Умирать в четверг было особенно обидно.

В четверг у меня всегда был самый тяжёлый приём: давление, кашель, “доктор, выпишите что-нибудь от нервов”, “доктор, я только спросить”, “доктор, у меня талон на прошлую неделю, но вы же примете”.

Я приняла.

Всех.

Даже бабу Зину с третьего участка, которая пришла не за лечением, а пожаловаться на невестку, цены и кота, подозрительно похожего на её покойного мужа.

К семи вечера я уже плохо помнила, как меня зовут. К девяти — перестала чувствовать ноги. К десяти, когда заведующая бросила на стол ещё один вызов, я только посмотрела на адрес и молча взяла сумку.

— Ева Сергеевна, вы же понимаете, кроме вас некому, — сказала она, даже не поднимая глаз.

Конечно, понимала.

Мне всегда было “некому”.

Пожилой мужчина, высокая температура, одышка. Далеко, окраина, частный сектор. Скорая “приедет, когда освободится”. Я села в такси, прижала к груди медицинскую сумку и впервые за день позволила себе закрыть глаза.

Водитель что-то говорил про гололёд.

Потом был визг тормозов.

Белый свет фар.

Удар.

И моя последняя, совершенно глупая мысль:

“Только бы успеть…”

Я открыла глаза от холода.

Не от боли. Не от страха. Именно от холода — тонкого, металлического, будто кто-то приложил к моей шее лезвие.

Я стояла посреди огромного зала.

Над головой горели сотни свечей в хрустальных люстрах. По стенам тянулись алые гобелены с вышитыми драконами. Воздух пах вином, горячим воском, духами и чем-то острым, незнакомым — как гроза, запертая в камне.

Передо мной стоял мужчина.

Высокий. Черноволосый. Красивый настолько, что это было почти неприятно. Не человечески красивый — слишком резкие скулы, слишком холодные глаза, слишком прямая осанка. На его висках под кожей едва заметно мерцали тонкие алые линии, похожие на трещины в раскалённом угле.

Его пальцы касались моей шеи.

Он расстёгивал ожерелье.

Я хотела отшатнуться, но тело не послушалось. Колени дрожали. Корсет сдавливал рёбра так, что вдох давался с трудом. Тяжёлое платье тянуло вниз. Волосы, не мои — длинные, серебристо-русые, уложенные в сложную причёску, — больно тянули кожу у висков.

“Что происходит?”

В зале было тихо.

Слишком тихо для такого количества людей.

Десятки лиц. Мужчины в камзолах. Женщины в платьях, похожих на распустившиеся ядовитые цветы. Слуги у стен. Старики в тёмных мантиях. Все смотрели на меня.

Нет.

Не на меня.

На ту, в чьём теле я стояла.

— Отныне, — произнёс мужчина низким, ровным голосом, — знак супруги Алого дома будет носить та, кто достойна стоять рядом со мной.

Замок щёлкнул.

С моей шеи сняли ожерелье.

Я вдруг поняла, почему мне было холодно: камни касались кожи, а теперь исчезли, оставив после себя пустоту. Будто с меня сняли не украшение, а кусок имени.

Мужчина повернулся.

Рядом с ним стояла девушка в белом.

Белое платье. Жемчуг в волосах. Нежная улыбка. Лицо такое мягкое, что хотелось верить ему с первого взгляда.

Она опустила ресницы.

— Милорд Рейнар, я не уверена, что это уместно…

Ложь.

Я не знала её. Не могла знать. Но голос врача во мне, тот самый профессиональный внутренний голос, который годами учился слышать фальшь между жалобами пациентов, сказал коротко и сухо:

“Симулирует”.

Мужчина — Рейнар — надел ожерелье ей на шею.

Алые камни вспыхнули.

Зал выдохнул.

А у меня в голове что-то треснуло.

Воспоминания хлынули резко, как кровь из вскрытой вены.

Эвелина де Вальер.

Жена герцога Рейнара Астерхольда. Три года брака. Три года одиночества в чужом доме. Пустышка. Без дара. Без драконьей искры. Без детей. Без права голоса.

Шёпот за спиной.

“Бесполезная”.

“Не разбудила его кровь”.

“Герцогу нужна настоящая супруга”.

“Леди Летиция принесёт дому наследника”.

Я схватилась пальцами за ткань платья.

Так.

Дышать.

Вдох на четыре счёта. Выдох на шесть.

Паника потом. Диагностика сейчас.

Меня зовут Ева. Мне двадцать семь. Я участковый терапевт. Я попала… куда-то. В тело женщины, которую прямо сейчас публично уничтожают.

Отлично.

Бывало и хуже.

Хотя нет, хуже, пожалуй, не бывало.

— Леди Эвелина, — произнёс один из стариков в мантии. — Согласно решению герцога и согласию Совета драконьих родов, ваш брак с главой Алого дома признаётся расторгнутым.

Он говорил так, словно зачитывал выписку из амбулаторной карты.

Сухо. Быстро. Без участия.

— Причина: отсутствие брачной совместимости, отсутствие магического резонанса, отсутствие наследника и невозможность дальнейшего укрепления рода.

В зале кто-то тихо усмехнулся.

Рейнар даже не посмотрел на меня.

Он смотрел на Летицию.

А она, милая, нежная, светлая Летиция, подняла глаза и подарила мне взгляд.

На одно мгновение.

Всего на одно.

И я увидела под этой сахарной улыбкой такое торжество, что пальцы сами сжались в кулаки.

“Она наслаждается”.

— Леди Эвелина, — продолжил старик, — вы сохраняете право на компенсацию, установленную брачным договором.

Передо мной возник столик. На нём — перо, чернильница и раскрытый свиток.

Буквы были незнакомыми.

Но я их понимала.

Ещё один подарок этого безумного мира.

— Подпишите, — сказал Рейнар.

Первое слово, обращённое ко мне.

Не “простите”. Не “вы в порядке?”. Не даже “прощайте”.

“Подпишите”.

Я медленно подняла на него глаза.

Вблизи он был ещё холоднее. Глаза серые, почти стальные, но в глубине зрачков мелькало алое, нечеловеческое. Драконье. От него исходила сила — тяжёлая, давящая, как приближение грозы.

Когда-то Эвелина боялась этого взгляда.

Я почувствовала её страх в теле: дрожь в пальцах, сухость во рту, привычное желание опустить голову.

Бедная девочка.

Сколько же раз тебя учили молчать?

— Подпишу, — сказала я.

Голос прозвучал тихо, хрипло, но это был мой голос.

В зале снова стало тихо.

Рейнар чуть заметно нахмурился. Кажется, он ожидал слёз. Обморока. Мольбы. Чего угодно, только не спокойного ответа.

Я взяла перо.

Рука дрожала, но я удержала её. Подписала чужим именем, которое теперь почему-то стало моим.

Эвелина де Вальер.

Чернила легли на пергамент чёрной раной.

Старик удовлетворённо кивнул.

— В таком случае компенсация будет определена в течение семи дней. Алый дом готов предоставить вам достойное содержание…

— Нет, — сказала я.

Кто-то ахнул.

Рейнар наконец посмотрел прямо на меня.

— Что значит “нет”?

Я перелистнула свиток. Не знаю, откуда знала, где искать. Наверное, тело помнило. Или Эвелина перед смертью слишком много раз перечитывала этот договор, надеясь найти в нём хоть одну лазейку.

Нашла.

Только воспользоваться не успела.

Я коснулась пальцем нужной строки.

— В случае расторжения брака по инициативе главы дома отвергнутая супруга имеет право выбрать компенсацию из имущества, не входящего в родовое ядро, — прочитала я медленно. — Деньги мне не нужны.

Летиция тихо засмеялась.

Очень красиво. Очень музыкально.

— Леди Эвелина, — мягко сказала она, — не стоит отказываться от помощи из гордости. Все понимают ваше… положение.

Моё положение?

Я посмотрела на неё.

На ожерелье на её шее.

На алые камни, которые ещё минуту назад лежали на моей коже.

— Разумеется, понимают, — ответила я. — Украшения уже отдали. Имя забрали. Место рядом с герцогом тоже занято. Остаётся только выбрать то, что вы не сможете надеть на себя прямо в этом зале.

Улыбка Летиции застыла.

Где-то у стены слуга подавился воздухом.

Рейнар сделал шаг ко мне.

— Эвелина.

В его голосе впервые появилось предупреждение.

Оно бы сработало на прежнюю хозяйку тела.

На меня — нет.

Я слишком много лет слушала хамство в очередях, угрозы пьяных пациентов, требования родственников и отчёты заведующей. Мужчина с красивыми скулами и драконьей родословной был, конечно, впечатляющим, но не настолько, чтобы я забыла дышать.

— Я выбираю землю, — сказала я.

Старик в мантии нахмурился.

— Какую именно?

На стене за его спиной висела карта.

Большая. Под стеклом. Империя Велария раскинулась на ней золотыми провинциями, красными границами драконьих домов, серебряными реками.

А на востоке чернело пятно.

Не нарисованный лес. Нет.

Именно пятно.

Будто кто-то пролил на карту живые чернила, и они расползлись корнями по пергаменту.

Когда я посмотрела на него, в висках вдруг заболело.

Не сильно. Как перед мигренью. Пульсирующе.

Тук.

Тук.

Тук.

Словно где-то очень далеко билось огромное сердце.

Я подняла руку и указала на чёрное пятно.

— Это.

Старик побледнел.

В зале сразу зашептались.

— Она сошла с ума.

— Глухолесье?

— Туда не входят даже охотники.

— Оно мёртвое.

— Нет, не мёртвое. Хуже.

Рейнар смотрел на меня так, будто впервые увидел.

— Ты не понимаешь, о чём просишь.

— Возможно, — сказала я честно.

Потому что действительно не понимала.

Но я понимала другое: если все эти люди так боятся этого места, значит, там у меня будет хотя бы шанс. Здесь — не будет.

Здесь меня уже раздели до достоинства и выставили на обозрение.

Летиция сделала шаг вперёд.

— Милорд, нельзя позволить ей…

И тут я услышала.

Не ушами.

Кожей.

Где-то глубоко, под каменным полом, под дворцом, под всей этой алой роскошью, что-то шевельнулось. Далёкое. Старое. Больное.

И позвало меня.

Не словами.

Болью.

Такой знакомой, что я едва не согнулась.

Я знала эту боль. Не эту конкретную — другую. Человеческую. Боль запущенной болезни, которую слишком долго не лечили. Боль тела, которое кричит, а его называют проклятым, слабым, бесполезным.

Мёртвым.

Я медленно выпрямилась.

— Я выбираю Глухолесье, — повторила я громче. — Запретный предел. Со всеми землями, строениями, источниками и правами, указанными в реестре.

Старик открыл рот, но не произнёс ни слова.

Рейнар сжал челюсти.

— Ты умрёшь там за неделю.

Я посмотрела на него.

На мужчину, который только что снял с моей шеи брачное ожерелье и отдал другой.

На зал, который ждал моих слёз.

На женщину в белом, чьи пальцы уже легли на алые камни, словно на трофей.

И впервые за всё это безумное утро — или вечер? — я улыбнулась.

Не счастливо.

Не дерзко.

Спокойно.

Как врач, который увидел тяжёлый случай и понял: да, будет трудно. Но пациент ещё жив.

— Значит, милорд, — сказала я, — у вас есть целая неделя, чтобы насладиться моей ошибкой.

На карте чёрное пятно дрогнуло.

И мне показалось, что где-то далеко, среди деревьев, которых я никогда не видела, кто-то открыл глаза.

Смеяться начали не сразу.

Сначала в зале повисла тишина — густая, вязкая, почти осязаемая. Такая бывает в кабинете, когда пациент, бодро рассказывавший “да я почти здоров”, вдруг выкладывает на стол результаты анализов, и все понимают: нет, не здоров.

Потом кто-то не выдержал.

Короткий смешок разрезал воздух.

За ним второй.

Третий.

И уже через несколько секунд герцогский зал Астерхольдов наполнился сдержанным, воспитанным, почти аристократичным весельем.

Они смеялись красиво.

Без открытых ртов, без грубости. Прикрывая губы пальцами, опуская глаза, обмениваясь взглядами. Так смеются люди, которые уверены: чужая смерть — не трагедия, если она случится достаточно далеко от их ковров.

Глухолесье.

Я всё ещё держала перо в руке и смотрела на чёрное пятно на карте.

Оно больше не двигалось.

Наверное, мне показалось.

Наверное, мозг, переживший аварию, переселение в чужое тело и публичный развод, имел полное право на пару галлюцинаций. В моей прежней практике за такие симптомы я бы направила человека к неврологу, психиатру и, на всякий случай, на МРТ.

Здесь, подозреваю, направляли к палачу или в монастырь.

— Решение принято, — глухо произнёс старик в мантии.

Он смотрел на меня уже не с презрением. С тревогой. И это было гораздо интереснее.

— Запретный предел Глухолесья, включая старую усадьбу, прилегающие земли, водные источники и хозяйственные постройки, передаётся леди Эвелине де Вальер в качестве окончательной компенсации после расторжения брака.

— Бывшей леди Астерхольд, — мягко поправила Летиция.

Так тихо, что услышали только стоящие рядом.

Я услышала.

Рейнар тоже.

Он не одёрнул её.

Разумеется.

Я медленно повернула голову к девушке в белом. Ожерелье Алого дома лежало на её шее так, будто всегда принадлежало ей. Алые камни сияли у самой ямки между ключицами. Красиво. Дорого. Чужое.

— Вы правы, — сказала я. — Бывшей.

Её улыбка стала чуть шире.

— Я рада, что вы понимаете своё положение.

— Понимаю, — кивнула я. — Когда с шеи снимают ошейник, первое время непривычно.

Смех в зале оборвался.

Летиция моргнула.

Рейнар резко шагнул ко мне, и воздух вокруг него будто нагрелся. Алые линии у висков вспыхнули ярче. Люстры над нами дрогнули, пламя свечей вытянулось вверх, как испуганные языки.

— Осторожнее, Эвелина.

Вот теперь он злился.

Странно. Когда он снимал с меня символ брака и отдавал его другой, это было достоинство рода. Когда я назвала этот символ ошейником — оскорбление.

Мужская логика, помноженная на драконью гордость. Диагноз тяжёлый, хронический.

— Я уже была осторожной, милорд, — ответила я. — Три года, если верить вашим документам. Не помогло.

Он смотрел на меня так, будто пытался найти в моём лице прежнюю Эвелину. Запуганную, бледную, молчаливую женщину, которая, наверное, не поднимала глаз без разрешения.

Я не знала, куда она делась.

Умерла? Исчезла? Отдала мне своё тело в последней отчаянной попытке спастись?

Внутри от этой мысли стало неприятно холодно.

“Прости”, — мысленно сказала я ей.

Не знаю, кому именно. Ей. Себе. Нам обеим.

Старик торопливо подвинул ко мне ещё один лист.

— Поставьте подпись о принятии земель.

Я подписала.

На этот раз рука почти не дрожала.

Перо оставило на пергаменте имя, которое теперь окончательно привязало меня к этому миру.

Эвелина де Вальер.

Нет.

Ева.

Просто Ева.

Когда бумагу унесли, зал снова ожил. Музыканты заиграли — осторожно, неуверенно, словно не знали, можно ли продолжать праздник после того, как кого-то приговорили к смерти красивой юридической формулировкой.

Можно.

Аристократы быстро доказали это: бокалы снова наполнились, дамы зашептались, мужчины отошли к вину, Летиция приняла поздравления.

Я стояла посреди зала одна.

Удивительно, как быстро человек становится невидимым, если у него больше нет титула, мужа и украшений.

Через несколько минут ко мне подошёл слуга. Молодой, бледный, с испуганными глазами.

— Госпожа… вам приказано покинуть дворец до рассвета.

— Приказано?

Он вздрогнул.

— Простите. Передано распоряжение.

Я посмотрела в сторону Рейнара.

Он стоял у окна, разговаривая с двумя мужчинами в тёмно-красных камзолах. Даже не обернулся.

Конечно.

Зачем провожать вещь, которую уже выбросил?

— Где мои вещи? — спросила я.

Слуга замялся.

И этого было достаточно.

— Понятно, — сказала я. — Их тоже передали той, кто достойна?

Он побледнел ещё сильнее.

— Госпожа…

— Не надо. Я врач, а не дура.

Слово “врач” сорвалось само.

Слуга не понял, но запомнил. По глазам увидела.

В этом мире надо быть осторожнее с такими словами.

Меня провели в боковую галерею. Узкий коридор был холоднее зала, и я наконец заметила, что меня знобит. Не от температуры — от истощения. Тело Эвелины было слабым. Слишком слабым для двадцатисемилетней женщины. Тонкие запястья, выступающие ключицы, лёгкая одышка после каждого десятка шагов.

Недоедание?

Хроническое отравление?

Анемия?

Я автоматически прижала пальцы к запястью, нащупала пульс. Частый. Неровный.

“Так, Ева Сергеевна. Пациентка — ты сама. Жалобы: попадание в другой мир, развод, социальная смерть, возможная интоксикация. Лечение: не падать. Хотя бы до выхода”.

У дверей в мои покои меня ждала Летиция.

Одна.

Без свиты, без улыбки для публики, без нежного наклона головы. Вблизи её красота стала холодной и неприятной. Как фарфоровая статуэтка, которую забыли убрать с мороза.

— Вы удивили всех сегодня, Эвелина, — сказала она.

— Старалась.

— Не советую продолжать.

Я остановилась.

— Угроза?

— Забота. — Она коснулась алых камней на шее. — Глухолесье не любит чужаков. Особенно пустышек.

Слово ударило точно. Не меня — тело. Где-то глубоко отозвалась старая боль Эвелины. Сколько раз ей это говорили? Десять? Сто? Каждый день?

Я сделала шаг ближе.

Летиция не отступила, но её пальцы сильнее сжали ожерелье.

— Послушайте меня внимательно, леди Вейр, — сказала я тихо. — Я не знаю ваших правил. Не знаю ваших интриг. Не знаю, почему вам так понадобилось украшение с чужой шеи. Но одно я знаю точно.

— И что же?

— Люди, которые слишком любят чужие вещи, обычно плохо заканчивают.

Её глаза потемнели.

На мгновение мне показалось, что за её зрачками что-то шевельнулось. Не тень даже. Глубина. Будто в белом, хрупком, идеальном теле жило нечто, смотрящее на мир из колодца.

Потом она снова улыбнулась.

— Передайте привет лесу.

— Передам, если он спросит.

Я прошла мимо.

И только когда дверь закрылась за моей спиной, позволила себе выдохнуть.

Покои Эвелины оказались почти пустыми.

Не в смысле бедными — нет. Мебель дорогая, ткани тонкие, зеркало в человеческий рост, на столике серебряная щётка, флаконы, шкатулки. Но в комнате не было жизни. Ни книг с заломленными страницами, ни записок, ни цветов, ни нелепых мелочей, которые выдают человека.

Будто здесь жила не женщина, а ожидание.

На кровати лежал небольшой дорожный сундук.

Открытый.

Внутри — два простых платья, бельё, плащ, пара туфель и потрёпанная книга без названия.

Всё.

Три года брака с драконьим герцогом оценили в сундук, который я могла поднять одной рукой.

Я села на край кровати.

И меня наконец накрыло.

Не слезами. Слезы почему-то не шли.

Накрыло тишиной.

Ещё несколько часов назад я была Евой Сергеевной. Участковым терапевтом. У меня был старый телефон с треснутым стеклом, кружка с надписью “лучший доктор”, которую подарила медсестра, неоплаченная коммуналка и пациент с одышкой, к которому я так и не успела.

А теперь я была разведённой аристократкой без магии в мире драконов, владелицей проклятого леса и, вероятно, самой идиотской самоубийцей вечера.

Я закрыла лицо руками.

— Тихо, — прошептала я себе. — Тихо. Сначала выжить. Потом истерика.

В дверь осторожно постучали.

— Войдите.

На пороге стояла женщина лет сорока в сером платье служанки. Полноватая, с усталым лицом и красными глазами. В руках она держала свёрток.

— Госпожа, я Марта. Я… раньше прислуживала вам.

Раньше.

Значит, теперь уже нет.

— И вас тоже выгнали? — спросила я.

Она опустила глаза.

— Мне велели перейти к леди Летиции.

Конечно.

— Поздравляю с повышением.

Марта вдруг всхлипнула.

— Простите, госпожа. Я не хотела. Я принесла вам вот это. Спрятала, пока не забрали.

Она протянула свёрток.

Внутри оказались шерстяные чулки, маленький нож, мешочек монет и тонкая серебряная цепочка с крошечным кулоном в форме листа.

Когда я коснулась кулона, пальцы кольнуло.

Не больно. Скорее, как слабый разряд.

— Это ваше, — сказала Марта. — Было при вас, когда вы приехали в этот дом. Леди Летиция хотела забрать, но я сказала, что потерялось.

Я сжала кулон в ладони.

— Спасибо.

Так просто.

Но Марта снова заплакала — тихо, беззвучно, будто боялась, что стены донесут.

— Не езжайте туда, госпожа. Прошу вас. Глухолесье забирает людей. Там дороги меняются. Там ночью слышны голоса умерших. Там даже птицы не поют.

— А здесь поют? — спросила я.

Она не ответила.

И это тоже было ответом.

До рассвета оставалось меньше часа.

Меня вывели через задний двор.

Не через парадные ворота, конечно. Бывших жён, как и мусор, выносили с той стороны, где меньше свидетелей.

Во дворе ждала старая карета. Не герцогская — дорожная, облупленная, с потёртыми дверцами и одним фонарём. Рядом стоял худой кучер в потрёпанной шапке и мальчишка лет пятнадцати, державший поводья.

Мальчишка смотрел на меня с жалостью.

Это было уже почти роскошью.

— До границы довезут, — сказал сопровождавший меня слуга. — Дальше дорога ваша.

— Великодушно.

Он сделал вид, что не услышал.

Я поднялась в карету сама. Сундук поставили рядом. Дверцу закрыли.

Колёса скрипнули.

Дворец Астерхольдов начал удаляться.

В окне ещё горели огни. Там продолжался праздник. Там, вероятно, пили за новый союз, за будущего наследника, за исцеление драконьей крови, за прекрасную Летицию Вейр.

За избавление от пустышки.

Я смотрела, пока дворец не исчез за поворотом.

И только тогда позволила себе сказать:

— Ну что, Эвелина. Посмотрим, кто из нас умер зря.

Дорога тянулась серой лентой между полями.

Сначала мир казался почти обычным. Холодное предрассветное небо. Голые деревья. Иней на траве. Далёкие огни деревень.

Но чем дальше мы ехали на восток, тем страннее становился воздух.

Он густел.

Звуки пропадали.

Сначала я перестала слышать птиц. Потом — ветер. Потом даже стук колёс начал казаться приглушённым, будто карета ехала не по дороге, а по толстому слою ваты.

Кучер перекрестился. Правда, знак был не христианский — он коснулся лба, губ и груди, а потом сложил пальцы в форме крыла.

Мальчишка рядом с ним шептал что-то быстрое и испуганное.

Я откинула занавеску.

На горизонте стоял лес.

Нет.

Не стоял.

Ждал.

Тёмная полоса деревьев поднималась от земли, как стена. Верхушки терялись в тумане. Между стволами не было видно ни просвета, ни тропы, ни жизни. Только чёрная, влажная глубина.

И снова — тук.

Тук.

Тук.

Боль ударила в виски.

Я зажмурилась.

— Госпожа? — испуганно спросил мальчишка снаружи.

— Всё нормально.

Ложь далась легко. Профессиональный навык.

Карета вдруг резко дёрнулась.

Лошади заржали.

Раздался треск, крик, удар — и меня швырнуло вперёд. Я больно ударилась плечом о стенку, сундук перевернулся, что-то острое царапнуло щёку.

Снаружи закричали.

Карета накренилась.

Я распахнула дверцу и едва не выпала в грязь.

Переднее колесо ушло в яму. Одна из лошадей билась в упряжи, кучер лежал на земле без движения, а мальчишка сидел рядом, прижимая ладони к бедру.

Между его пальцами текла кровь.

Много крови.

Слишком много.

Мир резко стал простым.

Понятным.

Без драконов, разводов и проклятых лесов.

Есть раненый.

Есть кровотечение.

Есть я.

Я подхватила юбки и бросилась к нему.

— Как тебя зовут?

Мальчишка смотрел на меня огромными глазами.

— Т-тимош…

— Тимош, слушай меня. Сейчас будет больно, но ты должен сидеть спокойно. Понял?

— Госпожа, там… там лес…

— Плевать на лес. Смотри на меня.

Я разорвала край нижней юбки. Ткань жалобно треснула. Рана была глубокая, рваная, но артериального фонтанирования не было. Хорошо. Очень хорошо. Вена или мягкие ткани. Кровь тёмная, течёт быстро, но шанс есть.

— Нужен жгут, — пробормотала я. — Или хотя бы давящая повязка.

— Что?

— Жить хочешь?

Он судорожно кивнул.

— Тогда молчи и дыши.

Я затянула ткань выше раны, прижала свёрнутый кусок платья к бедру и надавила всем весом.

Тимош вскрикнул.

— Молодец. Кричи, если надо. Только не отключайся.

За спиной скрипнуло дерево.

Я обернулась.

У самой дороги стояло Глухолесье.

Ближе, чем было минуту назад.

Я могла поклясться: когда карета перевернулась, до первых деревьев оставалось не меньше сотни шагов.

Теперь — десять.

Между стволами висел туман.

В тумане что-то двигалось.

Кучер застонал, приходя в себя.

Лошади вдруг замолчали.

И в этой невозможной тишине из леса донёсся шёпот.

Сухой. Многоголосый. Старый.

— Вернулась…

Я замерла, не отпуская повязку.

Тимош перестал плакать.

— Госпожа, — прошептал он, глядя мне за спину. — Оно вас знает.

Из тумана выступил человек.

Высокий, в тёмном плаще, с непокрытой головой. Чёрные волосы падали на лицо, на скуле белел старый шрам. В руке он держал длинный нож, но смотрел не на раненого мальчишку и не на кучера.

На меня.

Его глаза были зелёными.

Не просто зелёными — лесными. Цвета мха после дождя, глубокой воды и листьев, под которыми что-то прячется.

— Отпусти мальчика, — сказал он.

Голос низкий. Хриплый. Непривычный к просьбам.

Я крепче прижала ткань к ране.

— Ещё чего.

Мужчина нахмурился.

— Он всё равно умрёт, если войдёт в лес с кровью.

— Тогда он не войдёт.

— Ты не понимаешь, где находишься.

Я посмотрела на его нож. Потом на лес. Потом на бледного Тимоша, который цеплялся за мою руку, как за последнюю надежду.

И вдруг поняла: страшно мне будет позже.

Сейчас некогда.

— Зато я понимаю, что если уберу руку, он истечёт кровью, — сказала я. — Так что либо помогай, либо отойди и не мешай.

Мужчина из леса замолчал.

Впервые за эту безумную ночь кто-то посмотрел на меня не как на пустышку, не как на бывшую жену и не как на обречённую дурочку.

А как на загадку.

За его спиной деревья зашевелились.

Корни медленно выползали из тумана к дороге.

И где-то в глубине Глухолесья снова забилось огромное больное сердце.

Тук.

Тук.

Тук.

Мужчина из тумана не двигался.

Он стоял на краю дороги — высокий, мрачный, с ножом в руке, — и смотрел на меня так, словно пытался решить, кто перед ним: безумная аристократка или новая разновидность лесной заразы.

Честно говоря, я и сама не была уверена.

Под моими ладонями Тимош дрожал. Кровь медленно пропитывала ткань, горячая, липкая, настоящая. Такая настоящая, что всё остальное — дворец, развод, драконы, чужое тело — на миг отступило.

Раненый подросток. Глубокая рана бедра. Риск кровопотери. Риск шока.

Вот это я понимала.

— Мне нужна чистая ткань, крепкий алкоголь, вода и огонь, — сказала я, не отрывая рук от повязки.

Мужчина чуть прищурился.

— Алкоголь?

— Всё, что жжёт горло и можно лить на рану.

— Ты хочешь пытать мальчишку?

— Я хочу, чтобы он не умер от грязи, которую ваша чудесная дорога уже успела запихнуть ему в ногу.

Кучер, очнувшийся у перевёрнутой кареты, тихо застонал:

— Госпожа… не спорьте с ним…

— Замолчи и проверь, цела ли голова, — бросила я.

Кучер замолчал.

Мужчина неожиданно усмехнулся. Почти незаметно — только уголком губ. Но в его зелёных глазах мелькнуло что-то живое.

— Ты отдаёшь приказы на границе Глухолесья?

— Я отдаю приказы там, где кто-то истекает кровью.

Деревья за его спиной снова зашевелились.

Не от ветра.

Ветра не было.

Тонкие корни, похожие на чёрные пальцы, выползали из-под опавших листьев и тянулись к дороге. Медленно. Осторожно. Почти любопытно.

Я заставила себя не смотреть на них.

Паника потом.

Пациент сейчас.

— У него есть пять минут до потери сознания, — сказала я. — Может, десять, если повезёт. Вы будете изображать загадочного хозяина тумана или поможете?

Мужчина убрал нож.

— Держи давление.

Он двинулся к карете быстро и бесшумно. Слишком бесшумно для человека. Через несколько секунд вернулся с дорожной флягой, кожаным ремнём и свёртком грубой, но чистой ткани.

Чистой.

Я ухватилась за это слово как за чудо.

— Откуда?

— У меня есть привычка не умирать от каждой царапины.

— Полезная привычка. Развивайте.

Он опустился рядом со мной на одно колено.

Теперь я увидела его ближе. Лицо у него было не просто красивым — неправильным. Не герцогская холодная красота Рейнара, отполированная властью и зеркалами. У этого мужчины красота была как у скалы, об которую разбиваются корабли: резкая, усталая, опасная.

Шрам пересекал скулу и уходил к виску. На запястьях — старые рубцы. На пальцах — следы от оружия. Плащ пах дымом, сырой землёй и хвоей.

— Имя? — спросила я.

— Моё?

— Мальчика. Ваше пока не умирает.

Он бросил на меня короткий взгляд.

— Тимош, — прошептал раненый. — Я уже говорил…

— Отлично, значит, сознание не потерял. Тимош, слушай. Сейчас будет очень больно. Я промою рану. Потом перетяну. Тебе надо дышать и не дёргаться.

— Я умру?

Вопрос был тихий.

Детский.

И ударил сильнее, чем весь смех в герцогском зале.

Я посмотрела ему в глаза.

— Не сегодня.

Не знаю, имела ли я право это обещать.

Но иногда врач обязан врать уверенно. Не потому, что смерть не придёт. А потому, что страх приходит раньше неё и часто помогает ей.

Я открыла флягу, понюхала.

Резкий запах ударил в нос.

— Подойдёт.

— Это настой волчьего корня, — сказал мужчина. — Им обычно растирают клинки.

— Сегодня он получит повышение.

Я полила жидкость на рану.

Тимош закричал.

Крик ударил в тишину Глухолесья, и лес ответил.

Сотни листьев зашептали разом.

Корни дрогнули.

Где-то в глубине тумана что-то низко завыло.

Мужчина резко повернул голову к лесу.

— Тише, — сказал он.

Я не сразу поняла, кому.

Мне?

Мальчику?

Лесу?

Деревья притихли.

Я сглотнула, но руки не остановила. Промыла рану, убрала грязь, насколько могла, прижала чистую ткань, наложила давящую повязку. Ремень пошёл поверх — не полноценный жгут, скорее фиксация. Нужно было наблюдать. Нельзя перетянуть слишком надолго. Нельзя оставить так без контроля.

В этом мире вообще нельзя было ничего оставлять без контроля.

— Его надо в тепло, — сказала я. — И нормальную перевязку. Иглу, нить, кипяток.

— Иглу? — Мужчина нахмурился.

— Зашивать надо.

— Ты шьёшь людей?

— Только когда они слишком настойчиво разваливаются.

Он посмотрел на меня опять этим своим взглядом. Будто я сказала нечто неприличное и одновременно интересное.

Тимош слабо всхлипнул.

— Госпожа… вы ведь правда знахарка?

Я открыла рот, чтобы ответить: нет, я врач-терапевт из районной поликлиники, у меня специализация, сертификаты, выгорание и ипотека, а не ваши деревенские сказки.

Но вовремя закрыла.

— Что-то вроде того, — сказала я.

Мужчина поднялся.

— Нам нельзя оставаться на дороге.

— Почему?

Он посмотрел на лес.

— Потому что дороги здесь долго не остаются дорогами.

Кучер выругался.

Я обернулась — и похолодела.

За каретой, там, откуда мы приехали, больше не было тракта.

Была трава.

Мокрая, тёмная, высокая, будто росла здесь годами. Колеи исчезли. Следы колёс исчезли. Даже отпечатки лошадиных копыт растворились, словно их слизнула земля.

Перед нами дорога ещё сохранялась.

Узкая полоска грязи, уходящая к лесу.

Только к лесу.

— Это невозможно, — сказала я.

Мужчина безрадостно усмехнулся.

— Добро пожаловать в Глухолесье.

Кучер начал молиться.

Лошади, странно притихшие, стояли как каменные. Одна дрожала всем телом, но не ржала. Словно боялась издать звук.

Я вдруг поняла, что дыхание у меня стало слишком частым.

Вдох.

Выдох.

Сейчас нельзя паниковать.

— Есть место, где можно остановиться? — спросила я.

— Старая сторожка у границы. Если она сегодня там, где должна быть.

— Прекрасно. Обожаю точные адреса.

Мужчина посмотрел на перевёрнутую карету.

— Повозка дальше не пройдёт.

— Тогда несём мальчика.

— Он оставит кровавый след.

— Я заметила. И?

— Лес любит кровь.

Это он сказал без угрозы. Просто факт.

Я посмотрела на корни, которые всё ещё тянулись к нам из тумана. Один из них коснулся края окровавленной ткани, упавшей в грязь.

Ткань почернела.

Не сгнила — именно почернела, будто кровь в ней за секунду прожила сотню лет.

Тимош заскулил.

Я быстро подняла его руку и положила себе на плечо.

— Тогда лес сегодня будет на диете.

Мужчина замер.

— Ты очень странная женщина.

— Мне уже говорили.

— Кто?

— Все, кто плохо меня знал.

Он хотел что-то ответить, но в этот момент земля под ногами дрогнула.

Не сильно.

Как грудная клетка на вдохе.

Из Глухолесья донёсся низкий, протяжный звук. Не вой. Не стон. Скорее, огромный выдох, прошедший сквозь тысячи стволов.

Мужчина побледнел.

Вот теперь мне стало по-настоящему страшно.

Потому что если человек, который спокойно выходит из проклятого леса с ножом, бледнеет — значит, ситуация действительно нехорошая.

— Быстро, — сказал он.

Он поднял Тимоша так легко, будто тот почти ничего не весил. Мальчик вскрикнул, но я тут же прижала повязку к бедру и пошла рядом, удерживая давление.

Кучер, пошатываясь, потащился следом. Сундук пришлось бросить.

Я оглянулась на него.

Там была вся моя новая жизнь.

Два платья, нож, монеты, кулон.

Странно, но именно кулон вдруг обжёг ладонь. Я забыла, что всё ещё сжимаю его.

Серебряный листок стал тёплым.

Очень тёплым.

Я разжала пальцы.

На металле проступили тонкие зелёные линии.

— Откуда это у тебя? — резко спросил мужчина.

— Подарок из сундука покойной жизни. Некогда объяснять.

— Это знак Арвенна.

Он сказал это так, будто имя было раной.

Арвенн.

В голове вспыхнуло не моё воспоминание: зелёные башни, белые мосты, вода в каменной чаше, женский смех, детские руки в земле, запах дождя и мяты.

Я споткнулась.

Мужчина успел поймать меня за локоть.

Прикосновение было коротким, крепким, тёплым.

И от него по коже прошла странная волна — не желание, не страх, не магия даже. Узнавание.

Он тоже это почувствовал.

Рука на моём локте напряглась.

— Кто ты? — спросил он тихо.

— Сегодня? — Я с трудом выпрямилась. — Разведённая женщина с плохим приданым и пациентом на руках.

— Не лги мне.

— Я бы рада, но у меня пока нет достаточно информации для качественной лжи.

Он смотрел на меня ещё секунду.

Потом отпустил.

— Идём.

Сторожка действительно оказалась у границы.

Хотя я была почти уверена, что минуту назад на её месте стояли три кривые сосны.

Низкое каменное строение с проваленной крышей, заколоченными окнами и дверью, которую держала одна ржавая петля. Но внутри было сухо. Почти тепло. В углу — старая печь. На полке — глиняный кувшин. На стене — связки высохших трав.

Я заметила их сразу.

Профессиональная деформация. В любом помещении сначала ищешь аптечку, воду и выход.

— Кладём его сюда, — сказала я, указывая на стол.

Мужчина поднял бровь.

— Это был алтарь.

— Теперь операционный стол. У него новая жизнь.

Он не стал спорить.

Мы уложили Тимоша. Я проверила повязку. Кровь всё ещё сочилась, но слабее. Пульс частый. Кожа холодная. Надо согреть.

— Огонь, — сказала я. — Вода. Чистая ткань. И если среди этих трав есть что-то против боли, несите.

Кучер рухнул на лавку, всё ещё бормоча молитвы. Мужчина молча принялся разводить огонь. Делал он это быстро, уверенно, будто сторожка принадлежала ему. Или он слишком часто выживал в местах, где ничего никому не принадлежит.

Я подошла к кувшину.

Внутри была вода.

Чистая на вид, с лёгким серебристым отблеском.

— Эту можно пить?

Мужчина обернулся слишком резко.

— Не трогай.

Поздно.

Я уже коснулась воды пальцами.

И мир остановился.

Боль.

Не моя.

Огромная, глубокая, многолетняя боль хлынула через кожу. Гниющие корни. Чёрная вода под городом. Каменные улицы, сдавленные древесными жилами. Люди, которые не умерли до конца. Сон без сна. Крик без голоса.

Я задохнулась.

Кувшин треснул в моих руках.

Вода пролилась на пол.

И там, где она коснулась камня, из серой щели пробился маленький зелёный росток.

Один.

Тонкий.

Живой.

В сторожке стало так тихо, что я услышала собственное сердце.

Мужчина медленно поднялся.

Кучер перестал молиться.

Тимош, бледный, полубессознательный, прошептал:

— Госпожа…

Я смотрела на росток и не могла пошевелиться.

Потому что он тянулся ко мне.

Как ребёнок к руке врача.

Мужчина из леса сделал шаг назад.

В его глазах впервые не было ни насмешки, ни подозрения.

Только страх.

— Этого не может быть, — сказал он.

— Сегодня я уже слышала эту фразу, — хрипло ответила я. — Она ни разу не помогла.

Он смотрел не на меня.

На серебряный кулон в моей ладони.

На зелёный росток.

На воду, которая светилась в трещинах пола.

А потом произнёс имя, от которого стены старой сторожки будто вздрогнули:

— Арвенн признал тебя.

— Арвенн признал тебя.

Мужчина сказал это так, будто произнёс не имя, а приговор.

Я смотрела на тонкий зелёный росток, пробившийся из трещины в каменном полу, и пыталась заставить мозг работать последовательно.

Первое: кувшин треснул.

Второе: вода светится.

Третье: из камня выросло растение.

Четвёртое: мужчина из леса выглядит так, словно я только что воскресила его покойную бабушку, короля и семейную тайну одновременно.

Пятое: на столе всё ещё лежит раненый мальчишка.

— Потом будете драматично шептать древние названия, — сказала я. — Сейчас мне нужна игла.

Мужчина моргнул.

— Что?

— Игла. Нить. Кипяток. Огонь уже есть. Если нет нормальной иглы, давайте любую тонкую железку. Только чистую.

— Ты поняла, что я сказал?

— Я поняла, что вы мешаете лечить пациента.

На миг мне показалось, что он рассердится. Его лицо стало жёстким, губы сжались, зелёные глаза потемнели.

Но потом он посмотрел на Тимоша.

Мальчик лежал на старом каменном алтаре, бледный до синевы. Губы дрожали. На лбу выступил холодный пот. Повязка на бедре снова темнела.

Время уходило.

Мужчина резко отвернулся, подошёл к стене и одним движением сорвал с крюка старую кожаную сумку.

— Нить есть, — сказал он. — Игла тоже. Ею шкуры шили.

— Сегодня у неё повышение.

— Ты всё повышаешь.

— Я щедрая.

Он кинул мне свёрток. Я поймала. Внутри действительно была игла — грубая, толстоватая, но острая. Нить — вощёная, крепкая. Не идеально. Очень далеко от идеально.

Но лучше, чем ничего.

— Воду кипятить, — приказала я. — Нить туда же. Иглу — в огонь, потом в кипяток.

Кучер, сидевший на лавке с лицом человека, который уже выбрал себе место на кладбище, вдруг очнулся:

— Госпожа, но это же… это же нельзя. Железо в тело…

— Можно, если выбирать между этим и смертью.

— Но кровь…

— У всех она внутри, представляете? Иногда её приходится останавливать.

Мужчина из леса коротко выдохнул. Кажется, это был смешок.

Я бросила на него взгляд.

— Вам смешно?

— Нет.

— Тогда держите мальчика.

Он подошёл к столу и положил ладони Тимошу на плечи.

— Как тебя зовут? — спросил мальчик слабым голосом.

Мужчина замер.

— Север.

Не имя.

Обрубок имени.

Но сейчас мне было не до родословных.

— Тимош, — сказала я, наклоняясь к мальчику. — Слушай меня. Я буду зашивать рану. Больно будет сильно. Но если ты начнёшь дёргаться, будет хуже. Смотри на Севера. Не на ногу. На него.

— Он страшный, — прошептал Тимош.

— Зато устойчивый. Пользуйся.

Север посмотрел на меня странно.

— Ты всегда так разговариваешь с умирающими?

— С живыми. С умирающими я разговариваю иначе.

— Как?

Я не ответила.

Потому что вспомнила.

Больничный коридор. Старик с онкологией. Женщина, которая держала мужа за руку. Молодой парень после инсульта, испуганный, злой, не понимающий, почему тело больше не слушается.

С умирающими я говорила тише.

Честнее.

Иногда просто сидела рядом.

Я мотнула головой, отгоняя воспоминания.

Не сейчас.

Вода закипела быстро. Слишком быстро. Печь будто сама раздула жар, хотя дрова были сырые и гнилые. Я заметила это краем глаза, но заставила себя не думать.

Игла раскалилась. Нить прокипятилась. Рана промыта. Края неровные, грязь частично убрана. Надо было действовать.

— Держите крепче.

Север наклонился к Тимошу.

— Смотри на меня.

— Я боюсь…

— Я тоже.

Мальчик удивлённо всхлипнул.

— Правда?

— Правда, — сказал Север. — Но это не причина умирать.

Я сделала первый стежок.

Тимош закричал.

Крик ударил по стенам, поднялся к проваленной крыше и будто застрял там, среди чёрных балок. Снаружи Глухолесье ответило шорохом. По двери пробежала тень. На мгновение мне показалось, что в щели между досками смотрит чей-то глаз.

Не человеческий.

Север резко повернул голову.

— Не смей, — сказал он в темноту.

Я не стала уточнять, кому.

Второй стежок.

Третий.

Руки работали сами. Не идеально — игла была неудобной, свет дрожал, тело Эвелины слабело, пальцы мерзли. Но навык оставался навыком. Пусть я не хирург. Пусть я терапевт, привыкший к давлениям, бронхитам и хроническим жалобам. Но базовую обработку раны я знала. Зашивать приходилось редко, но приходилось.

Главное — остановить кровотечение.

Главное — снизить риск инфекции.

Главное — выиграть время.

— Дыши, Тимош, — говорила я. — Молодец. Ещё немного. Ты сильный. Смотри на Севера. Не закрывай глаза. Слышишь меня?

— Слышу…

— Что ел утром?

— Хлеб…

— С чем?

— С луком…

— Ужасный выбор. Выживешь — потребую нормальный завтрак.

Он попытался улыбнуться и почти сразу застонал.

Последний стежок дался тяжелее всего. Рана стянулась грубо, некрасиво, но кровь почти перестала идти. Я наложила чистую повязку, закрепила тканью и только тогда позволила себе отступить.

Комната качнулась.

Я упёрлась рукой в стол.

Север успел подхватить меня за плечо.

— Сядь.

— Не командуйте мной.

— Ты сейчас упадёшь.

— Тогда командуйте ближе к полу.

Он не стал спорить. Просто взял меня за локоть и усадил на лавку. Движение было аккуратным, почти бережным. От этого почему-то стало хуже. Грубость я бы выдержала легче.

