Снег нарастал быстро, упразднив колокольчики, потом щебень, и уже брат Мокий выступал по белому, вместо мха и цвета. Сперва было нехолодно, и хлопья, приставая к щекам и западая за бороду, сползали свежительные. Сквозь возмущённый воздух бока долины, утыканные скалами, начали одеваться в кружево, а потом вовсе исчезли, и тогда полосы задрожали, сдвинулись, закружились, захлестали брата Мокия по лицу, примерзая и беспокоя глаза. Тропа, скрытая от взоров, часто выскальзывала из-под босых ног, и пошёл путник то и дело проваливаться в скважины между валунами. Иногда ступня застревала, и брат Мокий падал, барахтался, гремя веригами, и с трудом подымался, наевшись мороженого

Наконец грянули трубы. Ветры повырывались из-за окрестных кряжей и, ныряя в долину, бились ожесточённо, хотя и неизвестно из-за чего. Справа воспользовавшиеся неурядицей нечистые посылали поганый рёв, а позади не то скрипки, не то жалоба мучимого младенца еле просачивалась сквозь непогоду. К голосам прибавлялись голоса, чаще ни на что не похожие, порой пытавшиеся передать человеческий, но неумело, так что очевидно было, всё это выдумки. На верхах начали пошаливать, сталкивая снега

Но брат Мокий не боялся и не думал возвращаться. Время от времени крестясь, отплёвываясь, утираясь обшлагом, монах продолжал следовать по дну долины дорогой привычной и нетрудной. Правда, из всех прогулок, которые ему приходилось выполнять через этот перевал, да и через соседние, менее доступные, сегодняшняя была наиболее неприятной. Ни разу подобной ярости не наблюл странник, да ещё в эту пору. В августе – такая пляска. И как будто сие путешествие ничем не вызвано особенным, нет повода горам волноваться. Однако если судьба пронесёт и не удастся им сбросить на него лавину теперь же, то часом-двумя позже будет он вне опасности

Долины, по которым ходок продвигался, погружаясь на каждом шагу по колено в снег, завершались крутым откосом, предшествуя перевалу на южный склон хребта. Часа через три после начала метели этот откос братом Мокнем был достигнут. Подыматься можно было разве на четвереньках. Руки проваливались поглубже ног, снег был настолько уступчив, что посох, выскользнув, закопался без следа; подчас всё под монахом шевелилось, он закрывал тогда голову, пытаясь остановить обвал. Что происходило вокруг, брат Мокий уже не видел. Но чувствовал: не по силам ему. Полегчал, посветлел, возрос, возносился. Не слышал рокота ущелий, не прислушивался к дурачествам. Одна только жажда распространялась по телу, и тем сильней, чем дольше он грыз лёд, пока снег не начал сперва розоветь, потом покрываться кровью. Наконец откос стал крут менее, ещё меньше: вот площадка, такая ровная, что и шагу не ступишь без смертельной устали. Брат Мокий разорвал смёрзшиеся ресницы, обмер и рухнул навзничь

Над ним буря продолжала неистовствовать. Чудовищные тени двигались вокруг или ходили по нему, ломая. Смотреть было трудно – а надо было на огромную и кудрявую смерть, следить за собственными конечностями, ужасными, тронутыми ею, – как, завязываясь в узел, пухнут пальцы, деревенеют, обрастают лишаём и шишками, лопаются, и из трещин каплет не пунцовая незаметная жизнь. Но снова легко, не больно, не душно. Сучья ещё кое-как отряхают снежинки с век, можно креститься и наблюдать жуткое волшебство. Всё теплее от снега, и дозволено путнику в такую-то минуту, усталому, уснуть. Поёт буря, отогнав прочие звуки, молитву за усопшего

Брат Мокий, умирая, хотел было что-то вспомнить, а может, и кого-то, но некогда было, да и состояние души не позволяло думать о вещах прошлых и незначительных. Блаженство ледникового сна было, пожалуй, греховно, но, ниспосланное при жизни, наградой и преддверием райским. И погребённый ждал открытия врат и неземного света, что должен пролиться. Неисчерпаема мудрость и обилие щедрот пославшего восхитительную сию смерть

Но брат Мокий спал и не спал, и порядок событий был таков, что его ум воскрес и начал работать. Ряд мелочей, всё более численных, заставил себе придать значение, а потом отнести к порядку низменному. Отчего, занесённый не знал, но заключил, что, значит, не рассталась ещё душа с телом, не отняла её смерть. Оставалось ждать, и постепенно возникла мысль, что ожидание томительно и надо события ускорить. Ясно уже, что смерть взяла брата Мокия, но и выронила, случайно или по распоряжению свыше, и вот он обрёл вновь свободу, иначе земное существование, так как там нет личности, а значит, нет свободы, и растворяешься в безотносительном и необходимом

Проверив, убедившись, что всё именно так, путешественник вернулся к движению. Попробовал было пошевелить руками, сначала не удалось, потом правая нашла выход и корку, образованную обтаявшим от телесной теплоты снегом. Кора оказалась непрочной, и при помощи и другой руки брат Мокий пошёл ломать свод, прорывая путь через толщь; что ещё легче, так как снег сух и воздушен и, по-видимому, его навалило немного

Брат Мокий старался, тужился, пока не пёрнул, захихикав самодовольно. Вдруг свод осел; можно без затруднений встать, отряхнуться и оглядеться. Так и есть

Брат Мокий возвышался у истоков ледника, расположенного в седловине перевала и стекающего по обе стороны. Об утренней буре напоминали несколько облаков, клубы тумана и бахрома на кручах. Открыто во все стороны, высокогорными любуйся окрестностями, беспрепятственно продолжай путь! Но ни славословия, ни благодарности не вырвалось у монаха. Он захихикал ещё грязней, будто довольный, что провёл кого-то. Однако во взгляде его, давеча столь решительном, в минуту смертельную лучезарном, замерцала боязнь, неуверенность, сознание собственной нечистоты. Не побрезгала ли смерть, увидев, с кем у неё дело? И монах заспешил по льду к высшей точке перевала, до которой оставалось пустяки

Слева, всего в нескольких шагах от места, где брат Мокий лежал только что, ледник обрывался и падал в небольшое озеро, занимавшее котловину под перевалом. Хотя по преувеличенно лиловой воде плавало сало и льдины, всё-таки стая нагорных бабочек преспокойно купалась, взлетая над поверхностью или погружаясь. При этом вода была настолько прозрачна, что были видны камни, а когда крылья гуляли по дну, то делались различимыми малейшие их усики

Озеро обступали вершины, злые и изувеченные, но которые сегодня не двигались и не грозили. Всматриваться в их подозрительные утёсы брату Мокию не было охоты, почему и повернулся к долине, лежавшей справа, только что пройденной и окружённой твердынями, что были подальше, возвышаясь на главном хребте, и потому безопаснее. Особенно хорош вот тот кол, вбитый в небо. Говорят, тысячелетье назад какой-то головорез забрался на самый верх, но сойти не смог. С той поры это он кричит в холода, умоляя, чтобы его сняли. Сидит же, вероятно, на противоположном склоне, так как брат Мокий и на этот раз не увидел крикуна

Стадо туров пересекло ледник, спускаясь. Сначала животные бежали медленно, вразброд, но юродивый напугал козлят, и ринулись копытные с кручи вниз, с выступа на выступ, а потом разом на самое дно, к ветеринарной сторожке, которая еле виднелась и где брат Мокий провёл росную ночь, не предвещавшую утренних злоключений

По обыкновению, трещин на леднике было мало и нечего было их опасаться, прикрытых. Вот стены сближаются, образуя проход. Здесь оставаться нельзя спокойным, того и гляди упадут; и монах ступал как можно неслышней и остерегаясь заговорить. Постоянно прыгают камни, и на этот [раз] несколько их промчались и исчезли. Пачка сосулек оторвалась, но без особого шума. Вот куча льда со вставленной в неё вехой. Перевал!

Сколько раз за свой долгий подвиг ни проходил тут брат Мокий, отправляясь ежегодно из своего монастыря погостить в соседнем, к югу от горной цепи расположенном, и как годы, обостряя чувства к вещам духовным, ни делают равнодушным к благолепию земному, монах не мог и поныне, без восхищения, с любопытством смешанного, созерцать то огромнейшее из всех и чудесное ущелье, которое теперь открывалось перед ним и которое надлежало пройти, шагая часов двенадцать, прежде чем достигнуты будут первые хижины

Так как оледенение южного склона значительно беднее северного, то пешеход не потратил и получаса, чтобы оставить за собой скромную балку, набитую льдом и снегом, и оказаться на каменистой лужайке. Теперь можно прилечь, снять вериги, подрочить, погрызть ногти и приложиться к фляжке. Ряса в грязи (и откуда грязь?) и в клочьях, локти в крови, ноги безнадёжно отморожены, глаза горят и рот полон мерзости. Не только посох, верный спутник, но и шапка утеряна. Как только уцелела водка? Из-за камня кто-то показался, погоготал и пустил в юродивого камнем

Однако в этих краях баловни уже не опасны, и можно, посыпав раны землёй, растянуться со спокойствием и заняться созерцанием чудес, правда, ненадолго, так как солнце тоже перевалило. Вот первостепенный ледник, голубой от кишащих в нём червей¹. Хотелось бы достать нескольких – отец-настоятель жалуется на запоры и нет, говорит, лучшего средства, чем головки червей этих, а в банке немного их у него осталось. А вот пещера, где обитает полукозёл. Прошлый раз видел его поодаль грызущим ружьё какого-то неудачливого охотника. Хорошо, что поток уже силён, не перескочишь, а то можно было бы всяческого натерпеться

И брат Мокий наслаждался зрелищем и ледяных масс, завитых в бараний рог и вздыбленных в небе; и многочисленными стаями крыльев, паривших высоко, высоко, в уровень с солнцем; и ключами, выбегавшими с шипением из-под скал и струившими кверху. Тучи, скрывая в себе зверей, не решавшихся показывать своё безобразие, располагались на утёсах погреться на солнышке. Высочайшие вершины, на которые никогда не ступала и, несмотря на россказни об англичанах, не ступит нога, расположенные вообще далеко друг от друга, так что вообще неделями надо шествовать от подножия одной до другой, были тут вместе и так близки, что и пяти часов не потребуется, чтобы добраться до самой далёкой и величественной из них. Несчётное множество льдин, сорвавшихся с высот, висело в воздухе, играя алмазами и поддерживаемое неведомой силой, так себе, от избытка чудес, а из расселин вырывалось необъяснимое пенье. Брат Мокий встал и завыл

Тотчас, невесть откуда, выпорхнули ангелы небольшого роста², за ними стрижи, и принялись выводить узоры над братом Мокнем, ему вторя. Орлы, распустив по ветру белые бороды, снизились с клёкотом. Рои свирепых пчёл примчались, покорные и жужжа; зашуршали разнообразные бабочки, гадюки выползли из углов, насвистывая, и гиены выскочили, всхлипывая и рыдая. Лай, писк, рёв, щебет. Всё голосило. Даже незначительные горечавки и камнеломки, обычно немые, что и подобает растениям, помогали чуть слышным визгом, не говоря о худеньких ящерицах, сбежавшихся с ящерятами

Голос монаха крепчал. Покрывая сотни остальных, брат Мокий выл, и так сильно, что сам не знал, его ли это вой или водомёта, расположенного в нижней части ущелья и пока, казалось бы, далёкого. Сопровождаемый крыльями, шёл певец еле заметной тропой, покидая льды ради пастбищ. Тут козлы и серны прогуливались под присмотром духов, густооперённых и с недоразвитыми ножками, сражались, но не злобно, а в шутку, склеивались лбами и долго не могли разойтись. Безгрешные, часами смотрели они на солнце, не жмурясь

Потоки сливались и рыли глубину. Тропа сходила, лепясь на краю обрыва. Снега отступали всё выше и выше. Певчие возвращались за облака. Травы становились всё крупней, некоторые зонтиками и в рост человеческий. Карликовые сосны. Теперь ущелье, казавшееся необъятным, сужается, сворачивает и кроется лесом. Только полпути, а уже остывало солнце, сообщая отдалившимся ледникам нехороший блеск. И, вздыхая, глядел монах на покидаемую сторону

Если не считать семейства медведей, тративших послеобеденный досуг на соседней опушке, брат Мокий был вновь совершенно один. Заметил он это внезапно и немедленно забеспокоился. Тщетно старался, осматривая верховья, обнаружить давешних своих спутников. Пустыня. И горы угрюмее, серебрянее, обыденней. Куда всё делось? Прежде, бывало, до самой воды и пока не погружался в лес сопровождали брата Мокия ангелы небольшого роста. А звери, указывавшие дорогу и расчищавшие путь? Почему же всеми покинут и, главное, покинут тайно? Поднял глаза. Неестественно чисто

И вот брат Мокий вспомнил про смерть, побрезгавшую им на перевале, и показалось, что руки снова меняются. Показалось? Нет, так и есть, крючатся, обрастают корой, деревенеют. И вдруг камни полетели с кручи; в кустах появились тени, чихая, отплёвываясь, покашливая. Воздух наполнился мышами, готовыми вцепиться. Светило зашло только что, а уже настала ночь. Замигали светляки или что-либо похуже, неизвестно. Сперва странник решил не двигаться, но когда его что-то оцарапало, а потом угодили в него камнем, бросился бежать, путаясь в рясе. Внизу стало страшно менее, дышать от смолы спокойнее и руки как будто ожили. С дороги не собьёшься, можно не спасаться, а шествовать

Разгоревшись, луна испестрила лес. Кроме близкого водомёта, не было ничего слышно, да и нельзя было слышать. Хвои сменялись листьями, смола запахом перегноя. Брат Мокий попробовал затянуть вечернюю молитву, голос вернулся. Испытывая усталость, помышляя о недалёком сне, мучимый голодом, ходок напрягал силы, спешил и не останавливался. Ещё два часа, и доберётся до виноградников

И опять стало бесхитростно и обыкновенно на сердце, как тогда, когда, очнувшись под снегом, начал брат Мокий пробиваться на волю. Пережитый день отступил ещё дальше, чем перевал. Страх смерти, то есть перед новыми, нездешними обязанностями, которые не знаешь, сумеешь ли выполнить, исчез, а также греховная истома, глубже этого страха заложенная. Теперь монах думал о том, что хорошо бы встретить охотников, достать у них лепёшек из кукурузы, что водка иссякла, что через неделю он доберётся до моря и обратный переход будет, вероятно, менее хлопотлив. Пересекая ярко освещённую поляну, брат Мокий спугнул оленей, но даже не посмотрел в их сторону, заслышав, как ломали они леса. Также мало тронул его недалёкий и неприятный плач какого-то хищника

Приблизившись к местности, где вся сбегающая с ледников и выросшая в бурную реку вода кидается в небо, чтобы с жалобой обрушиться поодаль и заскользить к морю, брат Мокий убедился, что игра лунного света на водяной пыли, висящей над округом, действительно устарела, и начал было сходить по вьющейся тропинке, когда кусты раздвинулись и выступил из них незнакомец великого роста, но по-горски одетый. Брат Мокий не обрадовался, только удивился и окрикнул встречного. Однако за водомётом слова, очевидно, не долетели. Тогда брат Мокий подошёл и от внезапного страха икнул

Вместо привета незнакомец облапил монаха и воздел над пропастью

Деревушка с невероятно длинным и трудным названием, столь трудным, что даже жители не могли его выговорить, была расположена у самых лесов и льда и славилась тем, что населена исключительно зобатыми и кретинами – слава незаслуженная и объяснимая крайней недоступностью деревушки. Действительно, подняться к ней по ущелью вдоль притока было немыслимо. Приходилось следовать на север, вверх по теченью главной реки, а потом, взяв на восток, перевалить через лесистый отрог, в погоду доступный не только пешеходу, но и лошадям, и наконец спуститься на незначительную поляну, насчитывавшую в общей сложности дымов двадцать. А так как погода в этой замечательной обилием осадков местности редка, то жителям приходилось таскать на собственных спинах строительный материал, мануфактуру и соль

На деле зобатых было одно только семейство целиком и несколько ещё больных, вкраплённых в другие семьи, – доля не большая, чем в окрестных селах; кретины же, тоже всего одна семья, занимали выстроенный на отлёте хлев, откуда выползали обыкновенно по вечерам, не обращая внимания на непогоду, и, рассевшись на срубе, некогда служившим корытом, распевали заумные, совершенно наподобие названия деревушки построенные, песни. Поодаль возвышался, и весь из красного дерева и отличный богатейшей резьбой, дом бывшего лесничего, хотя нельзя было утверждать с достоверностью, что человек этот был когда-либо признан годным к выполнению таковой обязанности

Зобатая целиком семья состояла из старого зобатого, зобатой старухи и четырнадцати зобатых детей в возрасте от четырёх до шестидесяти лет. Старику было под восемьдесят, выжил он из ума окончательно, не потеряв, однако, ни способности спать с женой, ни таскать на плечах возы дров, ни быть мудрейшим пастухом округи. Знал он горы с их ограниченными пастбищами настолько хорошо, что когда козы уничтожали весь подножный корм, к старику именно обращались пастухи за советом, где искать траву, и зобатый неизменно находил, и в самом неожиданном месте, никому не ведомую котловину или откос, на которых можно было продержаться до зимы. Пренебрегая собачьей породой, зобатый умел сам и выть и лаять, и ночью, когда отпугивал он медведя, даже льды ёжились от пронзительного, жалобного, горше, чем звериного, воя. Некоторые соседи утверждали, что зобатый давно умер и под его шкурой обитает полукозёл

Поющие кретины

Зобатая была самой обыкновенной старухой, сохранившейся и красивой, несмотря на чудовищный зоб и такой же горб, дети же резко делились на сословия – рабочее и изнеженное. В первое входило потомство в возрасте от тридцати лет и выше: шестеро сыновей и дочь, также самых обыкновенных. Всяческой свободы взрослые сыновья были лишены и жили согласно указаниям отца, придумавшего каждому своеобразное занятие. Старший был надсмотрщиком за мостами, обслуживавшими деревушку и дорогу на пастбища. Мостов было четыре, причём один из горбылей, три же других, выше по течению: первый – бревном, переброшенным с берега на берег, а каждый следующий – парой опрокинутых верхушками в воду великих елей; здесь при переправе надо было ползти по дереву до уровня потока и безошибочно прыгать на другое, с противоположного берега спущенное

Ремеслом второго сына было стругать палки для большой охоты, пожизненным председателем которой был старый зобатый, почему и поставлял этого рода оружие всем участникам. Занятия прочих сыновей были такого же свойства. Что до дочери, престарелой девы, та не покидала кухни и, бренча на собственного измышления гитаре, пела песни, заимствованные у кретинов, всякий раз путаясь и перевирая

Изнеженное сословие детей, от тридцати лет и ниже, сыновья и дочери, не годилось даже для приведённых выше трудов, так как всё болело падучей. Отлучаться за пределы деревушки им не было позволено, и они или целыми днями бродили по убогому двору или торчали у бывшего лесничего и резали из дерева всё новые и новые украшения для волшебного дома

Когда зобатый не был в отлучке или на пастбищах, то неизменно брал под вечер ружьё и уходил, одинокий, на соседнюю гору. Потомство рассаживалось во дворе, замолкало и прислушивалось. Через час раздавался выстрел, дети кричали хором «попал» (зобатый никогда не давал маху), а ещё через час старик возвращался с косулей, которая тут же жарилась целиком и съедалась под гитару и возгласы

Быт бывшего лесничего ничем не походил на быт зобатых. Также зобатый, но с зобом умеренным и способным сойти за адамово яблоко, бывший, предварительно овдовев, переселился сюда из города много лет назад и, откупив землю, выстроил за большие деньги затейливый и просторный дом, который мог бы украсить и не такую глупейшую деревушку и в котором он проживал безвыходно со своей единственной дочерью

Женился бывший поздно, уже облысев и поплошав (в молодости он был красавцем), и на девушке моложе его лет на двадцать пять, а то и больше. Желал иметь сына, но не по причинам, руководящим умами в таких случаях, не из приличий, а по весьма необыкновенным, которые излагал пространно как матери, так и окружающим. «Я слишком немолод, чтобы иметь дочь, – повторял он, – подумай, лет через шестнадцать, когда дочь моя начнёт цвести, кем я буду? Дряхлым стариком, никакого восхищения не заслуживающим! Разве поймёт она, сколь я некогда был красив? А незначительная в годах разница между нею и матерью сделает их соперницами, так как мать, увядая, будет завидовать и препятствовать успехам дочери. Мне нужен сын – что ему до моей рожи и зоба, он меня почитать будет, мать же застанет ещё красивой»

Но события отказались уважить лесничего, и у бывшего родилась дочь. А когда в следующем году жена умерла, не разродившись сыном, и кесарево сечение не удалось, старик выбрил голову (тоже выдумка), распродал имущество, порешил перебраться в невыносимую глушь, какую только отыщешь, и не ошибся, предпочтя деревушку с невыговариваемым именем

Перемена обстановки спасла его от тех телесных и духовных превращений, каковые в подобных случаях обязательны. Так, по крайней мере, он думал сам. Бывший остался тем же любителем шахматной игры и множества книг, которые покупал только когда книга была ему вовсе непонятна или недоступна из-за чужого языка. А так как здесь играть в шахматы было не с кем и за долгие годы никого из соседей ему выучить не пришлось, то бывший часами играл сам с собой или составлял для себя задачи, делая вид, что решение их ему заранее не известно. Он даже попросил изнеженное выточить ему особые фигуры и надавал им дикие имена, и отдалённо не напоминавшие заурядных, и каковые соответствовали горным и лесным силам, [о] которых у него было знание

Бывший не был ни верующим, ни неверующим³, считая, что нет ни ангелов, злых или добрых, ни чудес; что всё обыкновенно, но есть-де исключительные невещественные предметы, о которых мы ничего не знаем, потому что пока вообще ничего не знаем, но узнаем, если будем усердно изучать природу, как он это делал в молодости и теперь, овдовев. Невещественные предметы, во всех вещах заключаясь, составляли, согласно ему, души вещей и при особых обстоятельствах могли влиять на мир. Приносили они человеку благо или невзгоды, как придётся; и вот для того, чтобы пришлось так, а не иначе, и надо было знать. Сам бывший знал достаточно много, чтобы не опасаться несчастий, причём замечательно, что главное горе его жизни, смерть жены и сына, никогда не приходило бывшему в голову. Он мнил себя застрахованным от леса, от гор, от соседей, и этого было более чем достаточно, чтобы спокойно предаваться перелистыванию или переставлять фигуры с квадрата на квадрат

Занятый своими шахматами, рассуждениями и книгами, бывший лесничий проглядел, как росла и выросла рядом с ним его дочь. Лет до десяти, кажется, за ней присматривала кормилица, которой отец не замечал, точно та была невидимкой. Никогда не заходил он и в комнату дочери, не любопытствовал узнать, что с ребёнком. Потом однажды, к собственному удивлению, обнаружил, что нянька более не показывается (значит, он её всё-таки видел), но через минуту забыл о ней, и навсегда. Затем настал какой-то день, когда дочь, накрывавшая обычно с некоторого времени на стол, приносившая блюда и потом удалявшаяся, не ушла, а, накрыв и себе, села напротив и отобедала вместе с отцом. За едой бывшему казалось, что сегодня вновь видит жену, но несколько изменённой, и он не знал, чему эту перемену приписать. Много недель спустя он догадался, что это его жена, но только мёртвая, и стал изучать её новое состояние. Наблюдения облегчились тем, что девочка не пряталась, а проводила дни в одной с ним комнате либо на балконе. Только когда однажды бывший застал её за чтением книг (она читала, а не просматривала), душу старика всколыхнуло. Он постиг, что рядом с ним и для него незаметно устроился кто-то, быть может, сильнее его, кто, уживаясь с ним до поры, рано или поздно вступит в борьбу. И хотя к мёртвой нельзя было отнестись недружелюбно, когда она так смотрела, ходила, смеялась, хотя её нельзя было избежать, запершись, да и не хотелось, это всё-таки был враг, и в глубине старика невещественный предмет насторожился и ждал событий. И так как отныне всюду было спокойнее, чем дома, то бывший отказался от пятнадцати-летнего заточения и, отыскав в чулане ружьё и заняв у соседей патроны, отправился, к удивлению деревушки, охотиться на тетеревов

Но главного различия между живой и мёртвой старик не заметил. Между тем даже в этой стране, где красивы все женщины, Ивлита была совершенно исключительным явлением. И не потому только, что тело её было идеально, но одновременно не мертво, как всё совершенное, а будило чувства самые сильные и настраивало зрителя на редчайший лад. Её движения были неотъемлемы от плотского совершенства, глаза и голос указывали, что не только тело божественно. И девушка точно не выросла, не прошла тяжесть земного существования и скуку роста, а сразу возникла в тумане, появившись однажды за пределами отцовского двора, никем не чаянная и о существовании которой никто из обитателей деревушки и не подозревал

Но тогда как отец ничего не знал о качествах дочери, горцы по-житейски восприняли девушку. Если кому-либо из них приходилось отлучаться по соседству, то всякий, заходя в кабак или к знакомому, выпаливал: «У нас сверхъестественное событие», но тотчас умолкал, опасаясь, как бы другие, разузнав, не позарились на сокровище, и слушателям так и не удавалось добиться, что это за событие, и решали они: вероятно новое вторжение козлоногого или мокрого и прочая чепуха. Почему Ивлита продолжала жить за малодоступными горами, миру неведомая и вошедшая в круг нелюдей? Последнее мнение было высказано и зобатым, с оговоркой: неизвестно, доброе она воплощение или злое, дальше, мол, видно будет, пока же нечего опасаться. Однако как старый ни успокаивал, было ясно, что не без зла, так как почему иначе все жители только и стерегли, когда за водой пойдёт Ивлита или кликать коз, а в странствиях вспоминали не столько родную деревушку, сколько девушки там присутствие

Так из-за бесполезных качеств, из-за гор и по вине глуши удел Ивлиты осложнялся и запутывался, хотя покуда она сама ни о чём не подозревала. И потому существование девушки оставалось таким же незатейливым, ровным, отражавшим времена года и ничего более

Наступление снегов предвещали сперва небо, особенно синее и которое ночью синий свой цвет меняет на синий же, но более густой, и спустя несколько дней ветры, втекавшие серыми струями даже в эту замкнутую котловину, принося запах нехорошего моря. По утрам туман слишком долго лежал, навалившись на деревушку, раздирался медленно, и побеги, на которых он оставлял росу, ёжились: роса была горькой и неприятной. Спать было трудно из-за обилия падучих звёзд, то и дело освещавших небо, и крика петухов, особенно горланистых. Зелёных листьев не было, только золотые, но чаще розовые и пурпурные, хвои же серели, пока не сольются с окрестными утёсами. Рыба особенно часто подпрыгивала над речкой, нельзя было выйти за деревушку и не наткнуться на медвежью свадьбу. Лес охватывала лихорадка в ожидании снега, и стон и грохот вырывались из чащи. Население увеличивалось: растоптав на пастбищах костры, горевшие с весны, отобрав каждый своих коз, возвращались сонные пастухи, что-то бормоча под нос, и запирались наглухо. Дождя не было. Может быть, он и моросил, но такой мелкий, как пар, и неизвестно откуда падал. Но в одно из утр, проснувшись, замечала тотчас И влита, что в комнате особенно светло, и догадывалась, что за дверью лежит только снег, сухой и рыхлый. Сколько новых занятий и хлопот: доставать лыжи, особую одежду и чистить крышу. Но оживленье быстро сходило, заменяясь оцепенением, спячкой, полной видений, бытом, полным переживаний и нищим событиями. Несколько проходов, вырытых в достигавшем теперь уровня крыши снегу, ведших к службам и к незамерзающему ключу, вот и всё пространство для прогулок – лыжи были для других, другие ходили в лес, ставили капканы, Ивлита оставалась дома. Гул в лесу от обвалов, никогда не докатывавшихся до охраняемой лесом деревушки, единственная минутная тревога. И если бы снега длились годами, не стало [бы] ни веселей, ни печальней

А потом однажды небо из белого делалось голубым, новый снег не прибывал, старый оттаивал. Он сперва отступал от стен, давая место подснежникам. Их полчища успешно теснили его, всё численно увеличиваясь, пока наконец кое-где в тени и под северной стороной не оставалось несколько пятен. Правда, снег переходил было в наступление, но дыхания у него не было. Новые хвои и почки. Цветущие яблони. Каждый ручеёк, к концу года такой жалкий, целая река, мутная, злая, водопады шумят повсюду. Пастухи выползают из жилища и отправляются по делам к соседям и в город. Лужайкой овладевает скот и свиньи. Дома греется вода и можно отмыться от накопившейся грязи. Женские животы пухнут. Вот пенье в лесу, дятел, сирень, свирель, хоры, первые праздники – не для И влиты. Дожди. Лета никогда не бывает. Весна тянется долго, долго, дольше, чем зима, и беспокойнее. Больше ненужного разнообразия. И когда весна и непрерывные дожди и слишком непостоянные туманы начинают надоедать до отвращения, а женщины перестают рожать, появляется вестник снегов, приходит осень, недели на две, не больше, если судить по продолжительности сердечного успокоения. Так и сейчас, кончался август, и для И влиты на дворе краснела осень

И однако, сколь эта чувствительная жизнь ни была проста и ни была чужда Ивлита желаний, ей недоставало восхищения. Ум её ума⁴, развитого и сложного, обогащённый созерцанием внутренним в ущерб внешнему, сознавал, что самому себе он враг. Зобатые дети, составлявшие её общество, в явлениях жизни, в мелочах природы видели присутствие сил, которых, она знала, в действительности нет. Поэтому годичный круговорот был пуст, и вода не утоляла её. Верования и обряды, она бежала их, чтобы пустота не стала ещё обширнее. Даже узнать, что делается за перевалами, Ивлита не любопытствовала. И в эту осень, вдоволь натомившись в течение года, Ивлита думала о снеге, словно о смерти

Река далеко отнесла брата Мокия. Остановился он несколько выше её слияния с речонкой зобатых, застряв между брёвнами, которые до этого места сплавляются в одиночку, а тут их ловят, вяжут в плоты и к морю направляют уже в таком порядке. Возившиеся с лесом рабочие и обнаружили труп

Пределов общему остолбенению никаких не было. Несомненно, что юродивый пал жертвой насилия, никто не мог допустить мысли, что он сам сорвался или был сброшен безответственным камнем или льдиной. Брата Мокия слишком хорошо знали, ведали, что в год, и по нескольку раз, и в самую плохую пору, зимой даже, переходил хребты, верили в его святость и многое рассказывали о его чудесах. Никогда бы горы не могли повредить ему

Кто же в таком случае осмелился? Пространство между селением, где обнаружили труп, и перевалами на север не было заселено, и кроме дровосеков и пастухов никого нельзя было вдоль реки встретить. Однако и они не подымались в высокогорные области, между тем тело должно было упасть со страшной высоты, чтобы так съёжиться. Кто же забрался под облака ради преступления?

В кабаках (их тут было два) и на лесопилке разговоры по поводу продолжались с не уменьшавшимся остервенением, вызвав ряд кровопролитий; пускались в ход не только кулаки, но и ножи. Разногласий по вопросу о том, погиб юродивый насильственно или естественно, не было, в защиту последней возможности не раздалось и голоса, спор только шёл, из какой общины мог быть убийца, и тут сборное общество и пошло сводить счёты

Тело монаха в красного дерева гробу (крошечный был гроб, детский точно) перенесли в церковь и выставили для поклонения. Странное впечатление производила эта церковь. Выстроенная во времена отдалённые процветания сей провинции и будучи отличным образцом отличного зодчества, церковь сильно обветшала и, предоставленная судьбе, готова была рухнуть. Перекрытия обвалились и даже не были заменены черепичной кровлей, фрески опали, в окнах деревья. Один купол уцелел и чернел в высоте от тысяч летучих мышей, под ним ютившихся, и кал которых, покрывая плиты толстым слоем, наполнял церковь нестерпимой вонью. Так как в селении духовных лиц не было, то не было и постоянных служб, раз в году только съезжались на церковный праздник рясы и тщетно пробовали заглушить молитвами неистовства рукокрылых

В этом-то благолепии и красовался гроб брата Мокия. В первый день посмотреть на сморщенное, нисколько не пострадавшее от воды тело пришёл только местный люд; на следующий – и соседи, и уж не глядеть только, а и приложиться; на третий – оторвать кусок от рясы или выдернуть волос из бороды. А так как до праздника и связанной с ним ярмарки оставалось около недели всего лишь, то мощи и оставили стоять до дня, когда будет кому их отпеть. И ко дню труп принял такой вид, что даже человеку совершенно чуждому легко было доказать, что брат Мокий погиб насильственно

Народ начал съезжаться накануне праздника. Вокруг холма, на котором возвышался храм, выросло ещё селение из палаток разных цветов и размеров. Палатки были расположены улицами и переулками, причем богачи разместились вокруг самого холма, а окраину занимали те, у кого не было палаток, а одни только повозки, и, наконец, не имущие ни тех ни других. Увеселения заключались в музыке, танцах, борьбе и чудовищном пьянстве. В течение двух дней каждый кутила, он же паломник, выпивал несметное количество мер яблочной или ячменной водки. Но не меры вина, не обилие флейт или борцов определяли степень веселия, а требы, какие в день праздника приходилось совершать приезжему духовенству. Если за установленным молебном следовали крестины или венчание, праздник можно было считать неудавшимся. Настоящее веселье могла вызвать только смерть. Только её присутствие могло заставить собравшихся без устали петь, пить, лобызаться и отплясывать. На свадьбах пили из полоскательниц, на похоронах тянули из вёдер. Музыканты приходили в такое неистовство, что не могли затихнуть; пляшущие, войдя в круг, не хотели уступать места другим, костры преображались в пожары, и оргия затягивалась намного дольше всякого положенного предела. Когда же народ разъезжался, скромное кладбище, расположенное неподалёку от церкви, оказывалось обращённым в свалочное место; никто его, однако, не чистил, и только снег скрывал это безобразие

А кладбище заслуживало другого отношения. Его памятники, украшенные превосходными изображениями, труд местного каменотёса Луки, не только сохраняли портрет покойника, но и рассказывали о его жизни. Не надо было уметь читать (трудное и нехорошее дело), чтобы узнать, чем занимался усопший, был земледельцем или ремесленником и какой отрасли, имел ли детей и дом и отчего и в каком возрасте умер; какие блюда предпочитал и из чего выкуривал водку; размеры оставленного им движимого и недвижимого; если вдова или вдовец возобновляли брачные узы до положения камня, то об этом было непременно упомянуто, и в самом нелестном для живых виде. Даже нередко охранявший память покойного ваятель являлся к могиле много лет спустя и приписывал новые обстоятельства, касающиеся покойного. Порядок этот в основных чертах был строго обязателен, и Лука, которому предстояло соорудить камень на будущей могиле брата Мокия, неистовствовал больше всех, чтобы добиться раскрытия убийства, так как пока в ряду изображений не хватало главного сюжета

В отчаянии мастер предложил было собеседникам, старосте, писарю и прочим, заседавшим в одном из кабаков, отказаться из-за незнания обстоятельств от погребения юродивого здесь и отправить его на север искать успокоения в монастырской ограде. Но похороны брата Мокия были слишком большим соблазном для пьяниц; во-вторых, на могиле монаха нужно было ждать с несомненностью чудес; в-третьих, пока будет обтёсываться камень, убийца будет непременно найден; в-четвёртых, и так далее – словом, против глупого предложения Луки было выдвинуто столько возражений, что присутствующие хладнокровно разбили ему лицо и отправили домой высыпаться

Первое соображение было правильно. Похороны известного всему краю монаха оказались особенно жирной приманкой, и съезд превзошёл самые преувеличенные ожидания. Пришельцы раскинулись лагерем до самой реки, а погода позволяла не скрываться под ковром или повозкой. Трубачей с учёными медведями было столько, что ярмарка походила на зверинец. Стон волынок и грохот барабанов сопровождались рёвом детей, которые не могли ни спать, ни оставаться спокойными. Ночью, когда пошли прыгать через огонь, стреляли усерднее, чем на войне. Но как много ни было народу, мехов было значительно больше, и к утру праздника если кто-нибудь и не блевал, то был, во всяком случае, пьян вдрызг

Отпевало брата Мокия духовенство не белое, а чёрное, как из его монастыря подоспевшее, так и из того, куда он направлялся. Монахи не разделяли мнения мирян о насильственной смерти подвижника, так как выражение глаз покойного свидетельствовало, что он видел смерть, которую якобы не видят, когда умирают насильственно; но так как монахи и в этом не были убеждены (к огорчению Луки), то и порешили во избежание всяких двусмысленностей согласиться на ходатайство сельчан похоронить тут юродивого. На отпевание никто не явился. Но когда братия вынесла гроб, ей долго и с исключительными усилиями пришлось пробиваться сквозь толпу или карабкаться по грудам храпящих. На кладбище же верующие вынули труп из гроба, наполнили гроб водкой и, стоя на четвереньках, хлебали прямо из гроба. Никто помешать этому не попробовал, дело могло кончиться самосудом, и окончательно истерзанное почитателями тело монаха было сброшено в яму и так засыпано. Когда же, два дня спустя, каменотёс Лука оказался в состоянии отправиться на кладбище, чтобы снять необходимую мерку, он нашёл гроб поверх могилы, а в гробу захлебнувшегося в вине односельчанина

Правы оказались и заявлявшие, что на могиле юродивого надо ждать чудес. Началось с ливня, неестественного в это время года и такого сильного, что все нечистоты были смыты в реку, а запоздалые по недостатку рабочих рук партии сплава оторваны от берегов и выплюнуты в море. На могиле выросло вдруг чёрное дерево и пошло, благоухая, цвести. И ночью всякий, кто отважился, мог видеть: горела над деревом серебряная луна. А ещё через пару дней могила обросла колючей изгородью, и не успел опуститься снег, а могила уже была недоступна для взглядов или копыт. И так как чудеса, хоть они и чудеса, в местности этой явление довольно-таки заурядное, то о могиле брата Мокия вскоре вовсе забыли, если бы брат Мокий не был убит

Лаврентий

Пока убийца не был отыскан и обезврежен, никто не чувствовал себя спокойно. И не потому, что о убийстве шла речь. Убийство само вздор; кому не пришлось, спрашивается, убивать, если и не под пьяную руку, то в бою, во всяком случае. Дело не в убийстве, а в злой воле, в степени злости. И эта степень должна быть превосходной, чтобы решиться на враждебные хотя бы действия против святостью прославленного юродивого, не говоря о убийстве. И такой злой воли терпеть в околотке крестьянство и рабочие не могли, тем более притаившейся. И следствие велось посетителями двух кабаков с таким прилежанием, что вскоре личность убийцы можно было считать установленной

Прежде всего, в итоге бесчисленных схваток за честь той или иной деревни порешили, что тело брата Мокия остановилось тут, а не в другом месте, чтобы ознаменовать присутствие святотатца здесь именно. Когда это важное обстоятельство было добыто, оставалось искать в своём кругу, дело значительно облегчённое. Подозрения не быстро, но всё-таки остановились на Лаврентии, свежем дезертире отличного роста и отваги. Лаврентий только что вернулся на завод, скрывался несколько дней в лесах, по случаю приезда в селение комиссии по призыву новобранцев, и во время его отсутствия тело брата Мокия и было поймано. Дезерт[ир]уя, Лаврентий счёл нужным оправдываться перед товарищами (он-де скрывается, чтобы не убивать по приказу), что, так как никаких оправданий мужественному бегству не требуется, и было указанием на то, что молодой человек решил убивать самовольно, и убийство, следовательно, было предумышленным. Верно, что Лаврентий не был единственным дезертиром, и в этот приезд свой комиссия, как в прошлые, вовсе не нашла в деревне лиц призывного возраста, но никому не пришло на ум высказывать презрение к убийству казённому, кроме Лаврентия, и потому улики против него были неопровержимы

Когда вышеприведенные слова Лаврентия о убийстве стали известны каменотёсу Луке и очередное собрание в кабаке во всём с Лукой согласилось (ваятель бесился от радости, вот когда изготовление надгробного камня ничем не задерживается), Лаврентия не схватили и даже не поставили в известность о возводимых обвинениях, но следователи, порешив держать открытие про себя, начали за Лаврентием слежку, чтобы убедиться, до чего этот человек злой волей насыщен, и не допустить её новых проявлений. Отныне каждый его шаг, всякое действие были на виду. Лаврентий работал ли – некто другой стоял рядом с надсмотрщиком, якобы досужий посетитель; спал ли – окно открывалось и кто-то осматривал комнату. Когда же молодой человек уходил охотиться в лес и на ледники, за его спиной от ствола к стволу, от скалы к скале перебегали тени. А так как в течение месяца ничего осудительного Лаврентий не сделал, то каменотёс, старшина и прочие уверились, что наткнулись не только на отменного злодея, но и на хитреца

Следователи предполагали, что Лаврентий делает лишь вид, что не замечает слежки и не знает о обвинении, над ним тяготеющем. Действительно, Лаврентий был превосходно обо всём осведомлён, и его слепота и глухота были напускными. И мог ли он, само чутьё, не заметить настойчивой и грубой погони, которой предались односельчане. Неоднократно его подмывало выкинуть какую-нибудь штуку, насолить преследователям, им пригрозить, требуя, чтобы его оставили в покое. Но Лаврентию казалось, что лучшая самозащита – притворство, и он продолжал, как ни в чём не бывало, держаться обычного уклада жизни

На заводе Лаврентия не любили, несмотря на весёлый нрав, силу и ловкость, на то, что он всегда, всюду, неизбежно бывал героем, на работе, на охоте ли, или в играх, пользуясь преимуществами в меру и никогда ими не щеголяя. Его страсть рассуждать, отвечать на всякое «да» двумя «нет», доказывать, замашка никому не доверяться, не верить даже себе, и всё это с долей хотя и скрываемого, но острого деревенского снобизма, вооружали против Лаврентия даже приятелей. Для всех он был порохом, только и ждавшим, как бы воспламениться. Если бы за ним числились откровенные грехи, их ему охотно простили; непокладистости, гордости ему не могли извинить. Поэтому сколь ни было увлекательно с ним охотиться (никто не приносил такую дичь, как он, и однажды приволок даже барса, зверя исключительно редкого и осторожного), Лаврентий не мог найти компаньонов; каким ни был хорошим запевалой, не составил хора. Он слонялся один, жил одиноко, рано расставшись с родными, но не становясь ни нелюдимым, ни диким. Напротив, в обхождении был светским, внимательным, играл в белоручку, и хотя на лесопилке его ценили как наиболее умелого, доверия к нему не было, того и гляди бросит работу, которая не затягивает, и пойдёт прочь. Удивлялись, как это до сих пор не сбежал в город, баловали

Дезертирство, прикрепив Лаврентия к горам, опасения хозяйские устраняло, и для него должны были начаться новые, сладкие менее времена. Не успел он учесть этого обстоятельства, появились умозаключения Луки, и жизнь разом стала нестерпимой. Но как Лаврентий делал вид, что не замечает слежки, так и сохранял на лесопилке голову человека, который делает одолжение, что работает. Однако призвать к порядку его уже не решались, так как подозрения каменотёса перестали быть тайной добровольных следователей

Через месяц после памятного сборища в кабаке, определившего содержание надгробного камня, посвящены в дело были не только вся деревня, но и весь уезд и даже далёкий город. Поэтому когда однажды вечером на площади против сельского управления и кабаков остановили коней несколько стражников, никто не спросил их, зачем они пожаловали, их ждали. Сопровождали они диковинный омнибус с двумя пассажирами: судебным следователем, уже настоящим, казённым словом, и его писцом. Эта публика, на поздний час несмотря, заставила сбежаться всё население

Обыкновенно обязанности приезжего следователя ограничивались формальностями, ибо приезжал он только на основании долетавших до города слухов о преступлении (его никогда не вызывали, местное население никогда ничего ни о чём не знало), и так как преступник улетучивался задолго до появления чиновника, действительно уходя в горы или скрытый кем-либо, то следователь опрашивал туземцев: старшину, кабатчиков и ещё кое-кого, с кем охота ему была разговаривать; писец выводил что-то невообразимое на бумаге, под невообразимым опрошенные ставили кресты, кто два, кто три, следователь ночевал в управлении, предварительно знатно отобедав в обществе опрошенных, и наутро уезжал восвояси, чем дело и кончалось на вечные времена. Бывало даже, что после отъезда в кабаке с хохотом обсуждали присутствие отыскиваемого преступника в управлении, то, как следователь был особенно внимателен к оханьям преступника по поводу упадка нравов, писец его излияния записывал особенно долго, и как на обеде был избран преступник председателем попойки и привёл присутствующих в восторг красноречием и стойкостью

И на этот раз чиновник приехал, чтобы провести так же мило время, и не предполагая, что обстоятельства не такие. Заявление каменотёса Луки, что хотя убийство брата Мокия совершено и далеко отсюда, но преступник, мол, отлично всем известен, и это, бесспорно, дезертир Лаврентий, было настолько невероятно, что следователь чуть не потерял сознание. Когда же Лука добавил, что преступник не успел скрыться, а сидит по соседству, стоит только перейти площадь и можно его схватить, следователь вскочил, закричал, что теперь этим делом заниматься поздно, что посмотрит завтра утром и Лука не смеет указывать, как надо поступать, что, мол, и так далее, выгнал всех из комнаты и пошёл спать на пустой желудок

Лука не солгал. Лаврентий, словно не замечая толпы, не думая удаляться, хотя и уверенный, что, вопреки всех понятий, его выдадут, заседал в кабаке, мирно разговаривая, лениво потягиваясь время от времени и с видом, что хотя и устал и хочет спать, но предпочитает вести приятную беседу. Появление каменотёса, старшины и прочих, сопутствуемых стражниками, не заставило молодого человека и вздрогнуть. Рожи его обвинителей выдавали, насколько запутал положение судебный следователь. Ждать до завтра и терпеть браваду Лаврентия было немыслимо. Схватить же его самим, не откладывая, тоже нельзя было – Лука и так перешёл границы и мог вызвать явное недовольство большинства, не разделявшего артистической жадности каменотёса. Поэтому вошедшие расселись, обвинители молчали, стражники же не догадывались, кто перед ними

Но если старшина покорился, художник не мог вытерпеть. Сидя против Лаврентия, Лука долго ёрзал и вдруг, отшвырнув табурет, оказался рядом с молодым человеком. Все вытянули шеи и замерли. Стало тихо до боли. Дрожа, побагровев, брызжа слюной, каменотёс заорал:

– Ведь это же ты, сознайся…

Стражники ринулись на Лаврентия. Но тот, выхватив из-за пазухи пистолет, выстрелил раз-другой в каменотёса и в прочих и выскочил из кабака, преследуемый матерщиной и залпами

Несмотря на то что от лесопилки до деревушки зобатых было ходу часа четыре самое большее, никто из обитателей последней не знал ничего о событиях, содрогавших деревню с лесопилкой, не только по причине обособленности, но и потому, что зобатые, перевалив кряж, становились глухи и слепы ко всему, что совершалось вокруг

Никто из них не присутствовал и на похоронах Луки, скучных и без отпевания, как то применялось к покойникам, неосторожно умиравшим не в церковную неделю. Снег, повисший над землёй, закрывал год, приказывал кончать слишком затянувшуюся историю, возникшую из-за сомнительного монаха и неумеренного художника; и действительно, крестьяне спешно наполнили могилу, никаких толков убийство не вызвало, и уже вечером, позапиравшиеся и лишённые кабаков до весны, обо всём забыли, точно никогда не было ни Мокия, ни Лаврентия и их жертвы

По всему этому, когда Лаврентий вошёл после полудня в невыговариваемую деревушку, его присутствие никого не встревожило и даже не удивило. Верно, молодой человек там вообще не показывался, но все охотники знали его за неутомимого стрелка и мастера ставить капканы, и его появление было якобы случайным: пересекает, мол, деревушку, идя охотиться и предвидя снег, молодчина. Разумеется, правила гостеприимства не позволяют пропустить безнаказанно, и Лаврентий обязан был зайти в один дом присесть и выпить, в другой присесть и выпить и так далее. Горцы стояли на порогах и ждали, когда выйдет прохожий от соседа, чтобы затянуть к себе. Так добрался Лаврентий и до зобатого, задержался тут особенно долго, расспрашивал старого о зимних путях в горы, о возможности существовать там в эту пору, выматывал, словом, нехватавшие ему, Лаврентию, сведения, а когда пришло время спать, то отказался от ночлега и отправился к кретинам. Последние уже спали в хлеву на земле, и, к великому изумлению зобатых детей (так как из брезгливости никто никогда кретинов не навещал), Лаврентий объявил, что ночевать будет именно тут

Лаврентий опасался быть потревоженным ночью, не будучи уверен, что горцы не скрывают под любезностью решения напасть на него. А во сне он нуждался изрядно, проплутав двое суток в лесу и теперь выпив; считал также сгоряча возможным, что стражники ищут его по окрестностям (тогда как на деле горожане немедленно после убийства уехали восвояси). Хлев же кретинов ненарушимой был крепостью

Но когда утром Лаврентий проснулся, разбуженный плачем огорчённых при виде чужестранца хозяев, то пожалел, что преувеличенная осторожность заставила его войти сюда. Грязь в хлеве была такая, что, вероятно, ни одно животное, свинью включая, не способно существовать в этих условиях. Пол застлан гнилым сеном, пропитанным мочой, так как кретины вообще мочатся прямо под себя; для больших же нужд в хлеву был отведён угол, который никогда не чистился и медленно сокращал из года в год свободную площадь. Трудно было сказать, одеты ли кретины в поношенную шерстяную одежду, род мешков с дырами для головы и лап, или же обросли шерстью, напоминавшей баранью. Отец, мать и ещё один взрослый карлик стояли и плакали, расставив ноги с огромными ступнями, уронив чудовищные головы с мясистыми ушами и веками, все трое с однородной растительностью, и пол матери определяли одни груди, вывалившиеся наружу. Потомство, отличавшееся от родителей меньшими только размерами, цеплялось за родительские ноги и визжало. Было видно, как блохи, несмотря на холод и горы, стаями прыгали вдоль и поперёк, а сено шевелилось

Лаврентий выскочил на снега и чуть не задохнулся от чистоты воздушной. Что за мерзость? И здорово, значит, он был пьян накануне, что не разобрался. Вот каковы они, пресловутые недотроги. Перебил бы их всех охотно, несмотря на какие-то их заповедные права и что будто бы охраняют они деревушку от завалов, да дважды не избежать самосуда. Лаврентий многое слышал об этих страшных больных, о том, как ограничен их ум и скудны средства выражения, но то, что он увидел, ошеломило его

Зобатый, узнав, что Лаврентий устроился на ночлег у кретинов, не мог уснуть и с рассвета стоял на дворе под снегом, ожидая, когда это предприятие окончится. Впустить к себе взволнованного Лаврентия отказался, а выбросив ему новую одежду, потребовал, чтобы тот выкупался в ледяной речонке и переоделся. Не рискуя оставаться без крова и дружбы, Лаврентий подчинился и только потом получил приглашение войти и выпить

Поучениям зобатого не было границ

– С тех пор как я жив, – хрипел старик, – никто ещё не вздумал прибегать к заступничеству кретинов. Ни за кем ещё не было такого великого греха. Что же натворил Лаврентий?

Законы плоскостных не обязательны для нас, горцев, так как наша правда – не их правда. Плоскостные слепы и живут умом брюха, мы живём умом ума. Они умирают, мы превращаемся в деревья, они видят вещи, мы видим и души. Равнина существует только для того, чтобы были горы, а горы для того, чтобы оградить чистых от черни. Мы гостеприимны, но Лаврентию нужно помнить, что он чернь

Можешь ли узнать по звуку, удачен или нет выстрел? Предсказать, по какой ложбине будут на заре спускаться к воде козлы? На дне реки видеть следы шедшего по руслу зверя? Скажешь ли, какое из деревьев упадёт первым от старости и когда? На какую местность обрушится первая лавина? Куда скатится молния?

Твои знания ничтожны, чувства притуплены. Откуда же ты знаешь, что твоё злодеяние велико?

Старик стоял покрасневший и ослепительный, вознесённый предчувствием бед, приход которых он пытался побороть, сознавая, впервые быть может, что немощен, что лета что-нибудь да значат. Но Лаврентий и не попробовал подняться вслед за зобатым. Он так и остался у своего неудачного водевиля

Глупейшая, мол, история. Брат Мокий, юродивый с севера, знаменитый прогулками через хребет во всякое время года и хваставший, что видит и знает чудеса и сокровища, каких никто не знает, мозолил Лаврентию глаза в течение лет. Недавно, скрываясь в лесу от комиссии по набору, Лаврентий встретил монаха у большого водомёта и убил в отместку. И отлично сделал, так как на самозванце ничего, кроме жалкой меди и деревянного креста, не оказалось. Однако труп пристал к селу, и Лаврентий рассказал о дальнейших событиях

– Увы, зобатый. Сокровища, это так заманчиво. Хорошо жить в горах, быть может, но хуже нет, как жить на границе гор. Чудеса, слухи, разговоры отравляют воображение. Вот говорят, у вас есть озёра ртути. Какое это богатство! А разве до озера доберёшься? Я хожу, как горец, но не горец, сколько искал, не нашёл. Рассказывают о деньгах, рассыпанных в пещерах и охраняемых козлоногими. О золотых жилах в камнях и самородках на берегу рек…

Ртутных озер не нашёл и, убив монаха, не обманулся. Присмотришься, ничего и нет. Говорят: сокровища, сокровища, а горцы – бедняки, хотя, кажется, всё знают. Вот ты прожил восемьдесят с лишним лет, а что у тебя есть, кроме до отвращения трудного существования и вечной борьбы с природой. Я прихожу к убежденью, наконец, что не тут надо искать богатств, а на плоскости

И не здесь одеваются в шёлк и ездят на велосипедах. Я охотно согласен с тем, что глаза плоскостных слабы и уши плохи. Ответить на твои вопросы немощен. Но к чему же знания, тот ум ума, о котором ты говоришь, если он не лучше питает, не рядит, не страхует от зоба и труда?

