Глава 1

Княжество Зореград

Горело городище.

Огонь поднимался от крайних изб к детинцу, лизал сосновые стены частокола, и некому было тушить. Кто не успел уйти за ворота, лежал во дворах со стрелой в спине или под копытами.

Конь под Святославом храпел, рвал удила, но воевода держал его крепко. Седлали наспех, когда дозорный примчался с южного тракта с криком «Кударцы!». И вот уже треть часа они рубились у ворот Кремницы, а городище горело, и помочь ему не мог никто.

Святослав рубанул очередного степняка, тот упал, захлебнувшись кровью. Сотня его дружинников держалась плотно, спина к спине, но кударцев было больше. Они не походили на обычных степняков. кто совершал летние набеги из-за реки. Эти шли стеной, с лестницами и тараном, что было невиданно для степной орды.

— К детинцу пробиваются! — крикнул кто-то слева.

Святослав повернул коня. Детинец — последнее убежище. Если его возьмут, вырезать успеют всех, кто не сгорел. А в детинце сейчас бабы, дети, старики. И сотник с остатками стражи.

— За мной! — рявкнул Святослав и пошёл в пролом.

Воронка от ядра разворотила восточную стену. Конь заартачился, и он спешился, бросил повод одному из отроков. Пешим легче в рубке, когда на каждом шагу камни и головешки.

Внутри детинца было хуже, чем снаружи.

Степняки уже ломали двери гридницы, где укрылись жители. Святослав ударил с тыла, и его люди врубились в толпу кочевников. Меч ходил тяжело, рука уставала, но он рубил, пока перед ним не осталось ни одного стоящего врага.

— Воевода, — прохрипел сотник. — Ушли они. За реку ушли.

— С полоном? — спросил Святослав, вытирая меч о пол чужого халата.

— С полоном. Детей увели. Девок. Двух кузнецов. И старосту.

Святослав закрыл глаза на миг. Отправлять в погоню не с кем. Полягут последние.

— Считать мёртвых. Тушить, что осталось. Завтра на рассвете выступаем в Зореград. Ведар должен знать.

Он вышел из разбитых ворот. Ночь ещё не наступила, но небо над Кремницей было красным — не закат, а зарево пожаров. Пахло гарью, конским потом и кровью.

Такого они не видели лет десять. А то и больше.

Зореград встречал ведаров.

Город стоял на слиянии двух рек, Светлянки и Медведицы, и весной, когда снега таяли в северных лесах, вода поднималась к самым стенам детинца. Сейчас, в пору цветения черёмухи, реки успокоились, и через мосты с утра до ночи тянулись обозы. Купцы везли шерсть, мёд, воск, меха. Ремесленники — скобы, ножи, глиняные горшки. Крестьяне — раннюю зелень и первую редьку.

Но в эти дни город жил не торгом.

Ведары съезжались со всех тридцати двух княжеств. Кто-то с малой дружиной, кто-то с полусотней всадников, чтобы показать силу. Коней ставили на конюшни дальнего посада, воинов размещали по избам и клетям, а сами правители поднимались в верхний терем, к Велеславу.

Князь Велеслав сидел в большом кресле из морёного дуба, на спинке которого был вырезан тотемный зверь — лесной зоревик, в честь которого был назван город. В руках князь держал посох с навершием в виде солнца и неспешно перебирал гранёные ягоды можжевельника.

Ему было пятьдесят два. Борода с проседью, плечи широкие, взгляд цепкий. Не старый ещё, но и не молодой. Один брат его пал в степях десять лет назад, другой, младший, жил в дальнем уделе со своим сыном Велеславом-младшим. А у самого Велеслава сыновей не было. Только дочь.

Драгомира стояла у окна и смотрела, как во дворе конюхи разводят очередного коня под уздцы. Был уже полдень, и она не спала с ночи, помогала старой ведунье Радмиле на роженице в Нижнем городе. Мальчик родился крепкий, заорал сразу, и Мира улыбнулась тогда, а сейчас не улыбалась.

Знакомое чувство сжало горло. Совет.

Она видела, как с утра ведары проходили в гридницу. Видела их лица хмурые и озабоченные. Слышала обрывки разговоров. «Степь не успокоится». «Кремница пала». «Треть городища вырезали». «Бери в расчёт: если не объединимся, через лето все южные земли вытопчут».

Она знала, о чём будут спорить. Не о том, объединяться или нет. О том, кому подчиняться.

— Мира, — позвал отец, не оборачиваясь. — Подойди.

Она подошла. Взяла кувшин с мёдом, наполнила его чарку.

— Не надо, — остановил он рукой. — Сядь.

Мира села на лавку напротив. Зоревик тут же прыгнул ей на колени, серебристый комок шерсти, фиолетовые глаза, пушистый хвост с тёмной кисточкой. Зверёк ткнулся носом в запястье, чихнул и замер, глядя на князя.

— Как думаешь, — сказал Велеслав, — к чему придёт Совет?

— Ни к чему, — ответила Мира без колебаний. — Будут спорить три дня. К вечеру третьего дня устанут, и кто-нибудь предложит откупиться от кударцев данью. Кто-то закричит, что это позор. Словятся снова на полдня. А потом разъедутся, как в прошлый раз.

— Умная, — усмехнулся князь. — Вся в мать.

Мира промолчала. Мать она помнила плохо, княгиня Милослава умерла, когда дочери было шесть зим. От неё остался только дар успокоения, что передавался по женской линии, да золотой оберег в виде ладьи на груди.

— А если я спрошу тебя как ведаринку? — отец поставил посох к ноге. — Что делать?

— Не мне советовать тебе, отец. Я не на Совете.

— Я сейчас не как ведар с ведаринкой говорю. Я как отец.

Мира подняла на него ясные глаза.

— Нанимать наёмников с юга. Из-за моря. У них панцири крепче и копья длиннее. Им не жалко своих жизней за серебро.

— Дорого.

— Дешевле, чем потерять четыре княжества к западу от Огнеяра.

Велеслав помолчал. Погладил бороду. Зоревик на коленях у Миры издал тихий свистящий звук, то ли предупреждение, то ли просто так, от удовольствия.

— Ступай, — сказал отец. — Отдыхай. Сегодня и завтра будет шумно. Послезавтра, глядишь, что и решится.

Мира встала. Зоревик перебрался к ней на плечо, как всегда, уцепившись за ворот рубахи когтистыми лапками. У двери она обернулась.

— Отец.

— Что?

— Если решат мою судьбу без меня, я не прощу.

Велеслав не ответил. Отвёл глаза. И Мира поняла всё раньше, чем он сказал хоть слово.

Глава 2

Совет длился третий день.

Мира сидела в светлице на женской половине, вышивала рушник, но игла то и дело колола палец. Снизу, из гридницы, доносились голоса, то тихие и вкрадчивые, то громкие до хрипоты. Бряцала посуда, слуги носили мёд и закуски. Ржали кони во дворе, кто-то из ведаров выходил на крыльцо.

Зоревик лежал у печи, свернувшись клубком, но уши стояли торчком. Он тоже слышал всё, и больше, чем люди.

Вошла Радмила, старая ведунья, опираясь на клюку. Села рядом, молча взяла у Миры вышивку, посмотрела на кривые стежки и покачала головой.

— Дёрганая ты сегодня.

— Беспокойно, бабушка.

— Не называй меня бабушкой. Я ещё и сама кому хочешь фору дам.

Мира улыбнулась краем губ. Радмила была единственной, кто мог её рассмешить в такие дни.

— Идёт, — вдруг сказала старуха, прикрыв глаза.

— Кто идёт?

— Спор. Решение. Не наше, но через нас. Иди умойся, ведаринка. Скоро позовут.

Мира не успела спросить, откуда Радмила знает, как в дверь постучали. Вошёл отрок, поклонился.

— Князь велел передать: ведаринку Драгомиру просят в гридницу. Немедля.

В гриднице было душно.

Тридцать три ведара сидели за длинным столом, покрытым скатертями с вышитыми оберегами. Каждый в своём наряде: северяне в медвежьих плащах, южане в лёгких кафтанах из верблюжьей шерсти, лесные князья в дублёнках с мехом внутрь.

Мира вошла тихо, но все головы повернулись к ней. Она чувствовала взгляды. Ни одного враждебного. Её здесь уважали.

Отец подал ей руку. Мира встала рядом с его креслом. Зоревик спрыгнул с плеча и уселся на полу у её ног, сверкая фиолетовыми глазами.

— Ведары, — сказал Велеслав. — Драгомира здесь. Говорите.

Первым встал старый князь Медовар, тучный, с красным лицом, любитель мёда и шуток.

— Нам нужно войско. Единое войско. И во главе один воевода. А кто его поставит? Вы? Я предложил своего старшего. Вы зашумели. Вы предложили своего. Я зашумел. Дурак дурака пересиливает и что в итоге? Степь жрёт наши земли.

— А ты предложи, — лениво бросил ведар из Ветрограда. — Не переливай из пустого в порожнее.

— Я и предлагаю, — Медовар хлопнул ладонью по столу. — Породниться нам надо. Связать княжества кровью. Как ещё? Иного способа нет. А я старый, у меня два сына холостых. И у тебя, Горян есть. И у тебя, Святослав...

— Это ты предлагал уже. Не сходится.

— Потому что не хотите уступать. Всяк думает: мой сын получит больше, чем даст. А если дочь? Если ведаринку отдать за сына соседнего, так она перетянет силу? Нет, вы не хотите. Вот только... — старик хитро прищурился. — Только у одного из нас нет сына.

И он показал на Велеслава.

Мира почувствовала, как отец рядом сжал подлокотник кресла.

— Продолжай, — сказал Велеслав ровно.

— А что продолжать? Дочь твоя — одна на тридцать три княжества. Выдай её за одного, мы заревём, потому что этот один станет сильнее всех. А если за всех?

Медовар рассмеялся. Несколько ведаров подхватили смешок, кто нервно, кто весело.

— Шучу я. Шучу. Нельзя за всех. Месяца не хватит, чтобы всех обойти.

— А если обойти? — спросил вдруг князь из Речнограда.

Смех оборвался.

Мира смотрела отцу на затылок. Он не оборачивался.

— Что значит «если обойти»? — переспросил Медовар.

— А то и значит. Если путь проложить через все княжества. С запада на восток, с севера на юг. И тогда каждый из нас породнится с другими. Каждый получит одинаковое право на союз. И ни у кого не будет преимущества.

— Бред, — сказал кто-то.

— Безумие, — поддержал другой.

Но третий, северный ведар из Ледяницы, вдруг поднял руку.

— А почему нет? Если она выдана за всех, никто не скажет «мой сын главнее». Все равны в родстве. И один воевода будет не от родства, а от умения. Пусть Совет выберет лучшего. А мы все станем свояками.

— Ты это серьёзно? — Ведар из Огнеяра привстал.

— Серьёзнее, чем черепушки наших детей, которых кударцы на колья сажают.

Наступила тишина.

Мира стояла, не дыша. Зоревик у её ног издал тонкий свист, закрутился в ногах. А она чуяла всем телом, что это не шутка. Всё решается сейчас.

— Голосуйте, — сказал Велеслав. — Кто за то, чтобы объединить княжества через брак моей дочери со всеми наследниками? Чтобы она прошла путь месяц на каждого и стала женой каждого из ваших сыновей?

Ведары замолчали.

Потом поднял руку князь Медовар.

За ним князь Речнограда.

Потом Ледяница.

Потом Огнеяр.

Руки поднимались медленно, но без остановки. Кто-то злясь и ругаясь, кто-то с облегчением.

Мира смотрела на этот лес поднятых дланей и не верила. И на самой первой к ней скамье её отец тоже поднял руку.

Слово «нет» застряло у неё в горле. Она могла бы закричать. Упасть в обморок. Убежать. Но вместо этого она выпрямила спину, положила руку на загривок Зоревика и сказала тихо, так, чтобы услышал только отец:

— Я не прощу.

Но это было уже неважно.

Степь горела. И отныне она — плата за мир.

____

* Тридцать три княжества — самостоятельные, каждое со своим правителем-ведаром. Власть передаётся по наследству, от отца к сыну. Если сыновей несколько, старший наследует княжеский престол, а младшие становятся воеводами или наместниками в других городах. В одном княжестве может быть несколько городов и городищ, но только один ведар.

* Ведаринка — дочь ведара. Занимает особое положение. Её почитают в народе, к ней обращаются за советом и судом, её слово имеет вес. И замужество ведаринки — политический вопрос, решаемый отцом.

Глава 3

Гридница опустела к полуночи.

Ведары расходились по своим углам, кто в верхние покои, кто в гостевые избы на посаде, кто прямо во дворе приказывал седлать коней, хотя до отъезда должно было пройти ещё два дня. Слишком много оставалось споров: как именно выстроить путь, кто первый, кто последний, как быть с теми наследниками, что уже женаты или обручены, кем их заменить. И главное, как объяснить всё это самим наследникам.

Драгомира не помнила, как вышла из гридницы. Ноги несли сами. Зоревик семенил следом, цепляясь когтями за подол её летника, и Мира то и дело спотыкалась, но не останавливалась.

Она свернула в боковую галерею, мимо кухонных печей, где уже догарали угли, и вышла на заднее крыльцо.

Мира села на ступень, обхватила колени руками. Зоревик прыгнул к ней на плечо, ткнулся мокрым носом в щёку и издал короткий свист, словно спрашивая.

— Не знаю, — ответила ему Мира. И усмехнулась горько.

Она сидела так долго. Звёзды высыпали на небо. Весенняя ночь ещё пахла снегом с северных верховьев, хотя на равнинах уже цвела черёмуха.

За спиной скрипнула дверь.

— Не замёрзла? — спросил отец.

Велеслав вышел на крыльцо, бросил ей на плечи свой плащ, тяжёлый, медвежий, ещё хранящий тепло его тела. Сам сел рядом, положил руки на колени.

— Ты мог отказаться. Ты ведар Зореграда. Твоё слово перевесило бы. Если бы ты сказал «нет», они бы не посмели.

— Посмели бы.

— Почему?

— Потому что я сказал бы «нет» не ради тебя, а ради своей выгоды. И они это поняли бы. И тогда союз рассыпался бы прямо здесь, в моей гриднице. И мы сидели бы в осаде уже через год.

Мира повернулась к нему. В темноте не видно было лица, только седина в бороде белела.

— Ты боишься, — сказала она. — Ты боишься за княжество больше, чем за меня.

— Я боюсь, что некому будет княжить в Зореграде, если всех вырежут. А ты — единственная, кто сможет объединить их, когда я умру.

— Я не могу сидеть на твоём месте. Я женщина.

— Ты — ведаринка. Твоё место там, где решают судьбы. И ты сама это знаешь.

Мира хотела возразить, но не нашла слов. Потому что он был прав. Она действительно знала. С двенадцати лет решала споры на вече, мирила соседей, разводила по углам пьяных дружинников. Её дар успокоения давал ей власть, которой не было у многих мужчин.

Но дар не спасал от того, что сейчас сжимало грудь.

— Тридцать два, — сказала она вслух. — Два года и девять месяцев. Каждый месяц — новый. С каждым брачная ночь. Ты представляешь, что это значит для женщины?

— Представляю. И не знаю, как тебя утешить.

— Не надо утешать. Пожалеть можешь?

Отец обнял её за плечи. Мира уткнулась носом в его бороду и позволила себе плакать. Тихо, без всхлипов, только слёзы текли по щекам и падали на медвежий мех.

Зоревик спустился с плеча, забрался между ними и замер, прижимаясь к Мириной щеке.

— Кто первый? — спросила Мира, когда слёзы кончились.

— Ещё не решили. Спорят. Но скорее всего, Святослав Громоборец из Громовержца. Он ближе всех к нам. И самый опытный.

— Он знает?

— Ещё нет. Гонец ушёл только сегодня, когда решение приняли. Узнает, может, и коня убьёт от злости.

— У него есть любушка, — вспомнила Мира. — Дочь сотника. Я слышала.

— Была. Теперь не будет. Его отец дал слово.

— Жёстоко.

— Степь не терпит мягкости.

Мира отстранилась, вытерла лицо подолом рубахи. Взяла себя в руки, видимо, для того, чтобы до конца ночи не разреветься снова.

— Мне нужно лечь, — сказала она. — Завтра с утра Радмила начнёт готовить меня к пути. Скажи ей, чтобы не суетилась.

— Скажу.

Она встала, пошатнулась, затекли ноги от долгого сидения на ступенях. Зоревик спрыгнул на землю, отряхнулся и полез на крыльцо, цокая когтями по дереву.

— Отец. Велеслав-младший. Он тоже в этом списке?

— Последний.

— Он тоже не знает?

— Пока нет. Но он молодой. Легче примет.

Мира ничего не ответила. Легче или тяжелее уже неважно. Каждому из тридцати трёх предстояло стать её мужем. И каждому из них лечь с ней в одну постель.

Она перекрестилась на восток, и пошла в дом.

В своей светлице Мира долго ворочалась.

Зоревик устроился у неё в ногах, свернувшись тёплым клубком, и негромко, убаюкивающе урчал, но сон не шёл.

Она думала о том, что два года и девять месяцев — это не так много, если разбить на месяцы. Но каждый месяц отнимает что-то, что нельзя вернуть. Может быть, душу. Может быть, надежду, что когда-нибудь всё будет просто и она сама выберет себе мужа, как делали простые девки на смотринах.

Ей было девятнадцать. В её возрасте её мать уже родила первого сына, младенец умер через два дня после родов. В её возрасте Радмила уже потеряла мужа в набеге и воспитывала дочь одна.

В её возрасте жизнь только начиналась.

И заканчивалась.

Мира повернулась на бок, погладила Зоревика. Зверёк приоткрыл фиолетовый глаз, лизнул пальцы шершавым языком и снова закрыл.

Утро пришло серым и холодным.

Весна тянула обратно, северный ветер принёс тучи с верховьев, и теперь мелкий дождь сеялся над Зореградом, делая глиняные улицы скользкими, а крыши мокрыми и блестящими.

Мира спустилась вниз, когда Радмила уже разложила на столе рулоны холста, меха, лоскуты дорогих тканей и короб с украшениями.

— Садись, ведаринка, — старуха кивнула на лавку. — Смотреть будем.

Мира села. Зоревик вспрыгнул на стол, понюхал бусы, чихнул и перебрался на сундук.

— Не балуй, — сказала Радмила зверьку беззлобно. Потом обратилась к Мире: — Ты должна понимать, что приданое твоё повезут на двенадцати подводах. Меха, ткани, обереги, посуда, оружие для твоих мужей — это не просто бабское добро. Это символ. Чем богаче приданое, тем больше уважения.

— Мне не нужно их уважение, — сказала Мира.

— А придётся. Потому что без уважения ты в их постели не жена, а игрушка. А ты ведаринка. Ты рождена не для игр.

Мира взяла в руки янтарную подвеску в виде медведя. Тяжёлая, с коричневыми прожилками.

— Это кому?

— Дубомиру. Он старший среди мужей, сорок пять лет. Медвежья сила, дубовая крепость. Янтарь его камень.

— Ты всё уже распределила?

— А ты думала, я вчера спала? — Радмила усмехнулась беззубым ртом. — Я и так и эдак прикидывала. Твоя бабка, царствие ей небесное, меня учила. Теперь тебе передаю.

Мира положила подвеску обратно.

— Радмила, я боюсь.

Старуха посмотрела на неё внимательно, прищурилась.

— Не бойся. Страх плохой советчик. Лучше злись.

— На кого?

— На степь. На кударцев. На отцов, что так решили. Но не на себя. Ты не виновата, что родилась единственной дочерью.

Мира молча встала, подошла к окну. Дождь моросил по стеклу, слюда пропускала свет, но не давала рассмотреть двор.

— Кто приедет первым, кроме Святослава?

— Борислав Ветрогон. Ему приказ у отца в Ветрограде уже передали. Он ближе всех по дороге. Они прибудут вместе или с разницей в день.

— Борислав, — повторила Мира. — Тот, что славится как лучший наездник? Мне о нём рассказывали. Весёлый, лёгкий, женщины сами на него виснут.

— А тебе не надо виснуть. Ты — ведаринка. Ты принимаешь, а не предлагаешь.

— Радмила, это брачная ночь. Как там не предлагать?

Старуха помолчала. Потом подошла, взяла Миру за подбородок, заставила смотреть в глаза.

— Слушай меня, девочка. Тело перетерпит. Боль перетерпит, стыд перетерпит, даже страх перетерпит. А душа — нет. Душу береги. Не отдавай её никому целиком. Каждому мужу часть, но не всю. Иначе ты не дойдёшь до тридцать третьего. Сломаешься на десятом.

Мира хотела спросить, откуда старуха знает, что такое ломаться на десятом, но не спросила. Радмиле было за семьдесят. Она видела и не такое.

— Как ты справлялась? — спросила Мира вместо этого.

— А я не была ведаринкой. Я была простой бабой. Меня один муж бил, второй любил, третий запил и умер. Я не справлялась, я жила дальше. И ты живи.

С этими словами Радмила отпустила её подбородок, кряхтя, пошла к столу и продолжила перебирать приданое.

Мира осталась у окна.

Зоревик спрыгнул с сундука, подошёл к ней, потёрся о ноги. Она нагнулась, взяла его на руки. Зверёк доверчиво прижался к груди, заурчал.

— Защитишь? — спросила Мира шёпотом.

Зоревик издал тихий свист. И Мира почти поверила, что это ответ «да».

Глава 4

На третье утро после Совета в Зореград прискакал гонец из Громовержца.

Мира узнала об этом первой, Зоревик засвистел с крыши, куда забрался ещё на заре, и метнулся вниз, к воротам. Она вышла на крыльцо босиком, в одной рубахе, ещё не умытая, и увидела, как конный отряд влетает в распахнутые ворота.

Всадников было четверо. Передний — молодой, в лёгкой кожаной броне, без шлема, с лицом, раскрасневшимся от быстрой езды. Он спрыгнул с коня ещё на ходу, не дожидаясь, пока конюх подхватит стремя, и пошёл к крыльцу широкими шагами.

— Ведаринка Драгомира? — спросил он, глядя прямо на неё.

— Я, — ответила Мира, не прячась за дверью.

— От ведара Громовержца Братислава. Письмо.

Он протянул берестяной свиток, перетянутый ремешком с печатью. Мира взяла, сломала печать. Читать на крыльце было светло, но она не торопилась. Посмотрела на гонца.

— Князь Велеслав в верхней гриднице. Отведи коня на конюшню, напои, накорми. Отдыхай. Ответ будет к вечеру.

Гонец поклонился, пошёл к коню. Мира развернула свиток.

Писано было быстро, без затей. «Велеславу, князю Зореграда, от Братислава, ведара Громовержца. Решение Совета принято. Сын мой Святослав выезжает через три дня после получения сего письма. В Зореграде будет через две седмицы. Готовьте встречу по обычаю. Степь не ждёт».

Две седмицы. Четырнадцать дней и первый муж войдёт в её дом.

Вошла в сени, наткнулась на Радмилу, которая уже тащила вязанку сухих трав.

— Читай, — сказала Мира, сунув письмо старухе.

Радмила прочла, крякнула.

— Рановато. Я думала, через месяц.

— Он опытный воин. Ему не нужно собираться долго. Скажи отцу.

— Сама скажи. Я не посыльная.

Мира вздохнула, натянула на плечи кафтан, сунула ноги в кожаные поршни и пошла наверх.

Велеслав сидел в своей свётелке, пил взвар из сушёных ягод и читал какие-то стопки бересты: распоряжения ключнику, списки податей, жалобы от старост. Увидел дочь, отложил чтение.

— Пришла весть от Братислава… Через две седмицы будет.

— Значит, скоро.

— Ты не удивился.

— Я ждал. Он ближе всех. И отец у него решительный, не станет тянуть.

Велеслав встал, подошёл к окну.

— Ты готова? — спросил он, не оборачиваясь.

— К чему именно? К первой брачной ночи с незнакомым мужчиной? Или к тому, что следующие тридцать две ночи я буду делать то же самое?

— К жизни, Мира. Просто к жизни.

— Нет, — ответила она честно. — Не готова. Но выбора у меня нет.

Велеслав повернулся. Взгляд у него был тяжёлый, с синими тенями под глазами, не спал третью ночь.

— Я могу отсрочить. Сослаться на то, что тебе нужно больше времени на сборы, на приданное, на обряды. Месяц, два.