— Ему нужно тепло, питьё и наблюдение, — сказала я, заставляя себя говорить чётко. — Если начнётся жар, бред, краснота вокруг раны, гной, озноб — плохо. Очень плохо.

— Ты говоришь как лекарь.

— Я и есть лекарь.

Север сел напротив.

Огонь бросал на его лицо рыжие отблески. Шрам на скуле казался глубже. В зелёных глазах больше не было насмешки. Только напряжённое внимание.

— Ты не похожа на лекаря Веларии.

— Я не из Веларии.

Слова вырвались раньше, чем я успела их остановить.

Кучер поднял голову.

Север не пошевелился.

— Откуда?

Я посмотрела на свои руки. Тонкие, бледные, с чужими пальцами. На ногтях засохла кровь Тимоша. На ладони серебряный кулон всё ещё светился тонкими зелёными прожилками.

Можно было солгать.

Сказать: из дальнего монастыря. Из старой школы знахарей. Из забытого рода.

Но я сама не знала правил этого мира. Любая ложь могла оказаться глупой.

— Издалека, — сказала я.

— Из какого королевства?

— Из того, где мужчины не снимают с жён ожерелья посреди бала.

Север чуть склонил голову.

— Значит, из сказочного.

— Скорее из уставшего.

Тимош тихо застонал.

Я тут же поднялась. Голова закружилась, но я дошла до стола. Лоб мальчика был горячим. Слишком быстро. Стресс? Кровопотеря? Начинающаяся лихорадка? Или что-то местное, магическое, лесное?

— Вода, — сказала я.

Кучер испуганно указал на треснувший кувшин.

— Госпожа, она же…

— Обычная вода есть?

Север молчал.

И этого молчания хватило.

— Что? — спросила я.

Он медленно подошёл к полке, снял маленькую флягу из тёмного стекла и поставил передо мной.

— Это не для людей.

— А для кого?

— Для тех, кого лес ещё не решил забрать.

Я закрыла глаза на секунду.

— Север, я очень ценю местную поэзию, но у меня пациент с жаром.

— Это вода из старого источника Арвенна, — сказал он. — Живая вода. В малой дозе она может поднять умирающего. В большой — сожжёт изнутри. Если человек чужой лесу, она может убить сразу.

Я посмотрела на Тимоша.

На его белое лицо.

На дрожащие ресницы.

На повязку, которая, к счастью, больше не алела.

— Какая малая доза?

— Капля.

— Серьёзно?

— Очень.

Я взяла флягу.

Стекло было тёплым. Внутри плескалась жидкость, светящаяся едва-едва, как луна за облаками.

Врач во мне возмущался.

Неизвестное вещество. Неизвестная концентрация. Неизвестный механизм действия. Нет клинических испытаний. Нет анамнеза. Нет даже нормального диагноза.

Но мальчик умирал не в кабинете с лабораторией.

Он умирал в проклятой сторожке на границе живого леса.

И всё, что у меня было, — капля невозможной воды.

— Если ему станет хуже, — сказала я, — я буду вас ненавидеть.

— Почему меня?

— Вы ближе всех.

Я открыла флягу.

Капля упала Тимошу на губы.

Сначала ничего не произошло.

Потом мальчик выгнулся дугой.

Кучер вскрикнул. Север схватил меня за плечо, пытаясь оттащить, но я вырвалась и прижала ладонь к груди Тимоша.

— Нет. Дыши. Дыши, слышишь?

Кожа мальчика стала горячей, почти обжигающей. Под тонкой рубахой сердце билось быстро-быстро, сбиваясь, как птица в клетке.

— Ему плохо! — крикнул кучер.

— Я вижу!

И вдруг я увидела больше.

Не глазами.

Где-то внутри мальчика, под кожей, под кровью, под болью, тянулась тонкая чёрная нить. Она начиналась от раны и ползла выше, к животу, груди, сердцу.

Инфекция?

Нет.

Что-то другое.

Грязь дороги.

Кровь, которую почувствовал лес.

Чёрная нить шевельнулась, как червь.

Меня затошнило.

— Что это? — прошептала я.

Север побледнел.

— Лесная гниль.

— Она уже в нём?

— Да.

— Почему не сказал раньше?

— Потому что от неё не лечат.

Внутри меня поднялась злость.

Чистая. Яркая. Очень полезная.

— Это у вас не лечат.

Я схватила ладонь Тимоша. Второй рукой коснулась его раны поверх повязки.

Боль ударила в пальцы.

Не физическая. Иная. Холодная, липкая, ползучая. Как если бы сама болезнь попыталась впиться в меня.

Я стиснула зубы.

Перед глазами вспыхнули корни. Тёмные сосуды под землёй. Застой. Гниение. Очаг. Распространение.

Лес был телом.

А это — заражение.

— Найти очаг, — прошептала я. — Остановить распространение. Дренаж. Очистка. Восстановление.

— Что ты делаешь? — голос Севера стал резким.

— Ставлю диагноз.

Чёрная нить в теле Тимоша дёрнулась.

Я не знала заклинаний. Не знала молитв. Не знала, как управлять магией, если это была магия.

Но я знала другое.

Болезнь нельзя победить, если бояться её назвать.

— Это не проклятие, — сказала я. — Это заражение.

Кулон в моей ладони вспыхнул.

Зелёный свет разлился по пальцам, тонкими линиями ушёл под кожу. Вода, пролитая на пол, дрогнула. Маленький росток у трещины вытянулся выше, распустил два крошечных листа.

Тимош резко вдохнул.

Чёрная нить под его кожей начала отступать.

Не исчезать. Отступать к ране, словно её вытягивали назад.

Повязка почернела.

Из-под ткани пошёл горький запах гнили.

Кучер зажал рот рукой.

Север смотрел на меня так, будто видел не женщину, а невозможность.

Я держала ладонь на ране и чувствовала, как что-то тянет из меня силы. Не кровь. Не жизнь. Тепло.

Много тепла.

Слишком много.

— Ева, — сказал Север.

Я вздрогнула.

Он назвал меня не Эвелиной.

Я не говорила ему этого имени.

— Отпусти, — приказал он. — Сейчас.

— Ещё немного…

— Отпусти!

Он схватил меня за запястье и оторвал руку от повязки.

Мир погас.

Не полностью.

Но серые пятна поплыли перед глазами, колени подломились, и если бы Север не удержал меня, я рухнула бы на пол.

Тимош закашлялся.

Потом открыл глаза.

Не мутные. Не бредовые.

Живые.

— Госпожа? — прошептал он.

Кучер заплакал.

Громко, некрасиво, по-настоящему.

— Живой… Матерь крыла, живой…

Я хотела сказать что-нибудь умное. Например, что радоваться рано, нужно наблюдать за температурой, менять повязку, не давать вставать, поить малыми глотками.

Вместо этого сказала:

— Нормальный завтрак всё ещё обязателен.

Тимош слабо улыбнулся.

И отключился.

Но теперь это был сон.

Не смерть.

Я знала разницу.

Север усадил меня обратно на лавку, не отпуская запястья. Его пальцы были горячими. Слишком горячими. Или это я стала ледяной.

— Кто ты? — спросил он.

Усталость накрывала меня волнами.

— Вы уже спрашивали.

— Тогда ответь.

— Ева.

— Это имя не принадлежит Эвелине де Вальер.

Я замерла.

За стеной сторожки лес зашептал.

Тихо-тихо.

Словно повторял.

Ева.

Ева.

Ева.

Север медленно отпустил мою руку.

— Так я и думал, — сказал он.

— Что именно?

Он не успел ответить.

Снаружи раздался стук копыт.

Один удар.

Второй.

Третий.

К сторожке приближался всадник.

Север мгновенно встал, рука легла на нож. Кучер всхлипнул и съехал под лавку. Я поднялась тоже, хотя ноги предательски дрожали.

Дверь распахнулась.

На пороге стоял старик в мокром плаще, с седой бородой и тяжёлым посохом. Его лицо было изборождено морщинами, глаза — маленькие, тёмные, цепкие.

Он окинул взглядом сторожку.

Раненого мальчика.

Светящуюся воду.

Росток в камне.

Севера.

Меня.

И вдруг медленно опустился на одно колено.

— Не пустышка ты, госпожа, — хрипло сказал он. — Ох, не пустышка.

Я вцепилась пальцами в край стола.

— А вы кто?

Старик поднял голову.

— Матвей. Последний управляющий Глухолесья.

Он посмотрел на росток в полу, и в его глазах появился страх, перемешанный с надеждой.

— Я ждал хозяйку двадцать лет. Только думал, придёт с мечом или короной.

Он перевёл взгляд на мои окровавленные руки.

— А ты пришла с бинтами.

Матвей стоял на одном колене, а я смотрела на него и думала, что за последние сутки моя способность удивляться заметно износилась.

Публичный развод — было.

Драконий герцог — было.

Живой лес, стирающий дороги, — было.

Раненый мальчишка с лесной гнилью — было.

Мужчина из тумана, который знал моё настоящее имя, — тоже было.

Теперь старик в мокром плаще объявил себя последним управляющим проклятой земли и сообщил, что ждал меня двадцать лет.

В обычной жизни после такого я бы попросила пациента уточнить, не принимает ли он что-нибудь кроме назначенного.

Здесь я только устало выдохнула.

— Встаньте, Матвей. Я не люблю, когда передо мной стоят на коленях.

Старик поднял глаза.

— Хозяйке Глухолесья положено кланяться.

— А врачу положено мыть руки перед перевязкой. Как видите, у всех нас сложный вечер.

Север, стоявший у двери, коротко усмехнулся.

Матвей медленно поднялся. Двигался он тяжело, будто каждое движение отдавалось болью в суставах. Плащ с него стекал на пол грязной водой. Лицо было обветренным, жёстким, но глаза — внимательными. Не придворными. Не оценивающими платье, титул и пользу.

Он смотрел так, как смотрят люди, привыкшие выживать: сразу на руки, на дыхание, на раны, на слабость.

— Мальчишка жив? — спросил он.

— Пока да, — ответила я. — Но ему нужен покой, чистая вода, смена повязки, тепло и нормальная еда. А ещё мне нужно понять, что такое лесная гниль и почему все вокруг считают смерть приемлемым вариантом лечения.

Матвей перекрестился местным знаком крыла.

— От гнили не лечат.

— Уже слышала. Очень плохая традиция.

Он посмотрел на Тимоша, потом на почерневшую повязку, потом на росток в каменном полу.

— Значит, теперь лечат.

Эти слова повисли в сторожке тише шёпота и тяжелее приговора.

Снаружи Глухолесье молчало.

Но это молчание не было пустым. За стенами старой сторожки стояли деревья, туман, корни и что-то огромное, больное, терпеливое. Я чувствовала его так же, как чувствуют чужой взгляд в спину.

— Вы сказали, ждали хозяйку двадцать лет, — напомнила я. — Объясняйте.

Матвей снял мокрый плащ и повесил на крюк. Под ним оказалась старая кожаная безрукавка, рубаха, перевязанная у горла шнуром, и связка ключей на поясе. Ключей было много. Ржавых, медных, чёрных, больших и совсем маленьких.

— Не здесь, — сказал он. — Сторожка долго не удержит границу. Лес уже проснулся.

— А до этого спал?

— Дремал, — ответил Север.

Я повернулась к нему.

— Вы двое знакомы?

Матвей хмыкнул.

— В Глухолесье все живые друг друга знают. Их мало.

Север не ответил. Он стоял у двери, чуть отвернувшись, и прислушивался к чему-то снаружи. Плечи напряжены, рука у ножа. У человека была привычка ждать удара даже от воздуха.

Интересно, от кого он прятался?

И почему лес его терпел?

— Госпожа, — осторожно позвал кучер из-под лавки.

Я совсем забыла про него.

Он выбрался наружу, бледный, перепачканный, с шишкой на лбу. На вид — сотрясение под вопросом, ушибы точно, психическая травма гарантированно.

— Мне бы… можно мне обратно? — спросил он жалобно. — Я довёз до границы. Как велено. Я не входил. Я ничего не видел.

Матвей посмотрел на него так, что кучер тут же пожалел о просьбе.

— Назад дороги нет.

— Как нет?

Север открыл дверь.

За ней не было тракта.

Не было поля, по которому мы приехали. Не было даже перевёрнутой кареты.

За порогом стоял лес.

Вплотную.

Стволы поднялись там, где ещё недавно была дорога. Чёрные, влажные, тесные, с корой, похожей на старую кожу. Между ними плыл серый туман. И в этом тумане что-то тихо шевелилось.

Кучер издал тонкий звук и сел обратно на пол.

Я тоже почувствовала, как холод пробежал по позвоночнику.

— Он передвинулся, — сказала я.

Матвей покачал головой.

— Нет. Это мы теперь внутри.

— Мы не входили.

— Для Глухолесья это неважно.

Очень хотелось сесть рядом с кучером и тоже тихо издать тонкий звук.

Вместо этого я подошла к Тимошу. Проверила лоб. Жар снизился, но слабость сильная. Пульс частый, но уже ровнее. Повязку надо менять. Переносить его опасно, но оставаться здесь, судя по лицам мужчин, ещё опаснее.

— Куда идти? — спросила я.

— В усадьбу, — ответил Матвей. — Если она примет.

— Усадьба ещё и выбирает гостей?

— В Глухолесье всё выбирает.

— Замечательно. Даже недвижимость с характером.

Север подошёл к Тимошу.

— Я понесу.

— Осторожно с ногой. Не трясти. И если он начнёт приходить в себя, не давать вставать.

— Я умею носить раненых.

— А я умею ругаться, если их носят неправильно.

Он посмотрел на меня долгим взглядом.

— Верю.

Матвей собрал со стены связки трав, сунул в сумку несколько тряпок и старую металлическую коробку. Я успела заметить внутри крючки, ножницы, пузырьки, иглы. Примитивно. Грязновато. Но уже что-то.

— Это лекарское? — спросила я.

— Было.

— Теперь будет снова.

Старик кивнул так, будто я не просто забрала коробку, а подписала военный союз.

Перед выходом я задержалась у ростка в полу.

Он был крошечный. Два листа, тонкий стебель, зелёное свечение по краям. Вокруг него камень потрескался, будто под ним билось маленькое сердце.

Я присела на корточки.

— Это из-за меня?

— Да, — сказал Север.

— Это плохо?

Он помолчал.

— Это невозможно.

— Я уже говорила, эта фраза у вас тут вместо диагноза.

Матвей подошёл ближе.

— За двадцать лет здесь ничего не росло. Даже плесень умирала. А ты пролила воду, и камень пустил лист.

Я коснулась пола рядом с ростком.

Сразу почувствовала боль.

Глухую, глубокую, как у человека с застарелым воспалением, который привык терпеть и уже не помнит, как бывает без боли.

Но рядом с ростком боль была слабее.

Там словно появилось дыхание.

— Лес болен, — сказала я.

Матвей резко втянул воздух.

Север застыл.

— Что? — спросила я.

— Так говорили только хранители Арвенна, — глухо произнёс старик. — Остальные говорили: проклят. Голоден. Зол. Мёртв.

— Болен не значит безопасен, — ответила я. — Больные тоже могут убить, если бредят, горят в лихорадке или их слишком долго не лечили.

Снаружи по стене сторожки прошёл шорох.

Тихий. Почти ласковый.

Будто кто-то провёл ладонью по камню.

Мы вышли.

Глухолесье приняло нас без звука.

Воздух был влажным и холодным. Пахло землёй, гнилыми листьями, грибами и чем-то сладковатым — неприятным, как запах больничной палаты, где давно не открывали окно. Под ногами пружинил мох. Ветви над головой переплетались так плотно, что небо исчезло.

Север шёл первым с Тимошем на руках. Матвей рядом, держа посох перед собой. Кучер плёлся позади, бормоча молитвы. Я шла посередине и старалась запоминать дорогу.

Бесполезно.

Стоило оглянуться — тропа исчезала.

Деревья переставлялись.

Нет, не так. Я не видела движения. Просто ещё мгновение назад между двумя стволами был проход, а теперь там сплошная стена коры.

— Оно не хочет, чтобы мы вышли, — прошептал кучер.

— Оно хочет понять, кто пришёл, — сказал Матвей.

— И как оно обычно понимает? — спросила я.

Старик не ответил.

Что тоже было ответом.

Мы прошли, наверное, минут десять. Или час. В Глухолесье время вело себя странно: то растягивалось, то сжималось. Несколько раз мне казалось, что мы уже проходили мимо одного и того же дерева — высокого, раздвоенного, с чёрным дуплом на уровне человеческой груди.

На третий раз из дупла раздался детский смех.

Кучер вскрикнул.

Север остановился.

— Не отвечать, — тихо сказал он.

— Я и не собиралась.

Детский смех повторился.

— Мамочка…

Я замерла.

Голос был тонкий, слабый, жалобный. И до ужаса похожий на те голоса, которые я слишком часто слышала на вызовах: дети с температурой, дети с болью, дети, которые не понимают, почему взрослые не могут сразу всё исправить.

— Ма-а-амочка…

Пальцы сами сжались.

Матвей резко схватил меня за рукав.

— Не ходи.

— Там ребёнок.

— Там память.

— Откуда вы знаете?

Север обернулся.

— Потому что живых детей в этой части леса нет.

Голос из дупла всхлипнул.

— Больно…

Я закрыла глаза.

Нечестно.

Это было нечестно.

Лес бил не страхом. Не чудовищами. Не кровью.

Он бил по самому больному месту.

По привычке идти туда, где зовут.

— Ева, — сказал Север.

Снова это имя.

Я открыла глаза.

Он смотрел на меня внимательно, жёстко, почти сердито.

— Если пойдёшь на голос, лес заберёт тебя в воспоминание. Оттуда не возвращаются.

— А если это не воспоминание?

— Тогда я ошибся, и мы все умрём позже.

— Утешили.

Детский голос стих.

Вместо него из дупла донёсся другой.

Женский.

Уставший.

Родной.

— Ева Сергеевна… вы приедете? Мне плохо…

Я перестала дышать.

Не потому, что стало страшно.

Потому что я узнала.

Тот самый вызов.

Пожилой пациент на окраине. Адрес, до которого я не доехала. Только голос был не мужской. Смешанный, сломанный, собранный из моей вины.

— Вы обещали, доктор…

Мир вокруг поплыл.

Север шагнул ко мне.

— Не слушай.

— Я не успела, — прошептала я.

— Что?

— Я не успела к нему.

Дупло потемнело. Внутри, в глубине, будто зажёгся тусклый свет подъезда. Старый лифт. Обшарпанные стены. Телефон в руке. Адрес на экране.

— Доктор… я жду…

Я сделала шаг.

Неосознанно.

Север поставил Тимоша на руки Матвею так быстро, что я не успела понять движение, и схватил меня за плечи.

— Это не твой мир.

— Он умер из-за меня.

— Ты не знаешь.

— Я ехала к нему.

— Ты умерла по дороге.

Слова ударили сильнее пощёчины.

Я застыла.

Север держал меня крепко, но не больно.

— Лес берёт вину, — сказал он тихо. — Тянет за неё, как за поводок. У каждого есть такая.

Я смотрела в дупло.

Голос больше не звал.

Теперь там была только темнота.

И в этой темноте что-то ждало, очень терпеливо.

— Как с этим бороться? — спросила я.

— Не отдавать ему то, что болит.

— Плохой совет. Боль не спрашивает разрешения.

— Тогда идти рядом с тем, кто удержит.

Я медленно перевела взгляд на его руки на моих плечах.

Он заметил и отпустил.

Слишком резко.

— Идём, — сказал он.

Мы пошли дальше.

Но теперь лес изменился.

Он будто понял что-то обо мне. Листья больше не просто шептались. Они переговаривались. Иногда в шуме ветвей мне слышалось моё имя. Иногда — Эвелина. Иногда — совсем чужое слово, от которого кулон на груди теплел.

Арвенн.

К усадьбе мы вышли внезапно.

Ещё шаг назад был лес. Следующий — и деревья расступились.

Перед нами стоял дом.

Нет, не дом.

Когда-то это, наверное, было небольшое поместье: два этажа, башенка, широкое крыльцо, флигель, заросший сад. Теперь усадьба выглядела так, словно лес сначала пытался её задушить, потом передумал и начал поддерживать.

Корни обвивали стены. Ветви держали проваленную крышу. Окна были тёмными, но целыми. Над дверью висел герб, почти скрытый мхом: лист, чаша и корона.

— Дом хранителей, — сказал Матвей.

В его голосе дрогнуло что-то похожее на благоговение.

— Здесь жили те, кто служил источнику. До падения Арвенна.

Север молчал.

Я посмотрела на него. Его лицо стало закрытым, каменным. Но пальцы на рукояти ножа побелели.

— Ты здесь бывал? — спросила я.

— Давно.

— Хорошее “давно” или плохое?

— В Глухолесье хорошего давно не бывает.

Крыльцо скрипнуло само.

Дверь медленно открылась.

Кучер издал уже знакомый тонкий звук.

Я была с ним солидарна.

Из дома пахнуло пылью, холодом и водой.

Не гнилью.

Водой.

Чистой.

Где-то внутри усадьбы что-то тихо капало.

Кап.

Кап.

Кап.

Серебряный кулон на моей груди стал горячим.

Матвей опустил голову.

— Хозяйка должна войти первой.

— Конечно, — пробормотала я. — Потому что все разумные люди пропускают врача вперёд в подозрительные дома.

Я поднялась на первую ступень.

Доска под ногой застонала, но выдержала.

Вторая.

Третья.

У самого порога я остановилась. В темноте прихожей что-то шевельнулось. Не человек. Не зверь. Тень, сложенная из листьев и пыли.

Она вытянулась вверх.

Почти человеческая фигура.

Без лица.

Но я почему-то почувствовала, что она смотрит на меня.

Матвей за спиной прошептал:

— Страж дома.

Тень склонила голову.

И вдруг из темноты раздался женский голос.

Старый. Тихий. Такой усталый, будто ждал слишком долго.

— Назови себя.

Север напрягся.

Матвей перестал дышать.

Кучер спрятался за посохом Матвея.

Я посмотрела на тень.

Можно было сказать “Эвелина де Вальер”. Это имя значилось в документах. Оно дало мне право на Глухолесье.

Можно было сказать “леди Астерхольд”. Но это имя с меня сняли вместе с ожерельем.

Можно было сказать “хозяйка”. Но я ещё не знала, хочу ли быть хозяйкой того, что умеет говорить голосами моей вины.

Поэтому я сказала правду.

— Ева.

Тень дрогнула.

Дом вздохнул.

Где-то глубоко под полом забилась вода — сначала тихо, потом сильнее, будто просыпался источник.

Дверь распахнулась шире.

И голос произнёс:

— Наконец-то.

Дом сказал:

— Наконец-то.

И я, человек с высшим медицинским образованием, стажем в поликлинике и стойкой привычкой не верить в мистику до последнего, сделала самое разумное из возможного.

Отступила на шаг.

— Нет, — сказала я. — Сначала объясните.

Тень в прихожей замерла.

Север тихо хмыкнул за моей спиной.

— Ты торгуешься с домом?

— Я не вхожу в помещения, которые сами открывают двери и знают моё имя.

— Но в проклятый лес вошла.

— Меня занесло обстоятельствами.

— Очень точная формулировка для безумия.

Я бросила на него взгляд через плечо.

— У вас есть лучше?

— Нет.

— Тогда не мешайте.

Матвей стоял ниже на ступенях, с Тимошем на руках, и выглядел так, будто одновременно хотел перекреститься, поклониться и поторопить меня пинком. Но воспитание, возраст и страх перед “хозяйкой” удерживали его от последнего.

— Госпожа, — хрипло сказал он, — если дом открыл дверь, надо входить. Он редко даёт второй шанс.

— А если он нас съест?

— Тогда хотя бы в тепле.

Кучер за его спиной жалобно всхлипнул.

Тень в прихожей снова шевельнулась. Листья, пыль и темнота сложились в подобие женской фигуры. Лица не было, но я отчётливо чувствовала взгляд.

— Назвавшая себя Евой, войди, — произнёс голос. — Раненый истекает силой. Северин держит гнев. Старый ключник держит страх. Чужой возница держит только мочевой пузырь.

Кучер икнул.

Север напрягся.

А я медленно повернула голову к нему.

— Северин?

Он посмотрел на тень так, будто хотел перерезать ей горло, но не знал, где оно.

— Дом старый. Старые дома любят говорить лишнее.

— Так значит, Север — это сокращение?

— Сейчас не время.

— Конечно. У нас же всего лишь говорящий дом, раненый ребёнок и лес, который заманивает голосами умерших. Когда ещё обсуждать имена?

Тень будто вздохнула.

— Врач спорит, когда боится.

Я застыла.

— Что вы сказали?

— Врач спорит, когда боится, — повторил дом. — Врач злится, когда не может спасти. Врач молчит, когда уже знает, что поздно.

У меня пересохло во рту.

Север сделал шаг ближе.

— Ева?

Я не ответила.

Потому что дом не просто говорил. Он попадал точно туда, куда я сама старалась не смотреть.

В ту часть меня, где всё ещё мигал экран телефона с адресом вызова. Где визжали тормоза. Где последняя мысль была не о себе, а о пациенте, к которому я не успела.

Я сжала кулон на груди.

— Если вы действительно что-то знаете обо мне, — сказала я тени, — то знаете и другое. Я не оставлю раненого на крыльце.

Тень отступила в глубину прихожей.

— Тогда входи.

На этот раз я вошла.

Порог оказался тёплым.

Не просто не холодным — именно тёплым, будто под старым деревом билась живая кровь. Половицы под ногами тихо скрипнули. Не угрожающе. Скорее приветственно.

Внутри дом был больше, чем снаружи.

Это стало понятно почти сразу.

Прихожая уходила в высокий холл с тёмной лестницей, галереями, дверями, которых не могло быть столько в небольшом поместье. Стены покрывали потускневшие фрески: зелёные башни, белые мосты, люди с чашами в руках, деревья, сплетённые кронами в корону.

В центре холла стоял сухой фонтан.

Каменная чаша была треснувшей, но на её дне серебрилась влага.

Кап.

Кап.

Кап.

Каждый звук отдавался где-то у меня под рёбрами.

— Сюда, — сказал Матвей. — В старую лечебню.

— Здесь есть лечебня?

— Было всё. До падения.

Он прошёл вперёд, и связка ключей на его поясе тихо зазвенела. Дом отвечал ему скрипом, шелестом, едва заметным движением дверей. Одна открылась сама.

За ней оказалась комната с длинными столами, шкафами, каменной раковиной и узкими окнами, затянутыми корнями. На полках стояли склянки, коробки, свёртки трав. Большая часть покрыта пылью, некоторые сосуды треснули, но порядок угадывался сразу.

Лечебня.

Настоящая.

Не больница, конечно. Не процедурный кабинет. Но для этого мира — почти чудо.

— Тимоша на стол, — сказала я.

Северин — теперь я не могла думать о нём иначе — аккуратно уложил мальчика. Тот не проснулся, но застонал, когда повреждённая нога коснулась поверхности.

Я тут же проверила повязку.

Кровотечение остановилось. Температура была повышенной, но уже не такой страшной. Лесная гниль отступила — или спряталась. Плохо, что я не знала, как она ведёт себя дальше.

— Нужна чистая вода, — сказала я. — Не живая. Обычная. Кипяток. Чистые полотна. Свет. И что-нибудь съедобное для него, когда проснётся. Бульон идеально. Хотя после всего, что я видела, боюсь спрашивать, водятся ли у вас нормальные куры.

— Куры пока не разговаривают, — сказал Матвей.

— Уже хорошо.

Дом зашуршал.

В каменной раковине вдруг булькнула вода.

Кучер вскрикнул и попятился.

Я подошла осторожно, коснулась струи пальцами. Холодная. Прозрачная. Без запаха. На вид — обычная.

— Кипятить всё равно будем, — сказала я.

Где-то в стенах тихо скрипнуло. Очень похоже на недовольство.

— Не обижайтесь, — сказала я дому. — Санитарные нормы выше чувств.

Северин всё-таки улыбнулся.

Совсем чуть-чуть.

И эта улыбка неожиданно изменила его лицо. На секунду в нём стало меньше мрака и больше человека. Усталого, настороженного, но живого.

Я заметила.

Он заметил, что я заметила.

Улыбка исчезла.

— Матвей, — сказал он резко. — Периметр?

— Дом держит.

— Дом двадцать лет никого не держал.

— Сегодня держит.

— Сегодня он впустил чужую женщину с знаком Арвенна.

— Не называй хозяйку чужой.

Северин резко обернулся.

— Она чужая.

В комнате похолодало.

Даже вода в раковине будто стала течь тише.

Я медленно подняла голову.

— Не спорю. Я действительно здесь чужая.

Матвей виновато посмотрел на меня, но я подняла руку, останавливая.

— Чужая — не значит враг. Иногда чужой врач лучше местного палача.

Северин смотрел на меня тяжело.

— Ты не понимаешь, что значит знак на твоей груди.

— Тогда объясни.

— Не сейчас.

— Вы все в этом мире проходили один и тот же курс? “Как говорить загадками и раздражать окружающих”?

Матвей кашлянул.

Кучер из угла тихо сказал:

— Госпожа, мне кажется, они от рождения такие.

Я посмотрела на него с уважением.

— Видите? Черепно-мозговая травма, а мыслит ясно.

Кучер не понял, хвалят его или пугают, и снова замолчал.

Я занялась Тимошем.

Смыла кровь вокруг раны. Проверила швы. Снова наложила повязку — уже лучше, ровнее, чище. Дом, словно решив, что санитарные нормы всё же имеют право на существование, открыл в стене маленький шкафчик. Внутри лежали белые полотна, высушенные травы и тонкие металлические инструменты.

Я взяла один.

Похож на пинцет.

Старый, но почти чистый.

— Вот теперь мы начинаем цивилизованно разговаривать, — пробормотала я.

На дне шкафчика лежала тонкая стеклянная пластина. Когда я коснулась её, по поверхности пробежали зелёные линии. Они сложились в рисунок человеческого тела — схематичный, странный, но узнаваемый. Сосуды. Сердце. Лёгкие. А рядом — другой рисунок: дерево с корнями, повторяющими те же линии.

Я перестала дышать.

Человек и дерево.

Один принцип.

Разные тела.

— Хранительская таблица, — тихо сказал Матвей. — Таких больше не осталось.

— Это медицинский атлас, — прошептала я.

— Что?

— Ничего.

Я провела пальцем по зелёным линиям. В груди что-то откликнулось. Не магия — или я просто упрямо называла её иначе. Скорее понимание, внезапное и глубокое.

Лес болел не как место.

Как организм.

Если корни — сосуды, источники — сердце, дороги — нервы, то гниль была инфекцией. А поглощение земель — не нападением.

Лихорадкой.

Глухолесье росло, потому что пыталось вытолкнуть болезнь наружу.

И заодно пожирало всё вокруг.

— Ева, — сказал Северин.

Я вздрогнула.

— Ты опять назвал меня этим именем.

— Дом назвал первым.

— Нет. В сторожке ты сказал раньше.

Он замолчал.

Вот теперь в комнате стало по-настоящему тихо.

Матвей опустил глаза.

Старый дом чуть слышно заскрипел.

— Откуда ты знаешь? — спросила я.

Северин не ответил сразу. Он подошёл к окну, за которым корни закрывали стекло, и коснулся пальцами чёрной древесины.

— Когда Арвенн пал, — сказал он наконец, — хранители оставили пророчество.

— Я уже не люблю это слово.

— Никто не любит пророчества, когда они начинают сбываться.

— Что в нём было?

Он повернулся ко мне.

Зелёные глаза казались почти чёрными.

— Когда лесная гниль дойдёт до сердца, а драконья кровь начнёт умирать, вернётся та, кто лечит не заклятием, а руками. Не королева, не воин, не маг. Женщина с чужой смертью за плечами и именем первого утра.

Я почувствовала, как холод проходит под кожей.

— И имя?

Северин произнёс тихо:

— Ева.

Кулон на моей груди вспыхнул.

Не ярко. Но достаточно, чтобы все увидели.

Каменный фонтан в холле за стеной вдруг зазвенел.

Капли участились.

Кап. Кап. Кап.

Потом раздался тонкий, невозможный звук текущей воды.

Матвей побледнел.

— Источник…

Он бросился к двери. Северин за ним. Я тоже хотела идти, но Тимош зашевелился и слабо схватил меня за рукав.

— Госпожа…

Я наклонилась к нему.

— Тихо. Ты в безопасности.

— Не уходите…

Ударило прямо в сердце.

Я посмотрела на дверь. Там, в глубине дома, просыпалось что-то древнее. То, за чем охотились драконьи роды, император и, возможно, нежная Летиция с чужим ожерельем на шее.

А здесь был мальчик, которому страшно.

Я осталась.

— Не уйду, — сказала я. — Врач от пациента не убегает.

Он закрыл глаза.

И в этот момент дом прошептал у меня над ухом:

— Тогда источник выбрал верно.

Пол под ногами дрогнул.

Из коридора донёсся голос Матвея:

— Госпожа! Вам нужно это увидеть!

Я осторожно высвободила рукав из пальцев Тимоша, убедилась, что он снова спит, и вышла.

Холл изменился.

Сухой фонтан в центре больше не был сухим.

Из треснувшей чаши поднималась вода — серебристая, светящаяся, живая. Она не била струёй, не переливалась через край, а словно дышала: поднималась и опускалась, будто грудь спящего человека.

На стенах фрески проступили ярче.

Зелёные башни.

Белые мосты.

Корона из ветвей.

И среди них — женщина.

Не я.

Но похожая настолько, что у меня подкосились ноги.

Те же черты лица, только старше. Те же глаза. На шее — тот же кулон в форме листа. В руках — чаша с водой.

Под изображением проявились буквы.

Я не знала их.

Но поняла.

Хранительница первого источника. Ева Арвенн.

Северин стоял перед фреской, белый как мел.

Матвей опустился на колени.

А я смотрела на лицо женщины, которая жила здесь когда-то давно, и впервые за всё время почувствовала не страх.

А злость.

Очень тихую.

Очень холодную.

Потому что я поняла: меня не случайно занесло в этот мир.

Меня ждали.

Мной собирались воспользоваться.

Лес. Дом. Пророчество. Возможно, даже смерть.

Я сжала кулаки.

— Нет, — сказала я.

Северин медленно повернулся.

— Что — нет?

— Нет, я не буду вашей воскресшей святой. Не буду королевой из фрески. Не буду удобным ответом на древнюю беду. Я врач. Я лечу тех, кто передо мной. И если ваш лес болен — я посмотрю. Если драконы умирают — я разберусь. Но никто больше не будет снимать с меня имя и надевать другое.

Вода в фонтане поднялась выше.

Дом молчал.

Северин смотрел на меня долго.

А потом вдруг опустил голову.

Не поклон.

Скорее признание.

— Тогда начни с правды, Ева.

— С какой?

Он указал на фреску.

— Если источник проснулся, об этом узнают драконы. Очень скоро.

В этот миг где-то далеко, за стенами дома, в глубине леса раздался рёв.

Низкий.

Огромный.

Алый.

Матвей поднял голову, и на его лице не осталось ни капли надежды.

— Уже узнали, — прошептал он.

Рёв прошёл сквозь дом, как удар.

Стёкла в окнах дрогнули. По стенам побежала пыль. Вода в фонтане взметнулась тонкими серебряными иглами и снова опала, будто испуганно втянулась в каменную чашу.

Тимош закричал из лечебни.

Я бросилась к нему, но Северин перехватил меня за руку.

— Не к окнам.

— Там мальчик!

— Я сказал: не к окнам.

В следующую секунду снаружи полыхнуло алым.

Не светом свечи. Не зарницей.

Огнём.

Огненная волна ударила по корням, закрывавшим окна, и весь дом застонал. Не образно. По-настоящему. Дерево под ногами вздрогнуло, стены протяжно скрипнули, где-то в глубине дома посыпалась штукатурка.

Запахло гарью.

Кучер в холле упал на колени.

— Дракон…

Матвей побледнел так, что борода на его лице показалась темнее кожи.

— Алый дом, — прошептал он. — Не может быть так быстро.

Северин выпустил мою руку и шагнул к двери.

— Может. Источник проснулся. Для драконов это как кровь в воде для акулы.

— Кто там? — спросила я.

— Если повезло, разведчик.

— А если нет?

Он посмотрел на меня.

— Тогда тот, кто сожжёт дом вместе с нами, чтобы никто другой не получил источник.

Очень хотелось уточнить, в каком месте у нас здесь вариант “повезло”, но из лечебни снова донёсся слабый стон Тимоша.

Я вырвалась из оцепенения.

— Матвей, к мальчику. Проверить, не открылось ли кровотечение. Кучер, если можете стоять — помогайте ему.

Кучер посмотрел на меня с ужасом.

— Госпожа, там дракон!

— А здесь раненый ребёнок. Угадайте, что я считаю более срочным.

Он моргнул.

Потом вдруг кивнул, тяжело поднялся и побежал за Матвеем.

Северин наблюдал за мной с выражением, которое я уже начинала узнавать: смесь раздражения, удивления и нежелательного уважения.

— Ты понимаешь, что дракон может разорвать крышу?

— А я могу упасть в обморок от истощения, но пока держусь. Все сегодня стараются.

Снаружи раздался новый рёв.

Ближе.

Дом снова дрогнул. Вода в фонтане пошла кругами.

На фреске женщина с моим лицом будто потемнела. Нет, не сама фреска — линии вокруг её рук. Зелёные ветви на рисунке стали чёрными, словно по ним расползалась гниль.

Я подошла ближе.

— Что происходит?

Северин резко обернулся.

— Не трогай источник.

— Я только смотрю.

— С тобой это обычно длится недолго.

Он был прав, и это раздражало.

Вода в чаше дрожала. Я вдруг увидела в ней не отражение потолка, а что-то другое: огромную тень над лесом. Крылья. Алые прожилки в чёрной чешуе. Раскрытую пасть. Огонь, срывающийся вниз.

Но страннее было не это.

Страннее была боль.

Я чувствовала её через воду. Лес не просто боялся огня — он отвечал на него. Внутри Глухолесья поднималось что-то тяжёлое, тёмное, горячее. Как воспаление. Как лихорадка, когда тело, пытаясь бороться с заразой, начинает убивать само себя.

Корни за стенами зашевелились.

Сначала тихо.

Потом сильнее.

Дом начал обрастать ими прямо на глазах. Из щелей пола вылезали тонкие чёрные нити. По стенам ползли древесные жилы. Они закрывали окна, двери, фрески.

— Оно защищает нас? — спросила я.

Северин выругался.

— Нет. Оно закрывает рану.

— Какую рану?

— Источник. Тебя. Всех, кто внутри.

— И что плохого?

— Если лес сомкнётся полностью, дом уйдёт под землю. Вместе с нами.

Я медленно повернулась к нему.

— То есть у нас с одной стороны дракон, который может нас сжечь, а с другой лес, который может нас закопать?

— В целом — да.

— Великолепная недвижимость. Надо было просить алименты.

Ещё один удар огня заставил дом вздрогнуть. На этот раз где-то сверху треснула балка. Посыпались сухие листья, пыль и мелкая древесная труха.

Из лечебни крикнул Матвей:

— Госпожа! Кровь пошла!

Я бросилась туда.

Тимош метался на столе, бледный, мокрый от пота. Повязка на бедре снова алела. Не сильно, но достаточно, чтобы меня неприятно кольнуло под рёбрами.

— Держите его, — сказала я.

Матвей прижал плечи мальчика. Кучер, дрожа, удержал ноги.

Я быстро развязала повязку. Швы на месте. Кровь сочилась не из раны, а будто из кожи вокруг неё — мелкими тёмными каплями.

Плохо.

Не обычное кровотечение.

Лесная гниль снова оживала.

Огонь снаружи возбуждал её, как жар возбуждает инфекцию.

— Она реагирует на дракона, — сказала я.

Матвей поднял на меня глаза.

— Что?

— Гниль. Она не просто болезнь леса. Она связана с драконьей силой.

Северин появился в дверях.

— Осторожнее с выводами.

— Я врач. Я живу выводами, которые все остальные сначала называют невозможными.

Я приложила ладонь к коже рядом с раной.

И увидела.

Чёрная нить, которую я уже вытягивала, снова шевелилась внутри тканей. Но теперь в ней появились алые искры. Крошечные, злые, горячие. Они были похожи на угольки, застрявшие в гнили.

Драконий огонь не сжигал болезнь.

Он кормил её.

Я отдёрнула руку.

— Почему драконы вымирают? — спросила я.

Северин молчал.

— Почему? — повторила я резче.

Матвей ответил вместо него:

— Кровь слабеет. Дети рождаются без крыльев. Взрослые теряют обращение. У некоторых чешуя чернеет, сердце сгорает заживо. Они называют это угасанием рода.

Я посмотрела на почерневшую кожу вокруг раны Тимоша.

— Это не угасание.

Северин шагнул ближе.

— Ева.

— Это заражение.

Слова упали тяжело.

Даже дом будто затих, слушая.

— Драконы больны той же гнилью, что и лес, — сказала я. — Только у леса она в корнях, а у них в крови.

Матвей осел на ближайший стул.

— Матерь крыла…

Северин смотрел на меня так, будто я только что открыла дверь, за которой он годами держал чудовище.

— Если ты скажешь это Совету драконьих родов, — медленно произнёс он, — тебя либо объявят святой, либо разорвут на части, чтобы узнать, как ты это поняла.

— Прекрасно. Значит, пока не скажу.

Снаружи раздался грохот.

Дом качнулся.

Из холла донёсся хруст — корни закрывали вход.

Северин резко развернулся.

— Он садится.

— Кто?

— Дракон.

Он выбежал.

Я снова прижала повязку к бедру Тимоша.

— Дыши, — сказала я мальчику. — Не смей сдаваться, слышишь?

— Госпожа… горячо…

— Знаю.

Но я не знала, что делать.

Живую воду? Опасно. Снова касаться гнили? Я уже едва стояла. Убрать дракона? Ещё смешнее. У меня не было ни магии, ни оружия, ни понимания, как разговаривать с существом, которое снаружи поливает мой новый дом огнём.

Хотя нет.

Кое-что у меня было.

Я знала, как разговаривать с больным организмом.

Не словами.

Действием.

— Матвей, — сказала я. — Как попасть к источнику?

— Он в холле.

— Нет. Настоящий. Сердце.

Старик побледнел.

— Госпожа…

— Быстро.

— Под домом есть нижняя чаша. Но туда не входили двадцать лет.

— Сегодня все получают повышение. Чаши тоже.

Я выбежала в холл.

Северин стоял у двери, зажатой корнями. В щели между древесными жилами я увидела снаружи алый глаз.

Огромный.

Вертикальный зрачок сузился, заметив меня.

Голос ударил в дом так, что воздух задрожал:

— Эвелина де Вальер. По праву Алого дома вы обязаны выйти.

Я остановилась.

— Они даже драконов учат хамить официально?

Северин не оценил.

— Это не Рейнар.

— А кто?

— Родовой страж. Полукровный дракон. Достаточно сильный, чтобы сжечь усадьбу. Недостаточно умный, чтобы задуматься.

Алый глаз приблизился к щели.

— Источник принадлежит драконьим родам. Выйдите, и ваша смерть будет быстрой.

Я открыла рот.

Северин схватил меня за локоть.

— Даже не думай отвечать.

— Поздно.

Я шагнула ближе к двери.

— Передайте своему начальству, что источник принимает пациентов по записи. Сегодня мест нет.

Тишина.

Северин закрыл глаза с выражением человека, который впервые в жизни пожалел, что вышел из леса.

Алый глаз моргнул.

— Что?

— Вы плохо слышите? Это лечится, но не у меня и не сегодня.

Снаружи низко зарычали.

Корни на двери задрожали.

— Ты не Эвелина, — произнёс дракон.

У меня похолодели пальцы.

Северин напрягся.

— Эвелина пахла пустотой, — продолжил голос. — Ты пахнешь источником.

Корни на двери начали дымиться.

— Откройся, женщина. Или я войду через стены.

И тут дом заговорил.

Не тихим женским голосом, как раньше.

Сразу всеми балками, стенами, корнями, водой и пылью.

— Не впущу.

Дракон ударил огнём.

Корни вспыхнули.

Я не подумала.

Просто бросилась к фонтану и опустила обе руки в живую воду.

Боль была такой, что я закричала.

Не вода.

Огонь.

Лёд.

Тысячи игл под кожу. Чужие воспоминания. Зелёные башни, падающие в туман. Драконы в небе. Люди у источника. Женщина с моим лицом, стоящая перед чашей. Чёрная тень за её спиной.

И голос.

Тот же, что в доме.

Слабый.

Больной.

— Лечи не пламя. Лечи страх.

Я не понимала.

Но тело — или душа, которая уже жила здесь когда-то, — поняло за меня.

