Повествование начинается с описания иллюзии, возникшей у персонажа, который профессиональный журналист, по поводу внешнего вида долины небольшого ручья. Тренированное зрение многое преображает: этот ручей может быть значительной рекой, но только если люди окажутся уменьшенных размеров.

Река в окружении глыб и суровых скал, деревьев нет, травы неотчётливы, заметных или явных результатов человеческой деятельности тоже нет. То есть, нет предметов с устойчиво определёнными размерами, по которым можно было бы масштабировать видимый ландшафт.

Заманчиво, и это ожидаемо, развить такой сюжет каким-то образом объяснимым превращением журналистской иллюзии в реальность. Чтобы не делать этого, Честертон сажает на берег некоего Фишера с сачком и придумывает аварию «бентли» – автомобиль падает с обрыва.

Теперь, когда нет реки, журналист наблюдает за расследованием убийства.

Я разговариваю со своей знакомой:

– Что ты скажешь о происшествии недалеко от Харабали: два человека пошли в лесополосу за дровами для костра и долго не возвращались?

Оказывается, моя знакомая ничего не слышала об этой истории. Она просит меня рассказать её, и я рассказываю всё, что мне известно.

Вот что, немного в других словах, я ей рассказал.

Павел Абросимов был рабом у рыбаков, незаконно вылавливавших рыбу осетровых пород. В этом качестве он провел несколько лет на одном из островов в Каспийском море, где его хозяева, а это были калмыки, дагестанцы или русские, чьи семьи проживали в краснокирпичных особняках в Астрахани, Камызяке или Ахтубинске, имели базу для отстоя быстроходных катеров и основной обработки поднятой рыбы.

Там были и другие рабы, всего не меньше десятка – все с ярко проявленным особенным фенотипом – худощавые и мускулистые мужчины любого, возможного у людей, возраста. Похожие друг на друга – только разность путей проникновения в эту общность не позволяла выделить их в отдельную расу.

Глядя на них, но не так, как смотрят глазами (из-за привычки отводить их, сформированной долгим общением с аварцами и калмыками, которые, по причине своей этологической ахронии, воспринимали прямой взгляд как оскорбление или вызов), а просто – зная про их существование рядом, Абросимов некоторое время замечал в происходящем сходство с описанной жизнью Иосифа при дворе фараона и пытался опытно подтвердить концепцию рабства, с которым можно мириться, имея в виду азиатский способ производства и приняв перед этим за исходное то, что совсем свободных не бывает.

Постоянно, в бешеном темпе происходящая работа не оставляла кружащуюся от усталости голову и намного больше утомляла, чем повседневный труд по положению. Сознание будто убегало или, скорее, собиралось убежать, было всегда на старте, и попытки придержать его или с линии старта отвести, оставались безуспешными и, хотя не прекратились совсем, сделались незаметными для Абросимова. Теперь ему удавалось лишь почувствовать громоздкие разминки сознания, подтягивающие голову и остальное тело за собой и оставляющие все же их на месте.

Такое со многими людьми бывает, может, и остальные рабы про себя понимали в этом же роде.

Эти рабы могли понимать свою ситуацию подобно ему – видимо соглашаясь с возможностью увлечения карьерой раба. Не потому, что их успокаивали мифологические и исторические прецеденты – они не очень-то были знакомы с Ветхим Заветом, конечно, не читали романа и предваряющего его эссе Томаса Манна, вообще, были слабо подготовлены для критического осмысления своего статуса, но просто так им было удобней.

Таким образом, возникшее у Абросимова самоопределение «Иосиф и его братья» оказалось неточным в смысле образа. Но, учитывая его изначальную неточность (остальные сыновья Иакова не были рабами в том смысле, в каком были рабами Иосиф и Абросимов с теми, кого он в шутку обозначил братьями), оно приобретало другую (неуловимую на новом витке спирально задуманного тропа) верность, подтверждавшую общность участи, которая уже через секунды предлагала освоить очередной нюанс придуманного сходства, и понималась как-то иначе.

Трудно сказать, как думал Абросимов сначала и что считал верным после – будто поэт, в сегодняшних стихах и снах он отстаивал те положения, с которыми беспрерывное письмо природы вынуждало его мириться спустя месяцы или несколько лет. Также трудно проявить причины большинства или всех дельта неустойчивых воззрений Абросимова.

Тем не менее, то или иное – отличное от коротких и ускользающих мыслей – длящееся заметное время, иногда прорывалось в его голову. Для Абросимова заметное в последнюю очередь, но эффектом наблюдателя не описываются состояния и процессы в природе – он только коэффициент такого описания.

Однажды за косяк – по дощатой гати, наведенной над периодически затопляемой частью острова, Абросимов таскал солярку в ведрах, споткнулся и опрокинул одно из них в полуторакубовую чашку с пробитой кашей – даги его избили и бросили в мокрую яму, зарешеченную деревянными кольями. В это и почти всегда в любое другое время в ней жил Сергей Арсентьевич – лымарь белоглазый, старик с правой рукой, обрезанной по локоть.

От постоянной сырости его кожа распухла и сделалась похожей на грязную поверхность домашнего сыра, многочисленные раны на теле покрылись неровными наплывами, так что казалось – это трещины на древесной коре, в которых могут зимовать насекомые, а часть зеленых волос уступило место тине, или они ассимилировали хлоропласты и уже не выглядели грязными.

Оказавшись в луже, занимавшей большую часть пола, в полусознании, Абросимов едва не захлебнулся гнилой водой, но вода и помогла ему очухаться. Он переполз к одной из стенок – под ней воды не было. Сергей Арсентьевич быстро подскочил и попытался его изнасиловать. Абросимов то пробовал сжать зубы, то память о житейских правилах его отпускала. Старик, приборматывая, будто уговаривая кровь заполнить его пещеристое тело, возил членом по разбитым губам и щекам Абросимова, до тех пор, пока того не стошнило.

Само по себе соприкосновение с рвотными массами не остановило бы старика, но теперь Абросимов сообразил, как ему следует поступить, и сумел резко двинуть руками, упертыми в грудь насильника – старый раб отлетел в середину лужи.

– Я отгукаю тебя, как немого, если ещё раз полезешь. – Проговорил Абросимов, но его нельзя было расслышать, потому что не остановленная мысль не могла объяснить необходимость произнесения этих или каких-то ещё слов.