— А степь подождёт?

— Степь не подождёт.

— Тогда зачем спрашиваешь?

Отец подошёл, положил руку ей на затылок. Мира терпеть не могла, когда он так делал в детстве, но сейчас не отстранилась.

— Я спросил, потому что отец. Потому что должен был спросить. И потому что если ты скажешь «нет» сейчас, я найду способ всё отменить.

— Ты не найдёшь, — Мира посмотрела ему в глаза. — Тридцать два ведара уже дали слово. Если я откажусь, они решат, что ты их обманул. Это война. Не со степью, а между собой.

Велеслав убрал руку.

Мира вышла. На лестнице столкнулась с Хотиславом, старым воеводой Зореграда, который поднимался с докладом. Он посторонился, пропуская её, но вдруг задержал за локоть.

— Ведаринка, — сказал он тихо. — Слышал я про решение. Дозволь сказать.

— Говори.

— Я вашего отца знаю тридцать лет. И вас с пелёнок. Если что, мы, дружина, за вас. Не позволим, чтобы вас обижали. Даже если эти мужи витязи. Мы своим телом заслоним.

Мира посмотрела на его морщинистое лицо. Хотиславу было под шестьдесят, он хромал на правую ногу, старая рана от степной стрелы, но рука его всё ещё крепко держала меч.

— Спасибо, воевода, — сказала Мира. — Но не придётся заслонять. Они не обидят. Они обещали.

— Обещать, не значит сделать.

— Я ведаринка. Со мной советуются, меня слушают. Я не дам себя в обиду.

Хотислав хотел возразить, но передумал. Поклонился, пошёл дальше.

Мира спустилась вниз. Зоревик ждал её в сенях, сидел на лавке, подобрав лапы. Увидел, свистнул, прыгнул на плечо.

— Пойдём, — сказала Мира. — Посмотрим, что там Радмила наготовила.

На женской половине кипела работа. Четыре девки перебирали сундуки, раскладывали рубахи по стопам, сворачивали пояса, считали бусы. Радмила сидела в углу, перетирала сушёные коренья в ступе, отчего запах валерианы и мяты разносился по всей светлице.

— Входи, — сказала она, не поднимая головы. — Смотри. Это поедет с тобой в первой подводе.

Мира подошла. На лавке лежали двенадцать мужских поясов — кожаных, с серебряными бляшками, каждый с выгравированным родовым знаком. Она взяла один. Знак Громовержца — две перекрещённые молнии.

— Это для Святослава? — спросила Мира.

— Для него. Велеслав заказал ещё месяц назад, когда только зашла речь о союзе. Он знал, чем кончится.

— Он знал, — повторила Мира. — Знал и молчал всё это время.

— А что бы ты сделала? Убежала в лес? Нанялась в охотницы? Ты ведаринка. Твоя судьба — не твоя. Смирись.

Мира положила пояс обратно. Взяла другой, с дубовым листом, для Дубогорского княжества. Потом третий, с соколом.

— Радмила, — сказала она. — Ты можешь рассказать мне о брачной ночи? Что меня ждёт?

Старуха подняла голову.

— А что ты хочешь знать? Как больно? Как стыдно? Или как сделать, чтобы не было противно?

— Всё.

Радмила отставила ступу. Вытерла руки о фартук.

— Девки, — сказала она. — Выйдите на час. Потом вернётесь.

Девки поклонились, вышли, шурша юбками. Зоревик спрыгнул с Мириного плеча, забрался на печь, свернулся клубком и притворился спящим.

— Садись, — велела Радмила. — И слушай.

Мира села на лавку напротив. Старуха налила в две глиняные чашки отвар из мяты, одну подвинула Мире.

— Первое. Ты не простая девка. Ты ведаринка. В твоей постели будут не просто мужики, а наследники. Они не имеют права тебя унижать. Если кто-то посмеет поднять руку или слово грубое скажет, ты можешь выгнать его. И все тридцать два ведара поддержат. Потому что ты — символ союза. Обидеть тебя, обидеть всех.

— А если они не захотят меня? Если им противно будет?

— Тогда они исполнят долг и уйдут. Но им тоже не легче. Их судьбу решили без спроса. Вы с ними в одной лодке.

Мира отпила отвар. Мята обожгла горло, слишком горячий.

— Второе, — продолжала Радмила. — Тело твоё. Ты можешь сказать «нет» в любую минуту. Но помни: если ты скажешь «нет» первому, что скажут остальные? Что ты их не принимаешь? Что ты выше их?

— То есть я не могу отказать?

— Можешь. Но цена будет высока.

Мира поставила чашку.

— Третье, — Радмила наклонилась ближе. — Боль. Первый раз всегда больно. Меньше или больше, как повезёт. Но ты лечишь. Твой дар. Ты можешь снять боль себе. Прикоснись к животу, когда будет совсем невмочь. Успокой себя. И всё пройдёт.

— А если дар не сработает на себя?

— Сработает. Ты успокаивала себя, когда у тебя зуб болел. Забыла?

Мира вспомнила. Зимой, после ледяной воды, разболелся зуб, и она положила ладонь на щёку, боль ушла.

— И последнее, — Радмила взяла её за руки. — Не жди любви. Жди уважения. Любовь придёт или не придёт, неважно. Уважение, вот что тебя спасёт. Если мужчина уважает тебя, он не сделает больно. Если не уважает, бей в ответ. У тебя есть право.

Мира кивнула. Горло сдавило, но она не заплакала.

— Спасибо, бабушка.

— Я же сказала, не называй меня бабушкой.

— Тогда спасибо, Радмила.

Старуха усмехнулась, отпустила её руки и снова взялась за ступу.

— Иди. Займись делом. Сходи на конюшню, посмотри, каких лошадей отбирают в твой обоз. Спроси у конюха, какую кобылу тебе под седло. Это твоё дело, выбирать.

Мира встала. Позвала Зоревика, и зверёк, мгновенно проснувшись, спрыгнул с печи, взлетел на плечо.

На улице распогодилось. Тучи ушли за реку, выглянуло солнце, и сразу стало тепло, по-весеннему влажно. Воробьи купались в лужах. Собака грелась на завалинке.

Мира пошла к конюшне. Запах навоза и сена ударил в нос, и она вдруг поняла, что будет скучать по этому запаху. По простой жизни, где не надо выходить замуж. По тем временам, когда она сама седлала коня и уезжала в лес на целый день, а возвращалась с грибами или с пустыми руками, но счастливая.

Конюх Годослав выводил из денника крепкую, невысокую гнедую кобылу.

— Вот, ведаринка, присмотрел. Зовут Лада. Смирная, но резвая. В обозе не устанет. И под седло хороша.

Мира подошла, погладила кобылу по морде. Лада ткнулась носом в ладонь, всхрапнула.

— Хороша, — согласилась Мира. — Седлай. Проедусь.

— Одну? — удивился Годослав.

— А что, подводы искать? Я одна. До вечера вернусь.

Вскочила на коня, как только оседлал, и поправила поводья. Зоревик тут же прыгнул следом, устроился на загривке.

— Пошли, Лада.

Кобыла пошла шагом, потом рысью. Мира выехала за ворота, миновала посад, вылетела в поле. Она гнала лошадь до самого леса, где начинались земли Зореграда. Там спешилась, отпустила Ладу щипать прошлогоднюю траву, а сама села на пень.

Зоревик спустился, обежал поляну, проверяя, нет ли опасности, вернулся, ткнулся в колени.

— Зорька, — сказала Мира, — а ты мог бы найти путь, чтобы я не возвращалась?

Зверёк наклонил голову, фиолетовые глаза блеснули. Он свистнул коротко.

— Знаю. Нельзя.

Она посидела ещё немного. Потом встала, кликнула Ладу, вскочила в седло и поскакала обратно.

Дома ждали. И первый муж уже ехал по дороге из Громовержца. С каждой минутой всё ближе.

Глава 5

Мира вернулась в Зореград, когда солнце уже клонилось к закату.

Лада была в мыле, но кобыла шла бодро, вытянув шею, будто сама не хотела возвращаться в тесный город после вольного поля. У ворот их встретил сторож и доложил, что в городе всё спокойно, только прискакал ещё один гонец, теперь уже из Ветрограда.

— Борислав выехал? — спросила Мира, принимая от сторожа ковш воды.

— Выехал, ведаринка. С малой дружиной. Будет через десять дней.

Десять дней. Это означало, что Святослав и Борислав прибудут почти одновременно. Мира отдала повод конюху, сняла с плеча уставшего Зоревика. Зверёк перебежал на руку, свернулся калачиком и засопел.

Мира прошла через кухню, взяла тёплый ещё кусок хлеба с солью, бросила горбушку Зоревику и поднялась к себе.

Радмилы в светлице не было. На столе вместо трав и кореньев лежали готовые обереги, вышитые рушники, подвески из волчьих зубов, мешочки с землёй из разных княжеств.

Подошла к своему сундуку, открыла. Там лежали рубахи, летник, тёплая шапка на зиму, но Миру интересовало другое. На самом дне, под слоем полотна, хранилась шкатулка из морёного дуба, материнское наследство.

Мира достала шкатулку, поставила на стол. Ключик висел на шее, на кожаном шнурке. Она вставила его в скважину и повернула.

Внутри лежали женские украшения, простые, без дорогих камней, но с тонкой чеканкой. Бусы из речного жемчуга, серебряная подвеска в виде ладьи, такая же была у матери, несколько колец и браслет. И маленький свёрток бересты, перетянутый нитью.

Мира бережно развернула бересту. Письма от матери она знала наизусть, но перечитывала каждый раз, когда было трудно. Писано было торопливо, с ошибками, мать, Милослава, училась грамоте поздно, уже будучи княгиней.

«Дочь моя, когда будешь читать это, меня уже не будет. Не плачь. Я ушла в ладью и плыву по реке времени. Ты — сильная. Ты справишься. А если будет страшно — представь, что я рядом и держу тебя за руку. Твоя мать».

Мира свернула бересту, сунула обратно в шкатулку.

В дверь постучали.

— Войдите.

Вошёл отец.

— Не помешаю?

— Нет, отец, что ты.

Велеслав сел на лавку напротив, положил руки на колени. Посмотрел на шкатулку, но спрашивать не стал, знал, что там.

— Сегодня пришла весть из южных княжеств, — сказал он. — Кударцы снова перешли реку. Сожгли три деревни у Огнеяра. Увели скот и молодёжь.

— Сколько?

— Пятнадцать человек убили. Тридцать увели.

— Почему не ударили в ответ?

— Потому что у Огнеяра своя дружина, а у Хлебодара своя. Вместе они не вышли. Каждый ждал, что сосед возьмёт на себя.

— Поэтому, — продолжил он, — торопят с твоим браком. Чем быстрее ты начнёшь путь, тем быстрее мы соберём войско.

— Я не войско. Я женщина, которая будет женой им всем.

— Ты — связующая нить. Кровь. Княжества породнятся через тебя. И когда сыновья этих княжеств станут твоими мужьями, они не смогут воевать друг с другом. Потому что у них будет общая жена.

— А если кто-то из них захочет власти? Если решит, что остальные ему не нужны?

— Тогда остальные тридцать два встанут против него. И он это знает.

— Мудро.

— Закон круга, дочь.

Зоревик проснулся, спрыгнул с лавки, подошёл к Велеславу, потёрся о его сапог. Князь наклонился, почесал зверька за ухом.

— Расскажи мне о Святославе, — попросила Мира. — Что за человек?

Велеслав выпрямился, почесал бороду.

— Воин. Настоящий. С двенадцати лет в седле. В шестнадцать получил прозвище Громоборец, ходил на разбойников в одиночку, нашёл их логово, привёл дружину. В двадцать три взял в плен степного воеводу. Не убил, а привёз живым к отцу для переговоров.

— Храбрый, — кивнула Мира. — Это хорошо. Что ещё?

— Горячий. Вспыльчивый. Если что не по нему, может и стол перевернуть. Но отходчивый и справедливый. Дружина его любит.

— А как с женщинами?

Велеслав помедлил.

— Была у него любушка. Дочь сотника. Три года жили как муж с женой, только венчания не было. Отец не позволял, сотник всё-таки не ровня. Теперь он её оставит. По приказу.

— Она его любит?

— Говорят, да.

Мира опустила взгляд на свои руки.

— Мне жаль её. — прошептала она.

— Жалеть будешь потом. Сейчас собирайся. Скоро он будет здесь.

— Отец. Я не лягу с ним в первую же ночь. Хочу понять, каков он. Ритуал можно провести, брачная ночь может подождать день-два.

— Это против обычая. Но ты — ведаринка. Ты можешь установить свои правила. Если он согласится.

— А если нет?

— Тогда ты узнаешь о нём всё, что тебе нужно, сразу.

Глава 6

На следующее утро пришла весть, что гонец от Святослава будет в Зореграде к полудню с уточнением дня приезда. Мира встретила его у ворот уже по привычке, даже не завтракав.

Гонец, молодой парень, один из дружинников Громовержца, спешился, поклонился.

— Ведаринка, воевода Святослав велел передать: будет через три дня. С собой ведёт двадцать воинов.

— Двадцать? — переспросил Хотислав, стоявший рядом. — Для чего столько?

— Для охраны. Дороги неспокойны.

Мира и Хотислав переглянулись. Дороги из Громовержца в Зореград шли через леса и болота, но там уже лет десять не было разбойников. Или они появились снова? Или Святослав просто хотел показать силу?

— Передай воеводе, — сказала Мира, — что в Зореграде его ждут. Пусть едет без опаски.

Гонец поклонился, вскочил на коня и ускакал.

Хотислав проводил его взглядом, повернулся к Мире.

— Не нравится мне это. Двадцать воинов, будто на войну едет, а не на свадьбу.

— Может быть, он не хочет на свадьбу, — ответила Мира. — И готовится к худшему.

— К худшему — в вашем доме?

— В его жизни. Его судьбу решили без него. Он не знает, чего ждать от меня и от моего отца.

Хотислав хмыкнул.

— Мудро, ведаринка. Но я всё равно поставлю по стене лишних караульных.

— Ставь.

Мира пошла в дом.

За три дня нужно было подготовить не только приданное и покои для гостей, но и себя. Радмила велела париться в бане каждый вечер, пить отвары из душицы и зверобоя для крепости тела, и спать не меньше восьми часов, чтобы лицо было свежим, а глаза ясными.

— Он воин, — говорила старуха, — он оценит здоровую женщину. Не бледную немочь.

Мира терпела. Парилась. Пила горькие отвары. Спала, даже когда не хотелось.

На второй день к ней пришли на вече.

В Зореграде вече собиралось редко, только когда было важное дело. Обычно Мира не ходила, но в этот раз старейшины прислали гонца с просьбой: на торгу поссорились два купца, один из дальних земель, второй свой, зореградский. Слово за слово, дошло до ножей. Никто не пострадал, но теперь оба требовали суда и не уступали.

Мира надела чистую рубаху, заплела косу, повесила на грудь материн оберег — ладью.

На площади у вечевого столба собралось около сотни человек. Купцы, ремесленники, несколько баб с детьми. Старейшины сидели на лавках.

Когда Мира вошла, народ расступился.

— Ведаринка, — сказал старший старейшина, — рассуди нас.

— Рассказывайте, — велела Мира.

Купцы выступили вперёд. Спор случился из-за меха. Рыжий продал чёрно-бурому лисью шкуру, коренастый заплатил, а шкура оказалась некачественной: то ли мыши проели, то ли сам купец подсунул не тот товар. Рыжий клялся, что отдал лучшую. Коренастый требовал либо деньги назад, либо новую шкуру.

Мира выслушала обоих. Потом спросила:

— Покажите шкуру.

Коренастый развернул свёрток. Шкура была хорошая, густая, с серебристым отливом, но под левой лапой зияла дыра размером с кулак. Мира подошла ближе, потрогала.

— Крыса, — сказала она. — Крыса. Значит, дыра появилась уже у тебя в лавке, — кивнула коренастому.

Тот побагровел.

— Не было у меня крыс!

— А у тебя? — спросила Мира рыжего.

— Была одна, но я её извёл месяц назад. И шкуру в сундуке держал, на сухих травах. Крыса бы не полезла, от трав они бегут.

Народ зашумел. Мира подняла руку, все разом замолкли.

— Вот что, — сказала она. — Ты отдай половину стоимости обратно. А ты зашей дыру и продавай как есть, шкура всё равно хороша. А на крыс поставь капканы. Мир?

Купец хотел спорить, но посмотрел на фиолетовые глаза Зоревика, который сверлил его взглядом с Мириного плеча, и передумал.

— Мир, — буркнул он.

— Мир, — сказал рыжий.

Народ одобрительно загудел.

В тот же вечер, когда Мира уже собиралась ложиться, Зоревик вдруг насторожился. Он вскочил с постели, подбежал к окну, выходившему на юг, и замер, подняв хвост трубой.

Мира выглянула, в темноте ничего не было видно.

— Кто-то едет? — спросила Мира.

Зоревик свистнул дважды — да.

— Раньше срока?

Зверёк замер, потом тряхнул головой, то ли не знает, то ли неважно.

Мира не стала будить отца. Легла, но не спала. Слушала тишину.

Ближе к полуночи послышался далёкий топот копыт. Коней было много. Не меньше двух десятков.

Она всё же поднялась, оделась. Зоревик бежал впереди нее.

У ворот уже зажгли факелы. Хотислав, в полном вооружении, стоял у частокола и смотрел в темноту.

— Ведаринка, — сказал он, не оборачиваясь. — Едут. Наши или чужие, не пойму.

— Проверим, — Мира взяла у сторожа факел, поднялась на стену.

Всадники вынырнули из темноты стройным рядом, с копьями наперевес. Впереди на вороном коне, в лёгкой броне, без шлема, с развевающимися за спиной тёмными волосами рослый и плечистый Святослав Громоборец.

Он приехал на день раньше. И не один.

Мира опустила факел.

— Открывайте ворота. Встречаем гостей.

Глава 7

Ворота раскрылись со скрипом, подвывая сырыми петлями.

Святослав въехал первым, и его вороной конь сразу взял в сторону, но воевода осадил его твёрдой рукой. За ним — два десятка всадников, молчаливые.

Мира стояла у крыльца, спустившись со стены, как только увидела, что свои. За её спиной встал Хотислав с десятком дружинников, за их спинами стояли в ожидании слуги с факелами. Зоревик сидел на перилах крыльца, не сводя фиолетовых глаз с приезжего.

Святослав спрыгнул с коня, не дожидаясь, пока конюх подхватит стремя. Бросил повод первому из своих и пошёл к крыльцу. Широкий шаг, руки сжаты в кулаки, на поясе меч, за спиной щит.

Остановился в трёх шагах от Миры. Посмотрел сверху вниз — ростом она ему едва до плеча доставала.

— Ведаринка Драгомира? — спросил он низким с хрипотцой голосом.

— Я, — ответила Мира, не опуская глаз. — Воевода Святослав Громоборец.

— Он самый.

Он ждал. Может быть, поклона. Может быть, приглашения в дом. Но Мира не спешила.

— Вы приехали на день раньше, — сказала она. — Мы не готовили встречи.

— Я не требую встречи. Я требую ответа.

— На какой вопрос?

— Правда ли, что меня женили без моего ведома на женщине, которую я вижу впервые?

Хотислав положил руку на рукоять меча. Мира подняла руку, останавливая его.

— Правда, — сказала она спокойно. — Как и ещё тридцать два наследника, которых женили на мне. Вы не один такой.

— Наследников, да. И я первый.

— Первый. И от этого не легче ни вам, ни мне.

Мира выдержала его тяжелый взгляд.

— Где князь Велеслав? — спросил наконец Святослав.

— В верхних покоях. Ждёт вас. Но прежде чем подниметесь, ответьте: вы будете говорить с ним как воин с воином или как обиженный юнец?

Кто-то из дружинников Святослава хмыкнул. Воевода обернулся, бросил короткое «цыц», и хмыкнувший тут же прикусил язык.

— Я воин, — сказал Святослав, поворачиваясь к Мире. — И с ведаром говорю как воин. Проводите.

Мира кивнула. Повернулась к Хотиславу.

— Размести людей воеводы на ночлег. Коней — в конюшни. Накормить, напоить. Воевода пойдёт со мной.

Она пошла в дом, Святослав зашагал следом.

Зоревик спрыгнул с перил и побежал впереди, мелькая серебристым боком. Святослав проводил его взглядом.

— Что за зверь?

— Лесной зоревик. Мой защитник.

— Я слышал о таких. Думал, сказки.

— Теперь увидите.

Они поднялись по лестнице на второй этаж, прошли длинным коридором. Велеслав ждал в своей свётелке — сидел в кресле, пил взвар. При входе Святослава не встал, только поднял глаза.

— Входи, воевода. Садись.

— Стоять буду, — ответил Святослав.

— Как хочешь.

Мира отошла к окну, села на лавку. Зоревик прыгнул к ней на колени.

— Ты зол, — сказал Велеслав. — Имеешь право.

— Зол — мало сказано, князь. Меня обручили, когда я был в походе. Не спросили. Не прислали весточки. Просто гонец прискакал в лагерь и сказал: «Ты женишься через седмицу на дочери Велеслава Зореградского». У меня уже есть женщина. Вы знали?

— Знали.

— И что, вас это не остановило?

— А то, что союз княжеств важнее твоей любушки.

Святослав шагнул к столу, упёрся ладонями в столешницу.

— Вы все там, на Совете, решили, что моя жизнь — ваша пешка. Я это должен принять?

— Должен, — спокойно ответил Велеслав. — Потому что иначе степь сожрёт всё. Твою любушку — тоже. Её, её семью, её городище. И твой меч не поможет, если вы будете поодиночке.

Святослав тяжело дышал, вперившись взглядом в ведара.

Мира смотрела на него со стороны и видела мужчину, который пытается перебороть ярость. Плохо получалось у воеводы.

— Я могу уехать, — сказал он тихо. — Прямо сейчас.

— Можешь, — согласился Велеслав. — И тогда твой отец лишится всего. Земель, дружины, уважения. Потому что все решат, что он не смог удержать сына. И твоя любушка даже не посмотрит на тебя, ты станешь изгоем.

Святослав выпрямился. Лицо его стало серым.

— Вы жестоки.

— Степь жестока. Я только под неё подстраиваюсь.

— Когда ритуал? — спросил наконец Святослав.

— Завтра вечером, — сказал Велеслав. — Сегодня отдыхайте. Знакомьтесь. Ведаринка покажет вам город, если захотите.

Святослав повернулся к Мире. Взгляд прошелся по ней — от лица до босых ступней в поршнях. Мира выдержала и этот взгляд.

Потом поклонился Велеславу и вышел из свётелки.

Мира осталась. Зоревик поднял голову, посмотрел на неё.

— Пойду, — сказала Мира отцу и вышла следом.

Святослав стоял в сенях, прислонившись плечом к косяку, скрестив руки на груди.

— Вы не похожи на ведаринку, о которой я много слышал, — сказал он, когда Мира подошла.

— А на кого я похожа?

— На девку, которую продали. Но вы не плачете.

— Слёзы не помогут. А вы — на кого похожи?

— На дурака, которого обвели вокруг пальца.

— Вас не обводили. С вами договорились. Через вашего отца.

— Мой отец не смел.

— Осмелился. И вы здесь.

Святослав снова посмотрел на Миру.

— Говорят, вы мудрая. Что народ к вам ходит за советом. И что вы посоветуете мне сейчас?

Мира подошла ближе.

— Примите неизбежное, но не ломайте себя. Я не враг вам. Я такая же заложница, как и вы. Я не прошу вас любить меня. Я прошу уважать. И дать мне время понять, кто вы.

— А если я не хочу, чтобы меня понимали?

— Тогда завтра будет тяжелая ночь для нас обоих.

Святослав усмехнулся.

— Прямая вы, ведаринка.

— Прямой дорогой быстрее ехать.

Он отлепился от косяка, поправил пояс.

— Где мои покои?

— Воевода Хотислав покажет. Я велела для вас и ваших людей приготовить южную часть терема. Там тепло и сухо.

— Благодарю.

Он кивнул и пошёл к выходу.

— Ведаринка.

— Да?

— Я не трону вас завтра, если вы сами не скажете. Даже если ритуал велит. Я не пойду против вашей воли.

Глава 8

Остаток ночи прошел спокойно.