Старик слушал и преображался. Мощь покидала его и с нею велеречие. Он ещё философствовал. Лаврентий, мол, молод, почему и ищет сокровищ. Сокровища действительно существуют, но только пока свободны, найди их, и рассыпаются в пыль. Лаврентий измеряет жизнь как плоскостной, богатством, горцы же думают только о том, чтобы умереть как можно позже. Жизнь существует только для того, чтобы дожить до старости. Только тогда очи начинают видеть по-настоящему, уши слышать, а ум парить над умом

Нос лица исчезли свирепость и напряжение, и зрачки помутились. Видно было, что дух, ценой бессонной ночи разбуженный, опять одряхлел и заснул. Да и вина было выпито слишком много. И Лаврентий, довольно-де дурачиться, пошёл уже на развязность. Он благодарен старику за указанья. Но не может, к сожалению, выскочить из оболочки плоскостного. Горы его, Лаврентия, только развратили, наставить же никогда не смогут. Старость нисколько не прельстительна. Хорошо умереть молодым

– Достаточно разговаривать, – закричал вдруг Лаврентий, опорожняя рог и бросая его на стол, – мы не в церкви. Мировоззрения мировоззрениями, а вот нечто более забавное, чем ум ума. Я остаюсь, уступи мне землю или одну из построек. Кроме того, говорят, твои дети слушаются тебя как собаки. Великолепно, отдай мне их в работу. Их сделаю полезными и богатыми

Зобатый согласился, не переспрашивая. Он готов выделить Лаврентию участок, но с весны, а пока что может жить тут. История с монахом действительно глупость, так как монахи самозванцы и в горах ничего не смыслят. Что до детей, то хотя они малость и развращены путешествиями на плоскость и вздыхают подчас о тамошней жизни, но вышколены на славу

– Не прекословили бы, – вставил Лаврентий

– Будь покоен, не выдадут. Раз отдаю во власть, никаких поползновений не будет

Только тогда вызвали рабочих детей, которым самодур и объявил, что отдаёт их в учение Лаврентию и заработки у них будут отличные; что хотя Лаврентий много их моложе, но умница; и так далее. Несчастные ничего не посмели возразить, не полюбопытствовали даже, чему их будет учить, бородачей, молодой человек. Но после того как накануне были они свидетелями похода к кретинам, уже порешили, что надо ждать потрясений

Прочие головы деревушки также не нуждались в каких бы то ни было осведомителях, чтобы понять: присутствие Лаврентия объяснялось вовсе не охотой. Что Лаврентий ночевал у кретинов и как мылся он в речке, знали и видели все, и этого было достаточно, чтобы заключить, когда зобатый заперся с Лаврентием, что деревушка накануне великих в истории событий. А когда обнаружилось, что Лаврентий деревушки не покинул, а так и остался жить у зобатого, то в этом мнении ещё более укрепились и считали только, что события отложены до таянья снегов

Приход Лаврентия был замечен и с балкона бывшего лесничего и совпал с первым снегом. Радостная выглянула поутру Ивлита и увидела, что белая картина нарушена на этот раз оживлением у речонки, где крестили в бешеной воде давно ожидаемого человека. Что в горах может ей объявиться жених, этого Ивлита прежде не допускала. А теперь его зрела, и нечаянная возможность влекла отныне девушку по дням новым и неисповедимым

Уже частые к ней зобатые дети ей не казались чуждыми, и она не подсмеивалась над ними. Только, беседуя о Лаврентии, выпытывая у них об его жизни (хотя толком ничего они о причинах его пришествия сообщить не могли), Ивлита замечала, что изо дня в день преображается мир, что меняется её зрение и слух и чутьё, начинает она улавливать и постигать явленья, о которых ей издавна толковали зобатые и существование коих явлений она по грубости отрицала

Началось с того, что по ночам стала Ивлита различать в лесу не только лиственный шум, скрип деревьев и оханье филинов, а и голоса, которые, будучи неясными, неразборчивыми якобы и на голос человека вовсе не похожими, были вполне понятны, и без ошибки можно было сказать, что переживает виновник того или другого. Потом стала она слышать, как падает снег, еле внятный шорох снежинок прояснился, и вот оказалось, что это не шорох только, а и особенная речь. Так постепенно сделался доступным тот пресловутый голос природы, о котором осведомляли Ивлиту столько раз. Очевидно, что у всех вещей есть язык и что язык этот существует не для обмена мнениями и мыслями наподобие человеческого, а истекает, отражая ум вещей, как вытекает песня, лишённая слов. Ивлита распахивала окно, глядела на снег, более не давивший, прислушивалась и заливалась. На другом конце кретины вылезали и пели. И Ивлита превосходно понимала теперь, почему дочь зобатого подражает им. В их бессмысленной речи было столько важного, далёкого житейских мелочей содержанья, как в говоре леса…

Став слышать, Ивлита и прозрела. Она видела уже, что деревья – не деревья, а души, прошедшие земной путь в образе человека и теперь проходящие в облике деревьев. Оказывается, наступают деревья, перемещаются утесы, волнуется снежная пелена. Видела также Ивлита: из лесу выходят души барсов, волков и ланей, мирно прогуливаясь вместе и навещая кретинов, и ангелы низлетают со снеговых вершин; и, нисколько о людях не заботясь, живут все они, но не своей жизнью, а смертью, своей свободой от пустого человеческого житья, которым Ивлита была одержима до этих пор. И хотелось Ивлите, умерев, также жить своей смертью…

Лаврентий долго просидел в деревушке, не зная ничего об Ивлите. Снег и то, что зобатые продолжали считать Лаврентия за чужого и не обмолвились ни разу, перечисляя достопримечательности их отечества, и были причиной отсрочки заурядных весьма событий. Правда, дом бывшего лесничего привлекал внимание затейливой своей постройкой, а голос девушки окутывал по вечерам котловину. Но Лаврентий был слишком в хлопотах, чтобы увлечься кружевами или женским пением. Приходилось отправляться то в глубь гор, то, напротив, пробираться тайком в долины, посещать деревни, выслеживать, знакомиться. Подчас отсутствовать приходилось неделями, и И влита, не отходя от окон, изнемогала от скуки и ожиданий. Обычно с Лаврентием приходили некие чужестранцы – шайка увеличивалась. В деревнях появились приверженцы, сторонники, слуги. Влияние Лаврентия крепло. Чтобы вернуть себе гражданские права и приобресть ещё многие новые, уже исключительные, отдающие во власть Лаврентия тела и души не только зобатых, но и целой страны, Лаврентию недоставало одного – слова. Надо было себя властелином объявить, и только, а потом можно было уже явиться и на лесопилку, и в кабаки, где никто не посмеет следить, выдавать или сопротивляться

Это чудесное слово: разбойник. И когда Лаврентий, надев под войлочный плащ жёлтую шерстяную рубаху⁵, принадлежность нового своего звания, и обвешанный холодным и огнестрельным оружием, явился в одно из воскресений в то сельское управление, где жаловался следователю каменотёс Лука, то, хотя Лаврентия, казалось, не ждали, а зима не благоприятствовала передвижениям, был он встречен многочисленным людом, заготовившим предводителю и его зобатой свите подарки в виде отрезов сукна, патронов и угощений. Население стояло в большой комнате. У каждого в руке и на виду был кошелёк. Лаврентий вошёл, сопровождаемый старостой и старейшими обывателями. Староста представлял каждого из собравшихся (хотя Лаврентий всех знал превосходно), оглашая принесённую сумму денег и размеры имущества и запашки, чтобы ясно было, насколько справедлива величина откупа. Несколько раз, ввиду неточных сведений, Лаврентию пришлось старосту перебить и указать на настоящее положение. Но Лаврентий был в припадке великодушия, и если откуп казался ему недостаточным, то он не брал виновного в заложники, как полагалось, а приказывал заготовить остаток к сроку, тому или иному. Справедливость решений вызывала всякий раз ропот восторга. Отец и братья нового разбойника также явились с откупом, пользуясь значительной скидкой на основании родственных уз

Приём закончился превосходным обедом. В управлении было тесно, открыли отдыхавшую лесопилку, и во всю длину был наскоро сколочен стол. Так как разбойники избегают пьянства, то и все пили умеренно. Напряжённое настроение сменилось сперва лёгкостью, а потом искренним довольством. Много пели, ещё больше плясали, прямо на столе. На столе же стоя, после показанных им чудес ловкости, без устали отвечая поклонами на крики одобрения, Лаврентий в течение доброго часа занимал собрание речью, в которой подвёл итоги соглашению с родной деревней, присягал в верности принятым на себя отныне обязательствам не убивать и не грабить сельчан, заявил, ударяя кулаками себя в грудь и всхлипывая (что и было воспроизведено всеми), [что] он жертвует-де необходимые средства на невиданное украшение могил каменотёса Луки и брата Мокия, и наконец пошёл пригоршнями разбрасывать деньги, которые были ему только что внесены, любуясь свалкой и мордобоем, поднявшимся из-за серебра

Через несколько дней на большой дороге была ограблена почта, а прислугу перестреляли

Пока население билось или резалось между собой, правительству было наплевать. Когда жертвой падал кто-либо из служащих, тут возникало некоторое раздражение, но раздражение быстро проходило и о служащем забывали. Но вот когда население осмеливалось грабить казну, обворовывать которую правительство считало неотъемлемым своим правом, тогда вмешательство с целью уловления и удушения делалось неизбежным

В деревни, лежавшие поблизости от места преступления, съезжалось несметное количество разного военного и невоенного народа самой отвратительной внешности и подлой души. Так как население никогда ничего не знало, брали под стражу всех выборных лиц и увозили неизвестно куда, облагали население десятиной и, наконец, производили повальные обыски, так как десятина всегда казалась недостаточной и приходилось прибегать к выемкам и натурой. Но едва ли рвавшие и душившие хотя бы минуту думали, что доберутся до разбойников этими способами. Верили они в одну только меру – куплю, почему и назначали за выдачу главаря награду в размере десятины, взимаемой с населения. Однако разбойникам, если им почему-либо грозила опасность, достаточно было отказаться от следуемого им налога, и равновесие восстановлялось. Действительным же результатом комедии было то, что население, высылкой лучших своих людей огорчённое, просило разбойников совершать подвиги впредь в других местах, чтобы все терпели одинаково, и шайка с величайшей любезностью выполняла просьбу. Правда, разбойники всё-таки попадали в тюрьму, когда страже удавалось кого-нибудь ранить на месте преступления или догнать. Всё это случалось чрезвычайно редко, и спасением правительства было то, что разбойники сами были редки; ими рождались, не делались. Эта умеренность природы и позволяла низшим уловлявшим хвастать принятыми мерами перед высшими, получая за это награды и отличия. Итак, если не считать нескольких служащих или богачей, платившихся головами, все в глубине явлением сим были довольны, им кормились, и шайка делалась причиной хозяйственного расцвета страны, влачившей доселе жалкое существование

Почему известия, что деревня с лесопилкой выразила покорность Лаврентию и об ограблении почты, разнесшиеся по округу, вызвали необычайное возбуждение. Никогда жизнь не клокотала так в глухую январскую пору. Точно уже теперь, а не месяцами позже, подходила весна, и не было ни непроходимого снега, ни отвратительных морозов

Лаврентий, сопровождаемый зобатыми, вернулся в деревушку. Он знал, что пока за горой будут дурачиться власти (точно и без того не было известно, что слово это равнозначно глупости, и требовались ещё какие-то доказательства), он мог спокойно вкушать остаток зимы и величие захолустья. Титул разбойника избавлял от всяких опасений в отношении горцев, и не требовалось искать убежища у кретинов

Куш был велик, одарил Лаврентий щедро не только соратников, но и всю деревушку. У каждого теперь было вдоволь денег, чтобы весной произвести необходимые закупки, а так как плоскостные должны были в счёт десятины оказывать услуги, то купленное будет и доставлено. Один из зобатых предложил даже провести в деревушку настоящую тропу, если и не колёсную дорогу, чтобы завершить благодетельный переворот, но Лаврентий, увидев в этом нижайшую неблагодарность, пришёл в такое негодование, что зобатому сыну пришлось от слов своих отказаться и добавить, что если оное мнение неправильно, то лучше, может быть, вовсе сделать деревушку недоступной, себя окончательно замуровав. Но когда Лаврентий отказался от этого, заявив, что деятельность его только начинается и что поддерживать связь с внешним миром он будет постоянно, но в новом духе, общее радужное настроение сменилось нехорошими предчувствиями

Бывший лесничий

Бывший лесничий был первым, сообщившим дочери о Лаврентиевых занятиях. Он не присовокупил никакой оценки, потому ли, что остерегался плохо отзываться или просто его это ни в какой доле не касалось, и только; и Ивлита, принуждённая и на этот раз сама складывать своё отношение, оказалась неожиданно для себя в трудностях. Грабитель Лаврентий или нет, неважно, но убивать, что это? Хорошо? Конечно, хорошо, когда… Но когда именно? Так, из нечеловеческих областей ей пришлось опуститься до суждений о людях, хороших или дурных, – разделение, которого она не знала; и необходимость оценивать поступки была для неё тягостной. Прозрев этой зимой и постигнув природу, Ивлита полагала, что перешла последние грани и за постижением смертельных тайн ничего больше не остаётся. Узнав о бытии духов, она сама стала одним из них, и нищая человеческая жизнь превратилась было в незначительную подробность. А вот теперь эта жизнь негаданно мстила, издевалась над Ивлитой, раскрывая перед ней мир оценок и оправданий, которого, человеческого, она, оказывается, не знала и присутствие коего смущало её

Ивлита пыталась избежать затруднений, не ответив ни да, ни нет, что нет-де оценок, всякое убийство допустимо, что надо защищаться и нападать, что мир людей не выше звериного и волчьи законы не хуже человеческих. Но спокойствие было нарушено, и если бы Ивлита и не столкнулась вновь с делами людскими, она уже не могла не знать, что они существуют. До сих пор девушка никогда не любопытствовала проведать, что делается за горами. Теперь с тревогой думала о враждебном мире, её окружавшем, и постигала, что прорвать окружения она не может Лаврентий. Он подарил ей глаза, он её растворил в природе, возвысил Ивлиту, и он же унизил, отняв у неё обретённое было восхищение, сбросив, ограбив и её, убив и её. Вместо великодушных снега, сосен, гор и реки – метель, опасность, не сомкнёшь век. Ветер так рвёт, что дом дрожит, готовый вот опрокинуться, и ничем не укроешься от холода. Обвалы ломают лес кругом, котловина стонет по ночам, а когда очередь дню, то немногим светлей, чем ночью. Если же забьёшься под шкуры, чтобы ничего не слышать, не видеть, то мысли ещё назойливей мучат ум. И влита стала пугливой, нерешительной. Лежала больная, жалуясь на голову, горела, но не умирала. С ужасом слушала: за окном ураган не прекращается, надеялась, что продолжительность её недуга зависит от непогоды

Наконец Ивлите стало легче, и действительно на дворе всё угомонилось. Опять такая же трепетная белизна и снежинки, падающие незаметно, будто бы их и нет. Деревушка хлопочет, чистится, прорывают ходы, чинят повреждения. Но какая перемена в привычной этой картине! Точно отлетела душа, выцвели краски. Точно всё отвернулось от И влиты. Не то чтобы природа предстала перед ней вновь неодушевлённой. Но отодвинулась, отошла далеко, и думалось Ивлите: не наверстать потерянного. Не хотелось больше ни петь, ни смеяться. Часами просиживала она, не двигаясь, рассеянно глядя вокруг, не замечая плачущего отца, не притрагиваясь к еде

Потом И влита стала выходить во двор, прогуливаться между снежными стенами, спускаясь до потока. Зобатые, узнав, что Ивлита больна, приходили особенно часто, принося ей подарки в виде кукол, вылепленных из хлеба или глины или сделанных из пустых катушек, надетых на палки. Это был новый мир, убогий, не заменявший немилую природу. Дома, лёжа на полу против печи, раскладывала Ивлита кукол, давала им имена, играла ими, словом, совсем как в детстве. Но поступали куклы иначе, только и делали, что били со злобой друг друга, убивали, и видела Ивлита, что и этот путь завален. Однажды она бросила их в печь

Зобатые упорно не хотели раскрыть Лаврентию причину их частых путешествий к бывшему лесничему. Забеспокоившись, молодой человек решил отправиться с ними сам. По пути один из сыновей проговорился, что больна, мол, дочь лесничего. Что за небылицы, мало ли женщины болеют, кто из чужих ими занимается, да и не принято это

Пока пересекали деревушку, Лаврентий с любопытством разглядывал единственный двухэтажный дом, возвышавшийся на пригорке, окружённый боярышником, невероятный формами и весь точно сквозной от резьбы ставен, балконов, дверей. Что за странная женщина лежит больной в этом замке?

Лесничий, завидев гостя, выбежал, приглашая войти в столовую, поспешил нагибаясь, хлопоча устроить пришельца там в резном кресле, излюбленной своей мебели. Цель посещения старику не была понятна, и после нескольких минут молчания он осведомился, встревоженный больше всего заурядными приёмами разбойничьей вежливости. Лаврентий с изысканной любезностью, заставившей лесничего вспомнить о городе, отвечал, что он просто счёл нужным навестить, так как не видит никаких препятствий к знакомству. «Никаких препятствий, разумеется». В заключение хозяин, как полагается, предложил гостю водки: «Хлебной, яблочной, виноградной?» – «Яблочной, пожалуйста»

Ивлита вышла в вишнёвом платье, праздничная, поднести гостю прощальное вино. Такая-то высокая, никогда не видел Лаврентий таких женщин в горах. Толщенные косы, переброшенные через плечи, соломенные и до колен. Глаза, нет таких здесь глаз. Затянутая в корсаж, возвышенная грудь, большие ноги. Ивлита держала кривой рог, но не бараний обыкновенный, из коего пить в таких случаях полагалось, а чудовищный из серебра и пригодный разве для поминок

Лаврентий был обойдён и обманут. Полгода жил он в корявой деревушке, и даже те, чья судьба всецело зависела от него, таили это богатство, равного которому не было и не будет, – замашка скрывать сокровища, считая, что так и должны они пропадать без дела. Но на сей раз это не волшебство, не призрак, исчезающий, только его увидят. Эту женщину можно держать, подобно рогу с водкой, её можно есть, как всякую другую. Лаврентий поднялся, взял рог, опорожнил его не отрываясь и, положив на стол, сказал лесничему:

– Хочу её в жёны

Лаврентий не испрашивал согласия. У горцев его не требуется. Невесту, даже помимо её охоты, можно увести из дому, тайком, если опасаешься, что помешают и о доле ют отец и братья, или явно, если домашние слабы. Когда же родители презренны, их предупреждают, хотя бы и с любезностью

Так как в горах священника нет и до него не добраться, сложный обряд венчания заменён ещё более сложным, но совершаемым выборным для этой цели лицом, обычно старейшим. Старцы заставляют брачащихся прыгать через воду, хлестать друг друга ветвями, ползать на четвереньках и тому подобное; свадьба продолжается, пока жених или невеста не упадут от утомления, что происходит иногда на второй или третий день, если обряд состоит из перекладыванья поленьев или хождения от одного дерева к другому и обратно. Разбойники ото всего этого избавлены потому, что их не венчают. Своеобразие ли их занятий, или независимость положения тому причиной, неизвестно. У разбойничьей жены нет права на детей и права на уважение, с ней не здороваются, женщинам запрещается сноситься с нею. Разбойники не только не возражают против подобного порядка и с ним не борются (тут могли бы они даже преуспеть, ввиду их особенной власти), напротив, бесправие жён своих всячески поощряют и убивать жён им не воспрещено, если бы население и уплачивало десятину неприкосновенности. И так как разбойничьей женой быть постыдно, то, против всяких правил, взятой дозволено разводиться, хотя дальнейшая жизнь её в этом случае тоже никем и ничем не охраняется

Лесничий никогда не думал, что можно пожелать мёртвую, да и не придал бы этой мысли никакого значения. Но теперь, когда убийственные слова были произнесены, бывший уразумел, что его покойная живёт и в расцвете. Возможность её потерять, сознание, что её уволокут, были совершенно нестерпимы. Привстав, дрожа, заикаясь, хозяин выводил в воздухе какие-то знаки, хватаясь за горло. Лаврентий, охмелев, молчал. Внезапно отец, бросившись в угол, схватил ружьё и не целясь выстрелил. Выронил его и упал ничком

Пуля застряла в половице. Лаврентий не шелохнулся. Ивлиты в комнате не было. Напуганная бешенством отца, взбежала она к себе, заперлась, забилась в меха, всматривалась в молодого человека, будто тот не остался внизу, а стоял перед, решительный, разодетый, победоносный; подыскивала определений, его достойных, и не находила, мыслей не хватало, была измучена, обессилена. Об отце не думала

Выстрел отогнал образ, заменив невыносимой тревогой. Надо вернуться. Нов комнате, смежной со столовой, где Ивлита покинула отца, её встретил ищущий Лаврентий. Девушка отшатнулась. Лаврентий был не один. За женихом стояли тёмные люди, в которых, никогда их не видев, Ивлита узнала брата Мокия, каменотёса Луку и почтовую стражу. Позади всех сгибался бывший лесничий. Ивлита бросилась с воплями: «убил, убил», оттолкнула Лаврентия – ив столовую. Но, только увидела распростёртого отца, остановилась. Лицо её приняло спокойное выражение, голова откинулась. Поспешно расплетя косы и разбросав по плечам волосы, Ивлита повернулась к Лаврентию, стоявшему на пороге покачиваясь, и спросила его: «Ты не знаешь ли, почему мой возлюбленный отец не приветствует меня?» И потом зобатым, появившимся на пороге, не смея переступить: «Друзья, не скажете ли мне, почему мой возлюбленный отец не встречает меня?» Обошла вокруг стола, проникла в другие комнаты, вернулась, повторяя: «Отец мой возлюбленный, почему ты не выходишь ко мне?» И только обойдя несколько раз вокруг лежавшего, сделала вид, что впервые замечает его. Заголосила, упала на него, причитая: «Отец, отец, умер ты, но почему ты ушёл и не захватил меня с собой? Я была бы для тебя нетяжёлой ношей, а, покинув меня, ты оставил мне горе, которого не снести…»

Подняв Ивлиту, держа её за плечи, крича ей в ухо: «Стрелял не я, а твой отец, он упал от страха, не умер, не убивайся», – Лаврентий, медленно приходя в себя и соображая, что хотя и оставался на ногах, но был несвоевременно пьян от чудовищного объёма водки, смотрел с не уменьшавшимся изумлением на лицо девушки; желание овладеть ею и возможно скорее вкупе с бешенством обойдённого вернулось удесятерённым, и в женихе, с готовностью вот-вот озвереть, против невесты подымалось безотчётное озлобление, что-то надо было на ней выместить, заставив её заплатить дорого, и тем дороже, чем прекраснее она была, чем больше выражала собой небо. Дать себе волю Лаврентий всё-таки ещё не решался. Взял Ивлиту на руки, укутал её в шкуру, решив бежать домой и там расправиться. Но когда распахнул дверь на мороз и увидел перед собой детей, то [возникла] мысль, что он живёт не один, принуждён будет встретиться с самим зобатым, выдержать его наступление, неизвестно, чем всё это могло окончиться.

Лаврентий захлопнул дверь, положил ношу на стол, сбитый с толку. Зачем уходить, можно остаться тут, в этом отличном доме. Однако лесничий лез в глаза, не позволяя предпринять что-либо с лёгким сердцем. Лаврентий не чувствовал себя хозяином. Хозяин лежал, может быть, и покойный, но страшный. Это смущенье было для Лаврентия неожиданным, слабостью, которой он за собой никогда не подозревал. И внезапно ему так захотелось, чтобы старик жил, чтобы действительно это был всего лишь обморок. Лаврентий бросился к лесничему и перевернул его

Мёртв был бывший или жив, решить было нельзя. Лаврентий вышел на двор, прикрикнул на зобатых, принёс снега и начал оттирать бесчувственного. Так как старанья оставались безуспешными, молодой человек то и дело оставлял старика, отходил, садился, смотрел тупо на лежавшего и снова принимался тормошить тело. Отыскал в доме водку, приволок в столовую огромные мехи, время от времени развязывал и тянул непосредственно

Несколько раз ему показалось, что хозяин пришёл в себя. Это были только всплески мёртвых рук. Но вот бывший лесничий вздохнул и открыл глаза. Старику чудилось, что он возвращается из бездны, о которой ничего не помнит, но возвращается преображённым, переделанным, что он уже не бывший лесничий, а другой человек, а бывшего лесничего больше нет и никогда не будет. Что за события были причиной этому, старик не соображал, но события важности исключительной, непоправимые столь же, сколь и отлёт бывшего лесничего. Отсутствующим взглядом смотрел старик на Лаврентия, державшего его на руках, на снег, накиданный в комнате, на ружьё, лежавшее около, на стол напротив, предметы незначительные и немые. На столе загадочная груда меха привлекла его внимание и потому только, что из-под меха выскользнули и свешивались по сторонам руки. Эти руки старик видел не впервые, но узнать, чьи они, долго не мог. Он ворочался, стонал, смотрел вопросительно в лицо Лаврентию. Медленно в его сознании разгоралась мысль о том, что ведь это руки И влиты, его дочери

И тогда все происшествия вспомнились быстро и отчётливо. Появление Лаврентия, домогательства нахала, выстрел; а что ужасное произошло потом, отчего его жена покоится на столе, беспомощно раскинув руки? Старик натужился, пытаясь отстранить Лаврентия и подняться. Но лесничий умирал. Никаких сил у него уже больше не было. Взгляд, на минуту засветившийся злобой и ненавистью, помутился. «Ивлита умерла?» – простонал он, заметив, что слёзы Лаврентия падали ему на лицо и стекали, мешаясь с его слезами. «Нет, спит», – отвечал Лаврентий. И тогда сознание отходившего снова разожглось от присутствия девушки. Не Ивлита ли была причиной его несчастий? Не из-за неё ли он заживо похоронил себя? Обрёк на злокачественное соседство? Не её ли охраняя выстрелил и слишком переволновался? А она поднесла гостю серебряный рог, разделила с вором любовь, здесь, рядом… Блядь, негодница. «Бери её, – сообщал старик Лаврентию, – бей, мучь, такого благородного тела не сыщешь».

Но потом: «Подыми меня, Лаврентий, подведи к Ивлите, дай в последний раз посмотреть на неё, неправду сказал, проститься хочу, и по-хорошему…»

Откуда-то обретя силы, когда, взяв под мышки, Лаврентий поднял его, старик удержался на ногах и сделал несколько шагов к столу, где лежала закутанная Ивлита. Схватился руками за край и хрипел: «Покажи мне её, мальчик». Лаврентий откинул шкуру. В обмороке, перешедшем в сон, дочь предлагала отцу в последний раз свою невыносимую красоту. Корсаж, разорванный ею в неистовстве, открывал грудь, грудь покойной жены лесничего. Плечи невероятно голые, ослепительно белые. Оторвавшись от стола, отец ринулся на дочь, и руками скелета вцепился ей в горло: «Блядь, изменить захотела, не дождалась, пока умру…» Крик женщины заставил опомниться поглощённого думами Лаврентия. Схватив старика за кисти, он с трудом разжал их, оттянул его и отбросил к стене. Обезумевшая Ивлита приподнялась, по горлу сползала кровь. А старик выхаркивал: «Блядь, блядь, проклята, подохнешь, предпочла разбойника, повесят с ним вместе, покоя тебе не будет, прелюбодейка…» Зажимая себе рот рукой, точно поносила она, полуголая Ивлита смотрела на отца, ничего не видя. Слов не понимала. Но хрип умиравшего был оскорбителен и без слов, горло ныло и мучило, точно пальцы продолжали сжиматься. «Замолчи, сумасшедший», – орал Лаврентий бившемуся старику. Видя, что тот не унимается, подошёл и ударил ногой в лицо. Сгрёб Ивлиту, посадил к себе на плечо, вышел и зашагал под гору

Весна в горах наступает с таким, против низменной, опозданием, что горец, спустившись, полагает, плоскостные, мол, никогда не выходят из лета, душного и отвратительного. Впечатление это усиливается, если он путешествует до моря, если же до моря добирается не по дороге, а пользуясь течением реки, которая в четыре часа, со скоростью головокружительной, доносит до соли волн плот или большую лодку, сильно нагруженные, чтобы в стремнинах не перевернуло, и на коих зорко следят по сторонам кормчие, когда вовремя оттолкнуться от береговых скал, иначе разобьёт, – если таким образом спускаются горцы к морю, то просто оказываются в аду

Противоречие это усотеряло разницу между месяцами, проведёнными в деревушке, и деловой и хлопотной поездкой, и Лаврентий, лёжа на дне покачивавшейся у морского берега барки, пока зобатые доставали весла, так как теперь надо было уже грести, чтобы достичь ближайшего местечка, отвечал неохотно на вопросы товарищей, страдал от солнца и не мог не думать об Ивлите. Там, в горах, её присутствие наделяло божественным счастьем, здесь он убеждался, что Ивлита опутала его нехорошими сетями, отняв у него свободу. Прежде его разговоры о преимуществах разбоя были больше упражнениями в красноречии, а объезд выражавших покорность деревень и ограбление почты – упражнениями в смелости, теперь же Лаврентий сознавал, что он уже не волен располагать начатым делом, что им руководит необходимость, он неосторожно попробовал играть с вещами, силы которых не нащупал, и принуждён был теперь плыть, не рассуждая. Ещё недавно сокровища, которых он искал, были ему нужны, даже не из жадности, из желания перемен и роскоши. Когда деньги попали ему в руки, большие деньги, он не знал, что с ними делать, все почти роздал, а остатки, зарытые в земле, лежали без пользы, как ни к чему таятся богатства в пещерах и на дне озера. Ивлита, его овладев умом, всё опрокинула. Будь то женщина, как все крестьянки, не из-за чего было тревожиться. Но её красота продолжала оставаться для Лаврентия непостижимой, она сама сверхъестественной, требуя чрезвычайных почестей, подарков, приношений. Забытые деньги он откопал, отдал ей, смотрел, как пересыпала она монеты с ладони на ладонь, набирала пригоршни и, разводя пальцы, себя убаюкивала золотым дождём. А пальцы, каких только колец ни требовали они, каких ожерелий ни ждала её шея, какого венца – головища. Можно очистить все ризницы, обобрать все чудотворные иконы, и всего этого, в глазах Лаврентия, было бы едва ли достаточно, чтобы достойно украсить Ивлиту. И уже не можно было грабить, а надо было

Испугавшись, молодой человек попробовал себя успокоить, уверяя, что он-де силён и всего добудет. Но самоуверенность не помогала. Свобода была утрачена, и с ней отцвела жизнь. Точно жертвы заразили его недугом несуществования. Точно горы, в которых он навсегда застрял, сделали его подневольным, вроде водопада или ползучего ледника. Отлетел призрак сладчайший, и, чтобы доказать действительность которого, Лаврентий дезерт[ир]овал и сбросил монаха, и бедный учитывал, что уже потерпел крушение

Покорившись, Лаврентий должен был вернуться к делу. Начались совещанья, приготовленья в ожидании прихода весны. Но заняться каким-либо средним делом, набедокурить поблизости Лаврентий не мог. Нужен был удесятерённый доход, что-нибудь исключительное. Грабить церкви тоже, в конце концов, не стоило, много хлопот и осложнения с местными жителями. И не ходить же, в самом деле, по лесу в церковном облачении и с хоругвями? А пачкаться ради удовольствия пить водку из святой чаши тоже не стоит. Разве подвернётся случай…

И вот пришлось отважиться плыть далеко, в места, где не чувствуешь себя в безопасности, где некуда укрыться, полиция многочисленна, и попытаться сделать невозможное. И Лаврентий, понимая, что обстоятельства требуют особого внимания, настойчиво силился отогнать рассуждения об Ивлите или свободе.

Галактион

Ещё далеко было до самого дела, а вот уже столько беспокойств, как выгрузить оружие и не быть замеченным береговой стражей. Если бы не рачьи глаза Галактиона, выросшие до таких размеров, что нельзя удержаться от ужаса, глядя на эти глаза, шайка была бы в великом затруднении, куда и как пристать

Галактион был содержателем местечковой кофейни, расположенной против пристани на единственной в местечке улице – набережной, растянувшейся изрядно далеко, и как будто ничем другим не занимался. Неизменно можно было его видеть разгуливающим между столиками с салфеткой, наброшенной на голову, чтобы предотвратить лысину от действия светила, и следящим, не нуждается ли кто-либо из посетителей в чашке кофе и не ждут ли его гости шашек, карт, костей, домино и прочих игр. Вид моря поневоле вселяет страх, то и дело приходится подбадривать нервы чёрным кофе, а так как местечко имело одно только измерение – длину, то никто ничего не пил, кроме кофе, и так как кофе пить дома немыслимо, то и всё население торчало в кофейне, не исключая детей, павлинов, попугаев и кошек. И так как, наконец, местечко бойко торгует, суда приходят и уплывают неизвестно когда и тревога мучит всё время, то население в кофейне просиживало круглые дни и охотно переселилось бы в кофейню навсегда, если бы по этому поводу удалось договориться с хозяином. Это совершенное устройство местечковой жизни настолько упрощало поиски нужных лиц, насколько и заставляло всех жить на виду у всех

Однако Галактион иногда куда-то таинственно исчезал и, возвращаясь, рассказывал посетителям и друзьям (понятия для него, впрочем, равнозначащие), что он или болел сужением глаз и ездил советоваться со знаменитым врачом, или болел расширением глаз и ставил на глаза банки, или страдал ожирением глаз, сокрушаясь, что никогда не страдает их худобой; и так далее, всё в этом же роде. Глазами он расплачивался за все вольности, и его остроты были столь плоски, а глаза ужасны, что в виде исключения все делали вид, что ему верят

На деле Галактион уезжал не к врачам, а по делам самым тёмным и преступным. Нужно ли было выгрузить или погрузить запрещённый товар, сделать так, чтобы судно не могло покинуть местечка в срок или, выйдя в море, потерпело аварию, – не было для всех этих дел устроителя предприимчивей и исполнительней Галактиона. По требованию Лаврентия выезжал он и в деревню с лесопилкой, и в кабаке, где убит был каменотёс Лука, между моряком и шайкой и состоялось соглашение. Галактион за десятую часть предполагаемой добычи обязался не только выгрузить вывезенное из гор оружие и приютить разбойников до и после дела, но и доставить им все необходимые для совершения дела справки

Местечко было уже в виду, когда Галактион указал на небольшую бухту, между двумя в море выдающимися утесами заключённую, предложив править на неё. Когда лодка пристала к берегу, войдя в некий грот, что её делало надежно скрытой, путеводитель заявил, что выгружаться сейчас нельзя, а надо ждать ночи

С недоверием взирал Лаврентий на влагу розовую, всё красившую и восхитительно прозрачную. Плоские рыбы лежат на боку и которых не знаешь ни имени, ни назначения; разнородные студни; раковины давят на кого-то, кто заставляет их медленно передвигаться и изредка высовывает щупальца; крабы при приближении лодки бухают со скал в воду, распухают до страшных размеров и вдруг тают; тени проносятся под водой, но такие стремительные и неясные, что нельзя сказать, кто в сущности они – и всё это казалось Лаврентию неприязненным, полным подвохов и гибели. Схватив Галактиона за руку, видимо волнуясь, молодой человек требовал у вожатого объяснений: что за водоросли, что за рыбы, пытаясь во что бы то ни стало освоиться с морем. Но Галактион оказался плохим знатоком отчизны и, кроме того, что эти рыбы никуда не годятся, а водоросли бесполезны и потому названия не заслуживают, не сумел сказать ничего другого

Берег был усыпан яркими каменьями. Лаврентий набрал горсть, разглядывая, не ценные ли? Но камешки обсохли и потухли

До сумерек протянули в безделии, счастливые, что в гроте нежарко

Когда смерилось, сняли с лодки ружья и многочисленные патронташи и двинулись к местечку. Ещё не было полуночи, и всё население пребывало в кофейне. Поэтому пройти позади домов до самой кофейни и спуститься с оружием в её подвал для заговорщиков не представляло опасности. Наутро Лаврентий и зобатые смешались с толпой завсегдатаев. И хотя внешность горцев и была достопримечательна, никто даже не поднял и не повернул головы, чтобы посмотреть на прибывших

Новая обстановка была крайне тягостна для Лаврентия. Его смущало, что он, не скрываясь сам, принуждён был скрывать, кто он, прикидываться купцом и день целый проводить в бездействии за столиком, болея от жары, отсутствия водки и глядя, как снуют под смоковницами и чинарами обыватели, во всякую погоду с головой непокрытой, но когда каплет, то под зонтиками и босиком, неся в руке обувь, снятую из бережливости. Время уходило, а неизвестно было, когда наступит минута действовать и, главное, вернуться в горы, к Ивлите. Теперь он уже ни в чём не упрекал её, хотел её видеть, волновался из-за неё. Подчас не прочь был бросить всё и бежать. Но как вернуться, ничего не сделав, с пустыми руками

А Галактион всё оттягивал, настаивал, что необходимо ещё подождать, что дело слишком заманчивое и редкое, глупо испортить сгоряча, и прочее. Ссылался на полученные сведения, читал какие-то письма, обещал: всё скоро устроится. Попутно возвращался к заключённым с шайкой условиям, пересматривал их, выговаривал новые, незаметно, без угроз, с ужимками. Лаврентий понимал, что Галактион мошенничает, с презрением думал об его уловках, порешив, в случае надобности, силой отстоять себя. Когда же жаловался Галактиону на медлительность, на невыносимое окружение, увещеваниям не было конца

– Пойми, – говорил Галактион перед сном, когда уходил к себе с Лаврентием, – что здесь не горы. До вас власти не добираются, но у вас есть законы, мы же у властей под боком и потому живём в беззаконии. Вы грабите, мы воруем. Но если вы грабите изредка и есть возможность вас сократить десятинами, так как вас легко найти, мы воруем постоянно, с первых зубов и до последних, и нельзя договориться, так как не знаешь, с кем договариваться. Вы нападаете спереди, мы же обкрадываем исподтишка, и всегда в розницу. Если бы ты у меня явился разодетым на приём, потому-де, что ты разбойник, и потребовал откупа, как это делается наверху, тебя подняли на смех, здесь над моей болезнью даже смеются. Тут не только в крылья не верят, в них и ты не веришь, здесь ни во что не верят, над всем издеваются и всем торгуют. Каждый считает другого мошенником и потому всегда начеку. Вы живёте установленным порядком, и если что и случается, никогда своего не выдадите, а здешние, делая вид, что бунтари, первые донесут на тебя, если ты им не понравишься. А до гадостей, на какие они способны, до грязи их ты никогда и не додумаешься. Тут нужна особая осторожность и другие нравы, надо действовать умеючи, а то погибнешь, сам того не заметив

И Лаврентий ждал. Море, разлитое перед ним, ничего ему не говорило и усугубляло только его скуку. Иногда, бродя по деревянной пристани, он пытался присмотреться к работам, как грузят суда брёвнами, которые он не раз вязал в плоты, сырыми кожами, сушёными плодами, как привозят сельдь и ставят сети. Но этот быт был ему чужд и противен. Местных блюд, преимущественно рыбных, он не переносил и стал хворать. Кое-кто из спутников свалился от лихорадки, и весьма злокачественной. Глядя на то, как в море полощутся у берега, Лаврентий думал, что может переплыть бурную реку, но погрузиться в эти волны так же неприятно, как жить около. Особенно жестоки были ночи: духота и нельзя открыть окна, чтобы комары не заели

Однажды, проходя по набережной, он остановился около штопавшего сеть матроса, ошеломил ударом и сбросил его в воду, не подумав даже, что могут быть свидетели. Только когда матрос и не показался на поверхности, Лаврентий оглянулся, но никого не было. Однако наутро тело было неподалёку от местечка выброшено на берег и вызвало толки. Говорили даже, что кто-то якобы видел, как на матроса нападали, и легко может опознать убийцу. Галактион был особенно взволнован, потел, вместо одной салфетки покрыл лысину двумя, суетился между столиками, крича, что надо вызвать из города судей. Но когда вечером Лаврентий сказал ему: «Это я сделал от тоски по жене, изводишь ты меня», – Галактион не удивился и обозвал сухо глупцом. «Кровь у тебя дымная, смерти ищет», – добавил он. «Чего её искать-то, – огрызнулся Лаврентий, – кажется, не на дне морском только, а и под снегом её достаточно». «Вздумал дурить, – зашипел Галактион, ещё сильнее выпучив глаза, – хочешь, чтобы завтра же всех нас отвезли в тюрьму?» «А ты не хитри, а то тоже к рыбам отправлю». Галактион не испугался, но в ту ночь не спал дома, а вернувшись перед восходом солнца, заявил постояльцам: «Трогайтесь, оставаться тут больше нельзя, да и пора приступать к работе. Только так как будут дополнительные расходы, по твоей, Лаврентий, глупости, то…» – и выговорил ещё ряд уступок

Нагрузили лошадей ящиками и долго шли дорогой по берегу, потом повернули в заросли кизильника, вскрыли там ящики, достали ружья, обвесились патронами и продолжали шествие. Шакалы, еженощно угощавшие местечко плачем, теперь то и дело выскакивали из кустов и убегали, но стрелять в них не приходилось. После полудня, заслышав свисток, Галактион объявил привал и отдых до вечера

Тут поблизости железнодорожный путь пересекал дикую страну, проложенный поневоле, чтобы связать к северу и к югу лежащие страны, и вдоль моря, дабы избежать хлопот, связанных с преодолением гор. Беспрерывно поезда, покинув одни развратные и цветущие города ради других таких же, скользили в лесу и, ёжась от неприятной обстановки, спешили миновать область, населению которой сама железная дорога казалась глупой и бесцельной выдумкой, каковой оно никогда не пользовалось, предпочитая арбу и пеший ход

Но как ни естественно было в таком случае опасаться грабежей, безотчётное уважение к поезду охраняло его, так как дерзости на это ни у кого не хватало. Поэтому решение Лаврентия выяснить, что возят с собой богатые люди и содержит почтовый вагон, было не только новинкой, но и замыслом исключительно смелым. На Галактиона была возложена обязанность разузнать, когда проходит почтовый поезд и где нападать всего удобнее

Галактион давно бы мог приступить к деятельности, так как его заявление, что нужные поезда ходят редко, было ложным. Но он решил выиграть время и побольше выговорить в свою пользу. Когда же Лаврентий разделался с матросом и насмешливо пригрозил, то Галактион, раздражённый на разбойников и на себя, понявший, что он переусердствовал оттягивая, и уверенный, [что] теперь-то его всё равно обойдут, решил действовать без промедления

Вечером спустились к полотну и добрались до сторожевой будки. Изъять сторожа, его жену и малую дочь было легко. Галактион обнаруживал признаки волнения значительно большего, чем следовало. Пропустили поезд, это был не тот, взялись за найденные у сторожа ломы и пошли, одни разворачивать путь, другие таскать камни и устраивать поперёк насыпь. Галактион взялся зажечь нужные, как он объяснял, огни, чтобы обмануть бдительность машиниста

Однако почтовый поезд, вынырнув из-за угла, не пожелал опрокинуться, а тотчас остановился, не доезжая до будки. Что не входило в расчёты Лаврентия и сообщников, но размышлять было некогда. Горцы бросились бежать к паровозу, воздерживаясь пока от стрельбы. Их встретили залпом. Один из зобатых медленно осел, посидел, а потом упал на бок. Лаврентий остановился, недоумевая, и посмотрел вопросительно в сторону Галактиона. Но Галактиона не было. На выстрелы надо было отвечать выстрелами и продвигаться ползком. Оборонявшихся было видимо больше, чем нападавших. Лаврентий распорядился прекратить бессмысленную трату пороха, оставил одного стрелять для виду, а остальных направил в обход. Определив, что отстреливаются с паровоза и ближайших к нему вагонов, горцы решили было ворваться в поезд с другого конца. Но двери были заперты и огни потушены. Попробовать в окна и завязнуть в пассажирских вагонах не стоило, не это же было главным. Поэтому, совершив полный обход, шайка бросилась к паровозу. Отстреливавшиеся не предполагали присутствия нападавших в тылу и поплатились за это паровозом. Лаврентий обошёлся без потерь и, сбросив нескольких защитников, тогда как прочие отступили к вагонам, был наверху. Но из почтового вагона и следующих пошла учащённая стрельба и уже во все стороны. Словом, паровоз был захвачен без всякой пользы

Несмотря на пыл дела, исчезновение Галактиона не выходило у Лаврентия из головы. Почему тот бежал? Разбойник догадывался, что между исчезновением и тем, что огни не обманули машиниста, а может быть, и что горцев встретили залпами, какая-то связь есть, но какая именно, Лаврентий доискаться не мог. Сколько времени Галактион морочил его, он подумал о том, но никаких выводов так и не сделал. Между тем пребывание на паровозе и бесплодная перестрелка с остальными вагонами продолжаться не могли. Отстреливавшиеся если и не решались пока перейти в наступление, то могли отважиться рано или поздно. Если же нет, то им при их хладнокровии нетрудно было продержаться до утра или получить подкрепления ещё раньше. А отступать в таковых условиях по неизвестной стране значило не избежать разгрома и поимки. Надо было отходить теперь же, признав нападение неудавшимся

Но когда это мудрое решение было Лаврентием вынесено, он пришёл в ярость, какой не испытывал в жизни. Уйти, ничего не добившись, после месяцев подготовки и ожидания в местечке, постыдного и ненужного? Когда до цели остается всего несколько шагов? Убит один из товарищей? Вернуться с пустыми руками, всем на смех? А Ивлита? А сокровища для неё, ради которых всё затеяно?

Если бы Галактион подвернулся, только бы, и Лаврентий ухлопал его с восхищением. По вине этого пройдохи и корыстолюбца Лаврентий столько дней просидел в кофейне, расплачиваясь баснословно дорого за себя и друзей, и должен был унижаться, скрывая, кто он! И почему поезд не потерпел крушения, не предупредил ли машиниста огнями Галактион, вместо того чтобы обмануть? Мысль о предательстве была чудовищна, но Галактион сам похвалялся тем, что он моряк, а не горец, а что такое моряки, Лаврентий достаточно наслушался

Взбешённый, Лаврентий медлил с отходом. Когда ночь, пройдя половину, посвежела, он попытался захватить почтовый вагон. И уже поднялся на крышу, но стало сдаваться, что рука отказывается нажимать на курок и слишком ноет, прострелена. Были ещё потери. Свистки, прошмыгнувшие между выстрелами, сообщали о приближении нового поезда. К близким выстрелам прибавились отдалённые. Медлить уже не приходилось. Лаврентий собрал своих, выяснил, что новых убитых нет, есть раненые, но не тяжело, и приказал отступать. Убитого понесли с собой

Но горцы направились не в горы, а по тому пути, который проделали накануне с хозяином кофейни. И солнце стояло высоко, когда они вышли к берегу и завидели местечко

Кофейня была полна, и Галактион, прогуливаясь с довольным видом между столами, рассказывал о злободневных событиях ночи: о том, что неподалёку от местечка банда разбойников, которые, кажется, предварительно заседали за этими столиками, покусилась на ограбление почтового поезда, но попала в засаду, так как их ждали, и была перебита. Его излияния были прерваны необычайным явлением

К кофейне подошло четверо горцев, державших смастерённые из веток носилки, на которых лежал прикрытый листьями папоротника покойник. За носилками, обнажив головы, шло несколько зобатых с ружьями или пистолетами, а шествие замыкал Лаврентий с подвязанною рукой. Лаврентий прошёл вперёд, приближаясь к Галактиону. Все повернулись к хозяину кофейни и видели, что Галактион хочет бежать и не может, рухнуть готовый замертво. «Ебу твою мать, – заорал Лаврентий, – скажи, что ты нас не предал». Ответа не последовало. «Покройте ему глаза», – распорядился Лаврентий. Один из зобатых выполнил приказание. «Отведите его на пристань». Но когда Галактиона, лишённого единственного оружия – глаз, взяли под руки, приговорённый попробовал сопротивляться. Он ревел и выл, бился, падал, хватал землю, цеплялся за стулья. Наконец его втащили на помост. Лаврентий потребовал верёвку. Кто-то из посетителей, поспешно допив кофе, сбегал и принёс. Галактиона одолели и привязали к перилам. «Заткните ему рот». Горцы отошли и выстрелили, кто раньше, кто позже

Потом сообщники вернулись, подняли носилки и пошли обратно. Несколько сот народу, столпившегося у кофейни, следило, как медленно вдоль берега удалялась кучка нахалов, пока не свернула

Какой был ветер! Он вырывался из-под земли, подбрасывая чудовищную тяжесть снега. С корнем взлетали сосны и целые леса их. По широченным прогалинам льды без удержу сползали на деревушку. Но сквозь неслыханную метель не проникали ни треск ломаемых построек, ни вопли задавленных

Ивлита, закопавшись в сено, лежала, сколько времени – часы, месяцы, тысячелетия, неизвестно, и ждала часа. Прежде она не подозревала, что умереть невероятно трудно. Много сложней, чем жить. Уцелела она одна или ещё кто-нибудь? Где Лаврентий? С тех пор как Ивлита забилась в угол, до неё перестал долетать обнадёживающий голос. Пытается он и теперь перекричать смерть?

Или взрывы только предшествуют смерти, а сама приходит неслышно? Вероятнее последнее. Крыша больше не пробует улететь, никто не хлещет стен. Почему так тихо, лучше бы снова грохотала буря, лучше всё, только не молчание. Что за пытка – ждать последних минут

Но Ивлита не умерла. Впрочем, усвоить этого она и не смогла, если бы теплый воздух, проникший в щели сарая, не обдал её воскресительным изнеможеньем. Ивлита успокоилась, уснула, а пробудившись, долго не могла понять, где находится; пока в её разуме не объявились обстоятельства дня, когда Лаврентий её унёс, неистовство и проклятия родителя и прерванная наступлением весны, кажущаяся отжитой, её и Лаврентиева любовь. Что с отцом? Кто смотрит за ним? И где Лаврентий?

О, если бы гибель освободила её от колебаний и неизвестности! Но равнодушно допускала Ивлита, и это не оставляло ни малейшего осадка, что Лаврентий мог её бросить за ненадобностью, быть погребён под льдами или просто ушёл по делу. Важно ли это для Ивлиты? И она повторяла с настойчивостью: нет, ей всё равно

Там, дома, полная восхищения, она совсем иначе представляла себе любовь. Разве это воображаемое событие могло окончиться расстройством сил природы? Опасность могла ли получить доступ к счастью? И главное, разве явление, которого приход она предугадывала, не было такого же порядка, что деятельность гор и вод, то есть бесконечным? А сие образовавшееся удовольствие, может, и занимательно, но [является] иным, неудачной подменой цели, ложью, которой Ивлита поверила столь глупо

По её телу ласки прошли вместе со стужей. Наступила весна, необходимо приветствовать её, вернуться к обыденной жизни в ожидании истинной любви. Из грязного закута, где Ивлита слишком долго томилась, обманываемая, спешить в затейливый дом. Поймёт ли её отец? Простит ли? Разумеется. И хотя её шея не забыла тисков, думала Ивлита о бывшем лесничем без трепета

Рычанье Ионы, одного из деревенских, о котором Ивлита только и знала, что ему, потерявшему ногу во время охоты на медведя, теперь приходится поневоле мочиться стоя, тогда как горцы делают это присев, не иначе, привело её окончательно в себя. «Похабная девка, – извергал тот, – ну что, принесла нам счастье незаконным спаньём? Завлекла к себе Лаврентия, чтобы утолить омерзительную похоть? Одолела красотой ёбаной?⁶ Думаешь, со смертью связана, так управы на тебя не будет? На защиту любовника надеешься? Но и его подвела под выстрелы. А мы-то, дома-то наши?.. – он надвигался, встав на дыбы и ворочая лапами. – Ну, дело твоё простое, не венчана, так и вдовой быть у тебя нет права. На общее наше пользованье, известно тебе? Со всякой разбойницей полагается, а с тобой и подавно. Ну же, блядь…»

Отходить было некуда. Ивлита не испугалась, только силилась вникнуть в смысл слов Ионы. Опять поношенья. Но, действительно, он прав, она сама думает так же. Непростительны хулы на восхищение, в которых она повинна. Значит, буря её пощадила, чтобы отдать Ионе. Но не всё ли равно?

И когда Иона полез, Ивлита ничего не сделала, чтобы защититься. С полным безразличием смотрела она на зверя, а потом отвела глаза и задумалась. Конечно, она виновна. Не мечтала ли от зари до сна и во сне о Лаврентии?

