Владимир Казаков Неизвестные стихи. 1966-1988 <emphasis>Составление и подготовка текста Ирины Казаковой</emphasis>

Стихотворения

Этап идти босым – сама погибель.ах, если б, если б сапоги были!и ноги мёртвые грязь месят,хрипит груди сырой колодец…ступнями окровавленными месяц —по колючей проволоке канатоходец.раскалённая песня ржавых шипов,вдаль натянута запёкшаяся босая тропа…за спинами лютеет холод штыков,карликовые деревья, как ветров черепа.а за серым туманом проволочных путнебо задумывает жуткий побег.живые падают, мёртвые ещё идут:человек человек человек человек

1966

Наступление весны угрюмый милиционерна стенд из красочных фанеротбросил тень своей фигурой,служа художнику натурой.но вдруг, на свадебное небовзглянув, скомандовал: «налево!»весне, деревьям и местамс прозрачным золотом креста.его погоны голубели,как две весны из колыбели.и только кованый ручей,по камню склизнув синей сталью,ударил сапогом лучейв лицо сугроб зимы усталый.и снег (самец он или самка?)зубами выбитыми шамкал

1967

Корабль корабль бежит волной махаяна мачте выгнулась лунаи капитан без малахаяв себя кладёт бокал винакоманда видит и синеетей море грозное виднейсо дна гудит голодный невода рыбы строятся на днеи капитан и рыболовытресковой страстию горяпропели много бы худогокогда б откашлять якоря

1967

Баллада королева Испании молча однасидит у тоскливого окнавдали Дон Педро машет шпагойно скука ходит тяжким шагомкрасавец-паж торча ушамии в скуке вываляв лицовзлетает на воздушном шаренеся скрипучее крыльцоподписан мир разбиты туркиночь полна светом пленных звёздДон Педро в кожаной тужуркеявился с войском во весь рости ночью казнь звенит отложеннаятопор – лунатик по карнизами королевы дух встревоженДон Педры взглядами пронизан

1967

Лесные развалины опустите искры пленас синим говором цепейэто двинулася пенадолю доверху испей!только стукнули три разагром метался мимо глазаот угрюмого пожарапобежали сёла прочьобволакивая паромзаколоченную ночьголубь смеха голубоготы черней жука любогоне зови кривые лапкиспрятать вечером под лавкитак лицо холста светилосьза зубцами темнотыгде струясь к ногам как милостьбыли твёрды и крутытолько ближе глаз и губыне ответить почему бы?или ждать грозы и часадревним золотом кичася?или дать холсту названьебыть в тени лесных развалин?и лицом к огню поближечёрным вздохом профиль лижетночью странною походкойон качнулся вдоль небеси легко бежала лодкапотеряв несчастья веси окну придвинув грудыпредрассветным серебромон заёрзал от простудыколотя себя реброммаки тёмные пылализа несчастьями творцаи убого посылалитучи на плечи дворцамза свечой сидела полночьи шептала тихо: «полно!или золота иконыдо конца не хватит кона?иль игра идёт за делом?»угол скатерти заделагде темнел ресниц обычайи сверкали без концатени делят как добычупрофиль бледного лицаэто красный мак уходазеленеет как погодагнали небо за порогмеж сердец вонзился рогбрызнув красными ветвямион упал загублен вамидолгополым существомзеленеет древний стволптицам гибель расстилалии восторженны едва лихочешь мельком улыбнутьсяголубой каймою блюдца?там засада причитанийи она звалася Танейпрутьям ивовой корзиныимя траурное Зиныденьги медные горбатывсё бредут из хаты в хатуна развалинах святогоих молящихся не многои темно упала тканьзлобно золото чекань!лица шли своей дорогоймимо долгого холстакистью строгою не трогайчто казна росы пустано коснись ею три разавозле крыл и возле глазачтобы тенями летелозадевая тихий звукунося к вершинам деловолоча кочевья муктихо зарево рослоза поклонами пословповезли глаза-кибиткикак дымящуюся осьи болото вея пыткисиним краешком зажглосьно хоромы умываяв серебре лежит водаи вчера ещё живаяждёт за облаком суда

1967

«Маня помнишь мы бывало…» Маня помнишь мы бывалокогда бегали детьмичто-то камню сонно сталоглыбой ляжет на путия бегу за мной девчуркии за мною Маня тыа собравшись у печуркисмотрим в книгу темноты

1967

«вы помните ли вы…» вы помните ли выкак я как был как молоди в кузне головыстучал раздумья молоттеперь же всё иначе же —я пойман как когда ловил чижей

1968

«весна!..» весна!стою к весне лицом.на древке плещет рваный сон.и солнце губы обжигаяпьёт из растаявших следов.и песня юная другаяуже скрежещет в горле льдов.ручьями цепи разбиваяты торжествуешь над зимойты Маня блещешь ножеваяа я пронзённый но живой

1968

«роман в стихах писать я начал…» роман в стихах писать я началну что ж начнём благословясьзакроем форточку – иначес подошв гремит трамваев грязьитак роман итак в романеорёл зазубренных небесстучит в окно бездомной Манероняя перьев медный вескакое странное начало!какой решительный конец!стена в кирпичный рот кричалавдали стоял Дюма-отецвперёд! я вздёрнул подбородоки шпага голая в рукеи строй нахохленных бородокв кровавой пенится рекеразбит испанский неприятельура! французское ура!о как скрежещущ и приятенкрик королевского двора!а в тёмном каменном туманеблуждает птица до сих пори утро слепнет к бедной Манеи крышу бьёт в железный горб

1968

«кто ты что лицо с себя сдираешь…» кто ты что лицо с себя сдираешьты умираешьон упал стонали далековсё было в осень босикомноги в божьих поцелуяхвисел зари тяжёлый молот унаковальни где могучую седину найдуи выйдешь ты грозя чугунною любовьюк виску меня стуча тяжёлой кровьюи мне тяжелее чем всаднику и чем конюи я за шиворот себя как ночь звонюк огню ведите нас к твоему огню и братьямза мной несли мои они объятьявижу порог и там камней скамьянебо железом молчит и там я

1968

«сон делится на 19…» сон делится на 19вековПРОСТЫХне уколитеваших глазо начало!дитя дитябез тёмных изгибовбез ночии что же видел/////////// – частокол– прозрачно проститеи гусаровоткормленныхсловно на убой

1972

«дочь фонаря…» дочь фонаряупавшего насильным ливнемсжигая с крыш просторыона и с костылём стройнее всех могилто пачкает о золотые пальцы небото свищет сквозь его простреленную грудьто имя забываети ночь своим углам теряя счётк её губам отточенным подноситулыбки лезвие с которого течёткровавой звездицей ещё живая осень

