– Цыгане! Как это восхитительно! Пусть предскажут мне судьбу! Эти милые создания все знают о будущем.

Говоря это, миссис Белгроув смотрела в лорнет: кто-то из сидящих за завтраком отвечает ей улыбкой? Надо было всех внимательно оглядеть, потому что среди собравшихся самой старшей была она, а какое у нее будущее? Разве что ждать собственных похорон. Но шестидесятилетняя светская дама, подкрашенная, чтобы выглядеть на сорок – на большее ее горничная была не способна, – с отличным пищеварением и постоянной жаждой чего-нибудь новенького, на манер древних афинян, вряд ли будет холить и лелеять такую неприятную тему, как смерть. Тем не менее миссис Белгроув не могла скрыть от себя, что ее кончина не за горами, и изучала лица других гостей – неужели и они думают так же? Если таковые и были, они вежливо подавили свои сомнения и одобрили ее предложение отправиться за предсказаниями.

– Давайте соберем компанию и пойдем, – предложила хозяйка, довольная, что нашла чем развлечь гостей на несколько часов. – Где, ты сказал, Гарвингтон, расположились цыгане?

– В Аббатском лесу, – ответил ее муж, толстый, маленький, круглолицый мужчина, методично поглощавший обильный завтрак.

– Всего три мили отсюда. Можно подъехать или прокатиться верхом.

– На авто, на велосипеде или на своих двоих, – весьма вульгарно вставила мисс Гриби. К подобным речам с ее стороны привыкли и воспринимали ее выпады как чудачество – у нее были деньги и мозги, чрезвычайно длинный язык и хорошая память на недостатки других людей.

Лорд Гарвингтон ничего не ответил – по его мнению, завтрак был весьма серьезным занятием, прерывать которое не следует. Он потянулся за джемом и попросил передать ему вазочку с девонширскими сливками. Его жена, худощавая и с виду чрезвычайно озабоченная даже для хозяйки благородных кровей, сердито посмотрела на него. Он никогда не помогал ей развлекать многочисленных гостей, но всегда требовал приглашать их на охотничий сезон, в то время как они, будучи бедными для титулованной пары, не могли позволить себе развлечь даже чистильщика обуви, не говоря уже о толпе голодных атлетов и орде легкомысленных женщин, которых полагалось принимать с размахом. Весьма некрасиво со стороны Гарвингтона.

В эту секунду размышления хозяйки прервала мисс Гриби, которой всегда было что сказать и которая всегда старалась, как заметил бы американец, «управлять цирком».

– Полагаю, вы, мужчины, как обычно, отправитесь на охоту? – спросила она своим резким, ясным голосом.

Мужчины дружно заявили, что таково было их намерение, что они именно для этого приехали в поместье и бесполезно просить их, всех вместе или поодиночке, отправиться за предсказаниями судьбы. Зачем? Нечто подобное вполне можно найти на Бонд-стрит в Лондоне.

– Вообще все это – чепуха, – заявил спортивного вида молодой человек, явно не обремененный мозгами, зато не обделенный мускулами и деньгами. – Предсказать мне судьбу не может никто.

– Я могу, Билли. Вы будете премьер-министром, – выпалила мисс Гриби, вызвав всеобщий смех.

Тут Гарвингтон подбросил бомбу.

– Если хотите гадать, не теряйте времени, – проворчал он, вытирая усы. – Завтра я прикажу немедленно выгнать этих негодяев с моей земли. Все они воры и мошенники.

– Как и многие другие, – отрезала мисс Гриби, которая накануне вечером крупно проигралась в бридж, и ей было от чего переживать.

Хозяин не обратил на нее внимания.

– В последнее время в наших краях было много краж со взломом. Тут без цыган не обошлось.

– Кражи со взломом! – воскликнула миссис Белгроув и побледнела под румянами, вспомнив, что привезла свои бриллианты.

– Ничего страшного, не волнуйтесь, – сказал Гарвингтон, отодвигая стул. – Пока я здесь, никаких цыганских игрищ в этом доме не будет. Если кто из них сунет сюда нос – пристрелю, как собаку.

– Это разрешено законом? – пожав плечами, спросил армейский офицер.

– Не знаю и знать не хочу, – парировал Гарвингтон. – Как известно, дом англичанина – это его крепость, и он вполне может пристрелить любого, кто попытается туда проникнуть. К тому же прикончить грабителя – милое дело. Прекрасная забава.

– Наверное, сначала надо выяснить его намерения, – язвительно заметила леди Гарвингтон.

– Мне это ни к чему. Любого, кто забирается в твой дом с наступлением темноты, спрашивать о его намерениях незачем. Пусть получает пулю.

– Как насчет Ромео? – спросил молодой человек поэтического вида. – Он проник в дом Джульетты, но грабить никого не собирался.

– Он пришел как гость, – произнес тихий серебристый голос с другого конца стола, и все повернулись – это заговорила леди Агнес Пайн.

Она была сестрой Гарвингтона и женой сэра Хьюберта Пайна, миллионера, который в этот раз на домашнем приеме отсутствовал. Как правило, она говорила мало, ее бледному красивому лицу всегда было свойственно грустное выражение. Агнес Пайн отличалась особенной красотой – есть такие высокие, стройные и элегантные женщины, которые всегда хороши и очаровательны. Пожалуй, несомненное обаяние сыграло в ее репутации красивой женщины куда большую роль, чем собственно физическая грация. С ее темными волосами и темными глазами, греческими чертами лица и кожей цвета слоновой кости, чуть тронутой розоватым оттенком чайной розы, она выглядела очень милой и очень печальной. Отчего бы ей печалиться, оставалось загадкой для многих женщин, ведь, будучи женой сказочно богатого человека, она обладала всеми радостями, какие только могут дать деньги. Все же из достоверных источников – которые, однако, никто не мог назвать – было известно: Гарвингтон, будучи бедным, вынудил ее выйти замуж за сэра Хьюберта, который был ей совершенно безразличен. Говорили, что сердце Агнес принадлежало ее кузену Ноэлю Ламберту, но она принесла себя в жертву, или, скорее, ее к этому принудил Гарвингтон, чтобы встать на ноги. Однако рассказать, как оно было на самом деле, – такого удовольствия леди Агнес не доставляла никому. Она вращалась в обществе, подобно тихому привидению, блестяще справляясь со своими обязанностями, но, видимо, оставаясь равнодушной ко всем и вся. «С виду картинка, – говорили молодые люди, – но от нее веет могилой. Живости никакой». Но молодые люди не владели ключом к сердцу леди Агнес Пайн, как, видимо, и ее муж.

Ее голос прозвучал очень тихо и мелодично, и все сразу почувствовали его очарование. Гарвингтон ответил на ее вопрос, выходя из комнаты.

– Хоть Ромео, хоть гость, – резко возразил он. – Я пристрелю любого негодяя, который попробует проникнуть в мой дом. Собирайтесь, друзья. Через полчаса выезжаем.

Мужчины вышли из комнаты, а мисс Гриби подошла к хозяйке и села рядом.

– Что означают последние слова Гарвингтона? – спросила она, многозначительно взглянув на леди Агнес.

– Дорогая, когда слова Гарвингтона что-нибудь значили? – раздраженно спросила хозяйка. – Эгоист до мозга костей, все дела сваливает на меня.

– Ну, – протянула мисс Гриби, и на ее мужеподобном лице появилась задумчивость, – он смотрел на Агнес, когда это говорил.

– Что вы имеете в виду? – резко спросила леди Гарвингтон.

Мисс Гриби многозначительно усмехнулась.

– Я заметила, что Ламберта нет в доме, – сказала она как бы между делом. – Но я слышала, что он где-то поблизости. Вряд ли Гарвингтон станет убивать его.

– Клара. – Хозяйка выпрямилась, на ее желтоватых щеках заиграл румянец. – Вы меня удивляете. Ноэль остановился в хижине Аббатского леса и занимается там творчеством. Но он может приехать и остаться здесь, если захочет. Или вы хотите сказать, что он заберется в дом через окно с наступлением темноты, как грабитель?

– Именно это я хочу сказать, – дерзко возразила мисс Гриби. – И в таком случае Гарвингтон его пристрелит. Он так и сказал.

– Ничего подобного он не говорил! – вскричала леди Гарвингтон, сердито вскакивая.

– Тем не менее он не шутил. Я видела, как он смотрел на Агнес. Мы знаем, что сэр Хьюберт ревнивее Отелло. Гарвингтон, судя по всему, настороже, и…

– Можно придержать язык? – яростно прошептала хозяйка поместья. Она бы встряхнула мисс Гриби, но заняла у гостьи деньги, и ссора с ней была ни к чему. – Вас услышит Агнес, видите, она смотрит сюда?

– Будто меня это волнует, – рассмеялась мисс Гриби, презрительно выпятив пухлую нижнюю губу. Однако по причинам, известным ей одной, смолчала, хотя уж никак не из-за намека хозяйки.

Увидев, что гости оживленно болтают друг с другом, а мужчины готовятся к охоте, леди Гарвингтон пошла обсудить предстоящий ужин в комнату экономки. Но пока они с экономкой спорили о том, какие блюда предпочитает лорд Гарвингтон, хозяйка с беспокойством размышляла о словах мисс Гриби. Покончив с меню – задача не из легких, когда дело касается хозяина дома, – она разыскала миссис Белгроув. Молодящаяся старушка грелась на солнышке на террасе в надежде восстановить свои угасающие жизненные силы и, оставшись одна, позволила себе выглядеть на свой возраст. Когда ее потревожили, она по-кошачьи замурлыкала и заметила, что воздух Хенгишира подобен шампанскому.

– Моя буйная душа так и рвется наружу, – сказала эта претендентка на звание богини юности, отчаянно пытаясь выглядеть молодо.

– Ах, у вас нет дома, который нужно содержать, – вздохнула леди Гарвингтон с усталым видом и опустилась в плетеное кресло, дабы излить свои горести миссис Белгроув. Последнюю отличала крайняя деликатность – годы борьбы за место под солнцем в обществе научили ее ценить молчание. Как следствие, многие стали доверять ей свои тайны, и она была известна тем, что давала советы, к которым никто никогда не прислушивался.

– В чем дело, дорогая? Вы выглядите на все сто, – сказала миссис Белгроув, со смешком поднимая лорнет, будто сделала оригинальное замечание. Но оно не соответствовало истине, потому что леди Гарвингтон всегда выглядела изможденной, уставшей, неопрятной, с болезненным цветом лица. Она была из тех рассеянных особ, которые скрепляют одежду булавками и выходят в гостиную со скособоченной диадемой на голове.

– Клара Гриби – кошка, – сказала бедная, встревоженная леди Гарвингтон, теребя карман в поисках носового платка, которого чаще всего там не было.

– Она занималась любовью с Гарвингтоном?

– Фу! Чтобы привлечь внимание Гарвингтона, женщине надо уметь готовить или уметь обращаться с кухонной плитой. С тем же успехом я могла бы выйти замуж за супницу. Не знаю, зачем вообще вышла за него, – сокрушалась леди, глядя на желтеющую листву деревьев в парке. – Он нищий, к тому же свинья, моя дорогая, хотя я не стану говорить это каждому. Моя мама настояла на том, чтобы я посещала кулинарные курсы, – лучше бы их не было.

– При чем тут курсы?

– При чем? – рассеянно переспросила леди Гарвингтон. – Я вообще не понимаю, о чем вы. Но мама знала, что Гарвингтон любит вкусно поужинать, и заставляла меня посещать эти занятия, чтобы я научилась говорить о французских блюдах. Наш флирт сводился к обсуждению супов, кремов и оленьих окорочков, пока он не решил, что я столь же прожорлива. Короче, он женился на мне, и с тех пор я готовлю ему еду. Даже в медовый месяц мы ездили на Мон-Сен-Мишель, что на севере Франции. Там готовят великолепные омлеты, и Гарвингтон уплетал их с большим чувством. О боже!

Бедная леди вздрогнула.

Миссис Белгроув поняла: собеседница увиливает от темы и никогда не перейдет к делу, если ее не принудить, поэтому она постучала лорнетом по костяшкам пальцев хозяйки.

– Так что насчет Клары Гриби? – резко спросила она.

– Она кошка!

– О, все мы кошки, мяукаем или фыркаем, в зависимости от каприза, – спокойно ответила миссис Белгроув. – Я не понимаю, почему назвать женщину кошкой – это уничижительно. Очаровательно красивые животные и знают, чего хотят, а также как этого добиться. Так что же, моя дорогая?

– Думаю, она влюблена в Ноэля, – поделилась леди Гарвингтон.

– Кто влюблена? Ближе к делу, дорогая Джейн.

– Клара Гриби.

Миссис Белгроув рассмеялась.

– О-о, это древняя история. Все, кто хоть что-то собой представлял, знали: Клара готова отдать свои глаза – кстати, весьма некрасивые, – лишь бы выйти замуж за Ноэля Ламберта. Вы же его имеете в виду? Ноэль – имя редкое. Да-да. Вы имеете в виду его. Клара хотела его купить. У него совсем нет денег, а она, наследница банкира, богата, как Ротшильд. Но жениться на ней Ноэль не захотел.

– Почему? – спросила леди Гарвингтон, очнувшись от размышлений о новом супе, которым надеялась угодить мужу. – У Клары около шести тысяч дохода в год, и она выглядит неплохо, когда служанка оденет ее должным образом. Кстати о служанках, моя хочет уйти, и…

– Она – мужеподобная Боудикка, – перебила миссис Белгроув, возвращая собеседницу к разговору о мисс Гриби. – Мужеподобная девка. Ноэль слишком артистичен, чтобы жениться на такой каланче. В ней шесть футов и два дюйма, а ее руки и ноги… – миссис Белгроув вздрогнула, удовлетворенно взглянув на свои тонкие пальцы.

– Вы слышали, какую чушь нес Гарвингтон? Дескать, он застрелит грабителя, – рассеянно сказала леди про супруга. – Неслыханная чушь – кому придет в голову лезть в дом, где нет ничего, кроме замшелой мебели.

– Ну? Так что же? – нетерпеливо спросила миссис Белгроув.

– Клара Гриби решила, что Гарвингтон собирается застрелить Ноэля.

– Зачем, ради всего святого? Потому что Ноэль – его наследник?

– Что я могу поделать, у меня-то детей нет, – сказала леди Гарвингтон, меняя ход мыслей после слов миссис Белгроув. – Я была бы счастливее, будь у меня что-то еще, кроме обедов. Жаль, что мы не питаемся кореньями, Гарвингтон мог бы сам их выкапывать.

– Дорогая, он бы на эти раскопки послал с лопаткой вас, – с юмором заметила миссис Белгроув. – Но почему Гарвингтон хочет застрелить Ноэля?

– Да не хочет он. Я этого не говорила. Это сказала Клара Гриби. Видите ли, Ноэль любил Агнес до того, как она вышла замуж за Хьюберта, и, думаю, любит ее до сих пор, хоть это и не годится, ведь она замужем и заметно подурнела. А Ноэль остановился в хижине в Аббатском лесу и рисует акварели. Скорее всего, акварели, а может, пишет маслом, и…

– Ну хорошо. Дальше? Ну? – снова перебила миссис Белгроув.

– Это совсем не хорошо, ведь какой острый язычок у Клары Гриби, – отрезала леди Гарвингтон. – Она сказала, что, если Ноэль придет к Агнес ночью, Гарвингтон примет его за грабителя и застрелит. Мол, он смотрел на Агнес, когда говорил о грабителях, и имел в виду именно это.

– Что за чушь! – с жаром воскликнула миссис Белгроув, наконец-то догадавшись, зачем к ней пришла леди Гарвингтон. – Ноэль может приходить сюда открыто, зачем ему прокрадываться с наступлением темноты.

– Ну, вы же знаете, дорогая, он романтик. А романтики всегда дверям предпочитают окна, а свету – тьму. Окна здесь такие ненадежные, – добавила леди Гарвингтон, взглянув на фасад над своими растрепанными волосами. – Он может легко попасть в дом, просунув перочинный нож между верхней и нижней створками окна. Ничего сложного.

– Что за чушь вы несете, Джейн, – нетерпеливо сказала миссис Белгроув. – Ноэль не тот человек, который станет преследовать замужнюю женщину, когда ее муж в отъезде. Я помню его со времен учебы в школе Харроу и знаю, о чем говорю. Где сэр Хьюберт?

– В Париже, или в Пекине, или еще где-то на букву «П», – ответила леди Гарвингтон в своей обычной уклончивой манере. – Не понимаю, почему он не взял с собой Агнес. Для супружеской пары они очень хорошо ладят.

– Все-таки она его не любит.

– А он ее любит и настолько ревнив, что места себе не находит, когда ее нет рядом.

– А по-моему, находит, – сухо заметила миссис Белгроув. – Если он в Париже или Пекине, а она здесь.

– За ней присматривает Гарвингтон, он очень многим обязан сэру Хьюберту и потому следит, чтобы с Агнес все было в порядке.

Миссис Белгроув пристально посмотрела на леди Гарвингтон через свой лорнет.

– Я уже сказала, Джейн, по-моему, вы несете полную чушь, – заметила она. – Я ни на секунду не допускаю, что Агнес думает о Ноэле, а Ноэль – об Агнес.

– Клара Гриби говорит…

– О, я знаю, что она говорит и чего хочет. Она хочет столкнуть Ноэля с сэром Хьюбертом из-за Агнес просто потому, что к ней самой Ноэль равнодушен. А насчет ее болтовни о грабителях…

– Болтовни Гарвингтона, – поправила ее собеседница.

– Пусть Гарвингтона. Все это вздор. Агнес милая девушка и…

– Девушка? – Леди Гарвингтон презрительно рассмеялась. – Ей двадцать пять.

– Сущий младенец. Людей нельзя назвать старыми, пока им не стукнет семьдесят или восемьдесят. Стареть – дурная привычка. Сама я никогда ее не поощряла. Кстати, расскажите мне что-нибудь о сэре Хьюберте Пайне. Я встречалась с ним всего раз или два. Что он за человек?

– Высокий, худой, темноволосый и…

– Я знаю, как он выглядит. Что у него за характер?

– Ревнивец и может быть крайне неприятным. Я не знаю, кто он и откуда взялся. Свои деньги он заработал на дешевых игрушках и южноафриканских инвестициях. Несколько лет состоял в парламенте и так много помогал своей партии деньгами, что был посвящен в рыцари. Это все, что я о нем знаю, могу только добавить, что он очень подлый.

– Подлый? Из ваших слов этого не следует.

– Я имею в виду, как он ведет себя с Гарвингтоном, – объяснила хозяйка, поглаживая взъерошенные волосы. – Он ограничивает нас в средствах.

– Почему он вообще должен давать вам деньги? – спросила в лоб миссис Белгроув.

– Видите ли, дорогая, Гарвингтон никогда бы не позволил своей сестре выйти замуж за ничтожество, если бы…

– Если бы это ничтожество не оплачивало его содержание. Я вполне понимаю. Всем известно, что Агнес вышла замуж за этого человека, чтобы спасти семью от банкротства. Бедная девочка! – миссис Белгроув вздохнула. – И она любила Ноэля. Какая жалость, что она не смогла стать его женой!

– О-о, это было бы нелепо, – раздраженно сказала леди Гарвингтон. – Что толку, если Голод женится на Жажде? У Ноэля, как и у нас, нет денег, и, если бы не Хьюберт, это поместье давно пришлось бы продать. Имейте в виду, это строго между нами.

– Моя дорогая, вы не рассказываете мне ничего, чего не знают все остальные.

– Тогда каков ваш совет?

– О чем, моя дорогая?

