Знак информационной продукции (Федеральный закон № 436–ФЗ от 29.12.2010 г.)

Переводчик: Ольга Фадина

Научный редактор: Екатерина Гранцева, канд. ист. наук

Редактор: Петр Фаворов

Издатель: Павел Подкосов

Руководитель проекта: Мария Ведюшкина

Художественное оформление и макет: Юрий Буга

Корректоры: Зоя Скобелкина, Татьяна Мёдингер

Верстка: Андрей Фоминов

Иллюстрация на обложке: Imprint/Alamy/Legion-Media

© Paul Preston, 2022

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Альпина нон-фикшн», 2026

* * *

В самом широком смысле эта книга о том, как фальшивые новости способствовали началу одной гражданской войны. В ней мы снова сталкиваемся с вопросами, поднимавшимися в моей предыдущей книге, «Испанский Холокост» (The Spanish Holocaust), особенно в ее главе 4, «Теоретики истребления». Еще один элемент, делающий эту книгу актуальной, – тема антисемитизма, занимающая в ней основное место. Поразительно, как в стране, где евреи составляли незначительное меньшинство – видимо, не более 6000 к 1936 г., – а масонов было примерно столько же, главным обоснованием для гражданской войны, унесшей жизни примерно 500 000 испанцев, стал мифический «иудео-масонско-большевистский заговор», якобы направленный на захват власти во всем мире. По-испански термин contubernio judeo-masónico-bolchevique, использовавшийся сторонниками этой теории, имеет более сильную коннотацию, чем в английском: его было бы точнее переводить как «гнусное сожительство евреев, масонов и большевиков».

Война, по сути, велась за отмену демократических реформ Второй Республики в области образования и общественного уклада, против культурных вызовов, брошенных ею традиционному порядку. В этом смысле она была развязана в интересах землевладельцев, промышленников, банкиров, духовенства и офицеров, чьи привилегии оказались под угрозой, и была направлена против либералов и левых, которые продвигали реформы и бросали культурные вызовы. Однако и в годы республиканского правления с 1931 по 1936 г., непосредственно во время войны и еще много лет после ее окончания в Испании по-прежнему насаждался миф о том, что победа была одержана над иудео-масонско-большевистским заговором.

Эта книга – не история антисемитизма или антимасонства в Испании. Скорее это биографические очерки ключевых персонажей, продвигавших антисемитский и антимасонский миф, и основных фигур, осуществивших на практике все те ужасы, которые этот миф оправдывал. Шесть из восьми глав этой книги посвящены таким людям, а в двух – первой и последней – более широко рассматриваются взгляды Франко и его окружения, их вера в существование так называемого заговора (contubernio) и необходимость его разгрома.

В первой главе «Фальшивые новости и гражданская война» описано отношение Франсиско Франко к заговору. В ней анализируются те личные, профессиональные и политические причины, по которым Франко с такой страстью ухватился за эту идею и впоследствии претворял ее в жизнь. Мы рассмотрим круг его чтения, а также дружеские и рабочие связи, укрепившие его веру в этот миф. Главная роль здесь принадлежит его свояку и наставнику в политике Рамону Серрано Суньеру, психиатру Антонио Вальехо-Нагере, а также педиатру и педагогу профессору Энрике Суньеру Ордоньесу.

Вторая глава «Полицейский» посвящена Маурисио Карлавилье, одному из самых гнусных пропагандистов идеи заговора. Материалы, которые он собрал, работая полицейским агентом под прикрытием в конце 1920-х гг., легли в основу первого из многих бестселлеров о заговоре. Одна из его книг разошлась тиражом 100 000 экземпляров. Он был глубоко коррумпирован и стал центральной фигурой в организации покушения на президента Республики Мануэля Асанью. Среди множества изданных им книг были полные клеветы труды на тему содомии и сатанизма.

В третьей главе «Священник» речь идет о поразительной жизни священника Хуана Тускетса. Он был видным церковным деятелем, так что его статьи о иудео-масонско-большевистском заговоре имели огромное влияние. Среди наиболее известных его читателей были генералы Франсиско Франко и Эмилио Мола. Несмотря на свой духовный сан, он не гнушался противозаконной деятельностью, чтобы следить за масонскими ложами. В 1936 г. он активно агитировал за военный мятеж и сам участвовал в его подготовке. Еще до начала войны он составил огромные списки масонов, а в годы войны, по сути, возглавил еврейско-масонский отдел военной разведки режима Франко. Этот отдел собирал материалы, на основании которых дополнялись его списки, и представлял собой важнейший компонент инфраструктуры репрессий. После войны он потратил немало усилий на отрицание всей этой деятельности.

Главный герой четвертой главы «Поэт» – Хосе Мария Пеман, богатый землевладелец, популярный поэт и драматург. Пеман был страстным монархистом и ведущим пропагандистом военной диктатуры генерала Примо де Риверы в период 1923–1930 гг. Он был возмущен установлением демократической республики в 1931 г. и стал заметным гражданским сторонником и спонсором мятежа 1936 г. Когда мятеж состоялся, он взял на себя роль одного из самых пламенных ораторов, выступавших от имени мятежников. В сотнях статей и публичных выступлений он развивал безудержно антисемитские идеи в оправдание кровавых репрессий против врагов-республиканцев. После поражения Гитлера он превратился в умеренного представителя режима Франко и старательно заретушировал свое экстремистское прошлое. Его высоко ценил король Хуан Карлос.

Пятая глава, которая называется «Посредник», посвящена аристократу-землевладельцу Гонсало де Агилера Мунро, 11-му графу Альба де Йельтес. В отличие от других моих персонажей, он не был захвачен идеей иудео-масонского заговора и не участвовал в массовом терроре. Однако в значительной мере способствовал оправданию зверств мятежных военных. Его мать была англичанкой, он получил образование в Англии и Германии и служил офицером связи при немецком командовании на Восточном фронте во время Первой мировой войны. Агилера был весьма способен к языкам и во время гражданской войны в Испании работал с иностранными корреспондентами. Его подопечных завораживали его рассуждения о том, что репрессии – это всего лишь необходимая время от времени чистка рабочего класса. Он настолько сжился с жестокостью, с которой столкнулся в колониальном Марокко, что в итоге убил двух своих сыновей и попытался сделать то же с женой, но не сумел. Доступ к его обширной личной переписке позволил мне составить его любопытный психологический портрет.

Шестая глава «Убийца на севере» касается генерала Эмилио Молы. Он служил офицером во время африканских кампаний и, судя по его мемуарам, наслаждался их дикой жестокостью. После падения диктатуры Примо де Риверы стал главой испанской службы безопасности и безуспешно пытался помешать установлению Республики. В то время он был начальником Карлавильи и разделял его ненависть к евреям, масонам и левым, которых всех без разбора объявлял коммунистами. Он горячо верил в «Протоколы сионских мудрецов», известную фальшивку о мнимом мировом господстве евреев, и был почитателем трудов Тускетса. Именно из-за своей веры в заговор он, командуя Северной армией, с таким воодушевлением взялся за организацию убийства десятков тысяч мирных жителей.

Седьмая глава «Психопат на юге» посвящена генералу Гонсало Кейпо де Льяно. Он участвовал в колониальных войнах на Кубе и в Марокко и был известен своим буйным нравом, а также безграничными амбициями; для достижения своих целей он проявлял невероятную политическую гибкость. Сначала был монархистом, но посчитал, что король Альфонсо XIII и диктатор Примо де Ривера его недооценили, и в негодовании вступил в ряды республиканцев. Несмотря на успешное продвижение по службе, он опять почувствовал себя обиженным и в 1936 г. в очередной раз переметнулся в другой лагерь. Он принял участие в мятеже и завоевал для повстанцев Севилью; об этом своем достижении он сочинил много героических легенд. На юге он был своего рода вице-королем националистов, руководя жестокими репрессиями в западной Андалусии и Эстремадуре, в результате которых погибло более 40 000 мужчин и женщин. Кроме того, он разбогател благодаря коррупции.

В восьмой главе «Нескончаемая война с заговором» речь идет о том, как Франко и его ближайшие соратники – Рамон Серрано Суньер, давний единомышленник Франко и глава его администрации Луис Карреро Бланко, а также сюрреалист и один из основателей испанского фашизма Эрнесто Хименес Кабальеро – продолжали продвигать идею заговора. Антисемитизм был ключевым элементом, определявшим отношения Франко с Гитлером, и не исчез с поражением Третьего рейха. Франко опубликовал статьи и книгу, разоблачавшие иудео-масонский заговор, и упоминал о нем в своей последней речи за несколько недель до смерти в 1975 г.

У главных героев этой книги много общего. Самое поразительное то, что все они были убеждены в достоверности «Протоколов сионских мудрецов» и верили, что масонство виновно в утрате Испанией империи. Некоторых из них – Франсиско Франко, Эмилио Молу, Гонсало Кейпо де Льяно, Гонсало де Агилеру, Маурисио Карлавилью, Антонио Вальехо-Нагеру, Луиса Карреро Бланко и Эрнесто Хименеса Кабальеро – ожесточил опыт участия в колониальных войнах в Северной Африке. И эти восемь человек, и те четверо, кто никогда не служил в Африке, – Рамон Серрано Суньер, Хуан Тускетс, Хосе Мария Пеман и Энрике Суньер – были воодушевлены кровопролитием гражданской войны. После ее окончания почти все они, за исключением Молы, убитого в 1937 г., и Карлавильи с Франко, которые так и не отказались от своих антисемитских взглядов, изобретательно лгали, пытаясь переписать свое прошлое. Одна из главных задач этой книги – разоблачить их ложь.

Весной 1937 г. в зоне, контролируемой мятежными военными под командованием генерала Франко, была опубликована посвященная ходу гражданской войны книга под заголовком «Война в Испании против большевистского иудаизма» (Guerra en España contra el judaísmo bolchevique)[1]. Это название может вызвать недоумение, поскольку на ее страницах нет упоминаний ни о евреях, ни о большевиках. Более того, в 1936 г. в Испании проживало не более 6000 евреев, около 30% из которых бежали от нацизма и нашли убежище в Республике после 1934 г.[2] Более того, и Коммунистическая партия Испании также была крайне малочисленной. Как же тогда можно было говорить о войне против евреев и большевиков? Тем не менее многие сторонники военного мятежа, произошедшего в июле 1936 г. и положившего начало гражданской войне, придерживались именно такого мнения. Подобное восприятие стало результатом развернутой в годы Второй Республики масштабной пропагандистской кампании, целью которой было убедить испанцев – особенно католиков – в том, что их стране угрожает заговор евреев, масонов и большевиков. За этим не соответствующим действительности образом нации, находящейся на грани гибели, скрывалась более приземленная – и материально выгодная – цель военного мятежа: отмена многих реформ, которые Вторая Республика намеревалась провести ради модернизации Испании. Коалиция республиканцев и социалистов, находившаяся у власти два с половиной года с 14 апреля 1931 г., выдвинула амбициозную программу преобразований в общественном укладе, экономике и образовании, бросив тем самым вызов католической церкви, армии, земельной аристократии, банкирам и промышленникам.

Это вызвало возмущение у правых всех сортов, воспринимавших реформы как посягательство на их традиционные ценности и экономические интересы. В результате правые политические силы и контролируемая ими пресса развернули широкую кампанию по делегитимации Республики. В сознании людей пытались разбудить глубоко укорененные старинные предрассудки, точно указывавшие на пугающего и ненавидимого «иного», которого можно было обвинить во всех проблемах. Этот «иной» стал обозначаться термином «иудео-масонско-большевистский заговор». В рамках этой картины мира целью Второй Республики объявлялось уничтожение христианской цивилизации и ее верной хранительницы Испании. Эта атака якобы была задумана евреями и осуществлена их марионетками – масонами и левыми. В формировании массовой консервативной веры в заговор приняли участие многие. Однако поставить эту веру на службу враждебности по отношению к Республике лучше всего получилось в трудах и лекциях трех ее убедительных проповедников: каталонского теолога Хуана Тускетса, полицейского Маурисио Карлавильи и поэта Хосе Марии Пемана. Тускетс откровенно описал цель таких прямолинейных нападок на евреев и масонов. Поскольку задачей заговора, по его словам, было разобщение, он ясно дал понять, что его усилия направлены на обеспечение единства в противодействии ему[3]. С помощью легко усваиваемой пропаганды он добивался сплочения против воображаемого врага: «Все за одного, без фракций, без культов личности… Привлекательно представленная истина всесильна»[4]. Эти устремления разделяли и Карлавилья с Пеманом.

Таким образом, хотя франкисты в гражданской войне и не боролись за полное уничтожение евреев, антисемитская и антимасонская пропаганда способствовала сплочению сил, враждебных по отношению к Республике. Такой потенциальный антисемитизм правых в Испании не мог не привести к одобрению ими деятельности Гитлера и нацистов. Влияние, которое, как уверяли нацисты, евреи имели в Веймарской республике, сравнивалось с тем влиянием, которым они якобы обладали в средневековой Испании. Выказывалась мысль, что в XX в. нацисты действуют так же, как изгнавшие евреев в 1492 г. католические короли Изабелла Кастильская и Фердинанд Арагонский. Оба эти решения изображались мерой, необходимой для защиты национальных ценностей и интересов[5].

Антисемитизм и идея заговора, организованного евреями с целью уничтожения христианской цивилизации и ее самопровозглашенной заступницы Испании, процветали в клерикальных и правых кругах на протяжении столетий. Однако только после установления Второй Республики в апреле 1931 г. они начали играть ключевую роль в повседневной политике. Крайне правые были полны решимости покончить с новым режимом и его программой реформ. Оправдывая свои действия, они утверждали, что это ведущаяся не на жизнь, а на смерть борьба за защиту традиционных ценностей Испании от скоординированных атак левых и масонов под руководством евреев. Жупел иудео-масонско-большевистского заговора стал удобным ярлыком для огромного числа левых и либералов, которых объединяла их «инаковость» и которых необходимо было уничтожить. Апокалиптический и в то же время упрощенный язык правых и оправдывал узкие групповые цели, и вдохновлял на их достижение. Множество «теоретиков» заговора имели возможность распространять свои взгляды через несколько газет. Наиболее ярые из этих изданий, такие как El Siglo Futuro и El Correo Catalán, поддерживали крайне право настроенных претендентов на престол из карлистской ветви испанских Бурбонов. Однако диатрибы против иудео-масонско-большевистского заговора часто можно было найти и в более умеренных консервативных ежедневных изданиях, таких как монархическая ABC и католическая El Debate.

Осуждение масонства и едва прикрытый антисемитизм были обычным явлением в католической церкви и правых политических кругах Испании задолго до свержения короля Альфонсо XIII и появления реформаторской Республики в апреле 1931 г. Любые решения правительства республиканцев и социалистов, несмотря на всю их умеренность, объявлялись революционными и яростно отвергались в том числе и потому, что несколько входивших в него высокопоставленных политиков были масонами. С начала 1932 г. четыре основные правые группы, оппозиционные новому режиму, приобретали все более ярко выраженный антисемитский настрой. Две из четырех были воинствующими монархическими организациями: карлистская «Традиционалистская община» (Comunión Tradicionalista) и альфонсистское «Испанское действие» (Acción Española) состояли из богатых землевладельцев, банкиров и промышленников, среди которых было много видных аристократов[6]. Вместе с только появлявшимися крошечными фашистскими группами, которым предстояло объединиться в Фалангу, они стремились свергнуть Республику насильственным путем и поэтому были известны под общим названием «катастрофисты». Четвертая группа под идейным руководством католического интеллектуала Анхеля Эрреры Ории образовала коалицию «Народное действие» (Acción Popular). Их называли «акциденталистами», потому что Эррера утверждал, что форма правления, республиканская или монархическая, представляла собой «случайность», тогда как «фундаментальным» было социальное и экономическое содержание режима. Хотя состав всех этих групп в значительной мере пересекался, члены «Народного действия» считались «умеренными» правыми.

Рост антисемитизма во всех этих группах можно объяснить появлением в Испании с 1932 г. многочисленных переводов яростно антисемитской фальшивки «Протоколы сионских мудрецов» и выходом в свет коммерчески успешной и имевшей огромное влияние на публику книги «Корни испанской революции» (Orígenes de la revolución española) симпатизировавшего карлистам каталонского священника Хуана Тускетса[7]. Первым и наиболее коммерчески успешным изданием «Протоколов» стал выполненный герцогом де ла Виктория перевод с французского издания монсеньора Эрнеста Жуэна[8]. До начала гражданской войны этот перевод переиздавался пять раз. Кроме того, существовало еще шесть переводов, один из которых был опубликован Тускетсом[9]. Другой был сделан Онесимо Редондо, учеником Энрике Эрреры (брата Анхеля Эрреры Ории) и основателем одной из групп, которые в конечном итоге объединились в Фалангу. Редондо отстаивал подлинность «Протоколов», которые, по его словам, были переведены на русский язык с иврита. Он утверждал, что мировое еврейство отчаянно пыталось предотвратить распространение этого текста, скупая его экземпляры для уничтожения[10]. Ни одно из этих изданий не было переведено с русского оригинала, впервые опубликованного Сергеем Александровичем Нилусом[11]. Книга самого Тускетса, «Корни испанской революции», послужила популяризации утверждений «Протоколов» о том, что евреи стремятся к мировому господству с помощью своих марионеток – масонства и левых движений. Уже в 1963 г. один из главных героев этой книги, Маурисио Карлавилья, опубликовал новое, аннотированное издание «Протоколов».

Из трех лидеров фашистских группировок, впоследствии объединившихся в Фалангу, только Онесимо Редондо был активным антисемитом. Хотя он и разделял идеологию нацизма, и перевел на испанский Mein Kampf[12], главным образом на него повлияла традиционная католическая мысль, связанная с Тускетсом и Энрике Эррерой. Второй из этих лидеров, Рамиро Ледесма Рамос, скорее находился под влиянием итальянского фашизма. Он считал, что антисемитизм важен только в Германии, потому что, в отличие от Испании, где еврейская угроза была «просто абстракцией», Гитлер столкнулся с «реальными врагами, врагами Германии как нации». Среди этих врагов Германии внутренними были «еврей и его финансовый капитал»[13]. Третий испанский фашист, лидер Фаланги Хосе Антонио Примо де Ривера, сын диктатора Мигеля Примо де Риверы, сравнительно мало интересовался «еврейской проблемой», за исключением случаев, когда речь шла о еврейско-марксистском влиянии на рабочий класс. Тем не менее ежедневная фалангистская газета Arriba утверждала, что «иудейско-масонский Интернационал является корнем двух великих зол, поразивших человечество: капитализма и марксизма». После того как в декабре 1934 г. один из епископов рекомендовал католикам не делать покупки в принадлежащем евреям универмаге SEPU в Мадриде, Хосе Антонио Примо де Ривера одобрил нападения фалангистов на это заведение следующей весной[14]. Хотя он и не был активным антисемитом, он разделял убеждение более консервативных сторонников этой теории, что уничтожение иудео-масонско-большевистского заговора насильственным путем было бы законным[15]. Антисемитизм стал важным элементом фалангистского дискурса только во время гражданской и Второй мировой войн – как знак подражания нацистам и заискивания перед ними.

Язык авторов монархического журнала Acción Española, рупора ультраправой полуконспиративной группы с тем же названием, говорит о влиянии на них Тускетса и «Протоколов». Среди подписчиков этого журнала был и генерал Франко. Основателем и первым редактором издания был крупный землевладелец Фернандо Гальего де Чавес, маркиз де Кинтанар. На мероприятии, устроенном в его честь товарищами по группе в отеле Ritz в Мадриде, Кинтанар всячески превозносил «Протоколы». Он заявил, что катастрофа падения монархии случилась из-за того, что «великий всемирный иудео-масонский заговор привил самодержавным монархиям вирус демократии, чтобы одолеть их, превратив в монархии либеральные»[16].

В том же номере журнала, в котором сообщалось о речи Кинтанара, была опубликована статья другого владельца огромных поместий, маркиза де ла Элиседы. Это была восторженная рецензия на новое издание наиболее часто переводимой французской версии «Протоколов сионских мудрецов» авторства монсеньора Эрнеста Жуэна, впервые опубликованной в 1920 г. Элиседа вслед за Жуэном отстаивал подлинность «Протоколов» на том шатком основании, что в Британском музее хранится копия русского оригинала. Элиседа – почти наверняка под влиянием книги Тускетса – исходил из того, что «испанская революция», то есть свержение монархии, была делом масонства и иудаизма. Он хвалил «Протоколы» за то, что они содержат «мощные аргументы против ложных принципов демократии» и «богатый материал для анализа иудейской психологии, ее особого представления о мире и ее расовых характеристиках». Он утверждал, что «евреи похваляются тем, что распространили либеральный и демократический яд по всему миру, чтобы везде наступили анархия и хаос, которые позволят им взять его под свой контроль». Он намекал, не указывая прямо на депутата от Бадахоса еврейку Маргариту Нелькен, что кровавые события в Кастильбланко произошли не без участия евреев. 31 декабря 1931 г. охваченные гневом из-за постоянных притеснений и расстрела мирных забастовщиков жители этой деревни набросились на четырех ответственных за это офицеров Гражданской гвардии, забив их до смерти. Также вслед за Жуэном Элиседа обвинял евреев в убийстве эрцгерцога Франца Фердинанда в Сараеве и революции в России. Статья была полна антисемитских клише. Элиседа писал, что «Протоколы» позволяют понять «иудейский образ мысли, презрение, которое евреи испытывают к христианам, которых они называют гоями, тогда как себя – израильтянами, а не евреями, и их представления о чести – чувстве, которым они не обладают и которого не понимают». Он утверждал, якобы основываясь на личных наблюдениях, сделанных им в Палестине, что «евреи – настоящие паразиты, которые наживаются на том, что не способны произвести сами»[17]. Восхищение Элиседы книгой и тот факт, что его статья была опубликована в журнале общества, позволяют судить о взглядах, господствовавших среди сторонников монархии.

Другой подписчик журнала Acción Española, Хулиан Кортес Каванильяс, приводил «Протоколы сионских мудрецов» в качестве доказательства того, что через видных масонов евреи контролируют анархистские, социалистические и коммунистические орды. Масонство было, по его мнению, «порочным порождением Израиля». Тот факт, что в новое республиканско-социалистическое правительство вошли масоны, социалисты и люди, которых обвиняли в еврейском происхождении, служил для него доказательством того, что за падением монархии стоял альянс Маркса и Ротшильдов[18].

Среди других авторов Acción Española были доктор Франсиско Мурильо Паласиос и Венсеслао Гонсалес Оливерос; оба они одобрительно отзывались о ранних успехах Третьего рейха. Для Мурильо к числу этих успехов относились нормы, не позволявшие ослаблять немецкую расу посредством смешения ее крови с кровью как евреев, так и славян.

Журнал Acción Española был лишь одним из многих источников антисемитизма Франко и его пылкой веры в иудео-масонско-большевистский заговор. Гораздо большее влияние на становление его политической позиции оказал подарок от диктатора Примо де Риверы. В 1927 г., незадолго до отъезда Франко из Мадрида в Сарагосу, где он должен был возглавить Генеральную военную академию (Academia General Militar), Примо организовал для него и нескольких других старших офицеров, включая генералов Эмилио Мола и Гонсало Кейпо де Льяно, подписку на издававшийся в Женеве «Бюллетень Международной лиги борьбы против III Интернационала» (Bulletin de L’Entente Internationale contre la Troisième Internationale) – журнал, посвященный борьбе против базировавшегося в Москве Коммунистического интернационала (Коминтерна). Международная лига борьбы против III Интернационала (L’Entente Internationale contre la Troisième Internationale), основанная швейцарским правым политиком Теодором Обером и белоэмигрантом Георгием Лодыженским, была яростно антибольшевистской; фашизм и военные диктатуры восхвалялись ею как бастионы против коммунизма. Заместитель главы Международной лиги, полковник швейцарской армии Одье посетил Мадрид и договорился с генералом Примо де Риверой о нескольких подписках, которые министерство должно было оплатить и распространить среди ключевых офицеров. Примо назначил подполковника Хосе Унгриа де Хименеса ответственным за связи с Женевой. Кроме того, Унгриа стал секретарем Испанского антибольшевистского центра (Centro Español Antibolchevique), испанского отделения Международной лиги. Стоит отметить, что во время гражданской войны Унгриа был у Франко начальником разведывательной службы[19].

Именно эта подаренная ему подписка окончательно сформировала то, чему суждено было на всю жизнь стать навязчивой идеей Франсиско Франко: веру в угрозу иудео-масонско-большевистского заговора. Остроту ненависти Франко к масонству можно объяснить несколькими факторами. Некоторые из них восходят еще к периоду до его знакомства с женевским «Бюллетенем» и работами Хуана Тускетса. Весьма вероятно, одной из таких причин было то, что масонству симпатизировал его отец, Николас Франко Сальгадо-Араухо. Франсиско Франко презирал своего отца за то, что он вечно волочился за женщинами, а в 1907 г. бросил жену Пилар Баамонде. В 1962 г. Франко невольно проговорился об этом в черновиках своих мемуаров, когда весьма странно объяснил свержение короля Альфонсо XIII. Он отметил, что монархия была свергнута группой «исторических республиканцев, масонов, сепаратистов и социалистов». Подсознательно имея в виду своего отца, далее он описал масонов как «предателей-атеистов в изгнании, преступников, мошенников, мужчин, которые бросали своих жен»[20].

Неприязнь была взаимной. Николас Франко Сальгадо-Араухо находил одержимость своего сына «иудео-масонским заговором» забавной: «Что мог мой сын знать о масонстве? Это общество, полное прославленных и достойных людей, безусловно, превосходящих его по знаниям и открытости духа»[21]. Такой настрой Франко мог быть связан и с тем, что его отвергавший любые условности младший брат Рамон тоже был масоном; безудержное как в политическом, так и в личном плане поведение брата сильно смущало Франко. Помимо семейных оснований для враждебности к масонству, вероятно, он стремился отомстить и за то, что ему самому не удалось стать масоном. В 1924 г. он подал заявку на вступление в ложу «Ликсус» в Лараше, но получил отказ, поскольку несколькими месяцами ранее принял повышение до подполковника на основании заслуг, в то время как большинство его коллег-офицеров в Марокко поклялись соблюдать правило повышения только по выслуге лет[22].

Таким образом, Франко был с самого начала готов воспринять идеи женевского «Бюллетеня», выпуски которого он получал непрерывно до 1936 г. Благодаря им, а также журналу Acción Española и работам Тускетса и Карлавильи, он пришел к выводу, что угроза иудео-масонско-большевистского заговора существует повсеместно, а все испанские левые сознательно или неосознанно работают в его интересах. В 1965 г. Франко рассказывал о влиянии Международной лиги, которое он испытал, двум своим биографам, Брайану Крозье и Джорджу Хиллсу:

Как мы увидим в главе о Маурисио Карлавилье, часть материалов, которые Франко читал как объективные отчеты внешнего наблюдателя, на самом деле были созданы в Испании агентом-провокатором на службе у генерала Молы, когда тот был генеральным директором безопасности, то есть фактически возглавлял Национальную полицию. Неизвестно, понимал ли сам Мола, что то, что он читал благодаря подписке, оплаченной Примо де Риверой, исходило из его собственного аппарата. Агент, о котором идет речь, Маурисио Карлавилья, внедрился в Коммунистическую партию Испании и передавал Международной лиге явно преувеличенные отчеты о ее деятельности. Опять же, как будет видно из главы о Моле, ненависть генерала к евреям и масонам, по его собственному признанию, подогревалась «Бюллетенем», трудами Тускетса и отчетами Карлавильи.

Примерно в то же время, когда Франко давал интервью Хиллсу, он сказал Брайану Крозье, что в 1928 г. он «начал систематическое изучение коммунизма», основываясь на материалах «Бюллетеня». Он утверждал, что именно благодаря этому журналу обратил внимание на темные делишки испанских коммунистов. Более того, он вспоминал, что вплоть до 1936 г. не пропустил ни одного выпуска «Бюллетеня» и убедил читать его и других офицеров. У Крозье сложилось впечатление, что знакомство с этим изданием действительно стало событием, изменившим его жизнь. Информация из Женевы, которую он с жадностью потреблял с 1928 по 1936 г., приносила лишь «знания и стимул к действию – понимание врага и желание его победить». Учитывая его жизненный опыт, делавший его восприимчивым к программе Международной лиги, неудивительно, что Франко верил каждому слову, опубликованному в «Бюллетене»[24].

На самом деле восприимчивость Франко к различным антимасонским призывам усилилась с установлением Второй Республики. По контрасту с тем стремительным восхождением по служебной лестнице, который он пережил до 1931 г., и особенно с завидным назначением в 1927 г. на должность главы Генеральной военной академии в Сарагосе, после смены режима он столкнулся с рядом препятствий, что вызывало у него сильное негодование. Самым большим ударом стало закрытие Академии летом 1931 г. Конечно же, он не верил ни в какие финансовые объяснения и видел причину этого оскорбительного решения в том, что принявший его политик, военный министр Мануэль Асанья, как и многие другие члены нового правительства, был масоном. Асанья сомневался в лояльности Франко Республике и оставил его без должности на целых восемь месяцев; это дало ему достаточно времени, чтобы впитать идеи антимасонской и антисемитской литературы. В начале 1932 г. Франко начал читать первые книги Тускетса. Снедаемый завистью к тем офицерам, которые получали от Республики новые назначения, он пришел к выводу, что они были лакеями масонства и коммунизма. В 1932 г. он еще раз попробовал наверстать упущенное, попытавшись вступить в масонскую ложу в Мадриде, но его заявление снова было отклонено офицерами с твердыми республиканскими убеждениями, среди которых был и его брат Рамон. Даже когда Франко все же получал высокие должности, он считал, что за ним приставляют шпионить офицеров-масонов[25].

В годы Республики всегда осторожный Франко старался дистанцироваться от генералов, активно участвовавших в монархических заговорах. Тем не менее он, безусловно, разделял их предрассудки и тревоги. В конце концов, он был подписчиком журнала Acción Española, оправдывавшего восстание против незаконной, как считали его издатели, Республики. Его позиция по политическим, социальным и экономическим вопросам была дополнительно обусловлена чтением правой прессы и, как он позже признавал, трудов Тускетса. Среди других фигур, оказавших ключевое влияние на политические представления Франко, одной из важнейших был блестящий адвокат Рамон Серрано Суньер, с которым он познакомился в 1929 г. в Сарагосе, когда руководил там Генеральной военной академией. Они стали близкими друзьями, и эта дружба вскоре привела к тому, что они породнились. Серрано Суньер был частым гостем на обедах и ужинах в доме Франко и познакомился там с сестрой его жены, Зитой. Когда в феврале 1931 г. эти двое поженились, свидетелем со стороны жениха был друг Серрано, Хосе Антонио Примо де Ривера, будущий основатель Фаланги. Франко выступил свидетелем со стороны невесты[26]. Эта дружба была настолько тесной, что Серрано Суньер постепенно стал своего рода политическим наставником Франко. В то время и до весны 1936 г. Серрано Суньер был сторонником «Народного действия» Анхеля Эрреры и на выборах 1933 и 1936 гг. выставлялся кандидатом от соответствующей политической партии, Испанской конфедерации автономных правых (Confederación Española de Derechas Autónomas, СЭДА). Неудивительно, что его любимой газетой была El Debate Эрреры, и Франко последовал его примеру.

Это познакомило его с идеями Франсиско де Луиса, который в начале 1933 г. сменил Анхеля Эрреру на посту главного редактора El Debate. Де Луис был ярым сторонником теории иудео-масонско-большевистского заговора. Его главный труд на эту тему был опубликован в 1935 г. с одобрения церкви. Он воспринимал «Протоколы» как фактически документальное доказательство зловещих замыслов евреев: «В знаменитой секретной программе евреев, составленной в 1896 г., обнаруженной по воле Провидения и издающейся с 1902 г. под названием "Протоколы сионских мудрецов", мы находим ясные указания на четкий еврейский контроль над масонством»[27]. В своей книге де Луис с энтузиазмом цитировал работы Хуана Тускетса, «Протоколы», карлистскую прессу и генерала Молу, проводя мысль, что цель масонства – развратить христианскую цивилизацию восточными ценностями. Он исходил из того, что «евреи, прародители масонства, не имея собственного отечества, хотят, чтобы его не имел никто». Избавив массы от патриотических и моральных порывов, евреи смогли бы затем вербовать их для атак на христианские ценности. В его интерпретации католикам предстояла борьба не на жизнь, а на смерть, потому что «в каждом еврее сидит масон: хитрый, лживый, скрытный, ненавидящий Христа и его цивилизацию, жаждущий истребления. Масоны и евреи – зачинатели и хозяева социализма и большевизма»[28].

Предположительно умеренную СЭДА возглавлял блестящий католический юрист Хосе Мария Хиль-Роблес, усвоивший карлистские идеи от своего отца. Близким соратником Хиль-Роблеса был Хосе Мария Фернандес Ладреда, граф де Сан-Педро, занимавший пост мэра Овьедо во время диктатуры Примо де Риверы. Он был майором артиллерии, но ушел из армии в знак протеста против военных реформ Мануэля Асаньи. Разумеется, как солдат и аристократ он не мог не стать членом «Испанского действия». В августе 1933 г. он, как лидер влиятельного астурийского отделения «Народного действия», призвал к созданию «объединенного католического фронта против масонства и иудаизма, которые вместе хотят уничтожить христианскую цивилизацию»[29]. Манихейская риторика, насаждавшаяся Тускетсом, Карлавильей, де Луисом и «Протоколами», а также ставшая основой для большей части риторики СЭДА, подразумевала решимость физически уничтожать левых.

Во время предвыборной кампании СЭДА в ноябре 1933 г. Хиль-Роблес, незадолго до того вернувшийся из ознакомительной поездки в нацистскую Германию, воинственно заявлял: «Мы должны основать новое государство, очистить Отечество от иудействующих масонов… Мы должны перейти к новому государству, а это налагает обязанности и требует жертв. Какая разница, что нам придется проливать кровь!»[30] Предвыборная программа Хиль-Роблеса сводилась к обличению аграрных и религиозных реформ республиканско-социалистической коалиции и осуждению неурядиц, за которые она несла ответственность. О предполагаемом уничтожении Республикой частной собственности и церкви он говорил как «о болезни Отечества, корчащегося в муках трагической агонии, вызванной преступлениями и бесчинствами поддерживаемых марксистскими сектами маньяков, состоящих на жалованье и службе у масонских лож и международного еврейства»[31]. На предвыборном плакате СЭДА были изображены четыре чудовищные и зловещие силы, вторгшиеся в пределы Испании: большевик, сепаратист, масон и еврей[32].

Кульминацией кампании Хиль-Роблеса стала речь, произнесенная 15 октября в кинотеатре Monumental в Мадриде. Его тон должен был заставить левых задуматься о том, что будет означать для них победа СЭДА:

Язык Хиль-Роблеса был неотличим от языка крайне правых заговорщиков:

Эта речь, названная в газете El Socialista «подлинно фашистской декламацией», была расценена левыми как донельзя четкое заявление об угрозе, исходящей от СЭДА. Конечно, каждая ее фраза встречалась восторженными аплодисментами. Фернандо де лос Риос, умеренный социалист и известный профессор права, с ужасом отмечал, что призыв Хиль-Роблеса к избавлению от евреев и масонов противоречил всем юридическим и политическим постулатам режима[34]. Было что-то зловещее и в том, как Хиль-Роблес завершил призыв к финансовой помощи своей партии угрозой составить «черный список плохих патриотов», которые не внесут свой вклад. Тон этой его речи был перенесен на предвыборные плакаты, которые подчеркивали необходимость спасения Испании от «марксистов, масонов, сепаратистов и евреев»[35].

В марте 1934 г. генеральный секретарь СЭДА Хосе Мария Перес Лаборда дал интервью, которое процитировала лондонская еврейская газета The Jewish Chronicle: «Еврейство как международная сила является главным врагом католической церкви и, следовательно, нашей партии, чья программа основана на католических принципах. В этом широком смысле Хиль-Роблес – антисемит». Он продолжил, отметив, что антисемитизм партии направлен против международного еврейства, потому что в Испании немного настоящих евреев. Не очень успокоенная, газета комментировала: «Нельзя недооценивать серьезную идеологическую, если не практическую, угрозу, которую СЭДА представляет для еврейства не только в Испании, но и во всем мире»[36]. Месяц спустя, 22 апреля, перед Эскориалом под мокрым снегом собралась двадцатитысячная толпа; это очень напоминало нацистские митинги. В теперь уже обязательных манихейских оборотах оратор за оратором заявляли, что истинную Испанию необходимо защищать от того, что они с осуждением называли анти-Испанией. Для члена СЭДА Лусиано де ла Кальсады, депутата от Вальядолида, истинная Испания состояла из тех, кто принимал испанскую традицию и католические ценности: «Все остальные – евреи, архиеретики, протестанты, коммунисты, мавры, энциклопедисты, франкофилы, масоны, краузисты, либералы, марксисты – были и остаются инакомыслящим меньшинством вне национальности. Вне и против Отечества – анти-Отечество»[37].

В первые месяцы 1934 г. многочисленные митинги с оптимизмом возвещали о «новом государстве», которое будет установлено, когда к власти придет Хиль-Роблес. Эти уверения сопровождались пугающими предупреждениями о растущей угрозе со стороны масонства и иудаизма. Митингу, проведенному в Уклесе (провинция Куэнка) молодежной организацией партии СЭДА, «Молодежь Народного действия» (Juventud de Acción Popular), предшествовало множество подготовительных встреч, специальных поездов и автобусов. Один из ораторов, член СЭДА Димас де Мадариага, был депутатом от Толедо и представителем землевладельцев, которым угрожали предлагаемые Республикой аграрные реформы. Он объявил, что «новое государство» обеспечит защиту традиционных ценностей и прав собственности. Оно не будет основано на «декадентском либерализме, в котором циркулирует яд марксизма и сепаратизма и который кишит масонами, евреями и иудействующими»[38].

Весной 1934 г. подаренная Примо де Риверой подписка на «Бюллетень» закончилась. На этот раз Франко, который к тому времени стал военным комендантом Балеарских островов, не колеблясь оплатил новую подписку сам. Из своего штаба на Майорке он по-французски писал 16 мая в Женеву:

В ответ от Международной лиги немедленно поступил пакет с брошюрами. 23 июня генерал отправил чек на 50 швейцарских франков для покрытия стоимости подписки на 1935 г.[39]

К этому времени Международная лига уже сотрудничала с Антикоминтерном доктора Геббельса. Организация умело выбирала и связывала между собой влиятельных людей, убежденных в необходимости подготовки к борьбе с коммунизмом, масонами и евреями. Подписчикам отправлялись сведения о предполагаемых планах готовящихся атак всех трех этих сил. На фоне этих сообщений многочисленные забастовки, проходившие в 1934 г., убедили Франко, что крупное коммунистическое наступление на Испанию уже началось[40]. Сходным образом его реакция на революционные выступления в Астурии в октябре того года показывала, насколько сильно его позиция определялась материалами, которые он получал из Женевы, а также номерами El Debate и трудами Тускетса. Позже он писал, что это восстание рабочих было «намеренно подготовлено агентами Москвы». Все это было частью заговора республиканцев (т. е. масонов), каталонских сепаратистов и социалистов. Использование слова «заговор» дает понять, что он был солидарен с теми, кто разоблачал предполагаемый иудео-масонско-большевистский заговор. Франко считал, что при содействии социалистов «масоны планировали захватить власть, используя рабочих в качестве пушечного мяса». Эти деятели, как он утверждал, «полагали, что смогут установить диктатуру, руководствуясь техническими инструкциями, полученными от коммунистов»[41].

В феврале 1935 г. коалиционное правительство СЭДА и Радикальной партии (Partido Radical) назначило Франко главнокомандующим испанскими вооруженными силами в Марокко. 18 марта 1935 г., вскоре после прибытия туда, он написал в Женеву, на этот раз на испанском языке, об изменении своего места службы, чтобы не пропустить ни одного выпуска. 5 июня он написал еще раз, чтобы подтвердить свой новый адрес[42]. Вскоре после этого он был отозван в европейскую часть Испании, чтобы возглавить Генеральный штаб. Резолюция Коминтерна с одобрением стратегии «народных фронтов», принятая на его VII конгрессе 2 августа 1935 г., уже в ноябре, как раз когда такие народные фронты формировались во Франции и Испании, была использована Международной лигой для убеждения своих сторонников, включая и Франко, в том, что Москва планирует революцию в этих странах[43]. В бумагах Франко сохранился испанский текст подробного отчета о VII конгрессе, направленного ему из Женевы[44]. В разговоре с Джорджем Хиллсом Франко вспоминал, как на него повлиял этот документ:

Отчаянные усилия Франко по организации военного переворота после выборов в феврале 1936 г. можно объяснить только его верой в апокалиптические предсказания Международной лиги о неизбежном коммунистическом перевороте. В этом смысле они косвенно свидетельствуют, что он был готов верить всему, что сообщалось из Женевы[46].

Интенсивная и ожесточенная кампания СЭДА на «народнофронтовских» выборах февраля 1936 г. не уступала в воинственности кампаниям монархистов и карлистов, которые были объявлены врагами Республики. Центральным пунктом пропаганды СЭДА было то, что иудаизм, марксизм и масонство были врагами, которых нужно победить. Соответственно, El Debate изображала выборы смертельной битвой между Испанией и анти-Испанией, между цивилизацией и варварством. Молодежное крыло партии, которое играло лидирующую роль в кампании СЭДА, пошло еще дальше и заявило, что битва идет между Хиль-Роблесом и треугольником (символом масонства), серпом и одинокой звездой (имеется в виду звезда Давида)[47].

Печатавшая El Debate компания Editorial Católica также издавала чрезвычайно популярный и яростно антисемитский и антимасонский журнал Gracia y Justicia. Финансируемый членами СЭДА и грубо сатирический, журнал Gracia y Justicia редактировался Мануэлем Дельгадо Баррето, близким соратником генерала Примо де Риверы. Тираж в 200 000 экземпляров делал его самым влиятельным еженедельником крайне правых[48]. Статья в номере от 7 декабря 1935 г. была озаглавлена «Масоны, евреи, марксисты и другие насекомые». В ней выражалось сожаление, что «у нас существует масса евреев, масонов и товарищей, которые хотят уничтожить Испанию», а заканчивалась она угрозой, что вскоре их всех взорвут. Другие номера призывали к изгнанию евреев из Испании. В рождественском выпуске 1935 г. предлагалось, чтобы в вертепах в качестве верблюдов трех королей изображались масонство, иудаизм и марксизм[49].

Еще более яростно антисемитской была газета Informaciones, ежедневный тираж которой составлял примерно 50 000 экземпляров. Она принадлежала миллионеру Хуану Марчу, который связал свою судьбу с военными заговорщиками. Он гарантировал финансовое будущее лидеров переворота в случае его провала и в конечном итоге профинансировал значительную часть их военных усилий. Редактором Informaciones, которая получала субсидии от посольства Германии, был другой сторонник «Испанского действия», Хуан Пухоль, приятель Хуана Марча. Он был депутатом от партии СЭДА, с 1933 по 1935 г. представляя в парламенте Мадрид, и написал за это время антисемитский роман[50]. Во время избирательной кампании в феврале 1936 г. Informaciones заявляла, что «эмигранты из числа немецких евреев сделали Испанию международным центром бойкота гитлеровской Германии, которая спасает Европу от азиатских орд большевиков»[51].

Антисемитизм изобиловал и в листовках, тайно распространяемых Испанским военным союзом (Unión Militar Española) – организацией, находившейся в центре подготовки к перевороту. Это связано с тем, что многие из них были составлены Маурисио Карлавильей. В середине июля 1936 г. в экстренных прокламациях Военного союза утверждалось, что Испания «скована республиканским правительством предателей, получающих плату от масонства и иудаизма». Программа Военного союза на случай переворота включала «изгнание из Испании евреев и масонов, роспуск политических партий и профсоюзов»[52].

Сговор между антисемитской прессой и военными заговорщиками был очевиден. За несколько дней до переворота газета АВС сообщала населению Севильи:

Неслучайно ярый антисемит Хуан Пухоль в августе 1936 г. был назначен мятежниками главой Управления прессы и пропаганды (Oficina de Prensa y Propaganda) и смог дать волю своей лютой ненависти к евреям[54]. Его взгляды хорошо отражает написанная им в декабре 1936 г. статья, в которой он писал, что левые добровольцы со всего мира, которые присоединились к Интернациональным бригадам – «блохастым ордам трущобной Европы», – контролировались «секретным израильским комитетом, который управляет евреями мира». Этот комитет, продолжал Пухоль, «как никогда полон решимости господствовать над всей планетой, так что Испания находится в состоянии войны с мировым еврейством, которое уже контролирует Россию и теперь хочет захватить нашу страну». К числу евреев, которых он осуждал, относилась и Маргарита Нелькен:

Подобные обороты, как и приведенные выше цитаты из Acción Española, опровергают часто повторяемое утверждение франкистов, что испанский антисемитизм был не расистским, а исключительно религиозным. По иронии судьбы те, кто ссылается в поддержку этого утверждения на Инквизицию, забывают, что после изгнания евреев в 1492 г. были приняты Статуты чистоты крови (estatutos de limpieza de sangre), призванные помешать лицам еврейского происхождения занимать высокие должности[56]. Когда Пухоль стал главным пропагандистом мятежников, он писал в основанном им еженедельнике Domingo, что гражданская война в Испании обернулась «священной войной» для евреев, которые снаряжали Интернациональные бригады «ради разграбления Испании»[57].

Несмотря на неприкрытый антисемитизм подконтрольной Пухолю прессы, власти беспокоились о возможной реакции за рубежом. В феврале 1937 г. один из его подчиненных, Лауреано де Армас, писал из штаб-квартиры Франко редактору The Jewish Chronicle в Лондон:

Автор этого простодушного послания умудрился не заметить, что мятежники повсюду трубили о связи иудаизма и большевизма, и невольно дал понять, что только недостаточное число евреев не давало им проводить более антисемитскую политику. Вопреки утверждениям де Армаса, что в новом государстве Франко не было антисемитизма, на плакатах фалангистов копировались злобные антиеврейские карикатуры, взятые из непристойного нацистского еженедельника Der Stürmer[59]. В ответ редакция The Jewish Chronicle указала на яростную антиеврейскую пропаганду в радиообращениях генерала Кейпо де Льяно и в прессе контролируемой мятежниками зоны. Газета интересовалась у Лауреано де Армаса, как такие непрекращающиеся заявления соотносятся с утверждением, что в Испании Франко нет антисемитизма. В ответе также упоминалось, что в СМИ мятежников выражается восхищение Der Stürmer[60].

Антисемитизм стал залогом союза между военными мятежниками и католической церковью. 28 сентября 1936 г. это было подчеркнуто в обращении кардинала Исидро Гомы, архиепископа Толедо и примаса всей Испании, к защитникам недавно избавленного от осады Алькасара. Он описывал войну как «столкновение цивилизации с варварством, Христа с адом» и обличал «ублюдочную душу сынов Москвы». По его словам, бедствия Испании начались с того дня, когда испанская кровь смешалась с кровью «евреев и масонов, которые отравляли душу нации абсурдными доктринами, татарскими и монгольскими сказками, превращенными в политическую и социальную систему в тайных обществах, контролируемых семитским Интернационалом»[61]. Три года спустя на другой церемонии в честь освобождения Алькасара сам Франко высказался в Толедо в похожих выражениях, заявив, что преступления «красных орд» были вдохновлены «безграничной жестокостью проклятой расы»[62].

Учитывая восхищение Франко трудами Тускетса, нет ничего удивительного в том, что, когда в сентябре 1936 г. каталонский пропагандист добрался до базы повстанцев в Бургосе, он был немедленно принят на службу. Это заложило основу для тесных отношений между Тускетсом и Франко во время гражданской войны[63]. Излишне говорить, что они разжигали предубеждения друг друга в отношении евреев и масонов. Тускетс также служил посредником между Франко и кардиналом Гомой. 10 мая 1937 г. Франко попросил Гому убедить Ватикан осудить басков за то, что они встали на сторону Республики. Он горько жаловался Гоме на то, что, по его словам, было проявлениями враждебности по отношению к восставшим военным со стороны международной католической прессы, особенно в Великобритании, Франции и Бельгии. Недостаточная поддержка со стороны высших церковных властей в некоторых странах также вызывала его осуждение. В своем сообщении в Рим об этой беседе Гома писал: «Генерал приписывал это явление традиционной недоброжелательности к Испании, страху перед диктатурами, влиянию иудаизма и масонства и особенно коррумпированности некоторых владельцев и редакторов газет, которые – это доказанный факт – принимали крупные суммы за ведение кампании ненависти»[64]. То, что этот вопрос оставался для Франко крайне болезненным, проявилось 25 июля 1937 г. во время церемонии подношения святому Иакову в соборе Сантьяго-де-Компостела. Речь Франко была зачитана генералом Фиделем Давилой. Он благодарил святого покровителя Испании за то, что тот указал стране путь к восстановлению традиционного единства, которое «было разрушено заговорами тайных революционных сил, скрывавшихся за атеистическим секуляризмом и иудействующим масонством»[65].

Среди сторонников идеи иудео-масонско-большевистского заговора, которым Франко уделял особое внимание, был и Хосе Мария Пеман. Как мы еще увидим, с октября 1936 г. Пеман возглавлял Комиссию по культуре и образованию, которая фактически выполняла функцию министерства образования в импровизированном правительстве, образованном в октябре 1936 г. Задачей Пемана было очистить учительскую корпорацию от евреев, масонов и коммунистов. Еще более ярым сторонником идеи заговора был заместитель Пемана, доктор Энрике Суньер Ордоньес. Когда в июле 1937 г. Пеман решил посвятить себя пропагандистским поездкам по стране, Франко назначил Суньера Ордоньеса его преемником на посту главы комиссии. Суньер выполнял свою миссию с таким рвением, что позже Франко доверил ему один из важнейших репрессивных органов, Национальный трибунал политической ответственности (Tribunal Nacional de Responsabilidades Políticas).

Суньер Ордоньес сделал себе имя как профессор педиатрии в Мадридском университете. Во время диктатуры Примо де Риверы он занимал высокий пост в Министерстве образования. Незадолго до установления Республики он нажил много врагов среди левых. Жесткая реакция Гражданской гвардии на студенческие демонстрации в поддержку амнистии политзаключенных 25 марта 1931 г. привела к гибели одного студента и одного гвардейца, а также к тяжелым ранениям 16 человек. Возмущенный Суньер дал выход тому, что он назвал своей «святой яростью», в язвительной статье, опубликованной в El Debate 27 марта. Статья называлась «Революционный уход за детьми» (La Puericultura de la Revolución), и в ней утверждалось, что пули, попавшие в окна детского отделения университетской больницы, были выпущены из оружия студентов. Это вызвало бурную реакцию в академическом сообществе медицинского факультета, и Суньер был отстранен от должности. Его ненависть к Республике заставила его стать активным членом группы «Испанского действия»[66].

Вскоре после того, как в 1937 г. он стал заместителем Пемана, Суньер опубликовал статью с осуждением учителей и интеллектуалов, которых он считал ответственными за кровопролитие во время войны. Его объяснение сводилось к тому, что генерал Мигель Примо де Ривера был слишком терпим к оппозиции:

Суньер различал два типа крови. Со стороны республиканцев имелась кровь «преднамеренных преступников, исполнителей кровавых жертвоприношений, от которых мы все страдаем, подлых скотов с худшими, чем у диких зверей, инстинктами». Со стороны военных мятежников кровь текла «из груди благородных испанских солдат и ополченцев, благородной молодежи, полной самоотверженности и героизма столь огромного, что их раны возвышают их до полубогов из греческих мифов». Затем, в оправдание того, что он и Пеман делали в Комиссии по культуре, Суньер задавался вопросом:

Суньер, разделявший идеи Пемана, осуждал всех политиков-республиканцев как «ужасных, поистине сатанинских людей»:

Целью войны, писал Суньер, было «укрепление расы, для которого необходимо добиться полного искоренения наших врагов, тех передовых интеллектуалов, которые привели к катастрофе»[70]. Как заместитель Пемана, он мог теперь беспрепятственно мстить тем, кто, как он полагал, некогда преследовали и травили его. Суньер стремился устранить всех интеллектуалов, внесших вклад в либеральную культуру Республики, и отправлял множество доносов в Службу военной информации (Servicio de Información Militar, SIM) – орган безопасности мятежников. Эти доносы касались и таких консервативных деятелей, как выдающийся медиевист и филолог Рамон Менендес Пидаль[71].

Среди членов «Испанского действия», в одном ряду с Франко, Пеманом, Энрике Суньером и другими антисемитами, значился и выдающийся психиатр доктор Антонио Вальехо-Нагера. Вальехо разделял их идеи; во время гражданской войны, когда он возглавлял военно-психиатрическую службу Франко, он получил возможность применить эти идеи на практике. Он был одержим мечтой о расовой чистоте. В книге, опубликованной в 1934 г., он выступал за кастрацию психопатов[72]. Вальехо получил официальное разрешение на воплощение своих теорий благодаря личным контактам как с Франко (его жена была близкой подругой жены Франко, Кармен Поло), так и с высокопоставленными деятелями Фаланги[73]. Свои отношения с Франко он укреплял подхалимством. В его книгу о психопатологии войны вошла работа о связях между марксизмом и умственной неполноценностью, снабженная посвящением Франко «в знак уважения и восхищения непобедимому имперскому каудильо». Вальехо видел свою миссию в «высоком труде по очищению нашей расы». Он взял за образец Инквизицию, потому что, как и Франко, верил, что в прошлом она защитила Испанию от вредоносных доктрин. Исходя из того, что «расистский дух всегда присутствовал в Испании, как показывает работа Инквизиции по очищению крови, направленная против мавров и евреев», Вальехо выступал за «модернизированную Инквизицию с другими акцентами, целями, средствами и организационной структурой, но тем не менее Инквизицию»[74].

В августе 1938 г. Франко одобрил выделение Вальехо-Нагере средств, необходимых для создания Лаборатории психологических исследований, где тот намеревался показать патологическую природу левых идей. Вальехо поставил перед собой задачу выявить факторы окружающей среды, способствующие распространению «красного гена», и связь между марксизмом и умственной отсталостью, проводя психологические эксперименты на беззащитных заключенных-республиканцах, физически истощенных и морально измученных. Исследовательская группа состояла из двух врачей, криминолога и двух немецких научных консультантов. Подопытными стали пленные интербригадовцы, содержавшиеся в монастыре Сан-Педро-де-Карденья, и 50 заключенных женщин-республиканок из тюрьмы в Малаге, 30 из которых были приговорены к смертной казни. Вальехо считал женщин существами по определению неполноценными, а следовательно, склонными к преступным марксистским наклонностям; он объяснял «революционную преступность женщин» животной природой женской психики и «ярко выраженной садистской натурой», пробуждавшейся, когда политические обстоятельства позволяли женщинам «удовлетворять свои скрытые сексуальные аппетиты»[75]. Основной посыл Вальехо сводился к тому, что «красный ген» загрязнил чистую испанскую расу из-за еврейских примесей. Эта работа «подтвердила уже сложившиеся у высшего военного командования предрассудки, основанные на трудах Тускетса, Карлавильи и Пемана, обеспечив «научные» аргументы для обоснования их взглядов на своих противников как биологически неполноценных нелюдей. В награду за свой труд Вальехо был повышен в звании до полковника[76].

Ближайшие соратники Франко – его свояк и позднее министр внутренних и иностранных дел Рамон Серрано Суньер, а также его давний приятель Луис Карреро Бланко – верили в подлинность «Протоколов сионских мудрецов». 19 июня 1938 г., в первую годовщину падения Бильбао, Серрано Суньер, который в то время был министром внутренних дел, произнес речь с пространным обличением французских католиков, таких как Франсуа Мориак и Жак Маритен, которые утверждали, что в деле франкистов нет ничего священного. Значительная часть аудитории, скорее всего, мало что поняла в этом пассаже. Оскорбления Серрано Суньера были в первую очередь направлены против либерального католического философа Жака Маритена, который емко выразил свое отношение таким образом: «Пусть они убивают во имя общественного порядка или нации, хотя это и ужасно, но они не должны убивать во имя Христа – Царя Вселенной, ибо он не военачальник, а царь благодати и милосердия, который умер за всех людей и чье царство не от мира сего»[77]. Еще большее возмущение у правоверных франкистов вызывали высказывания Маритена о Франко и войне в Стране Басков. Маритен писал: «Если в Испании кто-то и работал на благо международного коммунизма, то это, без сомнения, сеньор Ларго Кабальеро, который этого хотел, но также и генерал Франко, который хотел противоположного». Франсиско Ларго Кабальеро был лидером Испанской социалистической рабочей партии (Partido Socialista Obrero Español, ИСРП) и в то время главой республиканского правительства. Серрано Суньера особенно раздражало сочувствие Маритена католическому населению Страны Басков – «истекающей кровью жертве» развязанной мятежниками гражданской войны[78].

Серрано назвал Маритена «евреем-выкрестом, который позорит себя, распространяя на все четыре стороны ложь о том, что Франко – убийца, и выглядит полнейшим идиотом, заявляя о легитимности барселонского правительства». На все лады обыгрывая тот факт, что Маритен был протестантом, принявшим католичество, и при этом еще и женатым на еврейке, Серрано нападал на него, словно тот был евреем:

Газета ABC в редакционной статье восторженно откликнулась на эту речь, атаковавшую «ту гнусную кампанию, которую развязали определенные элементы во Франции, во многих случаях позорящие свой католицизм и рясы, которые они носят, такие как Маритен – еврей, притворяющийся католиком. Они всего лишь агенты лож, ловко внедренные в определенные круги»[80]. За этим последовал целый поток антисемитских нападок на Маритена во всей прессе, контролируемой мятежниками зоны. Атака Серрано Суньера на Маритена была поддержана и Хуаном Тускетсом[81].

Франко был озабочен в первую очередь военными вопросами, тогда как политические являлись прерогативой Серрано Суньера. Он был министром внутренних дел и фактическим лидером Фаланги, поскольку занимал должность заместителя руководителя Политической хунты (Junta Política), символическим главой которой являлся Франко; таким образом, он полностью контролировал пропагандистский аппарат режима. Его влияние проявлялось в том, с каким энтузиазмом жестко управляемая мятежниками пресса писала об антисемитских мерах Третьего рейха и фашистской Италии. В конце января 1938 г. в газете El Ideal Gallego вышла статья под заголовком «В похвалу нацизму», где говорилось: «За пять лет Германия освободилась от своих самых страшных врагов – марксизма и иудаизма. За пять лет Германия заново покорила высочайшую вершину прогресса и величия»[82].

Хосе Пемартин, как и его двоюродный брат Хосе Мария Пеман и его близкий друг Эухенио Вегас Латапие, был энергичным сторонником диктатуры Примо де Риверы и активным членом «Испанского действия». В феврале 1938 г. Педро Сайнс Родригес, незадолго до этого ставший министром образования, назначил его начальником Национальной службы университетского и среднего образования. Вскоре после этого он опубликовал под заголовком «Что есть "новое"» (Qué es «lo nuevo») детальную программу для будущего франкистского государства, которая представляла собой любопытную смесь идей «Испанского действия» и Фаланги. Ближе к концу своей книги Пемартин признается:

Как писал в то время Герберт Саутворт, эту книгу «следует считать официальным и авторитетным источником не только из-за видного положения автора в бургосской системе, но и потому, что на территории, контролируемой мятежниками, не печатается ни одной книги, которая не отражает официального мнения»[84]. В 1970 г. эта книга все еще продавалась в Мадриде, и я обнаружил несколько ее экземпляров на полках книжного магазина La Casa del Libro. Само собой разумеется, что на момент публикации при освещении событий в нацистской Германии ничего не говорилось об усилении преследований евреев[85].

В Испании Франко огульные заявления против евреев, обозначаемых собирательными существительными типа «Израиль», «синедрион» или, скажем, «раввинат», сопровождались отсылками к стереотипам, связанным с их внешним обликом, – примером тут могут служить труды Пухоля, Пемана и других. Утверждение, что мятежники различают религиозную и расовую/этническую принадлежность евреев, было чистой софистикой. Конечно, антисемитизм в Испании проявлялся иначе, чем в Германии и большинстве стран континентальной Европы. В сравнительно небольших географических пределах Испании были убиты десятки тысяч либералов и левых, но это меньше, чем число жертв Третьего рейха, и лишь немногие из них были евреями. Тем не менее эти убийства оправдывались тем, что покойные были марионетками иудео-масонско-большевистского заговора. На тех испанских территориях, где существовали еврейские общины, например в Испанском Марокко, имели место явные антисемитские репрессии. Эти репрессии были особенно жестокими в отношении евреев, поддерживавших Республику. 22 из 100 евреев, нашедших убежище в Танжере, были расстреляны. В Сеуте были казнены 30 из 300 евреев города. В Мелилье, где проживало гораздо больше евреев, около 11 были осуждены военным трибуналом и казнены. У некоторых евреев на голове выбривали крест, а многих отправляли в трудовые лагеря. Евреи испанского протектората в Марокко подвергались чудовищному финансовому вымогательству. Кроме того, поскольку мятежники нуждались в арабских наемниках, местное население целенаправленно подвергалось антисемитской пропаганде, в том числе и силами влиятельного марокканского отделения Зарубежной организации НСДАП, которая играла важную роль в организации поддержки Франко со стороны Германии[86].

Во время гражданской войны подспудный антисемитизм прессы, связанной с «Народным действием», становился все более открытым. За первые три месяца 1937 г. печатный орган сеговийского отделения этой организации La Ciudad y los Campos опубликовал семь больших статей об «Иудейском звере» (La Bestia Judia). «Гибель великих наций» была делом рук евреев, с которыми нужно бороться «не на жизнь, а на смерть»; гражданская война – крестовый поход XX в., реконкиста Испании, реализация ее имперской миссии и очищающий апокалипсис[87].

Это оставалось неизменной темой вплоть до конца войны. Триумфальная речь Франко на грандиозном параде победы в Мадриде 19 мая 1939 г. стала еще более явным доказательством того, что его взгляды совпадают со взглядами Тускетса, Карлавильи, Пемана, Энрике Суньера и других сторонников «Испанского действия». Отмечая свою победу, Франко оправдывал прошлые, текущие и будущие репрессии, умудрившись связать их с вечной борьбой против евреев. Он заявил:

На самом деле целью мятежников было сохранение привилегий, но образы расового и религиозного врага всегда были под рукой, чтобы ее замаскировать.

Этот мотив в триумфальной речи Франко получил развитие в бесконечных церемониях, посвященных победе. Одна из самых масштабных состоялась 18 июля 1939 г. на холме Серро-де-лос-Анхелес в Хетафе, к югу от Мадрида. Это был впечатляющий обряд искупительной жертвы (desagravio) Иисусу Христу за святотатственный проступок республиканцев. 28 июля 1936 г. отряд республиканских ополченцев символически расстрелял тут статую, венчавшую монумент Святейшему Сердцу Иисуса. Теперь, когда война закончилась, эта церемония ознаменовала начало строительных работ по восстановлению памятника. Помимо частных автомобилей и переполненных автобусов и поездов, чтобы доставить людей из центра Мадрида к Серро-де-лос-Анхелес, было задействовано более 100 грузовиков. Десятки босых паломников отправились послушать проповедь епископа Алькалы и Мадрида Леопольдо Эйхо Гарая, прибывшего в сопровождении подразделений армии и Фаланги. В своей страстной проповеди перед собравшимися он назвал побежденных «сатанинским духом зла» и «современными иудеями»[89].

Эти послевоенные события, казалось, подтверждали точку зрения Хорхе Вильярина, автора упомянутой в самом начале этой главы книги, что конфликт был «войной против большевистского иудаизма». Однако усилия мятежников были направлены против Второй Республики, ее социальных и образовательных реформ и ее сторонников, среди которых евреи и большевики составляли незначительное меньшинство. Само собой разумеется, что неурядицы, связанные с региональными восстаниями анархистов в 1932 и 1933 гг. и всеобщей революционной забастовкой в Астурии в октябре 1934-го, отчасти оправдывали планы военных заговорщиков и их гражданских покровителей. Но эти события тоже не имели никакого отношения к евреям, масонам или большевикам. В целом, однако, целью военного переворота и последовавшей за ним войны была защита привилегий частных собственников, католической церкви и военных. Тем не менее эти всеохватные задачи маскировались с помощью одновременно способствовавшей их выполнению антисемитской риторики, которая являлась разом и средством успокоения совести, и религиозным оправданием.

Накануне гражданской войны обличения иудео-масонского-большевистского заговора, существовавшего только в воображении обличителей, буквально наводняли правую прессу. Многие авторы и их читатели воспринимали антисемитские фантазии «Протоколов сионских мудрецов» как чистую правду. В этом отношении заявления фашиста Онесимо Редондо мало чем отличались от мнения профессора Мадридского университета педиатра Энрике Суньера, редактора газеты Франсиско де Луиса, священника Хуана Тускетса и бывшего подчиненного генерала Молы полицейского Хулиана Маурисио Карлавильи дель Баррио. Однако Карлавилья существенно превзошел других «теоретиков» по накалу своей ненависти к евреям и масонам (которых он презрительно именовал «псевдоиудеями», judíos ersatz), по совокупному тиражу своих книг, по степени личной коррумпированности и по числу преступлений, совершенных им в частной и профессиональной жизни[90].

Он родился 13 февраля 1896 г. в бедной семье в маленькой деревне Вальпараисо-де-Арриба в провинции Куэнка, что в Кастилии-Ла-Манча. Его отец, Мануэль Карлавилья, был крестьянином, а мать, Хулиана дель Баррио Мартинес, – деревенской учительницей. У него было четыре брата и две сестры. В молодости Карлавилья работал батраком, сборщиком оливок и пастухом, а также учился на курсах школьных учителей[91]. В возрасте 21 года он был призван в армию и три года проходил срочную службу в Марокко, «потому что не смог откупиться». Еще в конце октября 1920 г., ожидая в Мелилье своей назначенной на 31 декабря демобилизации, он успешно подал заявление на сдачу приемного испытания в полицию. Он решил стать полицейским, потому что регистрационный взнос был невелик, а экзамен несложен. Позднее он писал: «Я стал полицейским исключительно потому, что это стоило 150 песо, а учить билеты нужно было всего 45 дней»[92]. Важнее понять, каким образом этот плохо образованный человек из сельской местности смог стать одним из самых известных и успешных пропагандистов теории о левом заговоре. Ключевым моментом здесь является его ранний опыт работы в полиции.

После примерно восьми недель учебы он сдал экзамены и поступил на службу в полицию. 24 июня 1921 г. в возрасте 25 лет он был направлен в Валенсию в качестве агента безопасности второго класса, что было второй снизу ступенью карьерной лестницы. Всего 11 месяцев спустя, после жалобы гражданского губернатора Валенсии генеральному директору безопасности на то, что поведение Карлавильи дискредитирует полицию, его перевели в Сарагосу[93]. Именно в Сарагосе он оказался подчиненным инспектора полиции Сантьяго Мартина Багенаса, который стал его наставником и другом. Тридцативосьмилетний Мартин Багенас занимал довольно высокую должность, на пять ступеней выше Карлавильи[94]. Этот опыт совместной работы в Сарагосе положил начало их общей ненависти к левым и сотрудничеству на протяжении следующих полутора десятилетий. Они принимали участие в жестокой кампании против экстремистов, действовавших в столице Арагона. Репрессии против каталонских анархистов, развязанные генералом Севериано Мартинесом Анидо, включали массовые аресты и операцию устрашения, в ходе которой были убиты ключевые фигуры движения, в том числе Франсеск Лайрет, Сальвадор Сеги и Франсеск Комес. В ответ на это в конце 1922 г. Буэнавентура Дуррути, Рикардо Санс, Франсиско Аскасо и Аурелио Фернандес создали группу «Солидарность» (Los Solidarios). 4 июня следующего года члены «Солидарности» убили крайне непопулярного и истово реакционного кардинала Сарагосы Хуана Сольдевилью Ромеро. В анархистских кругах считалось, что Сольдевилья финансировал боевиков из штрейкбрехерской группы «Свободные профсоюзы» (Sindicatos Libres) и помог организовать убийство Сальвадора Сеги. Это был первый шаг членов «Солидарности» к созданию революционной организации Федерации анархистов Иберии (Federación Anarquista Ibérica, FAI, или ФАИ). Чтобы финансировать ее работу, они предприняли серию дерзких ограблений[95]. В Сарагосе Карлавилье поступали вполне реальные угрозы убийства, которые, судя по всему, исходили от «анархо-синдикалистских элементов». Как говорилось в еще одном полицейском отчете, эти угрозы были результатом его вклада в борьбу с анархистами. Из соображений безопасности в марте 1923 г. его спешно перевели сначала в Сеговию, а затем в Бильбао[96].

В Бильбао его враждебность к левым усилилась[97]. По его собственным воспоминаниям, там он увидел примерно то же, что и в Сарагосе. Он продолжил свою борьбу с подрывной деятельностью левых, хотя теперь эта борьба велась против коммунистов, а не анархистов. Карлавилья утверждал, что 23 сентября 1923 г. смог предотвратить покушение на жизнь Индалесио Прието. Группа коммунистов во главе с Оскаром Пересом Солисом планировала взорвать редакцию газеты Прието El Liberal, когда он там находился. К счастью, Карлавилья как раз проезжал мимо в трамвае, заметил потенциальных убийц перед зданием и предупредил Гражданскую гвардию. Забыв или не зная, кто его предполагаемый спаситель, Прието не признавал этого факта, за что Карлавилья затаил на него обиду на всю жизнь[98]. В октябре 1923 г. Карлавилья подал прошение о переводе в Мадрид, в подразделение под командованием Мартина Багенаса. В декабре 1924-го руководство полиции специально отметило роль этого подразделения в борьбе с анархистами и коммунистами[99]. На каком-то этапе этой череды переводов он был понижен в чине до агента безопасности третьего класса. Причины неизвестны, но это почти наверняка было связано с его склонностью к мздоимству и жестокому обращению с заключенными. В ноябре 1925 г. он принял назначение в Марокко, где жалование было выше. Там он познакомился с влиятельными военными, что сослужило ему хорошую службу в дальнейшем[100].

Во время пребывания в Северной Африке он все еще находился под следствием за свою деятельность в Бильбао. До завершения расследования начальник регионального управления полиции, в котором он работал в Марокко, потребовал, чтобы он был освобожден от должности в полицейском участке в Алькасарквивире (ныне Ксар-эль-Кебир) за то, что не выполнял свои обязанности с должной самоотдачей и уважением к правилам. В отчете говорилось, что его поведение было не только предосудительно, но и наказуемо. К числу злоупотреблений и нарушений, в которых его обвиняли, относились присвоение полученных в виде штрафов средств, сутенерство и обеспечение безопасности проституток за деньги. Его деятельность была настолько скандальной, что о ней с осуждением писали в местной прессе. Он был уволен с должности в Алькасарквивире и вернулся в Испанию, где оказался фактически безработным.

Он заявил о желании вернуться на службу, но, учитывая тяжесть его проступков, он считался утратившим право на работу в полиции, и ему пришлось подать прошение о восстановлении в должности. Генеральный директор безопасности генерал Педро Басан Эстебан запросил материалы дела у верховного комиссара в Марокко. В число непосредственных подчиненных Басана входил и глава политической полиции, так называемого Отдела общественных расследований (Brigada de Investigación Social), Сантьяго Мартин Багенас, который в апреле 1927 г. был повышен в чине до инспектора второго класса[101]. В связи с этим у Карлавильи были все основания считать, что к нему отнесутся снисходительно. Более того, за него ходатайствовал маркиз де Магас, испанский посол в Ватикане, которого просил об этом дядя Карлавильи, Анхель дель Баррио Мартинес, каноник в соборе города Тарасоны в провинции Сарагоса[102]. В ответ на запрос о документальном подтверждении нарушений было указано, что никаких конкретных доказательств преступного поведения Карлавильи нет, но, поскольку его деятельностью заинтересовалась пресса, показалось разумным перевести его обратно в Испанию. Сам этот перевод было рекомендовано считать достаточным наказанием. В итоге в конце июня 1927 г. ему дали должность в Мадриде. По прибытии туда он подал прошение о выплате жалования за месяцы вынужденного перерыва в работе. Эта просьба была отклонена на том основании, что его увольнение было «взысканием за сомнительное поведение в полицейском управлении Алькасарквивира»[103].

После непродолжительного пребывания в Мадриде 1 января 1928 г. Карлавилья был переведен в мобильный отряд железнодорожной полиции[104]. Его группа, включавшая также Франсиско Орасио Иглесиаса Санчеса, с которым они часто работали вместе следующие несколько лет, добилась заметных успехов: отряд стал широко известен после поимки банды похитителей драгоценностей и разгрома группировки, специализировавшейся на подделке документов и отправке в Северную и Южную Америку тех, у кого были проблемы с законом[105]. Его работа в железнодорожной полиции усилила его растущую одержимость коммунизмом и масонством. Он был частью команды, которая арестовала консервативного политика Хосе Санчеса Герру, когда тот высадился в Валенсии в конце января 1929 г., чтобы возглавить неудавшийся переворот против диктатуры[106]. Позже он писал, что, расследуя это дело, пришел к выводу, что масонство, коммунизм и анархизм взяли Испанию в осаду.

Кроме того, от утверждал, что был глубоко озабочен отсутствием официальной реакции на эту якобы существовавшую угрозу. Осознав это, он затеял собственную тайную операцию по выявлению врагов:

На самом деле все эти события были попытками верхушки армии свергнуть коррумпированную военную диктатуру генерала Примо де Риверы. Пытаясь доказать обоснованность своей позиции, Карлавилья умудрился представить главу движения, глубоко консервативного монархиста Хосе Санчеса Герру, как человека, прибывшего в Валенсию «со всеми атрибутами профессионального революционера» и в окружении «вольных каменщиков, республиканцев и анархистов». Он утверждал, что плохо организованный заговор, целью которого было восстановление конституции 1876 г., финансировался международным – то есть в его понимании еврейским – капиталом и был направлен на насаждение коммунизма в Испании[107]:

Эта роль тайного агента, которую он, все еще будучи сотрудником железнодорожной полиции, выбрал для себя сам, привела его в различные левые группировки, где он впоследствии действовал как агент-провокатор. Это подразумевало как создание сети информаторов, так и личное участие в подпольных встречах под вымышленными именами. Он утверждал, что делал это по собственной инициативе, не ставя в известность своих старших офицеров. Однако к началу 1930 г. начальником железнодорожной полиции был не кто иной, как Сантьяго Мартин Багенас. Трудно представить, что он не знал об участии Карлавильи в организации и последующем срыве заговора с целью покушения на жизнь Альфонсо XIII и генерала Мигеля Примо де Риверы во время открытия Иберо-американской выставки в Севилье в мае 1929 г. и не одобрил заранее этот план[109]. Эта версия не подтверждается ничем, кроме бахвальства самого Карлавильи. Позднее Карлавилья на самом деле внедрился в ряды организаторов похищения (хотя и точно не убийства) Примо де Риверы. Эта операция была разработана противниками диктатуры, одним из которых был известный масон и член Социалистической партии Хуан Симеон Видарте.

Их вполне опереточный план заключался в том, чтобы накачать Примо снотворным и похитить его из постели одной из его любовниц. Его нейтрализация должна была стать для либеральных армейских офицеров сигналом к перевороту. Но в выбранную для этого ночь Примо у любовницы не оказалось. Вместо этого он отправил к ней посыльного с букетом цветов, чтобы сообщить, что их отношения закончились, потому что он собирается жениться. Если только Примо не имел привычки бросать всех своих любовниц под этим предлогом, план похищения, вероятно, датируется июнем 1928 г. Как раз в это время он разорвал помолвку с аристократкой Мерседес «Нини» Кастельянос. Новой возлюбленной Примо стала Инес Луна, бывшая пассия Гонсало де Агилеры. В своем полном домыслов отчете Карлавилья не приводит деталей плана похищения, как не пишет он и о том, что его собственное предложение убить Примо за значительную сумму денег было с ходу отклонено[110].

Лишь позже Карлавилья рассказал вышестоящим офицерам, чем он занимался в свободное время: «Когда прибыл генерал Мола, я решил, что больше не подвергаюсь риску со стороны руководства полиции, и рассказал ему о своей роли в высших кругах революционеров»[111]. На самом деле Карлавилья вряд ли просто представился генералу Моле, когда тот в начале 1930 г. стал генеральным директором безопасности; скорее всего, он был постепенно привлечен к работе в секретных службах Мартином Багенасом. Более того, 27 декабря 1930 г. инспектор первого класса Мартин Багенас был назначен главой Отдела общественных расследований Генеральной дирекции безопасности (Brigada de Investigación Social de la Dirección General de Seguridad)[112]. На этой должности он прославился своей жестокостью. К примеру, в 1930 г. он избил ногами по яичкам молодого коммуниста Энрике Кастро Дельгадо, в результате чего тот навсегда остался бесплодным[113].

Вскоре после повышения своего покровителя Карлавилья также ушел из железнодорожной полиции и 6 января 1930 г. официально начал работать в политической полиции. Он выступал как секретарь Мартина Багенаса при подготовке обвинительного заключения против лиц, участвовавших в неудавшемся республиканском восстании в Хаке[114]. Когда Мола узнал наконец о тайной деятельности Карлавильи, он с радостью задействовал его в качестве агента-провокатора. В своих мемуарах Мола дважды указал на этот факт. Сначала он упоминает «книгу El comunismo en España ["Коммунизм в Испании"] Маурисио Карла – псевдоним, скрывающий имена двух людей, которых я хорошо знаю». Это может относиться только к Мартину Багенасу и Карлавилье. Можно предположить, что любые поручения, даваемые Молой Карлавилье, приходили через Мартина Багенаса. Ниже Мола описывает работу полицейского агента, имени которого не называет; этот агент был замешан в заговоре, готовившем убийство короля. Позднее Карлавилья хвастался, что речь тут шла именно о его роли в срыве покушения на Альфонсо XIII[115].

Одной из задач Карлавильи была слежка за республиканской оппозицией. Его предубеждения ярко видны в заявлении, что благодаря его работе в полиции появились доказательства гомосексуальности Мануэля Асаньи:

В конце 1930 г. Мола поручил Карлавилье более сложную задачу. Она заключалась в составлении досье о предполагаемой деятельности Коммунистической партии в Испании. То, что выдал Карлавилья, представляло собой дикую смесь фантазий и паранойи. Он утверждал, что Мола заказал этот документ для Международной лиги. Прочитав этот текст и одобрив его содержание, Мола переслал его в Женеву. Можно предположить, что сведения оттуда были включены в выпуски «Бюллетеня», которые рассылались подписчикам в Испании, в том числе и генералу Франко[117].

Это досье легло в основу первой книги Карлавильи «Коммунизм в Испании» (El comunismo en España). Он воспринял установление Второй Республики как катастрофу и подтверждение его пророчеств об иудео-масонско-большевистском заговоре. После смены режима были уволены два его обожаемых начальника, Мола и Мартин Багенас. Его самого перевели в один из полицейских участков Мадрида. Там он, видимо, проводил много времени за написанием книги, используя в качестве постоянного предлога плохое самочувствие. По его утверждению, чтобы сохранить свое имя в тайне в качестве необходимой меры предосторожности, при публикации он был вынужден использовать псевдоним Маурисио Карл. Поскольку в книге критиковались правительство и Республика, таким образом он, возможно, еще и защищал себя от санкций со стороны руководства полиции. Еще позднее он утверждал, что использование псевдонима было решением его издателя, привлеченного немецким звучанием имени Карл. На обложке автор был представлен как агент «международной секретной службы». Обе эти неправды явно были выдумкой самого Карлавильи, а все последующие попытки отпереться – мелкое вранье, типичное в его карьере. В предисловии к книге адвокат Луис Фернандо Сааведра Нуньес утверждал, что повстречал «Маурисио Карла, немца и профессионального туриста» в отеле в Ницце. Далее он «объяснял», что, поскольку «Карл» собирался отправиться с миссией в Маньчжурию, он оставил у него свою рукопись[118]. Книга получила множество положительных отзывов в испанской прессе, хотя некоторые рецензенты и усомнились в подлинности личности автора. В Mundo Gráfico журналист-расследователь Хосе Луис Барберан проницательно замечал: «Нет ни тени сомнения в том, что эта работа, опубликованная под иностранным именем Маурисио Карл, была написана высокопоставленным испанским полицейским, чье всеобъемлющее понимание серьезных социальных проблем показывает, что он наверняка потратил немало времени на их изучение». Барберан приходил к выводу, что эта книга настолько интересна, что «ее экземпляр необходимо иметь – и ежедневно сверяться с ним – всем сотрудникам полиции, от генерального директора безопасности до самого незначительного писаря». В ABC Альваро Алькала Гальяно высказывал примерно такие же подозрения, как и Барберан[119].

Автор еще одного отзыва отмечал, что в предисловии Карл описывался как «немец, который провел в нашей стране пять лет, работая тайным агентом Международной секретной службы по борьбе с коммунизмом», и высказывал сомнения в существовании такой организации. С другой стороны, поскольку исходное досье Карлавильи было направлено в штаб-квартиру Международной лиги, вполне вероятно, что он вообразил себя их агентом[120]. Другой рецензент, заинтригованный личностью скрывшегося под псевдонимом автора, писал: «Есть и те, кто думает, что он является доверенным лицом Сталина. Есть даже такие, кто уверен, что это сам Троцкий»[121]. Как и следовало ожидать, самые хвалебные отзывы о книге появились в правой прессе. В одном случае ее рекомендовали как книгу, которую нужно читать вместе с «Протоколами сионских мудрецов»[122]. В ноябре 1933 г. Барберан высказал мысль, что Маурисио Карл – это на самом деле Сантьяго Мартин Багенас, что вызвало у последнего изрядное раздражение, и он немедленно направил в редакцию ABC письмо с опровержением. Предположение Барберана вполне понятно. Если верить воспоминаниям Карлавильи, поскольку Мартин Багенас испытывал финансовые трудности, они с ним решили, что он может выдавать себя за автора книги. По этой версии, Мартину Багенасу удалось продать сотрудникам полиции несколько сотен экземпляров, за что он получал комиссионные в размере 40% от розничной цены[123].

Интересно, что в одном из обзоров была поставлена под сомнение правдивость сообщения Карлавильи о предотвращении им покушений на жизнь короля и генерала Примо де Риверы[124]. Утверждение, что это вымысел, вышло из-под пера отставного капитана артиллерии Хорхе Вигона Суэродиаса. Вигон был одним из самых известных и влиятельных участников монархических заговоров против Республики; вскоре он воспользуется услугами и Карлавильи, и его друга Мартина Багенаса.

Карлавилья позже утверждал, что, когда стало ясно, что монархия вот-вот рухнет, ему пришлось из страха перед репрессиями уничтожить все документы, подтверждающие его роль тайного агента[125]. Вскоре после установления Республики в наказание за деятельность, направленную против нового режима, Сантьяго Мартин Багенас был отправлен в принудительный отпуск с сохранением половины жалования; его обвиняли в халатности и некомпетентности во время беспорядков, связанных с поджогом церквей в Мадриде 11–13 мая 1931 г., а также в жестоком обращении с задержанными во время допросов. Фактически это было расплатой за ту роль, которую он играл при Моле, когда боролся с заговорами республиканцев против диктатуры[126]. По более поздним утверждениям Карлавильи, именно он устроил так, что Мартин Багенас начал работать на заговорщиков, готовивших мятеж, который в августе 1932 г. должен был возглавить генерал Санхурхо. Учитывая его обычную лживость, более вероятно, что дело обстояло наоборот, а он просто воспользовался тем, что Мартин Багенас, убитый в 1936 г., не имел возможности возразить. Они с Мартином Багенасом работали на пару, предоставляя людям Санхурхо информацию о подразделениях служб безопасности, которые следили за зревшим заговором. По словам монархиста Хуана Антонио Ансальдо, за эту работу Мартин Багенас получал существенную ежемесячную плату[127]. Однако когда в 1934 г. у власти оказалась правая коалиция радикалов и СЭДА, получивший пост премьер-министра Алехандро Леррус вернул Багенаса на службу, и тот начал быстро получать одну важную должность за другой. Сначала он возглавил охрану Лерруса, а 1 июня 1935 г. уже стал начальником полиции Мадрида, а также генеральным комиссаром по надзору. Месяц спустя он был направлен в Барселону на должность начальника тамошней полиции, а через три месяца стал главой службы общественного порядка в Каталонии. На, как оказалось, последнем заседании своего кабинета министров Леррус даже предложил назначить Мартина Багенаса генеральным директором безопасности. Назначение было одобрено президентом Нисето Алькала Саморой, но после падения правительства Лерруса не было реализовано. Мартин Багенас отплатил Леррусу за покровительство тем, что спас ему жизнь. 17 июля 1936 г. он предупредил его, что ночью начнется военный мятеж и что ему следует покинуть Мадрид. Леррус немедленно отправился в долгий путь в изгнание[128].

Карлавилья был сторонником конспирологических теорий и отстаивал позицию, что масоны, евреи, левые и гомосексуалы готовят заговор против Испании. Как уже говорилось, в период между 1932 и 1936 г., оба раза воспользовавшись псевдонимом Маурисио Карл, он написал несколько падких на сенсации бестселлеров[129]. В первом из них, уже упомянутом «Коммунизме в Испании», он описывал различные социалистические, анархистские и коммунистические группировки в рабочем движении; на его взгляд, все это были враги Испании, которые должны быть повержены. В своей второй и третьей книгах «Враг» (El enemigo) и «Убийцы Испании» (Asesinos de España) он утверждал, что план действий для леворадикальных убийц Испании разработан евреями. Они действуют через масонство, «их первую армию»; затем идут социалисты и коммунисты, «наемники Израиля, марксистская армия»; а уже затем – мировой капитализм. Величие Испании в XVI и XVII вв. было результатом изгнания евреев. Потеря империи произошла по вине евреев и масонов. Чтобы восстановить великую империю, потребуется повторение политики, проводимой немецким нацизмом и итальянским фашизмом. Карлавилья откровенно восхищался как Гитлером, так и Муссолини. Единственная надежда остановить разрушение христианской цивилизации и создание Израильской империи заключалась в победе над «сектантами масонского еврейства». Поскольку в Испании почти не было евреев, это означало их лакеев, масонов и левых[130]. Тем не менее он утверждал, что среди членов Испанской социалистической рабочей партии было много евреев, хотя назвать мог только Маргариту Нелькен. Его «доказательством» был ряд подходящих цитат из Mein Kampf[131] Гитлера. «Только знание масонства, раба иудаизма, дает ключ к пониманию истинных целей социализма», – писал он[132].

Карлавилья заявлял, что генерал Примо де Ривера, который умер естественной смертью (судя по всему, из-за неправильного лечения диабета), был отравлен евреем-масоном. Он утверждал, что масоны, покушавшиеся на жизнь Примо де Риверы, были подосланы каталонским финансистом Франсеском Камбо, «стопроцентным евреем». Камбо не был ни евреем, ни масоном. В 1934 г. Камбо безуспешно попытался привлечь его к суду за клевету. Карлавилья смог избежать судебного разбирательства, так как доказать его авторство не удалось[133]. Однако в начале сентября 1934 г. книга «Враг» была запрещена. Когда суд принял постановление об изъятии тиража, нераспроданными оставались всего четыре экземпляра. При этом даже после того, как Карлавилья убрал из своего текста оспоренные фрагменты, он не получил разрешения на второе издание. Это стало результатом, во-первых, успешного противодействия со стороны Камбо, а во-вторых, того, что Карлавилья оскорбил министра внутренних дел Рафаэля Салазара Алонсо, заявив, что тот «облучен» масонством. Салазар Алонсо действительно когда-то был активным масоном, но позднее сместился вправо. Карлавилья выразил протест против этого решения, заявив, что это масоны затыкают ему рот. Его письмо было опубликовано в ультраправых газетах[134].

Тем не менее в своей следующей книге, яростно антисемитской «Убийцы Испании. Марксизм. Анархизм. Масонство» (Asesinos de España. Marxismo. Anarquismo. Masonería), он писал о Камбо еще более возмутительные вещи. Книга была посвящена испанской армии в знак благодарности за подавление восстания октября 1934 г. в Астурии. За две недели до событий в Астурии Карлавилья был переведен в Генеральное управление безопасности (Dirección General de Seguridad)[135]. Однако после разгрома восстания шахтеров он был прикомандирован к штабу 44-летнего майора Гражданской гвардии Лисардо Доваля Браво и с энтузиазмом участвовал в последующих репрессиях, которыми руководил печально прославившийся своей жестокостью Доваль. Карлавилья проводил допросы заключенных. 15 ноября генеральный директор безопасности капитан Хосе Вальдивия Гарси-Боррон отправил одного из своих подчиненных, инспектора Рикардо Адровера, расследовать зверства Доваля. Карлавилья выдавил Адровера из Астурии, угрожая посадить его в тюрьму. Хотя главной задачей Карлавильи было, по-видимому, предотвращение расследования деятельности Доваля, ходили слухи, что он привез из Астурии в качестве трофеев уши и носы нескольких шахтеров[136].

В январе 1936 г. Карлавилья опубликовал сборник, в который вошли его первые три работы. Ситуацию усложняет тот факт, что он имел то же название, что и последняя из них, «Убийцы Испании», хотя там и имелись новые фрагменты и отсутствовали некоторые старые. Карлавилья утверждал, что 100 000 экземпляров, от гонорара за которые он отказался, были бесплатно розданы армейским офицерам[137]. Он забыл упомянуть, как были оплачены расходы на этот «щедрый» жест. Печать и распространение этого издания были частью четкого плана гражданских структур Испанского военного союза по подготовке почвы для предстоящего переворота[138]. Позже Карлавилья рассказывал, что полиция попыталась предотвратить распространение книги, но сумела конфисковать только 4000 экземпляров. На самом деле Карлавилью обвиняли в том, что он сам организовал изъятие коллегами по полиции большей части экземпляров, оплаченных его правыми покровителями, чтобы не снизились продажи его книг[139].

То, что Карлавилья был одержим финансовыми вопросами, видно по наглой приписке в конце «Убийц Испании»:

В октябре 1935 г., как раз когда вышла в свет эта книга, группа его поклонников из числа монархистов и фалангистов выразила желание организовать его чествование. Поскольку личность автора должна была остаться неизвестной, обычный в такой ситуации банкет был исключен. Вместо этого они предложили собрать по подписке средства на публикацию роскошного издания его первых трех книг по поразительно высокой цене в 50 песет (около 100 фунтов стерлингов по сегодняшнему курсу) или только «Убийц» по 25 песет. Деньги были собраны и, предположительно, переданы в дар Карлавилье, но эти издания так и не вышли. Объявление появилось в газете La Nación, принадлежавшей одному из инициаторов этого сбора, Мануэлю Дельгадо Баррето, – человеку крайне правых взглядов и другу Хосе Антонио Примо де Риверы. Возможно, из-за того, что пожертвования поступали медленно, такое же объявление неделю спустя разместили и в La Época вместе с яростно антисемитской статьей под заголовком «Израильские заповеди», где утверждалось, что подлинность «Протоколов сионских мудрецов» была доказана научно. Далее автор писал, что масоны являются основным орудием достижения планов евреев на мировое господство. Хотя текст подписан одной буквой «М», более чем вероятно, что его автором был сам Карлавилья[141].

Нападки на Камбо показывают всю степень антисемитизма Карлавильи:

Книга заканчивалась провокационным вызовом правым. Описывая евреев, левых и масонов как стервятников, кружащих над трупом Испании, Карлавилья писал:

Антимасонские тирады Маурисио Карлавильи широко цитировались в карлистской прессе, где их содержание не ставилось под сомнение[143].

В середине 1935 г. Карлавилья продемонстрировал, что за его язвительностью скрывается по-настоящему ядовитая злоба. В своей статье о роли полиции Альваро де Альборнос, занимавший пост министра юстиции Республики с 1931 по 1933 г., высказал кое-какие соображения относительно «Коммунизма» и «Врага»: «Подписанные псевдонимом Маурисио Карл, они во всей полноте показывают нам нравы прежней испанской полиции, хотя и сдобренные современной псевдокультурой, барочной и живописной». Отметив, что ненависть к масонству «заполонила страницы "Врага" яростью и ядом», Альборнос пришел к выводу, что «ни один из ведущих республиканцев не застрахован от этой мстительной ненависти». Он цитировал суждение Карла о Сантьяго Касаресе Кироге, бывшем министре внутренних дел: «Возможно, его судьбой должны стать пять пуль из маузера, которые превратят его в кровавый плевок на перекрестке». Альборнос предположил, что Маурисио Карл – нынешний глава полиции в Мадриде Сантьяго Мартин Багенас: «Страшно подумать, что тот, кто это написал, может иметь под своим командованием все испанские силы правопорядка». Разъяренный Карлавилья ответил ему в El Siglo Futuro, что Маурисио Карл – это не Мартин Багенас, как тот намекает. То же самое он повторил и в «Убийцах Испании», при этом случайно сболтнул лишнего, заявив, что если бы он действительно являлся высокопоставленным офицером полиции, то разгромил бы масонство, а сам Альборнос был бы уже мертв[144].

В феврале 1935 г. либеральная газета La Voz выступила с критикой написанной Сезаром Гонсалесом Руано биографии генерала Примо де Риверы, в которой утверждалось, что тот был убит масонами. Автор статьи журналист Руфино Бланко Фомбона назвал эти обвинения «диким преувеличением грошовых слухов»; Фомбона задавался вопросом, откуда у Гонсалеса Руано такие сведения и с чего бы какой-то масон захотел убить Примо де Риверу. «Источником» Гонсалеса Руано оказалась последняя на тот момент книга Маурисио Карла «Враг», в которой бездоказательно утверждалось, что Примо де Ривера был отравлен: «Вечером накануне своей смерти генерал ужинал с высокопоставленным масоном; более того, этот масон был евреем-сефардом». Абсурдные построения автора «Врага» сводились к тому, что этот заговор возник в результате деятельности некой таинственной «группы М» и с одобрения посла Испании во Франции, известного консерватора Хосе Марии Киньонеса де Леона[145]. Карлавилья ответил гневным письмом в La Época co смехотворными доказательствами своей версии: «Во-первых, я обвиняю масонов, потому что лично выслушал признание от виновного. Во-вторых, я обвиняю масонов, потому что видел в Париже в окружении Примо де Риверы еврея-масона, у которого были все возможности осуществить убийство». Даже если предположить – что крайне маловероятно, – что Карлавилья находился в Париже, когда Примо умер там 16 марта 1930 г., странно, что он не вмешался и не предотвратил отравление[146]. Сын диктатора Хосе Антонио, будущий основатель Фаланги, решительно отвергал версию Карлавильи[147].

27 сентября 1935 г. Карлавилья, который на тот момент по-прежнему был всего лишь офицером второго класса, был уволен из полиции из-за – как указано в его официальном послужном списке – «серьезных нарушений». Власти уже и раньше следили за ним, после того как весной того же года появились сведения, что он участвовал в подготовке покушения на нескольких ведущих республиканских политиков. Это расследование было прекращено, но продолжалось разбирательство об авторстве книг «Коммунизм в Испании» и «Враг». Оно было начато в связи с тем, что в книгах раскрывались профессиональные тайны, которые могли быть известны только сотрудникам полиции. Более того, подозрение пало именно на него, так как в «Коммунизме» было высказано требование повесить на площади Пуэрта-дель-Соль 12 политиков, в том числе Франсиско Ларго Кабальеро, Индалесио Прието и Хуана Симона Видарте. Карлавилья признавал, что ему известно имя автора, но отказался его назвать. Когда ему был предъявлен ряд обвинений, он не стал отрицать, что знает, кто такой Маурисио Карл. Видимо по его указанию, его секретарь Густаво Виллар де ла Рива объявил себя автором обеих книг, но это заявление не было воспринято всерьез. Карлавилья настаивал, что, раскрыв имя автора, он предоставит информацию тем, кто хочет убить честного человека за то, что тот разоблачает масонство, коммунизм и анархизм. Он был убежден, что те, кто расследовал это дело, сами были масонами, проникшими в государственные структуры. Он высказывал невероятно оскорбительные оценки в адрес ведущих политиков, в том числе министра внутренних дел Мануэля Портела Вальядареса и заместителя генерального директора безопасности Рамона Фернандеса Мато. Он публично утверждал (так же, как до этого в своей книге), что они хотят знать, кто такой Маурисио Карл, чтобы заказать его убийство. Все это, вкупе с многочисленными дисциплинарными нарушениями, сведения о которых были занесены в его личное дело, привело к его увольнению. Луис Фернандо Сааведра Нуньес был допрошен полицией. Несмотря на то что в предисловии к «Коммунизму в Испании» он утверждал, что встречался с Маурисио Карлом в Ницце, в полиции он заявил, что не знает его настоящего имени[148]. Мартин Багенас, разумеется, знал, кем был Маурисио Карл. Однако он либо не смог помочь Карлавилье из Каталонии, либо не захотел этого делать.

Позднее, в официальном протесте на свое увольнение, Карлавилья утверждал, что оно стало наказанием за разоблачения масонов и за то, что он «был Маурисио Карлом». Это было повторено и в рекламной кампании его книг «Коммунизм», «Враг» и «Убийцы Испании»; в объявлении, которое занимало целую газетную полосу, говорилось, что «Маурисио Карл недавно серьезно пострадал за правду». Результаты тщательного расследования авторства направленных против Республики книг переворачивались таким образом с ног на голову. Протест Карлавильи против увольнения звучал крайне путано; он утверждал, что законом не запрещено критиковать марксизм, анархизм и масонство и, следовательно, его увольнение было результатом происков масонов, захвативших власть в полиции. Это было прямое указание на министра внутренних дел Мануэля Портелу Вальядареса. Карлавилья безо всяких доказательств утверждал, что у масонов принято заказывать убийства тех, кто их критикует; то же самое утверждал и Хуан Тускетс. Для большей убедительности Карлавилья добавлял, что, когда он в 1929 г. работал агентом-провокатором в рядах оппозиции диктатуре, подготовкой убийства короля Альфонсо XIII и генерала Примо де Риверы руководил видный член Испанской социалистической рабочей партии Хуан Симеон Видарте[149].

Помимо своей противозаконной деятельности, Карлавилья активно сотрудничал с заговорщиками из Испанского военного союза – эта группировка была создана в декабре 1933 г. армейскими офицерами, взбешенными действиями Мануэля Асаньи. Их возмущали его реформы армии, закрытие газеты La Correspondencia Militar и арест офицеров, участвовавших в неудавшемся мятеже генерала Санхурхо. Деятельность союза финансировалась «Испанским действием». Связующим звеном тут служил Хорхе Вигон, который уже поручил Сантьяго Мартину Багенасу организовать работу секретной службы так, чтобы заговорщики всегда могли знать, что правительству и его органам безопасности известно об их деятельности. Первым главой союза стал фалангист подполковник Эмилио Родригес Тардучи. Вскоре ему на смену пришел триумвират: капитан Бартоломе Барба Эрнандес, отличавшийся животной ненавистью к Асанье, военный юрист капитан Эдуардо Пардо Рейна и полковник Валентин Галарса. К концу 1934 г. Союз имел тесные связи с Фалангой и все в большей мере переходил к подготовке военного переворота[150]. Наряду с использованием своего положения в полиции для предотвращения любых операций против союза Карлавилья сочинял для них много пропагандистских материалов, активно распространявшихся среди армейских офицеров, как входивших в организацию, так и сочувствовавших ей. Эти брошюры и листовки печатались в типографии его брата Хесуса в Гвадалахаре. Кроме того, он распорядился предоставить помещения своего собственного мадридского издательства в качестве штаб-квартиры союза в столице[151].

В мае 1936 г. в коммюнике Генерального управления безопасности указывалось на вероятное участие Карлавильи, Пардо Рейны и еще ряда видных членов Испанского военного союза, а также нескольких офицеров полиции в заговоре с целью убить Асанью, Франсиско Ларго Кабальеро и Диего Мартинеса Баррио. Убийство Асаньи, который значился в этом списке первым, планировалось с марта 1935 г. Карлавилья финансировал эту операцию за счет доходов от успешной издательской деятельности. В апреле 1935-го информация о заговоре поступила в Отдел информации и связи, в котором работал Карлавилья, от их платного информатора Эмилио Кармело Руано Санчеса Секо. Руано прежде служил в Испанском иностранном легионе под командованием печально знаменитого капитана Мануэля Диаса Криадо, а позднее работал на него уже в Мадриде. В июле 1931 г. Диас Криадо организовал расстрелы в парке Марии Луизы в Севилье[152]. Руано утверждал, что к нему обратились Диас Криадо, Эдуардо Пардо Рейна и Хулиан Карлавилья. Они сообщили ему совершенно невероятную историю, согласно которой именно в Генеральном управлении безопасности им поручили подобрать команду, способную убить Асанью, Ларго Кабальеро и Мартинеса Баррио. Руано под руководством Диаса Криадо и на деньги Карлавильи занялся созданием такой команды.

С этой целью Карлавилья приобрел две винтовки и два пистолета, а также оплатил покупку машины. Он также купил накладные усы, очки и большую шляпу, которыми пользовался при собеседованиях с потенциальными убийцами, чтобы его невозможно было опознать. Позднее Карлавилья решил, что для такой операции нужны добровольцы, действующие из идейных убеждений, а не за деньги, и прекратил выплаты. Для убийства Асаньи был выбран молодой фалангист Киприано Эролес Рода. По плану заговорщиков Асанья должен был быть убит по пути на встречу с избирателями в городе Алькасар-де-Сан-Хуан в провинции Сьюдад-Реаль. Предполагалось, что его сопровождающие остановятся под предлогом каких-то якобы возникших неполадок с машиной и Эролес, который будет ехать следом на недавно купленном автомобиле, застрелит его. Но в тот день Асанья не смог никуда поехать, и мероприятие не состоялось. Эролес бросил машину с оружием в ней на одной из мадридских улиц, где ее и нашла полиция. Карлавилью предупредили, что это дело расследуется, и от операции пришлось отказаться.

Официально следствие было приостановлено из-за отсутствия надежных улик. Однако есть все основания полагать, что злоумышленники, особенно Пардо Рейна и Карлавилья, воспользовались поддержкой своих высокопоставленных друзей и сторонников. Начальник следственного отдела полиции капитан Гражданской гвардии Винсенте Сантьяго Ходссон работал с Карлавильей и Мартином Багенасом в политическом сыске, созданном еще тогда, когда генеральным директором безопасности был генерал Мола. Теперь генеральным директором был капитан Хосе Вальдивиа Гарси-Боррон, ставленник Алехандро Лерруса и человек не менее реакционных взглядов. В июне 1935 г. он будет уволен по обвинению в коррупции в связи с делом «Эстраперло» (Estraperlo), когда были вскрыты махинации с казино, что привело к падению Лерруса (слово «Эстраперло» составлено из фамилий трех главных действующих лиц аферы: Strauss, Perlowitz, Lowann). Он как минимум не слишком внимательно отнесся к расследованию подготовки убийства Асаньи. Газета левых социалистов Claridad прямо указывала на Сантьяго Ходссона и Мартина Багенаса как главных покровителей Карлавильи и Прадо Рейны. В то время как готовилось покушение на Асанью, Диас Криадо работал в службе разведки военного министерства, где министром был Хиль-Роблес.

После победы Народного фронта на февральских выборах 1936 г. расследование возобновилось. Было допрошено множество людей, в том числе секретарь и подручный Карлавильи Густаво Виллар, Диас Криадо и Пардо Рейна; двое последних утверждали, что ничего не знают о подготовке убийства. Были выписаны ордера на арест Карлавильи. Однако тот был предупрежден о готовящемся аресте и 18 февраля смог бежать в Португалию при помощи двух сослуживцев – Хуана Антонио Эскобара Раггио и своего давнего соратника Франсиско Орасио Иглесиаса Санчеса. По одной из версий, он перешел границу, предъявив служебное удостоверение Иглесиаса[153]. В отношении Карлавильи, Диаса Криадо, Прадо Рейны, Густаво Виллара, Кармело Руано, Орасио Иглесиаса и Эскобара Раггио начали разбирательство. Однако Карлавильи не было в стране, а все остальные отрицали свою причастность к заговору, так что дело было закрыто за отсутствием весомых доказательств[154].

После того как в сентябре Карлавилья был уволен из полиции, он в основном занимался подготовкой двух своих новых книг, а также сбором сведений для офицеров-заговорщиков. Последнее сводилось главным образом к новостям о ходе следствия по их делу, о которых он узнавал от своих дружков в полиции. Кроме того, он передал Бартоломе Барбе списки «не заслуживающих доверия» офицеров либеральных взглядов, которых нужно было вычистить из Испанского военного союза. Книги предварительно назывались «Испанизм» (Hispanismo) и «Гомосексуальность правителя» (La homosexualidad de un gobernante), но ни та ни другая так и не были опубликованы, хотя материалы, собранные для второй из них, которая явно задумывалась как атака на Асанью, вошли в его более позднюю книгу «Содомиты» (Sodomitas)[155]. После победы на выборах Народного фронта Карлавилья в первую очередь был занят сочинением и распространением пропаганды в пользу государственного переворота силами военных, так что работу над книгами пришлось временно отложить. Он сыграл важную роль в подготовке неофициальной разведывательной операции, организованной для Молы его верным товарищем Сантьяго Мартином Багенасом. Все эти планы, судя по всему, были разработаны Мартином Багенасом, который с сентября 1932 г. работал на заговорщиков-монархистов из среды военных[156]. В Лиссабоне Карлавилья наладил связь с пребывавшим в изгнании Санхурхо и хоть и издалека, но не терял связи с заговорщиками.

Вскоре после начала войны Карлавилья вступил в отряд правых добровольцев-изгнанников, организованный команданте Лисардо Довалем. В Саламанке Карлавилья помогал Довалю создать и укомплектовать отряд; он даже успел послужить в нем рядовым. Позже Доваль отправил его обратно в Португалию для закупки оружия и боеприпасов. Там он познакомился с Николасом Франко, действовавшим по поручению своего брата. Вернувшись в Саламанку, Карлавилья недолгое время сотрудничал с отцом Хуаном Тускетсом, собирая информацию о подозрительных масонах, но все активнее выступал как агент Николаса Франко, который, находясь в должности генерального секретаря государства, по сути, был доверенным лицом брата. Одним из его проектов было приручение Фаланги и постепенный перевод ее под контроль Франко. Для этой цели пригодились навыки конспиративной работы, которые Карлавилья отточил в конце 1920-х – начале 1930-х гг., внедряясь в левые группировки; теперь эти умения применялись им внутри Фаланги. Некоторое время Карлавилья успешно выдавал себя за фалангиста. Как позднее подтверждал Филиппе Хименес де Сандоваль, Карлавилья участвовал в одной из попыток освободить Хосе Антонио Примо де Риверу из республиканской тюрьмы в Аликанте, где тот содержался после ареста по обвинению в участии в покушении на депутата парламента от социалистической партии[157].

В качестве одного из вариантов предлагалось обменять его на сына тогдашнего республиканского премьер-министра Франсиско Ларго Кабальеро. В момент военного мятежа его сын Франсиско Ларго Кальво служил в армии и был захвачен офицерами-заговорщиками. В сентябре 1936 г. он находился в тюрьме в Сеговии. Обмен пленными так и не состоялся, но много лет спустя, живя в изгнании в Мексике, Ларго Кальво вспоминал, что Карлавилья неоднократно посещал его в тюрьме и пытался заставить написать отцу, чтобы убедить того согласиться на обмен. Он называл себя Маурисио Карлом и с явным наслаждением жестоко глумился над молодым человеком – в частности, говорил, что, если отец не согласится на обмен, его расстреляют. Ларго Кальво написал это письмо, но с учетом того, под каким давлением он находился, подобрал очень достойные выражения. Как бы то ни было, после длительного обсуждения республиканский кабинет министров отказался от обмена. Ларго Кальво вспоминал:

Как опытный агент-провокатор, Карлавилья главным образом стремился вызвать в рядах фалангистов как можно больше разногласий. По указанию Николаса Франко он и Хименес де Сандоваль составили проект решения о слиянии Фаланги и карлистской «Традиционалистской общины». Позднее он утверждал, что уже после того, как Франсиско Франко стал генералиссимусом и главой государства, Николас подозревал в подрывной деятельности некоторых ведущих деятелей Фаланги из так называемой легитимистской клики – родственников Хосе Антонио Примо де Риверы, стремившихся не допустить перехода Фаланги под полный контроль Франко. К этой клике относились хамоватый Агустин Аснар, глава ополченцев Фаланги и жених Лолы, кузины Хосе Антонио, его непреклонная сестра Пилар, его амбициозный двоюродный брат Санчо Давила, глава севильского отделения Фаланги, и изворотливый Рафаэль Гарсеран, одно время занимавший незначительную должность в правительстве Примо де Риверы. Судя по всему, Карлавилья поощрял амбиции Аснара, чтобы подтолкнуть его к открытому неповиновению. Он сообщил Николасу Франко, что группа Аснара налаживает контакты с республиканским правительством. Николас приказал ему подробнее расследовать это дело.

Выполняя это задание в Севилье, Карлавилья опубликовал в местной фалангистской газете статью, в которой с восторгом говорилось о вступлении Франко на пост главы государства. Статья под названием «Глава государства. Единство» (El Jefe del Estado. La Unidad) стала для группы Аснара тревожным сигналом того, что Карлавилья работал на Николаса Франко. В результате его дважды пытались убить, причем оба раза в Вальядолиде: сначала на него было совершено разбойное нападение, а потом последовала попытка отравления. Ненависть, которую теперь испытывали к нему сторонники Агустина Аснара, означала, что его жизнь находилась в постоянной опасности, и ему пришлось искать убежища в Португалии. Точную дату установить невозможно, но, вероятно, это случилось в середине или конце октября 1936 г.[159] Интересно отметить, что в своей статье с восхвалением Франко он придумал выражение «масонское надгосударство», которое позже использовал сам каудильо[160].