1974

Наводнение всё вдруг увидел: и стёкла полночи разбитойи отражение воды и даже океан когда-то Ледовитый и прочие вещи.когда игрок молчит, то значит слово свято:стальною тишиной его плечо объято.она сказала: вот наступает месяц, он делитсяна девятнадцать мук, я не помню на какиеименно, но кажется здесь слепнет звук.она о фортепьяно облокотила эту мысль, илокоть словно чья-то сила напоминал о облаках.а они действительно: ещё не тучи, уже несутгрозы намёк, век восемнадцатый летучий вернуться хочет на один денёк.она подумала: готовы карнизы к этим временам?или придётся резать снова слова погодам игромам?вдруг ливень санкт-не-петербургский – откудародом? – полвека вынул в четверть утра в изножен вынутых верстах.какая-то грохочущая льдина казалось в воздухе жила, и тень ночного господина вполнеба вздыблена была.он нем, но конь его английскийвдруг по-немецки прогремел,и ветер с берегом умчалсятуда где грохота предел

<1978–1979>

«к странице голос отвернула…» к странице голос отвернула,чтобы бесследнее молчать.как будто выпитая пуляопять в небесной памяти.от башни время отделилось —темней ноябрьских небес.и чей-то призрак приглушённыйвозник с дождём наперевес.на её вопрос: кто вы? он отвечал нето ночным не то вечерним гласом, чтоон – странствующий час.или забытый поединокещё для горла будет цел?или стекло с порезом льдинок —весьма задумчивая цель?и правда: колебалось время,кратчайший выбирая путь.и он, вдевая ногу в стремя,уже сверкал когда-нибудь

<1978–1979>

«братьнаугад тот самый смысл грозящий, ещё…» братьнаугад тот самый смысл грозящий, ещёвчера большой, внутри не настоящий.дальдевица к ручью холодна, одна безвсякого подворья там на холме блистатьзаре дать номер 60489 так громче стоитзвук чело своё пронумеруя пуля твердитсвоё не знает воздух ей чинит предлогидорога хором по оврагам скучает и числосвой день рожденья умножает.да это лучший разброднейший смысл третийпятнадцатый навсегдашний.ответь а он о чём? вопрос военный какружьё болящее от штыковой прогулки внутрьпрозы родовой.она вся ваша здесь всё ваше здесь молчуслова держу во тьме они во мгле своиродят чертоги в них замолкают заглавныеноги.даль своя да не вся, пусть стёкла меряетсловами прозрачность меряет слезами, аостальное углем.он чёрен верен птиц глашатай ворон старинныйулетел за смертным голубым углом задальним приговором.там на пороге дальше всех летаний их стаякруглая надрезала восток.он отличён этой будущей стаей улётом ихвосточно-бурым иль северо-каурым?вопрос не жить летел а сверлить свойочаг

<1978–1979>

«где ночь от темноты избавиться спешит…» где ночь от темноты избавиться спешиткак от самой себя, от горечи фонарной,дождь в вертикальном сне горит высокопарно,пылающим углом расшатывая вид,словно наследный звук касающихся лезвий —или дневных очей или ночного дна,в этом горящем сне бессмысленно-железномхолодных ноябрей открылись имена

<1978–1979>

Последнее стихотворение

Матрёшечке – с любовью.

4.3.79

луч слишком медленно похож на незабытую забаву, небес коснулся белый нож:он уходил смелей за тучу.прощайте! Выстрел не ответит, осечка ввоздухе сверкнёт, и теней призрачныесети лишь ветер звонко разорвёт.весна почти что неподвижна, а возлеблещут времена. вот, вот! шагов хромаядюжина – секунд кровавая вина

17.2.79

«семеро тёмных лучей…» семеро тёмных лучейсквозь день бессмертнопроскакали,и свежевыкованной дализвенела вывеска громчей.она из ржавых направленийиз флюгеров и из могили из пожарных вышек дажето вызывала, то нетстолетний вихрьстолетний светдля никого для никогда жедля дней проломленных верхомзвёздно-разнузданною ночью —той, что о призраке лихомни знать ни выдуматьне хочет

<1979–1980>

«где ветер проходил…» где ветер проходилпоходкой тополиной,там девушка зваласьто Полей, то Полиной.её шагам вечернимказался каждый хруст,а утренние звёздыне знали детских уст

<1979–1980>

«сесть бы мне за фортепьяно…» сесть бы мне за фортепьяно,да сыграть в четыре рук.от весны я нынче пьяный:весь горю, как сухофрук!

<1979–1980>

«где гром надсаженное имя…» где гром надсаженное имяуносит дням наперерез,как будто ночи не за ними,а перед ними – смысла без;где незаконченные слёзывот-вот начнутся вдалеке,чтобы, построенные сразу,врубились в конницу Ле Ке;где только даль не расстаётсяс оцепеневшей тишиной,где время пролитое льётсябагрово-вогнутой стеной;где норд-не-вестовые вздохипо-океански широки,где ошалело ливень ходитпо горло в собственной крови, —там даже фунт адмиралтейскийне смог присниться наконец,чтоб призрак царственного тестявсхрапнул на вздыбленном коне

21 окт. 81

«покуда небо забывало…» покуда небо забывалобыть грозно-звёздным и ночным,и за опущенным забраломклубился сумрак или дым,и, словно время проливное,шатался полдень проливной,и, удлинённый воем вдвое,выл ветер каждой стороной, —мой Медвежонок непослушныйне мог решить ни так ни сяк:что крепче замок ли воздушныйили взаправдашний коньяк?