Я почувствовала лес как пациента.

Не чудовище. Не проклятие.

Пациента в панике.

Его били огнём, и он отвечал, сжимался, душил сам себя, закрывал все сосуды-корни, пытаясь спрятать сердце.

— Тихо, — прошептала я.

Вода обжигала руки.

— Тихо. Не надо закрываться. Дыши.

Северин что-то крикнул, но я не слышала.

Я видела только сеть корней под домом. Они сжимались вокруг источника, как мышцы в судороге.

— Не сжимайся, — сказала я. — Отпусти. Он не достанет. Я здесь.

Смешно.

Глупо.

Кто я такая, чтобы обещать это живому лесу?

Но вода под ладонями вдруг стала тёплой.

Корни на двери перестали дымиться.

Пламя снаружи погасло, будто его накрыли мокрым покрывалом. Не потушили силой. Лишили воздуха.

Дракон взревел.

Усадьба ответила.

Из земли вокруг дома поднялись не корни — стены. Живые, зелёные, плотные. Они не атаковали. Они просто встали между огнём и домом.

Защита без паники.

Я вытащила руки из воды и рухнула бы, если бы Северин не подхватил меня.

— Ты безумна, — сказал он хрипло.

— Уже обсуждали.

— Ты могла умереть.

— Тоже не новая тема.

Он держал меня слишком крепко. Его лицо было близко, глаза темнели от злости и чего-то ещё — того самого страха, о котором дом говорил раньше.

— Никогда больше не лезь в источник без меня.

— Выдайте мне памятку, что ли.

Снаружи послышался тяжёлый удар крыльев.

Дракон отступал.

Не улетал далеко. Кружил над лесом. Но прямо сейчас дом он не жёг.

Я попыталась выпрямиться.

— Тимош.

— Жив, — сказал Матвей из дверей лечебни.

Он смотрел на меня так, словно я стала ещё одной фреской на стене.

— Гниль снова ушла. Жар спал.

Я закрыла глаза.

Хорошо.

Хотя бы это.

Но источник в фонтане вдруг потемнел.

На поверхности воды возникло изображение.

Не лес.

Не дом.

Герцогский зал.

Рейнар Астерхольд стоял среди обломков стекла. На его лице впервые не было холодного спокойствия. Рука сжимала край стола так, что дерево трещало под пальцами.

Перед ним стояла Летиция.

Ожерелье Алого дома на её шее почернело.

Алые камни больше не сияли. Внутри них ползли тонкие тёмные прожилки — такие же, как в ране Тимоша.

Летиция подняла голову.

И посмотрела прямо на меня сквозь воду.

Её нежное лицо исказила улыбка.

Не человеческая.

— Она жива, — произнесла Летиция.

Рейнар резко обернулся.

А Летиция коснулась почерневшего ожерелья и прошептала:

— Значит, первая кровь не пропала зря.

— Значит, первая кровь не пропала зря.

Слова Летиции повисли над водой, как яд над открытой раной.

Я смотрела в потемневшую чашу фонтана и чувствовала, как холод медленно поднимается от пальцев к локтям, от локтей — к плечам. Не тот холод, что бывает от ветра или сырости. Другой. Внутренний. Когда врач видит симптом, который не должен быть связан с остальными, но связан. И от этого вся картина болезни становится страшнее.

Летиция улыбалась сквозь воду.

Красивая. Нежная. Белая, как лилия на могиле.

Рейнар стоял рядом с ней, но, кажется, ничего не видел. Его взгляд был устремлён куда-то в сторону, лицо оставалось жёстким, только пальцы продолжали сжимать столешницу так, что в дереве расходились трещины.

— Кто жива? — спросил он.

Летиция медленно повернула к нему голову.

Изображение дрогнуло.

На мгновение мне показалось, что за её спиной поднялась тень — высокая, тонкая, с длинными руками. Но вода пошла рябью, и всё исчезло.

Фонтан снова стал просто фонтаном.

Серебристая вода тяжело плеснулась о край чаши.

В холле наступила тишина.

Потом Северин тихо выругался.

Очень коротко.

Очень ёмко.

Я посмотрела на него.

— “Первая кровь” — это что?

Он молчал.

Уже по одному этому молчанию стало понятно: ответ мне не понравится.

— Северин.

Он вздрогнул, будто я ударила его именем.

— Не называй меня так.

— Тогда отвечай быстрее, Север.

Его глаза сузились.

— Первая кровь — старый обряд. Древнее право входа. Чтобы чужая сила смогла найти дорогу в Глухолесье, ей нужна кровь того, кого лес уже коснулся.

Я медленно повернула голову в сторону лечебни.

— Тимош.

— Да.

— Его ранили не случайно.

Матвей, стоявший у стены, побледнел ещё сильнее. Казалось, за эту ночь он израсходовал все оттенки живого цвета.

— Но карета сломалась на дороге…

— Дороги не ломают колёса, — сказал Северин. — Люди ломают.

Я вспомнила удар. Крик. Мальчишку, сидящего в грязи. Кровь между пальцами. Ткань, которую лизнул корень и которая почернела за секунду.

Кровь у границы.

Кровь, которую лес почувствовал.

Кровь, по которой что-то нашло нас.

Внутри поднялась такая злость, что усталость отступила.

— Они использовали ребёнка как метку?

Северин не ответил.

И это снова было ответом.

Я пошла в лечебню.

Ноги подкашивались, ладони всё ещё горели после живой воды, перед глазами плавали тёмные пятна. Но злость держала лучше любого лекарства.

Тимош спал. Лицо оставалось бледным, но дыхание стало ровнее. Кучер сидел рядом, прижимая к груди кружку с водой, и смотрел на мальчика так, будто тот был единственным якорем в мире, который окончательно сошёл с ума.

— Отойдите, — сказала я.

Кучер вскочил.

— Госпожа?

— Мне нужно осмотреть рану ещё раз.

Матвей торопливо зажёг дополнительные свечи. Дом, будто поняв, что сейчас будет важно, открыл ставни над высоким узким окном. За ним, правда, всё равно были корни, но между ними пробился мягкий зелёный свет.

Я сняла повязку.

Швы держались. Крови почти не было. Кожа вокруг раны оставалась воспалённой, но чёрные прожилки ушли глубже. Или спрятались.

Я наклонилась ближе.

В ране что-то блеснуло.

Очень мелкое.

Не кровь. Не осколок дерева. Не камень.

Я взяла пинцет из шкафчика, подержала над огнём, остудила в кипячёной воде и осторожно раздвинула край раны.

Тимош застонал, но не проснулся.

— Держи свет, — сказала я.

Северин встал рядом, поднял свечу.

Пламя дрогнуло.

В глубине раны сидела тонкая чёрная заноза.

Не просто заноза — крошечный шип, гладкий, изогнутый, словно обломок когтя или иглы. Вокруг него ткани были темнее.

— Вот ты где, — прошептала я.

— Не трогай, — резко сказал Северин.

— Поздно.

Я подцепила шип пинцетом и вытащила.

Тимош вскрикнул.

Чёрная капля выступила из раны и тут же задымилась.

Шип в моих щипцах дёрнулся.

Живой.

Я едва не выронила его, но Северин успел подставить пустую металлическую чашу. Шип упал внутрь и заскреб по дну, будто маленькое насекомое.

Кучер сдавленно охнул.

Матвей сделал знак крыла.

— Семя гнили, — сказал Северин.

Голос у него стал совсем глухим.

— Нет, — поправила я. — Инородное тело. Очаг заражения. И, судя по всему, ещё и маяк.

Шип снова дёрнулся в чаше.

От него тянулась тонкая тёмная нить — не физическая, скорее тень. Она пыталась ползти обратно к ране Тимоша.

Я накрыла чашу ладонью.

Кулон на груди обжёг кожу.

Тень отпрянула.

— Ева, — предупреждающе сказал Северин.

— Что?

— Ты опять делаешь то, что может тебя убить.

— Я просто держу чашу.

— В твоём исполнении “просто” уже звучит как угроза.

Шип бился под моей ладонью. Я чувствовала его не кожей, а где-то глубже. Маленький комок чужой злобы. Не болезнь сама по себе — переносчик. Как заражённый клещ. Как грязная игла. Как всё то, что приносит заразу туда, где её раньше не было.

— Матвей, — сказала я. — У вас есть плотная банка? Стекло, металл, что угодно, что закрывается.

— Есть.

— Принесите. Это нужно сохранить.

Северин посмотрел на меня так, будто я предложила поселить змею в детской кровати.

— Уничтожить.

— Нет.

— Это семя гнили.

— Именно поэтому я хочу его изучить.

— Ты не понимаешь…

— Да, я не понимаю. И знаешь, что делают люди, когда не понимают болезнь? Изучают. А не бегают вокруг с факелами и молитвами.

Он подошёл ближе.

— Болезнь? Ева, это не простуда из твоего мира.

Я замерла.

Он тоже понял, что сказал лишнее.

Комната будто наклонилась.

Матвей остановился у двери. Кучер перестал дышать. Даже дом притих.

— Из моего мира? — повторила я тихо.

Северин закрыл глаза.

— Не сейчас.

— Нет. Сейчас.

Он открыл глаза.

И в них впервые не было ни раздражения, ни уклончивости. Только усталость. Такая старая, что она делала его почти чужим самому себе.

— Дом сказал слишком много. Источник показал фреску. Твоё имя совпало с именем хранительницы. Ты лечишь то, что не лечится. Ты говоришь словами, которых нет в Веларии. И ты смотришь на всё так, будто каждую минуту сравниваешь этот мир с другим.

Я молчала.

— Я не знаю, откуда ты пришла, — продолжил он. — Но знаю, что ты не Эвелина де Вальер.

В груди что-то сжалось.

Не от страха разоблачения.

От странного, почти болезненного облегчения.

Кто-то сказал это вслух.

Я больше не была обязана притворяться перед ним той, кем не являлась.

— А если я скажу, что не знаю, как вернуться? — спросила я.

— Я поверю.

— А если скажу, что не просила меня сюда тащить?

— Тоже поверю.

— А если скажу, что хочу спасти мальчика, разобраться с лесом, а потом найти способ не стать пешкой в чужом пророчестве?

Северин смотрел на меня долго.

— Тогда я скажу, что у тебя плохие шансы.

Я усмехнулась.

— Зато честно.

— Но не нулевые.

Это было сказано тихо.

Почти небрежно.

Но почему-то именно от этих слов стало теплее, чем от всех поклонов Матвея и шёпота дома.

Матвей принёс банку из толстого мутного стекла с металлической крышкой. Мы пересыпали туда шип, и я велела поставить его подальше от Тимоша. Банка подрагивала на столе. Внутри шип бился всё слабее, словно без крови терял силу.

— Значит, — сказала я, возвращаясь к ране мальчика, — кто-то заранее подложил это в колесо или в упряжь. Карета ломается у границы. Тимош получает рану. Семя гнили попадает в кровь. Лес чувствует кровь, принимает нас внутрь. Дракон находит источник по следу. Летиция говорит, что первая кровь не пропала зря.

— Да, — сказал Северин.

— И всё это за несколько часов после развода.

— Скорее всего, план был готов раньше.

Я остановилась.

Раньше.

Конечно.

Эвелину не просто выбросили.

Её отправили в Глухолесье.

Может быть, прежняя Эвелина должна была умереть у границы. Её кровь стала бы первой. Или кровь слуги. Или любого, кто оказался бы рядом.

Но вместо тихой смерти они получили меня.

Врача, который полез зашивать мальчишку.

И живой лес, который почему-то решил: “наконец-то”.

— Летиция хотела открыть дорогу к источнику, — сказала я. — Но не ожидала, что я смогу его пробудить.

— Теперь она знает.

— И Рейнар?

Северин помолчал.

— Рейнар пока знает меньше, чем думает.

Я вспомнила лицо бывшего мужа в воде. Его ярость. Растерянность. Вопрос: “Кто жива?”

Он не знал.

Но узнает.

И когда узнает, придёт не полукровный страж, а сам герцог Алого дома.

— Насколько опасен Рейнар? — спросила я.

Матвей и Северин переглянулись.

Плохой знак.

— В человеческом облике? — уточнил Северин.

— Мне уже не нравится начало ответа.

— Очень опасен. В драконьем — хуже.

— Он может войти в Глухолесье?

— Раньше нет.

— А теперь?

Северин посмотрел на банку с шипом.

— Теперь у него может быть след.

Дом вдруг застонал.

Не от боли — от предупреждения.

В холле снова забил фонтан.

Капли застучали быстро, тревожно.

Матвей вышел первым. Я за ним. Северин остался у двери лечебни, будто прикрывая нас от всего мира сразу.

Вода в фонтане больше не показывала дворец.

На поверхности колебалась карта.

Не бумажная, не нарисованная — живая. Серебряные линии источников, зелёные жилы корней, тёмные пятна гнили. Одно пятно было совсем близко к усадьбе. Второе — на границе, где нас атаковал дракон. Третье пульсировало далеко на западе.

В герцогском дворце.

А между ними тянулась тонкая алая нить.

Матвей прошептал:

— Кровный след.

Нить дёрнулась.

Словно кто-то с той стороны потянул её к себе.

Фонтан вспыхнул.

И в воде появилось лицо Рейнара.

На этот раз он видел меня.

Точно видел.

Его серые глаза с алым отблеском расширились.

— Эвелина?

Я не ответила.

Не смогла.

Он смотрел так, как не смотрел в зале. Без презрения. Без холода. С изумлением, которое почти походило на удар.

— Ты жива, — сказал он.

Северин встал рядом со мной.

Очень близко.

Рейнар заметил его.

И всё его лицо изменилось.

Удивление исчезло. Осталась ярость — мгновенная, драконья, обжигающая даже через воду.

— Отойди от моей жены.

Я вдруг рассмеялась.

Не громко.

Но достаточно, чтобы Рейнар замер.

— Простите, милорд, — сказала я. — Кажется, вы пропустили собственный развод.

Его взгляд вернулся ко мне.

— Ты не понимаешь, что происходит.

— Удивительно. За сегодня мне это сказали уже все мужчины, которых я встретила.

— Глухолесье опасно. Источник опасен. Тот, кто рядом с тобой, опаснее, чем ты думаешь.

Северин усмехнулся.

— А ты всё так же любишь предупреждать после того, как сам поджёг дом?

Рейнар оскалился.

Не метафорически.

На мгновение за его человеческим лицом проступило другое — с чешуёй, клыками и алым пламенем в глазах.

— Северин Арвенн, — произнёс он. — Значит, ты всё-таки выполз из своей могилы.

Матвей охнул.

Я медленно повернулась к Северину.

— Могилы?

— Позже, — сказал он.

— Как неожиданно.

Рейнар ударил ладонью по невидимой преграде воды.

Фонтан вздрогнул.

— Эвелина, слушай меня. Я еду за тобой.

Вот теперь внутри стало пусто и спокойно.

Очень спокойно.

Так бывает, когда опасность наконец получила форму.

— Нет, — сказала я.

Он будто не услышал.

— Ты покинешь лес до ночи. Я заберу тебя под защиту Алого дома.

— Под защиту? Это так теперь называется?

— Я не позволю тебе умереть из-за упрямства.

— А из-за унижения позволили.

Рейнар замолчал.

Слова попали.

Я увидела это.

На один миг в его глазах мелькнуло что-то человеческое. Не раскаяние ещё. Нет. Слишком рано. Скорее первая трещина в уверенности, что он всё сделал правильно.

— Эвелина…

— Ева, — сказала я.

Фонтан вспыхнул зелёным.

Дом за моей спиной тихо, довольно скрипнул.

Рейнар смотрел на меня так, будто это имя ударило его сильнее любого оскорбления.

— Что?

— Меня зовут Ева.

Северин не двигался.

Матвей не дышал.

А я сделала шаг ближе к фонтану.

— Передайте вашей новой невесте, что её “первая кровь” не сработала так, как она хотела. Мальчик жив. Семя гнили у меня. Источник проснулся. И если вы явитесь сюда с огнём, я буду лечить лес от вас как от воспаления.

Рейнар побледнел от ярости.

— Ты угрожаешь мне?

Я посмотрела на воду.

На алую нить.

На тёмные пятна гнили.

На своё отражение — бледное, измученное, с чужим лицом и моими глазами.

— Нет, милорд, — сказала я. — Ставлю диагноз.

И опустила ладонь в фонтан.

Вода взметнулась.

Связь оборвалась.

Голос Рейнара исчез, но перед этим я успела услышать его рёв — не драконий даже, а мужской, злой, беспомощный.

Фонтан успокоился.

В холле остались только мы, вода и лес, который теперь дышал где-то под полом ровнее.

Северин смотрел на меня с таким выражением, будто не знал, восхищаться моей наглостью или связать меня и спрятать в подвале ради общего блага.

— Ты понимаешь, что только что сделала? — спросил он.

Я устало прислонилась к краю фонтана.

— Да.

— И что же?

— Добилась, что бывший муж приедет лично.

— И это хорошо?

Я посмотрела на банку с семенем гнили, которую Матвей держал в руках как ядовитую змею.

— Это неизбежно, — сказала я. — Но теперь мы знаем, что искать.

Матвей осторожно поднял банку.

Шип внутри больше не бился.

Он замер.

И вдруг раскрылся.

Как семечко.

Из чёрной скорлупы показался крошечный белый корешок.

Не мёртвый.

Живой.

Но больной.

Я почувствовала, как у меня по спине пробежал холод.

Северин шагнул ближе.

— Этого быть не должно.

— Перестаньте уже говорить эту фразу, — прошептала я.

Белый корешок дрогнул и потянулся в мою сторону.

А потом из банки донёсся едва слышный голос.

Детский.

Не Тимоша.

Другой.

— Хранительница… спаси нас…

— Хранительница… спаси нас…

Голос был таким тихим, что сначала я решила: показалось.

Но в холле все замерли.

Матвей побледнел. Северин шагнул вперёд и заслонил меня плечом. Кучер, выглянувший из лечебни, тут же исчез обратно, как человек, который окончательно устал знакомиться с чудесами.

Банка в руках Матвея дрожала.

Внутри чёрное семя гнили раскрылось, как больной плод. Из трещины тянулся тонкий белый корешок. Слабый, почти прозрачный. Он касался стекла и будто искал выход.

— Хранительница…

Теперь услышали все.

Матвей резко поставил банку на край фонтана и отступил.

— Сжечь, — сказал Северин.

— Нет.

— Ева.

— Я сказала нет.

Он повернулся ко мне, и в его глазах вспыхнула злость.

— Это гниль.

— Это говорит.

— Гниль умеет говорить тем, что заставит тебя открыть дверь.

— А люди умеют говорить “сжечь”, когда боятся разобраться.

Северин резко выдохнул.

— Ты не знаешь, сколько людей погибло из-за таких голосов.

— Не знаю. Поэтому и хочу узнать.

Я подошла к банке.

Белый корешок внутри повернулся ко мне. У него не было лица, глаз, рта, но я почувствовала взгляд. Слабый, испуганный, почти детский.

— Кто ты? — спросила я.

Стекло запотело изнутри.

На мутной поверхности проступили тонкие линии. Сначала хаотичные, потом всё яснее: башня, дерево, маленькая ладонь, прижатая к стеклу.

Голос дрогнул:

— Мы… не умерли…

Матвей застонал и схватился за посох.

— Матерь крыла…

Северин побелел.

Не от страха.

От боли.

Я увидела это сразу. Его лицо стало неподвижным, как маска, но рука на рукояти ножа дрожала. Едва заметно. Только пальцы. Но дрожала.

— Кто “мы”? — спросила я.

Вода в фонтане потемнела.

И показала город.

Не настоящий — воспоминание. Зелёные башни под ясным небом. Белые мосты над каналами. Люди на площади. Дети у фонтана. Женщина с корзиной трав. Старик, кормящий птиц. Юноша в зелёном плаще, смеющийся рядом с девочкой в венке из листьев.

Живой Арвенн.

До леса.

До тумана.

До гнили.

Потом небо стало алым.

Над городом прошли драконы.

Я услышала крики.

Северин резко отвернулся.

Но вода не остановилась.

На площади вспыхнул источник. Люди бежали к нему. Кто-то молился. Кто-то пытался закрыть детей собой. Потом из-под земли поднялись корни — не чёрные, как сейчас, а зелёные, светлые, живые. Они обвили башни, мосты, дома, людей.

Не раздавили.

Спрятали.

Город ушёл вниз.

Будто земля закрыла над ним ладонь.

А потом в эту ладонь вонзили чёрный шип.

Вода вспыхнула тьмой.

Я увидела, как зелёные корни чернеют изнутри. Как люди внутри спящего города открывают рты, но не могут кричать. Как источник, пытаясь защитить их, начинает расти. Всё дальше. Всё шире. Захватывая землю, деревни, дороги.

Не чтобы пожрать.

Чтобы найти помощь.

Я отшатнулась.

Северин успел поймать меня за плечо.

— Хватит, — сказал он фонтану.

Вода успокоилась.

Но я уже увидела достаточно.

— Глухолесье не уничтожило королевство, — прошептала я. — Оно пыталось его спасти.

Матвей медленно опустился на ступень.

— Всю жизнь говорили, что Арвенн проклял себя. Что хранители сошли с ума. Что лес сожрал свой народ.

— Нет, — сказала я. — Он законсервировал его. Как организм закрывает рану рубцом.

Северин отпустил моё плечо и отошёл к фреске.

— Ты говоришь о моём доме так, будто это тело на столе.

— Потому что иначе я не смогу его лечить.

Он повернулся.

— Лечить? Ты видела это и всё ещё думаешь, что можешь лечить?

В его голосе сорвалась злость.

Не на меня. На прошлое. На город в воде. На драконов. На себя, потому что выжил.

— Я думаю, что обязана попробовать.

— Почему?

Вопрос ударил неожиданно.

Почему?

Потому что я врач. Потому что мальчик на столе жив. Потому что мёртвый город шепчет из больного семени. Потому что в моём мире я не успела к пациенту, а в этом мире мне дали ещё одну дверь, за которой кто-то ждёт помощи.

Я посмотрела на банку.

— Потому что они попросили.

Северин закрыл глаза.

На несколько секунд он стал не опасным мужчиной из леса, не изгнанным принцем, не человеком с ножом и тайнами. Просто уставшим выжившим, которому слишком долго никто не говорил, что его дом можно не только оплакивать.

— Голос может лгать, — сказал он тише.

— Может. Поэтому проверим.

— Как?

Я взяла банку обеими руками.

Матвей вскочил.

— Госпожа!

— Не открываю. Только смотрю.

— У вас это редко заканчивается “только”, — мрачно заметил Северин.

— Согласна, репутация уже сложилась.

Стекло под пальцами было холодным. Белый корешок внутри коснулся стенки напротив моей ладони.

И снова пришла боль.

Но теперь не резкая, не липкая, не тянущая. Другая. Боль долгой неподвижности. Как у человека, которого слишком долго держали без воздуха и света. Как у конечности, пережатой до онемения.

Я закрыла глаза.

— Тут не только гниль, — сказала я. — Есть живая ткань. Очень слабая. Почти задушенная.

— Это семя заражает всё вокруг, — сказал Северин.

— Потому что больное. Если в ране гной, ты не объявляешь всю ногу злом. Ты вскрываешь, очищаешь, смотришь, что можно сохранить.

Матвей медленно поднял голову.

— А если сохранить нельзя?

Я не ответила сразу.

Потому что врачебная честность иногда жестока.

— Тогда ампутируют, — сказала я. — Но только после осмотра. Не до.

Дом тихо заскрипел.

Мне показалось — одобрительно.

Из лечебни донёсся слабый голос Тимоша:

— Госпожа?..

Я тут же поставила банку и пошла к нему.

Мальчик проснулся окончательно. Бледный, ослабший, с пересохшими губами, но глаза были ясными. Это уже было победой.

— Как боль? — спросила я.

— Нога горит.

— Хорошо.

Он испуганно моргнул.

— Хорошо?

— Если болит, значит, ты живой и нога пока с тобой. Будем считать это рабочим началом.

Кучер сидел рядом, сжимая кружку.

— Он просил пить.

— Маленькими глотками. Не заливать. И что-нибудь тёплое, если дом способен варить бульон.

В стене тут же скрипнула дверца.

За ней оказался небольшой поднос: глиняная миска, от которой поднимался пар, ложка и кусок хлеба.

Я уставилась на него.

— Дом, если ты умеешь готовить, у нас будут гораздо более тёплые отношения.

Где-то в потолке довольно хрустнула балка.

Северин, вошедший следом, тихо сказал:

— Ты только что похвалила древнее хранилище Арвенна за суп.

— Заслуженно. Суп — важнейшая часть цивилизации.

Тимош слабо улыбнулся.

Я помогла ему сделать несколько глотков. Бульон пах травами и чем-то мясным. Нормально. Даже хорошо. Если не думать, откуда говорящий дом взял свежую еду после двадцати лет запустения.

Нет, думать не будем.

У меня и так список вопросов распух до размеров медицинской энциклопедии.

Когда Тимош снова задремал, я вышла в холл.

Матвей стоял у фонтана и смотрел на банку так, будто внутри сидел его давно потерянный родственник и бешеная крыса одновременно.

— Нужно место для работы, — сказала я.

— Для какой работы?

— Для изучения гнили. Отдельная комната. Подальше от раненых и кухни. Каменный стол. Вода. Огонь. Тряпки. Запирающаяся дверь. И если в этом доме есть что-то вроде перчаток, масок или хотя бы плотной ткани — отлично.

Матвей растерянно моргнул.

— Ты хочешь устроить лабораторию?

— Да.

Северин нахмурился.

— Ты знаешь это слово?

— А вы?

Он не ответил.

Я прищурилась.

— Северин Арвенн, у меня ощущение, что вы знаете больше, чем положено человеку, который живёт в лесу и пугает кареты.

— Я не пугаю кареты.

— Сегодня вы вышли из тумана с ножом. Это близко.

Матвей вдруг кашлянул.

— В нижнем крыле была комната хранителей. Там изучали болезни источников.

Я повернулась к нему.

— Ведите.

— Сейчас?

— Пока бывший муж не приехал с огнемётом в виде себя.

— С чем?

— Неважно. С драконом.

Матвей взял связку ключей. Один из них, длинный и чёрный, сам повернулся на кольце и тихо звякнул.

Дом выбрал за нас.

Мы спустились по узкой лестнице в нижнее крыло. Воздух там был холоднее, влажнее. На стенах светились тонкие зелёные прожилки, как вены под кожей. Чем ниже мы шли, тем сильнее я слышала источник.

Не ушами.

Грудью.

Он дышал.

Медленно. Неровно. Больно.

Комната хранителей оказалась за тяжёлой дверью с гербом листа и чаши. Матвей вставил ключ, но дверь не открылась.

— Двадцать лет не поддавалась, — пробормотал он.

Я шагнула ближе.

Кулон нагрелся.

Замок щёлкнул сам.

— Конечно, — сказал Северин. — Почему бы и нет.

Дверь распахнулась.

Внутри было темно.

Потом вдоль стен одна за другой вспыхнули чаши с зелёным огнём.

Комната оказалась большой, круглой, с каменным столом в центре и полками до потолка. Склянки. Таблички. Свитки. Металлические инструменты. На стене — огромная схема Глухолесья. Не карта местности, а схема организма: корни, источники, узлы, очаги.

И почти вся восточная часть была закрашена чёрным.

Я подошла ближе.

— Это прогрессия болезни.

Матвей выдохнул:

— Это карта падения Арвенна.

— Одно и то же.

На каменном столе лежала раскрытая книга.

Пыль вокруг неё была нетронутой, но страницы выглядели свежими, будто кто-то читал её вчера. Я провела пальцем по первой строке.

Буквы сложились в понятный текст.

“Если хранитель читает это, значит, гниль достигла крови драконов”.

В комнате стало так тихо, что я услышала, как Северин перестал дышать.

Я читала дальше.

“Мы ошиблись. Драконы не принесли проклятие. Они были первыми заражёнными. Тот, кто пришёл под видом спасителя, использовал их кровь как сосуд”.

— Летиция, — прошептала я.

Северин подошёл ближе.

— Её тогда не было.

— Не она. То, что за ней.

Страница сама перевернулась.

На следующей был рисунок.

Женщина в белом.

Только лицо не прорисовано. Вместо лица — чёрное пустое пятно. На груди — ожерелье с алыми камнями, внутри которых ползут тёмные прожилки.

Моё сердце ударило сильнее.

Ожерелье Алого дома.

То самое, которое Рейнар снял с моей шеи и надел на Летицию.

Под рисунком была надпись:

“Не позволяйте сосуду получить знак драконьей супруги. Через него гниль войдёт в родовое пламя”.

Я медленно подняла глаза.

— Он сам отдал ей ключ.

Северин понял первым.

— Рейнар.

— Он не просто унизил Эвелину, — сказала я. — Он передал Летиции доступ к крови Алого дома.

Матвей схватился за край стола.

— Значит, Алый род уже заражён?

Я вспомнила почерневшие камни на шее Летиции.

— Да.

И в этот момент дом содрогнулся.

Не от удара снаружи.

От крика внутри.

Из фонтана наверху донёсся далёкий драконий рёв.

Но теперь он был не яростным.

Он был полон боли.

Северин выпрямился.

— Рейнар.

Я сжала пальцы на книге.

Ещё вчера этот мужчина снял с меня ожерелье и отдал другой женщине. Несколько часов назад называл меня своей женой, будто развод был ошибкой в документах.

Я имела полное право не хотеть его спасать.

Но перед глазами вспыхнули чёрные прожилки в камнях.

Заражение.

Очаг.

Распространение.

Я закрыла книгу.

— Матвей, готовьте комнату. Северин, мне нужен самый быстрый способ связаться с Рейнаром.

Он посмотрел на меня как на сумасшедшую.

— Ты хочешь предупредить его?

— Нет, — сказала я. — Я хочу поставить ему диагноз до того, как он сожжёт половину леса и умрёт от собственной глупости.

Сверху снова донёсся рёв.

Слабее.

Больнее.

А потом в живой воде фонтана прозвучал голос Рейнара.

Не приказ. Не угроза.

Хрип.

— Эвелина… что она со мной сделала?..

— Эвелина… что она со мной сделала?..

Голос Рейнара пришёл сверху, из холла, через живую воду фонтана.

Не грозный.

Не властный.

Не тот низкий, холодный голос, которым он приказывал подписать развод.

Этот голос был сорванным. Хриплым. В нём слышалась боль — такая сильная, что даже каменные стены нижней комнаты отозвались тонкой дрожью.

Я замерла у стола хранителей.

На раскрытой книге всё ещё виднелась надпись:

“Через знак драконьей супруги гниль войдёт в родовое пламя”.

Ожерелье.

Он сам снял его с моей шеи.

Сам надел на Летицию.

Сам отдал ей ключ к своему дому, крови и силе.

Как врач я должна была почувствовать тревогу за пациента.

Как женщина — не почувствовала ничего хорошего.

— Ева, — сказал Северин.

Я подняла глаза.

— Не надо.

— Ты ещё не знаешь, что я собираюсь делать.

— Знаю. Ты собираешься спасать человека, который час назад прислал дракона сжечь твой дом.

— Не мой дом.

— Твой, — сказал он жёстко. — Дом признал тебя.

Я невольно оглянулась на стены с зелёными прожилками. Дом молчал, но мне показалось, что он слушает.

— Признал — не значит купил с мебелью и обязанностями.

— Для Арвенна значит.

— Вот поэтому Арвенну срочно нужен человек с нормальными границами.

Матвей, стоявший у двери, тихо кашлянул.

— Госпожа… если герцог Алого дома заражён, он опасен не только для себя.

— Я понимаю.

И правда понимала.

Рейнар был не просто бывшим мужем чужого тела. Он был главой драконьего рода. Если гниль вошла в его родовое пламя, это могло стать катастрофой. Огонь кормит гниль. Гниль кормится драконьей силой. А рядом — живой лес, больной, огромный, реагирующий на любой удар паникой.

Один заражённый дракон мог спалить всё вокруг.

И сам сгореть.

Я ненавидела эту логику.

Ненавидела профессиональную часть себя, которая уже отодвигала личную обиду и раскладывала ситуацию по симптомам.

Боль. Заражение. Источник. Контакт через артефакт. Быстрое распространение. Острый приступ.

Пациент: Рейнар Астерхольд.

Отношение к пациенту: хочется стукнуть.

Лечебная тактика: сначала стабилизировать, стукнуть потом.

Сверху снова донёсся хрип:

— Эвелина!

Я сжала челюсти.

— Меня зовут Ева.

Северин смотрел на меня с нечитаемым выражением.

— Ты всё равно пойдёшь.

— Да.

— Почему?

— Потому что если пациент идиот, это ещё не показание дать ему умереть.

— В твоём мире врачи всегда спасают врагов?

Я усмехнулась.

— В моём мире врачи спасают всех, кто успел попасть к ним в руки. А потом иногда пишут жалобы на главврача, систему и судьбу.

Он не понял, но, кажется, услышал главное.

— Тогда я иду с тобой.

— Нет.

— Да.

— Северин.

— Если связь откроется шире, Рейнар может ударить через источник. Если рядом Летиция, она может увидеть тебя. Если гниль услышит твой голос, она потянется к тебе. Ты не знаешь здешних правил.

— А ты не знаешь медицины.

— Значит, оба будем полезны.

Я хотела возразить.

И не смогла.

Потому что он был прав.

Ненавижу, когда мрачные мужчины с ножами правы.

Мы поднялись в холл.

Фонтан кипел.

Не бурлил водой, а именно кипел светом. Серебряные волны поднимались над чашей и падали обратно, разбиваясь на искры. На поверхности дрожало изображение — размытое, рваное, словно кто-то пытался настроить связь через помехи.

Рейнар стоял на коленях.

Не в герцогском зале. В своей комнате, судя по тёмным стенам, широкому столу, опрокинутому креслу и окнам, за которыми полыхала гроза.

Он держался одной рукой за грудь.

Под его пальцами кожа светилась алым.

Нет.

Не светилась.

Горела изнутри.

По шее вверх ползли тонкие чёрные линии. Они уходили под ворот, под кожу, к вискам, туда, где раньше мерцали красивые алые драконьи прожилки. Теперь в этих прожилках были тёмные разрывы.

Рейнар поднял голову.

И увидел меня.

На его лице мелькнуло столько всего сразу, что я не успела разобрать: боль, ярость, облегчение, стыд, недоверие.

— Эвелина…

— Ева, — сказала я. — Повторим, пока не запомните.

Он моргнул.

Северин тихо встал рядом со мной.

Рейнар сразу заметил его. Даже в таком состоянии.

— Убери его.

— Вы сейчас не в положении раздавать интерьерные рекомендации.

— Он опасен.

— Вы тоже. Но я с вами разговариваю.

Рейнар стиснул зубы. По его руке прошла судорога. На мгновение пальцы стали когтями, чёрными и алыми, потом снова человеческими.

Непроизвольная частичная трансформация.

Плохо.

— Что происходит? — спросила я.

Он хрипло рассмеялся.

— Ты знаешь.

— Я предполагаю. Мне нужны симптомы.

— Симптомы?

— Да. Боль где? Когда началась? После контакта с Летицией? С ожерельем? Было ли жжение, озноб, потеря контроля над обращением, запах гари, изменение цвета чешуи?

Рейнар смотрел на меня так, будто я заговорила на языке, которого не должно было существовать.

— Ты… спрашиваешь меня как лекарь.

— Я и есть лекарь. Отвечайте.

Он опустил взгляд на свою грудь.

— Началось после того, как она коснулась родового пламени.

Матвей за моей спиной тяжело выдохнул.

— Родового чего? — спросила я.

Северин ответил тихо:

— Сердце драконьего дома. Магический огонь, который поддерживает силу рода.

— Она имела к нему доступ через ожерелье?

Рейнар замер.

Вот теперь он понял.

По-настоящему.

— Нет, — сказал он.

Не мне. Себе.

— Нет.

— Да, — сказала я. — Вы сами дали ей доступ.

Его лицо стало мёртвенно-бледным.

— Она сказала, что может усилить пламя. Что её кровь рода Вейр совместима. Что Эвелина… — Он осёкся. — Что ты никогда не смогла бы…

— Быть полезной?

Он молчал.

— Договаривайте, милорд. Сегодня у нас день честных диагнозов.

Чёрные линии на его шее дёрнулись. Рейнар согнулся от боли, сжал край стола. Дерево треснуло.

— Она влила что-то в огонь, — выдохнул он. — Пламя стало чёрным. Потом… вошло в меня.

— Где Летиция?

— Исчезла.

Конечно.

Я закрыла глаза на секунду.

— Слушайте внимательно. Это не проклятие. Не кара. Не слабость рода. Это заражение. Летиция использовала ожерелье как проводник. Сейчас гниль вошла в вашу драконью силу. Если вы обратитесь полностью, она распространится быстрее.

— Я не могу сдержать обращение.

Вот это было уже совсем плохо.

Его плечи дрогнули. Под кожей прошла волна. На скулах проступила чешуя. В комнате за его спиной вспыхнул алый свет.

— Рейнар, смотрите на меня.

Он поднял глаза.

— Дышите медленно.

— Что?

— Медленно. Вдох. Выдох. Не тянитесь к огню. Не давите его. Вы сейчас как человек с панической атакой, который пытается победить сердце приказом биться нормально. Не работает.

Северин посмотрел на меня так, будто слово “паническая” собирался запомнить и использовать против меня позже.

Рейнар хрипло усмехнулся.

— Ты сравнила дракона с испуганным человеком?

— В данный момент сходство поразительное.

Он хотел ответить резко, но его снова скрутило. Изо рта вырвался рваный выдох с искрами.

— Вдох, — сказала я жёстко. — Через нос. Медленно.

— Ты приказываешь мне?

— Да.

— Я герцог Алого дома.

— А я врач, и сейчас у вас приступ. Вдох.

На удивление, он подчинился.

Плохо. Неровно. Но подчинился.

Чёрные линии на шее замедлились.

Немного.

— Хорошо, — сказала я. — Теперь найдите источник боли. Не огонь. Боль.

— В груди.

— Не давите её. Представьте, что она не враг, а сигнал.

— Это бред.

— А вы сейчас разговариваете с бывшей женой через живой фонтан из проклятого леса. Планка бреда давно пройдена.

Северин отвернулся.

Кажется, чтобы скрыть улыбку.

Рейнар сделал ещё один вдох.

Вода в фонтане пошла кругами. Я вдруг увидела его грудную клетку не как тело, а как схему: алое пламя в центре и чёрные нити, впившиеся в него. Они расползались по каналам силы, как тромбы по сосудам.

Слишком быстро.

Нужно было уменьшить нагрузку.

— Вам надо изолировать родовое пламя, — сказала я. — Отрезать связь с домом. Временно.

Рейнар открыл глаза.

— Это невозможно.

— Если ещё раз услышу это слово, начну выставлять штрафы.

— Родовое пламя нельзя отсечь. Оно держит дом, вассалов, защиту, кровь…

— Если не отсечь, гниль пойдёт по всем.

Тишина.

Он понял.

Сразу.

Не хотел, но понял.

— Сколько времени? — спросил он.

— До чего?

— До полного заражения.

Я смотрела на чёрные линии.

Врач не должен врать, когда речь о времени. Но и добивать пациента правдой без пользы — тоже.

— Мало.

— Часы?

— Возможно.

Его лицо застыло.

И вот тут впервые за всё время я увидела не герцога, не дракона, не бывшего мужа.

Главу дома.

Человека, который в одну секунду понял: если он ошибётся, пострадает не только он.

— Как отсечь? — спросил он.

Северин напрягся.

— Рейнар…

— Не тебе говорить, изгнанник.

— Если отсечёшь пламя неправильно, сгоришь изнутри.

— Тогда говори правильно.

Они смотрели друг на друга через воду, и между ними было столько старой ненависти, что фонтан едва не замёрз.

— Хватит, — сказала я. — У нас нет времени на мужскую историческую неприязнь.

Оба посмотрели на меня.

Одинаково возмущённо.

Прекрасно. Общая эмоция сближает.

— Северин, вы знаете, как это сделать?

— Теоретически.

— Рейнар, вы готовы слушать человека, которого ненавидите?

— Нет.

— Тогда умирайте.

Он замер.

Я тоже.

Слова прозвучали жестче, чем я планировала. Но обратно их было не забрать.

— Простите, — сказала я тише. — Нет, не простите. Я переформулирую. Вы можете сейчас выбрать гордость и умереть. Можете выбрать дом и слушать. Третьего варианта у меня пока нет.

Рейнар смотрел на меня долго.

Очень долго.

А потом медленно кивнул.

— Говори, Арвенн.

Северин подошёл ближе к фонтану.

— В родовом зале должен быть нижний круг пламени.

— Есть.

— Разомкни три внешних печати. Не внутренние. Только внешние. Потом встань между огнём и родовой чашей. Прими удар на себя. Не обращайся. Что бы ни случилось — не обращайся.

— Это убьёт меня.

— Возможно.

Я резко посмотрела на Северина.

— Вы отвратительный консультант.

— Это правда.

— Мне нужна правда с планом выживания.

— План выживания — она.

Он посмотрел на меня.

Я уже не удивлялась. Только устало спросила:

— Что мне опять надо трогать?

Матвей за моей спиной застонал:

— Госпожа…

Северин указал на фонтан.

— Если источник проведёт через неё чистую воду Арвенна, можно будет охладить родовое пламя. Не погасить. Снизить жар. Выиграть время.

— Какие риски?

— Для него — выжить с повреждённой силой. Для неё — источник может забрать слишком много.

— Прекрасно. То есть плохой вариант и очень плохой.

Рейнар резко сказал:

— Нет.

Я посмотрела на него.

— Что нет?

— Ты не будешь рисковать собой ради меня.

Я даже не сразу нашлась, что ответить.

— Милорд, вы очень поздно начали уважать мои границы.

Он вздрогнул.

Попала.

— Я не ради вас, — сказала я. — Ради тех, кого гниль сожрёт следом.

Его лицо снова стало каменным, но теперь это была не холодность. Скорее попытка удержаться.

— Что нужно делать?

Я опустила руки в фонтан.

Вода была холодной.

Пока.

— Идите в родовой зал, — сказала я. — Размыкайте внешние печати. Как только боль усилится, говорите мне.

— Ты уверена?

— Нет. Но я врач. Мы часто работаем с тем, что есть.

Связь дрогнула.

Изображение сменилось.

Теперь мы видели зал с огромной чашей огня в центре. Пламя было алым, но внутри него клубилась чернота. У стен стояли драконьи статуи. На полу — три светящихся круга.

Рейнар вошёл в зал, пошатываясь.

Каждый его шаг отдавался в воде.

Северин встал рядом со мной и положил ладонь на край фонтана.

— Когда скажу, отпускай воду. Не раньше.

— А как отпускать?

— Позови источник.

— Он не собака.

— Ева.

— Хорошо. Позову источник. Конечно.

Рейнар разомкнул первую печать.

Пламя взревело.

Он упал на одно колено.

Чёрные линии на его шее стали шире.

Вторая печать.

Я почувствовала жар даже через воду.

Третья.

Родовое пламя ударило в него.

Рейнар закричал.

Не сдержанно. Не благородно.

По-настоящему.

Вода под моими руками закипела.

— Сейчас! — крикнул Северин.

Я закрыла глаза.

И впервые не стала думать, что это невозможно.

Я представила источник как сердце.

Воду — как кровь.

Пламя — как воспалённый орган, который надо не уничтожить, а охладить.

— Дыши, — прошептала я.

Не Рейнару.

Источнику.

— Дыши со мной.

Вода поднялась по моим рукам серебряными лентами.

Боль пришла сразу.

Но я была готова.

Почти.

Меня будто разорвало между двумя телами: моим и чужим, человеческим и драконьим. В груди вспыхнул огонь. Чёрная гниль зашипела. Я увидела Рейнара изнутри — не мысли, не чувства, а болезнь. Алые каналы силы, забитые тёмными сгустками. Сердце, бьющееся слишком яростно. Пламя, которое пыталось сжечь заразу и сжигало хозяина.

— Не жги, — выдохнула я. — Промывай.

Смешно.

Приказывать дракону промывать собственную магию, как воспалённую рану.

Но Рейнар услышал.

Пламя дрогнуло.

Серебряная вода прошла через него тонкой нитью.

Чёрная гниль завизжала.

Не образно.

Я услышала визг.

Женский.

Летиция.

Или то, что говорило её голосом.

— Не трогай моё…

Я стиснула зубы.

— Поздно.

Серебряная нить ударила в центр пламени.

Рейнар захрипел.

Вода в фонтане стала алой.

Северин схватил меня за плечи.

— Хватит!

— Ещё…

— Хватит, Ева!

Он выдернул мои руки из фонтана.