Не ежедневно ли выспрашивала о нём зобатых? Но разве нарочно содеяла? Разве заслужила унижения и нужду без конца? Разумеется, нет, но это будет длиться как долго?

Однако Иона, нагнувшись над И влитой, поднял юбки, увидел её невыносимую красоту, оробел, поковырял в носу и, пристыжённый, захромал прочь. Ивлита погрузилась в ожидание нового гостя, но никого не было. Тогда она решилась идти домой. Но не успела переступить порога, в неё полетели камни. «Не жалейте её, – кричал горцам Иона, – из-за неё беда, нечистой. Спать с ней даже нельзя, околдует». Один из камней ранил её в голову. Ивлита захлопнула дверь и принялась заваливать всем, что нашла вокруг. Камни недолго стучались в дверь и стены. Со стуком затихла и ругань

Упав, уже не в силах удержаться от горечи, Ивлита кричала, билась, рвала на себе волосы. Только теперь уяснила, насколько увязла в людской гуще и что человечество – кал земли

И снова к родителю вернулись думы. Он один мог быть отрадой. Отец, в тени которого прожила хрустальную жизнь. Его не станет, и всё обнажится, окажется пустыней. Одних людей влекут люди, других – вещи. Адмиралы⁷ садятся на цветы, а семена падают и произрастают. У Ивлиты никого не было, нет и не будет, кроме отца. Ивлита плачет

Несчастья объясняются просто разлукой с ним, не другими причинами, найденными раньше. Вернуться поэтому, и как можно скорее. Лучше быть побитой, чем медлить, смерть от разлуки горше всякой иной

Ивлита разбросала мебель, распахнула дверь и выбежала. Небо было таким голубым, а солнце ласковым, растительность свежей и пахучей, что жалобный вид погромленной деревушки был незначительной мелочью. С высот никогда не садящийся на деревья жаворонок сыпал трель вечного повторения

Ивлита обернулась, чтобы направиться к дому, бежать, бежать… Но вид кружевной постройки был настолько неестественен, даже издали, что Ивлита одеревенела. Башня второго этажа по-прежнему возвышала плоскую кровлю, но висела в воздухе. Ни верхнего этажа, ни нижнего не было. Пригорок был не пригорком, а горой изо льда, и лёд этот скомкал службы, теперь смешные и жалкие, то осевшие, то вовсе распластанные. И забавное, казалось бы, зрелище полно было нестерпимого ужаса

Ощущение весны, деревушки и стоявших поодаль горцев исчезло, сменилось ощущением бега, и Ивлита очнулась только там, где некогда находился двор. Но что сталось с оградой, за которой Ивлита выросла и прожила жизнь, которой больше не будет; знавала счастье, которого не вернуть. Осколки, развалины. Ивлита карабкалась по завалу, закрывала глаза и открывала, и опять, в надежде найти пощажённым что-либо

О родителе сперва не подумала. Не могла допустить и мысли об его присутствии здесь, среди хаоса. Но странный предмет, полузасыпанный снегом, возбудил её любопытство. Ивлита подошла и всмотрелась. В снегу дремал и покоился погребённый её отец

Ивлита слишком натерпелась, чтобы ещё раз отчаиваться. Она только отвернулась и поплелась прочь. Даже без слёз. Зобатым, подоспевшим к ней, сказала: «Там лежит мой отец. Не знаю, когда он умер. По всей вероятности, давно, я проглядела. Похороните его, пожалуйста. Я уже оплакивала его однажды и тем погубила. Не подобает убийце оставаться с убиенным»

Проходя мимо Ионы и его сообщников, всё не расходившихся, но уже ничего не предпринимавших: «Вы правы, по крайней мере, в той части обвинений, которая касается гибели моего родителя. Поэтому вы можете меня судить, отцеубийцу»

Иона попробовал издеваться. «Ты думаешь, что другого нет дела, – натянуто засмеялся он, – как разбирать твои взаимоотношения с отцом? Этого только не хватало. Кажется, достаточно всем предстоит трудиться по восстановлению деревушки, не терять же на тебя время. Правда, я хотел только что сгоряча убить тебя. Но не за лесничего твоего собирался мстить, а за обиду. Однако, по рассуждении, решаю наплевать на тебя, так как то, что лавины скатились, лучшая порука в том, что смертей больше не будет. ..» А что у всякого на неё права, об этом ни слова. Ивлита пожала плечми и пошла к старому зобатому

Старый был занят у себя на дворе, около дома, единственной, если не считать хлева кретинов, пощажённой бурей постройки, и сделал вид, что не замечает Ивлиты. На деле слушал внимательно, следил за ней исподлобья, не переставая возиться. У него, старейшины, Ивлита искала заступничества. Отец её погиб, Лаврентий, вероятно, тоже. Только что Иона и прочие хотели побить её. Но когда потребовала суда, отказали. Не будучи уверенной, что если останется в деревне, а зобатый уйдёт на пастбища, на неё не нападут вновь (а женщины не посмеют заступиться за любовницу разбойника, если и вообще согласятся принять её в своё общество, что будет исключительной с их стороны любезностью), Ивлита и просит зобатого взять её с собой на высоты

Просьба Ивлиты была невыполнима. Женщины, не только ввиду их воображаемой слабости, не посещают пастбищ. Их присутствие там так же нежелательно, как в войсках, уменьшая доблесть, готовность к самопожертвованию и чутьё. Существа, витающие в балках и у ледников, предлагая себя то и дело пастухам, достаточное доказательство того, что, желая вреда человеку, духи только и делают, что понуждают его к любви. И так как хотя горцы намного по чистоте и совершенству превосходят прочих обитателей земли, но от недостатков людских всецело не избавлены, ибо тоже спят с жёнами, то чтобы не опуститься до общего уровня окончательно, и надлежит им проводить треть года на вершинах в воздержании. И если даже присутствие одной женщины не может повести к нарушению правила всеми пастухами, то внесёт соблазн, и тогда конца не будет совокуплениям с духами и козами. А воспрепятствовать пастухам зариться на Ивлиту зобатый не сможет, тем паче, что Ивлита вдова разбойника, не венчана и должна поступить в общее пользование

Оцепенение сошло с Ивлиты, и слова, что она, мол, общедоступна, даже из уст зобатого сочились даром. Общее достояние совершенно такое же, как луна и воздушное вещество? Сколь это ни заманчиво, но вселенские увлечения в Ивлите угасли, и невозвратно. Теперь она не так-то наивна. Зачем её уподоблять вещам вечным, когда её отец погиб, дом в развалинах, Лаврентия не стало. Она одна должна расплачиваться за всех, чтобы доказывать, что смерть не смерть, а чудесное превращение. Нет, другие умерли, и с ними и Ивлита. Ни у кого никаких прав на неё нет, так как она не от сего мира. Законы деревушки достойны уважения, но природа – большего, а что это не одно и то же, ясно, ибо деревушка, даже на заступничество кретинов несмотря, не уцелела. Быть честной вдовой – закон природы, после неудачной любви не хочешь другой. Вторая любовь неестественна

Что из того, что Лаврентий был разбойником? И Ивлита горячилась, спорила, замечала, что от самозащиты перешла к защите любовника, а следовательно, оправдывала его убийства. И снова нравственный мир, однажды ей угрожавший, окружил её дымом, за которым она ничего не различала. Ивлита запнулась. Она права в том случае только, если прав Лаврентий, а если Лаврентий прав, то медвежьи законы не хуже человеческих, и, значит, оправданы Лаврентий и Ивлита за убийства, и не случайно противопоставление Ивлиты и нравственности, а Ивлита существом своим и красотой – отрицание людских устоев. А коли так, может ли осуждать её зобатый, который уставы гор только постольку считает выше плоскостных, поскольку они ближе к звериным? Нет, Ивлита не покоряется. Здесь ли, там ли, она будет обороняться с оружием в руках

Зобатый не смотрел на неё, а въелся. Впервые видел, как подобает, эту женщину. Никакие правила тут не применимы, нет, это не женщина, а женское существо витающее. И раз таковыми кишат горные балки, то от того, что одним больше будет, решительно ничего не изменится

И поэтому, когда несколько дней спустя горцы, наскоро поправив жилища, выступили навьючившись в горы, гоня коз и пронзительно свистя, задвигались вверх по ущелью, замечательными пользуясь мостами, Ивлита замыкала шествие, винтовкой вооружённая, хотя никто из пастухов оружия огнестрельного летом⁸ не носил, опасаясь встреч с полукозлом, так как последний, имея нижнюю часть козлиную, а верхнюю стариковскую, нападает на людей только в серединные месяца года и когда завидит ружьё, чтобы поточить о ствол зубы

Что за путешествие! Покончили с листьями и хвоями, поднялись почти до самых истоков речки, вытекающей из ртутного озера узким, но высоченным водопадом, так что ртуть, падая, успевает перегореть в воду; пошли карабкаться на север по мокрому и глинистому откосу. Тогда как ущелье всё ещё не могло выбиться из-под снега, повыше его уже не было, весь сполз, так, лишь ещё кое-где. Воспрянувшая трава была такой сочной, что козы, просидевшие зиму на сене, никак не хотели понять, что цель путешествия ещё не достигнута и нужно погодить лакомиться. Вот последний разрозненный можжевельник и поросли рододендрона. Начинаются пастбища: длинная и узкая полоса, ограниченная с севера скалами и ледниками, за которыми самых вершин не видно. Тянется она, то и дело опускаясь, и тогда её пересекает поток, весь в водопадах; или подымаясь, и чтобы от одного пастбища перейти к другому, надо преодолеть утомительный перевал. Почему передвижения настолько затруднительны, что день пути равен часу пути на плоскости, и только после нескольких ночёвок горцы достигли ложбины, зобатым предуказанной. Теперь достаточно издать гортанный звук и козы рассыпаются по лужайкам, отваживаясь спускаться до леса. Вечером губной звук их заставит сбежаться к загородке, наспех сооружённой из веток. Следующее дело после загородки – воздвигнуть шалаши, приют для кадок с молоком и с сыром. Сами же горцы шалашами пренебрегают и, завернувшись в плащи, спят, на возможную стужу или дождь несмотря, под открытым небом. Если льёт особенно сильно, приходится вставать ночью, выжимать рубаху, штаны и плащ, вновь их надевать, и так по нескольку раз

Питанье: кислое молоко и сыр. Ни хлеба, ни мяса…

Ивлита, впервые вырвавшаяся за пределы деревушки, была слишком захвачена окружающим, чтобы страдать от этого. Она была вдруг счастлива. Внизу совместно с лесом и женщинами остались невзгоды, затруднения и вся нарочитая жизнь. Здесь можно смеяться над колебаниями и ужасами. Отныне Ивлита будет жить как пастухи: зимой спать, а весной разгуливать по ковру азалий. Трудная жизнь – это вымышленная жизнь. Естественная легка и безоблачна

Когда пастбище стало привычным, а зобатый, всё разъяснивший, учивший горам и уму, о котором не вычитать из книг, начал повторяться, Ивлита решила проведать, что творится за скалами к северу. По ледниковому ложу, которое зобатый окрестил ласточкиным гнездом, она восходила однажды много часов, пока не добралась до невеликого снежного поля; отсюда на юг была уже видна не только гора, где зобатый стрелял косуль, но и смутные очертания неизвестной плоскости, за горой лежащей. Отважившись в следующий раз подняться ещё выше, Ивлита достигла нового поля, более обширного и обрамлённого утесами, в лёд закованными. По снегу слонялось стадо туров, и Ивлита провела день, лежа на камне и наблюдая за животными. Однако сколь ни велико было её восхищение ими, она, когда стало смеркаться, а стадо уходить, взяла ружьё и уложила одного из зверей. Зачем? Она и сама не знала. К чему жестокость? Не подражает ли Ивлита Лаврентию? Ведь и она убийца! Однако зеркало, отражая одушевлённое, перестаёт ли быть само неодушевлённым? Не покушение ли с негодными средствами⁹ поступок Ивлиты?

С негодными? Самец лежал на снегу, откинув голову; из морды капала кровь. Когда он пролежит месяц-два, то походить будет на бывшего лесничего

Уснуть ночью так и не удалось, слишком было холодно. Вот созвездия медленно прокатились по небу, удаляются, блекнут, и только двое встречают ущербную луну. Небо рыжеет и скоро вспыхнет – час, когда еле заметный дым шагает по ртутному озеру. Усталости нет и помину. Ивлита упорствует, решает подняться к небу. Борется с оледенением, то и дело пересекает языки снега, отвердевшего за ночь, и рубит ступеньки прикладом. Наконец, ружьё начинает мешать. Ивлита оставляет его в какой-то расселине, продолжая карабкаться, цепляясь за каждый выступ. Подчас ей кажется, что, остановись на мгновение, и всё рухнет, и она ползёт дальше, пока не достигнет полки, где мыслимо отдохнуть

Плоскость уже совсем отчётлива. Светлые реки пересекают её, обрываясь в пространстве, таком же светлом. Это должно быть море. Далеко-далеко на юге в безоблачном небе две крохотные тучки. Нет, это не тучки, а тоже снега, запирающие плоскость. Значит, есть ещё горы, и не только Ивлита борется и одолевает

Светило уже падало, когда Ивлита добралась до вершины. Глянула. По ту сторону хребет обрывался в бездну, и в бездне, огороженная со всех сторон такими же кряжами, лежала райская сторона. От трепетанья белейших крыльев земли не было видно, удалось только разглядеть, что застроена белыми башнями, откуда крылья вылетали и куда влетали, и пересечена голубыми потоками. Потоки сливались в один, низвергавшийся в бездну и струивший потом кверху водомётом таким величественным, что рёв его доносился до самой И влиты. Крылья кричали и радовались, кроме того, что сидело у водомёта, нахохлившись. И поняла Ивлита: оно памятник брату Мокию

Но поднялись вихри, восстали туманы и всё покрыли. Тщетно оставалась Ивлита до сумерек в надежде, что занавес подымется. И вторая ночь из-за холода прошла без сна. Утром же надо было спешить на пастбища

С величайшими затруднениями спустилась Ивлита на верхнее поле, прошла его и была готова вступить на скалы, когда какое-то тело, сорвавшись, упало поодаль. Тур? Ивлита поспешила обогнуть камень. Перед ней лежал окровавленный Иона. «Ивлита, из-за тебя погибаю, – зашептал горец, когда та нагнулась. – Не посмел, когда мог, и высох с той поры. Слежу неотступно. Напасть хотел, да вот без ноги трудно»

– Иона, не умирай, голубчик, не надо. Надо жить. Если нужна тебе для жизни, возьми меня, но не умирай. Умирать из-за любви не стоит

Если бы не приезд горожанина в очках, ничего нового не принесло с собой возобновление работ на лесопилке. Опять рубили, сплавляли, пилили, пропивали в кабаках более, чем зарабатывали, и сплетничали больше, чем работали. Холмы и склоны в цвету, в цвету и кладбище, и вместо снега теперь миндаль осыпал лепестки на могилы монаха и каменотёса

Человечек приехал в городском экипаже, неведомо как пробравшемся по местным дорогам, и снял комнату на неопределённое время у одного из кабатчиков, заявив хозяину, что-де приехал собирать бабочек, называемых аполлонами и в этой местности встречающихся в изобилии, но недостаточно якобы изученных, и действительно, устроившись, отправился гулять, вооружённый огромнейшим сачком, по окрестностям. Но вечером, ужиная в кабаке, внимательно прислушивался к тому, что говорилось вокруг, и уловив произнесённое за одним из столов имя Лаврентия, подошёл к разговаривавшим и отчеканил ошеломительную новость:

«Ошибаетесь, товарищи! Лаврентий не погиб. Он только медленно пробивается сквозь ряды полиции и её подручных. Но здесь будет, уверяю вас». И заложив руки за спину, неизвестный повернулся и вышел

На следующий день, не успели собутыльники, собравшись, приступить к продолжению обмена мнениями по поводу вчерашней выходки любителя бабочек, а кабак был опять взволнован, и в большей степени, появлением самого Лаврентия. Никто его никогда не видел и не предполагал увидеть таким. Он вырос и возмужал. Тёмная борода не отделялась от лица, пыльного и обожжённого. От прекрасного платья остались клочья. Сапоги разорваны, и только ружьё выглядело новым. Однако во всём было столько удали и величия, что кабак встал и снял шапки. Лаврентий, не отвечая, посмотрел с пренебрежением, прошёл на середину и потребовал еды

Наступившее молчание, вероятно, никем из присутствующих, несмотря на то что каждого так и подмывало обратиться к Лаврентию, нарушено не было бы, но в помещение вбежал приезжий, в очках и с сачком, осмотрелся и, заметив Лаврентия, бросился к нему, протягивая руку и тараторя: «Вы Лаврентий? Я вас узнал сразу, никогда не видев. Поздравляю. Приятно познакомиться. Василиск. Зовите меня Василиском и только. Есть такое воображаемое чудовище, но поверьте, я похож на него только по имени… Молодой человек, вы золото, и какое! Не думайте, что только правительство, мы, я тоже следим изо дня в день за тем, как вы пробиваетесь, неуловимый. А здешние не ведали, считали погибшим, простаки… Мы друзья, не правда ли? Хозяин, вина! Какого прикажете?»

Василиск

Лаврентий насмотрелся людей за месяц сидения в местечке и месяц отступления. Но подобных ещё не встречал. Тогда как внешность у незнакомца была неважная, совсем маленький, сутулый, с седенькой бородкой, а сачок и очки делали его даже смешным, глаза были такого железа, что Лаврентий тотчас вспомнил глаза Галактиона и не мог порешить, какие страшнее. Как тогда из-за одних только глаз он доверился и жестоко поплатился, так и теперь из-за глаз нельзя было человечка оттолкнуть, осмеять, отказаться с ним говорить. Незнакомец смотрел пристально, очаровывал и, не дожидаясь ответа, продолжал разглагольствовать

– Вы не верите, что ни одна из подробностей вашего замечательного отступления не ускользнула от меня? Напрасно. Вы спросите, откуда я всё знаю? Это пока секрет. Но знаю не только, что вы, расстреляв хозяина кофейни (заслуженный урок предателю), двое суток отбояривались в лесу от стражников, уложив десятка два и никого не потеряв, это обстоятельство известно всему миру, но и как скрывала вас после этого в погребе домовладелица, варившая, когда вы к ней заявились, ореховое варенье. Скрывала, думаете потому, что вас испугалась? Как бы не так. Чего стоило ей, когда полиция буквально всё перерыла, указать, что вы, мол, там, внизу? И забрали бы вас немедленно… Это я распорядился, чтобы она вас хранила. Вот что! А когда потом её люди отвезли вас к пещере, куда спуститься вам удалось при помощи верёвок, кто верёвки прислал, не мы разве, я, словом? А предупреждение, что в деревню спешат стражники и единственный исход – отстоять службу в церкви, так как олухам не может прийти в голову потревожить молящихся, по чьему приказу эта мысль вам была внушена, разве не по моему? А в городке, кто вам подсказал отправиться на приём к начальнику, чтобы не только дать ослам обыскивать харчевни, но и самому разузнать о дальнейших ослиных намерениях, кто дал вам это, блестяще выполненное вами задание, разве не я? Теперь вы видите, что я кое-что знаю. И по мере того как вы отступали, я пришёл в такое восхищение не только от вашего мужества, но и деятельного ума, что поспешил с вами встретиться и потолковать. Вы аполлон, молодой человек. Мы, я, можем с вами таких великих дел натворить, что никому и не снилось. Дайте же мне вашу руку в знак союза и дружбы. Сейчас я вам всё объясню, и хотя вы и сильно измучены долгим преследованием, мы завтра же приступим к работе, так как дело не терпит отлагательств. Вы и так, молодой человек, пробивались слишком долго

Таинственный горожанин, именуемый Василиском, говорил ошеломительную правду. Лаврентий полагал, что приключения, следовавшие за отходом из местечка, – цепь случайных событий, а помощь туземцев объяснял исключительно своим влиянием. А вот оказывается, кто-то невидимый руководил Лаврентием и оберегал его, неведомый, но всемогущий, и это был сей тщедушный человечек, болтливый и собирающий бабочек. Чего же он добивался теперь, награды за помощь? Или, быть может, его слежка – игра и Лаврентию дано было столько раз уйти, чтобы попасть в западню в родной деревне? Лаврентий выхватил пистолет. Но Василиск не давал ни размышлять, ни действовать

– На каком расстоянии вы можете попасть камнем в собаку? На сто шагов? Отлично. Сколько у вас товарищей, способных действовать? Сколько, отвечайте скорее?.. Хорошо, совершенно достаточно. Пока я вас оставляю и советую вам отдохнуть и выспаться. Вечером приходите ко мне, я живу в этом же доме наверху, и мы с вами договоримся

Кстати, в течение суток полиция вам не угрожает. Я распорядился, чтобы её сбили с толку и направили по ложному пути. А через сутки мы будем уже далеко отсюда. Не так ли? – Василиск повернулся на каблуках и, помахивая сачком, вышел

После его ухода Лаврентий долго не мог разобраться в мыслях. Чего хотел от него невероятный болтун? К чему хотел применить силу и ловкость Лаврентия, когда, послушаешь, выходило, что если Лаврентий в чём-нибудь и преуспел, то только благодаря Василиску? И кто поручится, что это незнакомое существо не грозит тем же, что Галактион?

Он, Лаврентий, бежал от воинской повинности, чтобы не убивать не по доброй воле. А что вышло? Разве хотел убить Луку? Разве хотел смерти Галактиона? Был свободен в выборе поступков, отступая от побережья? Не был ли, до сих пор, понукаем сперва каменотёсом, потом содержателем кофейни и наконец Василиском? Какую худшую повинность избрал, уклонившись от воинской?

У моря винил, и не за что, Ивлиту, видя в ней невольную подстрекательницу. А теперь сгорал от желаний её встретить как можно скорей, и что-то, когда до неё оставалось несколько шагов, гнало его прочь. Что это за сила, говорящая глазами Василиска? Что за новое чудище, с которым надо бороться, чтобы отвоевать утерянную свободу? Ивлита тут ни при чём. Это он, Лаврентий, пошёл неверной дорогой, начав с брата Мокия

И неожиданно посетители кабака, сидевшие вокруг, не смея пошевельнуться, показались Лаврентию родными; захотелось со всеми целоваться, попросить шарманку, плясать, реветь и пить от радости, что вот-де вернулся и свиделся с дорогими, рассказывать о приключениях до глубокой ночи и голосить хором до солнца; зреть вместо потушенных лиц жадные, ловящие каждую мелочь, видеть крестьянство испуганным за него, ощутить, что он их, им дорог, готовы они одинокого, слабого отстоять, не дать в обиду Галактионам и Василискам

Но разоблачения Василиска убивали всякий вкус. Сознание, что он, Лаврентий, был и остаётся игрушкой, делало постылыми все жалобы и непутными содеянные подвиги. Почему его не убили при осаде поезда или до, при осаде почты, или ещё раньше стражники! Всё можно испытать и забыть, будто ничего никогда и не было, выйти неповреждённым из неодолимых страданий и испепеляющих удовольствий и неоднократно чувствовать смерть. Одна не проходит бесследно и, осев, ест ум, одна горечь, грызёт, пока не испортит непоправимо. А когда ещё столько горечи

Расстаться с земляками, даже не попировав? А где Ивлита, что с нею, и как это ещё не спросил о ней? Достаточно Лаврентию было задать [вопрос], все почтительно и с поспешностью столпились. Ивлита? Кое-кто из бывших оттуда передавал разноречивые сведения. Известно, во всяком случае, что отец её найден мёртвым в развалинах дома, но, по-видимому, умер много раньше. Нашла его Ивлита. Говорят, сошла с ума. Все считают Лаврентия погибшим, а вдовы разбойников, сам знаешь. Из-за безумия, впрочем, её, кажется, избавили. Однако Иона…

Говоривший, не успев докончить, полетел в угол от страшного удара в лицо. «Бугай твою мать, – ревел Лаврентий, – убил бы тебя, да надоело пачкаться. Лжёшь, скажи, что лжёшь», – но, не дождавшись ответа, грохнулся на стол и заголосил, точно плакальщица. Побитый с трудом поднялся, и пытаясь отереть кровь с глаз, бормотал: «Не знаю, говорят, я-то при чём…» Его увели под руки, и кабак опустел. Даже хозяин вышел на улицу, оставив Лаврентия одного

Неправда, Лаврентий знал, что это неверно, что Иону, да и никого, Ивлита к себе не подпустит, пусть и разбойничья вдова. Но позор, коим она покрыта, одному своему положению благодаря, насыщал Лаврентия зверской ревностью. Иона, ну этого песня спета. Из-за безумия, говорите, пока не переспали. А его-то, Лаврентия, забыли? Погиб, говорите? Говно!

И схватив ружьё, стал расстреливать бутылки на стойках, стаканы, стёкла, изрешетил потолок и выбежал на площадь. Ни души. Продолжая тратить патроны, Лаврентий перебил все окна, какие видел, стадо гусей, бродивших у лужи, ранил свинью, бежавшую с визгом, и неистовствовал, пока больше не стало чем стрелять. Повалился на землю и лежал до сумерек, такой же одинокий, в вымершей деревне. Когда же стемнело, ни один свет не зажёгся ни в небе, ни в окнах. Лаврентий, поднявшись, долго вглядывался в темноту и прислушивался, точно звук или луч были бы поддержкой, как вдруг одна из верхних комнат кабака осветилась. Молодой человек схватился за ружьё, но вспомнил, что стрелять нечем. При разгоревшейся лампе он узнал утреннего знакомого. Было видно, как Василиск, сгорбившись и заложив за спину руки, бегал по номеру; подходил к окошку, выглядывал и вновь начинал бегать. Лаврентий смотрел на бесноватого, не только не чувствуя неприязни, но и влекомый, готовый на него положиться. Встал, пошёл к кабаку, долго шарил в потёмках, пока не добрался до комнатки Василиска

Услышав шаги, Василиск распахнул дверь с силой. Он был в бешенстве и трещал с быстротой, превосходившей утреннюю: «Вы с ума сошли! Поднять такую стрельбу, когда полиция рыщет по соседству. Если бы они и не хотели нас навестить, то наверное навестят и, вероятно, раньше зари, так как выстрелы должны всполошить окрестность. Я думал, что вы умный человек, Лаврентий, а вы, понимаете, невежда. Я был только что в головоломной деревушке, потратил всё послеобеда, чтобы справиться о вашей жене. Она на пастбищах вместе со старым зобатым, ничто ей не угрожает, тем паче, что я распорядился известить её о вашем здоровий. А вы-то, вместо того чтобы переодеться, посмотрите, на кого вы похожи, затеяли чёрт знает что из-за каких-то беспочвенных сплетен. Хорошо ещё, что пришли сюда, а то я не знал, где вас искать, свиньи же односельчане ваши так перетрусили, что никто не пожелал выйти на поиски. А если бы не явились, так будьте покойны, молодой человек, на этот раз вам не избежать полиции, которая здесь, в глуши, не постесняется вас расстрелять, чтобы избавить от судебной волокиты и непрочных тюрем»

– Садитесь и слушайте, – продолжал надрываться Василиск, не переставая суетиться. – Я хотел вам всё объяснить на досуге, по-человечески, но теперь некогда, – и выдернув из жилета часы: – нам остаётся не больше часу до выхода. Дело идёт об ограблении, понимаете, но не поезда, на поезде мы поедем грабить. Надо отнять у правительства значительно большую сумму денег, чем вы можете предполагать, и не золотой даже груз, так как золото слишком тяжело, чтобы представлять большую ценность, а груз бумажных, несравненно более лёгких денег. Правительство хранит деньги в домах, о которых у вас нет понятия, но с которыми скоро ознакомитесь, называемых казначействами. Значит, я приглашаю вас участвовать в ограблении казначейства. Поняли? Теперь по порядку. Казначейство находится в городе, следовательно, вы и ваши товарищи едете со мной в город. Далее: я не могу с точностью указать, сколько мы можем захватить денег, но на вашу долю придётся десятая часть. Хотя доля, мною вам предлагаемая, и скромна, но вполне достаточна, если примете во внимание, что, во-первых, мы, я берём на себя всю подготовку дела и снабжаем вас, так сказать, орудиями производства; во-вторых, мы примем все меры, чтобы застраховать вас от поимки и доставить в горы. А в-третьих, и это самое существенное, так как дело идёт об успехах партии

Василиск остановился и, оборвав речь, посмотрел, какое впечатление она производит на Лаврентия

– Теперь слушайте ещё внимательней. Партия – это общество, вроде вашего с зобатыми сообщества, но более многоголовое и преследующее несколько иные цели. Вы отнимаете деньги у имущих или у правительства, чтобы самим обогатиться. Мы стремимся отнять всё у богатых, чтобы богатых не было, а все [были] одинаково бедными. Вы уничтожаете чиновников, так как они вас преследуют, мы хотим уничтожить правительство, так как поддерживаемый им порядок ведёт к появлению богатых, и потому правительство искореняет нас. Вам наплевать, что делается в миру; сидите в берлоге и выходите только на добычу. Нас занимает только мир, где мы хотим установить равенство и целесообразное принуждение. Вы ищете свободы, но вами движет необходимость, партия стремится к необходимому и потому свободна. Если последнее вам и непонятно, то, надеюсь, всё-таки уже ясно, что у нас общий враг, а потому сотрудничество наше вполне возможно

Подойдя к Лаврентию и воспользовавшись тем, что Лаврентий сидел, человечек положил ему руку на плечо и продолжал воодушевлённо:

«Лаврентий! Вас ждёт подвиг, которого достойны вы один. Вы наверстаете потерянное по вине Галактиона и попадёте под покровительство могущественной партии. История вашего отступления наглядно показывает, сколь это заступничество ценно

Теперь переоденьтесь. Вот ваше платье: как видите, я позаботился. Что касается до зобатых, они провожали меня в деревушку, и я передал им от вашего имени, чтобы были готовы и ждали за церковью

По поводу вашей жены: поверьте, она не успеет спуститься с пастбищ, а вы уже будете обратно. Вы понимаете, что нет смысла возвращаться с пустыми руками», – закончил Василиск, расставляя слоги, и выбежал из комнаты

Наконец-то! И Лаврентий, вместо того чтобы переодеваться, повалился на койку. Что за поток слов, из которых он ничего почти не понял. Но красноречие Василиска действовало освежающе. Нельзя отказываться, надо пробовать, с этим краснобаем всё-таки забавней возиться, чем с деревенщиной. И потом новый круг, с возможностями новыми и многообещающими

И Лаврентий почувствовал, что он закипает при мысли о новых преступлениях. Не успел вернуться, а ему после столькой стрельбы хотелось вновь сражаться, не отходить уже, а нападать, убийствовать, ещё и ещё. Однажды не удалось разбогатеть, теперь удастся

– Чего же вы валяетесь, – пищал Василиск, вбегая, – стражники уже в деревне, – и, бросившись к лампе, он задул её. – Из-за сплошной только тьмы не могут ещё освоиться и так как никто не выходит

Но тут Лаврентия уговаривать не приходилось. Подхватив Василиска на руки, он сбежал по лестнице и, не опуская ноши, бросился к церкви. За церковью зобатые оказались действительно в сборе, и общество двинулось к лесу, где могло в безопасности переждать ночь. Отсюда были слышны сперва пальба, потом крики, затем сквозь листву заметен стал пурпур: полиция, раздосадованная тем, что захватить добычу ей не пришлось и теперь уже более не удастся, так как горы достигнуты, решила приступить, чтобы чем-нибудь вознаградить себя, к грабежу и поджогам. Василиск изменил своей болтливости. Молчали и остальные. Нарушил Лаврентий

– Не могу, Василиск, оставаться здесь в бездействии, когда там такое происходит. Постыдно наше бегство. Она же на откупе у меня, деревня, да и моя деревня. Защищать её должен, да и родные у меня там. Я вернусь, жди до утра

– Вы не смеете двигаться, – заволновался Василиск, обретя вновь иссякшее было красноречие, – вас ждут дело и партия, вы обязались. И куда вы, у вас нет оружия, предприятие может плачевно кончиться, тогда и наше… – Но в ночи глаз Василиска не было видно и над Лаврентием он был бессилен. Тот уже уходил, теряясь в темноте с зобатыми

Василиск остался один и, ходя вокруг дерева, продолжал говорить сам с собой: «Дурак, подумаешь, родные, своя деревня. А ведь небось, когда думали, что погиб, так от удовольствия выпивали удесятерённое количество водки. В благородство захотел играть, чувствительная душа какая. И кончится это заступничество тем, что продадут первые. Наивный человек, не совался бы лучше. Предстоит такое дело, а тут нате: пыл, мечты, восхищение…»

Стрельба то замирала, то учащалась и вот стихла. Восток розовеет, и нельзя сказать, горит ли ещё деревня или вся сгорела. Но прежде чем солнце заколесило, Лаврентий вернулся. Вид у него был довольный и бодрый. «Наконец-то, – закричал Василиск, – вы, однако, изрядно заставляете ждать, отлучаясь по пустякам, молодой человек. Скорее, подальше от этих мест…» Тронулись

По дороге Лаврентий рассказал, как, вернувшись в деревню, он собрал крестьянство, раздобыл оружие; и не покончили стражники буйствовать, а их со старшим завлекли в засаду около лесопилки и всех перебили. «Неплохо, не правда ли, – съязвил Лаврентий, заглядывая в холодные глаза Василиска. – И без вашей помощи…»

– Но не подумайте, что это из одной гордости, – пристегнул он. – Пока правительство будет хлопотать здесь, мы спокойнее обделаем ваше дело

Город, где Василиск и Лаврентий высадились, был расположен на склонах горы, которая, сперва круто оборвавшись, сходит затем уступами к малозначительной и засорённой песком реке. На эти уступы была наброшена сеть великолепных кварталов, и так, что если смотреть на город с другого берега, где находились пригород и вокзал, со ступеней которого шайка и сошла, то казалось, что город лежит на ладони. Город был чрезвычайно красив садами, домиками, лавками, но главной его достопримечательностью был бесконечный бульвар, названный просто Большим и делившийся на две неравные части. Первая, длинная и широкая, была доступна для всех родов передвижения, и безрассудные автомобили, трамваи, автобусы, кареты, велосипедисты мчались, только и заботясь о том, как бы прошмыгнуть и улетучиться. Вторая часть, до нелепости короткая и узкая, была для всяческой суеты закрыта и, конным экипажам отведённая, не только носила надпись: «шагом», но вымощена была так, что всякая лошадь, от правила отступавшая, скользила немедленно и падала. Люди, по первой части бегавшие вприпрыжку, тут благоговейно толпились, взирая, как взад и вперёд, в открытых колясках, катались с утра и до утра цветы добродетели, так как кататься напоказ было главной городской добродетелью. А так как следующей добродетелью было обжорство, то ротозеи, чтобы сделать вид, что, мол, хоть этой добродетели причастны, весь день высились, ковыряя в зубах, хотя ничего никогда не ели

В конце бульвара была площадь, вся в лавках, где и громоздилось, среди дворцов, здание казначейства

Василиск, указав Лаврентию на драгоценности, выставленные в окнах, изрёк: «Нигде не найдёте таких богатств. А говорят, что в мире нет женщины красивее вашей жены. И вот, если дело удастся, сможете прийти сюда и купить всего, чего захотите, – а когда Лаврентий в ответ посмотрел с насмешкой и наглостью, то: – Только без баловства, теперь особенно, потерпите», – и оттащил разбойника от сверкавших за стёклами колец и серёг

– Посмотрите-ка лучше на это, – продолжал человечек, становясь фертом и лицом к движению по площади и бульвару. – Если бы вам была знакома наука о хозяйстве, если бы вы раз навсегда распрощались с верой в духовное, перестали наивничать, вам тотчас же объявился смысл этой ярмарки, якобы замысловатой, но на деле простой и поучительной

Я постараюсь вам всё-таки кое-что объяснить, и если, случится, слов моих не поймёте, то не перебивайте, а выслушайте до конца, тем более что для меня слушатель – величайшее удовольствие

Так вот. В денежном строе, выразительницей которого является эта ярмарка, всё определено двумя действиями: куплей и продажей. Поскольку желанье овладеть, иначе спрос, равняется желанью отдать, то есть предложению, денежный строй находится в состоянии устойчивого равновесия, и ни вам, ни нам не причинить ему никакого ущерба. Но постепенно жажда продать, а потому и продаться, перерастает голод приобретения, строй начинает гнить, и вот, наконец, достаточно некоторых усилий, чтобы послать его к чёрту

Что тут всё продаётся, это для вас не новость. Но поймите, здесь каждый одержим страстью быть предметом продажи. Не будем говорить о женщине, отжившем явлении. Но вот молодые люди, они уже не ищут товара, предлагают себя, обыкновенно мужчинам, изредка женщинам. Наступает возраст, когда ни передом, ни задом не проторгуешь, и горожанин женится или обзаводится другом, чтобы торговать женой или другом. Вот коляски, в которых мужья предлагают жён. Вот две женщины, старая и помоложе, и старая удовлетворяет потребность, торгуя приятельницей. Приходит время, когда и женой не проторгуешь, можно приступить к детям. Для чего здесь детьми и обзаводятся. При этом продаваемый норовит, как бы самому поместить [на его место] продающего и часто преуспевает

Вы скажете: значит, всё-таки кое-что да покупается? Очевидно! Но чтобы быть перепроданным. И если и есть ограниченное число совершенных сумасшедших, которые ничего не продают и не стремятся продать, то людей этих клеймят паразитами и всячески истребляют…

Вы понимаете теперь, почему бульвар в таком почёте, а прочие части города в запустении? Почему именно здесь расположено казначейство?

Сей строй испорчен до омерзения, и мы его разрушим. Но вот когда всё готово развалиться, то вместо человека, умирающего от жажды продаться, приходит последним противоречием мот, умирающий от желания расточать. Вы, Лаврентий, воображаете, что вы фазан горных трущоб, и только, а вы птенец денежного строя, вы, умирающий от желания промотать как можно больше. Поэтому-то вы величайший враг денег и наш попутчик. И я поспешил за вами в горы, убеждённый, [что] сделать того, что натворите вы, никто не сможет

Слушал ли его горец? Запахом духов, проникавшим из лавок на улицу, с запахом женского пота смешанным, восхищённый, Лаврентий щурил глаза, погружался в сладостное изнеможенье, и чем глубже, тем подлинней вырастала перед ним Ивлита. И сколь ни был привлекателен блеск экипажей, но неиспытанный доныне запах взял верх, и Лаврентий не только зажмурил глаза, но и покрыл лицо руками

– Поедемте отсюда, Лаврентий, – объявил неожиданно Василиск. – Насмотрелись. Пора приступить к делу

Сумерки уже удобряли землю, но бульвар, загоревшись, не позволял следить, как тускнело небо над домами и деревьями. Молодой человек продолжал молчать. Болтовня Василиска к разговору не располагала. Желания разрастались и давили на сердце. Ещё раз Василиск был прав. Лаврентий не знал, что бы сделал, если бы всё вокруг принадлежало ему. Но действительно он всего этого хотел, а что делать дальше, уже и неважно. Ещё недавно склонен был упрекать Ивлиту за необходимость грабить. А теперь желание отнять господствовало [само] по себе, безудержное и необъяснимое. Всего несколько часов, как они приехали, а Лаврентию уже казалось, что тут волокита такая же, как на морском побережье. И он торопил Василиска

Не пересекли и нескольких улиц, а нарядные дома сменились лачугами и аллеи – невероятными переулками и тупиками. То и дело приходилось сворачивать из-за дохлой кошки или собаки либо пары дерущихся и пьяных женщин. При свете фонарей с отвращением осматривал разбойник здешних жителей. Худые, горбатые, отдающие мочой, прыщавые, с прогнившими лицами обыватели сидели у дверей, шмыгали из ворот в ворота или испражнялись у стен. Удивлённый тем, что Василиск молчит, Лаврентий потребовал объяснений. Но человечек уже не затараторил, а отвечал тихо и сдержанно: «Это смерть. Здесь она продаётся на каждом шагу, предлагая себя под видом бутылки со смесью, игорных карт, юбок и крыс, понукая красть, травиться, злодействовать. Пусть я вижу, что это искусственно, что ужас нарочно сохраняется ради той же продажи, мне как-то не по себе от того, что господа положения так непринуждённо торгуют смертью

Подумайте, Лаврентий, быть поклонником смерти, убивать когда хочется, – ваша затаённая мечта, это прекрасно. Но здесь убивать заставляют не только на войне или при подавлении бунтов. Нет, мужья должны стрелять в жён, чтобы было о чём писать в газетах, экипажи – давить, чтобы были происшествия, бедняки должны быть преступниками и дать ложному правосудию возможность осуществляться. И всё потому только, что смерть такой же товар, как и всё остальное. И хотя я ещё раз знаю, что причина – тот же, будь он несчётное количество раз проклят, денежный строй, не могу не морщиться, мысля, до чего чудовищно современное перепроизводство смерти»

Василиск остановился, откашлялся и продолжал насмешливо:

– Лаврентий, из рассказа о том, как вы в деревушке расстреляли полицию, я понял, что вас оскорбили мои разоблачения о партийной вам помощи. Вы не хотите быть руководимым. Это вас недостойно. Но, увы, не заблуждайтесь, не думайте, что свободны. Нет, даже ваша прекрасная способность умерщвлять – плод общего положения вещей. Вы убили брата Мокия потому, что вас развратила плоскость, а плоскость развращена бульварами. И ком смертей растёт потому, что это ваш товар, что вы, сами того не замечая, не поклонник, а купец смерти. Партия не покупает ли у вас несколько смертей за соответствующее вознагражденье?

Гостиница, в которую они вошли, вонючая на редкость, была погружена в полную почти тьму. Когда лестница, где двое не могли бы разойтись, была наконец преодолена, человечек оставил Лаврентия стоять в углу, а сам вошёл в комнату, освещённую одной только свечой, где за столом заседало несколько бородачей, лица которых, и без того неразличимые, были скрыты под очками и шляпами. Василиск уселся, не здороваясь, и отчеканил: «Все выяснено. Дело произойдёт послезавтра, и, следовательно, завтрашний день придётся провести в бездействии. Так как полиция кое-что подозревает, я принял меры, чтобы некоторые из товарищей дали себя завтра арестовать с орудиями преступления, что нам окончательно развяжет руки. Бросать будет Мартиньян, кроме него никого на месте не будет. Заседание закрыто». Он встал, вышел в коридор, схватил Лаврентия за руку и поспешно выволок наружу. Остальные долго разговаривали, наконец разошлись. Один из присутствовавших сначала выбрал один путь, а потом повернул и зашагал к дому, где его ждал начальник полиции

Следующие сутки прошли для Лаврентия в томительных скитаниях с Василиском по городу, ещё более нудных потому, что обоим пришлось преобразиться, приклеить бороды, напялить стеснительное платье и воротники и взять в руки трость, с которой Лаврентий не знал, как обращаться. Потом Василиск наговорил лишнего, и чопорный горец решил при случае доказать человечку, что тот не всегда прав

Василиск заставлял Лаврентия проделывать такое, что подчас последний был готов взбеситься. Но поучения Галактиона не прошли даром и рассуждать не приходилось. То спутники заходили в какие-то помещения, где сидели и распивали чай преимущественно женщины, то слонялись по магазинам, покупая всякую дрянь и прося доставить в несуществующие дома, или катались из одного конца города в другой. То и дело Василиск замечал знакомое лицо, немедленно отворачивался и увлекал за собой молодого человека. После обеда, за которым Василиск не позволил ничего Лаврентию есть, объяснив, что тот не сумеет обратиться с ножами и вилками, и лакеям приказал подать Лаврентию только рюмку какого-то лекарства, уверив, что спутник уже обедал, товарищи попали в новую столовую, где между столами танцевали, но как-то особенно, и музыка была головокружительная. Лаврентий ни на что не отзывался, слишком много было всего видено, утомляло его и однообразно было до тошноты. Вечером поехали куда-то за город, в сад, где музыка была настоящая, родная, все кутили, пели и пили, голые женщины ворочали животом и мотали грудьми, и Лаврентий готов был пить и разойтись и использовать одну-другую, но Василиск опять не позволил. Что за неволя! Впрочем, вероятно, это и есть целесообразное принуждение

В саду какая-то продавщица цветов, которую Василиск называл Анной, заявила, что аресты не состоялись и полиция знает, что покушение состоится завтра. Василиск самодовольно ухмыльнулся и купил самый тощий пучок, после чего они вернулись в город. Дом, в который теперь вошли, исключительный по великолепию, весь изукрашенный позолотой, мрамором и картинами, был самым почётным в городе домом свиданий. В огромном, с фонтаном и растениями, зале сидели десятки оголённых женщин. Лаврентий побагровел, готов был ринуться, но Василиск одёрнул его, выбрал одну, заявив хозяйке, что берут одну на двоих. Долго спорили. Когда же их отвели в комнату с кроватью на шестерых, женщина не легла, а произнесла целую речь, смысл каковой не был вполне ясен, но которая заключалась в указаниях на завтрашний день. Лаврентий уже не удивлялся, только недоумевал. Он хочет спать, всё ему надоело. Если Василиск будет его мучить дольше, то Лаврентий никуда не будет годен. Вышли, доехали до вокзала, купили билеты, сели в поезд, но тотчас сошли и поехали в ближайшую гостиницу. Там, в одной из комнат, Василиска ждал товарищ, бывший накануне у начальника полиции. Человечек встретился с ним улыбаясь. Лаврентий, завидев койку, повалился спать, не дожидаясь приглашения и не раздевшись

Когда Василиск разбудил его, была ещё ночь. Рядом лежал вчерашний товарищ. «Не будите его, он мёртв, – отрезал Василиск, – я его задушил ночью. Почему, скажу после». Вылезли в окно на соседнюю крышу, а оттуда спустились во двор и вышли на улицу. После не долгого путешествия по переулкам постучались в запертую пивную, где им предложили комнату для ночлега. Но Лаврентий уже не мог спать в обществе Василиска, позволявшего себе убивать друзей в постели. Неоднократно разбойнику хотелось броситься на спутника, который также не спал в своём углу. День просачивался в комнату медленно до отвращения. Наконец все предметы стали различимы, а потому и видимы немигающие глаза василиска

Как бы случай с Галактионом не повторился. И Лаврентий решил ничего не делать опрометчиво, чтобы не сорвалось во второй раз. Его мутило всего больше от перемены в Василиске, что тот утратил внешнюю беззаботность волшебника, меньше говорил, ухмылялся, давая молчанию напитываться злобой и раздражением. Теперь в глазах человечка мерцала искренняя ненависть, причин которой Лаврентий не улавливал

Часы ожидания были нарушены стуком в дверь. Кто-то вошёл в комнату. «Вот Мартиньян», – процедил Василиск. Лаврентий обернулся и не мог удержаться от возгласа

Сколько лет было вошедшему? Не больше, чем ему самому. Тот же рост, овал, нежная, не тронутая лезвием борода. Но взгляд, но посадка головы? Лаврентий видел, что это его взгляд, его свойства, но не нынешнего. Теперь он, несомненно, облинял, обесплотился, обабился. Тот идёт на верную смерть, не колеблясь, не сомневаясь, а он, Лаврентий, хитрит, осторожен и только малодушно оттягивает конец концов. И вот разбойник готов был искать, в какой именно год, месяц и день жизни перестал быть Мартиньяном. Но, неизвестно откуда, нахлынуло незнакомое доселе решение: не стоит доискиваться; а затем усталость нежданная и неодолимая. И Лаврентий послушно сдался, ничего уж не думал, только смотрел и следил, восхищаясь, как Мартиньян ходит кошачьей походкой по комнате, делает широкие жесты, говорит шёпотом, и речь его каплет, оттеняя молчание. Только когда Василиск стал трясти Лаврентия с криком: «Пора очнуться, что с вами, вы спите, что ли?», Лаврентий стряхнул очарование, приподнялся, вышел, ничего не говоря, на улицу, где и нашёл ожидавшую коляску. Уселся и направился через весь бульвар к месту

Мартинъян

Что за неведомый припадок чувствительности? Теперь Лаврентий уже вспоминал детство, видел родительский дом, первых товарищей, проказы, шалости, игры. Но участвовал в них не он, Лаврентий, а он – Мартиньян, Лаврентий до… До чего же? И, однако, опять вынырнуло «не стоит», а затем замелькали тысячи милых подробностей, коренастые дубы, на которые лазил в поисках белок, развалины крепости, где охотился на медянок, колодец с водой, негодной для питья, и полный лягушек, и в роще непременные крики сыча: «сплю, сплю». Гнездо шмелей под балконом и соловья в ясмине. Разоритель гнёзд. Лаврентий по праву заслужил это прозвище. Сколько раз приходилось взбираться на высоченные тополя, чтобы достать из гнезда только что вылупившихся галчат

Коляска остановилась. Не ощущая земли, плывя якобы в воздухе, Лаврентий оказался у стеклянной двери, открыл её и проник к парикмахеру

О том, что готовится ограбление, полиция превосходно знала, а о том, что полиция знает, знала и партия. Но так как последнее обстоятельство полиции не было известно и единственный товарищ, который мог бы её предупредить, продолжал спать под подушками близкой от вокзала гостиницы, всё шло так, как следовало. В полдень на площадь должен был прибыть с вокзала транспорт банковых билетов и доставлен в казначейство. Отменена доставка или отложена не была, ибо полиция решила дать нападающим покончить с охраной и затем захватить преступников на месте, что позволяло прибегнуть к самосуду (невозможному в случае предварительного ареста), для какового удовольствия стоило пожертвовать несколькими шкурами

Очутившись у парикмахера, Лаврентий обратился к одной из продавщиц и попросил две коробки мыла. Получил их, повернулся, но не удалился, а остался у двери. Он видел, [что] городовые остановили движение и показалось шествие: ползли, как нарочно невероятно медленно, окружённые солдатами дроги с длинным ящиком, не ящиком, а гробом брата Мокия. И когда дроги поравнялись с парикмахерской, раздался вдруг взрыв, от которого стекла парикмахерской вылетели. В поднявшейся невообразимой сутолоке можно было разобрать, что дроги опрокинулись, кто-то бросился к ним, раздались частые выстрелы и люди попадали, что толпа сперва теребила Мартиньяна, а потом пригнула и растоптала. Лаврентий видел, как мостовая под ногами защитников правопорядка сделалась алой, а потом кровь потекла в стороны тонкими струями. Но он продолжал витать такой же восхищённый, не думая ни о сообщниках, ни об убийствах. Ему только хотелось встретить Василиска, опрокинуть и растоптать, и чтобы кровь человечка потекла такими же струями, как течёт Лаврентиева кровь

Наконец дроги были подняты, убитая лошадь выпряжена, заветный гроб водружён. Теперь уже люди, как военные, так и нет, тащили катафалк через площадь к казначейству

Всё паря у разбитой двери, Лаврентий размахнулся и бросил коробку с мылом. Та описала в воздухе великолепную дугу и упала на гроб. И ещё ничего не услышал Лаврентий, а увидел, что катафалк подбросило вместе с уцепившимися за него людьми, к небу. А потом долетел взрыв такой силы, что удивительно было, как это устояли дворцы. Стражу смело без следа. Выскочившие откуда-то зобатые копошились в разбитом гробу. Через мгновение они уже убегали прочь. Вдогонку им раздались поздние выстрелы

И вдруг Лаврентий узрел, что неподалёку стоял на углу, топорщился, извивался и облизывал губы двойственным языком василиск

Лаврентий снова взмахнул крылом и бросил вторую бомбу

Вот подошёл день большой охоты. Перерыв в повседневном и соревнование в удали, бойня, совершенно достаточная, чтобы сбить спесь со зверя на целый год

Малая охота – заурядное дело для горца. Прихватив ружьё, он с октября по июнь слоняется в одиночку, приволакивая домой что попадётся, но снега и бездорожье не очень-то благоприятствуют ему. В середине же года, когда из ружей стрелять полагается только по людям, малой охоты вообще не бывает. Однажды только, после второго полнолунья, население собирается поголовно, не исключая и женщин, чтобы участвовать в большой охоте. Двое суток дети сидят дома взаперти и не евши, а коз та же участь постигает, загнанных в загородки

Чтобы участвовать в большой охоте, нужно обладать качеством, присущим каждому горцу, – уметь с лёгкостью бежать в гору и с быстротой пробираться сквозь непроходимую чащу. Надо владеть единственным оружием, горной палкой из ясеня. Надо знать, что и когда кричать

У плоскостного жителя нет ни малейшего представления о том, как кричат в горах. Разговаривая, горец уже оглушителен. Но если он кричит во всю силу лёгких и горла, крик пролетает по ущельям, подкрепляемый многократным эхом, чрезвычайно далеко. А так как слух горца исключительно чуток, то можно с пастбищ, пользуясь благоприятным ветром, переговариваться с полями кукурузы

Поэтому на большой охоте самому отдалённому охотнику нетрудно, пользуясь передачей других, оповестить о чём надо весь округ, где происходит охота. Крики, обычно гортанные и редко сопровождаемые свистом, которому слишком подражает ветер, весьма, однако, разнохарактерны и сообщают, во-первых, о роде зверя, найденного охотником. Дополнительный крик извещает, увиден ли зверь сам или только слышно было, как шёл, встречен ли только след или нора или берлога. Ещё крики, и все знают, зачастую на основании одних следов, каков зверь, возраст, достопримечательности… А потом сообщается уже, уходит ли зверь или тотчас вступает в битву. Есть указанья и для личности охотника, и где тот находится. И пока идёт охота за одним зверем, выгоняют других, преследуют, теряют, находят, когда люди нападают или отбиваются, гибнут, – для всех подробностей и уловок звериных и человечьих есть свой голос, так что посвящённый в язык и одарённый ухом наблюдатель может, ничего не видя и внемля одной перекличке, составить подробнейший отчёт о ходе охоты и прибавить, что было сделано каждым из участников

При этом звери, от зайца до барса, распределены по степеням их важности, и полагается, если при преследовании зверя низшей степени выгоняют или находят следы зверя высшей, бросать первого ради охоты за вторым

Добыча сволакивается на одну из стоянок и делится председателем большой охоты, должность которого пожизненна. В течение многих лет её выполнял старый зобатый

И хотя отсутствие неизвестно куда отправившейся Ивлиты старого беспокоило, он не мог, ввиду наступившего полнолунья, ни послать кого-либо на её поиски, ни отложить охоты. Уже целую неделю горцы таскали из лесу дрова, располагая их на границах ледников и так, чтобы, когда дерево разгорится, образовалась вдоль перевалов по возможности непрерывная цепь огня, спускающаяся в долину, переходя на противоположный склон и образуя кольцо, из которого, пока огонь не потухнет, не мог вырваться никакой зверь. Там, где вода или скалы цепь поневоле прерывали, были помещены на верховьях свирепые собаки, не покидавшие места, где их оставили, а на дне ущелья, в лесу, где неизбежен был бы пожар, – женщины, вооружённые колотушками для отпугиванья зверя

Темь окончательно наступила, пошли зажигать костры, и не было ещё и полуночи, а кряжи гор, встающие над невыговариваемой деревушкой, запылали. До утра били женщины в жестяные тарелки. Вот небо стало гранатовым, и мужчины переходят в центростремительное наступление, гикая и улюлюкая. Уже передают, что там выгнали лисицу, тут встретили туров. Лисица имела глупость быстро спрятаться в нору и была выкопана живьём, а тур – дичь для большой охоты не подходящая. Потом долго не было новостей, точно зверь, во множестве покидающий перед охотой ущелье, спасся на этот раз поголовно. Крик сторожа пастбищ доносил, что пара случайных волков, после того как охотники спустились, выскользнула из лесу, попробовала уйти на лёд, но была взята собаками. Эта новость никого не забавила

Но вот горцы прошли полосу елей и сообщали отовсюду, что вступают в лиственный лес. Сведения начали поступать значительные, волнующие. Сначала один медведь, молодой, пытался сбежать, но вынужден был обернуться и заслужил пику в живот, погиб, но искалечил охотника, и тот взвывал о помощи. Другому охотнику, открывшему медведицу с потомством, видимо, ещё менее повезло, так как от него никаких указаний, кроме того, что, мол, медведица нападает, не поступило

Медведей в этот день было много, особенно часто пошли бои, когда охотники стали соединяться в пары и тройки. Приходилось радоваться, что меньше винограда в году перепорчено будет. Но оленя почти не было, только снова встречен Распятье, что превышало остальные события по важности

Распятьем горцы прозвали старого самца, невиданного по величине рогов, за которым гнались долгие годы и безуспешно. Были охоты, когда Распятье не показывался, уходя в соседние леса, но через год или другой неизменно возвращался дразнить охотников. На этот раз предстал одному из них внезапно: горец пересекал лужайку в туманах, туманы разорвались, и неуловимый был в каких-нибудь тридцати шагах от него. Палка оленю попала в бок, оцарапала, несколько капель воды и крови

Только с оленем начинается настоящая охота. Надо бежать часами, не останавливаясь, и достаточно быстро, чтобы не терять окончательно из виду; уметь понимать, когда зверь собирается хитрить и, вернувшись, пропустить охотника вперёд; знать, где назначить встречу свежим силам, чтобы, выдохнувшись, передать им преследование. В противоположность сражениям с медведем или барсом, а отчасти и волком, это действительно общая охота, где удача зависит от умелого руководительства и строжайшего согласия

Получив известие, что Распятье обнаружен и движется на северо-северо-восток, к верховьям ущелья, председатель тотчас распорядился прекратить всякую прочую слежку ради охоты за Распятьем. Тем, что занимали выходы из лесу на востоке, и наступавшим с севера приказано было остановиться, тогда как западные части должны были, до потери сознания, бежать за зверем, шедшим в гору, южные же – спешить с фланга к ним на подмогу. Олень шёл без хитростей, но очень медленно, поминутно останавливаясь, давая себя нагонять, точно какие-то опасения заставляли его не доверять верховьям речонки. Но опасения ли? Он и не поворачивал, и поведенье его было столь странно, что старому приходилось переспрашивать, правильны ли указанья. Один из преследовавших донёс, что Распятье должен быть утомлён, хотя потеря крови и незначительна. Утомлён, уже?