23 окт. 81

Бискайская поэма ветер стоял на страже собственногочего-то норд-вестового.от этого он наклонился под углом в 0градусов по Цельсию.а сам Цельсий в это время лежал вдругом углу – там же, на той же палубе.на нём всё было по Цельсию: и выражениелица, и градусы, и даже походка, и дажецилиндр.ветер нёс этот чёрный предмет, словноего фортуна была где-то близко.а на самом деле не только близиникакой вокруг не было, но и сама дальдавно уже скрылась за горизонтом.фортуна могла быть только в воде, насамом дне: лот показывал, что до неёоставалось всего только одно кораблекрушение.свист ветра оборвался на полусвисте,а его длина оборвалась сама собой.Цельсий одним глазом даже не моргнул,а другим – постепенно моргнул.это изменило весь ход экспедиции:вместо бухты Сомнительной открыли сомнительную Бухту, а вместо горизонта —так называемый эффект Казакова, то естьпопросту самого Казакова, который такэффектно всю эту галиматью написал.нонаэтомтвоё путешествиене заканчивается,читатель.к Цельсию вернулся дар речи, к ветрувернулся дар свиста, горизонт показался,наконец, во всей своей долгожданности.а болезненная акула подавилась чемоданом,выбросившимся за борт, и недоумевала.к счастью, в нём оказались запаснаяпара носков и бритвенные принадлежности.побрившись и надев цилиндр, ветерстал похож на своего прадеда, которыйутонул в 1719 г. в Бискайском заливе.с тех пор там стоял мёртвый штиль,от которого вымерли две редкие разновидности пиратов – сухопутные и морские.портрет прадеда стоял в кают-компании,выглядел он на 183 градуса моложе инепохожее.ты спросишь с усмешкой: «а градусы сновапо Цельсию или уже по Карлу Семёновичу?»не обижаюсь ни на усмешку, ни на вопрос,ни даже на сухопутного пирата.отвечу кратко: «бурнус».вот например как «вымер» один из пиратскихкапитанов: его повесили.в штиль его тело раскачивалось, но неот ветра и, конечно, не от штиля, аот верёвки – от того, что верёвка былаиз сомнительной пеньки.хотели бы её заменить, но не имели права:ибо таково было последнее желаниеприговорённого

26 окт. 81

«на башенных часах…» на башенных часахпока ещё не время, —лишь темень брезжит тамв нечётно-гулкий раз,свой выщербленный цветдавая числам древними даже глубине,невидимой для глаз.есть самый странный миг,и есть – не самый странный.которому из двухначаться суждено?я предпочёл бы все,но есть такие страны,которым можно датьлишь что-нибудь одно…как звёздна эта тьма,так звёздны эти слухи,пронёсшиеся вдругнад бывшею толпой.казалось, чей-то год,не вынеся разлуки,вернулся, чтобы статьсекундою ночной.в ней тёмная водаи ветер полутёмный,одетые в гранит,раздеться бы не прочь.но не найти причиндля нынешнего ливняи даже грозных тучв безвыходную ночь

15 ноября 81

Осеннее от дня до вечерашагов осталось 200,но ни один из нихне пройден до сих пор,во-первых, потому,что время с ветром вместеметнулось на восток —решать старинный спор,а в-третьих, потому,что спор ещё нежнее,чем золото листвы,опавшее к ногам —твоим, Матрёшечка,хоть север не южнее,чем западо-восток —сквозь этот шум и гам.и потому шаговне 200 и не 20,один лишь поцелуйот ночи до ночей,и времени порана башню возвращаться,закончив древний спорпобедою ничьей

10 дек. 81

«даль любит тучами казаться…» даль любит тучами казатьсяиль просто небом голубымиль неким краем неизвестным,но обязательно любым.но что она на самом деле,того не знает даже близь,в которой целые мгновеньяс любою веткою сплелись

14 февраля 82

«закончился февраль —…» закончился февраль —почти что всенародно,и март уже гремитвесенним сапогом,взрослеют облакапод натиском холодными ветра и лучейи полдня самого.но, под напором ихдревнеющее, небоневидимым крыломвдруг возвращает миг, —и облако-дитяопять сверкает белым,как будто этот цветиз ветера возник

1 марта 82

«когда окончен поединок…» когда окончен поединок,и кровь запомнила свой цвет,тогда и полдень отодвинутчредой полуночных примет.но озадачила едва липовадка цокающей мглыи тех, кто конно расставались,и тех, кто пеше не могли

16.3.82

Подражание всем великим поэтам как в идеальном одеялевидны и стёганность, и пух,так в одеяльном идеалелюбой стежок к намёкам глух,и вот, не ведая приличий,сижу, как некий Магомет,и если в мире нет различий,то и в различьях мира нет

18.3.82

Предпоследнее стихотворение когда нас Турция громила,в садах настурция цвела.в тот день как раз я ехал мимос простудой бледного чела

1982

«весна вся состоит из признаков весенних…» весна вся состоит из признаков весенних,и больше ничего в ней собственно и нет, —вот почему из всех её ночных растенийя предпочту Луны порфирородный свет.так хрупки и стальны евонные уступы,так тяжко-невесом мгновений дальних ряд,что если бы не кровь, сочащаяся скупо,никто б не перенёс его бескровный взгляд

12.6.82

В день рождения автора в Москве был вечер немосковский,вернее просто вечер был,и юго-западные вина,как ветер, заходили в тыл.– кому? – вы спросите, конечно.– ну как же – флюгеру, ему!и сны, не снившиеся прежде,опять не снились никому

29.8.82

«тот день был одинок и странно незакончен…» тот день был одинок и странно незакончени около дождя стоял, как светлый дух,в журчащее стекло глядясь необозримо,чтоб выбрать новый миг из трёх или из двух.но чтобы стать ночным, мгновенью голубомуне нужен даже цвет, равняющийся 100:настолько эта ночь не эта, и настолькожурчащая юдоль безвременно-чиста

1.12.82

Предновогоднее не вместо дня, но вместо ночинастала западная ночь,и каждый вздох был так отточен,что холод был вздохнуть не прочь.и в каждых звёздах было столькозвёздно-раздробленного вздро…не вздора всё-таки, а вздрога!что даже стало всё равно:когда дымящиеся льдиныузнают взломанно о дне,пройдёт ли миг всего единый,или века пройдут одне?

26.12.82

«во всех ненастьях виноват…» во всех ненастьях виноватодин лишь дождь невиноватый.ужели он рождён затем,чтобы, надев стальные латы,чтобы затем меча ночноговесь холод в сумерки вонзить,чтоб ливень стал неразговорчивчтоб тишину не разразить?его фамилия – Державин,его держава – дождь-левша,и он как потемневший баринторопит вечность не спеша.к нему подводят коняк нему подводят день такой жеи он грохочет: на менявся сталь зеркальная похожа!он умереть готов не разза всё, что густо-неизбежно:например, за этот ранний час,который остановлен нежно.он плакал прямо на ветру,и слёзы дружно улетали,чтоб возвратиться в виде клятв,которых сумерки не дали

<1982>

«ты кто – не я или не я же? – сперва…» ты кто – не я или не я же? – спервавоскликнуть я хотел, но после грознопередумал и что-то странное забыл.всегда есть туча где-нибудь,прекрасно слово «дождь испанский»,ещё прекраснее «ордынский»,ещё ордыннее – «большой».так шли мы, дождь спотыкался, деревьятемнели, словно выйти хотели из дня.Матрёшечка первой спросила, я первымответил. вот первый попавшийся сон,ещё не снившийся никому: нечтодневное, вроде ночи: воздух в позеветра, стоит как здешнее дитя и веткойодичалой машет и слово вспомнить недаёт. но наконец настала полночь с еёдиаметром большим, дождь перестал, всёперестало и даже полдень наступил.внутри он светом освещался, снаружи —полною луной, а в середине словнославно шумели сумерки листвой.вот в этом-то и заключался вопросМатрёшечки, в том что дальше будет.а дальше был ответ – он сам откуда-товзялся издалека. чтобы оттуда пригрозить.кому? – вы спросите. не знаю, я самхотел его спросить.

