Глава 1. Досье на жениха и цвет «парижской грязи»

Едва дождавшись утра после роковой шахматной партии, я, накинув неприметную темную накидку, помчалась в особняк Голицыных. Мне срочно требовалась Амалия. Если Императрица вершила судьбы, то светские вдовы знали их изнанку. Моя подруга была ходячей энциклопедией петербургских сплетен, и мне было жизненно необходимо собрать полное досье на моего навязанного шестидесятишестилетнего жениха.

Амалия, выслушав мой сбивчивый, полный отчаяния рассказ, не стала падать в обморок или лить слезы сочувствия. Вместо этого она деловито позвонила в колокольчик, заказала крепкий кофе и усадила меня в кресло.

— Успокойся, Аннет, — она покровительственно похлопала меня по руке. — Во-первых, Матушка-Императрица, видимо, запамятовала или решила сгустить краски. Графу Василию Петровичу Воронцову не шестьдесят шесть. Он родился в конце десятых годов, так что сейчас ему от силы лет шестьдесят.

— Огромная разница! — нервно усмехнулась я. — Вместо глубокого старца мне достанется просто дряхлый дед.

— Не богохульствуй, глупая! — рассмеялась Амалия. — Выйти за Воронцова — это вытянуть счастливый билет. В светских салонах за него развернулась бы настоящая битва, если бы он не выбрал тебя с подачи Светлейшего. Слушай внимательно и запоминай, за кого ты выходишь замуж.

Амалия принялась загибать унизанные перстнями пальцы, а мой внутренний аналитик из двадцать первого века начал структурировать поступающую информацию в четкое досье.

Прошлое и характер:

Блестящая карьера: В молодости он был гвардейцем, участвовал то ли в Семилетней войне, то ли в перевороте шестьдесят второго года — детали уже стерлись, но ордена остались. Он ездил с дипломатическими миссиями в Вену и Париж, откуда привез безупречный французский прононс и страсть к коллекционированию.

Нрав: Рассудителен, скептичен и немного циничен. Он не верит в бурную юношескую влюбленность и не ждет от тебя пылких страстей. Обладает тонким, язвительным умом.

Мотивы: Граф всю жизнь считал брак «хомутом» и жил в свое удовольствие. Но на склоне лет к нему подкралось одиночество. А главное — его сказочное состояние в случае его смерти отойдет жадным племянникам, которые спят и видят, когда дядюшка отправится к праотцам. Женитьба на молодой фрейлине — это его способ щелкнуть родственников по носу и, возможно, оставить законного наследника.

Быт и богатство:

Недвижимость: У него собственный роскошный каменный особняк на Миллионной улице (а это самый центр, в двух шагах от Зимнего!). Стены там обиты французским шелком, повсюду гигантские зеркала, каминные часы с бронзовыми купидонами и огромная библиотека с трудами Вольтера и Руссо, которую граф, впрочем, держит больше для престижа.

Свита: Дом обслуживают десятки крепостных, но правят бал двое. Первый — болтливый француз-валет, который одевает графа и знает все его секреты. Второй — старый, суровый русский дворецкий, хранящий ключи от погребов с бургундским и от денежных сундуков.

— А как он выглядит? — с замиранием сердца спросила я. — У него хотя бы зубы свои?

Амалия пренебрежительно махнула рукой.

— Аннет, в нашем веке это не имеет значения! Василий Петрович следит за собой строже иной кокетки.

Внешний вид (последний писк моды 1778 года):

Своих волос он давно не носит. На нем всегда безупречный напудренный парик с аккуратными буклями по бокам и косой, перевязанной черной муаровой лентой.

Возраст граф скрывает под легким слоем дорогой пудры, а иногда даже клеит пикантную мушку на щеку.

Одевается он исключительно по парижской моде: носит бархатные кафтаны модного нынче цвета «парижской грязи» или глубокого синего оттенка, кюлоты, белые шелковые чулки и туфли с массивными серебряными пряжками.

Из жилета у него всегда свисает золотая цепочка часов-луковицы. В руках — дорогая трость с набалдашником из слоновой кости и изящная золотая табакерка с эмалевой миниатюрой (кажется, там изображена аллегорическая Венера).

— Но самое главное, дорогая моя, это его привычки, — Амалия наклонилась ко мне, переходя на доверительный шепот. — Ты ведь боишься, что он будет душить тебя своим вниманием? Так вот, это исключено!

Ежедневный график графа Воронцова:

09:00 — Пробуждение. Его утренний туалет длится до двух часов! Цирюльник бреет его, пудрит, пока граф пьет привозной шоколад и читает «Санкт-Петербургские ведомости». Тебя в это время к нему даже не пустят.

12:00 — Он выезжает в свет. Визиты в Сенат или сплетни в салонах влиятельных дам.

15:00 — Обед. Главное событие дня. Его личный французский повар готовит шедевры, смешивая трюфели с русской стерлядью. Обед проходит в узком кругу старых друзей-вельмож.

18:00 — Эрмитаж, французская комедия или дворцовый маскарад, чтобы показаться на глаза Матушке-Императрице.

22:00 — И самое сладкое: граф уезжает в Английский клуб! Он играет в вист или ломбер до глубокой ночи и возвращается домой далеко за полночь, изрядно уставший.

Я откинулась в кресле, чувствуя, как ледяной ужас в груди сменяется холодным, циничным расчетом.

Амалия была права. Картина складывалась совершенно иначе. Это не был грубый тиран, как Семен Голицын, от которого я бежала в начале своей истории. Василий Петрович Воронцов был продуктом своей эпохи — утонченным, язвительным сибаритом с четким расписанием дня. Ему нужна была не покорная рабыня, а элегантная хозяйка его салона, которая украсит его старость, не станет лезть в его привычки и, возможно, подарит наследника назло племянникам.

А взамен… взамен он даст мне защиту старинного графского титула, свободу передвижений по его бездонному кошельку и тот самый европейский вояж в Париж и Лондон.

— Знаешь, Амалия, — я медленно выдохнула, беря со столика чашку с остывающим кофе. — Кажется, цвет «парижской грязи» всегда был моим любимым.

Если этот брак — лишь деловая сделка, заключенная под сводами Зимнего дворца, то я выжму из этого контракта максимум. С циничным и умным стариком договориться гораздо проще, чем с молодым безумцем. Мой европейский тур начинал обретать вполне реальные и весьма заманчивые очертания

Глава 2. Спасительная ссылка и тайны старого графа

Прозрение настигло меня глубокой ночью, когда я сидела перед трюмо, механически расчесывая волосы. В голове раз за разом прокручивались слова Императрицы: «Я нашла тебе мужа... Вы поедете в Европу... Ах, как я тебе завидую».

Екатерина Великая никогда не делала ничего просто из сентиментальности. Зачем ей, прагматичному политику, отправлять свою полезную, умную фрейлину в роскошный европейский вояж со старым богачом?

Я отложила щетку, и кусочки дворцовой мозаики вдруг сложились в единую, пугающе ясную картину. Мой внутренний аналитик из двадцать первого века вывел на невидимый экран красную мигающую надпись: КРИТИЧЕСКИЙ УРОВЕНЬ УГРОЗЫ.

Я завязла. Завязла слишком глубоко и сразу на всех фронтах. Мой личный список рисков разросся до катастрофических масштабов:

Гатчинский капкан: Моя тесная дружба с молодой великой княгиней Марией Федоровной стала щитом от Павла, но сам цесаревич возненавидел меня до дрожи. Он считал меня шпионкой и открыто угрожал уничтожить.

Игры «Испытательницы»: Внезапная и липкая привязанность графини Прасковьи Брюс грозила втянуть меня в эпицентр грязного любовного скандала с новым фаворитом Римским-Корсаковым, за который Императрица стирала в лагерную пыль.

Двойное дно: Мой шпионский роман с английским послом Джеймсом Гаррисом под неусыпным оком Потёмкина накалился до предела. Балансировать между секретами Лондона и геополитикой Светлейшего становилось физически невыносимо.

Змеиный клубок: Черная зависть других фрейлин, не прощавших мне ни крымских земель, ни милостей Екатерины.

Екатерина всё видела! С высоты своего престола она наблюдала, как вокруг меня сжимается кольцо. Отдав меня замуж за Воронцова и отправив за границу, она не наказывала меня. Она элегантно изымала свою фигуру с перегретой доски.

«Она меня спасает! — ахнула я, прижимая ладони к пылающим щекам. — Матушка-Императрица просто эвакуирует меня из этого гнезда гадюк, пока мне не откусили голову!» Осознание этого факта принесло невероятное, пьянящее облегчение. Брак с Воронцовым перестал казаться каторгой — он превратился в спасательный круг.

На следующий день, ровно в час пополудни, мне торжественно доложили о прибытии графа Василия Петровича Воронцова.

Я ожидала увидеть ссохшегося старика, трясущегося над клюкой, но реальность преподнесла мне очередной сюрприз. В гостиную вошел мужчина, чей внешний вид полностью перечеркивал его паспортные шестьдесят шесть лет. Граф был строен, держался с безупречной, почти военной выправкой гвардейца и двигался с изяществом прирожденного аристократа.

Его наряд был верхом парижского вкуса: кафтан глубокого сапфирового оттенка, белоснежные кружева жабо и идеальный, чуть припудренный парик. Лицо его, покрытое сетью благородных морщин, освещалось живыми, умными и слегка ироничными глазами.

— Княжна Анна, — он галантно поклонился, едва коснувшись губами моих пальцев. От него пахло дорогим бергамотом и хорошим табаком, а не старостью и лекарствами. — Ваша красота превосходит те хвалебные оды, что поют вам в эрмитажных кулуарах.

Мы устроились за изящным столиком. Прасковья подала дымящийся кофе в тонких фарфоровых чашках и бесшумно исчезла.

Разговор потек удивительно легко. Граф не пытался казаться молодящимся повесой, не отпускал сальных шуточек и ни разу не бросил плотоядного взгляда в вырез моего платья. Он общался со мной вежливо, прохладно и с той снисходительной теплотой, с какой заботливый, умудренный жизнью дедушка беседует с любимой внучкой-отличницей.

— Наш вояж начнется с Вены, дорогая Анна, — рассказывал Воронцов, размешивая серебряной ложечкой сахар. — Затем мы посетим курорты Карлсбада — мои врачи настаивают на водах. А зиму встретим в Париже. У меня там превосходный дом на Сен-Жермен. Я надеюсь, вы любите французский театр?

— Обожаю, Василий Петрович, — искренне улыбнулась я, очарованная его спокойным тоном. — И буду счастлива составить вам компанию.

Я сидела, прихлебывая кофе, и внимательно изучала своего жениха. В нем не было ни капли мужского хищничества. Он смотрел на меня не как на женщину из плоти и крови, которую собирается затащить в брачную постель, а как на изящную статуэтку мейсенского фарфора, удачно купленную для украшения гостиной. Никаких страстей, никаких супружеских притязаний. Лишь вежливость и безупречный протокол.

Мой циничный мозг жительницы двадцать первого века внезапно подкинул невероятно логичную, дерзкую мысль.

«А может, он гей?» Я едва не поперхнулась кофе от внезапного озарения. А ведь это всё объясняло! Убежденный шестидесятишестилетний холостяк, эстет, окруживший себя картинами, бронзовыми купидонами и миловидными французскими валетами. Брак для него — лишь ширма от сплетен, способ насолить жадным племянникам и получить приятную, умную компаньонку для выходов в свет, которая не будет требовать от него исполнения супружеского долга!

В восемнадцатом веке такие вещи не обсуждались вслух, но цвели буйным цветом в закрытых аристократических клубах. Если моя догадка верна, то я сорвала джекпот.

— Вы чем-то удивлены, Анна? — граф заметил блеск в моих глазах и чуть изогнул бровь.

— Я просто предвкушаю наше путешествие, Василий Петрович, — я улыбнулась ему самой лучезарной и спокойной улыбкой. — Мне кажется, мы станем отличными союзниками.

— Не сомневаюсь в этом, дитя мое, — мягко ответил старый граф.

Мое сердце пело. Никакого старческого маразма. Никаких домогательств. Только безопасность титула, миллионы Воронцовых, билеты в Европу и абсолютная, неприкосновенная личная свобода. Матушка-Императрица действительно сделала мне самый роскошный подарок, о котором шпионка могла только мечтать.

Глава 3. Бриллиантовое благословение и прощальный лондонский туман

Придворная машина, получив высочайший импульс, завертелась с головокружительной скоростью. Слухи о моем грядущем замужестве с графом Василием Петровичем Воронцовым мгновенно облетели Зимний дворец, превратив меня из «опасной интриганки» в самую завидную невесту Петербурга. Ревнивые фрейлины кусали губы от зависти, а я лишь молча радовалась своей скорой эвакуации.

Настал день официального прошения. Согласно строгому придворному церемониалу, эта процедура проходила публично, в Большом тронном зале, в присутствии всей петербургской знати.

Я шла по зеркальному паркету мимо сотен оценивающих, колючих взглядов. На мне было платье из нежно-розового лионского шелка, а спина оставалась безупречно прямой. В первом ряду царедворцев стоял мой жених — граф Воронцов. Он выглядел необычайно элегантно в своем парадном кафтане сапфирового цвета, надушенный и со свежепудренным париком. Он подмигнул мне своим живым, ироничным глазом, и это окончательно вернуло мне хладнокровие.

Я опустилась в самом глубоком, безупречном реверансе перед троном, на котором во всем величии восседала Екатерина II.

— Матушка-Государыня, — мой голос прозвучал чисто и уверенно под высокими сводами зала. — Смиренно прошу вашего высочайшего дозволения и благословения на вступление в законный брак с верным подданным вашего величества, графом Василием Петровичем Воронцовым.

Екатерина величаво улыбнулась. Она явно наслаждалась этой сценой — ее план по моей безопасной переброске в Европу разыгрывался как по нотам.

— С радостью даю свое благословение, княжна Анна, — громогласно объявила Императрица. — Граф Воронцов — муж почтенный и верный престолу. Ты заслужила это счастье своим благонравием.

Государыня сделала знак статс-даме, и та поднесла к трону бархатную подушечку. На ней, переливаясь тысячами огней под светом гигантских люстр, покоилось роскошное, массивное колье с чистейшими крупными бриллиантами — личный подарок Императрицы своей любимой фрейлине. Екатерина сама застегнула его на моей шее, и холод камней приятно отрезвил мои мысли. По традиции, заведенной для особо приближенных особ, свадьба была назначена в самом императорском дворце, а венчание — в придворной церкви. Это был триумф.

Но если весь двор праздновал и пил шампанское, в особняке на Английской набережной царила глубокая, беспросветная грусть.

Лорд Джеймс Гаррис не мог радоваться моей победе. Для него, влюбленного английского джентльмена, это известие стало тяжелым ударом. Да, его дипломатический разум понимал, что этот брак открывает мне дорогу в Европу и в лондонские банки, но его мужское сердце разрывалось от глухой, бессильной ревности к шестидесятилетнему старику.

Это была наша последняя ночь перед тем, как я официально стану графиней Воронцовой. За окнами посольства шумела холодная осенняя Нева, нагоняя тучи, а в спальне Джеймса горела лишь одна угасающая свеча.

Наша ночь любви была соткана из отчаяния, нежности и горького предвкушения скорой разлуки. Джеймс ласкал меня так, словно пытался запомнить каждый изгиб моего тела, каждую прядь волос. Он утыкался лицом в мою шею, и его сильные руки дрожали, когда он прижимал меня к себе. В его ласках больше не было шпионской игры — только чистая, обнаженная боль теряющего любимую женщину мужчины. Я отдавала ему всю свою нежность, пытаясь уврачевать эту рану, ведь именно Джеймс стал моей единственной честной гаванью в этом жестоком веке.

Перед рассветом, когда серые петербургские сумерки начали просовывать свои холодные пальцы сквозь шторы, Джеймс лежал, обняв меня, и безутешно смотрел в потолок.

— Ты уходишь к нему, Анна… — тихо, с непередаваемой тоской произнес он по-английски. — Завтра ты наденешь его кольцо. Я буду видеть тебя на приемах под чужим именем, и не смогу даже коснуться твоей руки. Этот город станет для меня адской пустыней.

Я повернулась к нему, нежно очертив пальцем линию его губ, и посмотрела в его печальные серые глаза с мягкой, обнадеживающей улыбкой. Алиса из двадцать первого века точно знала: география — штука упрямая, а Европа гораздо ближе, чем кажется из заснеженного Петербурга.

— Не грусти, мой дорогой, — прошептала я, целуя его в губы. — Этот брак — лишь ширма, билет на свободу, который дала мне сама Императрица. Граф Воронцов везет меня во Францию. А от Парижа до Дувра — всего один шаг через пролив.

Я прижалась к его груди, слушая стук его сердца, и тихо, но твердо пообещала: — Мы встретимся в Лондоне весной, мой дорогой. Обязательно встретимся. Там, где у меня уже есть тайный счет, и где нас никто не сможет осудить. Потерпи совсем немного.

Джеймс глубоко вздохнул, и в его глазах впервые за эту ночь забрезжил слабый луч надежды. Он крепче сжал меня в объятиях, принимая эти слова как клятву. Наш петербургский эндшпиль подходил к концу, но впереди нас ждал туманный Альбион и совершенно новая, европейская глава нашей опасной игры.

Глава 4. Серебряная парча и свадебный менуэт

Сборы к венчанию напоминали облачение рыцаря в боевые доспехи, с той лишь разницей, что мои латы стоили как небольшая европейская провинция.

Прасковья, утирая слезы благоговейного умиления, с помощью еще двух горничных затягивала на мне жесткий корсет. Подвенечное платье, сшитое по строгому императорскому протоколу, было из тяжелейшей, жесткой серебряной парчи. Огромные фижмы делали меня похожей на сверкающий корабль, а длинный шлейф, расшитый жемчугом, тянул к полу с такой силой, что мне приходилось напрягать все мышцы спины, чтобы просто стоять прямо. Венцом этого великолепия стало бриллиантовое колье — прощальный дар Екатерины, холодным огнем обжигавшее мою ключицу.

Я смотрела в высокое венецианское зеркало и не узнавала себя. От испуганной девочки Алисы, очнувшейся когда-то в ледяной купели чужого века, не осталось и следа. На меня смотрела ослепительная, холодная и расчетливая графиня Воронцова.

Венчание состоялось в Большой церкви Зимнего дворца. Воздух был густым от сладкого запаха ладана и жара тысяч восковых свечей, чье пламя многократно отражалось в золоте иконостаса.

Когда я шла к алтарю, опираясь на руку посаженого отца, коим выступил сам Светлейший князь Потёмкин, зал замер. Во все глаза на меня смотрела петербургская знать. Я спиной чувствовала завистливые взгляды других фрейлин и тяжелый, мрачный взор цесаревича Павла, который был вынужден присутствовать на триумфе ненавистной ему «шпионки».

У алтаря меня ждал граф Василий Петрович Воронцов. В парадном сапфировом кафтане, с орденской лентой через плечо и безупречно напудренным париком, он выглядел не дряхлым стариком, а величественным патриархом.

Священнодействие прошло как в тумане. Монотонный, красивый распев хора, обмен тяжелыми золотыми кольцами, глоток терпкого вина из общей чаши… И вот над нашими головами занесли золотые венцы. Мой мозг жительницы двадцать первого века саркастично констатировал: «Я выхожу замуж за мужчину, который годится мне в дедушки, чтобы спасти свою жизнь». Но когда рука графа — сухая, прохладная и на удивление твердая — ободряюще сжала мои заледеневшие пальцы, я почувствовала только колоссальное, всепоглощающее облегчение. Капкан захлопнулся, но я осталась снаружи. Теперь я была неприкосновенна.

После венчания торжество перетекло в грандиозные залы Зимнего дворца. Бал по случаю нашей свадьбы поражал своим размахом: тысяча двести гостей, реки шампанского, музыка придворного оркестра, от которой слегка дрожали хрустальные подвески на гигантских люстрах. Сама Императрица сидела на возвышении, милостиво наблюдая за созданным ею союзом.

Наступил момент первого танца новобрачных. Распорядитель бала ударил в пол жезлом, и оркестр заиграл вступление к менуэту.

Я внутренне сжалась. Менуэт — танец сложный, требующий идеальной координации и выносливости. Я до одури боялась, что мой шестидесятилетний супруг запутается в ногах, наступит на мой тяжелый серебряный шлейф, или у него, не дай Бог, прихватит подагра прямо на глазах у всего ехидного двора.

Василий Петрович галантно подал мне руку и вывел в центр залы.

С первыми же аккордами все мои страхи разлетелись в пыль. Боже, как он танцевал! В его движениях не было ни старческой суетливости, ни тяжести. Он вел меня в сложном геометрическом рисунке танца с поразительной грацией, легкостью и тем самым неуловимым парижским шиком, которому невозможно научиться — с ним нужно прожить молодость в Версале. Его осанка оставалась безупречной, а поклоны — глубокими и изящными.

Мы кружились под взглядами сотен глаз, и вдруг, когда фигура танца заставила нас приблизиться друг к другу, граф чуть наклонился к моему уху.

— Вы дрожите, моя прелестная супруга, — его голос прозвучал тихо, с лукавой, почти мальчишеской хрипотцой. — Боялись, что старый дед отдавит вам все ноги и опозорит перед Государыней?

Я вспыхнула, сбитая с толку его проницательностью, но не сбилась с ритма. — Что вы, Василий Петрович… Я просто поражена вашим мастерством. Вы танцуете лучше любого молодого кавалергарда.

Граф тихо, бархатисто рассмеялся, плавно обводя меня вокруг себя. — О, дорогая Анна, в мое время в Париже танцам учили так же строго, как фехтованию. А теперь… улыбайтесь. Смотрите на меня с нежностью.

Я удивленно вскинула на него глаза. — Зачем?

— Потому что прямо сейчас на нас смотрит половина двора, которая спит и видит, как вы будете рыдать от горя в моих объятиях, — язвительно, но с невероятной теплотой прошептал Воронцов, делая изящный пируэт. — Давайте разочаруем этих стервятников. Пусть они думают, что мы без ума друг от друга. Поверьте моему опыту: вид чужого счастливого брака, даже если это лишь игра, испортит им аппетит на ужине лучше любого яда.

Я не выдержала и совершенно искренне, звонко рассмеялась. Мой смех серебряным колокольчиком взлетел над музыкой оркестра. Василий Петрович в ответ одарил меня блестящей, заговорщицкой улыбкой и, клянусь, едва заметно подмигнул!

В этот самый момент, кружась в менуэте со своим престарелым мужем, я окончательно поняла: я выиграла в эту рулетку. Мне достался не тюремщик и не капризный старец. Матушка-Императрица подарила мне умного, циничного, прекрасно понимающего правила игры союзника. Мы были с ним два сапога пара — два прагматика, заключивших самую элегантную сделку в истории этого двора.

Менуэт закончился под оглушительные аплодисменты зала. Граф почтительно поцеловал мою руку, а я смотрела на него уже не с настороженностью, а с искренним уважением и предвкушением.

Шах и мат, Гатчина. Прощайте, придворные интриги. Впереди меня ждали Вена, Париж, лондонские банки и целая Европа в компании человека, с которым, как оказалось, никогда не будет скучно.

Глава 5. Снятые доспехи и утренний кофе

Дорога от Зимнего дворца до каменного особняка Воронцовых на Миллионной улице показалась мне одновременно и спасительно короткой, и невыносимо долгой. Роскошная графская карета, обитая изнутри темно-синим бархатом, мерно покачивалась на брусчатке. Рядом со мной в полумраке сидел мой новоиспеченный супруг. От него исходил тонкий аромат дорогого табака и бергамота. За всю дорогу Василий Петрович не проронил ни слова, лишь однажды вежливо поправил сбившуюся на мои колени соболью полость, защищающую от осенней сырости.

Как только экипаж въехал во внутренний двор особняка и тяжелые дубовые двери захлопнулись за нашей спиной, отсекая шум ночного Петербурга, на меня навалилась смертельная, парализующая усталость. Адреналин, державший меня в тонусе во время венчания и танцев под ядовитыми взглядами двора, внезапно испарился. Мои кости ныли от тяжести парчи, а стянутые корсетом ребра требовали пощады.

В парадном холле граф галантно поцеловал мне руку. — Распоряжайтесь в этом доме, как полноправная хозяйка, моя дорогая, — негромко сказал он. — Ваши люди уже здесь. Отдыхайте, этот день был слишком долгим для нас обоих.

Он удалился на половину дома, отведенную хозяину, а я в сопровождении лакеев со свечами поднялась в свои новые покои.

Здесь меня уже ждала Прасковья и мои прежние, преданные горничные, которых я благоразумно забрала с собой из Зимнего дворца. Едва за мной закрылись двери спальни, как я без сил опустилась на низкий пуфик.

— Снимайте. Всё снимайте, ради бога, — простонала я, закрывая глаза.

Девушки засуетились вокруг меня ловкими, привычными движениями. Осторожно, чтобы не повредить бесценную ткань, они сняли с меня жесткое платье из серебряной парчи, превратившееся к концу дня в настоящую пыточную камеру. Затем настала очередь корсета. Когда тугие шнуровки наконец ослабли, я сделала первый за весь день глубокий вдох, чувствуя, как легкие со сладкой болью наполняются воздухом.

Горничные обступили меня с тазами теплой, пахнущей розовой водой воды. Они бережно протирали мою кожу мягкими губками, смывая следы тяжелой свинцовой пудры, придворных румян и испарину долгого бала. Это было ни с чем не сравнимое блаженство.

На обнаженные, расслабленные плечи Прасковья накинула мне роскошный, невесомый шелковый пеньюар, отделанный тончайшим валансьенским кружевом. Меня усадили перед зеркалом, и девушки принялись вынимать из прически шпильки, долго и тщательно расчесывая мои густые волосы щетками с натуральной щетиной, пока они не рассыпались по спине тяжелой, шелковистой волной.

Спальня утопала в полумраке. В центре комнаты возвышалась огромная кровать под тяжелым бархатным балдахином, застеленная хрустящим голландским бельем. Я забралась на высокие перины и отпустила прислугу.

Оставшись в абсолютном одиночестве, я уставилась в полутемный потолок. Сон, несмотря на чудовищную усталость, не шел.

Мой мозг Алисы из двадцать первого века включил режим тревожного ожидания. «Брачная ночь, — стучало в висках. — Придет ли муж?» Какими бы циничными и прохладными ни казались наши отношения при свете дня, в этом веке законы брака были суровы. Василий Петрович Воронцов имел на меня полные, узаконенные церковью права. Я прислушивалась к каждому шороху за дверью, к скрипу половиц в коридоре. Если он придет исполнять свой «супружеский долг», мне придется стиснуть зубы и терпеть. В конце концов, это была цена моей свободы и билета в Европу.

Я лежала, натянув одеяло до самого подбородка, вздрагивая от каждого звука. Но особняк хранил величественную, сонную тишину. Никто не дернул ручку двери. Никто не нарушил моего покоя. Напряжение постепенно отпускало мои мышцы, мысли путались, и в какой-то момент тяжелый, глубокий сон окончательно сморил меня. Я уснула в полном одиночестве.

Я проснулась от того, что по комнате плыл невероятно вкусный, бодрящий аромат свежемолотого привозного кофе.

Солнечные лучи уже пробивались сквозь щели в тяжелых портьерах. Я сладко потянулась на мягких перинах, открыла глаза и тут же замерла, судорожно подтягивая одеяло к груди.

В глубоком вольтеровском кресле у окна, закинув ногу на ногу, сидел мой законный супруг.

Граф Воронцов выглядел совершенно иначе, чем вчера. На нем не было парадного кафтана и орденов — он был облачен в роскошный, уютный шлафрок из персидской парчи. Но самым непривычным было его лицо. Василий Петрович был без своего неизменного напудренного парика. Оказалось, что мой шестидесятилетний муж — лысоватый, седой дядька с аккуратным венчиком волос над ушами. Без парадной пудры и буклей он выглядел удивительно по-домашнему, очень по-человечески и совершенно не страшно.

Он держал в руках изящную чашечку тончайшего фарфора, а на столике рядом дымился серебряный кофейник. Граф выглядел невероятно свежим, выспавшимся и вполне довольным жизнью. Заметив, что я проснулась, он не стал смущаться или отводить взгляд.

— Доброе утро, графиня, — его губы тронула легкая, ироничная улыбка, а в живых глазах блеснула смешинка. Он изящно приподнял свою чашечку в приветственном жесте. — Душа моя, прошу, составь мне компанию. В этом доме подают превосходный мокко, а мне не терпится обсудить с вами маршрут нашего путешествия в Вену.

Я смотрела на этого невозмутимого, лысоватого аристократа в парчовом халате, пьющего утренний кофе в спальне своей юной жены, к которой он даже пальцем не притронулся ночью, и внезапно почувствовала, как внутри меня растекается теплая волна искренней, неподдельной симпатии. Моя догадка о его платонических намерениях подтвердилась на все сто процентов.

— С удовольствием, Василий Петрович, — я улыбнулась в ответ, откидывая одеяло и грациозно спуская ноги с кровати. Мой шелковый пеньюар струился по телу, но я больше не чувствовала себя дичью перед охотником. — Прасковья! — звонко крикнула я в сторону дверей. — Принеси мне чашку! Кажется, нам с графом действительно есть что обсудить.

Глава 6. Парижские круассаны и момент истины

Прасковья бесшумной тенью скользнула в спальню, поставила на столик между мной и графом серебряный поднос и так же незаметно исчезла, плотно притворив за собой тяжелые двери.

На подносе, помимо изящного кофейника, возвышалась горка свежайших, еще теплых парижских круассанов — немыслимая роскошь и кулинарная редкость для петербургского утра, свидетельствовавшая о том, что французский повар Василия Петровича не зря ел свой хлеб.

Я с наслаждением откусила слоеное тесто, запивая его терпким, горьковатым мокко, и перевела взгляд на своего новоиспеченного супруга.

Граф Воронцов, отпив кофе, смотрел на меня с нескрываемым эстетическим удовольствием. В его глазах не было ни сального блеска, ни старческой похоти, лишь искреннее восхищение тонкого ценителя красоты.

— Вы очаровательны в этой утренней небрежности, моя дорогая Анна, — произнес он своим мягким, чуть ироничным баритоном. — Ваша молодость не нуждается ни в пудре, ни в парче. Право слово, Государыня подарила мне истинную жемчужину.

Он продолжал осыпать меня изящными, легкими комплиментами, словно мы сидели в светском салоне, а не в супружеской спальне на следующее утро после венчания. Мой прагматичный мозг Алисы из двадцать первого века, ободренный этим мирным началом и вкусным кофе, решил, что пришло время расставить все точки над «i». В конце концов, деловые партнеры должны доверять друг другу.

Я отставила чашку и посмотрела ему прямо в глаза.

— Василий Петрович, позвольте мне быть с вами предельно откровенной, — мой голос прозвучал спокойно и твердо. — Мы оба понимаем, что наш союз далек от пылких романов из французских книжек. Но почему вы согласились на этот брак? Разве вам, убежденному холостяку с устоявшимися привычками, действительно нужна была жена?

Граф замер с чашкой в руке, а затем его лицо озарилось широкой, искренней улыбкой. Он тихо рассмеялся, откинувшись на спинку вольтеровского кресла.

— А вы берете быка за рога, моя милая Анна! — с нескрываемым удовольствием констатировал он. — Никаких женских ужимок и фальшивого смущения. Мне это по душе. Что ж, отвечу вам так же прямо.

Он поставил чашку на поднос и чуть подался вперед, понизив голос: — Я старый, очень старый должник Матушки-Государыни. В свое время она оказала моему роду услугу, которую невозможно измерить золотом. А недавно она вызвала меня к себе и лично попросила принять вас под свое покровительство. Ей нужно было срочно... изъять вас из дворца, пока молодые волки не разорвали вас на части. А просьба Государыни, моя дорогая графиня, — это закон. Особенно когда взамен мне предлагают столь очаровательную и умную компаньонку для европейского вояжа.

Пазл окончательно сложился. Екатерина Великая действительно спасала меня, а Воронцов просто отдавал свой политический долг.

Но одна деталь всё еще не давала мне покоя. Его демонстративное нежелание делить со мной постель в брачную ночь требовало объяснений. Раз уж мы начали играть в правду, я решила идти до конца.

— Похвальная преданность престолу, — я чуть склонила голову набок, внимательно изучая его лицо. — Но скажите, граф... Ваш отказ от супружеских прав... Вы что, любитель суровой мужской красоты, а не женского тела?

Воздух в спальне внезапно сгустился. Василий Петрович поперхнулся воздухом. Его глаза округлились до невозможных размеров, а благородная бледность лица сменилась густым, возмущенным румянцем.

— С чего вы это взяли?! — искренне, до глубины души поразился граф, и его голос дал петуха.

— Ну как же, — я невинно пожала плечами. — Вы окружены миловидными слугами, вы тонкий эстет, вы ни разу не посмотрели на меня как на добычу, и в брачную ночь вы предпочли спать на своей половине дома. В свете ходят разные слухи о привычках некоторых вельмож...

Секунду Воронцов смотрел на меня в немом оцепенении, а затем тишину особняка разорвал его громовой, раскатистый хохот. Он смеялся так сильно, что ему пришлось вытирать выступившие на глазах слезы рукавом своего парчового шлафрока.

— О, Господи помилуй! — отсмеявшись, простонал он. — Какая дерзость! Девочка моя, да вы просто чудо! Запомните раз и навсегда: в молодости я был весьма и весьма охоч до вашей сестры! Мои амурные похождения в Париже до сих пор помнят некоторые весьма почтенные матроны. Никто, уверяю вас, никто и никогда не мог заподозрить меня в любви к мужчинам!

Он снова усмехнулся, глядя на меня уже с некоторым лукавством: — Я просто стар, Анна. И у меня хватило такта не набрасываться на уставшую, испуганную девочку в первую же ночь, как какой-нибудь неотесанный гусар. Я ценю красоту, но я не варвар.

«Ах, вот оно что. Он не варвар», — пронеслось в моей голове.

Мой внутренний чертенок, уставший от постоянного страха и интриг, внезапно вырвался наружу. Во мне проснулась дерзкая, уверенная в себе женщина, которая поняла, что этот умный, ироничный мужчина перед ней — не угроза, а вызов.

Я медленно поднялась с кровати. Шелк скользнул по моим ногам.

Граф Воронцов замолчал, вопросительно глядя на меня.

Не отрывая взгляда от его лица, я скрестила руки на подоле своего роскошного, невесомого пеньюара и одним плавным, решительным движением стянула его через голову, отбрасывая ткань на кровать.

Я осталась стоять перед ним абсолютно обнаженной, освещенная мягкими утренними лучами солнца.

— Разве я не хороша, Василий Петрович? — тихо, с легкой, дразнящей улыбкой спросила я, расправляя плечи и позволяя ему увидеть всё, что он так благородно отказывался брать силой.

Глава 7. Утро без тайн и парижский пыл

Граф Воронцов онемел. Его ироничная улыбка растаяла без следа, а в глазах, только что лучившихся снисходительной мудростью, вспыхнул совершенно иной, почти забытый им огонь. Он смотрел на меня так, словно увидел перед собой античную статую, внезапно обретшую плоть и кровь в его собственной спальне.

— Вы божественны! — наконец выдохнул он, и его голос заметно дрогнул, потеряв свою великосветскую гладкость. — Но, душа моя... прикройтесь, молю вас! Пощадите мое сердце. Видеть все это великолепие сразу... Вы совершенно не желаете щадить моих седин!

Но я и не думала отступать. Во мне проснулся азарт — тот самый женский, первобытный инстинкт, помноженный на раскрепощенность Алисы из двадцать первого века. Я медленно, с грацией сытой пантеры, подошла к креслу, в котором сидел мой растерявшийся супруг.

Не говоря ни слова, я мягко забрала из его дрогнувших пальцев фарфоровую кофейную чашку и поставила ее на серебряный поднос. Затем я взяла его руки — сухие, теплые, с длинными аристократическими пальцами — и властно положила их на свои обнаженные бедра.

Я смотрела на него в упор, не отводя взгляда. И с нескрываемым, чисто женским удовольствием увидела в глубине его глаз то, чего никак не ожидала встретить у этого искушенного циника: настоящее, глубокое смущение. Этот человек, покорявший в молодости парижские салоны, сейчас робел перед моей наготой и моей откровенной решимостью.

Осознание этого придало мне еще больше смелости. Граф судорожно сглотнул, чувствуя под ладонями жар моего тела. Он медленно поднялся с кресла, словно завороженный, и осторожно, почти благоговейно обнял меня. Шелковая парча его халата скользнула по моей голой коже.

— Боже правый... Сорок лет назад я бы замучил вас до полусмерти своей страстью, душа моя... — хрипло прошептал он мне в самые губы, не решаясь на большее.

И тут меня осенило. Мой внутренний психолог мгновенно расшифровал эту заминку.

«Он боится опростоволоситься!» — догадалась я.

Конечно! Шестидесятилетний эстет, привыкший к безупречности во всем, просто до одури боялся мужской неудачи в постели с молодой, пышущей здоровьем женой. Именно этот страх заставил его отступить в брачную ночь и прикрыться маской «заботливого дедушки». Ему нужна была гарантия, что над ним не станут смеяться. Ему нужно было, чтобы я сама этого захотела.

Я не стала терять ни секунды. Решительно, но мягко я потянула графа за лацканы его роскошного шлафрока, увлекая за собой к огромной кровати под бархатным балдахином.

— Забудьте о том, что было сорок лет назад, Василий Петрович, — промурлыкала я, увлекая его на смятые простыни. — Мы живем здесь и сейчас.

Солнечные лучи уже вовсю заливали спальню, играя на разбросанном по ковру шелке. Полчаса спустя в комнате царила умиротворенная, сонная тишина, прерываемая лишь нашим дыханием.

Я лежала, прижавшись щекой к груди своего мужа, и слушала ровный, спокойный ритм его сердца. Восторженный граф, чьи глаза теперь светились торжеством и бесконечной нежностью, ласково гладил меня по обнаженной спине. Его пальцы скользили по моей коже с трепетом художника, прикоснувшегося к шедевру.

— Mon ange... Ma belle, ma déesse... — без конца шептал он по-французски слова любви, зарываясь лицом в мои растрепанные волосы. Его прононс был так же безупречен, как и его навыки.

Я закрыла глаза и едва заметно, довольно улыбнулась. Мои опасения развеялись в пух и прах. Оказалось, что старая гвардия еще способна на весьма приятные сюрпризы, если снять с нее груз неуверенности. Василий Петрович оказался чутким, умелым и невероятно страстным любовником, чья деликатность с лихвой компенсировала возраст.

«А он еще ого-го какой молодец!» — с искренним уважением подумала я, слушая мерный стук его сердца. Никакой одышки, никакой аритмии. Крепкая порода Воронцовых.

Моя петербургская партия была разыграна как по нотам. У меня был титул, богатство, свобода от придворных гадюк и, как выяснилось, весьма приятный муж, который теперь был готов носить меня на руках. Европейский вояж обещал быть не просто безопасным, а по-настоящему восхитительным.

Глава 8. Геополитика за завтраком и путь на Юг

Поздний завтрак нам накрыли в малой светлой столовой, примыкающей к спальне. После столь бурного и неожиданно прекрасного начала дня у нас обоих разыгрался поистине волчий аппетит.

Граф Воронцов, облаченный в свежий, но все такой же уютный домашний шлафрок, выглядел лет на десять моложе. Его глаза довольно блестели, и он то и дело бросал на меня теплые, многозначительные взгляды, пока слуги разливали горячий шоколад и подавали на стол серебряные блюда с паштетами и горячими булочками.

Но стоило лакеям покинуть комнату, как мой супруг преобразился. Из пылкого любовника он вновь превратился в опытного дипломата. Василий Петрович развернул прямо на белоснежной скатерти, отодвинув в сторону хрустальные розетки с джемом, огромную, детально прорисованную карту Европы.

— Итак, душа моя, — бодро начал граф, вооружившись серебряным ножиком для масла в качестве указки. — Наша с вами свадебная поездка грозит превратиться в настоящую стратегическую операцию. Европа нынче напоминает пороховую бочку.

Я пододвинула свой стул поближе к нему, с интересом заглядывая в карту.

— Война за Баварское наследство исключает для нас прямой, привычный сухопутный путь через Польшу и немецкие княжества, — Василий Петрович очертил ножом центральную часть Европы. — Выехать в экипажах прямо на Вену или Париж мы не можем. Там сейчас слишком неспокойно, дороги перекрыты, повсюду шныряют фуражиры и дезертиры.

— Тогда, может быть, морем? — предложила я, вспомнив карту. — Из Кронштадта или Риги прямо во Францию?

Граф отрицательно покачал головой. — Увы. Война между Англией и Францией из-за их американских колоний исключает безопасный путь через Балтику и Северное море. Французские и британские эскадры сейчас топят друг друга с превеликим удовольствием, и пассажирский корабль под любым флагом может стать случайной жертвой перекрестного огня или каперов.

— Ах, как не вовремя эти войны! — с искренней досадой воскликнула я, откидываясь на спинку стула. Мой спасительный побег из Петербурга внезапно оказался под угрозой срыва.

— Войны всегда не вовремя, моя дорогая, — философски заметил Василий Петрович, накрывая мою руку своей. — Но для умных людей всегда найдется обходной маневр.

Я снова склонилась над картой, мысленно прокладывая путь. Мои знания географии двадцать первого века сейчас пришлись как нельзя кстати.

— На юг, до Черного моря, — задумчиво проговорила я, ведя пальцем по бумаге. — А потом через Одессу... кораблем в Италию.

— Через Одессу? — граф удивленно приподнял бровь. — Вы имеете в виду ту крошечную татарскую крепость Хаджибей?

Я мысленно прикусила язык. Черт, Одессу построят только через шестнадцать лет! — Да-да, простите, оговорилась. Я имела в виду порты на Черном море в тех краях. Оттуда морем через Босфор и Средиземноморье прямо в Италию.

Василий Петрович расхохотался почему то.

-О, Неаполь осенью прекрасен! Затем Рим — я покажу вам Колизей и Ватикан. После отправимся на север: Милан, великолепная Венеция с ее каналами и палаццо... А уже из Северной Италии, когда в горах будет безопасно, двинемся на север, до Вены.

— А как же ваши воды? — вспомнила я его вчерашние планы.

Граф тяжело вздохнул, с сожалением глядя на карту в районе чешских земель. — Мариенбад пока под большим вопросом, дорогая. В Богемии сейчас движутся армии австрийцев и пруссаков. Император Иосиф и король Фридрих делят баварский пирог, и соваться туда ради лечения печени было бы верхом легкомыслия. Обойдусь пока итальянским солнцем и вашим, графиня, целительным обществом.

Он посмотрел на меня с такой нежностью, что у меня потеплело на душе.

Южный маршрут. Через мои крымские владения или степи прямо к морю. Это будет долгое, утомительное путешествие в каретах, но в конце нас ждали теплое море, Италия и, в конечном счете, Европа.

— Значит, решено, — решительно сказала я, отламывая кусочек круассана. — Когда мы выезжаем, Василий Петрович? Мне нужно успеть написать Светлейшему князю, чтобы он обеспечил нам надежный эскорт до самого побережья. В конце концов, я все еще его тайный агент.

Граф Воронцов рассмеялся, поднимая чашку с шоколадом. — Завтра, душа моя. Мы выезжаем завтра. Пусть двор переваривает нашу свадьбу без нас.

Глава 9. Опоздавшие родители и сюрпризы генеалогии

Но, как это часто бывает в России, грандиозные планы разбились о суровую реальность. На завтра наш отъезд не состоялся.

С самого утра огромные дорожные сундуки уже громоздились в парадном холле, а во дворе слуги суетливо проверяли рессоры наших карет, готовясь к долгому пути на юг. Я только-только закончила отдавать последние распоряжения Прасковье, как со стороны улицы раздался грохот колес, конское ржание и громкие, требовательные голоса.

В особняк Воронцовых, изрядно заляпанные осенней грязью, буквально ввалились мои родители.

Князь и княгиня Одоевские, получив известие о скоропалительной императорской свадьбе своей дочери, неслись в Петербург сломя голову. Однако знаменитые русские дороги, щедро размытые сентябрьскими дождями где-то под Тверью, сломанная ось экипажа и нерасторопность станционных смотрителей сделали свое дело: они безнадежно опоздали на венчание.

Когда они вошли в гостиную, где мы с Василием Петровичем как раз пили утренний чай, повисла поистине звенящая пауза.

Я, изображая почтительную дочь, бросилась им навстречу, позволяя маменьке пролить слезы умиления на мое плечо, а батюшке — сурово, но с гордостью поцеловать меня в лоб. А затем настало время официального знакомства с зятем.

Ситуация была до комичного неловкой. Мой законный супруг, граф Воронцов, приходился моим родителям абсолютным ровесником. Они стояли друг напротив друга — двое немолодых, обремененных титулами и подагрой мужчин, и пытались осознать свое новое родство. Отец, привыкший считать себя патриархом, явно не знал, как обращаться к «сыну», с которым он когда-то мог вместе кутить в гвардейской молодости.

— Василий Петрович, — откашлявшись, натянуто произнес князь Одоевский. — Весьма... весьма рад нашему союзу. Матушка-Императрица оказала нам великую честь.

— Князь, — мой супруг, ничуть не смутившись, галантно поклонился и поцеловал ручку моей опешившей матери. — Для меня невероятное счастье назвать вашу несравненную дочь своей женой.

Первые полчаса разговор напоминал хождение по тонкому льду. Ровесники присматривались друг к другу, старательно избегая темы возраста и пытаясь найти безопасные темы. Но тут дипломатический гений Воронцова развернулся во всей красе. Он не стал играть роль почтительного юнца. Вместо этого он распорядился подать коллекционный французский коньяк, усадил моего отца в самое удобное кресло и завел разговор о делах Сената, ценах на пеньку и общих знакомых из старой елизаветинской гвардии.

Спустя час напряжение окончательно испарилось. Князь Одоевский уже хохотал над меткими политическими шутками моего мужа, а маменька с живым интересом обсуждала с графом достоинства парижских кружев. Они нашли общий язык, признав друг в друге людей одного круга и одного поколения. Я же сидела в сторонке, потягивая чай и мысленно аплодируя своему мужу.

Отъезд пришлось отложить на несколько дней, чтобы соблюсти приличия и дать родителям отдохнуть с дороги.

А после полудня на нас обрушился еще один визит. Двери гостиной распахнулись, и, шурша дорогими шелками, в комнату влетела Амалия. Моя легкомысленная подруга сияла, как начищенный золотой империал.

— Аннет! — она бросилась мне на шею, расцеловав в обе щеки. — Какая ты красавица! А как сверкают бриллианты Государыни! Весь двор только о вас и говорит!

Она упорхнула от меня и, грациозно подплыв к креслу, где сидел мой муж, сделала изящный реверанс.

— Дядюшка, поздравляю! — звонко прощебетала графиня Голицына, ослепительно улыбаясь. — Вы совершили настоящее чудо, похитив из-под носа у всего двора лучшую жемчужину!

Я замерла, с чашкой чая в руке. Мой мозг Алисы из двадцать первого века споткнулся на полном ходу.

— Дядюшка? — переспросила я, недоуменно переводя взгляд с Амалии на графа и обратно. — Какой дядюшка?

Амалия искренне рассмеялась, взмахнув надушенным веером.

— Да, Аннет! Василий Петрович — родной брат моей мамы, Екатерины Петровны Воронцовой-Строгановой. Разве ты забыла? Мы же с тобой теперь настоящая родня! Ты стала моей тетушкой!

Василий Петрович добродушно усмехнулся, глядя на мое вытянувшееся лицо.

— Именно так, племянница, — кивнул граф, ласково похлопав Амалию по руке. — Надеюсь, вы не научите мою жену тем парижским шалостям, о которых шепчутся в свете.

Я медленно опустилась на стул. Картинка мира в моей голове перевернулась с ног на голову.

«Они тут все родня! — в отчаянии подумала я, чувствуя себя полной идиоткой. — Я полная дура!» Как я могла это упустить? Мой инвесторский ум анализировал финансовые потоки, шпионские связи и геополитику, но совершенно проигнорировал банальную генеалогию! Русская высшая аристократия оказалась одной большой, тесно переплетенной деревней, где все спали со всеми, крестили чужих детей и приходились друг другу кузенами, шуринами и деверями.

Если Воронцов — дядя Амалии, значит, он шурин того самого старого графа Строганова, с чьей молодой женой я так удачно сдружилась на днях! И он же состоит в дальнем родстве с Николаем Строгановым, который сейчас скачет на войну на юге и по которому я еще недавно тайком вздыхала!

Я обвела взглядом гостиную: своих внезапно подобревших родителей-ровесников моего мужа, щебечущую Амалию, посмеивающегося Василия Петровича...

— Да, дорогая, — выдавила я из себя слабую улыбку, обращаясь к подруге. — Кажется, от предсвадебного волнения у меня совершенно вылетело это из головы. Какая прелесть... тетушка.

Мой побег в Европу обрастал всё новыми и новыми слоями дворцовой паутины. Одно оставалось несомненным: путешествие на юг в компании такого мужа и с таким багажом семейных связей точно не будет скучным.

Глава 10. Датский шторм и турецкие гаремы

Когда первое потрясение от внезапно открывшихся родственных связей немного улеглось, разговор в гостиной предсказуемо свернул на обсуждение нашего скорого отъезда.

— Мы с графом планируем отправиться на юг, — небрежно обронила я, доливая чай в чашку Амалии. — Спустимся к Черному морю, а оттуда зафрахтуем корабль и пойдем через проливы прямо в Неаполь. В Европе сейчас слишком неспокойно из-за этой баварской суматохи.

Едва эти слова сорвались с моих губ, как Амалия побледнела так, что ее щеки сравнялись цветом с напудренным париком моего отца. Она судорожно захлопнула свой расписной веер с таким громким щелчком, что маменька вздрогнула в своем кресле.

— Через Черное море?! — взвизгнула графиня Голицына, и в ее расширившихся от ужаса глазах мелькнула неподдельная паника. — Аннет, ты сошла с ума! Какой юг?!

— Обычный, — я растерянно моргнула, не понимая причины столь бурной реакции. — Теплый.

— Надо плыть морем до Дании! — безапелляционно заявила Амалия, вскакивая с места и начиная нервно мерить шагами персидский ковер. — Из Петербурга в Копенгаген, а потом в Париж сухим путем через Голландию! Только так сейчас ездят все благоразумные люди, чтобы не попасть под пушки англичан!

— Но погоди, — попыталась я вставить слово в этот поток географических познаний, — а как же Неаполь? Колизей? Ты же сама полчаса назад щебетала, что завидуешь моему итальянскому маршруту.

— Хочу в Италию! — топнула ножкой моя подруга-племянница, ничуть не смущаясь противоречий в собственной логике. — А потом и в Италию поедете, из Франции! Как положено приличным путешественникам!

Она резко развернулась к Василию Петровичу, который сидел в кресле и с откровенным удовольствием наблюдал за нашей перепалкой. Глаза графа лучились весельем, а губы подрагивали в сдерживаемой улыбке.

— Дядюшка! — в полном отчаянии всплеснула руками Амалия. — Вы улыбаетесь, а Аннет несет чепуху! Какое Черное море?! Вы хоть понимаете, что там кишат османские пираты и татары?! Она же к туркам собралась в гарем!

Гостиная взорвалась хохотом. Мой отец смеялся так, что у него затрясся живот, а Василий Петрович, окончательно отбросив великосветскую невозмутимость, хохотал до слез, промокая глаза батистовым платком.

— О, Амалия, душа моя, — простонал граф, отсмеявшись. — Клянусь вам, турецкий султан несомненно отдал бы за Анну половину сокровищ Топкапы, но я, знаете ли, совершенно не готов расстаться с молодой женой на второй день брака.

Я сидела с пылающими щеками, чувствуя себя одновременно и смешной, и бесконечно глупой. Мой мозг Алисы из двадцать первого века воспринимал Черное море как безопасную курортную зону с санаториями и галечными пляжами. Я совершенно упустила из виду реалии восемнадцатого века! Для европейцев и петербургской знати того времени южные степи и черноморское побережье были Диким Полем, границей миров, за которой начинались владения грозной Османской империи, работорговля и те самые пресловутые гаремы, которыми пугали девиц во французских романах.

— Дядюшка, это не смешно! — надула губки Амалия, хотя сама уже с трудом сдерживала улыбку, видя всеобщее веселье. — Вы только представьте Аннет в шароварах, танцующую с бубном перед пашой!

— Боюсь, паша бы этого не пережил, — фыркнула я, решив подыграть. — Я бы развалила ему весь гарем изнутри, устроила революцию среди наложниц и потребовала конституцию.

Василий Петрович снова рассмеялся, поднимаясь с кресла. Он подошел к Амалии и примирительно поцеловал ее в лоб.

— Успокойтесь, моя дорогая племянница. Ваша правда, датский маршрут через Голландию сейчас — самый проторенный и безопасный дипломатический путь. В Балтике, конечно, в это время года штормит так, что душу вытрясает, и холода стоят адские... но зато никаких турок. Обещаю вам, я не отдам вашу подругу в рабство. Мы всё тщательно взвесим.

Он бросил на меня лукавый, многозначительный взгляд.

— Хотя, признаться, шаровары и танец с бубном — это весьма пикантная фантазия, графиня. Нам определенно стоит обсудить ее наедине, когда наши достопочтенные гости соизволят оставить нас.

Мои родители переглянулись с явным облегчением. Кажется, их последние сомнения относительно нашего брака рухнули. Они видели перед собой не старика и жертву, а двух людей, которые умели смеяться и явно наслаждались обществом друг друга.

А я смотрела на своего мужа и понимала, что он опять спас положение, элегантно переведя стрелки с моей географической безграмотности на светскую шутку. Что ж, Дания так Дания. В конце концов, холодные балтийские волны — ничто по сравнению с тем ледяным ужасом, который ждал бы меня в Петербурге, останься я во дворце один на один с ненавистью Павла. Главное, что мы едем.

. Глава 11. Датский штиль и брюссельская меланхолия

Вопреки паническим пророчествам Амалии, обещавшей нам все мыслимые морские кары, Балтика встретила нас удивительным, почти неестественным для поздней осени легким бризом.

Наш просторный немецкий корабль, зафрахтованный Василием Петровичем за баснословные деньги, плавно скользил по свинцово-серым водам. Никакой качки, никакого пронизывающего ветра, рвущего снасти. Несколько дней комфортного, почти курортного плавания, во время которого я любовалась суровыми северными закатами, кутаясь в соболью шубку, пролетели незаметно.

Вскоре на горизонте показались шпили Копенгагена.

Высадка нашего петербургского десанта в датском порту напоминала передислокацию небольшого военного гарнизона. Наша свита состояла из двадцати человек: повара, горничные, лакеи, охрана. Под этот табор была целиком снята лучшая гостиница в центре Копенгагена, где мы планировали перевести дух перед марш-броском через половину Европы.

Пока я приводила себя в порядок после морского воздуха, а граф наслаждался свежими европейскими газетами, в дело вступил Архип — личный камердинер Василия Петровича. Это был угрюмый, немногословный сорокалетний мужик с тяжелым взглядом исподлобья, который в дороге сочетал обязанности слуги с ролью нашего главного логиста. Выдав Архипу увесистый кошель с золотом, граф отправил его на конные торги.

Нам требовались свежие, выносливые упряжки. Две огромные дорожные кареты, похожие на роскошные сухопутные корабли на рессорах, благополучно перенесли плавание, будучи надежно закрепленными на палубе судна. Теперь их предстояло поставить на колеса и запрячь.

Когда Архип вернулся с дюжиной крепких битюгов, началось то, что мой избалованный скоростями двадцать первого века разум мог назвать только одним словом — нуднейшее испытание.

Мы двинулись на юг.

Для меня, привыкшей к тому, что от Петербурга до Парижа можно долететь на самолете за четыре часа, реалии восемнадцатого века стали настоящей пыткой. Дорожные кареты, хоть и были обиты изнутри бархатом и снабжены мягкими подушками, нещадно тряслись на каждой кочке. Наши тяжеловозы делали от силы по тридцать верст в день. Лошадям требовался отдых, людям — горячая еда, а дорогам — милость Господня, потому что за Копенгагеном начались раскисшие от осенних туманов тракты Германии и Голландии.