Но недоумение зобатого сменилось тревогой, когда крики сообщили, что олень подпустил к себе так близко, что охотник не промахнулся бы и разбил ему остриём голову, если бы не увидел, что олень несет между рогами дерево смерти. Дерево смерти? Не значит ли это, что каждому из преследующих зверя грозит гибель? Но разве кто откажется от охоты?

Речка, протекающая через деревушку, берёт начало не из ледников, прочим подобно, а из озера ртути, свергаясь тончайшим водопадом, и образует внизу водопада тоже нечто вроде озера, но болотистого, поросшего травой, окружённого трясиной и берёзовыми рощами. К болоту охотники и гнали Распятье, который не менял пути, но перемещался всё медленнее

Наконец олень выбежал на опушку у водопада и остановился. Навстречу, вперерез между ним и водопадом, бежала восточная часть охотников. Увидев неуловимого, они остановились, не смея двинуться дальше

Рога оленя были высокие, выше его самого, и в виде креста, и непонятно было, как может нести такой кривой крест. А крест обвило, опутало ветвями в розовых почках, костлявое разлеглось на нём скелет-дерево

И вдруг олень издал зов, и в ответ послышался неясный гул, не то грохот, не то топот. И сколь вид смерти ни был опасен, опаснее был смысл топота, быстро разгаданный охотниками: надвигались зубры

Зубр почти перевёлся в горах, подобно барсу. Иногда ещё в глухих северных ущельях бродят стада, достигая дюжины голов, и случается даже, что стада, объединившись, покидают ущелье ради соседнего, в поисках лучшей пищи или избегая каких-нибудь неприятностей. Говорят, однако, что в годины великих несчастий зубры переправляются с северного склона на южный, увеличивая своими вторжениями размеры бедствия. Впрочем, никто не помнит, когда это было в последний раз

Если одного зубра можно одолеть, то что поделаешь против лавины, даже с ружьём, не говоря о палке. Бежать на попятную? Но можно быть трусливым в жизни, а не на большой охоте, на большой охоте не отступают

Заслышав топот, западная кучка охотников также остановилась. А потом бросилась на лужайку, мимо оленя, навстречу товарищам. Все ждали. Было слышно, [что] стадо ломает лес, приближаясь. Всякий знал: будет загнан в болото или растоптан. А олень?

Животное вновь испустило крик, точно насмешливый, и исчезло, словно растаяло. И с Распятьем затих тотчас же топот, и стало горцам ясно, что нет никаких зубров, это выходка духов, оленя оберегающих

Сколько неистовства и досады было в криках охотников! Но зобатый, узнав об исходе преследования, не рассердился, а забеспокоился ещё больше. И хотя не мог не разрешить неудачникам обшарить ущелье, убивая надокучивших медведей, и довёл до удачного конца погоню за кабанами, спугнутыми в низовьях, поплатившись столькими же людьми, хотя в виде особого приложения среди трофеев оказалась и рысь, история с топотом не переставала заботить. Шалости оленя? Нет, пророчество общей гибели! Но какой, откуда?

Восход луны положил конец охоте. Пользуясь прекрасной ночью, горцы без устали тащили со всех концов добычу к стоянке зобатого. И когда настал полдень, около председательского шалаша уже высилась груда звериных трупов и ряд трупов человеческих, каковые предстояло хоронить, завернув, отомщённых, в шкуры зверей-убийц или той же породы. Если же убийцы не было и породы его также, охотник хоронился временно, до дня мести…

Ивлита слышала перекличку и ведала, что происходит. Но не покидала, изголодавшаяся, изнемогшая, ледника, на котором лежал умирающий Иона

Первоначально хотела спуститься и позвать на помощь. Иона остановил её. Он всё равно умирает, так как ни начать вновь тайного преследования, ни отказаться от него не может. Пусть же Ивлита останется с умирающим, не покидая его без пользы

Выразив просьбу, Иона уже больше ничего не говорил, не мог или не хотел, неизвестно. Так и покоился на боку, как свалился, и не мигая смотрел на Ивлиту. Та отвернулась, сидела рядом, то пальцем выводя на снегу узоры, то всматриваясь в долину, откуда с испарениями возносились сперва сумерки, а потом и ночь. Были ли в эту ночь на небе звёзды? Когда стало светать, Ивлита о них вспомнила, но уже ничего не нашла…

Охотничьи костры красили небо так, что заря потеряла всякий смысл. Барабанный бой, подымаясь из ущелья, делал ожиданье смерти внизу и наверху торжественным до нелепости. Но внизу охотятся? А здесь? Лисица, которую там добивают, и Ивлита – одно ли и то же? И Ивлита вдруг поняла, что дымка, ползущая над страной, смертельна. Встать, бежать, всё равно куда, только бы уберечься, жить ещё недолго. И что страннее всего, откуда у неё страх смерти, почему ей вдруг не всё равно?

Ивлита вскочила. Но рука умирающего вцепилась в одежду и точно окостенела. Разжать бы… Но прикоснуться к Ионе Ивлита была не в состоянии… Желала спастись, видела, что невозможно, и цепенела, предчувствуя недальнюю смерть

Иона крепился в молчании весь день. Но когда призывы кончавшейся охоты запрыгали по леднику и скалам, он наконец не выдержал. Первые слова были едва внятны, потом громче, и по мере того как ночь крепчала, уже в крик обратились голоса умирающего. Как хотел он, чтобы друзья внизу услышали и его. Ни минуты не отчаиваясь, с неистовством боролся, чтобы преодолеть невыгодные для звука условия, не получал ответа и орал не переставая

Человек ли ревёт или буря? Какой человек может так неистовствовать? Сей безногий? Зажмурясь, заткнув уши, Ивлита хотела бы оглохнуть, да не могла. Сколь ни равнодушна она была к ветрам, теперь кожа вот-вот готова была лопнуть под ударами (или ударами слов), и дольше выносить пытку было немыслимо. Если бы не рука

О чём он кричал, было неважно. Но голос его был такой дерзостью, столь оскорбительным, что Ивлита вспомнила об отце

И негодование овладело ею. Не раскрывая глаз, она шагнула к месту, откуда вырывался снизу голос, и, нащупав ногой что-то твёрдое, начала топтать

Голос прерывался, но не замолкал, продолжая густеть. Ивлита топтала, но заставить молчать не могла. Обессилела и грохнулась

И неожиданно рёв замолк и настала немыслимая тишина. Ивлита отвела ладони от ушей и услышала только, как журчала вода, стекающая с покрытых снегом выступов. Ничего больше. Ни криков, ни воя. Журчит вода. Ивлита слушала, вслушивалась. Давно ли журчит? Всегда журчала, всегда будет, легчайшая песнь смерти. Должно быть, Иона умер

Ивлита раскрыла глаза, но остановить подымавшихся век уже не могла, и они продолжали раздвигаться всё шире, точно недостаточно было мгновения, чтобы ужаснуться зрелищу крови, которое в нимбе нового дня было рядом. И хрустальный голос Ионы, не человечий, нагорный, струился над кровью: «Ивлита, зачем Лаврентий тебя излечил от смерти, заставил жить? Ты была бы уже со мной». – «Иона, ты говоришь или мёртв?» Но, нагнувшись над трупом, Ивлита ничего не узнала. Сказаны были им слова, или только ею услышаны?..

Лаврентий? Какое ей до него дело? И вдруг Ивлита почувствовала, что у неё кружится ум, её тошнит, охватывают одно за другим ощущения незнакомые, которых ни к чему приноровить она не может, что изнутри неё разливаются свет и такое тепло, что ледник уже не из льда, а тёплый, вот уже такой горячий, что нельзя стоять, до чего обжигает ноги. А внутри, но не где-то, а в месте совершенно определённом, во всей вселенной единственном, происходит такое, что место от всех одних и тех же камней, одного и того же льда столь отличает, начало движения, начинающегося произвольно и [само] по себе, начало величайшего явления, смерти неподвластного, возникновение новой жизни

В ответ на проклятия бури (или человека), на зовы своего ума (и ума умирающего) Ивлита отвечала бунтом, последним усилием пробиться за ненарушимые пределы. Она торжествовала

Ивлита бросилась в бегство. Но мёртвый не пожелал выпустить из рук её одежды. Не в силах бороться с ним, Ивлита была принуждена волочить за собой труп. На крутых склонах труп скатывался быстрей, сбивал её с ног, увлекал, тащил вниз по снегу, и она подымалась, пролежав в объятиях мёртвого и вся в крови. Всё утро продолжался этот побег, пока Ивлита не приблизилась к стоянке зобатого. Битый зверь чернел издали величественным холмом

Но не успел покойник доставить и свою добычу, а раздирающий душу топот снова донёсся, подымаясь к пастбищам. И потом зазвучали отдалённые и частые выстрелы и голоса, полные смертельной тревоги. И видела Ивлита, как пастухи, бросив зверей, с которых они уже снимали шкуры, и не подумав даже о блеявших в загородке козах, повскакали и стали спускаться к ельнику с великой поспешностью. Она закричала, чтобы её ждали, никто не обернулся. Она рванулась. Мертвец отвязался

Но Ивлита преследовала бегущих голая

Солдаты играли марш с надрывом и страстью, и марш, через стену врываясь в сад, препятствовал Лаврентию сосредоточиться. А между тем [надо] восстановить в памяти обстоятельства, следовавшие за второй бомбой и вплоть до товарищеской пирушки, необходимо было их знать, ради осмотрительности хотя бы, но сам Лаврентий ничего толком вспомнить не мог, а пьяная уже компания не хотела вдаваться ни в какие подробности. Кто его подобрал, спас от полиции, доставил в питейное заведение? И чем объяснялось безумие товарищей: кутить по соседству с казармами и когда город на ногах и по всем закоулкам рыщут?

Уставленный яствами и особенно бутылками и тенью великолепного кедра покрытый стол вздрагивал ежесекундно от хохота, визга, ударов и прочих движений. Что было Лаврентию делать с этими людьми? Они радовались удаче, он также. Но он спешил домой, к Ивлите. И потом, это были чужие, довериться которым нельзя, он знал одного Василиска. Но Василиска не было, и его прибор, оставаясь неубранным, не давал молодому человеку покоя

– Лаврентий, ты сокровище, – кричал ему кто-то напротив. – Вторая бомба чудо. Если бы не ты, всё пошло прахом. Дай мне тебя обнять, голубчик

Было жарко и тесно и тяжело от пояса, набитого золотом и спрятанного у Лаврентия под одеждой, от бумажек, зашитых в мешки, облегавшие грудь и спину, уложенные в сапоги и шапку. Точно он ожирел и стал самого себя вчетверо толще

– А твои молодцы, вот черти… Младший-то, воспользовавшись перепалкой, вернулся в лавку, чтобы стянуть флакон духов и целиком вылить себе на голову. А вот грабить золотых дел мастера я уже не позволил, засыпались бы, наверное… Человек, красного и, пожалуйста, побольше персиков

Драгоценности? Лаврентий и забыл о них поневоле, а думал ведь раньше. Да и Василиск уверял, что скупить можно многое будет. Лучше, чем таскать с собой золото

– Нельзя ли в город? – неожиданно вставил горец. – Я должен жене повезти что-либо в подарок, изумрудов каких-нибудь, что ли

– В город? Ну, вы с ума сошли, товарищ Лаврентий, – завизжал сосед, – захватят вас немедленно. Полиция в бешенстве, что её провели. Теперь всюду опасно, кроме как здесь, так как здесь наше излюбленное и самое опасное место, и все уверены, что мы, естественно, где угодно, только не тут. Болваны. А нам-то что. Денежки тю-тю, уже катят за границу с верным человеком…

Впрочем, вы не тревожьтесь: не знают о том, что мы кутим, только полицейские, золотых же дел мастер сам сюда живо явится

Военный марш гремел не переставая. Точно солдаты, черпая в нём доблесть, считали нужным как следует зарядиться ею для будущего жаркого дела. И по мере того как валторны, не удаляясь, упорствовали, беспокойства в Лаврентии прибывало, пока он весь не обратился в слух. Что это за мотив, по словам соседа общеизвестный, в мирное время не исполняющийся и назначение которого – бодрить сердца в час боя? А так как за долгим отсутствием войн мотив этот могли позабыть, то его и начали, мол, исполнять при наступлении на врага внутреннего, при расстреле рабочих, разгроме училищ, уничтожении сёл и в виде исключения, наконец, когда солдат расквартировывали по публичным домам. По какому же теперь случаю?

Послали лакея на разведку. Тот пропадал долго, и все события, за время его отсутствия, были подчинены тревоге. Поэтому когда торговец цветными каменьями, кормящийся около кутящих в загородных садах компаний, явился со своими лотками, где, вопреки убогому виду собственника, разложены подлинные сокровища, Лаврентий без всякого подъёма расстался со своим золотом, переплачивая, несмотря на вмешательство добросовестного кабатчика, за всё втридорога. Если бы не эта бесстыжая музыка, с какой радостью он отнёсся к подаркам для Ивлиты, о которых мечтал уже месяцы. Не ради ли сих камений ввязался в заговор? Но непрошеная военщина поедала всё, и показалось Лаврентию под гнётом её труб, что пусты его подвиги и мимо направлены усилия

Ни полиция, ни вероломство, ни пули не разубедили его. А вот заиграла музыка, и Лаврентий узнал, что он слабый, ничтожный, заблудившийся, что незачем было начинать канитель, деньги ни к чему, так как теряет, в погоне за ними, главное, чего вновь обрести не сможет

Зачем он послушался Галактиона, последовал за Василиском, вынес дела за пределы гор, сошёл в мир незнакомый, трудностей которого не учитывал? Поднял против себя силы, степень которых неопределима? И ради бессмысленных предприятий покинул Ивлиту, которая, может быть, в смертельной опасности, быть может, забыла его, быть может…

Расколотить бы трубы, зажать глотки художникам. Непозволителен срам… Что это? Почему это они играют?

Человек, вернувшись с разведки, подтвердил, о чём Лаврентий не смел думать, но что чуял. Конный отряд уезжает сегодня в горы с карательными целями, в деревню, где несколько дней назад завлекли в засаду и перебили стражников. Говорят, это дело того Лаврентия, который утром ограбил казначейство. Солдаты довольны, любовь предвкушая горных красавиц…

Горных красавиц? А он-то? А партия? Лаврентий вскочил, перегнулся через стол, всматриваясь в соучастников. Партия допустит ли? Среди угрюмых бородачей, мудрецов, знающих цену вещам и одержимых целью, оправдывающей средства, он был зрелищем таким нечаянным, что если бы кто-либо из них поднял глаза, то увидел над сияющей головой горца тройственный вензель веры, надежды и любви. Но взоры товарищей упирались в землю. Ответа не последовало. Отказываете в помощи?.. Выдаёте насильникам? И вдруг Лаврентием овладели хохот и краснобайство

Восхитительно. Всё идёт нельзя лучше. Какое счастье, что партия, в распоряжении которой он остаётся, готовый к услугам, не отвечает ему тем же. Ибо когда родной деревне грозит город, Лаврентий, и никто другой, должен и сумеет отстоять её

– Товарищи, я не могу скрыть от вас, что место сие пустует по моей вине, ибо товарища Василиска убил я. В течение месяца Василиск предательски посылал меня, Лаврентия, ежедневно на жизнь и потом потребовал взятку, так как я будто ему был жизнью обязан. Но наигравшись, он послал меня, Мартиньяна, на смерть. И вот я решил убить и его, чтобы доказать, что горец свободен и существуют законы помимо хозяйственных и силы кроме партии

Теперь, когда шинели поплатятся головой за дерзость, вспыхнет восстание и ни один наш выстрел не пропадёт даром, никто не посмеет сказать, что нами руководили и что победой над плоскостью мы обязаны кому бы то ни было. Карательный отряд? Любовь горных красавиц? Всякого из солдат обвенчаем, выдадим за него целку, сестру нашу смерть… Прощайте

Все вытянулись. Лаврентий, обойдя стол, поцеловал каждого из партийцев в плечо и с пальцем на курке спрятанного за пазухой пистолета, пятясь, достиг калитки. Его движениям подражали зобатые. Пропустив их, он стремительно повернулся и выскочил на дорогу

Но его осторожность была неуместной. Никто из партийцев стрелять и не собирался. Отрезвев, они смотрели друг на друга не без недоумения, и когда Лаврентий исчез, один из присутствующих, пожав плечами, сказал: «Чудак всё-таки был Василиск. Какого беса было нанимать этого хвастуна? Что его, мол, не знает полиция и что бросить он сумеет отлично? Глупости, обошлись бы и без такой роскоши. А вот за причуду поплатился, да и сколько денег пришлось уделить, столь необходимых партии»

И никто более не садился. Расплатившись с удивлённым хозяином, гости покинули сад и, заложив руки в карманы, отправились в город, чтобы самим сесть в спасительную при их нынешнем положении тюрьму

А Лаврентий с зобатыми, в толпе зевак и мальчишек, шёл за отрядом к вокзалу, под издевательство всё того же марша. От недавней самонадеянности горца ничего не осталось. «Его речь была чем? – рассуждал Лаврентий. – Клеветой на самого себя, или действительно он, убив брата Мокия по глупости, Луку, защищаясь, Галактиона из мести, Василиска за кровожадность, убивал, чтобы убивать, доказывая, что свобода-де существует? Но, значит, это не недоразумение, и заподозрившие в убийце брата Мокия безмерно злую волю были правы, и Лаврентий, в самом деле, злой человек». А между тем Лаврентий знал, что не был злодеем, и уверен, что если бы рай существовал, в раю нашлось и ему место. Что же он тогда? Игрушка стихий? И это – не то самооправдание, не то мироведение или страховка на всякий случай, появлявшаяся не впервые и делавшаяся неизменным спутником, – смущало. И лестью вспоминались ему слова, что он-де умеет убивать, сказанные Василиском. Речь перед товарищами, самохвальство и только…

Вокзал представлял картину совершенно необычайную. Площадь перед ним была запружена пешеходами и экипажами, ожидавшими появления карательного отряда. Экипажи утопали в цветах, а пешеходы, преимущественно женщины, держали охапки, букеты и венки. Но, видимо, океана цветов было недостаточно, так как вдоль прилегающих улиц стояли возы, с которых торговки выкрикивали цены на розы, тюльпаны, гвоздики, всё красное. В колясках блистали красотой сливки городского общества, покинувшие для праздника Большой бульвар. Но никогда там их лица, как бы ни глазели ротозеи или потребители, не рдели так, как сейчас, не пылали возбуждением, неистовством, охватившим их существа. Если бы они увидели отряд за работой, то, может, вели себя иначе. Но мысль о будущих расстрелах, о крови, которая прольётся, их восхищала всех, веселила, заставляла одних льнуть к другим, дышать полной грудью, находить жизнь великолепной и себя такими же

Появление отряда вызвало бурю приветствий. Кто сидел – вскочил, кто стоял – поднялся на цыпочки, и «ура» в честь будущих победителей не замолкало. Начался бой цветов. Бросали из окон прилегающих домов, с крыш, забравшиеся на деревья сорванцы с веток, так что солдаты, ведя коней под уздцы и слабо отбиваясь свободной рукой, шли по колено в розах. Оркестр снова заиграл марш крови и крики «ура» сменились такими же единодушными и в такт: «патронов не жалейте!» Женщины ловили руки солдат и целовали, а те, что были подальше, вопили: «не жалейте» и посылали поцелуи обеими руками. Когда же отряд вошёл в вокзал, вся площадь готова была следовать. Были высажены двери, поломаны загородки, и всё-таки мало кому посчастливилось пробраться на платформу. Там воинский поезд стоял, убранный цветами с крыши вагонов и до колёс

Но если солдаты были предметом обожания обывателей и обывательниц, то всё-таки начальнику выпадали главные почести. Статный, с объёмистой задницей, размеры которой увеличивал покрой брюк, с накладной грудью и хлыстиком в руках, капитан Аркадий милостиво улыбался бесившимся дамам, не отрывая одетой в замшу руки от козырька. Солдат забросали цветами, ему пришлось принимать и подношения. И стоя на ступеньке отведённого ему вагона, капитан, не уставая, наклонялся, чтобы взять из нежнейших рук какой-либо фетиш или драгоценность, и передавал их денщикам, хлопотливо сортировавшим внутри вагона господские приобретения. Тут были кольца, которые поспешно снимались с пальцев, брошки, только что отколотые от груди, часы, распятья и прочее. Но больше всего было изделий из женских волос. Накануне сколько горожанок не спали ночь, чтобы, отрезав прядь, сплести из неё цепочку или браслет или нательный крест. Некоторые ухитрились даже смастерить из волос букетики или буквы, спрятанные под стекло и в рамах. Но были и такие, которые просто приносили отрезанные косы, перевязанные ленточкой. Была красавица, пожертвовавшая волосами, чтобы сплести из них верёвку, на которой она заклинала повесить главного бунтовщика. Пришлось прибегнуть к самым строгим мерам и, установив какую-нибудь очередь, уменьшить давку. За часом проходил другой, а хвост поклонниц, жаждавших облобызать капитанскую ручку, ещё не кончался

Аркадий

Даже Аркадий начал нервничать и уставать от беспредельного этого бесстыдства. Он давно дал приказ к отходу, если бы не ждал кого-то. Наконец, появился некий юноша, жеманный, сильно напудренный и напомаженный, сопровождаемый ревнивыми взглядами. «Аркадий, – кричал он уже издали, – да благословит тебя господь, да поможет совершить ратный твой подвиг»… А обняв капитана, юноша шептал: «Милый, я люблю тебя сегодня сильней, чем когда бы то ни было. Чтобы жить, необходимо убивать. Видишь, наши чувства нынче более свежи, чем в первый день. Герой мой, мой бог»

Лаврентий, неотступно следуя за солдатами и пробившись к поезду, следил за происходившим, околдованный и посрамлённый. Он вспоминал о своём господстве в деревнях, о приёмах в сельских управлениях и думал, сколь это ничтожно в сравнении с триумфом Аркадия. Что собой представлял офицер? Обыкновенного нечистоплотного хама, каковы и все остальные. И такого же женоподобного труса, каким им быть полагается. А вот достаточно было Аркадию поручить дело, лёгкое и постыдное, как его превознесли до небес. И порешив, что капитану не избегнуть пули, Лаврентий с грустью упрекнул себя, что руководим завистью

До чего развратили его последние месяцы. Ещё недавно он не задумался бы выхватить пистолет и уложить капитана. А теперь возражал себе, что нет, не время, надо беречься, главное впереди и так далее. Прежде Лаврентий мог только действовать или, положим, рассуждать. Теперь же ему доставляло удовольствие заниматься созерцанием, и, чтобы продлить созерцание, он подыскивал всевозможные оправдания своему бессилию

Поэтому, ничего не предприняв, он пролез в поезд вместе с несколькими любопытными, не желавшими упускать отряда из виду, и отбыл совместно с зобатыми на родину. Без всякого волнения смотрел он, как на станциях встречали Аркадия власти, духовенство и опять женщины. В вагоне разговоры солдат вертелись вокруг одного и того же скучного вопроса, с кем удастся выспаться в деревне и что горские девушки, хотя телом отменны, но давать не умеют и лежат, словно трупы. «Мёртвая красота», – добавил с видом знатока рассказчик

Но когда поутру из окна видны стали убелённые цепи, а в лицо пахнуло смолой и свежестью, Лаврентий очнулся от двойного сна. Он не мог уже дождаться первого полустанка, хотя и не ближайшего к родной деревне, чтобы покинуть отряд и приступить к делу; и воспользовавшись тем, что поезд, ввиду починки пути, замедлил ход, Лаврентий приказал зобатым слезать и последовал за ними. Смущение надсмотрщика и рабочих, когда из воинского поезда выскочил разбойник и потребовал запрягать, было достаточно велико, и они не решились хотя бы медлить. Вскочив на подводу, Лаврентий под гиканье зобатых погнал, стоя, четвёрку перепуганных лошадей к ближайшему поселению, каковое миновал не останавливаясь, задавив нескольких щенят и всполошив птицу. После пяти часов отвратительной тряски, когда окрестности из плоских начали делаться горбатыми, горы надвинулись, а ручьи зашумели. Лаврентий бросил загнанных лошадей в деревне, входившей уже в его владения. Но приём, ему там оказанный, настолько не вязался с обычаями и ожиданиями, что, сбитый с толку, он долго не мог решить, что предпринять. Его встретили знаками почтения, но холодно, почти враждебно. Вместо готовности он немедленно услышал упрёки. «Карательный отряд? А как же могло быть иначе? Какого чёрта было тебе затевать нападение на полицейских. Пошалили бы и ушли. За свой счёт убивать и разбойничать, пожалуйста, но подымать население, да ещё устраивать засады, нет, это не дело. Дураки пильщики, что послушались. А теперь, зная, чем это кончится, не знают, что и выдумать. Вот, поди, сам увидишь, отблагодарят»

Восхищённому Лаврентию казалось, что только придёт, подымет брови и… А во второй раз не с кем было, даже за рогом водки, поделиться впечатлениями, вынесенными из города, и рассказать об изъятии ценностей… Не подымалась рука кинуть горсть золота насупившимся и дрожавшим за свои шкуры землякам

И вдруг он вознегодовал: «Хладнокровно переносить, когда стражники являются насильничать и бесчестить? Пошалили? А сколько бы детей родилось весной, ни на отцов, ни на матерей не похожих. Лучше подохнуть, чем терпеть это. Горцы мы или нет? Были когда-нибудь рабами? Платили когда-нибудь подати? Вот, решили нас призывать к повинности, а явился ли кто к набору? Я сам дезертир. А теперь хуже баб. Ещё не померев, уже стали глиной»

Но Лаврентий не стрелял, никого не бил, даже не стучал кулаками. Потребовал мулов для себя и зобатых. С напускной важностью постоял на пороге, ожидая, когда подведут, вскочил в седло, обойдясь без стремени, и, ничего не добавив, затрусил

В деревне с лесопилкой он оказался, опередив отряд, ибо конница Аркадия потратила немало времени на грабёж и поджоги соседних деревень. Соотечественники встретили Лаврентия так, что самые худшие опасения оказались радужными. На площади, перед управлением и кабаками, стояло население с белыми флагами и ждало смерти. Когда появился Лаврентий, раздались свистки, угрозы, ругань. Мулы были окружены толпой, решившей покончить дело самосудом. Зобатые схватились за оружие, готовые защищаться, и ждали только знака от Лаврентия

Но Лаврентий, точно не видя и не слыша, что происходит вокруг, смотрел, приподняв голову, на откос за кладбищем, подымавшийся к лесу, и так пристально, что руки ближайших к нему сельчан опустились, а головы повернулись в направлении откоса, за ближайшими последовали следующие, крики утихли и вся площадь, окаменев, созерцала великое чудо

Из лесу спускался к деревне белоснежный архангел, огненные волосы которого, обвивая крылья и воздетые руки и падая до колен, заслоняли небо. Тишину пронзили трубные зовы архангела, и от зовов заскрипела и расступилась чаща, и стадо медведей вышло к кладбищу. Но, проводив архангела, медведи остановились у ограды, уселись на лапы и запросили милостыню. Архангел же, пронёсшись над могилами брата Мокия и каменотёса Луки, направился к площади

Ещё далёкий, но явственный топот ему ответствовал: капитана Аркадия конница обрушивалась на провинившуюся деревню…

Лаврентий, соскочив с мула, бросился к Ивлите и подхватил рыдающую, готовую пасть от изнеможения. Не оборачиваясь, прижав драгоценнейшую к груди, миновал кладбище и на плечах улепётывающих медведей ворвался в лес

А следом за похитителем – крестьянство

В лесу, куда солдаты сперва не осмеливались проникнуть, Лаврентий и Ивлита просуществовали пять суток, хотя, начиная со второго дня, Аркадий, установив на возвышенности пулемёты, рачительно поливал из них листву и ютиться под ветками было уже небезопасно. Но когда, разозлённый пребыванием в обезлюдевшей деревне, где его встретили только индюшки и воробьи, Аркадий повелел поджечь леса, пришлось самыми дикими тропами уйти в ледяную область и, одолев её, спуститься и устроиться на жительство в одной из пещер, видимо некогда принадлежавших козлоногому, но теперь не посещаемых пастухами даже. Разглядывая рисунки зверей и ловцов, многочисленные на стенах пещеры, Ивлита видела в людях заступников, а в хищных – недругов будущего ребёнка.

Кромешные обстоятельства последней недели улетучились как пришли, и, обо всём позабыв, погружённая в нарастающую любовь, проводила Ивлита дни, шаря в песке, покрывавшем пол пещеры, и находя с любопытством осколки кремнёвых орудий и кости. Жалко всё-таки, что под руками у неё не было одной из отцовских книг, где помещены нужные сведения о назначении осколков и родах костей. Однако это ей не мешало разбираться в находках и читать Лаврентию лекции по истории человечества

Дневной свет в пещеру не проникал, но Ивлита не ошибалась, определяя приход ночи. В этот час пропадал пыл к раскопкам и тянуло, лёжа и заложив руки за голову, следить за движениями освещённого костром живота. Кто это, сын или дочь?

Но мысль о поле младенца вызывала в памяти историю Ивлитиной жизни, и сколь Ивлита ни была счастлива, что её жизнь сложилась так, а не иначе, предпочитала в бывшее не углубляться, переходила к думам о Лаврентии, звала его к себе, если был там. Иногда спрашивала себя: почему он противоположен жизни? Разве он смерть? Нет, ведь этот ребёнок его. А смерть плодотворна ли? И подобным рассуждениям, которые казались переливанием из пустого в порожнее, не было конца. Ведь всё неважно, лишь бы дотянуть до заветного часа

Но чем более насыщалось материнством её естество, тем естество резче раздваивалось, так как росла и любовь к Лаврентию. Нет, нельзя было применять количественную мерку там, где непрерывно менялось качество. Действительно, Ивлита вспоминала дни, когда наблюдала она за Лаврентием с родительской кровли. Тогда его присутствие, смывая с И влиты накипь прошлого, одаряло её высшими чувствами, разверзло ей глаза на природу, преобразило слух, обернуло её самое из девушки в обломок природный. А потом от богатств в день, когда Лаврентий её унёс к себе, ничего не осталось, кроме грязного закута, боли в теле, досады и горечи. Но не помогло ли Ивлите отупение пережить бурю, смерть отца и надругательство Ионы. И вот теперь, поднявшись в пещеры, Ивлита совершила двойное восхождение. Природа вновь обрела для неё язык, и снова напевала Ивлита часами песни кретинов. Но на этот раз, ни так, ни иначе, не была больше зрителем, нет, стала участником круговорота, и дни и ночи, погоды и ветер не только шествовали перед ней. Нет, подобно солнцу совершала ежедневную строительную работу, подобно реке пробегала великолепный путь, чтобы впасть в рождество. Когда, лёжа на траве у пещер, глядела, [как] собирали мёд с клевера и горечавок пчелы, нагуливали красоту красавицы, созидали вселенную муравьи, сознавала: узы роднят её с окружающим, и ничего нет в мире чужого ей и враждебного

Внимательной стала к самой себе, пристальней к миру. Шагая, Ивлита избегала тревожить почву и камни и мешать их назначению. Когда ястреб проносился над ней, желала ему достигнуть цели. В первое пришествие природа была понятна, но бессмысленна. Ныне всё обрело место и смысл

Поэтому Ивлита знала теперь, что в мире нет беспорядка и всё заключено в совершенный строй. И что бы ни случилось, ничто из совершенного сего строя никогда не выходит и выйти не может

Беспорядки, тревога, опасения – всё ушло, растаяло без следа, сменившись ненарушимым покоем. Когда слышалась стрельба, занимались пожары, Лаврентий приходил взволнованный, один или в сопровождении галдящих горцев, всё было незначительным, или значительным, поскольку важен шум водопада, крик совы или стон начинающего дряхлеть дерева. И Ивлита уже не бежала мыслей, спокойно думала и об отце, и об Ионе, и о убийствах Лаврентия. И её любовь к Лаврентию также была спокойной любовью

Ивлита подчас не знала, кому предана больше, Лаврентию или младенцу. Но отводя одному ум ума, другому ум живота поочерёдно, Ивлита утешала себя, что природа есть безусловное равновесие. А так как обычай запрещает горцу касаться беременной, то Лаврентий и не выступал из воображаемого круга, очерченного И влитой

Спрятав её в горах, устроив в пещере, снабдив кое-какой одеждой, Лаврентий почти постоянно отсутствовал и только затем и показывался, чтобы пополнить запасы топлива и провизии. Животное существование было настолько для Ивлиты естественно и уместно (не так ли приносят пищу звери?), что Ивлита видела в злоключениях последних месяцев, в сложности человеческого обихода нарочитый путь к просветлению и простоте. Поэтому уже не только не осуждала зла, а находила в нём мудрейшее проявление благоустройства. И Иона, подобно Аркадию, а Аркадий с бурными вёснами одинаково, были исполнителями высшего разума, подарившего ей пещерное счастье. Вот почему всё, что случилось после отхода из деревни, не занимало её, и никогда не спрашивала Ивлита Лаврентия, где был, что делал, что в деревнях. И так как пещера была не случайным пристанищем, а местом, наиболее подходящим для рождества, Ивлите не могло и прийти в голову, что пещеру нужно покинуть и оный порядок может быть кем-нибудь поколеблен

Однажды только, когда, в отсутствие Лаврентия, в пещеру ввалилась толпа крестьянок с криками и руганью, Ивлита заколебалась. «Ивлита беременна, – наседали женщины, – как же это можно? Раз не венчана, разбойничья жена, так и на детей у тебя нет права. Хотя и поздно, а надо принять меры и устроить выкидыш»

Ивлита отступала вглубь пещеры, ничего не понимая. К какой высшей ступени благополучия гнали её остервеневшие бабы? Чего добивались? Тщетно взирала она на стенные украшения, думая, что тысячелетние люди и звери наставят её в решительную минуту. Но искусство, по обыкновению, молчало, и мир вновь оказывался несовершенным, так как оправдать вторжение крестьянок и безучастность искусства Ивлита не могла. И равнодушие, равнодушию живописи подобное, совершенно такое, [как] при покушении Ионы, овладело было И влитой. Ибо не сравнятся никакие несчастья с крушением великолепной постройки, которую воздвигала она в течение весенних месяцев. В пещере жужжал ветер, обдавая сыростью. Ах да, это осень

Но стоило первой из грозивших Ивлите рук отважиться, и ничего не осталось от короткого колебания. Не так ли хлестали Ивлиту по лицу ветви, когда, распрощавшись с Ионой, бежала она, обезумевшая, через лес. Не так ли склонялись над ней растенья, кололи, плевали, поносили её, и наглядно было, что растенья – мёртвые люди и любая чаща – кладбище. А когда нападавшие крестьянки сорвали с Ивлиты платье и крови побежали лентами на огромный живот, искусство наконец оживилось, и медведи, сойдя со стен, окружили её, бежали за ней, как в тот лучезарный день, первый материнства

И восхищение снизошло на Ивлиту, пронизало, взметнуло, и, примирённая, чистейшая, достигла она после мучительных трудов вершины, высота которой бесконечность, и вещала трубой о последней и величайшей победе над смертью

Крестьянки бездействовали. С изумлением смотрели они на пригвождённое к стене существо. Теперь их глаз уже освоился с полумраком и они различали, что эта женщина с волосами, вытекавшими из расселин, – явление не того порядка, что они сами, а родственна таинственным чудищам и великанам, взиравшим на них со стен. И, начавшие робеть, уже спрашивали, не было ли тут ошибки или подвоха, вмешательства особых сил, так как если это не женщина, то и не беременна, и вся история – наваждение, нет никакого ребёнка, и живот, безобразящий столь совершенную красоту, – нарочитый и дерзкий вызов здоровому их уму

И одна из них готова была притронуться к животу и разрушить наваждение. Но не успела, взыграл младенец. При свете кончавшегося костра толчки выглядели могучими, точно ещё не родившийся рвался наружу покарать святотатиц. И вдруг Ивлита угасла, её голова склонилась, и тело, вместе с прощальным стоном, рухнуло с высоты к ногам бабья. А затем упало и последнее пламя, и темнота, посеребрённая легчайшим дымом, объяла присутствующих. И тотчас панический страх одолел крестьянок. Бросились назад, но, где выход, различить не было возможности, расшибались о камень, выли, опрокидывали друг друга, калечили. Те, кому удалось вырваться, текли и низвергались на дно ущелья

Когда вечером Лаврентий вернулся, его встретили вопли, доносившиеся из пещеры. Поражённый мраком, встревоженный, он зажёг лучину и наткнулся на нескольких раненых, которые были не в силах изъясниться, и в самой глубине подземелья – на бесчувственную Ивлиту

Он долго старался вернуть её к действительности, возмущённый, не понимая причин произошедшего. И что именно случилось? Были ли замешаны в это власти и открыто ими убежище? Или что похуже?

В течение месяцев Лаврентий переносил пещерную жизнь и неудачи, и его относительный душевный покой не был нарушен, пока в покое пребывала и Ивлита. А потому и Лаврентию неизменно казалось, что сие положение вещей будет длиться вечно: пещера над пропастью, беременная Ивлита, солдаты в деревне, трудности питания и бесполезные богатства, привезённые им из города, с которыми до сих пор не знал, что делать. Но вот сегодня призрак постоянства рассеялся и обнаружилось, что положение такое продолжаться не может, долее не будут длиться ни пещера, ни Аркадий в деревне и что пора кончиться беременности. Однако предпринять что-либо определённое и найти необходимый исход Лаврентий не мог, пока не объяснился с Ивлитой, и, перевязывая её раны, он спешил, не только за её здоровье обеспокоенный, но и предчувствующий горшее в будущем

Он снова перебирал в мыслях дорогу от встречи с братом Мокнем и поныне, приневолен свои переоценить поступки, которые уже давно не представлялись непогрешимыми. Напротив, он был убеждён, что где-то какой-то изъян, повлёкший потоки неудач, но впервые готов был признать Лаврентий, что изъян этот не в нём, а в окружающем миру, в гнусном общественном порядке, в мерзком государственном устройстве, в пошлости человеческой, и в самом Лаврентии только как отображение, и не на нём ответственность за происходящее

Легко было прежде сваливать вину на себя. Жизнь, мол, прекрасна, я один несчастливый неудачник. Но теперь, когда Лаврентий остался как бы наедине с собой, уже понимал, что вина дольше не может пребывать какой-то неопределённой, а должна быть точно выяснена, нельзя дольше существовать в потёмках и двигаться на ощупь, иначе не избежать ещё более дурных последствий. И ему стало ясно до глупого, что он, Лаврентий, и окружение, которое он так презирает, одно и то же, и его собственная вина – уменьшенное воспроизведение всеобщей вины

Лаврентий смотрел на Ивлиту, оборачивался на крестьянок, вспоминал день встречи с женой и смерть лесничего, сравнивал, как приводил его дочь в чувство тогда и теперь, и всему этому недоставало только слов, чтобы всё было закреплено, и якобы прочную картину сидения в пещерах сменила новая, действительная и смертельная

Сводило с ума сознание, что бессмысленно, беспутно всё существование. И сколь отличными были теперь Лаврентиевы размышления от дум во времена Галактиона или в деле с Василиском. Тогда были препятствия, противные, но которые мог Лаврентий преодолеть. Теперь же учитывал, что не только не наступает, не стоит на месте (пещерный век), но даже не уносится, преследуемый, так как некуда двинуться, всюду одно и то же небо, одна и та же земля, те же люди и камни и такая, что челюсти сворачивает от зевоты, одна и та же смерть

Одно утешение осталось – Ивлита. Ивлита с ним, его понимает, исчезнет, замученная, подобно ему, пошлостью, плоскостью, горами, всё равно, и умрёт, но не сдастся уродливым сим крестьянкам, а он Аркадию

Утешительница? Что это с ним? Куда его завели рассуждения? В чём утешительница? Чудовищная нелепость. Ивлита – ведь это всё. Ивлита любит Лаврентия. Чего же ему ещё надо. Богатств? Но разве нужны ей? Вот, привёз их, а разве обратила на них внимание? Сколько раз повторял себе: подвиги, деньги, не это главное; и себя сам не слышал. Дурак. Чего метаться, когда счастье здесь, простое обыкновенное взаимное счастье

Точно гиря свалилась с Лаврентия. И, облегчённый, почувствовал себя таким же бесхитростным и зелёным, как в прошлом году. Скорее бы очнулась Ивлита, обошлось всё благополучно, и можно было, отрекшись от убийств, зажить безмятежной жизнью

Но когда Ивлита, придя в себя, подняла глаза, недобрые при свете сосновых щепок, пытаясь оттолкнуть Лаврентия и силясь произнести что-то нехорошее, что именно, Лаврентий не мог сразу уловить, молодой человек почувствовал, что хрупкое счастье готово вот-вот рассыпаться

И постиг, что произошло в пещере перед его приходом. Не внешнее событие, не важное, но внутреннее, выражением какового была теперь Ивлита. И хотя Лаврентий не услышал, что пыталась изречь Ивлита, но уразумел: её слова должны содержать приговор, и который не только разрушит счастье, обретённое было, но, вероятно, сделает вовсе невосстановимым. Если бы только молчание длилось возможно дольше и как можно позже наступила развязка. Ибо было до ужаса очевидно, что развязка романа неизбежна, что предотвратить её Лаврентий не в силах; и, будто бы храбрец, испугался, решил оттягивать, прекрасно понимая, что нельзя оттягивать до бесконечности. Сознавал превосходно, что время, ему отведённое, мало, и всё-таки, зажав рот Ивлите, не хотел позволить сорваться с её уст неотвратимому осуждению

Ивлита немедленно поняла, почему Лаврентий давил ей на лицо. Не позволяя ей говорить, что хочет предотвратить этим? Разве может продолжаться это безумие? Мыслимо ли дольше упорствовать в заблуждениях? Упорствовать хотя бы на минуту? Пока дело шло о Лаврентии только, был свободен поступать, как ему вздумается. Но тот, третий, ещё не пришедший, разве уже теперь не указывает путь Лаврентию и Ивлите? Разве они и сейчас свободны? Не принадлежат ли тому, за кем будущее, кто призван быть памятником их Любовей?