<1982>

«в одном углу сверкала полночь…» в одном углу сверкала полночь,в другом – сверкал старинный дождь,и шпоры гневно прекращалисвою серебряную дрожь.и все шаги – их было 20 —вели к восточному окну,чтобы из всех прозрачных далейзапомнить только не одну.но и одной казалось мало:хотелось выбрать только все,чтоб эта хрустнувшая залав хрустальном вздыбилась огне.он подошёл, она сказала,к молчанью взоры устремив,где полночь длилась ровно столько,неровно сколько дождь был жив:«нигде нет северо-востока, —об этом знают все ветра,и потому так одинокои грозно дышится с утра».но если нет востока слевани славы севера его,то из дождя выходит дева,нахмурив юное челоон, к небу взор не поднимая,лишь небо к взору опустил,как будто тёмное забралозабыло заговора стиль.и здесь, где битва затихала,словно невызволенный гром,и там, где тень врубалась в тенив каком-то веке теневом, —везде один и тот же холод,везде одна и та же сталь,как будто заживо заколотза то что замертво настал.тогда и дождь из великанастал превращаться не в себя,как будто утро – слишком ранозалепетавшее дитя.и что ни слово, что ни лепет,всё безответнее вода,и всё нелепей день не лепитеё вечерние года

<1982>

«прохладный герб, почти что сумрак…» прохладный герб, почти что сумрак,в себя включал четыре сна:и оба были к пробужденью,к стеклянной полночи окна.и чем прозрачней становиласьвся неизвестная печаль,тем отдалённее и звончевосток струился по плечам.девиз, себе не зная равных,уже не знал неравных снови слово «гром» в свои просторывключить был огненно готов

26.1.83

«она так долго трепетала…» она так долго трепетала,что он от трепета устал,и звук чугунного металлаказаться звуком перестал.но почему? – читатель спросити сам ответит: потому!и в этом каменном ответевсё будет свойственно всему.он был разут, ботфорты возлестояли, шпорами звеня,и этот звук, всегда старинный,не знал гарцующего дня.она спросила: вы разуты?и долго ропот тополейказался ропотом минуты,мерцавшей лиственно над ней.его ответ, босой, полночный,возник неслышно и легко,меж тем, улыбка угасалав усах штаб-ротмистрских его.и всё чугуннее оградакасалась данной темноты,и всё босее становилисьдерев бегущие листы.в его гербе ботфорты былина фоне тёмно-голубом,и геральдические былисбывались некоторым сном.в её гербе был знак вопросаи знак улыбки роковой,и даже лев, смотревший косо,тряхнул косматой головой.она не знала, трепетать лиили уже не трепетать?такое лишь Владимир Евграфович Татлинмог своей кистью набросать.а он, по-ротмистрски прекрасен,не знал, штаб-собственно когдаисчез ботфорт невозмутимыйиз полуночного герба.в его объятьях забываясь,она, уже в который раз,не знала, есть ли что волшебнейего штаб-рот-не-мистрских глаз

4.2.83

«вдали была не даль, а нечто голубое…» вдали была не даль, а нечто голубое,похожее на день – на отдалённый день.и если бы не ночь и если бы не если,не одолел бы дождь его прозрачных стен.но если одолел, то только потому что,но если потому, то только оттогочто во главе колонн штурмующего ливняне 10 было «но», но лишь ни одного

16.2.83

«от Моцарта до неба…» от Моцарта до небасплошная тишина стояла,её так было сосчитать легко,что даже звёздказалось слишком мало,чтоб сбиться могединственный никто.и столько в темнотедеревьев было прошлых,мгновений будущих,молчащих над,что слово «нет»казалось словом-тенью,а слово «да»казалось словом «ад».казалось, эта ночь —февральская простая —уже не видит сна,завещанного ейтем сумраком стальным,который был раздробленстеклянною чредойгорящих фонарей.и потому, когдасей Вольфганг Амадеюеё число назвал,не раскрывая губ,она, стеклянный соноспаривать не смея,разбилась, словно стальна сумрачном бегу

28.2.83

Корсар

М-ку

когда-нибудь давнонаступит некий полдень,который проследитьи прослезить легко:он будет до краёвмгновеньями наполнен,солёной влагой всехнесбывшихся веков.тогда возьми трубу —подзорную лихую —тогда надень ботфортили хотя бы два:да будет каждый звукпочтительнее к уху,в котором ночь горит,как страшная серьга.но если ты ужерасстрелян иль повешен,неистовый корсар,отсутствующий друг,взгляни, как проследёнвесь контур чёрных башен,как полдень прослезён,откликнувшийся вдруг!

2.3.83

«о, этот цвет – ничей и в то же время белый!..» о, этот цвет – ничей и в то же время белый!непостижимый весь, хоть нет его всего.сбываться – вот его единственное дело,сбиваться – вот одно призвание его.но изо всех времён не выбрав никакого,а изо всех цветов не зная лишь себя,он в сбивчивость, как в сталь, воинственно закован,сбывающийся бой неистово любя