Пейзажи за окном слились в бесконечную, однообразную ленту. Аккуратные немецкие деревушки сменялись ветряными мельницами Голландии, но скорость нашего продвижения оставалась черепашьей. Мой муж переносил эти тяготы с поистине стоическим спокойствием: он читал Вольтера в подлиннике, дремал или развлекал меня изящными светскими анекдотами своей молодости. Я же мысленно считала километры и проклинала отсутствие асфальта.

Окончательно наши планы рухнули во Фландрии. Когда мы добрались до Брюсселя, небо над Европой словно прорвало.

Начались затяжные, беспросветные осенние дожди. Дороги превратились в непролазное месиво из грязи и глины, в котором вязли даже наши крепкие колеса. Посовещавшись с Архипом, который вернулся с разведки грязный по самые уши, Василий Петрович принял единственно верное решение: мы сделали вынужденную остановку.

Уже целую неделю мы безвылазно сидели в роскошных покоях брюссельской гостиницы.

За окном барабанил монотонный, сводящий с ума ливень. Я сидела в глубоком кресле у пылающего камина, закутавшись в теплую кашемировую шаль. Огонь бросал золотистые блики на мое лицо.

— Италия... — с тоской прошептала я, глядя, как языки пламени пожирают дубовое полено. Я так мечтала о теплом солнце Неаполя, о римских развалинах и ласковом море.

Василий Петрович, сидевший за секретером неподалеку и писавший письмо своим лондонским банкирам, поднял голову.

— Вы что-то сказали, душа моя? — мягко спросил он, откладывая гусиное перо.

— Я мечтала об Италии, — со вздохом призналась я, переводя взгляд на покрытое каплями дождя окно. — Но, судя по тому, как нас заливает в этом Брюсселе, Альпы скоро завалит снегом, и перевалы станут непроходимы. Италия откладывается, не так ли?

Граф снисходительно улыбнулся, подходя к моему креслу. Он оперся рукой о каминную полку и посмотрел на меня с той самой теплой, лукавой искрой, которая так часто появлялась в его глазах после нашей первой ночи.

— Вы невероятно проницательны, Анна. При таком раскладе соваться в горы было бы чистым безумием, — констатировал он. — Италия подождет нас до весны. Похоже, что зимовать нам с вами придется в Париже.

Париж. Сердце Европы. Город, где сейчас блистал мой бывший жених Александр Куракин, город интриг, моды и грядущей революции.

Я плотнее закуталась в шаль. Что ж, Париж так Париж. В конце концов, там хотя бы можно было купить новые платья и встретиться ....с ним.... Дождь за окном продолжал лить, но моя личная европейская партия только начиналась.

Глава 12. Сен-Жерменское предместье и американские бунтари

Наше бесконечное, выматывающее душу путешествие по раскисшим европейским трактам наконец завершилось. Мы прибыли в Париж.

Особняк графа Воронцова располагался в самом сердце аристократической роскоши — в Сен-Жерменском предместье. Когда наши тяжелые, забрызганные грязью кареты въехали в просторный внутренний двор, вымощенный ровным камнем, я едва сдержала стон облегчения. Дожди, преследовавшие нас от самой Фландрии, наконец прекратились, но небо над Парижем оставалось хмурым, затянутым плотной пеленой свинцовых облаков. Воздух был влажным, прохладным и пах дымом из тысяч каминных труб.

Едва переступив порог великолепного дома, в котором каждая деталь — от мраморных лестниц до наборного паркета — кричала о старых деньгах и безупречном вкусе, мы с мужем разделились.

Василий Петрович, казалось, совершенно не знал усталости. Едва сбросив дорожный плащ, он велел своему угрюмому Архипу готовить парадный костюм. Париж был его стихией, городом его бурной молодости. Воронцов жаждал немедленно нанести визиты своим старым друзьям, вельможам и дипломатам, чтобы из первых уст, в уютных креслах закрытых клубов, узнать последние политические новости.

Я же мечтала только об одном.

— Ванну, — хрипло скомандовала я, едва добравшись до своих новых, обитых нежно-голубым шелком покоев. — Горячую. Немедленно.

О, это было поистине божественное наслаждение! После недель тряски, дорожной пыли и сырости постоялых дворов я погрузилась в огромную медную бадью, до краев наполненную горячей водой с густым ароматом лаванды и миндального масла. Я закрыла глаза, чувствуя, как горячая вода смывает с меня усталость, растворяет напряжение в мышцах и возвращает меня к жизни.

Прасковью, которая совершенно не понимала по-французски, я отпустила отдыхать на половину прислуги. Зато ко мне приставили двух новых горничных-француженок из местного штата особняка — юную, смешливую Люсиль и более степенную, но не менее любопытную Мари.

Мой внутренний шпион из двадцать первого века давно усвоил главное правило: хочешь знать, чем живет город — слушай прислугу. Пока Василий Петрович собирал геополитические слухи в высоких кабинетах Версаля, я решила провести собственную разведку.

Когда я, распаренная и расслабленная, сидела в роскошном пеньюаре перед огромным зеркалом, а Люсиль и Мари в четыре руки расчесывали и укладывали мои влажные волосы, я закинула удочку.

— Ну же, девочки, — я улыбнулась их отражениям в зеркале, обращаясь к ним на безупречном французском. — Я не была в Париже целую вечность. Расскажите мне, о чем сейчас шепчутся в столице мира? Чем живет свет?

Девушки переглянулись, их глаза радостно блеснули. Разрешение посплетничать с новой, явно снисходительной хозяйкой было принято с восторгом.

— О, мадам графиня! Вы приехали в самое удивительное время! — защебетала Люсиль, ловко орудуя щеткой. — Сейчас в Париже только и разговоров, что об американцах!

— Американцах? — я приподняла бровь, хотя мой исторический справочник в голове уже радостно замигал.

— Да! У нас гостит целая делегация этих... бунтарей из Нового Света. И главный у них — некий месье Бенджамин Франклин! — подхватила Мари, подавая мне флакон с духами. — Вы бы его видели, мадам! Весь двор сходит по нему с ума. Он не носит парика, представляете? Ходит со своими собственными седыми волосами и в нелепой шапке из куницы. А дамы от него просто в восторге, считают его символом истинной, природной свободы! Ему даже посвящают стихи и выпускают табакерки с его портретом.

Я едва сдержала улыбку. Старина Бенджамин Франклин! В 1778 году он как раз находился в Париже, очаровывая французский двор своей подчеркнутой простотой и выбивая деньги и оружие для американской революции. Его «деревенский» имидж был гениальным пиар-ходом, и, судя по всему, он работал безупречно.

— Природная свобода нынче в моде, — философски заметила я. — А что же искусство? Что дают в театрах?

Люсиль понизила голос до заговорщицкого шепота, наклоняясь ближе.

— С театрами всё очень скандально, мадам. Все с ума сходят по пьесам месье де Бомарше. Он написал новую комедию... кажется, о женитьбе какого-то слуги Фигаро. Говорят, она невероятно смешная, но...

— Но? — поощрила я ее.

— Но король страшно зол! — глаза Люсиль округлились. — Говорят, в этой пьесе слуги насмехаются над своими господами и говорят такие дерзости про аристократов, что волосы встают дыбом. Цензоры грозят запретить ее навсегда. Король Людовик сказал, что скорее разрушит Бастилию, чем позволит это сыграть на сцене! Но от этого все только еще больше хотят ее услышать. Месье Бомарше теперь тайком читает ее в закрытых салонах...

Я смотрела на свое отражение в зеркале, а по спине пробежал легкий, колючий холодок.

Людовик XVI сказал, что скорее разрушит Бастилию... Какая злая, чудовищная ирония. До взятия Бастилии и начала Великой французской революции оставалось всего одиннадцать лет. Аристократы Сен-Жерменского предместья сейчас смеялись над пьесами Бомарше, восторгались американскими бунтарями и играли в «природную свободу», даже не подозревая, что они радостно раздувают костер, в котором скоро сгорят сами.

Небо за окном продолжало хмуриться. Париж балансировал на краю пропасти, а я сидела в самом эпицентре этой бомбы замедленного действия.

— Спасибо, девочки, — тихо сказала я, прерывая их щебет. — Вы очень меня порадовали.

Граф вернется с новостями из мира королей, но я уже знала главное: воздух этого города был наэлектризован. Зимовка в Париже обещала быть невероятно интересной...

Глава 13. Ослепительный прием и Бриллиантовый князь

К концу ноября особняк Воронцовых в Сен-Жерменском предместье превратился в один из самых модных салонов Парижа. Василий Петрович, наслаждаясь возвращением в город своей молодости, решил официально представить меня местному свету.

Подготовка к грандиозному приему заняла целую неделю. Мой муж не жалел ни сил, ни средств. Французские повара творили чудеса на кухне, флористы уставили парадные залы живыми цветами, несмотря на глубокую осень, а сотни восковых свечей в хрустальных люстрах превратили вечер в ослепительный день.

Я стояла рядом с графом у входа в главную залу, встречая гостей. На мне было платье из тяжелого сапфирового бархата — под цвет любимого кафтана моего супруга. Шея была открыта, и на ней тяжелым, ледяным огнем переливалось бриллиантовое колье — свадебный подарок Императрицы Екатерины. Я чувствовала себя королевой, и Василий Петрович, то и дело бросавший на меня восхищенные взгляды, явно разделял это мнение.

Гости прибывали нескончаемым потоком. В основном это были старые французские друзья графа: убеленные сединами маркизы, дипломаты, остроумные аббаты и дамы в немыслимых фижмах. Я легко поддерживала светскую беседу на безупречном французском, изящно шутила о погоде и даже умудрилась польстить какому-то герцогу, процитировав Вольтера. Французы были очарованы «молодой русской медведицей», оказавшейся столь утонченной.

Но среди пестрой парижской толпы мелькали и знакомые лица русских аристократов, волею судеб оказавшихся во Франции.

Мажордом у дверей торжественно стукнул жезлом об пол:

— Его Светлость, князь Александр Борисович Куракин!

Мое сердце на мгновение пропустило удар, а затем забилось ровно и холодно, как швейцарский хронометр.

Александр Куракин. Моя первая, глупая, наивная петербургская любовь. Тот самый человек, который клялся мне в вечной страсти, а затем трусливо предал, стоило политическому ветру подуть в другую сторону. Он сбежал в Париж, оставив меня на растерзание двору, и обзавелся здесь французской содержанкой и бастардом.

Он вошел в залу с присущей ему театральностью. «Бриллиантовый князь» вполне оправдывал свое прозвище: пуговицы его камзола, пряжки на туфлях, эфес шпаги и даже кольца на пальцах сверкали крупными, чистейшими алмазами. Он шел, привычно купаясь во внимании публики, вальяжный, красивый и бесконечно самовлюбленный.

Подойдя к хозяину дома, Куракин галантно расшаркался.

— Граф Воронцов! Какая радость видеть вас в добром здравии в столице мира! — елейным голосом произнес он. — Весь Париж только и говорит о вашем возвращении и о вашей...

Куракин повернул голову, чтобы поприветствовать новую хозяйку дома, и слова застряли у него в горле.

Он остолбенел. Его идеальная, снисходительная улыбка медленно, жалко сползла с лица, словно тающий воск. Широко распахнутыми глазами он смотрел на меня, не веря собственному зрению.

Он ожидал увидеть кого угодно: знатную старую деву, обедневшую французскую графиню, любую политическую пешку. Но перед ним стояла я. Та самая бесправная фрейлина Одоевская, которую он счел недостаточно выгодной партией. Только теперь эта была графиней Воронцовой, женой одного из самых могущественных и богатых вельмож Империи, и на ее шее сияли бриллианты, по стоимости превосходящие весь его хваленый камзол.

В его глазах промелькнул целый спектр эмоций: шок, неверие, затем мучительное осознание собственной ошибки и, наконец, самый обыкновенный, банальный испуг. Он понимал, какую власть я теперь имею.

Повисла неловкая пауза. Василий Петрович, обладавший нюхом старой гончей, мгновенно уловил повисшее в воздухе напряжение. Он чуть прищурился, переводя взгляд с бледного Куракина на мое абсолютно спокойное лицо.

Мой внутренний психолог из двадцать первого века праздновал абсолютную победу. Никаких слез, никакой дрожи, никаких упреков. Только чистый, рафинированный триумф.

Я чуть вздернула подбородок и одарила Бриллиантового князя идеальной, ледяной улыбкой. Медленно, с истинно королевским достоинством, я протянула ему руку, затянутую в тонкую белую перчатку.

— Князь Куракин, — мой голос прозвучал ровно и приветливо, без малейшей тени волнения. — Какая неожиданная... и приятная встреча. Добро пожаловать в наш дом.

Куракин судорожно сглотнул. Краска густо залила его лицо, пробиваясь даже сквозь слой пудры. У него не было выбора. На глазах у всего парижского бомонда и моего влиятельного мужа он был вынужден склониться в глубоком поклоне.

Его губы едва коснулись моей перчатки. Пальцы князя предательски дрожали.

— Г-графиня... — выдавил он из себя срывающимся голосом. — Вы... вы ослепительны. Ваше сияние затмевает...

— Оставьте ваши парижские комплименты для местных актрис, князь, — мягко, но с убийственной иронией перебила я, забирая свою руку. — Здесь они ни к чему. Проходите к гостям, шампанское сегодня превосходно.

Куракин, окончательно раздавленный и потерявший весь свой лоск, попятился, бормоча невнятные слова благодарности, и поспешил раствориться в толпе гостей, словно побитый пес.

Я сделала элегантный глоток шампанского из поданного бокала.

— У вас удивительно интересные знакомые в Париже, душа моя, — тихо, с легкой усмешкой заметил Василий Петрович, наклонившись к моему уху. — Мне показалось, или нашего дорогого Александра Борисовича только что хватил удар?

— Вам не показалось, мой дорогой, — я искренне улыбнулась мужу, чувствуя, как с души спадает последний тяжелый камень прошлого. — Просто иногда призраки прошлого забывают, что живые люди умеют двигаться дальше. А теперь, граф, познакомьте меня вон с тем очаровательным аббатом.

Вечер продолжался. Парижский свет сверкал и переливался, но главную партию этого бала я уже выиграла.

Глава 14. Эпистолярные страдания и билеты в Версаль

Разумеется, «Бриллиантовый князь» не сдался так легко. Мужское самолюбие, взращенное на абсолютном обожании петербургских и парижских красавиц, просто не могло переварить столь ледяного, презрительного отказа.

Он подловил меня в конце того же вечера, когда основная масса гостей уже разъезжалась, а я на минуту осталась одна в малой цветочной галерее. Куракин вынырнул из-за портьеры, бледный, лишенный своего обычного лоска, и попытался преградить мне дорогу.

— Анна, умоляю, выслушайте меня! — горячо зашептал он, прижимая руки к груди. Алмазы на его перстнях нервно блеснули. — Вы не понимаете... Я был вынужден! Мой дядя, Панин, политика... Меня заставили уехать, но я всегда, слышите, всегда любил только вас!

Мой внутренний голос из двадцать первого века откровенно зевнул. Это было даже не смешно — это было жалко. Я смотрела на человека, из-за которого когда-то проливала слезы отчаяния, и не чувствовала ровным счетом ничего, кроме легкой брезгливости к его трусости.

— Князь, — я изящно обогнула его, даже не замедлив шага. — Ваши политические оправдания так же скучны, как и ваши клятвы. Вы сделали свой выбор в Петербурге. Я сделала свой. Освободите дорогу, меня ждет муж.

Я ушла, не оглядываясь. Но отвергнутый нарцисс — это стихийное бедствие.

Уже на следующее утро начались «военные действия». Куракин принялся заваливать меня письмами. Лакеи приносили пухлые конверты, щедро надушенные мускусом и запечатанные гербовым сургучом, по три штуки на дню. Я даже не вскрывала их, прекрасно представляя содержимое: километры высокопарных французских фраз, обещания бросить всё к моим ногам и мольбы о тайном свидании.

На пятый день, когда на моем туалетном столике скопилась внушительная горка этой макулатуры, мое терпение лопнуло. Я собрала все нераспечатанные конверты в охапку и решительным шагом направилась на половину мужа.

Василий Петрович сидел в своем кабинете, просматривая какие-то векселя через лорнет.

— Доброе утро, мой дорогой, — я подошла к его массивному столу из красного дерева и с легким стуком вывалила всю стопку писем прямо поверх его бумаг.

Граф опустил лорнет. Его брови удивленно поползли вверх, когда он распознал на сургуче герб князей Куракиных.

— Что это, Анна? — с любопытством спросил он.

— Эпистолярные страдания нашего Бриллиантового князя, — невозмутимо ответила я, усаживаясь в кресло напротив. — Пишет по три раза на дню. Полагаю,что клянется в вечной любви и объясняет, почему он не мерзавец, а просто жертва обстоятельств.

Василий Петрович посмотрел на гору писем, затем на меня, и в его глазах вспыхнул тот самый искристый, лукавый огонек. Кажется, моя абсолютная честность снова привела его в восторг.

— И что мне с ними делать, душа моя? — мягко, с затаенной улыбкой спросил муж, постукивая лорнетом по столу.

— Да что угодно, — я беспечно пожала плечами. — Можете растапливать ими камин. Можете написать ему ответ от моего имени с просьбой не засорять наш дом макулатурой. А можете просто выбросить. Я принесла их вам, чтобы у вас не возникло даже тени сомнения, если кто-то из светских сплетников решит донести вам об этой осаде.

Воронцов тихо, довольно рассмеялся. Он встал, подошел ко мне и с невероятной нежностью поцеловал мою руку.

— Вы удивительная женщина, Анна. Любая другая на вашем месте тайком читала бы эти послания и упивалась своей властью над бывшим любовником. Я ценю вашу прямоту. Я распоряжусь, чтобы слуги больше не принимали корреспонденцию с этим гербом.

Он смахнул куракинские письма на край стола, словно досадный мусор, и его лицо мгновенно стало деловым и собранным.

— А теперь оставим глупца его глупостям, душа моя. Нас ждут дела куда более важные, — граф подошел к окну, за которым шумел осенний Париж. — Я получил официальный ответ на свой запрос. В следующий четверг мы едем в Версаль. Король Людовик и королева Мария-Антуанетта изволят принять нас на утреннем выходе.

У меня захватило дух. Версаль! Резиденция французских королей, эпицентр мировой моды, интриг и роскоши.

— Это значит... — начала я, лихорадочно соображая.

— Это значит, дорогая, что вам понадобятся новые платья, — кивнул Василий Петрович, улыбаясь моей реакции. — Придворный этикет Версаля куда строже петербургского. Самые широкие фижмы, самые высокие прически. Я уже вызвал к вам мадам Розу Бертен, личную модистку королевы. Она сотворит для вас чудо. Мы должны предстать перед французским двором во всем блеске нашего состояния.

Я слушала мужа, а перед мысленным взором Алисы из двадцать первого века проносились страницы учебников истории. Мария-Антуанетта. Людовик XVI. Версаль, утопающий в бриллиантах и шелках, не подозревающий, что гильотина уже точит свое лезвие, и до краха этой сказочной монархии остается совсем немного времени.

— Я буду готова, Василий Петрович, — твердо ответила я. — Русские графини не теряются даже в Версале.

Грандиозная подготовка началась. И если ради этого нужно было водрузить на голову полуметровый напудренный парик-«пуф» и затянуться в корсет так, чтобы не дышать, я была готова. В конце концов, посмотреть в глаза самой известной и самой трагичной королеве Франции — это стоило любых жертв.

Глава 15. Трудности эпистолярного жанра и путь в Версаль

Жизнь в Париже оказалась не только чередой блестящих приемов и примерок у модисток, но и тяжелой, изнурительной работой. Моей главной обязанностью, как тайного агента Потёмкина и доверенной фрейлины Екатерины, стала переписка.

Я писала письма почти каждый день.

Матушке-Императрице требовались подробные, завуалированные отчеты о настроениях французского двора и сплетнях Сен-Жерменского предместья. Великой княгине Марии Федоровне я слала длинные, теплые послания, полные женских секретов и заверений в вечной дружбе, чтобы поддерживать свой «щит» от ненависти Павла. Амалии я расписывала парижские моды и столичные скандалы.

Для человека из двадцать первого века, привыкшего к коротким сообщениям в мессенджерах, эпистолярный жанр восемнадцатого столетия был настоящей пыткой. Выведение витиеватых фраз гусиным пером, кляксы, въедающиеся в пальцы чернила, бесконечные расшаркивания вроде «имею честь всеподданнейше припасть к стопам Вашего Императорского Величества»... К концу второй недели у меня начало сводить кисть правой руки, а от запаха сургуча слегка тошнило.

В одно из пасмурных утр, испортив третий лист дорогой веленевой бумаги из-за капнувшей с пера чернильной кляксы, я в сердцах бросила перо на стол.

— Я больше не могу, — простонала я, откидываясь на спинку стула и потирая ноющие виски.

Василий Петрович, мирно читавший газету у камина, опустил печатный лист и с легкой тревогой посмотрел на меня.

— Что случилось, душа моя? Вы бледны.

— Я превратилась в писаря, мой дорогой, — пожаловалась я, демонстрируя мужу перепачканные чернилами пальцы. — Это невыносимо. Я пишу днем и ночью. Мне нужно столько всего сообщить в Петербург, соблюдая этот ужасный политес, что у меня не остается времени просто вздохнуть!

Граф подошел к моему секретеру, окинул взглядом стопку черновиков и понимающе улыбнулся.

— И почему вы молчали до сих пор, Анна? Вы жена одного из самых богатых людей России. Вам совершенно не обязательно стирать пальцы в кровь.

Он позвонил в колокольчик и отдал короткий приказ лакею. Через несколько минут в кабинет вошел молодой мужчина с неприметной, но очень располагающей внешностью. У него были умные карие глаза, аккуратно зачесанные русые волосы и скромный, но отлично сшитый сюртук.

— Познакомьтесь, душа моя, — представил его Василий Петрович. — Это Жозеф. Мой личный секретарь. Ему тридцать лет, его покойный батюшка был французским гувернером, а матушка — русской дворянкой. Жозеф в совершенстве, без малейшего акцента, владеет обоими языками. Я доверяю ему как самому себе, он ведет все мои тайные финансовые дела.

Жозеф почтительно поклонился, не поднимая глаз.

— С этого дня, — продолжил граф, — Жозеф переходит в ваше полное распоряжение. Вы будете лишь диктовать ему суть ваших посланий, а он облечет их в нужные, витиеватые формы. Вам останется только прочесть набело переписанный текст и поставить свою подпись.

Я посмотрела на секретаря так, словно передо мной стоял ангел-спаситель, спустившийся с небес. Мой внутренний менеджер ликовал — наконец-то я могла делегировать рутину!

С этого дня моя жизнь сказочно преобразилась. Жозеф оказался гением своего дела. Я просто расхаживала по комнате и бросала короткие фразы: «Напиши Марии Федоровне, что я скучаю, и добавь про новые кружева. А Екатерине тонко намекни, что французский министр финансов выглядит растерянным». Жозеф превращал это в изящнейшие, длинные и политически грамотные письма. Я лишь пробегала их глазами и ставила свой вензель. С плеч свалилась огромная гора.

Освободившееся время пришлось как нельзя кстати, потому что наступил четверг — день нашего представления королю Франции.

К этому событию Василий Петрович подошел с военной педантичностью. Утренние выходы королей, или lever, начинались очень рано. Ехать на рассвете из Парижа в Версаль в тяжеленных парадных каретах, когда на моей голове возвышалась сложнейшая прическа-«пуф», украшенная жемчугом и перьями, было бы чистым самоубийством. Дорожная тряска уничтожила бы многочасовой труд парикмахеров.

Поэтому мы покинули наш парижский особняк еще в среду днем.

Мы прибыли в город Версаль засветло и поселились в лучшей, самой дорогой гостинице, располагавшейся в двух шагах от дворцовых ворот. Весь вечер среды ушел на подготовку нарядов, распаковку сундуков и последние наставления графа.

— Завтра мы присутствуем на утреннем выходе короля Людовика, — инструктировал меня Василий Петрович за легким ужином в наших гостиничных покоях. — Не ждите от него искрометной беседы, Анна. Его Величество добродушен, но слегка неуклюж и больше интересуется слесарным делом и охотой, чем дамами. Главное испытание ждет нас в пятницу.

Я отложила вилку.

— В пятницу?

— Да, — кивнул муж. — Завтра мы отдадим дань протоколу на мужской половине дворца. Но настоящая власть, мода и политика Версаля вершатся в покоях королевы. На пятницу нам назначена личная аудиенция у Марии-Антуанетты. И вот там, моя дорогая, нам придется пустить в ход всё наше очарование.

Я посмотрела в окно гостиницы, за которым в надвигающихся сумерках чернел гигантский, пугающий и притягательный силуэт Версальского дворца. Где-то там, за сотнями освещенных окон, жила беспечная монархия, чей век уже неумолимо клонился к закату. Завтра я переступлю этот порог.

Глава 80. Королевское пробуждение и слесарь на троне

Четверг начался для меня задолго до рассвета. Когда за окнами гостиницы еще царила густая, непроглядная тьма, в мою спальню уже ворвалась армия горничных во главе с местным парикмахером, чьи услуги стоили как небольшое поместье под Рязанью.

Сборы в Версаль напоминали подготовку к штурму неприступной крепости. Сначала меня безжалостно затянули в жесткий, прошитый китовым усом корсет. Затем настал черед знаменитых французских фижм — они были настолько широкими, что в дверь мне приходилось проходить боком. Но главным испытанием стала прическа.

Парикмахер соорудил на моей голове знаменитый «пуф» — сложнейшую конструкцию из моих собственных волос, накладных шиньонов, проволочного каркаса, кружев, жемчужных нитей и даже крошечной модели фрегата, дань последней парижской моде. Чтобы не разрушить это архитектурное чудо по дороге во дворец, мне пришлось сидеть в карете на полу, так как на сиденье моя голова попросту пробила бы крышу экипажа.

Василий Петрович, безупречный в своем расшитом золотом кафтане и при орденах, лишь посмеивался, глядя на мои мучения, но руку подавал с неизменной галантностью.

Версаль ошеломлял. Даже меня, человека, видевшего небоскребы двадцать первого века, этот дворец подавлял своим циклопическим размахом. Золоченые ворота, бесконечные фасады, строгая геометрия парков — всё это было призвано кричать о божественном величии французской монархии.

Однако внутри этот храм абсолютизма оказался весьма специфическим местом. Едва мы миновали знаменитую Зеркальную галерею, где сотни свечей и хрусталь люстр многократно отражались в гигантских окнах, в нос мне ударил сложный, сбивающий с толку запах. Это была гремучая смесь самых дорогих в мире духов, пудры, мускуса и... откровенной немытости. В Версале жили тысячи людей, а вот с канализацией и банями дела здесь обстояли, мягко говоря, средневеково.

Мы с мужем протиснулись в знаменитый салон «Бычий глаз» — Ой-де-Бёф, роскошную прихожую перед королевской спальней. Здесь уже толпились сотни аристократов. Воздух звенел от шепота, интриг, шелеста шелков и стука каблуков. Мой муж плыл в этом море тщеславия как рыба в воде: он обменивался изящными поклонами с герцогами, целовал руки престарелым фавориткам прошлых лет и с улыбкой ловил завистливые взгляды, бросаемые на его молодую жену.

Наконец, тяжелые двери с золочеными вензелями распахнулись. Настал момент церемонии lever — утреннего пробуждения короля.

Процесс одевания Людовика XVI был превращен в священнодействие. Строжайший протокол регламентировал каждый жест: один герцог подавал монарху правую туфлю, другой, еще более знатный — левую. Право передать королю свежую рубашку оспаривалось принцами крови чуть ли не на дуэлях. Для моего прагматичного ума, привыкшего к деловой и жесткой хватке Екатерины II, которая вставала в пять утра и сама разводила огонь в камине, чтобы сесть за государственные бумаги, этот театральный абсурд казался дикостью.

Наконец, мы оказались в самой спальне. Толпа придворных почтительно расступилась.

Король Франции, Людовик XVI, стоял у огромной кровати под балдахином, окруженный роем услужливых лакеев и вельмож. Внешне он совершенно не походил на своих блистательных предшественников. Это был полноватый, слегка неуклюжий мужчина двадцати четырех лет, с близоруким, добродушным, но каким-то потерянным взглядом. В своем роскошном камзоле он казался зажатым, словно простой ремесленник, которого по ошибке нарядили в парчу и заставили играть роль божества.

Василий Петрович выступил вперед, увлекая меня за собой, и отвесил безупречный, глубокий поклон. Я опустилась в реверансе, едва не запутавшись в собственных необъятных юбках, но удержав баланс благодаря жесткой тренировке петербургского двора.

— Ах, граф Воронцов! — голос короля оказался высоким, чуть глуховатым. Людовик близоруко прищурился, узнавая моего мужа. — Рад видеть вас в добром здравии. Говорят, вы надолго покидали наши края?

— Дела службы Ее Императорского Величества призывали меня в Россию, Ваше Величество, — учтиво ответил Василий Петрович. — Но я спешил вернуться во Францию, чтобы представить вам свою супругу. Графиня Анна Воронцова, урожденная княжна Одоевская.

Король перевел взгляд на меня. В его светлых, водянистых глазах мелькнуло искреннее, но какое-то робкое восхищение. Он не умел флиртовать и явно тяготился женским обществом, предпочитая ему свои любимые токарные станки.

— Вы... вы очаровательны, мадам, — неуверенно произнес Людовик, переминаясь с ноги на ногу. — Я слышал, русские зимы суровы. Надеюсь, климат Иль-де-Франса будет к вам более милосерден.

— Ваше гостеприимство, Сир, согревает лучше любого солнца, — заученно, но с теплой улыбкой ответила я.

— Да-да, весьма рад... — Людовик облегченно выдохнул, выполнив свой долг по поддержанию светской беседы с иностранцами, и тут же повернулся к стоящему рядом герцогу де Лианкуру, оживившись: — Скажите, герцог, что докладывают егеря? Погода сегодня выдержит? Мы сможем поехать на охоту в Рамбуйе?

Аудиенция была окончена. Толпа медленно вытеснила нас обратно в салон «Бычий глаз», уступая место следующим просителям.

Когда мы наконец выбрались из дворца на свежий осенний воздух, и я смогла нормально вдохнуть, Василий Петрович лукаво посмотрел на меня.

— Ну, как вам наш повелитель, душа моя? — тихо спросил он, помогая мне забраться в карету.

— Вы были правы, мой дорогой, — я со вздохом откинулась на спинку сиденья, стараясь не помять свой «пуф». — Он не тиран и не злой человек. Он добрый, неуклюжий слесарь, которому на голову упала корона. И от этого мне за него даже немного страшно.

— Страшно? Почему же? — удивился граф, садясь напротив.

Я отвернулась к окну, за которым возвышались фасады Версаля. Я не могла сказать мужу, что через пятнадцать лет этому добродушному королю отрубят голову на площади Революции именно за то, что он оказался слишком слаб для своей эпохи.

— Потому что управлять такой страной, как Франция, должны львы или лисы, Василий Петрович, — задумчиво произнесла я. — А он... он похож на растерянного медвежонка.

Граф Воронцов внимательно посмотрел на меня, и в его глазах промелькнуло нечто похожее на восхищение моим политическим цинизмом.

— Что ж, Анна, приберегите вашу хватку до завтра, — усмехнулся он, постучав тростью в крышу кареты, давая кучеру сигнал трогаться. — Медвежонок остался на мужской половине. Завтра мы идем в покои королевы Марии-Антуанетты. А вот там правят бал настоящие пантеры.

Глава 81. Улыбка королевы и тень маскарада

Если половина короля поражала своей тяжеловесной, душной помпезностью, то покои королевы Марии-Антуанетты оказались совершенно иным миром.

Здесь, в Больших апартаментах королевы, воздух был напоен ароматами роз, фиалок и флердоранжа. Тяжелое золото уступило место изящной лепнине, пастельным тонам и зеркалам, в которых отражался цвет французской аристократии. Мой муж был прав: если Людовик казался неуклюжим медведем, то здесь, среди шелка и кружев, грациозно прохаживались настоящие светские пантеры, готовые перегрызть друг другу горло за благосклонный взгляд своей повелительницы.

Мы вошли в Салон Мира, где королева давала утреннюю аудиенцию.

Мария-Антуанетта сидела в кресле, окруженная стайкой фрейлин, похожих на экзотических птиц. Ей было двадцать три года, и она находилась на самом пике своей красоты и популярности. Знаменитая «австрийская губа» ничуть ее не портила; напротив, она придавала ее лицу неповторимый, капризный шарм. Ослепительно белая кожа, живые, сияющие глаза и невероятная, поистине королевская грация в каждом движении. На ее голове возвышался «пуф», еще более безумный и сложный, чем мой.

Когда подошла наша очередь, Василий Петрович выступил вперед, элегантно поклонившись, и представил меня. Я опустилась в реверансе, чувствуя, как сотни глаз впились в мое сапфировое бархатное платье и, главное, в бриллиантовое колье, подаренное Екатериной. Во Франции знали толк в драгоценностях, и мои камни явно произвели фурор.

— Граф Воронцов, — голос Марии-Антуанетты оказался звонким, мелодичным и полным жизни. — Как мы рады, что вы вернулись в Париж! Говорят, русские снега сковывают сердца, но, глядя на вашу юную супругу, я вижу, что они рождают лишь безупречные бриллианты.

Она протянула мне руку, и я, почтительно коснувшись ее губами, подняла глаза.

Королева смотрела на меня с живым, неподдельным любопытством. По строгому версальскому этикету она должна была ограничиться дежурной фразой и кивком, отпустив нас. На каждую пару отводилось не более минуты. Но Мария-Антуанетта, известная своей нелюбовью к скучным правилам, внезапно решила этот протокол нарушить.

— Подойдите ближе, графиня, — она сделала знак веером, и шепот за нашими спинами мгновенно стих. Придворные затаили дыхание: королева выделяла иностранку! — Расскажите мне, неужели в Петербурге действительно строят ледяные дворцы? И правда ли, что ваша Императрица сама водит войска в атаку в мужском мундире?

Я едва сдержала улыбку от этих диких, типично европейских стереотипов о России, но ответила с максимальной серьезностью и тактом.

— Ледяные дворцы остались в прошлом, Ваше Величество, — мой французский звучал безупречно. — Петербург нынче одевается в гранит и мрамор. А что касается нашей Государыни... Ее ум и воля действительно стоят целой армии, но она предпочитает разить врагов силой дипломатии, оставаясь при этом истинной женщиной.

Мария-Антуанетта звонко рассмеялась, захлопнув веер. Ей явно понравился мой ответ.

— Прекрасно сказано! У вас острый ум, мадам Воронцова, и превосходный вкус, — она бросила оценивающий взгляд на мою прическу и платье. — Чья это работа? Неужели мадам Бертен?

— Вы очень проницательны, Ваше Величество.

Королева беседовала со мной не меньше десяти минут, расспрашивая о русском дворе, о моем путешествии через Европу и о парижских впечатлениях. Ее искренность и обаяние были поистине магнетическими. Мой циничный разум из двадцать первого века пытался напомнить мне о трагическом финале этой женщины, но сейчас, стоя перед ней, я не могла не поддаться ее очарованию.

Наконец, Мария-Антуанетта милостиво кивнула, давая понять, что аудиенция завершена.

— Мне было чрезвычайно приятно познакомиться с вами, графиня, — улыбнулась она на прощание. — Ваш супруг — давний друг нашего двора, и мы надеемся видеть вас здесь чаще. В следующую среду в Версале состоится большой бал-маскарад. Я лично приглашаю вас. Буду рада видеть русскую гостью среди наших масок.

У меня перед глазами мгновенно вспыхнуло бледное, заплаканное лицо моей подруги Амалии. Я вспомнила ее страшную тайну: как год назад на таком же версальском маскараде, в душной толпе, она отдалась неизвестному мужчине в маске Пьеро, забеременела, впала в депрессию и едва не погубила свою жизнь. Версальские маскарады были знамениты на всю Европу своей распущенностью, скрытой под шелковыми полумасками. Здесь стирались границы, исчезали титулы и рушились судьбы.

«О, я прекрасно знаю, чем заканчиваются ваши балы, Ваше Величество», — с мрачной иронией подумала я.

Но на моем лице не дрогнул ни один мускул. Я опустилась в самом глубоком, безупречном реверансе, склонив голову с тяжелым «пуфом».

— Это величайшая честь для нас, Ваше Величество, — сердечно поблагодарила я, и мой голос звучал как мед. — Мы с супругом с огромным удовольствием принимаем ваше приглашение.

Когда мы вышли из покоев королевы, Василий Петрович галантно предложил мне руку. Его глаза сияли от гордости за мой триумф.

— Вы покорили ее, Анна, — негромко сказал он, пока мы шли по Зеркальной галерее. — Заговорить с иностранкой дольше двух минут — это неслыханная милость. Весь Париж завтра будет обсуждать только вас.

— Значит, придется заказать новые маски, Василий Петрович, — я философски пожала плечами, хотя сердце уже билось в предвкушении грядущей авантюры. — Только умоляю, давайте обойдемся без костюма Пьеро. У меня на него аллергия.

Граф вопросительно приподнял бровь, не поняв моей шутки, но послушно кивнул. Версаль распахнул перед нами свои двери, и теперь оставалось лишь не потерять голову в этой головокружительной игре.

Глава 82. Смех Бомарше и предвестники бури

Слухи о том, что король Людовик XVI в гневе обещал скорее разрушить Бастилию, чем разрешить постановку «Женитьбы Фигаро», лишь подогрели интерес публики до градуса абсолютного безумия. Запретный плод всегда сладок, а когда он приправлен дерзким, ядовитым юмором Бомарше — от него невозможно отказаться. В конце концов, давление двора сделало свое дело, и монарх сдался.

Театр был взят штурмом.

Когда мы с Василием Петровичем прибыли к парадному подъезду, наша карета едва смогла пробиться сквозь плотную толпу экипажей. Аншлаг был не просто полным — он был историческим. Люди стояли в проходах, сидели на ступеньках, дамы падали в обмороки от духоты и тесноты, но никто не желал покидать зал. Воздух был густым от ароматов дорогих духов, пудры и наэлектризованного ожидания скандала.

Мы заняли места в роскошной ложе бельэтажа. Я смотрела вниз, на бурлящий партер, и чувствовала себя зрителем, который смотрит на веселящихся пассажиров «Титаника» за час до столкновения с айсбергом. Весь цвет Сен-Жерменского предместья, принцы крови, герцоги и фрейлины собрались здесь, сверкая бриллиантами и шелками.

Занавес поднялся. С первых же реплик зал начал взрываться хохотом.

Бомарше не просто шутил — он препарировал общество. Каждая реплика хитроумного слуги Фигаро была метким выстрелом в самые основы сословного строя. Когда со сцены прозвучал знаменитый монолог, обращенный к графу Альмавиве: «Вы дали себе труд родиться, только и всего!» — театр едва не рухнул от оваций.

И самое поразительное заключалось в том, что громче всех аплодировали и хохотали сами аристократы. Они хлопали дерзости, которая была направлена прямо против них самих. Они упивались собственным вольнодумством, играли в просвещенность, совершенно не понимая, что этот смех — звук пилы, подрезающей ветку, на которой они так уютно устроились.

Я обмахивалась веером из страусиных перьев, чувствуя, как по спине ползет холодный пот, несмотря на духоту в ложе. Мой мозг, помнящий уроки истории из двадцать первого века, кричал: «Глупцы! Вы же аплодируете своей собственной гильотине!»

Василий Петрович, сидевший рядом со мной, не разделял всеобщего бурного восторга. В отличие от легкомысленной французской знати, мой муж был тертым русским политиком, пережившим несколько дворцовых переворотов. Он опирался подбородком на серебряный набалдашник своей трости и мрачно смотрел на сцену.

— Бомарше смеется над аристократией, — со вздохом сказал граф, наклонившись ко мне, чтобы перекрыть шум очередного взрыва хохота в зале. — И мы, как последние идиоты, платим ему за то, чтобы он публично хлестал нас по щекам.

Я медленно сложила веер. В этот момент граница между мной — попаданкой Алисой, и графиней Анной Воронцовой — стерлась окончательно.

— Времена меняются, Василий Петрович, — тихо, но твердо ответила я, глядя прямо на смеющуюся, блистательную толпу. — Это только кажется безобидной театральной шуткой. Но закон власти суров и неизменен: над кем смеются, того больше не боятся.

Граф резко повернул ко мне голову. Его умные, проницательные глаза внимательно, словно впервые, изучали мое лицо. В них не было привычной ироничной снисходительности, с которой он обычно слушал женскую болтовню.

— «Над кем смеются, того не боятся...» — задумчиво, пробуя слова на вкус, повторил муж. — Боже правый, Анна. Вам не исполнилось и двадцати, но иногда вы рассуждаете так, словно прожили сотню лет и видели гибель империй. Вы пугаете меня своей прозорливостью.

— Я просто умею слушать, мой дорогой, — я мягко накрыла своей рукой его ладонь, лежащую на трости. — Когда слуга со сцены говорит господину, что тот ничем не лучше него, а господин в ответ лишь смеется, слуга делает вывод, что господин слаб. И рано или поздно слуга придет забрать его дом.

На сцене Фигаро продолжал плести свои интриги, зал рыдал от смеха, а в нашей ложе повисла тяжелая, пророческая тишина.

Граф Воронцов крепко сжал мои пальцы.

— Знаете, душа моя, — тихо произнес он, не сводя глаз с веселящегося партера. — Пожалуй, я напишу своему поверенному в Петербург. Пусть переведет часть наших французских активов в лондонские банки. Кажется, климат в этой прекрасной стране скоро станет весьма нездоровым.

Я облегченно выдохнула. Мой муж был гениален. Нам не нужно было дожидаться революции и террора. Мы насладимся Парижем, станцуем на их знаменитом версальском маскараде, а когда запахнет настоящей гарью — английский туман надежно скроет нас от любых бурь.

Глава 19. Укрощение молний и пророчество для Нового Света

Если Версаль был храмом абсолютизма, то предместье Пасси, где располагалась резиденция американского посланника Бенджамина Франклина, стало местом паломничества вольнодумцев, философов и авантюристов со всей Европы.

Спустя несколько дней после театрального скандала Василий Петрович сообщил, что мы приглашены на ужин к этому удивительному человеку.

— Вы должны его увидеть, Анна, — говорил граф, пока наша карета катилась по осенним улицам. — Этот старик — настоящий гений. Он укротил молнию своим громоотводом, а теперь пытается укротить короля Людовика, выбивая из него миллионы ливров на войну с англичанами.

Особняк де Валентинуа в Пасси гудел, как потревоженный улей. Здесь не было строгих версальских церемоний. Французские аристократки в шелках, философы-энциклопедисты и дипломаты толпились в гостиной, жаждая услышать хотя бы слово от кумира публики.

Сам Бенджамин Франклин сидел в кресле у камина. На фоне расфранченных парижских герцогов семидесятидвухлетний американец выглядел вызывающе просто. На нем был скромный суконный камзол без единой золотой нити, отсутствие пудры открывало его собственные поредевшие седые волосы, а на носу красовались изобретенные им же бифокальные очки. Но его глаза... В этих глазах светился такой острый, пронзительный и цепкий ум, что становилось понятно: этот «простак из лесов» переиграет любого дипломата Старого Света."Так его же на 100 долларовой купюре рисуют! Вернее,нарисуют...Похож..."

Когда Василий Петрович подвел меня к нему, старик тяжело поднялся.

— Ваше Превосходительство, — Воронцов пожал руку американцу. — Позвольте представить вам мою супругу, графиню Анну. Она была так очарована рассказами о ваших научных опытах, что умоляла взять ее с собой.

Франклин снял очки и посмотрел на меня с лукавой, очаровательной улыбкой, от которой на его щеках собрались добродушные морщинки. Он славился своей слабостью к красивым женщинам, и возраст совершенно не мешал ему галантно флиртовать.

— Ах, граф, вы привезли в мой скромный дом настоящее северное сияние, — Франклин поцеловал мою руку с неожиданной для его комплекции легкостью. — Мадам, глядя на вас, я готов поверить, что русские морозы обладают секретом вечной юности. Но неужели столь прекрасную даму действительно интересует электричество, а не новые парижские ленты?

Я мягко забрала свою руку, глядя прямо в его проницательные глаза. Мой час настал.

— Меня интересует не только электричество, месье Франклин, — ответила я на чистейшем английском, что заставило старика удивленно приподнять брови. В Париже все говорили по-французски. — Меня интересует та молния, которую вы и ваши соратники сейчас запускаете в основы старого мира.

Франклин мгновенно подобрался. Добродушный дедушка исчез, перед нами стоял жесткий, расчетливый политик, борющийся за выживание своей новорожденной страны.

— Вы говорите загадками, графиня, — он жестом пригласил нас сесть. — Какую же молнию вы имеете в виду? Нашу скромную борьбу за независимость от британской короны? Многие в Европе считают это лишь обреченным бунтом фермеров.

— Глупцы видят лишь бунт, — я изящно расправила складки своего платья. — Умные люди видят рождение империи.

Василий Петрович, стоявший рядом со мной, не проронил ни слова, но я чувствовала его напряженное внимание. Он позволил мне вести эту партию.

— Империи? — Франклин тихо рассмеялся, но в его смехе не было веселья. — Мы не хотим империи, мадам. Нам претят короли. Мы строим республику.

— Одно другому не мешает, доктор Франклин, — я чуть наклонилась к нему, понизив голос так, чтобы нас не слышали любопытные французские аббаты. — Ваша война с Англией будет тяжелой, но вы победите. Вы объедините свои штаты. И вы создадите нечто такое, чего этот континент, — я махнула рукой в сторону окна, за которым лежал Париж, — еще не видел. Конституцию, основанную на свободе. Государство, где править будет закон, а не родословная.

Американец замер. Его глаза расширились. В 1778 году исход Войны за независимость был еще туманен, а о Конституции США никто даже не начинал говорить.

— Вы пророчествуете, графиня? — хрипло спросил он, впившись в меня взглядом.

— Я просто умею анализировать, месье, — я позволила себе уверенную, загадочную улыбку. Мое знание будущего сейчас работало как самое сильное заклинание. — Ваш Новый Свет станет магнитом для тех, кому тесно в Старом. Пройдет не так много времени — по историческим меркам, разумеется, — и ваши границы раскинутся от одного океана до другого. Ваши фермеры станут титанами промышленности, а ваш флаг будет диктовать волю королям, которые сегодня так снисходительно дают вам деньги.

В гостиной стоял гул голосов, но в нашем углу повисла абсолютная, звенящая тишина. Франклин смотрел на меня так, словно перед ним сидела не двадцатилетняя русская графиня, а Пифия, спустившаяся с дельфийского треножника.

Старик медленно покачал головой.

— Если бы у нашего генерала Вашингтона была хоть половина вашей веры в наше дело, мадам, мы бы уже давно вышвырнули британцев в море, — он снова взял мою руку, но на этот раз в его жесте не было флирта — только глубокое, искреннее благоговение. — Вы подарили старому, уставшему человеку крылья. Пусть Бог сделает ваши слова правдой.

— Он сделает, месье Франклин. Не сомневайтесь, — тепло ответила я.

Когда мы прощались, великий американец лично проводил нас до дверей особняка, чего удостаивались лишь принцы крови. Он смотрел мне вслед так долго, пока карета не скрылась в парижском тумане.

Едва мы отъехали , Василий Петрович откинулся на бархатные подушки и разразился тихим, восхищенным смехом.

— Анна... Душа моя... — граф покачал головой, глядя на меня с нескрываемым обожанием. — Вы невероятны. Вы только что очаровали, заворожили и абсолютно подчинили себе самого опасного и хитрого человека в Париже.

— Я просто сказала ему то, во что он сам хочет верить, мой дорогой, — скромно потупила я глазки, хотя внутри меня все ликовало. — Немного веры и немного геополитики.

— Вы — мое лучшее вложение, графиня Воронцова, — муж нежно привлек меня к себе, целуя в висок. — И я, пожалуй, прислушаюсь к вашему пророчеству. Завтра же прикажу Жозефу купить немного американских долговых обязательств. Если вы правы, через двадцать лет мы озолотимся.

Я счастливо рассмеялась, прижимаясь к его плечу. Василий Петрович был неподражаем. Даже в моих пророчествах он немедленно увидел отличную инвестиционную возможность. В этом мы с ним были абсолютно, пугающе похожи.

Глава 20. Кружева Розы Бертен и тень гильотины

После нашего триумфа у Бенджамина Франклина двери самых закрытых парижских домов распахнулись перед нами настежь. Но если у американского посланника вершилась политика, то настоящая, абсолютная светская власть концентрировалась в совершенно иных местах — в будуарах главных фавориток Марии-Антуанетты.

Получить приглашение в интимные салоны принцессы де Ламбаль и герцогини де Шартр было сложнее, чем аудиенцию у Папы Римского. Эти две дамы были непререкаемыми законодательницами мод, арбитрами изящества и настоящими королевами Сен-Жерменского предместья. Именно в их гостиных решалось, какой оттенок шелка будет носить весь двор в следующем месяце, кого пригласят на малый ужин к королеве, а кто навсегда станет светским изгоем.

Готовилась я к этим визитам как к генеральному сражению.

Моим главным «оружием» стала мадам Роза Бертен — личная модистка Марии-Антуанетты, которую в Париже в шутку называли «Министром моды». За сумасшедшие деньги Василия Петровича она сотворила для меня платье цвета «влюбленной жабы» (нежно-зеленый оттенок, писк того сезона), обильно украшенное брюссельским кружевом, лентами и цветами из шелка. Моя прическа, над которой парикмахер колдовал три часа, представляла собой настоящий сад с вплетенными стеклянными бабочками.

Когда я впервые переступила порог салона принцессы де Ламбаль в Отель-де-Тулуз, я почувствовала себя так, словно попала в зефирную шкатулку.

Всё здесь дышало нежностью, пастельными тонами и беззаботностью. Принцесса Мари-Тереза-Луиза де Ламбаль, нежнейшая, белокурая и хрупкая молодая женщина с меланхоличным взглядом, сидела на софе, окруженная своими верными подругами, среди которых выделялась более энергичная и властная герцогиня де Шартр. Они обсуждали фасоны шляпок, новые духи от Убигана и предстоящий королевский бал-маскарад.

— Ах, графиня Воронцова! — принцесса де Ламбаль приветливо протянула мне руку. Вблизи она казалась еще более хрупкой, почти прозрачной. — Королева так много рассказывала о вашей проницательности. Ваше платье просто charmant! Роза превзошла саму себя.

— Благодарю вас, Ваше Высочество, — я опустилась в безупречном реверансе, мягко улыбаясь. — Но даже шедевры мадам Бертен меркнут перед тем изяществом, которым пронизан ваш дом. В Петербурге мы лишь пытаемся подражать вашему непревзойденному вкусу.

Лесть была грубоватой по меркам двадцать первого века, но в Версале она работала как часы. Дамы благосклонно заулыбались, приглашая меня в свой тесный, надушенный кружок.

Я старалась изо всех сил. Я играла роль идеальной собеседницы: рассказывала им забавные, слегка приукрашенные истории о катании на ледяных горах в России, восхищалась их собачками, искусно вставляла реплики о последних театральных сплетнях. Герцогиня де Шартр одобрительно кивала, а принцесса де Ламбаль то и дело заливалась тихим, серебристым смехом, касаясь моей руки своим кружевным веером.

Я пила изысканный чай из севрского фарфора, улыбалась им в ответ и чувствовала, как внутри меня медленно, липкой волной поднимается первобытный, ледяной ужас.

Мой внутренний историк, разбуженный видом этих беспечных женщин, безжалостно подкидывал мне картины будущего.

Я смотрела на принцессу де Ламбаль. На ее милую, добрую улыбку, на тонкую, лебединую шею, украшенную узкой бархатной ленточкой, на ее изящные белые ручки. И не могла отделаться от страшного видения.

1792 год. Всего через четырнадцать лет. Сентябрьские убийства. Эту самую нежную, преданную королеве женщину растерзает обезумевшая революционная толпа. Ее изобьют, изувечат, а эту самую прекрасную белокурую голову, которой я сейчас так мило улыбалась, насадят на пику и понесут по улицам Парижа, чтобы показать из окна тюрьмы Тампль рыдающей Марии-Антуанетте.

У меня внезапно пересохло в горле. Фарфоровая чашка в моих руках едва заметно дрогнула, издав тихий звон.

— Графиня, вам нехорошо? — заботливо спросила де Ламбаль, склонив ко мне свою хорошенькую головку. — Вы побледнели. Возможно, в салоне слишком натоплено?

— Нет-нет, Ваше Высочество, — я заставила себя сделать глоток чая и растянула губы в самой безмятежной улыбке, на которую была способна. — Просто вспомнила, как сильно качало наш корабль в Северном море. Мимолетная дурнота. Рядом с вами так уютно, что все тревоги забываются.

Она понимающе улыбнулась и перевела разговор на новую постановку в Опере.

Они ничего не знали. Они сидели на вершине вулкана, пили нектар и обсуждали цвет лент, в то время как магма под ними уже начинала закипать. Эти женщины были законодательницами мира, который был обречен на полное, кровавое уничтожение.

Я продолжала смеяться, обсуждать с герцогиней де Шартр крой рукавов и обещать принцессе прислать рецепт русских медовых пряников. Я сделала всё, чтобы стать своей в их блистательном кругу. Их покровительство было мне необходимо для абсолютной безопасности и триумфа при дворе.

Но выходя из Отель-де-Тулуз и садясь в свою карету, я почувствовала, как по спине катятся капли холодного пота.

«Мы не задержимся здесь надолго, — твердо пообещала я себе, глядя на проплывающие мимо парижские улицы. — Как только Василий Петрович закончит свои финансовые дела, мы уедем. В Англию, в Италию, куда угодно. Я не желаю быть здесь, когда этот кукольный домик рухнет».

Глава 21. Ярмарка тщеславия и философия за карточным столом

Декабрьский Париж закружил меня в таком бешеном водовороте визитов, приемов и развлечений, что я едва успевала менять наряды. До Рождества оставалось всего две недели, и французская столица, казалось, решила сжечь все свои запасы энергии в едином праздничном огне.

Каждое утро Жозеф приносил мне на серебряном подносе гору надушенных конвертов. Приглашения сыпались от самых влиятельных домов аристократического Парижа: балы, малые ужины, музыкальные вечера. Где-то за океаном полыхала война с Англией, Бенджамин Франклин вел изнурительные переговоры, гили солдаты, но здесь, в Сен-Жерменском предместье, это ровным счетом никого не интересовало.

— Война? Ах, какая скука, графиня! — отмахивались дамы в салонах, обмахиваясь расписными веерами. — Вы лучше скажите, как вам новая постановка в опере-комик?

Театр был настоящей религией Парижа. Главным культурным событием сезона считалось посещение Комеди Франсез. Именно в этом, 1778 году, французская столица стала свидетельницей невероятного триумфа Вольтера. И хотя великий старец ушел из жизни несколько месяцев назад, поход в театр, чтобы прикоснуться к легенде и посмотреть пьесы, на которых еще витал дух его недавнего присутствия, оставался абсолютным, непререкаемым трендом. Ложи бронировались на недели вперед.

Но если Вольтер царил на сцене, то в умах аристократии безраздельно властвовал другой философ — Жан-Жак Руссо.

Это было поистине комичное зрелище для моего прагматичного ума из двадцать первого века. Мы собирались в роскошных, залитых светом тысячесвечовых люстр салонах. Дамы в шелках, стоимостью в годовой бюджет небольшой деревни, играли пасторальные мелодии на клавесине, читали друг другу возвышенные стихи и с придыханием обсуждали идеи Руссо о «возврате к природе» и естественной простоте. Никто из этих «любителей природы», разумеется, не согласился бы прожить в деревне без армии слуг и дня, но рассуждать об этом было невероятно модно.

Особенно нелепо эта философия простоты смотрелась на фоне наших причесок.