Старик сунулся к одной из стенок – у него там была потайная нора, и он стал в ней копаться. Целой рукой достал оттуда бутылку и переложил её под прижатый к груди обрубок, потом – какую-то закуску.

– Попей водку, Пашутка. Раз так получается, то попей её.

Абросимов отхлебнул раз, а следом за ним второй, чтобы водка второго глотка прошла незаметно, пока первая порция обжигала разбитый рот, потом откусил кусок визиги и долго жевал его.

Сергею Арсентьевичу приносили спиртное в качестве благодарности за некоторые выдумки, разнообразящие быт рабов. Принятое осетинское пойло не повлияло на способ Абросимова переживать инцидент. Он не чувствовал неловкости или обиды, он, может, только в течение секунды осознавал, что такое чувство возможно в принципе.

Сергей Арсентьевич допил оставшееся в бутылке, быстро опьянел и больше они не разговаривали друг с другом. Старик только о чём-то бредил или болтал бессвязное с реальностью. Наверное, только внешне, Абросимов вел себя так же.

Вечером клетчатые тени от решётки сжались в одну толстую линию под восточным обрезом зиндана, а ещё позже растворились в темноте. Скрываясь от вдруг замеченных комаров и зуда в местах укусов, Абросимов сполз в тёплую лужу, а некоторое время спустя, не в силах вспомнить причины этого купания, подумал, что в стариковском тайнике могут быть сигареты. Он проплыл к стенке влево, как ребёнок, перебирая руками по дну: мама, я плаваю! Поднялся и пошарил в норе – среди мелких кусков рыбьей тухлятины нащупал жестянку из-под кофе. В ней точно были сигареты и зажигалка.

Старик изменил тембр своего бормотания, впрочем, не приближая смысла слов к происходящему, но Абросимов коротким «дуло залепи» успокоил его. Потом сумел закурить и вернулся на место.

Абросимов смотрел на противоположную стенку, возможно, он увидел её, но, спустя минуты (из-за бега сознания, в каждом новом эпизоде для его поимки требовались другие способы, изобретая которые, приходилось тратить время, а потом не вспомнишь, для чего ловил), понял, что снова и снова ему мерещится одно и то же: неровности обнажённой почвы, пряди корешков и капающая с них вода приобрели вид профилей, а потом и смотрящих на него лиц. Усвоенное наблюдение почти вышло из внимания Абросимова, когда он расслышал голос Сергея Арсентьевича. Теперь он к нему обращался:

– Смотри, Пашутка. Я такое каждую ночь вижу. До того это удивительно – куски грязи на стене, как лица. Вон нос какой, видел? Рот, ухо. Когда будет ветер, они начнут шевелиться, ртами шамкать.

Абросимов не стал поворачиваться к старику и, конечно, не ответил ему. Так нужно себя вести, и со всем разбираться внутри себя. Почему ему удаётся видеть тоже самое? Приняв только начало вопроса, Абросимов потерял его, не успев охватить полностью. И всё же он чётко различил коротко существовавшее в нём возмущение тем, что этот безумный престарелый раб галлюцинирует в том же направлении, что и он. Это понимание ещё долго не отпускало.

На острове работы было немного, и потому заключение продолжалось. Он день и ночь валялся под мокрой стенкой и вставал только для поедания рыбьих голов и хорды, сбрасываемых один-два раза ежедневно, и чтобы выпить водки, подаренной Сергею Арсентьевичу. Мысленный бег немного замедлился, и что-то удавалось удержать в голове на срок, почти достаточный для обдумывания. Сейчас Абросимов даже сумел сделать вывод о том, что процесс восстановления паритета между интеллектуальной способностью и условиями для её успешного использования начался около эпизода с разглядыванием почудившихся лиц.

Сначала Абросимова заинтересовали самые простые упражнения с покоряющимися мозгами – приятные воспоминания, но скоро он наткнулся на алгоритм, позволяющий представить дальше ожидавшие его обстоятельства. В то же время выяснилось, что возможность отдельного принятия решения о действии за некоторый срок до его выполнения очевидна, в отличие от ранее существовавшего представления о непременном условии их совместного осуществления. Это умение позволило планировать, и Абросимов впервые за последние годы составил план и дождался ночи.

Используя шнур, привязанный не только к ведру с испражнениями рабов, живущих в яме, но и к ивовому кусту в нескольких метрах от неё, Абросимов забрался наверх и, протиснувшись под корявой и здесь только декоративной решёткой, поднялся с четверенек и, согнувшись, пошёл к северному берегу острова. Это была промысловая ночь, и мыс, который из-за чьей-то дезориентированной аллюзии назывался мысом Горн, был пуст. Абросимов сошёл в воду, распрямляясь по мере погружения, и, потеряв дно, поплыл.

Возвращавшемуся владению головой Абросимов радовался как таковому, просто как диверсифицирующей времяпрепровождение опции. Ещё он заметил, что умеет ориентироваться по звёздному небу и двигаться на север, от острова к острову, переплывая глубокие участки и проходя по мелководью вброд. Пройдя к северной части каждого острова, Абросимов выбирал самую его полярную точку и ложился отдохнуть, но лишь на несколько минут. С каждого нового мыса Горн, как он взялся их называть, посмеиваясь над перевернутой в системе воображаемых линз картой Южной Америки, Абросимов сходил, всё также осторожно разгибаясь.

Абросимову повезло: не встретив ни одного прожектора совместных патрулей, пересечение с которыми могло закончиться и похуже чем с любым из водомётов Бадмаева или Тагирова, к утру, он выбрался на берег материка. Он мог заметить это и раньше, но в этой части Каспия вода в значительной степени опреснена потоками Волжской дельты, а на появившиеся кусты сусака, частухи и стрелолиста, корневищами которых он, не сбавляя шага, подкреплялся, Абросимов обратил внимание только как на еду. Перехватив жвачки, входил в рукава и ерики и переплывал их.

То же он сделал с двумя или тремя довольно крупными озёрами, но, увидев между ними и дальше во все стороны небольшие возвышенности, Абросимов опознал в них Бэровские бугры и ильмени. Он находился по крайней мере в полутора десятках километрах от морского побережья, то есть предполагаемая погоня, хотя бы на лодках, сюда пробраться не могла. Абросимов лёг на землю и в окружении кирказона и купыря заснул.