В своей важной речи от 11 сентября 1945 г., обращенной к религиозным советникам Женской секции (Sección Femenina) Фаланги, Франко использовал обороты, которые свидетельствуют, что он читал работы Карлавильи и находился под их влиянием. Он заявил своим слушателям, что целью гражданской войны была борьба с «сатанинскими кознями» действовавших исподтишка масонов. Он предупреждал, что «масонское надгосударство», контролирующее мировую печатную прессу и радио, а также ключевых политиков в западных демократиях, угрожает Испании и теперь:

Франко предостерегал, что эта чудовищная сила используется для очернения Испании[161]. На самом деле Карлавилья впервые высказал мысль, что масонские ложи представляют собой надгосударство, еще в книге «Убийцы Испании». Там же он упомянул и «надгосударство Израиль». «Израиль» в этом контексте был общей отсылкой к иудаизму. Несколько раз возвращаясь к понятию «надгосударство», в одном месте он крайне невразумительно описывает его как нечто вроде ножниц с «рычагом капитализма и рычагом марксизма, соединенных еврейским шарниром»[162].

Оказавшись в Лиссабоне, Карлавилья некоторое время работал неофициальным сотрудником разведки при Николасе Франко, который теперь исполнял там обязанности посла Испании. Как ни странно, в досье Карлавильи в архивах испанской полиции нет никаких подробностей о его деятельности в Португалии. Судя по всему, первоначально он должен был шпионить за диссидентами-фалангистами и карлистами в изгнании. Однако вскоре он, совместно с другим «почетным агентом» Антонио Велесом-и-Фернандесом де ла Торре, начал прокручивать противозаконные финансовые операции в своих собственных интересах. В конечном итоге эта парочка привлекла внимание португальской Полиции надзора и защиты государства. Весной 1939 г. ее глава выпустил приказ, по которому некие испанцы, выполнявшие полицейские функции, должны были прекратить свою деятельность. 13 апреля того же года Карлавилья был задержан португальской полицией на время разбирательства. Он был отправлен в лиссабонскую тюрьму Кадея-ду-Алжуби, предназначенную для лиц, обвиняемых в политических преступлениях, но освобожден уже через четыре дня.

В отчете испанского посольства в Лиссабоне от 19 сентября 1939 г. признавалось, что Карлавилья и его партнер Антонио Велес небезуспешно действовали как агенты разведки, но выражалось сожаление в связи с их недостаточной порядочностью в общественной и частной жизни. Отчет был отправлен в Генеральное управление безопасности полицейским атташе испанского посольства Мануэлем Варелой. Варела писал, что Карлавилья работал на посольство «в частном порядке». Хотя Карлавилья и Велес проводили разведывательные операции «с определенным успехом, так что посол был ими доволен, этого, на мой взгляд и на основе информации, которую я легко смог собрать, нельзя сказать о моральных особенностях как общественных, так и частных аспектов их работы»[163].

Этот пророческий отчет был написан всего за три дня до повторного ареста Карлавильи (на пару с Велесом). На этот раз случаи контрабанды и незаконных валютных операций на черном рынке, в которых их подозревали, были расследованы более тщательно. На вопрос португальской тайной полиции об их роде занятий Карлавилья назвал себя «учителем и писателем», а Велес представился юристом. 23 декабря, после трех месяцев тюремного заключения, они оба были высланы из Португалии. Как указано в их досье, им «запрещен въезд в страну на неопределенный срок»[164].

Что интересно, пока Карлавилья оставался в Португалии, в структуре франкистской полиции произошли изменения, в результате которых у него возникли особые возможности. В 1937 г. режим создал антимарксистскую бригаду (Brigada Anti-Marxista), целью которой была борьба с иудео-масонско-большевистским заговором, для разоблачения которого Карлавилья так много сделал. В течение 1937 г. при штабе Франко действовали несколько отделов, занимавшихся сбором и анализом материалов, изъятых на захваченных территориях в архивах политических партий, профсоюзов и масонских лож, а также в частных домах левых политиков. Это были такие подразделения, как Бюро антимарксистских расследований и пропаганды (Oficina de Investigación y Propaganda Antimarxista), Бюро по сбору документов (Oficina para la Recuperación de Documentos) и Иудео-масонский отдел (Sección Judeo-Masónica) военной разведки мятежников, а также Служба военной информации. На основании материалов, полученных этими подразделениями, была составлена огромная картотека левых деятелей, подлежащих аресту, суду и наказанию. В апреле 1938 г. они были объединены в Государственный отдел по сбору документов (Delegación del Estado para la Recuperación de Documentos), которой руководил Марселино де Улибарри Эгилас. Одним из самых влиятельных подчиненных Улибарри был полицейский Эдуардо Комин Коломер, друг Карлавильи. В августе 1938 г. все секретные службы во франкистской зоне были объединены в Национальную службу безопасности во главе с подполковником Хосе Мединой. На тот момент Карлавилья, по его собственным словам, работал в Португалии по приказу Медины[165]. При этом одной из главных составных частей недавно созданной Национальной службы безопасности стала Полиция расследований и безопасности, которая, в свою очередь, была разделена на разные секции. Одна из них, «Антимарксизм», состояла из трех подсекций: «Масонство», «Иудаизм» и «Публикации». Комин Коломер был главой и «Масонства», и «Иудаизма», а также выпускал «Бюллетень антимарксистской информации» (Boletín de Información Antimarxista). Было неизбежно, что Карлавилья рано или поздно станет его автором. В конце концов, все эти новшества были тем, за что он выступал с момента выхода его первой книги. Комин Коломер стал заместителем Марселино де Улибарри, и ему предстояло сыграть ключевую роль в классификации и анализе захваченных материалов в рамках их подготовки для последующего использования тайной полицией[166].

Довольно странно, что Карлавилья решил остаться в Португалии, а не вернуться в Испанию и пожинать плоды успеха своих идей. Учитывая его любовь к деньгам, можно предположить, что он не вернулся, потому что в Португалии его незаконные доходы намного превышали жалование испанского полицейского. Фотографии в досье португальской полиции показывают очень хорошо одетого Карлавилью – гораздо более элегантного, чем позволяло бы его положение в органах правопорядка. В марте 1940 г. Карлавилья подал апелляцию на увольнение в сентябре 1935-го, ссылаясь на то, что он стал жертвой политических преследований из-за своей борьбы против коммунизма и масонства. Его заявление поддержал генеральный директор безопасности Хосе Финат Эскрива де Романи, граф де Маяльде, который высоко ценил его антисемитскую, антикоммунистическую и антимасонскую позицию. В мае постановление о его увольнении было отменено, и Карлавилья снова стал офицером полиции первого класса, получив назначение в Мадрид. В декабре он подал заявление на выплату ему всей задолженности по жалованию с момента увольнения в сентябре 1935 г.[167] Однако его возвращение было не столь триумфальным, как можно было ожидать. Его последующая полицейская карьера была столь же скромной, как и до увольнения. Маяльде поставил его во главе недолго просуществовавшего подразделения Генерального управления безопасности, задачей которого был контроль над проживавшими в Испании евреями. Оно было создано по просьбе Гиммлера. Однако уже вскоре сам Маяльде отправился в Берлин в качестве посла[168].

Как бы то ни было, на этом этапе Карлавилья, казалось, в первую очередь стремился зарабатывать себе на комфортную жизнь. Он основал издательство Editorial Nos и сам им управлял. Во время Второй мировой войны он считался знаменитостью среди крайне правых, и его пригласили посещать нацистские концентрационные лагеря, где он был особенно впечатлен преследованием гомосексуалов. В своей книге «Содомиты» он одобрительно писал: «В трудовые лагеря попадали многие тысячи содомитов из всех социальных слоев. Они отличались от других заключенных цветом звезды, пришитой к их робам, и тем, что только их заставляли маршировать на месте, чтобы они еще больше уставали от работы». Затем он давал странное объяснение тому, что с гомосексуалами обращались более жестко, чем с евреями и коммунистами. Он уверял, что они более устойчивы к анафродизиакам и поэтому их сексуальные инстинкты можно сдерживать только истощением[169].

В 1940 и 1941 гг. его несколько раз на короткий срок направляли в Жирону, Пальма-де-Майорку и Барселону. Однако большую часть времени после своего возвращения в полицию он проводил в отпусках за свой счет. При переводе в Пальма-де-Майорку в конце 1941 г. он был повышен в звании до инспектора второго класса. Несмотря на это, он подал прошение о переводе в Мадрид, а когда последовал отказ, он в течение всего 1942 г. неоднократно просил об отпуске по болезни, ссылаясь на различные проблемы с органами дыхания. Наконец в октябре 1942 г. он взял отпуск за свой счет[170]. Из личного дела Карлавильи видно, что в 1943 г. политическая полиция вела расследование в отношении женщины по имени Элоиза Санчес Санчес, которая была его партнером по ювелирному бизнесу. Он одолжил ей 50 000 песет на открытие компании, которая была зарегистрирована в принадлежавшей Карлавилье квартире на Авенида де Хосе Антонио в Мадриде[171]. Элоиза Санчес была вдовой Эдуардо Барриоберо, коррумпированного адвоката-анархиста, который осенью 1936 г. руководил так называемым Правовым управлением (Oficina Jurídica) в революционной Каталонии. В то время Барриоберо обвиняли в использовании служебного положения для личного обогащения; утверждалось, что им были присвоены огромные штрафы, наложенные за сокрытие церковных ценностей. Когда выяснилось, что Барриоберо накопил значительные суммы денег на счетах во французских банках, он был заключен в тюрьму. В середине сентября 1936 г. в квартире, которую он снимал в Мадриде, были обнаружены семь фалангистов, которые скрывались там от властей, за что Элоиза получала немалые деньги. Неясно, был ли владельцем этой квартиры сам Карлавилья. Одним из совместных деловых мероприятий Карлавильи и Элоизы Санчес была поездка в Париж, чтобы забрать из тайника драгоценности, которые ее муж вывез туда перед арестом; эта попытка не увенчалась успехом[172]. Трудно считать случайным совпадением то, что среди немногих успехов Карлавильи как детектива были операции по раскрытию краж драгоценностей. Как вспоминал в одной из своих статей его партнер Франсиско Орасио Иглесиас, однажды они с Карлавильей пытались установить в Париже местонахождение украденных в Испании драгоценностей[173].

Формально еще числясь в командировке в Пальма-де-Майорке, он прожил некоторое время в Барселоне, якобы поправляясь после болезни; там он частным образом читал лекции в Священнической ассоциации Святого Антония Марии Кларета (Asociación Sacerdotal San Antonio María Claret). На эти лекции об угрозах, исходящих от евреев, масонов и коммунистов, не допускались женщины. Его аудиторией были священники, фалангисты и карлисты. В декабре 1947 г. он получил место преподавателя в Генеральной полицейской академии (Escuela General de Policía) в Мадриде[174]. В 1952-м было одобрено его заявление о возвращении на постоянную работу в органы полиции. В октябре следующего года он наконец получил звание инспектора и был направлен на работу в разведку. В феврале 1957 г. ему исполнилось 60 лет, и он был вынужден уйти из полиции в связи с достижением пенсионного возраста[175]. Говорят, что все эти годы он держал в своем кабинете портрет Гитлера[176].

За последние годы службы и в течение трех лет после ухода из полиции он опубликовал в своем издательстве множество бестселлеров, в том числе и несколько работ республиканских политиков, на публикацию которых у него не было прав и к которым он добавлял спорные, если не сказать оскорбительные, редакционные комментарии. В октябре 1956 г. мадридский книжный магазин Rubiños опубликовал в качестве рекламы в газете ABC список 17 самых продаваемых у себя книг в жанре научно-популярной литературы[177]. 11 из 17 были выпущены Editorial Nos, причем шесть из них были написаны самим Карлавильей, а пять вышли с его предисловиями. Среди этих работ – его самая весомая книга, биография короля Альфонсо XIII, и, возможно, одна из самых нелепых или даже безумных, «Содомиты». Учитывая, что розничная цена каждого экземпляра составляла от 50 до 100 песет, что значительно превышало среднюю стоимость книг в то время, можно предположить, что в 1950-е гг. его издательство было весьма успешным в финансовом отношении.

Еще одна довольно странная работа, опубликованная им в 1955 г., «Деньги Гитлера» (El dinero de Hitler), шла в списке бестселлеров под номером 13. Это был перевод девяностодевятистраничной брошюры, впервые изданной в 1933 г. в Нидерландах под названием «Финансовые источники национал-социализма. Три беседы с Гитлером» (De geldbronnen van het national-socialisme. Drie gesprekken met Hitler). Ее главная мысль состояла в том, что американские капиталисты-евреи профинансировали приход нацистов к власти в надежде, что смогут нажиться, когда Третий рейх прекратит выплачивать Франции репарации, навязанные Версальским договором. Предполагаемый автор, Сидней Варбург, якобы выходец из известной династии банкиров, был вымышленной фигурой. В Нидерландах книгу быстро признали фальшивкой, и все ее экземпляры были изъяты из продажи. Хотя история этого текста была хорошо известна, Карлавилья подавал его как откровения «мультимиллионера Варбурга» и хвастался, что из его комментариев становится ясно, как «банда еврейских финансистов профинансировала Гитлера в 1929-м и Ленина и Троцкого в 1917-м, чтобы развязать мировую войну». Он утверждал, что «после многих лет исследований подготовил документальный отчет, подтверждающий подлинность этой работы». Его «исторические дополнения» раздули объем книги почти в три раза, а ее основным посылом стали теперь обвинения американских евреев в финансировании нацистов с целью спровоцировать большую войну как шаг к мировому господству[178].

Книге «Содомиты» суждено было стать одним из самых успешных произведений Карлавильи. В 1956 г. она занимала третье место в списке бестселлеров Rubiños, а в период с ее первой публикации и до 1970-х гг. она издавалась еще двенадцать раз. Книга состоит из трех разделов, посвященных соответственно предполагаемой взаимосвязи между содомией и коммунизмом; так называемой «школе содомии», якобы целенаправленным усилиям по распространению гомосексуализма; и гипотетической связи между содомией, политикой и международным шпионажем. То, что это ни с чем не сравнимая смесь безумия, фантазий и предрассудков автора, очевидно уже из предисловия к книге, написанного в форме предостережения родителям. Карлавилья описывает городское общество как джунгли, в которых таятся не свирепые животные, а извращенцы. В конце он пишет:

С точки зрения Карлавильи, коммунизм и гомосексуализм объединяет то, что это извращения, из-за которых разрушаются семьи, частная собственность и традиционный общественный уклад. Он много пишет о вражде между Гитлером и гомосексуальным лобби и попутно признает, указывая на Эрнста Рема (чье имя он писал как Rhoen), что НСДАП была «захвачена» гомосексуалами. Он предлагает странное логическое построение: поскольку коммунизм вдохновлен самим Сатаной, «сатанизм служит шарниром, соединяющим коммунизм и гомосексуальность». Неудивительно, что в обоих явлениях он видит еврейское влияние. Говоря о влиятельных интеллектуалах, пропагандировавших содомию, он, разумеется, упоминает множество еврейских имен, включая Спинозу, Маркса, Энгельса, Фрейда и Эйнштейна. Третий раздел книги представляет собой переработанную версию ранее не публиковавшейся психосексуальной биографии Асаньи, которую он готовил, когда ему пришлось бежать из Испании в 1936 г. Намекая, что большинство масонов – гомосексуалы, предавшие самих себя и уязвимые для шантажа, он в своей извращенной логике делает вывод, что, следовательно, они часто становятся предателями и шпионами. В качестве примера, подтверждающего эту точку зрения, он главным образом приводит двух британских шпионов – Гая Бёрджесса и Дональда Маклейна[179].

Через год после «Содомитов» было выпущено его столь же странное сочинение «Сатанизм» (Satanismo), основная идея которого сводилась к тому, что масонство было детищем иудеев-сектантов из Вавилона, подпавших под влияние дьявола. Карлавилья умудрился даже комическим образом связать выдающегося врача и писателя, доктора наук Грегорио Мараньона со зловещим сексуальным содержанием каббалы. Особенно нелепым было его утверждение о миллионах ритуальных преступлений, якобы совершенных евреями в Испании со Средних веков и вплоть до 1930-х гг.[180]

Через месяц после рекламной кампании магазина Rubiños свет увидело большое рекламное объявление от Editorial Nos. Безудержные восхваления в адрес самого Карлавильи и предлагаемых книг наводили на мысль о мании величия. Карлавилья писал, что под именем Маурисио Карл он в 1931, 1934 и 1935 гг. точно предвидел, как и когда марксизм, анархизм и масонство убьют Испанию. Позднее, уже как Маурисио Карлавилья, он предсказал, как эти «убийцы Испании» уничтожат христианство. Его книга «Маленков. Политическая и психосексуальная биография» (Malenkov. Biografíá politica y psico-sexual) о жизни Георгия Максимилиановича Маленкова, который после смерти Сталина недолгое время был его преемником, описывалась как «истинная тайная история СССР на примере биографии евнуха, который до сих пор является главным человеком в советском правительстве». Труд о Рузвельте был «хроникой предательства великого масона в Перл-Харборе, в Тегеране и в Ялте, где он сдал Сталину половину человечества, с документальными доказательствами этого грандиозного преступления против христианства». Книга «Симфония в красном мажоре» (Sinfonía en rojo mayor) называлась «самой страшной и удивительной книгой нашего века». Об этой явной мистификации говорилось как о «реальной истории, которая читается как самый захватывающий роман»[181].

Страсть Карлавильи к деньгам вылилась в несколько вопиющих случаев издательского пиратства. Одним из первых стал выход в 1945 г. в гвадалахарском издательстве, принадлежащем его брату, а затем два года спустя и в Editorial Nos перевода воспоминаний советского разведчика Вальтера Кривицкого, которые были опубликованы в Лондоне и Нью-Йорке в 1939 г.[182] Книга вышла под кричащим названием «Я, глава советской военной разведки. С предисловием и комментариями Маурисио Карлавильи, "Маурисио Карла"» (Yo, jefe del Servicio Secreto Militar Soviético, Prologo y notas de Mauricio Carlavilla ’Mauricio Karl’), в переводе с русского «М. Б.», кем, как можно предположить, был Маурисио Карлавилья дель Баррио. На самом деле Вальтер Кривицкий никогда не являлся «главой советской военной разведки в Западной Европе», а книга не могла быть переведена с русского, потому что была написана на английском языке гострайтером Кривицкого Айзеком Левином. Кривицкий не просто не руководил советскими разведывательными операциями в Испании – он вообще очень мало знал о гражданской войне, поскольку до своего побега работал агентом в Голландии[183].

В 1952 г. Карлавилья выпустил еще одно пиратское издание, «Деревенщина» (El Campesino), – «мемуары» коммуниста-диссидента Валентина Гонсалеса, бывшего шахтера, сделавшего карьеру в республиканской армии; там он стал генералом и приобрел репутацию жестокого военачальника. После гражданской войны он был вынужден уехать в СССР, где поступил в Военную академию имени Фрунзе, откуда вскоре был отчислен за неуспеваемость. Позже он был отправлен в исправительно-трудовой лагерь, из которого совершил дерзкий побег, добравшись до границы с Ираном. Судя по предисловию к книге, Карлавилья не знал, что эти «мемуары» были написаны Хулианом Горкином[184]. Это пиратское издание было опубликовано без указания издателя. Поразительным образом в рекламных материалах содержалось благостное заявление, что «автор не получит в Испании никаких гонораров. Они будут переданы организациям детей, чьи родители были убиты во время войны, а также бывшим заключенным. В соответствии с нормами морали и права прибыль пойдет не палачу, а его жертвам». Поскольку ни одной подобной организации не существовало, можно предположить, что вся прибыль досталась самому Карлавилье[185].

Еще одним изданием, принесшим Карлавилье хороший доход, стали мемуары коммуниста Хесуса Эрнандеса, который был министром образования во время гражданской войны. Мемуары были опубликованы в Мексике в 1953 г. под названием «Я был министром Сталина» (Yo fui un ministro de Stalin). В 1954 г. Карлавилья опубликовал свое издание с немного измененным заголовком «Я, министр Сталина в Испании» (Yo, ministro de Stalin en España). Он вырезал введение Эрнандеса, в котором тот признавал определенную долю ответственности за репрессии, проводимые Коммунистической партией во время войны, и сам написал новое злобное предисловие[186]. Два года спустя он в искаженном виде перепечатал скандальный доклад Индалесио Прието Национальному комитету Испанской социалистической рабочей партии, в котором тот осудил Коммунистическую партию. Несмотря на то что Прието выступал с явно антикоммунистических позиций, из-за предвзятой подачи Карлавильей фактов о его прежней деятельности создавалось впечатление, что он так или иначе несет ответственность за зверства коммунистов во время гражданской войны[187].

Последним из этих незаконно опубликованных мемуаров стал сборник текстов Франсиско Ларго Кабальеро. Он был составлен в 1954 г. в Мексике Энрике де Франсиско на основе писем, полученных им от ветерана-социалиста после освобождения того из немецкого концлагеря в 1945 г. В 1961-м Карлавилья опубликовал свою версию под нагнетающим ажиотаж заголовком «Секретная переписка». Он, как всегда, добавил свои тенденциозные комментарии, однако опустил последние 100 страниц, где Ларго рассуждал об опыте жизни в изгнании[188].

Безответственность, если не сказать безумие, которые Карлавилья демонстрировал, публикуя ложь и преувеличения, особенно ярко проявились в его книге «Бурбоны – масоны» (Borbones masones), где масонами была объявлена испанская королевская семья. Он, казалось, забыл, что всего лишь десятилетием ранее написал и опубликовал биографию Альфонсо XIII, в которой любая ошибка или беда этого незадачливого монарха объяснялась происками коварных евреев и масонов. Карлавилья настаивал, что евреи являлись врагами Испании и христианства. Их конечной целью было уничтожение испанского народа[189]. Он повторил свои двадцатилетней давности обвинения, что убийства трех премьер-министров Альфонсо XIII – Кановаса, Каналехаса и Дато, – а также диктатора Примо де Риверы были делом рук масонов[190].

Он утверждал, что «тайной причиной катастроф, которые претерпело Отечество», на самом деле является «англо-еврейское Верховное командование международного масонства». Чтобы показать, насколько искаженным, чтобы не сказать безумным, было его представление об исторической хронологии, достаточно назвать то, что он считал «одним из величайших триумфов Верховного командования в Испании» – «предательство, которое сделало возможным вторжение мусульман и невероятное завоевание ими почти всей Испании». Он утверждал, что постепенная утрата империи, начавшаяся с 1820-х гг., также была делом рук евреев и масонов, почетное место среди которых отводилось Хуану де Диосу Альваресу Мендисабалю. «Испанское масонство, действовавшее по указке англо-еврейского Верховного командования, стояло за баскским и каталонским сепаратизмом». Карлавилья смутно намекал, что премьер-министры периода Реставрации (1874–1923), такие как Пракседес Матео Сагаста, Хосе Санчес Герра и Конде де Романонес, а также интеллектуалы вроде Грегорио Мараньона были еврейскими масонами[191].

Поскольку Франко планировал назначить своим преемником Хуана Карлоса де Бурбона, внука Альфонсо XIII, весь тираж «Бурбонов – масонов» был конфискован властями[192]. Именно в этот период Карлавилья опубликовал бестселлер, «Симфония в красном мажоре», якобы написанный российским врачом по имени Иосиф Ландовский. Книга выдержала множество переизданий, несколько раз переводилась и продолжает издаваться и сегодня. Восьмисотстраничная рукопись была якобы найдена на теле Ландовского одним из добровольцев «Голубой дивизии» (División Azul), которая вместе с немцами сражалась на Восточном фронте. Непонятно, правда, зачем Ландовский взял эту объемную рукопись в зону боевых действий. Утверждалось, что перевод рукописи был сделан Карлавильей, хотя он не знал русского. Среди перипетий этой нелепой истории есть и рассказ о том, как Ландовский был завербован, чтобы помочь накачать снотворным и похитить генерал-лейтенанта Евгения Карловича Миллера, главу базировавшегося в Париже Русского общевоинского союза[193].

Кроме того, в 1950-е гг. Карлавилья готовил отчеты о коммунизме и его предполагаемом еврейско-масонском происхождении для президиума правительства (Presidencia de Gobierno), возглавляемого Луисом Карреро Бланко. Эти документы, судя по всему, прямо или косвенно доходили до Франко. Об их содержании можно судить по опубликованным работам Карлавильи. Некоторые наиболее неправдоподобные из его утверждений можно найти в книге «Анти-Испания 1959» (Anti-España 1959), которая вышла в самом конце 1950-х гг. В ней он несколько приукрасил свои странные с точки зрения хронологии толкования испанской истории, которые можно найти в его биографии Альфонсо XIII. Например, клеймя то, что он называл «логической ошибкой демократии», он писал:

Взгляд Карлавильи на историю Испании с XVIII по XX в. совпадал с позицией, которую настойчиво продвигал Франко. 14 мая 1946 г. каудильо произнес в кортесах[195] длинную речь, в которой главным образом доказывал, что его режим не являлся диктатурой и ничем не обязан странам «оси». Но все же он не удержался и заговорил об истории Испании, которая, на его взгляд, была одной сплошной катастрофой, спровоцированной «материалистическими сектантами» – тонкий намек на иудео-масонско-большевистский заговор[196]. В мае 1948-го он говорил о катастрофе, развязанной в Испании «масонством и силами зла»[197]. Под масонством Франко понимал расцвет в Испании либеральных ценностей – то, что он называл «великим вторжением зла». В марте 1950-го в своем выступлении перед Молодежным фронтом Фаланги он заявил о «полных бедствий столетиях» испанской истории с эпохи Филиппа II, принесших стране упадок, коррупцию и масонство[198].

Еще более безумными выглядели похвальбы Карлавильи, что он еще в 1936 г. предвидел, что Франко никогда не станет военным союзником Третьего рейха. Он даже утверждал, что вполне мог бы связаться с Гитлером и предупредить его об этом, поскольку установил контакты с высокопоставленными нацистами, когда пытался добиться освобождения Хосе Антонио Примо де Риверы. По его словам, он имел достаточный личный авторитет, чтобы ему поверили. Это потому, утверждал он, явно страдая от заметной амнезии, что он был первым и самым решительным критиком марксизма, масонства и иудаизма в Испании. Однако он не стал делиться своими сведениями якобы из патриотических побуждений, так как это могло бы спровоцировать прекращение немецкой помощи и свержение Франко[199]. Его антисемитизм еще раз ярко проявился в 1963 г., когда он опубликовал комментированное издание «Протоколов сионских мудрецов». По-видимому, это было вызвано тем, что он впал в ужас от либеральных преобразований в католической церкви, решения о которых были приняты на Втором Ватиканском соборе. Он считал происшедшее результатом оккультного влияния со стороны евреев и масонов. Однако свои комментарии он подписал псевдонимом Чарльз Боро, и это заставляет предположить, что он хотел избежать конфликта с церковной иерархией в Испании[200].

Инициатива Карлавильи может объясняться тем, что и сам Франко так же болезненно воспринял решения Ватиканского собора, которые угрожали всей системе его верований. В записях того периода, использующих те же термины, что и Карлавилья, Франко выражал уверенность, что в курию проникли масоны и коммунисты. Он считал текущие политические изменения в католических странах результатом подрывных действий масонов. В начале 1963 г. он говорил своему кузену Франсиско Франко Сальгадо-Араухо по прозвищу Пакон (Большой Пако, где Пако – фамильярная форма имени Франсиско), что собирает из разведывательных источников информацию о происходящем в масонских ложах и на международных мероприятиях социалистов и коммунистов: «Ничто не застанет меня врасплох; необходимо быть готовым к борьбе». Он оставил пространные заметки о связи между масонской угрозой и либерализацией в католической церкви[201].

В конце 1940-х и начале 1950-х гг. Карлавилья постоянно намекал, что работает на испанские секретные службы. Если это правда, возможно, именно поэтому он начал публиковать работы о Советском Союзе. Звучали предположения, что он имел особый доступ к разведданным ЦРУ, касавшимся России. Подтверждением этому может служить тот факт, что две его брошюры были опубликованы по указанию президиума правительства Луиса Карреро Бланко[202]. Он стал большим поклонником сенатора Джозефа Маккарти и посвятил ему одну из своих книг с такой формулировкой:

Со временем аудитория, которая жадно читала работы Карлавильи перед гражданской войной и в первые десятилетия диктатуры Франко, сократилась. В его последней работе, мемуарах «Анти-Испания 1959», явно чувствуется усталость. Здесь он намекает, что разочаровался в режиме, и пренебрежительно отзывается о своей карьере офицера полиции:

Сделав столь скромное признание, далее он высокомерно заявлял, что не станет открыто говорить о своем отношении к режиму, потому что это запятнало бы бескорыстную чистоту книг, написанных им с единственной целью – защитить Испанию и христианство[204].

В Испании, которая все сильнее интегрировалась в западное потребительское общество, его деятельность больше не была актуальной; это было видно уже по тому, что в середине 1970-х гг. он обитал в грязной комнате пансиона в доме № 38 по Авениде де Хосе Антонио; он сидел там в нестираном нижнем белье, окруженный грудами пыльных книг и журналов, зацикленный на коммунистической угрозе[205]. Кажется, в его личной жизни что-то улучшилось, когда он женился на медсестре Иоланде-Гортензии Нисиезе Гонсалес, которая также была его секретарем. Его общественная активность сводилась к встречам с его бывшим начальником по работе в полиции Эдуардо Комином Коломером, неутомимым пропагандистом франкизма Томасом Боррасом и молодыми лидерами радикальных фашистов Мариано Санчесом Ковисой, Хорхе Мотой и Сантьяго Ройуэлой. Сначала они собирались в кафе возле Пласа-де-Кальяо, а затем в кафе California 47 на улице Гойи, которому предстояло стать любимым местом неофашистов. Там же он обычно встречался с бывшим протеже Серрано Суньера Анхелем Алькасаром де Веласко. Карлавилья стал духовным наставником для ряда неонацистских группировок, таких как «Испанский круг друзей Европы» (Círculo Español de Amigos de Europa, CEDADE) Хорхе Моты и «Новая сила» (Fuerza Nueva) Санчеса Ковисы[206]. Он умер 24 июня 1982 г.[207]

Среди распространителей тлетворной идеи, что Вторая Республика была плодом порочной связи евреев и масонов, первым и, возможно, самым влиятельным был каталонский священник Жоан Тускетс Террат. В его статьях, как и в подготовленном им в 1932 г. издании «Протоколов сионских мудрецов», продвигалась мысль, что Республика должна быть уничтожена в интересах христианской цивилизации. Кроме того, он собирал данные, которые позднее, во время гражданской войны в Испании, будут использоваться в ходе репрессий против предполагаемых участников так называемого иудео-масонско-большевистского заговора. Хуан Тускетс – в 1930-е гг. он предпочитал, чтобы его называли на испанский манер, – был автором бестселлера «Корни испанской революции». Он родился в Барселоне в богатой семье банкиров 31 марта 1901 г. Его отец был потомком еврейских финансистов, убежденным каталонистом и другом выдающегося каталонского политика и банкира Франсеска Камбо. Его мать происходила из баснословно богатой семьи Мила, которая прославилась благодаря покровительству над Гауди. Гораздо позднее, стремясь обелить свое прошлое охотника на ведьм, Тускетс обожал ссылаться на то, что в подростковом возрасте тоже был воинствующим каталонским националистом. Во время революционных волнений 1917 г. он действительно выходил на улицы со своими школьными друзьями и скандировал прокаталонские лозунги. Он писал националистические стихи вроде таких: «Разверните флаги / Бейте себя в грудь / Границы вздымаются / Униженные каталонцы, вам они кажутся слишком высокими». Его утверждение, что он никогда не отступал от своих прокаталонских убеждений, несколько дальше от правды. Созданный им образ верного каталонца очень способствовал его успеху среди каталонских католических интеллектуалов в последние 20 лет жизни. Однако этот образ был ширмой, скрывавшей его воинствующе антикаталонскую позицию в 1930-е гг.[208]

Среднее образование Тускетс получил в иезуитской школе. После нее он поступил в Лувенский университет, но прервал учебу там, когда умер его отец. Он перевелся в Папский университет в Таррагоне, где защитил диссертацию о Рамоне Льюле – великом математике, логике и философе XIII в. родом с Майорки. Одним из учителей Тускетса и тех, кто оказал на него наибольшее влияние, был теолог Луис Каррерас. В 1926 г. Тускетс был рукоположен в ускоренном порядке, что позволило ему избежать службы в армии. В 1927-м теолог-капуцин Микель д’Эсплугес, один из покровительствовавших ему церковных деятелей, описывал его так: «Стройный, гибкий и гиперактивный, склонный к сибаритству и остротам классического толка, очень умный, со значительным культурным багажом, как классическим, так и современным, сильный физически более, чем может показаться, неутомимый труженик, тщеславный в малом, а в большом в целом скромный, глубоко набожный и вежливый». Отец д’Эсплугес считал этого молодого ученого «одной из самых ярких и верных надежд Церкви и Отечества»[209]. Пять лет спустя отец д’Эсплугес изменил свое мнение о Тускетсе из-за обличительных нападок того на масонство. В ответ на его атаки против почтенного каталонского лидера Франсеска Масии отец д’Эсплугес разорвал с Тускетсом все отношения[210].

В 1926 г. известный своим демонстративным благочестием и широким кругом культурных интересов Тускетс был назначен на должность профессора в семинарии каталонской столицы. В это же период архиепископ Таррагоны кардинал Франсеск Видаль-и-Барракер поручил ему написать книгу с разоблачением теософии Елены Блаватской. Ее проект единой всеобщей религии, основанной на принципах братства, свободы вероисповедания, справедливости и равенства, имел много общего с идеями масонов. Вера мадам Блаватской в «учителей» – древнее братство обитающих в Тибете духовных адептов – перекликалась с представлениями о мудрецах Сиона. Уже в начале карьеры Тускетс проявил тут свою подозрительность в отношении самых разных обществ, которая затем разовьется в одержимость масонством и евреями. В своей книге он писал:

В ходе работы над книгой о теософии Тускетс проникся интересом к всевозможным тайным обществам и сектам, особенно масонским и еврейским; со временем этот интерес перерос в навязчивую идею. Некоторые особенности этой книги, в частности перечисление имен и адресов людей, которые вызывали у него подозрения, свидетельствуют, что по своему призванию он был шпионом и информатором. Книга имела успех, и он продолжил работать над этой темой совместно с теми, кого он назвал «действительно солидной международной иезуитской организацией, которая имеет сеть информаторов, предоставленную ими в мое распоряжение»[212].

Несмотря на собственные отдаленные еврейские корни, а может быть именно из-за них, к моменту основания Второй Республики его изучение тайных обществ переросло в яростный антисемитизм и еще более яростную ненависть к масонству. Еще больше отрываясь от своих семейных корней, он стал и яростным противником каталонизма. Возможно, им двигало желание добиться признания среди антиреспубликанских правых, которые были заклятыми врагами каталонского национального движения. Его имя прогремело после того, как он выдвинул ложные обвинения в масонстве против Франсеска Масии – набожного католика, возглавлявшего правительство Каталонии. Эти обвинения основывались на сфальсифицированных документах, опубликованных французской крайне правой организацией «Французское действие» (Action Française) в журнале L’Ordre. Одновременно с этим он раскритиковал католическую каталонскую газету El Matí за антифашистскую пропаганду[213]. Кардинал Франсеск Видаль-и-Барракер писал папскому нунцию, что одна из статей, написанных Тускетсом в ходе полемики, была «крайне вредной и исключительно неуместной». Видаль доподлинно знал из частных источников, что Масия не был никаким масоном. Несмотря на то что подлог был быстро раскрыт, Тускетс не отказывался от своих обвинений в адрес Масии и El Matí вплоть до 1939 г.[214] Он начал сотрудничать с другим священнослужителем, отцом Жоакимом Гиу Бонастре, приходским священником расположенной вблизи барселонского собора церкви Сантс-Жуст-и-Пастор. Вместе они создали сеть из тех, кого Тускетс называл своими «информаторами»; в основном это были масоны, которые рассказывали им о собраниях лож, но попадались там и другие люди, разделявшие их одержимость. Несмотря на свою набожность, Тускетс не гнушался шпионажем и даже грабежом. Одна из главных в Барселоне лож находилась на улице Каррер д’Авиньо рядом с аптекой Красного Креста. Тетя Тускетса жила прямо над этой аптекой, так что из ее квартиры он и отец Гиу могли следить за всеми передвижениями масонов. Более того, спустя много лет он хвастался католическому интеллектуалу Альберту Маненту, что ему удалось подкупить консьержку в здании ложи, регулярно выплачивая ей некую сумму. За это она каждый день приносила ему корреспонденцию, адресованную масонам. Он научился вскрывать конверты над паром из чайника. Прочитав письма, он возвращал их консьержке для передачи адресатам. Однажды они с Гиу ворвались в помещение другой ложи и устроили там пожар, чтобы в возникшей неразберихе украсть несколько документов[215].

Подобная «исследовательская работа» и собранная в ее ходе информация позволили Тускетсу регулярно публиковать в карлистской газете El Correo Catalán яростные антимасонские и антисемитские статьи, а также написать книгу «Корни испанской революции». Позже он похвалялся той славой, которую принесла ему эта книга: «Это был бестселлер, который продавался тысячами, тысячами и тысячами экземпляров здесь, в Латинской Америке и везде». Он утверждал, что, когда книга была опубликована, он получил поздравительные письма из секретариата находившегося в изгнании короля Альфонсо XIII, от кардинала Видаля-и-Барракера, от Франсеска Камбо и от друга Камбо, отца Микеля д’Эсплугеса. Спустя много лет на вопрос, сохранил ли он эти письма, он заявил, что разорвал их сразу после того, как ответил[216]. Для человека, столь увлеченного приукрашиванием своей биографии, такое поведение кажется странным, особенно если речь идет о письме от короля в изгнании. Но если он действительно получал такие письма, то, возможно, он уничтожил их по другой причине. И Камбо, и д’Эсплугес примерно в это время прекратили с ним отношения, не вынеся его экстремизма. Видаль-и-Барракер дал ему решительную отповедь, сказав, что такие взгляды, как у него, не должны ассоциироваться с духовным лицом и что ему следовало опубликовать свою книгу под псевдонимом. Если эти трое действительно послали ему какие-то письма, они вряд ли были выдержаны в дружеских выражениях. В случае же с Альфонсо XIII, как видно из более поздних столкновений Тускетса с Камбо, членство в Фаланге предполагало отказ от монархизма.

Книга действительно имела огромный успех. Она была опубликована в январе 1932 г., а первый тираж в 10 000 экземпляров был распродан уже к началу февраля. Второе издание тиражом 20 000 экземпляров также разлетелось с полок, так что последовало третье, тиражом еще 25 000 экземпляров[217]. Книга внесла значительный вклад в продвижение раскалывавшей нацию идеи, что Республика – это плод иудео-масонско-большевистского заговора. Предисловие к ней написал доктор Сиприано Монтсеррат, профессор теологии в той же барселонской семинарии, где преподавал Тускетс. Описывая «зловещую масонскую секту», Монтсеррат заявлял: «Несомненно, что масонство в Испании имеет светских союзников в лице еврейского капитала и профессиональных смутьянов»[218]. Доктор Монтсеррат не снизошел до объяснения, зачем еврейские капиталисты пытались уничтожить Республику, выводя деньги за границу, если уж она была для них средством борьбы с испанским католицизмом. Как и в прежних работах Тускетса, в «Корнях» приводились имена и адреса многих из тех, кого он считал самыми зловещими фигурами иудео-масонско-большевистского заговора и бенефициарами «еврейского золота». Обнародование такой информации не могло быть чем-то иным, кроме как призывом к насилию против этих людей[219].

Тускетс утверждал, что его задачей было предупредить католиков о страшных угрозах, исходящих от евреев:

В своей книге Тускетс ссылался на «Протоколы» как на «документальное» подтверждение своего основного тезиса о «тайной международной организации евреев, стремящейся уничтожить христианские государства и заменить их международной еврейской организацией». В разные периоды он предпочитал разные краткие названия для этого еврейского интернационала, в том числе «синедрион», но чаще всего использовал слово «Израиль». Израиль, по его утверждению, «ставит перед собой задачу разрушения христианской цивилизации, и для этого он будет использовать революции, экономические катастрофы, пропаганду безбожия и порнографии, а также неограниченный либерализм». Он добавлял: «Для достижения своих зловещих целей иудаизм и масонство используют народный рычаг социализма»[221].

Cтрах перед местью масонов, о котором он пишет, несомненно, являлся проекцией его собственных фантазий о насилии. В частности, он чувствовал, что его могут отравить масонские врачи:

Реакция масонов была далека от тех зловещих угроз, о которых писал Тускетс. Они, конечно, были возмущены, но ограничились подготовкой общественной кампании, направленной против самых одиозных из его обвинений. Для начала было опубликовано открытое письмо Тускетсу с критикой его не отвечающих действительности заявлений[223]. Затем в качестве ответа ему были выпущены две книги. Первая была написана Рамоном Диасом[224], вторая – доктором Матиасом Усеро Торренте, бывшим католическим священником-миссионером и теологом, позднее ставшим масоном. Его книга называлась «Мой ответ отцу Тускетсу» (Mi respuesta al P. Tusquets). Среди собранных Тускетсом документов, которые сейчас находятся в архиве в Саламанке, сохранилась рекламная листовка этой книги наряду с письмами масонских организаций о ее распространении. Текст этой листовки обращал внимание на волну реакционной пропаганды, направленной против Испанской Республики, при этом там ошибочно предполагалось, что, поскольку Тускетс получил образование в иезуитской школе, он и сам был иезуитом. Как бы то ни было, Усеро громил книгу «Корни испанской революции», называя ее «нагромождением банальностей, предназначенных для обмана доверчивых». Он продолжал: «Ответить – значит принести человечеству свет и дать ему щит, с помощью которого можно защититься от паразитов. Тускетс – мошенник и иезуит – лжет сознательно и намеренно»[225].

Такой абсолютно ненасильственный ответ масонов стал решительным опровержением странных заявлений Тускетса, что он писал книгу в страхе за свою жизнь. Годы спустя он безосновательно утверждал, что в отместку за их с Жоакимом Гиу действия масоны пытались их убить. Если в его словах и была хоть доля правды, видимо, эти масоны не слишком старались. В своем едва ли заслуживающем доверия изложении он описал две попытки покушения. В первом случае расстрельная команда ждала их возле дома отца Гиу. Тускетс утверждал, что они ушли от опасности, просто запрыгнув в такси, в то время как убийцы не решились стрелять на многолюдной Виа Лаэтана. Во втором, вспоминал он, группа анархистов из газеты Solidaridad Obrera, органа Национальной конфедерации труда (Confederación Nacional del Trabajo), разделявших его взгляды и восхищавшихся его работами, в знак признательности наняла полупостоянного телохранителя, который сопровождал его на мотоцикле. Присутствие этого телохранителя якобы и предотвратило нападение. Столь благожелательное отношение анархистов довольно непросто себе представить, зная их страстный антиклерикализм. Чтобы быть знакомым с работами Тускетса, любой анархист должен был бы читать карлистскую газету El Correo Catalán, что крайне маловероятно. Сторонники Национальной конфедерации труда очень враждебно относились к карлистам, которые спонсировали штрейкбрехерские «Свободные профсоюзы». Более того, Национальная конфедерация труда в то время была весьма стеснена в средствах и едва ли могла позволить себе мотоцикл[226].

В книге Тускетса Вторая Республика обличалась как порождение масонства, а ее президент, набожный католик Нисето Алькала Самора, был объявлен одновременно и евреем, и масоном[227]. Основная идея книги была ясна: Испания и католическая церковь могут быть спасены только при условии уничтожения евреев, масонов и социалистов – другими словами, всей левой части политического спектра. Книга «Корни испанской революции» не только отлично продавалась, но и вызвала бурные споры по всей стране, что привело к еще более широкому распространению ее идей. 2 марта Масия в деталях опроверг ни на чем не основанные обвинения Тускетса на пресс-конференции в каталонском Женералитате. Однако таким образом он только обеспечил книге бесценную рекламу[228]. В дальнейшем Тускетс многократно повторял свой главный тезис, что Республика была диктатурой «иудейского масонства», в своих статьях в El Correo Catalán и весьма успешной серии из 15 книг (продававшейся как номера журнала Las Sectas), редактором которых он выступил совместно с Жоакимом Гиу.

На последних страницах «Корней» была опубликована реклама первого выпуска Las Sectas, который должен был увидеть свет 20 марта 1932 г. Этот текст был выдержан в том же духе предостережения о неминуемой атаке со стороны иудео-масонского врага:

Обещанные подписчикам «точные сведения» будут в основном состоять из утверждений, что Вторая Республика управляется еврейским масонством.

Ненависть Тускетса к евреям полностью проявилась в «Корнях» (Los orígenes); он открыто признавал, что проникся ею после чтения «Протоколов». Во втором выпуске Las Sectas был опубликован полный перевод «Протоколов» на испанский и еще раз высказаны оскорбления в адрес Масии[229]. В первый раздел вошло эссе о подлинности «Протоколов», подписанное «Фабио» и почти наверняка сочиненное самим Тускетсом[230]. В разделе под названием «Применительно к Испании», написанном Хесусом Лисаррагой, утверждалось, что еврейская угроза Испании была предотвращена благодаря изгнанию евреев в 1492 г. Однако, по его утверждению, евреи после этого не отказались от идеи уничтожить католическую Испанию, но действовали уже через масонство, свою «тайную наемную армию». Антииспанские настроения, разжигаемые масонами в колониях, привели в 1898 г. к катастрофической войне с США и потере Кубы и Филиппин. Затем новым орудием евреев стали социалистические и анархистские движения, популярности которых, по словам Лисарраги, способствовали обещания ограбить богатых. Премьер-министры Сирило Кановас, Хосе Каналехас и Эдуардо Дато выступили против, за что и были убиты теми же темными силами, которые неоднократно пытались убить Антонио Мауру. Затем подстрекаемые евреями масоны начали насаждать раскол и революцию с помощью Свободного института образования (Institución Libre de Enseñanza) и Советов обороны (Juntas de Defensa). Их подлым планам удалось ненадолго помешать благодаря диктатуре генерала Мигеля Примо де Риверы, но в конечном итоге эти планы все же осуществились в форме падения монархии и установления Второй Республики. С этого, по словам Лисарраги, началось преследование религии, ставшее вызовом всем испанцам, и принятие мер, благоприятствующих евреям, в частности строительство множества синагог. Он также видел еврейско-масонские происки в выступлениях за аграрную реформу и перераспределение земель крупных поместий. Это служило для него доказательством содержащегося в «Протоколах» утверждения, что евреи хотят овладеть испанской территорией[231].

Как мы увидим в главе, посвященной Хосе Марии Пеману, изданные Тускетсом «Протоколы» оказали заметное влияние на публику. Они стали основой всей риторики Пемана в годы войны, его эпической «Поэмы о звере и ангеле» (Poema de la bestia y del ánge) и его деятельности на посту президента Комиссии по культуре и образованию (Comisión de Cultura y Enseñanza), одного из семи псевдоминистерств в Государственном техническом совете (Junta Técnica del Estado). Зять Тускетса Виктор Гильен полностью проникся идеями книги и распространял ее экземпляры среди своих родственников и друзей. После Второй мировой войны Гильен отрицал холокост, а в его доме был устроен большой музей, полный фотографий Гитлера и Евы Браун, а также нацистских флагов и реликвий[232]. Книга также произвела большое впечатление на молодого карлиста Рене Льянаса де Ниубо, в 1920-х гг. видного члена Патриотического союза (Unión Patriótica). Он стал одним из главных последователей Тускетса и автором четырнадцатого номера Las Sectas, вышедшего под названием El Judaísmo («Иудаизм»), в котором он осуждал язычество нацистов и их отказ от католической веры, но открыто писал, что «антисемитская кампания Гитлера абсолютно оправдана». Его одноименная лекция, прочитанная в Барселоне, имела шумный успех. Вдохновленный своим наставником, он заявлял, что «иудаизм, масонство, коммунизм и смерть – это четыре всадника апокалипсиса, которые обрушиваются на Испанию, разрушая все… Евреи использовали сначала социализм, а затем коммунизм, чтобы сеять хаос по всему миру». В апреле 1933 г. он прочитал в Мадриде серию лекций, в том числе две под названием «Масонство и иудаизм»[233]. Как мы еще увидим, Льянас де Ниубо станет одним из главных соратников Тускетса в деле подготовки гражданской инфраструктуры для военного мятежа в июле 1936 г.

Деятельность Тускетса приобрела настолько широкую огласку, что в конце 1933 г. он был приглашен Международной антимасонской ассоциацией посетить недавно открытый концентрационный лагерь в Дахау. По этому поводу он заявил, что «их задачей было показать нам, что следует делать в Испании»[234]. Дахау был создан как лагерь для разных групп, которые нацисты хотели изолировать от общества: политических заключенных (коммунистов, социалистов, либералов, католиков и не согласных с режимом монархистов), а также тех, кто был в их глазах асоциальными элементами или извращенцами (гомосексуалов, цыган, бродяг). Более 50 лет спустя Тускетс утверждал, что увиденное потрясло его и что он даже выступил против нацистского антисемитизма[235]. Но это просто неправда. На самом деле число и накал его антисемитских и антимасонских публикаций в этот период ничуть не снизились. В десятом выпуске Las Sectas, в разделе, посвященном деятельности масонов, он с одобрением отзывался о подходе Гитлера к решению еврейской проблемы и о тюрьме Шпандау в Берлине[236].

Восьмой выпуск Las Sectas был почти полностью написан Тускетсом и Гиу. Тускетс опубликовал там статью о том, что он считал стараниями масонства по противодействию победе правых на выборах в ноябре 1933 г.[237] Вопреки всему, что они оба говорили до этого, Гиу странным образом сочинил хвалебный панегирик на смерть президента Франсеска Масии, набожного католика[238]. Остальные материалы этого номера, по-видимому, в основном были подготовлены ими совместно. Среди прочего там имелся пространный текст о том, что доктор Хосе Протасио Рисаль Меркадо – филиппинский националист, расстрелянный испанцами в декабре 1896 г., – на самом деле был не воспетым масонами героем, а набожным католиком[239]. Непонятно, зачем это было нужно знать читателям Las Sectas. Скорее им был интересен длинный список адресов региональных отделений и имен ведущих членов «Великого Востока», руководящего органа испанского масонства[240]. Этот список очень пригодится позднее как один из основных документов, обеспечивших возможность для преследования масонов во время и после гражданской войны.

Постепенно Тускетс приобрел огромное влияние на испанских правых в целом и особенно на генерала Франко, который с энтузиазмом поглощал его антимасонские и антисемитские прокламации[241]. Действительно, благодаря книгам и лекциям Тускетса и Пемана во время гражданской войны мысль о том, что она ведется против иудео-масонско-большевистского заговора, стала одной из основных в риторике мятежников. Однако Тускетс не ограничивался разработкой оправдывающих насилие идей. Они с Жоакимом Гиу были активными участниками подготовки выступления военных против Республики. Благодаря своим связям с каталонскими карлистами они сыграли важную роль в гражданском компоненте заговора и сформировали секретный «антимасонский комитет», который входил в состав группы под названием «Испанское добровольчество» (Voluntariado Español), организованной Испанским военным союзом в 1934 г. в Барселоне. В целях конспирации этот комитет был известен как «Орден рыцарей Непорочной Девы» или «Легион Святого Георгия». В его состав входили гражданские чиновники, ультраправые активисты и полицейские, а также офицеры Гражданской гвардии и армии, которые поставляли оружие. Прикрытием для всего «Испанского добровольчества» служила организация с безобидным названием «Клуб "Испания"» (España Club)[242]. С середины апреля до середины июля 1936 г. Тускетс и Гиу действовали как посредники между Испанским военным союзом и всевозможными добровольцами из числа гражданских лиц, стремившихся поддержать мятеж в Барселоне.

Кроме того, они вместе с сотрудником полиции Хуаном Сегурой Ньето, молодым бизнесменом Хуаном Агуаской Бонмати и адвокатом-карлистом Рене Льянасом де Ниубо (автором, напомню, яростно антисемитского выпуска Las Sectas) руководили подготовкой материалов для антиреспубликанской пропаганды. Агуаска Бонмати был секретарем капитана Луиса Лопеса Варелы, члена Испанского военного союза и организатора мятежа в Барселоне. С конца лета 1934 г. эта троица составляла бюллетень на испанском и каталанском языках, Cuadernos de Información и Quaderns d’Informació соответственно. Первоначально он выходил ежемесячно, но после победы Народного фронта на выборах в феврале 1936 г. примерно 10 000–15 000 экземпляров ежедневно размножались на мимеографе и распространялись по всем армейским гарнизонам, отделам Гражданской гвардии и офисам карлистских, фалангистских, монархистских и других симпатизирующих организаций, таких как «Свободные профсоюзы»[243]. Свояк Франко и его министр внутренних дел Рамон Серрано Суньер высоко оценивал влияние Cuadernos на отставных армейских офицеров, которые позже приняли участие в мятеже, и признавал вклад его составителей в «создание атмосферы, способствовавшей выступлению военных»[244]. В последние дни перед мятежом Хуан Сегура Ньето передал Гиу в запечатанном конверте инструкции Лопеса Варелы добровольцам Клуба «Испания» из числа гражданских лиц, а также нарукавные повязки, указывавшие на то, что они являются доверенными лицами восставших военных[245]. Также в конце мая 1936 г. Тускетс обратился к влиятельному каталонскому богачу Франсеску Камбо с просьбой о финансовой помощи для некого издания; вполне вероятно, это был Cuadernos de Información. Возможно, он решился на это потому, что Камбо, как друг его отца, якобы прислал ему поздравление с выходом книги «Корни испанской революции». Но финансовая помощь, как мы увидим, не была оказана, и, возможно, именно поэтому Тускетс так возненавидел Камбо.

Несмотря на подобные мелкие неудачи, Тускетс внес значительный вклад в дело мятежников как до, так и во время гражданской войны. С начала 1930-х гг. Тускетс вместе с Жоакимом Гиу работал над составлением списка евреев и масонов, частично основанного на информации, которая поступала от тех, кого он называл «моими верными и смелыми информаторами». Некоторые из них были масонами, а другие, разделяя одержимость Тускетса и Гиу, внедрялись в масонские ложи или следили за ними извне. В июне 1942 г. член Клуба «Испания» Фирмо Касанова-и-де-Вальес рассказывал на допросе франкистским властям о своем сотрудничестве с Гиу в годы Второй Республики в деревне Эль-Койель (провинция Жирона), где у семьи Гиу имелись многочисленные связи. Его показания, с одной стороны, позволяют судить о масштабе их деятельности, но, с другой, содержат намек на то, что ее результаты сильно преувеличивались:

В этой связи Касанова, в частности, сообщил тем, кто его допрашивал, о британском консуле в Барселоне, имени которого он не мог вспомнить, но который, как он утверждал, «в то время оказывал влияние на каталонскую политику благодаря встречам, которые он организовывал в своем доме с лидерами этих групп и обществ. Все эти действия были тщательно зафиксированы и описаны в материалах сеньора Гиу»[246]. Неудивительно, что Касанова не смог вспомнить имя этого человека, поскольку немыслимо, чтобы британский консул того времени поддерживал подобные группы. Между 1926 и 1938 гг. этим консулом был Норман Кинг, ярый противник левых, глубоко симпатизировавший делу франкистов[247].

Еще одним соратником Тускетса и Гиу по работе над Cuadernos de Información был Бартоломе Гали Колли. В своих показаниях после войны он утверждал, что все копии этих документов были утеряны после провала мятежа в Барселоне. Как и Фирмо Касанова-и-де-Вальес, он знал, что у Гиу были дубликаты картотеки, но не где они спрятаны. Его особенно интересовала деятельность нудистских и натуристских клубов. Внедрившись в них, он пришел к выводу, что они служили прикрытием для заманивания мужчин левых взглядов в сети иудео-масонско-большевистского заговора с помощью сексуальной привлекательности обнаженных молодых женщин, которых он называл «красными дамами» (damas rojas). В его странном сценарии «красные дамы» соблазняли молодых представителей рабочего класса, чтобы они становились боевиками Федерации анархистов Иберии (ФАИ). Замешанными в эту операцию по разрушению основ христианского общества оказывались также группы спиритуалистов и анабаптистов, которые «управляются невидимыми миру нитями масонства»[248].

Более реалистично работу сотрудников Тускетса и Гиу описывали жившая в семье Гиу вдова Каролина Бардери Соле и офицер полиции Рамон Тубау Кома, который тесно сотрудничал с ним до и во время гражданской войны. Бардери рассказывала, как эта группа внедрялась в масонские ложи и устанавливала их состав. Поскольку сама Бардери тоже внесла свой вклад в подготовку картотеки, вполне вероятно, что многое там было основано на сплетнях и даже выдумках. Она подробно описывала, как в конце июля 1936 г. полиция Женералитата обыскала дом Гиу и конфисковала карточки. Из показаний Рамона Тубау следует, насколько активную роль на самом деле сыграли Тускетс и Гиу при подготовке военного мятежа. По поручению Гиу он получал от консервативно настроенных бизнесменов деньги на закупку оружия. Все годы войны Тубау продолжал собирать для Гиу информацию[249].

В первые дни мятежа Тускетс следил за событиями в центре города, получая информацию и передавая ее другим членам «Испанского добровольчества»[250]. С крахом органов обеспечения правопорядка, произошедшим сразу после поражения мятежников, над правыми всех мастей – промышленниками, землевладельцами и священнослужителями – в республиканской Испании нависла серьезная опасность. Это особенно относилось к самому Тускетсу, который, благодаря своим публикациям и полемике, вызванной нападками на Масию, был широко известен и имел врагов среди левых всех оттенков. Тускетсу удалось бежать из Барселоны, но его верный товарищ Жоаким Гиу был важной фигурой в пятой колонне мятежников. Гиу без помех оставался в Барселоне до 31 мая 1937 г., когда сотрудники республиканской службы безопасности заявились к нему в дом, но его там не было, так что они арестовали его родителей и Каролину Бардери Соле. Сам Гиу спрятался у родни Каролины в деревне Эль-Койель. Через год, в мае 1938-го, Гиу все же был арестован и в конечном итоге был убит там же 30 января 1939 г.[251]

До этого, в мае 1936 г. (еще даже до начала гражданской войны), республиканские власти провели обыск в доме Гиу. Все обнаруженные части его картотеки были конфискованы. По словам Фирмо Касановы и Каролины Бардери, Гиу был готов к такому повороту событий и имел дубликаты. Тубау утверждал, что у Гиу было три полные копии картотеки, одна из которых могла храниться у Тускетса. По мнению Касановы, во время войны Гиу продолжал копировать записи и смог восстановить примерно треть из них. Все соратники Гиу были согласны, что он спрятал дубликат картотеки в надежном месте. Каролина Бардери Соле думала, что он доверил ее некому плотнику, который был одним из его прихожан и с которым у него наладились дружеские отношения. Другие считали, что дубликаты карточек были спрятаны в крипте его церкви Сантс-Жуст-и-Пастор. Однако в ходе раскопок в подвалах церкви в послевоенный период ничего не нашлось[252]. Соответственно, неясно, смог ли Тускетс вывезти из Барселоны какую-то долю карточек и если да, то какую. В 1938 г. он утверждал, что его архив пришлось оставить на республиканской территории[253]. Однако при наличии доступа к его собственным книгам и выпускам Las Sectas он, при его поразительной памяти и таланте выдумщика, вполне мог восстановить его – по крайней мере, частично.

Два брата Хуана Тускетса, адвокат Хауме и студент-фармацевт Мануэль, тоже были среди гражданских членов «Испанского добровольчества». Они поддержали мятежных военных, потому что верили Хуану, когда тот утверждал, что «религии грозит опасность со стороны атеистического коммунизма». Оба они погибли в боях в Барселоне рано утром 19 июля 1936 г. Сам же Тускетс скрылся, перебравшись сначала в дом родственницы своей матери Гертрудис Милы, а затем в квартиру еще одного своего брата, Маги, врача и издателя, отца архитектора Оскара Тускетса и издательницы Эстер Тускетс[254].

Степень грозившей ему опасности стала еще очевиднее 26 июля, когда в городке Вильяфранка-дель-Пенедес был убит Эмилий Блай, муж сестры Тускетса Марии Терезы. Три дня спустя патруль ФАИ чуть было не обыскал дом, в котором находилась квартира Маги. Хотя Тускетс и уверял, что симпатизирующие ему анархисты не дали масонам осуществить коварный план по его устранению, можно не сомневаться, что, если бы члены ФАИ его обнаружили, они бы его убили. Маги выбежал на улицу и смог призвать на помощь отряд националистической организации среднего класса «Каталонское государство» (Estat Català), который вынудил анархистов отправиться дальше, не обыскав здание. Наконец Андреу, брат Эмилия Блая, исполнявший обязанности консула Парагвая в Барселоне, сумел через своего друга, консула Португалии, раздобыть для Тускетса португальский паспорт, в котором говорилось, что он родился в городе Гимарайнш к северу от Порту. 30 июля на автомобиле парагвайского консульства он добрался до порта и по поддельному паспорту смог подняться на борт немецкого торгового судна Uckermark, направлявшегося в Геную. Позже он рассказывал еще одну мало похожую на правду историю о том, что его хотели выбросить за борт и ему пришлось убеждать капитана судна, что он не противник нацизма. Если предположить, что это правда, с учетом всех антиеврейских высказываний в его работах эта задача была не слишком трудной. Корабль прибыл в Геную 31 июля, и оттуда Тускетс отправился в Рим, где прожил до конца августа. Наконец, с разрешения Ватикана он через Францию добрался до Памплоны[255], где установил контакт с отцом Луисом де Деспухолем Рикартом, с которым познакомился, когда Деспухоль был каноником кафедрального собора Барселоны. Деспухоль был близким другом и соратником кардинала Исидро Гомы, архиепископа Толедо и примаса всей Испании. Как и Гома, Деспухоль нашел прибежище в Памплоне, столице Наварры. При поддержке этих влиятельных священнослужителей Тускетс вскоре перебрался в Бургос, чтобы начать работать с руководителями мятежников. Сначала он жил там в пансионе, но вскоре съехался со своей овдовевшей сестрой, чтобы заботиться о ней и двух ее детях. Каким бы занятым Тускетс там ни был, он неуклонно поддерживал тесный контакт с Гомой[256].

Писатель-карлист Антонио Перес де Олагер был соседом Тускетса по пансиону и оставил его на удивление юмористический портрет, который во многом совпадает с тем, что несколькими годами ранее писал о нем Микель д’Эсплугес:

Его общество было настолько приятным, что все ловили каждое его «непринужденное и наводящее на размышления слово». Тускетс особенно увлекался словесными играми. Однажды он предложил своим собеседникам назвать три слова испанского языка, которые содержат все пять гласных. Когда никто не смог ответить, он с триумфом назвал все три, радостно определив их как «ужасные»: murciélago, funerario y Republicano («летучая мышь», «похоронный» и «республиканец»)[257].

Тускетс был очень популярен среди военных как главный противник масонства в Испании, так что теплый прием в Бургосе был ему гарантирован[258]. И Мола, и Франко, которые отличались параноидальной ненавистью к масонству, были восторженными читателями его книг, что обеспечило ему достойное место в элите националистов. Когда Тускетс наконец начал работать в Бургосе непосредственно на мятежников – сначала на Молу, а затем на Франко, – его сведения и подозрения в отношении предполагаемых масонов сыграли важную роль в формировании организационной инфраструктуры репрессий. Некоторое время он работал на Молу на пару с одним из самых зловещих людей из лагеря националистов, другом и бывшим подчиненным генерала полицейским Хулианом Маурисио Карлавильей дель Баррио. В тот недолгий период, когда и Тускетс, и Карлавилья числились в штабе Молы, они совместно прочесывали прессу в поисках доказательств масонского или еврейского влияния. Однако это сотрудничество закончилось, когда Карлавилья перешел в подчинение Николаса Франко. В мае 1937 г. в Вальядолиде на него было совершено покушение, связанное с его конфликтом со сторонниками Мануэля Эдильи, после чего он бежал в Португалию[259]. Как бы там ни было, сотрудничество набожного и возвышенного Тускетса со скользким Карлавильей не приносило удовольствия ни одному из них. Позднее Тускетс с отвращением дистанцировался от своего соратника времен гражданской войны и заявлял историку Жорди Каналу, что Карлавилья был «страстным нацистом, вравшим даже больше, чем Комин Коломер» – другой полицейский, который писал антимасонские книги, в которых нападал на левых[260].

После того как 1 октября 1936 г. в Саламанке Франко был провозглашен главой государства националистов, дела Тускетса резко пошли в гору. Ему очень помогло случившееся 4 октября назначение отца Хосе Марии Буларта капелланом семьи Франко. Буларт, секретарь епископа Саламанки Энрике Пла-и-Дениэля, был близким другом Тускетса и его бывшим однокурсником по барселонской семинарии. Отец Буларт предложил Тускетсу отправляться в епископский дворец и служить мессу для семьи генерала вместо него всякий раз, когда он сам не мог этого сделать. Тускетс стал частым гостем во дворце, где по любезному настоянию епископа Пла-и-Дениэля поселилась семья Франко. В итоге Тускетс добился такого доверия, что был назначен наставником дочери диктатора Кармен. Попеременно живя то в Саламанке, то в Бургосе, к ноябрю Тускетс стал наставником еще и двух дочерей генерала Фиделя Давилы, президента «правительства» мятежников, Государственного технического совета. Он познакомился с Серрано Суньером и, поскольку они оба лишились братьев из-за действий левых, близко сошелся с ним. С учетом его особых отношений с кардиналом Гомой, он оказался близок к самым разным центрам принятия решений, и неудивительно, что в 1938 г. он мог написать:

Как секретарь кардинала Гомы, отец Луис де Деспухоль докладывал ему из Саламанки, что «Тускетс явно на своем месте и пользуется большим уважением. Его основная деятельность – поиск масонских документов и всего, что связано с этой темой. Правительство создало для этого особый отдел, Тускетс работает там, и он на самом деле – душа этого проекта». Тускетса также назначили одним из советников руководимой Хосе Марией Пеманом комиссии, которая фактически выполняла в составе Государственного технического совета функции министерства образования. Тускетс готовил рекомендации по вопросам, касающимся религиозного образования, в частности о цензуре и книгах, которые должны быть изъяты из обращения. В результате его деятельности были составлены списки школьных учителей и преподавателей университетов, которые подлежали увольнению. В это же время он тесно сотрудничал с кардиналом Гомой[262].

Однако многочисленные хвастливые уверения Тускетса, что именно он стоял у истоков отдела прессы и пропаганды в аппарате мятежников, а потом и возглавил его, абсолютно не соответствуют истине:

На самом деле отдел прессы и пропаганды была создан и начал действовать еще до того, как Тускетс начал работать на Франко. Но он, безусловно, выполнял в пресс-службе определенные обязанности, тщательно просматривая СМИ в поисках свидетельств деятельности масонов. При этом он, несомненно, мог это делать по собственному предложению.

Как и многие потерявшие близких от рук противника, Тускетс, похоже, то испытывал желание отомстить, то думал о самоубийстве. Возможно, именно поэтому этот бледный и элегантный священник так тесно сошелся с пережившим такую же трагедию Рамоном Серрано Суньером, когда в феврале 1937 г. свояк каудильо прибыл в Саламанку. Практически повторяя слова обезумевшего генерала Хосе Мильяна Астрая, Тускетс признавался в Бургосе своему другу-карлисту Антонио Пересу Олагеру: «Я влюблен в смерть, но смерть – самый высокомерный и неблагодарный любовник. Когда она понимает, что ее желают, что ее боготворят, что ее по-настоящему любят, она бежит, она прячется, она нас бросает»[264].

Вскоре после того, как Франко обосновался в Саламанке, Тускетс нашел выход для своей жажды мести, начав работать в отделе, о котором отец де Деспухоль упоминал в докладе кардиналу Гоме. В 1937 г., отчасти по его инициативе и при поддержке самого Франко, штаб-квартира (Cuartel General) собирала материалы, изъятые в захваченных районах у политических партий, профсоюзов и масонских лож, а также в частных домах сторонников левых сил. Проверка и сортировка этих документов проводились главным образом в иудео-масонском отделе Службы военной информации мятежников. Номинальным главой этого отдела был команданте Антонио Палау, но работа по анализу документов выполнялась вдохновителем его создания, то есть самим Тускетсом. Его главной задачей был сбор и систематизация всей информации о масонах, поступавшей как от разведывательных служб, так и из публикаций в республиканских и иностранных газетах. Такие материалы значительно пополнили его старые списки и картотеки масонов, которые считались врагами дела мятежников. Эта информация, зачастую неточная, сыграла решающую роль в репрессиях против либералов и левых. Однако Тускетс столь же усердно разоблачал возможных масонов и среди тех, кто поддерживал выступление военных[265]. Вторя Пересу де Олагеру, фалангист Максимиано Гарсия Венеро отмечал: «Он искал следы масонства в трудах, высказываниях и частной жизни сторонников Национального движения. Тускетс видел масонов повсюду». Тускетс однажды заявил Рамону Гарриге, который тесно сотрудничал с Серрано Суньером в отделе прессы и пропаганды, что может определить масона по тому, как сложен платок в кармане его пиджака. Его отчеты о «наших врагах», которые отправлялись как высшему командованию армии, так и церковным иерархам, основывались в том числе и на таких доводах[266].

Кардинал Гома был в восторге и сообщил кардиналу Пачелли, государственному секретарю Ватикана, что военные власти всерьез взялись за «ликвидацию масонства». «С этой целью, – продолжал он, – было создано следственное управление по образцу французского Второго бюро Генерального штаба, которым руководят специалисты и которое находится в штаб-квартире главы правительства в Бургосе»[267]. Сам Тускетс характеризовал анализ республиканской прессы и захваченных документов, а также подготовку досье на тех, кто подозревался в масонстве, как работу «интеллектуальной полиции» нового режима[268].

Отец Тускетс постоянно жаловался, что зарплата на его различных постах была ничтожной, «очень, очень маленькой». В феврале 1937 г. он написал льстивое письмо кардиналу Гоме, в котором в общих чертах описал свою деятельность в интересах режима:

Он утверждал, что такой способ увеличения дохода был подсказан ему главой Государственного технического совета генералом Фиделем Давилой. Как член работавшей при этом совете Комиссии по культуре и образованию, Тускетс имел почти ежедневные личные контакты с Давилой, поэтому ему было несложно попросить его поддержать такое решение. Конечно, более вероятно, что предложение исходило от самого Тускетса, а не от Давилы. Но поскольку очень многие священники-карлисты в Наварре просто ушли на войну, покинув свои приходы без разрешения, у Тускетса были серьезные причины время от времени служить мессу и проповедовать фалангистским и карлистским ополченцам. Для этого необходимо было заручиться поддержкой Гомы. После того как Гома дал свое согласие, Тускетс получил звание лейтенанта армии и некоторое время работал капелланом в подразделениях фалангистской милиции. Он присоединился к Фаланге, и его имя фигурирует в списках каталонских членов партии[269]. Несмотря на свою новую должность и жалование, не говоря уже об успехах как писателя и лектора, Тускетс все еще испытывал нехватку средств и пожаловался на это своему полковнику. Полковник не мог санкционировать повышение его оклада, но придумал выход, выделив ему лошадь. После этого всякий раз, когда Тускетс нуждался в деньгах для своей сестры, он просто подавал рапорт о необходимости переподковать свою лошадь, и цена этой услуги всегда точно равнялась нужной ему сумме[270].

Тускетс получал зарплату как член Комиссии по культуре и образованию и жалование военного капеллана, но его доходы еще больше выросли, когда в конце 1936 г. штаб-квартира Франко одобрила создание издательства. Расходы на организацию издательства Ediciones Antisectarias, по всей видимости, в основном покрыла семья Тускетса. Административные задачи взял на себя его брат Карлос. В течение следующих двух лет, продолжая то, что делалось в Las Sectas, это издательство выпустит 20 томов, обличающих зловещие козни еврейских и масонских врагов Испании[271]. В программном заявлении нового предприятия говорилось:

Книги выходили большими тиражами, от 10 000 до 30 000 экземпляров, и продавались по чрезвычайно низким ценам, от одной до двух песет[272]. Помимо четырех томов, на обложках которых стояло имя Тускетса, еще один, яростно антисемитское издание «Иудаизм», вышел за подписью несуществующего «барона де Санта-Клара»; его автором вполне мог также быть Тускетс или, возможно, Рене Льянас де Ниубо. Тысячи экземпляров «Иудаизма» разошлись по всей контролируемой мятежниками части Испании. Кроме того, статьи, подписанные «бароном де Санта-Клара», публиковались в воскресной газете Domingo в Сан-Себастьяне. Судя по названиям и теме, можно предположить, что и они были делом рук Тускетса: «Испанская революция и ее оккультные силы: евреи» и «Демагогический дух Израиля»[273]. По крайней мере трое из авторов серии работали вместе с Тускетсом в иудео-масонском отделе и писали свои книги на основании ее документов. Из этого можно сделать вывод, что издательство было пропагандистским рупором антимасонской секции секретных служб. Однако управлялось оно как семейный бизнес, принадлежащий отцу Тускетса и его брату Карлосу. Несмотря на жалобы Тускетса на нищету, книги, которые он публиковал, были весьма успешными и продавались десятками тысяч экземпляров. Серрано Суньер сотрудничал с ним и написал хвалебный пролог к его весьма спорному труду «Масоны и пацифисты» (Masones y pacifistas)[274]. Тускетс также печатался в карлистском детском еженедельнике Pelayos, в котором он насаждал свои идеи о иудео-масонском враге среди молодого поколения. Некоторые даже полагали, что именно Тускетс и основал Pelayos[275].

Светловолосый Тускетс был эффектным оратором и ездил с лекциями по стране, пропагандируя свои теории заговора перед огромной и благодарной аудиторией. 1 ноября 1936 г. в Teatro Principal в Бургосе он прочитал лекцию «Масонство как революционная сила». На этом карлистском мероприятии звучал традиционный гимн карлистов «Марш Ориаменди» в исполнении оркестра бойцов «Рекете» (карлистской милиции)[276]. Страстную манеру Тускетса описал Перес де Олагер:

Антонио Руис Вилаплана, не так расположенный к оратору очевидец, описывал, как тихая речь Тускетса превращалась в вопли ярости, когда тот призывал к истреблению всех масонов в Испании. Руис Вилаплана, судебный чиновник из Бургоса, отмечал, что выдвигаемые им против масонов обвинения в различных ужасах и преступлениях способствовали усилению репрессий в провинции. Тускетс отвергал замечания Руиса Вилапланы как клевету, поскольку опасался, что они могут повлиять на восприятие мятежников в мире. Камбо также был обеспокоен тем, как риторические упражнения Тускетса будут восприняты за рубежом, и в итоге начал испытывать к нему настоящее отвращение[278].

Бургосская лекция впоследствии была опубликована под названием «Масонство, преступление против родины» (La Francmasonería, crimen de lesa patria), выдержала несколько изданий и разошлась тиражом 30 000 экземпляров. В ней он повторял, что масонство было еврейским созданием и орудием английского империализма, а также что оно несет ответственность за кровавые события мексиканской и русской революций. Он обвинял масонов в событиях «Трагической недели» в Барселоне в 1909 г., в революционных потрясениях 1917 г., в установлении Республики и в восстании в Астурии в октябре 1934-го. Масонство представляло собой центральный стержень, от которого расходились второстепенные ответвления вроде ротари-клубов и ПЕН-клубов. Тускетс писал о масонстве как о раковой опухоли в теле нации и о яде в ее венах. Он утверждал, что к числу инструментов масонства относятся нудизм, эсперантизм и вегетарианство; после таких заявлений всем этим безобидным энтузиастам грозило преследование полиции. Он обвинял масонов в сексуальном насилии над детьми и пропаганде инцеста. Масоны, по абсурдным утверждениям Тускетса, были непосредственными организаторами убийства Хосе Кальво Сотело и глумления над его телом[279].

Еще одна из его пламенных лекций под названием «Масонство и сепаратизм» (Masonería y separatismo) была прочитана в Teatro Principal в Сан-Себастьяне 28 февраля 1937 г. и вскоре опубликована как выпуск IV серии издательства Ediciones Antisectarias, имевший не меньший коммерческий успех. В ней Тускетс сделал несколько озадачивающих заявлений, в том числе и такое: «Неправда, что масоны пытались убить меня более четырех раз». До этого он часто ссылался на предполагаемые масонские покушения на свою жизнь, приводя противоречивые версии случившегося[280]. Еще более удивительно то, что он признал, что «Протоколы» могут быть подделкой: «Знаменитые "Протоколы сионских мудрецов", если и не являются подлинными, заслуживают того, чтобы быть таковыми, поскольку все их предсказания сбылись». Два года спустя он писал:

Учитывая то, как вольно он обращался с истиной, после подобных заявлений возникают существенные сомнения относительно того, не знал ли он, что «Протоколы» были подделкой, когда публиковал их и делал на их основании различные дискредитирующие заявления в течение 1930-х гг.[281]

В своей лекции в Сан-Себастьяне он обвинил масонство в распаде Испанской империи и в зарождении каталонского и баскского национализмов. Он также «раскрыл» масонское происхождение невинных поэтических конкурсов, известных в Барселоне как «Цветочные игры» (Jocs Florals). Он крайне предвзято описал недавнюю историю Каталонии, выступив с резкой критикой католической газеты El Matí и руководимой Камбо консервативной политической партии «Регионалистская лига» (Lliga Regionalista), которая, по его словам, находилась под влиянием масонов. Он также раскритиковал баскский сепаратизм, хотя, поскольку дело происходило в Сан-Себастьяне, использовал несколько менее агрессивные выражения, чем те, в которых он осуждал каталонизм. Он объяснял рост баскского сепаратизма «иудаизирующими» интригами вольных каменщиков[282].

Вскоре после лекции Тускетса в Сан-Себастьяне Франсеск Камбо писал Жоану Вентоса-и-Кальвелу, своему заместителю по «Регионалистской лиге», занимавшемуся всеми вопросами, связанными с финансовой помощью Камбо мятежным военным[283]:

Вполне вероятно, что журналом, для которого Тускетс искал финансирование, был Cuadernos de Información. Камбо полагал, что Вентоса имеет какое-то влияние на Гому, потому что Луис де Деспухоль, правая рука кардинала, был шурином Вентосы.

21 марта 1937 г. Тускетс прочитал в Сарагосе лекцию под названием «Масонство и трудящиеся» (La masonería y el obrero), в которой его антисемитизм проявился ярче, чем когда-либо. Как писал местный фалангистский еженедельник Amanecer, он особо подчеркивал, что масоны подчинены евреям, а также утверждал, что рабочее движение в Испании было марионеткой еврейских революционеров, поскольку самые известные российские большевики были евреями. Он проводил различие между «иудейской нацией» и отдельными еврейскими членами заговора, хотя и делал это весьма неубедительно. С учетом того, что он регулярно использовал такие собирательные понятия, как «Израиль» и «синедрион», эти слова звучали лицемерно. Несмотря на сообщение, что эта лекция будет в ближайшее время опубликована в издательстве Ediciones Antisectarias, этот выпуск так и не вышел в свет[285]. Общей чертой всех этих выступлений Тускетса было леденящее душу перечисление преступлений, в которых он винил масонов. Неизбежным последствием и самих лекций, и их публикации стало усиление репрессий против масонов[286].

С учетом его заработков в издательстве Ediciones Antisectarias, жалования военного капеллана, махинаций с расходами на содержание лошади и работы в Службе военной информации Тускетс, даже при всех своих обязательствах перед семьей, не мог быть таким нищим, как он утверждал. Работа по сбору информации в иудео-масонском отделе была поставлена на более широкую ногу 20 апреля 1937 г., с созданием Бюро антимарксистских расследований и пропаганды, штат которого был составлен из армейских офицеров и добровольцев. К его функциям относилось, по сути, именно то, чем Тускетс занимался с 1930 г., – «собирать, анализировать и каталогизировать все виды пропагандистских материалов, которые использовались коммунизмом и его марионеточными организациями для своих кампаний в нашем Отечестве, с целью ведения контрпропаганды как в Испании, так и за рубежом». Наряду с захваченными печатными материалами, выпущенными всеми организациями левого толка от консервативных республиканцев до анархистов, включая масонов, пацифистов и феминисток, для создания всеохватной картотеки подлежащих аресту и суду левых деятелей там тщательно просматривались членские списки, корреспонденция и платежные ведомости партий и обществ.

Менее чем через месяц Франко назначил карлиста Марселино де Улибарри Эгиласа главой Отдела специальных служб (Delegación de Servicios Especiales). Задачей этого органа было «собрать всю обнаруженную у частных или официальных лиц документацию, связанную с тайными сектами и их деятельностью в Испании, и бережно хранить ее в удаленном безопасном месте, где ее можно будет каталогизировать и классифицировать для создания архива, который позволит разоблачить и наказать врагов Отечества»[287].

Энергичный и властный Улибарри пользовался значительным влиянием благодаря своим давним дружеским связям как с Франко, так и с Серрано Суньером. Он был большим поклонником Тускетса и даже превзошел его в маниакальной ненависти к масонам и евреям. Улибарри был известен в среде своих товарищей-карлистов как «молот масонства»[288]. За несколько недель Улибарри создал Бюро по сбору документов. К началу июня франкисты были близки к захвату Страны Басков, и Улибарри считал главной задачей этого бюро систематическое изъятие документации побежденных с последующей ее классификацией. Вскоре он призвал к объединению Бюро по сбору документов и Бюро антимарксистских расследований и пропаганды. Летом 1937 г., когда вслед за Страной Басков под угрозой захвата оказались Сантандер и Астурия, Улибарри призвал ускорить сбор документов, чтобы быстрее приступить к репрессиям. Он четко заявлял, что сразу после каждой победы националистическим властям будут нужны «документы, указывающие на вину людей, которых следует немедленно судить». После успешной для франкистов Теруэльской операции, завершившейся в феврале 1938 г., и последующего прорыва через Арагон к Средиземному морю перед ними открылись огромные возможности по сбору документации левых. Слияние отделов, которого так желал Улибарри, формально произошло 26 апреля 1938 г., когда министр внутренних дел Серрано Суньер издал приказ о создании Государственного отдела по сбору документов (Delegación del Estado para la Recuperación de Documentos, DERD). Перед этой организацией была поставлена задача собирать, хранить и классифицировать все документы политических партий, организаций и лиц, «враждебных Национальному движению или не поддерживающих его», чтобы их было проще обнаруживать и наказывать[289].

Эта масштабная деятельность должна была вестись централизованно, поэтому неудивительно, что властный Улибарри рано или поздно должен был вступить с Тускетсом в конфликт. 10 мая 1938 г. Улибарри из Саламанки направил Тускетсу письмо с просьбой сдать его личный архив. Тускетсу это не слишком понравилось, и в ответном письме из Бургоса он высказал свое удивление, заявив, что Служба военной информации уже предоставила Государственному отделу по сбору документов все имеющиеся в его распоряжении материалы по масонам; о своем личном собрании он не упомянул. Улибарри холодно ответил, что речь идет не о материалах Cлужбы военной информации, и повторил вопрос об архиве Тускетса. Он также упомянул, что, по его сведениям, Тускетсу были переданы многочисленные материалы масонов, захваченные Фалангой в Толедо. В ответном письме Тускетс заявил, что у него нет никаких материалов из Толедо и что его личный архив находится за пределами территорий, контролируемых националистами. Далее он надменно уведомил Улибарри, что его книги можно купить в книжных магазинах. Возможно, Тускетс говорил правду, с учетом всех сложностей, с которыми он, должно быть, сталкивался, пытаясь получить любые свои материалы из Барселоны. Улибарри, видимо, принял уверения Тускетса, и со временем тот начал сотрудничать с Государственным отделом по сбору документов[290]. Косвенно намекая на эту переписку, позднее Тускетс писал, что на просьбу предоставить всю имеющуюся у него информацию он ответил: «Чтобы предоставить вам всю имеющуюся у меня информацию, мне потребуется операция по трепанации черепа»[291]. Возможно, все это свидетельствует, что он действительно прибыл на контролируемую мятежниками территорию без своей картотеки и полагался лишь на потрясающую память.

Последней книгой Тускетса в серии, опубликованной Ediciones Antisectarias, стала яростно антисемитская «Масоны и пацифисты». Там в оскорбительной форме трактовались корни масонства, его обряды и ритуалы, а также излагалась лживая версия той роли, которую масоны играли на протяжении десятилетий, предшествовавших гражданской войне. Книга была нашпигована заявлениями о «сокровенных амбициях Израиля» и «темной еврейской силе», стоящей за всеми тайными обществами в мире[292]. Тускетс возлагал вину за гражданскую войну и насилие со стороны левых на евреев и их козни. Поджоги церквей во время войны объяснялись тем, что он называл «слепой надменностью богоубийц»:

Разделы книги, посвященные недавней истории Испании, представляли собой смесь вопиющей лжи и высокомерных утверждений о пророческой роли самого автора. Описывая революционные события 6 октября 1934 г. в Каталонии, Тускетс утверждал, что еще в августе того года опубликовал статью с точным предсказанием произошедшего, что спровоцировало еще одно покушение масонов на его жизнь. С учетом запутанности локальных и общенациональных политических обстоятельств, в результате которых в тот день была провозглашена независимость Каталонии, он никак не мог предвидеть, как будут развиваться события. Тем не менее он писал: «Мне посчастливилось вызвать такую враждебность, что ложи заказали покушение на мою жизнь. Оно было сорвано почти гротескным образом, но, чтобы избежать дальнейших последствий, я на пару недель укрылся в Андорре». Излагая события в Астурии и Каталонии, он жаловался на преступную слабость, проявленную при проведении последовавших за ними репрессий, и объяснял это интригами масонов[294]. Дойдя до описания убийства Хосе Кальво Сотело, он дал волю своей безудержной фантазии. Это прискорбное событие произошло спонтанно, но он утверждал, что оно стало результатом тщательно проработанного плана. Излишне говорить, что Герника в его понимании была разрушена не в результате немецкой бомбардировки, а по вине левых ополченцев[295].

Вплоть до оккупации Каталонии в январе 1939 г. Тускетс продолжал работать в сильно ужатом иудео-масонском отделе. В Барселоне, как и в других провинциях, содержимое книжных магазинов, складов издательств и частных библиотек конфисковывалось и собиралось в местном отделении Государственного отдела по сбору документов. Если тиражи были большими, их утилизировали, чтобы помочь решить проблему нехватки бумаги в послевоенной Испании[296]. После сортировки копии отправлялись в центральный офис отдела в Саламанке. Там они использовались в качестве одного из ключевых доказательств в работе созданного в феврале 1940 г. Специального трибунала по противодействию масонству и коммунизму (Tribunal Especial para la Represión de la Masonería y el Comunismo). Тускетс прибыл в Барселону с оккупационными войсками и по крайней мере в течение какого-то времени принимал участие в разборе каталонских материалов. В том, что он сыграл важную роль в перемещении этих материалов в Саламанку, есть своя горькая ирония. 60 лет спустя кампания за возвращение этих документов была одним из важнейших начинаний в рамках каталонского движения за восстановление исторической памяти. В 1941 г. Тускетс был представлен к двум наградам: Медаль за кампанию с отличием (Medalla de Campaña con Distintivo) и Красный крест за военные заслуги (Cruz Roja de Mérito Militar)[297].

Несмотря на не лучший для него исход столкновения с Улибарри, Тускетс стал в националистической зоне чрезвычайно влиятельной фигурой. Он всегда прилагал огромные усилия к налаживанию контактов с властями предержащими. Его усердно культивируемые связи с кардиналом Гомой и генералами Франко и Давилой демонстрировали, что он готов максимально использовать те преимущества, которые они сулят для получения должностей и прочих выгод. В июле 1937 г. он, к примеру, написал льстивое письмо с поздравлениями Педро Сайнсу Родригесу в связи с его назначением на должность национального директора по вопросам образования в Государственном техническом совете, заодно предложив ему свои услуги[298]. Также ему удалось наладить отношения с Рамоном Серрано Суньером. Удачная возможность подвернулась в марте 1938 г., когда выдающийся французский католический философ Жак Маритен раскритиковал бомбардировки Барселоны националистами, назвав их «самыми жестокими с момента появления военно-воздушных сил». Маритен писал, что «такое массовое уничтожение гражданских лиц можно осудить просто из соображений человечности, но, если такое возможно, эта резня еще более отвратительна, поскольку те, кто ответственен за эту операцию, заявляют, что защищают христианскую цивилизацию». В речах от 12 мая и 19 июня 1938 г., посвященных падению Бильбао, рожденный протестантом, принявший католицизм в зрелом возрасте и женатый на еврейке Маритен был назван Рамоном Серрано Суньером «евреем-выкрестом». Он утверждал, что слова Маритена перекликаются с риторикой сионских мудрецов, разоблаченной «Протоколами», и называл его любимцем масонских лож и синагог. Через неделю после первого заявления Серрано Суньера Хуан Тускетс поддержал министра в своей статье, в которой критиковал Маритена за его связи с евреями, масонами и каталонскими националистами[299]. Камбо был в ужасе, поскольку эти нападки подтверждали его опасения, что всевозможные заявления Тускетса были настолько преувеличенными и демагогическими, что скорее вредили международной репутации режима. По этой причине отдел прессы и пропаганды, который Камбо создал в Париже, никогда не распространял работы Тускетса[300].

Поддержка Тускетсом Серрано Суньера дала свои плоды уже в первой половине 1938 г., когда министр создал Национальную службу пропаганды (Servicio Nacional de Propaganda) и поручил Тускетсу отбирать материалы, которые католическая церковь хотела бы видеть опубликованными в прессе новых властей. Серрано сообщил об этом в письме папскому посланнику Ильдебрандо Антониутти[301]. Как мы уже видели, Тускетс хвастался Франко и Серрано Суньеру своими связями в церковной иерархии. В более поздних своих интервью он сильно преувеличил значение этого поручения и уверял, что отвечал за всю франкистскую прессу и руководил пропагандистской машиной режима[302]. В конце 1938 г., когда националисты вели успешное наступление на Каталонию, Франко и Серрано Суньер попросили Тускетса рекомендовать людей для руководства учреждениями, которые будут созданы оккупационными силами. Именно по его совету, как он утверждал, Франко выбрал будущего мэра Барселоны Микеля Матеу и других важных назначенцев. Он также уверял, что рекомендовал Франко с уважением относиться к каталанскому языку и культуре в своей политике в отношении региона. Если это и правда – что крайне маловероятно, – то Франко к нему не прислушался[303]. Осенью 1938 г., пока войска Франко готовились к финальному наступлению на Каталонию, Тускетс прилагал невероятные усилия, чтобы организовать бурную кампанию против международного посредничества в деле завершения войны. В тех же выражениях, что и Маурисио Карлавилья, и сам Франко, он разоблачал Лигу Наций как предвестницу «еврейского надгосударства»[304].

Когда в конце января 1939 г. Барселона была занята войсками Франко, отец Тускетс вернулся в город. Там, как только масонство утратило какую-либо роль в испанской жизни, и, возможно, болезненно переживая действия оккупационных сил в Каталонии, он постепенно начал отказываться от предлагаемых ему должностей. По его словам, в конце войны Серрано Суньер сулил ему пост генерального директора прессы и пропаганды. Он якобы отказался, сказав министру, что хотел бы вернуться к обязанностям священника, так как в то время у него не было желания тратить время на проверку всей ежедневной прессы, навязывание каждой газете редакционной линии и предложение статей[305]. Схожим образом, когда Франко позднее предложил ему пост советника по вопросам религии в Высшем совете научных исследований (Consejo Superior de Investigaciones Científicas), он тоже отказался, объяснив это тем, что не хочет жить в Мадриде вдали от своей овдовевшей сестры и ее детей. С учетом того, что до этого Тускетс упивался своей близостью к центрам принятия решений и, ссылаясь на свою бедность, не стеснялся требовать все новых источников дохода, его отказ от двух столь важных и высокооплачиваемых должностей заслуживает внимания.

Возможно, он был потрясен жестокостями, совершенными франкистскими оккупационными силами в Каталонии; возможно, он чувствовал свою вину за разжигание ненависти, которая породила эту жестокость. Однако в его неизменно оправдывающих все его действия интервью нет ничего, что указывало бы на то, что это было так. Конечно, позднее он утверждал, что многое сделал для вызволения знакомых из концентрационных лагерей. Может быть, это и правда, но никаких доказательств этому не обнаружено. Более того, в нескольких интервью он говорил, что спас многие каталонские сокровища, такие как Архив короны Арагона и Библиотека Каталонии (Biblioteca de Catalunya); при этом книги и документы многих других каталонских учреждений были изъяты и отправлены в Саламанку с его одобрения. Возможно, у него было достаточно полномочий, чтобы решать такие вопросы, поскольку к февралю 1939 г. среди его официальных позиций были должности и «культурного советника», и представителя Министерства внутренних дел в совете провинции. Однако вскоре он снова занялся преподаванием и миссионерской деятельностью[306]. С учетом той важной роли, которую он сыграл в формировании менталитета ненависти, ставшего основой для репрессий в Каталонии, вполне вероятно, что его пугали практические последствия его кампании против масонов и евреев.

Но скорее победа франкистов в гражданской войне служила для него доказательством правильности этой кампании. Он соглашался лишь на минимальные официальные почести, потому что считал, что, выполнив свою миссию, может вернуться к деятельности на ниве религиозного воспитания. Кроме того, он мог подвергаться давлению со стороны церковных властей. Кардинал Гома испытывал неловкость от сотрудничества некоторых воинствующих священнослужителей с Фалангой. Ватикан был недоволен как тем, что многие представители духовенства ассоциировались с жестокостью репрессий, ставших объектом международного осуждения, так и все более тесными связями Франко с нацистской Германией. Официальное положение Тускетса как главы еврейско-масонского отдела военной разведки оказалось теперь неприемлемым[307]. Поэтому он все в большей мере возвращался к преподаванию как основному своему занятию. Он основал журналы Formación Catequista («Религиозное просвещение») и Perpectivas Pedagógicas («Перспективы педагогики»). Издательство Ediciones Antisectarias было переименовано в Editorial Lumen (от лат. lumen «свет»). Под руководством его брата Карлоса оно теперь специализировалось на религиозных текстах. Тускетс получил кафедру педагогики в Барселонском университете и написал несколько книг по этой специальности, а также о том же Рамоне Льюле, философе XIII в. с острова Майорка. Тем не менее он по-прежнему гордился своей прежней деятельностью и отношениями с Франко и радовался, когда к нему иногда обращались за советом по таким вопросам, как студенческие беспорядки. Он также поддерживал дружбу с личным капелланом Франко, Хосе Марией Булартом. В эти годы он тихо жил в Барселоне со своей овдовевшей матерью, сестрой Марией Терезой и двумя ее детьми. Капитал предков-банкиров был давно растрачен.

В интервью, которые Хуан Тускетс давал в пожилом возрасте, он старался всячески отмежеваться от своего прошлого. Он утверждал, что масонством был одержим не он, а его приятель Жоаким Гиу, а он его позицию не разделял[308]. Если вспомнить размах и частоту его публикаций с осуждением иудео-масонско-большевистского заговора, становится ясно, что Тускетс снова грешил тут против истины. Он отрицал, что имел какое-либо отношение к репрессиям, и даже лгал, что категорически запретил франкистским властям пользоваться его списками имен. Задним числом Тускетс пытался придать своей антимасонской кампании респектабельность, намекая на то, что действовал по указанию весьма уважаемого либерального кардинала Франсеска Видаля-и-Барракера. На самом деле единственное поручение, которое ему когда-либо давал Видаль-и-Барракер, касалось книги о теософии. Кроме того, Видаль-и-Барракер написал предисловие к его «Руководству по катехизации» (Manual de catecisme). Однако он вряд ли несет ответственность за более поздние антимасонские и антисемитские кампании Тускетса. Более того, кардинала сильно смущали атаки Тускетса на Франсеска Масию и Нисето Алькала Самору[309].

Сложно поверить, но, несмотря на все свои обвинения в адрес Масии и яростные нападки на каталонизм в годы гражданской войны, позднее Тускетс даже утверждал, что «всегда старался делать свою работу, не отказываясь от идентичности каталонца и каталониста, будь то с Франко или с кем-либо еще». Еще менее правдоподобно звучат его заявления, что в своих отчетах для Франко во время гражданской войны он осуждал преследование евреев нацистами, поскольку был потрясен увиденным, когда в 1934 г. по приглашению Международной антимасонской ассоциации посетил концентрационный лагерь Дахау:

Его, безусловно, подводила память, поскольку его визит состоялся за четыре года до начала массовых арестов евреев. Это позднейшее воспоминание явно сформировалось под влиянием того, что он узнал о нацистских лагерях смерти, действовавших во время Второй мировой войны. В 1934 г., когда Тускетс посещал Дахау, он никак не мог знать, кто из заключенных был евреем, поскольку тогда они еще не выделялись по этому признаку. Более того, это его заявление плохо сочетается с его собственным членством в Фаланге и с тем фактом, что он продолжал включать в свои лекции и труды антисемитскую пропаганду, которая становилась все безудержнее с каждым годом гражданской войны. Во всех своих интервью он хвастался дружбой с Франко, абсурдным образом заявляя, что знал его как англофила и что тот был решительным сторонником Каталонии и имел дело с Муссолини и Гитлером только по необходимости[310].

И еще в одном случае можно только предполагать, что его подвела память. Он утверждал, что как советник Франко по каталонским вопросам заявлял ему, что тот совершает большую ошибку, назначая генерала Севериано Мартинеса Анидо генерал-капитаном региона. Он якобы сказал каудильо, что это «плохо скажется на ситуации в Каталонии, и особенно на рабочих, которые категорически против этого назначения». В ответ на предупреждение Тускетса Франко, предположительно, признался, что «думает о том, можно ли будет сместить Мартинеса Анидо, добавив: "Просто поймите, прежде чем сделать то, что я хочу, мне нужно сжечь много людей". Затем он объяснил, почему назначил Мартинеса Анидо генерал-капитаном Каталонии». Невозможно представить, чтобы Франко стал объяснять какое-либо решение малозначительному сотруднику своей администрации, но и без этой детали рассказ Тускетса вызывает сомнения. Мартинес Анидо никогда не был генерал-капитаном Каталонии. До 1923 г. он одновременно занимал посты военного и гражданского губернатора Барселоны. В годы диктатуры Примо де Риверы он фактически был его министром внутренних дел, а позже занимал ту же должность в первом правительстве Франко. Еще нелепее эта байка о странном разговоре, который, предположительно, произошел после гражданской войны, выглядит с учетом того, что Мартинес Анидо умер в декабре 1938 г.[311]

Тускетс был умным и, по-видимому, глубоко верующим человеком. Но он совершенно точно не был честным человеком. В своей энергичной десятилетней кампании против евреев, масонов и левых, а также каталонского и баскского национализмов он опирался на свои неплохие навыки работы с доказательствами, но применял их не лучшим образом. Еще он шел на сознательные преувеличения и откровенную ложь. Его деятельность привела к огромному числу оборванных или загубленных жизней. В многочисленных двуличных интервью, которые он давал в конце жизни, он преуменьшал – если не сказать отрицал – собственную роль как в разжигании ненависти, которая привела к гражданской войне, так и в содействии репрессиям во время войны. Он перекладывал всю вину на своего друга Жоакима Гиу и бесстыдно отрицал свой антикаталонизм. Теперь уже не поймешь, были ли эти выдумки следствием раскаяния за содеянное. Но, скорее всего, он просто пытался сохранить свою репутацию мудрого праведника[312].

Когда 9 июля 1981 г. Хосе Мария Пеман скончался, и правые, и левые деятели хвалебно отзывались о нем как о либеральном монархисте, чрезвычайно плодовитом авторе более 65 пьес, 15 книг стихов, 30 романов и политических трудов, сотен речей и лекций, а также бесчисленных газетных колонок[313]. За два месяца до своей смерти уже тяжело больной Пеман был награжден королем Хуаном Карлосом тем, что принято считать высшей рыцарской наградой в мире, – орденом Золотого руна, который обычно вручается только главам королевских семей. Укреплению его репутации благосклонного старца особенно способствовала фотография, на которой король присел на корточки, чтобы поговорить с сидящим в кресле Пеманом[314]. Почести, которых он был удостоен, его обширное литературное наследие и, судя по всему, его личное обаяние заслонили тот факт, что в течение 25 лет он был в Испании одной из тех фигур крайне правого толка, которые более всего способствовали расколу в обществе. В период с середины 1920-х до конца 1940-х гг. он по очереди являлся стойким приверженцем диктатуры Примо де Риверы, заклятым врагом демократической Второй Республики, поборником физического уничтожения левых во время гражданской войны и непоколебимым сторонником франкистов после ее окончания. Его сочинения и речи с середины 1920-х до середины 1930-х гг. в значительной мере способствовали разрушению хрупкого политического равновесия, которое предшествовало гражданской войне. Его яростные пропагандистские кампании во время войны поощряли и оправдывали жестокие репрессии, развязанные франкистами. Здесь об этой чтимой в литературном мире фигуре будет говориться именно как о разжигателе ненависти.

Пеман был ярым монархистом, чьи опусы были пронизаны ярко выраженным снобизмом и безоглядным антисемитизмом. После 1947 г. его позиция несколько изменилась. Хотя он всегда восхищался Франко, с 1950-х гг., когда он понял, что диктатор никогда не восстановит монархию в лице изгнанного наследника престола дона Хуана де Бурбона, это восхищение стало более сдержанным. Несмотря на это, в годы режима Франко его считали лояльным интеллектуалом, хотя он едва ли был столь близок к диктатору, как намекал в своих сочинениях. Ему удавалось высказывать свое отношение, не идя при этом на прямой конфликт с режимом, и в 1950-е и 1960-е гг. его колонки очень редко подвергались цензуре[315]. Резкое несоответствие между его реальным прошлым и тем благостным образом, который сложился в его последние годы, стало результатом фальсификации сведений о его прежней деятельности, а не смены его убеждений. Пеман никогда не отрекался от своего прошлого так, как это сделал искренне раскаявшийся поэт-фалангист Дионисио Ридруэхо. Вместо этого он просто его отрицал[316].

Хосе Мария Пеман родился в Кадисе 8 мая 1897 г. Его родителями были Хуан Гуальберто Пеман, видный депутат-консерватор от города Эль-Пуэрто-де-Санта-Мария, и Мария Пемартин, происходившая из семьи богатых виноделов из Хереса. Образование Хосе Мария получил в элитарном марианистском колледже Святого Филиппа Нери; после учебы там он хорошо знал классическую культуру и разделял глубоко традиционалистские правые идеи. Один из двух братьев его матери был женат на Инес Примо де Ривера, сестре будущего диктатора Мигеля. С Хосе Пемартином, сыном другого его дяди по материнской линии, они впоследствии будут близкими идеологическими союзниками. Пеман унаследовал землю и виноградники в семейном поместье Эль-Серро в Хересе и установил прочные связи с местной аристократией, когда в 1922 г. женился на Марии дель Кармен Домек Риверо Нуньес де Вильявисенсио-и-Гонсалес, дочери маркиза де Каса Домек. Это нашло отражение в его речах и трудах, в его оппозиции земельной реформе, в его элитаризме и снобизме[317].

Он изучал право в Севилье, а затем защитил диссертацию о Платоне в Мадридском университете. Недолгое время он занимался юридической практикой, но оставил это занятие после того, как в 1924 г. его обвинили в тяжелом профессиональном проступке. В своих мемуарах он объяснял непродолжительность своей карьеры юриста тем, что хотел посвятить себя литературе. Личное состояние позволяло ему тратить все свое время на поэзию. Он был, как это называли, beato («блаженным») – набожным католиком и, если честно, изрядным ханжой. Он наладил отношения с влиятельным редактором католической ежедневной газеты El Debate Анхелем Эррера Орией, серым кардиналом политического католицизма в Испании, отправив ему несколько своих книг. В 1909 г. Эррера вместе с иезуитом Анхелем Аялой основал ультраконсервативную Национальную католическую ассоциацию пропагандистов (Asociación Católica Nacional de Propagandista, ACNP) – группу активных католиков, занимавших высокое положение в области права, медицины и богословия. Эррера был впечатлен как книгами Пемана, так и его демонстративной набожностью и в 1925 г. пригласил его писать для El Debate; он также назначил его секретарем отделения ассоциации в Кадисе. В этом качестве Пеман почти пять лет упорно боролся за изъятие из частных библиотек признанных Ватиканом подрывными книг, внесенных в соответствующие списки. С 1928 г. он использовал свой авторитет в «единой» партии диктатуры Примо де Риверы Патриотический союз, чтобы привлекать полицию к конфискации порнографической литературы из уличных киосков[318].

Близкие отношения с Мигелем Примо де Риверой и Анхелем Эррерой позволили Пеману играть роль главного выразителя идей Патриотического союза. Позже он утверждал, что именно в ходе пропагандистских мероприятий для партии отточил свое ораторское мастерство, которое обеспечило ему славу в контролируемой франкистами зоне во время гражданской войны. Он научился манипулировать большими и малыми аудиториями, задействуя разные приемы в зависимости от того, присутствовали ли там женщины[319]. В провинции Кадис его положение в партии позволило ему укрепить связи с наиболее реакционными местными силами – с касиком (cacique, то есть влиятельным местным политиком) Хереса, Франсиско Морено-и-Сулета де Реалесом, графом де лос Андес, и с касиками Кадиса, адмиралом Рамоном де Каррансой, маркизом де ла Вилья де Песадилья, и его сыном Рамоном де Каррансой, маркизом де Сото Эрмосо[320]. Пеман считал, что его страна трагическим образом разделилась на анти-Испанию, принимающую все неортодоксальное и иностранное, и подлинную Испанию традиционных религиозных и монархических ценностей. Это отражалось в том, как он видел миссию Патриотического союза: «Для испанского общества настало время выбирать между Иисусом и Вараввой»[321].

Патриотический союз так и не стал той партией, какой ее жаждал видеть Пеман, оставшись скорее общественной организацией представителей высших и средних классов, через которую они не без выгоды для себя выражали поддержку режиму[322]. В июле 1927 г. Примо назначил его главой отделения Патриотического союза в Кадисе. После этого выпускаемая отделением газета La Información стала рупором для все более авторитарных идей Пемана. Как и следовало ожидать, несмотря на пустые обещания режима бороться с коррупцией, Пеман ничего не сделал, чтобы бросить вызов могуществу Морено-и-Сулеты и семьи Карранса. Связи Пемана с властями становились все прочнее. В 1927 г. он вошел в состав не избираемого, но формируемого по корпоративному признаку фальшивого парламента, Национальной консультативной ассамблеи (Asamblea Nacional Consultiva), недавно созданной в тщетной попытке легитимировать режим[323]. Пеман стал полуофициальным идеологом режима и составил его настольную книгу «Дело и идея Патриотического союза» (El hecho y la idea de la Unión Patriótica). В ней Пеман на многих страницах обличал идеи народовластия и всеобщего избирательного права. Он также неустанно критиковал тех, кто считал, что наличие в регионах своих языков оправдывает сепаратизм; он полагал галисийский и каталанский обычными диалектами, а баскский эускара – не более чем «почтенным реликтом»[324]. Он стал редактором собрания речей диктатора под названием «Мысль Примо де Риверы» (El pensamiento de Primo de Rivera)[325]. Он был назначен секретарем комитета Национальной ассамблеи, который готовил текст новой конституции. Этот незавершенный проект предполагал полную ликвидацию индивидуальных свобод и политических партий[326].

В ноябре 1929 г. под председательством самого диктатора состоялся грандиозный банкет, посвященный вкладу Пемана в деятельность Патриотического союза. В своей ответной речи чествуемый заявил, что Испания столкнулась с «новой проблемой»: «Основа основ Отечества подвергается нападкам со стороны коммунизма, сепаратизма и терроризма. Мы все стоим перед суровым выбором: Отечество или Советы, порядок или анархия». Пеман видел страну разделенной на внутренних врагов-коммунистов и патриотов-защитников, объединенных в Патриотический союз[327]. Благодаря ему идея «анти-Испании» стала важнейшим оправданием развязанной против левых гражданской войны и репрессий со стороны мятежных военных[328].

В начале августа 1927 г. Пеман установил еще более тесные отношения с аристократией, а его вера в ее политическое превосходство еще больше укрепилась, когда Альфонсо XIII посвятил его в рыцари ордена Монтесы в мадридской церкви Ла-Консепсьон-Реаль-де-Калатрава. Доступ в это глубоко расистское и реакционное сообщество был открыт только тем, кто мог доказать свое аристократическое происхождение, имел герб, «не был запятнан гнусным ремесленным, промышленным или ручным трудом, не был евреем или мавром, не имел еврейской или мавританской крови и не имел предков, которые наживались на ростовщичестве или торговле»[329].

В этот период Пеман наладил прочные связи с теоретиками крайне правого крыла Рамиро де Маэсту, Виктором Прадерой, Хосе Кальво Сотело и Антонио Гойкоэчеа, которые стали его главными соратниками в попытках свергнуть Республику[330]. Когда звезда диктатора Примо де Риверы закатилась, Пеман остался одним из его последних сторонников, даже еще более активно выступая в поддержку его авторитарных и антидемократических идей[331]. Эти двое стали настолько близки, что последний из их частых совместных обедов пришелся на 28 января 1930 г. – день, когда Примо де Ривера потерял власть[332]. В течение месяца после того, как он подал Альфонсо XIII прошение об отставке, Примо несколько раз встречался с Пеманом и другими своими ключевыми соратниками. Он говорил о подготовке еще одного военного переворота, который возглавил бы он сам или какой-то молодой генерал. Но на этот раз он не смог найти необходимой поддержки. Предчувствуя, что его ждет неудача, он призывал своих последователей создать политическую партию, которая смогла бы и дальше нести знамя идей его режима[333]. После смерти Примо де Риверы в Париже 16 марта у дома Пемана в Кадисе выстроилась очередь из тех, кто хотел выразить ему свои соболезнования[334].

