© Соколов В.В., 2026

© ООО «Издательство «Вече», 2026

Написанный в 1912 г. на Балканские события, марш «Прощание славянки», как и прежде, уже в наше время потрясает современников.

В октябре 2012 г. мир отметил 100-летие со дня создания марша «Прощание славянки».

Как будто не больше века назад он был написан, а только накануне, вчера, так пронзительно-трогательно и свежо он звучит. Люди разных возрастов и национальностей узнают этот марш и слушают его сердцем. У кого-то накатываются слезы и ком подступает к горлу – с такими чувствами его воспринимают люди, лишившиеся своих близких, друзей, которые уходили на фронт под звуки этого марша и не вернулись с простреленных и пропахнувших пороховой гарью полей. Молодежь вникает в будоражащие душу звуки этой музыки и пусть порой неосознанно принимает ее как что-то важное и сокровенное, что они унаследовали от своих дедушек и бабушек. Музыка эта никого не оставляет равнодушным. Секрет долголетия марша, наверное, в том, что написан он в минуты наивысшего душевного подъема, написан человеком, разделившим страдания и горе людей, смыслом жизни которых стала свобода и независимость своей Отчизны. И это не громкие слова. Сколько людей отдали свои жизни в борьбе за эти идеалы!

«Славянка», как ее с любовью называют в народе, произведение глубоко патриотическое. Ее хорошо знают не только в нашей стране. Марш исполняют в Будапеште и Белграде, в Пекине и Праге, в Амстердаме и Софии. Он стал настолько популярен, что в некоторых странах его даже считают своей народной национальной музыкой.

Однако мало кто знает об авторе бессмертного марша. Сын батрака, в 9 лет круглый сирота, кавалерийский трубач, затем капельмейстер, композитор Василий Иванович Агапкин прожил нелегкую, но удивительно плодотворную и счастливую жизнь.

А сочинил он свою «Славянку» в 1912 г. в Тамбове, сочинил, отозвавшись болью сердца на далекие балканские события, когда свободолюбивый единоверный сербский народ решил раз и навсегда избавиться от османского ига.

Марш звучал на перронах вокзалов, с которых отправлялись солдаты на Первую мировую войну, он поднимал боевой дух воинов Великой Отечественной. Сам композитор Василий Агапкин на параде 7 ноября 1941 г. дирижировал сводным оркестром и провожал своим маршем воинов, которые шли прямо с Красной площади на фронт. Буквально так, поскольку фронт был вблизи Москвы. И сейчас, в наше время, трудно себе представить парад, большой праздник, проводы новобранцев в армию, моряков флотилий или студентов строительных отрядов, дни города, да просто выступление духового оркестра без этого марша. Я заметил, что музыканты духового оркестра, играющего где-нибудь в парке, после исполнения марша «Прощание славянки» складывают свой инструмент и идут на «перекур» или вовсе заканчивают выступление. Марш вызывает настолько сильные эмоции, настолько глубоко пронизывает души людей, что сразу за ним очень нелегко исполнять другое произведение.

Действительно, написанный в лучших традициях русской военной музыки, марш «Прощание славянки» выражает состояние души народа в моменты наивысших потрясений. Он несет заряд удивительной силы и в радости и в горе.

Перу Василия Агапкина принадлежит много талантливых произведений. Среди них, к сожалению, пока что малоизвестные, но такие нежные и лиричные вальсы, как «Волшебный сон», «Голубая ночь», «Любовь музыканта», «Сиротка», «Стон Варшавы», «На берегу Черного моря», «Ночь над Москвой», «Раннее утро», полька «Веселый отдых», с драйвом написанные «Встречный марш для кавалерии», «Монгольский марш». Музыка Агапкина записана на пластинки, ноты лучших произведений неоднократно переиздавались.

В 2024 г., когда исполнилось 140 со дня рождения Василия Ивановича Агапкина, в свет вышло подарочное нотное издание «Собрание сочинений В.И. Агапкина. Партитуры для духового оркестра», в которое вошли 22 авторских произведения и 11 оркестровок его произведений.

«Славянка» звучит в художественных и документальных фильмах: «Летят журавли», «Белорусский вокзал», «Красная площадь», «Великая Отечественная», «Стратегия Победы»… Сочинения Агапкина используются в качестве музыкального оформления пьес с ярко выраженной гражданской направленностью.

Музыка эта любима народом, нужна ему, а потому не стареет. И в годы потрясений, и в дни буден и праздников она неизменно служит людям, потому что пронизана глубоким чувством патриотизма к великому нашему Отечеству.

В судьбе каждого человека выпадает день особенно памятный, значительный, день всей его жизни, в своем роде единственный и неповторимый. Когда держишь ответ за то, что сделано и что еще предстоит совершить, когда все душевные и физические силы, которые исподволь росли и крепли, вдруг собираются воедино, спрессовываются до предела, пока наконец не прозвучит: «Пора!» И тогда, доселе скрытая, энергия вырвется наружу и начнет работать в неудержимом порыве на главное дело жизни.

Для Василия Ивановича Агапкина таким днем было 7 ноября 1941 г., исторический парад на Красной площади. Именно ему, уже немолодому интенданту 1-го ранга, капельмейстеру выпала счастливая миссия дирижировать сводным оркестром на этом параде.

Враг бешено рвался к Москве. Гитлер трубил, что его войска пройдут в этот день по Красной площади. Решался вопрос жизни или смерти, быть или не быть земле нашей. Взоры и сердца миллионов людей были обращены к столице. Каждый час приносил неутешительную сводку. Фашистам удалось подойти к Москве. Город был в осадном положении. «Выстоит ли Москва?» – об этом думали и советские люди, и порабощенные, но не сломленные народы, и патриоты антифашистского подполья.

В это тревожное время, как мощный набат, прозвучал с Красной площади голос Москвы.

Никто не ждал парада. Но был он необходим людям, ибо выражал веру в Победу. Советские люди в те дни клялись насмерть стоять у ворот столицы, но не пустить врага в священную Москву. Клялись пехотинцы, танкисты, летчики и артиллеристы, которые прямо с парада шли бить врага.

В тот день в нескольких десятках метрах от Мавзолея играл оркестр, и под свист метели, с окоченевшими от мороза ногами, капельмейстер Агапкин, стоя на дирижерском помосте, провожал солдат на фронт своим маршем «Прощание славянки», словно накануне написанном для этого исторического часа. Маршем, вобравшим в свои проникновенные звуки всю скорбь и ненависть матерей, жен, вдов и сирот. Но и надежду, веру народную в скорую победу над врагом. Музыка поднимала моральный дух, придавала силы солдатам, вдохновляла их на подвиг.

До этого знаменательного дня марш донесла на своих незримых крыльях история. Как будто давали напутствие защитникам Москвы Дмитрий Донской и Александр Невский, Суворов и Кутузов. Великие предки были рядом с людьми, шагавшими прямо с Красной площади на передовую очищать истерзанную землю от фашистов. Видно, было что-то очень близкое, родственное духу и устремлениям тех воинов 41-го и ратников Куликовской битвы, витязей Александра Невского и ополченцев Минина и Пожарского. Марш усиливал чувство живой преемственности, внутренней нерасторжимой связи поколений. Он будто вырвался из глубин народного горя, неся в себе и великую любовь, и великую ненависть…

В день 7 ноября все стыло от мороза. Валил густой крупный снег и мела метель. Коченели пальцы рук, ног, губы. Замерзали клапаны у труб. Музыканты прятали трубы под шинель, согревая их, словно грудных детей. Лишь бы они заиграли, не подмерзли. Лишь бы выдержать, не дрогнуть ни единым звуком, ни единым движением.

Настал решительный момент. Дирижер взмахнул палочкой. Взметнулись ввысь первые такты марша. Оркестр будто выплеснул переполнявшие его звуки, и они полились над древней площадью, над всей страной, над планетой.

Ничто не нарушало чистоты и ясности звучания. Музыканты работали слаженно, как один человек. Горячее дыхание, которое они передавали трубам, подхватывалось музыкой, объединяло и согревало людей, идущих по площади. Печатали шаг войска, крепко прижимая оружие к груди. Колонны сменялись колоннами. Все было как задумано, как положено. Дирижер задал четкий жесткий ритм, он чувствовал твердую решимость солдат, их непреклонную волю.

Пешие колонны заканчивали прохождение, и нужно было перестраивать оркестр. И тут случилось непредвиденное: ноги дирижера примерзли к помосту. Вот как об этом драматическом моменте спустя годы рассказывает сам В.И. Агапкин: «Стрелковые части прошли, пора было отводить оркестр к ГУМу, чтобы дать место кавалерии. Я хотел было шагнуть со своей подставки, а ноги не идут. Они примерзли к помосту. Я попытался шагнуть более решительно, но проклятая подставка затряслась и пошатнулась. Ну, думаю, беда. Сейчас я упаду, и враг будет злорадствовать, что на параде у большевиков капельмейстер так перестарался, что даже свалился с «вышки». Что делать? Прохождение пехоты уже заканчивается. Задержу кавалерию, получится заминка, а я не могу даже слова выговорить, так как и губы замерзли, не шевелятся…»

Но капельмейстер не упал, к нему вовремя подоспел его товарищ и подставил плечо. Да иначе и не могло быть, ведь кругом были люди, спаянные одной судьбой, одной болью. Парад продолжался. Шла мотопехота, артиллерия, танки…

А в сердце воина, идущего по Красной площади в тот назабываемый день, прочно вошла мелодия марша и уже не покидала его, всплывая в памяти и в тяжкие и светлые часы солдатской жизни – в долгом ли походе, в редкие ли минуты передышки между боями… Музыка роднила людей, она помогала им бороться, верить и побеждать.

Он иногда любил уединение. Сегодня же оно было необходимо. 3 февраля 1964 г. ему, Василию Агапкину, исполнилось 80 лет…

Он подошел к приоткрытому окну, выглянул на улицу и ахнул. Так поразил его пронзительно белый снег, какая-то хрустальная, напоенная утренним ароматом свежести прозрачность и чистота во всем. Мягким песцом снег лежал на крышах знакомых домов, на чугунной решетке сада «Аквариум», на здании зала Чайковского. А там, левее, представил он себе, снег покрыл и сад «Эрмитаж», и могучие черные тополя, и Зеленый театр, и музыкальную раковину, которую когда-то соорудили специально для его оркестра и которая стала еще одним домом ему, отдавшему музыке всю свою жизнь.

Мысленно он вновь возвращал себя к пройденному и пережитому. Подумалось: «К счастью своему, я делал в жизни то, о чем мечтал. Человек сам создает и свою реальность, и свое будущее. Я – музыкант. И этим все сказано… Ах, как бы хотелось еще что-то сделать! У меня такая ясность мысли, я знаю, чего хочу. Вот только времени мне отпущено не слишком много. Оно неумолимо, оно не ждет».

Слух уловил необычайно чистые звуки, которые то затихали, то нарастали, – это на все лады выводил свои трели его любимец, кенар Аркаша. Птичья песня своей мелодичностью и простотой брала за душу.

Василий Иванович взглянул на часы – было без четверти восемь. С облегчением подумал: «Как хорошо, что не стал устраивать банкета по случаю юбилея. Да я и всегда был далек от этого. Звон бокалов и хвалебные оды чужды мне. Однако надо собираться. Пока близкие не пришли поздравить, надобно прогуляться, навестить мой сад».

«Моим садом» он называл сад «Эрмитаж»… Медленно шагал Василий Иванович, ведя на поводке свою собаку лайку. Порой слегка опирался на палочку, однако держался ровно, сохраняя былую подтянутость и статность. Ветер нес ему навстречу крупные хлопья снега. Но он не прикрывался от них, наоборот, с наслаждением подставлял им свое лицо.

Шел не торопясь, прислушиваясь к звукам и голосам, ловя взгляды прохожих – теплые и безразличные, открытые и непроницаемые.

Его рослая плотная фигура внешне не выдавала признаков старости. Словно не по Москве 1964-го идет, а по Тамбову 1912-го. Василий Иванович не менял ритм шага, ступал уверенно. В небольшом уютном сквере присел на скамейку. Вокруг никого и по-зимнему чарующе тихо. Взял палочку и машинально выводил по нетронутой белизне снега какие-то знаки музыкального письма, вновь и вновь уходя мыслями в далекое прошлое, перебирая в памяти историю своей нелегкой и вместе с тем завидной судьбы. Если бы ему сейчас пришлось писать свою биографию, то он начал бы ее так: «Я, Василий Иванович Агапкин, родился 22 января, 3 февраля по новому стилю, 1884 г. в Рязанской губернии Михайловского уезда, деревне Шанчерово, по метрике Шанчирово, в семье бедного крестьянина – батрака Ивана Устиновича и законной жены его Акулины Васильевой…»

Перешел на другую сторону Садовой. Перед ним остановился пустой троллейбус, открылась дверь. Водитель, очевидно, думая, что пожилой человек сядет, выжидал. «А может, и в самом деле подъехать?» – подумал Василий Иванович. Но искушению не поддался. Как и всегда, он должен был пройти свой маршрут пешком.

Не помнил он своей деревеньки, но из рассказов отца виделась ему хата, позабытое-позаброшенное село. Под соломенной крышей изба – сруб березового дерева, квадратный пятиаршинник (у них позже был такой же в Астрахани), с двумя окнами, низкой, по пояс, топившейся по-черному печкой, с земляным полом, от которого в избе стояла непроходящая сырость, тяжелый овчинный дух. Из мебели прялка, колыбель-люлька, дубовый стол да скамья.

Сидит на скамье мужик в стоптанных лаптях и старом тулупе. В светло-голубых глазах его вековая усталость и беспросветная тоска. Обхватил он свою кудрявую голову сильными, сбитыми до мозолей руками, да так и сидел, думу крепкую думал… Таким возникал в памяти образ отца, Ивана Устиновича. Жена его, Акулина, рядом сидела, ногой колыбель-люльку качала да временами ткала холст. И тянула свою нить-песню, бесконечную, заунывную.

Или:

А Иван Устинович причитал, словно стонал вслух. Тяжкое время настало. Летом град побил посевы. Надельная земля перестала быть кормилицей. Еле-еле зиму пережили, в чем только душа держалась. Вот и пришлось в батраки идти. Кулак-зверюга лютует, гроши платит. На них не выстоять. Горек стал хлеб, ох как горек!

Вздохнул и посмотрел на люльку. Мирно посапывая, спал в колыбельке ребенок, убаюканный пением матери. «Вдвоем с Акулиной мы, дай бог, еще кое-как продержались бы, сладили бы с голодом, – рассуждал Иван Устинович. – Однако теперь нас трое, сын растет, скоро минет три месяца ему. Совсем еще кроха. Что ж остается? Заколачивать хату, выходить на большак, подаваться на заработки туда, где милосерднее природа, больше тепла, а значит, жизни. А уж работы я не боюсь. В ней я чувствую себя человеком… Нет, сын мой не будет побираться и нищенствовать».

Нечасто пользовался Иван Устинович даром слова, только уж когда очень полезное надо было сказать, по природе был молчуном. Слова теснили ему грудь и не находили выхода, а когда наконец высказывался, выбирались они с трудом, будто нехотя.

«Куда же ехать? – спрашивал он себя и себе же отвечал: – Известно, куда. По Оке, по Волге, а там до большого водного пути, до города Астрахани, где стоит порт, еще Петром Первым заложенный, где много кораблей с товарами, вот там, говорят, и житье в радость, и работа не даром делается…» Так или примерно так размышлял отец маленького Васи Агапкина, твердо решивший ехать за много верст от родных, насиженных мест в большой и, как казалось, сулящий спасительные перемены город на левом берегу главного русла Волги.

И вот молодая семья отправилась в долгий и нелегкий путь. По весне, когда пахнуло теплом, запахами молодой листвы и трав, вспаханных полей… Грудь спирало от чувства обновленной жизни, от надежды, что все образуется теперь, пойдет по-людски.

Но шли они не к просвету, не к солнцу. Не мог знать Иван Устинович, что новое место не принесет счастья. Ошибся он в городе, который рисовался ему в радужных красках, с сытой жизнью, терпимым заработком, возможностью безбедно содержать семью, растить сына-наследника. Ничего не оставил он после себя ни сыну, ни семье.

А город тех лет, как огромный спрут, втягивал людские массы нищих и страждущих, В кабалу к судовладельцам, купцам, спекулянтам. В порту скапливалось изобилие продуктов, но они предназначались «сильным мира сего» – зажиточным горожанам, помещикам и капиталистам, – но никак не «черни», не рабочему люду, который богатства эти и создавал своим трудом и таскал на своем горбу.

Иван Устинович пополнил армию портовых рабочих и с утра до ночи гнул спину на новых, еще более изощренно жестоких хозяев. Город принял их в свои объятия, но объятия эти были неласковые, удушающие.

Астрахань тех лет была хотя городом и большим, со многими производствами, с красильнями, писчебумажной и кожевенной фабриками, огромным портом, но до чрезвычайности грязным и запущенным. Большинство улиц было не мощено. Мусор и нечистоты подолгу не вывозились, и по всему городу расползались зловонные испарения. То там, то здесь вспыхивали заболевания.

Даже по весне город казался невзрачным и убогим. Весной и осенью свирепствовали ветры, они хозяйничали и в городе, и в дельте Волги, гнули белый ковыль к земле, поднимая песчаные бури, которые ближе к морю желтым маревом покрывали солончаковые низины.

Восемь месяцев, с марта по октябрь, была открыта навигация, и восемь беспросветных месяцев Иван Устинович таскал тяжести, многопудовые мешки, надрывая и без того подточенное голодом и нуждой здоровье. Летом же случалась засуха. Неделями и месяцами ни капли дождя не перепадало на вымершую землю. Духота спирала дыхание. Раскаленное белое солнце иссушало силы. Грузчики, потные, черные, не защищенные от едкого солнца, напоминали рабов. Нередко люди, не выдержав нагрузки, падали замертво. Однако работа не останавливалась, и все чувства человеческие притуплялись, вытравлялись непосильной ее тяжестью. Лишь негромкая, вполголоса исторгаемая из груди бурлацкая песня, как зов о помощи, держала людей. Потом жара отступала, и начинали наваливаться туманы…

Так текло время, пока злой рок не сжил со свету Акулину. Пошла на реку и не вернулась. Остался полугодовалый ребенок на руках у отца. Никогда бранным словом не тронул жену Иван Устинович. Всеми нежнейшими чувствами души, какие только были ведомы ему, был он привязан к своей суженой. Без нее стало пусто и зыбко в мире. И если бы не сын Васенька, может, и сунулся куда-нибудь в омут. Подолгу, когда ребенок засыпал, он сидел не шелохнувшись и тихо призывал свою Акулину. Ему хотелось выплакать сердце свое… Вдали виделся ему большой дом, не его развалюха, хорошо и ладно одетый сын, молодой и сильный, такой же мужественный, как и он сам, с женой молодой, похожей на мать, его Акулину, а рядом куча детей мал мала меньше. И от этих дум на душе становилось светлее. Будущее его обретало смысл, ради которого стоило жить.

Однако время не стояло на месте, оно катило себе вперед. Зима 1885 г. выдалась лютая. Дул порывистый ветер, от которого дрожала вся избенка, как будто он проверял ее на прочность. Иван Устинович большими нескладными руками прижимал мальчика к груди, обогревал его. Соседка приносила молоко. У нее самой две маленькие девочки. Младшей Насте еще не исполнилось и двух годиков, старшей Вере – четыре. Соседка работала прачкой в порту, занималась поденщиной. Звали ее Анной Матвеевной.

Горе сводит людей, имеющих нужду в помощи. Да и куда денешься? Не отдавать же беззащитного мальчика в сиротский дом. Вот и стали жить все вместе одной семьей. Анна Матвеевна на время перестала работать, сидела с детьми, вела хозяйство. Жизнь ее научила не гнушаться никакой работой. Воспитанием своим детей она не угнетала. От природы была женщиной мягкосердечной, чувствительной. Что до Ивана Устиновича, то он впрягся везти уже шесть человек, считая мать Анны Матвеевны, а спустя некоторое время, с рождением сына Вани, и все семь. Надрывал он силы свои, не жалеючи. Лишь бы дети были живы, накормлены, ухожены.

Шли годы. Нужда все больше подступала к дому Агапкиных. Как-то бабка сшила уемистые мешки из парусины, примерила их Васе, Вере и Насте и сказала, темнея лицом: «Ну вот, теперь с богом. Ступайте, милые мои, сами добывать краюхи хлеба, помогать своему батьке, на котором уже и лица-то нет».

Так пошли по миру трое детишек, две девочки да маленький Вася, побрели по пыльным дорогам за подаянием.

Известие о том, что дети малые пошли побираться по свету, потрясло Ивана Устиновича. Кровь бросилась ему в лицо. Схватил он попавшийся под руку табурет, кинул его с силой об земь, разбив в щепки. Но была в этом гневе и растерянность. Он вполне сознавал, что семья его дошла до крайней нищеты и что послать детей просить милостыню – шаг вынужденный, дабы тем самым помочь ему же самому справиться с нуждой. Но он, задыхаясь, повторял одно и то же: «Не позволю детям побираться, не позволю!»

С этого дня одна мысль не давала покоя. Дети голодают! «Значит, – угрюмо размышлял он, – теперь мне вдвойне на работу налегать надо. И так в три погибели гнусь с утра до ночи, отказываю себе даже в малом отдыхе. Откуда сил взять, чтобы взваливать на спину по два мешка вместо одного? Делать, однако, нечего. Пусть сам пропаду, а род свой позорить не дам». И верилось Ивану Устиновичу, что когда-нибудь заживут его дети по-человечески, легко, свободно, придет их время, пробьет их час.

После того случая Вася видел отца еще реже. Не каждый день он приходит в дом обедать – чего тратить время на пустую ходьбу, больше сил сбережет – больше работы сделает. Носила ему узелок на пристань Анна Матвеевна. Лишь по большим праздникам, когда работать считалось грешно, да по воскресеньям Иван Устинович брал детей и шел с ними в шумном людском потоке, куда стекался народ. На торжок, на ярмарку. В Масленицу – кататься на салазках, провожать зиму. Как ребенок, вместе с детьми кубарем скатывался с горы, подбрасывал Васю и девочек вверх, зарывался с ними в снег, смеялся до слез. А по вечерам присоединялись к какому-нибудь народному хору, и тут Иван Установич преображался. Песни протяжные подтягивал. Выпевалась в них и боль и тоска крестьянской души. Очищала песня. И утешала, пробуждала к жизни.

Летом в редкие свободные часы ходил Иван Устинович к Волге. Смотрел на гладь воды, на широкий поток, который не всколыхнется, идет стеной сплошной. Нет-нет, и слезы выступали на глазах. Ведь река была для него словно кладбище – в ней утонула суженая Акулина.

Иногда брал Иван Устинович с собой детей, уходил с ними далеко от дома, а там чем только ни занимались. Бывало, срежет ветку и сделает дудочку, тихо наигрывает простые, словно принесенные ветром мелодии. Вася старался подражать отцу во всем. Научился он и на дудочке наигрывать отцовские мотивы.

Как-то одним погожим летним днем усадил Иван Устинович детей возле себя и принялся рассказывать им о прошлом, о далеком прадеде. От него-то и пошла фамилия Агапкиных. Был он могуч, богатырского здоровья и силы человек, ступал немного косолапо, всем видом своим напоминал медведя. А звали прадеда Агапом. Бурлачил он на Волге. Подкову на ярмарке разгибал. На потеху подбросит стол – разлетится тот на мелкие кусочки. Людям удивительна такая сила. Дети кричали: «Агап, кинь-ка вон тот камень». Так и пошло. Агап, кинь то. Агап кинь. Агап кинь… Так и закрепилось за ним прозвище Агапкинь, Агапкин…

Детям понравилась история происхождения фамилии. Особенно Васе. Он как мужчина испытывал необыкновенную гордость, что продолжает род богатырей и, быть может, сам когда-нибудь станет таким же сильным.

Вот и сидели, бывало, на берегу, беседовали. Вася на дудочке разучивал новые песни. Девочки сплетали венки из полевых цветов. И разве могли знать они, что скоро, очень скоро придется им рвать цветы на могилу Ивана Устиновича.

Стояло душное степное лето. Зной желтым маревом висел в воздухе. Дожди не перепадали, трескалась иссохшая земля. Люди изнывали от страшной всепожирающей жары. А баржи все прибывали и прибывали. Некогда было передохнуть, перевести дух в теньке, окунуть голову в воду. Хозяин сам смотрел за рабочими, подгонял их, грозил лишить жалованья, уволить того, кто останавливался в изнеможении.

Беда всегда настигает врасплох. Взял Иван Устинович очередной мешок, застучали молоточки в висках, помутилось в голове, как дурману наелся. Перед глазами качнулось белесое небо, и вдруг стало оно заливаться кровью, лишь успел на мгновенье увидеть Васины глаза, и все оборвалось… Замертво упал наземь.

Кто-то позже пустит молву, что случилось это от солнечного удара, что, дескать, была бы шапка на голове, беда бы прошла стороной. Однако истинная причина была другой. Источился, не выдержал организм непосильной работы. Годы спустя в автобиографии Василий Иванович коротко скажет об этом: «Отцу было только 39 лет. Надорвал свои силы адской работой».

Смерть Ивана Устиновича переживали тяжело. Плакала Анна Матвеевна. Кричали дети. Но ближе всех к сердцу принял ее Вася. Шел ему тогда десятый год. Горе мальчика было безутешным. Один тайком пробирался он на могилу отца и просиживал там долгие часы.

Отец был всем в его жизни. И вот отца нет на свете, и буйные краски природы, казалось, выцвели для мальчика. Пение птиц, которое он с таким упоением слушал всегда, не трогало. Все померкло. Впервые Вася ощутил пустоту, бездонную и страшную. Но еще более жгло сознание вины перед отцом. «Отец бы себя прокормил, – тихо плача, говорил себе мальчик, – он надорвался из-за нас, ради жизни моей погиб». И от этой причастности к гибели отца ему делалось еще горше. Казалось, страх, мука и одиночество вошли в его кровь и плоть. Никому он теперь не нужен. Анна Матвеевна относилась к нему, как к родному, но Вася знал, что на свете ближе отца никогда и никого не будет. Во веки веков.

Стояла необычно мягкая, теплая осень. Но умиротворение в природе не ощущалось Васей. Утешение он находил в одном. Доставал из глубокого кармана тщательно завернутую в платок дудочку, когда-то смастеренную отцом, единственное свое сокровище, держал ее в руках, но к губам не прикладывал, не смея нарушить первозданную тишину. Так и сидел, опустив голову в беспросветной своей тоске. Вспоминались Васе слова отца о далеком будущем, о том, кем должен стать его сын. Свободным человеком, мастером полезного для людей дела, к которому надо готовить себя уже сейчас, загодя. Отец не знал, какому делу посвятит себя Вася, когда подрастет, но верил, что не будет сын его страдать от кабалы. И не посрамит род Агапкиных. Васе смутно припоминался тот слабый, как неверный пламень свечи, едва уловимый отцовский напев. Он вслушивался в далекие, как бы ускользающие звуки, и ему становилось легче, будто отец где-то рядом и говорит с ним.

Здесь, на могиле отца, Вася дал себе клятву во всем, везде следовать завету отца, кем бы ни был волею судьбы, всегда быть верным отцовскому слову, мечте. И, пока дышит, свято беречь память об отце.

Тонкая флейта детским высоким голоском пела походную песню, а солдаты весело подхватывали и со свистом в дружном разноголосье хора усиливали ее, словно поднимая ввысь.

«Эх, кабы пойти в солдаты да делать мужскую работу и ничего на свете не бояться», – думал мальчик, заслышав издалека доносившееся пение.

Вечером, когда Вася помогал Анне Матвеевне по хозяйству, мелодия солдатской песни не выходила из головы. Он даже украдкой пробовал подобрать ее на дудочке.

Через несколько дней он вновь услышал и теперь уже увидел солдат. Они шли, поднимая сапогами пыль, бодрым шагом, отбивая ритм старинного марша. При виде солдат с инструментами Вася затрепетал весь, что-то отчаянно сжалось внутри от волнения. Он не заметил, как увязался за военными музыкантами. Среди них, к великому удивлению, были и его сверстники. Вася дошел с оркестром до будки в елочку у ворот и остановился в смятении, как будто в эту минуту ему предстояло сделать решающий выбор в жизни. Он боялся, что вот сейчас музыканты уйдут и унесут с собой и радость, и мечту. С завистью и восхищением смотрел он на инструменты, на своих ровесников-музыкантов в парадной форме. Его состояние заметили один из музыкантов поменьше остальных ростом, но чуть постарше Васи, подошел ближе и сказал прямо: «Хочешь у нас служить музыкантом, скажи своим мамке с папкой, пусть к нашему капельмейстеру придут. Если поешь и слух есть, может, и примет. Сейчас музыканты нужны».

Ни слова не проронил в ответ Вася, так и застыл, ошеломленный неожиданным предложением. Он готов был на все, на любую работу, начищать трубы до зеркальной, слепящей чистоты, мыть полы, клозеты, лишь бы быть «при музыке». Да и мачехе его, Анне Матвеевне, дальше так не потянуть. Добрая она женщина, однако ничего ей больше не останется, как отдать его в пансион для сирот.

Услышав от Васи про оркестр, Анна Матвеевна оживилась. Понимала, упусти они сейчас этот, быть может, ниспосланный судьбой случай, и неизвестно куда занесет ветер былинку-сиротинку, что станется с Васяткой. Где ей одной прокормить столько ртов! И так все руки истерла о заскорузлые от грязи и пота робы портовых рабочих.

Наутро, чуть рассвело, помыла мачеха Васю. Только вот не во что его было одеть. Даже на праздник. Одни старые штанишки. Подшила Анна Матвеевна длинную отцовскую рубаху, а чтобы не видны были заплаты на штанах, пониже спустила ее, подпоясав старым ремешком, и босым повела мальчика к батальонному начальству.

А как завидела строгого капельмейстера, упала на колени, взмолилась: «Пожалейте сиротку, возьмите к себе на службу». К счастью, капельмейстер, человек по натуре деятельный, не стал откладывать прослушивание. Ничего хорошего от этой пробы он, правда, не ждал, но отказать не мог – сердце у него было доброе. Да к тому же и службе требовалось пополнение. Стал он выстукивать не спеша простые ритмы пальцами по столу. Вася неожиданно для себя повторял их точь-в-точь. Как бы вторил эхом. Затем пошли задания посложнее. Нужно было отстучать пальцем или ладонью целый каскад ударов, да таких затейливых, что попроси самого же капельмейстера их повторить, он бы мог с легкостью сбиться. А Вася повторял.

Тучный капельмейстер даже привстал от удивления. Изумление было столь велико, что он дал Васе трубу и попросил дунуть в нее. Взял мальчик трубу в руки и твердо, будто делал это много раз, приложил к губам. Звук получился срывающийся, но сильный.

Были слезы, были проводы. Вера и Настя, словно барышни, вырядившись во все самое лучшее, повели Васю, взяв за руки. Маленький Ваня брел рядом. Им больно было расставаться с братиком – покладистым, тихим, чуть диковатым, но преданно их любившим.

Он навсегда сохранит благодарную любовь к Анне Матвеевне. И где бы с тех пор ни находился Вася, он аккуратно будет посылать ей большую часть своего жалованья, вплоть до ее кончины в 1916 г. Много лет спустя Василий Иванович напишет в своей автобиографии: «Играл на корнете, выступал солистом в оркестре. Хотелось больше заработать, чтобы поддержать своих маленьких сестер, брата и мачеху».

Итак, год 1894-й приоткрыл десятилетнему Васе дверь в мир музыки, и с тех пор он будет верно служить своей музе всю жизнь, семьдесят полных бурь и событий лет.

А пока босоногий мальчуган стал воспитанником-корнетистом 308-го пехотного батальона, стоявшего в Астрахани. На редкой фотографии тех лет среди военных музыкантов оркестра можно найти и Васю. На его фуражке отчетливо просматривается цифра 308. Это номер батальона. В руках у него маленькая труба – корнет-а-пистон, на которой он учился играть.