Мелкие и плоские озёра с пологими и будто обмыленными берегами с лесом тростника, чередуясь с холмами, заметными только благодаря надозёрному превышению (что и составляет специфику ландшафта, описанного Бэром) и, имея до двух километров в ширину, определяли отходы внутри основного направления, в котором двигался Абросимов. Некоторые озёра поуже он переплывал, но показавшиеся слишком широкими обходил. Решение плыть ли в очередной раз или обойти, было скорее окказиональным, чем методическим – по берегу встретившегося озера Абросимов смещался влево, инстинктивно удаляясь от Волги в поисках выдающегося мыса. Найдя его, входил в воду и переплывал озеро, либо уверялся в том, что практически завершил обход водоёма с запада и дальше, двигаясь по касательной с нулевым азимутом, оставлял его справа.

То, что рыбаки в названии мыса, на котором располагалась их база, провели аналогии, необъяснимые ничем, кроме типа географического объекта, и даже проигнорировали его заведомо противоположную пространственную ориентацию, привело Абросимова к решению об уместности такого же сопоставления и в обозначении разных местностей с колеблющимися высотами. Тогда острова, с которых он уплыл, можно называть не Бусы, а Бэровские острова и проливы. Проведённый анализ отвлечённого понятия был ещё одним шагом в сторону, которую Абросимов пока не мог определить.

К середине следующего дня Абросимов переступил рельсу железной дороги на участке между станциями Линейная и Басы. С насыпи он увидел палатку и стоящий возле неё мотороллер с загруженным эспарцетовой зелёнкой кузовом и пустым ещё прицепом. Ещё там дымился костёр и на раскладном столе, в тени от ивы, лежала еда. Над раскалённым железнодорожным полотном звенели кузнечики, и Абросимов похлопал себя по ноге, будто это в его карманах звенели деньги. Он переступил вторую рельсу и пошёл к палатке.

Никого не было, и Абросимов не спеша поел, потом встал и сложил остатки еды, термос с чаем, а так же сигареты и пару подготовленных папирос, подвернувшиеся карандаш и сборник с частично разгаданными кроссвордами в матерчатую сумку и, отмерив прямой угол по часовой стрелке от уже заходящего солнца, пошёл в этом направлении.

После железной дороги было ещё несколько километров пойменного аллювия, но постепенно его заменили полупустынные супеси, и от земли с мелкими кустарниками и высохшими стеблями эфемеров, до неба, в котором раза два оставляли следы капъяровские самолёты, не было ничего приметного. Абросимов сел посреди небольшого солончака и налил себе чаю. Пил и думал, что, наверное, ведёт себя как раньше – давно, когда дивергирующее сознание и подсознательная диверсия подкорки в руководство всеми актами его тела ещё не стали одним и тем же. Думая о своём походе, Абросимов позволял себе фолкнеровские скобки и, почти не путаясь в согласованиях до и после них, входил в значение отделённых ими частей предложения.

Абросимов шёл ещё несколько часов и на отделённом горизонтом от блестящей под луной серебряной степи фоне чёрного неба заметил одинокую фигуру. Человек, шедший навстречу, тоже увидел Абросимова, на секунду остановился и, резко приняв к востоку, ускорил шаги. Абросимов тоже остановился и стал дожидаться, когда путник исподлобья глянет в его сторону, а, дождавшись, подал ему условный знак – поднял правую руку, сделав на уровне локтя отсекающее движение ладонью левой. Человек ответил поднятием имеющейся у него половины правой руки и пошёл навстречу – Абросимов не ошибся, случайные люди здесь почти не появлялись.

Калека оказался рабом Тагирова на Сетных островах, он уходил на пару месяцев в поход до Балакова – там жили его родственники, а теперь возвращался. Коля – так звали этого раба, был тощим, с морщинистой шеей и мелкими глазами. В почти лысой голове у него была ямка, в которой на половину могло бы поместиться голубиное яйцо. Из-за Колиного низкого роста Абросимов постоянно поглядывал на ямку, но Колю это не смущало. Он болтал без умолку: о Балакове, улице Кирова в Саратове, сомах и осетрах, наконец, о ком-то, кого убил и изнасиловал (сложно наверняка выяснить порядок) недалеко от Харабали:

– Надел мешок от удобрений на голову и плечи и перевязал шнуром. Пока там задыхается, я встремил.

У Абросимова для Коли тоже были новости: на Сетных была операция, и Тагиров отсиделся на болотах Зюдева, а потом подъехал к Бадмаеву и Коробу на Бусы. Коля знал этот архипелаг:

– Это даже лучше, что я теперь на Бусы пойду. Раз Тагир сейчас гостит, то пока не будет мне ничего отрезать.

Коля повертел перед глазами гладкой культёй и осмотрел Абросимова:

– Сам впервые уходишь?

Абросимов подтвердил и развел руками, показывая, что у него всё целое, и снова взглянул на в ковыле волос серебрящуюся луной ямку:

– Как же ты с такой ямкой?

– А вот бывает дождь идёт, вода в неё натекает, наполнит ямку, а я туда пальцем, – Коля сделал клюющий жест согнутым в крючок средним пальцем и чмокнул, – ткну. Понял? Фонтанчик тогда бьёт.

Рабы заночевали на месте своей встречи. Они подожгли фитиль в керосиновой лампе – её достал Коля из своей сумки, и стали разгадывать кроссворды, прихваченные у владельцев мотороллера. Абросимов отгадывал почти всё. Он находил, что это занятие увеличивает его собранность и каким-то обратным порядком дисциплинирует память. Когда лампа погасла, Коля уже спал, подложив обрубок под голову.

Проснувшись, Абросимов помнил себя за составлением кроссворда, в котором вопросы имеют неоднозначные ответы, то есть, несколько равноправных ответов на вопрос. Например – остров у берегов Южной Америки. Ответы: Эстадос, Соледад, Кампана. Пересекают их по вертикали ответы на вопрос – часть моря, вдающаяся в сушу: бухта, залив, лиман. Особенность этого кроссворда в том, что при любом варианте ответа, сетка всегда может быть заполнена без трудностей на перекрёстках, так как любому синониму по горизонтали обязательно соответствует вертикальное соглашение.