Мира не спала, но и не металась. Лежала с открытыми глазами, гладила Зоревика и думала о том, что первый муж оказался не таким, как она ожидала. Злым, да, но злость его была не на неё, а на судьбу. И это давало надежду.

Утром она встала рано. Спустилась вниз. Святослав уже сидел в трапезной, ему уже подали взвар и кашу с мясом. Увидев Миру, он поднялся.

Сидевший напротив него один из его людей тоже поднялся.

— Это Годун, мой оруженосец, — представил Святослав. — Будет при мне в Зореграде.

Годун поклонился Мире. Она перевела взгляд на Святослава.

— Сегодня вечером ритуал, — напомнил тот. — Что мне делать?

— Омыться в бане. Надеть чистое бельё. Прийти в малую гридницу после заката. Там будут волхв и Радмила. Они проведут обряд. Я буду ждать.

— И всё? Вы сказали вчера, что хотите понять, кто я. Что ж. Пойдёмте со мной сегодня, я покажу вам, кто я есть.

Мира удивилась, но не подала виду.

— Пойдёмте.

Завтрак продолжился, потом Святослав долго разговаривали с Велеславом, они обошли Зореград. Побывали в конюшнях, в оружейных. А после обеда они с Мирой вышли за ворота Зореграда.

Святослав вёл коня в поводу, Мира шла рядом. За ними — Годун и двое дружинников. Хотислав хотел послать своих, но Мира отказалась: пусть едут люди воеводы, так ему спокойнее.

Дорога вела к восточным холмам, где за лесом начинались поля и пастбища. Святослав шёл быстро, не глядя под ноги, но Мира поспевала, она с детства ходила по лесам и не уступала мужчинам в выносливости.

— Там я воевал три года назад, — сказал Святослав, останавливаясь на вершине холма. Он показал рукой в сторону реки вдалеке. — Разбойники из-за реки напали на обоз с мехами. Мы их отогнали. Двоих взяли в плен.

— И что с ними сделали?

— Отдали в холопы кузнецу. Работают до сих пор.

— Они устроили засаду позже, — сказал Святослав. — На отряд моего отца. Я был в том отряде. Нас было двадцать, их не меньше пяти десятков. Мы выжили только потому, что я заметил дым в лесу и повернул.

— Вас ранили?

— Стрелой в плечо. — Он расстегнул ворот рубахи, веретенообразный показал шрам под ключицей. — До сих пор ноет к дождю.

Мира подошла ближе, посмотрела. Её не смутил вид старой раны.

— Что вы… — Он вздрогнул, когда Мира неожиданно протянула руку и коснулась шрама. Закрыла глаза и дар отозвался в пальцах теплом.

Боль уходила. Святослав дёрнулся.

— Что вы делаете?

— Лечу. Дар у меня такой успокаивать боль.

— Не нужно. Я привык к этому.

— Привычка не доблесть. Терпеть боль не значит быть сильным.

Она убрала руку. Святослав посмотрел на своё плечо, повёл им. Глаза его расширились.

— Не болит.

— Не будет болеть три недели. Потом вернётся. Зимой я могу снова убрать, если встретимся.

— Встретимся, — сказал Святослав глухо. — Вы же моя жена.

— Я ваша жена. Но это не значит, что я буду рядом всегда. У меня ещё тридцать два мужа.

Солнце клонилось к закату, когда они вернулись в Зореград.

Небо над городом стало медовым. На востоке уже высыпали первые звёзды. Мира шла рядом со Святославом, чувствуя, как напряжение растёт с каждым шагом.

Близился ритуал.

У ворот их встретил Хотислав с факелом. Воевода посмотрел на Святослава, потом на Миру, но ничего не сказал. Только махнул рукой в сторону бани.

— Баня готова, — сказал он негромко. Прокашлялся. — Для воеводы. Ведаринка сегодня парилась утром, но если захочет ещё...

— Не надо, — ответила Мира. — Я пойду к Радмиле. Воеводе покажите, где баня.

Святослава уже ждали двое слуг с чистыми рубахами и льняными полотенцами. Мира смотрела ему вслед, пока плечистая фигура не скрылась за углом.

— Зря вы с ним ходили, — сказал Хотислав тихо. — Не для того мужья приезжают, чтобы по лесам бродить.

— А для чего, воевода? — спросила Мира, не оборачиваясь.

— Для дела.

— Для дела ещё будет время. А понять человека, с которым предстоит делить жизнь, не лишнее.

Мира поднялась в свою светлицу. Радмила уже ждала. Расставила на столе глиняные чаши с отварами, положила свежие рушники, разложила украшения. На лавке лежало брачное платье. Тонкое, белое, с вышитыми красными нитями оберегами по подолу и вороту.

— Раздевайся, — велела старуха. — Умою. Причешу. И где вас так долго носило?

Мира стянула одежду. Осталась в одной нижней сорочке, которую сама шила прошлой осенью из мягкого крапивного полотна.

Радмила налила в таз тёплой воды, добавила настой ромашки и календулы. Мыла молча, сосредоточенно.

— Дыши, — сказала она. — Глубже. Не задерживай всё в себе. Боль уйдёт, если не зажиматься.

— Я знаю.

— Знать — одно. Сделать — другое.

После старуха взяла гребень из моржовой кости и начала расплетать и расчесывать русую косу. Волосы волной упали до поясницы. Радмила заплела их в одну толстую косу, потом распустила, заплела снова, и так трижды, как велит обычай.

— Готово, — сказала она. — Одевайся теперь.

Мира надела брачную рубаху. Тонкая, почти невесомая она практически не скрывала девичьих изгибов. Поверх — льняная сорочка до пят, с короткими рукавами, расшитая по вороту мелкими белыми бусинами.

— Обереги, — Радмила положила ей в ладони. — Медвежий зуб от злых духов. Ладанка с землёй Зореграда, чтобы дом не забывала. И материн оберег не снимай.

Мира надела всё. Ладья на груди легла поверх сорочки.

— Волхв ждёт? — спросила она.

— В малой гриднице. И воевода уже вернулся из бани.

Мира вздохнула. Вот и время пришло.

— Пойдём.

Малая гридница была освещена всего четырьмя свечами по углам.

Так велит обычай: в брачную ночь свет не должен мешать, но и тьма не должна пугать. В центре стоял невысокий стол, накрытый белой скатертью, на столе две глиняные чаши с мёдом, каравай ржаного хлеба, соль в деревянной солонке.

Волхв Всеслав ждал у стола, седой, в белом балахоне, с длинной клюкой в руке. За его спиной, у стены, встала Радмила со свечой в руке.

Святослав вошёл с противоположной двери.

В бане он смыл дорожную пыль, переоделся в чистую льняную рубаху до колен. Волосы, ещё влажные, лежали на плечах. Без брони и оружия он казался моложе.

Они встретились взглядами.

— Подойдите к столу, — велел волхв.

Всеслав поднял клюку, коснулся сначала плеча ведаринки, потом Святослава.

— Во имя предков, земли и крови. Вы пришли сюда волею рода и народа. Не ищите в этом браке любви с первого взгляда. Ищите уважения. Без уважения союз — пустая скорлупа. С уважением и камень треснет, но не развалится.

Он опустил клюку, взял со стола каравай, отломил два куска, крепко посолил. Протянул Мире один.

— Возьми.

Мира откусила.

— Возьми, — сказал волхв Святославу.

Тот тоже откусил хлеб и медленно жевал, глядя Мире в глаза.

Всеслав поднес каждому чаши с мёдом.

— Пейте. И помните: горько, но сладко будет потом.

Мёд варили для таких ритуалов густой, тёмный, с травяным привкусом, настоянный на зверобое и мяте. Мира почувствовала, как тепло разливается по телу.

— Теперь вы муж и жена перед богами и людьми, — сказал волхв. — Ступайте.

Молодые развернулись и вместе вышли. В княжеском тереме освободили все светлицы для них. Они поднялись на второй этаж, Святослав держал свечу, освещая им ступени.

В светлице горели свечи, на столе лежали сладкие яблоки в меду и две чарки с брачным медом.

— Я не буду к вам прикасаться, если вы не скажете, — повторил он то, что обещал утром. — Можете идти в свою светлицу. Я скажу, что всё прошло как надо.

— А вы?

— А я посплю здесь.

— Нет, — сказала она. — Так не пойдёт. Если мы начнём с обмана, дальше будет только хуже. Я не хочу лгать ни отцу, ни себе. И вам не советую.

— Что вы предлагаете?

— Я предлагаю вам лечь со мной. Не как муж с женой, которых принудили. А как мужчина и женщина, которые решили хотя бы попробовать понять друг друга.

Святослав сел на край постели.

— Вы всегда такая храбрая?

— Не всегда. Но сейчас выбора нет.

Ей было страшно, но она понимала, что всё должно случиться по обычаям, а не так, как она хотела бы.

— Выбор есть всегда. Вы можете уйти.

— А вы останетесь. И будете лежать здесь и ненавидеть меня за то, что я не пришла. Я не хочу, чтобы меня ненавидели те, с кем я буду делить кров.

Святослав поднялся и шагнул к ней. Замер, давая ей время отступить, но Мира не отступила.

— Я не обещаю, что буду нежен, — сказал он. — Я воин. Мои руки привыкли к мечу и совсем не привыкли к женщинам.

— Я не прошу нежности. Я прошу правды.

— Правда в том, что я не хочу вас. Не сейчас. Может быть, не захочу никогда.

— Это честно, — опустила взгляд Мира. — А теперь слушайте мою правду. Я не хочу вас тоже. Но я знаю, что это случится. И я не хочу, чтобы это случилось со злостью или презрением. Если уж лечь — лечь по-человечески. С уважением.

Святослав смотрел на неё долго. Потом протянул руку.

Но не стал ждать, когда она вложит свои пальцы в его ладонь. Подошел ближе и подхватил её на руки. Мира обхватила его за шею, чувствуя, как напряжены его плечи. Поднес ее к постели и уложил поверх белого покрывала.

— Ты не боишься? — спросил он. Голос его стал ниже, хрипловатым.

— Нет. — Соврала Мира.

Воевода стянул льняную рубаху через голову, бросил на пол. Грудь у него была широкой, поросшей тёмными волосами. Шрамы белели на боках и на плече. Мира протянула руку, коснулась его груди пальцами.

Он накрыл её руку своей.

— Не бойся. Я не сделаю больно.

Мира откинулась на спину. Он навис над ней.

— Можно? — спросил он.

Осторожно отвёл волосы с её лица, провёл тыльной стороной ладони по щеке. Потом наклонился и поцеловал — в уголок губ, потом в губы, мягко, неуверенно. Мира ответила, приоткрыв рот. Поцелуй затянулся.

Он отстранился, посмотрел на неё.

— Ты красивая, ведаринка.

Потом наклонился и поцеловал её шею, ключицы, оголил плечо. Мира положила руку ему на затылок, пальцами перебирая влажные волосы. Приподняла бедра, позволяя ему избавить ее от брачной рубахи.

Опустился ниже, поцеловал грудь, сначала одну, потом другую, осторожно, не торопясь. Языком провёл по вершинке. Мира выдохнула, выгнувшись.

Он целовал её живот, бока, бёдра. Мира закусила губу — было щекотно и приятно, непривычно. Когда его губы коснулись её внизу живота, она вздрогнула.

— Что ты...

— Тише, — сказал он, подняв голову. — Я хочу сделать тебе хорошо.

Он не спешил. Ласкал языком медленно. Мира вцепилась в простыню, дышала часто, прерывисто. Святослав поднял голову, посмотрел на неё, когда она сдавленно застонала, закусив губу.

— Теперь не больно будет.

Он навис сверху, раздвинул ей бёдра коленом. Вошёл медленно, давая привыкнуть. Начал двигаться, поглядывая на её лицо. Мира обвила ногами его поясницу, притянула ближе. Он вздохнул, ускорился.

Потом прижал к себе с глухим стоном, уткнувшись лицом в её плечо. Замер, тяжело дыша. Мира шумно выдохнула под его тяжестью и воевода перекатился на спину.

Мира повернулась на бок, подложив ладонь под щёку. Зоревик, сидевший на сундуке, запрыгнул к ним и устроился у неё в ногах.

Святослав погладил зверька.

— Он всегда с тобой?

— Всегда.

— Значит, и я теперь с тобой.

Она не ответила. Закрыла глаза и уснула на его плече.

Глава 9

Утро после обряда пришло тихое.

Проснулась она раньше своего супружника. Его ровное дыхание Святослава рядом и тёплый тяжёлый комок Зоревика в ногах напомнили о прошедшем дне.

Святослав спал на спине, заложив одну руку за голову. Вторая лежала поверх одеяла, раскрытая ладонью вверх. Большая ладонь, с мозолями, с белым шрамом у большого пальца. Он привык брать, держать, защищать. Но ночью он не взял ничего, чего она не дала сама.

Мира лежала неподвижно и прислушивалась к себе.

Боли не было. Тяжести тоже. Было странное чувство, будто она переступила через реку по тонкому льду, и лёд не треснул. Зоревик приоткрыл один глаз, прищуренно глянул на нее.

— Не смотри так, — прошептала Мира.

Зверёк тихо фыркнул и снова закрыл глаз, но хвостом всё равно шевельнул, будто отвечая: «А как мне ещё смотреть?»

Святослав проснулся сразу. Просто открыл глаза и повернул голову к ней.

— Доброе утро, жена, — сказал он хрипло.

Жена.

Мира села, подтянула одеяло к груди.

— Доброе утро, муж.

Мира спустила ноги на пол. Подошла к столу, где с вечера стоял кувшин с водой. Умылась прохладной водой. Сон ушёл окончательно.

За спиной Святослав тоже поднялся.

Мира слышала, как он надевает рубаху, как затягивает пояс. Не оборачивалась. Просто нужно было время привыкнуть к тому, что теперь в её покоях есть муж.

Первый.

А впереди ещё тридцать один.

От этой мысли ее окатило холодной волной. Зоревик вдруг тихо присвистнул.

Мира обернулась. Зверёк сидел на постели и смотрел в угол комнаты, где висела связка сухого зверобоя. Фиолетовые глаза потемнели.

— Что? — спросила Мира.

Святослав мгновенно повернулся к ней, рука сама легла туда, где должен был висеть меч. Меча не было. По обычаю в брачную ночь оружие оставляли за порогом.

Зоревик спрыгнул на пол, подбежал к углу, встал на задние лапы и понюхал воздух. Потом резко зашипел.

Мира подошла. На первый взгляд ничего странного не увидела. Стена, лавка, связка трав. Но Зоревик поднял морду выше, к маленькой щели между брёвнами.

Там темнел тонкой ниткой волос.

Мира потянула его осторожно. Из щели вышел маленький узелок из чёрной шерсти, сухой травы и крохотной косточки, перевязанной красной нитью.

Святослав выругался сквозь зубы.

— Что это ещё такое?

— Недобрый узел, — тихо сказала Мира.

Она не была ведуньей, не знала всех заговоров, но кровь оберег на груди стал тёплым. В узелке не было смертной порчи или болезни. Так, мелкая пакость. На холод между мужем и женой. На ссору и отвращение друг от друга супругов.

Кто-то хотел, чтобы первая ночь стала горькой.

Святослав подошёл ближе.

— Кто мог войти сюда?

— Вчера? Многие. Девки ставили свечи. Радмила приносила травы. Слуги приносили воду для умывания.

— Мои люди не входили.

— Я не сказала, что ваши.

Но оба подумали об одном. Вернее, об одной. О его любушке, оставленной им ради брака с ведаринкой.

Далеко она была или близко, Мира не знала. Но зависть иногда бежит быстрее коня.

Зоревик свистнул резко, зло, и ударил хвостом по полу. Перед глазами Миры вспыхнула картинка.

Чужой взгляд, низко от земли. Ночная галерея. Женские ноги в тёмных сапожках. Подол синей юбки. Рука, тонкая, белая, с медным кольцом на среднем пальце. Эта рука засовывает узелок в щель. Потом быстро уходит.

Мира покачнулась.

Святослав подхватил её за локоть.

— Что с вами?

— Зоревик показал мне образ.

Мира закрыла глаза, удерживая образ. Синяя юбка. Медное кольцо на тонких пальцах.

— Женщина. Не из моих близких. Не видела ее лица.

— Любушка моя здесь не была, — резко сказал Святослав. — Она в Громовержце.

— Я и не сказала, что это она.

Но голос Святослава уже стал глухим.

— Её зовут Любава. Дочь сотника Боряты. Если хотите знать.

— Я знаю.

— Отец говорил?

— Да.

Он отвернулся к окну. Плечи его напряглись, словно он снова надел броню.

Мира смотрела на него и почувствовала не жалость даже, а понимание. Ей дали мужа, не спросив. У него отняли женщину, не спросив. И теперь чья-то обида уже пробралась в их постель раньше, чем они сами успели понять, кем стали друг другу.

— Святослав. Я не стану воевать с вашей Любавой, если она сама не начнёт войну.

— Она не злая.

Зоревик тихо фыркнул.

— Зорька не согласен, — сказала Мира.

Святослав обернулся. Взгляд стал тяжёлым.

— Он всего лишь зверь.

Зоревик поднялся на задние лапы и оскорблённо свистнул.

Мира вдруг улыбнулась.

— Он не просто зверь. И лучше вам это понять до того, как он начнёт кусаться.

Святослав посмотрел на Зоревика, потом на узелок в Мириной руке.

— Что будете делать с этим?

Мира сжала узелок. Дар внутри поднялся тёплой волной. Её сила была тише воды подо льдом. Она умела унимать боль, гнев, страх. А сейчас перед ней была злая, мелкая обида.

Мира выдохнула.

Травы в узелке рассыпались пеплом. Косточка треснула. Красная нить почернела и упала на пол.

Святослав молчал.

— Вот что, — сказала Мира. — Сейчас мы никого обвинять не будем. Ни вашу Любаву, ни моих девок, ни слуг. Перед отъездом Зоревик обнюхает всех, кто входил сюда вчера. Если найдёт ложь, поговорим.

— Вы умеете грозить спокойно.

— Я ведаринка. Нам нельзя кричать каждый раз, когда хочется.

— А хочется?

— Сейчас очень.

Святослав вдруг усмехнулся.

К отъезду начали готовиться в тот же день.

Зореград шумел с рассвета до ночи. Во дворе скрипели телеги, проверяли оси, смазывали колёса дёгтем, перебирали упряжь. Ключник бегал с дощечкой и считал мешки с крупой, бочонки с мёдом, сундуки с тканями, связки стрел, кожаные бурдюки для воды. Радмила ругалась на всех сразу.

— Не туда кладёшь! Это не простая соль, дурья голова, это четверговая! Её к зерну нельзя! А ты куда лезешь с грязными руками к свадебным рушникам? Перун тебя громом по темечку!

Слуги шарахались от неё, как от огня. Мира стояла у крыльца и смотрела на свой будущий обоз.

Двенадцать подвод приданого. Три повозки для женщин и старших служанок. Две — для припасов. Отдельная телега с дарами для рода Святослава: меха, серебряная чаша, вышитый плащ для ведара Братислава, пояс с молниями для самого Святослава, обереги для его матери, если мать примет.

Если.

Это слово всё чаще появлялось в мыслях.

Если примет род.

Если примет город.

Если народ Громовержца не решит, что она пришла отнять у них своего воеводу.

Если Любава не сделает глупость.

Если кударцы не ударят по дороге.

Слишком много «если» для одной женщины.

Зоревик сидел на её плече и был непривычно серьёзен. Иногда он поднимал нос к ветру и замирал. Тогда Мира видела обрывки: тёмная дорога меж елей, след коня на сырой земле, серый дым над южным небом, и чёрные птицы, кружащие слишком низко.

— Не нравится мне дорога, — сказала рядом Радмила.

— Ты всем недовольна.

— Потому и жива до своих лет.

Старуха подошла ближе, сунула Мире в руки маленький мешочек.

— На.

— Что это?

— Земля Зореграда. Настоящая. Из-под корня старого дуба у святилища. Будет худо — сожми. Дом вспомнит тебя.

Мира взяла мешочек бережно.

— Ты поедешь со мной?

— До Громовержца поеду. А дальше видно будет. Одну я тебя к волкам не отпущу.

— Там не волки.

Радмила посмотрела туда, где Святослав разговаривал с Хотиславом у конюшни.

— Мужики хуже волков, когда вокруг женщина и власть.

Мира не стала спорить.

Святослав в этот день был собран и мрачен. Он осматривал оружие, говорил со своими людьми, спорил с Хотиславом о дороге. Хотислав хотел идти через северный тракт, где чаще встречались сторожевые избы. Святослав настаивал на прямой дороге через Сосновый лог.

— Быстрее на день, — говорил он.

— И удобнее для засады, — отвечал Хотислав.

— В засаду попадают те, кто не смотрит по сторонам.

— В засаду попадают все, если враг умён.

Мира подошла, когда спор уже начал становиться громким.

— Покажите карту.

Оба умолкли.

На столбе у конюшни висела береста с грубо вычерченной дорогой. Святослав ткнул пальцем в Сосновый лог.

— Здесь коротко.

Хотислав ткнул в северную дугу.

— Здесь безопаснее.

Мира посмотрела на Зоревика.

— Зорька?

Зверёк спрыгнул на стол, прошёлся по бересте, понюхал оба пути. На северной дороге фыркнул. На Сосновом логе замер и тихо засвистел.

— Опасность? — спросила Мира.

Свист повторился.

— Где?

Зоревик ткнул носом в узкое место между двумя холмами.

Хотислав победно хмыкнул, глядя на Святослава, а тот нахмурился.

— Это не значит, что там засада.

— Нет, — согласилась Мира. — Это значит, что там что-то ждёт.

— Мы можем пройти и разбить их, если это кударцы, — сказал Святослав.

— Мы едем не с войском, а со свадебным обозом.

— Со мной двадцать воинов. У вас Зореградская охрана. Десятка три выйдет.

— И женщины. И подводы. И приданое, которое символ союза. Если кударцы сожгут мои сундуки, половина ведаров сочтёт это дурным знаком раньше, чем я доеду до второго мужа.

Святослав сжал челюсти.

Хотислав посмотрел на Миру с тихой гордостью.

— Идём севером, — сказала она. — Потеряем день. Сохраним людей.

Святослав медленно выдохнул.

— Как скажете, ведаринка.

— Жена, — поправила Мира тихо.

Он посмотрел на неё.

— Как скажешь, жена.

И от этого слова при всех у неё снова дрогнуло что-то внутри.

Вечером в Зореграде устроили прощальный пир.

В гриднице сидели Велеслав, Святослав, Хотислав, старейшины города, несколько купцов, Радмила и женщины княжеского дома. Пели тихо, больше старые песни: о реке, о дороге, о невесте, что уезжает за тёмные леса и не знает, вернётся ли.

Мира сидела рядом со Святославом по правую руку от отца. На ней был синий летник, расшитый серебром по подолу, и материнская ладья на груди. Коса лежала через плечо, тяжёлая, с вплетённой белой лентой.

Велеслав много пил, но не пьянел. Только лицо становилось всё каменнее.

Когда подали печёного гуся, он вдруг поднялся.

Гридница стихла.

— Люди Зореграда, — сказал Велеслав. — Завтра моя дочь покинет дом. Не потому, что я хочу отдать её. А потому, что степь подступила к нашим воротам, и если мы не станем одним родом, нас не станет вовсе.

Мира опустила глаза.

Зоревик у её ног тихо заурчал.

— Драгомира идёт не пленницей, — продолжал Велеслав. — Она идёт ведаринкой. Там, где она ступит, будет слово Зореграда. Там, где её примут, будет наш союз. Там, где её обидят…

Он замолчал.

Святослав поднял глаза.

— Там обидят меня, — сказал он.

Все повернулись к нему. Святослав встал. Высокий, широкоплечий, в тёмной рубахе с серебряным шитьём по вороту. Пояс с молниями уже был на нём, дар Миры, вручённый утром.

— Я первый муж Драгомиры Велеславны, — сказал он. — И потому первый отвечаю за её честь в дороге и в моём доме. Клянусь Перуном-громовержцем, Велесом подземным и предками рода моего: кто поднимет на неё руку, поднимет руку на меня. Кто скажет ей худое слово, скажет его моему роду. Кто посмеет унизить её, пожалеет, что родился.