Посмотрим внимательнее на выражение лица маленького музыканта. Лицо сурово, сосредоточено. У детей обычно глаза другие – ясные, без забот и печалей. Если же заглянуть в глаза Васи, то поразит, до слез тронет не по годам возмужалый, взрослый взгляд, чуть испуганный, бесконечно грустный, но вместе с тем где-то в глубине согретый искрой надежды. «На кого опереться мне, круглому сироте? – словно говорит этот взгляд. – Не на кого. Кто поможет? Никто. Вдруг провалюсь, уволят, выгонят. Тогда конец. Назад уже возврата нет. Надо изо всех сил держаться, несмотря ни на что…»

Мир, в который вошел Вася, только издали казался безоблачным. Затянулось детство Васи в суровую казенную холстину, потекла жизнь по жестким законам казарменно-воспитательной системы старой армии. Муштра, розги, брань, побои – через все это предстояло пройти, все вытерпеть, и выдюжить.

Когда наступали «тяжелые минуты» отчаянье подступало к горлу, доставал из тайника бережно завернутую дудочку – несла она в себе свет отцовского тепла. Долго смотрел на нее, и в нем начинала звучать та далекая, до боли знакомая мелодия, которая, возникнув, уже неотступно сопровождала его. Она помогала легче сносить тяготы суровых условий службы.

Новичков тогда не считали за людей, и десятилетнему мальчику, облаченному в солдатскую форму, немало приходилось получать пинков и тумаков от бывалых служак. Василий Иванович значительно позже расскажет своей семье о некоторых эпизодах, воссоздающих быт и жизнь маленького музыканта. Вот один из них.

…Сидят музыканты за обедом. Варят, бывало, картошку-размазню. А миски ему, Васе, не досталось. Повар смеется, спрашивает: «Ну что, Васька, картошки хочешь?» И накладывает ковшом из кипящей кастрюли прямо в руки, а сам пуще прежнего хохочет, заливается. Картофельная кашица обжигает Васины ладони, он перебрасывает ее с руки на руку, дует что есть мочи в ладони, сам от боли корчится, но картошку не выпускает, а солдатам смешно.

Стали его, тихого да маленького, нет-нет да и клевать, кто повзрослее да посильнее. Кто знает, быть может, и затравили бы совсем, если бы не вступился за него некто Иванов, старый воспитатель. Заслонил от недобрых людей. Пришелся по душе ему мальчик с грустными серыми глазами, покладистым и трудолюбивым характером. Будучи человеком зорким, он сразу обнаружил абсолютный слух у Васи, его музыкальную одаренность. Молодые ростки, считал он, особенно нежны и ранимы. Вот и старался, как мог, сберечь Васин дар.

Иванов больше всего на свете ценил в людях талант и мастерство. Он внушал Васе, что мастерство – дело времени и даже при самых отменных природных данных, без черновой, порой нудной, а то и опостылевшей работы не обойтись. «Твоя игра, – говорил Иванов, – и святое ремесло, и твое будущее богатство. Музыка всегда необходима людям. Она будет кормить тебя и твоих детей, она будет рождать радость и любовь. Работай же со рвением, не чуя ног под собой, работай так, чтобы падать от усталости, и ты никогда не пропадешь. Куда бы ни забросила тебя судьба, с тобой будет твое ремесло. Оно и в черный день выручит тебя. У человека должен быть «золотой», зашитый в подкладку. У тебя всегда будет такой «золотой».

Отеческое отношение старика к юному другу придавало Васе больше уверенности, и он отзывался на поддержку своего наставника той же преданностью. Но самой дорогой платой учителю за труды были успехи ученика. Мальчик много работал. Он почти не знал обычных детских забав – не играл в лапту, не ходил на реку, редко бывал в парке, где развлекалась местная молодежь. Вася запирался один в классе, отгородившись от мира, и повторял, повторял по десятку раз уже разученные назубок партии, пока не добивался прозрачной чистоты и плавности звучания. И корнет его начинал петь. Иванов помог Васе впервые войти в мир музыки Бетховена и Моцарта, Шуберта и Шопена, Глинки и Римского-Корсакова, Чайковского и Мусоргского.

Необычайное усердие Васи люди заметили, и некоторые истолковали его по-своему. Мальчику исполнилось только 11 лет, и кое-кто, открыто посмеиваясь над ним, считал его выскочкой, выслуживающимся перед начальством. Иванов пресекал как мог нападки завистников. А чтобы убедить мальчика в ложности попреков, рассказывал о Моцарте, который в три года сочинял маленькие менуэты, о Бетховене, который играл перед публикой на фортепиано в 8 лет, о Шопене и Шуберте, которые с 9 и 10 лет начали писать серьезную музыку и выступать на сцене. Рассказы эти еще больше разжигали в Васе желание стать настоящим музыкантом, добиваться большего, не довольствоваться, не успокаиваться днем сегодняшним.

Плоды постоянного кропотливого труда не замедлили сказаться. Вскоре Вася становится лучшим корнетистом части. Ему все чаще поручают сложные соло.

Звучание корнета напоминает детский голос, а вот игра на нем дается нелегко – «характер» упрямый. Да ведь и Вася напорист, терпелив. Не выпускает инструмента из рук. Долгие часы репетирует. И вот наступило время, когда Вася в момент игры как бы сливался со своим корнетом воедино.

Только теперь Вася стал по-настоящему проникаться исполняемой им музыкой. И она открылась ему как бесконечное, неисчерпаемое море звуков, у которого нет и не может быть пределов. В редкие минуты вдохновения его игра становилась частью этого великого потока. И в нем самом рождалась музыка. Порой она находила выход, но и тогда не исчерпывала себя до конца, оставаясь всегда невысказанной песней его жизни.

Не одной только музыкой были заполнены солдатские будни. По сравнению с другими солдатами музыканты не занимали особого положения. Они не освобождались от муштры, их так же подвергали суровым наказаниям. И если бы не свела Васю судьба со старым музыкантом, трудно сказать, во что бы вылился для него произвол военного начальства, доведшего не один десяток измученных людей до побегов, тюрем и самоубийств. Не под силу было Иванову оградить своего воспитанника от всех подстерегавших его на каждом шагу несчастий. Поэтому, как только представилась возможность переехать на Кавказ и устроиться в оркестр вольнонаемным музыкантом пусть с небольшим, но жалованьем, Вася ухватился за нее обеими руками.

С батальоном, где пробыл четыре года, расстался с легким сердцем, а вот о товарищах, которые здесь появились, вспоминал долго. Навсегда сохранил он в сердце верность и благодарность первому своему учителю.

Пятнадцатилетнего Василия Агапкина ждали многие перемены. Его оседлая жизнь кончилась, началась новая с бесконечными переездами, сменой мест и знакомств. Скитания музыканта заносили его в самые разные уголки Кавказа.

В 1899 г. Василий Агапкин поступает в Аварский резервный батальон в качестве солиста на корнете. «Жалованье мне положили 10 рублей, – напишет Василий Иванович в своей автобиографии, – хотя по моей игре я мог бы получать и больше». У него были основания так писать, ведь к тому времени мало кто мог сравниться с ним в игре на корнете. Поэтому в названном батальоне он прослужил всего лишь год, отсылая почти все заработанные деньги семье. «Благодаря чему, – пишет дальше Василий Иванович, – ожила от нужд моя махеча, и меня это радовало».

В 1900 г. Василий перебирается в Грозный и поступает в оркестр 82-го пехотного Дагестанского полка с жалованьем 20 рублей. Конечно, трудно доставались такие сравнительно хорошие по тем временам деньги. Работал Василий от зари до зари.

Весть о молодом талантливом музыканте распространялась, игру Василия Агапкина заметили, оценили. Вскоре он получает новое предложение и отправляется в Александрополь, где поступает в оркестр 45-го драгунского Северского полка с жалованьем 30 рублей. В этом полку Агапкин прослужил около четырех лет.

В 1904 г. Василий переезжает в Царские Колотцы Тифлисской губернии и поступает в оркестр 43-го драгунского Тверского полка. (Это было последнее место работы перед призывом на действительную службу.)

Частая смена мест, оркестров открывала шире глаза на мир и помогала развитию его дарования. Его творческому росту была необходима новизна впечатлений. Однако сами условия службы оставались жестокими, бесчеловечными, ему приходилось по-прежнему сносить и унижения, и произвол солдафонов.

Единственным убежищем для него, отрадой и спасением оставался мир музыки, его игра до самозабвения как компенсация за перенесенные страдания.

В 1906 г. Василий Агапкин был призван в армию, где служил в Тверском драгунском полку под Тифлисом. Здесь молодой музыкант пробует играть на трубе и вскоре овладевает этим более сложным инструментом.

Ему уже 22 года. Василий возмужал, раздался в плечах, стал видным парнем. От прежнего Васи остался неизменным только его глубокий грустный взгляд. Нетрудно понять, какими чувствами и мечтами могла быть исполнена душа молодого человека. Однако не развлечения, не мысли о женитьбе занимают его. Музыке, и только ей одной отдает он все свое время. Без остатка.

Василий подолгу склоняется над нотами, пытаясь вникнуть в таинства музыкальной грамоты. Знаки письма начали обретать для него смысл, становиться воистину волшебными. Его интересует техника игры, процесс постижения музыкальных звуков, аккордов, которые так разительно, и в этом он делает открытие для себя, отличаются друг от друга (каждый имеет свою окраску и значение!). Василий разучивает сложные композиции, понимая, чего нужно добиваться. Мягкости и неразрывности, полноты и округлости звука. И он играет, репетирует, как и прежде, по многу часов подряд, отрешенный от внешнего мира, постоянно недовольный собой, одержимый и яростный.

В 1909 г., отслужив трехгодичный срок в армии, Василий решает учиться музыке. Ему не хватало теоретической подготовки, недоставало кругозора, знаний. Надо было совершенствовать и свои исполнительские способности. Так что необходимость образования не вызывала сомнения. Оставалось определить, где учиться, куда ехать.

Наверное, можно найти не одну причину, объясняющую, почему выбор 25-летнего музыканта пал на Тамбов. Но была одна причина, идущая от неутолимой душевной потребности, и, судя по всему, именно она-то и явилась главной. Скитания по Кавказу умудрили его, многое дали для становления как музыканта, для познания людей, жизни. Но когда у человека нет ни отца с матерью, ни близких, когда он бесконечно одинок, его тянет к родным местам, кровно связывающим его бобыльную и рваную жизнь с землей предков. Неподалеку от Рязани, на полпути к Астрахани, лежит старинный русский город Тамбов. И хотя не жил в Тамбове Василий, все же была это его милая сторонка, к которой тяготел он всем сердцем. Земля эта была роднее, ближе ему любого другого уголка России. Именно там, в Тамбове, и находилось Музыкальное училище. Основано оно было еще в 1882 г., где среди прочих имелось и медно-духовое отделение.

Итак, жажда знаний привела музыканта зимой в декабре 1909 г. в Тамбов. В городе стоял кавалерийский полк, в который намеревался поступить музыкантом, а уже затем готовиться к экзаменам в училище. Служба в кавалерии его не смущала. На лошадях Василий держался свободно. Еще на Кавказе, правя своего коня по горной дороге впереди колонны музыкантов, он задавал своей трубой строй всему оркестру. Под бодрый стук копыт, в окружении отвесных скал, призрачно лежащих в голубой дымке утра, он вдохновенно и подолгу импровизировал.

Всю дорогу из Тифлиса Василия томило двойственное чувство. Ему хотелось поскорее окунуться в новую, неведомую доселе жизнь, поскорее взяться за учебу, поступить, наконец, в Музыкальное училище. Но вместе с тем не давала покоя дума, что он лишен возможности учиться в консерватории из-за отсутствия денег. Позже в автобиографии Василий Иванович скажет: «Была мысль поступить в Московскую консерваторию, но для этого не было денег».

Никто Василия в Тамбове не ждал, и от одной мысли об этом ему делалось и холодно и неуютно. На мгновение вдруг подумалось, что все радужные мечты его связаны с далеким и неизвестным будущим. Реальность же иная – одиночество в незнакомом городе. Но мимолетное настроение это скоро развеялось.

Паровоз, замедляя ход и выпуская с шипеньем песок под колеса, стал притормаживать и наконец остановился на станции Тамбов. С высокой подножки одного из вагонов, опережая хозяина, соскочил огромный мохнатый пес, белый с черными пятнами и висячими ушами. Это была собака Василия по кличке Казбек. Пес смотрел на хозяина таким жалобным, долгим и преданным взглядом, что Василий невольно улыбнулся. Это был верный друг. И еще одним надежным его спутником была труба, которую он купил на Кавказе почти на все скопленные деньги. Но в его жизни музыканта была она бесценна. Вот и получалось, что их трое неразлучных друзей.

А собаку Василий подобрал еще на Кавказе и держал ее в армейской казарме. Переезд предстоял дальний, сложный, и он, нелегко расставаясь с другом, все же оставил своего Казбека в полку. Когда же сел Василий в вагон и поезд тронулся, он вдруг увидел, что собака бежит рядом с колесами поезда, который все убыстрял ход. Василий так расчувствовался, что бросился со всех ног к начальнику поезда, просил слезно: «Помогите, остановите поезд, пропадает такой хороший пес». И поезд остановили. Собака впрыгнула в вагон, и с тех пор они больше не разлучались. Когда хозяин станет играть в оркестре тамбовского театра, Казбек после каждого спектакля будет терпеливо поджидать его у дверей. А если хозяину доведется идти с полковым оркестром по улицам города, пес, по-своему стараясь держать шаг, возглавит шествие военных музыкантов.

Эту историю рассказала мне Клавдия Ивановна Балмазова, спустя 74 года после ее знакомства с Василием Ивановичем. Биография ее оказалась очень тесно связанной с именем композитора. Сама она круглая сирота, жила в женском монастыре. Приходилась двоюродной сестрой будущей супруге Василия Ивановича. Когда молодые познакомились, десятилетняя Клава (родилась она в 1901 г.) брала работу в полку, где служил Агапкин. Она вышивала буквы к мундирам музыкантов и сама относила готовую работу. Василий покупал всякий раз игрушки и дарил их худенькой девочке-сиротке. Клава робко брала. Одни большущие глаза блестели. Молча, в знак благодарности, она склоняла голову и тут же убегала прочь. Потом Агапкины возьмут Клаву к себе и отдадут ей одну из комнат в своем доме. Пройдут годы, и Клавдия Ивановна успешно окончит медицинское училище в Тамбове, уедет на курсы усовершенствования в Кисловодск и там останется на всю жизнь. Будет и в Гражданскую, и в Великую Отечественную войны работать старшей сестрой в военных госпиталях, отдавая Родине все силы и знания. Она и по сей день в свои 84 года (ей было столько, когда я с ней встретился. – Примеч. авт.) помогала посильно людям, к ней шли за советом и молодые, и опытные врачи. Спокойная милая женщина, она, говоря о Василии Ивановиче с какой-то особой теплотой и называя его непременно «дядя Вася», дает ему характеристику, состоящую всего из двух слов: «Благородный человек!» Более емко и точно не скажешь.

Декабрь в Тамбове стоял не по-зимнему слякотный, промозглый. И город в эту пору после пышного и теплого Кавказа показался Василию неприветливым. Слишком свежи были впечатления от Тифлиса. Перед глазами все еще стояла огромная чаша Ботанического сада, окруженного горами. Там, в саду, среди развалин древних башен и крепости, он любил бродить, предаваясь мечтам… Пройдет время, и оно изменит первое впечатление о Тамбове. Очарует новый город молодого музыканта-гусара весной в мае, когда разольется широко и просторно бело-розовое море садов, когда наполнятся леса птичьими хорами, а скверы и бульвары – волнующими и будто парящими в воздухе мелодиями духовых оркестров. Когда две речки Студенец и Цна, словно двое влюбленных, сбросив ледяные оковы зимы, соединят свои русла в шумном потоке весенних вод. И тогда у самого Василия сильнее застучит сердце, и наполнится грудь томительным чувством ожидания перемен. А настанет июнь или октябрь – повысыпет весь город на ярмарку: опустеют и богатые двухэтажные купеческие особняки и неказистые, а то и убогие, вросшие в землю крестьянские избы. Остановят работу мануфактуры, мастерские, заводы. Прекратятся занятия в институте благородных девиц и духовной семинарии, в реальном и музыкальном училищах. И пойдет на ярмарке большой торг. Шерсть будут предлагать и рогатый скот, овес и пшено, юфть и мед, масло и пеньку, товары местной гордости – ветчину и конину. Немногие вернутся домой с покупками. Простой люд придет «купить не купить, а глаза полупить». Однако соберется весь город, и зрелище будет пестрое, шумное…

Все это произойдет позже. А пока Василий, гулко стуча каблуками сапог, шел по немощеным улицам Тамбова в сопровождении своего неизменного пса. И еще одного не мог знать тогда молодой музыкант: что в этом тихом купеческом городе его посетит вдохновенная муза, и он навсегда прославит и Тамбов, и землю русскую гимном во славу жизни и любви.

Прошли дни. Пообвыкнув, Василий с любопытством принялся изучать город, в котором намеревался поселиться, быть может, надолго. Дивился он архитектуре купеческих домов, выстроенных в стиле барокко. Видать, зажиточные были купцы, если жили в такой роскоши. Не только в Петербург и Москву возили они свои товары, добирались они и до иных стран – за семь морей к берегам Китая. Несметные барыши приносили им товары, добытые потом и кровью трудового народа. Отсюда и великолепие в архитектуре, и размах. Однако были здания, хранившие иную память и вызывавшие иные чувства. Небольшой, построенный в лучших традициях Растрелли, театр… Возведен еще при поэте Державине, когда он был губернатором Тамбова. Прославленный поэт своими трудами и деятельностью всячески старался делать жизнь в городе более культурной. С этой целью устраивал он в своем доме общественные концерты и диспуты, организовал школу обучения молодежи танцам. Позаботился он и о развитии печатного слова: в город основал типографию.

Часами Василий просиживал в Публичной библиотеке, изучая историю древнего города, имевшего большое значение для защиты русских земель от врагов. Возник Тамбов в 1636 г. как крепость-укрепление для отражения набегов крымских и азовских татар. После перестройки крепость города сохраняла свою роль и во время Русско-турецкой войны 1738 г., и позже.

Чем больше узнавал о городе Василий, чем больше бродил по его улицам, тем все более и более приближал время знакомства с главным для себя домом в Тамбове, домом, ради которого он и приехал сюда. Встречу с ним почему-то невольно отодвигал. Было это Музыкальное училище.

Он остановился у чугунного навеса-балкона. Сердце колотилось от волнения. Отошел от дома подальше, чтобы лучше его рассмотреть. Небольшой двухэтажный особняк с овальными окнами над вторым этажом и изящно изогнутым фронтоном, несколько напоминавшим русский кокошник. С двух сторон от парадного подъезда в нишах первого этажа, словно слуги храма музыки, бюсты Бетховена и Глинки. (Здание училища, о котором идет речь, построено в 1903 г. – Примеч. авт.)

Василий не торопился. Время на мгновенье прекратило для него свой бег. С восхищением и надеждой созерцал он училище. Обошел его – и раз, и два, и три – удивился, как в нем может разместиться несколько отделений и множество классов, о которых был наслышан. Но войти так и не осмелился.

Лишь через несколько дней Василий пришел в училище. Поднялся на второй этаж, заглянул в актовый зал и, как завороженный, остановился. Очаровательный миниатюрный зал. Стулья с высокими ажурными спинками. Хрустальные люстры, излучающие слабое мерцание. Какие тайны, думал он, хранят эти стены? Что предстоит им услышать? Что ждет его здесь – лавры или горечь разочарования?..

Мокрый снег хлестал Василия в лицо. На улицах было грязно и сумрачно, но в душе все пело. Решительно и широко шагал Василий по улице, не чуя ног под собой, натыкаясь на прохожих и напевая что-то, ему самому неведомое.

Новый, 1910 г. Василий Агапкин встретил в полном одиночестве, в сыром номере дешевой гостиницы, пожелав самому себе укрепиться духом, чего бы это ни стоило. Предстояло взять свою музыкальную Бастилию – поступить в училище.

Первые дни нового года принесли ему удачу. Он был принят штаб-трубачом в 7-й запасной кавалерийский полк. Ему выделили комнату в одном из полковых корпусов, и теперь он мог всерьез заняться подготовкой к экзаменам…

Весна пришла рано. Раскрепостились ото льда Студенец и Цна. В самом начале мая зацвела сирень. Воздух, напоенный ароматом молодых листьев, сирени, запахом земли, становился все теплее, душистее. Вечные певцы-лирики птицы заводили песни радости и любви. По весне люди нарядно приоделись, и, казалось, появилась в их взглядах надежда на лучшую жизнь, добрые перемены.

Почти каждый день Василий с оркестром либо маршировал, либо проезжал на лошади по улицам ожившего города. К неописуемому восторгу жителей, особенно детей, босоногих, звонких, бегущих, спотыкаясь в пыли, за музыкантами, оркестр играл старинный марш «Егерский» или что-нибудь подобное. А впереди музыкантов гордо бежал пес Казбек.

Вечерами музыканты становились воистину демонами парка. Казалось, не было такой девушки или молодого человека, который оставался бы сидеть дома в эти тихие, по-южному теплые вечера, когда звучала музыка старинных вальсов. Плавно и словно на мгновенье замирая в воздухе, она плыла вдоль реки, наполняя душу нежной сентиментальностью и философическими раздумьями о жизни – «все пройдет, все минет».

Гусарский мундир, расшитый золотыми нитками по красному сукну, лихие усы и изогнутые брови над блеском живых глаз – Василий был неотразим. Молодого музыканта давно заметили поклонницы его таланта, но он, казалось, не видел никого. Капельмейстер оркестра, в котором играл Василий, добродушный лысеющий толстяк по фамилии Милов, иногда давал знак в сторону молодого трубача, и тот начинал солировать. Труба то радостно пела, то плакала, чистым девичьим голосом рассказывая печальную историю любви. И у публики слезы невольно навертывались на глаза…

Однажды в перерыве к музыкальной раковине подошла высокая русая девушка. Она негромко подозвала Василия и попросила его дать на время ноты исполненного оркестром вальса, чтобы переписать их для больной подруги. Ноты, как оказалось, были поводом для знакомства, но разве это имело значение? Случилось то, что и должно было произойти. Молодой музыкант влюбился.

Ольга Матюнина работала портнихой-надомницей, или модисткой, как это более поэтично называлось в то время. Ремесло ее, такое житейски нужное, пользовалось в городе популярностью. Она обшивала купеческие дома и слыла хорошей мастерицей. Шила быстро, со вкусом и добротно. Сама одевалась по моде и была хороша собой. Шел ей тогда 22-й год.

Думал ли Василий о женитьбе, готов ли был создать свою семью? На этот вопрос жизнь ответила утвердительно. Василий теперь уже довольно прочно стоял на ногах. Он был материально независим и самостоятелен, более того, аккуратно помогал деньгами своей мачехе Анне Матвеевне и даже понемногу откладывал на покупку хорошего инструмента. Он привык ограничивать себя – не мотал деньги ни на выпивки, ни на развлечения, которые, как правило, сопровождали жизнь вольнонаемного музыканта. Василий дал клятву на могиле отца стать человеком и всю жизнь был верен ей.

Да, штаб-трубач в полку получал невесть какое, но все же жалованье, вполне сносное по сравнению с нищенским существованием, которое влачило подавляющее большинство рабочего люда того времени.

Выходец из бедной семьи рано почувствовал горький привкус хлеба, добытого трудами немалыми. Бедное, лишенное материнской ласки детство не выветрилось из памяти, как бы войдя в дух и плоть Василия Агапкина. Оно шло рядом с ним в его самостоятельном, без надежды на поддержку, пути. Васе не на кого было рассчитывать, не на кого положиться, даже некому выплакаться. Суровая казенная жизнь еще больше обострила в неочерствевшем сердце тягу к добру и нежности.

Василий и Ольга поженились в начале 1911 г. Свадьбу сыграли скромную, пришло несколько человек, самых близких людей и товарищей. Теперь Ольга Алексеевна стала носить фамилию Агапкина.

Бесконечные скитания, неустроенность, чужие дома рождали непреодолимое желание иметь свой угол, свое гнездо. И вот такая возможность представилась. Молодая чета переезжает из полковой комнаты в казарме в небольшой домик с двумя комнатами на Гимназической улице, спрятанный от шумных дорог. Правда, особенно шумных улиц в тогдашнем Тамбове не было. Но будь его воля, Василий поселился бы как раз на самой оживленной, в гуще звуков и людской суеты. Много позже в Москве, когда Василию Ивановичу предложат на выбор несколько квартир с окнами во двор и на улицу, он остановится на той, которая окнами была обращена к Садовому кольцу, туда, где бурлила жизнь. Он не переносил безмолвия, любил жизнь во всех ее проявлениях. Его влекло движение, а не покой, гомон людей, а не тишина. Тогда в Тамбове выбирать не приходилось. Подвернулся случай, и молодые были счастливы, что наконец-то могут устроить свой быт, домашний очаг.

Женитьба мало чем изменила уклад жизни Василия. Вставал он по-прежнему с жаворонками. На службу в полк приходил не в последнюю минуту, не мчался на пределе времени, а отправлялся не спеша, заранее, с запасом. В тиши еще не проснувшегося дня доставал инструмент, ноты. Начинал с легкой разминки, постепенно переходил к более сложным партиям. И если уж брался за новую вещь, делал ее всю, до конца, не надеясь на то, что выручит его в будущем вдохновенный экспромт. Он следовал принципу, которому не изменял никогда: «Делаешь наполовину – значит, не делаешь вовсе».

Совмещать занятия, подготовку к училищу со службой – это требовало немалых усилий. Занимался самостоятельно, а по некоторым дисциплинам с репетиторами – помогала через своих друзей жена, жившая постоянно в Тамбове и многих здесь знавшая. Долгими зимними вечерами под монотонный ритм швейной машинки склонялся Василий над учебниками.

Однако не одним занятиям были отданы будни. Искали выхода творческие силы. То вдруг наплывали скорбные воспоминания детства. То светлыми всепобеждающими силами любви и радости наполнялась душа. Хотелось выразить эти разноречивые чувства, но не словами, нет. Рождались звуки. И звуки виделись ему цветными, гармонично очерченными, согласованными между собой. Хотелось держать их, не дать им бесследно исчезнуть. Рука в такие минуты невольно тянулась к бумаге. Он что-то набрасывал, перечеркивал, но и с досадой и решимостью, недовольный собой, рвал написанное на мелкие кусочки, засыпал поздно, терзаемый муками от невысказанного чувства.

Так мелькали дни и месяцы. А в них была работа, работа, работа. Без явных, ощутимых результатов. Казалось, ничто не движется вперед, застыло на месте. Однако впечатление это было обманчивым. Большой труд рано или поздно не может не пробить себе дорогу.

Пришла осень 1911 г. и принесла в его жизнь долгожданное радостное событие. Он, Василий Агапкин, выдержал с успехом экзамены, был зачислен в Музыкальное училище на медно-духовое отделение по классу профессора Ф.М. Кадичева.

Здесь стоит сказать об этом учителе особо, потому как влияние первого серьезнейшего музыканта на развитие творческих способностей молодого трубача оказалось поистине огромным. Василий жадно ловил каждый жест, впитывал каждое слово этого удивительного педагога, человека редкой культуры и образованности. Федор Михайлович обладал разносторонними дарованиями, счастливо сочетая в себе качества композитора, исполнителя и педагога. Почти сорок лет, до конца своей жизни (умер он в 1942 г. – Примеч. авт.) он отдавал преподавательской деятельности в училище. Его талантливому композиторскому перу принадлежат 8 опер, 9 симфоний, скрипичные произведения, оперы для детей. Это он в 1924 г. пишет на смерть В.И. Ленина симфонический этюд «Ленин». Кадичев был одним из организаторов Союза оркестровых музыкантов, членом правления ревизионной комиссии РАБИСа.

Вот далеко не полный перечень того, что было сделано этим тружеником, скромным человеком и тонким, проникновенным художником. Быть может, в какой-то мере и от него Василий Иванович унаследовал хватку мастера, вечную неудовлетворенность сделанным, умение заражать окружающих своими идеями, уважая вместе с тем мнение других. Федор Михайлович, как рассказывал в своей семье Василий Иванович, часто любил повторять слова Радищева, и слова эти он, Агапкин, пронес через всю жизнь: «Только тогда станешь человеком, когда научишься видеть человека в другом». Кадичев относился к человеку как к неповторимой личности. Переубеждая в чем-то своего ученика, делал это ненавязчиво, стремясь к тому, чтобы к одному результату, к одному выводу они пришли вместе.

Когда Василий поступил в училище, Кадичев был молод. В те годы его творчество несло на себе печать подражательности, излишней эмоциональности, формального новаторства. Однако крайности его художественных исканий никогда не отражались на его занятиях с учениками. Терпимость по отношению к другой, подчас противоположной его собственной творческой манере, выдержанность и корректность в общении с людьми – таковы неизменные черты его характера, проявлявшиеся на протяжении всей жизни.

Василий Иванович с большим почтением и благодарностью всегда отзывался об этом человеке и считал, что от него во многом зависела его дальнейшая композиторская деятельность. Беспристрастный и проницательный ценитель таланта, Федор Михайлович понимал, как важно поддержать, не дать погибнуть росткам нового, самобытного. Действительно, именно в это время Василий Агапкин начинает сочинять музыку. Поначалу небольшие вещи. Незрелые, наивные, но с подлинными проблесками, находками. А это означало – надо работать.

Василий работает без устали, увлеченно, фанатично, пытаясь восполнить пробелы своего музыкального образования. Его влечет к большому искусству, он с головой погружается в изучение классики. Пытается вникать в партитуры, представить себе звучание всего оркестра с листа нотной бумаги. Каждый день приносит ему открытия. Неожиданно для себя он обнаруживает, что многие классические произведения восходят к народной песне, начинает понимать простоту музыкального языка великих русских композиторов. Он постепенно постигает сущность гармонии и контрапункта.

Василий не замечает ничего вокруг. Он часами просиживает в маленьком душном классе медно-духовых инструментов на втором этаже, где помещался лишь рояль и едва можно было пройти боком к окну. Но что такое теснота, когда грудь легко дышит просторами «Псковитянки» и «Царской невесты», «Ивана Сусанина» и «Хованщины»? Римский-Корсаков, Глинка, Мусоргский, Чайковский – жизни не хватит, чтобы охватить всю мощь их гения, осознать глубинные истоки созданных ими полотен. Да разве слыхивал он раньше, скажем, об опере «Сказание о невидимом граде Китеже и деве Февронии» Римского-Корсакова? Одно название чего стоит. Вот они, истинные картины народной жизни, вот она, правда жизни! А как точно определяли композиторы свое творческое кредо в жизни! Прочитал у Мусоргского – все вдруг словно молнией озарилось: «Жизнь, где бы ни сказалась, правда, как бы ни была солона… вот моя закваска, вот чего хочу и вот в чем боялся бы промахнуться». «Такая музыка, – размышлял про себя Василий, – сближает людей, роднит их, делает близкими по духу». Только теперь он начинал понимать, что такое замысел композитора и идея произведения, как достигается мелодичность рисунка, как используются богатейшие лады – старинные, народные. Поражался, с каким совершенством владели классики инструментальным и вокальным письмом.

Изо дня в день: полуночные просиживания над книгами, наутро работа в полку, потом занятия в училище. Жизнь, когда в сутках не хватает часа, а в неделе – дня. Василий ни на что не сетует. Лишь на собственные опусы маловато остается времени. Да вот инструмента нет, фортепиано. Не на чем заниматься. Но это поправимо, денег они с женой подкопили. Ольга Алексеевна понимала, что хороший инструмент становится предметом первой необходимости в доме, и тайком уже вела переговоры с владельцами.

Много верст исходила по городу, много домов обошла. А ходить ей становилось все тяжелее. Агапкины ожидали ребенка. Наконец удалось в одном из купеческих домов высмотреть и сговориться по сносной цене о приобретении старого рояля. Инструмент был хоть и подержанный, но в хорошем состоянии.