В соответствии с волей Примо де Риверы несколько членов его кабинета, его сын Хосе Антонио и Пеман объявили о создании Национального монархического союза (Unión Monárquica Nacional, UMN). Для Пемана это был способ задействовать в политике тех, кто поддерживал диктатуру[335]. В манифесте Союза провозглашалась готовность к продолжению работы, начатой при прежнем режиме, преданность памяти Примо и решимость действовать в соответствии с его доктриной[336]. Примо был похоронен с большой помпой 3 апреля в Мадриде, где Пеман сопровождал лафет с его гробом. Конечно же, после этого он, наряду с Хосе Антонио Примо де Риверой, не мог не стать в 1930 г. одной из главных фигур в общенациональной пропагандистской кампании Национального монархического союза, агитировавшей за авторитарную монархию[337]. В течение всего этого времени он укреплял отношения с Альфонсо XIII. В конце октября 1930 г., когда король посетил Кадис, Пеман был одним из тех, кто нес над ним балдахин, когда тот входил в церковь Санто-Доминго[338].

Как и Хосе Антонио, Пеман был активным участником кампании, в ходе которой члены Союза призывали к «священному насилию», чтобы не допустить установления республики. Его речи были провокационными и воинственными. 1 октября 1930 г. он заявил, что, если социалисты хотят политической власти, им придется бороться за нее на улицах, а не завоевывать ее в избирательных кабинах. Несмотря на свое недолгое существование, Национальный монархический союз был шагом к испанскому фашизму 1930-х г.; монархия для его сторонников оказалась лишь церемониальной вишенкой на торте диктатуры. Пеман подчеркивал, что «массы не доверяют политическим программам, они жаждут лидера», и заявлял: «Но сейчас мы должны ненадолго оставаться умеренными, чтобы избежать раскола среди правых сторонников монархии»[339]. Левые воспринимали его речи весьма враждебно, но одна из них так впечатлила молодого монархиста-интеллектуала Эухенио Вегаса Латапие, что после нее он подошел к Пеману поговорить. Это стало началом крепкой и важной дружбы[340]. После еще одного выступления в Овьедо в 1930 г. его пригласил на ужин маркиз де ла Родрига, чей дом, библиотеку и дрезденский обеденный сервиз Пеман позднее описал со своим обычным снобизмом. Глубокой ночью туда же прибыл генерал Франко, который присоединился к их непринужденной послетрапезной беседе (tertulia). Пеман позднее много рассказывал об этой их первой короткой встрече[341].

В декабре в ходе избирательной кампании Пеман отрицал, что Национальный монархический союз – это то же самое, что и Патриотический союз; он утверждал, что это совершенно новая партия. Всего за пять месяцев до того он выступал за то, чтобы Патриотический союз просто сменил свое название на Национальный монархический союз[342]. Учитывая неоднородность сторонников Примо де Риверы, формирование единого списка кандидатов на муниципальных выборах 12 апреля 1931 г. оказалось непростой задачей. В результате тактических разногласий с семьей Карранса и графом де лос Андес Пеман покинул пост главы провинциального отделения Национального монархического союза и объявил, что уходит из политики. На тех выборах он не баллотировался[343].

Победа на муниципальных выборах республиканско-социалистической коалиции потрясла Пемана. Он был возмущен тем, что в результате народного голосования смогла возникнуть Вторая Республика и разом рухнуло все, что казалось ему неизменными принципами, существовавшими веками. После поджогов церквей в Мадриде 12 мая 1931 г. он заявил, что наступает «конец света»[344]. Совместно с Рамиро де Маэсту, Вегасом Латапие и другими идеологами он попытался создать журнал для пропаганды авторитарного монархизма и налаживания связей с близкими по духу авторитарными движениями в Европе. Вегас Латапие был глубоко впечатлен примером «Французского действия». Среди тех, кто обсуждал с Пеманом идею подобного журнала, был и маркиз де Кинтанар, большой поклонник правого португальского движения «Лузитанский интегрализм»[345]. Через несколько часов после провозглашения Республики главные лица Национального монархического союза встретились в доме бывшего министра развития в правительстве Примо де Риверы Рафаэля Бенхумеа-и-Бурина, графа де Гвадальорсе. Они считали, что монархия пала, потому что была недостаточно авторитарной, и договорились создать «школу современной контрреволюционной мысли».

Маркиз де Пелайо и другие аристократы предоставили средства на подрывную антиреспубликанскую деятельность, которую должен был организовывать генерал Луис Оргас. Часть этих денег пошла на создание культурной ассоциации «Испанское действие». Она должна была действовать легально, служа прикрытием для подготовки к военному перевороту. Первый номер ее теоретического журнала вышел 15 декабря 1931 г. формально под редакцией графа де Сантибаньеса дель Рио (это был еще один титул маркиза де Кинтанара)[346]. Лидерам «Испанского действия» предстояло стать идеологическим связующим звеном между умеренным авторитаризмом Примо де Риверы и безжалостным насилием франкизма[347].

Изначально «Испанское действие» входило в состав общества Анхеля Эрреры «Национальное действие», которое вскоре изменило свое название на «Народное действие». Пеман – по крайней мере, публично – принимал его легалистскую тактику и отвергал насилие. Однако вопреки этому он выступал за национальный крестовый поход в защиту религии и Отечества, под чем подразумевалась борьба за свержение Республики, которую он считал антиклерикальной и подверженной пагубным иностранным влияниям[348]. В начале 1932 г. Пеман прочитал членам общества лекцию о «помешательстве демократии», из-за которого «массы восстали против своего предписанного законом подчиненного положения и уважения к вышестоящим». Лекция была направлена против «предательства интеллектуалов, которые не предотвращали, а скорее поощряли стремление масс к политической самостоятельности». Он повторял эту лекцию в разных регионах Испании, причем в апреле в Валенсии объектами его критики стали Унамуно и Ортега-и-Гассет[349].

В мае 1932 г. он основал журнал Ellas. Semanario de Mujeres Españolas («Дамы. Еженедельник для испанских женщин»), предположительно для привлечения голосов женской части населения. Однако статьи о моде, рукоделии и готовке служили лишь маскировкой для католических, фашистских, антисемитских и женоненавистнических материалов, которые в другом издании могли бы подвергнуться цензуре. Для первого номера Пеман написал статью, осуждавшую всеобщее избирательное право, в которой сделал красноречивую оговорку: «Роль женщины – не активная роль завоевателя, а пассивная роль покоренной». Несмотря на заявленное им отвращение к демократии, он снисходительно признавал, что «испанской женщине необходимо дать ясные и поверхностные сведения о самых фундаментальных аспектах нашей великой традиционной испанской идеологии, объяснив ей, как наилучшим образом способствовать распространению и торжеству этой идеологии». В другом месте он писал, что «божьим наказанием женщине за первородный грех стали муки материнства и подчинение мужчине, чтобы тот господствовал над ней»[350]. Журнал часто печатал антисемитские статьи под такими заголовками, как «Социализм – союзник иудаизма», «Предатели, торгующие своим отечеством», «Перед лицом нашествия евреев» и «Социализм, коммунизм, иудаизм». Через несколько месяцев Пеман, который не имел склонности к рутинной административной работе, отказался от должности главного редактора этого издания, но остался там автором статей и колонок[351].

Пеман не принимал активного участия в попытке государственного переворота генерала Санхурхо 10 августа 1932 г., однако был близок к его организаторам. Он присутствовал на некоторых подготовительных встречах и был другом одного из ключевых военных заговорщиков, полковника Хосе Энрике Варелы. Полиция подозревала Пемана в причастности, но не смогла это доказать. Тем не менее он бежал в Гибралтар; годы спустя он писал: «В момент серьезной опасности я укрылся там на несколько дней»[352]. На фоне провала путча лидеры «Испанского действия» активизировали свою конспиративную деятельность. Главной их задачей стал масштабный сбор средств для обеспечения успеха следующего переворота. За короткое время им удалось собрать 17 млн песет[353]. Центральным элементом подготовки к новой попытке переворота была пропагандистская кампания по дискредитации Республики. Сложность заключалась в том, что после путча многие правые издания были запрещены. В журнале Ellas, который не подвергся закрытию, Пеман опубликовал множество хвалебных гимнов участникам санхурхады (Sanjurjada, то есть выступления Санхурхо). Он пышно прославлял тех, кто «героически отдал свои жизни за Испанию 10 августа 1932 г.», и осуждал ссылку 145 участвовавших в перевороте армейских офицеров в город Вилья-Сиснерос в испанской колонии Западная Сахара[354]. Выступая с публичными речами и публикуя статьи в Ellas, участвовал он и в кампании против автономии Каталонии. Он утверждал, что Каталония «не столько опьянена сепаратизмом, сколько слегка навеселе от него» и что искренних каталонских националистов совсем немного, изображая большинство сторонников независимости циниками, использующими национализм для получения должностей в региональных органах власти. Соответственно, для борьбы с каталонскими сепаратистами он взывал к мощному испанскому национализму[355]. В El Debate он называл статут автономной Каталонии «разрушительным, катастрофическим и невероятно уродливым» плодом деятельности «упаднических масс»[356].

После провала попытки военного переворота «Народное действие» раскололось. Более умеренные элементы образовали Испанскую конфедерацию автономных правых. Группа «Испанское действие» создала политическую партию «Испанское обновление» (Renovación Española), которая выступала за насильственное свержение демократии. Пеман был сторонником неограниченной монархии и призывал к союзу с карлистской «Традиционалистской общиной»[357]. Они с Антонио Гойкоэчеа и другими читали лекции в рамках курса, организованного «Общиной» в кинотеатре Cinema de la Ópera в Мадриде. 23 февраля 1933 г. Вегас Латапие устроил в честь Пемана банкет на 400 человек в отеле Ritz. Одним из выступавших там был Педро Сайнс Родригес, который зачитал провокационное послание Хосе Кальво Сотело – «Мы на войне!» – и восторгался тем, что ветераны Первой мировой в Италии, Германии, Португалии, Польше и других странах готовы пойти на смерть в борьбе с «жупелом парламентаризма». Речь Пемана была воинственным призывом к захвату государства фалангами воинов, полных решимости сокрушить демократию. В рамках своей кампании по объединению крайне правых сил Пеман сотрудничал с карлистской газетой El Siglo Futuro. В результате его усилий была создана избирательная коалиция «Традиционалисты и обновление Испании» (Tradicionalistas y Renovación Española)[358]. В марте 1933 г. в статье в Ellas он высоко оценил усилия своего друга Хосе Антонио Примо де Риверы по созданию фашистской партии и восхвалял итальянский фашистский режим за его ценности «харизмы, повиновения, иерархии, дисциплины»[359]. Это подчеркивало все более тесную связь Пемана с группой «Испанское действие». Он писал, как радует его тот факт, что в ее лице аристократия наконец-то заняла должное место в рядах борцов за свержение Республики[360].

27 сентября 1933 г. в Мадриде состоялась премьера пьесы Пемана «Нетерпеливый пророк» (El Divino Impaciente) о жизни святого Франциска Ксаверия. По просьбе Мануэля Эрреры Ории, брата Анхеля, Пеман задумал произведение, дающее отпор светскому законодательству Республики, которое правые воспринимали как гонения на религию. Эта реакция на изгнание иезуитов, хотя и шла три часа и была написана в стихах, имела оглушительный успех. В течение нескольких месяцев, день за днем, по всей Испании проходили сотни представлений, за билетами на которые выстраивались длинные очереди, часто перераставшие в антиреспубликанские демонстрации. Несомненно, все это способствовало успеху правых на выборах в ноябре 1933 г. Пьеса шла в фашистской Италии, Третьем рейхе, Ирландии и ряде стран Латинской Америки, а ее печатный тираж превысил 100 000 экземпляров, что принесло Пеману, и без того богатому человеку, немалые деньги[361].

Во время предвыборной кампании в ноябре 1933 г. Пеман баллотировался в Кадисе от ультрареакционной партии «Народное действие – Союз горожан и аграриев» (Acción Popular – Unión Ciudadana y Agraria), шедшей в коалиции с СЭДА и защищавшей интересы землевладельческой олигархии, которым угрожали аграрные реформы Республики. Помимо Пемана, среди ее кандидатов были Рамон де Карранса, Хосе Антонио Примо де Ривера и двое карлистов. Антидемократическая линия этой партии была выражена в призыве «Голосуйте за кандидатов, которые пройдут в парламент, чтобы разрушить парламентаризм!». Пеман был неутомимым агитатором и отличался ядовитой риторикой; он обвинял Республику в том, что это атеистический марксистский режим, поставивший себе цель уничтожить Испанию. 13 ноября на митинге в театре Teatro de las Cortes в Сан-Фернандо, где он выступал вместе с Каррансой и Примо де Риверой, группа анархистов открыла огонь по первым рядам. Неясно, кто именно из трех правых кандидатов был их предполагаемой мишенью, но в итоге погиб посторонний торговец, а жена Эстанислао Домека получила четыре пулевых ранения. Пеман был избран в кортесы от Союза горожан и аграриев, но сразу объявил, что будет действовать как независимый монархист[362].

В красноречивом комментарии по поводу своего триумфа на выборах он заявил: «Сейчас самое время задуматься о полной бесполезности демократической системы». По его мнению, ее недостаток заключался в том, что, несмотря на победу в этот раз, на следующих выборах правые вполне могли проиграть[363]. Хотя до военного переворота в июле 1936 г. Пеман оставался открытым врагом Республики и яростно критиковал как парламентских монархистов, так и «акцидентализм» СЭДА, в тот период он не проявлял почти никакой активности. Он произнес всего две речи, обе весной 1934 г., в поддержку амнистии для участников «санхурхады». Его сковывала неспособность импровизировать, ему мешали перебивающие оратора выкрики из зала. Два проницательных наблюдателя, Дионисио Ридруэхо и Рамон Серрано Суньер, сходились в том, что его риторика была неестественной и лишена всякой спонтанности[364]. Он был избран членом Комиссии по вопросам народного образования (Comisión de Instrucción Pública), но не присутствовал ни на одном ее заседании. Тем не менее весной 1934 г. он занял пост президента «Испанского действия» и всячески содействовал созданию Национального блока (Bloque Nacional), преемника блока «Традиционалисты и обновление Испании», который до некоторой степени сплотил «Испанское обновление», «Традиционалистскую общину» и Националистическую партию (Partido Nacionalista) доктора Хосе Марии Альбиньяны[365].

В декабре 1933 г. Пеман написал вдохновенное предисловие к сборнику речей Кальво Сотело, в котором объявил, что верит в существование иудео-масонско-большевистского заговора. Воздавая должное Кальво, он противопоставлял его предавшим Отечество республиканским интеллектуалам – «тем, кто кокетничал с Москвой и Амстердамом, тем, кто, подобно неверным мужьям, ходил на поздние свидания в экзотические ложи… тем, кто предавался соблазнам в синагогах Тетуана»[366]. Амстердам, где размещались многие фирмы, торгующие алмазами, был синонимом иудаизма. Наиболее существенным политическим высказыванием Пемана в конце 1934 – начале 1935 гг. стала серия из восьми длинных статей, написанных им для журнала Acción Española под общим названием «Письма скептику о формах правления» (Cartas a un escéptico en materia de formas de gobierno), которая впоследствии была издана в виде книги[367]. Неназванным скептиком, которому адресованы эти письма, можно считать некого последователя покровительствовавшего самому Пеману Анхеля Эрреры. В целом Пеман пытался опровергнуть представление Эрреры, что формы правления «акцидентальны» (т. е. случайны) и что основополагающим является их социальное и политическое наполнение.

Соответственно, он громил доводы в пользу республиканского строя и оправдывал наследственную монархию[368]. Он восхвалял ее как форму правления, которая лучше республики, объявленной им «более естественной, но более грубой, более отсталой, более греховной». Величайшим преимуществом монархии виделось ему «преодоление животной природы человечества и содействие реализации его рациональной природы»[369]. Среди его не особенно изощренных аргументов были такие:

К недостаткам республиканского строя он относил отсутствие как «высочайшей беспристрастности», так и «престижа королевской власти». Еще более слабым кажется его довод, что «республиканские правительства приходится составлять из партийных политиков, а это само по себе звучит отвратительно»[371].

В восторженном изложении Пемана наследственная монархия представляется «древней формулой, плодом всеобщей мудрости, бесспорной во всем мире». Он утверждал, что это «власть, полученная от Бога и используемая на благо общества». Одним из ее преимуществ перед республикой, писал он, была ее способность противостоять социализму[372]. Как Первая, так и Вторая республики объявлялись им катастрофическими и преступными режимами, характеризующимися беспорядками, гражданскими распрями и экономической разрухой[373]. Возникновение Второй Республики ставилось в вину безразличным монархистам, не сумевшим защитить самое важное. Любой избранный президент был для Пемана не более чем касиком – политиком, достигшим пика своих личных амбиций, – тогда как для наследного монарха правление было служением долгу. Казалось, он никогда не слышал об Альфонсо XIII[374].

На митинге, организованном Хиль-Роблесом 22 апреля 1934 г. с целью заставить Алькала Самору объявить амнистию участникам попытки переворота 10 августа, был исполнен гимн на музыку из сюиты Грига «Сигурд Йорсальфар», слова к которому написал Пеман. В этом воинственном тексте были и такие строки: «Вперед, с верой в победу, за Отечество и за Бога, чтобы победить или умереть»[375]. Выступая в кортесах в защиту Санхурхо, Пеман выдвинул странный довод: победа правых на выборах в ноябре 1933 г. была «голосом не только за амнистию тех, кто был наказан за участие в перевороте Санхурхо, но и за полное и абсолютное оправдание переворота 10 августа». 20 мая 1934 г. Пеман выступил на банкете в отеле Palace перед тысячью гостей, собравшихся, чтобы приветствовать Кальво Сотело после возвращения из изгнания[376].

Пеман не претендовал на переизбрание в кортесы на выборах в феврале 1936 г., что неудивительно, учитывая его скромные успехи в качестве депутата. Однако он выступил на нескольких собраниях в Ла-Манче, представляя своего товарища. Социалистически настроенная аудитория вежливо его выслушала, и, если верить его позднейшим утверждениям, свою речь он закончил так:

Как показало время, это предсказание было далеко от истины.

Конечно же, победа Народного фронта привела его в ужас. Тем не менее он сыграл важную роль в подготовке военного мятежа. Среди захваченных в Барселоне бумаг генерала Варелы были составленные Пеманом от руки списки с предполагаемым составом правительства мятежников после их победы[378]. Кроме того, Кальво Сотело, прежде чем выступить 16 июня в кортесах со своей печально известной речью, во многом предопределившей атмосферу гражданской войны, попросил Пемана подготовить материалы для манифеста по случаю победы готовившегося переворота[379]. Когда 13 июля Кальво Сотело был убит, Пеман написал для Acción Española некролог, который из-за начала войны был опубликован только в октябре 1936 г. В нем он раскрыл свое отношение к действиям военных:

Впоследствии Пеман сочинил еще несколько восторженных панегириков Кальво Сотело. В одном из них он бесстыдно лгал, утверждая, что Кальво ничего не знал о готовящемся перевороте. В том же тексте он приписал Маргарите Нелькен угрозу убить Кальво, перепутав ее с Долорес Ибаррури (также известной как Пассионария), которая, предположительно, угрожала Кальво 16 июня[381].

Это пример той типичной небрежности, с которой Пеман очернял республиканских деятелей. Такая угроза не только не была высказана Маргаритой Нелькен – она не была высказана и Ибаррури. Во время скандального заседания кортесов 16 июня Кальво Сотело поддержал выступление военных: «Я сочту безумцем любого офицера, который перед лицом своей судьбы окажется не готов восстать за Испанию и против анархии». Премьер-министр Сантьяго Касарес Кирога ответил, что после такого провокационного заявления он возлагает на Кальво всю ответственность за то, что может случиться дальше. Последовавшее за этим выступление Пассионарии было в основном посвящено обличению направленных на оправдание военного мятежа маневров правых. Она сказала: «И если найдутся маленькие реакционные генералы, которые в определенный момент, под влиянием таких элементов, как сеньор Кальво Сотело, поднимут восстание против государства, то найдутся и солдаты народа, которые смогут их обуздать». Именно из этого комментария был создан франкистский миф о том, что Пассионария угрожала Кальво Сотело и, следовательно, несет некоторую ответственность за его убийство 13 июля[382]. Точность в деталях или даже правдивость не были отличительной чертой сочинений и речей Пемана. После снятия осады с толедского Алькасара он сочинил хвалебный гимн «героическому подвигу» кадетов, которых он считал главными защитниками крепости. На самом деле они составляли менее 1% от числа попавших в окружение сторонников мятежа, подавляющее большинство из которых были гражданскими гвардейцами[383].

Пеман с самого начала выступил с публичным оправданием переворота и сопутствовавшего ему террора. В Кадисе и Хересе мятеж почти сразу удался, и убийства там начались немедленно. Как только стало ясно, что мятежники надежно контролируют Херес, Пеман покинул свое поместье Эль-Серро-де-Сантьяго и вскоре стал официальным глашатаем новых властей[384]. Впервые с публичным одобрением беспощадных репрессий он выступил на радиостанции Radio Jerez 24 июля. Он говорил о «внутреннем враге Родины», словно республиканцы были надоедливыми бунтовщиками в колониях. О провале военного переворота он высказывался с кажущимся удовлетворением, потому что простой переворот был бы слишком легким способом спасения Испании, «вроде выигрыша в лотерею или завтрака в постели с газетой». «Испанская общественная жизнь, – заявлял он, – слишком прогнила, чтобы ее можно было исправить безболезненно». Быстрый переворот – «чересчур низкая цена за желанное сокровище, великую и возрождающуюся Испанию». Какой бы тяжелой ни была война, он приветствовал ее как «необходимую» и «уместную». Война, которая велась за то, чтобы не отдать Деву Марию русским или евреям, «была послана нам Богом, чтобы преподать испанцам урок, позволить им очиститься, оставить позади прошлые грехи и заблуждения, достичь развязки незапятнанными».

Война шла против тех, кого он называл «ордами варварских захватчиков». Подразумеваемое тут сравнение левых рабочих с берберским нашествием 711 г. стало особенно очевидным, когда он заявил:

В конце июля 1937 г., выступая в Сантьяго-де-Компостела, Пеман заявил, что Испания борется за освобождение от «международного еврейства» не для того, чтобы стать служанкой Англии или поставлять России «ворованное золото и произведения искусства», а чтобы вернуться к «своему предназначению быть десницей Бога»[386].

Об убийствах он всегда говорил с наслаждением, неизменно сопровождая это подобострастной лестью в адрес тех, кто их совершал. С самого начала он до неприличия преклонялся перед Кейпо де Льяно. 15 августа 1936 г., на церемонии, посвященной принятию военными мятежниками монархического флага, он пустился в пространные рассуждения об их ниспосланной свыше миссии. Он хвастался: «За нами стоят 20 веков христианской цивилизации». Он несколько эксцентрично называл Кейпо де Льяно «второй колокольней собора» (el segundo Giralda). Он задавал ему риторические вопросы:

Дальше он воспел невозмутимость Франко, «бесстрашие» Кейпо и отсутствующую руку Мильяна Астрая. В заключение он призвал Деву Марию «даровать моему бедному голосу, шуту и глашатаю этого крестового похода через всю Испанию, силу и твердость, чтобы клич ¡Arriba España! [Вставай, Испания!], идущий из глубины моего сердца, смог вознести мою Отчизну выше звезд»[387].

После того, как Кейпо взял Севилью, колонны мятежников рассредоточились, чтобы устанавливать контроль над окрестными городами и деревнями. На восток они продвинулись до Кордовы, а на запад – до Уэльвы. Ту же задачу с равной жестокостью выполняла в Кадисе колонна друга Пемана Мануэля Моры Фигероа. Пеман оправдывал это тем, что побежденные левые должны быть уничтожены полностью:

Молодые мужчины из семей землевладельцев, которым бросала вызов аграрная реформа Республики, с энтузиазмом участвовали в захватах деревень, особенно тех, которые до этого какое-то время контролировали левые. Некоторые из них присоединялись к колоннам, двигавшимся на Мадрид. Другие, включая друзей Пемана вроде Рамона де Каррансы, формировали своего рода помещичью кавалерию, известную как «конная полиция добровольцев» (Policía Montada de Voluntarios). Эти отряды состояли как из землевладельцев, так и из их работников, занимавшихся разведением и дрессурой лошадей (всадники, прыгуны с шестом, тореадоры на лошадях, укротители лошадей). Словно участвуя в спортивных соревнованиях или охотничьих вылазках, они вели непрерывную кампанию против левых по всему югу[389]. Пеман с энтузиазмом приветствовал усилия этих представителей своего класса, молодых сеньоров (señoritos), и ту веселую энергию, с которой они занимались своим кровавым делом. Он писал об «искуплении сеньоритос», которые теперь были уже не просто богатыми плейбоями, но «взяв в руки винтовку или отправившись в бой верхом, стали взрослыми господами, настоящими сеньорами»[390].

Одетый обычно в форму члена Фаланги, Пеман следовал за колоннами Кастехона и Ягуэ в их смертоносном наступлении из Севильи на Мадрид. В то время, как, впрочем, и большую часть войны, персональный шофер возил его в «Роллс-Ройсе» его кузена Хосе Домека де ла Ривы – знаменитого автогонщика «Пепе Пантеры»[391]. Он до такой степени стал воплощением дела мятежников, что в конце августа 1936 г. в Лусене (провинция Кордова) на добровольно-принудительной основе была организована подписка на публикацию одной из его речей, которую предполагалось издать десятитысячным тиражом. Речь идет о его патерналистском «Обращении к трудящимся» (Alocución a los obreros) с неправдоподобным рассказом о том, что принесет простым людям победа военных. Те трудящиеся, которые пережили жестокие репрессии на территориях, контролируемых Кейпо де Льяно, имели несколько иное представление о том, что им предстоит[392].

Чтобы укрепить свои позиции, Пеман в начале августа добился аудиенции у Франко во дворце Паласио-де-Яндури в Севилье, чтобы попросить разрешения «осмотреть фронты и получить доступ в соответствующие военные штабы». Он уже посещал передовую, но теперь Франко сделал его официальным разъездным пропагандистом мятежников. На этой второй для себя встрече с Франко Пеман был очарован: «Его простота и дальновидность достойны восхищения… Он, кажется, не осознает своей огромной власти и того, что за ним следуют с полным единодушием». Получив от Франко карт-бланш на посещение штабов основных подразделений армии мятежников, Пеман мог свободно передвигаться по контролируемой ими территории, разжигая воинственный пыл своими речами перед войсками и гражданским населением в находящихся в их тылу городах. Он утверждал, что Франко даже предложил ему одним из первых войти в Мадрид. Поскольку его войска только что взяли Македу, Франко с уверенностью ожидал неминуемого падения столицы[393].

Примерно в это же время, в сентябре 1936 г., Пеман беседовал с главой Государственного технического совета генералом Мигелем Кабанельясом. В одной из своих книг воспоминаний Пеман называет его Вирхилио Кабанельясом, что еще раз показывает, насколько он был небрежен в деталях. Кабанельяс попросил его помочь в разработке указа о запрете ношения траура, в особенности матерями, вдовами и невестами казненных республиканцев. Он хотел «положить конец этому живому протесту и драматическому свидетельству, бросающемуся в глаза на площадях и перекрестках после завоевания любого города, – этим черным безмолвным фигурам, которые на самом деле являются знаком не столько скорби, сколько протеста». Пеман якобы ответил: «Я думаю, что националисты совершили и продолжают совершать слишком много убийств». Эта история явно должна была послужить свидетельством его гуманизма и умеренности. Однако проблески истинного Пемана того периода видны в его признании, что дело было не в том, что убийства были неоправданными, а просто в том, что в глазах общественности их было слишком много. Он говорил о «печальной, но, несомненно, необходимой функции убийств – служить примером, наказанием и предостережением». Совершенно неправдоподобно звучит его утверждение, что, прося Кабанельяса задуматься о сокращении масштабов репрессий, он предложил ему вспомнить, что писали по этому поводу Жорж Бернанос и Эрнест Хемингуэй. С характерной небрежностью, восстанавливая свой разговор с Кабанельясом, он забыл, что английский оригинал романа «По ком звонит колокол» вышел только в 1940 г. и был переведен на испанский в Мексике в 1944-м. В Испании же его публикация состоялась только в 1968-м. Больше того, французский оригинал репортажа Бернаноса «Большие кладбища под луной» (Les Grands Cimitières sous la lune) относится к 1938 г. и был переведен на испанский язык только в 1986-м, через пять лет после смерти Пемана[394].

Как, возможно, и подобало набожному католику его времени, Пеман был гомофобом, и его предрассудки проявлялись особенно остро, когда дело касалось Асаньи[395]. Сиприано Ривас Шериф, близкий друг и шурин Асаньи, вспоминал, что во время войны Пеман регулярно обвинял его, а также актрису Маргариту Ширгу и поэта Федерико Гарсию Лорку в гомосексуальных извращениях[396]. Интересно, что Рамон Руис Алонсо, арестовавший Лорку, неоднократно заявлял, что причиной смерти Лорки стало «литературное соперничество». Очевидно, что в Гранаде для враждебности правых к Лорке существовало множество причин[397]. Крайне маловероятно, что одной из них было литературное соперничество. Тем не менее трудно не заподозрить, что именно Пеман был тем поэтическим соперником Лорки, на которого намекал Руис Алонсо.

Сам Пеман невольно признал, что видел в Лорке конкурента, вспоминая встречу с ним на мадридском вокзале в 1934 г. Он описал эту встречу в малоправдоподобной статье, опубликованной в 1948-м; она была призвана в первую очередь успокоить общественное возмущение этим убийством, которое по-прежнему создавало проблемы для режима. Для этого Пеман упорно, не считаясь с очевидным, твердил, что творчество Лорки не имело политического измерения, тем самым намекая на то, что тот был убит не по политическим причинам. Пеман не смог удержаться от того, чтобы вспомнить, как тогда на вокзале они сравнивали воздействие на публику его собственной пьесы «Нетерпеливый пророк» и пьесы «Йерма» Лорки. Его читатели в газете ABC, конечно же, помнили о шумном успехе пьесы Пемана. Соответственно, когда он писал, что «Йерма» была «произведением для узкого круга», в его словах звучало едва завуалированное пренебрежение. С плохо скрываемым удовольствием Пеман утверждал, что на всех представлениях «Йермы» в залах почти не было зрителей и что она оставалась в репертуаре театров только потому, что это искусственно обеспечивалось по политическим причинам. Это противоречило его многократным заверениям об аполитичности Лорки, но не могло скрыть духа соперничества, который, возможно, и объясняет замечания Руиса Алонсо[398]. До сих пор непонятно, какая личная обида могла заставить Руиса Алонсо, который, как и Пеман, раньше был депутатом парламента от СЭДА и поклонником Анхеля Эрреры, намекнуть на причастность поэта к этому убийству.

Сразу после того, как стало известно о произошедшем 18 августа убийстве Лорки, выдающийся композитор, автор балета «Треуголка» (El sombrero de tres picos) Мануэль де Фалья позвонил Пеману, чтобы выразить свой ужас. 33 года спустя Пеман в письме к исследователю творчества Лорки Эдуардо Молине Фахардо утверждал, что, как только он получил подтверждение этих данных, он сразу отнес в штаб-квартиру Франко в Касересе записку, в которой настаивал, что эта новость будет иметь крайне негативное влияние, и предлагал немедленно провести расследование[399]. Этот его рассказ – чистая ложь. Куда более правдоподобны мемуары Эухенио Вегаса Латапие, в соответствии с которыми 18 сентября Фалья отправил Пеману письмо, где выразил свое беспокойство по поводу масштабов репрессий. Он полагал, что Пеман – как и он сам, ревностный католик – будет так же потрясен, и умолял его использовать свой авторитет, чтобы попытаться остановить убийства. Вскоре после этого, 22 сентября, Пеман вместе с Вегасом Латапие и Эухенио Монтесом отправился на рабочую встречу с Франко в его штаб-квартире во Дворце Гольфинес-де-Арриба в Касересе. Они хотели обсудить несколько тем, в том числе и вопрос о необходимости снизить число беспорядочных убийств в тылу националистов. В итоге этот разговор начал именно Вегас. Пеман не высказывался, поскольку не умел говорить без заранее подготовленного текста. Франко просто продемонстрировал полное отсутствие интереса к их озабоченности[400].

Отвечая на письмо Мануэля де Фальи несколько дней спустя, Пеман писал, как обычно, смешивая явную ложь с преувеличениями:

В реальности он лишь несколько раз вмешивался в конкретные дела. Годы спустя он утверждал, что при разговоре с Франко в Касересе – во время которого, по словам Вегаса Латапие, он лишь молчал – он попросил о помиловании некого неназванного человека[401]. Если Пеман действительно намекал Кабанельясу, что размах террора стал чрезмерным, то, возможно, в письме Фалье он имел в виду именно ту встречу. Со всей определенностью можно сказать, что у нас есть мало свидетельств о случаях его вмешательства. Известно, что после того, как поэты Мануэль Мачадо и Херардо Диего в достаточной мере проявили раскаяние, он выступил в их защиту[402]. В более поздних воспоминаниях он еще раз заявил о безрезультатной попытке вмешаться в дело своего друга из Кадиса, имени которого он не называет. Даже в 1976 г. он все еще мог написать, что «суровые, что называется "образцовые", репрессии являются частью болезненного набора типичных инструментов войны. Я полагаю, что того же результата можно было бы добиться и меньшим числом казней». Взгляды Пемана на репрессии можно понять из его восхвалений семьи Самакола, двое отпрысков которой возглавляли печально знаменитую банду «Львы Роты», виновную в убийствах и изнасилованиях в провинции Кадис[403].

С годами рассказ Пемана о смерти Лорки и его реакции на нее претерпевал изменения. В середине 1937 г. он переписывался с актрисой Лолой Мембривес, которая спросила его об этом. Уже подозревая ее в симпатиях к республиканцам, он отмахнулся от интересовавших ее вопросов и назидательно изрек: «Печальный эпизод с расстрелом Лорки не имеет никакого отношения к великому делу спасения страны, и даже самый ярый националист должен воздержаться от суждений об этом случае, пока не станут известны все факты»[404]. В начале декабря 1948-го он опубликовал упомянутую выше статью, в которой, признавая кошмарность смерти Лорки, постарался доказать, что она не имеет никакого отношения к репрессиям, осуществлявшимся войсками Франко. На самом деле его, как всегда, больше всего беспокоило общественное мнение, поскольку это убийство было «одним из наиболее частых обвинений, используемых в Латинской Америке для критики режима Франко»[405].

После встреч с Франко и Кабанельясом Пеман ненадолго вернулся в Кадис, но вскоре отправился в путь, выполняя возложенную на него Франко задачу. Перед микрофонами португальской радиостанции Clube Portugués он клеймил республиканцев как марксистов, «склонных вспарывать женщинам животы, следуя слепому инстинкту тех, у кого нет ни Бога, ни Отечества», и провозгласил, что гражданская война в Испании должна продолжаться, потому что Инквизиция не смогла закончить свою работу[406]. Затем он отправился на мадридский фронт, чтобы присоединиться к африканским колоннам генерала Варелы, которые, как считалось в националистической зоне, вот-вот войдут в Мадрид. Франко поручил ему «рассказывать в радиопередачах Испании и всему миру о взятии столицы Республики»[407]. На мадридском фронте, как раз в тот момент, когда началось предполагаемое последнее наступление, он написал абсурдно велеречивую и самоуверенную статью:

Он произнес десятки речей по всей контролируемой националистами зоне и написал множество статей. В сентябре, в речи в Кадисе, он поиграл с идеей, что в такие времена хорошую литературу можно найти только в тирадах боевых генералов вроде Франко, Мильяна Астрая, Ягуэ и Кейпо де Льяно, чье красноречие нужно оценивать по степени реализации их угроз. Дальше он развил этот образ, описав вступление Ягуэ в Бадахос и последовавшую за этим резню. Он сладострастно рассказывал: «Регуларес [марокканские части] с зажатыми в зубах клинками, отсвечивающими серебром на черноте их лиц, бросились в пролом. Что может быть более красноречивым!» Восхваляя учиненное колоннами Ягуэ кровопролитие, он уподобил его необходимому для будущего богатого урожая удобрению. Он сравнивал миссию этих колонн с Войной за независимость 1808–1814 гг. и утверждал, что гражданская война, как и та, имела «целью изгнание из Испании обосновавшихся у нас иностранных орд»[409]. Ту же мысль, но в еще более леденящих душу выражениях, он выразил в апреле 1937 г. в передаче на радиостанции Radio Jerez, когда назвал войну «великолепной борьбой за то, чтобы пустить Испании кровь»[410].

Вегас Латапие писал, что все, чего действительно хотел Пеман, – это пронестись по полям сражений, обращаясь с речами к войскам, поболтать с генералами в их штабах, важной походкой пройтись по взятым городам в военной форме и посетить госпитали, чтобы сфотографироваться с ранеными и сестрами милосердия[411]. Сам Пеман часто хвастал тем, что произносил речи «в церквях и казармах, под солнцем и под звездами. Я обращался с речами к солдатам перед тем, как они шли в бой, и подбадривал раненых в прифронтовых госпиталях». В другой речи он выразился еще красивее:

В конце сентября его узнали на улице в Витории. Вокруг собралась толпа, которая якобы умолила его произнести речь. Позже он оказался в Памплоне, где с балкона штаб-квартиры карлистов приветствовал собравшихся в традиционном красном берете[413]. По крайней мере один раз он по громкоговорителям обратился через линию фронта к республиканским войскам, клеймя их за подверженность коммунистическому влиянию: «Как могло случиться, что вы отвернулись от Испании и от Бога, которому вас учили молиться ваши матери? Почему вы стали крепостными красного иностранца?»[414]

В своей фалангистской униформе он свободно проходил в штаб-квартиры генералов Кейпо де Льяно, Варелы, Ягуэ, Солчаги и Аранды[415]. Он произносил речи на военных церемониях, где прошедшие ускоренную подготовку офицеры, временные младшие лейтенанты (alféreces provisionales), приносили клятву верности флагу. Его пьеса «Мир принадлежит им» (De ellos es el mundo) имела огромный успех; гражданская война описывалась там как битва между порочными убийцами и праведными франкистами. Среди прочего там воспевались и временные младшие лейтенанты. В апреле 1938 г. Пеман сам стал почетным временным лейтенантом. После этого на своих публичных выступлениях он поочередно появлялся то в фалангистской, то в военной форме[416].

В начале октября 1936 г. в награду за работу на фронтах Пеман был назначен президентом Комиссии по культуре и образованию, одной из семи комиссий Государственного технического совета – созданного Николасом Франко временного правительства во главе с генералом Фиделем Давилой. Остальные комиссии были такими: по финансам (Hacienda); по юстиции (Justicia); по промышленности (Industria); по торговле и снабжению (Comercio y Abastos); по сельскому хозяйству и аграрному труду (Agricultura y Trabajo Agrícola); по труду (Trabajo) и по общественным работам и связи (Obras Públicas y Comunicaciones). Комиссия по культуре и образованию была детищем друга Пемана Эухенио Вегаса Латапие, который был полон решимости на практике воплощать идеи «Испанского действия». Ее главной задачей было подавление «анти-Испании», представление о которой сформировал Пеман и другие. Это предполагало чистку школ, профессиональных училищ (colegios normales) и университетов от либеральных и левых кадров. Пеман и его коллеги по «Испанскому действию» насаждали мысль о том, что эти люди ответственны за распространение ядовитых демократических, социалистических, коммунистических, анархистских, антиклерикальных и феминистских идей. В частности, подвергались анафеме наработки крупного либерального интеллектуального центра – Свободного института образования. Вегас Латапие был решительно настроен обратить вспять республиканские реформы в области образования. В этом он видел одну из главных задач франкизма, для решения которой требовалось прочистить мозги всей нации, и Комиссия по культуре и образованию призвана была стать первым шагом на этом пути. Ее деятельность первое время должна была обеспечиваться аппаратом террора, а затем – тотальным контролем над средствами массовой информации и системой образования.

Этот проект был с энтузиазмом поддержан Пеманом, который давно занимался обличением интеллектуалов. Тем не менее он поначалу отказался от должности, ссылаясь на свое отвращение к любой административной работе – «полную неспособность сидеть за столом и писать что-либо, кроме стихов, пьес или статей». Позже он утверждал, что был вынужден согласиться под давлением военных. На самом деле его сомнения имели малое отношение к желанию писать стихи и пьесы. Он хотел иметь заместителя, который освободил бы его от рутинной работы, чтобы продолжить ездить по фронтам и вести там пропагандистскую работу. В конце концов он согласился, но при условии, что в комиссию будет назначен вице-президент, который возьмет на себя административные функции. Выбор, по рекомендации генерала Молы, пал на Энрике Суньера Ордоньеса, который и замещал Пемана на большинстве еженедельных встреч с главами остальных шести комиссий. Суньер разделял одержимость Пемана идеей иудео-масонско-большевистского заговора, однако к 1970-м гг. Пеман начал отмежевываться от работы комиссии, забывая о своем президентстве и заявляя, что был всего лишь ее членом[417].

Суньер был фанатиком, жаждущим отомстить за якобы нанесенные ему Республикой обиды. Это ему удалось, поскольку к началу 1937 г. он начал в одиночку руководить штаб-квартирой комиссии в Бургосе. Пеман чаще всего находился в Кадисе, а кроме того, бесконечно ездил по фронтам, и это обеспечивало Суньеру значительную свободу рук. Именно пока Пеман занимался, по выражению Вегаса Латапие, «военным туризмом», щеголяя в синей фалангистской рубашке и красном карлистском берете, он и произнес большинство своих самых кровожадных речей[418]. По воспоминаниям его жены, за все годы войны ему едва ли пришлось провести дома два месяца кряду[419].

Масштаб планов Комиссии по культуре и образованию прояснился 10 декабря 1936 г., когда местным «комитетам по чистке системы образования» были разосланы инструкции, составленные Вегасом Латапие и подписанные Пеманом, который даже не удосужился их прочитать. Там говорилось, что чистка должна включать как карательные, так и превентивные меры и что нельзя допускать никакой терпимости по отношению к «тем, кто отравил общественное мнение и несет основную ответственность за все преступления и настроения, которые встревожили мир и повергли в траур самые почтенные дома Испании». В тексте заявлялось, что все виновные в зверствах и бесчинствах «являются лишь духовными детьми профессоров и учителей, которые выпестовали поколения атеистов и анархистов в таких учреждениях, как Свободный институт образования»[420].

Прочитав наконец этот документ, Пеман обратился к Вегасу Латапие, который был одним из членов комиссии и в первое время, по сути, руководил ею. В этом очень показательном письме Пеман сетовал, что «с тех пор, как этот проклятый циркуляр заставил меня выглядеть Торквемадой этой инквизиции, слезы и мольбы Кадиса, Севильи и Кордовы доходят до меня каждый день». Он хотел сказать, что, взяв на себя роль руководителя комиссии, он растрачивал репутацию, которую создавал годами[421]. Пеман как будто не понимал, что цели комиссии полностью соответствуют его публичным заявлениям предыдущего десятилетия. Только после 1970 г. он почувствовал необходимость попытаться отмежеваться от этого проекта[422].

На самом деле, несмотря на непубличные жалобы Вегасу Латапие, что ему неловко за деятельность комиссии, на публике он ее яростно оправдывал. 18 марта 1937 г. в речи в Саламанке, транслировавшейся по Radio Nacional, он отмечал, что в этой войне «Испания сражается с тем, что не является Испанией». В таком крестовом походе против антииспанцев, по его мнению, «чистка среди интеллектуалов была не просто грубым уничтожением последствий, но крайне деликатной операцией, требующей использования железного кулака таким образом, чтобы спасти ту часть интеллектуальной жизни, которая окажется достойной искупления». Он в леденящих душу выражениях говорил о дилемме мятежников, столкнувшихся с «сортировкой человеческого материала». Другими словами, не говоря уже о евреях, масонах и марксистах, которые должны были быть уничтожены, ставился вопрос о том, достойны ли пощады какие-либо представители либеральной интеллигенции. У Пемана не было сомнений в том, что большинство из них заслужили самую суровую кару: «Вынося приговоры за акты государственной измены, состоящие в участии в еврейско-масонско-интернационалистском пакте, тем более когда в них виновны интеллектуалы, Новое государство будет неумолимым».

Из одного его ностальгического пассажа об оппозиции диктатуре Примо де Риверы становится ясно, какого рода интеллектуалов это могло коснуться. Он не смог сдержать негодования в адрес философа Мигеля де Унамуно, тем самым исподволь указывая, какие именно интеллектуалы должны подвергнуться чисткам. Он сослался на Hojas Libres – информационные листки, подпольно распространявшиеся Унамуно и другими находившимися в изгнании деятелями сопротивления диктатуре Примо де Риверы. Листки доставлялись в Испанию из Парижа и разоблачали коррупцию режима; это возмущало Пемана. Он громил «эти Hojas Libres, которые воплощали в себе всю мерзость литературных салонов и всю трусость подполья» так, словно режим Примо не был диктатурой[423]. Все это писалось уже после смерти Унамуно 31 декабря 1936 г., однако еще до кончины этого почтенного интеллектуала Пеман имел возможность стать свидетелем его поражения.

Пеман был участником печально известного собрания в Саламанкском университете, на котором, как говорят, Унамуно произнес свои знаменитые слова о военных успехах мятежников: «Вы победите, но вы не убедите». Пеман присутствовал там в качестве президента Комиссии по культуре и образованию и выступал последним, как раз перед скандальным вмешательством Мильяна Астрая. Это было длинное, со множеством повторений, напыщенное и пустое пережевывание клише о крестовом походе против антииспанцев. Он с гордостью начал с описания своей пропагандистской деятельности, снова сравнив себя со средневековым странствующим менестрелем:

После его речи токсичная атмосфера в зале еще больше накалилась[424]. По свидетельству репортера ABC, когда Мильян Астрай выкрикнул «Muera la inteligencia!» – «Смерть интеллигенции!» – Пеман попытался замять неприятную ситуацию, воскликнув: «Нет-нет, давайте не будем говорить "смерть интеллигенции", а лучше скажем "смерть плохим интеллектуалам"»[425]. Годы спустя он отрицал, что произнес это, и утверждал, что таким образом уточнил свою мысль сам Мильян Астрай[426].

По завершении этого собрания в университете алькальдом (мэром) города Франсиско дель Валье Марином и гражданскими патрулями Саламанки (Guardias Cívicas de Salamanca) в честь Пемана был организован «банкет для своих». На ужин были приглашены все выступавшие на мероприятии, кроме Унамуно. Когда Пеман возвращался в свой отель, на улице его остановил Мильян Астрай, который обнял его. К восторгу множества зрителей, для которых Мильян и устроил это шоу, он отцепил свою медаль «За страдания во имя Отечества» (Medalla de Sufrimientos por la Patria) и вручил ее Пеману. Последний, в не меньшей мере понимая пропагандистский потенциал происходящего, поцеловал медаль, а затем вернул ее Мильяну[427]. Как мы еще увидим, Пеман навязчиво демонстрировал свое преклонение не только перед Франко, Кейпо де Льяно и Мильяном Астраем, но и перед Муссолини и Гитлером.

Жертвами работы комиссии стали около 16 000 учителей: в лучшем случае они потеряли работу, а в худшем – были отправлены в тюрьму или казнены. В официальном государственном вестнике Boletín Oficial del Estado сообщалось о бесчисленных случаях увольнения преподавателей университетов. Такие уведомления подписывались лично Пеманом как президентом Комиссии по культуре и образованию[428]. Трудно подсчитать, сколько учителей было расстреляно в результате массовых судебных процессов. Из анализа данных по нескольким провинциям можно сделать вывод, что их было несколько сотен. Например, в Леоне было казнено более 40 учителей, а в Бургосе и Сарагосе – не менее 30. Когда 1 февраля 1938 г. Франко сформировал свое первое правительство, комиссия была распущена и включена в состав только что созданного Министерства образования под руководством Педро Сайнса Родригеса. Хотя некоторые из казней состоялись еще до назначения Пемана, именно под его руководством чистки преподавательского состава были институционализированы; они продолжались еще и в 1940-х гг.[429] В практическом отношении Пеман почти не участвовал в повседневной работе комиссии. Главная роль тут отводилась Суньеру, который сменил его на посту президента в июне 1937 г. Позднее, несмотря на его уверения в том, что он был только членом комиссии, Пеман будет получать немалую пожизненную пенсию по должности, которая была, по сути, эквивалентна посту министра образования[430].

Что бы Пеман ни говорил позднее, он, несомненно, верил в то, что делала комиссия. В начале мая 1937 г. в речи перед школьными учителями в Саламанке он заявил:

Позднее в том же году он посетил массовый митинг 12 000 фалангистов и 9000 студентов-карлистов в Бургосе, о котором с восторгом писал в своем дневнике как о «гитлеровской по духу великолепной картине». Однако он был расстроен, что две эти группы стояли порознь и в разных униформах: фалангисты были в голубых рубашках, а карлисты – в красных беретах. Он сетовал не только на отсутствие единства, но и на то, что Франко был плохим оратором; это означало, что ему никогда не стать настоящим фашистским лидером[432].

По мере того как Пеман продолжал свою пропагандистскую деятельность и работу в комиссии, его взгляды становились все радикальнее. В середине декабря 1936 г. он опубликовал типичную для себя подстрекательскую и расистскую статью. В ответ на упреки тех «недальновидных, кто шепотом подвергает сомнению целесообразность использования Франко мавританских наемников для спасения Испании», он комическим образом утверждал, что «они возвращаются в Испанию, чтобы выразить благодарность западной цивилизации и защитить ее». Это было элементом тщательно проработанной риторической конструкции, в рамках которой варварство Востока противостояло состоящему из Испании, Марокко, Португалии и Чили Западу, который, на его взгляд, «зародившись как по-настоящему испанское явление, приобрел глобальное измерение». К этой группе стран вскоре добавились фашистская Италия и нацистская Германия, которые недавно признали Испанию Франко. Чтобы ярко представить враждебное восточное варварство, он рисовал такую картину после битвы: «В час кроваво-красного заката я увидел мадридский парк Каса-де-Кампо, усеянный трупами русских, евреев и сенегальцев. Мир продолжает вращаться, а история повторяется: снова агрессия с Востока, снова варвары у ворот». Евреи, по его словам, больше не контролировали Республику со стороны и взялись за оружие в самой Испании[433].

Трудно поверить, что те, кто читал статьи Пемана или аплодировал его речам, могли на самом деле понимать все его риторические ухищрения. Он и сам их не всегда понимал. В своей речи в Сан-Себастьяне 21 января 1937 г. он говорил об «имперской универсальности дела восставших военных» и выкрикивал лозунги об «истинно испанской сути Нового образа мышления»[434]. Огромный корпус его текстов свидетельствует о его таланте в том, что по-испански называется «словесной беглостью» (fluidez verbal), но зачастую можно точнее описать как «словесный понос». Один критик назвал его «исключительно умным колумнистом, который знал, как в высшей мере очаровательным образом ничего не сказать»[435].

В декабре 1936 г. Пеман признался маркизу де Кинтанару, что работает над эпической поэмой о войне. Он писал ее, продвигаясь вместе с осаждавшими Мадрид колоннами, и читал офицерам отрывки из нее в штабах и опорных пунктах. Она будет опубликована как «Поэма о звере и ангеле». Это манихейская интерпретация процессов в испанской политике и обществе, а заодно один из главных антисемитских текстов, созданных в Испании. По выражению Герберта Саутворта, она стала лирическим переложением «Протоколов сионских мудрецов». В течение следующих месяцев Пеман несколько раз выступал с чтением чернового варианта этого произведения[436]. Отрывки из поэмы были фактически подстрекательством к насилию, основанным на унижении противника по расовому признаку – приеме, постоянно присутствующем в речах Пемана. В мае 1937 г. он провозгласил на Radio Nacional, что эта война ведется против «жирной еврейской и масонской Европы». Наряду с преклонением перед Франко, в его речах звучало оправдание насилия и разрушений: «Пламя Ируна, Герники, Лекейтии, Малаги или Баэны напоминает сжигание стерни, чтобы удобрить землю для нового урожая. Мы, дорогие соотечественники, получим землю чистой и выровненной, так что на ней можно будет заложить краеугольные камни империи»[437].

Движимый своей жаждой политического влияния, Пеман добровольно поучаствовал в роспуске им же созданных монархических групп «Испанское действие» и «Обновление Испании» с целью включения их в недавно созданную Франко единую партию «Испанская традиционалистская фаланга Хунт национально-синдикалистского наступления» (Falange Española Tradicionalista y de las Juntas Ofensivas Nacional-Sindicalistas, ФЕТ и ХОНС, она же Фаланга), представлявшую из себя неуклюжую комбинацию Фаланги, карлистов и всех остальных правых групп. Пеман и его двоюродный брат Хулиан Пемартин выступили в качестве посредников между карлистами и Фалангой. Как и со многими другими фактами, касающимися его карьеры того периода, позднее он отрицал свои связи с Фалангой, проявляя при этом виртуозное владение софистикой и выдвигая порой смехотворные и нелепые аргументы. Он отрицал, что играл в этом слиянии какую-либо роль, и утверждал, что просто смирился с тем, что ему навязывали сверху[438]. Это, опять же, неправда. 13 сентября 1936 г. он рассказывал своему другому двоюродному брату и давнему соратнику Хосе Пемартину, что, по его убеждению, все силы, борющиеся с Республикой, должны объединиться внутри Фаланги и что он уже говорил Франко, что тот должен настоять на таком объединении[439]. 8 мая 1937 г. секретарь недавно созданной политической хунты, капитан Ладислао Лопес Басса, направил Пеману как президенту «Испанского действия» не содержащее каких-либо угроз приглашение стать частью ФЕТ и ХОНС. Пеман без промедления отослал ему «наш восторженно утвердительный ответ» и заявил, что члены «Испанского действия» войдут в объединенную единую партию «с огромной радостью и гордостью»[440]. 16 мая он во главе делегации «Испанского действия» отправился в Саламанку, чтобы верноподданнически выразить Франко свое намерение влиться в новую единую партию. Несколько месяцев спустя он был за это вознагражден, став одним из пяти членов Национального совета (Consejo Nacional) ФЕТ и ХОНС, франкистской копии Большого фашистского совета Муссолини (Gran Consiglio del Fascismo). Он принял эту высокую почесть, наверняка зная, что она не потребует от него никаких усилий[441].

В апреле 1938 г. роскошное издание «Поэмы о звере и ангеле» было опубликовано журналом Jerarquía, который редактировал священник-фалангист Фермин Исурдьяга[442]. На самом деле Пеман презирал Исурдьягу и его последователей за то, что их фашизм слишком далеко отходил от католической доктрины. В записи в своем дневнике от 18 октября 1937 г. Пеман назвал их «водянистой, неопределенной и нарциссической группой»[443]. Тем не менее он был не против, чтобы Исурдьяга издал его поэму. В его творении гражданская война между демократической Республикой и мятежными военными изображалась как битва между Сатаной и Богом, который избрал Испанию последней защитницей западной цивилизации от «красного и семитского востока». Об этой эпической борьбе там повествует Ангел апокалипсиса. Опираясь на «Протоколы сионских мудрецов», Пеман обвинял евреев и масонские ложи во всех бедах не только Испании, но и всего мира. Прячась за риторической маской науки и свободы, зверь принимает на земле образ «сионского мудреца», орудиями которого становятся масонская ложа и синагога. Целью обеих, по мнению Пемана, было уничтожение католической Испании. «Сионский мудрец» проклинает и землю, и Крест:

Как следует из «пояснения» Пемана, сионский мудрец проклинает землю из зависти: «Раз мой лишенный корней странствующий народ не имеет собственной земли, я проклинаю всю землю»[444].

Эта предполагаемая двойная угроза была завуалированной отсылкой к аграрным реформам Республики и отделению католической церкви от государства. Как землевладелец и набожный католик, Пеман был возмущен этими мерами Второй Республики, которые он считал происками евреев: «Коварный враг, змей, который стиснул горло Испании и выжимает все соки из ее тела, – это Синагога, оккультная сила». Словом «синагога» антисемиты обозначали все, что связано с левыми[445]. Другие очевидные для современников аллюзии намекали на то, что убийство Кальво Сотело стало результатом заговора евреев, масонов и транснациональных корпораций, таких как Shell и ITT, якобы желавших отомстить ему за противодействие планам международного еврейского капитала и попытки национализировать нефтедобычу и телефонную связь в Испании. Пеман либо не знал, либо предпочел проигнорировать тот факт, что компания Texaco поставляла франкистам необходимое им топливо в кредит[446]. Он был не только антисемитом, но и женоненавистником. В сцене осады Алькасара он писал о «зверином реве тысячи пьяных от безумия мужчин и тысячи грязных шлюх в неистовстве голодного, лишенного любви секса»[447].

На протяжении 1938 и 1939 гг. Пеман рассылал свою поэму видным фигурам режима, а также Альфонсо XIII. Однако после 1945-го он перестал ее упоминать и приложил все усилия, чтобы исключить ее из своей библиографии[448]. Уже даже в 1939 г. он утверждал, что антисемитизм в «Поэме о звере и ангеле» не вызван расовой ненавистью[449]. Но стереотипные описания в поэме сионских мудрецов с «вороньими носами» и «козлиными бородами» говорят об обратном: «Склонившись над картой Испании, сто крючковатых вороньих носов и сто козлиных бород замышляют раздел Испании, второй Ризы Господней»[450]. Расовая ненависть сквозит и в его злонамеренной фантазии на тему визита депутата-социалистки Маргариты Нелькен в осажденный толедский Алькасар в августе 1936 г.:

Существуют фотографии Пемана на «сладких полях Толедо», где он осматривает трупы республиканцев вместе с главой толедского отделения Фаланги Пепе Сайнсом Нотнагелем[452].

В конце мая и начале июня 1938 г. Пеман и Мильян Астрай вместе посетили Италию, чтобы принять участие в грандиозной демонстрации итало-испанской солидарности. Там Мильян Астрай, которому нравилось думать, что он похож на итальянского поэта-авантюриста Габриэле Д’Аннунцио, спросил Пемана: «Правда ли, что я похож на Д’Аннунцио?» Никогда не встречавший Д’Аннунцио Пеман ответил: «Я не сомневаюсь, что ваша похожая на ренессансный купол лысина и ваш единственный глаз обеспечивают определенное внешнее сходство»[453]. На митинге, где Муссолини выступал перед 150 000 чернорубашечников, Пемана и Мильяна Астрая поставили по обе стороны от дуче. В своей речи Пеман, которого представили посланником «новой фашистской Испании», выражал восторг по поводу растущей мощи фашизма: «Мы на пути к фашистскому миру, наследующему Pax Romana». Их обоих сфотографировали стоящими по стойке смирно в фалангистской форме, с поднятой в фашистском приветствии правой рукой[454]. Пеман был настолько заворожен дуче и дисциплинированностью марширующих фашистов, что по возвращении в Испанию создал полный обожания портрет итальянского лидера в статье под названием «Из первых уст». После этого он по дипломатическим каналам попросил дуче прислать ему фотографию с автографом[455]. Свое преклонение он выразил в «Поэме о звере и ангеле», где писал о «римском орле» так: «Ясный и полубожественный взгляд Цезаря, череп, круглый как стальной шлем, и рельефные губы, бросающие вызов Судьбе»[456].

Все еще под впечатлением от встречи с Муссолини, на огромном митинге в Севилье 18 июля 1938 г., посвященном второй годовщине военного восстания, он начал свою длинную речь с обращения к аудитории как к «товарищам по Фаланге». Затем он пустился в пылкое оправдание существования ФЕТ и ХОНС, хотя это полностью противоречило его прежним воззрениям на достоинства наследственной монархии. В своем выступлении он восхвалял немецкий нацизм и итальянский фашизм как «движения, родственные нашему». По его словам, единая партия, «эта фашистская формула» – единственный способ сплотить общество с теми, кто пребывает у власти. Перечисляя исторические прецеденты, он не забыл и рабовладельческие общества Афин и Спарты. Он называл генерального секретаря ФЕТ и ХОНС «нашим секретарем» и хвалил Кейпо де Льяно за «справедливость» в осуществлении «казней тех, кто отравляет умы трудящихся». Он закончил тем, что с гордостью призвал своих «товарищей всех как один» помнить, что он «член Национального совета, но прежде всего – поэт в рядах Фаланги, который любит Испанию и хочет для нее славного будущего»[457].

Он, вероятно, не осознавал всех противоречий своего панегирика, который был плодом скорее когнитивного диссонанса, чем явного лицемерия. Бывших товарищей Пемана по «Испанскому действию» «его фалангистские капризы» к тому моменту раздражали до такой степени, что они начали от него отдаляться. Однако эта речь была настолько неистовой в своем фалангистском энтузиазме, что самые уважаемые монархисты, такие как Эухенио Вегас Латапие и Хорхе Вигон, написали ему полные яростных упреков письма. Их особенно возмутила метафора, описывающая то, как Франко объединил различные силы в составе ФЕТ и ХОНС; Пеман представил каудильо как резчика по дереву, который, завершив работу, подметает оставшиеся опилки. Если письмо Вигона было ироничным, то Вегас Латапие в своем послании подверг Пемана резкой и беспощадной критике за то, что он отказался от идеалов «Испанского действия», чтобы присоединиться к любителям синекур и других привилегий Фаланги. Было там и едва прикрытое обвинение в трусости, поскольку, в отличие от Вегаса, Пеман не сражался на фронте. Вегас с Пеманом остались друзьями, но прежней сердечности между ними уже не было. В мемуарах Вегаса он выведен обаятельным эгоистом, которого интересует только собственный успех[458].

В опубликованной в 1967 г. статье, говоря об одной из своих многочисленных фотографий в форме фалангиста, Пеман беззаботно заявлял: «Я никогда официально не был членом какой-либо политической партии или группы, кроме Патриотического союза, куда меня привел Мигель Примо де Ривера, который сказал, что эта организация не имеет отношения к политике». То, что он был членом Национального совета и носил фалангистские знаки различия, не имело, по его словам, никакого значения и было пустой формальностью[459]. Он забыл, какое удовольствие приносило ему даваемое этим ощущение превосходства. Например, 27 января 1939 г. он, член Национального совета, принимал в Кадисе большой парад в честь падения Барселоны в синей рубашке фалангиста и красном берете карлиста. Выступая перед собравшимися, он триумфально заявил, что победы Франко стали унижением для всех демократий планеты[460]. В своих статьях того времени он относил каталанский и баскский языки к малозначительным диалектам испанского языка; при этом он выражал свои мысли теми же словами, что и в годы отличавшейся яростной антикаталонской направленностью диктатуры Примо де Риверы[461].

Разумеется, он хотел усидеть на двух стульях. В той же статье он восхвалял фалангизм как «залог энтузиазма и призыв к социальной справедливости». Он не скрывал, что за несколько лет до того принял участие в мероприятии в Кадисе, где пел гимн фалангистов Cara al Sol, вытянув руку в фашистском приветствии. Но, как всегда, имея в виду международное общественное мнение, особенно в свете того, что Испания в тот момент пыталась добиться принятия в Европейское экономическое сообщество, он признавал, что «сохранение приветствия, гимна и формы, которые, возможно, уже устарели, противоречит интересам Отечества». На одной странице с его статьей стояла реклама слабительного для страдающих запорами – надо полагать, непреднамеренно и без всякой иронии[462].

Вскоре после выхода «Поэмы о звере и ангеле» Пеман получил от своего друга Педро Сайнса Родригеса, теперь уже министра образования, предложение написать официальную историю Испании для детей. Она была выпущена в сентябре 1939 г. с елейным посвящением Франко и стала обязательным школьным пособием – иными словами, очень доходным проектом. Центральной темой этой книги, как и его фронтовых речей военного времени, был вечный крестовый поход против врагов Испании. В первом томе, который охватывал период с древнейших времен до 1504 г., противниками цивилизации были арабы и евреи. Как ни странно, он описывал их как единую силу. Пеман презирал и тех и других. Достижения арабской цивилизации он называл лакировкой, скрывающей дикость и варварство, а единственным движущим евреями чувством была для него ненависть к Испании и христианству:

В его описании Инквизиция выглядела благодетельным учреждением, благодаря которому Испанию удалось очистить от евреев. В слабой попытке провести различие между Испанией и Третьим рейхом Пеман утверждал, что изгнание евреев было вызвано «высшими религиозными и патриотическими соображениями, а не какой-либо расовой ненавистью». Залогом отвоевания Испании у мусульман была неприступность Севильи и Кордовы, для чего требовалось «очищение их от евреев»[464]. Во втором томе место арабов и евреев как злейших врагов Испании занимают протестантизм и масонство[465]. Типичным примером его предвзятой манеры может послужить описание сложного процесса демонтажа феодальной системы через снятие ограничений на отчуждение земель, принадлежащих церкви и аристократам. Либеральному премьер-министру с еврейскими корнями Хуану де Диосу Альваресу Мендисабалю не удалось с помощью экспроприации и последующей продажи владений религиозных орденов решить финансовые проблемы, возникшие у короны после карлистских войн 1830-х гг., и заложить основу для будущего процветания Испании благодаря формированию самодостаточного мелкого крестьянства. Вместо этого конфискованные земли продавались на аукционах огромными лотами и потому были абсолютно недоступны даже для уже существовавших на тот момент мелких землевладельцев. Но для Пемана Мендисабаль был просто еврейским вором и революционером, проводившим несколько непоследовательные меры по обогащению буржуазии[466]. Автор такого абсолютно манихейского толкования истории и к тому же главный проповедник идеи конфликта Испании с анти-Испанией на старости лет высмеивал эту же идею, давая понять, что все дело тут в «республиканском взгляде» на прошлое, делящем всех действующих лиц на хороших и плохих[467].

В конце марта 1939 г. Пеман находился в штабе генерала Солчаги. 28 числа он вместе с передовыми отрядами Франко вошел в Мадрид и сообщил всей стране об этой победе из студии захваченной «пятой колонной» радиостанции Unión. В его далеком от реальности рассказе говорилось о рыцарском отношении наступающих войск к пленным республиканцам, тогда как анархисты осуждались за разграбление домов его друзей. По его словам, ситуация в городе полностью нормализовалась за двое суток[468]. Много лет спустя он написал еще более слащавый текст о тех днях, в котором ничего не говорилось о развязанных в Мадриде репрессиях и восхвалялось то, что он называл «возвращением к нормальности»[469]. 17 июля его роль в войне была отмечена масштабной церемонией, в рамках которой столицы всех провинций прислали ему пергаментные грамоты с изображением прославленного местного пейзажа или исторического памятника. С ложной скромностью он подвел там итог того, что он сделал «для Бога и Отечества»: «Служа им, я прошел Испанию с севера на юг и с востока на запад; я обнял испанскую землю, как нетерпеливый жених, и на этой земле внес в войну и свой малый вклад»[470].

В книге, написанной примерно в это же время, Пеман заявлял о своей приверженности фашизму. В оправдание он приводил странный аргумент: испанский вариант фашизма был явлением религиозным. Однако это не мешало ему восхвалять Гитлера и Муссолини[471]. В 1940 г. он создал подобострастный портрет Франко, который до сих пор размещен на веб-сайте Национального фонда Франсиско Франко (Fundación Nacional Francisco Franco). Он писал о каудильо как о фигуре, ниспосланной Провидением для «выполнения Божьего дела», и восхвалял его «абсолютный и безупречный аскетизм». Если такое изображение глубоко коррумпированного лидера еще можно извинить неведением, то для его описания военных успехов каудильо и последующих репрессий подходящее объяснение найти непросто:

Неизменно забывчивый Пеман явно не помнил и свое выступление на Radio Castilla 8 декабря, в котором он описывал, как с холма Серро-де-лос-Анхелес наблюдал пламя, вздымавшееся над крышами Мадрида: «Артиллерия и авиация националистов, прежде чем взять Мадрид, сначала очищают его»[473]. Более того, произнося хвалебные речи Франко и отдавая при этом дань уважения Кальво Сотело, он словно не замечал, что похвала диктатуре и поддержка наследственной монархии несовместимы. Это можно объяснить лишь его наивностью, достаточной для веры в то, что Франко просто готовил почву для реставрации.

Поразительно, но позже Пеман утверждал, что никогда не заходил слишком далеко в своем восхищении Франко[474]. И снова его подводила память. Примерно в то время, когда он сочинял свой панегирик Франко, каудильо выделил значительные государственные средства на покупку технологии производства воображаемого синтетического бензина, которую ему обещал австрийский вор и мошенник Альберт фон Филек. Франко верил, что Филек отказался от выгоднейших предложений на свое изобретение от разных стран и предложил его каудильо просто из личной преданности. В конце концов, после проведения надлежащих испытаний, мошенничество было раскрыто, и Филек был заключен в тюрьму[475]. Позднее Пеман дал этому эпизоду такое нелепое объяснение: «Я уверен, что Франко никогда не верил в волшебный бензин. Но ему не хотелось разоблачать этот миф, чтобы кто-нибудь не попался в ловушку»[476].

Под влиянием первых успехов Третьего рейха склонность Движения (Movimiento) – как стали называть Испанскую традиционалистскую фалангу Хунт национально-синдикалистского наступления – к фашизму стала проявляться ярче. Это беспокоило Пемана только потому, что, как ему казалось, мешало последующему восстановлению монархии. Безусловно, на его антисемитский энтузиазм это никак не повлияло. Конфликт разразился в 1940 г., когда Пеман прочел в Юридической академии цикл лекций, посвященный жизни Кальво Сотело. В заключительной лекции 13 июля он заявил, что вдохновителем Движения был именно его герой, а это опосредованно принижало роль Хосе Антонио Примо де Риверы, которого он похвалил за благородное происхождение, поэтический дар и профессиональные достижения[477]. Сразу после мероприятия Мигель Примо де Ривера (брат Хосе Антонио) подошел поздравить Пемана. На следующий день Пеман уехал поездом в Кадис. Вечером того же дня фалангист на служебном автомобиле передал ему написанное в крайне агрессивном тоне письмо Мигеля Примо де Риверы, где тот называл его «врагом режима» и обвинял в ненависти к Хосе Антонио. В письме говорилось, что, если Пеман станет это отрицать, он «окажется не только обманщиком, но и трусом». Получив от консьержа дома Пемана известие, что тот отправился в Кадис, Примо де Ривера приписал: «Я сожалею, что из-за этого не смогу выполнить свое решение дать вам пощечину, но я сделаю это в следующий раз, когда вас увижу». Упоминание о пощечине означало вызов на дуэль. Судя по всему, письмо было написано по просьбе Рамона Серрано Суньера, который обиделся, потому что посчитал, что лекция Пемана принижала роль его друга Хосе Антонио и вообще Фаланги[478].

В первый момент Пеман решил попробовать объяснить Мигелю Примо де Ривере, что он неправильно понял его лекцию. Однако, составив к 16 июля ответ в примирительном тоне, он так и не отправил его, так как обнаружил, что многочисленные копии письма Примо де Риверы уже разошлись среди франкистов. Придя в крайнюю тревогу и возмущение, Пеман посоветовался со своим другом, военным министром генералом Варелой. Варела предложил ему ехать в Мадрид и взять своими секундантами в по-видимому неизбежной дуэли их общего друга, генерала-карлиста Рикардо Раду, и заместителя самого Варелы генерала Камило Алонсо Вегу, близкого друга Франко. Мигель Примо де Ривера назвал своими секундантами двух фалангистов, писателя Мануэля Халькона и гражданского губернатора Кадиса Мануэля Мора Фигероа. Ситуация была достойной венской оперетты, так как все они – и Пеман, и его противник, и их четыре секунданта – были друзьями. Более того, Пеман через Хорхе Вигона отправил текст своей лекции Франко, и тот, в отличие от Серрано, никакого беспокойства не проявил, ведь Пеман в своей речи, по сути, объявил его монархом, поскольку предположил, что на смену ему может прийти только король: «Сегодня в Испании единое командование, монархия в самом точном смысле этого слова». Соответственно, Франко поручил Алонсо Веге уладить этот вопрос без шума. Халькон, Рада и Алонсо Вега легко убедили не особо противившегося им Мигеля Примо де Риверу отозвать свой вызов[479]. Тем не менее несколько дней после этого Пеман оставался в своем доме в Кадисе под защитой полиции. В конце концов несостоявшиеся дуэлянты обменялись дружескими письмами и помирились[480].

Дальнейшие события прояснили роль Серрано Суньера в этом деле. 23 июля 1940 г. угрюмый министр образования Хосе Ибаньес Мартин отстранил Пемана от должности директора Королевской академии испанского языка (Real Academia Española). В течение почти двух лет, до мая 1942 г., прессе было указано его не упоминать, и ему было запрещено писать в ABC. Серрано Суньер добился и того, чтобы его не переизбрали в Национальный совет Фаланги. В качестве реакции Пеман отправился в лекционный тур по испаноязычной Америке. (В конечном итоге он был восстановлен в академии в октябре 1944 г.)[481] Вражда между Пеманом и Серрано Суньером вскоре обострилась. Накануне своего падения в сентябре 1942 г. Серрано Суньер ощущал сильное противодействие со стороны старших генералов. На частном банкете в честь награждения высокой военной наградой одного из их друзей вслед за Камило Алонсо Вегой выступил Пеман, который исподволь намекнул, что Серрано Суньер сосредоточил в своих руках слишком много полномочий: «Мир, установленный солдатом, должен и управляться этим солдатом». Аудитория из офицеров и монархистов громко приветствовала его слова. Слухи, конечно же, дошли до Серрано, который убедил Франко, что Пеман произнес подрывную речь с призывами к восстанию. Излишне говорить, что последующее расследование доказало невиновность Пемана[482].

За шесть недель до своей смерти в Риме 28 февраля 1941 г. Альфонсо XIII отрекся от престола в пользу своего сына дона Хуана. Почти сразу же Вегас Латапие и Пеман начали усердно работать над реставрацией монархии. 22 февраля Вегас написал дону Хуану письмо с призывом назначить секретаря и членов совета. Среди имен, которые он предложил в качестве последних, было и имя Пемана. Позднее Пеман получил должность главы тайного совета (Consejo Privado), в который наряду с другими входили Сайнс Родригес и Хиль-Роблес[483].

Немецкое вторжение в СССР в июне 1941 г. привело Пемана в восторг, но после Сталинграда он начал сомневаться в победе Третьего рейха. Тем не менее постепенно переписывать историю своего восхищения Гитлером он начал только гораздо позднее. Схожим образом, хотя он и испытывал некоторую неловкость, видя, что Франко не реставрирует монархию, он не спешил связываться с противниками каудильо из числа монархистов и оставался подобострастно преданным властям, от которых получал солидную министерскую пенсию. Все изменилось после поражения Третьего рейха в мае 1945 г.[484] Он начал постепенно дистанцироваться от франкистского режима, который все еще был к нему весьма щедр. В феврале того года Франко назначил его прокурадором (procurador) в свой псевдопарламент, который он сфабриковал за два года до того, чтобы заслужить расположение западных союзников по антигитлеровской коалиции. Треть членов этих кортесов напрямую назначалась генералиссимусом.

Изменение настроя Пемана было отражением перемен в политике Франко. Его двуличие и цинизм не уступали цинизму его покровителя. Ориентируясь на западных союзников, Франко начал уделять меньше внимания Фаланге и немного больше – характерному для режима глубоко консервативному варианту христианской демократии. Во внешнем мире страну теперь представлял новый министр иностранных дел, консервативный католик Альберто Мартин Артахо. Франко по-прежнему жестко контролировал внешнюю политику, но использовал Мартина Артахо как приемлемое для иностранцев лицо режима. Артахо рассказывал Пеману, что как минимум по часу каждый день разговаривает по телефону с Франко, причем пользуется специальными наушниками, чтобы руки оставались свободными для конспектирования. Пеман жестко формулировал в своем дневнике: «Франко диктует международную политику, а Артахо – министр-стенографист»[485].

Когда в феврале 1946 г. дон Хуан де Бурбон обосновался на модном португальском курорте Эшторил неподалеку от Лиссабона, Пеман был одним из 458 лиц, направивших ему коллективное приветственное письмо, известное как el Saluda. Все они были видными представителями элиты франкистской Испании. Вне себя от ярости Франко заявил своему кабинету: «Это объявление войны… Их нужно раздавить, как червей». Воспринимая это письмо как масонский заговор, он объявил, что без суда посадит всех подписавших его в тюрьму. Когда его убедили не делать этого, он прошелся по списку подписавших, назначая им подходящие наказания, начиная с изъятия паспортов и заканчивая налоговыми проверками или увольнением с должности. Пемана среди наказанных не оказалось. Его преданность Франко не вызывала сомнений. Более того, он написал увертливо-льстивое письмо секретарю кабинета Франко (по сути, его заместителю) Луису Карреро Бланко, в котором ему удалось подчеркнуть, что его преданность Франко никоим образом не страдает из-за его приверженности монархии. Он выражал там свое «восхищение и привязанность к генералу, который выиграл войну и которому Испания так многим обязана». Его позицию можно было бы резюмировать так: «Нет Франко без короля; нет короля без Франко»[486]. В отличие от своих друзей Эухенио Вегаса Латапие, Педро Сайнса Родригеса и маркиза де Кинтанары, он не был отправлен в изгнание.

После Второй мировой войны Пеман сосредоточился на литературной работе; он писал пьесы и газетные колонки. Его основная политическая деятельность, которая не относится к теме этой главы, была направлена на реставрацию монархии. Все, что он делал в этом контексте, аккуратно укладывалось в рамки его громогласно провозглашаемой лояльности Франко и его режиму. Те характеристики режима, от которых сам Франко стремился избавиться, Пеман приписывал Фаланге, с которой он сам когда-то так тесно себя отождествлял[487]. Он был достаточно умен, чтобы видеть, что все меняется, и достаточно циничен, чтобы не выражать свои взгляды за пределами личного дневника. 15 декабря 1946 г. он обедал с Мартином Артахо, который сказал ему, что на самом деле Франко верит в Фалангу и относится к министрам-фалангистам как к членам своей семьи. Пеман записал в своем дневнике:

К началу 1950-х гг. он вернулся к своему обычному – но теперь уже неохотному – восхищению Франко; он писал о непревзойденном мастерстве, с которым каудильо натравливал различные фракции режима одну на другую[489]. В 1957-м он был назначен президентом Совета дона Хуана. По мере того как он осознавал, что Франко не собирался назначать дона Хуана своим преемником, он все чаще испытывал разочарование, хотя и выражал его только в своем дневнике. 14 октября 1958 г. он записывал: «Франко управляет легковым автомобилем Испании так, как будто это тяжелый грузовик, то есть с галисийской злобой и прямотой пехотного генерала»[490].

В апреле 1970 г. он по просьбе нескольких друзей – Хосепа Бенета, Альберта Манента, Хорди Пухоля и Сальвадора Касановаса – опубликовал в ABC колонку в защиту каталанского языка. Это было ответом Адольфо Муньосу Алонсо, который в ходе дебатов об образовательной реформе заявил о «вирусе» региональных языков. Хотя оскорбительное замечание Муньоса Алонсо было удалено из отчета о заседании, оно вызвало скандал[491]. Колонка Пемана была далека от яростного антикаталонизма его статей 1930-х гг. Что важно, он как бы атаковал Муньоса Алонсо как фалангиста. Выступление в защиту каталанского языка говорило и о гибкости его памяти, и о его способности меняться в ногу со временем. В конце концов, в воздухе повеяло переменами.

Все эти долгие годы, пока Пеман освобождался от своих прежних крайне правых взглядов, он, казалось, жил по принципу, который сам сформулировал в 1920-е гг. Обращаясь к тем, кто испытывал неловкость и опасался прослыть перебежчиком, бросив прежние монархические партии ради вступления в Патриотический союз, он тогда заявлял: «Всем испанцам, которых сдерживает предрассудок о "смене рубашки", я напоминаю, что сменить рубашку, если она запачкалась или порвалась, логично, гигиенично и даже благородно»[492]. Примечательно, что в своих опубликованных в 1976 г. мемуарах Пеман, который в 1920-е занимал многочисленные политические должности в Патриотическом союзе и Национальной ассамблее, в 1930-е был главой Национального монархического союза, депутатом парламента и президентом «Испанского действия», а во время гражданской войны занимал министерскую должность в первом правительстве Франко и был членом Национального совета Фаланги, смог заявить, что у него «отсутствовало какое-либо деятельное политическое призвание». Он словно считал, что со смертью Франко его собственное франкистское прошлое оказалось вычеркнуто из истории. С той же неспособностью к самоанализу – или лживостью – он мог утверждать, что на встрече с Франко, в результате которой он получил роль странствующего пропагандиста мятежников и фактически министра образования, его утешала мысль, «что Франко знал об отсутствии у меня амбиций и даже интереса к политике»[493].

Пеман умер в Кадисе 9 июля 1981 г. Со временем его внешность изменилась; вместо фанатика-фалангиста с типичными для людей этого рода усами он все больше напоминал похожего на сову священника. До самой смерти он сохранял глубокое восхищение Франко[494]. Но вопреки впечатлению, которое складывается из приведенных в его книге описаний встреч с диктатором, это восхищение было далеко не взаимным. В своих застольных беседах Франко много раз жаловался на злой язык Пемана и его лживость. При этом стоит учитывать, что Франко вообще не был склонен высоко отзываться о ком-либо, кроме, возможно, Гитлера и Муссолини[495]. В последние годы постепенно нарастает осознание темных сторон личности Пемана и его роли в гражданской войне, так что власти попытались переименовать улицы, названные в его честь в городах по всей Испании. В Хересе эти усилия увенчались успехом лишь частично: улица Хосе Марии Пемана была переименована в улицу поэта Хосе Марии Пемана[496].

Один аристократ, владевший поместьем в провинции Саламанка, как-то поразил иностранцев, похваставшись им, что в день, когда в Испании началась гражданская война, он выстроил своих работников, выбрал шестерых из них и расстрелял их в назидание остальным. Этого отставного кавалерийского офицера звали Гонсало де Агилера-и-Манро. Принадлежавшее ему поместье Деэса-дель-Карраскаль-де-Санчириконес находилось между городками Весинос и Матилья-де-лос-Каньос-дель-Рио в 30 и 35 км к юго-западу от Саламанки. Его рассказ об этом ужасном злодеянии на самом деле не соответствовал действительности. В архивах Ассоциации исторической памяти Саламанки (Asociación de Memoria Histórica de Salamanca) нет никаких документов, свидетельствующих о чем-то подобном. Однако доля правды тут есть[497].

12 августа 1936 г. возле городка Сан-Педро-де-Росадос четверо сельскохозяйственных работников были убиты в поместье Деэса-де-Континос, принадлежащем одному из друзей Агилеры. Казни были осуществлены франкистскими солдатами. Вероятно, Агилера это одобрял и даже завидовал тому, что сделал владелец Континоса. Он знал эту историю и, возможно, вообразил, что имел к ней отношение, а то и преувеличил свою роль, чтобы подчеркнуть, насколько он был вовлечен в борьбу мятежных военных[498]. Как бы то ни было, хвастовство Агилеры отражает ту ненависть, которая тлела в испанской деревне все предшествовавшие годы. Тем не менее во время гражданской войны Агилера во многих письмах к жене проявлял заботу о домашней прислуге и сельскохозяйственных работниках своего поместья. Эти темы были неразрывно связаны для него с постоянным беспокойством о всевозможных сезонных работах, обеспечивавших здоровье скота и пригодность его для продажи[499].

Хладнокровное и просчитанное насилие, имевшее место в Деэса-де-Континос, отражали настроения крупных землевладельцев тех регионов Испании, где преобладали латифундии. Жесткие социальные конфликты периода с 1918 по 1921 г., известного как «большевистское трехлетие», были подавлены военными, но ненависть еще долго тлела с обеих сторон. Землевладельцы были возмущены забастовками трехлетия и не могли простить такого непослушания своим работникам, которых они фактически не считали за людей. В результате с патернализмом, который несколько смягчал будничную беспросветность существования поденных рабочих, было внезапно покончено. Социальные конфликты обострилось после апреля 1931 г., когда попытки Второй Республики осуществить аграрную реформу привели к тому, что землевладельцы начали саботировать новые законы, регулирующие условия сельского труда, и организовывали «локауты», то есть блокировали доступ к работе для членов профсоюза, либо оставляя землю необработанной, либо просто отказываясь от найма. Всё же нанятые работники получали нищенскую заработную плату. Водопой крестьянского скота, а также сбор желудей (обычного корма для свиней), осыпавшихся на ветру оливок или даже хвороста для печей – все это объявлялось примерами «коллективной клептомании»[500]. Если голодных крестьян ловили на чем-то подобном, бойцы Гражданской гвардии или вооруженная охрана поместий жестоко их избивали[501].

После падения осенью 1933 г. республиканско-социалистической коалиции землевладельцы вернулись к отношениям полуфеодальной зависимости, которые были нормой до 1931 г. Летом 1934 г. постоянные нарушения трудового законодательства привели к тому, что федерация связанных с социалистами профсоюзов сельскохозяйственных рабочих, Национальная федерация земледельцев (Federación Nacional de Trabajadores de la Tierra), призвала к общенациональной забастовке в дни сбора урожая. Несмотря на то что забастовка была законной, она была жестоко подавлена министром внутренних дел Рафаэлем Салазаром Алонсо, представителем землевладельцев одной из самых конфликтных провинций, Бадахоса. Национальная федерация землевладельцев была парализована, ее члены подвергались преследованиям со стороны Гражданской гвардии, а охрана поместий была усилена, чтобы не дать голодающим заниматься браконьерством или воровать урожай. В 1935 г. юг страны сильно пострадал от засухи, безработица в некоторых местах превысила 40%, и нищие заполонили улицы городов. Столкнувшись лицом к лицу, голодающие массы и зажиточные средние и высшие классы смотрели друг на друга со страхом и обидой. Ненависть усилилась в феврале 1936 г. во время проводившейся правыми избирательной кампании, когда стихийные бедствия дополнительно обострили социальную напряженность. После долгой засухи 1935 г. в начале 1936-го пошли ливни, которые уничтожили урожай оливок и повредили посевы пшеницы и ячменя. Победа левых на выборах совпала с еще большим взлетом безработицы. Трудовое законодательство было ужесточено, а работников начали «размещать» в неиспользуемых поместьях. Землевладельцы пришли в ярость оттого, что время крестьянской покорности, казалось, подошло к концу. Те, от кого они ожидали послушания, теперь настойчиво требовали реформ. Изменение соотношения сил вызывало у латифундистов гнев и страх. Многие из них присоединились к заговору, финансировали его или с нетерпением ждали вестей о свержении Республики[502].

Когда началась гражданская война, в латифундистских регионах, оказавшихся в республиканской зоне, жизни многих землевладельцев грозила серьезная опасность со стороны местных левых. Тот эпизод, которым хвастался Агилера, – неважно, был ли он основан на фактах или нет, – напоминал действия других землевладельцев, заранее принявших ответные меры. Многие землевладельцы присоединились к мятежникам, сопровождая колонны Франко и активно влияя на отбор в захваченных деревнях тех, кто подлежал казни[503]. Ненависть землевладельцев к аграрному пролетариату нашла адекватное себе выражение в действиях африканских колонн Франко. В то время левых в европейской части Испании часто сравнивали с берберами Эль-Рифа; «преступления» красных, сопротивлявшихся мятежным военным, уподоблялись «преступлениям» племенных отрядов, которые вырезали испанские войска в Марокко в 1921 г. Африканским колоннам в 1936 г. отводилась роль регуларес и легионеров, снявших в 1921 г. осаду с Мелильи[504]. Та дикая ярость, с которой колониальные части обрушивались на захваченные республиканские города, была лишь повторением того, что они делали с марокканскими деревнями.

Отношение мятежных военных как к левым, так и к аграрному и промышленному рабочему классу можно объяснить только с учетом постколониального менталитета. Для тех, кто воевал в Африке, как и для землевладельцев, безземельные крестьяне и городской пролетариат были подобны расово неполноценным обитателям колоний. Они говорили о левых в терминах борьбы с заболеваниями. Это блестяще сформулировал корреспондент Chicago Daily Tribune Эдмонд Тейлор:

Другой журналист, Джон Уитакер из Chicago Daily News, выражался еще яснее:

Эдмонд Тейлор выяснил, что эту точку зрения разделял и капитан Гонсало де Агилера, тот самый землевладелец из Саламанки, который утверждал, что застрелил шестерых своих работников (что было ложью): пленных «стоило брать, потому что их можно было допросить, что экономило боеприпасы, но их не стоило оставлять в живых, поэтому их и не оставляли»[507]. Так дело обстояло в первые дни войны. К началу 1937 г. пленных оставляли в живых, поскольку многие из них вливались в отряды мятежников.

Эта мысль могла так грубо формулироваться в частных разговорах армейских офицеров. Однако на публике пропагандисты националистов считали более респектабельным говорить о «движении», призванном положить конец иудео-масонско-большевистскому заговору и тем самым защитить Испанию – или, точнее, то, что соответствовало узкопартийному определению Испании. Отсюда возникла идея войны не на жизнь, а на смерть между Испанией и анти-Испанией. Показательное толкование этой идеи дал некий прокурор во время заседания военного трибунала в Севилье в конце 1937 г.:

Во время похода войск Франко на Мадрид ведущий репортер United Press в Европе Уэбб Миллер был глубоко потрясен зверствами, свидетелем которых он стал в городке Санта-Олалья между Талаверой и Толедо. В Толедо после освобождения Алькасара на улицах стояли лужи крови, а следы тех, кто прошел по ним, служили свидетельством обилия казней без суда и следствия. Офицер-франкист так объяснил ему суть проводимой политики:

Одним из самых бескомпромиссных сторонников этой теории был капитан Агилера, который во время гражданской войны выполнял роль основного посредника в отношениях мятежников с иностранной прессой.

Его идеи были возмутительными, но, поскольку он красноречиво излагал их на практически родном для него английском языке, и притом без всякого стеснения, журналисты охотно его цитировали. Этот обожавший поло кавалерист умел убедить всех журналистов, с которыми работал, в том, что он был прекрасным охотником и спортсменом. Кроме того, он был одиннадцатым графом де Альба де Йельтес, испанским грандом и крупным землевладельцем с поместьями в провинциях Саламанка и Касерес. Когда он говорил Джону Уитакеру: «Вы же понимаете, мы должны убивать, убивать и убивать», он просто выражал точку зрения своего главнокомандующего, генерала Молы[510].

Агилера изложил свою биологическую теорию происхождения войны корреспонденту Associated Press Чарльзу Фольцу:

Британский журналист, который смеялся над этими странными идеями, был выслан из националистической Испании после того, как капитан Агилера разоблачил его как «опасного красного»[511].

Агилера был далеко не уникален. В позднейших рассказах зарубежных корреспондентов фигурировало четыре офицера, отвечавших за иностранную прессу. Но чаще всего упоминались глава пресс-службы Франко Луис Болин и, конечно, Агилера. Болин был произведен в почетные капитаны Иностранного легиона в награду за его помощь Франко, когда тот перебирался с Канарских островов в Марокко. Одетый обычно в бриджи и высокие сапоги, по которым он постукивал хлыстом, Болин с хмурым оскалом вышагивал среди корреспондентов. Несмотря на то что «он не умел ни прикрепить штык, ни вставить обойму в магазин», он всегда носил форму и смущал своим хамством настоящих офицеров корпуса. По словам сэра Персиваля Филлипса из Daily Telegraph, они презирали и ненавидели его: «Они считают, что он не имеет права щеголять в их форме»[512]. Болин, по словам Ноэля Монкса из Daily Express, мог плюнуть на груду тел только что казненных республиканцев, многие из которых были совсем мальчишками, и бросить: «Отребье!»[513] Иностранные корреспонденты ненавидели и боялись Болина из-за его привычки грозить расстрелами газетчиков[514]. Его имя в определенном смысле вошло в историю в феврале 1937 г., когда вскоре после захвата националистами Малаги он арестовал Артура Кестлера, обойдясь с ним при этом крайне сурово[515].

Пока Кестлер находился в камере смертников во франкистской тюрьме в Севилье – этот жуткий опыт описан в его книге «Диалог со смертью» (Dialogue with Death), – за рубежом развернулась масштабная кампания за его освобождение. Виктор Казалет, консервативный член палаты общин от Чиппенхэма и видный член профранкистского Комитета друзей Национальной Испании, написал в этой связи своему другу маркизу Мерри дель Валю. Альфонсо Мерри дель Валь, бывший посол Испании в Лондоне, 12 апреля 1937 г. ответил ему письмом, в котором не было ни слова правды, что типично для представителей испанского высшего класса. Мерри лгал, говоря о положении Кестлера, и проявил неделикатность, не приняв во внимание тот факт, что Казалет был сторонником создания еврейского государства в Палестине. В его письме говорилось: «Что касается еврея-большевика Кестлера, чья ярко-красная деятельность известна во всем мире, я могу вам сообщить, что он в добром здравии и ни в чем не нуждается в Севилье… Вся шумиха, поднятая вокруг него, – всего лишь газетный трюк»[516].

Еще одним подчиненным Болина был майор Мануэль де Ламбарри-и-Янгуас – весьма любезный представитель богемы, который в гражданской жизни работал в Париже иллюстратором журнала Vogue[517]. Взгляды другого, капитана Игнасио Росалеса, были лишь немного более утонченными, чем у Агилеры[518]. По словам американской журналистки Вирджинии Коулз, которая писала для Daily Telegraph и Sunday Times, Росалес был барселонским миллионером[519]. Своим подопечным он объяснял: «Массы невозможно обучать; им нужен кнут, потому что они как собаки и будут помнить только кнут. У таких людей нет понимания, их нужно держать в руках, где им и место». Как и многие офицеры начиная с Молы и ниже, Росалес тоже объяснял суть классового конфликта в Испании в биологических терминах:

На самом деле «органический детерминизм» лежал в основе всей испанской правой мысли, от «Бесхребетной Испании» (España invertebrada) Хосе Ортеги-и-Гассета до «Гения Испании» (Genio de España) Эрнесто Хименеса Кабальеро. Эта идея преобладала и в среде армейских офицеров[521]. Позже Агилера в самых резких выражениях изложит ее в своей неопубликованной книге «Письма племяннику» (Cartas a un sobrino)[522].

Сам Франко говорил корреспонденту французской газеты Candide в августе 1938 г., что фашизм бывает разным в зависимости от национальных особенностей. Для Франко, как и для Агилеры и Росалеса, из этого аргумента следовало, что любой человек, чьи идеи не соответствовали их концепции patria («отечества»), был симптомом болезни и потому подлежал уничтожению.

Агилера делился своей теорией и с Уитакером:

Уитакер находился при командовании африканских колонн, которые наступали на Мадрид. Он каждый день разговаривал со старшими офицерами и мог убедиться, что слова Агилеры полностью соответствовали тому, что они думают, и что тот отличался от большинства из них только тем, что прекрасно говорил по-английски и не стеснялся излагать свои теории любому журналисту, которого ему удавалось прижать к стенке:

Такое женоненавистничество, которое Агилера открыто демонстрировал Уитакеру, явно нарастало у него с тех пор, как впервые проявилось в ранних письмах к его тогдашней возлюбленной Инес Луне. Он писал ей о своем желании поменять ее характер: «Я хочу воспитать тебя по своему вкусу… Жена не должна находиться ни под каким влиянием, кроме влияния мужа»[525].

Капитан Агилера был сыном десятого графа де Альба де Йельтес, подполковника кавалерии Агустина Марии де Агилера-и-Гамбоа, и матери-англичанки по имени Мэри Ада Манро. Она родилась в Булонь-сюр-Мер во Франции в семье относительно скромного достатка, принадлежность к которой, чтобы не смущать Агустина, она позже скрывала за вымышленной историей шотландской аристократки. Когда они познакомились в поезде во Франции, двадцатидевятилетняя Мэри, вероятно, была школьной учительницей. Гонсало родился в Мадриде 26 декабря 1886 г. В то время его родители еще не были женаты. Возможно, именно для того, чтобы навсегда забыть об этом факте, всю оставшуюся жизнь Ада Манро была суровой пуританкой. В частности, она испытывала ужас перед любым публичным скандалом и решительно осуждала за аморальность матерей-одиночек. Она не могла выйти замуж до 1899 г., потому что регентша Мария Кристина не давала Агустину де Агилере разрешения заключить брак, которое требовалось ему как члену аристократической семьи, офицеру королевского эскорта и придворному. Когда они все же поженились, Агустин потерял свой титул, который ему вернул Альфонсо XIII только в 1910 г. И Гонсало, и его сестра Мария дель Дульсе Номбре (в семье ее звали Неной) воспитывались в доме, где в равной мере говорили на английском, французском и испанском языках. В 1909 г. он писал Инес Луне: «Английский – это тот язык, на котором я говорю лучше всего; как ни странно, на английском слова приходят ко мне легко, а по-испански я говорю плохо и не умею хорошо выразить свою мысль». Мы не знаем, было ли детство Гонсало счастливым, но Агустин и Ада были чрезвычайно строгими родителями[526].

Когда ему исполнилось девять, его, конечно же, отправили в Англию; он стал одним из первых учеников, поступивших в недавно открытую иезуитами частную начальную школу Уимблдон-колледж. Затем он пошел по стопам своего отца и в октябре 1897 г. поступил в Стонихерст-колледж, иезуитскую школу в Ланкашире, в которой проучился до июля 1904-го[527]. Его школьная карьера была на редкость непримечательной. Несмотря на репутацию высокообразованного аристократа, которую он приобрел позднее, он всегда оставался ближе к самому низу любых рейтингов и не проявлял особых талантов в спорте[528]. После Стонихерста, не имея никаких шансов поступить в британский университет, он провел некоторое время, изучая естественные науки и философию в Баварии, где также не достиг больших успехов, но выучил немецкий язык. В тот период, как он утверждал в своей автобиографии, на него сильно повлияла «Критика чистого разума» Канта. Он также приобрел вкус к музыке Баха и Вагнера. Несмотря на отсутствие академических достижений, помимо таланта к языкам он обладал значительными музыкальными способностями, интересовался механикой и был ненасытным читателем. В декабре 1909 г. он писал своей возлюбленной Инес Луне: «В Германии я постоянно посещал фабрики (ради удовольствия, а не потому, что меня заставлял отец) и собирался связать свою жизнь с промышленностью». В том же письме он упоминал, что умеет играть на гитаре. По возвращении в Испанию в 1905 г. наконец избавившийся от опеки иезуитов Агилера провел два года в Мадриде, ведя жизнь типичного молодого сеньора – богатого бездельника и сноба-англофила, убежденного, что мир у него в долгу[529].

После смерти отца Агилера стал одиннадцатым графом Альба де Йельтес[530]. Он всегда заботился о том, чтобы каждый журналист, оказавшийся под его опекой, знал о его аристократическом титуле, хотя некоторые из них почему-то позднее решили, что он был семнадцатым графом. С учетом его склонности к навязчивому хвастовству вполне возможно, что он так намекал, что его титул даже древнее, чем на самом деле. Схожим образом он давал своим друзьям-корреспондентам понять, что доблестно сражался в Марокканскую войну, командуя отрядом конных регуларес, и отличался храбростью и почти самоубийственным безрассудством. Один из поклонников описывал его как «упрямого бывшего кавалериста – таких, по-моему, называют "cтарой школой"»[531]. Нет оснований сомневаться, что он участвовал в боевых действиях и полностью разделял предрассудки своих сверстников. Однако на войне, где храбрость и безрассудство щедро вознаграждались (примером тому стремительная карьера Франсиско Франко), его успехи по службе были незначительными.

Гонсало де Агилера был призван в испанскую армию рядовым кавалеристом в феврале 1908 г., то есть в двадцать один год, что считалось очень поздно. После назначения на армейский конный завод он немедленно взял отпуск. В августе 1908 г. он с помощью отца смог поступить в Академию кавалерии в Вальядолиде; там он тоже был старше большинства однокашников. К великому неудовольствию дона Агустина, он не задействовал там свои интеллектуальные способности и прослыл лодырем. Его письма к Инес Луне, написанные из академии, свидетельствуют об отсутствии интереса к учебе. То ли чтобы избежать занятий, то ли чтобы наверстать пропущенный материал, он, пользуясь дружбой с врачом подразделения, часто проводил время в лазарете – иногда с реальной травмой колена, но нередко и с воображаемыми недугами. Большую часть времени он тратил на написание сотен любовных писем Инес и просто на разглядывание ее портретов. Кроме того, он часто попадал в карцер за студенческие проделки[532]. Тем не менее в июне 1911 г. он получил чин младшего лейтенанта (alférez). Недолго прослужив в гусарском полку, в феврале 1912 г. он отправился добровольцем в Марокко, надеясь сбежать от характерной для Испании гарнизонной рутины, но найдя то же самое и в Африке. В феврале 1912-го Гонсало был направлен в Мелилью, где провел месяц в штабе генерал-капитана, прежде чем получить назначение в боевые подразделения. В ноябре за участие в боевых действиях он был награжден крестом 1-го класса «За военные заслуги» (Cruz Primera Clase del Mérito Militar). 13 июля 1913 г. он получил чин лейтенанта. Краткий период поисков приключений и славы завершился месяцем позже, когда он был переведен в Испанию, где проходил службу в Алькала-де-Энаресе и Мадриде. Он мог вести относительно привилегированный образ жизни: летом 1914 г. он провел два месяца отпуска в Лондоне, а в 1915-м принял участие в скачках в Бадахосе. В октябре 1915 г. его направили в штат военного министерства[533].

В июне 1916 г., благодаря свободному владению немецким, английским и французским языками, он был назначен в испанское посольство в Берлин, где до ноября 1917-го в качестве младшего военного атташе участвовал в работе так называемого Бюро по пленным (Oficina Pro Captivis): защищал интересы военнопленных, инспектировал лагеря, где они содержались, организовывал обмен пленными и передавал информацию их семьям. Это был гуманитарный проект, созданный отчасти по инициативе Альфонсо XIII, который, возможно, сам и рекомендовал Гонсало де Агилеру на эту должность[534]. Те ужасы, которые Гонсало увидел как на Восточном, так и на Западном фронтах, произвели на него глубокое впечатление. Однако он, кажется, уже научился не демонстрировать своих чувств. Не исключено, что он еще больше разочаровался в военной службе, к которой и раньше относился с весьма сдержанным энтузиазмом. Совершенно точно, что по возвращении в Испанию он не особенно искал возможностей послужить за пределами Мадрида. В конце 1940-х или начале 1950-х гг. он так писал о своей работе в Германии в автобиографических «Письмах к племяннику»:

От такого опыта вполне можно было превратиться в зверя. Судя по тому, с каким энтузиазмом он относился к убийствам «красных» во время гражданской войны в Испании, он никак не сделал его человечнее.

После возвращения в Испанию за месяц до своего тридцать первого дня рождения он служил в Мадриде и Саламанке. Иногда пишут, что какое-то время он был адъютантом генерала Санхурхо, однако в его послужном списке об этом нет никаких упоминаний[536]. Он не участвовал в успешной операции по умиротворению Марокко в 1925 г., хотя и снова недолго прослужил в Африке. В декабре 1926 г. он был направлен в Тетуан, где командовал батальоном конных регуларес, патрулировавших и охранявших дороги вокруг города; возможно, именно этот эпизод стал основой для его хвастливых рассказов о мужестве и подвигах[537]. Он оставался в Марокко до августа 1927-го, после чего перевелся в запас и был прикомандирован к военной канцелярии Альфонсо XIII, где укрепил личные отношения с королем. В отставку он ушел в знак протеста против требования к офицерам принести клятву верности Республике. Условия добровольной отставки, предусмотренные приказами от 25 и 29 апреля 1931 г. назначенного незадолго до этого военным министром Мануэля Асаньи, были весьма комфортными, и Агилера этим воспользовался[538].

Возвращение из Германии в ноябре 1917 г. позволило ему видеться со своей возлюбленной, двадцатипятилетней Франциской Магдаленой Альварес Руис, которую он несколькими годами ранее поселил в квартире в Мадриде. Из страха перед отцом он пытался сохранить их отношения в тайне. Весной 1916-го Магдалена забеременела и в декабре родила ему внебрачного сына Гонсало. Он по-прежнему содержал ее в мадридской квартире, но почти годовалого Гонсало он впервые увидел только после возвращения из Германии. Несколько лет он не признавал Гонсало, потому что и его мать, и его отец искренне не одобряли того, что они считали скандальными отношениями с Магдаленой. Сам будучи когда-то отчасти нежеланным ребенком, он никогда не проявлял любви или привязанности к своему сыну. В июле 1919 г. он получил чин капитана, служа в подразделении, которое сопровождало Альфонсо XIII во время летнего отдыха. 1 декабря того же года умер его отец, и Гонсало унаследовал титул графа де Альба де Йельтес и семейные поместья. Хотя теперь он мог спокойно жениться на Магдалене, он не делал этого до 1935 г.[539] Он по-прежнему вел жизнь богатого холостяка, часто надолго уезжая в отпуск в Париж или Лондон. Он брал отпуск на 18 месяцев с марта 1924 по август 1925 гг.; за это время родился его второй сын, Агустин[540]. В Саламанке он подружился с Диего Мартином Велосом – землевладельцем, придерживавшимся самых реакционных взглядов и тесно связанным с будущими военными заговорщиками, в том числе с генералами Кейпо де Льяно и Годедом. В августе 1932 г. Велос участвовал в попытке переворота генерала Санхурхо, а весной 1936-го помогал готовить мятеж гарнизона Саламанки. Когда началась война, Мартин Велос, как и другие землевладельцы Саламанки, активно вербовал крестьян в войска мятежников[541].

Пренебрежение, которое Гонсало время от времени проявлял по отношению к Магдалене, было симптомом его убежденности, что как аристократу ему все позволено. Кроме того, он был завзятым ловеласом. Высокий, красивый офицер-кавалерист, Гонсало имел большой успех у женщин. 16 апреля 1909 г. он встретил в Мадриде уже упоминавшуюся Инес Луну Терреро, знаменитую красавицу из Саламанки. Начался бурный роман. Инес была чрезвычайно богата и, как и Гонсало, говорила по-английски, по-французски и по-немецки. Она была прогрессивной феминисткой и шокировала местное общество тем, что курила, а верхом ездила не в дамском седле, а в брюках[542]. В течение следующих семи месяцев он написал ей множество писем, из которых сохранилось более ста. Эти письма полны чрезмерного романтизма, высокомерного женоненавистничества, скверного нрава и двуличия; они ярко свидетельствуют о его характере и его стремлении к одиночеству. В первых письмах он обращался к ней на «вы», но уже на третий день после встречи писал ей с характерной горячностью: «Обожаемая Инес… Я люблю тебя, я люблю тебя, я всегда буду любить тебя». Им овладела дикая страсть, и вскоре он уже заговорил о женитьбе[543].

Однако через нескольких недель его тон изменился; это был уже не обожающий вассал, а мужчина, осознающий свое превосходство; он пишет ей то «Моя обожаемая, моя любимая, моя боготворимая Инес», то называет ее «Моя любимая маленькая девочка». Многие из его зафиксированных высказываний, особенно его похвальбы военным корреспондентам во время гражданской войны, говорят о том, что Гонсало было необходимо, чтобы его уважали и ему подчинялись. Судя по пометкам, сделанным Инес на его сохранившихся письмах, она относилась к нему со скепсисом, а следовательно, не соответствовала этим требованиям. На письме от 22 апреля 1909 г., в котором он утверждал, что она заставляет его страдать, она позже пометила по-английски: You jest!!!!!!!! («Ты шутишь!!!!!!!!») На письме, отправленном 1 июля, она приписала рядом с одним из его преувеличенных признаний в любви: «Щенячья любовь, как вода в корзине». Спустя много лет после того, как они расстались, она добавила к письму, в котором он утверждал, что никогда ее не забудет, комментарий: «Как меняются времена». Ее подозрения были более чем оправданными. В августе она была в отчаянии, когда ее компаньонка Луиза поделилась с ней слухами о том, что Гонсало изменяет ей с несколькими женщинами, но особенно увлечен пышнотелой Магдаленой Альварес. Он встретил Магдалену в мадридском танцевальном зале в 1908 г., когда собирался поступать в Академию кавалерии в Вальядолиде. Ей тогда было 16 лет, и она зарабатывала глажкой одежды.

Сначала Гонсало все возмущенно отрицал, но вскоре предположил, что Инес будет лучше с кем-то другим[544]. В то же время он признавался ей в любви во все более экстравагантных оборотах, часто на французском языке. Он называл Инес ma petite fiancée («моя маленькая невеста»). Тем не менее Инес все еще подозревала его в отношениях с другими женщинами, в том числе и с Луизой; это обвинение он со смехом отмел:

Однако подозрения Инес относительно Магдалены подтвердились, и он начал просить прощения за то, что причинил ей боль; он говорил, как ему стыдно и как он был несправедлив: «Я твердо решил никогда больше не разочаровывать тебя и всегда быть покорным. Я хочу, чтобы ты была моей королевой, но всегда любила меня»[546]. Ее сомнения не исчезали, и он пресмыкался все больше: «Я думаю о тебе и о том, каким я был свиньей, я – презренный негодяй». Он писал: «Я искренне раскаиваюсь и сожалею, что был таким животным. Я в твоей власти, и ты можешь делать со мной все, что захочешь». На самом деле он, кажется, дал Инес понять, что он все еще не порвал с Магдаленой; он сделал это в агрессивном письме, которое она, должно быть, уничтожила, поскольку его нет среди тех, которые она сохранила. В ответ на ее ярость он снова принялся увиливать: «Ты будешь моей женой… Я так сожалею о своем позоре, так злюсь на себя, что не могу найти себе покоя, пока не покажу тебе, что если я причиняю тебе боль и заставляю тебя страдать, то в этом и заключается мое наказание»[547].