К зиме мода на «пуфы» достигла своего гротескного пика. Каркасные прически парижских модниц, и мои в том числе, теперь возвышались на семьдесят сантиметров, а то и выше! Бедным парикмахерам приходилось вставать на табуретки, чтобы закрепить на самом верху этого сооружения композицию из лент, цветов, корзин с фруктами или даже миниатюрных кораблей с парусами. Мои шеи и спина постоянно ныли от тяжести.

Каждая дневная прогулка в парке Тюильри или Люксембургском саду превращалась в грандиозное дефиле. Мы чинно прохаживались по аллеям, демонстрируя друг другу шедевры Розы Бертен, едва удерживая равновесие под тяжестью своих причесок, и благосклонно кивали знакомым.

Однако вечерний досуг Парижа был куда более разнообразным и демократичным. Когда аристократам наскучивали возвышенные беседы, они устремлялись на бульвары.

Мы с Василием Петровичем часто инкогнито, скрыв лица за бархатными полумасками, посещали открытые кафе и народные ярмарки. Там, среди балаганов, жонглеров и глотателей огня, кипела настоящая жизнь. В воздухе пахло жареными каштанами и горячим вином. Прямо на площадях устраивались танцы, и мы с мужем, забыв о статусе, с удовольствием отплясывали веселые котильоны под звуки скрипок, а небо над нашими головами то и дело расцветало огнями пышных фейерверков. В эти моменты старый граф смеялся как мальчишка, а я чувствовала себя абсолютно, безоговорочно счастливой.

Но как только часы пробивали полночь, наступало время главной, самой темной и азартной страсти Парижа — карточных игр.

В закрытых комнатах роскошных особняков, в густом дыму дорогих сигар и приглушенном свете свечей, аристократия проводила долгие часы за игрой в фараон, брелан, пикет и ломбер. Ставки здесь делались поистине астрономические.

Я часто сидела позади кресла своего мужа, наблюдая за игрой. Василий Петрович играл мастерски: холодно, расчетливо и всегда вовремя останавливался. Но многие другие теряли головы. За одну ночь за зеленым сукном проигрывались родовые замки, фамильные бриллианты и целые состояния. Я видела, как молодые виконты бледнели, как мел, сбрасывая последние карты, и понимала, что эта безумная страсть к риску и драме — еще один симптом тяжело больного общества, спешащего насладиться жизнью перед неминуемой катастрофой.

И конечно мой муж дал мне не мало уроков карточной игры.

Две недели до Рождества. Париж сверкал, танцевал, проигрывал миллионы и говорил о возвышенном, упрямо не желая замечать, как неумолимо тикают часы истории. Я же просто старалась запомнить каждый миг этого великолепного, обреченного карнавала, крепко держась за руку своего умного и прагматичного мужа.

Глава 22. Версальский маскарад и броня из китового уса

Если я ожидала от знаменитого королевского бала-маскарада в Версале ожившей сказки, то меня ждало жестокое разочарование. То, что воспевалось во французских романах как вершина романтики и изящества, на деле оказалось настоящим, безумным хаосом.

В ту среду Зеркальная галерея и прилегающие к ней залы превратились в бурлящий, неконтролируемый океан. Тысячи людей, скрывших свои лица за шелковыми, бархатными и кружевными полумасками, словно сорвались с цепи. Строгий версальский этикет, который еще вчера регламентировал каждый вздох, был отброшен за ненадобностью. Маска дарила абсолютную анонимность, а анонимность, как известно моему внутреннему аналитику из двадцать первого века, всегда порождает безнаказанность и распущенность.

Воздух в залах был густым, как сироп. Смесь тяжелых духов, запаха горячего воска от тысяч свечей и испарины множества разгоряченных тел создавала невыносимую духоту. Музыку оркестра почти полностью заглушал гвалт голосов, пьяный смех и визг кокетливых дам, убегающих от своих кавалеров по лабиринтам дворца.

Мы с Василием Петровичем оказались разлучены почти сразу — толпа ряженых арлекинов, римских богов и восточных пашей просто отрезала его от меня возле буфета с шампанским.

Оставшись одна в этой бурлящей человеческой каше, я попыталась пробраться к стене, но это оказалось ошибкой. В толпе, почувствовав одинокую и, судя по бриллиантам, весьма состоятельную добычу, ко мне тут же начали стягиваться любители маскарадных приключений.

В уши полился скабрезный шепот на французском, чье-то горячее дыхание обдало мою шею, а затем нахалы осмелели и начали распускать руки.

Какой-то «Пьеро» попытался ухватить меня за талию, а другой, скрытый за маской устрашающего быка, нагло потянулся к моему бедру. Любая благовоспитанная барышня восемнадцатого века на моем месте должна была бы лишиться чувств, забиться в истерике или стать легкой жертвой дворцовых соблазнителей.

Но они не учли двух вещей: моего менталитета Алисы и... моей одежды.

Внезапно я поняла, что нахожусь в абсолютной, стопроцентной безопасности. Мой придворный наряд был не просто платьем — это был настоящий, непробиваемый средневековый доспех!

Рука сластолюбивого «Пьеро», попытавшаяся стиснуть мою талию, наткнулась на жесткий, как сталь, корсет из плотного китового уса, пробить который не смогла бы, наверное, и пуля. А «бык», искавший мое бедро, беспомощно застрял в необъятных фижмах — проволочном каркасе юбки, который делал меня шириной с небольшую карету. До моего настоящего тела было просто физически не добраться! Я находилась внутри этого шелкового танка и чувствовала себя абсолютно неуязвимой.

Страх мгновенно сменился яростью и холодным, расчетливым азартом.

Я резко развернулась. В моей руке был тяжелый, дорогой веер, украшенный перламутром и пластинами из слоновой кости. Сложив его резким щелчком, я превратила изящный аксессуар в отличную дубинку.

Хрясь!

Перламутровый край веера с силой опустился на тянущиеся ко мне пальцы «Пьеро». Мужчина взвыл и отдернул руку.

— Уберите свои лапы, сударь, пока я не сломала вам запястье! — рявкнула я на чистом французском, безжалостно обрушивая веер на костяшки второго нахала. Щелк! Щелк! — А если вам так не терпится потрогать китовый ус, отправляйтесь в порт и купите себе корсет!

Нападавшие, совершенно не ожидавшие такого яростного и болезненного отпора от одинокой дамы, опешили и попятились, растирая ушибленные руки.

Я, тяжело дыша и воинственно сжимая свой сложенный веер, словно шпагу, стала решительно пробиваться сквозь толпу. Не знаю, что больше распугивало зевак — мое свирепое выражение лица под сапфировой полумаской или беспощадные удары слоновой костью, которые я раздавала направо и налево всем, кто пытался приблизиться к моим фижмам ближе, чем на полметра.

Наконец, впереди мелькнул знакомый расшитый золотом кафтан. Василий Петрович, орудуя своей тростью как ледоколом, пробивался мне навстречу.

— Анна! — он схватил меня за локоть, с тревогой вглядываясь в мое лицо. — Вы целы? Я потерял вас в этом содоме!

— Цела, мой дорогой, но с меня довольно королевского гостеприимства! — процедила я, поправляя сбившийся набекрень «пуф». — Умоляю, увезите меня отсюда. Этот маскарад — просто пошлая давка.

Граф Воронцов, мгновенно оценив мое раскрасневшееся лицо и крепко зажатый в руке веер, усмехнулся.

— Похоже, моя дорогая, кто-то имел неосторожность проверить на прочность вашу добродетель и весьма об этом пожалел?

— Они проверили на прочность мой корсет и познакомились с моим веером, — мрачно отрезала я. — Поехали домой, Василий Петрович. Мне срочно нужен глоток чистого воздуха.

Мы покинули Версаль задолго до полуночи, оставив за спиной безумный хаос карнавала. Откинувшись на мягкие бархатные подушки нашей кареты, я стянула с лица маску и с облегчением рассмеялась. Мой пожилой, но такой понимающий муж смеялся вместе со мной, целуя мои костяшки, сжимавшие спасительный веер.

Версальские соблазны оказались мне не по зубам, вернее, я оказалась не по зубам версальским соблазнителям. И слава богу. Парижская ночь плыла за окном, а я твердо знала: моя крепость всегда при мне.

Глава 23. Послевкусие Версаля и откровенность у камина

Когда наша карета въехала во внутренний двор особняка в Сен-Жерменском предместье, над Парижем уже занимался тусклый, холодный рассвет.

Избавление от версальского наряда было похоже на изгнание бесов. Когда горничные наконец сняли с меня гигантский «пуф», расшнуровали стальной корсет и стянули необъятные фижмы, я рухнула на мягкие перины нашей кровати с таким стоном облегчения, словно только что вернулась с каторжных работ, а не с королевского праздника. Оставшись в одной тонкой батистовой сорочке, я свернулась калачиком, наслаждаясь забытым чувством свободы в собственных легких.

Двери тихо отворились. В спальню вошел Василий Петрович.

Он уже успел смыть пудру, избавиться от тяжелого парадного кафтана и переодеться в свой любимый домашний шлафрок из персидской парчи. В руках он нес два хрустальных бокала с золотистым коньяком. Муж неслышно подошел к кровати, поставил бокалы на прикроватный столик и присел на край матраса.

В неровном свете камина, отбрасывающем теплые блики на стены спальни, его лицо казалось уставшим, но глаза смотрели на меня с удивительной, всепонимающей нежностью.

— Я вижу, что вы разочарованы в Париже и Версале, моя дорогая? — тихо спросил граф, протягивая мне бокал.

Я села, кутаясь в одеяло, и сделала маленький глоток. Коньяк обжег горло, разгоняя по телу приятное тепло, вытесняющее остатки нервного напряжения.

— В жизни всегда так, — со вздохом ответила я, глядя на танцующее в камине пламя. — Ждешь грандиозного праздника, волшебства, читаешь об этом в романах... а получаешь пошлую давку, липкие руки и горькое разочарование. Этот их хваленый Версаль — просто красивый, гниющий изнутри муравейник.

Василий Петрович чуть наклонил голову, внимательно изучая мое лицо. В его взгляде не было ни капли насмешки, только глубокое, искреннее уважение.

— Вы мудры не по годам, моя милая, — мягко произнес он, касаясь моей щеки теплыми, сухими пальцами. — Большинство женщин вашего возраста отдали бы полжизни, чтобы хоть одним глазком взглянуть на Зеркальную галерею. Они слепы в своем тщеславии. А вы... вы видите суть вещей. Мне невероятно повезло с вами, Анна.

Его слова, сказанные так просто и так искренне, внезапно пробили какую-то невидимую плотину внутри меня.

Я смотрела на этого человека — немолодого, с седеющими волосами и морщинками у глаз. Он не был сказочным принцем на белом коне, не клялся мне в безумной страсти под луной, как это делал трусливый Куракин. Но именно этот прагматичный старый граф стал моей единственной каменной стеной в этом жестоком веке. Он дал мне защиту, свободу, богатство и, что самое главное, он видел во мне равного партнера, а не красивую куклу. Он понимал меня лучше, чем кто-либо другой.

Меня захлестнула такая острая, пронзительная волна благодарности и совершенно искренней, женской привязанности, что все светские условности вылетели у меня из головы.

Я резко отставила бокал на столик. Подавшись вперед, я обхватила лицо мужа ладонями и страстно, крепко поцеловала его в губы, вкладывая в этот поцелуй весь свой пыл и всё облегчение от того, что я здесь, с ним, а не в этом безумном королевском балагане.

Василий Петрович глухо выдохнул, мгновенно отвечая на поцелуй, и его руки уверенно легли на мою талию, притягивая меня ближе.

Оторвавшись от его губ, я тяжело задышала. Мой внутренний житель двадцать первого века окончательно взял верх над благовоспитанной графиней восемнадцатого столетия.

— Пошли они все к черту! — с чувством, громко и совершенно не по-аристократически выдохнула я, отбрасывая в сторону одеяло. — И Версаль, и король, и все эти идиоты в масках! У нас есть мы.

Граф замер. Его брови взлетели вверх, а в глазах вспыхнуло неподдельное изумление, смешанное с хулиганским восторгом.

— Ого? — вырвалось у него.

Он откинул голову назад и разразился таким искренним, раскатистым смехом, что, казалось, задребезжал хрусталь на столике.

— Боже правый, Анна! — отсмеявшись, простонал он, глядя на меня горящими, внезапно помолодевшими глазами. — «К черту»? Какая восхитительная, варварская экспрессия! Вы не перестаете меня удивлять. Знаете, когда вы вот так ругаетесь и сверкаете глазами, вы становитесь еще более желанной.

— Тогда к черту и разговоры, мой дорогой граф, — промурлыкала я, решительно стягивая с него парчовый шлафрок и толкая его спиной на подушки.

За окном занимался хмурый парижский день, предвещающий скорые бури для всей Франции. Но в нашей спальне было тепло, надежно и невероятно хорошо. Пусть аристократия танцует на краю пропасти, ожидая свою гильотину. Моя революция свершалась прямо здесь, и, в отличие от французской, она была абсолютно бескровной и потрясающе приятной.

Глава 24. Замки Луары и миланская тряска

Зима на стыке 1778 и 1779 годов,очень теплая,надо признать, пролетела для нас с Василием Петровичем как один долгий, искрящийся праздник, который мы, впрочем, научились дозировать по собственному усмотрению.

Когда бесконечные приемы, театральные премьеры и политические дебаты в парижских салонах начинали нас утомлять, мы просто сбегали из столицы. Граф оказался идеальным спутником для путешествий. Мы нанимали легкий экипаж и отправлялись в долину Луары. Там, бродя по гулким, холодным анфиладам старинных замков — Шамбора, Шенонсо, Амбуаза, — мы словно выпадали из времени. А в январе мы совершили поездку в заснеженный Реймс, где бродили под сводами великого собора, помнящего коронации десятков французских монархов, и дегустировали лучшее шампанское прямо в прохладных подвалах местных виноделов.

И конечно мы потратили кучу денег на книги.Мой муж был тот еще библиофил.Мы посетили кучу букинистов и он радовался как ребенок когда я помогала найти ему редкий экземпляр.

К концу зимы пришли туманы,они смешивались с дымом печей и каминов в неприятный и вонючий смог.Решительно невозможно было открыть окно,а тем более гулять по улицам.

Но к февралю 1779 года парижская промозглость окончательно нас доконала. Небо над Иль-де-Франс, казалось, навсегда затянуло серой, плачущей пеленой, а в воздухе всё явственнее пахло политической грозой.

— Пора уносить ноги, душа моя, — решительно заявил однажды за завтраком Василий Петрович, откладывая свежий номер «Меркюр де Франс». — Пусть господин Бомарше и американские друзья развлекают короля без нас. Мои старые кости требуют настоящего солнца. Мы едем на юг.

Сборы были недолгими, благо Жозеф и Архип работали как слаженный часовой механизм. В середине февраля наш кортеж покинул Париж и двинулся к Средиземному морю.

Дорога до Марселя заняла пару недель, но когда в лицо ударил соленый, теплый морской ветер, я поняла, что оно того стоило. В Марселе Архип зафрахтовал крепкое торговое судно, и мы, погрузив свои бесчисленные сундуки, отплыли в Геную. Морской переход оказался на удивление приятным. Ласковые волны Лигурийского моря убаюкивали, а солнце припекало так, что я впервые за долгие месяцы сняла тяжелую меховую накидку.

Италия встретила нас запахом цитрусовых, криками чаек и... грандиозным логистическим провалом.

Наши роскошные, сшитые на заказ петербургские кареты на мягких рессорах пришлось продать еще во Франции — тащить их морем было слишком хлопотно и дорого. Поэтому в порту Генуи Архипу пришлось нанимать местный транспорт для путешествия на север, в Милан.

О, эта наемная итальянская карета! Мой избалованный двадцать первым веком позвоночник, едва привыкший к относительным удобствам экипажей Воронцова, взвыл от ужаса в первый же час пути.

Это был не экипаж. Это было орудие инквизиции на четырех колесах.

Кабина, обитая потертым, пахнущим пылью и старой кожей бархатом, крепилась на таких жестких ремнях, что мы чувствовали каждый камешек на размытом весенними дождями генуэзском тракте. Из щелей в рассохшихся дверцах немилосердно дуло, а наемные лошади, казалось, поклялись умереть от старости прямо на полпути.

Путешествие до Милана слилось для меня в одну сплошную, мучительную пытку. Мы с графом подпрыгивали на ухабах, рискуя пробить головами крышу.

— Василий Петрович! — простонала я на очередной рытвине, хватаясь за специальную кожаную петлю, чтобы не слететь с сиденья. — Если мы доберемся до Милана живыми, я лично закажу мессу за упокой души того, кто построил эту телегу!

Граф, который держался обеими руками за свою трость, чтобы сохранить хоть какое-то подобие аристократической осанки, мрачно усмехнулся:

— Боюсь, душа моя, этого мерзавца не пустят даже в чистилище. Держитесь. В Италии превосходное искусство, но отвратительные рессоры.

Мы въехали в Милан измученные, пыльные, с синяками на боках и в абсолютно скверном настроении. Заселившись в приличную гостиницу, я проспала почти сутки, отказываясь выходить из комнаты.

Но на следующий день Милан искупил все наши дорожные страдания.

Выйдя на главную площадь города, я замерла, забыв о ноющей спине. Прямо передо мной возвышался Дуомо — Миланский собор.

Это была не просто архитектура. Это была застывшая в белом мраморе готическая симфония. Тысячи резных скульптур, сотни стрельчатых шпилей, вонзающихся в ярко-синее ломбардское небо, казались совершенно невесомыми, словно сплетенными из каменных кружев.

Мы с Василием Петровичем долго стояли на площади, задрав головы. Граф, оживившись, принялся увлеченно рассказывать об истории строительства этого чуда, которое возводили несколько веков. А я смотрела на сияющий на солнце мрамор и понимала: Италия стоила каждой отбитой на ее дорогах косточки. Наш южный вояж только начинался, и впереди нас ждала вся Европа.

Глава 25. Флорентийские иллюзии и цена тосканского гостеприимства

Если бы меня попросили описать март и апрель 1779 года одним словом, я бы, не задумываясь, ответила: калейдоскоп.

После миланской встряски мы, наконец, обзавелись более приличным, пусть и не таким роскошным, как наши петербургские, экипажем, и наш вояж на юг превратился в сплошное, непрерывное эстетическое наслаждение. Весна в Италии — это не робкое пробуждение природы, к которому я привыкла в России. Это буйный, красочный взрыв. Воздух полнился сладким, дурманящим ароматом цветущих лимонных и апельсиновых деревьев, а солнце согревало так щедро, что я окончательно забросила на дно сундука все свои бархатные накидки, переодевшись в легкие шелка.

Василий Петрович оказался идеальным чичероне — гидом, о котором можно было только мечтать. Его энциклопедические знания, приправленные тонким юмором и абсолютным равнодушием к туристической суете, открывали для меня Италию с самой лучшей стороны.

Сначала была Флоренция.

Колыбель Возрождения встретила нас терракотовыми крышами и строгим величием палаццо. Мы часами бродили по галерее Уффици, где мой муж, словно старых знакомых, представлял мне полотна Боттичелли и Тициана. Для моего ума, привыкшего к цифровым копиям на экранах smartphones в прошлой жизни, стоять в полуметре от этих шедевров, видеть каждый мазок кисти гения, было сродни религиозному откровению. Флоренция была спокойной, утонченной и дышала достоинством.

Одним из главных моих потрясений стал знаменитый Понте-Веккьо — древнейший мост через реку Арно. Мой внутренний историк помнил, что когда-то здесь пахло тухлым мясом из-за мясных лавок, но Фердинанд I еще в XVI веке разогнал мясников, заменив их ювелирами. В 1779 году мост представлял собой хаотичное, но безумно очаровательное нагромождение крошечных деревянных домиков-мастерских, буквально свисавших над желтоватой водой. Воздух здесь был пропитан запахом дорогой кожи, плавленого воска и разогретого металла. Солнечные лучи дробились в витринах, за которыми сверкали тяжелые золотые цепи флорентийского плетения, камеи и россыпи речного жемчуга.

Я шла под руку с Василием Петровичем, с интересом разглядывая эту ярмарку тщеславия, а мой мозг инвестора лениво подсчитывал маржинальность местного бизнеса.

— Душа моя, если вы будете так сурово смотреть на эти гарнитуры, местный мастер решит, что вы планируете купить его лавку вместе с подмастерьями, — с улыбкой заметил граф, легонько сжав мои пальцы.

— Я просто думаю, Василий Петрович, что в Петербурге за эти кружева из золотой проволоки наши модницы переплатили бы втрое, — отозвалась я, кокетливо повернув кружевной зонтик.

Однако Тоскана решила проверить нас на прочность не искусством, а банальной человеческой жадностью. Вечером мы отправились отужинать в одну из самых респектабельных локанд неподалеку от Пьяцца делла Синьория. Заведение славилось запеченной дичью и тосканскими винами. Ужин действительно был неплох: нежная перепёлка с травами, свежий хлеб и густое Кьянти. Но когда слуга с поклоном принес счет, написанный на куске плотной бумаги, мой «внутренний аудитор» из двадцать первого века буквально взвыл.

Сумма, выведенная витиеватым почерком хозяина заведения, была астрономической. Нам попытались вписать «налог на иностранный экипаж», «гербовый сбор за хрустальные кубки» и, вишенкой на торте, стоимость вина увеличили ровно в пять раз по сравнению с ценой в меню. Расчет был прост и циничен: богатые русские аристократы, швыряющие золото направо и налево, не станут вчитываться в каракули и заплатят не глядя, дабы не терять лица.

Я почувствовала, как внутри закипает чистое, профессиональное возмущение бухгалтера, уличившего контрагента в наглом подлоге. Я перевела взгляд на мужа. Василий Петрович, скользнув глазами по счету через лорнет, даже не нахмурился. Напротив, его губы тронула та самая ледяная, уничтожающая улыбка, которую я уже видела во время петербургских интриг.

— Какое поразительное заведение, — мягко произнес граф по-французски, обращаясь к подошедшему хозяину — толстому тосканцу в напудренном парике, исходившему подобострастным потом. — Любезный, скажи мне, а в стоимость этой перепёлки входил её личный визит к Папе Римскому за благословением? Или это вино выдавлено лично пальцами великого герцога Леопольда?

Хозяин локанды растерянно моргнул, его улыбка слегка натянулась.

— О, ваше сиятельство... это особый сбор для благородных путешественников из северных стран... правила Тосканы...

— Правила Тосканы, любезный, я знаю лучше тебя, поскольку состоял в переписке с флорентийским кабинетом еще до того, как ты научился разбавлять Кьянти водой, — Василий Петрович медленно опустил счет на стол и со стуком поставил на него набалдашник своей трости из слоновой кости. — Мой секретарь Жозеф завтра же нанесет визит городскому магистрату. Думаю, им будет крайне интересно узнать, почему в твоих книгах иностранцы платят личный налог, который не поступает в казну великого герцога. Это называется мошенничеством, сударь. А в Италии за это всё еще можно познакомиться с устройством местной тюрьмы.

Толстяк побледнел так резко, что пудра на его щеках показалась серой. Его спесь испарилась в секунду. Он понял, что перед ним не «дикие русские варвары» с бездонным кошельком, а тертый европейский дипломат, способный уничтожить его бизнес одним щелчком пальцев.

— Милорд... произошла чудовищная ошибка! Писарь... глупый мальчишка всё перепутал! — запричитал хозяин, спешно выхватывая бумагу. — Для таких высоких гостей ужин, разумеется, за счет заведения! В знак почтения!

— За счет заведения мы не пьем, — сухо отрезала я, извлекая из шелкового ридикюля несколько серебряных монет — ровно столько, сколько стоил ужин по честной цене. — Ошибки нужно исправлять, сударь. Но репутация — это то, что не купишь ни за какие сборы.

Мы покинули локанду под непрекращающиеся поклоны испуганного ресторатора. Выйдя на прохладную улицу, я посмотрела на мужа и тихо рассмеялась.

— Василий Петрович, вы были великолепны. Из вас получился бы прекрасный финансовый инспектор.

— В гвардии, Анна, нас учили не только воевать, но и пресекать воровство интендантов, — лукаво подмигнул граф, подставляя мне локоть. — Поверьте, флорентийские лавочники куда трусливее наших тыловых прапорщиков. Едем в Венецию, душа моя. Там мошенники куда изящнее.

Глава 26. Венецианские тени и сталь

Затем мы свернули к побережью и на несколько дней окунулись в магию Венеции.

Город на воде оглушил нас плеском волн о мраморные ступени палаццо и криками гондольеров. Мы скользили по Гранд-каналу в изящной черной гондоле, и Василий Петрович, укрыв мои плечи кашемировой шалью от вечерней сырости, рассказывал легенды о дожах и коварных отравителях. Я смотрела на знаменитые венецианские маски в лавках у площади Сан-Марко и улыбалась, вспоминая версальский маскарад. Здесь маска была душой города, его поэзией, а не просто прикрытием для пошлых интриг.

Венецианские вечера были сотканы из лиловых сумерек, мерцания масляных фонарей и зыбких отражений в темной воде каналов. Но под этой романтической вуалью скрывался хищный, загнивающий город, где аристократы проигрывали состояния в казино Ридотто, а в темных переулках-калле заправляли наемные убийцы-брави и грабители.

В один из вечеров мы возвращались с музыкального вечера в Палаццо Барбариго. Наш гондольер — крепкий венецианец в полосатой рубахе и шляпе с лентой, который весь путь до этого напевал баркаролы, — внезапно свернул с широкого, относительно освещенного Гранд-канала в лабиринт узких, мрачных водных улочек.

Вокруг мгновенно сгустилась душная, пахнущая тиной и старым деревом темнота. Стены облупившихся палаццо нависали над нами так близко, что, казалось, можно было коснуться их руками. Звуки праздничной Венеции растаяли, сменившись лишь зловещим хлюпаньем воды под веслом.

— Куда ты нас везешь, любезный? — спокойно спросил Василий Петрович, но его рука, лежавшая на кашемировой шали на моем плече, едва заметно напряглась.

— Обходной путь, синьор... На Гранд-канале затор из баркасов... — глухо отозвался гондольер, не оборачиваясь.

Мой внутренний аналитик мгновенно выдал сигнал: Критический уровень угрозы. Ловушка. В фильмах моей прошлой жизни такие сцены всегда заканчивались плохо.

Гондола мягко ткнулась носом в прогнившие деревянные сваи возле глухого, заброшенного sottoportego — крытого прохода между домами, куда не проникал ни один луч света. Гондольер резко бросил весло и перепрыгнул на ступени, исчезая в тени. Лодку качнуло.

Из темноты арки бесшумно вынырнули трое. Лица их были скрыты кусками грязной ткани, в руках поблескивали длинные венецианские стилеты и тяжелые дубинки. Они действовали слаженно, явно не в первый раз промышляя грабежом богатых иностранных туристов, застрявших в глухих rio.

— Синьор, синьора... Не нужно кричать, — сиплый голос с сильным венецианским диалектом разрезал тишину. — Отдайте кошелек, часы и колье вашей прекрасной дамы, и, возможно, вы доживете до утра.

Сердце у меня ушло в пятки. Adrenaline хлынул в кровь, парализуя горло. Я инстинктивно прижала руку к шее, где под шалью пряталась жемчужная нить. «Вот и съездила в отпуск, — пронеслось в голове. — Сейчас нас зарежут в этой сырости, и никто не найдет концов».

Я приготовилась закричать, но Василий Петрович действовал быстрее моего страха.

Он не стал вставать, чтобы не перевернуть шаткую гондолу. На его лице не отразилось ни тени паники. С поистине британским хладнокровием и легким вздохом разочарования он взял в правую руку свою неизменную трость с набалдашником из слоновой кости.

Щелк.

Этот тихий металлический звук показался мне громче пушечного выстрела. Пожилой граф плавным, отточенным движением крутанул костяную рукоять. В следующую секунду ночную темноту прорезал холодный, хищный блеск тонкого, гибкого клинка из великолепной толедской стали, скрытого внутри бамбукового древка.

В этот момент я вспомнила, что мой шестидесятилетний муж — не просто сибарит и коллекционер Вольтера. Он был офицером гвардии, участвовавшим в Семилетней войне и дворцовом перевороте шестьдесят второго года. И мышечная память воина оказалась прочнее возраста.

— Отойди от лодки, шваль, — бросил Василий Петрович на безупречном итальянском, и его голос прозвучал как удар хлыста. — Или ваши кишки украсят этот замечательный канал.

Один из нападавших — самый крупный, с дубинкой — с руганью бросился вперед, пытаясь достать графа сверху. Василий Петрович действовал со скоростью атакующей гадюки. Короткий выпадок прямо из сидячего положения — сталь свистнула в воздухе.

— Слышь! — взвыл бандит, роняя дубинку в воду. Клинок графа с хирургической точностью пробил его запястье, распоров кожу и сухожилия. Blood брызнула на мраморные ступени.

Второй грабитель попытался ткнуть стилетом в сторону графа, но Воронцов неуловимым финтом отбил удар, и его шпага молниеносно скользнула вперед, вонзившись нападавшему в плечо. Старик двигался с грацией и точностью мастера фехтования.

— Дьявол! Это не старик, это чернокнижник! — закричал третий, который даже не успел вступить в бой.

Увидев, как двое его подельников корчатся от боли, заливая кровью ступени, и как холодные серые глаза русского графа обещают им немедленное отправление к праотцам, последний налетчик бросился наутек по темному коридору. Раненые бандиты, скуля и зажимая раны, последовали за ним, растворяясь в венецианских лабиринтах.

Наш испуганный гондольер, сообразивший, что его наниматель в одиночку вырезал местную банду, выскочил из темноты и упал на колени прямо на скользкий камень, истово крестясь и умоляя о пощаде.

Василий Петрович аккуратно вытер окровавленный кончик клинка о край бархатной подушки гондолы, плавно вставил его обратно в трость до характерного щелчка и повернулся ко мне. Напудренный парик его даже не сбился.

— Вы не ушиблись, Анна? — заботливо спросил он, поправляя сползшую с моего плеча кашемировую шаль.

Я смотрела на него круглыми от шока глазами, чувствуя, как адреналиновая дрожь сменяется невероятным, буйным восторгом. Мой муж только что в одиночку раскидал банду грабителей, как заправский Джон Уик восемнадцатого столетия.

— Я... я в полном порядке, Василий Петрович, — выдохнула я, чувствуя, как внутри разливается горячая волна гордости и искреннего восхищения этим мужчиной. — Но, признаться, ваша трость — это лучшее произведение искусства, что я видела в Италии.

Граф довольно рассмеялся, его глаза весело блеснули под слоем пудры.

— Старая привычка, душа моя. В Европе нынче неспокойно, а хорошая сталь бережет кошелек лучше любого протокола. Любезный! — рявкнул он на гондольера, заставив того вздрогнуть. — Бери весло и вези нас к площади Сан-Марко самым коротким путем. И если я замечу, что лодка повернула не туда, моя трость снова захочет прогуляться.

Оставшуюся часть пути мы проделали в идеальной тишине, нарушаемой лишь яростными гребками насмерть перепуганного лодочника. Венеция показала свои зубы, но сталь Воронцова оказалась прочнее.

Глава 27. Римские фальшивки и вечный неаполитанский апофеоз

Но настоящим потрясением стал Рим.

Вечный город подавлял своим масштабом. Когда мы стояли на арене Колизея, глядя на прорастающую сквозь древние камни весеннюю траву, я физически ощутила, как беспощадно время.

— Подумайте только, Анна, — негромко произнес муж, опираясь на свою трость и оглядывая грандиозные руины. — Когда-то здесь решались судьбы мира, ревели трибуны и лилась кровь во славу императоров. А теперь мы с вами просто гуляем здесь после обеда. Sic transit gloria mundi. Так проходит мирская слава.

— Именно поэтому нужно успевать жить здесь и сейчас, мой дорогой, — ответила я, беря его под руку. И мы отправились в Ватикан, где граф увлеченно торговался с местными антикварами, скупая мраморные бюсты и древние монеты для своей петербургской коллекции.

Рим конца XVIII века был странным гибридом великого прошлого и нищего, суеверного настоящего. Величественные руины античных храмов служили загонами для скота, а предприимчивые римляне сделали торговлю «древностями» главным источником дохода. И, разумеется, уровень мошенничества в этой сфере превосходил все мыслимые границы.

В одной из антикварных лавок близ Пантеона, которой заправлял слащавый синьор в потертом бархатном камзоле, нам попытались разыграть классическую партию. Узнав, что перед ним богатый русский вельможа, торговец с таинственным видом запер двери лавки и извлек из потайного ящика старинного шкафа бархатный мешочек.

— Ваше сиятельство... только для истинного ценителя, — зашептал итальянец, высыпая на сукно горсть потемневших от времени монет. — Уникальная находка! Землекопы откопали их вчера возле Аппиевой дороги. Золотые ауреусы времен императора Нерона и серебряные денарии Юлия Цезаря! Музеи Ватикана отдали бы за них тысячи скуди, но у меня проблемы с налогами святого престола...

Василий Петрович оживился, его глаза коллекционера загорелись. Он потянулся к монетам, но мой внутренний аналитик, вооруженный знаниями из эпохи цифровых технологий и макросъемки, сработал на упреждение. В прошлой жизни мой дядя увлекался нумизматикой, и я прекрасно помнила, как выглядят качественные фальшивки.

Я мягко перехватила руку мужа, аккуратно взяла одну из «серебряных» монет и поднесла её ближе к свету масляной лампы.

— Позвольте мне взглянуть первее, Василий Петрович, — промурлыкала я.

При ближайшем рассмотрении «античность» начала трещать по швам. Патина была искусственной — монеты явно травили в кислоте для придания возраста. Но главным проколом фальшивомонетчика был гурт — ребро монеты. На нем едва заметно угадывался след от современного литьевого шва, который умельцы восемнадцатого века забыли тщательно зашлифовать. Кроме того, профиль «Юлия Цезаря» имел подозрительно аккуратный, типично барочный нос, словно его чеканили не в древнем Риме, а в подвале соседней улицы на прошлой неделе.

Я чуть прикусила губу, сдерживая ироничную улыбку, и посмотрела на антиквара, который продолжал изливаться соловьем о «величии древней Империи».

— Скажите, синьор, — ласково начала я на безупречном французском. — А император Юлий Цезарь, когда чеканил этот денарий, уже знал, что в восемнадцатом веке мастера будут использовать штампы с винтовым прессом конструкции Бальдассаре Перуцци? Посмотрите на этот идеальный, центрированный кант. Древние римляне били молотом вручную, монеты всегда были кривыми. А у вашего «Цезаря» идеальный круг. И профиль... Ах, этот нос! Он так похож на нос местного кардинала, вам не кажется?

Слащавая улыбка торговца замерла, превратившись в уродливую гримасу. Он испуганно перевел взгляд с меня на монету.

Василий Петрович, мгновенно уловив суть моего разоблачения, взял другую монету, взвесил её на ладони и с презрением бросил обратно на стол. Звук был глухим — свинец с тонким напылением золота, а вовсе не чистый ауреус.

— Поганая работа, сударь, — ледяным тоном произнес граф, опустив лорнет. — Вы попытались продать мне фальшивку из дешевого сплава по цене античного золота. В Петербурге за такое бьют батогами на площади, а в Риме, насколько мне известно, Папа Пий VI весьма строго относится к тем, кто подрывает доверие иностранных гостей. Анна, душа моя, вы просто сокровище. Ваш аналитический ум сберег нам сегодня добрую сотню золотых червонцев.

Антиквар упал на колени, лепеча оправдания, но мы уже не слушали. Мы покинули лавку, оставив мошенника наедине с его свинцовым «Цезарем». Мой авторитет в глазах мужа взлетел до небес — он окончательно убедился, что женился не просто на красивой фрейлине, а на полноценном и крайне полезном партнере.

И, наконец, в апреле мы добрались до Неаполя.

Это был апофеоз нашей итальянской весны. Неаполь бурлил, кричал, пел и жил на таких высоких скоростях, что у меня захватывало дух. На фоне ослепительно синего Неаполитанского залива возвышался грозный конус Везувия, из кратера которого лениво поднималась тонкая струйка белого дыма.

Мы сняли роскошную виллу на склоне холма, утопающую в цветущих бугенвиллиях. Вечера мы проводили на открытой террасе. Я сидела в плетеном кресле, потягивая ледяное, терпкое местное вино Лакрима Кристи, и слушала, как снизу, из порта, доносятся звуки мандолин и страстные неаполитанские песни.

Василий Петрович, расслабленный и загорелый, сидел напротив, раскуривая трубку. В Италии он словно сбросил с плеч добрый десяток лет. Его глаза довольно блестели, когда он смотрел на меня.

Я сделала глубокий вдох, наполняя легкие запахом моря и хвои пиний.

Господи, как же я была счастлива. Далеко на севере остался ледяной, промозглый Петербург с его змеиным двором, паранойей Павла и интригами Потёмкина. Далеко позади остался Париж, танцующий на пороховой бочке своей грядущей революции.

Здесь, в цветущей весенней Италии, под боком у дремлющего вулкана, я впервые за всю свою сумасшедшую историю попаданки чувствовала себя абсолютно свободной. Мой фиктивный, расчетливый брак обернулся самым надежным и теплым союзом, о котором можно было мечтать. Калейдоскоп итальянских впечатлений, разбавленный флорентийским мошенничеством, венецианскими брави и римскими фальшивками, сложился в идеальный, безупречный узор моей новой жизни.

Глава 28. Неаполитанский кулуарный этикет и ревность бледной моли

Наше пребывание на роскошной вилле в Неаполе было бы абсолютно идеальным, если бы не суровая необходимость отдавать дань дипломатическому протоколу. Поскольку Василий Петрович был величиной мирового масштаба, весть о нашем прибытии мгновенно долетела до Палаццо Реале. Избежать официального визита ко двору Бурбонов было решительно невозможно.

Королевский двор Неаполя и Обеих Сицилий оказался весьма специфическим местом, разительно отличавшимся от утонченного Версаля и прагматичной Вены. Если Версаль пах духами и тонкими интригами, то здесь, казалось, сквозь помпезность южного барокко явственно проступал запах жареной рыбы и конского пота.

Когда нас ввели в малый тронный зал, мой внутренний аналитик из двадцать первого века немедленно включил режим сканирования и выдал краткое резюме: полнейшее эстетическое разочарование.

Король Фердинанд IV явился перед нами во всем своем сомнительном величии. Это был на редкость некрасивый, непропорционально длинный и на удивление скучный тип. С его огромным носом-плюхой, за который подданные ласково звали его Назоне (Носач), и вялыми, какими-то развинченными движениями, он больше походил на долговязого рыночного торговца, которого шутки ради нарядили в расшитый шелком камзол. Известный своей фанатичной страстью к охоте и полным пренебрежением к государственным делам, Фердинанд производил впечатление человека, у которого в голове вместо мыслей перекатываются лишь охотничьи дробины.

Рядом с ним восседала его супруга, королева Мария Каролина. И вот тут мой мозг попаданки окончательно споткнулся. Помня ослепительную, магнетическую красоту её родной сестры, французской королевы Марии-Антуанетты, перед которой я замирала в Версале, я ожидала увидеть хотя бы отдаленное семейное сходство. Увы! Генетика Габсбургов на этот раз жестоко отдохнула.

Каролина была гораздо ниже ростом, плотная, с блеклыми чертами лица и совершенно лишенная той легкой, парящей грации, которая кружила головы в Париже. Тяжелое, перегруженное драгоценностями платье лишь подчеркивало её приземистую фигуру.

«Бледная моль в бриллиантах», — безжалостно зафиксировал мой внутренний голос. Безвкусный слой пудры делал её кожу землистой, а поджатые губы выдавали тяжелый, капризный нрав женщины, привыкшей держать под жестким каблуком всю южную Италию.

Однако, стоило нам с мужем отвесить положенные церемониальные поклоны, как скучная мина долговязого Фердинанда мгновенно преобразилась. Его водянистые глаза округлились, лицо расплылось в широкой, простоватой улыбке.

— О, граф Воронцов! Старый лис! Полноте, бросьте эти поклоны! — громогласно воскликнул король на ломаном французском, чуть ли не силой поднимая моего супруга.

Оказалось, что Фердинанд превосходно знал Василия Петровича по старым дипломатическим миссиям и относился к нему с той бесцеремонной фамильярностью, на которую способны только скучающие монархи. Он бесцеремонно схватил графа за локоть, увлекая к огромному окну, и принялся по-приятельски, запросто беседовать с ним, оживленно жестикулируя. Король взахлеб рассказывал Воронцову о своей последней охоте на кабанов в Казерте, жаловался на качество местных ружей и вел себя так, словно они кутили вместе в трактире, напрочь позабыв о придворном этикете и о моем существовании.

Я осталась стоять на месте, сохраняя идеальную осанку и легкую светскую полуулыбку. Но стоило мне перевести взгляд на трон, как по спине пробежал знакомый колючий холодок.

Королева Каролина смотрела на меня. И в её блеклых, окруженных паутиной морщин глазах полыхал самый настоящий, первобытный огонь.

Молодая, пышущая здоровьем русская графиня в легком шелковом платье, которое подчеркивало каждый изгиб тела, и с безупречным цветом лица, не нуждающимся в фунте пудры, явно подействовала на неаполитанскую государыню как красная тряпка на быка. Каролина немедленно, с первой же секунды, приревновала своего долговязого мужа ко мне. И, будучи женщиной властной и несдержанной, она даже не пыталась скрывать своего дурного настроения.

Её веер из страусиных перьев нервно затрепетал, создавая резкие порывы воздуха. Губы Каролины сжались в ниточку, а взгляд, устремленный на мой вырез, стал настолько ядовитым, что, казалось, мог прожечь брюссельские кружева. Она демонстративно отвернулась, шумно вздохнула и начала что-то резко, сквозь зубы выговаривать своей статс-даме, то и дело бросая в мою сторону косые, испепеляющие взоры.

«О боже, — мысленно взмолилась я, упираясь взглядом в мозаичный пол. — Ваше величество, пощадите свои нервы. Мне ваш длинный охотник за кабанами не сдался даже в комплекте со всей Сицилией. У меня есть свой граф, который в фехтовании и постели даст сто очков вперед любому Бурбону».

Василий Петрович, краем глаза заметивший грозовые тучи, сгущающиеся над женской половиной зала, проявил чудеса дипломатического лавирования. Он виртуозно перевел монолог Фердинанда с кабанов на закупку сицилийской пшеницы, а затем, галантно откланявшись, увлек меня прочь из зоны поражения ядовитых брызг королевской ревности.

Выйдя из палаццо на раскаленный неаполитанский воздух, я шумно выдохнула и сорвала с лица парадную маску благонравия.

— Василий Петрович, умоляю, скажите, что мы больше не вернемся к этим чудным венценосцам, — простонала я, прижимаясь к его плечу в карете. — Ваша старая знакомая, бледная моль, едва не расстреляла меня глазами на месте.

Граф Воронцов разразился своим фирменным раскатистым хохотом, нежно обнимая меня за талию.

— «Бледная моль»? О, Анна! Какая безжалостная, но точная дефиниция! — отсмеявшись, выдохнул он. — Каролина всегда отличалась бурным темпераментом при абсолютном отсутствии австрийского изящества её сестры. Не переживайте, душа моя. Завтра мы уезжаем на нашу виллу, подальше от двора. Пусть Фердинанд охотится без нас, а его супруга ревнует к теням. Наш неаполитанский отпуск принадлежит только нам.

Глава 29. Ночные откровения и неаполитанский манифест

Ночной Неаполь затихал неохотно, убаюканный далеким, мерным рокотом прибоя. В нашей спальне на вилле царил густой, бархатный полумрак, разбавляемый лишь призрачным серебром лунного света, который ложился ровными полосами на смятые шелковые простыни. Огромное створчатое окно было распахнуто настежь. Время от времени тяжелые портьеры лениво взлетали вверх от порывов ветра, и соленый, прохладный бриз с залива, пахнущий морем и нагретой за день хвоей пиний, приятно остужал наши разгоряченные тела.

Я лежала, прижавшись щекой к широкой, покрытой благородными шрамами груди Василия Петровича, и слушала спокойный, размеренный стук его сердца. Мы только что пережили еще одну ночь, полную той удивительной, чуткой страсти, на которую способна только умудренная жизнью «старая гвардия». Мой внутренний аналитик из двадцать первого века в такие минуты окончательно затыкался, признавая полную капитуляцию перед абсолютным физическим и эмоциональным комфортом. На севере бушевали интриги, во Франции зрел бунт, а здесь, в этой постели, я впервые в жизни чувствовала себя в абсолютной, железобетонной безопасности.

Длинные, сухие пальцы графа медленно и ласково перебирали мои растрепанные волосы, рассыпавшиеся по подушке. Вдруг его рука замерла. Василий Петрович глубоко вздохнул, и в этом вздохе мне послышалась какая-то непривычная, затаенная грусть.

— Милая Аннушка, я давно хочу тебе сказать... — тихо произнес он. Его обычно ироничный, светский баритон сейчас звучал непривычно мягко, обнаженно и серьезно.

Я чуть приподнялась на локте, заглядывая в его лицо. В полумраке спальни его серые глаза, лишенные привычного прищура лорнета, смотрели на меня с бесконечной, щемящей нежностью.

— Да, — негромко отозвалась я, предчувствуя, что мы подошли к какому-то важному Рубикону.

Василий Петрович повернул голову к окну, поймав лицом прохладный вздох морского ветра, словно собираясь с мыслями, а затем снова перевел взгляд на меня.

— Я знаю о всех твоих мужчинах, что были в Петербурге.

Внутри меня на секунду сработал старый шпионский рефлекс — сердце пропустило удар, а мозг попаданки лихорадочно замигал красным сигналом: «Утечка информации! Разоблачение!» Он знал. Знал про трусливого нарцисса Куракина, знал про английского посла Джеймса Гарриса, с которым у нас была катарсическая прощальная ночь на Английской набережной... Для мужа из восемнадцатого века такое признание обычно заканчивалось либо монастырем для жены, либо дуэлью. Но Воронцов не был обычным мужем. Он был старым дипломатом, который видел изнанку Зимнего дворца еще тогда, когда Екатерина Великая была скромной фике.

Я перевела дыхание, усмиряя панику, и ответила с той честностью, которую этот человек заслуживал больше всего на свете:

— Их больше нет.

— И это я знаю... — Василий Петрович грустно улыбнулся, и его рука снова легла на мое плечо, успокаивающе поглаживая кожу. — Ты умная девочка, Анна. Ты переросла их всех еще до того, как надела мое кольцо. Но я реалист, душа моя. Я смотрю в зеркало и не строю иллюзий. Я старею, а ты взрослеешь. Твоя молодость сейчас в самом сочном, буйном цвету, а мой век неумолимо клонится к закату. Настанет день, когда я физически не смогу дать тебе того молодого пыла, которого требует твоя природа.

Он замолчал, и тишина в спальне стала настолько звенящей, что было слышно, как шуршит сухая листва бугенвиллий на террасе. Граф перехватил мою руку, бережно сжал мои пальцы в своей теплой ладони и договорил то, что, должно быть, долго вынашивал в своей гордой аристократической душе:

— Когда ты найдешь молодого любовника — просто скажи мне.

Я замерла, пораженная его словами до глубины души. Мой прагматичный разум жительницы двадцать первого века, повидавший немало психологических тренингов и семейных драм, сейчас просто аплодировал этому шестидесятилетнему графу. Какая невероятная, запредельная для его эпохи внутренняя свобода! Какое колоссальное мужское достоинство, лишенное дурацкого, собственнического эгоизма! Он не угрожал, не ставил условий, не собирался запирать меня в четырех стенах. Он любил меня настолько сильно и честно, что был готов дать мне свободу, если она мне понадобится.

Я медленно опустилась обратно на его грудь, обняла его за шею и крепко, до боли прижалась к нему всем телом. Волна острой, щемящей нежности захлестнула меня с головой.

— Василий Петрович, — тихо, но с абсолютной, звенящей уверенностью заговорила я, утыкаясь носом в его плечо. — Вы недооцениваете женщин с... аналитическим складом ума. Мне не нужен «молодой пыл». Я сыта им по горло. Молодой пыл Куракина обернулся банальной трусостью при первом же политическом сквозняке. Молодой пыл этого века — это эгоизм, дуэли ради тщеславия и пустые клятвы, которые забываются у юбки первой же актрисы.

Я приподняла голову и заставила его посмотреть мне прямо в глаза.

— Мне нужен не мальчик с горячей кровью и пустой головой, Василий Петрович. Мне нужны вы. Ваша мудрость, ваша защита, ваш ледяной ум, способный остановить банду венецианских брави, и то невероятное тепло, которое вы дарите мне здесь. Вы — моя каменная стена. И поверьте, я ни за что не променяю этот замок на сомнительное удовольствие кутить с молодыми повесами. Так что оставьте свои страхи неаполитанской моли. Мой контракт с вами — это лучшее, что случилось со мной в этой жизни. И расторгать его я не собираюсь.

Василий Петрович долго смотрел на меня, и я видела, как в его живых, ироничных глазах медленно растворяется затаенная грусть, уступая место какому-то новому, торжествующему и хулиганскому восторгу. Старый гвардеец вернулся.

— «Контракт», значит? — граф тихо, бархатисто рассмеялся, сильнее прижимая меня к себе и запутывая пальцы в моих волосах. — Какая восхитительная, циничная экспрессия, графиня Воронцова. Вы не перестаете меня изумлять. Что ж... раз условия контракта остаются в силе, я, пожалуй, сделаю всё возможное, чтобы вы как можно дольше не вспоминали о расторжении.

Он решительным, удивительно сильным движением перевернул меня на спину, нависая сверху. Ночной морской ветер снова ворвался в открытое окно, взметнув портьеры, но в нашей постели стало невыносимо жарко. Моя личная революция продолжалась, и в этой тихой неаполитанской гавани у нас не было соперников.

Глава 30. Игрушки для взрослых и цена корон

Французская почта работала с перебоями из-за вечных волнений на дорогах, но когда тяжелый ящик из темного махагони наконец доставили на нашу неаполитанскую виллу, я поняла, что ожидание того стоило. Курьер, прибывший прямо из Ливорно, передал посылку Жозефу с такими предосторожностями, словно внутри находились как минимум сокровища Лореттанской богоматери.

Василий Петрович принял посылку в своем кабинете. Когда он откинул тяжелую латунную защелку и поднял крышку, я не удержалась и заглянула ему через плечо. На синем бархатном ложе, плотно прижавшись друг к другу, покоилась пара дуэльных пистолетов работы версальского мастера-оружейника Жана-Батиста Лароша.

Мой внутренний аналитик из двадцать первого века, воспитанный на боевиках и полимерных «Глоках», не мог не признать: это было произведение искусства. Идеально подогнанное ложе из комлевого ореха, изящно изогнутые рукояти, покрытые тончайшей сетчатой насечкой против скольжения, и матовые, вороненые стволы, украшенные лаконичной серебряной всечкой. В отдельных ячейках коробки аккуратно расположились аксессуары: пороховница из воловьего рога с серебряным дозатором, стальная пулелейка, шомпол и запасные кремни. Они выглядели обманчиво безобидно. Словно дорогие, изящные игрушки для капризного аристократа.

Я протянула руку и аккуратно, заставив себя не коснуться спускового крючка, подняла один из пистолетов. Оружие оказалось на удивление тяжелым, с идеальным балансом — ствол словно сам находил мишень, продлевая линию руки. Воздух в кабинете тут же напитался острым, специфическим запахом ружейного масла и дорогого дерева.

— Дорогой, это для дуэлей? — спросила я, поворачивая оружие в руках и разглядывая клеймо мастера.

Василий Петрович, мягко улыбнувшись, забрал у меня смертоносную игрушку и бережно вернул её на бархат.

— И для них тоже, Аннушка. Нашему брату-дипломату в Европе иногда приходится отстаивать честь на рассвете. Но в нынешние смутные времена это больше для самозащиты. Мир стремительно сходит с ума, и доброе слово, подкрепленное парой версальских стволов, звучит куда убедительнее.

Я вспомнила нашу недавнюю встречу с венецианскими бандитами и мысленно согласилась с мужем. В восемнадцатом веке безопасность — это не полиция по вызову, а твоя собственная готовность стрелять на поражение.

— Научи меня их заряжать, — неожиданно для самой себя попросила я, глядя мужу прямо в глаза.

Василий Петрович заметно удивился. Его брови взлетели вверх, а в серых глазах промелькнуло мимолетное замешательство — светские дамы его эпохи обычно падали в обморок от одного вида пороха, предпочитая, чтобы их защищали мужчины. Но, вспомнив, с кем имеет дело, граф лишь понимающе усмехнулся.

— Что ж... похвальное стремление для графини. Слушай внимательно и запоминай, душа моя. Это может спасти тебе жизнь.

Он со сноровкой, которая показалась мне почти сверхъестественной, взял пороховницу. Вжик — отмеренная порция черного крупнозернистого пороха перекочевала в ствол. Из кожаного мешочка граф достал круглую свинцовую пулю, завернул ее в промасленный тканевый пластырь-кругляк и вставил в дуло. Перевернув шомпол, он парой резких, точных движений вогнал пулю до самого казенника. Замковая часть щелкнула, встав на предохранительный взвод. Василий Петрович сыпанул щепотку мелкого затравочного пороха на полку, закрыл огниво и взвел курок.

Вся процедура заняла у него от силы секунд двадцать. Ни одного лишнего движения, никакой суеты. Чистая геометрия и безупречный автоматизм.

— Это огромный опыт сказывается, — уважительно протянула я, под впечатлением от увиденного. — Мой внутренний хронометрист поражен. Вы делаете это быстрее, чем я успеваю сообразить.

Граф лишь загадочно улыбнулся, пряча оружие обратно в ящик.

— Настоящий опыт, Анна, нарабатывается не в тиши кабинетов.

Полноценный ответ на этот намек я получила чуть позже, уже за ужином. Мы сидели на открытой террасе нашей виллы. На столе в серебряных подсвечниках оплывали восковые свечи, их подрагивающие огоньки отражались в бокалах с терпким Кьянти. Из порта доносился ленивый шум прибоя, а прохладный вечерний ветер шевелил ветви бугенвиллий.

Василий Петрович сегодня был настроен на редкую для него откровенность. Размягченный хорошим вином и уютом итальянского вечера, он внезапно начал рассказывать о своей молодости — о тех временах, когда он еще не носил шелковых камзолов дипломата, а его плечи стягивал тяжелый суконный мундир.

— Опыт, говоришь?.. — негромко произнес он, крутя в пальцах хрустальную ножку бокала. — В пятидесятых годах, во время Семилетней войны, мне довелось командовать драгунским полком. Мы тогда знатно потрепали пруссаков под Гросс-Егерсдорфом и Цорндорфом. Знаешь, что такое кавалерийская рубка, Анна? Это когда вокруг тебя стоит сплошной, оглушительный рев, земля дрожит от тысяч копыт, а воздух становится серым и горьким от порохового дыма. Ты не видишь ничего дальше трех шагов. Только чужие палаши, летящие в твою сторону, и безумные глаза вражеских лошадей. В такой круговерти у тебя есть только один шанс выжить — успеть перезарядить пистолет в седле одной рукой, пока вторая держит поводья. Ошибся на полдюйма, просыпал порох мимо полки — и ты труп.

Я слушала его, затаив дыхание. Перед моими глазами оживали страшные страницы учебников истории, которые в прошлой жизни казались лишь сухими строчками. Я посмотрела на его ухоженные, холеные руки с массивным перстнем и попыталась представить, как эти самые пальцы сжимали окровавленный палаш, прорубая дорогу сквозь прусскую пехоту.

— Это страшно, — тихо сказала я, чувствуя, как по коже пробежали мурашки, несмотря на теплый неаполитанский вечер. — Идти в такую атаку...

Василий Петрович медленно поставил бокал на скатерть. Его лицо, освещенное колеблющимся пламенем свечи, внезапно показалось мне отлитым из гранита. Вся его светская расслабленность испарилась, уступив место жесткой, хищной силе человека, который вершил историю Империи.

Он посмотрел на меня своим фирменным, пронзительным взглядом, от которого у зарубежных послов обычно пересыхало в горле.