В доме был большой праздник. Когда Василий сел за рояль в своей комнате, радость его была неописуема. Он никогда в своей жизни не играл на фортепиано с более красивым тоном. Даже Федор Михайлович Кадичев заглянул к Агапкиным полюбопытствовать на приобретенное сокровище и, пробежав по клавишам, просиял: «Как звучит! Действительно, отличный рояль».

В доме назревала еще одна радость – появление нового члена семьи. К этому событию Василий готовился давно, с трепетом и гордостью. Но радости не суждено было свершиться. Ребенок родился мертвым. Сколько дней и ночей безутешных рыданий, сколько долгих и тягостных минут отчаянья! Казалось бы, жизнь начинала налаживаться. А вот горе обрушилось с той стороны, откуда его не ждали.

Василий уходил из дома, бродил по центру города, сворачивал с главных улиц в переулки. Роскошные особняки сменялись старыми почерневшими домами. Но он шел, не замечая ничего вокруг. Моросил игольчатый и стылый дождь. Желтые листья, подхваченные неожиданным и резким порывом ветра, с размаху впечатывались в черноту дороги. Деревья, покачиваясь, издавали скрип, похожий на стоны плачущих детей…

Шел 1912 г. Жизнь текла без перемен. Но вот однажды осенним октябрьским утром Василий прочел в газетах о событиях, которые разыгрались на Балканах. Глаза лихорадочно выхватывали строчки. Балканы в крови. Балканы в пламени. Кровь орошает православные земли.

С утра до ночи Василий следил за новостями с Балкан. Болгария, Сербия, Греция и Черногория начали войну за освобождение Македонии от османского ига и окончательного изгнания турок с Балканского полуострова. Сердце сжималось от боли при одной мысли о жертвах. Свежа была собственная рана, но кровь, проливаемая братьями-славянами, заслонила личные беды, взывала к человечности и состраданию.

Разгоравшаяся на Балканах война вызвала в России волну самого широкого сочувствия к славянскому делу. Газеты пестрели воззваниями, сводками. По Варшавской железной дороге из Петербурга и Москвы, из других городов выезжали добровольцы, отряды сестер милосердия. На фронт ехали женщины. Они отправлялись в пекло, оставляя дом, землю свою, детей и любимых. Какое бремя страданий они приняли на себя! Помогали сиротам, на поле брани спасали раненых бойцов.

Василия потрясли сведения об участии в войне женщин. Он преклонялся перед их подвигом. Особенно поразил его факт, описанный в «Санкт-Петербургских ведомостях» за октябрь 1912 г. Василий сжал газету, да так и стоял с ней, не выпуская из рук. Там говорилось о том, как молодая девушка из Белграда Софья Йованович простым солдатом ушла на фронт и отважно сражалась в боях наряду с мужчинами. Отчаянно бесстрашная патриотка.

Горьковатый привкус пороха ощущался во рту. И здесь, в далеком Тамбове, стоны раненых и безутешный плач детей стоял в ушах. Ночи напролет Василий не смыкал глаз. У него разрывалось сердце от мучивших его дум. А думал он и о той простой сербской девушке, и о сестрах милосердия, и об оставшихся вдовах, матерях, невестах. Что он может сделать для них? Чем помочь? Ведь это общая беда, общее дело. Судьба единоверных славянских народов – и в сердце его и в помыслах. По первому же зову он как солдат встанет в строй.

Одна за другой перед его внутренним взором проходили картины проводов на фронт – разлука, призывный гудок паровоза, серые грубые шинели, бесконечный перрон… А впереди дым пожарищ, сироты, вдовы. Но на дело воины идут праведное, справедливое. Значит, все народ вынесет, все выдюжит, выстоит и победит.

Василий садился за рояль, брал аккорды. Тишайшее пианиссимо вдруг взрывалось громогласным форте. Звуки переполняли его, рвались наружу. Записывал быстро на обрывках бумаги. Словно живой, перед ним возник образ простой славянской женщины. Взгляд ее больших голубых глаз, таких близких и родных, был полон слез, но не слез отчаянья и безысходности, а светлых слез надежды. Она смотрела куда-то вдаль, и виделся ей любимый ее солдат, быть может, идущий в свою последнюю атаку. И не было такой силы, которая могла бы одолеть ее волю, ее веру в жизнь, в торжество добра. Это сама мать-отчизна провожала на битву и верно ждала своих сыновей.

В те далекие октябрьские дни 1912 г. 28-летний музыкант впервые осознанно и с такой силой проникся высокими патриотическими чувствами. И родили они гимн великому человеческому состраданию к боли.

Неизвестно, долго ли создавалось произведение, да это и не столь важно. Можно предположить, что процесс сочинения измерялся часами, но такими, за которыми стояла вся жизнь Василия Агапкина, история его рода.

Создан был марш, назывался он «Прощание славянки» и посвящался всем славянским женщинам…

Долгий период тоскливой пасмурной осени кончился неожиданно. Пошел снег, стукнул легкий морозец, который сразу сковал уличную грязь и привел все в порядок. И хотя небо покрывали обложные тучи, но чаще проглядывало солнце, его исполинской силой раздвигался свинец небосклона, и яркие лучи, пробив черную толщу, возвещали миру о радости, надежде и торжестве жизни.

Сообщения в газетах становились все отраднее. Как говорят в народе, коршун – не сокол. И от него полетели перья. Болгары нанесли ряд серьезных поражений турецкой армии. Сербы освободили Македонию, часть Албании. Греки заставили капитулировать турецкий гарнизон в Салониках. К началу декабря турецкая армия была почти полностью выбита с Балкан. Славяне гнали ненавистных поработителей до самого Константинополя (Стамбула). Их вдохновляла на победу и музыка боевых маршей.

В ноябре у Агапкиных родилась дочь, которую назвали Ниной. И было нечто символичное в рождении новой жизни. Марш был тоже рожден для жизни, для счастья человека…

Автор «Прощания славянки», плоть от плоти простых людей, создал произведение, близкое и понятное народу. Марш быстро облетел Россию. Он стал необходим людям, в нем черпали они нравственные и духовные силы.

Написанное для фортепиано, сочинение было позднее оркестровано Яковом Богорадом, партитура и клавир выпущены в свет издателями Москвы и Санкт-Петербурга.

Марш возбуждал интерес у профессионалов и любителей. О нем говорили, спорили и маститые и начинающие музыканты. Что же удивило всех и заставило заговорить об этом произведении?

Не успел разойтись тираж партитуры, а музыканты уже подметили его необычность. Необычна сама тональность марша – ми-бемоль-минор. Она редко встречается в этом музыкальном жанре, располагая скорее к печальной раздумчивости, нежели к бодрости и веселью. Агапкин использует тональность в новом качестве. От выражения настроения грусти он возвышает ее до торжественных, оптимистических нот.

Минорная тональность пронизывает все темы марша. Казалось бы, это должно привести к монотонности звучания. Но ничего подобного не происходит. Наоборот, использование единой тональности только усиливает доходчивость восприятия. Все части, вся ткань произведения как бы проникнуты одним строем мыслей, одними чувствами.

Что еще удивляло слух музыкантов? Марш начинается песенной мелодией, развивается линия чисто песенного склада. Распевно идет, трогательно-нежно. И это весьма редкое явление для начала маршей. Плавно льется мелодия – продолжается лирическая тема. Обычно маршам свойственно подчеркивание каждого такта. Здесь же этого резкого акцента нет, ритм приглушен, хотя и сохранен музыкальный рисунок марша. Печаль, расставание чувствуется в этой простой и душевной мелодии. Интонация марша как бы овеяна грустью.

Начинается следующая тема. Ее мелодическая линия скачком идет снизу вверх на большой интервал. Общая тональность становится торжественно-возвышенной, прославляющей жизнь. Постепенно тема звучит лиричнее, вступают в перекличку флейты, кларнеты, гобой.

Тема развивается, приобретает новые краски. Она опять напевна с оттенком грусти, но грусти уже просветленной. Мелодию эту ведут инструменты, обладающие бархатным, мягким звучанием: баритон, валторна.

Но вот в нее врываются яркие трубные интонации. И снова победоносное утверждение оптимистической и нетленной веры в жизнь…

История сохранила запись исполнения марша оркестром, которым руководил сам композитор. Агапкин стремился к тому, чтобы музыка звучала максимально приближенной к первому исполнению марша в 7-м запасном кавалерийском полку в Тамбове, где тогда служил композитор. Видимо, он считал это исполнение наиболее удачным.

Слушая записанное на пластинку авторское исполнение марша, я живо представил себе картину: солдаты уходят на фронт. В рассветной дымке полки на перроне, грубые солдатские шинели, штыки винтовок, серое, словно каменное небо, тянет паровозной гарью, стылым воздухом. Вот сипло и надрывно взревел паровоз…

Вдруг словно небеса упали, откуда-то из глубин вырвались густые, торжественно-мужественные и вместе с тем чистые, светлые звуки марша. Была в них и боль, но с надеждой на лучшее, и радость, но с невыплаканными слезами. В каждом звуке, в каждом нарастающем такте марша слышалось биение горячего сердца, исполненного любви к своей Отчизне, к своему народу. Невольно подумалось: да ведь с такой музыкой можно и в бой, можно и жизнь свою отдать за правое дело. И меня охватило чувство гордости – эта музыка родилась на моей земле! Я увидел сподвижников Фиделя Кастро, которые шли на штурм казарм Монкада с гимном на пламенеющих устах «За правду сражается народ»… Вспомнились слова из песни Глеба Максимилиановича Кржижановского «Варшавянка»:

А «Священная война» А. Александрова? Песня эта, подобно комбату поднимала бойцов в атаку под свист пуль и снарядов.

Ничто не рождается на пустом месте… Веками складывались традиции военной музыки. В периоды наивысших и тяжелейших испытаний эта музыка становилась искусством сражающимся, ведущим народ на ратные подвиги. Вот слова Александра Суворова: «Музыка в бою нужна и полезна, и надобно, чтобы она была самая громкая… Музыка удваивает, утраивает армию. С распущенными знаменами и громогласной музыкой взял я Измаил…». В традициях русской военной духовой музыки написан и марш «Прощание славянки».

Лучшие произведения военной музыки вне времени, принадлежат истории, являются ее музыкальной летописью. И сегодня мы поражаемся глубине захвата ими целых исторических пластов. Но о многих ли сочинениях можно сказать, что они обладают такой новизной и современностью звучания в наши дни, как марш «Прощание славянки»? С одной стороны, марш – произведение классическое и принадлежит оно мировой культуре. Он нередко исполняется в концертах и воспринимается как искусство высокое, нетленное. Но есть и другое удивительное свойство этой музыки. Написанный вот уже больше века назад, марш сегодня входит буквально в повседневную жизнь людей. Он – в нашем строю, в буднях наших дел, в гуще событий – и общих, и личных. Проводы новобранцев, проводы кораблей, проводы студенческих отрядов, народные празднества… Он исполняется в армии, звучит во многих кинофильмах и спектаклях, телевизионных и радиопередачах. Видно, что-то очень сокровенно личное несет в себе патриотический накал этой музыки. Непосредственность, свежесть восприятия марша сопутствует ему на всем протяжении его воистину триумфального шествия, начиная с момента сочинения в 1912 г. и до наших дней.

Когда началась Первая мировая война, марш вселял оптимизм в души женщин, провожавших своих мужей и отцов на кровопролитную бойню. Звучал так, как будто был написан специально для этих проводов на войну. Известный советский историк Н. Яковлев в своей монографии «1 августа 1914» писал: «По тротуарам несметные толпы провожающих обрамляют сизую щетину штыков. На перроне торопливое прощание, бледные заплаканные жены благословляют офицеров, вешают на шеи ладанки с зашитыми святынями. И гром оркестров, замечательная русская военная музыка, не имеющая равной в мире, за счет которой еще Наполеон относил многое в победах российского оружия. Но кто возьмется сказать, почему с началом той войны все чаще звучал хватающий за душу марш «Прощание славянки»?»

С такой же неослабевающей силой марш исполнялся в годы Гражданской войны и Великой Отечественной. И теперь, в наши дни, и в нашей стране, и за рубежом произведение это звучит современно и мощно, взрываясь теми же патриотическими чувствами, с которыми шли наши отцы и деды в атаки, отстаивали Россию.

В начале 1950-х гг., спустя несколько десятилетий после написания марша, Василий Иванович Агапкин дал краткую характеристику своего творения. Вот этот текст: «Марш «Прощание славянки» был мною написан накануне Первой мировой войны под влиянием предшествующих событий на Балканах… Марш посвящен женщинам-славянкам, провожающим своих сыновей, мужей и братьев на священную защиту Родины.

В мелодии отражено лирически-мужественное прощание. Я преследовал цель, чтобы она была проста и понятна всем. Марш – патриотический, исполнялся и в Гражданской, и во Второй Отечественной войнах».

Шел 1915 г. И опять настала весна. Василию вольно и легко дышится: все четыре года обучения он хорошо и много работал. Сочинительство постепенно становится для него высшей формой творческого самовыражения и самораскрытия. Но и игру на трубе Василий тоже не забывал, оттачивая исполнительское мастерство до виртуозности.

Он неотступно шел к цели, которую ставил перед собой. Когда в жизни что-то зависело от него самого, он принимал крутые решения и говорил сам себе твердо, отрезая раз и навсегда: «Я это сделаю». Никаких сомнений и колебаний, никакого разъедающего самокопания и скепсиса. Можно представить себе Василия в спортивном состязании, требующем предельного напряжения душевных и физических сил. Будь он, например, штангистом. Подходя к помосту, Василий не поддался бы страху, не размагничивал бы себя напрасными мыслями, нет, дескать, не подниму, не под силу, а просто-напросто подошел бы к штанге и рванул вес, вкладывая всю свою силу и памятуя о том, что продолжает род своих могучих предков.

Так и здесь. Он сказал себе: «Я должен стать настоящим мастером, должен работать в два раза больше самого способного трубача в училище». И свято выполнял сказанное самому себе.

Но что такое настоящий мастер в искусстве? «Неважный исполнитель играет весьма усердно на сцене, изо всех сил старается, – как-то заметил Василию на занятиях Федор Михайлович Кадичев. – Все присутствующие получают представление о том, как он много работал и репетировал. А ведь процесс труда должен оставаться за сценой, скрытым от глаз зрителя. Игра настоящего музыканта легка и непринужденна. Что за этим стоит, пусть знают лишь сам исполнитель да его учителя».

Слова своего любимого учителя Василий запомнил крепко, на всю жизнь. Совершенствуя технику, Василий одновременно добивался проникновенности в исполнении. Игра должна трогать души людей, а значит, в нее надо вкладывать всю страсть, все горение души собственной.

Прошло время, и Василий Агапкин становится в ряд лучших исполнителей на трубе.

В открытое окно ворвался май, шумно и молодо заговорил о себе буйством молодых побегов, разноцветьем лугов и полей, раскрепощенным бегом вод. И это рождение нового в природе как нельзя более перекликалось с ощущением нового порога в жизни молодого человека, только что успешно окончившего Музыкальное училище. В свидетельстве номером 77, выданном Агапкину, типографским способом набрано:

Попытаемся передать атмосферу того времени, полного энтузиазма и буквально фонтанирующего эмоциями, опираясь, разумеется, на факты.

Снова, как всегда, в жизни явился май, зазеленел, зазвенел на все лады своей могучей песнью. Но это был особенный май – май 1918 г.

Чистое, безбрежно-синее небо первого свободного праздника победившей революции. А на Кремлевской башне на фоне синевы трепещет красный флаг – символ первого в мире государства рабочих и крестьян России.

Всюду митинги, демонстрации. На площади Революции, на Серпуховской, на Советской площадях. Дружно звучат «Смело, товарищи, в ногу», «За власть Советов», «Дубинушка».

Всюду флаги, транспаранты, на которых начертано: «Защита революции от международных хищников – долг каждого революционера!», «Да здравствует мировая коммунистическая революция, освободительница всех трудящихся!»

Оживленно, шумно, красочно. И лишь изредка, если прислушаться, звучат выстрелы, предвещающие, что братоубийственная война еще впереди.

Под красными знаменами и музыку духовых оркестров от Тверской заставы на Ходынку движутся плотные колонны красноармейцев – пулеметчики, артиллеристы, кавалерия. Там, на Ходынском поле, должен состояться большой военный парад. Кажется, вся Москва двинулась туда, и поле превратилось в центр праздника. Отовсюду, словно речки к морю, стекаются к нему людские потоки. С аэропланов сыплются тысячи праздничных листовок. На самом поле выстроились войсковые части, выстроились в неоглядном каре, в середине которого – трибуна.

Все ждут. Все стало одним сплошным ожиданием, ожиданием Ленина. И вот наконец он появился. Его сразу окружила огромная толпа. Вождь трудящихся поздравляет с праздником, со многими здоровается за руку. Он обходит строй войск и поднимается на трибуну. Начинается парад. Под звуки военных маршей проходят части, полки. Стройно, с геометрической точностью идут войска, колонна в колонну. Оркестр заиграл еще увереннее, еще громче. Дирижировал им на первом военном параде страны Советов 1 мая 1918 г. здесь, на Ходынском поле, Л.А. Петкевич – старейшина духовой музыки, до революции – капельмейстер оркестра 11-го драгунского Фанагорийского генералиссимуса князя А.В. Суворова полка, который в полном составе перешел на сторону советской власти. Как свидетельствует Е.В. Стасова, чувствами радости и гордости переполнялось сердце вождя, хорошо знавшего и ценившего военную духовую музыку. С воодушевлением оркестр исполнил тогда старинные марши «Герой», «Егерский», «Суворовский марш», «Кавалерийская рысь», марш «Богдан Хмельницкий» и Л. Петкевича «Фанфарный марш». Среди них наряду с другими звучал и марш «Прощание славянки». Больше часа, как засвидетельствовано в хронике событий тех лет, продолжался этот необычный парад.

Советская власть в Тамбове была провозглашена в марте. Новая жизнь ворвалась и в судьбу штаб-трубача. Революцию Агапкин принял сразу, без колебаний. Его увлек порыв, вихрь новой жизни. Он безоговорочно стал на сторону революционных баррикад.

Рассказывает младший сын Василия Ивановича – Игорь Васильевич: «Отец ушел в Красную армию добровольцем. Он понимал, что отстаивать революцию придется не только игрой на трубе, но и с винтовкой в руках. Ему тогда говорили некоторые, что, мол, при царе-то он, может быть, и лучше бы жил, ведь зарабатывал-то прилично. Василию Ивановичу такие вопросы были, мягко выражаясь, просто неприятны. Внутренне негодуя, отвечал спокойно и твердо: «Происхождение такое у меня. Рабоче-крестьянское…»

До 20 марта 1918 г. В.И. Агапкин служил в 7-м запасном кавалерийском полку. Затем началась реорганизация царской армии. Агапкин добровольцем вступает в Красную армию и назначается капельмейстером 1-го Красного гусарского Варшавского полка.

Да, теперь он – капельмейстер. Однако не для игры в садах и парках. Время пришло другое. Призывные звуки военной музыки становились кличем к борьбе.

18 февраля 1918 г. австро-германские милитаристы под предлогом защиты националистической Центральной рады вторглись на Украину и двинули в наступление войска по всему фронту. В марте была оккупирована Одесса. Позже – Киев, Екатеринослав, Чернигов, Полтава.

21 февраля 1918 г. было опубликовано обращение Совета народных комиссаров «Социалистическое отечество в опасности!», в котором говорилось, что «все силы и средства страны целиком предоставляются на дело революционной обороны… Священным долгом рабочих и крестьян России является беззаветная защита Республики Советов против полчищ буржуазно-империалистической Германии». В эти же дни создается Красная армия.

Везде полыхает. Войска Антанты, белогвардейское движение.

Два года Василий Агапкин в составе 1-го Красного гусарского Варшавского полка сражается на фронтах Гражданской войны. Сначала на Южном, затем на Западном. К сожалению, мы не располагаем документально зафиксированными описаниями пути военного оркестра полка, в котором служил Агапкин. Никто тогда не задавался такой целью. Однако можно ясно представить себе, в чем заключалась миссия военных музыкантов в годы Гражданской войны, обратившись к некоторым, пусть весьма кратким, сводкам и заметкам из газет. Вот выдержки из фронтовых газет того времени. 4 июля 1919 г. газета «Красный воин» писала о взятии нашими войсками Красноуфимска: «1-й батальон полка с криками «ура» под звуки военной музыки бросился в атаку и этим поднял боевой дух красноармейцев и поддержал общее наступление наших войск, которое завершилось взятием города. Противник в панике отступил».

Газета «Красный кавалерист» за 1919 г.: «Бригада получила боевой приказ вступить в бой с польской шляхтой. Перед началом наступления громкие звуки полковых оркестров оглушили окружающий лес, долины и овраги. В один миг полки стремительно бросились вперед на засевшего в селе врага. Белые банды не выдержали стремительного наступления красных кавалеристов и обратились в бегство».

Газета «Солдат революции» за 30 марта 1919 г.: «Бригадный оркестр заиграл «Интернационал». Грозно загремели десятки наших орудий, и бойцы бригады стремительно начали растягиваться в цепь. Вскоре необъятная степь представляла грандиозную картину. Гремела музыка, воздух сотрясался от разрывов снарядов и ружейно-пулеметной стрельбы. Заметив движение наших войск, противник пришел в замешательство и начал отступать».

Храбрость, дисциплина, мотивированность отличали бойцов Красной армии. Конечно, и музыканты не были на фронте на каком-то особом положении. Вместе со всеми, всегда на передовой, они вдохновляли, поднимали моральный дух воинов патриотической музыкой, одновременно подавляя психику врага. А когда нужно было, брали вместо трубы винтовку.

Все выдюжил, все перенес Василий Иванович. Выпали на его долю и тяжкие походные испытания, и кровопролитные бои, и потеря товарищей. Сквозь огненный шквал прошел, но обошлось без ранений.

Однако не только от пуль и снарядов страдали и гибли люди. Косили болезни. Свирепствовал тиф, который настиг и Василия Ивановича. Средств борьбы с тифом в то время практически не было. Все зависело от организма: справится он с болезнью или нет. Много дней и ночей в бреду и поту боролся Василий Иванович с болезнью. Била лихорадка, температура достигала почти критической отметки. Жизнь его висела на волоске. В беспросветной пелене затуманенного сознания лишь слабыми искорками вспыхивали звуки отцовской дудочки.

В борьбе со смертельной болезнью мучительно шли дни и недели. Наконец Василию Ивановичу полегчало. Трудно сказать, что же спасло: армейская закалка, сила воли и духа, а может быть, и помогла сокровенная музыка детства? Как бы там ни было, болезнь отступила. Однако организм его сильно сдал, ослаб. Необходимо было поправить здоровье. После выздоровления Василий Иванович получает двухмесячный отпуск в Тамбов.

Обильный цветением стоял май 1920 г. Яблоневый аромат города-сада носился в воздухе. Прогреваемое солнцем небо голубым всеобъемлющим светом заливало землю.

Жизнь постепенно начала входить в мирное русло: из Крыма эвакуировались остатки белогвардейской армии барона Врангеля, на Западном фронте завершалась польская кампания, интервенция отступала.

Однако положение оставалось непростым вследствие засухи и неурожая в 1920 г., в результате чего летом вспыхнул крестьянский мятеж.

В 1920 г. Агапкин добровольно поступил в органы НКВД СССР, где служил капельмейстером оркестра войск ВЧК в г. Тамбове.

Чтобы лучше представить себе то огненное время, в котором жил и работал Василий Агапкин, подробнее остановимся на Тамбовском восстании 1920–1921 гг.

Это было крупное вооруженное выступление крестьян – середняков и бедняков – против диктатуры большевиков. Но политический итог этого восстания был неожиданно благоприятным для развития страны – советская власть была вынуждена поменять политику «военного коммунизма» на новую экономическую политику. Возник НЭП.

Каковы же основные причины к тому, что мирные крестьяне взялись за вилы? Дело в том, что в Тамбовской и частично в Воронежской губерний политика «военного коммунизма» проводилась особенно жестоко – у крестьян силой оружия изымались практически все запасы хлеба и других продуктов, что обрекало крестьянские хозяйства с их большими семьями на голодную смерть. Конфискованные у крестьян продукты пускали на обеспечение городов и Красной армии. Но как выжить крестьянам, об этом никто не думал. Вот против такой варварской политики большевиков и восстали крестьяне. Продразверстка не оставляла шансов на выживание.

Действовали многочисленные вооруженные отряды, задача которых сводилась к насильственному изъятию у крестьян прежде всего хлеба, а Тамбовский край богат был именно хлебом. В то же самое время проводилась чудовищная политика разрушения церквей, гонения на священников. Это все происходило в местности, где народ был верующим, православным. Такое терпеть было нельзя. Усугубляла положение крестьян и засуха в 1920 г. Крестьяне готовы были бороться за свое существование.

Это стихийное недовольство крестьян политикой большевиков было направлено в русло вооруженной борьбы неким левым эсером, бывшим народным учителем, сидевшим в тюрьме при царизме, бывшим начальником уездной милиции города Кирсанова А. Антоновым. Он и собирал отряды повстанцев, которые выросли в целую армию, к 1921 г. насчитывающую 40 тыс. человек. Мятежники громили коммуны, совхозы, убивали советских и партийных начальников, разрушали железные дороги, по которым продовольствие доставлялось в центральные районы страны.

Чтобы предотвратить дальнейшее ухудшение социально-экономической ситуации и несколько снять недовольство населения, правительство Республики Советов решило в кратчайшие сроки заменить грабительскую продразверстку натуральным налогом. Было выпущено обращение к крестьянам, в котором говорилось об отмене продразверстки и разрешении торговать и обменивать продукты.

В марте 1921 г. была образована Полномочная комиссия ВЦИК во главе с В. Антоновым-Овсеенко. С фронтов снимались целые части на борьбу с мятежниками, поскольку заканчивались боевые действия Гражданской войны. 27 апреля 1921 г. Политбюро ЦК РКП(б) приняло постановление о ликвидации «банд повстанцев» в Тамбовской губернии. Руководить этой операцией был назначен М. Тухачевский. В его подчинении находились бригады Г. Котовского, Н. Какурина, И. Уборевича.

Всего в рядах красноармейцев насчитывалось 100 тыс. человек. Кавалерийская бригада Котовского, которая 1 мая 1921 г. выгрузилась на станции Моршанск, уже через несколько дней начала зачистку территории от мятежников. Летом разрозненные отряда Антонова были окончательно ликвидированы.

Оркестр Агапкина находился при штабе войск в Тамбове. Василий Иванович организует студию – центр подготовки духовых музыкантов для военных частей.

Оркестр под управлением Агапкина выступает перед красноармейцами с концертами. Дирижер стремится к тому, чтобы и репертуар оркестра, и его исполнение помогали поддерживать высокий моральный дух воинов, который в конечном счете решает исход боя. Музыка тогда была призвана мотивировать бойцов молодой советской власти, вдохновлять на «борьбу за светлое будущее».

Стихли орудийные и оружейные залпы Гражданской войны. Наконец-то наступило первое послевоенное лето 1922 г. В это лето Агапкинский оркестр простился с Тамбовом. Оставались последние выступления в городском парке, прощальный концерт, на который высыпал чуть ли не весь город, так велика была любовь людская и признание.

Впереди Агапкина ждала Москва, больший размах в работе, встреча с новыми людьми, свои радости и печали. Открывались новые возможности.

Он едет не один. С ним жена с годовалой Азой на руках и десятилетняя Нина.

После неторопливого Тамбова столица закружила в вихре дел и событий. В это время идет бурный процесс укомплектования музыкальных коллективов в армии. Определяются штаты полковых оркестров. Решается извечная проблема нехватки инструментов. Приказом Реввоенсовета республики от 27 декабря 1922 г. вводятся посильные ассигнования воинским частям на приобретение инструментов.

Василию Ивановичу до всего есть дело. Во все вникает он лично. Ездит за инструментами сам. Налаживает быт музыкантов. Устанавливает контакты с ведущими военными дирижерами и композиторами того времени.

Жизнь сталкивала его с большими музыкантами, общение с которыми раздвигало горизонты его представлений о музыкальной культуре. Своими произведениями, деятельностью своей люди эти влияли на мысли и чувства, творческие искания композитора. Многие из них становились его верными друзьями и соратниками.

За помощью, за советом идет он в Московскую консерваторию. В то время в консерватории не были еще организованы военно-капельмейстерские классы (они будут учреждены в 1928 г., Военно-дирижерский факультет – в 1935 г.), и педагоги консерватории – специалисты в области военно-духовой музыки – были рассредоточены по разным классам. Агапкин знакомится с преподавателями консерватории, но особую привязанность испытывает он к Александру Васильевичу Александрову, преподававшему тогда музыкально-теоретические дисциплины. Встрече со своим знаменитым земляком (Александров родился в Рязанской губернии), автором в будущем Гимна Советского Союза и «Священной войны», суждено было вылиться в добрые отношения двух военных музыкантов. И когда что-то не ладилось у Агапкина, он, не колеблясь, обращался прежде всего к Александрову, который с неизменным вниманием и тактом поддерживал и словом и делом, щедро делился с ним своим многогранным опытом. Оба навсегда сохранят друг к другу это чувство взаимного уважения и симпатии.

Особо хочется сказать о знакомстве композитора с Семеном Александровичем Чернецким, служившим тогда в Петрограде, но часто приезжавшем в Москву. Бывший капельмейстер в царской армии, выпускник Петербургской консерватории, после Великой Октябрьской социалистической революции Чернецкий добровольцем вступает в Красную армию. В годы, о которых мы рассказываем, он был инспектором оркестров Петроградского военного округа, а с 1924 по 1949 г., почти до конца своих дней (умер он в 1950 г.) – бессменным инспектором военных оркестров Советской армии. Автор многих талантливых произведений, таких, например, как марш «Слава Родине», «Марш гвардейцев-минометчиков», «Марш танкистов», «Парад», он внес значительный вклад в развитие военно-духовой музыки в нашей стране.

Здесь нельзя не сказать о самом теплом, искреннем отношении друг к другу этих двух музыкантов. Судьба не раз сводила их вместе как участников важных, а порой исторических событий. Им довелось управлять сводным оркестром на Параде Победы в 45-м. Тогда Чернецкий стоял за дирижерским пультом, а Агапкин руководил фанфаристами и барабанщиками. А сколько раз Семен Александрович в дни знаменательных для страны торжеств вручал дирижерскую палочку Агапкину! Это был высший знак доверия человеческого и профессионального – передавалась она в надежные руки…

Долгие часы просиживал Агапкин на репетициях родственных ему оркестров, дирижерами которых были Ф.И. Николаевский и А.Я. Мещеряков.

Все свое свободное время он тратит на знакомство с искусством во всех его видах, неисчерпаемое богатство которого открылось ему в Москве. Жадно набрасывается он на любую возможность попасть в театр, оперу или балет, на концерт симфонического оркестра. Особенно волнуют его темы русской старины, эпические музыкальные полотна Глинки, Бородина, Чайковского, Римского-Корсакова. Он идет в Третьяковку, чтобы постоять у картин Васнецова, Сурикова, Савицкого, Шишкина, Поленова, Верещагина. Именно эти художники затрагивали глубинные струны в его душе. Их герои перекликались с музыкальными образами, созданными великими отечественными композиторами. В то время зарубежное искусство, восхищая порой своим мастерством, не могло захватить его целиком. В русской культуре находит он для себя источник духовной и нравственной силы.

Все, что видело острое зрение Агапкина, улавливал его слух, все, до чего доходил своим сознанием и чувством, он не затаивал в себе, а делал достоянием коллектива, живущего одними печалями, радостями, одними устремлениями.

Не только к профессиональной подготовке и расширению культурного кругозора своих подопечных сводились усилия руководителя оркестра. Первостепенным делом являлось их политическое воспитание. «Разве может музыкант в моем оркестре, как и любой гражданин молодой республики Советов, – был убежден Василий Иванович, – не знать, чем живет страна, какие могучие силы, преобразующие мир, заложены в самом справедливом и гуманном обществе на свете, обществе первой коммунистической формации. Классовая борьба не затихает, она обостряется, и надо быть убежденным борцом, готовым всегда дать отпор любым проискам врага…» Сознательное, организованное действие удесятеряет силы.

В рядах строителей новой жизни был и небольшой коллектив оркестра В.И. Агапкина.