Трудно понять, кому он лгал – Инес или самому себе. Инес, кажется, не скрывала своих собственных сомнений. В академии он регулярно получал письма от Магдалены, его отношения с ней были хорошо известны его товарищам-кадетам, и, следовательно, их невозможно было сохранить в тайне[548]. Понимая, что его неверность почти наверняка будет раскрыта, он сделал неловкую попытку предвосхитить события и сам предложил Инес отправить ей два сентябрьских письма от Магдалены, которую он назвал «своей прежней девушкой». Он утверждал, что не рассказывал Инес о них раньше из опасения, что она может подумать, что его отношения с Магдаленой основывались на чем-то кроме жалости: «Когда ты прочтешь письмо, я уверен, что ты тоже ее пожалеешь». Несколько дней спустя он отправил Инес одно из писем от Магдалены, утверждая при этом, что не может найти другого; это выглядело неправдоподобно. Он уверял, что там не было ничего важного, что она просто просила у него денег, потому что ее мать болела, а сама она нуждалась в новой юбке. Он высмеивал неэлегантность и грамматические ошибки этих писем и называл Магдалену «шлюхой». Он писал, что ждет от Инес указаний о том, как ответить, и закончил словами: «Я люблю тебя всей душой и больше никогда не буду думать ни о ком, кроме тебя»[549].

На самом деле письмо от Магдалены, пересланное Инес, свидетельствовало, что она далеко не такое жалкое существо, как описывал Гонсало. Она упрекала его в том, что он не сразу ответил на ее предыдущее послание, и беспокоилась, не упал ли он с лошади: «Глупо с моей стороны беспокоиться и расстраиваться из-за того, кто этого не заслуживает». Кажется, он невнимательно прочитал то, что переслал Инес. Там ясно говорилось, что больна была Магдалена, а не ее мать. Она хотела купить юбку не для того, чтобы пойти в театр, а для того, чтобы хорошо выглядеть в его следующий визит. Ее письмо полно указаний на то, что она часто виделась с Гонсало и была его содержанкой. Она писала:

В ответ он послал ей достаточно денег, чтобы купить юбку, несколько блузок и пару ботинок. Он признался в этом Инес, сделав вид, что это был акт благотворительности по отношению к нищенке.

Инес не могла не понять из письма Магдалены, что он лжет, и ее подозрения никуда не делись. В ответ он сердито писал:

Эта вспышка еще больше разожгла подозрительность Инес, и в ответ она написала, что хотела бы связаться с Магдаленой через посредника. Гонсало был в ярости, обвинив ее в бестактности и «жестокости», потому что, по его словам, такой поступок якобы мог нанести ущерб репутации их обоих: «Если кто-нибудь узнает, что они подумают о тебе? Что они скажут обо мне?» Скорее всего, он не хотел, чтобы слухи о его отношениях с Магдаленой дошли до его родителей[552]. Тем не менее Инес не отступалась и потребовала показать ей все письма Магдалены к нему. Он ответил, что не может этого сделать, потому что они находятся в Мадриде и в любом случае нужны ему, чтобы обменять их на свои письма к Магдалене. Он высокомерно писал: «Я еще раз настаиваю, чтобы ни ты, ни кто-либо другой ничего не предпринимали»[553].

Вскоре он уже просил прощения за свой тон. Пытаясь убедить Инес, что он порвал с Магдаленой, он писал о ней в унизительных выражениях: «Как я уже говорил тебе в Саламанке, эта шлюха не писала мне. Я уверен, что ты вообразила, что мы с ней ближе, чем на самом деле». Поскольку Инес все еще не верила ему, он оскорблял Магдалену пуще прежнего:

Дальше он утверждал, что, если он когда-нибудь получит еще одно письмо от Магдалены, он перешлет его Инес нераспечатанным. Тем не менее Инес, подбиваемая Луизой, все еще сомневалась в нем[554]. В конце концов он высказался о Магдалене еще более пренебрежительно: «Что касается юбок и сапожек, можешь не опасаться, что я буду и дальше заниматься благотворительностью. Я действительно в этом слишком увяз»[555].

Его роман с Инес, похоже, зашел в окончательный тупик между рождественскими праздниками 1909 г. и первыми неделями 1910-го. Она, видимо, изводила его своими подозрениями и требовала, чтобы он доказал свою любовь, женившись на ней. Это привело к кризису в их отношениях. Судя по всему, когда экзотическая, свободомыслящая Инес начала требовать брака, он предпочел вернуться к Магдалене, которая восхищалась им, обожала его и никогда не критиковала. В конце января 1910 г. он безжалостно сообщил Инес, что его чувства к ней были всего лишь плотской страстью. Он даже предложил ей расстаться с ним, «потому что дело шло слишком быстро, катясь к катастрофе»[556]. Она была очень огорчена, но он отвечал грубой софистикой:

Дальше он неубедительно спрашивал, не могли бы они остаться друзьями[557]. Потом он еще пять месяцев то ругал ее характер, то страстно клялся в любви, повторяя при этом, что ни за что на ней не женится. Горячно вспоминая об их физической близости, он заявлял: «Ты морально моя, потому что ты желаешь быть моей». Она обвинила его в том, что он содержит гарем, а в конце письма приписала, что жмет ему руку. Узнав, что он поранил колено, она сказала, что была бы даже рада, если бы он остался калекой. В конце одного из писем к нему она поставила слова À bientôt sapillo (фр. «До скорой встречи, жабенок»)[558].

Тем не менее их отношения тянулись еще какое-то время – в основном по его инициативе. После длительного перерыва в дошедшей до нас переписке она окончательно с ним порвала в очередном письме. В начале 1911 г. он писал, что ее формальный тон поразил его до такой степени, что его бы не удивило, если бы она перешла с ним на «вы»[559]. В отчаянии он договорился об отпуске на месяц, надеясь увидеться с ней в Мадриде. Она отвергла все его попытки навестить ее и приказала своему кучеру не останавливаться при встрече с ним на улице. Он писал: «Мне неудержимо хочется увидеть тебя, и твой запрет только подстегивает меня». Он целыми днями стоял у ее дома в надежде с ней поговорить. На письме со словами «Ты увидишь, что у меня азиатское терпение и я могу ждать сидя или, скорее, стоя» она нарисовала человечка из палочек. «Так, – писал он, – люди увидят, что ты решительно послала меня к чертям и что ты не хочешь иметь со мной ничего общего». Он продолжал: «Я так хочу тебя видеть, ты не можешь себе представить насколько». В этом месте она прокомментировала на полях: «Тебе нужно взять себя в руки». В конце он грозил покончить с собой: «Прощай, жестокая Инесилья, но позволь мне увидеть тебя всего на минуту. Твоя обида глубока, но мое раскаяние не меньше, и от этого мне хочется застрелиться под твоим окном. Но я трус даже в этом». Тут она нарисовала человечка с дымящимся пистолетом, приписав: «Ох, как я напугана». Дальше стоит слово «лжец» и рисунок сердца, пронзенного стрелой[560].

Гонсало время от времени делал попытки вернуть Инес. Пока он был в Марокко, он писал ей дважды. В первом письме он размышлял: «Если бы ты могла простить меня…» Во втором имелись такие слова: «Я чувствую непреодолимое желание встать перед тобой на колени и разорвать себя на части, и чем больше бы я страдал, тем счастливее бы я был, потому что я чувствовал бы, что искупил свои ошибки»[561]. Осада продолжалась до 1919 г. Пока Гонсало служил в Германии во время Первой мировой войны, он каждые пару месяцев слал ей намеки на возможность воссоединения, например: «Здесь есть женщины, которыми можно воспользоваться, но, поскольку мне никогда не нравились немецкие женщины, они меня просто раздражают. Более того, я мечтаю жениться и хочу вернуться в Испанию, чтобы сделать это, потому что мне уже не долго быть молодым и этим нужно пользоваться». В другом письме были такие слова: «Все женятся, и мы с тобой в конце концов тоже будем одевать статуи святых в церкви». Он боялся, что кто-то другой может добиться у нее успеха, и проявлял некоторую ревность: «Что ты задумала? Сколько у тебя любовников?» Очевидно, зная о его продолжающейся связи с Магдаленой, Инес отвечала редко и уклончиво. Он приглашал ее приехать в Германию или в Швейцарию, где ему было бы несложно с ней видеться. Но его усилия ни к чему не привели. Унаследовав в декабре 1919 г. титулы и земли своего отца, а также став капитаном кавалерии, он получил назначение в Саламанку. Даже в 1922 г. он все еще слал ей горькие письма, в которых сетовал, что она отвергла его ухаживания[562].

Инес так и не вышла замуж и, по-видимому, любила его всю оставшуюся жизнь. Несмотря на это, позднее у нее было много любовников, в том числе и Мигель Примо де Ривера. Она встретила диктатора на мадридском ипподроме весной 1928 г., когда он уже был помолвлен с Мерседес «Нини» Кастельянос. Вскоре они стали любовниками и тайно встречались в ее номере в отеле Palace. В июне 1928 г. диктатор разорвал свою помолвку с Нини, что стоило ему немалого политического капитала. Он продолжал видеться с Инес даже в Париже во время своего недолгого изгнания после утраты власти. Шли разговоры о браке, но он умер в марте 1930-го, прежде, чем из этого что-то вышло[563].

Отец Гонсало никогда не одобрял кандидатуру Инес, но он был еще более взбешен, когда узнал о Магдалене, у которой было восемь братьев и сестер и которая по социальному статусу была намного ниже Гонсало[564]. Отец Магдалены, Хинес Альварес, был скромным cochero (человеком, который сдавал в аренду экипажи, а позднее автомобили) в районе Чамбери в Мадриде, а ее мать, Хулия Руис, занималась глажкой, как в свое время и сама Магдалена. Агустин запретил сыну с ней видеться, но Гонсало не послушался. Если у него из-за этих отношений и были проблемы, то еще больше проблем они создавали для Магдалены. Семья и общество отвергали ее как содержанку. Она оказалась совсем одна, воспитывая ребенка в полной изоляции и не имея возможности бывать в обществе с Гонсало, пока его семья ее не принимала. К тому же Гонсало все еще пытался оживить отношения с Инес, сочиняя ей письма, достойные влюбленного подростка. В 1924 г. он, к радости его матери, чуть не посватался к двадцатидвухлетней Ливии Фалько Альварес де Толедо, дочери герцога де Фернана Нуньеса. Но летом 1925 г. этим отношениям пришел конец после вмешательства Магдалены. Она столкнулась с Ливией на улице; с ней были теперь уже восьмилетний Гонсало и недавно родившийся Агустин в коляске. Она сказала Ливии, что есть три причины, по которым та не может выйти замуж за Гонсало де Агилеру: двое детей и пистолет, которым она размахивала перед лицом соперницы и из которого она застрелила бы ее, если бы та продолжила с ним видеться. В 1930 г. Гонсало наконец-то переехал к Магдалене в Мадрид[565].

Снобизм Гонсало виден по тому, что он считал семью Альварес де Толедо выскочками, поскольку они стали аристократами только в XV в., хотя графы Альба де Йельтес и вовсе получили свой титул в 1659 г.[566] Показательно и то, как он воспринял отношения между своей сестрой Неной и своим лучшим другом, полковником Абилио Барберо Салданьей, талантливым пилотом испанских военно-воздушных сил. Ирония заключалась в том, что и отец Гонсало, который женился на женщине ниже своего положения, и сам Гонсало, который собирался жениться на Магдалене, были едины в яростном противодействии браку Нены с Абилио на основании того, что он не подходил ей по социальному статусу. Они отказались присутствовать на их бракосочетании в январе 1929 г. и сопротивлялись всем попыткам Нены и Абилио наладить отношения с семьей. В результате Гонсало в конце концов женился на Магдалене, поскольку осознал, что, если он умрет холостяком, его титул перейдет не к его сыновьям, а к детям Нены и Абилио. Соответственно, когда в мае 1930 г. у Нены и Абилио родился первый сын, Гонсало получил от короля требуемое дозволение на брак, хотя и не оформлял его до апреля 1935 г. Несмотря на то что теперь они жили с Магдаленой, Гонсало по-прежнему вел светскую жизнь холостяка[567].

Аристократические предрассудки Гонсало и его глубоко консервативный круг общения стали гарантией того, что в 1936 г. все его симпатии оказались на стороне мятежных военных. Среди его друзей были и ключевые фигуры заговора, такие как изобретатель автожира Хуан де ла Сьерва и тогдашний лондонский корреспондент газеты ABC Луис Болин. Тем не менее, в отличие от многих своих аристократических и военных приятелей, он не сыграл никакой роли в мятеже, о подготовке которого, видимо, знал. Весной 1936 г. Гонсало с нарастающим беспокойством следил за развитием событий и, услышав об убийстве Кальво Сотело 13 июля, принял отчаянное решение бежать из Мадрида. Он посадил Магдалену и двух сыновей в машину и с минимумом багажа отправился в Саламанку[568].

Его мать и сестра, а также ее муж и двое маленьких детей остались в Мадриде. В отличие от Гонсало, Абилио Барберо не покинул армию в знак протеста против военных реформ Асаньи и теперь был бригадным генералом и начальником отдела генерального штаба. Ему грозила опасность как другу Молы. Как и следовало ожидать, его арестовали; он и его семья претерпели во время войны ужасные лишения. Несмотря на презрение, с которым Мэри Ада Манро относилась к Нене и Абилио, она не бросала их все годы конфликта. Сообщения о страданиях его матери, сестры и племянников в Мадриде, естественно, заставили его ненавидеть республиканцев еще сильнее[569].

Агилера перебрался в заброшенный и полуразрушенный дом в Карраскаль-де-Санчириконесе; там, услышав о начале войны, он, несмотря на тяжелый грипп, вышел из отставки и добровольно вступил в ряды сил националистов, надеясь стать офицером кавалерии. К его удивлению, несмотря на нехватку офицеров, военные власти Саламанки встретили его без воодушевления. Тогда он отправился в Бургос, где поздно вечером 24 июля его принял командующий Армией Севера генерал Мола, которого он знал как по службе в Марокко, так и через своего зятя Абилио. Мола понял, что лингвистические навыки Гонсало будут полезными для пропагандистской машины повстанцев. В итоге тот был неофициально прикомандирован к генеральному штабу Молы в составе Управления прессы и пропаганды, которым руководил Хуан Пухоль Мартинес. Пухоль был редактором мадридской ежедневной газеты Informaciones, которая принадлежала Хуану Марчу. Агилере было поручено отслеживать передвижения иностранных корреспондентов и контролировать их публикации; иногда он был для них гидом, а иногда – цензором[570].

Одним из первых его заданий стало сопровождение группы репортеров из Бургоса в Саламанку для интервью с Мигелем де Унамуно. Это были Андре Сальмон из Le Petit Parisien, Хьюберт Никербокер из International News Service и Гарольд Кардозо из Daily Mail. Военные власти дали разрешение, поскольку полагали, что такое интервью станет настоящей пропагандистской удачей – Унамуно в то время был яростным критиком Республики. Три журналиста были тщательно отобраны как симпатизирующие делу мятежников. Агилера несколько забеспокоился, когда Унамуно заявил, что всегда выступает против победителей, кем бы они ни были. Однако в целом он был в восторге от интервью, поскольку Унамуно описывал действия мятежников как «борьбу цивилизации с варварством». В полночь Агилера пригласил журналистскую троицу на ужин в саламанкский Grand Hotel. За столом он не смог скрыть отвращения, которое он испытывал к Унамуно из-за его роли в падении диктатора Мигеля Примо де Риверы и короля Альфонсо XIII[571].

Получив назначение в штаб Молы, он обосновался в одном из отелей в Бургосе. После первого задания он с энтузиазмом ежедневно отправлялся на юг, в горы Сьерра-де-Гвадаррама, где участвовал в боях за перевал Альто-дель-Леон между городками Гвадаррама и Сан-Рафаэль[572]. Вскоре он начал сопровождать иностранных журналистов для освещения наступления Северной армии вглубь Страны Басков. Это предполагало бесконечные передвижения по всей северной зоне боевых действий: иногда ему приходилось ночевать в Бургосе, а иногда – в Вальядолиде. Восторг от новой деятельности омрачался мыслями о том, что его дом в Мадриде мог быть разграблен, страхом за безопасность матери и тем, что он скучал без Магдалены[573].

Всю гражданскую войну он писал своей жене так часто, как только мог. Примечательно, что после многих лет дурного с ней обращения – и несмотря на то, что он в конечном итоге попытается ее убить, – каждое из 24 сохранившихся писем к ней полно глубокой нежности. Эти письма напоминают его письма к Инес четвертьвековой давности: они начинаются со слов «Моя любимая жена», или «Моя самая красивая жена», или «Моя возлюбленная Минона» (ласковое прозвище, придуманное им для нее). В конце он пишет либо «Прощай, любовь всей моей жизни, ты знаешь, как сильно я тебя люблю», либо «Ты знаешь, как сильно твой муж тебя любит», либо «Ты знаешь, что я всегда думаю о тебе и жажду увидеть тебя»[574].

По словам Сефтона Делмера из Daily Express, он «говорил по-английски лучше всех офицеров в штабе Молы». Его английский был настолько хорош, что, по словам Гарольда Кардозо из Daily Mail, его можно было легко принять за англичанина[575]. Это было неудивительно, учитывая, что его мать была англичанкой, а сам он получил образование в Англии, где, кстати, приобрел и глубокое знание латыни. Однажды его превосходный английский спас американского корреспондента Уэбба Миллера от казни. Франкистские власти перехватили телеграмму из United Press, где Миллер возглавлял отдел европейских новостей, в которой его просили разобраться в слухах о заговоре с целью убийства Молы. Франкисты решили, что Миллер сам замешан в этом заговоре, и его арестовали. Когда его уже уводили, он, к счастью, увидел Агилеру и окликнул его, чтобы привлечь внимание. Агилера ознакомился с делом Миллера и смог прояснить недоразумение[576]. Среди мятежников было немало богатых офицеров из аристократических семей, поэтому их можно было встретить и в пресс-службе. В штаб-квартире в Бургосе начинающая американская журналистка Фрэнсис Дэвис столкнулась с офицером, который говорил на оксфордском английском, постукивая по сапогам хлыстом для верховой езды; почти наверняка это был Агилера. Он объяснил ей, что пресса должна полностью подчиняться армии, а затем сменил тему и спросил, нет ли у нее свежих номеров журнала New Yorker: «Забавное издание, черт возьми. Если у вас найдутся лишние экземпляры, захватите их с собой, когда придете, хорошо?»[577]

Несмотря на то, что официально Агилера был офицером пресс-службы, он никогда не упускал возможности поучаствовать в боевых действиях. Джон Уитакер, хотя и был шокирован его политическими убеждениями, восхищался его мужеством: «Агилера был одним из самых храбрых людей, которых я когда-либо видел. На самом деле он лучше всего чувствовал себя под огнем, и, когда я захотел попасть на фронт, он лично помог мне с этими поездками, после того как бюро пропаганды наложило на них запрет»[578]. 4 сентября Агилера участвовал в захвате националистами Ируна. Этот кровавый бой все иностранные корреспонденты могли наблюдать от начала до конца, после того как он вошел в город во главе их группы, словно они были подразделением победивших националистов[579]. Он также принимал участие в боевых действиях на перевале Сомосьерра к северу от Мадрида, когда силы Молы угрожали столице. Когда в начале сентября армия Молы на севере наконец соединилась с африканскими колоннами Франко, Агилера отправился на юг, чтобы сопровождать иностранных корреспондентов при освещении наступления на Мадрид и Толедо. По пути он заявил тем, кто был с ним в Ируне, «что он таким же образом войдет с ними и в Мадрид, когда тамошний рабский скот будет разгромлен»[580]. Однажды во время этого наступления он и капитан Роланд фон Штрунк, немецкий военный наблюдатель, работавший в Испании под видом корреспондента нацистской газеты Völkischer Beobachter, были вынуждены отстреливаться из винтовок от республиканской народной милиции, пока их не вывели из опасной зоны. Они удостоились похвалы за то, что смогли убить много врагов. Во время осады Мадрида Агилера принимал участие в боевых действиях в Каса-де-Кампо, Посуэло, Араваке и при Хараме[581].

В отличие от большинства пресс-секретарей, чувствовавших ответственность за безопасность журналистов, к которым они были приставлены, Агилера действовал по иному принципу: если для получения яркого сюжета нужно рискнуть и если этот сюжет выгоден для мятежных военных, он поможет репортерам его получить. Прохаживаясь со своей щегольской тростью взад и вперед вдоль очереди из автомобилей журналистов, Агилера организовывал им поездки на фронт. Он регулярно брал своих подопечных на линию соприкосновения, где вместе с ними подвергался «бомбежкам, пулеметному огню и артиллерийским обстрелам»[582]. Чаще всего журналисты в контролируемой мятежниками зоне жаловались на то, что от них ждали исключительно успокоительных сообщений и держали подальше от реальных событий. Обычно это случалось тогда, когда дела мятежников шли не очень хорошо, и особенно это касалось журналистов, считавшихся слишком «независимыми». Даже самые доверенные журналисты сталкивались с унизительными задержками, ожидая выдачи пропусков для посещения фронта, а во время самих этих посещений за ними пристально следили[583]. Поэтому Агилера был чрезвычайно популярен среди опекаемых им корреспондентов правой прессы, ведь он был готов доставлять их почти к самой линии фронта и использовал свое влияние на цензоров, чтобы помогать им с разрешением на публикацию их материалов. Поездки на фронт, организованные Агилерой, считались особенно захватывающими, с учетом того что он сам испытывал восторг от нахождения под огнем и считал, что журналисты разделяют его пристрастие к опасности[584]. Хьюберт Никербокер из International News Service считал его «нашим лучшим другом из всех белых офицеров… Капитану Агилере 52 года, он выглядит на 40, ведет себя на 30, и он лучший пресс-атташе, с которым мне когда-либо доводилось работать, потому что он в самом деле везет нас туда, где новости, а именно – на фронт»[585].

Несмотря на весь свой авантюризм, Агилера ожидал, что «его» журналисты не будут заходить за флажки. 11 сентября 1936 г. Ф. А. Райс, корреспондент консервативной Morning Post, отправился в Бургос, чтобы получить пропуск на фронт. Он был задержан и допрошен Агилерой. До этого он впервые встретился с Агилерой 25 августа, после чего попытался отправить домой репортаж про «старого стонихерстца», заточенный под вкусы читателей его газеты, среди которых преобладали выпускники частных школ. Он писал об Агилере, не упоминая его имени, просто как об «испанском капитане»: «Чрезвычайно собранный, почти невероятно быстрый – судя по всему, хороший человек, поставленный в жесточайшие условия; я бы мог вообразить его префектом в Стонихерсте, очень уважаемым и не очень любимым». В другой статье, отосланной из Франции и, следовательно, не подвергшейся цензуре националистов, Райс использовал фразу «сеемый мятежниками ужас» в отношении атаки на Ирун 1 сентября. Агилере не понравились обе статьи. Он обвинил Райса в разглашении его имени в первой из них, хотя тот этого и не сделал, и счел, что эти отсылки говорят о «не вполне уважительном отношении». Райс указал Агилере, что информация о том, что он окончил Стонихерст, была добровольно предоставлена им самим и очевидно представляла интерес для английского корреспондента. Более того, она была ему сообщена не конфиденциально. Агилера в ответ утверждал, что намек на его непопулярность в школе двадцать лет назад нанес ему моральный ущерб и мог стать основанием для судебного разбирательства. Перепалка, которую Райс позже описывал как «совершенно лишенную юмора», на этом не закончилась, поскольку Агилера выразил возмущение оборотом «сеемый мятежниками ужас». Он напомнил Райсу, что у журналистов «будут серьезные проблемы», если они будут называть националистов «мятежниками», а республиканцев – «лоялистами» или «правительственными войсками» вместо «красных». Агилера поставил Райса перед трудным выбором. Он мог покинуть Испанию или согласиться на строгий надзор без права пересекать границу, то есть без возможности передавать информацию в обход франкистской цензуры:

Райс решил уехать. Его обыскали в Памплоне, конфисковав все фотопленки и прочитав личные письма, а затем препроводили на границу. Газета Райса Morning Post прокомментировала его высылку в редакционной статье: «Всем теперь должно быть ясно, что любые новости, исходящие из лагеря правых, относятся скорее к сфере пропаганды, чем к сфере фактов»[586].

Что касается Джона Уитакера, которого Агилера имел все основания считать враждебным делу мятежников, с ним обращались еще хуже. Сначала Агилера симпатизировал ему, потому что в Эфиопии тот был награжден итальянским крестом «За боевые заслуги» (Croce di Guerra). Он брал Уитакера в поездки, которые запрещало франкистское бюро пропаганды. Однако, познакомившись с несколькими командирами африканских колонн, Уитакер взял привычку уклоняться от помощи Агилеры и пресс-службы. Он начал сам ездить на фронт, чтобы увидеть все своими глазами. Агилера чувствовал, что Уитакер становился свидетелем тех франкистских методов, о которых ему не полагалось знать. Однажды ранним утром во время наступления на Мадрид Агилера явился в квартиру Уитакера вдвоем с агентом гестапо и пригрозил убить его, если он еще раз приблизится к фронту иначе как с сопровождающим: «В следующий раз, когда ты будешь на фронте без сопровождения и под огнем, мы тебя пристрелим и скажем, что ты стал жертвой действий противника. Ты меня понял!»[587] Как франкист Агилера был совершенно прав, интуитивно чувствуя, что Уитакер опасен. Его воспоминания о том, что он видел в Испании, – один из самых леденящих кровь и притом убедительных рассказов о действиях Африканской армии.

Глубоко консервативный Кардозо считал Агилеру «обычно хорошим другом журналистов», несмотря на то что от его манеры вождения «волосы встают дыбом»[588]. В распоряжении Агилеры был шофер по имени Томас Сантос, но он настаивал на том, чтобы самому водить свой «Мерседес», который, по описанию Кардозо, был «одним из самых темпераментных автомобилей, которые я когда-либо видел. Он либо мчал вперед со скоростью около 70 миль в час, проходя повороты в ужасном стиле, либо хандрил, и вся кавалькада автомобилей прессы была вынуждена ехать следом за ним со скоростью ненамного выше, чем у пешехода»[589]. Выпускник Харроу, видный тори и новообращенный католик Арнольд Ланн считал умелое, но неосторожное вождение Агилеры пугающим и одновременно волнующим опытом. Эта манера, по его мнению, объяснялась типичными для испанца восточным фатализмом и безразличием к смерти. Ланн иронично описывал, как в горной местности Агилера проходил слепые повороты по внутренней полосе, даже если он при этом оказывался не на своей стороне дороги:

Однажды, когда Агилера вез Ланна, его возмутило поведение пешехода, который слишком медленно покинул проезжую часть после гудка «Мерседеса». Он просто дал газу, и молодой человек едва успел отпрыгнуть. «Один парень на днях вел себя так же, но, к счастью для него, у меня хорошие тормоза», – сказал он Ланну:

В другой раз Агилера заверял нескольких корреспондентов, что застрелил одного из своих шоферов за то, что тот съехал с дороги. «Он с самого начала был красным», – объяснял он[592]. Возможно, это опять его склонность к преувеличениям, как и в случае истории о расстреле шести крестьян. Состояние дорог и манера вождения Агилеры сказались на «Мерседесе». В апреле 1937 г. по дороге из Бургоса в Виторию машину занесло под сильным дождем, и они с французским журналистом 200 метров кувыркались вниз по склону холма неподалеку от деревни Кастил-де-Пеонес. И водитель, и пассажир отделались лишь ушибами. Агилера поддерживал машину на ходу с помощью трофейных деталей, умудрившись однажды заменить поврежденное колесо на колесо от машины, сгоревшей во время бомбардировки Герники[593].

Сефтон Делмер, хотя Агилера и сообщил ему, что его высылают из контролируемой националистами части Испании, позже писал, что «всегда будет испытывать к нему самые теплые чувства». В Бургосе он называл его «Агги», и они остались друзьями и после войны[594]. Агилере было неловко сообщать Делмеру, что тот арестован и будет вынужден покинуть зону франкистов. Его роль в этом деле ограничивалась оглашением приказа, в котором утверждалось, что Делмер публиковал информацию, которая могла быть полезна врагу, и что его статьи «выставляли испанские вооруженные силы в комическом свете». После эти двое немедленно отправились в бар. Более того, после окончания гражданской войны они встречались в Лондоне, где Агилера признался Делмеру, что его выслали по приказу немцев. В статье, послужившей поводом для высылки, говорилось о воздушном налете республиканцев на Бургос. Делмер писал, как небольшой британский самолет случайно оказался в самой гуще боя, вызвал на себя огонь зенитных батарей Бургоса и все же сумел приземлиться невредимым. Этот материал, как Агилера весело признался за выпивкой, «не только поощрял новые атаки красных на Бургос, но и представлял наших зенитчиков болванами». Симпатизировавший Делмеру Агилера не скрывал, что ему было плевать на то, что репортер писал об артиллерии, поскольку сам он был кавалеристом[595].

В письме из Стокгольма, куда он был направлен для освещения хода финско-советской войны, Делмер писал: «Из всех пресс-секретарей, цензоров и сопровождающих, с которыми я когда-либо сталкивался, вы были первым, самым главным и нравились мне больше всех, я вами восхищался! Я спокойно воспринял, что вы меня выгнали, – очевидно, я был более ценен для вашего дела, когда освещал события с другой стороны!!!»[596] У более либеральных журналистов политические взгляды графа – смесь абсолютной жестокости и надменного снобизма – вызывали отвращение. Помимо того что он был расистом и сексистом, Агилера еще и полагал, что исход войны в первую очередь определит вопрос «существования и влияния сатанинских сил»[597].

По словам американского корреспондента Эдмонда Тейлора, Агилера был «культурным человеком с манерами и особенностями речи британского офицера Индийской армии, к тому же богатого и знатного». Агилера говорил Тейлору, что он «потомок конкистадора и индейской принцессы – дочери Монтесумы, я полагаю», – это еще одна история, которая, возможно, была беспримесной выдумкой[598]. Молодой американский корреспондент Фрэнсис Дэвис был заинтригован Агилерой:

Вечерами, за выпивкой, Агилера на своем аристократическом английском буквально завораживал опекаемых журналистов своей расистской интерпретацией войны. Один из главных тезисов его теории звучал так:

Несмотря на его крайние взгляды, большинству корреспондентов Агилера скорее нравился, что видно по его отношениям с Делмером и Никербокером. Самым ярким свидетельством этого может служить телеграмма австралийского журналиста Ноэля Монкса, которую переслал Агилере аристократ Пабло Мерри дель Валь, отвечавший за всех иностранных корреспондентов. Монкс был одним из тех репортеров, которые сообщили о бомбардировке Герники, за что его возненавидели франкистские власти. После Герники Daily Express ради его же безопасности перевела его в Мадрид. Там он отыскал Аду Манро, после чего телеграфировал Мерри дель Валю: «ПОЖАЛУЙСТА СООБЩИТЕ КАПИТАНУ АКИЛЕРЕ [так] Я ТОЛЬКО ЧТО ВИДЕЛ ЕГО МАТЬ МАДРИД ТЧК ОНА В БЕЗОПАСНОСТИ И ПЕРЕДАВАТЬ [так] ПРИВЕТ ТЧК О НЕЙ ЗАБОТЯТСЯ БРИТАНСКИЕ ЖУРНАЛИСТЫ ТЧК С НАИЛУЧШИМИ ПОЖЕЛАНИЯМИ НОЭЛЬ МОНКС»[601].

Арнольд Ланн поддерживал связь с Агилерой и после возвращения в Лондон[602]. Он считал его «не только солдатом, но и интеллектуалом». В горах Сьерра-де-Гредос Агилера говорил Ланну:

В его взглядах явно присутствовал элемент социальной дискриминации, поскольку он при этом хвастал, что у него в библиотеке хранятся 3000 прочитанных им книг с собственноручными пометками. Он считал, что ее наверняка варварски разграбила мадридская чернь, и это вызывало у него понятное ожесточение[603].

После гражданской войны Агилера сам написал две книги. Опубликована – в 1946 г. – была только первая, об атомах. На ее фронтисписе стояло: «С учетом того, что вся прибыль от этой книги предназначена Маленьким сестрам бедных из некой провинции, бесплатных экземпляров не будет»[604]. Вторая, «Письма племяннику», написанная в конце 1940-х и начале 1950-х гг., так и не нашла издателя. Это была своеобразная автобиографическая работа, в которой он якобы научно обосновывал идеи, которыми потчевал журналистов во время войны[605].

Питер Кемп, воевавший на стороне Франко английский доброволец, также отмечал, что Агилера был широко начитан, очень хорошо разбирался в литературе, истории и науке, обладал блестящим, хотя и эксцентричным интеллектом, а также умел пышно обругать, за что иностранные корреспонденты дали ему прозвище Капитан Яд (el Capitán Veneno)[606]. У него имелось глубоко историческое объяснение того, почему западные демократии находятся в упадке:

Вскоре после того, как франкисты захватили Толедо, Агилера написал из Касереса откровенное письмо Магдалене. Он жаловался на проблемы с желудком и на недостаток сна:

Судя по восторгу, который он испытывал от этой резни, то, что он говорил журналистам, по большей части шло у него от сердца.

Когда армии Франко были остановлены под Мадридом, в последовавших за этим сражениях вокруг столицы в начале 1937 г. Агилера и сопровождал журналистов, и брал в руки оружие. Он участвовал в битве при Хараме, когда мятежники попытались замкнуть кольцо вокруг столицы. Он выполнял обе эти функции и в ходе кампании националистов в Стране Басков весной 1937 г. – воевал в составе Наваррских бригад (Brigadas de Navarra) и одновременно продолжал присматривать за представителями прессы. Он ежедневно бывал на фронте и однажды попал в страшную автомобильную аварию[609]. Во время атаки на Бильбао он вошел в город раньше основных сил Молы в сопровождении некоторых наиболее горячных и безрассудных корреспондентов[610]. Агилера, его коллега майор Ламбарри и группа журналистов, в том числе Гарольд Кардозо из Daily Mail, оказались окружены восторженной толпой сторонников националистов. Кардозо и другие журналисты были в красных беретах карлистского ополчения «Рекете» и испытывали смущение от того, что их чествовали по ошибке. Майор Ламбарри отнесся к ситуации юмористически: «Меня целовали гораздо более красивые девушки, чем вас». Но Кардозо чувствовал, что Агилера, напротив, был всерьез возмущен: «Его строгий военный склад ума и его личные политические убеждения заставляли его с неодобрением смотреть, как иностранцы невольно становились частью того, что он считал поводом для сокровенно-испанского патриотического ликования, и он был несколько саркастичен и язвителен в своих комментариях»[611].

Однако в личном письме жене Агилера рассказал, как его порадовали пылкие приветствия женщин Бильбао. Он писал Магдалене:

Ему также льстило и то, что благодаря работе с корреспондентами он стал своего рода знаменитостью. Он писал ей: «Ты удивишься, когда услышишь, что обо мне говорят по радио. Меня постоянно цитируют почти все газеты, особенно во Франции. А еще мне вчера доставили новые фотографии, и я был в кинохронике – ее видели даже в Лондоне»[613]. Он не первый раз хвастался своей растущей известностью: «У меня много фотографий, и я постараюсь отправить их вам. Я появлялся во многих иностранных газетах, а недавно они писали про меня довольно подробно»[614]. Его особенно порадовал номер еженедельника The Sphere, где на видном месте красовалась его фотография, поскольку этот журнал читали его английские друзья. Он также упоминался в материалах новостных агентств, которые перепечатывались в региональных газетах[615]. Судя по тому, какое удовольствие он получал от своего присутствия в СМИ, его рассказы об убитых им шестерых крестьянах и шофере, а также прочие байки объяснялись потребностью во внимании и были формой самоутверждения.

Агилера вошел в разрушенную Гернику с подразделениями Наваррских бригад. Впоследствии он вместе со всей франкистской пресс-службой участвовал в попытках скрыть последствия бомбардировки города. Для этого он тщательно следил за «ненадежными» журналистами, которые старались добраться до развалин, и выдворял тех, кто писал нежелательные репортажи. Кроме того, сочувствующим журналистам спускались строгие указания, как им следует писать свои статьи[616]. Именно в этом свете следует рассматривать один инцидент, поставивший его и его начальство в неловкое положение: арест Хьюберта Никербокера во время кампании в Стране Басков в апреле 1937 г. Статьи Никербокера, публиковавшиеся во всех газетах концерна Херста, были весьма полезны для дела франкистов[617]. 28 марта 1937 г. он отправил Агилере телеграмму: «Через несколько дней буду на границе в районе Ируна. Буду признателен, если вы поможете, дав указание властям облегчить мой въезд. С нетерпением жду встречи с вами»[618]. Если Агилера и вмешался, это не принесло результата.

12 апреля Никербокера остановили на границе, когда он пытался попасть из Франции в Испанию. Американский посол Клод Боуэрс расценил этот пример растущей нетерпимости к иностранным корреспондентам со стороны франкистов как свидетельство того, что «в нынешней ситуации, видимо, есть что-то, о чем генерал Франко не хочет сообщать миру»[619]. В ходе кампании по завоеванию Страны Басков, безусловно, были моменты – особенно бомбардировки самолетами люфтваффе беззащитных городов, – свидетелями которых франкистские власти не хотели видеть иностранных корреспондентов. Несмотря на то что Никербокеру запретили въезд в Испанию, он все же пробрался через границу. Его поймали, заключили в тюрьму, а затем выслали из страны. По возвращении в Лондон он писал: «Причиной моего ареста стал донос неизвестных лиц». В более поздней книге он заявлял: «Гестапо арестовало меня и бросило в камеру смертников в Сан-Себастьяне на 36 часов, но мне удалось вырваться оттуда благодаря решительным действиям моего друга и коллеги по журналистскому цеху Рэндольфа Черчилля»[620].

Если Никербокер действительно был задержан немецкими агентами, то вряд ли донос исходил от Агилеры; более вероятно, что его арест был просто частью мер безопасности, связанных с деятельностью немецкого легиона «Кондор», помогавшего войскам Франко. Возможно, он сам полагал, что попал в переделку по вине Агилеры, а возможно, и нет. Тем не менее после этого инцидента его доселе благоприятное отношение к франкистам изменилось в худшую сторону. Через несколько дней после его возвращения в Лондон его газета отправила ему телеграмму с вопросом: «Какие порядки установит мятежный генерал Франсиско Франко, если выиграет гражданскую войну?» Никербокер отомстил самым действенным образом. В ответ на этот вопрос Washington Times он опубликовал 10 мая 1937 г. статью, в которой рассказал об антисемитских, женоненавистнических и антидемократических взглядах Агилеры. В частности, там цитировалось такое его заявление: «Мы расстреляем в Мадриде 50 000 человек. Куда бы ни сбежали Асанья, [премьер-министр] Ларго Кабальеро и вся прочая шваль, мы поймаем их и убьем всех до единого, даже если для этого потребуется годами разыскивать их по всему миру». 12 мая слова Никербокера уже подробно цитировались в конгрессе США. Можно предположить, что эта статья, появившаяся вскоре после бомбардировки Герники, стала серьезным пропагандистским ударом по франкистам. Агилере, который был представлен там в образе мифического капитана Санчеса, приписывались и такие слова:

Разгневанный переизбранием Рузвельта, Агилера говорил: «Все вы, демократы, просто прислужники большевизма. Гитлер – вот единственный, кого не могут обмануть "красные"». Чаще всего в этой статье он произносил слова: «Выведите их наружу и расстреляйте!» Он считал, что профсоюзы должны быть упразднены, а членство в них должно караться смертью. Он также делился с Никербокером своей уверенностью в пагубности образования:

Агилера высказывал Никербокеру примерно такие же взгляды на женщин, что и Уитакеру: «Это чудовищно, что женщины должны голосовать. Никто не должен голосовать – и менее всего женщины». Евреев он считал «международными вредителями». Свобода, по его словам, была «заблуждением, используемым "красными", чтобы обмануть так называемых демократов. В нашем государстве люди будут иметь свободу держать рты на замке»[621]. При этом не похоже, что статья Никербокера в Washington Times испортила их личные отношения с Агилерой. В августе 1937 г. Агилера собирался приехать в Лондон и написал Никербокеру, предлагая встретиться. В дружеском ответе, адресованном «капитану Агги», Никербокер с сожалением сообщил, что встреча невозможна, поскольку он как раз уезжает в Шанхай[622].

В середине января 1937 г. было создано Государственное управление по делам прессы и пропаганды (Delegación del Estado para Prensa y Propaganda); его возглавил поклонник нацистов и яростный антисемит профессор Висенте Гей Форнер из Вальядолидского университета. Агилера, однако, оставался при генеральном штабе Молы вплоть до окончания баскской кампании. Сам Мола погиб в авиакатастрофе 3 июня того же года. Ходили слухи, что катастрофа была не несчастным случаем, а следствием саботажа, осуществленного по указанию Франко. Гонсало, который являлся поклонником Молы, был в этом убежден и не стеснялся излагать свою теорию друзьям и родственникам[623].

19 июля, после кончины своего покровителя, Агилера был переведен на работу в Управление[624]. Примерно в это же время он подал прошение о возврате на активную службу в кавалерию; возможно, это было связано с тем, что новое назначение означало для него потерю свободы. Судя по всему, прошение было отклонено[625]. Это мало повлияло на его готовность принимать непосредственное участие в событиях на фронте. Он участвовал в наступлении на Сантандер – снова в составе Наваррских бригад. Больше того, 24 августа они с корреспондентом The Times вошли в побежденный город на два часа раньше других представителей националистических сил. Они проехали мимо тысяч республиканских ополченцев, которые еще не сложили оружия, но были совершенно парализованы и подавлены из-за столь быстрого поражения[626].

Вскоре после этого в недавно захваченном городе оказалась и Вирджиния Коулз. Капитан Агилера предложил отвезти ее в Леон, где она будет ближе к штаб-квартире Франко, откуда тот руководил наступлением на Астурию. Его машиной все еще был бледно-желтый «Мерседес», на заднем сиденье которого лежали две огромные винтовки и «шофер, который так плохо водил, что его обычно уговаривали поспать». На Агилере был головной убор с синей кисточкой и кавалерийские сапоги со шпорами. Автомобилем он управлял словно скаковой лошадью, проклиная всех вокруг на дорогах, забитых беженцами и итальянскими войсками. Иногда он жаловался: «Здесь никогда не увидишь красивых женщин. Любую девушку, у которой лицо чуть получше сапога, немедленно зазовут в итальянский грузовик». Он вел себя совсем не так, как в лучшие времена с иностранными корреспондентами. Если уж на то пошло, присутствие мисс Коулз, привлекательной женщины, немного похожей на Лорен Бэколл, поощряло его на самые грубые высказывания. Однажды он остановился, чтобы спросить дорогу, и, как оказалось, нарвался на немца. После этого он сказал: «Хорошие парни, эти немцы, но слишком серьезные; у них никогда не бывает женщин, но они, наверное, не за этим сюда приехали. Если они убьют достаточно красных, мы сможем простить им все что угодно»[627]. Дальше Коулз пишет:

Во время атаки на Хихон Агилера заметил длинную вереницу людей с кирками и лопатами. «Красные пленные, захваченные в Сантандере, – сказал он своим подопечным журналистам. – Я слышал, они построили одну из горных дорог за восемь дней. Не так уж много времени на сон, а? Вот как с ними следует обращаться. Если бы нам не нужны были дороги, я бы взял винтовку и пристрелил бы парочку»[629]. Вирджиния Коулз спросила майора Ламбарри, знают ли рядовые армии националистов, за что они сражаются. Желая ей угодить, он вызвал первого попавшегося молодого солдата и спросил его об этом. Юноша ответил: «Мы сражаемся с красными». Коулз спросила, что он имеет в виду под «красными», и тот сказал: «Это люди, которых ввела в заблуждение Москва». Почему он решил, что их ввели в заблуждение? «Они очень бедны. В Испании легко быть обманутым». Этот безобидный ответ разозлил Агилеру, который стоял рядом. Он набросился на солдата: «Так ты думаешь, что люди недовольны?» Испуганный юноша, запинаясь, пробормотал: «Я этого не говорил, сеньор». Агилера жестко ответил: «Ты сказал, что они бедны. Мне кажется, что ты сам полон красных идей»[630]. К этому моменту капитан Агилера уже считал Вирджинию Коулз «красной» после одного ее мимолетного замечания. Когда он разглагольствовал о разрушительной сути «красных», которые как раз взорвали некий мост, она заметила, что, возможно, они просто пытались остановить продвижение мятежников. Мысль о том, что «красные» могли руководствоваться военной логикой, а не действовать в силу присущей им порочности, заставила его бросить на нее сердитый взгляд и резко сказать: «Ты говоришь как красная». Он составил отчет о ее неблагонадежности и начал готовить ее арест. К счастью для нее, с помощью нескольких случайно встреченных людей она смогла добраться до французской границы[631].

Английский поклонник Агилеры Питер Кемп писал после войны:

Сомнения у Кемпа вызывали и «оригинальные воззрения Агилеры на основные причины гражданской войны»: «Главной причиной, если я правильно помню, было появление современной канализации. До этого отбросы общества умирали от различных полезных болезней; теперь же они выживают и, конечно, задирают нос». Другая занятная теория капитана состояла в том, что мятежные военные должны расстрелять всех чистильщиков сапог. «Мой дорогой друг, – объяснял Агилера Кемпу, – это же очевидно! Парень, который встает на колени, чтобы почистить ваши сапоги в кафе или на улице, обязательно будет коммунистом, так почему не застрелить его сразу и покончить с этим? Нет необходимости в суде – его вина вытекает из его профессии»[632]. После того, как мемуары Питера Кемпа были опубликованы, Агилера подал на него в суд из-за сюжета о расстреле батраков. По словам издателей Кемпа, тот согласился вычеркнуть эти слова, но это не имело особого смысла, поскольку тираж уже был распродан. Как бы то ни было, Агилера рассказывал эту историю и другим, в том числе и корреспонденту французского агентства Havas Жану д’Опиталю[633]. Очевидно, ему никогда не приходило в голову, что его разглагольствования заслуживали того, чтобы их напечатали.

Хотя Агилера непринужденно чувствовал себя в обществе журналистов, особенно если считал их правыми сторонниками франкистов, он никогда не забывал о своей функции пропагандиста. Когда армии мятежников захватили Астурию, марокканские регуларес и легионеры проявляли особенную жестокость[634]. Неудивительно, что Агилера старался не допустить появления фотографий солдат с зонтами или велосипедами, чтобы не создавалось впечатления, что они мародерствуют. Тем не менее он и сам иногда не гнушался мародерством, и кто-то «слышал, как он бормотал, что в этом есть что-то захватывающее и соблазнительное и что, в конце концов, это совсем не похоже на обычный грабеж». Когда в январе 1939 г. он вместе с марокканскими частями вошел в Барселону, ему удалось попасть в кабинет президента Женералитата Луиса Компаниса и присвоить его радиоприемник[635].

Агилера как-то сообщил Ланну: «Печальная обязанность нашего поколения – быть проповедниками образцового правосудия. Мы можем спасти Испанию от повторения этих ужасов, только если вобьем в головы молодежи первостепенной важности факт существования Бога на небесах и справедливости на земле». Он гордился тем, что вершил «справедливость» без суда и следствия. Он говорил Ланну: «Мы победим. Мы самые милосердные. Мы стреляем, но не пытаем». Однако вскоре он несколько смазал впечатление от этих слов, когда заметил, указывая на Чарльза Фольца, корреспондента, поднявшего вопрос о зверствах: «Есть, конечно, один аспект этого дела, который наш молодой друг точно не поймет, – существование и влияние сатанинских сил. Но вот мой друг Каид Али Гаурри, – он показал глазами на марокканца за соседним столиком, – он бы понял»[636]. Агилера проявлял поразительное благодушие. О марокканских частях он говорил так:

Другие наблюдатели не разделяли его взгляда на марокканских регуларес и легионеров. Эдмонд Тейлор писал: «Они приносили с собой из Африки духовную атмосферу, подобную смраду в логове дикого зверя, смраду падали и хищника»[638].

Джон Уитакер считал капитана Агилеру всего лишь выразителем тех идей, которые были широко распространены среди националистов. На самом деле именно по этой причине Луис Болин держал сотрудников пресс-службы на коротком поводке. Сэр Персиваль Филлипс из Daily Telegraph писал:

Несмотря на все усилия Болина, найти тех, кто разделял взгляды Агилеры, было несложно. Теории эксцентричного миллионера капитана Игнасио Росалеса были очень похожи на то, что Тейлор, Никербокер, Уитакер и другие слышали от Агилеры.

В апреле 1939 г. Агилера вышел в отставку, все еще в чине капитана, и вернулся к своим поместьям и своим книгам. Он решил, что не хочет заново обживать разграбленный мадридский дом. Он приложил много усилий, чтобы отыскать несколько тысяч прекрасно переплетенных книг с собственноручными отметками из своей библиотеки, и ему удалось вернуть примерно треть из них. Его основным местом жительства стал Карраскаль-де-Санчириконес, где он поначалу вкладывал много сил в развитие сельского хозяйства, особенно в том, что касалось разведения крупного рогатого скота, коневодства и выращивания пшеницы. Он писал длинные и чрезвычайно нежные письма к матери, где излагал все подробности своей деятельности[640]. Но вскоре он глубоко разочаровался в политике той Испании, в которой он оказался после гражданской войны. Он был возмущен тем, что Франко не собирался реставрировать монархию и отдавал предпочтение выскочкам из Фаланги, а не аристократам, к которым больше не относились с почтением. Сам он не добился коммерческого успеха как автор книг и оказался чужим для двух своих сыновей, ни один из которых не пошел по пути, который он мог бы одобрить. Судя по всему, не пользовался он большим уважением и среди тех, кто считался высшим обществом Саламанки. Более того, несмотря на все первоначальные усилия по модернизации своего поместья, не стал он и успешным землевладельцем, потеряв в итоге интерес к бизнесу и передав решение всех дел Магдалене. Он проводил большую часть времени, возясь с электрическими и механическими приспособлениями, много читая и экспериментируя с современными сельскохозяйственными методами. За исключением редких вспышек плохого настроения, он относился к домашней прислуге и работникам поместья с вниманием и щедростью. Они с Магдаленой подолгу жили вдали от Санчириконеса, особенно зимой, деля время между Андалусией, Мадридом и Страной Басков. Он редко вскрывал полученные письма; вместо этого он копил их, а затем сжигал все разом[641].

Гонсало довольно часто ездил навестить друзей в Лондон. Он писал статьи на научные темы, особенно об атомной физике, для местной саламанкской газеты La Gaceta Regional. Выбор именно ее во многом объяснялся дружбой с ее редактором Франсиско Браво, одним из основателей Фаланги[642]. Итогом его интереса к науке стала книга об атоме. Его сборник «Письма племяннику», написанный в конце 1940-х и начале 1950-х гг., представлял из себя высоколобую, но плохо структурированную комбинацию туманных мемуаров, исторических зарисовок и философских размышлений. Поражает диапазон его источников: от ватиканской газеты L’Osservatore Romano до отчетов Американской психиатрической ассоциации, от греческих мифов до Лейбница[643].

Местами пропитанная жалостью к себе, книга полна указаний на то, как трудно ему было пережить уход из армии. Первый абзац содержит горькое признание, что вся его жизнь прошла в одиноких размышлениях и что он всегда был окружен недоверием. По-королевски говоря о себе «мы», он объяснял это «нашим несчастьем обычно знать больше, чем хор, в котором мы оказывались, и привычкой не скрывать отвращения или презрения, вызываемого у нас недооформившимися мнениями дерзких и сумасшедших». Если верить ему, его вечно обвиняли в склонности к мятежу и неумении приспосабливаться. Но он считал это неизбежным, поскольку чувствовал, что его окружают «лицемерие, ложь, зависть и обман». Обстановка, сложившаяся после войны, вызывала у него отвращение; он полагал, что на смену однозначным моральным установкам военных лет пришли компромиссы и выхолащивание «твердых принципов». О своем уходе из армии в 1931 г. и о своей службе в годы войны он писал: «Всю свою жизнь я старался свободно служить отечеству, не имея каких-либо скрытых мотивов и не ища для себя выгод. Несколько раз, противостоя господствующим тенденциям и несправедливости, я сталкивался с серьезным ущербом, как и с грустью из-за того, что не достиг многого»[644].

В книге более подробно проговорены те идеи, которыми он потчевал иностранных корреспондентов, находившихся под его опекой во время гражданской войны. Он не жалел высокоученых отсылок к Аристотелю, Цицерону, отцам Церкви и множеству средневековых философов, а также Кальвину, Галилею, Спинозе и Декарту. Их цитаты перемежались с весьма странными заявлениями, такими как «Под политической гигиеной я подразумеваю то, что англичане называют мудростью» или «Слово "революция" имеет, по сути, сатанинское значение, поскольку первым революционером был Люцифер»[645]. Он особенно гордился своими познаниями в английской литературе, философии и истории, много раз ссылаясь на Шекспира, Марло, Юма, Адама Смита, Гиббона, Бокля, Дарвина, Джона Стюарта Милля, Бентама и Джорджа Бернарда Шоу. Он сравнивал испанскую инквизицию с советским коммунизмом, проводя параллели между Священной канцелярией и ОГПУ. Это не означало, что его взгляды на коммунизм смягчились, коммунизм оставался для него «черной тучей с востока» и «огромной злокачественной опухолью». Проблема скорее заключалась в элементах коммунизма в раннем христианстве[646].

Обсуждая относительные достоинства различных рас, он писал о «явном превосходстве» белого человека. Когда он излагал свои расистские идеи Уитакеру и его коллегам, он делил человечество на «нордическо-европейские расы» и «афроазиатские массы», отмечая, что «централистское государство, как и следует из самого его названия, лучше всего подходит для управления судьбами низших масс»: «В Африке, с учетом нервной организации, свойственной черной расе, у которой возбуждение приобретает более или менее эпилептические формы, достаточно мерного ритма тамбурина или барабана, чтобы вызвать мистические формы экстаза; и поскольку черные – люди примитивные, их мистицизм вырождается в сексуальную похотливость»[647].

Все это показывает, что в книге нашла выражение его одержимость сексом, которая была заметна и в его письмах к Инес Луне. В них часто упоминались поцелуи и интенсивные ласки, о чем было не принято в открытую говорить в том социальном кругу, к которому принадлежала эта пара[648]. Агилеру особенно интересовали примеры «сексуальных отклонений людей, склонных к священству», как доказательство того, что «христианство всегда привлекало женщин и евнухов». Он, в частности, связывал религиозный мистицизм с сексуальными отклонениями, которые можно найти у «девственниц с менструальными нарушениями» и тех, кого он называл «полуевнухами» (euconoides). Женоненавистничество тут проявлялось во всем. Он заявлял, что, если женщина достигла 30 лет, но все еще остается девственницей, она становится «обиженной старой девой, которой, для спокойствия всех остальных, лучше находиться за стенами монастыря». Повторяя то, что он говорил Уитакеру о праве мужчины убить свою жену, он писал: «Супружеская измена – это преступление, и немедленное наказание за него смертью от руки оскорбленного мужа всегда воспринималось как норма естественного права во всех обществах до появления симптомов упадка цивилизации». Он также выступал в защиту пояса целомудрия как необходимого ограничителя женской распущенности, на которую он возлагал ответственность за вырождение расы в форме распространения рака, сексуальных извращений, психической нестабильности и ненормальной пигментации кожи[649].

Он постоянно возвращался к теме антиклерикализма: «В Испании и других христианских странах, где религиозные ордена имели фактическую монополию на образование, чем больше они контролировали образование, тем глубже становился материальный и этический упадок и тем больше проявлялась тенденция к коррупции»[650]. В этой связи он был вполне доволен, когда за критику католической церкви один его друг назвал его «еще большим сумасшедшим, чем Дон Кихот»[651]. Он даже был близок к оправданию антиклерикальных зверств, совершенных левыми во время гражданской войны: «Что касается безголового множества, которое действует, основываясь исключительно на своих инстинктах, то, как только социальные ограничения ослабевают и на улицах воцаряется бунт, его неизбежная логика ведет к сжиганию церквей и убийству священников». Все это было для него частью острой полемики с франкистским прославлением испанской истории. В своем безжалостном описании столь дорогого франкистам «золотого века испанской истории» он называл королеву Изабеллу и святую Терезу Авильскую «мужиками в юбке» (marimachas). Даже если бы публикации этого текста не мешала его бессвязность, невозможно представить, чтобы его пропустила франкистская цензура[652].

Гонсало стал своего рода достопримечательностью Саламанки. Он был верным членом местной тертулии[653] врачей и ученых, которая собиралась в Café Novelty на Пласа-Майор. Среди других членов были бывший фалангист, а затем ректор Саламанкского университета Антонио Товар и профессор музыковедения в этом университете падре Хосе Артеро. Во время гражданской войны Артеро принимал активное участие в работе Службы по возврату церковных ценностей (Servicio de Recuperación de Objetos de Culto) – учреждения, занятого возвратом церковных ценностей, изъятых до этого левыми, особенно каталонскими анархистами. Та ненависть, которую он из-за этого к ним испытывал, проявилась в его печально известном высказывании во время богослужения в соборе Таррагоны 21 января 1939 г. Артеро так увлекся, что посреди своей проповеди выкрикнул: «Каталонские собаки! Вы недостойны солнца, которое светит на вас!» Еще одним другом Агилеры стал фалангист Франсиско Браво Мартинес, главный редактор местной газеты La Gaceta Regional[654].

Оставляя за собой облака пыли, в кожаном шлеме и кавалерийских бриджах, Агилера каждый день ездил в столицу провинции на мотоцикле. В начале 1960-х гг. один знакомый описывал его следующим образом: «С благородной осанкой, безупречно одетый, высокий, с усами и гипнотически тревожным взглядом, он с огромным трудом поднимался по лестнице из-за легочной эмфиземы, которая заставляла его постоянно задыхаться в изнеможении»[655]. Его считали местным чудаком, известным своими забавными статьями и стихами, которые Браво Мартинес позволял ему публиковать в La Gaceta Regional[656]. Все книжные магазины Саламанки обычно откладывали для него недавно вышедшие интересные книги, не без основания полагая, что он их купит. Что книготорговцам, что врачам его эрудиция казалась бездонной. Кроме врачей, у него было мало настоящих друзей. Он по-прежнему оставался столь же одиноким, как когда он писал о себе Инес Луне из Академии кавалерии[657]. Он водил знакомства с другими землевладельцами, но ни одному из них не удалось с ним достаточно сблизиться. Беседы с ним считались увлекательными, хотя его раздражительность не способствовала дружбе или близости любого рода. Он часто говорил, что собирается написать книгу об «одном странном африканском персонаже»[658]. Он не мог примириться с гражданской жизнью, и чем дальше, тем он становился неуживчивее, резче и раздражительнее. Он не занимался ни своими поместьями, ни своим домом, и они пришли в полный упадок.

Тот же знакомый, который отмечал благородную осанку Агилеры, описал его стычку с одним чиновником в Саламанке, вызванную тем, что он не открывал письма из налоговой службы. Агилера то угрожал, то говорил со старомодной вежливостью. Имея в виду пистолет, который был у него при себе, он кричал: «Никто не знает, на что я способен!» В другой раз, когда ему нужно было поговорить с ненавидимым им без всякой особой причины Алипио Пересом-Табернеро Санчоном, алькальдом городка Матилья-де-лос-Каньос, он въехал в ратушу верхом. Демонстрируя схожий подход, 1 октября 1942 г. он громогласно заявил в мадридском отеле Palace, что он «враг режима», за что поплатился огромным штрафом в 10 000 песет (больше, чем годовая зарплата армейского капитана). Он избежал тюремного заключения только благодаря заступничеству своего могущественного друга, гражданского губернатора Саламанки. В другой раз, в мае 1948 г., ему был выписан еще один огромный штраф в 25 000 песет за то, что он не задекларировал урожай своих поместий в Национальной службе пшеницы (Servicio Nacional del Trigo)[659].

Публичный и довольно надменный антифранкизм Агилеры был, по-видимому, вызван двумя взаимосвязанными причинами. С одной стороны, он был в ярости из-за того, что Франко ничего не делал для реставрации монархии и, более того, конфликтовал с наследником престола доном Хуаном де Бурбоном. С другой, он чувствовал, что Франко привел на смену изящному обществу старой аристократии группу коррумпированных и жадных фалангистских выскочек. В 1945 г., когда недавно созданная государственная табачная монополия, известная как Tabacalera SA, заняла место старой Табачной лизинговой компании (Compañía Arrendataria de Tabacos), ему предложили должность ее провинциального представителя в Саламанке – престижную и высокооплачиваемую синекуру. Вместо того чтобы принять то, что было наградой за его труды, он воспринял это как унизительное оскорбление. Посланец режима, который приехал в его поместье с этим предложением, услышал в ответ яростное: «Я говорю тебе и этому ублюдку Франко: немедленно убирайтесь с моей земли». В похожем порыве уязвленной гордости он в 1959 г. прекратил свое членство в закрытом частном клубе Gran Peña. Когда ему исполнилось 70, клуб перестал брать с него членские взносы, что было общим правилом для всех членов. Он был возмущен, потому что счел это актом благотворительности. Он оставался монархистом и, следовательно, сторонником дона Хуана де Бурбона. В результате он становился все более рьяным антифранкистом. В 1955 г. его пригласили на первый бал дочери дона Хуана инфанты Маргариты в Эшториле, но он туда не поехал[660].

У него развилась мания преследования. В какой-то момент в 1962 г. к нему явились арендаторы одного из его поместий в Касересе, обеспокоенные слухами о том, что он собирается сдать землю кому-то другому. Они писали ему, но не получили ответа. Он ворвался в гостиную, где они его ожидали, хлопнул дверью и зашагал по комнате с криком: «Я не писал вам потому, что я не отвечаю ни на какие письма». Когда они попытались ретироваться, он попросил их остаться и еще несколько часов продолжал несвязно говорить, перескакивая с одной темы на другую. Он делал паузы только из-за приступов кашля, вызванных его эмфиземой, или чтобы съесть немного овсянки. В числе прочего он вспоминал тот день, 24 августа 1937 г., когда задолго до основных франкистских частей первым вошел в Сантандер. Он начал рассказывать о своем страхе, но потом передумал и заявил: «Нет, это был не страх, я никогда в жизни ничего не боялся». В ходе этой бредовой речи он излагал им свои эксцентричные теории, касающиеся религии и благотворительной деятельности жены. Наконец он отпустил их, заверив, что аренда не будет прервана. Они ушли в полной уверенности, что имели дело с настоящим сумасшедшим[661].

Магдалена начала волноваться, когда он заговорил о самоубийстве и перестал принимать какие-либо решения по управлению имением и даже по содержанию дома. Она была так напугана его вспышками ярости, что в конце 1963 г. попросила двух своих сыновей переехать жить в фамильный дом в Карраскаль-де-Санчириконесе для обеспечения ее собственной безопасности. Старший, сорокасемилетний Гонсало де Агилера Альварес, был отставным капитаном кавалерии. Он участвовал в гражданской войне и был тяжело ранен. В госпитале в Луго он влюбился в медсестру Мануэлу Лодейро. Граф был в ярости и запретил брак, как когда-то его отец был в ярости из-за его отношений со стоявшей ниже его на социальной лестнице Магдаленой Альварес. Тем не менее они поженились и поселились в Луго, где у них родилась дочь Марианела. У младшего сына, Агустина де Агилеры Альвареса, также были сложные отношения с отцом. К ярости Гонсало, в 1951 г., когда ему было 25 лет, Агустин сбежал с восемнадцатилетней Марией Анхелес Нуньес Испа, а затем женился на ней. Он стал фермером в Махарромаке неподалеку от Хереса и жил там со своей женой, двумя дочерями и маленьким сыном[662]. Прекрасно зная вспыльчивость своего отца и несмотря на то, какие неудобства это сулило их семьям, оба сына согласились на просьбу матери и проводили как можно больше времени в Санчириконесе, присматривая за отцом. Возможно, их появление там вызвало у Гонсало приступ ревности: они были очень привязаны к матери, которая, как он считал, больше его не любила[663].

Спустя год ситуация не улучшилась. Магдалена и сыновья были вынуждены задуматься о признании Гонсало недееспособным и помещении его в психиатрическую лечебницу. Они колебались, так как боялись скандала и испытывали ужас при мысли, что увидят, как главу семьи объявят невменяемым. Узнав, что происходит, Агилера пришел в ярость, и его приступы гнева стали еще более тревожными. Наконец они обратились к адвокату в Саламанке. Поскольку из-за проблем с бронхами Гонсало теперь редко посещал собрания в кафе на Пласа-Майор, несложно было найти предлог для визита двух его друзей-врачей, чтобы поставить ему диагноз. Психиатр Хосе Фермин Прието Агирре и сопровождавший его врач Эмилио Фирмата Симиано пришли к выводу, что Гонсало страдает паранойей. С ним стало настолько сложно иметь дело, что его сыновья изменили планировку дома и выделили ему отдельные апартаменты с телевизором и книгами. Они спрятали все многочисленные ружья и ножи, которые имелись у него как у заядлого охотника. Он считал, что его семья похитила его и заточила в тюрьму. В начале августа 1964 г. он даже написал по этому поводу письмо в судебную палату Саламанки. У него случались дикие приступы ярости, когда он выкрикивал угрозы и оскорбления из окон своих уединенных апартаментов. Время от времени он все же находил оружие: в середине августа его сыновья отобрали у него выкидной нож. Однако разбирательство по вопросу помещения его в лечебницу шло медленно и мучительно.

Гонсало окончательно сошел с ума раньше, чем оно завершилось. После обеда, в четыре часа душного дня пятницы 28 августа 1964 г. его младший сын Агустин вошел в комнату графа, чтобы взять какие-то бумаги. Отец пожаловался на то, что у него болят ноги, так что Агустин встал на колени и начал их массировать. Странным образом, словно вспомнив свои рассуждения о том, как следует обращаться с чистильщиками сапог, дон Гонсало начал осыпать сына оскорблениями. Потом он вытащил давно припрятанный старый револьвер, память о его службе в Африке, и без предупреждения выстрелил в Агустина. Тяжело раненный в грудь, Агустин повернулся и, шатаясь, вышел из комнаты. Его брат Гонсало, услышав выстрел, вбежал в комнату, и граф и ему выстрелил в грудь и в руку. Перешагнув через труп своего старшего сына, он отправился на поиски Агустина, чтобы прикончить его. Он нашел его уже мертвым у двери кухни. Затем он спокойно перезарядил свой револьвер. Магдалена, которой на тот момент было 72 года, вышла из своей комнаты. Она увидела, что ее муж пристально смотрит на нее, перезаряжая пистолет над телом сына, и, когда он пошел за ней, успела запереться в другой комнате. Несколько работников поместья, которые сбежались на выстрелы, стояли парализованные от страха, пока Гонсало угрожающе размахивал своим револьвером. Им удалось вызвать Гражданскую гвардию, а Магдалена спаслась через окно. Прибывшие гвардейцы приказали Гонсало бросить оружие и выйти с поднятыми руками. Его ярость иссякла, и он послушался. Когда один из них спросил, зачем он застрелил сыновей, он спокойно ответил: «Я убил Агустина, потому что он не мой сын, а что касается Гонсало, если бы я его не убил, он бы убил меня». Уже сдавшись, он просидел у входа в дом, все еще в пижаме, более трех часов, тихо ожидая прибытия следователя из Саламанки. Его жена, обезумевшая от горя и ярости, кричала ему: «Убийца! Убийца!» Пока фермеры ее не успокоили, она умоляла гвардейцев: «Пристрелите его, он дикарь». Его арестовали и доставили в психиатрическую лечебницу Саламанки, где держали под стражей. В Саламанку его и сопровождавших его гвардейцев отвезли на машине, в которой к дому приехали репортеры местной газеты La Gaceta Regional. Журналисты, которые взяли у него интервью, рассказывали, что по дороге он дружелюбно болтал с водителем. Он говорил о разных автомобилях, которые у него когда-то были, о футболе, о правилах дорожного движения, принятых во Франции, и о плохом состоянии дорог. «Я болтаю просто для того, чтобы выбросить из головы то, что произошло», – признался он. Когда ему сказали, что его везут в психиатрическую клинику, он заметил, что психиатры обычно не в своем уме, и добавил: «Я назвал тех, кто навещал меня, деревенскими знахарями, а они на меня рассердились»[664].

В психиатрической лечебнице он развлекался тем, что громко оскорблял монахинь, которые там работали[665]. Его невестка, Консепсьон Лодейро Лопес, и внучка, Марианела де Агилера Лодейро, в тот день не пострадали, потому что уехали в Луго готовить свадьбу девушки. Жена и трое детей Агустина находились на юге Испании. Началось расследование, но Гонсало уже не предстал перед судом. Он так и остался в больнице, страдая от неизлечимой деменции на фоне глубокой депрессии. Он прекратил принимать лекарства, прописанные ему для лечения проблем с легкими, кровеносной системой и психикой, и умер от сердечно-легочной недостаточности примерно через девять месяцев после совершенного им преступления, в мае 1965 г. Его вдова Магдалена пережила его на семь лет и умерла в декабре 1972 г.[666]

Было бы ошибкой полагать, что прежние тирады Агилеры были результатом необычного психического расстройства, которое в конце концов вылилось в трагическую развязку для этой семьи. Нет сомнений, что он мало чем отличался от остальных пропагандистов режима – людей вроде Росалеса, выбранного Молой, или Пемана, выбранного Кейпо де Льяно и Франко. Один из представителей националистов говорил Уэббу Миллеру, что необходимо «убивать всех, у кого в голове засела эта "красная идея"». Другой «любезный, привлекательный, умный молодой офицер» рассказывал ему, что лично казнил 71 человека[667]. Еще меньше оснований сомневаться в том, что взгляды Агилеры были близки взглядам Молы, Франко, Кейпо де Льяно и других предводителей мятежа. Вместо того чтобы просто сделать вывод, что Агилера был сумасшедшим, полезнее попытаться понять, в какой степени его – и их – психические особенности объяснялись сочетанием сурового католического воспитания, интернализации зверств, совершенных ими в Марокко, и аргументации, которую они находили в трудах Тускетса, Карлавильи и Пемана.

Эмилио Мола Видаль несет ответственность за убийство более 40 000 мирных жителей в тех провинциях, которые он контролировал во время гражданской войны в Испании. После своей гибели он удостоился огромного памятника и посмертно получил от Франко титул герцога. О нем написано несколько биографий, выдержанных в самых лестных тонах.

Мола родился 9 июля 1887 г. на Кубе, в городе Пласетасе в провинции Вилья-Клара, где в чине капитана Гражданской гвардии служил его строгий и неприступный отец Эмилио Мола Лопес. Его мать, Рамона Видаль Каро, была кубинкой каталонского происхождения. Отец воспитывал его в духе жесткой военной дисциплины. В 1894 г. семья переехала в Испанию и поселилась в Жироне, где Эмилио получил начальное и среднее образование. В августе 1904 г., едва ему исполнилось 17, он поступил кадетом в Пехотную академию Толедо (Academia de Infantería de Toledo). Там ему привили веру в то, что поражение от США в войне 1898 г. стало позором для армии и что это произошло из-за предательства политиков. Как и многие его сокурсники, он проникся глубокой враждебностью к гражданской жизни, в которой они видели рассадник порока и коррупции и в отличие от которой, как их учили, военные олицетворяли порядочность и честь. Он окончил академию первым на курсе, получив за свою прилежность прозвище «Пруссак»[668]. Позднее это внесло свой вклад в его непопулярность. Гильермо Кабанельяс писал о нем: «Он не был тем человеком, который всем нравился. Даже его прямые подчиненные не очень любили его, и не только потому, что он требовал жесткой дисциплины, но и из-за его холодно-отчужденного стиля обращения с людьми». Наряду с другими его недостатками, такую непопулярность объясняли и его склонностью к навязчивым придиркам[669].

По словам молодого адвоката-католика Хосе Марии де Ирибаррена, который служил его секретарем с июля по декабрь 1936 г., «он всегда был груб и краток в разговоре и обычно резок и суров в манерах». При этом во время гражданской войны он, говорят, проявлял изрядное добродушие. Мола был довольно некрасив, но мог и пошутить на эту тему с Ирибарреном. Он вспоминал, как один из профессоров военной академии спросил его, кем он нарядился на карнавал. Когда Мола ответил, что никем, профессор парировал: «А вам и не нужна никакая маска. Ваше лицо и так как маска»[670]. Эти противоречия были проницательно подмечены Ирибарреном: «Этот догматичный человек с суровым выражением лица, жестким взглядом и сухими губами в глубине души оставался сентиментальным существом, а порой и ребенком». Ирибаррен описывал его как «поразительную личность с железной волей, исключительно властным характером и проницательно-острым умом. Все, что на публике было резким, властным и непреклонным, наедине было открытым и добродушным». Мола рассказывал, как в свою бытность генеральным директором безопасности разыграл полковника Хосе Рикельме с помощью муляжа бомбы. Когда кто-то подарил ему телескоп, он в восторге хвастался им посетителям. В своем кабинете он забавлялся с оставленным кем-то пулеметом и катал по полу муляж гранаты. Ирибаррен видел в нем «гиганта с душой ребенка»[671].

Еще до того, как ему исполнилось 20 лет, Эмилио оказался на колониальной войне в Марокко в звании лейтенанта. Как и другие «африканисты», он освоил жестокий подход к военным действиям, где пленных никто не брал. Это была война, в которой единственной добродетелью была храбрость, и в 1909 г. он был награжден Военной медалью (Medalla Militar). В августе 1911-го он перешел на службу в туземные регулярные части, или регуларес, созданные двумя месяцами ранее по инициативе подполковника Дамасо Беренгера в ответ на серьезные поражения в 1909 и 1911 гг.; Мола рассчитывал, что там он быстрее получит повышение. Регуларес, составленные из набранных среди местного населения наемников, были известны своей жестокостью. Мола не возражал против их зверств, но был непреклонен в отношении выполнения отданных им приказов. Многие офицеры тех родов войск, которые требовали более глубокой подготовки, вроде артиллеристов и инженеров, считали, что система продвижения по службе за заслуги на поле боя поощряет безрассудную храбрость, а не профессионализм. Мола был горячим сторонником этой системы, в итоге начал презирать ее критиков, среди которых было много республиканцев, придя к выводу, что все они трусы[672].

Как офицер регуларес Мола начал пользоваться покровительством Беренгера. В 1912 г. он был ранен и повышен в звании до капитана за проявленную доблесть. В феврале 1914 г. за храбрость на фронте он получил чин майора. Какое-то время он провел на Пиренейском полуострове, в Барселоне, Сантандере и Мадриде, но вскоре вернулся в Марокко, где активно участвовал в боевых кампаниях. В 1921 г. он был повышен в звании до подполковника по выслуге лет. Он руководил регуларес Сеуты в операциях после битвы при Анвале, в ходе которых был еще раз ранен[673]. В январе 1922 г. он женился в Сеуте на двадцативосьмилетней Марии де ла Консоласьон Баскон-и-Франко родом из Севильи. С мая 1922 г. он служил в Логроньо, но в августе 1924-го вернулся в Африку, где годом позже участвовал в высадке в бухте Алусемас, в результате которой закончилась Рифская война. Он еще дважды получал повышения за проявленную доблесть: в феврале 1926-го он стал полковником, а в октябре 1927-го – бригадным генералом с одновременным награждением второй Медалью за военные заслуги. Его назначили военным комендантом портового города Лараш на северо-западе Марокко. В годы Республики правомерность его повышений за доблесть будет поставлена под вопрос[674].

Его мемуары о пережитом в Африке, «Дар-Акобба» (Dar Akobba), были написаны за несколько месяцев до начала войны в 1936 г. и полны описаний раздавленных черепов и вываливающихся кишок. Судя по этой книге, африканский опыт его совершенно изуродовал. Например, он с удовольствием писал о брошенных в русло реки телах членов вражеской харки (партизанского отряда); они устроили засаду на его подразделение регуларес и стали жертвой жестокой мести. Разлагающиеся трупы несли следы преднамеренного осквернения:

Помня, что ускорить продвижение по службе можно, в частности, преувеличением потерь противника, он сообщал своему коллеге-офицеру: «Я хочу, чтобы вы добрались до нас, потому что о том, сколько мавров гибнет в боях, часто рассказывают всякие небылицы; поэтому я и хочу, чтобы вы лично увидели все эти трупы». Он описывал, как «солдаты не могли сдержать радости при виде такого числа мертвых "харкеньос" [марокканских партизан]. Мало кто из них не разбил череп прикладом винтовки или не вырезал сердце с помощью мачете»[675]. Помимо описания рек крови, для мемуаров Молы характерна постоянная похвальба собственной доблестью в ходе относительно незначительной операции лета 1924 г. – обороны хорошо укрепленного наблюдательного пункта Дар-Акобба во время осады Шавена лидером Рифской республики Абд аль-Кримом незадолго до начавшейся в ноябре эвакуации города[676]. Его биограф, полковник Карлос Бланко Эскола, описывает Молу как «человека с печатью горечи и амбиций, переполненного лицемерием, жестокого, любящего жуткое и чрезмерно склонного к самовосхвалению»[677].

13 февраля 1930 г., вскоре после отставки генерала Примо де Риверы, Альфонсо XIII выбрал в качестве преемника диктатору генерала Дамасо Беренгера, который должен был возглавлять переходное правительство до восстановления конституционного порядка. За доблестную службу в составе регуларес под руководством Беренгера Мола был назначен генеральным директором безопасности. В то время он командовал важным атлантическим гарнизоном в Лараше и согласился на эту должность крайне неохотно, поскольку она означала перерыв в его военной карьере[678]. Он принял назначение из личной преданности Беренгеру, но это подорвало его прежнюю репутацию отчасти либерала. Поскольку студенческие демонстрации и забастовки рабочих случались все чаще, своей главной задачей он считал подавление подрывной политической деятельности. До самого краха монархии, который последовал через 14 месяцев, Мола занимался подавлением рабочих и студенческих волнений, действуя так же, как и в отношении восстаний в Марокко. Прославленный летчик Рамон Франко, брат Франсиско, считал, что Мола обращался с испанским населением так же, как с племенами Рифа[679].

С этой целью он создал отборный отряд по борьбе с беспорядками – хорошо подготовленный физически и до зубов вооруженный. Мола был трудолюбив и умел добиваться своего, так что вскоре был отлично информирован о всех действиях республиканской оппозиции благодаря Бригаде социальных расследований – группе агентов тайной полиции во главе с крайним реакционером Сантьяго Мартином Багенасом и его зловещим заместителем Луисом Феноллом Мальвазией. С их помощью Мола выстроил сложную систему шпионажа за республиканцами, особенно в армии и университетах. Полицейские под прикрытием успешно внедрялись в левые группы, а затем действовали как агенты-провокаторы под руководством Фенолла. Примерно та же сеть все еще действовала в 1936 г., когда Мола использовал ее в своей подпольной деятельности при подготовке военного мятежа[680].

Долговязый очкарик Мола, возможно, и производил впечатление ученого монаха, но, как и другие африканисты, ненавидел левых за их противодействие колониальной авантюре в Марокко. Он был ярым сторонником идеи иудео-масонско-большевистского заговора[681]. Социалист Хуан Симеон Видарте входил в делегацию литературно-художественного общества Ateneo de Madrid, которое обратилось к нему как к генеральному директору безопасности с просьбой освободить несколько своих юных членов, арестованных за участие в демонстрации. Мола отказал в этой просьбе на том основании, что эти молодые люди были не политическими заключенными, а политиками, виновными в обычных преступлениях, и что все члены Ateneo de Madrid являлись масонами и, следовательно, находились под еврейским влиянием. Рассказывая об этой сцене годы спустя, Видарте вспоминал: «Он был высоким, неуклюжим, с авторитарными манерами, резким и жестким»[682]. Более того, та ярость, с которой он критиковал Рамона Франко, испортила ему отношения с его братом, генералом Франко. 4 ноября 1930 г. Рамон сбежал из военной тюрьмы, куда он был заключен за прореспубликанские заявления. В своих мемуарах Мола писал, что таким образом он повел себя «как обычный преступник». 15 декабря Рамон в ходе неудавшегося революционного переворота угнал самолет и направился бомбить королевский дворец Паласио-де-Ориенте. Он не стал этого делать, увидев играющих в саду детей. В брошюре, очевидно исходившей из канцелярии Молы, он был назван «ублюдком, который, по-видимому, опьянев от вашей крови, угнал военный самолет и бомбил Мадрид листовками, призывающими к мятежу и провозглашению Республики». Далее там содержался призыв преследовать Рамона и его товарищей-заговорщиков, как бешеных собак. Разъяренный генерал Франко приехал из Сарагосы, где он был главой Генеральной военной академии, чтобы выразить свой протест, но Мола заявил, что не имеет к этому никакого отношения[683].

Мола переоценивал угрозу крошечной испанской Коммунистической партии, в которой он видел инструмент зловещих еврейско-масонских козней. Это говорит о том, что он верил бредовым отчетам своих агентов, в частности Мартина Багенаса и скользкого параноика Хулиана Маурисио Карлавильи дель Баррио. Сам Мола, как и Франко, и другие генералы, также прилежно изучал бюллетени и другие публикации Международной лиги борьбы против III Интернационала, подписку на которые он получил в подарок от генерала Примо де Риверы. В апреле 1930 г., захваченные идеей о необходимости сокрушить предполагаемую коммунистическую угрозу, они с подполковником Хосе Унгрией Хименесом, который в конце июня 1927 г. был назначен секретарем Испанского антибольшевистского центра, местного отделения Международной лиги, создали Центральный совет по борьбе с коммунизмом (Junta Central contra el Comunismo) с участием представителей военного министерства, Министерства флота и Министерства юстиции. Унгриа отвечал за распространение антикоммунистической пропаганды, получаемой от Международной лиги, а наблюдение за коммунистами было поручено недавно созданному Молой в рамках бюро Отделу расследований коммунистической деятельности (Sección de Investigación Comunista). Унгриа передавал информацию от сети агентов Молы в Женеву, где сотрудники Международной лиги включали ее в номера «Бюллетеня», которые направлялись Франко и другим высшим офицерам[684]. На отношение Молы к евреям, коммунистам и масонам влияли и сведения, которые он получал от базировавшегося в Париже Русского общевоинского союза (РОВС). Даже лишившись своей должности, Мола поддерживал тесный контакт с руководителем РОВС генерал-лейтенантом Евгением Карловичем Миллером[685]. Во время ужина со своими сотрудниками 14 августа 1936 г. он заявил: «Евреи ненавидят идею государственности. Они – средоточье вековой злобы, дурных намерений и древних расовых обид»[686].

Как ни странно это звучит с учетом их более позднего сотрудничества во время гражданской войны, одним из участников антимонархических заговоров, за которыми следил в это время Мола, был Гонсало Кейпо де Льяно. Кейпо был главой военно-революционного комитета, который разрабатывал подробные планы захвата ключевых центров связи и военных казарм. Этих республиканцев-заговорщиков, пытавшихся наладить связи с анархистским движением и закупить оружие, преследовали агенты Молы[687], который арестовал нескольких офицеров, включая Рамона Франко[688]. Основной республиканский заговор был сорван из-за преждевременного восстания гарнизона крошечного городка Хака в Пиренеях на севере провинции Уэска. 12 декабря 1930 г. капитаны Фермин Галан, Анхель Гарсия Эрнандес и Сальвадор Седилес безрассудно начали действовать за три дня до согласованной даты общенационального выступления, и их мятеж был подавлен[689]. 13 декабря Галан и Гарсия Эрнандес, как два главаря, были приговорены военным судом к смертной казни[690]. События в Хаке стали катастрофическим провалом для заговорщиков и подтолкнули многих офицеров к отказу от сотрудничества с ними. Тем не менее 15 декабря запланированное общенациональное выступление все же началось. Мятежные летчики захватили авиабазу в Куатро-Вьентос, но оказались в полной изоляции, поскольку ожидавшаяся всеобщая забастовка не состоялась[691].

Казнь Галана и Гарсии Эрнандеса, а также студенческие беспорядки 25 марта 1931 г. запятнали репутацию Молы. Студенческие демонстрации в поддержку амнистии политзаключенных в здании медицинского факультета мадридского университета Сан-Карлос на улице Аточа были жестоко разогнаны Гражданской гвардией. Один студент и один гражданский гвардеец были убиты, а еще 16 человек серьезно ранены. Молу обвинили в неоправданном применении силы. Усвоенные им в Африке инстинкты видны в том, как он оправдывался после этого эпизода: «Сан-Карлос был превращен в касба [араб. «крепость»] восстания»[692].

Три недели спустя, 14 апреля, была провозглашена Вторая Республика. Ликующие толпы на улицах требовали казни Молы. Толпа подошла к его дому, но активисты «Социалистической молодежи Испании» (Federación de Juventudes Socialistas) не позволили его поджечь[693]. Мола был убежден, что его арестуют за преследование республиканской оппозиции, и неделю скрывался в Толедо, в поместье знакомого аристократа[694]. Несмотря на гонения со стороны республиканцев, он не стремился к восстановлению монархии, так как бегство короля вызвало у него глубокое отвращение. Более того, по мнению Серрано Суньера, он как генеральный директор безопасности «видел такие вещи, как слабость, дезертирство и трусость, и, возможно, именно поэтому в нем больше не осталось монархического пыла»[695].

21 апреля он сдался военному министру Мануэлю Асанье. Несмотря на то что Мола присягнул на верность Республике, он был арестован и заключен под стражу; позднее он писал о «сырой и вонючей камере» в военной тюрьме. 22 апреля он давал показания в суде о событиях 25 марта. Как принято думать, он утверждал, что приказ использовать Гражданскую гвардию был отдан министром внутренних дел маркизом де Ойосом[696]. Он стал объектом мести одного из тех, кто пострадал в тот период, пока он занимал пост генерального директора безопасности; этим человеком был Анхель Галарса Гаго из ультраякобинской Республиканской радикально-социалистической партии. 15 апреля Галарса стал генеральным прокурором (Fiscal General del Estado), и ему было что припомнить Моле[697]. За участие в прореспубликанском заговоре в декабре 1930 г. Галарса был заключен в тюрьму; его особенно возмущало то, что он получил срок больший, чем его сообщники. В пылу борьбы с монархией звучали призывы наказать бенефициаров старого режима, и в результате в июле 1930 г. в мадридском клубе Ateneo была создана неофициальная «комиссия по ответственности»; ее создатели рассчитывали привлечь к суду Альфонсо XIII и пособников диктатуры. В состав комиссии входили шесть будущих членов временного правительства Республики: Асанья, Фернандо де лос Риос, Прието, Марселино Доминго, Маура и Алькала Самора; придя к власти, они реализовали ее постановления. Идея привлечения к ответственности пользовалась популярностью, но одновременно этот опасный прецедент расколол республиканскую коалицию и создал для нее много врагов, среди которых особенно выделялся Мола[698].

Галарса распорядился отдать Молу под суд за «преступную халатность» при подавлении демонстрации в Сан-Карлосе. Моле было предъявлено обвинение и вынесен приговор, но 28 апреля его адвокаты подали протест, ссылаясь на то, что он не может нести ответственность за подавление студенческой демонстрации на медицинском факультете. 1 мая в ходе суда над Молой был допрошен маркиз де Ойос. Он утверждал, что не давал никаких конкретных распоряжений, кроме приказа о прекращении беспорядков. 3 июля Верховный трибунал (Tribunal Supremo) отменил постановление о заключении Молы под стражу, и он был освобожден[699]. На воле он провел всего один день, так как Галарса, ставший 13 мая новым генеральным директором безопасности, приказал повторно его арестовать. До суда, который так и не состоялся, Мола по-прежнему значился в списке бригадных генералов под номером 31, однако не имел никакой должности. Можно представить, насколько он был разъярен[700]. Генерал Беренгер уже был арестован за различные правонарушения, прежде всего в связи с его действиями в качестве военного министра во время краткого процесса над Галаном и Гарсией Эрнандесом. Из-за этих арестов правые все больше убеждались, что Республика им просто мстит[701]. В глазах африканистов Мола был героем марокканской кампании, который как генеральный директор безопасности всего лишь выполнял свою работу, борясь с подрывной деятельностью. Позже Мола выразил свою ненависть к Ateneo в речи в Вальядолиде в октябре 1936 г.: «Мы просто смахнули все воздушные замки, выстроенные глупыми интеллектуалами из этой лавки старьевщика»[702].

Летом 1931 г. Леррус и другие министры выразили протест в связи с содержанием Молы под стражей; Прието назвал это «чудовищным», с учетом того что жена Молы ждала четвертого ребенка. 5 августа Асанья заменил ему тюремное заключение на домашний арест[703]. Неудивительно, что теперь, когда Мола видел на руководящих должностях тех, кого он еще недавно преследовал, он испытывал самые недобрые чувства к Республике и лично к Асанье, не говоря уже о его обиде на Альфонсо XIII, которого он считал трусливым дезертиром. Эта ненависть еще больше усилилась после того, как в результате военной реформы Асаньи были пересмотрены решения о присвоении ему званий полковника и бригадного генерала. Оба повышения были сочтены недостаточно обоснованными. Хотя он и сохранил чин бригадного генерала, но опустился в списках на присвоение следующего звания до той позиции, на которой он был бы, если бы его повышали за выслугу лет. При этом 10 августа 1932 г. он был переведен во Второй резерв, что фактически означало принудительную отставку. Если в начале 1932 г. он был номером 10 в списке бригадных генералов, то теперь самым унизительным образом скатился до номера 240 в списке Второго резерва. То, что это произошло в день неудавшегося мятежа генерала Санхурхо, в котором он не участвовал, кажется, было простым совпадением[704]. Формально решение было принято на основании указа от 9 марта 1932 г., в соответствии с которым любой генерал, который более шести месяцев не имел должности, подлежал переводу во Второй резерв. Должно быть, Мола испытал много неприятных эмоций, пока несколько месяцев безуспешно ожидал назначения. Предполагается, что эта жесткая мера Асаньи была ответом на постановление Верховного трибунала, освободившее Молу от ответственности за события марта 1931 г.[705] Несомненно, это решение, которое, как казалось, было продиктовано исключительно мстительностью, не могло не заставить Молу, получавшего параноидальные отчеты Карлавильи и досье РОВС, еще больше уверовать в то, что установление Республики было делом рук евреев и масонов.

Выйдя в отставку, Мола занялся своим хобби – изготовлением деревянных игрушек, особенно моделей кораблей и фигурок солдат, в чем неплохо поднаторел. Кроме того, под псевдонимом У. Хупер он выпустил руководство по игре в шахматы. Не будучи сам шахматистом, он написал его за три недели на основе других учебников. Его книга имела огромный успех в Южной Америке и принесла ему много денег[706]. Его агиографы намекали, что он был вынужден заниматься всем этим из-за бедности. На самом же деле с 22 апреля 1931 г. до 10 августа 1932 г., пока он не занимал никакой должности, он получал 80% своего генеральского жалования. После 11 августа 1932 г., когда он был переведен во Второй резерв, эта сумма была сокращена до 75%[707]. Кроме того, он, видимо, лишился некоторых дополнительных выплат, связанных с нахождением на действительной службе. Впрочем, в этот период он написал еще три тома весьма успешных мемуаров: «Что я узнал» (Lo que yo supe), «Буря, затишье, интриги и кризис» (Tempestad, calma, intriga y crisis) и «Крах монархии» (El derrumbamiento de la monarquía). В конце 1931 г. в первом из них он писал, что присланная из Франции брошюра заставила его очнуться и осознать угрозу масонства: «Когда, исполняя свои обязанности, я расследовал вмешательство масонских лож в политическую жизнь Испании, я понял, какая огромная сила имелась в их распоряжении, не внутри самих лож, а благодаря могущественным фигурам, которые манипулировали ими из-за рубежа, – евреям». Правый журнал Acción Española отметил выход этой книги восторженной девятистраничной рецензией Эухенио Вегаса Латапие, одного из его основателей и ярого сторонника насильственного свержения Республики[708].

К тому времени, когда Мола приступил к написанию второго тома, «Буря, затишье, интриги и кризис», он стал еще откровеннее в своих нападках на масонов и евреев. Он давал понять, что, помимо отчетов генерала Миллера, на его позицию повлияли антимасонские работы отца Тускетса и «Протоколы сионских мудрецов». Например, Мола писал, что нестабильность, которая привела к созданию Республики, была вызвана «ненавистью расы, реализуемой через ловко управляемую организацию. Я имею в виду конкретно евреев и масонство. Это основная проблема, все остальное второстепенно». Он объяснял предполагаемую ненависть евреев к Испании тремя мотивами: «Это зависть, вызываемая у них любым народом, имеющим свое отечество; наша религия, к которой они испытывают неутолимое отвращение, потому что из-за нее они рассеяны по всему миру; и память об их изгнании». Затем он странным образом увязывал эти «мотивы» с масонством: «Таковы три вершины масонского треугольника испанских лож»[709]. Миллер продолжал посылать Моле свои отчеты и после начала гражданской войны[710], а Мола, кажется, считал «Протоколы» полностью достоверным документом[711].

В декабре 1933 г. Мола дописал свою книгу «Прошлое, Асанья и будущее» (El pasado, Azaña y el porvenir). Она была выдержана в духе жесткой полемики и демонстрировала ту враждебность к Республике в целом и к Асанье в частности, которая была присуща многим военным. Асанья, по словам Молы, был «ярым противником военных», «холодным, сектантом» и «тщеславным человеком, который нес с собой больше ненависти, чем добрых намерений». Мола писал: «С той минуты, как он занял пост министра обороны, он посвятил себя разрушению, нет, уничтожению армии»[712]. Мола был потрясен тем, что он считал непатриотичным антимилитаризмом левых, и объяснял это различными причинами, главным образом такой:

Угрюмый и застенчивый Мола ранее не отличался особой популярностью. С выходом этого бестселлера он стал предметом восхищения для самых реакционных африканистов[714].

В апреле 1934 г. амнистия, объявленная правительством Алехандро Лерруса, позволила Моле вернуться на действительную службу в армию. Во второй половине года он трижды писал своему другу и наставнику генералу Санхурхо, выражая обеспокоенность тем, что правительство радикалов утрачивает способность обеспечивать порядок в обществе. Он не участвовал в репрессиях после октябрьских событий в Астурии и Каталонии. Тем не менее, опасаясь, что побежденные левые могут снова подняться, он еще раз написал Санхурхо о своих опасениях в связи с действиями левых партий и каталонских сепаратистов[715]. В мае 1935 г. новый военный министр Хиль-Роблес отменил нововведения Асаньи. Чтобы правительство могло эффективнее подавлять недовольство, он назначил Франко начальником генерального штаба и передал ему все рычаги управления министерством, так как сознавал, что плохо разбирается в военных делах. Франко провел чистку старших офицеров армии от лояльных республиканцев и повысил в должности известных противников прежнего режима. Летом 1935 г. он назначил Молу военным комендантом Мелильи, а в конце года поставил его во главе всех испанских войск в Марокко. Использование Африканской армии в репрессиях в Астурии сделало ее еще более враждебной к левым. Пользуясь этим заделом, Мола в течение шести месяцев готовил Африканскую армию к той роли, которая отводилась ей в европейской части Испании на случай восстания. В течение этого периода они с Франко расставили на ключевые должности многих полковников, которые в июле 1936 г. сыграют важнейшую роль в мятеже[716]. На Пиренейском полуострове Франко также делал многое для подготовки последующих действий военных. Были выстроены укрепления, позволявшие контролировать Мадрид; проводились учения, в ходе которых отрабатывались операции против представителей рабочего класса. К восторгу Санхурхо, Франко тайно перевез Молу в Мадрид и устроил его в уединенном кабинете в военном министерстве, где тот готовил оперативные планы использования колониальной армии для подавления выступлений левых[717].

Победа Народного фронта на выборах 16 февраля 1936 г. непосредственно затронула Молу пять дней спустя, когда новый военный министр генерал Карлос Маскелет представил кабинету министров кандидатов на несколько позиций. В частности, Франко назначался командующим гарнизона Канарских островов, Годед – командующим гарнизона Балеарских островов, а Мола – военным губернатором Памплоны. Назначение Молы в Памплону было самым недальновидным из этих решений. Столица Наварры была центром движения карлистов и его ополчения, «Рекете». В результате Мола оказался там, откуда очень удобно было строить планы восстания по всей европейской части Испании.

Мола счел свой перевод не только мерой предосторожности со стороны правительства, но и личным оскорблением от ненавистного Мануэля Асаньи, который стал премьер-министром. Он был особенно разъярен тем, что, когда он покидал Сеуту, его осыпала ругательствами толпа прореспубликански настроенных зевак, которые пришли порадоваться его отъезду[718]. Вдобавок большинство ветеранов-африканистов опасались как того, что после победы Народного фронта их могут начать преследовать за совершенные в Астурии зверства, так и того, что власти могут вернуться к реализации решений Асаньи о пересмотре порядка повышения в должности. В этом отношении никто не мог чувствовать себя более уязвимым, чем Мола, с учетом яростных оскорблений в адрес Асаньи в опубликованной им книге. Перед тем как покинуть Африку 4 марта, Мола передал руководство заговором в Марокко подполковнику Хуану Ягуэ – командиру Иностранного легиона в Сеуте[719]. Еще 3 марта он написал Санхурхо письмо, в котором выражал безоговорочную преданность и заявлял, что не будет участвовать ни в каких попытках переворота без его приказа[720]. По пути в Памплону он провел восемь дней в Мадриде, где 8 марта участвовал в важной встрече генералов, а также связался с полковником Валентином Галарсой Моранте, главой организации правых заговорщиков Испанского военного союза, и ключевыми гражданскими деятелями, такими как Кальво Сотело, Хуан де ла Сьерва и Антонио Гойкоэчеа. Он также возобновил связи со своими прежними подчиненными в полиции, особенно с Мартином Багенасом, которому предстояло сыграть огромную роль в подготовке переворота[721].

Несмотря на то что на решающей встрече 8 марта в Мадриде генералы Мола, Франко, Оргас, Вильегас, Фанхуль и Варела говорили о необходимости «спасти Испанию», их негодование было вызвано потерей руководящих позиций и ненавистью к прогрессивной Республике. Те, кто присутствовал на встрече, обязались начать действовать, если Народный фронт распустит Гражданскую гвардию или сократит размер офицерского корпуса, если произойдет революция или если Ларго Кабальеро получит возможность сформировать правительство. Варела, утверждавший, что говорит от имени Санхурхо, заявил, что для успеха всего дела достаточно будет решительных шагов в одном только Мадриде. Более пессимистично настроенный Мола, в отличие от него, был обеспокоен тем, что подготовка к перевороту в европейской части страны продвигалась хуже, чем в Африке. Более того, он отстаивал необходимость скоординированного гражданско-военного выступления в провинциях[722].

Несмотря на сомнения Молы, остальные согласились, что Варела, при содействии Оргаса, должен быть готовым начать переворот 20 апреля. Однако их план стал известен органам безопасности. Варела был отстранен от действительной службы и помещен под домашний арест в Кадисе. По приказу Санхурхо все материалы по подготовке мятежа Варелы и Оргаса – карты, имена и пояснения к ним – были переданы Моле. Учитывая его работу с гарнизонами в Африке, разведывательную сеть, которую он контролировал через Мартина Багенаса, и его прусскую эффективность, он явно был тем человеком, который мог организовать выступление. В конце мая Санхурхо официально назвал Молу лидером мятежников. Он мог рассчитывать на бесценную помощь Галарсы, известного среди товарищей под прозвищем «Техник»[723].

Когда Мола прибыл в Памплону, он поделился с исполняющим обязанности военного губернатора полковником Хосе Солчагой своими опасениями, что в армии слишком много сомневающихся. Среди них он назвал и «Франкито». Говорят, когда они встретились за пару дней до отъезда по местам службы, Франко сказал ему: «Ты выступай первым, а я выступлю после тебя»[724]. Сам Мола был крайне осторожен. Галарса знал, что за ним следит полиция, и предупредил Молу, что в Испанском военном союзе есть правительственные агенты[725].

Сомнения Молы в успешности их дела развеял финансист Хуан Марч. Он оказывал Моле и другим щедрую моральную и финансовую поддержку[726]. Марч глубоко ненавидел Республику и пришел в восторг, когда ему рассказали о встрече генералов-заговорщиков 8 марта; однако его встревожили сообщения об их опасениях, особенно в случае Молы, который, как утверждалось, произнес: «Ради Отечества я готов рискнуть жизнью, но не хлебом с маслом». Марш передал ему следующее: «Вы не должны беспокоиться о своей семье. Если с вами что-нибудь случится, Хуан Марч позаботится о ней. Более того, он гарантирует вам один миллион песет авансом». Это позволило Моле устроить жену и четырех детей в Биаррице[727]. Даже помимо этих личных обстоятельств, Мола теперь не сомневался в содействии Хуана Марча, а также в том, что Кальво Сотело и Гойкоэчеа, как и еще несколько наваррских и баскских финансистов и промышленников, выделят на нужды мятежа значительные суммы[728].

Республиканское правительство надеялось, что перевод из Марокко в небольшой гарнизон в Памплоне нейтрализует Молу. Предполагалось, что он почти не будет контактировать с крайне реакционными местными карлистами. В конце концов, он часто рассказывал коллегам-офицерам, что карлисты убили его деда как либерала[729]. Между тем Мола по-прежнему держал в руках основные нити заговора, сохраняя уверенность в самых влиятельных офицерах в Марокко, а также в своей полицейской сети. Он прибыл в Памплону 14 марта, а уже через три дня местные офицеры познакомили его с Бернардо Феликсом Маисом, тридцатишестилетним местным строительным подрядчиком, который стал его первым контактом среди карлистов. Они нашли общий язык сразу, как только выяснили, что с одинаковым энтузиазмом относятся к «Протоколам сионских мудрецов» и работам Хуана Тускетса. Маис пришел в восторг, когда Мола, который все еще получал из Парижа параноидальные антикоммунистические отчеты РОВС, сказал ему: «Мы противостоим врагу, который не является испанцем». Маис, чьи мемуары содержат обширные выдержки из «Протоколов», считал неизбежной войну не на жизнь, а на смерть между христианами и марионетками евреев, «великим зверем – сплоченными ордами, выходящими из болота зла». Текущую политическую ситуацию Маис оценивал еще радикальнее: «По всей Испании действуют отряды зараженных бешенством существ, которые ищут, как бы вонзить свои грязные зубы в христианскую плоть»[730]. Другим важным местным соратником Молы стал Раймундо Гарсия-и-Гарсия, известный как Гарсиласо, редактор газеты Diario de Navarra и депутат кортесов. Как и Маис, он разделял крайне правые взгляды Тускетса. Они с Молой уже встречались в Марокко. В Африке же он подружился и с Санхурхо. В 1936 г. он как депутат кортесов смог помочь наладить контакт между Санхурхо и Молой, действуя как посредник между ними[731].

Выступление военных 17–18 июля 1936 г. было подготовлено тщательней всех предыдущих попыток переворота. Уроки неудачного мятежа Санхурхо 10 августа 1932 г. были отлично усвоены. Мола стремился к скоординированному захвату контроля над гарнизонами во всех 50 провинциях Испании и быстрому уничтожению организованного рабочего движения. В течение нескольких месяцев он издал ряд секретных инструкций, где был описан план террора, который должны были развязать мятежники. Пять из этих инструкций обозначались порядковыми номерами; кроме них существовали дополнительные инструкции специально для вооруженных сил и для Марокко. Первая инструкция, составленная в конце апреля 1936 г., определяла «цели, методы и последовательность действий». Из нее не следовало, что мятеж был вызван религиозными соображениями или стал реакцией военных на беспорядки. Основанием для выступления была названа победа левых на выборах и возникшая вследствие этого угроза принятия реформаторских законов. Залогом победы над численно превосходящим противником мог стать только безжалостный политический террор:

Мола рассматривал террор в первую очередь как средство подавления любого возможного сопротивления на пути к власти, но также и как способ «очистить» Испанию от пагубных левых элементов. Однако террор в итоге систематически использовался и в тех из контролировавшихся им районов, где не было серьезной опасности слева. Одним из его первых распоряжений стал приказ о казни его собственного шофера, потому что он подозревал его в симпатиях к Народному фронту[733]. Ненависть к Республике, которая лежала в основе всех этих инструкций, была ярко продемонстрирована им в радиообращении от 27 февраля 1937 г. Республика представлялась ему инструментом, с помощью которого «международное еврейство и сектантское масонство» стремились уничтожить Испанию: «Вторая Республика родилась, и, поскольку она была зачата во грехе предательства, она родилась чахлой, уродливой, ублюдочной; это был скорее выкидыш, чем рождение, и, как выкидыш, она была обречена на гибель и погибла»[734].

Во второй секретной инструкции, датированной 25 мая, излагалась невиданная ранее стратегия. Во всех прежних попытках переворота центральное место отводилось Мадриду, откуда колонны должны были двинуться на завоевание остальных частей Испании. Мола осознавал, насколько трудно будет поставить под контроль столицу; его план состоял в том, чтобы атаковать Мадрид колоннами из городов вроде Бургоса, Вальядолида, Сарагосы и Валенсии, где, как он был уверен, мятежников будет ждать успех. В южных городах, которые вызывали у него сомнения, он планировал задействовать Африканскую армию. Инструкции Молы марокканским частям были чрезвычайно жестокими. 24 июня он отправил одно из своих самых откровенных и определяющих сообщений Ягуэ, которого он оставил там ответственным за заговор, а теперь называл «главой всех сил в Марокко… до прибытия обладающего должным престижем генерала». В этом сообщении говорилось, что, полностью доверяя Ягуэ, он уполномочил его осуществить переворот так, как тот сочтет нужным, хотя и приказал ему действовать «с максимальной жестокостью, поскольку любое колебание может привести только к неудаче»[735]. Ягуэ с энтузиазмом отвечал: «Я настроен оптимистично… Молодежь уже на улицах, они убивают и умирают за свои идеалы. Лучшие, самые сильные, самые храбрые победят и будут править железной рукой, потому что они достигли всего храбростью и кровью»[736]. Через шесть дней после первого сообщения с инструкциями Ягуэ получил еще 25 более конкретных указаний, в соответствии с которыми он должен был действовать не только в Марокко, но позже и в европейской части Испании. Среди них были приказы задействовать марокканских наемников и Иностранный легион, использовать Фалангу для обеспечения общественного порядка (что означало свободу действий при проведении репрессий) и «устранять левые элементы, коммунистов, анархистов, профсоюзных деятелей, масонов и т. д.»[737].

В середине мая неутомимый Ягуэ отправил в Памплону эмиссара, подполковника Сеги, чтобы сообщить Моле, что марокканские гарнизоны готовы к мятежу[738]. 25 мая Мола составил свой второй набор секретных инструкций – стратегический план региональных выступлений, за которыми должны были последовать согласованные атаки на Мадрид колоннами, двигающимися из провинций[739]. Тем не менее, судя по его длинному письму Санхурхо от 4 июня, Мола был настроен крайне пессимистично из-за очевидного отсутствия поддержки переворота со стороны гражданского населения. Он писал, что нужно спровоцировать как можно больше насилия, чтобы втянуть левых в процесс эскалации террора и репрессий, посеяв тем самым панику справа[740]. 1 июля он жаловался, что «несмотря на все усилия, приложенные для того, чтобы спровоцировать две противоборствующие стороны на насильственные действия, которые мы могли бы использовать в качестве предлога, они до сих пор – даже с учетом содействия некоторых политических элементов – не принесли достаточных результатов, потому что все еще хватает идиотов, которые верят в сосуществование с представителями масс, контролирующими Народный фронт»[741].

Решающим моментом стало достижение 1 июня договоренности о сотрудничестве с генералом Гонсало Кейпо де Льяно. В качестве генерального директора пограничных сил Кейпо имел право на передвижение по всей Испании[742]. Мола не слишком симпатизировал идеологии карлизма, но отлично понимал, что нуждается в этой, как он говорил, «важной и незаменимой национальной силе». Зная, что в тех полках, которые находились в его распоряжении, было много призывников из Астурии, которые с большой вероятностью могли оказаться социалистами, он хотел укрепить их ряды полутора – двумя тысячами фанатиков-карлистов[743].

Однако его беспокоило то, что помощь карлистов предлагалась на неприемлемых условиях, которые «сделали бы нас в момент победы пленниками этого политического сектора». Он был в ярости из-за неуступчивости лидера карлистов Мануэля Фаля Конде. Мола не хотел отказываться от своего видения будущего, хотя бы потому, что ради поддержки со стороны генерала Мигеля Кабанельяса, командующего гарнизоном Сарагосы, он уже был вынужден взять на себя обязательство сохранить флаг Республики и ее гимн, «Гимн Риего», а также назначить выборы, которые определят будущее Испании. Мола отчаянно нуждался в 12 000 винтовок и 1 млн патронов и потому был вынужден обратиться к Кабанельясу, который был депутатом от Хаэна в кортесах и одним из тех масонов, которых Мола считал врагами Испании[744]. В своей секретной инструкции от 5 июня он заявил, что после победы мятежников будет учреждена военная директория, которая не станет менять республиканский строй[745].

Успеху заговора способствовало благодушие правительства, не реагировавшего на неоднократные предупреждения. Генеральный директор безопасности Хосе Алонсо Мальоль вел неустанную борьбу с фалангистским терроризмом и пристально следил за деятельностью враждебно настроенных офицеров. В мае он передал Асанье и Касаресу Кироге список из более чем 500 заговорщиков, которых, по его мнению, следовало немедленно арестовать. Асанья и Касарес бездействовали, так как опасались возможной ответной реакции. Мальоль прямо указывал на Молу, но ничего не было сделано. Вскоре после своего назначения премьер-министром Касарес проигнорировал информацию от наваррского коммуниста Хесуса Монсона о том, что карлисты накапливают запасы оружия[746]. Беспечность Касареса побудила Молу, который и так был склонен к риску и, казалось, наслаждался опасностью, действовать еще более откровенно[747]. В известной мере его защищал его бывший подчиненный Сантьяго Мартин Багенас, который руководил шпионской сетью заговорщиков. Хотя Мартин Багенас находился в принудительном отпуске, он поддерживал связь со своими коллегами в Генеральном управлении безопасности и поставлял Моле панические, чтобы не сказать вымышленные, отчеты о деятельности, якобы ведущейся советскими агентами в Испании. Куда важнее было то, что он мог предупреждать Молу о любых инспекциях, планировавшихся в Памплоне, и это позволяло тому заблаговременно скрывать все компрометирующие улики[748]. Алонсо Мальоль имел серьезные основания подозревать, что в Памплоне готовится заговор; поздно вечером 3 июня он прибыл в город с 60 полицейскими и несколькими подразделениями Охранно-штурмового корпуса (Cuerpo de Seguridad y Asalto) из соседних провинций. Формально целью миссии был захват вооружения, поступавшего через границу контрабандой, но на самом деле задача заключалась в том, чтобы ликвидировать заговор. Мола был заранее предупрежден Мартином Багенасом, и люди Алонсо Мальоля не нашли ничего компрометирующего[749]. 15 июня в монастыре Ираче, неподалеку от города Эстелья в Наварре, Мола провел тайную встречу с командующими гарнизонами Памплоны, Логроньо, Витории и Сан-Себастьяна. Узнав об этом, мэр Эстельи проинформировал гражданского губернатора Наварры, который отправил к монастырю отряды Гражданской гвардии. Когда губернатор обратился к Касаресу Кироге за дальнейшими указаниями, премьер-министр с возмущением приказал отвести гвардейцев, заявив, что Мола – лояльный республиканец, которого власти обязаны уважать[750].