– О том, что я вам рассказала. О взломщике и…

– Я уже сказала – это вздор. Если сюда явится грабитель, надеюсь, лорд Гарвингтон пристрелит его, потому что я не хочу потерять свои бриллианты.

– А если грабителем окажется Ноэль?

– Не окажется. Клара Гриби просто сделала неприличный намек, вполне ее достойный. Но если вы ее боитесь, предложите ей выйти замуж за Ноэля.

– Он не захочет, – печально произнесла леди Гарвингтон.

– Возможно, и не захочет. Но настойчивая женщина способна творить чудеса, а Кларе Гриби на свою репутацию плевать. И если вы считаете, что Ноэль здесь в опасной близости, уговорите Агнес поехать к мужу в Пекин.

– Кажется, он в Париже.

– Ну в Париж. Купит себе новые платья.

– Агнес не любит новые платья. У нее простые вкусы, она хочет помогать бедным. Это уж совсем ни к чему.

– А что ее муж помогает лорду Гарвингтону – это к чему? – бесхитростно спросила миссис Белгроув.

Леди Гарвингтон нахмурилась.

– Какие ужасные вещи вы говорите.

– Я лишь повторяю то, что говорят все.

– Ну, мне все равно, – безрассудно воскликнула леди Гарвингтон и встала, собираясь заняться неизвестно чем. – Я живу только для того, чтобы на стол вовремя подавались обеды и завтраки. Клара Гриби – кошка, она поднимает весь этот шум из-за…

– Тише! Вот она.

Леди Гарвингтон в волнении обернулась и направилась к мисс Гриби, только что вышедшей на террасу. Дочь банкира, в сшитом на заказ платье, в мужской кепке, мужских перчатках и мужских ботинках – по крайней мере, так посчитала миссис Белгроув, – держала в руках очень мужскую палку, больше похожую на дубинку, чем на трость. Румяное лицо, рыжеватые волосы, пронзительные голубые глаза и великолепная фигура – а фигура у нее действительно была прекрасной, и миссис Белгроув ее явно недооценивала, – она походила на гигантскую скандинавскую богиню. Сверкая белозубой улыбкой, она шла, размахивая палкой, или, как сказала себе миссис Белгроув, ирландской дубинкой-шилейлой, и казалась воплощением крепкого здоровья.

– Принимаете солнечную ванну? – спросила она отрывисто, громким баритоном. – Очень мудро с вашей стороны, старушки. Я иду прогуляться.

Миссис Белгроув, в свою очередь, попыталась съязвить:

– В Аббатский лес?

– Как вы догадались, – улыбнулась мисс Гриби и кивнула. – Да, хочу навестить Ламберта. – Она всегда отзывалась о своих друзьях-мужчинах с теплотой. – Ему было бы уютнее здесь, зачем жить отшельником в глуши?

– Он пишет картины, – вставила леди Гарвингтон. – Разве отшельники рисуют?

– Нет. Только светские дамы, – весело сказала мисс Гриби.

Выцветшие глаза миссис Белгроув вспыхнули – она поняла, что замечание адресовано ей, и нанесла ответный удар.

– Собираетесь попросить цыганок погадать вам, дорогая? – дружелюбно спросила она. – Они расскажут вам о вашем замужестве.

– О-о, а если их попросите вы, они предскажут ваши похороны.

– У меня прекрасное здоровье, мисс Гриби.

– Так я и подумала, глядя на ваши красные щеки.

Леди Гарвингтон спешно вмешалась, чтобы предотвратить дальнейший обмен комплиментами.

– Вы вернетесь к ленчу или присоединитесь к мужчинам в лесу?

– Ни то ни другое. Я перекушу у Ламберта. А вы куда собрались?

– Право, не знаю, – рассеянно ответила хозяйка. – Дел-то у нас хватает. Что-нибудь придумается.

И она проплыла по террасе в дом, словно гонимое ветром облако. Мисс Гриби с презрительной усмешкой посмотрела вслед ее вялой фигуре, затем небрежно кивнула миссис Белгроув и, насвистывая, спустилась по ступенькам террасы.

– И правда кошка! – отметила про себя миссис Белгроув, глядя, как широкая спина мисс Гриби исчезает за лавровыми деревьями. – Только до кошачьей красы ей далеко. Она больше похожа на гренадершу, Анну Клевскую. Прекрасная партия для многоженца Генриха VIII, – добавила она, намекая на любвеобильность короля Англии. – Женился бы на ней, а потом отрубил бы ей голову.

Мисс Гриби ринулась к месту назначения мужской походкой, так энергично, будто участвовала в марафоне. День был теплый, туманный, и бледное августовское солнце слабо пробивалось сквозь дымку тумана. Все вокруг было размыто, пейзаж выглядел смутным. Живые изгороди теряли свою зелень и распускались мириадами гроздей красноватого шиповника и боярышника, а обычно твердая дорога была мягкой под ногами из-за влажного воздуха. Не было ветра, который разогнал бы туманную серость, но желтые листья и без его помощи опадали с безутешных деревьев. Дама шла по дороге сквозь недавно убранные поля, представлявшие собой коричневое и тускло-желтое жнивье, неровное и неприглядное. Умирающий мир лежал в руинах, и природа погрузилась в неизбежный хаос, из которого, когда снежный покров сделает свое дело, она построит новые небеса и новую землю.

Художник мог бы вдохновиться подобными поэтическими фантазиями, он, несомненно, с любовью взирал бы на манящие краски и формы разрушения. Но мисс Гриби не была художницей и гордилась своей молодой и напористой деловитостью. Шлепая большими ботинками по земле, засунув большие руки в карманы мужского пиджака и будто в раздумье наклонив голову, она бодро шагала вперед. Романтика, на какую была способна ее суровая натура, вышла на первый план, но исключительно из-за ее внутренних ощущений, какая-то поддержка и помощь со стороны живописного осеннего пейзажа ей не требовались. Романтические чувства у грубоватой и жизнерадостной Клары Гриби связывались с мужским именем – именем Ноэля Ламберта. Она снова и снова шептала это имя про себя и, вспомнив, что вскоре окажется в обществе его обладателя, слегка порозовела, и на ее суровое лицо даже легла печать красоты.

– Он меня не любит, – сказала она вслух и вызывающе откинула голову назад, потом, после паузы, тихо выдохнула: – Но я заставлю его полюбить.

Если она и лелеяла подобные надежды, тут требовались большая смекалка и женская смелость, но этими качествами мисс Гриби не обладала. Она не умела управлять мужчинами – ее женских инстинктов для этого не хватало, а смелость была чисто лобовой. Она могла бы сносить голод, жажду и холод, цепляться за слабую надежду, остаться на тонущем корабле, но у нее не было особой женской смелости, какую мужчины не способны понять, а женщины не могут объяснить, даже проявляя ее со всей яркостью. Мисс Гриби была прекрасным товарищем, но не могла пробудить в мужчине любовь из-за тех самых ограничений, какими гордилась, обладая полумужскими качествами. Ноэль Ламберт хотел видеть в женщине женственность, и леди Агнес в его понимании представляла собой идеал жены. Мисс Гриби всеми возможными способами предлагала на эту роль себя, но Ламберт был к ней абсолютно равнодушен и даже помыслить не мог, что ему придется идти по жизни рядом с ней. Он называл ее «славной девчонкой», а когда мужчина говорит такое о женщине, это значит: она может быть ему хорошим другом или даже платонической подругой, но никогда не станет в его глазах желанной женой. Мисс Гриби не хватало сексуальной привлекательности, что сводило все прочие достоинства к нулю. Странно, что с ее грубым здравым смыслом она не могла понять суть этого недостатка. Так или иначе, ее ясный и математически выверенный ум пасовал перед простой истиной: она не в состоянии дать Ламберту то, в чем он нуждается – женскую нежность, которую так любят сильные мужские натуры.

И ее поход в Аббатский лес представлял собой безнадежную затею, хотя она об этом и не подозревала. Ее целью было заполучить Ламберта в мужья. Душа его, по всей видимости, томилась по Агнес Пайн, и мисс Гриби планировала утолить эту тоску. Если он по-рыцарски любил эту даму – в чем мисс Гриби не сомневалась, – то, выйдя замуж за другого, она оказалась потеряна для него навсегда. Ламберт никогда не допустит, чтобы она подверглась унижению, представ перед судом по делу о разводе. И, возможно, с надеждой думала мисс Гриби, его любовь к жене сэра Хьюберта в итоге обернется презрением – ведь истинной любви та предпочла деньги. С другой стороны, вспомнила мисс Гриби, помрачнев, Агнес вышла замуж за миллионера, чтобы спасти семью от разорения. Положение в обществе налагает определенные обязательства, и Ламберт мог одобрить эту жертву, ведь следующим наследником титула Гарвингтонов был он сам. Входя в Аббатский лес, мисс Гриби решила не забегать вперед, а выяснить, что у Ламберта на уме и каковы его чувства к женщине, которую он потерял. Сейчас ему наверняка требовался товарищ, и мисс Гриби была готова им стать, на время забыв о своих романтических чувствах.

Лес, принадлежащий Гарвингтону до тех пор, пока он платит проценты по закладной, был не очень большим. В прежние времена он был больше, в нем в изобилии водились дикие животные. В таком изобилии, что настоятели близлежащего монастыря многие сотни лет охотились на них. Но монастырь исчез с лица земли, не осталось даже развалин, и дичь тоже перевелась: лес становился все меньше, а местность вокруг все больше заселялась. Во времена короля Георга некий Ламберт – фамилия лорда Гарвингтона была Ламберт – заполучил остатки монастырского леса, выиграв его в карты у тогдашнего владельца. Теперь этот лес являл собой большое зеленое пятно посреди почти голого графства – Хенгишир известен своим редколесьем. В Аббатском лесу по-прежнему водились кролики и птицы, барсуки, горностаи и тому подобная живность, но оленей, на которых охотились аббаты, и след простыл. Гарвингтон заботился об этом лесе примерно так же, как и об остальных своих владениях, то есть не очень. Сердце кругленького низкорослого лорда было отдано кухне, и он предпочитал есть, а не выполнять обязанности землевладельца. И Аббатский лес стал более или менее общественной собственностью, исключая случаи, когда Гарвингтон проявлял жесткость и изгонял незваных гостей. Но бродяги все равно приходили в лес ночевать, цыгане разбивали таборы на его полянах, а в летнюю пору сюда влекло художников, которые восхищались чащобными красотами и писали картины с вековыми деревьями, тихими прудами и неровными лужайками, усыпанными полевыми цветами всех возможных оттенков. Посетители художественной академии и всевозможных выставок живописи в центре Лондона были хорошо знакомы с Аббатским лесом – без нарисованной в нем картины не обходилась ни одна экспозиция.

Мисс Гриби уже бывала в этом лесу и точно знала, где находится хижина, упомянутая леди Гарвингтон. На опушке леса она увидела голубой дымок цыганских костров и услышала неясный гомон цыганских голосов, но, избегая встречи с бродягами, направилась через лес по извилистой тропинке. В конце концов она выбралась на просторную поляну, в центре которой по кругу стояла дюжина или больше грубых монолитов из серого, покрытого мхом и изъеденного непогодой камня. Видимо, это были руины храма друидов, и сюда, глянуть на диковинные реликвии, из краев близких и далеких наведывались археологи. В центре этого круга стояла крытая соломой хижина, будто из сказки: побеленные стены увиты плющом, решетчатые окна, на карнизах горшки с простыми цветами. Забора вокруг уединенного жилища не было: роль стражей выполняли монолиты, а между стенами хижины и гигантскими камнями издавали ароматные запахи густо посаженные английские цветы. Тут были и львиный зев, и душистый перец, бархатцы и душистая гвоздика, а еще тимьян, мята, шалфей и другие лекарственные травы. Все это благоухающее пространство находилось в окружении старых и молодых деревьев, стоявших чуть в стороне от изумрудной красоты нестриженых лужаек. Лучшего места для мечтателя, художника, отшельника или заблудшего принца из сказки и не придумаешь. Казалось, энергичная и грубоватая натура мисс Гриби с шумом – хотя не было произнесено ни слова – разрушила чарующую тишину этого уединенного места.

Но незваная гостья была слишком прозаична, уединенная живость этого уникального уголка ее не умиляла. Она пересекла лужайки и, миновав монолиты, подобно захватчику зашагала по узкой дорожке между сияющими клумбами. У крошечной зеленой двери она подняла выцветший дверной молоток и с решительным стуком опустила его. Вскоре дверь открылась резким рывком, будто стоявший за ней был чем-то раздражен, – и на пороге появился очень высокий и стройный, хорошо сложенный молодой человек. На большом пальце одной руки он держал палитру, в другой сжимал пучок кистей, а еще одну кисть держал во рту, что, к счастью гостьи, не позволило ему встретить ее грубостью. Проницательные голубые глаза явно выражали недовольство вторжением, но при виде мисс Гриби это недовольство сменилось подозрением. Ламберту, исходя из прежнего знакомства, гостья в целом очень даже нравилась, но женская интуиция, присущая всем творческим натурам, подсказала ему: эту даму лучше держать на расстоянии вытянутой руки. Она никогда открыто не заявляла о своей любви, но так или иначе намекала на нее взглядом, манерными жестами и чрезмерным к нему вниманием, когда он бывал в Лондоне. Он не мог честно сказать себе, что рад неожиданному визиту. С полминуты они стояли, уставившись друг на друга, и щеки мисс Гриби вспыхнули маковым румянцем при виде предмета своей любви.

– Ну что ж, отшельник, – заметила она, когда он ничего не сказал. – Раз гора не захотела прийти к Магомету, пророк пожаловал к горе.

– Гора тебя приветствует, – дипломатично произнес Ламберт и отступил в сторону, позволяя ей войти. Затем, приняв грубоватый и непринужденный тон, свойственный в общении мужчинам, какой мисс Гриби предпочитала в общении с друзьями, добавил: – Входи, старушка! Как друг к другу, верно?

– В некотором роде, – согласилась мисс Гриби, хотя, чисто по-женски, столь неромантичный прием ей не вполне пришелся по нраву. – Помню, в детстве мы здорово похулиганили вместе, верно? Да, – задумчиво добавила она, следуя за Ламбертом в его студию. – Если между мужчиной и женщиной есть дружба, это как раз про нас.

– Пожалуй. Ты всегда была молодцом, Клара. Прекрасно выглядишь – чистый джентльмен.

– Ну перестань! – резко прервала его мисс Гриби.

– Почему? – Ламберт удивленно поднял брови. – Девочкой ты всегда хотела, чтобы в тебе видели мужские черты, ты то и дело повторяла: жаль, что я не родилась мальчиком.

– Но, как оказалось, я все же женщина, – вздохнула посетительница, опускаясь в кресло и оглядываясь по сторонам, – и у меня женские чувства.

– Прекрасные чувства, раз побудили тебя навестить меня в глуши, – невозмутимо заметил художник.

– Чем же ты занимаешься в глуши?

– Рисую, – последовал лаконичный ответ.

– Вижу. Натюрморты?

– Не совсем. – Он указал на мольберт. – Взгляни и одобри.

Мисс Гриби взглянула, но, будучи женщиной, к тому же влюбленной, явно не одобрила. Ее взору предстала только голова, но принадлежавшая прелестной девушке – ее лицо на холсте озаряла тонкая и вызывающая улыбка, словно она осознавала свою необузданную красоту. Иссиня-черные волосы струились прямыми волнами до плеч – бюст был лишь намечен – и там собирались в локоны. Над бровями повязан красно-желтый платок, а свисавшие с него монеты придавали лицу еще более дикарский вид. Нос, губы, глаза, очертания рисунка – все было совершенно, и это лицо казалось подлинным идеалом, полностью соответствующим всем канонам красоты. Но в очаровательном облике цыганки таилось нечто дикое и буйное, наводившее на мысль о странствиях без конца и края, о безграничной свободе дороги.

В сердце мисс Гриби вдруг проснулся ревнивый страх, подступил к горлу и лишил дара речи. Но у нее хватило ума сдержать неразумные слова, и она оглядела студию, чтобы взять себя в руки. Комната была маленькой и скудно обставленной: скромное пространство занимали диван, два глубоких кресла и маленький столик. Стены и потолок выкрашены в бледно-зеленый цвет, на полу ковер того же нежного оттенка. Еще здесь находились необходимые материалы для рисования: кисти, мольберт, палитры и тюбики с красками, а возле единственного окна – чуть приподнятая платформа, где могла сидеть или стоять модель. На окне из сплошного стекла не было занавесок, и в комнату струился яркий свет.

– Во всех остальных окнах решетчатые рамы, – сказал Ламберт, перехватив взгляд посетительницы. – Я заказал это стекло, когда приехал сюда месяц назад. Сквозь решетки свет толком не проходит, его не хватает, чтобы увидеть истинные оттенки цвета.

– Далось тебе это окно! – беспокойно проворчала мисс Гриби, еще не вполне овладев собой.

Ламберт рассмеялся и, чуть склонив голову набок – красивую, подумала мисс Гриби, – посмотрел на свою картину.

– Далось, пока не привел его в порядок. Но, похоже, моя лачуга тебе не по вкусу?

– Ты заслуживаешь лучшего.

– Считаешь меня сибаритом, Клара?

– Просто не стоит забывать о своем положении.

– Думать о нем – радости мало, – возразил Ламберт, уселся на диван и достал трубку. – Ничего, если я закурю?

– Ничего, а если у тебя есть приличные сигареты, составлю тебе компанию. Спасибо! – Она ловко поймала серебряный портсигар, который он ей бросил. – Так что насчет твоего положения?

– Пятьсот фунтов в год и никакой работы – я вырос, не постигнув ремесла, не приобретя профессии, – неторопливо произнес Ламберт. – И что?

– Ты наследник титула и земель.

– Земли заложены и перезаложены. Что до титула, – Ламберт пожал плечами, – жена Гарвингтона еще может родить наследника.

– Вряд ли. Они женаты десять с лишним лет. Все наверняка достанется тебе.

– Все состоит из ничего, – хладнокровно заметил художник.

– Что ж, – протянула мисс Гриби, с наслаждением затягиваясь турецкой сигаретой, которая действовала на нее успокаивающе. – Ничто может обернуться кое-чем, когда кредиты по закладным будут погашены.

– Кто их погасит?

– Сэр Хьюберт Пайн.

При упоминании этого имени Ламберт нахмурил брови, как она и ожидала, и принялся старательно набивать трубку, избегая ее жесткого, пытливого взгляда.

– Пайн – деловой человек, если он выкупит закладную, то получит собственность в залог. Думаю, Гарвингтон от этого ничего не выиграет.

– Ламберт, – решительно обратилась к нему мисс Гриби, решив точно понять, что у него на уме. – Гарвингтон позволил сестре выйти замуж за сэра Хьюберта только потому, что тот богат. Я, конечно, не знаю наверняка, но мне кажется, что он договорился с Пайном с помощью этого брака все уладить.

– Вполне возможно, – отрезал художник, поморщившись. – Но хоть ты и старый друг, Клара, не вижу надобности обсуждать дела, которые меня не волнуют. Поговори с Гарвингтоном.

– Тебя волнует Агнес.

– Ты прямолинейна до неприличия! – воскликнул Ламберт с досадой. – И совершенно неправа. Агнес меня совершенно не волнует. Я любил ее, но раз она решила выйти замуж за Пайна, говорить больше не о чем.

– Если бы говорить было больше не о чем, – тонко заметила мисс Гриби, – ты бы не стал хоронить себя здесь.