Год 1927-й. Страна вступила в первую пятилетку. Уверенно выстукивали машины в цехах ритмы нового трудового дня. Первые отечественные тракторы, гидроэлектростанции, тонны угля и стали сверх нормы, сверх плана. Трудовые почины. Последнее слово за людьми, их энтузиазмом, их энергией. На глазах отсталая сельскохозяйственная страна превращалась в развитую промышленную державу. Жизнь рождала и новые дела, и новые песни, а песни старые приобретали новую окраску. Время привносило свои неповторимые черты.

Агапкин много выступает со своим оркестром, участвует в смотрах оркестров гарнизона, записывается на радио. На летний сезон оркестр прочно обосновывается в чудесном старинном парке «Сокольники».

И снова репетиции, репетиции, проработка деталей. Стремление к мелодической выразительности и завершенности, к внутренней упругости ритма, к новизне гармонии. Дирижеру хватало терпения работать с каждым, подтягивать отстающих до высокого уровня мастерства лучших оркестрантов.

Работа поглощала Агапкина всецело, почти не оставляя времени на личную жизнь. Но вот что странно. С некоторых пор, даже в те редкие дни, когда не было особой нужды подолгу засиживаться, Василий Иванович с горечью обнаруживал, что не спешит домой. Когда это произошло? Конечно, не сразу. Но капли, как известно, точат камень. Что-то надорвалось, дало пока незаметную трещину, и процесс оказался необратимым.

Распалось, рассыпалось то, что совсем еще недавно казалось ему незыблемо прочным. Надежды на долгую и счастливую совместную жизнь оказались иллюзорными. Трудно сказать, что же все-таки разрушило их семейную общность. «… Каждая несчастливая семья, – писал Лев Толстой, – несчастлива по-своему». Как видно, не сумели они по-настоящему понять друг друга, сохранить то, что их сблизило. Как поется в народных песнях, не уберегли, не согрели, дали замерзнуть цветку в зимнюю стужу. Супруги разошлись.

Василий Иванович особенно много работал в это трудное для него время. На все свои жизненные несчастья и беды он всегда отвечал работой. Лишь в ней он находил и отдохновение души, и радость, а порой и спасение. И она оставалась верна Василию Агапкину до конца его дней.

Дети Василия Ивановича подрастали. И никто из них никогда не был обделен ни отцовской лаской, ни отцовской заботой. Старшая дочь Нина, пока не вышла замуж, жила с отцом, работала картографом, но жизнь ее оборвалась рано: в 33 года она умерла от туберкулеза. С ним жил сын Борис, родившийся в 1923 г.

Его одиночеству не суждено было длиться долго. Вскоре он встретился со своей будущей женой, с которой впоследствии прожил все оставшиеся 36 лет. Людмила Владимировна (девичья фамилия ее – Кудрявцева) вспоминала, что их знакомство произошло летом 1927 г. в Сокольническом парке. Родом она из потомственной семьи военных. Отец ее, офицер, сложил голову в Первую мировую войну. Мать тоже умерла рано. Осиротев, Людмила начала работать в Совете в отделе по борьбе с хищениями. Вечерами ходила с подругой в излюбленный ими парк «Сокольники». Спокойная миловидная женщина, она как-то сразу пленила душу музыканта, который был старше ее по возрасту (ей шел тогда 23-й год). Рассказывая мне о далеком незабываемом прошлом, Людмила Владимировна, уже больной человек преклонного возраста, начинала вся светиться тихой радостью. «Это был особенный человек, – говорит она. – В нем привлекало многое. И его манера держаться – подтянуто, с достоинством, и его словно гипнотизировавший все и всех вокруг талант музыканта. А его удивительная способность следить за собой: на нем всегда все сверкало, все было отутюжено и белоснежно. В характере его уживались твердость и доброта. Перечислять достоинства Василия Ивановича можно бесконечно. Тогда важно было одно: я влюбилась и жизнь свою не представляла без него…»

Они поженились 3 февраля 1928 г., и всю жизнь Людмила Владимировна оставалась его верной спутницей. Василий и Людмила в долгом жизненном пути были друг для друга надежной опорой.

Василий Иванович окрылен, он ощущает прилив новых сил, он будто заново зажил. Теперь-то у него все ладится! С неиссякаемым трудолюбием он работает по 10–12 часов в день, не щадя себя. Была то внутренняя потребность, рожденная и приподнятостью личного настроения и сознанием гражданского долга.

Растет мастерство музыкантов оркестра. И это не могло быть не замечено в музыкальном мире. Об оркестре заговорили, он стал приобретать известность.

В те годы весьма часты и популярны были всевозможные смотры, прослушивания. Работали компетентные художественные жюри, которые старались выявлять все самое лучшее в исполнительском искусстве оркестров. Не была обойдена и деятельность Василия Ивановича. Отмечались плоды его долгого кропотливого труда – возросший исполнительский уровень оркестра, воспитание новых молодых талантов, многие из которых впоследствии сами становились дирижерами и композиторами. И как зримое свидетельство признания успехов в работе – награды, почетные памятные подарки.

В мае 1928 г. в Центральном доме Красной армии состоялся очередной представительный Конкурс военных оркестров Московского гарнизона. Агапкину был вручен почетный отзыв. В отзыве, отпечатанном типографским способом и подписанном заместителем народного комиссара по военным и морским делам от имени Революциионного военного совета Сергеем Сергеевичем Каменевым, а также авторитетнейшими музыкантами, членами художественного жюри – Ипполитовым-Ивановым, Чернецким и Эккертом, говорилось: «Выдано капельмейстеру оркестра т. Агапкину Василию Ивановичу в том, что выступивший 29-го мая 1928 г. на Конкурсе военных оркестров Московского гарнизона в ЦД РККА оркестр под его управлением выказал следующее:

1. Серьезный разносторонний музыкальный репертуар.

2. Художественное, полное выдержанности исполнение.

3. Динамические оттенки в пьесах программного характера».

Можно представить, как приятно было Агапкину получить такой документ из рук заместителя наркома, ощущать тепло рукопожатий видных мастеров музыкальной культуры.

С одним из членов жюри конкурса Фердинандом Фердинандовичем Эккертом Агапкин был знаком раньше, посещая репетиции Образцового военного оркестра РСФСР, бывая на его выступлениях. Было чему поучиться у этого истинного знатока духовых оркестров. Но не только мастерство дирижера привлекло Агапкина в Эккерте. Фердинанд Фердинандович – фигура яркая, незаурядная во многих отношениях. Валторнист-виртуоз, профессор Московской консерватории, дирижер Театра музкомедии, композитор. Необычна его внешность. Высокого роста, могучего телосложения, с умными, острыми глазами, пристально смотрящими сквозь стекла пенсне, со стрелками пышных и длинных усов. Большой, может быть, даже громоздкий внешне человек с немного неуклюжими движениями, он неожиданно преображался за дирижерским пультом. Агапкин дивился легкости, изящности и пластичности каждого жеста дирижера.

Скупой на похвалы, педантичный и сдержанный по натуре, Эккерт не удержался тогда при вручении почетного отзыва – пожал горячо руку изумленному капельмейстеру и произнес со своим характерным пражским акцентом, отчетливо выговаривая каждое слово: «Игра вашего оркестра не только доставляет радость, но и возвеличивает славу нашего искусства. Всегда помните об этом».

Отмечались успехи и иными наградами. В те времена исключительно почетным считалось получение именных часов или каких-либо других вещей с дарственными надписями. В 1927 и 1932 гг. В.И. Агапкин награждается серебряными портсигарами, а в 1932 и 1933 гг. – золотыми часами. В свидетельстве Объединенного государственного политического управления при Совнаркоме от 17 декабря 1927 г. написано: «В ознаменование десятилетия боевого органа диктатуры пролетариата ВЧК – ОГПУ и за долголетнюю работу в органах Агапкин Василий Иванович награждается серебряным портсигаром с надписью: «За преданность делу Пролетарской Революции».

Наградами Василий Иванович гордился, дорожил. Признание его трудов воодушевляло, оно укрепляло уверенность в том, что он нужен людям, ради которых жил и работал. Потому и считал главной наградой для себя в жизни – найти новый талант среди учеников, помочь его мужанию, воспитать настоящего музыканта и человека, что для Агапкина-учителя было всегда неотделимо…

В 1928 г. В. Агапкин направляется на работу в Болшевскую коммуну…

Однако перед тем как рассказать о многотрудной и чрезвычайно интересной миссии Василия Ивановича в деле воспитания болшевских коммунаров, думается, следует коснуться предыстории зарождения коммун в республике Советов.

Тяжелое наследство оставила нашей стране Гражданская война. Разруха, голод, болезни, многие тысячи загубленных жизней. После окончания войны в полный рост встала проблема беспризорников. Более четырех миллионов немытых, нечесаных и голодных, с болезненно горящими глазами мальчишек и девчонок бродяжничали, скитались без дела и часто становились на преступный путь.

Быть ли терпимым к их образу жизни – воровству, хулиганству, в сущности, преступным действиям? Как их исправить? Быть может, посадить за решетку подростков, добывающих себе на хлеб незаконным путем? Разные были мнения, разный подход к разрешению нелегкой проблемы. Некоторые убежденно считали панацеей от этого бича времени, детской преступности, суровое наказание, даже за мелкие проступки. Наказание виновных, невзирая на их возраст, ибо зло, по мнению сторонников этой позиции, можно пресечь на корню, не дать ему разрастись, только применяя жесткие меры.

Совершенно иного мнения придерживались сторонники мягкой борьбы с беспризорностью, суть которой изложил Ленин еще в 1920 г. в конспективной работе «О суде над несовершеннолетними». На вопрос что делать, как бороться с детской преступностью, был краткий ответ: «Суды и тюрьмы портят». Следующий тезис заключал в себе вопрос: «Психологию детей кто знает?» В последнем тезисе обозначено, что нужно делать: «Особые заведения».

Что это за особые заведения, о которых было написано в статье?

Идея заключалась в том, чтобы создать коммуны для детей и подростков. Сторонники идеи были против наказания, особенно в отношении детей, совершивших незначительные проступки. Они считали, что в таких случаях тюрьмы как раз создают условия для вызревания настоящих преступников, рецидивистов. Не суровость наказания, а его неотвратимость и максимальное использование метода убеждения, – таков был подход к этому вопросу.

Эти принципы суждено было осуществить на практике Феликсу Дзержинскому. Уже в 1925 г. Дзержинский горячо взялся за создание коммун – закладывались первые кирпичики огромной воспитательной работы. Решено было ненасильственно, по добровольному желанию поселить беспризорных детей в специально построенный и оборудованный для них городок. Не в колонию, в именно детский городок. Перевоспитание трудом в нормальных человеческих условиях, таких, которые бы позволили маленьким гражданам страны жить полнокровной, полноценной жизнью.

Вставал вопрос, где все это можно организовать. Остановились на Болшеве под Москвой. Место удобное и для работы и для отдыха. Кругом сосновый лес да деревеньки, а столица рядом. В этих лесах еще в царское время в деревушке Костино скрывался в домике от преследования царских властей Дзержинский, по его совету в январе – марте 1922 г., когда готовилась контрреволюционная акция против советского правительства, тайно жил Ленин. Дзержинский сказал, что здесь и будет построена первая коммуна. В Болшеве, подле ставшей легендой деревни Костино.

Чтобы полнее представить себе картину тех дней, понять, как все происходило в жизни, я отправился в Болшево. Там и состоялась моя встреча со старейшиной коммуны, человеком, стоявшим у истоков поистине великого дела, одним из первых руководителей художественной самодеятельности среди коммунаров композитором Арсентием Григорьевичем Двейриным.

Человек этот поразил меня. Он встречал меня на перроне вокзала (так ему хотелось, и позже я понял, что иначе он поступить не мог), невзирая на свой преклонный возраст. «Вот с кого писать портрет старого музыканта», – подумалось тогда мне. Небольшой, коренастый, с выразительными чертами благородного лица, проникающим взглядом глубоко посаженных глаз. Особенно поражали живописно развевающиеся на ветру длинные седые волосы. С большой резной палкой в твердой руке он походил на демона, но какого-то демона доброго.

Мы медленно шли по Болшеву, и Арсентий Григорьевич беспокойно и от этого с легкой одышкой неумолчно рассказывал. И столько души и волнения вкладывалось в этот рассказ, что я, честно говоря, даже побаивался за его здоровье… Не спеша брели мы вдоль улиц, построенных самими коммунарами. По обеим сторонам стояли крепкие, как боровики после дождя, в основном четырехэтажные кирпичные дома. Это были жилые и фабричные здания. Вот больница, фабрика-кухня, прачечная, баня, дальше стадион, – целый городок, построенный добротно, со вкусом. Эти, казалось бы, немудреные постройки заключали в себе особую притягательную силу. Ведь они были сделаны детскими руками! Хотелось потрогать их, зайти внутрь, осмотреть все до мельчайших деталей. Так бы и прошел мимо подлинного чуда, не знай, какие страницы живой многотрудной истории хранят эти вполне обыкновенные и на современный взгляд даже невзрачные строения. А сколько вложено в них детской фантазии, творческой мысли, кропотливого усердного труда!

Так и задумывалось с самого начала – предоставить детям максимум самостоятельности. Пусть думают, конструируют, пусть пробуют и ошибаются, но ищут верный путь с помощью старших и более опытных товарищей. Здесь, у бывших беспризорников, на территории коммуны даже милиции не было. Отданные раньше во власть стихийной беспорядочной жизни, теперь они сами следили за порядком.

Говорит мой собеседник, и глаза его становятся все ярче и живее от воспоминаний о таких близких и уже столь далеких днях его молодости…

Порядок у ребят был отменный, завидный. Когда человеку доверяют, он, что называется, выкладывается, а тем более дети, да еще оступившиеся дети, у которых ничего, кроме мрачного забитого прошлого, не было позади. Многих ребят брали из тюрем или после облав на беспризорников. Но никто их насильно в коммуну не тянул. Давали им возможность сравнить свою непутевую жизнь с такой, о которой они даже и мечтать не могли. Дети видели: здесь хорошо кормят, одевают, даже деньги платят – только трудись в радость на самого же себя. И они шли в коммуну, учились, работали, строили. Сами были и поварами, и строителями, и дружинниками, и официантами. Своим положением ребята дорожили. Из тысяч коммунаров лишь единицы пытались убежать. Их никто не задерживал, но позже они сами возвращались назад с повинной и вновь жили, работали в коммуне наравне со всеми.

А работа кипела – дружная, энергичная, наступательная. Заканчивалось строительство. Прямо на глазах в душистом сосновом лесу выросли здания общежитий, чуть поодаль фабрики – трикотажная, обувная, по изготовлению лыж.

Мой собеседник задумался. Видно было, что ему не терпится заговорить о событиях более близких ему и дорогих. Но никак не мог он подступиться к ним, слов почему-то не находил.

Работа не была той единственной формой воспитания, которую предполагала идея коммуны. Была и вторая, не менее важная сторона дела – духовная. Чем занять свободное время коммунаров, что может их зажечь и способствовать росту духовно-нравственному? Ответ, правильность которого подтвердила жизнь, был найден: музыка, и через нее – приобщение к подлинному высокому искусству. Даже таких далеких, казалось бы, от духовного мира ребят. Но души их не огрубели, они были доверчиво открыты навстречу свету, знанию, прекрасному.

В коммуну стали приезжать люди искусства. Приехал Василий Иванович Агапкин. Приехал композитор Васильев-Буглай – автор песни «Как родная меня мать провожала». Кстати, этого человека пригласил в коммуну Василий Иванович. И не случайно. Много общего было в судьбе двух музыкантов, посвятивших себя одному делу в жизни.

Перекрещиваются пути-дороги. С Дмитрием Степановичем Васильевым-Буглаем знакомство состоялось еще в Тамбове. Любил Василий Иванович слушать самодеятельный народный хор, помощником дирижера и пианистом которого был тогда Дмитрий Степанович. Потянулись музыканты друг к другу. Завязались дружеские отношения. Это он, Агапкин, утешал своего товарища, когда тот в 1911 г. не поступил в Московскую консерваторию по классу сольного пения. А в 1915-м провожал Васильева-Буглая на службу в армию в Тифлис, где когда-то служил и сам. Вместе они помогали разить своим боевым искусством врага – антоновские банды в тяжком 21-м. Через год в августе они почти одновременно уехали из Тамбова. Спустя две недели после прощального бенефиса агапкинского оркестра отправился в Москву и Дмитрий Степанович. В 1922–1925 гг. судьба вновь сводит их вместе, теперь уже на почве военного дирижерства, когда Васильев-Буглай работал в военной школе имени ВЦИК…

«К приезду этих двух больших музыкантов, – вспоминает Арсентий Григорьевич, – общая культура детей коммуны была в эмбриональном состоянии. О чем говорить, если любимой песней ребят была «Щи горячие». Конечно, «репертуар» ограниченный. А задача стояла большая, долговременная. Создать самодеятельность, поднять культуру ребят, привить эстетический вкус, силой искусства помогать воспитанию настоящих людей, граждан своей Отчизны».

Многие взоры были прикованы тогда к этому новому делу. Сама жизнь должна была доказать правильность идеи. За состоянием воспитательной работы пристально следил М. Горький, который сам любил посещать коммунаров. Здесь бывали А.Н. Толстой, К.Е. Ворошилов, С.М. Буденный, зарубежные известные писатели – Б. Шоу, А. Барбюс, Р. Роллан. Однако принимать таких гостей сразу не решались, да и не могли. Встречи произошли позже, когда было что показывать. Сейчас же нужно было начинать практически с нуля. Работа поначалу шла медленно, мучительно трудно. Результаты ее сказывались не сразу, постепенно. Но вот шаг за шагом появляются духовой оркестр и оркестр народных инструментов, хор и танцевальная группа, драматическая студия и «неаполитанский» оркестр, акробатический кружок и джаз. В каждом оркестре или студии по 80—100 человек. Коммунары полны воодушевления, с огромной радостью идут на репетиции, жадно ловя каждое слово педагогов. Ребята захвачены целиком, не хотят расходиться, остаются допоздна.

К коммуне Василий Иванович тянется с такой же душевной силой, как к дому. Он знает, какими гранями таланта может засверкать эта на первый взгляд серая, безликая масса детей, если серьезно взяться за дело, если увлечь их своим примером. Волею злой судьбы эти дети оказались без дома, сиротами. Отцы и матери многих из них сражались на фронтах Гражданской войны и пали в борьбе за советскую власть. Вырвать заплутавшихся подростков из омута очерствелости и бескультурья – его долг. К каждому из них нужен подход, человеческая ласка, которой они были обделены. Их защитит доброе человеческое слово, а не окрик, и сознание их скорее воспримет доверие, помощь, чем палочную дисциплину. Он сам из таких же вот мальчуганов, сам круглый сирота, испытавший и голод, и нищету, и страдания. Как же ему их не понять, оказаться глухим к чужому несчастью? Как же не быть им отцом и матерью? Кто же, кроме него, подберет ключ к их истерзанному нуждой и горем, легко ранимому детскому сердцу? Да, дурные наклонности преодолеть нелегко, но он сделает все, чтобы их погасить. Он добьется, чтобы в детях раскрылось все лучшее и доброе, чем одарила человека природа.

Дети отвечали своему учителю взаимным чувством любви и признательности. Оркестр креп. Ребята набирались грамотности. Они не пропускали занятия и шли за советами к нему не только по музыкальной части, но и по самым насущным и жизненно важным вопросам. Тянулись к Василию Ивановичу, как подсолнухи к солнцу.

Мало кто покидал коммуну, достигнув уже вполне самостоятельного возраста. Многие женились (работал специальный Совет коммунаров, который решал, разрешить ли жениться или нет), обзаводились семьями, рожали детей, своими же руками строили себе семейные квартиры, переселялись в них из общежития, работали на своих фабриках и навсегда оставались в Болшеве, приютившем их в самую трудную минуту жизни.

Наверное, в такой привязанности к коммуне не последнее место принадлежало музыке. А для некоторых музыка стала главным делом в жизни, любимой и единственной профессией. Из учеников Агапкина 8—10 воспитанников выросли в дальнейшем в профессиональных музыкантов. Несколько человек он взял к себе в оркестр, они окончили военно-дирижерский факультет Московской консерватории и стали дирижерами.

Коллектив оркестра коммунаров складывался не сразу. Это был длительный процесс. Терпеливость и отеческое отношение Василия Ивановича к ребятам, его удивительная способность никогда не ущемлять чувство собственного достоинства человека благодарно отзывались в работе. Он ценил увлеченность, даже страстность в труде. Когда видел в ученике стремление достигнуть большего, не ограничиваясь рамками заданного, не жалел похвал и комплиментов. Главное, чтобы ребята поверили в свои силы, воодушевились. Тогда, считал Василий Иванович, в человеке возникнет желание оправдать слова, сказанные порой в его адрес авансом.

Воспитанники постепенно становились грамотными музыкантами. Оркестр брался за все более сложные произведения. Музыкально одаренные ребята пробовали себя в композиции.

Арсентий Григорьевич вспоминает интересный спор, который зашел между воспитанниками и Василием Ивановичем Агапкиным после одной из репетиций. Спор этот свидетельствовал и о возросших духовных запросах коммунаров, и о возмужании в них чувства гражданственности. Один из подающих надежды музыкантов трубач Илюша Петров[5] однажды в тесном кругу оркестрантов за чашкой чая спросил Василия Ивановича, как сделать музыку современной? Разговор затронул присутствующих ребят. Видно, эта тема жила в каждом из них, и многие самостоятельно искали ответы на подобные вопросы.

По словам Арсентия Григорьевича, Агапкин не торопился с ответом. Протяжно затянулся папиросой (тогда еще он не бросил курить), медленно выпустил дым, прищурил глаза, как бы в этом напряженном раздумье извлекая из себя тот глубинный пласт мыслей, который, как бесценную руду, сейчас надо выдать на-гора. Но сказал просто, без тени напускного глубокомыслия, своим глуховатым, низким и вместе с тем сильным голосом:

– Умом, духом своим надо чувствовать. Вам хочется поднять народ. Чем вы можете поднять дух народа? Честным отношением к жизни. Берите факты из жизни. Вот, к примеру, погибшие товарищи были. Я много потерял друзей и в 18-м на Западном фронте, и при разгроме антоновского мятежа под Тамбовом. Шопен написал похоронный марш, И вы напишите. Но напишите так, чтобы не только оплакивать товарищей, а еще и поднять революционный дух. Чтобы чувствовалось, что вы современный человек, живете вместе с народом.

1932 г. Новой крупной вехой для музыкантов коммуны явился смотр художественных коллективов коммун страны в Москве в Большом зале консерватории. Это был истинный смотр творческих сил, способностей, дарований юных музыкантов. Дирижировал на смотре Ипполитов-Иванов, не счел для себя это делом зазорным, наоборот, гордился выпавшей на его долю почетной миссией.

Две недели подряд шли концерты бывших малолетних преступников, босяков и бродяг. Исполнялись произведения классиков и современных композиторов. Концертная программа называлась символически «Перековка». Безупречный внешний вид, умение артистично красиво держаться на сцене абсолютно не выдавали босого, беспризорного прошлого музыкантов. Но поражало не только это. Поражало исполнительское мастерство, музыкальная культура, интеллектуальная целеустремленность. Это была действительно перековка.

Музыканты Болшевской коммуны завоевали симпатии зрителей. Духовой оркестр неоднократно на «бис» исполнял «Марш коммун». Можно себе представить, какой радостью, неподдельной гордостью светились глаза Василия Ивановича. Его ученики, ярко выступившие на большой сцене и до слез трогавшие зал своим искусством. А ведь не так давно, думал он, каких-то пять-шесть лет назад, они не знали азов, не знали элементарной нотной грамоты. Поднялись от блатных песенок до серьезной музыки. Но самое главное то, что эти почти потерянные люди поверили в свои силы, почувствовали себя настоящими хозяевами своей страны и своей судьбы…

И снова будни, учеба, работа, репетиции. Встречи с замечательными мастерами искусства.

С особенной теплотой и искренностью отзывались о деятельности болшевских коммунаров А.В. Нежданова, Н.С. Голованов, С.С. Прокофьев, Р. Роллан. Как к своим собственным детям, много раз приезжал в коммуну Максим Горький.

– В одну из таких встреч, – вспоминает Арсентий Григорьевич, – Горькому подарили трикотажное белье, сделанное здесь же, на фабрике, руками коммунаров. Алексей Максимович оторопел немного от неожиданности, а затем, заразительно засмеявшись, сказал:

– Ну вот, раньше раздевали, а теперь одевают.

Горький любил духовую музыку и на концертах не раз повторял: «Какая красотища!» Он старался выполнить любую просьбу о помощи воспитанникам, с которой обращался к нему Василий Иванович и другие наставники. С огромным уважением относился Горький к Агапкину, всем чем мог поддерживал ту колоссальную и порой незримую работу, которую вел музыкант.

Постепенно дело в коммуне налаживалось. Мальчишки и девчонки, бывшие беспризорники, становились взрослыми людьми, работящими, вместе со всей страной устремленными в будущее.

Заговорив о перевоспитании беспризорников в коммунах, автор не вправе умолчать о судьбе еще одного беспризорника. Речь пойдет об ученике Василия Ивановича, ставшем впоследствии большим музыкантом, народным артистом республики, главным военным дирижером Советской армии, генералом – Николае Михайловиче Назарове.

Встреча Назарова с Василием Ивановичем в Ростове в 1933 г. была поворотной в судьбе 25-летнего валторниста…

Однако прежде чем перейти к рассказу об этой встрече и о том, что она принесла с собой, во что вылилась, надобно немного остановиться на периоде жизни Назарова, предшествующем знакомству с Василием Ивановичем. Это поможет лучше понять, почему Агапкин вмешался в судьбу молодого музыканта.

Узнать из уст самого Назарова о его пути в большую музыку представлялось весьма ценным. Итак, мой путь лежал к Назарову.

Свидание с ним состоялось в последний день октября 1984 г. Как только я перешагнул порог дома и увидел генерала Назарова, сразу понял, что человек этот из агапкинской когорты: внешне подтянутый, прост в общении, доброжелателен. В свои преклонные годы, как я позже убедился, он вполне современный, деятельный человек.

Когда я раньше видел генерала на теле- и киноэкране, в концертах за дирижерским пультом, управляющим огромным сводным оркестром, в котором только одних барабанов многие десятки, а труб – несколько сотен, всматривался в его даже внешне суровое лицо, казалось, что он недосягаем, крут, и к нему нельзя и подойти-то близко.

А тут смотрят на меня добрые, приветливые глаза мягкого человека. Улыбается, от суровости ни следа, невысок, как оказалось, ростом. За дирижерским пультом он выглядел выше, тверже, будто высеченным из гранита, – того требовала обстановка. А здесь совсем другой человек – простой, сердечный, какой-то домашний.

Не сразу завязалась нить нашего разговора вокруг биографии Николая Михайловича. Русские обычаи хлебосольны: прежде накормить гостя, а потом уж потчевать рассказами, да, видимо, о себе-то он вообще говорить не привык.

Беседа наша была долгой (в блокноте у меня записано, что длилась она 4 часа), и постепенно Николай Михайлович все больше погружался в воспоминания о прошлом.

Родился Назаров в 1908 г. в станице Филипповская под Ростовом-на-Дону в бедной крестьянской семье. Шесть лет было маленькому Коле, когда от тифа умер Михаил Иванович – отец. Семеро детей остались на руках у матери. Но вскоре и ее разбил паралич.

И вот Коля со своим средним братом начал беспризорничать. В районе Краснодара в поездах «гастролировала» бесштанная команда. В «собачьем» ящике под вагоном ездили, там же спали. Где-то что-то стащат, выпросят – сыты, а нет, так и ложились спать несолоно хлебавши…

По-разному кончались такие путешествия для бездомных детей. Николаю повезло. Однажды на рассвете он был пойман на станции «Тоннельная» под Новороссийском и отправлен неподалеку, в местечко Мысхако. Там размещалась детская трудовая колония. Кругом голод, неустроенность, а здесь все обуты, одеты, сыты, иногда даже шоколад выдается. А купание в море чего стоит! Разве мог Коля мечтать о такой райской жизни? Труд был Николаю не в тягость. Дети ухаживали за виноградником, опрыскивали кусты купоросом, который носили в ранцах за плечами, рыхлили землю.

Бывали в жизни детской колонии и трагические случаи. Шел 1919 г. В местности, где находилась колония, действовали недобитые белогвардейские банды. Однажды белогвардейцы организовали диверсию. Когда детей перевозили на пароходе, взорвалась бомба. Пароход получил пробоину, накренился и стал быстро тонуть. В панике дети прыгали за борт, кто куда. Многие тонули, не умея плавать. Некоторые поплыли к берегу, и среди них Коля. А до спасительной суши было километра два. Коля плыл, выбиваясь из сил, то и дело его накрывали волны, он наглотался соленой воды, несколько раз прощался с жизнью, но чудом выплыл. Счастливая звезда не раз еще озарит его тернистый путь…

Директором дома был некто Архангельский Николай Николаевич. Коля чем-то очень понравился ему, и он, бездетный, даже хотел усыновить мальчика, но боялся обидеть, причинить боль другим обездоленным, лишенным родительской ласки детям, для которых он, директор детской трудовой колонии, был отцом. Однако Коля Назаров так и остался для него среди всех самым дорогим и любимым ребенком. Архангельский, человек музыкальный, он немного играл и пел, уловил у мальчика тонкий слух. Николай Николаевич решает отправить его учиться музыке.

В 1923 г. Коля не без сожаления покидает Мысхако и, навьюченный разной провизией, с рекомендацией Архангельского в кармане едет в Краснодарское музыкальное училище. Его принимают в класс духовых инструментов, и он выбирает валторну – сложный, требующий виртуозного владения инструмент. Параллельно учится на рабфаке, а вечером для заработка сбивает ящики под фрукты по 5 копеек за штуку.

Шло время. Постепенно Николай осваивает игру на валторне, становится солистом. Когда ему исполнилось 17 лет, он получает приглашение в оркестр милиции с жалованием 25 рублей (весьма приличная сумма по тем временам). В этом оркестре он и работает до 1930 г.

А в марте того же года надевает воинскую шинель, с которой уже не расстанется всю жизнь. Дорога ему предстояла дальняя, в края суровые, где мороз доходил до 55 градусов – в Даурию, на Дальний Восток. Здесь довелось участвовать в локальных боевых действиях, защищая границу от вооруженного вторжения из Китая. Как известно, летом 1929 г. китайские власти захватили все советские учреждения на КВЖД, арестовав свыше 2 тыс. советских служащих и рабочих этой железной дороги, в результате 20 августа между странами были разорваны дипломатические отношения. В Маньчжурии и вдоль советских границ была сосредоточена Мукденская армия численностью свыше 160 тыс. человек, что потребовало от советских властей мобилизации резервистов и даже создания Особой краснознаменной дальневосточной армии.

В 1932 г. Назаров возвращается домой. И неожиданно получает приглашение от дирижера оркестра украинской «Левобережной оперы» Александра Гавриловича Ерофеева. Молодой валторнист знакомится с классическим репертуаром, открывает для себя новые возможности звучания инструмента в оркестре. Начались гастрольные поездки. Полтава, Херсон, Николаев… Коллектив оперного театра – везде желанный гость. В опере в то время пел И.С. Козловский и другие мастера вокала.

Вскоре Николай Михайлович получает новое приглашение от дирижера 5-го полка ОГПУ Могилевича в большой (80 человек) духовой оркестр.

1933 г. Оркестр, в котором теперь работает Николай Назаров, выступает в городском парке Ростова. В те времена не было теперешней техники. Кино не было так распространено. Эстрадная раковина была тогда своеобразным очагом культуры. С необычайной душевной восприимчивостью слушали люди игру военного духового оркестра, она доставляла наслаждение, прививала и воспитывала эстетический вкус. Здесь и блеснул своим умением даровитый Николай Назаров…

Тогда же проездом на курорт в Кисловодск сделал короткую остановку в Ростове Василий Иванович Агапкин. Все складывалось у него удачно. За плечами искрометный сезон в московском городском саду с оркестром Центральной школы ОГПУ. И как венец, как итог сложного, насыщенного творчеством года, выступление оркестра 28 августа 1933 г. на концерте, посвященном второму выпуску слушателей курсов усовершенствования военных капельмейстеров РККА.