В конце июня Мола распределил обязанности между заговорщиками. Предполагалось, что Франко будет командовать восстанием в Марокко, Кабанельяс – в Сарагосе, сам Мола – в Наварре и Бургосе, Саликет – в Вальядолиде, Вильегас – в Мадриде, Гонсалес Карраско – в Барселоне, Годед – в Валенсии. Годед настоял на обмене городами с Гонсалесом Карраско[751]. Мола и другие заговорщики не хотели начинать без Франко, несмотря на его колебания. Как командующий Легионом, глава Военной академии и начальник генерального штаба, Франко пользовался особым авторитетом в офицерском корпусе. У переворота было мало шансов на успех без марокканской армии, которая была безоговорочно предана Франко. Франко колебался, тогда как Мола все больше приходил в ярость. 8 июля один из главных заговорщиков, генерал Альфредо Кинделан, сумел коротко переговорить с Франко по телефону и, к своему ужасу, узнал, что тот все еще не готов присоединиться. Мола был проинформирован об этом два дня спустя[752]. 12 июля, в день, когда самолет, который должен был доставить его с Канарских островов в Марокко, достиг Касабланки, Франко отправил Кинделану в Мадрид закодированное сообщение для передачи Моле. В нем говорилось: «Geografía poco extensa» («География не очень обширна»), и это означало, что он отказывается присоединиться к мятежу на том основании, что, по его мнению, обстоятельства пока недостаточно благоприятны. Кинделан получил эту шифровку 13 июля. На следующий день он переправил ее Моле в Памплону через светскую красавицу Елену Медину Лафуэнте Гарви, которая, как и Консуэло Олагуэ с Луизой Белоки, была связной заговорщиков. Медина зашила ее в пояс своего платья. Прочитав сообщение, Мола впал в неистовство и в гневе швырнул его на землю, но, остыв, приказал разыскать пилота Хуана Антонио Ансальдо и отправить с ним в Марокко Санхурхо, чтобы тот выполнил то, чего ожидали от Франко. Мола сообщил заговорщикам в Мадриде, что на Франко рассчитывать не следует. Однако два дня спустя пришло еще одно сообщение, что Франко снова в деле[753].

16 июля непосредственный начальник Молы, генерал Доминго Батет, глава военного округа Бургос, имел с ним непростой разговор в монастыре Ираче. Мола дал Батету честное слово, что не будет ввязываться ни в какие авантюры и не станет принимать участие в подрывной деятельности. Когда он все же поднял мятеж и Батет позвонил, чтобы усовестить его, Мола заявил, что предприятие по спасению Отечества – это не авантюра и не подрывная деятельность. Позже он прокомментировал это так: «Тогда я солгал Батету, сознавая, что мое слово и моя честь значат меньше, чем интересы Испании»[754].

Неуверенность в гражданской поддержке восстания и готовности Франко принять в нем участие настолько удручали Молу, что он подумывал отказаться от всего проекта[755]. И эти сомнения, и его жестокость нашли отражение в пятой секретной инструкции от 20 июня, которая включала следующую угрозу: «Робких и колеблющихся необходимо предупредить, что те, кто не с нами, – те против нас и будут считаться врагами. К тем товарищам, которые не являются товарищами, победоносное движение будет беспощадным»[756]. С его стороны было безответственно продолжать подготовку, зная, что, если мятеж не сможет добиться немедленного успеха, последует долгая и кровавая гражданская война. 15 июля во время ежегодной фиесты Сан-Фермин Мола пребывал в полном отчаянии из-за новостей, которые привез в Памплону его младший брат Рамон. Тридцатидевятилетний пехотный капитан Рамон Мола служил в Барселоне и был связным Эмилио с тамошними заговорщиками. Службы безопасности Женералитата раскрыли планы мятежников в Каталонии, и настроенный крайне пессимистично Рамон умолял брата воздержаться от дальнейших действий. Эмилио ответил, что уже слишком поздно, и приказал Рамону вернуться в Барселону. Это был фактически смертный приговор. Когда переворот, как и предсказывал Рамон, провалился, тот застрелился. После этого Мола ожесточился еще больше. При этом его нисколько не тронуло то, что президент Женералитата Луис Компанис спас жизнь его отцу, восьмидесятитрехлетнему отставному генералу Гражданской гвардии Эмилио Моле Лопесу[757].

Моле приходилось искать компромисс между противоречившими друг другу требованиями Кабанельяса с одной стороны и карлистов, которые хотели установить теократическую монархию, с другой, в то время как сам он мыслил в категориях республиканской военной диктатуры, признающей свободу вероисповедания. По словам Хосе Марии де Ирибаррена, сложности в отношениях с карлистами довели Молу до рассуждений о том, чтобы убить их лидера Фаля Конде и покончить с собой[758]. Он подготовил заявление об отставке из армии и подумывал о пенсии на Кубе[759]. Конфликт отчасти разрешился благодаря вмешательству Санхурхо, Гарсиласо и графа де Родесно. Значительно лучше складывались отношения Молы с Фалангой, которая, имея меньше возможностей, не была столь требовательна[760]. Трудно определить, насколько повлияло на ситуацию известие об убийстве Кальво Сотело 13 июля 1936 г., поскольку Мола впоследствии заявлял, что за восемь часов до этого он уже отдал Африканской армии приказ начать мятеж. Это убийство точно предопределило решение многих из тех, кто до этого колебался[761].

Несмотря на поток тревожных новостей, Касарес Кирога поначалу не осознал серьезности ситуации. Однако к 9 часам вечера 18 июля он ушел в отставку, а Асанья сформировал для умиротворения мятежников центристский кабинет во главе с умеренным республиканцем Диего Мартинесом Баррио. Тот сделал невероятный жест, позвонив Моле в 2 часа ночи 19 июля, чтобы предложить компромиссное решение. Такое обращение к генералу-мятежнику было для Мартинеса Баррио унизительным, но он пошел на эту жертву, чтобы избежать кровавой братоубийственной борьбы. Разговор был холодно-вежливым, но бесполезным. Мола отказался от предложенного ему места в кабинете министров на том основании, что было уже слишком поздно, поскольку примиренчество стало бы предательством по отношению к рядовым сторонникам и мятежников, и правительства[762].

19 июля был опубликован приказ Молы об объявлении военного положения в Памплоне, в котором говорилось: «Восстановление авторитета власти неизбежно требует, чтобы наказания были образцовыми и применялись без сомнений и колебаний в смысле как суровости, так и быстроты исполнения»[763]. Позже в тот же день он обратился к собранию всех алькальдов провинции Памплона:

Одной из первых жертв стал командующий Гражданской гвардией в Памплоне Хосе Родригес Медель, чье преступление заключалось в том, что он не нарушил своей клятвы верности законной власти. Когда он отказался присоединиться к выступлению военных, Мола пообещал ему, что он сможет спокойно покинуть город. Говорят, что чуть позже он сказал: «Мы должны ликвидировать этого ублюдка». Вскоре после этого Родригес Медель был застрелен гражданскими гвардейцами его гарнизона. Трое гвардейцев, которые отказались присоединиться к мятежу, также были расстреляны[765]. В середине августа Мола заявил группе журналистов: «Моя цель – восстановить Испанию и наказать жалких убийц, которые являются нашими противниками»[766].

Для Молы, как и для его соратников по заговору Франко и Кейпо де Льяно, испанский пролетариат был низшей расой наподобие марокканцев, которую нужно было покорить с помощью внезапного и бескомпромиссного насилия. В годы существования Республики они все больше утверждались в мысли, что между колонизированными марокканцами и испанскими рабочими нет никакой разницы. В начале войны Мола заявил: «Мы, и только мы, военные, должны начать это [т. е. мятеж]. Это наше право; такова национальная воля, потому что мы точно знаем масштаб нашей власти»[767]. На смену мечтам военных о создании новой Испанской империи пришла решимость покорить саму Испанию теми же методами, которые использовались в Марокко.

Однако, в то время как Франко и Кейпо осуществляли освоенный ими в Северной Африке показательный террор на юге Испании, Мола отвечал за репрессии в северных провинциях, где ситуация существенно отличалась. В Наварре, Алаве, восьми провинциях Старой Кастилии, трех провинциях Леона и четырех провинциях Галисии, а также в двух третях провинции Сарагоса и практически во всей провинции Касерес мятеж был успешно осуществлен за считаные часы или дни. В этих глубоко консервативных католических регионах, которые быстро перешли под контроль Молы, резню невозможно было оправдать якобы имевшими место зверствами левых или угрозой коммунистического переворота, как это делалось в Андалусии и Бадахосе. По сути, «преступления» казненных сводились к тому, что они проголосовали за Народный фронт и оказались не готовы признать свое подчиненное положение как рабочего или женщины[768]. Несмотря на то что сопротивление левых в областях, контролировавшихся Молой, было минимальным, карлисты, Фаланга и другие местные правые проводили репрессии и там. Это был кровавый хаос. Стремясь устранить «тех, кто думает не так, как мы», Мола распорядился, чтобы рьяные сотрудники вроде Гарсиласо составляли для него соответствующие списки. В число тех, кого ждали «образцовые наказания», помимо профсоюзных деятелей и членов левых партий, входили всевозможные эксцентрики – масоны, вегетарианцы, нудисты, спиритуалисты, эсперантисты. Все они должны были быть арестованы и если не убиты, то подвергнуты пыткам[769]. Передавая своему другу Хосе Марии Асконе второй экземпляр своего дневника, Ирибаррен указал в пояснительной записке, что Мола вычеркнул оттуда предложение «Эта война решит для нас аграрную проблему» – порыв, достойный Гонсало де Агилеры[770].

И все же, хотя он и отдал указание осуществлять показательный террор, всего через десять дней после начала мятежа Мола заметил своему секретарю Ирибаррену: «Каждая гражданская война ужасна, но эта характеризуется поистине чудовищной жестокостью»[771]. Похожий проблеск раскаяния можно заметить и в том, что он сказал 30 августа. Когда посетивший его в Вальядолиде Хиль-Роблес спросил, как идут дела, Мола обхватил голову руками и воскликнул: «Мы влипли по-крупному. Я бы отдал все, чтобы эта война закончилась к концу года и унесла всего сто тысяч жизней»[772].

Так как именно Мола отправил Хуана Ансальдо в Португалию за Санхурхо, весть о гибели генерала в результате крушения этого самолета 20 июля, наряду с новостями о поражениях Фанхуля в Мадриде и Годеда в Барселоне, повергла его в отчаяние. Перепады его настроения от безудержного оптимизма к суицидальному пессимизму позволяют заподозрить у него биполярное расстройство[773]. Через два дня после фатального происшествия с Санхурхо Мола переместил свою штаб-квартиру на юго-запад, в Бургос, избавившись таким образом от влияния карлистов. В своей первой речи в Бургосе он заявил, что контролирует всю Испанию, кроме Мадрида и Барселоны[774]. Он дал триумфальные интервью нескольким иностранным корреспондентам. 23 июля в беседе, то и дело прерываемой пальбой по казнимым республиканцам, он заверил американца Рейнольдса Паккарда и его жену Элеонору:

Паккард описывал его как «высокого, невзрачного человека, который смотрел сквозь очки в черепаховой оправе и подыскивал слова, чтобы выразить свою мысль. Нам показалось, что он не способен на политическое лицемерие»[775].

Британский корреспондент Daily Express Сефтон Делмер увидел его таким: «Высокий, слегка сутулый, немолодо выглядящий аскет, который, со своими близорукими глазами за линзами очков, скорее соответствовал моим представлениям о папском секретаре, а не о генерале». «Источая оптимизм», Мола заявил Делмеру: «Мы контролируем всю Испанию, за исключением Мадрида, Барселоны и Бильбао, и мы возьмем Мадрид до конца месяца». Французскому журналисту он сказал, что точно сможет измором заставить Мадрид сдаться. Симпатизировавший делу мятежников Делмер записывал:

24 июля Мола создал Хунту национальной обороны (Junta de Defensa Nacional) – временную военную директорию из семи человек. Он объявил своим подчиненным:

Эти слова свидетельствуют, что уже тогда он думал в терминах соперничества с Франко и Кейпо[777]. Изначально планировалось создать правительство во главе с Санхурхо. Гойкоэчеа и другие представители монархической группы «Испанское обновление» убедили Молу, что директория, состоящая исключительно из военных, позволит избежать политических дрязг. В состав этой директории вошли генералы Мола, Мигель Понте, Фидель Давила и Андрес Салике, а также два полковника Генерального штаба – Федерико Монтанер и Фернандо Морено Кальдерон. Ее номинальным главой стал Мигель Кабанельяс – после смерти Санхурхо старший по званию в лагере мятежников. Франко в состав Хунты национальной обороны Мола не включал до 3 августа[778].

Из Памплоны он уехал в сопровождении некогда крайнего левака, а позже представлявшего Сьюдад-Реаль депутата от Радикальной партии Хоакина Переса Мадригала. Этот бывший член группы, известной как «дикие кабаны», продемонстрировал поразительное лицемерие и прозорливость, явившись в Памплону 18 июля в поисках «очищения и искупления». Установив контакт с графом де Родесно и Гарсиласо, он смог проникнуть в штаб Молы[779]. Позже он вспоминал, что сыграл свою крошечную роль в создании Хунты национальной обороны. По его версии, Мола сначала собирался поставить во главе нее Севериано Мартинеса Анидо. Перес Мадригал утверждал, что это именно он убедил Молу, что Кабанельяс – более удачная кандидатура, указав, что Мартинес Анидо чересчур жесток, и представив тот факт, что соратники по мятежу считают Кабанельяса опасным либералом, как потенциальное преимущество с точки зрения международной репутации. На самом деле Мола назначил Кабанельяса главой Хунты национальной обороны своим единоличным решением – не как старшего по званию, а желая отстранить его от активного командования в Сарагосе. Мола посетил Сарагосу 21 июля и был неприятно поражен, обнаружив, что Кабанельяс недостаточно рьяно борется с оппозицией. После того как Кабанельяс был убран из Сарагосы, Мола поручил Пересу Мадригалу обеспечить, чтобы тот не вертелся под ногами, так что Перес таскал его в бесконечные пропагандистские поездки по контролируемой мятежниками зоне[780].

Истинные цели мятежников стали понятны именно в тех районах Испании, где военный переворот почти не встретил или вовсе не встретил сопротивления. Эти цели предполагали уничтожение всего, что олицетворяла Республика, будь то вызов привилегиям землевладельцев, промышленников, католической церкви и армии или прогрессивные реформы Республики в области образования и прав женщин. Казни профсоюзных деятелей, членов левых партий, выборных представителей муниципальной власти, республиканских чиновников, школьных учителей и масонов, которые не совершали никаких преступлений, обозначились термином «превентивное уничтожение»[781]. Уже на раннем этапе Мола связался с Хосе Морено, главой Фаланги в Наварре, чтобы подключить его людей к бойне. Лозунгом наваррской Фаланги были слова: «Товарищ, ты обязан преследовать иудаизм, масонство, марксизм и сепаратизм. Жги их книги и плакаты!»[782] Когда Моле сообщили об их зверствах, он якобы ответил: «Я, как и вы, сожалею о подобных вещах, но мне нужна Фаланга, и поэтому мне пришлось передать ей некие полномочия». Совершенно очевидно, что он поощрял такие убийства[783].

На самом деле именно в Наварре Мола наконец смог полностью поверить в успех. Там был убит каждый десятый из голосовавших за Народный фронт, всего 2822 мужчины и 35 женщин[784]. 19 июля Мола отправил колонну из 1800 человек под командованием полковника Франсиско Гарсии Эскамеса из Памплоны в Логроньо, где они развязали массовые репрессии[785]. Гражданским губернатором провинции Логроньо Мола назначил капитана артиллерии Эмилио Беллода Гомеса, дав ему такое наставление: «Будь с ними суров, очень суров». Беллод ответил: «Не волнуйтесь, генерал, именно так я и поступлю». Почти все казни были проведены в период между 19 июля и январем 1937 г., когда Беллод был наконец отозван, причем большинство из них были внесудебными. Левых ожидали избиения и пытки, тюремное заключение и смерть. Женщин иногда тоже убивали, а женам казненных левых брили головы; их заставляли пить касторовое масло, а зачастую насиловали или подвергали другим формам сексуального унижения. В столице провинции городе Логроньо провинциальная тюрьма и муниципальное кладбище вскоре оказались переполненными. К концу декабря в провинции было казнено около 2000 человек, в том числе более сорока женщин. За всю войну доля казненных там достигла 1% населения[786]. Не менее жестокие репрессии были развернуты в Галисии. Даже на фоне провинций Старой Кастилии массовые репрессии по всей Галисии были несоразмерны крайне ограниченному масштабу сопротивления, что можно считать знаком осознания мятежниками своей собственной нелегитимности[787]. В Галисии было казнено более 4500 человек, в том числе 79 женщин[788].

Вскоре столь же безудержное насилие воцарилось по приказу Молы и в других провинциях. Одним из его ближайших и самых надежных соратников был генерал-майор Андрес Саликет Сумета, который организовал мятеж и последующие репрессии в Вальядолиде. Саликет использовал отряды фалангистского ополчения, чтобы подавлять левое сопротивление по всей провинции. С конца лета и на протяжении всей осени любой из тех, кто работал в левой или либеральной партии, муниципальном совете или профсоюзе, мог быть схвачен фалангистами и расстрелян. Точные цифры, характеризующие репрессии в провинции Вальядолид, назвать невозможно, поскольку многие смерти не были зарегистрированы. По последним данным местных исследователей, всего жертв было более трех тысяч[789]. То, что Мола знал об этих преступлениях, ясно из его радиограммы командующему Гражданской гвардией в Вальядолиде, которая была перехвачена в середине августа военным министерством в Мадриде. По пути из Вальядолида в Бургос его машина задержалась, пока дорогу расчищали от множества трупов, и Мола был этим раздражен. В своем послании он требовал, чтобы будущие казни проводили вдали от главных дорог, а тела немедленно захоранивали[790].

В Саламанке и других городах одноименной провинции, таких как Сьюдад-Родриго, Ледесма и Бехар, сопротивление было быстро и жестоко подавлено. Поскольку в Саламанке несколько месяцев накануне военного переворота практически не было случаев насилия, большинство либералов и левых не предприняли попытки бежать. Тем не менее военные организовали там преследование либералов, левых и профсоюзных деятелей. Местные правые создали гражданские патрули (Guardia Cívica) – военизированные формирования, которые осуществляли практически неконтролируемые репрессии, вылившиеся в частные вендетты и неприкрытую преступную деятельность. Вооруженные колонны фалангистов нападали на деревни и забирали тех, в ком признавали левых. После допросов и пыток некоторые из них просто «исчезали», а других переводили в провинциальную тюрьму. Многие из заключенных умирали от болезней из-за антисанитарных условий в тюрьме, которая была рассчитана на 100 заключенных, но вмещала во время войны более двух тысяч, по 12 или более в камерах, предназначенных для одного или двух человек[791].

31 июля 1936 г. Мола выступил по Radio Pamplona с первым из нескольких своих радиообращений, в которых он неизменно подчеркивал, что готов к продолжению беспощадных репрессий. Он заявил:

Эта позиция близка к популярным среди правых органическим теориям. Для Молы кровопролитие было биологической необходимостью[792]. В частных беседах он высказывал похожие взгляды. 18 августа он сказал Мильяну Астраю: «На этом этапе войны я выбрал войну без пощады. Те, кто поднял оружие против нас, против армии… расстреляйте их. Если бы я увидел в рядах врага своего отца, я бы сам его застрелил»[793]. Его похвальба, что он счастлив подписывать по три или четыре смертных приговора в день, была одним из многих приведенных в дневнике Хосе Марии Ирибаррена откровений, из-за которых Мануэль Ариас Пас, уполномоченный в Управлении прессы и пропаганды, в возмущении потребовал конфискации тиража. В том же разговоре Мола признавался, что, если бы он не был солдатом, он хотел бы стать хирургом[794].

20 августа Мола перенес свою штаб-квартиру в мэрию Вальядолида. Там он проработал два месяца. Пока перевозили его мебель, он отправился в Саламанку, чтобы встретиться с новоприбывшим Ягуэ. Тот усиленно бравировал кровью, пролитой в Бадахосе. Когда Ягуэ пришло время уезжать, вокруг его кортежа собралась ликующая толпа. Мола демонстративно обнял его со словами: «Вот мой любимый ученик»[795].

В середине декабря философ Мигель де Унамуно писал своему другу Квинтину де Торре про Франко и репрессии:

После смерти Санхурхо, Годеда и Фанхуля только Мола из всех генералов был способен в будущем бросить вызов Франко. Мола и Франко были людьми совершенно разного типа, как по политическим предпочтениям, так и по темпераменту. Ирибаррен провел между ними завуалированное сравнение: «Мола не был ни холодным, ни невозмутимым, ни герметичным. Он был человеком, по лицу которого все можно было сразу понять, поскольку на нем отражалось любое разочарование». Казалось, Мола не обращал внимания на вопросы безопасности: в одиночку или с приятелем он гулял по Бургосу в гражданской одежде, заходя то в кафе, то в кино. Он совершал автомобильные поездки без сопровождения. В его хаотичном штабе не соблюдалось никаких мер предосторожности. Практически любой мог зайти к нему поговорить[797]. Он не обращал внимания не только на вопросы собственной безопасности, но и на свой имидж. Мола не поощрял прессу, в то время как Франко регулярно давал интервью, в которых лгал о собственной значимости. Мола же неизменно отказывался от бесед с журналистами, за что приобрел прозвище «генерал-невидимка»[798].

Однако в роли технического руководителя мятежа Молу ждали серьезные неудачи, тогда как марокканской армии под командованием Франко вскоре предстояло стать краеугольным камнем победы националистов. Главной ошибкой плана Молы стало его предположение, что мятежники добьются успеха во всех крупных городах, кроме Мадрида. Даже по его собственному признанию, это было практически невозможно. В середине июня в Памплоне он заявил группе своих соратников: «У нас нет шансов победить ни в казармах, ни на улицах»[799]. Поражение выступления военных в Барселоне, Валенсии, Стране Басков, Сантандере и Астурии серьезно затруднило отправку войск в направлении Мадрида для гарнизонов Сарагосы, Памплоны, Бургоса и Вальядолида. Мола давно знал, что призывники в европейских частях не испытывают по этому поводу никакого энтузиазма. Более того, он осознал, хотя и с некоторым запозданием, факт нехватки оружия и боеприпасов. Уже 22 июля 1936 г. он жаловался монархисту Хосе Игнасио Эскобару, что даже минимальной военной помощи со стороны Франции могло бы хватить мадридскому правительству, чтобы склонить чашу весов в пользу Республики. Он с неохотой признавал, что у него недостаточно сил, чтобы взять Мадрид, и поэтому он полностью зависит от африканских колонн Франко[800]. Об отсутствии у него стратегического опыта свидетельствует сделанное им 15 августа заявление, что за всю свою карьеру он никогда не командовал силами столь крупными, как те, что он послал в Сомосьерру[801].

И Мола, и Франко обращались к властям Третьего рейха с просьбами о помощи. Разница заключалась в том, что эмиссары Франко были немцами, которые имели прочные связи в нацистской партии и были снабжены достоверной документацией и относительно амбициозными запросами. У посланника Молы Хосе Игнасио Эскобара не было при себе ни бумаг, ни конкретных просьб, кроме как о 10 млн винтовочных патронов. Ему пришлось задействовать давнишние контакты в консервативном немецком дипломатическом корпусе, который враждебно относился к любым авантюрам в Испании. В глазах немцев Франко явно был главным генералом мятежников, в то время как Мола представлялся им непрофессиональным и недальновидным. Действительно, даже сам Мола, казалось, не мог думать ни о чем, кроме патронов и их возможной стоимости[802]. 3 августа он отправил Франко довольно жалкую телеграмму: «Прошу вас телеграфировать послу в Берлине Аграмонте с просьбой сообщить немецким политическим деятелям, что мы с вами не имеем разногласий как по вопросам военных действий, так и в отношении проекта национального восстановления. Это важно, поскольку есть те, кто думает иначе»[803].

Имеются веские косвенные доказательства, позволяющие предположить, что Франко намеренно задерживал свое наступление на Мадрид, потому что не хотел, чтобы столица пала, пока действует подконтрольное Моле правительство в виде Хунты обороны. При этом в штаб-квартире Франко в Марокко, по словам его кузена, «были парализованы страхом, что колонны генерала Молы достигнут Мадрида раньше, чем колонны Франко, и растопчут все его планы». Если бы столица пала, пока колонны Франко были бы еще только на полпути, политический триумф остался бы за Молой. 11 августа Мола умолял Франко ускорить наступление на Мадрид: «И политические, и экономические факторы заставляют меня еще раз заявить о необходимости вашего скорейшего наступления на Мадрид. Враг деморализован – у меня есть документы, подтверждающие это, – и мы не должны дать ему передышки». Мола был прав. Невозможность серьезной обороны Мадрида, пока не прибыли Интернациональные бригады и советская помощь, давала мятежникам уникальный шанс. Франко в тот же день лукаво ответил:

Другими словами, соглашаясь с Молой в том, что касается важности быстрого наступления на Мадрид, он, со своей стороны, собирался заняться умиротворением юга, что, несомненно, должно было задержать падение Мадрида. Его план стал понятен уже на следующий день, когда после того, как Ягуэ взял Мериду, Франко приказал ему продвинуться на 62 км на запад, чтобы умиротворить Бадахос – город, не имевший никакого стратегического значения.

Девять дней спустя, 20 августа, отчаявшийся Мола телеграфировал:

Франко ответил, что его наступление будет медленным. 3 сентября еще более взбешенный Мола направил Франко новый запрос:

Мола не смог предугадать, что его позиции будут ослаблены из-за необходимости отправить войска в Сан-Себастьян, Астурию и Арагон, как и то, что Франко потребуется так много времени для передислокации Африканской армии в Европу. Ягуэ со своими частями был готов отправиться из Марокко на Пиренейский полуостров 15 июля, причем для перевозки войск и артиллерии в Испанию у него были подготовлены три торговых судна: Monte Toro, Vicente Puchol и Antonio Lázaro. Однако отправленный за Франко биплан Dragon Rapide, хотя и прибыл на Канарские острова в тот же день, 15 июля, вылетел обратно лишь 18-го. К тому времени военно-морской флот уже был в руках республиканцев и контролировал Гибралтарский пролив. Мола сделал запись в своем дневнике: «Печальная ситуация, в которой мы находимся, сложилась в результате того, что следовало и можно было сделать, но не было сделано». В штаб-квартире Молы в эти дни и позднее с горечью наблюдали за проволочками Франко и поругивали его за лицемерие. Несомненно, Мола ясно дал понять, что не доверяет Франко, но что успех в войне для него важнее любого сведения счетов[805].

Первоначально запланированный Молой быстрый захват власти не случился из-за неудач Фанхуля в Мадриде и Годеда в Барселоне, а также из-за того, что Франко медлил с переброской Африканской армии в Европу. Провалу в столице способствовало и решение самого Молы задержать отправку колонн из Бургоса, Памплоны и Вальядолида, чтобы помочь мятежникам там. Из ненависти, которую он и карлисты испытывали к баскскому национализму, он ослабил удар по Мадриду, направив часть своих сил в провинцию Гипускоа. Это позволило поспешно созданным отрядам рабочего ополчения остановить колонны армии, карлистских сил «Рекете» и Фаланги, которые он послал против Мадрида, на контролировавших дороги в столицу перевалах Сомосьерра на севере и Альто-дель-Леон на северо-западе. Дела шли настолько плохо, что ему пришлось даже лгать своим подчиненным. Ирибаррен позже писал о «его внутренних муках». Еще 25 июля он по телеграфу отправил Франко сообщение, что рассматривает возможность переброски всех своих сил на север бассейна реки Дуэро, чтобы там дожидаться его колонн. С характерной для него твердостью и оптимизмом Франко ответил: «Держитесь, победа неизбежна»[806]. Мола недооценил уровень массового сопротивления в Барселоне и Валенсии. Он не смог привлечь к заговору достаточное число офицеров флота, и это задержало прибытие в Испанию Африканской армии. Складывается впечатление, что он плохо представлял себе роль авиации в грядущем конфликте.

Организовав мятеж, Мола питал амбициозные надежды на власть. Об этом говорят, например, формулировки диктора его основной пропагандистской радиостанции Radio Castilla, который – предположительно, с его разрешения – описывал его в самых хвалебных выражениях:

К 13 сентября тот же диктор говорил о нем как об одном из вождей (каудильо), которые добудут победу[807]. Феликс Маис пишет, что в конце июля генерала бесили распространяемые штабом Франко слухи о том, что он, Мола, обещал уступить Франко руководство движением[808].

Решение Гитлера направить заговорщикам 20 бомбардировщиков тоже сыграло на руку Франко. 29 июля он с ликованием телеграфировал Моле: «Сегодня прибывает первый самолет. Они будут поступать по два в день, пока их у нас не будет двадцать. Я также ожидаю шесть истребителей и двадцать пулеметов». Телеграмма заканчивалась триумфально: «Мы побеждаем. ¡Viva España!»[809] 1 августа Франко снова успокаивал Молу телеграммой, в которой говорилось: «Мы обеспечим успешное прохождение конвоя, что имеет решающее значение для наступления»[810].

31 июля Мола узнал, что, по сведениям французской прессы, Прието назначен представителем республиканцев на переговорах с мятежниками. Это вызвало у него взрыв негодования: «Переговоры? Никогда! Эта война может закончиться только уничтожением врагов Испании». Ирибаррену он говорил: «Война такого рода должна закончиться полной победой одной стороны и полным уничтожением побежденных. Они убили одного из моих братьев, но они заплатят за это»[811]. На самом деле его брат Рамон покончил с собой, когда понял, что мятеж провалился. 14 августа Мола признавался:

Всю весну 1936 г. Марч предоставлял заговорщикам все новые финансовые гарантии, чтобы не дать выйти из игры нескольким испытывавшим сомнения ключевым генералам. В марте он через Kleinwort Bank также выдал Франко и Моле кредит в размере 500 000 фунтов стерлингов на закупку оружия. В августе сумма кредита была увеличена до 800 000, а в декабре – до 942 000. Той весной приобретение оружия обсуждалось в Биаррице на частых встречах Молы с Марчем, который, как всегда, настаивал на жестких условиях погашения кредита и высоком проценте[813].

Мола по-прежнему оставался ключевой фигурой мятежа, но после смерти Санхурхо и неудач Годеда в Барселоне и Фанхуля в Мадриде (в последней, возможно, он сам был отчасти виноват, так как задержал отправку войск в Мадрид) его позиции безнадежно ослабли[814]. Мола не только оказался слабым военным стратегом, но и допустил несколько серьезных политических просчетов. Послевоенную Испанию он видел республиканской диктатурой, свободной от марксизма и масонства. 24 июля он заявил французской прессе: «Наше движение строго республиканское. Отечество может найти свое благородное выражение только в режиме, свободно избранном народом»[815]. 1 августа наследник испанского престола дон Хуан де Бурбон прибыл в Испанию на лимузине «Бентли» с водителем. Используя псевдоним «Хуан Лопес», он направился к линии фронта, щеголяя синим комбинезоном, красным беретом и нарукавной повязкой с монархическим флагом. Узнав о его плане вступить добровольцем в армию мятежников, Мола 2 августа приказал Гражданской гвардии арестовать его. Дон Хуан был задержан в Аранде и препровожден к границе. Как утверждается, разъяренный Мола грозился расстрелять его «со всеми почестями, соответствующими его высокому положению». Столь бестактное решение, принятое без консультаций с коллегами-генералами, было проявлением антимонархических настроений Молы. На следующий день основатель испанских военно-воздушных сил инфант Альфонсо де Орлеан-и-Бурбон прибыл в Бургос из Франции, где он находился в изгнании, и предложил свои услуги в качестве пилота-добровольца. Он был выслан начальником генерального штаба Молы. После этих инцидентов монархически настроенный офицерский корпус сделал политическую ставку на Франко[816].

Франко еще больше укрепил свои позиции, объявив 15 августа в Севилье, что силы мятежников примут монархический красно-желто-красный флаг, что было очень разумно с его стороны. С Молой просто не посоветовались, и вскоре его наивность стала еще более очевидной. Когда позднее Франко, уже идя к захвату абсолютной власти, не позволил дону Хуану поступить добровольцем на линкор Baleares, он объяснил это беспокойством за безопасность наследника престола и необходимостью гарантировать ему статус «короля всех испанцев», не запятнанного участием в войне на одной из сторон. По словам Ирибаррена, Мола был в ярости из-за того, что Франко нарушил обещание сохранить республиканский флаг и форму правления[817].

К 7 августа Франко перенес свою штаб-квартиру в Севилью. На этом этапе они с Молой все еще почти не контактировали. 12 или 13 августа Мола сообщил агенту немецкой разведки, что его войскам катастрофически не хватает самолетов, многих видов вооружения и прежде всего боеприпасов и что у них с Франко возникли трудности с взаимодействием. Немецкий агент писал: «По моему мнению, поставки для северной группы в настоящее время имеют повышенную срочность, поскольку до сих пор снабжалась исключительно южная группа»[818]. Четыре дня спустя между Севильей и Бургосом была установлена телефонная связь, и два генерала поговорили. Явно не осознавая возможных политических последствий, Мола согласился на настойчивое требование Франко не допускать дублирования контактов с немцами, в которых тот был более успешен. Таким образом он передал Франко общий контроль над поставками. Он, кажется, не понимал важности внешнеполитического аспекта войны. Его политические союзники были поражены его наивностью. Хосе Игнасио Эскобар спросил его, действительно ли он согласился в телефонном разговоре, чтобы главой движения стал Франко. Мола простодушно ответил:

Эскобар пришел в ужас и высказал мнение, что тем самым они фактически объявили немцам, что Мола – не более чем заместитель Франко. Уступив контроль над поставками оружия, Мола сделал Франко главной фигурой среди мятежников. Эскобар пришел к выводу, что Мола смог организовать переворот, лишь рассчитывая на быструю победу. Теперь он видел, что Мола ошеломлен масштабом стоящей перед ним задачи и готов уступить Франко[819]. Легкомысленное отношение Молы к контролю над поставками оружия показывает, насколько они с Франко отличались как по амбициям, так и по темпераменту.

Несмотря на опасения своих сторонников, Мола по-прежнему оставался в хороших отношениях с Франко[820]. Более того, он, казалось, был готов признать превосходство Франко в вопросах поставок из-за рубежа и в смысле наличия у него закаленных в боях войск. В длинном послании от 4 августа Франко утверждал, что щедрая финансовая поддержка и поставки военной техники стали возможны только благодаря ему. Он похвалялся, что иностранные поставщики редко требовали или вообще не требовали от него досрочной оплаты. Он мог позволить себе предложить прислать Моле самолет[821]. 16 августа Франко вылетел в Бургос. Судя по фотографиям, – и Мола не мог этого не заметить – местное население восторженно приветствовало Франко. По всей видимости, его уже считали истинным лидером. После ужина они провели несколько часов запершись вдвоем. Хотя решение не было принято, обоим было ясно, что эффективное ведение военных действий требовало единоначалия[822]. С учетом того, что Франко уже имел фактическую монополию на контакты с немцами и итальянцами, а его африканские колонны быстро продвигались вперед, Мола, судя по всему, понимал, что ему практически неизбежно придется признать первенство Франко. Штаб Франко уже подготовил для этого почву, убедив немецкую военную разведку в том, что после победы в Эстремадуре он стал бесспорным «главнокомандующим». Португальские газеты и другие органы зарубежной печати уже писали о нем как о «главнокомандующем», основываясь, судя по всему, на информации, предоставленной его штабом. Португальский консул в Севилье еще с середины августа называл его «верховным главнокомандующим испанской армии»[823]. Немецкий агент в середине августа докладывал главе военной разведки Рейха адмиралу Канарису: «Создается впечатление, что после победы в Эстремадуре установлен контакт между северной и южной группами, а также контакт с Лиссабоном. Главнокомандующий – определенно Франко»[824].

Мало-помалу Мола вынужденно склонялся к этой же точке зрения. 20 августа он отправил Франко пессимистичное и почтительное послание. Он сообщал, что на Мадридском фронте его силы испытывают сложности из-за превосходства правительственных сил в воздухе, и спрашивал о ходе наступления Франко на столицу. Мола, по сути, интересовался, не стоит ли ему сосредоточить свое внимание на других направлениях, если наступление Франко откладывается. На следующий день Франко ясно дал понять в своем ответе, что его наступление, скорее всего, значительно задержится[825]. Мола беспокоился о лучшей координации их усилий для успеха кампании, а не о борьбе за влияние. Тем не менее вечером 23 августа визит Иоганнеса Эберхарда Франца Бернхардта в Вальядолид показал ему, в какой мере Франко укрепил свои позиции. Бернхардт, немецкий бизнесмен, ведший дела в Марокко, был активным членом нацистской партии и другом Молы. Он передал ему долгожданную новость о том, что поезд с партией пулеметов и боеприпасов из Германии, которую он с нетерпением ожидал, вышел из Лиссабона. Радость Молы резко пошла на убыль, когда Бернхардт сказал: «Мне приказано сообщить вам, что вы получаете все это оружие не из Германии, а из рук генерала Франко». Мола побелел, но был вынужден признать, что этого следовало ожидать, поскольку генерал Хельмут Вильберг, глава межведомственной комиссии, назначенной Гитлером для координации немецкой помощи, уже согласовал позицию, что все немецкие поставки будут идти через Франко – только по его заявкам и в указанные им порты[826].

В конце августа в штабе Молы стало известно о письме, отправленном Франко Касаресу Кироге 23 июня. Это был запутанный и двусмысленный текст, который одновременно сообщал, что армия могла бы оставаться лояльной, если бы с ней обращались должным образом, и давал понять, что она враждебна Республике. В письме содержался ясный намек на то, что, если премьер-министр передаст Франко соответствующие полномочия, заговоры могут быть пресечены. В последующие годы апологеты Франко называли это письмо либо искусной попыткой сбить Касареса с толку, либо последним великодушным жестом миротворчества. Нет никаких сведений о том, что это письмо было когда-либо получено. Если оно и было получено, Касарес не воспользовался возможностью нейтрализовать Франко, подкупив или арестовав его. Сам Мола считал, что Касарес Кирога никогда не получил этого письма – в противном случае Франко был бы немедленно освобожден от должности. Но в тот момент письмо привело Молу в ярость, так как оно, на его взгляд, служило доказательством двуличия Франко и его потенциальной готовности предать дело мятежных военных[827].

Столкнувшись с трудностями при наступлении на Мадрид, Мола начал в Стране Басков кампанию, направленную на то, чтобы отрезать ее от французской границы. Он заявил, что намеревается одержать «сокрушительную победу» и не хочет мира, достигнутого в результате переговоров[828]. Ирун и Фуэнтеррабия обстреливались с моря и подвергались бомбардировкам немецкими и итальянскими самолетами. Кроме бомб там сбрасывались и листовки с угрозами повторить то, что случилось в Бадахосе. Плохо вооруженные и неподготовленные ополченцы, защищавшие Ирун, храбро сражались, но были окончательно разбиты 3 сентября. Тысячи охваченных паникой беженцев потянулись из Ируна по мосту через реку Бидасоа во Францию. Страна Басков, Сантандер и Астурия теперь были отрезаны и от Франции, и от остальной республиканской Испании. В воскресенье 13 сентября силы мятежников заняли Сан-Себастьян. 25 сентября Мола выдвинул ультиматум с требованием немедленной сдачи Бильбао, угрожая в противном случае полномасштабным наступлением на суше, на море и в воздухе. 12 октября он заявил, что захватит Бильбао в течение недели[829].

Несмотря на то что Франко и Мола координировали свои действия, сначала с помощью телеграфа, а затем по телефону, встал вопрос о едином командовании. 29 августа Мола вылетел в Касерес, чтобы обсудить эту тему со своим коллегой[830]. Позиции мятежников в августе и сентябре укрепились, поскольку генерал Хосе Энрике Варела соединил Севилью, Кордову, Гранаду и Кадис. Колонны Франко быстро продвигались на север, захватывая Андалусию и Эстремадуру, и неудачи Молы особенно выделялись на этом фоне. Силы Франко пользовались поддержкой Третьего рейха и фашистской Италии, в то время как Мола был брошен на произвол судьбы. Высказывалось предположение, что усиленными репрессиями в тылу Мола пытался компенсировать свою полную беспомощность на фронте. Вечером 15 августа, выступая на вещавшей из Бургоса радиостанции Radio Castilla, он дал карт-бланш всем, кто участвовал в репрессиях, заявив:

Мола объявил о своем намерении уничтожить врага, для которого «и смерти было бы мало», и о том, что он не пойдет ни на какие переговоры. Такие же фразы о полном уничтожении и хирургическом отсечении тех, кто, по представлению мятежников, был враждебен Испании, звучали во всех его радиообращениях.

В том же августовском выступлении он так обосновал развязанные им зверства:

Мола заявил, что переворот был направлен на освобождение Испании от иудео-масонско-большевистского заговора, от «треугольников и циркулей, ставших символами лож и кровосмесительного сожительства золота бездушных капиталистов и апостолов Интернационалов», от «хаоса анархии, того хаоса, который с момента возникновения Народного фронта был тщательно подготовлен при циничной поддержке и омерзительном попустительстве некоторых членов правительства». Орудиями этой анархии были «сжатые кулаки марксистских орд». По мнению Молы, вина за то, что они сорвались с цепи, целиком лежала на одном человеке:

В своей речи 15 августа он угрожал тем, кого считал «недостаточно горячими» сторонниками дела мятежников. Именно так он относился к мягкотелому генералу Виктору Карраско Амилибии, начальнику гарнизона Логроньо. Будучи нерешительным заговорщиком, Карраско Амилибия ввел военное положение и арестовал гражданского губернатора, алькальда и командующего Гражданской гвардией, но не развязал репрессий того масштаба, на который рассчитывал Мола. В итоге выполнять грязную работу в Логроньо прислали полковника Гарсию Эскамеса, а Карраско по приказу Молы был арестован, заключен на три года в тюрьму, затем судим за «халатность» и изгнан из армии[832].

Пока Республика отчаянно пыталась получить помощь извне, а ее дезорганизованные ополченцы отступали к столице, мятежники укрепляли структуру своего командования. 21 сентября на аэродроме около Саламанки их лидеры встретились, чтобы выбрать главнокомандующего; это было необходимо как по очевидным причинам военного характера, так и для успеха переговоров о помощи с Гитлером и Муссолини. Франко ранее намекнул монархистам через генерала Альфредо Кинделана, а фалангистам через полковника Хуана де Ягуэ, что его избрание будет способствовать достижению их целей. Кинделан и организовал эту встречу. Франко был избран единственным командующим, несмотря на несогласие некоторых его коллег-генералов – но, как ни странно, не Молы. Мола заявил: «Я считаю, что единое командование настолько важно, что, если мы не назначим генералиссимуса за эту неделю, я выхожу из игры. Я говорю об этом прямо. Я уйду»[833].

Вероятно, это говорит о том, что Мола понимал, с какими трудностями столкнулись его силы на севере на фоне впечатляющих успехов Африканской армии Франко, и признавал, что связи Франко с немцами и итальянцами несравненно крепче, чем у него. Несмотря на то, что он знал о досадных колебаниях Франко по поводу присоединения к мятежу, Мола, по крайней мере, публично принял возвышение своего соперника с достоинством. Сев в машину после встречи, Мола сказал своим адъютантам, что на ней было решено учредить должность генералиссимуса. Когда его спросили, был ли он на нее назначен, озадаченный Мола ответил: «Я? Почему я? Франко». Несколько недель спустя он сказал одному другу, что это он предложил кандидатуру Франко: «Он моложе меня, имеет более высокий ранг, очень любим в войсках и известен за границей». Франко был двадцать третьим в списке двадцати четырех генерал-майоров на действительной службе; Мола находился на четыре строчки ниже, на третьем месте в списке бригадных генералов[834]. Однако, по словам Маиса, по возвращении из Саламанки Мола тяжело переживал произошедшее. Более того, он понимал, до какой степени кандидатуру Франко поддерживали немцы. Маис утверждал, что Мола был полон решимости бросить Франко вызов, но, когда его друзья уговаривали его это сделать, он всегда отвечал: «Сначала мы возьмем Бильбао, а затем отправимся в Саламанку». 26 ноября 1936 г. на ужине в Навалькарнеро Франко услышал, как Мола и Варела обсуждают, будет ли послевоенное будущее республиканским или монархическим. Варела обронил, что Мола станет хорошим президентом послевоенной республики[835]. Другими словами, Мола предполагал, что вопрос о руководстве государством будет решен после войны. Когда Солчага выразил беспокойство по поводу возвышения Франко, Мола ответил: «Просто выполняй приказы и продолжай побеждать в войне». Пессимистично настроенный Солчага сказал: «Ты знаешь мое мнение: поскольку хорошие ребята продолжают умирать, в конце они посадят нас, выживших, в тюрьму». Мола попытался его утешить: «Если я выживу, многих из них ждет неприятный сюрприз, потому что я сохранил всю переписку»[836].

Перед следующей встречей в Саламанке 28 сентября, на которой должны были быть определены полномочия единоличного командующего, Франко подготовился, принял в Македе знаменательное решение. Он снял свои войска с мадридского направления ради политически более выгодного проекта освобождения осажденного Алькасара в Толедо. Мола был в ярости из-за этого шага Франко, так как он сводил на нет его шансы взять Мадрид. Ягуэ мог обрушиться на Мадрид, пока тот не был защищен. Мола писал в заметках для своей будущей истории войны: «Мы тратим время, слишком прославляя Цезаря и слишком поклоняясь императорскому орлу. Поменьше бы пропаганды». Он все еще ворчал по этому поводу полгода спустя, когда в марте 1937 г. отмечал в своем дневнике: «В сентябре Мадрид мог бы пасть, а вместе с ним и все остальное. Сегодня все остальное должно пасть, чтобы мог пасть Мадрид»[837]. Мола и другие, согласившиеся сделать Франко лишь главнокомандующим вооруженными силами, были встревожены предложением Кинделана, чтобы должность генералиссимуса подразумевала и исполнение функций руководителя государства, «пока длится война». Мола неохотно согласился только потому, что не видел альтернативы. Ни он, ни генералы-монархисты, которые надеялись, что эта оговорка откроет путь к реставрации Альфонсо XIII, не ожидали, что, после того как Франко сделают главой испанского правительства, он просто присвоит себе все полномочия главы государства[838].

Вскоре после этого Мола сказал в Авиле монархисту Педро Сайнсу Родригесу, что предложил кандидатуру Франко потому, что тот обладал талантами полководца, а также потому, что тот, скорее всего, и так получил бы большинство голосов. Однако он оговорился, что считает лидерство Франко временным и что после войны этот вопрос придется пересмотреть. Он исходил из наивного представления, что у Франко имелись не политические, а военные амбиции и что он не будет возражать против такого пересмотра. Мола предполагал, что при определении послевоенного политического будущего главная роль будет отведена ему[839]. Много лет спустя Кейпо де Льяно говорил монархисту Эухенио Вегасу Латапие, что назначение Молы стало бы катастрофой, «потому что тогда мы бы проиграли войну»[840].

Как только Франко ценой потери Мадрида получил полный контроль над силами мятежников, он провел их реорганизацию. Кейпо де Льяно был назначен командующим Южной армией, а Мола – командующим Северной армией, которая была создана путем слияния его войск с Африканской армией. Из-за задержки, вызванной маневром на Толедо, и двухнедельного замедления ритма операций, пока Франко был занят укреплением своей власти, наступление на Мадрид возобновилось только 12 октября. Мола попал в безвыходное положение. В середине августа, когда он призывал Франко наступать, в практически беззащитной столице царил хаос; теперь там ожидали прибытия советских танков и самолетов Интернациональных бригад[841]. Сам он был рад возможности искупить собственную неспособность захватить Мадрид в начале войны. В первых числах октября, когда осада Мадрида только началась, Мола сказал в интервью австралийскому корреспонденту Ноэлю Монксу: «Просто побудьте здесь несколько дней, и мы выпьем кофе на Пуэрта-дель-Соль». Монкс опубликовал этот ответ, и республиканские шутники поставили на площади стол с табличкой «Зарезервировано для генерала Молы». Мятежники были до такой степени полны оптимизма, что их радиостанции передавали новость о том, что Мола готовится въехать в Мадрид на белом коне[842].

Монкс и другие корреспонденты слышали безответственное заявление Молы, что помимо четырех колонн, атакующих Мадрид, у него есть еще пятая колонна, готовая поднять восстание в самом городе. Фактически это означало, что снайперы и другие подрывные элементы, пытавшиеся бороться с Республикой, были военнослужащими. Это привело к ликвидации заключенных из числа правых, особенно армейских офицеров, которые ранее пообещали присоединиться к мятежникам. Репрессии в Мадриде нарастали по мере того, как колонны националистов приближались, а бомбардировки города становились все более частыми. Понятие «пятая колонна», которым Мола обозначил тех, кто представлял для Мадрида угрозу изнутри, стало нарицательным и было использовано для оправдания ликвидации в столице всех симпатизирующих противнику[843]. Республиканские политики ссылались на эту речь с начала октября. В быту и в политической риторике термин «пятая колонна» использовался для обозначения любого сторонника мятежников, реального или потенциального, находящегося на свободе или в заключении. Первой этот термин позаимствовала коммунистка Долорес Ибаррури – как риторический прием для призыва к бдительности и сплоченности:

Два дня спустя, на церемонии ее назначения почетным командиром 5-го коммунистического полка, она еще раз заговорила о Моле и «скрытых предателях, которые сидят в засаде и надеются остаться безнаказанными»: «Мы покажем им, что они ошибаются»[846].

Еще через пять дней комиссар 5-го полка команданте Карлос Контрерас (псевдоним итальянского коммуниста и советского агента Витторио Видали) более детально проанализировал это высказывание Молы с точки зрения тех, кому предстояло заняться ликвидацией пятой колонны:

Речь Контрераса закрепила оборот «пятая колонна» в качестве общего обозначения сторонников мятежников, оказавшихся в республиканской зоне[848]. 21 октября организация «Объединенная социалистическая молодежь» опубликовала широкое определение этого термина, под которое попадали все те, кто активно или пассивно поддерживал националистов. В конце же говорилось, что «уничтожение "пятой колонны" станет огромным шагом к защите Мадрида»[849]. Таким образом, Мола приложил руку к самому страшному отдельному злодеянию в республиканской зоне – совершенному анархистами и коммунистами убийству 2500 заключенных в деревне Паракуэльос-де-Харама на окраине столицы[850]. Подразумевалось, что все эти люди относились к пятой колонне. В своем представленном Сталину после окончания войны финальном докладе болгарин Стоян Минев (он же Борис Степанов), который с апреля 1937 г. был представителем Коминтерна в Испании, с гордостью писал, что коммунисты приняли к сведению суть заявления Молы и «за пару дней провели операции, необходимые для очистки Мадрида от пятой колонны»[851].

К концу месяца силы Молы взяли под контроль окружавшие столицу небольшие городки и деревни, в том числе Брунете, Мостолес, Фуэнлабраду, Вильявисиосу-де-Одон, Алькоркон и Хетафе. Однако было уже слишком поздно, и к 22 ноября наступление Молы захлебнулось. Мадрид можно было взять раньше, если бы Франко не перенаправил свои силы к Толедо. Мола воспринял это как предательство, что стало одной из многих причин нараставшей в его отношениях с Франко напряженности. Итальянский посол Роберто Канталупо докладывал в Рим в середине марта 1937 г.:

По мнению Канталупо, Мола всячески заботился о том, чтобы быть готовым к грядущей борьбе за власть[852].

Мола понимал, что лидеры как Фаланги (Мануэль Эдилья), так и карлистов (Мануэль Фаль Конде) чувствовали себя обиженными из-за того, что их вклад в военные действия недооценивался. В конце ноября 1936 г. Кинделан, Мола и другие были возмущены решением Франко повысить в звании своего брата, бывшего анархиста Рамона, до подполковника и назначить его командующим авиабазой на Майорке. Скоро дела пошли еще хуже. Как глава Национального карлистского совета военного времени (Junta Nacional Carlista de Guerra), Мануэль Фаль Конде разозлил Франко тем, что с конца октября старался подчеркивать статус карлизма как отдельной силы. В декабре ситуация стала критической. После того как на время войны офицерам-ополченцам было решено предоставить армейские звания временных младших лейтенантов, Фаль Конде с разрешения Молы создал 8 декабря отдельную Королевскую военную академию карлистского ополчения (Real Academia Militar de Requetés) для подготовки офицеров-карлистов. Франко был в ярости – по его мнению, это было равносильно государственному перевороту – и даже подумывал казнить Фаля Конде. Чтобы избежать конфликта с «Рекете», сражавшимися на фронте, он ограничился отправкой его в изгнание в Португалию. Неудивительно, что симпатизировавший карлистам Варела разделял отвращение Молы к Франко. Конфликт достиг пика после объединения Фаланги и карлистской «Традиционалистской общины». Внутри Фаланги, в карлистских кругах и среди некоторых генералов ходили разговоры о свержении Франко. Однако Мола выступил против, опасаясь лишиться немецкой и итальянской помощи. Тем не менее, когда решение об объединении было опубликовано, он обронил, что это означало конец и Фаланги, и «Традиционалистской общины». Необходимость выиграть войну заставляла его скрывать свою озабоченность, однако он сказал Вигону: «Все будет хорошо. Это только временно». Франко узнал об этом от своих информаторов в штабе Молы и в Фаланге, так что понятно, откуда могли возникнуть предположения, что Франко стоял и за несчастным случаем, приведшим к гибели Молы несколько месяцев спустя, и за покушением на его жизнь, совершенным за день до этого[853].

Неудачи мятежников в Гвадалахаре заставили Франко пойти на судьбоносный стратегический маневр, на котором давно настаивали Мола и другие старшие генералы. Свидетельства, что Республика сосредоточила свои лучшие войска в центре и уделяла недостаточно внимания другим фронтам, заставили Франко нехотя избавиться от своей одержимости Мадридом и начать уничтожать противника по частям. Еще до Гвадалахары штабные офицеры Молы и особенно начальник его штаба, проницательный полковник Хуан Вигон Суэродиас, сомневались в правильности выбранной Франко стратегии. Мола полностью доверял Вигону – это видно из его признания, что тот был его «руками и ногами». 1 марта 1937 г. Вигон отправил Кинделану письмо, в котором просил его убедить Франко отдать приоритет операциям на севере, чтобы захватить сосредоточенные в Стране Басков военные заводы, а также запасы угля, железа и стали[854]. К этому же призывал и командир легиона «Кондор» генерал Хуго Шперле, который предположил, что скоординированная наземная и воздушная операция в Стране Басков может принести успех[855]. Потребовалось еще три недели и катастрофа в Гвадалахаре, чтобы Франко внял уверениям Шперле в том, что легион «Кондор» не подведет. 23 марта он вызвал Молу в Саламанку и отдал ему окончательное указание сосредоточить группировку в 40 000 человек для наступления на Бильбао[856].

Итальянцы были не слишком впечатлены военным потенциалом частей, которыми располагал Мола. В середине февраля Канталупо писал министру иностранных дел Муссолини графу Галеаццо Чиано: «Северная армия дает Моле, который, кажется, интеллектуально значительно превосходит Франко, несколько десятков тысяч человек, не имеющих большой военной ценности, крайне неорганизованных и не обладающих – по крайней мере, пока – опытом участия в крупных операциях». Несмотря на интеллектуальное превосходство Молы, Канталупо не сомневался, что Франко способен справиться с любым вызовом со стороны своего соперника[857]. Оперативные планы Молы были отправлены немцам 20 марта. На следующий день полковник Вольфрам фон Рихтгофен, начальник штаба легиона «Кондор», писал в своем дневнике: «Они ждут от нас идиотских вещей, но надеюсь, с этим можно будет разобраться». Договоренности о поддержании связи со Шперле и Рихтгофеном были выработаны на встречах, состоявшихся 22, 24 и 26 марта; в этих встречах участвовали генерал Альфредо Кинделан как глава военно-воздушных сил Франко, генералы Хосе Солчага и Хосе Лопес Пинто как командиры колонн, а также Хуан Вигон как начальник штаба Молы. Рихтгофен был взбешен снисходительной уверенностью Молы в том, что в Бильбао они не встретят сильного сопротивления из-за трусливости астурийских левых и что все закончится в течение нескольких недель. Рихтгофен отметил, что, если Мола ошибается и Бильбао так легко не падет, кампания окажется затяжной. Он объяснил своим испанским коллегам новую стратегию «ближней поддержки с воздуха» – т. е. использования самолетов для непрерывных атак наземных целей, чтобы сломить моральный дух войск противника и заблокировать им пути отступления[858]. За несколько дней до начала штурма Франко сообщил Канталупо, что должен взять на себя командование итальянскими и немецкими войсками: «Он упорно настаивает на том, что в ходе этой операции ему нужно доверить верховное командование всеми частями и что он должен иметь возможность использовать итальянские дивизии наряду с испанскими»[859]. И Мола, и Франко оказались настолько несостоятельными как стратеги, что вскоре и немцы, и итальянцы потребовали для себя большего участия в принятии ключевых решений. 9 апреля Канталупо доложил Чиано о «почти полном отсутствии скоординированности в действиях генералиссимуса, с одной стороны, и Молы и Кейпо де Льяно – с другой». По словам Канталупо, утвердив планы проведения операции, Франко предоставил действовать другим и лишь изредка высказывал туманные замечания[860]. Немецкий посол Вильгельм Фаупель и командующий итальянским добровольческим корпусом генерал Марио Роатта договорились прямо сказать Франко, что, если он хочет и дальше получать помощь, он должен следовать советам немцев и итальянцев[861].

В силу своей неопытности Мола и Вигон были вынуждены принимать помощь и советы Шперле и Рихтгофена, которые стремились испробовать и усовершенствовать свой новый подход. В результате с согласия Франко немцы получили в этой кампании решающий голос. Шперле писал в 1939 г.: «Все предложения по ведению боевых действий, сделанные легионом "Кондор", были приняты с благодарностью, и им неукоснительно следовали». Пока планировалось наступление, Рихтгофен записывал в своем дневнике: «24 марта… Мы фактически всем руководим и ни за что не несем ответственности… 28 марта… Я всемогущий и эффективный командующий… и я выстроил эффективное руководство наземно-воздушными операциями»[862]. На этих встречах было решено, что удары будут наноситься «без оглядки на гражданское население»[863]. Впрочем, Рихтгофен быстро разочаровался в Моле. На встрече 24 марта тот с трудом понимал планы немцев. Примерно шестью месяцами ранее он утверждал, что захватит Бильбао за неделю, а теперь собирался сделать это за три недели. На самом же деле на это уйдет почти три месяца. На следующий день он отдал приказ о начале наступления 30 марта, несмотря на то что необходимая для операции артиллерия не могла быть готова до 31-го числа. Рихтгофен заявил ему, что ни один его самолет не взлетит раньше этого срока. Униженный Мола позвонил Франко, чтобы пожаловаться на немецких летчиков, и возмущенный Рихтгофен прокомментировал это в своем дневнике так: «Совсем уже идиотизм»[864].

31 марта Мола прибыл в Виторию, чтобы внести последние поправки в план наступления, которое теперь должно было начаться на следующий день. Чтобы вызвать страх среди населения, он выступил с угрозой, которая транслировалась по радио и содержалась в листовках, разбрасываемых над основными городами: «Если вы не подчинитесь немедленно, я сровняю всю провинцию Бискайя с землей и начну с военных заводов. У меня достаточно средств, чтобы это сделать»[865]. Для сокрушения морального духа противника он столь же решительно организовал в Витории казнь 16 заключенных[866]. За этим актом неспровоцированного насилия последовала массированная четырехдневная артиллерийская и авиационная бомбардировка восточной Бискайи, в ходе которой небольшой живописный городок Дуранго был полностью разрушен в результате двух налетов итальянской Легионерской авиации (Aviazione Legionaria), унесших жизни более 300 гражданских лиц[867].

2 апреля Шперле раскритиковал необоснованный оптимизм Молы, уверявшего ранее, что баски не захотят сражаться. Более того, он потребовал объяснений, почему Мола не сопроводил атаки с воздуха наземным наступлением, которого ждали немцы. Шперле обвинил Молу в том, что он позволил отступающим баскам перегруппироваться, потому что его пехота действовала нерешительно, его артиллерия работала только один раз в день, а его людям разрешалось делать перерыв на обед. По словам Солчаги, Мола агрессивно ответил, что его люди истощены после 48 часов боев на сложной местности[868]. Рихтгофен гневно обвинил его в недостатке энергии и слабом руководстве. Ухмыляющийся Вигон молча согласился. Мола в ответ неубедительно сослался на пересеченный рельеф и неподготовленность своих людей. Шперле пригрозил, что, если люди Молы не научатся нормально координировать свои действия с предоставленной им авиационной поддержкой, самолеты перебросят на другой фронт.

После этого Мола попытался сменить тему и потребовал сосредоточиться на уничтожении промышленности Бильбао. Когда изумленный Рихтгофен спросил, какой смысл уничтожать предприятия, которые вот-вот будут захвачены, Мола ответил:

Он добавил, что «если бы половина испанских заводов была разбомблена немцами, последующее восстановление Испании прошло бы значительно легче». Рихтгофен ошеломленно выслушал идею Молы, что оздоровление Испании требует уничтожения ее пролетариата, а затем перечислил все причины, по которым разрушать промышленную базу страны было безумием, сказав напоследок, что он «никогда не слышал такой чепухи». Тем не менее Мола велел Вигону отдать соответствующий приказ. Когда Рихтгофен указал, что такой приказ должен исходить от командира более высокого уровня, Мола собственноручно подписал распоряжение об атаках на баскские промышленные объекты. Шперле и Рихтгофен не спешили его выполнять, ожидая разъяснений от Франко. Франко прибыл на фронт 4 апреля, якобы чтобы стать свидетелем триумфа, но на самом деле чтобы урегулировать разногласия между Молой и Шперле. Находясь на месте, он, по-видимому, дал разрешение на частичное выполнение распоряжения, подписанного Молой 2 апреля. 9 апреля была проведена воздушная атака на завод взрывчатки в Гальдакано[869].

После случившейся 2 апреля ссоры со Шперле и Рихтгофеном вести успешное наступление на Бильбао Моле по-прежнему мешали упорное сопротивление басков и ужасная погода, не позволявшая осуществлять удары с воздуха. Между Рихтгофеном и разъяренным Молой то и дело возникали конфликты. Рихтгофен обвинил Молу в том, что он не способен корректировать передвижение своих войск с учетом готовности легиона «Кондор», и 9 апреля отправил Франко телеграмму с выражением протеста[870]. Несколько недель спустя немецкий посол Фаупель доложил в Берлин, что наступление на Бильбао «с самого первого дня страдало от неправильной организации, ошибок руководства и совершенно недостаточной подготовленности войск»[871]. Это мнение разделяло и итальянское высшее командование. Итальянцы допускали, что Молу мог сдерживать страх оттолкнуть своих сторонников-карлистов неизбирательными ударами по мирным жителям[872]. 20 апреля войска Молы при поддержке немецкой авиации начали вторую фазу наступления. Самолеты Рихтгофена умудрились сбросить бомбы на части Молы, что привело к ожесточенному бою между ними[873]. Шперле, Рихтгофен, Мола и Вигон были до такой степени расстроены тем, что наступление идет медленно, что к 23 апреля заговорили о превращении Бильбао в «руины и пепел»[874]. В ночь на 25 апреля Рихтгофен записывал в своем дневнике: «Подразделения готовы к завтрашнему дню»[875]. Той же ночью по указанию Молы радиостанция мятежников в Саламанке передала предупреждение баскскому населению: «Франко собирается нанести мощный удар, против которого любое сопротивление бесполезно. Баски! Сдавайтесь сейчас, и ваши жизни будут сохранены»[876]. Мощный, призванный сломить моральный дух удар, о котором говорил в этом обращении Мола, был нанесен не по Бильбао, а по меньшей, но не менее значимой цели – старинному городу Герника. Разрешение его нанести исходило от Франко, а не от Молы, хотя они оба были достаточно осторожны и не отдавали таких приказов в письменном виде[877].

Волна возмущения, поднявшаяся в мире после бомбардировки Герники, обнажила немало поразительных фактов, касающихся менталитета франкистского высшего командования, и в частности генерала Молы. По словам посла США Клода Боуэрса, разрушение Герники «соответствовало угрозам Молы уничтожить каждый город в провинции [Бискайя], если Бильбао не сдастся»[878]. Мола и Вигон полностью осознавали, что Герника – древняя столица Страны Басков и что она имеет глубокое символическое значение для баскского народа. Даже когда франкистские власти отрицали факт бомбардировки Герники, Мола с упорством маньяка повторял по радио свои более ранние угрозы: «Мы сровняем Бильбао с землей, и это голое пустынное место лишит британцев желания поддерживать баскских большевиков, противясь нашей воле. Мы должны уничтожить столицу нации извращенцев, которые осмелились бросить вызов непобедимому делу национальной идеи»[879]. Мола со всей энергией включился в операцию по сокрытию ответственности за бомбардировку. 28 апреля, когда в Гернику вот-вот должны были войти его войска, он приказал не пускать туда иностранных журналистов, Красный Крест и вообще никого, кроме лиц, уполномоченных властями мятежников; в течение пяти дней после оккупации город оставался полностью оцепленным. За это время руины были очищены от трупов и прочих свидетельств бомбардировки[880]. В начале мая посол Италии в Лондоне Дино Гранди сообщал, что угрозы Молы вызвали значительное беспокойство в прессе и палате общин[881]. Спустя годы Ирибаррен, который уже не восхищался Молой, вспоминал об этих зверствах. В сентябре 1970 г., обсуждая со своим другом Хосе де Артече попытки Висенте Талона снять с Молы ответственность за бомбардировку Герники, он сказал: «Мола был одержим идеей преподать баскам урок, который они никогда не забудут». Он много раз повторял Артече: «Он думал только об одном – об убийствах»[882].

Хотя в стратегическом плане атака стала успехом, с точки зрения общественного мнения это была катастрофа, а Рихтгофен впал в ярость из-за очередного примера того, как Мола не смог организовать наступление, чтобы использовать шанс, созданный немецкими летчиками: «Город был полностью заблокирован в течение как минимум 24 часов, это идеальные условия для большого прорыва, нужно было только бросить туда войска». В своем поданном позднее отчете Рихтгофен назвал разрушение Герники самой удачной из серии операций, направленных на изоляцию крупных баскских сил к востоку от Бильбао, и сетовал на медленное продвижение сил Молы, позволившее баскам выйти из окружения и спокойно перегруппироваться к западу от Герники[883]. К концу мая войска Молы окружили Бильбао, но ему не суждено было увидеть, как 12 июня удары легиона «Кондор» позволят его войскам прорвать оборонительные рубежи. Город пал спустя неделю.

Анализируя эту операцию, баскский историк Хавьер Ирухо соглашается с немцами, которые жаловались на медлительность Молы. 29 апреля одна франкистская радиостанция заявила, что «среди самых выдающихся качеств генерала Молы – его решительность и быстрота реакции». Однако средний темп продвижения Молы по территории Страны Басков на протяжении гражданской войны составил 0,2 км в день. Во время кампании весны 1937 г., когда у него была поддержка немецкой и итальянской авиации, скорость продвижения все равно составляла всего 0,6 км в день[884].

Франко не считал, что Мола движется слишком медленно. Серрано Суньер полагал, что его свояк на самом деле был встревожен возможными последствиями триумфа Молы в Стране Басков. Серрано ссылался на речи Молы от 29 января и 28 февраля 1937 г. как на основание для беспокойства Франко. В них Мола предлагал ослабить монополию Франко на власть; тот мог бы остаться главой государства и главнокомандующим армией, но он (Мола) как глава правительства должен был контролировать государственную политику. И Серрано, и Маис видят в этих заявлениях свидетельство стремления Молы к более либеральному послевоенному порядку, чем тот, что сложился позднее при Франко[885].

Даже в республиканской зоне, а позже и среди изгнанников-республиканцев ходили слухи о возможно неприглядных причинах гибели Молы. Хуан Симеон Видарте был готов считать случившееся происками Франко. Он утверждал, что Франко завидовал Моле, которому сулил славу скорый захват Бильбао. Более того, Франко, по его мнению, опасался, что Мола и взбунтовавшийся лидер фалангистов Мануэль Эдилья, который 12 июля посетил его в Памплоне, могли что-то замышлять. Видарте считал подозрительным, что Франко заставил замолчать и лидера карлистов Мануэля Фаля Конде, и Эдилью, и предполагал, что это было вызвано тем, что они оба были связаны с Молой. Хотя действия Франко против них обоих могли быть вызваны совокупностью самых разных причин, совершенно точно, что в начале 1937 г. в контролируемой мятежниками зоне ходили слухи, что Мола сформирует правительство и назначит Эдилью министром[886].

Секретарь Молы Хосе Мария Ирибаррен вел дневник. Крошечным карандашом, подложив под листок пачку сигарет, он на коленке записывал разговоры Молы с его гостями за обеденным столом[887]. В начале 1937 г. на основании этих заметок и других документов он написал книгу. Части рукописи он прочитал Моле, который внес некоторые исправления и выразил свое одобрение, отметив, что эта работа будет полезна для его собственных мемуаров о заговоре и мятеже, которые он как раз писал. Затем рукопись Ирибаррена была доставлена его издателю в Сарагосу. Местные цензоры, двое университетских профессоров, приняли текст без правок, поскольку они знали, что он был одобрен Молой. Книга вышла 3 мая, Ирибаррен отправил экземпляры Франко, Моле и другим генералам, а также Хиль-Роблесу. Мола немедленно написал ему благодарственное письмо, пожелав книге «успеха, которого она заслуживает»[888].

Несколько дней спустя саламанкская La Gaceta Regional напечатала на нее хвалебный отзыв. Однако глава пресс-службы Франко Мануэль Ариас Пас отреагировал истерически. Назначенный Серрано Суньером в апреле 1937 г., Ариас Пас был майором инженерных войск, организовавшим для Франко радиостанцию. По сути, это был высокомерный тиран, не имевший никаких данных для той должности, которую занимал, но отличавшийся крайне реакционными взглядами и преданностью Франко. Его литературные достижения сводились к нескольким статьям о том, как лучше всего оценить подержанный автомобиль[889]. По его приказу все экземпляры книги Ирибаррена были конфискованы из книжных магазинов и уничтожены. 24 мая он арестовал самого Ирибаррена и обыскал его номер в гостинице. Ирибаррену удалось отправить сигнал бедствия Моле, который в это время руководил баскской кампанией из Витории. Мола приказал его освободить. Ариас Пас подчинился этому приказу, но затем потребовал, чтобы Ирибаррен явился к нему в штаб-квартиру Управления прессы и пропаганды в Саламанке. По прибытии туда Ирибаррен был подвергнут жесткому допросу.

Раскрасневшийся от гнева Ариас Пас все время кричал, что Ирибаррена следует расстрелять за те сведения, которые он разгласил в своей книге. То, что Мола и его окружение постоянно обсуждают в книге марокканские кампании, якобы намекало на параллель между гражданской и колониальной войнами, а это наносило ущерб репутации мятежников. Ариаса Паса также тревожили приведенные Ирибарреном примеры того, что Мола использовал слова «мятеж» и «заговор», поскольку из этого вытекало, что захват власти военными не был спонтанным всенародным движением. Он был еще более возмущен теми цитатами из Молы, где тот говорит о слабостях и недостатках своих соратников по заговору и прежде всего признает, что 16 июля прошлого года дал Батету слово чести, что не примет участия в мятеже. Ариас Пас воспринял как подарок республиканской пропаганде приведенные в книге грубые замечания Молы и его товарищей по поводу репрессий, особенно бессудных казней, а также того, что случится в Мадриде, когда город падет.

Книга была посвящена Моле, и в предисловии говорилось, что Мола внес в рукопись правки, а затем одобрил ее. Ариас Пас сразу отмел эту версию, заявив (и солгав), что Мола признался ему, что лишь просмотрел книгу. Ирибаррену разрешили уйти, но на следующий день его снова арестовали, и он провел в тюрьме еще несколько часов, в любой момент ожидая расстрела. Затем появился Ариас Пас, который как ни в чем не бывало сказал, что забыл сообщить полиции о приказе Молы освободить Ирибаррена. Он также забыл сообщить Ирибаррену, что Мола не только не отрекся от него, но и яростно защищал его по телефону. Однако, как позже обнаружил Ирибаррен, многие старшие офицеры, близкие как к Моле, так и к Франко, были обижены его книгой[890]. После неоднократных попыток добиться издания исправленного и вычищенного цензурой варианта Ирибаррен позволил Хоакину Аррарасу убедить себя написать совершенно новую, хвалебную биографию Молы: «Вы видели Молу в тапочках, но публике вы должны представить другой, героический и парадный портрет погибшего генерала»[891].

2 июня у Молы случился жесткий телефонный разговор с Франко. Неизвестно, о чем они говорили, но адъютант слышал, как он произнес, прежде чем швырнуть трубку: «Я не понимаю. Нет. Я повторяю. Я этого не потерплю». Позже люди слышали, как он выражал свое недовольство тем, что Франко уделял немцам больше внимания, чем ему, а также ворчал, что Франко допускает коррупцию. Ходили слухи, что Франко собирался отстранить Молу от командования Северной армией, чтобы лишить его славы завоевателя Бильбао[892].

3 июня 1937 г. Мола погиб в авиакатастрофе. Он вылетел из Памплоны в Виторию, а оттуда в Бургос. В провинции Бургос, между деревнями Кастиль-де-Пеонес и Алькосеро, самолет потерпел крушение, и все находившиеся на борту погибли. Очевидцы из этих деревень, которые видели самолет непосредственно перед падением, говорили, что не слышали шума мотора. Это дало почву для подозрений в саботаже; говорили, что в топливный бак был подсыпан сахар, что могло бы объяснить остановку двигателей. В пользу этой версии свидетельствовало и то, что, как рассказывал Ирибаррен, в ночь перед катастрофой была, по-видимому, предпринята попытка протаранить автомобиль Молы. Официальная версия, что самолет просто врезался в склон холма в густом тумане, выглядит сомнительной из-за показаний свидетелей, которые ясно видели самолет. Пастух, который первым добрался до места крушения, рассказывал, что самолет летел вкривь и вкось, как будто за штурвалом никого не было. Отец пилота, Анхель Чаморро, был убежден, что его сына убили[893]. По слухам, услышав новость о гибели Молы, его вдова Консуэло Баскон воскликнула: «Это дело рук Франко!»[894] Безусловно, Франко был сильно раздражен разговорами, что Мола хочет возглавить правительство, оставив ему роль главнокомандующего, главы государства и главы Фаланги. И Франко, и Серрано Суньер опасались, что во время следующего визита Молы в Бургос он выдвинет им полноценный ультиматум. Это могло бы объяснить, почему их телефонный разговор накануне гибели Молы был настолько острым[895].

Франко воспринял новость холодно. Его подчиненные разделяли его отношение. На следующий день в Вальядолиде Вегас Латапие столкнулся с Хосе Антонио де Сангронисом, главой дипломатического отдела администрации Франко. Когда Вегас заговорил об ужасной новости, Сангронис ответил: «Учитывая все обстоятельства, это не так уж и важно. Генерал погиб на фронте – это нормально»[896]. В январе 1937 г. Канталупо докладывал в Рим о «молчаливом и скрытом конфликте между генералами Франко, Молой и Кейпо де Льяно»[897]. Немецкий посол Фаупель писал:

Одним из первых решений, принятых Франко после гибели Молы, стал приказ конфисковать все бумаги покойного. Мола говорил Ирибаррену, что пишет историю заговора и войны. Это подтвердил и Феликс Маис, который имел доступ к его записным книжкам и цитировал их в своей последней книге. Офицер генерального штаба прибыл в квартиру Молы в Витории и изъял его бумаги. Маис утверждал, что это произошло, когда Мола был еще на пути в Бургос. Можно предположить, что Франко не хотел, чтобы стала известна та версия событий, которая раскрыла бы его сомнительный вклад в подготовку мятежа[899]. Франко присутствовал на похоронах Молы и не проявил никаких эмоций. Когда гроб сносили по ступеням дивизионного штаба, генералиссимус энергично выбросил правую руку в фашистском приветствии. Поскольку за последние месяцы он набрал вес, его мундир разошелся в подмышке, рассмешив некоторых наблюдателей, которые постарались это скрыть[900]. Годы спустя, по-видимому, не зная, что писал Рихтгофен о военной некомпетентности Молы, Гитлер заметил: «Настоящей трагедией для Испании стала смерть Молы; вот был настоящий мозг, настоящий лидер. Франко попал на вершину власти, как Понтий Пилат в Символ веры»[901].

Во время гражданской войны и сразу после ее окончания преклонение перед Гонсало Кейпо де Льяно-и-Сьеррой было безграничным. Его первый биограф увидел «образ чистокровного солдата в его энергичной и простой душе, в его благородном, но веселом нраве, в его гибкости и храбрости, в его необычных, но красивых чертах лица»[902]. Для других агиографов он был просто «благородным испанцем», «архетипом испанского солдата»[903]. Журналист Энрике Вила посвятил свой рассказ о взятии Севильи «генералу Кейпо – главному герою севильского эпоса и спасителю Испании»[904]. Но всем этим подхалимам было далеко до самого объекта их восхваления. Хотя Кейпо де Льяно с ложным смирением твердил, как больно ему «предавать свою непритворную скромность», он снова и снова называл себя «инициатором движения, ставшего спасением Испании»[905]. Однако этот же самый образчик добродетелей на протяжении всей своей жизни был хронически чем-то недоволен, непредсказуем, ненадежен, нестабилен и изменчив, вспыльчив и всегда готов прибегнуть к насилию. Одержимый своим престижем и его символами в виде медалей и титулов, он был мелким тираном, доносчиком на своих товарищей и подхалимом, который безудержно льстил тем, кто выше по званию. После того, как он захватил Севилью, его ежедневные радиообращения, которые были неисчерпаемым источником того, что сегодня назвали бы «фальшивыми новостями», подстрекали к убийствам и изнасилованиям. Под его властью в Андалусии и Эстремадуре было убито более 60 000 человек. Более яркого контраста между парадной биографией и реальностью невозможно себе представить.

Гонсало Кейпо де Льяно родился 5 февраля 1875 г. в Тордесильясе на берегах реки Дуэро; он был пятым сыном мирового судьи Гонсало Кейпо де Льяно-и-Санчеса и его жены Мерседес Сьерра-и-Васкес де Новоа, происходившей из весьма аристократичной семьи (и очень гордившейся этим). Его отец спустил за игорным столом значительные поместья, некогда принадлежавшие семье, и поэтому родители надеялись, что, когда Гонсало в возрасте 14 лет окончит школу, он станет священником. Однако он взбунтовался против суровой атмосферы семинарии так же, как до этого не принимал школьную дисциплину. Всего через четыре месяца наступил переломный момент: в качестве сурового наказания за одну из выходок он должен был молиться, стоя коленями на мешке с горохом. Вместе с тремя товарищами он сбежал из семинарии, забросав камнями священников, которые пытались их остановить. Он нашел убежище в доме своей тети в Эль-Ферроле. Его мать была в ужасе, но отец признал, что для Гонсало, возможно, лучше подойдет карьера военного. Его мечтой было вступить в кавалерийский полк, но он был слишком молод. В качестве промежуточного решения в июле 1891 г. он был принят в оркестр артиллерийского полка. Он был абсолютно лишен музыкальных способностей, и его карьера горниста не задалась. В 1893-м его отец задействовал свое политическое влияние, чтобы обеспечить Гонсало поступление в Академию кавалерии в Вальядолиде, поскольку в силу своей интеллектуальной посредственности тот провалил важные экзамены. Недостаток усидчивости он восполнял энергией и агрессией. Эти качества, а также удача в виде нехватки на тот момент офицеров-кавалеристов на Кубе позволили ему в конце концов – хотя и довольно поздно, в феврале 1896 г., – окончить курс[906].

С этого момента характерной особенностью его карьеры стала склонность к неконтролируемому насилию. По дороге на Кубу, куда он прибыл в мае 1896 г., другой пассажир высмеял его академические неудачи, а он в ответ ударил его по лицу. Как-то в августе после долгой попойки один знакомый кубинец предложил ему пойти в бордель, похваставшись, что нашел там прекрасную проститутку и сделал ее исключительно своей любовницей. Оказалось, что Кейпо, не зная о ее профессии, переспал с той же женщиной. Вне себя от ярости, он на полном ходу выбросил мужчину из экипажа. Полагая, что он убил его, Кейпо сбежал. Пока он скрывался, казармы его полка подверглись нападению восставших и все его товарищи были убиты. После этой удивительной, спасшей ему жизнь случайности – а подобных удач в его военной карьере будет еще много – его безрассудная храбрость в различных столкновениях с восставшими кубинцами заслужила ему несколько наград и повышение в звании до старшего лейтенанта, а затем и до капитана. Сочетание безрассудства, безответственности и жестокости также выразилось в его хобби – стрельбе по быкам, необходимым для прокорма его отряда. Еще одним любимым развлечением Кейпо было приставать к пешеходам, которые для защиты от солнца надевали широкополые соломенные шляпы с лентами и покрывали лица особым тальком. Предполагая в них кубинских повстанцев, он останавливал их, насильно срезал ленты с их шляп и вытирал им лица. Тех, кто сопротивлялся, он избивал. Чтобы уберечь его от неприятностей, военные власти отправили его обратно на родину. Поражение Испании в войне с США в 1898 г. гарантировало, что Кейпо никогда не вернется на Кубу[907]. Именно во время своего пребывания там он заразился гепатитом – вероятно, через загрязненную воду. С характерной для него безответственной бравадой лечиться он отказался, поскольку признание себя больным могло бы повредить лелеемому им образу человека несокрушимой мужественности. Когда гораздо позже ему все же поставили диагноз, его печень была серьезно повреждена, и ему было рекомендовано исключить из своего рациона алкоголь и жиры. Этому совету он следовал редко[908].

5 октября 1901 г. он женился на Хеновеве Марти, очень застенчивой и поэтому на первый взгляд холодной молодой женщине. Когда она узнала, что Кейпо не запросил разрешения командования на брак и поэтому должен будет провести медовый месяц в казарме, она почувствовала себя оскорбленной. Их союз не был счастливым. У них родились три дочери – Эрнестина (1903), Мерседес (1905) и Мария де ла Асунсьон по прозвищу Маруха (1907), – а также сын Гонсало (1911). Однако Кейпо был заядлым ловеласом. Из-за этого, а также из-за его авантюр, в том числе нескольких дуэлей, совместная жизнь оказалась для Хеновевы нелегким испытанием. Со временем она становилась все более замкнутой и редко сопровождала его в обществе. Ее место рядом с ним все чаще занимала их дочь Маруха, которой он отдавал нездоровое предпочтение[909].

Появление жены и семьи ни в коей мере не сказалось на его любви к физическому риску и насилию. В мае 1908 г., во время учений перед отправкой в Марокко, один из его подчиненных упал с лошади в необычно бурную реку Энарес. Кейпо нырнул и спас тонущего кавалериста – этот мужественный поступок принес ему еще одну награду. В октябре 1909 г. его полк сошел на берег в Мелилье. После восьми лет отупляющей казарменной жизни он был в восторге от возможности сразиться с врагом в недавно ставшем испанским протекторатом Марокко. Его пребывание там было недолгим, и к 18 декабря он уже вернулся в Испанию. С июня 1910 г. по март следующего года он провел в командировке в Аргентине для изучения коневодства. По возвращении в Северную Африку он был назначен директором конного завода, расположенного между Ларашем и Алькасарквивиром, а в ноябре 1911 г. получил чин майора. В течение следующих нескольких лет он со своей обычной безрассудной храбростью принимал участие в военных действиях в Марокко. Его нарциссизм и амбиции достигали патологического уровня. По мере того, как он медленно поднимался по служебной лестнице, его отвага нарастала вместе с его эгоизмом. В июле 1913 г. он возглавил кавалерийскую атаку под Алькасарквивиром, с веселой яростью вступив в кровавый рукопашный бой. В апреле 1914-го он был повышен за это до подполковника[910].

Для Кейпо, как и для многих других офицеров, Марокко стало опытом жестокости. Он считал, что восстание племен Рифа должно быть безоговорочно подавлено силой. Подобно многим африканистам, в том числе и Франсиско Франко, он был решительным противником тех, кто выступал за укрепление испанского присутствия в Марокко мирным путем. Тем не менее отношения Кейпо с Франко всегда были напряженными. Позднее Кейпо утверждал, что был шокирован тем, как его молодой коллега получал явное удовольствие от жестоких избиений, которым подвергал своих туземных солдат за незначительные нарушения дисциплины[911]. На самом деле Франко долгие годы копил обиду на Кейпо по самым разным поводам, начиная со случая в Африке, когда в присутствии нижних чинов Кейпо обвинил его в трусости[912]. Как и другие африканисты, Кейпо всем сердцем верил в право армии вмешиваться в политику, чтобы защищать Испанию не только от внешних врагов, но и от тех, кого генералы считали врагами внутренними.

Кейпо не мог пожаловаться на недостаток медалей за доблесть, но у него не было самой желанной из них, высшей военной награды Испании – Креста ордена Святого Фернандо (Cruz Laureada de San Fernando)[913]. Брат Франко, летчик Рамон, высмеивал Кейпо и за его склонность преувеличивать свои успехи в Марокко, и за его одержимость униформой. Кейпо требовал, чтобы все подчиненные ему офицеры отращивали усы, и унижал тех, чьи усы не соответствовали его критериям. Он также требовал всегда носить перчатки. В качестве издевки некоторые офицеры взяли манеру носить их с купальными костюмами, когда отправлялись на пляж[914].

Кейпо служил в Марокко в то время, когда испанские колониальные власти столкнулись с крупными выступлениями коренного населения. Оккупанты были уязвимы, поскольку удерживали лишь некоторые крупные города и не контролировали внутренние районы. Коммуникацию между этими городами обеспечивали цепочки деревянных фортов, в каждом из которых дислоцировался взвод численностью в 21 человек; они жили изолированно и в ужасных условиях; их моральный дух подрывался нехваткой воды, еды и дров, которые доставлялись примерно раз в несколько дней. Бессмысленная гибель множества испанских призывников привела к нарастанию среди населения враждебности к колониальной авантюре, так что правительство все более неохотно направляло ресурсы на ведение войны. Пропасть непонимания разделила политиков, предпочитавших оборонительную стратегию удержания городов, и офицеров-африканистов вроде Кейпо, стремившихся к полномасштабной оккупации Рифа. Среди офицеров, которые считали, что решение состояло в завоевании всей территории страны, был и импульсивный генерал Мануэль Фернандес Сильвестре. В начале 1921 г. он ввязался в безрассудную кампанию и быстро продвигался на запад от Мелильи, занимая труднодоступную и враждебную территорию. Это привело его к столкновению с Абд аль-Кримом, агрессивным новым лидером, который начал сплачивать вокруг себя берберские племена Рифа. Во второй половине июля 1921 г. Абд аль-Крим одержал крупную победу над Фернандесом Сильвестре близ Мелильи. Начав от селения Анваль, его силы в течение трех недель громили испанскую оккупационную армию, отбросив ее почти до самой Мелильи. Гарнизон за гарнизоном полностью уничтожались. В этой ситуации ярко проявились все недостатки плохого снабжения испанских войск. Спровоцированные жестокостью оккупантов, местные племена ответили ужасной резней в фортах вблизи Мелильи – Дар-Дриусе, Монте-Арруите и Надоре. За нескольких недель погибло 9000 испанских солдат[915]. В течение следующих двух лет эта территория была постепенно отвоевана, однако центральный вопрос – вывод войск или оккупация – стоял теперь максимально остро.

В декабре 1922 г. Кейпо получил звание бригадного генерала, а четыре месяца спустя был назначен командующим зоны вокруг Сеуты. Установление в сентябре 1923 г. военной диктатуры генерала Мигеля Примо де Риверы могло бы вселить в африканистов вроде Кейпо определенную надежду. Однако диктатору сообщили, что, услышав эту новость, Кейпо воскликнул: «Они привели к власти Мигеля Примо! Он доведет нас до анархии!»[916] Впрочем, он, как всегда, не высказывал своих опасений публично и отказался подписать телеграмму с протестом против нового режима, составленную несколькими его сослуживцами. На самом деле они с Примо дружили еще с тех давних пор, когда Кейпо был секундантом Примо на его дуэли с писателем-либералом Родриго Сориано. Однако из-за гипертрофированного эго Кейпо их отношения со временем испортились. Описывая этот период в своих мемуарах, Кейпо давал понять, что любая военная неудача в Марокко объяснялась тем, что его не послушали[917]. Он был одержим идеей «миссии» Испании в Марокко, так что с января 1924 г. вместе с несколькими другими офицерами, среди которых был и Франсиско Франко, начал издавать журнал Revista de Tropas Coloniales («Вестник колониальных войск»), ставший рупором наиболее агрессивно настроенных армейских кругов. В присущей ему высокопарной манере Кейпо выражал широко распространенное среди африканистов разочарование политиками как виновниками упадка Испании. В своем панегирике Альфонсо XIII, «нашему королю, гордости и надежде Отечества», он воспевал африканистов как «команду смельчаков, готовых рискнуть всем, чтобы возродить испанский дух»[918].

К лету 1924 г. Примо де Ривера все чаще говорил о необходимости отказаться от марокканского протектората. Первым шагом тут стала операция по оставлению 400 укрепленных позиций и фортов. Свидетельства грядущего отвода войск заставили многих марокканских наемников дезертировать из испанских частей; это воодушевило лидера Рифской республики Абд аль-Крима перейти в наступление. Он начал массированную операцию, перерезав дорогу из Танжера в Тетуан и угрожая непосредственно Тетуану. 10 сентября 1924 г. Примо де Ривера выпустил коммюнике, в котором объявил об эвакуации. Предположительно, несколько офицеров, в том числе Франко, попытались в этот момент убедить Кейпо де Льяно возглавить заговор с целью свержения диктатора. 23 сентября из Тетуана выступила колонна, задачей которой было спасение осажденного гарнизона, расположенного в горах Шавена. То, что эта операция была поручена не ему, а его подчиненному, взбесило Кейпо, и он написал резкое письмо с протестом, в результате чего был освобожден от командования Сеутой. Речь о его увольнении с этого поста заходила еще в августе 1923 г. после его безвкусной речи перед делегацией португальских археологов. В ответ он написал серию длинных писем, в которых жаловался, что с ним плохо обошлись. Шавен был оставлен в ноябре 1924 г.[919]

Стремление Кейпо подавить сопротивление марокканцев максимально жесткими методами спровоцировало его конфликт с несколькими другими высшими офицерами, включая друзей Примо де Риверы генералов Рикардо Бургете, Хосе Вильяльбу Рикельме и Альберто Кастро Жирону, которые выступали за более просвещенный подход к ведению военных действий. Они стали известны как «цивилисты» (civilistas, т. е. специалисты по гражданскому праву). Кейпо называл Рикельме трусливым пацифистом. Ходили слухи, что он заявил что-то подобное и в лицо Кастро Жироне, хотя он категорически это отрицал. Настоящий мотив его враждебности к Кастро Жироне был более личным и совершенно тривиальным. Когда Кейпо сменил его на посту начальника гарнизона Тетуана, Кастро продолжил использовать официальную машину с шофером и резиденцию, полагавшуюся командующему по должности. Ситуация обострилась, когда Кейпо стал все активнее поддерживать оппозицию режиму Примо де Риверы. Сначала диктатор проявлял терпение, понимая, что Кейпо обычно начинает действовать до того, как успевает подумать. Как в июне 1926 г. сформулировал в письме самому Кейпо генерал Леопольдо Саро, он «имеет несчастье всегда размышлять вслух»[920]. На самом деле оппозиция Кейпо режиму была вызвана чисто личными обидами на высокопоставленные фигуры, которые, как он считал, недооценивали его заслуги. В 1925 г. он направил королю жалобу на то, что считал несправедливостью. Письмо было составлено в столь оскорбительных выражениях, что в дальнейшем не могло не привести к враждебности между ними[921].

Как и следовало ожидать, Кейпо был освобожден от должности командующего в Тетуане, но уже в том же году получил место военного губернатора провинции Кордова. Однако это не помешало ему постоянно высмеивать диктатора и его режим, о чем всякий раз докладывалось в Мадрид. Например, на устроенном местными землевладельцами обеде он повторил ходившую в Севилье шутку, что недавно открытый общественный туалет, на фасаде которого красовались буквы UP, был местной штаб-квартирой Патриотического союза – политической партии Примо де Риверы. Чтобы избежать возможных последствий своих оскорбительных замечаний, он немедленно начал старательно втираться в доверие к диктатору, заявляя сослуживцам, что обвинения против него были «клеветой, ложью и злобным вымыслом» и что он безоговорочно поддерживает режим. Однако он оказался связан с заговорами против диктатуры и вскоре был снят со своего поста[922]. «Цивилисты» отомстили ему, когда армейский комитет по продвижению по службе (Junta Clasificadora del Ejército), где председательствовал генерал Бургете, отказался присвоить ему звание генерал-майора и в марте 1928 г. отправил его в запас. Это объяснялось тем, что он «недисциплинирован, склонен к бунту и неподчинению приказам». В ответ он немедленно отправил многословное письмо с жалобами и оправданиями на 16 страницах мелким шрифтом. Когда его протест был проигнорирован, он с возмущением отказался от предложенных Примо де Риверой выгодных гражданских должностей и даже заговорил о том, чтобы вызвать его на дуэль[923].

Предположительно, Альфонсо XIII обещал Кейпо не подписывать документ об отправке его в запас. Поэтому он воспринял случившееся с ним как личное предательство короля, и именно это в сочетании с оскорбленной гордостью, а не какие-либо патриотические мотивы, заставило его присоединиться к республиканскому движению, направленному на свержение монархии (за что он был щедро вознагражден в 1931 г.). Леопольдо Саро в том же письме от июня 1926 г. советовал Кейпо искать примирения с Примо, приводя такие слова диктатора: «Очень жаль, что Кейпо так решительно настроен на конфликт со мной, ведь он хороший человек и раньше мне очень нравился». Непомерная гордость помешала Кейпо принять этот совет. Примо де Ривера писал другу:

Несмотря на такую склонность следовать примеру Самсона, на вынужденном покое Кейпо создал небольшое производство синьки для стирки белья. Затем он фасовал ее в бумажные кульки и каждое утро ходил от дома к дому в рабочих кварталах, предлагая свой товар. Кроме того, он работал над мемуарами, которые были опубликованы в конце 1930 г. под названием «Генерал Кейпо де Льяно, преследуемый диктатурой» (El general Queipo de Llano perseguido por la dictadura). Это был апофеоз самовосхваления, смесь эгоцентричных историй о его выдающихся достижениях в Марокко и слезливых жалоб на преследования, которым, как он считал, он подвергался. Этот текст неопровержимо свидетельствует о его всепоглощающей гордыне и высокомерии[924].

При этом Кейпо в самых оскорбительных выражениях критиковал Примо де Риверу перед любой готовой его слушать аудиторией. В начале февраля 1930 г. до него дошли слухи, что брат диктатора Хосе Примо де Ривера назвал его хвастливым хамом. Он направил ему письмо, в котором заявил, что готов лично подвести черту под отношениями с их семьей. Письмо заканчивалось вызывающей фразой «Никто еще не осмеливался бросить мне вызов» и указанием адреса, что недвусмысленно подталкивало Хосе к вызову его на дуэль. Хосе Примо де Ривера был пожилым человеком со слабым здоровьем, и у него не было сыновей, поэтому старший сын диктатора, Хосе Антонио, взял на себя обязанность защитить честь семьи. 11 февраля он отправился домой к Кейпо, который отказался его принять, но предложил встретиться в Lyon d’Or – кафе на улице Алькала, где прежде собиралась тертулия его друзей. В тот же вечер в кафе появились Хосе Антонио, его брат Мигель и их кузен Санчо Давила. Хосе Антонио вытащил письмо и спросил у Кейпо, является ли он его автором. Когда Кейпо ответил утвердительно, Хосе Антонио ударил его по лицу, сбив с ног. Пятидесятипятилетний Кейпо быстро поднялся и набросился на нападавшего, который был почти на тридцать лет моложе его. Завязалась драка, была вызвана полиция. Поскольку пострадавший был генералом, а трое нападавших – лейтенантами в запасе, инцидент подпадал под юрисдикцию военного суда. Дело кончилось позорным изгнанием Хосе Антонио из армии и непреходящей обидой на него Кейпо. В долгосрочной перспективе это привело к усилению подозрений со стороны правых в отношении Кейпо де Льяно[925].

В своей книге Кейпо не без оснований разоблачал масштабы коррупции при диктатуре Примо де Риверы. Однако когда он резко критиковал Примо за те черты характера, которыми обладал и сам, – тщеславие и пристрастие к женскому полу, – в этом явно имелся некий элемент проекции[926]. Разгневанный и униженный провалом своих карьерных планов, Кейпо де Льяно забыл о прежней рабской преданности Альфонсо XIII и продемонстрировал то, что Ян Гибсон метко назвал «подвижной лояльностью»[927]. Он питал некоторую надежду, что после прихода к власти его друга Дамасо Беренгера его повышение будет одобрено, но Альфонсо XIII, судя по всему, наложил на такое решение свое вето. Кейпо заклеймил Альфонсо и всю династию Бурбонов как узурпаторов, а позднее противопоставлял монархию Республике – «режиму, который существует в Испании сегодня и который, будучи избран народом, является действительно законным»[928]. Исключительно в силу личной неприязни, а не из политических убеждений он согласился стать президентом Военно-республиканской ассоциации (Asociación Militar Republicana). Он начал утверждать, что является масоном, и называл себя «непоколебимым республиканцем и абсолютным демократом». Антонио Кордон, серьезно относившийся к республиканским идеям, ему не доверял. Он считал, что Кейпо участвует в заговоре не по идеологическим соображениям, а просто потому, что чувствует себя уязвленным Альфонсо XIII[929]. Два десятилетия спустя Кейпо признавался в этом в письме генералу Франко: «По семейной традиции и своему собственному складу ума я всегда был, остаюсь и умру ярым монархистом»[930].

Состав будущего временного правительства Республики под руководством Нисето Алькала Саморы был согласован 17 августа 1930 г. в Сан-Себастьяне. Для содействия переходу к республиканскому строю в сентябре был создан военно-революционный комитет из представителей разных родов войск. Его возглавил Кейпо, который вместе с Рамоном Франко разработал подробные планы захвата ключевых центров коммуникации и военных городков. На самом деле генеральный директор безопасности генерал Эмилио Мола был в курсе этих планов и на короткое время даже арестовал Кейпо и некоторых других. Когда более убежденные заговорщики навестили его в тюрьме, они нашли его в окружении друзей, пьющим вино и явно наслаждающимся ролью жертвы. Его тирады против короля воспринимались ими как не более чем пустое бахвальство[931]. Тем не менее один из заговорщиков позже записал, что Кейпо выступал за убийство Альфонсо XIII[932].

Отношения Кейпо с Молой после ареста испортились, а позднее стали только хуже из-за того, как Мола написал про Кейпо в воспоминаниях о своей работе на посту генерального директора безопасности. Мола заявил, что бдительность полиции была ослаблена, поскольку Кейпо дал премьер-министру генералу Беренгеру честное слово, что не участвует в заговоре республиканцев:

Когда Мола отказался извиниться за этот намек на то, что Кейпо – подлый лжец, неизменно вспыльчивый Кейпо подумывал вызвать его на дуэль, но затем решил, что лучше отомстит, опубликовав книгу со своей собственной версией событий[933].

Ключевым объектом для заговора в Мадриде стал военный аэродром Куатро-Вьентос. Объединенный военный и гражданский республиканский «революционный комитет» получил заверения, что связанный с социалистами Всеобщий союз трудящихся (Unión General de Trabajadores) поддержит военный переворот забастовкой. Шансы на успех снизились, когда 12 декабря, за три дня до согласованной даты, капитаны Фермин Галан, Анхель Гарсия Эрнандес и Сальвадор Седилес подняли восстание в городке Хака (провинция Уэска); они надеялись вызвать прореспубликанское выступление в гарнизонах северо-восточных провинций Уэска, Сарагоса и Лерида. 14 декабря Галан и Гарсия Эрнандес были спешно осуждены военным судом и расстреляны. После этого многие офицеры, особенно артиллеристы, отказались от участия в заговоре. Хотя части под командованием Кейпо де Льяно и летчики из Куатро-Вьентос на следующий день все же подняли мятеж, они по понятным причинам воспринимали ситуацию с огромным пессимизмом. На самом деле вся операция была обречена, поскольку ожидаемая всеобщая забастовка в Мадриде не состоялась. Дело закончилось провалом, хотя позднее главных участников заговора называли героями[934].

Генерал Франко выразил возмущение этими событиями в письме своему другу полковнику Хосе Энрике Вареле. О своем брате Рамоне он писал: «Он безнадежен, полностью безумен и утратил способность мыслить трезво». Имея в виду Кейпо, Франко продолжал: «События в Хаке – это мерзость, армия полна лицемеров и трусов, а вспыльчивый маньяк скомпрометировал ее самым грязным образом»[935]. Несмотря на презрение Франко, Кейпо де Льяно стал одним из основных бенефициаров событий в Куатро-Вьентос, хотя ведущий заговорщик и будущий глава республиканских военно-воздушных сил Игнасио Идальго де Сиснерос считал, что именно нерешительность Кейпо, наряду с провалом всеобщей забастовки, способствовала поражению революционного движения. Мятежники успешно захватили аэродром, и следующим их шагом должна была стать нейтрализация близлежащего армейского гарнизона Кампаменто, но Кейпо замешкался, так что возможность для внезапной атаки была упущена, и аэродром был отбит. Идальго де Сиснерос писал о Кейпо как о «типичном буйном кавалеристе из романов и театральных пьес. Форма ему шла, он был высоким, сильным, с огромными усами и поэтому казался энергичным и решительным». Кейпо и другие главные заговорщики бежали из страны. Кейпо и Рамон Франко провели несколько недель в Португалии, прежде чем 11 января 1931 г. добрались до Парижа через Бельгию. По пути эта группа сделала крюк, чтобы посетить жившего в изгнании в Брюсселе каталонского лидера Франсеска Масию. По словам Идальго де Сиснероса, Кейпо де Льяно, известный своими антикаталонскими настроениями, «начал демонстрировать свою неспособность к дипломатии или, скорее, свою способность делать оскорбительные замечания». Он обидел почтенного Масию, заявив тому, что презирает его националистические идеи и что он неохотно присоединился к остальным и нанес этот визит только потому, что Масия также был жертвой Примо де Риверы[936].

В начале 1931 г. эта группа, располагавшая самыми минимальными средствами к существованию, оказалась в Париже под пристальным наблюдением французской полиции. Кейпо де Льяно создавал дополнительные проблемы, неосмотрительно раздавая бесконечные интервью, в которых подвергал совсем уж ядовитой критике монархию и католическую церковь. Генерал Бургете позже презрительно описывал поведение Кейпо так: «Ты всегда был клоуном, но за границей ты вел себя как шут гороховый»[937]. Чтобы как-то контролировать его поведение, товарищи постановили, что его постоянно должен кто-то сопровождать; ему они, к его огромному удовольствию, говорили, что он слишком важная персона, чтобы ходить без телохранителя. Его тщеславие на тот момент было обострено, потому что, в отличие от Рамона Франко, Прието и республиканского политика Марселино Доминго, за ним не следовал повсюду секретный агент полиции. Проявились и его приапические наклонности: он тратил много времени и сил, безуспешно пытаясь соблазнить Елену, красивую молодую консьержку в пансионе, где они остановились. Однажды, общаясь с привлекательными танцовщицами и певицами в ночном клубе, он ввязался в драку и был арестован. Он был очень огорчен, когда об этом инциденте написала французская пресса. Франческа Линарес, жена Видарте, пытаясь утешить его, сказала: «Понятно, что вы беспокоитесь, генерал. Ваша репутация в республиканских кругах может пострадать». Он с яростью ответил ей: «Какое, к черту, мне дело до республиканцев! Я беспокоюсь о том, что скажет моя жена!» Когда 14 апреля пришло известие о провозглашении Второй Республики, группа немедленно выехала в Испанию. По прибытии их встречали как героев, сначала на границе, а позже и в Мадриде[938].

Вскоре после создания временного правительства Кейпо был повышен в звании до генерал-майора – это была награда за его деятельность в составе республиканской оппозиции. Документ о присвоении ему этого звания был задним числом датирован 31 марта 1928 года – днем, когда ему не дали хода в первый раз. В отличие от большинства своих будущих товарищей, выступивших на стороне мятежников-националистов во время гражданской войны, Кейпо был настолько зол на офицеров, сотрудничавших с диктатурой Примо де Риверы, что приветствовал неоднозначные военные реформы Мануэля Асаньи. Он стремительно продвигался по службе, будучи назначенным командующим Мадридским военным округом, что прежде соответствовало бы должности генерал-капитана, а позже получив еще несколько значимых постов[939]. Однако ни новые должности, ни тщательно ухоженные усы не помогли ему завоевать сердце Елены, к которой он вновь проявил интерес, когда она приехала в Мадрид весной 1931 г.[940] С учетом латентной враждебности военных к молодой Республике Кейпо считался ценным активом нового режима. Однако его приверженность демократии была основана исключительно на личной обиде на короля[941].

Он сделал множество публичных заявлений о своей лояльности. В мае он как глава Мадридского военного округа вывел на улицы войска, чтобы остановить беспорядки и поджоги церквей[942]. Уверенность в собственной популярности подтолкнула его к попытке баллотироваться в качестве независимого кандидата от Саламанки на всеобщих выборах 28 июня 1931 года, но успеха он в этом не имел. К неудовольствию своего конкурента на выборах, видного католика Хосе Марии Хиль-Роблеса, в ходе предвыборной кампании он пользовался служебной машиной с армейским шофером. Несмотря на это преимущество, он получил всего 13 500 голосов – лишь 4% от числа поданных[943]. На публике он вел себя как персонаж из венской оперетты, пользуясь любой возможностью надеть парадную форму с генеральским кушаком. Чтобы продемонстрировать свою приверженность делу социализма, он даже появился разряженным таким образом в мадридском Народном доме (Casa del Pueblo)[944]. На официальном открытии нового созыва кортесов 28 июля 1931 г. он гарцевал рядом с автомобилем президента на лошади, которая ранее принадлежала королю[945]. Вскоре после этого на мероприятии в севильском Casino Militar (главном офицерском клубе города) он, предположительно по ошибке, назвал новый кабинет «правительством Его Величества»[946].

К лету 1931 г. по его непоследовательным заявлениям стало ясно, насколько он ненадежен. Кто-то слышал, как он сказал: «Я мог бы стать диктатором – нет никого более подходящего – и править лет семь или восемь, прежде чем меня постигла бы участь Мигеля Примо де Риверы». Военный министр Мануэль Асанья получал многочисленные жалобы на высокомерное и грубое отношение Кейпо к подчиненным. В мае, вскоре после своего назначения на пост главы Мадридского военного округа, он начал менять старших офицеров мадридского гарнизона, при этом самым бестактным образом унижая их перед рядовым составом. Он произнес оскорбительную речь, в которой заявил, что солдатам не нужно ни подчиняться офицерам, которых он только что отстранил от командования, ни уважать их. В Бильбао он утверждал, что до установления Республики «армия была не более чем толпой лакеев на службе у Бурбонов». Присутствовавшие офицеры, которые пришли в ярость от таких слов из уст известного перебежчика и былого фаворита короля, едва удержались от того, чтобы силой заставить его замолчать. В начале июля 1931 г. он арестовал некого репортера за то, что тот написал о нем критическую статью. Асанья был вынужден вмешаться и освободить журналиста, отметив, что Кейпо, по-видимому, не знал, что в отношении гражданских лиц у него нет таких широких полномочий, которыми обладали генерал-капитаны при монархии[947].

Кейпо недолго оставался главой Мадридского военного округа. 30 июля 1931 г. его назначили генеральным инспектором армии. Хотя он и был доволен этим новым повышением, он попытался максимально испортить жизнь своему преемнику на посту командующего в Мадриде, генералу Рафаэлю Вильегас-и-Монтесиносу. Он упорно добивался расположения Нисето Алькала Саморы, ставшего к этому времени президентом Республики, посылая ему доносы на коллег-офицеров, которые были вовлечены в монархические заговоры[948]. Благодаря этой крепнущей связи 6 декабря он был назначен главой военной администрации президента. Семья Кейпо стала проводить лето с семьей Алькала Саморы в летней президентской резиденции в Ла-Гранхе. С этого началась близкая дружба их детей, особенно Эрнестины Кейпо де Льяно и старшего сына президента Нисето. В итоге эти двое поженились 29 декабря 1934 г. Жена Кейпо Хеновева все больше отходила на второй план, а его постоянной спутницей стала привлекательная дочь Маруха, которой в то время было уже около 25 лет[949].