– Почему сразу «хоронить»? Я люблю природу и искусство, но моего дохода не хватает, чтобы позволить себе приличную жизнь в Лондоне. Из армии пришлось уволиться, потому что я слишком беден. Гарвингтон позволил мне поселиться в этой хижине бесплатно, так что я вполне доволен: у меня есть живопись и миссис Трибб, которая ведет хозяйство и готовит. Таких поварих еще поискать, – задумчиво закончил Ламберт.

Мисс Гриби покачала рыжей головой.

– Ты меня не обманешь.

– Зачем оно мне нужно? – спросил мужчина, невольно на американский манер.

– Значит, нужно. Ты хочешь показать, что бросить якорь здесь – предел мечтаний. Просто не желаешь признаться, что с радостью поселился бы в поместье Гарвингтона, потому что Агнес…

Ламберт сердито вскочил.

– При чем тут Агнес? Она жена Пайна, и этим все сказано. Нет смысла мечтать о луне с неба…

– Значит, все-таки мечтаешь о луне, – быстро вставила Клара.

– Даже у тебя нет права задавать мне такой вопрос, – спокойно и решительно ответил Ламберт. – Давай сменим тему.

Мисс Гриби указала на красивое лицо, улыбающееся с мольберта.

– Мой совет – меняй, – многозначительно произнесла она.

– Похоже, ты явилась, чтобы дать мне хороший совет.

– Которому ты не последуешь, – парировала она.

– Потому что он мне не нужен.

– Мужчина есть мужчина, а женщина есть женщина.

– Это неизбежно, как налоги, говорил мистер Баркис, если ты знакома с творчеством покойного Чарльза Диккенса. И что?

Мисс Гриби снова указала на картину:

– Хороша собой.

– Иначе я бы не стал ее писать.

– То есть у этого портрета есть оригинал?

– Портрета без оригинала не бывает, – язвительно заметил молодой человек. – Если тебе так интересно, отправляйся в цыганский табор на опушке леса, и все увидишь сама. – С недовольным видом он надел панаму. – С каких пор ты решила, что меня нужно нянчить?

– Что за чушь ты несешь! – воскликнула мисс Гриби, вскакивая на ноги. – Зачем так прямолинейно, так серьезно? Я просто зашла узнать, как дела у старого приятеля.

– Со мной все в порядке, я радуюсь жизни. Тебя это устраивает?

– Вполне. Только не влюбись в оригинал твоего портрета.

– Опоздала с предупреждением, – сухо сказал Ламберт. – Эту девушку я знаю уже полгода. Я встретил ее в цыганской повозке, когда прогуливался по окрестностям, и предложил нарисовать ее портрет. Она тут неподалеку, со своими, так что можешь увидеть ее, когда захочешь.

– Откладывать на потом – гиблое дело, – заявила мисс Гриби, с готовностью принимая предложение. – Идем, дружок. – Когда они вышли из сада на лужайку, она без обиняков спросила: – Как ее зовут?

– Халдея.

– Что за бред? Это же название племени.

– Не отрицаю, подружка. Но Халдея родилась в этом племени, вот ее так и назвали. Это где-то в Месопотамии. Цыгане ведь бродят повсюду. Она очень хорошенькая, а нравом настоящая дьяволица. Только Кара способен держать ее в узде.

– Кто такой Кара?

– Сербский цыган, играет на скрипке, как ангел. Горбун-карлик, лицо черное, волосатый, как обезьяна, но очень популярен благодаря своей музыке. Он без ума от Халдеи и любит ее со всей страстью.

– А она его? – спросила мисс Гриби, как обычно, напрямую.

– Нет, – ответил Ламберт, покраснев под своим загаром, и плотно сжал губы. Он выглядел очень представительно, шагая рядом с этой необычайно высокой женщиной. Его лицо, без сомнения, было по-саксонски красивым, а глаза – такие же голубые, как у самой мисс Гриби, только цвет лица гораздо нежнее. Даже слишком нежный для мужчины, считала она, но в душе признавала: его никак нельзя назвать женоподобным – тяжелая челюсть, твердый подбородок, плотно сжатые губы. С первого взгляда Ламберт и правда выглядел весьма благожелательным, и могло сложиться впечатление, что он – натура слабая. Однако опасность всегда превращала его в жесткого противника, и лицо его, когда он был взбудоражен, становилось неприятно свирепым. Он шел с военной выправкой, плечи отведены назад, а голова вздернута, как у изготовившейся к атаке змеи. Стань он военным и попади в суровые обстоятельства, в нем проявились бы лучшие черты: выносливость, умение быстро планировать и наносить удары, железная решимость. Но отсутствие случая и расслабляющее влияние цивилизованного существования делали его человеком, который действует в пределах возможного. Представятся время, место и шанс – и он проявит себя героем, а если нет – останется безобидным, как порох, который не способен воспламениться без искры.

Размышляя об этом, мисс Гриби оставила тему Халдеи и ее возможной любви к Ламберту и импульсивно воскликнула:

– Почему бы тебе не бросить цивилизацию и не отправиться в дальний путь?

– Зачем? – спросил он, ничуть не смутившись и несколько удивленный сменой темы. – Мне и здесь удобно.

– Да уж куда удобнее, – с нажимом парировала она. – Праздная жизнь, когда денег хватает только на то, чтобы прожить, а шансов проявить себя мужчиной – никаких. Иди, сражайся, захватывай земли, доказывай, что ты чего-то стоишь.

Ламберт снова покраснел, а его глаза заблестели.

– Я бы не прочь, будь такая возможность…

– Ну конечно, Геркулес и Омфала! – перебила его собеседница.

– Что ты имеешь в виду?

– Неважно, – парировала мисс Гриби, догадавшись: он прекрасно понимает, что она имеет в виду. Он зарделся, и стало ясно, как его задел этот намек на Агнес Пайн. – Ты бы увез ее, будь ты мужчиной.

– Халдею? – спросил Ламберт, сделав вид, что неверно истолковал смысл ее слов.

– Если угодно. Только не пытайся утащить ее ночью. Гарвингтон говорит, что пристрелит любого грабителя, который появится в доме с наступлением темноты.

– Я понятия не имел, что Гарвингтон имеет какое-то отношение к Халдее.

– Я тоже. Думаю, ты меня прекрасно понимаешь.

– Возможно, – сказал молодой человек, сердито пожав плечами – с какой стати она позволяет себе вмешиваться в его дела? – Но доводить женщину, которую я уважаю, до суда по бракоразводным делам не собираюсь.

– Уважаю? Ты имеешь в виду «люблю»?

Ламберт остановился и посмотрел ей прямо в глаза.

– Не хочу ссориться с тобой, Клара, мы очень давние друзья. Но предупреждаю – у меня вспыльчивый характер, и ты сейчас делаешь все, чтобы получить этому подтверждение. Так что придержи язык и давай поговорим о чем-то еще. А вот и Халдея.

– Следит за тобой, – пробормотала мисс Гриби, увидев, как к ним быстро приближается хрупкая цыганка. – Ха! – фыркнула она с подозрением.

– Любезный! – воскликнула Халдея, в танце приближаясь к художнику. – Любезный саришан.

Мисс Гриби не понимала по-цыгански, но глаза девушки открывали очевидную истину. Возможно, Ламберт и не любил свою прекрасную модель, но было совершенно ясно – прекрасная модель любила Ламберта.

– О баро дювель, атч па лесте! – воскликнула Халдея и захлопала в тонкие ладони.

– Не надо говорить со мной на калонском наречии, Халдея, – сказал Ламберт с улыбкой на красивом, сразу ожившем лице. – Ты же знаешь, я его не понимаю.

– Я тоже, – вставила мисс Гриби, как обычно по-мужски. – Что значит «О дьявол баро» и все остальное?

– Да пребудет с вами Великий Бог, – быстро перевела Халдея, – и дювел – это не дьявол, как вы, горгио, его называете.

– Разница всего в одной букве, – добродушно ответила дама из другого племени. – Покажи нам ваш табор, милая.

Дама явилась в обществе Ламберта, да еще и позволила себе говорить с цыганкой оскорбительно и свысока – в той сразу проснулась природная вспыльчивость. Она отступила и по-кошачьи качнулась, будто готовясь к прыжку, при этом ее черные глаза вспыхнули самым неприятным образом.

Но мисс Гриби было не испугать испепеляющими взглядами, она просто в голос рассмеялась, обнажив белые зубы. Ее грубоватое веселье и мужеподобная внешность показали Халдее – такой соперницы опасаться не стоит, и сердитое выражение на смуглом лице сменилось вкрадчивой улыбкой.

– Авали! Авали! Леди горгио хочет, чтобы ей предсказали судьбу.

Мисс Гриби дипломатично кивнула и полезла в карман.

– За предсказание дам тебе полкроны.

– Не мне, не мне, милая дама. Нашей великой колдунье, матушке Ракушке.

– Тогда отведи меня к ней, – ответила мисс Гриби, тем временем оценивая внешний облик Халдеи.

Ламберт нарисовал очень правдивый портрет девушки, хотя в чем-то идеализировал ее диковатую красоту. Внешность Халдеи пострадала и огрубела от ветров и дождей, долгих переходов и палящего солнца. Все же она была необыкновенно хороша собой, смуглая, горячая кожа, под которой, казалось, вольно струилась алая кровь. Безупречный овал лица, нос с легкой горбинкой, яркие полные губы, а еще – блестящие черные глаза истинной цыганки с чуть приподнятыми уголками. Черные как смоль волосы плавно ниспадали из-под красного платка на плечи и там, на кончиках, слегка кудрявились и завивались. Фигура ее была великолепна; она покачивалась и поводила бедрами с легкой грацией, напоминавшей зрителю гибкие движения пантеры. В Халдее многое напоминало об опасной красоте хищного зверя – и красоту эту только усиливало живописное платье. Оно было изорвано и залатано всевозможными цветными тканями, заношенными и выгоревшими на солнце почти до белизны. А еще она позвякивала монетами, бусами и всевозможными примитивными безделушками. Руки у нее были идеальной формы, как, бесспорно, и ноги, хотя последние были скрыты тяжелыми ботинками на шнуровке. В целом она являла собой чрезвычайно колоритную фигуру, истинное утешение для ценителя красоты на фоне однообразия нынешней эпохи.

– Все же я подозреваю, что она – спящий вулкан, – прошептала мисс Гриби на ухо спутнику, когда они шли за девушкой по табору.

– Не такой уж спящий, – так же заговорщицки ответил Ламберт. – Взрывается по малейшему поводу и не без разрушительных последствий.

– Ясно, что тебе это известно. Но если играть с вулканическим огнем, можно обжечь не только свои ловкие пальцы.

– Фу! Эта девушка всего лишь модель.

– Ха! Тоже мне, модель нашлась!

Ламберт, по своему обыкновению, пожал плечами и не стал вдаваться в дальнейшие объяснения. Мисс Гриби хочет выдавать свои домыслы за факты – это ее дело. К счастью, ее внимание привлекла яркая жизнь бродяг – все вокруг гудело и суетилось. Племя было довольно многочисленным и, как мисс Гриби узнала позже, состояло из разных кланов – Ли, Лавс, Бакленд, Хирн и другие, – смешавшихся в одно цыганское племя. Среди представителей разных кланов были не только чистокровные цыгане, но и много диддикаев, или полукровок. Возможно, хиреющие цыганские семьи сочли, что для взаимной выгоды лучше объединиться, нежели существовать порознь. Как бы то ни было, в таборе собралось много цыган, слившихся в большое и слегка буйное сообщество, поэтому тревога Гарвингтона была вполне оправданна. Не принимать всерьез вероятность ночной вылазки одного, двух, трех или более поджарых, жилистых, опасных на вид бродяг никак нельзя. Но все же необходимо признать, что в целом в таборе царил закон и порядок.

На множестве разноцветных кибиток висела всякая всячина: щетки и метлы, коврики из козьих шкур, оловянная посуда, корзины всех видов и размеров. Лошади, приводившие в движение эти повозки всех цветов радуги, паслись на окраине лагеря, по большей части стреноженные. Среди передвижных домов вперемежку теснились большие и маленькие палатки, жилище настоящих цыган, но стояла такая хорошая осенняя погода, что большинство их обитателей предпочитали спать под луной. Собаки дрались друг с другом из-за костей у костров или спали в самых неожиданных углах, держа один глаз открытым. И везде кувыркались, смеялись и плясали смуглолицые, тонконогие дети, все как один напоминая о Востоке. Мужчины с белозубыми улыбками, готовые подольститься женщины, как молодые и красивые, так и старые ведьмы – все вместе они смотрелись совершенно чужеродно на фоне тихого и уютного английского пейзажа. Было во всем этом что-то доисторическое, все намекало на опасные первобытные страсти, с трудом сдерживаемые, но готовые вырваться наружу при первом удобном случае.

– Это мигрирующие арийские кочевники, на новые охотничьи угодья их согнали голод либо избыток населения, – заметила мисс Гриби, ибо даже ее неромантичную натуру взволновала необычная живописность этой сцены. – При виде этих людей и запахах их костров я чувствую себя пещерной женщиной. Есть что-то великолепное в этой необузданной свободе.

– Весьма убогое великолепие, – ответил Ламберт, пожимая плечами. – Но я тебя понимаю. Иногда все мы тоскуем по первобытной жизни и рады сменить легкие времена на тяжелые.

– Ну, я бы сказала, что цивилизация – не бог весть какой плюс, – возразила его спутница. – Она делает мужчин слабаками.

– Уж точно не женщин, – ответил он, искоса взглянув на амазонку.

– Согласна. По какой-то причине мужчины катятся под гору, а женщины растут, физически и умственно. Интересно, какое будущее ждет цивилизованные расы?

– А вот и матушка Ракушка. Лучше спроси у нее.

Троица тем временем добралась до небольшой палатки на краю табора, уютно устроившейся под раскидистым дубом на берегу журчащего ручья. По пути никто не претендовал на их внимание или кошельки: Халдея, подмигнув, дала понять своим цыганским братьям и сестрам, что светская дама идет за советом к королеве их племени. Подобно знаменитому кивку советника Елизаветы Первой лорда Берли, подмигивание Халдеи означало многое. Так или иначе, Ламберт и его спутница обошлись без назойливых нападок и своим чередом прибыли в покои королевы. Королева внутри арабского шатра каркающим голосом напевала что-то цыганское. Халдея, ничего не говоря, просто дважды или трижды быстро щелкнула пальцами. Женщина в шатре, должно быть, обладала удивительно острым слухом – она тут же прервала свои заклинания, то бишь пение, и вышла наружу.

– О-о! – воскликнула мисс Гриби и отшатнулась. – Какая неожиданность!

Такая реакция была понятной: на фоне живописного табора в целом и Халдеи в частности матушка Ракушка выглядела как невзрачная служка при церкви или вдова из богадельни, знававшая лучшие времена. Видимо, возраста она была почтенного, ибо годы съежили ее и превратили в миниатюрную обезьянку, и можно было подумать, что достаточно легкого порыва ветра – и она взлетит, словно перышко. Смуглое лицо избороздили самые фантастические линии. Все морщинки были на своих местах, а нос упирался в подбородок, как и положено у ведьмы. И только в глазах таилась мощная жизненная сила, все еще бодрившая ее хрупкое тело, – казалось, пронзительный взгляд этих больших и темных глаз проходит сквозь тебя и видит дальние дали. Высохшая наподобие мумии фигура была на диво прямой для ее преклонных лет, а густые волосы едва тронула седина. В приличном черном платье, приличной черной шляпке и черной шерстяной шали пожилая леди выглядела весьма респектабельно. В ней не было ничего от колоритной бродяжки. Понятно, что мисс Гриби ждала чего-то другого и изумилась еще сильнее, когда королева леса заговорила – матушка Ракушка даже не перемежала английскую речь цыганскими словами, как Халдея.

– Доброго дня вам, миледи, и вам, сэр, – произнесла матушка Ракушка довольно сильным и резким голосом, какого не ждешь от человека ее лет и скромных габаритов. – Надеюсь, вы в добром здравии, – и она присела в реверансе, как любая деревенская дама, знакомая с этикетом.

– О-о! – снова воскликнула мисс Гриби. – Я представляла себе цыганскую королеву совершенно иначе.

– Ах, миледи, внешность – это еще не все. Но я чистокровная цыганка, из рода девонширских Стэнли. Меня зовут Джентилла, палатка – это мой дом, а в предсказании судьбы мне нет равных.

– Авали, так оно и есть, – с готовностью вставила Халдея. – Джентилла – бори човихани.

– Это дитя хочет сказать, что я великая ведьма, миледи, – сказала пожилая дама, снова приседая в реверансе. – Хотя глупо с ее стороны употреблять цыганские слова по отношению к язычникам, им ведь неведом язык, на котором Господь говорил в саду Эдема, как сказано в Писании.

– Где же в Библии вы такое нашли? – со смехом спросил Ламберт.

– Милый мой джентльмен, таким, как я, не подобает поучать таких, как вы, – сказала матушка Ракушка, ловко выходя из затруднительного положения, – но дорогая леди хочет, чтобы ей предсказали судьбу?

– Почему вы не сказали «дуккерин»?

– Мне не нравятся такие неприличные слова, сэр, – благочестиво ответила матушка Ракушка.

– Неприличные слова, – пробормотала Халдея, тряхнув черными локонами. – Между прочим, они цыганские, какие ты впитала с молоком матери. Вот язычники и не хотят принять тебя за чистую монету. Будь королевой я…

В глазах старухи мелькнул злобный чертенок, ее респектабельный вид вмиг изменился.

– Тол е чиб, не то я поджарю твои кости на кострах бонго! – яростно вскричала она на смеси родного языка и английского. – Джа пукенус, шлюха ты трущобная, – она погрозила кулаком, и Халдея с нахальной усмешкой отошла в сторону. – Бенгис тебе в глаз! Бенгис тебе в глаз! Это, моя великодушная леди, – добавила она и повернулась к гостям, вдруг снова приняв личину напускной респектабельности, – означает «в твоем сердце дьявол», и я сказала это, будто ведьма бранит дитя. Скверное дитя.

Мисс Гриби громко рассмеялась.

– Похоже на правду.

– Бедная Халдея, – сказал Ламберт. – Вы слишком строги к ней, матушка.

– А ты, милый джентльмен, не слишком строг. С ней только хлопот наживешь, кончится тем, что она заставит Кару всадить тебе нож между ребер.

– С какой стати? Я в нее не влюблен.

– Дереву плевать на плющ, но плющ любит дерево, – мрачно объявила матушка Ракушка. – Ты добрый и любезный джентльмен, и я не хочу, чтобы эта шлюха глодала твои кости.

– Я тоже так думаю, – прошептала мисс Гриби ему на ухо. – Ты играешь с огнем.

– Да, моя добрая леди, – сказала матушка Ракушка, уловив шепот – слух у нее был кошачий. – С огнем бонго, а по-нашему, чертогом нечестивых, – и она многозначительно указала вниз.

– Вы имеете в виду ад? – спросила мисс Гриби в своей напористой манере.

– Мы, цыгане, называем это чертогом нечестивых, – настаивала старуха. – И эта девчонка отправится туда за свои колдовские дела.

– Во всяком случае, она очень хороша собой, терять такую модель я не хочу, – сказал Ламберт, дернув плечами. – Оставлю тебя, Клара, узнавай свою судьбу, а я пойду успокою Халдею.

Он направился к центру табора, и мисс Гриби шагнула было за ним. Халдея и правда больно хороша собой, да и не глупа – Ламберта опасно оставлять с ней один на один. Джентилла Стэнли заметила, как изменилось выражение сурового лица, как смягчился взгляд суровых глаз, а на щеках выступил румянец. Исходя из этого, она сделала свои выводы и усмехнулась: насколько правдиво она предскажет судьбу этой посетительнице? Чистым надувательством предсказания матушки Ракушки все-таки не были, но, когда ясновидение пасовало, она пыталась заглянуть человеку в душу, и это давало хорошие результаты.