С завидной легкостью и красотой его оркестр исполнил на этом престижном смотре духовых оркестров увертюру-фантазию из «Ромео и Джульетты», «Итальянское каприччио», Половецкие пляски из оперы «Князь Игорь».

Впереди отдых, настроение у Василия Ивановича приподнятое. Поезд его отходил через несколько часов. И решил он зайти в городской парк Ростова, хотелось ему послушать духовой оркестр своего хорошего знакомого Могилевича.

Стоял самый конец лета, бархатный сезон. После долгих дней несносной жары установилась тихая и, казалось, вечная в своей ровности и спокойствии пора. Ничто не нарушало гармонии красок, плавности звуков, тихой радости южных вечеров. Надолго ли снизошла такая благодать, никто не знал и знать не хотел. Природа, люди отдыхали… Это состояние передалось и Василию Ивановичу, когда он в числе многочисленных слушателей с нетерпением ждал выступления духового оркестра.

Но был у Агапкина при этом еще и свой «корыстный» интерес. Посещая парки, где играли оркестры, родственные его коллективу, он стремился как дирижер извлечь для себя пользу, что-то заимствовать, уловить новые тенденции, разнообразие динамических нюансов.

…Оркестр заиграл. И вдруг, о чудо, слух Агапкина стал упиваться соло валторны. Она говорила с ним, как умудренный жизнью человек – о самом сокровенном. Мелодия лилась плавно, без резких всплесков и падений, но с внутренним эмоциональным напором. Звучание валторны напоминало тихий говор двух влюбленных в лунную ночь, вызывая у слушателей ответное чувство волнения и сопереживания.

После концерта Василий Иванович подошел к автору удивительных звуков – валторнисту Николаю Назарову и предложил ему прямо, без обиняков:

– Хотите в Москву? Ко мне в оркестр.

Музыкант засмущался и, наверное, смутился бы еще больше, если бы знал, кто ему это предлагает.

– Я ведь недавно в оркестре, – как бы оправдываясь, сказал Назаров.

– Подумайте и скажите. Я буду здесь неподалеку.

Агапкин не стал хвалить молодого музыканта, но чувства, вызванные в нем игрой, не могли не передаться Николаю. Он уже готов был ответить согласием, но не знал, насколько все сказанное серьезно. И лишь чуть позже, когда ему шепнули, что говорил он с Агапкиным, автором знаменитой «Славянки», сказал твердо и кратко: «Согласен». Что еще мог он сказать? Все было ясно без слов, да и не все в эту удивительную в его жизни минуту можно было выразить словами.

Василий Иванович уехал. Перед самым отъездом Могилевич рассказал ему о Назарове, что играл он и в духовом оркестре в Краснодаре, и в «Левобережной опере». Отзыв дирижера еще более укрепил мнение Агапкина о молодом музыканте.

Назаров доработал сезон (Василий Иванович позаботился об этом) и приехал в Москву, где был по-отечески встречен дирижером, будто они знали друг друга не первый год…

Василий Иванович делал для некоторых музыкантов исключение – давал возможность подрабатывать в театрах, отпуская по такому случаю с репетиций пораньше. Касалось это, однако, лишь тех, кто не нуждался в дополнительных репетициях, за кого дирижер был спокоен. Коле Назарову он сказал сразу: «Буду разрешать вам играть в симфоническом оркестре». И Назаров играл вечерами в Театре Немировича-Данченко.

Агапкин ценил хороших музыкантов, оберегал их, буквально лелеял. И очень опечаливался, когда не мог им помочь в чем-либо житейски необходимом. Крайне трудно приходилось тогда с жильем. Николай Михайлович вспоминает такой эпизод. Многие музыканты оркестра не имели вообще никакого жилья, некоторые из них ютились под лестничной клеткой в доме по Б. Кисельному переулку. Был такой знаменитый трубач, ученик и последователь Василия Ивановича, Павел Садовский. Виртуоз, исключительно тонкий музыкант. Время сохранило сложное соло на трубе Садовского в вальсе-бостоне «Мой друг» П. Скворцова, записанного на пластинку в исполнении оркестра Центральной школы ОГПУ под управлением В.И. Агапкина. И сейчас невыразимо трогает нежный, плавный, словно на одном дыхании плач трубы. Садовский жил тогда тоже под лестницей.

Николай Михайлович с грустью вспоминает, как Агапкин говорил ему:

– Сходи за Пашей, Николай.

А Николай отвечает откуда-то снизу:

– Ищу, ищу его под лестницей.

Все вынесли эти сильные люди. Они мало обращали внимания на свой быт, на то, в чем одеты, что едят. Их жизнь поглощало дело, и оно держало их в собранном, боевом состоянии духа.

Годы спустя Павел Владимирович Садовский стал заслуженным артистом республики, солистом оркестра Большого театра Союза ССР. Жил в полном достатке, но, как и раньше, не материальное благополучие было для него главным. Оставался таким же скромным тружеником, как, впрочем, и все музыканты из той закаленной испытаниями и нуждой «корчагинской» когорты, у истоков которой стоял Агапкин.

В то время Назаров готовился к поступлению в консерваторию, и Василий Иванович занимался с ним, как со своим сыном. На всех госэкзаменах присутствовал лично. После поступления Николая на Военно-дирижерский факультет продолжал свое отеческое наставничество.

Сам Назаров выразил свое отношение к тому, что сделал для него Василий Иванович, скупыми, но емкими словами: «Он поставил меня на ноги…» За этим скрывалась, разумеется, не только забота о его образовании, перевод из Ростова в Москву, но и, что не менее важно, – каждодневная, порой изнурительная работа учителя с учеником. Работа, которая научила его многому. Она воспитывала, давала заряд, формировала личность… Разве могли пройти бесследно трудные и долгие, но всегда насыщенные творческой атмосферой репетиции. После них никого из музыкантов не оставляло чувство приобщения к подлинному искусству, удовлетворенность от сделанного. Дирижер стремился к тому, чтобы отшлифовать талант каждого, умело используя его в разнообразной палитре всего оркестра.

Назаров с особой страстью рассказывает о репетициях того времени – видно, надолго запали они ему в душу.

Долготерпеливый в процессе занятий, Василий Иванович дотошно отрабатывал с оркестром каждый такт, каждый звук, с предельной серьезностью подходя к любому музыкальному произведению. По 10–15 раз повторял, казалось бы, уже готовый материал. До тех пор, пока наконец не удавалось воплотить задуманное, точно выстроить художественный образ. И тогда он начинал улыбаться уголками губ, а из глаз словно летели искорки.

Оркестру во главе с Агапкиным были по плечу крупные полотна русских классиков – Глинки, Мусоргского, Бородина, Рахманинова, Римского-Корсакова… Музыка героико-эпического плана в исполнении агапкинского оркестра звучала драматично, возвышенно, с передачей мельчайших оттенков. Она рассказывала слушателям о величии богатырской силы и духа, без которых нельзя представить себе истинного гражданина и патриота Отечества. Гражданственность звучания была свойственна всему репертуару оркестра.

И еще одну деталь выделяет среди множества прочих Николай Михайлович, вспоминая о репетициях. Агапкинский темперамент и чувство ритма. Он не любил навязчиво-резкий ритм. Всю сложнейшую ткань произведений, исполняемых оркестром, пронизывал прежде всего внутренний ритм. Ритмическая основа проявлялась не за счет внешних эффектов. Убери даже ударные инструменты – большой барабан, «чарли», тарелки – все равно ритм сохранится. Например, марш «Славянка» в исполнении агапкинского оркестра, который записан на пластинку и переиздан фирмой «Мелодия», звучит чрезвычайно мягко. Вместе с тем отчетливо ощущается сильно сдерживаемая могучая ритмическая основа. Это достигалось высоко развитым у дирижера чувством меры, культурой, жизнепитающими корнями которой были прежде всего симфоническая и фортепианная музыка русских и зарубежных классиков. Ритмический строй тщательно отрабатывался для каждого произведения, за которое брался дирижер.

Помнится Назарову эпизод, как дирижер задавал нужный ритм отдельным инструментам. Агапкин взял первую попавшуюся под руки палочку, типа той, которой играют барабанщики, и начал выстукивать по пульту ритм. Николай Михайлович стоял невдалеке. Он и теперь будто ощущает летящие на него щепки от сильных ударов. Выявлялись ритмические возможности каждого инструмента, чтобы потом с наибольшей точностью было найдено его место в общем звучании оркестра.

Два года, проведенные Назаровым у Агапкина, промчались молниеносно, но оставили след на всю жизнь. Нелегко складывалась судьба талантливого ученика. Окончание консерватории. Назначение дирижером в в Прибалтику… С началом Великой Отечественной войны Н.М. Назаров – начальник оркестра Северо-Западного фронта. И вдруг совершенно неожиданно Назарова направляют в Академию имени М.В. Фрунзе на ускоренные курсы. После прохождения курсов – приказ: направить на фронт в качестве командира 23-го воздушно-десантного полка 5-й гвардейской армии. Военный музыкант, дирижер, и в годы войны – командир полка! Поистине, сочетать такие назначения под силу только мужественным людям.

Руководить оркестром и командовать полком. Факт этот глубоко символичен. Дирижерская палочка и штык винтовки встают неодолимой силой – сражаются с врагом в одном строю. И тем и другим оружием умело пользуется Назаров в борьбе против фашистов. В конце 1942 г. Назаров в прямом смысле меняет свою дирижерскую палочку на штык и на передовой крушит врага со всей яростью защитника отчего дома. Он участвует в жаркой битве на Курской дуге под Прохоровкой, получает серьезные ранения.

Вот как о Назарове, командире полка, отзывается командующий 5-й гвардейской армией генерал А.С. Жадов, в составе армии которого он сражался: «Особенно следует отметить одного из командиров полков подполковника Н. Назарова. Он до войны окончил Московскую консерваторию и стал хорошим музыкантом. В тяжелое время пошел в строй, командуя полком, был дважды ранен, но остался в строю».

Госпиталь. Еще не зажили раны, а воины просят скорее выписать их, чтобы идти на фронт. И снова корчагинцы рвутся в бой, туда, где решается вопрос жизни и смерти, где всего труднее. Командир полка – 14-го, затем 26-го гвардейского стрелкового полка 7-й гвардейской стрелковой дивизии – Назаров участвует в освобождении Прибалтики, в боях по ликвидации Курляндской группировки…

Мирное время. Штык сменяет дирижерская палочка. Тонкая «волшебная» палочка опять в руках дирижера… Новые назначения. Командование Красной армии поручает Назарову возглавить Московское суворовское военно-музыкальное училище, а позднее, в 1958 г., – военно-оркестровую службу Министерства обороны. Николай Назаров становится главным военным дирижером Советской армии. Новые высокие посты, а закалка, скромность, работоспособность прежние. Никогда не забыть ему далеких репетиций в оркестре Агапкина. Не забыть огненных лет войны. А марш «Прощание славянки», словно боевое напутствие учителя, помогал ему в боях под Курском и в Прибалтике.

Шло время творческого упорного труда. Множество концертов, поездок по стране, вот в 1972 и в 1973 гг. Отдельный показательный оркестр Министерства обороны под руководством народного артиста РСФСР генерал-майора Н.М. Назарова едет во Францию – страну с давними дружественными нашей стране традициями. Военным музыкантам там, посланникам мира, рукоплещет Париж, Авиньон, Бордо, Ницца…

Газета «Вечерняя Ницца» от 22 августа 1973 г. писала тогда: «Этот оркестр, очень редкостного качества, очаровал публику великолепным спектаклем». Французский критик отмечал незаурядность исполнения произведений Глинки, Чайковского, Хачатуряна, а также произведений французских композиторов, в частности «Арлезианки» Жоржа Бизе. «Но после «Лебединого озера», – пишет далее французский музыкальный обозреватель, – «Итальянского каприччио», «Руслана и Людмилы» ставится вопрос: не может ли репертуар такого оркестра, с такими артистами вобрать в себя всю музыку вообще?» Подавляющее большинство французов, которым довелось слышать оркестр, так же восторженно восприняло выступление наших артистов. Однако нашлись и противники добрых отношений и традиций. В той же Ницце определенные организации пытались чинить препятствия, помешать дружественной миссии музыкантов. В концертном зале во время исполнения оркестром увертюры к опере «Руслан и Людмила» вдруг погас свет, раздались злобные выкрики. Однако оркестр не замолк, не сбился. Он продолжал играть и закончил вещь под гром аплодисментов. Провокация и на сей раз провалилась.

Простые французы были за дружбу, за желание узнать друг друга поближе, познакомиться с нашим искусством. Четырнадцать городов Франции рукоплескали советским музыкантам. Это было и выражением дружбы, и оценкой мастерства. Действительно, оркестр Назарова продолжал лучшие традиции военной духовой музыки, следуя дорогой своих учителей.

Несколькими годами раньше состоялись триумфальные гастроли оркестра по городам Чехословакии, поездки дирижера в Венгрию, ГДР. Всюду восторженный прием, цветы, море сияющих улыбок. И визитная карточка оркестра на каждом концерте – марш Василия Ивановича Агапкина «Прощание славянки».

Марш покорил сердца многих людей разных стран. Слушатели просят исполнить его на «бис», встречают как доброго старого друга. Восторженно принимают и самих исполнителей – советских музыкантов, проникаясь к ним чувством симпатии и сердечности. Марш, наряду с другими произведениями, неизменно и с успехом звучит в исполнении других коллективов советских музыкантов. В этом тоже сказывается преемственность традиций.

Вот один интересный факт. Август 1972 г. Оркестр Южной группы войск принимает участие в музыкальных манифестациях, посвященных Дню Женевы. Наряду с советскими по улицам и площадям Женевы маршируют музыканты Австрии, Венгрии, Испании, Италии, Марокко, Румынии, США и Франции. Настал день заключительного концерта. Спортивный зал «Вернэ». Почетное право участвовать в нем получили лишь три оркестра: из Венгрии, США и СССР, причем советскому оркестру отводилось целиком второе отделение. Известный швейцарский музыковед – обозреватель центральной прессы Жан Клод Дрюз – так писал о своем впечатлении от концерта: «Если бы речь зашла о присуждении пальмы первенства, то я отдал бы ее музыкантам, певцам и танцорам ансамбля Южной группы войск. Какое совершенство во всех жанрах! Можно и не быть меломаном, но нельзя оставаться бесчувственным, слушая Торжественную увертюру «1812 год» Чайковского, «Прощание славянки» Агапкина или же арию Эболи из оперы Верди «Дон Карлос» (ее исполняла солистка ансамбля Валентина Зыч)…»

В САДУ «ЭРМИТАЖ»

Наступил 1934 г. Василий Иванович обновлял репертуар, готовился к огромной концертной программе в московском саду «Эрмитаж». Летние сезоны в этом парке – веха в жизни музыканта, но и сами по себе – удивительнейшее явление времени.

Что представляло собой выступление военного духового оркестра в прошлом? Как оно много значило в духовной жизни общества, очень метко и полно определил в свое время Владимир Васильевич Стасов. Он писал: «Военные оркестры – проводники не только одной военной, но и всяческой музыки в массу народную. На улице, в публичном саду, в процессии, в каждом народном или национальном торжестве кого же народ всегда слышит, как не один военный оркестр, через кого же и знает что-нибудь из музыки, как не через него?»

Вместе с возникновением новой техники появились новые формы и самой музыки приобщения к ней многих людей. Радио, телевидение, магнитофоны, дискотеки… Но что может заменить живые звуки духового оркестра, играющего в парке? Плывет мелодия вальса, словно сливаясь с окружающей природой. Люди неспешно гуляют, танцуют, радуясь общению меж собой. Или сумбурная зачастую толкотня дискотек? Но не будем брать крайности. Нет, автор не против модных ритмов и новых форм общения, и дискотека и рок-ансамбли тоже нужны и даже необходимы.

Но все же какая-то прелесть с исчезновением музыки духовых оркестров в парках утрачена, ушло что-то щемяще-душевное, интимное и вместе с тем общественно значимое. В последние годы возникла надежда на возрождение духовой музыки для многих сотен и тысяч людей. Но не будем спешить с выводами… Вероятно, должно пройти немало времени, пока наконец духовой оркестр в городском саду, приняв новый облик, иными средствами, иными путями будет выполнять свои былые задачи, которые не под силу ни какому другому коллективу музыкантов.

Трудно переоценить значение и ответственность, которые легли на духовые оркестры в первые годы советской власти. Репертуары наполнялись новым современным содержанием. Но при этом оркестры свято следовали лучшим традициям, берегли от искажений великую русскую классическую музыку и зарубежные шедевры.

В довоенные, да и в послевоенные годы парки и сады Москвы и других городов являли собой настоящие центры культурной жизни, где собирались лучшие исполнительские силы. Достойное место здесь занимали военные духовые оркестры. В парке культуры и отдыха им. Горького играло несколько духовых оркестров. Коллектив военных музыкантов успешно выступал в саду «Сокольники». Звучала духовая музыка в других парках и садах столицы.

Василий Агапкин со своим оркестром заключил договор на выступления в летние сезоны в московском саду «Эрмитаж». Сама атмосфера этого уютного уголка старой Москвы, могучие тополя, словно хранители муз, полукружьем прикрывающие сад, фонари пушкинской поры – все в этом парке создавало особый настрой для восприятия искусства.

В 1934 г. оркестр под управлением В.И. Агапкина открывает летний сезон в саду «Эрмитаж» и с тех пор, снискав многочисленных почитателей своего таланта, прочно удерживает за собой право выступать в этом популярнейшем месте летнего отдыха москвичей. Весьма характерна оценка исполнительской деятельности оркестра в этот период, которую дала группа рабочих и служащих – постоянных посетителей сада. Время сохранило для нас это большое письмо, адресованное дирекции сада «Эрмитаж» и подписанное от их имени инженером Бушем. Чувствуется, что авторы письма – тонкие ценители исполнительского искусства духового оркестра, в репертуар которого входили произведения не только эстрадного жанра, но и сложнейшие симфонические полотна. Вот строки из этого письма: «…Признаем и констатируем исключительно вдумчивую высокохудожественную трактовку дирижером тов. Агапкиным классических музыкальных произведений таких композиторов-гигантов, как Глинка, Чайковский, Бородин, Глазунов, Шопен, Вагнер, Шуберт, Верди, Россини, Вебер, Леонкавалло и др. Учитывая, что многое из репертуара этих непревзойденных мастеров музыки представляет собой весьма серьезные трудности для его исполнения именно духовым оркестром, нельзя не сказать, что это исполнение под талантливым руководством и управлением тов. Агапкина стоит на большой художественно высоте, отличаясь неизменным блеском и особой тщательностью своей отделки со всеми музыкальными тонкостями и нюансами. Общая гармония звучания оркестра, показательная сыгранность, его динамика и в то же время ласкающая мягкость наряду с абсолютно правильной передачей оркестром замысла автора музыкальной пьесы при филигранной отделке каждой ноты – все это, вместе взятое, говорит само за себя и ни в каких добавочных комментариях не нуждается.

Произведения композиторов так называемого легкого жанра, как например, Вальдтейфеля, Иоганна Штрауса и др., также подаются слушателю тов. Агапкиным с общим чарующим изяществом, в котором всякая отдельная музыкальная фраза являет собой образец виртуозного мастерства, высокого музыкального вкуса и культуры.

Такой же оценки заслуживает и исполнение оркестром фокстротов, блестящая, эффектная, ритмически легкая передача коих неизменно доставляют слушателям бодрящее удовольствие.

Словом, из всех многократно слышанных нами духовых оркестров, играющих в летних театрах отдыха Москвы, оркестру тов. Агапкина по твердо завоеванному им праву принадлежит, безусловно, первое место.

Мы должны оговориться, что этот наш вывод сделан нами не случайно, а на основе длительного трехлетнего знакомства с игрой этого оркестра в «Эрмитаже» и, конечно, соответствующего критического анализа…»

Да простит меня читатель за столь длинную цитату, но строки эти донесли до нас эмоциональное непосредственное мнение реальных свидетелей-очевидцев, так искренне передавших свое впечатление от тех незабываемых праздников музыки. Видно, слишком велика была любовь людей к духовому оркестру Агапкина, что не поленились они взять перо в руки. Кстати, благодаря подобным письмам в жизни делается много хороших, добрых дел. Так случилось и на этот раз.

Письмо заканчивалось двумя предложениями, которые, как показало время, были полностью осуществлены. Во-первых, высказывалось пожелание «выстроить на территории сада для игры оркестра специальную эстраду-раковину с местами подле нее для сидения публики, дабы дать ей возможность сосредоточенно, с удобством слушать приятную музыку…». И, во-вторых, закрепить за «Эрмитажем» оркестр тов. Агапкина на будущие летние сезоны «как снискавший себе общее уважение и искреннюю признательность всех многочисленных посетителей сада…».

Уже к следующему сезону 1937 г. была готова эстрада-раковина, гармонично вписавшаяся в общий ансамбль старинного сада.

А оркестр Василия Ивановича завоевывал сердца все новых и новых слушателей «Чуть ли не вся Москва ходила его слушать, – говорил Георгий Николаевич Прусаков, – концертмейстер в оркестре В.И. Агапкина в период с 1937 по 1941 г. Прусаков пришел из оркестра Федора Иосифовича Николаевского, русского советского музыканта, дирижера Образцового оркестра Высшей пограничной школы.

Николаевский и Агапкин были неразлучными друзьями, их объединяла прежде всего общность музыкальных интересов и в целом жизненных позиций. Это были подлинные носители высокой культуры, люди, бескорыстно преданные большому искусству, для которого именитость и ранги не имели значения.

Николаевский, уже будучи полковником, известным дирижером, заслуженным главой большого оркестра, вечерами, переодевшись в театральный сюртук, спешил со своим кларнетом в Большой театр и в качестве уже не руководителя, а рядового музыканта садился в оркестровую яму и с упоением играл своем любимом инструменте. Это был музыкант до мозга костей, и играл он до последних дней своей долгой и удивительной жизни.

Георгий Николаевич Прусаков гордился тем, что целых пять лет учился и работал у такого дирижера и музыканта, как Федор Иосифович Николаевский. Придя в оркестр Агапкина, он обогатил музыкальную палитру коллектива новыми интересными красками.

И вот передо мной сам Георгий Николаевич – человек высокого роста, подвижный, с чистым светлым взглядом необычайно живых глаз. Одет в воинскую защитного цвета рубашку, по-армейски собран. Человек уже весьма почтенного возраста, иногда здоровье подводит, сердце пошаливает, но он без работы обойтись не может. В свои 80 трудится, исправно и регулярно идет в Академию имени Фрунзе на репетиции оркестра и садится к роялю.

Мы беседовали в маленькой комнатке, заваленной нотами и книгами, где со стен смотрят портреты музыкантов. Мебель – самая простая, и как предмет первой необходимости – старое фортепиано, сопровождавшее музыканта всю жизнь.

Приятное удивление у меня вызвал громкий, по-дикторски четкий, слегка категоричный голос Георгия Николаевича, никак не вязавшийся с его возрастом. Меня интересовала фигура Агапкина и как музыканта, и как человека. Но мы заговорили об «Эрмитаже», и беседа, начавшись с этой темы, незаметно перешла на другие, о которых я, кстати, не подозревал. Неожиданно приоткрылось мне совершенно новое понимание некоторых событий и людей, связанных с Василием Ивановичем. Так бывает. Пойдешь за медью,а найдешь золото.

– Да, «Эрмитаж» был целой эпохой, – заговорил Георгий Николаевич, и лицо его изнутри озарилось.

А я в этот миг подумал о том, что мой собеседник был не только уважаемым музыкантом в оркестре Агапкина, но и одним из его лучших друзей. Не случайно в день 80-летия Агапкина Георгий Николаев оказался в его тесном семейном кругу. По интонации, с которой Георгий Николаевич говорил об Агапкине, по тому, как он весь загорался, я понял, что в каждом его слове – частица собственной жизни и что воспоминание об этом человеке ему необыкновенно дорого.

– В «Эрмитаже» Василий Иванович играл очень многое, – Георгий Николаевич задумался, – увертюру к опере Бородина «Князь Игорь», «Камаринскую» Глинки, гопак из оперы Мусоргского «Сорочинская ярмарка», увертюру к опере «Руслан и Людмила»… Что было под силу симфоническому оркестру, исполнял духовой оркестр… Дирижер Николай Семенович Голованов, часто приезжавший слушать игру оркестра, как-то после концерта сказал: «Ну, Вася, крепко у тебя все звучит».

На концерты Агапкина приходили композиторы, дирижеры, певцы – Н.П. Иванов-Радкевич, Р.М. Глиэр, С.А. Чернецкий, Л.О. Утесов, В.В. Небольсин, В.С. Рунов, Н.Я. Мясковский, А.Я. Мещеряков, А.Ш. Мелик-Пашаев, А.И. Орлов. Это была большая семья музыкантов, в творчестве которых органически сочеталось наследование традиций классики и искание нового. Это были люди, сплоченные чувством товарищества, приверженности общему делу. Быть может, чаще других посещал сад «Эрмитаж» 30-летний Виктор Сергеевич Рунов, только что назначенный дирижером оркестра военного училища и старательно перенимавший тонкости дирижерского искусства. Агапкин ценил этого музыканта, всячески способствовал становлению, мужанию его таланта – как дирижерского, так и композиторского. Позже включал в репертуар своего оркестра руновские марши.

Но и сам Василий Иванович продолжал учиться, чтобы творчески не иссякнуть, не выдохнуться. Воспитывая больших музыкантов, Агапкин не гнушался перенимать полезное для себя у более молодых музыкантов, в том числе и у подчиненных ему по службе.

Как-то Георгий Николаевич сделал оркестровку песни «О неизвестном любимом» с пластинки и решил показать Агапкину. Василий Иванович куда-то торопился и на ходу бросил кратко: «Перепиши на голоса». А потом спокойно, внимательно прослушал, что же получилось. И вдруг сказал по-доброму, не видя в том ничего для себя зазорного: «А придется поучиться у тебя! Какой аккорд лучше? Как сделать интереснее?» С тех пор он действительно стал приходить домой к своему концертмейстеру, молодому тогда еще человеку.

Он любил ходить на концерты коллег и даже на репетиции. Ему доставляло удовольствие наблюдать, как работает с оркестром Всесоюзного радио Александр Иванович Орлов. Василий Иванович отмечал способность глубокого проникновения в тему, прекрасную технику музыкантов. Этого же добивался и от своего оркестра.

– Василий Иванович, – продолжает свой рассказ Георгий Николаевич, – был тонким интерпретатором с великолепной фразировкой и нюансировкой. Отшлифовывал каждую деталь, каждый штрих. Он «гонял» по партиям, придирался к каждому звуку, отчеканивал каждую музыкальную фразу. Как сам учился, как сам добивался совершенства, так того же требовал от других.

А в результате многое из классического репертуара стало доступно его оркестру. Увертюра «Летучая мышь» Иоганна Штрауса у Агапкина буквально летела с легкостью птицы, с первозданной чистотой звучали «Сказки венского леса», светлые, прозрачные интонации в вальсе «Каприс» Антона Рубинштейна, танцы из оперы Глинки «Иван Сусанин»: мазурка, краковяк, полонез, «Приглашение к танцу» Вебера… Легкость, но никакой легковесности, свобода исполнения, но никакой вольности, никакой трактовки, искажающей ткань произведения.

А с какой звуковой живописностью исполнялся русский трепак! Виделось, как сходятся танцующие в хороводе, плавно, неспешно слышались хороводные, песенные интонации. Воображению рисовалась картина народного гуляния, поданная на одном дыхании, задорно, с русским размахом.

Когда оркестр под управлением Агапкина шел по улице, люди, оказавшиеся рядом, и стар и млад, невольно начинали тоже идти с ним в ногу, заражаясь ритмом острым, подбадривающим.

Но прервем ненадолго рассказ Г.Н. Прусакова, чтобы подробнее остановиться на новых направлениях деятельности оркестра.

Коллектив работает интересно, упоенно. Записывается на радио, в студиях звукозаписи. Именно в этот период были записаны на пластинки обработки популярных мелодий «Катюша» и «Цыганочка», марш на белорусские темы Жельвинского, «Петушки» И. Яковлева, вальс-бостон «Мой друг» П. Скворцова, марш «Искра» Румора и многое другое. Записал Василий Иванович на пластинки и некоторые собственные сочинения этого времени – польку «Веселый отдых» с интересной аранжировкой, два вальса, «Ночь над Москвой» и «Раннее утро», произведения глубоко лирические, продолжающие развитие темы любви к человеку, которая так самобытно прозвучала в ранних вальсах композитора «Волшебный сон» и «Сиротка».

Композитор на творческом подъеме. Находясь в водовороте музыкальной жизни столицы, он чутко реагирует на новые веяния и течения. В те годы все большее распространение получал у нас джаз. Это направление эстрадной музыки встречало сопротивление со стороны людей, считающих увлечение джазом влиянием Запада, культурой низкопробного сорта.

Василий Агапкин, по своему существу вдохновенный лирик в музыке, воспитанный на русской классике, не сразу и бесповоротно стал ратовать за джаз. Что-то претило ему в этой музыке, но что-то приходилось и по душе. «Нельзя отвергать только потому, что мы не привыкли к такого рода сочинениям, – думал он. – Джаз – это музыка, идущая от негритянской культуры. Сейчас ее играют в мире, она стала распространенным жанром, она нравится людям. И ему, современному музыканту, не годится, подобно страусу, закапывать голову в песок». Агапкин хочет разобраться в этом направлении, не пройти мимо нового музыкального явления.

И Агапкин слушает пластинки, бывает на концертах джазовой музыки. Он отмечает, что такие большие симфонические оркестры с мировым именем, как оркестр Эллингтона, исполняют сложные джазовые пьесы. Сложным был и вокальный джазовый репертуар оркестров.

Однако ближе ему оказался наш джаз, где больше использовалась народная музыка и народные танцы. Не единожды слушал Агапкин джаз под руководством Леонида Утесова. По тому, как привлекало зал выступление этого коллектива, он убедился, что джаз нельзя отвергать, что он и у нас пробивает себе широкую дорогу. Ведь сумел же Леонид Утесов найти собственный оригинальный подход к этому своеобразному жанру. И такой истинный джаз имеет право на жизнь, приходит он к выводу.

Агапкин относился к джазу так же серьезно, как к симфонической музыке. Именно в этом и крылся секрет быстрого и легкого переключения с классики на джаз и наоборот. Агапкин делает ряд переложений музыки Гершвина, Цфасмана, Ашкенази. Привнесение в репертуар джазовой музыки открывало новые неизвестные доселе возможности духового оркестра. В оркестре появляются и новые инструменты: банджо, гитара, аккордеон, саксофон. Выделилась целая джазовая группа. Дух творческой серьезной работы царил в ней. Джаз дал возможность выходить на более продолжительные и смелые импровизации, активнее использовать переклички инструментов. Стало обычным, скажем, соперничество или «дуэли» двух инструментов. И хотя в общий репертуар оркестра вошло не так много джазовых композиций или переложений (основу составляла по-прежнему классика), все же и они привнесли в исполняемую музыку новые своеобычные краски.

Издавна замечено – не самое важное, в каком жанре сочиняется и исполняется музыка, лишь бы она была хороша. Жанр, в котором работает композитор или который избирает исполнитель, скорее всего, зависит от склада характера.

Василий Иванович делает новые и новые оркестровки в джазе. Были пробы и эксперименты. «Камаринская» Глинки, «Жизнь артиста» Штрауса и многие вещи Дунаевского, Минха пробуются в джазовой манере. Но композиторский замысел при этом оркестром, воспитанном на классической музыке, не нарушался. Использовались отдельные джазовые элементы, ритмы. Именно поэтому естественно воспринимался шедший следом в концертной программе, допустим, финал 4-й симфонии Чайковского.

Однако вернемся к беседе с Георгием Николаевичем Прусаковым – старейшиной агапкинского оркестра, как величают его товарищи.

Как звучал джаз и легкая оркестровая музыка у Агапкина, можно судить по одному лишь факту, рассказанному Георгием Николаевичем.