4.3.83

«псевдоним: Тяньшанский-Кажется.…» псевдоним: Тяньшанский-Кажется.из слов невидимых слагаласьпочти невидимая речь,и было трудно смысл воздушныйот сквозняков уберечь.но замок тем и отличался,что дуло празднично с холма,и собиралась у подножьявассалов летняя толпа.выходит граф и говорит,ему коня подводят грозно,но весь его курфюрстский видкрасноречив, как здешний воздух.он на коне, он уже скачет,уже проходит много лет,но для толпы вассалов летнихничего этого нет.они всё время присягаютна верность графскому орлуи всё настойчивей толпятсяна стенах замка и вокруг.веселье их объединяет,вино их смело опьяняет,а красота окрестных девсовсем с ума сводит.вдруг видят: всадник, но не граф,а как бы герцог неизвестный,обычай прадедов поправ,оставил родовое место.вассалы тотчас расступились,и лето кончилось почти,а он, достав какой-то свиток,сказал дворецкому: прочти!тот читает по-французски,но испанец хмурит бровьи поёт по-корсиканскипро барселонскую любовь.вассалам быстро переводитодин случившийся хохол,он в этой местности марк-графскойсебя отрывочно нашёл.тем временем из замка выходитграфиня в сопровождении фрейлин.увидев незнакомого герцога, онаговорит ему: как ваше имя, господингерцог?он отвечает: Вольдемар Тяньшанский-Кажется.она: кажется, я это имя встречалав «Истории» Карамзина.вассалы громко удивились,услыша имя в первый раз,и дождь закрыл огромной тучейсвой голубой открытый глаз.ведь скоро осень отвернётсяот зеленеющих холмов.хохол молчит, он к этой штукеуже отменно не готов.начинается всеобщее удивление,цыгане расположились табором неподалёку, ветер подул с горизонта.граф должен был вот-вот возвратиться, ибо он возвращался обычно изпоходов. А пока графиня предлагаетгостю пообедать и послушать странствующих певцов.один из них – фон Миннизингер —запел конечно про любвей,и пел он так же непривычно,как отставной соловей.впрочем, трели так удачновыходили из него,что вассалы не узналиникогда и ничего.хохол им говорит: цоб-цобэ! Як жетак дытына гарна дывчина шукаю.но дождь вошёл и стал в сторонке —не то цыган, не то пастух,и весь огонь в камине вздрогнули чуть было не потух.вобщем, эту историю всю до концане рассказать. много чего было.

8.10.83

«шаги коня не означали…» шаги коня не означалиграниц полночной тишиныи только звонко освещалидороги каменные сны.и мостовая так сверкала,а всадник так ушёл в себя,что даже звук подков металладостиг невидимого дня.он был не будущий, не прошлый,он был почти что никакой,и взгляд коня был кратко скошенна свет, исторгнутый рекой.над шляпой небо колыхалосьвокруг роскошного пера,и шпага грозно упираласьв последуэльное «вчера».а конь был так могуч и строен,что даже музыка подковказалась утреннее втроесквозному слуху облаков.они всю ночь сопровождалилихого всадника в пути,и дождь, едва коснувшись дали,спешил наклонно подойти,чтобы померяться и стальюи далью утренне-стальной,покуда время не насталодля всей поэмы остальной

19.10.83

«даль слишком далека и слишком непохожа…» даль слишком далека и слишком непохожа,чтобы похожей быть на чёрное вино,где кубок до краёв собой наполнить долженполубезумный дождь, загаданный давно.но, залпом осушив, взревел внезапный ветер,сплошной, как имена всех падающих звёзд.и этот первый звук, сломив второй и третий,протяжно походил на запоздалый тост

23.12.83

«пропел петух по-нидерландски…» пропел петух по-нидерландски,и наступил дождливый час,и сразу ветер амстердамскийнад древней ратушью погас.и этот час и этот ливеньсоприкасались в месте том,где рёв чугунный и сварливыйнавис над выкованным львом.его сидящая фигура,словно сидящий грозный век,была твореньем Ван дер Гураиль сновиденьем хладных рек?ведь там где рвётся, там и тонко,и потому о Ван дер компоёт петух светло и звонков голландском небе голубом?

10.1.84

«сегодняшний ли день сегодня происходит…» сегодняшний ли день сегодня происходит,иль просто этот дождь бушует вместо дня?и в стороне стоят таинственные годы,их льющаяся сталь не слышна, но видна.она прозрачней снов – дамасских снов суровых,она темнее дней – неведомых ночных,но если бы не дождь – сей конный призрак крови —ей в век бы не догнать стоящих лет своих

1.3.84

«когда осенний день – неначавшийся хмурый…» когда осенний день – неначавшийся хмурый —закончится на миг, чтоб высвободить тьму,возникнет над рекой чугунная фигура,всей краткостью своей подобная ему.то – всадник, отлитой из нежного металла,попутчик грозных туч, идущих на восток.поводья натянув, чтоб краткость вечной стала,он движется стезёй осенней и простой.и молнии, прильнув к его речному следу,не знают, сколько тьмы в себя вмещает миг,пространство ослепив всей краткостью последней,чтоб всадник навсегда сокрылся и возник

8.3.84

«однажды никогда, когда осенний сумрак…» однажды никогда, когда осенний сумракво всей своей душе пространство находили странно означал любое время суток,колеблющихся впредь и всё же позади,он словно взвешен был, и тяжестью полночнойто прогибал листву, то воздух голубой,и этот цвет был так невысказанно-прочен,что мог бы заменить себя самим собой.но вот речная даль – ближайшая стальная,подобно временам чернеющая вспять —на всю голубизну блистательно взирая,потомка тех дождей идёт короновать.и чтобы тишина не заглушила громаи чтобы молний путь не сбился с крутизны,и скипетр и венец угадывались обато как чугунный сон, то как простые сны

17.4.84

«когда на место поединка…» когда на место поединкаон безмятежно прискакал,как будто некоторая льдинкаещё звенела о бокал.он вспомнил очи герцогиниво всей их неописуемой красе,сошёл с коня и на брёвнышкополузадумчиво присел.но думал он не о дуэлии не о смерти и не о,нет, мысли его в совсем другом направлении летели,взирали сосны на него.они взирали и скрипелии пахли хвоей и листвой.о, лес, люблю перед дуэльюпослушать шелест твой!так он мечтал и не заметил,как промелькнула вся дуэль:противник храбро гибель встретил —как сам того хотел.секунданты разошлисяпо долам и по домам,а он разъехался: ведь был он конный —судя по звонким стременам

24.8.84

«везде осенний миг – и даже там, где нету…» везде осенний миг – и даже там, где нетуобычно ни его, ни тени золотой.он словно пригвождён к невидимому летув полуночных лучах сверкающей ничтой.и даже слово «даль», в себя вбирая дали,и эту тишину не может не вобрать —хоть контуры её залётные едва лизвучнее, чем стволов трёхмачтовая стать.здесь только для листвы есть время у пространства:оно, в себя вобрав слова и не слова,почти не выходя из собственного транса,к несобственному льнёт, как поздняя трава