Коля тоже проснулся, и они покурили и позавтракали – доели всё, что было у обоих. Ещё ночью они решили сходить в Замьяны, так и сделали. Замьянские рыбаки кроме частика и залома ловили сома, а любому каспийскому рабу известно авторитетное мнение Сергея Арсентьевича о предпочтительности секса с сомом перед сексом с любой другой крупной рыбой. Стенки прямой кишки у него более нежные, а анальный вход окружен родом мясистого сфинктера, разомкнутого ближе к хвосту – очень похоже на настоящие женские срамные губы. Сом гладкий, без щитков, без чешуи, и надо только следить за острыми, как бритва плавниками.

Весь посёлок помещался на ограниченной обрывистым берегом Волги и двумя перпендикулярно впадающими в неё балками возвышенности, в устье одной из балок был корабельный причал, на берегу второй лежали не взятые на сегодняшнюю рыбалку лодки. Абросимов и Коля вошли в Замьяны с юго-западной стороны, открывавшейся в степь. Срывая абрикосы с висевших над заборами веток, между огородами и асфальтированной дорогой прошли в сторону второй балки, наступая на лысые прямоугольники в местах, где стояли клетки с выводками утят, пока птица не выщипала всю лебеду и гусятник, тогда клетки переставляли на другие места, и рабы их огибали.

Они спустились к воде, и Коля сел покемарить у сарая. Абросимов походил по щебневому пляжу, несколько раз нагнулся – поднимал куски обвалившихся с подмываемого берега известняков, в каждом из них были отпечатки каких-то брахиопод. Абросимов выбросил камни в воду, а на одном плоском написал карандашом «здесь был Р. Мурчисон» и тоже бросил в воду – он проскакал блинами по глади реки.

Когда вечером подошли лодки, Коля побежал к берегу и начал рыскать в навалах улова, наконец, выбрал подходящую рыбу и позвал Абросимова.

Рыбаки молча уступили сома – никто не хотел конфликтовать с очевидными каспийцами, а ёбаный сом всё равно никуда не денется.

Рыбу затащили в сарай и бросили на пол. Ножом Коля отхватил ей анальный плавник и сказал, что колышком хорошо бы приткнуть обе соминые челюсти к земляному полу, и Абросимов дал ему свой карандаш – стоял и смотрел, как безрукий управляется с рыбьей пастью, а потом лёг рядом с мокрой и прохладной рыбой. Он провёл рукой по её гладкой и липкой коже от хвоста к голове – жабры оттопыривались и снова опадали.

Теперь мир остановился и был видим в любой своей части – в нём не осталось ничего необыкновенного. Абросимов не собирался таскать водку Сергею Арсентьевичу. Стоило хоть про это подумать, и мир дёрнулся, вернулся к своему привычному движению. Абросимов снова не мог перехватить свои мысли, как будто он снова был в яме, пока её отвесные стены не превратились в крутой берег над Волгой. В меридианально текущих реках, классически подтверждался закон Бэра, сформулированный им в 1857 году. Он вполне объяснял обрыв под Замьянами, но крутые стены вырытых человеком ям были вне какой-либо конституции. Такие формы вообще в природе невозможны, если только это не карст.

Абросимова позвал Коля – на его голове блестели капли пота, они скатывались на лоб и в ямку. У него не выходило, и он просил пососать ему. Абросимов вертел в руках карандаш – когда закончил с рыбой, забрал его – можно ткнуть им в Колину ямку, или предложить подвязать карандаш к члену в трёх местах, добившись таким образом его выпрямленности. Он почти сказал – пусть сом у тебя пососёт. Но так же не сделал и не сказал, ни первого, ни второго. Он находился вне контакта с Колей, и не остановленная мысль не могла объяснить необходимость произведения этого действия или произнесения этих слов. Абросимов молча собрал вещички и пошёл мимо оставившего свои просьбы Коли.

Через два-три километра после замьянской околицы Абросимов сошёл в Волгу и переплыл её. На левом берегу он заночевал, а утром двинулся в глубину Волго-Ахтубинской поймы. В пути много петлял – иногда не хотел плыть и гораздо меньше был увлечён движением на север.

В книжке с кроссвордами было ещё несколько чистых листочков, наверное, их вставили для заметок пассажиру, который купит её, отправляясь в дорогу. На этих листочках Абросимов сделал записи:

«Есть такого рода случаи, что, став однажды их свидетелем, бываешь так сильно удивлен, как только можешь включить смысла в это понятие. И потом уже, по прошествии времени, не перестаёшь удивляться взволновавшему тебя событию.

Было такое и со мной: я расхаживал по ущербным пойменным дубравам и осинникам целыми днями, а ночью засыпал на случайно выбранной поляне или совхозной противопаводковой обваловке. Ходил то там, то сям – осматривал урочища, выгребал тину из водоёмов и оценивал разнообразие видов насекомых, отрезал ноги у крупных лягушек, собирал грибы, делал вид, будто ничто не ускользает от моего внимания.

Я избегал населённых пунктов, полевых станов, зон отдыха, насосных станций и путей сообщений – я понимал, что-то всегда бывает только вместо чего-то.

Однажды я оказался неутомимым Ахиллесом, когда, присев для дефекации, увидел перед собой черепашьи кости – черепные, конечностей, позвоночные хвоста и шеи, пластрон и карапакс. Черепаха, от которой я убегал, а теперь по круглой Земле вернулся, умерла, двигаясь – её в дороге ели муравьи, как порой грызут меня сомнения. Черепаха как карета, в неё-то как раз и запрягают муравьев, и она перемещается из округи в округу. Я заночевал в нескольких шагах от этого места – всю ночь курил, вглядываясь в треугольники неба между кронами деревьев, в выбеленный дождями карапакс складывал окурки.

В следующий вечер я наткнулся на просёлочную дорогу и хотел быстро её пересечь, но по обочине шёл широкий и большой глубины ров, вынужденный долго идти вдоль этой канавы, я ругался и полностью изнемог. Когда же, наконец, я споткнулся и упал, то оказалось, что канава – видимость. Я будто повис над нею, но тело и члены знали о тверди под собой. Уперев глаза вниз, я видел дно на человеческий рост ниже себя. Испугавшись, я не стал входить в понятие о происходящем – перекатился надо рвом, встал и перебежал дорогу.