Связь оборвалась.

Я рухнула ему на грудь, не чувствуя ног.

Несколько секунд мир был только дыханием. Моим — рваным. Северина — слишком близким. И далёким гулом воды.

— Жив? — спросила я.

Северин не ответил.

— Жив?!

Фонтан дрогнул.

На поверхности появилась картинка.

Рейнар лежал на каменном полу родового зала. Пламя в чаше больше не было чёрным. Не чистым — нет. Внутри всё ещё ползали тёмные прожилки. Но оно не ревело. Не пожирало всё вокруг.

Рейнар открыл глаза.

Серые.

Почти без алого.

— Эвел… — Он остановился. С трудом вдохнул. — Ева.

Я закрыла глаза.

Вот теперь можно было упасть.

Но он вдруг поднял руку. В его пальцах что-то блеснуло.

Ожерелье Алого дома.

Он сорвал его с Летиции?

Нет. Это было невозможно. Она исчезла.

Значит, ожерелье вернулось к родовому пламени само.

И теперь его камни были не алыми.

Один из них треснул.

Из трещины сочилась чёрная капля.

Рейнар смотрел на неё, а потом на меня.

— Она ушла в Совет, — прошептал он. — Летиция. Она сказала, что к рассвету драконьи роды сами придут за источником.

Матвей сделал знак крыла.

Северин медленно выругался.

А я, всё ещё держась за край фонтана, смотрела на чёрную каплю на ожерелье.

— Значит, — сказала я, — у нас до рассвета.

Рейнар попытался подняться, но снова упал на колено.

И впервые в его голосе не было приказа.

— Что мне делать?

Я посмотрела на него.

На человека, который вчера отдал мои украшения другой.

На дракона, которого только что пришлось спасать.

На бывшего мужа, который ещё не понял, что самое страшное только начинается.

— Сидеть, — сказала я. — Не обращаться. Не геройствовать. Не доверять Летиции. И, ради всего святого, впервые в жизни слушать врача.

Северин тихо добавил:

— Это будет для него самым тяжёлым лечением.

Рейнар услышал.

И, кажется, хотел ответить.

Но только опустил голову.

Связь погасла.

В холле стало тихо.

До рассвета оставалось совсем мало времени.

Когда связь с Рейнаром погасла, в холле стало слишком тихо.

Не спокойно — именно тихо. Как в больничной палате за минуту до того, как монитор начинает пищать.

Вода в фонтане снова стала серебристой, но теперь её поверхность казалась мутной. На дне чаши ползали тонкие тёмные прожилки. Едва заметные. Как первые сосудистые звёздочки на коже, которые пациент игнорирует годами, пока болезнь не становится диагнозом.

Я держалась за край фонтана и пыталась не сползти на пол.

Северин стоял рядом.

Слишком близко.

Не трогал, но был готов поймать. И почему-то это раздражало сильнее, чем если бы он молча смотрел, как я падаю.

— Не надо так на меня смотреть, — сказала я.

— Как?

— Как на человека, который сейчас потеряет сознание.

— Ты сейчас потеряешь сознание.

— Диагноз поставлен неверно. Я просто думаю лёжа, если что.

Матвей шумно выдохнул.

— Госпожа, вам нужно отдохнуть.

— Мне нужно многое. Отдых в список не вошёл.

Я выпрямилась.

Мир качнулся, но устоял. Или это Северин едва заметно подался ко мне, а я сделала вид, что не заметила.

— У нас до рассвета, — сказала я. — Летиция ведёт сюда Совет драконьих родов. Значит, они придут не просить. Они придут брать.

Матвей кивнул.

— Если Совет поверит, что источник проснулся, они объявят Глухолесье стратегической собственностью империи.

— То есть украдут официально?

— Да.

— Как удобно, когда грабёж умеет носить печать.

Северин подошёл к фонтану и посмотрел в воду.

— Хуже. Они принесут больных драконов.

Я повернулась к нему.

— Зачем?

— Чтобы доказать право на источник. Они поставят перед тобой умирающих и скажут: лечи. Если откажешься — назовут чудовищем. Если согласишься — истощат источник. Если кто-то умрёт — обвинят тебя.

Прекрасно.

Классика.

Не спасла — виновата. Спасла не всех — тоже виновата. Попросила условия — бессердечная. Упала от истощения — слабая.

Даже в другом мире медицина осталась медициной.

— Значит, нам нужны правила, — сказала я.

Матвей моргнул.

— Какие правила?

— Приёма пациентов.

Северин медленно повернул ко мне голову.

— Ева, это драконьи роды. Они не будут стоять в очереди.

— Будут, если хотят жить.

Он посмотрел на меня долго.

Потом вдруг тихо рассмеялся.

Не зло. Не насмешливо. Почти удивлённо.

— Ты собираешься построить очередь из драконов у проклятого источника?

— Нет. Я собираюсь построить систему сортировки.

— Сортировки?

— Три группы. Срочные, тяжёлые стабильные, наблюдение. Никого не подпускать к источнику без осмотра. Никакого контакта с живой водой напрямую. Никаких артефактов, родовых украшений, крови и огня внутри дома. Все больные отдельно от здоровых. Все сопровождающие снаружи.

Матвей смотрел на меня, будто я предложила императору снять сапоги перед входом.

— Они не согласятся.

— Тогда не получат лечение.

— Они сожгут усадьбу.

— Если сожгут, не получат источник.

Северин скрестил руки на груди.

— Ты делаешь ставку на их страх смерти.

— На их желание выжить. Это надёжнее гордости.

Дом тихо скрипнул.

На стене рядом с фонтаном проступили зелёные линии. Сначала я подумала, что это новые трещины, но линии быстро сложились в план усадьбы: холл, лечебня, нижняя комната хранителей, боковые коридоры, двор, старый сад.

Потом часть комнат подсветилась.

— Дом предлагает помещения, — хрипло сказал Матвей.

— Отлично, — сказала я. — Вот здесь будет приём. Здесь — изоляция. Здесь — склад. Здесь — комната для тяжёлых. Нижнюю комнату хранителей закрыть. Туда никто, кроме нас.

— Кроме нас? — уточнил Северин.

— Кроме меня, тебя и Матвея.

— Ты стала быстро доверять.

— Нет. Просто ты уже знаешь слишком много, чтобы отпускать тебя без наблюдения.

Он слегка приподнял бровь.

— То есть я под наблюдением?

— Медицинским и политическим.

— Опасная женщина.

— Разведённая. Это хуже.

Матвей вдруг коротко усмехнулся. А потом сразу стал серьёзным, будто испугался собственного смеха.

Из лечебни донёсся слабый голос:

— Госпожа?..

Я пошла туда.

Тимош проснулся. На этот раз взгляд был яснее. Щёки всё ещё бледные, губы сухие, но он следил за мной осознанно. Кучер дремал на стуле рядом, уронив голову на грудь.

— Как нога? — спросила я.

— Болит.

— Хорошо.

— Вы опять так говорите.

— Потому что боль — это новости от тела. Пока оно пишет, мы отвечаем.

Он задумался.

— Я не понял.

— Я тоже иногда. Но звучит уверенно.

Мальчик слабо улыбнулся.

Я проверила повязку. Состояние стабильное. Температура снижалась. Вокруг раны ещё было воспаление, но без новых чёрных прожилок. Семя гнили вытащили вовремя.

— Тимош, — сказала я. — Кто готовил карету к отъезду?

Он нахмурился.

— Конюшенный мастер. И ещё люди леди Летиции.

— Её люди?

— Да. Один высокий, с белыми волосами. Он сказал, что госпожа должна ехать быстро. До рассвета. И что лишние слуги не нужны.

Я переглянулась с Северином, который стоял у двери.

— Он что-нибудь трогал?

— Колесо. Кажется. Я не видел хорошо.

— Видел достаточно.

Тимош вдруг сжал край одеяла.

— Это из-за меня? Я пустил кровь. Лес из-за меня…

— Нет, — сказала я жёстко.

Он замолчал.

— Слушай меня внимательно. Виноват не тот, кого ранили. Виноват тот, кто подложил шип. Ты выжил. Это твоя единственная обязанность на сегодня. Понял?

Глаза у него стали влажными.

— Понял, госпожа.

— Ева, — поправила я.

Он испуганно моргнул.

— Но вы же леди.

— Это диагноз или титул?

— Что?

— Называй как удобно. Только живи.

Я вышла обратно в холл и на секунду прислонилась к стене.

Усталость накатывала тяжело. Внутри всё звенело после связи с Рейнаром. Руки ныли, кожа на ладонях покраснела, как после ожога. Мне бы сейчас сон, тёплый чай, нормальная аптечка и коллега, которому можно сказать: “Прикрой, я на десять минут”.

Но коллег не было.

Были изгнанный принц, старый управляющий, говорящий дом, больной лес и потенциальная делегация драконов к рассвету.

Насыщенная смена.

— Ты дрожишь, — сказал Северин.

— От восторга.

— Ева.

Я посмотрела на него.

Он стоял напротив, и зелёный свет дома ложился на его лицо так, что шрам на скуле казался темнее. В нём было что-то странное: человек, который привык не просить, но сейчас почти просил. Не словами. Взглядом.

— Пять минут, — сказал он. — Сядь. Не как приказ. Как просьба.

Просьба выбила меня сильнее приказа.

Я села на ступень у фонтана.

Северин молча снял плащ и накинул мне на плечи.

Плащ был тяжёлый, пах дымом, хвоей и холодным воздухом. Слишком личный жест для людей, которые знакомы меньше суток и уже успели спорить о смерти, пророчествах и гнили.

— Спасибо, — сказала я.

Он кивнул.

Сел рядом, но не слишком близко.

Некоторое время мы молчали.

Вода в фонтане тихо дышала. Дом шелестел за стенами, перестраивая комнаты. Где-то Матвей стучал ключами и отдавал распоряжения невидимым шкафам, дверям и, кажется, лестнице.

— Почему Рейнар назвал тебя выползшим из могилы? — спросила я.

Северин не ответил сразу.

Я уже подумала, что он снова скажет “позже”.

Но он сказал:

— Потому что официально Северин Арвенн мёртв.

— А неофициально сидит рядом и портит людям настроение?

— Именно.

Я повернула голову.

— Тебя считали погибшим при падении Арвенна?

— Нет. Я родился после падения.

— Тогда как ты наследник?

— Королевская кровь Арвенна не закончилась в городе. Нескольких детей вывели до того, как лес сомкнулся. Мой род веками жил в изгнании. Пока император не решил, что даже память об Арвенне опасна.

Он говорил ровно. Слишком ровно.

— Твою семью убили?

— Почти всю.

— Рейнар участвовал?

Северин сжал пальцы.

— Его отец. Рейнар тогда был юн. Но он видел. И ничего не сделал.

Это было не оправдание.

И не обвинение.

Просто факт, который застрял между ними, как нож, оставленный в ране.

— Поэтому ты его ненавидишь.

— Среди прочего.

— А он тебя?

— Потому что я выжил. Для драконьих родов выживший Арвенн — это не человек. Это вопрос, который они не хотят слышать.

— Какой?

Северин посмотрел на фонтан.

— Что если лес не проклятие, а свидетель?

Вода тихо дрогнула.

Я медленно выдохнула.

Да. Теперь я понимала.

Если Глухолесье хранило правду о падении Арвенна, то многие знатные дома были заинтересованы, чтобы лес оставался чудовищем из сказок. Чудовищу не верят. Чудовище не имеет права на суд.

А больной пациент — имеет право на лечение.

И на диагноз.

— Тогда утром придут не только за источником, — сказала я.

— Да.

— Они придут за правом снова назвать лес монстром.

Северин посмотрел на меня.

— Ты быстро учишься.

— У меня хорошая практика. Люди часто называют монстрами то, что не хотят понять.

Он хотел что-то сказать, но холл вдруг потемнел.

Фонтан вспыхнул.

На поверхности воды появилась не карта и не Рейнар.

Летиция.

Она стояла в большом зале, освещённом холодным белым огнём. Вокруг неё — фигуры в мантиях и драконьи вельможи. Совет. Я поняла это сразу по их лицам: люди, которые привыкли решать судьбы так же легко, как выбирают вино.

На шее Летиции больше не было ожерелья.

Но вокруг горла остался чёрный след, будто камни прожгли кожу изнутри.

Она улыбалась.

— Почтенные главы родов, — произнесла она, — источник Глухолесья проснулся. И находится в руках разведённой пустышки, одержимой лесом.

Я встала.

Северин поднялся следом.

Один из стариков Совета спросил:

— Герцог Астерхольд подтвердил?

Летиция опустила глаза.

— Герцог болен. Его разум затуманен. Перед приступом он пытался защитить бывшую жену, хотя именно она, вероятно, заразила его через источник.

Я почувствовала, как внутри что-то холодно щёлкнуло.

Вот оно.

Переворот диагноза.

Больной становится виноватым. Врач — ведьмой. Источник — оружием. Летиция — спасительницей.

— К рассвету, — сказала она мягко, — мы должны изъять источник ради спасения драконьих родов. И если Эвелина де Вальер сопротивляется… значит, гниль уже говорит её устами.

Изображение погасло.

В холле стало темно.

Потом дом медленно зажёг зелёные огни вдоль стен.

Матвей появился в дверях с лицом человека, который услышал смертный приговор.

— Они не будут слушать, госпожа.

— Будут.

— Совет?

— Нет.

Я посмотрела на фонтан.

На воду.

На карту усадьбы.

На дверь лечебни, за которой спал спасённый мальчик.

— Больные будут.

Северин медленно повернулся ко мне.

— Что ты задумала?

— Утром они приведут сюда драконов, чтобы использовать их как оружие против меня. Значит, я сделаю наоборот.

— Как?

— Покажу, что это не проклятие. Не одержимость. Не чудо. Болезнь.

Матвей нахмурился.

— Они не поверят словам.

— Поэтому нужны не слова. Нужен пациент.

Северин понял первым.

— Рейнар.

— Он глава Алого дома. Он заражён. Он знает, кто коснулся пламени. И я только что стабилизировала его через источник. Если он доживёт до рассвета и явится сам, Летиции будет сложнее назвать меня причиной.

— Он может не прийти.

— Придёт.

— Откуда уверенность?

Я устало улыбнулась.

— Мужчины вроде Рейнара не переносят, когда бывшая жена даёт им медицинские рекомендации и исчезает раньше, чем они успели возразить.

Северин смотрел на меня несколько секунд.

Потом сказал:

— Это самая странная стратегия обороны, которую я слышал.

— Зато без катапульт.

— Пока.

Матвей сделал знак крыла.

— А если герцог умрёт до рассвета?

Я посмотрела в воду фонтана.

Серебряная поверхность дрожала.

Где-то далеко Рейнар Астерхольд боролся с гнилью, гордостью и последствиями собственного выбора.

— Тогда, — сказала я тихо, — у нас будет не пациент, а война.

Дом вздохнул.

Снаружи, за стенами, Глухолесье ответило низким шорохом.

А на востоке, за чёрными деревьями, небо начало сереть.

Рассвет в Глухолесье не наступал.

Он просачивался.

Сначала серым холодом между стволами. Потом бледными полосами на корнях, закрывающих окна. Потом слабым светом в фонтане, будто источник сам пытался отличить ночь от утра и не был уверен, что стоит.

Я не спала.

Пять минут отдыха на ступенях закончились тем, что дом решил помочь и подвинул под мою спину мягкую подушку. Я почти обиделась. Потом почти уснула. Потом вспомнила, что к рассвету к нам идёт Совет драконьих родов, и сон окончательно стал роскошью для людей без проклятых лесов.

Матвей работал как человек, который ждал этого дня двадцать лет и всё равно оказался не готов.

Он открыл комнаты, которые дом раньше не показывал: длинный зал с каменными лавками, где мы устроили приём; боковую галерею для сопровождающих; маленькую комнату с отдельным выходом — для тяжёлых пациентов; кладовую с полотнами, травами, посудой и странными стеклянными трубками, назначение которых я ещё не понимала, но уже хотела понять.

Кучер, которого звали Прохор, неожиданно оказался полезным. Стоило дать ему задачу — кипятить воду и не падать в обморок, — как он вцепился в неё с благодарностью утопающего.

— Госпожа, а если дракон войдёт? — спросил он, таская очередной таз.

— Скажете: “По записи”.

Он побледнел.

— А если он меня съест?

— Тогда я напишу жалобу.

— Кому?

— Ему. В пищеварительный тракт.

Прохор перекрестился местным знаком и больше не спрашивал.

Тимош спал. Температура держалась, но не росла. Это было хорошо. Шов выглядел терпимо. Повязка оставалась чистой. Я оставила возле него воду, бульон и строгий запрет вставать, который он, к счастью, был слишком слаб нарушить.

Северин исчез перед рассветом.

Просто вышел за дверь и растворился в лесу.

Я сказала себе, что мне всё равно.

Потом поймала себя на том, что каждые несколько минут смотрю на вход.

Это раздражало.

Человек знаком меньше суток, скрывает половину правды, официально мёртв, по неофициальным данным — опасен, а я уже начинаю проверять, вернулся ли он.

Плохой симптом.

Надо наблюдать.

— Госпожа, — позвал Матвей.

Я вышла в холл.

Фонтан показывал дорогу.

Вернее, то, что Глухолесье на этот раз решило назвать дорогой: узкий просвет между деревьями, покрытый белым туманом. По нему двигались всадники.

Много.

Впереди — чёрная карета с серебряными гербами. За ней — шесть конных стражей в тёмных доспехах. Дальше — ещё две кареты. Над процессией кружили тени.

Не птицы.

Драконы.

Небольшие по сравнению с тем чудовищем, что ночью пыталось сжечь дом, но всё равно достаточно большие, чтобы мой организм попросил срочно пересмотреть жизненные решения.

— Совет, — сказал Матвей.

— Летиция с ними?

Вода дрогнула.

Картинка приблизилась.

Летиция сидела в первой карете у окна. Белое платье, высокая причёска, лицо бледное и печальное. На шее — шёлковая лента, скрывающая след от ожерелья.

Она выглядела как жертва.

Идеально.

Рядом с ней сидел старик в золотой мантии. Лицо узкое, глаза жёлтые, пальцы длинные, с крупными перстнями. Он говорил что-то, а Летиция слушала с опущенными ресницами.

— Кто это?

Матвей помрачнел.

— Лорд Кайран Морвелл. Глава Совета драконьих родов. Старый змей.

— Дракон.

— Это я мягко.

Я кивнула.

— Рейнар?

Фонтан помутнел.

Показал другое место.

Герцогский дворец. Родовой зал. Чаша пламени. Рейнар сидел на каменном полу, прислонившись к основанию колонны. Рубашка расстёгнута, на груди — тёмные линии, но они уже не ползли так быстро. В руке он сжимал треснувшее ожерелье.

Жив.

Упрямый, заражённый, злой — но жив.

— Почему он не едет? — спросила я.

— Возможно, не может, — сказал Матвей.

Сердце неприятно сжалось.

Не от жалости.

От понимания, что наш план без него становится значительно хуже.

В этот момент Рейнар поднял голову.

Будто услышал.

Его губы шевельнулись.

Фонтан передал хриплое:

— Еду.

Я резко выдохнула.

— Не обращайтесь, — сказала я воде.

Он усмехнулся.

Слабо, криво.

— Я помню, доктор.

Связь исчезла.

Матвей смотрел на меня так, будто слово “доктор” было ещё одним древним пророчеством.

— Потом объясню, — сказала я.

— Вы всегда так говорите?

— Я учусь у местных.

Дом вдруг низко загудел.

Двери в холле закрылись сами. Потом открылась только одна — главная. Корни вокруг неё разошлись, образуя арку. Свет в стенах стал ярче. Фреска хранительницы над фонтаном проступила так чётко, будто её только что написали.

Дом готовился принимать врагов.

Странное, должна признать, ощущение — когда недвижимость волнуется вместе с тобой.

Я поправила платье.

Оно всё ещё было дорожным, грязным, местами порванным, с пятнами крови на рукавах. Не лучший наряд для встречи с Советом родов.

С другой стороны, я не собиралась производить впечатление леди.

Я собиралась производить впечатление врача, у которого очень плохое настроение.

— Матвей, — сказала я. — Помните правила?

— Без крови, огня и артефактов у источника. Больные отдельно. Сопровождающие в боковой зал. Никто не пьёт воду без вашего разрешения. Никто не трогает фонтан. Никто не называет хозяйку пустышкой.

Я моргнула.

— Последнего пункта не было.

— Я добавил от себя.

— Одобряю.

Снаружи послышались голоса.

Потом удар посоха о крыльцо.

Раз.

Второй.

Третий.

Дверь открылась сама.

В холл вошёл лорд Кайран Морвелл.

Вблизи он оказался ещё неприятнее. Высокий, сухой, с кожей цвета старого пергамента и глазами, в которых жёлтый цвет не был отражением света. За ним вошли ещё трое членов Совета: полная женщина в зелёном, мужчина с серебряными волосами и молодой дракон с чёрными прожилками на шее.

Больной.

Я заметила это сразу.

За ними — Летиция.

Она остановилась на пороге и тихо ахнула, глядя на фонтан, фрески и меня.

— Эвелина…

Голос дрожал.

Блестяще.

— Как я рада, что вы живы.

Я посмотрела на неё.

На её белые руки.

На ленту на шее.

На глаза, в которых не было ни капли радости.

— А я как рада, — сказала я. — Особенно после вашего “первая кровь не пропала зря”.

Летиция побледнела.

Не сильно. Но достаточно, чтобы лорд Кайран перевёл на неё взгляд.

— О чём она говорит?

— Бред леса, милорд, — прошептала Летиция. — Я предупреждала. Источник меняет её.

— Источник пока изменил только ваше ожерелье, — ответила я. — Кстати, где оно?

Она прижала пальцы к шёлковой ленте.

— Вы не в положении задавать вопросы Совету, леди де Вальер.

Лорд Кайран ударил посохом.

Пол под ним вспыхнул золотым кругом.

Дом ответил зелёным светом.

Круг погас.

Старик медленно поднял брови.

— Любопытно.

— У нас здесь принято стучать перед тем, как рисовать на полу, — сказала я.

Матвей за моей спиной едва слышно закашлялся. Кажется, подавил смешок или приступ ужаса.

Кайран посмотрел на меня.

— Вы осознаёте, кто перед вами?

— Да. Совет драконьих родов. А вы осознаёте, где стоите?

Его глаза сузились.

— На земле, принадлежащей империи.

— На земле, переданной мне в качестве компенсации после развода. Документы подписаны главой Алого дома и свидетелем Совета. Если у вас с этим проблема, обратитесь к юристу. Если у вас болезнь — ко мне.

Тишина стала почти приятной.

Летиция сделала шаг вперёд.

— Милорд, она тянет время. Источник должен быть немедленно изъят и передан под защиту Совета.

— Источник нельзя “изъять”, — сказала я. — Он не кувшин.

— Она уже говорит голосом леса.

— Нет, голосом здравого смысла. Понимаю, редкий звук в этих стенах.

Молодой дракон с чёрными прожилками вдруг закашлялся.

Сильно.

Он схватился за горло, согнулся, изо рта вырвался дым. Не белый. Тёмный.

Я шагнула к нему.

Двое стражей тут же подняли оружие.

Я остановилась.

— Он болен.

Кайран холодно сказал:

— Все драконы больны.

— Нет. Не все одинаково. У него острый приступ. Если он сейчас обратится, гниль пойдёт дальше.

Молодой дракон упал на одно колено.

Женщина в зелёном вскрикнула:

— Астен!

Летиция быстро сказала:

— Не подпускайте её! Она заразила герцога Астерхольда, теперь хочет коснуться наследника Зелёного дома!

Вот теперь всё стало на свои места.

Они привели больного специально.

Не просто как доказательство. Как ловушку.

Если я подойду — обвинят в заражении. Если не подойду — скажут, что отказалась спасать.

Я медленно вдохнула.

— Лорд Кайран, — сказала я. — Если я хотела бы навредить вашему наследнику, мне достаточно было бы стоять и смотреть.

Старик молчал.

Астен снова закашлялся. На коже шеи проступили новые чёрные линии.

Я повысила голос:

— Уберите от него огненные артефакты. Расстегните ворот. Не давайте обращаться. Посадите. Не кладите на спину.

Никто не двинулся.

Кроме женщины в зелёном.

Она бросилась к юноше, сорвала с его груди золотую брошь в форме крыла и швырнула на пол.

Брошь тут же почернела.

Лорд Кайран увидел.

Все увидели.

Летиция тоже.

Её губы стали тонкой линией.

— Матвей, приёмный зал, — сказала я. — Быстро.

Дом распахнул боковую дверь.

— Кто даст согласие на лечение? — спросила я.

Женщина в зелёном подняла голову.

— Я. Его мать. Леди Марена из Зелёного дома.

— Тогда повторяйте вслух: лечение проводится с вашего согласия, без прямого доступа к источнику, при свидетелях Совета.

— Лечение проводится с моего согласия, — дрожащим голосом сказала она. — Без прямого доступа к источнику. При свидетелях Совета.

Я посмотрела на Кайрана.

— Запомнили? Свидетели.

Его лицо стало каменным.

Я подошла к Астену.

Вблизи всё было хуже. Пульс бешеный. Кожа горячая. Дыхание с хрипом. Зрачки расширены. Под ногтями — чёрные полосы.

— Астен, слышите меня?

Он кивнул с трудом.

— Хотите жить?

Его губы дрогнули.

— Да…

— Тогда слушайте меня, а не свою драконью гордость. Дышите медленно. Не зовите огонь.

— Больно…

— Знаю. Сейчас будет ещё неприятнее.

Я положила ладонь ему на грудь поверх рубахи.

Чёрная гниль ударила сразу.

Но после Рейнара я уже знала, что искать.

Не бороться со всем огнём.

Найти очаг.

Очаг был под кожей у ключицы — там, где висела брошь. Маленький чёрный узел, впившийся в канал силы.

Артефакт-переносчик.

Так вот как Летиция собиралась заражать роды.

Не через кровь напрямую. Через знаки власти. Ожерелья, броши, перстни, печати.

Через гордость.

Очень точный путь.

— Здесь, — сказала я.

Дом подал мне из стены тонкий серебряный инструмент.

Я даже не удивилась.

— Спасибо.

Кайран резко сказал:

— Что вы делаете?

— Удаляю инородное тело.

— В нём нет тела.

— Спорим?

Я разрезала ткань у ключицы. Леди Марена ахнула, но не остановила. Под кожей действительно темнела крошечная заноза, похожая на ту, что была у Тимоша, только меньше и глубже.

Астен закричал, когда я вытащила её.

Чёрная капля упала на серебряный инструмент и зашипела.

Дом тут же сомкнул вокруг неё зелёную стеклянную капсулу.

Гниль внутри забилась.

Астен обмяк.

Но дыхание стало ровнее.

Чёрные линии перестали ползти.

В зале никто не говорил.

Леди Марена медленно опустилась перед сыном и прижала его руку к губам.

— Жив, — прошептала она.

Я выпрямилась.

Пошатнулась.

Северин появился рядом так бесшумно, что никто не заметил, когда он вернулся. Только его рука легла мне на спину — коротко, поддерживая, не присваивая.

Летиция увидела.

И в её глазах мелькнула ненависть.

— Фокус, — сказала она. — Лесной фокус.

Я подняла капсулу с чёрной занозой.

— Тогда объясните, леди Вейр, почему точно такой же “фокус” был в ране мальчика, которого ранили по дороге сюда. И почему артефакт наследника Зелёного дома почернел после приступа.

Лорд Кайран медленно повернулся к Летиции.

— Да, леди Вейр. Объясните.

Она побледнела.

И впервые за всё время её маска треснула.

Не полностью.

Совсем чуть-чуть.

Но я увидела то, что пряталось под ней.

Злость.

Голод.

И страх.

В этот момент за дверью раздался тяжёлый удар.

Потом второй.

Потом голос, от которого в холле погасли половина зелёных огней:

— Откройте.

Рейнар.

Северин напрягся.

Летиция резко обернулась к входу.

Двери распахнулись.

На пороге стоял герцог Рейнар Астерхольд.

Бледный, осунувшийся, с тёмными линиями на шее и треснувшим ожерельем Алого дома в руке.

Но живой.

Он вошёл медленно.

Каждый шаг давался ему тяжело, но никто не посмел остановить.

Его взгляд нашёл меня.

Потом Северина рядом со мной.

Потом Летицию.

И впервые я увидела, как дракон смотрит не с яростью.

С отвращением.

— Леди Вейр, — сказал он хрипло. — Кажется, вы забыли у меня кое-что.

Он бросил ожерелье к её ногам.

Треснувший камень ударился о пол.

Из него вытекла чёрная капля.

И поползла к Летиции.

Чёрная капля ползла по полу.

Медленно.

Слишком медленно для обычной жидкости.

Она не растекалась, не впитывалась в дерево, не оставляла грязного следа. Она двигалась целенаправленно — тонкая, блестящая, живая. Как слизень без тела. Как болезнь, которая вдруг вспомнила, куда должна вернуться.

К Летиции.

В холле никто не шевелился.

Даже драконьи лорды, привыкшие к огню, крови и власти, смотрели на эту каплю с одинаковым выражением: если бы пол вдруг разверзся под их ногами, удивились бы меньше.

Летиция стояла очень прямо.

Белая, прекрасная, с тонкой шёлковой лентой на шее и глазами, в которых уже не было ни слёз, ни мягкости.

Только расчёт.

— Милорд Рейнар, — сказала она тихо. — Вы больны. Вам нельзя было покидать родовой зал.

Рейнар усмехнулся.

Это был плохой звук.

Хриплый. Ломкий. Но в нём уже слышалось пламя.

— Как трогательно. Теперь вы переживаете о моём здоровье?

— Я переживаю о роде, который вы подвергаете опасности из-за бывшей жены.

Он сделал ещё один шаг.

Чёрные линии на его шее дрогнули, но не поползли дальше. Значит, наша ночная “операция через фонтан” всё же сработала. Не вылечила. Но стабилизировала.

Стабилизация — это уже победа.

Временная, хрупкая, раздражающе недостаточная.

Но победа.

— Бывшая жена, — медленно произнёс Рейнар, — этой ночью удержала моё родовое пламя от полного заражения.

Лорд Кайран Морвелл повернулся ко мне.

Жёлтые глаза стали узкими.

— Это правда?

Я не успела ответить.

— Правда, — сказал Рейнар. — И если бы я слушал её раньше, Алый дом не оказался бы на грани падения.

Вот теперь тишина стала совсем другой.

Летиция замерла.

Совет тоже.

А я вдруг почувствовала странное, почти неприятное сжатие в груди.

Не радость.

Не удовлетворение.

Нет.

Просто слова, которых Эвелина, наверное, ждала три года, были сказаны слишком поздно и совсем не ей.

“Если бы я слушал её раньше”.

Бедная Эвелина.

Ты умерла до того, как он научился произносить очевидное.

Северин, стоявший рядом, чуть повернул голову ко мне. Ничего не сказал. Только посмотрел — коротко, внимательно.

Он понял.

И это почему-то оказалось опаснее любых красивых слов.

Чёрная капля доползла до края платья Летиции.

Дом отреагировал первым.

Из щели в полу вырвался тонкий зелёный корень и ударил по капле. Та взвизгнула.

Не образно.

В холле раздался высокий звук, от которого у меня заложило уши.

Капля отпрянула.

Летиция вздрогнула.

И этого хватило.

Лорд Кайран медленно поднял посох.

— Леди Вейр, объясните связь между вами и заражённым камнем.

Летиция посмотрела на старика.

А потом рассмеялась.

Тихо.

Мягко.

Почти нежно.

— Связь? Почтенный лорд, вы всё ещё думаете, что это вопрос украшения?

Её голос изменился.

Не сильно. Но в нём появилась глубина — вторая нота под первой. Будто кто-то говорил вместе с ней, чуть позже, чуть ниже.

Леди Марена, всё ещё сидевшая рядом с сыном, прижала Астена к себе.

Рейнар напрягся.

Северин сделал шаг вперёд, закрывая меня плечом.

— Не надо, — сказала я тихо.

— Что?

— Закрывать меня. Я не фарфоровая.

— Ты едва стоишь.

— Это рабочее состояние.

— Ужасное рабочее состояние.

— Зато стабильное.

Летиция услышала.

Её взгляд скользнул к нам — ко мне и к Северину. И в этом взгляде было что-то настолько острое, что я впервые поняла: она злится не только из-за источника.

Её раздражало, что рядом со мной кто-то стоит.

Не владеет мной. Не приказывает. Просто стоит.

Для людей вроде Летиции это, видимо, выглядело почти неприлично.

— Хранительница нашла себе мёртвого принца, — пропела она. — Как трогательно. Арвенн всегда любил проигравших.

Северин побледнел, но не двинулся.

Я шагнула вперёд сама.

— Летиция.

Она перевела взгляд на меня.

— Да, пустышка?

Слово ударило в воздух.

Дом низко загудел.

Матвей сжал посох.

Рейнар резко поднял голову.

Я же вдруг почувствовала не боль, а усталость.

Как от пациента, который в двадцатый раз говорит: “А в интернете написано иначе”.

— Вы правда не понимаете, что это уже не работает? — спросила я.

Она моргнула.

— Что?

— “Пустышка”. “Бывшая жена”. “Слабая”. “Одержимая лесом”. Вы повторяете старые диагнозы, хотя пациент уже ушёл из отделения.

Лорд Кайран нахмурился.

— Какие отделения?

— Неважно.

Я посмотрела на Летицию.

— Вы использовали чужие украшения, чужую кровь, чужую боль и чужой страх. Вы заразили Тимоша. Вы заразили Астена. Вы заразили родовое пламя Алого дома. И всё это ради доступа к источнику.

— Ради спасения драконов, — резко сказала она.

— Нет.

Она улыбнулась.

— Нет?

— Если бы вы хотели спасти драконов, вы бы не использовали их артефакты как переносчики гнили. Вы бы не подбрасывали шипы в раны. Вы бы не прятали симптомы. Вы не спасаете больных. Вы распространяете болезнь.

Летиция молчала.

Но её лицо менялось.

Медленно.

Белая кожа стала прозрачнее. Под ней проступили тонкие тёмные прожилки. Шёлковая лента на шее потемнела. Пальцы вытянулись, будто стали длиннее.

Лорд Кайран отступил на шаг.

— Что ты такое? — спросил он.

Летиция медленно повернула к нему голову.

— Поздний вопрос, почтенный лорд.

Пол под её ногами почернел.

Из трещин поднялся туман.

Не лесной — другой. Масляный, тяжёлый, пахнущий гарью и сладкой гнилью.

Советники отступили.

Стражи подняли оружие.

Рейнар сделал шаг к Летиции, но тут же пошатнулся. Чёрные линии на его шее вспыхнули.

— Не приближайтесь! — крикнула я.

Он остановился, стиснув зубы.

— Она уйдёт.

— Да, если вы сейчас умрёте у неё на глазах, ей будет очень стыдно.

Рейнар бросил на меня тяжёлый взгляд.

— Вы невыносимы.

— Вы живы. Значит, метод работает.

Северин вдруг метнулся вперёд.

Не к Летиции — к чёрной капле у её ног.

Он ударил ножом по полу перед ней, разрезая тонкую тёмную связь между каплей и платьем. Капля взвизгнула снова. Летиция зашипела.

Не по-человечески.

Из её тени поднялись длинные чёрные руки.

Они рванулись к Северину.

Я не подумала.

Схватила стеклянную капсулу с занозой Астена, которую всё ещё держала после лечения, и швырнула её в фонтан.

— Дом! Изоляция!

Я не знала, сработает ли.

Но дом понял.

Вода вспыхнула зелёным. Из фонтана вырвались серебряные нити и ударили по чёрным рукам. Те задымились. Летиция вскрикнула, отшатнулась.

Северин отступил ко мне.

— Неплохо, — сказал он.

— Я бросила заражённый материал в источник. Не уверена, что это “неплохо”.

— Источник пока не ругается.

— У него нет выбора. Я хозяйка с плохими идеями.

Серебряные нити сомкнулись вокруг капли на полу, вокруг треснувшего ожерелья и вокруг шипа в фонтане. На мгновение всё это соединилось в одну схему — тёмные точки, связанные тонкими прожилками.

Карта заражения.

Не леса.

Родов.

Я увидела их.

Алый дом. Зелёный дом. Серебряный. Чёрный. Золотой. Малые ветви. Артефакты. Ожерелья. Перстни. Броши. Печати.

Гниль входила в драконов через символы власти.

Через то, чем они гордились больше всего.

— Снимите родовые артефакты, — сказала я.

Никто не двинулся.

Я повернулась к Совету.

— Сейчас!

Лорд Кайран холодно прищурился.

— Девочка, ты не смеешь…

Астен на руках у матери застонал.

На перстне Кайрана блеснула чёрная точка.

Я увидела её.

Он тоже.

Вся его высокомерная уверенность дала трещину.

— Снимайте, — сказал Рейнар.

Голос был слабым, но в нём оставалась власть главы Алого дома.

— Все.

— Ты не командуешь Советом, Астерхольд, — прошипел Кайран.

— Тогда умирайте с перстнями, — сказал Рейнар. — Очень достойно. Очень по-драконьи.

Я невольно посмотрела на него.

Он заметил.

И, кажется, почти усмехнулся.

Невыносимый человек.

Но пациент обучался.

Медленно.

Советники начали снимать украшения.

Неохотно. С яростью. С унижением на лицах. Драконья знать расставалась с символами силы так, будто с них сдирали кожу.

Перстни, броши, цепи, застёжки легли на каменный пол.

И почти сразу несколько из них почернели.

По холлу прошёл испуганный шёпот.

Летиция рассмеялась громче.

— Поздно. Вы носили их годами. Целовали перед клятвами. Передавали детям. Прижимали к родовому пламени. Вы сами пустили нас в кровь.

— Нас? — спросила я.

Она повернулась ко мне.

Теперь в её глазах не было человеческого света.

Только тёмная глубина.

— Ты видела город в корнях, хранительница. Думаешь, там только невинные спят? Думаешь, лес прячет только тех, кого хотел спасти?

Голос стал ниже.

— Мы тоже там. Те, кого Арвенн предал. Те, кого хранители заперли вместе с гнилью. Те, кого драконы боялись убить до конца.

Северин напрягся.

— Ложь.

— Правда, принц. Твоя прекрасная кровь Арвенна построена на жертвах. Источник спасал одних и топил других.

Матвей прошептал:

— Не слушайте…

Но я слушала.

Не потому, что верила.

Потому что в любой лжи часто есть воспалённое зерно правды. И если не найти его, болезнь вернётся.

— Кто вы? — спросила я.

Летиция улыбнулась.

— Первые заражённые.

Вода в фонтане почернела на миг.

Я увидела подземный зал. Людей в цепях. Чёрные шипы в их груди. Хранителей с чашами. Драконов у дверей. Женщину с моим лицом — первую Еву Арвенн — стоящую перед ними.

Она плакала.

Но держала чашу.

И произносила слова запечатывания.

Изображение исчезло.

Я пошатнулась.

Северин подхватил меня за локоть.

— Что ты увидела?

— Потом.

— Ева.

— Я сказала — потом.

Потому что если сказать сейчас, холл взорвётся.

Арвенн не был невинной сказкой.

Драконы не были единственными виновными.

Гниль была не просто внешним врагом.

Она была чьей-то казнью, пережившей палачей.

Летиция сделала шаг назад.

Туман у её ног сгущался.

— Источник всё равно откроется. Если не тобой, то твоей кровью.

Рейнар поднял руку. Алый огонь вспыхнул в его ладони.

Северин вытащил нож.

Советники попятились.

А я вдруг поняла: если сейчас они ударят, Летиция уйдёт. Или взорвёт заражённые артефакты. Или заставит больных драконов обратиться.

Нужен был не удар.

Нужна была изоляция.

Как с инфекцией.

— Дом, — сказала я тихо. — Закрыть очаг.

Пол под Летицией дрогнул.

Она резко посмотрела на меня.

— Не смей.

— Поздно.

Из пола вырвались корни.

Не чёрные, а зелёные, светящиеся. Они сомкнулись вокруг неё кольцом, не касаясь тела. Потом второе. Третье. Как карантинный барьер.

Летиция ударила тьмой.

Корни зашипели, но выдержали.

Я почувствовала боль дома — резкую, обжигающую. Словно мне самой плеснули кислотой на кожу.

Северин удержал меня за плечи.

— Не бери всё на себя.

— Я не специально.

— Тем более.

Летиция смотрела на меня с ненавистью.

— Ты всё равно не спасёшь их. Ни драконов. Ни лес. Ни мёртвый Арвенн.

Я шагнула ближе к корням.

— Возможно.

Она улыбнулась.

— Тогда зачем стараешься?

Я посмотрела на неё.

На Совет.

На Рейнара, который едва держался на ногах.

На Астена, живого только потому, что его мать рискнула поверить мне.

На Северина, последнего принца, которому, возможно, предстоит узнать слишком страшную правду о своём королевстве.

— Потому что я врач, — сказала я. — Мы редко начинаем с гарантий.

Корни сомкнулись.

Летиция исчезла в зелёном коконе.

На секунду стало тихо.

Потом кокон почернел изнутри.

Треснул.

И рассыпался пустой скорлупой.

Летиции внутри не было.

На полу осталась только шёлковая лента с её шеи.

И надпись, выжженная чёрным на камне:

“Сердце леса уже открыто”.

Матвей побледнел.

Северин медленно произнёс:

— Нижняя чаша.

Я поняла на секунду позже.

Летиция отвлекала нас.

Настоящая цель была не фонтан в холле.

А сердце источника под домом.

И там, внизу, где мы открыли комнату хранителей, уже могло быть что-то ещё.

Дом вдруг закричал.

Не голосом.

Всеми стенами сразу.

Вода в фонтане взметнулась чёрным столбом.

А из нижнего крыла донёсся детский голос из банки:

— Хранительница… они проснулись.

Дом кричал.

Не так, как кричит человек. Не голосом, не болью в горле, не рваным дыханием.

Кричали балки, стены, лестницы, двери. Кричали корни под полом. Кричала вода в трубах и трещинах. Кричал сам воздух, ставший густым и зелёным от пробудившейся силы.

Я на секунду зажала уши.

Не помогло.

Крик был внутри.

— Нижняя чаша, — повторил Северин. — Она пошла к сердцу источника.

— “Пошла” как? — спросила я. — Мы же стояли здесь. Она была в коконе.

— Через заражённый артефакт, — сказал Рейнар.

Он сделал шаг и едва не упал. Леди Марена, всё ещё державшая сына, резко подняла голову.

— Герцог, вы не в состоянии…

— Не ваше дело.

— Моё, — сказала я. — Сесть.

Рейнар посмотрел на меня.

В его взгляде мелькнуло что-то старое: привычка приказывать, раздражение от неповиновения, гордость.

Потом боль согнула его сильнее, и всё это исчезло.

Он тяжело опустился на край каменной скамьи.

— Я могу идти.

— Можете. Недалеко. Потом упадёте, начнёте обращаться, заразите ещё половину дома, и я потрачу драгоценное время на вашу героическую глупость.

Северин тихо сказал:

— Очень точная оценка.

Рейнар бросил на него злой взгляд.

— Наслаждаешься?

— Не настолько, насколько мог бы.

— Хватит, — сказала я.

Оба замолчали.

Даже приятно.

Советники стояли у стены, уже без родовых артефактов, и выглядели заметно менее величественно. Без перстней, брошей и цепей они вдруг стали просто испуганными людьми с дорогой одеждой и опасными болезнями в крови.

Лорд Кайран сжимал посох так, будто хотел переломить его пополам.

— Хранительница, — произнёс он.

Я резко повернулась.

— Не надо.

— Что именно?

— Называть меня так, когда вам удобно. Минуту назад я была одержимой пустышкой.

Он выдержал паузу.

Старый змей.

Опытный.

— Минуту назад я располагал неполными сведениями.

— Какая изысканная формулировка для “ошибся”.

По холлу прошёл нервный шёпот.

Кайран чуть склонил голову.

— Я ошибся.

Вот это было неожиданно.

Не искреннее раскаяние, нет. Скорее политическое признание факта, который уже нельзя отрицать. Но даже оно далось ему с видимым трудом.

— В таком случае, — продолжил он, — Совет признаёт необходимость временного сотрудничества.

— Как щедро. Матвей, запишите: “Когда дом закричал, Совет решил сотрудничать”.

Матвей, бледный до серости, всё же кивнул.

— Запомню, госпожа.

Крик дома резко оборвался.

Стало тихо.

Слишком тихо.

А потом из нижнего крыла донёсся звук.

Кап.

Кап.

Кап.

Но это была не вода.

Слишком густо.

Слишком тяжело.

Северин побледнел.

— Кровь.