Тем временем Кейпо делал все возможное, чтобы снискать благосклонность Мануэля Асаньи, ставшего теперь не только министром обороны, но и премьер-министром. В конце 1931 г. он был частым гостем в кабинете Асаньи, где пересказывал сплетни о коллегах-офицерах, которые плели заговор против Республики, таких как генералы Годед, Баррера и Санхурхо. 21 сентября он даже заявился домой к Асанье поздно ночью, чтобы выдвинуть новые беспочвенные обвинения и заявить о своей приверженности Республике. Готовность Кейпо льстить и доносить на своих товарищей объяснялась желанием заручиться поддержкой Асаньи в еще одной попытке стать депутатом, на этот раз в качестве кандидата от Радикальной партии в Вальядолиде. Асанья ответил, что будет рад поддержать его кандидатуру, если ее поддержат вальядолидские активисты; это был не тот ответ, на который надеялся Кейпо. Судя по дневниковым записям, Асанья не особенно его уважал: «Кейпо немного простоват, ему не хватает мозгов»[950].

На своем посту генерального инспектора Кейпо был крайне неэффективен: он вмешивался в вопросы, выходящие за рамки его полномочий, произносил несдержанные речи и вообще создавал проблемы. Асанья отмечал, что Кейпо «абсолютно легкомыслен и бестактен», и сетовал, что тот все время лезет не в свое дело: «Он сводит меня с ума». Кейпо же считал себя фигурой национального масштаба и постоянно искал любую возможность произнести речь[951]. В декабре 1931 г. гипертрофированное чувство собственного достоинства заставило его потребовать себе бронированный автомобиль. Ему ответили, что единственный такой автомобиль в распоряжении правительства был выпущен для генерала Примо де Риверы. Но он все равно вынудил заместителя министра обороны выделить этот автомобиль именно ему. Когда Асанья об этом узнал, он приказал вернуть машину, «чтобы Кейпо усвоил, что означает слово "приказ"»[952]. Кейпо пришел к выводу, что его усилия снискать расположение Асаньи бесплодны, и, пользуясь близостью, которую обеспечивала его должность, с 1932 г. сосредоточил усилия на укреплении личных отношений с Алькала Саморой. Президент был готов его слушать, и Кейпо лил ему в уши яд, утверждая, что военные повсюду плетут заговоры, а Асанья слишком легкомыслен и не обращает на это внимания. Эти россказни сблизили Кейпо с Алькала Саморой, но при этом привели к нарастанию напряженности в отношениях между премьер-министром и президентом. Постоянные заявления Кейпо о своей верности Республике и Алькала Саморе не остались в этот период незамеченными в политической элите. Заместитель председателя консервативной Республиканской радикальной партии Диего Мартинес Баррио писал о его подхалимском отношении к президенту так: «Кейпо – сплетник и болтун, полный навязчивой преданности Республике и дону Нисето, с которым он хотел и смог породниться»[953].

Генерал Санхурхо был в курсе, что Кейпо доносил о его заговорщицкой деятельности Асанье и Алькала Саморе. Когда на короткое время возникло впечатление, что военный переворот 10 августа 1932 г. в Севилье удался, Санхурхо якобы воскликнул: «Как же я посмеюсь над Кейпо де Льяно»; он имел в виду как публичные прореспубликанские заявления Кейпо, так и его попытки помешать заговору. Кейпо считал себя другом Санхурхо и был ошеломлен, услышав о такой реакции. Не способный оценивать свои действия со стороны, он не видел связи между своим предательством Санхурхо и его отношением к себе[954]. Он был настолько обижен, что во время официальной церемонии в честь офицеров, сыгравших ключевую роль в срыве переворота Санхурхо, вопреки намеченной программе произнес речь в честь алькальда Севильи доктора Хосе Гонсалеса Фернандеса де Лабандеры[955]. Четыре года спустя, 10 августа 1936 г., Лабандера будет расстрелян в Севилье по приказу Кейпо де Льяно[956].

Кейпо все сильнее ненавидел Асанью, в том числе и из-за того, что никак не мог обеспечить себе депутатское место в кортесах. Его ненависть проявилась 7 марта 1933 г. во время жарких дебатов об инциденте в Касас-Вьехас, небольшой деревне в провинции Кадис, где в ходе подавления революционного выступления анархистов несколько местных жителей были расстреляны бойцами Охранно-штурмового корпуса. Офицеры, ответственные за случившееся, солгали, что действовали по приказу. Была выдвинута совершенно неправдоподобная версия, что Асанья лично отдал приказ «стрелять в живот». Кейпо де Льяно, все еще пытавшийся примкнуть к Радикальной партии, поговорил с Рафаэлем Салазаром Алонсо, одним из главных соратников лидера партии Алехандро Лерруса. В кулуарах кортесов, при свидетелях, Кейпо рассказал Салазару Алонсо о письме лейтенанта Охранно-штурмового корпуса, в котором утверждалось, что он и другие подписавшие заявление о том, что приказа стрелять не было, сделали это под давлением. Эта информация не только противоречила тому, что Асанья утверждал с трибуны кортесов, но и, прозвучав из уст Кейпо, казалась позицией президента.

Когда Асанья об этом узнал, он потребовал отставки Кейпо; Алькала Самора неохотно согласился, и в результате Кейпо снова оказался в запасе и начал уже привычно мрачно намекать на то, что правительству это не сойдет с рук. Асанья не придал значения его угрозам:

После отставки Асаньи в сентябре 1933 г. Леррус вознаградил Кейпо, назначив его генеральным инспектором карабинеров пограничной службы. Это была высокая должность, которая предполагала существенное жалование, но она не соответствовала амбициям Кейпо.

В мае 1935 г. Хиль-Роблес стал военным министром и назначил начальником генерального штаба Франсиско Франко. Алькала Самора упрекнул его за это: «Хиль-Роблес, с какой стати вы настаиваете на этом назначении, если знаете, что против него выступает практически вся армия, начиная с главы моей военной администрации генерала Кейпо де Льяно?»[958] Невозможно поверить, что Франко об этом не рассказали. Более того, в том же месяце у Кейпо де Льяно возник конфликт с Хиль-Роблесом из-за того, что тот не согласился на его предложение повысить оклад карабинерам. Письмо, которое он написал министру с просьбой повлиять на голосование в кортесах по этому вопросу, появилось в прессе после того, как Кейпо распространил его текст среди множества своих товарищей. В результате разразившегося скандала он был уволен со своего поста, хотя и был вскоре восстановлен в должности благодаря близким отношениям с президентом[959].

Случившийся 7 апреля 1936 г. импичмент Алькала Саморы по обвинению в антиконституционных действиях стал для Кейпо потрясением. Его реакция была двойственной. С одной стороны, он немедленно принялся искать другие пути карьерного роста внутри республиканского режима, а с другой – начал плести заговор против него. Объектом его интриг стал Диего Мартинес Баррио, исполнявший обязанности президента после импичмента и до назначения Асаньи президентом 10 мая. Опасаясь потерять пост генерального инспектора карабинеров, он явился к Мартинесу Баррио в полном парадном облачении со всеми орденами и медалями. Он жаловался на «неприличную» враждебность, которую, по его мнению, питали к нему политики, и клялся своими медалями, что он – «человек чести и республиканец с головы до пят», чем вызвал у Мартинеса Баррио насмешливое презрение. Задыхаясь от возмущения, Кейпо заявил, что боль, которую причиняют ему обвинения в нелояльности к Республике, хуже самой смерти. Позднее, 23 июня, он послал Мартинесу Баррио письмо, в котором униженно просил походатайствовать за своего племянника Гонсало Кейпо де Льяно-и-Буйтрона, чтобы тот получил должность муниципального судьи в Малаге. Если эта просьба будет удовлетворена, писал генерал, его племянник, став судьей, обязуется во всем следовать указаниям Мартинеса Баррио[960].

Клянясь в верности Мартинесу Баррио, Кейпо в то же самое время пытался связаться с генералом Молой, чтобы принять участие в готовящемся антиреспубликанском заговоре военных. Мола по понятным причинам был настороже, учитывая репутацию Кейпо как известного республиканца. Между ними также существовала личная вражда: еще в 1930 г., будучи генеральным директором службы безопасности, Мола расследовал антимонархическую деятельность Кейпо. Спустя несколько месяцев все перевернулось с ног на голову: именно за это Молу и арестовали 21 апреля 1931 г. Через четыре месяца его выпустили из-под стражи при условии, что он пообещает Кейпо де Льяно (тогда уже командующему Мадридским военным округом) не пытаться скрыться. Если этого было недостаточно, чтобы испортить отношения, Мола плохо отзывался о Кейпо в своих мемуарах. В ответ на это Кейпо в своей книге «Протестное выступление в Куатро-Вьентос» (El movimiento reivindicativo de Cuatro Vientos) обрушился с обвинениями на Молу[961]. Все это объясняет, почему Кейпо не пригласили на встречу недовольных офицеров, которая состоялась в Мадриде 8 марта 1936 г. На ней было решено, что будущий переворот возглавит находившийся в изгнании генерал Санхурхо, а подготовку к нему будет организовывать Мола при помощи полковника Валентина Галарсы в роли координатора[962].

Теперь, в апреле 1936 г., когда Кейпо сам попросил о встрече, Мола ему совершенно не доверял. Как позднее признавался летописцу мятежа Хоакину Аррарасу сам Кейпо, Мола, как и многие другие офицеры, считал его предателем и республиканцем. Опираясь на свою полицейскую интуицию и опыт, Мола сначала поручил Галарсе убедиться в преданности Кейпо их делу. Получив заверения в его надежности, Мола согласился на встречу[963]. Она состоялась в Памплоне 12 апреля – всего через два дня после визита Кейпо к Мартинесу Баррио. Кейпо с гордостью заявил, что задействовал имевшуюся у него как у инспектора карабинеров возможность путешествовать по стране, чтобы содействовать готовящемуся заговору. Он, по его словам, пользовался инспекциями гарнизонов, чтобы выяснять, поддержат ли офицеры будущее выступление. Мола был приятно удивлен и попросил его продолжать эксплуатировать свою свободу передвижения для оценки степени поддержки заговора. Кейпо вернулся в Памплону 1 июня, и Мола пригласил его выступить в сержантском клубе. На следующий день они снова встретились в таверне Casa Otamendi в 20 км от Памплоны, где Мола посвятил Кейпо в дальнейшие планы. Во время новой встречи 23 июня Кейпо выразил желание возглавить выступление в своем родном Вальядолиде. Он был крайне недоволен, когда узнал, что эта задача уже поручена генералу Андресу Саликету, а его самого отправляют руководить мятежом в Севилье. Он не без оснований считал революционно настроенную столицу Андалусии крайне сомнительным приобретением. Тем не менее он согласился[964].

Несмотря на свой успех в Севилье, Кейпо и пятнадцать лет спустя продолжал жаловаться на то, что ему не дали возглавить мятеж в Вальядолиде. В письме Франко он изложил свое видение событий, в лучшем случае сильно преувеличив, а в худшем – почти полностью исказив свою роль в подготовке заговора. В письме он утверждал, что начал готовить выступление против Республики почти сразу после ее основания. Еще более вопиющим было заявление, что именно его антиреспубликанская деятельность якобы вдохновила военный переворот 1936 г. Несмотря на то что его даже не пригласили на встречу, на которой Молу назначили руководителем подготовки к мятежу, он с нелепой самоуверенностью утверждал, будто именно он убедил Молу взяться за эту задачу: «Я стал инициатором движения за свержение Республики и убедил Молу возглавить его организацию». Остальная часть письма представляла собой поразительный набор всевозможных лживых утверждений – например, что, когда он прибыл в Севилью, «ничего еще не было организовано… и я лично начал выступление и обеспечил его успех»[965].

Это была откровенная ложь, поскольку местные правые в Севилье готовили переворот с 1931 г. В июле 1932 г., в ответ на забастовку анархо-синдикалистов, клубы землевладельцев, «Круг фермеров» и «Коммерческий союз», сформировали военизированную организацию под названием Гвардиа сивика. Ее финансировали известнейшие севильские правые: Хавьер Парладе Ибарра, отставной подполковник кавалерии и крупный землевладелец Педро Парьяс Гонсалес, а также Хосе Гарсия Карранса, знаменитый тореадор по прозвищу Пепе из Ла-Альгабы (Pepe el Algabeño). Хорошо вооруженной Гвардиа сивика командовал жестокий африканист капитан Мануэль Диас Криадо, известный как Бычьи Яйца (Criadillas). Эти ультраправые деятели жестоко подавили забастовку: они арестовали группу рабочих и расстреляли четырех из них в парке Марии Луизы. Все это заложило основу для структур гражданской поддержки военного мятежа в 1932 г., выступления под руководством Кейпо де Льяно в 1936-м, а также установленного им режима[966].

Августовская «санхурхада»[967] 1932 г., несмотря на свой провал, имела полезное для заговорщиков продолжение благодаря майору Хосе Куэсте Монерео, офицеру генерального штаба и адъютанту главы Гражданской гвардии генерала Мигеля Кабанельяса. Куэста Монерео сопровождал Кабанельяса в инспекционных поездках в Севилью и тем августом оказался в городе. Он был направлен туда в качестве посредника между заговорщиками и местной Гражданской гвардией. Утром 10 августа он поступил в распоряжение гражданского губернатора Севильи Эдуардо Валеры Вальверде, отношение которого к мятежу было неоднозначным. Куэста наладил обмен сообщениями между Валерой и Педро Парьясом с его Гвардиа сивика. Эта роль подарила ему уникальную возможность осознать допущенные тогда ошибки, что помогло в планировании переворота 1936 г. Успешные действия в 1932 г. отрядов, сформированных из числа рабочих, показали ему, насколько важно не дать захватить стратегические точки города: телефонную станцию, мэрию, арсеналы и резиденцию гражданского губернатора. Кабанельяса уволили тогда из-за подозрений в соучастии в заговоре, но Куэста избежал наказания[968].

Несмотря на все заявления Кейпо, к моменту его первого контакта с местными заговорщиками в апреле 1936 г. планы выступления были уже в значительной степени готовы. Проблема заключалась в том, что они не доверяли ему и не хотели посвящать его в детали. Он вызывал подозрение из-за своей связи с Алькала Саморой, а также должностей, полученных им от Республики. Особенно враждебно к нему относилась местная организация Фаланги, главным образом из-за того, что ее лидер Санчо Давила, двоюродный брат Хосе Антонио Примо де Риверы, все еще кипел от ярости из-за драки в кафе Lyon d’Or в 1930 г. Другой фалангист, Пепе из Ла-Альгабы, тоже не доверял новоприбывшему генералу и сомневался в его мотивах[969]. Только рекомендация, посланная подполковником Альберто Альваресом-Рементериа своему брату Эдуардо (майору и председателю военного комитета Фаланги в Севилье), позволила Кейпо попасть на встречу с майором Куэстой Монерео, который при поддержке капитанов Мануэля Гутьерреса Флореса и Мануэля Эскрибано Агирре был фактическим организатором местного мятежа. Именно благодаря тщательно разработанному им плану выступление в Севилье прошло успешно[970].

Целью первого визита Кейпо де Льяно в Севилью в апреле было прежде всего встретиться со своим старым другом, командующим Севильским военным округом генералом Хосе Фернандесом Вилья-Абрилье-и-Каливарой, и попытаться привлечь его к участию в заговоре. Вилья-Абрилье отверг предложение Кейпо, но не сообщил властям о его подрывной деятельности. После этого Кейпо практически ничего не предпринимал для организации мятежа в городе. Однако, когда в июле он установил контакт с Куэстой Монерео, тот ввел его в круг заговорщиков из всех местных военных частей – кавалерии, артиллерии, сил транспорта и связи. Уже в середине мая Куэста убедил присоединиться к заговору заместителя командующего Гражданской гвардией в регионе майора Сантьяго Гарригоса Бернабеу. К тому времени как Кейпо в июле посетил Севилью во второй и третий раз, Гарригос уже подготовил мятеж всех отделов Гражданской гвардии в провинции[971]. В заговоре было задействовано так много различных факторов, что это полностью опровергает сделанные позднее Кейпо утверждения, будто он организовал переворот практически в одиночку[972].

Вилья-Абрилье продолжал уверять республиканские власти, как местные, так и центральные, что в его округе нет никаких признаков заговора. 7 июня, во время визита в Севилью министра сельского хозяйства Мариано Руиса-Фунеса, Вилья-Абрилье и командиры всех основных подразделений принесли клятву верности правительству. Когда гражданский губернатор Хосе Мария Варела Рендуэлес сообщил ему, что у него есть сведения о связях между военными гарнизона и местными гражданскими лицами ультраправых убеждений, Вилья-Абрилье категорически все отрицал. Он также ничего не сообщил Вареле Рендуэлесу, когда Кейпо вновь прибыл в Севилью в начале июля[973]. Кейпо де Льяно продемонстрировал признательность своему другу в характерной для него манере – пригрозив его убить[974].

В свой второй визит в Севилью Кейпо поселился в отеле Simón в самом центре города. С помощью Эдуардо Альвареса-Рементериа ему удалось встретиться с Куэстой Монерео и офицерами военного комитета Фаланги. Генерал Вилья-Абрилье, чтобы избежать встречи с Кейпо и не отчитываться о ней, отправился в Уэльву, якобы для руководства учениями генерального штаба. Его сопровождал видный фалангист-заговорщик капитан Гутьеррес Флорес. Куэста Монерео предложил Кейпо отправиться на место учений для встречи с Вилья-Абрилье, взяв с собой капитана Эскрибано Агирре. Пока Кейпо ожидал в гостинице на окраине Уэльвы, сначала Гутьеррес Флорес, а затем Куэста Монерео с Эскрибано Агирре пытались уговорить Вилья-Абрилье с ним встретиться. Вилья-Абрилье опасался быть скомпрометированным и колебался. Он повторял: «Неужели это необходимо сделать прямо сейчас? Разве генерал Кейпо не может прийти в мой штаб завтра?» Наконец он сказал, что, если они встретятся, он будет обязан доложить о беседе правительству, что встревожило и Куэсту Монерео, и Кейпо[975].

15 июля Кейпо отвез жену и младшую дочь Маруху в Малагу, где, как он думал, они будут в безопасности в доме его замужней дочери Мерседес. Когда выступление военных в этом городе провалилось, они укрывались в итальянском консульстве, пока в августе не смогли сесть на итальянский пароход и не были доставлены в Севилью[976]. Сам Кейпо, едва добравшись 16 июля до Мадрида, получил от Галарсы указание вернуться в Севилью. Несмотря на то что он знал, что Куэста все тщательно подготовил, позднее он описывал эту миссию как самоубийственную. Он прибыл в Севилью в восемь утра следующего дня, снял номер в отеле Simón, нанес официальный визит генералу Вилья-Абрилье, а затем отправился в провинцию Уэльва под предлогом проведения инспекции в городе Аямонте на реке Гвадиана, у границы с Португалией. Но в Уэльве он получил сообщение от Куэсты Монерео, в котором говорилось, что в Марокко началось восстание и Кейпо необходимо срочно вернуться в Севилью. Как ни странно, он не отменил инспекционную поездку в Аямонте – судя по всему, из-за боязни ареста. По этой причине он посетил гражданского губернатора Диего Хименеса Кастельяноса и заверил его в своей верности Республике. Хименес Кастельянос поверил ему и сообщил Вареле Рендуэлесу, что Кейпо пообещал после Аямонте вернуться в Севилью и сесть на самолет до Мадрида. Там, по его словам, он возьмет на себя командование правительственными силами, чтобы подавить военный переворот. Тем не менее, когда Кейпо собрался выехать в Аямонте, его снова перехватил посланник Куэсты Монерео, который настоятельно призвал его вернуться в Севилью. Поверивший его уверениям в лояльности Хименес Кастельянос приказал Гражданской гвардии пропустить генерала в столицу Андалусии. Кейпо отплатил ему за эту помощь, приказав расстрелять 5 августа[977].

Колебания Кейпо по пути в Аямонте позволяют предположить, что он подумывал бежать в Португалию. Конечно, позднее он и его агиографы крайне неправдоподобно объясняли его не совсем героическое поведение в первые часы военного переворота. В письме Франко от июня 1950 г. он сделал забавное заявление, что отправился в Уэльву «под предлогом проверки пограничников, чтобы его присутствие в Севилье не вызвало подозрений». Его сомнительные переговоры с Хименесом Кастельяносом были представлены как смелый и рискованный шаг[978].

Прибыв в Севилью утром 18 июля, Кейпо де Льяно прежде всего посетил Вилья-Абрилье в штабе дивизиона. Кейпо всегда отрицал этот факт, поскольку он противоречил его описанию напряженной встречи в полдень того же дня, в ходе которой он арестовал своего старинного друга. Вместо этого он утверждал, что первым делом по прибытии встретился с Пепе из Ла-Альгабы, мимоходом поручив ему предупредить Фалангу, пока он пойдет съест стейк. Он не раз заявлял об этом в статьях и радиопередачах, так что Куэста Монерео позднее даже писал ему: «Ваши воспоминания об этой ситуации не совсем точны»[979]. Вероятно, он встретился с Пепе, уже выйдя от Вилья-Абрилье. Кейпо утверждал, что, вернувшись в штаб генерала Вилья-Абрилье, он в одиночку арестовал его и генерала Хулиана Лопеса-Виоту вместе с их адъютантами. Якобы для этого ему даже пришлось ударить Вилья-Абрилье[980]. При этом другие очевидцы сообщают, что Кейпо не ударил своего друга, а обнял его и попытался по-дружески убедить присоединиться к мятежу[981]. По словам Куэсты Монерео, именно из-за того, что Вилья-Абрилье не сообщил о заговорщической деятельности Кейпо, мятеж в Севилье увенчался успехом. В награду Вилья-Абрилье не был казнен, а лишь приговорен к домашнему аресту с сохранением полного генеральского жалования[982].

Еще более героически звучал рассказ Кейпо о том, как он в одиночку «захватил» казармы пехоты и командующего ею полковника Мануэля Алланеги Лусаррету. Якобы абсолютно не думая о грозившей ему опасности, он отправился в казармы втроем со своим адъютантом капитаном Сесаром Лопесом Герреро и капитаном Эскрибано. По этой далекой от правды версии, когда ему не удалось уговорить полковника Алланеги присоединиться к мятежу, он приказал одному из своих спутников вернуться в штаб дивизиона и привести Куэсту Монерео, чтобы тот переубедил Алланеги. Сам же он остался там в качестве добровольного заложника среди множества верных республиканцев. Он утверждал, что рассматривал возможность разрешения ситуации «пулями», то есть что он был готов в одиночку сразиться с целым пехотным полком[983]. На самом деле Кейпо был далеко не один. Там присутствовали и другие пехотные офицеры, которые помогали ему убеждать Алланеги взять на себя командование. В конце концов Алланеги согласился отправиться с ними в штаб дивизиона, чтобы проконсультироваться с Вилья-Абрилье. Не зная, что Вилья-Абрилье уже находится под арестом, Алланеги сделал это и был задержан по прибытии[984].

Арест высших офицеров, выступавших на стороне Республики, гарантировал триумф мятежников в Севилье. Кейпо приписывал этот итог собственной смелости и способности противостоять огромным (воображаемым) силам противника. 23 августа он дал интервью американскому журналисту Хьюберту Никербокеру, в котором утверждал, что секретом успеха было чистое безрассудство:

Возможно, Кейпо так беззастенчиво хвастал отчасти из-за того, что 24 июля недавно созданная Хунта национальной обороны издала свои первые указы, касавшиеся организации сил националистов, в том числе о назначении «генерала Франсиско Франко главой Армии Марокко и юга Испании и генерала Эмилио Молы главой Северной армии». Это стало ударом по его самолюбию и испортило ему все удовольствие от триумфа в Севилье. Кейпо был выше по званию и Франко, и Молы, и он был настолько взбешен, что вымарал эти строки из телеграммы. До 26 августа его единственной официальной должностью оставалась должность генерального инспектора карабинеров, хотя он и выполнял обязанности командующего Севильского военного округа вместо Вилья-Абрилье. В тот день он был утвержден в качестве главы Севильского военного округа и назначен главнокомандующим всеми силами, действующими на территории Андалусии. Франко получил командование «марокканскими силами и Экспедиционной армией». С 1 октября, после назначения Франко генералиссимусом и главой государства, Кейпо утратил самостоятельность в качестве командующего Армией Юга. С этого момента он будет и генеральным инспектором карабинеров, и главой Армии Юга, но под руководством Франко.

Одновременно Франко пребывал в ярости из-за бахвальства Кейпо о том, что он взял Севилью с несколькими людьми, когда на самом деле он в значительной мере опирался на первые части Африканской армии, которые Франко отправил в Европу[986]. Чем больше Кейпо трубил о своем личном героизме, тем меньше помощи он получал от Франко. Скрытая напряженность в отношениях между ними не могла не нарастать. Через год после событий Кейпо заявил о еще меньшем числе солдат, находившихся в его распоряжении. В пространном описании, опубликованном в начале 1938 г., но составленном ранее, он повторил утверждение, что захватил город, занятый превосходящими силами противника, исключительно благодаря своей личной храбрости, а помогали ему только 130 солдат и 15 гражданских лиц. В радиообращении от 1 февраля 1938 г. он допустил еще более дикое преувеличение, сказав, что он взял город с четырнадцатью или пятнадцатью соратниками. Одного из своих агиографов он заверял, что ему противостояли более 100 000 хорошо вооруженных «коммунистов». На самом деле у побежденных рабочих имелось всего 80 винтовок и немного патронов к ним; в основном они были вооружены, если вообще были, только охотничьими ружьями, старинными пистолетами и ножами[987].

Захват власти в Севилье был отнюдь не актом спонтанного героизма, а операцией, тщательно спланированной Куэстой Монерео и осуществленной силами не менее 4000 человек. В перевороте было задействовано подавляющее большинство гарнизона Севильи, в том числе (среди прочих) подразделения артиллерии, кавалерии, связи, саперов, транспорта, интендантского корпуса и Гражданской гвардии. Это совершенно ясно даже из списка участников, который льстивый журналист Энрике Вила включил в свой раболепный панегирик Кейпо де Льяно[988]. После артиллерийского обстрела эти крупные силы захватили основные нервные узлы города – телефонную подстанцию, мэрию и здание гражданской администрации. С учетом полученного в августе 1932 г. опыта Куэста Монерео перекрыл важнейшие ведущие в центр улицы, чтобы не допустить туда рабочих из отдаленных районов, тогда как в самих рабочих кварталах применялся беспорядочный террор[989]. Интересно, что и многие годы спустя Куэста Монерео все еще приписывал успех мятежа в Севилье «личной храбрости и инициативе» Кейпо[990].

В дальнейшем за подавление сопротивления рабочих в городе отвечал майор Иностранного легиона Антонио Кастехон Эспиноса, тогда как Кейпо осуществлял общее руководство. В националистической историографии преуменьшалась роль Африканской армии в кровавом подавлении рабочих районов Триана, Ла-Макарена, Сан-Хулиан и Сан-Маркос. Утверждалось, что Кейпо осуществил это всего с 30 легионерами, которых он взял с собой из Марокко, 20 другими легионерами, уже находившимися в Севилье, 50 членами молодежной организации карлистов «Рекете», 50 фалангистами и еще 50 гражданскими гвардейцами[991]. Против в основном безоружных гражданских лиц даже эти две сотни хорошо вооруженных людей могли бы оказаться значительной силой. Тем не менее позднее капитан Гутьеррес Флорес сообщил в своем отчете Куэсте Монерео, что 21 июля 1936 г. в операции также участвовали и бойцы Охранно-штурмового корпуса, и уже полностью укомплектованный Пятый батальон Легиона[992]. Фалангисты в основном были членами клуба богатых землевладельцев Círculo de Labradores. Участие гражданских лиц в мятеже было организовано руководителями Círculo Рамоном де Каррансой, Педро Парьясом Гонсалесом и Пепе из Ла-Альгабы. Кейпо де Льяно отблагодарил их, сделав Каррансу алькальдом, а Парьяса – гражданским губернатором Севильи[993]. Утром 19 июля вооруженные правые во главе с Каррансой прибегли к тому, что он сам назвал «жестким возмездием», чтобы подавить сопротивление рабочего класса в кварталах вокруг площади Гран-Пласа, а также в районах Амате и Сьюдад-Хардин[994]. Артиллерия била по домам. 22 июля, в ходе последней атаки на Ла-Макарену, Кейпо использовал для бомбардировки и обстрела района авиацию[995]. Систематический террор привел к тысячам жертв. Тем не менее Кейпо запретил публичный траур, о чем постоянно и с угрозами напоминали местные газеты и радио[996].

После первоначального взятия под контроль рабочих районов начались более планомерные репрессии. Массовые убийства проводились на основании объявленного военного положения, распоряжение о введении которого было опубликовано Кейпо де Льяно 18 июля, а подготовлено Куэстой Монерео за несколько дней до этого[997]. В разных городах и провинциях Западной Андалусии формулировки могли несколько различаться, но в целом основные положения распоряжения фактически означали, что любой, кто противостоит мятежу, будет расстрелян[998]. Те, кто осуществлял эти репрессии, могли затем утверждать, что они «применяли распоряжение о введении военного положения», словно это была законная процедура. В результате, без каких-либо юридических оснований, людей выводили на улицу и расстреливали, а их тела оставляли на обочине дорог либо навсегда, либо пока муниципальные власти их не подберут. На самом деле Кейпо де Льяно не имел полномочий издавать подобные распоряжения[999]. Куэста курировал весь процесс, собирая от местных отрядов Гражданской гвардии сотни отчетов о репрессиях в каждом городе и деревне в Андалусии и Эстремадуре[1000].

23 июля Кейпо де Льяно выпустил еще одно распоряжение, в котором прямо указывалось, что все арестованные лидеры забастовок будут расстреляны, а с ними столько же рядовых забастовщиков, выбранных по усмотрению военных властей. Там же говорилось, что любой, кто не подчиняется его приказам, будет расстрелян без суда. На следующий день Кейпо выпустил распоряжение под номером 6, на основании которого начались беспорядочные репрессии:

Это распоряжение стало обоснованием казней множества мужчин, женщин и детей, которые не были виновны ни в каких преступлениях.

Ответственным за весь процесс Кейпо де Льяно назначил пехотного капитана Мануэля Диаса Криадо – садиста, который командовал отрядом Гражданской гвардии, осуществившим убийства в парке Марии Луизы. Он создал для него должность военного представителя правительства Андалусии и Эстремадуры (Delegado Militar Gubernativo de Andalucía y Extremadura), передав ему право карать и миловать жителей региона. В результате деятельности Диаса Криадо в рабочих районах Триана и Ла-Макарена не осталось мужского населения. Среди сотен согнанных в провинциальную тюрьму заключенных были дети и старики. Большинство из них были быстро расстреляны без какой-либо попытки изобразить судебную процедуру. Других оставили гнить в зловонном трюме превращенного в тюрьму корабля Cabo Carvoeiro[1002]. Диас Криадо был примитивным головорезом, который пользовался служебным положением для удовлетворения своей жажды крови, обогащения и получения сексуального удовольствия. Кейпо отлично понимал, как именно Диас Криадо применял свои неограниченные полномочия, но не хотел выслушивать никаких жалоб на него. Возможно, это и неудивительно, ведь и самого Кейпо обвиняли в изнасилованиях женщин-республиканок, которые приходили к нему просить о помощи[1003]. Наконец в середине ноября 1936 г. сам Франко счел необходимым настоять на удалении Диаса Криадо. Его заменили на майора Гражданской гвардии Сантьяго Гарригоса Бернабеу, но это не принесло особого облегчения запуганному населению.

Кейпо и Куэста пристально следили за репрессиями в остальной части провинции Севилья и в соседних провинциях. Их частично осуществляли войска Кастехона, а частично – смешанная колонна фалангистов, гражданских гвардейцев и конных частей, финансируемых местными землевладельцами и возглавляемых Рамоном де Каррансой, новым алькальдом Севильи[1004]. Трижды в день их зверства поощрялись и восхвалялись Кейпо в радиообращениях, которые имели огромный пропагандистский эффект и которые Куэста Монерео называл «орудием войны». В этих передачах регулярно звучали подстрекательства к массовым изнасилованиям и убийствам; Кейпо удовлетворенно описывал «кары», примененные к небольшим городам и деревням. Например, днем 23 июля он заявил, обращаясь к бастующим рабочим: «Я разрешаю вам убивать, как собак, тех, кто оказывает на вас давление, и я возьму на себя всю вину за это; вы ни за что не будете отвечать»[1005]. В других случаях он отрицал, что какие-либо убийства вообще совершались силами, находящимися под его командованием: «Абсолютно никто не может доказать, что в каком-либо городе был убит хотя бы один человек»[1006].

Один из пассажей его вечернего обращения от того же дня даже цензура посчитала слишком откровенным для воспроизведения в прессе. Он заявил:

31 июля три абзаца из статьи в газете La Unión о его дневном обращении тоже были вычеркнуты цензурой. Цензоры часто удаляли высказывания Кейпо с откровенно сексуальными коннотациями. В других случаях им приходилось вырезать военную информацию. 1 июня 1937 г. и еще раз в начале сентября Кейпо жаловался, что цензура вырезала часть его речи, и требовал, чтобы такого не повторялось[1007]. Годы спустя Куэста Монерео признал, что то, что появлялось в прессе, было всего лишь выдержками из его речей, «из которых исключались вульгарные или непристойные комментарии, злобный сарказм и ядовитые оскорбления, на которые он всегда был щедр»[1008]. Глядя на то, что все же публиковалось, трудно представить себе, какое разрушающее действие производили неотредактированные оригиналы.

Многие речи Кейпо де Льяно были полны сексуальных отсылок, которые, учитывая в значительной степени импровизационный характер этих текстов, проливали свет на его психологическое состояние. 26 июля 1936 г. он заявил: «Я говорю вам, убивайте, как собаку, любого педераста или извращенца, который критикует наше славное национальное движение»[1009]. В начале сентября интервью у Кейпо взял Артур Кестлер:

Кестлер так оценивал эти радиообращения: «Генерал Кейпо де Льяно описывает сцены изнасилований с грубым наслаждением, что является косвенным подстрекательством к повторению таких случаев»[1010].

Многие из сторонников мятежников были возмущены вульгарностью языка Кейпо. Типичными примерами тут были его заявления о том, что Долорес Ибаррури, Пассионарию, следует нанять шлюхой в республиканские войска; он утверждал, что в молодости она была дешевой проституткой в таверне в Соморростро[1011]. В конце августа 1936 г., описывая наступление на Талаверу, он хвастался захватом в плен женщин и тем, что с ними сделают регуларес, опять упомянув Долорес Ибаррури: «Как счастливы будут регуларес и как будет ревновать Пассионария!»[1012] В том же духе он говорил о распространителях тревожных слухов; он называл их «женоподобными» или «извращенцами»[1013]. Непристойность речей Кейпо тревожила и огорчала молодых фалангистов – например, Дионисио Ридруэхо и главу Фаланги провинции Севилья Педро Гамеро дель Кастильо[1014].

Столь же отвратительным было его описание зверств, которые совершались под его руководством. 18 сентября руководители примерно 8000 беженцев, застрявших в провинции Бадахос, решили предпринять форсированный марш к республиканским позициям. Они разделили эту отчаявшуюся толпу на две колонны: первая состояла примерно из 2000 человек, вторая – примерно из 6000. В составе первой колонны было около дюжины мужчин, вооруженных винтовками, и около ста с дробовиками; во второй вооруженных людей было примерно вдвое больше. Они должны были защищать маленьких детей, женщин с младенцами, беременных и стариков, которые составляли основную массу обеих колонн. Первая, меньшая колонна достигла республиканской зоны. Более крупная, двигавшаяся медленнее колонна пересекла шоссе из Севильи в Мериду между Монестерио и Фуэнте-де-Кантос. Неизбежным образом эта колонна распалась на несколько групп; пожилые люди и семьи с детьми двигались гораздо медленнее, чем остальные. Кейпо де Льяно был хорошо информирован о гражданском составе колонн, их скудном вооружении и их местоположении. Тем не менее он атаковал их так, словно они были хорошо оснащенными военными подразделениями. Силами 500 солдат, гражданских гвардейцев, фалангистов и карлистских ополченцев на них была устроена тщательно продуманная засада. Многие беженцы были убиты или ранены, а более 2000 были взяты в плен и доставлены в Льерену. В своем радиообращении от 18 сентября Кейпо де Льяно похвалялся этой беспричинной жестокостью, описывая ее как блестящую победу над тем, что он называл «силами врага». Он представлял безоружных мирных беженцев как ополченцев, обвиняя их в трусости из-за того, что они были разгромлены 500 солдатами. Когда он говорил о пленных, среди которых было многих раненых, его речь звучала зловеще: «Там также много женщин, несколько школьных учителей и других образованных специалистов». Весь месяц после этого в Льерене шла расправа. Каждое утро на арене для боя быков часть пленных расстреливали из пулеметов; многие женщины были изнасилованы[1015].

Эти передачи были чрезвычайно популярны в контролируемой мятежниками части Испании, но их также внимательно слушали и тысячи правых, попавших в республиканскую зону. Там речи Кейпо, вероятно, провоцировали кровавые акты возмездия[1016]. Фактически, как это часто случается с тем, что приписывают Кейпо, первоначальная идея этих радиообращений исходила от Куэсты Монерео. При содействии своего друга, отставного армейского майора Антонио Фонтана де ла Ордена, который служил директором радиостанции Unión Radio Sevilla, он организовал захват ее студий. Куэста же уладил с Фонтаной необходимые технические вопросы, а также вносил значительный вклад в работу над текстами речей[1017].

Рассказы Кейпо о леденящих душу, но совершенно неправдоподобных зверствах республиканцев больше сообщали о его собственной психопатии, чем о каких-либо реальных событиях, – писательница Геймел Вулси называла это «порнографией насилия»[1018]. Кейпо утверждал, что мужчин заживо насаживали на колья, чтобы потом заставлять их смотреть, как их жен и дочерей «сначала насилуют у них на глазах, а затем обливают бензином и сжигают заживо»; что священникам вспарывали животы и набивали их негашеной известью; что женщинам вставляли во влагалища пропитанную бензином вату, а затем поджигали; что монахинь насиловали, а монахов пытали прямо на улицах Барселоны[1019]. Высокопоставленный сотрудник его собственной службы пропаганды Антонио Бахамонде-и-Санчес де Кастро ездил из города в город, тщетно пытаясь найти свидетельства ужасных преступлений, описываемых генералом в ежевечерних передачах. Позже, уже в изгнании, он писал, что все это были плоды воображения Кейпо[1020]. Намек на то, какой эффект имели эти непристойные измышления, можно увидеть в мемуарах англо-американской поэтессы и романистки Хелен Николсон, баронессы де Зглиницки, которая каждую ночь слушала в Гранаде «сказку на ночь от Кейпо»[1021]. Английский зоолог сэр Питер Чалмерс Митчелл вспоминал, как услышал в Малаге Кейпо де Льяно, «изрыгающего свои насмешки и угрозы»[1022].

В 1933 г. в своей книге о провалившейся революции декабря 1930 г. Кейпо резко критиковал тех, кто не проявил милосердия и отдал приказ о казни Галана и Гарсии Эрнандеса[1023]. В своем выступлении по радио 5 августа 1936 г. он требовал, чтобы слова «амнистия» и «помилование» были выброшены из всех словарей. 30 августа Кейпо заявил, что поиск республиканских преступников будет продолжаться хоть 10, хоть 20 лет. Он также утверждал, что в контролируемой мятежниками зоне не происходило никаких зверств. Без всякой иронии он настаивал, что любое убийство, которое было совершено в соответствии с распоряжением, было полностью законным и что внесудебные казни проводились «по правилам, изложенным в распоряжении, а не ради развлечения, как это делали наши враги, когда они с величайшей жестокостью сжигали людей заживо, бросали их в колодцы, взрывали их динамитом, выкалывали им глаза, отрезали женщинам груди»[1024]. Среди выдуманных им зверств было и такое: якобы в старинном городе Ронда множество заключенных убивали, сбрасывая их в ущелье глубиной более 90 м, по дну которого протекает река Гуадалевин[1025]. На самом деле в Ронде был зафиксирован единственный случай, когда мужчина, испугавшись, что его сейчас арестует комитет анархистов, покончил с собой, бросившись в это ущелье[1026].

Все, что мы знаем о радиообращениях Кейпо де Льяно, почерпнуто из отчетов прессы, которые публиковались на следующий день после трансляции, а также из отдельных фрагментов, записанных теми, кто их слышал. Когда эти два источника удается сравнить, становится видно, что то, что публиковалось в прессе, было бледным отражением свирепости исходных речей. Показательный случай произошел 15 августа 1936 г. – в то жаркое воскресенье, когда мятежники заявили о возвращении монархического флага. Тогда в который раз обострилась скрытая антипатия между Франко и Кейпо. Франко прибыл с Мильяном Астраем, но Кейпо отказался выйти встречать гостей, заявив: «Если Франко захочет меня видеть, он знает, где меня найти». Затем он с опозданием явился на церемонию, где начал произносить путаную речь, которая, по мере того как она становилась все длиннее и сложнее, вызвала лукавые улыбки у Франко и Мильяна Астрая. Пресса воздержалась от ироничных комментариев в адрес человека, который помог установить Республику, а теперь оскорблял ее флаг и демонстрировал безудержный энтузиазм по отношению к монархии[1027]. Португальский журналист описал эту церемонию под палящим солнцем так: «Выходит радиогенерал Кейпо де Льяно. Севилья его обожает. У всех на устах его непритязательные и вульгарные шутки, его резкий смех, его шумное красноречие»[1028].

В тот вечер по радио Кейпо еще раз воспел красно-желто-красный монархический флаг. На следующий день часть его выступления появилась в прессе – но не та, которая представляла собой яростное обличение красно-желто-фиолетового республиканского флага. Мы знаем о том, что он говорил, от поэта и пропагандиста Хосе Марии Пемана, который принимал участие в записи. Кейпо заявил, что «фиолетовый цвет в юности напоминал мне прежде всего о марганцовке, привычном средстве от гонореи и других болезней, которые несет нам любовь», что в очередной раз продемонстрировало его навязчивые идеи и, возможно, определенный сексуальный опыт. Обычно рядом с ним находился адъютант, который выключал микрофон, когда Кейпо использовал чересчур откровенную сексуальную риторику. В сообщении об этой речи в газетах не упоминалось последнее оскорбительное замечание, но мы не знаем, случилось ли это потому, что адъютант быстро среагировал, или потому, что позже вмешалась цензура[1029].

Редакторы газет понимали, что его наиболее возмутительные призывы к изнасилованиям и убийствам лучше не печатать. В самом деле, в штаб-квартире мятежников высказывались опасения, что перехлесты Кейпо могут наносить ущерб их делу за рубежом. Технические работники радиостанции часто могли предвидеть, когда Кейпо начнет сквернословить или говорить непристойности. Одному из них было поручено заглушать такие моменты с помощью шума от листа металла[1030]. Этого оказалось недостаточно. Соответственно, 7 сентября Куэста Монерео формализовал и ужесточил цензурные правила, которым до того инстинктивно следовала пресса. Некоторые из его четырнадцати пунктов были вполне обычными, направленными на предотвращение публикации конфиденциальной военной информации или упоминания в эфире как помощи Республике из-за рубежа, так и поддержки мятежников со стороны Германии и Италии. Однако Куэста отдельно требовал вычищать печатную версию радиообращений: «Из выступлений генерала должны удаляться любые идеи, фразы или оскорбления, которые, хотя они и точны и, несомненно, являются плодом крайнего рвения в выражении его патриотизма, неуместно или нецелесообразно публиковать по соображениям благоразумия, прекрасно понятным всем нашим квалифицированным журналистам». В частности, о злорадстве Кейпо по поводу расправ в инструкции Куэсты говорилось так: «Что касается репрессивных мер, не следует повторять шокирующих фраз или вызывающих отвращение подробностей. Вместо этого лучше осторожно указать, что "справедливость восторжествовала", "виновные понесли заслуженное наказание", "законные меры приведены в исполнение" и т. д. и т. п.»[1031]

Широко распространено мнение, что Кейпо выступал по радио пьяным. По словам американского посла, «его речи настолько напоминали речь крепко поддавшего человека, что лоялисты окрестили его "севильским пьяницей" и поставили на радио остроумную сценку с этим названием; в ней самые дикие высказывания генерала перемежались криками viva vinos [слава вину!]»[1032]. Флорентин Ара, профессор из города Хака, часто слушал Unión Radio de Sevilla, считая эту радиостанцию одним из лучших источников новостей. Он писал в своем дневнике о стыде и отвращении, которые он испытывал от речей Кейпо де Льяно: «Я надеялся услышать лидера, достойного широкой природы его движения; но непристойности, ложь и пошлости этого пьяного генерала, который, как предполагается, должен возродить Испанию, заставили меня почувствовать себя оскорбленным как человека и как испанца; я был возмущен»[1033].

Жена Джеральда Бренана Геймел Вулси писала в 1939 г.: «Он имел для нас огромное очарование, мы никогда не могли устоять перед ним». Они с Джеральдом находили его и забавным, и отвратительным одновременно:

Годы спустя Бренан вспоминал:

Фалангист Хосе Антонио Хименес-Арнау, который в 1936 г. слушал эти передачи, скрываясь в Сан-Себастьяне, тоже писал что-то подобное:

Буйной натуре Кейпо для впадения в такой раж, вероятно, не требовался алкоголь. Более того, с учетом перенесенного в юности гепатита он и не должен был пить. Однако это не означает, что он этого не делал. В конце концов, он должен был избегать и непрожаренного мяса, но стейки он ел регулярно. Как бы там ни было, Куэста Монерео через много лет после смерти Кейпо писал:

В конце своего радиообращения по случаю падения Толедо, не осознавая, что микрофон все еще включен, Кейпо крикнул: «Вина мне, вашу мать!»[1036] 25 июля он рассказывал, как с группой таксистов выпил по бокалу вина из тех бесчисленных ящиков, которые присылали ему местные виноделы. На следующий день он упомянул, что после его рассказа о подарках от владельцев виноградников пошли слухи о том, что он и его офицеры часто бывают пьяны и что его хриплый голос – это результат употребления алкоголя: «Мне жаль, что это не так, потому что я действительно люблю вино! Но моя печень не позволяет мне выпить даже каплю»[1037]. На церемонии в марте 1938 г. он заявил: «Я бы хотел выпить с вами в честь этого события, но я трезвенник – несмотря на то, что говорят мои враги». Его внук писал: «Я никогда не видел, чтобы он выпил больше, чем небольшой бокал вина за обедом»[1038].

Похоже, что кровожадность, которой отличались его речи, была следствием не алкоголя, а скорее врожденной склонности к смакованию жестокости. Это видно по методам, с помощью которых, закрепившись в Севилье, Кейпо постепенно захватил всю Западную Андалусию. Он напрямую курировал все происходящее. Например, 4 августа он отправил генералу Хосе Лопесу Пинто письмо с призывом активнее уничтожать левых в Кадисе. Это письмо доказывает, что Кейпо осознавал важность текущей стадии репрессий и необходимость проявлять беспощадность. Многочисленные города и деревни провинций Кадис, Уэльва и Севилья, а также большей части провинций Кордова и Гранада находились под контролем мятежников, но основная часть их жителей симпатизировала республиканцам, социалистам и анархо-синдикалистам. Чтобы предотвратить любое сопротивление в тылу, когда его колонны двинутся на север, Кейпо приказал усилить репрессии и убивать пленных. Через два дня после письма Лопесу Пинто Кейпо назначил отставного подполковника Эдуардо Валеру Вальверде, в 1932 г. принимавшего участие в попытке переворота генерала Санхурхо, на должность гражданского губернатора Кадиса. Валера Вальверде получил инструкции «действовать более энергично», и с 8 августа казни начали проводиться еще методичнее[1039].

Кейпо похвалялся своим участием в репрессиях в «клятвенной декларации об оказанных услугах», представленной вместе с его прошением о вручении ордена Святого Фернандо. О захвате горнодобывающих районов на севере провинции Уэльва он писал: «Кара была беспощадной. В ходе этой операции враг потерял более 4000 человек, так что нарушений покоя больше не случалось». 31 июля колоннам, захватившим город, было передано указание «энергично подойти к репрессиям»; документ был подписан Кейпо, хотя, вероятно, и составлен Куэстой Монерео. «Врагом» были 40 000 мирных жителей этого региона. Некое спорадическое сопротивление действительно оказывалось, и в Сальвочеа (ныне Эль-Кампильо) было убито одиннадцать правых. Из выпущенных две недели спустя инструкций генерального штаба Кейпо становится понятно, что его колонны обладали огромным превосходством в вооружении и не встречали особого сопротивления[1040]. Как следовало из его выступлений по радио, Кейпо с удовольствием наблюдал за успешным продвижением своих частей по шахтерским районам[1041].

Физический террор, лежавший в основе власти Кейпо, сопровождался крупномасштабными экономическими репрессиями. Рубен Серем назвал эту систему «клептократическим государством» – «экономическим эквивалентом военной тактики выжженной земли, обычной для Африканской армии». Севилья стала испытательным полигоном для остальной части контролируемой мятежниками территории Испании[1042]. Это политика принимала разные формы. Откровенное запугивание приводило к тому, что местные рабочие общества и профсоюзы «добровольно» самораспускались и передавали властям свои кассы[1043]. Возможно, самые богатые слои жертвовали золото и серебро действительно добровольно, но и тут запугивание нельзя сбрасывать со счетов. Были изобретены многочисленные способы экономической экспроприации. Обязательный сбор средств, который фактически оборачивался массовым вымогательством, имел двойную функцию: финансирование ведения войны и наказание республиканцев. С первых дней войны организовывались «подписки» на разные цели, сначала «для солдат», а затем для закупки самолетов, для поддержки армии, для оплаты линейного крейсера España. Тех, кто отказывался или не мог участвовать, объявляли «врагами режима». Наказанием были штрафы для тех, кто мог их заплатить, и тюремные заключения или казнь для тех, кто не мог; это обосновывалось тем, что их неспособность раскошелиться представляла собой «помощь бунтовщикам»[1044]. В своих речах Кейпо безо всякой иронии восхвалял патриотический дух рабочих, которые отдавали свои накопления на нужды армии[1045]. Однажды он заключил сделку с весьма сомнительным бизнесменом, гарантировав тому монополию на импорт риса в обмен на половину прибыли; в случае несоблюдения условий договора Кейпо пригрозил ему расстрелом[1046].

Часть «пожертвований» неизменно оседала в карманах фалангистов или гражданских гвардейцев, посланных для их сбора[1047]. Сам Кейпо был одним из крупнейших бенефициаров этих кампаний. 25 августа 1936 г. на деньги, собранные по подписке, для него была куплена антикварная офицерская трость с золотой ручкой. Десять дней спустя были собраны деньги на инкрустированный золотом альбом, содержавший 37 000 подписей благодарных жителей[1048]. Самой доходной лично для Кейпо стала сложная схема, связанная с другой подпиской, которую запустили в августе 1937 г. в знак признательности ему за спасение Севильи. Она должна была стать «вечным свидетельством благодарности освободителю Севильи, а также гарантировать ему комфортное финансовое положение после войны»[1049]. В своих радиообращениях он постоянно заявлял, что ему не нужны подношения. Однако в своей беседе со слушателями 16 августа, рассказывая о том, что «подписка была объявлена в знак уважения к моей персоне», он неосторожно произнес фразу «по моей собственной удачной инициативе». Через четыре месяца он объявил, что собрана невероятная сумма в 2 147 291 песету. Сведения об общем итоге колебались от 2 147 291 песеты, по словам самого Кейпо, до 2 200 000 песет, по данным ABC, и даже до 2 500 000 песет, по утверждению гражданского губернатора, приведенному в La Unión[1050]. На самом деле по подписке было собрано лишь 100 000 песет. Более того, хотя и его агиографы, и его сын заявляли, что пожертвования в основном делались «простыми людьми», дело свелось к обязательным вычетам из жалования муниципальных и провинциальных чиновников[1051].

Наряду со скромными деньгами, собранными за счет таких вычетов, более крупная сумма, о которой говорили Кейпо, гражданский губернатор и пресса, позволили ему приобрести расположенное неподалеку от Трианы великолепное поместье Гамбогас площадью 550 га[1052]. Упорно настаивая на том, что эта более крупная сумма была собрана по подписке (что являлось ложью), он заявил, что проявленное патриотами уважение позволяет ему использовать эти деньги по своему усмотрению. Тем не менее 8 декабря 1937 г. в ответ на обвинения в республиканской прессе он опроверг информацию, что это поместье было куплено для того, чтобы он мог жить за счет доходов с него. Нет, Гамбогас был приобретен для проведения там аграрной реформы[1053]. Чтобы скрыть его личную выгоду, была сфабрикована версия, что деньги от подписки были переданы в благотворительный фонд для покупки земли раненым и неимущим ветеранам войны. В радиообращении от 24 декабря того же года он утверждал, что Гамбогас будет «использоваться в общественно полезных целях, чтобы улучшать жизнь сельскохозяйственных работников и внедрять аграрную реформу»[1054].

На самом деле вся эта операция была не простым актом народного энтузиазма, а тщательно подготовленным мошенничеством. Постоянные ссылки на «подписку в мою честь» были в основном направлены на раздувание представлений о его популярности. Однако денег, собранных по этой «подписке», было далеко не достаточно для того, чего он хотел. Недавнее расследование, проведенное потомками прежних владельцев поместья и общественной организацией Plataforma Gambogaz в Севилье, показало, что основная часть денег на покупку поместья была предоставлена Банком Испании в форме ипотечного кредита, который так и не был выплачен. Кейпо смог получить эти средства, заявив, что они предназначены для недавно созданной организации социальной направленности под названием «Благотворительный социально-аграрный фонд Гонсало Кейпо де Льяно» (Fundación Benéfica Social Agraria Gonzalo Queipo de Llano). 24 декабря 1937 г. нотариус Фульхенсио Эшаиде Агинага, действующий как фиктивный приобретатель, купил за 1 300 000 песет 480 га поместья Гамбогас. Остальные 70 га остались в собственности семьи продавца Хосе Васкеса Родригеса. Эшаиде Агинага затем передал поместье в дар фонду. Группа друзей Кейпо, в которую входили Педро Парьяс и Рамон де Карранса, образовала попечительский совет под председательством военного судьи полковника Франсиско Бооркеса Весины. Было объявлено, что фонд создан с целью «приобретения и предоставления участков земли для образцовых сторонников выступления военных, которые пострадали лично или экономически за поддержку благого дела». В последующие годы семья Васкеса Родригеса подвергалась давлению со стороны Кейпо и Рамона де Каррансы; под угрозой физической расправы они были вынуждены продать фонду оставшиеся 70 га за гораздо меньшую цену, чем они стоили. В октябре 1943 г. фонд передал право собственности на поместье самому Кейпо де Льяно[1055].

С 1937 по 1939 г. в Гамбогасе размещался концентрационный лагерь для пленных республиканцев. В период между 1938 и 1943 гг. назначенный Кейпо управляющий неоднократно использовал их для работы на землях поместья, что фактически было рабским трудом. Если заключенные в лагере не имели достаточной квалификации, заявки на необходимых специалистов подавались гражданскому губернатору провинции, который, в свою очередь, отправлял соответствующие инструкции начальнику провинциальной тюрьмы в Севилье. О деталях этого процесса можно судить по следующей инструкции гражданского губернатора начальнику тюрьмы от мая 1939 г.:

Благодаря доходам от поместья Гамбогас Кейпо смог приобрести земли и в других районах провинции[1057]. Его действия в известной мере напоминали действия Франко, позволившие тому приобрести имение Паcо-де-Мейрас[1058]. Поместье стало загородной резиденцией Кейпо, где, особенно на склоне лет, он занимался своим любимым делом – разводил лошадей и крупный рогатый скот[1059].

Могущественность Кейпо приводила к серьезным конфликтам с ненавидимым им Франко. Кейпо не мог скрыть своего презрения к человеку, который стоял ниже его в табели о рангах. В силу его бестактности младший коллега в полной мере ощущал такое его отношение. Например, узнав, что, перебираясь с Канарских островов в Марокко, Франко для маскировки сбрил усы, Кейпо то и дело отпускал остроты на тему того, что усы – это единственное, чем Франко когда-либо пожертвовал ради Испании[1060]. Неприязнь была взаимной. Франко всегда чувствовал себя неуютно, сталкиваясь с едва скрываемым презрением Кейпо, которое уходило корнями еще во времена их совместной службы в Африке[1061]. Он не доверял Кейпо из-за того, что тот предал монархию в 1931 г. В августе 1936 г. в Севилье между ними разгорелась дискуссия. В то время как Франко хотел, чтобы его африканские колонны двинулись на Мадрид, Кейпо стремился использовать войска из Марокко для крупной кампании, которая позволила бы ему вырваться из контролируемого им треугольника Севилья – Уэльва – Кадис и захватить всю Андалусию[1062]. Франко тогда просто проигнорировал все его пожелания. Еще 1 августа он отправил одну из колонн на север, чтобы занять Мериду и доставить 7 млн патронов частям генерала Молы. В воскресенье 2 августа эта колонна выдвинулась на предоставленных Кейпо грузовиках, груженных боеприпасами с Севильского оружейного завода. Кейпо годами кипел от возмущения из-за того, что Франко так и не признал, сколь важную роль сыграло тогда его содействие[1063].

В середине августа 1936 г. Кейпо продемонстрировал как свою мстительность, так и презрение к Франко, приказав казнить двух сыновей генерала Рикардо Бургете, Луиса и Мануэля. Его враждебность к Рикардо Бургете зародилась еще во времена их службы в Африке. Он ненавидел Луиса Бургете, потому что тот обличал его предполагаемую трусость в Марокко; и он никогда не простил Рикардо Бургете (тогда президента армейского комитета по продвижению по службе) за его роль в истории с отказом Кейпо в присвоении звания генерал-майора в 1928 г. Убитый горем Бургете, не стесняясь, высказал все, что думает о Кейпо, в статье под названием «Я обвиняю» (Yo acuso), опубликованной в республиканской зоне. Он писал о службе Кейпо в Марокко как о череде проявлений трусости и лживости. Он называл его «жалким шутом, трусом и пьяницей». О его радиообращениях он отзывался так: «Ваши выходки, напоминающие поведение накаченной алкоголем курицы, хорошо подходят вашему сердцу убийцы». Кейпо отреагировал на эти оскорбления в своей речи от 17 марта, сказав лишь, что они его не беспокоят[1064].

Проявляя схожую мелочную мстительность, 14 августа Кейпо отдал под трибунал генерала Мигеля Кампинса, недавно назначенного командующим войсками в Гранаде, обвинив его в «военном мятеже». Его реальное «преступление» заключалось в том, что он не сразу выполнил приказ Кейпо, который позвонил ему в 3 часа дня 18 июля и велел ввести в Гранаде военное положение. Кампинс ответил, что столь серьезное действие нужно обдумать и что он не слышал о каких-либо беспорядках, которые оправдывали бы такой шаг. Он объявил военное положение только через два дня. Эта задержка была вызвана его желанием избежать ненужного кровопролития в городе[1065]. Кейпо сначала принял объяснения Кампинса о причинах промедления, но затем передумал и яростно обрушился на него в своем радиообращении от 21 июля: «Я должен дать вам отчет о предательстве генерала Кампина [так!], который вел подлую двойную игру, обманывая и правительство, и меня». По его версии, будь Кампинс честным человеком, он покончил бы с собой[1066].

Кампинс был близким другом Франко; в конце 1920-х гг. он был его заместителем в Военной академии в Сарагосе. Франко написал Кейпо несколько писем с просьбой о его помиловании. Окончательно решив расстрелять Кампинса, Кейпо прочитывал эти письма, а затем просто их рвал. Трибунал под председательством крайне право настроенного генерала Хосе Лопеса Пинто, близкого соратника Кейпо, приговорил Кампинса к смертной казни. Франко предпринял последнюю отчаянную попытку спасти друга, отправив своего кузена Пакона с еще одним письмом. Кейпо отказался его даже вскрыть, сказав: «Я не хочу больше получать от вашего генерала писем по этому наскучившему мне делу. Передайте ему, что Кампинса казнят завтра». Кампинса расстреляли 16 августа. Долорес Рода, жена Кампинса, еще не зная об этом, отправила Кейпо телеграмму, умоляя сообщить ей новости о ее муже. Кейпо распорядился: «Сообщите ей, что ее муж умер 16-го числа этого месяца». Это сообщение через 11 дней было отправлено генералу Кабанельясу в Сарагосу для дальнейшей передачи вдове[1067].

Столь зверское поведение в отношении Кампинса, как и казни Хименеса Кастельяноса и Лабандеры несколькими днями ранее, говорят о склонности Кейпо к немотивированной жестокости. В какой-то мере его обращение с Кампинсом было продиктовано желанием унизить Франко. Это стало еще одним кирпичиком в стене их взаимной враждебности. Франко отомстил в 1937 г., когда проигнорировал мольбы самого Кейпо пощадить его друга генерала Доминго Батета, который был приговорен к смерти за то, что в 1936 г. противостоял мятежникам в Бургосе[1068]. Среди членов высшего командования не один только Франко презирал Кейпо за его непристойные радиообращения. Тем не менее, несмотря на трения между ними и свои собственные амбиции, 21 сентября Кейпо проголосовал за Франко в ходе исторического собрания на поспешно обустроенном аэрополе близ Саламанки, где выбирали главнокомандующего силами мятежников. Много лет спустя, когда Кейпо де Льяно ругал Франко, монархист Эухенио Вегас Латапие спросил его, зачем же он тогда за него голосовал. Тот ответил:

Тем не менее Кейпо не скрывал своего недовольства принятым решением[1069]. Следующим этапом восхождения Франко к вершинам власти стала еще одна встреча в Саламанке, состоявшаяся через неделю после первой. Перед возобновлением заседания после обеда Кейпо и Мола вернулись в свои штаб-квартиры и поэтому не присутствовали, когда все неохотно согласились, что Франко, по сути, будет не только генералиссимусом, но и главой правительства. На самом деле глава заседавшей в Бургосе Государственно-административной хунты генерал Мигель Кабанельяс все еще сомневался и решился подписать соответствующий указ только поздно ночью 28 сентября после длительных телефонных консультаций с Молой и Кейпо. По словам сына Кабанельяса, Кейпо тогда сказал: «Франко – свинья. Он мне никогда не нравился и никогда не понравится. Однако мы должны идти у него на поводу, пока не сможем его переиграть»[1070]. Дамасо Гутьерресу Арресе, одному из медицинских работников в штаб-квартире Франко, Кейпо говорил: «Не заблуждайтесь. Ничего хорошего из этого не выйдет, потому что мы выбрали своим лидером эгоцентрика и мелочного человека». Недостатка в желающих передать подобные слова Франко не было[1071].

В день расстрела Кампинса был арестован Федерико Гарсия Лорка. Его расстреляли два дня спустя. Имеется несколько сообщений, что приказ казнить поэта только что назначенному гражданскому губернатору Гранады, сорокапятилетнему команданте Хосе Вальдесу Гусману (африканисту, а также одному из первых членов Фаланги), отдал Кейпо – либо по телефону, либо, что более вероятно, по радио. Вальдес связывался с Кейпо, чтобы уточнить, может ли он перейти к исполнению решения о расстреле. Как минимум двое знакомых Вальдеса утверждали, что Кейпо ответил: «Дайте этому типу кофе с молоком, много кофе», что было эвфемизмом для «убейте его»[1072].

Одна из внучек Кейпо, историк Хеновева Гарсия Кейпо де Льяно, оспаривала предположения о кровожадности своего деда на основании личных воспоминаний о его характере. По поводу смерти Лорки она писала: «Вероятнее всего, он даже не знал, кто такой Лорка, и не слышал о том, в каком положении тот оказался». Маловероятно, что Кейпо не был осведомлен о репутации Лорки как республиканского поэта, драматурга и защитника бедных. Если и так, Вальдес, вероятно, объяснил бы ему, что Лорка был другом видного социалиста Фернандо де лос Риоса и гомосексуалом. Любой из этих причин было бы для Кейпо более чем достаточно, чтобы расстрелять поэта[1073]. Другая внучка Кейпо, Ана Кеведо, утверждала, что, когда Кейпо услышал эту новость, он был очень зол, так как счел это решение политической ошибкой, которая будет дорого стоить националистам; однако Ана родилась только через десять лет после смерти Лорки, а когда умер Кейпо, ей было пять. Хеновева была на год старше ее. Соответственно, маловероятно, что сестры вместе или поодиночке обсуждали с ним этот случай, и их утверждения могут основываться только на словах неких третьих лиц[1074].

Став генералиссимусом, Франко ограничил активное участие Кейпо в войне установлением контроля над Вторым военным округом. Но, потерпев неудачу в попытке взять Мадрид, Франко принял предложение Кейпо о поэтапном продвижении к Малаге. Спорадическая кампания по зачистке остальной части Андалусии была запущена в середине декабря и проходила весьма успешно[1075]. 9 января 1937 г. началось наступление на Малагу под совместным командованием итальянца Марио Роатты, который руководил наземной операцией, и Кейпо, находившегося на борту линейного крейсера Canarias[1076]. После непрерывных бомбардировок итальянской авиацией и обстрелов с военных кораблей плохо защищенная Малага была занята частями националистов и итальянских войск в понедельник 8 февраля[1077]. В течение нескольких месяцев до этого Кейпо в радиообращениях и разбрасываемых над городом листовках грозил Малаге кровавой местью за репрессии, осуществлявшиеся там анархистами все семь месяцев с начала войны[1078]. Леденящие душу рассказы тысяч беженцев о дикостях, творимых Африканской армией в их деревнях под Кадисом, Севильей, Кордовой и Гранадой, подтверждали реальность этих ужасных угроз. После падения Антекеры 12 августа и Ронды 17 сентября Малагу наводнили отчаявшиеся и голодные женщины, дети и старики[1079].

Хотя победа и далась Кейпо легко, он не проявил милосердия. Сотни республиканцев были расстреляны[1080]. До того, как оккупанты начали казни, десятки тысяч напуганных беженцев эвакуировались по единственно возможному пути – прибрежной дороге в Альмерию длиной в 175 км. Их бегство было спонтанным, они не имели военного прикрытия. В радиообращении от 8 февраля Кейпо с восторгом рассказывал, что «огромные массы беглецов направились из Малаги в сторону Мотриля, и наши самолеты помогли им бежать, бомбя их и поджигая их грузовики». С учетом масштаба репрессий в занятом городе можно понять, почему многие были готовы на такое испытание. В самой Малаге только за первую неделю было расстреляно около 4000 республиканцев; массовые казни продолжались несколько месяцев. По усеянной трупами и ранеными, плохо мощенной дороге напуганные люди брели без еды и воды[1081].

По подсчетам, там одновременно двигалось более 100 000 человек: некоторые не взяли с собой ничего, другие несли кухонную утварь и постельное белье. Невозможно подсчитать число погибших, но, по всей видимости, их было более трех тысяч[1082]. В своих радиообращениях Кейпо отрицал, что атаковал беженцев, и возлагал вину за их исход из города на республиканскую пропаганду[1083]. Однако в возвеличивающей его достижения декларации, приложенной к прошению о вручении ордена Святого Фернандо, он похвалялся, что 500 республиканцев «подверглись безжалостному преследованию и были перебиты». Беженцы, которые заблокировали дорогу из Малаги, обстреливались с моря военными кораблями Cervera и Baleares, подвергались бомбардировкам с воздуха, а затем расстреливались из пулеметов преследовавшими их итальянскими частями. Рассуждая о причинах, по которым Кейпо устраивал немотивированную резню в Севилье и других захваченных городах, Джеральд Бренан пришел к такому выводу: «Пожалуй, ему это просто нравилось, поскольку он был прирожденным садистом, так что расправы продолжались еще несколько месяцев после того, как его положение стало безопасным»[1084].

Наряду с кровожадностью в его речах регулярно присутствовали антисемитизм и восхищение Гитлером. Его выступление по радио 4 сентября 1936 г. было одним из самых поразительных. Противореча сам себе, он сначала говорил о «расе столь трусливой, как евреи», а затем об амбициозных планах евреев на мировое господство:

Путаясь в разных силах, выступающих на стороне республиканцев, он утверждал, что «масоны, анархисты, социалисты и т. д. и т. п., объединившиеся с иудаизмом, являются лишь щупальцами одного и того же чудовища». Все они были орудиями в том, что он называл «борьбой, использующей все средства еврейской расы за господство над земным шаром». Аббревиатура URSS («СССР» на испанском языке) означала для него Unión Rabínica de los Sabios de Sión («Раввинский союз сионских мудрецов»)[1085].

Кейпо часто заявлял, что правительства демократических стран являются марионетками евреев, и пытался дискредитировать республиканских политиков тем, что они якобы имеют еврейские корни. 15 октября 1936 г., воздав хвалу Гитлеру, он заявил, что «без тени сомнения, евреи поставили под угрозу основы нашей цивилизации». В феврале 1937 г. он еще раз объявил, что верит в подлинность «Протоколов сионских мудрецов». 8 марта, хваля мусульман за враждебность к иудаизму, он упомянул «ту расу, которая распространяет коммунизм, копит золото и стремится поработить мир, сделав все народы столь же презренными, как она сама». Два месяца спустя, в мае, он заявил, что богатства в США находятся в еврейских руках, и вернулся к идее мирового господства евреев.

10 сентября он обличал Советскую Россию как первое звено в том, что виделось ему цепью еврейского мирового господства. Таким образом, до преклонения перед Третьим рейхом ему оставался всего лишь крохотный шаг:

В октябре 1938 г. он представлял Франко на прощальной церемонии в Кадисе перед отправкой на родину итальянских войск. В своей речи перед готовившимися к погрузке на суда войсками он поблагодарил их за верность идеалам, ради которых они прибыли в Испанию «сражаться с негодяями на содержании у Москвы, которые хотели уничтожить свое Отечество и беззащитным отдать его в рабство грязному иудаизму». Он воздал должное Муссолини за его помощь в войне, «которую мы ведем не столько против испанских красных, сколько против жалкого иудаизма, который не стеснялся действовать заодно с Москвой»[1087].

Свои действия в Севилье Кейпо обосновывал с антисемитских позиций: «Большевизм выбрал Севилью в качестве мишени для своих зверств, которые позорят цивилизованное общество. Атеисты, евреи, масоны, красные – в общем, все объединились против нашего Отечества»[1088]. Он наложил на крошечную еврейскую общину Севильи штраф в 138 000 песет. Он также предоставил местной Фаланге полную свободу грабить еврейские дома и предприятия[1089]. Фаланга пропагандировала его взгляды, распространяя апокалиптические листовки:

Кейпо хотел, чтобы его победа в Малаге стала первым шагом в триумфальном марше по Восточной Андалусии. Однако Франко был одержим Мадридом и не стремился делить славу с Кейпо де Льяно, поэтому он запретил дальнейшее продвижение на восток, о чем Кейпо жалел до конца жизни[1091]. Глубоко обиженный, он понимал, что имеет все меньше и меньше шансов бросить вызов Франко[1092]. Тем не менее в отвоеванной им значительной части Андалусии он обустраивал свою собственную автономную базу, чтобы бросить этот вызов позднее. Символическим проявлением их соперничества стало создание Кейпо, в подражание церемониальной марокканской гвардии Франко, отряда из 20 конных регуларес, служивших его личной охраной[1093]. В глазах Франко Кейпо по-прежнему оставался проблемой, если не серьезной угрозой.

Политические амбиции Кейпо настолько тревожили Франко, что он отправил в Севилью своего брата Николаса, поручив ему рассорить Кейпо с местной олигархией, но тот потерпел неудачу. О растущей напряженности между ними говорилось в докладе итальянского посла Роберто Канталупо министру иностранных дел Чиано от 1 марта 1937 г.:

Только 30 января 1938 г., когда Франко сформировал свой первый постоянный кабинет, ему удалось окончательно нейтрализовать Кейпо. Государственно-административная хунта в Бургосе была официально упразднена даже без согласования с последним. В тот же день Кейпо запретили выступать по радио. Его последняя речь была передана в эфир 1 февраля. Чтобы защитить свою репутацию в Севилье, он совершенно неправдоподобно заявил, что сам принял решение о прекращении трансляций; годы спустя эта ложь была повторена Куэстой Монерео. При этом Кейпо утверждал, что Франко предлагал ему возглавить Министерство сельского хозяйства, но он отказался[1095].

Формирование кабинета Франко означало конец независимой вотчины Кейпо на юге. Кейпо так никогда и не смирился с господством Франко. В свою очередь, Франко был полон решимости покончить с влиянием Кейпо как самостоятельного наместника в Севилье. Министром внутренних дел и самой значимой фигурой в правительстве стал Серрано Суньер. Чтобы постепенно ограничить власть Кейпо, в феврале 1938 г. Серрано повысил в должности своего протеже Педро Гамеро дель Кастильо, главу провинциального отделения Фаланги в Севилье, назначив его гражданским губернатором всей провинции. К возмущению Кейпо, в октябре Гамеро сместил Рамона де Каррансу с поста алькальда. Кейпо немедленно вылетел в Бургос, чтобы потребовать отмены этого решения. Несмотря на физические угрозы со стороны Кейпо, Серрано Суньер не пошел на попятный, и напряженность между ними обострилась[1096].

Больше того, Кейпо презирал Серрано Суньера и считался в некоторых кругах потенциальным лидером военной оппозиции Фаланге. В мае 1939 г. Франко получил письмо от верховного комиссара в Испанском Марокко полковника Хуана Бегбедера, в котором сообщалось, что Кейпо планирует посетить Марокко. Куэста Монерео, теперь подполковник, от лица Кейпо прощупывал почву на предмет создания военной директории, которая заменила бы Франко и нейтрализовала влияние Фаланги[1097]. Когда немецкий легион «Кондор» возвращался в Германию, Кейпо без разрешения Франко вылетел вперед, чтобы заранее оказаться в Берлине и приветствовать легионеров на месте; этим жестом он хотел продемонстрировать свою значимость[1098]. Франко это сильно разозлило, но он не стал действовать немедленно. Они с Серрано Суньером выжидали своего часа.

Однако Кейпо дал Франко повод для более решительных действий, когда слишком явно продемонстрировал свое к нему неуважение. 18 июля, в день, когда Франко праздновал победу в гражданской войне, он – как обычно, в сопровождении своей дочери Марухи – произнес крайне провокационную речь. Среди прочих вызывающих заявлений он выразил возмущение присуждением ордена Святого Фернандо Вальядолиду, а не Севилье, средоточию его власти. Он утверждал, что никогда не хотел этой награды для себя, что было откровенной ложью. Его раздражение было понятно, учитывая ту роль, которую Севилья сыграла в мятеже 1936 г., и тот факт, что Вальядолид был центром фалангистов. Он полагал, что честь, оказанная Вальядолиду, была унижением, придуманным специально для него Серрано Суньером. Его намеки на субтильного Серрано были недвусмысленными: «При нынешнем положении дел в герои скоро начнут производить тряпичные куклы с набитыми опилками животами или хрупкие фигурки из глины». В этой речи многое было неправдой, в том числе и утверждение, будто Мола признавался ему, что планировал бежать во Францию, пока не услышал выступление Кейпо по Radio Sevilla. Кейпо также заявил, что на самом деле хотел возглавить мятеж в Мадриде и что, если бы ему это позволили, исход там был бы иным. Он привел Франко в бешенство, напомнив ему, что он получил власть от военных, и то лишь временно[1099].

Нагромождение личных оскорблений и публичная критика могущества Серрано Суньера побудили Франко действовать. Он выманил Кейпо в Бургос под предлогом неких «консультаций». Одновременно он отправил генерала Андреса Саликета, чтобы тот взял на себя командование в Севилье. Кейпо никогда не простил Саликету того, что тот был выбран вместо него лидером мятежа в Вальядолиде, так что со стороны Франко это было тщательно просчитанное унижение в отместку за длинный перечень оскорблений, нанесенных ему насмешливым Кейпо. На встрече, проходившей весьма бурно, генералиссимус размахивал пухлой папкой с копиями речей и писем Кейпо, полных непочтительных высказываний в свой адрес. Предположительно, некоторые из этих писем были предоставлены Куэстой Монерео, который, предвидя конец Кейпо, возможно, попытался укрепить свои собственные позиции[1100]. 20 июля Кейпо был уволен с должности генерал-капитана Второго военного округа (Франко восстановил прежнюю должность) и переведен в статус «прикомандированного к другим министерствам». В Бургосе он был размещен в скромной гостинице Hotel María Isabel; она была окружена полицейскими, которым, как позже утверждал Кейпо, был дан приказ стрелять на поражение, если он попытается уйти.

Его тревога хорошо видна в интервью, которое он дал американскому журналисту Рейнольдсу Паккарду. В нем он, однако, не отходил от официальной линии, состоявшей в том, что в ходе сердечной встречи со своим другом Франко он был рад принять его предложение о назначении на работу за границей[1101]. Разговоры о его отправке в Буэнос-Айрес ни к чему не привели. Вместо этого было решено поручить ему возглавить несуществующую испанскую военную миссию в Риме, где он будет находиться под присмотром фашистов[1102]. Серрано ранее говорил министру иностранных дел Муссолини графу Галеаццо Чиано, что считает Кейпо психом. Когда 27 июля это предложение дошло до Рима, Чиано заметил: «Это умный ход, чтобы положить конец нынешним кривотолкам, избавиться от Кейпо де Льяно и одновременно держать его под контролем»[1103]. Генерал Гастоне Гамбара, глава итальянской военной миссии в Испании, докладывал Чиано, что Серрано Суньер назвал Кейпо «неисправимым предателем»[1104].

В последние дни перед отъездом в Италию Кейпо сопровождал генерал Антонио Сагардия Рамос, генеральный инспектор национальной полиции. Внимание Сагардии было настолько пристальным, что Кейпо называл его «моя нянька». Кейпо использовал оставшееся время в Испании, чтобы совершить своего рода прощальное турне по Андалусии, хотя ему и было запрещено посещать Севилью. В армии распространялись слухи о том, что в местных гарнизонах готовится восстание в поддержку Кейпо, поэтому солдаты были на несколько дней заперты в казармах[1105]. В своем докладе военному министру генералу Вареле Сагардия отметил, что, по словам гражданского губернатора Кордовы Эдуардо Валеры Вальверде, Кейпо разочарован тем, что известие о его отстранении не привело к восстанию в Андалусии. В ожидании переворота он приказал Валере Вальверде игнорировать любые указания из штаба Франко, которые противоречили его собственным распоряжениям. Сагардия также сообщал о корыстных действиях Кейпо, подобных уловкам, использованным при покупке поместья Гамбогас. Сагардия писал, что Кейпо нарушал франкистское законодательство, чтобы обезопасить имущество Алькала Саморы и его друзей в Приего-де-Кордова. Он собирал арендную плату от их имени и отправлял вырученные средства Алькала Саморе в Париж. Сагардия также указывал, что благодаря протекции Кейпо кожевенный завод, принадлежавший его зятю Каликсто Гарсиа Мартину, мужу Мерседес, получал огромные прибыли[1106].

Кейпо не позволили вернуться в Севилью, чтобы решить бытовые вопросы и собрать вещи; он был вынужден ждать свою семью и багаж в Алькале-де-Гуадаире. 16 августа он выехал в Рим вместе со своей дочерью Марухой и двумя адъютантами, Сесаром Лопесом Герреро и Хулианом Кеведо. Его жена Хеновева отказалась ехать с ним и осталась в Севилье. Какое-то время группа провела в Барселоне, а 21 августа все они прибыли в Рим, где Кейпо дали понять, что у него там нет никакой особой миссии. Пребывание в Риме обернулось заключением в гигантской и красивой тюрьме, где он находился под постоянным надзором полиции. Он использовал это время, чтобы начать работу над мемуарами, в которых бесконечно восхвалял себя, и сочинять длинные жалобы тем, кто, как он считал, им пренебрег. Хотя сочинители автобиографий обычно не склонны строго судить своего героя, масштаб лжи и преувеличений в сохранившихся письмах и воспоминаниях Кейпо поражает воображение[1107].

В Риме Кейпо разрешил Педро Сайнсу Родригесу прочитать черновик своих мемуаров:

Легкость, с которой Франко одержал верх над Кейпо, была удивительной даже для такого мастера контролировать соперников внутри страны. Пропорционально обиде Кейпо на Франко росла и его ненависть к Серрано Суньеру. Любое мнимое унижение или невежливость, будь то бдительность полиции или медлительность, проявленная Муссолини в ответ на запрос об аудиенции, он приписывал Серрано Суньеру в той же мере, что и Франко. Более того, когда дуче наконец его принял и он пожаловался, что ждал аудиенции слишком долго, Муссолини в ответ показал ему письмо от Франко, в котором Кейпо был назван «опасным антифашистом». В конце аудиенции Кейпо вручили красную кожаную папку с собственноручно подписанной фотографией дуче. По пути в отель он приказал своему адъютанту Хулиану Кеведо порвать ее[1109]. 1 октября 1940 г., когда Серрано Суньер, на тот момент министр иностранных дел, прибыл в Рим на встречу с Чиано, Кейпо был вынужден его встречать в составе посольской делегации. С типичной для него инфантильностью он отказался пожать ему руку и заговорить с ним, а также не явился на официальный обед в МИД Италии. Чиано неоднократно жаловался на поведение Кейпо в Риме; он писал, что оно характеризовалось «постоянными и безудержными оскорблениями и возмутительными высказываниями в адрес генералиссимуса, дуче, министра армии, меня лично и правительства в целом». Чтобы объяснить, как официальный представитель иностранного государства мог позволять себе что-то подобное, Серрано Суньер заявил Чиано, что Кейпо – «бандит и чудовище»[1110].

Негодование по отношению к Серрано Суньеру, зародившееся в 1938 г., когда он как министр внутренних дел лишил Кейпо полномочий самостоятельно управлять Севильей, нарастало год от года. В своей книге о роли Испании во Второй мировой войне Серрано не стал вдаваться в подробности гражданской войны. Кейпо был в ярости из-за того, что Серрано упомянул лишь его дерзкий переворот в Севилье в июле 1936 г. Затем, когда в опубликованной версии дневников Чиано Кейпо прочитал, как именно Серрано характеризовал его итальянскому коллеге, он дал волю своему возмущению в двух яростных и глубоко оскорбительных письмах[1111]. На первое Серрано Суньер ответил сдержанно, не став подражать агрессивно-оскорбительному тону Кейпо. 24 октября 1948 г., оправдывая свой тон, Кейпо ответил в типичной для него несдержанной манере:

Отношения Кейпо с разменявшей четвертый десяток Марухой, которые уже давно вышли за рамки отношений отца и дочери, приобрели в Италии удушающе собственнический характер. Он отказывался посещать без нее любые официальные или светские мероприятия и намеренно распугивал всех мужчин, которые проявляли к ней интерес. Одним из таких потенциальных поклонников был его адъютант Хулиан Кеведо, вдовец 55 лет. Он постоянно оказывал Марухе знаки внимания и осыпал ее подарками, так что со временем она ответила на его чувства взаимностью. Жена Кейпо Хеновева оставалась в Севилье и только один раз ненадолго приехала в Рим. Ее уже давно беспокоил характер отношений мужа с дочерью, и она была в восторге от растущей симпатии между Марухой и Хулианом. Не без задней мысли она рассказала об этом генералу, который до тех пор не замечал зарождающихся отношений. Он отреагировал с ревнивой яростью и стал еще упорней не давать Марухе оставаться наедине с Хулианом. Это усилило подозрения Хеновевы. Когда Маруха решила выйти замуж за Хулиана без его разрешения, Кейпо впал в неконтролируемую ярость и лишил ее наследства. Тогда ее мать перестала таить свои подозрения и спросила Маруху, не были ли его возражения против этого брака «связаны с мотивами, выходящими за рамки отцовской любви» и не позволял ли себе Кейпо какие-либо вольности в ее отношении. Когда Маруха отказалась отвечать, ее мать сделала понятные и удручающие выводы[1113].

Наряду с обидами на Франко, Серрано и даже Хулиана Кеведо, Кейпо не забывал и про изгнанного короля Альфонсо XIII, которому он так и не простил того, что счел предательством в 1928 г. Хотя они жили в Риме в одном отеле, Кейпо в грубой форме отказался принять его приглашение обсудить их прошлые разногласия, дав понять, что не желает слушать его оправданий. Он даже не приветствовал короля, когда они встречались в холле или в лифте. Когда 28 февраля 1941 г. Альфонсо XIII умер, Кейпо пришел расписаться в книге соболезнований. Аристократка, стоявшая рядом в очереди, сказала: «Генерал, Его Величество простил перед своей смертью всех и каждого». Восприняв это как намек на его предательство короля в 1931 г., он рявкнул в ответ: «Чтобы простить, мадам, не обязательно умирать. Неужели вы действительно думаете, что, если бы я не простил его, я был бы сегодня здесь?» На самом деле он явился выразить соболезнования в полной парадной форме не потому, что скорбел по поводу кончины короля, а чтобы нарушить указание Франко, который не хотел какого-либо официального выражения траура[1114].

Отчасти из-за своей безумной ревности к Марухе Кейпо решил не подчиняться четкому приказу Франко и вернулся в Испанию в июне 1942 г. Он надеялся, что сможет оттуда лучше контролировать дочь. Несмотря на то что в Севилье они с женой жили вместе, Кейпо был все в большей мере одержим Марухой; он оказывал на нее сильное давление и требовал, чтобы она разорвала помолвку с Хулианом Кеведо. Когда они наконец поженились в Мадриде в начале июля 1946 г., никто из членов семьи не присутствовал на церемонии. Кейпо не дал ей забрать из дома свои вещи, а ночь перед свадьбой она провела у подруги. Подосланные им в дом ее жениха монахини обыскали его, полагая, что найдут их вместе в постели. К смущению монахинь, Кеведо оказался в полном одиночестве[1115].

В 1939 г., когда помощник командующего итальянским добровольческим корпусом генерала Роатты подполковник Эмилио Фальделла опубликовал отчет об испанской кампании, Кейпо написал ему гневное письмо, жалуясь, что в книге приуменьшена его роль в войне[1116]. Согласно отчету тайной полиции, составленному в марте 1942 г., Кейпо не хотел возвращаться в Рим из-за негативной реакции общественности на его продолжавшуюся полемику с Фальделлой. Он написал открытое письмо всем «гарнизонным полковникам» итальянской армии, в котором заявил, что «Фальделла – подлый лжец» и что он, «как генерал и испанец», публично опровергает «наглые измышления упомянутого полковника». Напряженная переписка с Фальделлой на этом не закончилась[1117].

В период с 1939 по 1942 г. Кейпо отчаянно пытался получить орден Святого Фернандо. После того, как на его ходатайство от 29 июня 1939 г. в течение 11 месяцев не поступало ответа, он написал Франко письмо с жалобой на задержку. В нем, а также в приложенном перечне своих заслуг он назвал своими главными достижениями взятие Севильи, завоевание провинций Уэльва, Кадис и Малага, а также большей части провинций Хаэн, Гранада и Бадахос; успех репрессий он также объяснял своими «личными усилиями». Кроме того, он утверждал, что военный переворот 1936 г. был подготовлен по его инициативе: «Я был инициатором движения за спасение Отечества». Он писал, что, посетив гарнизоны по всей Испании, он «пришел к выводу, что было бы лучше, если бы бразды правления взял в свои руки генерал Мола». По его версии, именно его предложение обеспечить поддержку генерала Мигеля Кабанельяса заставило Молу наконец решиться на активные действия. Он также утверждал, что уже было условлено, что он возглавит выступление в Вальядолиде, и что известие об этом вызвало бурный энтузиазм среди правых в городе. В итоге руководство мятежом в Вальядолиде было передано в руки генерала Саликета, а Кейпо был отправлен в Севилью. Там, писал он, в очередной раз игнорируя для собственного удобства тщательно разработанные планы Куэсты Монерео, ничего не было готово и в гарнизоне не имелось надежных частей. Он снова повторил свой многократно отрепетированный рассказ о том, как благодаря собственной отваге он взял город с небольшой группой солдат. Далее он утверждал, что многие гарнизоны присоединились к восстанию как результат его первых радиообращений. Самой поразительной из его выдумок была такая: «Взятие контроля над Севильей было самым важным событием войны, без которого оказалось бы невозможным продолжение военных действий, не говоря уже об итоговой победе». Он напоминал Франко, что тот дважды обещал ему эту награду: один раз осенью 1936 г. в Бургосе, а другой – в 1938-м, когда отстранил его от командования Армией Юга[1118].

Прежде чем ответить на это прошение, Франко еще раз показал, как сильно ненавидел Кейпо. 15 марта 1940 г. он наградил и Кейпо, и его ненавистного соперника Саликета Военной медалью, как будто они внесли равный вклад в победу националистов. Основания для награждения были аналогичны тем, которые Франко использовал, чтобы наградить себя самого орденом Святого Фернандо. Указ был подписан Варелой как военным министром, что Кейпо позднее называл «уголовным преступлением». Он был зол из-за того, что в заслугу Саликету ставилась операция по захвату города Валье-де-ла-Серена в провинции Бадахос, которой, как считал Кейпо, руководил только он. Еще больше его рассердило то, что Варела описал его участие в этой операции как оказание поддержки Саликету. Поскольку Кейпо в то время находился в Риме, он не смог присутствовать на торжественной церемонии, в ходе которой Франко вручил медаль одному Саликету. Ярость Кейпо стала еще неистовее, когда в мае 1941 г. его ходатайство о награждении орденом Святого Фернандо было отклонено[1119].

В мемуарах Кейпо есть замечательное утверждение: «Я служил генералиссимусу так преданно, как никто другой»[1120]. Очевидно, Франко придерживался другого мнения. В 1942 г. он еще дважды унизил Кейпо. Сначала его статус «прикомандированного к другим министерствам» был аннулирован, и он остался без должности. В июле 1942 г., чтобы придать диктатуре более либеральный вид, были созваны франкистские кортесы; Кейпо оказался одним из очень немногих (наряду с другими критиками Франко – Кинделаном, Ягуэ и Варелой) старших генералов, которому не нашлось там места в роли прокурадора[1121]. В феврале 1944 г. после неоднократных ходатайств Кейпо наконец стал кавалером ордена Святого Фернандо. Это решение было продиктовано тем, что Франко пытался укрепить свои позиции на фоне роста монархической оппозиции в высшем командовании, тогда как державы-союзники настоятельно требовали от него, чтобы он разорвал связи с Третьим рейхом. 8 мая на площади Испании в Севилье Франко вручил Кейпо эту награду перед огромной толпой. За этим последовал впечатляющий военный парад[1122].

1 апреля 1950 г., уже будучи тяжело больным, Кейпо узнал, что Франко присвоил ему титул маркиза де Кейпо де Льяно. Он был разочарован отчасти из-за того, что рассчитывал стать герцогом, но прежде всего его возмутило, что такого же титула был удостоен и Саликет. Он долго не мог успокоиться и в конце концов отправил Франко гневное письмо, в котором писал: «Мне неприятно говорить, что меня в очередной раз поставили на одну доску с генералом Саликетом, которого я никогда не привел бы в пример своим внукам как достойный подражания образец гражданской или военной доблести». Он настаивал, что триумф в Вальядолиде дался Саликету легко, в отличие от его собственной победы в Севилье, и называл свои военные подвиги «блестящими».

Составляя во многом лживый перечень своих заслуг, Кейпо де Льяно, который так много сделал для установления республики в 1931 г., писал:

В 1954 г. Франко заметил своему кузену Пакону: «Я на каждом шагу видел, как его раздражает то, что тут командую я, и возмущает необходимость мне подчиняться»[1124]. Кейпо умер 9 марта 1951 г. Франко не соизволил присутствовать на похоронах, отправив вместо себя военного министра Фиделя Давилу. Человек, руководивший убийством десятков тысяч андалузцев, был похоронен в облачении «раскаявшегося грешника» братства Девы Марии Макарены. Он был лжецом, мошенником и убийцей, и нет никаких оснований полагать, что он раскаялся в каком-либо из своих деяний[1125].

Не вызывает сомнений, что миф о иудео-масонско-большевистском заговоре отлично послужил мятежникам, одновременно и оправдывая их действия, и вдохновляя их сторонников. Можно было бы предположить, что необходимость во лжи о евреях теперь отпадет. Однако, как это часто бывает, ложь повлекла за собой еще большую ложь. Это не означает, что те, кто писал о «заговоре», сами искренне не верили в его существование. Напротив, после окончания гражданской войны, видя себя частью неостановимой волны международного фашизма, Франко дал волю своей убежденности в страшной угрозе, исходящей от евреев и масонов. Его антисемитская риторика разделялась и высшими военными чинами. На прощальном банкете в честь легиона «Кондор» в мае 1939 г. генерал Альфредо Кинделан заявил: «Мы бесстрашно противостояли врагам нашей веры и нашей цивилизации. Мы боролись против коммунизма, международного масонства и евреев, и мы победили их с помощью Всемогущего Господа и Девы Марии»[1126].

Четырнадцать месяцев спустя, в четвертую годовщину военного переворота, Франко обратился к командованию армии, флота и военно-воздушных сил. Он сравнил войну против Республики с Реконкистой. Режим, который возник в результате победы националистов, он уподобил государству, построенному Фердинандом и Изабеллой. Он отверг ценности либеральной монархии и напомнил о достижениях славной эпохи «католических королей»: «Мы не затем проливали кровь наших мертвых, чтобы вернуться к упадочному прошлому, к печальному либерализму, из-за которого мы потеряли Кубу и Филиппины. Их кровь была пролита, чтобы построить нацию и создать империю». Успехи Фердинанда и Изабеллы были для него ориентирами на пути к имперской славе, о которой он мечтал для своей страны. Они, по его словам, «приняли Испанию разделенной и побежденной, жалкой, подлой и эгоистичной». Их первой задачей было создание единой нации путем сплочения двух частей Испании, Арагона и Кастилии. Главным тут было «изгнание евреев, важное просто как расистский акт, подобный тем, что популярны сегодня, чтобы не дать подорвать единство народа чуждой расе, чьи представители стали рабами материалистических ценностей»[1127].

Примерно в том же духе была составлена его речь по случаю дня святого апостола Иакова в конце декабря 1940 г. От имени Франко ее зачитал гражданский губернатор Ла-Коруньи полковник Эмилио де Аспе Баамонде: «О Сантьяго, теперь, когда мы ценой крови наших мертвых избавили Отечество от еврейского ига, когда мы полны решимости строить новый совершенный порядок, не дай семенам мрачного могущества этой секты вновь прорасти и вновь погрузить нас во тьму беззакония»[1128]. Только с приближением поражения стран «оси» Франко столкнулся с необходимостью лгать, скрывая свой антисемитизм. Точно так же, пока ему не потребовалось содействие США, он не видел и необходимости маскировать свою одержимость масонством.

Поток лжи о иудео-масонско-большевистском заговоре не иссякал ни во время Второй мировой войны, ни даже после нее. Особенно много всего этого было в период раболепного сотрудничества режима Франко с Третьим рейхом. Немецкое посольство в Мадриде распространяло миллионы листовок и сотни тысяч антисемитских брошюр, а также тратило значительные средства на дотации охотно принимавшей такую финансовую поддержку испанской прессе – все это было бы невозможно без одобрения властей. На подачки Ганса Йозефа Лазара – зловещего пресс-секретаря немецкого посольства, чей яростный антисемитизм был почти наверняка призван скрыть его собственное еврейское происхождение, – были особенно падки фалангистские СМИ. Лазар был блестящим пропагандистом, располагал штатом в 432 сотрудника и тратил на подкуп заметную часть своего весьма существенного бюджета. Он снабжал своих преданных фалангистских подопечных нацистскими пропагандистскими материалами, которые они затем печатали как достоверные новости. Влияние Лазара не ограничивалось Фалангой. Карлисты и монархисты, усвоившие, как и сам Франко, миф о иудео-масонско-большевистском заговоре, не нуждались в немецких деньгах, чтобы продолжать в него верить. Наряду со многими, многими другими эту ложь по-прежнему распространяли и газеты вроде ABC и Informaciones[1129].

Однако доказывать, что антисемитизм не был для режима центральным элементом пропаганды, франкисты начали еще до окончания мировой войны. В качестве обоснования они ссылались на то, как испанские власти помогали еврейским беженцам. Нет сомнений, что значительное число евреев было спасено благодаря тому, что они бежали от нацистского террора через Испанию. От 20 000 до 35 000 еврейских беженцев выбрались этим путем – некоторые тайно, другие «легально», когда им пусть и неохотно, но разрешался кратковременный транзит по территории страны[1130]. Ключевые слова здесь – «через» и «неохотно». Беженцы, которым удавалось въехать в Испанию без виз других стран, содержались в переполненных концентрационных лагерях в антисанитарных условиях. Еврейские гуманитарные организации были запрещены в Испании и, следовательно, не могли помогать беженцам. В июне 1941 г. Министерство иностранных дел во главе с Серрано Суньером сообщило испанским консулам в Греции и на Балканах, что правительство не признает проживающих там сефардских евреев гражданами Испании и что им не может быть предоставлена консульская защита. Режим позволял гестапо задерживать немецких беженцев – как евреев, так и других – и отправлять их обратно в Третий рейх[1131]. Тот факт, что многие евреи смогли выжить, пробравшись в Испанию, лег в основу отдающего самолюбованием мифа, что отношение Франко к евреям было относительно благожелательным[1132]. После 1945 г. режим очень старался распространить этот миф, как и в еще большей мере лживый миф о том, что Франко тайно поддерживал в войне западных союзников, героически сохраняя свой нейтралитет вопреки огромному давлению немцев. В 1946 г. он уже заявлял, что спас Британию от поражения во Второй мировой[1133]. Франко лично возглавил попытки режима переписать свое прошлое. В широко известном интервью ультраправому североамериканскому политику Мервину Харту, данном в Сан-Себастьяне 18 августа 1947 г., он беззастенчиво врал, утверждая, что «после того как Испанию попросили предоставить убежище многим тысячам еврейских детей, она обеспечила образцовые условия для их приема, гарантировав им свободу вероисповедания и заботу тех врачей их веры, которые пожелали их сопровождать». Он продолжал: «Хотя международные интриги не дали этому произойти, что так навредило многим из этих несчастных созданий, благородная и толерантная позиция Испании не могла быть выражена яснее»[1134]. 7 июня 1950 г. Франко заявил в интервью газете Daily Mirror, что в марокканском протекторате Испании и других ее колониальных владениях евреи пользовались полной свободой вероисповедания, а также получали от испанских властей помощь и защиту[1135].

Еще более активные действия были предприняты осенью 1949 г., когда в ответ на выступление посла Израиля в ООН Аббы Эбана на Генеральной Ассамблее этой организации в городке Лейк-Саксеcc режим опубликовал на французском, английском и испанском языках пространную брошюру «Испания и евреи» (España y los judíos)[1136]. 16 мая того года, реагируя на предложение нескольких латиноамериканских стран восстановить дипломатические отношения с Испанией, посол Эбан заявил:

В опровержение слов Эбана на 50 страницах брошюры утверждалось, что Испания спасла тысячи евреев из Франции, Французского Марокко, Венгрии, Болгарии, Румынии и Греции; там подчеркивалось, что Франко поддерживал евреев, в отличие от Великобритании, которая была безразлична к их судьбе[1138]. Авторы брошюры настаивали, что Испания действовала не беспринципно, а из «симпатии и дружбы к преследуемой расе, родство с которой по крови и культуре чувствуют испанцы»[1139]. Это было неприкрытым лицемерием на фоне многочисленных заявлений видных соратников Франко, оправдывавших стремление Инквизиции очистить испанскую кровь от еврейских и исламских примесей. В брошюре ничего не говорилось о действиях, предпринятых режимом, чтобы не дать еврейским беженцам остаться в Испании. Более того, текст обнажал скрытый антисемитизм режима, когда утверждал, что изгнание евреев в 1492 г. было единственным способом гарантировать выживание испанской нации[1140]. В самом деле, представление, что решение об изгнании евреев от 1492 г. остается в силе, являлось неотъемлемой частью идеологии франкистов[1141].

Как подчеркивал посол Эбан, необходимо было объяснить, каким образом якобы гуманное отношение Франко стало возможным в контексте яростной антисемитской риторики его режима и стратегической поддержки им Третьего рейха. Эта поддержка оказывалась, пока гитлеровская Германия осуществляла геноцид евреев, и прекратилась, только когда стало очевидным, что Рейх проиграет войну. Эбан ссылался на тот факт, что и сам Франко, и другие ведущие фигуры его режима выражали одобрение антисемитской политике Гитлера.

С начала Второй мировой войны и до конца 1942 г. диктатура Франко не позволяла еврейским беженцам оставаться в Испании, даже если у них имелись испанские паспорта. И те, кто въехал в Испанию нелегально в первые годы войны, и те, кому не удалось воспользоваться визами других стран, содержались в концентрационном лагере в городе Миранда-де-Эбро в 85 км к северо-востоку от Бургоса. Некоторых разворачивали обратно на границе[1142]. По иронии судьбы именно убежденность Франко и его друга и советника Луиса Карреро Бланко в том, что евреи контролируют политику и экономику США и Великобритании, подтолкнула их после 1943 г. к оппортунистическому решению улучшить обращение с еврейскими беженцами. После падения Муссолини Франко был вынужден допускать, что, если Гитлер проиграет войну, его режиму понадобятся дружба и доброжелательное отношение англосаксонских держав. Соответственно, именно в качестве страховки он начал задумываться о том, как выслужиться перед международной еврейской общиной. Обеспокоенный тем, как его режим изображается в иностранной прессе, которая, как считал Франко, находится под контролем евреев, он принял предложение своих советников улучшить отношения со Всемирным еврейским конгрессом. Первым шагом стало создание мифа о спасении Испанией еврейских беженцев. На самом деле, несмотря на послевоенную риторику по этому поводу, политика режима в отношении еврейских беженцев в целом мало менялась в период с 1936 по 1945 г.

В конце гражданской войны была разграблена синагога в Барселоне, после чего ее двери были заперты и заколочены. Еврейских беженцев задерживали на французской границе и не пускали в Испанию[1143]. 14 июня 1940 г. Франко воспользовался тем, что Франция была оккупирована немцами, чтобы занять Танжер. За этим последовали атаки на еврейских беженцев в городе; фалангистская радиостанция в Вальядолиде всячески одобряла такие действия, называя их жертв «англофильскими и франкофильскими отбросами» и выражая сожаление, что Гитлер «не уничтожил их всех». Напуганные евреи, опасаясь худшего, покинули Танжер[1144]. В бесконечной речи Франко по случаю конца года, переданной по радио 31 декабря 1939 г., резко антисемитское заявление было спрятано среди фраз о беспощадном правосудии победителей и сомнительной экономической статистики. Одобрительно отзываясь о расовых законах Третьего рейха, он говорил:

Полный текст этого выступления был не только опубликован в прессе, но и широко распространялся в виде брошюры[1145]. Разумеется, его наиболее антисемитские фрагменты были удалены из более поздних сборников речей Франко.

Антисемитизм Франко постоянно подогревался военно-морским офицером Луисом Карреро Бланко, с которым он был тесно связан с их первой встречи в 1925 г. и до убийства последнего в 1973-м. В документе о стратегии использования испанского флота в Средиземноморье, составленном им для Франко в начале августа 1938 г., Карреро писал, что эта война – «борьба не на жизнь, а на смерть, в которой на карту поставлено само существование христианской цивилизации». Этот документ так понравился Франко, что Карреро Бланко был повышен в должности и стал начальником штаба флота[1146]. В конце гражданской войны Карреро записал свои соображения по поводу восстания матросов в июле 1936 г. Он высказывал мнение, что Республика – это «плацдарм коммунизма, а коммунизм сам по себе ничто, но с масонством, демократией и плутократией он служит орудием иудаизму». Это был стиль отца Тускетса, и он мог лишь еще больше расположить Франко к Карреро Бланко[1147].

7 мая 1941 г. Франко назначил Карреро Бланко заместителем главы президентской администрации – другими словами, своим личным секретарем. На практике он стал руководителем политического аппарата Франко. В его задачу входило «готовить для каудильо материалы, на которых будут основываться его решения, составлять проекты последующих указаний или инструкций и контролировать их выполнение». Его рука заметна в тексте многих речей Франко. Идеи, которые он подсказывал своему начальнику, собраны в книге, которую он тогда писал:

Карреро Бланко добавлял, что в своей войне против христианства евреи «использовали Реформацию, идеи энциклопедистов, либерализм, левый атеизм, масонство, марксизм, коммунизм»:

В середине декабря 1941 г., когда Франко еще был воодушевлен успехами немецких войск в СССР, Карреро Бланко подготовил доклад, написанный в самом воинственном стиле. В нем он писал:

Карреро Бланко считал, что, если Испания вступит в войну, она должна будет встать на сторону держав «оси», потому что, как он писал, «"ось" сегодня борется против всего, что составляет анти-Испанию»[1149].

Когда немецкое наступление в России захлебнулось, уверенность Карреро Бланко в непобедимости Третьего рейха несколько пошатнулась. Высадка англо-американских войск в Северной Африке 8 ноября 1942 г. (операция «Факел») не могла не стать еще одним поводом для беспокойства. Тем не менее он пока верил в конечную победу Германии. Это видно из текста доклада, который он подготовил для Франко 11 ноября. В нем он повторил то, в чем и так был убежден Франко: «Испания искренно стремится выступить на стороне стран "оси", потому что "ось" борется против наших естественных врагов, этого комплекса демократии, масонства, либерализма, плутократии и коммунизма, с помощью которого еврейская власть стремится уничтожить христианскую цивилизацию, защита которой – наше общее предназначение». К 18 декабря сочетание успехов союзников в Северной Африке и советского контрнаступления, которое закончится победой под Сталинградом, заставило Карреро Бланко призывать Франко к осторожности. Он по-прежнему утверждал, что причиной войны был «основополагающий еврейский план уничтожить Европу, чтобы обратить в руины христианскую цивилизацию»[1150].

29 мая 1942 г. в городе Медина-дель-Кампо в провинции Вальядолид Франко обратился с речью к Женской секции Фаланги. Это выступление проходило в замке Ла-Мота – знаковом здании, связанном с именем католической королевы Изабеллы Кастильской, изгнавшей евреев за 450 лет до того. В своем панегирике ей Франко повторял идеи Вальехо-Нагеры. Хваля Изабеллу, он тоже уделил особое внимание ее успехам в достижении «расового единства», потому что, «когда евреи предали Испанию, они были изгнаны» и потому что она наконец «сформулировала революционную политику, тоталитарную и расистскую политику». Завуалированное сравнение с расовой политикой Третьего рейха свидетельствовало, что он гордился тем, что, как он считал, немцы просто следовали примеру Изабеллы[1151].

Франко часто выражал убежденность в том, что иудео-масонско-большевистский заговор действительно существует. Он считал, что евреи – союзники как американского капитализма, так и советского большевизма. В апреле 1943 г. он переправил папе Пию XII текст письма Рузвельта Сталину, который, по его словам, был получен из совершенно надежного источника. Он якобы доказывал, что «международное масонство и иудаизм велят своим последователям осуществлять программу ненависти против нашей католической цивилизации»[1152]. Ватикан это не убедило. Несколько недель спустя, 4 мая, Франко осудил в Уэльве «чудовищную деятельность пропагандистских организаций на службе капитализма и иудаизма, сеющих идеи, которые затем должны повторять идиоты и недоучки»[1153].

Религиозный антисемитизм правых франкистов мало отличался от расизма Третьего рейха. Это видно по многим признакам. Друг Франко Антонио Вальехо-Нагера уже давно являлся приверженцем евгенических теорий. В качестве примера сходства их политики в отношении евреев можно вспомнить, как тогдашний министр иностранных дел граф де Хордана в январе 1939 г. отклонил предложение принять в Испании 150 000 румынских католиков еврейского происхождения. Несмотря на то что это были в основном обеспеченные люди, переселение которых, вероятно, принесло бы Испании значительные финансовые выгоды, франкистский посланник в Румынии Педро де Прат-и-Сутсо высказал в докладе Министерству иностранных дел мнение, что «воды крестильной купели» не «сильно изменили менталитет и расу» этих евреев и что их прибытие в Испанию «будет напоминать нашествие паразитов»[1154].

11 мая 1939 г. правительство Франко в Бургосе опубликовало распоряжение, которым устанавливались «правила пересечения испанских границ и форма заявления на разрешение на въезд в Испанию». Там были перечислены категории лиц, которым надлежало отказывать в выдаче паспорта или визы, включая «тех, кто имел ярко выраженную еврейскую внешность, евреев (за исключением тех, кто известен дружеским расположением к Испании и доказанной преданностью Движению), а также масонов». В распоряжении не уточнялось, каким образом консул, которому подавалось прошение, должен был определять «ярко выраженную еврейскую внешность», кроме как, очевидно, на глазок[1155]. На удостоверениях личности и видах на жительство евреев слово Judío было проштамповано красными чернилами. В одном из немногих сохранившихся личных дел 1944 г. про еврейку из Барселоны Марию Синай Леон говорилось, что у нее не было известных политических пристрастий, но «в связи с ее принадлежностью к еврейской расе следует предполагать, что она представляет опасность». В другом документе, датированном аж 1957 г., упоминается человек, который считался «опасным из-за его иудейского происхождения». В том же деле этот человек описан как враг «национального дела» по «расовым причинам»[1156].

В начале июня 1939 г. Рамон Серрано Суньер, бывший в то время министром внутренних дел и фактическим главой Фаланги, принял участие в проводах возвращавшихся в Рим итальянских частей, воевавших на стороне Франко. Подчеркивая солидарность только что одержавшего победу Франко со странами «оси», Серрано Суньер объявил иудаизм врагом Новой Испании[1157]. Позднее, уже будучи министром иностранных дел, он препятствовал въезду в Испанию крещеных евреев. Это было неудивительно с учетом того, с каким энтузиазмом значительная часть прессы контролируемой мятежниками части страны приветствовала антисемитские законы, принятые в Германии и Италии.