– Значит, леди горгио хочет, чтобы ей предсказали судьбу? – спросила она вкрадчивым тоном. – Позолотите ручку матушке Ракушке, и она предскажет ваше будущее без прикрас.

– Почему вас называют матушкой Ракушкой? – спросила мисс Гриби, решив пока воздержаться от гадания.

– Благословенна твоя мудрость, это все рыбаки из Гримсби. Я много лет бродила по пляжам, делала заговоры, колдовала на хорошую погоду. Я Джентилла Стэнли, а они прозвали меня матушкой Ракушкой. Но судьба, моя язычница гостья…

– Не надо ее предсказывать, – резко перебила мисс Гриби. – Я в эту чепуху не верю.

– Есть чепуха, а есть правда, – мрачно произнесла старая цыганка. – А кому открыто знание, видят то, что скрыто от других.

– Что ж, днем у вас будет возможность подзаработать. Сюда за советом придут несколько глупцов из поместья.

Матушка Ракушка кивнула и улыбнулась, показав ряд прекрасно сохранившихся зубов.

– Знаю я это поместье, – сказала она, потирая тонкие руки. – И лорда Гарвингтона с его хорошенькой сестрой.

– Леди Агнес Пайн? – спросила мисс Гриби. – Откуда вы ее знаете?

– Я бывала в этих краях раньше, любезная леди, и она была добра ко мне, когда я хворала. В ту суровую зиму я запросто могла помереть, если бы она, так сказать, не выходила меня. Я бы с радостью повидала ее снова. Дружить с пуро для меня привычно, как и аушти хаббен, по-вашему, мой драгоценный ангел, это значит «повидать старого друга – все равно что вкусно поужинать». Авали! Авали! – она с улыбкой кивнула. – Буду рада ее видеть, хотя и говорю с тобой на цыганском, а вы этой речи не обучены.

Похвала в адрес леди Агнес не пришлась мисс Гриби по вкусу, ведь Ламберт любил леди Агнес и, возможно, любит до сих пор. И мисс Гриби относилась к ней ревниво и желала всяческого зла. Но раскрывать свои истинные чувства перед матушкой Ракушкой неразумно – вдруг старая цыганка передаст ее слова леди Агнес? И мисс Гриби сменила тему, указав на белоснежную кошку огромных размеров, грациозно вышедшую из палатки.

– Я думала, раз вы ведьма, кошка должна быть черной, – сказала мисс Гриби.

Матушка Ракушка ухнула по-совиному и торопливо произнесла какое-то цыганское заклинание, чтобы отвратить зло.

– Черный – цвет дьявола, холера его задери! – воскликнула она. – Зачем мне его держать в своем доме? Чтобы творил зло? Это мой белый призрак. – При этих словах она нежно поглаживала кошку. – В мое жилище она приносит только добро. Но я не ем из белой посуды, не пью из белых кружек. Нет! Нет! Это было бы чересчур по-колдовски.

Мисс Гриби задумалась.

– Я кое-что слышала об этих цыганских суевериях, – неспешно заметила она.

– Аво! Аво! Они есть в книге, написанной одним великим цыганом. Его звали Лиланд, цыган Ли, который владел землей язычников. Он добавил эту землю к земле цыган, как ему сказал один из наших людей. Такой приятный господин, добрый, не обремененный деньгами, но ума недюжинного. Много раз он сидел со мной по-приятельски и говорил: «Джентилла, ты бори човихани», а это, моя великодушная леди, на вашем языке значит «великая ведьма».

– Халдея так про вас и сказала, – как бы между делом заметила мисс Гриби.

– Дитя говорит правду. Подойдите, позолотите ручку, милая леди.

Мисс Гриби передала ей полкроны.

– Я хочу знать только одно, – сказала она, протягивая ладонь. – Исполнится ли мое желание?

Матушка Ракушка пристально посмотрела на руку мисс Гриби, хотя уже решила, что ей скажет. Ее способности, отточенные годами жульничества, подсказали ей: мисс Гриби хочет выйти за Ламберта. Как она посмотрела ему вслед, когда он пошел успокоить Халдею! А Ламберту эта высокая дама явно безразлична, и искусный ум матушки Ракушки сразу предложил верное решение.

– Нет, миледи, – сказала она, театральным жестом отбрасывая руку. – Ваше желание никогда не исполнится.

Мисс Гриби рассердилась.

– Интересно! Не зря я всегда считала, что это гадание – чушь собачья, – и она пошла прочь.

– Посмотрим, что вы скажете через полгода! – прокричала старуха ей вслед.

– Почему через полгода? – спросила та, остановившись.

– Есть такая мрачная присказка, – осклабилась цыганка. – Не шесть месяцев, так семь, только не надейся на то, что тебе не светит, как кошке не слопать сливки. А семь, кстати, – священное число, и заклинание подействует.

– Цыганский жаргон, цыганское вранье, – пробормотала мисс Гриби, тряхнув рыжей гривой. – Ни единому слову не верю. Скажите…

– Все, уже высказалась, – грубо перебила ее матушка Ракушка, получив свои деньги и больше не считая нужным проявлять вежливость, тем более что посетительница ей не верила. – Один из нашего племени – да, настоящий цыган – собирается к нам в табор в гости. Вот-вот объявится, так что пойду готовить рагу из ежей, говорю тебе на твоем языке язычников, ты же горгио. Так что доброго дня, миледи, – закончила старая карга, снова обретая респектабельный вид. Потом она сделала реверанс – то ли с иронией, то ли всерьез, мисс Гриби не поняла, – и исчезла в палатке, а белая кошка пошла за ней, подобно упомянутому выше привидению.

Стало ясно: выведать у матушки Ракушки что-то еще не удастся: столкнувшись с недоверием гостьи, она потеряла к ней интерес. Решив, что с этим эпизодом покончено, мисс Гриби занялась поисками Ламберта. Держа дубинку под мышкой и засунув руки в карманы пиджака, она расхаживала по табору мужской походкой, не удостаивая цыган ни единым ответом на их приветствия. Вскоре она увидела художника – он болтал с Халдеей у начала ведущей к его хижине тропинки. Рядом с ними на траве сидело на корточках какое-то странное существо.

Это был маленький горбун, крайне низкорослый, с крупным, темным, меланхоличным лицом, густо заросшим черными волосами. Вельветовые брюки, грубые ботинки – ступни и ладони у него были огромные, – зеленый кафтан и небрежно повязанный вокруг волосатой шеи красный платок. На спутанных волосах, удручающе нечесаных и неопрятных, не было шляпы, и он походил на домового, нелепого, хотя и немного грустного. Но еще больше он походил на обезьяну, или промежуточное звено между ней и людьми, и только глаза казались человеческими. Большие, темные и блестящие, под его спутанными локонами они сверкали драгоценными камнями. Он сидел на лужайке, скрестив ноги, и обнимал скрипку, будто нянчил младенца. Без сомнения, к своему инструменту он был привязан так, как мать привязана к своему ребенку. Мисс Гриби без труда догадалась, что этот странный волосатый карлик – сербский цыган Кара, о котором говорил Ламберт. Она воспользовалась этим знанием, чтобы испортить девушке настроение.

– Это ваш муж? – дружелюбно спросила мисс Гриби.

Глаза Халдеи вспыхнули, а щеки запунцовели.

– Вовсе нет, – презрительно ответила она. – У меня нет своего цыгана.

– Так вы не замужем?

– Нет, – бросила Халдея и тут же взглянула на Ламберта.

– Она ждет прекрасного принца, – сказал молодой человек с улыбкой. – И он вот-вот появится в таборе.

– Да, появится Измаил Хирн, – подтвердила цыганка. – Но он не мой ром и никогда им не будет.

– Кто же он такой? – не задумываясь, спросил Ламберт.

– Один из великих цыган.

Мисс Гриби вспомнила, что матушка Ракушка тоже говорила с почтением о каком-то госте.

– Что-то вроде короля? – спросила она.

Халдея весело рассмеялась.

– Да, что-то вроде короля, – согласилась она, потом бесцеремонно повернулась спиной к собеседнице и обратилась к Ламберту: – Я не могу прийти, любезный. Измаил захочет меня видеть. Мне надо подождать.

– Досадно, – сказал Ламберт с раздражением. – Представляешь, Клара, мне пришло в голову изобразить эту пару в образе Красавицы и Чудовища или, возможно, Эсмеральды и Квазимодо. Хочу, чтобы они пришли в хижину и сели позировать, но они будут ждать этого проклятого Измаила.

– Можем завтра, – быстро вставила Халдея. – Сегодня днем я должна танцевать для Измаила, а Кара будет играть.

– Измаила ждет прекрасный прием, – сказала мисс Гриби. Потом, желая поговорить с Халдеей наедине и объяснить ей, что надеяться выйти замуж за Ламберта бессмысленно – если та лелеяла подобные мысли, – добавила: – Думаю, я останусь и увижусь с этим вашим Измаилом.

– Тогда я иду к себе в хижину, – ответил Ламберт и неторопливо зашагал по дорожке, усыпанной увядшими листьями.

– Когда появишься в поместье? – крикнула мисс Гриби ему вслед.

– Никогда! Я очень занят, – бросил он через плечо и исчез в лесу. Вот так уйти – это могло показаться невежливым, но мисс Гриби нравилось, когда с ней обращались как с товарищем, без церемоний. Точнее, нравилось, когда это делали другие мужчины, но не Ламберт. Его она любила, а он вот так взял и ушел, не подумав о ней. Мрачно нахмурившись, она переключила внимание на Халдею.

Девушка заметила, что мисс Гриби раздражена, и догадалась о причине ее раздражения. Эта рыжая костлявая дылда влюблена в красавца горгио! Какая нелепица! И Халдея расхохоталась. Мисс Гриби резко повернулась к ней, но не успела открыть рот, как вокруг послышались громкие приветствия.

– Саришан, друг! Саришан, ба! – закричали голоса, и Халдея вздрогнула.

– Измаил! – воскликнула она и побежала к табору.

Кара неторопливо последовал за ней.

Желая поскорее увидеть великого цыгана, чье прибытие вызвало такой переполох, мисс Гриби смешалась с толпой возбужденных бродяг. Они окружили вороного коня, на котором восседал стройный смуглолицый мужчина истинно цыганской породы. Мисс Гриби уставилась на него и заморгала, словно не могла поверить своим глазам, а мужчина махал рукой и отвечал на многочисленные приветствия на цыганском языке. Наконец, он увидел ее, стоявшую чуть в стороне от толпы, – и вздрогнул. И тут она поняла, что не ошиблась.

– Сэр Хьюберт Пайн, – произнесла мисс Гриби, не отрывая от него взгляда. – Сэр Хьюберт Пайн!

Все накинулись на новоприбывшего с приветствиями, и, видимо, мисс Гриби никто не услышал. Но человек на лошади перехватил ее удивленный взгляд и заметил, что ее губы шевелятся. В мгновение ока он соскочил с лошади и стал проталкиваться к ней сквозь толпу.

– Сэр Хьюберт, – начала мисс Гриби, но ее тут же прервали.

– Не выдавайте меня, – перебил Пайн, которого здесь знали как Измаила Хирна. – Сейчас я тут разберусь, тогда сможем поговорить наедине.

– Хорошо, – кивнула дама и скрестила за спиной руки с дубинкой. Она была так удивлена, увидев миллионера в лесу, что едва не лишилась дара речи.

Довольный ее понятливостью, Пайн повернулся к своим друзьям и долго бегло говорил на цыганском. Он сообщил им, что у него есть кое-какие дела с язычницей, пришедшей в табор для встречи с ним, и он на полчаса их оставит. Видимо, он был здесь крайне популярен, потому что мисс Гриби ощутила на себе мрачные взгляды – цыгане лишились его общества. Но Пайн не стал обращать внимания на это недовольство. Закончив речь, он снова пробился к даме, которая, на беду для него, знала, что на самом деле он – миллионер. Быстрым шепотом он предложил мисс Гриби следовать за ним и двинулся в глубь леса. Очевидно, он знал лес очень хорошо и представлял, где можно уединиться для беседы с глазу на глаз. Обогнув центральную поляну, где стояла хижина Ламберта, он привел спутницу в уединенную лощину, подальше от лагеря его собратьев. Тут он сел на покрытый мхом камень и вперил черные глаза в мисс Гриби.

– Что вы здесь делаете? – властным тоном спросил он.

– Этот вопрос я собиралась задать вам, – дружелюбно ответила мисс Гриби.

Она могла позволить себе быть любезной, потому что чувствовала себя хозяйкой положения. Пайн, видимо, понял это и нахмурился.

– Вы, должно быть, давно догадались, что я цыган, – раздраженно бросил он.

– На самом деле ни я, да и, скорее всего, никто другой этого не знал. Я думала, что в ваших жилах течет негритянская кровь, слышала от кого-то, что вы родом из Вест-Индии. И что с того, что вы цыган? В этом нет ничего постыдного.

– Конечно нет, – согласился миллионер. Подавшись вперед и сцепив руки, он опустил взгляд к земле. – Я горжусь тем, что в моих жилах течет благородная цыганская кровь. Но я предпочитаю вест-индскую легенду – не хочу, чтобы кто-то из моих цивилизованных друзей знал, что я Измаил Хирн, родившийся и выросший в палатке.

– Ну, это естественно, Пайн. Что бы сказал Гарвингтон?

– Будь он проклят, этот Гарвингтон!

– Будь проклята вся эта семья, – холодно парировала мисс Гриби.

Пайн свирепо посмотрел на нее.

– За исключением моей жены.

– Естественно. Вы – примерный семьянин.

– Возможно, – смиренно сказал Пайн. – Рядом с Агнес я превращаюсь в глупца.

С этими словами мисс Гриби была полностью согласна, но не сочла нужным подтверждать очевидное. Она села, достала из кармана портсигар Ламберта, случайно оставшийся у нее, и собралась закурить. Они были совершенно одни в этой сказочной долине, окружавшие их деревья поражали великолепием ярких осенних красок. Легкий ветерок, пронесшийся по лесу, осыпал голову женщины хрустящими листьями тиса, и мисс Гриби напоминала Данаю под золотым дождем. Пайн уставился в землю и сильно закашлялся. Мисс Гриби был знаком этот кашель, ее друг-медик несколько раз говорил ей, что сэр Хьюберт страдает тяжелой формой чахотки. Вид у него и правда был болезненный, видимо, жить ему оставалось недолго. А если он умрет, леди Агнес, унаследовав его состояние, станет еще более выгодной партией. И мисс Гриби, догадываясь, чьей женой она станет, прокляла про себя его нездоровье. Но она ничем не выдала своего волнения, твердой рукой зажгла сигарету и спокойно закурила. Она всегда гордилась своей выдержкой.

Миллионер был высок и худощав, с жилистой фигурой и овальным лицом оливкового цвета. Чисто выбритый, с орлиным носом, тонкими губами и блестящими черными глазами, напоминавшими глаза Кары, он походил на родовитого индийского принца. Узкие ступни и тонкие загорелые руки намекали на восточную цыганскую кровь, и было в нем что-то от дикого скитальца, чего мисс Гриби не замечала, встречаясь с ним в Лондоне.

– Наверное, дело в одежде, – сказала она вслух, критически глядя на Пайна.

– Вы о чем, мисс Гриби? – спросил он, тревожно взглянув на нее, и снова зашелся в чахоточном кашле.

– Тот случай, когда ряса делает монахом, – спокойно ответила она. – Вельветовые бриджи и бархатная куртка, цветная рубаха и желтый платок на шее – этот наряд вам больше к лицу, чем сюртуки и фраки, в каких я вас видела. В той одежде в вас действительно есть что-то от негра. А сейчас с первого взгляда ясно – цыган.

– Просто вы услышали, что меня зовут Измаил, увидели меня среди своих, – сказал он с усталой улыбкой. – Не говорите Агнес.

– Мне это ни к чему. Выдаете себя за цыгана – это ваше дело.

– Я выдаю себя за сэра Хьюберта Пайна, – возразил миллионер, соскользнул с камня и растянулся во весь рост на траве. – На самом деле я один из тех, кто живет в этом таборе.

– Они знают ваше имя среди язычников?

Пайн рассмеялся.

– Вы подхватываете цыганский жаргон, мисс Гриби. Нет, все здесь принимают меня за того, кто я есть, за Измаила Хирна, а мои друзья в цивилизованном мире думают, что я сэр Хьюберт Пайн, миллионер с примесью негритянской крови.

– Как вышло, что у вас раздвоение личности и вы живете двойной жизнью?

– Ну, это легко объяснить, и раз уж вы меня разоблачили, я все вам объясню – вам будет легче сохранить мою тайну, по крайней мере, от моей жены, ведь она придет в ужас, если узнает, что вышла замуж за цыгана. Обещаете молчать?

– Конечно. Ничего не скажу. Но, возможно, брак с цыганом ей покажется предпочтительней брака с негром.

– Спасибо за добрые слова, – саркастически заметил Пайн. – Но я не могу позволить себе ссориться с вами. Вы богаты, и я даже не могу купить ваше молчание, остается полагаться на вашу честь.

– Ее у меня в достатке, – с готовностью заверила его мисс Гриби.

– Когда вам это выгодно, – усомнился он.

– В данном случае – выгодно.

– Почему?

– Отвечу, когда выслушаю ваш рассказ.

– На самом деле рассказывать особо нечего. Я родился и вырос в скитаниях и, поняв, что трачу жизнь впустую, покинул свой народ и вступил в мир цивилизации. В Лондоне я устроился клерком и, будучи человеком с головой, вскоре заработал деньги. Я познакомился с изобретателем дешевых игрушек и увидел в них возможность разбогатеть. Сорвать большой куш не получилось, но я скопил достаточно денег и стал играть на бирже. На буме в Южной Африке заработал тысячу. Другие спекуляции позволили мне эту тысячу превратить в миллион, и теперь у меня больше двух миллионов, заработанных честным путем.

– Честным? – многозначительно переспросила мисс Гриби.

– Уверяю вас, честным. Мы, цыгане, умнее вас, язычников, и умеем делать деньги не хуже, чем евреи. Не будь мой народ так привязан к бродячей жизни, он бы заметно преуспел на мировых финансовых рынках. Но, за исключением меня, мы оставляем эти дела евреям. А я влез в мир денег и был вознагражден – быстро скопил целое состояние. У меня есть земля, дома, отличные инвестиции и титул, – саркастически добавил он, – каким меня наградило благодарное правительство за то, что я правильно распорядился своими деньгами.

– Титул вы купили, помогая политической партии, в которую вступили. – Мисс Гриби пожала плечами. – Об этом ходили слухи.

– Ходили. Но мне на эти слухи плевать. Короче, вот вам мой рассказ.

– Это не все. Вы сейчас должны быть в Париже, а…

– А вы видите меня здесь, – перебил Пайн, чуть улыбаясь. – Видите ли, я цыган и не всегда могу выносить жизнь под крышей, какую ведете вы, язычники. И сердце часто рвется в дорогу. Мало этого, поскольку врач говорит, что у меня туберкулез, мне надо как можно чаще бывать на свежем воздухе, так что я, как говорится, одним выстрелом убиваю двух зайцев. Цыганская жажда странствий идет мне на пользу, я поправляю здоровье и ублажаю свою ностальгию по палатке и дикой природе. Понимаете, вы…

Тут он зашелся в приступе кашля.