Я уже шла к лестнице.

Он догнал меня через два шага и схватил за локоть.

— Нет.

— Да.

— Нижняя чаша не для живых.

— У нас там очаг заражения.

— У нас там сердце леса.

— Тем более.

— Ева, если Летиция добралась туда первой, она ждёт именно тебя.

— Знаю.

— И ты всё равно пойдёшь?

— Я же врач. Мы всегда идём туда, где нас ждут самые неприятные случаи.

Рейнар поднялся.

— Я иду.

— Вы сидите.

— Это приказ?

— Назовите назначением.

Он сделал шаг — и тут же схватился за грудь. На шее снова вспыхнули тёмные прожилки.

Я указала на него пальцем.

— Вот. Видите? Организм не согласовал ваш план.

Лорд Кайран вмешался:

— Герцог Астерхольд должен остаться под наблюдением. Его состояние важно для всех родов.

Рейнар оскалился.

— Я не ваш образец для изучения.

— Зато мой пациент, — сказала я. — Матвей, присмотрите. Леди Марена, ваш сын тоже остаётся здесь. Прохор — кипятите воду и никого не пускайте к фонтану. Кайран…

Старик поднял бровь.

— Да?

— Если кто-то из Совета попытается вернуть артефакты, бейте посохом. По рукам.

На его лице впервые мелькнуло что-то похожее на удовольствие.

— Это я могу.

Мы с Северином пошли вниз.

Лестница изменилась.

Раньше она была узкой, сырой, с зелёными прожилками на стенах. Теперь прожилки почернели. По ступеням тянулись тонкие красноватые полосы.

Я присела.

Коснулась пальцем.

Кровь.

Не человеческая — или не совсем. Тёплая, густая, с серебристым отблеском.

— Источник кровоточит, — сказал Северин.

Его голос стал глухим.

Я вытерла палец о край платья и поднялась.

— Тогда идём быстрее.

— Ты всё превращаешь в медицинский случай.

— Потому что иначе я начну кричать.

Он посмотрел на меня.

— Ты боишься.

— Конечно.

— Но идёшь.

— А ты?

Северин не ответил.

И в этом молчании было больше правды, чем в словах.

Нижнее крыло встретило нас холодом.

Комната хранителей была открыта. Дверь висела на одной петле, хотя ещё недавно выглядела крепкой. Внутри зелёные огни почти погасли. Полки дрожали. Книга на каменном столе сама перелистывалась, страницы шуршали так быстро, что буквы сливались в тёмные пятна.

Банка с семенем гнили стояла там, где мы её оставили.

Только теперь стекло было треснувшим.

Белый корешок внутри вырос.

Он больше не был тонким и слабым. Он разветвился, упёрся в стенки банки, а в середине раскрылся крошечный бутон — бледный, болезненный, с чёрными краями.

Из него доносился голос:

— Они проснулись… проснулись… проснулись…

— Кто? — спросила я.

Бутон повернулся ко мне.

— Те, кого заперли ниже воды.

Северин резко выдохнул.

— Запертые.

— Ты знаешь?

— Легенда. В Арвенне были не только хранители. Были те, кто хотел использовать источник иначе. Не лечить землю, а менять кровь. Создавать силу. Долгую жизнь. Послушание леса.

— Эксперименты?

Он не понял слово, но смысл уловил.

— Да. Их остановили. Казнили или изгнали. Так говорили.

— А на самом деле?

Бутон прошептал:

— Заперли…

Я закрыла глаза.

Вот оно.

Гниль не появилась из воздуха. Её кто-то создал или попытался использовать. Заперли заражённых под источником. Источник удерживал их веками. Драконы, Арвенн, хранители — все построили тишину поверх гнойника.

И теперь гнойник вскрывался.

— Нижняя чаша за этой дверью? — спросила я.

Северин указал на дальнюю стену.

Там раньше висела карта. Теперь карта расступилась, открывая чёрный проход. Из него пахло холодной водой, кровью и старой землёй.

— Да.

— Что там?

— Сердце первого источника. Место, где Арвенн заключил союз с лесом.

— А теперь?

Он посмотрел в темноту.

— Теперь место, куда никто не должен входить.

— Значит, мы, конечно, войдём.

— Тебя это не пугает?

— Пугает. Но фраза красивая, правда?

Северин вдруг взял меня за руку.

Не за локоть, не за плечо — за руку.

Крепко.

Тепло.

Я посмотрела на наши пальцы.

Он тоже.

На секунду между нами возникла тишина, не похожая на страх. Тонкая, опасная, слишком живая.

— Там лес будет говорить голосами, — сказал он. — Твоими, моими, мёртвыми. Не верь сразу.

— А тебе?

Он помолчал.

— Мне тоже не сразу.

— Честно.

— Я пытаюсь.

Мы вошли.

Проход уходил вниз спиралью. Стены были не каменные — корневые. Толстые, переплетённые, влажные. Между ними текла серебристая вода, но теперь в ней плавали тёмные сгустки.

Чем ниже мы спускались, тем сильнее становился шёпот.

Сначала неразборчивый.

Потом знакомый.

— Ева Сергеевна…

Я сжала руку Северина.

Голос пациента из моего мира. Тот самый, к которому я не успела.

— Доктор… вы обещали…

— Не слушай, — сказал Северин.

— Стараюсь.

— У тебя плохо получается.

— У меня богатая практика вины.

Шёпот сменился.

Теперь говорил женский голос. Молодой. Тихий.

— Он снял с меня ожерелье… а я всё равно любила его…

Я замерла.

Эвелина.

Не память. Не совсем.

Словно слабый отпечаток души, оставшийся в теле, в имени, в боли.

— Ева, — сказал Северин.

— Подожди.

— Нет.

Но я уже слушала.

— Я не хотела умирать, — прошептал голос Эвелины. — Но больше не могла быть пустотой…

В горле встал ком.

— Ты не была пустотой, — сказала я.

Северин сжал мою руку сильнее.

— Ева.

— Нет. Это важно.

Шёпот вокруг стал громче.

— Я просила хоть кого-нибудь услышать…

— Я слышу, — сказала я. — Прости, что поздно.

Корни на стенах дрогнули.

Голос Эвелины стал ближе:

— Не отдавай ему сердце. Ни ему. Ни лесу. Ни мёртвым.

Потом исчез.

Я стояла, не двигаясь.

Северин молчал.

На этот раз не торопил.

— Она была ещё здесь, — прошептала я.

— Возможно.

— Я заняла её тело.

— Возможно, она сама позвала.

Я посмотрела на него.

— Зачем?

— Чтобы кто-то наконец жил там, где она только выживала.

Слова были сказаны просто.

Без украшений.

И именно поэтому ударили глубже.

Я кивнула и пошла дальше.

Голоса пытались остановить нас ещё трижды.

Один раз говорил отец Северина. Я поняла это по тому, как резко он побледнел.

— Сын, — сказал голос из корней. — Ты снова прячешься за женщиной?

Северин застыл.

Я потянула его за руку.

— Не слушай.

Он усмехнулся без радости.

— У меня тоже богатая практика вины.

— Тогда идём вместе. Так дешевле, чем индивидуально.

Он посмотрел на меня странно.

— Ты и в ужасе шутишь.

— Особенно в ужасе.

Наконец проход закончился.

Мы вышли в огромный подземный зал.

Нижняя чаша.

Она была не похожа на фонтан в холле. Это было озеро под домом — круглое, идеально ровное, заключённое в кольцо белого камня. Над водой свисали корни, толстые, как колонны. В центре озера поднималась каменная чаша, а в ней бил источник.

И он кровоточил.

Серебристая вода вытекала из трещины в чаше, смешиваясь с чёрно-красной жидкостью. По поверхности озера расходились тёмные круги.

На дальнем берегу стояла Летиция.

Нет.

Уже не Летиция.

Её белое платье почернело снизу, будто его окунули в нефть. Волосы распустились и двигались сами по себе, как тонкие тёмные водоросли. Лицо оставалось красивым, но слишком неподвижным.

Рядом с ней из воды поднимались фигуры.

Люди.

Или то, что от них осталось.

Полупрозрачные, с чёрными шипами в груди, с глазами, полными воды. Мужчины, женщины, дети. Десятки. Сотни теней под поверхностью.

Запертые.

Летиция улыбнулась.

— Хранительница пришла лечить рану, которую сама же кровь Арвенна нанесла.

Северин вытащил нож.

— Отойди от чаши.

— Принц приказывает в своём мёртвом королевстве. Как мило.

Я смотрела не на неё.

На источник.

Трещина в чаше была не просто повреждением. В ней торчал чёрный обломок — длинный, изогнутый, похожий на огромный шип.

Очаг.

— Его нужно вытащить, — сказала я.

Северин резко повернулся.

— Нельзя.

— Почему?

— Этот шип держит запертых.

Летиция рассмеялась.

— Он держит не нас, принц. Он держит вашу ложь.

Тени в воде зашептали.

— Выпусти…

— Спаси…

— Открой…

— Хранительница…

Я сделала шаг к каменному кольцу.

Вода потянулась ко мне.

Северин удержал.

— Если вытащишь шип, они выйдут.

— Если оставлю, источник умрёт.

— Если они выйдут, лес может обезуметь окончательно.

— А если источник умрёт, лес точно обезумеет.

Летиция смотрела на меня с торжеством.

Вот в чём была ловушка.

Не убить меня. Не просто заразить источник.

Поставить перед выбором, где оба варианта ужасны.

Ампутировать или оставить сепсис.

Врачебный кошмар.

Я медленно вдохнула.

Потом выдохнула.

— Значит, третий путь.

Северин посмотрел на меня.

— Его нет.

— Всегда говорят именно так перед тем, как приходится его искать.

Я опустилась на колено у воды и коснулась поверхности.

Боль ударила мгновенно.

Тысячи голосов. Тысячи ран. Запертые, заражённые, забытые. Среди них были виновные. Были невиновные. Были те, кто создавал гниль. Были те, на ком её испытывали. Всё смешалось за века в один гнойный узел.

Нельзя просто выпустить.

Нельзя просто уничтожить.

Нужно разделить.

Очистить.

Дренировать.

Я открыла глаза.

— Северин.

— Да?

— Мне нужно, чтобы ты удержал их, если они полезут.

— Чем?

— Всем, что есть.

Он усмехнулся.

— Наконец-то понятный план.

— Матвей! — крикнула я вверх, хотя не знала, услышит ли. — Дом! Откройте верхний фонтан. Мне нужен поток чистой воды сюда!

Зал дрогнул.

Где-то высоко ответил глухой гул.

Летиция перестала улыбаться.

— Ты не знаешь, что делаешь.

— Уже лучше, чем вы.

Я вошла в воду.

Она была ледяной.

И живой.

Сразу обвилась вокруг ног, потянула вниз, к теням, к шипу, к боли. Северин шагнул следом, не отпуская мою руку.

— Я сказал, что пойду с тобой.

— Это очень глупо.

— Учусь у тебя.

Мы дошли до центральной чаши.

Шип торчал в трещине, пульсируя чёрным светом.

Я положила на него ладонь.

И услышала голос.

Не Летиции.

Не дома.

Не леса.

Свой.

Только старше.

— Если ты вытащишь его без суда, они повторят всё. Если оставишь без милости, мы повторим всё.

Передо мной возникла женщина с фрески.

Ева Арвенн.

Первая хранительница.

Она стояла по другую сторону чаши, прозрачная, усталая, с тем же кулоном на груди.

— Тогда что делать? — спросила я.

Она посмотрела на меня печально.

— То, чего я не смогла. Не запереть болезнь вместе с людьми. Отделить боль от вины.

— Я врач, не судья.

— Поэтому ты и нужна.

Шип под моей ладонью дрогнул.

Сверху хлынул поток чистой воды.

Серебряный, холодный, яркий.

Он ударил в чашу, прошёл через мои руки, через кулон, через трещину.

Я закричала.

Шип начал выходить.

Тени в озере рванулись вверх.

Северин ударил ножом по воде, и вокруг нас вспыхнул зелёный круг.

Летиция бросилась к нам, но корни из стен схватили её платье.

— Нет! — закричала она уже не своим голосом. — Они наши!

— Они не ваши, — выдохнула я. — Они больные.

Шип вышел наполовину.

Из трещины хлынула чёрная кровь.

И вместе с ней — первая тень.

Маленькая девочка.

С шипом в груди.

Она смотрела на меня огромными водяными глазами.

— Я виновата? — спросила она.

Я протянула свободную руку.

— Нет.

Серебряная вода коснулась её.

Шип в груди девочки рассыпался.

Тень вспыхнула мягким зелёным светом — и исчезла.

Не умерла.

Освободилась.

Источник вздохнул.

Летиция закричала.

А я поняла третий путь.

Не выпускать всех.

Не запирать всех.

Пропускать через себя и воду каждого.

Разделяя.

Кто болен — очищать.

Кто виновен — удерживать.

Кто мёртв — отпускать.

Я посмотрела на сотни теней под водой.

И впервые за всё это время мне стало по-настоящему страшно.

Потому что я поняла, сколько их.

А потом из глубины озера поднялась огромная тёмная фигура с короной из чёрных шипов.

И все голоса замолчали.

Северин сжал мою руку.

— Ева…

Фигура открыла глаза.

— Наконец-то, — произнесла она. — Новая хранительница пришла сама.

— Наконец-то, — произнесла тёмная фигура. — Новая хранительница пришла сама.

Голос не был громким.

Но от него вода в Нижней чаше пошла кругами, стены подземного зала задрожали, а корни над головой сжались так, будто пытались втянуться обратно в землю.

Северин стиснул мою руку.

Так сильно, что стало больно.

Я не отняла.

Потому что сама, кажется, держалась только на этом давлении его пальцев.

Перед нами из чёрной воды поднимался человек.

Или то, что когда-то было человеком.

Высокий, худой, с длинными волосами, стекающими по плечам, как водоросли. На его груди торчали десятки чёрных шипов, но он не казался раненым. Скорее наоборот: шипы были частью его силы. На голове — корона. Не золотая. Не серебряная.

Из корней и тёмных игл.

Под водой за его спиной замерли сотни теней. Люди, дети, старики, лица без имён. Все смотрели на него. Не с любовью.

С ужасом.

Летиция, запутавшаяся в корнях у дальнего берега, перестала вырываться.

Она опустила голову.

Почтительно.

— Господин, — прошептала она.

Северин побледнел.

Я почувствовала, как его рука в моей стала ледяной.

— Ты знаешь его? — спросила я тихо.

Он не ответил сразу.

А потом произнёс одно слово:

— Король.

Я посмотрела на тёмную фигуру.

— Король Арвенна?

Мужчина в воде улыбнулся.

— Последний настоящий король Арвенна. Эдвард Третий. Отец великого предательства. Жертва хранителей. Узник собственного источника. Выбирай имя, девочка. Их накопилось много.

Северин сделал шаг вперёд, но я удержала его.

— Это невозможно, — сказал он.

— Опять? — выдохнула я. — Я правда начну штрафовать.

Король повернул к Северину лицо.

В чертах, искажённых водой и гнилью, вдруг проступило сходство. Линия скул. Разрез глаз. Гордая посадка головы.

Северин увидел тоже.

И словно получил удар в грудь.

— Потомок, — сказал Эдвард мягко. — Всё-таки кровь выбралась из-под корней.

— Вы погубили Арвенн, — глухо сказал Северин.

— Я пытался его спасти.

— Эту фразу обычно говорят все, кто оставил после себя могилы.

Король рассмеялся.

Вода дрогнула.

Несколько теней в озере беззвучно закричали.

— Ты говоришь как изгнанник. Не как правитель.

— Я не правитель.

— Потому и жив.

Летиция подняла голову. Её лицо было искажено восторгом и страхом.

— Господин, источник открыт. Хранительница вытащит шип, и вы сможете выйти.

Вот.

Значит, всё было ради него.

Не ради драконов. Не ради Летиции. Не ради Совета.

Ради короля, запертого под источником.

Я медленно отпустила шип, который всё ещё торчал из трещины Нижней чаши наполовину. От прикосновения к нему ладонь горела, но теперь боль отошла на второй план.

— Если я вытащу его полностью, он выйдет? — спросила я у Северина.

— Да, — ответил вместо него король. — И вместе со мной выйдут все, кого держала ложь Арвенна.

— Вы называете себя болезнью или пациентом?

Он посмотрел на меня с интересом.

— Забавный вопрос.

— Рабочий.

— Я — лекарство.

— Так обычно говорят яды в красивой упаковке.

Его улыбка стала шире.

— Ты не похожа на первую Еву.

При упоминании имени женщина с фрески снова проявилась у чаши. Бледная, прозрачная, усталая. Она стояла между мной и королём, но не могла закрыть меня. Только смотреть.

— Не слушай его, — сказала она.

Король даже не повернул головы.

— Моя жена всегда любила перебивать.

Я медленно перевела взгляд на неё.

— Жена?

Северин прошептал:

— Первая хранительница была королевой?

— Была, — сказал Эдвард. — Моей королевой. Моей хранительницей. Моим ножом в спину.

Призрачная Ева закрыла глаза.

— Я заперла тебя, потому что ты превратил источник в темницу.

— Я дал Арвенну шанс выжить.

— Ты ставил опыты на людях.

— На преступниках. Предателях. Тех, кто уже был обречён.

— На детях тоже?

Тишина ударила сильнее крика.

Вода вокруг короля почернела.

Летиция отвела взгляд.

Северин сжал нож так, что костяшки побелели.

Я вдруг почувствовала знакомое состояние. Холодную ясность. Так бывало, когда пациент долго рассказывает о “несчастном случае”, а ты смотришь на синяки ребёнка и понимаешь: он врёт.

Король говорил красиво.

Но боль в воде говорила громче.

— Вы создали гниль, — сказала я.

Эдвард посмотрел на меня.

— Я создал способ спасти кровь Арвенна от драконов.

— Путём заражения?

— Путём изменения. Драконы забирали земли, жгли поселения, требовали источники. Их кровь была сильнее. Их огонь — чище. Их роды — долговечнее. Чтобы выжить, Арвенну нужна была сила, которую они боялись бы.

— И вы решили сделать болезнь оружием.

— Я решил сделать слабых равными сильным.

Слишком знакомо.

Слишком человечески.

Каждая катастрофа, наверное, начинается с человека, который говорит: “Я хотел как лучше”, и не считает тех, кто умер по дороге.

— А потом болезнь вышла из-под контроля, — сказала я.

Король промолчал.

Призрачная Ева ответила:

— Она стала менять не только кровь. Она ела память, волю, боль. Те, кого он “усиливал”, переставали быть собой. Они слышали только голод.

Летиция вдруг подняла голову.

— Ложь! Он дал нам вечность.

— Он дал вам страдание, которое не кончается, — сказала я.

Её лицо исказилось.

— Что ты знаешь о страдании, пустышка?

Слово уже не задевало.

Не сейчас.

Я смотрела на тени в воде. На девочку, которую только что удалось освободить. На стариков. На мужчин и женщин, запертых вместе с виной, болезнью, чужой властью. Среди них были преступники, возможно. Были жертвы. Были те, кто помогал королю. Были те, кого бросили в источник против воли.

Смешать всех в одну тюрьму было не правосудием.

Это была медицинская ошибка масштаба королевства.

И преступление.

— Первая Ева заперла вас, — сказала я королю. — Но не вылечила.

— Она не смогла.

— Потому что пыталась остановить эпидемию, когда уже горел весь город.

— А ты сможешь?

Вопрос был тихим.

Почти ласковым.

В нём не было насмешки. Только ловушка.

Я посмотрела на шип.

Если вытащить — король выйдет. Если оставить — источник продолжит кровоточить. Если пытаться очищать по одному — на это уйдут годы, а Летиция и гниль уже нашли путь наружу через драконьи артефакты.

Нужен был способ изолировать короля отдельно.

Очаг.

Основной очаг.

Не вся болезнь. Её источник распространения.

— Вы не лекарство, — сказала я. — Вы резервуар инфекции.

Эдвард склонил голову.

— Какое неприятное слово.

— Зато точное.

Северин повернулся ко мне.

— Что ты задумала?

Я смотрела на Нижнюю чашу.

На центральный шип.

На поток чистой воды, который всё ещё падал сверху по каналу дома.

На призрачную Еву Арвенн.

— Первый шип держит всех, — сказала я. — Но король держит гниль. Если отделить его от остальных, источник сможет очищать тех, кто не связан с ним напрямую.

— Как отделить? — спросил Северин.

Я посмотрела на призрак.

— Вы были хранительницей. У вас был способ?

Первая Ева молчала.

— Был, — сказал король вместо неё. — Поэтому она и не использовала его.

— Почему?

Он улыбнулся.

— Потому что он требовал крови хранительницы.

Северин резко сказал:

— Нет.

— Я ещё не согласилась.

— И не согласишься.

— Спасибо, что решил.

— Ева.

В его голосе было столько страха, что я осеклась.

Не злости. Не приказа.

Страха.

Он шагнул ко мне ближе.

— Он хочет именно этого. Чтобы ты открыла кровь у чаши. Ты связана с источником. Через тебя он выйдет.

Я посмотрела на первую Еву.

Она не спорила.

— Он прав? — спросила я.

Призрачная женщина опустила глаза.

— Если повторить старый обряд — да. Эдвард сможет использовать твою кровь как дверь.

— А если не повторять старый?

Она подняла взгляд.

— Другого не было.

— Было. Просто вы его не знали.

Король засмеялся.

— Девочка из чужого мира думает, что за одну ночь найдёт то, чего Арвенн не нашёл за века?

— Арвенн запирал болезнь, — сказала я. — Я собираюсь её лечить.

— Громкие слова.

— Участковые врачи вообще опасные люди. Нас мало чем можно напугать после очереди в понедельник утром.

Никто не понял.

И хорошо.

Я повернулась к Северину.

— Мне нужна твоя кровь.

Он замер.

— Что?

— Ты наследник Арвенна. В тебе кровь короля, но не заражённая напрямую. Если моя кровь связана с источником, а твоя — с королевской линией, можно попытаться создать не дверь для него, а барьер вокруг него. Как иммунный ответ. Источник распознает его как свой, но не выпустит дальше.

Северин смотрел на меня.

— Ты уверена?

— Нет.

— Обнадёживает.

— Альтернатива — выпустить твоего жуткого предка.

Он протянул мне нож рукоятью вперёд.

Без дальнейших вопросов.

Это доверие оказалось тяжелее любого спора.

— Не глубоко, — сказала я.

— Врач учит меня резать себя?

— Врач запрещает драматизировать.

Я сделала небольшой надрез на его ладони. Кровь выступила сразу — тёмно-красная, живая, нормальная. Без чёрных прожилок.

Северин даже не поморщился.

Потом я посмотрела на свою руку.

— Теперь я.

Он перехватил нож.

— Я сделаю.

— Я сама.

— Руки дрожат.

Я хотела сказать, что не дрожат.

Но они дрожали.

Он взял мою ладонь осторожно. Так, будто это было опаснее, чем любой нож. Лезвие коснулось кожи. Быстро. Неглубоко. Больно, но терпимо.

Кровь выступила тонкой линией.

Кулон вспыхнул.

Источник отозвался.

Эдвард перестал улыбаться.

— Не смей.

— Поздно, — сказала я.

Мы с Северином одновременно коснулись центральной чаши окровавленными ладонями.

Серебряная вода поднялась.

Боль ударила так, что я едва не потеряла сознание.

Но Северин удержал меня.

Не руками даже.

Присутствием.

Кровь хранительницы.

Кровь наследника.

Источник между ними.

Я почувствовала короля как очаг. Огромный, древний, гнилой абсцесс под сердцем леса. Он был не всей болезнью — но он питал её, удерживал, направлял.

— Изолировать, — прошептала я. — Не выпускать. Не убивать всех. Отделить.

Вода закрутилась вокруг Эдварда.

Тени под водой зашевелились.

Летиция закричала:

— Нет!

Она рванулась к нам, разрывая корни. На этот раз они не выдержали. Чёрная сила разъела их, и она бросилась через воду.

Северин шагнул ей навстречу, но я удержала его.

— Не размыкай!

— Она убьёт тебя!

— Если разомкнёшь — он выйдет!

Летиция уже была рядом.

И тогда в зал ворвался огонь.

Не чёрный.

Алый.

Рейнар, бледный как смерть, стоял у входа в Нижнюю чашу. Одной рукой держался за стену, другой направлял тонкую стену пламени между нами и Летицией.

— Я же сказала сидеть! — крикнула я.

— Я плохо слушаю врачей, — хрипло ответил он.

— Это заметно!

Но его огонь не кормил гниль.

Он был слабым, неровным, но чистым.

Значит, родовое пламя после промывания держалось.

Летиция отшатнулась от огня.

— Рейнар, любимый…

Он посмотрел на неё.

— Не называй меня так.

В его голосе не было ни боли, ни сожаления.

Только ледяное отвращение.

— Ты отдал ей мой знак, — прошипела Летиция. — Сам. Сам открыл мне дом. Сам унизил её. Сам выбрал меня.

Рейнар побледнел ещё сильнее.

Каждое слово било.

И каждое было правдой.

— Да, — сказал он.

Я не ожидала.

Летиция тоже.

— Я выбрал, — продолжил он. — И ошибся.

Он посмотрел на меня.

На одно мгновение.

— Непростительно.

Я не ответила.

Не могла.

Не сейчас.

Серебряная вода вокруг короля поднялась выше. Эдвард зарычал. Чёрные шипы на его короне начали трескаться. Тени в озере закричали — не от ужаса теперь, а от боли освобождения.

Первая девочка уже исчезла.

За ней — старик.

Женщина.

Мальчик.

Те, кто не был связан с королём, проходили через воду и растворялись зелёным светом.

Но вокруг Эдварда формировалась отдельная сфера.

Изоляция.

Карантин.

Я почти рассмеялась от абсурдности.

Я ставила древнего короля Арвенна в магический карантин.

— Ева, — прохрипел Северин. — Держись.

— Держусь.

— Ты бледная.

— Все сегодня критикуют мой цвет лица.

— Потому что он ужасный.

— Сосредоточься на крови.

Он вдруг улыбнулся.

На секунду.

И эта улыбка дала мне больше сил, чем живая вода.

Сфера вокруг Эдварда почти сомкнулась.

Летиция метнулась в сторону, пытаясь обойти огонь Рейнара. Но снизу ударил зелёный корень — Матвей? Дом? Неважно. Она споткнулась.

Рейнар сделал шаг, удерживая пламя.

И тут его шея снова почернела.

— Рейнар! — крикнула я.

Он упал на колено.

Огонь дрогнул.

Летиция увидела.

И улыбнулась.

— Ты всё ещё мой проводник, милорд.

Чёрные линии на его шее вспыхнули. Через него гниль пыталась ударить в наш круг.

Вот оно.

Последний путь.

Если Рейнар сорвётся, его заражённое пламя разорвёт изоляцию.

Я не могла отпустить чашу.

Северин тоже.

Рейнар стиснул зубы, но его тело уже начинало меняться. На руках проступала чешуя. Глаза горели алым с чёрным центром.

— Не обращайтесь! — крикнула я.

Он хрипло рассмеялся.

— Стараюсь.

Летиция протянула к нему руку.

— Гордишься собой? Ты всё равно уничтожишь её сам.

И тогда сверху, из прохода, раздался голос Матвея:

— Госпожа! Верхний фонтан готов!

Я поняла.

Шанс был один.

— Рейнар! — крикнула я. — В воду!

Он посмотрел на меня как на безумную.

— Что?

— В верхний поток! Сейчас!

Северин рядом тихо сказал:

— Ты хочешь провести его огонь через источник второй раз?

— Нет. Я хочу заземлить приступ.

— Это может его убить.

— Его и так убивает!

Рейнар поднялся.

Летиция бросилась к нему, но алое пламя вспыхнуло последним рывком, отбрасывая её назад.

Он шагнул под серебряный поток, падающий сверху в Нижнюю чашу.

Вода ударила по нему.

Рейнар закричал.

Гниль в его венах завизжала.

Но огонь не взорвался.

Он ушёл вниз.

В землю.

В корни.

В источник.

И там, под моими ладонями, стал частью барьера.

Алое, зелёное и серебряное сомкнулись вокруг Эдварда.

Король впервые испугался.

— Нет, — сказал он.

Сфера закрылась.

Вода рухнула обратно в озеро.

Тени закричали — и десятки из них вспыхнули зелёным светом, освобождаясь.

Летиция упала на колени, хватаясь за горло.

На её коже проступили трещины.

— Господин…

Но король больше не отвечал.

Он стоял внутри прозрачной сферы под водой, отделённый от остальных. Живой. Яростный. Запертый не вместе со всеми, а один.

Изолированный очаг.

Источник перестал кровоточить.

Я вытащила руки из чаши.

И сразу начала падать.

Северин поймал меня.

На этот раз я не стала спорить.

Сил не было.

Рейнар лежал у потока, без сознания, но дышал.

Летиция медленно поднималась. Теперь её лицо трескалось, как фарфор. Под ним была темнота.

Она посмотрела на меня с ненавистью.

— Ты не понимаешь, что сделала.

Я с трудом подняла голову.

— Понимаю.

Голос вышел слабым, но своим.

— Назначила карантин.

Летиция раскрыла рот в беззвучном крике.

А потом её тело рассыпалось чёрными мотыльками.

Они взметнулись к потолку, просочились между корнями и исчезли.

В Нижней чаше стало тихо.

Только вода серебрилась вокруг нас.

И Северин держал меня так, будто боялся, что если отпустит, я тоже рассыплюсь.

— Жива? — спросил он.

— Пока да.

— Хорошо.

— Рейнар?

Северин посмотрел через плечо.

— Тоже.

— Жаль, — пробормотала я.

Он резко повернулся ко мне.

Я устало закрыла глаза.

— Шучу. Наверное.

И впервые за всю ночь Северин рассмеялся.

Тихо.

Устало.

По-настоящему.

А где-то наверху, в доме, проснувшийся источник забил ровно.

Не исцелённый.

Не спасённый окончательно.

Но уже не умирающий.

Я пришла в себя от запаха трав.

Горьких, резких, незнакомых. Где-то рядом потрескивал огонь, тихо звенела вода, а над ухом кто-то раздражённо шептал:

— Если она сейчас не проснётся, я сам полезу в этот проклятый источник и вытащу её обратно.

— Не советую, — ответил Матвей. — Источник тебя не любит.

— Меня мало кто любит.

— И всё же ты жив. Значит, кому-то приходится терпеть.

Я открыла глаза.

Потолок.

Деревянный, тёмный, с зелёными прожилками между балками. На одной из балок висел маленький листок, которого там, уверена, раньше не было. Он светился мягко, как ночник.

Я лежала в лечебне.

На кровати.

Под одеялом.

И это уже было подозрительно.

— Кто меня раздел? — хрипло спросила я.

В комнате стало тихо.

Потом над кроватью появилось лицо Северина. Усталое, с тенью под глазами, но живое. Шрам на скуле был испачкан засохшей кровью — не его, кажется. Или его тоже. В этом доме уже сложно было вести учёт.

— Дом, — сказал он.

Я медленно моргнула.

— Дом?

— Он вытолкал нас из Нижней чаши, открыл лечебню, снял с тебя мокрое платье корнями и уложил под одеяло.

Я уставилась на потолок.

— Прекрасно. Теперь меня раздевает недвижимость.

Северин прикрыл глаза ладонью.

Матвей, сидевший у стола, глухо кашлянул. Кажется, смеялся.

— Госпожа, в вашем состоянии стыд был наименее опасным симптомом.

— Спасибо, Матвей. Очень утешительно.

Я попыталась сесть.

Мир тут же решил, что это слишком смелая идея, и поплыл. Северин оказался рядом мгновенно. Поддержал за плечи, но не стал укладывать силой.

Учится.

Хороший признак.

— Сколько я была без сознания?

— Три часа, — сказал он.

— Уже светло?

— Да.

— Совет?

— В холле.

— Рейнар?

Северин напрягся едва заметно.

— Жив.

— Это не ответ.

— Это самый важный ответ.

— Север.

Он выдохнул.

— Без сознания. Гниль отступила от сердца, но не ушла полностью. Алое пламя повреждено. Если он попытается обратиться в ближайшие дни, может умереть.

Я закрыла глаза.

Пациент стабилен, но тяжёлый.

И почему-то именно это принесло облегчение.

Не потому, что я простила его. Нет. До прощения было далеко, если вообще было куда идти.

Просто умереть сейчас было бы слишком просто.

Для него.

Для всех.

— Летиция?

— Исчезла.

— Мотыльками?

— Чёрными мотыльками.

— Ненавижу, когда красивые злодейки уходят эффектно.

— Она не ушла полностью, — сказал Матвей.

Я повернула голову к нему.

Старый управляющий выглядел так, будто за ночь постарел ещё лет на десять. Но в глазах появилась новая твёрдость. Не надежда даже. Решимость.

— Что значит не полностью?

Он поставил на стол стеклянную капсулу.

Внутри лежала шёлковая лента с шеи Летиции. Белая когда-то. Теперь серая, с чёрными прожилками по краям. Она слегка шевелилась, словно дышала.

— Дом поймал это у входа в нижнее крыло. Сущность ушла, но след остался.

— След — это хорошо, — сказала я. — След можно изучить.

Северин резко посмотрел на меня.

— Ты едва проснулась.

— И уже мыслю научно. Прогресс.

— Ева.

— Не начинай. Я не собираюсь прямо сейчас вскрывать ленту зубами. Просто говорю, что это улика.

Матвей осторожно накрыл капсулу тканью.

— Совет тоже считает её уликой. Только каждый хочет, чтобы она подтверждала именно его версию.

Я села ровнее.

— Какие версии?

Северин скрестил руки на груди.

— Первая: Летиция была одержима древним злом и обманула всех, включая Совет. Удобная версия для Совета.

— Разумеется.

— Вторая: источник опасен, потому что пробудил это зло. Удобная версия для тех, кто хочет забрать Глухолесье.

— Тоже ожидаемо.

— Третья: ты — истинная хранительница, и все должны присягнуть тебе немедленно.

Я поморщилась.

— А вот это уже звучит как осложнение.

Матвей тихо сказал:

— Есть ещё четвёртая.

Я посмотрела на него.

— Какая?

— Что Арвенн не был проклят. И драконьи роды веками скрывали правду.

В комнате стало холоднее.

Даже листок на балке потускнел.

Вот она.

Настоящая опасность.

Не Летиция. Не Совет. Не даже король под корнями.

Правда.

Та самая болезнь, которую все лечили молчанием.

— И кто озвучил четвёртую версию? — спросила я.

Матвей посмотрел на Северина.

Я тоже.

Он стоял у окна, за которым теперь не было плотных корней. Только сад — дикий, влажный, светлеющий после долгой ночи.

— Я, — сказал он.

— Перед Советом?

— Да.

— Ты решил устроить политическое вскрытие без меня?

— Ты была без сознания.

— Слабое оправдание.

Он повернулся.

— Если бы я промолчал, Кайран забрал бы все улики и объявил Летицию случайной ведьмой. Через неделю Совет вернулся бы с армией, печатями императора и лекарями, которые первым делом вскрыли бы источник, а вторым — тебя.

Я хотела возразить.

Не смогла.

Потому что он был прав.

Опять.

Это начинало становиться дурной привычкой.

— Что ответил Кайран?

— Что Совет рассмотрит новые обстоятельства.

— Перевод?

— Они будут тянуть время и искать, кого обвинить так, чтобы сохранить власть.

— Звучит знакомо.

Я откинулась на подушку.

Тело болело так, будто меня не просто пропустили через источник, а ещё и несколько раз переехали каретой. Ладони горели под повязками. На запястьях проступали тонкие зелёные линии — не вены, не ожоги. След связи с водой.

— Мне нужно в холл, — сказала я.

Северин сразу нахмурился.

— Нет.

— Да.

— Ты не встанешь.

— Проверим?

— Ева.

Я посмотрела на него.

— Там Совет. Там больные драконы. Там Рейнар. Там лента Летиции. Там источник. И все они сейчас решают, что со мной делать, пока я лежу в кровати. Я не люблю, когда меня обсуждают без меня.

Северин молчал.

Потом взял с соседнего стула плащ и протянул мне.

— Медленно.

— Видишь? Уже почти как нормальный человек.

— Не привыкай.

Матвей помог найти сухое платье. Дом выдал его из шкафа, которого раньше в комнате не было. Тёмно-зелёное, простое, с длинными рукавами. По подолу шла вышивка в виде листьев и маленьких чаш.

— Дом пытается меня стилизовать? — спросила я.

Стена тихо скрипнула.

— Дом считает, что хозяйка должна выглядеть достойно, — сказал Матвей.

— Передайте дому, что хозяйка предпочла бы удобную обувь.

Через секунду у кровати с мягким стуком появились сапоги.

Я замерла.

— Мне всё больше нравится эта недвижимость.

Северин отвернулся, но я заметила улыбку.

До холла мы шли медленно. Очень медленно. Северин держался рядом, не касаясь, но если бы я оступилась, поймал бы сразу. Матвей шёл впереди с посохом.

Дом изменился.

За несколько часов он словно ожил. Не полностью — нет, до здорового состояния было далеко. Но стены стали светлее. Корни у окон расступились, пропуская серое утро. В фонтане вода била ровно, мягко, без прежней судороги.

На фреске первая Ева Арвенн больше не выглядела такой печальной.

Или мне хотелось так думать.

В холле стояли драконы.

Советники, стражи, леди Марена с сыном, несколько больных, которых, видимо, привезли вместе с процессией. Все без украшений. Все напряжённые. Все обернулись, когда я вошла.

Люблю моменты, когда помещение одновременно замолкает.

Очень удобно определять, кто кого боится.

Рейнар лежал на широкой скамье у фонтана. Бледный, с закрытыми глазами, грудь перевязана. Рядом стоял Прохор с тазом и таким видом, будто его назначили личной сиделкой герцога, и он до сих пор не понял, это повышение или казнь.

— Он пытался встать? — спросила я.

Прохор оживился.

— Два раза, госпожа. Я сказал, что вы запретили.

— И?

— Он посмотрел страшно.

— А вы?

— Я закрыл глаза и повторил, что вы запретили.

Я посмотрела на Рейнара.

Даже без сознания он выглядел недовольным.

— Отличная работа, Прохор.

Кучер просиял.

Лорд Кайран выступил вперёд.

Без перстней его руки казались голыми и старыми.

— Леди де Вальер.

— Ева.

Он запнулся.

— Госпожа Ева.

— Тоже не идеально, но прогресс.

По холлу прошёл странный шёпот. Совет не привык, чтобы с ним разговаривали как с пациентами, которые забыли бахилы.

— Совет признаёт, — медленно произнёс Кайран, — что в действиях леди Летиции Вейр обнаружены признаки измены драконьим родам.

— Как осторожно.

— Также Совет признаёт, что источник Глухолесья временно находится под вашим контролем.

— Не временно.

Его глаза сузились.

— Это вопрос права.

— Нет, лорд Кайран. Это вопрос факта. Дом меня впустил. Источник отвечает. Лес слушает. А ваши артефакты заражены. Пока вы спорите о праве, болезнь распространяется.

Леди Марена шагнула вперёд.

— Мой сын жив благодаря ей.

Астен сидел рядом, слабый, но в сознании. На ключице у него белела чистая повязка.

— Зелёный дом признаёт лечение, — сказала Марена. — И подтверждает: заражение было в родовом артефакте.

Кайран бросил на неё тяжёлый взгляд.

— Марена…

— Не заставляйте меня выбирать между Советом и жизнью сына, милорд. Вам не понравится выбор.

Вот это мне понравилось.

Я мысленно поставила леди Марене плюс.

Северин стоял чуть позади меня. Молчал. Но его присутствие ощущалось как тёплая стена у спины. Не клетка. Не защита сверху. Просто стена, на которую можно опереться, если совсем плохо.

— Мои условия, — сказала я.

Кайран вскинул бровь.

— Условия?

— Да. Если хотите, чтобы я лечила драконов и изучала гниль, условия будут мои.

— Вы забываетесь.

— Нет. Я наконец-то помню себя.

Фонтан за моей спиной вспыхнул зелёным.

Дом одобрил.

Хороший дом.

— Первое, — сказала я. — Никто не входит в Глухолесье с огнём, кровавыми обрядами и родовыми артефактами без моего разрешения.

— Невозможно, — начал кто-то из Совета.

Я подняла руку.

— Второе. Все заражённые артефакты передаются на хранение сюда до исследования.

— Это собственность родов!

— Это переносчики болезни.

Молчание.

— Третье. Любой больной, которого привозят к источнику, сначала проходит осмотр. Без исключений по титулу, возрасту и степени важности выражения лица.

Прохор тихо хрюкнул и тут же сделал вид, что кашляет.

— Четвёртое. Летиция Вейр объявляется не спасительницей, не жертвой и не “непонятым сосудом”, а угрозой до выяснения природы сущности, которой она служит.

Кайран сжал губы.

— И пятое? — спросил он.

Я посмотрела на Северина.

Потом на Рейнара.

Потом на фреску первой Евы.

— Пятое. История падения Арвенна будет расследована заново.

Вот теперь холл взорвался.

Голоса, протесты, испуганный шёпот. Кайран ударил посохом, но дом тут же ответил таким гулом, что все замолчали быстрее, чем от любого приказа.

Северин смотрел на меня.

Не с удивлением.

С чем-то гораздо опаснее.

С надеждой.

— Вы понимаете, что требуете? — тихо спросил Кайран.

— Да.

— Это может изменить равновесие империи.

— Болезнь тоже меняет равновесие, если её годами называть семейной особенностью.

Кайран молчал долго.

Потом перевёл взгляд на Рейнара.

— Алый дом подтвердит ваши слова?

Я тоже посмотрела на Рейнара.

И в этот момент он открыл глаза.

Серые.

Уставшие.

Почти человеческие.

Он услышал.

Не знаю, как долго был в сознании, но услышал.

Рейнар медленно повернул голову к Совету.

— Алый дом, — сказал он хрипло, — подтверждает, что леди Летиция Вейр заразила родовое пламя через брачное ожерелье.

Он сделал паузу. Дышал тяжело.

— И подтверждает, что Ева де Вальер спасла мне жизнь.

В холле снова стало тихо.

Он впервые назвал меня Евой.

Не Эвелиной.

Не женой.

Евой.

Я не знала, что с этим делать.

Поэтому сделала то, что умела.

Подошла к нему и проверила пульс.

— Разговаривать вам пока нельзя.

Его губы дрогнули.

— Вы только что заставили меня выступить свидетелем.

— И уже жалею. Пациент недисциплинированный.

— Ева…

Я замерла.

Он смотрел на меня снизу вверх. Не как герцог. Не как муж. Не как дракон.

Как человек, который слишком поздно понял, что перед ним не вещь.

— Я должен…

— Нет, — сказала я тихо.

Он замолчал.

— Не сейчас. Ваши извинения не экстренная помощь.

Боль мелькнула в его глазах.

Но он кивнул.

Принял.

Это было неожиданно.

И почти страшно.

Северин молча наблюдал за нами. Лицо спокойное, но взгляд потемнел. Не ревность — рано для такого. Скорее настороженность человека, который знает: прошлое редко отпускает без борьбы.

Кайран наконец произнёс:

— Совет принимает временные условия.

— Все пять?

— Четыре.

— Пять.

— Расследование Арвенна требует согласия императора.

— Тогда просите.

Он посмотрел на меня так, будто я предложила ему лично вымыть пол.

— Вы понимаете, с кем хотите спорить?

— С императором? Пока нет. Но день ещё не закончился.

Матвей закрыл лицо рукой.

Северин тихо сказал:

— Она не шутит.

— Я заметил, — сухо ответил Кайран.

И именно в этот момент фонтан потемнел.

Вода поднялась сама.

Не серебряная.

Не зелёная.

Чёрная.

На её поверхности возникло лицо Летиции.

Треснувшее, прекрасное, уже не совсем человеческое.

Она улыбнулась.

— Как трогательно. Драконы, лес и мёртвый принц решили играть в правду.

Я шагнула к фонтану.

— Где вы?

— Там, куда ты всё равно придёшь.

Вода показала башню.

Высокую, чёрную, оплетённую корнями. Вокруг неё лежал мёртвый город. Не усадьба. Не дом.

Сердце поглощённого Арвенна.

Летиция наклонила голову.

— Король просил передать: карантин — не лечение, доктор. Это всего лишь отсрочка.

За её спиной распахнулись огромные ворота.

И из темноты донёсся голос Эдварда:

— До встречи, новая Ева.

Связь оборвалась.

Фонтан снова стал чистым.

Но теперь все в холле молчали по-настоящему.

Потому что даже Совет понял: Летиция не сбежала.

Она отступила к следующему очагу.