— В атаку идти не страшно, Аннушка. Там все решает азарт и верный конь. Страшно было в июне шестьдесят второго года. Когда мы, несколько офицеров, шли с точно такими же заряженными пистолетами в карманах прямиком в Зимний дворец. Вокруг — колеблющиеся полки, верные Петру Третьему, впереди — полная неизвестность и плаха за государственную измену в случае неудачи. Вот тогда пальцы действительно дрожали от холода, когда мы вели гвардию сажать на престол государыню Екатерину. Осечка в тот день стоила бы жизни не мне одному — она бы стоила головы всей России.

Он замолчал, снова превращаясь в привычного, ироничного и бесконечно дорогого мне графа Воронцова. Он пригубил вино, а я смотрела на него и понимала, что под всеми этими напудренными париками, кружевами и цитатами из Вольтера в моем муже живет настоящий, матерый волк, который зубами вырвал свое право на эту спокойную итальянскую весну. И рядом с таким волком мне не были страшны никакие катаклизмы восемнадцатого столетия.

Глава 31. Неаполитанский тир и эхо дуэлей

Солнце стояло высоко, заливая окрестности Неаполя слепящим, густым светом, когда наш экипаж выбрался за городскую черту. Мы направлялись к уединенному каменистому побережью, где высокие скалы надежно скрывали нас от любопытных глаз местных пастухов. Василий Петрович, сегодня необычайно оживленный, распорядился прихватить ящик с новыми «игрушками» из Версаля.

Место для стрельбища мы выбрали идеальное: отвесная стена серого туфа и узкая полоска пляжа, усыпанная выброшенными прибоем обломками скал. Граф выбрал одну из пустых бутылок из-под тосканского вина, поставил её на вершину плоского валуна шагах в ста от нас и с профессиональной небрежностью отошел в сторону.

— Ну что, графинюшка, покажете, на что способны? — с легкой усмешкой спросил он, протягивая мне один из заряженных пистолетов.

Я взяла оружие. Руки привычно легла на рукоять, а глаз, привыкший в прошлой жизни к прицелам и мониторам, мгновенно поймал линию горизонта. Я не стала вскидывать руки сразу. Сначала глубокий вдох, выдох, выравнивание стойки, как учили когда-то инструкторы в тире… хотя нет, учили меня совсем другие люди, но мышечная память оказалась на удивление крепкой.

Я плавно подняла пистолет. Мушка замерла на фоне прозрачного стекла. Время словно растянулось, превратившись в вязкий кисель. Мягкое нажатие на спусковой крючок.

Бах!

Сухой, резкий выстрел эхом разнесся над заливом, напугав стаю чаек. В ту же секунду бутылка на камне разлетелась на сотню сверкающих осколков, словно от удара невидимого молота.

Тишина, наступившая после звона битого стекла, была абсолютной. Василий Петрович медленно опустил лорнет, который он привык приставлять к глазу в особо любопытных случаях, и посмотрел на меня с нескрываемым, неподдельным изумлением. Его рот был слегка приоткрыт, а в глазах читался такой восторг, какого я не видела даже во время обсуждения редких монет.

— Ста шагах... — пробормотал он, подходя ко мне и забирая пистолет. — С первого раза, с такой дистанции... Анна, где вы научились так владеть стволом? Это же уровень мастера!

Он засмеялся — искренне, по-мальчишески, — и, не удержавшись, притянул меня к себе, коротко поцеловав в висок.

— Я бы взял тебя в драгуны, душа моя! Клянусь всеми святыми, если бы ты оказалась в моем полку под Цорндорфом, мы бы не просто пруссаков гнали — мы бы взяли Берлин за один вечер!

-Хочу еще.-сказала я и игриво подула в ствол пистолета.

На обратном пути в Неаполь, когда карета мерно покачивалась на ухабах, а вечернее солнце окрашивало море в цвет спелого граната, граф заметно притих. Он долго смотрел в окно, а потом, словно продолжая какой-то свой, давний разговор с самим собой, нарушил тишину.

— Знаешь, — тихо сказал он, постукивая тростью по кожаному сиденью. — Сегодняшняя стрельба напомнила мне о вещах, которые я старался забыть. О дуэли с поручиком Кравцовым. Это было еще до моего отъезда в дипломатию, в самом начале гвардейской службы.

Я внимательно слушала, боясь прервать его поток воспоминаний.

— Мы стрелялись на пистолетах, как положено, — продолжал он, глядя куда-то сквозь стенку кареты. — Барьер, десять шагов. Утро было серое, холодное, как в преисподней. Оба промазали. Пули ушли в пустоту, и секунданты бросились нас мирить.

— Из-за женщины? — спросила я, стараясь, чтобы мой голос звучал ровно.

Василий Петрович криво усмехнулся.

— Если бы... В том-то и дело, что я был тогда изрядно пьян. Мы пили всю ночь в английском клубе, и какая-то глупая фраза, брошенная через плечо, превратилась в смертельный вызов. Причин я не помню до сих пор, как ни старался восстановить в памяти тот вечер. Но я навсегда запомнил звук... — он на секунду замолчал, и его лицо помрачнело. — Я помню, как скрипел морозный снег под моими ботфортами, когда мы сходились. Этот звук был страшнее любого выстрела. Он врезается в память так, что никакой пороховой дым его не вытравит.

Он посмотрел на свои руки, лежащие на коленях.

— Тогда я понял, Анна: стреляться из-за пустяка — занятие для безумцев или для тех, кому жизнь опостылела. С тех пор я поклялся себе, что буду использовать сталь и свинец только для защиты, а не для развлечения. Ты сегодня показала мне, что умеешь обращаться с этим оружием с куда большей холодностью и точностью, чем я в свои двадцать. И, честное слово, мне от этого стало даже как-то спокойнее.

Он накрыл мою ладонь своей, и я почувствовала, как сильно сжимаются его пальцы. В этом жесте было признание того, что теперь мы — одна команда, два человека, знающих цену выстрела, и что наши жизни, такие разные и такие странно переплетенные, теперь защищены не только его опытом, но и моей меткой рукой.

Глава 32. Неаполитанская Венера и уроки свободы

Июль в Неаполе наступил внезапно, принеся с собой марево, от которого плавились камни и вяли цветы в садах. Воздух стал густым, тяжелым, пропитанным солью и запахом разогретой земли. Даже на террасе нашей виллы, где всегда гулял ветерок, дышать было трудно.

Мы сидели в гостиной, я лениво обмахивалась веером, когда не выдержала:

— Василий Петрович, я больше не могу. Я мечтаю только об одном — окунуться в море. Смыть с себя эту пыль и жару.

Граф, который в этот момент пытался сосредоточиться на чтении депеш из Петербурга, удивленно поднял взгляд. Его брови поползли вверх, а на лице появилось выражение искреннего недоумения.

— Искупаться? В море? Что за блажь, душа моя? Это же опасно, да и прилично ли графине Воронцовой лезть в пучину, как какой-нибудь неаполитанской рыбачке? К тому же, это требует навыка... нужно уметь плавать.

— Я умею, — твердо ответила я, встретив его взгляд. — И мне нужно это море, иначе я просто превращусь в соляной столп от этого зноя.

Я применила все свое искусство убеждения, пустила в ход улыбки и доводы о том, что в такую жару даже у Бурбонов головы плавятся. Василий Петрович, который не мог отказать мне ни в чем, когда я смотрела на него так, наконец, сдался, лишь ворча что-то о «безумных нравах века Просвещения».

Мы отправились в то самое уединенное место, где недавно упражнялись в стрельбе. Песчаный, пологий берег, ласковый прибой и прозрачная, изумрудная вода — лучшего места для маленького бунта против светских условностей было не найти.

Граф был настроен решительно. Он приказал своим людям, Жозефу и кучеру, отойти на добрую версту вдоль берега, выставив их «живым щитом» с приказом никого не подпускать и, упаси Боже, не оборачиваться. Сам он, верный своим привычкам, развернул раскладной походный стульчик в тени кареты, поправил парик и приготовился наблюдать.

— И как это будет происходить, душа моя? — спросил он, прищурившись на солнце.Я уловила легкие тонки ехидства.Ну хорошо....

Я лишь пожала плечами, чувствуя, как внутри разливается пьянящее ощущение свободы. Сбросив легкий шелковый плащ, я осталась в тончайшем, почти невесомом пеньюаре. Я повернулась к мужу спиной. Широкий ворот пеньюара позволял сделать одно плавное движение — я просто уронила его вниз, ступив на песок свободной от ткани. Не оглядываясь, не давая себе времени на сомнения и нелепый стыд, я пошла к кромке воды.

После раскаленного воздуха море показалось божественно прохладным. Сначала ступни, потом щиколотки, и вот уже соленая вода ласково обнимает колени. Я шла медленно, чувствуя, как уходит напряжение, как смывается тяжесть петербургских интриг и парижских страхов.Песок на дне плотный,приятный...

Погрузившись до талии, я остановилась и медленно обернулась.

Василий Петрович больше не сидел. Он стоял, опираясь на свою верную трость, и на его лице сияла широкая, почти мальчишеская улыбка — никакой светской маски, только искреннее, неподдельное восхищение.

— Ты словно Венера пенорожденная,душа моя! — воскликнул он, и в его голосе не было ни капли осуждения, только гордость.

Я откинула назад волосы, засмеялась и, поддавшись внезапному порыву, присела, полностью погружаясь в ласковые, теплые воды Неаполитанского залива с головой . Соленая влага щипала кожу, солнце играло бликами на поверхности, а где-то на берегу стоял мой муж — человек, который видел в этой жизни всё, но именно сейчас, глядя на меня, казался по-настоящему счастливым.

В этот момент я поняла: свобода — это не только отсутствие цепей. Это умение позволить себе быть собой, здесь и сейчас, в этом синем, бездонном мире, под защитой человека, который понимает тебя лучше всех на свете.

Глава 33. Морская сирена и беспокойный наблюдатель

После того как лед между нами окончательно растаял, а запреты остались позади, наши поездки на уединенный пляж стали маленьким ритуалом. Примерно через день, когда солнце начинало клониться к горизонту, окрашивая воды Неаполитанского залива в расплавленное золото, наш экипаж сворачивал с пыльной дороги к заветному берегу.

Василий Петрович, человек старой закалки, долго привыкал к этой моей «морской вольности». Он не позволял себе раздеться догола, как я, но, следуя моему примеру, торжественно снимал свои пряжки-башмаки и плотные шелковые чулки, закатывал полы дорогих кюлотов и заходил в воду по колено. Стоя так, он опирался на трость, как на посох, и превращался в безмолвного, тревожного стража моего купания.

А я... для меня это было возвращением к жизни. В прошлой жизни я обожала плавать, и здесь, в теплой ласковой воде, я словно скидывала не только платье, но и груз ответственности, паранойю петербургского двора и всё то, что так долго давило на плечи.

Я ныряла с разбега, чувствуя, как вода, плотная и живая, принимает меня в свои объятия. Я плавала, как дельфин — длинными, глубокими гребками, ныряла в прохладную глубину, где царил полумрак и покой, и выныривала далеко от берега, подставляя лицо соленому ветру.

Каждый раз, когда я выныривала, я видела Василия Петровича. Он стоял на мелководье, неподвижный, как статуя, и его взгляд был прикован ко мне с таким напряжением, будто он охранял меня от самого Нептуна.

— Аннушка! — доносился его голос, слегка охрипший от ветра. — Вернись ближе к берегу, душа моя! Течение здесь коварное, ты ушла слишком далеко!

Он наблюдал за каждым моим движением с отчетливой тревогой. Для него, человека, привыкшего к жестким рамкам этикета, вся эта сцена — обнаженная женщина, исчезающая в пучине, её смех, доносящийся с середины бухты, её легкость — была чем-то абсолютно ирреальным, граничащим с безумием. Он видел во мне свою жену, свою графиню, своё главное сокровище, и то, что это сокровище так легко и дерзко растворялось в опасной морской стихии, приводило его в смятение.

— Василий Петрович, расслабьтесь! — кричала я ему в ответ, делая кувырок в воде и взбивая фонтан брызг. — Я здесь как дома!

Он лишь хмурился, сжимая набалдашник трости побелевшими пальцами, и не сводил с меня глаз до тех пор, пока я, наконец, не возвращалась к нему на мелководье.

Когда я выходила из воды, покрытая солью и сверкающими каплями, он немедленно накидывал на меня большой льняной плащ, бережно, почти благоговейно, кутая мои плечи. В его глазах я видела смесь мужского обожания и всё того же глубокого, неистребимого беспокойства за моё «неподобающее» поведение.

— Ты — стихия, Анна, — однажды тихо проговорил он, вытирая полотенцем мои мокрые волосы. — И эта стихия пугает меня больше, чем любые прусские пушки. Но, признаться... я бы ни на что не променял это зрелище.

Он смотрел на меня так, будто я была самой редкой драгоценностью в его коллекции, которую он так и не научился до конца понимать. В эти моменты я понимала, что наши поездки на пляж — это не просто купание. Это был наш общий секрет, наш способ быть свободными в мире, который был совсем не готов к таким, как мы.

Глава 34. Портреты, «Картофельная война» и венские манежи

В июле неаполитанское солнце начало припекать по-настоящему, , и мы решили, что пора двигаться дальше.

Сборы нашего огромного багажа заняли несколько дней. К нашим и без того многочисленным сундукам добавились тяжелые, тщательно упакованные в деревянные ящики холсты — наши с графом портреты. Василий Петрович, не желая упускать шанс, нанял лучших местных мастеров. На этих полотнах итальянские живописцы, склонные к изящной лести, изобразили моего мужа эдаким мудрым римским патрицием, почти лишенным морщин, а меня — пышущей здоровьем античной богиней с неправдоподобно томным взглядом. Мы с мужем долго смеялись над этой театральностью, но портреты всё же везли с собой — для будущих поколений и украшения петербургских гостиных.

Попрощавшись с дымящимся Везувием, мы со всей нашей свитой погрузились на корабль и, миновав ласковые воды Адриатики, благополучно высадились в Триесте.

Едва мои ноги коснулись каменных плит порта, как я поняла: мы оказались в совершенно ином мире. Беспечная, шумная Италия осталась позади, уступив место строгой, упорядоченной Австрийской империи.

Здесь нас ждали превосходные новости. Архип, отправленный мужем на разведку в местные кофейни, принес свежие газеты.

— Путь на север открыт, душа моя! — радостно возвестил Василий Петрович, потрясая печатным листом за утренним кофе. — В Тешине подписан мирный договор. Баварский кризис разрешился.

— Война окончена? — с облегчением выдохнула я. Мой внутренний логист уже рисовал страшные картины встреч с мародерами и перекрытых перевалов.

— Если это вообще можно назвать войной, — усмехнулся граф. — Вы знаете, как ее уже окрестили в народе и в войсках? «Картофельная война»! Kartoffelkrieg. Король Фридрих и император Иосиф стянули в Богемию огромные армии, но генералы так боялись генерального сражения, что солдаты месяцами сидели в окопах, пожирая запасы картофеля на крестьянских полях и умирая от дизентерии, а не от пуль. Настоящий логистический фарс, а не военная кампания! Зато теперь дороги совершенно безопасны.

И мы отправились в путь.

То, что последовало за Триестом, стало одним из самых красивых воспоминаний в моей жизни. Мы ехали по превосходным австрийским трактам, которые разительно отличались от размытой европейской грязи, мучившей нас осенью.

Лето вступало в свои полные права. Мы пересекали просторы Словении и Штирии. За окном нашей кареты разворачивались грандиозные пейзажи: изумрудные долины, обрамленные величественными Альпами, чьи вершины всё еще искрились снегом. Воздух был кристально чистым, напоенным запахами сосновой хвои и горных трав. Тряска в экипаже почти не ощущалась, и я часами смотрела в окно, прижавшись плечом к Василию Петровичу, чувствуя невероятное умиротворение.

Наконец, Альпы расступились, и мы въехали в цветущую, нарядную Вену.

Столица Габсбургов встретила нас имперским размахом, который, впрочем, сильно отличался от парижского. Если Версаль был подобен легкомысленной, капризной кокетке в кружевах, то Вена напоминала строгую, но бесконечно элегантную даму, знающую себе цену.

Мы сняли роскошные апартаменты в центре города и на две недели с головой погрузились в венский светский водоворот.

Василий Петрович, чьи дипломатические связи опутывали всю Европу, мгновенно организовал нам приглашения на самые закрытые приемы австрийской аристократии. Здесь говорили по-немецки и по-французски, пили превосходный кофе со взбитыми сливками и танцевали.

Но больше всего Вена поразила меня своей культурой. Каждый наш день был расписан по минутам. Мы посещали императорские музеи и картинные галереи, где я замирала перед шедеврами фламандцев и немцев. Вечерами мы отправлялись в Бургтеатр, наслаждаясь оперой и театральными постановками, которые ставились здесь с истинно немецкой педантичностью и размахом.

Но самым ярким, поистине незабываемым впечатлением стал визит в Испанскую школу верховой езды.

— Вы должны это увидеть, Анна. Это не просто выездка, это настоящий балет, — пообещал мне муж, ведя меня в грандиозный, похожий на дворец манеж Хофбурга.

И он не преувеличивал. Я сидела на бархатных скамьях ложи и, затаив дыхание, смотрела, как на белоснежный песок манежа выходят легендарные липиццианские жеребцы. Абсолютно белые, мощные, но невероятно грациозные кони выполняли сложнейшие пируэты, прыжки и курбеты под звуки классической музыки. Всадники в строгих коричневых мундирах сидели в седлах неподвижно, словно слившись с животными в единое целое. Это было торжество дисциплины, силы и абсолютной, совершенной красоты.

Покидая манеж и вдыхая прохладный вечерний воздух Вены, я поймала себя на мысли, что мое путешествие, начавшееся как бегство от петербургских интриг, превратилось в лучший подарок судьбы. Я видела Европу такой, какой ее не видел почти никто из моих современников в двадцать первом веке — живой, дышащей, на пике ее монархического величия. И рядом со мной был человек, который делал это путешествие не только безопасным, но и бесконечно увлекательным.

Глава 35. Аллеи Хофбурга и император без свиты

Летняя Вена располагала к долгим пешим прогулкам. В отличие от Парижа, где улицы были часто покрыты слоем зловонной грязи, австрийская столица радовала чистотой и порядком.

В одно из ясных, солнечных утр мы с Василием Петровичем отправились на променад в парк, прилегающий к зимней императорской резиденции — Хофбургу. Деревья едва шелестели изумрудной листвой, в ветвях щебетали птицы, а по усыпанным мелким гравием дорожкам чинно прогуливалась венская публика. Я шла под руку с мужем, наслаждаясь нежарким солнцем и крутя в свободной руке легкий кружевной зонтик .

Мы свернули на тенистую аллею, подальше от основной толпы, когда навстречу нам вышел высокий, худощавый мужчина лет тридцати пяти.

В отличие от разряженных в пух и прах парижских вельмож, этот джентльмен был одет весьма скромно: простой, белый,военный мундир без излишнего золотого шитья, волосы убраны в строгую прическу без громоздкого парика. Его сопровождал лишь один адъютант, державшийся на почтительном расстоянии. Однако в осанке незнакомца, в его быстром, проницательном взгляде голубых глаз и уверенном шаге чувствовалась такая властность, которую невозможно было скрыть никаким скромным платьем.

Пальцы Василия Петровича, лежащие на моей руке, внезапно напряглись. Граф мгновенно остановился, выпустил мой локоть и, сняв треуголку, отвесил глубокий, исполненный абсолютного почтения поклон.

Мой мозг сработал с молниеносной скоростью. Скромная одежда, отсутствие огромной свиты, но при этом профиль, знакомый по римским монетам... и реакция моего искушенного мужа.

Я не стала медлить ни секунды. Плавно, словно всю жизнь только этим и занималась, я опустилась в самом безупречном реверансе, склонив голову перед соправителем огромной империи Габсбургов. Перед нами стоял сам Иосиф II.

Император, заметив наше почтительное, но лишенное суетливости приветствие, остановился. Его лицо озарилось живой, заинтересованной улыбкой. Он явно наслаждался своими пешими прогулками и не упускал случая заговорить с интересными людьми.

— Доброе утро, — обратился к нам монарх на превосходном, чистом французском. Он безошибочно считал наш облик. — Я вижу, вы наслаждаетесь венской весной. Хотя, судя по крою вашего платья, мадам, и вашей выправке, месье, вы явно не здешние. Приветствую вас в моей столице.

Василий Петрович выпрямился, но сохранил в позе абсолютное почтение.

— Ваше Величество, — ровным, спокойным баритоном ответил мой муж. — Для нас величайшая честь встретить вас. Позвольте представиться: граф Василий Воронцов, а это моя супруга, графиня Анна.

Брови Иосифа удивленно поползли вверх. Он с неподдельным интересом перевел взгляд с моего мужа на меня и обратно.

— О, вы из России?! — искренне поразился император, и в его голосе не было ни капли монаршей надменности — только живое любопытство просвещенного человека. — Поразительно! А я, признаться, принял вас за французов. Ваш выговор, граф, безупречен, а грация вашей супруги сделала бы честь самому Версалю.

— Благодарю вас, Ваше Величество, — я скромно опустила ресницы, но позволила себе легкую, признательную улыбку. — Мы действительно провели зиму в Париже, прежде чем приехать сюда. Но наше сердце принадлежит России, а наше восхищение — вашей прекрасной Вене.

Иосиф II рассмеялся — коротко и отрывисто. Он был известен как монарх-философ, прагматик, презиравший пустую лесть, но ценящий острый ум и хороший слог. В отличие от неуклюжего Людовика XVI, этот правитель был полон кипучей энергии.

— Зима в Париже, весна в Вене, — задумчиво произнес император. — Должно быть, вы могли бы многое рассказать о настроениях при французском дворе. Говорят, они слишком увлеклись игрой в поддержку американских бунтарей и совсем забыли о собственных финансах. А как поживает моя августейшая сестра Мария-Антуанетта? Всё так же увлечена маскарадами?

— Королева блистательна, Ваше Величество, — дипломатично, ничуть не покривив душой, ответил Василий Петрович. — И она действительно задает тон всему Сен-Жерменскому предместью.

Мы проговорили еще несколько минут. Иосиф расспрашивал о нашем маршруте через Италию, мимоходом, но очень цепко поинтересовался настроениями в Петербурге и здоровьем Императрицы Екатерины, которую он весьма уважал как политического игрока. Граф Воронцов отвечал с виртуозной точностью — ни одного лишнего слова, но при этом полное ощущение доверительной беседы.

Я стояла рядом и слушала, поражаясь контрасту. Император Священной Римской империи общался с нами на парковой дорожке просто и по-деловому, как директор крупной корпорации из моего родного двадцать первого века. Никаких «Бычьих глазок», никаких десятков лакеев, подающих рубашку. Только ум, власть и прагматизм.

Наконец, Иосиф бросил взгляд на карманные часы, которые извлек из жилета.

— Что ж, граф, графиня, мне пора возвращаться к государственным бумагам. Беседа с вами доставила мне истинное удовольствие, — император чуть кивнул. — Но нескольких минут явно недостаточно, чтобы обсудить все новости из России и Франции. Я приглашаю вас завтра в Хофбург, на малый послеобеденный прием. Буду рад видеть вас.

— Это великая честь, Ваше Величество, — мы с мужем синхронно поклонились.

Когда фигура императора в синем сюртуке скрылась за поворотом аллеи, Василий Петрович надел треуголку и с невероятным довольством посмотрел на меня.

— А вы говорите — парковые прогулки утомляют, душа моя, — лукаво произнес граф, предлагая мне локоть. — Случайная встреча на аллее, которая сэкономила нам недели дипломатической переписки. Завтра мы идем в Хофбург. Кажется, наш европейский вояж становится всё более... высокопоставленным.

Глава 36. Прием в Хофбурге и пророчество в карете

Малый послеобеденный прием в Хофбурге разительно отличался от блестящих, но бессмысленных сборищ Версаля.

Зимняя резиденция Габсбургов подавляла не легкомысленной позолотой и обилием зеркал, а суровым, вековым величием. Темное дерево панелей, строгие портреты предков, тяжелые гобелены и атмосфера деловой сосредоточенности — всё здесь кричало о том, что этой империей действительно управляют, а не просто наслаждаются ее благами.

Император Иосиф II принял нас в одном из малых салонов. Здесь не было толпы разряженных придворных, жаждущих подать монарху туфлю. Присутствовало лишь несколько высокопоставленных министров, дипломатов и дам из высшего венского общества.

Разговор с императором оказался невероятно увлекательным. Иосиф не тратил время на пустые светские сплетни. Его интересовали реформы образования, новые методы земледелия и пути расширения торговли. Василий Петрович блистал. Мой муж, обладавший энциклопедическими знаниями и колоссальным опытом, дискутировал с монархом о налогообложении и европейских альянсах так легко, словно они сидели за партией в шахматы.

Я же внимательно наблюдала за императором, изредка вставляя в разговор меткие замечания, которые заставляли Иосифа одобрительно кивать.

Этот человек определенно мне нравился. В нем не было ни капли фальши. Иосиф II горел идеями Просвещения, он искренне желал вытащить свою лоскутную, огромную империю из средневекового мракобесия. Он работал по пятнадцать часов в сутки, спал на жесткой походной кровати и ненавидел придворный этикет. Для моего ума из двадцать первого века он был идеальным правителем — менеджером-трудоголиком на троне, пытающимся пробить стену косности.

Но мой внутренний историк, глядя на его живые, энергичные глаза, обливался кровавыми слезами.

Я знала, что всё это бесполезно. Его реформы натолкнутся на глухое, яростное сопротивление дворянства и духовенства. Он надорвется в этой борьбе. Всего через одиннадцать лет, в 1790 году, этот полный сил мужчина умрет в возрасте сорока восьми лет от туберкулеза, сломленный, разочарованный, приказав выбить на своем надгробии страшную эпитафию: «Здесь покоится Иосиф, у которого ничего не вышло».

Когда аудиенция подошла к концу, император лично проводил нас до дверей салона.

— Граф, ваша супруга — не только украшение этого вечера, но и редкая обладательница поистине мужского, аналитического ума, — с искренним уважением сказал Иосиф, целуя мне руку. — Надеюсь, вы задержитесь в Вене. Мне бы хотелось продолжить наши беседы.

— Ваш город пленил нас, Ваше Величество, — склонилась я в реверансе.

Мы покинули Хофбург, когда на Вену уже опустились густые, прохладные весенние сумерки. Архип ждал нас у дворцовых ворот с наемным, добротным венским экипажем — наши парадные кареты мы берегли для дальних переездов.

Я откинулась на мягкую кожаную спинку сиденья. Внутри экипажа было темно, лишь свет уличных масляных фонарей изредка выхватывал из полумрака профиль моего мужа. Василий Петрович молчал, явно прокручивая в голове состоявшийся политический разговор.

Я смотрела в окно на мелькающие силуэты венских зданий, и чувство горькой, неотвратимой исторической фатальности тяжелым камнем легло мне на грудь. Я видела человека, который так хотел изменить мир к лучшему, и знала, что этот мир его убьет.

— Печально, что ему не суждено долго править, — тихо, со вздохом произнесла я, глядя в темноту за окном. Слова вырвались сами собой, не спросив разрешения у моего рассудка.

Тишина в карете внезапно стала звенящей.

Василий Петрович медленно повернул ко мне голову. Даже в полумраке я почувствовала, как цепко, пронзительно и остро вспыхнул его взгляд.

— Что вы сказали, милая? — его голос прозвучал очень ровно, но в этой ровности скрывалась сталь.

Я мысленно прикусила себе язык. Черт возьми! Моя излишняя расслабленность в обществе мужа сыграла со мной злую шутку.

Я повернулась к нему, постаравшись придать лицу самое безмятежное и легкомысленное выражение.

— Ничего, мой дорогой, — я мягко накрыла его руку своей. — Просто мысли вслух. Наш император выглядит таким уставшим и бледным, он так много работает... Право, при таком образе жизни трудно сохранить здоровье на долгие годы. Женские страхи, не обращайте внимания.

Граф Воронцов не ответил.

Он не отдернул руку, но его пальцы на мгновение сжались, ответив на мое прикосновение чуть крепче обычного. Он смотрел на меня еще несколько долгих секунд, прежде чем снова отвернуться к своему окну.

Василий Петрович ничего не сказал. Но я знала своего умного, циничного мужа. Он вспомнил. Он вспомнил наш визит в парижское предместье Пасси. Вспомнил, как я предрекла Бенджамину Франклину рождение заокеанской империи, и как уверенно советовала скупать американские долги. И вот теперь — случайно оброненная фраза о скором конце правителя, который сейчас был в самом расцвете сил.

Мой муж был слишком умен, чтобы поверить в глупое женское предчувствие. И слишком деликатен, чтобы устроить мне допрос прямо сейчас.

Колеса экипажа мерно стучали по венской брусчатке, увозя нас к нашему временному дому. Тайны между нами становилось всё труднее прятать, и я чувствовала, что однажды мне придется рассказать этому человеку всё

Глава 37. Тень императрицы и молчание Кассандры

Наше пребывание в блистательной Вене, изначально планировавшееся как короткая светская остановка, растянулось еще на две полные недели.

После нашей случайной встречи на парковой аллее и последующего приема, император Иосиф II явно проникся к Василию Петровичу глубоким уважением. За эти четырнадцать дней мы еще дважды удостаивались чести приватных бесед с соправителем империи Габсбургов. Граф Воронцов стал для Иосифа кем-то вроде неофициального, но крайне авторитетного консультанта по русским делам, а я умело играла роль просвещенной и внимательной слушательницы, изредка вставляя реплики, которые лишь подчеркивали дипломатический гений моего мужа.

Но подлинным апогеем нашего венского вояжа стала аудиенция, на которой присутствовала сама Мария-Терезия.

Матриарх Европы. «Теща континента», как ее в шутку называли за то, что она умудрилась рассадить своих многочисленных дочерей по тронам крупнейших государств, включая ту самую французскую Марию-Антуанетту.

Встреча проходила в роскошных, но нарочито строгих покоях Шенбрунна. Когда мы вошли в зал, я почувствовала, как меняется сама плотность воздуха. Если Иосиф был сгустком нервной, новаторской энергии, то его мать была скалой.

Мария-Терезия сидела в массивном кресле, больше похожем на трон,мягкая подушка под ногами,по слухам императрица мучилась от боли в ногах. Грузная, властная женщина, облаченная в пышное платье,только черная вуаль на голове означала черный вдовий траур, который она не снимала со дня смерти своего обожаемого мужа Франца I Стефана. В ее тяжелом, оценивающем взгляде, устремленном на нас, читался колоссальный политический опыт и железная, несгибаемая воля, спасшая эту империю от распада.

Она говорила медленно, веско, с истинно монаршим достоинством.

Я сделала безупречный, глубокий реверанс и, подняв глаза, встретилась с ней взглядом. Императрица милостиво кивнула мне, очевидно, оставшись довольной моей скромностью и отсутствием парижской легкомысленности в наряде.

Пока Василий Петрович обменивался с ней изысканными политическими любезностями, я стояла чуть позади, сохраняя на лице выражение кроткой и почтительной внимательности.

А внутри меня бушевала буря.

Мой мозг Алисы из двадцать первого века кричал, подкидывая исторические факты. Я смотрела на эту великую, грозную правительницу, перед которой трепетала половина Европы, и отчетливо знала: ее время истекает. Ей оставалось жить всего около полутора лет. Осенью следующего, 1780 года, ее добьет простуда, и она уйдет в небытие, оставив Иосифа один на один с его невыполнимыми реформами.

Слова сами рвались с языка. Мне так хотелось предостеречь ее, посоветовать поберечь здоровье, не выходить на холодный ветер...

Но я стиснула челюсти так крепко, что у меня свело скулы.

«Молчи, дура! — жестко приказала я сама себе. — Просто молчи и улыбайся».

Моя недавняя обмолвка в карете по поводу Иосифа послужила мне отличным, отрезвляющим уроком. Граф Воронцов и так уже смотрел на меня с легким, настороженным подозрением, складывая в уме мои политические и исторические «предчувствия». Если я сейчас брякну что-нибудь о скорой смерти великой Марии-Терезии, меня сочтут либо сумасшедшей, либо опасной ведьмой.

Мне совершенно не улыбалось прослыть графом Сен-Жерменом в юбке! Хватит с Европы мистических авантюристов, которые якобы живут по триста лет и предсказывают будущее. Я — графиня Воронцова, богатая, счастливая женщина, а не штатная Кассандра восемнадцатого века, накликивающая беды на коронованные головы! Тем более, как известно из мифов, Кассандре ее дар провидения счастья не принес — ей всё равно никто не верил, а закончила она весьма печально.

Поэтому на протяжении всей аудиенции я не проронила ни единого лишнего слова. Я была само очарование, сама тактичность и сама благонадежность.

— Ваша супруга, граф, являет собой редкий пример благонравия, — благосклонно произнесла Мария-Терезия на прощание, позволяя мне поцеловать свою пухлую, унизанную перстнями руку. — Говорят, в Париже дамы нынче слишком много говорят о том, чего не понимают. Отрадно видеть, что русские дворянки сохраняют достоинство.

— Моя жена — мое главное сокровище, Ваше Императорское Величество, — с легким поклоном ответил Василий Петрович, бросив на меня теплый, покровительственный взгляд.

Мы вышли из дворца под весеннее венское небо. Я шумно, с наслаждением выдохнула, словно сбросила с плеч тяжелый мешок.

— Вы сегодня были на удивление молчаливы, душа моя, — заметил граф, когда Архип открыл перед нами дверцу экипажа. — Обычно беседы с монархами будят в вас... скажем так, философский дар предвидения.

В его голосе скользнула та самая тонкая, испытующая ирония, которая так пугала и восхищала меня одновременно.

Я обернулась к мужу, распахнула свой кружевной зонтик от солнца и безмятежно, совершенно искренне рассмеялась.

— Что вы, Василий Петрович! О каком предвидении может идти речь? — я легкомысленно пожала плечами, забираясь в карету. — Просто перед лицом такой великой женщины, как Мария-Терезия, любая философия меркнет. Я предпочла восхищаться молча. К тому же, сегодня я думаю только о том, куда мы отправимся дальше. Вена прекрасна, но не пора ли нам продолжить путь?

Граф удовлетворенно усмехнулся, принимая мои правила игры.

Моя внутренняя Кассандра была надежно заперта на замок, а ключ выброшен в Дунай. По крайней мере, на ближайшее время.

Глава 38. Богемское серебро и карлсбадский медовый месяц

Конец июля встретил нас мягким теплом и густой, изумрудной зеленью богемских лесов. Оставив позади строгую, имперскую Вену, мы прибыли в Карлсбад — знаменитый курорт, раскинувшийся в живописном ущелье реки Теплы.

В своей прошлой, двадцать первой по счету века жизни, я бывала в Карловых Варах. Моя память хранила образы грандиозных каменных колоннад девятнадцатого столетия, толпы вездесущих туристов с фотоаппаратами, вывески спа-отелей и сладкий запах знаменитых круглых вафель.

Но Карлсбад 1779 года был совершенно иным городом.

Он был меньше, тише и аристократичнее. Здесь не было гигантских санаториев, зато были изящные деревянные павильоны над горячими источниками, тенистые променады и атмосфера абсолютного, неторопливого покоя. Публика здесь собиралась исключительно благородная: немецкие князья, французские маркизы, лечащие печень после излишеств Версаля, и уставшие дипломаты. Все чинно прогуливались по аллеям, держа в руках специальные фарфоровые кружечки с длинными носиками, из которых мелкими глотками потягивали целебную минеральную воду.

Мы с Василием Петровичем с удовольствием влились в этот неспешный ритм. Каждое утро начиналось с прогулки к источникам. Терпкая, солоноватая горячая вода творила настоящие чудеса.

Мой муж на водах буквально расцвел. Целебные источники, чистый горный воздух и отсутствие необходимости ежеминутно играть в дипломатические шахматы стерли с его лица следы усталости. Он держался с такой бравой, почти гусарской выправкой, что многие дамы на променаде бросали на него весьма заинтересованные взгляды из-под полей своих соломенных шляпок.

Я же в Карлсбаде отвела душу в местных ювелирных лавках. Богемия славилась не только хрусталем, но и превосходными мастерами-чеканщиками. Я просто не могла удержаться и накупила невероятное количество потрясающего местного серебра: изящные шкатулки, столовые приборы с тончайшей гравировкой, подносы и массивные канделябры.

— Вы решили вывезти из Богемии все запасы драгоценных металлов, Анна? — со смехом спросил Василий Петрович однажды днем, когда Архип с кряхтением вносил в наши апартаменты очередной тяжеленный ящик с моими покупками.

— Это инвестиции, мой дорогой, — невозмутимо ответила я, любуясь серебряным кофейником невероятной красоты. — К тому же, я должна как-то обустраивать наш быт.

Граф, сидевший в кресле у открытого окна, выходящего на реку, задумчиво постучал пальцами по подлокотнику.

— Знаете, душа моя... А не купить ли нам дом прямо здесь, в Карлсбаде? — внезапно предложил он.

Я оторвалась от распаковки серебра и удивленно посмотрела на мужа.

— Дом? Здесь?

— Именно, — кивнул Василий Петрович, глаза которого загорелись чисто практическим энтузиазмом. — Воды действуют на меня превосходно, климат чудесный, общество приличное. Но уж очень далеко и утомительно ехать сюда каждый раз из Петербурга по этим проклятым польским и немецким дорогам.

— Но как же мы будем добираться? — не поняла я.

Граф хитро прищурился и откинулся на спинку кресла.

— А мы и не будем далеко ездить, Анна. Какой смысл возвращаться в северные болота к нашему нервному цесаревичу? Летом мы будем жить здесь, в Карлсбаде, пить воду и гулять по горам. А как только наступят осенние холода — карету к подъезду, и на юг! Зимовать будем на нашей вилле в Неаполе, под итальянским солнцем. А наши доходы с русских поместий Жозеф прекрасно переведет нам через лондонских банкиров. Как вам такой план?

Я замерла, осмысливая его слова. Лето на водах в центре Европы, зима на берегу Средиземного моря. Подальше от дворцовых интриг, от гнева Павла, от революционного Парижа. Это была жизнь мечты. Жизнь европейских рантье экстра-класса.

— Чудесная идея, Василий Петрович! — искренне, с восторгом воскликнула я, бросаясь к нему на шею. — Просто гениальная!

Он со смехом поймал меня в объятия, усаживая к себе на колени, и крепко, горячо поцеловал.

В Карлсбаде у нас начался настоящий, запоздалый медовый месяц.

Отсутствие напряжения, теплые июньские вечера и абсолютное доверие друг к другу сотворили чудо. В стенах нашей снятой виллы мы забывали о светских условностях. Ночи стали долгими и удивительно страстными. Василий Петрович, сбросивший на водах груз лет, оказался неутомимым и невероятно нежным любовником, тонко чувствующим каждое мое желание.

Лежа в его объятиях после любви, прислушиваясь к шуму реки Теплы за открытым окном, я ловила себя на мысли, что совершенно, абсолютно не ощущаю разницы в возрасте между нами. Мой шестидесятилетний граф давал мне столько тепла, огня и уверенности в себе, сколько не смог бы дать ни один молодой, эгоистичный щеголь вроде Куракина.Моя душа из двадцать первого века и тело молодой аристократки восемнадцатого столетия наконец-то пришли в абсолютную, идеальную гармонию. Карлсбад подарил нам не только здоровье, но и настоящее семейное счастье, которое мы собирались обустроить по своим собственным правилам.

Наша карлсбадская идиллия казалась абсолютно непробиваемой, пока в одно из жарких июльских утр реальность не постучалась в наши двери в виде пухлого почтового пакета.

Мы сидели в гостиной нашей виллы. Я лениво перебирала эскизы новых серебряных подсвечников, а Василий Петрович курил свою утреннюю трубку, когда постучавшись, вышел Жозеф. В руках секретарь держал серебряный поднос с корреспонденцией.

Среди счетов от портных и светских записок из Вены выделялся один конверт. Тяжелый, из плотной гербовой бумаги, запечатанный массивной сургучной печатью.

Мой взгляд мгновенно выцепил знакомый вензель. Внутри всё похолодело. Длинные щупальца петербургского двора дотянулись до нас даже в богемских лесах.

— Письмо на ваше имя, графиня, — невозмутимо произнес Жозеф, подавая мне конверт. — Из Санкт-Петербурга.

Я отложила эскизы и взломала сургуч. Почерк был размашистым, властным и не терпел возражений. Писал сам Светлейший князь Григорий Александрович Потёмкин.

Он начал с витиеватых поздравлений, осведомился о здоровье моего супруга, а затем быстро и жестко перешел к сути. Князь писал, что медовый месяц затянулся, что Матушка-Императрица скучает по своей любимой фрейлине, а ему, Потёмкину, крайне не хватает моих «острых глаз и верного ума» при дворе. В завуалированной, но абсолютно недвусмысленной форме мне приказывали сворачивать европейские каникулы и возвращаться в столицу, чтобы снова стать его тайным агентом и политическим громоотводом в играх против Павла.

Я дочитала письмо до конца, и мое прекрасное утреннее настроение испарилось, как роса под солнцем. Возвращаться? В этот клубок змей? Снова дрожать от каждого взгляда цесаревича? Ну уж нет!

Я молча протянула исписанный лист мужу.

Василий Петрович неторопливо отложил трубку, достал из кармана шлафрока лорнет и пробежался глазами по строчкам. Его лицо оставалось непроницаемым, но морщинка между бровями стала чуть глубже. Дочитав, он аккуратно положил письмо на стол рядом с кофейником.

— Светлейший князь весьма настойчив в своей привязанности к вам, душа моя, — спокойно констатировал граф, снимая лорнет. — И, признаться, его можно понять. Такие бриллианты не хочется надолго выпускать из рук.

Я стиснула кулаки, комкая кружевную салфетку на коленях. Мой внутренний житель двадцать первого века был в бешенстве. Я больше не была бесправной сиротой, которой можно помыкать!

— Василий Петрович, — я подняла на мужа совершенно серьезный, потемневший от гнева взгляд. — Скажите мне честно. Мы можем послать князя к черту?

Граф замер. А затем уголки его губ дрогнули, и он разразился своим фирменным, бархатистым смехом, от которого у меня всегда становилось теплее на душе.

— О, моя несравненная Анна! — отсмеявшись, произнес он, качая головой. — Вы формулируете государственные проблемы с такой восхитительной прямотой!

Он подался вперед, накрыв мою сжатую в кулак руку своей теплой ладонью.

— Посылать второго человека в Империи к черту прямым текстом — это, знаете ли, моветон. К тому же, это чревато конфискацией наших поместий, — глаза Василия Петровича лукаво блеснули. — Однако, в дипломатии существует тысяча способов сказать «нет» так, чтобы просящий еще и посочувствовал вам.

— И как же мы это сделаем? — с надеждой спросила я.

— Очень просто, милая. Мы воспользуемся непреодолимой силой, — муж откинулся на спинку плетеного кресла. — Жозеф!

Секретарь, ожидавший в дверях, тут же шагнул вперед.

— Жозеф, друг мой, — деловым тоном начал граф Воронцов. — Немедленно составьте ответное послание Его Светлости. Напишите, что мы были бы безмерно счастливы пасть к ногам Государыни и самого князя. Но, увы! Здоровье графини, подорванное суровым петербургским климатом, требует немедленного отбытия в Италию.

Он подмигнул мне и продолжил диктовать:

— Приложите заключение лучшего карлсбадского доктора — я щедро заплачу герру Шварцу, чтобы он нашел у моей жены крайне хрупкие нервы и слабость в легких. А также добавьте, что мои старые раны и подагра приковали меня к целебным источникам, и я никак не могу перенести тряску в карете до самой русской границы. Мы безутешны, мы рыдаем от тоски по Родине, но врачи непреклонны!

Жозеф едва заметно улыбнулся, быстро делая пометки в своем блокноте.

— Как вам такой ответ, графиня? — Василий Петрович перевел взгляд на меня. — Князь Потёмкин слишком умен, чтобы не понять истинного смысла. Он поймет, что птичка вырвалась из клетки, и что силой ее теперь не вернуть — замужество дало вам статус, а мне хватит влияния в Сенате, чтобы защитить свои права на проживание за границей. Он позлится, но смирится.

Я смотрела на своего умного, опытного и такого надежного мужа, чувствуя, как напряжение окончательно покидает тело. Мой щит из китового уса и бриллиантов работал безупречно, но фамилия Воронцовых оказалась броней куда более прочной.

— Это гениально, Василий Петрович, — я с облегчением рассмеялась, беря письмо Потёмкина двумя пальцами и брезгливо бросая его в пустую каминную решетку. — Пусть рыдают от тоски. А мы, пожалуй, пойдем собирать чемоданы для Италии. В конце концов, моим «слабым легким» срочно нужен морской воздух!

"Гениально!-подумала я-В дороге нас никакие письма не найдут! Хоть будь они от папы римского!"

Глава 40. Императорский ультиматум и чудеса Калиостро

Наш триумф над Светлейшим князем оказался недолговечным. Мы недооценили хватку петербургского двора.

Спустя всего пару недель после того, как мы изящно открестились от приказа Потёмкина «слабыми легкими» и подагрой, в Карлсбад прибыл правительственный курьер. На этот раз почта была доставлена не обычным фельдъегерем, а личным посланником Императрицы.

Когда Жозеф внес в гостиную на серебряном подносе два письма, одно из которых венчала личная сургучная печать Екатерины Великой, я поняла: наши европейские каникулы дали серьезную трещину.

Первым я вскрыла послание Государыни.

В отличие от размашистого, прямолинейного стиля Потёмкина, письмо Екатерины было написано ее изящным, бисерным почерком и дышало ядом, искусно спрятанным в бархат. Императрица ласково осведомлялась о моем здоровье, выражала надежду, что богемские воды уже сотворили свое чудо, а затем следовал абзац, от которого у меня по спине пробежал холодок:

«Двор наш безмерно скучает по Вашему остроумию, графиня. Уверена, что целебный климат Карлсбада вернул Вам былые силы, ибо к осенним холодам я настоятельно рекомендую Вам быть в Петербурге. Мои Эрмитажные собрания лишились своего главного украшения, и я не потерплю более Вашего отсутствия. Жду Вас и Вашего супруга ко двору».

Это была не просьба. Это был императорский ультиматум.

Я молча передала письмо Василию Петровичу. Граф пробежался по строчкам глазами, и его лицо стало серьезным. Он медленно сложил лист пополам.

— Отказать князю Потёмкину — это политическая дерзость, которая может сойти с рук, — задумчиво произнес муж, потирая подбородок. — Но отказать Государыне после такого недвусмысленного приказа — это государственная измена, Анна. Боюсь, никакой карлсбадский доктор нас больше не спасет.

— Значит, мы возвращаемся в этот гадюшник? — с тоской спросила я, глядя на залитые солнцем зеленые холмы за окном.

— Вы теперь графиня Воронцова, душа моя, — ободряюще улыбнулся Василий Петрович. — Гадюкам придется обломать зубы о наш панцирь. К тому же, у вас есть еще одно письмо. Отвлекитесь.

Второе письмо было от Амалии. Конверт оказался пухлым, пропитанным духами и, судя по размытым чернилам на адресе, обильно орошенным слезами.

Я вскрыла его, готовясь к порции светских сплетен, но с первых же строк на меня обрушилась настоящая драма. Амалия рыдала на бумаге. Ее сердце было безжалостно разбито. Очередной пылкий любовник, какой-то заезжий итальянский маркиз, клявшийся ей в вечной страсти, внезапно исчез в ночи, прихватив с собой не только ее душевный покой, но и парочку весьма дорогих бриллиантовых заколок.

«Ах, Аннет, я совершенно безутешна! — жаловалась подруга. — Мужчины так коварны, так непостоянны! Я не выхожу из своих покоев уже три дня, лишь пью шоколад и плачу над его портретом!»

Я едва сдержала улыбку, зная легкомысленный нрав племянницы моего мужа. Ее «разбитое сердце» обычно склеивалось новым блестящим кавалером не дольше, чем за пару недель.

Но дальше в письме следовало нечто такое, что заставило меня резко выпрямиться в кресле.

«Единственное, что отвлекает меня от горя — это невероятные чудеса, которые творятся в столице, — писала Амалия. — Аннет, ты должна это увидеть! В Петербург приехал настоящий волшебник, великий маг и чародей, граф Алессандро Калиостро! Он поселился в роскошном особняке, и весь свет просто сходит по нему с ума. Говорят, ему триста лет, он знает секрет философского камня и эликсира бессмертия! Он выращивает бриллианты из пыли и исцеляет неизлечимо больных наложением рук!

Но самое главное, Аннет: он совершенно околдовал князя Потёмкина! Светлейший навел с ним такие мосты, что теперь без Калиостро даже обедать не садится. Чародей проводит в покоях князя дни и ночи, они вместе вызывают духов и ищут золото тамплиеров. Весь двор трепещет перед его магической силой. Возвращайся скорее, он обещал устроить для избранных спиритический сеанс!»

Я опустила письмо на колени. Мои глаза округлились.

— Что там, Анна? — поинтересовался граф, заметив мою реакцию. — Очередной фаворит Амалии сбежал из-под венца?

— Сбежал, — рассеянно кивнула я, лихорадочно соображая. — Но это мелочи. Василий Петрович... в Петербурге объявился граф Калиостро. И Потёмкин попал под его влияние.

Воронцов пренебрежительно фыркнул.

— Калиостро? Слышал я об этом итальянском проходимце. В Париже о нем тоже судачили. Очередной фокусник, вытягивающий золото из кошельков скучающих дураков. Удивительно, как князь Потёмкин, при его-то государственном уме, мог клюнуть на такую дешевую мистику.

«Ах, Василий Петрович, знали бы вы, насколько вы правы», — подумала я.

Мой мозг человека двадцать первого века праздновал внезапную победу. Джузеппе Бальзамо, он же граф Алессандро Калиостро! Один из величайших шарлатанов, аферистов и гипнотизеров в истории. Я прекрасно помнила из уроков истории и документальных фильмов, чем закончится его визит в Россию: Государыня Екатерина, женщина абсолютно прагматичная и ненавидящая мистику, в конце концов вышвырнет его из страны и даже напишет комедию «Обманщик», высмеивающую этого мага и его доверчивых поклонников (включая Потёмкина).

Но сейчас, судя по письму Амалии, Калиостро был в зените славы, а Светлейший князь находился под его гипнозом.

— Вы знаете, Василий Петрович, — я медленно подняла глаза на мужа, и на моих губах заиграла холодная, предвкушающая улыбка. — Пожалуй, Государыня права. Нам пора возвращаться в Петербург.

Граф удивленно приподнял бровь:

— Вы так легко сдаетесь, душа моя? Еще минуту назад вы смотрели на письмо Императрицы как на смертный приговор.

— Я не сдаюсь. Я вижу возможность, — я постучала пальцем по письму Амалии. — Потёмкин вообразил себя неуязвимым. Он окружил себя шарлатанами, он верит в магию и эликсиры бессмертия. Это делает его слепым и слабым. А Екатерина, как мы оба знаем, не терпит фокусников.

Воронцов подался вперед, его проницательные глаза блеснули. Он мгновенно уловил ход моих мыслей.

— Вы хотите сказать, что этот фальшивый чародей может стать нашим оружием против князя?

— Именно, — я поднялась с кресла. Кровь снова забурлила от знакомого, забытого за время отпуска адреналина. — Государыня зовет меня обратно, потому что ей нужны мои «острые глаза». Что ж, она их получит. Мы приедем в столицу, Василий Петрович. И я с величайшим удовольствием сдерну маску с этого трехсотлетнего «мага» на глазах у всего двора. Мы покажем Императрице, в какие глупости верит ее Светлейший князь.

Граф Воронцов откинулся на спинку кресла и разразился довольным, раскатистым смехом.

— О, графиня! Я женюсь на вас во второй раз. Архип! — крикнул он в сторону дверей. — Собирайте сундуки. Мы едем на север. Устраивать охоту на ведьм!

Глава 41. Пыль дорог, морской бриз и незваные гости

Наше возвращение в Россию напоминало стремительный марш-бросок.

Оставив позади прохладные, целебные источники Карлсбада, мы оказались в самом пекле европейского лета. Июльская жара накрыла нас с головой. Наша карета, мчавшаяся по дорогам разморенной солнцем Германии к балтийскому побережью, превратилась в настоящую духовку на рессорах.

Мой внутренний человек из двадцать первого века готов был отдать половину фамильных бриллиантов за обычный автомобильный кондиционер. Я изнывала от духоты, обмахиваясь веером так, что едва не вывихнула кисть, и с тоской вспоминала прохладные залы венских дворцов. Василий Петрович переносил жару с истинно стоическим спокойствием, хотя даже он был вынужден сменить свои плотные кафтаны на легкие шелковые сорочки и постоянно промокать лоб батистовым платком.

Спасение пришло только в порту Любека.

Когда мы поднялись на борт зафрахтованного Архипом парусника, в лицо ударил свежий, соленый балтийский бриз. Я вцепилась в деревянные поручни палубы и дышала так жадно, словно не могла напиться этим воздухом. Морской переход до Кронштадта и далее к шпилям Петербурга пролетел как один долгий, прохладный сон.

И вот, наконец, гранитные набережные Невы.

Петербург встретил нас непривычно жарким, душным маревом, смешанным с запахом стоялой воды из каналов. Мы добрались до нашего особняка на Миллионной улице совершенно измотанными. Слуги суетились, разгружая бесчисленные сундуки с богемским серебром, итальянскими тканями и венским фарфором.

Я мечтала только об одном: погрузиться в огромную медную ванну, а затем рухнуть на чистые, прохладные простыни и проспать сутки напролет.

Но Петербург не прощает расслабленности. Мы не успели даже перевести дух в парадной гостиной, ожидая, пока горничные нагреют воду, как с улицы донесся грохот колес стремительно подъехавшего экипажа.

Двери распахнулись, и в гостиную, шурша немыслимым количеством розового шелка и разбрасывая вокруг себя густой аромат цветочных духов, влетела Амалия.

— Аннет! Дядюшка! — взвизгнула графиня Голицына, бросаясь мне на шею с такой силой, что я едва устояла на ногах.

Она расцеловала меня в обе щеки, затем подпорхнула к Василию Петровичу, который с легкой усмешкой подставил ей щеку, и снова закружилась по комнате. От ее «разбитого сердца», о котором она так безутешно рыдала в недавнем письме, не осталось и следа. Глаза Амалии горели фанатичным, восторженным огнем.

— Вы вернулись! Как вовремя, Боже мой, как вовремя! — щебетала она, обмахиваясь веером из павлиньих перьев. — Вы даже не представляете, что здесь творится! Весь свет сошел с ума! Граф Калиостро — это нечто невероятное!

Василий Петрович тяжело вздохнул и опустился в кресло, опираясь на трость.

— Амалия, душа моя, — устало произнес он. — Мы только что с корабля. Оставьте вашего итальянского фокусника на завтра.

— Фокусника?! — Амалия всплеснула руками, округлив глаза от возмущения. — Дядюшка, как вы можете! Он истинный маг! Вчера на вечере у княгини Юсуповой он на наших глазах превратил кусок свинца в чистейшее золото! А госпоже Нарышкиной он дал эликсир, от которого у нее разгладились все морщины! Светлейший князь Потёмкин теперь и шагу без него не делает. Калиостро пообещал ему вызвать дух самого Александра Македонского, чтобы тот рассказал князю секреты великих побед! Вы обязаны пойти со мной на его следующий спиритический сеанс!

Я слушала этот восторженный бред и понимала, насколько глубоко пустил корни этот гениальный аферист. Если даже скептичный Потёмкин купился на дух Македонского, дело обстояло серьезно.

Я открыла рот, чтобы осадить подругу, но в этот момент двери гостиной снова отворились.

На пороге стоял наш мажордом с бледным, вытянувшимся лицом.

— Ваше Сиятельство, — дрогнувшим голосом произнес он, обращаясь к графу. — Прибыл фельдъегерь. От Ее Императорского Величества.

Амалия мгновенно замолкла и испуганно прижала веер к губам. Шутки закончились.