И по мере того как силы возвращались, Ивлита всё настойчивее старалась снять с уст печать Лаврентия. Она вспоминала, что ей совершенно так же хотелось заставить молчать Иону, потому что Иона орал то же, что она хочет сказать теперь, уже тогда тот предвидел, что она усвоила только ныне, после вторичного испытания. Откладывать дольше нельзя, она жестоко ошиблась, отказавшись слушать Иону, Лаврентий не смеет мешать ей говорить, это делает потому только, что уже ей не муж и не защитник, а всего света и её плода убийца

Бедный Лаврентий. На этот раз он, быть может, видел яснее всего и самым пагубным для себя образом. Догадывался, что если бы дал высказаться Ивлите, то услышал то же, что сказал себе только что, её негодование направлено на его вольнодумство, она призывает к смирению, отказу от убийств, от борьбы, довольно, мол, пачкаться. Но Лаврентий понимал отчётливо разницу между свободой и принуждением и, бежавший в горы, чтобы не убивать по приказу, мог ли теперь по приказу сдаться. И насилие это, от Ивлиты исходившее, отняло бы всякую возможность смирения, нельзя было в таких условиях положить оружия, и, сознавая в то же время, что смириться всё-таки надо, Лаврентий готов был на всё, чтобы повеления не услышать, а свобода осталась якобы неприкосновенной

И навалившись, продолжая зажимать Ивлите левой рукой рот, молодой человек правой схватил беременную за горло, порешив скорее задушить её, чем дать ей высказаться. Он почувствовал, как под его ладонью что-то заклокотало и сквозь стиснутые зубы Ивлиты вырвался хрип, однажды им слышанный. Не так ли терзал это горло бывший лесничий? Лаврентий уже такой же сумасшедший и предсмертный старик. Пальцы отказывались вдруг повиноваться, и, несмотря на старания, не мог их продолжать сводить, одеревеневших, Лаврентий

С силой, которой за ней он никогда не предполагал, Ивлита вцепилась зубами в покрывшую её кисть, разломала другую, вросшую ей в горло, оттолкнула Лаврентия, вскочила, осыпая ударами, корчась от боли и бешенства

Негодный к борьбе, оглушённый, израненный, он пятился к выходу из пещеры, и по мере того как света прибывало, всё отвратнее становилось зрелище красавицы со вздувшимся и размалёванным животом, видение столь невыносимое, что Лаврентий закрыл глаза, повернулся и бросился убегать в неизвестность

Полномочия капитана Аркадия были неограниченными. Он мог ссылать крестьян целыми семьями на поселение или принудительные работы, отбирать имущество, подвергать истязаниям: пробе железом или битью плетьми, и расстреливать кого угодно, даже без предварительного суда. Эти права были Аркадию предоставлены законом. Правительственные же обычаи позволяли капитану и его солдатам пользоваться туземными жёнами для утоления нужд. Однако, ввиду особенных вкусов капитана, ему назначены были мальчики, лет одиннадцати, не старше, и непременно зеленоглазые, слабый же пол был всецело предоставлен в распоряжение воинства

Назвать произволом или бесчинством подобные действия было бы ошибкой. Нет, поведение Аркадия, и всякий другой поступал бы на его месте совершенно так же, было подчинено строгому замыслу, который опять-таки не был собственностью капитана, а, выработанный в течение веков государственного самодурства, создал чин, которым все карательные отряды неизменно и руководились

Чин этот начинался седмицей разгрома. Задача, поставленная отряду, была: перебить как можно больше народу, перепортить добра и загадить помещений. Когда, к концу седмицы, от жилищ оставались грустные развалины, а за деревней – наспех вырытые и незасыпанные ямы, полные расстрелянных и придушенных, воцарялась эпоха общественного доверия

Повальное и необычное бегство пильщиков несколько осложнило задачу Аркадия. Чтобы вознаградить солдат, их пришлось отправить на ловлю женщин в окрестности, а самому довольствоваться невесть чем и вытоптать посевы, срубить плодовые рощи и поджечь леса, чтобы как-нибудь действовать. Но население скрывалось в горах, куда никакой отряд не отваживался проникнуть. Поэтому погром деревни с лесопилкой потерял всякую живописность, и сколь газеты ни пытались раздуть события и насытить общество, очевидно было, что Аркадию не очень-то повезло

Эпоха доверия началась с изящной литературы. Во всех сельских правлениях и кабаках, на столбах и заборах было расклеено трогательное воззвание, а потому, что округ грамотностью никогда не отличался, созваны были повсюду сходы, на которых было оглашено: правительство-де, нуждаясь в рабочих руках по восстановлению деревни и лесопилки, вербует добровольцев, и явившиеся будут наделены землёй и имуществом беженцев. И на следующий день в засранную деревню начали действительно прибывать жалкие и изголодавшиеся тени, выражая готовность помочь хозяйственному управителю и испрашивая наделения их той или иной недвижимостью. Что новосельцы были, на деле, собственниками испрашиваемых земель и никогда не являлся никто посторонний, об этом превосходно знали не только в округе, но и капитан Аркадий. Однако сия комедия была обязательной, и Аркадий прикидывался, что верил в искренность Новосельцев, будто они выходцы из такой-то перенаселённой деревни

В первую неделю приползло всего несколько несчастных и поодиночке. Но когда они получили просимое и их никто не тронул, население стало возвращаться толпами, по округу разнёсся слух, что солдаты больше не своевольничают, даже удалены из деревни и занимают выстроенный около церкви особый барак, откуда им запрещается выходить ночью, что капитан расстрелял двух, осмелившихся задеть шедшую за водой старуху, и разгром разгромом, но теперь это в прошлом и Аркадий – честнейший из правящих. И в недоступных теснинах и оврагах, в девственной или чёртовой чаще зашевелились беженцы, готовясь к возврату и обратить деревню из пустынной в оживлённую и заводскую

Тщетно старался Лаврентий собрать беженцев и поднять на борьбу. Напрасно перебирался из трущобы в другую, говорил, убеждал, не помогало. Ему отвечали ссылками на историю со стражниками либо молчанием. И не успел молодой человек убедиться, что в односельчан ничего не вдохнёшь, а началось возвращение, и приходилось думать уже не о восстании, а о том, как бы задержать или замедлить возврат. Временами у Лаврентия мелькала мысль, что усилия и тут будут бесплодными и его одиночество – вопрос времени. Но захваченный текущими делами, он этой мысли не давал ходу, не зная, что будет делать, если крестьян и задержать не удастся. И готов был провесть в лесах зиму, даже не одну, надеясь на то, что терпению Аркадия не быть бесконечным. Не замечал молодой человек также, как изо дня в день таяло его величие, и если он не был окончательно всеми брошен, то объяснялось это разве тем, что комедия возвращения играется согласно правилам. Лаврентию всё ещё казалось, что он тот же Лаврентий, каким был в утро первого посещения родной деревни в качестве разбойника, хотя зобатые скрылись и никто уже не уплачивал налога, а деньги, полученные от партии, уходили не на жену, а на поддержку оставшихся ещё в горах беженцев

Когда большинство пильщиков вернулось, появилось новое воззвание, столь же, как первое, торжественно прочтённое на сходах и расклеенное повсюду. Назначалась крупнейшая сумма денег за выдачу или доставку Лаврентия, живого или мёртвого. Но капитан, отлично понимая, что это и есть цель нашествия, учитывал также, что, не в пример письменности о наделах, у новой значения непосредственного быть не может и среди горцев за деньги никак не найти предателя. Поэтому когда свежая литература вызвала некоторый переполох среди крестьян, опасавшихся жестокостей со стороны Аркадия, желающего выведать, где Лаврентий, их быстро успокоили, и, действительно, ни у кого Аркадий ничего не выспрашивал, уверенный: подвернётся случай и предатель непременно объявится, но бескорыстный, наподобие художника Луки, или, всего скорее, даже бессознательный

В деревушке кретинов повторилось то же, что в деревне с лесопилкой. Когда Аркадий послал туда через несколько дней после нашествия взвод солдат, деревушка была пустой, всё из домов загодя вынесено, и военщине пришлось ломать одни стены

Если не считать кретинов, которые хлева своего не покинули и коих, почему неизвестно, даже солдаты не тронули, то единственный человек не пожелал уйти из деревушки, и заставить его не удалось – старый зобатый. Он спустился с пастбищ при первых выстрелах в окрестностях лесопилки, спокойно созерцал погром отечества, получил ряд ударов прикладом и ран тесаком, и теперь, болея, лежал на соломе в том домике, где некогда живали Лаврентий и Ивлита. И стойкость зобатого, о которой Лаврентий часто в последние недели слышал, казалась разбойнику не мудростью, а вызовом, ему брошенным, и одной из основных причин возврата деревенщины. Ни разу с того дня, как дети зобатого были взяты Лаврентием в учёбу, не высказал старик взгляда на ход дел. А с тех пор как отбыл Лаврентий в судоходство с Галактионом, молодой человек зобатого и не видел и заключал ныне, что при встрече не избежать жестокой отповеди. И по мере того как Лаврентий встречу откладывал, мысль, что она необходима, что старый в мрачных пророчествах и суждениях оказался прав, и что советы его могли быть, особенно в настоящем, крайне ценными, всё более раздражала, и, сознавая, что зобатый прав, Лаврентий всякий раз добавлял: прав, но не окончательно, и надеялся, изо дня в день, что обстоятельства повернутся и более не будет Лаврентий побеждённым. И постепенно стало сдаваться молодому человеку, что виною всему слова, и что слова, которые в разбойники вознесли, теперь стерегут и душат, и нужно новое слово против неудач, заговор, которое несомненно знал и которому мог научить только старый. Это заставляло Лаврентия всё дольше раздумывать с затаённой надеждой, [что] вот наткнётся сам на нужное слово, и всё меньше действовать, убеждаясь, что с мыслями опоздал: надо было думать прежде, чем действовать, или не думать вовсе. Однако куда деть воспалённый мозг, мешающий спать, изнуряющий более каких-либо битв и переходов. Вернуться, но каким образом? И когда наконец слово «вернуться» было Лаврентием произнесено, возникло в его голове при виде бесчувственной Ивлиты, осветив непроглядную пещеру, увидел себя Лаврентий не спасённым, а на краю бездны

Следующими его впечатлениями были набитый вечным снегом просторный цирк, воздух, слегка отсыревший, но не утративший чистоты, мельчайшие перистые облака, кучка которых лежала на самом небесном дне, и неопределённые голоса. Было настолько хорошо, что всё, чего Лаврентий пожелал теперь: не двигаться, так и остаться навсегда на месте. Жизнь есть обморок, и когда он проходит, наступает блаженная смерть, жизнь наяву, полная снега и облаков. Лаврентий смотрел на облака, которые черепахой шли на ущерб, почти не таяли, но всё-таки убывали, и на чрезвычайно медленно, но, несмотря на это, всё же истощавшийся день. Лазурь делалась то более светлой, то синей, пока, наконец, изменив обоим, не предпочла цвет палевый. Увы, раз существует выбор, значит, ещё не смерть, и обморок не окончился. Очнуться бы

Молодой человек сделал усилие. Боль во всех суставах. Отчего это? Свалился ли с кручи или просто упал, потеряв сознание? И как это произошло? Коим образом из пещеры попал на ледники, лежавшие много выше? И голова, будто бы мёртвая и пустая, из коей якобы всё выветрилось, на самом деле ничего не утратила. Воспоминания теснились, такие отчётливые, что никакого усилия не требовалось, даже звать их не надо было, они тут как тут, в строжайшей неумолимой последовательности

Молодой человек таращил глаза и вглядывался в глубину, надеясь, что она избавит от прошлого. Но небеса сереют, чуть-чуть тёплые, и ночь, менее снисходительная, чем день, приступает к пытке

Высокогорная ночь! Не успеет потухнуть заключительное пламя на зубцах, отороченных сосульками, а, не дав сумеркам просуществовать и получасу, с грохотом и гудением вылезает из-под снега тьма, и пронзительный холод замораживает всё сущее. Утёсы, усеянные алмазами и запятнанные сыростью, набрасывают на себя ледяную вуаль, чтобы ничего не видеть. Горы приподнимаются, расправляют онемевшие конечности и возносятся выше и выше, как бы высоки уже ни были, обращая малейшую ложбину в обрыв, балку в ущелье, а долины уходят в неизмеримую даль. И поднявшись, разрывает гора небо, достаёт до бесчисленных звёзд и, ими накрывшись, засыпает. Какое ей дело до пытаемого? Одни лавины только, да и то исподтишка, хохочут и скатываются в низы

Предметы, окружавшие человека в течение жизни, теряют своё вещество, став призрачными и прозрачными. Всю ночь, освобождённые от действительности, плавают они, чистые понятия, и тщетно пытается человек, всматриваясь в темноту, уловить, что, в сущности, происходит и чем была его жизнь

И только далеко за полночь, обескровленный в поисках смысла там, где его нет, оказывается читатель своей судьбы, обречённый на горное одиночество, впервые не одиноким, а в обществе себя самого, и, восхйщенный на страшную высоту, плывёт, опоясанный самим собой и спасательным кругом смерти

Но Лаврентий перенёс ночь, и когда спустилась заря, осветив розовые его кровью ледники, принуждён был вернуться к лишённому отныне всякого смысла прозябанию. Ответ, данный ему Ивлитой, которого накануне бежал как принудительного, но бывший несомненным выходом, уже таковым Лаврентию не казался. Разве смерть, когда другого выхода нет, есть решение? Разве вернуться значит вернуть? За горечью поражения шла горечь разочарования. Вернуть ничего нельзя было. Боялся ли он умереть? О нет, с какой радостью! С каким удовлетворением лежал [бы] разбитый на дне ущелья или с простреленной головой. И, по правде, чего рассуждать, выход или нет, нет другого исхода. Когда иначе, останутся навсегда недоступными веселье, крыжовник, поляны, лесопилка – всё, что утрачено из пустого любопытства. Об Ивлите Лаврентий не думал. Из его существования она сразу исчезла, закатилась, оставив отыскивать дорогу там, где никакой не было

Но стоило, глядя на побелевшие ледники, Лаврентию вспомнить о старом зобатом, всякая боль в теле прошла. И молодой человек вскочил как ни в чём не бывало и шагами быстрыми и как никогда уверенными начал спускаться по леднику, или прыгая, разбежавшись, через трещины, или осторожно проползая над ними, то их беря на салазках. А потом по скалам, вдоль полок и выступов, отыскивая камины и пригожие грядки, передвигался с нечеловечьей непринуждённостью. Казалось, всё было кончено, и раз навсегда. А вот натура не хотела уступить износившейся голове и цеплялась за малейший повод для деятельности. Хорош вдруг был этот мир, забавен, правосуден, которого Лаврентий никогда не покинет. Курчавые льды, повисшие над обрывом, и далеко внизу зарывшаяся под скалы речка прислушивается к шагам молодого человека с таким вниманием, словно боится, как бы не оступился. Коршун вырывается из расщелины, пугая ящериц, о присутствии которых угадываешь издали по скатываемым ими камням; травка, общипанная козлами, которые ночью спускались на водопой и спустятся, разумеется, и сегодня, славное место для охотника. Уж благоразумно даёт дорогу

Да, если бы какой-либо свидетель, зревший молодого человека минуту назад, встретил его и сейчас, то не поверил глазам своим. До такой степени преображённым было лицо Лаврентия, полным отваги, беззаботным, разгладившимся, бездумным. Напевая, отыскал Лаврентий место, где можно было через речку переправиться, частью вброд или перескакивая с валуна на валун, а на том берегу бросился бежать, чтобы обогреться и высохнуть. Сил у Лаврентия было хоть отбавляй, и вспомни, как только что отчаивался, себе подивился бы. Но он уже ничего не помнил. Невесомой поступью продвигался, и будь дорога, которую предстояло проделать, намного длинней и затруднительней, была бы преодолена с такой же звериной лёгкостью. Впервые с вечера, когда Лука попытался вмешаться с искусством в Лаврентиеву жизнь, Лаврентий был тем же, что и до памятного вечера. Если бы только путь лежал в бесконечность

На противоположном берегу тянулся лес, и Лаврентий шумел ветвями и сучьями, точно через лес шёл крупный зверь; спугнул несколько ланей и погнался за ними со свистом. Даже когда смерилось и, множество причиняя хлопот, светляки наполнили воздух, Лаврентий не замедлил бега. И подумав, что ведь эта ночь совершенно такая, как ночь брата Мокия, почувствовал себя только бодрее и уверенней. До чего всё просто, когда знаешь, чего хочешь. И в спящую невыговариваемую деревушку влетел совершенно так же, как сделал бы год назад, идя на весёлую охоту

Лаврентий не обратил внимания, что его появление вызвало лай собак, и не такой, как лают при приближении человека, а при появлении хищного и кровожадного зверя, протяжный и гнетущий. Лай нескольких был подхвачен остальными, зобатые попросыпались, прислушиваясь, а солдаты, которым вообще было не по себе в чёртовой этой трущобе, повскакали, хватаясь за оружие

Лаврентий нашёл домик, отстроенный и изнутри освещённый, и, высадив ударом дверь, ворвался. У входа, на полу, стояла лампа, а рядом лежал зобатый, откинув голову так, что тень от чудовищного зоба падала ему на лицо, и выл по-собачьи. И сколь ни был жуток лай деревенских псов, Лаврентий овчарками пренебрёг, но тут не мог не задрожать и не съёжиться. Была ли это предсмертная жалоба, дикое томление животного или отчаянный зов ввиду близости смертельного недруга? Чего только Лаврентий ни наслушался за последние месяцы: плача изнасилованных и рёва истерзанных, ничто не могло сравниться с этим источником неодолимого ужаса. Молодой человек похолодел, зашатался, пытаясь уцепиться за стенку, и рухнул замертво

Когда он очнулся, никакого воя больше не было и над ним наклонялся с искажённой пастью старый зобатый. «Знаю, за советами явился, беспутник, – хрипел тот, – а кто в своё время смеялся над ними. Горных сокровищ захотел, вот и нашёл Ивлиту, величайшее. А что, удовольствовался? Всё-таки отправился на плоскость? Сыновей моих обещал сделать богатыми и знатными. А где они? Побывал на плоскости, набрал денег, ну что, пригодились тебе? А о том, что вся страна из-за тебя засрана, я уж не говорю

А всё потому, что самозванец, чернь, знал отлично, что не горец, сам говорил, а полез в горцы. Ни туда, ни сюда, вот и пустое дело. А ещё убивать вздумал. Какие же советы теперь. Подохни, сгинь, нечисть!»

– Что за глупости, – заорал Лаврентий, воспрянув. – Ты с ума сошёл от старости и ран, очевидно. Вижу окончательно, не я, а ты самозванец, и мудрость твоя такой же вздор, как богатства брата Мокия! Не знаю, какое затмение на меня нашло, подумал: ты мне можешь что-нибудь посоветовать, слова твои что[-то] значат. Говно, больше ничего. Такое же, как и все вы, горцы

Пойми, старый болван, – продолжал молоть молодой человек над самым ухом зобатого, – что убийство – единственное, из-за чего стоит жить. Ездим, пьянствуем, трудимся, спим с бабами, и всё по законам природы, точно в стенах. Один выход – убить. Вот природа назначила такому человеку или зверю проделать земной путь, а я вмешался в постановление, взялся за нож или пистолет и всё опрокинул, нарушил мировой порядок, освободился. Совершил таинство превращения вина в кровь. Не ищи, нет другого проявления свободы, кроме убийства. Особенно не по вине голода, и не из мести, не на войне, а убийства ради такового. Ты вот порол чепуху, что не умираете, а превращаетесь в деревья. Хочешь, растительностью покрою бесплодные скалы и любую пустыню цветущим садом. Ударю тебя по темени, и сегодня вырастет на твоей голове ветвистая смерть

– Подохни, убийца, – захрипел старый. И забыв о годах и ранах, вскочил и бросился на Лаврентия. Сбил его с ног, и оба покатились по полу. Лампа опрокинулась, керосин растёкся и вспыхнул

Деревенские и солдаты, привлечённые огнём и шумом, сбежались. Но переступить порога не могли. Сквозь трепещущую завесу огня, охватившего пол и сорванную с петель дверь, наблюдали за двумя сцепившимися людьми, то падавшими, то возносившимися с рычаньем и рёвом

Но вот начали перешёптываться собравшиеся, и затем восхищённое слово прокатилось над ними: Лаврентий. Видно было: один из сражавшихся остановился, привлечённый окриком

Лаврентий? Один из двух? Солдаты вскинули ружья и стали стрелять в пламя

Но наутро средь пепла и черепицы сгоревшего домика не нашли трупов. Один только ствол странного дерева, похожий на скелет и не тронутый пламенем

В городе ещё ничего не знали о последних событиях. Лаврентий, казначейство и прочее были давно забыты ради других, более злободневных историй, и таким же забвением покрыто имя неудачливого Аркадия. Поэтому если бы сегодня и поступили достоверные сообщения о происходящем в деревушке кретинов или в деревне с лесопилкой, то разве мельчайшим шрифтом были, да и то при недостатке матерьяла, напечатаны на последних страницах газет, где их никто, разумеется, и не заметил. А теперь матерьяла было более чем достаточно, и самого неотложного, официального, не подлежавшего никаким переделкам или сокращениям, и потому можно сказать с уверенностью, что сведения о новом появлении Лаврентия не попали бы не только в отдел новостей, но даже в отделе провинциальной хроники для них не нашлось места. Сегодня город был удостоен посещением императора

Рукоблудный

При обширности и разнообразии империи, её юридический, так сказать, глава лишён был, разумеется, возможности часто показывать своё внешнее безобразие населению, столь преданному за безобразие внутреннее, и тем более появляться в местах, от столицы удалённых, каким был город с Большим бульваром. И так как, кроме того, император, прозванный Рукоблудным, население своё ненавидел за данную ему оценку, презирал за раболепство и боялся, не зная сам почему, то, хотя показываться народу обязательное условие всякого правления, Рукоблудного видеть можно было чрезвычайно редко. Однако, по соображениям, лишь его окружающим доступным, ему иногда всё-таки надлежало путешествовать, и император теперь и путешествовал, и так как город с Большим бульваром лежал на его пути, то Большого бульвара он и не мог избежать и должен был дать случай горожанам доказать ещё раз всё их холопство и низость породы

Во всех слоях населения поэтому господствовала исключительная лихорадка, степень которой зависела от степени участия слоя в описываемых событиях. И едва ли не высшей степени достигала в среде полицейской. Так как задача, поставленная полиции государства, в таком случае была особенно трудной и щекотливой

Во-первых, надо было личность императора охранять, так как в истории страны было принято, что императоры кончают жизнь насильственной смертью. Это задание было не столь сложно, если бы можно было точно знать, от кого надо охранять императора. Хотя в подобном случае ответ давался простой: от партии, но несостоятельность этого ответа была слишком очевидна: партия существовала не так уж много лет, а императоры умирали насильственной смертью испокон веков. Но ввиду [того], что другие зачинщики были слишком высоко и полиции недоступны или просто неизвестны, полиция на своём ответе настаивала и, естественно, стремилась доказать свою правоту. А ввиду [того], что партия, зная: император только вывеска лавки, где наживаются другие, покушаться на него и не думала, полиции, чтобы было, что пресекать, надо было самой устраивать покушения. Но потому, наконец, что устраивать покушения против самого императора было рискованно, да у холопов и не хватало духу, то затевались покушения против приближённых, которые и дрожали, действительно, за свои головы при подобных путешествиях. Вот почему борьба с партией была второй, одновременной заботой полиции

Но так как всё-таки покушения должна была выполнять не полиция, а партия, то полиции необходимо было если партией и не руководить, то, во всяком случае, партию подбивать на подвиги. Весь вопрос сводился к устранению неожиданностей, каковые, однако, бывали, ибо, сколь много своих рук полиция в партии ни имела, не все, разумеется, руководители были её людьми. Ограбление казначейства удалось только благодаря находчивости Василиска, и на этот раз приходилось быть очень внимательным, чтобы случай с казначейством не повторился

Немало обстоятельств облегчало при подобных путешествиях работу полиции, в частности этикет, отнимающий у особы коронованной всякую свободу действий и предопределяющий за много месяцев, как должна будет особа провести такой день и по каким улицам будет передвигаться, выполняя церемонии, расписание этого дня составляющие. И так как задолго было установлено, что гвоздём посещения будет торжественный молебен в городском соборе в присутствии всех чинов гражданских и воинских, высших и средних, то собор был избран очередным театром

На сей раз пантомима должна выйти особенно восхитительной и изящной, так как главная роль уделена женщине, и во всех отношениях замечательной. Действительно, Анна была продавщицей цветов, любовные приключения которой были известны далеко за пределами города. Красивой она не была, разве хорошенькой, но в её странном устройстве – маленькая голова с широкой улыбкой, плоская грудь, чересчур пышные бёдра и скульптурные ножки – было столько очарования и пошлости, что мужской пол города был без ума. Однако Анна, которая легко могла стать богатой и именитой, не извлекала из всех своих увлечений никаких выгод, оставаясь вздорной и нищей. Вот почему за ней установилась слава бессребреницы, открывая все входы в обществе, бескорыстие презирающем, и полиция, решив быть в кои веки остроумной, подсказала Анне, что её настоящий путь в таком случае – партия. Но чтобы Анна, работая на пользу партии, не переусердствовала, её держали в запасе, на какой-либо торжественный случай. И вот таковой представился, и Анну решено было пустить в расход

Всё было крайне несложно. В соборе Анна должна была совершить покушение на личность главы государственной полиции (разумеется, это было решение самого главы полиции, разработавшего подробности покушения), но не вполне удачное, быть задержанной и немедленно казнённой. Благодаря покушению глава полиции упрочивал свою службу и получал очередную ленту, и его подчинённым были уготованы награды и повышения. Членов же партии, обвинив их в соучастии, можно было частью сослать, частью заточить: новые источники полицейского процветания. И всё было настолько ясным и предусмотренным, что даже лихорадкой, охватившей полицию, в сущности, были одержимы низшие и безответственные чины, тогда как руководители сохраняли величайшее спокойствие, выполняя свой верноподданнический долг. С внешней же стороны единственно отличало особый быт огромной полицейской казармы от повседневного то, что текущие работы были приостановлены, а казарма превращена в костюмерную. Дни и ночи тут шились одежды всяческих горожан, так как переодетой полиции надлежало и изображать толпу, и представлять делегации ремесленников и купцов, чиновников и учителей, и всевозможные делегации, вплоть до правительственных кругов. И хотя император и знал об этом, а если бы и не знал, то легко мог догадаться, видя во всех углах страны приблизительно одни и те же уголовные лица, но этикет обязывал его делать вид, что, мол, доволен приёмом, верит в подлинность представляемых ему людей, часто по десять раз в день, в одном и том же городе, менявших костюмы и грим, и задавать вопросы, выслушивать ответы и читать подносимые ему грамоты с удовольствием. Правда, вкусы костюмеров и любовь государственных народоведов к старинке приводили к тому, что люд, встречавший императора, был обыкновенно одет, как не одевался уже много веков. Но от этого всё было только живописней, и неподдельному обывателю, видевшему перемещение разодетой полиции, выпадало зрелище не только забавное, но и поучительное

В такой же допотопный костюм, чтобы не нарушать единства обстановки, был одет и Рукоблудный, когда, выйдя из вокзала, должен был вскарабкаться на предложенную ему лошадь и, окружённый на редкость блестящей свитой, проехать через весь город в собор. И так как количества ряженых было всё-таки недостаточно, чтобы запрудить дорогу от вокзала до собора, то Рукоблудного заставляли двигаться особенно медленно, дабы дать возможность восторженному населению, пропустив его, забегать боковыми улицами вперёд, заполняя таким образом бульвар, который, оцепленный войсками, был на деле пустыней. В соборе, что было низкого в городе и что можно было плоского привести, было соединено для встречи. И Лаврентий, разглядывая чудовищные рожи, вислоухие, горбоносые и косые, и хилые тела, костлявые руки, выпученные и маслянистые глаза, весь дьявольский шабаш, с дрожью спрашивал себя, чем же должен быть начальник сих чудищ и почему это церковь – такое подходящее место для летучих мышей, кала, грехов и вырождения

Успев выпрыгнуть из окна после боя с зобатым и бежав из невыговариваемой деревушки, Лаврентий счёл убийство Аркадия последним, что оставалось сделать, и явился в деревню с лесопилкой в поисках капитана. Но там узнал о приезде Рукоблудного в город и, видя в этом неожиданном путешествии единственный случай к искуплению прошлого, так как в угоду театральности разбойников, являвшихся с повинной, нередко миловали, попросил сельского писаря приготовить прошение, бережно спрятал лист и, не нарушив скучного сна Аркадия, отправился ещё раз в город, куда так недавно решил не показываться никогда более. И теперь, пробравшись в собор своему живописному разбойничьему костюму благодаря, Лаврентий с прошением в руках стоял недалеко от входа, порешив всучить бумагу Рукоблудному непосредственно; так как надежда на помилование была нечаянным выходом для облагоразумившегося будущего отца

Анна

Завидев его, Анна долго не могла припомнить, это тот ли человек, которого в обществе Василиска она встретила в загородном саду накануне ограбления. Но когда убедилась, что тот же, то тогда только ей пришло в голову: да ведь это же Лаврентий, и вдруг всё осветилось необычайно, и никого в храме уже не видела Анна, кроме Лаврентия. Но само присутствие Лаврентия было настолько неестественным, что примириться с этим Анна никак не могла, а между тем надо было действовать. И пусть Анна знала, что связь партии с Лаврентием прервана, и видела, что тот один, но была убеждена, что Лаврентий задумал нечто невероятное, более величественное, чем прошлая его дерзость. И хотя предметом его нового замысла мог быть только император, император, о приближении которого уже вещали гобои, Анна не соображала, должна ли Лаврентию помешать, а помешать – это значило отказаться от задуманного ею. И сознавая, что всё равно загнана в тупик, и если не выстрелит и не убьёт начальника полиции, то одинаково будет где-либо придушена, Анна в конце концов решила дать Лаврентию действовать первому и усмотреть, что из этого выйдет

И тотчас беспокойство исчезло и сменилось чувством полнейшего удовлетворения. Как весело будет, если он убьёт Рукоблудного или натворит здесь невероятных бед. И с восхищением, которое, она пыталась себя в этом уверить, испытывала уже однажды, повстречав Лаврентия с Василиском, Анна взирала на героя, стоявшего у входа на возвышении и парившего над собором. Солнце, проникая сквозь радужные стёкла, рассыпало вокруг Лаврентия связки горных цветов и отбрасывало от него тень так, что привиделось поражённой разницей между ним и чиновным людом Анне: вся площадь здания покрыта Лаврентием и растворяются в нём уроды, толпящиеся вокруг, и те, что втекают вереницей в собор, новые и ещё, сильные мира сего, предшествуя императору

До чего были отвратительны существа, наполнявшие собор, а ещё более потрясающим оказался вид тех, что входили в него. Шествие открывали мальчики, все по два, одетые в малиновое сукно, в штанах слишком узких и подчёркивавших гнилые и искривлённые ноги. Бескровные лица их отображали пороки в зачатке. Но на мордах тех, что с посохами и в золотом расшитых кафтанах шли за ними, пороки были написаны с прилежанием, и, глядя на впадины и горбы, шишки и язвы, украшавшие царедворцев, Лаврентий всё более изумлялся. Изумление это сменилось брезгливостью, когда появились старики, уже совершенно разложившиеся, так что нельзя было определить, как ещё держатся. Но сколь ни было велико отвращение Лаврентия, начавшее осложняться страхом, всё оказалось ничтожным в сравнении с чувствами, им овладевшими: задрожал, окаменел, обмер, увидев императора

Замыкая шествие, сгорбившись, потирая вечно потные руки, тряся рыжей и с проседью бородой, выступавшей на восковом лице, блуждая беспокойным взглядом выцветших, но переполненных кровью глаз, вылинявший, обрюзгший, одряхлевший, передвигался одетый в шутовской костюм брат Мокий, направляясь к царскому месту и неслышно ступая по мрамору церкви

Рука Лаврентия, сжимавшая лист и уже поднявшаяся было, так и застряла в воздухе. Полный смятения, следил молодой человек, как брат Мокий дошёл до трона, приложился к кресту и занял место под украшенным двуглавыми орлами балдахином. Не верил ушам разбойник, когда услышал: «За императора Мокия помолимся». Вот этому подать прошение, жалкому самозванцу, однажды уже наказанному, такой что в силах? Разве сумеет распутать противоречия, завязанные в течение истории и в петле которых Лаврентий гибнет? Вдохнуть жизнь в обескровленный мозг? Сможет ли воротить травам шум, отчётливость снеговым гребням, и неподвижность дрожащей руке, и пустому необновляющему сну сновидения? Примирит ли со всем пройденным, оное сделав подходящим для беззубых рассказов внукам и внучкам?

Но когда Лаврентий вспомнил о злоключениях последнего года, заставил себя поверить, что брат Мокий всё может. Брат Мокий простит его, ведь он свой, близкий, поймёт, что Лаврентий заблудился, наказан по заслугам, и что пора вернуться на лесопилку, к прежней скуке, трудовой и нищенской

Всё-таки не сошёл ли Лаврентий с ума? Как это убитый юродивый, похороненный там, на кладбище, не только живёт, но и держит империю, властвует над нечистыми? И что он жив, убиенный, ещё так сяк, а как же это: святой подвижник якобы, а присмотришься – руководник, великий князь тьмы, и прочая и прочая. А исчадия не были ли слабым подражанием императору? А бесчинства капитана Аркадия? Зверства стражников? Чиновничий произвол? Выдумщиком всех преступлений, опутавших горы и плоскость, не был ли этот хам? И подумать только, чего Лаврентий не перенёс из-за его святости, которая на деле была грехом

И теперь клянчить, унизиться, согнув колена, сдаться на милость и признать разврат, миром правящий? Или лучше прикончить гада?

И, однако, там высоко, высоко, над праведной деревушкой, среди ледопадов и звёзд Ивлита ждала Лаврентия, примирённая со злом ради будущего ребёнка

Чего только Лаврентий не натерпелся из-за этой женщины! И всего мало, надо идти на новые унижения, смертельные, снова пресмыкаться и, быть может, после смерти даже. Не союзница ли Ивлита брату Мокию – мелькнуло в голове у молодого человека

Служба приближалась к концу. Кадильный дым наполнял собор, и солнечные лучи уже не просачивались вовсе сквозь сизую толщу. Вечно усталое лицо Рукоблудного ещё более посерело, обтаяло, а сам скрючился. Анна переглянулась раза два со стоящими рядом полицейскими, но оттягивала дело. Ибо по мере того как время уходило, в ней крепло восхищение молодым человеком, и она уже не хотела, чтобы тот совершил покушение, наоборот, задумала ему помешать. Ведь он же будет схвачен полицией, избит, повешен, этот единственный порядочный человек. Надо спасти его; и, как ни приятно увидеть Рукоблудного распростёртым, судьба Лаврентиева дороже

Духовенство столпилось около императора. Обряд кончился. Снова выстроились кривоногие юноши, разволочённые похабники, заживо усопшие старцы. Тронулись к выходу. Лаврентий снова поднял бумагу и, спустившись со ступеней, протиснулся сквозь ряды, отделявшие его от шествия. «Подать или нет? Унизиться или убить?» – всё ещё повторял он. Анна не спускала с него глаз и, узрев, что императора и Лаврентия разделяет десяток шагов, не больше, вот-вот столкнутся, выдернула из сумочки пистолет, целясь в императора. Но рука кого-то, кто следил за Анной достаточно внимательно, с силой подбросила её руку

Выстрел раздался, и пуля, пролетев над императором, поразила написанного на стене младенца

Ивлита сошла к людям. За верховным примирением решила искать болота житейского. Морозные ночи, начинавшее блекнуть солнце, и одиночество мало подходили её положению и будут вовсе не годны для новорождённого. Надо жить с людьми

В деревушке, куда Ивлита вернулась на следующий вечер после пожара, её встретили с напускным безразличием. О том, как поплатились крестьянки за нападение, здесь уже знали и потому о враждебных действиях против беременной не было и разговора. Её чуждались, с беспокойством глядя на неуклюжий живот, и только. Однако какие предрассудки горцами ни руководили, Ивлита была столь богата, что отказаться от её предложения продать ей один из домов значило упустить редчайшую сделку, и в тот же вечер Ивлита стала за кипу отсыревших в пещере денег владелицей свайной постройки, недавно сколоченной поблизости от хлева кретинов и разделённой на несколько игрушечных комнат

Старых друзей Ивлита не нашла. Столкновение Лаврентия с зобатым делало её навсегда врагом зобатой семьи. Когда Ивлита попыталась навестить изнеженное сословие, те из трудовых прежних сообщников Лаврентия, что уцелели, не позволили женщине переступить ворот, встретив комьями глины и поношеньями. Но Ивлита не придала этому никакого значения. Некогда было разбираться в мелочах. Рождество близилось

Одна только старшая из зобатых дочерей отказалась подчиниться настроению братьев и переселилась к Ивлите в курятник, притащив с собой красного дерева колыбель, подарок изнеженных, богатейшая резьба и отделка которой напоминали о карнизах и ставнях исчезнувшего дворца. Словно по мановению, всё в новом жилище было налажено и устроено. Поутру зобатая дочь хлопотала по хозяйству, заполдень садилась подрубать пелёнки и шить одеяльца, а в сумерках бралась за гитару и, устроившись на постели, у Ивлиты в ногах, певала одни и те же восхитительные песенки. Ночи были туманными и притихшими. С зодчеством и починками было покончено до весны, почему солнце вступало в вымершую будто бы деревушку: ни стука топоров, ни крика. Даже солдаты не показывались. И так целый день

Отчего, когда во время одного из ужинов дверь медленно приоткрылась, пропустив в столовую Лаврентия, его появление было скандальным и возмутительным. Стенной фонарь слабо освещал вошедшего, но и того, что увидела Ивлита, было достаточно. За несколько дней отсутствия Лаврентий отощал и постарел. Лаврентий снял шляпу, виновато комкая войлок, и седая прядь упала разбойнику на глаза, полуприкрыв зрачки, теплившиеся незнакомым и нехорошим светом. Бодрости, силы, великолепия не осталось и признаков. Платье было не только загрязнённым, но и неряшливым, и бывший щёголь, никогда бы не осмелившийся прежде показаться жене в таком виде, даже не счёл нужным извиниться за невнимание. Согнулся и ростом будто стал меньше. И ничего не выражал прежний герой, кроме бессилия и неправдоподобной усталости

Не здороваясь, переминаясь с ноги на ногу, не решаясь взглянуть в лицо Ивлите, Лаврентий с запинками рассказал о том, как хотел вымолить прощение, но в церкви, как раз когда он собирался подать бумагу, кто-то выстрелил в императора и из-за возникшей вследствие этого сутолоки Лаврентий был оттеснён. Мало того, кто-то начал взывать: «Лаврентий», что пришлось спасаться бегством

Ивлита слушала без всякой охоты рассказ, точно наперёд зная его содержание. Но когда Лаврентий с горечью в голосе добавил, что самое глупое во всём этом балагане то, что император не кто иной, как брат Мокий, Ивлита вспыхнула, и неожиданно Лаврентий показался невыносимым и отталкивающим столь, что она сжала кулаки и стиснула зубы, дабы удержаться и не броситься на него

«Где только не было жертв Лаврентия», – думала она. Они были здесь, в деревнях, покоились на скромных кладбищах и в лесной сырости, резвились на дне рек и на морских отмелях, живали в горах, в городах; и даже на троне, управляя миллионами [и] миллионами огромнейшей империи, разлагался казнённый Лаврентием человек. Смерть проникала всюду, никого не щадя и с быстротой невообразимой, и последней землей, среди бушующего разлива затерянной и с минуты на минуту готовой исчезнуть, была Ивлита и её чрево

Противоречие между Ивлитой и Лаврентием настолько велико, что об их примирении нечего и думать. И сколь наивны были её желания, чтобы тот положил оружие и отказался от прошлого. Разве может Лаврентий, сама смерть, перестать быть собой? И до чего правы крестьянки, полагая, что разбойник должен оставаться бездетным. Но разве Лаврентий [не] останется всё равно бездетным, заразив смертью жену и своё потомство?

Всё равно бездетным? Нет, нет, её ребенок будет жить, играет и просится наружу. Сама умереть Ивлита не побоится, но отстоит величайшее своё сокровище. Проникнет куда угодно, хотя бы на край света, к птицам, к зверям, к рыбам, спрячется жабой под камни, зароется землеройкой в землю, но так, что её никогда не найдёт Лаврентий, ничего не сможет поделать, и, спасённый, оберегаемый придёт в мир, будет расти младенец. И Ивлита, ощерясь взглядом, полным ненависти и бесстрашным, испепеляла Лаврентия, раскрасневшаяся и в гневах, и Лаврентий, поднявший было на неё глаза, сперва оробел, а потом удивился нескрываемой вражде, бросил шапку и забегал по комнате, размахивая руками

Будто он виноват, всему подчинившийся, что в Рукоблудного выстрелили. И что Лаврентий, в самом деле, такого сделал, чтобы Ивлита теперь ненавидела его? Ведь он убивал или защищаясь, или наказывая поделом коварных, либо ради неё? Но можно ли его упрекать, что любовь вскружила ему голову? И что это за художественный приём – раздувать несколько убийств (за каждым горцем их столько же, если не больше) в исключительное по злу событие

Нет, довольно умозаключений. Если Ивлита не хочет, чтобы он убивал и грабил, он и не будет, готовый коротать с нею век в нищенстве. Здесь он, разумеется, жить пока не может из-за солдат, но когда они, с наступлением снеговья, уберутся восвояси, то переселится сюда. Однако и Ивлите не следует возвращаться в горы. Уже холодно, и потом ребёнок. Поэтому Лаврентий устраивается в лесу и будет навещать Ивлиту с наступлением ночи. И Лаврентий повалился спать, даже не разуваясь

Всю вечность Ивлита не закрывала глаз, а когда, с первыми петухами, Лаврентий покинул жилище, встала и она, спешно оделась, отдала распоряжения зобатой и не, дожидаясь дня, устремилась в лес. Живот сильно мешал ей, но сырой грунт благоприятствовал, и пока по ту сторону поредевших листьев рассвет и туман срывали наперебой звёзды, Ивлита была уже далеко от невыговариваемой деревушки

Туман опередил солнце. Сначала скользил, замедляя её ход, навстречу Ивлите над деревьями, а потом ожирел, спустился, и остались от них стволы и брёвна плавать в нехорошей гуще. Давно ли он был на пастбищах сухим и легко испаряющимся. А теперь, маслянистый и неуступчивый, не сходил с дороги, упорно скрывал от беженки, и где запад, и зрелище давно ожидаемой и наконец пришедшей исцели-тельницы осени, счастливой и отпускающей и слишком короткой, чтобы наскучить

Но Ивлита шла в гору, не теряя времени. А день, усиливаясь, сгонял туман вниз, пока не появились сперва неопределённые, а потом как назло очевидные окрестности покинутого ущелья. Сколь отличной была по содержанию пресловутая картина от тех, к которым привыкла и из года в год с умилением присматривалась Ивлита

В небе, заведомо углублённом и не чашевидном, а воронкообразном, готовом всякую минуту завьюжиться, облака были такого цвета, каким обыкновенно бывает небо, а небо – совершенно белым, без единой кровяной капли, несмотря даже на утренние часы, и кровь, оказывавшаяся теперь самой обыкновенной и отвратительной человеческой кровью, пролившись, лежала пятнами на листве (особенно по ту сторону котловины, к востоку от деревушки зобатых), сочилась на мхи, пропитывала почву, то свежая и совершенно алая, или подсохшая бурая, или розовая младенческая, и всех других состояний, и впервые со времени убийства Ионы заметила Ивлита, что у неё ноги изранены и по колено в крови. Снеговые тела, подымавшиеся на севере, окаймляя пастбища, были такими же обагрёнными и искалеченными. Но, не обращая больше внимания ни на ледники, ни на болезнь, спешила, задыхаясь, Ивлита, успеть бы только, и с трепетом думала, что если промешкает, то и взамен нового тела выпадет смерть

На лужайках не было не только травы, но даже кустарники были обглоданы. Завтра-послезавтра пастухи пройдут по местам со свистом и оханьем, нарушая заключительной сутолокой тишину, всё заготовившую для долгой зимовки и спячки, и гоня перед собой коз. Если бы можно было присесть и отдохнуть

Вот и площадка с кустом самшита, обвешанным обрывками платьев и головных уборов, и пучками женских волос, и крестиками в честь козлоногого, и с просьбою о заступничестве. Ивлита сразу узнала куст. Не тут ли пролегал её путь, когда, спускаясь с пастбища, бежала голая в направлении лесопилки? Если бы тогда медведи не помешали остановиться, никаких несчастий и не было. И, вырвав из головы локон, Ивлита повесила, спеша, на одну из веточек. Хранитель, заметь!

А вот и деревня по ту сторону. Рукою подать. Прошлый раз в беспамятстве Ивлита ничего как следует не увидела. А теперь изучала с любопытством человеческое скопление, много обильнее и богаче покинутой деревушки. Хотя вид отсюда не столь обширен, как с ледников, но плоскость ближе, почему легко различить, что деревня с лесопилкой не одна, а дальше и ниже лежат другие, многочисленные и такие же просторные, вкраплённые в беспредельную равнину, новый мир, в котором Ивлита будет жить новой жизнью

Достаточно было Ивлите начать спускаться, наткнулась на крестьян, ей незнакомых, но сразу опознавших её. «Ивлита!» Куда она идёт, её захватят, ведь в деревне опасно. Не успели заговорить одни, появились другие. «Остановись, нисходить – безумие, не люди сидят там, а зверей хуже». За встреченными прибывали новые, убеждали, упрашивали вернуться. Но та, с лицом восхищённым и непостижимым, продолжала. И нисколько не смутило её, что когда подошла к деревне, уже окружена была сотней. К сотне прибавились сбежавшиеся отовсюду деревенские, и когда Ивлита достигла сельского управления, в котором проживал капитан Аркадий, площадь перед управлением запружена была тысячным и клокочущим людом

Капитан Аркадий за время пребывания в деревне привык к тому, что никакой обитатель не только останавливаться против управления, но даже пересекать площадь не осмеливался, и посетители лежащих против управления кабаков если в кои веки отваживались навестить кабатчика, то не иначе как с чёрного хода. «Что за светопреставление», – подумал капитан, сидя в рубашке за столом и пробуя, несмотря на полдень, свой утренний кофе, проклиная в который раз Лаврентия и дикую страну, засосавшую без всякой надежды на успех. Да, Аркадий уже не верил в возможность поимки Лаврентия, после истории с пожаром особенно, в которой он видел сорвавшимся тот случай бескорыстного и бессознательного предательства, на который он так рассчитывал. И решил сегодня же писать донесение по начальству, прося перевести в иное место и дать более удобоисполнимую работу. «Что за чудо», – переспросил он себя ещё раз, встал и, зевая, подошёл к стеклянной, на балкон выходящей двери. На площади, прямо перед Аркадием, превосходя на две головы всех привычных и давным-давно надоевших, но сегодня неестественных и преображённых крестьян, стояла женщина, которая, будучи на взгляд Аркадия, пожалуй, слишком крупной, была всё-таки такой прекрасной, что капитан тотчас сообразил, что это и должна быть Ивлита, сожительница разбойника Лаврентия. Однако сколь много Аркадий о ней не слышал, видимое превосходило все ожидания. Да и разве в трущобах понимают что-нибудь в красоте. «Будь эта женщина в городе, была бы знаменитой на весь свет, а тут, в дыре…» Ивлита возвышалась не двигаясь, выдерживая взгляд капитана, осматривающего её по частям: голову, плечи, грудь, толщенные косы. Но что это? Никак беременна? Такая-то красавица? Быть не может, и Аркадий выбежал на балкон, чтобы удостовериться, не ошибается ли

Выход капитана был встречен криками и угрозами. «Не смей трогать», – шумели крестьяне, потрясая кулаками. Как, эта мразь отваживается грозить? Расстрелять немедленно всю сволочь с пиздой вместе. Но Аркадий был захвачен врасплох. У него, избалованного крестьянским холопством и трусостью, связанного эпохой доверия и уверенного, что никогда, мол, не посмеют, не было под рукой достаточного количества солдат, чтобы рассеять необычное скопище. Да и стоит ли? Вероятно, из-за такой будут драться с остервенением? Может плохо кончиться!

И потом, правительство не похвалит за войну из-за бляди… Словом, отказавшись от немедленных действий, он сделал улыбку и, перегнувшись через перила, спросил, в чём дело

В ответ мраморное изваяние оживилось и, выйдя из почтительно расступившейся толпы, подошло к управлению. «До чего красива, право, если бы не была беременна, я готов ради неё изменить вкусы», – бормотал Аркадий. И с величайшей поспешностью и светскими ужимками сбежал по лестнице, готовый на всё, что у него ни попросят, и приглашая войти. Но Ивлита только приблизилась к капитану, сказала ему что-то, колыхнулась и снова вошла в толпу. Разинув рот и остолбенев, Аркадий, не смея ни повернуться, ни крикнуть, смотрел на красавицу, которая, пройдя мимо так же окоченевших крестьян, медленно обогнула кладбище и скрылась за кипарисами

Когда с наступлением ночи Лаврентий вернулся в заумную деревушку, он застал Ивлиту не в трауре, а в розовом платье последней моды, широком и в складках, так что живот был мало заметен, воскресной, с высокой прической и унизанной драгоценностями, привезёнными Лаврентием из города, сказочно красивой и весёлой. Тщательно накрытый и убранный бумажными цветами стол, заставленный блюдами и блюдами (у Лаврентия глаза воспламенились при виде этого изобилия после стольких пещерных месяцев), а посередине стола лежал бездонный серебряный рог, как будто тот самый. Лаврентий смутился и спросил, чем всё это вызвано

«Просто досужая выдумка». Ивлита хочет отпраздновать по-хорошему их примирение и возврат в деревушку

Конечно, Ивлита права, согласился Лаврентий. Разумеется, вот этот мещанский быт и есть настоящая, добропорядочная жизнь, а всё остальное – суета, недомыслие или непоседливость. Чтобы быть счастливым, ничего не требуется, кроме сытого ума и глубокого сна. «Ну что же, отлично, – заключил Лаврентий, размякнув неожиданно и раздобрев. – Начнём жить по-новому». И, углубившись в кресло, потребовал вина

Ивлита взяла со стола серебряный рог, наполнила благоуханной водкой и поднесла. Лаврентий заколебался. Слишком он был измучен и загнан, чтобы устоять против такого объёма. Но воспоминание первой встречи хлестнуло по самолюбию. Лаврентий принял рог и опустошил его, не отрываясь

Никогда не пивал Лаврентий такой крепкой водки. Тотчас всё захромало, заколесило и дыхание оборвалось. До чего, однако, он слаб. Ноги отнялись, а в глазах пошли украшения, менявшиеся, менявшиеся, били горячие водомёты, потом как будто холодные, а затем всё отодвинулось в неопределённую глубь, на самом дне каковой купалась Ивлита, окрылённая и стремительно приближавшаяся. Чувствовал Лаврентий, что Ивлита около него, гладит его по голове, расстёгивает ему ворот, снимает с него патронташи, достаёт у него из-за пазухи пистолет. Зачем это? Собрав силы, Лаврентий открыл глаза и посмотрел на неё вопросительно и с опаской. Но было поздно

Подняв серебряный рог, Ивлита нагнулась и с зовом «войдите» ударила Лаврентия по голове с такой силой, что молодой человек вывалился из кресла, даже не застонав

А комната уже была переполнена. Капитан Аркадий, улыбающийся и самодовольный, солдаты, полицейские, несколько деревенских. Выронив рог, Ивлита отвернулась и отошла в угол. Не посмотрев даже, когда окровавленного и основательно связанного Лаврентия выволокли на двор. Так и осталась стоять, пока все не ушли и последним капитан Аркадий, долго шагавший по опустевшей столовой, надеясь, что вот обернётся Ивлита, заговорит, и не решавшийся нарушить молчание. Потеряв терпение, он выскочил на двор и целую ночь прогулял, на отвратительный холод несмотря, отказываясь переночевать у кого-либо

Когда рассвело, Лаврентий стал приходить в себя. Капитан, опасаясь припадков ярости, приказал потуже стянуть веревки. Но меры предосторожности были излишними. Лаврентий не шевельнулся. Его взгляды скользнули по представителям власти и остановились на доме, откуда его выволокли. От этого дома Лаврентий уже не отрывался, пока его не привязали к носилкам и не понесли прочь. Лаврентий плакал

Перед отходом Аркадий извлёк из кармана пачку денег, хотел было послать их с солдатом, но потом отважился и, войдя в дом к Ивлите, бросил деньги на стол

Ивлита сидела против окна, уронив обласканную солнцем голову, и что-то мурлыкала, пустую покачивая колыбель

Стоило молодому человеку, перейдя необозримую тюремную камеру и отдохнув у стены, решиться на новых четыре шага, и он чувствовал: в одной из подмёток его туфель есть какой-то излишек, причиняющий боль при каждом шаге. Но занятый гневом и горечью, и не любопытствовал, почему это

Узкая бойница старинной крепости, в тюрьму обращённой, служившая окном в камере, была недостаточна, чтобы осветить каменный мешок, но тем ослепительней блеск наружный и выпуклей предметы внешнего мира. Достав руками до щели, Лаврентий ухитрился приподняться и глянуть, и горы в снегу, отечественные горы, замыкавшие горизонт на северо-северо-востоке, были такими близкими и навязчивыми, точно Лаврентий смотрел на них из родной деревни. Но теперь их вид не внушал радости и не оставлял равнодушным. Они угнетали, неотступные, и Лаврентий, якобы замкнутый, от мира отгороженный, но в действительности одного и того же знакомого, скучного мира не избегший и к горам прикованный, сообразил, что в тюрьме потеряна последняя надежда на избавление. Наконец он понял, до чего мал и невыносимо стеснителен уготованный ему замок

И Лаврентий решил, что не будет пытаться и потому отселе никогда не выйдет. Суд и палач незначительны. Жизнь пройдена, и смерть уже прибывает лёгкими клубами. Избавительная уведёт в подземелье без сна, солнца и воздуха

Машинально играл молодой человек кандалами, отягощавшими ноги, и ему показалось, что ведь не впервые перебирает звенья. Но когда это было? И отступив от одного дня к другому, в который раз осмотрев жизнь, нисколько не трогавшую, миновав равнодушно и измену Ивлиты, вероломство Василиска, продажного Галактиона и Луку-предателя, всё в поисках происхождения этих цепей, Лаврентий наконец вспомнил, что в тот вечер украшали они спину и опутывали шею брата Мокия. Когда монах полетел под откос, железо распуталось и осталось блестеть на берегу. Не так ли, присев, теребил оковы Лаврентий, требуя от них рассказа о человеке, носившем их добровольно

Не стоило и докапываться: воспоминание – только воспоминание, ибо Лаврентий ещё жив, а ум его уже умер. Вериги не вызывали ни отвращения, ни страха, ведь и он надел их по доброй воле. Бренчали, и только

Лаврентий попробовал встать и снова почувствовал боль в подошве. Решился снять обувь. Подмётка была твёрдой, толстой, что-то скрывавшей. Лаврентий разорвал туфлю, разделил подметку и увидел, что в неё вшита пила

Что бы это значило? И сколь ни покинул его ум, а Лаврентий догадался, что пилу зашили нарочно, обувь подсунули при приёме в тюрьму, чтобы позволить ему спастись, что стараются какие-то неизвестные почитатели ему помочь, и всеми преданный, всё-таки не один. И откуда-то новая нахлынула мощь, решимость и надежда. И он всю жизнь не так ли пилил стволы и доски в родной деревне, тонкая сталь разрушала всегда каштаны и сосны, как теперь правительственное железо? Работа окончена. Отдых до завтра. Бежать, как можно скорее, на волю

Стены тюрьмы не только перестали быть грозными, но даже твёрдыми. Оказывается, кладка вокруг бойницы кем-то заботливо подточена и выворотить камни не стоило большого труда. Вскоре отверстие стало таким широким, что можно было просунуть не только голову, но и плечи

Внизу под крепостью пробегала река, которая, сделав путь от райской долины и деревни с лесопилкой, загрязнилась и ожирела. Но сколь мутны ни были её страдавшие одышкой воды, дно было видно, и на дне лежал плашмя, окружённый рыбами, некий утопленник

«Неужели опять брат Мокий, – вспыхнул Лаврентий. – Если так, то, положительно, монах начинает быть слишком назойливым. Ну ничего, в соборе пощадил, сегодня раз навсегда разделаюсь». И Лаврентий, багровый от бешенства, сделал усилие и, выворотив ещё камней, стремглав полетел с ними в реку

Исчезнув под водой, пловец раскрыл глаза. Рыбы носились стаями, выглядели сквозь изумруд особенно огромными, ежесекундно меняли цвет и положение, встречались, раскруживались, преследовали друг друга, кувыркались и пропадали. Вихри песку и ила, то превращаясь в деревья, то в звериные морды, то в льды и туманы, проносились мимо. Иногда рачья клешня высовывалась, угрожая пловцу

Несколько раз утопленники, не потерявшие образа человеческого, скользили над Лаврентием. Но был ли брат Мокий посреди них, сказать не было возможности. Споря с течением и не желая подыматься наверх, Лаврентий ещё и ещё нырял, задыхаясь, шарил руками и спугивал полчища рыб

И неожиданно желание преследовать монаха исчезло, поиски потеряли всякий смысл, и уразумел Лаврентий, что не только его ум, но и весь умирает, что незачем искать, когда в смерти уже всё есть, незачем мстить, когда смерть есть жизнь без обид. И чувствовал, что, покойник, он возносится, рыбами сопровождаемый, на поверхность другого мира, и невыносимую лёгкость вечного умиротворения. Но рыбы отстали, в лёгкие ворвался ветер, и некончившийся ещё день обрушился на глаза. Кажется, выстрел. Значит, бегство заметили. Надо спасаться. Хорошо, что противоположный замку лесистый берег близок и добраться до него незатруднительно

Прежде всего надо сбить стражу со следов и сменить арестантский наряд на какой-нибудь допустимый. Но вылезши на берег, молодой человек обратил внимание, что до сумерек недалеко. Пускай преследуют. Однако куда двинуться? Какая встреча ожидает в первой деревне?

Колебания Лаврентия были прерваны внезапным появлением незнакомого сельчанина, выступившего из кустов. Лаврентий готов был броситься на незнакомца, тогда тот, замахав руками, вскричал: «Не бойся, я свой, у меня всё приготовлено, чтобы тебе переодеться». Сельчанин развязал узел. Там действительно оказалось платье. В минуту Лаврентий преобразился. Схватив за руку, сельчанин увлёк его с поспешностью в заросли, миновав которые, бросился бежать вдоль леса

Лаврентий ещё не успел спросить, кто был его спаситель и что значила эта история в духе Василиска, когда они достигли построек, стоявших неподалёку от берега и походивших на постоялый двор

Проводник вошёл с разбойником в один из домов и, ничего не говоря землякам, находившимся в комнате, предложил Лаврентию присесть к столу, превосходно накрытому, и подкрепиться

– Торопись, – говорил незнакомец, – лошадь готова, но стражники тоже не ходят пешком, а тебе следует держать их на почтительном расстоянии

– Что же, – добавил он, как бы оправдываясь, – всем надо работать. Мы вот основали дело, чтобы устраивать побеги из крепости. Когда удаётся, когда нет. С тобой хорошо вышло. Но будешь дома, не поскупись рассчитаться с нашим посланным.