Скоро под определённым деревом мне показалась кошка – было уже темно и полностью исчезли цвета предметов, кошка же была заметно рыжей, хотя я уверен, что это не было флюоресценцией. Я назвал её Огнёвкой и, помня о своей слабости, не стал с ней шутить, пробормотал подходящее колдовство, и она, прыгнув к шиповнику, исчезла. Моя охота на лис продолжилась.

Был ещё один случай. Со мной рядом оказались мои товарищи – вместе с жёнами, нас было около десятка. Мы изображали деятельность: кто резал хлеб, кто подбирал ветки, один в стаканы разливал вино. Но вот я поджёг спичку, и костёр заполыхал как в старые времена. Я оглянулся и вокруг увидел лишь мох, байрачный лес да слабо текущие воды ерика – ничто не говорило о присутствии моих товарищей.

Понятно ли, что таким образом я сходил с ума? Обрадованный тем, как легко мне удаётся справиться с болезненной ускоренностью мысли, приобретённой на острове, я надеялся, что так же одолею и ложные поводы для мысленных остановок. Последние происшествия не утверждали меня в этой надежде.

В эти же дни было несколько других приключений: я переплыл узкую речку, но не поперёк, а наискось, причём угол между линией берега и вектором моего движения был острее, чем угол течения Селенги в Бурятии и железнодорожным мостом через неё. Сколько мне пришлось плыть, неизвестно. Но, зная, насколько хорошо я плаваю, и насколько при этом, я устал, можно смело удивиться преодолённому расстоянию.

Я постоянно переплывал прохладные потоки, теряя время на обсыхание, курил и смотрел на водоплавающих птиц, вспоминая чудесные стихи Пчелинцева о двуликом кулике, по тонким жердям пробирался через овраги, где грязь и слякоть на дне, удивлённо замечал пеньки свежесрезанных груздей и прибавлял скорости. Ловя себя на этом, проговаривал: нечего быть таким диким.

Я пел вспомнившиеся песни – в эти дни мой голос сделался кристально чистым, он то струился тихим родником, то рокотал как каскад водопадов в Кымгансане.

Незачем было торопиться, и я уселся на поваленный древесный ствол. Старая суковатая коряга была мокрой и скользкой, но так далеко моя чувствительность не простиралась».

Абросимов вернулся к началу и написал заголовок «Дневник, или Описание удивительного путешествия». Потом он писал дальше:

«Приятно бывает чувствовать себя хозяином.

Если бы некто взялся перевести эту фразу на язык с достаточно развитым синонимическим аппаратом, то для её окончания я бы посоветовал ему выбрать слово в большей степени обозначающее независимость, самообладание, уверенность в себе, нежели наделённость властью над чем-нибудь посторонним.

При этом, пользуясь русским языком, я всё же настаиваю, что чувствовать себя приятно именно хозяином.

Я чувствую себя хозяином на всех нераспаханных участках степи в секторе между железнодорожными линиями, соединяющими Волгоград с Астраханью и Астрахань с Кизляром до места, когда она, обогнув Бэровские бугры и ильмени, уходила прямо к югу. Здесь все лесополосы, берега речек и каналов, овраги и буераки, холмы, слишком крутые для трактора с плугом, выработанные песчаные карьеры, пруды – мои.

Я отказался от собственно железных дорог и шоссе, облепленные у оснований травой и кустами столбы электросети тоже не являются моей территорией – не надо ловить меня на слове.

Я чувствую себя хозяином в государственных пунктах триангуляции – они почти всегда расположены на эфедровых буграх.

Возможно, я что-то пропустил, как в плюс себе, так и в минус, но ведь эти листы – не земельный кадастр».

Через несколько дней Абросимов вышел в окрестности Харабали. Описание местности не поменялось – по-видимому, в поймах такой величины рек были справедливы те же закономерности, что и в высокогорьях. Для последних это явление образцово исследовали Александер Гумбольдт и Докучаев, догадавшийся о равном влиянии поясности на неживое и живое. Наверное, что-то подобное писалось и о реках, но Абросимов не мог вспомнить.

Абросимов развёл костёр и поддерживал его несколько дней – пришлось задержаться в этом месте, чтобы вымочить горечь из собранных груздей. Посуды у него не было и, нанизав грибы на куканы, Абросимов оставил их прямо в ерике, который был метрах в трёхстах от поляны. Ещё были рядом две выкатанные когда-то, а теперь заросшие чиной и клевером неглубокие колеи. За тополями послышался шум работающего двигателя – кто-то снова ехал по этой дороге. Когда машина подъехала и остановилась, из неё вылез Марат Еникеев, а потом открылась правая дверь и показалась молодая женщина в очках – с ней Абросимов не был знаком.

С Маратом они вместе учились в университете, потом Абросимов стал аспирантом, а Марата призвали в вооружённые силы. Они впервые встретились после выпускного вечера, а эта женщина была Маратовой женой.

– Женя, познакомься с Павлом. Я тебе рассказывал, как однажды перед Пасхой мы приклеивали к памятникам на кладбище бумажки со стихами Ли Мастерса.

– Конечно, я помню. Вы ещё наводили мост, пытаясь состыковать пару досок, просунутых в окна соседних домов на высоте девятого этажа.

– По-моему, это Оливейра делал. – Абросимов не успел правильно среагировать. Секунды спустя он сообразил, что Марат своей жене рассказывал не о нём, а о какой-то легенде, подписанной его именем.

Произошла нечаянная встреча, но она не вывела Абросимова из равновесия. Он, впрочем, отмечал какую-то возбуждённость Марата и даже Жени, но решил воспринимать это как что-то семейное – частную особенность внутри нормы.

Марат был в полевой военной одежде – он и после выхода обязательного срока остался служить в армии – одну руку он держал в кармане пятнистых брюк, другой обнимал Абросимова за плечи. Женя слушала мужа и поправляла то очки, то волосы. То, как выглядел Абросимов, от него не зависело – по лицу промелькнула подкупающая улыбка, которую помнили мимические мускулы.