Мира поняла: это не просто красивые слова. Он ставил её перед всеми рядом. Велеслав медленно поднялся и поднял чарку.

— Принял твою клятву, сын Братислава.

Ночью Мира долго не могла уснуть. Святослав к ней не пришёл. Она видела, как он остановился у двери её светлицы после пира, как хотел что-то сказать. Но Мира сама сказала первой:

— Сегодня я сплю одна.

— Как скажешь. — И ушёл.

Радмила, узнав об этом, хмыкнула.

— Правильно, сама решаешь, кого впускать. Не забывай. Хоть один муж, хоть тридцать два — дверь всё равно твоя.

Мира тогда ничего не ответила. Но слова запомнила.

Теперь она лежала в своей постели, возможно, последнюю ночь в Зореграде, и смотрела на потолочные балки. На одной из них с детства была вырезана маленькая ладья. Мать вырезала ножом, когда ждала её рождения. Велеслав ругался, что княгиня портит хороший дуб, а мать смеялась и говорила: «Пусть плывёт».

И вот ладья поплыла.

Зоревик лежал у неё на груди, тяжёлый и тёплый. Его глаза светились в темноте.

Зоревик вдруг поднял голову и ткнулся лбом в её подбородок. И Мира увидела лес.

Огромные деревья стояли под звёздами, корни их уходили в чёрную землю, ветви держали небо. Между стволами горели синие огни. А в самой чаще стояла женщина в белой сорочке, с русой косой до пояса. Лица не видно. Только ладья на груди.

Мира перестала дышать.

— Мама?

Образ дрогнул.

Женщина подняла руку и показала на дорогу. Дорога была тёмная. Над ней висели три молнии. Под ними — кровь на снегу. Потом вспыхнуло другое: высокий город на холме, ворота с резным знаком Перуна, девушка в синей юбке и медным кольцом на пальце, стоящая у колодца.

Любава.

Потом — стрела, летящая из ельника.

Мира резко села.

Зоревик свалился ей на колени, но не обиделся. Он тяжело дышал, словно долго бежал.

— Это будет завтра? — спросила Мира.

Зверёк тихо свистнул.

— На дороге?

Свист.

— Стрела в кого?

Зоревик молчал.

Мира закрыла лицо руками.

Дар её был тихим. Успокаивающим. Но иногда через Зоревика приходило то, что не желало успокаиваться. Предупреждения. Образы. Обрывки будущего или следы чужой злобы — даже Радмила не знала. Говорила только: «Лесные духи не дарят фамильяров просто так. Раз дали — плати вниманием».

Мира встала, накинула кафтан и вышла из светлицы.

Святослав нашёлся во дворе. Сидел на ступенях оружейной и точил меч.

— Что случилось?

— Завтра будет засада. Зоревик показал.

— Где?

— Не знаю. На дороге. Возможно, у ельника. Я не видела много.

Святослав посмотрел на зверька на её плече.

— Кударцы? Разбойники?

— Не знаю.

— Тогда утром пойдём не северной дорогой.

— А какой?

— Никакой из тех, что знают гонцы. Есть старая звериная тропа через Глухой ручей. Подводы пройдут тяжело, но пройдут. Если засада ждёт на дороге, пусть ждёт понапрасну.

— А если засада на тропе?

— Тогда ваш Зоревик опять предупредит.

Зверёк свистнул немедленно, будто подтверждая.

— Вы испугались? — Он подошел ближе, легко коснулся ее подбородка приподнимая голову. — Я смогу вас защитить.

Утром Зореград провожал ведаринку.

Люди стояли вдоль улицы от терема до ворот. Женщины плакали, старики крестили её на восток, дети тянули руки к Зоревику, но зверёк сидел у Миры на плече и никому не давался. Он сегодня был не пушистой забавой, а стражем. Серебристая шерсть на загривке стояла дыбом, фиолетовые глаза светились даже при дневном свете.

Мира ехала на Ладе. На ней был дорожный кафтан из тёмно-зелёного сукна, поверх — лёгкая кольчужная рубаха, которую Хотислав всё-таки заставил надеть под одежду. Коса убрана под плат, на груди неизменная ладья, ладанка с землёй и медвежий зуб.

Святослав ехал справа. В броне, с мечом и копьём. Годун за ним. Хотислав слева, хмурый, как туча.

Велеслав стоял у ворот.

Когда Мира подъехала, он шагнул к ней и положил ладонь на шею Лады.

— Береги себя, дочь. И не молчи, если станет тяжело.

— А ты услышишь через три княжества?

— Услышу. Я отец.

Мира наклонилась с седла. Велеслав обнял её крепко, почти больно. Потом отступил, будто отрывал от себя.

— Езжай, Драгомира Велеславна.

Ворота открылись и обоз тронулся.

Сначала медленно, скрипя колёсами. Потом ровнее. Зореград остался позади: стены, башни, дым над крышами, река, где солнце дробилось на мелкие искры. Мира не оборачивалась долго. Боялась, что если обернётся, попросит остановиться.

Но у поворота всё-таки посмотрела. Город стоял на холме, как ладья на волне.

И Мира вдруг поняла: дом не исчезает, когда ты уезжаешь. Он становится болью под сердцем.

Дорога свернула к северу, но через две версты Святослав поднял руку. Обоз остановился.

— Сходим с тракта, — приказал он. — К Глухому ручью.

Хотислав недовольно буркнул, но спорить не стал. Его люди уже знали: если Мира сказала про стрелу, лучше поверить.

Звериная тропа оказалась узкой, сырой и упрямой. Подводы вязли в мягкой земле. Дружинникам приходилось спешиваться и толкать колёса. Радмила ругалась так, что даже кони шли бодрее.

К полудню выбрались к ручью.

И там Зоревик пронзительно засвистел.

Святослав резво спрыгнул на землю.

— Щиты!

Стрела прилетела через миг.

Она ударила в щит Годуна и застряла, дрожа.

Вторая прошла выше и впилась в ствол берёзы рядом с Мирой.

Лада шарахнулась. Мира удержалась в седле только потому, что с детства ездила без седла по лесным тропам. Зоревик взвился у неё на плече, зашипел и вдруг прыгнул вниз.

— Зорька!

Но зверёк уже мчался к ельнику, серебряной молнией между корней.

Из леса выскочили люди.

И это оказались не кударцы.

Свои. В серых кафтанах, с закрытыми лицами, с короткими луками. Разбойники или наёмники — сразу не понять. Но били они точно по подводам, не по воинам. Хотели не убить всех, лишь сорвать поход.

— Кругом обоз! Женщин в середину!

Мира соскочила с Лады. Хотислав рубился слева, его старый меч пел в воздухе. Годун прикрывалл Радмилу щитом. Святослав пошёл прямо в ельник, будто гроза пошла между деревьев. Копьё в его руке ударило первого нападавшего в грудь, второго он сбил щитом.

Мира увидела третьего. Тот стоял в стороне, натягивал лук. Целился не в Святослава, а в неё.

И тут дар поднялся сам. Сила вышла из груди резко, через ладью. Воздух вокруг дрогнул, будто над костром.

— Стой, — сказала Мира.

Лучник замер. Пальцы на тетиве побелели, глаза расширились. Его гнев и злое намерение — всё будто схватили невидимые руки и прижали к земле.

Стрела выпала из пальцев. Мира пошатнулась.

Зоревик вылетел из кустов и впился лучнику в руку. Тот заорал уже по-настоящему. Хотислав подскочил и ударил его рукоятью меча по виску.

Бой закончился быстро.

Когда последний из нападавших бросил оружие, Святослав стоял посреди поляны с рассечённой бровью и кровью на щеке. Чужой кровью или своей, Мира не знала.

Он успел подхватить её до того, как она упала.

Зоревик прибежал, весь в хвое, с окровавленной мордочкой и яростными глазами. Он прыгнул Мире на грудь и тонко, жалобно засвистел.

— Жива я, — сказала Мира с трудом. — Жива.

Святослав держал её крепко, прижимая к своей груди. Он видел, как она пошатнулась, но не могу понять, ранена или нет.

Где-то стонал раненый. После выяснилось, что ранены был только Годун. Радмила ругалась, перевязывая его. Хотислав допрашивал пленного. Над верхушками елей кружили чёрные птицы.

— Вы говорили у вас тихий дар, успокаивающий. — Святослав понял из разговоров, что произошло. — А его вы не успокоили.

— Может быть, — сказала Мира тихо, — я просто очень не хотела умирать.

— Тогда не умирайте и дальше. Нам ещё до Громовержца доехать надо.

Она неожиданно рассмеялась. Слабо, но рассмеялась.

— Приказ, муж?

— Просьба, жена.

Глава 10

К вечеру они добрались до сторожевой избы на границе Громовержца.

Нападавших взяли троих живыми. Двое оказались местными лесными татями. Третий молчал, сколько Хотислав ни давил. Но Зоревик, едва приблизившись к нему, выгнул спину и засвистел так, что у Миры заложило уши.

Святослав присел перед пленным.

— Кто послал?

Тот плюнул ему под ноги.

Святослав не ударил. Только усмехнулся.

— Значит, не кударцы. Кударец бы гордился.

Пленный молчал. Мира подошла ближе.

— Сними с него рукав, — сказала она.

Годун сдёрнул ткань.

На запястье пленного было медное кольцо с вырезанным знаком маленькой молнии, перечёркнутой косой чертой.

Святослав побледнел от ярости.

— Это знак старой дружины моего дяди, — сказал он. — Дядя умер пять лет назад. Его люди разошлись.

— Не все, — заметил Хотислав.

Мира посмотрела на пленного. Тот отвёл глаза. Но Зоревик передал ей образ.

Колодец. Синяя юбка. Медное кольцо на женском пальце. Мужчина в сером кафтане, принимающий из женских рук маленький мешочек с серебром.

Мира закрыла глаза.

Любава.

Заплатила тем, кто должен был испугать ее, сорвать поездку и если получится, опозорить. Не убить послала она, нет, но всякое может случится. Разве углядишь, куда стрелы бьют?

Мира открыла глаза, и тут же столкнулась взглядом со Святославом.

— Вы что-то увидели.

— Да.

— Она?

Мира молчала. И этого было достаточно. Святослав отвернулся.

— Я разберусь, — сказал он.

— Нет.

Он резко посмотрел на неё.

— Нет?

— Не сейчас.

— Она могла вас убить.

— Могла, но не убила. И если вы сейчас ворвётесь в Громовержец с криком, что ваша бывшая любушка наняла татей против новой жены, город расколется до того, как я войду в ворота.

— Вы предлагаете молчать?

— Я предлагаю быть выше.

Святослав засмеялся.

— Вы не знаете Любаву.

— А она не знает меня.

Мира подошла ближе, чтобы слышал только он.

— Я не стану просить вас забыть её. Не стану требовать, чтобы вы ненавидели ту, с кем прожили три года. Но я не позволю ей разрушить союз. Завтра я войду в ваш город как жена. Не как воровка чужого счастья.

— А если она плюнет вам в лицо?

— Умоюсь. При всех. И спрошу, стало ли ей легче.

— Вы страшная женщина, Драгомира Велеславна.

— Нет. Просто Радмила меня хорошо научила.

Зоревик, сидевший на бочке, согласно свистнул.

Громовержец показался на следующий день к полудню.

Город стоял на высоком холме, над рекой Громовицей. Стены были тёмные, дубовые, обитые железными полосами. Над воротами возвышалась башня с резным знаком Перуна: три молнии, сходящиеся в один острый конец. На частоколе развевались красные стяги.

Мира остановила Ладу на вершине последнего холма.

Снизу гудел город. Здесь всё было иначе. Кузни били молотами. На тренировочном поле за стенами мелькали копья. У реки стояли ладьи с высокими носами, украшенными головами птиц и зверей. Люди Громовержца привыкли жить рядом с войной.

Святослав подъехал рядом.

— Мой дом.

— Красивый. — Ответила Мира.

— Суровый.

— Красота бывает суровой. — Мира поправила плат, коснулась ладьи на груди, потом земли Зореграда в ладанке. Зоревик перебрался с плеча на переднюю луку седла и сел прямо.

Ворота открылись.

Навстречу выехал сам ведар Братислав, отец Святослава. Рядом с ним женщина в тёмно-красном уборе, княгиня, мать Святослава. За ними дружина, старейшины, волхв.

И чуть в стороне, у колодца, стояла девушка в синей юбке.

Красивая. Тёмноволосая, тонкая, с гордо поднятой головой.

Любава.

Их взгляды встретились. В тот же миг Зоревик тихо зарычал. Мира положила ладонь ему на спину.

— Тише, — прошептала она. — Мы выше этого.

Любава услышать не могла. Но будто поняла. Подбородок её поднялся выше.

Святослав напряжённо сидел рядом.

— Я могу велеть ей уйти.

— Не надо.

— Мира.

Она впервые услышала своё короткое имя из его уст.

— Не надо, — повторила она. — Пусть смотрит.

Братислав подъехал ближе.

— Драгомира Велеславна, ведаринка Зореграда, жена моего сына, — сказал он громко. — Громовержец принимает тебя.

Мира спешилась сама, не дожидаясь помощи. Подошла к ведару, поклонилась уважительно.

— Благодарю за приём, ведар Братислав. Пришла не отнять, а связать. Не властвовать над вашим домом, а стать ему роднёй.

В толпе прошёл шёпот. Хороший шёпот или дурной — пока непонятно.

Княгиня подошла первой. Взгляд у неё был холодный, внимательный. Она взяла Миру за руки, развернула ладони вверх, посмотрела на линии.

— Руки не белоручки, — сказала она. — Коня держали, травы резали, боль снимали.

— Держала. Резала. Снимала. — Коротко ответила ей Мира.

— И кровь сегодня видели?

Мира поняла: весть о нападении уже пришла.

— Видела.

— И не упала от страха?

— Упала потом.

Княгиня вдруг улыбнулась едва заметно.

— Честная. Это лучше, чем храбрая напоказ.

Она сняла со своей руки узкий серебряный браслет с молниями и надела Мире на запястье.

— В дом войдёшь с моим знаком.

Любава, стоявшая за спинами, побледнела.

Мира почувствовала это, даже не глядя. Зоревик тоже почувствовал и ткнулся носом в её шею. Святослав выдохнул рядом.

— Мать приняла, — сказал он на ухо Мире. — Это много.

— Я поняла.

— Теперь народ.

Мира повернулась к воротам.

Люди Громовержца смотрели на неё с любопытством и недоверием. Мира сделала шаг вперёд.

И вдруг из толпы выбежал мальчишка лет семи. Худой, грязный, с рассечённой губой. Его пыталась схватить какая-то женщина, но он вывернулся и упал Мире прямо под ноги.

— Ведаринка! Ведаринка Зореграда! — крикнул он. — Матушку спаси!

Толпа ахнула, его попытались оттянуть назад. Святослав шагнул было вперёд, но Мира подняла руку.

— Где она?

— Там! У кузни! Ей плохо, она не дышит!

Мира не стала смотреть на Братислава и спрашивать разрешения. Просто подняла подол и пошла за мальчишкой.

Зоревик метнулся впереди. Святослав пошёл следом. А за ними потянулся весь Громовержец.

У кузни, на грязной земле, лежала женщина. Молодая ещё, но с серым лицом. Рядом валялась корзина с углём. Люди стояли вокруг и не знали, что делать.

Мира опустилась на колени.

— Отойдите. Воздуха ей дайте.

Зоревик понюхал губы женщины, потом корзину, потом воду в ковше у стены. Засвистел резко.

— Яд? — спросила Мира.

Зоревик свистнул.

Угар. Кузня плохо тянула, женщина надышалась. Мира положила ладонь ей на грудь, вторую на лоб.

— Дыши, — сказала тихо. — Слышишь? Дыши.

Дар пошёл мягко, привычно. Мира почувствовала чужую боль, тяжесть в груди, страх тела, которое не может вдохнуть. Она не стала забирать всё на себя, как делала в детстве по неопытности. Только указала путь.

Вдох. Ещё вдох.

Женщина закашлялась, приоткрыв глаза. Мальчишка тут же уткнулся в ее плечо, плача.

Мира помогла женщине повернуться на бок. Та рвано задышала, отккашливаясь.

— Воды дайте чистой, — сказала Мира. — И кузню проверьте. Дым в дом идёт.

Кузнец, здоровенный мужик с опалённой бородой, проверил кузню и выбежал, вдруг упав перед ней на колени.

— Спасибо, Ведаринка Зореграда.

— Встань. Благодарить будешь, когда трубу прочистишь.

Кто-то в толпе рассмеялся. Потом ещё кто-то. Мира встала. Голова кружилась после вчерашнего дара и сегодняшнего исцеления, но она удержалась.

Святослав стоял рядом и смотрел так, будто хотел подхватить, но не смел при всех.

Мира сама положила ладонь ему на локоть.

— Проводите меня в ваш дом, муж, — сказала она достаточно громко.

Святослав накрыл её ладонь своей.

— Пойдёмте, жена.

И они пошли через город вместе.

За спиной шептал народ. Уже не только о Любаве и чужой ведаринке. А у колодца стояла Любава. Лицо её было белым. Мира прошла мимо и остановилась, чувствуя как напрягся Святослав.

Любава смотрела прямо, не кланяясь.

— Ты, должно быть, Любава.

— А ты, должно быть, та, за кого его продали.

Мира удержала Святослава рукой.

— Не продали, — сказала она. — Отдали на войну. Как и меня.

Любава вздрогнула, будто её ударили.

— Ты думаешь, красивыми словами станешь доброй?

— Нет. Доброй меня сделают дела.

— Я его любила. И он меня.

Мира посмотрела на Любаву спокойно, хотя внутри что-то сжалось.

— Знаю.

— Тогда как ты смеешь стоять рядом с ним?

Весь город слушал, что ответит гостья. Святослав не смел перечить ведаринке, которая сжала руку, запрещая вставать на защиту.

— Потому что если я отойду, княжества снова станут каждый сам за себя. Потому что кударцы жгут деревни. Потому что дети умирают в детинцах. Потому что твой ведар принял решение. И Святослав дал клятву. И я дала свою.

Мира шагнула ближе и сказала тише, так, чтобы слышала только Любава и Святослав:

— И потому что ты вчера чуть не сделала меня мёртвой. Но я всё ещё стою. Не заставляй меня становиться твоим врагом.

Любава побелела. Зоревик тихо, довольно свистнул. Мира отступила.

— Будь здорова, Любава.

И пошла дальше.

Святослав догнал её у самых ступеней княжьего терема.

— Вы её не выдали.

— Нет.

— Почему?

— Потому что мне нужно принять ваш род. А не начинать с казни женщины, которую здесь жалеют.

— Она виновата.

— Знаю.

— Я поговорю с ней.

— Поговорите. Но без меча.

Он открыл дверь пропуская ее вперед.

— Сколько времени вы пробудете в Громовержце?

— Столько, сколько должна. Сколько провела с первым мужем, столько проведу потом у второго. И каждый получит своё время. Не больше и не меньше.

— Вы уже думаете о втором?

Мира остановилась и посмотрела ему в глаза.

— Я обязана думать обо всех. Иначе этот путь не выдержит никто. И..Сегодня ночью я снова сплю одна.

Он замер.

— После всего?

— Именно после всего. Мне нужно остаться собой. Хоть одну ночь.

Святослав медленно выдохнул.

— Как скажешь, жена.

Мира поднялась на первую ступень, потом обернулась.

— А завтра покажете мне Громовержец.

Глава 11

Громовержец не спал до поздней ночи. Дом Святослава шумел, будто всякий час мог стать последним перед боем: внизу скрипели двери, в оружейной проверяли тетивы, на кухне гремели котлы, в конюшне ржали кони. Мира сидела в выделенных ей покоях и гладила Зоревика по серебристой спине.

Зоревик первым обошёл комнату. Он заглянул под лавку, вспрыгнул на сундук, понюхал подушку, шторы и щели между брёвнами. На этот раз не свистел. Только фыркал, будто говорил: терпимо, но доверять рано.

Радмила вошла чуть позже.

— К стене не поворачивайся. В чужом доме спиной к двери не спят. — произнесла она вместо приветствия сразу.

Поставила на стол чашку с горьким отваром. Мира послушно выпила. После дороги и дара руки у неё и вправду дрожали. У кузни она подняла женщину с земли, потом выдержала встречу с Любавой, потом ещё улыбалась народу. Теперь тело требовало платы.

— Любава придёт, — сказала Радмила. — Не сегодня, так завтра.

— Знаю.

— И что ты с ней делать намерена?

— Ничего, пока она не сделает следующего шага. Если я обвиню её открыто, город разделится. Кто-то встанет за меня, потому что я жена Святослава. Кто-то за неё, потому что она своя. И тогда кударцам даже нападать не придётся.

Радмила внимательно посмотрела на неё.

— Ты словно не девятнадцать лет живёшь, а все сорок.

В дверь постучали. Вошла Вышеслава, мать Святослава. В руках она несла тяжёлый тёмно-красный плат с вышитыми молниями.

— Это мой свадебный плат. Носила, когда входила в дом супруга. Завтра выйдешь к людям — надень его. Пусть видят: я не держу тебя за чужую.

— Это большая честь.

— Это необходимость. Честь придёт, если выдержишь.

Мира подняла глаза.

— Вы не рады мне.

— Я мать. Я хотела для сына иной жизни. Радости здесь мало. Но я не слепая. Ты могла унизить Любаву, но не унизила. Могла пройти мимо умирающей женщины — не прошла. Я вижу, тебя было за что уважать. О ведаринке Зореграда все княжества наслышаны.

Когда княгиня ушла, Зоревик понюхал плат и тихо заурчал.

— Принял? — спросила Мира.

Зверёк моргнул. Значит, зла в подарке не было. В этом доме и это уже считалось добрым знаком.

Утром Мира вышла во двор в плате Вышеславы. Во дворе уже бегала ребятня, они тянули шеи, чтобы увидеть Зоревика.

Святослав стоял у общего стола, за которым дружинники ели кашу. Когда увидел плат, лицо его на миг стало открытым.

— Мать никому его не давала.

— Значит, мне придётся не опозорить ее честь.

Мира села рядом с дружиной. Двор на миг замер. Потом Годун, перевязанный через плечо, спросил:

— Ведаринка, правда зверь ваш ложь чует?

— Иногда.

— Тогда спросите, правда ли, что я вчера не испугался.

Зоревик фыркнул. Дружина заржала в один голос.

— Ну почти не испугался.

Зоревик свистнул один раз, будто согласился. Смех стал громче.

И тут во двор вошла Любава с корзиной чистых полотенец. На руке уже не было медного кольца. Она поставила корзину перед ранеными.

— Вышеслава велела.

Мира положила ладонь на запястье Святослава, чтобы он не поднялся.

— Передам княгине, что ты исполнила быстро.

Любава вскинула глаза. В них была обида, но не ложь. Зоревик молчал.

В тот же миг у ворот закричали:

— Дозор вернулся!

Влетел всадник с окровавленным рукавом.

— Южная заимка! Кударцы! Жгут стога, людей гонят к реке!

Святослав вскочил, отдавая приказы. Мира поднялась следом.

— Я еду.

— Нет.

— Там будут раненые.

— После боя пришлю за вами.

— После боя некоторые уже умрут.

Вышеслава с крыльца сказала:

— Возьми её. Если останется, люди скажут: лечит только у ворот, где все смотрят.

Святослав сжал зубы.

— Кольчугу. Шлем. От меня ни на шаг.

— Я поняла, муж.

Он замер на это слово, потом резко отвернулся.

— Седлать Ладу.

Любава стояла с пустой корзиной и смотрела на Миру уже иначе. Не добрее, нет. Но будто впервые увидела не соперницу, а женщину, которая едет туда, куда не каждая решится.

Глава 12

Южная заимка горела. Дым стоял чёрной стеной над полями, кударцы гнали к реке женщин, подростков и двух стариков. Святослав разделил дружину на два крыла. Мире велел держаться за старым витязем Твердятой.

— Не выпускать её из круга, — приказал он.

— Да я её в мешок посажу, если полезет за круг, — буркнул Твердята.

— Попробуй, — сказала Мира.

Святослав врезался в степняков напрямую. Годун увёл левое крыло к полонянам. У повозок появились первые раненые, и Мира перестала видеть битву целиком. Мир сузился до крови, воды, повязок и чужого дыхания.

Первым принесли мальчишку лет четырнадцати со стрелой в бедре. Он кричал, цепляясь за руки Твердяты.