В гостиную, чеканя шаг и звеня шпорами, вошел офицер гвардии в запыленном мундире. Он отдал честь и протянул Василию Петровичу плотный пакет с тяжелой сургучной печатью.

Граф Воронцов невозмутимо сломал печать, развернул бумагу и быстро пробежался глазами по строчкам. Ни один мускул не дрогнул на его лице, но я заметила, как слегка напряглись его пальцы.

— Государыня сейчас находится в своей летней резиденции, — ровным голосом произнес Василий Петрович, поднимая на меня взгляд. — Двор в Петергофе. И Ее Величество ожидает нас завтра к полудню. Присутствие обязательно.

Он отпустил курьера кивком головы. В гостиной повисла тяжелая тишина, нарушаемая лишь сбившимся дыханием Амалии.

— Петергоф... Завтра к полудню, — эхом повторила я, чувствуя, как внутри снова сжимается та самая стальная пружина, которая помогала мне выживать в этом времени. Усталость как рукой сняло.

Екатерина не дала нам ни дня на отдых. Она хотела видеть нас немедленно.

— Что ж, — я выпрямила спину и посмотрела на мужа, губы которого уже тронула легкая, предвкушающая усмешка. — Кажется, наш отпуск официально закончен, мой дорогой. Придется отложить распаковку чемоданов. Прасковья! — крикнула я, не оборачиваясь. — Готовьте мое лучшее парадное платье! Мы едем на аудиенцию к Императрице.

Глава 42. Петергофские каскады и вопрос Императрицы

На следующий день, ровно к назначенному часу, наша карета въехала на территорию парадного Петергофа.

Летняя резиденция Императрицы встретила нас освежающей прохладой. Знаменитые петергофские фонтаны били в полную силу; хрустальные струи воды взмывали в небо над золотыми статуями Большого каскада, разбиваясь на мириады брызг, которые приносили долгожданное облегчение после петербургской духоты.

Мы с Василием Петровичем шли по аллеям Нижнего парка к Монплезиру, где Государыня изволила проводить малые утренние приемы. Я шла, привычно опираясь на руку мужа, и мысленно готовилась к политической дуэли. Мой статус при дворе изменился кардинально. По строгим правилам этикета, выйдя замуж, я автоматически лишилась звания фрейлины и была вынуждена снять фрейлинский шифр с бриллиантами. Теперь я была просто графиней Воронцовой. Но зачем-то же Екатерина так срочно выдернула меня из Европы? Что она мне предложит? Звание статс-дамы? Или какую-то новую, неофициальную, но куда более опасную роль?

Нас провели в светлый, залитый солнцем кабинет с видом на Финский залив.

Екатерина Великая сидела в кресле у открытого окна. На ней было на удивление простое, светлое утреннее платье, а волосы были убраны под легкий кружевной чепец. Рядом на столике лежала стопка бумаг и стояла чашка с ее любимым, невыносимо крепким кофе.

Едва мы переступили порог и начали склоняться в положенных реверансе и поклоне, лицо Государыни озарилось такой искренней, теплой улыбкой, словно мы были не подданными, а ее любимыми родственниками, вернувшимися из долгой разлуки.

— Ах, оставьте политесы! Подойдите же ближе! — она властно махнула рукой, прерывая наши поклоны. — Графиня Воронцова! Дитя мое, как я рада видеть вас в добром здравии. И вас, Василий Петрович. Вы выглядите помолодевшим лет на десять. Европа пошла вам обоим на пользу.

Она протянула мне руку, и я с готовностью приложилась к ней губами.

— Ваша милость возвращает силы лучше любых карлсбадских вод, Ваше Императорское Величество, — ответила я, заглядывая в ее умные, проницательные глаза.

Екатерина благосклонно рассмеялась и положила руку на бумаги на столе.

— Я велела вам немедленно явиться не для того, чтобы утомлять вас дворцовыми церемониями, Анна, — Императрица взяла со столика веер и слегка обмахнулась. — Я хотела лично, без лишних ушей, поблагодарить вас.

Она бросила многозначительный взгляд на стопку бумаг. Я узнала плотную веленевую бумагу и аккуратный почерк секретаря Жозефа. Это были мои письма.

— Ваши послания из Парижа и Вены, графиня, — это нечто выдающееся, — Екатерина одобрительно кивнула. — Мы со Светлейшим князем читали ваши подробные описания французского двора как лучший политический роман. У вас невероятно острый глаз! Вы подметили слабость Людовика и самонадеянность Марии-Антуанетты точнее, чем все мои штатные дипломаты вместе взятые. А ваша оценка намерений моего брата Иосифа в Вене… Это просто блестяще. Вы оказали России огромную услугу.

Мой внутренний аналитик довольно потер руки. Значит, мои исторические подсказки, изящно завернутые Жозефом в светские сплетни, попали точно в цель.

— Я лишь описывала то, что видела, Матушка-Государыня, — скромно потупилась я.

— Вы видели суть, а это дано немногим, — отрезала Императрица.

Она на мгновение замолчала, задумчиво разглядывая меня. Ее взгляд скользнул по моему лицу, задержался на шее и опустился на талию, скрытую пышными складками шелкового платья. В глазах Екатерины внезапно мелькнуло чисто женское, лукавое любопытство.

Государыня чуть подалась вперед, опираясь локтями о подлокотники кресла, и понизила голос, так что ее тон из императорского превратился в интимно-доверительный.

— Скажите мне, дитя мое… — мягко, с ласковой материнской улыбкой спросила она. — После такого продолжительного и, судя по цветущему виду графа, весьма… благотворного медового месяца на европейских водах… Не готовитесь ли вы стать матерью?

В кабинете повисла звенящая тишина.

Вопрос застал меня врасплох. Я поперхнулась воздухом, чувствуя, как краска стремительно заливает мои щеки. Мой мозг Алисы, привыкший к корпоративной этике, где такие вопросы считались табу, на секунду отключился. Но здесь был восемнадцатый век, и фертильность женщины была вопросом государственной важности, особенно когда речь шла о наследниках такого огромного состояния, как воронцовское.

Я машинально бросила панический взгляд на мужа.

Василий Петрович, стоявший рядом, не утратил своей аристократической невозмутимости, но я заметила, как дрогнул уголок его губ в тщательно скрываемой усмешке. Он явно наслаждался ситуацией, предоставив мне самой выкручиваться из этого щекотливого положения.

— Ваше Величество… — я судорожно сглотнула, пытаясь подобрать слова и восстановить дыхание. — Мы… мы с графом были так увлечены путешествиями и созерцанием европейских чудес, что… Господь пока не послал нам этого благословения.

Екатерина чуть прищурилась, ее улыбка стала еще более лукавой и понимающей. Она прекрасно видела мое смущение и, кажется, сделала из него правильные, хотя и весьма пикантные выводы о наших отношениях с шестидесятилетним супругом.

— Что ж, всему свое время, графиня, — благосклонно кивнула Императрица, откидываясь на спинку кресла. — Молодость и здоровье на вашей стороне. А пока вы не обременены детской люлькой, у меня для вас есть дело, требующее вашего незаурядного ума прямо здесь, в Петербурге.Я внутренне напряглась. Вот оно. Разминка закончилась. Императрица переходила к главному блюду, ради которого нас и сорвали с насиженного европейского места. Заговор Калиостро начинал обретать реальные очертания.

Глава43. Гнев Императрицы и охота на мага

Екатерина откинулась на спинку кресла, и ее лицо, секунду назад излучавшее добродушное женское любопытство, мгновенно преобразилось. Взгляд потяжелел, губы сжались в тонкую линию. Передо мной снова сидела железная правительница огромной империи.

— Оставим дела семейные, графиня, — сухо произнесла Государыня, постукивая сложенным веером по подлокотнику. — У нас есть проблема государственной важности. И, признаться, проблема крайне раздражающая.

Она перевела взгляд на моего мужа, затем снова на меня.

— Дошли ли до вас в Европе слухи о некоем графе Алессандро Калиостро?

— Мы получили письма от графини Голицыной сразу по прибытии, Ваше Величество, — осторожно ответила я. — Говорят, этот человек творит в столице чудеса.

Екатерина презрительно фыркнула.

— Чудеса! Фокусы для балагана! Мой двор сошел с ума. Фрейлины пьют его «эликсиры молодости», сделанные из болотной воды и толченого мела, а гвардейские офицеры скупают у него рецепты философского камня. Если дуракам хочется расставаться со своими деньгами — Бог с ними. Но есть то, чего я терпеть не намерена.

Императрица резко встала с кресла и прошлась по кабинету. Было видно, что она находится в крайней степени раздражения.

— Григорий Александрович, — процедила она имя Потёмкина, и в ее голосе смешались гнев и глубокая обида. — Мой Светлейший князь! Человек, который строит флот и присоединяет к России новые земли, внезапно превратился в суеверную старуху! Калиостро совершенно одурманил его. Потёмкин поселил этого шарлатана в своих покоях. Они сутками сидят в темноте, бормочут заклинания и вызывают духов! Вы представляете, какой это удар по его репутации? По репутации всей Империи? Мой главнокомандующий не садится за стол без совета с «духом Александра Македонского»! Это возмутительно!

Она резко развернулась к нам.

— Этот итальянский проходимец должен быть остановлен. Он подрывает авторитет князя и лезет в государственные дела, — жестко сказала Екатерина. — Его нужно разоблачить. Причем так, чтобы Потёмкин сам, своими руками, с позором вышвырнул его на улицу. И сделать это должны вы, графиня. У вас нет пиетета перед авторитетами, и ваш ум не затуманен мистикой. Вы выведете его на чистую воду.

Я слушала Государыню, и мое сердце билось быстрее. Моя собственная цель идеально совпадала с императорским приказом. Но я понимала, что играть с Калиостро на его поле будет непросто — он был гениальным манипулятором.

— Но как, Ваше Величество? — я чуть растерянно развела руками. — Этот человек весьма хитер. Говорят, он творит настоящие чудеса при свидетелях, заставляя золото появляться из пустоты.

Екатерина остановилась прямо передо мной. В ее глазах блеснул холодный, расчетливый огонек великого стратега. Она протянула руку и слегка коснулась моего плеча.

— Ты умная девушка, Анна, — произнесла Императрица, глядя мне прямо в глаза. — Ты сможешь. А когда сможешь... моя благодарность будет поистине императорской.

Она сделала паузу, давая мне осознать вес ее слов. «Императорская благодарность» из уст Екатерины могла означать что угодно: от баснословных богатств до титулов, о которых другие не смели и мечтать. Но для меня главной наградой стала бы окончательная свобода от посягательств Потёмкина и гарантия нашей с графом неприкосновенности.

Василий Петрович, до этого хранивший молчание склонил голову.

— Мы не подведем вас, Матушка-Государыня. Моя супруга обладает редким даром видеть истину, скрытую за театральными декорациями. Этот фигляр пожалеет, что пересек границу Российской Империи.

— Я на вас надеюсь, граф, — кивнула Екатерина, возвращаясь к своему рабочему столу. — Ступайте. Аудиенция окончена. И помните, Анна: мне нужен не просто скандал. Мне нужно, чтобы магия рухнула.

Покинув кабинет Императрицы и выйдя на залитые солнцем аллеи Петергофа, я глубоко вдохнула свежий воздух, пахнущий фонтанной водой и морем.

— Что ж, Василий Петрович, — я взяла мужа под руку, чувствуя приятную, будоражащую кровь тяжесть предстоящей схватки. — Кажется, наш европейский отпуск закончился. Нас ждет охота на привидения.

— Не на привидения, душа моя, — усмехнулся граф, направляясь к ожидающей нас карете. — А на очень хитрого, жадного и опасного шарлатана. Нам нужно тщательно подготовиться. Завтра же пошлем Жозефа собирать слухи. Я хочу знать о Калиостро всё: что он пьет, с кем спит и кому платит. Если магия и существует, мы найдем ее бухгалтерию.

Глава 44. Черный бархат и глаза шарлатана

В карете, мерно постукивающей колесами по петербургской брусчатке, пахло духами и легкой истерикой.

Амалия, затянутая в темно-лиловый шелк, который она сочла достаточно «мистическим» для сегодняшнего вечера, не могла усидеть на месте. Она то и дело выглядывала в окно, теребила кружевной платочек и непрерывно щебетала.

— Аннет, ты даже не представляешь, что нас ждет! — ее глаза горели лихорадочным блеском. — Княгиня Апраксина клялась, что на прошлом сеансе граф Калиостро материализовал дух ее покойного дедушки. Дедушка даже погрозил ей пальцем за то, что она проиграла в карты фамильную брошь! Он видит прошлое и будущее, Аннет! Говорят, он может читать мысли, стоит ему лишь взглянуть в глаза!

Я сидела напротив, откинувшись на подушки, и скептически прислушивалась к этому потоку восторженного бреда. Для сегодняшней «разведки боем» я выбрала строгое, закрытое платье из темно-синего, почти черного бархата, без единого блестящего украшения, кроме скромной нитки жемчуга. Я не хотела привлекать к себе лишнего внимания. Мне нужно было наблюдать.

— Если он умеет читать мысли, дорогая Амалия, — сухо заметила я, — то мне стоит заранее извиниться перед ним за то, что я о нем думаю.

Подруга испуганно ахнула и замахала руками.

— Тише! Не гневи духов! Он всё чувствует!

Дворец княгини Апраксиной встретил нас атмосферой добротного, дорогого готического романа. Слуги в ливреях проводили нас не в ярко освещенные парадные залы, а в анфиладу комнат, где все окна были плотно занавешены тяжелыми черными портьерами, несмотря на светлый летний вечер снаружи.

Воздух был густым, душным. В нем отчетливо улавливался сладковатый, тяжелый запах ладана, мирры и чего-то еще, неуловимо напоминающего гашиш или опиум. Мой внутренний критик немедленно поставил первую галочку: «Подготовка аудитории. Одурманивающие благовония, нехватка кислорода, подавление критического мышления».

В просторном салоне, освещенном лишь тусклым светом нескольких восковых свечей в высоких канделябрах, уже собрался цвет петербургской знати. Здесь были старые графини, ищущие рецепт вечной молодости, экзальтированные девицы, гвардейские офицеры, жаждущие узнать номера выигрышных лотерейных билетов. Люди говорили полушепотом, нервно переглядываясь.

Светлейшего князя Потёмкина среди присутствующих не было — для него Калиостро, видимо, устраивал индивидуальные, более масштабные представления.

Внезапно тяжелые дубовые двери в дальнем конце салона распахнулись. Толпа испуганно и восторженно ахнула, расступаясь.

Он вошел так, как и подобает великому шоумену — в полной тишине, окутанный клубами театрального дыма (видимо, за дверью курилась специальная жаровня).

Джузеппе Бальзамо, он же граф Алессандро Калиостро.

Внешне он совершенно не походил на сказочного мага. Это был коренастый, плотно сбитый мужчина средних лет с широкой грудью и короткой, толстой шеей. На нем был черный шелковый камзол, расшитый странными золотыми символами, напоминающими египетские иероглифы. Но всё это отступало на второй план, стоило посмотреть на его лицо.

Смуглая кожа, смоляные волосы, зачесанные назад, и глаза. О, эти глаза! Огромные, черные, невероятно пронзительные. Они, казалось, сверлили каждого присутствующего насквозь. Он владел техникой магнетического взгляда в совершенстве. Калиостро обвел аудиторию тяжелым, немигающим взором, и я физически ощутила, как по салону прокатилась волна благоговейного трепета. Амалия рядом со мной мелко задрожала и вцепилась в мой локоть.

Рядом с ним скользила его жена, Лоренца — ослепительно красивая, хрупкая женщина с бледным лицом и потупленным взором, игравшая роль медиума.

— Приветствую вас, ищущие свет в темноте, — голос Калиостро был низким, глубоким, с сильным итальянским акцентом. Он звучал как рокот приближающейся грозы.

Сеанс начался.

Это было блестящее, виртуозное представление. Калиостро усадил Лоренцу за круглый стол в центре комнаты. Он парил вокруг нее, совершая пассы руками и бормоча заклинания на смеси латыни, иврита и какой-то тарабарщины. Он просил присутствующих задавать вопросы мысленно, а затем Лоренца, якобы впадая в транс, давала туманные, но пугающе точные ответы.

«Эффект Барнума», — мысленно усмехнулась я, наблюдая, как престарелая княгиня рыдает, когда Лоренца сообщает ей, что ее покойный муж «прощает ей ту давнюю ошибку». Фраза, подходящая к кому угодно, но в темноте и под гипнозом звучащая как божественное откровение.

Затем маг продемонстрировал материализацию. На пустом серебряном подносе после вспышки слепящего света (магний, безошибочно определила я) появилась горсть золотых монет. Зал ахнул. Я же внимательно следила не за подносом, а за широкими рукавами его камзола и неестественно длинными пальцами. Фокусник был великолепен, ловкость рук — уровня лучших иллюзионистов Лас-Вегаса.

Калиостро, упиваясь своим триумфом, медленно пошел по кругу, заглядывая в лица ошеломленных зрителей.

— Я вижу ваши страхи, — рокотал он. — Я вижу ваши скрытые желания. Передо мной нет тайн...

Он подходил всё ближе к тому месту, где стояли мы с Амалией. Дамы перед ним опускали глаза, не в силах выдержать его магнетического напора.

Калиостро остановился прямо напротив нас. Его тяжелый, гипнотический взгляд вонзился в мое лицо. Он ожидал увидеть привычный испуг, благоговение или экзальтацию.

Но я не отвела глаз.

Стоя в своем темном платье, я смотрела прямо в эти черные, пугающие очи. Мой взгляд был ясным, холодным и абсолютно, издевательски трезвым. Я чуть приподняла подбородок и позволила своим губам изогнуться в тонкой, понимающей полуулыбке. Улыбке зрителя, который знает секрет фокуса.

Секунду, две, три мы смотрели друг на друга в полной тишине.

В глазах Калиостро мелькнуло минутное замешательство. Его зрачки сузились. Он безошибочно, с инстинктом хищника, почувствовал в этой толпе доверчивых овец не просто волка, а холодного, расчетливого охотника. Он понял, что на меня его гипноз не действует от слова «совсем».

— Некоторые... — голос Калиостро чуть дрогнул, но он мгновенно взял себя в руки, — некоторые души закрыты щитом неверия. Но даже самая прочная сталь плавится в огне Истины.

Он плавно отвернулся и проследовал дальше, возвращаясь к своему столу. Но я заметила, как напряглась его спина.

Амалия, наконец выдохнув, судорожно зашептала:

— Аннет, ты видела?! Он посмотрел на тебя! Он узрел твою душу!

— О да, дорогая, — тихо ответила я, не сводя глаз со спины итальянца. — Мы с ним очень хорошо друг друга поняли.

Сеанс продолжался, но для меня он уже был окончен. Разведка прошла успешно. Я увидела его методы, оценила его харизму и поняла его слабое место. Алессандро Калиостро был блестящим актером, играющим на страхах и надеждах толпы. Но он был всего лишь человеком из плоти и крови. А значит, его магию можно было разрушить с помощью простой, безжалостной физики и химии.

«Готовься, великий чародей, — подумала я, направляясь к выходу из душного салона. — Твой главный фокус еще впереди, но режиссером этого шоу буду я».

Глава 45. Заглянуть в бездну

Я уже сделала шаг к выходу, когда мой внутренний стратег резко нажал на тормоза.

Уйти сейчас — значит просто признать ничью. Калиостро понял, что я не поддаюсь его гипнозу, но для остального зала он оставался непогрешимым полубогом. Екатерина ждала от меня не отчета о его фокусах, а публичного, сокрушительного краха этого мага. И лучшего момента, чем сейчас, когда он был расслаблен своим триумфом над доверчивой петербургской толпой, могло не представиться.

Я развернулась, выпустила локоть дрожащей Амалии и решительно шагнула из полумрака прямо в центр салона, в круг дрожащего света от канделябров.

Шуршание моего тяжелого бархатного платья в звенящей тишине прозвучало как выстрел. Головы присутствующих разом повернулись ко мне. Лоренца, сидевшая за столом с закрытыми глазами, вздрогнула.

Калиостро, собиравшийся перейти к следующему трюку, замер. На его смуглом лице на долю секунды мелькнуло раздражение из-за нарушенного сценария, но он мгновенно нацепил маску загадочного всеведения.

— Граф Калиостро, — мой голос прозвучал чисто, громко и абсолютно спокойно, разрезая душный, пропитанный ладаном воздух. — Вы так виртуозно читаете прошлое и утешаете вдов. Но говорят, истинный маг познает себя в предвидении. Не соизволите ли предсказать мое будущее?

По салону прокатился испуганный шепоток. Бросать вызов великому чародею в его собственной обители считалось неслыханной дерзостью. Амалия за моей спиной судорожно ахнула.

Калиостро медленно повернулся ко мне всем корпусом. Его черные глаза сузились. Он понял, что это вызов. И он, как опытный шоумен, не мог от него отказаться, не потеряв лица перед своей паствой.

— Будущее — это река, скрытая в тумане, графиня, — глубоким, рокочущим басом ответил итальянец, делая плавный шаг в мою сторону. — Но для тех, кто владеет ключами от вечности, туман рассеивается. Вы смелы, раз просите об этом. Многие бегут от своей судьбы.

— Я предпочитаю смотреть ей в лицо, — холодно улыбнулась я. — Прошу вас. Мое будущее.

Он подошел ко мне вплотную. Нас разделяло не больше полуметра. Запах мирры и какого-то терпкого, одурманивающего масла от его камзола ударил мне в нос.

— Смотрите на меня. Не отводите взгляд, — властно приказал Калиостро.

Я послушно подняла голову и посмотрела прямо в эти знаменитые, бездонные черные глаза, сводившие с ума половину Европы.

Я знала, как работают такие люди. Они — гениальные физиогномисты. Они читают микровыражения лица, пульсацию жилки на шее, расширение зрачков. Они вытаскивают из подсознания человека его страхи — страх болезни, измены, разорения — и выдают их за пророчества.

Но что он мог прочесть во мне? Во мне не было страхов петербургской аристократки восемнадцатого века. Мой разум был заполнен небоскребами, гулом самолетов, неоновым светом, интернетом и историческими датами, включая дату его собственного позорного ареста инквизицией в будущем.

Калиостро впился в мой взгляд. Он включил весь свой магнетизм на полную мощность. Его глаза, казалось, превратились в две черные воронки, затягивающие в себя волю. В салоне повисла такая мертвая тишина, что было слышно, как потрескивает воск на свечах.

Секунда. Вторая. Третья.

Я не моргала, удерживая на губах легкую, снисходительную улыбку. Мой разум Алисы выстроил глухую бетонную стену, о которую разбивались его гипнотические волны.

Внезапно с Калиостро начало происходить нечто странное.

Его знаменитый немигающий взгляд дрогнул. Брови судорожно сдвинулись. Он попытался проникнуть глубже, «считать» мою матрицу, мою судьбу, но, видимо, его обостренная, почти звериная интуиция шарлатана натолкнулась на временную аномалию, которой я являлась. Он искал в моих глазах понятный ему мир, а увидел... бездну. Пустоту. Будущее, которое еще не наступило, и прошлое, которого не было в этой реальности.

На лбу итальянца мгновенно выступили крупные капли пота. Дыхание сбилось, превратившись в хрип.

— Что... что это... — едва слышно пробормотал он по-итальянски.

Его руки, воздетые для эффектного пасса, задрожали. Он сделал неверный шаг назад, словно от удара невидимым хлыстом. Еще шаг. Он пошатнулся, едва не опрокинув высокий тяжелый канделябр.

И вдруг великий маг, перед которым трепетал весь Петербург, издал сдавленный, полный первобытного, неконтролируемого ужаса стон. Он резко, судорожно закрыл свое бледное, искаженное страхом лицо обеими ладонями, словно пытаясь защититься от невыносимого зрелища.

— Я не могу... — его голос сорвался на истеричный, хриплый полукрик, разнесшийся под сводами готического салона. — Это невозможно... Мадонна, защити... Вы... вы еще не родились!

В салоне воцарился кромешный хаос.

Кто-то из впечатлительных дам пронзительно завизжал. Две графини в первом ряду синхронно упали в обморок, сопровождаемые треском разрываемых корсетов и криками слуг. Офицеры повскакивали с мест, хватаясь за эфесы шпаг, не понимая, от кого защищать публику — от мага или от меня. Лоренца с ужасом вскочила из-за стола, бросившись к своему мужу, который продолжал стоять, закрыв лицо руками и тяжело, прерывисто дыша.

А я стояла в центре этого безумия абсолютно неподвижно, сложив руки на темном бархате платья.

Мой план сработал даже лучше, чем я могла мечтать. Я хотела просто сбить его с толку, а в итоге... кажется, гениальный шарлатан действительно обладал неким даром, и этот дар только что свел его с ума, столкнувшись с настоящей путешественницей во времени.

Я медленно, величественно обвела взглядом паникующую толпу, задержалась на скорчившейся фигуре великого чародея и с идеальной, холодной грацией развернулась.

— Идемте, Амалия, — негромко, но властно бросила я окаменевшей подруге. — Кажется, у графа Калиостро сегодня сломался хрустальный шар. Воздух здесь слишком спертый.

Я направилась к выходу. Никто не посмел встать на моем пути; толпа расступалась передо мной, как море перед Моисеем. Охота на мага началась с блестящего, сокрушительного нокаута. И Императрица будет очень, очень довольна.

Глава 46. Истинная магия и черный год России

Последствия моего демарша в салоне Апраксиной не заставили себя долго ждать. Уже на следующее утро, когда мы с Василием Петровичем пили кофе, в наш особняк прибыл офицер адъютант Потёмкина.

Светлейший князь требовал меня к себе. Немедленно. Одну.

Василий Петрович напрягся, его рука потянулась к трости, но я остановила мужа спокойным жестом.

— Всё идет по плану, мой дорогой, — тихо сказала я. — Матушка-Государыня хотела, чтобы князь сам выгнал этого шарлатана. Кажется, пришло время финала.

Меня привезли в Аничков дворец, в личные апартаменты Григория Александровича. Это были не парадные залы, а темный, прокуренный кабинет, заваленный картами, донесениями и свитками.

Едва переступив порог, я поняла, что расстановка сил изменилась кардинально.

Князь Таврический сидел за массивным столом, мрачный, как грозовая туча. Его единственный глаз сверлил меня тяжелым, подозрительным взглядом. А у окна, нервно комкая кружевной платок, стоял он.

Граф Алессандро Калиостро.

Увидев меня, великий маг, перед которым трепетала Европа, буквально вжался в тяжелую бархатную портьеру. Его смуглое лицо приобрело пепельно-серый оттенок, на лбу блестела испарина. Вчерашний страх, который он испытал, заглянув в мой разум, никуда не исчез. Напротив, при свете дня он превратился в животный, неконтролируемый ужас. Калиостро не мог скрыть дрожи.

— Ваша Светлость, — я сделала спокойный, полный достоинства реверанс.

Потёмкин не ответил на приветствие. Он медленно поднялся из-за стола, его массивная фигура нависла надо мной.

— Мне доложили о вчерашнем, графиня, — рыкнул князь. — Говорят, вы сорвали сеанс. Говорят, великий маг Калиостро, — Потёмкин с нескрываемым презрением ткнул пальцем в сторону трясущегося итальянца, — попятился от вас, как от дьявола. Я хочу знать, что это за цирк. Что вы с ним сделали?!

Я выпрямилась. В кабинете были только мы трое. Никаких лишних ушей. Никаких придворных сплетников. Только человек, который вершил судьбы Империи, и мошенник, который пытался его одурачить.

Если Потёмкин жаждал магии и пророчеств — он их получит. И это будет самая страшная магия из всех возможных. Беспощадная историческая правда.

Я медленно повернула голову к Калиостро. Итальянец судорожно сглотнул и вжался в стену еще сильнее, словно ожидая удара хлыстом.

Затем я перевела свой холодный, пустой взгляд на Светлейшего князя.

— Вы ищете тайные знания у этого фокусника, Григорий Александрович? — мой голос прозвучал ровно, но в тишине кабинета он разнесся подобно звону набатного колокола. — Вы просите его вызывать духов прошлого? Какая глупость. Прошлое мертво. Бояться нужно будущего.

Потёмкин нахмурился, его рука инстинктивно легла на эфес шпаги. Он не привык к такому тону.

Я шагнула к центру кабинета, не отрывая взгляда от единственного глаза князя, и, чеканя каждое слово, начала читать. Стихи Лермонтова, которые будут написаны только через полвека, сейчас прозвучали из моих уст как древнее, жуткое заклинание:

— Настанет год, России черный год,

Когда царей корона упадет;

Забудет чернь к ним прежнюю любовь,

И пища многих будет смерть и кровь…

Князь замер. Поэзия, пропитанная такой чудовищной, кровавой безысходностью, пробрала его до костей.

— Вы хотите предсказаний? — я возвысила голос, переходя на безжалостную, рубленую прозу. — Слушайте же. И ты слушай, чародей!

Я резко указала пальцем на Калиостро. Тот тихо пискнул.

— Твой путь окончится в тысяча семьсот девяносто пятом году. Ты сгниешь заживо в каменном мешке тюрьмы Сан-Лео, умоляя инквизиторов о милосердии, забытый всеми, лишенный своей магии и своего разума!

Калиостро сполз по стене, закрыв лицо руками. Он не пытался спорить. Он верил каждому моему слову, потому что его собственная интуиция кричала ему, что я говорю абсолютную, неотвратимую правду.

Я повернулась к Потёмкину. Лицо Светлейшего стало мертвенно-бледным.

— Вы, князь, — я подошла к его столу вплотную. — Строитель империй. Создатель флота. Тысяча семьсот девяносто первый год. Молдавская степь. Вы умрете прямо на траве, по дороге на Николаев, задыхаясь от лихорадки, так и не завершив свои великие дела. Через двенадцать лет.

Потёмкин тяжело рухнул в кресло. Его пальцы судорожно вцепились в дубовые подлокотники. Он хватал ртом воздух, словно выброшенная на берег рыба.

— Франция, которой вы так восхищаетесь, — безжалостно продолжала я, вбивая гвозди в их картину мира. — Добрый король Людовик, чей хлеб я недавно ела... Тысяча семьсот девяносто третий год. Революция. И его голова, и голова королевы Марии-Антуанетты скатятся с эшафота, а их кровь будет пить парижская чернь!

— Замолчи... — хрипло, едва слышно выдавил Потёмкин, но я уже не могла остановиться. Плотина прорвалась.

— Наш цесаревич Павел. Он станет Императором. Но в тысяча восемьсот первом году его задушат генеральским шарфом в собственной спальне его же офицеры! Его сын, Александр, умрет вдали от столицы, в Таганроге, в тысяча восемьсот двадцать пятом! А когда придет время... В тысяча девятьсот восемнадцатом году последнего русского царя расстреляют в сыром подвале вместе с женой, дочерьми и больным сыном! И империя сгорит дотла!

В кабинете повисла мертвая, звенящая, невыносимая тишина.

Слова, насыщенные кровью, датами и абсолютной, математической точностью грядущего, придавили этих двоих к полу тяжестью бетонной плиты. Это были не туманные бредни о «свете и тьме», которые привык продавать Калиостро. Это была холодная хроника неизбежного.

Итальянец стоял на коленях, тихо подвывая и раскачиваясь из стороны в сторону.

Потёмкин, величайший человек эпохи, непобедимый полководец и фаворит, сидел в кресле, совершенно бледный. По его бледному лицу катились крупные капли пота. Его трясло. Он посмотрел на меня своим единственным глазом, в котором теперь плескался первобытный, суеверный ужас, смешанный с восхищением.ОН МНЕ ПОВЕРИЛ....

— Боже всемогущий... — прошептал Светлейший князь, и его голос сорвался. — Что это?! Откуда... Откуда в тебе это, Анна?!

Я стояла посреди кабинета, абсолютно спокойная, с прямой спиной. Я посмотрела на скулящего на полу великого мага Европы, затем перевела холодный взгляд на потрясенного правителя России. Мои губы тронула тонкая, ледяная улыбка.

— Граф Калиостро пробудил во мне тайные знания, Ваша Светлость, — мягко, с убийственной иронией произнесла я. — Он ведь обещал вам настоящую магию. Так поблагодарите его.

Я развернулась вышла вон.Никто меня не остановил....

47. Токайское из горла и звенящая тишина

Как только тяжелые дверцы кареты закрылись, отрезая меня от мрачных сводов Аничкова дворца, моя стальная выдержка дала трещину.

Адреналин, который поддерживал меня в кабинете Потёмкина, стремительно схлынул, оставив после себя ледяной холод. Меня начало трясти. Сначала мелко, а затем всё сильнее, так что я не могла унять дрожь в руках, судорожно сжимая складки своего темного бархатного платья. Я только что бросила в лицо второму человеку в Империи даты гибели его самого, монархии и целой страны. Я перешла Рубикон, и обратного пути не было.

Я вошла в парадный холл нашего особняка на Миллионной, едва переставляя ватные ноги.

Василий Петрович, ожидавший моего возвращения, шагнул навстречу с дежурной улыбкой, но она мгновенно сползла с его лица. Граф побледнел.

— Анна! Боже правый, на вас лица нет! — в его голосе прозвучала неподдельная, совершенно не светская паника. Он бросился ко мне, подхватывая под локоть. — Вы бледны как полотно! Жозеф! Немедленно пошлите за лекарем!

— Не надо лекаря, — хрипло выдавила я, с трудом разжимая онемевшие губы. — Вина. Ради бога, просто дайте мне вина.

Мы вошли в малую гостиную. Жозеф, с быстротой молнии метнувшийся к буфету, принес на серебряном подносе откупоренную бутылку венгерского токайского и хрустальный бокал.

Я даже не посмотрела на хрусталь.

Мой внутренний житель двадцать первого века, доведенный до абсолютного нервного истощения, решительно отодвинул в сторону благовоспитанную графиню Воронцову. Дрожащими руками я схватила тяжелую бутылку за узкое горлышко, запрокинула голову и, не обращая ни малейшего внимания на шокированные взгляды мужа и секретаря, начала жадно пить прямо из горла.

Сладкое, густое и крепкое вино обожгло горло, проливаясь живительным теплом в сжавшийся от страха желудок. Я пила крупными глотками, пока не ополовинила бутылку, и лишь затем с громким стуком опустила ее на стол. Тыльной стороной ладони я небрежно вытерла губы.

Василий Петрович, наблюдавший за этой возмутительной, варварской сценой, громко и выразительно крякнул от изумления. Кажется, за все свои шестьдесят лет он ни разу не видел, чтобы титулованная дама в корсете и бриллиантах глушила вино, как загулявший матрос в портовом кабаке.

— Душа моя... — потрясенно выдохнул граф, осторожно забирая бутылку. — Что, во имя всех святых, сделал с тобой этот итальянский шарлатан?!

Тепло токайского начало действовать, расслабляя сведенные судорогой мышцы. Дрожь постепенно отпускала. Я посмотрела на взволнованного мужа помутневшим, усталым взглядом и позволила себе слабую, истеричную усмешку.Приятно поплыло в голове.То что надо....

— Ничего он со мной не сделал, Василий Петрович. Мы просто... сверили часы.

Граф непонимающе нахмурился, его брови сошлись на переносице.

— Какие еще часы, Анна? О чем вы говорите?

— Карманные, — тихо ответила я, глядя сквозь него. — Те самые, что отсчитывают время до конца. И его время, и время Светлейшего князя.

Я не стала ничего объяснять. У меня просто не было на это сил. Оставив растерянного мужа в гостиной с ополовиненной бутылкой токайского, я, покачиваясь, поднялась по лестнице в свою спальню.

Там я жестом отослала испуганную Прасковью, кое-как распустила шнуровку платья, даже не снимая корсета, рухнула на кровать прямо поверх покрывала и мгновенно провалилась в тяжелый, черный, спасительный сон без сновидений.

И началось ожидание.

Я ждала, что за мной придут. Ждала стука гвардейских сапог на лестнице, приказа об аресте, ссылки в монастырь за государственную измену или колдовство. В конце концов, я наговорила Потёмкину такого, за что в просвещенном восемнадцатом веке вполне могли отправит на Камчатку пасти крабов.

Но меня никто не беспокоил.

Ни в тот вечер. Ни на следующий день. Ни даже через два дня.

Я спала, просыпалась, чтобы съесть бульон, который мне приносила молчаливая Прасковья, и снова засыпала. Василий Петрович, проявив чудеса такта, не врывался ко мне с расспросами. Он лишь приказал никого не пускать в особняк и удвоил охрану у ворот.

Дни тянулись в звенящей, неестественной тишине. Из Зимнего дворца не поступало никаких вестей. Никаких курьеров от Екатерины. Никаких посланников от Потёмкина.

Эта тишина пугала больше, чем любые угрозы. Петербург словно замер, переваривая ту чудовищную пилюлю истины, которую я заставила проглотить его главных правителей. И я совершенно не представляла, каким будет их следующий ход.

Глава 48. Цена правды

Звенящая тишина, висевшая над нашим особняком три долгих дня, разбилась вдребезги на четвертое утро.

Я сидела в библиотеке, бездумно перелистывая страницы французского романа, когда во дворе раздался резкий стук копыт. Сердце екнуло. Василий Петрович, дремавший в кресле напротив, мгновенно открыл глаза и подобрался.

В библиотеку вошел Жозеф.

— Ваше Сиятельство, — секретарь поклонился графу, но смотрел прямо на меня. — Прибыл офицер личной гвардии Ее Императорского Величества. Приказ доставить графиню в Петергоф. Одну.

Василий Петрович тяжело поднялся, опираясь на трость. Его лицо побледнело, губы сжались.

— Я поеду с тобой, Анна, — твердо сказал он. — Я не пущу тебя одну. Если Светлейший князь решил нанести ответный удар...

— Нет, мой дорогой, — я мягко, но решительно отвела его руку. Страха почему-то больше не было. Только ледяное спокойствие. — Если бы князь хотел моей головы, за мной прислали бы из Тайной канцелярии, а не от Государыни. Оставайтесь здесь. Я скоро вернусь.

Дорога до Петергофа пролетела как в тумане. Меня провели не в парадные залы, а в малый, личный будуар Императрицы, куда допускались лишь самые близкие.

Екатерина Великая стояла у окна, глядя на свинцовые воды Финского залива. На ней было простое домашнее платье без кринолина. Услышав мои шаги, она медленно повернулась.

Ее лицо было задумчивым, а в глазах читалось нечто среднее между глубоким изумлением и настороженностью.

Я опустилась в реверанс.

— Вы приказывали, Матушка-Государыня?

Екатерина не спешила отвечать. Она подошла ко мне вплотную, взяла за подбородок и долго, испытующе смотрела мне в глаза, словно пытаясь прочесть мысли.

— Я не знаю, что ты сделала, Аннушка, — тихо, почти с благоговением произнесла Императрица, впервые назвав меня так по-домашнему ласково. — Я просила тебя разоблачить шарлатана, устроить скандал, открыть князю глаза... Но то, что произошло, не поддается моему разумению.

Она отпустила мой подбородок и прошлась по будуару, нервно потирая руки.

— Калиостро сбежал, — Екатерина усмехнулась, но в этой усмешке не было веселья. — Вчера ночью. Не взял ни своих сундуков, ни золота, которое ему щедро дарили наши дураки. Просто впрыгнул в первую попавшуюся наемную карету, бросил жену и укатил в сторону польской границы, словно за ним гнались все демоны преисподней!

Императрица резко остановилась и посмотрела на меня.

— А Светлейший князь... Мой храбрый, мой могучий Потёмкин заперся в своих покоях, никого не принимал сутки, а сегодня на рассвете спешно собрал обоз и уехал в свою любимую Молдавию. Сказал, что ему нужно строить города и что время не терпит. Он выглядел так, будто заглянул в саму преисподнюю! Скажи мне, девочка... Что ты с ними сделала?

Я стояла прямо, сложив руки на животе, и мой взгляд был ясен и безмятежен.

— Никакого колдовства, Ваше Величество, — ровно ответила я. — Я сказала им правду. Только и всего.

Екатерина замерла. Она была слишком умна, чтобы допытываться, какую именно правду я им открыла. Она поняла, что в этом крылась какая-то чудовищная, разрушительная сила, к которой даже ей, самодержице всероссийской, лучше не прикасаться.

Императрица тяжело вздохнула и покачала головой.

— Правда угодна Господу, Анна. Но она редко угодна людям, — тихо сказала она. — И всё же... ты сделала дело. Ты спасла репутацию двора и вернула князю рассудок, заставив его бежать от столичного морока к настоящим государственным делам. Я обещала тебе императорскую благодарность. Проси, чего хочешь. Золото? Поместья? Титул статс-дамы?

Я глубоко вдохнула. Вот он, мой звездный час. Мой билет на абсолютную свободу.

— Ничего из этого мне не нужно, Матушка, — я снова поклонилась. — Я прошу лишь одного: милостивого разрешения увезти моего мужа обратно в Европу. В Богемию.

Екатерина удивленно вскинула брови.

— В Карлсбад? Но вы только что вернулись.

— Ему там становится лучше, Государыня, — горячо, с искренней нежностью произнесла я. — Петербургский климат и придворные сквозняки убивают его. А на водах он молодеет и душой, и телом. Там не просто источники, там для него — живая вода.

Императрица замолчала. Она подошла к своему креслу, тяжело опустилась в него и долго смотрела на меня. В ее взгляде сквозила печаль стареющей женщины, которая обладала властью над половиной мира, но не могла приказать никому любить себя просто так.

— Хочешь покинуть меня? — с легкой, едва уловимой горечью спросила Екатерина. — Бросить мой двор?

— Не хочу, Матушка, — я шагнула ближе, говоря со всей искренностью, на которую была способна. — Но я обязана. Я жена. Вряд ли Господь отведет моему мужу много лет, учитывая его преклонный возраст. Но я хочу быть рядом с ним столько, сколько бы нам не отвела судьба. Сделать его последние годы счастливыми. Это мой долг и мое желание.

Екатерина Великая долго смотрела на мое лицо, ища в нем фальшь, но находила лишь непреклонную решимость и преданность мужу. Наконец, суровые черты Императрицы смягчились. В уголках ее глаз скопилась влага, которую она гордо смахнула.

— Быть посему, — тихо произнесла Государыня.

Она медленно протянула мне руку. Я опустилась на колени, бережно и с глубочайшей благодарностью прижавшись губами к теплой, пухлой руке женщины, изменившей мою судьбу.

— Поезжайте в свою Богемию, Анна, — Екатерина ласково погладила меня свободной рукой по волосам. В ее голосе звучала бесконечная, мудрая усталость. — Береги своего графа. Хоть кто-то должен получить настоящее счастье в этом жестоком мире.

Когда я покидала Петергоф, свинцовые тучи над заливом начали расходиться. Наступала новая жизнь. Жизнь, которую я выстроила сама, и которую больше никто не смел у меня отнять.

Глава 49. Гости у прадеда великого классика

Август 1779 года выдался на редкость погожим. Наш выезд из Петербурга напоминал не бегство, а скорее неспешное триумфальное шествие: два экипажа, груженные , лучшими винами и моими бесчисленными нарядами, лениво покачивались на ровных дорогах, направляясь в сторону богемских лесов. Василий Петрович, окончательно сбросивший маски столичного дипломата, наслаждался дорогой, как истинный сибарит.

— Нам не к чему спешить, Аннушка, — приговаривал он, попивая токай из серебряного кубка. — Европа никуда не денется, а наши тульские друзья будут крайне обижены, если мы проедем мимо, не отведав их знаменитых пирогов.

Мы направлялись в гости к Сергею Юрьевичу Волконскому, старинному боевому товарищу графа. Василий Петрович рассказывал о нем с ностальгией: вместе они делили тяготы Семилетней войны, вместе участвовали в перевороте шестьдесят второго года. Князь давно вышел в отставку и с каким-то ошеломляющим энтузиазмом обзавелся новым имением под Тулой.

Когда мы подъехали к господскому дому, я замерла, пытаясь вспомнить карту российской усадебной культуры.

— Ясная Поляна? — переспросила я, глядя на уходящие вдаль липовые аллеи. — Василий Петрович, вы не ослышались? "Это же... это же родовое гнездо! Прадед Льва Толстого!"

Мой внутренний литературовед всколыхнулся, как потревоженная лавина. Где-то здесь, спустя десятилетия, родится человек, который перевернет русскую литературу, напишет «Войну и мир» и сделает эти места святыми для каждого русского читателя. Я смотрела на старые деревья, чувствуя себя путешественником во времени, который случайно оказался в точке зарождения литературной легенды.

Князь Сергей Юрьевич Волконский встретил нас на крыльце, и его радушие было столь искренним, что даже самый суровый чиновник из Зимнего дворца растаял бы на месте. Это был крепкий, еще не старый мужчина с открытым лицом и живыми, смеющимися глазами.

— Воронцов! Старый лис! — гремел он, сжимая Василия Петровича в медвежьих объятиях. — А это, стало быть, та самая прелестная графиня, из-за которой ты стал прогуливать заседания Сената? Проходи, проходи, дорогая! У нас тут, конечно, не Версаль, но стол накрыт по-русски, без французских выкрутасов!

Обед в Ясной Поляне был поистине грандиозным. На столах дымились щи, стояли запеченные гуси, заливное из стерляди и горы рассыпчатых пирогов с грибами. Князь был хлебосолен до невозможности: он лично разливал по рюмкам домашнюю настойку, травил байки о гвардейских буднях и с гордостью показывал нам план будущего сада, который он задумал разбить по самым последним европейским канонам.

Я сидела, потягивая прохладный квас, и с легким трепетом наблюдала за этим гостеприимным хозяином. Он и не подозревал, что через сто лет его правнук сделает эту усадьбу центром притяжения для всего читающего мира. Князь Волконский был человеком дела, прагматиком, влюбленным в свою землю, и в его глазах не было ни капли той рефлексии, которая позже станет визитной карточкой великого классика.

— Знаешь, Сергей Юрьевич, — произнес Василий Петрович, отламывая кусочек свежего хлеба, — а усадьба-то у тебя благословенная. Тихая, ясная... Может, и выйдет из этих мест что-то великое.

Князь только расхохотался, не подозревая, насколько пророческими были слова моего мужа. А я подняла рюмку, мысленно салютуя будущему, которое еще дремало в этих стенах, в этой тишине, среди лип и столетних дубов, ждущее своего часа.

Глава 50. Смоленская идиллия и тень корсиканца

Оставив позади хлебосольную Ясную Поляну, наш кортеж продолжил свой неспешный путь на запад. Следующей остановкой, где мы решили задержаться перед долгим броском через Польшу в Богемию, стало старое родовое имение Воронцовых под Смоленском.

После пыльных трактов это место показалось мне настоящим земным раем. Роскошный, просторный господский дом с белыми колоннами стоял на возвышенности, откуда открывался захватывающий дух вид. Бескрайние, уже тронутые первой осенней позолотой поля, заливные луга, спускающиеся к извилистой речке, и густые, темные леса на горизонте — всё здесь дышало той исконной, могучей русской тишиной, которую невозможно найти ни в одном европейском парке.

Мы провели здесь целую неделю в абсолютном покое. Василий Петрович, сменив шелковый камзол на простой и удобный сюртук, по утрам запирался в кабинете с управляющим. Мой блестящий дипломат превращался во въедливого, прагматичного помещика: он скрупулезно проверял амбарные книги, выслушивал отчеты об урожае ржи и овса, вникал в нужды крестьян и отдавал распоряжения по ремонту мельницы.

После полудня, когда дела были закончены, он с гордостью показывал мне свои владения. Но главным сокровищем смоленского дома оказалась не богатая библиотека и не картины, а оружейная комната.

— Это всё собирал еще мой батюшка, — с особым, теплым блеском в глазах рассказывал граф, открывая передо мной тяжелые дубовые витрины. — Он был капитаном Преображенского полка. Начинал службу еще при Петре Великом, участвовал во всех его походах. Был под Нарвой, рубился со шведами под Полтавой, ходил в Прутский поход.

Я с замиранием сердца разглядывала тяжелые, потертые рукояти палашей, турецкие ятаганы с насечкой из серебра, массивные кремневые пистолеты и старые петровские фузеи. От этого холодного железа исходила мощная энергетика истории. Василий Петрович бережно взял в руки длинную, чуть изогнутую саблю.

— Эту он взял в качестве трофея у шведского драгуна, — тихо произнес муж, проводя пальцем по тусклой стали. — Батюшка завещал хранить эту коллекцию именно здесь, в смоленском доме, как память о том, что границы нашей Империи всегда нужно держать на замке.

Я подошла к окну оружейной комнаты. Отсюда, сквозь строй старых берез, была отлично видна широкая, накатанная полоса земли, уходящая за горизонт.

— А что это за дорога, Василий Петрович? — спросила я, любуясь пейзажем.

— Это? Старый Смоленский тракт, душа моя. Прямая дорога на Москву, — невозмутимо ответил граф, возвращая саблю на место. — Отличное расположение для имения. Торговля идет бойко, да и почта добирается быстро.

Слова мужа ударили меня, словно разряд тока. Старый Смоленский тракт. Дорога на Москву.

Мой внутренний историк из двадцать первого века внезапно проснулся, и перед глазами вместо мирных золотистых лугов вспыхнули картины из учебников. 1812 год. Ровно через тридцать три года.

Именно по этому тракту, сминая всё на своем пути, покатится Великая армия Наполеона Бонапарта. Эти бескрайние поля будут истоптаны сотнями тысяч сапог и копыт французской кавалерии. Этот прекрасный дом с белыми колоннами, эти амбары и деревни — всё будет разграблено, растащено на дрова для бивуачных костров и сожжено дотла. И эта уникальная петровская коллекция оружия станет добычей мародеров, если останется здесь.

Я почувствовала, как по спине пробежал ледяной пот.

«Боже, всё спалят! — в панике закричал мой внутренний аналитик. — Как его предупредить? Как сказать, что через несколько десятилетий сюда придет какой-то корсиканский артиллерист и устроит здесь ад?»

Я не могла сказать правду — после случая с Калиостро и Потёмкиным я зареклась играть в пророка в открытую. Нужно было действовать хитрее. Я отвернулась от окна, придала лицу максимально задумчивое выражение и подошла к мужу.

— Удивительная коллекция, мой дорогой, — я мягко коснулась рукава его сюртука. — Настоящее сокровище. Но... вы знаете, меня всегда пугали деревянные усадьбы.

Василий Петрович удивленно поднял бровь.

— Пугали? Чем же, Анна? Дом крепкий, строили на века.

— Пожарами, Василий Петрович. И близостью к таким оживленным трактам, — я постаралась вложить в свой голос максимум женской, интуитивной тревоги, смешанной с холодным расчетом инвестора. — Тракт — это не только торговля. В случае любой европейской заварушки, любой войны на западных рубежах, любая армия пойдет прямиком по этой дороге на Москву. И наше имение окажется у них на пути. А эта коллекция... она бесценна. Если здесь случится пожар или нагрянут мародеры, память о вашем батюшке будет утрачена навсегда.

Граф снисходительно улыбнулся, похлопав меня по руке.

— Душа моя, ну какая армия? Кто в здравом уме пойдет на матушку-Россию после того, как мы били пруссаков и турок? Да и до Европы отсюда сотни верст.

— История непредсказуема, мой дорогой, — упрямо стояла я на своем, заглядывая в его серые глаза. — Я не прошу вас верить в войну. Я прошу вас верить в диверсификацию рисков. Вы ведь гениальный финансист! Давайте застрахуем и семейную память.

Я обвела взглядом витрины.

— Оставьте здесь управляющего и поля. Но коллекцию батюшки, картины, архивы... Давайте прикажем перевезти всё самое ценное в наш петербургский каменный особняк. Там надежнее. Ради моего спокойствия.

Василий Петрович долго смотрел на мое взволнованное лицо. Он вспомнил мои «пророчества» о бунтующих американских колониях. Он вспомнил, как я вышвырнула из России великого мага. Он был слишком умен, чтобы просто отмахнуться от моей настойчивости.

— Что ж. Если моей очаровательной жене не дают спать спокойно деревянные перекрытия и вид на Московский тракт... Я не могу ей отказать. Архип! — крикнул он, и эхо разнеслось по оружейной комнате.

Когда в дверях появился верный слуга, граф отдал короткий приказ:

— Скажи управляющему, чтобы начал готовить часть коллекции к отправке в столицу.

Я мысленно выдохнула и с благодарностью прижалась к плечу мужа. Тень корсиканского императора, еще не ставшего даже генералом, отступила. Если я не могла спасти усадьбу от пожара 1812 года, то хотя бы память о капитане-преображенце будет надежно укрыта от французских мародеров.

Глава 51. Грехи молодости .

Налаженный быт смоленского имения держался на плечах удивительной женщины.

Глафира — так звали местную экономку и полноправную хозяйку усадьбы — совершенно не вписывалась в мой образ забитой крепостной крестьянки.Это была бодрая, румяная и невероятно веселая женщина лет шестидесяти. Ровесница моего мужа. Она носилась по дому с ключами на поясе, звонко отдавала приказы дворовым девкам, сама проверяла качество варенья и всегда встречала нас с Василием Петровичем широкой, открытой улыбкой.

Но что-то в её поведении, в том, как свободно она держалась в присутствии графа, и как тепло он с ней здоровался, не давало моему внутреннему аналитику покоя. Озарение настигло меня на третий день, когда в гостиную вошел наш неизменный, угрюмый Архип.

Камердинер принес поднос с чаем, а Глафира, поправлявшая скатерть, ласково и как-то по-матерински погладила его по плечу.

Архип, этот суровый сорокалетний мужик, которого боялись все наемные кучера Европы, вдруг смущенно улыбнулся и стал удивительно похож... на Василия Петровича.

Тот же разлет бровей. Тот же упрямый подбородок.

Математика в моей голове сложилась мгновенно: графу около шестидесяти, Архипу около сорока. Значит, верный слуга родился, когда Василию Петровичу было едва за двадцать.

Едва за прислугой закрылась дверь, я повернулась к мужу, который с невозмутимым видом помешивал чай серебряной ложечкой.

— Василий Петрович, — я прищурилась, отставляя чашку. — Скажите мне честно. Ведь Архип — ваш сын. А Глафира... его мать.

Граф замер. Серебряная ложечка звякнула о тонкий фарфор. На мгновение в его глазах мелькнула растерянность, но он был слишком честен со мной, чтобы отпираться. Он тяжело вздохнул и отложил ложечку.

— Грехи молодости, душа моя, — тихо признался граф, глядя не на меня, а на закрытую дверь. — Я был очень молод...

Мой разум человека двадцать первого века не спешил судить его. В эту эпоху право первой ночи и незаконнорожденные дети от крепостных были нормой, о которой не принято было говорить вслух. Но меня тронуло другое: он не бросил её, не продал, а сделал хозяйкой дома, а сына забрал с собой, сделав своим самым доверенным лицом, распоряжавшимся золотом и логистикой.

— Она ваша первая женщина? — так же тихо, без тени осуждения спросила я.

Василий Петрович медленно перевел на меня взгляд и мягко, с ноткой ностальгической грусти улыбнулся.

— Ты очень проницательна, душа моя. Да. Глафира была первой. И она оказалась достаточно мудрой, чтобы никогда не требовать от меня невозможного, а я — достаточно благодарным, чтобы заботиться о них всю жизнь.

Он потянулся к своей чашке, словно пытаясь скрыть легкое волнение за привычным светским жестом.— У Архипа здесь, в имении, живет семья. У него прекрасная жена и уже сыновья-подростки. Крепкие, смышленые парни.

— Но они всё еще ваши крепостные, — мой голос внезапно стал жестким. Одно дело — читать про это в исторических романах, и совсем другое — видеть, как верный сын прислуживает отцу, формально являясь его рабом.

Граф примирительно поднял руку, спеша оправдаться.

— В завещании я им отписал часть своего состояния, — признался он с чувством выполненного долга. — И они получат вольную. Все. Архип, Глафира, его жена и дети. Я позаботился об их будущем, Анна.

Я смотрела на него и не могла понять этой странной аристократической логики. Человек доверяет свою жизнь, свои деньги и европейские вояжи родному сыну, обещая ему свободу только после своей смерти!