– Непохоже, что цыганская жизнь идет вам на пользу, – сказала мисс Гриби, окинув его быстрым взглядом – ведь от его благополучия зависели ее планы. – Вид у вас довольно изможденный, Пайн. А если вы умрете, ваша жена станет свободна и…

Пайн выпрямился, отнял ото рта платок, испачканный кровью. Его глаза заблестели, обнажились белые зубы.

– Станет свободна – и? – злобно спросил он, и дьявол, который раньше сверкнул в глазах матушки Ракушки, теперь ясно заблестел в его глазах.

Мисс Гриби ничуть не тронули его очевидное огорчение и нескрываемый гнев, и ответила она уклончиво:

– Вы же знаете, что перед вашей женитьбой она была почти помолвлена со своим кузеном, – многозначительно намекнула она.

– Знаю, черт бы его подрал, – простонал Пайн, перекатился на спину и яростно вцепился в траву. – Но сейчас он не в поместье?

– Нет.

– Агнес ничего о нем не говорила?

– Нет.

Пайн глубоко вздохнул и, довольно кивнув, медленно поднялся на ноги.

– Я рад. Агнес порядочная женщина и никогда не станет его как-то поощрять. Что мое, то мое, она это знает. Я ей доверяю.

– Правда? Зачем тогда отправили в поместье своего секретаря?

– Сильвера? – Пайн неловко рассмеялся и пнул пучок мха. – Я просил его присматривать за ней, хотя на самом деле повода для этого нет. Он многим мне обязан, ведь я вытащил его из грязи. Если бы Ламберт беспокоил мою жену, Сильвер дал бы мне знать, и тогда…

– И тогда? – поспешно подхватила мисс Гриби.

Мужчина сжал кулаки, лицо его исказилось, а не укрощенная цивилизацией кровь выплеснулась наружу.

– Я бы свернул ему шею, размозжил ему череп, я бы… я бы… даже не спрашивайте, что бы я сделал.

– На вашем месте я бы держала себя в руках, – предупредила мисс Гриби, встревожившись, что вызвала такую бурю. Не хватало только, чтобы ее любимый мужчина схлестнулся с этим припудренным цивилизацией дикарем. Ведь Ламберт совсем рядом, в двух шагах от ревнивого мужа. – Держите себя в руках, – повторила она.

– Посоветуете что-то еще? – спросил разгневанный Пайн.

– Да. Уходите отсюда, если не хотите, чтобы ваша жена узнала тайну вашего рождения. Леди Гарвингтон, миссис Белгроув и другие гости придут в табор, чтобы им погадали. Вас наверняка заметят.

– Буду держаться от них подальше, – угрюмо и с подозрением сказал Пайн.

– Ваши друзья-цыгане могут раскрыть вашу тайну.

– Никто из них не знает, что это тайна. Для них я Измаил Хирн и никто другой. Но долго я здесь не задержусь.

– Странно, что вы вообще здесь объявились, когда ваша жена гостит у своего брата.

– Сама смелость моего появления и есть лучшая защита, – едко заметил Пайн. – Я знаю, что делаю. Что до Ламберта, если думает жениться на моей жене после моей смерти, он ошибается.

– Надеюсь, вы не умрете, мне вы нужны живым!

– Зачем я вам? – резко спросил Пайн.

– Я люблю Ламберта и хочу выйти за него замуж.

– Выходите за него, – хрипло сказал миллионер, – и я дам вам тысячи фунтов. О-о! Совсем забыл – у вас большой доход. Но выходите за него, выходите, мисс Гриби. Я помогу всем, чем смогу.

– Обойдусь без посторонней помощи, – холодно ответила она. – Одна просьба: воздержитесь от драк с Ламбертом.

– Что? – На лицо Пайна снова набежали тучи. – Он в поместье? Вы сказали…

– Я знаю, что я сказала. В поместье его нет, но он остановился в хижине в двух шагах отсюда.

Пайн тяжело вздохнул и снова зашелся в приступе кашля.

– Чем он занимается?

– Пишет картины.

– Около поместья не появлялся?

– Нет. Мало того, сегодня он сказал мне, что подходить к нему не собирается. Не думаю, что вам стоит бояться, Пайн. Ламберт – человек чести, надеюсь, он станет моим мужем.

– Он никогда не станет мужем моей жены, – процедил миллионер сквозь зубы и сильно нахмурился. – Я знаю, что дожить до семидесяти мне не светит. Ваша адская тепличная цивилизация меня убивает. Но если Ламберт надумает жениться на моей вдове, это будет вопреки желанию Гарвингтона, и Агнес станет нищей.

– Что именно вы имеете в виду?

Мисс Гриби отшвырнула окурок и поднялась на ноги.

Пайн вытер пот со лба и тяжело вздохнул.

– Я имею в виду, что Агнес получит мои деньги только при одном условии: она не выйдет замуж за Ламберта. За любого другого – пожалуйста. Но не за своего кузена.

– Потому что она любит его?

– Да, и потому что он любит ее, черт его дери.

– Нет, не любит, – позволила себе ловкую ложь мисс Гриби, от души желая, чтобы она оказалась правдой. – Он любит меня, и я намерена выйти за него замуж. Теперь вам ясно, что я имела в виду, говоря о чести, которая не позволит мне раскрыть вашу тайну. Моя честь – это Ламберт.

– О-о, тогда я верю в вашу честь, – цинично усмехнулся Пайн. – В данном случае вами движет чистый эгоизм, стало быть, хранить молчание – в ваших интересах. Узнай Агнес, что я настоящий цыганский бродяга, она может сбежать с Ламбертом, но раз вы хотите заполучить его в мужья, вам придется держать язык за зубами. И на том спасибо, мисс Гриби.

– Говорю вам, что Ламберт любит меня, – упрямо воскликнула та, пытаясь убедить себя в правдивости этих слов. – И не важно, оставите вы деньги жене или кому-то еще.

– Я думаю иначе, – возразил он. – Но подстраховаться не мешает. Если моя вдова выйдет замуж за Ламберта, она потеряет мои миллионы, и они достанутся… – Он резко оборвал себя. – Неважно, кому они достанутся. Это человек, который вам ни в малейшей степени не интересен.

Мисс Гриби воткнула свою дубинку в рыхлую почву и задумалась.

– Если Ламберт все еще любит Агнес, во что я не верю, – заметила она после паузы, – он женится на ней, даже если у нее не будет и шиллинга. И ваш запрет, исключающий его из списка ее вторых мужей, – это пустая затея, Пайн.

– Я также сказал, – быстро добавил он, – что против этого брака будет Гарвингтон.

– Почему?

– Догадаться не трудно. Гарвингтон позволил мне жениться на его сестре по одной причине: я состоятельный человек. По сути, я купил ее, оказав ему помощь, а она отдалась мне без любви, чтобы спасти имя семьи от позора. Агнес хорошая женщина, у нее ярко выражено чувство долга. Брак с нищим кузеном практически вычеркнул бы семью Ламберт из общества, от нее остался бы разве что титул. Поэтому она вышла за меня, и я чувствовал себя мерзавцем, принимая эту жертву. Но я пошел на этот шаг – был сильно в нее влюблен. Я и сейчас ее люблю, и остаюсь мерзавцем, потому что меня душит ревность к этому кузену. Она никогда не выйдет за него – Гарвингтон сыграет на сильном желании сестры спасти семью еще раз и не позволит ей проявить глупость и потерять деньги. Примерно два миллиона, – цинично закончил Пайн. – Не слишком ли дорого за второго мужа?

– Агнес знает об этих условиях?

– Нет. И я не собираюсь ей сообщать. И вас прошу не болтать языком.

Мисс Гриби натянула толстые перчатки и кивнула.

– Я же сказала, что некоторое представление о чести у меня есть. Вы дадите Ламберту знать, что вы где-то поблизости?

– Нет. Какая в этом нужда? Я задержусь здесь ненадолго, мне надо встретиться с одним человеком. Сильвер присмотрит за Агнес и придет в табор – рассказать о своих наблюдениях.

– Значит, Сильвер знает, что вы Измаил Хирн?

– Да. Он знает все мои секреты, и я полностью ему доверяю, потому что он всем обязан мне.

Мисс Гриби презрительно рассмеялась.

– Мужчина в вашем возрасте, с вашим опытом верит в чувство благодарности? Ну, это не мое дело. Можете не сомневаться, что для достижения своих целей я буду держать язык за зубами и не позволю Ламберту добиваться вашей жены. Нет, он-то ее не любит, – поспешно добавила она, когда Пайн снова нахмурил брови. – Но она любит его и может применить свои чары…

– Не смейте говорить о чарах, когда речь идет о моей жене, – грубо прервал ее Пайн. – Она не кокетка, и я ей доверяю…

– Пока она под присмотром Сильвера, – презрительно закончила мисс Гриби. – Какая рыцарская самоуверенность! Что ж, мне пора. Что-нибудь хотите передать вашей…

– Нет! Нет! Нет! – снова перебил ее Пайн. – Она не должна знать, что я здесь, кто я на самом деле и как меня зовут. Вы мне обещали и сдержите слово. В этом я не сомневаюсь – на карту поставлены ваши интересы.

– Вот, наконец слова разума. Жаль, что вам его не хватает, когда вы говорите о Сильвере – доверяете ему, потому что вы его облагодетельствовали. Всего доброго, наивный человек. Еще увидимся…

– В Лондоне, где я – Хьюберт Пайн, – отрывисто бросил миллионер, и мисс Гриби, добродушно пожав плечами, зашагала прочь, размахивая палкой и весело насвистывая. Она была очень довольна полученными сведениями – они, вполне вероятно, окажутся полезными, попытайся Ламберт все-таки добиться недостижимого. Мисс Гриби усыпила подозрения Пайна относительно любви молодого человека к Агнес, но в глубине души понимала – ее слова лишь жалкая ложь. И, по дороге в поместье, она размышляла: как бы распорядиться полученными тайными сведениями и превратить эту ложь в приемлемую правду.

Когда она ушла, Пайн снова опустился на камень и зашелся неистовым кашлем. Горло и легкие болели, а лоб взмок от пота. Упершись локтями в колени и закрыв лицо руками, он сидел, с несчастным видом размышляя о своих горестях. Ему осталось лишь несколько лет, лучшие врачи Европы и Англии от него отказались, а когда он отправится в мир иной, вполне возможно, что Агнес выйдет замуж за его соперника. Вроде бы он принял меры, чтобы такого не произошло, но кто знает, вдруг любовь к Ламберту заставит ее отказаться от миллионов?

– Одна надежда на Гарвингтона, что сумеет пробудить в ней семейную гордость, – уныло простонал Пайн. – Ради этого она принесла себя в жертву, пойдет ли она на такое еще раз? Кто знает?

Он не мог найти ответа на этот вопрос – ни один мужчина не скажет наверняка, как поступит женщина, если затронуты ее самые глубокие чувства.

Кто-то тронул Пайна за плечо, и он вскочил на ноги с настороженностью дикого животного, учуявшего опасность. Рядом с ним стояла Халдея, и, блестя глазами, безо всяких предисловий, не ходя вокруг да около, она перешла к делу.

– Я слышала каждое слово, – с торжеством заявила она. – Так что я знаю, кто ты такой, брат.

– Зачем ты пришла сюда? – резко спросил Пайн и нахмурился.

– Хотела услышать, брат, что общего у цыгана с леди-горгио. И что же я услышала? Ты живешь в домах язычников, носишь имя язычника, обманываешь, как язычник, и женат на язычнице. Говоря по-цыгански, брат, это нехорошо.

– Это мой выбор, сестра, – спокойно ответил Пайн, видя, что Халдея его раскрыла и спорить с ней бесполезно. – То, чем я занимаюсь, приносит благо нашему народу.

Халдея рассмеялась и сдула с пальцев перышко, мимоходом подобранное в зарослях, из-за которых она подслушивала.

– Мне до твоих занятий, как до него, – сказала она, указывая на медленно летевшее к земле перышко. – Меня волнует моя судьба и моя любовь, брат.

– Что?

Пайн приподнял брови.

– Мое сердце отдано горгио, – твердо произнесла Халдея. – Цыганская любовь, брат. Как думаешь, Ламберт – хорошее имя?

– Это имя дьявола, сестра! – вскричал Пайн.

– Этого дьявола я и люблю. Для меня он сладкий, а для тебя кислый. Скажу тебе по-цыгански, брат, – хочу, чтобы он был мой ром из язычников, как у тебя есть роми из горгио.

– А как же Кара? – спросил Пайн, и в глазах его вспыхнула искра – идея таким путем избавиться от Ламберта пришлась ему по душе. Девушка была красива, и с присущим ей умом она вполне может добиться своего, тогда между Агнес и ее кузеном сразу возникнет барьер – она никогда не простит Ламберту, что он предпочел ей цыганку.

– Кара играет на скрипке, но не на струнах моего сердца, – холодно произнесла Халдея и лукаво посмотрела на Пайна. – Лучше помоги мне, брат, если не хочешь, чтобы твоя горгио роми упорхнула вместе с этим красавцем.

Кровь прилила к смуглым щекам Пайна.

– Что ты болтаешь?

– Говорю тебе, брат, – моего красавца не трожь. Нож спрячь подальше.

– Зачем мне нож? Если он подарит тебе обручальное кольцо, никакой нож не нужен.

– Хорошо, брат, – спокойно сказала Халдея. – Мой красавец пока меня не любит, но полюбит, когда я избавлю его от чар язычницы. Пока они его держат, держат.

– Где держат? – спросил Пайн хриплым от страсти голосом.

– В доме горгио, брата твоей роми. Он, как филин, отправляется в сумерки караулить гнездо.

– Филин, – свирепо пробормотал Пайн. – Скорее, кукушка. Докажи мне это, сестра, и я помогу тебе обрести любовь, о которой мечтаешь.

– Вот и поладили, брат. Только, – она протянула ему ладонь, – чур без ножа.

Пайн пожал ей руку.

– Поладили, сестра. Твое обручальное кольцо будет куда надежнее ножа. А теперь говори!

И Халдея жарким шепотом рассказала ему все.

Совершенно не подозревая о том, что судьба, эта неутомимая прядильщица, вплетает зловещие красные нити ненависти и любви в паутину его жизни, Ламберт продолжал спокойно жить в своем лесном убежище. Его роман потерпел неудачу, и, лишившись общества Агнес, он утратил интерес к жизни, почти возненавидел все человечество и принял образ отшельника. Мир, в котором растут розы, превратился в песчаную пустыню, и, лишенный единственного дара судьбы, способного наполнить его жизнь счастьем, безутешный влюбленный презрел свет и предпочел ему одиночество. Кто-то ищет умиротворения в религии, Ламберт же надеялся утолить сердечную боль на лоне природы. Ее величеству природе подвластно многое, но далеко не все, и молодой человек пребывал в состоянии тревожной усталости. Отчасти его выручал напряженный труд, но бывали времена, когда руки и мозг пасовали от усталости, лишали его возможности писать, и он погружался во мрак.

С одной стороны, он винил Агнес за то, что она вышла замуж из-за денег. С другой стороны – как можно было ее винить? Ведь деньги были необходимы, чтобы удержать на плаву древний род, к которому принадлежал Ламберт. Обычному человеку этого не понять, в таком браке он увидел бы только корысть и жадное стремление насытить плоть. Но Ламберт, последний из длинной череды знатных предков, считал: он и его кузина в долгу перед теми, кто в прошлом создавал этот род. В итоге гордость подсказывала ему, что Агнес поступила правильно, выйдя за Пайна. В то же время его любовь кричала в голос: жертва чрезмерна и тяжела для обоих. Да, он Ламберт, но он еще и человек, и два чувства – любовь и гордость – яростно боролись друг с другом. С тех пор, как жертву, добровольную жертву идолу семейной гордости, возложили на алтарь, прошло три года, но эта борьба продолжалась. Жить в таком напряжении было невыносимо, и Ламберт предпочел удалиться от общества, чтобы как можно реже видеть любимую. Они встречались, разговаривали, смотрели друг на друга как ни в чем не бывало, но обоим стало легче, когда обстоятельства их разлучили. Нервы не выдерживали.

До Пайна долетела молва о том, что до женитьбы его супруга была фактически помолвлена со своим двоюродным братом, и при сложившихся обстоятельствах он ревниво наблюдал за их случайными встречами. Ни Агнес, ни Ламберту он не сказал ни слова, потому что для этого не было повода – этих двоих не в чем было упрекнуть, но глаза красноречиво говорили о его ревности. Пайн взял жену в поездку по Америке, а когда привез ее обратно в Лондон, Ламберт, прекрасно понимая причину их отъезда, в свою очередь уехал охотиться в Африку. На болотах Конго он подцепил малярию и был вынужден вернуться в Англию – тогда он и попросил Гарвингтона отдать ему хижину в Аббатском лесу. Полгода он сидел здесь взаперти, изредка выезжая в Лондон или раз в неделю совершая пешую прогулку, изо всех сил стараясь изгнать из сердца образ Агнес. Она наверняка стремилась к тому же, потому что ни разу ему не написала. И вот теперь эти двое, на чью долю выпали такие испытания, находились в непосредственной близости друг от друга, и могло случиться самое странное, оставалось надеяться лишь на их честь. Учитывая, что хижина находилась недалеко от фамильного поместья и что Агнес рано или поздно приедет погостить к брату и невестке, Ламберт мог полагать, что их встреча естественным образом случится. Возможно, он так и полагал, и злые языки утверждали: он снял хижину именно с этой целью. Но пока что он не искал общества жены Пайна. Даже не стал обедать в поместье и не присоединился к охотникам, хотя Гарвингтон, в своей наивной слепоте, звал его на охоту. При свете дня художник усердно писал, а с наступлением темноты бродил по тропкам, дорогам и полям, почти неосознанно блуждая возле парка поместья хотя бы для того, чтобы увидеть в лунном свете и сумерках шкатулку, в которой хранилась утраченная им драгоценность. Это было глупо, и Ламберт это признавал, но мысленно добавлял: он человек, а не ангел, грешник, а не святой, всему есть предел и так далее и тому подобное. Он приводил невероятные доводы, стараясь успокоить свою тревожную совесть, не одобрявшую этого опасного флирта.

Визит мисс Гриби определенно пробудил в нем чувство опасности, ведь если она заговорит – а она заговорит, – другие последуют ее примеру. Ламберт спросил себя, что лучше: приехать в поместье и вести себя как мужчина, обуздавший свою страсть, или покинуть хижину и отправиться в Лондон. Пытаясь принять верное решение, он лихорадочно писал, и три дня после визита мисс Гриби, пришедшей мутить воду, почти не выходил из студии. Халдея, как обычно, навестила его, чтобы позировать, и привела Кару в его зеленом кафтане, с любимой скрипкой, донельзя растрепанного. Девушка болтала, Кара играл, а Ламберт рисовал, и все трое делали вид, что очень счастливы и беззаботны. В действительности художник был до крайности несчастен, потому что его вторая половина была замужем за другим, а Халдея без любовных взглядов и ласки была ужасно недовольна. Что до Кары, он уже давно любил Халдею, державшую его на коротком поводке, и не мог не видеть, что она обожает художника из язычников, и осознание этого разбивало ему сердце. Но он не без довольства отметил, что с цыганской сиреной Ламберт не желал иметь ничего общего и ей не покорить его нежнейшими из песен. Каждый из этой троицы был несчастлив по-своему.