Эта поляна была обычным местом, куда из военного городка Еникеевы приезжали жарить шашлык. Кроме маринованного мяса у них была и другая еда, так что праздник начался сразу. Абросимов улыбался и участвовал в выпивке и разговоре. Узнав, что Женя заканчивает филологический факультет, он предложил ей тему для дипломной работы: «Фонетические зависимости, обычные для языковых игр и словарная структура кроссворда». Женя хотела выяснить существо шутки, но ей мешал Марат, который то хлопал Абросимова по плечу, то целовал в щеку Женю и смеялся так, будто они снова наклеивали какую-нибудь лимастеровскую эпитафию на могилу достойнейшего из граждан города. Наконец Женя тоже засмеялась.

Тем временем Абросимов не справился с организацией логического продолжения и подумал о том, что от чего зависит, и какое слово, говоря о зависимости, правильнее употребить – детерминизм, обусловленность, профазирование или, иногда – протекция и даже протекционизм. Этого тупика никто из присутствующих не заметил.

Дальше Абросимов вёл себя понятно, но ему также удалось понять, что, будь это в его силах, поведение своё он бы поменял, трудно было уследить за необходимостью, как и насколько следует меняться.

– Всё-то ты в трудах, аки муха на говне. – Марат позвал его с собой, и они пошли за дровами. – Чего-то ты такое всё-то думаешь.

Абросимову показалось возможным решить, прав ли Марат, так ли, как он говорит:

– Тут совсем другое.

– Только не надо мне-то эти куски Достоевского лепить. Я знаю, что ты умеешь просто разговаривать.

Они прошли несколько шагов и оказались в лесополосе. Марат снова обратился к Абросимову:

– Думаешь, сколько ей лет?

– Не знаю. Двадцать два, или, может, около двадцати четырёх.

Марат достал сигареты, и они уселись под деревьями.

– До сих пор не могу поверить в то, что бабе 1976 года рождения уже исполнилось двадцать два года.

– Да, и она твоя жена.

– Нормально. – Марат выпустил струю дыма, и Абросимов попробовал вспоминать о случавшихся разговорах с другими женатыми знакомыми – женатые знакомые похожи на психов. Чем позже женятся, тем больше ведут себя как психи. За несколько дней пытаются догнать упущенные годы без психопатии. Марат ещё раз выдохнул дым и добавил:

– До сих пор не могу в это поверить.

– Думаешь, мне легче?

– А тебе-то чего? – Удивился Марат. – Э, да ты, кажется, наконец-то, слез с херни своей, разговариваешь.

Когда Марат стал рассказывать про войну на Кавказе и про своё в ней участие, то оказалось, что Абросимов может поддержать такой разговор. Он что-то знал об этой войне – некоторые предметы первой необходимости шли туда через острова. Абросимов здорово экстраполировал, наверно, при общем упадке его высшей нервной деятельности, это умение осталось неповреждённым.

– У меня и теперь возможность бывает, и я иногда сторговываю ствол-другой. А, собственно, почему нельзя продать оружие чеченам? Его же вообще продавать нельзя, а продают. А они, может, даже безыдейные, не террористы, а просто бандиты. Что дальше-то? Заняты рэкетом, вымогательством, да чем угодно, если это стоит того.

Марат поднялся и пошёл по лесополосе. Абросимов посмотрел сзади на несущийся в тени деревьев ёжик его волос и пошёл следом. Они ломали на ходу сучки и останавливались договорить те фразы, которые начинались во время их движения.

– В Хасавюрте мир сделали? Если бы у Лебедя были яйца, за них бы его и подвесили. Выезжаем потом колонной из Ханкалы – еле тащимся, местные камни кидают, в мой «камаз» лезут. Кабину изнутри всю кевларом обвесил, по два «визита» на каждой двери. Я в них банку со свиной тушенкой метнул, дырки в ней пробил сначала, чтоб поливало – разбежались, потом опять к машине. Я им пятернёй в окошко – аллах акбар, кричу – они как грязь с колёс отваливаются. Думают: запутались, что ли, свои, что ли, едут?

– А ты же мусульманин, я не помню.

– Такой же, как ты. И уж я-то им не сочувствовал. Точно тебе говорю – грамотно воевал и всё правильно делал. Только какие это правила? Вот, там Тупак Амару, ИРА и Ульрика Майнхоф – мы не против, а Армия генерала Дудаева – бандиты, убийцы, да? А так определили потому что. А в чём разница-то? Только в том, что они наших убивают и при этом не студенты Сорбонны? Ну и что? Я с Абу Садыковым в пионерлагере был. Что-то не помню, что-то у нас вышло там. Я ему по щеке треснул. Он пыхтел только, а мне откуда знать тогда, что чечены обиды не переносят? А я думаю, может, Абу тоже тогда про это не знал? А я ещё думал: встречу сейчас его. Напри мер, попадёт в плен, а я его выведу. Да не вывел бы, конечно. Я ведь тоже не чушпан какой-то, и на обиды их и весь прайд этот их дрочил. Но почему все решили, что с ними это просто? Почему все уверены, что сегодня никто не пишет новую книгу для другого Мануэля?

– Наверное, кто-то пишет. Только если пишет, то это книжка для Ильяса или Ширвани.

Перед этим Марат, может, думал, что Абросимов спросит его: для этого, что ли в армии остался, чтоб борцам за независимость помогать, но теперь понял, что ни о чём в этом роде он не мог спросить. Сам же Абросимов и сразу знал, что ничего такого не спросит.

Марат обнял Абросимова и потёрся лбом о его лоб, достал из кармана плоскую фляжку, и они выпили из неё по несколько глотков. Что-то о себе нужно было говорить – Абросимов как-то почувствовал это ожидание и не решился его обмануть. В голове всё выглядело кувырком, и трудно было подобрать слово способное что-то упорядочить.

– Я тут который день. Наблюдаю. Написал кое-что. Как дневник. Хочу тебе показать. Когда сидели у костра, хотел показать – не вспомнил, куда положил. Дрова соберём – может, у Жени спросить, может, где-то видела.

– У Жени спросить? – Неожиданный дневник сбалансировался Маратом за счёт энергии, запасённой для разговора о жене. – Да она-то что может увидеть? Не видел разве, какие у неё стекла в очках – она там в своём собственном мирке живёт. – И Марат провёл ладонью перед выпученными глазами – ладонь в одну сторону, глаза в другую. Так несколько раз.