— Так зачем ждать завещания? — я подалась вперед, упираясь ладонями в стол. — Дай им вольную сейчас!

Василий Петрович искренне опешил.

— Прямо сейчас? Но... куда они пойдут, душа моя? — растерянно спросил он. — Это их дом. Архип не знает другой жизни, кроме как при мне. Глафира здесь полноправная хозяйка. Воля в России часто означает голод и неприкаянность. Я не хочу выгонять их на улицу.

— Боже мой, Василий Петрович! Кто говорит о том, чтобы их выгонять? — я всплеснула руками, поражаясь узости мышления даже самых просвещенных людей этого века. — Пусть остаются в прежнем положении, но вольными! И всё!

Граф нахмурился, пытаясь переварить мою дерзкую идею.

— Плати Архипу жалованье как свободному наемному управляющему или камердинеру, — начала я загибать пальцы, включив режим кризис-менеджера. — Глафиру найми как официальную экономку по договору. А мальчишек... дай им вольную прямо сегодня! Они будут делать всё то же самое, но не как вещь, а как свободные, уважающие себя люди. И поверь мне, их преданность тебе от этого только возрастет.

В кабинете повисла долгая тишина. Василий Петрович смотрел на меня так, словно я только что заново открыла Америку. Он медленно поднялся, подошел к окну и несколько минут смотрел на осенний сад.Когда он обернулся, его лицо было абсолютно спокойным и светлым.

— Знаешь, Анна, — произнес он, и в его голосе зазвучала глубокая, искренняя признательность. — Твоя проницательность уступает только твоей справедливости. Я всю жизнь искал сложных политических маневров, а истина оказалась так проста.

Он подошел к столу и решительно позвонил в колокольчик.

— Архип! — крикнул граф, когда дверь отворилась. — Сын мой....Зови писаря. И Глафиру позови.

Кажется, графиня только что придумала, как нам отпраздновать наше возвращение в смоленское имение.

В тот вечер мы пили вино с особым чувством. На столе в кабинете лежали подписанные вольные грамоты, а за дверью тихо, чтобы не тревожить господ, плакала от счастья бодрая тетка Глафира. И я знала, что сделала в этом восемнадцатом веке как минимум одно по-настоящему важное и абсолютно правильное дело.

Глава 52. Польский транзит и виленские кузены

Едва наша тяжелая дорожная карета миновала пограничные заставы Российской Империи, я позволила себе по-настоящему, глубоко выдохнуть. Позади остался душный, пропитанный интригами и страхом Зимний дворец, пророчества в кабинете Потёмкина и тяжелые прощальные взгляды Матушки-Императрицы.

Впереди нас ждала Европа, Богемия и наша обретенная свобода. Путь в Карлсбад лежал через земли Речи Посполитой. Осенняя дорога, обрамленная желтеющими лесами, была вполне сносной, но Василий Петрович, не любивший излишней спешки и дорожной тряски, распорядился сделать остановку неподалеку от Вильно.

— Мы погостим пару дней в поместье графа Любомирского, душа моя, — сообщил муж, отрываясь от дорожного томика французских стихов. — Нам нужно перевести дух, да и лошадям требуется отдых

.Мой внутренний путешественник из двадцать первого века при слове «поместье» услужливо нарисовал в воображении уютный, скромный деревянный домик с садом. Но я в очередной раз недооценила размах аристократии восемнадцатого столетия.

Когда мы въехали в кованые ворота резиденции Любомирских, я потеряла дар речи. Это был настоящий, грандиозный дворец, по масштабам и роскоши ничем не уступающий петербургским или венским резиденциям. Огромный парк с фонтанами, мраморные статуи, вереницы слуг в расшитых золотом ливреях — магнаты Польского королевства жили с воистину королевским размахом.

Хозяин дворца, высокий, статный мужчина с благородной сединой, вышел встречать нас на парадное крыльцо. К моему огромному удивлению, он не стал расшаркиваться в чопорных поклонах, а, раскинув руки, бросился к моему мужу.

— Василий! Брат мой ! Сколько зим! — прогремел он на чистейшем русском с едва уловимым польским акцентом, стискивая графа в медвежьих объятиях.

Я растерянно моргнула.Василий Петрович, высвободившись из объятий, повернулся ко мне и с совершенно невозмутимым видом, с которым обычно заказывал утренний кофе, произнес:

— Дорогая, позвольте представить вам хозяина этого великолепия. Граф Ежи Любомирский. Кстати, не помню, упоминал ли я в дороге... Он мой кузен. Наши матушки были родными сестрами.

Мой внутренний аналитик схватился за голову. Снова! История с Амалией, которая внезапно оказалась племянницей моего мужа, ничему меня не научила. Вся высшая аристократия этого века была одной гигантской, тесно переплетенной деревней, где русские графы, польские магнаты и французские маркизы приходились друг другу кузенами, дядьями и шуринами!

— Вы забыли упомянуть об этом крошечном нюансе, мой дорогой, — с ироничной улыбкой процедила я, изящно приседая в реверансе. — Граф, для меня величайшая честь познакомиться с родней моего супруга.

-Вы истинная богиня из русских лесов!-польский граф галантно поцеловал мою руку.

"Спасибо что не сравнил с медведицей!"

Прием, устроенный в нашу честь, поражал воображение. Вечером того же дня дворец Любомирских засиял сотнями свечей — магнат устроил грандиозный бал, на который съехалась вся местная знать. Здесь причудливо смешивалась парижская мода и старинный сарматский шик: дамы блистали в платьях от Розы Бертен, а многие мужчины с гордостью носили роскошные кунтуши и перевязи с дедовским оружием.

Но главным, самым приятным открытием этого вечера для меня стала женская половина семьи Любомирских.Графиня Мария Любомирская — изящная, невероятно приветливая женщина, и две ее юные дочери-красавицы Ядвига и Ева приняли меня с такой искренней, неподдельной теплотой, какой я давно не встречала в великосветских салонах. В них не было ни капли той ядовитой зависти и надменности, которыми так славились фрейлины петербургского двора или неаполитанская королева Каролина. Они усадили меня на бархатный диванчик в малой гостиной, подальше от шумного оркестра, играющего полонез, и засыпали вопросами. Их интересовало всё: и новые веяния версальской моды, и выставки в Париже, и то, как мне удалось приручить самого убежденного холостяка Российской Империи.

— Вы просто чудо, Анна, — смеялась графиня Любомирская, мягко касаясь моей руки. — Мы с дочерьми так боялись, что Василий привезет суровую, молчаливую северную деву, а вы оказались настоящим парижским цветком с острым умом!

Я пила легкое шампанское, смеялась вместе с ними и чувствовала, как последние остатки петербургского напряжения покидают мое тело. В окружении этих теплых, искренних женщин и под защитой фамильных связей моего мужа, раскинувшихся на половину Европы, я понимала: мой расчет оказался абсолютно верным. За каменной стеной по фамилии Воронцов меня ждала не просто безопасность, но и огромная, по-настоящему гостеприимная европейская семья. И это путешествие в Богемию обещало стать самым счастливым временем в моей новой жизни.

Глава 53.Литовская кровь и дым Северной войны

Тяжелые дубовые двери нашей спальни во дворце Любомирских наконец закрылись, отсекая гул затихающего бала и шаги слуг в коридорах. Я с облегчением выдохнула, стянула с ног тесные атласные туфельки и подошла к огромному старинному зеркалу в потемневшей серебряной раме.

Василий Петрович, уже переодевшийся в свой любимый парчовый шлафрок, уютно устроился в глубоком кресле у растопленного камина. Наблюдая, как я расчесываю волосы, он выглядел абсолютно расслабленным и довольным.

— Признайтесь, мой дорогой, — с лукавой улыбкой произнесла я, глядя на отражение мужа в зеркале. — Оказаться в центре польской знати и быть здесь абсолютно своим человеком... Так вы, Василий Петрович, выходит, наполовину поляк?

Граф тихо хмыкнул. В его глазах мелькнули знакомые ироничные искорки.

— Я русский дворянин, душа моя, — с достоинством, но без малейшей тени снобизма ответил он. — Мой род верой и правдой служит русским государям. Но, строго говоря, вы немного ошибаетесь в терминах. Любомирские — не поляки. Они литвины. Гордая и очень древняя кровь Великого княжества Литовского.

Я отложила щетку для волос и, подхватив полы длинного шелкового халата, подошла к камину, садясь на пуф у ног мужа. История семьи Воронцовых с каждым днем становилась всё увлекательнее.

— Литвины... — задумчиво протянула я. — А как же тогда ваш батюшка, простой русский офицер, смог похитить и увезти в Россию такую красавицу из столь высокородного магнатского семейства?

Василий Петрович откинулся на спинку кресла. Пламя камина отбрасывало теплые блики на его лицо, когда он погрузился в воспоминания, пересказывая мне то, что когда-то слышал от своего отца.

— Это было страшное, суровое время, Аннушка. Шла Великая Северная война со шведами, — голос графа стал размеренным и глубоким. — Речь Посполитая тогда раскололась надвое, словно треснувший кувшин. Одни магнаты стояли за шведского ставленника — короля Станислава Лещинского. Другие насмерть бились за русского союзника — короля Августа Саксонского.

Граф чуть подался вперед, увлеченный рассказом:

— Представьте себе этот хаос! В Польше одновременно правили два короля, у каждого своя шляхетская армия. А помимо них по стране маршировала непобедимая армия Карла Двенадцатого и наш русский экспедиционный корпус под командованием князя Долгорукова, в котором и служил мой отец, Петр Иванович.

— И как же их пути пересеклись с вашей матушкой? — затаив дыхание, спросила я. Мой внутренний любитель приключенческих романов требовал подробностей.

— Война тасует судьбы, как колоду карт, — философски заметил муж, нежно погладив меня по плечу. — Получилось так, что отряд моего батюшки оказался неподалеку от имения Любомирских именно в тот момент, когда на него напали шведские союзники. Батюшка пришел на выручку. Он был храбрым командиром, его преображенцы ударили в штыки и помогли Любомирским отбиться, отстояв дворец и защитив семью.

Василий Петрович тепло, с легкой грустью улыбнулся.

— Отец был вдов в то время. Первая жена умерла, оставив его одного. А моя матушка... она была совсем юной, напуганной войной, но невероятно прекрасной. Одно к одному, душа моя. Смертельная опасность, спасенная честь семьи и русский капитан, не знающий страха. Вспыхнула страсть, против которой не смогли устоять даже надменные родственники.

Я положила голову ему на колени, слушая, как за окном шумит осенний виленский ветер.

— Так моя матушка покинула эти края, — тихо закончил граф. — Она уехала вслед за мужем в Россию, в наше холодное поместье под Смоленском. Там она и родила меня. Она подарила отцу пятерых детей. Но... время было суровое, болезни не щадили ни крестьян, ни дворян. Из пятерых выжили только мы с братом, да моя сестрица — матушка нашей взбалмошной Амалии.

Он замолчал, глядя на танцующие в камине языки пламени. Я молчала вместе с ним, понимая, что в жилах моего мужа течет удивительная смесь: неукротимая отвага русских гвардейцев и древняя, гордая кровь литовских магнатов.

На следующее утро, когда бледное осеннее солнце робко пробилось сквозь тяжелые тучи над Вильно, дворцовая жизнь в имении закипела вновь. Василий Петрович, сославшись на необходимость срочно написать письма, удалился в библиотеку, а кузен моего мужа, обаятельный Ежи Любомирский, галантно вызвался стать моим личным гидом.

— Я хочу показать вам сердце нашего рода, графиня, — с легким, певучим польским акцентом произнес Ежи, предлагая мне руку. — Место, где история смотрит на нас сквозь века.

Он провел меня по запутанным коридорам дворца и распахнул высокие резные двери, ведущие в длинную, залитую холодным светом галерею. Воздух здесь пах старым деревом, пчелиным воском и масляным лаком.

Стены от пола до потолка были увешаны потемневшими от времени портретами. Это был настоящий парад литовской и польской аристократии. С холстов на меня смотрели суровые магнаты в сверкающих рыцарских доспехах, гордые шляхтичи в подбитых соболем кунтушах и с лихо подбритыми висками, а также надменные, затянутые в жесткие корсеты дамы с тяжелыми жемчужными ожерельями.

Ежи увлеченно вел меня от картины к картине, рассказывая о битвах, бурных сеймах, королевских выборах и сложных династических переплетениях, благодаря которым кровь Любомирских смешалась с доброй половиной знатных родов Восточной Европы.

Внезапно я остановилась.

С небольшого, оправленного в потемневшую бронзу полотна на меня смотрел мужчина средних лет в богатом темном камзоле. Художник невероятно точно поймал выражение его лица: чуть прищуренные серые глаза, спокойная уверенность во взгляде и эта характерная, едва заметная ироничная складка упрямых губ.

— Боже мой... — тихо выдохнула я, непроизвольно улыбаясь. — Как же они похожи!

— Вы правы, Анна, — кивнул Ежи, проследив за моим взглядом. — Это дедушка мой и Василия Петровича- коронный гетман Михал Любомирский.. Ваш супруг унаследовал от него не только форму носа, но и эту совершенно невыносимую, снисходительную манеру смотреть на собеседника так, словно он знает наперед всё, что ему скажут.

Я тихо рассмеялась, признавая правоту кузена. Порода Любомирских оказалась невероятно сильной. Но самое интересное ждало меня чуть дальше.

Мой взгляд скользнул по соседнему портрету, на котором был изображен молодой шляхтич с широким разлетом плеч, упрямо выдвинутым, тяжелым подбородком и густыми бровями. Я моргнула, подошла ближе и едва не рассмеялась вслух, прикрыв рот ладонью.

С холста восемнадцатого века на меня смотрел вылитый Архип — наш преданный, немногословный смоленский камердинер и, как я теперь знала, бастард моего мужа.

Сходство было настолько комичным и в то же время поразительным, что не заметить его было невозможно. Те же упрямые, простоватые, но исполненные внутренней силы черты лица. Я в очередной раз поразилась причудам генетики. Кровь Воронцовых и Любомирских ставила свою несмываемую, мощную печать сквозь поколения и сословия. Она одинаково ярко проявлялась и в утонченном графе-дипломате, блистающем при европейских дворах, и в его незаконнорожденном сыне-слуге, заряжающем для нас пистолеты.Да и сам пан Ежи Любомирский был весьма схож лицом и фигурой с моим мужем.

— Что вас так позабавило, графиня? — с вежливым любопытством поинтересовался Ежи, заметив мою улыбку.-Хорунжий Любомирский?

— Ничего особенного, дорогой кузен, — лукаво ответила я, отворачиваясь от портрета «шляхтича Архипа». — Просто я вдруг осознала, насколько сильно история вашего рода вплетена в мою собственную повседневную жизнь. И, признаться, мне это безумно нравится.

Мы продолжили нашу неспешную прогулку по галерее, а я шла и думала о том, что мой муж, со всем его русским патриотизмом, несет в себе колоссальное наследие этих суровых литвинов. И это делало его для меня еще более сложным, глубоким и невероятно притягательным человеком.

Глава 54. Утренние тревоги и тепло литовского замка

Утро в родовом гнезде Любомирских выдалось по-осеннему зябким. Густой белый туман клубился за высокими стрельчатыми окнами, прячая в своей пелене голые кроны деревьев и очертания парка. В камине нашей просторной спальни остались лишь остывшие серые угли.

Пока замок еще спал, я тихонько выбралась из-под тяжелого бархатного одеяла. Накинув на плечи тонкий шелковый пеньюар, я подошла к массивному туалетному столику и опустилась на пуф.

В неверном, тусклом свете раннего утра старинное зеркало в серебряной раме беспристрастно отражало мою фигуру. Я подперла подбородок руками и критически, с нарастающим недовольством, начала изучать собственное лицо.

Позади скрипнули пружины широкой кровати.

— Доброго утра, пташка моя, — раздался хрипловатый со сна, но неизменно нежный баритон Василия Петровича. — Что-то беспокоит?

Я тяжело вздохнула, не отрывая взгляда от своего отражения.

— Я наела щеки, — грустно констатировала я, поворачивая голову то вправо, то влево. — Твой друг князь Волконский, Глафира и теперь Любомирские... Они все явно сговорились, чтобы откормить меня, как свинку к Рождеству! Эти их бесконечные пиры, паштеты, наливки и жареные вепри...

Граф негромко, тепло рассмеялся. Послышался шорох простыней — он приподнялся на локте, с любовью разглядывая меня сквозь полумрак спальни.

— Что ты, душа моя! — в его голосе звучала снисходительная ласка. — Никто ни о чем не сговаривался. Просто в наших бесконечных путешествиях, в каретах и в постоянном нервном напряжении ты слишком много тревожилась и немного похудела. А теперь, наконец-то, ты в безопасности, спокойна и возвращаешься к своему отменному, цветущему виду.

— Из-за этих щек я скоро собственных ушей не увижу! — капризно пожаловалась я.

Холодный утренний воздух окончательно пробрался под тонкий шелк моего пеньюара. Поежившись и покрывшись гусиной кожей, я бросила последнюю обиженную попытку разглядеть свои скулы в зеркале и торопливо скользнула обратно в постель, забираясь под тяжелое одеяло прямо под горячий, надежный бок мужа.

Василий Петрович инстинктивно обхватил меня руками и тут же удивленно охнул.

— Эгей, да ты совсем заледенела! — он прижал меня к себе крепче, растирая мои холодные плечи своими большими, теплыми ладонями. — Так не пойдет, Аннушка. Простудишься в этих каменных стенах.

Я уткнулась носом в изгиб его шеи, вдыхая родной, успокаивающий запах, и лукаво прошептала:

— Так согрей меня.

Ответом мне стал его низкий, вибрирующий смех, который мгновенно перешел в глубокий, собственнический поцелуй.

Всё его светское благоразумие и возрастная степенность отступали, стоило нам остаться наедине за закрытыми дверями. Его губы, горячие и требовательные, скользнули по моей шее, заставляя меня тихо выдохнуть. Широкие ладони уверенно развязали тонкую шелковую ленту моего пеньюара, позволяя ткани мягко соскользнуть с плеч.

В холодной спальне старого литовского замка было лишь одно по-настоящему жаркое место — наша постель. Василий Петрович ласкал меня неспешно, с той восхитительной, вдумчивой нежностью зрелого мужчины, который знает, как доставить женщине абсолютное удовольствие. Каждое прикосновение его пальцев, каждое скольжение губ по моей коже стирало все нелепые мысли о диетах и зеркалах.

Я растворялась в этом тепле, отвечая на его ласки с не меньшей страстью. Мои руки зарылись в его седеющие волосы, пальцы скользили по крепкой спине. В эти моменты не существовало ни разницы в возрасте, ни политических интриг, ни грядущих революций. Было только потрясающее, всепоглощающее единение двух людей.

Его движения были плавными, тягучими и невероятно глубокими, заставляя меня выгибаться навстречу и прикусывать губу, чтобы не вскрикнуть слишком громко и не разбудить спящий замок. Комната наполнилась нашим сбивчивым дыханием и тихими, обрывочными признаниями, которые мы шептали друг другу.

Когда сладкая, нарастающая волна наконец накрыла меня с головой, заставив содрогнуться в его объятиях, Василий Петрович крепко прижал меня к груди, целуя в висок.

Мы лежали, обнявшись, укрытые тяжелым одеялом. Моя кожа горела, а от утреннего холода не осталось и следа.

Граф бережно отвел влажную прядь волос с моего лица и, легко коснувшись губами моей порозовевшей щеки, тихо, с бесконечной любовью произнес:

— И запомни, моя несравненная графиня... Каждая черточка твоего лица, каждая округлость твоего тела для меня — абсолютное совершенство. И я не позволю никаким зеркалам убедить тебя в обратном.

Глава 56. Варшавский акцент и ностальгия короля

Покинув гостеприимное имение Любомирских, мы продолжили наш путь и вскоре въехали в Варшаву.

Варшава тысяча семьсот семьдесят девятого года очаровала меня с первого взгляда. После тяжеловесного, имперского величия Петербурга и суетливой парижской тесноты, столица Речи Посполитой показалась мне удивительно гармоничной. Это был по-настоящему европейский город, с элегантной архитектурой, широкими площадями и изящными дворцами, но при этом он сохранял свой неповторимый, яркий польский колорит. На улицах модные французские сюртуки соседствовали с расшитыми золотом кунтушами, а изысканная светская речь перемежалась звонким лязгом сабель местной шляхты.

Разумеется, транзитный визит графа Воронцова не мог остаться незамеченным. Вскоре мы получили официальное приглашение в Королевский замок.

Король Станислав Август Понятовский принял нас в своих личных, богато обставленных покоях. Мой внутренний историк из двадцать первого века замер от любопытства. Я знала, что передо мной стоит не просто монарх, а бывший фаворит самой Екатерины Великой, человек, чья судьба была неразрывно, болезненно связана с Российской Империей.

Станислав Август оказался мужчиной поразительного обаяния. Утонченный, прекрасно образованный эстет, он совершенно не походил на суровых вояк или скучных монархов вроде неаполитанского короля.

— Графиня Воронцова, — король шагнул мне навстречу и с поистине парижской грацией склонился над моей рукой, запечатлев на ней легкий, почтительный поцелуй. — Слухи о вашей красоте, опередившие ваш экипаж, оказались лишь бледной тенью реальности. Петербург, должно быть, погрузился во мрак после вашего отъезда.

Он щедро рассыпал комплименты, и делал это так искренне и изящно, что я невольно улыбнулась, ответив ему безупречным реверансом.

После обмена теплыми приветствиями с Василием Петровичем, король усадил меня в мягкое кресло и велел подать кофе. Беседа потекла легко и непринужденно, но я быстро заметила, как искусно монарх направляет разговор к интересующим его темам.

— Вы ведь не так давно из Парижа, не так ли? — с живым интересом спросил Понятовский, подаваясь вперед. — Расскажите, умоляю! Чем дышит Версаль?

Мы с графом подробно рассказали ему о нашем французском вояже, о театральных премьерах, светских салонах и приемах у королевы. Король слушал, затаив дыхание, как истинный ценитель искусств и франкофил, волею судеб запертый в своем политически беспокойном королевстве.

Но затем его голос неуловимо изменился, став тише и как-то интимнее.

— А как здоровье Ее Императорского Величества? — спросил Станислав Август, тщательно пряча за дипломатической вежливостью глубокую, неистребимую ностальгию. — Матушка-Государыня всё так же неутомима в государственных делах?

Я встретилась взглядом с мужем, и Василий Петрович едва заметно кивнул мне, передавая инициативу.

— Государыня в прекрасном здравии, Ваше Величество, — мягко ответила я, вспоминая нашу недавнюю встречу в Петергофе. — Ее ум по-прежнему остер, а воля непоколебима. Она просила передать что память о вас всегда живет в ее сердце.

Я ,конечно,нагло врала в глаза королю.но он именно такое и жаждал услышать.Что он не забыт и он что-то еще значит для своей ветренной госпожи...

В глазах короля промелькнула тень светлой, смиренной грусти. Он понимал, что его корона держится исключительно на политической воле его бывшей возлюбленной, и всё же не мог скрыть своей искренней человеческой привязанности к Екатерине.

Я смотрела на этого изящного, умного правителя, и мое сердце невольно сжималось от жалости. Я знала то, чего не знал он: пройдет не так много лет, его красивое европейское государство с польским колоритом будет окончательно разделено соседями, а сам он отречется от престола и закончит свои дни в Петербурге, на положении почетного пленника.

Но сейчас, осенью тысяча семьсот семьдесят девятого года, Варшава еще блистала, кофе был горячим, а король — обходительным и галантным. И я, следуя своему новому карлсбадскому правилу, просто наслаждалась моментом, позволив истории идти своим чередом.

Глава 56. Древний Вавель и уроки Стефана Батория

После светского блеска и дипломатических реверансов Варшавы наш путь лежал дальше на юг. Прежде чем окончательно покинуть пределы Польского королевства и пересечь границу Богемии, мы сделали остановку в Кракове — древней столице, городе королей и легенд.

Если Варшава очаровала меня своей живой, европейской элегантностью, то Краков встретил нас совершенно иной, почти мистической атмосферой. Осенний туман стелился над Вислой, а над узкими мощеными улочками и черепичными крышами величественно и сурово возвышался Вавель — грандиозный архитектурный ансамбль, веками служивший резиденцией польских монархов.

Мы с Василием Петровичем не могли отказать себе в удовольствии прогуляться по замковому холму. Оставив карету внизу, мы неспешно поднялись по мощщенным камнем дорожкам. Осенний ветер трепал полы моего дорожного плаща, но рука мужа, на которую я опиралась, была теплой и надежной.

Осмотрев внутренний двор замка с его великолепными ренессансными аркадами, мы направились в самое сердце Вавеля — Кафедральный собор святых Станислава и Вацлава.

Внутри костела царил торжественный, густой полумрак, прорезанный лишь лучами света, падающими сквозь высокие витражные окна. Воздух был пропитан запахами старого воска, холодного мрамора и многовекового ладана. Это место было настоящим пантеоном — здесь, под каменными плитами и в роскошных саркофагах, покоилась история Восточной Европы.

Мы медленно шли по гулким нефам, рассматривая надгробия. Василий Петрович, прекрасно знавший историю, выступал в роли моего личного гида, вполголоса рассказывая о судьбах королей из династий Пястов и Ягеллонов.

Внезапно граф остановился возле одного из саркофагов. Я проследила за его взглядом и прочитала высеченное на камне имя.

Стефан Баторий.

Мой внутренний историк из двадцать первого века мгновенно встрепенулся. Трансильванский князь, ставший одним из самых выдающихся и грозных королей Речи Посполитой. Человек, который в шестнадцатом веке заставил содрогнуться саму Русь, нанеся тяжелейшие поражения армии Ивана Грозного в Ливонской войне. Гениальный полководец, чья осада Пскова вошла во все военные учебники.

— Великий был человек и достойный противник, — негромко, с глубоким уважением произнес Василий Петрович, опираясь на свою трость. В его голосе зазвучала профессиональная оценка старого русского офицера. — Полководец от Бога. Если бы не героическая оборона псковичей, кто знает, как бы повернулась история нашего государства. Он был настоящим львом Восточной Европы.

Я смотрела на холодный камень гробницы. Внутри меня боролись два чувства: гордость за русских солдат, выстоявших в той страшной войне, и философская меланхолия человека, знающего финал любой империи.

— Ирония судьбы, мой дорогой, — тихо ответила я, плотнее запахивая плащ. Гулкое эхо костела подхватило мои слова. — Он сотрясал государства, водил в бой стотысячные армии, перекраивал карты мира... А теперь от всего этого грозного величия остался лишь мраморный саркофаг в холодном краковском костеле.

Василий Петрович перевел взгляд с гробницы на меня. В полумраке собора его глаза блеснули знакомым, проницательным светом. Он вспомнил наш разговор в римском Колизее, когда мы точно так же стояли среди руин чужого величия.

— Sic transit gloria mundi, — эхом повторил он ту самую латинскую фразу, чуть заметно улыбнувшись. — Мирская слава проходит, душа моя. Государства рушатся, короли обращаются в прах. И именно поэтому, глядя на такие гробницы, я всё больше убеждаюсь в правильности нашего с тобой выбора.

Он бережно взял меня за руку, и его пальцы привычно и успокаивающе сжали мою ладонь.

— Оставим мертвым королям их холодный мрамор и былые обиды, Аннушка, — мягко сказал граф, увлекая меня к выходу из собора. — Нас ждет живая вода Карлсбада, тепло нашего дома и совершенно иная, частная жизнь, которая стоит больше, чем все завоевания Батория.

Когда мы вышли из тяжелых дверей костела на Вавельский двор, осеннее солнце как раз пробилось сквозь облака, заливая Краков мягким, золотистым светом. Я с облегчением вдохнула свежий воздух, оставляя позади тени великого прошлого. Наш путь лежал в Богемию, навстречу нашей собственной, выстраданной и такой счастливой эпохе.

Глава 57. Карлсбадское гнездо и тени императора Петра

Покупка недвижимости в восемнадцатом веке оказалась делом на удивление приятным и лишенным той бюрократической волокиты, к которой я привыкла в прошлой жизни. Жозеф, наш незаменимый секретарь, провел блестящие переговоры, и уже к середине сентября мы стали полноправными владельцами великолепного трехэтажного особняка в самом сердце Карлсбада.

Дом стоял на небольшом холме, фасадом обращенный к реке Тепле. У него была светлая штукатурка,псевдоантичная лепнина, изящные кованые балкончики и крыша, крытая красной черепицей.

Я с головой окунулась в упоительные хозяйственные хлопоты. Во мне проснулся настоящий дизайнер интерьеров. Я командовала обойщиками, выбирала тяжелый бархат для портьер, расставляла богемское серебро, купленное нами ранее, и заказывала у местных краснодеревщиков новые кресла. Особняк преображался на глазах, наполняясь уютом и теплом.Граф занялся своими коллекциями,с помощью Жозефа проводя инвентаризацию и добавляя хаос в мои дизайнерские усилия.

Иногда, бродя по просторным, пахнущим свежей краской и пчелиным воском комнатам, я ловила себя на странных, почти сюрреалистичных мыслях. Мой мозг Алисы из двадцать первого века не мог удержаться от фантазий.

«Во что превратится этот дом через двести с лишним лет? — гадала я, поглаживая резные перила дубовой лестницы. — Сделают ли из него бутик-отель класса люкс с модным спа-салоном в подвале? Или здесь будет уютный семейный пансионат? Будут ли туристы из моего времени спать в этой самой спальне, листая ленту новостей в смартфонах, даже не подозревая, что когда-то здесь русская графиня-попаданка спорила с обойщиками из-за оттенка бордо?»

Эти мысли не пугали, а скорее забавляли меня, придавая нашему карлсбадскому гнездышку особый, мистический шарм.

Жизнь здесь текла совершенно иначе, чем в Париже или Петербурге. Карлсбад тысяча семьсот семьдесят девятого года был городом степенным, респектабельным и абсолютно, стопроцентно немецкоязычным. Французская речь, так привычная мне в светских салонах, здесь звучала редко. На улицах, на променадах у горячих источников и в театре безраздельно господствовал немецкий язык.

Наш быт наладился быстро и приобрел тот неспешный, целебный ритм, ради которого мы сюда и приехали. Утро мы начинали с прогулки к колонаде, где чинно, мелкими глотками пили горячую минеральную воду из специальных фарфоровых кружечек. Днем наносили визиты местным немецким аристократам — всевозможным фон-унд-цу, которые оказались людьми обстоятельными, лишенными версальского легкомыслия, но весьма радушными. Вечерами мы посещали местный театр, слушали музыку или просто гуляли по тенистым аллеям, вдыхая свежий горный воздух.

В один из таких вечеров мы сидели на нашем новом балконе,у кованой решетки. Я куталась в легкую кашемировую шаль, а Василий Петрович, умиротворенный и расслабленный, раскуривал трубку, глядя на темные силуэты лесистых холмов.В городе фонарщики зажигали огни.

— Знаете, Аннушка, — вдруг произнес он, выпуская в прохладный воздух ароматный сизый дым. — А ведь наша семья уже оставляла свой след в этих горах.

Я с любопытством повернулась к мужу.

— Неужели? Вы здесь уже бывали в юности?"Надеюсь ,он не имеет здесь еще бастардов?"

— Нет, не я, — граф усмехнулся. — Мой батюшка, Петр Иванович Воронцов. Тот самый капитан-преображенец, очаровавший мою матушку из рода Любомирских.

Он поудобнее устроился в кресле.

— Это было в тысяча семьсот одиннадцатом, а затем и в двенадцатом году. Батюшка тогда был совсем молодым офицером и состоял в личной свите государя Петра Великого. Император приехал в Карлсбад лечиться. Но, как вы можете себе представить, Петр Алексеевич был не из тех, кто способен чинно пить водичку и сидеть в кресле.

Я улыбнулась, живо представив себе двухметрового русского царя-плотника на чинном европейском курорте.

— Батюшка рассказывал, что государь взбаламутил весь город, — со смехом продолжил Василий Петрович. — Воду он пил не чашечками, а кружками, словно квас в летний зной. А чтобы не сидеть без дела, Петр Алексеевич взялся помогать местным каменщикам на строительстве дома, орудуя топором и мастерком так, что у немецких мастеров глаза на лоб лезли от изумления. А однажды государь на спор взлетел на самую крутую скалу над городом на неоседланном коне! Мой отец, Петр Иванович, тогда чудом шею не свернул, пытаясь угнаться за императором по тем козьим тропам со всем штабом.

Граф замолчал, глядя на темнеющее небо над Карлсбадом, и в его глазах читалась светлая гордость за свое прошлое.

— Вот так-то, душа моя. Империи растут, цари сменяют друг друга, а горы и эти горячие источники остаются неизменными. Мой отец скакал по этим холмам за великим императором, а теперь я сижу здесь с прекрасной женой, в собственном доме, и пью чай. И, честное слово, моя участь мне нравится гораздо больше.

Я подошла к нему и мягко обняла за плечи, прижавшись щекой к его теплой макушке.

— Ваша участь, Василий Петрович, нравится мне ничуть не меньше, — тихо ответила я.

-А не выпить ли нам чаю,душа моя?

Пусть двадцать первый век делает с этим домом что угодно — превращает в отель, вешает неоновые вывески или водит сюда экскурсии. Сейчас, в этом уютном немецком Карлсбаде, это была наша крепость. И мы собирались прожить в ней каждую отпущенную нам минуту с максимальным вкусом и удовольствием.

Трофейный шлафрок и карлсбадский женский клуб

Наличие собственного, полностью обустроенного особняка в Карлсбаде подарило мне ту невероятную, пьянящую свободу, которой я была лишена в дворцовых анфиладах Петербурга и светских салонах Парижа или в залитом солнцем Неаполе.. Здесь я была абсолютной и полновластной хозяйкой за закрытыми дверями.Я выходила когда хотела и приглашала кого хотела,естественно,советуясь с мужем.

В какой-то момент мой внутренний житель двадцать первого века решительно взбунтовался против ежедневной пытки китовым усом и многоярусными юбками. К черту парадные платья и сложные, тяжелые прически!

Я совершила дерзкий набег на гардеробную мужа и конфисковала один из его запасных домашних шлафроков — роскошный, из плотного синего шелка. Мои верные горничные во главе с Прасковьей, хихикая и перешептываясь, за один вечер ушили его по моей фигуре и укоротили слишком длинные мужские рукава. Теперь, облачившись в тонкий кружевной пеньюар, а поверх него накинув этот трофейный халат, я чувствовала себя абсолютно счастливой. Это был мой личный, домашний оверсайз восемнадцатого века.

Но главным моим карлсбадским убежищем стала просторная ванная комната. Местные мастера оборудовали ее по последнему слову тогдашней техники, установив огромную медную лохань, которую слуги бесперебойно наполняли горячей водой.

Я могла часами блаженствовать в теплой, надушенной маслами воде. И именно здесь, за закрытыми дверями, стихийно образовался наш тайный женский клуб. Мои горничные оказались настоящим кладезем информации. Как известно, прислуга всегда знает больше своих господ. Девочки приносили мне самые свежие, самые пикантные и скандальные сплетни со всего курорта: какой немецкий барон проигрался в пух и прах, чья супруга тайно бегает на свидания к заезжему гусару и у кого из местных фон-баронов фальшивые бриллианты.

Эти банные посиделки превратились в невероятно веселые, душевные вечеринки.

В один из таких дней веселье достигло своего апогея. Я вальяжно возлежала в горячей воде, щедро сдобренной ароматной мыльной пеной, и держала в руке хрустальный бокал с ледяным шампанским. Горничные, скинув чопорную почтительность, уютно устроились вокруг ванны на низких пуфиках. Девочки пили горячий кофе со сливками, вприкуску с восхитительными местными рогаликами.

От пара, шампанского и смеха наши щеки горели ярким румянцем. Прасковья в лицах и с уморительным акцентом изображала какую-то спесивую прусскую графиню, потерявшую на променаде свою болонку. Мы хохотали так звонко и самозабвенно, словно были изрядно пьяны.

Именно в этот момент тяжелая дубовая дверь, которую мы в пылу веселья забыли запереть на задвижку, тихо скрипнула и приоткрылась.

На пороге возник граф Воронцов.

Он был одет к выезду, с тростью в одной руке и какой-то распечатанной депешей в другой. Видимо, Василий Петрович искал меня по всему дому и решил заглянуть запросто, без стука.

Граф замер на пороге. Его всегда невозмутимое лицо на секунду вытянулось от изумления. Картина, представшая перед его глазами, была достойна кисти скандального французского живописца: его жена полуголая , в пене и с шампанским, служанки, жующие выпечку, кофейники, рассыпанные рогалики и атмосфера абсолютного, разнузданного девичника.

Горничные, охнув, синхронно вскочили с пуфиков. Прасковья подавилась рогаликом, а кто-то из девушек едва не выронил чашку.

Я же, сделав грациозный глоток шампанского, совершенно не смутившись, помахала мужу свободной рукой из-под пены.

— Добрый день, Василий Петрович! Не желаете присоединиться? У нас тут превосходный кофе и последние новости о моральном падении местной знати.

Граф медленно обвел взглядом наш раскрасневшийся женский батальон. Ироничная складка залегла у его губ, а в серых глазах запрыгали смешинки.

— Прошу простить мое бестактное вторжение в ваш тайный совет, графиня, — с безупречным светским поклоном, но едва сдерживая смех, ответил муж. — Я всего лишь хотел сообщить, что экипаж подан, но, судя по всему, дела могут подождать.

Он плавно прикрыл за собой дверь, но перед тем как исчезнуть, бросил через щель лукавый взгляд:

— И к слову, душа моя... Мой синий шлафрок идет вам гораздо больше, чем мне!

За дверью послышался его удаляющийся, раскатистый смех, а наша ванная комната снова взорвалась дружным, совершенно неаристократичным девичьим хохотом.

Узнав историю происхождения нашего невозмутимого смоленского камердинера и поразившись его сходству с портретами предков в замке Любомирских, я больше не могла относиться к нему как к обычной прислуге. Во мне проснулось искреннее, почти родственное сочувствие, и я изо всех сил постаралась найти общий язык с Архипом.

Начала я с малого: в повседневном общении стала подчеркнуто уважительно именовать его Архипом Васильевичем.

— Архип Васильевич, голубчик, не распорядитесь ли насчет чая для графа? — мягко просила я, проходя мимо него в гостиной.

Подобный политес со стороны хозяйки давал совершенно непредсказуемый эффект. Суровый камердинер, не привыкший к такому пиетету, каменел, густо краснел до самых корней своих жестких волос и крайне смущался. Он судорожно кланялся и поспешно ретировался, бормоча что-то нечленораздельное.

Внимательно наблюдая за жизнью нашего немаленького домашнего двора, я вскоре заметила еще одну любопытную деталь: наш нелюдимый Архип состоял во вполне дружеских отношениях с Жозефом — секретарем графа. Они часто о чем-то негромко переговаривались во дворе или курили трубки у конюшен. Видимо, статус самых близких помощников графа сближал этих двоих, заставляя держаться вместе.

А вот внутри моего собственного, женского лагеря кипели настоящие романтические страсти.

Моя бойкая старшая горничная, Прасковья, откровенно и совершенно безнадежно сохла по секретарю. Она явно неровно дышала к Жозефу: стоило ему появиться в поле зрения, как Прасковья начинала громче смеяться, одергивала свой кружевной передник, стреляла глазками и вздыхала так глубоко, что трещали швы на ее лифе. Но все ее деревенские чары разбивались о глухую, непробиваемую стену. Жозеф, всегда вежливый и отстраненный, был холоден как лед. Он скользил по пышной Прасковье абсолютно равнодушным взглядом, словно она была не цветущей девицей, а напольными часами в коридоре.

Разгадку этой ледяной холодности мне принесла Даша — вторая моя горничная. Девушка она была тихая, неприметная, но, как оказалось, обладавшая феноменальным слухом и талантом разведчицы.

В один из дней, когда Прасковья убежала на кухню, Даша, помогая мне укладывать волосы перед зеркалом, наклонилась к самому моему уху.

— Жозеф влюблен в одну итальянку в Неаполе, — сказала мне под большим секретом Даша, косясь на закрытую дверь. — Архип нашему кучеру намекнул, а я невзначай услыхала...

— И как она?

Даша презрительно фыркнула, вздернув курносый нос, и авторитетно заявила:

— Да смуглая как цыганка! Куда ей до нашей Прасковьи! У нашей-то красота писаная, кровь с молоком, а та — тьфу, одно название, что маркиза!

Я уткнулась лицом в ладони, содрогаясь от беззвучного смеха. Утонченная, итальянская аристократка в глазах моей смоленской горничной превратилась в «смуглую цыганку».

Сплетни в нашем домашнем государстве жили своей, совершенно отдельной и восхитительно абсурдной жизнью, делая каждый мой день еще более забавным.

Глава 59. Золото Праги и гранаты

К концу октября наш уютный Карлсбад начал стремительно пустеть. Аристократы, закончив курс лечения водами, разъезжались по своим зимним резиденциям. По нашему изначальному плану, мы с Василием Петровичем тоже должны были паковать сундуки и отправляться на юг, навстречу теплому солнцу Италии.

Но однажды вечером, сидя у жарко натопленного камина в нашем новом особняке и слушая, как за окном шумит холодный осенний ветер, я вдруг поняла, что совершенно не хочу никуда ехать.

Мой взгляд скользнул по тяжелым бархатным портьерам, которые я так тщательно выбирала, по бликам огня на богемском серебре и, наконец, остановился на моем муже. Граф читал книгу, уютно устроившись в кресле, и выглядел абсолютно умиротворенным.

— Василий Петрович, — позвала я, откладывая свое вышивание. — А что, если мы нарушим наш график?

Граф заложил страницу шелковым ляссе и вопросительно поднял бровь.

— Нарушим график, душа моя? Вы хотите выехать в Неаполь раньше?

— Наоборот. Я предлагаю никуда не ехать, — я улыбнулась, подходя к его креслу. — Давайте перезимуем здесь, в Богемии! Наш дом так прекрасно обустроен, здесь тепло и тихо. Зачем нам снова трястись в каретах по осенней распутице? А в Италию мы выедем весной, когда распустятся цветы. К тому же, я никогда не видела Прагу.

Василий Петрович задумчиво потер подбородок, но в его глазах мгновенно вспыхнул одобрительный огонек.

— Зимовать в Богемии... А знаете, Анна, в этом есть своя прелесть, — с улыбкой согласился он. — Итальянское солнце подождет. Если моя графиня желает видеть Прагу, значит, мы едем в Прагу!

Уже через неделю наша карета катилась по мощеным улицам столицы Чешского королевства.

Я,конечно,соврала мужу. в своем прошлом будущем я бывала в Праге 21 века ,воняющей марихуанной и набитой табунами туристов со всего света.Мне хотелось сравнить.

Прага 1779 года очаровала меня мгновенно, нанеся сокрушительный удар по моему эстетическому восприятию. Она разительно отличалась и от имперского размаха Вены, и от суетливого блеска Парижа. Это был город-мистика, город-сказка, сотканный из готических шпилей, темного камня и барочных фасадов.И никаких толп туристов!

Мы поселились в роскошных апартаментах на Малой Стране, у самого подножия Пражского Града ,рядом с замком Валенштейна. Дни стояли прохладные, но ясные. Мы часами гуляли по городу, кутаясь в теплые плащи. Осенняя Прага была невероятно романтичной: мы бродили по Карлову мосту, любуясь темными водами Влтавы, и сворачивали в узкие извилистые улочки Старого Места. Золотые, багровые и медные опавшие листья густым ковром устилали брусчатку, и их сухое, уютное шуршание под нашими ногами казалось лучшей музыкой на свете.

Именно здесь, в Праге, в окружении этой осенней сказки, нас настигла первая годовщина нашего брака.

Ровно год назад, в Зимнем дворце, я с ледяным ужасом и циничным расчетом ждала венчания со своим «навязанным шестидесятилетним женихом». Год назад я думала, что этот брак станет лишь деловой сделкой, билетом на свободу и способом спастись от гнева цесаревича Павла. Как же сильно, как восхитительно я тогда ошибалась!

Утром в день нашей годовщины я проснулась от того, что Василий Петрович нежно поцеловал меня в плечо.

— С годовщиной, моя несравненная графиня, — его баритон звучал хрипловато и невероятно тепло. — Этот год с вами подарил мне больше жизни, чем предыдущие сорок лет.

Он сел на край кровати и протянул мне плоскую, обтянутую темным бархатом шкатулку.

Я затаила дыхание и откинула крышку. На белоснежном шелке лежал поистине королевский гарнитур. Колье, тяжелые серьги-капли и изящный широкий браслет. Но это были не бриллианты и не сапфиры. Местные мастера создали шедевр из знаменитых богемских гранатов. Камни были глубокого, густого, почти черного цвета, но стоило лучам утреннего солнца упасть на них, как в их глубине вспыхнуло жаркое, кроваво-винное пламя.

— Боже мой... Василий Петрович, это невероятно! — выдохнула я, завороженно касаясь прохладных камней. — Они словно живой огонь!

— Бриллианты слишком холодны для женщины вашего темперамента, Аннушка, — с улыбкой произнес муж, помогая мне застегнуть колье на шее. — А эти гранаты символизируют страсть и жизненную силу. В точности как вы.

Я порывисто обняла его, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы абсолютного, кристально чистого счастья.

— А теперь моя очередь, мой дорогой коллекционер, — лукаво прошептала я, высвобождаясь из его объятий и дотягиваясь до тумбочки.

Я тоже готовилась к этому дню. Зная страсть мужа к нумизматике и древностям, я через Жозефа тайно связалась с лучшими пражскими антикварами.

Я вложила в руки графа тяжелую деревянную шкатулку с гербом Богемии.

Василий Петрович открыл её, и его глаза, привыкшие оценивать государственные бюджеты и античные редкости, расширились от неподдельного восторга. В специальных бархатных углублениях лежала полная, безупречно сохранившаяся коллекция серебряных монет чешских королей. Знаменитые пражские гроши времен Вацлава II, монеты династии Люксембургов и редкости эпохи Ягеллонов.

— Анна... — граф бережно, почти благоговейно достал одну из потемневших серебряных монет, разглядывая чеканку. — Да это же подлинный грош четырнадцатого века в идеальном состоянии! Где вам удалось собрать такую роскошь? Это музейная редкость!

— Секреты разведки, мой дорогой, — я рассмеялась, глядя на его счастливое лицо. — Пусть это серебро напоминает вам о том, что самые ценные сокровища иногда находятся не в Италии или Париже, а прямо здесь, в этой золотой богемской осени.

Он отложил монету, притянул меня к себе и поцеловал так крепко и страстно, словно нам обоим было по двадцать лет. Опавшие пражские листья шуршали за окном, а на моей шее горели богемские гранаты — идеальный символ того огня, который нам удалось разжечь и сохранить в этом холодном, расчетливом восемнадцатом веке.

Рождественские дары и воронцовская семья

Рождество для меня всегда было совершенно особенным временем, но в этот 1779 год я решила привнести в него немного традиций из своего родного двадцать первого века. В восемнадцатом столетии отношения между господами и прислугой были строго регламентированы: на праздник дворовым людям полагалась чарка наливки, лишний кусок пирога, да, может быть, мелкая серебряная монета от щедрот барина.

Но мой внутренний демократ категорически отказывался следовать этим сухим, сословным правилам. Для меня Архип, Прасковья, Даша и остальные наши люди давно перестали быть просто безликой челядью, подающей пальто и накрывающей на стол.

Втайне от всех, за несколько недель до праздника, я развила бурную деятельность. Вооружившись кошельком (к счастью, Василий Петрович никогда не контролировал мои личные расходы), я совершила несколько партизанских вылазок по лучшим пражским лавкам.

Утром в день Рождества я велела собрать всю нашу дворню в просторной нижней зале. Слуги толпились у дверей, переминаясь с ноги на ногу. Они были одеты в свои лучшие ливреи и платья, но явно не понимали, зачем их созвали в таком парадном виде.

Когда мы с графом спустились по лестнице, я дала знак, и лакеи внесли в залу две огромные корзины, перевязанные яркими лентами.

Сюрприз удался на славу. Я лично подходила к каждому и вручала подарок.

Прасковья, получившая роскошную, невероятно мягкую пуховую шаль, о которой она могла только мечтать, расплакалась в голос и, позабыв политес, бросилась целовать мне руки. Тихая Даша замерла от восторга, благоговейно прижимая к груди отрез дорогого розового шелка на настоящее праздничное платье. Даже наш суровый Архип Васильевич, которому я торжественно вручила превосходную пенковую трубку и объемный кисет с лучшим голландским табаком, крякнул, густо покраснел и отвесил мне такой глубокий поклон, что едва не коснулся лбом начищенного паркета.

Остальные повара, кучера и истопники тоже не остались без внимания: кто получил серебряные пряжки для башмаков, кто — теплые шерстяные перчатки, кто — изящные гребни. Зала мгновенно наполнилась гомоном, радостным девичьим смехом и искренними, горячими благословениями в адрес «матушки-графини».

Василий Петрович наблюдал за этой небывалой сценой, элегантно опираясь на свою трость. В его глазах плясали веселые искорки, смешанные с глубокой, теплой нежностью. Когда растроганные слуги, кланяясь и утирая слезы радости, наконец разошлись по своим делам, унося сокровища, муж подошел ко мне и бережно обнял за талию.

— Душа моя, ты вызываешь у наших людей обожание, — с легкой, ироничной улыбкой произнес он, целуя меня в макушку. — Я начинаю завидовать тебе. Боюсь, если ты прикажешь им завтра брать штурмом неприятельскую крепость, они пойдут за тобой, даже не спросив зачем.

Я тихо рассмеялась, уютно прижимаясь к его груди и поправляя кружевной манжет на его бархатном камзоле.

— Они же наша семья, дорогой, — совершенно серьезно, с чувством ответила я, глядя в его умные, всё понимающие серые глаза. — Делят с нами и радости, и трудности, и эти ужасные переезды по разбитым европейским дорогам! Без них наш быт давно бы превратился в катастрофу. Разве они не заслуживают немного настоящего рождественского чуда?

Граф лишь покачал головой, в очередной раз поражаясь моей странной, не вписывающейся в каноны века, но такой притягательной логике.

— Настоящее чудо в этом доме — это ты, Аннушка, — тихо сказал он, целуя мои пальцы. И в это рождественское утро, под звон дальних колоколов и счастливый смех служанок на кухне, я чувствовала себя абсолютно на своем месте.

Глава 61. Пражское пиво и коварство парижских корсетов

Зима в Праге оказалась похожа на ожившую рождественскую сказку. Мы с Василием Петровичем с огромным удовольствием погрузились в череду праздников. Рождество и встреча нового, тысяча семьсот восьмидесятого года прошли в атмосфере абсолютного уюта, под звон бокалов и радостный гул заснеженных пражских улиц.

В отличие от чопорной Вены или насквозь пропитанного интригами Парижа, Прага предлагала совершенно иные, гораздо более приземленные и невероятно вкусные развлечения. Мой аристократичный муж, к моему искреннему удивлению, легко сбросил светскую спесь и с удовольствием разделял мою новообретенную гастрономическую страсть. Мы частенько, закутавшись в теплые плащи, и позаимствовав костюмы прислуги ,захаживали в колоритные пражские пивные, где подавали густое, темное пиво и просто потрясающие жареные свиные ребрышки в медовом соусе.

Мой внутренний диетолог из двадцать первого века давно забил тревогу и выбросил белый флаг, но устоять перед чешской кухней было физически невозможно.

Расплата наступила в конце января.

Нас пригласили на большой прием в резиденцию графа Черны. Я велела Прасковье достать из сундуков мое парадно-выходное сапфировое бархатное платье — то самое, в котором я блистала на приемах в Сен-Жерменском предместье и которое произвело фурор в Версале.

Прасковья, пыхтя и краснея от натуги, пыталась стянуть шнуровку моего парадного корсета.

— Ох, матушка-графиня... не сходится! — жалобно выдохнула горничная, упираясь коленом мне в спину.

— Тяни сильнее, Прасковья! — скомандовала я, втягивая живот так, что перед глазами заплясали черные мушки. — Я не могла настолько поправиться!

Но факты — вещь упрямая, особенно когда они зажаты в жесткий китовый ус. Корсет предательски трещал и сходиться категорически отказывался.

Я сбросила непокорное платье, накинула теплый домашний халат и, чувствуя себя абсолютно несчастной, вышла в гостиную. Василий Петрович, уже одетый к выезду, просматривал свежие пражские газеты. Услышав мои шаги, он поднял голову и улыбнулся, но, заметив мое удрученное лицо, тут же отложил чтение.

— Что стряслось, душа моя? Вы выглядите так, словно нам снова прислали грозное письмо от Светлейшего князя Потёмкина.

Я тяжело вздохнула и рухнула в кресло напротив него.

— Всё гораздо хуже, Василий Петрович, — грустно констатировала я, подпирая руками лицо. — Ваши французские модистки шьют наряды на каких-то бестелесных нимф. Мои парижские платья, за которые вы заплатили мадам Розе Бертен целое состояние, мне малы!

Граф удивленно приподнял бровь, с нескрываемым интересом оглядывая мою фигуру.

— Наши походы по пражским пивным и эта пагубная страсть к жареным свиным ребрышкам сыграли со мной злую шутку, — я страдальчески закатила глаза. — Мои щеки предательски округлились, а талия... талия решила, что ей больше не нравится китовый ус. Я превращаюсь в пражскую булочку!

Вместо того чтобы посочувствовать моему искреннему женскому горю, Василий Петрович откинул голову и разразился тем самым глубоким, бархатистым смехом, который всегда действовал на меня обезоруживающе. Он поднялся, подошел к моему креслу и нежно поцеловал меня в макушку.

— О, моя прекрасная пражская булочка, — сквозь смех произнес он, ласково погладив меня по плечу. — Неужели вы думаете, что меня хоть сколько-нибудь огорчает ваш здоровый вид? Вспомните этих парижских и петербургских дам — они же прозрачные, бледные, словно привидения, и падают в обморок от дуновения ветра. А вы пышете жизнью, здоровьем и красотой! Вы стали еще более желанной, Анна.

— Вам легко говорить, мой дорогой, ваш камзол на вас сходится, — проворчала я, хотя его слова подействовали как целительный бальзам. Но женская гордость требовала решительных действий. — Нет, так дело не пойдет. Хватит с нас рождественских гусей, пива и ребрышек.

Я решительно выпрямилась в кресле, расправляя плечи.

— Нам пора возвращаться на воды, Василий Петрович. В наш дом в Карлсбаде. Будем много гулять по горам, пить этот горячий минеральный кипяток из источников и питаться исключительно ржаными сухариками. Иначе весной в Италию мне придется ехать не в карете, а катиться колобком из сказки...

Граф Воронцов снова мягко рассмеялся, беря мою руку и целуя кончики пальцев с истинно рыцарской грацией.

— Если моя графиня желает сухариков и целебных вод, значит, мы едем в Карлсбад, — покладисто согласился он, и в его глазах прыгали озорные, хулиганские искорки. — Но сегодня вечером, душа моя, позвольте мне всё же пригласить вас на прощальную порцию этих восхитительных жареных свиных ребрышек. В конце концов, любую суровую диету всегда лучше начинать с понедельника, не так ли?

Мой внутренний житель двадцать первого века с радостью признал свое поражение. Диета с понедельника — это было святое, нерушимое правило на все времена и эпохи.

Глава 62. Карловарские вафли и лондонские туманы

В конце января наш Карлсбад было не узнать. После шумной, рождественской Праги тишина заснеженного курортного городка казалась почти звенящей.

Пушистый снег тяжелыми шапками лежал на ветвях деревьев и крышах домов, укрывая горы и леса сплошным белым ковром. У горячих источников теперь прохаживалась лишь пара-тройка самых стойких гостей, кутающихся в тяжелые собольи шубы.

Мы сидели в теплой, прогретой камином гостиной нашего особняка. Я с упоением хрустела знаменитыми тонкими карловарскими вафлями, запивая их превосходным венским кофе.