В декабре 1939 г. вышло седьмое издание одного из самых коммерчески успешных в Испании переводов «Протоколов», выполненного герцогом де ла Виктория. ABC назвала книгу «пророческим откровением о бедствиях, которые обрушились в особенности на испанцев». Тиражи этого издания, как и еще одного, выпущенного с использованием труда побежденных республиканцев, которое появилось чуть погодя, были быстро распроданы[1158]. Примерно в это же время был опубликован другой яростно антисемитский текст. Его автором стал фанатичный ультраправый полицейский Хуан Сегура Ньето, который ранее помогал Тускетсу выпускать и распространять в Барселоне бюллетень в поддержку мятежных военных Cuadernos de Información. Как и Тускетс, Сегура Ньето был членом España Club. Теперь, после того как он в течение трех лет гражданской войны прятался в Барселоне, оплакивая смерть своей столь же воинственной сестры, он излил горечь в работе под названием ¡Alerta!.. Francmasonería y Judaísmo («Внимание!.. Масонство и иудаизм»). Возрождение интереса к «Протоколам», по-видимому, было обусловлено пропагандой, которую вел режим[1159].

Франкистские власти поощряли антисемитские публикации. Протеже Серрано Суньера Анхель Алькасар де Веласко с одобрения своего патрона писал:

Он утверждал, что евреи разрушают христианские ценности, распространяя дегенеративные идеи с помощью своего контроля над прессой, кинематографом и миром моды[1160]. Даже более либеральный, а впоследствии и почитаемый лидер фалангистов Дионисио Ридруэхо не избежал антисемитизма. Когда он записался добровольцем в испанскую «Голубую дивизию» и в конце августа 1941 г. добирался через Польшу в Россию, его подразделение столкнулось с колонной пленных. Он писал: «Многие имели на предплечье эту отвратительную повязку со звездой Сиона. Да, этих несчастных беспомощных людей можно пожалеть, несмотря на вызываемое в нас "богоизбранным народом" отвращение – если не сказать атавистическую ненависть»[1161].

На стол Франко ложились многочисленные отчеты о немецких зверствах в Восточной Европе, поступавшие от офицеров «Голубой дивизии», от членов делегации врачей и от дипломатов[1162]. 5 марта 1943 г. посол Испании в Берлине Хинес Видаль писал Хордане:

Франко прекрасно знал о холокосте, но это не помешало ему позволить как католической церкви, так и Фаланге навязывать испанской публике в жестко контролируемых официальных СМИ его режима яростно антисемитские идеи как расистского, так и религиозного толка. Не может быть никаких сомнений в том, что, наравне с Франко и представлявшими режим дипломатами, редакторы газет и их зарубежные корреспонденты тоже знали о преследованиях, которым немецкие оккупанты подвергали евреев по всей континентальной Европе[1164]. Профессор Альфонсо Ласо насчитал в ежедневной прессе 98 статей о преследованиях евреев немцами. В 33 из них события просто описывались, а в 65 происходящему давалась восторженно сочувственная оценка. Не было ни одного примера критики зверств в отношении евреев. Меры, о которых сообщалось в одобрительном тоне, такие как изгнание еврейских общин и введение в ряде европейских стран принудительного труда, оправдывались тем, что они направлены против «опасных элементов». Многие фалангистские и католические журналы также были полны антисемитской пропаганды[1165].

Даже если журналисты не сообщали ужасающих подробностей о лагерях смерти, выражения, часто используемые для описания евреев, – например, «вонючие и заразные» – предполагали, что они знают о политике уничтожения и в целом одобряют ее. О принятом режимом Виши во Франции законодательстве, направленном на устранение «общественных паразитов», испанский корреспондент писал: «Когда речь заходит о паразитах, мы в первую очередь думаем о лицах еврейского происхождения». Победа Германии над Францией в 1940 г. прославлялась как открывающая путь к «ликвидации иудаизма». Заявления Гиммлера об «устранении антисоциальных элементов» рифмовались с повторявшимися в прессе и речах Франко утверждениями, что евреи были антисоциальными элементами. В конце концов, данное самим Франко определение евреев как «источника смятения и опасности в обществе» не оставляет сомнений в антисемитизме его режима[1166].

5 мая 1941 г. в качестве реакции на якобы исходившую от еврейского населения Испании опасность сотрудники Генерального управления безопасности начали составлять реестр с именами всех проживающих в Испании евреев. Генеральным директором этой службы в то время был еще один протеже министра внутренних дел, ярый сторонник нацистов Хосе Финат Эскрива де Романи, граф де Маяльде. Каждому гражданскому губернатору был направлен «циркуляр № 11» с требованием предоставить индивидуальные отчеты об «испанских и иностранных иудеях, проживающих в провинции», с указанием их «личных связей, политико-социальной принадлежности, источников средств к существованию, коммерческой деятельности, уровня опасности и наличия полицейского досье».

В преамбуле к циркуляру говорилось:

Далее там указывалось, что «лица, являющиеся объектом этих мер, в основном являются лицами испанского происхождения с сефардскими именами и, следовательно, будучи ассимилированы в нашем обществе и имея сходный с нашим темперамент, имеют больше шансов скрыть свое происхождение и даже остаться незамеченными, не давая нам возможности ограничить последствия их подрывных интриг»[1167]. Еще в декабре 1939 г. тогдашний гражданский губернатор Барселоны Венсеслао Гонсалес Оливерос, убежденный поклонник нацистской расовой политики, стал первопроходцем подобного сбора информации о евреях, проживающих во вверенном ему городе. По мере нарастания потока беженцев из оккупированной немцами Европы въезд в Испанию контролировался все жестче[1168].

С конца 1940 г. начались аресты евреев[1169]. Высказывалось предположение, что реестр на основе ответов, предоставленных гражданскими губернаторами, был составлен с целью облегчить депортацию евреев в случае вступления Испании в мировую войну на стороне стран «оси». Вскоре после того, как 20 мая 1942 г. министром иностранных дел стал Серрано Суньер, граф де Маяльде был назначен испанским послом в Берлин. Возможно, хотя это документально не подтверждено, Маяльде передал список Гиммлеру, чтобы снискать его расположение[1170]. Это вполне похоже на правду, поскольку франкистская полиция с 1937 г. тесно сотрудничала с гестапо. Более того, как упоминалось выше, отец Хуан Тускетс уже давно лихорадочно составлял списки предполагаемых евреев и масонов. По предложению самого Франко его военная администрация создала иудео-масонский отдел под совместным руководством отца Тускетса и майора Антонио Палау[1171].

После падения Серрано Суньера в сентябре 1942 г., начала операции «Факел» месяц спустя и последующего поражения сил «оси» в Северной Африке прессе режима было приказано умерить свой прогерманский энтузиазм. Тем не менее в апреле 1943 г. Фаланга велела всем испанским СМИ опубликовать заявление, в котором увязывались действия франкистов в гражданской войне и немцев во Второй мировой:

Хосе Мария Дуссинаге, прогерманский глава службы внешней политики в Министерстве иностранных дел, долгое время считал, что сефардские евреи могут представлять интерес для Испании только с точки зрения их накоплений[1173]. В начале января 1943 г. он направил испанским дипломатам инструкции, в соответствии с которыми требовалось избегать любых действий по спасению евреев с испанскими паспортами и не допускать признания сефардов испанскими гражданами. Что касалось евреев-сефардов, проживавших в стране пребывания консула, перед ним ставилась задача не допустить захвата немцами денег и имущества этих евреев, которые, как говорилось в инструкции, «в определенной степени являются частью национального достояния Испании». Три недели спустя посольство Германии в Мадриде сообщило испанскому правительству, что с 31 марта 1943 г. Третий рейх собирается отказаться от «особого обращения», которое до сих пор распространялось на испанских евреев, проживающих во Франции, Бельгии, Нидерландах и других оккупированных странах. Отныне они будут арестованы и депортированы наравне с прочими евреями. Берлин рекомендовал испанскому правительству репатриировать своих еврейских граждан к этой дате.

Дуссинаге направил графу де Хордане, сменившему Серрано Суньера на посту министра иностранных дел, докладную записку о том, что это ставит перед режимом «серьезную дилемму». Если Испания позволит применять к сефардским евреям немецкие законы, «мы рискуем усилить международную враждебность по отношению к нам, особенно в Америке, где нас обвинят в том, что мы убийцы и сообщники убийц». Текст его записки доказывает, что он полностью осознавал, что делают с евреями немцы, и, более того, не возражал против этого. Дуссинаге писал, что «нельзя даже допускать прибытия их в Испанию, где их раса, их богатство, их англофилия и их масонство превратят их в агентов всякого рода интриг».

Два возможных решения, предложенных Дуссинаге, заключались в том, чтобы они были репатриированы в балканскую страну своего рождения, и в том, чтобы им было дозволено проехать через территорию Испании по пути в любую другую страну, которая выдаст им въездную визу. Утвержденная Хорданой и Франко политика Испании в отношении своих еврейских граждан основывалась на этих предложениях Дуссинаге. В феврале он в соответствии со своей первой рекомендацией приказал испанскому послу в Берлине Хинесу Видалю обеспечить для испанских евреев въездные визы в Грецию, Турцию или любую другую страну. Однако вскоре стало понятно, что другие страны не будут принимать испанских евреев, которых не примет сама Испания. С некоторой неохотой два месяца спустя Дуссинаге изменил свою позицию. По предложению Видаля определенному числу евреев – не более 250 человек единовременно – должно было быть разрешено оставаться в Испании до тех пор, пока им не удастся добиться одобрения заявки на получение визы.

Дуссинаге исходил из того, что, если Испания не предложит этим евреям какую-либо форму защиты, «это будет иметь крайне разрушительные последствия» для международной репутации страны. Тем не менее политика, утвержденная Хорданой, была более жесткой:

В этой связи 28 декабря 1943 г. Хордана писал военному министру генералу Карлосу Асенсио Кабанильясу:

Более того, по предложению Хорданы евреи – кандидаты на въезд в Испанию – должны были предоставить полный набор документов, подтверждающих их гражданство и гражданство членов их семей; это условие значительно сократило число тех, кто имел такое право. Когда этот вопрос обсуждался в правительстве, Хордана заверил министра внутренних дел Бласа Переса, что полиция установит за этими евреями самый строгий надзор на все время их транзита через Испанию. По крайней мере один испанский дипломат выразил Дуссинаге протест в связи с тем, что эта политика обрекала многих испанских евреев на смерть[1174].

7 апреля 1943 г. Черчилль обедал с послом Франко в Лондоне герцогом Альбой и поднял вопрос о закрытии испанской границы для еврейских беженцев и сумевших бежать военнопленных. Премьер-министр прямо заявил Альбе, «что если испанское правительство пойдет на то, чтобы мешать этим несчастным людям искать убежища от ужасов нацистского господства, и тем более если оно пойдет дальше и совершит преступление, то есть реально выдаст их немецким властям, это никогда не будет забыто и отравит отношения между испанским и британским народами». Черчилль проинформировал об этой встрече британского посла в Мадриде сэра Самюэля Хоара, который, как и сам Альба, передал это Хордане[1175].

Американский посол в Мадриде Карлтон Хейз повторил и Франко, и Хордане то, что им уже говорил Дуссинаге об ущербе, который наносит престижу Испании в странах-союзниках политика режима в отношении евреев. Франко очень беспокоился о том, как он выглядит в иностранной прессе, которая, как он был убежден, контролировалась еврейско-масонско-большевистским альянсом. Соответственно, в ноябре 1943 г. он наконец принял предложения Хорданы, Хавьера Мартинеса де Бедойи и своего брата Николаса использовать удобный момент для улучшения отношений со Всемирным еврейским конгрессом в качестве первого шага к созданию мифа о его, Франко, усилиях по помощи еврейским беженцам. Если и существует какая-то вероятность того, что Франко и его министры и функционеры не знали наверняка, как антисемитские меры Третьего рейха реализовывались в газовых камерах нацистских лагерей смерти, нет никаких оснований предполагать, что они бы этого не одобрили. Карлтон Хейз, который в целом симпатизировал Франко, считал, что новая политика каудильо в отношении евреев была разработана исключительно в пропагандистских целях[1176].

В апреле 1944 г. поверенный в делах Испании в Будапеште Мигель Анхель де Мугиро сообщил в Мадрид, что венгерские власти отправили сотни тысяч евреев в немецкие лагеря в Польше. В тот же период правительство в Мадриде получало множество петиций от еврейских организаций в Марокко с просьбой спасти сотни еврейских детей из Восточной Европы, доставив их в Танжер. Таким образом, очевидно, что правительство Франко было полностью проинформировано об убийствах евреев нацистами. В мае 1944 г. Мугиро на посту поверенного в делах сменил молодой дипломат-католик Анхель Санс Брис. Он пришел в ужас, когда в ходе встреч с дипломатами из других нейтральных стран узнал, что число отправленных в лагеря венгерских евреев достигало почти полумиллиона. Позднее ему в руки попал отчет, составленный двумя заключенными, Рудольфом Врбой и Альфредом Вецлером, которым удалось бежать из лагеря смерти в Освенциме. Они описывали, что случилось в 1943 г. с 45 000 отправленных в Освенцим евреев из Салоник. Санс Брис переслал документ непосредственно Франко, выразив свой ужас от того, что в поездах, которые шли в немецкие лагеря, были женщины, дети и старики.

Наконец, после запросов, направленных в Мадрид из Лондона и Вашингтона, Санс Брис получил от Франко данное без особого энтузиазма разрешение на репатриацию ограниченного числа евреев при условии их испанского происхождения. Венгерское правительство дало Санс Брису право выдать паспорта 200 евреям. На самом деле Санс Брис выдал сотни паспортов и охранных писем, подтвердивших сефардское происхождение 2000 евреев. Чтобы обмануть венгерские власти, он использовал простой прием – ставил на все визы и сертификаты штампы с номерами меньше двухсот; с учетом хаоса в стране у венгров хватало других забот. Он арендовал несколько зданий, на которых разместил вывески «Собственность испанской миссии. Экстерриториально». Когда Красная армия уже приближалась к Будапешту, Санс Брис был отозван, и его работу продолжил один из сотрудников миссии, итальянец Джорджо Перласка[1177].

Санс Брис был не единственным испанским дипломатом, спасавшим евреев. Подсчитано, что Хулио Паленсия Альварес-Тубау, испанский посланник в Софии, спас около 600 евреев, за что и был объявлен болгарскими властями персоной нон грата. Атташе испанского посольства в Берлине Хосе Руис Сантаэлла прикладывал героические усилия для спасения жизней евреев. Послу в Бухаресте Хосе Рохасу Морено в период с 1941 по 1943 г. удалось спасти множество евреев; он размещал на их домах официально выглядящие таблички с надписью «Здесь проживают граждане Испании». Консул в Афинах Себастьян де Ромеро Радигалес, несмотря на упорное противодействие Дуссинаге и Министерства иностранных дел, а также высокий риск для себя, сумел спасти более 350 сефардских евреев из Салоник от гибели в немецком лагере Берген-Бельзен под Ганновером. У министерства было достаточно возможностей предотвратить их депортацию в Берген-Бельзен, но ничего не было сделано. Ромеро Радигалесу пришлось предпринять отчаянные усилия, чтобы обеспечить их освобождение и отправку в Испанию. Генеральный консул в Париже Бернардо Роллан де Миота, вопреки решительному сопротивлению сторонника нацистов посла Феликса де Лекерики, рискуя собой, добился отправки в Испанское Марокко около 2000 евреев. Все эти дипломаты действовали без разрешения Министерства иностранных дел Испании[1178]. Это еще раз подчеркивает тот факт, что политика заискивания перед международной еврейской общиной, избранная Франко в качестве подстраховки по предложению его советников, не заставила его как-либо препятствовать немецким зверствам в отношении евреев.

Контролируемая режимом пресса объявила о смерти Гитлера так, будто он героически погиб в бою. Делались намеки, что ужасы немецких лагерей смерти объясняются хаосом поражения. Франко пытался продвигать идею, что он спас жизни многих евреев, не замечая при этом, что уже после Второй мировой войны его режим делал все возможное, чтобы не дать евреям-сефардам осесть в Испании. В июле и декабре 1945 г. его правительство издало два распоряжения, гласящих, что те евреи, которые не получили испанское гражданство по указу диктатора Мигеля Примо де Риверы в декабре 1924 г. или не значатся в реестре граждан на эту дату, не могут считаться гражданами Испании. Мадрид также заявил, что будет способствовать репатриации любых евреев, имеющих испанское гражданство, в страны их происхождения. Целью обоих распоряжений было предотвратить въезд и расселение в Испании евреев-сефардов, которые до этого жили где-то еще[1179]. После Второй мировой войны «серый кардинал» франкистского режима Карреро Бланко начал выступать по радио под псевдонимом Хуан де ла Коса. В этих передачах, транслировавшихся с ноября 1945 г. по октябрь 1946 г., он разоблачал Нюрнбергский процесс как «преступный акт мести»[1180].

Попытки Хорданы и Мартинеса Бедойи заигрывать с мировым еврейством, как и публикация брошюры «Испания и евреи», показывали, насколько Франко беспокоило то, что он считал могуществом евреев в Америке, Великобритании и других странах. Соответственно, хотя поток его антисемитских высказываний не иссяк и после поражения Третьего рейха, теперь они делались под прикрытием псевдонима. Франко продолжал часто упоминать материалистические секты и масонские заговоры, так что его вера в иудео-масонско-большевистский заговор явно пережила поражение стран «оси»[1181]. Почти через два года после смерти Гитлера Франко, провозгласивший себя спасителем евреев, под псевдонимом Хаким Боор опубликовал в фалангистской ежедневной газете Arriba серию из пятидесяти антисемитских и антимасонских статей. Первая появилась 14 декабря 1946 г., всего через два дня после того, как на пленарном заседании Генеральной Ассамблеи Организации Объединенных Наций Испанию исключили из всех органов ООН; Совету Безопасности было предложено изучить меры, которые следует принять, если в разумные сроки в Испании все еще не будет установлена демократическая форма правления; всем странам – членам ООН было предложено отозвать из Испании своих послов.

В своей статье Франко заявлял, что враждебность со стороны ООН вызвана коварством масонов и евреев. Он утверждал, что штат организации сплошь состоит из масонов:

Изображение Шоа как истории «горстки евреев, пострадавших от расовых законов», говорило о безразличии Франко к убийству миллионов евреев, если не об одобрении с его стороны. Это неудивительно, учитывая, что он считал актом справедливости убийство десятков тысяч собственных сограждан[1182].

Статья за статьей раскрывали его принципиальную враждебность к «народу, внедрившемуся в общество, среди которого он живет»:

В 1952 г. эти статьи были опубликованы в виде книги «Масонство» (Masonería), все еще под псевдонимом. Авторство Франко было в конечном итоге признано в 1982 г., когда учреждение, призванное сохранять его наследие, Национальный фонд Франсиско Франко, опубликовало факсимильное издание книги[1184]. В тот период, когда он писал эти статьи, Франко питал иллюзию, что псевдоним Хаким Боор позволит ему выплеснуть свой антисемитизм и ненависть к масонству без дипломатических последствий. Чтобы еще надежнее скрыть его авторство, официально сообщалось, что Франко дал аудиенцию «господину Хакину [так] Боору»[1185]. Эта уловка не особенно помогла. Тот факт, что эти статьи были опубликованы в Arriba, официальной ежедневной газете Фаланги, интерпретировался The New York Times как данная на самом высоком уровне санкция на выражение таких взглядов. Белый дом получил тысячи телеграмм протеста. Вашингтон полностью осознавал, что статьи были делом рук Франко[1186]. Когда до него наконец донесли мысль об ущербе, который эти филиппики наносили международному положению Испании, он опубликовал в середине июля 1950 г. статью, в которой привел несколько слабых аргументов в пользу того, что он не был антисемитом. Однако сам контекст, в котором эти доводы выдвигались, делал их абсолютно неубедительными.

Франко ссылался на «Протоколы сионских мудрецов», как будто это был серьезный исторический документ, который «разоблачил талмудические доктрины и их цель захвата рычагов власти в обществе». Однако он утверждал, что, разжигая антисемитизм, «Протоколы» отвлекали внимание от масонства:

Далее он опять противоречил себе и выдавал свое истинное отношение, оправдывая изгнание евреев в 1492 г.: «Изгнание евреев из Испании не имело ни расового, ни даже религиозного характера, поскольку евреи утратили эти характеристики и превратились в XV в. в фанатичную, темную, лишенную какой-либо религиозной основы секту неверующих, которая, движимая глубокой злобой против католиков, лицемерно строила против них предательские козни». В качестве примера этой злобы он приводил ритуальные убийства детей евреями. Поэтому, писал Франко, движение за изгнание евреев не было религиозным по своей мотивации, а было направлено лишь на «искоренение некоторых выродившихся, плетущих заговоры, преступных тайных сект, которые, если еще и не были масонством, были прелюдией к тому, чем оно станет». В этой безумной версии изгнание не означало конца угрозы, исходившей от «еврейских тайных обществ»[1187]. Кажется, Франко не знал, что после изгнания евреев в 1492 г. были приняты статуты о чистоте крови, призванные помешать кому-либо с еврейскими корнями занимать высокие должности[1188].

Говорят, что при подготовке этих статей Франко и Луис Карреро Бланко работали как соавторы, пользуясь набросками, заказанными у неугомонного эксцентрика, если не сказать сумасшедшего, Эрнесто Хименеса Кабальеро, который воображал себя испанским Д’Аннунцио[1189]. Хименес Кабальеро побывал сюрреалистом и основателем испанского фашизма, а некоторое время был страстным поклонником Асаньи, который считал его труды бредовыми и глупыми[1190]. Это был экстравагантный фантазер, легкомысленно перескакивавший с одной идеи на другую и оставлявший за собой след из наскоро состряпанных книг и брошюр. Ему удалось войти в круг окружавших Франко подхалимов благодаря работе в отделе прессы и пропаганды импровизированного правительства мятежников в Саламанке. В начале октября 1936 г. это подразделение было передано под хаотичное руководство генерала Хосе Мильяна Астрая. Когда Хименес Кабальеро в ноябре прибыл в Саламанку в поисках работы, утверждая, что привез послание от Муссолини, ему удалось добиться собеседования с самим Франко. Прочитав его труд «Гений Испании», Франко загорелся идеей задействовать его в пропагандистской машине, которую выстраивал Мильян Астрай[1191].

Важный штрих к описанию атмосферы, царившей среди франкистского руководства, состоит в том, что, стремясь к карьерному росту, Хименес Кабальеро, некогда видный член филосефардского движения[1192], прославлявшего еврейское наследие Испании, счел целесообразным усилить антисемитский тон своих сочинений. Отчасти это говорило о том, что его филосефардизм имел во многом империалистический характер, а отчасти стало реакцией на возникшие из-за его внешности и интереса к евреям-сефардам в Салониках и Марокко подозрения коллег по Фаланге, что он и сам был евреем[1193]. В своих статьях он в заставлявших вспомнить о Пемане выражениях утверждал, что все евреи и масоны были союзниками республиканского правительства и Советской России. Он дошел до того, что предлагал «для очищения Испании» сжигать проникших в страну евреев на костре[1194]. Он был ярым сторонником «латинского фашизма» и поначалу неодобрительно относился к нацизму, который он в противовес христианскому итальянскому фашизму считал явлением языческим. Более того, в 1932 г. он утверждал в своем часто переиздававшемся панегирике фашистскому мистицизму «Гений Испании», что нацистский антисемитизм был расистским, тогда как его испанский вариант был полностью религиозным. Тем не менее даже тогда он оправдывал нацистский расизм на том основании, что «природа Израиля также, по сути, расистская и основана на непрерывности крови, на jus sanguinis [праве крови]». «Евреи – гитлеровцы Востока», – писал он. К 1939 г. он уже отметал идею существования какого-либо испанского антисемитского расизма, используя для этого причудливую аргументацию. Хименес Кабальеро утверждал, что изгнание евреев в 1492 г. было связано не с расовым очищением, а с зарождением расового плюрализма: «Мы народ – raceador [т. е. народ, который порождает новые породы], а не народ – расист». Термин raceador обычно применяется к жеребцам, которых выпускают на случку для улучшения породы. Для Хименеса этот селекционный потенциал был результатом того, что Испания – «плодородная и энергичная страна»: «Мы – производители, Дон Жуаны, великолепные, мужественные, создающие народы жеребцы». Эти утверждения сохранялись даже в седьмом издании книги, вышедшем в 1971 г.[1195] Вероятно, его антисемитизм более позднего периода был реакцией на обвинения фалангистов в том, что он еврей.

Замечания Хименеса Кабальеро о мужественности, селекции и донжуанстве, как и его усилия заслужить расположение Франко, говорят о том, что им в равной степени двигали либидо и амбиции. Его эротико-фашистские сочинения изобилуют сексуальными образами. В газетной статье 1937 г. он писал о Франко так:

Хотя жажда лести у Франко была, казалось, неутолимой, трудно представить, как суровый галисиец мог проглотить такую чушь. Всю жизнь Хименес Кабальеро стремился снискать расположение Франко, описывая его в самых льстивых или даже похотливых выражениях. Он произнес много подхалимских речей, но превзошел самого себя в небольшой книге «Испания и Франко» (España y Franco)[1197]:

Амбиции и сексуальная одержимость Хименеса Кабальеро во всей своей красе предстают в диковинном эпизоде конца 1941 г. В сентябре в Берлине Гитлер встретился с Пилар Примо де Ривера, дочерью диктатора Мигеля и сестрой основателя Фаланги Хосе Антонио. После этого у Хименеса Кабальеро, который присутствовал при их встрече, возник безумный проект выдать ее замуж за фюрера. Эта эротическая фантазия была направлена на то, чтобы обеспечить Испании лидирующее положение в новом фашистском мировом порядке, который, как он ожидал, будет установлен после победы Гитлера в мировой войне. В соответствии со своим представлением, что миссия Испании – порождать новые расы, он теперь лелеял идею создания новой династии, которая гарантировала бы сохранение будущего порядка благодаря сочетанию тевтонской эффективности со средиземноморской чувственностью. Шанс осуществить этот проект подвернулся в октябре на конференции в Веймаре, где председательствовал нацистский министр пропаганды и народного просвещения Йозеф Геббельс. Хименес Кабальеро уже снискал расположение Геббельса, когда высказал безумное предложение уговорить иезуитов стать пропагандистами Гитлера. На коктейле для делегатов конференции Хименес поделился своими идеями с Магдой Геббельс. После этого он вернулся в Мадрид, где проинформировал об этом Франко, а потом отправился в Рим, где рассказал о своем плане «католицизации Гитлера» ответственным лицам в Ватикане. Вернувшись в Берлин 2 декабря 1941 г., он был приглашен на ужин домой к Геббельсу, который был вынужден уехать по делам, оставив Хименеса Кабальеро вдвоем с Магдой. В ходе теплой встречи с величественной фрау Геббельс он еще раз описал перспективу обеспечения будущего планеты. Хозяйка объяснила ему, что это невозможно, сообщив по секрету, что раны фюрера, полученные во время Первой мировой войны, не позволят ему участвовать в каком-либо репродуктивном начинании[1199].

Вернувшись в Мадрид, Хименес Кабальеро рассказал Франко о судьбе взятой им на себя миссии. О реакции каудильо ничего доподлинно не известно, хотя Хименес Кабальеро утверждал, что тот «отнесся с пониманием». Хименес Кабальеро также вызвался лично поговорить с папским нунцием и другими заинтересованными лицами в церковных кругах[1200]. Когда Франко готовил статьи, опубликованные под именем Хакима Боора, Хименес Кабальеро находился с ним в тесном контакте. Он позвонил Франко 4 декабря 1947 г., чтобы поздравить его с пятидесятипятилетием. На следующий день он смиренно просил об аудиенции: «Я еще в 1932 г. предсказывал, что Ваше превосходительство будет идеальным королем Испании, и всячески способствовал претворению этого в реальность своими делами и своими сочинениями; я считаю, что имею больше, чем, возможно, кто-либо другой в нашей стране, прав поделиться с вами своими прогнозами относительно ближайшего будущего»[1201].

Статьи, в написании которых участвовали Хименес Кабальеро и Карреро Бланко, были яростно антисемитскими, но, несмотря на то что они мешали установлению хороших отношений с США, к которым Франко стремился, хотя и считал Америку марионеткой международного еврейства и масонства, он не прекратил их публикацию[1202]. Усиление антисемитизма Франко в конце 1940-х гг. стало следствием его возмущения тем, что Израиль возражал против снятия дипломатической блокады с Испании; эта позиция еврейского государства была ярко продемонстрирована в упоминавшейся речи Аббы Эбана. Не может быть никаких сомнений, что брошюра «Испания и евреи» была опубликована при полной поддержке каудильо. Несмотря на эту пропагандистскую инициативу, из его статей ясно, что он, как и прежде, верил в иудео-масонско-большевистский заговор. Он писал:

С избранием кардинала Анджело Ронкалли папой Иоанном XXIII началась либерализация католической церкви, так что антисемитские и антимасонские доводы Франко в поддержку устаревшего понимания католицизма стали неуместны. Благодаря либеральному экуменизму Иоанна XXIII католическая церковь оказалась уже не так враждебна к иудаизму. В результате этого процесса в октябре 1961 г. было создано просветительское общество «Иудейско-христианская дружба» (Amistad Judeo-Cristiana), представители которого направляли Мануэлю Фраге Ирибарне, с 1962 по 1969 г. занимавшему в правительстве Франко пост министра информации и туризма, множество жалоб на распространенность антисемитских материалов в прессе, на радио и телевидении. Казалось, что он относился к этому с пониманием, хотя нет никаких доказательств, что он предпринял в ответ какие-либо действия. Его реальное отношение к евреям проявилось уже после того, как Франко его уволил. На протяжении многих столетий католическая церковь включала в литургию Страстной пятницы молитву pro perfidis judaeis, за обращение «вероломных евреев», обвиняемых в убийстве Иисуса. После Страстной недели 1959 г. Иоанн XXIII отменил эту молитву. В 1971 г. Фрага Ирибарне прочитал в соборе Саморы проповедь на Страстную пятницу. Говоря об обстоятельствах распятия Христа после того, как его обвинили в подстрекательстве к мятежу, Фрага заявил:

Он продолжал: «Конечно, евреи и римляне были неправы. Иерусалим и Израиль ждало разрушение». Несмотря на успехи Общества «Иудейско-христианская дружба», в некоторых церковных кругах по-прежнему господствовал антисемитизм[1204].

Как видно из того, что суровая цензура режима позволила наряду с другими антисемитскими работами опубликовать дюжину изданий «Протоколов сионских мудрецов», в годы диктатуры Франко сохранялось терпимое отношение властей к антисемитизму[1205]. Когда 20 декабря 1973 г. Луис Карреро Бланко был убит террористами из баскской организации ETA (Euskadi Ta Askatasuna, «Страна басков и свобода»), он, как сообщалось, имел при себе рукописные наброски своего политического завещания, которое он планировал зачитать на заседании совета министров. Этот глубоко реакционный документ был, предположительно, вдохновлен «Протоколами», экземпляр которых был найден на его ночном столике; по-видимому, это стало последним, что он читал перед смертью[1206].

Антисемитизм был ключевым элементом наследия диктатуры Франко. В 1979 г. «Протоколы» все еще цитировались как документальное подтверждение злобных козней евреев и масонов. Сесар Касанова Гонсалес-Матео использовал «Протоколы» для анализа перехода к демократии в середине 1970-х гг., как в свое время это делал Тускетс в годы Второй Республики. По словам его издателя, Альберто Вассалло де Мумберта, книга Касановы «Экстренное руководство по сионизму в Испании» (Manual de urgencia sobre el Sionismo en España) показала, как «программа, изложенная в "Протоколах сионских мудрецов", неуклонно претворяется в жизнь в нашем Отечестве». Ссылаясь на последнюю публичную речь Франко, Вассалло сурово писал в своем предисловии:

Сам Касанова обвинял тогдашнего премьер-министра Адольфо Суареса в том, что он настолько либерален, что стал лакеем сионистов. Он писал:

Яростный антисемитизм Касановы виден в каждой строке:

Он воспевал Франко и Карреро Бланко за усилия по защите Испании от опасностей «вдохновленной сионскими мудрецами борьбы за господство над миром». Во многом повторяя аргументы Карлавильи, Тускетса и Пемана, направленные на подрыв Второй Республики, Касанова Гонсалес-Матео отстаивал идею, что иудео-масонско-большевистский заговор затеял переход к демократии в Испании, чтобы уничтожить католическую церковь[1209].

Антисемитский дискурс был широко распространен еще долго после смерти Франко. Самым впечатляющим примером коммерческого успеха произведения, написанного в этом духе, стал огромный и причудливый трактат Фернандо Санчеса Драго «Гаргорис и Хабидис, магическая история Испании» (Gárgoris y Habidis. Una historia mágica de España), впервые опубликованный в 1979 г. Среди многих курьезных идей об отношениях между Испанией и евреями там можно найти странный тезис, что евреи сами ответственны за холокост[1210]. В 1981 г. Сесилио Кальеха писал в католической ежедневной газете Ya: «Враг номер один Испании и церкви – это масонство. Об этом заявляли церковь, Маурисио Карлавилья, Висенте де ла Фуэнте, Франсиско де Луис, генерал Франсиско Франко, Эдуардо Комин Коломер, Хуан де ла Коса [псевдоним Карреро Бланко], Рикардо де ла Сьерва, и все это подтверждается "Протоколами сионских мудрецов"»[1211].

Кровавый навет о якобы имевшем место ритуальном убийстве ребенка евреями в 1489 г. в деревне Ла-Гуардиа под Толедо до сих пор можно найти на сайте архиепископа Мадрида[1212]. В субботу 13 февраля 2021 г. на кладбище Альмудена в Мадриде рядом с монументом в честь «Голубой дивизии» состоялся митинг в память об испанских добровольцах, погибших, сражаясь вместе с немцами в СССР. Там можно было видеть флаги с нацистской символикой и плакаты с антисемитскими лозунгами. По сообщениям прессы, один из организаторов – Изабель Перальта – выступила с речью, в которой заявила:

Перальту связывают с крайне правыми группами, которые нападали на мигрантов. Выступая на другом мероприятии, она объявила молодых мигрантов «разносчиками заразы» и «иностранными отбросами, которые приезжают, чтобы насиловать, угрожать, воровать, грабить и нарушать покой». В твиттере она заявляла: «Безусловно, я права. Уже слишком очевидно, что мне грозит за указание на то, что сионизм и определенная прослойка этой расы контролируют весь мир»[1214].

Итак, лжи не видно конца.

Застряв в Лондоне в период пандемии, я не написал бы эту книгу без помощи магов интернета Эстанислао Санчеса Мендеса и Стивена Рейнберда; я благодарен за предоставленную мне возможность пользоваться трудами Клаудио Кальеса из архивов Саламанки и за щедро предоставленный мне доступ к бумагам Хосе Марии Ирибаррена.

В разговорах с друзьями и коллегами я смог лучше понять многие аспекты этой книги. Почти полвека назад Герберт Саутворт обратил мое внимание на токсичные произведения Маурисио Карлавильи и поразительную карьеру Гонсало де Агилеры. Совсем недавно идеи клинического психолога доктора Терезы Мигель Мартинес и психиатра доктора Артуро Эскерро значительно обогатили мое понимание Агилеры. Переписка с Эдуардо Коннолли де Пернасом, начавшаяся более пяти лет назад при подготовке материалов о Карлавилье и Хуане Тускетсе, помогла мне сформировать взгляды на обоих. Крис Илхэм, а также покойные Хосеп Массот-и-Мунтанер и Альберт Манент помогли мне разобраться в той лжи, которую отец Тускетс распространял в последние годы жизни, чтобы скрыть свою деятельность, далеко не соответствующую христианским идеалам. Севериано Дельгадо Крус и Луис Кастро пролили свет на роль Хосе Марии Пемана в преследовании учителей. Уникальные знания Рикардо Робледо о землевладельцах Саламанки были бесценны для моей главы о Гонсало де Агилере. Благодаря Эмилио Мадуэло и Мигелю Санчесу-Остису я лучше понял репрессии в Наварре того периода, когда Мола вел войну на севере. Рубен Серем, Франсиско Эспиноза Маэстре и Хосе Мария Гарсиа Маркес регулярно приходили мне на помощь, уточняя роль Кейпо в репрессиях в Севилье, а также по всей Андалусии и в Эстремадуре. Хуан Мигель Бакеро и Хосе Вилья Родригес помогли мне понять мутные сделки с недвижимостью, которые проводил Кейпо де Льяно.

Я благодарен моим друзьям Кэтрин Филлипс-Майлз, Саймону Диффолтсу, Линде Палфриман и Лале Исле, любезно прочитавшим этот текст, исправившим в нем стилистические ошибки и оказавшим мне помощь в переводе самых замысловатых и малопонятных фрагментов прозы и поэзии Хосе Марии Пемана и Эрнесто Хименеса Кабальеро. И я рад возможности еще раз поблагодарить Питера Джеймса, чья тщательная редактура неизменно улучшает мои книги.

Архивные источники

Archivo General Militar de Segovia:

Expediente de General Campins

Expediente Gonzalo Aguilera Munro

Expediente Queipo de Llano y Sierra, Gonzalo

Hoja de Servicios de Emilio Mola Vidal

Hoja de Servicios de Gonzalo Aguilera y Munro

Hoja de Servicios de Gonzalo Queipo de Llano Sierra

Archivo Natalio Rivas, Real Academia de la Historia

Archivo Varela, Cadiz

Archivo Histórico Nacional

Archivo Histórico Provincial de Salamanca, Fondo Luna Terrero

Archivo de la Universidad de Salamanca, Fondo Conde de Alba de Yeltes

Archivio Storico del Ministero Affari Esteri, Spagna Fondo di Guerra, 287/137, b.38.

Ufficio Spagna

Arquivo Nacional, Torre do Tombo, Lisbon, PIDE, Serviços Centrais, Registro Geral de Presos

Archivo General del Ministerio de Interior

Jorge Villarín, Guerra en España contra el judaísmo bolchevique. Crónicas del Frente (Cadiz: Establecimientos Cerón, 1937).

Haim Avni, Spain, the Jews, and Franco (Philadelphia: The Jewish Publication Society of America, 1982) pp. 43–5; Isidro González, Los judíos y la segunda República, 1931–1939 (Madrid: Alianza Editorial, 2004) pp. 151–68, 199–210, 259–66; Jewish Chronicle, 31 March 1933, 2 November 1934.

Juan Tusquets, La Francmasonería, crimen de lesa patria (Burgos: Ediciones Antisectarias, 1936) p. 51.

Juan Tusquets, Masones y pacifistas (Burgos: Ediciones Antisectarias, 1939) p. 262.

Isabelle Rohr, The Spanish Right and the Jews, 1898–1945: Antisemitism and Opportunism (Brighton: Sussex Academic Press, 2007) p. 4.

Pedro Carlos González Cuevas, Acción Española. Teología política y nacionalismo autoritario en España (1913–1936) (Madrid: Editorial Tecnos, 1998) pp. 148–55.

Juan Tusquets, Orígenes de la revolución española (Barcelona: Editorial Vilamala, 1932).

Anon., Los peligros judeo-masónicos. Los protocolos de los Sabios de Sión (Madrid: Fax, 1932).

Juan Tusquets et al., Los poderes ocultos de España. Los Protocolos y su aplicación a España – Infiltraciones masónicas en el catalanismo – ¿El señor Macià es masón? (Barcelona: Editorial Vilamala, 1932). The translation was by Alfonso Jaraix.

Enrique Herrera Oria, Los cautivos de Vizcaya. Memorias del P. Enrique Herrera Oria, S.J., preso durante cuatro meses y medio en la cárcel de Bilbao y condenado a ocho años y un día de prisión (Bilbao: Aldus S. A., 1938) pp. 12–13; Anon., Protocolos de los Sabios de Sión (Valladolid: Libertad/Afrodisio Aguado, 1934); Onésimo Redondo, ’El autor y el precursor de los Protocolos’ and ’El precursor de los Protocolos’, Libertad, Nos. 55 and 57, 27 June, 11 July 1932, цитируется по Obras completas. Edición cronológica II (Madrid: Publicaciones Españolas, 1955) pp. 201–4, 223–6.

Tusquets et al., Los poderes ocultos de España; Gonzalo Álvarez Chillida, El antisemitismo en España. La imagen del judío (1812–2002) (Madrid: Marcial Pons, 2002) pp. 302–3, 496–7.

Книга включена в Федеральный список экстремистских материалов.

Ramiro Ledesma Ramos, ’La ruta de Alemania’, JONS, no. 1, May 1933, in Escritos políticos, 1935–1936 (Madrid: Herederos de Ramiro Ledesma Ramos, 1988) pp. 67–70; Ramiro Ledesma Ramos, ¿Fascismo en España?, 2nd edn (Barcelona: Ediciones Ariel, 1968) p. 302.

Jewish Chronicle, 7 December 1934; Arriba, 18 April, 2 May 1935; Álvarez Chillida, El antisemitismo, pp. 342–3; José Antonio Primo de Rivera, Obras, 4Thedn (Madrid: Sección Feminina de FET y de las JONS, 1966) p. 192.

Sancho Dávila and Julián Pemartín, Hacia la historia de la Falange. Primera contribución de Sevilla (Jerez: Jerez Industrial, 1938) pp. 24–7.

Acción Española, no. 10, 1 May 1932, p. 422.

Ibid., pp. 434–8; Mgr Ernest Jouin, Le Péril judéo-maçonnique: Les ’Protocols’ des Sages de Sion (Paris: Revue Internationale des Sociétés Secrètes, 1932).

Julián Cortés Cavanillas, La caída de Alfonso XIII. Causas y episodios de una revolución, 7Thedn (Madrid: Librería de San Martín, 1933) pp. 25, 33–4.

Herbert R. Southworth, Conspiracy and the Spanish Civil War: The Brainwashing of Francisco Franco (London: Routledge, 2002) pp. 166–7.

Francisco Franco Bahamonde, ’Apuntes’ personales sobre la República y la guerra civil (Madrid: Fundación Nacional Francisco Franco, 1987) pp. 7–9; Federico Grau, ’Psicopatología de un dictador: entrevista a Carlos Castilla del Pino’, El Viejo Topo, Extra No. 1, 1977, pp. 18–22.

Pilar Jaraiz Franco, Historia de una disidencia (Barcelona: Editorial Planeta, 1981) pp. 58–60.

José Antonio Ferrer Benimeli, ’Franco contra la masonería’, Historia 16, year II, no. 15, July 1977, pp. 43–4.

George Hills, Franco, the Man and his Nation (New York: Macmillan, 1967) p. 157; Luis Suárez Fernández, Francisco Franco y su tiempo, 8 vols (Madrid: Fundación Nacional Francisco Franco, 1984) I, pp. 197–8.

Brian Crozier, Franco: A Biographical History (London: Eyre & Spottiswoode, 1967) pp. 92–3; Southworth, Conspiracy, pp. 130, 167.

José Antonio Ferrer Benimeli, Masonería española contemporánea, 2 vols (Madrid: Siglo XXI, 1980) II, pp. 168–70; Francisco Franco Salgado-Araujo, Mis conversaciones privadas con Franco (Barcelona: Editorial Planeta, 1976) p. 152.

Fernando García Lahiguera, Ramón Serrano Suñer. Un documento para la historia (Barcelona: Argos Vergara, 1983) p. 41; Heleno Saña, El franquismo sin mitos. Conversaciones con Serrano Suñer (Barcelona: Grijalbo, 1982) p. 42; Ramón Garriga, La Señora de El Pardo (Barcelona: Editorial Planeta, 1979) pp. 57–9.

Francisco de Luis, La masonería contra España (Burgos: Imprenta Aldecoa, 1935) p. 153.

Tusquets, Orígenes, pp. 30–44, 137–42; De Luis, La masonería contra España, pp. 6, 99–102, 158–60, 191; Martin Blinkhorn, Carlism and Crisis in Spain, 1931–1939 (Cambridge: Cambridge University Press, 1975) pp. 46, 179; Álvarez Chillida, El antisemitismo, pp. 181, 334–8.

El Debate, 22 August 1933.

El Debate, 17 October 1933.

El Debate, 24 September 1933.

Álvarez Chillida, El antisemitismo, p. 336.

El Debate, 17 October 1933.

El Socialista, 17 October 1933. Визит Хиль-Роблеса в Германию не прошел незамеченным (см. ibid., 14 October 1933). Версию де лос Риоса см. в ibid., 21 October 1933).

CEDA, 31 October 1933.

Jewish Chronicle, 23 March 1934, pp. 47–9.

El Debate, 21, 22, 24 April 1934; El Socialista, 22, 24 April 1934; José Monge Bernal, Acción Popular (estudios de biología política) (Madrid: Imp. Sáez Hermanos, 1936) pp. 258–61; Henry Buckley, Life and Death of the Spanish Republic: A Witness to the Spanish Civil War (London: I. B. Tauris, 2013) pp. 126–7.

El Debate, 21, 28 May 1935; Arriba, 13 June 1935 (сообщение о митинге в Уклесе сопровождалось фотографией свиней, толпящихся у лохани с помоями); JAP, 14 March, 27 April, 1 June 1935.

Franco to the Secretary of the Entente, 16 May 1934, цит. по Documentos inéditos para la historia del Generalísimo Franco, vols I, 2–I, 2–II, III, IV (Madrid: Fundación Nacional Francisco Franco, 1992–4) pp. 11–12; Hills, Franco, p. 193.

Southworth, Conspiracy, pp. 162–3; Suárez Fernández, Franco, I, pp. 268–9.

Franco Bahamonde, ’Apuntes’ personales, pp. 11–12.

Documentos inéditos, I, p. 12.

Southworth, Conspiracy, pp. 179–83; Documentos inéditos, I, pp. 13–23.

Documentos inéditos, I, pp. 11–23.

Hills, Franco, p. 207; Franco Bahamonde, ’Apuntes’ personales, p. 23.

Paul Preston, Franco: A Biography (London: HarperCollins, 1993) pp. 115–19; Crozier, Franco, p. 174; Suárez Fernández, Franco, II, p. 30 n. 38.

JAP, 28 December 1935.

Fernando Montero Pérez-Hinojosa, ’"Gracia y Justicia". Un semanario antimasónico en la lucha contra la segunda república española’, in José Antonio Ferrer Benimeli (ed.), La masonería en la historia de España (Zaragoza: Diputación General de Aragón, 1989) pp. 385–408; Álvarez Chillida, El antisemitismo, p. 338.

Gracia y Justicia, 7, 21 December 1935, 4 January 1936; José Antonio Ferrer Benimeli, El contubernio judeo-masóníco-comunista (Madrid: Istmo, 1982) pp. 279–81.

Álvarez Chillida, El antisemitismo, pp. 295–6, 312–18; Javier Domínguez Arribas, El enemigo judeo-masónico en la propaganda franquista (1936–1945) (Madrid: Marcial Pons Historia, 2009), pp. 161–2.

Marta Simó Sánchez, ’La memoria de l’Holocaust a l’Estat Espanyol. Des d’una perspectiva sociològia i una perspectiva histórica’, doctoral thesis, Universitat Autònoma de Barcelona, 2018, pp. 208–9.

José García Rodríguez, La organización ilegal y clandestina. Unión Militar Española (UME). Azote de la II República española (Madrid: Autor, 2014) pp. 33, 139–45.

ABC (Seville), 24 July 1936.

Luis Castro, ’Yo daré las consignas’. La prensa y la propaganda en el primer franquismo (Madrid: Marcial Pons, 2020) pp. 57–60, 106.

ABC (Seville), 20 December 1936.

Rohr, The Spanish Right and the Jews, p. 5.

Ibid., pp. 73, 75, 79–80; Álvarez Chillida, El antisemitismo, pp. 369–72.

Jewish Chronicle, 19 February 1937.

Jewish Chronicle, 19 March 1937.

Jewish Chronicle, 24 September, 8 October 1937, 30 September 1938.

Cardenal Isidro Gomá, Por Dios y por España, 1936–1939 (Barcelona: Editorial Casulleras, 1940) pp. 310–14.

ABC (Madrid), 29 September 1939; Francisco Franco Bahamonde, Palabras del Caudillo 19 abril 1937–7 diciembre 1942 (Madrid: Ediciones de la Vicesecretaría de Educación Popular, 1943) p. 145.

Tusquets, Orígenes. О его отношениях с Франко см. интервью с Луисом Бонадой, ’Joan Tusquets’, Avui, 28 February 1990; Antoni Mora,’Joan Tusquets, en els 90 anys d’un home d’estudi i de combat’, Institut d’Estudis Tarraconenses Ramón Berenguer IV, Anuari 1990–1991 de la Societat d’Estudis d’Història Eclesiàstica Moderna i Contemporània de Catalunya (Tarragona: Diputació de Tarragona, 1992) pp. 237–9.

María Luisa Aisa Rodríguez, El Cardenal Gomá y la guerra de España. Aspectos de la gestión pública del Primado, 1936–1939 (Madrid: Consejo Superior de Investigaciones Científicas, 1981) pp. 241–2.

Gomá, Por Dios y por España, pp. 465–7; Giuliana Di Febo, Ritos de guerra y de victoria en la España franquista, 2nd edn (Valencia: Publicacions de la Universitat de València, 2012), p. 51.

Manuel Álvaro Dueñas, ’Por ministerio de la ley y voluntad del Caudillo’. La Jurisdicción Especial de Responsabilidades Políticas (1939–1945) (Madrid: Centro de Estudios Políticos y Constitucionales, 2006) pp. 125–6; Enrique Suñer, Los intelectuales y la tragedia española, 2nd edn (San Sebastián: Editorial Española, 1938) pp. 143–53.

Suñer, Los intelectuales, p. 81.

Ibid., pp. 5–6, 166–7, 171.

Ibid., pp. 166–7.

Ibid., p. 171.

Diego Catalán, El archivo del romancero. Historia documentada de un siglo de historia, 2 vols (Madrid: Fundación Ramón Menéndez Pidal, 2001).

Antonio Vallejo Nágera, Higiene de la Raza. La asexualización de los psicópatas (Madrid: Ediciones Medicina, 1934).

Carlos Castilla del Pino, Pretérito imperfecto. Autobiografía (1922–1949) (Barcelona: Tusquets, 1997) p. 301.

Antonio Vallejo Nágera, Eugenesia de la hispanidad y regeneración de la raza española (Burgos: Talleres Gráficos El Noticiero, 1937) p. 114; Antonio Vallejo Nágera, Divagaciones intranscendentes (Valladolid: Talleres Tipográficos Cuesta, 1938) pp. 15–18.

Antonio Nadal Sánchez, ’Experiencias psíquicas sobre mujeres marxistas malagueñas’, in Las mujeres y la guerra civil española (Madrid: Ministerio de Cultura, 1991) pp. 340–50; Michael Richards, ’Morality and Biology in the Spanish Civil War: Psychiatrists, Revolution and Women Prisoners in Málaga’, Contemporary European History, vol. 10, no. 3, 2001, pp. 395–421; Javier Rodrigo, Cautivos. Campos de concentración en la España franquista, 1936–1947 (Barcelona: Editorial Crítica, 2005) pp. 141–6; Carl Geiser, Prisoners of the Good Fight: Americans against Franco Fascism (Westport, Connecticut: Lawrence Hill, 1986) p. 154; Antonio Vallejo Nágera, La locura y la guerra. Psicopatología de la guerra española (Valladolid: Librería Santarén, 1939) pp. 222–3; Antonio Vallejo and Eduardo Martínez, ’Psiquismo del Fanatismo Marxista. Investigaciones Psicológicas en Marxistas Femeninos Delincuentes’, Revista Española de Medicina y Cirugía de Guerra, no. 9, 1939, pp. 398–413; Ricard Vinyes, Irredentas. Las presas políticas y sus hijos en las cárceles franquistas (Madrid: Ediciones Temas de Hoy, 2002) pp. 62–70.

Vinyes, Irredentas, pp. 49–57.

Jacques Maritain, Los rebeldes españoles no hacen una guerra santa (Valencia: Ediciones Españolas, 1937) p. 2.

Jacques Maritain, ’Préface’, Alfred Mendizábal, Aux origines d’une tragédie: la politique espagnole de 1923 à 1936 (Paris: Desclée de Brouwer, 1937) pp. 24–31.

Ramón Serrano Suñer, Siete discursos (Bilbao: Ediciones Fe, 1938) pp. 53–7.

ABC (Seville), 21 June 1938.

Herbert R. Southworth, El mito de la cruzada de Franco, ed. Paul Preston (Barcelona: Random House Mondadori, 2008) pp. 296–306; Tusquets, Masones y pacifistas, pp. 99–116.

Carlos Fernández Santander, Antología de 40 años (1936–1975) (Sada-A Coruña: Ediciós do Castro, 1983) p. 56.

Ibid., pp. 322–33.

Anon. (Herbert R. Southworth), Franco’s ’Mein Kampf’ (Книга включена в Федеральный список экстремистских материалов. – Прим. ред.): The Fascist State in Rebel Spain: An Official Blueprint (New York: The Spanish Information Bureau, 1939) pp. 3, 5, 6.

Rohr, The Spanish Right and the Jews, pp. 92–4.

Ibid., pp. 84–9; Álvarez Chillida, El antisemitismo, pp. 366–8; Michael Richards, A Time of Silence: Civil War and the Culture of Repression in Franco’s Spain, 1936–1945 (Cambridge: Cambridge University Press, 1998) p. 57; Jewish Chronicle, 7, 21 August, 4 September 1936, 26 February 1937.

La Ciudad y los Campos, no. 263, 30 January 1937; no. 264, 6 February 1937; no. 265, 13 February 1937; no. 266, 20 February 1937; no. 268, 6 March 1937; no. 269, 13 March 1937; no. 270, 20 March 1937, цит. по Sid Lowe, Catholicism, War and the Foundation of Francoism: The Juventud de Acción Popular in Spain, 1931–1939 (Brighton: Sussex Academic Press/Cañada Blanch, 2010) pp. 201, 247.

ABC (Madrid), 20 May 1939; Franco Bahamonde, Palabras del Caudillo 19 abril 1937–7 diciembre 1942, pp. 101–2.

ABC (Madrid), 19 July 1939; Giuliana Di Febo, La santa de la raza. Un culto barroco en la España franquista (1937–1962) (Barcelona: Icaria Editorial, 1988) p. 59.

Mauricio Carlavilla, Anti-España 1959. Autores, cómplices y encubridores del comunismo (Madrid: Editorial Nos, 1959) p. 69.

Eladio Romero García, Julian Mauricio Carlavilla del Barrio. El policía franquista que destapó la conspiración mundial (Almería: Círculo Rojo, 2018) pp. 15–17.

Carta de solicitud para las oposiciones a agente de policía, Melilla, 25 October 1920; Expediente 1736, Expediente personal de Julián Mauricio Carlavilla del Barrio, Archivo General del Ministerio de Interior; Carlavilla, Anti-España 1959, p. 347.

Expediente 1736, Carlavilla, doc. 8, 3 June 1922 (Carta del Gobernador de Valencia pidiendo traslado de Carlavilla, 6 June 1922).

Eduardo González Calleja, El máuser y el sufragio. Orden público, subversión y violencia política en la crisis de la Restauración (1917–1931) (Madrid: Consejo Superior de Investigaciones Científicas, 1999), p. 53.

Ángel Smith, Anarchism, Revolution and Reaction: Catalan Labour and the Crisis of the Spanish State, 1898–1923 (New York: Berghahn Books, 2007) pp. 347–50; Abel Paz, Durruti en la revolución española (Madrid: Fundación Anselmo Lorenzo, 1996) pp. 94–106; Ricardo Sanz, El sindicalismo y la política. Los ’Solidarios’ y ’Nosotros’ (Toulouse: Autor & Imprimerie Dulaurier, 1966) pp. 103–18.

Expediente 1736, Carlavilla, doc. 11, 17 March 1923 (destinado a Segovia), doc. 13, 22 March 1923 (destinado a Bilbao), doc. 15, 19 April 1923 (llega a Bilbao), doc. 238, 4 March 1947 (solicitud de licencia de uso de armas), doc. 272, 30 January 1940 (expediente disciplinario).

Mauricio Karl (pseudonym of Mauricio Carlavilla del Barrio), Asesinos de España. Marxismo, anarquismo, masonería. Compendio (Madrid: Imp. Sáez Hermanos, 1936) pp. 134–9. Henceforth Karl, Compendio.

Рассказ Карлавильи о его деятельности в Бильбао можно найти в книге Indalecio Prieto, Yo y Moscú, Prólogo, comentarios y notas de Mauricio Carlavilla (Madrid: Editorial Nos, 1960), pp. 429–38. Рассказ Прието о покушении на убийство приводится в книге Indalecio Prieto, Entresijos de la guerra de España (Intrigas de nazis, fascistas y comunistas) (Buenos Aires: Editorial Bases, 1954), pp. 75–7.

Expediente 1736, Carlavilla, doc. 31, 1 December 1924 (Felicitación a funcionarios en la contención de revueltas y la represión de anarquistas y comunistas).

Expediente 1736, Carlavilla, doc. 18, 2 October 1923 (enviado de Bilbao a Madrid), doc. 23, 8 October 1923 (asume destino en Madrid), doc. 37, 19 October 1925 (destinado a Morocco), doc. 40, 4 November 1925 (llega a Tetuán), doc. 42, 25 January 1926 (investigaciones en Bilbao); Eduardo Connolly, ’Mauricio Carlavilla: el encanto de la conspiración’, HIBRIS. Revista de Bibliofilia (Alcoy), no. 23, September – October 2004, pp. 4–5.

ABC, 11 April 1927.

Expediente 1736, Carlavilla, doc. 46, 28 March 1927 (Marques de Magaz a Pedro Bazán, Director General de Seguridad).

Expediente 1736, Carlavilla, doc. 43, 15 December 1926 (cese de Carlavilla), doc. 43 bis, 30 November 1926 (informe de la Alta Comisaría de España en Marruecos), doc. 44, 21 January 1927 (solicitud de destino), doc. 44 bis, 14 March 1927 (Bazán, petición de detalles), doc. 45, 14 March 1927 (informe de la Alta Comisaría), doc. 47, 27 June 1927 (le dan plaza en Madrid), doc. 47 bis, 21 July 1928 (petición de pagos desestimada), doc. 52, 14 March 1928 (petición de pagos).

Expediente 1736, Carlavilla, doc. 49, 16 January 1928 (pasa a 1ª Brigada de la División de Ferrocarriles), doc. 53, 4 December 1928, doc. 55, 5 February 1929 (una felicitación).

El Imparcial, 9 October 1928; La Voz, 10 October 1928.

La Voz, 31 January 1929.

Carlavilla, Anti-España 1959, pp. 431–3.

Ibid., p. 434.

Karl, Compendio, pp. 62–8, 76–81.

Карлавилья излагает свою версию в ibid., pp. 82–9; Mauricio Karl (псевдоним Маурисио Карлавильи дель Баррио), El enemigo. Marxismo, anarquismo, masonería, 4Thedn (Santiago de Chile: Ediciones Ercilla, 1937), pp. 92–9. Рассказ об этом событии, опровергающий версию Карлавильи, см. в Juan-Simeón Vidarte, No queríamos al Rey. Testimonio de un socialista español (Barcelona: Grijalbo, 1977), pp. 256–9. О матримониальных планах Примо см. Estampa, 24 April 1928; ABC, 24, 28 May; 1, 9 June 1928.

Carlavilla, Anti-España 1959, p. 434.

ABC, 27 December 1930.

Enrique Castro Delgado, Hombres made in Moscú (Barcelona: Luis de Caralt, 1965) pp. 62–5.

Expediente 1736, Carlavilla, doc. 67, 6 January 1931 (pasa a la división de investigación social), doc. 272, 1 February 1940 (expediente de depuración); González Calleja, El máuser y el sufragio, p. 565.

Emilio Mola Vidal, Obras completas (Valladolid: Librería Santarén, 1940) pp. 624, 757–8. Carlavilla, Anti-España 1959, pp. 18, 434–8.

Mauricio Karl (псевдоним Маурисио Карлавильи дель Баррио), Sodomitas (Madrid: Editorial Nos, 1956), pp. 136–61.

Carlavilla, Anti-España 1959, p. 439.

Mauricio Karl (псевдоним Маурисио Карлавильи дель Баррио), El comunismo en España. 5 años en el partido, su organización y sus misterios (Madrid: Imp. Sáez Hermanos, 1931), pp. 5–8, 439; Karl, El enemigo, p. 11.

Mundo Gráfico, 1 June 1932; ABC, 15 March 1932, p. 15.

ABC, 17 April 1932.

Heraldo de Madrid, 25 February 1932.

La Época, 3 March 1932.

Ahora, 30 November 1932; ABC, 7 December 1933; Carlavilla, Anti– España 1959, p. 27.

Acción Española, no. 10, 1 May 1932, pp. 439–41.

Expediente 1736, Carlavilla, doc. 129, 27 September 1935 (separación del Cuerpo de Investigación y Vigilancia), doc. 272, 1 February 1940 (expediente de depuración).

Ahora, 19, 25 September, 20 November 1931, 30 November 1933; Alejandro Lerroux, La pequeña historia. Apuntes para la historia grande vividos y redactados por el autor (Buenos Aires: Editorial Cimera, 1945) p. 436.

Expediente 1736, Carlavilla, doc. 272, 1 February 1940 (expediente de depuración); Carlavilla, Anti-España 1959, pp. 26–7; Juan Antonio Ansaldo, ¿Para qué? de Alfonso XIII a Juan III (Buenos Aires: Editorial Vasca-Ekin, 1951), p. 50.

ABC, 21 June 1935 (Jefe Superior de la Policía de Madrid), 11 July 1935 (comisario jefe del Cuerpo de Vigilancia), 17 August 1935, 11 November 1935 (Jefe Superior de la Policía de Barcelona), 27 November 1935 (Delegado General de Orden Público). Сравните: José María Miguélez Rueda, ’Transformaciones y cambios en la policía española durante la II República’, Espacio, Tiempo y Forma. Serie V, Historia Contemporánea, vol. 10, 1997, p. 219; Manuel Tuñón de Lara, La España del siglo XX, 2nd edn (Paris: Librería Española, 1973), pp. 275, 362, 381; Ahora, 1, 7 August 1935; Lerroux, La pequeña historia, pp. 434–7, 579–80.

О написанном Карлавильей см. Herbert R. Southworth, Antifalange. Estudio crítico de ’Falange en la guerra de España’ de Maximiano García Venero (Paris: Ediciones Ruedo Ibérico, 1967), p. 175; Herbert R. Southworth, Conspiracy and the Spanish Civil War: The Brainwashing of Francisco Franco (London: Routledge, 2002), pp. 207, 212–13; Gonzalo Álvarez Chillida, El antisemitismo en España. La imagen del judío (1812–2002) (Madrid: Marcial Pons, 2002), pp. 320–1. Если верить Ricardo de la Cierva, Bibliografía sobre la guerra de España (1936–1939) y sus antecedentes (Barcelona: Ariel, 1968), pp. 115, 140, 365, его звали Маурисио Карлавилья де ла Вега. Однако одна из его последних книг, опубликованная, когда он уже не ощущал необходимости пользоваться псевдонимом, подписана «Маурисио Карлавилья дель Баррио, "Маурисио Карл"» (Sodomitas).

Karl, El enemigo, pp. 24–31, 171; Karl, Compendio, pp. 20–6, 35–45, 177, 196–207.

Книга включена в Федеральный список экстремистских материалов.

Karl, Compendio, p. 154.

Ibid., pp. 70–5; ABC, 5 July 1934, 21 August 1934.

Letter from ’Mauricio Karl’, La Época, 19 September 1934; El Siglo Futuro, 20 September 1934.

Expediente 1736, Carlavilla, doc. 118; ABC, 24 September 1934 (destinado a la Oficina de Información y Enlace de la Dirección General de Seguridad).

Ahora, 3 May 1936; El Sol, 3 May 1936; Claridad, 4 May 1936. О пребывании Карлавильи в Астурии в составе штаба Доваля упоминается в полном ужасающих подробностей о зверствах отчете Феликса Гордона Ордаса, цит. по Margarita Nelken, Por qué hicimos la revolución (Barcelona/ Paris/New York: Ediciones Sociales Internacionales, 1936), p. 183.

Karl, Compendio, p. 321.

Declaración del testigo Juan Aguasca Bonmati a la Causa General, Archivo Histórico Nacional, FC-Causa General, 1630, exp. 1, p. 15.

Expediente 1736, Carlavilla, doc. 272, 1 February 1940 (expediente de depuración). О финансировании допечатки тиража см. в Claridad, 16 May 1936.

Karl, Compendio, p. 397.

La Nación, 4 October 1935; La Época, 10 October 1935; Romero García, Carlavilla, pp. 72–3.

Karl, Compendio, pp. 21–4 (Los judíos en España), 85–9, 320–1 (free copies to army). On Cambó, pp. 74–5; Julio Rodríguez Puértolas, Literatura fascista española, 2 vols (Madrid: Ediciones Akal, 1986, 1987), I, p. 309; Maximiano García Venero, Falange en la guerra civil de España. La unificación y Hedilla (Paris: Ruedo Ibérico, 1967), p. 309.

El Siglo Futuro, 25 January, 2, 4 March 1936.

Álvaro de Albornoz, ’El orden público’, La Libertad, 5 July 1935; ’Mauricio Karl replica al ex ministro Albornoz’, El Siglo Futuro, 27 July 1935; Karl, Compendio, p. 330. The quotation about Casares: Karl, El enemigo, p. 119.

Karl, El enemigo, pp. 108–11.

La Voz, 28 February 1935; La Época, 5 March 1935.

Felipe Ximénez de Sandoval, José Antonio (Biografía apasionada), Prólogo de Ramón Serrano Suñer (Barcelona: Editorial Juventud, 1941) pp. 70–1.

Expediente 1736, Carlavilla, doc. 129, 27 September 1935 (separación del Cuerpo de Investigación y Vigilancia), doc. 272, 1 February 1940 (expediente de depuración); ABC, 6 May 1936; Ahora, 6 May 1936; Claridad, 5 May 1936; El Socialista, 6 May 1936; Juan-Simeón Vidarte, Todos fuimos culpables (Mexico City: Fondo de Cultura Económica, 1973), p. 111.

Expediente 1736, Carlavilla, doc. 138, 23 January 1936 (recurso contencioso-administrativo en el Tribunal Supremo); ABC, 24 October 1935.

Eduardo González Calleja, Contrarrevolucionarios. Radicalización violenta de las derechas durante la segunda República, 1931–1936 (Madrid: Alianza Editorial, 2011), pp. 97, 114–15, 118; Antonio Cacho Zabalza, La Unión Militar Española (Alicante: Egasa, 1940), pp. 13–18; Stanley G. Payne, Politics and the Military in Modern Spain (Stanford, California: Stanford University Press, 1967), pp. 293–4, 301–11. На оценки Пейна существенно повлияло его интервью с Пардо Рейной.

Expediente 1736, Carlavilla, doc. 272, 1 February 1940 (expediente de depuración); ABC, 3 May 1936; Ahora, 3 May 1936; Claridad, 2, 16 May 1936; El Socialista, 3 May 1936.

Expediente 1736, Carlavilla, doc. 272, 1 February 1940 (expediente de depuración); Claridad, 4 May 1936; José María García Márquez, La ’Semana sangrienta’ de julio de 1931 en Sevilla. Entre la historia y la manipulación (Seville: Aconcagua, 2019), p. 127; Juan Ortiz Villalba, Sevilla 1936. Del golpe militar a la guerra civil (Seville: Diputación Provincial, 1997), pp. 158–9; Edmundo Barbero, El infierno azul (Seis meses en el feudo de Queipo) (Madrid: Talleres del SUIG (CNT), 1937), p. 39.

Claridad, 2, 4 May 1936; ABC, 3, 7 May 1936; Ahora 3, 6, 7 May 1936; El Sol, 3 May 1936; Expediente 1736, doc. 272, 1 February 1940 (expediente de depuración); Romero García, Carlavilla, pp. 78–80.

Archivo Histórico Nacional, Sumario 167/1936, FC-AUDIENCIA T MADRID CRIMINAL, 76, exp. 17.

ABC, 3 May 1936; Payne, Politics and the Military, p. 504.

Expediente 1736, Carlavilla, doc. 272 (expediente de depuración), 1 February 1940; Claridad, 4 May 1936.

Julian Zugazagoitia, Guerra y vicisitudes de los españoles, 2 vols, 2nd edn (Paris: Librería Española, 1968), I, p. 99; Julio Gil Pecharromán, José Antonio Primo de Rivera. Retrato de un visionario (Madrid: Temas de Hoy, 1996), p. 507.

Joan Maria Thomàs, El gran golpe. El ’Caso Hedilla’ o cómo Franco se quedó con Falange (Barcelona: Editorial Debate, 2014), pp. 368–9; Zugazagoitia, Guerra y vicisitudes, I, pp. 176–7, 261–2. See Largo Calvo’s account in Ascensión Hernández de León – Portilla, España desde México. Vida y testimonio de transterrados (Madrid: Algaba, 2004), pp. 221–39, особенно pp. 231–2; его письмо отцу, 20 September 1936; Bernardo Gil Mugarza, España en llamas, 1936 (Barcelona: Ediciones Acervo, 1968) pp. 231–2.

Expediente 1736, Carlavilla, doc. 272, 1 February 1940 (expediente de depuración); Thomàs, El gran golpe, pp. 34–5; Ximénez de Sandoval, José Antonio, p. 585; Maximiano García Venero, Falange en la guerra civil de España. La unificación y Hedilla (Paris: Ruedo Ibérico, 1967), pp. 309, 343; Connolly, ’Mauricio Carlavilla’, p. 6.

F.E., 1 October 1936.

Francisco Franco Bahamonde, Textos de doctrina política. Palabras y escritos de 1945 a 1950 (Madrid: Publicaciones Españolas, 1951), pp. 334–5; Paul Preston, El Cid and the Masonic Super-State: Franco, the Western Powers and the Cold War (London: London School of Economics, 1993) passim.

Karl, Compendio, pp. 65, 89, 259, 296–7, 391.

Expediente, 1736 Carlavilla, doc. 238, 6 March 1947 (Informe sobre la carrera de Carlavilla); Archivo General de la Policía, Archivo Bajas, expediente 1.376, doc. 144, 19 September 1939, doc. 168, 5 October 1940, цит. по José Luis Rodríguez Jiménez, ’Carlavilla, un personaje al servicio de las teorías conspirativas judeo-masónico-comunistas y de la conspiración contra la Segunda República Española’, in José Antonio Ferrer Benimeli (ed.), La masonería española. Represión y exilios (proceedings of XII Symposium Internacional de Historia de la Masonería Española) (Zaragoza: Gobierno de Aragón, 2010), pp. 871–85; Romero García, Carlavilla, pp. 90–2. Об одной из таких финансовых операций см. Eusebio Medina García, ’Contrabando en la frontera de Portugal. Orígenes, estructuras, conflicto y cambio social’, doctoral thesis, Universidad Complutense de Madrid, 2001, особенно p. 242.

Arquivo Nacional, Torre di Tombo, Lisbon, PIDE, Serviços Centrais, Registo Geral de Presos, liv. 57, registo n°. 11232 (Carlavilla), 59, registo n°. 11645 (Velez).

Expediente 1736, Carlavilla, doc. 272, 1 February 1940 (expediente de depuración).

Josep Cruanyes, Els papers de Salamanca. L’espoliació del patrimoni documental de Catalunya (Barcelona: Edicions 62, 2003), pp. 15–16, 42–56; José Luis Rodríguez Jiménez, ’Una aproximación al trasfondo ideológico de la represión. Teoría de la conspiración y policía política franquista’, in Jaume Sobrequés, Carme Molinero and Margarida Sala (eds), Els camps de concentració i el mon penitenciari a Espanya durant la guerra civil i el franquisme (Barcelona: Museu de’Historia de Catalunya/Editorial Crítica, 2003), pp. 416–20; Paul Preston, The Spanish Holocaust: Inquisition and Extermination in Twentieth-Century Spain (London: Harper Press, 2012), pp. 486–9; Álvarez Chillida, El antisemitismo, p. 394.

Expediente 1736, Carlavilla, doc. 159, 9 March 1940 (Tribunal Supremo, recurso), doc. 160, 9 May 1940 (anulación de la separación de 1935), doc. 161, 16 May 1940 (reconocido como anticomunista y antimasón), doc. 162, 16 May 1940 (agente de 1ª clase con antigüedad hasta 1 April 1937), doc. 169, 21 November 1940 (petición de abono de haberes desde que fue separado por la República).

Rodríguez Jiménez, ’Una aproximación al trasfondo ideológico de la represión. Teoría de la conspiración y policía política franquista’, pp. 416–19.

Karl, Sodomitas, pp. 58–61.

Expediente 1736, Carlavilla, doc. 172, 2 March 1941 (solicitud de excedencia), doc. 180, 8 May 1941 (cesa en el cargo por ’excedente voluntario’), doc. 186, 30 July 1941 (solicitud de reingreso en la plantilla de Madrid y destinado, 13 August 1941 a Palma de Mallorca), doc. 197, 31 December 1941 (nombrado inspector de segunda clase), doc. 198, 19 January 1942, doc. 204, 27 April 1942, doc. 206, 5 May 1942, doc. 210, 19 June 1942, doc. 218, 5 August 1942, doc. 221, 20 August 1942 (asuntos médicos), doc. 228, 22 September 1942 (solicita excedencia voluntaria), doc. 229, 9 October 1942 (concedida).

Archivo General de la Policía, Archivo Bajas, expediente 1.376, doc. sin numeración, cited by Rodríguez Jiménez, ’Carlavilla, un personaje’, pp. 884–5; Romero García, Carlavilla, p. 183.

Informaciones, 16, 18 September 1936; Eduard Masjuan Bracons, ’Eduardo Barriobero y Herrán i la justícia revolucionària a la Barcelona de 1936’, Segon Congrés Recerques, Enfrontaments civils. Postguerres i reconstruccions, 2 vols (Lleida: Associació Recerques y Pagés Editors, 2002) II, pp. 1024–35.

El Imparcial, 9 October 1928; La Voz, 10 October 1928; Francisco Horacio, ’La Policía del mundo contra los ladrones internacionales’, Estampa (Madrid), 27 August 1932, no. 242, pp. 7–11.

Expediente 1736, Carlavilla, doc. 238, 13 December 1947 (solicitud), doc. 242, 12 January 1948 (ingreso); Connolly, ’Mauricio Carlavilla’, p. 5.

Expediente 1736, Carlavilla, doc. 244, 9 December 1952 (reingreso al cuerpo), doc. 248, 30 December 1952 (traslado a Madrid), doc. 256, 6 October 1953 (ascenso a Comisario de 1ª clase), doc. 277, 13 February 1957 (jubilación).

Connolly, ’Mauricio Carlavilla’, p. 14.

ABC, 10 October 1956.

Sidney Warburg, El dinero de Hitler, Prólogo y ampliaciones históricas de Mauricio Carlavilla, ’Mauricio Karl’ (Madrid: Editorial Nos, 1955) p. 284. The advertisement in ABC, 9 November 1956.

Karl, Sodomitas, pp. 10, 13–19, 58–66, 103–8, 137, 192–5, 223–62.

Mauricio Carlavilla, Satanismo (Madrid: Editorial Nos, 1957) pp. 28–34, 60, 112–13. О его издательской деятельности см. Romero García, Carlavilla, pp. 136–48.

ABC, 9 November 1956.

W. G. Krivitsky, I Was Stalin’s Agent (London: Hamish Hamilton, 1939) and W. G. Krivitsky, In Stalin’s Secret Service (New York: Harper & Row, 1939).

Boris Volodarsky, Stalin’s Agent: The Life and Death of Alexander Orlov (Oxford: Oxford University Press, 2013) pp. 54–6, 73–4.

Valentín González, ’El Campesino’, Yo escogí la esclavitud, Prólogo de Mauricio Carlavilla ’Mauricio Karl’ (n. p., n. d.).О том, как возникла идея этой книги, см. Herbert Rutledge Southworth, ’"The Grand Camouflage": Julián Gorkín, Burnett Bolloten and the Spanish Civil War’, in Paul Preston and Ann L. Mackenzie (eds), The Republic Besieged: Civil War in Spain, 1936–1939 (Edinburgh: Edinburgh University Press, 1996), pp. 262–72; Burnett Bolloten, The Spanish Civil War: Revolution and Counterrevolution (Hemel Hempstead: Harvester Wheatsheaf, 1991), p. 810.

ABC, 14, 24 November, 3 December 1953.

Jesús Hernández, Yo fui un ministro de Stalin (Mexico City: Editorial América, 1953); Jesús Hernández, Yo, ministro de Stalin en España, Prólogo y notas de Mauricio Carlavilla (Madrid: Editorial Nos, 1954), pp. 5–35; Fernando Hernández Sánchez, Comunistas sin partido. Jesús Hernández, Ministro en la guerra civil, disidente en el exilio (Madrid: Editorial Raíces, 2007), pp. 13–14, 30–1.

Indalecio Prieto, Yo y Moscú, Prólogo, comentarios y notas de Mauricio Carlavilla (Madrid: Editorial Nos, 1960), pp. 37–8; Indalecio Prieto, Cómo y por qué salí del Ministerio de Defensa Nacional. Intrigas de los rusos en España (Texto taquigráfico del informe pronunciado el 9 de agosto de 1938 ante el Comité Nacional del Partido Socialista Obrero Español) (Mexico City: Impresos y Papeles, S. de R.L., 1940).

Francisco Largo Caballero, Mis recuerdos. Cartas a un amigo, Prólogo y notas de Enrique de Francisco (Mexico City: Ediciones Unidas, 1954); Francisco Largo Caballero, Correspondencia secreta, Prólogo y notas de Mauricio Carlavilla (Madrid: Editorial Nos, 1961); Julio Aróstegui, Largo Caballero. El tesón y la quimera (Barcelona: Editorial Debate, 2013), pp. 28, 728.

Mauricio Carlavilla, El Rey. Radiografía del reinado de Alfonso XIII (Madrid: Editorial Nos, 1956), pp. 98–9.

Ibid., pp. 17–18, 119–24, 306–7, 468–9; Karl, Compendio, pp. 56–9.

Carlavilla, El Rey, pp. 25–31, 59–60, 76, 95–7, 222, 233.

Mauricio Carlavilla, Borbones masones desde Fernando VII a Alfonso XIII (Barcelona: Acervo, 1967).

Полный и глубокий анализ этой книги дается в Romero García, Carlavilla, pp. 150–8.

Carlavilla, Anti-España 1959, pp. 376–7.

Кортесы (официально – Генеральные кортесы, Cortes Generales) – представительный орган и носитель законодательной власти (аналог парламента) в Испании. – Прим. науч. ред.

Discurso a las Cortes, 14 May 1946, Franco, Textos de doctrina política, pp. 31–59, особенно pp. 40–2.

Discurso a los abades benedictinos, Francisco Franco Bahamonde, Franco ha dicho. Primer apéndice (contiene de 1° enero 1947 a 1° abril 1949) (Madrid: Ediciones Voz, 1949), pp. 75–6.

Discurso al Frente de Juventudes, 28 March 1950, Franco, Textos de doctrina política, pp. 191–5.

Carlavilla, Anti-España 1959, pp. 44–6.

Serge Nilus, Protocolos de los sábios de Sión (Madrid: Editorial Nos, 1963); Connolly, ’Mauricio Carlavilla’, pp. 14–15; Aurelio Sallairai, Protocolos de los sábios de Sión y la subversión mundial (Buenos Aires: n. p., 1972), pp. 13–14.

Pilar Jaraiz Franco, Historia de una disidencia (Barcelona: Editorial Planeta, 1981) p. 191; Francisco Franco Salgado-Araujo, Mis conversaciones privadas con Franco (Barcelona: Editorial Planeta, 1976) pp. 366, 381–2; Franco, ’Notas mecanografiadas sobre masonería’, doc. 45, leg. 246, no. 4, Manuscritos de Franco, Fundación Francisco Franco, Madrid.

Connolly, ’Mauricio Carlavilla’, pp. 6, 11; En torno al XIX Congreso del Partido Comunista de la U.R.S.S. (Presidencia del Gobierno. Dirección General de Marruecos y Colonias. Boletin de Información, Especial, 1953); Beria (Presidencia del Gobierno. Dirección General de Marruecos y Colonias. Boletin de Informacion, Especial, 1953).

Mauricio Karl (pseudonym of Mauricio Carlavilla del Barrio), Moscú hoy (Barcelona: A.H.R., 1955).

Carlavilla, Anti-España 1959, pp. 18–20.

Рассказано автору Гербертом Саутвортом, бравшим интервью у Карлавильи.

Connolly, ’Mauricio Carlavilla’, pp. 5–7; Рассказано автору Гербертом Саутвортом, который посетил Карлавилью в начале 1970-х гг.; Xavier Casals Messeguer, Neonazis en España. De las audiciones wagnerianas a los skinheads (1966–1995) (Barcelona: Grijalbo-Mondadori, 1995), pp. 49, 50, 65, 291; Xavier Casals Messeguer, La tentación neofascista en España (Barcelona: Plaza y Janés, 1998), pp. 34, 76.

ABC, 25 June 1982; El País, 26 June 1982.

О жизни Тускетса см. Antoni Mora, ’Joan Tusquets, en els 90 anys d’un home d’estudi i de combat’, Institut d’Estudis Tarraconenses Ramón Berenguer IV, Anuari 1990–1991 de la Societat d’Estudis d’Història Eclesiàstica Moderna i Contemporània de Catalunya (Tarragona: Diputació de Tarragona, 1992), pp. 231–42; Joan Subirà, Capellans en temps de Franco (Barcelona: Editorial Mediterrània, 1996), pp. 15–37; and Lluís Bonada, Avui, 28 February 1990.

Pare Miquel d’Esplugues, ’Pròleg’, in Joan Tusquets, El teosofisme, vol. 3 (Tremp: Llibreria Central, 1927), p. 21.

Juan Tusquets, Masones y pacifistas (Burgos: Ediciones Antisectarias, 1939), p. 87.

Tusquets, El teosofisme, p. 217.

Mora, ’Joan Tusquets’, p. 234; José Antonio Ferrer Benimeli, El contubernio judeo-masónico-comunista. Del satanismo al escándolo de la P–2 (Madrid: Ediciones Istmo, 1982), pp. 191–7; Jordi Canal, ’Las campañas antisectarias de Juan Tusquets (1927–1939): Una aproximación a los orígenes del contubernio judeo-masónico-comunista en España’, in José Antonio Ferrer Benimeli (ed.), La masonería en la España del siglo XX, 2 vols (Toledo: Universidad de Castilla-La Mancha, 1996), pp. 1193–1214; Javier Domínguez Arribas, El enemigo judeo-masónico en la propaganda franquista (1936–1945) (Madrid: Marcial Pons Historia, 2009), pp. 237–42.

Об обвинениях Тускетса против Масии см. Juan Tusquets, Orígenes de la revolución española (Barcelona: Editorial Vilamala, 1932), pp. 147–51; Tusquets, Masones y pacifistas, pp. 103–5; Hilari Raguer, La Unió Democràtica de Catalunya i el seu temps (1931–1939) (Barcelona: Publicaciones de l’Abadia de Montserrat, 1976), pp. 279–80.

El Correo Catalán, 3 March 1932; Vidal i Barraquer to Tedeschini, 15 March 1932; Arxiu Vidal i Barraquer, Esglesia i Estat durant la Segona República espanyola, 1931/1936, 4 vols in 8 parts (Monestir de Montserrat: Publicacions de l’Abadia de Montserrat, 1971–90), II, pp. 386, 637–8, III, p. 935.

Об этом см. Mora, ’Joan Tusquets’, pp. 234–5; Subirà, Capellans, pp. 22–3; о вскрытии писем с помощью пара известно из разговора автора с Альбертом Манентом.

Subirà, Capellans, p. 37.

La Vanguardia, 19 February 1932; Tusquets, Orígenes, p. 3.

Montserrat, ’Pórtico’, Tusquets, Orígenes, p. 7.

Tusquets, Orígenes, pp. 51–4, 68–71, 122–5, 207–15.

Ibid., p. 13.

Ibid., pp. 35–6, 39–40.

Ibid., pp. 12–13.

В письме Великой ложи северо-востока Испании, Барселона, 19 февраля 1932 г., подчеркивается опасность книги Тускетса и дается отсылка к открытому письму, Archivo Histórico Nacional, secc. Masonería, leg. 792, exp. 11.

Ramón Díaz, La verdad de la francmasonería. Réplica al libro del Pbro. Tusquets (Barcelona: Librería Española, 1932).

Листовка в поддержку Матиаса Усеро Торренте, Mi respuesta al P. Tusquets (La Coruña: Imp. Moret, 1934); письмо ложи Эль-Феррол, 1 марта 1934, с поддержкой инициативы доктора Усеро, настоятельно рекомендующее масонам распространять его копии, Archivo Histórico Nacional, secc. Masonería, leg. 792, exp. 11.

О Тускетсе см. Mora, ’Joan Tusquets’, p. 235; Subirà, Capellans, p. 16. Я благодарен доктору Крису Илхэму за его соображения по поводу этого якобы имевшего место случая.

Tusquets, Orígenes, pp. 101, 137–8. Письмо протеста Алкала Саморы, 26 March 1932, Arxiu Vidal i Barraquer, Esglesia i Estat, II, pp. 644–6.

El Correo Catalán, 28 February 1932; La Vanguardia, 24 February, 3 March 1932.

Juan Tusquets et al., Los poderes ocultos de España. Los Protocolos y su aplicación a España – Infiltraciones masónicas en el catalanismo – ¿El señor Macià es masón? (Barcelona: Editorial Vilamala, 1932).

’Fabio’, ’Estudio crítico de los Protocolos’, in ibid., pp. 7–34.

Jesús Lizárraga, ’Aplicación a España de los Protocolos’, in Tusquets et al., Los poderes ocultos, pp. 35–46.

Esther Tusquets Guillén, Habíamos ganado la guerra (Barcelona: Editorial Bruguera, 2007), pp. 62–6.

Las Sectas, vol. 14, in René Llanas de Niubó, El Judaísmo (Barcelona: Editorial Vilamala, 1935), p. 163; La Vanguardia, 20 May 1932; El Siglo Futuro, 3 April 1933; ABC, 5 April 1933.

Canal, ’Las campañas antisectarias de Juan Tusquets’, p. 1213.

Subirà, Capellans, pp. 24–5; Mora, ’Joan Tusquets’, p. 236.

’Hitler ante el problema judaico’, Las Sectas, vol. 10, in Juan Tusquets et al., La dictadura masónica en España y en el mundo (Barcelona: Editorial Vilamala, 1934), pp. 98–113.

Juan Tusquets, ’Intervención de la masonería en la crisis política actual’, in Juan Tusquets et al., Secretos de la política española (Barcelona: Editorial Vilamala, 1934), pp. 7–15.

Joaquín Guiu, ’Muerte cristiana de Don Francisco Maciá’, in Tusquets et al., Secretos, pp. 16–19.

’Desmintiendo una patraña a propósito de Rizal’, in Tusquets et al., Secretos, pp. 20–172.

’Relación de los talleres dependientes del Grande Oriente Español’, in Tusquets et al., Secretos, pp. 173–82.

Ignasi Riera, Los catalanes de Franco (Barcelona: Plaza y Janés, 1998), pp. 126–7.

Declaración de Carolina Barderi Solé a la Causa General, Provincia de Barcelona, 21 May 1942, Archivo Histórico Nacional (Pieza segunda de Barcelona. Del Alzamiento Nacional. Antecedentes, Ejército Rojo y Liberación), FC-Causa General, leg. 1630, exp. 1, p. 485; Declaración del testigo Firmo Casanova y de Vallés a la Causa General, Provincia de Barcelona, 8 June 1942, Archivo Histórico Nacional (Pieza segunda de Barcelona. Del Alzamiento Nacional. Antecedentes, Ejército Rojo y Liberación), FC-Causa General, leg. 1630, exp. 1, p. 507; José Fernando Mota Muñoz, ’"Precursores de la unificación": el España Club y el voluntariado español, una experiencia unitaria de la extrema derecha barcelonesa (1935–1936)’, Historia y Política, 28, 2012, pp. 284, 300; Carlos Píriz González, ’En campo enemigo: la Quinta Columna en la Guerra Civil española (c. 1936–1941)’, doctoral thesis, Universidad de Salamanca, 2019, pp. 105–6.

Declaración del testigo Juan Aguasca Bonmati a la Causa General, 2 December 1940, Archivo Histórico Nacional (Pieza segunda de Barcelona. Del Alzamiento Nacional. Antecedentes, Ejército Rojo y Liberación), FC-Causa General, leg. 1630, exp. 1, pp. 9–25; Declaración del testigo Renato Llanas de Niubó a la Causa General, 17 March 1942, Archivo Histórico Nacional (Pieza segunda de Barcelona. Del Alzamiento Nacional. Antecedentes, Ejército Rojo y Liberación), FC-Causa General, leg. 1630, exp. 1, pp. 437–8.

Ramón Serrano Suñer, ’Prólogo’, Tusquets, Masones y pacifistas, p. 7.

Declaración del testigo Juan Segura Nieto a la Causa General, 5 May 1941, Archivo Histórico Nacional, (Pieza segunda de Barcelona. Del Alzamiento Nacional. Antecedentes, Ejército Rojo y Liberación), FC-Causa General, leg. 1630, exp. 1, pp. 165–6.

Tusquets, Orígenes, pp. 51–7, 95–6, 122–6, 170, 177, 207–15. О составлении списков см. Declaración de Firmo Casanova y de Vallés a la Causa General, pp. 506–8.

Maria Thomas, ’The Front Line of Albion’s Perfidy. Inputs into the Making of British Policy towards Spain: The Racism and Snobbery of Norman King’, International Journal of Iberian Studies, vol. 20, no. 2, 2007, pp. 105–27; Josep Puigsech Farràs, ’Lecturas e interpretaciones del ciclo huelguístico en Cataluña. El consulado británico en Barcelona, 1931–1933’, Historia Contemporánea, Vol.70, 2022, pp. 787–819.

Declaración del testigo Bartolomé Gali Colli a la Causa General, Provincia de Barcelona, 28 October 1941, Archivo Histórico Nacional (Pieza segunda de Barcelona. Del Alzamiento Nacional. Antecedentes, Ejército Rojo y Liberación) FC-Causa General, leg. 1630, exp. 1, pp. 307–13.

Declaración de Carolina Barderi Solé a la Causa General, pp. 484–6; Declaración del testigo Ramón Tubau Coma a la Causa General, Provincia de Barcelona, 2 June 1942, Archivo Histórico Nacional (Pieza segunda de Barcelona. Del Alzamiento Nacional. Antecedentes, Ejército Rojo y Liberación), FC-Causa General, leg. 1630, exp. 1, pp. 495–9.

Declaración de Ramón Tubau Coma, pp. 495–6.

Jordi Albertí, El silencí de les campanes. De l’anticlericalisme del segle XIX a la persecució religiosa durant la guerra civil a Catalunya (Barcelona: Proa, 2007), p. 337; Josep M. Solé i Sabaté and Joan Villarroya i Font, La repressió a la reraguardia de Catalunya (1936–1939), 2 vols (Barcelona: Publicacions de l’Abadia de Montserrat, 1989), II, p. 536.

Declaración de Firmo Casanova, pp. 507–8; Declaración de Carolina Barderi Solé, Causa General, p. 485; Declaración de Ramón Tubau Coma, pp. 498–9.

Tusquets, Masones y pacifistas, pp. 99–100.

Mora, ’Joan Tusquets’, p. 237; Riera, Los catalanes de Franco, pp. 126–7, 274; Canal, ’Las campañas antisectarias de Juan Tusquets’, pp. 1207–8.

Albert Manent i Segimon, De 1936 a 1975. Estudis sobre la guerra civil i el franquisme (Barcelona: Publicacions de l’Abadia de Montserrat, 1999) pp. 88–9; Subirà, Capellans, pp. 25–7; Mora, ’Joan Tusquets’, pp. 236–7.

Archivo Gomá, Documentos de la guerra civil, vol. 1: Julio – diciembre 1936, ed. José Andrés-Gallego and Antón M. Pazos (Madrid: Consejo Superior de Investigaciones Científicas, 2001), pp. 216–20, 488; Documentos de la guerra civil, vol. 3: Febrero de 1937 (Madrid: Consejo Superior de Investigaciones Científicas, 2002), pp. 55–6, 217–18; Documentos de la guerra civil, vol. 4: Marzo de 1937 (Madrid: Consejo Superior de Investigaciones Científicas, 2002), pp. 212–13.

Antonio Pérez de Olaguer, Lágrimas y sonrisas (Burgos: Ediciones Antisectarias, 1938), pp. 107–11, 127–31.

Сам он пишет об этом так: ’La meva popularitat va a repercutir entre el militars i la gent que preparava el cop d’Estat. De manera que quan aconsegueixo fugir a l’Espanya nacional, sóc rebut amb entusiasme’ («Я был популярен в среде армейских офицеров и гражданских лиц, готовивших переворот. Популярен настолько, что, когда мне удалось бежать в зону испанских националистов, меня там радостно приняли»). Interviews with Mora, ’Joan Tusquets’, p. 237 and Bonada, Avui, 28 February 1990.

Expediente 1736, Expediente personal de Julián Mauricio Carlavilla del Barrio, Archivo General del Ministerio de Interior, doc. 238, 4 March 1947, doc. 272; Maximiano García Venero, Falange en la guerra de España. La Unificación y Hedilla (Paris: Ruedo Ibérico, 1967), pp. 309, 343.

Canal, ’Las campañas antisectarias de Juan Tusquets’, pp. 1208–9.

Juan Tusquets, Masones y pacifistas, p. 257.

Tusquets, ’Escrito sobre la Instrucción religiosa en la enseñanza oficial’, 20 October 1936, Archivo Gomá, Documentos 1, pp. 216–17; Gomá to Tusquets, 15 February 1937, Archivo Gomá, Documentos 3, pp. 217–18; Tusquets’s interviews with Lluís Bonada, Avui, 28 February 1990; with Subirà, Capellans, pp. 15–16; Ramón Garriga, La Señora de El Pardo (Barcelona: Editorial Planeta, 1979) p. 182; Archivo Gomá, Documentos 1, p. 336.

Subirà, Capellans, p. 32.

Pérez de Olaguer, Lágrimas y sonrisas, pp. 67–8.

О роли Тускетса в составе SIM см. Domínguez Arribas, El enemigo judeo-masónico, pp. 248–50. Осенью 1938 г. в письме Гоме Тускетс упоминает «моего доброго друга команданте Палау», José Andrés-Gallego, ¿Fascismo o Estado católico? Ideología, religión y censura en la España de Franco, 1937–1941 (Madrid: Ediciones Encuentro, 1997), p. 176. Он также признает, что хорошо знаком с материалами, собранными SIM: Tusquets, Masones y pacifistas, p. 218.

Сообщено автору Рамоном Серрано Суньером; García Venero, Falange, p. 343; Ramón Garriga, El Cardenal Segura y el Nacional-Catolicismo (Barcelona: Editorial Planeta, 1977), p. 200; Subirà, Capellans, p. 32; José Antonio Ferrer Benimeli, El contubernio judeo-masónico-comunista, pp. 191–7; Canal, ’Las campañas antisectarias de Juan Tusquets’, pp. 1207–8.

Gomá to Pacelli, 8 April 1937, Archivo Gomá, Documentos de la guerra civil, vol. 5: Abril – Mayo de 1937, ed. José Andrés-Gallego and Antón M. Pazos (Madrid: Consejo Superior de Investigaciones Científicas, 2003), pp. 81–3.

Tusquets, Masones y pacifistas, p. 258.

Subirà, Capellans, p. 32; Tusquets to Gomá, 17 February 1937, Archivo Gomá, Documentos de la guerra civil 3, pp. 247–8; Hilari Raguer, La pólvora y el incienso. La Iglesia católica y la guerra civil española (1936–1939) (Barcelona: Ediciones Península, 2001), pp. 207–8; Joan Maria Thomàs, Falange, guerra civil, franquisme. F.E.T. y de las J.O.N.S. de Barcelona en els primers anys de règim franquista (Barcelona: Publicacions de l’Abadia de Montserrat, 1992), p. 465.

Subirà, Capellans, p. 32.

Eduardo Connolly de Pernas, ’El padre Tusquets: olvidando el pasado’, Hibris, no. 35, 2006, pp. 19–35; Domínguez Arribas, El enemigo judeo-masónico, pp. 524–5.

Josep Massot i Muntaner, Església i societat a la Catalunya contemporània (Barcelona: Publicacions de l’Abadia de Montserrat, 2003) pp. 459–60; Ana Martínez Rus, ’La represión cultural: libros destruidos, bibliotecas depuradas y lecturas vigiladas’, in Julio Arostegui (ed.), Franco. La represión como sistema (Barcelona: Flor del Viento, 2012), pp. 402–3.

’La revolución española y sus fuerzas ocultas. Los Judios’; ’Espiritu demagógico de Israel’, Domingo (San Sebastián), 14, 21 March 1937, цит. по Josep Benet, L’intent franquista de genocidi cultural contra Catalunya (Barcelona: Publicacions de l’Abadia de Montserrat, 1995), p. 115; Borja de Riquer, ’Els catalans de Burgos’, Arreu (Barcelona), no. 5, November 1976; Domínguez Arribas, El enemigo judeo-masónico, pp. 268–70.

Domínguez Arribas, El enemigo judeo-masónico, pp. 260–2, 266–7; Ramón Serrano Suñer, ’Prólogo’, Tusquets, Masones y pacifistas, pp. 5–10.

Domínguez Arribas, El enemigo judeo-masónico, p. 242.

Ibid., p. 243.

Antonio Pérez de Olaguer, ’La masonería y el doctor Tusquets’, La Unión (Seville), 21 November 1936, p. 16; Pérez de Olaguer, Lágrimas y sonrisas, pp. 109–11.

Antonio Ruiz Vilaplana, Doy fe… un año de actuación en la España nacionalista (Paris: Éditions Imprimerie Coopérative Étoile, n. d. [1938]), pp. 193–5; Tusquets, Masones y pacifistas, p. 99.

Juan Tusquets, La Francmasonería, crimen de lesa patria (Burgos: Ediciones Antisectarias, 1936), pp. 3–4, 7–8, 13, 19, 23–9, 41–5.

Juan Tusquets, Masonería y separatismo (Burgos: Ediciones Antisectarias, 1937), p. 8.

Ibid., pp. 20–1; Tusquets, Masonería y pacifismo, p. 183.

Tusquets, Masonería y separatismo, pp. 35–47, 62–6; Massot, Església i societat, p. 460; Tusquets, Masones y pacifistas, 104–6.

Borja de Riquer i Permanyer, ’Joan Ventosa i Calvell, l’home de la Lliga Catalana a Burgos. Les relacions dels catalanistes conservadors amb els militars rebels durant la Guerra Civil’, Segle XX. Revista Catalana d’Història, no. 5, 2021, pp. 37–61.

Я бесконечно благодарен доктору Франсису Борха де Рикеру, предоставившему мне копию этого письма; оригинал хранится в Fons Borràs, Biblioteca de Catalunya.

Juan José Morales Ruiz, El discurso antimasónico en la guerra civil española, 1936–1939 (Zaragoza: Diputación General de Aragón, 2001), pp. 335–7; Dominguez Arribas, El enemigo judeo-masónico, p. 244.

Ruiz Vilaplana, Doy fe, pp. 193–5.

Josep Cruanyes, Els papers de Salamanca. L’espoliació del patrimoni documental de Catalunya (Barcelona: Edicions 62, 2003), pp. 42–7; Santiago López García and Severiano Delgado Cruz, ’Víctimas y Nuevo Estado, 1936–1940’, in Ricardo Robledo (ed.), Historia de Salamanca, vol. V: Siglo Veinte (Salamanca: Centro de Estudios Salmantinos, 2001), p. 263.

Jaime del Burgo, Conspiración y guerra civil (Madrid: Editorial Alfaguara, 1970), pp. 260, 552, 631, 703–6; Ramón Serrano Suñer, Entre el silencio y la propaganda, la historia como fue. Memorias (Barcelona: Editorial Planeta, 1977), p. 34; Pedro Sainz Rodríguez, Testimonio y recuerdos (Barcelona: Editorial Planeta, 1978), pp. 329–30.

Cruanyes, Els papers, pp. 15–16, 47–56; López García and Severiano Delgado Cruz, ’Víctimas y Nuevo Estado’, p. 264.

Ulibarri to Tusquets, 10, 17 May, Tusquets to Ulibarri, 11, 18 May, Ulibarri to Jefe Provincial de Falange de Toledo, 28 June 1938, Archivo General de la Guerra Civil, Masonería A, 792/11. См. также Domínguez Arribas, El enemigo judeo-masónico, pp. 250–6; Cruanyes, Els papers, pp. 234–5.

Tusquets, Masones y pacifistas, p. 100.

Ibid., pp. 45, 48–9.

Ibid., pp. 19, 21–2, 87–92.

Ibid., pp. 87–90, 224–5.

Ibid., pp. 94–8, 120.

Martínez Rus, ’La represión cultural’, pp. 377–82.

Cruanyes, Els papers, pp. 29–36, 218–35; Domínguez Arribas, El enemigo judeo-masónico, pp. 252–3.

Sainz Rodríguez, Testimonio y recuerdos, p. 387.

Herbert R. Southworth, El mito de la cruzada de Franco, ed. Paul Preston (Barcelona: Random House Mondadori, 2008), pp. 108–12; Ramón Serrano Suñer, Siete discursos (Bilbao: Ediciones Fe, 1938), pp. 54–7; Raguer, La pólvora y el incienso, pp. 285–7; Tusquets, Masones y pacifistas, pp. 100–1.

Borja de Riquer i Permanyer, L’últim Cambó (1936–1947). La dreta catalanista davant la guerra civil i el franquisme (Barcelona: Eumo Editorial, 1996), p. 122.

Hilari Raguer, Escrits dispersos d’història (Barcelona: Institut d’Estudis Catalans, 2018), pp. 188–9; Andrés-Gallego, ¿Fascismo o Estado católico?, pp. 134, 161; Archivo Gomá, Documentos de la guerra civil, vol. 9: Enero – marzo de 1938 (Madrid: Consejo Superior de Investigaciones Científicas, 2006), pp. 302–3, 309–10, 374.

Mora, ’Joan Tusquets’, p. 239.

Tusquets, Masones y pacifistas, p. 257; Mora, ’Joan Tusquets’, pp. 238–9; Riera, Los catalanes de Franco, p. 127; Canal, ’Las campañas antisectarias de Juan Tusquets’, pp. 1208–9.

Stohrer to Wilhelmstrasse, 19 October 1938, Documents on German Foreign Policy, Series D, vol. III (London: HMSO, 1951), pp. 772–3; Raguer, La Unió Democràtica, p. 463; Tusquets, Masones y pacifistas, pp. 188–90.

Mora, ’Joan Tusquets’, pp. 238–9; Riera, Los catalanes de Franco, p. 127; Canal, ’Las campañas antisectarias de Juan Tusquets’, pp. 1208–9.

Интервью с Бонадой, Avui, 28 February 1990, с Морой, ’Joan Tusquets’, p. 239, with Subirà, Capellans, p. 36.

Borja de Riquer, ’Els catalans de Burgos’, Arreu (Barcelona), no. 5, 22–28 November 1976, p. 46; María Luisa Rodríguez Aisa, El Cardenal Gomá y la guerra de España. Aspectos de la gestión pública del Primado, 1936–1939 (Madrid: Consejo Superior de Investigaciones Científicas, 1981), pp. 186–8, 496–514; Domínguez Arribas, El enemigo judeo-masónico, pp. 279–81.

Tusquets Guillén, Habíamos ganado la guerra, pp. 153–6, 158–61; Mora, ’Joan Tusquets’, p. 234.

Arxiu Vidal i Barraquer, Esglesia i Estat, II, pp. 386, 638, 644–6, III, p. 935; Subirà, Capellans, p. 21.

Subirà, Capellans, pp. 31–2; Tusquets, Masones y pacifistas, p. 274.

Subirà, Capellans, p. 25 (Dachau), 30–1 (Franco), 32–3 (Catalanism); Интервью с Бонадой, Avui, 28 February 1990; интервью с Морой, ’Joan Tusquets’, p. 234; с Каналом, ’Las campañas antisectarias de Juan Tusquets’, p. 1213.

О том, насколько ему это удалось, см. Ramona Valls and Conrad Vilanou, ’Joan Tusquets (1901–1998). Inteŀlectual i pensador comparatista’, Revista Catalana de Teología, vol. XXVII, no. 1 (2002), pp. 107–22.

José Manuel Caballero Bonald, ’A propósito de un caballero’, and José María de Areilza, ’Un gran señor jerezano’, both in El País, 21 July 1981. См. также Alberto Reig Tapia, La Cruzada de 1936. Mitos y memoria (Madrid: Alianza Editorial, 2006), pp. 244–6.

El País, 20 May 1981.

Javier Tusell and Gonzalo Álvarez Chillida, Pemán. Un trayecto intelectual desde la extrema derecha hasta la democracia (Barcelona: Editorial Planeta, 1998), p. 8.

Reig Tapia, La Cruzada de 1936, pp. 236–87.

José María Pemán, Apuntes autobiográficos. Confesión general y otros (Madrid: Edibesa, 1998), pp. 23–5, 40–2; Gonzalo Álvarez Chillida, José María Pemán. Pensamiento y trayectoria de un monárquico (1897–1941) (Cadiz: Universidad de Cádiz Servicio de Publicaciones, 1996), pp. 17–18, 189–90.

ABC (Madrid), 28 January 1925; Álvarez Chillida, Pemán. Pensamiento y trayectoria, p. 21.

Pemán, Apuntes autobiográficos, pp. 52–3, 65.

Eduardo Ortega y Gasset, España encadenada. La verdad sobre la dictadura (Paris: Juan Dura, 1925), pp. 295–8; Álvarez Chillida, Pemán. Pensamiento y trayectoria, pp. 22–9.

José María Pemán, El hecho y la idea de la Unión Patriótica (Madrid: Imprenta Artística Sáez Hermanos, 1929), pp. 28–9, 105, 308–9; Alejandro Quiroga, Making Spaniards: Primo de Rivera and the Nationalization of the Masses, 1923–1930 (London: Palgrave Macmillan, 2007), pp. 58–60; Julio Gil Pecharromán, Conservadores subversivos. La derecha autoritaria alfonsina (1913–1936) (Madrid: Eudema, 1994), pp. 49–53.

Quiroga, Making Spaniards, pp. 165–71.

Alfonso Bullón de Mendoza y Gómez de Valugera, José Calvo Sotelo (Barcelona: Ariel, 2004), pp. 215–16.

Pemán, El hecho y la idea, pp. 235–55, 390–4.

José María Pemán, Prólogo, El Pensamiento de Primo de Rivera. Sus notas, artículos y discursos (Madrid: Ediciones de la Junta de Propaganda Patriótica y Ciudadana, 1929).

Tusell and Álvarez Chillida, Pemán, pp. 19–21.

Unión Monárquica, 15 November 1929, pp. 28–30.

Pemán, El hecho y la idea, pp. 253–5.

ABC (Madrid), 2 August 1927.

José María Pemán, Mis almuerzos con gente importante (Barcelona: Dopesa, 1970), pp. 89–90; Bullón de Mendoza, Calvo Sotelo, p. 228.

Pemán, El hecho y la idea, pp. 110–11.

Pemán, Mis almuerzos, pp. 41–55.

Eduardo Aunós, Primo de Rivera. Soldado y gobernante (Madrid: Editorial Alhambra, 1944), pp. 219–25.

ABC (Seville), 18 March 1930.

José María Pemán, Obras completas, vol. V: Doctrina y oratoria (Madrid: Escelicer, 1953), pp. 173–6.

Eugenio Vegas Latapie, Escritos políticos (Madrid: Cultura Española, 1940), p. 8; speech by Quintanar in the Ritz Hotel, Madrid, 24 April 1932, Acción Española, no. 10, 1 May 1932; Paul Preston, ’Alfonsist Monarchism and the Coming of the Spanish Civil War’, Journal of Contemporary History, vol. 7, nos. 3/4, 1972, p. 90; José Calvo Sotelo, Mis servicios al estado. Seis años de gestión. Apuntes para la historia (Madrid: Imprenta Clásica Española, 1931), pp. 370–3; Gil Pecharromán, Conservadores subversivos, pp. 67–74.

Álvarez Chillida, Pemán. Pensamiento y trayectoria, pp. 34–5.

ABC (Seville), 31 October 1930.

Shlomo Ben Ami, ’The Forerunners of Spanish Fascism: Unión Patriótica and Unión Monárquica’, European Studies Review, vol. 9, no. 1, 1979, pp. 49–79, esp. pp. 61–3.

Shlomo Ben Ami, The Origins of the Second Republic in Spain (Oxford: Oxford University Press, 1978), pp. 183–5; Eugenio Vegas Latapie, Memorias políticas. El suicido de la monarquía y la segunda República (Barcelona: Editorial Planeta, 1983), pp. 89–90; Álvarez Chillida, Pemán. Pensamiento y trayectoria, pp. 36–9.

José María Pemán, Mis encuentros con Franco (Barcelona: Dopesa, 1976), pp. 11–20.

ABC (Madrid), 5 July, 9 December 1930.

ABC (Seville), 8 March 1931; Diego Caro Cancela, La Segunda República en Cádiz. Elecciones y partidos políticos (Cádiz: Diputación Provincial de Cádiz, 1987), pp. 59–61; Álvarez Chillida, Pemán. Pensamiento y trayectoria, pp. 40–8; Bullón de Mendoza, Calvo Sotelo, pp. 250–5, 266, 270, 274–5.

Pemán, Doctrina, p. 196.

Preston, ’Alfonsist Monarchism’, pp. 90–1; Vegas Latapie, Memorias políticas, pp. 88–9, 121–6.

Eugenio Vegas Latapie, El pensamiento político de Calvo Sotelo (Madrid: Cultura Española, 1941), pp. 88–92; Pemán, Doctrina, pp. 265–6; Vegas Latapie, Escritos políticos, pp. 9–12; Eugenio Vegas Latapie, La frustración en la Victoria. Memorias políticas, 1938–1942 (Madrid: Editorial Actas, 1995), pp. 239–40; ’Maeztu y Acción Española’, ABC (Madrid), 2 November 1952.