Цыганская пара обычно приходила позировать утром, когда освещение для художественных целей было наиболее благоприятным, но в час дня они всегда уходили, и вторая половина дня была в полном распоряжении Ламберта. Халдея охотно задержалась бы, чтобы очаровать мужчину, которого любила, и подчинить его себе. Но он никогда не выказывал ей никакого поощрения, и сблизиться не получалось. Тем не менее она часто бродила по лесу рядом с хижиной, и, выходя прогуляться, обычно под вечер, когда рисовать было темно, Ламберт обязательно натыкался на девушку. Но у него не было ни малейшего желания заниматься с ней любовными утехами, а о ее пылкой влюбленности он не имел понятия, поэтому ему в голову не приходило: их встречи отнюдь не случайны.

Поскольку Халдея порхала вокруг хижины, как мотылек вокруг свечи, она видела всех, кто входил и выходил из лесного домика. Во второй половине третьего дня после прибытия Пайна в лагерь в образе Измаила Хирна цыганка увидела: через лес идет леди Агнес. Халдея сразу узнала ее: не раз видела, как та несколько месяцев назад приходила навестить матушку Ракушку. С присущей ей хитростью девушка нырнула в подлесок и затаилась там, чтобы шпионить за язычницей, которую считала соперницей. Халдея сразу догадалась, что леди Агнес направляется в хижину, и, раз во второй половине дня Ламберт обычно бывает один, они будут беседовать наедине. Девушка быстро решила: надо подслушать, тогда она точно узнает, что между ними происходит. Возможно, услышит что-то такое, что будет интересно Пайну – теперь Халдея про себя звала его так. Составив столь бессовестный замысел, она из-за можжевелового куста стала ревниво следить за ничего не подозревающей леди. Увиденное не слишком ее обрадовало – леди Агнес была очень красива, и мечтать об обретении душевного покоя ее неведомой сопернице не приходилось.

На самом деле жена сэра Хьюберта не могла похвастать изысканной красотой, какую в ней видела Халдея, но ее светлая кожа и каштановые волосы вступали в такое противоречие со смуглым лицом и иссиня-черными локонами цыганки, что по сравнению с темноволосой дикаркой Агнес и правда казалась светлым ангелом. Высокая и стройная, молодая женщина двигалась с большим достоинством и самообладанием, что само по себе оскорбляло неуравновешенную Халдею. Она мысленно пыталась принизить соперницу, думая, какая та никчемная особа, но твердый и решительный взгляд карих глаз леди шел вразрез с подобной точкой зрения. В леди Агнес чувствовалась порода и уверенность в себе, чего Халдее при всей ее красоте недоставало. Эта холодная и величественная богиня прошествовала мимо, и цыганка в ярости упала в траву. Ей никогда не стать такой, какой была ее соперница, ведь та, похоже, олицетворяла в глазах Ламберта саму женственность. Когда она снова выглянула из-за кустов, леди Агнес уже исчезла. Но Халдее не было нужды спрашивать свое ревнивое сердце, куда ушла леди. С ловкостью краснокожего цыганка скрытно прокралась следом и увидела: Агнес вошла в хижину. На мгновение у нее мелькнула мысль сбегать в табор и привести Пайна, но она тут же передумала – что, если в приступе гнева Пайн просто убьет Ламберта? И Халдея, сдержав первый порыв, постаралась подкрасться ближе и подслушать разговор, не предназначенный для ее ушей.

Итак, Агнес вошла в хижину. Дверь ей открыла миссис Трибб, маленькая сухонькая женщина с розовым, как зимнее яблоко, лицом и постоянной улыбкой, выражавшей довольство собой и своим узким мирком. В него входили хижина в лесу и близлежащие деревни, куда она изредка наведывалась за продуктами. Иногда посещала и поместье – выросшая на землях Гарвингтона, миссис Трибб знала всех слуг в большом доме. Ее муж, егерь, скончался, и, не желая покидать хорошо знакомые края, она с радостью приняла предложение лорда Гарвингтона присматривать за хижиной. В итоге Ламберт обзавелся чрезвычайно аккуратной экономкой и чудесной поварихой. Вдова превосходно готовила, и Гарвингтон часто предлагал ей перебраться в поместье. Но пока Ламберту удавалось держать эту маленькую женщину при себе. Миссис Трибб обожала его, поскольку знала с детства, и никоим образом не хотела расставаться с ним. Она считала Ламберта лучшим мужчиной на свете – во всей вселенной не найдется такого же красивого, умного и внимательного.

– Боже правый, миледи, неужели это вы? – Миссис Трибб всплеснула сухонькими ручонками и с достоинством присела в реверансе. – Что ж, это очень любезно с вашей стороны – навестить молодого барина Ноэля. Он редко выходит на воздух и не заботится о своем желудке, если позволите мне такую интимную подробность. Вы не знаете, миледи, каково это – стряпать и видеть, как остывают блюда, а он, вместо того чтобы есть, знай себе рисует. А рисует он что твой ангел, ничего не скажешь.

Миссис Трибб продолжала в том же духе, но ее живые черные глаза тревожно поблескивали. Она знала, что ее хозяин и леди Агнес были, как она говорила, «на грани помолвки», и знала также, что Ламберт переживал из-за брака, заключенного во имя сохранения чести семьи. Поэтому экономка удивилась, зачем пришла леди Агнес, и спросила себя: не разумнее ли сказать, что молодого барина – по старой памяти она всегда называла Ламберта именно так – просто нет дома? Но отбросила эту мысль, как недостойную, едва та зародилась в ее активном мозге, и, сделав еще один реверанс в ответ на приветствие гостьи, проводила ее в студию.

– Два ангелочка ничего худого не сделают, – сказала себе миссис Трибб, закрывая дверь и оставляя парочку наедине. – Надеюсь только, что ее чернявый муженек никогда об этом не узнает. Ревнив, как Каин, а я не хочу, чтобы молодой барин стал Авелем!

Миссис Трибб пошла на кухню, но, выйди она через парадную дверь, она обнаружила бы Халдею – та, вытянувшись во весь рост, лежала среди цветов под большим окном студии. Оно было приоткрыто, и девушка слышала каждое произнесенное слово, заняв выгодную позицию с неимоверной быстротой и ловкостью, так что находившиеся внутри ни на миг не заподозрили о ее присутствии – иначе они проявили бы бо́льшую сдержанность, ибо их разговор был сугубо интимного свойства и вряд ли мог порадовать уши ревнивицы.

Ламберт, увлеченный своей живописью – он работал над «Эсмеральдой и Квазимодо», – едва услышал, как открылась дверь студии. Лишь когда миссис Трибб пронзительным голосом объявила имя посетительницы, он осознал удивительный факт: в нескольких шагах от него находится любимая им женщина. Кровь бросилась ему в лицо, но тут же отхлынула, заставив его побледнеть до крайности. Агнес оказалась более сдержанной и не позволила приливу в сердце достичь высшей точки. Увидев, что она абсолютно спокойна, Ламберт устыдился своей непроизвольной вспышки и, чтобы скрыть ее, подвинул к Агнес кресло.

– Какой сюрприз, Агнес, – сказал он, пытаясь унять дрожь в голосе. – Присядешь?

– Спасибо.

Она села, как королева садится на трон, прекрасная и грациозная, подобная белой лилии. Белое платье, белые перчатки и туфли, соломенная шляпка, перевязанная под подбородком широкой белой лентой по старой георгианской моде, – она выглядела на диво спокойной, чистой и, как отметил про себя Ламберт, даже святой. Ее лицо слегка порозовело, напоминая цветом чайную розу, спокойные карие глаза под гладкими каштановыми волосами довершали картину. Казалось, ей бесконечно чужды земные страсти, она напоминала изображение Мадонны – невозмутимая, умиротворенная и немного печальная. Но кто скажет, какие муки скрываются за этим горделивым женским обликом?

– Надеюсь, погода для прогулки не слишком жаркая, – заговорил Ламберт, железной рукой взяв в узду свои чувства и стараясь говорить обычным голосом.

– Вовсе нет. Мне понравилась прогулка. Я остановилась в поместье.

– Я так и понял.

– А ты живешь здесь?

– Вне всяких сомнений.

– Думаешь, это разумно? – спросила она абсолютно спокойно.

– Я могу задать этот же вопрос тебе, Агнес, раз ты поселилась в трех милях от моей кельи.

– Я потому и пришла, что ты живешь, как ты это называешь, в келье, – ответила Агнес, чуть зардевшись. – Справедливо ли это по отношению ко мне – запираться от мира и играть роль разочарованного влюбленного?

Ламберт, наносивший там и сям мазки на свою картину, с нарочитой аккуратностью отложил палитру и кисти, а потом в упор посмотрел на нее.

– Не понимаю, что, собственно, ты имеешь в виду? – спросил он.

– Думаю, ты прекрасно все понимаешь. Я пришла в надежде, что смогу убедить тебя быть ко мне справедливым и изменить свое поведение.

– Не стоило тебе сюда приходить, – негромко заметил он и, отведя взгляд, уселся на диван.

Леди Агнес снова покраснела.

– Что за чушь ты несешь? – сказала она довольно резко. – Я пришла навестить кузена – что здесь плохого?

– Когда-то мы были больше чем кузенами.

– Именно так, и, к сожалению, всем об этом известно. Надо ли усугублять положение и столь демонстративно избегать меня?

Ламберт быстро поднял глаза.

– Ты хочешь, чтобы мы виделись чаще? – спросил он, и в его голосе прозвучала новая нотка, вызвавшая у нее раздражение.

– Лично я нет, но…

– Но что?

Он поднялся, выпрямился во весь рост и сверху вниз окинул ее алчущим взглядом голубых глаз.

– Люди болтают, – пробормотала леди и уставилась в пол, не в силах выдержать этот взгляд.

– Пусть болтают. Что с того?

– Тебе, возможно, ничего, а мне – очень много. У меня есть муж.

– А мне остается страдать, – вставил он.

– Тогда не допускай, чтобы страдала я, – решительно сказала она. – Сядь и давай поговорим здраво.

Ламберт повиновался не сразу.

– Я всего лишь человек, Агнес…

– Именно так, к тому же мужчина. Вот и веди себя по-мужски и не перекладывай бремя на плечи женщины…

– Какое бремя?

– Господи, Ноэль, неужели не понимаешь?

– Пойму, если ты объяснишь. Лучше бы ты сюда не приходила. У меня и без того тяжело на сердце.

– А о моем сердце ты не подумал? – спросила она, и вспышка прорвалась сквозь броню ее спокойствия. – Или ты считаешь, что я явилась без крайней необходимости?

– Я не знаю, зачем ты явилась. Жду объяснения.

– Зачем? Ты и так все знаешь.

– Я ничего не знаю, – упрямо повторил он. – Объясни.

– Что ж, – вымолвила леди Агнес с некоторой горечью, – видимо, объясниться и правда необходимо, похоже, я разговариваю с ребенком, а не с мужчиной. Садись и слушай.

На сей раз Ламберт повиновался и рассмеялся.

– Твои насмешки не способны причинить мне боль, – заметил он. – Потому что я очень тебя люблю.

– И я тебя люблю. Нет! Не надо вставать. Я пришла не затем, чтобы разжигать угли нашей угасшей страсти.

– Угли! – воскликнул Ламберт с горечью. – Вот уж правда угли! И угасшая страсть – все верно, в точку. Что до меня, Агнес, то страсть не умерла и никогда не умрет…

– Знаю. И я пришла воззвать к этой страсти. Любовь требует жертв. Хочу, чтобы ты это понял.

– Про жертвы знаю на собственном опыте. Разве я не отказался от тебя ради сохранения рода? Чтобы я понял! Я все понял.

– Я… думаю, что нет, – неспешно и мягко произнесла леди Агнес. – Давай оживим твои воспоминания. Мы любили друг друга с детства и, как ты знаешь, собирались пожениться. Официально мы не были помолвлены, но в семье все об этих планах знали. Мой отец всегда одобрял наш союз, а брат – нет.

– Не одобрял. Потому что видел в тебе выгодный товар, на котором можно заработать, – усмехнулся Ламберт, потирая лодыжку.

Леди Агнес поморщилась.

– Не усложняй мне жизнь, – жалобно попросила она. – Мне и так тяжело. Не забывай, когда умер мой отец, мы были на грани разорения. Только проявив недюжинную смекалку, Гарвингтон сумел оплатить проценты по закладным, надеясь жениться на богатой – предпочтительно на американке – и таким образом все уладить. Но, как ты знаешь, он женился на Джейн…

– Потому что он обжора, а она мастерица готовить.

– Возможно, обжорство такой же сильный порок, как пьянство, азартные игры и все такое. И Гарвингтон им страдает, хотя при его бедственном положении никому и в голову бы не пришло, что он женится на бедной, когда ему требовалась богатая жена. Но в то время возник Хьюберт, предложил мне руку и сердце. В итоге Гарвингтон получил в жены кухарку, а я была принесена в жертву.

– Зная, что мы любим друг друга, как же можно было…

– Да, тебе пришлось нелегко, но в конце концов ты принял мое объяснение – я решилась на этот брак, чтобы спасти доброе имя семьи.

– Принял… я всей душой был против такой жертвы, но знал – это необходимо.

– Даже не представляешь, как необходимо, – сказала леди Агнес, понизив голос до шепота и оглядываясь по сторонам. – В минуту безумия Гарвингтон подделал чек, выданный ему Хьюбертом, и ему грозил арест. Хьюберт заявил, что не будет поднимать шум, если я выйду за него замуж. И я вышла, чтобы спасти брата и семью.

– О-о, Агнес! – Ламберт вскочил. – Я этого не знал.

– Не было нужды говорить тебе об этом. Я сослалась на то, что надо спасти честь семьи и имущество в целом. Ты думал, что речь идет об обычном деле о банкротстве, но я-то знала: брату грозит суд. И вышла замуж за Хьюберта, а он бросил чек в огонь при мне и Гарвингтоне. Свое обещание Хьюберт сдержал и оплатил почти все закладные. Но Гарвингтон стал требовать слишком много, в итоге Хьюберт отказался ему помогать. Я его не виню, он выложил за меня вполне достаточно.

– Ты этого стоишь, – решительно заявил Ламберт.

– Если ты так думаешь, возможно, он думает так же. Но неужели тебе не приходит в голову, Ноэль, что я, Гарвингтон и вся наша семья, включая тебя, выглядим в глазах мира очень жалко? Мы были бедны, и меня продали, чтобы выручить деньги для спасения семейной чести.

– Да, но эта подделка чека тоже…

– Об этом никто не знает, – поспешно сказала Агнес. – Хьюберт мне верен. И я должна быть верна ему.

– Ты и так верна. Кто скажет, что это не так?

– Никто – пока, – многозначительно ответила она.

– Что ты хочешь этим сказать? – спросил он, покраснев до корней волос.

– Если бы ты не избегал меня, а вел себя со мной как обычно, никаких разговоров бы не было. Но ты чураешься моего общества, и даже когда я в поместье, ты туда и близко не подходишь, не хочешь быть рядом со мной.

– Тяжело быть рядом и в то же время далеко – из-за твоего замужества, – пробормотал он взволнованно.

– Тебе тяжело, а ты подумал, как тяжело мне? – пылко воскликнула Агнес, давая волю чувствам. – Люди говорят, что ты намеренно избегаешь меня, мол, мы все еще любим друг друга.

– Это правда! Агнес, ты же знаешь, что это правда!

– И об этом должен знать весь мир? – вскричала Агнес, вставая, и на ее лице мелькнул гнев. – Если бы ты пришел в поместье, встретился со мной в Лондоне и принял приглашение Хьюберта на ужин, люди подумали бы, что наша привязанность была лишь детским увлечением, из которого мы выросли. Люди поверили бы, что я люблю Хьюберта…

– Но ты его не любишь? – воскликнул Ламберт, испытав укол ревности.

– Люблю. Он мой избранный муж и исполнил свое обещание, освободив владения Гарвингтонов от долгов. Человек должен что-то получить за свои деньги. Я не люблю его так, как жене положено любить мужа, то есть всем сердцем. Но я храню ему верность, уважаю его и всячески стараюсь сделать счастливым. Я исполняю свой долг, Ноэль, как и ты – свой. Раз уж мне пришлось пожертвовать любовью ради денег, давай, по крайней мере, будем верны этой жертве.

– Ты пожертвовала собой не только ради денег.

– Не только. Надо было спасти Гарвингтона, который совершил преступление. Но никто об этом не знает и никогда не узнает. На самом деле мы с Хьюбертом так счастливы…

– Счастливы? – переспросил Ламберт и поморщился.

– Да, – твердо заявила она. – Он считает себя счастливым, а я свое несчастье от него скрываю. Но ты должен приходить в поместье и встречаться со мной и здесь, и везде, чтобы люди не говорили, как сейчас, что ты умираешь от любви и что я разрушила твою жизнь, алчно охотясь за приданым.

– Не посмеют. Я не слышал никаких…

– Что ты можешь услышать в этих джунглях? – презрительно перебила леди Агнес. – Ты заткнул уши ватой, а я живу среди людей и слышу все. И чем неприятнее пересуды, тем быстрее они до меня доходят. Ты можешь положить этому конец, если выйдешь из заточения, снедаемый любовью, и покажешь миру, что я тебе безразлична.

– Но это будет ложь.

– Разве весь мой брак – не ложь? – горько воскликнула гостья. – Да, я проявила слабость и пошла у обстоятельств на поводу, но, боже правый, что еще я могла сделать, когда на карте стояло доброе имя Гарвингтонов? Представь, каким позором оно покрылось бы, подай Хьюберт на моего брата в суд. Мой муж знает, что мы с тобой любили друг друга, что я не могу дать ему ту любовь, какую он желал. И он согласился взять меня на этих условиях. Я не говорю, что он прав, но права ли я, прав ли ты, прав ли Гарвингтон? Прав ли хоть кто-то из нас? Никто, никто. Все это ужасно, но я изо всех сил стараюсь сохранить хорошую мину, потому что поступила так, как поступила, в открытую и по серьезной причине, о которой мир ничего не знает. Теперь черед за тобой, Ноэль, приди в поместье и покажи, что я тебе безразлична. Ты все понимаешь, – она в отчаянии сжала руки. – Конечно, понимаешь.

– Да, – тихо сказал Ламберт, внезапно состарившись на несколько лет. – Теперь я все понимаю, Агнес. Ты больше не будешь нести это бремя в одиночку. Я буду тебе верным другом, моя дорогая, – и он взял ее за руку.

– И верным другом моему мужу? – спросила она, высвобождаясь.

– Да, – сказал Ламберт и прикусил губу. – Буду, и да поможет мне Бог.

Беседу леди Агнес и Ламберта едва ли назовешь любовной сценой – в ней преобладало суровое чувство долга. Халдея, растянувшаяся среди благоухающих смятых цветов, сама в пестром одеянии, едва отличимом от радужных соцветий, была озадачена: как эти двое сдерживают столь очевидную страсть? Для ее простой и бесхитростной сути такое казалось немыслимым. Он любит ее, а она любит его – почему они не сбегут, чтобы наслаждаться жизнью вместе? Муж, заплативший деньги за жену, не в счет, равно как и брат, продавший свою сестру, чтобы скрыть свои преступные делишки. Леди Агнес пожертвовала собой, чтобы спасти Гарвингтона от заслуженного наказания, – цыганке это казалось непростительным! Если бы ею двигала любовь, ее поступок можно было бы оправдать. Но своего любимого она глупо бросила и принесла себя в жертву – а ради чего? Агнес Ламберта просто не заслуживает, и эта язычница никогда не заполучит его – так решила Халдея.