Полиция, разумеется, догадывается о промысле, но достаточных улик у неё пока нет, а взяток мы ей даём жирнейших, так что нам и не мешает зарабатывать детям на молоко. Ну, отлетай. Вот оружие, на случай. А насчёт дороги…

И незнакомец преподал вкратце нужные сведения

Когда Лаврентий уехал, хозяева мирно собрались и, глядя на вертел с бараниной, ждали стражников до полуночи. Но преследования не было

Лаврентий же, сделав к утру полпути, отделявшего его от гор, наткнулся на толпу сельчан, предупредивших его (были это участники предприятия или просто поклонники, неизвестно), что в ближайшем селении появиться небезопасно, и указавших обходный путь. От них получил новую лошадь и продолжал бегство

Зачем в третий раз он пробивался к деревне, где был всеми предан и оставлен? Какой магнит увлекал его вопреки всем тюрьмам и решениям в горы, не позволяя умереть на чужбине? И хотя ответ напрашивался, Лаврентий долго упорствовал, уверяя себя, что ошибается, вовсе, мол, не поэтому. Но по мере [того] как родимые земли близились, сопротивлялся всё менее, и должен был признать наконец, что, как бы ни старался он думать об ином, его тянет к Ивлите

Ивлита

Он умирает, пускай, но с ним должна умереть и она. И сколь ни было противно Лаврентию дать себе отчёт, что движим желанием отомстить женщине, и хотя учёл, что виноват сам, доверившись, что был глуп, пускаясь на столько дел из-за бабы, а кроме него виновны окружающий быт и мир; желание рассчитаться, убить её брало верх над прочими соображениями. И какого чёрта, добавил он, придавать значение водорослям, воспоминаниям о брате Мокии и преувеличивать роль Ивлиты. Блядь, вот и всё; блядь, подобно всем прочим. Но получит, что заслужила, и вместе с нею сотрётся прошлое

И, подкрепляя угрозу, Лаврентий схватился за пистолет. Но стоило ему коснуться оружия, и перед ним, паря над дорогой и к нему простирая руки, возникла Ивлита, в своей славе нечеловеческой, в красоте, ради которой можно принять любые унижения, терпеть всяческую нужду. И молодой человек уронил голову и опустил руки. Бросив повода, не замечая, что лошадь идёт шагом, готов был плакать из жалости к самому себе

Такое безволие? Разбойник он или нет? Честь, достоинство – слова эти значат ещё что-нибудь или окончательно опустели? И Лаврентия имя разве потеряло музыку удара? Малодушничать перед блядью? Лаврентий вскинул оружие и выстрелил. Но Ивлита растаяла

Ничего, найдёт её там, в деревушке. И разбойник пустил лошадь вскачь, досадуя, что потратил выстрел. Приближаясь к родной деревне, он упивался окрестностями и вновь обретал силы, которым не будет конца

Солнце уже пренебрегло холмами, но краски заката, рассеиваемые влажным, на две трети облачным небом, и кружащиеся в воздухе вместе с отжившими листьями, делали пейзаж успокоительным до раздражения. Свист пастухов и блеяние коз, спускавшихся с пастбищ и пересекавших то и дело дорогу, растекаясь по деревням, и запах подгнивающей кукурузы говорили о конце долгих и напрасных волнений. Из лесу, одевшего склоны ближайших гор, пятнистого от хвои, вкраплённой в сонмы буков, неумолимые, вытекали струями туманы, и ветер заботливо и равномерно покрывал ими начинавшие дрогнуть деревья. Чтобы лошадь не убавляла шагу, её приходилось поминутно пришпоривать и хлестать, но она настаивала на своём, точно считая неприличной скачку среди этого осеннего успокоения

Деревня с лесопилкой была настолько знакомой и обыкновенной, словно в ней и не квартировал ушедший накануне Аркадий. Несмотря на поздний час, с завода доносился визг пилы: сверхурочные работы перед зимним перерывом. Коровы, неохотно уступающие путь всаднику, звон колокольчиков, кудахтанье кур. Перед кабаками и управлением множество народу, спешащего наговориться до снегов. Бьют в бубен и пляшут

Брызгая глиной и на ходу спешиваясь и вскакивая обратно в седло, изрешетив воздух, Лаврентий пронесся перед разинувшими рты односельчанами. Уже был вдалеке, когда зашумели люди, а подоспевшие музыканты заиграли встречу, не увидел кабатчиков, тащивших мехи на улицу и наполнявших даром любой кувшин, и не участвовал в попойке, первой после освобождения от солдат и которой крестьяне с избытком вознаградили себя за пережитое. Но долго ноты шарманки скользили за всадником, и время от времени, распугивая их, надсаживался одинокий кларнет

Сегодня Лаврентий мог бы вкусить прелесть приёма, о котором мечтал. Но было некогда

Тропа в деревушку была слишком крутой и вязкой. Лошадь идти далее не могла. Это благоприятствовало Лаврентию. «Стражники тоже не проедут дальше, – думал он, а пешие разве поспеют за горцем?» И бросив лошадь, он, несмотря на скользкие иглы и сучья и подъём, побежал через лес с быстротой оленя и был скоро на переломе

Ночь готова была вот-вот наступить и, казалось, ждала только, чтобы в небе потухло длинное и затейливое розоватое облако. Пахло мхом и грибами. Ветер отсутствовал, и даже векши не шевелили дубовых веток. Передвигаться по западному склону было много трудней, приходилось съезжать каждые десять шагов. За лесом же, на травяном откосе, удержаться было немыслимо. Лаврентий споткнулся и полетел под гору. Вот он внизу. Поляна была усыпана светляками, и огни невыговариваемой деревушки таяли среди бесчисленных звёзд. Наверху созвездия, распухнув от сырости, ничем не отличались от насекомых и вели такой же молчащий хор. Ни птиц, вовсе вымерших, ни бубенчиков, ни потока, чтобы замутить бездонную тишину. И внезапно до Лаврентия донёсся рокот, сделавший бездну ещё явственней и много раз слышанный, но к которому молодой человек оставался доныне глух. Это пели кретины

Сколько Лаврентий мечтал в последние дни о возврате к доброй жизни, неосторожно утерянной, но никогда не думал, что надо вернуться во что бы то ни стало, и что добрая жизнь – это смерть. Но вот коснулись разбойника бессмысленные, безжизненные, бесполезные звуки и стало ясно (почему, однако, так поздно), что только за нечеловечьими звуками скрывается счастье, которого он упрямо искал на стороне. Почему, ужаснувшись (а что обиход, разве он стоит счастья?), Лаврентий тогда, в утро после убийства Луки, покинул спасительный хлев кретинов? Вернуться к ним. Остаться около них навсегда

Молодой человек насторожился. Кажется, выстрелы. Вероятно, погоня. Да и кретины замолкли. Поздно мечтать о счастье

И Лаврентий бросился к дому Ивлиты. Раньше, чем стража настигнет, всё будет кончено. Уже хотел распахнуть ударом двери, когда те отворились сами, и на пороге выросла женщина, в которой он тотчас признал старшую дочь зобатого, и схватила разбойника за плечо: «Тише, – громко шептала она, – плохо ей, второй день рожает, и разрешиться не может»

Лаврентий оттолкнул бабку и ворвался в дом. Но когда он увидел в глубине кровать и его облепили стоны, задержался, не смея двинуться. Рожает? Может ли он убить обоих? Мать пусть погибнет, но потомство?

– Уходи, не видишь, что ли, – наседала на него зобатая, выталкивая в соседнюю комнату. Щупая пистолет, Лаврентий метался из угла в угол, останавливаясь то и дело и прислушиваясь

Снаружи молчание не нарушалось. Время проходило. «Где же преследователи, чего они медлят», – спрашивал Лаврентий. Раздумывают, как себя вести? Или окружают дом, чтобы предложить сдаться… Пустое занятие. Дорого обойдётся им это. Надо, однако, выяснить, в чём дело. Лаврентий поднялся на чердак и выбрался на кровлю. Никого. Очевидно, стража решила отложить нападение до утра, чтобы избегнуть бессмысленной перестрелки. Вероятно

Ночь колесила медленно и томительно. Дальний вой волков и ворчанье медведей, где-то ещё справлявших свадьбы, послышались на минуту, даже не вызвав деревенских собак на лай, и развеялись навсегда. Ничего, кроме стонов Ивлиты. Ни окна, ни светила. Но в этой слепой и бессловесной ночи пухло что-то, коловоротило, накоплялось, уже воздух отяжелел, навалившись свинцом на грудь. Почему же они не убивают? Подкрадываются?

И когда напряжение подошло к высшей точке и, выхватив пистолет, Лаврентий готов был стрелять и стрелять куда попало, вдруг повалил снег. Крупные хлопья накоплялись быстро, не тая, и вот выдвинулись из безобразной ночи подчёркнутые ими колючие горы, бока котловины, покрытой лесом и заплатанной кое-где скалами, убогая речка, раскиданные по лужайке немногие и спящие дымы и совсем близко ещё протянутая, но уже выронившая непригодный пистолет Лаврентиева рука

«Почему это Ивлита больше не стонет?» – вспомнил Лаврентий и решил спуститься. Но тело отказывалось повиноваться. С величайшими усилиями он добрался до лестницы, тут не удержался и покатился вниз. Неужели он умирает, а Ивлита остаётся жить? Судорожно цепляясь за пол, Лаврентий дополз до спальни. Дверь приоткрылась с жалобой

У постели, чуть окрашенная свечой, копошилась бабка. Дверь заставила зобатую обернуться. Но Лаврентий уже не думал опрашивать её. Легчайший дым вытекал из угла, а в дыму качались два дерева, цвели, но без листьев, наполняли комнату, льнули любовно к павшему, приводили его в восхищение, и слова «младенец мёртвый тоже» прозвучали от Лаврентия далеко-далеко и ненужным эхом

[Б. д.]

Здравствуй, дорогой Илья!

Я думаю, что это моя и твоя судьба – быть неудачниками! Ведь нужно было бы – Терентьеву обворовать тебя и меня², а редакциям возвращать роман! Игоря дела неважны, я думаю, что ему не дадут денег, – слишком его театр экспериментальный и левый – не для рабочих. И, зная, что положение его безнадёжно, выманить обманами у меня последние все деньги! Это[го] я ему не прощу никогда – бывают дни, что и Мирель³, и мы тем более – сидим почти без еды, и за что всё это? Чтобы он мог продержать свой театр лишних два-три дня!! О его театре я пришлю тебе рецензии, а пока положу страницу из «Лефа»⁴. Пока о романе.

Федерация на голосовании отклонила его. Против были, кроме Фадеева («Перевал»)⁵, почти все. Вот их возражения. Начиная с заглавия – восхищение – некое мистич[еское] состояние духа. Весь роман построен на мистике. Это одно. Другое – какое твоё отношение к действ[ующим] лицам? Эстето-наблюдательное, равнодушное. Почему эти горцы – только зобатые и кретины? Что это за страна уродов? Футуризм повернул за эти годы на 180°, но всё это прошло мимо тебя, ты оторван от здешней жизни и требований. Роман можно и нужно переделать – в таком виде вряд ли он может печататься в СССР. Дальше, почему напущен такой туман, не указано приблизительно ни время, ни место. Материал у тебя очень интересный. Есть места великолепные – огромной образности и мастерства, но это ложный свет. Язык: видно, ты давно не был в России, язык очень странный, даже неуклюжий местами, как будто безграмотный. Их мнение – тебе совершенно необходимо приехать сюда хотя бы на время – здесь ты сможешь набраться заряду надолго, а ещё лучше – переехать совсем! Тут ты найдёшь крупную литератур[ную] работу. Нужны и пьесы, и сценарии, и романы, и очерки, нужно стать своим: тогда и «Восхищ[ение]» сможешь протолкнуть. Везде завал своих, а тут ещё оплачивай чужих. Третьяков⁶ просил и спрашивал, почему ты утерял всякую связь с «Лефом» хотя бы?⁷ Не Кручёных⁸ – он потерял всякий авторитет и значение – Круч[ёных] сейчас уже не издаёт своих вещей, а Хлебникова в 100 экземплярах]⁹. Круч[ёных] и Терентьев – рвачи, и, конечно, ни тебе, ни мне ориентироваться на них нельзя, и ты только скомпрометируешь себя в литер[атурных] кругах, появившись с ним! Да, дорогой Илья, теперь не эпатировать нужно (Терентьев плохо усвоил это), а работать на СССР – литературные группировки все работают на это разными способами и умением, но нельзя применять к литературным] приёмам критики 1916—19 гг., как до сих пор разводит Круч[ёных]. И он за бортом общей работы и даже «Лефа»! Вот тебе Третьяков. Он становится весомей Маяков[ского] и др[угих]. С ним считаются, и он крупный человек – а ведь «Леф»! (а зарабатывает: за квартиру платит 200 р. в мес[яц]).

Третьяков просил прислать 1 [-ю] главу твоего нового романа¹⁰, и я прошу тебя это сделать. Он даст «консультацию»: стоит ли его продолжать (в том смысле, что пойдёт ли он здесь), и вообще, если понравится, то он может очень много помочь. Но, ради бога, без ангелов и прочей сволочи. Делай ясную и чёткую классовую линию и не путай язык.

Что я буду делать с ром[аном]? Я сейчас предлагаю его Борису в «Заккнигу»¹¹. Если у мамы¹² есть сейчас экземпляр, она отнесёт туда, а нет – мне придётся перепечатать здесь и послать. За это время я буду продолжать поиски и другие возможности его напечатания. Я Бориса предупрежу, что у мамы черновик. Как я живу? Сейчас плохо. Нет декоративной] работы, живу обложками¹³. Это с работы 30—35 р., в месяц 3—5 шт[ук]. Алик в «Лесной школе»¹⁴. А мы [в] полуподвале тётки Нины¹⁵ (она у [нрзб.] в Гандже) на 12 кв. арш[инах], тесно и сыро. Но не унываю. Написал одну картину и буду ещё делать, выставляться буду осенью. Тружусь, результаты будут, но нужно ещё год долбить. Подумай о приезде и отвечай. Я тебе ещё на днях буду писать. Целуй детей и жену. Целую тебя. Оля целует всех. Фото пришлю, когда будут деньги сняться.

В рукописи ст[раница] 11.

Строка внизу: «Незнакомец окружил[1] монаха». Замечено при чтении Федерацией].

Я согласен с мнением многих, что первая глава лишняя – мистикой, стилизацией и просто неинтересная.

Всё, что я тебе писал, пожалуйста, продумай серьёзно. Может быть, будут неудобства для семьи (твоей) в случае твоего приезда сюда, но опять-таки не отмахивайся от трудностей, тебе пора взяться за своё дело – быть русским писателем – в этом тебя ждут и крупные победы и также деньги. Что ты добьёшься в Париже? Пора ясно поставить вопрос о будущем и не забавляться миражами. Заумь – лаборатория, футуризм, в том виде, каком был, – давно умер. Цель – строительство, средство – мастерство формы. «Друзья» открыли лицо, да у них давно нет и старой платформы. Работать с ними, работать на них – для дела? Да, совершенно неизвестна или очень маловразумительна платформа Игоревского театра – не в декларативном смысле. Конечно, неплохо, как Третьяков, написать несколько слов по поводу, но работать с ними – нет, довольно!

Пожалуйста, решай конкретно о твоём приезде сюда. До этого ты мог бы дать что-нибудь в «Леф» – посылаю тебе журналы – подумай серьёзно и скорей отвечай.

Твой Ки[рилл]

Что делать с ангелами хотя бы 1-й главы? Пиши, ведь придётся роман перепечатать. Вычеркни и пришли!¹⁶

[Б. д.]

Дорогой Кирилл,

посылаю тебе письмо в Федерацию, которое прошу передать.

Твоё приглашение приехать платонично и преждевременно. Не забывай, что [у] меня двое малых детей и такая же беспомощная жена¹⁸, что в Париже я живу в обрез, но наконец после стольких несчастных лет начинаю устраиваться. И бросить это всё, налаженное с таким невероятным трудом, ради миража «доходной» литературной работы? Пример Третьякова – не доказательство. Маяковский тоже умеет вышибать рубли, а я никогда не сумею, так как не умею и не выучусь халтурить и многое прочее¹⁹. Если Федерация меня приглашает, пусть обставит это как-нибудь серьёзнее. А так советовать – несерьёзно это.

Решение вопроса дано в твоей фразе: «Везде завал своих, а тут ещё оплачивай чужих». И эта формула теперь царит повсюду.

Всё, что ты пишешь, как надо писать, очень хорошо. Но не так это всё просто делается. Что касается до строительства, я сам это знаю. Переделывать же «Восхищение» не буду, не потому только, что с критикой вашей не согласен, но нет времени. Лучше буду писать новое. Маме послал 10 глав²⁰. Остальное вышлю на днях. Рукопись храни. Кто такой Борис?

Спасибо за хлопоты. Но не огорчайся. Это не конец. Это только начинается. Через четыре месяца получите новое.

Целую крепко,

Илья

9, rue Charles Chefson

Bois-Colombes

P. S. Вместо «окружил монаха» можно «подцепил монаха и воздел его над пропастью».

Париж

24.6.28

Уважаемые товарищи,

ваше решение возвратить предложенную мною рукопись «Восхищения» передано мне братом моим Кириллом Михайловичем, приводящим в письме мотивы вашего решения. Хотя излагает он мотивы эти крайне бегло и, вероятно, неполно, и приходится сожалеть, что у меня нет другого, непосредственно от вас исходящего документа, я мотивировку эту не могу оставить не отвеченной.

Вот что делает мой роман неприемлемым в передаче моего брата (цитирую): «заглавие “Восхищение” – некое мистическое состояние духа… Весь роман построен на мистицизме. Далее – каково твоё отношение к действующим лицам? Эстето-наблюдательное, равнодушное. Почему эти горцы только зобатые и кретины, что это за страна уродов? Футуризм повернул за эти годы на 180°, но всё это прошло мимо меня… Почему напущен такой туман, не указано приблизительно ни время, ни место? Язык очень странный, неуклюжий местами, как будто безграмотный»…

Ни с одним из приведённых выше соображений я не могу согласиться (не отрицая, разумеется, вашего права отказать в приёме романа). Если «восхищение» есть некое мистическое состояние духа, то не менее мистичны восторг, подъём, увлечение и т. д. Но возможна ли революция без подъёма чувств, который вы называете мистическим? Если придерживаться подобной терминологии, то придётся признать мистическими все состояния психики. Восхищение – не мистика, это чувство предреволюционное и революцию сопровождающее. Я был на Финляндском вокзале в марте 1917 года во время памятной встречи²². Восхищённого взгляда матросов, несших Ильича, я никогда не забуду…

Восхищение сопровождает переход социальной обстановки в расплавленное состояние.

Я переработал в моём романе впечатления, собранные мной в течение долгих путешествий по родному мне Кавказу²³. Я живал с пастухами на границе льдов, восходил на девственные вершины, бродил месяцами из села в село, встречался с разбойниками, охотился, десятки раз плавал вдоль берегов и дружил с рыбаками. На пастбищах и в деревнях я часто просиживал ночи, слушая рассказы, легенды или расспрашивая о нравах и быте. Если после этого вы спрашиваете, каково моё отношение к действующим лицам, я недоумеваю. Я готов спросить – читали ли вы рукопись? Если да, то как можете спрашивать, что это за страна уродов? Я привожу только одну деревушку, где только одно семейство зобатых – и это у меня на все горы. А в действительности у нас есть общества, где зобатых свыше 70 %. А физика Лаврентия и дарование Луки, а зобатая, сохранившая красоту в 80 лет, а безногий Иона, поднявшийся на ледники, а рабочие лесопилки, а охотники за оленем, часами бегущие не останавливаясь, – разве это не жители моей страны? И рядом с этим Галактион и нравы местечка, развратный, где всё продаётся, город, низы, провокаторы, хам и педераст Аркадий, рукоблудный император Николай и собрание чудищ в соборе (вот где страна уродов!) и, наконец, председатель свинств, якобы праведник брат Мокий… Или и после того, как автор выставляет самодурство властей, поборы, насилия над женщинами, расстрелы, карательные отряды, – неясно, как относится он к действующим лицам? И этот вопрос тем более удивителен, что здесь, в Париже, издательства не берут роман за его революционность, и он будет печататься, по-видимому, в органе партии «Юманите».

Я знаю, что футуризм «повернул» за эти годы. Но я плохо понимаю, почему этот эпитет был пристёгнут к моему роману. Я действительно был футуристом (и первым в России заговорил о нём в конце 1911 года²⁴), но уже с 1914 [года] слово это потеряло всякий смысл, чем и объясняется его «поворот» на 180°, объединяя, скорей, людей, а не идеи. И с 1914 года я футуристом больше не называюсь (заумником – да, но это совсем не то же).

С тех же пор, как в Италии это фашизм в искусстве, я вообще считаю неудобным употреблять это слово. Не лучше ли вернуть его по принадлежности – его отцу Маринетти? Берите меня поэтому без всяких предпосылок!

Вы спрашиваете, почему, исходя из впечатлений локальных и известной эпохи, я написал вещь якобы вне времени и места? Потому что определение места предполагает географию, а география – этнографию и партикуляризм мелкого буржуа. Я – интернационалист, а не ученик Лескова. Пока [надо?] писать вещи, свободные от географической мишуры, от провинциализмов, редких словечек, специальных терминов и прочих отечественных удовольствий. Я и имена взял такие, которые встречаются повсюду, чтобы, не лишая вещь её качеств зоркого наблюдения, отнять у неё тот невыносимый “style russe”, которым по недоразумению ещё щеголяют наши «бытовики». Мне писали также, что вещь производит впечатление «перевода с иностранного». Тем лучше. Но насчёт «безграмотности» – это, во всяком случае, преувеличение.

Не менее удивительна зацепка за ангелов. Я полагаю, что мы не боимся слов. Если я представляю якобы святого, окружённого ангелами, и потом показываю, что это блудник, всякой сволочью окружённый, в чём же тут опять злосчастная мистика? И потом, ведь я исхожу из наблюдений быта, я описываю переживания и верованья среды, и только. Нельзя же называть сборник легенд и сказок мистическим произведением и называть, положим, Горького, если его герои молятся, религиозным писателем.

Но что более всего меня удивило, это замечание, что я оторван от жизни и её требований. Товарищи, подобная фраза мне кажется недоразумением. Что это за жупел – «жизнь», от которой я оторван? Что это за романтическая фикция, осуждённая ещё Огюстом Контом²⁵ и непростительная для вас? Если бы вы мне сказали, что я в стороне от советской политики и ни в какой мере не удовлетворяю её требованиям, что мой роман идёт с ней вразрез, я бы принялся за пересмотр не только своих идей, но и своего прошлого, так как, живя за границей, я был не только советским, но и активно советским, сотрудником полпредства и прочее. Но на упрёк, что я «далёкий от жизни», я не могу возражать серьёзно.

Всякий принимает участие в советском строительстве согласно своим возможностям. «Восхищение», где я воссоздал окружение гор подлой империей (это вся проблема быта горного крестьянства), – я полагаю, что это мой вклад в общее дело. Отказать в приёме рукописи – это, товарищи, ваше право. Но что вы закрываете мне путь к работе, незаслуженно награждая меня репутацией мистика, против этого я возражаю.

Жму ваши руки, Илья Зданевич

( Илъязд)

9, rue Charles Chefson

Bois-Colombes

(Seine )

В настоящее время не принято как-то в эмиграции подробно останавливаться на достоинствах писателя как художника-изобразителя. Скорее рассматривается его религиозно-моральное содержание, и симпатии критика склонны идти в сторону менее талантливого произведения, но более глубокого. В связи с этим поднимается вопрос о том, можно ли вообще хорошо изображать, не постигая изображаемого, и не заключает ли в себе хорошее описание весеннего вечера или горных вершин столь же глубины, если не больше, чем прямые рассуждения на вечные темы. Но в романе Ильи Зданевича (Ильязда) «Восхищение» видимо прямо нарочитое нежелание погружаться в рассуждения о происходящем, переизбыток которых часто превращает романы Пруста как бы в некий “essais”. Часто кажется, что Илья Зданевич как бы отклоняет от себя обязанности углубления в религиозный смысл действия, поэтому, может быть, в романе «Восхищение» много лишнего, хотя всегда это «лишнее» интересно. Однако основное достоинство этой книги, резко отделяющее её от почти всех произведений молодой эмиграции, это совершенно особый мир, в который с первых строк романа попадает читатель. Мир, ограниченный прекрасными горными и морскими пейзажами, населёнными какими-то неведомыми и фантастическими «горцами», кретинами, зобатыми, разбойниками, монахами и женщинами, находящимися в перманентном состоянии религиозного экстаза.

Внизу, у подножия гор, расстилается сказочная столица неведомого государства с мостовыми, мощёными фарфором, колясками, социалистами и загадочным населением. Там происходят заговоры, похищения и революции, а над ними, на вершинах – дикая и трагическая жизнь горцев, их феноменальное суеверие и высокая трагедия заброшенных среди них нежных и мистических существ.

Можно было бы сказать, что в книге недостаточно подробно развиты важнейшие музыкальные её темы, а именно роман дочери лесничего Ивлиты и разбойника Лаврентия, психология которого вообще как-то мало известна, зато как бы слишком много внимания отдано на окружающую их баснословно-своеобразную жизнь, причём ясно, что большинство обычаев, суеверий и нравов горцев выдумано автором. И весь его этнографический дух есть некий художественный, талантливый приём, напоминающий научность «Будущей Евы» Вилье де Лиль-Адана, где Эдисон изобретает механическую женщину². Этнография взята здесь со своей чисто художественной стороны, как мистическая музыкальная тема или атмосфера, свободно развиваемая, как бы некая обстановка сна. Нечто подобное сделал в своё время Эдгар По для науки об океанах³. Это иногда видимо, но описание гор, а также перемена времён года в горах, падение ручьёв и движение снегов описаны там со столь большим «восторгом» и изобразительной силой, что всё вместе создаёт из этого романа, столь чуждого «эмигрантщине», нечто близкое «извечным вопросам», в которые русская революция и её переполох не могли внести ровно никакого изменения. Роман Ильязда – своеобразнейшее произведение молодой литературы.

Б. Поплавский

Ильязд принадлежит к тому выдающемуся литературному поколению, которое повёл за собой Маяковский. Он стал футуристом ещё на заре русского футуризма, долго и ревностно храня верность оригинальным идеям этого движения. Он был единственным, кто писал объёмные труды на полностью выдуманном языке, по звучанию похожем на русский, но сплошь состоящем из слов, которых прежде никто не употреблял. Этот бескомпромиссный сторонник самого что ни на есть эзотерического футуризма вращался лишь в узком кругу левого литературного сообщества. Живя в Париже, он никогда не поддерживал связей с белоэмигрантами и в итоге оказался почти полностью отрезан от литературной среды. Но вот он за собственный счёт издаёт книгу, и хотя малопонятной её уж точно не назвать, русские книжные магазины в Париже наотрез отказываются её продавать, обнаружив в тексте полдюжины слов, которые принято считать непечатными. Меж тем в СССР литературная жизнь ушла за прошедшие годы далеко от всего, чем дорожило поколение футуристов, и поэтому там, как и следовало ожидать, новая книга осталась без внимания. А ведь это превосходная работа, достойная лучшего отклика, чем подобное молчание. Фоном для повествования служит безымянная страна, которая, впрочем, похожа на Грузию или, быть может, на какую-нибудь балканскую страну. Действие разворачивается между горным поселением, деревней у подножия горы, приморским городком и прогнившей, холопской и продажной столицей, где правит император по прозвищу Рукоблудный. Именно в сопоставлении этих непохожих миров, таких разных с исторической точки зрения и всё же так тесно связанных друг с другом, раскрывается редкое для романиста качество, которым Ильязд наделён с лихвой, – ум. Однако наблюдательность и способность к обобщению, которые позволили бы ему стать первоклассным этнографом или географом, переплетаются у него с неким литературным материализмом, наводящим на мысль о великом живописце материи Гюставе Курбе. Кроме того, они совмещаются ещё и с динамикой повествования – стремительного и одновременно полновесного – а также с тягой к приключениям, благодаря которым из книги получился бы великолепный киносценарий. Но что, по крайней мере для меня, в этой книге особенно ценно, так это стиль. Крах русской художественной прозы очевиден для каждого, кого заботит сегодняшний советский роман – тем более если сравнивать его с чеканным и изумительно точным языком такого политического писателя, как Сталин. В отличие от этих романистов, Ильязд пишет выдержанно, но без явной ритмичности, стиль у него богатый, но не вычурный, нейтральный, но не выхолощенный (как раз совсем наоборот!), искусный, но не скатывающийся в «художество» или картинность. Это мужской, тяжёлый по своей сути стиль, который, впрочем, достаточно материален и объективен, а потому не прикован к языку оригинала и вполне поддаётся переводу. То, как Ильязд разрешает стилистические противоречия, должно, на мой взгляд, вызвать определённый интерес у тружеников французской прозы, которая сейчас, конечно, не в таком критическом состоянии, как русская, но всё же – балансируя между приверженцами художественного письма, нарочитыми нелепостями псевдоклассицистов и интроспективным произволом сюрреалистов – совершенно не способна охватить материю во всей её глубине и широте.

Д.С. Мирский

Впервые: Ильязд. Восхищение: Роман. Париж: Сорок первый градус, 1930. В 1983 г. кн. была выпущена в виде репринта в изд-ве “Berkeley Slavic Specialties”. Третье и четвёртое изд. романа вышли в «Гилее» в 1995 и 2008 гг. Оба были подготовлены по тексту изд. 1930 г. с исправлениями, внесёнными автором в 1931 г. для повторной публ. романа (неполный экземпляр кн. с рукописной правкой хранится в архиве И.М. Зданевича, Марсель, далее – АЗ). За основу настоящего, пятого изд. взят тот же текст, при этом сделана новая сверка авторской редакции 1931 г. и выправлены неточности.

Роман был начат в 1926 г. и завершён весной 1927 г. Рукопись произв., по всей вероятности, не сохранилась. Нам известны лишь два коротких отрывка из раннего варианта гл. 16. Орфография и пунктуация текста приведены в соответствие с нормами современного правописания, при этом сохранено отсутствие точек в конце абзацев, являющееся специальным авторским решением, об этом см.: Йованович М. «Восхищение» Зданевича-Ильязда и поэтика «41 » // Заумный футуризм и дадаизм в русской культуре ⁄ Под ред. Л. Магаротто, М. Марцадури, Д. Рицци. Bern: Peter Lang, 1991. С. 199.

1 Явная реминисценция фрагмента очерка И. Зданевича «Восхождение на Качкар» (1918): «В 1917 году […] встретили мы двоих монахов Новоафонского монастыря (близ Новороссийска), пробиравшихся из Сухума на северный склон в ущелье Теберды в Сентинский женский монастырь. Они плели неслыханные небылицы, уверяли, что из ущелья Клыча через Эльбрус до Кисловодска, откуда мы шли, можно дойти в 5 дней, наконец, заявили: “Знаете, почему лёд такой голубой? Оттого, что в нём водятся большие белые черви с чёрными головками”. Отец-настоятель говорил, что если съесть такого червя половину – прочистит желудок, а если всего – умрёшь. Тогда я смеялся» (см.: Зданевич И. Восхождение на Качкар ⁄ Сост. и общ. ред. С. Кудрявцева; предисл., примеч. и коммент. Р. Гейро. М.: Grundrisse, 2021. С. 91—92). О роли в романе впечатлений Зданевича от путешествий по Кавказу см. «Обращение И. Зданевича в Федерацию объединений советских писателей» в Приложении 1.

2 Выражение «ангел небольшого роста» принадлежит поэту-заумнику И. Терентьеву, который так назвал И. Зданевича в своей кн. «Рекорд нежности. Житие Ильи Зданевича» (Тифлис: 41°, 1919. С. 20).

3 Ср. со словами Ильязда, главного героя романа Зданевича «Философия» (1930), о самом себе: «.. .я не верю ни в чёрта, ни в бога» (гл. 16). А на обороте одного из листов рукописи «Философии» можно встретить такую фразу: «Ильязд ни за Бога, ни против Бога, Ильязду нет никакого дела до Бога».

4 В анонсах, опубл, в изд. трёх заумных драм Зданевича, «Остраф пАсхи» (1919), «згА Якабы» (1920) и «лидантЮ фАрам» (1923), можно встретить информацию о готовящейся кн. «умумА» или даже о цикле с таким назв., включающем в себя шесть произв. (в него, в частности, включён автобиографический текст «Ильязда», подготовленный на основе докл. 1922 г.). О возможных интерпретациях этого понятия см.: Гейро Р. Предисловие ⁄I Ильязд (Илья Зданевич). Восхищение: Роман. М.; Дюссельдорф: Гилея; Голубой всадник, 1995. С. 13—14.

5 Жёлтая шерстяная рубаха на Лаврентии, напоминающая о жёлтой кофте Маяковского, служит ярким опознавательным знаком скрытого смысла произв. Как полагает Р. Гейро, этот роман следует читать «…как перенесённую в горы мифической страны историю футуризма». Отсылая к докл. Зданевича «О Наталии Гончаровой» (1913), где прозвучала кинематографическая «История падшего мужчины», Гейро далее пишет: «Здесь немало общего с историей падшего Лаврентия, но в 1927 г. прототипом Лаврентия стал уже не весь футуризм, а лишь тот человек, который в конце концов стал как бы воплощением футуризма и который внушал Ильязду самые двусмысленные чувства, – Маяковский. Став разбойником, Лаврентий надевает “под войлочный плащ жёлтую шерстяную рубаху, принадлежность нового своего звания” (гл. 4). Смертельное доверие Лаврентия к словам соответствует отдалению Маяковского от зауми, в чём, как известно, заумники “41 °” упрекали Маяковского. Связь с революционерами удаляет его от Ивлиты, то есть от настоящей поэзии, и губит его. После первых, бескорыстных убийств (убийства монаха и каменотёса служат метафорами к убийству нравственности и искусства) Лаврентий теряет свою бескорыстность и свою волю. Первое корыстное убийство – убийство бывшего лесничего, отца Ивлиты (поэзии) – можно истолковать как соперничество с молодым Зданевичем-Ильяздом за первенство в 1917 г., победу в котором одержал Маяковский. В самом деле, деятельность Зданевича в этот период была чем-то вроде бездеятельности бывшего лесничего […] Под маской старого зобатого, отца всех зобатых шайки Лаврентия, то есть отца всех футуристов-заумников, можно увидеть скорее всего Хлебникова. [… ] Вскоре после выхода романа к Ильязду пришла весть о самоубийстве того, чьё мнение о книге, пожалуй, более чем мнение кого-нибудь другого, имело бы для него важное значение» (см.: Гейро Р. Предисловие. С. 16—17, 32).

Критик А. Гольдштейн, поместивший «Восхищение» в перечень двадцати лучших произв. рус. прозы XX в., высказал солидарную точку зрения: «Книга [… ] должна быть прочитана как аллегория восхождения и гибели будетлянства, развёрнутая у кавказских отрогов и близ снежных вершин, в окружении старцев, разбойников, красавиц, сокровищ и кретинов, распевающих нечленораздельные песни» (см.: Гольдштейн А. Лучшее лучших ⁄⁄ НГ Ex Libris. 1999.14 окт.).

6 Р. Гейро в этих словах видит связь образа одноногого Ионы с одноглазым «отцом русского футуризма» Д.Д. Бурлюком, сравнив их со строками «программного» ст-ния Бурлюка 1914 г.: «ПОЭЗИЯ – ИСТРЁПАННАЯ ДЕВКА ⁄ а красота кощунственная дрянь!», см.: Зданевич И. (Ильязд). Философия футуриста: Романы и заумные драмы ⁄ Предисл. Р. Гейро, подг. текста и коммент. Р. Гейро и С. Кудрявцева, сост. и общ. ред. С. Кудрявцева. С. 725.

7 Адмирал (лат. Vanessa atalanta) – дневная бабочка из семейства нимфалид. Упоминается в очерке И. Зданевича «Поездка М.А. Зданевича и И.М. Зданевича по Карачаю и Мингрелии в 1915 году», см.: Зданевич И. Восхождение на Качкар. С. 151. Во время горных походов И. Зданевич и его отец занимались, в частности, лепидоптерологическими сборами. Ср. также с увлечением Василиска в нач. гл. 8.

8 На полях экземпляра кн. с авторской правкой предложена замена этого слова на «теперь» со знаком вопроса и рядом приписано: «Лета никогда не бывает! Переживания Ивлиты».

9 Заимствованное из юридического лексикона выражение «покушение с негодными средствами», использовавшееся Зданевичем, Б. Поплавским и, возможно, др. поэтами их круга в Париже, имеет прямое отношение к авторской трактовке «Восхищения»: «Это определение поэзии как извечно бесплодной попытки» (см. рекламную листовку к кн. «Афет», 1939). Подр. об этом выражении у Зданевича и Поплавского см. в: Зданевич И. (Ильязд).

Дом на говне: Доклады и выступления в Париже и Берлине. 1921—1926 ⁄ Общ. ред. С. Кудрявцева; сост., подг. текстов, вступ. ст. и коммент. Р. Гейро и С. Кудрявцева. М.: Гилея, 2021. С. 586-587.

Первые попытки издать «Восхищение» в СССР относятся, по всей видимости, к кон. 1927 г., когда И. Зданевич отправил своему брату художнику Кириллу Михайловичу Зданевичу (см. примеч. 45 к Приложению 2), жившему тогда в Москве, начальные главы романа. В ответном письме от 4 декабря 1927 г. Кирилл поясняет: «Получил три первые главы романа. Конечно, в таком виде их легче нести, но Оля [вторая жена Кирилла Ольга Григорьевна Петрова. – С.К.] перепечатала их на днях – трудно было найти машинку. Но чтобы можно было устраивать роман, нужно, по крайней мере, половину его. Я говорил с “Красной новью”, и там принципиально согласны взять его. Тебе выгодней будет печатать в журнале, а потом отдельной книгой. Итак, присылай скорей продолжение. Роман мне нравится», см: Из архива Ильи Зданевича ⁄ Публ. Р. Гейро // Минувшее: Истории. альманах. Вып. 5. Paris: Atheneum, 1988. С. 140—141. И уже в письме от 14 февраля 1928 г. он сообщает: «Сегодня получил 5 главу: все они переданы редактору (зав.) “Красной нови”, через несколько дней я буду знать о возможности печатать там роман или нет. Сейчас закрывается 40 издательств, в том числе и “Круг”, и будет трудней печатать, хотя твой р[оман] очень хорош и, думаю, пойдёт», см.: Там же. С. 143. Как раз в эти месяцы, после исключения из ВКП(б) и отстранения от работы в кон. 1927 г. бессменного главного редактора А.К. Воронского, политика журн. «Красная новь» кардинально менялась, и в публ. романа было отказано. Наконец, в майском письме Кирилл пишет брату, что отдал роман в Федерацию объединений советских писателей, с добавлением: «Мне кажется, что и там не пройдёт…», см.: Там же. С. 145.

Федерация объединений советских писателей (ФОСП) была учреждена ВАПП, ВОКП и ВСП 27 декабря 1926 г. на основе резолюции ЦК РКП (б) «О политике партии в области художественной литературы» (1925) с целью создания общей платформы для различных писательских группировок и объединений. Позднее в её состав вошли группы «Леф», «Перевал», «Кузница» и «Литературный центр конструктивистов». В Уставе ФОСП подчёркивалась руководящая роль «пролетарских литературных организаций как авангарда советской литературы». В 1929 г. ФОСП организовала своё изд-во «Федерация», вошедшее в 1934 г. в изд-во «Советский писатель». Прекратила своё существование в 1932 г. в связи с постановлением ЦК ВКП(б) «О перестройке литературно-художественных организаций».

1 Впервые: Из архива Ильи Зданевича. С. 146—150 (в коммент, к публ. приведены отрывки из ответного письма Ильи брату и из его письма в Федерацию объединений советских писателей, которые мы целиком публ. далее). Публ. по оригиналу (АЗ). Датируется, вероятно, июнем 1928 г.

2 Речь идёт о поэте-заумнике, театральном режиссёре Игоре Герасимовиче Терентьеве (см. примеч. 48 к Приложению 2), который в нач. 1926 г. открыл в Ленинграде экспериментальный Театр Дома Печати. Труппа театра, отправившаяся в мае 1928 г. на гастроли в Москву, несмотря на финансовую поддержку друзей и единомышленников в июне доживала последние дни. В письме от 28 мая К. Зданевич сообщал брату: «То, что я дал Игорю денег, конечно, это ужасная оплошность – когда я получу их – неизвестно – но вот это было сделано почему. Кручёных дал 100, Катаньян – 60, Третьяков – 50 и я – 200. Этим мы поддержали его в самый трудный момент – без них не было бы показа его театра в Москве. […] Сейчас театр пока не работает, но, вероятно, останется в Москве. Игорь и Кашницкий делают всё, чтобы вернуть деньги, но когда это будет, не знаю – может быть, завтра, а может быть, через 2 недели. Я прямо болен от огорчения и расстройства из-за тебя, но кто мог думать, чтобы на их голову свалились 333 несчастья и деньги будут задержаны!!!», см.: Из архива Ильи Зданевича. С. 144—145.

3 Первая дочь Кирилла и Ольги Григорьевны – Мирель Кирилловна Зданевич (в замуж. Кутателадзе, 1926—2011).

4 Речь идёт о ст. С. Третьякова «Перегибайте палку!», посвящённой театру И. Терентьева, см.: Новый Леф. № 5. 1928. С. 33.

5 Писатель Александр Александрович Фадеев (1901—1956) в лит. группу «Перевал» (1923—1932) не входил, в 1926—1932 гг. он был секретарём РАПП.

6 См. примеч. 49 к Приложению 2.

7 К «Лефу» Зданевич относился критически, считая его изменой идеям футуризма. Вот что он, в частности, говорил в парижском докл. «Поэт и общество» (1926): «Позиция Лефа – и я всегда находил непростительным, что Кручёных в Леф вошёл, и радовался, что Терентьев из Лефа тотчас же ушёл, – была тем более недопустима, что она благоприятствовала развитию в России того явления, которое по принципу своему является теорией чистых суррогатов – я имею в виду пролетарскую поэзию. […] И Леф, отойдя от футуристического понимания поэзии, ничего не сделал для того, чтобы осветить настоящие формы этого подлога, этого государственного, хотя бы марксизмом и оправдываемого, вмешательства в поэзию», см.: Зданевич И. (Ильязд). Дом на говне. С. 324.

8 См. примеч. 47 к Приложению 2.

9 Речь идёт о стеклографированных изд. А. Кручёных «Неизданный Хлебников» (1928—1930). Их полный список см. в кн.: Кручёных А. К истории русского футуризма: Воспоминания и документы ⁄ Вступ. ст., подг. текста и коммент. Н. Гурьяновой. М.: Гилея, 2006. С. 223-224.

10 Очевидно, речь идёт о романе «Посмертные труды», который И. Зданевич писал в 1927—1928 гг. (опубл, частично в 1987— 1988 ГГ.).

И «Заккнига» («Закавказская книга») – акционерное книгоизд. и книготорговое общество, учреждённое в 1924 г. в Тифлисе на базе изд-в «Красная книга» и «Сабчота Кавкасиони» («Советский Кавказ», груз.). В нач. 1933 г. было переименовано в «Закгиз» («Закавказское гос. изд-во»). В 1928 г. в нём вышла кн. В. Маяковского «Что ни страница – то слон, то львица» с обложкой и иллюстрациями К. Зданевича.

12 См. примеч. 133 к Приложению 2.

13 В 1917—1920 гг. К. Зданевич подготовил обложки и иллюстрации для ряда изд. тифлисских заумников и др. поэтов, а в последующие годы оформлял журн. и кн., в частности, такие изд.: сб. стихов С. Абашели «Пылающая аллея» (Тифлис, 1923, на груз, яз.); журн. «Крысодав», № 2 (М., 1923); журн. «Новый цирк», № 1 (Тифлис, 1925); «Страна советская» С. Есенина (Тифлис, 1925); сб. «Нико Пиросманишвили» (Тифлис, 1926); сб. стихов К. Чернявского «Письма» (Тифлис, 1927); драма «На переломе» А. Афиногенова (М., 1927); «Необычайные похождения Хулио Хуренито и его учеников» И. Эренбурга (1927, эскиз обложки); «Что ни страница – то слон, то львица» В. Маяковского (Тифлис, 1928); стеклографированные изд. А. Кручёных: выпуски «Неизданный Хлебников» (М., 1929—1930) и «Турнир поэтов» (М., 1929—1930), а также сб. «Зверинец» В. Хлебникова (М., 1930).

14 Аликом называли Павла Зданевича (1917 – ?), сына Кирилла от первого брака.

15 Нина Андреевна Зданевич (в замуж. Мрозовская), сестра отца И. и К. Зданевичей Михаила Андреевича, жила в Батуми, была учительницей гимназии.

16 Дописка, сделанная в самом начале письма, – перевёрнутый текст вставлен рядом с обращением к адресату.

17 Полностью публ. впервые по оригиналу (АЗ). Письмо, очевидно, датируется тем же 24 июня 1928 г., что и приложенное к нему обращение в Федерацию объединений советских писателей.

18 Первая жена И. Зданевича Аксель (Симона-Элиза) Брокар (1909—1978) была известной на Монпарнасе натурщицей. Их свадьба состоялась в 1926 г. В 1927 г. у Аксель и Ильи родилась дочь Мишель, а в 1928 г. – сын Даниэль. Супруги развелись в 1939 г.

19 О халтуре и эпигонстве Маяковского см.: Зданевич И. (Ильязд). Дом на говне. С. 142,149, 232, 251, 324 и др.

20 См. примеч. 10.

21 Полностью публ. впервые по оригиналу (АЗ).

22 Имеется в виду торжественная встреча В.И. Ленина и группы рос. социал-демократов, вернувшихся из эмиграции в Петроград, в ночь с 3 на 4 апреля 1917 г.

23 И. Зданевич, родившийся в Грузии и подолгу там живший, ещё подростком совершал горные походы и восхождения в разных районах Кавказа. Известно о его путешествии летом 1912 г. с художниками М. Ле-Дантю и М. Фаббри по Грузии и Осетии. Сведения о некоторых более поздних походах, в т. ч. с отцом, опубл, им в «Известиях Кавказского отдела Императорского Русского географического общества» за 1916—1917 гг. О странствиях Зданевича по горам Кавказа и Турции в 1915—1917 гг. подр. см. в кн.: Зданевич И. Восхождение на Качкар.

24 К своим первым публичным выступлениям о футуризме И. Зданевич, вероятно, относит участие в прениях по докладу С. Боброва «Основы новой русской живописи» на заседании Всероссийского съезда художников в С.-Петербурге 31 декабря 1911 г.

25 Огюст Конт (1798—1857) – фр. философ, основоположник позитивизма и социологии.

Два списка людей, периодических изд. и кн. магазинов, которым И. Зданевич передал или собирался передать экземпляры романа, вышедшего из печати в марте 1930 г., хранятся в АЗ. Первый из них, сделанный на оборотах рекламных листков подписки на роман, как мы полагаем, является предварительным. Зданевич обычно вычёркивал в нём чернилами имена тех, кому кн. была подарена или послана, – эти имена чаще всего есть во втором списке, где указаны конкретные даты вручения или отправки кн. по почте, а также количества выделенных экземпляров. Не вычеркнутые в первом перечне имена в большинстве случаев не попали во второй, куда, в свою очередь, были добавлены новые адресаты. Этот список с некоторыми оговорками можно считать итоговым. Он находится в ученической тетради, на обложке которой расположен фр. печатный текст и сделаны рукописные вставки Ильязда на фр. яз. (их мы даём курсивом): «ШКОЛА Мудрости ТЕТРАДЬ Восхищения, принадлежащая Илье Зданевичу, живущему по адресу Санну а, 2 рю д’Эрмон Начато 2 /4 /30» (пер. с фр. Р. Гейро). Полагаем, что ознакомление с печатной версией «Восхищения» (в частности, в СССР) было шире, чем об этом говорят приводимые перечни имён, см., напр., фрагменты письма О.И. Лешковой к Зданевичу в примеч. 53.

Обратим внимание на то, что в списках отсутствуют имена художников Н.С. Гончаровой и М.Ф. Ларионова, близких друзей Зданевича по России, приютивших его в 1921 г. в Париже, – отношения с ними у Ильязда прекратились в январе 1929 г. Также здесь не упоминается, напр., поэт В.Я. Парнах, занявшийся в 1928 г. по просьбе Ильязда пер. «Восхищения» на фр. яз. Как мы знаем, он пер. только первые четыре главы романа (АЗ) – может быть, связи между ними тогда и разладились? Не вполне понятно, почему в списках нет издателя и худож. критика С.М. Ромова, заметного участника рус. авангардного движения в Париже, который с помощью Зданевича выпускал журн. «Уцар» (1922—1923) и сформировал с ним и с художником В. Бартом лит. группу «Через» (1923—1924). Возможно, свою роль в этом сыграли обстоятельства 1927—1928 гг., о которых Зданевич с горечью написал в очерке на смерть Б. Поплавского: «У художественного журнала “Удар”, издаваемого Ромовым, оказался остаток средств, и первая книга стихов Поплавского “Дирижабль неизвестного направления” была набрана, свёрстана и могла выйти в свет. Но Ромов уехал в Москву, и в типографии набор оказался разобранным», см.: Поплавский Б. Покушение с негодными средствами: Неизв. стих-я и письма к И.М. Зданевичу ⁄ Сост. и предисл. Р. Гейро, подг. текстов и коммент. Р. Гейро и С. Кудрявцева. М.: Гилея, 1997. С. 115. В списках не упомянут и поэт Н.А. Заболоцкий, автор «Столбцов» (1929), единственного в то время отдельного изд. «взрослой» поэзии группы «Объединение реального искусства» («Обэриу», 1927—1931), тогда как там есть имена Д. Хармса, А. Введенского и К. Вагинова. Зданевичу могли быть известны некоторые тексты этих поэтов, однако со стихами Заболоцкого той поры он познакомился лишь в 1940 г., назвав их «лучшими русскими стихами последних двадцати лет», см.: Ильязд (Зданевич И.). Поэтические книги. 1940—1971 ⁄ Предисл. и коммент. Р. Гейро, общ. ред. С. Кудрявцева. М.: Гилея, 2014. С. 224—228. Отсутствие имени константинопольского приятеля и парижского «студента» Зданевича поэта В.С. Свешникова (Кемецкого), ставшего персонажем его повести «Письма Моргану Филипсу Прайсу» (1929) и романа «Философия» (1930), также вполне объяснимо – вернувшись в 1926 г. в СССР, Свешников в 1927 г. был арестован, обвинён в контрреволюционной деятельности и отправлен в Соловецкий лагерь особого назначения, где находился до 1931 г. (расстрелян в 1938 г.).

Ошибочное авторское написание имён и адресов на фр. яз. приведено к существующим нормам. Вычеркнутые, т. е. «отработанные» имена и назв. мы так и даём перечёркнутыми горизонтальной чертой, а выброшенные из списка (они густо зачёркнуты чернилами) помещены на серой плашке.

Следующие далее примечания представляют собой попытку кратко описать тот широкий референтный, а отчасти и дружеский круг, который сложился у Зданевича к нач. 1930-х гг. Мы фиксировали взгляд на известных нам обстоятельствах и фактах, которые могли бы послужить неким объяснением этого условного, а во многом и реального сообщества. Подготовка текстов обоих списков и примеч. выполнены совместно с Р. Гейро.

1 Писатель, переводчик, лит. и муз. критик, Борис де Шлёцер (собств. Борис Фёдорович Шлёцер, 1881—1969) жил в Париже с 1921 г., сотрудничал в парижских рус. изд. – либерально-демократической газ. «Последние новости» (1920—1940), газ. «Звено» (лит. приложение к «Последним новостям», 1923— 1928, с 1926 – журн.) и лит. журн. «Современные записки» (см. примеч. 40). Дружил с философом Л. Шестовым, писал об И. Стравинском (см. примеч. 24), пер. рус. классиков для изд-ва “Pleiade” Ж. Шифрина, знакомого Ильязда.

2 Поэт-акмеист и лит. критик Георгий Викторович Адамович (1892—1972) в С.-Петербурге был частым посетителем лит.-артистического кабаре «Бродячая собака» (1911—1915, далее – БС), где выступал и нередко появлялся Зданевич. Переехал в Париж в 1923 г. С того же года стал вести постоянную рубрику «Литературные беседы» в «Звене». С 1928 г. вёл «Литературные заметки» и др. лит. колонки в «Последних новостях», с 1930 г. печатался в парижском лит. сб. «Числа» (1930—1934). Писал, в частности, о К. Вагинове (см. примеч. 59), В. Маяковском, Б. Поплавском (см. примеч. 6), В. Хлебникове. В парижских докл. «Соль Есенина» и «Поэт и общество» (оба – 1926) Зданевич сделал подр. критический разбор ст. Адамовича на смерть С. Есенина в журн. «Звено».

3 Поэт и прозаик Георгий Владимирович Иванов (1894—1958) в 1910-е гг. был членом петербургской «Ассоциации эгофутуристов» (в этой связи Зданевич упомянул его в своём парижском докл. «Новые школы в русской поэзии» 27 ноября 1921 г.), постоянно бывал в БС. С осени 1923 г. жил в Париже, сотрудничал в различных изд. рус. эмиграции, с 1930 г. печатал стихи и прозу в сб. «Числа».