Шел 1938 г. В Кремле предстоял очередной правительственный прием. Нужно было пригласить оркестр с танцевальным репертуаром. Об агапкинском оркестре знали как о духовом. На пластинках агапкинцы записывали и фокстроты, и вальсы, и разные вещи в танцевальных ритмах. Выяснилось, что есть в оркестре джазовая группа. Так что открылись новые возможности оркестра.

Прослушали раз-другой. Остались довольны и репертуаром и игрой. Итак, выбор однозначно пал на оркестр Василия Ивановича.

– И вот мы, – оживляется пуще прежнего Георгий Николаевич, – в своей парадной одежде комсостава с портупеями, отутюжены, в гордом, приподнятом настроении явились в Георгиевский зал Кремля.

Во время первой же игры в перерыве, когда оркестранты сошли с эстрады, подходит ко мне Василий Иванович и говорит полушепотом:

– Жорж (так звал меня Агапкин), Жорж, здесь на вечере присутствует один человек, он попросил ему саккомпанировать.

– Можно попробовать, – отвечаю, не подозревая, кто же этот человек.

И тут вижу: подходит к нам Климент Ефремович Ворошилов, протягивает мне руку, улыбается:

– Давайте знакомиться, Ворошилов.

Я слегка оторопел, но не растерялся, жму руку, говорю:

– Здравствуйте, Климент Ефремович, вас знает вся страна. Чем вы нас порадуете? (А про себя подумал, грешным делом, наверное, пение-то у него домашнее, не больше.)

И вдруг Ворошилов вынимает клавир – Чайковский, ария Германа из «Пиковой дамы» – и с ходу как начал петь чистейшим драматическим тенором «Я имени ее не знаю…». Потом следом другую арию – «Прости, небесное созданье» и, наконец, не дав опомниться, «Что наша жизнь…» в си мажоре, и как взял верхнее си – десять потов с меня сошло. И уже дальше на «бис» романсы Чайковского, Рахманинова… Вот вам и маршал Ворошилов, думаю. Да ведь он из луганских слесарей, а каков певун!

Не раз еще приглашался в Кремль Агапкин со своим оркестром. Не раз его рослая статная фигура замирала в напряженном ожидании готовности оркестра. Волевой жест руки, и начиналась работа, которую можно уподобить ваянию прекрасного…

Предвоенные годы, о которых мы рассказываем, отмечены многими интересными делами и замыслами. Василий Иванович работает неистово. Репетиции, концерты, поездки к детям в пионерские лагеря…

Вот он идет по запорошенной снегом февральской Москве 1938 г. На сей раз не на концерт. Его пригласил комендант Кремля принять участие в комиссии по усовершенствованию музыкальной части боя часов Спасской башни. Стало быть, Василию Агапкину доверено довести до совершенства, насколько возможно, по собственному слуху бой кремлевских курантов, по которым все советские люди сверяют свое время и чей мелодический звон возвещает порой миру о начале событий исторической важности. Конечно, это небольшой эпизод из биографии композитора, но он интересен тем, что прекрасным, неповторимым звучанием главных часов страны мы обязаны и этому человеку.

На предвоенный период жизни композитора падает сочинение целого ряда музыкальных произведений, из которых наиболее интересны «Встречный марш для кавалерии», «Монгольский марш». Последний написан в 1939 г., когда милитаристская Япония напала на дружественную нам Монголию в районе реки Халхин-Гол. Советский Союз ответил немедленной помощью Монгольской Народной Республике. И опять в который раз мы видим глубокое сострадание композитора чужой боли, потребность высказать свое чувство солидарности с народами, страдающими от агрессии и сражающимися за правое дело.

В процессе работы над маршами его больше увлекала не фанфарно-триумфалъная сторона этого музыкального жанра, а строгая, боевая. Марш, считал композитор, сопровождает не только парадное печатание шага с бунчуками и лирами – 120 шагов в минуту по брусчатке. Его сила проявляется и в солдатских буднях, и во время длительных переходов, и в моменты отдыха перед боем. Тогда он нужен, как хлеб и вода. Устал солдат, валится на землю, давит снаряжение, болят, не идут ноги, засыпает солдат на ходу. Позади долгие версты пути. Что может придать новые силы, поднять дух солдата? Музыка, песня, марш. История доказала это. Марш в бою, на привале, в походе, как родник богатырского духа, как надежная опора в тяжелом испытании.

Новые произведения композитора с их ярко выраженным героико-эпическим звучанием, пронизанные русскими народными напевами, написанные в традициях русской военной музыки, органично вошли в репертуар оркестра. Агапкин работает над партитурами, готовится записать марши на пластинки…

И вот откатились сражения на Халхин-Голе. Разгромлены японские милитаристы. Наступило мирное время и на монгольской земле. В свои права вступил год 1940-й. Кто знал тогда, какая беда стучится в наш дом! Май 1940-го был таким же, как всегда, мирным и цветущим. А для 56-летнего Агапкина – особенно волнующим, у него родился сын Игорь. И думалось только о хорошем, и казалось, что он все сможет, что все преодолеет.

Время донесло до наших дней запись голоса Василия Ивановича (к сожалению, единственную). Это было звуковое письмо, посланное 21 сентября 1940 г. из Кисловодска в Москву своему 4-месячному сыну в день его рождения (Игорь родился 21 мая 1940 г.). Голос крепкий, низковатый и сильный, таким я его себе и представлял по описанию тех, кто слышал его. Он звучал взволнованно и проникновенно. Вот эти простые, трогательные слова звукового письма: «Дорогой мой мальчик. Сегодня 21 сентября 1940 г. – день твоего рождения. Пишу из Кисловодска, куда я приехал на лечение. Нахожусь под впечатлением, что ты растешь, и когда приеду – ты будешь уже большой. Я тебя прижму к сердцу… До свидания, твой папа».

Грозным набатом звучат слова песни. Как точно они выражают мысли и чувства советских людей в те суровые годы войны, когда потребовалось гигантское напряжение всех жизненных сил, сплочение всего нашего народа. Как один человек, поднялась страна в смертную схватку с врагом.

О чем мечтали поработители народов, германские империалисты, говорится в приговоре Нюрнбергского трибунала: «… Германия имела тщательно разработанные планы сокрушить СССР как политическую и военную силу для того, чтобы расчистить путь для экспансии Германии на Восток…»

Тяжелейшее время переживала страна. Вздымалась она штыками винтовок, стволами орудий и противотанковыми ежами. Горела земля под ногами захватчиков, везде они натыкались на яростное сопротивление советских людей, насмерть стоящих на защите родной Отчизны.

Верно говорится, что убеждение в справедливости войны утраивает силы и укрепляет дух, веру в победу. Наше дело правое, и несгибаема была воля советских людей. Но к победе лежал путь долгий и трудный. Первые месяцы войны велись оборонительные бои. Оставлялись города и села, мы отступали с большими потерями. Враг оккупировал значительную территорию европейской части СССР. 12 октября 1941 г. была оставлена Калуга, 18 октября в кровопролитных боях – Можайск и Малоярославец. Фашистские полчища стояли на подступах к Москве. Враг бросал на захват Москвы отборные группы армий «Центр», которые превосходили противостоящие советские войска по численности и технике. В директиве фашистского плана «Барбаросса» было записано: «Захват этого города (Москва) означает как с политической, так и с экономической стороны решающий успех».

В этих неимоверно сложных условиях стояла задача укрепить уверенность народа, что гитлеровская Германия неминуемо придет к краху и понесет справедливое возмездие. Исключительно важно было поднять боевой дух солдат, среди которых оказались и безусые мальчишки, почти подростками уходившие на фронт.

17 октября по поручению ЦК по радио выступил секретарь ЦК и МГК ВКП(б) А.С. Щербаков, который сказал: «… За Москву будем драться упорно, ожесточенно, до последней капли крови…» С 20 октября в Москве и области Государственный комитет обороны ввел осадное положение. Москвичи клялись: «Умрем, но не допустим врага к Москве». Защитники Москвы готовы были преградить путь фашистам любой ценой. Вся страна, все свободолюбивые народы мира устремили к Москве свои взоры, исполненные веры в победу. К Москве спешно перебрасывались войска из Сибири, из районов Дальнего Востока. Это происходило еще и потому, что работавший в Японии наш разведчик Рихард Зорге передал командованию важнейшее донесение, суть которого состояла в том, что, как ему удалось узнать от надежных источников, Япония не будет вступать в войну с СССР до тех пор, пока фашисты не возьмут Москву.

Был канун 7 ноября 1941 г. Гитлеровские орды озверело рвались к Москве. Они спешили выполнить обещание зарвавшегося правителя Германии устроить 7 ноября парад фашистских войск на Красной площади. Но советские люди клятвенно заявили: не бывать фашистам в Москве!

В конце октября противник был остановлен на многих жизненно важных рубежах. Шли тяжелые кровопролитные бои. Защитники Москвы отдавали свои жизни – ложились под танки со связками гранат, накрывали вражеские амбразуры своими телами, преграждая путь фашистов к столице. С каждым днем возрастало напряжение боев. Фашистские захватчики ценой огромных потерь старались оттеснить стоявшие насмерть советские войска. Накал боев достигал наивысшего предела.

И вот в эти тревожные дни советское руководство принимает решение, которое не могло не поразить многих людей своей неожиданостью. Обратимся к документам и свидетельствам очевидцев событий тех дней. Командующий войсками Московского военного округа генерал П.А. Артемьев в сборнике «Страницы большой жизни» пишет: «В последних числах октября, выслушав очередной доклад об укреплении московской зоны обороны, И.В. Сталин поинтересовался, собираемся ли мы проводить парад войск Московского гарнизона в ознаменование 24-й годовщины Великой Октябрьской социалистической революции. Сославшись на обстановку, я высказал сомнение в целесообразности проведения этого парада. Кроме того, участвовать в параде могла только пехота, так как артиллерийские части стояли на огневых позициях, а танков вообще не было в гарнизоне.

Твердый утвердительный ответ на вопрос, позволяет ли обстановка на фронте провести парад, дал вызванный в Ставку командующий тогда Западным фронтом Г.К. Жуков, как он сам засвидетельствовал это в своих мемуарах «Воспоминания и размышления»:

«В ближайшие дни враг не начнет большого наступления. Он понес в предыдущих сражениях серьезные потери и вынужден пополнять и перегруппировывать войска.

Против авиации, которая наверняка будет действовать, необходимо усилить ПВО и подтянуть к Москве истребительную авиацию с соседних фронтов…» Таким образом, парад 7 ноября решено было провести, артиллерию с помощью Главного артиллерийского управления генерал-полковника Н.Д. Яковлева найти. Танки тоже найти. Подготовку к параду нужно было вести в строжайшем секрете. Было приказано парад принимать Маршалу Советского Союза С.М. Буденному, а командовать парадом в осажденном городе – генералу П.А. Артемьеву.

Конечно, сам факт проведения парада в сложнейших условиях войны потрясал. Сколько надежд, сколько веры людской было связано с Москвой! С замиранием сердца люди припадали к громкоговорителям, ждали новостей. Да, он, этот парад, был нужен нам как воздух, как выражение силы и уверенности в победе. Парад должен был поднять дух народов оккупированных фашистами стран, показать, что наши резервы неисчерпаемы и что грядет полный разгром захватчиков.

И вот началась в полнейшей секретности подготовка к параду. Продумывалась каждая, казалось бы, мелочь, ведь любая промашка могла обернуться непредвиденными последствиями. Принимались усиленные меры предосторожности против вражеских провокаций. В войска выезжали военачальники и представители Ставки Верховного Главнокомандования, – и воины клялись, конечно же, не догадываясь о готовящемся параде, что в свой революционный праздник не пропустят врага к Москве. Летчики заявляли, что если гитлеровские воздушные пираты вздумают устроить массированный налет на Москву, то они пойдут даже на таран фашистских самолетов, но не пропустят ни один.

В октябре интенданта 1-го ранга Василия Ивановича Агапкина назначили начальником оркестров Отдельной мотострелковой дивизии имени Дзержинского. Прежний оркестр Агапкина был расформирован, значительная часть музыкантов ушла на фронт, остальные были разбросаны по частям, которые стояли в Москве.

В это время Агапкину и выпала миссия, которую иначе, как исторической, не назовешь. Вот как сам он рассказывает об этом в своих воспоминаниях: «2 ноября 1941 г. меня вызвал к себе командир дивизии и сообщил, что я должен явиться к коменданту города генералу Синилову.

– 7 ноября на Красной площади состоится парад войск, – объяснил Синилов, когда я явился к нему. – Правительство возложило на вас руководство сводным оркестром гарнизона, который нужно для этой цели организовать из числа находящихся в Москве оркестров. Предупреждаю: необходимо, чтобы ни один музыкант не знал цели репетиций, так как это совершенно секретно! Где вы проведете репетиции и какого числа, ведь времени осталось мало?

– Мне необходимо не менее двух дней, – ответил я, – прошу вас разрешить провести репетиции в казармах…»

Агапкин сразу взялся за работу. На ходу составлял план репетиций, подбирал марши, которые бы наиболее отвечали моменту.

«Внезапно меня вызвали к командиру дивизии, – ведет дальше свой рассказ о параде Василий Иванович. – Явившись к нему, узнаю об изменении места моих репетиций: приказано их проводить 4 ноября в правительственном манеже Хамовники в те же часы…

4 ноября в манеже собрались оркестры. Я приказал назначенному мной из числа капельмейстеров старшим товарищу Стейскалу построить оркестры…»

Здесь оборвем рассказ Агапкина, и пусть его продолжит тот самый назначенный старшим Евгений Иосифович Стейскал. Вначале несколько слов о нем самом.

11 ноября 1984 г. я встретился с этим удивительным человеком. Евгений Иосифович родился в 1905 г., и я ожидал увидеть глубокого старика, на память которого вряд ли можно положиться. Но передо мной предстал вполне бравый человек с ясной мыслью и с отчетливой дикцией. Как оказалось, в свои 80 лет он еще работает. Почти все, что рассказал мне Евгений Иосифович, вспоминая дни сорокачетырехлетней давности, не вызывало тени сомнения в своей достоверности…

Выходец из крестьянской семьи Евгений Иосифович родился в Житомирской области деревне Ольшанка. Их было 10 человек детей – 9 братьев и одна сестра. Он умел играть на трубе и скрипке. И вот что поразительно: все 9 братьев стали музыкантами, да не просто любителями, а профессионалами. Виктор играл на валторне, когда началась война, стал командиром пулеметного взвода, погиб под Волоколамском в 41-м. Николай играл на фаготе, с оркестром ушел на фронт и тоже не вернулся. Остальные братья остались в живых, играли в Большом театре (один из них – Вячеслав – был солистом оркестра, играл на гобое, в Художественном театре играл на трубе Владимир. Сам Евгений служил музыкантом в Кремле, в школе ВЦИК, долгое время играл на кларнете в оркестре Ф.И. Николаевского, окончил военно-дирижерский факультет Московской консерватории (его преподавателями были Ипполитов-Иванов, Иванов-Радкевич, Чернецкий).

Стейскала направляют капельмейстером во 2-й полк той самой дивизии имени Дзержинского, начальником оркестров которого был назначен Агапкин. Василий Иванович сразу заметил талантливого музыканта, сделал его своим помощником. И когда получил приказ формировать сводный оркестр для парада, то выполнял его вместе со Стейскалом.

Какие же оркестры должны были участвовать в параде? На мой вопрос Евгений Иосифович Стейскал не задумываясь отвечает. Это оркестры 1, 2, 3 и 10-го полков, кавалерийский полк дивизии, целиком участвовавший в параде, оркестры Московского минометно-артиллерийского училища имени Красина и Московского военного округа. Всего набралось человек двести.

Итак, назначена первая репетиция на 4 ноября в Хамовниках.

– Многие музыканты прибыли на репетицию сводного оркестра, – вспоминает Стейскал, – с винтовками и противогазами, обвешанные гранатами. Конечно, никто не знал и не должен был знать о том, что будет парад. На самое начало репетиции приехали маршал С.М. Буденный и комендант города генерал Синилов. На приветствие Буденного музыканты ответили недружно. И внешний вид их по меньшей мере удивил маршала. «Почему с винтовками? Зачем это здесь? – недоумевал он. – Поставьте часового, и будет достаточно. Остальным привести себя в нормальный вид, и чтобы все было по ранжиру». Через несколько минут музыканты были построены, и Агапкин доложил об этом. Затем Буденный отвел дирижера в сторону. Тщательно изучил репертуар, состоявший из 10 маршей, которые подобрал Василий Иванович.

На следующий день, – продолжает свой рассказ Евгений Иосифович, – музыканты приехали опрятно и чисто одетыми, без оружия, с тщательно начищенными инструментами и так дружно грянули приветствие, что Семен Михайлович заулыбался. Теперь предстояло самое ответственное. Маршал прослушивал и отбирал лучшие произведения, которые будут звучать для бойцов, проходящих по Красной площади. Семен Михайлович делал это со знанием дела. Ведь он был сам одарен природой музыкальными способностями, профессионально играл на гармони, которую любил еще с детства. Мало кто знает, что легендарный маршал Буденный даже записал свою игру вместе с баянистом Г. Зайцевым на пластинку, и эту запись передавали по радио. Не раз аккомпанировал он Л.А. Руслановой. Но главное, знал по собственному опыту, еще по Гражданской войне, как поднимала боевой дух солдата песня, марш.

Буденный отобрал четыре марша. Стейскал называет их по памяти: видно, такое событие неизгладимо. Да, Буденный, прекрасно знавший строевую музыку, принимавший многие парады, остановился на четырех маршах, лучших из лучших, которые могли «сработать» на победу, на разгром врага, вдохновить на высокий подвиг во имя будущего. Вот эти марши: «Парад», «Ленинский призыв» Чернецкого, старинный марш «Герой» и «Прощание славянки» Агапкина. Последний марш, по замыслу, должен был звучать дважды – вначале и как заключительный аккорд всего парада.

6 ноября состоялась третья и последняя репетиция сводного оркестра…

Под вечер Василий Иванович пришел на Красную площадь. Перед лицом опасности и великих испытаний хотелось на этом святом месте побыть наедине с историей, посмотреть и на весь свой прожитый путь. Агапкин шел по площади, его останавливали патрули, спрашивали документы. Он смотрел на знакомые силуэты стен, башен Кремля и не узнавал их. Все они были выкрашены в разные блеклые цвета, на стене нарисованы деревья, на башнях не видно было звезд (их зачехлили). Но самым поразительным казалось то, что вместо Мавзолея Ленина стоял большой двухэтажный с верхней пристройкой жилой дом, вокруг которого росли деревья. Лишь вблизи можно было понять, что дом сделан из холста, на котором нарисованы окна и двери.

Агапкин дивился чудо-маскировке и не верил своим глазам. Красная площадь издалека походила на небольшой старый заброшенный поселок.

Оказавшись здесь, на родной площади, которая скрыла свое истинное лицо от вражеских глаз, Василий Иванович ощутил прилив сил, словно брусчатка под ногами излучала энергию. Сознание ожгла мысль об ответственности его миссии: как выполнит его оркестр задание исключительной важности? Возможны провокации, воздушные налеты врага, но музыканты должны играть еще громче, еще неистовее, еще яростнее. Ничто не должно помешать революционному празднику…

В предпраздничный день состоялось торжественное собрание, посвященное годовщине Октября… Не в Большом театре, как всегда, а на станции метро «Маяковская». И лишь теперь было разрешено сообщить личному составу радостную весть: завтра состоится парад, и оркестр принимает в нем участие.

Ночью свинцовые тучи закрыли небо. Повалил снег. С рассветом Василий Иванович уже был на ногах. Он видел, как разыгывается пурга, слепящий белизной снег запорошил улицы и крыши домов. Ударил мороз. Русская зима пришла на землю русскую в день народного праздника.

Погрузились в машины. Василий Иванович глянул на начищенные до блеска, сверкающие инструменты и подумал о том, что они могут привлечь внимание вражеских летчиков. Да, к счастью, в такую погоду вряд ли кто отважится подняться в небо.

Подъехали к зданию Исторического музея и стояли в готовности идти «по гнездам». И снова волнение – от мороза стали застывать клапаны труб: в них попадал пар при дыхании, и вода внутри замерзала. Хорошо, что Агапкин предусмотрительно велел музыкантам захватить с собой вату и теперь клапаны; большие трубы бас-геликона можно было обвязать ватной накладкой. А малые трубы Василий Иванович приказал отогревать под шинелями. Однако как покажут себя инструменты в самый решительный момент? Справятся ли музыканты с непредвиденными трудностями? Никто не ожидал такого резкого похолодания. А мороз все пуще брал в свои тиски. Многие из оркестрантов не взяли с собой даже перчаток, настолько неожиданно ударили морозы. Колючий ветер пронизывал до костей, стыли пальцы, прилипая к холодному металлу инструментов. В тревожном ожидании как бы и время застыло на морозе…

Агапкин взглянул на Мавзолей и радостно удивился. Еще накануне он видел на его месте двухэтажный дом. А теперь камуфляж был снят. На красном граните по-прежнему было «Ленин».

Но вот наконец настали те назабываемые, оставшиеся в вечности минуты парада. Василий Иванович в своих воспоминаниях так описывает начало события, которому суждено было войти в летопись священной войны: «Вдруг вся площадь пришла в движение, раздались аплодисменты: на трибуну Мавзолея поднимались члены правительства. Удары колоколов на Спасской башне пробили восемь. Из ворот на гнедом коне выехал заместитель народного комиссара обороны СССР Маршал Советского Союза С.М. Буденный. Подана команда: «Смирно!» Оркестр заиграл «Встречный марш». Командующий парадом генерал-лейтенант Артемьев тронулся навстречу принимающему парад. Раздался голос отдающего рапорт.

Площадь замерла…

Объехав все войска, построенные на Красной площади и за Историческим музеем, маршал Буденный у Мавзолея легко, по-кавалерийски соскочил с коня и поднялся на трибуну.

Командующий парадом генерал Артемьев легким движением головы дал мне знак, чтобы играть сигнал «Слушайте все». К микрофону подошел Верховный главнокамандующий… Фанфары заиграли: «Внимание. Слушайте все».

Сталин произнес речь. Он обратился к войскам, которые через считанные минуты уходили на передовую. Он говорил: «На вас смотрит весь мир как на силу, способную уничтожить грабительские полчища немецких захватчиков. На вас смотрят порабощенные народы Европы, подпавшие под иго немецких захватчиков, как на своих освободителей».

Газета «Правда» 8 ноября 1941 г. писала: «Могучее красноармейское приветствие гремит и перекатывается по огромной площади от края ее и до края. Грохочут выстрелы орудийного салюта, сводный оркестр торжественно и сильно играет «Интернационал»… Начинается марш частей…».

Шла пехота. Оркестр вдохновенно играл марш «Парад»… Несмотря на то что время все дальше уносит нас от тех памятных дней, можно представить себе и сейчас состояние и мысли человека с дирижерской палочкой на заснеженной Красной площади. Василий Иванович, стоя на помосте, успевал видеть войска, солдат и офицеров, у каждого из которых была за плечами своя биография, по-своему прожитые годы, но здесь спаянных одной судьбой. Это был не обычный праздничный парад, а боевой, строгий. И все-таки это был парад, с геометрической ровностью строя. Торжественность неповторимой минуты ощущалась всеми.

Что выражали лица людей, которые вскоре вступят в бой и, возможно, не вернутся назад? Ужас, смятение? Нет, не было в этих лицах ни дрожи, ни страха или неуверенности. Одна железная решимость, один мощный сгусток сил и еще боли, боли за пережитое, за родную землю, за матерей и детей. Страдания всего отечества взяли они на себя.

На них легла великая миссия защитить свою землю, даже ценой жизни, в этой святой борьбе.

Сознание правоты своего дела давало воинам твердость, делало их яростнее и неотступнее. Василий Иванович видел распахнутость их глаз, устремленных вперед, чеканную поступь. Они шли гордо, и какая-то монументальность была во всем облике этих людей, забывших свои личные дела, беды и печали. Эти люди принадлежали теперь Родине. Они готовы были выполнить свой долг. Их помощи ждали братья по оружию, томящиеся в застенках гестапо, подпольщики фронта сопротивления, простые люди многих стран, порабощенных фашистами. В них верили.

Мороз сводил лицо, спирал дыхание. У Василия Ивановича одеревенели ноги, но он не ощущал холода. Одна мысль занимала его целиком. Надо донести звуки музыки до солдатской души, чтобы поддержать силу бойцов, приблизить час справедливого возмездия.

Сводный оркестр играл «Прощание славянки». Патриотическая мелодия марша была созвучна мыслям и чувствам воинов, и каждый уносил с Красной площади в памяти ее высокий душевный строй, вдохновляющий порыв.

Ровными рядами шли солдаты. Вот последняя замыкающая колонна. Когда она пройдет, на площадь вступит кавалерия, а затем бронированная техника, которой нужно дать больше простора, значит, сделать перестроение оркестра и отвести его подальше от Мавзолея к ГУМу. Самый момент это сделать, и вдруг Василий Иванович обнаруживает, что сапоги его примерзли к помосту. Все его усилия сдвинуться с места ни к чему не приводят. Что произошло дальше, читателю известно. Здесь лишь обратимся к записям самого Василия Ивановича: «… с минуты на минуту начнется прохождение кавалерии, а сдвинуться с места нет никакой возможности. Как быть? «Что делать?.. Задержу кавалерию, получится заминка, а я не могу даже слова выговорить, так как и губы замерзли, не шевелятся. Жестом никого не подзовешь. Любой мой взмах на виду оркестра может быть истолкован как дирижерский приказ. Спасибо капельмейстеру Стейскалу. Он догадался и быстро подбежал к подставке. Я нагнулся, рукой оперся на его плечо и отодрал ноги. Все еще держась за плечо Стейскала, медленно спустился по ступенькам вниз. Движением руки я подал знак, чтобы оркестр отвели к ГУМу…»

Хорошо помнил ту напряженную ситуацию Евгений Иосифович Стейскал. Он ждал приказа Агапкина об отводе оркестра, а его все не было.

– И тогда, – вспоминает Стейскал, – увидел, что ноги у Агапкина замерзли, руки закоченели, а сам стоит побелевший, вот-вот упадет. Подбежал, помог сойти. Ни слова не проронил Василий Иванович, но в его взгляде была глубочайшая благодарность.

Парад продолжался. Незначительной заминки, которая длилась считанные секунды, конечно же, никто не заметил. Оркестр заиграл старинный марш «Герой». Проходила конница, артиллерия, затем лавиной пошли танки – 200 боевых машин, готовых в любой момент вступить в бой.

Снег продолжал сыпать частыми и крупными хлопьями, застилая глаза. Хмурое тяжелое небо нависло над головой, и, казалось, нет конца беспросветной мгле…

Пока по Красной площади двигалась техника, пешие колонны бойцов уже готовились к бою, садились на грузовики, которые стремительно несли их к передовой в пекло боев, в направлении Волоколамска и Можайска, Калинина и Калуги, туда, где сражались их товарищи в неравных кровопролитных боях.

Кто же были эти солдаты, наши соотечественники, уходившие в тот день с Красной площади на фронт? Какие чувства уносили они с собой в сердце? Вот один из них, участник парада 7 ноября 1941 г., Василий Федорович Ноздрев, с которым мне довелось встретиться. Послушаем его рассказ о том незабываемом параде.

– Наш отдельный истребительный батальон находился в тот период в г. Электростали. В ночь на 7 ноября были подняты по тревоге. Машины направились в Москву. Цель выезда нам была неизвестна. Только в 6 утра, когда наше подразделение вышло на площадь Дзержинского, где было большое скопление войск в проезде Серова и на площади Свердлова, нам стало ясно, что батальон вызван для участия в параде.

– Всех нас охватило волнение. Враг на подступах к столице, и вдруг – парад. Это казалось невероятным. Шел снег, застыли в строю войска. Торжественность обстановки, напряженная тишина рождали ощущение необычности момента, причастности к великому историческому событию. Перед началом парада был передан устный приказ: «Возможен налет вражеской авиации на Красную площадь, но при любых обстоятельствах парад должен состояться».

Василий Федорович Ноздрев пошел на фронт добровольцем. Молодой ученый, кандидат наук, в свои 27 лет стал заместителем командира батальона и командиром 1-й роты. В задачи подразделения входила борьба со шпионами и диверсантами, предстояла нелегкая работа в немецком тылу, смертельная схватка с врагом.

– Раскатился эхом приказ командующего парадом, – продолжает Василий Федорович. – Пошли. Прижимали автоматы к груди, сверяли каждый шаг с шагом товарища. У всех было одно и то же чувство самоотрешения. Не существовало своего «я», каждый человек был частицей всех наших людей в общей борьбе.

– При подходе к Мавзолею внутреннее волнение усилилось. Думалось тогда, что вот отсюда, от этих святых мест будет лежать путь к Берлину. Враг будет разбит. Уверенность в этом, укрепленная здесь, на Красной площади, уже не покидала нас никогда.

– Раздался бой кремлевских курантов. История воскресала в памяти, и ты являлся ее непосредственным участником. Первый раз в жизни на тебя выпала великая миссия защитника родного очага, воина-освободителя. Сжималось сердце, но как-то по-хорошему сжималось.

Василий Федорович сделал паузу. Было у него еще одно незабываемое воспоминание – музыка, прозвучавшая в тот день на площади.

– Всколыхнулись, затрепетали в светлом и мощном порыве такты марша. Не узнать их было нельзя. То была «Славянка». Мелодия марша росла, ширилась, придавая силы каждому нашему шагу, каждому движению души и тела. Она проникала в самое сердце и наполняла его гордостью за то, что ты принадлежишь этой земле, этой стране, этому народу и нужен ему в дни грознейших испытаний. Она была созвучна прекрасным поэтическим строкам: «Да возвеличится Россия, да сгинут наши имена!» Пробуждая из глубин идущее патриотическое чувство, марш вселял веру в скорую победу.

В этот же день батальон был направлен под Наро-Фоминск. У Ноздрева была теперь группа в сто человек. Морозы крепчали, а бои становились все жарче. Спали на снегу, в стогах сена, костров не жгли, потому как группа действовала в тылу врага. Нужно было выявить скрытые огневые точки фашистов. Это была тяжелая работа.

– Вот перед нами очередное поле, лес в дымке, – рассказывает Василий Федорович. – А ты идешь в полном неведении, наткнешься на вражеский дзот или нет. И лишь огонь строчащего по тебе пулемета разрывает тишину, выявляя себя. Но ты не пригибаешься, ведь всякая просвистевшая пуля уже не твоя. В сознании вдруг возникает образ – Красная площадь, клятва, звуки марша. «Ребята, не Москва ль за нами?..» – шепчут обмороженные губы бойцов, и они идут вперед, чтобы обнаружить и обезвредить огневые точки врага.

– Потом был неравный бой. Получено боевое задание: пересечь дорогу Боровск – Верея, держать перекресток до подхода наших частей. На сей раз командиры просили, не приказывали, ведь силы фашистов здесь намного превосходили наши по численности солдат и технике. Но была у нас еще одна сила, которую фашисты не учли. Духовная. И сила эта была неисчерпаема.

– Перед нами простиралась огромная поляна, ставшая полем боя, кругом лес. В шесть утра начался тот неравный бой и длился до вечера. Сколько отражено было атак, уничтожено фашистов, техники – трудно сказать. Кончались патроны, снаряды, велики были людские потери, но мы стояли насмерть на своем месте. Смеркалось, из-за выпавшего снега казалось светлее. И опять шквал огня, разрывы бомб, снарядов, что-то шмякнуло рядом… Потом уже почувствовал боль и тепло в теле от собственной вытекающей крови. Было ощущение, что мины полетели за лес, далеко, далеко. Жив, жив, стукнуло в голову, и я потерял сознание…

Много позже я попал в госпиталь. В горячечном полузабытьи возникали картины недавнего боя, сменяясь воспоминаниями о параде. Вставали в полный рост и шли в атаку бойцы, где-то рядом негромко, но отчетливо сквозь разрывы снарядов, стоны раненых, рокот танков и самолетов звучал марш «Прощание славянки»… И вера в жизнь, в победу крепла.