31.8.84

«однажды, выйдя из пивной…» однажды, выйдя из пивной,где я просматривал газеты,я встретил призрак золотой,уже встречавшийся мне где-то.в лучах вечерней непогодыон, этот призрак, так мерцал,что даже лагерные годысвои я вдруг пересчитал.и вот число 17 нежноприльнуло к юному челу,я шёл за призраком прилежно,внимая чувству своему.она, казалось, обратилавниманье – только на кого?меня неведомая силавлекла туда, где далеко.влекла туда, где нет ни годов,ни лагерей, ни галерей,где нет ни фабрик, ни заводов,ни даже вообще людей.туда, где только призрак дивныйбезмолвием ласкает слух,где океан уносит льдинынавстречу хладному числу.но тут какой-то юный фраерпрервал непрошеный экстаз.огни вечерне догорали,струился сумрак мимо глаз.он уводил её с собоюсамодовольно и легко.ужели я отдам без бою,и фрай не сядет на стило?нет, не бывать такому кому! —и правда, не было его,и знает ночь, что ров в законене побоится ничего

1.9.84

«однажды некий герцог-малоросс…» однажды некий герцог-малороссс большим пшеничным чубом…а впрочем этот чуб не мало роспрежде чем стать таким роскошным чубом…так вот, этот герцог вдруг остепенился,сел на коня и вновь сошёл с негои вдаль на время устремился —собственно ни для чего.вдали была Бургундия большая,над нею расстилался небосвод(нет, лучше сказать – простирался),бургундское вино воинственно вкушая,ходил по берегам бургунднейший народ.(нет, лучше сказать – сидел).едва завидя чуб роскошный малоросский,графиня де Бриссак сказала натощак:какой прекрасный чуб – воинственный матросский!а уж она знала толк в воинственных вещах.хохол с коня опять на время сходити по-французски гарно говорит:скажу при всём бургунднейшем народе,мне по душе такой французский вид.люблю графинь – особенно бургундских,люблю графин – особенно с вином,сейчас возьму бандуру или гуслии запою об этом и о том.а мимо проходили строем графы,равненье делая на чуб,а чуб дарил охотно автографыи пил вино немного чересчур.графиня де Бриссак, видя, что дуэлии поединки неизбежны, сказала своейкамеристке: милочка, запиши, пожалуйста, которая это уже дуэль из-за меня происходит в Бургундии. запишитакже имя и титул этого хохла и титулы всех графов, которых он поразит.камеристка отвечала: будет сделано,ваше сиятельство.список этот, сохранившись до нашихдней, даёт ясное представление

9.9.84

Баллада стояла осень на своём обычном месте,вдоль леса ехал граф старинный молодой,и лес к ногам коня ронял златые вести,подковы заглушив опавшею листвой.о чём же думал сей старинно-юный витязь?о том ли, что весь лес осенний перед ним?иль мысленно взывал к кому-то: отзовитесь —не дружною пальбой, так посвистом одним!читатель, понял ты: то мысли атамана,который растерял товарищей лихих.и знает лишь одна далёкая поляна,что никогда ему уже не встретить их.ведь на поляне той лежат тринадцать трупов:один с свинцом в груди, другой с свинцом в челе.и поминальный дятл стучит над ними глухо,и вторит звонкий миг кружащейся пчеле

9.9.84

«о, Португалия, о, колесо Портуны…» о, Португалия, о, колесо Портуны,быть колесованным желаю только там —чтоб Карлуша да Кармо струнызвенели в такт моим лихим мечтам.и чтоб Амалия Родригессвоею собственной струноймои прифутурковатые сдвиги-сна место вдвинулапод лиссабонскою луной.а впрочем, чтобы быть предельно кратким,скажу без рифм и без всего:поэт, смахни с себя слезу украдкой —в ней нет такого ничего!

19.9.84

Кавалерийские стансы все всадники похожи друг на друга —особенно когда лежат или едят,и для меня, любимая подруга,есть в мире только твой небесный взгляд.когда я мчусь, пригнувшись к конской гриве,размахивая саблей и звеня,и смерть картечная задумчиво-игривочислом отточенным нацелится в меня,я вспоминаю взгляд небесный – то вечерний,то облачно-полуденно-ночной —и облик твой, что ласково очерченкакой-то тайною осеннею мечтой,и незаметно конь взмывает над сраженьеми в небесах со всадником парит,и видно сверху войск нестройные движеньяи грозного фельдмаршала парик.и так всегда взмывая и взлетая,я сам свою карьеру свёл на нет:и хоть глава моя давно уже седая,я до сих пор всего простой корнет

19.9.84

Фортепьяно для сюиты с оркестром

в честь возвращения М-ка

не знаешь, чего ждать – чи снега, чи мороза,чи слякоти какой. но всё равно в душезвучит то юный Бах, то пылкий Чимароза,то моцартовских крыл волшебные туше.не будет больше рифм, не бойся, мой читатель.а вот и чи-Мороз уже разрисовалоконное стекло. и внемлет Иоганнусуровый Себастьян, склонив к нему чело

2.10.84

«в своих владеньях сицилийских…» в своих владеньях сицилийскихя безмятежно расцветал,любил я сталь, но не как слово,а как задумчивый металл.и столь сицильно и столь сильноя фехтованью прилежал,что даже граф де ля Хмурильяна новый остров убежал.сразиться не с кем. Что же делать?ведь не с маркизом же Паскью!всех распугал я. оставалосьсбираться в оную Москву.здесь столько герцогов-бретёрови столько графов-забияк,что поневоле беззаботносебя почувствуешь так.и вот сплошные поединкипошли с утра и до утра,и жизнь младого сицильянцазело раздольна и пестра.по-русски просто фехтовальноя объясняюся легко:а впрочем, милая Сицилья,ты так туманно-далеко!а впрочем, сколько можно дратьсяи сколько можно убивать?уж на чело моё младоелегла печальная печать.а секунданты всё приходят —приходят строем, словно взвод.ну до чего же арбитральныйи непоседливый народ!ужель расцветши безмятежноя столь мятежно отцвету?увижу ль я мою Сицилью —мою конкретную мечту?а секунданты звонким строемвсё приближаются ко мне,и барабанщик перед ними —весь в музыкальной седине.и барабанил он столь сильно,что даже воздух перед ним,словно далёкая Сицилья,казался призраком одним.и столько было вдохновеньяв мелькавших палочках его,что всем я дал удовлетворенье —так сказать, не обидел никого.и целый месяц я работалсвоею шпагой день и ночь…вот что может хороший барабанщиксмочь!