4 Поэт Александр Самсонович Гингер (1897—1965) эмигрировал во Францию в 1919 г., был слушателем докл. Зданевича, входил в группу «Через», дружил с Б. Поплавским. В 1930—1931 гг. печатал стихи и прозу в сб. «Числа». Переписывался со Зданевичем до последних лет жизни. 3 мая 1930 г. написал ему: «Дорогой друг. Сегодня поздравляю с днём рождения. Подарок за мной. Спасибо за книгу. Переслал её сразу жене в Савойю. И хорошо сделал, т. к. там была сестра жены Карского, приятельница Поплавского; она пришла от книги в сильный восторг и, может быть, откроет глаза Поплавскому, который абсолютно ничего не понял в книге (уверен, что он и не читал). Боюсь, что он может написать ругательный отзыв в “Числах”, но надеюсь, что теперь, после того, как он услышал обратные мнения, он, может быть, образумится. Если встретишь его, спроси, что он думает о книге, и постарайся растолковать, что она хорошая. Как жена-дети? Твой А. Гингер» (АЗ). Жена А.С. Гингера – поэтесса Анна Семёновна Присманова (собств. Анна Симоновна Присман, 1892—1960); сестра жены художника С.О. Карского – Дина Григорьевна (Гершовна) Шрайбман (впосл. Татищева, 1906—1940), возлюбленная Б. Поплавского и прототип Терезы – героини его романа «Аполлон Безобразов» (1932).

5 Гальперн – фамилия по второму браку княжны Саломеи Николаевны Андрониковой (наст. фам. Андроникашвили, 1888—1982), давней приятельницы Зданевича по Тифлису. 5 июня 1976 г. она писала вдове писателя Э. Дуар-Зданевич: «Знаете ли Вы, что я знакома с Ильёй с 1909 года? Он только что окончил гимназию. Дважды – один раз в Петербурге (1911 или 1912) и второй раз в Париже (1921?) – он был в меня влюблён. Илья всегда был влюблён, его музы часто и быстро менялись, но он навсегда остался мне другом» (АЗ; пер. с фр. Р. Гейро). Их первая встреча относится, вероятно, не к 1909 г., а к лету 1911 г., когда Зданевич, только что окончив тифлисскую гимназию, провёл лето в Батуми. В С.-Петербурге Андроникова была частым посетителем БС. В 1917—1920 гг. она вновь жила в Тифлисе, появлялась на вечерах группы «4Г». Выехала в Париж в 1920 г. В 1928—1940 гг. работала редактором в журн. “Vu” и “Lu”. Из записных книжек Зданевича нач. 1920-х гг. (АЗ) известно, что Гальперн стала прототипом персонажа Лебядь его романа «Парижачьи» (1923).

6 Поэт, прозаик, художник Борис Юлианович Поплавский (1903— 1935) в кон. 1910-х гг. испытал влияние рус. авангарда, писал «супрематические» полотна (утрачены), сочинил три футуристические поэмы (1919—1920). Жил в Париже с мая 1921 г., посещал докл. Зданевича, входил в группу «Через». В сер. 1920-х гг. дружил с Ильяздом, писал заумные стихи, именовал себя его учеником, см.: Поплавский Б. Покушение с негодными средствами. Печатался в сб. «Числа», в августе 1930 г. опубл, в нём рецензию на «Восхищение», см. Приложение 3. В 1935 г. Зданевич написал текст на смерть Поплавского (см.: Поплавский Б. Покушение с негодными средствами. С. 111—117), в 1949 г. опубл, его стихи в своей антологии заумной поэзии “Poesie de mots inconnus” (далее – PMI) с литографией рус.-фр. художника С. Фера (С.Н. Ястребцова).

7 Художник Василий Иванович Шухаев (1887—1973) был соучеником К. Зданевича по Высшему худож. училищу при Императорской академии художеств в С.-Петербурге в 1911—1912 гг. Илья познакомился с ним в 1911 г. В январе 1920 г. Шухаев с женой Верой и художниками И. Пуни (см. примеч. 135) и К. Богуславской бежал из России в Финляндию. Супруги жили в Париже с 1921 г., Шухаев иллюстрировал рус. классику для изд-ва “Pleiade”, работал сценографом. Первое время после приезда

Зданевича в Париж (ноябрь 1921 г.) Шухаевы были его самыми близкими друзьями. В сентябре – октябре 1923 г. Ильязд и поэт В. Познер (см. примеч. 76) провели несколько недель в их доме в городке Гранкан-ле-Бен на нормандском побережье, где Ильязд писал роман «Парижачьи» (1923—1924), посвящённый В. Шухаевой.

8 Сведениями об этом человеке мы не располагаем.

9 Художник и писатель Сергей Иванович Шаршун (1888—1975) жил в Париже с 1912 г. В 1920 г. сблизился с фр. дадаистами, в январе 1921 г. издал свою дадаистскую поэму “Foule immobile” (фр. текст ему помог отредактировать Ф. Супо, см. примеч. 110). В мае 1921 г. вместе с С. Ромовым участвовал в дадаистском фарсе-суде над фр. писателем М. Барресом. В 1922 г. пер. на рус. язык пьесу Т. Тцара «Газодвижимое сердце», выпустил в Берлине брошюру «Дадаизм (Компиляция)», встречался с нем. дадаистами. Позднее написал воспоминания о своём участии в движении дада (опубл. 1967). Участвовал в деятельности группы «Через». С 1930 г. публ. в сб. «Числа». Зданевич познакомился с ним вскоре после приезда в Париж. 21 декабря 1921 г. он принял участие в вечере «Дада-лир-кан», устроенном Шаршуном под эгидой лит. группы «Палата поэтов». 8 декабря 1922 г. Шаршун присутствовал на вечере Зданевича в берлинском рус. лит.-худож. обществе «Дом искусств» (в помещении кафе “Leon”), где тот читал заумные драмы. Когда Зданевич, страдавший мастоидитом, в феврале 1924 г. оказался в больнице, художник его навестил. В августе 1925 г. в своём мини-журн. «Перевоз» он критически отозвался о позиции Зданевича, Поплавского и др. рус. левых поэтов Парижа, проявлявших симпатии к СССР.

10 Рок Грей – писательский псевд. художницы Елены Францевны фон Эттинген (урожд. Менчинская, 1875—1950), поселившейся в Париже в 1902 г. Основав лит.-худож. салон, Эттинген вошла в авангардные круги, познакомилась с Г. Аполлинером, Н. Гончаровой, М. Ларионовым, Ж. Метценже, А. Модильяни, П. Пикассо (см. примеч. 92), Б. Сандраром (см. примеч. 107), Л. Сюрважем (см. примеч. 21), М. Шагалом и мн. др., первая приобрела коллекцию работ фр. художника-примитивиста А. Руссо. Зданевич познакомился с ней в кон. 1921 г. и поддерживал дружеские отношения всю жизнь. Рок Грей указана в списке сотрудников журн. «5‰ар» на его обложках. В 1956 г. Ильязд издал кн. Рок Грей “Chevaux de minuit” с офортами П. Пикассо.

И Художник Виктор Иванович Барт (1887—1954) был соучеником К. Зданевича по Высшему худож. училищу, познакомился с И. Зданевичем в 1912 г. Участвовал в выставках «Союза молодёжи» (1911), «Бубновый валет» (1910/1911), «Ослиный хвост» (1912) и «Мишень» (1913). В 1919—1936 гг. жил в Париже. Сотрудничал в журн. «Удар», где опубл, ст. «Существует ли русская живопись?» (№ 1, февр. 1922) и «Относительность живописных выражений» (№3, нояб. 1922). В 1923 г. придумал костюм для постановки пьесы И. Зданевича «Остраф пАсхи» (1919), участвовал в декоративном оформлении балов Союза рус. художников в Париже (далее – СРХ), которые организовывал Зданевич. Один из парижских докл. Ильязда, «Что выгоднее – брать серебро напрокат или покупать его в рассрочку?», был прочитан 19 мая 1922 г. в кафе “Cameleon” вслед за докл. Барта «Членам моей профессии» и в ответ на него. В нач. 1920-х гг. Барт выполнил живописный портрет Зданевича.

12 Рус. общ. библиотека им. И.С. Тургенева возникла в Париже по инициативе писателя в 1875 г., а в 1883 г. ей было присвоено его имя. После Октябрьского переворота 1917 г. стала одним из основных культурных центров рус. эмиграции.

13 Леди Абди – урожд. Ия Григорьевна Ге (1897—1992), внучка художника Н.Н. Ге, фр. и амер, модельер, манекенщица и актриса. В Париж переехала в 1921 г., в 1923 г. вышла замуж за брит, баронета сэра Роберта Абди. С 1929 г. разрабатывала модели для предприятия Г. Шанель (см. примеч. 26), где, очевидно, Зданевич с ней и познакомился.

14 Художник Пинхус (Павел) Кремень (1890—1981) жил в Париже с 1912 г. Ещё со времён учёбы в худож. школе в Вильно был дружен с X. Сутиным и М. Кикоиным (см. примеч. 17). Со Зданевичем они познакомились, вероятно, в первой пол. 1922 г. Сотрудничал в журн. «5‰ар». Вместе со Зданевичем участвовал в организации бала СРХ «Ночной праздник на Монпарнасе» (далее – НПМ), прошедшего 30 июня 1922 г. Кремень участвовал в «Большом заумном бале-маскараде» 23 февраля 1923 г. и в открытых собраниях группы «Через» 12 декабря 1923 г. и 16 января 1924 г. Участвовал в оформлении «Бала Большой медведицы» СРХ (8 мая 1925 Г.).

15 Литературовед, лит. критик, историк лит-ры и публицист князь Дмитрий Петрович Святополк-Мирский (1890—1939) в молодости был увлечён символизмом, во второй пол. 1900-х гг. сблизился с М. Кузминым (см. примеч. 56) и кругом Вяч. Иванова, в 1913 г. – с «Цехом поэтов» Н. Гумилёва и С. Городецкого. Эмигрировал из России в 1920 г., в 1921 г. переехал в Лондон, преподавал рус. лит-ру в Королевском колледже Лондонского университета. С 1922 г. был участником евразийского движения. Печатался в парижских изд. «Звено», «Современные записки» и др., входил в редакцию журн. «Вёрсты» (1926—1928). В 1931 г. вступил в коммунистическую партию Великобритании (в том же году в Лондоне вышла его кн. «Ленин»), в 1932 г. при содействии М. Горького (см. примеч. 52) вернулся в СССР. В декабре 1931 г. опубл, в “La Nouvelle Revue Frangaise” рецензию на «Восхищение», см. Приложение 3. К предыстории этой рецензии, возможно, имеет отношение письмо С. Гальперн к Зданевичу от 19 апреля 1930 г., где она, в частности, пишет: «…Святополк-Мирский здесь. Живёт [в] Hotel Littre, rue Littre. Он очень хочет не только получить Вашу книгу, но повидать Вас. […] Мирский остаётся в Париже ещё только неделю. Сердечный привет вам обоим. Саломея» (АЗ). Если судить по второму списку имён, кн. была подарена или послана критику уже 4 апреля.

16 Художник Морис Блюм (Блонд, собств. Моисей Блюменкранц, 1899—1974) обосновался в Париже в 1924 г. Был дружен со Зданевичем, П. Кременем, Б. Поплавским, И. Пуни. Зданевич покупал у Блюма его работы, в 1927—1928 гг. Блюм выполнил живописный портрет писателя. В АЗ сохранились письма Блюма к Зданевичу (1928, 1930).

17 Художник Мишель Кикоин (собств. Михель Перец-Вольфович Кикоин, 1892—1968) уехал в Париж в 1912 г., вместе с П. Кременем и X. Сутиным около года занимался в Национальной школе изящных искусств у Ф. Кормона. В АЗ находится недатированное письмо Кикоина к Зданевичу (не ранее 1927), свидетельствующее о том, что Зданевич оказывал художнику материальную помощь. В 1931 г. Кикоин выполнил портреты жены Зданевича Аксель Брокар и их детей Мишель и Даниэля.

18 Художник Абрам Минчин (1898—1931) переехал в Париж в 1926 г. или ранее. Был близок к М. Ларионову, X. Сутину, М. Шагалу. Участвовал в оформлении балов СРХ, в сер. 1920-х гг. выполнил два живописных портрета Зданевича.

19 Поэт-символист и лит. критик Сергей Львович (Зеликович) Рафалович (1875—1944) жил и работал в Париже с 1909 г. В 1915 г. в С.-Петербурге встретил С. Андроникову, состоял с ней в связи. Осенью 1918 г. переехал в Тифлис, редактировал журн. «Орион», где писал о творчестве И. Зданевича и тифлисских заумников, сотрудничал в журн. «Куранты», “Ars”, «Искусство», вступил в «Цех поэтов» С. Городецкого. В 1919 г. К. Зданевич оформил обложки трёх его тифлисских кн. В 1922 г. Рафалович вернулся в Париж. В 1923 г. в Берлине опубл, сб. стихов с назв. «Зга», отсылающим к драме Зданевича «згА Якабы» (1920).

20 Художник Алексей Павлович Арапов (1904—1948) переехал в Париж в 1925 г., дружил с Ильяздом. В январе 1926 г. был на его докл. «Поэт и общество» и выступал в прениях. В 1928 г. выполнил живописный портрет Зданевича. В 1930 г. уехал в США.

21 Художник Леопольд Сюрваж (собств. Леопольд Фридрих Штюрцваге, 1879—1968) в 1901 г. поступил в Московское училище живописи, ваяния и зодчества, подружился там с Д. Бурлюком (см. примеч. 67), М. Ларионовым, С. Судейкиным (см. примеч. 70). В 1908 г. приехал в Париж, примыкал к кубизму, стал близким другом Г. Аполлинера, сотрудничал с Русскими балетами С.П. Дягилева. Был близок к журн. «Удар», принимал участие в худож. оформлении балов СРХ. 29 апреля 1923 г. работы Сюрважа были выставлены в галерее “La Licorne” на вечере группы «Через», посвящённом поэту Б. Божневу (далее – ВБ), где были показаны кукольная инсценировка драмы Зданевича «асЕл напракАт» (1919) и пляска из драмы «Остраф пАсхи». Сюрваж проиллюстрировал кн. сонетов Зданевича “Rahel” (1941), оформил лист со стихами М. Сёфора в PMI, выполнил офортный портрет Зданевича для его кн. “Rogelio Lacouriere, pecheur de cuivres” (1968).

22 Художник Юрий Павлович Анненков (1889—1974) в 1911 – 1913 гг. учился во Франции, встречался с М. Кислингом (см. примеч. 147), А. Модильяни, X. Орловой, М. Шагалом, О. Цадкиным (см. примеч. 33) и др. По возвращении в С.-Петербург работал как сценограф, оформитель и иллюстратор кн. А. Блока, Н. Евреинова (см. примеч. 84), Ю. Юркуна (см. примеч. 60) и др., позднее – как портретист. Весной 1917 г. вступил в Союз деятелей искусств и активно участвовал в работе образованного в нём «Блока левых» (далее – БЛ), лидером которого был Зданевич. В 1918 г. входил в организованную В. Ермолаевой (см. примеч. 54) артель художников «Сегодня». Выехав в июле 1924 г. в командировку в Италию, с августа поселился в Париже, в 1930 г. стал невозвращенцем. В 1926 г. оформил программу «Бала двух Диан» (19 марта), организованного Зданевичем.

23 Актриса и художница Вера Артуровна Судейкина (наст. фам. Боссе, 1888—1982) вместе с мужем художником С. Судейкиным в апреле 1919 г. приехала в Тифлис, где познакомилась со Зданевичем. В мае 1920 г. супруги переехали в Париж. Вскоре Вера стала любовницей женатого И. Стравинского, за которого она вышла

замуж в 1940 г. В январе 1922 г. Зданевич сделал эскизы воротника и рукавов для её платья с заумными ст-ниями на фр. и рус. языках, см.: Gayraud R. Trois documents du fonds Delaunay de la Bibliotheque Nationale 11 Les Carnets de 1’Iliazd-Club. No. 6. Paris: Iliazd-Club, 2005. P. 40-45.

24 С композитором Игорем Фёдоровичем Стравинским (1882— 1971) Зданевич познакомился, вероятно, в кругах Дягилева и Судейкиной в Париже, где тот жил с 1920 г. Его фамилия указана в афише и в программе НПМ. Стравинский был близким другом Г. Шанель, которая в 1920—1921 гг. приютила его с семьёй в своём доме в парижском пригороде Гарш, а впоследствии выделила ему квартиру с роялем в своём парижском особняке. В АЗ хранится открытка, посланная Зданевичу И. Стравинским и В. Судейкиной в 1925 г. из городка Гольф-Жуан на Лазурном берегу. В 1932 г. Стравинский посвятил Зданевичу своё музыкальное сочинение «Символ Веры» на церковнослав. языке для четырёхголосного хора a cappella (последующие переизд. и переделка 1949 г. под назв. “Credo” – без посвящения).

25 Прозаик, поэт и переводчик Овадий Герцович Савич (1896— 1967), близкий друг И. Эренбурга (см. примеч. 90), жил и работал в Париже с 1929 г. как сов. журналист, в 1932—1936 гг. был корреспондентом газ. «Комсомольская правда».

26 В 1927 г. Зданевич стал работать в качестве рисовальщика по тканям в предприятии Блак-Беллер, директором которого была Мими Блак-Беллер, племянница Миси Серт (см. примеч. 101), подруги и возлюбленной Габриель (Коко) Шанель (1883—1971). В марте 1928 г. Шанель купила это предприятие. Зданевич вскоре стал главой бюро рисовальщиков, а в мае 1931 г. – директором главного завода предприятия “Tissus Chanel”. Работа Зданевича у Шанель прекратилась в начале 1934 г., но они оставались в хороших отношениях до начала Второй мировой войны. Шанель была крёстной матерью дочери Зданевича Мишель, родившейся 15 января 1927 г. Ильязд посвятил Шанель специально для неё написанный сонет, добавленный в именной экземпляр его сб. «Афет» (1940), см.: Илъязд. Поэтические книги. 1940—1971 ⁄ Предисл. и коммент. Р. Гейро, общ. ред. С. Кудрявцева. М.: Гилея, 2014. С. 220-223.

27 Вольф Моисеевич Шалит (1878—1956) – революционер-политэмигрант, типограф, в 1909 г. основавший вместе с Д. Снегаровым (см. примеч. 75) парижскую типографию “Union”, в которой печатался роман «Восхищение» и все парижские изд. И. Зданевича. Подр. о типографии см.: Зданевич И. (Илъязд). Дом на говне. С. 522—523. Имя вычеркнуто карандашом.

28 Художник Александр Густав фон Зальцман (1974—1934) родился и жил в Тифлисе, учился в Москве и в Германии, в 1901 г. в Мюнхене познакомился с В. Кандинским. В 1917 г. приехал в Тифлис, работал театральным художником, посещал вечера группы «41°». Его жена, танцовщица и балетмейстер Жанна Матиньон де Зальцман (урожд. Жанна-Мари Альманд, 1889— 1990) открыла в Тифлисе танцевальную школу, обучавшую по методу Э. Жак-Далькроза, в которой занималась Н.М. Карпович, жена поэта-заумника И. Терентьева (см. примеч. 48). В 1919 г. Ж. Матиньон познакомилась с философом-мистиком Г.И. Гурджиевым, ученицей которого стала на долгие годы. В газ. «41°» (1919) И. Терентьев опубл, ст. «Вечер Жанны Матинион и Гюрджиева». С 1921 г. супруги жили в Париже, где Зальцман работал как театральный художник и торговец антиквариатом.

На правом поле листа есть приписка – очевидно, это вариант дарственной надписи на кн.: «Александру] Альб[ертовичу] и Жанне [нрзб.] Зальцман от Ильи».

29 Художник Грегуар Мишонц (собств. Григорий Аронович Мишонжник, 1902—1982) переехал в Париж в 1922 г., в 1924 г. сблизился с фр. сюрреалистами, был дружен с М. Эрнстом (см. примеч. 132) и X. Сутиным. С кон. 1920-х гг. начал тесно общаться со Зданевичем, часто бывал у него дома. Зданевич приобрёл у него несколько работ. В 1920-е гг. Мишонц выполнил живописный портрет Зданевича.

30 Человека, к которому относится эта запись, повторяющаяся дважды во втором списке имён на рус. языке, нам определить не удалось.

31 Художник Константин Андреевич Терешкович (1902—1978) прибыл во Францию в июне 1920 г. Сотрудничал в журн. «Уцар» (в № 1 опубл, рецензию на выставку «Мира искусства» в Париже), был участником группы «Через», часто посещал балы СРХ, участвовал в их оформлении. Дружил с Б. Поплавским, X. Сутиным, М. Шагалом. Со Зданевичем познакомился в 1922 г., в 1930 г. выполнил его живописный портрет.

32 Михаил Михайлович Тамамшев (1891—1943) родился в Тифлисе, был другом детства Зданевича, в годы независимости Грузии посещал вечера группы «41°». В Париже работал продавцом в магазине велосипедов. Первое время помогал Зданевичу с пер. его текстов на фр. яз. Его имя упоминается в романе Б. Сандрара «Исповедь ДанаЯка» (1929).

33 Скульптор Осип Цадкин (собств. Иосель Аронович Цадкин, 1890—1967) жил в Париже с 1910 г., присоединился к движению кубистов, встречался с Г. Аполлинером, А. Матиссом, А. Модильяни, П. Пикассо и др. авангардными художниками. Со Зданевичем познакомился в 1922 г., был членом группы «Через», участвовал в оформлении балов СРХ. Его фамилия значится в списке сотрудников «5‰ара».

34 Художник Давид Осипович Видгоф (Видхопф, 1867—1933) в 1887 г. переехал из России во Францию, учился в Париже, где стал известным газ. карикатуристом. В 1921 г. был избран председателем СРХ, основанном в том же году для помощи молодым рус. художникам, эмигрировавшим из сов. России. В 1922 г. Зданевич стал секретарём СРХ, а в кон. 1925 г. – его председателем.

35 Можно было бы предположить, что имеется в виду нем. дипломат и переводчик-полиглот Эмиль Кребс (1867—1930), владевший 68 языками, включая рус., однако это имя указано среди адресатов во Франции, а Э. Кребс умер 31 марта в Берлине.

36 Поэтесса, переводчица рус. и англ, лит-ры на нем. язык Берта Абрамовна Ширацкая (псевд. Berit Schiratzki, 1889—1975?) в 1921 г. переехала из России в Берлин. Возможно, именно там с ней познакомился Зданевич, побывавший в Берлине в кон. 1922 г. (см. примеч. 46). В 1930 г. в берлинском изд-ве “Malik” вышел её пер. романа И. Эренбурга «13 трубок» в оформлении Дж. Хартфилда.

37 Под этой фамилией могут значиться по меньшей мере двое знакомых Ильязда. Скорее всего, это Жан Гюго (1894—1984), художник, правнук писателя В. Гюго, сотрудник Г. Шанель. Но также это может быть жена Ж. Гюго, художница Валентина Гюго (урожд. Гросс, 1887—1968), которая в 1929 г. вошла в круги сюрреалистов и стала возлюбленной П. Элюара (см. примеч. 116), а в 1930 г. недолгое время была возлюбленной А. Бретона (см. примеч. 109).

38 «Возрождение» – рус. либерально-консервативная газ., выходившая в Париже с 1925 по 1940 г. В ней печатались А. Амфитеатров, Ю. Анненков, К. Бальмонт, А. Бахрах, Н. Берберова, Н. Брешко-Брешковский, И. Бунин, В. Бурцев, В. Вейдле, П. Врангель, 3. Гиппиус, А. Деникин, Б. Зайцев, И. Ильин, К. Коровин, П. Краснов, И. Куприн, С. Лифарь, Д. Мережковский, П. Муратов, И. Одоевцева, М. Осоргин, И. Северянин, П. Сорокин, Ф. Степун, Ю. Терапиано, Н. Тэффи, Н. Чебышёв, И. Шмелёв, В. Шульгин и мн. др. Ведущим лит. критиком в ней был В.Ф. Ходасевич.

39 Писатель, журналист Михаил Андреевич Осоргин (наст. фам. Ильин, 1878—1942) в 1906 – 1916 гг. жил в Италии, работая корреспондентом газ. «Рус. ведомости». Познакомился с итал. футуристами и информировал рус. публику о новом течении. В 1922 г. был выслан из сов. России, в Париже жил с 1923 г. Печатался в эмигрантской периодике, в т. ч. в газ. «Последние новости». В докл. «Соль Есенина» и «Поэт и общество» Зданевич подверг разбору ст. Осоргина на смерть С. Есенина в «Последних новостях».

40 «Северные записки» – лит.-полит. журн., выходивший в С.-Петербурге с 1913 по 1917 г. при активном участии партии социалистов-революционеров. В 1917 г. Зданевич работал в нём редактором. Здесь имеется в виду парижский журн. «Современные записки» (1920—1940), явившийся преемником «Северных записок». В его лит.-критическом разделе печатались Г. Адамович, П. Бицилли, В. Вейдле, Д. Святополк-Мирский, В. Ходасевич, Б. Шлёцер и др.

41 «Воля России» – рус. общ.-полит, и лит. журн., выпускавшийся членами партии социалистов-революционеров. Его редакция находилась в Пр аге (1922—1927), а затем в Париже (1927—1932). В лит. отделе сотрудничали К. Бальмонт, Б. Зайцев, А. Ремизов (см. примеч. 86), В. Ходасевич, М. Цветаева (см. примеч. 97) и др. Отделом лит. критики руководил М.Л. Слоним.

42 Сов. гос. деятель, дипломат Валериан Савельевич (Саулович) Довгалевский (1885—1934) служил полномочным представителем СССР во Франции с октября 1927 г. Полпредство СССР открылось в Париже 14 ноября 1924 г., и его главой был назначен Л.Б. Красин. По рекомендации своего знакомого С.Г. Пирумова (см. примеч. 118), направленного туда на работу, Зданевич устроился в представительстве переводчиком. В 1925 г. он получил возможность участвовать в сов. разделе Международной выставки современных декоративных и промышленных искусств. Встречался с членами отборочной комиссии экспозиции Д.П. Штеренбергом и А.М. Родченко, с архитектором сов. павильона К.С. Мельниковым, выставил в павильоне печатную продукцию тифлисского «41°» и свою драму «лидантЮ фАрам» (1923). Работа Ильязда в полпредстве прекратилась в марте 1926 г., однако его связи с ним, как мы видим, сохранились. 10 июня 1926 г. груз, националистом был убит секретарь полпредства, советник по груз, культуре и отношениям с груз, диаспорой Г.Г. Вешапели, друживший с Ильяздом. Зданевич занялся погребением Вешапели и контактами со следствием.

43 Это имя в списке нам неизвестно.

44 Здесь, если мы верно прочитали фамилию, упоминается влиятельный чекист Глеб Иванович Бокий (1879—1937), имевший прямое отношение к деятельности сов. полпредства во Франции и к работе в нём знакомых Зданевича (см. примеч. 118, 119). Бокий родился в Тифлисе в дворянской семье, с кон. 1890-х гг. учился в С.-Петербурге. Активно участвовал в революционном движении, стал одним из руководителей большевистского подполья. После Февральской революции был секретарём Петроградского комитета РСДРП (б), располагавшегося в особняке М. Кшесинской, где весной 1917 г. часто появлялся и Зданевич, работавший в военно-морском министерстве А.Ф. Керенского (в докл. «Илиазда. На дне рождения» он вспоминал: «Я принялся писать вторую версию [«Янко крУ^ь албАнскай»], проводя дни в Таврическом и в доме Кшесинской», см.: Зданевич И. (Ильязд). Дом на говне. С. 203). С марта по ноябрь 1918 г. Бокий был на должности заместителя председателя, затем председателя Петроградской ЧК, а в 1921—1937 гг. возглавлял контрразведывательную криптоаналитическую службу – Специальный отдел ВЧК – ГПУ – ОГПУ – ГУГБ НКВД, в ведение которого входили, в частности, шифровальные отделы посольств за рубежом. Считается одним из создателей системы ГУЛАГ и куратором Соловецкого лагеря особого назначения (заключённых на острова доставлял пароход «Глеб Бокий»). Именно в нём отбывал приговор поэт В. Свешников (см. коммент. к спискам) – можем предположить, что идея Зданевича написать письмо Бокию прямой связи с «Восхищением» не имела, а была вызвана его беспокойством за судьбу репрессированного друга, роман о котором, «Философию», он начал 1 мая 1930 г., т. е. примерно в эти же дни.

45 Старший брат Ильи Кирилл Михайлович Зданевич (1892—1969), художник, участник ларионовских выставок «Ослиный хвост» и «Мишень», член тифлисского «Синдиката футуристов» (1918), оформитель и иллюстратор изд. тифлисских заумников и др. кн. См. также Приложение 1.

46 С писателем и критиком, участником футуристического движения и членом кружка ОПОЯЗ (1916—1925) Виктором Борисовичем Шкловским (1893—1984) Зданевич познакомился в кон. 1913 в С.-Петербурге. Весной 1917 г. Шкловский входил в организованные Зданевичем худож. общества «На революцию» и «Искусство. Революция», вместе с ним активно выступал против создания Министерства искусств. В кон. 1917 г. – нач. 1918 г. побывал в Тифлисе. С. Шаршун в письме к Т. Тцара от 10 августа 1922 г. назвал Шкловского «вдохновителем Зданевича в Европе», см.: Ливак Л., Устинов А. Лит. авангард рус. Парижа: История. Хроника. Антология. Документы. М.: ОГИ, 2016. С. 762. В Берлин в декабре 1922 г. Зданевич приехал по приглашению Шкловского, его выступление в «Доме искусств» было предварено докл. Шкловского «Пушкин и Зданевич» и П.Г. Богатырёва «Островский и Зданевич». Шкловский упомянул Зданевича в кн. «Zoo. Письма не о любви, или Третья Элоиза» (1923), «О Маяковском» (1940) и «Жили-были» (1966). Зданевич упомянул Шкловского в парижских докл. «Берлин и его халтура» (1923) и «Поэт и общество», см.: Зданевич И. (Ильязд). Дом на говне. С. 247, 248, 318. Известны письма Шкловского Зданевичу 1922—1923 гг., см.: Гейро Р. Три письма Виктора Шкловского Илье Зданевичу ⁄⁄ Рус. мысль. № 3705. 1987. 25 дек. Лит. приложение. № 5. С. VIII.

47 С поэтом-заумником Алексеем Елисеевичем Кручёных (1886— 1968) Зданевич познакомился, очевидно, в нач. 1910-х гг., когда тот ещё был участником футуристической группы «Гилея» (1910— 1914). Весной 1916 г. Кручёных и Зданевич намеревались издать совместную кн. «самописьма», см.: Кручёных А. «Мир затрещит, а голова моя уже изрядно…»: Письма А.А. Шемшурину и М.В. Матюшину. 1913—1921 ⁄ Предисл., подг. текста, примеч. и коммент. А. Крусанова. М.: Гилея, 2012. С. 43. В нач. 1918 г. поэты организовали в Тифлисе лит.-худож. группу «Синдикат футуристов», а весной 1919 г. – лит. компанию «41°», марку которой Кручёных продолжил использовать в Баку (1919— 1920) и в Москве (1923), а Зданевич – в Париже (1922—1974). Эмигрировав в 1920 г. из Тифлиса через Константинополь в Париж, Зданевич захватил с собой пять тифлисских изд. Кручёных, два из них – по 10 экз. (см.: Кудрявцев С. Заумник в Царьграде: Итоги и дни путешествия И.М. Зданевича в Константинополь в 1920—1921 гг. М.: Grundrisse, 2016. С. 42), пропагандировал его творчество в парижских докл. 1921—1926 гг., см.: Зданевич И. (Илъязд). Дом на говне. С. 164—178 и мн. др. Кручёных в своих изд. 1920-х гг. цит. произв. Зданевича. Известны три письма Кручёных к Зданевичу в Париж, датированные 1922—1924 гг., см.: Письма А.Е. Кручёных к И.М. Зданевичу ⁄ Предисл., публ. и примеч. М. Марцадури ⁄⁄ Рус. лит. авангард: Материалы и исследования ⁄ Под ред. Д. Рицци, М. Евзлина. Тренто: Университет Тренто, 1990. С. 129—146. Стихи Кручёных с офортом А. Джакометти опубл, в PMI.

48 Поэт, драматург и театральный режиссёр Игорь Герасимович Терентьев (1892—1937) присоединился к группе тифлисских заумников не позднее весны 1918 г., в 1919 г. вошёл в объединение «41°», став одним из его «трёх митрополитов» и автором его теоретических трактатов. Продолжал развивать идеи группы в нач. 1920-х гг. в Константинополе, откуда безуспешно пытался выехать в Париж к Зданевичу, а также в Москве и Петрограде-Ленинграде. В 1923—1924 гг. возглавлял Фонологический отдел Института высших худож. знаний при петроградском Музее худож. культуры (Гинхуке) К.С. Малевича (см. примеч. 61). 5 февраля 1924 г. Терентьев писал Зданевичу: «Здесь – Ленинграде в бывш[ем] Мятлевском доме (Почтамтская, 2) я имею 2 комнаты под “41° ”: – кабинет, увешанный, обставленный и оклеенный “41 градусом” и мастерскую звука!», см.: Терентьев И. Собр. соч. ⁄ Сост., подг. текста, биогр. справка, вступ. ст. и коммент. М. Марцадури и Т. Никольской. Bologna: S. Francesco, 1988. С. 404 (цит. с исправлениями по оригиналу, АЗ). После ряда новаторских театральных постановок в ленинградском Театре Дома печати (1926—1928) и закрытия театра Терентьев с нач. 1929 г. работал в Украинской ССР. В январе 1931 г. в Днепропетровске был арестован ГПУ и осуждён на пять лет концлагеря. Зданевич вывез из Тифлиса в Париж шесть кн. Терентьева (три из них – по 10 экз., «Трактат о сплошном неприличии» – 25 экз.) и широко пропагандировал его идеи и творчество в парижских докл., см.: Зданевич И. (Ильязд). Дом на говне. С. 40—45,155,167, 186 и др. Стихи Терентьева с гравюрой белы, художника Э. Титгата опубл, в PMI.

49 Поэт, писатель, критик, журналист Сергей Михайлович Третьяков (1892—1937) был участником лит. футуристического объединения «Мезонин поэзии» (1913), лит. группы дальневосточных футуристов «Творчество» (1919—1922), группы «Леф» (1922— 1929). Являлся постоянным автором и членом редколлегии журн. «Леф» (1923—1925), затем – одним из главных сотрудников «Нового Лефа» (1927—1928), а с августа 1928 г. – его ответственным редактором.

50 Лит. критик и журналист Николай Фёдорович Чужак (наст. фам. Насимович, 1876—1937) был участником группы «Творчество», инициатором и редактором одноимённого журн. (1920—1921). В Москве вошёл в группу «Леф» и в состав редакции журн. «Леф».

51 Сов. гос. и партийный деятель и дипломат Алексей Иванович Свидерский (1878—1933) в 1928—1929 гг. был начальником Главного управления по делам искусств (Главискусства), с кон. 1929 г. – полномочным представителем СССР в Латвии.

52 Писатель Максим Горький (собств. Алексей Максимович Пешков, 1868—1936) в 1910-е гг. был большим поклонником поэзии Маяковского, однако в целом рус. футуризм не принимал. Зданевич познакомился с ним, вероятно, не позднее весны 1917 г., когда Горький в Петрограде возглавлял комиссию по охране памятников и устройству худож. дел и продвигал идею создания Министерства искусств. Во время своей берлинской поездки 1922 г. Зданевич был у писателя дома и прочёл свои заумные стихи, см.: Ходасевич В.М. Портреты словами: Очерки. М.: Сов. писатель, 1987. С. 161. Горький окончательно вернулся в СССР из Италии только в 1931 г.

53 Литератор и музыкант Ольга Ивановна Лешкова (до 1917 г. – Ляшкова, 1883—1942) вместе с другом Зданевича художником и теоретиком всёчества М.В. Ле-Дантю основала в Петрограде авангардную группу «Бескровное убийство» (1915—1917), выпускавшую одноимённый сатирический рукописный журн. (1915— 1916). В кон. 1916 г. к группе присоединился Зданевич, написавший свою первую заумную драму на основе «Албанского выпуска» журн. (1916), текст которого был составлен Лешковой. Она же сочинила необычную музыку для драмы (Зданевич намеревался приложить её нотную запись к изд. пьесы), см.: Мариа дури М. Создание и первая постановка драмы «Янко круль албанскай» И.М. Зданевича ⁄⁄ Рус. лит. авангард. С. 29.

В 1924 г. Зданевич отправил О. Лешковой, а также В. Ермолаевой и Н. Лапшину (см. примеч. 55), экземпляры «лидантЮ фАрам». Между Зданевичем и Лешковой началась переписка, продолжавшаяся до 1935 г. Письмо Лешковой от 23 августа 1930 г. частично посвящено роману «Восхищение». Приведём его фрагменты: «Ваше “Восхищение” я прочла с наслаждением, – это необыкновенно талантливая и свежая вещь. Этими именно свойствами и объясняется её успех и тут, в Ленинграде, и у Вас в Париже, и здесь у нас, в особенности, потому что она во всех отношениях отступает от трафарета, высочайше утверждённого нашими верхами и успевшего нам осточертеть до последней степени. Этими же отступлениями объясняется то, что она не была оценена и принята Москвой. […] Фёдора Сологуба, к сожалению, нет в живых, вот к нему первому я пошла бы с Вашим “Восхищением”, и он-то уж конечно обрадовался бы ему. Сейчас большинство лит-людей в разъезде, и пока я отдала книжку одному московскому кино-человеку (сценаристу) в Сестрорецке, кот[орый] поделится ею с Чуковским. Затем, вероятно, покажу её Евг[ению] Замятину и Шульговскому. Шульговский – это теоретик-критик. – Ленинградский Брик, только постарше и потухлее, но Вами интересуется, в пределах ли сенсации или глубже, – не знаю. […] Затем надо будет пустить его в Институт Истории Искусств, – там до истерики любят всё новое, свежее и больше, чем где-нибудь в другом месте, тяготятся сов-выс-утверждённостями… [… ] Ясно, что на этаком-то фоне, если появляется Зданевич с чёрт-ни-братом, – так подпрыгнешь под потолок, а этого-то нам и недостаёт. .. От Вашей вещи идёт аромат самобытности, – это то, о чём у нас никто и мечтать не смеет […] Какое счастье, что Вы находитесь вне зоны действия этой фарисейской сволочиады… Все мы очень, очень рады, что Вы пишете что-то ещё и ещё более не такое, как следует. Пишите как можно больше, используйте Вашу счастливую возможность писать что хотите и как хотите… […] Первое, что напортило Вам дело с “Восхищением”, по словам одного москвича, – это то, что Вы “тот самый Зданевич, который писал что-то заумное”. Второе – это то, что на первой же странице “Восхищения” появляется “брат Мокий”. На моё возражение, что “брат Мокий” нужен Вам как незаменимый материал и нужно же посмотреть, в каком плане он у Вас взят, москвич ответил мне: “нам” никакие братья и ни в каких планах не нужны». И под конец этого письма Лешкова сообщает: «Только что получила известие о том, что “Восхищение” дошло уже до Чуковского» (см.: Письма О.И. Лешковой к И.М. Зданевичу ⁄ Предисл., публ. и примеч. М. Марцадури ⁄⁄ Рус. лит. авангард. С. 96—98, 103). 54 Художница Вера Михайловна Ермолаева (1893—1937) входила

в группу «Бескровное убийство». Сохранилась её небольшая деловая переписка со Зданевичем 1913 г., см.: Зданевич И. Футуризм и всёчество. 1912—1914: В 2 т. ⁄ Сост., подг. текстов и коммент. Е.В. Баснер, А.В. Крусанова, Г.А. Марушиной; общ. ред.

А.В. Крусанова. Т. 2. М.: Гилея, 2014. С. 188—190. В декабре 1916 г. работы Ермолаевой, Н. Лапшина и Зданевича были показаны к первой постановке пьесы «Янко крУль албАнскай» в студии М.Д. Бернштейна, см.: Марцадури М. Создание и первая постановка драмы «Янко круль албанскай» И.М. Зданевича. С. 27. В кон. 1916 – нач. 1917 гг. Ермолаева написала портрет И. Зданевича (утрачен). Состояла в федерации левых художников и литераторов «Свобода искусству» и в худож. обществе «Искусство. Революция», организованных И. Зданевичем весной 1917 г., участвовала в деятельности БЛ. В 1918 г. организовала артель художников «Сегодня», выпускавшую иллюстрированные детские кн. С 1919 г. работала в Витебском народном худож. училище, организованном М. Шагалом, состояла в худож. объединении К.С. Малевича «Уновис» (1920—1922), преподавала в Гинхуке. Впоследствии была журн. и кн. иллюстратором.

55 Художник Николай Фёдорович Лапшин (1891—1942) в 1910-е гг. был близок к кругу Н. Гончаровой и М. Ларионова, дружил с М. Ле-Дантю, участвовал в ларионовской выставке футуристов, лучистов и примитива «№ 4» (1914). Входил в группу «Бескровное убийство», сыграл две роли в постановке пьесы «Янко крУмь албАнскай» в студии М.Д. Бернштейна. В 1917 г. участвовал в худож. обществах «Свобода искусству» и «Искусство. Революция» (был его председателем), в 1918 г. входил в артель художников «Сегодня». В 1920—1930-е гг. работал журн. и кн. иллюстратором.

56 Поэт-символист, прозаик, переводчик, композитор Михаил Алексеевич Кузмин (1872—1936) писал об итал. футуристах (1910), интересовался творчеством рус. футуристов, вместе с ними принял участие в альманахе «Стрелец» (1915). В кон. 1909 – нач. 1910 г. в С.-Петербурге часто виделся с В. Хлебниковым, стихи которого ценил и в более поздние годы; в 1917 г. Хлебников включил его имя в список Председателей Земного шара. Часто появлялся в БС и был автором одного из её гимнов (1912). В 1914—1915 гг. встречался со Зданевичем, о чём оставил записи в своём дневнике, см. Кузмин М. Дневник 1908—1915 ⁄⁄ Предисл., подг. текста и коммент. Н.А. Богомолова, С.В. Шумихина. СПб.: Изд-во И. Лимбаха, 2005. С. 455, 517, 518, 521, 525, 527, 528.13 апреля 1914 г. Зданевич выступал в БС в прениях по его докл. «О современной русской прозе», а 17 апреля Кузмин там же участвовал в прениях по докл. Зданевича «Поклонение башмаку», см.: Парные А.Е., ТименчикРД. Программы «Бродячей собаки» ⁄⁄ Памятники культуры. Новые открытия. Письменность. Искусство. Археология. Ежегодник 1983. Л.: Наука, 1985. С. 233, 234. В 1916 г. Кузмин сочинил музыку, прозвучавшую в первой постановке драмы «Янко крУль албАнскай», см.: Крусанов А., Обатпнина Е. Переписка В.Ф. Маркова и И.М. Зданевича. 1962— 1970 ⁄⁄ Ильязд. XX век Ильи Зданевича ⁄ Сост. Б.М. Фридман. М.: ГМИИ им. А.С. Пушкина, 2018. С. 283. В 1917 г. вместе со Зданевичем и др. Кузмин входил в худож. общество «Искусство. Революция», состоял в БЛ. В 1918 г. его детская кн. вышла в артели художников «Сегодня». В нач. 1924 г. Кузмин был на квартире у Н. Евреинова, где И. Терентьев читал свою заумную трагедию «}ордано Бруно» (1924). В письме к Зданевичу от 5 февраля 1924 г., где полностью приведён текст пьесы и рассказывается об этом вечере, Терентьев пишет: «Кузмин просил кланяться тебе. Он стар, как жопа. Очень сожалеет, что приходится работать не вместе с тобой!» (АЗ). В 1920-е гг. Кузмин высоко отзывался о К. Вагинове и А. Введенском (см. примеч. 58), в своих поздних вещах испытал влияние европейских авангардных течений.

57 Поэт, прозаик, драматург Даниил Хармс (собств. Даниил Иванович Ювачёв, 1905—1942) был участником постфутуристических лит. групп «Орден заумников (D.S.O.)» (1925), «Левый фланг» (1925—1926) и «Обэриу», интересовался театральной работой И. Терентьева, сотрудничал с К. Малевичем, П. Филоновым и их коллегами и учениками. В 1928—1930 гг. детские произв. Хармса иллюстрировала В. Ермолаева. Во Франции о Хармсе и др. обэриутах могло быть известно, в частности, через С. Ромова, поддерживавшего связи как с рус., так и с фр. авангардистами, а также через бывшего сотрудника Гинхука художника П.А. Мансурова, переехавшего в Париж в 1929 г. Интересно отметить, что последнее публичное выступление обэриутов состоялось 1 апреля 1930 г., т. е. именно в те дни, когда «Восхищение» вышло в свет.

58 До «Ордена заумников (D.S.O.)», «Левого фланга» и «Обэриу» поэт и прозаик Александр Иванович Введенский (1904—1941) был сотрудником терентьевского Фонологического отдела Института высших худож. знаний; поэт-заумник А.В. Туфанов называл его учеником Терентьева, см.: Туфанов А. Заумный орден ⁄⁄ Туфанов А. Ушкуйники ⁄ Сост. Ж.-Ф. Жаккара, Т. Никольской. Berkeley: Berceley Slavic Specialties, 1991. С. 176. Стихи Введенского вместе со стихами Кручёных, Хлебникова, Терентьева, Зданевича и Маяковского весной 1924 г. планировалось исполнять на поэтических вечерах, организованных отделом, см. письмо Терентьева к А. Кручёных от 23 декабря 1923 г. (РГАЛИ). В 1928—1931 гг. детские произв. Введенского иллюстрировала

В. Ермолаева.

59 Автор нескольких романов и сб. стихов поэт и прозаик Константин Константинович Вагинов (до 1915 г. – Вагенгейм, 1899— 1934) входил в круг М. Кузмина, участвовал в группе «Обэриу» и в готовившемся ею сб. «Ванна Архимеда» (1930, не вышел). Кн. Вагинова получили отклики в рус. парижской печати и были известны в эмигрантской среде. По мнению Л. Черткова, внутренне близким Вагинову поэтом был в первую очередь Б. Поплавский, который наверняка знал его стихи, см.: Чертков Л. Поэзия Константина Вагинова // Вагинов К. Собр. ст-ний ⁄ Сост., послесл. и примеч. Л. Черткова; предисл. В. Казака. Miinchen: О. Sagner, 1982. С. 230.

60 Писатель и художник Юрий Иванович Юркун (собств. Йозас Юркунас, 1895—1938) в 1914—1918 гг. опубл, в России два романа и сб. рассказов. Был многолетним близким другом М. Кузмина. В 1914—1915 гг. встречался со Зданевичем в С.-Петербурге, 9 апреля 1914 г. побывал в БС на его докл. «Раскраска лица». В 1917 г. состоял в БЛ. В 1924 г. присутствовал на чтении И. Терентьевым трагедии «}ордано Бруно» на квартире Н. Евреинова. В 1929—1932 гг. входил в группу художников-графиков «Тринадцать» (см. примеч. 117).

61 С художником Казимиром Севериновичем Малевичем (1879— 1935), основоположником супрематизма, участником важнейших худож. выставок, акций и изд. раннего рус. авангарда, Зданевич познакомился, скорее всего, в нач. 1910-х гг., в пору сотрудничества художника с группой М. Ларионова. Идеи заумного поэтического творчества были беспредметнику Малевичу чрезвычайно близки, в 1910-е гг. он дружил, делал совместные проекты и переписывался с А. Кручёных, которого назвал «альфой заумного» и «одним из главных врачей поэзии» (см.: Малевич К. Хлебников ⁄⁄ Малевич К. Собр. соч.: В 5 т. Т. 5. М.: Гилея, 2004.

С. 203). В 1920-е гг. сотрудничал с И. Терентьевым и членами групп «Левый фланг» и «Обэриу». Кручёных в свой сарыкамышско-тифлисский период (1917—1919) под влиянием теорий Малевича разрабатывал «супрематистскую» заумь, см.: Циглер Р. Поэтика А.Е. Кручёных поры “4Г”. Уровень звука ⁄⁄ L'avanguardia a Tiflis ⁄ Studi, ricerce, cronache, testimonianze, documenti a cura di L. Magarotto, M. Marzaduri, G. Pagani Cesa. Venezia, 1982. C. 237.

62 Первые манифесты Филиппо Томмазо Маринетти (1876—1944), родоначальника итал. футуризма, Зданевич прочитал в 1911 г. С 1912 г. стал активно распространять в России новые идеи, которые заметно повлияли и на его собственные воззрения и поэтическое творчество. О переписке двух поэтов, их личном знакомстве, встречах в России и во Франции, о менявшемся отношении Зданевича к Маринетти подр. см.: Зданевич И. (Илъязд). Дом на говне. С. 525—527; Зданевич И. Футуризм и всёчество. 1912—1914: В 2 т. В январе 1922 г. в Ильязд надписал кн. «Янко крУль албАнскай» (1918) в подарок «своему учителю», а в ноябре 1923 г. отправил ему «Остраф пАсхи» и «лидантЮ фАрам».

63 Журналист и политик, ставший с 1929 г. депутатом от лейбористской партии в Палате общин, Морган Филипс Прайс (1885 – 1973) во время Первой мировой войны был корреспондентом газ.

“Manchester Guardian” на Кавказском фронте. В феврале 1916 г. он подружился там со Зданевичем, в ту пору военным корреспондентом петроградской «Речи», и они вместе странствовали по северо-восточным регионам Турции, оккупированным рос. армией. Прайс описал это совместное путешествие в кн. “War and Revolution in Asiatic Russia” (1918). В нач. мая 1917 г. Зданевич и Прайс встретились в Петрограде. В 1929 г. Зданевич написал повесть о своих поездках по горным провинциям Турции в 1917 г. и о жизни в Константинополе в 1920—1921 гг. под назв. «Письма Моргану Филипсу Прайсу» (в переработанном виде текст был использован Зданевичем в романе «Философия»). Друзья снова встретились в 1932 г. в Лондоне, где Зданевич находился в командировке от предприятия Шанель, а затем в Париже в 1960-е гг.

64 Лингвист и литературовед Роман Осипович Якобсон (1896— 1982) участвовал в рос. авангардном движении с 1913 г., сочинял заумные стихи, дружил с А. Кручёных (их совместная «Заумная гнига» вышла в 1915 г.), М. Матюшиным, В. Маяковским, В. Шкловским. Встречался с Д. Бурлюком, Н. Гончаровой, И. Зданевичем, М. Ларионовым, К. Малевичем, Ф.Т. Маринетти и др. В 1915—1919 гг. был председателем Московского лингвистического кружка, являлся членом ОПОЯЗ. В 1919 г. работал с В. Хлебниковым над двухтомным собранием его сочинений (не вышло), опубл, работу о нём (1921), в те же годы писал об итал. футуризме, экспрессионизме и дадаизме. С 1920 г. жил в Праге, работал переводчиком в сов. полпредстве, в 1926 г. участвовал в основании Пражского лингвистического кружка.

65 Речь идёт, скорее всего, о писателе и переводчике Хермане фон Веддеркопе (1875—1956), который был главным редактором (1921—1924), а затем директором (1924—1931) нем. модернистского журн. “Der Querschnitt”, запрещённого в октябре 1936 г. по приказу Г. Гиммлера.

66 Писатель, драматург, журналист и общ. деятель Акакий Амбакович Папава (1890—1964) 26 мая 1918 г. подписал Декларацию независимости Грузии в качестве вице-председателя Союза писателей Грузии. В 1922 г. уехал в Германию, жил в Берлине. Со Зданевичем он был связан не только лит., но и родственными отношениями: его жена Тамара была кузиной Зданевича по линии матери. В 1949 г. супруги Папава переехали в Аргентину, откуда вели переписку со Зданевичем.

67 Поэт и художник Давид Давидович Бурлюк (1882—1967) был одним из основных организаторов рос. футуристического движения, основателем группы «Гилея» и издателем её кн. В 1913— 1914 гг. Зданевич с этой группой постоянно полемизировал, называя поэтов «шайкой тёмных личностей», см.: Зданевич И. Футуризм и всёчество. Т. 1. С. 132. Его докл. 1913 г., полный нападок на Бурлюка, так и назывался – «Против “Гилеи”». В нём он, в частности, заявлял, что «…Бурлюк, Кручёных и прочие ничего общего с футуризмом не имеют. […] Вся связь Бурлюка, Круч[ёных], Хлебникова], Маяк[овского] с футуризмом основана на невежестве толпы», см.: Там же. С. 188. С 1922 г. Бурлюк жил в США, продолжал творческую и организационную деятельность, с 1930 по 1966 г. вместе с женой издавал лит.-худож. журн. “Color and Rhyme”.

68 Иосиф Р. Фельдштейн – один из друзей Зданевича по Константинополю, в 1922 г. он послал Зданевичу оттуда два письма (АЗ). Как и Зданевич, Фельдштейн служил там в амер, благотворительной организации “Near East Relief”. В 1923 г. он отправил Зданевичу письмо из Монреаля с подписью “Joe R. Feldstein” (АЗ). Возможно, этот человек является одним из прототипов Самуила Фельковича из «Писем Моргану Филипсу Прайсу» и Сальмона (он же Френкель, Левин, Суваров и проч.) из «Философии».