Моя суровая диета на ржаных сухариках, столь торжественно объявленная в Праге, потерпела сокрушительное фиаско в первый же день. Василий Петрович, с совершенно невозмутимым видом знатока, авторитетно заявил мне, что эти тончайшие, как пергамент, пластинки теста с легкой миндальной крошкой ничуть не вреднее сухарей и для талии абсолютно безопасны. Мой внутренний диетолог из двадцать первого века саркастично закатил глаза, подсчитывая углеводы и сахар, но выпечка была слишком вкусной, а зима за окном — слишком холодной, чтобы вступать в споры.

Я с чистой совестью сдалась.Граф сидел напротив, в своем любимом вольтеровском кресле, и вслух зачитывал новости из свежей газеты, периодически поглядывая на меня поверх лорнета.

— Англичане снова терпят поражения в Новом Свете, душа моя, — с явным удовольствием констатировал он, переворачивая шуршащую страницу. — Генералы короля Георга отступают. Похоже, ваше парижское пророчество, которое так впечатлило старика Франклина, сбывается даже быстрее, чем мы предполагали.

— И что это значит для нас, Василий Петрович? — поинтересовалась я, отламывая кусочек «диетической» вафли.

— Это значит, Аннушка, что эта бессмысленная война, вероятнее всего, закончится уже в этом году. А как только пушки замолчат и британские и французские эскадры перестанут топить корабли друг друга, мы сможем без помех пересечь пролив и посетить Лондон.

Граф отложил газету на столик и предался воспоминаниям.

В молодости он ездил с дипломатическими миссиями не только в Вену и Париж, но и на туманный Альбион. Его рассказы были полны того самого чисто английского колорита, который в прошлой жизни я знала лишь по книгам Диккенса и Конан Дойля. Он рассказывал про густые, желтоватые лондонские туманы, сквозь которые с трудом пробивался тусклый свет масляных фонарей. Вспоминал суровую кирпичную архитектуру, вечно спешащих клерков Сити и, конечно же, знаменитые закрытые джентльменские клубы.

— Английский клуб — это совершенно особая вселенная, Анна, — с легкой, ностальгической улыбкой рассказывал муж.

Именно там, в атмосфере строгой мужской солидарности, он в свое время пристрастился к карточным играм — висту и ломберу.

— Британцы — удивительный народ. Они могут часами обсуждать погоду и достоинства скаковых лошадей с абсолютно каменными лицами. Но когда дело доходит до политики или коммерции, у них открывается хватка бульдога. Там же, в Сити, сидят и наши банкиры, у которых Жозеф так удачно разместил часть французских активов по вашему совету.

— Вы скучаете по Лондону? — тихо спросила я.

— Я скучаю по хорошему политическому театру, — усмехнулся граф, поправляя полы парчового шлафрока. — И мне не терпится показать этот театр вам. Вы, с вашим аналитическим умом, оцените британский парламент.

Я слушала его бархатистый голос, смотрела на падающий за окном густый снег и думала о том, что Европа в обществе Василия Петровича открывается мне с самых потрясающих сторон. Пусть парижские корсеты немного подождут в сундуках. В конце концов, впереди нас ждал туманный Лондон, итальянское солнце и целая жизнь, в которой даже сладкие карловарские вафли казались символом абсолютного, безоблачного счастья.

Возвратившись в январе тысяча семьсот восьмидесятого года из шумной, праздничной Праги в наш тихий, заснеженный Карлсбад, мы с Василием Петровичем рассчитывали на несколько дней абсолютного покоя.

Однако в прихожей нашего особняка нас ждал сюрприз. На массивном дубовом столике, где обычно оставляли почту, громоздился настоящий бумажный Монблан. За время нашего отсутствия курьеры доставили такую гору писем, депеш и посланий, что под их тяжестью едва не подломились резные ножки стола.

Василий Петрович, не снимая дорожного плаща, подошел к столику, вооружился лорнетом и брезгливо подцепил двумя пальцами верхний конверт, украшенный тяжелой сургучной печатью.

— Матерь Божья, — философски изрек граф, оглядывая масштабы бедствия. — Такое ощущение, Аннушка, что вся Европа разом решила вспомнить о нашем существовании.

Мы прошли в кабинет, куда слуги тотчас перенесли всю эту почтовую лавину. Когда мы рассортировали корреспонденцию, география наших связей предстала перед нами во всей своей пугающей широте:

Из Петербурга: Толстые, зашифрованные послания от старых друзей графа по дипломатическому корпусу, полные свежих дворцовых сплетен и завуалированных намеков на политические перестановки вокруг Потёмкина.И конечно надушенные письма от Амалии.

Из Москвы: Многословные и эмоциональные письма от князя Волконского,графини Строгановой в которых они требовали нашего скорейшего возвращения и жаловались на московскую скуку.

Из Смоленска: Сухие отчеты от управляющих нашими родовыми поместьями. Судя по весу пакетов, там были подробнейшие реестры собранного оброка и списки купленных лошадей.

Из Вены: Деловые письма от австрийских банкиров, касающиеся движения наших капиталов.

Из Вильно: Теплые послания от кузена Ежи Любомирского с приглашениями снова посетить их родовой замок по весне.

Из Неаполя: Письма от агентов, готовивших нашу южную виллу к грядущему февральскому приезду.

Василий Петрович тяжело вздохнул, опустился в кресло и решительно дернул сонетку, вызывая своего неизменного помощника.

Бедного Жозефа пришлось загрузить работой по самое горло.

Весь следующий день наш секретарь напоминал античного героя, совершающего подвиг в авгиевых конюшнях, только вместо навоза он разгребал корреспонденцию. Жозеф обложился гроссбухами, словарями и чистыми листами бумаги. Перья скрипели с такой скоростью, что, казалось, от них вот-вот пойдет дым. Ему приходилось одновременно составлять жесткие финансовые директивы для Вены, писать вежливые отказы в Москву, анализировать доходы из Смоленска и переводить неаполитанские контракты на аренду экипажей.

Я, движимая искренней солидарностью человека двадцать первого века к офисному работнику, решившему закрыть квартальный отчет, пару раз сама заносила ему в кабинет чашку крепчайшего черного кофе и тарелку с печеньем.

— Вы святой человек, Жозеф, — сочувственно произнесла я, глядя на его покрасневшие глаза и пальцы, перепачканные чернилами.

— Я просто служу Его Сиятельству, и вам графиня, — скромно, но с достоинством ответил Жозеф, не отрываясь от подсчета смоленских десятин. — К тому же, Неаполь требует тщательной подготовки. Говорят, там нынче сложная ситуация с арендой лошадей...

— Оставьте лошадей, мой друг, и выпейте кофе, пока он не остыл, — вмешался вошедший в кабинет Василий Петрович. Граф выглядел возмутительно свежим и отдохнувшим после пражской поездки. — В конце концов, мы для того и уехали в Европу, чтобы переложить бремя бумажной скуки на ваши молодые плечи. Заканчивайте с Веной, и пойдемте обедать. Карлсбадские повара сегодня обещают отменную утку!

Жозеф покорно кивнул, а я лишь покачала головой, улыбаясь. Как бы далеко мы ни уехали от Российской Империи, ее дела, капиталы и интриги неизменно следовали за нами по пятам, упакованные в плотные бумажные конверты.

Глава 63. Неаполитанский дождь и уроки Джованни Боккаччо.

В феврале тысяча семьсот восьмидесятого года мы, как и планировали, покинули заснеженные горы Богемии и отправились на юг.

Наш маршрут был уже знаком и отлажен: мы с комфортом добрались до Триеста, где пересели на зафрахтованный корабль, и вскоре ласковые волны Средиземноморья доставили нас прямиком в Неаполь.

Новый сезон начался. Наша вилла, утопающая в зарослях бугенвиллий, встретила нас тишиной и свежим морским воздухом. В феврале купаться в заливе было еще слишком холодно даже для меня, несмотря на всю мою тоску по морским заплывам. Вместо этого мы с Василием Петровичем много гуляли по «нашему» уединенному каменистому пляжу, кутаясь в теплые плащи от пронзительного морского ветра.

Наши прогулки редко обходились без версальских пистолетов. Правда, теперь мы стреляли не по стеклянным винным бутылкам. Вспомнив школьные уроки черчения из своей прошлой жизни, я раздобыла ровную деревянную доску и красками нарисовала на ней настоящую круглую мишень с концентрическими кольцами и ярким «яблочком» по центру. Граф сперва посмеивался над моим художеством, но вскоре сам с азартом принялся соревноваться со мной в меткости, раз за разом всаживая свинцовые пули в нарисованные круги под грохот прибоя.

Однако стрельба была не единственным нашим неаполитанским развлечением. Во время прогулок по городу мы повадились заходить в одну крошечную, пропахшую старой кожей и бумагой букинистическую лавку в лабиринте узких улочек.

Хозяин-итальянец держал там настоящие сокровища, и мой муж-коллекционер мог часами рыться в пыльных развалах. Я ему тоже помогала,а слуги приносили из соседней кофейне нам кофе и круассаны.

В один из таких дней небо над заливом внезапно потемнело, и на Неаполь обрушился сильный, но холодный зимний ливень. Дождь застал нас врасплох прямо на пороге лавки, и нам пришлось задержаться там дольше обычного, пережидая непогоду среди высоких книжных стеллажей.

Я уютно устроилась на узком диванчике, слушая барабанящие по мутному стеклу капли, и с головой ушла в чтение небольшого томика в потертом сафьяновом переплете. Василий Петрович, устав изучать фолианты по античной истории, подошел ко мне.

— Что ты читаешь, душа моя? — поинтересовался он, опираясь на свою трость и заглядывая через мое плечо.

— Записки Брантома про любовные интриги при дворе Людовика Четырнадцатого, — ответила я, не отрываясь от пикантного текста.

— Весьма забавно и живо написано. Напоминает Боккаччо.

— Боккаччо? — эхом отозвался граф.

В его голосе прозвучало искреннее, неподдельное недоумение.Я удивленно подняла на него глаза и захлопнула книгу. Мой образованнейший муж, эрудит, свободно цитирующий труды Вольтера и Руссо в оригинале, блестящий дипломат и утонченный эстет... не знает автора «Декамерона»?

— Ты не читал Боккаччо, дорогой? — с лукавой улыбкой переспросила я.

Василий Петрович, человек, который не тушевался даже перед императорами, вдруг заметно смутился. Породистое лицо старого графа тронул легкий румянец. Он прочистил горло и слегка отвел взгляд, разглядывая корешки книг.

— Как-то... не довелось, Аннушка. В молодости в гвардии мы читали больше артиллерийские уставы да военные трактаты, а позже, в посольских миссиях, в моде были исключительно философы-просветители. Я, разумеется, слышал это имя, но до самих текстов руки так и не дошли.

Я не дала ему договорить. Мой внутренний филолог торжествовал. Оставить мужа без главного и самого скабрезного шедевра итальянского Возрождения, находясь в самой Италии, было бы преступлением!

Я спрыгнула с подоконника и решительно направилась к дальним стеллажам с местной классикой. Порывшись минут пять среди запыленных полок, я победно извлекла на свет увесистый, добротно изданный том «Декамерона».

Подойдя к Василию Петровичу, я торжественно сдула с обложки вековую пыль и с поклоном вручила книгу мужу.

— Держи, мой дорогой. Раз уж неаполитанский дождь запер нас здесь, самое время восполнить этот досадный пробел. Но предупреждаю: после этих флорентийских новелл любые записки французского двора покажутся тебе невинными детскими сказками на ночь!

Граф с живым любопытством принял фолиант. Его недавнее смущение окончательно растаяло, сменившись предвкушающей, озорной улыбкой. За окном продолжал шуметь зимний ливень, отрезая нас от всего мира, а мы, в окружении старых книг, готовились открыть для себя новую, весьма пикантную главу нашей итальянской жизни.

Глава 64. Театр жизни, пепел Помпей и королевские контрадансы

К весне тысяча семьсот восьмидесятого года Неаполь окончательно захватил нас своим пестрым, шумным и невероятно насыщенным ритмом. Оказалось, что за пределами душного королевского дворца и нашей уединенной виллы кипела светская жизнь, равной которой в Европе было еще поискать.

Мой внутренний турист из двадцать первого века ликовал, ведь Неаполь предлагал развлечения на любой, даже самый взыскательный вкус. Василий Петрович, стряхнув с себя остатки зимней хандры, с удовольствием взялся за организацию нашего досуга. Наш неаполитанский календарь быстро заполнился событиями, каждое из которых было достойно отдельной главы в моих мемуарах.

Ярмарка тщеславия в «Сан-Карло»

Первым делом граф выкупил ложу в знаменитом театре «Сан-Карло». Это было воистину циклопическое сооружение, роскошь которого слепила глаза. На сцене блистали звезды неаполитанской школы — давали оперы Доменико Чимарозы и Джованни Паизиелло.

Однако мой шок был вызван вовсе не божественными голосами знаменитых кастратов. Меня поразила сама публика.

Для неаполитанской аристократии спектакль служил лишь необязательным фоном. В роскошных, задрапированных шелком ложах кипела своя, куда более интересная жизнь:

Светские рауты: Знать без стеснения ужинала прямо во время арий, звеня хрустальными бокалами.

Азартные игры: За ломберными столиками в полумраке лож проигрывались целые состояния и заключались деловые сделки.

Интриги: Дамы открыто флиртовали с кавалерами, перебрасываясь записками через барьеры.

— Василий Петрович, — прошептала я, наблюдая, как в соседней ложе какой-то маркиз громко кроет матом неудачную карту, пока на сцене разворачивается античная трагедия. — У нас в Петербурге за такое неуважение к искусству вывели бы из зала.

— Это Юг, душа моя, — усмехнулся граф, наливая мне вина. — Здесь опера — это продолжение гостиной. Наслаждайтесь музыкой и не обращайте внимания на декорации в зрительном зале.

Светские променады на Вилле Комунале

Когда нам наскучивала театральная духота, мы отправлялись дышать морским воздухом. Как раз в этом году знаменитый архитектор Карло Ванвителли завершил перестройку королевского сада вдоль набережной.

Новая аллея — Passeggio Reale — стала главным местом для выгула светских нарядов. Каждый вечер здесь выстраивалась вереница роскошных карет. Мы с Василием Петровичем неспешно прогуливались под сенью деревьев, демонстрируя мои парижские платья и его безупречные сюртуки. Это был непрерывный парад тщеславия, где каждый оценивал каждого, и где статус определялся шириной фижм и чистотой бриллиантов.

Археологический туризм и пыль веков

Но настоящей страстью моего мужа оставалась история. Вся просвещенная Европа в эти годы буквально бредила античностью, и Неаполь был эпицентром этой лихорадки благодаря раскопкам Помпей и Геркуланума.

Мы совершили несколько долгих, утомительных, но невероятно захватывающих поездок к руинам. Бродя по раскопанным улицам Помпей, глядя на сохранившиеся фрески и окаменевшие следы трагедии, я чувствовала холодное дыхание вечности. Василий Петрович же был в абсолютном восторге. Мы провели несколько дней в музее королевского дворца Каподимонте, где граф, вооружившись лорнетом, часами изучал поднятые из-под пепла амфоры, статуи и древние артефакты, то и дело порываясь купить что-нибудь для своей коллекции.

Королевские контрадансы

Венцом неаполитанского светского сезона стали Feste di ballo — грандиозные придворные балы.

Оказалось, что долговязый и нелепый король Фердинанд IV, которого я про себя окрестила «скучным типом», преображался, стоило зазвучать музыке. Танцы были абсолютной страстью королевской четы. Неудивительно, что именно в Неаполе в те годы издавались главные европейские учебники по благородным танцам.

На одном из таких пышных приемов я с изумлением наблюдала, как король лично, с поразительной для его неуклюжей фигуры энергией, отплясывал сложные менуэты и контрадансы.

— Вы только посмотрите на него, Аннушка, — тихо посмеивался Василий Петрович, кружа меня в танце. — На паркете Его Величество куда проворнее, чем в государственных делах.

— Пусть лучше танцует, мой дорогой, — с улыбкой ответила я, легко следуя за уверенными движениями мужа. — Танцующий монарх куда безопаснее монарха воюющего.

И я отдалась ритму музыки, кружась в объятиях своего графа. Неаполь восемнадцатого века оказался шумным, пыльным, сумасбродным, но невероятно живым. И в этом вихре оперных страстей, античных руин и королевских балов мы продолжали писать нашу собственную, абсолютно счастливую историю.

Глава 65. Страсти лаццарони, маска Пульчинеллы и кровавое чудо

Неаполь был городом разительных, бьющих наотмашь контрастов. Если по вечерам мы с Василием Петровичем погружались в бархатную роскошь театра «Сан-Карло» или чинно прогуливались по Вилле Комунале, то днем перед нами открывалась совершенно иная, дикая и первобытная душа этого южного котла.

Настоящими хозяевами неаполитанских улиц были не аристократы, а лаццарони — неисчислимая армия простого, шумного, бедного, но невероятно жизнелюбивого народа. Мой внутренний социолог из двадцать первого века был в полном восторге: уличная жизнь Неаполя представляла собой круглосуточный, бесплатный и абсолютно непредсказуемый спектакль.

Уличная комедия и белый балахон Пульчинеллы

Забыв о придворном этикете, мы часто просили кучера свернуть в узкие кварталы, где на крошечных площадях и в народных театрах, вроде «Сан-Фердинандо», разыгрывались настоящие страсти. Здесь царила комедия дель арте.

Толпа взрывалась хохотом, когда на сколоченные из досок подмостки выскакивал Пульчинелла. Этот грубоватый, хитрый, вечно голодный слуга в белом мешковатом балахоне и черной полумаске с крючковатым носом был истинным символом неаполитанского народа. Он дурачил богачей, получал тумаки, отпускал сальные шуточки, и лаццарони обожали его до безумия. Я смеялась вместе с ними, поражаясь тому, как метко этот уличный театр высмеивал пороки общества.

Неаполь не зря называли «городом, который поет». Каждая таверна, каждый узкий переулок, увешанный сохнущим бельем, гудели от звуков.

Здесь не было чинных менуэтов. Музыканты рвали струны лютней и отбивали бешеный ритм в звонкие бубны, а простые люди, скинув обувь, танцевали прямо на раскаленных камнях мостовых. Это была неистовая, дикая тарантелла. Глядя на смуглых девушек в развевающихся юбках и парней, кружащихся в этом гипнотическом танце-трансе, я чувствовала ту самую горячую южную кровь, которую невозможно зажать ни в какие корсеты.

Но по-настоящему первобытный оскал этого города мы увидели во время карнавала, когда на площадях устраивали Cuccagna — Праздник изобилия.

Это зрелище потрясло мой цивилизованный разум до глубины души. Прямо на площади выстраивали гигантские, фантастические декорации, целиком состоящие из еды: целые деревья, увешанные гирляндами колбас и окороков, фонтаны, из которых било настоящее дешевое вино, и целые горы из голов сыра.

Мы наблюдали за этим с безопасного балкона одного из палаццо. Как только долговязый король Фердинанд подал сигнал с трибуны, многотысячная толпа голодных бедняков с ревом бросилась на штурм. Это было дикое, жестокое побоище. Люди карабкались по скользким столбам, дрались за куски мяса, падали, топтали друг друга, заливаясь вином и смехом.

— Варварство, — поежилась я, отворачиваясь от площади.

— Это политика, Аннушка, — спокойно ответил Василий Петрович, опираясь на трость. — Дай толпе хлеба и зрелищ, позволь им выпустить пар в драке за колбасу, и они никогда не пойдут штурмовать королевский дворец. Бурбоны знают свой народ.

Но ни драки за еду, ни уличные комедии не могли сравниться с главным событием неаполитанского календаря — днем покровителя города, Святого Януария.

Религиозный экстаз неаполитанцев не поддавался никакому логическому осмыслению. Мы стояли в плотной толпе у Кафедрального собора, задыхаясь от запаха пота и горячего воска. Весь город, от портовых грузчиков до самого короля, замер в ожидании чуда разжижения крови святого, которая хранилась в специальной ампуле.

Напряжение в воздухе можно было резать ножом. Если засохшая кровь мученика не закипала и не становилась жидкой, это считалось предзнаменованием страшной катастрофы — чумы, землетрясения или извержения Везувия.

Когда кардинал наконец поднял над головой ампулу, и багрово-красная жидкость внутри плеснулась о стекло, толпа взорвалась с такой силой, что я инстинктивно прижалась к мужу. Лаццарони рыдали, кричали от счастья, падали на колени и истово молились, воздевая руки к небу.

Я смотрела на этот искренний, пугающий в своей силе массовый экстаз и понимала: Неаполь не просто город. Это живой, дышащий вулкан, где смех Пульчинеллы, кровь святых и звон бубнов сплелись в один вечный, неразрывный узел. И наблюдать за этим из-за надежного плеча моего русского графа было лучшим приключением, которое только мог предложить мне восемнадцатый век.

Глава 66.Неаполитанские ванны и парижская мода

Вернувшись в Неаполь весной тысяча семьсот восьмидесятого года, я с радостью обнаружила, что прислуга на нашей вилле уже подготовила всё для моего любимого ритуала. Я не забыла своего страстного пристрастия к долгим горячим ваннам, но теперь в этом интимном процессе появилась одна восхитительная деталь: граф Воронцов всё чаще составлял мне компанию.

Пока я нежилась в теплой воде в серебрянной ванне, Василий Петрович уютно устраивался рядом в глубоком бархатном кресле. Он приносил с собой стопку свежих газет или тот самый увесистый томик Боккаччо. Глубоким, бархатистым голосом муж зачитывал мне пикантные пассажи из «Декамерона» или комментировал европейские политические новости, то и дело прерываясь на ироничные ремарки.

В одно из таких ленивых утр, отложив в сторону печатный лист, граф посмотрел на меня сквозь стекла своего лорнета.

— А знаешь, Аннушка, — с лукавой улыбкой произнес он, — своим пристрастием к водным процедурам ты, сама того не ведая, уловила самые модные тенденции Парижа. Сейчас там невероятно модно принимать ванну в присутствии гостей или посетителей. Французская аристократия просто повально увлечена этим действом.

Я с любопытством выглянула из-за бортика мраморной купели, откидывая назад влажную прядь волос.

— Принимать гостей в ванне? И как же это выглядит, Василий Петрович?

Граф откинулся на спинку кресла, скрестил ноги и, явно наслаждаясь ролью светского лектора, принялся объяснять:

Процесс этот гордо именуется le lever (утренний подъем) и делится на строгие этапы.

Высшей честью для придворных считается право войти в спальню именно в тот момент, когда монарх или знатный вельможа моется, бреется или изволит одеваться.

Пока хозяин дома или хозяйка сидит по грудь в воде, гости непринужденно обсуждают с ними политику, свежие сплетни, моду и искусство.

— Какое сомнительное удовольствие, — фыркнула я, представив толпу разодетых неаполитанских маркизов в своей ванной комнате. — Зачем им это нужно?

— О, тут кроется глубокий смысл, душа моя, — Воронцов деловито загнул пальцы. — Во-первых, это демонстрация статуса. Доступ к телу правителя означает огромную политическую власть. Во-вторых, у нашей знати понятие личного пространства в современном понимании практически отсутствует. Ну и, наконец, культ роскоши. Сама ванна, особенно если она высечена из дорогого мрамора или отлита из серебра, — это предмет гордости, который непременно хотят показать гостям.

— Но как же приличия? — искренне удивилась я. — Неужели они сидят перед визитерами в чем мать родила?

— Вот тут начинается самый интересный нюанс, — глаза графа хитро блеснули. — Чтобы соблюсти политес, в воду обильно добавляют молоко, парфюмированные масла или взбивают густую пену. Это делает воду абсолютно непрозрачной и надежно скрывает наготу хозяина от жадных глаз посетителей.

Я лукаво прищурилась. Вода в моей неаполитанской купели была кристально чистой, лишь слегка подкрашенной прозрачными цветочными эссенциями. Я лежала в ней совершенно обнаженная, не скрытая ни пеной, ни молоком, и Василия Петровича это нисколько не смущало.

— Звучит забавно, — протянула я, кокетливо поводя мокрым плечом. — Как думаешь, дорогой, может, мне тоже начать устраивать приемы в ванне? Будем приглашать неаполитанскую знать, обсуждать оперу...

Граф отложил лорнет и расхохотался — глубоко, искренне и раскатисто. Его взгляд, мгновенно потемневший, скользнул по моей фигуре, ясно видимой сквозь толщу прозрачной воды.

— Нет, графинюшка, — хрипловато ответил он, поднимаясь с кресла и подходя вплотную к краю ванны. Он наклонился, нежно провел костяшками пальцев по моей влажной щеке и собственнически добавил: — Я пока совершенно не готов разделить такие моменты созерцания моей богини с кем-то другим.

Глава 67. Тайны неаполитанской пиццы и кофейные страсти

Если духовная и театральная жизнь Неаполя била ключом, то его кулинарная сторона оказалась для моего желудка, истосковавшегося по привычным радостям двадцать первого века, настоящим историческим откровением.

Однажды, во время нашей очередной прогулки по запутанным улочкам старого города, мой нос уловил до боли знакомый, умопомрачительный аромат печеного теста, чеснока и томатов. Мой внутренний гурман внезапно встрепенулся, а в голове щелкнул календарь: тысяча семьсот восьмидесятый год! Неаполь!ПИЦЦА!

Я резко остановилась, ухватив мужа за рукав.

— Василий Петрович, — взволнованно прошептала я, глядя на неприметную вывеску небольшой пекарни, у которой толпились шумные, оборванные лаццарони. — Вы чувствуете этот запах? Мы должны это попробовать!

Граф брезгливо приложил к носу надушенный батистовый платок и с подозрением посмотрел на заведение.

— Душа моя, это же еда для городской рвани, — поморщился он. — Вы с ума сошли? Графиня Воронцова не может питаться на улице, как простолюдинка. Наш французский повар на вилле приготовит вам перепелов с трюфелями...

— Перепела подождут! — безапелляционно заявила я. Мои глаза горели фанатичным огнем исследователя.

Я-то знала то, чего не знал мой аристократичный муж. Именно в этом, 1780 году, в Неаполе открылась пиццерия Пьетро Коликкио (та самая, которая в моем будущем прославится на весь мир под названием «Бранди»). То, что сейчас считалось дешевым фастфудом для нищих, спустя века станет главным кулинарным символом Италии!

Разумеется, в восемнадцатом веке никаких изысканных «Маргарит» с моцареллой еще не существовало. Классическая неаполитанская пицца тех лет была предельно простой, грубой, но невероятно сытной: тонкая лепешка теста, щедро смазанная салом, сдобренная чесноком, крупной солью и раздавленными томатами.

Я пустила в ход все свое обаяние, и Василий Петрович, тяжело вздохнув, сдался. Он отправил Архипа к пекарне, велев соблюдать осторожность.

Когда верный слуга принес нам в карету дымящуюся, обжигающую пальцы лепешку, завернутую в плотную бумагу, я чуть не прослезилась от гастрономического счастья. Откусив хрустящий край, пропитанный расплавленным салом и томатным соком, я блаженно закрыла глаза.

— Попробуйте, мой дорогой, — я протянула кусок мужу. — К слову, я точно знаю, что эту «еду для бедняков» тайком покупают даже принцы крови и самые знатные особы королевского двора. Бурбоны обожают пиццу, просто стесняются есть ее на публике!

Граф Воронцов недоверчиво откусил крошечный кусочек... затем еще один, побольше. Его брови удивленно поползли вверх.

— А знаете, Аннушка... В этом варварском блюде определенно есть свой, весьма пикантный шарм, — признался он, аккуратно вытирая губы платком. — Сочетание чеснока и томатов весьма бодрит кровь!

Но если пиццу мы ели тайком, прячась за задернутыми шторками кареты, то для легального чревоугодия в Неаполе существовали совершенно иные, роскошные места.

К 1780 году неаполитанские кофейни — botteghe del caffè — превратились в настоящие центры общественной жизни. Это были изящные заведения с зеркалами, мраморными столиками и хрустальными люстрами. Сюда приходили не просто поесть, а увидеть знакомых, обсудить премьеру в «Сан-Карло» или последние светские сплетни.

Мы с Василием Петровичем стали завсегдатаями лучшей кофейни на Пьяцца Сан-Фердинандо. Неаполитанцы варили кофе так, как никто другой в Европе: он был густым, черным как смоль и обжигающе крепким. Один глоток этого эликсира мгновенно прогонял любую южную сонливость.

Но настоящим шедевром местных botteghe del caffè были десерты. Именно здесь, в Неаполе, рецепты сорбетов и мороженого были доведены до абсолютного, непревзойденного совершенства.

Мы сидели за мраморным столиком, и услужливый официант ставил перед нами серебряные креманки. В них лежали шарики ледяного чуда, тающего на языке — сорбеты из сицилийских лимонов, дикой земляники и терпкого граната.

— Признаю ваше поражение, графиня, — лукаво произнес Василий Петрович, наблюдая, как я с наслаждением отправляю в рот ложечку лимонного мороженого. — Ваша пражская диета на ржаных сухариках окончательно капитулировала перед неаполитанскими сладостями.

— Диета — это слишком скучно для Италии, мой дорогой, — парировала я, слизывая сладкую каплю с губ. — Тем более, когда история творится прямо у нас на тарелках. Сначала пицца Пьетро Коликкио, теперь этот божественный сорбет... Кажется, я готова простить Неаполю и уличную грязь, и сумасшедших королей!

Граф лишь довольно рассмеялся, делая глоток крепчайшего кофе. К счастью моя фигура в Неаполе пришла в норму и я с радостью влезла в старые платья и ненавистный корсет показался старым другом....

Глава 68. Вооруженный нейтралитет и римские раритеты

Наши надежды на скорое окончание заокеанской войны, которые мы так беспечно лелеяли прошлой зимой, разбились о суровую геополитическую реальность. Весь тысяча семьсот восьмидесятый год показал, что конфликт и не думал прекращаться. Напротив, пламя, вспыхнувшее в американских колониях, перекинулось на океаны и начало стремительно затягивать в свою орбиту всю старушку Европу.

Василий Петрович, как истинный дипломат в отставке, начинал каждое утро с шелеста свежих газет.

Мы сидели на террасе с видом на залив. Граф, вооружившись очками, углубился в чтение , периодически хмурясь или, наоборот, удовлетворенно хмыкая.

— Похоже, душа моя, наш вояж в туманный Лондон откладывается на неопределенный срок, — со вздохом произнес муж, аккуратно складывая печатный лист. — Британский лев нынче рычит на весь континент и кусает всех, до кого может дотянуться.

Я отложила книгуи с интересом посмотрела на него.

— Неужели англичане так злы из-за своих колоний?

— Они злы из-за того, что теряют господство на море, — ответил граф, оживляясь. Политика всегда была его истинной страстью. — Послушайте только, что творится! Англо-испанский конфликт разгорается с немыслимой силой. Идет тяжелейшая осада Гибралтара. Еще в январе британский флот под командованием адмирала Родни в пух и прах разбил испанскую эскадру у мыса Сент-Винсент. Британцы торжествовали, думая, что запугали Европу. Но они забыли, с кем имеют дело на Востоке.

Василий Петрович гордо выпрямил спину, и в его глазах вспыхнул искренний, патриотический огонь старого государственника.

— Наша Матушка-Государыня нанесла им такой дипломатический удар, от которого Лондон до сих пор не может оправиться!

— Вы имеете в виду Декларацию? — догадалась я, вспоминая исторические справки из своей прошлой жизни.

— Именно! Десятого марта Императрица выпустила Декларацию о вооружённом нейтралитете. Гениальный ход! — граф даже слегка стукнул ладонью по подлокотнику кресла. — Екатерина заявила, что русские торговые суда будут защищаться от британских военных кораблей силой оружия. Мы не вступаем в войну за американцев, но мы не позволим англичанам топить и досматривать наши грузы! И что вы думаете? Летом к нашему союзу присоединились Дания и Швеция! Сформировалась Первая Лига нейтральных стран.

Мой внутренний политолог мысленно аплодировал Екатерине Великой. В условиях, когда Англия пыталась блокировать морскую торговлю, создание такой Лиги было блестящим шахматным ходом, который фактически лишал британцев возможности безнаказанно пиратствовать под видом военных действий.

— И как же отреагировал Георг Третий на этот союз? — спросила я, хотя прекрасно знала ответ.

— Британия в бешенстве, — усмехнулся Василий Петрович, разворачивая другую газету. — Они не посмели объявить войну России или шведам. Но они найдут козла отпущения. (Василий Петрович оказался провидцем:к концу 1780 года Великобритания официально объявила войну Республике Соединённых провинций — Нидерландам.)

Граф отложил газеты и снял очки, потирая переносицу.

— Мир охвачен огнем, Анна. Испанцы бьются за Гибралтар, голландцы готовят флот, англичане свирепеют, а американские бунтари продолжают свою борьбу. В Ла-Манше и Северном море сейчас опаснее, чем в пороховом погребе с горящей свечой. Английский клуб с его вистом и сигарами придется отложить.

Я подошла к креслу мужа и мягко положила руки на его плечи, успокаивающе массируя напряженные мышцы.

— Знаете, Василий Петрович, — философски заметила я, глядя на неаполитанский залив — Может, оно и к лучшему. В Лондоне сейчас наверняка ужасно сыро, а кофе в Сити не идет ни в какое сравнение с неаполитанским.

— Ваша правда, — граф накрыл мою ладонь своей и благодарно поцеловал пальцы. — К тому же, каждый залп британских пушек лишь поднимает цену на те самые американские долговые бумаги, которые мы с вами так удачно приобрели.

Я тихо рассмеялась. В этом был весь Воронцов: даже обсуждая глобальный передел мира и морские баталии, он никогда не забывал о состоянии собственного инвестиционного портфеля. Пусть Европа и Англия выясняют отношения с помощью пушек и деклараций. Мы пересидим эту бурю в тепле, безопасности и с превосходным финансовым расчетом.только теплой и безопасной, но еще и невероятно, потрясающе вкусной.

Если в моем родном двадцать первом веке археология представляла собой строгую науку, где ученые годами смахивали пылинки с черепков мягкими кисточками, то раскопки Помпеи и Геркуланума в конце восемнадцатого столетия напоминали гибрид золотой лихорадки и пиратской барахолки.

Официальные работы, конечно, велись под патронажем неаполитанского короля, но на деле вокруг раскопов процветала бойкая, теневая и совершенно неконтролируемая торговля древностями. Местные крестьяне, землекопы и предприимчивые контрабандисты сбывали античные раритеты богатым европейским путешественникам прямо из-под полы.

И мой муж, чья страсть к коллекционированию зародилась еще в молодости во время дипломатических миссий, оказался в самом эпицентре этого исторического безумия.

Василий Петрович наведывался к подножию Везувия с пугающей регулярностью. Возвращался он уставший, покрытый мелкой серой вулканической пылью, но с невероятно горящими, молодыми глазами. За его каретой, как правило, следовала тяжело груженная наемная повозка.

Наша светлая, утопающая в бугенвиллиях неаполитанская вилла начала стремительно менять свой облик. Сначала в углах парадной гостиной появились изящные терракотовые амфоры, из которых две тысячи лет назад римляне пили вино. Затем кабинет графа оккупировала целая армия позеленевших от времени бронзовых светильников, потемневших зеркал и массивных деревянных шкатулок, доверху набитых серебряными сестерциями и медными ассами.

Но апофеоз наступил в один из теплых апрельских дней, когда во внутренний двор нашей виллы с натужным скрипом въехала телега, запряженная парой волов. Четверо дюжих грузчиков-итальянцев, обливаясь потом, сгрузили на мраморный пол террасы огромный деревянный ящик.

Я вышла из дома, скрестив руки на груди, и с ироничной улыбкой посмотрела на мужа, который лично, вооружившись гвоздодером, руководил вскрытием тары.

— Василий Петрович, — вздохнула я, глядя, как из-под древесной стружки появляется беломраморное, идеально сохранившееся плечо какой-то античной девы. — Я, конечно, понимаю вашу страсть к истории, но если вы привезете еще одну богиню, нам придется переехать жить в сад. Наша вилла превращается в филиал Ватиканского музея!

Граф отложил инструмент, смахнул пыль с рукава сюртука и с гордостью посмотрел на свою новую добычу. Это оказался роскошный бюст то ли Минервы, то ли знатной римской патрицианки — тонкая резьба, гордый профиль и пустые, слепые глаза, устремленные в вечность.

- Душа моя, ну как я мог оставить её в грязных руках тех проходимцев? — искренне возмутился муж, обтирая мраморное лицо статуи своим батистовым платком. — Они же собирались продать её какому-то английскому лорду, который совершенно не смыслит в искусстве эпохи Флавиев! Посмотри на этот профиль, Анна! Какая работа резца!

Я подошла ближе, погладив прохладный, нагретый неаполитанским солнцем мрамор. Статуя действительно была великолепна.

— Работа потрясающая, не спорю, — я лукаво прищурилась, заглядывая в глаза мужу. — Но скажите мне на милость, куда мы всё это денем, когда придет время возвращаться в Россию? Для вашей коллекции скоро потребуется отдельный флот, чтобы переправить её через моря, или собственный каменный особняк на Миллионной улице, заставленный статуями от пола до потолка.

Василий Петрович довольно усмехнулся, подав знак грузчикам заносить мраморную деву в библиотеку.

— Не беспокойтесь о транспорте, Аннушка. В конце концов, мы должны нести свет просвещения и античной красоты в холодный Петербург.

Он обнял меня за талию, привлекая к себе. От него пахло дорогим табаком и сухой вулканической пылью.

— К тому же, — заговорщицки прошептал граф мне на ухо, — в раскопах под Геркуланумом обещают открыть новую виллу. Говорят, там фантастические мозаики. Если нам повезет, я куплю целый пол для вашей спальни . Что скажете?

Я лишь рассмеялась, откидывая голову ему на плечо. Спорить с азартным коллекционером было абсолютно бесполезно. Мой муж, обладавший бездонным кошельком и безупречным вкусом, скупал историю Рима оптом и в розницу. И, глядя на то, сколько искренней радости и энергии приносили ему эти мраморные богини и позеленевшие монеты, я была готова терпеть в гостиной хоть целый античный Пантеон.

Глава 69.Тайны Могилёва и венский пасьянс графа

Наш неаполитанский утренний ритуал продолжал обрастать новыми, восхитительными традициями. К концу мая, когда солнце над Кампанией начало припекать уже по-летнему жарко, прохладные утренние ванны стали для меня настоящим спасением.

В одно из таких утр я, по обыкновению, блаженствовала в воде, ароматизированной бергамотом. Василий Петрович сидел в своем неизменном бархатном кресле, но на этот раз в его руках была не свежая газета и не томик итальянских новелл. Он задумчиво вертел в длинных пальцах плотный лист бумаги, испещренный убористым шифрованным почерком, который только что доставил один из его доверенных курьеров.

Мой муж, даже находясь в неофициальной отставке и за тысячи верст от Петербурга, продолжал держать руку на пульсе большой европейской политики. Газеты были для него лишь ширмой; настоящие новости старый дипломат получал по своим, невидимым для простых смертных каналам.

— Знаете, Аннушка, печатные листки безнадежно запаздывают, — произнес граф, аккуратно складывая письмо и пряча его во внутренний карман камзола. — Настоящая история вершится в тишине и под покровом строжайшей тайны.

Я заинтересованно посмотрела на него сквозь легкую дымку пара, поднимающуюся над водой.

— И что же тайного произошло на этот раз, мой дорогой интриган?

Василий Петрович подался вперед, опираясь локтями о колени, и понизил голос, словно в нашей вилле могли прятаться австрийские шпионы.

— Буквально на днях, в Могилёве, состоялась тайная встреча нашей Матушки-Государыни с правителем Священной Римской империи Иосифом Вторым. Император прибыл туда в обстановке строжайшей секретности, путешествуя инкогнито под именем графа Фалькенштайна.

— И о чем же они договаривались? — спросила я.

— О переделе мира, душа моя, — усмехнулся граф. — Это свидание положило начало новому, мощнейшему русско-австрийскому союзу. Екатерина Алексеевна всерьез берется за свой «Греческий проект». Они с Иосифом планируют ни много ни мало — раздел огромных османских земель и изгнание турок из Европы. Карты перекроены, альянсы заключены.

Я замерла. Теплая вода, качнувшись от моего резкого движения, плеснула через край мраморной лохани на узорчатый пол. В моей голове внезапно, с оглушительным звоном, сошелся пазл, который я не могла собрать несколько месяцев.

Наш визит в Вену. Тот самый званый вечер в Хофбурге. «Случайная» беседа Василия Петровича с императором Иосифом, во время которой я так удачно блеснула знаниями французской литературы и очаровала монарха.

Я резко выпрямилась в воде, совершенно забыв о приличиях, парижских традициях непрозрачной пены и своей наготе. Капли воды стекали по моим плечам.

— Василий Петрович! — выдохнула я, глядя на мужа широко распахнутыми глазами. — А теперь скажите мне, глядя прямо в глаза... Наша встреча в Хофбурге с Иосифом была случайной?!

Граф, не мигая, смотрел на меня.

— Это же вы организовали эту встречу! — возмущенно и одновременно восхищенно воскликнула я, указывая на него мокрым пальцем. — Вы знали о готовящемся союзе! Вы прощупывали почву для Петербурга еще тогда, прошлым летом! А я-то думала, мы просто наслаждаемся венскими вальсами и штруделем!

Василий Петрович откинулся на спинку кресла. На его лице медленно, словно у довольного сытого кота, расплылась его фирменная, обезоруживающая улыбка. Он даже не попытался отвести взгляд.

— Отрицать не стану, — мягко, с ноткой искренней гордости произнес старый лис екатерининской дипломатии. — Политика, как и любовь, требует тщательной подготовки, Аннушка. Я должен был убедиться в настроениях Иосифа до того, как Государыня отправится в Могилёв.

Он поднялся, подошел к ванне и, не обращая внимания на брызги, взял мою мокрую руку, запечатлев на ней почтительный поцелуй.

— Но не стоит так возмущаться, моя прекрасная графиня. Вы сыграли в этом спектакле не роль слепого орудия, а роль первой скрипки. Вы, душа моя, очаровали императора так, как не смог бы ни один посол в расшитом мундире. Так что вы тоже участвовали в большой дипломатии и внесли свой весомый вклад в грядущее падение Османской империи.

Я смотрела на своего мужа, качая головой. Злиться на него было абсолютно невозможно. Жить с графом Воронцовым означало каждую минуту быть готовой к тому, что твоя утренняя ванна — это лишь небольшая декорация в грандиозной игре престолов, которую он вел с виртуозностью гения. И, признаться честно, эта игра нравилась мне всё больше и больше.

Естественно,русские посланики были при всех дворах Европы,но граф Воронцов путешествовал как частное лицо и не привлекал особого внимания.В Неаполе тоже обживался русский посол Андрей Разумовский,сын знаменитого екатерининского фаворита.Мы с ним часто встречались в театре,даже на улице.Вежливо раскланивались...Теперь понятно почему он нас не посещал и старался не выделять среди других.Обеспечивал свободу рук моему мужу!

-Дорогой,мы с тобой как шпионы или агенты высшего класса!

— Шпионы? Агенты? — Василий Петрович с наслаждением отпил из своего бокала Лакрима Кристи и негромко рассмеялся. — Какие очаровательные, хотя и несколько плебейские термины вы подбираете, душа моя.

Я смотрела на своего мужа, и мое восхищение этим невероятным человеком росло с каждой секундой.

— А как прикажете вас называть, мой дорогой интриган? — я скрестила руки на груди, лукаво глядя на него. — Вы путешествуете под видом праздного богача, скупаете мраморных богинь, а сами тем временем плетете геополитические сети от Могилёва до Неаполя!Да и русский посол делает вид что нас не знает!

Граф отставил хрустальный бокал и сцепил пальцы в замок. Его взгляд мгновенно утратил светскую рассеянность и стал по-настоящему цепким.

— Шпионы, Аннушка, прячутся по грязным портовым трактирам, подкупают служанок и роются в чужих бумагах под покровом ночи, — с расстановкой произнес он. — Мы же с вами, слава богу, делаем то же самое, но в королевских ложах, за мраморными столиками лучших кофеен и с бокалом отличного шампанского в руках. Это называется «неофициальная дипломатия».

Он кивнул в сторону раскинувшегося внизу города, где уже зажигались первые фонари.

— Вы абсолютно правы насчет Андрея Разумовского. Он блестящий молодой человек, сын Кирилла Григорьевича, и посол из него выйдет отменный. Но его главная задача здесь — быть на виду. Он — наш парадный фасад. Ему положено давать роскошные приемы, блистать золотым шитьем мундира, вручать верительные грамоты и отвлекать на себя всё внимание местных министров.

— А вы, значит, предпочитаете действовать в тени? — догадалась я.

— Именно так. Когда посол Разумовский входит в залу, все замолкают и начинают тщательно взвешивать каждое слово, ведь перед ними — официальный голос Российской Империи, — объяснил граф, и в его голосе зазвучала уверенность старого государственника. — А когда вхожу я... Я всего лишь богатый русский чудак на покое, скупающий антиквариат. При мне расслабляются. При мне болтают лишнее. И это «лишнее» порой стоит дороже десятка официальных союзных договоров.

Я покачала головой, поражаясь этой элегантной, безупречной шахматной партии. Мой внутренний зритель из двадцать первого века ликовал. Мистер и миссис Смит, Джеймс Бонд и его девушка — все они нервно курили в сторонке по сравнению с четой Воронцовых в восемнадцатом столетии!

— Значит, наше показательное равнодушие при встречах с Разумовским на улицах — это часть прикрытия, — констатировала я, вспоминая, как сухо и отстраненно молодой посол кланялся нам у театра «Сан-Карло», словно мы были едва знакомы.

— Безусловно. Если бы местный двор заметил, что русский посол слишком часто и тепло секретничает с отставным екатерининским генералом, за нашей виллой немедленно установили бы плотную слежку, — кивнул Василий Петрович. — А так у меня полностью развязаны руки. Я могу встречаться с кем угодно, писать зашифрованные письма куда угодно и...

— ...и использовать свою жену для прощупывания настроений европейских монархов, — со смехом закончила я его мысль,вспомнив королей и императоров,которых я уже успела увидеть на расстоянии вытянутой руки...

Граф медленно поднялся со своего места, подошел ко мне и, склонившись, нежно поцеловал меня в открытое плечо.

— Признайтесь, графиня, вам ведь безумно нравится эта игра, — прошептал он, обдавая мою кожу горячим дыханием.

Я закрыла глаза, с наслаждением вдыхая его терпкий аромат табака и дорогого парфюма.

— Нравится, — честно призналась я, накрывая его ладонь своей. — С вами, Василий Петрович, даже государственная измена показалась бы увлекательным приключением. Но пока мы играем на стороне Петербурга, я, так и быть, согласна быть вашей самой преданной, эксклюзивной и глубоко законспирированной агентессой.

Глава 70. Синдром Кассандры и пепел грядущих революций

Теплый неаполитанский вечер окутал нашу виллу густыми сумерками. Ужин был окончен. Слуги бесшумно убрали со стола фарфоровые тарелки, оставив лишь хрустальные бокалы и наполовину пустую бутылку красного вина.

Мы вышли на открытую террасу. Вдали, сливаясь с ночным небом, чернел грозный конус Везувия. В темноте нельзя было разглядеть дымка над его кратером, но его незримое, подавляющее присутствие ощущалось кожей. Я смотрела на эту дремлющую гору, и мысли мои, подогретые недавними походами по раскопкам Помпеи, внезапно свернули на темную, тревожную тропу.

— Скажите, Василий Петрович, — задумчиво произнесла я, не отрывая взгляда от горизонта. — Что бы вы сделали, оказавшись за день до извержения вулкана в древних Помпеях? Как предупредить людей? Как спасти их, если они не верят, что их привычный, прочный мир завтра превратится в пепел?

Граф, раскуривавший свою трубку, замер. Огонек вспыхнул, осветив его породистое, покрытое сетью морщин лицо. Он медленно выпустил струйку дыма, подошел ко мне и оперся о мраморную балюстраду террасы.

Его серые глаза, обычно лучащиеся снисходительной иронией, сейчас смотрели на меня с пугающей, рентгеновской проницательностью.

— Интересные философские крючки вы забрасываете, милая моя графинюшка, — ровным, бархатистым голосом произнес он. — Но вам интересен не мой ответ. Вы чего-то хотите для себя узнать? Кого и о чем вы желаете предупредить?

Я судорожно сглотнула. Мой муж в очередной раз доказал, что его аналитический ум не уступает моему, а жизненный опыт позволяет читать меня как открытую книгу. Он вспомнил мои слова в салоне Апраксиной, вспомнил, как я предрекла Иосифу австрийскому недолгое правление,а Бенджамину Франклину великое будущее его страны, как советовала перевезти коллекцию из Смоленска.

Я опустила голову, чувствуя, как к горлу подступает горький комок.

— Париж, Василий Петрович, — тихо выдохнула я, и в моем голосе прорвалось отчаяние. — Я смотрю на этот вулкан и вспоминаю Версаль. Вспоминаю доброго, неуклюжего короля Людовика. Вспоминаю нежную, как зефир, принцессу де Ламбаль, которая обсуждала со мной фасоны шляпок. Они все танцуют на склоне кратера. Они смеются над пьесами Бомарше, играют в пастушек, а под ними уже кипит магма.

Я подняла на мужа глаза, полные слез.

— Я знаю, что произойдет. Это будет страшно. Это будет море крови и отрубленных голов. И я сижу здесь, пью вино и ничего, абсолютно ничего не могу сделать! Если я напишу им: «Бегите, монархия рухнет», они лишь посмеются над «глупой русской графиней». Как спасти тех, кто не желает спасаться?

Василий Петрович отложил трубку. Он подошел ко мне вплотную, обхватил мое лицо своими большими, теплыми ладонями и заставил посмотреть ему прямо в глаза.

— Послушай меня внимательно, Анна, — его голос был строгим, но в нем звучала бесконечная нежность. — Если бы я оказался в Помпеях за день до извержения и начал кричать на форуме о грядущем огне, знаешь, что бы со мной сделали? Меня бы заперли в сумасшедший дом или забили камнями за нарушение общественного спокойствия. Люди верят в катастрофу только тогда, когда горячий пепел уже начинает жечь их собственную макушку.

Он провел большим пальцем по моей щеке, стирая одинокую слезу.

— Ты не можешь спасти весь мир, душа моя. Ты не Господь Бог. Твой дар предвидения, твой невероятный, пугающий ум — это и благословение, и проклятие. Но ты должна понять: каждый народ и каждый человек сам выбирает свою судьбу. Французские аристократы слишком долго строили свой пороховой погреб, чтобы сейчас кто-то мог остановить взрыв.

— Но это так несправедливо... — прошептала я, прижимаясь к его груди.

— Справедливости в истории нет, Аннушка. Есть только выживание, — философски заметил старый дипломат, крепко обнимая меня. — Мы с тобой сделали главное. Мы вывели наши капиталы из Франции. Мы покинули Петербург, пока его ядовитые интриги не задушили нас. Мы построили свой собственный корабль и отплыли подальше от тех берегов, где скоро начнется шторм.

Он отстранился и мягко, ободряюще улыбнулся.

— Оставь Помпеи древним римлянам, а Париж — парижанам. Твоя задача, графиня Воронцова, — заботиться о том, чтобы на нашей вилле всегда было тепло, чтобы в наших бокалах было хорошее вино, а в наших сердцах — покой. Если мир сойдет с ума, мы просто закроем двери нашего карлсбадского дома и переждем зиму. Договорились?

Я смотрела на этого мудрого, спокойного человека и чувствовала, как паника медленно отпускает меня. Синдром Кассандры — проклятие тех, кто видит будущее, — разбивался о его непробиваемую, гранитную логику.

— Договорились, мой дорогой, — я благодарно поцеловала его в щеку. — Вы правы. Пусть вулкан спит. А если проснется — это уже не наша история.

Наш разговор на террасе о неминуемой гибели империй и синдроме Кассандры не прошел для меня бесследно. Я перестала пытаться изменить историю вслух, но держать этот колоссальный груз знаний исключительно в своей голове становилось всё тяжелее. Мой разум жительницы двадцать первого века, переполненный датами, именами и катастрофами, требовал выхода.

И я нашла этот выход в бумаге.

Я начала вести дневник. В красивой сафьяновой тетради, которую Василий Петрович подарил мне для записи расходов на гардероб, я прилежно фиксировала наши неаполитанские будни: визиты в театры, прогулки по раскопкам, закупки антиквариата. Это была официальная, светская хроника графини Воронцовой.

Но была и другая тетрадь. Обычная, ничем не примечательная стопка плотной бумаги, которую я надежно запирала на крошечный ключик в самом потайном ящике своего секретера.

Там, по ночам, при свете одинокой свечи, я методично излагала всё, что помнила об истории восемнадцатого, девятнадцатого и двадцатого веков. Я записывала даты французских революций, имена еще не родившихся императоров, ход мировых войн, падение династии Романовых и даже те обрывки знаний о техническом прогрессе, которые сохранила моя память. Это была моя личная исповедь, мой якорь, не дававший мне окончательно забыть, кто я и откуда.

Я не показывала эти записи мужу. При всем его блестящем уме, широте взглядов и безграничном доверии ко мне, я понимала границу его восприятия. Василий Петрович был человеком эпохи Просвещения, прагматиком и рационалистом до мозга костей. Вряд ли он поверит прямым признаниям женщины из будущего. Одно дело — прислушиваться к моей «политической интуиции» и удачно играть на бирже, и совсем другое — принять фантастическую правду о путешествии во времени. Я решила, что эта тайна останется исключительно на страницах моего секретного манускрипта.

Чтобы отвлечься от тяжелых мыслей и мрачных исторических прогнозов, мы с графом нашли себе новое, невероятно увлекательное занятие на свежем воздухе. Мы завели собственную небольшую конюшню.

Покупка лошадей в Неаполе оказалась делом шумным, но Василий Петрович, как старый кавалерист, подошел к выбору скакунов с военной педантичностью. Вскоре в наших просторных денниках появились превосходные лошади, и мы стали часто выезжать верхом, исследуя живописные окрестности залива и предгорья Везувия. После душных, раскачивающихся карет верховая езда дарила ни с чем не сравнимое чувство полета и свободы.

Себе я выбрала изумительную молодую кобылу — изящную, легкую, масти шоколада, с удивительно мягким ходом и покладистым, но живым нравом.

В день, когда ее впервые оседлали для меня, Василий Петрович вышел во двор, чтобы лично проверить подпруги моего дамского седла.

— Прекрасный выбор, Анна, — одобрительно кивнул он, похлопывая лошадь по блестящей, ухоженной шее. — У нее превосходные стати. Как вы намерены назвать эту красавицу?

Я ласково погладила кобылу по бархатистому носу и, не задумываясь, ответила:

— Бабочка.

Граф, в этот момент поправлявший стремя, замер и медленно выпрямился. Его лорнет вопросительно блеснул на солнце, а на лице отразилось полнейшее недоумение.

— Помилуй бог, графинюшка? — искренне поразился Василий Петрович, переводя взгляд с меня на могучее, мускулистое животное. — Лошадь и насекомое? Что общего?

Я не удержалась от звонкого смеха. Для аристократа восемнадцатого века, привыкшего называть боевых коней грозными именами вроде Буцефала, Грома или, на худой конец, Марса, моя ассоциация казалась абсолютной нелепицей.

— Вы слишком буквально мыслите, мой дорогой кавалерист! — лукаво ответила я, с помощью стремени забираясь в седло и расправляя складки амазонки. — Дело не в размерах, а в ощущении. Вы только посмотрите на ее шаг! Она не скачет, тяжело вбивая копыта в землю. Она порхает. Она легка, грациозна и свободна, как бабочка, летящая над цветущим лугом.

Я тронула поводья, и Бабочка послушно, с изяществом балерины, сделала несколько плавных, пружинящих шагов по кругу.

— К тому же, — добавила я, глядя на мужа сверху вниз с легкой улыбкой, — бабочка — это символ трансформации и новой, прекрасной жизни, начавшейся после долгого сна в коконе. И мне кажется, это имя как нельзя лучше подходит для моей лошади в этой нашей новой итальянской реальности.