5.10.84

«когда Суворов был не графом…» когда Суворов был не графом,а просто герцогом простым,мой дед работал домупрафомв роскошном доме рядом с ним.и полководец вдохновенныйвсегда советовал ему:«не ешь вишнёвого варенья» —не объясняя, почему.как странно всё распределилось:одни в историю вошли,другие как бы не решились —и в этом счастие нашли

5.10.84

Хмель люблю простой стакан, наполненный гранёнодо неба, до краёв, до полночи самой,которая свои прозрачные знамёнаокрасила не в цвет, а в шелест голубой.но шелест тополей так странно несозвученпоследней тишине, которую вот-вотсобою заслонят грохочущие тучи,иль тучи заслонят – т. е. наоборот.о, если б времена сравнить с невременами!но где же их возьмёшь – времён и невремён.тем более что дождь, сверкающий над нами,безглавостью своей безмерно удлинён

24.11.84

«когда на тротуар осенний ступит вечер…» когда на тротуар осенний ступит вечерво всей красе своих неведомых минут,чтоб золото листвы легко пускать на ветер,и ветер и листва его покорно ждут.особенно норд-вест так яростно покорен,особенно листва так звонко-высока,что даже тополей задумчивые корниуходят дальше вглубь – почти под облака.но время не везде: оно лишь там, где глушестенания воды и дрожь чугунных свай,оно лишь там, где барж нагруженные душипротяжно-долгий путь прокладывают в рай

6.12.84

«и вот на месте том, где только что был вечер…» и вот на месте том, где только что был вечер,где только что часы показывали семь,теперь стоит, шумя, один просторный ветер,да некоторый час, неведомый совсем.неведомый кому – ужели этим звёздам,которые самих не ведают себя,которые собой так удлинили воздух,что стал он холодней ночного сентября.неведомый кому – ужели этим баржам,которые свой рёв влачат, как дымный шлейф,и довлачат его до бешенства однажды,от ямба и от звёзд бездонно ошалев

10.12.84

«дуэль тогда не состоялась…» дуэль тогда не состоялась,когда стоял огромный ливень,и секунданты состязались —кто водосточней и счастливей.и возле конного маркграфа,как возле конного мгновенья,стояла смерть, дрожа от страха,дрожа не без благоговенья.и если б этот день проворносменила ночь, а не другое,не стал бы виться чёрный воронв напрасных поисках покоя

5.4.85

Посвящается

Матрёшечке

где осень вкраплена в чугунные пейзажимостов и тишины и неподвижных рек,болит и шелестит, хотя ещё не зажил,кленово-лиственный четырнадцатый век.он странно смотрится – почти двадцатым веком,он странно слышится – почти что золотым.опавшая листва напомнит мне об этом,как шесть веков назад – дождя зубчатый дым.бывало, проходя под ним – немного конный,в осеннюю броню закованный маркграф —я слышал сентября клубящиеся стоны,когда он задевал кольчужный мой рукав.и оттого мой конь так грозен и неслышен,и оттого гроза так конна и слышна,и оттого мой дождь – немой и даже слишком,и оттого молчит ночная тишина

16.5.85

Две осени

Матрёшечке

опять две осени: дневная и ночная,и столько же оград чугунного литьяи шелеста листвы, где ветер начинаетсобою путь времён, навстречу им летя.дробящимся числом слегка обременяяневедомый норд-вест, густеют небеса.но странно: времена, встречаясь с временами,почти не узнают ни ветра ни себя.ещё бы им узнать! – когда в летящих листьяхнеузнанная даль проделала окно,чтоб до краёв вином осенне-золотистымнаполнить эту явь. и сумрак заодно.

19.5.85

Стансы у лукоморья дуб зелёный,на том дубу златая цепь.звени, как цепь, мой стих ядрёный —горячий, целеустремлённый,бескомпромиссный, раскалённый!и прогреми на всю европуи разбуди её скорей!читатель ждёт уж рифму «…»…но не дождётся никогда!

27.5.85

Сказка для м-ка хитренького в Бискайском море есть одна волна,которую пираты знают:своим размером сумрачным онаогромный вестибюль напоминает.и в этом тёмном вестибюлесветила некая луна,её златые вести быливсе полукруглы как одна.например: взяв рифы и полежав с полчасав дрейфе, пошли мы байдефинд к зюйду, ибоветер стал делаться крепче и погодатуманнее. я приказал поднять наш чёрный флаги выпалить из пушки, думая найти тутдостойных этого благородного звукаджентельменов, но…когда на борт «Вегетарьянца»я недвусмысленно взошёл,на меня как на старого вольтерьянцакакой-то странный стих нашёл.сажусь в вольтеровское креслои так старпому говорю:надеюсь, милый, вам известно,что ямбов я не потерплю.он отвечает: а что же выпотерпите, капитан?я говорю: потерплю например бристольскийчетырёхстопный бренди.во мне душа зашевелиласьот собственных бристольских слов,и шхуна в прозу устремиласьсо скоростью 175 узлов.проза:с тех пор во всех морях бискайскихя стал грозой для кораблей,для вин – особенно токайских,ну и для ямбов, разумеетсяБорт «Остепенившегося»,

7.7.85

Матрёшечке вместо письма опять до осени осталось так немного,что даже слышен хруст её златых ветвей,и всадник (не маркграф) сбирается в дорогу,сверкая (как маркграф) кирасою своей.её зеркальный миг в себя вместил багровополночные века с пробоинами звёзд,а в шелесты знамён и в грохотанья кровиглядятся тишина и холод во весь рост.счастливого пути, (марк-кто?)! прощальный кубокнаполнен до краёв. прекрасные края!и в воздухе поют серебряные трубы,безмолвную судьбу уже в себе тая

5.8.85

Городской пейзаж опять от сумрака осталось так немного,что даже виден час, стоящий на мосту:чугунно наклонясь, похож он на немого,глядящегося вслух в речную немоту.и чудится: вода ничуть не твёрже стали,и чудится: «ничуть» колышет эту сталь.и тёмные часы так башенно отстали,как сумрак вековой, сдвигающийся вдаль

15.10.85

«есть много полночей – старинных неизвестных…» есть много полночей – старинных неизвестных,их трудно позабыть, а вспомнить и пода…всё небо за окном – их сказочное место,и реют на ветру волшебные года.и реет на ветру Матрёшечки любимоймолчанье, и оно от пламени свечиколеблется едва – а чьи-то поцелуии чьи-то небеса по-прежнему ничьи.останься всадником, двойник мой незеркальный,пересекай простор, чтоб пересечь его,чтоб кроме тишины, звенящей под копытом,и кроме звёзд ночных не ведать ничего

17.10.85

«покуда вспомнит дождь, что он не только ливень…» покуда вспомнит дождь, что он не только ливеньбездомно-голубой, но сам себе он кров,какой-то случай вдруг – допустим, что счастливый —на полуэскадрон московских шулеровтак звонко низойдёт – как звонкая монета,которая звенит о солнечный бокал,и, над столом склонясь, четыре эполетане могут рассудить, кто больше проиграл.и вот, войдя в него – не в дождь, а в транс сибирский,не помнит ни себя, ни собственно кого.на кончике луча – золотоносный прииск,на кончике пера – обратно ничего