69 Византинист, исследователь груз, и армян, истории Роберт Пирпон Блэйк (1886—1950), прослушав лекции академика Н.Я. Марра в Петрограде, приехал в 1918 г. в Тифлис, преподавал англ, и нем. языки в Тифлисском университете. Работал в Кавказском историко-археологическом институте, основанном Марром и руководимом Э.С. Такаишвили, в экспедиции которого по северо-восточным провинциям Турции в 1917 г. участвовал Зданевич. Коллегами Блэйка по институту и его друзьями были археолог, искусствовед, византинист, художник Д.П. Гордеев (старший брат поэта-футуриста Божидара) и учёный-иранист и поэт-заумник Ю.Н. Марр, близкие к группе «41°». Вместе с Гордеевым, Зданевичем, Кручёных, Ю. Марром, Терентьевым и др. Блэйк значится в «Списке членов цеха “Кольчуга”, вошедших в число действительных членов “Тифлисского объединённого цеха поэтов”», составленном А. Кручёных; Блэйк и Ю. Марр фигурируют в шуточной пьесе Гордеева «Не тот, кого хотел Настоящий, или История одного брака» (1920), наполненной аллюзиями к «дра» Зданевича «асЕл напракАт» (местонахождение обоих оригиналов нам неизвестно). Также он является персонажем произв. Ю.Н. Марра – нескольких заумных ст-ний 1919 г., посвящённых убийству Блэйком кота, и пьесы-шутки «Чего мы боимся» (1919—1920), см.: Марр Ю. Соч. 1912—1935: В 2 т. ⁄ Сост., подг. текста и коммент. С. Кудрявцева. М.: Гилея, 2018. Т. 1. С. 49, 213—214, илл. 10; т. 2. С. 95—100, 167—168; о Блэйке см. также: Там же. Т. 2. С. 169—170. В феврале 1921 г. Блэйк в качестве добровольца принимал участие в вооружённом сопротивлении сов. вторжению в Грузию. В том же году вернулся в США.

70 Художника, сценографа Сергея Юрьевича Судейкина (1882— 1946) Зданевич знал ещё со времён БС, где тот был декоратором и частым посетителем. В 1919 г. в Тифлисе Судейкин принял участие в росписи лит. кабачка «Химериони» (с Л. Гудиашвили и Д. Какабадзе), см. также примеч. 84. В Париже Судейкин стал работать сценографом в кабаре «Летучая мышь» Н.Ф. Валиева. 16 апреля 1922 г. он побывал на докл. Ильязда «Дом на говне», имя Судейкина упоминается в докл. Зданевича «Илиазда. На дне рождения» (1922). В том же году переехал в США, где работал для «Метрополитен-опера».

71 Александр Георгиевич Тарсаидзе (1901—1978) родился в Тифлисе, учился в Морском корпусе в Петрограде. В 1918 г. вернулся в Тифлис и тогда, возможно, познакомился со Зданевичем, так как они оба работали в амер, благотворительных организациях. В Константинополе они продолжили служить в тех же организациях и жили вместе с друзьями в одной квартире, см.: Кудрявцев С. Заумник в Царьграде. С. 102. В 1923 г. Тарсаидзе переехал в США, работал в ювелирных и косметических компаниях.

72 Знакомых Ильязда в Испании с этой фамилией нам обнаружить не удалось. Созвучным псевд. в лит.-худож. кругах пользовалась сотрудница сов. военной разведки О.Ф. Ревзина, знакомая В. Шкловского и Зданевича, представлявшаяся поэтессой Еленой Феррари. О ней см.: Гейро Р. Три письма Виктора Шкловского Илье Зданевичу; Кудрявцев С. Заумник в Царьграде. С. 144—151.

73 «Леттония» (фр. Lettonie) – Латвия. Ильязд, вероятно, имел в виду «Литуанию» (фр. Lituanie), т. е. Литву.

74 Список открывается перечнем парижских кн. магазинов, куда изд. было сдано на реализацию. В левой колонке – дата, в средней – назв. магазина, его адрес, количество оставленных экземпляров и некий торговый коэффициент, в правой – наличие или отсутствие расписки. Все эти магазины тесно связаны с лит.-худож. жизнью Парижа, большинство из них были также изд-вами.

“Triangle” известен тем, что в 1927 г. он стал выпускать серию кн. “Artistes juifs”, посвящённую евр. художникам Парижской школы.

В неё вошли кн. о многих знакомых Зданевича (Л. Заке, М. Кислинге, X. Сутине, К. Терешковиче и др.). В магазине белы, издателя Рене Ван ден Берга (1889—1962) продавались кн. сюрреалистов и проходили небольшие выставки художников Монпарнаса. Сам Ван ден Берг выпускал роскошные худож. изд. Существующий до сих пор магазин Луи Тшанна (1893—1946) был основан им в 1929 г. и специализировался на продаже сб. поэзии и поэтической прозы. В 1935 г. Тшанн основал при магазине изд-во “Sagesse”, где печатались некоторые сюрреалисты. Магазин “Trianon” был также издателем livres d’artiste. “Le Carrefour” выпускал известный журн. “Bifur” (1929—1931), главным редактором которого был друг Ильязда Ж. Рибмон-Дессень (см. примеч. 115). В журн. печатались пер. Дж. Джойса, Г. де ла Серна и др. иностранных авторов, в том числе были опубл, рассказы Б. Пильняка (см. примеч. 143) в пер. В.С. Познера. В изд-ве “Le Carrefour” в 1929 г. вышла известная кн. коллажей М. Эрнста “La Femme 100 tetes”. Все эти предприятия находились в районе Монпарнаса или недалеко от него. Ближе к северу Парижа, где по преимуществу жили сюрреалисты, помещался магазин “Quatre Chemins”, в котором была худож. галерея. В январе 1930 г. под маркой “Quatre Chemins” вышла кн. сюрреалиста Р. Кревеля

“Les soeurs Вгоп1ё filles du vent” с иллюстрациями М. Лорансен.

Рус. магазины Парижа, обнаружив в тексте романа несколько матерных слов, отказались продавать кн. Тогда Зданевич добавил к кн. бандерольку с печатным текстом: «Русские книготорговцы отказались продавать эту книгу. Если вы столь же стыдливы, НЕ ЧИТАЙТЕ ЕЕ». Роман согласился взять единственный рус. торговец и издатель Я.Е. Поволоцкий. Основанные им магазин и галерея пропагандировали творчество рус. и фр. авангардистов, и они были ближе к дадаистам и сюрреалистам, чем к обычной рус. эмигрантской публике. В архиве И.М. Зданевича в Национальной библиотеке Франции имеется счёт, свидетельствующий о продаже кн. у Поволоцкого: «Настоящим информируем Вас о состоянии продаж вашей книги “Восхищение”, которую Вы доверили нам в качестве генерального депозитария: 170 экземпляров по цене 10 франков, т. е. 1700,00 франков. На дату 1 /Х/1930 остаются непроданными: 45 экземпляров по цене 10 франков, т. е. 450 франков. Были отправлены на рецензию по Вашей просьбе: 10 экземпляров по цене 10 франков, т. е. 100 франков. В итоге 550,00 франков. Остаток в Вашу пользу на I/X/1930: 1150,00 франков» (пер. с фр. Р. Гейро).

75 Дмитрий Григорьевич Снегаров (1885—1959) – революционер-политэмигрант, типограф, основатель типографии “Union” (вместе с В. Шалитом). Сохранилась небольшая стихотворная переписка Ильязда и Снегарова (семь ст-ний), растянувшаяся на целое двадцатилетие (1923—1942), см.: Iliazd & Dimitri Snegaroff corres-pondance croisee en vers // Les Carnets de 1’Iliazd-club. No. 7. Paris: Clemence Hiver, 2010. P. 53—86. Одно из ст-ний Зданевича («Сонет») записано в качестве посвящения с датой 1 апреля 1930 г. на подаренном Снегарову в этот день экземпляре «Восхищения». В 1923 г. В. Барт выполнил живописный портрет Снегарова.

76 Поэт, прозаик, переводчик, журналист и киносценарист Владимир Соломонович Познер (1905—1992) входил в группу «Серапионовы братья» (1921—1926), которая сложилась из слушателей лекций Е. Замятина (см. примеч. 140) и В. Шкловского в Лит. студии петроградского Дома искусств. В 1921 г. эмигрировал во Францию. В 1922—1924 гг. был дружен со Зданевичем, входил в группу «Через». В 1970-е гг. Зданевич предложил Познеру, ставшему к тому времени известным фр. киносценаристом, сделать из романа киносценарий (проект осуществлён не был).

77 См. примеч. 2.

78 См. примеч. 39.

79 См. примеч. 5

80 См. примеч. 15.

81 См. примеч. 7.

82 Художник Зигмунт (Зига) Валишевский (1897—1936), семья которого переехала в Грузию из Польши в 1907 г., был близким другом семьи Зданевичей. Учился вместе с К. Зданевичем в Школе живописи и скульптуры при Кавказском обществе поощрения изящных искусств, в 1915 г. Кирилл женился на его сестре Ванде (Валерии). В сер. 1910-х гг. нарисовал портреты И. Зданевича, а также дружеские шаржи и карикатуры на него. Участвовал в кн. А. Кручёных и К. Зданевича «Учитесь худоги» (1917), был одним из иллюстраторов в сб. «Софии Георгиевне Мельниковой Фантастический кабачок». В 1920 г. уехал в Польшу, а в 1924 г. – в Париж, где жил до 1931 г. Общался там с И. Зданевичем, о чём свидетельствуют несколько его рисунков и два письма (АЗ), в том числе письмо от 9 июня 1931 г., в котором он сообщает о своём отъезде в Польшу в ближайшие недели и жалуется на плохое здоровье. В 1930 г. Валишевский неизлечимо заболел васкулитом, и ему ампутировали обе ноги.

83 Писатель и лит. критик Осип Максимович Брик (1888—1945) был одним из организаторов ОПОЯЗ, коллектива коммунистов-футуристов (1919), теоретиком и идеологом группы «Леф», постоянным автором и членом редколлегии журн. «Леф» и «Новый Леф». В 1917 г. состоял в худож. обществе «На революцию». В 1923 г. Ильязд послал ему экземпляр «лидантЮ фАрам». В феврале 1930 г. О. Брик и Л. Брик отправились в путешествие по Европе (Берлин, Лондон), откуда в сер. апреля вернулись в Москву, узнав о гибели Маяковского. Второй экземпляр «Восхищения», очевидно, предназначался Л. Брик.

84 Театральный режиссёр, драматург, историк и теоретик театра Николай Николаевич Евреинов (1879—1953) в своей исследовательской и практической работе был близок к рус. футуризму. В. Каменский в «Книге о Евреинове» (1917) отмечал, что худож. философия футуристов испытала сильное воздействие идеи театрализации жизни Евреинова. Вместе с футуристами Евреинов принял участие в альманахе «Стрелец», дружил с Каменским, встречался с В. Хлебниковым, чей портрет сделал в 1915 г.; Д. Бурлюк, Н. Кульбин и В. Маяковский выполнили портреты Евреинова. В 1917 г. он был включён Хлебниковым в список Председателей Земного шара. Зданевич был знаком с режиссёром, очевидно, со времён БС (Евреинов был одним из основателей Общества интимного театра, учредившего кабаре). В 1919—1920 гг. Евреинов жил и работал в Тифлисе, читал лекции, закончил свою пьесу «Самое главное» (1919), посещал вечера «41°». Осенью 1919 г. безуспешно пытался организовать в Тифлисе театр, директором которого должен был быть И. Терентьев, а декоратором – С. Судейкин, см.: Терентьев И. Мои похороны: Стихи. Письма. Следственные показания. Документы ⁄ Сост. и подг. кн. С. Кудрявцева. М.: Гилея, 1993. С. 25—27. В нач. 1924 г. на его квартире в Ленинграде Терентьев читал собравшимся свою трагедию «}ордано Бруно» и вскоре написал Зданевичу: «Театральная молодёжь прыскала от удовольствия, а режиссёр был в ужасе» (5 февраля 1924, АЗ). В Париже жил с 1925 г., работал как театральный режиссёр. Возможно, Зданевич передал ему экземпляр «Восхищения» в ответ на письмо, отправленное 4 апреля 1930 г. на адрес магазина “Trianon”, в котором Евреинов предложил Зданевичу обменять «Восхищение» на свою только что вышедшую кн. “Le Theatre et la Vie” (1930). Из др. письма Евреинова к Зданевичу (28 июля 1934) известно, что он намеревался поставить на сцене своего театра «Бродячие комедианты» драму «Янко крУль албАнскай». См.: Гейро Р. Пять писем Н.Н. Евреинова И.М. Зданевичу ⁄⁄ Новый журнал. № 2-3.1994. С. 105-112.

85 Деятель рус. католичества в эмиграции, писатель, переводчик на фр. и англ, языки Елена Александровна Извольская (1896— 1975) жила во Франции с 1914 по 1941 г., затем переехала в США. Пер. произв. О. Мандельштама, Б. Пастернака (см. примеч. 138), А. Ремизова и др.

86 Писатель-символист Алексей Михайлович Ремизов (1877 – 1957) встречался и сотрудничал с рус. футуристами, участвовал в их альманахе «Стрелец», интересовался заумным творчеством. Зданевич знал его ещё по С.-Петербургу; в ближайшем окружении писателя в 1914—1917 гг. находился тифлисский и петербургский приятель Зданевича, позднее автор «оркестровых» стихов, участник тифлисских мероприятий заумников поэт Н.А. Чернявский. В 1918 г. детские кн. Ремизова выходили в артели художников «Сегодня». С 1921 г. писатель жил в Берлине, активно печатался, был одним из учредителей «Дома искусств». В 1923 г. переехал в Париж, был знаком с А. Бретоном, который интересовался его творчеством. Ремизов передал ему несколько записей своих сновидений, пер. для сюрреалистов записи сновидений Пушкина, публ. во фр. сюрреалистическом журн. “Cahiers G.L.M.” (1938). Ильязд упомянул писателя в своём докл. «Берлин и его халтура», см.: Зданевич И. (Ильязд). Дом на говне. С. 251, 252 и др. В тетрадь Ремизова с назв. «Потерпевшие в 125-летие со дня рождения А.С. Пушкина в Париже и в России» вклеена листовка с речью Ильязда, которую тот раздавал по рядам на юбилейном вечере в Сорбонне, поскольку был лишён слова, см.: Кибалъник С. Пушкин у Ремизова ⁄⁄ Алексей Ремизов: Исследования и материалы ⁄ Отв. ред. А.М. Грачёва. СПб.: Институт рус. лит-ры РАН; Дм. Буланин, 1994. С. 173.

87 С младшей сестрой Лили Брик писательницей Эльзой Триоле (собств. Элла Юрьевна Каган, 1896—1970) Ильязд познакомился, по всей видимости, в Париже, куда она приехала из Берлина в самом нач. 1924 г. О её приезде В. Шкловский предупредил Зданевича в письме (без даты): «Важно. В Париж едет Эльза Триоле (из “Zoo”). Будь добр, сделай для неё всё, что мог бы сделать для меня. 1) Не снобируй, или я встану из гроба и сам тебя проснобирую. 2) Влюбиться можешь, но за последствия не отвечаю. 3) Кирпича не тоскай [так!]. 4) Достань квартиру и прорекламируй книгу Эльзы по Парижу. Мне и Горькому она (книга) нравится» (см.: Гейро Р. Три письма Виктора Шкловского Илье Зданевичу). Триоле почти ежедневно посещала Зданевича в больнице, где он находился в течение двух недель февраля 1924 г. Впоследствии их отношения прекратились.

88 См. примеч. 10.

89 См. примеч. 34.

90 Прозаик, поэт, переводчик, журналист Илья Григорьевич (Гиршевич) Эренбург (1891—1967) жил в Париже в 1908—1917 гг. В сентябре-октябре 1920 г. побывал в Тифлисе, где виделся со Зданевичем, О. Мандельштамом, груз, поэтами. В 1921— 1924 гг. жил и работал в Берлине, в 1922 г. вместе с Л. Лисицким изд. международный модернистский журн. «Вещь», в котором публ. А. Архипенко, Н. Асеев, А. Глез, Т. ван Дусбург (см. примеч. 130), С. Есенин, Ф. Леже (см. примеч. 98), В. Маяковский, В. Парнах, Б. Пастернак, А. Таиров, Р. Хаусман, В. Шкловский и др. В ст. «Русская поэзия» в № 1—2 «Вещи» Эренбург обозвал группу «41°» явлением «дадаистической кори» (с. 9). В свою очередь, Ильязд, как и его друзья заумники, относился к деятельности Эренбурга критически, порой даже враждебно, что нашло отражение в ряде его парижских докл., см.: Зданевич И. (Илъязд). Дом на говне. С. 201—202, 247—248, 256 и др. В 1924 г. писатель переехал в Париж, в 1932 г. стал корреспондентом газ. «Известия». В январе 1926 г. выступал в прениях по докл. Зданевича «Соль Есенина».

91 С поэтом-дадаистом Тристаном Тцара (собств. Самуэль Розеншток, 1896—1963) Зданевич познакомился вскоре после своего приезда в Париж. Тцара помог ему войти в среду дадаистов и познакомил с парижскими поэтами др. направлений, в июне 1922 г. заказал Зданевичу ст. о группе «41°» для журн. “Dadaglobe”. Тцара участвовал в организации балов СРХ и вечеров группы «Через», в т. ч. вечера «Бородатого сердца» (6 июля 1923), где была представлена его пьеса «Газодвижимое сердце» (костюмы – В. Барта, И. Зданевича и С. Делоне). Имя Тцара указано на афише докл. Зданевича в студии М.А. Олениной-д’Альгейм 28 ноября 1922 г. Поэт значится в списках сотрудников журн. «Удар». Сохранилась переписка Тцара и Зданевича 1922—1955 гг., см.: Seize lettres: Correspondance Tzara – Iliazd / Comment, par R. Gayraud // Les Carnets de 1’Iliazd-Club. No. 2. Paris: Clemence Hiver, 1992. P. 65—78. В феврале 1924 г. Тцара навестил Зданевича в больнице. Имя Тцара можно встретить в одном из текстов Зданевича о заумной поэзии нач. 1920-х гг., где проводится параллель между его творчеством и работами Терентьева и Кручёных, а также в докл. «После нас хоть леттризм» (1947), см.: Зданевич И. (Ильязд). Дом на говне. С. 382, 508. Стихи Тцара с литографией Ж. Миро опубл, в PMI. Интересно отметить, что Тцара был назван И. Терентьевым в числе потенциальных сотрудников его Фонологического отдела в докл. Совету Института высших худож. знаний 24 октября 1923 г. (РГАЛИ).

92 С художником Пабло Пикассо (1881—1973) Зданевич впервые встретился, скорее всего, в 1922 г. Пикассо принимал участие в балах СРХ и как оформитель, и как их организатор. В 1922 г. Зданевич писал о нём в ст., посвящённой Н. Гончаровой и М. Ларионову, усмотрев в творчестве Пикассо рус. влияние и ясные черты того течения искусства, которое он вместе с М.В. Ле-Дантю назвал всёчеством, см.: Зданевич И. Футуризм и всёчество. Т. 2. С. 262. Отношения между ними, претерпевшие некоторое охлаждение, укрепились после 1937 г., когда Зданевич начал писать сб. сонетов «Афет», а Пикассо проиллюстрировал его своими офортами. Зданевич дружил и сотрудничал с художником долгие годы, как издатель он подготовил вместе с ним девять изд.

93 «Сегодня» – рус. демократическая газ., выходившая в Риге с 1919 по 1940 г. В ней сотрудничали прозаики, поэты, лит. критики А. Аверченко, Ю. Айхенвальд, М. Алданов, А. Амфитеатров, К. Бальмонт, С. Минцлов, А. Оцуп, П. Пильский, И. Северянин и др.

94 «За свободу» – рус. общ.-полит, и лит. газ., выходившая в Варшаве с 1921 по 1932 г. при постоянном участии Д. Философова, первое время – А. Дикгоф-Деренталя и Б. Савинкова.

95 С художниками супругами Делоне, Робером (1885—1941) и Соней (собств. Сара Эльевна Штерн, 1885—1979), Зданевич познакомился, очевидно, в нач. 1922 г. В 1922—1924 гг. они были в близких дружеских отношениях, чета Делоне участвовала в оформлении балов СРХ. На день рождения Сони 3 ноября

1922 г. Зданевич подарил ей каллиграфическую заумную композицию на фр. языке, в основе которого лежит её имя, см.: Gayraud R. Trois documents du fonds Delaunay de la Bibliotheque Nationale. P. 36—39. Робер в 1922—1923 гг. выполнил два графических портрета Ильязда, один из которых был предназначен для части тиража готовящейся к изд. кн. «лидантЮ фАрам». В августе

1923 г. Ильязд подарил супругам кн. «Янко крУль албАнскай» и «лидантЮ фАрам». В феврале 1924 г. Р. Делоне навестил Зданевича в больнице. В 1924 г. Ильязд работал с С. Делоне над дизайном изделий из тканей.

96 «Россия и славянство» – газ., выходившая в Париже с 1928 по 1934 г. с подзаголовком «Орган национально-освободительной борьбы и славянской взаимности». В ней печатались Г. Адамович, К. Бальмонт, Н. Берберова, П. Бицилли, С. Булгаков, И. Бунин, Б. Зайцев, С. Франк, И. Шмелёв, В. Шульгин и др.

97 Поэт и прозаик Марина Ивановна Цветаева (1892—1941) эмигрировала из России в 1922 г., с 1925 г. жила в Париже, сотрудничала в газ. «Последние новости», во Франции выпустила свой последний поэтический сб. «После России» (1928), а также несколько кн. прозы. Сотрудничала в журн. «Вёрсты», который получил назв. от её сб. стихов 1921 г. В 1930-е гг. материальную помощь ей оказывала С.Н. Андроникова. В эссе «Наталья Гончарова (жизнь и творчество)» (1929) Цветаева критически отнеслась к кн. Зданевича «Наталия Гончарова. Михаил Ларионов» (под псевд. Эли Эганбюри, 1913). В нём она противопоставила свою концепцию психологии Гончаровой той, которую предлагает Зданевич, оспаривая фразу за фразой его текст.

98 С художником Фернаном Леже (1881—1955) Зданевич был знаком с 1922 г. Леже готовил декорации НПМ и «Бала Большой Медведицы». Особенно тесными отношения между ними были в 1925—1927 г. Леже выступал свидетелем Зданевича на его свадьбе с Аксель Брокар 18 октября 1926 г. В АЗ хранится несколько фотографий, снятых ок. 1925 г. на ферме Леже в деревне Лизорес (Нормандия), на которых видны Зданевич, Ле Корбюзье, Леже и др. Леже выполнил литографию к стихам Ильязда, опубл, в PMI.

99 Близкий к дадаистам и к сюрреалистам поэт Пьер Реверди (1889—1960) участвовал в «Большом заумном бале-маскара-де» и в ВБ. В нач. 1920-х гг. он был возлюбленным Г. Шанель, до 1931 г. работал администратором на её предприятии. В 1965 г. Зданевич вспоминал: «Я работал на текстильном заводе, администратором которого был Пьер Реверди. Вместо стихов он выдавал мне удостоверения на работу», см.: IliazcL En approchant Eluard 11 Dossier etabli par R. Gayraud / Les Carnets de 1’Iliazd-Club. No. 1. Paris: Iliazd-Club, 1991. P. 48 (пер. с фр. P. Гейро).

100 Художник Александр Евгеньевич Яковлев (1887—1938) был членом объединения «Мир искусства», с 1900-х гг. дружил с В. Шухаевым (известен автопортрет Шухаева вместе с Яковлевым в образах Пьеро и Арлекина, 1914). С 1920 г. жил в Париже, где ежегодно участвовал в Осеннем салоне живописи, занимался оформлением кн. Имя Яковлева встречается в докл. Зданевича «Илиазда. На дне рождения».

101 Мися Серт – пианистка Мария-София-Ольга-Зинаида Годебская (1872—1950), родившаяся в России и жившая в Париже с 1882 г. (с 1914 по 1928 г. она была женой каталон. художника Х.М. Серта). В молодые годы в доме её первого мужа, основателя фр. лит.-худож. журн. “La Revue blanche” (1889—1903) Ф.А. Натансона встречалась с К. Дебюсси, А. Жидом, С. Малларме, К. Моне, М. Прустом, О. Редоном, П.-О. Ренуаром, П. Синьяком и др. Владела известным в Париже лит. и музыкальным салоном, занималась меценатством, дружила с С. Дягилевым, Ж. Кокто, П. Пикассо, М. Равелем, Г. Шанель и др. Известны её портреты работы П. Боннара, П.-О. Ренуара, А. Тулуз-Лотрека и мн. др. художников.

102 Писатель и драматург Шолом Аш (1880—1957) родился в Российской империи, в 1909 г. эмигрировал в США, в 1920— 1930-е гг. периодически бывал и жил во Франции. Был дружен с М. Шагалом. В 1928 г. посетил СССР.

103 Писатель, драматург, журналист и киносценарист Жозеф Кессель (1898—1979) был сыном эмигрантов из России, владел рус. языком, стал знаменитым автором бестселлеров с рус. героями. В 1922 г. сотрудничал в газ. «Последние новости». По его роману «Дневная красавица» (1928) Л. Бунюэль снял одноимённый фильм (1967).

104 С поэтом, драматургом, кинорежиссёром Жаном Кокто (1889— 1963) Зданевич познакомился в 1923 г. в окружении Т. Тцара. Ильязд подарил ему «лидантЮ фАрам», а в ответ получил письмо, в частности, с такими словами: «Ваша книга звёздная. Я возьму русского гида, или, если захотите, телескоп для того, чтобы лучше её понять» (24 января 1924, АЗ; пер. с фр. Р. Гейро).

105 Морис Парижанин – псевд. переводчика Мориса Донзеля (1885—1937), жившего в России с 1907 по 1920 г. Донзель пер. на фр. язык И. Бабеля, И. Бунина, Б. Пильняка, А. Фадеева, С. Чёрного, а также Ленина и Троцкого. Работал как журналист и критик в коммунистической прессе, в 1921—1928 гг. возглавлял лит. секцию газ. “L’Humanite”, откуда был изгнан за троцкизм. Является автором двух материалов, имеющих отношение к Ильязду: в июле 1923 г. он написал в журн. интеллектуалов-коммунистов “Clarte” сатирическую ст. о вечере «Бородатого сердца», где упоминается Зданевич; в марте 1924 г. поместил в “L’Humanite” хвалебную рецензию на «лидантЮ фАрам» «Щебечет один поэт». В 1930 г. Парижанин сотрудничал в лит. журн. “Les Humbles”, в котором собрались бывшие члены Французской коммунистической партии, троцкисты, пацифисты и анархо-синдикалисты.

106 Имя и адрес высоко ценимого фр. сюрреалистами прозаика, драматурга и поэта, автора самых загадочных романов фр. лит-ры Реймона Русселя (1877—1933) можно обнаружить в одном из дневников Зданевича (1924, АЗ).

107 Писатель и поэт Блез Сандрар (собств. Фредерик-Луи Созе, 1887—1961) в 1905—1907 гг. жил в С.-Петербурге. В Париже сблизился с Г. Аполлинером, А. Архипенко, Р. и С. Делоне, Ф. Леже, А. Модильяни, М. Шагалом. В 1920-е гг. был завсегдатаем монпарнасских кафе, дружил с рус. художниками Парижской школы. Числился в списках сотрудников журн. «Удар». В 1922 г. был членом комитета организации НПМ, в 1923 г. участвовал в ВБ и присутствовал на «Большом заумном бале-маскараде», который он описал в одном из своих интервью с журналистом М. Маноллом, переданных по радио в 1950 г.

108 Поэт и переводчик Валери Ларбо (1881—1957) пер. роман Дж. Джойса «‰юс» (1922) на фр. язык. Он дружил с Джойсом (см. примеч. 112) и в 1920-е гг. приютил его у себя дома в Париже.

109 С поэтом, прозаиком, теоретиком сюрреализма Андре Бретоном (1896—1966) Зданевич познакомился вскоре после приезда в Париж, на вечере «Дада-лир-кан». Фамилию Бретона можно обнаружить на обложках журн. «Удар», но участие поэта в изд., кажется, этим и ограничивалось. Зданевич был в числе подписавших текст Т. Тцара против Бретона (17 февраля 1922), в том же году он сочинил памфлет «В защиту Барреса», где высмеял участников дадаистского «суда» над М. Барресом, «председателем» в котором был А. Бретон. Бретон был в составе группы будущих сюрреалистов, которые намеренно сорвали вечер «Бородатого сердца». 21 октября 1923 г. Зданевич подарил Бретону свою кн. «лидантЮ фАрам». В 1924 г. он неоднократно появлялся на собраниях сюрреалистов.

110 Фамилию прозаика и поэта-дадаиста, а затем сюрреалиста Филиппа Супо (1897—1990) можно обнаружить в программе вечера «Дада-лир-кан». Супо также указан в афише к докл. Зданевича в студии М.А. Олениной-д’Альгейм, в списке участников «Уцара» и в программе ВБ. В своей кн. воспоминаний Супо упоминает Зданевича как человека «загадочного, хотя и симпатичного», см.: Soupault Ph. Vingt mille et un jours. Paris: Belfond. 1980. P. 205—206 (пер. с фр. P. Гейро).

111 Литератор, критик, искусствовед Максимильен Готье (1893— 1977) был одним из пропагандистов Парижской школы, в особенности рус. художников. Его фамилия упоминается в списках сотрудников «Удара». В 1928 г. Готье женился на художнице З.А. Боберман, знакомой Зданевича ещё по С.-Петербургу.

112 Писатель Джеймс Джойс (1882—1941) жил в Париже с 1920 по 1940 г. Его фамилия и адрес записаны в одном из дневников Зданевича (1924, АЗ).

ИЗ Близкий к дада поэт, друг Г. Аполлинера Поль Дерме (1886— 1951) принимал участие в ВБ и балах СРХ, в т. ч. в «Большом заумном бале-маскараде», где его поэзия, согласно программе, «продавалась на метры». Стихи Дерме с офортом фр. скульптора и иллюстратора А. Лорана опубл, в PMI.

114 Поэт-символист и худож. критик Александр Мерсеро (1884— 1945) сыграл значительную роль в истории лит.-худож. связей между Францией и Россией в нач. XX в. Несколько раз побывал в России, посещал БС. В 1910 г. М. Ларионов поручил ему выбрать произв. фр. художников для первой выставки «Бубнового валета». В 1921 г. Мерсеро купил старинную винную лавку на углу rue Campagne-Premiere и boulevard du Montparnasse и организовал в ней кафе “Cameleon”, которое на полтора года станет местом встреч молодых рус. поэтов и художников Парижа. В 1922 г. Зданевич разместил в “Cameleon” свой Университет «41°» и прочитал в там докл. «Дом на говне» (16 апреля), «Поэзия после бани» (28 апреля) и «Что выгоднее – брать серебро напрокат или покупать его в рассрочку?» (19 мая), см.: Зданевич И. (Илъязд). Дом на говне. С. 81—179, 214—230.

115 Поэт-дадаист, писатель, художник Жорж Рибмон-Дессень (1884—1974) выступил с речью на вечере «Бородатого сердца», принимал участие в ВБ и балах СРХ, в т. ч. в «Большом заумном бале-маскараде», где его поэзия «продавалась на метры». В № 2 журн. «Удар» (март 1922) вышла его ст. «Умер ли Дада?» В 1923 г. Рибмон-Дессень сочинил предисловие к «лидантЮ фАрам» для фр. читателей, которое вкладывалось в изд. в виде отдельной брошюры. После 1925 г. сблизился с сюрреалистами. В 1928 г. установил дружеские отношения с создателями группы сюрреалистов-диссидентов “Grand Jeu”, в 1929 г. подписал памфлет «Труп», демонстрировавший разрыв с А. Бретоном. В послевоенные годы продолжил сотрудничество с Ильяздом, оформив обложку PMI и подготовив десять гравюр для его кн. “Boustrophedon au miroir” (1971).

116 Зданевич высоко ценил стихи поэта-дадаиста, одного из основателей сюрреализма Поля Элюара (собств. Эжен Эмиль Поль Грендель, 1895—1952), но сожалел о «затмениях», во время которых Элюар исчезал, что не позволяло им встречаться чаще. Об этом свидетельствуют его воспоминания на фр. языке, посвящённые отношениям с Элюаром (1965—1969, АЗ, неопубл.). Их знакомство состоялось в нач. 1923 г. По просьбе Ильязда Элюар взялся писать предисловие к «лидантЮ фАрам», но когда стало известно, что «Через» организует «Вечер Бородатого сердца» в честь Т. Тцара, Элюар, находившийся в лагере противников Тцара, отказался от своего намерения. Вечер превратился в настоящую битву, в которой Элюар принял непосредственное участие. Тцара подал на Элюара в суд, чтобы получить компенсацию за срыв второго вечера, запланированного на следующий день. Зданевич, как и Л. Арагон, А. Бретон, Б. Пере и др., дал свидетельские показания в пользу Элюара. В благодарность Элюар подарил Зданевичу рукопись своего ст-ния «Подозрение», которое тот издаст лишь спустя сорок лет с иллюстрациями М. Гино, см.: Eluard Р. Un soupgon. Paris: Le Degre Quarante et un, 1965. Зданевич часто гостил у Элюара и его жены Галы в пригородном местечке Обонн, где познакомился с жившим вместе с ними М. Эрнстом, любовником Галы. В феврале 1924 г. Элюар и Эрнст

навестили его в больнице, оставив в подарок их совместную кн. “Le Malheur des Immortels” (1922). Однако уже 24 марта Элюар, бросив жену и дочку, без каких-либо объяснений покинул Париж и более полугода находился в кругосветном путешествии. Гала осталась без средств к существованию, и Зданевич, уже несколько месяцев работавший с С. Делоне, переехал в Обонн, превратив одну из комнат дома в мастерскую, где Гала тоже стала заниматься этой штучной работой. В последующие годы отношения между Зданевичем и Элюаром остыли.

117 Les Treize – «Тринадцать» (фр.). Можно было бы высказать предположение, что речь идёт о существовавшей в СССР в 1929—1932 гг. модернистской худож. группе «Тринадцать» (в ней участвовал Ю. Юркун, с ней сотрудничал С. Ромов). Но это диффузное объединение, в которое входило до двадцати художников, трудно представить себе в качестве единого адресата, да и само назв. находится среди имён, связанных с Парижем.

118 Семён Григорьевич Пирумов (собств. Симон Пирумян, 1889— 1937) был знаком с семьёй Зданевичей ещё по Тифлису. В 1924— 1927 гг. работал в Париже вторым секретарём полпредства СССР, куда был направлен закавказским О ГПУ для агентурной работы в среде кавказской эмиграции.

119 Леван Давидович Гогоберидзе (1896—1937), друг детства Зданевича, в 1925—1926 гг. занимался дипломатической и разведывательной работой в полпредстве СССР во Франции, по возвращении в Тифлис был на должности секретаря, а с мая по ноябрь 1930 г. – первого секретаря ЦК Компартии Грузии. В 1917 г. был зам. председателя Совета рабочих и солдатских депутатов в районе тур. г. Трабзон, где случайно встретил Зданевича, путешествовавшего по северо-востоку Турции. С 1918 г. работал в партийных органах Закавказья (с 1921 г. – председатель Тифлисского ревкома и секретарь Тифлисского комитета РКП (б)), через которые ЦК в 1921 г. координировал деятельность по советизации Турции. Вполне вероятно, что некоторые сведения для своего романа «Философия», посвящённого этой теме, Ильязд получил в сер. 1920-х гг. от Гогоберидзе.

120 Скульптор Наум Грановский (1898—1971), учившийся в 1920— 1922 гг. ВХУТЕМАСе, приехал в Париж в 1922 г. и стал активным пропагандистом конструктивизма. Вошёл в группу «Через», выполнил декорации для «Вечера Бородатого сердца» (были разрушены во время драки). Изготовил обложку для «лидантЮ фАрам» в виде конструктивистского коллажа. Участвовал в оформлении «Банального бала» СРХ 14 марта 1924 г.

121 Художник и декоратор Константин Константинович Беляев (1903—1980) перебрался во Францию, вероятно, во второй пол. 1920-х гг. Был другом Г. Мишонца, встречался со Зданевичем и Б. Поплавским (он упоминается в письме Поплавского к Зданевичу от 14 ноября 1928 г., см.: Поплавский Б. Покушение с негодными средствами. С. 107). В АЗ хранится письмо Беляева к Зданевичу от 23 мая 1971 г., в первой и последней фразах которого содержатся отсылки к роману Ильязда: «Дорогой Илья Михайлович, пытая к Вам чувство глубокой симпатии и восхищения, я очень сожалею, что не имею случая видеть Вас чаще […] Автору “Восхищения” с тем же и с симпатией. Беляев».

122 Художник Адольф (Айзик) Федер (1886—1943), бывший студент Одесской худож. школы, член Бунда, в 1908 г. поселился в Париже, работал в мастерской А. Матисса. Участвовал в оформлении балов СРХ, сотрудничал в журн. «Удар». Собрал коллекцию афр. скульптуры, фотографии работ из которой были даны в качестве иллюстраций к ст. А. Сальмона «Негритянское искусство» в № 3 «Уцара» (ноябрь 1922).

123 Художник Парижской школы Симон Мондзен (1888—1979) переехал из Польши во Францию в 1912 г. Участвовал в организации НПМ. В 1933 г. обосновался с семьёй в Алжире, откуда в Париж вернулся только в 1962 г.

124 Поэт, писатель и худож. критик, один из основоположников кубизма Андре Сальмон (1881—1969) участвовал в организации НПМ, сотрудничал в журн. «Уцар», в № 3 которого опубл, его ст. «Негритянское искусство» в пер. С. Ромова.

125 Человека, к которому относится эта запись, нам определить не удалось. Судя по расположению этой фамилии в списке, Виннер был сотрудником типографии “Union”.

126 См. примеч. 30.

127 С поэтом-сюрреалистом Робером Десносом (1900—1945) Зданевич познакомился в 1922 или в 1923 г. Деснос, как и Зданевич, дал свидетельские показания в пользу П. Элюара в его судебном разбирательстве с Тцара. Вместе со Зданевичем и Б. Пере Деснос участвовал в организации «Бала Двух Диан».

128 Вероятно, имеется в виду Аршак Сафрастян (1885—1958), бывший вице-консул Великобритании в г. Битлис на востоке Турции в 1919—1920 гг., автор кн. “Kurds and Kurdistan” (1948). Буква “М” перед фамилией является здесь, скорее всего, обычным сокращением фр. слова “Monsieur”.

129 Речь идёт о некоем лит. критике, экземпляр кн. для которого был оставлен Ильяздом в магазине “Triangle” (см. примеч. 74).

130 Художник-конструктивист, архитектор Тео ван Дусбург (собств. Кристиан Эмиль Мария Кюппер, 1883—1931) в 1917 г. основал журн. и движение “De Stijl”. В 1921 г. в Германии встретился с Л. Лисицким, сблизился с нем. дадаистами. Писал дадаистские стихи, в 1922—1924 гг. издавал дадаистский журн. “Месапо”, в котором сотрудничали X. Арп, Ж. Рибмон-Дессень, Т. Тцара, Р. Хаусман, С. Шаршун и др. С 1923 г. жил в Париже. В 1926 г. вместе с X. Арпом, Л. Мохой-Надем, И. Пуни и Р. Хаусманом подписал манифест «элементаризма», направленный против сюрреализма.

131 Речь идёт о графе Сергее Александровиче Голенищеве-Кутузове (1885—1950), бывшем кавалергарде, петроградском уездном предводителе дворянства в 1914—1917 гг., ставшем с 1922 г. конторским служащим в Доме моды Г. Шанель.

132 С художником-сюрреалистом Максом Эрнстом (1891—1976) Зданевич познакомился в 1923 г. (об этом см. примеч. 116). В 1964 г. он выпустил кн. “65 Maximiliana, ou 1’Exercice illegal de 1’astronomie” с иллюстрациями Эрнста.

133 В Тифлисе тогда жили родители И. и К. Зданевичей. Отец Михаил Андреевич (1862—1941) был преподавателем фр. языка в 1-й мужской гимназии города. В 1930-е гг. ему запретили преподавательскую работу, и он стал бухгалтером на маленькой станции тифлисско-батумской железной дороги. Мать Валентина Кирилловна (урожд. Гамкрелидзе, 1970—1941), бывшая пианистка-любительница, ученица П.И. Чайковского, организовала частную школу начального образования, просуществовавшую до второй пол. 1920-х гг.

134 Писатель, переводчик и драматург «театра абсурда» Артюр Адамов (наст. фам. Адамян, 1908—1970) выехал с родителями в Европу в 1912 г., с 1924 г. жил в Париже. Там он сблизился с сюрреалистами, издал единственный номер парасюрреалистического журн. “Discontinuite” (июнь 1928), назв. которого («прерывистость») отсылает к философии Л. Шестова. В коллектив входили тринадцать поэтов и художников, среди которых были художники Ман Рэй и Г. Мишонц.

135 Художник Иван Альбертович Пуни (1892 – 1956) в 1910— 1911 гг. учился живописи в Париже, с 1912 г. включился в рус. авангардное движение, познакомился с Д. Бурлюком, В. Маяковским, М. Ларионовым, К. Малевичем, В. Хлебниковым и др. Участвовал в худож. выставках «Союза молодёжи» (1912— 1913), являлся организатором выставок «Трамвай В» (1915) И «0,10» (1915/1916). В 1917 Г. состоял В БЛ. В 1920-1923 гг. жил и работал в Берлине, выставлял свои работы, стал одним из учредителей «Дома искусств», где выступил с докл. «Современная русская живопись и выставка в Берлине» (1922), дружил с В. Шкловским. В 1923 г. выпустил кн. «Современная живопись», направленную против беспредметного искусства. В том же году переехал в Париж, где продолжил активную худож. деятельность. Примыкал к группе «Через», под эгидой которой 19 декабря 1923 г. прочёл докл. о Пикассо в парижском кафе “Port-Royal”.

136 Художник Натан Исаевич Альтман (1889—1970) ещё в 1900-е гг. познакомился с В. Бурлюком и А. Кручёных, в 1910-е гг. участвовал в выставках «Союза молодёжи» (1913/1914), «0,10», объединения «Бубновый валет» (1916) и др., был частым посетителем БС. В январе 1917 г. вместе со Зданевичем, О. Лешковой и М. Шагалом участвовал в вечере, организованном группой «Бескровное убийство». Состоял в федерации «Свобода искусству», входил в БЛ. В 1928—1935 гг. жил в Париже, работал как кн. иллюстратор и театральный художник.

137 Поэт и переводчик Бенедикт Константинович (Нахманович) Лившиц (1886—1938) входил в группу «Гилея», участвовал в её изд., часто посещал БС. Изд. несколько поэтических сб. (1911— 1928), воспоминания о рос. футуристическом движении (1931, 1933), пер. из фр. поэзии (1934). В 1937 г. был арестован, расстрелян по одному делу с Ю. Юркуном.

138 Поэт, прозаик, переводчик Борис Леонидович Пастернак (1890— 1960) входил в московское футуристическое объединение «Центрифуга» (1914—1917), под манифестом которого (1914) стоит также имя Зданевича. По воспоминаниям поэта С. Спасского, Зданевич критически оценил первый сб. поэта «Близнец в тучах» (1913), назвав его стихи «перекрашенным символизмом», см.: Спасский С. Маяковский и его спутники: Воспоминания. Л.: Сов. писатель, 1940. С. 19. В 1922—1923 гг. Пастернак жил в Берлине, выступал в «Доме искусств» на вечере В. Маяковского (1922), встречался с А. Белым, В. Шкловским, И. Эренбургом, Р. Якобсоном и др. Зданевич упомянул Пастернака в нескольких парижских докл., в т. ч. в «Берлине и его халтуре».

139 Литературовед, теоретик стиха, исследователь творчества А.С. Пушкина Борис Викторович Томашевский (1890—1957) был членом Московского лингвистического кружка и ОПОЯЗ. Работал в Институте рус. лит-ры (Пушкинском Доме), преподавал в ЛГУ. В 1931 г. его уволили из обоих учреждений как представителя «формальной школы».

140 Писатель, киносценарист, лит. критик Евгений Иванович Замятин (1884—1937) в сов. России сотрудничал и встречался с близким Зданевичу кругом – в 1918 г. его детская кн. вышла в организованной В. Ермолаевой артели художников «Сегодня», также он был знаком с О. Лешковой (см. примеч. 53). Роман Замятина «Мы» (1920), запрещённый на родине цензурой, вышел в пер. в США (1924), Чехии (1927) и Франции (1929), его отрывки на рус. яз. были опубл, в журн. «Воля России» (1927). В 1929 г. началась кампания травли писателя в сов. печати и на лит. собраниях, в 1931 г. он выехал из СССР, жил в Париже с 1932 г.

Антиутопию «Мы» можно понимать и как предчувствие нарождающегося в России тоталитаризма, и как приговор буржуазному техническому прогрессу, и, наконец, как рефлексию на утопии футуризма и конструктивизма. В своих ст. и выступлениях 1918—1933 гг. Замятин критически отзывался о рус. футуризме (в т. ч. о заумном языке) – либо характеризовал эту школу как нелепость, «литературный курьёз», либо обвинял «наиюрчайших» футуристов в прислуживании сов. строю, в стремлении стать его «придворной школой», делая в обоих случаях исключение для Маяковского, см., напр.: Замятин Е.И. Я боюсь ⁄⁄ Замятин Е.И. Собр. соч.: В 5 т. Т. 3. Лица ⁄ Сост., подгот. текста и коммент. С.С. Никоненко, А.Н. Тюрина. М.: Рус. кн., 2004. С. 121. Интересно, что последний упрёк был почти в точности повторён Зданевичем в докл. «Поэт и общество», однако именно по отношению к Маяковскому, которого он считал «предателем футуризма», см.: Зданевич И. (Ильязд). Дом на говне. С. 318 и др. В конечном итоге этот мотив стал основой замысла романа «Восхищение» (см. примеч. 5 к нему), который можно рассматривать как своего рода антиутопию о рус. авангарде.

141 Писатель Михаил Михайлович Зощенко (1894—1958) входил в группу «Серапионовы братья». В 1920—1930-е гг. был одним из самых популярных сов. авторов, несколько кн. его прозы вышли в эмигрантских изд-вах Берлина, Парижа и Риги. В 1929 г. с ним переписывался А. Кручёных, собиравший материалы о его творчестве.

142 Поэт, переводчик, прозаик Николай Семёнович Тихонов (1896— 1979) входил в группу «Серапионовы братья». Благодаря первым сб. стихов и поэм (1920—1936) он был оценён современниками и критикой как яркий и многообещающий молодой поэт. 31 марта 1925 г. Эренбург сообщал Тихонову из Парижа: «Здесь существуют молодые (русские) поэты. Я им давал читать (в кружке) Ваши стихи. Они ошалели от восторгов. Есть среди них изрядно способные», цит. по: Ливак Л., Устинов А. Лит. авангард рус. Парижа. С. 225. В последующие годы Тихонов стал, как выразился о нём Е. Эткинд, «литературным чиновником» и «бездарным графоманом», см.: Эткинд Е. Литературное самоубийство Николая Тихонова ⁄⁄ Revue des etudes slaves. 1999. T. 71. No. 3-4. P. 673.

143 Писатель Борис Андреевич Пильняк (наст. фам. Вогау, 1894— 1938) в 1920—1930-е гг. находился в числе самых читаемых сов. авторов. Был близок к группе «Серапионовы братья», дружил с Ю. Анненковым и Е. Замятиным. В 1922 г. побывал в Берлине, где вышло несколько кн. его прозы, выступал в «Доме искусств», встречался с А. Белым, А. Ремизовым, А. Толстым, И. Эренбургом и др. На фр. яз. вышли его роман «Голый год» (1922), повесть «Красное дерево» (1928), роман «Волга впадает в Каспийское море» (1931) и др. кн. В 1929 г. возглавил Всероссийский союз писателей (1920—1932), но вскоре был отстранён от руководства и подвергся травле за публ. «Красного дерева» в берлинском рус. изд-ве «Петрополис».

144 Художник Яков Гершович Билит (1877 – не ранее 1935) поселился в Париже ок. 1910 г. Дружил с П. Кременем и X. Сутиным. В 1921 г. принял участие в «Первой рус. выставке искусств и ремёсел» в Лондоне – вместе с В. Бартом, Н. Гончаровой, Б. Григорьевым, П. Кременем, М. Ларионовым, Ж. Липшицем, X. Орловой, С. Ромовым, С. Судейкиным, А. Федером, С. Шаршуном, В. Шухаевым, А. Яковлевым и мн. др. В 1923 г. оформлял балы СРХ. В октябре 1935 г. был в Ленинграде и передал О. Лешковой письмо Зданевича, см.: Письма О.И. Лешковой к И.М. Зданевичу. С. 105.

145 Высоко ценимый сюрреалистами художник Джорджо де Кирико (1888—1978), друг Аполлинера и Пикассо, жил в Париже до Первой мировой войны. В 1920—1930-е гг., проживая в основном в Италии, часто бывал в Париже, встречался с монпарнасскими художниками. В 1927 г. де Кирико выполнил графический портрет Зданевича. Др. его рисунок помещён рядом с текстом Б. Поплавского в программе «Бала Жюля Верна», организованного Зданевичем в апреле 1929 г., см.: Поплавский Б. Покушение с негодными средствами. С. 24—25.

146 С театральным режиссёром, создателем экспериментальной педагогической системы Всеволодом Эмильевичем Мейерхольдом (1874—1940) Зданевич познакомился, очевидно, ещё в 1910-е гг. в С.-Петербурге. В 1917 г. Мейерхольд состоял в худож. обществах «На революцию» и «Искусство. Революция», а также в БЛ. Выступал в поддержку инициатив Зданевича, был вместе с Н. Пуниным его соавтором по ст. в газ. «Биржевые ведомости» (№ 16144.19 мар.), направленной против Министерства искусств. В 1920-е гг. входил в обновлённую ассоциацию коммунистов-футуристов (1921), сотрудничал с Малевичем, конструктивистами и «Лефом». В 1920—1938 гг. возглавлял Государственный театр им. Вс. Мейерхольда. В июле 1928 г. побывал в Париже с планами организовать гастроли своего театра, которые были отвергнуты руководителем Главискусства А. Свидерским. Парижские гастроли состоялись лишь летом 1930 г., в постановочной части Мейерхольду помогал Ю. Анненков. Об отношении старого круга Зданевича к экспериментам Мейерхольда свидетельствует письмо О. Лешковой к нему от 8 июля 1924 г.: «Сейчас свирепствует Мейерхольд – механизирует, ритмизирует и пр[очее] Островского, Мольера и т[ак] д[алее]. Между прочим добрался и до Эренбурга, несмотря на открытое письмо последнего в газете с убедительной просьбой не портить его вещей при его жизни. [… ] Но горе-то в том, что эти дерзания нам до боли надоели» (см.: Письма О.И. Лешковой к И.М. Зданевичу. С. 67). В кон. 1925 г. с театром Мейерхольда безуспешно планировал сотрудничать И. Терентьев, а весной 1927 г. – в полемическом противостоянии знаменитому режиссёру, поставившему несколькими месяцами ранее гоголевского «Ревизора», – он показал в ленинградском Театре Дома печати свою версию пьесы, построенную во многом на идеях «41°». Тогда же он высказался о мейерхольдовском спектакле как о «явном отказе от левых приёмов и возврате к “надмирному” символизму», а о его театре как о становящемся «хуже всех» и превращающемся «в “Старинный театр” для господ эстетов и эротоманов-нэпачей», см.: Терентьев И. Один против всех. О «Ревизоре» Мейерхольда ⁄⁄ Терентьев И. Собр. соч. С. 333, 335.

147 Художник Моисей Кислинг (1891—1953), переехав из Кракова в Париж в 1910 г., стал одной из заметных фигур Монпарнаса, дружил с П. Кременем, А. Модильяни и X. Сутиным. Участвовал в организации НПМ.

148 «Красная новь» – сов. «толстый» лит.-худож. и научно-публицистический журн., выходивший в Москве в 1921—1941 гг. При редакторе А.К. Воронском (1921—1927) ориентировался на «попутчиков», печатал поэтов-лефовцев. См. также коммент, к Приложению 1.

149 «Известия» – главная официальная газ. органов сов. власти, возникшая в 1917 г. В 1923—1938 гг. называлась «Известия ЦИК СССР и ВЦИК Советов рабочих, крестьянских, красноармейских и казачьих депутатов».

150 «Заря Востока» – газ., издававшаяся с 1922 г. в Тифлисе на рус. яз., орган Закавказского крайкома РКП (б). В сер. 1920-х гг. публ. стихи С. Есенина и В. Маяковского.

151 «Литературная газета» начала выходить в Москве в 1929 г. по инициативе М. Горького как орган ФОСП (см. коммент, к Приложению 1), позднее стала органом Союза сов. писателей.

1 Публ. по: Числа. Париж. № 2—3.1930. С. 258—259. О Б.Ю. Поплавском см. примеч. 6 к Приложению 2.

2 «Будущая Ева» – научно-фантастический роман (1886) фр. писателя Огюста Вилье де Лиль-Адана (1838—1889).

3 Имеется в виду проза амер, писателя Эдгара Аллана По (1809— 1849), где фантастические события соседствуют с достоверным описанием реальных географических явлений и фактов: повесть «Приключения Артура Гордона Пима», рассказы «Рукопись, найденная в бутылке», «Необыкновенное приключение некоего Ганса Пфааля», «Низвержение в Мальстрём», «История с воздушным шаром» и др.

4 Публ. по: La Nouvelle Revue Frangaise. No. 219. Dec. 1931. P. 962— 963. Пер. с фр. M. Лепиловой. Д.С. Мирский – псевд. Д.П. Святополка-Мирского. О нём см. примеч. 15 к Приложению 2.