А я смотрела на воду и чувствовала, как под домом, в глубине леса, больной Арвенн снова начинает лихорадить.

После слов Летиции в холле стало так тихо, что я услышала, как капля воды сорвалась с края фонтана и упала обратно в чашу.

Кап.

Один звук.

А ощущение такое, будто кто-то отсчитал начало новой катастрофы.

Лорд Кайран первым нарушил молчание.

— Сердце Арвенна, — произнёс он медленно. — Значит, город всё ещё существует.

Северин стоял рядом со мной, не двигаясь.

Но я видела: для него эти слова были не просто сведениями. Они были ножом, который медленно поворачивали в старой ране.

Мёртвый город.

Его город.

Королевство, которого он никогда не видел живым, но всю жизнь носил в крови как потерю.

— Не существует, — сказал Матвей. — Не так, как раньше.

Кайран повернулся к нему.

— Ты был там?

Старый управляющий сжал посох.

— Один раз. Двадцать лет назад. Когда ещё думал, что можно пройти до старой столицы и вернуться человеком.

— И? — спросила я.

Матвей посмотрел на меня.

— Я вернулся.

— Это я вижу.

— Человеком — не полностью.

Тишина стала тяжелее.

Только теперь я заметила, что левая рука Матвея всегда была в перчатке. Даже в доме. Даже у огня. Даже когда он таскал травы, ключи и перевязки.

Он медленно снял перчатку.

Под ней была не кожа.

Кора.

Тёмная, потрескавшаяся, живая. Пальцы двигались, но на сгибах проступали тонкие зелёные прожилки. Не уродство. Не рана. Скорее странный шрам, который решил стать деревом.

Кто-то из Совета отшатнулся.

Лорд Кайран побледнел.

А я шагнула ближе.

— Болит?

Матвей замер.

Кажется, он ожидал чего угодно: ужаса, отвращения, вопросов о проклятии. Не этого.

— Иногда, — сказал он хрипло. — Перед тем как лес меняет дороги. Или когда кто-то умирает в Глухолесье.

Я осторожно протянула руку.

— Можно?

Он кивнул.

Я коснулась коры.

Сухая. Тёплая. Под пальцами — слабый пульс. Не человеческий, но и не древесный. Смешанный.

— Это не проклятие, — сказала я.

Матвей усмехнулся.

— Рад слышать через двадцать лет.

— Это… адаптация. Лес вас не убил. Он встроил часть себя, чтобы вы смогли выйти.

— Утешительно.

— Не очень. Но полезно.

Северин подошёл ближе.

— Значит, до города можно дойти.

Матвей резко поднял голову.

— Нет.

— Ты дошёл.

— И потерял половину себя на дороге обратно. А я был не один. Нас было семеро.

— Вернулся ты один? — спросила я.

Он не ответил.

И снова ответ был понятен.

В холле кто-то зашептался. Советники переглядывались. Леди Марена крепче прижимала к себе сына. Рейнар лежал у фонтана с закрытыми глазами, но я видела по напряжению его челюсти: он слушал каждое слово.

Лорд Кайран ударил посохом о пол.

— Если Летиция добралась до сердца Арвенна, Совет должен немедленно отправить отряд.

— Нет, — сказала я.

Он медленно повернулся.

— Это не вам решать.

— Ошибаетесь. Как минимум здесь — мне.

— Девочка…

Фонтан за моей спиной вспыхнул зелёным.

Дом тихо заскрипел.

Кайран замолчал.

Хороший дом.

— Вы не отправите туда больных драконов, — сказала я. — Не отправите вооружённых людей с огнём. Не отправите никого, кто несёт заражённые артефакты, родовую магию или желание что-нибудь “немедленно изъять”.

— Сердце Арвенна может стать оружием против империи.

— Уже стало. Именно потому, что все веками пытались использовать его как оружие, темницу, источник власти или доказательство своей правоты.

Кайран сжал губы.

— Вы предлагаете ничего не делать?

— Нет. Я предлагаю сначала понять, с чем мы имеем дело. У вас в Совете, кажется, эта стадия часто пропускается.

Северин тихо сказал:

— Часто.

Кайран бросил на него взгляд.

— Мёртвый принц будет молчать.

— Я бы не советовала, — сказала я.

— Почему?

— Потому что мёртвый принц, как вы выразились, единственный здесь, кто связан с Арвенном по крови и не заражён вашей политикой.

Северин посмотрел на меня.

В его глазах что-то дрогнуло.

На этот раз я не отвернулась.

Рейнар вдруг хрипло рассмеялся.

Слабо, болезненно, но всё равно насмешливо.

— Осторожнее, лорд Кайран. Она быстро распределяет диагнозы.

Я подошла к нему и проверила лоб. Горячий. Пульс частый, но не критический. На шее тёмные линии не расползались дальше.

— А вы быстро нарушаете режим тишины.

— Я лежу.

— Но разговариваете.

— Это разные виды неповиновения.

— В вашем случае все вредные.

Он открыл глаза.

Смотрел устало. Очень устало. Но уже без той слепой гордыни, которая в первый вечер стояла между ним и миром, как стена.

— Летиция в столице Арвенна, — сказал он. — Если она доберётся до старых печатей, то сможет открыть путь для короля.

— Король изолирован.

— Пока. Ты сама сказала: карантин — не лечение.

Я поморщилась.

— Ненавижу, когда мои фразы используют против меня.

Рейнар с трудом повернул голову к Кайрану.

— Совет не должен входить в лес.

Кайран побледнел от возмущения.

— Алый дом не командует Советом.

— Алый дом только что едва не пал из-за вашей “идеальной” леди Вейр. Так что, возможно, Совету стоит впервые за долгое время послушать не себя.

По залу прошёл напряжённый шёпот.

Леди Марена поднялась.

— Зелёный дом поддерживает временный запрет на вход в лес.

— Марена, — холодно сказал Кайран.

— Мой сын жив, потому что его лечили, а не спасали честь рода. Я намерена хотя бы раз выбрать жизнь.

Молодой Астен, всё ещё бледный, но уже способный сидеть, тихо добавил:

— Я тоже поддерживаю.

Кайран посмотрел на него так, будто юноша лично разрушил основы империи.

— Ты наследник, мальчик. Не политик.

— Сегодня я был пациентом, милорд. Это оказалось полезнее.

Я мысленно поставила Астену плюс рядом с его матерью.

Северин наклонился ко мне чуть ближе.

— Ты замечаешь, что строишь коалицию из больных, изгнанников и кучера?

— Самые адекватные люди в помещении.

— Спорное, но убедительное наблюдение.

Прохор, услышав слово “кучер”, вытянулся у стены и чуть не опрокинул таз.

Дом вдруг снова загудел.

Но на этот раз не от боли.

Фонтан вспыхнул. На поверхности воды проступила карта Глухолесья — уже знакомая, живая, пульсирующая. Усадьба светилась мягким зелёным. Вокруг неё расходились корни. Дальше — тёмные пятна гнили. На востоке, далеко от нас, горела чёрная башня.

Сердце Арвенна.

Между усадьбой и башней пульсировали три узла.

— Что это? — спросила я.

Матвей подошёл ближе.

— Старые заставы. Когда-то они защищали дорогу к столице.

— Сейчас?

— Сейчас, если они ещё живы, охраняют то, что осталось.

Три узла вспыхнули.

Один зелёным.

Один серым.

Один чёрным.

Я почувствовала это кожей: не просто точки на карте. Состояния.

Первый — слабый, но живой.

Второй — спящий.

Третий — заражённый.

— Нам нужно идти не сразу к башне, — сказала я. — Сначала к заставам.

Северин кивнул.

— Если восстановить их, дорога к сердцу станет безопаснее.

— Или хотя бы менее смертельной.

— В Глухолесье это одно и то же.

Кайран вмешался:

— Совет направит наблюдателей.

— Нет.

— Это уже не обсуждается.

Я посмотрела на него.

— Обсуждается всё, что касается моего пациента.

— Какого пациента?

Я указала на карту.

— Леса.

Кайран медленно вдохнул, явно призывая на помощь всю выдержку древнего рода.

— Вы не можете объявить лес пациентом.

— Уже объявила.

Фонтан за моей спиной довольно булькнул.

— Лес не имеет правового статуса.

— Зато имеет симптомы, сердце, сосуды, очаги заражения и способность поглотить вашу империю, если вы продолжите относиться к нему как к складу ресурсов.

Матвей тихо сказал:

— Хозяйка права.

Северин добавил:

— Хранители Арвенна так и считали.

Рейнар, после паузы:

— А драконы слишком долго считали иначе.

Все посмотрели на него.

Он закрыл глаза.

— Да, я сказал это вслух. Запомните, повторять не буду.

Я невольно усмехнулась.

Он услышал и, кажется, тоже почти улыбнулся.

И это было опасно.

Потому что бывший мерзавец, который начинает признавать ошибки и страдать красиво, — серьёзная угроза здравому смыслу аудитории. В том числе моему.

Я отвела взгляд.

Северин заметил.

Ничего не сказал.

Но воздух между нами стал чуть холоднее.

Отлично.

Ещё и эмоциональная эпидемиология.

Кайран наконец произнёс:

— Какие ваши требования, чтобы Совет не входил в лес?

— Первое: все больные остаются здесь на наблюдении. Второе: все заражённые артефакты — в изоляцию. Третье: вы отправляете в императорскую канцелярию сообщение, что Глухолесье закрыто медицинским карантином.

— Медицинским чем?

— Карантином. Слово полезное. Запоминайте.

— Император потребует объяснений.

— Дайте.

— Каких?

— Что драконьи роды заражены неизвестной болезнью, переносимой через родовые артефакты, и любое несанкционированное вмешательство может ускорить распространение.

Кайран смотрел на меня так, будто я только что предложила публично снять кожу со всех родов.

— Это вызовет панику.

— А скрытие вызовет эпидемию.

Леди Марена тихо сказала:

— Она права.

Астен кивнул.

Рейнар тоже.

Кайран увидел, что теряет зал.

И изменил тактику.

— Хорошо. Допустим, Совет согласится на карантин. Кто пойдёт к заставам?

— Я, — сказал Северин.

— Я, — сказал Рейнар одновременно.

— Нет, — сказала я обоим.

Оба посмотрели на меня.

Одинаково.

Упрямо.

Я почувствовала внезапное желание вернуться в поликлинику. Там хотя бы мужчины спорили о давлении, а не о праве идти в проклятый лес с гнилью в крови.

— Рейнар, вы не можете идти. Ваше состояние нестабильно.

— Моё пламя может пригодиться.

— Ваше пламя может взорваться.

— Я умею себя контролировать.

— Вчера вы женились на Летиции.

Он замолчал.

Попала жестоко.

Но честно.

Северин чуть повернул голову, пряча выражение лица.

— Северин, — продолжила я, — ты можешь идти. Но не один.

— Со мной пойдёт Матвей.

— Нет, Матвей нужен здесь. Он знает дом, раненых, Совет и где лежит всё, что я ещё не успела подписать как “не трогать”.

Матвей нахмурился.

— Тогда кто?

Я посмотрела на карту.

Потом на свои перевязанные ладони.

Потом на Северина.

— Я.

Ответ был мгновенным.

Сразу с трёх сторон.

— Нет, — сказал Северин.

— Нет, — сказал Рейнар.

— Нет, — сказал Матвей.

Даже дом скрипнул как-то неодобрительно.

Я подняла руку.

— Прекратите. Я не собираюсь прямо сейчас бежать в лес. Мне нужно восстановиться хотя бы несколько часов, собрать лекарства, изучить карту и понять, что такое первая застава. Но если лес — пациент, а заставы — его узлы, мне нужно увидеть их самой.

— Ты едва стоишь, — сказал Северин.

— Поэтому ты пойдёшь рядом.

Он замолчал.

Рейнар резко попытался сесть и тут же пожалел. Я увидела по лицу.

— Она не пойдёт с тобой одна, Арвенн.

— А вы, милорд, пойдёте максимум до ближайшей подушки, — сказала я.

— Ева.

— Нет. Вы остаётесь. И это не наказание. Это лечение. Хотите быть полезным? Найдите среди своих людей всех, кто контактировал с Летицией, её слугами и артефактами Вейр. Составьте список. Симптомы, даты, украшения, приступы, смерти в роду за последние годы.

Он посмотрел на меня.

И вдруг понял.

— Ты хочешь проследить распространение.

— Да.

— Как болезнь.

— Именно.

Рейнар медленно кивнул.

— Я сделаю.

Вот теперь я почувствовала что-то странное.

Не прощение.

Но уважение к пациенту, который наконец начал выполнять назначения.

— Хорошо, — сказала я мягче. — Спасибо.

Это “спасибо” ударило по нему сильнее приказов.

Он отвернулся.

А Северин смотрел на нас.

Слишком внимательно.

Карта в фонтане вдруг изменилась.

Зелёный узел первой заставы вспыхнул ярче.

Из воды поднялось изображение: старая каменная башня среди деревьев. У её подножия — люди. Не тени. Живые.

Дети, женщины, старики. Маленькая деревня вокруг заставы.

Матвей ахнул.

— Не может быть…

— Что?

— Я думал, все поселения внутри Глухолесья давно исчезли.

Изображение приблизилось.

У ворот башни стояла девочка лет десяти. Худая, в сером платье, с растрёпанными волосами. Она смотрела прямо в воду, словно видела нас.

А потом подняла руку.

На её запястье чернели прожилки гнили.

Девочка открыла рот.

Фонтан передал слабый голос:

— Хозяйка… если ты правда вернулась… у нас снова умирают.

Я уже знала, что скажу, прежде чем кто-либо успел меня остановить.

— Матвей, собирайте сумку.

Северин закрыл глаза.

— Конечно.

— Что “конечно”?

Он посмотрел на меня с усталой нежностью, которую я не была готова понимать.

— Конечно, ты пойдёшь быстрее, чем обещала.

Я посмотрела на девочку в воде.

На её тонкое запястье.

На чёрные прожилки.

На страх в глазах.

— Там дети.

И этого, как всегда, оказалось достаточно.

— Там дети.

После этих слов спорить стало труднее.

Не невозможно — мужчины в этом мире обладали удивительной способностью спорить даже с очевидным, — но труднее.

Северин смотрел на меня так, будто уже мысленно связывал, запирал в лечебне и выставлял у двери стражу. Рейнар пытался подняться снова, хотя один его вид доказывал: если он сейчас дойдёт до порога, это будет чудо, а если вернётся — уже миф. Матвей молча сжимал посох, и только дом действовал.

Дом открыл шкафы.

Сразу несколько.

В холле, в лечебне, в боковой комнате, где утром мы устроили склад. Полки выдвигались сами. Ткань, склянки, коробки, связки трав, серебряные инструменты, фляги, маленькие ножи, мотки бинтов — всё появлялось так быстро, будто усадьба давно ждала момента, когда её снова попросят помогать живым.

Я поймала себя на странной мысли: дом волновался.

Не мебель. Не стены.

Существо.

Старое, больное, но всё ещё помнящее, зачем его построили.

— Нужны чистые повязки, вода, жаропонижающее, что-нибудь от боли и то, чем вы обрабатываете раны, — сказала я Матвею.

— Настой волчьего корня, серебряная соль, сухой мох-стерильник…

— Стоп. Мох-стерильник?

Матвей вынул из коробки серо-зелёный мягкий пласт.

— Его прикладывали к ожогам и гнойным ранам. Если мох чернеет — болезнь в ране. Если зеленеет — рана чистая.

Я взяла пласт осторожно.

— Почему вы раньше молчали о таком чуде?

— Вы не спрашивали.

Я посмотрела на него.

Он на меня.

— Ладно, — сказала я. — Справедливо. Берём весь.

Северин стоял у карты в фонтане. Зелёная точка первой заставы пульсировала слабым, неровным светом. Девочка уже исчезла, но её голос будто остался в холле.

“У нас снова умирают”.

Снова.

Значит, это не первый случай.

Значит, там уже пытались лечить.

Значит, кто-то скрывал поселение внутри леса.

Вопросов было больше, чем ответов, и все они неприятно пахли.

Рейнар заговорил хрипло:

— Возьми моих людей.

— Нет.

— Это не просьба.

— А мой отказ не предварительный.

Он стиснул зубы.

— Там может быть ловушка.

— Скорее всего, там и есть ловушка.

— И ты всё равно пойдёшь?

— Да.

— Без охраны?

Я кивнула на Северина.

— У меня есть мрачный человек с ножом и склонностью всё драматизировать.

Северин не повернул головы.

— Я слышу.

— Отлично. Значит, ещё и слух хороший.

Рейнар посмотрел на него с явным неудовольствием.

— Одного изгнанника мало.

— Одного заражённого драконьего отряда — много, — ответила я. — Ваши люди могут принести туда гниль, огонь или панику. Мне не нужно ни первое, ни второе, ни третье.

— Я могу приказать им не использовать огонь.

— Вы вчера приказали себе не вставать?

Он замолчал.

В холле кто-то тихо кашлянул. Кажется, Прохор. Опять.

Рейнар перевёл взгляд на меня. В нём мелькнула злость, но уже не та, что раньше. Не “как ты смеешь”, а “я ненавижу, что ты права”.

Это был прогресс.

Очень раздражающий, но прогресс.

— Тогда возьми хотя бы это, — сказал он.

Он снял с пальца кольцо.

Не родовое, к счастью. Простое на вид: тёмный металл, без камня, с тонкой алой полосой внутри.

Северин резко напрягся.

— Нет.

— Это не артефакт власти, — сказал Рейнар. — Сигнальное кольцо. Если она сломает его, я почувствую.

— И что сделаешь? Приползёшь умирать героически?

— Если понадобится.

— Не понадобится, — сказала я и не взяла кольцо.

Рейнар замер.

Я вздохнула.

— Милорд, вы всё ещё мыслите так, будто можно дать женщине вещь и получить право вмешаться в её жизнь.

Он побледнел.

Попала.

Снова.

И на этот раз мне не стало легче.

— Я не это имел в виду, — сказал он тихо.

— Возможно. Но получилось именно так.

Он медленно сжал кольцо в кулаке.

— Тогда что мне делать?

Очень простой вопрос.

И страшный — потому что в нём не было приказа.

Я посмотрела на него внимательнее.

Бледный, больной, с чёрными следами на шее и разбитой гордостью. Мужчина, который ещё вчера снял с чужой женщины знак брака, а сегодня впервые пытается понять, что помощь не всегда выглядит как контроль.

— Оставайтесь живым, — сказала я. — И составьте список. Все контакты Летиции. Все артефакты. Все приступы. Все смерти. Мне нужны данные, а не подвиги.

Рейнар прикрыл глаза.

— Данные.

— Да. Скучное слово. Очень полезное.

Он кивнул.

— Я сделаю.

Северин ничего не сказал, но я кожей почувствовала его взгляд.

Когда мы вышли из холла, он догнал меня у дверей лечебни.

— Ты была с ним мягче.

— Он пациент.

— Он Рейнар.

— Это не диагноз.

— Для Арвенна — почти.

Я остановилась.

— Север.

Он тоже остановился.

Между нами пахло травами, дымом и мокрым деревом. За стеной дом тихо складывал в сумку всё, что считал нужным. Где-то в лечебне спал Тимош. В холле Совет решал, как выглядеть достойно, когда его только что заставили снять украшения и согласиться на карантин.

— Я не простила его, — сказала я.

Северин молчал.

— И не собираюсь возвращаться. Если ты об этом.

— Я не спрашивал.

— Но думал.

Он отвёл взгляд первым.

Редкая победа.

— Рейнар — часть болезни, — сказала я тише. — Не как человек. Как узел. Через него Летиция вошла в Алый дом. Через Алый дом — в Совет. Если я буду смотреть на него только как на бывшего мужа, я пропущу симптом.

— А если будешь смотреть только как врач?

Вопрос был слишком точным.

Я не сразу ответила.

— Тогда пропущу себя, — сказала я наконец. — Поэтому ты пойдёшь рядом и будешь напоминать, когда я начну забывать.

Северин посмотрел на меня.

Долго.

— Это просьба?

— Да.

Он медленно кивнул.

— Тогда пойду.

Матвей принёс сумку — огромную, тяжёлую, набитую так, будто мы собирались не к ближайшей заставе, а основывать полевую больницу.

Я попыталась поднять.

Сумка не шелохнулась.

Матвей невозмутимо передал её Северину.

— Хозяйке нельзя тяжёлое.

— Хозяйка сама решает, что ей нельзя.

Дом за моей спиной громко скрипнул.

Северин поднял бровь.

Матвей сказал:

— Дом не согласен.

— Дом вмешивается в личные границы.

Из стены выполз маленький корень и аккуратно подтолкнул к моим ногам вторую сумку. Маленькую.

Я заглянула внутрь. Бинты, пара фляг, мох-стерильник, ножницы, сухие травы, стеклянная капсула.

— Ладно, — сказала я. — Дом учится компромиссам.

Перед выходом я зашла к Тимошу.

Мальчик не спал. Лежал бледный, но глаза были ясными.

— Вы уходите? — спросил он.

— Ненадолго.

Он попытался приподняться.

— Я могу…

— Нет.

— Но я знаю дорогу к заставе. Отец возил туда хлеб до того, как дорога исчезла.

Я замерла.

— Там жили люди?

— Да. Только все говорили, что их нет. Имперцы не любят тех, кто живёт у леса.

Матвей, стоявший в дверях, помрачнел.

— Забытая застава, — прошептал он. — Значит, они всё это время выживали.

— Кто эта девочка? — спросила я.

Тимош нахмурился.

— Мира. Дочь старосты. Она всегда встречала повозки. Если она просит помощи… значит, там совсем плохо.

Я поправила одеяло.

— Твоя задача — лежать и поправляться. Если встанешь, я узнаю.

— Откуда?

Дом рядом с кроватью тихо скрипнул.

Тимош сглотнул.

— Понял.

Умный мальчик.

Мы вышли через главную дверь.

Глухолесье ждало.

После ночи оно изменилось. Не стало светлым или добрым, нет. Но туман отступил чуть дальше от крыльца. Деревья больше не стояли сплошной стеной. Между ними открылась тропа — узкая, влажная, с корнями по краям.

На первой ступени я остановилась.

Сердце билось слишком быстро.

Тело болело.

Ладони под повязками ныли.

Впереди был лес, который говорил голосами вины, двигал дороги и хранил мёртвый город с королём в карантине.

И где-то там были дети.

— Готова? — спросил Северин.

— Нет.

Он посмотрел на меня.

— Честно.

— Я часто бываю не готова. Обычно это не мешает вызовам приходить.

Мы сошли с крыльца.

Тропа приняла нас сразу.

Дом за спиной закрыл двери.

Не окончательно — скорее, как человек, который остаётся ждать.

Первые минуты мы шли молча.

Северин впереди, я чуть позади. Он двигался легко, будто лес был частью его тела. Я — не так. Платье цеплялось за ветви, сапоги вязли во мху, сумка била по бедру. Несколько раз я споткнулась, но удержалась.

После третьего раза Северин протянул руку.

Молча.

Я посмотрела на неё.

— Это не контроль, — сказал он.

— А что?

— Корень.

— Что?

В тот же миг у меня под ногой действительно шевельнулся корень.

Я схватилась за его руку.

Северин дёрнул меня к себе, и корень с тихим щелчком сомкнулся там, где только что была моя лодыжка.

— Спасибо, — выдохнула я.

— Это было предупреждение.

— От тебя или от корня?

— От леса.

— Он проверяет?

— Он всегда проверяет.

Я посмотрела на землю.

— Я иду к больным. Не за властью. Не за источником. Не за короной.

Лес зашептал.

Листья над головой затрепетали, хотя ветра не было.

— Не за короной… — повторили голоса.

Тропа под ногами выровнялась.

Северин посмотрел на меня с интересом.

— Он услышал.

— Хорошо бы ещё запомнил.

Чем дальше мы уходили от усадьбы, тем сильнее менялось Глухолесье. У дома лес был влажным, тёмным, больным. Здесь — странно живым. Из-под мха пробивались цветы, но лепестки у них были серые. На ветках сидели птицы, но не пели. Иногда между деревьями мелькали силуэты — люди? Тени? Воспоминания? Я старалась не смотреть слишком пристально.

Северин вдруг остановился.

— Что?

Он приложил палец к губам.

Я замерла.

Впереди кто-то плакал.

Детский плач.

Тихий, прерывистый, настоящий.

Я сразу сделала шаг, но Северин удержал.

— Подожди.

— Там ребёнок.

— В Глухолесье это не доказательство.

Плач стал громче.

— Помогите…

Голос был не из дупла, не из тумана. Он дрожал, срывался, кашлял.

Я прислушалась.

Кашель влажный. Слабость. Одышка.

Не приманка?

Или слишком хорошая приманка.

— Мира? — крикнула я.

Плач оборвался.

Потом из-за поваленного дерева вышла девочка.

Та самая из фонтана.

Худая, в сером платье, с спутанными волосами. На запястье — чёрные прожилки. В руках она держала маленькую деревянную куклу без лица.

Она смотрела на меня так, будто боялась моргнуть и увидеть, что я исчезла.

— Вы пришли, — прошептала она.

Я медленно опустилась на корточки.

— Мира?

Она кивнула.

— Я Ева.

Девочка посмотрела на Северина.

Её глаза расширились.

— Принц из сказки.

Северин застыл.

— Меня давно так не называли.

— Бабушка говорила, что принц Арвенна вернётся с хозяйкой, когда лес перестанет есть детей.

У меня похолодело внутри.

— Лес ест детей?

Мира прижала куклу к груди.

— Теперь не лес. Чёрная госпожа.

— Летиция?

— Не знаю. Она пришла во сне. Сказала, что если мы откроем заставу, больные перестанут мучиться.

— И вы открыли?

Девочка заплакала без звука.

— Староста открыл. Потому что мой брат умирал.

Северин присел рядом.

— Где застава?

Мира показала вглубь леса.

— Близко. Но она не пускает взрослых.

— Кто она?

Девочка сглотнула.

— Башня.

Я медленно встала.

Конечно.

В этом мире даже башни могли иметь мнение.

— Сколько больных? — спросила я.

— Почти все дети. Сначала жар. Потом чёрные вены. Потом они слышат город под землёй и уходят к воротам.

— К каким воротам?

Мира посмотрела на меня.

— К тем, что открываются только изнутри.

Северин побледнел.

— Старая детская застава…

— Что это значит?

Он поднялся.

— Во времена Арвенна детей хранителей обучали отдельно. Их учили слышать лес раньше взрослых.

— Значит, гниль выбрала их не случайно.

— Да.

Мира вдруг схватила меня за руку.

Её пальцы были ледяными.

— Вы правда лечите?

Я сжала её ладонь осторожно.

— Правда.

— Даже если уже поздно?

Вопрос был взрослым.

Слишком взрослым для десяти лет.

Я не стала врать.

— Я смотрю сначала. А потом решаю, что можно сделать.

Девочка кивнула.

— Тогда быстрее.

Она повернулась и пошла между деревьями.

Тропа открывалась перед ней сама.

Мы с Северином пошли следом.

Через несколько минут лес расступился.

Перед нами стояла первая застава.

Каменная башня, наполовину вросшая в огромное дерево. Вокруг неё — маленькие дома, огороды, колодец, сушильня, забор из корней. Живое поселение внутри мёртвого леса.

И тишина.

У ворот лежали игрушки.

Маленький деревянный конь. Тряпичный мяч. Плетёная птичка.

На площади стояли люди.

Взрослые.

Бледные, измождённые, молчаливые.

Они смотрели на нас без радости.

Без надежды.

Слишком тихо.

Я сделала шаг вперёд.

— Я пришла помочь.

Из толпы вышел мужчина с седой бородой. Староста, наверное. На руках он держал мальчика лет семи.

У мальчика были закрыты глаза.

По шее ползли чёрные прожилки.

Но страшнее было другое.

Из-под кожи на его висках пробивались маленькие зелёные листочки.

Староста опустился передо мной на колени.

— Хозяйка, — сказал он пустым голосом. — Вы опоздали.

Я подалась к ребёнку, проверила дыхание.

Жив.

Слабый, холодный, но жив.

— Нет, — сказала я.

Староста поднял на меня глаза.

— Что?

Я забрала мальчика у него из рук.

— Пока он дышит, я не опоздала.

Мальчик был легче, чем должен был быть.

Слишком лёгкий для семи лет. Кости под тонкой рубахой, впалые щёки, сухие губы. Лицо серое, будто из него уже начали вымывать жизнь. И эти маленькие зелёные листочки у висков — нежные, почти красивые, если забыть, что они росли из детской кожи.

Я прижала пальцы к его шее.

Пульс был.

Слабый, неровный, но был.

— Имя? — спросила я.

Староста смотрел на меня так, словно не понял вопроса.

— Что?

— Как его зовут?

— Данко.

— Данко, — сказала я громко, наклоняясь к мальчику. — Слышишь меня? Я Ева. Я врач. Я сейчас буду тебе помогать.

В толпе кто-то всхлипнул.

Староста сжал кулаки.

— Он не слышит. Уже второй день.

— Вы не знаете, слышит он или нет. Поэтому говорим так, будто слышит.

Я оглянулась.

Площадь заставы была маленькой, вытоптанной, окружённой домами с покосившимися крышами. Людей — около трёх десятков. Почти все взрослые. Детей я не видела.

И это было плохим знаком.

Очень плохим.

— Где остальные больные?

Никто не ответил.

Мира подошла ближе, прижимая к груди куклу.

— В башне.

Северин резко повернулся к ней.

— Внутри?

Девочка кивнула.

— Она пустила только детей. Сказала, взрослые испортят лечение.

— Башня сказала? — уточнила я.

Мира кивнула снова.

Отлично.

У нас появилась говорящая башня с сомнительными медицинскими рекомендациями.

В моей прежней жизни я бы написала жалобу в департамент. Здесь, видимо, придётся разговаривать лично.

— Сколько детей внутри?

— Девять, — ответил староста. — Было одиннадцать. Двое ушли ночью.

— Куда?

Он посмотрел на башню.

— К воротам под корнями.

Северин выругался.

Очень тихо.

Но я услышала.

— Что за ворота?

— Старый проход к детским залам Арвенна, — сказал он. — Если дети хранителей слышали лес слишком сильно, их уводили туда на обучение. Или на изоляцию.

— На изоляцию от чего?

Он не ответил.

Конечно.

Потом. Все важные ответы в этом мире выдавались потом, желательно после того, как кто-нибудь успеет умереть.

— Мне нужна чистая комната, вода, огонь и все больные дети, которых можно вынести, — сказала я.

Староста побледнел.

— Башня не отдаст.

— Значит, будем уговаривать.

— Хозяйка, вы не понимаете. Она закрылась. Мы пытались. Двери нет.

Я посмотрела на башню.

Она стояла в центре заставы, вросшая в огромное дерево. Камень и кора переплетались так плотно, что трудно было понять, где заканчивается строение и начинается ствол. Окон почти не было. Только узкие щели, из которых сочился зелёный свет.

У основания действительно не было двери.

Просто гладкая стена из коры и камня.

— Северин, Данко нужно положить. Быстро.

Он уже расстилал плащ на крыльце ближайшего дома.

Я уложила мальчика, открыла сумку, достала мох-стерильник, флягу, чистую ткань. Листочки у висков дрожали при каждом его вдохе. На шее чёрные прожилки шли от ключицы к челюсти, но вокруг них проступала зелень.

Не просто заражение.

Смешанная реакция.

Организм мальчика и лес боролись за него одновременно. Только делали это так грубо, что могли убить.

— Данко не умирает от леса, — сказала я.

Староста шумно вдохнул.

— Что?

— Лес пытается его удержать живым. Видите листья? Это не гниль.

— Но дети, у которых появлялись листья, потом уходили.

— Потому что их кто-то звал.

Я посмотрела на башню.

Зелёный свет в щелях дрогнул.

— И не факт, что это был лес.

Северин опустился рядом.

— Что делать?

— Сначала снизить жар и остановить распространение чёрных прожилок. Потом понять, как вытащить остальных.

Я смочила ткань водой, протёрла лицо Данко, шею, руки. Мох приложила к месту, где чёрные линии были ярче всего — у ключицы.

Мох почернел по краям.

А в центре остался зелёным.

— Что это значит? — спросила Мира.

Она стояла рядом, не мигая.

— Что он ещё борется.

Девочка сжала куклу так, что побелели пальцы.

— Он мой брат.

Я на секунду закрыла глаза.

Конечно.

— Тогда помогай. Сиди рядом и говори с ним. Спокойно. Рассказывай, что я делаю. Не плачь ему в ухо. Плач забирает силы у тех, кто и так боится.

Мира быстро кивнула и опустилась возле брата.

— Данко, это хозяйка. Она сердитая, но хорошая. Она сказала, ты борешься.

Северин тихо сказал:

— Сердитая, но хорошая.

— Не комментируй.

— Я запоминаю официальные титулы.

Я достала из сумки маленькую флягу с живой водой, которую Матвей всё-таки сунул мне перед выходом. Вода светилась едва заметно.

Северин сразу напрягся.

— Ева.

— Знаю. Капля.

— Меньше.

— Полкапли не бывает.

— У тебя бывает всё.

Он был прав, что раздражало.

Я смочила кончик чистой ткани живой водой и коснулась губ Данко. Не дала пить. Только увлажнила.

Тело мальчика выгнулось.

Мира вскрикнула.

— Держи его руку, — сказала я.

Чёрные линии на шее ожили, как черви под кожей. Листочки у висков раскрылись шире. Данко резко вдохнул, но глаза не открыл.

Я положила ладонь ему на грудь.

И увидела.

Не так ясно, как в Нижней чаше, но достаточно.

Внутри мальчика была не одна чёрная нить. Их было несколько. Они тянулись не из раны и не из артефакта. Они шли откуда-то снаружи — тонкие, звенящие, как струны.

К башне.

Я подняла голову.

Башня смотрела на нас.

Я не видела глаз, но чувствовала взгляд.

— Она держит их, — сказала я.

Староста побледнел.

— Башня защищает детей.

— Нет. Она их подключила.

Северин мрачно кивнул.

— Детские заставы умели связывать учеников с лесом.

— Кто управлял связью?

— Наставник.

— А если наставника нет?

Он посмотрел на башню.

— Тогда сама башня.

Я выругалась.

Не очень громко, но Мира услышала и округлила глаза.

— Извини, — сказала я. — Это врачебное.

Северин кашлянул.

— Врачебное?

— Да. Помогает не бить стены головой.

Данко застонал.

Его губы дрогнули.

— Не… ворота…

Мира всхлипнула.

— Данко!

Я наклонилась ближе.

— Какие ворота? Кто зовёт?

Мальчик с трудом открыл глаза.

Зрачки были слишком тёмными. Почти чёрными. Но в глубине ещё оставался живой карий цвет.

— Там… дети… говорят… что не больно…

— Кто говорит?

— Башня… и чёрная госпожа…

Северин встал.

— Летиция успела войти в связь.

— Значит, башня заражена, — сказала я.

Староста шагнул назад, как от удара.

— Нет. Башня хранит нас. Она кормила нас водой. Прятала от зверей. Без неё мы бы умерли.

— Больной орган тоже раньше мог работать нормально, — ответила я. — Это не значит, что его не надо лечить.

Староста смотрел на меня с отчаянием.

— Если вы сломаете башню, застава погибнет.

— Я не собираюсь ломать. Я собираюсь поставить диагноз.

Я поднялась.

Ноги тут же напомнили, что я ещё не восстановилась. Северин заметил и оказался рядом, но я удержалась сама.

— Мира, остаёшься с Данко. Если он начнёт вставать, кричишь. Если кожа станет холодной или он перестанет отвечать — кричишь ещё громче.

— Я могу кричать очень громко, — серьёзно сказала она.

— Верю.

Я пошла к башне.

Северин рядом.

Взрослые расступались. Некоторые смотрели с надеждой. Некоторые — с подозрением. Одна женщина тихо прошептала:

— Не отдавайте их лесу…

Я остановилась.

— Я не отдаю детей никому.

У основания башни воздух был холоднее.

Камень под корой пульсировал. Чёрные прожилки шли по нему тонкими трещинами, но между ними всё ещё светилась зелень. Как у Данко.

Смешанное поражение.

Башня не была врагом полностью.

Её захватили.

Я положила ладонь на стену.

Северин схватил меня за запястье.

— Осторожно.

— Это уже почти нежность?

— Это почти паника.

Я хотела ответить, но башня заговорила.

Не вслух.

Внутри головы.

Взрослым вход запрещён. Дети слышат чище. Дети идут глубже. Дети откроют ворота.

Я стиснула зубы.

— Я врач. Мне вход разрешён.

Взрослые лгут. Взрослые закрыли город. Взрослые заперли плач.

— Возможно. Но дети не должны платить за взрослых.

Башня дрогнула.

Внутри неё кто-то заплакал.

Сразу несколько голосов.

Детских.

Слабых.

— Помогите…

Северин резко подался вперёд.

— Я слышу.

— Я тоже.

— Она открывается?

— Нет. Спорит.

Я прижала вторую ладонь к стене.

Боль ударила в руки. Чёрные нити попытались впиться в кожу, но кулон на груди вспыхнул, и они отпрянули.

— Слушай меня, — сказала я башне. — Ты была создана защищать детей. Сейчас через тебя их ведут к воротам. Это не защита. Это симптом.

Дети должны открыть. Так велит сердце.

— Нет. Так велит гниль.

Сердце зовёт.

— Сердце в карантине.

На мгновение всё замерло.

Даже листья над нами перестали шептать.

Потом башня издала звук, похожий на стон.

В коре передо мной появилась трещина.

Узкая.

Недостаточная, чтобы войти.

Но достаточная, чтобы я увидела внутри темноту и зелёные ступени, уходящие вверх.

Один взрослый. Один.

Северин сразу сказал:

— Я иду.

Башня ответила так резко, что я вздрогнула.

Не ты, кровь короля.

Северин побледнел.

Я посмотрела на него.

— Значит, я.

— Нет.

— Снова?

— Это ловушка.

— Конечно. Но дети внутри.

Он шагнул ближе.

— Ева, если дверь закроется, я не смогу войти.

— Тогда стой снаружи и не давай никому геройствовать.

— Я серьёзно.

— Я тоже.

Мы смотрели друг на друга.

Вокруг молчала застава.

Мира тихо звала Данко по имени.

Башня ждала.

Северин снял с пояса нож и протянул мне.

— Возьми.

— Я не умею.

— Тогда хотя бы выгляди опасно.

Я взяла нож.

Рукоять была тёплой от его руки.

— Спасибо.

— Если она не выпустит тебя…

— Выпустит.

— Ты не знаешь.

— Нет. Но если я начну перечислять всё, чего не знаю, дети вырастут прямо там.

Он хотел возразить.

Не стал.

Только коснулся пальцами моего запястья — быстро, почти незаметно.

— Зови.

— Услышишь?

— Я постараюсь.

Я вошла в трещину.

Внутри пахло пылью, водой и детской лихорадкой.

Стена за спиной сомкнулась.

Свет исчез.

И сразу, в темноте, раздался голос Летиции:

— Какая хорошая девочка. Всегда идёшь туда, где плачут.

Я сжала нож.

— А вы всё прячетесь там, где болеют дети.

Она рассмеялась.

Вверху вспыхнул зелёный свет.

Я увидела винтовую лестницу.

На каждой ступени сидели дети.

Бледные.

Молчаливые.

С чёрными прожилками на руках.

И все они смотрели на меня.

Дети сидели на ступенях.

Не один. Не двое.

Девять.

Маленькие фигуры в сером полумраке, будто башня расставила их по винтовой лестнице вместо свечей. Кто-то обнимал колени, кто-то лежал, уткнувшись щекой в камень, кто-то смотрел прямо перед собой пустыми глазами.

У всех на коже были чёрные прожилки.

У некоторых — зелёные листочки у висков, на запястьях, вдоль ключиц.

У самой младшей девочки листья уже раскрылись вокруг шеи тонким венком.

Красиво.

Ужасно.

Неправильно.

Я сделала первый шаг.

— Меня зовут Ева, — сказала я спокойно. — Я врач. Я пришла помочь.

Никто не ответил.

Только где-то выше тихо засмеялась Летиция.

— Они не слышат тебя так, как раньше. Башня учит их слушать глубже.

— Башня больна, — сказала я.

— Башня наконец вспомнила, зачем её создали.

Я поднялась на две ступени и опустилась рядом с мальчиком лет восьми. Он сидел, прижавшись спиной к стене. Глаза закрыты, губы синие. Дыхание частое, поверхностное. На запястье чёрные линии переплетались с зелёными.

Я коснулась его лба.

Жар.

— Как тебя зовут?

Мальчик не ответил.

— Неважно. Пока будешь номер один.

Летиция снова рассмеялась.

— Номер один? Как грубо. Хранители называли их учениками.

— А я называю пациентов так, чтобы не перепутать, когда их много и все тяжёлые.

Я достала из сумки мох-стерильник, приложила к запястью мальчика. Края почернели. Центр остался зелёным.

Та же картина.

Гниль и лесная связь одновременно.

Не убивать связь. Очищать гниль.

— Башня, — сказала я. — Если ты меня слышишь, дай свет.

Темнота дрогнула.

Где-то в камне вспыхнули тусклые зелёные точки. Недовольно, с задержкой, но вспыхнули.

— Спасибо.

Стена холодно шепнула:

Дети должны идти к воротам.

— Дети должны жить.

Ворота лечат.

— Нет. Ворота забирают.

На ступенях зашевелилась девочка с венком листьев. Она открыла глаза. Они были серо-зелёные, слишком взрослые для детского лица.

— Там не больно, — сказала она. — Чёрная госпожа обещала.

Я повернулась к ней.

— Когда кто-то обещает ребёнку, что “там не больно”, обычно он собирается сделать что-то очень больное.

Девочка моргнула.

— Ты злая?

— Иногда.

— Ты заберёшь нас от башни?

— Если получится.

— А если мы уже часть башни?

Вот это был хороший вопрос.

И страшный.

Я посмотрела на её венок из листьев. Листочки дрожали в такт дыханию. Они не выглядели мёртвыми. Скорее пытались заменить то, чего телу не хватало. Сосуды? Дыхание? Связь с источником?

— Тогда будем отделять осторожно, — сказала я.

— Как занозу?

— Почти.

Девочка протянула руку.

— Я Лина.

Я взяла её ладонь. Холодная. Пальцы тонкие, с чёрными нитями под кожей.

— Лина, кто самый тяжёлый?

Она посмотрела вверх.

— Они.

Я подняла голову.

Выше лестница уходила в темноту. Там, за изгибом, слышалось слабое пение.

Детское.

Монотонное.

Без слов.

— Сколько там?

— Двое. Они уже видят ворота.

Я встала.

В этот момент башня содрогнулась.

Снаружи донёсся глухой удар.

Потом голос Северина, приглушённый камнем:

— Ева!

Я почти улыбнулась.

— Живой.

Летиция прошептала у самого уха:

— Пока.

Я резко обернулась, но рядом никого не было. Только стена. Кора. Камень. Чёрная жилка, ползущая вверх по шву между блоками.

Я провела пальцем рядом с ней.

Боль отозвалась в ладони.

Башня была не просто заражена. Её заставили выполнять старый приказ: вести детей к воротам, когда слышит зов сердца Арвенна. Только сейчас сердцем притворялась гниль.

— Лина, — сказала я. — Можно сделать так, чтобы дети ниже держались друг за друга и не вставали?

— Они встанут, если башня позовёт.

— Тогда говори громче башни.

Девочка посмотрела на меня как на сумасшедшую.

— Я маленькая.

— Зато живая. Это даёт преимущество.

Она задумалась.

Потом медленно кивнула.

Я поднялась выше.

Каждая ступень отзывалась под ногой шёпотом.

Взрослые закрыли город.

Взрослые заперли детей.

Взрослые лгут.

— Да, — сказала я. — Взрослые часто всё портят. Но сейчас спор не об этом.

Хранительница тоже взрослая.

— У всех свои недостатки.

Лестница вывела меня в круглую комнату под самой крышей.

Там не было окон. Только узкие щели, сквозь которые просачивался зелёный свет. В центре комнаты лежали двое детей.

Мальчик лет шести и девочка, может, девяти.

Они держались за руки.

И оба смотрели в потолок.

Не моргая.

От их глаз вверх тянулись тонкие зелёные нити, уходящие в камень башни. От груди — чёрные. Те уходили вниз, под пол, в сторону невидимых ворот.

Вот она.

Связь.

Башня держала сознание.

Гниль тянула тело.

Если просто оборвать зелёные нити — дети могут умереть. Если не трогать чёрные — уйдут к воротам.

Я опустилась рядом.

— Слышите меня?

Девочка едва шевельнула губами.

— Там мама…

— Где?

— За воротами. Она говорит, что ждёт.