Конечно, судя по всему, он ей и так не достанется. Ламберт, будучи слабее Агнес, был бы только рад сбежать и таким образом разрубить гордиев узел несчастливых обстоятельств. Но Агнес, движимая неведомым Халдее высоким чувством долга, видимо, вознамерилась и дальше оставаться мученицей. Вопрос в том, долго ли она продержится? Ведь ясно, что она любит своего кузена. Значит, надолго ее не хватит, решила цыганка. Рано или поздно искусственный барьер будет прорван потоком страсти, и леди Агнес сбежит от купившего ее мужчины. И правильно сделает, – подумала Халдея, хотя была всем сердцем против подобного побега. Она и помыслить не могла, что Агнес всю жизнь будет держать свое обещание, потому что Хьюберт сдержал свое. Культура, к которой принадлежала Халдея, не позволяла ей понять эту деликатнейшую проблему.

Положение было крайне сложным, и Ламберт даже обрадовался, когда кузина собралась уходить. Он проводил ее до двери, но через лес с ней не пошел. Они расстались довольно холодно, и в этом был здравый смысл. Все слова были сказаны, Ламберт обещал разделить с Агнес тяжелое бремя и сыграть роль влюбленного, у которого серьезных намерений никогда не было. Но зачем обсуждать болезненные подробности? И Агнес спешно удалилась, даже не оглянувшись, а Ламберт, скрепя сердце, вернулся в студию. Ни один из них не заметил Халдею, притаившуюся среди цветов. Будь влюбленные менее озабочены, возможно, они бы ее и обнаружили, но в итоге цыганка осталась незамеченной.

Едва опасность миновала, Халдея змеей прокралась сквозь высокие заросли сада и выбралась из круга загадочных монолитов. Она продолжала ползти и по лужайкам, чтобы ее не увидели, но такие усилия не требовались: Ламберт с каменным лицом и дрожащими руками набросился на стоявший на мольберте этюд – эта работа помогала ему отвлечься. Но цыганка этого не знала и, извиваясь, ползла по лесу на манер эдемского змея, на которого во многом походила. Наконец, скрытая стволами древних деревьев, она выпрямилась, глубоко вздохнула и задумалась: как лучше поступить?

Самое очевидное решение: разыскать Измаила и что-то ему наврать о подслушанном разговоре. Его жена виделась с Ламбертом – этого будет вполне достаточно, чтобы пробудить ревность светского цыгана, всю его светскость как рукой снимет. Но Халдея была достаточно умна и понимала: нечто подобное вызовет катастрофу и либо бросит Агнес в объятия Ламберта, либо Пайн сунет ему нож под ребро. Ни то ни другое ее не устраивало. Она хотела заполучить Ламберта и подвергать его опасности никак не могла. Поразмыслив, она решила встретиться с влюбленным и напрямую признаться ему, что подслушала разговор. Он окажется в ее власти, потому что захочет спасти Агнес от мести мужа – хотя для такой мести не было причин – и сделает все, чтобы визит дамы остался в тайне. Конечно, беседа была невинной, и Халдея прекрасно это понимала. Но стоит ей немного приврать, живописать визит яркими красками – и пара окажется в крайне неприятном положении. Ламберту придется принять ее условия. А условия таковы: он оставляет Агнес и женится на ней. Разница в их статусе Халдею совершенно не смущала. Любовь уравнивает все сословия.

А вдруг Ламберт заупрямится? Придется его очаровать, а еще лучше влюбить в себя. Шантажировать не стоит, сначала следует попробовать женские чары. На это есть две причины. Во-первых, зачем загонять Ламберта в угол? Вдруг он взбрыкнет, и тогда, как она себе это представляла, Пайн обо всем узнает, и паре не останется ничего другого, как во всем признаться и сбежать. Во-вторых, Халдее претила мысль о том, что Ламберт равнодушен к ее неоспоримой красоте и предпочитает ей эту бледнолицую тень из язычников. Она точно выяснит, правда ли эта лилия ему милее распустившейся розы, и от его выбора будет зависеть ее следующий шаг. Возвращаясь в табор, она решила действовать постепенно, стало быть, ближайшая задача – очаровать Ламберта и завоевать его сердце. Для ее решения Халдея обратилась к своему рабу – сербскому цыгану.

Кара, конечно, был ее рабом, но не ромом. Будь он ей мужем, она бы не осмелилась предложить ему то, что предложила. В статусе раба он был достаточно дружелюбен, потому что не имел над ней власти, но выйди она за него замуж по цыганским законам – и он станет ее хозяином. И если она проявит расположение к язычнику, он, недолго думая, пустит в ход зловещего вида нож, который носит под зеленым кафтаном. Каре, ревнивцу, уже сейчас не понравится подыгрывать ей на скрипке, когда она будет танцевать для Ламберта. Но Халдея знала, как справиться с этой проблемой, хотя доля риска тут есть. У волосатой обезьянки с душой музыканта на нее нет никаких прав, разве что она решит пойти за него. Тогда все и правда переменилось бы, но идти в супружеское рабство она была не готова.

Интриганка нашла Кару на закате – он сидел возле своей палатки и извлекал из скрипки нежные звуки. Таков был способ общения горбуна – с людьми он разговаривал редко. Он говорил со скрипкой, и скрипка говорила с ним; наверное, предметом их беседы была Халдея: девушка тревожила его мысли постоянно. Вот и сейчас, когда она прикоснулась к его горбу, он поднял лохматую голову и радостно замурлыкал при виде ее огненной красоты. Знай Кара, что румянец на щеках вызван ревностью к сопернице, он вряд ли так бы обрадовался. Они заговорили на цыганском – английского горбун не знал.

– Брат? – обратилась к нему Халдея, стоя в косых лучах розового заката, что пробивался сквозь деревья. – Где Измаил?

– С Джентиллой в ее палатке, сестра. Хочешь его увидеть?

Халдея гордо покачала головой.

– Зачем мне этот полуцыган? Душой-то он язычник, хотя кожа египетская.

– Как же так получается, сестра, ведь из его имени следует, что он иных кровей, благородных? – спросил Кара, откладывая скрипку.

– Благороднее некуда, – съязвила Халдея, но прикусила язык, чтобы не сболтнуть лишнего. Ведь она поклялась хранить тайну Пайна и будет ее хранить, пока не сможет извлечь из нее выгоду. Но время еще не пришло, значит надо вести себя достойно. – Цыганской крови у него хватает, чтобы часами препираться со старой ведьмой, так что пусть треплют языками. Хочешь заработать, брат?

Кара кивнул, и глаза его восхищенно сверкнули, уставившись на ее красивое смуглое лицо.

– Тогда так, брат, – продолжила девушка, – художник горгио предлагает золото, чтобы я станцевала для него.

Лицо карлика, едва видимое из-под волос, помрачнело, он смачно сплюнул.

– Пропади он пропадом, этот язычник! – прорычал он горловым басом.

– Он пусть пропадает, а денежки – нет, братец, – стала увещевать девушка, наклонившись и гладя его по лицу. – Вытрясти денежки из любезного – милое дело. Но чур не ревновать, главное, чтобы золотишко звенело в кармане.

Кара все еще хмурился.

– Если бы ты была моей роми, сестра…

– Если бы да кабы. Тогда да. А пока нет.

– Когда-нибудь будешь моей. И привалит нам счастье, сестра. Я урод, а ты красавица, чем не пара? Я играю, ты танцуешь, а в карманах звенит золото высшей пробы. Ведь белое лучше всего смотрится на черном.

– Ты прямо кладезь мудрости, – хохотнула Халдея и кивнула. – Точно. Так и есть. Глядишь, станешь однажды моим ромом, если будешь меня слушаться.

– Но если допустишь горгио до своего тела…

– Эй! Я же свободная цыганка, брат! Ты еще не поймал птицу. Она еще поет на ветке. Если поцелую его – высосу из его губ золото. Нежно обниму за шею – нам с тобой богатство. Мышь в капкан без сыра не заманишь, верно, братец?

Кара пристально посмотрел на нее, приподнял зеленый кафтан, под которым сверкнул нож мясника.

– Не заходи далеко, – со значением произнес он и коснулся лезвия.

Халдея быстро наклонилась, выдернула нож у него из-за пояса и швырнула в жесткую траву под деревьями.

– Ну и проваливай! – воскликнула она и в ярости топнула ногой. – Воистину, брат, ведь ты же цыган, а дурак из дураков, не видишь, где честность, а где обман. Я хочу охмурить этого горгио и выманить денежки, а ты хнычешь, мол, моя роми, только я вовсе не твоя. Вот и сиди со своей мудростью, волосатая жаба, и прощай, а я – к соплеменникам, что возле Лондры. Кто сомневается в моей честности, тому меня не видать.

Она отвернулась, и Кара, прихрамывая, побрел за ней, моля о прощении. Мол, он ей полностью доверяет, пусть выкидывает с этим язычником любые фокусы, какие захочет, он не примет их всерьез.

– Отравить бы его, – ворчал коротышка себе в бороду. – От его золотых речей ты расплываешься в улыбке. Но ради золота…

– Да, ради золота надо пойти на лисью хитрость. Ну, брат, раз ты теперь дело говоришь, дождись, когда взойдет луна, потом спрячься в лесу у хижины да скрипку прижми к подбородку. Я выманиваю кролика из норы, тут ты начинаешь играть, я танцую, горгио в восторге. Буду обнимать его и целовать, брат мой, – добавила она, грозя пальцем, – но это как ветер, что колышет листья в деревьях. Не сомневайся в моей честности, и станешь моим ромом – когда-нибудь!

Со смехом она ушла – ублажить желудок едой и питьем, утомившись после долгой слежки. А Кара уполз шарить по кустам, искать свой нож, видимо не доверяя Халдее, как ей хотелось бы.

И когда луна золотым колесом покатилась по звездному небу, Ламберт, вздыхая у окна своей студии, вдруг увидел: на лужайку за монолитами скользнула стройная, изящная фигура. Слабый лунный свет обшаривал пространство, и Ламберт сразу узнал Халдею, порхавшую туда-сюда беспокойной и вроде бы бесцельной бабочкой. Но нет, она уже давно держала хижину в поле зрения и, не появись он, обязательно постучалась бы узнать, дома ли хозяин. Однако художник вышел сам – почему не скоротать часок с очаровательной цыганкой? Будучи верным давней привычке одеваться к ужину, даже в одиночестве, – к тому же он был разборчив в одежде, желая сохранить самоуважение, – Ламберт появился в дверях в темном костюме, стройный и хорошо сложенный. Августовская ночь была теплой, и Ламберт не счел нужным надеть шапку или пальто. Сунув руки в карманы и зажав сигару во рту, он подошел к девушке, которая покачивалась в волшебном свете луны.

– Привет, Халдея, – неспешно произнес он, прислоняясь к одному из поросших мхом монолитов. – Что ты здесь делаешь?

– Любезный! – воскликнула Халдея, прекрасно разыгрывая удивление. – Авали! Саришан, мой великолепный горгио, ты тоже ночная птичка. Вышел из дома поухать по-совиному? Ха! Ха! Послушать пение соловья, как говорите вы, язычники, – и, хлопнув в ладоши, запела в полный голос: – Диал о пани репедишис, миро пирано хегедишис.

– Что это значит, Халдея?

– Это венгерская песня, она означает: пока течет ручей, я слышу скрипку моей любви. Этой песенке меня научил Кара.

– Кара – это твоя любовь?

– Нет. О нет, о нет, – запела Халдея, кружась в волшебном танце. – У меня нет своего рома, я порхаю свободной пташкой. Но я слышу скрипку моей истинной любви, моей новой любви, которая знает мои дромы, то есть мои привычки, любезный, – закончила она, вдруг заговорив понятным языком.

– Но я не слышу скрипки, – неторопливо заметил Ламберт, думая: до чего же колоритна эта черноволосая красотка со сверкающими монетками в волосах!

– Услышишь, господин, услышишь, – заверила она. – Ну, мой дорогой джентльмен, позолоти ручку, и я для тебя станцую. Клянусь. Никакого хоккени-баро, буду танцевать под мелодию ветра.

– Хоккени-баро.

– Большое надувательство, мой мудрый господин. Жаль, что тебе не ведомо нежное цыганское наречие. Кек! Кек! Ничего, ты даже на своей тарабарщине шелестишь как ангел. Садись, любезный, и я станцую для тебя.

– Прямо как Кармен для дона Хозе в опере, – пробормотал Ламберт, опускаясь к подножию грубого валуна.

– Кто это такие? Цыгане?

– Только Кармен, Хозе – нет. Танцем она проложила дорогу к его сердцу.

Глаза Халдеи вспыхнули, она прищелкнула пальцами, ведь его слова – это счастливое предзнаменование!

– Кушто бак! – воскликнула Халдея, призывая по-цыгански удачу. – Иди ко мне, удача! – Она хлопнула в ладоши. – А ты слушай, мой любезный, мой золотой, и смотри, как мой танец ведет тебя ко мне дорогой любви.

Ветер в лесу усиливался и вздыхал, срывая с деревьев мириады листьев. На фоне его слабого воя вдруг возникла долгая, нежная и тягучая нота. Ламберт вздрогнул, столь странным и неожиданным оказался звук.

– Это Кара? – спросил он, вопросительно глядя на Халдею.

– Он говорит с ночью, ведет беседу с ветром. О-а-а. А-оа-оа-о, – пропела цыганка, тихонько хлопая в ладоши, а потом, когда из невидимой скрипки полились мечтательные и чувственные звуки, она воздела обнаженные руки и начала танцевать. Место, танцовщица, время, загадочная музыка и бледное очарование луны – Ламберт словно попал в сказку.

Сигара давно погасла – он весь ушел в созерцание танца. Это было замечательное зрелище, чувственное и до странности необычное. Никогда раньше ничего подобного он не видел. Скрипка пела песню, смысл которой передавала мелодия, танцовщица отвечала на нее движениями рук и ног, и зритель без слов понимал: перед ним разыгрывается любовная драма. Именно так Ламберт истолковал этот танец. Халдея грациозно покачивала бедрами, не двигая стопами, в индийском стиле. Она кого-то ждала, выбрасывала изящную руку то вправо, то влево, подносила к уху, будто во что-то вслушивалась. Внезапно вздрогнула, словно услышала приближающиеся шаги, по-девичьи засмущалась и скользнула в сторону, где и застыла, скрестив руки на груди, воплощая собой удивленную нимфу. Мысленно Ламберт дал танцу такое объяснение:

«Она ждет возлюбленного. Легкое движение вперед – она его увидела. Девушка падает к его ногам и целует их. Он поднимает ее – видимо, прыжок пантеры означает, что он ее поднимает. Она ласкает его, осыпая поцелуями. Какая чудесная пантомима! Вот она танцует, желая доставить ему удовольствие. Замирает и дрожит – с танцем что-то не так. Она танцует иначе. Нет! Нет! Не то! Это слишком мечтательно, а возлюбленный настроен по-боевому. Наконец, она поражает его воображение. Кара исполняет яростный венгерский чардаш. Чудесно! Чудесно!»

Он вполне мог все это произнести. Поднявшись на ноги, он прислонился к каменной колонне, чтобы лучше видеть танцовщицу. Из леса неслась яростная и тревожная мелодия, и выразительное тело Халдеи отзывалось на каждую ноту, как игла отзывается на магнит. Она взмыла в воздух, щелкнув каблуками, прыжком кинулась вперед, словно на врага; видимо, получила отпор, и снова бросилась в атаку. Напряглась, готовая к упорному сопротивлению, и неожиданно стала гибкой, податливой, грациозной и сладострастной, а в музыке зазвучали мечтательные нотки любви. И Ламберт дал этой перемене свое толкование:

«Танцовщице не нравится музыка – слишком воинственная. Она боится, что ее возлюбленный отправится на войну, и хочет удержать его танцем Венеры. Но он собирается уйти. Встает, спешит прочь. Она прерывает танец. Ах! Скрипка издает вопль отчаяния. Она следует за ним, тянет в воздух руки. Но бесполезно – он ушел. Что ж! Она щелкает пальцами. Какое ей дело! Она будет танцевать в свое удовольствие и покажет, что ее сердце не разбито. Есть в этом что-то от вакханалии. Она кружится, подпрыгивает, пикирует и взлетает. Приближается ко мне, кружится, как дервиш. Отступает, потом снова наскакивает в безумном танце. И тут…»

– Черт возьми! Что ты выдумала? Что ты делаешь, Халдея?

Ламберт не случайно прервал молчание – Халдея бросилась прямо к нему, обвила руками его шею и прижалась губами к щеке. Музыка резко оборвалась, послышалось сердитое рычание – это Кара, взбешенный увиденным, вложил весь свой гнев в последнюю оборванную ноту. Все стихло, и художник оказался в объятиях женщины, повисшей у него на шее. Выругавшись, он разжал ее пальцы и яростно оттолкнул от себя.

– Ты дура, полная дура! – воскликнул Ламберт, стараясь унять бешеное сердцебиение и взыгравшую кровь, ибо внезапный поступок цыганки едва не лишил его самообладания.

– Я люблю тебя, я люблю тебя, – задыхаясь, произнесла Халдея с травы, куда она упала от его толчка. – Мой прекрасный, я люблю тебя.

– Ты спятила, – возразил Ламберт, дрожа от нахлынувших чувств, каким и название не подберешь, так потрясло его случившееся. – Какого черта ты такое себе позволяешь?

В его голосе звенела такая ярость, что Кара, укрывшийся в лесу, обрадовался. Ему не были ясны слова, но по тону голоса он все понял. Он не знал, кого обманывает Халдея – язычника или его самого, – но понял, что та получила отпор. Девушка тоже это поняла, скользнув пылким взором по бледному лицу Ламберта, и разрыдалась от гнева и разочарования.

– Любезный мой, я отдаю тебе все, а ты ничего не хочешь взять, – жалобно причитала она.

– Мне ничего не нужно. Глупая девчонка, неужели ты хоть на миг подумала, что я в тебя влюблен?

– Я… я… хочу… чтобы ты… любил меня, – всхлипывала Халдея, извиваясь на траве.

– Значит, ты хочешь невозможного. – Перед мысленным взором Ламберта возникло спокойное и красивое лицо, столь далекое в своей чистоте от буйной красоты пылкой цыганки. Чтобы унять дрожь, он взял сигару и закурил. Но его рука дрожала. – Дурочка, – пробормотал он и нарочито медленной походкой направился к хижине.

Халдея вскочила с быстротой тигрицы и в мгновение ока оказалась у его локтя, лицо почернело от ярости. Слезы исчезли, а вместе с ними и миролюбивое настроение.

– Ты… ты отвергаешь меня, – прошипела она и, трясясь всем телом, схватила его за плечо.

– Убери руку, – резко велел Ламберт и, когда она отступила на шаг, посмотрел ей прямо в лицо. – Ты пьяна, – заявил он, надеясь пробудить в ней здравый смысл. – Что скажет Кара, если…

– Мне не нужен Кара. Мне нужен ты, – перебила Халдея, ее грудь вздымалась, всю ее переполнял мрачный гнев.

– Я не могу быть твоим. С чего тебе пришла в голову такая глупость? Мы были такими хорошими друзьями, а теперь ты все испортила. Я больше никогда не позову тебя позировать.

У Халдеи отвисла челюсть.

– Никогда? Никогда?

– Нет. Это невозможно, раз ты пошла на такое. Ну же, глупая девчонка, прояви благоразумие и…

– Глупая девчонка? Да, конечно, – выпалила Халдея. – А она кто?

– Она? – Ламберт вздрогнул. – Ты про кого?

– Про язычницу. Утром я была у тебя под окном. И весь ваш разговор слышала.

Ламберт отступил на шаг и сжал кулаки.

– Ты… все слышала? – медленно спросил он, смертельно побледнев.

Халдея торжествующе кивнула.

– Авали! А почему нет? Ты не имеешь права любить чужую роми.