— Смотри на меня, — сказала Мира. — Больно, знаю. Смотри.

Она положила ладонь выше раны. Не убрала боль совсем, только сняла острый край, чтобы мальчик перестал биться. Стрелу выдернули, рану перевязали. Потом была женщина с ожогом, старик с разбитой головой, дружинник с рассечённой щекой.

Дар шёл и шёл. Сначала мягко, потом стало тяжелее. Зоревик вдруг пронзительно свистнул. Один кударец прорвался к повозкам. Твердята встретил его мечом, но второй степняк ударил сзади, и старик пошатнулся.

Мира увидела, как сабля поднимается.

— Не смей.

Сила вырвалась из неё жёстко, как невидимая узда. Кударец застыл на полувзмахе. Глаза его расширились. Твердята ударил его плашмя. Второй направил коня прямо на Миру, но Зоревик метнулся под копыта. Конь взвился, степняк вылетел из седла.

— Назад! — рявкнул Твердята. — Сказано же, в круге будь!

— Я в круге.

— Уже почти нет.

К закату кударцы ушли, потеряв больше половины. Полон отбили. Заимка сгорела наполовину, но люди остались живы. Святослав вернулся к повозкам весь в пыли и крови. На плече у него была длинная рана.

— Царапина, — отмахнулся он.

— Покажи.

— Потом, ведаринка.

— Сейчас. — Настояла Мира

Твердята хмыкнул:

— Лучше покажи, княжич. Она сегодня двоих кударцев без меча уронила. Спорить опасно.

Мира промыла рану, наложила травы и провела ладонью рядом, снимая жар.

— Вы боитесь, но едете, — сказал Святослав тихо. — Устали, но стоите. Вас вчера пытались убить, а сегодня вы лечите моих людей так, будто родились здесь.

— Сегодня они и мои тоже.

В Громовержец они вернулись ночью. Слухи уже выросли: кто-то говорил, будто Мира остановила кударскую стрелу взглядом, кто-то — будто Зоревик перегрыз горло степному коню, кто-то — будто она подняла всех мёртвых.

— Двоих, — бурчала Радмила. — И то не из мёртвых.

Любава пришла на третий день. Не тайком, а днём, когда Мира принимала женщин из заимки. Она была в сером сарафане с узелком в руке.

— Я ухожу из княжьего дома. Попрошусь к тётке на нижний посад.

— Это твоё право.

— Ты не спросишь почему?

— Знаю почему.

Любава побледнела.

— Тогда скажи им. Всем скажи, что я платила татям, чтобы остановили обоз.

— Остановили? Или убили?

— Я не велела убивать. Я хотела, чтобы ты вернулась. Чтобы Святослав думал только обо мне.

Мира выпрямилась, подошла ближе.

— Он помнит.

— Не говори так. Так хуже.

— Да. Хуже. Я не выдам тебя. Но и ты сделаешь три вещи. Останешься и отдашь серебро семьям пострадавших. Будешь помогать Радмиле с ранеными, пока последний не встанет. И не подойдёшь к Святославу одна, пока сама не перестанешь рвать свою рану.

— Ты забрала его и ещё смеешь жалеть меня?

— Я не забирала. Нас обеих поставили туда, где мы не хотели стоять. Разница в том, что я держу строй, а ты ударила в спину.

Любава пошатнулась.

— Серебро я отдам, как велите. И помогать буду. — Любава приняла приказ ведаринки, не посмела уйти без разрешения.

После этого Громовержец начал принимать Миру всерьёз. И уже никто не смел думать, что она мягкая травка под ногами.

Месяц в Громовержце шел медленно. Утром Мира выходила к людям: слушала жалобы, смотрела больных, помогала Вышеславе распределять зерно для сгоревшей заимки. Днём Святослав показывал ей город: конюшни, кузни, сторожевые башни, склады с сушёным мясом, крупой и связками стрел.

— Вот это и есть княжество, — сказал он как-то на стене. — Не терема у нас со светлыми гридницами. Запасы, стены, люди, которые знают, куда бежать, когда трубит рог.

— В Зореграде тоже знают.

— У вас мягче.

— У нас иначе.

— Иначе. — Согласился он.

Теперь он уже не говорил так, будто иначе значит слабее. Любава приходила к Радмиле каждый день. Носила воду, стирала повязки, толкла травы. Раненые смотрели косо, но потом один мальчишка сказал ей: «Спасибо, тётка». Любава отвернулась так быстро, что Мира поняла: плачет. После этого её злость стала тише. Не исчезла, но перестала быть направленной наружу.

Однажды вечером у колодца Любава подождала Миру и сказала:

— Я не прошу прощения.

— Значит, ещё рано.

— Ты правда не хочешь меня раздавить?

— Иногда хочу.

— Почему не давишь?

— Потому что от раздавленного тоже кровь на руках.

Любава молча взяла второе ведро и зашагала прочь.

На двадцатый день прибыли гонцы Совета. В гриднице собрались Братислав, Вышеслава, Святослав, воеводы и Мира. Гонец развернул бересту:

— Путь ведаринки продолжается к Ветрограду. Наследник Борислав Ветрогон ждёт в своём княжестве. Обряд второго брака назначить по прибытии. Срок пребывания в роду первого мужа считать полным месяцем. Первый муж сопровождает ведаринку как защитник союза.

Святослав встал.

— Я выйду.

Мира нашла его на стене.

— Ты знал, что это будет.

— Знал, но всё равно больно.

Долго они молчали.

— Я думал, будет легче, — сказал он. — Что пройдет месяц и вы уедете, и всё снова станет как было.

— Легче никому не будет.

— Вы едете к Бориславу. Говорят, он красивый, весёлый. Женщины сами на него смотрят.

— Святослав.

— Знаю. Не имею права.

— Имеешь право чувствовать. Не имеешь права властвовать надо мной.

— Вы будете с ним.

— Да.

Он отвернулся.

— Головой понимаю. А тело хочет взять коня, увезти вас в лес и сказать всем ведарам, что пусть сами рожают себе союзы.

Мира неожиданно рассмеялась сквозь слёзы.

— Радмила сказала бы то же, только грубее.

— Как вы можете быть такой спокойной?

— Я не спокойна. Просто не могу позволить себе развалиться каждый раз, когда дорога поворачивает.

— А со мной? Со мной можете?

Она посмотрела на него. Первый муж, с которым она прошла страх, кровь, ревность, смех и тяжёлую правду.

— Могу.

И впервые при нём заплакала от усталости пути, который только начался. Святослав держал её молча, пока ветер сушил слёзы.

В последние дни Громовержец готовился к её отъезду так, будто выдавал собственную дочь. Братислав добавил к обозу пять повозок с оружием, щитами и наконечниками стрел. Вышеслава дала сундук с плащами и травами. Дружинники спорили, кто поедет сопровождать.

Накануне отъезда Любава принесла Мире тонкий рукавный нож.

— Отец дал мне, когда мне было тринадцать. Против тех, кто будет хуже меня.

— Спасибо.

Любава долго смотрела в пол.

— Я больше не желаю тебе смерти.

Мира приняла это как серьёзный дар.

— И тебе жизни, Любава.

Последняя ночь со Святославом была не похожа на первую. Не было страха. Была горечь скорого расставания, тепло доверия и желание удержать одну ночь целиком, не деля её с Советом ведаров, степью и будущими мужьями.

Утром Мира смотрела на спящего Святослава и училась отпускать до того, как придётся.

Это оказалось труднее, чем принять.

Глава 13

Люди стояли у ворот, провожая. Вышеслава обняла Миру крепко и коротко:

— Если кто скажет, что громовой род тебя не принял, плюнь ему под ноги. От моего имени.

Святослав молчал. Он стоял чуть поодаль, в лёгкой броне, с мечом на поясе, и смотрел, как собирается обоз. Мира поймала его взгляд. Он уже научился отпускать. По крайней мере, показывать это.

Дорога к Ветрограду шла на запад через открытые холмы и редкие перелески. Земля казалась широкой и неспокойной. Ветер гулял свободно, забирался под плащи, трепал гривы, свистел в колёсах. Обоз стал больше: к зореградским подводам прибавились громовержские. Маленький свадебный поезд понемногу превращался в передвижной знак союза.

Мира ехала на Ладе, Зоревик сидел у неё на плече. Она старалась не оглядываться на Громовержец, но на повороте всё же посмотрела. Город стоял на холме, тёмный, надёжный, с красными стягами над воротами. Казалось, он провожал её как свою.

— Не скучай, — сказал Хотислав, поравнявшись с ней. — Город никуда не денется.

— Я не скучаю, воевода.

К вечеру первого дня остановились у ручья. Обоз встал кругом, выставили охранение. Кони пили, фыркали, били копытами. Мира спустилась к воде, умылась, смыла дорожную пыль. Зоревик сидел на камне и ловил зубами мошек.

— Ведаринка, — окликнул Хотислав. — Там в обозе возня. Скажите людям, чтоб не шумели.

Мира пошла к телегам. Два слуги повздорили из-за места у костра, кому ближе спать. Ругались негромко, но зло, хватали друг друга за вороты. Мира подошла, положила руку на плечо сначала одному, потом другому. Успокаивающий дар пошёл из пальцев.

— Сейчас вы — охрана моего приданого. Если кто-то украдёт его, пока вы грызётесь, я вычту из вашей доли. Поняли?

— Он первый начал, — буркнул молодой.

— Врёт, — ответил усатый.

— Хватит. — Она строго посмотрела на обоих.

— Поняли, ведаринка.

— Тогда разбирайте места по жребию. И не шумите.

Мужчины опустили глаза. Мира отошла, и тут же услышала за спиной шаги Святослава.

— Хорошо у вас получается, — сказал он. — Успокаивать. Я бы этих двоих просто разнял кулаками. И то бы начали снова через час. Хотислав велел не вмешиваться.

— Разница в том, что от страха слушаются, пока боятся. А от уважения — всегда.

— Уважение не заслужишь за пять минут.

— Я заслуживала его с двенадцати лет. Я решаю споры на вече. Они знают меня.

— Вы в самом деле на вече судили?

— Да. А что?

— Просто. В наших землях женщины на вече не сидят.

Святослав хотел что-то еще сказать, но передумал, только покачал головой и пошёл проверять караулы.

Мира села у костра, достала из мешка краюху хлеба, разломила пополам. Половину бросила Зоревику, вторую разжевала сама, запивая взваром из фляги. Потом, уставшая, ушла в свой шатёр, укрылась плащом и провалилась в сон.

Ночь опускалась быстро. Звёзды высыпали сразу, без сумерек. Где-то далеко за лесом ухал филин.

Разбудил её свист. Резкий, тревожный, на одной высокой ноте.

Мира вскочила. Зоревик стоял у входа, шерсть дыбом, фиолетовые глаза горели.

— Кударцы, — прошептала Мира. — Много. С копьями.

Она выскочила из шатра. Хотислав уже стоял у крайней телеги, всматриваясь в темноту.

— Слышите? — спросил он.

— Будите всех.

Лагерь зашевелился мгновенно. Святослав появился первым с мечом наголо.

— Сколько их?

— Зоревик не считает, но много.

— Разведка. Не больше полусотни. — Ответил подбежавший караульный.

Святослав отдал приказ. Воины рассеялись между телегами, лучники встали за щиты. Кони заржали, но их быстро успокоили и отвели дальше.

Всадники появились с восточной стороны, из-за сосен. Три десятка, не меньше. Степняки, низкорослые, коренастые, в кожаных панцирях и меховых шапках. Кони у них быстрые. Они не заметили засады.

Святослав дал им подъехать на двадцать шагов и крикнул: «Огонь!»

Десять стрел полетели разом. Четверо степняков упали, остальные закричали, развернули коней, но было поздно — Святослав с дружиной уже рубился в их гуще. Мира стояла за телегой, прижимая Зоревика к груди. Она смотрела, как он бьётся.

Страшно и красиво одновременно. Меч в его руке ходил так быстро, что Мира не успевала следить. Одного степняка снёс с коня ударом щита, второго проткнул насквозь, третьего — рубанул по шее, и голова отлетела в темноту.

Бой длился недолго. Степняки дрогнули. Те, кто остался, развернулись и ускакали в лес, бросив убитых и раненых.

Тишина наступила внезапно. Только кони всхрапывали да раненые стонали.

— Четверо наших, — выдохнул Святослав, вытирая меч. — Шестеро степняков убиты, остальные ушли.

— Степь близко, — сказал Хотислав.

— Ближе, чем мы думали, — ответил Святослав. Он повернулся к Мире. — Ведаринка, вы не ранены?

— Нет.

— Тогда помогите. У нас двое тяжелых.

Мира уже шла к раненым. Она работала до рассвета.

У одного стрела засела глубоко глубоко в плече. Мира заговорила кровь, прижала ладонь к ране, убирая боль. Лекарь вытащил стрелу, она снова приложила руку, помогла затянуться ране быстрее, чем обычно.

У второго разрублена рука почти до кости. Крови было много, Мира вливала в рот раненому кровоостанавливающие травы, и держала руку на ране, пока лекарь накладывал швы.

Святослав стоял в стороне и смотрел. Когда Мира закончила, её трясло. Дар истощал силы, она едва стояла на ногах. Зоревик терся о её ноги, свистел тревожно.

Тогда Святослав подхватил ее на руки и унес в шатер. Уложив на шкуры, наказал Зоревику присматривать за хозяйкой.

Утром обоз двинулся дальше. Солнце стояло низко. Мира умылась из походного корца, Зоревик устроился у неё на коленях, пока она завтракала сухим хлебом.

— Вы устали, — сказал Святослав, подъехав к ней на коне. Протянул руку и подхватил, усадив впереди себя на коня.

Они выехали из соснового бора на большую дорогу. День тянулся медленно, но тревога не отпускала. К вечеру, когда обоз проходил через узкий овраг, Зоревик снова засвистел.

На этот раз из кустов ударили стрелы.

— Засада! Щиты к обозу!

Разбойников было меньше, человек двадцать, но они били из леса, не показываясь. Святослав развернул часть дружины в ту сторону, но лесная чаща мешала. Он спустил ведаринку около Радмилы за телегами.

Мира увидела, как один из разбойников целится в неё. Дар поднялся сам. Она шагнула вперёд, подняла руку:

— Стой.

Стрела выпала из пальцев лучника. Он застыл, не понимая, что происходит. Но Мира пошатнулась, дар отнял последние силы. Хотислав подхватил её, оттащил за телегу. Святослав пробился к лучнику, и тот бросил лук.

Бой затих. Разбойники, потеряв троих, ушли в лес. Раненых среди своих не было, только Мира, бледная, с дрожащими руками.

— Хватит с вас дара, — сказал Святослав, опускаясь рядом с ней на колено. — Больше ни шагу вперёд, пока не отдохнёте.

— Кто же тогда будет лечить?

— Я прикажу не болеть. — Он усмехнулся, но в глазах была тревога. — Отдыхайте, ведаринка. До Ветрограда ещё день пути.

К ночи они добрались до сторожевого кургана. Мира чувствовала себя выжатой, но Зоревик вдруг замер и показал образ: всадники на гребне холма, плащи как крылья, впереди мужчина на сером коне, светлые волосы. За его спиной — знамя с соколом и вихрем.

— Борислав, — прошептала Мира.

Наутро Борислав появился именно так, как показал Зоревик. Светло-русый, в синем плаще, лёгкий, как ветер, он осадил коня в десяти шагах от обоза и широко улыбнулся.

Драгомира Велеславна! Ветроград ждал ветра с востока, а получил целую бурю.

Радмила за спиной Миры пробормотала:

— Началось.

— Борислав Ветрогон? — спросила Мира.

— К вашим услугам. Пока ещё не муж, но уже готов исправить это упущение.

Ветроградцы весело разгоготались. Святослав сидел на коне с каменным лицом.

— Упущение исправляют обрядом, а не языком.

Смех оборвался. Борислав расхохотался сам:

— Хорошо сказано. Мне говорили, вы мудры. Не сказали, что остры.

Зоревик предупреждающе ощетинился.

Борислав повернулся к зверьку:

— Говорят, он видит ложь. — сказал Борислав, разглядывая Зоревика.

— Иногда.

— Тогда пусть знает: я рад вас видеть.

Он подъехал ближе, посмотрел на Миру внимательнее, и улыбка его стала чуть мягче:

— Вы устали. Дорога впереди свободна. Но на юге видели кударские разъезды. Я повёл людей, чтобы встретить вас раньше границы. В Ветрограде будете через полдня. И никаких битв, обещаю.

Мира поблагодарила. Она знала, что Борислав — лёгкий, веселый, беззаботный — будет полной противоположностью Святославу. И не знала, радоваться этому или бояться.

— Спасибо, Борислав Ярополчич.

— Пока ещё не муж, но уже почти, — подмигнул он, разворачивая коня. — Едем. Отец ждёт.

Обоз двинулся следом. Святослав ехал с Мирой, и она видела, как он сжимает поводья.

Глава 14

Ветроград стоял на высоком открытом плато, где ветер не знал преград. Двойной частокол, башни с деревянными ветряными колёсами, ленты на крышах, колокольцы у дверей — всё звенело и двигалось. Даже когда люди стояли на месте, город казался живым.

У ворот их встречал ведар Ярополк. Рядом стоял волхв в сером плаще, украшенном перьями. Глаза у него были почти белые.

— Драгомира Велеславна, Ветроград принимает тебя по слову Совета и по чести рода, — сказал Ярополк.

— Ветер уже несёт. Но не всё, что летит, приносит добро, — проговорил волхв, подняв голову.

— Вот ещё один любитель тумана. — Буркнула еле слышно Радмила.

Волхв улыбнулся, услышав старуху.

— Радмила Травница. Давно хотел посмотреть, кто ругается громче духов.

— Посмотрел? Живи дальше.

Покои Мире отвели в верхнем тереме, где окна выходили на запад. Борислав принёс ей чашу горячего сбитня.

Зоревик понюхал чашу и не проявил интереса к содержимому.

— Он будет проверять всё, что я принесу? — спросил Борислав.

— Да.

— Обряд назначили на послезавтра. Отец хотел завтра, но я сказал, что после дороги вам нужен хотя бы день отдыха.

— Забота или желание казаться заботливым?

Борислав на миг перестал улыбаться.

— Смотрите внимательно, Драгомира Велеславна. Я не всегда так лёгок, как кажусь.

— Надеюсь. Лёгкие люди плохо держат клятвы.

Вечерний пир был шумным, с песнями между блюдами и шутками между тостами. Ярополк посадил Миру по правую руку, Борислава — напротив, Святослава рядом с ней, чем сразу показал: первый муж не отодвинут, но второй род принимает очередь.

— За союз, — поднял чашу Ярополк. — Пусть он будет крепче стен и быстрее ветра.

— И тяжелее для кударцев, — добавил Святослав.

— А для нас легче, — сказал Борислав.

— Лёгкое часто рвётся.

— Зато тяжёлое тонет.

Мира поставила чашу.

— Если вы оба закончили соревноваться в пословицах, я бы хотела услышать о южных разъездах.

Борислав сразу стал деловым.

— Кударцы идут малыми зубьями. Не бьют в стену, а царапают. Заимка у Громовержца, два табуна у Хлебодара, сожжённый мост к Речнограду. Проверяют, где союз слабее. Большой удар, думаю, будет по Огнеяру или Хлебодару.

Позже волхв подошёл к Мире.

— Меня зовут Ветерян. Твой зоревик не просто зверь. Он исполняет старое решение леса, предков и той, что носила ладью до тебя.

— Вы видите мою мать?

— Иногда ветер приносит голоса тех, кто ушёл по реке времени. Твой дар не только успокаивает. Он связывает волю. Если не научишься, однажды остановишь не врага, а себя.

— Можете научить?

— Нет. Могу показать, где слушать ветер. Завтра на рассвете. До обряда, после обряда нити изменятся.

На рассвете он повёл её на башню. Ветер был такой, что Мира едва удержалась. Ветерян поставил три костяные пластинки на край башни.

— Позови дар на ветер.

Мира закрыла глаза. В шуме ветра появились слои: лай собак, скрип ворот, смех, стук молота, сонное бормотание города. Под ними движение, бесконечное, живое. Дар поднялся осторожно. Она протянула ладони. Ветер ударил сильнее, потом вдруг обтёк её мягко, как вода камень. Пластинки остались на месте.

— Запомни, — сказал Ветерян. — Сила без насилия труднее, зато после неё человек остаётся человеком.

Мира поняла, что он говорит не только о врагах.

Когда вернулась, Борислав и Святослав уже стояли во дворе перед теремом и явно что-то выясняли. При ее появлении замолкли, сделав вид, что не разговаривали вовсе.

— Покажи нам Ветроград, Борислав. Начнем с окраин.

— Боитесь, что я покажу только то, что выгодно? — спросил он.

— Боюсь, что ты покажешь только то, что красиво. А я хочу видеть, где живут люди.

Борислав усмехнулся и махнул рукой:

— Тогда идём. Только предупреждаю: бабы будут спрашивать, они у нас не скромничают.

— Пусть спрашивают.

Они вышли со двора и повернули к Нижнему городу, где ветер гулял свободнее, сбивая с крыш солому и кружил в переулках. Борислав шёл легко, хотя Мира заметила, что он то и дело оглядывается на неё.

Первой остановилась у кожевенной мастерской. Хозяин вышел на порог и, увидев ведаринку, растерянно поклонился.

— Княжич, — сказал он, косясь на Миру, — это что ж, та самая?

— Та самая, Прокша. Только ты ей руки не подавай, она сама решит, брать или нет.

Мира шагнула в мастерскую, окинула взглядом дубильные чаны, связки ремней, разложенные на верстаках ножи.

— Кожу берёте с юга? — спросила она.

— С юга, с востока. Степная кожа прочнее, но дороже.

— А как идёт торговля?

— До набегов шла. Теперь кударцы перекрыли дороги, возят в обход. Княжич говорит, скоро война начнётся, тогда и вовсе возить не будут.

Борислав стоял у двери, прислонившись плечом к косяку, и не мешал. Мира заметила, как он смотрит на Прокшу: не снисходительно, а ровно, будто они давно знают друг друга. Потом она вышла, и уже на улице сказала:

— Ему нужен новый дубильщик. Он работает за двоих.

— У меня нет лишних рук.

— Тогда дай ему освобождение от городского налога на год. Он твой человек, не враг. Если у него будет больше сил для работы, он сможет давать больше кожи для дружины.

Борислав остановился, посмотрел на неё с нечитаемым выражением.

— Ты только что приехала, а уже учишь меня править?

— Я не учу, я советую. Ты спрашивал — я ответила.

— Я не спрашивал.

— Ты спросил взглядом.

Он не нашёлся с ответом, только покачал головой и пошёл дальше.

Святослав молча усмехнулся.

Дальше были мельницы: три крылатых колеса над рекой, скрип жерновов, пыль, запах свежей муки. Мира постояла, глядя, как дети бегают между мешками, а женщины ссыпают зерно из корзин. Одна старуха, вся в белом, подошла и протянула ей горсть ржаного зерна.

— Хорошее у нас зерно, ведаринка. Засеешь где, в любом месте взойдёт.

Мира приняла зерно, сжала в ладони. Зоревик, сидевший на плече, наклонился и понюхал, но не фыркнул.

Борислав стоял рядом, и Мира видела, как он слегка нахмурился.

— Она тебя не знает, — сказал он. — А уже даёт зерно. Это у нас только своим дают.

— Может быть, она чует, что я надолго здесь не останусь, — ответила Мира. — А зерно как память.

Рынок гудел. Мира прошла между рядами, и люди, узнавая её по Зоревику, почтительно расступались, но не кланялись до земли, а кланялись с достоинством. Борислав то и дело называл кого-то по имени, перебрасывался короткими фразами, снимал шляпу перед стариками. Мира заметила: здесь его любили не как княжича, а как своего, того, кто знает, у кого корова отелилась, а у кого крыша прохудилась.

У кузницы она задержалась дольше. Молодой кузнец, веснушчатый и кудрявый, ковал подкову. Увидев Миру, чуть не уронил клещи, но Борислав подхватил их и вернул:

— Держи, Родим. А то уронишь, всем расскажу, что ведаринка испугала кузнеца.

Родим покраснел, но улыбнулся. Мира взяла одной рукой подкову.

— Хорошая работа, — сказала она. — Гладкая, ровная. В Зореграде таких бы ценили.