Raúl Morodo, Orígenes ideológicos del franquismo. Acción Española (Madrid: Alianza Editorial, 1985), pp. 31–9.

Álvarez Chillida, Pemán. Pensamiento y trayectoria, pp. 55–9.

ABC (Madrid), 20 February, 19 April 1932; Acción Española, no. 6, 1 March 1932.

Ellas. Semanario de Mujeres Españolas, no. 1, 29 May 1932, p. 5.

’El socialismo, aliado del judaísmo’, Ellas, no. 47, 16 April; ’Traidores que venden a su patria. Ante la invasión de los judíos’, no. 53, 28 May; ’Socialismo, comunismo, judaísmo’, no. 58, 2 July 1933; Álvarez Chillida, Pemán. Pensamiento y trayectoria, pp. 64, 351.

Vegas Latapie, Memorias políticas, pp. 136, 144–6; José María Pemán, ’Carta a mi amigo de Gibraltar’, ABC (Madrid), 13 January 1959; José María Pemán, Un soldado en la historia. Vida del capitán general Varela (Cadiz: Escelicer, 1954), pp. 109–22; Gil Pecharromán, Conservadores subversivos, pp. 108–13; Pedro Carlos González Cuevas, Acción Española. Teología política y nacionalismo autoritario en España (1913–1936) (Madrid: Editorial Tecnos, 1998), pp. 164–72.

González Cuevas, Acción Española, pp. 172–5.

Ellas. Semanario de Mujeres Españolas, no. 18, 25 September, pp. 1–2, 8–9, no. 24, 6 November, pp. 1–2, 10, no. 26, 20 November, pp. 1–2, no. 29, 11 December 1932, pp. 2–3.

Ellas. Semanario de Mujeres Españolas, no. 6, 3 July, p. 1, no. 8, 17 July 1932, p. 1.

Pemán, Doctrina, pp. 206–8.

ABC (Madrid), 12, 24 January 1933.

ABC (Madrid), 24 February 1933; Martin Blinkhorn, Carlism and Crisis in Spain, 1931–1939 (Cambridge: Cambridge University Press, 1975), pp. 108–11; Joaquín Arrarás, Historia de la segunda República española [henceforth HSRE], 4 vols (Madrid: Editora Nacional, 1956–68), II, pp. 154–63; Gil Pecharromán, Conservadores subversivos, pp. 130–1.

Ellas. Semanario de Mujeres Españolas, no. 42, 12 March 1933; Blinkhorn, Carlism, pp. 156–9.

Acción Española, no. 37, 16 September 1933, p. 83.

Arrarás, HSRE, II, p. 264; Vegas Latapie, Memorias políticas, pp. 185–6; Álvarez Chillida, Pemán. Pensamiento y trayectoria, pp. 65–8.

ABC (Madrid), 14, 21 November, 15 December 1933; Blanco y Negro, 19 November 1933; Pemán, Apuntes autobiográficos, pp. 65–6; Gil Pecharromán, Conservadores subversivos, p. 144; Caro Cancela, La segunda República en Cádiz, pp. 134, 151–2, 161–4, 173–80, 186; Arrarás, HSRE, II, p. 280.

José María Pemán, ’Situación de paso, no de turno’, Acción Española, no. 43, 16 December 1933, p. 669.

Dionisio Ridruejo, Casi unas memorias (Barcelona: Editorial Planeta, 1976), pp. 202–3; Ramón Serrano Suñer, Entre el silencio y la propaganda, la historia como fue. Memorias (Barcelona: Editorial Planeta, 1977), pp. 85–6.

Álvarez Chillida, Pemán. Pensamiento y trayectoria, pp. 71–6; Gil Pecharromán, Conservadores subversivos, pp. 197–208.

’Hay que conquistar el Estado’, José Calvo Sotelo, La voz de un perseguido, vol. 1 (Madrid: Librería de San Martín, 1933), pp. 313–17; Pemán, ’Prólogo’, José Calvo Sotelo, La voz de un perseguido, vol. 2 (Madrid: Librería de San Martín, 1934), pp. xi – xv; Bullón de Mendoza, Calvo Sotelo, pp. 348–50.

José María Pemán, ’Cartas a un escéptico en materia de formas de gobierno’, Acción Española, no. 58–9, 1 August, pp. 385–93; no. 62–3, 1 October, pp. 25–33; no. 64–5, 1 November, pp. 231–40; no. 66–7, 1 December 1934, pp. 470–9; no. 70, 1 February, pp. 233–45; no. 72–3, March, pp. 417–27; no. 74, 1 April, pp. 22–35; no. 75, May 1935, pp. 275–94; Vegas Latapie, Memorias políticas, p. 229.

’Cartas’, I, Acción Española, no. 58–9, 1 August 1934, pp. 386–7, 391.

’Cartas’, II, Acción Española, no. 62–3, 1 October 1934, p. 28; ’Cartas’, III, Acción Española, no. 64–5, 1 November 1934, p. 233.

’Cartas’, IV, Acción Española, no. 66–7, 1 December 1934, p. 477.

’Cartas’, V, Acción Española, no. 70, 1 February 1935, pp. 237–8, 243.

’Cartas’, VI, Acción Española, no. 72–3, March 1935, pp. 417, 421, 427.

’Cartas’, VII, Acción Española, no. 74, April 1935, pp. 22–3, 34–5.

’Cartas’, VIII, Acción Española, no. 75, May 1935, pp. 287–8.

Arrarás, HSRE, II, pp. 361–3.

Pemán, Apuntes autobiográficos, pp. 68–71; Arrarás, HSRE, II, pp. 391, 410.

Pemán, Apuntes autobiográficos, p. 66.

ABC (Madrid), 31 July 1936; Pemán, Varela, pp. 140–3; Arrarás, HSRE, IV, pp. 350–1.

José María Pemán, ’Calvo Sotelo, precursor del movimiento nacional’, in La vida y la obra de José Calvo Sotelo. Homenaje de la Real Academia de Jurisprudencia y Legislación a su presidente perpetuo José Calvo Sotelo que ofrendó su vida por Dios y por España el 13 de Julio de 1936 (Madrid: Imprenta de Galo Sáez, 1942) pp. 258–9 (of 255–72).

ABC (Seville), 23 October 1936.

Ошибка в Pemán, Mis almuerzos, pp. 89–92.

Diario de las sesiones de Cortes, Congreso de los Diputados, comenzaron el 16 de marzo de 1936, 4 vols (Madrid: Sucesores de Rivadeneyra, 1936) 16 June 1936. Наглое обвинение в якобы высказанной угрозе см. Luis Suárez Fernández, Francisco Franco y su tiempo, 8 vols (Madrid: Fundación Nacional Francisco Franco, 1984), II, p. 36.

ABC (Seville), 29 September 1936.

Pemán, Doctrina, pp. 1723–4.

José María Pemán, Arengas y crónicas de guerra (Cadiz: Establecimientos Cerón, 1937), pp. 11–13.

ABC (Seville), 28 July 1936. Эти же мысли он высказал в передаче на Radio Jerez 12 августа и на Radio Club Portugués 29 августа, Ideal (Granada), 13, 30 August 1936.

ABC (Seville), 16 August 1936; несколько иная версия приводится в Pemán, Arengas, pp. 17–24.

Pemán, ’La hora del deber’, ABC (Seville), 19 August 1936.

Paul Preston, The Spanish Holocaust: Inquisition and Extermination in Twentieth-Century Spain (London: Harper Press, 2012), Chapter 5.

ABC (Seville), 30 October 1936.

Eugenio Vegas Latapie, Los caminos del desengaño. Memorias políticas 2, 1936–1938 (Madrid: Editorial Tebas, 1987), p. 69; Diario de Jerez, 20 March 2011; Vegas Latapie, La frustración, p. 45.

Arcángel Bedmar González, República, guerra y represión. Lucena, 1931–1939, 2nd edn (Lucena: Ayuntamiento de Lucena, 2010), p. 143; Ideal (Granada), 26 August 1936; Pemán, Arengas, pp. 25–33.

Pemán, Mis encuentros con Franco, pp. 47–56, 89.

Pemán, Mis almuerzos, pp. 152–3; Georges Bernanos, Les Grands Cimitières sous la lune (Paris: Plon, 1938).

ABC (Seville), 21 December 1937.

Ian Gibson, El asesinato de García Lorca (Barcelona: Ediciones B, 2018), pp. 255–6.

Marta Osorio, Miedo, olvido y fantasía. Agustín Penón. Crónica de su investigación sobre Federico García Lorca (1955–1956) (Granada: Editorial Comares, 2001), pp. 668–9; Ian Gibson, El hombre que detuvo a García Lorca. Ramón Ruiz Alonso y la muerte del poeta (Madrid: Aguilar, 2007), p. 174; Eduardo Molina Fajardo, Los últimos días de García Lorca (Barcelona: Plaza y Janés, 1983), pp. 192–5; Gabriel Pozo, Lorca, el último paseo. Laves para entender el asesinato del poeta (Granada: Almed, 2009), pp. 138–9.

Pemán, ’García Lorca’, ABC (Madrid), 12 December 1948; Álvarez Chillida, Pemán. Pensamiento y trayectoria, p. 89.

Pemán to Molina Fajardo, 24 April 1969, in Molina Fajardo, Los últimos días, pp. 387–8.

Vegas Latapie, Los caminos, pp. 71–5; Federico Sopeña, Vida y obra de Manuel de Falla (Madrid: Turner, 1988), pp. 195–7; Gonzalo Redondo, Historia de la Iglesia en España, 1931–1939, vol. II: La guerra civil (1936–1939) (Madrid: Ediciones Rialp, 1993), II, p. 158. Pemán, Mis encuentros con Franco, p. 126 – о том, что ему приходилось заранее готовить все свои выступления.

Álvarez Chillida, Pemán. Pensamiento y trayectoria, pp. 86–7, 99–100; Pemán, Mis encuentros con Franco, pp. 98–100.

Álvarez Chillida, Pemán. Pensamiento y trayectoria, pp. 387–8.

Pemán, Mis encuentros con Franco, pp. 142–5. On the ’Leones de Rota’, see Fernando Romero Romero, ’Víctimas de la represión en la Sierra de Cádiz durante la guerra civil (1936–1939)’, Almajar (Villamartín), no. 2, 2005, pp. 209–40; Fernando Romero Romero, ’Falangistas, héroes y matones. Fernando Zamacola y los Leones de Rota’, Cuadernos para el Diálogo, no. 33, September 2008, pp. 32–8; Carlos Castillo del Pino, Casa del Olivo. Autobiografía (1949–2003) (Barcelona: Tusquets, 2004), pp. 372–3.

Arcadi Espada, ’José María Pemán y su redentora’, El Mundo, 22 November 2015.

ABC (Madrid), 5 December 1948.

Pemán, Arengas, pp. 36–8; Reig Tapia, La Cruzada de 1936, pp. 118–19, 197–8.

ABC (Seville), 23, 24 October 1936.

ABC (Seville), 6 November 1936.

ABC (Seville), 9 September 1936.

Pemán, Arengas, p. 71.

Vegas Latapie, Los caminos, pp. 74, 92, 184.

ABC (Seville), 9 January, 6 July, 2 November 1937.

Jorge Villarín, Guerra en España contra el judaísmo bolchevique (Cadiz: Establecimientos Cerón, 1937), pp. 30–3.

ABC (Seville), 12 March 1937; Pemán, Apuntes autobiográficos, p. 104.

ABC (Seville), 16 October, 7 November 1936, 18, 31 July 1937; Pemán, Doctrina, p. 1725; José María Pemán, De la entrada en Madrid, historia de tres días (27, 28 y 29 de marzo) (Cadiz: Ediciones ’Verba’, 1939), p. 6.

ABC (Seville), 8 March (premiere of De ellos es el mundo), 16 January, 17 April, 14 July, 10 September 1938; Boletín Oficial del Estado, 21 April 1938.

Vegas Latapie, Los caminos, pp. 92–4, 98–102; Redondo, Historia de la Iglesia, pp. 145–51; Álvarez Chillida, Pemán. Pensamiento y trayectoria, pp. 89–90; Pemán, Mis almuerzos, p. 13.

Pemán, Doctrina, pp. 1731–2; José Ignacio Escobar, Así empezó (Madrid: G. del Toro, 1974), pp. 169–73; Jaume Claret Miranda, El atroz desmoche. La destrucción de la Universidad española por el franquismo, 1936–1945) (Barcelona: Editorial Crítica, 2006), pp. 36–7; Redondo, Historia de la Iglesia, II, pp. 147–9; Francisco Serrat Bonastre, Salamanca, 1936. Memorias del primer ’ministro’ de Asuntos Exteriores de Franco (Barcelona: Editorial Crítica, 2014), p. 56; Alicia Alted Vigil, Política del Nuevo Estado sobre el patrimonio cultural y la educación durante la guerra civil española (Madrid: Dirección General de Bellas Artes y Archivos, 1984), p. 32.

ABC (Madrid), 2 June 1946.

Boletín Oficial del Estado, 10 December 1936; Vegas Latapie, Los caminos, p. 104; Redondo, Historia de la Iglesia, II, p. 149; Francisco Morente Valero, ’La depuración franquista del magisterio público. Un estado de la cuestión’, Hispanía, vol. 61, no. 208, 2001, p. 671.

Vegas Latapie, Los caminos, pp. 104–5; Francisco Morente Valero, La depuración del magisterio nacional (1936–1943). La escuela y el Estado Nuevo (Valladolid: Ámbito Alarife, 1997), pp. 102, 222.

Claret Miranda, El atroz desmoche, pp. 36, 40, 63–4; Morente Valero, La depuración del magisterio, pp. 226–8; Tusell and Álvarez Chillida, Pemán, pp. 49–53.

ABC (Seville), 19 March 1937.

El Adelanto de Salamanca, 13 October 1936; ABC (Seville), 13 October 1936; Luciano González Egido, Agonizar en Salamanca. Unamuno julio – diciembre 1936 (Madrid: Alianza Editorial, 1986), p. 135.

ABC (Madrid), 27 January 1937; Severiano Delgado Cruz, Arqueología de un mito. El acto del 12 de octubre de 1936 en el Paraninfo de la Universidad de Salamanca (Madrid: Silex, 2019), pp. 203–7; Luis Moure Mariño, La generación del 36. Memorias de Salamanca y Burgos (Sada-A Coruña: Ediciós do Castro, 1989), pp. 75–83; Carlos Rojas, ¡Muera la inteligencia! ¡Viva la muerte! Salamanca, 1936. Unamuno y Millán Astray frente a frente (Barcelona: Editorial Planeta, 1995), p. 138. Франсиско Вигерас Ролдан предполагал, что замечание Пемана относится к убийству Лорки; это неверно. Francisco Vigueras Roldán, Los ’paseados’ con Lorca. El maestro cojo y los banderilleros (Seville: Comunicación Social, 2007), p. 105.

José María Pemán, ’La verdad de aquel día’, ABC (Madrid), 26 November 1962.

ABC (Seville), 14 October 1936; Moure Mariño, La generación del 36, p. 82.

См., например, Boletín Oficial del Estado, 28 October, 21 November 1936.

Morente Valero, La depuración del magisterio, pp. 200–1; Wenceslao Álvarez Oblanca, La represión de postguerra en León. Depuración de la enseñanza (1936–1943) (León: Santiago García Editor, 1986), p. 122; J. Crespo Redondo et al., Purga de maestros en la guerra civil. La depuración del magisterio nacional en la provincia de Burgos (Valladolid: Ámbito Alarife, 1987), p. 74; Julián Casanova, ’Rebelión y revolución’, in Santos Juliá (ed.), Víctimas de la guerra civil (Madrid: Temas de Hoy, 1999), p. 95.

Vegas Latapie, Los caminos, p. 106.

ABC (Seville), 4 May 1937.

Tusell, Franco en la guerra civil, pp. 150–1.

ABC (Seville), 16 December 1936.

ABC (Seville), 22 January 1937.

Álvarez Chillida, Pemán. Pensamiento y trayectoria, p. 12.

ABC (Seville), 13 December 1936, 1, 2, 5 January 1937; Herbert R. Southworth, El mito de la cruzada de Franco, ed. Paul Preston (Barcelona: Random House Mondadori, 2008), p. 257.

Pemán, Arengas, pp. 87, 94–5.

Pemán, ’Historia de mi camisa y mi vejez’, ABC (Madrid), 3 January 1967.

Vegas Latapie, Los caminos, pp. 69–70.

Aniceto de Castro Albarrán, Guerra santa. El sentido católico del movimiento nacional español (Burgos: Editorial Española, 1938), pp. 138–9; Vegas Latapie, Los caminos, pp. 254–7; Maximiano García Venero, Historia de la unificación (Falange y Requeté en 1937) (Madrid: Agesa, 1970), p. 216.

Blinkhorn, Carlism, p. 285; Tusell and Álvarez Chillida, Pemán, pp. 59–60.

José María Pemán, Poema de la bestia y el ángel (Zaragoza: Ediciones Jerarquía, 1938). The references here are to the post-war edition of August 1939, Poema de la bestia y el ángel (Madrid: Ediciones Españolas, 1939).

Tusell, Franco en la guerra civil, p. 166.

Pemán, Poema, pp. 29, 47, 49.

Ibid., p. 98; Gonzalo Álvarez Chillida, El antisemitismo en España. La imagen del judío (1812–2002) (Madrid: Marcial Pons, 2002), pp. 358–9; Michael Seidman, The Victorious Counterrevolution: The Nationalist Effort in the Spanish Civil War (Madison: University of Wisconsin Press, 2011), pp. 194, 207.

Pemán, Poema, p. 67.

Ibid., p. 114.

Tusell and Álvarez Chillida, Pemán, pp. 58, 263.

José María Pemán, La historia de España contada con sencillez, 2 vols (Cadiz: Establecimientos Cerón y Librería Cervantes, 1939), I, pp. 225–6; Tusell and Álvarez Chillida, Pemán, pp. 57–8.

Pemán, Poema, pp. 69, 71. Мысль, что Испания – это la piel de toro (бычья шкура), впервые была высказана греческим географом Страбоном.

Pemán, Poema, p. 118.

См., например, Gumersindo Montes Agudo, Pepe Sainz. Una vida en la Falange (Barcelona: Ediciones Pal-las de Horta, 1939), p. 93.

Pemán, Mis almuerzos, p. 138.

ABC (Seville), 5, 11 June 1938.

Фотография Пемана и Мильяна Астрая на митинге, ABC (Seville), 4 June, ’Esto os traigo de la fuente misma’, 7 June 1938. О фотографии с автографом см. Álvarez Chillida, Pemán. Pensamiento y trayectoria, p. 112.

Pemán, Poema, p. 92.

ABC (Seville), 20 July 1938.

Vegas Latapie, La frustración, pp. 61–75, 97–8, 139–40; Tusell, Franco en la guerra civil, p. 285.

Pemán, ’Historia de mi camisa y mi vejez’, ABC (Madrid), 3 January 1967.

ABC (Seville), 27 January 1939; см. фото Пемана в форме фалангиста, Pemán, Mis encuentros con Franco, p. 247.

Álvarez Chillida, Pemán. Pensamiento y trayectoria, pp. 391–2.

Pemán, ’Historia de mi camisa y mi vejez’, ABC (Madrid), 3 January 1967.

Pemán, La historia de España, I, pp. 68–73, 100–1, 184, 225–6.

Ibid., pp. 212, 224–9.

Ibid., II, pp. 84, 113, 144–9, 160–1, 193, 206.

Ibid., pp. 168–70.

Pemán, Mis encuentros con Franco, pp. 47–8.

Pemán, De la entrada en Madrid, pp. 5–7, 15, 22, 24.

Pemán, Mis almuerzos, pp. 179–83.

ABC (Seville), 2 April, 16, 18 July 1939.

José María Pemán, Crónicas de antes y después del diluvio (Valladolid: Imprenta Castellana, 1939), pp. 146, 149, 216, 227, 230–1.

José María Pemán, ’Semblanza del Caudillo Franco’, Ejército, no. 1, 1940.

ABC (Madrid), 10 December 1936.

Pemán, Mis encuentros con Franco, p. 108.

Об афере с бензином см. La Voz de Galicia, 8 February 1940; La Vanguardia Española, 21 January, 8 February 1940; Charles Foltz Jr, The Masquerade in Spain (Boston: Houghton Mifflin, 1948), pp. 258–60; Juan Antonio Ansaldo, ¿Para qué …? de Alfonso XIII a Juan III (Buenos Aires: Editorial Vasca-Ekin, 1951), pp. 254–6; José Larraz, Memorias (Madrid: Real Academia de Ciencias Morales y Políticas, 2006), pp. 248–9; Ignacio Martínez de Pisón, Filek. El estafador que engañó a Franco (Barcelona: Seix Barral, 2018), pp. 141–99.

Pemán, Mis encuentros con Franco, p. 104.

José María Pemán, ’Calvo Sotelo, Precursor del Movimiento Nacional’, in Academia de Jurisprudencia, La vida y la obra de José Calvo Sotelo, Homenaje, pp. 255–72.

Miguel Primo de Rivera to Pemán, 14 July 1940, воспроизведено в Vegas Latapie, La frustración, Letter of 14 July 1940, pp. 207–11.

Pemán, ’Calvo Sotelo, Precursor’, pp. 269–70; Manuel Halcón, ’Pemán, su impavidez’, ABC (Seville), 3 November 1967; Pemán, Mis almuerzos, pp. 237–47; Vegas Latapie, Los caminos, p. 282; Pemán, Mis encuentros con Franco, pp. 111–13, 123, 131, 133.

Pemán, Apuntes autobiográficos, pp. 126–31; копии писем Пемана и Примо де Риверы приведены в Vegas Latapie, La frustración, pp. 212–13.

Vegas Latapie, La frustración, pp. 213–14; Álvarez Chillida, Pemán. Pensamiento y trayectoria, pp. 124–6.

Vegas Latapie, La frustración, pp. 260–3.

Ibid., pp. 226–7, 394; Luis María Anson, Don Juan (Barcelona: Plaza y Janés, 1994), p. 325.

Tusell and Álvarez Chillida, Pemán, pp. 73–6, 82–5.

Javier Tusell, Franco y los católicos. La política interior española entre 1945 y 1957 (Madrid: Alianza Editorial, 1984), p. 118.

Xavier Tusell, La oposición democrática al franquismo, 1939–1962 (Barcelona: Editorial Planeta, 1977), pp. 112–16; Tusell and Álvarez Chillida, Pemán, pp. 85–8.

Anson, Don Juan, pp. 42–5, 59–68, 224, 325–6, 339–54, 375–6, 391–4; José María Toquero, Franco y Don Juan. La oposición monárquica al franquismo (Barcelona: Plaza y Janés/Cambio 16, 1989), pp. 252–435; Pedro Sainz Rodríguez, Un reinado en la sombra (Barcelona: Editorial Planeta, 1981), pp. 79–80, 83–5, 101–2; Tusell and Álvarez Chillida, Pemán, pp. 88–96, 107–12, 126–34.

Tusell, Franco y los católicos, pp. 111–12.

Ibid., p. 331.

Tusell and Álvarez Chillida, Pemán, p. 135.

’El catalan. Un vaso de agua clara’, ABC (Madrid), 17 April 1970; Josep Andreu i Abelló, ’1970: la campaña en defensa del catalán’, El País, 16 June 1976.

Unión Monárquica, 15 November 1929, p. 30.

Pemán, Mis encuentros con Franco, pp. 43, 47–8; Reig Tapia, La Cruzada de 1936, pp. 252–3.

Anson, Don Juan, p. 60.

Francisco Franco Salgado-Araujo, Mis conversaciones privadas con Franco (Barcelona: Editorial Planeta, 1976), pp. 208, 335, 356, 477–8, 490–1.

Cristóbal Orellana and José García Cabrera, ’Calle José María Pemán, en Jerez, como si tal cosa’, La Voz del Sur, 20 December 2020.

Peter Kemp, Mine Were of Trouble (London: Cassell, 1957), p. 50; Luis Arias González, Gonzalo de Aguilera Munro, XI Conde de Alba de Yeltes (1886–1965). Vidas y radicalismo de un hidalgo heterodoxo (Salamanca: Ediciones Universidad de Salamanca, 2013), pp. 128–9.

Я благодарен Рикардо Робледо, который привлек мое внимание к событиям в Деэса-де-Континос и предоставил сведения из Asociación de Memoria Histórica de Salamanca. См. также La Crónica de Salamanca, 4 October 2015.

Агилера Магдалене, 5 August and 2 October 1936, CAY, 1, 96, 2 and 5; Arias González, Gonzalo de Aguilera, pp. 139–40.

La Mañana (Jaen), 16 January 1934.

La Mañana (Jaen), 1 October 1932, 21, 27 January, 3, 18 February, 5 April 1933; El Adelanto (Salamanca), 19 October 1932; Región (Cáceres), 24 February 1933; El Obrero de la Tierra, 14 January, 4 March 1933, 6, 13, 20 January, 17 February 1934; El Socialista, 21 January, 20 April, 1 July 1933. См. также Paul Preston, The Coming of the Spanish Civil War: Reform, Reaction and Revolution in the Second Spanish Republic, 1931–1936, 2nd edn (London: Routledge, 1994), pp. 101–2, 111, 134–5, 140, 148–9, 184–5.

Preston, The Coming of the Spanish Civil War, pp. 147–53, 245, 259–60; Paul Preston, ’The Agrarian War in the South’, in Paul Preston (ed.), Revolution and War in Spain, 1931–1939 (London: Methuen, 1984), pp. 159–81.

Alfonso Lazo, Retrato de fascismo rural en Sevilla (Seville: Universidad de Sevilla, 1998), pp. 11–14.

Manuel Sánchez del Arco, El sur de España en la reconquista de Madrid (diario de operaciones glosado por un testigo), 2nd edn (Seville: Editorial Sevillana, 1937), pp. 18–20.

Edmond Taylor, ’Assignment in Hell’, in Frank C. Hanighen (ed.), Nothing but Danger (New York: National Travel Club, 1939), p. 65.

John Whitaker, ’Prelude to World War. A Witness from Spain’, Foreign Affairs, vol. 21, no. 1, October 1942–July 1943, p. 107.

Taylor, ’Assignment in Hell’, pp. 64–5.

Francisco Gonzálbez Ruiz, Yo he creído en Franco. Proceso de una gran desilusión (Dos meses en la cárcel de Sevilla) (Paris: Imprimerie Coopérative Étoile, 1937), p. 147.

Webb Miller, I Found No Peace (London: The Book Club, 1937), p. 344.

Whitaker, ’Prelude to World War’, p. 107.

Charles Foltz Jr, The Masquerade in Spain (Boston: Houghton Mifflin, 1948), p. 116.

Francis McCullagh, In Franco’s Spain (London: Burns, Oates & Washbourne, 1937), pp. 104–7.

Noel Monks, Eyewitness (London: Frederick Muller, 1955), p. 73.

McCullagh, In Franco’s Spain, pp. 104–29; Arthur Koestler, Spanish Testament (London: Victor Gollancz, 1937), p. 220; Monks, Eyewitness, pp. 80–2.

Koestler, Spanish Testament, pp. 223–31; Arthur Koestler, The Invisible Writing, 2nd edn (London: Hutchinson, 1969), pp. 413–20, 427; Sir Peter Chalmers Mitchell, My House in Málaga (London: Faber & Faber, 1938), pp. 269–89; Luis Bolín, Spain: The Vital Years (Philadelphia: J. B. Lippincott, 1967), pp. 247–9.

Marqués Merry del Val to Victor Cazalet, 12 April 1937, Victor Cazalet papers, MS 917/1/4/13, Eton College Archives, приводится с разрешения Итонского колледжа.

Virginia Cowles, Looking for Trouble (London: Hamish Hamilton, 1941), pp. 90–4; Harold G. Cardozo, The March of a Nation: My Year of Spain’s Civil War (London: The Right Book Club, 1937), p. 301.

Хотя о нем говорили многие корреспонденты, кажется, только Вирджиния Коулз знала, что его зовут Игнасио: Cowles, Looking for Trouble, p. 70. Он не упомянут в Anuario Militar 1936, pp. 323, 399. Возможно, этот Росалес, который выполнял функции офицера по связям с прессой, в 1931 г., после реформ Асаньи, вышел в отставку с полным сохранением оклада или просто получил почетное звание капитана, как Болин.

Cowles, Looking for Trouble, p. 70.

Frances Davis, My Shadow in the Sun (New York: Carrick & Evans, 1940), p. 136.

Michael Richards, A Time of Silence: Civil War and the Culture of Repression in Franco’s Spain, 1936–1945 (Cambridge: Cambridge University Press, 1998), p. 18; Juan Carlos Losada Malvárez, Ideología del Ejército franquista, 1939–1959 (Madrid: Ediciones Istmo, 1990), pp. 28–30.

Gonzalo de Aguilera, Conde de Alba de Yeltes, Cartas a un sobrino (n. p., n. d.), pp. 72–84.

Whitaker, ’Prelude to World War’, p. 108.

Ibid., p. 108.

Агилера Инес Луне, 30 November 1909, 9 February, 6 June 1910, Archivo Histórico Provincial de Salamanca, Fondo Luna Terrero, Ines Luna-Gonzalo de Aguilera, Correspondencia 1909 (henceforth AHPS, FLT).

Агилера Инес Луне, 19 November 1909, AHPS, FLT; Arias González, Gonzalo de Aguilera, pp. 32–41.

Письмо отца Фредерика Дж. Тернера, члена Общества Иисуса, архивариуса колледжа Стонихерст, автору, 19 мая 1999 г.; Arnold Lunn, Spanish Rehearsal (London: Hutchinson, 1937), p. 70.

Письмо отца Тернера автору.

Aguilera, Cartas a un sobrino, p. 28; Arias González, Gonzalo de Aguilera, pp. 47–55; Агилера Инес Луне, 13 December 1909, AHPS, FLT.

Juan Ximénez Embún and Angel González Palencia, Catálogo alfabético de los documentos referentes a títulos del Reino y Grandezas de España conservados en la sección de Consejos Suprimidos (Madrid: Patronato Nacional de Archivos Históricos, 1951), pp. 36–7, 51; J. Atienza, Nobiliario español. Diccionario heráldico de apellidos españoles y títulos nobiliarios, 3rd edn (Madrid: Aguilar, 1959), p. 790. Забавно, но Гонсало называет себя то шестнадцатым, то семнадцатым графом.

Kemp, Mine Were of Trouble, p. 49; Lunn, Spanish Rehearsal, pp. 42, 50.

Агилера Инес Луне, 5, 20, 22 May, 3 June, 19 June, 28, 30 September, 18 October, 4, 28 November, 8, 12 December 1909, 21 January, 12, 19 February 1910, AHPS, FLT.

Hoja de servicios de Gonzalo Aguilera y Munro, Archivo General Militar de Segovia (AGMS, secc. 1ª, leg. A–407). Сведения об отношении его отца получены автором 30 июля 1999 г. от архивариуса города Саламанка доктора Сальвадора Лописа Лописа. См. также Arias González, Gonzalo de Aguilera, pp. 55–68.

Arias González, Gonzalo de Aguilera, pp. 70–5.

Aguilera, Cartas a un sobrino, p. 101.

La Gaceta Regional, 30 August 1964.

Hoja de servicios de Gonzalo Aguilera y Munro, Archivo General Militar de Segovia; Archivo General Militar de Segovia: índice de expedientes personales (Madrid: Ediciones Hidalguía, 1959), I, p. 57.

Ministerio de la Guerra, Sección Personal, 21 November 1932, leg. 416, Gonzalo Aguilera Munro, Archivo General Militar de Segovia. О военной реформе см. Michael Alpert, La reforma militar de Azaña (1931–1933) (Madrid: Siglo XXI, 1982), pp. 133–49.

Интервью с доктором Сальвадором Лописом Лописом 30 июля 1999 г.; Инес Луна умерла в Барселоне в 1953 г.

Arias González, Gonzalo de Aguilera, p. 6.

О Мартине Велосе см. Javier Infante, ’Sables y naipes: Diego Martín Veloz (1875–1938). De cómo un matón de casino se convirtió en caudillo rural’, in Ricardo Robledo (ed.), Esta salvaje pesadilla. Salamanca en la guerra civil española (Barcelona: Editorial Crítica, 2007), pp. 264–79, 425, 428; José Venegas, Andanzas y recuerdos de España (Montevideo: Feria del Libro, 1943), pp. 74–85; Indalecio Prieto, De mi vida. Recuerdos, estampas, siluetas, sombras… 2 vols (Mexico City: Ediciones Oasis, 1965), pp. 181–92; L. Santiago Díez Cano and Pedro Carasa Soto, ’Caciques, dinero y favores. La restauración en Salamanca’, in Ricardo Robledo (ed.), Historia de Salamanca, vol. V: Siglo Veinte (Salamanca: Centro de Estudios Salmantinos, 2001), pp. 143–4.

Агилера Инес Луне, 19 April 1909, AHPS, FLT; Salvador Llopis Llopis, La prócer dama doña Inés Luna Terrero, sus predecesores y familiares cercanos (Salamanca: Autor, 2000), pp. 221–6.

Агилера Инес Луне, 22 April, 1 July 1909, AHPS, FLT.

Агилера Инес Луне, 24 August, 7 September 1909, AHPS, FLT; Llopis Llopis, La prócer dama, p. 227.

Агилера Инес Луне, 9, 11, 12, 14, 18, 19 September 1909, AHPS, FLT.

Агилера Инес Луне, 30 September 1909, AHPS, FLT.

Агилера Инес Луне, 3, 6, 8 October 1909, AHPS, FLT.

Llopis Llopis, La prócer dama, p. 233.

Агилера Инес Луне, 16, 20 October 1909, AHPS, FLT.

Копия письма предоставлена Сальвадором Лописом Лописом. См. также Llopis Llopis, La prócer dama, pp. 233–4.

Агилера Инес Луне, 23 October 1909, AHPS, FLT.

Агилера Инес Луне, 26 October 1909, AHPS, FLT.

Агилера Инес Луне, 26, 27 October 1909, AHPS, FLT.

Агилера Инес Луне, 6, 10, 14, 30 November 1909, AHPS, FLT.

Агилера Инес Луне, 12 December 1909, AHPS, FLT.

Агилера Инес Луне, 22 January 1910, AHPS, FLT.

Агилера Инес Луне, 26 January 1910, AHPS, FLT.

Агилера Инес Луне, 9, 15 February, 4, 5 March, 16, 24 June 1910, Inés Luna to Aguilera, 5 March 1910, AHPS, FLT; Llopis Llopis, La prócer dama, p. 237.

Агилера Инес Луне, 8 February 1911, AHPS, FLT.

Агилера Инес Луне, 24 March 1911, AHPS, FLT; Llopis Llopis, La prócer dama, pp. 237–8.

Агилера Инес Луне, 7 May, 13 June 1913, AHPS, FLT.

Llopis Llopis, La prócer dama, pp. 250–4. У Сальвадора Лописа Лописа был доступ к переписке между Гонсало и Инес более позднего периода. По какой-то причине их нет в Провинциальном историческом архиве Саламанки.

Paul Preston, A People Betrayed: A History of Corruption, Political Incompetence and Social Division in Modern Spain, 1874–2018 (London: William Collins, 2020), pp. 206, 210.

Llopis Llopis, La prócer dama, pp. 228–9.

Сообщение Лописа Лописа, 30 июля 1999 г. О Магдалене и ее семье см. Arias González, Gonzalo de Aguilera, pp. 79–91. On Inés, ’De burguesa excéntrica a amante de Primo de Rivera’, El País, 19 April 2008. О состоянии ее семьи см. Ricardo Robledo and Santiago Diez Cano, ’La derrota del rentista. Historia económica y política del caso de Luna Terrero (1855–1955)’, in S. De Dios and Eugenia Torijano (eds), Escritos de Historia. Estudios en homenaje al Prof. Javier Infante (Salamanca: Ediciones Universidad de Salamanca, 2019), pp. 147–70.

Aguilera, Cartas a un sobrino, p. 167.

Arias González, Gonzalo de Aguilera, pp. 106–11.

Juan de la Cierva to Aguilera, 3 October 1935 (Archivo de la Universidad de Salamanca, Conde de Alba de Yeltes – henceforth AUSA, CAY – 1, 24); Bolín to Aguilera, 28 January 1937 (AUSA, CAY, 1, 80); Arias González, Gonzalo de Aguilera, pp. 123–40.

Arias González, Gonzalo de Aguilera, pp. 124–6; Estado Mayor Central, Anuario Militar de España 1936 (Madrid: Ministerio de la Guerra, 1936), p. 151.

Агилера Аде Манро, 19 July 1936, AUSA, CAY, 1, 101, 1; Informe sobre el Capitán de Caballería retirado, D. Gonzalo de Aguilera Munro, 2 December 1937, Ministerio de la Guerra, Sección Personal, leg. 416, Gonzalo Aguilera Munro, Archivo General Militar de Segovia (henceforth Informe GAM, leg. 416, AGMS).

Severiano Delgado Cruz, Arqueología de un mito. El acto del 12 de octubre de 1936 en el Paraninfo de la Universidad de Salamanca (Madrid: Silex, 2019), pp. 69–79; André Salmon, Souvenirs sans fin (Paris: Gallimard, 1955), pp. 17–22.

Агилера Магдалене, 30 July, 5 August 1936, AUSA, CAY, 1, 96, 1 and 2.

Агилера Магдалене, 13, 16 September 1936, AUSA, CAY, 1, 96, 3 and 4.

Например, Агилера Магдалене, 16 September 1936, 4, 17 May 1937, AUSA, CAY, 1, 96, 4, 12, 16.

Sefton Delmer, Trail Sinister: An Autobiography (London: Secker & Warburg, 1961), p. 277; Cardozo, The March of a Nation, p. 63.

Miller, I Found No Peace, pp. 326–7.

Davis, My Shadow, pp. 98–9.

John T. Whitaker, We Cannot Escape History (New York: Macmillan, 1943), p. 109.

Informe GAM, leg. 416, AGMS; Cardozo, The March of a Nation, pp. 78–87. On the battle for Irún see Hugh Thomas, The Spanish Civil War, 3rd edn (London: Hamish Hamilton, 1977), pp. 377–9; Coronel José Manuel Martínez Bande, Nueve meses de guerra en el norte (Madrid: Editorial San Martín, 1980), pp. 82–4.

Geoffrey Cox, Defence of Madrid (London: Victor Gollancz, 1937), p. 19.

В Informe GAM, leg. 416, AGMS. Lunn, Spanish Rehearsal, p. 42, приводится рассказ о таком же случае, но тогда с Агилерой был некий французский журналист. Вполне возможно, это все та же история и с Агилерой был Штрунк, а Агилера или Ланн просто что-то перепутали при пересказе.

Frances Davis, A Fearful Innocence, (Kent, Ohio: Kent State University Press, 1981), pp. 151–3; H. R. Knickerbocker, The Siege of the Alcazar (London: Hutchinson, n. d. [1937]), p. 136; Cardozo, The March of a Nation, pp. 284–6; Miller, I Found No Peace, p. 322.

Davis, My Shadow, pp. 130–1, 165, 171. Francis McCullagh, In Franco’s Spain (London: Burns, Oates & Washbourne, 1937), pp. 111–12, Cardozo, The March of a Nation, pp. 220–1.

Taylor, ’Assignment in Hell’, pp. 64, 67; Miller, I Found No Peace, p. 322; Whitaker, ’Prelude to World War’, pp. 108–9.

Knickerbocker, The Siege of the Alcazar, p. 136.

Foreign Journalists under Franco’s Terror (London: United Editorial, 1937), pp. 26–30. Cf. Herbert R. Southworth, Guernica! Guernica!: A Study of Journalism, Diplomacy, Propaganda, and History (Berkeley: University of California Press, 1977), pp. 52, 420 n. 62.

Whitaker, ’Prelude to World War’, p. 109.

Cardozo, The March of a Nation, pp. 63, 285–6. Другие журналисты называли Кардозо майором.

Informe GAM, leg. 416, AGMS; Cardozo, The March of a Nation, p. 286.

Lunn, Spanish Rehearsal, pp. 50–5.

Ibid., pp. 46, 62.

Whitaker, We Cannot Escape History, p. 115.

Агилера Магдалене, 15 April, 5 May 1937, AUSA, CAY, 1, 96, 10 and 13.

Delmer, Trail Sinister, p. 278.

Ibid., pp. 277–8.

Делмер Агилере, 8 March, AUSA, CAY, 1, 82. В письме не указан год. Но поскольку Делмер подробно пишет о книге Констансии де ла Мора In Place of Splendor: The Autobiography of a Spanish Woman (New York: Harcourt, Brace, 1939), это почти наверняка 1940-й.

Lunn, Spanish Rehearsal, p. 46.

Taylor, ’Assignment in Hell’, p. 64.

Davis, A Fearful Innocence, p. 158.

Taylor, ’Assignment in Hell’, p. 64.

Merry del Val to Aguilera, AUSA, CAY, 1, 88, 2. В телеграмме не указана дата, но Монкс был в Мадриде только в мае, июне, июле 1937 г. Monks, Eyewitness, pp. 100–6.

Ланн Агилере, 19 April, 7 September 1937, AUSA, CAY, 1, 86.

Lunn, Spanish Rehearsal, pp. 70, 75.

Gonzalo de Aguilera, Conde de Alba de Yeltes, El átomo. Sus componentes, energía y medio (Madrid: Talleres M. Rollán, 1946).

Aguilera, Cartas a un sobrino. Книга была кое-как перепечатана на машинке, возможно, на деньги самого Агилеры, но не опубликована. Экземпляр, хранящийся в Национальной библиотеке в Мадриде, содержит дополнительные страницы, вставленные позднее; скорее всего, это было сделано самим Агилерой.

Kemp, Mine Were of Trouble, p. 50.

Whitaker, ’Prelude to World War’, p. 108; Whitaker, We Cannot Escape History, pp. 108–10.

Агилера Магдалене, 2 October 1936, AUSA, CAY, 1, 96, 5.

Агилера Магдалене, 15, 23 April, 10 May 1937, AUSA, CAY, 1, 96, 10, 11, 15.

Агилера Магдалене, 22 June 1937, AUSA, CAY, 1, 96, 18.

Informe GAM, leg. 416, AGMS; Cardozo, The March of a Nation, pp. 286–301. Reynolds and Eleanor Packard, Balcony Empire: Fascist Italy at War (New York: Oxford University Press, 1942), p. 54.

Агилера Магдалене, 22 June 1937, AUSA, CAY, 1, 96, 18.

Агилера Магдалене, 17 May 1937, AUSA, CAY, 1, 96, 16.

Агилера Магдалене, 4 May 1937, AUSA, CAY, 1, 96, 12.

The Sphere, 14 November, p. 265, 12 December 1936, pp. 16–17. Belfast Telegraph and Yorkshire Evening Post, 9 November 1936.

Southworth, Guernica! Guernica!, pp. 64–7, 334–5, 337.

Foreign Journalists, p. 7.

Никербокер Агилере, 28 March 1937, AUSA, CAY, 1, 84.

Боуэрс Халлу, 12 April 1937, Foreign Relations of the United States 1937, vol. I (Washington, DC: United States Government Printing Office, 1954), pp. 279–80.

Southworth, Guernica! Guernica!, pp. 51–2, 419 n. 59.

Ibid., pp. 52, 419–20 n. 60.

Никербокер Агилере, 22 August 1937, AUSA, CAY, 1, 84.

Arias González, Gonzalo de Aguilera, p. 128.

Informe GAM, leg. 416, AGMS.

Borrador de la solicitud de reingreso en la escala activa del ejército de Gonzalo Aguilera y Munro, AUSA, CAY, 2, 3.

Informe GAM, leg. 416, AGMS; Kemp, Mine Were of Trouble, pp. 99–101; General Sagardía, Del Alto Ebro a las Fuentes del Llobregat. Treinta y dos meses de guerra de la 62 División (Madrid: Editora Nacional, 1940), p. 106.

Cowles, Looking for Trouble, pp. 86–7.

Ibid., p. 90.

Ibid., p. 92.

Ibid., p. 93.

Ibid., pp. 95–9.

Kemp, Mine Were of Trouble, p. 50.

Письмо от Cassell & Co. Герберту Саутворту, 27 марта 1968 г., и интервью Саутворта с д’Опиталем, 14 сентября 1968 г.; Southworth, Guernica! Guernica!, p. 418 nn. 47, 48.

Juan Antonio Sacaluga, La resistencia socialista en Asturias, 1937–1962 (Madrid: Editorial Pablo Iglesias, 1986), pp. 5–6.

Cecil Gerahty, The Road to Madrid (London: Hutchinson, 1937), p. 35; Arias González, Gonzalo de Aguilera, p. 156.

Lunn, Spanish Rehearsal, pp. 44–6.

Ibid., p. 66.

Taylor, ’Assignment in Hell’, p. 68.

McCullagh, In Franco’s Spain, p. 112.

Агилера Аде Манро, 18 June, 1, 9 August, 10, 22 September 1939, 8 November 1940, AUSA, CAY, 1, 101.

Arias González, Gonzalo de Aguilera, pp. 182–99.

Браво Агилере, 9 July 1945, 3 February 1946, Агилера Браво, 2 December 1945, AUSA, CAY, 1, 15.

Рукопись не датирована, но содержит ссылки на зарубежные газеты и журналы, из которых становится ясно, что он писал ее как минимум до 1953 г., Aguilera, Cartas a un sobrino, pp. 110, 123, note to p. 126.

Ibid., pp. 1–2.

Ibid., p. 6.

Ibid., pp. 32, 71, 97.

Ibid., pp. 66–8, 114.

Агилера Инес Луне, 9 September, 19, 20 November, 4, 13; фрагмент без даты, December 1909, AHPS, FLT.

Aguilera, Cartas a un sobrino, pp. 82–3, 88–9, 92–6.

Ibid., p. 91.

Ibid. Вся книга пронизана духом антиклерикализма, но особенно см. с. 78–87, а также отмеченный звездочкой раздел на с. 218.

Ibid., pp. 151–76.

Тертулии в Испании и Латинской Америке – интеллектуальные кружки, кружки по интересам, регулярные собрания единомышленников, подобие салонов, распространенных в Европе и США. – Прим. науч. ред.

Arias González, Gonzalo de Aguilera, pp. 216–19; Hilari Raguer, La pólvora y el incienso. La Iglesia y la guerra civil española (Barcelona: Ediciones Península, 2001), p. 375.

Arias González, Gonzalo de Aguilera, p. 11.

Обзор его публикаций в La Gaceta Regional, Arias González, Gonzalo de Aguilera, pp. 227–31.

Агилера Инес Луне, 9 September 1909, 8 February 2011, AHPS, FLT; Arturo Ezquerro, ’Captain Aguilera and Filicide: A Group-Analytic Commentary’, Contexts. Group Analytic Society International, no. 88, Summer 2020, pp. 1–16. См. также a fuller account, Arturo Ezquerro, ’Captain Aguilera and Filicide: An Attachment-Based Exploration’, ATTACHMENT: New Directions in Psychotherapy and Relational Psychoanalysis, vol. 15, December 2021, pp. 279–97.

El Caso, 5 September 1964.

Ibid.; Arias González, Gonzalo de Aguilera, pp. 209–12.

Arias González, Gonzalo de Aguilera, pp. 213–16.

Ibid., pp. 255–6.

Ibid., pp. 207–8.

Ezquerro, ’Captain Aguilera and Filicide’, p. 11.

Informe GAM, leg. 416, AGMS; El Adelanto (Salamanca), 29, 30 August, 1 September 1964; El Caso, 5 September 1964; La Gaceta Regional, 30 August, 1 September 1964; ABC, 24 August 1964; Arias González, Gonzalo de Aguilera, pp. 258–67.

Сообщено автору 30 июля 1999 г. архивариусом города Саламанка доктором Сальвадором Лописом Лописом, биографом Инес Луны.

Интервью Мариано Санса Гонсалеса с директором госпиталя, доктором Дезидерио Лопесом, 27 октября 1999 г.; Arias González, Gonzalo de Aguilera, p. 268.

Miller, I Found No Peace, p. 344.

Jorge Vigón, General Mola (el conspirador) (Barcelona: Editorial AHR, 1957), pp. 15–18; José María Iribarren, Mola. Datos para una biografía y para la historia del alzamiento nacional (Zaragoza: Librería General, 1938), pp. 159–64.

О его личных характеристиках см. Guillermo Cabanellas, La guerra de los mil días. Nacimiento, vida y muerte de la II República española, 2 vols (Buenos Aires: Grijalbo, 1973), I, p. 303; Carlos Blanco Escolá, General Mola. El ególatra que provocó la guerra civil (Madrid: La Esfera de los Libros, 2002), pp. 29–30.

José María Iribarren, Con el general Mola. Escenas y aspectos inéditos de la guerra civil (Zaragoza: Librería General, 1937), pp. 352–3.

Ibid., pp. 129, 191; Iribarren, Mola. Datos, pp. 9–10, 150, 178, 243–4, 277–8.

Gustau Nerín, La guerra que vino de África (Barcelona: Editorial Crítica, 2005), pp. 26–8, 42; Emilio Mola Vidal, Obras completas (Valladolid: Librería Santarén, 1940), pp. 971, 1002; José María Gil Robles, No fue posible la paz (Barcelona: Ariel, 1968), pp. 728–35.

Ino Bernard, Mola mártir de España (Granada: Librería Prieto, 1938), pp. 27–8; Vigón, Mola, pp. 22–30.

Vigón, Mola, pp. 33–6.

Mola, Obras, pp. 195–201.

Ibid., pp. 102, 129–30, 137, 228.

Blanco Escolá, General Mola, p. 51.

Vigón, Mola, pp. 12–13.

Comandante Franco [Ramón], Madrid bajo las bombas (Madrid: Zeus S. A. Editorial, 1931), p. 102; Blanco Escolá, General Mola, pp. 61–4.

Mola, Obras, pp. 297–8; Eduardo González Calleja, El máuser y el sufragio. Orden público, subversión y violencia política en la crisis de la Restauración (1917–1931) (Madrid: Consejo Superior de Investigaciones Científicas, 1999), pp. 221, 286–9, 509–11; Blanco Escolá, General Mola, pp. 79–81, 187–8.

Mola, Obras, pp. 240–51, 259–60, 276–7; González Calleja, El máuser, pp. 509–11; Juan-Simeón Vidarte, No queríamos al Rey. Testimonio de un socialista español (Barcelona: Grijalbo, 1977), pp. 289–90.

Juan-Simeón Vidarte, Todos fuimos culpables (Mexico City: Fondo de Cultura Económica, 1973), p. 701.

Mola, Obras, pp. 454–5, 548–9; Franco, Madrid bajo las bombas, pp. 171–2; Ramón Garriga, Ramón Franco, el hermano maldito (Barcelona: Editorial Planeta, 1978), pp. 186–93, 201–4; Blanco Escolá, General Mola, pp. 188–9.

Herbert R. Southworth, El lavado de cerebro de Francisco Franco. Conspiración y guerra civil (Barcelona: Editorial Crítica, 2000), p. 235; Mola, Obras, pp. 308–12; Eduardo González Calleja and Fernando del Rey Reguillo, La defensa armada contra la revolución. Una historia de las guardias cívicas en la España del siglo XX (Madrid: Consejo Superior de Investigaciones Científicas, 1995), pp. 226–32.

Vigón, Mola, pp. 57–8, 63–4; B. Félix Maíz, Mola, aquel hombre (Barcelona: Editorial Planeta, 1976) pp. 25–8, 43–4, 84–6, 238; Paul Robinson, The White Russian Army in Exile, 1920–1941 (Oxford: Clarendon Press, 2002) pp. 174–7, 208–10, 224–5, 236.

Iribarren, Con el general Mola, p. 242.

Mola, Obras, pp. 349, 394–5, 408–12, 435; Franco, Madrid bajo las bombas, pp. 87, 104–14; Ramón Garriga, Ramón Franco, el hermano maldito, pp. 173–8, 182–9; Carmen Díaz, Mi vida con Ramón Franco (Barcelona: Editorial Planeta, 1981), pp. 94–153; Gonzalo Queipo de Llano, El movimiento reivindicativo de Cuatro Vientos (Madrid: Tipógrafía Yagües, 1933), pp. 54–5, 63–4.

Mola, Obras, pp. 417–21, 429–35, 471–82, 495–6.

José María Azpíroz Pascual and Fernando Elboj Broto, La sublevación de Jaca (Zaragoza: Guara Editorial, 1984), pp. 33–40, 81–7; Graco Marsá, La sublevación de Jaca. Relato de un rebelde, 2nd edn (Madrid: Zeus S. A. Editorial, 1931), pp. 57–81, 159–89; Mola, Obras, pp. 471–5.

Ángel Ossorio y Gallardo, Mis memorias (Buenos Aires: Losada, 1946), pp. 161–3; Henry Buckley, Life and Death of the Spanish Republic: A Witness to the Spanish Civil War (London: Hamish Hamilton, 1940), pp. 29–30; Azpíroz and Elboj, La sublevación, pp. 109–17; Julio Alvarez del Vayo, The Last Optimist (London: Putnam, 1950), pp. 197–8; Manuel de Burgos y Mazo, De la República a …? (Madrid: Javier Morata, 1931), pp. 83–4.

Mola, Obras, pp. 447, 543; Largo Caballero, Mis recuerdos, pp. 111–13; Diario de sesiones de las Cortes, Congreso de los Diputados. Comenzaron el 8 de diciembre de 1933, 18 vols (Madrid: Sucesores de Rivadeneyra, 1935), 11 April 1934.

Mola, Obras, pp. 763–90; Vidarte, No queríamos al Rey, pp. 368–70.

Renovación, 20 April, 10 May 1931; Iribarren, Mola. Datos, p. 34; Juan-Simeón Vidarte, Las Cortes Constituyentes de 1931–1933 (Barcelona: Grijalbo, 1976), p. 22.

Vigón, Mola, p. 75.

Ramón Serrano Suñer, Entre el silencio y la propaganda, la historia como fue. Memorias (Madrid: Editorial Planeta, 1977), p. 214.

Emilio Mola Vidal, Hoja de Servicios, Archivo General Militar de Segovia, 1ª3422M, EXP. 0., pp. 53–4; ABC, 23 April 1931; Estado Mayor Central, Anuario Militar de España 1931 (Madrid: Ministerio de Guerra, 1931), p. 224; Mola, Obras, pp. 879–80; Iribarren, Mola. Datos, pp. 39–40; Manuel Azaña, Obras completas, 4 vols (Mexico City: Ediciones Oasis, 1966–8), I, p. 64.

Gaceta de Madrid, 16 April 1931; Fernando Jesús Hernández Ruiz, ’Angel Galarza Gago (1892–1966), Ministro de Gobernación de la Segunda República Española, del republicanismo radical socialista al socialismo y al exilio’, Revista Europea de Historia de las Ideas Políticas y de las Instituciones Públicas, no. 9, 2015, pp. 369–94.

Vigón, Mola, pp. 75–6; Carolyn P. Boyd, ’Responsibilities and the Second Spanish Republic 1931–6’, European History Quarterly, vol. 14, 1984, pp. 151–82.

ABC, 29 April, 2 May, 4 July 1931.

Gaceta de Madrid, 14 May 1931; Mola, Hoja de Servicios, pp. 53–4; ABC, 4 July 1931; Estado Mayor Central, Anuario Militar de España 1931, p. 224; Mola, Obras, pp. 879–80; Iribarren, Mola. Datos, pp. 39–40; Azaña, Obras completas, I, p. 64.

Alfonso Bullón de Mendoza y Gómez de Valugera, José Calvo Sotelo (Barcelona: Ariel, 2004), p. 282; Blanco Escolá, General Mola, pp. 126–7; Mola, Obras, pp. 879–80; Iribarren, Mola. Datos, pp. 39–40; Azaña, Obras completas, I, p. 64.

Jesús María Palomares Ibáñez, La guerra civil en la ciudad de Valladolid. Entusiasmo y represión en la ’capital del alzamiento’ (Valladolid: Ayuntamiento de Valladolid, 2001), p. 54.

Azaña, Obras completas, IV, diary entries, 5, 6 April 1931, pp. 64, 67; Mola, Hoja de Servicios, p. 54.

Estado Mayor Central, Anuario Militar de España 1932 (Madrid: Ministerio de Guerra, 1932) p. 181; Anuario Militar de España 1933 (Madrid: Ministerio de Guerra, 1933), p. 392; Vigón, Mola, pp. 79–80; Iribarren, Mola. Datos, pp. 39–40, 180; on Azaña’s reforms, see Blanco Escolá, General Mola, pp. 115–25; Gabriel Cardona, ’Mola, el general que pudo mandar’, La Aventura de la Historia, no. 41, p. 46.

Я благодарен Фернандо Пьюллю, который обратил мое внимание на решение Верховного трибунала и декрет от 9 марта 1932 г., Gaceta de Madrid, 11 March 1932, p. 1767.

W. Hooper, Manual práctico de ajedrez (Madrid: Librería Bergua, 1933); Iribarren, Con el general Mola, p. 292; Iribarren, Mola. Datos, pp. 177, 180–1.

Decreto No. 61, Diario Oficial del Ministerio de la Guerra, 11 March 1932.

Lo que yo supe. Memorias de mi paso por la Dirección General de Seguridad, написано в 1931 г., но не публиковалось до января 1933-го: Mola, Obras, p. 347. Vegas Latapie’s review in Acción Española, no. 31, 16 June 1933.

Mola, Obras, pp. 574–5.

B. Félix Maíz, Mola frente a Franco. Guerra y muerte del General Mola (Pamplona: Laocoonte, 2007), pp. 251–4, 344–5.

Iribarren, Mola. Datos, p. 186.

Mola, Obras, pp. 1045–6.

Ibid., pp. 1047, 1096, 1101, 1166–7.

Blanco Escolá, General Mola, pp. 12–13.

Мола Санхурхо, 12 August, 9 December 1934, цит. по Fernando del Rey, ’Percepciones contrarrevolucionarias. Octubre de 1934 en el epistolario del general Sanjurjo’, Revista de Estudios Políticos (nueva época), no. 159, January – March 2013, pp. 85, 102; Mola to Sanjurjo, 12 August, 10 September, 9 December 1934, цит. по Enrique Sacanell Ruiz de Apodaca, El general Sanjurjo. Héroe y víctima. El militar que pudo evitar la dictadura franquista (Madrid: La Esfera de los Libros, 2004), pp. 143, 152, 156–7.

Maíz, Mola, pp. 24–5; Gabriel Cardona, El poder militar en la España contemporánea hasta la Guerra Civil. (Madrid: Siglo XXI de España Editores, 1983), p. 224; Francisco Franco Bahamonde, ’Apuntes’ personales sobre la República y la guerra civil (Madrid: Fundación Francisco Franco, 1987), p. 15.

Gil Robles, No fue posible, pp. 234–62; Carlos Martínez de Campos, Ayer 1931–1953 (Madrid: Instituto de Estudios Políticos, 1970), p. 32; Iribarren, Mola. Datos, p. 44; B. Félix Maíz, Alzamiento en España. De un diario de la conspiración, 2nd edn (Pamplona: Editorial Gómez, 1952), pp. 32–3; Eduardo González Calleja, Contrarrevolucionarios. Radicalización violenta de las derechas durante la Segunda República, 1931–1936 (Madrid: Alianza Editorial, 2011), pp. 290–6; Ricardo de la Cierva, Francisco Franco. Un siglo de España, 2 vols (Madrid: Editora Nacional, 1973), pp. 392–8.

Iribarren, Con el general Mola, p. 29.

Blanco Escolá, General Mola, pp. 214–18, 269–71.

Fernando del Rey, ’Los papeles de un conspirador. Documentos para la historia de las tramas golpistas de 1936’, Dimensioni e problemi della ricerca storica, no. 2, 2018, pp. 130–5.

Maíz, Mola, pp. 62–5, 92, 199, 205; Bullón de Mendoza, Calvo Sotelo, p. 659; Cardona, El poder militar, pp. 233–4; Blanco Escolá, General Mola, p. 220.

Gil Robles, No fue posible, pp. 719–20; Joaquín Arrarás, Historia de la Cruzada española, 8 vols (Madrid: Ediciones Españolas, 1939–43), II, p. 467; Franco, ’Apuntes’ personales, pp. 33–4; Iribarren, Mola. Datos, pp. 45–6; Iribarren, Con el general Mola, pp. 14–15; Varela to Sanjurjo, undated March 1936, Sacanell, Sanjurjo, pp. 30–2.

Del Rey, ’Los papeles de un conspirador’, pp. 137–46; José María Pemán, Un soldado en la historia. Vida del Capitán General Varela (Cadiz: Escelicer, 1954), pp. 140–8; Federico Martínez Roda, Varela. El general antifascista de Franco (Madrid: La Esfera de los Libros, 2012), pp. 121–4; José Solchaga, ’Memorias’, Historia, no. 16, 2000, pp. 22–36; Jaime Ignacio del Burgo, ’Introducción’, Maíz, Mola frente a Franco, pp. 92–3; Sacanell, Sanjurjo, pp. 188–9, 200, 212, 216; Vigón, Mola, p. 92.

Maíz, Mola frente a Franco, p. 514.

Cabanellas, La guerra, I, p. 334; Maíz, Mola, p. 202.

О прямых контактах с генералами в марте см. Nerín, La guerra, pp. 132–3.

Arturo Dixon, Señor Monopolio. La asombrosa vida de Juan March (Barcelona: Editorial Planeta, 1985), p. 134; Luis Romero, Tres días de julio (18, 19 y 20 de 1936), 2nd edn (Barcelona: Ariel, 1968), p. 20; Bernardo Díaz Nosty, La irresistible ascensión de Juan March (Madrid: Sedmay Ediciones, 1977), pp. 303–7; Ramón Garriga, Juan March y su tiempo (Barcelona: Editorial Planeta, 1976), pp. 373–6.

José Ángel Sánchez Asiaín, La financiación de la guerra civil española. Una aproximación histórica (Barcelona: Editorial Crítica, 2012), pp. 118–25, 1143–7; Maíz, Mola, pp. 230–5.

José Martín Blázquez, I Helped to Build an Army: Civil War Memoirs of a Spanish Staff Officer (London: Secker & Warburg, 1939), p. 85.

Maíz, Alzamiento, pp. 23–8, 52–6, 61–3, 67, 82–6, 110, 142–4, 162, 317–29.

Rafael García Serrano, La gran esperanza (Barcelona: Editorial Planeta, 1983), pp. 202–5; Maíz, Mola, pp. 188, 192, 236; Miguel Sánchez-Ostiz, El Escarmiento (Pamplona: Pamiela, 2013), pp. 54–5, 135–7.

Juan de Iturralde, La guerra de Franco, los vascos y la Iglesia, 2 vols (San Sebastián: Publicaciones del Clero Vasco, 1978), I, p. 48; Fernando Puell de la Villa, ’La trama militar de la conspiración’, in Francisco Sánchez Pérez (ed.), Los mitos del 18 de julio (Barcelona: Editorial Crítica, 2013), pp. 71–7. Все инструкции Молы, кроме второй, направленной Ягуэ, приводятся в Sánchez Pérez (ed.), Los mitos, pp. 341–67.

Cabanellas, La guerra, II, p. 845.

Mola, Obras, pp. 1192, 1195–6.

Mola, ’Directivas para Marruecos’, in Sánchez Pérez (ed.), Los mitos, pp. 364–5.

Luis E. Togores, Yagüe. El General Falangista de Franco (Madrid: La Esfera de los Libros, 2010), pp. 193–4; Francisco Alía Miranda, Julio de 1936. Conspiración y alzamiento contra la Segunda República (Barcelona: Editorial Crítica, 2011), p. 105.

Цит. по Mohammad Ibn Azzuz Hakim, La actitud de los moros ante el alzamiento. Marruecos, 1936 (Malaga: Editorial Algazara, 1997), pp. 100–2.

Iribarren, Mola. Datos, pp. 52, 58–62; Juan José Calleja, Un corazón al rojo (Barcelona: Editorial Juventud, 1963), pp. 75–7.

Iribarren, Mola. Datos, p. 53; Vigón, Mola, pp. 91–2; Sánchez Pérez (ed.), Los mitos, pp. 343–8.

Del Rey, ’Los papeles de un conspirador’, pp. 146–50; Gabriel Cardona, Historia militar de una guerra civil. Estrategias y tácticas de la guerra de España (Barcelona: Flor del Viento, 2006), pp. 38–42; Blanco Escolá, General Mola, pp. 247–8; Ángel Viñas, ¿Quién quiso la guerra civil? Historia de una conspiración (Barcelona: Editorial Crítica, 2019), pp. 183–6.

Sánchez Pérez (ed.), Los mitos, p. 366.

Vigón, Mola, p. 95; Sacanell, Sanjurjo, pp. 204–5, 216–18.

Blanco Escolá, General Mola, pp. 246–7; Sánchez-Ostiz, El Escarmiento, p. 204; García Serrano, La gran esperanza, p. 178.

Cabanellas, La guerra, I, pp. 314–16, 351–2; Vigón, Mola, pp. 104–5; Maíz, Mola, pp. 131–3, 143–55, 193–4, 228–9.

Puell, ’La trama militar’, pp. 358–9; Viñas, ¿Quién quiso la guerra civil? pp. 189–90; Iturralde, La guerra de Franco, I, p. 354; Sánchez-Ostiz, El Escarmiento, p. 154.

Pedro Luis Angosto, José Alonso Mallol. El hombre que pudo evitar la guerra (Alicante: Instituto de Cultura Juan Gil-Albert, 2010), pp. 199, 212–14; Dolores Ibárruri, El único camino (Madrid: Editorial Castalia, 1992), p. 349; Enrique Líster, Nuestra guerra (Paris: Colección Ebro, 1966), pp. 30–1.

Iribarren, Mola. Datos, p. 71.

Maíz, Alzamiento, pp. 61–2, 67, 73–5; Viñas, ¿Quién quiso la guerra civil?, p. 55; Juan Antonio Ansaldo, ¿Para qué …? de Alfonso XIII a Juan III (Buenos Aires: Editorial Vasca-Ekin, 1951), pp. 47–50; Eugenio Vegas Latapie, Memorias políticas. El suicido de la monarquía y la segunda República (Barcelona: Editorial Planeta, 1983), pp. 158, 162; Julio Gil Pecharromán, Conservadores subversivos. La derecha autoritaria alfonsina (1913–1936) (Madrid: Eudema, 1994), pp. 264, 269; Vigón, Mola, p. 54.

Maíz, Alzamiento, pp. 201–5; Maíz, Mola, pp. 214–19; González Calleja, Contrarrevolucionarios, p. 349; Vigón, Mola, pp. 93–4; Iribarren, Mola. Datos, pp. 55–6.

Mariano Ansó, Yo fui ministro de Negrín (Barcelona: Editorial Planeta, 1976), pp. 122–3; Carlos Fernández Santander, Casares Quiroga, una pasión republicana (Sada-A Coruña: Ediciós do Castro, 2000), pp. 235–40; Cabanellas, Guerra, I, pp. 356, 376–80.

Iribarren, Con el general Mola, p. 17; Mola. Datos, p. 65.

’Prólogo’, Alfredo Kindelán Duany, Mis cuadernos de guerra, 2nd edn (Barcelona: Editorial Planeta, 1982), p. 42.

Alfredo Kindelán, La verdad de mis relaciones con Franco (Barcelona: Editorial Planeta, 1981), pp. 173–4; Maíz, Alzamiento, pp. 276–8; Vegas Latapie, Memorias, p. 276; Serrano Suñer, Memorias, pp. 120–1. Vigón, Mola, p. 110; José Antonio Vaca de Osma, La larga guerra de Francisco Franco (Madrid: Ediciones RIALP, 1991), pp. 110–11; Iribarren, Mola. Datos, p. 73; Ansó, Yo fui ministro de Negrín, p. 124; Iribarren, Con el general Mola, pp. 39, 42; Luis Romero, Por qué y cómo mataron a Calvo Sotelo (Barcelona: Editorial Planeta, 1982), pp. 238, 247–8, 264.

Hilari Raguer, El general Batet. Franco contra Batet. Crónica de una venganza (Barcelona: Ediciones Península, 1996), pp. 220–5; Maíz, Alzamiento, pp. 238–40, 247–52; Iribarren, Con el general Mola, pp. 50–3, 180–4; Vigón, Mola, p. 109; Maíz, Mola, pp. 256–9, 302–4; Iribarren, Mola. Datos, pp. 90–5.

Vigón, Mola, p. 100; Emilio Estéban Infantes, General Sanjurjo (Un laureado en el Penal del Dueso) (Barcelona: Editorial AHR, 1958), pp. 254–5; Jorge Fernández-Coppel, General Gavilán. De enlace del general Mola a jefe de la Casa Militar de Franco (Madrid: La Esfera de los Libros, 2005), p. 51; Maíz, Mola, pp. 223–4; Franco, ’Apuntes’ personales, p. 34.

Puell, ’La trama militar’, p. 361.

Iribarren, Con el general Mola, pp. 54–5; Maíz, Alzamiento, pp. 231–2; Raguer, Batet, p. 227.

Cabanellas, La guerra, I, p. 353; Maíz, Alzamiento, pp. 150–1; Antonio Lizarza Iribarren, Memorias de la conspiración, 4Thedn (Pamplona: Editorial Gómez, 1969), pp. 105–10; Об отчаянии Молы, доходящем до мыслей о самоубийстве, говорится в рукописной заметке, добавленной Ирибарреном к его книге Con el general Mola, p. 53, и в письме другу, написанном Ирибарреном в 1965 г., на которое ссылается Эухенио Вегас Латапие, Los caminos del desengaño. Memorias políticas 2, 1936–1938 (Madrid: Ediciones Giner, 1987), pp. 416, 515. Письмо Ирибаррена см. Vicente Cacho Viu, ’Los escritos de José María Iribarren’, Cuadernos de Historia Moderna y Contemporánea (Madrid), vol. 5, 1984, pp. 241–2. См. также Franco, ’Apuntes’ personales, p. 37.

Estéban Infantes, General Sanjurjo, pp. 254–5.

Iturralde, La guerra de Franco, I, pp. 98–104, 121–4; Maíz, Mola, p. 259.

Viñas, ¿Quién quiso la guerra civil?, pp. 398–9; Lizarza, Memorias, pp. 113–24, 133–9; Manuel Fal Conde, ’Aportación de Gil Robles al alzamiento’, ABC (Seville), 30 April 1968; Vigón, Mola, pp. 101, 107; Cabanellas, La guerra, I, pp. 351–3; Gil Robles, No fue posible, pp. 728–33; Maíz, Mola, pp. 271, 279.

Diego Martínez Barrio, Memorias (Barcelona: Editorial Planeta, 1983), pp. 358–64; Iturralde, La guerra de Franco, I, pp. 168–9; Maíz, Alzamiento, p. 304; Iribarren, Con el general Mola, pp. 65–6.

Mola, Obras, p. 1173.

Iturralde, La guerra de Franco, I, p. 433. См также Hugh Thomas, The Spanish Civil War, 3rd edn (London: Hamish Hamilton, 1977), p. 260.

Galo Vierge, Los culpables. Pamplona 1936 (Pamplona: Pamiela, 2009), pp. 66–7; Iribarren, Mola, Datos, pp. 99–103; Iribarren, Con el general Mola, pp. 56–60; Sánchez-Ostiz, El Escarmiento, pp. 181–96.

Le Temps, 16 August 1936.

Julio González Soto, Esbozo de una síntesis del ideario de Mola en relación con el Movimiento Nacional (Burgos: Hijos de Santiago Rodríguez Editores, 1937), p. 53.

Fernando Mikelarena Peña, ’La intensidad de la limpieza política franquista en 1936 en la Ribera de Navarra’, Hispania Nova. Revista de Historia Contemporánea, no. 9, 2009, p. 5; Iturralde, La guerra de Franco, I, pp. 447–54.

Sánchez-Ostiz, El Escarmiento, pp. 54–5, 66, 136–7, 204–5, 261–2, 277–8.

Рукописная заметка, Iribarren, Con el general Mola, p. 191.

Iribarren, Con el general Mola, p. 155.

Gil Robles, No fue posible, p. 721 n. 62.

Iribarren, Con el general Mola, pp. 73–6; Cabanellas, Guerra, I, p. 631.

Iturralde, La guerra de Franco, I, pp. 393–4.

Reynolds and Eleanor Packard, Balcony Empire: Fascist Italy at War (New York: Oxford University Press, 1942), pp. 44–5.

Le Matin, 24 July 1936; Sefton Delmer, Trail Sinister: An Autobiography (London: Secker & Warburg, 1961), pp. 273–4.

Antonio Ruiz Vilaplana, Doy fe… un año de actuación en la España nacionalista (Paris: Éditions Imprimerie Coopérative Étoile, n. d. [1938]), pp. 56–7.

Maíz, Alzamiento, pp. 307–11; Foreign Relations of the United States 1936, vol. II (Washington, DC: United States Government Printing Office, 1954), p. 449; ABC (Seville), 26 July 1936; Iribarren, Con el general Mola, pp. 106–7, 122; Vegas Latapie, Los caminos, pp. 32–3; Vidarte, Todos fuimos culpables, p. 702.

Joaquín Pérez Madrigal, Pérez (vida y trabajo de uno) (Madrid: Instituto Editorial Reus, 1955), pp. 137–40; Iribarren, Con el general Mola, pp. 194–5; Sánchez-Ostiz, El Escarmiento, pp. 179–81.

Cabanellas, La guerra, I, pp. 632–3; Pérez Madrigal, Pérez, pp. 149–64. Этот факт был подтвержден в 1944 г. в рукописном дополнении Ирибаррена к экземпляру книги Con el general Mola p. 105, который он передал своему другу Хосе Марии Асконе. Arrarás, Cruzada, III, p. 513, IV, p. 218.

Josep Fontana, ’Julio de 1936’, Público, 29 June 2010.

García Serrano, La gran esperanza, pp. 153–60.

Iturralde, La guerra de Franco, I, pp. 438–40.

Altaffaylla, Navarra. De la esperanza al terror, 8Thedn (Tafalla: Altaffaylla, 2004), pp. 718–19; Mikelarena Peña, ’La intensidad de la limpieza política’, p. 5.

Arrarás, Cruzada, III, pp. 498–504; Jesús Vicente Aguirre González, Aquí nunca pasó nada. La Rioja 1936 (Logroño: Editorial Ochoa, 2007), pp. 55, 63, 66–7, 74, 111–13.

Patricio Escobal, Las sacas (Memorias) (Sada-A Coruña: Edicios do Castro, 2005), pp. 83–6; Antonio Hernández García, La represión en La Rioja durante la guerra civil, 3 vols (Logroño: Autor, 1982), I, pp. 47–60, II, pp. 23–130, 141–73, III, pp. 57–63, 101–37; María Cristina Rivero Noval, La ruptura de la paz civil. Represión en la Rioja (1936–1939) (Logroño: Instituto de Estudios Riojanos, 1992), pp. 67–79; Carlos Gil Andrés, Lejos del frente. La guerra civil en la Rioja alta (Barcelona: Editorial Crítica, 2006), pp. 107, 212–20, 252; Aguirre González, Aquí nunca pasó nada, pp. 966–70.

Ramón Villares, ’Galicia mártir’, in Jesús de Juana and Julio Prada (eds), Lo que han hecho en Galicia. Violencia política, represión y exilio (1936–1939) (Barcelona: Editorial Crítica, 2007), p. viii; Antonio Miguez Macho, Xenocidio e represión franquista en Galicia. A violencia de retagarda en Galicia na Guerra Civil (1936–1939) (Santiago de Compostela: Edicións Lóstrego, 2009), pp. 54–9.

Carlos Fernández Santander, Alzamiento y guerra civil en Galicia (1936–1939), 2 vols (Sada-A Coruña: Ediciós do Castro, 2000), I, pp. 13, 85–101. Наиболее надежные и регулярно уточняемые данные о репрессиях приводятся в Lourenzo Fernández Prieto et al., Vítimas da represión en Galicia (1936–1939) (Santiago de Compostela: Universidade de Santiago/Xunta de Galicia, 2009), pp. 11–23. Относительно Луго большее число жертв указано в книгах María Jesús Souto Blanco, ’Golpe de Estado y represión franquista en la provincia de Lugo’, и De Juana and Prada (eds), Lo que han hecho en Galicia, pp. 90–6.

Enrique Berzal de la Rosa (ed.), Testimonio de voces olvidadas, 2 vols (León: Fundación 27 de marzo, 2007), I, p. 18, II, pp. 178–9; Ignacio Martín Jiménez, La guerra civil en Valladolid (1936–1939). Amaneceres ensangrentados (Valladolid: Ámbito Ediciones, 2000), pp. 199–208; Palomares Ibáñez, Valladolid, pp. 145–7. Имена расстрелянных женщин указаны в списках, приведенных на с. 161–185.

Martín Blázquez, I Helped to Build an Army, pp. 163–4.

Arrarás, Cruzada, III, pp. 430–1; Santiago López García and Severiano Delgado Cruz, ’Que no se olvide el castigo: la represión en Salamanca durante la guerra civil’, in Ricardo Robledo (ed.), Esta salvaje pesadilla. Salamanca en la guerra civil española (Barcelona: Editorial Crítica, 2007), pp. 106–7, 110–17.

González Soto, Esbozo, p. 31.

Iribarren, Con el general Mola, p. 282.

Ibid., p. 245; Iribarren, Mola. Datos, p. 177.

Iribarren, Con el general Mola, pp. 297–301; Iribarren, Mola. Datos, pp. 211–12; Palomares Ibañez, Valladolid, p. 54.

Miguel de Unamuno, El resentimiento trágico de la vida. Notas sobre la revolución y guerra civil españolas (Madrid: Alianza Editorial, 1991), p. 57.

Iribarren, Mola. Datos, pp. 11, 67–70; Iribarren, Con el general Mola, pp. 164–5, 243.

Iribarren, Mola. Datos, pp. 148–9.

Maíz, Mola, p. 185.

José Ignacio Escobar, Así empezó (Madrid: G. del Toro, 1974), pp. 55–8; Vigón, Mola, pp. 204–5.

Iribarren, Con el general Mola, pp. 249–50.

Ángel Viñas, Franco, Hitler y el estallido de la guerra civil. Antecedentes y consecuencias (Madrid: Alianza Editorial, 2001), pp. 305–8; Escobar, Así empezó, pp. 94–118.

Viñas, Franco, Hitler, p. 428.

Francisco Franco Salgado-Araujo, Mi vida junto a Franco (Barcelona: Editorial Planeta, 1977), pp. 173, 349–54; José Manuel Martínez Bande, ’Del alzamiento a la guerra civil verano de 1936: Correspondencia Franco/Mola’, Historia y Vida, no. 93, 1975, pp. 23–9; Carlos Blanco Escolá, La incompetencia militar de Franco (Madrid: Alianza Editorial, 2000), pp. 246–55; Cardona, Historia militar, pp. 78–82.

Maíz, Mola frente a Franco, pp. 156–7, 164–73, 182–3, 364.

Iribarren, Mola. Datos, pp. 130–3; Vigón, Mola, pp. 91–2; Maíz, Mola frente a Franco, pp. 220–3; Iturralde, La guerra de Franco, II, pp. 113–14, 118–19; Franco, ’Apuntes’ personales, p. 40; Martínez Bande, ’Correspondencia Franco/Mola’, p. 22.

Gonzalo Soto, Esbozo, pp. 10–17.

Maíz, Mola frente a Franco, pp. 245–6.

Martínez Bande, ’Correspondencia Franco/Mola’, p. 21; Suárez Fernández, Franco, II, p. 79; Ирибаррен в книге Con el general Mola, p. 157, ссылается на телеграмму, полученную 29 июля.

Iribarren, Mola. Datos, p. 149; Martínez Bande, ’Correspondencia Franco/Mola’, p. 21.

Iribarren, Con el general Mola, pp. 168–9, 222–3.

Ibid., pp. 94, 245.

Jehanne Wake, Kleinwort Benson: The History of Two Families in Banking (New York: Oxford University Press, 1997), pp. 250–4; Sánchez Asiaín, La financiación de la guerra civil española, pp. 119–20, 180–5, 199–204.

Cardona, Historia militar, pp. 38–40.

Le Matin, 24 July 1936; Nerín, La guerra, pp. 149–50.

Vegas Latapie, Los caminos, pp. 36–42, 292; Francisco Bonmati de Codecido, El Príncipe Don Juan de España (Valladolid: Librería Santarén, 1938), pp. 224–37; José María Toquero, Don Juan de Borbón, el Rey padre (Barcelona: Plaza y Janés/Cambio 16, 1992), pp. 87–9; Iribarren, Mola. Datos, pp. 166–7; Cabanellas, Guerra, I, pp. 636–7.

José María Pemán, Mis encuentros con Franco (Barcelona: Dopesa, 1976), pp. 188–93; Iribarren, Con el general Mola, p. 254, manuscript note in Azcona’s copy.

Seydel to Canaris, 15 August 1936, Documents on German Foreign Policy (henceforth DGFP), Series D, Vol. III (London: HMSO, 1951), p. 40.

Escobar, Así empezó, pp. 119–24.

Guillermo Cabanellas, Cuatro generales, 2 vols (Barcelona: Editorial Planeta, 1977), II, p. 327.

Martínez Bande, ’Correspondencia Franco/Mola’, p. 22.

Franco Salgado-Araujo, Mi vida, pp. 189–90; Iribarren, Con el general Mola, pp. 262–4.

Dez anos de política externa (1936–1947) a naçaõ portuguesa e a segunda guerra mundial (Lisbon: Imprensa Nacional de Lisboa, 1964), III, p. 156; The Times, 11, 17 August 1936.

Seydel to Canaris, 16 August 1937, DGFP, D, III, pp. 42–3.

Martínez Bande, ’Correspondencia Franco/Mola’, pp. 23–4.

Angel Viñas, ’Los espías nazis entran en la guerra civil’, in Ángel Viñas, Guerra, dinero, dictadura. Ayuda fascista y autarquía en la España de Franco (Barcelona: Editorial Crítica, 1984), pp. 50, 57–8.

Gaceta de Tenerife, 26 August 1936; Maíz, Mola frente a Franco, pp. 274–6.

L’Oeuvre, 17 August 1936.

The Times, 29, 31 August, 1, 2, 4, 5 September 1936; José Manuel Martínez Bande, Nueve meses de guerra en el norte (Madrid: Editorial San Martín, 1980), pp. 64–86; Xabier Irujo, Gernika 26 de abril de 1937 (Barcelona: Editorial Crítica, 2017), p. 67.

Iribarren, Con el general Mola, p. 320; Suárez Fernández, Franco, II, p. 97.

Pemán, Mis encuentros con Franco, p. 48.

Iribarren, Con el general Mola, pp. 78, 88–9; Aguirre González, Aquí nunca pasó nada, pp. 65–7; Rivero Noval, La ruptura de la paz civil, pp. 50–1.

Paul Preston, Franco: A Biography (London: HarperCollins, 1993), pp. 173–9; Kindelán, Mis cuadernos, pp. 103–5; Ramón Garriga, Nicolás Franco, el hermano brujo (Barcelona: Editorial Planeta, 1980), pp. 97–104; Cabanellas, La guerra, II, pp. 196, 305–6; Iribarren, Mola. Datos, pp. 232–3.

Estado Mayor Central, Anuario Militar de España año 1936 (Madrid: Ministerio de la Guerra, 1936), p. 150.

Iribarren, Mola. Datos, pp. 232–3; Del Burgo, ’Introducción’, Maíz, Mola frente a Franco, pp. 129–31, 288–90, 309, 321–3.

Solchaga, ’Memorias’, p. 26.

Solchaga, ’Memorias’, p. 26.

Ramón Garriga, La España de Franco. De la División Azul al pacto con los Estados Unidos (1943 a 1951) (Puebla, Mexico: Editorial José M. Cajica Jr, 1971), p. 73; Serrano Suñer, Memorias, p. 163; ABC (Seville), 30 September 1936; The Times, 2 October 1936.

Pedro Sainz Rodríguez, Testimonio y recuerdos (Barcelona: Editorial Planeta, 1978), pp. 248–9.

Vegas Latapie, Los caminos, p. 87.

Maíz, Mola frente a Franco, pp. 324–5.

Geoffrey Cox, Defence of Madrid (London: Victor Gollancz, 1937), p. 19; Noel Monks, Eyewitness (London: Frederick Muller, 1955), pp. 71–2.

Javier Cervera Gil, Madrid en guerra. La ciudad clandestina 1936–1939, 2nd edn (Madrid: Alianza Editorial, 2006), pp. 145–6; Cox, Defence of Madrid, p. 39; Monks, Eyewitness, p. 71. Карлос Контрерас утверждает, что пресс-конференция Молы состоялась за несколько дней до этого, Milicia Popular, 10 October 1936.

Пер. Партиздата ЦК ВКП(б). – Прим. ред.

Mundo Obrero, 3 October 1936.

Mundo Obrero, 5 October 1936.

Carlos Contreras, ’En defensa de Madrid. La quinta columna’, Milicia Popular, 10 October 1936.

El Liberal, 10, 16 October 1936.

Heraldo de Madrid, 21 October 1936.

Paul Preston, The Spanish Holocaust: Inquisition and Extermination in Twentieth-Century Spain (London: Harper Press, 2012), pp. 341–75.

Stoyán Mínev (Stepanov), Las causas de la derrota de la República española, ed. Ángel L. Encinas Moral (Madrid: Miraguano Ediciones, 2003), pp. 93, 111–12.

Roberto Cantalupo, Fu la Spagna. Ambasciata presso Franco. Febbraio—Aprile 1937 (Milan: Mondadori, 1948), pp. 120–1.

Maíz, Mola frente a Franco, pp. 334–9, 347–50, 372, 394–5, 402–12, 418–19, 431–3, 503–4, 517–18; Jaime del Burgo, Conspiración y guerra civil (Madrid: Editorial Alfaguara, 1970), pp. 687–92; Faupel to Wilhelmstrasse, 14 April 1937, DGFP, D, III, p. 268; Martin Blinkhorn, Carlism and Crisis in Spain, 1931–1939 (Cambridge: Cambridge University Press, 1975), pp. 273–5; Iturralde, La guerra de Franco, II, pp. 60–2.

Maíz, Mola frente a Franco, p. 374–5, 383–5, 426; Kindelán, Mis cuadernos, pp. 120–3; Vigón, Mola, pp. 303–4; José María de Areilza, Así los he visto (Barcelona: Editorial Planeta, 1974), p. 132.

Franco Salgado-Araujo, Mi vida, p. 225.

Kindelán, Mis cuadernos, pp. 119–20; José Manuel Martínez Bande, Vizcaya (Madrid: Editorial San Martín, 1971), pp. 13–17; Klaus A. Maier, Guernica 26.4.1937. Die deutsche Intervention in Spanien und der ’Fall Guernica’ (Freiburg: Rombach, 1975), pp. 44–5; Vigón, Mola, p. 311; Angel Viñas, ’La responsibilidad de la destrucción de Guernica’, in Viñas, Guerra, dinero, dictadura, p. 99.

Cantalupo to Ciano, 17 February 1937, I documenti diplomatici italiani (henceforth DDI), 8ª serie, vol. VI (Rome: Libreria dello Stato, 1997), pp. 222–3.

Wolfram von Richthofen, ’Spanien-Tagebuch’, записи в дневнике от 20, 24, 25, 26 марта 1937 г., цит. по Maier, Guernica, pp. 77–81.

Cantalupo, Fu la Spagna, pp. 223–4.

Cantalupo to Ciano, 9 April 1937, DDI, 8ª serie, vol. VI, p. 546.

Faupel to Wilhelmstrasse, 21 April 1937, DGFP, D, III, pp. 274–5.

Richthofen, ’Spanien-Tagebuch’, записи в дневнике от 24, 28 марта 1937 г., pp. 79, 82.

В 1939 г. началась работа по подготовке официальной истории кампании легиона «Кондор» в Стране Басков, Kriegswissenschaftliche Abteilung der Luftwaffe, Arbeitsgruppe Spanienkrieg, Die Kämpfe im Norden. Первый вариант, Bundesarchiv, Militärarchiv, Freiburg, Akt II L 14/2, p. 29, написан в непринужденно-откровенном стиле. Более поздняя версия, подготовленная в марте 1940 г., уже более сдержанна, Die Kämpfe im Norden, Bundesarchiv, Militärarchiv, Freiburg, Akt II L 14/3. Например, во второй версии отсутствует упоминание о том, что при налете не принимались в расчет возможные жертвы среди мирного населения. См. Herbert R. Southworth, Guernica! Guernica!: A Study of Journalism, Diplomacy, Propaganda and History (Berkeley: University of California Press, 1977), pp. 276, 478 n. 205. Я благодарен Ане Терезе Нуньес Монастерио из Музея мира Герники, предоставившей мне доступ к этим двум документам.

Richthofen, ’Spanien-Tagebuch’, записи в дневнике от 25 марта 1937 г., pp. 79–80; Maier, Guernica, pp. 45–6; Viñas, ’La responsibilidad’, pp. 99–102.

G. L. Steer, The Tree of Guernica: A Field Study of Modern War (London: Faber & Faber, 1938), p. 159; Marisol Martínez and David Mendaza (eds), La guerra en Araba. El levantamiento militar en Bizkaia, vol. III of Iñaki Egaña, Marisol Martínez and David Mendaza (eds), 1936 Guerra civil en Euskal Herria (Pamplona: Aralar Liburuak, 1999), p. 211; Manuel Aznar, Historia militar de la guerra de España (1936–1939) (Madrid: Ediciones Idea, 1940), p. 398.

Javier Ugarte, ’Represión como instrumento de acción política del Nuevo Estado (Álava, 1936–1939)’, Historia Contemporánea, no. 35, 2007, p. 259.

Jon Irazabal Agirre, Durango 31 de marzo de 1937 (Abadiño: Gerediaga Elkartea, 2001), pp. 68–84, 96–102; Steer, Guernica, pp. 160–70; Southworth, Guernica!, pp. 368–9.

Solchaga, ’Memorias’, p. 28.

Maier, Guernica, pp. 9–52; Richthofen, ’Spanien-Tagebuch’, записи в дневнике от 2, 5 апреля 1937 года, pp. 86–7, 90; Die Kämpfe im Norden, version 1, pp. 38–9, 46–7; Die Kämpfe im Norden, version 2, pp. 57–61; Viñas, ’La responsibilidad’, pp. 102–4; Martínez Bande, Vizcaya, p. 84.

Richthofen, ’Spanien-Tagebuch’, записи в дневнике от 9 апреля 1937 г., p. 94.

Faupel to Wilhelmstrasse, 1 May 1937, DGFP, D, III, p. 278.

Irujo, Gernika 26 de abril, p. 84.

Richthofen, ’Spanien-Tagebuch’, записи в дневнике от 20 апреля 1937, p. 99.

Richthofen, ’Spanien-Tagebuch’, записи в дневнике от 23 апреля 1937, p. 101.

Richthofen, ’Spanien-Tagebuch’, записи в дневнике от 25 апреля 1937, pp. 101–3.

Gordon Thomas and Max Morgan-Witts, The Day Guernica Died (London: Hodder & Stoughton, 1975), pp. 144, 296; Claude Bowers, My Mission to Spain (London: Victor Gollancz, 1954), p. 343.

Richthofen, ’Spanien-Tagebuch’, записи в дневнике от 26 апреля 1937 г., pp. 103–4; Irujo, Gernika 26 de abril, pp. 93–6, 105–7.

Боуэрс Халлу, 30 April 1937, Foreign Relations of the United States 1937, vol. I (Washington, DC: United States Government Printing Office, 1954), p. 290.

Daily Herald, 27, 28, 29 April 1937.

Irujo, Gernika 26 de abril, pp. 109–10, 190–1, 206.

DDI, 8ª serie, vol. VI, p. 539.

José de Arteche, Un vasco en la posguerra (1906–1971) (Bilbao: La Gran Enciclopedia Vasca, 1977), pp. 198, 222, 237; Sánchez-Ostiz, El Escarmiento, pp. 117–18, 325–6.

Richthofen, ’Spanien-Tagebuch’, записи в дневнике от 27 и 30 апреля 1937, pp. 106, 109, а также Annex 11, p. 149; Maier, Guernica, p. 66; Southworth, Guernica!, pp. 276–7.

Irujo, Gernika 26 de abril, p. 77.

Mola, Obras, pp. 1185–96; Serrano Suñer, Memorias, pp. 211–13; Maíz, Mola frente a Franco, pp. 356, 396–402, 420–1; Cacho Viu, ’Iribarren’, pp. 249–50.

Vegas Latapie, Los caminos, p. 194; Maíz, Alzamiento, pp. 258–9; Vidarte, Todos fuimos culpables, pp. 700–2.

Iribarren, Con el general Mola, p. 294; Iribarren, Mola. Datos, pp. 193–4.

Iribarren, Mola. Datos, 277–8. Существует подробный рукописный отчет об этом процессе, подготовленный в мае 1944 г. Ирибарреном для своего друга Хосе Марии Асконы, pp. 1–8. Я благодарен Хавьеру Ирухо, предоставившему мне копию этого документа. Здесь и далее в ссылках он именуется ’Notas para Azcona’.

О бездарности Ариаса Паса см. Eugenio Vegas Latapie, La frustración en la Victoria. Memorias políticas, 1938–1942 (Madrid: Editorial Actas, 1995), pp. 69–70.

’Notas para Azcona’, pp. 9–25; Vegas Latapie, Los caminos, pp. 185, 239–45; Cacho Viu, ’Iribarren’, pp. 243–8; Ricardo Ollaquindia, ’Un libro de José María Iribarren condenado por la censura’, Príncipe de Viana (Pamplona), year no. 64, no. 229, 2003, pp. 471–84.

’Notas para Azcona’, pp. 26–36.

Maíz, Mola frente a Franco, pp. 544–9.

Iribarren, Mola. Datos, pp. 283–4; José Antonio Silva, Cómo asesinar con un avión (Barcelona: Editorial Planeta, 1981), pp. 81–90; Maíz, Mola frente a Franco, pp. 552–3, 568–75; Federico Bravo Morata, Franco y los muertos providenciales (Madrid: Editorial Fenicia, 1979), pp. 149–81; Blanco Escolá, General Mola, pp. 339–40; Vegas Latapie, Los caminos, pp. 296–8.

Del Burgo, ’Introducción’, Maíz, Mola frente a Franco, p. 144.

Testimony of Ramón Serrano Suñer to the author, 21 November 1990; Heleno Saña, El franquismo sin mitos. Conversaciones con Serrano Suñer (Barcelona; Grijalbo, 1982), pp. 94–5; Ignacio Merino, Serrano Suñer. Conciencia y poder (Madrid: Algaba Ediciones, 2004), pp. 238–9.

Vegas Latapie, Los caminos, pp. 291–2.

Cantalupo to Ciano, 17 February 1937, DDI, 8ª serie, vol. VI, pp. 221–2.

Maíz, Mola frente a Franco, pp. 503–18, 541–55; Faupel to Wilhelmstrasse, 9 July 1937, DGFP, D, III, p. 410.

Sacanell, Sanjurjo, p. 156; Del Burgo, ’Introducción’, Maíz, Mola frente a Franco, pp. 553, 560–2; Viñas, ¿Quién quiso la guerra civil?, pp. 180, 357–8, 361–2.

Ruiz Vilaplana, Doy fe, pp. 121–2.

Adolf Hitler, Hitler’s Table Talk, 1941–1944 (London: Weidenfeld & Nicolson, 1953), p. 608.

Luis de Armiñán, Excmo. Sr. General Don Gonzalo Queipo de Llano y Sierra Jefe del Ejército del Sur (Ávila: Imprenta Católica, 1937), p. 3.

Antonio Olmedo Delgado and José Cuesta Monereo, General Queipo de Llano (aventura y audacia) (Barcelona: Editorial AHR, 1958), p. 7. Более недавний источник, Nicolás Salas, Quién fue Gonzalo Queipo de Llano y Sierra, 1875–1951 (Seville: Abec Editores, 2012), pp. 11–14, 423–32.

Guzmán de Alfarache (pseudonym of Enrique Vila), ¡18 de julio! Historia del alzamiento glorioso de Seville (Seville: Editorial F. E., 1937), p. 7.

Jorge Fernández-Coppel (ed.), Queipo de Llano. Memorias de la guerra civil (Madrid: La Esfera de los Libros, 2008), pp. 113, 141, 147.

Ana Quevedo y Queipo de Llano, Queipo de Llano. Gloria e infortunio de un general (Barcelona: Editorial Planeta, 2001), pp. 34–40; Olmedo and Cuesta, Queipo, pp. 10–13, 32.

Quevedo, Queipo de Llano, pp. 41–52, 56–9; Olmedo and Cuesta, Queipo, pp. 19–27; Archivo General Militar de Segovia, ’Hoja de Servicios de Gonzalo Queipo de Llano Sierra’, pp. 9–11.

Quevedo, Queipo de Llano, pp. 52–3.

Ibid., pp. 66–78.

Olmedo and Cuesta, Queipo, pp. 36–50; Quevedo, Queipo de Llano, pp. 87–97; Archivo General Militar de Segovia, ’Hoja de servicios de Gonzalo Queipo de Llano y Sierra’, pp. 16–21.

Pedro Sainz Rodríguez, Testimonio y recuerdos (Barcelona: Editorial Planeta, 1978), p. 272.

Quevedo, Queipo de Llano, p. 467; Guillermo Cabanellas, Cuatro generales, 2 vols (Barcelona: Editorial Planeta, 1977), II, p. 443; Manuel Barrios, El último virrey Queipo de Llano, 3rd edn (Seville: J. Rodríguez Castillejo, 1990), p. 194.

Olmedo and Cuesta, Queipo, pp. 45–50.

Ignacio Hidalgo de Cisneros, Cambio de rumbo (Memorias), 2 vols (Bucharest: Colección Ebro, 1964), II, pp. 15–16.

David Woolman, Rebels in the Rif: Abd el Krim and the Rif Rebellion (Stanford, California: Stanford University Press, 1969), pp. 83–95.

Francisco Hernández Mir, La dictadura ante la historia. Un crimen de lesa patria (Madrid: Compañía Ibero-Americana de Publicaciones, 1930), p. 97.

Gonzalo Queipo de Llano, El general Queipo de Llano perseguido por la dictadura (Madrid, Javier Morato, 1930), pp. 41–3, 68–72, 77–81, 101–3, 131–3.

Gonzalo Queipo de Llano, ’Nuestro Propósito’, in Revista de Tropas Coloniales (Tetuán), year 1, no. 1, January 1924.

Queipo de Llano, El general Queipo de Llano perseguido, pp. 104–35; Ricardo de la Cierva, Francisco Franco. Un siglo de España, 2 vols (Madrid: Editora Nacional, 1973), I, pp. 245–6; Woolman, Rebels, p. 138; Guillermo Cabanellas, La guerra de los mil días. Nacimiento, vida y muerte de la II República española, 2 vols (Buenos Aires: Grijalbo, 1973), I, pp. 140–1.

Queipo de Llano, El general Queipo de Llano perseguido, pp. 41–3, 68–72, 77–81, 201; Olmedo and Cuesta, Queipo, pp. 74–5; Gustau Nerín, La guerra que vino de África (Barcelona: Editorial Crítica, 2005), pp. 48–9.

Cabanellas, Cuatro generales, I, p. 121.

Queipo de Llano, El general Queipo de Llano perseguido, pp. 157–61, 207–18; Nerín, La guerra, pp. 95–6.

Queipo to Presidente de la Junta Clasificadora, Archivo General Militar de Segovia, Expediente Queipo de Llano, 28; Queipo de Llano, El general Queipo de Llano perseguido, pp. 221–9; Nerín, La guerra, p. 49.

Cabanellas, Cuatro generales, I, pp. 132–3; Olmedo and Cuesta, Queipo, pp. 67–72.

Queipo de Llano, El general Queipo de Llano perseguido, pp. 15–17; Quevedo, Queipo de Llano, pp. 240–3; Miguel Primo de Rivera y Urquijo, Papeles póstumos de José Antonio (Barcelona: Plaza y Janés, 1996), pp. 24, 26–7, 51; Ian Gibson, En busca de José Antonio (Barcelona: Editorial Planeta, 1980), pp. 192–6; Joan Maria Thomàs, José Antonio. Realidad y mito (Barcelona: Editorial Debate, 2017), pp. 92–5; Julio Gil Pecharromán, José Antonio Primo de Rivera. Retrato de un visionario (Madrid: Temas de Hoy, 1996), pp. 98–9, 142–3; Manuel Azaña, Obras completas, 4 vols (Mexico City: Ediciones Oasis, 1966–8), IV, p. 410.

Queipo de Llano, El general Queipo de Llano perseguido, pp. 24–5.

Ian Gibson, Queipo de Llano. Sevilla, verano de 1936 (Barcelona: Grijalbo, 1986), p. 19.

Gonzalo Queipo de Llano, El movimiento reivindicativo de Cuatro Vientos (Madrid: Tipógrafía Yagües, 1933), pp. 32, 51.

Antonio Cordón, Trayectoria (Recuerdos de un artillero) (Seville: Espuela de Plata, 2008), pp. 334–5; Carlos Blanco Escolá, General Mola. El ególatra que provocó la guerra civil (Madrid: La Esfera de los Libros, 2002), p. 248.

Queipo de Llano to Franco, 18 June 1950, Francisco Franco Salgado-Araujo, Mi vida junto a Franco (Barcelona: Editorial Planeta, 1977), pp. 390–2; Archivo Natalio Rivas, Real Academia de la Historia, leg. II–8923; José María Gil Robles, No fue posible la paz (Barcelona: Ariel, 1968), pp. 722–6.

Emilio Mola Vidal, Obras completas (Valladolid: Librería Santarén, 1940), pp. 333–4, 347–50, 394, 434–5, 1038–41; Cordón, Trayectoria, pp. 336–7; Queipo de Llano, El movimiento reivindicativo, pp. 54–5, 63–4.

Juan-Simeón Vidarte, No queríamos al Rey. Testimonio de un socialista español (Barcelona: Grijalbo, 1977), pp. 256–9.

Emilio Mola Vidal, Tempestad, calma, intriga y crisis. Memorias de mi paso por la Dirección General de Seguridad (Madrid: Librería Bergua, 1932), p. 76; Quevedo, Queipo de Llano, pp. 252–9, 284–5, 301–2.

Graco Marsá, La sublevación de Jaca. Relato de un rebelde 2nd edn (Madrid: Zeus S. A. Editorial, 1931) passim; José María Azpíroz Pascual and Fernando Elboj Broto, La sublevación de Jaca (Zaragoza: Guara Editorial, 1984), pp. 27–36, 109–117; Comandante [Ramón] Franco, Madrid bajo las bombas (Madrid: Zeus S. A. Editorial, 1931), pp. 164–74; Queipo de Llano, El movimiento reivindicativo, pp. 91–113, 121–8. О причинах отсутствия забастовок см. Shlomo Ben Ami, The Origins of the Second Republic in Spain (Oxford: Oxford University Press, 1978), pp. 149–50.

Franco to Varela, 27 December 1930, Archivo Varela, Cádiz, Expediente Personal Queipo de Llano, Carpeta 148, pp. 75–7.

Hidalgo de Cisneros, Cambio de rumbo, I, pp. 216–23, 230; Franco, Madrid bajo las bombas, pp. 193–203, 223, 229; Nerín, La guerra, pp. 86, 202.

’El General Burguete acusa’, ABC (Madrid), 16 March 1937; Diego Martínez Barrio, Memorias (Barcelona: Editorial Planeta, 1983), p. 18.

Hidalgo de Cisneros, Cambio de rumbo, I, pp. 237–9, 243–6; Vidarte, No queríamos al Rey, p. 343; Quevedo, Queipo de Llano, pp. 310–11.

Azaña, Obras completas, IV, pp. 71–2.

Hidalgo de Cisneros, Cambio de rumbo, II, pp. 15–16.

Olmedo and Cuesta, Queipo, pp. 73, 79–80.

Quevedo, Queipo de Llano, pp. 313–17.

Gil Robles, No fue posible, pp. 39–40; Quevedo, Queipo de Llano, p. 319.

’El General Burguete acusa’, ABC (Madrid), 16 March 1937.

Azaña, Obras completas, IV, pp. 15, 28–9.

Olmedo and Cuesta, Queipo, pp. 72–3.

Azaña, Obras completas, IV, pp. 10–11, 13, 15, 499; Coronel Segismundo Casado, Así cayó Madrid. Último episodio de la guerra civil española (Madrid: Guadiana de Publicaciones, 1968), p. 32; Olmedo and Cuesta, Queipo, pp. 79–81; Gabriel Cardona, El poder militar en la España contemporánea hasta la guerra civil (Madrid: Siglo XXI, 1983), pp. 156–7; Gibson, Queipo de Llano, pp. 32–3.

Azaña, Obras completas, IV, pp. 50, 117–18; Martínez Barrio, Memorias, pp. 138–9.

ABC, 8 December 1931; Azaña, Obras completas, IV, p. 263; Quevedo, Queipo de Llano, pp. 320–5.

Azaña, Obras completas, IV, pp. 120, 139, 261.

Ibid., pp. 126, 139, 212–13, 304.

Ibid., pp. 277–8.

Ibid., pp. 301, 376; Martínez Barrio, Memorias, pp. 138–9.

Manuel Azaña, Diarios, 1932–1933. ’Los cuadernos robados’ (Barcelona: Grijalbo-Mondadori, 1997), p. 37.

Joaquín Arrarás, Historia de la segunda República española, 4 vols (Madrid: Editora Nacional, 1956–68), I, pp. 522–3.

Juan Ortiz Villalba, Sevilla 1936. Del golpe militar a la guerra civil (Seville: Diputación Provincial, 1998), p. 281.

ABC, 8, 9 March 1933; Azaña, Obras completas, IV, pp. 462, 465–6, 498–9; Niceto Alcalá-Zamora, Memorias (Barcelona: Editorial Planeta, 1977), p. 235; Quevedo, Queipo de Llano, pp. 327–8; Blanco Escolá, General Mola, pp. 157–8.

Gil Robles, No fue posible, p. 235.

ABC, 9, 10, 11 May 1934; Quevedo, Queipo de Llano, pp. 329–36.

Martínez Barrio, Memorias, p. 322.

Mola, Obras, pp. 879–80; Iribarren, Mola, pp. 39–40; Azaña, Obras completas, IV, p. 67.

Gil Robles, No fue posible, pp. 719–20; Joaquín Arrarás, Historia de la Cruzada española, 8 vols (Madrid: Ediciones Españolas, 1939–43), II, p. 467; Francisco Franco Bahamonde, ’Apuntes’ personales sobre la República y la guerra civil (Madrid: Fundación Francisco Franco, 1987), p. 33; B. Féliz Maíz, Alzamiento en España. De un diario de la conspiración, 2nd edn (Pamplona: Editorial Gómez, 1952), pp. 50–1; José María Iribarren, Mola. Datos para una biografía y para la historia del alzamiento nacional (Zaragoza: Librería General, 1938), pp. 45–6; José María Iribarren, Con el general Mola (Zaragoza: Librería General, 1937), pp. 14–15; Felipe Bertrán Güell, Preparación y desarrollo del alzamiento nacional (Valladolid: Librería Santarén, 1939), p. 116.

Arrarás, Historia de la segunda República, IV, p. 345; General Jorge Vigón, General Mola (el conspirador) (Barcelona: Editorial AHR, 1957), p. 95; Blanco Escolá, General Mola, p. 249.

Queipo de Llano to Franco, 18 June 1950, Franco Salgado-Araujo, Mi vida, pp. 390–2; Quevedo, Queipo de Llano, pp. 348–9; B. Félix Maíz, Mola, aquel hombre (Barcelona: Editorial Planeta, 1976), pp. 78–81, 106, 133–5, 199–201, 225–8; Olmedo and Cuesta, Queipo, pp. 84–6; Cardona, El poder militar, pp. 234, 243.

Queipo de Llano to Franco, 18 June 1950, Franco Salgado-Araujo, Mi vida, pp. 390–2; Gil Robles, No fue posible, pp. 722–4, 726–7.

José María García Márquez, La ’Semana sangrienta’ de julio de 1931 en Sevilla. Entre la historia y la manipulación (Seville: Aconcagua, 2019), pp. 83–5.

Санхурхада – неудавшееся восстание, организованное в 1932 г. Хосе Санхурхо против правительства Испанской Республики. – Прим. науч. ред.

José Manuel Macarro Vera, La utopía revolucionaria. Seville en la segunda República (Seville: Monte de Piedad y Caja de Ahorros, 1985), pp. 253, 264; Leandro Álvarez Rey, La derecha en la II República. Sevilla, 1931–1936 (Seville: Universidad de Sevilla/ Ayuntamiento de Sevilla, 1993), pp. 251–8.

Ronald Fraser, Blood of Spain: The Experience of Civil War, 1936–1939 (London: Allen Lane, 1979), p. 50.

Alfarache, ¡18 de julio!, pp. 41–2; Manuel Sánchez del Arco, El sur de España en la reconquista de Madrid (diario de operaciones glosado por un testigo), 2nd edn (Seville: Editorial Sevillana, 1937), p. 27; Olmedo and Cuesta, Queipo, p. 88; Francisco Espinosa Maestre, La justicia de Queipo. (Violencia selectiva y terror fascista en la II División en 1936) Sevilla, Huelva, Cádiz, Córdoba, Málaga y Badajoz, 2nd edn (Barcelona: Editorial Crítica, 2005), pp. 30–1; Luis Bolín, Spain: The Vital Years (Philadelphia: J. B. Lippincott, 1967), p. 183; Fernández-Coppel, Queipo de Llano. Memorias, pp. 118–19.

Espinosa Maestre, La justicia de Queipo, pp. 30–33; Alfarache, ¡18 de julio!, pp. 141–2.

Alfarache, ¡18 de julio!, p. 42; Olmedo and Cuesta, Queipo, pp. 86–8.

José María Varela Rendueles, Rebelión en Seville. Memorias de su Gobernador rebelde (Seville: Ayuntamiento, 1982), pp. 76–80.

General Queipo de Llano, ’Cómo dominamos a Sevilla’, in Estampas de la guerra, vol. V: Frentes de Andalucía y Extremadura (San Sebastián: Editora Nacional, 1938), p. 29.