Василий Федорович выжил. Еще полгода не закрывалась рана. Но он вернулся в строй, туда, откуда его посылали на фронт, в город Электросталь, стал работать на военном заводе, затем перевод на педагогическую работу в Московский университет. Доктор технических наук, профессор. Позднее – работа с С.П. Королевым.

Позади – большая научная деятельность. Свыше 200 научных работ, учебники, пособия. Книги Василия Федоровича Ноздрева в области молекулярной физики, ультраакустики переведены на многие языки, изданы в Англии, США, Китае… Более 120 кандидатов и докторов наук обязаны своему учителю. Кроме боевых орденов и медале, он уже в мирное время кавалер орденов Ленина и Трудового Красного Знамени, делегат XXIII съезда партии. Наконец, новое и неожиданное проявление творческой энергии этого человека, увлечение поэзией, за плечами 10 сборников стихов…

Но среди всех событий, жизненных перемен, минут творчества есть один день, который не сравним ни с чем. Он остался навсегда в памяти ученого, солдата, защитника Москвы – тот исторический парад 7 ноября 1941 г. на Красной площади.

И какую бы музыку с тех пор ни доводилось ему слышать, ничто не действовало на него так сильно, как простые и торжественные мелодии маршей, прозвучавших тогда на параде. Эта музыка не только воскрешает в памяти великое прошлое, но и зовет на новые дела и свершения…

После парада оркестры расформировались. Агапкина командование направило в Новосибирск. Там, в Сибири, размещались кузнецы оружия, где тогда ковалась победа. Прологом к гибели фашистских орд можно назвать парад в Москве. Никогда наш народ за всю многовековую историю не становился на колени перед иноземными захватчиками. Но Победа была еще далеко, почти четыре года отделяло ее от зимы 41-го.

Здесь подробнее остановимся на роли, которую сыграли военные оркестры в годы Великой Отечественной войны. Обратимся к некоторым фактам, говорящим о том, что духовая музыка, особенно марши, не только способствовала формированию патриотических чувств, а впрямую поднимала боевой дух солдат, вдохновляла на разгром фашистских орд. Музыканты фронтовых оркестров всегда были на передовой, нередко сменяя музыкальный инструмент на винтовку или автомат. Они отчаянно воевали с врагом и приближали победу.

В сборнике «Советская военная музыка» на странице 109 находим такие слова о военных маршах в годы войны: «Заметно возросла в эти годы роль военного марша, способствовавшего повышению организации дисциплины и воинского порядка. Он звучал в тылу и на фронте – в строю, в бою, на сцене и на марше. В числе других большой популярностью пользовался марш В. Агапкина «Прощание славянки», часто исполнявшийся в маршевых колоннах и эшелонах, уходящих на фронт. Нашли свое место в репертуаре военных оркестров также и лучшие старинные марши, связанные с героическим прошлым русского народа».

Участник войны Л. Данилевич в своей книге «Музыка на фронтах Великой Отечественной войны» (М.: Государственное музыкальное издательство, 1948. С. 63) так описывает путь дивизии и оркестра, прошедшего путь в составе 3-го Украинского фронта.

«…Скоро наша дивизия, перешла в наступление и заняла Белгород. Оркестр вместе с дивизией торжественно прошел по городу. Когда дивизия с боями подошла к Харькову, оркестр опять занялся своим основным делом. Мы обслуживали полки непосредственно на переднем крае. Немцы нередко слышали звуки нашего оркестра.

Накануне решительного штурма Харькова, вечером 22 августа, оркестр выступил в Н-ском гвардейском полку. После концерта наводчик Коваленко сказал:

– Мы с удовольствием слушали музыку. Мы очень благодарны за вашу заботу о нас. Мы получили приказ к утру овладеть Харьковом и даем слово этот приказ выполнить. А теперь разойдемся по своим местам. Надеемся встретиться с вами. До скорого свидания, друзья.

Советские воины выполнили свое слово. Утром 23 августа наш оркестр вместе с передовыми частями вошел в город Харьков.

Население со слезами радости встречало агитмашину, где находился оркестр. Некоторые жители танцевали под нашу музыку: радости не было границ. Немцы стали обстреливать Харьков из тяжелой артиллерии. Впереди рвались снаряды, но жители словно не замечали этого и продолжали следовать за нами. Казалось, наша музыка заглушала в них страх смерти.

Фронт двигался все дальше и дальше на запад. Нам выпала честь играть на берегу Днепра, когда наши войска форсировали эту реку.

Мы принимали участие также в форсировании Днестра, Прута, Тиссы. Немцы иногда слышали звуки наших песен и маршей, порой пытались забросать нас минами. А мы, находясь в укрытии, продолжали свою работу, поддерживая настроение бойцов.

Мы прошли почти всю Румынию, Венгрию, затем вступили на территорию дружественной нам Чехословакии и завершили свой путь в Австрии.

Наш оркестр воодушевлял войска в период обороны; с оркестром шли на запад, с оркестром ворвались в берлогу фашистского зверя.

Теперь, когда война окончена, приятно думать, что музыканты внесли свой боевой труд в общее дело победы.

Совершенно удивительные и трогательные факты описывает в своих «Записках военного дирижера» военный дирижер Б. Манн:

«…Однажды я включил в программу духового оркестра отрывки из «Пиковой дамы» Чайковского. Мои музыканты стали отговаривать меня, мол, не такая нужна сейчас музыка. Но я ответил: попробуем – отказаться никогда не поздно. С глубоким вниманием слушали фронтовики обаятельную музыку Чайковского. Успех был огромный. Помню и такой концерт в 1226-м стрелковом полку. Примерно в 16 часов я прибыл с оркестром в расположение второго батальона. Солдаты собрались на лужайке, начался концерт. С большим волнением слушали воины выступления музыкантов дивизионного оркестра. Но закончить концерт не пришлось. Противник открыл огонь со всех видов оружия, и музыканты, сложив инструменты в воронки от снарядов, взяли оружие и заняли огневые рубежи. Несколько часов подряд мои ребята подносили боеприпасы, ходили в атаки до тех пор, пока наступление гитлеровцев не захлебнулось. Командование полка ходатайствовало о награждении музыкантов».

Вспоминая эпизоды того далекого военного времени, хочется рассказать еще об одном.

1224-й стрелковый полк вел тяжелый бой с противником. Бойцы проявляли массовый героизм. В момент ожесточенной битвы наш оркестр прибыл на передовую. Командир полка майор Белов потребовал немедленно отправиться во второй эшелон. Но как можно было уйти, если бойцы ведут такой трудный бой?

– Я приказал старшине оркестра Н. Гуняге взять 8 музыкантов и играть марши и гимн Советского Союза, а сам с остальными ребятами занял огневые рубежи. Сквозь шум боя было слышно, как добросовестно, без устали играли музыканты. На правом фланге развернули боевое полковое знамя, послышалось могучее «ура!».

– Кто дал команду оркестру играть? – строго спросил у меня после боя генерал В. Сопенко.

– Я приказал…

Генерал крепко расцеловал меня и отвернулся. У него блестели глаза.

Каждый день наши войска освобождали все новые и новые города и селения, много раз нам салютовала за доблесть Москва.

Мне никогда не забыть день 29 июня. На рассвете части нашей дивизии вошли в Петрозаводск. Нас встретили со слезами радости, да и мы, бывалые воины, не стеснялись своих слез. 30 июня в городском парке я со своим оркестром давал первый концерт для освобожденных жителей. Собралось около трех тысяч петрозаводчан. Вместо полутора часов концерт длился более трех. После окончания концерта молодой парень поднялся на сцену и вручил мне часы, а вслед за ним две милые девушки вручили сверток и букет роз. В свертке оказались новые платки и духи – мы их подарили нашим девчатам.

1 июля мы уходили из Петрозаводска догонять наступающие части. Проходя мимо площади имени Ленина, мы столкнулись с огромной толпой. Люди просили:

– Ребята! Сыграйте что-нибудь на прощание.

Отказать было просто нельзя. Я поднял оркестр на пьедестал памятника (сам памятник захватчики сняли и увезли). Долго нас не отпускали. Но время не ждало. С боевым маршем мы двинулись в сторону старого вокзала. Под аплодисменты горожан мы покидали ставший нам близкий город.

Много было пройдено фронтовых дорог, и в далекой Норвегии закончился наш поход. Газета «Красная звезда» № 296 за 16 декабря 1944 г. писала: «В большой походной палатке, раскинутой в скалах Норвегии, собрались бойцы, сержанты и офицеры, чтобы отметить трехлетие духового оркестра своей части. Весь оркестр состоял из жителей далекого сибирского города Тюмени. Все они в один день вступили добровольцами в армию. За три года оркестр дал более трех тысяч концертов воинам Красной армии и жителям освобожденных районов.

От начала и до последнего дня войны музыканты оркестра 1224-го стрелкового полка честно выполняли свой воинский долг. И их доля участия есть в том, что часть завоевала почетное право именоваться Печенгской Краснознаменной. За боевую работу, за доблесть и отвагу весь личный состав оркестра награжден орденами и медалями Советского Союза.

В начале мая 1945 г. по решению военного совета фронта наш оркестр в знак заслуг перед Родиной в полном составе выехал в Москву для участия в параде Победы».

Любопытно, что в начале Великой Отечественной войны место руководителя одного из ансамблей песни и пляски и должность военного дирижера заняли женщины. Так что не только в тылу и на передовой в качестве медсестер работали боевые подруги. Они вдохновляли на ратный подвиг мужчин и сами, что было явлением нечастым, служили даже дирижерами оркестров, если этого требовала обстановка на фронте. А работа в тылу и на фронте были звеньями одной цепи. Тыл обеспечивал всем необходимым фронту, и там тоже ковалась победа.

После парада 7 ноября 1941 г. на Красной площади Василий Агапкин, немолодой уже капельмейстер, направляется на работу дирижером военного оркестра в Новосибирск, где музыканты выполняли и задачу поддержания высокого морально-патриотического духа резервистов, готовящихся отправиться на фронт, и не менее важной была миссия оркестра вселять в души людей уверенности в скорой победе.

В Новосибирске Агапкин пробыл два с небольшим года. Но и за этот небольшой срок его успели полюбить сибиряки. Он давал концерты раненым и уходящим на фронт воинам, его слушали местные жители, старики и дети. В заметке, помещенной в новосибирской газете «Советская Сибирь» от 26 сентября 1943 г. говорится: «Уже два года концертный духовой оркестр играет под управлением тов. Агапкина… Высокая исполнительская культура, подлинная музыкальность, обширный репертуар снискали ему заслуженную популярность среди новосибирцев».

В это время Василию Ивановичу присваивается воинское звание «полковник». Предстояло возвращаться домой, в Москву.

Шел 1944 г. – год изгнания немецко-фашистских захватчиков с нашей земли, со значительной территории Центральной и Юго-Восточной Европы. Угнетенные народы ждали своих освободителей – солдат Красной армии. Дни рейха были сочтены.

Вот хроника некоторых событий первой половины лета 1944 г.

20 июня – войска Ленинградского фронта при содействии Краснознаменного Балтийского флота освободили Выборг.

3 июля – войска 3-го и 1-го Белорусских фронтов освободили столицу Белорусской ССР Минск.

17 июля – войска 1-го Украинского фронта; вступили на территорию Польши.

28 июля – войска 1-го Белорусского фронта освободили Брест…

Вести с фронтов не могли не сказаться на общем настроении. Люди стали чаще улыбаться, думать о мирном будущем.

Летом 1944 г. над старинным садом «Эрмитаж», над могучими его тополями, опять взметнулась увертюра из оперы Глинки «Иван Сусанин», финал 4-й симфонии Чайковского. Оркестр под управлением Агапкина возобновил свою деятельность. Правда, в оркестр, смогли набрать всего 25 человек, но и с этим числом музыкантов удалось восстановить прежний репертуар.

Каждый день приносил радостную сводку – наши войска гнали врага уже с территории стран Европы, находившихся под игом фашистской оккупации. Народы этих стран морем цветов и улыбок встречали своих братьев-освободителей.

Приподнятая мажорная тональность окрашивала теперь весь репертуар оркестра. В исполнение каждого произведения музыканты стремились внести светлый настрой, оптимистическое звучание.

Репертуар оркестра обрастал новыми произведениями самого разного плана. Раздольно, широко, с подчеркнутой мелодичностью исполнялись песни «Степь да степь кругом», «Вдоль по Питерской», собранно, в мощном тутти, марши Глиэра «Марш Красной армии», Чернецкого «Слава Родине», с тонким лиризмом и поэтичностью «Концертный вальс» Ракова и вальс «Каприс» Рубинштейна…

Весна 1945-го принесла народам долгожданную Победу.

9 мая Василий Иванович Агапкин взял своего пятилетнего сына Игоря и отправился на Красную площадь. Да, это была не та площадь грозного 41-го. Тысячи рыдающих и одновременно счастливых людей, таких друг другу родных, близких.

– Я помню своего отца, – говорит Игорь Васильевич, – с пятилетнего возраста. И самое первое воспоминание о нем связано с 9 мая 45-го. То было фантастическое, непередаваемое словами зрелище. Только забрезжил рассвет, как включили старый приемник. Комната сразу наполнилась радостным гулом, несшимся с улиц и площадей Москвы – музыка, возгласы людей, обрывки поздравительных фраз… Когда вышли на улицу, отец взял меня на руки, сказал: «Пойдем мы, сынок, смотреть Красную площадь, демонстрацию…» Отовсюду людские потоки устремлялись к улице Горького, к Красной площади. Народ ликовал! Победа! Победа! – это слово не сходило с уст людей. И тут я обратил внимание на лицо отца – таким я его видел первый раз в жизни! Отец плакал…

– Ты чего плачешь, папа?

А он уже и не сдерживал слез.

– Потом, сынок, ты поймешь…

24 июня 1945 г. состоялся Парад Победы в Москве. По приказу Верховного главнокомандующего Агапкин был назначен одним из дирижеров сводного оркестра парада на Красной площади (он руководил фанфаристами и барабанщиками).

Десять фронтов послали своих лучшим воинов, богатырей духа, на этот парад. Сводные полки состояли из Героев Советского Союза, кавалеров орденов Славы трех степеней. Торжественным маршем прошли они по древней площади.

Вот как описывает Парад победителей участник и один из организаторов Парада Победы, начальник Генштаба ВС СССР (1948–1952), генерал армии С.М. Штеменко:

«С утра 24 июня в Москве накрапывал дождь, но настроение у всех было очень приподнятое. Мы, однако, волновались, сознавая исключительность предстоящего парада. Таких парадов не было за всю историю советских Вооруженных сил. Больше того, Красная площадь не видала ничего подобного за 800 лет своего существования…

Бьют кремлевские куранты. С их последним – десятым – ударом подается команда «Смирно!», и всю Красную площадь захлестывают торжественные звуки оркестра. Начинается объезд войск. На поздравления маршала Г.К. Жукова сводные полки отвечают ликующим «Ура».

А потом, когда оба маршала возвращаются к Мавзолею (парадом командовал Маршал Советского Союза К.К. Рокоссовский) этот боевой клич, все нарастая и нарастая откуда-то из глубины улицы Горького, с Театральной и Манежной площадей как бы накатывается вновь на Красную площадь.

Сводный военный оркестр 1400 человек под управлением генерал-майора С.А. Чернецкого выходит на середину площади и исполняет «Славься, русский народ»…

Гигантский оркестр сопровождал движение войск боевыми маршами. Марши сменялись, но пауз не было. И вдруг на предельном фортиссимо оркестр смолк. Эта единственная пауза кажется бездонной. Наконец в какой-то настораживающей тишине раздается резкая дробь барабанов, и появляется колонна с двумя сотнями вражеских знамен. Полотнища почти волочатся по мокрой брусчатке. Поравнявшись с Мавзолеем, бойцы делают поворот направо и с силой бросают свою постылую ношу на камни Красной площади…

Но вот опять заиграл оркестр. На площадь вступают войска Московского гарнизона… Парад длился два часа».

Стоящему на возвышении Агапкину показалось, что почернело само небо. На какие-то мгновенья все стихло на площади. Агапкин взмахнул палочкой. Загремели барабаны, все сильнее и громче. Он отчетливо видел, как 200 советских солдат бросили к подножью Мавзолея знамена некогда хваленых «победителей» – фашистские знамена… В эту минуту, Василий Агапкин невольно вспомнил, как в сорок первом отсюда, с Красной площади, провожал он бойцов на фронт. Тогда воины клялись разбить неприятеля. И сейчас Агапкин чувствовал, что это и он, пройдя испытания войны через все четыре года к Великой Победе, сбрасывает у Мавзолея знамена поверженного врага.

За участие в Параде Победы В.И. Агапкин получил благодарность от наркома обороны СССР. К этому времени Агапкин был награжден еще двумя медалями: «За оборону Москвы» и «За победу над Германией».

Когда бы ни приходил Агапкин на Красную площадь, в памяти снова и снова возникала картина: морозное утро 7 ноября 1941 г., раскатистый перезвон курантов, стальная непреклонная решимость в глазах марширующих воинов и мощно звучащий его марш «Славянка». В музыку эту вплетались слышимые только ему мелодии, которые когда-то наигрывал он на отцовской дудочке.

Настали долгожданные мирные годы. Но и трудными они были. Послевоенными. Нужно было залечивать раны, нанесенные войной, восстанавливать разрушенное хозяйство и, пережив горе утрат, строить новую жизнь.

Многое приходилось начинать заново.

Василий Иванович весь в движении, в поиске, он буквально не знает ни сна ни отдыха. В оркестре его крупное прибавление, чуть ли не втрое увеличился состав музыкантов. Расширился и круг забот: проблема достать инструменты, работа с новичками, бесчисленные дополнительные репетиции.

1947 г. Композитор, как всегда, бодр жизнерадостен, полон творческого запала. В свои 63 года энергично, с энтузиазмом берется он за руководство большим коллективом – Образцовым оркестром МГБ СССР, которым будет дирижировать до 1955 г.

Чем же примечателен этот период в жизни, исполнительском искусстве композитора? Какие новые веяния принес он с собой? Конечно, лучше живых соратников Агапкина, связавших свою жизнь с его коллективом, не скажут никакие письменные свидетельства и документы. Живое слово, идущее от человека в чистоте своей искренности, живое общение с теми, кто лично знал композитора, трудно заменить чем-либо другим. Лев Григорьевич Кровко работал с В.И. Агапкиным в этот период времени. Он был в оркестре трубачом, а позже возглавит подобный оркестр сам.

«Когда я впервые увидел Василия Ивановича, – начинает неторопливо свой рассказ Лев Григорьевич Кровко, – показался он мне человеком довольно суровым, но когда узнал его поближе, убедился, что это не так. Василий Иванович был внимателен и добр к людям. Он горячо верил в хорошие стороны человека.

Поражала в нем собранность. Импозантная внешность, держится статно, всегда, без исключения, идеально выбрит, в белоснежных воротничках. Он являл собой пример аккуратности и организованности.

Музыканты любили его, с ним было легко работать. Даже долгие, затянувшиеся допоздна репетиции казались не в тягость. Без стеснения и страха к нему обращались с любыми просьбами, и он не отказывал: нужно кому-нибудь из музыкантов на учебу – отпускал, играть в другом коллективе по совместительству – пожалуйста. «Нужны деньги? – спрашивал. – Сколько?.. Вот, возьми», – и больше не вспоминал о долге. Не оттого деньги его не интересовали, что было у него их с избытком, нет. Просто думал прежде всего о других, об их нужде. Человека ничто не должно отягощать, считал Василий Иванович, тогда и живется ему лучше, и работается легче.

Он очень остро чувствовал в человеке любую фальшь, притворство. Любил людей открытых, искренних. Честное отношение к делу входило в представление Агапкина о красоте человека и истинной его ценности…».

Как вспоминает еще один ученик Агапкина, Иван Александрович Ткачев, Василий Иванович говорил решительно: «Я не люблю фальши ни в чем». На репетициях он не останавливал оркестра, но точно слышал, где фальшь. А уж потом делал замечания: «Какая у вас нота, поставьте «фа-диез»… Уважительно и корректно. Он любил, когда музыканты понимают его с полуслова. Вовсю улыбался, если музыкант быстро схватывал то, чего от него добивались и к чему потом оба стремились…

Лев Григорьевич Кровко тоже подмечает агапкинскую улыбку и смех. Смеялся он довольно редко, но от души и до слез. Вытирал платком слезы.

И еще один интересный штрих к портрету Агапкина как человека. Скромнейшее поведение всюду. И дома, и на работе, и на улице. Уже в летах, когда ему было под семьдесят, он ездил на работу в трамвае и, случалось, встречался там с Кровко. В трамвае Василий Иванович никогда не садился. Всегда стоял на задней площадке…

В послевоенные годы оркестр, так же как перед войной, все летние сезоны играл в «Эрмитаже», давал много концертов в самых различных местах, выезжал на гастроли в пионерские лагеря, участвовал в парадах на Красной площади, в воздушных парадах в Тушине. И при этом постоянно обновлял репертуар, в который входили самые разноплановые произведения как классиков, так и современных композиторов. Исполнение отличалось красочностью, полнотой и силой звучания, достигавшихся за счет умелой оркестровки, выделения групп и отдельных инструментов, богатством динамических оттенков, передачей тончайших нюансов, раскрывавших авторский замысел. За всем этим стоял титанический труд. В этот период оркестр работает над такими произведениями, как «Камаринская» Глинки и «Половецкие пляски» из оперы «Князь Игорь» Бородина, вальс и трепак из балета «Щелкунчик» Чайковского, марш из оперы Гуно «Фауст», вальс из оперы Верди «Травиата», увертюра к опере «Похищение из Сераля» Моцарта. Шла работа над произведениями С. Рахманинова, С. Прокофьева, А. Скрябина, Р. Глиэра, Н. Иванова-Радкевича, В. Рунова с целью включения их в репертуар. По существу, оркестр лишь складывался, обретал свое лицо, так что вещи, которые были отшлифованы в довоенный период, приходилось готовить заново.

Большое место в отборе произведений для концертов отводилось музыке по характеру лирически-напевной и непременно с ярко выраженным мелодическим строем. Собственно, такие вещи всегда волновали композитора. Вот характерная программа одного из концертов выступления Образцового оркестра под управлением В.И. Агапкина, которая в числе прочих хранится в семье композитора. Приведем ее полностью.

А счастье не обошло стороной Василия Агапкина в его многотрудной жизни. Нашел он свое истинное призвание – стал музыкантом. Но, кроме любви к музыке, была у него еще одна постоянная и тоже из глубины души идущая потребность – отдавать себя детям.

Дети… И те чумазые сироты в Болшевской коммуне, которые выросли настоящими полноправными гражданами и хозяевами своей страны. И дети, которые окружали его теперь, – веселые, задорные, счастливые. Он охотно выступал перед детьми и относился к этому со всей серьезностью. На фотографии 1951 г. Василий Иванович снят во время концерта в пионерском лагере под Рузой. В белоснежном кителе, как всегда, подтянут, он стоит на помосте перед оркестром. Взмах дирижерской палочки. Зал застыл в ожидании, и какие же благодарные восхищенные глаза детей устремлены на него!

Вот оно, действенное эстетическое воспитание нового поколения, подлинное приобщение детей к духовной культуре.

Как бы ни был занят Василий Иванович, он всегда находил время для детей.

Жили тогда еще в Ленинграде участники войны – бывший военный капитан 1-го ранга, моряк-балтиец Анатолий Дмитриевич Лапук (сын его сводной сестры, дочери Анны Матвеевны – Анастасии) и жена его, тоже ветеран войны, Люция Станиславовна.

В письме к автору этих строк они описывают такой эпизод: «Как-то мы гостили у него (У В.И. Агапкина. – Примеч. авт.) с нашим 3-летним сыном. Дядя Вася уделял ему очень много внимания. Играя с ним, поставил пластинку с записью своего марша. Сын с удовольствием начал маршировать под музыку этого марша, а Василий Иванович взял дирижерскую палочку и стал дирижировать в такт музыке, при этом искренне восхищался слухом и чувством ритма Димы, сказав ему, что если он станет музыкантом, то подарит ему маленькую скрипку и свою дирижерскую палочку».

Их сыну не суждено было стать музыкантом, он приобрел другую профессию. А скрипочка, которая предназначалась Диме, и дирижерская палочка бережно сохранялась в семье Агапкина.

Вот, кстати, еще одна выдержка из письма супругов Лапук, которые, бывая в Москве, всей семьей останавливались у Василия Ивановича. С юмором говорил музыкант о самом главном в его жизни: «…Василий Иванович вставал рано. Садился обычно утром на кухне пить чай и слушал, как пел его кенар, клетка которого стояла на кухне. Чай он заваривал себе сам, причем чайную ложку заварки сыпал прямо в стакан, накрывая его блюдцем и ждал, когда чай крепко заварится. Люция Станиславовна как-то спросила Василия Ивановича, как он сочиняет музыку. Он отшутился, сказав, что это не он сочиняет музыку, а кенар, которого он внимательно слушает и перекладывает его песни на нотную бумагу…»

К своим собственным детям Василий Иванович относился строго, с повышенной требовательностью, но всегда справедливо, веря в них и доверяя им. Ранее приводилась выдержка из звукового письма младшему его сыну Игорю. Когда я встретился с Игорем, он был главным инженером проекта, по специальности строитель.

Человек среднего возраста, отцовского крепкого телосложения, с низким, тоже похожим на отцовский голосом. Когда Игорь рассказывал об отце, то, спокойный по характеру, он весь внутренне как бы зажигался, эмоции захлестывали его, глаза светились чувством сильным и благодарным.

Видно, отец в его жизни значил очень много. Вот Игорь смотрит на портрет Василия Ивановича, который стоит на его письменном столе. Отец смеется до слез. Его глаза излучают свет и тепло, в них можно купаться, в этих глазах. Портрет вдохновляет его, говорит сын, в самые трудные жизненные минуты.

И вот что он рассказал мне…

Когда Игорю исполнилось 7 лет, его отправили в пионерский лагерь. Был он в детстве полным, тучным мальчиком, и случилось так, что его в лагере побили. И хотя никаких особых травм не причинили, Василий Иванович, узнав об этом, приехал. Спросил сына: «Обидчика наказать?». «Нет, не надо наказывать никого», – был открытый мальчишеский ответ. «Правильно, сынок», – поддержал его отец, но сына из лагеря забрал. Конечно, пожелай отец, нашли бы форму наказать драчуна. Но Василий Иванович не любил пользоваться своим положением, авторитетом, не хотелось ему влезать в дела ребячьи со стороны, с позиции папаши, защищающего своего отпрыска…

В переломном возрасте у Игоря, как он свидетельствует, появилась подозрительная компания. Дрались двор на двор. Узнав об этом, отец тихо, без шума, но решительно, раз и навсегда отстранил сына от таких «приятелей». Тактично, ненавязчиво он прививал Игорю любовь к серьезной учебе, углубленным занятиям. Это позволило сыну легко поступить в институт.

Василий Иванович не давал никогда Игорю денег на развлечения. И даже когда после первого курса института (учился Игорь в МИСИ) сыну захотелось съездить на юг и он попросил отца – дай, мол, 2000 рублей (большие деньги в то время). «Я, – сказал категорично отец, – тебе ничего не дам. Есть такая остановка «Москва-3». Разгружай там вагоны с цементом недели две. Заработаешь деньги, и поезжай на юг. Вот и весь мой сказ». Сын последовал этому совету. И на заработанные деньги уехал на юг. А на юге, когда открыл чемодан, обнаружил, к своему удивлению, 2000 рублей, лежавщие под газетой.

К дорогой одежде у Василия Ивановича было спокойное отношение, но то, что он носил, было ладно и со вкусом сшито, отутюжено, сверкало чистотой. Вещам в доме не придавалось большого значения, здесь не царил дух накопительства. Самые необходимые предметы из мебели, по хозяйству. А вот библиотека была солидная. По рассказам самого Василия Ивановича, вспоминает сын, когда-то насчитывала она порядка 6 тысяч томов. Но в августе 1941 г. в дом, где жила семья Агапкиных по Б. Кисельному переулку, попала бомба. Чудом уцелело несколько старых фотографий Василия Ивановича, выброшенных взрывной волной (в книге они приводятся. – Примеч. авт.).

Книгами Василий Иванович зачитывался. В чтении, как и во всем остальном, любил фундаментальность. Нравились ему, скажем, Толстой и Чехов, Бунин и Куприн. Так вот, прочитывал все, ими созданное. Толстого, например, вплоть до писем и дневников. Никогда не брался судить о чем-либо в литературе или в искусстве, не зная предмета разговора досконально.

Довольно часто в дом Агапкиных приходили люди искусства. Самые разные. Некоторые из них сладкоголосо хвалили Василия Ивановича, дескать, какой он большой необыкновенный композитор. Оставшись наедине с сыном, Василий Иванович говорил ему: «Видишь, какая лесть бывает», и при этом давал людям меткие характеристики – кто бездарность, а кто отдает всего себя искусству, кто истинный творец, а кто имитирует искусство. Были среди них люди разного возраста, композиторы и поэты, художники и писатели. Случалось, Василий Иванович говорил прямо в лицо «окололитературному», как он называл таких людей, деятелю: «Ты уж извини меня, но ты бездарность, займись чем-нибудь другим, более полезным». Тогда многое понял Игорь. Греться в лучах чужой славы, не иметь своего места в жизни значит потерять себя.

«Я не помню такого вечера, – рассказывает Игорь Васильевич, – чтобы отец не садился за рояль. Часами мог просиживать за инструментом, то ли играя, то ли подбирая что-то».

Видимо, у многих людей искусства во всем, что создано ими, есть одна самая удавшаяся вещь. Например, итальянский композитор Леонкавалло известен прежде всего как автор бессмертной оперы «Паяцы», давно и прочно вошедшей в мировой репертуар. Это одно классическое произведение из многих написанных им опер. Василий Иванович все свои сочинения сверял со «Славянкой», как с камертоном кристальной чистоты. Но поиски нового не прекращал никогда.

Он проигрывал Игорю свои только что сочиненные вещи, доверяя вкусу сына, свежести и неподкупности его восприятия. А вот из музыкальной школы перевел сына обратно в обыкновенную, убедившись, что настоящего музыканта из него не получится, позволить же ему быть посредственностью не мог. Проиграв новые произведения, спрашивал:

– Тебе нравится?

– Честно? – в свою очередь спрашивал Игорь.

– Да, только честно.

– Не очень, – бывал ответ.

После такого ответа отец рвал ноты на мелкие кусочки и выбрасывал их в мусорную корзину.

Случалось, брал в руки трубу и играл старые, хорошо отработанные вещи, но по-иному, с иными красками и оттенками. Порой казалось, что такое богатство звучания не может быть доступно медно-духовому инструменту, превышая его возможности.

В эти минуты сын бывал единственным слушателем и судьей. И отцу нужна была его откровенность.

Однажды Василий Иванович, словно размышляя вслух, высказал мысли, хорошо запомнившиеся Игорю: «Мне кажется, – говорил он, – музыка – один из наиболее сложных и естественных видов искусства. Ведь мы ее воспринимаем сразу и оцениваем сразу, – принимает слух или нет, – третьего не дано, фальшь идет или нет. Иной роман прочитаешь, поди разберись тут же, сколько там фальшивых звуков, фраз, мыслей, образов, а здесь все оголено, нараспашку. Перед тобой, как на ладони, – готовый результат, и не видно, как к нему шли, через какие муки рождалась простая с виду тема. Комментариев и предисловий тоже ведь не приложишь, да и словами звук не передашь. Самые глубокие, сильные чувства передаются через музыку непосредственно. Любовь и ненависть, борьба со злом, чувство своей земли, родины.

Человек может быть не подготовлен для восприятия какого-то музыкального жанра или отдельного произведения, но даже и в этом случае мелодический рисунок, краски бьют, стреляют, как стрелы: они либо разят, либо пролетают мимо. Потому что у истинного искусства один родник, один источник, одна почва – народная…»

Отношения между отцом и сыном были очень дружеские, они любили друг друга. Уже в преклонном возрасте Василий Иванович, отправляясь на улицу Качалова, чтобы записать некоторые свои произведения, брал с собой сына. Старому музыканту нужна была сыновняя поддержка.