– Ага. Я об этом не подумал. А как вообще – Женя?

– Да как Женя? Как обычно – та ещё турнефорция.

Они ещё попили из фляжки и дальше пошли по лесополосе. Марат говорил: ничего, найдутся твои бумаги или, может, ты ими костёр развёл.

Однажды Абросимов ехал в поезде, и с ним в одном купе оказалась девушка – студентка из горхоза. Она говорила, глядя за окно: представляешь себе этих людей, что сажали эти лесополосы? Когда девушки пытаются показать, что они способны думать о чём-то вот таком, как им кажется, неожиданном, они выглядят ещё более психованными, чем поздно женившиеся мужчины. Абросимов не знал, что может помнить девушку или её слова, но его памяти этого знания не требовалось.

Между рядами деревьев лежал большой сверток – на него упал лист, который поднимался восходящим потоком воздуха, а потом оказался в обратно направленной струе. Два-три слоя полиэтилена почти скрывали содержимое, но точно это был труп.

Любые оценки можно называть, приняв исходным пунктом осознанное равнодушие. После, как физическое упражнение, толкнув упирающуюся голову на напряжённой шее – можно сформировать мнение о том, что того требует. Можно даже его не высказывать. Никто не поверит, что с людьми иногда случается шок, но и его можно интерпретировать как особый выход на предоценочное равнодушие. После отплытия с Бус приобретённая там всеохватная индифференция Абросимова, значительно ослабела, и всё же, в большей части происшествий, он обходился без эмоциональной обработки впечатлений.

С Маратом было иначе: к этому времени он оказался более пьяным, чем необходимо для сохранения способности правильно оценивать находку мёртвого человека. Он говорил о том, что это, блин, место, куда Женя обычно поссать ходит, и если она этого трупа отыщет, то весь наш жопинский праздник испортит.

Так ведь у неё же слабое зрение.

– Какое зрение тут при чём? Это она листочки твои не увидит, потому что туалетная бумага с собой у неё, а трупа этого найдёт, как привет, Маратик, хорошо ли ты поспал.

Они ещё попили из фляжки, всё оттуда допили. Можно было перетащить свёрток к тому ерику, и прикопать его в песке на отмели. Они придумали игру: будто они суперубицы: хлопнули, кого им было нужно, и теперь заметают следы. Они раскопали ямку – сначала ладонями, но дальше песок слежался слишком плотно – докапывали палкой и куском железа, похожего на лемех от чизеля. Ямка наполнилась водой, вставшей в уровень с поверхностью ерика. Марат сказал, что это не чизель, а сибирская стойка.

– Ещё, какие ты знаешь плуги?

– Ещё – параплау.

Закопав свёрток и прихлопав жидкий песок, сидели рядом.

– Кто там, по-твоему, был – мужик? Абросимов щёлкнул языком и мотнул головой: нет, это была женщина, можешь мне поверить. Марат выпятил губы и, посмотрев на Абросимова с суровым уважением, кивнул.

Они сидели на песке и смотрели на деревья другого берега, отражённые в воде – это была перевёрнутая природа, самый простительный из трюизмов.

Жена Марата сочиняет фантастику, и в одном рассказе – там много разного напутано – но дело в том, что на необитаемом острове или другой планете поселились мужчина и женщина.

Марат вытащил фляжку, вспомнил, что она пуста, и продолжил: у них приборов не было, только часы и кой-какие инструменты. И тот парень смастерил ещё одни часы, может из деревяшек, обстрогал их ножом и сделал стрелки и шестёренки, но он где-то ошибся, и весь механизм со стрелками движется в обратном направлении. А какая разница – течение времени-то они показывают. А те нормальные часы он потерял, плавал в лодке, и уронил их в море. Потом эти двое размножились и через века тут была уже целая колония, и у всех часы вроде тех деревянных – они против часовой стрелки крутились. Ну и всё остальное – Женя там много мелочей всяких описывает. А потом, концовка такая: через эти века появились на ракете люди извне – смотрят на часы и думают, что наткнулись на анклав еврейской культуры.

Абросимов подумал об институте предтечей или провозвестников – таковыми они определяются по прошествии времени, когда удалось заметить то, пророками чего они были. Ничто, как обычно, не казалось странным, но он почувствовал, что нарушает методологию исторической науки, увидев перед собой исходное для неизвестного нового.

Абросимов рассказал о мысе Горн на севере одного из Бус. Всё получилось один к одному.

– Почему его так называют? Схоутен ведь назвал так его по имени городка, где родился.

– Это менее интересно, чем то, о чём я сейчас говорю. Потом – название мыса уже самостоятельно, уже новый источник для другой ассоциации. Ни ты, ни я не занимались серьёзно топонимическими закономерностями, но для русскоязычных «горн» может означать тревогу, ожидание сигнала, или пекло, где что-то выплавляют.

Песчаная отмель, где они закопали труп, тоже подходила под определение северного мыса и Марат додумался до этого первым потому, что, несмотря на свои объяснения, Абросимов не соотносил эту отмель с остальными северными мысами, которые он посетил.

– Ну что, наговорились? – Спросила Женя, когда Абросимов и Марат вернулись и побросали собранные сучья около костра.

Солнце миновало зенит, и в небе появились облака, но загорать они ещё не мешали. Женя загорала. Марат разлил по стаканам водку, и все выпили. Марат пошёл к машине – ему что-то надо было посмотреть там.

Абросимов сел на землю. Простые движения, немного инверсированные, что, видимо, объяснялось посторонним воздействием алкоголя, в этот день удавались Абросимову. Его внешность обманывала, он всё замечал за собой и не чувствовал в этом чего-то непривычного. Происходило так – Абросимов вдруг устанавливал наличие памяти о когда-то достигнутом, сохранённом умении выполнять и отслеживать некоторые процессы. Всё это сопровождалось внешними проявлениями, по-настоящему за которые Абросимов ответить не мог.

Из задней двери машины высовывались пятки Марата – он уснул. Женя протянула Абросимову книжку с кроссвордами и записками: вот почему ты предложил мне ту тему для дипломной работы.

– Но о чём в ней писать, мне так и не понятно.