Граф Воронцов несколько секунд смотрел на меня, осмысливая эту странную, чисто женскую, но безупречную поэтическую логику. Затем его губы дрогнули в теплой, снисходительной усмешке. Он лихо вскочил на своего рослого вороного жеребца.

— Что ж, логика весьма... нестандартная, но в изяществе ей не откажешь, — согласился он, подезжая ко мне. — Пусть будет Бабочка. Главное, душа моя, чтобы в седле этой Бабочки вы не улетели от меня слишком далеко.

— Не дождетесь, Василий Петрович! — со смехом крикнула я и, слегка пришпорив свою шоколадную Бабочку, пустила её легким, летящим галопом в сторону залитых солнцем холмов.

Граф с довольной улыбкой пришпорил своего коня, устремляясь следом. И в этот момент, подставив лицо свежему ветру, я точно знала: пока мы скачем вот так, бок о бок, никакие революции и исторические катастрофы из моей тайной тетради не властны над нашим настоящим.

Глава 71. Заговор Мировича и тобольская пушнина

Неаполитанские ночи обладали особым, гипнотическим очарованием. В отличие от душных, светлых петербургских ночей, здесь темнота падала быстро, укрывая виллу густым, бархатным покрывалом. Мы лежали в нашей спальне. Огромное створчатое окно было распахнуто настежь, и свежий, соленый ветер с моря приятно остужал наши тела, забираясь под тонкую шелковую простыню.

В комнате царила умиротворенная тишина, нарушаемая лишь мерным дыханием спящего залива. Я почти провалилась в сон, уютно устроив голову на плече мужа, когда Василий Петрович внезапно нарушил молчание.

Его пальцы, рассеянно поглаживавшие мои волосы, замерли.

— Вы помните, Аннушка, наше первое утро на Миллионной улице? — тихо, с задумчивой хрипотцой в голосе спросил он. — Тот день, когда мы пили кофе с парижскими круассанами, и я признался вам, что я старый должник Матушки-Государыни?

Сонливость мгновенно слетела с меня. Я приподнялась на локте, всматриваясь в его лицо. В неверном свете луны, падавшем сквозь окно, черты старого графа казались непривычно резкими, словно высеченными из мрамора.

— Помню, мой дорогой, — так же тихо ответила я. — Вы сказали, что она оказала вашему роду услугу, которую невозможно измерить золотом, и что ее просьба — для вас закон. Но вы никогда не вдавались в подробности.

Василий Петрович тяжело вздохнул. Он заложил руки за голову и устремил невидящий взгляд в темный потолок.

— Пришло время вам узнать эту тайну, душа моя. Вы моя жена, мой самый верный союзник, и между нами не должно оставаться закрытых дверей.

Он помолчал секунду, собираясь с силами, и произнес то, что долгие годы было скрыто за фасадом его безупречной дипломатической карьеры:

— Мой младший брат, Андрей... Он участвовал в заговоре Мировича.

Мой внутренний историк из двадцать первого века буквально содрогнулся. Заговор Мировича! Тысяча семьсот шестьдесят четвертый год. Отчаянная, безумная попытка поручика Василия Мировича освободить из Шлиссельбургской крепости свергнутого императора Ивана Антоновича. Попытка, закончившаяся кровью: стража убила узника, а сам Мирович сложил голову на эшафоте. Это было одно из самых страшных и табуированных событий 18 века в России.

— Об этом уже никто не помнит, — горько усмехнулся Василий Петрович, не замечая моего внутреннего потрясения. — Это имя стерто из светских бесед. Андрей был молод, горяч и непозволительно, преступно глуп. Он поверил в эти бредни о «законном государе». Когда бунт был подавлен, его арестовали вместе с остальными. Его должны были казнить, Анна. Повесить или отрубить голову на площади, как государственному изменнику.

Голос графа дрогнул. Я осторожно положила ладонь на его широкую, крепкую грудь, чувствуя, как гулко и тревожно бьется его сердце.

— И что вы сделали? — прошептала я.

— Я упал в ноги Государыне, — просто и страшно ответил он.

Человек, который не гнул спину ни перед европейскими монархами, ни перед всесильным Потёмкиным, валялся в ногах у императрицы, вымаливая жизнь младшего брата.

— Я просил милосердия. И, памятуя наше участие в ее восхождении на престол, когда мы с гвардией шли в Зимний в шестьдесят втором году, Екатерина дрогнула. Она оставила жизнь моему брату. Это была беспрецедентная милость.

Граф сглотнул подступивший к горлу комок.

— Его, разумеется, лишили дворянства. Сорвали эполеты, лишили всех чинов и сослали в Тобольск. Навечно.

— В Сибирь... — выдохнула я. В то время как Василий Петрович блистал в Вене и Париже, собирая античность и картины, его родная кровь отбывала вечную ссылку в ледяном тобольском остроге. Контраст был чудовищным.

— Да. Он и сейчас там, — муж накрыл мою ладонь своей и крепко сжал. — Но, знаете... жизнь берет свое даже в снегах. Андрей не сломался. Завел семью, женился на дочери местного купца. Занялся торговлей пушниной. Оказалось, что коммерческая хватка у Воронцовых в крови, даже если лишить нас титулов. Он иногда пишет мне. Через верных людей, тайно.

Я представила себе этого человека — изгнанника, который променял шелка петербургских балов на тяжелые сибирские меха, но сумел выжить и построить свою жизнь заново, на краю света.

— Теперь я понимаю, — мягко произнесла я, прижимаясь губами к колючей щеке мужа. — Теперь я понимаю, почему вы так легко и беспрекословно согласились на брак со мной по приказу Императрицы. Вы платили по счетам. Жизнь за жизнь.

— Екатерина ничего не забывает, душа моя. Ни предательства, ни долгов. Я был обязан принять вас под свою защиту. Но, видит Бог, этот долг обернулся для меня величайшим счастьем, — он повернул голову и поцеловал меня в висок.

— Вы надеетесь когда-нибудь увидеть его? — спросила я, поглаживая его плечо.

— Я надеюсь со временем добиться для него полного помилования, — твердо, с металлом в голосе произнес Василий Петрович. Его взгляд снова стал взглядом расчетливого, несгибаемого политика. — Государыня стареет, ее гнев остывает. У нас есть деньги, у нас есть связи. И теперь, когда мы с вами обезопасили свои капиталы в Европе и отдали двору всё, что могли, я брошу все свои дипломатические силы на то, чтобы вычеркнуть имя Андрея из проскрипционных списков.

Я слушала шум неаполитанского прибоя и чувствовала, как к моему безграничному уважению к этому человеку прибавляется еще одна, мощнейшая грань. За его ироничными улыбками и бархатными кафтанами скрывалась не просто прагматичность, а глубочайшая, самоотверженная преданность семье.

— Мы добьемся этого, Василий Петрович, — я приподнялась и решительно посмотрела ему в глаза. — Если понадобится, я сама найду нужные аргументы для Государыни. В конце концов, у нас с вами отличный опыт решения... невыполнимых государственных задач.

Граф Воронцов улыбнулся — светло и с невероятным облегчением, словно скинул с плеч многолетний пудовый груз. Ветер с моря взметнул легкие портьеры, принося прохладу, но в нашей постели было тепло от доверия, которое теперь стало абсолютно, нерушимо полным.

Глава 72. Июньское утро и разбитая присяга

Утро выдалось ясным и по-южному безмятежным. Мы завтракали на террасе нашей неаполитанской виллы, наслаждаясь свежим морским бризом, который приносил долгожданную прохладу. На столе, покрытом белоснежной скатертью, стояли серебряный кофейник, свежие фрукты и хрустящие тосты.

После вчерашних ночных откровений о ссыльном брате Андрее между нами словно рухнула последняя невидимая стена. Василий Петрович выглядел задумчивым, но его лицо больше не скрывала привычная маска светской иронии.

Отпив крепкого кофе, граф посмотрел на сверкающую гладь Неаполитанского залива и, словно продолжая наши ночные разговоры об истории и судьбе, заговорил.

— Знаешь, Анна, Амалия тогда сказала тебе чистую правду. В молодости я действительно был гвардейцем и участвовал в перевороте шестьдесят второго года. Но светские сплетницы видят в этом лишь романтику и парадные мундиры. Никто не знает, что на самом деле творилось у нас в душах в то июньское утро.

Я отложила серебряную вилку и обратилась в слух. Мой внутренний историк затаил дыхание: одно дело — читать сухие строки в энциклопедии про свержение Петра III и воцарение Екатерины Великой, и совершенно другое — слушать человека, который сам, своими руками, делал эту историю.

— Я был тогда полковником гвардии, — голос Василия Петровича зазвучал глуше, погружаясь в водоворот памяти. — Воздух в столице в те дни можно было резать ножом. Император Петр Федорович отвернул от себя всех: он презирал русскую армию, боготворил прусского короля Фридриха, с которым мы только что проливали кровь в Семилетней войне, и открыто грозился сослать жену в монастырь. Мы понимали, что если он останется на троне, Империя превратиться в прусскую провинцию. Заговор зрел, как нарыв.

Граф сжал ручку фарфоровой чашки так, что побелели костяшки пальцев.

— Когда пришел условный сигнал, братья Орловы уже привезли Екатерину Алексеевну из Петергофа в казармы Измайловского полка. Я помню этот момент до мельчайших деталей. Я вывел своих людей на плац. Солдаты смотрели на меня, ожидая приказа. И я... я отдал этот приказ. Я повел свой полк к Зимнему дворцу, чтобы вместе с другими офицерами и генералами посадить на престол новую Государыню.И она была с нами.На коне.В мундире зеленом преображенского полка.Прекрасная как богиня войны...

Он замолчал, глядя на свои руки. Те самые руки, которые когда-то сжимали поводья и эфес тяжелого гвардейского палаша.

Я ожидала услышать в его голосе гордость — ведь он был одним из творцов золотого века Екатерины, человеком, спасшим страну от сумасбродного монарха. Но вместо торжества в глазах Василия Петровича плескалась глубокая, застарелая боль. А мне трудно было представить грузную матушку Екатерину в офицерском мундире и на коне верхом....А ведь она тоже была молода и стройна...

— Я пошел против присяги, душа моя, — тихо, с горьким надрывом произнес старый граф. — Петр Третий был моим законным государем. Я целовал крест на верность ему. И это мой самый страшный грех.

Слова прозвучали как исповедь. Для моего циничного разума из двадцать первого века политический переворот ради спасения государства казался абсолютно логичным и оправданным шагом. Но для русского дворянина восемнадцатого столетия, воспитанного на понятиях абсолютной чести и священного долга перед помазанником Божьим, клятвопреступление оставалось незаживающей раной.

— Вы спасли Россию, Василий Петрович, — я мягко, но твердо накрыла его напряженную ладонь своей. — Если бы Петр Третий остался у власти, страна бы умылась кровью в бессмысленных прусских авантюрах. Вы сделали то, что должны были сделать как патриот.

— История оправдывает победителей, Анна, — грустно усмехнулся он, не отнимая руки. — Государственные мужи могут называть это спасением Отечества. Но когда я остаюсь наедине с собой... Я помню, что я офицер, нарушивший свое слово. И именно поэтому я так легко принял опалу своего брата Андрея. Я сам бунтовал против царя. Какое право я имею осуждать брата за то, что он поднял бунт против императрицы ради другого свергнутого монарха? Мы оба — клятвопреступники, просто моя ставка сыграла, а его — нет.

В его словах была такая безжалостная, кристальная честность, что у меня перехватило дыхание. Он не искал себе оправданий, не прятался за красивые лозунги. Он просто жил с этой ношей, неся ответственность за каждый свой шаг.

— Вы не клятвопреступник, мой дорогой. Вы человек, которому хватило мужества взять на себя этот грех ради миллионов других людей, — я поднялась, подошла к нему и крепко обняла за плечи, прижимая его седеющую голову к своей груди. — Вы сделали Екатерину императрицей. Вы подарили стране эпоху величия. И я горжусь тем, что ношу фамилию офицера, который не побоялся пожертвовать чистотой своей совести ради спасения своей родины.

Василий Петрович закрыл глаза и глубоко выдохнул, прижимаясь лицом к моей ладони. Утреннее солнце заливало террасу теплым светом, а где-то внизу, у берега, безмятежно плескались волны Неаполитанского залива. Призраки прошлого, долгие годы терзавшие душу старого графа, медленно отступали перед теплом и пониманием нашей новой, общей жизни.

Глава 73. Неаполитанское сватовство и тайна секретаря Жозефа

К концу лета жизнь на нашей неаполитанской вилле текла размеренно и благополучно. Однако южный воздух, пропитанный ароматами моря и цветущих лимонов, видимо, действовал опьяняюще не только на нас с Василием Петровичем.

В одно из ясных утр наш неизменно спокойный, собранный и безупречный секретарь Жозеф вошел в кабинет графа в совершенно нетипичном для него состоянии. Его всегда аккуратно зачесанные русые волосы слегка растрепались, а на щеках играл нервный румянец. Переминаясь с ноги на ногу, тридцатилетний мужчина, который играючи ворочал миллионными активами через лондонских банкиров, робел, как мальчишка.

— Ваше Сиятельство... Графиня... — Жозеф низко поклонился, не поднимая своих умных карих глаз. — Я осмелился просить вашего внимания по делу сугубо личному. Я... я прошу вашего разрешения на женитьбу.

Мы с мужем переглянулись. Василий Петрович отложил перо и с интересом подался вперед.

— Женитьба? Какая прекрасная новость, друг мой! — искренне обрадовался граф. — И кто же та счастливица, что сумела покорить ваше сердце, пока вы составляли мои финансовые отчеты?

Жозеф смущенно откашлялся.

— Ее зовут Бьянка. Она итальянка... из очень старого, благородного неаполитанского рода. Дочь маркиза ди Сан-Северино.

Мой внутренний аналитик мгновенно произвел расчет: секретарь, пусть и гениальный, и дочь местного маркиза. В реалиях восемнадцатого века это был мезальянс чистой воды.

— Но есть небольшая проблема, Ваше Сиятельство, — убитым голосом добавил Жозеф. — Род маркиза разорен. У них остался лишь титул да старый замок в Кампании. Однако гордость старого маркиза не знает границ. Он никогда не отдаст дочь за простого секретаря, пусть и состоятельного.

Василий Петрович решительно хлопнул ладонью по дубовому столу.

— Вздор! Вы не простой секретарь, Жозеф. Вы член нашей семьи! — в голосе графа зазвучал металл старого дипломата, почуявшего интересную партию. — Предоставьте маркиза мне. Мы с Анной завтра же нанесем ему визит.

Сказано — сделано. На следующий день наша парадная карета, запряженная четверкой лошадей, с трудом взбиралась по разбитой горной дороге к родовому гнезду Сан-Северино. Старый замок представлял собой живописную, но откровенную руину: облупившаяся штукатурка, поросшие плющом стены и протекающая крыша ясно говорили о том, что древнему роду срочно нужны свежие финансовые вливания.

Маркиз, сухой, надменный старик с орлиным носом, встретил нас в выцветшем бархатном камзоле, стараясь держаться с королевским достоинством.

Василий Петрович пустил в ход весь свой тяжелый дипломатический арсенал. Обаятельно улыбаясь, он рассыпался в комплиментах древности рода Сан-Северино, а затем перешел к делу.

— Мой дорогой маркиз, я даю вам свое слово чести, что Жозеф — человек благородных, дворянских кровей, — веско и убедительно произнес граф Воронцов, глядя итальянцу прямо в глаза. — И я, как его сюзерен и покровитель, даю гарантию, что обеспечу молодой семье самое достойное содержание. Моих капиталов с лихвой хватит, чтобы ваша прекрасная дочь ни в чем не знала нужды, а крыша этого великолепного замка была немедленно починена.

Слово русского графа, подкрепленное звонкой монетой, сотворило чудо. Спесь маркиза растаяла, как неаполитанское мороженое на солнце. Согласие родителей было получено.

Но Василий Петрович на этом не остановился. Включив свои связи при дворе долговязого короля Фердинанда, с которым он так приятельски беседовал на приемах, граф добился невозможного. За щедрый взнос в королевскую казну Фердинанд IV пожаловал Жозефу титул барона королевства Обеих Сицилий. В качестве свадебного подарка Воронцов купил для молодых чудесное поместье с виноградниками неподалеку от Неаполя.

Вечером того же дня, когда измотанный предсвадебными хлопотами, но абсолютно счастливый Жозеф отбыл к своей невесте, мы с Василием Петровичем остались одни на террасе нашей виллы.

Я подошла к мужу, обняла его за плечи и, вспомнив недавнюю историю со смоленским камердинером Архипом, вкрадчиво спросила:

— Дорогой?

— Да, душа моя? — граф с наслаждением отпил из бокала Лакрима Кристи.

— Жозеф тоже твой бастард?

Василий Петрович поперхнулся вином и закашлялся. Его глаза округлились, а затем он тихо, с горькой нежностью рассмеялся, качая головой.

— Ах, если бы, Аннушка! Если бы... — он со вздохом поставил бокал на мраморный столик. — Он сын моей бедной сестры Марии.

Я замерла. В памяти всплыли слова, которыми он когда-то представлял мне секретаря: «его покойный батюшка был французским гувернером, а матушка — русской дворянкой». Пазл, наконец, сложился.

— Она была совсем юной и без памяти влюбилась, — тихо рассказывал Василий Петрович, глядя на темные воды залива. — Она родила его от того самого француза-гувернера и в родах умерла. Мой отец был в страшном гневе. Он считал, что сестра опозорила нашу фамилию, покрыла старинный род несмываемым пятном. Он хотел отдать бастарда в приют, вычеркнуть его из жизни.

Граф повернулся ко мне, и в его глазах я увидела ту самую стальную, упрямую волю, которая когда-то заставила его спасать своего ссыльного брата.

— Я не позволил. Я забрал малыша к себе на воспитание. Скрыл его от сплетен света, дал ему лучшее образование и вырастил как собственного сына. И, видит Бог, он стал лучшим человеком, которого я знаю.

Я смотрела на своего мужа, и мое сердце сжималось от щемящей, пронзительной любви. В этом жестоком восемнадцатом веке, где незаконнорожденных детей выбрасывали на улицу ради сохранения «чистоты крови», этот старый аристократ, рискуя гневом отца и репутацией, спас жизнь младенца и сделал его счастливым мужем и даже бароном.

— Ты невероятен! — выдохнула я, искренне, до слез восхищаясь масштабностью его души.

Я наклонилась и крепко, со всей страстью поцеловала его. И пусть весь мир вокруг нас катился к революциям и войнам, я точно знала, что замужем за самым благородным и потрясающим мужчиной своей эпохи.

Глава 74. Неаполитанское венчание

Венчание состоялось в одной из самых светлых и торжественных церквей Неаполя. Воздух под высокими сводами был густо пропитан сладковатым запахом ладана и ароматом тысяч белых роз, которыми, по приказу графа Воронцова, был щедро украшен алтарь.

Мы с Василием Петровичем занимали в храме особые места. Мы присутствовали здесь не просто как самые почетные гости, но как посаженые родители и единственная настоящая семья жениха.

Я смотрела, как наш Жозеф стоит у алтаря, и едва узнавала в нем прежнего сдержанного секретаря. В роскошном темно-синем бархатном камзоле, с гордой осанкой новоиспеченного барона, он выглядел невероятно статным и красивым мужчиной. Но всё его внимание, весь его мир в эту минуту был прикован к дверям церкви.

Когда зазвучала торжественная музыка и в проходе появилась невеста под руку с отцом , по рядам аристократов прокатился тихий, восхищенный шепоток.

Бьянка ди Сан-Северино была ослепительна. Мой внутренний зритель из двадцать первого века замер, пораженный невероятным сходством. Если бы кто-то спросил меня, как выглядит эта юная неаполитанская аристократка, я бы ответила не задумываясь: как юная Моника Беллуччи. Та же тяжелая волна густых смоляных волос, уложенных в сложную прическу под кружевной фатой. Те же огромные, глубокие карие глаза, обрамленные густыми ресницами. Тот же чувственный изгиб губ и матовая, алебастровая кожа. Это была классическая, роковая и одновременно невероятно нежная итальянская красота.

После того как священник произнес священные слова и обвенчал молодых, грандиозный праздник переместился за город, в то самое поместье с виноградниками, которое Василий Петрович подарил молодоженам.

Пир был устроен с воистину королевским размахом. Длинные столы накрыли прямо в саду, в тени раскидистых пиний и оливковых деревьев. Рекой лилось лучшее неаполитанское вино, музыканты играли веселые мелодии, а старый маркиз ди Сан-Северино, окончательно забывший о своей прежней надменности, с удовольствием поднимал тосты за новую родню, поблескивая свежими золотыми перстнями на пальцах.

Когда солнце начало клониться к закату, окрашивая небо над заливом в персиковые тона, молодожены подошли к нам.Я впервые остро пожалела что у меня в руках нет смартфона из 21 века.Какие бы селфи получились-удавится!

Жозеф бережно держал юную жену за руку. В его глазах стояли слезы абсолютного, безграничного счастья, когда он смотрел на графа Воронцова — человека, который заменил ему отца и подарил весь этот мир.

Но заговорил не он. Бьянка, шурша тяжелым белым шелком подвенечного платья, сделала шаг вперед. Ее щеки залил очаровательный, смущенный румянец, отчего она стала выглядеть еще прекраснее.

— Ваше Сиятельство... Графиня... — ее голос, глубокий и бархатистый, чуть дрожал от волнения.Она говорила на французском. Она изящно присела в глубоком реверансе. — Я не знаю, какими словами отблагодарить вас. Вы не просто спасли честь и дом моего отца. Вы подарили мне жизнь рядом с самым благородным и чудесным человеком на свете. Если бы не ваша доброта, этот день никогда бы не настал.

Она робко подняла глаза на Василия Петровича.

Граф, растроганный до глубины души, поднялся навстречу девушке. Вся его светская ирония испарилась, уступив место искренней, отцовской нежности. Он взял маленькие руки Бьянки в свои и благоговейно поцеловал ее пальцы.

— Милая моя девочка, — мягко произнес старый дипломат. — Единственная благодарность, которую мы с Анной хотим от вас получить — это видеть, как вы счастливы. Жозеф — кровь от моей крови, а вы отныне — дочь нашего дома. Будьте счастливы, любите друг друга, и пусть в этом прекрасном поместье всегда звучит детский смех.

Бьянка не выдержала. Забыв о строгом этикете, она порывисто обняла Василия Петровича, а затем бросилась ко мне, прижимаясь горячей щекой к моему плечу. Я ласково погладила ее по темным локонам, чувствуя себя настоящей доброй феей из сказки.

Вечером, возвращаясь в нашей карете на неаполитанскую виллу, мы ехали в уютном молчании. Я положила голову на плечо мужа, слушая стук копыт по мощеной дороге. Мир за пределами нашего экипажа мог готовиться к войнам и революциям, но здесь, в Италии, мы только что сотворили свое собственное маленькое чудо, соединив два любящих сердца. И это стоило всех богатств Российской Империи.

Глава 75.Воссоединение семьи и неаполитанские таланты

Наш переезд из Богемии в Италию ознаменовался одной существенной кадровой потерей. Наш утонченный повар-француз Жером, не выдержав перспективы очередного долгого путешествия по разбитым европейским дорогам, слезно попросил расчет. Мы не стали его удерживать и, снабдив превосходными рекомендациями, передали с рук на руки богемскому графу Черны.

Оставшись без шеф-повара на нашей неаполитанской вилле, я решила, что пришло время воплотить в жизнь свой давний план. Видеть, как наш преданный Архип Васильевич годами живет вдали от жены и детей, было выше моих сил. Я пустила в ход все свое дипломатическое искусство и в конце концов уговорила Василия Петровича выписать семью камердинера к нам в Неаполь.

И вот, в начале лета тысяча семьсот восьмидесятого года, на вилле появились новые лица.

Жена Архипа, круглолицая, невероятно скромная и милая Настя, оказалась настоящей находкой. Оглядев чужую итальянскую кухню, она засучила рукава и так виртуозно взялась за дело, что мы мгновенно забыли о французских изысках Жерома. Настя умудрялась сочетать местные продукты с нашими традициями, и теперь на нашем столе рядом с неаполитанскими сырами уютно соседствовали пышные пироги и наваристые щи.

Вместе с Настей приехали и сыновья. Старший, крепкий и основательный Владимир, был точной копией отца. Архип тут же взял его в жесткий оборот, методично и строго готовя парня себе на смену — в будущие старшие камердинеры воронцовского дома.

А вот младший, шестнадцатилетний Иван, оказался совершенно из другого теста.

Худощавый, с вечно растрепанными вихрами и мечтательным, отрешенным взглядом, он словно витал в облаках. Вскоре я случайно обнаружила причину его рассеянности. Иван был художником-самоучкой. Каждую свободную минуту он хватал огрызок угольного карандаша и рисовал на любых обрывках бумаги. Его пейзажи с дымящимся Везувием и наброски лиц местных рыбаков обладали такой поразительной, живой экспрессией, что я немедленно собрала эти листки и отнесла мужу.

Василий Петрович, обладавший безупречным вкусом коллекционера, долго изучал рисунки через лорнет.

— А у мальчишки определенно искра Божья, — задумчиво резюмировал граф. — Было бы преступлением зарыть такой талант в землю или заставить его чистить мои сапоги.

И старый меценат принял решение, достойное его широкой натуры. Воронцов задействовал свои связи в городе и договорился о том, чтобы Ивана взяли учеником в мастерскую самого Джузеппе Бонито — лучшего неаполитанского живописца и придворного художника короля Фердинанда. За обучение своего внука граф выложил из собственного кармана весьма круглую сумму.

Архипа как подменили после приезда семьи.Он стал улыбаться просто так.Перемены граф не заметил.Как все мужчины толстокож.А вот я сразу поняла что Архип семьянин и когда семья рядом оказалось,он просто расцвел.

Развязка этой истории наступила совершенно неожиданно, во время нашего обычного утреннего завтрака на террасе.

Мы с Василием Петровичем пили кофе, обсуждая планы на день, когда в дверях появились Архип и Настя. Они подошли к нашему столику, и вдруг, прежде чем я успела произнести хоть слово приветствия, муж и жена синхронно, с тяжелым стуком рухнули на колени прямо на мраморный пол.

— Батюшка... Матушка-графиня... — по щекам круглолицей Насти градом катились слезы, а суровый Архип Васильевич, низко склонил голову. — Век за вас Бога молить будем... За сыновей... За то, что вместе дозволили жить... Век не забудем милости вашей!

Это был порыв такой искренней, такой неистовой благодарности, что у меня самой мгновенно защипало в глазах.

Я бросилась поднимать Настю за плечи, бормоча, что совершенно не нужно так преклоняться. Василий Петрович же, категорически не терпевший излишних сантиментов и бурных дворовых сцен, страшно смутился. Лицо старого дипломата приобрело пунцовый оттенок. Он неловко откашлялся, поправил кружевной манжет и, избегая смотреть на плачущего камердинера, попытался перевести стрелки:

— Полно, Архип, полно вам сырость разводить! Встаньте немедленно. И благодарите не меня, а графиню. Если бы Анна не прожужжала мне все уши о том, что вам скучно без жены, ничего бы этого не было. Ее идея, ей и кланяйтесь.

— Ваше Сиятельство скромничает, — со смехом возразила я, помогая Насте подняться на ноги. — Идеи ничего не стоят, если нет благородного сердца, готового их оплатить и воплотить в жизнь. Так что, Настя, ступайте к себе, а вы, Архип Васильевич, принесите-ка графу свежую газету. И чтобы я больше не видела ничьих слез на этой вилле!

Когда успокоенные слуги с бесконечными поклонами покинули террасу, Василий Петрович тяжело выдохнул, промокнув лоб батистовым платком.

— Вы, Анна, превращаете мой суровый мужской дом в какой-то пансион благородных девиц, — проворчал он, хотя в его глазах плясали теплые, довольные искорки. — Скоро наши дворовые начнут писать стихи и играть на арфах.

— Привыкайте, мой дорогой меценат, — улыбнулась я, намазывая джем на свежий тост. — Ваша эпоха Просвещения в действии. И, признайтесь честно, вам ведь это чертовски нравится!

-Пожалуй....

-Тогда почему вам для Архипа Васильевича не похлопотать дворянство?

Муж крякнул,прочистил горло.

-Душа моя....у меня нет слов.....

-Он ваш сын,в Неаполе все поймут правильно.У них то крепостных нет.Бастард графа-дворянин.Это же нормально.

Граф хмыкнул.

-Мне будет подавать кюлоты дворянин?При шпаге?

-Королю Людовику ночной горшок подает шевалье.

-Так я же не король,душа моя.

-А по мне так и король.-я села на колени мужа и нежно его обняла."Сын князя Куракина от крепостной девки стал бароном,почему нашему преданному Архипу не стать дворянином?"

Глава 76. Соседи с нашей улицы и русские пироги для итальянской баронессы

После непродолжительного, но, судя по сияющим лицам молодоженов, невероятно счастливого медового месяца, свежеиспеченный барон Жозеф вернулся к своим обязанностям. Это событие вызвало огромную и совершенно не скрываемую радость у Василия Петровича, которому за эти дни изрядно наскучило самому разбирать векселя и вникать в детали европейской переписки.

Молодые не стали запираться в своем загородном поместье, а благоразумно поселились в изящном особняке прямо на нашей улице. Теперь каждое утро Жозеф пешком добирался до виллы Воронцовых ровно за пять минут, успевая перед работой лишь насладиться свежим морским бризом.

Но вместе с возвращением секретаря в моей неаполитанской жизни произошло еще одно, совершенно замечательное событие. Я внезапно приобрела близкую подругу, компаньонку и самого внимательного на свете слушателя.

Дело в том, что юная Бьянка (моя ровесница!)оказалась девушкой с невероятно живым и деятельным характером. Она категорически не собиралась сидеть одна в пустом особняке и покорно скучать в ожидании мужа, как это предписывали правила благонадежного итальянского супружества. Каждое утро она появлялась на пороге нашей виллы рука об руку с Жозефом и уходила вместе с ним только поздно вечером.

Пока наши мужчины запирались в кабинете, где вершили судьбы воронцовских капиталов, мы с Бьянкой оккупировали залитую солнцем террасу или прохладную гостиную.

Моя новая итальянская невестка пришла в абсолютный, детский восторг от кулинарных талантов нашей Настасьи. Бьянка, выросшая на оливковом масле, сырах и морепродуктах, с благоговейным трепетом открывала для себя сытную русскую кухню. Было невероятно забавно наблюдать, как эта девушка с грацией и внешностью роковой красавицы с аппетитом уплетает румяные капустные пироги, наваристые щи и блины, довольно жмуря свои огромные карие глаза.

— Ваша Настасья — настоящая волшебница, Анна! — то и дело восклицала она, отправляя в рот очередной кусочек.

Но больше еды Бьянку интересовали мои истории. Оказалось, что за всю свою жизнь она ни разу не покидала пределов Неаполя. Для нее мир заканчивался там, где переставал виднеться грозный конус Везувия. Поэтому она жаждала моих рассказов о далекой, загадочной и пугающей России, словно это были сказки "Тысячи и одной ночи".

Мы пили крепкий кофе, и я часами описывала ей блестящий, переливающийся золотом двор Матушки-Государыни. Бьянка затаив дыхание слушала о бриллиантовых пуговицах на камзоле Потёмкина, о хрустальных люстрах Зимнего дворца, о катаниях на санях по замерзшей Неве и о суровых русских зимах, когда снег укрывает землю по пояс. Она с широко распахнутыми глазами внимала моим рассказам о наших бесконечных путешествиях в тряских каретах через всю Европу.

— Мадонна! — шептала она, прижимая изящные ладони к разрумянившимся щекам. — Как же вы выжили в этих льдах, Анна? И как вы не побоялись стоять перед самой Императрицей Севера?

Я лишь со смехом отмахивалась и переходила к свежим парижским и венским сплетням, делясь подробностями о легкомысленных нарядах Марии-Антуанетты и странных привычках австрийского двора.

Эти долгие кофейные посиделки стали для меня настоящей отдушиной. В лице Бьянки я нашла не просто восторженную слушательницу, но и преданную, искреннюю подругу, с которой можно было разделить все женские секреты и вдоволь насплетничать вдали от суровых государственных забот наших мужей.

С наступлением настоящего, беспощадного неаполитанского лета жизнь на вилле заметно замедлила свой ход. Июльское солнце безжалостно раскалило мощеные улицы, а от дремлющего Везувия, казалось, исходил дополнительный, обжигающий жар. Дышать в комнатах, даже за плотно закрытыми ставнями, становилось решительно невозможно.

Мой внутренний сибарит из двадцать первого века не собирался мириться с подобным дискомфортом. Оценив розу ветров, я велела слугам отгородить высокими расписными ширмами самый укромный, обдуваемый морским бризом угол нашей просторной террасы. Туда же, крякая от натуги, Архип с лакеями перетащили мою огромную серебряную ванну.

С этого дня я перешла на новый, практически земноводный образ жизни, часами отмокая в прохладной воде с добавлением розовых лепестков и лимонного сока.

Моя юная подруга Бьянка завидовала мне недолго. Помаявшись пару дней в душной гостиной и отчаянно обмахиваясь веером, она проявила истинно итальянскую предприимчивость. Кокетливо похлопав густыми ресницами и получив благосклонное — и весьма насмешливое — разрешение от графа Воронцова, она отдала распоряжения своим людям.

На следующее утро на нашу террасу с грохотом внесли внушительную медную купель. Ее установили аккурат по соседству с моей ванной, за теми же спасительными ширмами.

Но на этом обустройство нашего импровизированного спа-салона не закончилось. Практичный ум Бьянки подсказал гениальное решение: по ее команде лакеи натянули высоко над нашей купальней широкое плотное полотнище, напоминающее корабельный парус. Теперь мы были надежно укрыты и от посторонних глаз, и от палящего зенита.

Наш женский клуб приобрел невиданный, поистине эпический размах.

Картина была достойна кисти Рубенса: две ванны стояли бок о бок в приятной полутени парусины. В серебряной блаженствовала я, а в медной, подобно экзотической русалке, нежилась моя неаполитанская компаньонка.

Наши разговоры текли плавно и непрерывно, как воды залива. Мы обсуждали всё на свете — от нелепых парижских мод на высокие парики до тонкостей рецепта русских блинов, которые Настасья пыталась печь на итальянской муке. Мы щебетали, смеялись и делились женскими секретами, наслаждаясь спасительной прохладой.

Прерывали мы наши водные посиделки исключительно по самым уважительным причинам.

На обед: Служанки заносили прямо за ширму небольшие столики с легкими закусками, сырами и блюдами со свежими, истекающими соком фруктами.

На кофе: Когда разговор требовал бодрости, нам подавали крошечные фарфоровые чашечки крепчайшего кофе.

Иногда из домашнего кабинета выходили наши измученные бумагами мужчины. Василий Петрович и Жозеф останавливались по ту сторону ширмы, строго соблюдая границы нашего царства.

— Ну что, прекрасные сирены? — раздавался из-за расписного шелка ироничный баритон графа. — У вас еще не начали расти жабры? Может, мне уже пора звать рыбаков с сетями, чтобы выловить вас к ужину?

В ответ мы лишь весело отбрыкивались, плескаясь, и требовали прислать нам еще прохладного лимонада. Это было абсолютно ленивое, бесконечно счастливое итальянское лето, где государственные интриги отступили далеко на задний план, уступив место безмятежному женскому счастью.

Глава 77. Шатер на берегу и неаполитанские русалки

Сидеть в тесных, пусть и прохладных купелях на террасе было чудесно, но шум прибоя, доносившийся снизу, манил непреодолимо. В один из дней, когда зной немного спал, я предложила Бьянке сменить нашу пресную воду на соленые, живые волны Неаполитанского залива.

Моя юная компаньонка с восторгом и радостью согласилась составить мне компанию. Однако наша стихийная затея неожиданно натолкнулась на строгий светский кодекс графа Воронцова.

Узнав о наших планах, Василий Петрович согласился лично сопровождать нас на берег вместе с Жозефом, но выдвинул категорическое, не терпящее возражений условие: в море мы должны заходить исключительно в плотных сорочках.

— Душа моя, — нравоучительно и веско произнес муж, когда я попыталась возмутиться перспективой путаться в лишних метрах мокрой ткани. — Я не имею ни малейшего морального права разглядывать обнаженную Бьянку. В конце концов, я ей не муж. А наш Жозеф, при всем моем уважении к нему, совершенно не должен видеть тебя в твоей естественной красоте.

Граф поправил кружевной манжет и безапелляционно закончил:

— Мы живем не в античной Греции. Пожалейте наше мужское самообладание и соблюдайте приличия.

Крыть было нечем. Аргументы старого дипломата оказались железными, да и в море хотелось так сильно, что мы с Бьянкой покорно согласились на компромисс в виде купальных сорочек.

Наш выход на пляж превратился в масштабную, прекрасно организованную экспедицию. На безлюдном участке песчаного берега, скрытом от посторонних глаз скалами, Архип с лакеями оперативно установили просторный полосатый шатер. На теплый песок внутри бросили тяжелый персидский ковер, расставили столики с прохладительными напитками и удобные кресла. Наши верные горничные замерли у входа в шатер, держа наготове целую гору пушистых полотенец и сухих халатов.

Переодевшись в шатре, мы с Бьянкой, оставшись в длинных белых сорочках, с веселым визгом побежали по горячему песку и с разбегу бросились в ласковые, невероятно теплые волны залива.

И тут меня ждал огромный сюрприз.

Я, дитя двадцать первого века, почему-то была уверена, что изнеженная аристократка восемнадцатого столетия будет лишь робко мочить щиколотки и жеманно ахать при виде каждой набегающей волны. Каково же было мое изумление, когда юная баронесса уверенно оттолкнулась от дна и поплыла!

Оказалось, что для неаполитанок, чье детство прошло у самого синего моря, купание и плавание не представляли никакой проблемы. Бьянка держалась на воде с уверенной грацией настоящей средиземноморской русалки. Она ныряла, смеялась, отбрасывая назад тяжелую волну мокрых черных волос, и брызгалась соленой водой.

Конечно, мокрые белые сорочки мгновенно прилипли к нашим телам, предательски подчеркивая все изгибы и сводя на нет всю строгую задумку Василия Петровича об абсолютной скромности. Но нам было уже все равно: мы наслаждались морем, свободой и прохладой.

А на берегу, в спасительной тени шатра, сидели наши благочестивые мужья. Граф Воронцов и барон Жозеф курили трубки, пили ледяное вино и с подчеркнуто отстраненным, философским видом смотрели куда-то за горизонт. Они изо всех сил старались делать вид, что две плещущиеся в волнах нимфы не имеют к ним ни малейшего отношения, хотя я то и дело ловила на себе потемневший, совсем не философский взгляд моего дорогого дипломата.

Глава 78. Уроки анатомии и тайны двадцать первого века

После нашего освежающего купания мы вернулись на виллу и, переодевшись в легкие сухие платья, снова укрылись за расписными ширмами на террасе. Мужчины, сославшись на прибывшую почту, тактично удалились в кабинет, оставив нас наедине с кувшином ледяного лимонада и блюдом спелого инжира.

Я заметила, что Бьянка была необычно задумчива. Она нервно теребила кружевную оборку своего рукава, а её огромные карие глаза то и дело робко и пытливо стреляли в мою сторону.

— Анна... — наконец решилась она, понизив голос до едва слышного, заговорщицкого шепота, словно нас могли подслушать даже чайки. — Вы такая мудрая. Вы столько путешествовали и так много знаете... Могу я спросить вас о вещи в высшей степени... деликатной?

Я ободряюще улыбнулась и отставила бокал с лимонадом.

— Конечно, милая. Между нами не может быть запретных тем. Что вас тревожит?

Юная баронесса густо покраснела.

— Жозеф — самый прекрасный муж на свете, — горячо зашептала она, прижимая руки к груди. — Но... я вижу, что происходит с моими старшими сестрами и кузинами. Они выходят замуж и уже через год идут к алтарю с младенцем, а потом еще с одним, и еще... Они теряют красоту, их здоровье рушится, они вечно утомлены. Я безумно хочу детей от Жозефа, но... как не забеременеть слишком быстро? Как дать нам время просто насладиться друг другом?

В восемнадцатом веке этот вопрос был настоящей женской трагедией. Отсутствие нормальной медицины и планирования семьи превращало жизнь замужней аристократки в бесконечную череду беременностей. Но перед Бьянкой сидела женщина из двадцать первого века, за плечами которой были уроки биологии и свободный доступ к любой информации.

Я придвинулась ближе и, включив режим «современного секс-просвета», начала читать своей итальянской подруге самую шокирующую лекцию в её жизни. Поскольку таблеток и спиралей в нашем распоряжении не было, я выложила ей массу вариантов, адаптированных под реалии её времени:

Математика женского тела (Календарный метод): Я подробно объяснила Бьянке то, о чем врачи восемнадцатого века имели весьма смутное представление — концепцию овуляции. Я рассказала, что женщина может зачать далеко не каждый день месяца, научила её высчитывать «опасные» дни в середине цикла и определять безопасные периоды.

Мужская ответственность (Прерванный акт): Я прямо и без ложного стеснения объяснила механику процесса, заявив, что Жозеф, как любящий муж, должен уметь контролировать себя и «отступать» в самый ответственный момент, если они пока не готовы к появлению наследников.

«Английские капюшоны» (Барьерный метод): Я поведала ей о том, что венецианские повесы вроде знаменитого Казановы вовсю используют специальные защитные чехлы из тончайших овечьих кишок. Да, это считалось скандальным средством для куртизанок, но в браке ради спасения женского здоровья работало безотказно.

Реакция Бьянки была непередаваемой.

Бедная неаполитанка то вспыхивала густым, пунцовым румянцем до самых корней волос, то внезапно бледнела, становясь похожей на алебастровую статую. Слова вроде «яйцеклетка», «цикл» и «барьер» звучали для неё как черная магия, но она ловила каждое мое слово, поглощая эту запретную информацию, как пересохшая губка — воду.

— Мадонна Санта... — выдохнула она, обмахиваясь веером с такой скоростью, что подняла на террасе настоящий ураган. — Анна, вы говорите немыслимые, невероятные вещи! Нас в монастыре учили, что женское тело — это просто сосуд, и мы не властны над природой... А вы говорите о вычислениях и контроле!

— Твое тело принадлежит только тебе, Бьянка, — твердо сказала я, накрывая её дрожащую ладонь своей. — И Жозеф не какой-нибудь грубый солдафон, а умный, любящий и деликатный мужчина. Если ты мягко объяснишь ему эти правила, он поймет. Ваш брак от этого станет только крепче.

Бьянка сидела, ошеломленно глядя в пространство и переваривая колоссальный объем полученных знаний. Наконец, румянец смущения на её щеках сменился решительным огоньком в глазах.

— Я... я попробую завести календарь, — робко, но с растущей уверенностью прошептала она. — Анна, если бы не вы, я бы жила в вечном страхе. Вы не просто русская графиня, вы — настоящая ведьма! Добрая, прекрасная ведьма!

Я от души рассмеялась. Если бы за уроки анатомии в Неаполе восемнадцатого века сжигали на кострах, мне бы уже точно не миновать инквизиции.

Глава 79. Именины, персидские облака и пушистый подарок

Седьмое августа, день святой Анны, выдался в Неаполе по-настоящему праздничным. Утро моих именин началось с роскошного букета белых роз, который Архип торжественно внес в спальню, и загадочной, лукавой улыбки моего мужа.

Василий Петрович, одетый в щегольской утренний халат, прятал руки за спиной.

— Моя дорогая Аннушка, — с нежностью произнес он, подходя к кровати. — Вы принесли в мою жизнь столько света и непредсказуемости, что я долго ломал голову, чем же порадовать вас в день ваших именин. Бриллианты кажутся слишком холодными, а шелка — слишком скучными. Поэтому я решил подарить вам то, что столь же пушисто и своенравно, как ваш собственный характер.

С этими словами он плавно вытащил из-за спины небольшую плетеную корзинку, закрытую красным бархатом.

Из корзинки раздалось требовательное, тоненькое мяуканье. Я откинула одеяло, заглянула внутрь и искренне ахнула от восторга.

На бархатной подушке копошились два крошечных, абсолютно белоснежных персидских котенка. Они походили на два оживших пушистых облака с огромными, удивленными сапфировыми глазами и влажными розовыми носами.

— Василий Петрович! — я подхватила на руки оба пушистых комочка, которые тут же принялись деловито обнюхивать мои кружева на пеньюаре. — Они великолепны! Это самый потрясающий подарок на свете!

Граф довольно усмехнулся, глядя, как я счастливо целую их крошечные ушки.

Весть о появлении на вилле заморского «персидского чуда» разлетелась мгновенно. К полудню вся женская часть нашей прислуги была абсолютно парализована. Прасковья, Даша и даже всегда серьезная, занятая пирогами Настасья забыли о своих прямых обязанностях. Они по очереди крались на террасу, принося то блюдечко с жирными неаполитанскими сливками, то бантик на веревочке. С утра до самой ночи служанки умиленно вздыхали, сюсюкали и хохотали, наблюдая за неуклюжими играми белоснежных малышей.

Вскоре на террасу, как обычно, пожаловала Бьянка.

Увидев котят, юная баронесса замерла как вкопанная. В её огромных итальянских глазах мгновенно отразилась такая острая, неконтролируемая зависть пополам с абсолютным обожанием, что мне даже стало неловко. Она присела на корточки у корзинки, не смея протянуть руку, и только горестно вздыхала, глядя, как один из персов смешно охотится за собственным хвостом.

Я посмотрела на свою подругу, затем на двух котят, и в моей голове мгновенно созрело решение.

— Бьянка, дорогая, — мягко позвала я, беря на руки того самого котенка-охотника. — Знаешь, я боюсь, что два таких разбойника окончательно сведут с ума графа и разнесут нашу виллу. Как ты думаешь, Жозеф не будет против, если один из этих персидских принцев переедет в ваш особняк?

Я осторожно протянула ей белый пушистый комочек.

Бьянка недоверчиво подняла на меня глаза, не решаясь забрать подарок.

— Анна... Вы... Вы серьезно? — её голос дрогнул, а губы задрожали. — Мне? Такое сокровище?

— Считай это символом нашей дружбы, — подмигнула я. — И отличной тренировкой терпения перед тем, как вы с Жозефом обзаведетесь собственными детьми.

Итальянка не выдержала. Она бережно, словно величайшую в мире драгоценность, прижала к груди пищащего котенка, а свободной рукой порывисто и крепко, до хруста в моих ребрах, обняла меня. По её алебастровым щекам покатились искренние, горячие слезы радости.

— Вы самая щедрая, самая лучшая подруга в мире, Анна! — всхлипывая и смеясь одновременно, пролепетала она, зарываясь мокрым лицом в белую шерстку своего нового питомца.

В этот день святой Анны на нашей улице стало двумя абсолютно счастливыми женщинами больше. А Василий Петрович, наблюдая за этой трогательной сценой из дверей своего кабинета, лишь понимающе качал головой: старый дипломат давно привык к тому, что его подарки в моих руках неизменно приобретают дополнительный, стратегический смысл для укрепления международных союзов.

. Глава 80. Рассветные слезы и невысказанная боль

Неаполитанские ночи обычно приносили долгожданную прохладу и крепкий, безмятежный сон, но в эту ночь что-то неуловимо изменилось. На исходе темноты, когда небо над заливом только начало окрашиваться в пепельно-серые предрассветные тона, Василий Петрович открыл глаза.

Он инстинктивно протянул руку, ища привычное тепло жены, но наткнулся лишь на смятые, уже успевшие остыть шелковые простыни.

Граф нахмурился. Тревога, легкая, но цепкая, заставила его немедленно подняться. Накинув шлафрок, он бесшумно прошел через полутемную спальню и гостиную, направляясь туда, откуда тянуло сырым, солоноватым сквозняком. Двери на террасу были приоткрыты.

Анна была там. Плотно запахнувшись в свой любимый теплый халат, она сидела у самых перил, подтянув колени к груди. Она не отрываясь смотрела на темную, свинцовую гладь залива, по которой бежали первые, робкие блики рождающегося утра. Ветер трепал ее распущенные волосы, но она, казалось, совершенно не замечала холода.

Василий Петрович тихо подошел ближе и замер. В неверном свете рассвета он увидел то, что заставило его сердце болезненно сжаться: по ее бледным щекам безостановочно, одна за другой, катились безмолвные серебристые дорожки слез. Для Анны — всегда такой жизнерадостной, ироничной, готовой посмеяться над любыми трудностями — эти тихие, горькие слезы были совершенно нехарактерны.

Он опустился на одно колено рядом с ее креслом и осторожно, чтобы не напугать, накрыл ее ледяные пальцы своей теплой ладонью.

— Что такое, душа моя? — мягко, с бесконечной тревогой спросил граф, вглядываясь в ее заплаканное лицо.

Анна вздрогнула, словно очнувшись от тяжелого оцепенения. Она перевела на него полный отчаяния взгляд, шмыгнула носом и, не пытаясь смахнуть слезы, выдохнула вопрос, который, очевидно, терзал ее уже очень давно:

— Почему у нас нет малыша?

Эти слова прозвучали в предрассветной тишине как звон разбитого стекла. Василий Петрович почувствовал, как тяжелый ком подступил к горлу. Он прекрасно понимал, откуда взялась эта боль. Ежедневные разговоры с Бьянкой о детях, возня с котятами, сам воздух этой виллы, пропитанный семейным уютом — всё это стало невыносимым напоминанием о том, чего был лишен их собственный дом.

Граф бережно сжал ее дрожащие руки и посмотрел ей прямо в глаза. В его взгляде не было ни жалости, ни упрека — только глубокая, выстраданная мудрость.

— Я молюсь об этом каждый вечер, Аннушка, — тихо, с предельной честностью ответил он. — Больше всего на свете я хотел бы увидеть, как наш ребенок бегает по этим мраморным полам. Но Господу виднее... Мы не можем диктовать небесам свою волю.

Анна судорожно вздохнула, и из ее груди вырвался горький, надломленный смешок.

— При чем здесь небеса, Василий Петрович? Давайте смотреть правде в глаза, — ее голос дрогнул, срываясь на отчаянный шепот. — У вас есть Архип. У вас есть внуки. Вы способны дать жизнь. Значит, дело во мне? Это я... я не могу забеременеть. Я пустая.

Она произнесла этот жестокий приговор самой себе и закрыла лицо руками, плечи ее мелко затряслись от беззвучных рыданий. Весь ее багаж знаний из двадцать первого века, вся ее уверенность и современная независимость в этот момент рассыпались в прах перед древней, как мир, женской трагедией.

Лицо старого графа исказила судорога боли за любимую женщину. Он подался вперед, решительно отнял ее холодные ладони от лица и прижал ее к своей груди, обнимая так крепко, словно хотел защитить от всего мира и от ее собственных разрушительных мыслей.

Он не стал спорить с ее логикой или сыпать пустыми утешениями. Вместо этого он просто был рядом — надежный, сильный и бесконечно любящий.

Граф наклонился и благоговейно, долго поцеловал Анну в макушку, вдыхая родной запах ее волос.

— Не мучь себя, милая, — его глубокий голос звучал над ее ухом, успокаивая, как молитва. — Для меня ты — величайший дар, который я только мог получить на склоне лет. Ты — моя семья, моя жизнь и мое сердце. И я не позволю тебе разрушать себя этими мыслями. Слышишь меня?

Он ласково, но настойчиво погладил ее по спине, укутанной в халат.

— А теперь ступай в спальню. Зори здесь холодны, с моря тянет сыростью, ты простудишься. Идем, пташка моя.

Он поднялся, бережно помог ей встать и, обняв за плечи, увел с продуваемой ветром террасы обратно в дом, твердо зная, что его главная обязанность сейчас — просто отогреть ее, и физически, и душевно.

Глава 81. Высочайший указ и бриллианты от Императрицы

К концу августа изнуряющий неаполитанский зной наконец начал сдавать свои позиции, уступая место бархатному, ласковому теплу. Мы с Василием Петровичем всё чаще по вечерам выходили на террасу, наслаждаясь свежим морским бризом. Жизнь на вилле текла размеренно и благополучно, пока одно неожиданное утро не нарушило нашу итальянскую идиллию.

Посыльный прибыл на рассвете. Он не стал дожидаться хозяев, а лишь молча вручил заспанному лакею подарочную коробку из плотного красного картона, роскошный букет свежих белых роз и тут же растворился в утреннем тумане.

Учитывая наш негласный статус и любовь графа к тайной дипломатии, любые неопознанные посылки вызывали в нашем доме обоснованную тревогу. В кабинете Василия Петровича состоялся настоящий консилиум.

Наш верный камердинер Архип, отодвинув графа в сторону, со всеми возможными предосторожностями принялся вскрывать коробку. Его суровое лицо выражало крайнюю степень подозрительности — казалось, он ожидал, что внутри окажется как минимум хитроумная адская машина от недоброжелателей.

Но вместо пороха и фитилей на свет появился плотный конверт с сургучной печатью и объемистый сверток.

Граф Воронцов сломал печать, пробежал глазами строки и удовлетворенно хмыкнул.

— Вы можете расслабиться, Архип Васильевич, — с ироничной улыбкой произнес муж. — Никаких ядов и бомб. Это письмо от нашего блистательного друга , русского посла Андрея Разумовского. Он пишет, что с последней дипломатической почтой из Петербурга прибыл весьма ценный груз, который он имеет честь переслать нам с самыми горячими и искренними поздравлениями.

Василий Петрович лично взял в руки сверток. Под слоями плотной бумаги и мягкой ткани оказались тщательно упакованы две роскошные шкатулки, обтянутые красным и белым сафьяном.

Щелкнул золотой замочек первой коробки. На темном бархате ослепительно вспыхнул крупный золотой крест с красной эмалью и массивная серебряная звезда.

— Орден Святого Александра Невского, — благоговейно выдохнул граф, и в его голосе, всегда таком ироничном, проскользнули нотки искренней гордости. — Одна из высших наград Империи.

Он открыл вторую, чуть меньшую шкатулку, и теперь настала моя очередь затаить дыхание. Внутри покоился изящный орденский знак в виде креста, усыпанного крупными бриллиантами, и изысканный бант из красной муаровой ленты с серебряной каймой.

— А это, моя прекрасная графиня, принадлежит исключительно вам, — Василий Петрович достал из коробки скрученные листы плотной гербовой бумаги. — Императорский орден Святой Великомученицы Екатерины второй степени.

Муж развернул бумаги. Это были два именных указа, скрепленные личной, размашистой подписью Государыни. Граф с выражением, словно герольд на дворцовой площади, зачитал строки:

«За особые, неоценимые заслуги перед Российской Империей и Императорским домом, а также за преданность и дипломатическое искусство, проявленные на благо Отечества... наградить...»

Я стояла ни жива ни мертва. Девушка из двадцать первого века, чьи дипломатические подвиги заключались в том, чтобы пить шампанское в ванне, флиртовать с австрийским императором и слушать сплетни европейской знати, только что получила высшую женскую награду могущественной империи.

— Вот, душа моя... Разумовский прислал нам это не просто так. Это признание. Матушка-Екатерина ничего не забывает и щедро платит по счетам, — Василий Петрович подошел ко мне вплотную.

Его глаза сияли теплотой и безграничной нежностью. Он аккуратно достал бриллиантовый крест на красном муаровом банте и своими длинными, чуткими пальцами дипломата приколол его к лифу моего домашнего платья. Тяжелые камни поймали солнечный луч и рассыпали по кабинету десятки радужных зайчиков.

— У тебя теперь тоже есть орденская лента и орден на банте, — тихо сказал муж, задерживая руку на моей груди и глядя мне прямо в глаза. — И не смей думать, что это ошибка или аванс. Ты заслужила его, Аннушка. Каждым своим словом в Хофбурге,в Париже,в Праге и Неаполе, каждой улыбкой и своей невероятной интуицией.

Я опустила взгляд на сверкающие бриллианты, затем перевела его на своего невероятного мужа. В этот момент, стоя в залитом итальянским солнцем кабинете, с императорским орденом на груди, я окончательно поняла: моя жизнь в восемнадцатом веке превзошла любые, даже самые смелые фантазии.

Конец второй книги.Продолжение смотрите в книге третьей:"Пламя Парижа".