Родим поклонился, но Борислав перебил:

— Не сманивай его, ведаринка. Родим — моя гордость.

— Твоя гордость не уедет, пока ты сам не дашь ему коня.

— А я дам. Когда сын у него родится.

— А если дочь?

Борислав на миг задумался, потом улыбнулся:

— Тогда двух коней дам.

Они вышли на открытое пространство за воротами, где ветер был особенно силён. Мира придержала плат, Зоревик прижался к её шее, но Борислав стоял, чуть расставив ноги, и не сдвинулся с места, будто сам был сделан из того же ветра.

Тогда Мира сняла с пояса маленький берестяной туесок, который носила с собой ещё из Зореграда. Развязала тесёмку и достала вышитый пояс — узкий, из плотной тёмно-синей кожи, с серебряными бляшками, на которых были выбиты вихри и соколы.

— Это для тебя, — сказала она, протягивая Бориславу. — Я не сама вышивала, у меня нет такого умения. Но сделали для тебя в дар.

Борислав принял пояс, провёл пальцем по бляшкам. Лицо его на миг сделалось открытым, без привычной улыбки.

— Ты знала, что выйдешь за меня, ещё до того, как согласилась?

— Я знала, что выйду за всех. И хотела, чтобы у каждого было что-то своё. Для Святослава — пояс с молниями. Для тебя — с ветром. Это не подкуп и не долг. Это знак, что я вижу тебя, Борислав Ярополчич.

Он держал пояс в руках, и Мира видела, как его пальцы чуть дрожат. От ветра или от слов, она не знала.

— Ты не обязана была.

— Я не обязана. Я захотела.

Борислав поднял на неё глаза.

— Тогда я надену его на обряд. Чтобы все видели: мой пояс от жены.

Он надел пояс поверх кафтана, затянул пряжку, она села точно по стану, будто была сделана по мерке.

— Откуда знаешь размер?

— Спросила у отца. Он сказал, что ты в поясе на три пальца шире, чем он. Вот и сделали с запасом.

Борислав рассмеялся, на этот раз по-настоящему, громко, и ветер подхватил его смех и понёс над полем.

— Ветроград не знает таких подарков, Драгомира Велеславна. Здесь дарят ножи, коней, сбрую. А чтобы пояс, да ещё с душой… Такого не было.

Зоревик, до этого сидевший неподвижно, вдруг спрыгнул с плеча Миры, подбежал к Бориславу, понюхал новый пояс и коротко свистнул. Борислав наклонился и осторожно протянул руку. Зоревик ткнулся носом в его ладонь и отступил.

— Он признал меня? — спросил Борислав удивлённо.

— Он признал, что ты не врёшь, когда говоришь, что тебе дорог этот пояс.

Борислав выпрямился, поправил пояс. Важно глянул на Святослава. Они пошли обратно к к центру города.

Остаток дня Мира провела у западных ворот, где собирались семьи воинов, ушедших к Хлебодару. Она слушала женщин, запоминала имена, обещала передать вести, если кто-то из раненых попадёт к ней в руки. Радмила принесла ей травяной отвар и сказала:

— Ты сегодня сделала больше, чем иной ведар за месяц. Только не выжги себя до срока.

— Я не выжигаю, — ответила Мира. — Я сею.

Она видела, как Борислав несколько раз проходил мимо, то с воеводой, то с ключником, и каждый раз его взгляд находил её.

Вечером, когда зажгли первые свечи в гриднице, Мира снова увидела пояс на нём. И заметила, как люди Ветрограда поглядывают на этот пояс и на неё уже иначе. Не как на чужую ведаринку, а как на ту, кто принесла не только слово, но и знак.

Глава 15

Обряд второго брака прошёл вечером на площади ветров. Здесь не было тяжёлого огня Громовержца. На высоких шестах трепетали ленты тридцати трёх цветов — по числу княжеств. В центре площади лежал круг из белых камней. Ветерян держал чашу с водой.

Мира вышла в синем летнике, поверх которого надела красный плащ Братислава. На запястье — браслет Вышеславы. Она несла на себе уже не только Зореград.

Борислав ждал в круге. Сегодня он не улыбался так широко. Был собран, почти серьёзен. Святослав стоял среди свидетелей. Мира заставила себя посмотреть на него до обряда. Он кивнул ей. Тяжело, но честно.

— Драгомира Велеславна, принимаешь ли Борислава Ярополчича как мужа союза? — спросил Ветерян.

— Принимаю как мужа союза. Обещаю ему правду, уважение и время, равное тому, что дано первому мужу.

Шёпот прошёл по площади.

— Борислав Ярополчич, принимаешь ли Драгомиру Велеславну как жену, не одному тебе данную, но тебе доверенную?

— Принимаю. Обещаю ей защиту, честное слово и смех, когда он не будет оскорблением.

Их руки связали тонкой лентой из конского волоса и льна.

— Что связано ветром, не удержишь силой, — сказал Ветерян. — Но можно не потерять, если идти рядом.

Борислав наклонился к Мире.

— Можно?

Она поняла, о поцелуе. И оценила вопрос.

— Можно.

Он поцеловал её, легко касаясь губами. Святослав отвернулся на миг, потом снова посмотрел.

После обряда был пир. Борислав рядом оказался не таким, как при первой встрече. Он следил, чтобы ей не наливали слишком крепкого мёда, подсовывал хлеб, когда видел, что она забывает есть, шутил с другими, но к ней обращался осторожно.

Ночью он пришёл к её двери.

— Я могу уйти.

— Можешь.

— Хотите, чтобы ушёл?

Обряд уже состоялся. Брак заключён. Род Ветрограда ждал брачного союза. Но тело Миры помнило Святослава, последнюю ночь, прощание. И если сейчас она ляжет с Бориславом только потому, что надо, то предаст не Святослава даже — себя.

— Сегодня нет.

— Хорошо.

— Ты злишься?

— Немного. Не на вас. На обычай, который делает мужчину смешным у двери собственной жены.

— Ты не смешон.

— Жаль. Это моё лучшее оружие.

Наутро Борислав явился с тремя яблоками, двумя младшими братьями и одной гусыней. Гусыня шла за ним по двору, громко возмущаясь.

— Это Ратша и Путята, — сказал Борислав. — А это Великая Княгиня Птичьего Двора, гроза щиколоток и позор детства.

Мира рассмеялась, посмотрев на гусыню.

Борислав показывал Ветроград без прикрас: мельницы, верёвочные мастерские, школу верховой стрельбы, площадку, где женщины сушили лён и одновременно обсуждали новости всех дворов. Везде он был своим. Его окликали, ругали, просили рассудить. Он отвечал каждому: иногда шуткой, иногда быстрым решением, иногда неожиданно строгим словом.

У мельников он не стал развлекать толпу. Два старика спорили из-за навеса, который «воровал ветер» у чужих крыльев. Борислав проверил старые метки и сказал:

— Навес срезать на локоть. Второму поставить щит с южной стороны. Платите пополам, потому что оба упрямые и оба виноваты.

Позже Мира сказала:

— Ты умеешь править.

— Не говорите громко. Ещё заставят.

— Боишься власти?

— Нет. Боюсь стать отцом.

Ярополком — Мира поняла.

— А твоя слабость?

— Я ухожу, когда становится больно. Смеюсь, меняю тему, скачу быстрее, чем могут догнать. Хороший навык для боя. Плохой для жизни.

Вечером все сидели у большого костра. Певец спел куплеты о том, как «громовая жена ветром унесена». Ветроградцы смеялись, Борислав сперва тоже. Святослав сидел каменный. Тогда Мира поднялась.

— Красиво поёшь. Только лживо. Я не голубка, не добыча ветра и не переходящий кубок между князьями. Спой о союзе. О заимке. О тех, кто сгорел бы, если бы дружина опоздала. Если не умеешь петь правду, молчи, пока не научишься.

Сказала и ушла ото всех.

Борислав догнал её на лестнице в терем.

— Вы правы. Я привык уходить смехом даже от чужой боли. Особенно когда не знаю, что с ней делать.

— С ней ничего не надо делать. Её надо не топтать.

В ту ночь он снова пришёл.

— Я не за правом. За разрешением быть рядом. Если сегодня нет — уйду.

Мира взяла его за руку.

— Сегодня останься.

Ночь с Бориславом была иной. Он слушал дыхание. Иногда хотел спрятать неловкость в шутку, но останавливался. Утром Мира поняла: сравнивать нельзя. Каждый человек приносит свой огонь, свою тень, свою меру тепла. Святослав был грозой. Борислав — ветром. А она — ладья.

Большой удар пришёл раньше, чем ждали.

На двенадцатый день в Ветрограде дозорные соколы вернулись с красными лентами на лапах. Через час прискакал всадник из Хлебодара, загнав коня до пены.

— Кударцы у Пшеничных ворот! Целое войско. Ханский сын его ведёт. Мосты жгут. Поля топчут. Хлебодар просит помощи по союзной клятве!

Гридница собралась мгновенно. Ярополк развернул карту. Святослав, Борислав, воеводы, Мира, Радмила и Ветерян стояли вокруг стола.

— Если ханский сын, у него не меньше пяти сотен, — сказал Святослав.

— У Хлебодара стены слабые, — добавил Борислав. — Поля широкие. Если они прорвутся к житницам, юг останется без хлеба.

— Сколько можем поднять? — спросила Мира.

— Ветроград — две сотни к утру. Громовержцы с вами — десятка. До общего войска далеко.

— Послать гонцов всем, — сказала Мира. — Без просьб, а приказ о напоминании клятвы. Первый и второй муж уже со мной. Значит, два рода выступают. Остальные не смогут сделать вид, что союз ещё не начался.

Борислав посмотрел на неё с горящими глазами.

— Вы собираетесь тоже поехать?

— Да. Там будут раненые. И если я останусь, клятва будет выглядеть половинной.

Радмила стукнула клюкой.

— Клятва не должна выглядеть, она должна жить. Но спорить с ней бесполезно. Я еду с тобой, ведаринка.

Ветерян положил костяную пластинку на карту.

— Ветер с юга. Дым пойдёт на них, если поджечь сухую траву здесь.

Ярополк принял решение:

— Выступаем на рассвете. Борислав ведёт передовой клин. Святослав — тяжёлую дружину. Драгомира — при лекарских повозках. Гонцы — во все княжества.

— И напишите, — добавила Мира, — что ведаринка союза идёт к Хлебодару. Пусть каждый ведар решит, оставит ли жену своего сына без помощи.

К Хлебодару шли два дня почти без сна. Войско росло по дороге: ветроградские разъезды, ладьи Речнограда, полусотня Липовича с зелёными щитами. Союз, ещё вчера бывший словами и брачными обрядами, становился людьми, конями и копьями.

Святослав и Борислав работали вместе. Гром и ветер. Один держал строй и тяжёлые щиты, другой носился между разъездами и угадывал движение степняков. Они спорили резко, но по делу.

На рассвете третьего дня показался Хлебодар. Поля горели полосами. У Пшеничных ворот кударцы теснили защитников. Над ними развевался чёрный степной бунчук с волчьим хвостом.

План был прост и страшен. Святослав ударит к воротам. Борислав поведёт конный клин по ложбине и ударит во фланг. Ветерян поднимет дым. Мира останется за валом с лекарскими повозками.

— Вернитесь, — сказала она, взяв обоих за руки.

— Вернёмся, — ответили они почти вместе.

Битва началась.

Сначала Мира видела только движение: щиты Святослава пошли вперёд стеной, Борислав исчез в ложбине, дым пополз на кударцев. Потом пришли раненые, и стало некогда смотреть, как идет битва.

Мира больше не пыталась лечить всех даром. Она снимала боль там, где человек мог умереть от шока, удерживала раненых в сознании, останавливала панику. Зоревик бегал между повозками и дважды свистом указал на отравленные стрелы.

Когда дым расступился, она увидела: Борислав ударил во фланг, Святослав отрезал степняков от ворот. Победа была близко.

И тогда ханский сын двинул запас.

Из-за холма вылетела свежая сотня. Не к воротам. К лекарским повозкам. К ней.

Зоревик показал ей это: копыта, чёрный бунчук, сабли, белая ладья на её груди как цель.

— К нам! Щиты к нам!

Кударцы хотели взять ведаринку живой. Если она попадёт в полон, весь край дрогнет.

Страх поднялся в ней, огромный и животный. Она вышла перед повозками. Зоревик встал рядом, шерсть его поднялась серебряным пламенем.

— Земля под вами, — сказала Мира, сжимая ладью рукой.

Голос её не был громким, но дар понёс его шире. Передний ряд степных коней сбился. Клин распался. Твердята ударил в разрыв. С холма уже летел Борислав. С другой стороны поворачивал Святослав.

Но один кударец прорвался. Сабля поднялась. Зоревик прыгнул, но не успевал.

Стрела ударила степняка в горло.

На валу стояла Любава в дорожном кафтане, с луком в руках, бледная от ужаса. Рядом с ней Годун с малым громовержским отрядом. Помощь прибыла.

— Жива? — крикнул Борислав, спрыгивая с коня.

— Жива, — ответила Мира.

Святослав хотел обнять её, но остановился, увидев Борислава. Борислав тоже остановился.

— Идите, прогоните уже степняков. — Мира отвернулась к раненым.

Кударский налёт захлебнулся. Ханский сын отвёл остатки. Хлебодар выстоял.

Глава 16

После битвы Мира нашла Любаву у лекарской повозки. Та сидела на земле, прижимая лук к коленям. Руки тряслись.

— Как ты здесь оказалась?

— Вышеслава послала повозки с припасами. Я попросилась.

— Ты спасла мне жизнь.

Любава смотрела на лук.

— Я целилась в него, а видела тебя на дороге. Тогда. Когда всё могло кончиться иначе. Я прошу прощения. Не потому, что ты победила. А потому что поняла: если бы ты умерла из-за меня, Святослав не вернулся бы ко мне. Он просто умер бы внутри. А я любила не мёртвого человека.

Мира закрыла глаза.

— Прощаю.

Зоревик подошёл к Любаве, понюхал её руку и впервые не зарычал. Потом лизнул костяшки пальцев.

— Он меня простил?

— Он признал, что ты сегодня не врёшь.

На закате у Пшеничных ворот подняли знамёна Хлебодара, Громовержца, Ветрограда и зореградскую ладью. К вечеру прискакали новые отряды: Огнеяр, Речноград, Липович. Поздно, но прискакали. Ведары больше не могли отрицать: союз начал действовать.

Святослав и Борислав стояли рядом у костра, оба грязные, уставшие, живые.

— Хорошо резал фланг, — сказал Святослав.

— Хорошо держал ворота, — ответил Борислав.

— Не зазнавайся.

— Поздно.

Мира слушала и улыбалась. Её путь всё ещё был страшен, но сегодня два первых мужа стояли рядом. И это было началом войска.

Хлебодар встретил их как победителей. Люди кричали имя Драгомиры. Сначала Мира испугалась этого крика: народ быстро делает из живого человека знак, а знак потом не имеет права устать. Но когда мальчик-хлебодарец протянул ей обгоревший колос, она приняла не славу, а ответственность.

После битвы дни стали плотными: списки погибших, помощь семьям, письма ведарам, раненые, дозоры. Совет присылал бересту за берестой. Где шла Драгомира, туда тянулись отряды. Где рядом вставали её мужья, там княжества хотя бы на время переставали мериться гордостью.

Из Зореграда пришло письмо от Велеслава:

«Дочь моя. Слухи летят быстрее гонцов. Говорят, ты встала перед степным клином. Я горжусь и боюсь. Больше боюсь. Не забывай: живая ты нужнее краю, чем мёртвая легенда. Совет требует продолжения пути, но после Хлебодара дал право задерживаться в княжествах по военной нужде. Береги сердце. Отец» .

Береги сердце.

Как?

Сердце уже не было целым куском, который можно спрятать в сундук. Часть осталась в Зореграде с отцом. Часть — у громовых стен, где Вышеслава дала ей плат. Часть — в Святославе, который учился отпускать. Часть — в Бориславе, который учился стоять. Часть — даже в Любаве, потому что прощение тоже забирает место внутри.

Велели поставить столы во дворе между знамёнами Громовержца и Ветрограда, рядом с дарами Зореграда и Хлебодара. Пришли Ярополк, Борислав, Святослав, Ветерян, Радмила, Любава, Годун, Твердята, дружинники, ведуньи.

Мира поднялась с кубком медового отвара ближе к ночи.

— Когда Совет решил мою судьбу, я думала, что стану платой. Потом думала, что стану нитью. Теперь вижу: нить сама ничего не держит, если узлы гнилые. Вы стали первыми узлами. Громовержец принял меня не сразу, но честно. Ветроград испытал меня смехом и ветром. Мы вместе отбили полон, спасли Хлебодар, и к нам пошли другие княжества. Союз возможен не потому, что меня выдали замуж за всех. А потому, что вы начали выбирать друг друга в бою.

Она повернулась к Святославу.

— Ты дал мне уважение, когда мог дать только обиду.

Потом к Бориславу.

— Ты дал мне правду, когда мог спрятаться за смехом.

Потом к людям.

— Скоро дорога продолжится. Но первый круг замкнулся. Я жена Громовержца и Ветрограда. Дочь Зореграда. Свидетельница Хлебодара. И пока я жива, кударцы не получат нас поодиночке.

Тишина длилась один удар сердца. Потом Святослав ударил кулаком в грудь:

— За Драгомиру!

Борислав поднял чашу:

— За союз!

И двор ответил.

После того как последние кубки были подняты и последние тосты прозвучали, пир потихонью стих. Кто-то уже спал, прислонившись к столбу. Мира поднялась первой. Борислав — следом, почти беззвучно, но она чувствовала его шаг за спиной, когда поднималась по ступеням в терем.

В покоях горела одна свеча. Зоревик уже забрался на сундук, притворился спящим, но Мира видела, как шевелится кончик его хвоста, не спал, прислушивался.

Борислав остановился у двери, не переступая порога.

— Мне не нужно разрешения, — сказал он тихо. — Я знаю, что ты устала. Битва, раненые, эта речь… Если хочешь просто лечь и молчать, я лягу рядом и буду молчать. Если хочешь, чтобы ушёл — уйду.

Мира повернулась к нему. При свете свечи лицо его казалось старше, чем днём: морщинки у глаз, тени под скулами, шрам на скуле, мелкий, от осколка щита, которого она раньше не замечала.

— Ты не уйдёшь, — сказала она. — Ты останешься. Но сначала ответь мне.

— Что угодно.

— Когда ты смотрел на меня в битве, когда кударцы пошли на повозки, что ты видел? Жену? Знак? Или просто человека, которому нужна была помощь?

Борислав медленно выдохнул.

— Я видел тебя. Драгомиру. Ту, что дала мне пояс и сказала, что видит меня. Я не думал о знамёнах и клятвах. Я думал: только бы успеть, только бы она осталась жива.

— А если бы я умерла?

— Тогда я бы всю жизнь корил себя, что не летел быстрее.

Он шагнул через порог и закрыл за собой дверь. Зоревик приподнял голову, но, увидев, что Борислав не делает резких движений, снова уткнулся носом в хвост.

Мира села на край постели, сняла с плеч плат, разделась до одной сорочке. Борислав подошёл, опустился перед ней на колени.

— Я не знаю, как быть вторым мужем, — сказал он. — Святослав был первым. Он заслужил твоё доверие с боем. А я получил его смехом и ветром. Иногда мне кажется, что это слишком легко, что я не прошёл того же огня, что он.

— Ты прошёл свой огонь, — возразила Мира. — Сегодня, у Хлебодара, ты был в самой гуще. И вернулся. Разве этого мало?

— Для меня — мало. Я хочу быть не просто тем, кто развлекает тебя, когда тяжело. Я хочу быть тем, на кого ты можешь опереться, даже когда не смешно.

Мира взяла его лицо в ладони, заставила поднять глаза.

— Ты уже стал. Просто ты не замечаешь, потому что привык всё обращать в шутку. Но я вижу. В этой ночи, после боя, я хочу не воина и не шута. Я хочу того, кто будет просто дышать рядом и не требовать ответа на каждый вздох.

Борислав закрыл глаза, и она почувствовала, как его плечи чуть опустились, напряжение отпускало.

— Тогда я буду просто дышать, — сказал он. — И если ты позовёшь, я приду. Если нет, я буду ждать.

Он поднялся, скинул кафтан, повесил на спинку лавки, разулся. Лёг рядом с ней на постель, не касаясь, но близко, так, что она чувствовала его тепло через тонкую ткань сорочки.

Мира погасила свечу.

— Борислав.

— Мм?

— Расскажи мне что-нибудь смешное.

Он помолчал, потом чуть слышно усмехнулся.

— Когда мне было двенадцать, я решил, что могу объехать Ветроград на одной ноге, стоя на седле. Доехал до середины площади, конь споткнулся, я улетел прямо в корыто с капустой. Вся площадь видела. Отец потом три года называл меня «квашеный княжич».

Мира рассмеялась. Он повернул голову, и в темноте она угадала его улыбку.

— Я люблю твой смех, — сказал он. — В нём нет фальши. Как мёд без воды.

Мира протянула руку и нашла его ладонь. Пальцы переплелись.

— Сегодня я хочу быть с тобой, — сказала она. — Не потому, что так надо. Потому что ты был рядом, когда я боялась. Потому что ты не стал лезть с расспросами, когда я молчала. И потому что ты подарил мне смех, не требуя ничего взамен.

Он приподнялся на локте, наклонился к ней. Поцеловал её, будто пробовал на вкус и узнавал заново, и Мира отвечала.

Она потянула его за рубаху. Он помог ей, стянул через голову, и теперь его кожа касалась её кожи.

— Можно? — спросил он шёпотом.

— Можно.

Он вошёл в неё медленно, без спешки, и Мира обхватила его ногами, притягивая ближе. Каждое движение было как разговор без слов. Он слушал её дыхание, сбивался, когда она выгибалась, останавливался, когда она замирала.

После всего он лежал рядом, положив голову ей на плечо, и она гладила его волосы, светлые, мягкие, пахнущие ветром и дымом.

— Спасибо, — сказал он тихо.

— Я никогда не смогу быть полностью ни с кем. Радмила учила меня: душу береги, не отдавай никому целиком. Иначе сломаешься. Но сегодня я отдала тебе то, что могла. И это не мало.

Борислав поднял голову, посмотрел на неё в темноте.

— Значит, я буду беречь то, что ты отдала. И не буду просить больше, чем ты готова дать.

Он поцеловал её в висок и откинулся на подушку. Зоревик, до этого лежавший на сундуке, тихо спрыгнул, подошёл к постели, запрыгнул в ноги, свернулся клубком и заурчал.

Мира закрыла глаза. Снаружи ветер гулял по крыше, но здесь, под его рукой, было тихо и тепло. И когда сон начал затягивать её в тёплую глубину, она подумала: вторая ночь не похожа на первую с Бориславом. И не похожа на ночи со Святославом. Она была только их — её и его, и ничей больше.

А значит, она была настоящей.

За окном занимался серый рассвет. Борислав ещё спал, но Мира уже проснулась, чувствуя лёгкость в теле и в мыслях. Она не торопилась вставать. Лежала, слушая его ровное дыхание, и держала в ладони оберег с землёй Зореграда.

Дом был далеко. Но здесь, рядом с этим мужчиной, она не чувствовала себя чужой. И это было новое знание, которое она унесёт в следующий княжеский дом, когда придёт время.

Она не знала, сколько таких ночей ещё будет впереди. Но эту она запомнит.

Зоревик зевнул, показав клыки, и ткнулся носом в её руку. Мира улыбнулась и прошептала:

— Идём, Зорька. Надо готовиться к новому дню.

Но пока она сидела на краю постели, Борислав потянулся, не открывая глаз, и нашарил её руку.

— Не уходи пока, — сказал он сонно. — Ещё рано.

Мира задержалась на миг, потом вернулась, легла рядом, и позволила себе ещё немного тепла.

Глава 17

Когда победный шум стих, Мира собрала воевод и ведаров в малой гриднице. Хлебодарский ведар, старый Милонег, сидел в углу, прижимая к груди перевязанную руку, его ранили в последней схватке.

— Я не могу уйти, — сказала Мира, глядя на всех. — В Хлебодаре поля вытоптаны, житницы пусты, люди боятся выходить за ворота. Если я поеду дальше, за мной потянутся дружины, и Хлебодар останется без защиты. До нового урожая — месяц. Я останусь в Хлебодаре, пока хлеб не уберут.