– Да я просто. Не знаю, как быть с твоим дипломом. Я думал, как это делается. Стоит угадать одно слово, предположить, что оно будет в каком-то своем месте вписано в сетку – нужно понимать, что им определены все буквы на словарных перекрёстках, а, значит, и все слова. Если разработать эту схему, то достаточно будет знать одно любое слово, чтобы разгадать весь кроссворд, не читая вопросов, то есть, нет никакой разницы в том, о чём спрашивают – в современных кроссвордах могут быть только те слова, которые отвечают первому или любому другому определённому слову.

– Здорово придумал. А почему ты не написал об этом? – Женя перелистала брошюрку и показала на исписанные листы.

– Это дневник. Или описание удивительного путешествия. Как у Схоутена. Несколько первых глав из него.

– Ты здорово пишешь. Я тоже пишу – фантастику.

– Да. Марат мне рассказал про еврейские часы.

Женя рассмеялась, и Абросимов обнаружил неизвестную до этого проницательность и восхитился изяществом, с которым жена Марата одной улыбкой сумела скрыть рассчитанное Абросимовым раздражение.

– Он не правильно рассказал. Забыл, наверное. – Женя посмотрела в сторону машины. – Эти люди, мужчина и женщина, были там одни, и обратный ход часов был их способом вернуться.

Это было такое дурацкое авторское объяснение, и Абросимов тут же вспомнил об этом женском умении испортить впечатление о себе, начав высказывать оригинальное мнение. Движение Абросимова было спокойным – он приблизил свое лицо к затылку отвернувшейся Жени, и когда она посмотрела в сторону его дыхания, поцеловал её в губы.

– Это красиво, но вариант Марата тоже по-своему интересен. – Сказал Абросимов, и неловкой паузы не возникло.

Одни и те же события, после того, как выяснены нюансы, обдумываются по-разному, или нюансы дают шанс их по-разному обдумывать. Абросимов эти шансы не использовал, точнее, все его обдумывания были автономны, а выясненные нюансы были только эстетическим оформлением одних и тех же процессов. Удачи этого дня образовали в его мозгах стройную систему, которая была бы слишком уродливой в мозгах любого другого, но здесь она получала свои последние штрихи.

Время, когда Абросимов проснулся, казалось хмурым утром. Женя рядом, а Марат в машине ещё спали. Всё небо было затянуто высокими тучами и лишь в одной из сторон горизонта было светлее – в той стороне будто бы вставало солнце.

Абросимов съел несколько ложек салата и попил чая из термоса. Что-то происходило с рабами, уходившими с островов и возвращавшимися туда снова. Они тоже о чём-то думали, совершая обычные внешние движения, те же, что и Абросимов совершал. Он снова лёг и закрыл глаза – он и так все об этом знает, а вопросы – что зря. Некоторое время бегущие мысли пропускались, а после очередного напряжения оказалось, что всё известное не так уж ясно, а вопросы не формулируются заново в прошлых видах.

Абросимов открыл глаза – небо ещё потемнело, солнце и ожидаемый день были за горизонтом. Абросимов ещё полчаса смотрел на небо, пока снова не закрыл глаза, а когда открыл их опять, увидел настоящие сумерки. На этот раз никакого равнодушия не было – произошедшее было ужасным, какая-то глобальная катастрофа заставила вращаться планету в другую сторону, и утро вместо дня предварило ночь. Вслед за переходом востока в запад, юг перешёл в север.

Абросимов погладил по ноге спящую Женю, встал и подошёл к машине – Марат свернулся во сне как зародыш. Абросимов дошёл до отмели – песок, подтягиваемый колеблющимся уровнем воды, утрамбовался и сделал могилу незаметной. На песке Абросимов процарапал тупой стороной карандаша две строчки из стихотворения Эдгара Ли Мастерса:

Мокрый песок искажал буквы в бессмысленные иероглифы сразу по следу их написания. Абросимов сидел и изменялся. С разных сторон, как циклон в воронку, его мысли сводил к себе мыс Новый Мыс Горн – так его и следовало называть. Самостоятельность Мыса не нуждалась в государственных атрибутах и даже заявлении о себе в средствах массовой информации. Имя, вопреки относительности эпитета в его составе, звучало автохтонно, чудесным образом замыкаясь на себя.

Небо продолжало темнеть, планета продолжала вращаться против часовой стрелки. Абросимов вернулся к поляне, надел армейские ботинки Мара та, сложил в сумку еду, сигареты сунул в карман брюк и, как запутанный алакалуф, пошёл на север, находящийся теперь на юге.

Моя знакомая тянется через меня к туалетному столику. Она берёт сигарету и закуривает.

– Я люблю, если ты что-нибудь рассказываешь.

Это уже не первая наша встреча, и я всегда ей рассказываю что-нибудь. В прошлый раз я рассказал ей, как мой отец (там я называл его Музыкантом) руководил оркестрами в посёлках на строящейся Байкало-Амурской железной дороге. Потом ещё была история о похождениях культурного героя якутов по мотивам «Эллэйады» Гавриила Васильевича Ксенофонтова.

Схоутен Виллем Корнелис (ок. 1580–1625), голландский мореплаватель и предприниматель. В 1615–16 годах вместе с Якобом Лемером руководил экспедицией снаряжённой конкурентами Ост-Индской кампании, владевшей монополией на проход в Индию через мыс Доб рой Надежды и Магелланов пролив. В январе 1616 года обогнул мыс, названый им Горн, и вышел в Тихий океан. На Яве вместе с Якобом Лемером был арестован агентами Ост-Индской кампании. Якоб Лемер умер по пути в Голландию, а Схоутен – освобождён по прибытии. В 1619 году издал «Дневник, или Описание удивительного путешествия».

Абросимов Павел Викторович (1968–ок. 1998), русский географ и натуралист. В 1991–93 годах участвовал в работе экспедиций в Прибайкалье, Забайкалье и Монголии, Корее. Пропал без вести летом 1994 года во время Прикаспийской экспедиции РАЕН. В 1999 году после схода паводковых вод в Волго-Ахтубинской пойме были обнаружены человеческие останки. Их атрибуция Абросимову главным образом основана на нескольких исписанных листках, найденных неподалёку и опознанных следствием как автограф учёного. Записям было предпослано заглавие: «Дневник, или Описание удивительного путешествия».