Мальчик прошептал:

— И папа. Он принёс деревянную лошадку.

Голоса вины.

Голоса потерь.

Башня использовала детскую боль так же, как лес использовал мою. Только дети не умели сопротивляться.

Летиция появилась напротив.

Не телом — отражением в чёрной жилке на стене. Лицо прекрасное, треснувшее, глаза тёмные.

— Неужели ты отнимешь у них родителей, доктор?

— Вы не родители.

— Но они верят.

— Дети часто верят тем, кто говорит мягко.

— А ты говоришь жёстко.

— Потому что не заманиваю их умирать.

Она улыбнулась.

— Ты не спасёшь всех. Ты уже это знаешь. В твоём мире ты тоже не успела.

Удар был точным.

Перед глазами вспыхнула дорога. Фары. Адрес вызова. “Только бы успеть…”

Я сжала кулаки.

— Да. Не успела.

Летиция склонила голову.

— И снова не успеешь.

Внизу кто-то закричал.

Один из детей.

Потом второй.

Башня задрожала.

Лина, маленькая, слабая Лина, начала петь.

Не красиво.

Не уверенно.

Просто громко.

— Данко любит хлеб с мёдом! Мира прячет яблоки! Тишка боится жаб! Лина не отдаст ступеньки!

Я вдруг поняла: она делает именно то, что я просила.

Говорит громче башни.

Напоминает детям, кто они.

Не ученики. Не ключи. Не проводники.

Дети.

— Хорошая девочка, — прошептала я.

Летиция перестала улыбаться.

— Она замолчит.

— Нет.

Я достала флягу с живой водой. Осталось совсем мало.

Слишком мало на всех.

Значит, не пить.

Проводить.

Я смочила пальцы и коснулась зелёных нитей у девочки. Не оборвала. Провела по ним, как по воспалённому нерву.

— Башня, слушай меня. Они не ключи. Они пациенты. Удерживай сознание, но отпусти приказ идти к воротам.

Приказ старше тебя.

— Болезнь тоже старая. Это не делает её правой.

Чёрные нити в груди девочки дёрнулись.

Я приложила мох к месту, где они входили под кожу. Мох почернел мгновенно, почти рассыпался. Но на секунду чёрная нить стала видимой.

Я подцепила её серебряным инструментом.

Девочка закричала.

Башня ответила криком.

Снаружи ударили снова.

— Ева! — голос Северина был ближе. — Открой!

— Занята! — крикнула я.

Летиция рассмеялась:

— Он не войдёт. Башня не пустит кровь короля.

— Тогда пусть стоит и волнуется. Мужчинам полезно.

Я потянула чёрную нить.

Она сопротивлялась.

Не как заноза. Как живое существо, вцепившееся зубами.

Девочка захрипела.

— Дыши, — сказала я. — Дыши, маленькая. Слушай Лину. Вспоминай своё имя.

— С-соня…

— Хорошо. Соня, возвращайся.

Чёрная нить вышла рывком.

Я упала назад, ударилась плечом о стену. В руке билась тонкая чёрная извилистая штука, похожая на червя из дыма. Я сунула её в капсулу и захлопнула крышку.

Соня резко вдохнула.

Зелёные нити над её глазами исчезли.

Нет.

Не исчезли.

Втянулись обратно в кожу, оставив тонкие светлые следы у висков.

Она закрыла глаза.

Обычным сном.

Живым.

Я почти рассмеялась, но мальчик рядом вдруг сел.

Слишком резко.

Его глаза были полностью чёрными.

— Ворота открываются, — сказал он голосом Летиции.

Потом бросился к лестнице.

Я схватила его, но сил не хватило. Он вырвался с неожиданной, нечеловеческой мощью и побежал вниз.

— Лина! — крикнула я. — Не пускай его!

Снизу раздался грохот.

Детские крики.

Я рванулась следом.

Лестница качалась. Стены шептали. Башня то открывала ступени, то прятала их в темноте. Я едва не упала, но удержалась за кору.

На нижнем пролёте мальчик уже бежал к стене, где проступал чёрный контур ворот. Перед ним стояла Лина — маленькая, дрожащая, с куклой в руках.

— Не пущу! — кричала она. — Ты Тишка! Ты боишься жаб! Ты обещал жениться на Мире, когда вырастешь!

Мальчик остановился.

На секунду.

Этого хватило.

Я спустилась, схватила его сзади и прижала к себе.

— Северин! — закричала я изо всех сил. — Сейчас!

Не знаю, как он понял.

Снаружи удар был такой силы, что башня взревела.

В стене появилась трещина.

Сквозь неё ворвался дневной свет.

И рука Северина.

Он не мог войти полностью, но дотянулся до меня.

— Дай его!

Я передала мальчика.

В тот же миг башня попыталась сомкнуться, но Северин удержал трещину ножом. Лезвие вспыхнуло зелёным.

— Быстрее!

Я обернулась к детям.

— Все, кто может идти, к свету! Лина, веди!

Лина подняла куклу, как боевое знамя.

— За мной!

Дети пошли.

Кто-то полз. Кто-то опирался на стены. Кто-то плакал. Но шли.

Башня сопротивлялась. Чёрные жилы хлестали по ступеням, пытались оплести ноги, тянулись к рукам.

Я резала их ножом Северина.

Плохо.

Неловко.

Зато зло.

Последней была Соня. Она едва держалась на ногах. Я подхватила её и почти вынесла к трещине.

Северин забрал девочку.

Осталась я.

И в этот миг стена за моей спиной раскрылась.

Не наружу.

Внутрь.

Там были ворота.

Высокие, чёрные, с детскими ладонями, отпечатанными на створках.

Из-за них донёсся голос мальчика:

— Доктор… а меня вы тоже не успели?

Я замерла.

Не из этого мира.

Не из башни.

Из моего.

Пациент, к которому я ехала.

Нет.

Не пациент.

Ребёнок?

Память менялась. Вина искала новое лицо.

Снаружи Северин крикнул:

— Ева!

Я сделала шаг назад.

Ворота медленно открывались.

И я увидела больничный коридор.

Свой старый халат.

Телефон с треснутым экраном.

Адрес вызова.

А на полу у ворот лежала медицинская сумка.

Моя.

Та самая, с которой я умерла.

Летиция прошептала:

— Хочешь узнать, кого не спасла?

Я сжала нож.

Очень хотелось.

До боли.

До дрожи.

До безумия.

Но за спиной плакали дети, которых я ещё могла спасти.

Я повернулась к свету.

— Потом, — сказала я. — Если совесть хочет поговорить, пусть записывается на приём.

И прыгнула к трещине.

Северин поймал меня.

Башня захлопнулась за моей спиной с таким криком, будто ей вырвали сердце.

Мы упали на землю у ворот заставы.

Дети были снаружи.

Живые.

Не все в сознании, не все спасённые окончательно, но живые.

Я подняла голову.

Северин нависал надо мной, бледный, злой, испуганный.

— Ты слышала меня?

— Да.

— Почему не отвечала?

— Была на вызове.

Он закрыл глаза.

— Ненавижу твои объяснения.

Я хотела улыбнуться, но с площади донёсся крик Миры.

— Данко!

Я резко села.

Мальчик, которого мы оставили у старосты, стоял посреди площади.

На ногах.

С открытыми чёрными глазами.

И за его спиной в земле раскрывались те самые ворота.

Данко стоял посреди площади.

Ещё несколько минут назад он был почти без сознания, лёгкий, холодный, с едва ощутимым пульсом под пальцами. А теперь стоял сам. Босой, в распахнутой рубахе, с чёрными глазами и зелёными листочками у висков.

За его спиной раскрывались ворота.

Не из дерева. Не из железа.

Из земли.

Корни поднимались из-под площади, переплетались, выгибались дугой и расходились в стороны, обнажая чёрный проём. Внутри не было ни леса, ни подземелья.

Там светился город.

Далёкий, зелёный, прекрасный.

Арвенн.

Такой, каким его хотели видеть дети: с башнями в утреннем свете, мостами, фонтанами, смеющимися людьми. Там не было гнили. Не было боли. Не было холодной башни, где взрослые не могли открыть дверь.

Только покой.

И голоса.

— Данко…

— Иди к нам…

— Здесь не больно…

Мира бросилась к брату.

— Данко!

Я рванулась следом, но Северин перехватил меня за талию и удержал.

— Не прямо!

— Там ребёнок!

— Там ворота!

— Мне всё равно!

— Поэтому я и держу!

Мира успела добежать до середины площади. Староста попытался схватить её, но девочка вывернулась. Маленькая, худая, отчаянная — она неслась к брату так, будто могла закрыть собой весь мёртвый город.

— Данко, не ходи! — кричала она. — Ты обещал! Ты обещал, что мы весной посадим яблоню!

Мальчик медленно повернул к ней голову.

Чёрные глаза не моргали.

— Там уже весна, — сказал он.

Голос был не его.

Точнее, его, но пустой. Как комната, из которой вынесли всю мебель и оставили только эхо.

Ворота раскрылись шире.

Изнутри пахнуло тёплым ветром, цветами и свежим хлебом.

Люди на площади застыли.

Я увидела, как меняются их лица. Страх отступает, уступая место чему-то гораздо опаснее.

Надежде.

Слишком красивой, слишком лёгкой, слишком сладкой.

Старуха у колодца прошептала:

— Там мой сын…

Мужчина у забора сделал шаг вперёд.

— Я слышу жену…

Староста побледнел.

— Нет… нет, это не они…

Но его голос дрогнул.

Ворота звали не только детей.

Они звали всех, у кого было что потерять.

А значит — всех.

— Северин, — сказала я. — Если они пойдут, мы их не удержим.

— Знаю.

— Как закрыть ворота?

— Убить проводника.

Я резко повернула к нему голову.

Он смотрел на Данко.

Лицо каменное. Глаза — нет.

— Нет, — сказала я.

— Я не предлагаю. Я отвечаю.

— Должен быть другой способ.

— Тогда ищи быстро.

Очень хотелось ударить его за холодность.

Но я уже научилась слышать разницу.

Он не был холоден. Он держался из последних сил, потому что если даст себе почувствовать, то сделает то же, что Мира: бросится к ребёнку и погибнет вместе с ним.

Я вырвалась из его рук.

— Не убивать проводника. Отключить связь.

— Как?

— Башня использовала детей как канал. Данко остался подключённым, пока я была внутри.

Я смотрела на мальчика.

Чёрные глаза. Листочки. Чёрные прожилки на шее. Зелёные нити, которых я уже не видела глазами, но чувствовала — они тянулись от него к башне, к воротам, к чему-то глубже.

— Нужна точка входа, — сказала я. — Где связь вошла в тело.

— У ключицы? — спросил Северин.

— Нет. У Данко не было артефакта. Башня работала через слух. Через зов.

Мира уже стояла перед братом.

Слишком близко.

— Данко, это я, — говорила она. — Посмотри на меня. Не на город. На меня. Ты обещал, что не уйдёшь без меня.

Данко поднял руку.

На секунду мне показалось, что он коснётся её лица.

Но его пальцы прошли мимо — к воротам.

— Там мама, — сказал он.

Мира замерла.

Вот удар.

Я поняла по её лицу: мать действительно умерла.

И теперь ворота взяли не только Данко.

Они взяли Миру.

— Она зовёт и тебя, — прошептал Данко.

Девочка сделала шаг.

— Мира! — крикнула я.

Она не услышала.

Или не захотела.

Староста бросился вперёд, но из земли вырвались корни и ударили его в грудь. Мужчина отлетел назад, рухнул на землю. Люди закричали.

Северин вытащил нож.

— Ева.

— Нет.

— Корни не дадут подойти.

— Значит, пойдём не через корни.

Я схватила сумку, выдернула флягу с живой водой. Почти пустую. Несколько капель на дне.

Слишком мало.

Но не для лечения.

Для сигнала.

— Дом, — прошептала я.

Мы были далеко от усадьбы. Но дом слышал через лес. Должен был.

— Если ты меня слышишь, дай мне воду.

Ничего.

Ворота раскрылись ещё шире.

Теперь в проёме можно было различить фигуры. Женщина с распущенными волосами стояла на мосту и протягивала руки.

— Мира… Данко…

Девочка всхлипнула.

— Мама…

Я стиснула флягу так, что стекло хрустнуло.

— Не смейте, — прошептала я. — Не смейте использовать её голос.

Лес зашептал.

Тропа под ногами дрогнула.

И вдруг из колодца на площади ударила вода.

Не высоко. Не красиво. Просто мощная серебристая струя вырвалась из старой каменной пасти и пролилась через край. Люди отпрянули. Вода потекла по площади к моим ногам тонкими ручьями.

Источник заставы.

Он был здесь.

Слабый, старый, почти забытый.

Но живой.

— Спасибо, — выдохнула я.

Я опустила ладони в воду.

Боль пришла сразу, но мягче, чем в Нижней чаше. Этот источник был меньше. Местный. Связанный с детьми, башней и заставой.

Через воду я увидела нити.

Данко был не единственным проводником.

Ворота держались на трёх связях: Данко, башня и колодец.

Башня звала.

Данко открывал.

Колодец питал.

Значит, закрывать надо не ребёнка.

А питание.

— Северин! Колодец!

Он понял без объяснений. Бросился к каменному кольцу, но корни тут же рванулись к нему. Он рубил их ножом, отступал, снова шёл вперёд.

— Что делать? — крикнул он.

— Перекрыть поток к воротам, но не глушить воду полностью!

— Прекрасно! Как?!

Хороший вопрос.

Я посмотрела на ручьи под ладонями. Вода бежала к воротам, к Данко, к иллюзии города. Если направить поток иначе — через детей, которых мы вынесли из башни, через живых, через тех, кто ещё помнит себя…

— Лина! — крикнула я.

Девочка с куклой подняла голову. Она сидела у крыльца, рядом с другими спасёнными детьми. Бледная, дрожащая, но в сознании.

— Ты можешь петь?

Она испуганно моргнула.

— Сейчас?

— Очень громко!

— Что петь?

— Всё, что помните про Данко и Миру! Про заставу! Про живых!

Лина сглотнула.

А потом запела.

Сначала одна.

Тонко, сбивчиво:

— Данко боится щекотки… Мира прячет яблоки… Тишка упал в крапиву… Соня дерётся палкой…

Староста поднял голову.

Его лицо изменилось.

— Мира любит грозу, — сказал он хрипло. — Данко не ест кашу без мёда.

Женщина у забора всхлипнула:

— Лина ворует сушёные груши.

Кто-то ещё:

— Тишка мечтал поймать лягушку размером с козу.

— Соня разбила мой кувшин и свалила на кота!

Голоса множились.

Живые имена. Живые привычки. Смешные, мелкие, настоящие.

Не “дети башни”.

Не “ключи”.

Не “проводники”.

Дети.

Вода под моими руками изменилась. Поток, который тянулся к воротам, дрогнул и начал расходиться по площади тонкими серебряными нитями. К людям. К спасённым детям. К Мире.

Она остановилась.

Всего в шаге от брата.

Женщина в воротах всё ещё протягивала руки.

— Мира…

Девочка плакала.

— Мама…

Я поднялась и пошла к ней.

Корни дёрнулись, пытаясь преградить путь, но вода текла вокруг моих ног, и они отступали. Неохотно. С шипением. Но отступали.

— Мира, — сказала я. — Слушай меня.

— Она там.

— Нет.

— Я вижу её!

— Я знаю.

— Вы не знаете! Вы не знаете, как это — когда её нет!

Я остановилась рядом.

Вот теперь не надо было врать.

— Знаю.

Мира посмотрела на меня сквозь слёзы.

— У вас тоже?

Перед глазами вспыхнула моя прежняя жизнь. Не мать. Не один человек. Другой вид потери. Все, кого не успела. Все, кого не смогла. Все, кто ушёл после слов “мы сделали всё возможное”, хотя внутри я знала: возможное иногда слишком мало.

— У меня тоже есть те, к кому я не успела, — сказала я. — И если бы сейчас открылась дверь, где они ждут меня и говорят, что там не больно… я бы тоже захотела войти.

Мира всхлипнула.

— Тогда почему нельзя?

Я посмотрела на женщину в воротах.

Она улыбалась.

Слишком спокойно.

Слишком одинаково.

— Потому что любовь не просит ребёнка умереть, чтобы встретиться.

Мира замерла.

Фигура в воротах дрогнула.

Лицо женщины на мгновение расплылось, и под ним мелькнула темнота.

— Мама бы не позвала тебя туда, где Данко перестанет дышать, — сказала я. — Она бы кричала тебе бежать обратно.

Девочка зажала рот рукой.

И вдруг из ворот донёсся другой голос.

Слабый.

Настоящий.

Не из проёма.

Из памяти.

— Мира, держи брата…

Девочка вскрикнула.

Женщина в воротах исказилась.

Летиция.

На мгновение её лицо проступило поверх материнского.

— Маленькая дрянь, — прошипела она.

Мира отшатнулась.

Я схватила её и прижала к себе.

— Северин! Сейчас!

У колодца Северин уже стоял по пояс в серебристой воде, удерживая ножом корни, которые пытались сомкнуться вокруг каменного кольца. Он ударил рукоятью по внутреннему ободу.

— Башня! — крикнул он. — Ты должна защищать детей Арвенна! Так защищай!

Камень башни вздрогнул.

Сначала я решила, что она снова сопротивляется.

Но потом из трещины, которую Северин пробил раньше, хлынул зелёный свет.

Он ударил не в нас.

В Данко.

Мальчик закричал.

Чёрные глаза мигнули.

На секунду стали карими.

— Мира…

— Я здесь! — крикнула она.

— Не пускай…

Ворота начали сжиматься.

Летиция завизжала изнутри:

— Нет!

Из проёма рванулись чёрные руки. Они схватили Данко за плечи, за волосы, за грудь. Мальчик закричал, и я увидела связь — толстую чёрную нить, уходящую из его груди в ворота.

Не башенная связь.

Крючок Летиции.

— Держи его! — крикнула я Мире.

Она бросилась к брату и обхватила его руками.

Я схватила чёрную нить.

Боль взорвалась в ладонях.

Такую боль невозможно описать красиво. Она была грязной, горячей, полной чужого голода. Нить не просто сопротивлялась — она пыталась влезть в меня, найти мою вину, мои потери, мой страх, использовать их как дверь.

Перед глазами снова вспыхнул больничный коридор.

Сумка.

Телефон.

Голос:

— Доктор, вы не успели…

Я стиснула зубы.

— Да, — прошептала я. — Не успела.

Нить дёрнулась, будто радуясь.

Я потянула сильнее.

— Но сейчас успею.

Северин оказался рядом.

Не знаю, как он успел от колодца. Его рука легла поверх моей. Кровь на его ладони снова открылась — старая рана разошлась.

— Вместе, — сказал он.

Живая вода из колодца поднялась по нашим рукам.

Зелёный свет башни ударил в нить.

Мира кричала имя брата.

Лина пела.

Люди на площади повторяли имена детей, как молитву.

Чёрная нить лопнула.

Ворота схлопнулись с глухим ударом.

Данко упал.

Мира вместе с ним.

Я рухнула на колени рядом и сразу прижала пальцы к шее мальчика.

Пульс.

Слабый.

Но есть.

Дыхание.

Рваное.

Но есть.

— Жив, — сказала я.

Мира разрыдалась.

Староста упал рядом, обнял обоих детей и впервые за всё время не пытался выглядеть сильным.

На площади плакали.

Тихо. Громко. С облегчением. С ужасом.

Кто-то смеялся.

Кто-то опускался на колени.

Северин сел рядом со мной прямо на мокрую землю. Его рука всё ещё лежала поверх моей.

Я посмотрела на наши пальцы.

Потом на него.

— Ты опять порезался.

— Медицинское наблюдение впечатляет.

— Не язви. Инфекцию занесёшь — сама буду лечить.

— Угрожаешь помощью?

— Самой страшной.

Он улыбнулся.

Устало.

Тепло.

И в этот момент башня заговорила.

Уже не в голове.

Всей площадью.

Ошибка исправлена. Дети сохранены. Приказ изменён.

Я подняла голову.

На камне у основания башни проступили зелёные буквы.

Северин побледнел.

— Что там?

Он прочитал вслух:

— “Первая застава признаёт хозяйку. Дорога к Серой заставе открыта”.

— Серой? — спросила я.

Матвей говорил, что вторая точка была серая.

Спящая.

Староста поднял голову.

— Серая застава — место, где спят взрослые, не сумевшие выйти из леса.

Северин медленно встал.

— Там может быть путь к сердцу Арвенна.

Я посмотрела на Данко, на Миру, на детей, которых ещё нужно было осмотреть, напоить, согреть, перевязать, вывести из шока.

— Пусть подождёт.

Северин посмотрел на меня с почти незаметной улыбкой.

— Дети сначала?

— Пациенты сначала.

Башня над нами тихо зашелестела листьями.

А вдалеке, глубоко под землёй, кто-то ударил в закрытые ворота.

Один раз.

Второй.

Третий.

И голос короля Эдварда прошёл по лесу, тихий и довольный:

— Хорошо, новая Ева. Спасай их. Чем больше спасёшь, тем больнее будет выбирать потом.

Король Эдвард умел портить моменты.

На площади только что захлопнулись ворота. Данко дышал. Мира рыдала, прижимаясь к брату. Лина сидела рядом с остальными детьми и всё ещё шептала их имена, будто боялась, что если остановится, башня снова заберёт их внутрь.

А под землёй, глубоко-глубоко, за слоями корней, воды и древних печатей, голос мёртвого короля сказал:

— Чем больше спасёшь, тем больнее будет выбирать потом.

И лес услышал.

Листья над заставой зашептались. Колодец дрогнул. Башня, только что признавшая меня хозяйкой, тихо застонала камнем.

Я сидела на мокрой земле, держала пальцы на шее Данко и думала только об одном:

“Потом”.

Потом будет король.

Рейнар Астерхольд оказался тяжёлым пациентом.

Не физически — хотя и физически тоже. Для мужчины, который должен был лежать в усадьбе под наблюдением, он слишком упрямо держался в седле, привёз полсундука документов и умудрился потерять сознание с выражением лица “я всё контролирую”.

Нет.

Главная тяжесть была в другом.

Когда я велела перенести его в дом старосты, все на площади застыли.

Дети смотрели на него с испуганным любопытством. Взрослые — с недоверием. Для жителей заставы дракон был не благородным защитником, не символом власти и не красивым героем из баллад.

Дракон был тем, кто когда-то забрал у леса право говорить правду.

Даже без сознания Рейнар принёс с собой прошлое.

— Сюда, — сказала я, указывая на лавку у стены. — Осторожно. Не сгибать ему грудь.

Двое слуг переглянулись.

— Госпожа, герцога нельзя класть на лавку.

Я посмотрела на них.

— Тогда держите на руках до полного выздоровления.

Слуги тут же уложили Рейнара на лавку.

Северин стоял в дверях. Молча. Скрестив руки на груди. Очень выразительно изображая человека, который “не мешает”, но при этом готов вмешаться, если пациент вдруг решит дышать слишком высокомерно.

— Ты можешь не смотреть на него так, будто выбираешь место для удара? — спросила я.

— Могу.

— Но не будешь?

— Не буду.

Я вздохнула и занялась Рейнаром.

Пульс частый, но уже не срывающийся. Дыхание тяжёлое. Температура повышена. Чёрные прожилки на шее стали тоньше, зато под ключицей появилась новая тёмная точка — там, где родовое пламя ударило сильнее всего.

Плохо.

Гниль не ушла. Она спряталась глубже.

Как инфекция после неправильно прерванного лечения.

— Он умирает? — спросила Мира с порога.

Она держала Данко за руку. Оба стояли, нарушая мои указания лежать.

Я медленно повернула голову.

— А вы двое почему на ногах?

Данко тут же сделал вид, что его поддерживает стена. Мира — что она вообще всегда здесь стояла.

— Мы тихо, — сказала она.

— Удивительно. Обычно пациенты считают, что если они нарушают режим молча, организм не заметит.

Северин хмыкнул.

Мира смутилась, но не ушла.

— Он плохой? — спросила она, глядя на Рейнара.

Я промыла руки в тазу с горячей водой.

— Больной.

— А раньше?

Вопрос был детский.

И оттого беспощадный.

Я посмотрела на Рейнара. На резкие черты лица, сейчас осунувшиеся от боли. На тёмные следы гнили. На руку, которая даже без сознания была сжата в кулак.

— Раньше он делал плохие вещи, — сказала я. — Но сейчас я лечу не прошлое. Сейчас — болезнь.

Мира задумалась.

— А плохие вещи потом?

— Потом.

— Вы их тоже лечите?

Я невольно усмехнулась.

— Иногда их приходится не лечить, а исправлять.

Данко тихо сказал:

— Это больнее?

Я посмотрела на него.

— Обычно да.

Рейнар застонал.

Разговор закончился.

Я приложила мох-стерильник к тёмной точке у ключицы. Мох сначала остался зелёным. Потом по краям почернел. Но не рассыпался.

— Очаг глубже, — сказала я.

Северин подошёл ближе.

— Можно вытащить?

— Не так просто. У Тимоша и Астена были занозы-переносчики. У Рейнара гниль уже вошла в систему.

— В родовое пламя.

— В него и в организм. Одно с другим связано.

Я достала из сумки стеклянную пластину из лечебни, ту самую, где человек и дерево были нарисованы по одному принципу. Положила рядом с Рейнаром. Линии на пластине засветились, перестраиваясь.

Сосуды.

Пламя.

Сердце.

И чёрное пятно у груди.

— Это не просто заражение, — сказала я. — Это привязка.

Северин нахмурился.

— К чему?

Я посмотрела на сундук, который привезли слуги.

— Сейчас узнаем.

Староста уступил нам стол. На него мы выложили документы Рейнара: письма, свитки, списки, родовые книги, маленькие коробки с артефактами. Всё, к чему прикасалась Летиция. Всё, что он успел собрать, прежде чем героически доехать до заставы и рухнуть.

Надо признать: работа была проделана огромная.

И это раздражало.

Я хотела злиться на него без помех. А он привёз именно то, что могло спасти жизни.

Невежливо с его стороны.

— Смотри, — сказал Северин.

Он разложил на столе несколько писем. Почерк тонкий, изящный. Летиция.

— Она переписывалась не только с Рейнаром.

— С кем?

— С домами Совета. Зелёный, Серебряный, Чёрный. Везде одно и то же: советы по укреплению крови, ритуалы совместимости, рекомендации носить обновлённые родовые знаки ближе к коже.

— Она раздавала заражённые украшения как витаминные комплексы.

— Что?

— Ничего. Злая врачебная метафора.

Я взяла список смертей за последние пять лет.

И похолодела.

Не от количества. Хотя оно было страшным.

От закономерности.

— Север.

Он поднял голову.

— Смотри на даты.

Мы склонились над листом.

Первый приступ угасания в Алом доме — после визита рода Вейр.

Второй — после помолвочного дара.

Третий — после обряда обновления брачного ожерелья.

Зелёный дом: болезнь Астена началась через неделю после получения новой родовой броши.

Серебряный дом: три смерти после “очищения” фамильных перстней.

Чёрный дом: исчезновение двух детей после сна о старом городе.

— Это не хаотичная эпидемия, — сказала я. — Это кампания.

Северин мрачно кивнул.

— Летиция готовила роды.

— Не она одна.

Я указала на повторяющуюся подпись внизу нескольких документов.

Не Летиция.

Не Вейр.

Другой знак: тонкая чёрная корона, похожая на шипы.

— Эдвард, — сказал Северин.

— Через неё?

— Или через тех, кто служил ему до неё.

Я взяла следующий лист.

И застыла.

Имя в списке было знакомым.

Эвелина де Вальер.

Напротив — пометка рукой Рейнара:

“Брачный резонанс отсутствует. Магическая пустота. Возможное родовое истощение. Рекомендовано наблюдение леди Летицией Вейр”.

Я перечитала дважды.

Потом ещё раз.

Где-то в груди стало очень тихо.

— Что? — спросил Северин.

Я положила лист на стол.

— Эвелина не была пустышкой.

Он подошёл ближе.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что её “наблюдала” Летиция. До развода. Возможно, до того, как Рейнар вообще решил жениться снова.

Я начала быстро перебирать документы. Письмо. Отчёт. Выписка какого-то придворного мага. Ещё письмо.

Вот.

“Состояние леди Эвелина стабильно. Проявлений дара не обнаружено. Рекомендовано продолжать ношение успокаивающего браслета для предотвращения истерических приступов и ложных вспышек магии”.

— Браслет, — сказала я.

Северин поднял глаза.

— Какой браслет?

Я медленно посмотрела на свою руку.

На запястье чужого тела.

Там, где раньше, по воспоминаниям Эвелины, почти всегда был тонкий серебряный браслет. Скромный. Лечебный, как ей говорили. Чтобы “успокоить нервы”. Чтобы “сдерживать приступы слабости”. Чтобы “не позорить дом”.

На балу его не было.

С него, видимо, сняли всё.

Украшения, имя, ошейник.

И заодно — печать.

— Летиция не просто заняла её место, — сказала я. — Она глушила её дар.

Северин медленно выдохнул.

— Дар исцеления земли.

Я кивнула.

— Возможно, Эвелина была связана с Глухолесьем ещё до меня. Поэтому её и держали слабой. Поэтому она казалась пустой. Её не лечили — её подавляли.

Мне стало нехорошо.

Не от усталости.

От злости.

Я вспомнила бледное тело, в котором проснулась. Частый пульс. Одышку. Слабость. Воспоминания о трёх годах молчания. О том, как её называли пустышкой, пока на руке, возможно, носили артефакт, выжигавший её настоящий дар.

— Она не умерла от слабости, — сказала я. — Её довели.

Северин молчал.

А потом очень тихо произнёс:

— Рейнар знал?

Я посмотрела на лавку.

Рейнар всё ещё был без сознания. Или делал вид.

Нет.

Не делал.

Дыхание глубокое, тяжёлое. Пальцы расслаблены. Он не слышал.

Наверное.

— Не знаю, — сказала я.

— Если знал…

— Тогда потом.

Северин посмотрел на меня.

— Ты опять откладываешь боль.

— Я сортирую. Сначала острые состояния. Потом хроническая ненависть.

Он усмехнулся, но глаза остались серьёзными.

— Ты умеешь ненавидеть?

Вопрос застал меня врасплох.

Я не сразу ответила.

— Не знаю, — сказала честно. — Обычно мне некогда.

На площади зазвонил колодец.

Именно зазвонил.

Не зашумел, не забулькал — издал тонкий, чистый звук, похожий на удар стеклянного колокольчика.

Все в доме подняли головы.

Башня ответила низким гулом.

На каменной пластине передо мной линии резко перестроились. Карта заставы сменилась картой леса. Первая застава светилась зелёным. Вторая — Серая — вспыхнула.

И погасла.

Потом снова вспыхнула.

Слабым серым светом.

На поверхности пластины появились слова:

Серая застава просит суда.

Я нахмурилась.

— Суда?

Северин побледнел.

— Нет.

— Что нет?

— Туда нельзя.

— Ты уже говорил это про половину мест, где мы были.

— Потому что ты упорно выбираешь худшие.

— Что такое Серая застава?

Он смотрел на карту, и лицо его стало мрачнее леса.

— Место, где Арвенн оставлял тех, кто не умер и не смог жить дальше. Солдат, предателей, хранителей, заражённых взрослых. Там не лечили. Там решали, кого отпустить, кого запереть, кого казнить.

Я медленно села.

— То есть это не больница.

— Нет.

— Это судилище.

— Да.

На пластине проявилась новая строка:

Первое дело: Эвелина де Вальер.

Воздух вышел из лёгких.

— Что?

Северин резко наклонился к карте.

Буквы вспыхнули ярче.

Душа не ушла. Душа требует свидетельства.

В комнате стало холодно.

Очень холодно.

На лавке за моей спиной Рейнар открыл глаза.

И хрипло спросил:

— Чья душа?

Никто не ответил.

Потому что ответ уже светился на камне.

Эвелина де Вальер.

Та, чьё тело стало моим.

Та, которую назвали пустышкой.

Та, которую, возможно, предали задолго до бала.

И теперь Серая застава требовала суда.

На каменной пластине светились слова:

Первое дело: Эвелина де Вальер.

Эвелина де Вальер стояла в центре каменного двора.

Белое платье. Распущенные волосы. Тонкие руки, сложенные перед собой. Лицо — моё нынешнее лицо, но всё в нём было другим.

Мягче.

Тише.

Усталей.

Я смотрела на неё и впервые по-настоящему поняла, что значит жить в чужом теле.

До этого тело было обстоятельством. Проблемой. Инструментом. Медицинским случаем с тревожным анамнезом. Я привыкла к его слабости, боли, чужим воспоминаниям. Привыкла говорить “моё запястье”, “мои руки”, “моё лицо”.

А теперь передо мной стояла та, кому всё это принадлежало раньше.

И я вдруг почувствовала себя не хозяйкой.

Гостьей.

Нежданной, запоздалой, не знающей, куда деть руки.

Рейнар на носилках перестал дышать.

Не умер, нет. Просто задержал вдох, будто одно имя, один силуэт, один взгляд выбили из него всё драконье величие.

— Эвелина, — сказал он.

Она посмотрела на него.

Без ненависти.

Это было страшнее.

Ненависть дала бы ему возможность защищаться. А в её взгляде была только бесконечная усталость человека, которого слишком долго не слышали.

— Милорд, — ответила она.

Не “Рейнар”.

Не “муж”.

Милорд.

Северин стоял рядом со мной, неподвижный, как тень. Матвей снял шапку и держал её в руках. Его древесная рука под перчаткой тихо потрескивала, будто Серая застава сразу нашла в нём старые трещины.

Каменный двор был круглым. Вокруг — серые стены без дверей и окон. Над головой небо закрывал туман. В центре, за пустым креслом судьи, росло мёртвое дерево: без листьев, без коры, с ветвями, похожими на пальцы.

На камнях под ногами были вырезаны имена.

Сотни имён.

Некоторые стёрлись. Некоторые почернели. Некоторые светились тусклым зелёным.

Эвелина сделала шаг к креслу, но не села.

— Я не судья, — сказала она тихо. — Я дело.

Кресло ответило голосом самой заставы.

Серым, без возраста и пола:

—Дело Эвелины де Вальер открыто. Душа требует свидетельства.

Рейнар попытался подняться.

Корни-носилки удержали его мягко, но непреклонно.

Я даже не стала комментировать. Лес справлялся с соблюдением режима лучше, чем сам пациент.

— Я здесь, — сказал Рейнар. — Я буду говорить.

Эвелина посмотрела на него.

— Теперь?

Одно слово.

Всё.

Рейнар побледнел сильнее, чем за все приступы гнили.

Я увидела, как по его горлу дёрнулась чёрная линия, но он сдержал дыхание, как я учила. Медленно. Через боль.

Хороший пациент.

Плохой муж.

Сложный человек.

Серая застава произнесла:

—Первый свидетель: тот, кто снял знак.

Камень под носилками вспыхнул.

Рейнар оказался не на носилках.

Он стоял.

Нет — его тело всё ещё лежало, но его образ поднялся в центре круга. Сильный, прямой, в чёрном камзоле, каким был на балу. Перед ним появилась Эвелина — живая, бледная, в алом платье. На её шее сияло брачное ожерелье.

Мы снова увидели ту сцену.

Только не моими глазами.

Её.

Зал казался огромным. Лица — размытыми. Смех — острым. Рейнар — не просто холодным, а единственным человеком, на которого она всё ещё надеялась.

Он подошёл.

Коснулся замка ожерелья.

И в воспоминании Эвелины весь мир сжался до этих пальцев на её шее.

“Пожалуйста, не при всех”, — подумала она.

Не сказала.

Даже в воспоминании не сказала.

Он снял ожерелье.

И она умерла не в тот миг, когда оно исчезло с кожи.

А когда поняла: он ни разу не посмотрел ей в глаза.

Воспоминание рассыпалось.

Рейнар стоял в круге, сжав кулаки.

— Я считал, что так нужно дому, — сказал он глухо.

Застава молчала.

Эвелина тоже.

— Я считал, что брак был ошибкой. Что ты… — он запнулся, будто слово застряло шипом. — Что ты слаба. Что рядом со мной должна быть женщина, способная дать силу роду.

Эвелина слушала.

— Это правда, — сказал Рейнар. — Я так думал.

Каждое слово давалось ему как надрез.

— Но это не вся правда. Другая правда в том, что мне было удобно так думать. Если ты пустышка — я не предатель. Если ты бесполезна — я не жесток. Если ты ничего не чувствуешь достаточно громко — я не обязан слышать.

Северин рядом со мной напрягся.

Матвей закрыл глаза.

Я смотрела на Эвелину.

Её лицо не изменилось.

Но в воздухе вокруг неё что-то дрогнуло.

— Я снял знак, — сказал Рейнар. — И отдал другой. Не потому что ты была недостойна. Потому что я был слеп и горд. Потому что хотел простой ответ на страх своего рода. Потому что выбрал женщину, которая обещала мне силу, вместо той, кто молча спасала людей, пока я называл её слабостью.

Он опустил голову.

— В этом виноват я.

Камень под ним вспыхнул серым.

—Свидетельство принято.

Рейнар исчез из круга и снова оказался на носилках.

Настоящий Рейнар лежал с закрытыми глазами. По виску стекала капля пота. Чёрная линия на шее стала тоньше.

Не исчезла.

Но тоньше.

Серая застава повернулась к Матвею.

—Второй свидетель: тот, кто видел и молчал.

Матвей вышел сам.

Не ждал, пока камень позовёт.

В центре круга он снял перчатку.

Древесная рука обнажилась, и мёртвое дерево за креслом зашелестело сухими ветвями.

— Я видел её у границы, — сказал Матвей. — Не один раз.

Круг вспыхнул.

И мы увидели молодую Эвелину.

Не в белом платье души, а живую. В дорожном плаще, одна, у края Глухолесья. На запястье у неё серебряный браслет. Она плакала не громко. Без истерики. Просто стояла и смотрела на лес так, как смотрят на единственное место, которое не смеётся.

Она сняла браслет.

Трава у её ног ожила.

Сухие стебли поднялись. На ветке распустился маленький лист. Воздух вокруг неё стал мягче.

Эвелина испугалась.

Но не от магии.

От надежды.

— Я увидел, — сказал Матвей. — Понял, что дар есть. Не такой, как у драконов. Не такой, как у придворных магов. Земля отвечала ей. Лес тянулся к ней, как больной к воде.

Воспоминание изменилось.

Летиция появилась на дороге. Белая. Нежная. С улыбкой.

— Ах, леди Эвелина, вы опять без браслета? Это опасно для вашего слабого здоровья.

Она надела браслет обратно.

Трава легла.

Лист почернел.

Эвелина пошатнулась.

Летиция поддержала её слишком крепко.

— Я хотел вмешаться, — сказал Матвей. — Но я уже знал, что бывает с теми, кто спорит с родами. Я сказал себе: подожду. Найду доказательства. Поговорю с кем-нибудь осторожно. Потом.

Он усмехнулся.

— Потом — любимое слово трусов.

Я почувствовала, как эти слова задели и меня.

Потом.

Я тоже всё время говорила “потом”.

И иногда потом действительно наступает слишком поздно.

— Я молчал, — сказал Матвей. — А она слабела. Я приносил ей травы через служанку. Предупреждал не ходить одной. Однажды она попросила передать хлеб на Первую заставу. Я передал. А сказать правду не решился.

Он опустился на одно колено.

— Прости, девочка. Я думал, что спасаю тебя молчанием. А вышло — помогал им убивать тебя тише.

Эвелина подошла к нему.

Впервые её лицо изменилось.

Она протянула руку и коснулась его древесной ладони.

— Я знала, что хлеб дошёл, — сказала она. — Спасибо.

Матвей всхлипнул.

Старый, суровый, кривой человек заплакал одним коротким звуком, будто у него внутри что-то сломалось и сразу же зажило неправильно.

—Свидетельство принято,— сказала застава.

Матвей вернулся к нам.

Я хотела коснуться его плеча, но не стала. Иногда человеку нужно не утешение, а право просто стоять после правды.

Кресло судьи заскрипело.

—Третий свидетель: хозяйка тела.

Северин резко повернулся ко мне.

— Не обязана.

— Похоже, обязана.

— Серая застава может…

— Север.

Он замолчал.

В его глазах было то самое “не ходи”, которое он уже много раз говорил вслух. Но теперь не сказал.

Потому что понимал: это не лес, не драконы, не Совет.

Это между мной и Эвелиной.

Я вышла в круг.

Камень под ногами был холодным.

Эвелина смотрела на меня внимательно. Без злости. Но и без радости. Как врач на врача у постели тяжёлого пациента.

— Я заняла твоё тело, — сказала я.

Голос сорвался.

Я начала снова.

— Не знаю, как. Не знаю, почему. Я не просила. Но это случилось. Я проснулась в момент, когда у тебя уже забирали последнее.

Вокруг нас поднялись воспоминания.

Мои.

Не её.

Поликлиника. Коридор. Очередь. Баба Зина. Заведующая. Вызов. Такси. Гололёд. Фары.

— Я тоже умерла, — сказала я. — Наверное. Или должна была умереть. Я ехала к пациенту и не успела. А потом открыла глаза здесь. В твоей боли. В твоём имени. В твоём теле.

Эвелина слушала.

— Сначала я думала только выжить. Потом — лечить. Потом — разобраться с лесом. И всё время старалась не думать, что ты была не просто “тело”. Что у тебя была жизнь. Страхи. Надежды. Добро, которое никто не замечал.

Я посмотрела на неё.

На своё лицо, которое было не моим.

— Прости.

Туман над двором дрогнул.

— Я не знаю, имею ли право жить вместо тебя. Не знаю, звала ли ты меня. Не знаю, забрала ли я то, что должно было остаться твоим. Но если ты позволишь… я буду носить это тело не как украденное. Как доверенное. И я скажу правду о тебе. Не как о пустышке. Не как о бывшей жене. Как о женщине, которая была сильной, даже когда никто не видел.

Эвелина долго молчала.

Потом подошла ко мне.

Совсем близко.

Я впервые увидела её глаза. Не мои. Серые, мягкие, с усталой глубиной.

— Я звала не тебя, — сказала она.

Слова ударили.

Я кивнула.

— Понимаю.

— Я звала хоть кого-нибудь.

Слёзы подступили внезапно.

— Тогда мне жаль, что пришла я.

Эвелина покачала головой.

— А мне нет.

Она коснулась моей груди, там, где под платьем висел кулон в форме листа.

— Я не смогла бы выбрать Глухолесье. Я слишком долго боялась. Ты испугалась — и всё равно выбрала.

— Я не знала, что выбираю.

— Многие важные выборы так и делаются.

Она улыбнулась.

Слабо.

Почти живо.

— Тело больше не моё. Я отпустила его, когда поняла, что в нём можно не только терпеть. Живи, Ева. Только не молчи за меня.

Я не смогла ответить.

Только кивнула.

Серая застава произнесла:

—Свидетельство принято.

Но круг не погас.

Эвелина повернулась к креслу.

— Остался тот, кто подавил дар.

Туман в центре круга почернел.

Из него возникла Летиция.

Не полностью. Только образ. Белое платье, треснувшее лицо, тёмные глаза.

— Как трогательно, — сказала она. — Мёртвая мышь научилась пищать.

Рейнар на носилках зарычал.

Северин шагнул вперёд.

Я подняла руку.

— Нет.

Эвелина смотрела на Летицию спокойно.

— Зачем? — спросила она.

Летиция улыбнулась.

— Потому что в тебе был ключ. Маленький, тихий, удобный ключ. Дар земли, спящий под страхом. Душа, связанная с лесом. Тело, которое можно было привести к источнику и открыть дверь.

— Вы хотели использовать её вместо меня, — сказала я.

— Конечно. Но она ломалась слишком медленно. А ты пришла вовремя.

Я почувствовала холод.

— Авария в моём мире…

Летиция наклонила голову.

— Мы лишь открыли дверь. Ты сама всегда бежала туда, где кто-то звал.

Сердце ударило больно.

Северин тихо сказал:

— Не слушай.

Но я слушала.

Потому что иногда яд тоже содержит данные.

— Вы подтолкнули мою смерть?

Летиция улыбнулась шире.

— Мы нашли женщину, которая не умеет не спасать. Таких легко вести.

Серый двор дрогнул.

Эвелина шагнула к ней.

— Значит, ты убила нас обеих.

— Нет, дорогая. Я освободила место для более полезной версии.

Вот тут Рейнар сорвался.

Алый огонь вспыхнул вокруг носилок, но тут же погас — корни и мои правила удержали его лучше, чем его собственная воля.

— Летиция!

Она даже не посмотрела на него.