Милонег поднял голову, глаза его увлажнились.

— Ведаринка, ты не обязана.

— Обязана. Потому что союз — это не только брачные обряды. Я не брошу тебя в беде.

Ярополк нахмурился было, но Борислав опередил отца:

— Я остаюсь с ней.

— И я, — сказал Святослав.

В гриднице повисла тишина. Два мужа, два княжича, оба сказали одно и то же. Мира посмотрела на них с благодарностью.

— Тогда решено. Мы остаемся на время в Хлебодаре. Ветроград даст людей и припасы. Громовержец — оружие. А я — своё время.

Город был цел, но поля чернели гарью, у ворот толпились женщины с пустыми руками, и ветер нёс запах пепла. Милонег, невзирая на рану, повёл их по улицам, показывая разрушенные заимки, сгоревшие стога, пустые хлева.

— Ханский сын ушёл, но оставил нам голод, — сказал он. — Если не убрать то, что уцелело, до дождей, мы не переживём зиму.

Мира остановилась у края поля, где колосья ещё стояли, но были прибиты копытами.

— Мы будем жать. Все. Я, мои мужья, дружинники, женщины, даже дети, если могут держать серп.

Святослав усмехнулся.

— Я не жал зерна с двенадцати лет.

— Научишься. Или будешь охранять тех, кто жнёт.

Борислав подхватил:

— Я лучше буду жать. От охраны у меня спина затекает.

Так начались дни, которые Мира потом вспоминала как странный, почти мирный сон. Каждое утро она выходила в поле, закатывала рукава и брала серп. Рядом с ней работала Любава, молча, без прежней горечи. Святослав вначале стоял в дозоре, но на третий день не выдержал, отдал меч оруженосцу и встал в ряд с жнецами. Борислав, ловкий и быстрый, обгонял всех, но то и дело отвлекался на шутки, которые вырывали смех у уставших женщин.

Однажды, в полдень, когда присели отдохнуть у межи, Любава села рядом с Мирой и протянула ей кувшин с водой.

— Я думала, ты не станешь марать руки, — сказала она. — Ведаринка, всё-таки.

— Руки можно отмыть, — ответила Мира. — А совесть — нет.

— Ты и правда не держишь на меня зла?

— Правда.

— Тогда почему ты позволяешь мне быть рядом со Святославом?

Мира посмотрела на Святослава, который ворочал снопы в отдалении. Потом перевела взгляд на Любаву.

— Потому что ты его любишь. И он любил тебя. Я не могу вычеркнуть то, что было до меня. И не хочу. Ты не мой враг, Любава. Ты — часть его прошлого. А прошлое не отрезают, его принимают.

Любава опустила голову.

— Он на меня теперь не смотрит.

— Он смотрит, просто боится, что ты увидишь.

— А ты не боишься?

— Боюсь. Но я не могу запретить ему смотреть. И тебе — тоже.

Этим вечером, когда у костра заварили травяной чай, Любава впервые засмеялась над неуклюжей попыткой Годуна сплясать с граблями. Святослав поднял голову на её смех, и в его взгляде мелькнуло что-то тёплое. Борислав, сидевший рядом с Мирой, заметил это и тихо сказал ей:

— Ты позволяешь ему смотреть на другую.

— Я позволяю ему быть честным. Если бы он смотрел тайком, я бы ревновала. А так — я знаю.

Борислав взял её ладонь в свою.

— Ты невероятная, Драгомира. Я не знаю другой женщины, которая бы так спокойно отдавала.

— Я не отдаю. Я делю. И это тяжелее.

Поле, ещё хранящее железный привкус битвы, дышало свежим ветром. Хлебодарцы, старые и малые, убирали то, что не вытоптали кони врага. Мира, подобрав подол, сжинала колосья вместе с женщинами, и мозоли на ладонях жгли не хуже ран. Но она не жаловалась. Здесь, в хлебном краю, каждый сноп казался ей живым существом, и она хотела коснуться этой земли руками.

Рядом с ней, чуть поодаль, возвышался старый ведар Милонег. Он не косил, стоял на меже, опершись на посох, и смотрел, как солнце золотит колосья. Его взгляд, светлый, бездонный, как у всех, кто ведает силу земли, скользнул по Мире и остановился.

— Ведаринка, — позвал он негромко, и голос его перекрыл шум серпов. — Подойди.

Мира отряхнула руки, кивнула женщинам и ступила к нему через скошенную стерню.

— Ты не просто помогаешь, — сказал Милонег, прищурившись. — Ты слушаешь хлеб. Он поёт под твоими пальцами. Не многие ведары слышат этот звон.

Она улыбнулась, не зная, что ответить. Старый ведар был сух, как прошлогодняя солома, но в нём чувствовалась та же глубина, что и в корнях, уходящих на сажень вниз.

— Это твой дом теперь, — продолжил он. — И мой сын Хлебомир — твой будущий муж. Но я не стану спешить с благословением. Приглядись к нему сама.

Мира обернулась. Среди мужиков, поднимавших скирды, она увидела его — высокого, плечистого, с лицом, обветренным солнцем. Хлебомир, наследник Хлебодара, работал наравне со всеми, и каждое его движение было ровным. Он не командовал, просто делал. И когда он поднял голову, их взгляды встретились. Он кивнул ей, словно старой знакомой, и снова склонился к снопам.

Вечером, когда поле опустело и в горнице зажгли лучину, Мира сидела у окна, глядя на закат, и вспоминала другого — того, кто был с ней в первую ночь. Святослав Громоборец. Он тоже сражался здесь, прикрывая её спину, и после битвы ушёл в дозор, чтобы степняки не вернулись. Она знала, что он где-то там, за кромкой леса, и вдруг остро, до ломоты в пальцах, захотела его тепла.

Не спрашивая ни у кого позволения, она вышла из терема и направилась к северным воротам. Дозорные узнали её, поклонились и указали, где стоит шатёр князя-воина.

Святослав сидел у костра, правил ремень на мече. Увидев её, он не удивился, только поднял брови:

— Мира? Что привело тебя в ночь?

Она села напротив, обхватив колени руками. Пламя высвечивало глубокие тени на его лице — следы усталости и той суровой сосредоточенности, что не покидала его даже в покое.

— Я хочу быть с тобой, — сказала она просто. — Как женщина.

Он помедлил, глядя на неё тем самым тяжёлым взглядом, от которого у других подкашивались колени. Но Мира не отводила глаз.

Святослав встал, протянул ей руку и повёл в шатёр.

Ночь была тёплой. Они лежали на медвежьей шкуре, и Мира касалась пальцами его шрамов — старых и свежих. Он обнимал её бережно, словно она была хрупким сокровищем, хотя она знала, что он способен сокрушить любого врага одной рукой.

— Я помню нашу первую ночь, — прошептала она, прижимаясь к его груди. — Ты был холоден, как лёд.

— Я боялся, что ты — наказание, — ответил он, и в голосе его прозвучала редкая мягкость. — Но теперь я вижу, что ты — награда.

Она не стала спрашивать, что изменилось. Вместо этого она позволила его рукам изучать её тело, а его дыханию согревать её шею. Когда они слились в едином ритме, Мира почувствовала, как распускается тот узел, что сжимал сердце с самого отъезда из Зореграда. Здесь, в его объятиях, она была не наследницей, или женой тридцати двух мужей — просто собой.

Под утро она уснула, уткнувшись носом в его плечо. А когда проснулась, Святослава уже не было, он ушёл на дозор, оставив на шкуре ветку полыни, как знак того, что вернётся.

Солнце только всходило, когда Мира вернулась в терем. На пороге её ждала Радмила.

— Ну что, утешила Громовержца? — по доброму усмехнулась она. — Иди отдохни.

Мира вошла в горницу, прикоснулась к увядшей ветке полыни, которую бережно положила за пазуху, и улыбнулась.

Глава 18

После той ночи что-то изменилось. Не в Мире, она по-прежнему просыпалась с мыслью о дороге, о следующем княжестве, о том, что её время со вторым мужем скоро будет сочтено. Но изменилось вокруг. Борислав перестал прятаться за смехом, когда дело касалось её. Святослав перестал смотреть на Борислава как на чужака, который украл у него жену. А Любава… Любава просто перестала смотреть на Святослава так, как смотрела раньше.

Дни шли. Святослав и Борислав поначалу держались настороженно, но общая работа сделала своё. Однажды, когда они вдвоём ладили сломанную телегу, Святослав буркнул:

— Ты хоть знаешь, с какой стороны молоток держать?

— А ты знаешь, как забить гвоздь, не разбив палец? — парировал Борислав.

Они переглянулись, и Святослав нехотя усмехнулся.

После этого они стали чаще перебрасываться словами — коротко, по делу. А когда на седьмой день в Хлебодар пришли вести, что кударцы ушли за реку и ближайший месяц не побеспокоят, оба выдохнули с облегчением.

Мира заметила, как они переглянулись, будто спрашивая друг у друга: «Ну что, передохнём?» Она улыбнулась. Её мужья учились быть не соперниками, а союзниками.

Однажды вечером Мира сидела на крыльце хлебодарского терема. Рядом устроился Зоревик, положив голову ей на колени. Подошла Любава.

— Можно?

— Садись.

Любава села, помолчала.

— Я хочу тебе кое-что сказать.

— Говори.

— Я больше не хочу его вернуть.

Мира повернулась к ней.

— Я смотрела на вас эти дни. Как вы вместе. Как он смотрит на тебя. Я любила того Святослава, который был до тебя. А теперь он другой. Он стал сильнее, спокойнее. Ты его изменила. И я не могу любить его прежнего, потому что его больше нет.

Мира протянула руку и накрыла ладонь Любавы.

— Я не меняла его. Он сам менялся. Война, дорога, клятвы. Но я рада, что ты это видишь.

— Я останусь с вами, — сказала Любава. — Не ради него. Ради себя. Я хочу научиться тому, чему ты меня учишь — прощать и жить дальше.

— Тогда оставайся. Ты нужна здесь.

На пятнадцатый день, когда последние снопы были убраны, а зерно ссыпано в житницы, Милонег устроил пир в честь спасителей. Но Мира сидела чуть в стороне и смотрела на своих мужей: Святослав и Борислав стояли рядом, оба с чашами, и что-то горячо обсуждали.

Любава танцевала с Годуном и смеялась. Зоревик дремал у печи.

И Мира подумала: она не знала, сколько ещё таких дней у неё будет. Но этот она запомнит. Тот, когда она была просто женщиной, которая собрала вокруг себя людей, и они стали родными.

Но в глубине души она знала: покой недолог. Следующая береста скоро прилетит к ней из Речнограда. Третий муж ждал. И новая дорога звала.

Пока же она закрыла глаза и позволила себе ещё немного этого тепла.

Через несколько дней после того, как последние снопы были убраны в житницы, Хлебодар начал понемногу оживать. Люди чинили крыши, женщины снова заводили песни у колодцев. Но в воздухе всё ещё висела та особая тишина, которая бывает после большой беды, когда все знают, что враг может вернуться, и каждый лишний день покоя кажется подарком.

Мира сидела на завалинке у кузницы, перебирала сухие травы, которые Радмила велела заготовить на случай новых ран. Зоревик грелся на солнце, развалившись на тёплом камне, и лениво щурился. Любава подошла с луком в руке.

— Ведаринка, — сказала она, останавливаясь рядом. — Я хочу тебя кое-чему научить.

Мира подняла голову.

— Чему?

— Стрелять. Ты умеешь держать лук? — улыбнулась Любава. — Ты будешь не всегда с мужьями и дружиной. Если нападение застанет врасплох, тебе нужно уметь защитить себя.

Мира хотела возразить, что у неё есть дар и Зоревик, но посмотрела в глаза Любавы. В них не было снисходительности. И Мира кивнула:

— Хорошо. Учи.

Они отошли за околицу, где стояли старые мишени — соломенные чучела, оставшиеся от тренировок дружины. Любава выбрала ровную площадку, поставила мишень на расстоянии двадцати шагов, потом отошла к Мире.

— Сначала стойка. Ноги на ширине плеч. Левое плечо к мишени. Лук держи вот так, не сжимай сильно, рука должна быть живой, не деревянной.

Мира повторила. Любава поправила её плечо, чуть сдвинула локоть.

— Теперь стрела. Хвост на тетиву, древко на руку. Не спеши. Лук поднимай плавно, как будто ты гладишь ветер.

Мира натянула тетиву. Пальцы дрогнули, лук качнулся вверх, и стрела ушла в сторону, бессильно воткнувшись в землю в трёх шагах от мишени.

— Неплохо, — сказала Любава. — Ты хотя бы не в меня выстрелила.

— Это считается похвалой?

— Я учила брата, который в первый раз чуть не застрелил ведарского коня. Так что да, похвала.

Мира рассмеялась, и напряжение в плечах чуть отпустило. Она снова взяла стрелу, прицелилась. На этот раз лук почти не дрогнул, но стрела ушла в сторону и застряла в стволе старой берёзы.

— Слишком сильно тянешь тетиву, — заметила Любава. — Лук не железный, он сам держит силу, тебе нужно только направить.

— Как успокоить боль, — сказала Мира задумчиво. — Не давить, а показывать путь.

— Вот-вот.

Мира закрыла глаза на миг, вспомнила своё учение у Радмилы и Ветеряна. Дар успокоения был тем же: не насиловать, не ломать, а мягко направлять. Она выдохнула, почувствовала ветер, подняла лук, и в этот раз её рука легла на древко так, будто она держала не оружие, а продолжение собственной воли.

Стрела вылетела, рассекла воздух и воткнулась в край мишени — не в центр, но всё же в мишень.

Любава присвистнула.

— Ты учишься быстрее, чем я думала.

— Ты хороший учитель.

— А ты — хорошая ученица. Но давай ещё раз. Теперь целься немного выше, ветер дует влево.

Они прозанимались ещё с час. Мира выпустила больше двадцати стрел, и к концу каждая третья попадала в мишень, а две последние даже легли близко к центру. Руки у неё гудели, пальцы саднило, но внутри росло тихое удовлетворение.

— Отдохни, — сказала Любава, опуская лук. — Завтра продолжим. Ты уже умеешь держать лук, теперь нужно довести до привычки.

Они сели на траву под старой ивой. Зоревик прибежал из города, ткнулся носом в колчан со стрелами, чихнул и лёг рядом.

— Спасибо, — сказала Мира. — Ты не обязана была меня учить.

— Обязана. Ты спасла Хлебодар. Ты не дала нам разбежаться. Если я могу хоть чему-то тебя научить, я сделаю это.

— Ты уже научила. Не только стрелять. Ты показала мне, что прощение — не слабость.

Любава опустила голову, сломала травинку.

— Я всё ещё не до конца простила себя, — сказала она тихо. — За тот узелок, за наёмников. Знаешь, я иногда просыпаюсь ночью и думаю: а что, если бы та стрела попала не в степняка, а в тебя? Если бы я не успела?

— Но ты успела. Ты приехала. Ты спасла меня.

— Это не смывает то, что было раньше.

— Нет. Но это показывает, кто ты есть сейчас. А сейчас ты учишь меня стрельбе. И, кажется, подруга.

Любава подняла голову, и в глазах её блеснуло. Она не заплакала, но была близка к этому.

— Подруга, — повторила она. — Я не думала, что ты так скажешь.

— А ты думала, я буду держать тебя на расстоянии?

— Я думала, ты будешь меня бояться.

— Любава, — сказала Мира, поворачиваясь к ней, — я видела смерть, видела засады, видела, какие Зоревик показывает мне образы. Ты не страшнее кударцев.

— Спасибо. Это, наверное, похвала.

Они рассмеялись вместе.

На следующий день Мира снова взяла в руки лук. Теперь она училась стрелять с колена, потом с ходу, потом как дотянуться до стрелы, не глядя. Любава оказалась строгим наставником: она заставляла Миру повторять одно и то же по десять раз, пока движение не становилось естественным.

— Ты делаешь это слишком медленно, — говорила она. — В бою у тебя будет одно мгновение. Если не успеешь, умрёшь. Но если умрёшь, я тебя не прощу.

— Грозно, — усмехнулась Мира.

— Я серьёзно.

К концу второй недели Мира могла с тридцати шагов попасть в центр мишени в семи выстрелах из десяти. Любава стояла рядом и кивала с одобрением.

— Теперь ты не беззащитна, ведаринка. Даже если рядом не будет мужей.

В тот вечер Святослав и Борислав вернулись из объезда полей и застали Миру за чисткой лука у костра. Святослав подошёл, взял лук в руки, оценивающе провёл пальцем по тетиве.

— Это Любавин лук?

— Она меня учит.

— Учит? — переспросил он, и в голосе мелькнуло удивление.

— Да. И у неё хорошо получается. Я уже попадаю в мишень.

Борислав, сидевший рядом, хмыкнул:

— Теперь она не просто успокаивает, но и убивает. Кто бы мог подумать, что ведаринка с даром мира возьмётся за оружие?

— Мир не бывает прочным, если его не уметь защищать, — ответила Мира.

Святослав опустился на корточки рядом с ней, посмотрел на её ладони, где начали появляться мозоли.

— Тебе не обязательно, — сказал он тихо, для неё одной. — Мы тебя защитим.

— Знаю. Но я хочу уметь сама. Не ради гордости, ради того, чтобы не быть обузой.

Святослав накрыл её руку своей.

— Ты никогда не была обузой.

На следующее утро, когда Мира снова вышла к мишени, к ним присоединился Борислав. Он пришёл со своим коротким луком и предложил:

— Попробуй стрелять с коня. Это сложнее, но если умеешь — это сильное умение.

— С коня? Я только что научилась стоять на земле.

— Тогда учись. Я буду держать повод.

Так они и сделали: Борислав вёл Ладу под уздцы, пока Мира сидела в седле и училась натягивать лук, не теряя равновесия. Первые три выстрела ушли в небо, четвёртый прочертил землю. Любава стояла в стороне и подсказывала:

— Сильнее сжимай бока коня коленями. Левую руку держи ровно.

На десятый раз стрела всё-таки вонзилась в край мишени. Борислав одобрительно свистнул.

— Ты быстро учишься. Ещё неделя, и ты перестреляешь меня.

— Не льсти, — ответила Мира, но улыбнулась.

Зоревик, наблюдавший за этой сценой с крыши конюшни, издал короткий свист, будто одобряя.

Мира оглянулась на Любаву, которая стояла с луком в руках, и вдруг поняла, что за эти дни она приобрела не только умение стрелять. Она приобрела подругу. Ту, которая когда-то хотела ей зла, а теперь учила её стрелять из лука во имя жизни.

Вечером, когда все сидели у общего костра, Мира подняла чашу с мёдом:

— За Любаву. За то, что она показала мне, что прощение может вырасти в дружбу.

Любава смутилась, но подняла свою чашу. Святослав посмотрел на Миру, потом на Любаву.

— За дружбу, — сказал он.

Борислав подхватил:

— И за то, чтобы стрелы всегда летели туда, куда надо.

Все засмеялись. Пир был тихим, но тёплым.

Мира сидела между двумя мужьями, положив руку на колено Зоревика, и думала о том, как странно устроена жизнь. Ещё недавно она боялась Любавы, а теперь та стала для неё почти сестрой. Ещё недавно Святослав и Борислав смотрели друг на друга волками, а теперь перекидывались шутками и спорили, чей лук лучше.

Она сжала в ладони оберег с землёй Зореграда, и на миг ей показалось, что мать, далеко-далеко, улыбается ей с той стороны реки времени.

Глава 19

Дожди пришли внезапно. Серые тучи навалились на Хлебодар, и вода полила на поля. За три дня глинистые улицы превратились в месиво, в котором вязли колёса, и даже кони ступали с опаской. Ручьи вздулись, река у Пшеничных ворот поднялась на локоть, и старые мосты застонали под напором воды.

Мира стояла под навесом у конюшни и смотрела, как дождь хлещет по земле. Зоревик сидел у неё на плече, прижавшись к шее, и недовольно фыркал. Он не любил воду. Рядом стояла Любава, закутавшись в промокший плащ.

— Такая погода бывает недолго, — сказала Любава. — Ещё седмица, и дороги подсохнут.

— Седмица, — повторила Мира. — А за седмицу кударцы могут подойти к Речнограду. Они не ждут, пока дороги высохнут. Они умеют ходить по грязи.

Из-за поворота вышли Святослав и Борислав — оба мокрые, грязные. Они только что вернулись из разъезда по южной границе.

— Кударцы собираются, — сказал Святослав, стряхивая воду с плаща. — Мы видели костры на той стороне реки. Много. Ханский сын не ушёл, он ждёт подкрепления.

— Сколько? — спросила Мира.

— Трудно сказать. Туман и дождь мешают. Но не меньше трёх сотен, а может, и все пять.

Борислав добавил:

— Если они перейдут реку, пока мы сидим здесь, то через три дня будут у стен Хлебодара. А стены у города не такие крепкие, как у Громовержца.

Мира закрыла глаза. Она уже не та девушка, которая стояла у крыльца в Зореграде и боялась первой брачной ночи. Она видела бой, лечила раненых, она останавливала врагов словом и даром.

— Мы не можем ждать, — сказала она, открывая глаза. — Мы должны ударить первыми. Перейти реку, пока они не перешли её.

— Идти через грязь? — спросил Святослав. — Тяжело. Лошади увязнут.

— Тогда идти пешком. Но быстро. Мы нападём на их лагерь до того, как они закончат сбор.

Борислав посмотрел на неё с тревогой.

— Ты собираешься вести войско?

— Я собираюсь быть там, где мои люди. Если я останусь в городе, они будут думать о том, как меня защищать, а не о том, как победить.

Радмила, появившаяся из-за угла с корзиной, строго сказала:

— Ты рискуешь жизнью, ведаринка.

— Я рисковала ею и раньше. И сейчас буду. Потому что если мы проиграем здесь, путь к остальным княжествам будет закрыт. Кударцы перережут союз, как ножом.

К вечеру в малой гриднице собрался военный совет. Милонег, несмотря на рану, сидел во главе стола, Святослав и Борислав разложили карту на столе, а Ветерян, мокрый до нитки, стоял у окна и вслушивался в шум дождя.

— Ветер сменится через два дня, — сказал он. — Дождь стихнет, но туман останется. Мы можем подойти к их лагерю скрытно.

— План такой, — сказала Мира, глядя на карту. — Мы делим войско на три части. Святослав ведёт центр, Борислав — правое крыло, я пойду с лучниками в левое крыло. Мы выступаем завтра на рассвете, идём к броду у Старой ивы, переходим реку и бьём в их лагерь с трёх сторон. Ветерян поднимет дым с юга, чтобы отвлечь их.

— Ты поведёшь людей в бой? — спросил Милонег.

— Я поведу левое крыло. Я не буду сидеть в тылу и ждать, пока решат мою судьбу. Я уже устала быть только символом.

Святослав и Борислав переглянулись. Оба хотели возразить, но оба знали, она не отступит.

— Тогда я буду рядом с тобой, — сказал Святослав.

— Нет, — ответила Мира. — Ты нужен в центре. Если я пойду с тобой, правое крыло останется без опоры. Со мной будут Твердята и Любава.

— Любава? — удивился Борислав.

— Она умеет стрелять и не боится грязи. И она хочет быть полезной.

Любава, стоявшая у двери, кивнула, не поднимая глаз.

Святослав посмотрел на неё долгим взглядом, потом перевёл его на Миру.

— Я доверяю тебе. Только обещай, что вернёшься.

— Обещаю.

Ночь перед походом была короткой и сырой. Мира не спала, сидела на крыльце, укрывшись плащом, и гладила Зоревика, который лежал у неё на коленях. Дождь стихал, ветер менял направление.

Любава подошла, села рядом, держа в руках лук.

— Ты ведь знаешь, что я пойду с тобой до конца? — спросила она.

— Да.

— Даже если я снова испугаюсь?

— Мы все боимся. Но ты научила меня стрелять. Ты не дрогнула тогда, у повозок. Не дрогнешь и сейчас.

Любава сжала лук.

— Я хочу быть достойной твоего доверия.

— Ты уже достойна.

За спиной скрипнула дверь. Вышли Святослав и Борислав. Они остановились рядом, оба хмурые и серьёзные.