Так уж сложилась его жизнь, что он всегда опирался на свои собственные силы. И воля его не слабела. Даже в 1955 г., уйдя в отставку (кстати, в возрасте 71 года, что в звании полковника чрезвычайно редко встречается в армии), он продолжал трудиться и еще неоднократно брал в руки дирижерскую палочку. Однако теперь его время в основном посвящалось композиторской работе. Ею он занимался по большей части на даче под Абрамцевом.

Заговорив о силе воли отца, Игорь Васильевич вспоминает с его слов такой характерный момент. Василий Иванович раньше много курил, по две пачки «Казбека» в день. И вдруг в 50 лет бросил курение сразу и навсегда. И не потому, что пошатнулось здоровье. Просто была в этом человеке большая сила воли. Лечащий врач как-то сказал ему: «Василий Иванович, хотите подольше пожить, бросьте эту сосульку». «Хорошо, – ответил Василий Иванович, – я больше не курю».

Все, что мешало работе, жизни, он безоговорочно отбрасывал. Внешне это выглядело просто, как само собой разумеющееся. Видимо, по той же причине он был равнодушен к спиртному.

– В доме, – продолжает Игорь Васильевич, – практически не было вина. Отец мог в праздники выпить немного коньяку. Бытует такое мнение: «Не пьет, значит, больной». Нет, просто вино не способствовало его деятельности, ритму его жизни, творчеству.

Василию Ивановичу исполнилось 79 лет, когда Игорь окончил институт. «Сын, – говорил он с гордостью, – я дал тебе высшее образование. Остальное зависит от тебя…»

Василий Иванович не любил читать мораль, не любил вообще «давить» на личность, веря в то, что человек должен дойти до истины сам, сам в ней убедиться. Лучшим воспитателем детей в семье он считал жизнь самих родителей. «Мое слово не будет иметь никакого веса, если я сам веду себя плохо», – говорил Василий Иванович. Достойным примером детям была его собственная жизнь.

Конец 50-х. Василию Агапкину трудно смириться с отставкой. Да, действительно, по возрасту и здоровью он не может больше каждодневно дирижировать оркестром. Однако пока ощущаются творческие силы, пока беспокойно бьется сердце, пока горят, а не тлеют чувства, не может быть и речи об «отставке от работы». Он принимает у себя учеников, иногда, пусть ненадолго, становится за дирижерский пульт. Взмах палочки дирижера… Это мгновение всегда было и останется самым ярким ощущением в его жизни.

Василий Иванович много записывается с оркестром для радио. Долгие часы просиживает в библиотеках. В записной книжке тех лет есть карандашные пометки. Он, например, возвращается к «Летописи моей музыкальной жизни» Римского-Корсакова. Среди прочих есть в книжке и такая запись слов великого композитора из «Эстетики музыкального искусства»: «Музыка, как основное созидательное искусство есть искусство поэтической ткани». Или вот еще выписанное Агапкиным высказывание из статьи Римского-Корсакова «Эпидемия дирижерства»: «Как трудно отличить публике, кто причина верной игры и хорошего ансамбля – дирижер или оркестр… Дирижер есть действительно учитель своей капеллы. Он своими указаниями доводит постепенно своих учеников до степени артистичности, он заботится о подготовке новых учеников взамен выбывающих артистов…».

Да, сколько учеников взрастил сам Василий Иванович, сделав из них настоящих музыкантов. Ради одного этого стоило жить. И оркестр он передал в верные руки, передал в составе сильном, творчески ищущем. Дружный, слаженный коллектив воспитал. Мысли эти поддерживали, рождали новый импульс для работы. Жила уверенность в нем: многое может еще передать он своим последователям, тем, кто продолжил его дело, традиции созданного им оркестра.

Быть полезным людям… И Василий Иванович Агапкин вновь и вновь идет на репетиции оркестра, принимает участие в подготовке нового репертуара.

Работает он и как композитор. Пишет партитуру к своим полузабытым вальсам, давая им новую жизнь, как бы «проявляя» их не утраченную и по сей день прелесть. Таков старый вальс Агапкина «Голубая ночь» – глубоко лиричное произведение, навеянное легкой, чуть сентиментальной грустью, в которой отчетливо чувствуются интонации радостного восприятия жизни. Это в хорошем смысле слова парковая музыка, созданная в стиле, характерном для начала века.

Вальс полон очарования и красоты. Нежно льется мелодия, ведет свою томную партию баритон. Разгораются чувства ожиданием, мечтой о любимом, который где-то далеко-далеко. Но вот и ответ от него, весточка. Вклиниваются, врываются радужные звуки флейты, гобоя, как бы символизируя живой отклик на чувство.

Агапкинскую партитуру вальса отличает простота и доступность. Вальс может исполняться и большим профессиональным коллективом музыкантов, и маленьким самодеятельным оркестром.

Партитура «Голубой ночи» была включена в «Сборник старинных вальсов для духового оркестра», изданный в 1959 г. Это произведение попало в число двенадцати классических вальсов, среди которых «Дунайские волны» И. Ивановича, «Воспоминание» А. Джойса, «На сопках Маньчжурии» И. Шатрова, «Царица бала» В. Беккера, «Над волнами» Ю. Розас.

Примерно в то же время написаны и изданы Государственным музыкальным издательством партитура и голоса «Марша на темы революционных песен».

В бодром решительном темпе марш начинается песней – лейтмотивом всего произведения «Смело, товарищи, в ногу». Словно революционный вихрь, сметающий старые устои, прокатился по планете. Видится боевой отряд восставших рабочих, уверенно и твердо печатающих шаг, точь-в-точь как на известной картине Александра Дейнеки «Оборона Петрограда». Вот кто-то запел и подхватили многие голоса «Варшавянку». Затем следует реприза – повторение начальной темы. Но вскоре смолкает она. И тут трубы начинают петь прекрасную мелодию народной песни времен первой французской революции «Карманьолу». Еще несколько раз мелодии этих песен под неослабевающий ритм марша будут перекликаться меж собой, создавая как бы ощущение единения людей, преемственности революционной борьбы, воплощая идею свободы и счастья, за которую в решительном бою, маршируя в ногу, идет сражаться отряд. И вновь в торжествующем порыве звучит «Смело, товарищи, в ногу».

Композитор не только возвращает к жизни собственные вещи из давно забытого репертуара, но оркеструет старинные народные произведения. Воодушевлен мыслью написать произведение о дне сегодняшнем…

А время, словно соперничая с людьми, задавало свой ритм, еще более напряженный и стремительный. Вот и еще два года минуло.

Человечество раздвигало свои представления о возможном, о реальном. 12 апреля 1961 г. советский человек Юрий Гагарин облетел Землю на космическом корабле «Восток» и открыл тем самым новую эру на планете – космическую.

77-летний Василий Агапкин радовался этому событию как ребенок. За окном шумел любимый им апрель – пора весеннего половодья… В воздухе витал тот долгожданный запах свежести, молодости, новой жизни, полной энтузиазма, позитива и стремления воплотить свои мечты в реальность.

Он садился к роялю и настроение свое выражал в музыке.

Однако со временем его слух предательски начал срезать многие пласты звуков. Он пока слышал фортепиано, но уже с трудом улавливал голос жены, хотя более низкий тембр голоса сына Игоря по-прежнему воспринимал без особых затруднений.

На лето Василий Иванович выезжал на дачу и до поздней осени жил и работал там. Затем возвращался на зиму в Москву. В эти годы к нему часто приходил концертмейстер оркестра Георгий Прусаков, садился за фортепиано и наигрывал только что сочиненное Василием Ивановичем. Тот напряженно слушал, с трудом улавливая музыкальную канву произведения и мысленно воссоздавая ее.

Но вот наступали теплые дни, и снова возникало привычное желание собираться в путь-дорогу. Здоровье, однако, позволяло ему жить лишь недалеко от Москвы. С семьей выезжал на дачу под Абрамцевом.

Любил природу. С детских лет умел чувствовать и понимать ее язык. И этот, в сущности, прозаический переезд на дачу с некоторых пор означал для него очень многое, ибо был единственной возможностью близкого общения с природой. Потому-то и ждал с нетерпением теплых дней, торопил домашних с отъездом, считая дни и часы. Жил он в Абрамцеве весной, летом и осенью. И каждое время года открывалось ему по-своему.

Когда-то в далеком Тамбове он прихватывал ружье и отправлялся на охоту со своим верным Казбеком. Исхаживал многие километры пути, собака гоняла зайцев, дичь, а он, захваченный красотой нетронутой природы, забывал про ружье…

Стоял на дворе октябрь 1963 г. Василий Иванович вышел на прогулку. Шел медленно, скорее чувствуя, чем слыша музыку листопада. Где-то вдали вспыхивали разными красками наполненные светом редкие одинокие деревья. Еще дальше в дымке тонул лес, тянуло удивительными запахами осени – грибов и прелых листьев.

И чем прекраснее было вокруг, тем грустнее становилось на душе. Прелесть природы, таинство ее звуков, запахов, красок. Загадочное свечение небосвода, деревья, разодетые, пестро разнаряженные сейчас, а зимой с тонким неповторимым кружевом веток на фоне дымчатого солнца – вся эта красота, преходящая для человека, думалось ему, не вечна и для него. Если бы можно было остановить неумолимое движение времени! И как мы иногда не ценим это великое благо пользоваться жизнью. Надо, вставая, радоваться каждому дню, часу, отпущенному тебе. Хотелось выразить в музыке это охватившее его острое чувство радости жизни, выразить в чем-то, что так же чудно и бесконечно. Лишь художник может, подобно волшебнику, остановить мгновение. Сохранить его для благодарных потомков.

Он вышел на берег небольшой речушки Вори, смотрел на воду, подернутую зыбью, на низкий лет уток, почти цеплявшихся за воду крылами.

«Наверное, далекие наши прадеды-пастухи, – думал Василий Иванович, – вот так же любовались природой и не спеша старались передать свои ощущения в музыке, наигрывая мотивы на пастушьей дудочке – самом древнем инструменте на земле». Любовь к природе, к прекрасному через простые и вечные звуки. Он почти слышал их…

И вдруг все померкло. У него случился сердечный приступ. На дворе стоял октябрь 63-го.

Зима была крутой, но сердце выдержало. А вот весной, когда потянуло дымной талостью с полей, вдруг стало резко хуже. В мае врачи зафиксировали инфаркт. Василия Ивановича положили в госпиталь. Силы его убывали. Но он не сдавался. Сохранялась ясность ума, памяти, речи. Старался не показывать, что тяжко болен. Через силу, превозмогая боль, улыбался, оберегая от волнений близких людей. И лишь обостренное выражение любви к ним – целовал жену, сына с таким жаром, будто целует их в последний раз – выдавало его состояние. Жизнь уже еле теплилась в нем.

Летом случился второй инфаркт. Дышал он теперь только с помощью кислородного аппарата. Но в глазах, полных живой мысли, была надежда, что встанет, что сумеет сделать то, что, может быть, будет для него самым важным, к чему шел всю свою жизнь…

Он не знал, не хотел верить, что дни его уже сочтены. В ночь на 29 октября 1964 г. Василий Иванович Агапкин скончался от третьего инфаркта.

На похоронах Агапкина играл большой духовой оркестр, состоящий в основном из его учеников. Собрались сотни людей самых разных возрастов и профессий. Но объединяло их одно чувство: преклонение перед высоким искусством композитора и дирижера. Это была подлинная манифестация любви народной к человеку, не щадившему себя, к его таланту, отданному до конца людям.

На Ваганьковском кладбище в Москве есть скромный памятник-стела. На темном глянце мрамора высечены ноты. Это первые такты марша «Прощание славянки». А выше золотом горят слова: «Дирижер-композитор, полковник Василий Иванович Агапкин. 1884–1964».

Многое сделал этот человек, прах которого покоится здесь, для нашего народа, государства, истории. И потому можно с уверенностью сказать, что жизнь прожил он счастливую.

С любого места, откуда бы вы ни смотрели на памятник (таков ракурс фотографии), с небольшого овального фарфорового медальона на вас устремлен добрый взгляд Василия Ивановича Агапкина, который как бы спрашивает, помнят ли его люди, живет ли его музыка.

Да. Конечно, живет. И будет жить, пока существует земля, сменяются весны, пока влюбляются люди, дарят друг другу цветы, пока беззаботно смеются, простаивают у любимых картин в галереях, слушают музыку.

Я стоял у памятника человека, которого отделяют от меня почти два поколения, но вошедшего в мою жизнь и своей музыкой и своей судьбой, и не без привкуса некоторой горечи думал: «А все ли сделали люди, чтобы память об этом человеке была достойна его?»

Благодарные потомки… Им еще предстоит выразить ответное чувство человеку, чья музыка волновала не одно поколение людей, радует и никогда не перестанет радовать нас. Каким выразить способом? В скульптуре, в живописи, в слове ли поэтическом – на это ответит время.

Невозможно предсказать судьбу только что созданного творения. Одно лишь время выносит свою беспристрастную и порой неожиданную оценку – просеивает, отметает лишнее, наносное, оставляя достойное, вечное…

Конечно же, и Василий Агапкин, скромный штаб-трубач кавалерийского полка, тоже вряд ли мог в 1912 г. предположить, что его марш перешагнет свое время, более ста лет будет шагать по нашей планете, станет чрезвычайно популярным в мире, потому что несет он в себе свежесть непреходящих человеческих чувств – щемящую горечь разлуки, радость встречи, сопричастность чужому горю…

…Художественный фильм «Белорусский вокзал». Май 1945 г. Победа. Она вернула людям самое дорогое на земле: жизнь, мир, свободу. Но не все пришли домой с полей войны. А многих из тех, кто вернулся, ожидало пепелище. В памяти болью отзываются слова песни Блантера: «Враги сожгли родную хату, сгубили всю его родню. Куда пойти теперь солдату, куда нести печаль свою?..»

Очень точно найден в этом фильме прием контраста. Действие происходит в 1970-х гг. Ветераны войны. Они по-прежнему в строю, теперь уже мирных буден страны. Они проявляют непреклонность в борьбе с ложью, подлостью. Их не оставляет фронтовая закалка. Их греет дружба. Они помнят… Они вспоминают…

И вот размеренное повествование фильма, цветные кадры, показывающие ветеранов в наши дни, сменяются, неожиданно обрывая день сегодняшний, кадрами документальной хроники мая 45-го. Эти черно-белые кадры отсняты на пленке тех лет, конечно, невысокого качества. Но как же они дороги нам, какие высокие чувства вызывают, как потрясают простотой и суровой правдой жизни!

Мы видим наших солдат. Они разные по возрасту, но среди них нет уже молоденьких мальчишек, какими они уходили на фронт. Состарила, искалечила, побелила волосы война. Но они вернулись!

Кадры эти и без музыкального сопровождения потрясают. Слезы сами собой наворачиваются на глаза. И там, на экране, крупным планом тоже плачущие лица. Мать уронила голову на грудь своего сына. Она не верит, что сын вернулся, а другие ее сыновья не вернулись с войны, и вот она плачет – от радости и от горя вместе.

Духовой оркестр в полную силу играет марш «Прощание славянки». Наложение на эти кадры музыки до крайнего предела обостряет сопереживание происходящему на экране. И если слезы еще можно было сдержать напряжением воли, то теперь они просто льются, не подчиняясь тебе. Сердце колотится так, будто это ты стоишь на том перроне вокзала. Вот молодая женщина кинулась в объятия инвалида. Она плачет, не утирая слез, плачет, хоть и муж вернулся, ведь ее подруге уже некого ждать.

Перестук колес. Еще один перрон, другой эшелон. Засыпают цветами победителей. И картины великой народной радости и человеческого неизмеримого ничем горя повторяются снова… А уходил солдат на войну под те же звуки духового оркестра.

Кинофильм «Летят журавли». Сцена расставания героини фильма с любимым. Бесконечно длинная решетка сада, вдоль которой идут герои. Близится роковая минута разлуки. И тут внезапно военно-духовой оркестр грянул «Прощание славянки». Руки тянутся к рукам, но словно какая-то неведомая сила разъединяет их. Он уйдет. Уйдет для того, чтобы другие любимые не разлучались больше никогда. Он уйдет, чтобы на земле весной раскрывались для жизни почки, а не разрывались смертоносные снаряды. Чтобы цвели цветы и звонко смеялись дети. И провожает его в путь марш Агапкина.

Марш «Славянка» является героем многих фильмов и пьес с героически-патриотическим содержанием. Вот еще некоторые примеры, когда в фильмах марш выполняет роль борца, поднимает моральный дух, с оптимизмом смотрит в будущее России.

Марш «Прощание славянки» звучит в фильмах «Крутые ступени» (Киевская студия, 1957 г.); «72 метра» режиссера Владимира Хотиненко (2004 г.); «Кавказский пленник» режиссера С. Бодрова, по мотивам одноименного рассказа Льва Толстого (1996 г.); фильм режиссера Никиты Михалкова «Свой среди чужих, чужой среди своих» (1974 г., «Мосфильм»). Марш «Прощание славянки» органично встраивается в повествование, в фабулу фильма, и поднимает эмоциональную волну, создает атмосферу, соответствующую сценарию фильма.

Музыка марша созвучна и острой драме, которая разворачивается в пьесе Сергея Смирнова «Крепость над Бугом» о защитниках Брестской крепости, которые первые встретили врага в день начала Великой Отечественной войны.

У художника Константина Васильева, безвременно ушедшего из жизни в возрасте 34 лет, есть картина, которую он посвятил солдатам Великой Отечественной войны, – «Прощание славянки». Одна из последних его картин. Когда художника не стало, ее нашли поставленной на смывку, чтобы снять слой краски. Видно, что-то хотел он изменить, подправить, сделать заново. Но картина сохранилась. Ее вовремя обработали, и краска не успела размыться.

В первый раз я увидел картину глубокой осенью 1984 г. в Коломне, где проводилась выставка васильевских работ.

Рассказывают, что художник, работая над своей «Славянкой», беспрерывно ставил пластинку на старенький виниловый проигрыватель и слушал через наушники мелодию марша, записанного в исполнении автора. Это позволило ему зрительно увидеть образы, которые рождала в нем мелодия марша, чтобы не допустить фальши.

Смотришь на картину, и как бы фоном возникают в памяти звуки марша… Свинцовое небо нависло над землей. Кровавые всполохи на горизонте. Оттуда, из пожарищ войны, идут солдаты, идут стеной, лиц не видно – они прикрыты плечами товарищей. Лишь одно лицо на переднем плане устремлено вперед. Это собирательный образ солдата – все солдаты, весь народ в такие минуты слиты воедино. Лицо сурово, чуть отрешенно, железная твердость сомкнутых губ. Вся ненависть поруганной земли в горящих глазах солдата. Сейчас он не принадлежит себе, своей семье, ради которой пошел на смертную битву с врагом. Он сын Отчизны и за нее отдаст свою жизнь, всю до последней капли крови. Эти же чувства испытали солдаты на ноябрьском параде в 41-м, когда они уходили с Красной площади на фронт под музыку духового оркестра, которым дирижировал Агапкин.

А рядом женщина с ребенком, его жена и рядом дочь. Они стоят чуть поодаль от грозного строя солдат. Голова матери немного запрокинута назад. В тяжкой муке смотрят полные мольбы и слез глаза. Но взор ее чист и светел. А над головой ее посреди иссиня-черных туч голубой островок жизни. Это символ надежды, веры в силы добра. Чуть заломленная рука женщины словно застыла, с гордо поднятой головой она смотрит вдаль. Схвати ее сейчас фашистские изверги и веди на расстрел – она не отступится, не дрогнет. Она так же гордо будет нести свою голову и с такой же неиссякаемой верой смотреть сквозь мрак грозового дня в счастливое будущее народа, к которому принадлежит.

Холодный ветер выбивает прядь волос из-под платка. Губы ее тверды и непреклонна воля. Воля матери, воля самой жизни на земле.

Она будет ждать вместе с дочерью своего любимого мужа, солдата. Будет ждать всегда…

Прекрасный памятник маршу «Прощание славянки» создали талантливейшие скульпторы – Сергей Щербаков, Вячеслав Малокостов, архитектор Василий Данилов под руководством народного художника России Салавата Щербакова. Этот памятник создан по инициативе и активном участии Российского военно-исторического общества и при поддержке ОАО «РЖД» и установлен на Белорусском вокзале. Открытие состоялось 8 мая 2014 г. Тогда министр культуры, ныне помощник президента и председатель военно-исторического общества Владимир Ростиславович Мединский на открытии памятника сказал: «Это памятник любви, памятник чести, памятник верности присяге».

Крайне редкое явление, когда памятник посвящен маршу и на нем нет фигуры автора гениального произведения. В бронзе отлиты фигуры солдата и девушки-славянки, провожающей своего любимого на войну. Два молодых красивых человека, у которых, казалось, вся жизнь впереди, расстаются и, быть может, навсегда. Эта картинка проводов и явилась образом к написанию марша. Агапкин посвятил марш всем славянским женщинам. И хотя марш был написан на Балканские события осени 1912 г., но по настоящему популярным он стал в годы Первой и Второй мировых войн, когда под звуки марша уходили на войну солдаты, ехали медсестры.

В Первую мировую ехали и добровольцы, стремящиеся помочь, не щадя себя, единоверному сербскому народу, другим балканским народам. В этом душераздирающем прощании слышатся призывные пронзительные звуки марша под аккомпанемент паровозных гудков, марша, который мощно исполняет военно-духовой оркестр, стоя на перроне вокзала.

Еще какие-то мгновения, и солдат в грубой шинели с винтовкой за плечами расстанется со своим любимым человеком и пойдет на перрон за своими товарищами, взбежит по ступенькам в вагон и поезд умчит его, защитника Отечества, в самое пекло боев, из которых не все вернутся к своим домам, любимым, родным. А в ушах все громче гремит набатом песня, написанная на марш:

Видишь глаза солдата, в них нет страха – одна в кулак собранная решимость защитить Родину, своих близких, великую страну, ее историю и будущее. Веру в скорую победу видишь в его глазах.

Слова эти тоже высечены в бронзе на свитках вокруг памятника.

Поезд давно уже умчал солдат на фронт, а в ушах все громче, все сильнее звучат слова марша.

Марш «Прощание славянки» необычайно популярен в наше время. Его по-прежнему исполняют в кинофильмах и спектаклях, в парках играют военно-духовые оркестры, он звучит при отправлении поездов в целом ряде городов России. В Белоруссии марш исполняется на перроне уходящих за границу поездов. И несмотря на то что с маршем ассоциируется выступление духового оркестра, за таким исполнением, конечно, приоритет, некоторые же музыканты стараются по-своему оригинально и свежо подать марш, даже используя современные ритмы.

Вот, например, совершенно необычно в ритме балканского этнорока звучит марш в исполнении оркестра («The No Smoking Orchestra») под управлением знаменитого сербского режиссера и музыканта Эмира Кустурицы. А как поют марш семь девушек из Сербии в сопровождении фортепьяно и тонкого проникающего в самое сердце соло на скрипке в исполнении Георгины Станишич!

До слез потрясающе исполняет марш Кубанский казачий хор под руководством дирижера, народного артиста России, поэта, композитора Виктора Гавриловича Захарченко.

Наверное, ни один военный парад на Красной площади не обходится без исполнения сводным оркестром марша «Прощание славянки», когда тысячетрубный оркестр покидает Красную площадь, ставя заключительный мощный аккорд всему параду.

И если молодежь с такой любовью и вдохновением поет и исполняет марш, значит, и марш не устарел, и будущее будет в хороших верных руках.

На многие слова теперь исполняют марш. Приведем здесь лишь два варианта песен на марш, которые являются наиболее популярными сегодня.

Стихи В. Лазарева

И на стихи А. Мингалева

Обретение былого величия страны зависит от каждого из нас. Знание истории именно отечественной наполняет сердце гордостью за тот путь, который прошла Россия, за ее героев, отстоявших страну и передавших ее нам, живущим. Василий Агапкин тоже внес свой труд в борьбу за правое дело, его марш, как командир на фронте, поднимал моральный дух солдат, приближал Победу.

У великих людей нет малозначительных эпизодов, нет мелочей. Все исключительно важно. И Василий Агапкин еще и прекрасный трубач (кстати, «Славянку» он впервые исполнил на трубе), поэтому так бережно сохраняется труба, на которой играл Агапкин, в музее Победы на Поклонной горе. 11 июня 2025 г. я поехал в этот грандиозный музей собственными глазами увидеть реликвию. Милые девушки, одетые в военную форму времен Великой Отечественной войны – в гимнастерки, подпоясанные ремнем с портупеей, и военные зеленые юбки, проводили меня до стенда Агапкина, где выставлена труба композитора.

И от них же узнал, что музей только что посетил Эррол Маск, отец знаменитого американского миллиардера Илона Маска. Эррол Маск – инженер и застройщик, в 1980-х занимался изумрудным бизнесом, был членом Прогрессивной федеральной партии ЮАР, принимал участие в «Форуме будущего 2050» в Москве и в качестве культурной программы побывал на экскурсии по уникальной экспозиции «Подвиг народа». В небольшом интервью «Царьграду», он сказал, что «это самая необычная музейная экспозиция, которую я когда-либо видел. Спасибо вам за эту возможность увидеть такую экспозицию. Мне очень повезло… Страдания и муки людей совершенно абсурдны по природе своей… Это не должно повториться… Сейчас очень важно дружить между странами разными этносами…»

Ужасы Великой Отечественной войны, которые принес на нашу землю фашизм, не должны повториться. С этой мыслью и я покидал этот потрясающий музей. И я представил себе, с каким воодушевлением Василий Агапкин играл на трубе свою полюбившуюся в народе «Славянку». И я подумал тогда о том, что память – вещь вполне материальная, она живет в нас, материализуется в делах и поступках. Когда я спрашивал молодых экскурсоводов в музее, ребят и девушек, которые посещали музей, о марше «Прощание славянки», о его создателе Василии Ивановиче Агапкине, то слышал быстрый и четкий ответ, что марш хорошо знают, меньше знают Агапкина, но тоже слышали о нем. Я разговорился с ребятами. И я радовался тому, что у нас растет достойная смена серьезных умных молодых людей, которые считают, что не богатые дома и шикарные автомобили будут определять будущее человечества, а контакты, дружеские связи между людьми разных стран, путешествия и культурные обмены. Общение – вот что важно, увлеченность любимым делом для процветания собственной семьи, и не ради корысти и пустых житейских волнений, а именно ради семьи, детей, но и с заботой о стране, поскольку это наш дом, а дом должен быть в мире и порядке.

И еще меня тогда посетила мысль. Хочется пожелать учителям школ, преподавателям высших учебных заведений, воспитателям в военных заведениях, чтобы они не формально, а с глубокими знаниями истории своего Отечества посещали и этот прекрасный музей и, быть может, остановились и у скромного стенда композитора и дирижера Василия Агапкина.

Духовая музыка обладает своей, особой силой воздействия. Она объединяет людей, вызывая в них и сокровенные человеческие чувства.

Когда генерал Назаров выступал со своим оркестром во Франции и сто его музыкантов парадным маршем прошли по улице Револи в Париже от Лувра до парка Тюильри, за ними шествовала огромная толпа восторженных парижан. Было это в 1973 г. Французская пресса с юмором писала тогда, что оркестр Назарова завоевал Париж с помощью единственного оружия – музыкальных инструментов.

Одно из произведений в репертуаре оркестра особенно пришлось по душе слушателям. «Сла-вян-ка», – скандировали парижане по-русски. И вновь исполнялся марш, ставший между народами мостом дружбы и взаимопонимания. Звучала музыка, и люди другой страны воспринимали ее с таким же волнением, как и наш народ.

Тогда же на площади Тюильри Н.М. Назаров спросил у пожилого парижанина, шедшего за оркестром:

– Почему вы просили повторить именно этот марш?

– Нравится, – был короткий и быстрый ответ.

– А почему? – не удовлетворился Назаров.

– Не знаю, почему. Разве можно сказать, почему нравится женщина?

Вопрос в традиционно французском стиле. Повторим его несколько по-иному: разве можно словами выразить необъяснимую силу любви? Вот та же не поддающаяся определению притягательность таится и в музыке «Славянки». И в этом секрет вечной молодости марша.

Первое издание нот марша «Прощание славянки». Обложка

Первое издание нот марша «Прощание славянки»

Воззвание Николая II к народу в связи с началом Первой мировой войны

Молебен русских войск перед боем

Русские добровольцы в Битоле

Участник Особой экспедиции Черноморского флота по оказанию военной помощи Сербии, старший лейтенант И.И. Ризнич на палубе подводной лодки

Сербский король Петар I

Император Николай II в Могилёве. 1915 г.

Плакат с военной песней. 1914 г.

Русские войска на позиции. 1915 г.

Подбитый немецкий аэроплан на Восточном фронте

Отъезд русских солдат на фронт под звуки марша. 1914 г.

Русские офицеры. 1916 г.

Русская артиллерия на позиции. 1915 г.

Русские артиллеристы на противоаэропланной позиции. 1915 г.

Русские сёстры милосердия в госпитале в Нише. Весна 1915 г.

Смотр русских войск. 1916 г.

В окопе. 1916 г.

Агитационный плакат с призывом приобретать облигации военного займа. 1915 г.

Воины Красной армии с югославскими партизанами. Октябрь 1944 г.

Советские воины-освободители в Белграде. Октябрь 1944 г.

Военный оркестр 308-го Царёвского резервного батальона, который дислоцировался в г. Астрахани. Ученик оркестра Вася Агапкин сидит в нижнем ряду четвёртый слева

Тамбовское музыкальное училище, в котором учился В.И. Агапкин

Василий Агапкин. 1902 г.

Василий Агапкин в период написания марша «Прощание славянки»

Свидетельство об окончании В.И. Агапкиным Тамбовского музыкального училища Императорского русского музыкального общества. 1915 г.

В.И. Агапкин, 1928 г.

Почётный отзыв, которого был удостоен В.И. Агапкин в 1928 г.

Агапкин на отдыхе в Кисловодске

Официальное приглашение В.И. Агапкину от коменданта Кремля с просьбой принять участие в Комиссии по усовершенствованию музыкальной части боя часов Спасской башни Московского Кремля. 1938 г.

Военный парад на Красной площади в Москве. 7 ноября 1941 г.

Знаменосцы на Параде Победы в Москве. 24 июня 1945 г.

В.И. Агапкин. Начало 1950-х гг.

Вне службы Василий Агапкин стильно и со вкусом одевался. Любил носить шляпы, которые ему очень шли. Наверное, поклонницам его таланта нравился и такой образ композитора. Начало 1950-х гг.

Василий Иванович Агапкин. 1950 г.

Жена композитора Людмила Владимировна Агапкина

Композитор с женой Людмилой и сыном Игорем. Новосибирск, 1943 г.

Центральный Дом пионеров. Концерт оркестра. 1952 г.

Руза. Концерт Образцового оркестра. 18 июля 1952 г.

Письмо В.И. Агапкина начальнику отдела по охране авторских прав от 20 октября 1957 г.

Памятник «Прощание славянки» на Белорусском вокзале

Памятник Василию Агапкину и Илье Шатрову в Тамбове

Памятник Валерию Халилову в Тамбове

Полковник К.А. Петрович – начальник военно-оркестровой службы Московского военного округа

Сводный оркестр на Параде Победы на Красной площади, завершая парад, исполняет и поёт марш «Прощание славянки»

Центральный военный оркестр МО РФ на Международном фестивале военных оркестров «Виват, Амур!» в Благовещенске

Центральный военный оркестр во время проведения Международного военно-музыкального фестиваля «Спасская башня»

Военный оркестр на парадном марше играет «Славянку»

Ансамбль барабанщиц Пансиона воспитанниц Министерства обороны РФ и суворовцы МВМУ имени генерал-лейтенанта В.М. Халилова

Главный военный дирижёр ВС РФ генерал-майор Т.К. Маякин

С. Есенин «Греция».

Текст к маршу «Прощание славянки» А. Галича.

«Прощание славянки», текст А. Мингалева.

Текст Аркадия Федотова, 1967 г.

Илья Григорьевич Петров позже окончил консерваторию, был военным дирижером ряда оркестров, в том числе духового оркестра Академии имени М.В. Фрунзе. – Примеч. авт.