— Молчи, милорд. Ты был самым простым инструментом. Достаточно было шепнуть, что новая женщина спасёт твой род, и ты сам снял с неё всё, что мешало.

Рейнар побледнел.

Эвелина закрыла глаза.

Серая застава заговорила:

—Свидетельство получено. Вина установлена. Но обвиняемая отсутствует. Приговор отложен.

— Нет, — сказала Эвелина.

Все замерли.

Она подошла к креслу судьи и впервые села.

Белое платье легло по серому камню, как свет на пепел.

— Моё дело не о мести, — сказала она. — Я не хочу, чтобы лес разорвал тех, кто ошибся. Я хочу, чтобы они не могли больше прятаться.

Камни с именами вокруг нас вспыхнули.

—Назови решение, душа Эвелины де Вальер.

Она посмотрела на Рейнара.

— Ты будешь помнить.

Он поднял голову.

— Да.

— Не словами. Не виной, которую красиво носить. Делами. Каждая женщина, которую назовут пустышкой в драконьем доме, получит право на проверку дара не у придворных магов, а у хранителей земли.

Рейнар хрипло сказал:

— Клянусь.

Камень вспыхнул алым.

Клятва принята.

Эвелина посмотрела на Матвея.

— Ты будешь говорить, даже когда страшно.

Матвей опустил голову.

— Клянусь.

Камень вспыхнул зелёным.

Потом она посмотрела на меня.

— А ты не станешь мной.

Я вздрогнула.

— Что?

— Не растворяйся в чужой боли. Не становись удобной святой, которая всех спасает и никому ничего не хочет. Живи свою жизнь, Ева. Даже если она в моём теле.

Горло сжало.

— Клянусь попробовать.

Она улыбнулась.

— Хорошая врачебная клятва.

Серая застава произнесла:

—Дело завершено. Душа может уйти.

Рейнар резко поднялся на локтях.

— Эвелина…

Она посмотрела на него в последний раз.

Он хотел сказать многое. Я видела. Извиниться. Попросить. Объяснить. Удержать хоть на секунду.

Но сказал только:

— Прости.

Эвелина подошла к нему.

И коснулась его лба.

— Я ждала этих слов, пока была жива, — сказала она. — Теперь они нужны тебе больше, чем мне.

Рейнар закрыл глаза.

Когда открыл, её уже не было рядом.

Она стояла у мёртвого дерева.

Ветви покрывались листьями.

Один за другим.

Серые камни двора становились светлее.

Эвелина повернулась ко мне.

— Спасибо, Ева.

Я хотела ответить.

Не успела.

Она рассыпалась светом.

Не белым. Не золотым.

Зелёным.

Как первый лист на сухой земле.

Серый туман расступился.

На месте пустого кресла осталась маленькая серебряная ветвь.

Северин поднял её и протянул мне.

— Знак оправданной души, — сказал он тихо.

Я взяла ветвь.

Она была тёплой.

И впервые за всё время тело, в котором я жила, стало не чужим.

Не полностью моим.

Но разрешённым.

Рейнар лежал молча.

Матвей плакал без звука.

Северин стоял рядом — не касаясь, но так близко, что я чувствовала его тепло.

Серая застава заговорила в последний раз:

—Первое дело завершено. Второе дело ожидает.

Я подняла голову.

— Какое второе?

На камне перед креслом проступили новые слова:

Дело короля Эдварда Арвенна.

Северин побледнел.

А в глубине леса, за туманом, мёртвый король рассмеялся.

На сером камне перед креслом проступили слова:

Дело короля Эдварда Арвенна.

И где-то за туманом мёртвый король рассмеялся.

Не громко.

Не торжественно.

Устало и довольно, как человек, который много лет ждал приглашения и наконец услышал своё имя.

Северин побледнел так резко, будто из него выкачали кровь.

— Нет, — сказал он.

Серая застава молчала.

— Нет, — повторил он уже жёстче. — Его дело не может быть открыто здесь.

— Почему? — спросила я.

Он медленно повернулся ко мне.

— Потому что если Серая застава начнёт судить короля Арвенна, она призовёт всех наследников крови. Всех, кто связан с его виной. Всех, кто имеет право свидетельствовать.

— И кто это?

Северин не ответил.

Рейнар, лежавший на корневых носилках, хрипло произнёс:

— Драконьи дома.

Матвей сделал знак крыла.

Я посмотрела на каменное кресло.

— То есть суд над королём станет судом над всем падением Арвенна?

— Да, — сказал Северин.

— И над тем, что сделали драконы?

Рейнар закрыл глаза.

— Да.

Серый туман вокруг двора стал гуще. Камни с именами вспыхивали один за другим — тускло, неровно, как старые лампы в коридоре больницы. Их были сотни. Нет, тысячи. Имена тех, кто когда-то дошёл до этой заставы, чтобы просить суда, приговора или хотя бы памяти.

Я всё ещё держала в руках серебряную ветвь Эвелины.

Тёплую.

Настоящую.

И от этой теплоты было больно.

Только что одна душа ушла, наконец услышав правду. И сразу же лес потребовал следующую.

Как будто в Глухолесье не было конца ни болезням, ни делам, ни долгам.

— Нам нужно вернуться, — сказал Рейнар.

Все посмотрели на него.

Он попытался подняться, но корни-носилки крепко держали его на месте. На этот раз я ничего не сказала. Иногда пациенту полезно самому убедиться, что рекомендации не шутка.

— Если дело Эдварда откроется без Совета, — продолжил он, — драконьи роды объявят это нападением. Если откроется при Совете — начнётся война между домами. Каждый будет защищать своих предков.

— Значит, правда снова подождёт? — спросил Северин.

В его голосе не было громкости.

Только холод.

Рейнар открыл глаза.

— Я сказал не это.

— Ты всегда говоришь не это, когда надо сказать прямо.

— Арвенн…

— Не называй меня так, если собираешься снова прятать мёртвых под печатями.

Рейнар резко вдохнул. Чёрные линии на его шее вспыхнули, но он удержался.

— Я не прячу, — сказал он. — Я говорю, что если открыть это дело сейчас, Летиция использует хаос. Эдвард хочет суда не потому, что жаждет справедливости. Он хочет трибуну.

Эти слова заставили меня поднять голову.

— Трибуну, — повторила я.

Да.

Вот оно.

Король под корнями не боялся суда.

Он ждал его.

Потому что суд — это внимание. Связь. Призыв свидетелей. Открытые линии памяти. Кровь наследников. Старые клятвы. Всё, через что он мог попытаться выйти из карантина.

Северин молчал.

Но я видела: он понял тоже.

И ненавидел это понимание.

— Серая застава, — сказала я, обращаясь к пустому креслу. — Дело можно отложить?

Туман дрогнул.

На камне проступили слова:

Дело открыто именем крови. Отложить можно только ценой залога.

— Какого залога?

Камни с именами потускнели.

Потом вспыхнуло одно слово:

Свидетель.

Матвей тихо выругался.

— Что значит свидетель? — спросила я.

Северин ответил:

— Кто-то из крови Арвенна должен остаться здесь до начала суда. Как гарантия, что дело не будет забыто.

Я посмотрела на него.

Он уже знал.

Конечно, знал.

— Нет, — сказала я.

Северин усмехнулся.

— Ты даже не спросила.

— Потому что ответ написан у тебя на лице.

— Я наследник Арвенна.

— Ты человек, а не залог.

— Для Серой заставы это почти одно и то же.

— Для меня — нет.

Рейнар хрипло произнёс:

— Если он останется, застава может не отпустить его.

— Я знаю, — сказал Северин.

— И всё равно собираешься?

— Да.

Я резко повернулась к нему.

— Нет.

Он посмотрел на меня спокойно.

Слишком спокойно.

Это было хуже любого спора.

— Если я не останусь, дело пойдёт дальше само. Застава призовёт кровь через лес. Услышат все: Совет, император, Летиция, Эдвард. Мы потеряем контроль.

— А если останешься, что потеряем?

Он молчал.

— Тебя? — спросила я.

Ни Матвей, ни Рейнар не произнесли ни слова.

Северин сделал шаг ближе.

— Ева.

— Не надо так говорить моё имя. Это не аргумент.

— Это единственный способ выиграть время.

— Нет. Просто самый привычный для тебя способ: пожертвовать собой и назвать это долгом.

Он вздрогнул.

Попала.

Серая застава зашептала камнями:

Залог. Залог. Залог.

Мёртвое дерево над креслом зашелестело новыми листьями. На мгновение среди ветвей проступил силуэт Эвелины. Не полностью. Только свет. Только память.

Мне показалось, что она смотрит на меня.

“Не становись удобной святой”.

Я сжала серебряную ветвь.

Правильно.

Значит, надо искать третий путь.

Снова.

— Серая застава, — сказала я. — Свидетель должен быть живым?

Туман замер.

Северин нахмурился.

— Что ты делаешь?

— Спрашиваю.

На камне проступило:

Свидетель должен иметь память, имя и связь с делом.

— Не обязательно тело?

Пауза.

Долгая.

Потом:

Нет.

Матвей медленно поднял голову.

— Госпожа…

Я посмотрела на серебряную ветвь в ладони.

— Эвелина дала свидетельство. Её дело завершено. Но память осталась.

Рейнар резко сказал:

— Нет.

Теперь он.

Я даже устало улыбнулась.

— Какой дружный хор.

— Ева, — сказал он, — не используй её душу.

— Я не собираюсь использовать душу. Душа ушла. Но остался знак оправданной памяти. Она сама сказала: не молчать за неё.

Северин подошёл ко мне почти вплотную.

— Ты хочешь оставить здесь ветвь?

— Как свидетельство первого дела. Как залог памяти. Не человека.

— Серая застава может не принять.

— Тогда будем спорить.

— С мёртвым судом?

— У меня был опыт с регистратурой. Я подготовлена.

Он смотрел на меня так, будто одновременно хотел рассмеяться, встряхнуть и обнять.

Не сделал ничего из этого.

К счастью.

Или к сожалению.

Я подошла к креслу судьи и положила серебряную ветвь на каменное сиденье.

— Эвелина де Вальер была связана с этим делом, — сказала я. — Её дар подавили из-за Глухолесья. Её тело использовали как ключ к источнику. Её молчание помогло скрывать старую вину. Она дала свидетельство и ушла, но её память остаётся. Примите это как залог. До суда над Эдвардом.

Туман сгущался.

Камни молчали.

Северин стоял позади меня так неподвижно, будто боялся дышать.

Рейнар смотрел на ветвь, и в его лице было столько боли, что я впервые подумала: память действительно может быть наказанием сильнее проклятия.

Мёртвое дерево протянуло одну ветку.

Сухую, серую.

Она коснулась серебряной ветви.

И вдруг на дереве распустился один лист.

Потом второй.

Потом третий.

На камне вспыхнули слова:

Залог принят. Дело короля Эдварда Арвенна отложено до третьего зова.

Я выдохнула.

Северин закрыл глаза.

Матвей сел прямо на камень, будто ноги перестали держать.

Рейнар тихо произнёс:

— Спасибо.

Я не сразу поняла, что он сказал это мне.

— Не за вас, — ответила я.

— Знаю.

И это “знаю” прозвучало правильно.

Без попытки забрать себе чужое.

Серая застава снова заговорила:

—Путь к Серой заставе завершён. Открыт путь к Чёрной заставе.

Я медленно повернулась к Северину.

— Чёрная — это заражённая?

— Да.

— Конечно.

На камне проступила карта.

Первая застава светилась зелёным. Серая — теперь серебристым, с маленькой ветвью в центре. Третья точка, Чёрная застава, пульсировала тёмным светом у самой границы мёртвого города.

И от неё к сердцу Арвенна тянулась чёрная дорога.

Прямая.

Открытая.

Летиция, или то, чем она стала, отступала туда.

К Эдварду.

К башне, которую мы видели в фонтане.

— Нам нужно вернуться в усадьбу, — сказала я.

Северин кивнул.

— Да.

— И подготовиться нормально. Не как обычно: бежать, потому что кто-то кричит.

Рейнар слабо усмехнулся.

— Это прозвучало почти разумно.

— Не привыкайте.

Матвей поднялся, опираясь на посох.

— Хозяйка, Чёрная застава не похожа на первые две.

— А на что похожа?

Он долго молчал.

— На место, где лес перестал различать живых и мёртвых.

Прекрасно.

В список “что мне не нравится” добавился целый географический объект.

Серая дорога обратно открылась не сразу.

Сначала туман обошёл нас кругом, словно застава проверяла, все ли сказали достаточно правды. Когда проход наконец появился, я почувствовала, что ноги стали ватными. Всё, что удерживало меня во время суда, ушло.

Северин заметил первым.

— Ева.

— Я иду.

— Ты падаешь.

— Разные стадии одного процесса.

Он молча подставил руку.

Я посмотрела на неё.

Потом взяла.

Без спора.

Слишком устала спорить.

И, возможно, слишком не хотела отпускать.

На обратной дороге никто не говорил.

Рейнара снова несли корни. Он лежал с закрытыми глазами, но я знала, что не спит. Матвей шёл позади, иногда касаясь древесной рукой серых камней у дороги. Северин держал меня за руку до тех пор, пока тропа не стала зелёной.

Потом отпустил.

Не резко.

Аккуратно.

Будто оставил выбор.

Когда впереди показались огни Первой заставы, я вдруг остановилась.

— Что? — спросил Северин.

Я оглянулась.

В сером тумане на мгновение проявилась фигура Эвелины. Далёкая. Светлая. Уже не такая печальная.

Она не говорила.

Только подняла руку.

Прощаясь.

Я кивнула ей.

А потом туман закрылся.

У Первой заставы нас ждали дети.

Лина первая заметила нас и закричала:

— Вернулись!

Это слово ударило неожиданно сильно.

Вернулись.

Не выжили.

Не дошли.

Вернулись.

Как будто нас действительно ждали.

Мира держала Данко за руку. Староста стоял рядом с башней. Люди заставы зажгли огни по краю площади.

Но радость длилась недолго.

У колодца стоял Прохор.

Мокрый, запыхавшийся, с лицом человека, который бежал через весь лес, потому что за ним гналась сама смерть.

— Госпожа! — крикнул он, едва увидев меня. — Усадьба!

У меня внутри всё оборвалось.

— Что усадьба?

Прохор сглотнул.

— Советники… они хотели забрать заражённые артефакты. Дом не пустил. Тогда лорд Кайран отправил весть императору. А потом…

— Говори.

— Потом прилетел императорский вестник.

Северин напрягся.

Рейнар открыл глаза.

Прохор посмотрел на нас всех и выдохнул:

— Император объявил Глухолесье зоной государственной угрозы. К рассвету сюда идёт имперский отряд. С приказом изъять источник и арестовать хозяйку.

— Арестовать хозяйку?

Я повторила это очень спокойно.

Настолько спокойно, что Прохор побледнел ещё сильнее.

— Да, госпожа.

— За что?

Он открыл рот, закрыл, посмотрел на Северина, потом на Рейнара, потом снова на меня.

— В приказе сказано: за незаконное удержание стратегического источника, вмешательство в дела драконьих родов, распространение лесной заразы и возможное сотрудничество с мятежной кровью Арвенна.

Северин тихо усмехнулся.

— Возможное.

— Императорская канцелярия всегда осторожна в формулировках, — хрипло сказал Рейнар с носилок. — Чтобы потом можно было казнить увереннее.

Я посмотрела на него.

— Вас это не удивляет?

— Нет.

— Как приятно жить в мире, где арест невиновных — ожидаемая административная процедура.

— Вы ещё не видели налоговые указы Веларии, — пробормотал Рейнар.

Я даже не сразу поняла, что он пошутил.

Плохо.

Если Рейнар Астерхольд начал шутить в критической ситуации, значит, либо у него высокая температура, либо мир действительно катится в пропасть.

Возможно, оба варианта.

Первая застава молчала.

Люди стояли вокруг площади. Дети — у башни. Мира крепко держала Данко за руку, Лина прижимала к груди куклу. Староста смотрел на меня так, будто я должна была сказать что-то правильное, сильное, хозяйское.

А я хотела только сесть.

Желательно на пол.

Желательно в своём мире.

Желательно с чашкой мерзкого поликлинического кофе, который я ненавидела всю жизнь и сейчас была готова назвать напитком богов.

Вместо этого я спросила:

— Сколько у нас времени?

Прохор сглотнул.

— До рассвета.

Я медленно закрыла глаза.

Конечно.

В этом мире все катастрофы любили рассвет.

— Состав отряда?

— Имперские маги, стража, два дракона из личного крыла и чиновник с печатью изъятия.

— Чиновник, — повторила я. — Вот теперь страшно.

Северин посмотрел на меня с мрачным удивлением.

— Тебе страшны чиновники?

— Больше, чем драконы. Дракона хотя бы видно.

Рейнар с трудом приподнялся на локте.

— Если приказ подписан императором, Совет не остановит отряд.

— А вы?

Он встретил мой взгляд.

— Алый дом может оспорить приказ. Но я сейчас едва могу сидеть. И, если честно, после заражения родового пламени моя власть в Совете ослабла.

— То есть все дружно решили, что больной герцог — неудобный свидетель?

— Да.

— Какая неожиданность.

Матвей, стоявший рядом с Прохором, тяжело опёрся на посох.

— Хозяйка, нужно возвращаться в усадьбу. Дом один не удержит имперских магов, если они придут с печатями.

— Дом — это не крепость, — сказала я.

Башня Первой заставы тут же низко загудела.

На камне у её основания проступила надпись:

Дом хранителей — крепость, лечебня, архив и сердце дороги.

Я посмотрела на неё.

— Спасибо за уточнение. Дом — крепость. Но больная крепость.

Надпись сменилась:

Хозяйка тоже больная. Но спорит.

На площади кто-то нервно фыркнул.

Я медленно повернулась к башне.

— У тебя дурное чувство юмора.

Камень едва заметно потеплел.

Северин неожиданно улыбнулся.

Всего на секунду.

Но мне хватило.

Потом он снова стал серьёзным.

— Императорский отряд не придёт лечиться. Они придут брать.

— Значит, нужно сделать так, чтобы брать было опаснее, чем договариваться.

— Ты предлагаешь оборону?

— Нет.

Я посмотрела на детей у башни.

На Данко, который едва стоял.

На Лину, всё ещё бледную после заражения.

На людей заставы, которые выживали годами внутри леса, потому что империи было удобно считать их исчезнувшими.

— Я предлагаю карантин.

Рейнар прищурился.

— Снова это слово.

— Оно мне нравится. Оно заставляет власть чувствовать себя менее всемогущей.

— Объясни.

— Император объявил Глухолесье зоной угрозы? Отлично. Мы подтверждаем. Угроза есть. Заражение драконьих родов через артефакты, активные очаги гнили, нестабильные источники, заражённая связь с мёртвым городом. Любой отряд, который войдёт без правил, рискует вынести болезнь в империю.

Северин медленно кивнул.

— Ты хочешь использовать их же приказ против них.

— Не против. В терапевтических целях.

Прохор шепнул Матвею:

— Она так всегда говорит, когда собирается ругаться?

Матвей шепнул в ответ:

— Уже привыкай.

Я сделала вид, что не слышу.

— Нам нужны доказательства, — сказал Рейнар. — Имперский чиновник не поверит словам.

— У нас есть заражённые артефакты. Записи. Свидетельства Астена и Марены. Ваше состояние. Список смертей. Шипы. Лента Летиции.

— И дети, — тихо сказала Мира.

Я повернулась к ней.

Девочка стояла прямо, всё ещё держа Данко за руку.

— Мы можем сказать, что башня нас звала. Что чёрная госпожа врала голосом мамы. Что хозяйка закрыла ворота.

Староста побледнел.

— Мира…

— Нет, — сказала девочка. — Они должны знать.

Слишком взрослая.

Слишком рано.

Я подошла к ней и опустилась на корточки.

— Ты не обязана свидетельствовать.

— А Эвелина обязана была молчать?

Удар.

Точный.

Я не сразу нашлась, что ответить.

— Нет, — сказала я.

— Тогда я тоже не буду молчать.

Лина подняла куклу.

— И я. Я громкая.

— Это мы уже все знаем, — пробормотал Северин.

Лина гордо кивнула.

Рейнар смотрел на детей так, будто впервые видел жителей Глухолесья не как тень на карте, а как людей. Маленьких, испуганных, упрямых людей, которые только что поняли, что молчание — это тоже болезнь.

— Императорский отряд не станет слушать детей, — сказал он.

Я поднялась.

— Значит, заставим слушать взрослых.

— Каких взрослых?

Я посмотрела на сундук с документами Алого дома.

Потом на Первую заставу.

Потом на серую дорогу, за которой осталась ветвь Эвелины.

— Всех.

Северин чуть склонил голову.

— Что ты задумала?

— Башня может передавать сообщения усадьбе?

На камне появилась надпись:

Может.

— Усадьба может показать фонтану Совета то, что видела Серая застава?

Пауза.

Частично. Через хозяйку.

— Конечно через хозяйку, — пробормотала я. — Как же иначе.

Матвей насторожился.

— Госпожа, осторожно.

— Я не собираюсь сейчас падать в обморок ради трансляции.

— Что такое трансляция? — спросил Прохор.

— Когда все видят то, от чего потом не могут сделать вид, что не видели.

Рейнар медленно выдохнул.

— Ты хочешь собрать Совет, заставы и императорский отряд в одном свидетельстве?

— Да.

— Это опасно.

— Всё опасно. Мне нужен вариант, где опасно хотя бы не только нам.

Северин смотрел на меня внимательно.

— Если ты откроешь связь через лес, Эдвард может вмешаться.

— Поэтому нужна изоляция. Не поток памяти, а запись.

— Запись?

— Свидетельство Серой заставы уже принято. Значит, оно зафиксировано. Нам не нужно снова открывать дело. Нам нужно показать факт завершённого дела: Эвелина не была пустышкой, Летиция подавляла дар, заражение шло через артефакты, Рейнар подтвердил, Матвей подтвердил. Плюс Первая застава показывает детей и ворота.

Матвей медленно произнёс:

— Это будет не просьба. Это обвинение.

— Да.

— Против кого?

Я посмотрела на Рейнара.

Он ответил сам:

— Против Совета, императорской канцелярии и всех драконьих домов, которые скрывали угасание крови.

— И против Эдварда, — добавил Северин.

— И против Летиции, — сказала Мира.

Лина подняла куклу ещё выше.

— И против башни, когда она была дурная.

Башня глухо заскрипела.

На камне появилась короткая строка:

Принято.

Я чуть не рассмеялась.

Не от веселья.

От усталости.

Кажется, мы только что включили в список обвиняемых башню, древнего короля, Совет, Летицию, имперскую бюрократию и половину драконьей знати.

Масштаб уверенно выходил за пределы моей должностной инструкции участкового терапевта.

Староста подошёл ко мне.

— Что нужно от заставы?

— Подготовить больных к перевозке в усадьбу. Самых тяжёлых — первыми. Данко, Тишка, Соня и ещё двое с листьями. Остальные пока останутся здесь под наблюдением Лины.

Лина просияла.

— Я начальник?

— Временно. И только если лежишь между распоряжениями.

Она задумалась.

— Сложно, но попробую.

— Мира, ты идёшь с Данко?

— Да.

Я и не сомневалась.

— Староста, вы тоже. Мне нужен взрослый свидетель Первой заставы.

Он кивнул.

— Пойду.

— Рейнар — обратно в усадьбу. На носилках. Без возражений.

Он открыл рот.

Я подняла палец.

— Без.

Он закрыл.

Северин тихо сказал:

— Прогресс впечатляет.

— Не провоцируй пациента.

— Которого?

— Обоих.

Он посмотрел на меня с лёгким изумлением, потом понял и усмехнулся.

Матвей начал распоряжаться людьми. Прохор побежал проверять дорогу. Башня открыла склад, о существовании которого жители, кажется, не знали: там оказались старые одеяла, сухие травы, небольшие кожаные фляги и даже деревянные носилки.

— Она всё это хранила? — спросил староста поражённо.

На камне появилась надпись:

Ждала приказа наставника.

Лина немедленно подняла руку.

— Я приказываю больше не прятать полезное.

Принято.

Северин посмотрел на меня.

— Ты точно не хочешь оставить её командовать всем лесом?

— Не искушай.

Сборы заняли меньше часа.

Когда мы двинулись обратно к усадьбе, Первая застава уже не выглядела мёртвой. У колодца кипятили воду. Дети, которые могли сидеть, помогали сортировать травы. Взрослые чинили двери домов, будто впервые за долгое время решили: завтра тоже будет.

Это было опасное чувство.

Надежда всегда опасна.

Потому что её есть чем потерять.

Дорога к усадьбе открылась шире, чем раньше. Лес пропускал нас — меня, Северина, Матвея, Рейнара на корневых носилках, Миру с Данко, старосту и двух мужчин с больными детьми.

Прохор шёл впереди с таким видом, будто назначен главным по выживанию и очень этим озадачен.

Северин шёл рядом со мной.

Молча.

Слишком долго.

— Что? — спросила я наконец.

— Ты понимаешь, что после сегодняшнего император уже не сможет просто арестовать тебя тихо?

— Это хорошо?

— Это значит, что он будет арестовывать громко.

— Спасибо. Очень поддержал.

— Я пытаюсь сказать, что пути назад не будет.

Я посмотрела на тропу.

Мокрые корни под ногами. Бледный свет между деревьями. Дети на носилках. Рейнар, который молча держал в руках список смертей Алого дома. Мира, которая шептала брату что-то про яблоню. Матвей с древесной рукой. Прохор, который всё ещё боялся, но шёл первым.

— Его и так нет, — сказала я.

Северин ничего не ответил.

Только чуть ближе подвинулся, когда тропа стала уже.

Усадьба встретила нас открытыми дверями.

Дом горел зелёным светом.

На крыльце стояла леди Марена.

Рядом с ней — лорд Кайран.

Без посоха.

Это было первое плохое.

Второе — у его горла блестела тонкая золотая печать.

Императорская.

Не украшение. Ошейник власти.

Кайран выглядел так, будто за несколько часов постарел на двадцать лет.

— Поздно, — сказал он, едва увидев нас.

— Что поздно? — спросила я.

Он поднял руку.

На ладони лежал чёрный осколок.

Печать изъятия.

Треснувшая.

— Вестник был заражён, — сказал Кайран. — Он принёс приказ не от императора.

Рейнар резко поднял голову.

Северин выругался.

Я медленно сжала ремень сумки.

— От кого?

Кайран посмотрел на меня.

— Приказ был подписан императорской рукой. Но чернила… чернила были гнилью.

Дом застонал.

Фонтан в холле вспыхнул чёрным.

И в воде появилось лицо императора Веларии.

Бледное.

Неподвижное.

С чёрной короной прожилок на лбу.

Он открыл глаза и произнёс голосом Летиции:

— Хозяйка Глухолесья. Ты слишком долго лечишь симптомы.

Потом улыбнулся уже голосом короля Эдварда:

— Пора увидеть болезнь на троне.

В фонтане было лицо императора.

Я никогда не видела его раньше, но сомнений не возникло. Это лицо привыкло, что перед ним склоняются ещё до того, как оно успеет что-то сказать.

Высокий лоб. Тонкий нос. Тяжёлый взгляд. Седые волосы, убранные назад. На плечах — тёмная мантия с золотым шитьём. На груди — знак Веларии: дракон, обвивающий корону.

Только корона теперь была не золотой.

По коже императора от висков к переносице ползли чёрные прожилки. Они складывались в подобие шипованного венца. Глаза оставались открытыми, но в них не было человека.

То говорила Летиция.

То говорил Эдвард.

А император, возможно, был где-то глубоко внутри собственного тела, как Арвенн под корнями.

— Пора увидеть болезнь на троне, — произнёс он голосом мёртвого короля.

В холле никто не двигался.

Лорд Кайран, ещё недавно умевший смотреть на всех сверху вниз, стоял без посоха и выглядел так, будто у него под ногами исчез пол. Леди Марена прижала ладонь к груди. Астен, бледный, но уже сидящий у стены, попытался подняться, и мать тут же удержала его.

Рейнар на носилках не сказал ни слова.

Но я увидела, как его пальцы медленно сжали список смертей Алого дома.

Северин стоял рядом со мной.

Очень тихий.

Очень тёмный.

Для него это было не просто “император заражён”. Это было доказательство, что древняя гниль добралась до вершины той власти, которая когда-то выжгла память об Арвенне.

— Он жив? — спросила я.

Все повернулись ко мне.

Да, вопрос звучал странно. Перед нами было лицо заражённого императора, голос древнего короля и политическая катастрофа такого масштаба, что любой нормальный человек спросил бы: “Что теперь будет?”

Но я не нормальный человек.

Я врач.

Сначала пациент.

— Император, — повторила я. — Он жив?

Фонтан дрогнул.

Губы на отражении растянулись в улыбку.

— Как трогательно, доктор. Ты всё ещё ищешь, кого спасать.

— Всегда. Плохая привычка.

— Он жив, — сказал голос Летиции. — Пока это удобно.

Кайран резко вдохнул.

— Ваше Величество…

— Он вас не слышит, — сказала я.

Старик побледнел.

— Откуда вы знаете?

Я указала на воду.

— Смотрите на глаза. Нет реакции. Нет фокуса. Движения лица не совпадают с голосом. Это не разговор. Это демонстрация.

Северин тихо сказал:

— Кукла.

— Заложник, — поправила я.

Фонтан потемнел.

Лицо императора приблизилось.

— Заложник? Нет, новая Ева. Сосуд. Трон всегда был сосудом. Просто раньше в нём сидела власть, а теперь — правда.

— Правда не использует чужое тело как ширму.

— Ты уверена? — голос Эдварда стал мягче. — Ты ведь сама в чужом теле.

Удар был точный.

Холл будто замер, ожидая, что я отвечу.

Я почувствовала, как Рейнар смотрит на меня. Как Северин чуть повернул голову. Как Матвей, стоящий у дверей с больными детьми, задержал дыхание.

Да.

Я в чужом теле.

Разница была.

Но её нужно было произнести самой.

— Мне разрешили остаться, — сказала я. — А вы захватили.

Вода в фонтане взметнулась.

Лицо императора исказилось.

На миг сквозь голос Эдварда прорвался другой — человеческий. Хриплый. Слабый.

— Помо…

И тут же исчез.

Летиция рассмеялась.

— Упс. Пациент подал признаки жизни.

Я шагнула к фонтану.

Северин схватил меня за руку.

— Не трогай воду.

— Я не собираюсь лезть в императора через фонтан.

— В твоём случае это надо уточнять заранее.

— Справедливо.

Я повернулась к Кайрану.

— Где император сейчас?

Он ответил не сразу.

Слишком долго для простого вопроса.

Рейнар сказал за него:

— В Золотой столице. В верхнем дворце. Тронный зал защищён имперскими печатями.

— Как заражение прошло через печати?

Кайран медленно поднял золотую печать у своего горла.

— Через приказ. Через чернила. Через подпись. Императорская магия принимает всё, что несёт его знак.

Я закрыла глаза.

Артефакты власти.

Снова.

Ожерелья. Броши. Перстни. Печати. Подписи. Трон.

Гниль шла не через слабость.

Через символы силы.

Через то, чему люди доверяли без проверки.

— Значит, чернила, — сказала я.

— Чернила делали из крови драконов и воды императорского источника, — хрипло сказал Рейнар. — Самые важные указы.

— Кто имел доступ?

Кайран молчал.

Леди Марена ответила вместо него:

— Канцлер. Личный маг императора. Советник по родовым делам. И послы домов, если приказ касался драконьих родов.

— Летиция?

Кайран сжал губы.

— Род Вейр имел право присутствовать при подготовке указа об изъятии источника.

— Конечно имел.

Фонтан снова вспыхнул чёрным.

— Ты опоздала, — сказал Эдвард голосом императора. — Империя уже больна. Драконьи роды заражены. Совет расколот. Арвенн просыпается. И каждый, кого ты спасёшь, станет ещё одним свидетелем того, что старый мир построен на гнили.

— Возможно.

— Ты не сможешь лечить империю.

Я посмотрела на него.

— Я начну с изоляции.

Улыбка исчезла.

Хорошо.

Значит, попала.

— Кайран, — сказала я, не отрывая взгляда от воды. — Сколько императорских указов уже отправлено?

— Я не знаю.

— Узнайте.

— Сейчас?

— Нет, через месяц, когда они успеют заразить все провинции. Конечно сейчас.

Старик дёрнулся, будто хотел ответить резко, но остановился.

Очень полезно, когда высокомерные люди переживают медицинский кризис: иногда у них включается мозг.

— Марена, — продолжила я, — ваши люди могут отправить предупреждение Зелёному дому?

— Да.

— Без печатей. Без родовых артефактов. Устно или на простой бумаге. Всё, что пришло с императорской печатью за последние сутки, изолировать. Не сжигать. Не трогать голыми руками. Не прикладывать к коже. Не нести к родовому пламени.

Она кивнула сразу.

— Астен, — сказала я.

Юноша поднял голову.

— Сможете говорить?

— Да.

— Тогда надиктуете симптомы. Всё, что чувствовали после контакта с брошью. Время, боль, жар, голоса, желание обратиться. Нам нужен протокол.

— Протокол?

— Рассказ без героизма.

— Это трудно для дракона, — сухо сказал Северин.

Астен неожиданно улыбнулся.

— Попробую.

Я посмотрела на Рейнара.

— Вы.

— Список контактов продолжить, — сказал он сам.

— И проверить все императорские письма, которые получил Алый дом.

— Уже понял.

— И не вставать.

Он помолчал.

— Это лишнее.

— Это главное.

Северин тихо хмыкнул.

Фонтан вдруг зашипел.

— Какая трогательная больница, — сказала Летиция. — Только вы забыли, доктор: пока вы лечите письма, трон отдаст приказ. И к рассвету к Глухолесью придёт уже не отряд. Армия.

Вода потемнела глубже.

Мы увидели поле.

Не здесь. Далеко. За пределами леса.

Военные шатры. Знамёна Веларии. Драконов на цепях. Имперских магов в белых масках. Повозки с металлическими клетками. И люди — много людей, солдат, которые даже не знали, что идут не на мятеж, а в очаг болезни.

Мне стало холодно.

— Они уже идут, — сказала я.

— Да, — прошептал Кайран.

— Сколько до нас?

Рейнар ответил:

— Если отряд выступил ночью — к рассвету передовые будут у западной границы. Основные силы к полудню.

— То есть времени меньше, чем обычно.

— Обычно у нас его вообще нет, — сказал Северин.

— Верно. Оптимистично.

Я снова посмотрела в фонтан.

— Летиция. Эдвард. Кто бы сейчас ни держал лицо императора. Слушайте внимательно.

Вода заволновалась.

— Я не пойду сдаваться. Не отдам источник. Не позволю армии войти в больной лес с заражёнными приказами и драконами на грани обращения.

— Ты объявляешь войну империи? — спросил голос Эдварда.

— Нет. Карантин.

— Ты смешна.

— Возможно. Но за последние сутки смешная я уже закрыла ваш первый путь через детей, изолировала короля под источником, заставила Совет снять заражённые побрякушки и отправила одну душу туда, куда вы не смогли дотянуться.

Фонтан потемнел почти до черноты.

— А теперь, — сказала я, — я доберусь до пациента на троне.

Лицо императора исказилось.

На секунду снова прорвался его настоящий голос:

— Не… верь… печати…

Потом вода взорвалась.

Не физически — светом. Чёрная волна ударила вверх, но дом сомкнул вокруг фонтана зелёный купол. Вода забилась внутри, как пойманная змея, и вдруг осела.

Связь оборвалась.

В холле пахло озоном, сыростью и гарью.

Кайран опустился на ближайший стул.

— Император заражён, — произнёс он глухо. — Канцелярия может быть заражена. Приказы могут нести гниль. Армия идёт сюда.

— Отличное резюме, — сказала я. — Теперь к действиям.

Он поднял на меня глаза.

— Вы понимаете масштаб?

— Нет, — ответила я честно. — Но понимаю принцип. Есть источник заражения, есть переносчики, есть восприимчивые организмы, есть паника, которая всё ускоряет. Значит, мы делаем то, что делают при эпидемии.

— Что?

— Изоляция. Сортировка. Учёт контактов. Ограничение перемещений. Защита здоровых. Лечение тяжёлых. И главное — не давать идиотам с печатями трогать очаг.

Прохор с порога прошептал:

— Это про чиновника?

— В первую очередь.

Матвей вдруг засмеялся.

Коротко.

Устало.

Потом сказал:

— Хозяйка, армия не будет слушать правила.

— Будет, если лес закроет дороги.

Северин поднял голову.

— Лес может не справиться.

— Один — нет. Но теперь есть Первая застава. Серая застава. Усадьба. Источник. Дети-якоря. Совет, которому некуда деваться. И драконьи дома, которые либо признают болезнь, либо принесут её домой.

Кайран медленно выпрямился.

— Вы хотите, чтобы Совет поддержал карантин против императорского приказа?

— Да.

— Это измена.

— Нет. Это медицинская необходимость.

— Император не признает разницы.

— Император сейчас говорит голосом мёртвого короля. Его мнение временно не является клинически надёжным.

Северин прикрыл рот рукой.

Рейнар посмотрел в сторону.

Даже Марена, кажется, едва удержалась.

Кайран не смеялся.

Но его губы дрогнули.

Совсем чуть-чуть.

— Вы безумны, госпожа Ева.

— Не исключено. Но у вас есть кто-то здоровее с планом?

Он молчал.

— Тогда пишите, — сказала я. — Нет. Не пишите. Диктуйте. На простой бумаге. Без печатей. Всем драконьим домам: временный карантин Глухолесья признан Советом до личного осмотра императора независимыми свидетелями. Все императорские указы за последние сутки считать потенциально заражёнными. Родовые артефакты изолировать. Больных не скрывать. Приступы фиксировать.

— Независимые свидетели? — спросила Марена.

— Вы. Кайран. Рейнар. Астен. Староста Первой заставы. Мира, если согласится. И Северин.

Северин резко посмотрел на меня.

— Меня драконьи дома не признают.

— Именно поэтому ты независимый.

Рейнар тихо сказал:

— Они назовут его мятежником.

— А меня ведьмой, вас заражённым, Кайрана предателем, детей одержимыми, дом проклятым, лес угрозой. Пусть берут талон и становятся в очередь.

Прохор шепнул:

— Где выдают талоны?

— Не помогай, — сказала я.

Он замолчал.

Дом вдруг загудел.

На стенах холла одна за другой начали проявляться зелёные линии. Не карта. Схема.

Усадьба в центре. От неё — дороги к заставам. Дальше — кольцо деревьев. Потом западная граница, где уже пульсировали красные точки.

Армия.

Дом показывал фронт.

Первая застава вспыхнула зелёным.

Серая — серебристым.

Чёрная — чёрным, у сердца Арвенна.

И вдруг от Первой заставы к усадьбе потянулись тонкие светлые нити.

Дети.

Имена.

Якоря.

Лина, Мира, Данко, Соня, Тишка…

Они удерживали связь.

На схеме это выглядело как маленькая сеть живого света перед огромной тьмой.

Я почувствовала ком в горле.

— Они помогают, — сказал Северин тихо.

— Они дети.

— И всё равно помогают.

Рейнар посмотрел на светлые нити.

В его лице было нечто странное — стыд и благоговение одновременно.

— Драконьи роды забыли, что сила может выглядеть так, — сказал он.

Кайран услышал.

И, кажется, тоже почувствовал удар.

Я отвернулась к схеме.

— Нам нужно закрыть западную границу до рассвета. Не навсегда. До переговоров. До проверки приказов. До того, как армия войдёт в лес.

— Граница держится на старых корневых воротах, — сказал Матвей. — Они спят.

— Как разбудить?

Матвей и Северин переглянулись.

Мне не понравился этот взгляд.

— Что?

Северин сказал:

— Нужна хозяйка и драконье пламя.

Я медленно повернулась к Рейнару.

Он уже смотрел на меня.

— Нет, — сказала я.

Рейнар чуть улыбнулся.

Очень слабо.

— Это вы сейчас как врач или как женщина, которой надоел пациент?

— Оба варианта.

— Я могу дать пламя.

— Вы едва не умерли от него.

— Но не умер.

— Это не достижение, а недоработка организма.

Северин вмешался:

— Нужен не полноценный огонь. Искра. Чистая искра после промывания. Если Рейнар даст её под контролем источника, ворота проснутся.

— А если нет?

— Он сгорит.

— Прекрасно. Очень рабочий план.

Рейнар спокойно сказал:

— Я согласен.

— Я нет.

Он посмотрел на меня.

— Ева, армия идёт к лесу. Если мы не закроем границу, там будут солдаты, маги, драконы и заражённые печати. Вы спасли детей. Теперь позвольте мне хотя бы попытаться не стать причиной новой бойни.

Это было нечестно.

Очень нечестно.

Он наконец научился говорить не приказами, а смыслом.

— Я буду рядом, — сказал Северин.

— С ним? — спросила я.

— С тобой.

Тихо.

Просто.

В холле стало слишком много взглядов, поэтому я сделала вид, что рассматриваю карту.

— Хорошо, — сказала я. — Но по моим правилам. Рейнар — на носилках до самых ворот. Пламя только по команде. Северин держит защиту. Матвей следит за лесом. Кайран пишет предупреждения. Марена — организует больных и артефакты. Прохор…

Прохор вытянулся.

— Да, госпожа?

— Выдаёшь всем воду и следишь, чтобы никто не трогал чёрные печати.

Он сглотнул.

— Я? За печатями?

— У тебя талант запрещать герцогам вставать. Справишься.

Рейнар издал слабый смешок и тут же поморщился.

— Больно смеяться? — спросила я.

— С вами — часто.

— Привыкайте.

Дом открыл главную дверь.

За ней было ещё темно.

До рассвета оставалось мало времени.

На западе пульсировали красные точки армии.

На востоке ждала Чёрная застава.

На троне сидела болезнь.

А я стояла между ними в чужом, теперь разрешённом теле, с перевязанными руками, без короны, без армии, без нормальной аптечки — и с очень упрямым ощущением, что всё ещё можно лечить.

Не спасти сразу.

Не победить красиво.

Лечить.

Шаг за шагом.

Пациент за пациентом.

Очаг за очагом.

— Идём, — сказала я.

Северин встал справа.

Рейнара подняли корни-носилки.

Матвей взял посох.

Дом за нашими спинами загудел, словно сердце.

И Глухолесье открыло дорогу к западной границе.

Дорога к западной границе была другой.

Не такой, как к Первой заставе — влажной, живой, пугающей, но всё же похожей на лесную тропу. И не такой, как к Серой заставе — пепельной, тихой, словно вымощенной памятью мёртвых.

Эта дорога была военной.

Я поняла это сразу.

Под ногами — сплетённые корни, гладкие и твёрдые, будто старый мост. По краям — деревья, стоящие рядами, как караул. Ветви над головой сходились арками, и на каждой арке проступали едва заметные знаки: лист, чаша, крыло, корона.

Арвенн когда-то умел защищаться.

И, судя по тому, как лес молчал, он очень давно ждал, когда его снова попросят об этом не как о чудовище, а как о защитнике.

Рейнара несли корни.

Он был этим недоволен.

Очень.

Даже лёжа на живых носилках, бледный, с тёмными прожилками на шее и повязкой на груди, он умудрялся выглядеть так, будто лично сделал одолжение всему лесу, позволив себя транспортировать.

— Если вы ещё раз попытаетесь сесть, — сказала я, не оборачиваясь, — я попрошу лес привязать вас.

— Он уже почти это сделал.

— Значит, вы близки к взаимопониманию.

Северин шёл справа от меня. Молча. Но я уже научилась различать виды его молчания.

Сейчас он тревожился.

Не за лес. Не за Рейнара. Не за армию.

За меня.

И это мешало думать.

— Не смотри так, — сказала я.

— Я ничего не сказал.

— У тебя выразительная тишина.

— А у тебя выразительная походка человека, который держится на злости и упрямстве.

— Отлично. Значит, ресурсы ещё есть.

Матвей шёл впереди, постукивая посохом по корневому мосту. Его древесная рука без перчатки светилась тонкими зелёными прожилками. Чем ближе мы подходили к границе, тем ярче она становилась.

— Болит? — спросила я.

— Да.

— Сильно?

— Терпимо.

— Ненавижу это слово. Обычно оно означает “очень сильно, но я герой”.

Матвей хмыкнул.

— Тогда очень сильно, но я старый дурак.

— Уже ближе к правде.

Прохор остался в усадьбе — охранять воду, чёрные печати и здравый смысл всех, кто пытался трогать заражённые предметы. Леди Марена занялась больными. Кайран диктовал предупреждения без печатей и выглядел так, будто каждое слово “карантин” отнимало у него год жизни.

А мы шли закрывать границу.

Хозяйка без подготовки.