— Я буду держать центр, — сказал Святослав. — Но если ты попадёшь в беду, я оставлю всё и приду к тебе.

— А я приду быстрее, — добавил Борислав. — У меня конь легче.

— Хватит, — усмехнулась Мира. — Вы оба мне нужны там, где будете.

Она встала, взяла их за руки, притянула к себе. Зоревик спрыгнул и завертелся у ног, будто одобряя.

— Мы идём вместе, — сказала она. — И мы вернёмся вместе.

На рассвете, когда туман ещё лежал на земле, войско выступило. Святослав вёл центр, Борислав ушёл вправо, а Мира с левым крылом двинулась через мокрый луг к Старой иве. Любава шла рядом, лук за спиной. Зоревик бежал впереди, нюхая воздух, — он указывал путь, обходя болотистые места.

Переход был тяжёлым. Ноги вязли в грязи, но люди шли молча, без жалоб. Мира чувствовала их дыхание, их волю. Они шли за ней не потому, что она ведаринка, а потому что она была с ними.

К полудню они вышли к броду. Вода была мутной, холодной, доходила до пояса. Мира перешла первой, держа над головой узел с сухими травами. Зоревик переплыл рядом.

На том берегу начинался лес, за которым, по сведениям разведки, стоял лагерь кударцев. Ветерян уже поднял дым на юге, серый, тягучий, он пополз по небу и накрыл степь.

Мира подняла руку, и левое крыло замерло. Она ждала сигнала. Через несколько минут послышался шум битвы — это Святослав ударил в центр. Справа засвистели стрелы — Борислав начал обход.

— Вперёд! — крикнула Мира.

Люди рванули сквозь кустарник. Она бежала рядом с ними, сжимая в руке не меч, а лук — тот самый, что дала ей Любава. Первого кударца она увидела, когда тот выскочил из шатра. Стрела уже лежала на тетиве. Она выстрелила не глядя, как учила Любава, и степняк упал, схватившись за грудь.

— Хорошо! — крикнула Любава, выпуская следующую стрелу.

Бой закипел. Мира не думала о страхе. Она видела только цели, только движения врага, только своих людей, которые рубились рядом. Зоревик, серебряный вихрь, кидался на тех, кто пытался подойти к ней сзади. Любава прикрывала её с фланга, не давая подойти.

В какой-то момент Мира услышала рёв — это Святослав прорвался к центру лагеря. Борислав уже брал правый фланг. Кольцо сжималось. Кударцы дрогнули, побежали.

Мира остановилась, тяжело дыша. Её руки дрожали от напряжения. Она смотрела, как враг отступает, как знамя с волчьим хвостом падает в грязь.

— Победа, — прошептала Любава.

— Пока нет, — ответила Мира. — Они вернутся. Но сегодня мы их прогнали.

К вечеру, когда лагерь был взят и пленные пересчитаны, Святослав подошёл к Мире. Он был в крови — не своей, чужой, — и выглядел уставшим до предела.

— Ты ранена? — спросил он.

— Нет. А ты?

— Царапина.

Он обнял её прямо при всех, крепко, почти до хруста костей.

— Я боялся за тебя, — сказал он в её волосы.

Подошёл Борислав, чуть более грязный, но с сияющими глазами.

Дождь кончился. И первые звёзды зажглись над ними. Войско готовилось к возвращению в Хлебодар.

Глава 20

После победы войско возвращалось в Хлебодар медленно, но с чувством исполненного долга. Дорога, размокшая от дождей, всё ещё держала в грязи колёса повозок, и люди то и дело спешивались, чтобы толкать телеги с ранеными и трофеями. Но настроение было лёгким. Пели. Негромко, вразнобой, но пели.

Мира ехала на Ладе, уставшая до дрожи в коленях, но внутри неё томилось странное спокойствие. Она сделала то, что должна была.

Рядом шагала Любава, которая отказалась от коня. Зоревик сидел перед хозяйкой и время от времени поднимал нос к ветру, проверяя, нет ли опасности.

В Хлебодаре их встречали с колокольным звоном и плачем. Женщины выбегали за ворота, хватая за руки воинов, ища глазами мужей, братьев, сыновей. Мира видела, как одна старуха упала на колени перед Святославом и поцеловала край его плаща. Он растерялся, но помог ей подняться, и Мира улыбнулась: громовержец учился мягкости.

Милонег встретил их у крыльца, опираясь на клюку, с мокрыми от слёз глазами.

— Вы спасли нас, — сказал он, кланяясь Мире. — Не только от голода, но и от смерти. Как мне благодарить?

— Не надо благодарить, — ответила Мира. — Просто живите. Восстанавливайте поля. Когда кударцы снова придут, мы будем ждать их вместе.

Она вошла в терем и сразу упала на лавку. Зоревик запрыгнул к ней на колени и требовательно свистнул. Радмила, появившаяся с чашкой горячего отвара, причитала:

— Ты как есть вся мокрая, грязная, в крови чужой. Где только тебя носило, ведаринка?

— Я сражалась, бабушка. Как все.

— Вот и я говорю: как все. А ты не все. Ты — ведаринка. Ведаринки должны быть чистыми, как утренний снег.

— Тогда утренний снег будет в крови, — усмехнулась Мира, принимая чашку.

Радмила хмыкнула, но спорить не стала.

В тот вечер все собрались у большого костра на площади. Дождь кончился, небо прояснилось, и звёзды выглянули. Горели костры, пахло печёным мясом и мёдом. Ветроградцы, громовержцы, хлебодарцы, зореградцы — все сидели вместе, делились хлебом и историями. Люди говорили о битве, о том, как ведаринка пошла в атаку, как её зверь разил врагов, как она сама сняла боль с раненых.

Но Мира сидела чуть в стороне, слушая их голоса. Рядом с ней, с двух сторон, как два крыла, расположились Святослав и Борислав. Они почти не говорили.

Любава присела у костра на корточки, грея руки над огнём.

— Я думала, что после сегодняшнего станет легче, — сказала она тихо.

— Станет, — ответила Мира. — Но не сразу.

— А ты всегда знаешь, что сказать?

— Нет. Я просто говорю то, что хотела бы услышать сама.

Любава обернулась и взглянула на неё благодарно.

Святослав, сидевший по левую руку от Миры, наклонился к ней.

— Драгомира. Ты сегодня была велика. Я горжусь тобой.

— Я тоже, — вставил Борислав справа. — Но не гордись слишком сильно, а то я начну ревновать.

— К чему? — улыбнулась Мира.

— Ко всему. К славе, к людям, к тому, что ты смотришь на Святослава так, будто он главнее.

— Я смотрю на вас одинаково, — ответила она. — Как на тех, кто идёт со мной.

Помолчали. В костре треснула головешка, и вверх взметнулись искры. Потом Святослав спросил:

— Когда мы выступаем к третьему мужу?

Мира сжала в руке оберег.

— Ещё не знаю. Дороги не просохли, а кударцы не добиты. Но Совет уже шлёт бересту за берестой. И каждый день отсрочки — это день, который я должна буду наверстать.

— Ты боишься третьего? — спросил Борислав, не глядя на неё.

— Я боюсь всего пути. Но по одному мужу я могу бояться только того, что они окажутся хуже вас. А вы задали высокую меру.

Святослав и Борислав переглянулись.

На следующее утро Мира проснулась от того, что Зоревик тихо засвистел у окна. Она оделась, спустилась на крыльцо. Небо было серым, но без дождя, и ветер дул с юга уже сухой, обещающий перемены.

Во дворе уже суетились люди. Кто-то чинил сбрую, кто-то разгружал подводы. Радмила сидела на завалинке и перебирала сушёную мяту.

— Доброе утро, ведаринка.

— Доброе, бабушка.

— Ты знаешь, что сегодня пришла береста из Речнограда?

Мира замерла.

— И что там?

— Ведар Речнограда спрашивает, когда ты будешь. Говорит, что сын его готов и ждёт. И что степь снова начинает шевелиться у южных границ. Он просит не задерживаться.

Мира выдохнула.

— Да. Я знала.

Она пошла в гридницу, где на столе уже лежала берестяная грамота с печатью речной рыбы. Развернула, пробежала глазами. Ведар писал вежливо, но настойчиво: союз ждёт, третий брак должен состояться до осеннего равноденствия, иначе ритуалы потеряют силу.

— Не потеряют, — сказала Мира вслух. — Сила не в ритуалах.

Но она знала: время пришло. Она не могла оставаться в Хлебодаре вечно, как бы ей ни хотелось. Путь был долгим, и мужья ждали своего часа.

В дверь постучали. Вошёл Святослав.

— Ты уже знаешь?

— Да.

— Когда выезжаем?

— Через три дня. Если дороги подсохнут.

Он кивнул, подошёл к ней, встал рядом.

— Я иду с тобой до конца. И Борислав тоже. Мы не оставим тебя.

— Знаю. Но когда я выйду за третьего, вы оба станете просто мужьями — не первым и вторым, а теми, кто рядом. И это будет трудно для всех.

— Трудно не значит невозможно. — Он взял её за руку.

В обед Мира созвала всех своих — Святослава, Борислава, Любаву, Радмилу, Зоревика. Они сидели за столом в светлице, и Мира рассказала о планах.

— Я буду с тобой. Куда бы ты ни пошла. — Вскинула взгляд Любава.

Мира улыбнулась ей.

На закате Мира вышла на окраину Хлебодара. Зоревик бежал рядом, мягко касаясь её ладони носом. Поля стояли пустые, убранные до последнего колоса, и ветер гулял по стерне свободно, не встречая преград.

Она остановилась, положила руку на грудь, где билась ладья, и прошептала:

— Мама, я не знаю, что ждёт впереди. Но я больше не боюсь. И это — твой подарок.

Зоревик замер, поднял морду, и его глаза сверкнули фиолетовым светом.

В Хлебодаре началась последняя ночь перед дорогой.

Глава 21

Последний день в Хлебодаре начался с суеты.

Мира проснулась до рассвета, когда за окном ещё только серело, а петухи не успели пропеть второй раз. Зоревик уже сидел на подоконнике и смотрел на улицу, время от времени поводя носом.

Мира тихо оделась, вышла на крыльцо. Утро было прохладным. Ветер дул с востока — сухой, настойчивый, будто подгонял. Дороги за ночь подсохли, и колея стала твёрже. Можно было ехать.

Во дворе уже кипела работа. Годун командовал укладкой подвод, Твердята проверял упряжь, Радмила, как всегда, громко ругалась на слуг. Любава сидела на завалинке и натягивала тетиву на свой лук, проверяя, не ослабла ли.

Мира подошла к ней.

— Ты готова?

— Я всегда готова, — ответила Любава, не поднимая глаз. — И не спрашивай, не передумаю ли я.

— Я и не спрашивала.

Мира хотела что-то сказать, но в этот момент из конюшни вышли Святослав и Борислав. Оба уже в дорожной одежде, оба при оружии. Они подошли к Мире, и Борислав сказал:

— Я вчера послал гонца в Ветроград, пусть скажут отцу, что мы задержимся у третьего мужа, сколько потребуется. Я не вернусь, пока ты не будешь в безопасности.

— Ты не обязан, — ответила Мира.

— Обязан, — сказал Святослав. — Мы оба обязаны. И не только союзом. Мы дали слово друг другу.

— Друг другу? — переспросила Мира.

— Да, — ответил Борислав. — Вчера ночью мы с ним поговорили. И решили: пока ты не пройдёшь весь путь, мы будем рядом.

— Тогда я принимаю это, — сказала она. — Но с условием: вы не будете мешать мне с третьим мужем. Я должна выполнить свой долг так же, как выполнила с вами. И если я решу, что он достоин уважения, вы не будете смотреть на него волком.

— Волком? — усмехнулся Борислав. — Мы будем смотреть на него как на нового брата. В конце концов, теперь мы свояки.

— Свояки с одной женой, — буркнул Святослав.

На завтрак Милонег устроил прощальный стол — небогатый, но от души. На столе стояли караваи свежего хлеба, мёд, вяленое мясо и кувшин с холодным ключевым квасом. Люди собрались во дворе.

Старая ведунья Хлебодара, которую Мира лечила от лихорадки, поднесла ей узелок с травами.

— Возьми, ведаринка. Это зверобой и полынь. От злых духов и дурного глаза. В дороге пригодится.

Мира приняла узелок, поклонилась.

Милонег подошёл, опираясь на клюку, и низко поклонился Мире.

— Ты не просто гостья, Драгомира Велеславна. Ты стала для нас своей. Если когда-нибудь Хлебодар понадобится тебе — только кликни.

— Я запомню, — ответила она.

Обоз начали выстраивать к воротам. Мира поднялась на крыльцо, окинула взглядом город. Серые стены, мокрые крыши, люди, провожающие её взглядами.

Последней в подводу усаживалась Радмила. Старуха крепко обняла её, и шепнула:

— Помни, девочка. Тебя не ломают мужья. Тебя ломают, когда ты перестаёшь верить в себя. А ты — верь. Ты сильнее, чем ты думаешь. И если станет совсем невмоготу — закрой глаза, вдохни и вспомни: ты — ладья. Ладьи не тонут.

Мира кивнула, глотая слёзы.

— Я помню, бабушка.

— Я же сказала, не называй меня бабушкой.

Старуха отстранилась, вытерла глаза рукавом и пошла к своим телегам, ворча, что ведаринка совсем ее раскукожила.

Мира села на Ладу. Зоревик вспрыгнул впереди нее. Справа ехал Святослав, слева — Борислав. За ними — Любава, Годун, и весь обоз, замыкали Радмила и Твердята с воинами.

— Ну что, — сказал Борислав, — скажи своему коню, чтоб не капризничал. Дорога до Речнограда — две седмицы, если без приключений.

— Без приключений не бывает, — ответил Святослав. — Но мы готовы.

на повернулась к Хлебодару в последний раз, подняла руку в прощальном жесте. Люди у ворот замахали в ответ.

— По коням! — скомандовал Святослав.

Обоз тронулся.

Дорога шла вдоль реки, потом нырнула в редкий лес, потом снова вышла к полям. Мира ехала молча, вглядываясь в горизонт. В голове крутились мысли: каким будет третий муж? Тяжёлым, как Святослав, или лёгким, как Борислав? Или совсем другим?

Любава догнала её, поравнялась.

— Ты думаешь о нём?

— О ком?

— О третьем.

— Думаю.

— Боишься?

— Немного. Но я боялась и первого, и второго.

— И ничего, справилась.

— Справилась, — согласилась Мира. — И с третьим справлюсь. Но я надеюсь, что он окажется таким же человеком.

Любава улыбнулась.

— Ты — единственная ведаринка, которая говорит о муже как о человеке, а не как о союзе.

— Потому что я устала быть только союзом.

Они замолчали. Впереди показалась развилка: направо — большая дорога к Речнограду, налево — старая тропа через леса. Святослав остановил обоз, подождал Миру.

— Куда? — спросил он.

— По большой, — ответила Мира. — Там быстрее. И там меньше засад.

— Ты уверена?

— Нет, — честно сказала она. — Но если мы будем ехать только по безопасным дорогам, мы никогда не приедем.

Борислав, стоявший рядом, хмыкнул.

— Звучит как предсказание.

— Это жизнь, — сказала Мира. — В путь.

И обоз двинулся по большой дороге на восток, к реке.

И только Зоревик, сидящий на плече Миры, знал, что ждёт их впереди. Но он молчал. Потому что не всё нужно знать заранее. Иногда нужно просто ехать.

Глава 22

Первый день пути прошёл без происшествий. Дорога была сухой, солнце светило на ясном небе, и даже ветер, прежде настойчивый, стих к полудню. Обоз двигался неторопливо. Мира ехала в середине, между Святославом и Бориславом, и чувствовала себя почти спокойно.

К вечеру они остановились у старого дуба, где когда-то была постоялая изба, но теперь от неё остались только обгоревшие брёвна. Кударцы прошлись здесь, видно, что недавно: пепелище ещё не заросло травой.

Святослав спешился, прошёлся по пепелищу, присел на корточки.

— Неделя, не больше, — сказал он. — Степняки жгли.

— Значит, они уже здесь, — ответила Мира, тоже спешиваясь. — Не за рекой. Здесь, внутри.

Борислав осмотрел следы.

— Кони. Два десятка. И пешие. Может быть, разведка, может быть, отряд, который шёл на соединение.

— Мы должны быть осторожнее, — сказала Любава, оглядываясь. — Если они устроят засаду в лесу, мы не сможем выставить дозоры достаточно широко.

Мира подошла к пепелищу, положила ладонь на обугленное бревно. Дар отозвался глухой болью. Она закрыла глаза, но Зоревик тихо свистнул, и образы ушли.

— Мы не будем ночевать здесь, — сказала она. — Идём дальше, до реки, там есть хорошее место для лагеря.

К реке вышли уже в сумерках. Место действительно было хорошим: высокий берег, открытый со всех сторон, вода рядом, лес на расстоянии полёта стрелы. Обоз встал кругом, зажгли костры, выставили караульных. Мира сидела у огня, глядя на отражения звёзд в воде, и думала.

Рядом опустился Борислав.

— Ты сегодня молчаливая.

— Думаю.

— О чём?

— О том, что кударцы уже здесь. Мы думали, что отогнали их за реку, а они уже внутри. Они идут быстрее, чем мы ожидали.

— Мы уже справились однажды с ними.

— Справились, — согласилась Мира. — Но впереди ещё тридцать мужей. И каждый новый князь — это новое войско, новая надежда. Но пока мы не соединим всех, мы уязвимы.

Святослав подошёл с другой стороны, сел напротив.

— Если они внутри, значит, они знают, где мы. Может быть, нас ждут.

— Может быть, — ответила Мира. — Но мы не можем вернуться.

Ночь прошла тихо. Зоревик несколько раз вставал, принюхивался, но каждый раз возвращался на место, не подавая тревожных сигналов. Мира почти не спала — лежала на плаще, глядя на небо, и слушала дыхание лагеря. Где-то вдалеке ухал филин, и этот звук казался ей то ли предупреждением, то ли обещанием.

Утром они выступили рано. Дорога пошла через лес, и Мира почувствовала, как напрягся Зоревик. Он сидел у неё на плече и то и дело поворачивал голову, вслушиваясь в шум ветра.

— Что-то не так? — спросила Любава, заметив его беспокойство.

— Он чует что-то. Но не говорит.

Они проехали ещё с версту, и вдруг Зоревик вскочил, засвистел резко, пронзительно. Мира подняла руку, и обоз остановился.

— Засада.

Святослав уже был рядом.

— Где?

— Он показывает вперёд и чуть вправо. Там, за поворотом.

Борислав тихо отдал приказ лучникам. Люди спешились, бесшумно рассредоточились. Святослав с десятком воинов пошёл в обход, Борислав остался с основными силами. Мира вышла вперёд, чувствуя, как дар поднимается внутри.

За поворотом было очень тихо, но Зоревик не ошибался. Она сделала ещё несколько шагов, и тогда из кустов вылетела стрела. Мира успела вильнуть в сторону — стрела вонзилась в ствол дерева рядом с ней.

— В укрытие! — крикнула Любава, натягивая лук.

Бой был коротким, но жёстким. Степняков насчитали не больше двадцати — разведка, а не основная сила. Святослав ударил с фланга, и они дрогнули. Мира стояла за повозкой, держа лук в руках, но не стреляла, двое воинов уже прикрывали её. Борислав с тремя дружинниками добил тех, кто попытался уйти в лес.

Когда стихло, она вышла. Святослав стоял посреди поляны, вытирая меч.

— Потери?

— Трое раненых. Один тяжело.

Мира уже шла к нему. Она опустилась на колени рядом с раненым, молодым парнем из Ветрограда, с глубокой раной в боку. Кровь шла сильно, и лицо его было белым, как снег.

— Тихо, — сказала она. — Тихо, я здесь.

Она положила ладонь на рану. Дар пошёл медленно, осторожно, потому что самой ей нужны были силы. Она убирала боль, останавливала кровь, помогала тканям сжаться. Парень застонал, но открыл глаза.

— Ведаринка…

— Молчи. Ты будешь жить. Ты сильный.

Она держала руку, пока не почувствовала, что кровь остановилась. Тогда она отняла ладонь, и Радмила, уже стоявшая рядом с травами, наложила повязку.

Мира встала, пошатнулась. Святослав подхватил её за локоть.

— Ты едва стоишь.

— Я в порядке.

— Ты не в порядке. Ты потратила на него слишком много сил.

— Он остался жив. Это стоит всех сил.

Борислав подошёл, глядя на неё с тревогой.

— Нам надо найти место для ночлега. И чтобы там было укрытие.

— Мы не можем останавливаться в лесу, — сказала Мира, — но до Речнограда ещё далеко. Есть ли где-то поблизости село?

— Западнее есть деревня. Мы можем попросить там приюта.

— Деревня, — повторила Мира. — Хорошо. Но сначала похороним мёртвых.

Степняков похоронили тут же, без обрядов, просто засыпав землёй. Своих, к счастью, не потеряли, только трое раненых. Мира сама осмотрела каждого, и хотя силы были на исходе, она не позволила себе отдыхать, пока не убедилась, что все в безопасности.

Деревня встретила их настороженно. Несколько низких изб, покосившиеся заборы, испуганные лица у ворот. Староста вышел, поклонился.

— Ведаринка, мы слышали о тебе. Но у нас мало места.

— Мы не займём много, — ответила Мира. — Нам нужно переночевать, перевязать раненых и уйти на рассвете. Мы заплатим.

— Не надо платы, — сказал староста, глядя на неё с уважением. — Ты спасла Хлебодар. Мы знаем.

Они разместились в двух избах. Мира лежала на лавке, укрытая плащом, Зоревик свернулся у неё на груди. Рядом сидела Любава, проверяя лук.

— Ты как? Ты сегодня могла погибнуть.

— Не могла. Вы были рядом.

Любава улыбнулась.

— Ты слишком спокойно к этому относишься.

— Я просто не могу позволить себе бояться. Если я испугаюсь, они испугаются все.

Подошёл Святослав, неся миску с горячим варевом.

Мира взяла миску, почувствовав, что действительно голодна. Она ела медленно, глядя на огонь в печи. За окном сгущалась ночь.

— Святослав, — сказала она тихо.

— Да?

— Ты думаешь, мы дойдём до Речнограда?

— Дойдём. Я не дам тебе умереть в пути.

— Я не о смерти. Я о том, дойдём ли мы с тем, что осталось от нас. Мы уже не те, кто выехал из Зореграда.

— Мы изменились, — согласился он. — Но мы стали сильнее.

Мира кивнула и отдала пустую миску. А потом провалилась в сон.

Наутро все поднялись засветло. Деревня оживала, куры уже копошились во дворе, и пахло свежим хлебом, хозяйки пекли его для гостей. Мира почувствовала это и улыбнулась, выходя на крыльцо.

Борислав уже сидел на завалинке и чинил сбрую.

— Доброе утро, ведаринка.

— Доброе.

— Мы решили, что не пойдём напрямую. Слишком рискованно.

— А как?

— Через болота. Дорога длиннее, но там кударцы не пройдут.

— Через болота? — переспросила Мира.

— Да. Это опасно, но там нас не найдут. И мы быстрее выйдем к Речнограду, чем если будем объезжать засады.

Мира задумалась. Она смотрела на восток, где вставало солнце. Путь был долгим, и каждый шаг требовал решения.

— Через болота, — сказала она наконец. — Хорошо. Мы идём через болота.

Обоз собрался быстро. Люди знали: задерживаться нельзя. Раненые были уложены в повозки, и путь начался. Дорога стала петлять, уходила в низину.

На болотах царила особая атмосфера. Птицы здесь не пели, и даже ветер почти не шумел. Только вода, плескалась под колёсами. Проводник — старый охотник из деревни — шёл впереди и указывал путь.

Зоревик сидел перед ней и всматривался в туман. Он молчал, но Мира чувствовала его настороженность.

— Что там? — спросила она шёпотом.

Зоревик тихо свистнул — коротко, один раз. Это означало: что-то есть, но пока далеко.

— Держимся вместе, — сказала Мира. — Мы идём дальше.

И обоз двинулся через болота, оставляя за спиной деревню и входя в туман, где не было ни дорог, ни ориентиров. Только они — её войско, её мужья, её подруга и Зоревик, несущий на себе образы грядущего.

ПРОДОЛЖЕНИЕ во ВТОРОМ ТОМЕ