3 ноября 85

«шаги так звонко отличались…» шаги так звонко отличалисьот тишины, от ничего,что даже прошлые печаликазались навсего-всегокаким-то призраком осеннимс походкой быстрого дождя,когда по-шведски шепчут тени,из Скандинавии придя.«судьба, ты так неосторожна!ты прикасаешься ко всем:и даже к камушкам острожным,и даже к девичьей косе.есть в мире много горизонтов,но я люблю из них один —тот, который затерялсяи разломался среди льдин», —так думал швед – четвёртый слева —пред тем как повернуть коня, —твои шаги, ночная дева,в скалистой памяти храня

2.12.85

«обратный путь найдя по звёздам…»

Матрёшечке

обратный путь найдя по звёздам,явился ветер предо мной:он то ли всадник, то ли воздухс какой-то вестью не одной.он говорит: я встретил ливень.пока его я обгонял,он всё сказал мне торопливо,ширяясь под ноги коня.в его речах полубезумныхя встретил паузу одну,она склонилася бесшумнок непостижимому окну.и в нём я видел облик дивный —за тёмным веером лучей.был угол ночи хрупко сдвинутпо воле утренне-ничьей.и голос нежный я услышал…и шпоры светлые вонзил —в бока коня, в железо крышам,па-ри-ра-па-ри-ра-ра.

22 дек. 85

«покуда ветер обрусеет…» покуда ветер обрусеет,он по-голландски будет петьи очарованно успеетещё полцарства облететь.и вот дворцовый постоялыйувидел он простори улыбнулся вертикальнои свищет дерзко до сих пор.он скипетр держит, словно флюгер,в своей обманчивой руке,и плещутся бездонно фугина утопающей реке.но Иоганныч-Себастьянычпо этим клавишам – ба-бах!!!и тотчас все мосты обрушилв семи назначенных местах.с другого берегабежала осеньв одной накидке неночной,и клавиши в немом вопросехромали под её рукой.шла Ира по мостам,держа в руке раскрытый веер,и сразу холод перестал,своим объятьям не поверив.– вы из Голландии? – она спросила.– из ней, – ей ветер отвечал.– я по-голландски вас спросила?– Дер Кнабе, – ей же отвечал. —примите дождь в подарок,возьмите хрупкий сей букет,а то заброшу всё на крышуза промежуток этих лет.она взяла, он всё закинул,стоял на крыше Иоганн,и контрапунктом трогал спинуего Саксонский океан.от ветра ещё не всего можно былоожидать. Установлено, что высота,до которой поднялся пепел при извержении вулкана Кракатоа (1883 г.),была не менее 30 км., а следовательно, на такой высоте воздух долженеще обладать заметной плотностью.Ирина веером смахнуласвою японскую печаль,и контрапункт ходил сутулопо себастьяновым плечам.– вы кто – дитя или виденье?кивните старцу, дождь погас.– имея 5 по поведенью,я строго думаю о вас.когда от пристани отходит ветер,когда выходит в океан,он говорит: «на белом свететак много разноцветных тайн!есть чёрные, есть голубые,есть белые, как паруса,а есть прозрачные простые,словно багровая роса».– и дальше этой мыслион, право, не летит.– и цвет его обратныйникто не возвестит.он мысленно пробасил:да, это проба сил.и тотчас ветер возвращаетему свой сорванный парик,а Иру в зайчик превращает —старинной солнечной поры.(в медвежонка)не все успели вздрогнуть,одни лишь флюгера.и ветер, размахнувшись,сказал: ну, мне пора!она ему шепнула:не смейте, Иоганн.а он сдвигает полденьвв Саксонский океан

1.2.86

Преданья он всадник или кто? вопросу без ответав поэме хорошо. её чугунных строкещё чугунней мост, послышавшийся где-то,ещё стальнее тень от спешившихся звёзд.сверкает и летит и странно непохожапришпоренная мысль ночного скакуна,но всадник но маркграф но конный сей прохожийон сдержан, как вдали вассальная луна.река, чтоб отразить его герба теченье,идёт почти что вспять – преданьям вопреки,и полночь коротка, как этот миг ничейный —замедливший в гербе отчаянной реки

12.2.86

«мы вышли в сад. и ночь туда же вышла…»

Матрёшечке

мы вышли в сад. и ночь туда же вышла.нам с нею было так при месяце светло,что каждый её шаг и виден был и слышени эхо обретал в безмолвии святом.казалось, что весь мир, в тот сад случайно выйдя,забыл обратный путь в обратные векаи, уже слыша всё, ещё всего не видити звёздный свой девиз коверкает слегка

10.7.86

Автопортрет с матрёшечкой сегодняшнюю ночь, которая наклоннос сегодняшним дождём за окнами стоит,приветствовал бы я стариннейшим поклоном,когда бы не старинный мой радикулит.но свечи так светлы, что без поклона ясно:Матрёшечка, наш век с семнадцатым в родстве —и через этот дождь и через этот ясень,в чьей вызлатился день сентябрьской листве.всё видно сквозь бокал, наполненный заздравно:и носик хитренький и облик дорогойи даже некий век – семнадцатый заправскийи даже некий миг – такой же, но другой.смотри, как смотрит дождь: от этих стройных взоровещё неслышней смысл и шелест тихих строк,и непонятный лист таинственно разорван:невинен смысл дождя, но почерк странно строг.не в нём ли отражён с зеркально-скорбным блескомзакованный в броню таинственный маркграф,что осадил коня так поздно и так резко,как будто въехал в тьму праправнуковых прав?в каком-то из веков – наверное в последнем —случилась эта быль. а почему бы да?ведь если скачет ночь по собственному следу,то каждый её миг исчезнет без следа

17 сент. 86

«дорога конная так часто исчезала…» дорога конная так часто исчезалато в синеве ночной, то в лиственном лесу,что всаднику сквозь сон другое сниться стало,но конь ему сказал: «я вдаль тебя несу.покуда город спал, трудился ветер звонконад перековкой волн в простое серебро,чтоб мог фонарь пытать – с жестокостью ребёнка —подвешенную ночь за тусклое ребро.чтоб выпытать у ней молчание сплошное,чтоб выпытать её прозрачное число,чтоб вспыхнуло оно средь зимнего средь зноя,как пауза среди невыпытанных слов».о, говорящий конь, о, синева ночная,о, лиственная речь неведомых ветров,о, песня, наконец!: так странно начиная,ещё странней закончить я готов

30.3.88