– Я не люблю ее, – начал Ламберт, но тут же осекся – не обсуждать же столь деликатный вопрос с этой дикой кошкой. – А зачем ты подслушивала, хотел бы я знать? – требовательно спросил он, облизывая пересохшие губы.

– Потому что я люблю тебя, а любовь ревнива.

Ламберт хотел ее встряхнуть, но сдержался.

– Ты несешь чушь, – заявил он с наигранным спокойствием. – Нелепо любить мужчину, которому ты совершенно безразлична.

– Любовь придет, я могу подождать, – угрюмо настаивала Халдея.

– Жди хоть до конца света, ничего не изменится. Я не люблю тебя и никогда не давал тебе повода думать иначе.

– Тю-тю! – поддразнила девушка. – Потому, что я не раклан?

– Раклан?

– Замужняя из язычников. Ты ее любишь?

– Я… я… слушай, Халдея, ничего такого обсуждать с тобой я не собираюсь, это не твоего ума дело.

– Это дело рома этой горгио.

– Рома? Ты имеешь в виду ее мужа. Что ты о нем…

– Знаю, что язычник Пайн на самом деле один из нас, – быстро перебила его девушка. – Его зовут Измаил Хирн.

– Сэр Хьюберт Пайн?

– Измаил Хирн, – дерзко повторила Халдея. – Он приходит к цыганскому костру, когда ему надоедают ваши увеселения.

– Пайн цыган, – пробормотал Ламберт, вспомнив смуглое, худощавое, восточное лицо, – похоже, девушка права!

– Авали. Истинный сын дороги. Он здесь.

– Здесь? – Ламберт всем телом вздрогнул. – Как здесь?

– Вот так. Тот, кого ты называешь Пайном, сейчас в нашем таборе и наслаждается прежней жизнью. Привести его к тебе? – с притворной застенчивостью спросила она.

Ламберт мгновенно осознал опасность, грозящую ему и Агнес – ведь миллионер ревнив, как Отелло. Но решил, что в данном случае лучшая политика – честность.

– Я увижусь с ним позже, – заявил он после паузы. – Если ты все подслушала, то знаешь: причин прятаться от него у меня нет. Его жена – моя кузина, она нанесла мне дружеский визит, вот и все.

– Как же, все, – презрительно усмехнулась девушка. – Если я скажу ему…

– Что скажешь?

– Что ты любишь его роми.

– Он это знает, – спокойно сказал Ламберт. – И знает, что я – человек чести. Слушай, Халдея, ты опасна, потому что из-за глупой любви совсем потеряла голову. Мне ясно, что ты можешь натворить много бед, если захочешь.

– Захочу, мой золотой, мой любезный, если откажешься меня любить.

– Тогда приступай к делу немедля, – смело заявил Ламберт. – Лучшее средство – честность, девочка моя. Я не сделал и не собираюсь делать ничего плохого, так что говори что хочешь. Вечером я еду в Лондон, и, если Пайн, или Хирн, или как ты его называешь, захочет меня видеть, мой городской адрес у него есть.

– Ты бросаешь мне вызов? – задыхаясь, проговорила Халдея, ее грудь бурно вздымалась.

– Да. Пусть восторжествует правда. Я не заключаю сделок со шпионками, – и, бросив на нее презрительный взгляд, вошел в хижину и с громким стуком захлопнул за собой дверь.

– Хай! – пробормотала цыганка сквозь зубы. – Хатч тилл зе дудс велл апрэ: жди, когда взойдет луна.

Для Ламберта это было зловещим предзнаменованием.

– Попадал ли когда-нибудь мужчина в такое неудобное положение?

Ламберт задал себе этот вопрос, надежно укрывшись в своей студии, и оказалось, что ответить на него крайне трудно. Да, их с Агнес разговор был абсолютно честным и весьма благородным, учитывая, в каком состоянии они находились. Но их подслушала бессовестная женщина, и благодаря ее ревности невинность может легко обернуться виной. Халдея наверняка пойдет к Пайну, в искаженном виде выложит ему все происшедшее, и Ламберт вместе с Агнес окажутся в большой опасности. Ламберт говорил с этой занозой достаточно смело, ведь он не сделал ничего плохого, но правильно ли он поступил? Может, было бы лучше повременить? Но это значило бы, что он потакает отнюдь не детским ухаживаниям Халдеи. Но в его сердце, всецело отданном другой женщине, не было ни искорки любви к цыганке, и притворяться влюбленным он не собирался.

Поразмыслив, он решил не отказываться от поездки в Лондон – лучше быть подальше от Агнес, пока Пайн где-то рядом. Известие о том, что миллионер был цыганом, поначалу его удивило, но теперь он вспомнил темный цвет кожи и неанглийскую внешность этого человека – видимо, Халдея сказала правду. Понятно и другое: Пайн – или Хирн, если таково его настоящее имя, – иногда хотел подышать вольным воздухом вереска и дороги, коль скоро вырос в палатке, и временами наверняка тосковал по прежней жизни, не знавшей никаких законов. Но зачем возвращаться к истокам так близко от дома своего зятя, где находится его жена?

– Разве что он решил за ней понаблюдать, – пробормотал Ламберт, бессознательно попав в точку – именно поэтому псевдоцыган появился во владениях Гарвингтона.

Что ж, лучше всего на время уехать в Лондон и выждать, понять, что предпримет Халдея. Тогда он встретится с Пайном и попытается найти с ним общий язык. Пайн цыган, он на своей родной вересковой пустоши – уже сам этот факт остановил Ламберта от немедленной встречи с этим человеком, хотя такая мысль мелькнула: предвосхитить рассказ Халдеи. Здесь он не миллионер, а цыган Хирн, и дикие инстинкты обязательно возьмут верх, вряд ли голос разума возобладает. Если же они встретятся в Лондоне, Пайн в какой-то степени восстановит оболочку светского человека и сумеет быть более справедливым.

– Решено. – Ламберт поднялся и потянулся. – Еду в Лондон, там подожду, все как следует обдумаю. Агнес ничего не скажу, прежде надо понять, как быть с Халдеей. Придется с ней увидеться и заставить на время придержать язык… Черт возьми! – Он нахмурился. – Надо как-то выбраться из этой катавасии, но как? Пока не ясно. Сейчас самое главное – выиграть время.

С этой мыслью он спешно собрал свой кожаный саквояж, надел твидовый костюм и сказал миссис Трибб, что на пару дней уезжает в Лондон.

– Я возьму в гостинице двуколку и поеду на станцию, – сказал он, задержавшись в дверях. – Потом пришлю вам телеграмму, напишу, когда вернусь.

Оставив сухонькую старушку в полном изумлении от подобной внезапности, молодой человек поспешил прочь.

Но вместо того, чтобы прямиком направиться в деревню, он пошел окольной дорогой к табору на окраине Аббатского леса. Там он застал бродяг в состоянии крайнего возбуждения – лорд Гарвингтон через егеря уведомил их, что на следующий день они должны покинуть его владения. Но у Ламберта хватало своих забот, поэтому проблемы цыганской братии его мало обеспокоили, – надо было найти Халдею. Наконец, он увидел ее, она сидела у одного из костров, явно чем-то удрученная. Ламберт тронул ее за плечо, и она тут же вскочила на ноги, как потревоженное животное.

– Любезный! – она встрепенулась, и на ее лице мелькнула надежда.

– Обещай мне ничего не говорить Пайну три дня, – тихо сказал Ламберт, украдкой глядя по сторонам. – Сама понимаешь.

– Не понимаю, – смело ответила девушка. – Разве что ты имеешь в виду…

– Не важно, что я имею в виду, – быстро перебил ее он, потому что делиться своими планами не собирался. – Ты можешь три дня придержать язык за зубами?

Халдея пристально вгляделась в его лицо, на котором мелькали красные отблески костра, но не смогла прочесть, что у него на уме. Однако подумала: эта просьба означает уступку, немое признание того, что он в ее власти.

– Я дам тебе три дня, – пробормотала она. – Но…

– Ты обещаешь, тогда до свидания, – оборвал ее Ламберт и решительно зашагал к деревне Гарвингтона. В голове царил полный хаос, но, по крайней мере, он выиграл время, чтобы этот хаос как-то упорядочить. Однако исход дела был ему пока не ясен, и он быстро удалился, чтобы все обдумать.

Халдея сделала пару шагов, намереваясь пойти следом, но остановилась. Во-первых, сейчас разговор с ним ничего не даст, во-вторых, она явно держит его в руках. Девушка повела изящными плечами, вернулась к костру и предалась мрачным размышлениям – этот язычник отверг ее любовь! Нахмурив черные брови и оскалив белые зубы, подобно рассерженной собаке, она стала проклинать себя – как она могла так глупо влюбиться? Ладно, что есть, то есть, но этот горгио еще будет валяться у нее в ногах. А там она, может, еще и отвергнет его, как он отверг ее. Но цыганка со вздохом честно призналась себе: отвергать его не будет, ее страждущая любовь сильнее гордости.

– Язычник принес золото, сестра? – спросил грубый голос, и она подняла голову – к ее уху склонилось заросшее лицо Кары.

– Нет, брат. Он едет за золотом в Лондру. Разве я не прекрасно обвела его вокруг пальца?

– Я и сам все принял за чистую монету, сестра! – сказал Кара, испытующе глядя на нее.

Халдея устало кивнула.

– Такую ведьму, как я, еще поискать.

– Когда в наших карманах зазвенит золото, станешь моей роми?

– Конечно, брат. Вот где настоящее богатство!

– Прежде чем табор переберется в другое место, сестра? – спросил он настойчиво.

– Нет. Наверное, завтра нам в путь-дорогу, раз лорд выгоняет нас со своей земли. Хотя… – Халдея поднялась, внезапно вспомнив, что сказала жена Пайна. – С какой стати нам уходить?

– Кролику с лисой не управиться, сестра, – сказал Кара, имея в виду, что цыгане Гарвингтону не ровня.

– Кролики бывают разные, – наставительно произнесла Халдея. – Где Хирн, брат?

– В палатке Джентиллы, торгуется с горгио. Продает этому франту лошадь и не хочет, чтобы его сейчас тревожили, сестра.

– А вот я потревожу, – отрезала Халдея и удалилась своей изящной и свободной походкой. Кара повел плечами и снова заговорил со своей скрипкой, поведал ей, что сомневается в правдивости девушки. Потом мрачно улыбнулся – вспомнил, что нашел в траве свой нож и теперь он снова надежно спрятан под поношенным зеленым кафтаном.

Халдея прошла в другой конец табора, не обращая внимания на возбужденных цыган, и без лишних церемоний откинула полог старухиной палатки. Матушки Ракушки не было, свое жилище она предоставила Пайну и его гостю. Тот был невысок, опрятен, лицо гладкое, как у мальчишки, рыжеватые волосы. На лице застыло невинное выражение фокстерьера, на которого он и походил. Опрятный и неброский костюм из синей саржи, не сказать, что джентльмен, но в толпе мог сойти за такового. Когда Халдея внезапно появилась, мужчины о чем-то оживленно разговаривали, и миллионер назвал гостя Сильвером. Халдея, вспомнив подслушанный ею разговор между Пайном и мисс Гриби, быстро сообразила: аккуратный человечек и есть тот самый секретарь, о котором шла речь. Видимо, он пришел доложить о леди Агнес.

– В чем дело, сестра? – резко спросил Пайн, делая Сильверу знак замолчать.

– Табор завтра снимается, брат?

– Возможно, да, – бросил Пайн.

– А возможно, и нет, брат, если воспользуешься своей властью.

Сильвер приподнял тонкие брови и вопросительно посмотрел на своего работодателя – что означает это загадочное предложение? Но Пайн ее прекрасно понял, ведь чертовка умудрилась подслушать многие его секреты. И он не стал с ней спорить, а спокойно кивнул.

– Спи спокойно, сестра. Если хочешь, табор останется на месте.

– Еще как хочу! – Она взглянула на Сильвера и перешла на цыганский. – Здесь – она постучала по пальцу – будет кольцо. Через неделю, если мы останемся.

– Да будет так, сестра, – ответил Пайн, тоже по-цыгански, и в его темных глазах блеснуло довольство. – А сейчас иди, а когда уйдет язычник – возвращайся. Как там твой золотой горгио?

– Вечером уехал в Лондру.

– За кольцом, сестра?

Халдея пристально посмотрела на него.

– За кольцом, – бросила она, потом опустила полог палатки, который все это время держала в руках, и исчезла.

Сильвер вопросительно посмотрел на хозяина – тот явно был очень доволен.

– Что она сказала по-цыгански? – спросил он с интересом.

– Новые новости, новее не придумаешь, неслыханные новости, – поддразнил его Пайн. – Не задавай лишних вопросов, Марк.

– Но я же ваш секретарь…

– Ты секретарь Хьюберта Пайна, а не Измаила Хирна, – возразил тот. – А когда говорят на цыганском, это касается последнего.

Бледные, с красными веками глаза Сильвера недобро блеснули.

– Боитесь, что узнаю о вас слишком много.

– Все, что тебе нужно знать, ты знаешь, – резко возразил Пайн. – Вмешиваться в мои цыганские дела тебе незачем. Ты же язычник, тебе нашу цыганскую породу не понять.

– Испытайте меня.

– В этом нет нужды. Ты мой секретарь, я тебе доверяю, этого вполне достаточно. Ты хранишь мои тайны, я тебе за это хорошо плачу.

– Я храню их не потому, что вы мне платите, – быстро сказал Сильвер, и в его взгляде возникла кротость, плохо совместимая со зловещим блеском его бледно-голубых глаз. – Я честен, потому что предан вам. Я ведь всем вам обязан.

– Обязан, – спокойно согласился Пайн. – Когда я нашел тебя в Уайтчепеле, ты был лишь нищим игрушечником.

– Не забывайте – эти игрушки я изобрел сам. А вы на них сколотили состояние.

– Три хитрые игрушки, что ты изобрел, заложили основы моего богатства, – спокойно поправил миллионер. – Но большие деньги я заработал на южноафриканских акциях. Не наткнись я тогда на твои игрушки, ты бы сейчас так и маялся в Уайтчепеле – кроме меня, желающих использовать твои мозги для изготовления игрушек не было. Я спас тебя от голодной смерти, сделал своим секретарем, плачу тебе хорошую зарплату, ввел в приличное общество. Да, ты действительно всем мне обязан. И все же…

Он сделал паузу.

– Что «все же»?

– Мисс Гриби заметила: те, у кого есть все причины быть благодарными, обычно не сильно признательны тем, кто их к себе приблизил. Думаю, в чем-то она права.

Сильвер презрительно выпятил нижнюю губу, и на его чисто выбритом лице появилось насмешливое выражение.

– Неужели такому бывалому человеку, как вы, надо прислушиваться к этой эмансипированной даме?

– Эмансипированные дамы обычно очень умны, – сухо заметил Пайн. – У них мужская логика сочетается с женской интуицией. А что доброта порой оборачивается неблагодарностью, я и сам не раз замечал.

Сильвер помрачнел, потупился.

– Не понимаю, зачем вы говорите об этом мне, – раздраженно сказал он. – Я ценю то, что вы для меня сделали, у меня нет причин плохо к вам относиться. Если бы я…

– Тогда тебе пришел бы конец, – выпалил его работодатель, разгневанный одной только этой мыслью. – Пока ты хорошо служишь мне, Сильвер, я твой друг и буду относиться к тебе, как всегда, с полным уважением. Но если вздумаешь сыграть со мной шутку, то… – он сделал выразительную паузу.

– Я не предам вас, если вы об этом.

– Не сомневаюсь, – с нажимом произнес миллионер. – Иначе тебя ждет так хорошо тебе знакомая бедность. И помни, Марк, в моей жизни нет ничего, что следует скрывать.

Сильвер оглядел палатку и грубую одежду говорившего.

– Ничего не следует скрывать? – многозначительно спросил он.

– Конечно нет, – отрезал Пайн. – Я не хочу, чтобы о моем цыганском происхождении знали в мире язычников. Но если правда все-таки выплывет наружу, стыдиться мне нечего. Да, я ношу имя горгио и неплохо зарабатываю, но это не преступление. И никаких рычагов влияния на меня у тебя нет.

Он посмотрел на Сильвера так угрожающе, что тот поморщился.

– Ни на какие рычаги я не намекаю, – мягко заметил секретарь. – Я привязан к вам и благодарностью, и личными интересами.

– Ага. Последнее уже лучше. Хорошо, что мы оба это понимаем. Если ты… – Речь Пайна оборвал резкий приступ кашля, и Сильвер с улыбкой на тонких губах посмотрел на его гримасы.

– Вы убьете себя, если будете жить в этой сырой колониальной палатке, – заметил он. – Вот, выпейте воды.

Пайн послушался, вытер рот рукавом своей грубой кофты.

– Ты горгио, – сказал он вяло, заметно ослабев от приступа, – и не поймешь, как рожденный и выросший цыганом тоскует по запаху дыма, по широким просторам и стуку копыт норовистого скакуна. Но я позвал тебя не затем, чтобы обсуждать цыганскую жизнь, – мне надо дать тебе указания.

– Насчет леди Агнес? – спросил секретарь, и глаза его заблестели.

– Их я тебе уже давал, хотя жене я доверяю и особой нужды просить тебя присматривать за ней не было.

– Совершенно верно. Леди Агнес чрезвычайно осмотрительна.

– Она счастлива?

Сильвер пожал плечами.

– Насколько может быть счастлива женщина, которая замужем за одним мужчиной, а любит другого.

Он ожидал от своего работодателя вспышки гнева, но ее не последовало. Напротив, Пайн огорченно вздохнул.

– Бедняжка. Я поступил несправедливо, сделав ее своей женой. Она была бы счастливее с Ламбертом, при всей его бедности.

– Возможно! Ей не свойственно разбазаривать деньги, в отличие от других женщин. Кстати, раз уж вы здесь – вам известно, что Ламберт остановился в хижине в Аббатском лесу?

– Да, известно. И что с того? – резко спросил миллионер.

– Ничего, просто я подумал, вам это интересно. Вы ведь приехали, чтобы узнать, не…

– Вовсе нет. Следить за тем, чтобы моя жена и Ламберт не встречались, я могу доверить тебе, самому шпионить за ними мне незачем.

– Если вы так сильно любите жену и доверяете ей, зачем просить шпионить за ней меня? – сказал Сильвер, чуть усмехнувшись.

– Она женщина, а мы, цыгане, впитали в себя много восточного и не доверяем даже самым честным из женщин. Ламберт в поместье не появлялся?

– Нет. И это плохой знак. Значит, он может не сдержаться, когда она рядом.

– Я задушу тебя, как крысу, если будешь так говорить о моей жене. Твои мысли мне не интересны. Придержи язык, и давай ближе к делу. Я позвал тебя, чтобы дать указания.

Сильвера эта вспышка немного испугала – он был достаточно хитер и знал, что можно себе позволить, а что нельзя.

– Я вас слушаю, – угрюмо заметил он.

– Гарвингтон, как я и полагал, приказал нам убраться со своей земли. Но на самом деле этот лес принадлежит мне, это мой залог, я выкупил закладные и не хочу, чтобы он распоряжался им, как своей собственностью. Вот, – он протянул письмо, – я написал это на своей фирменной бумаге, и там написано примерно вот что: мне стало известно, что цыгане стоят в этом лесу табором, и я хочу, чтобы они здесь остались. Гарвингтон не должен их выгонять ни под каким видом. Все ясно?

– Да. – Сильвер кивнул и сунул листок в нагрудный карман, быстро проглядев его содержание, совпадавшее со словами босса. – А если Гарвингтон спросит, откуда у вас такой интерес к цыганам, что мне сказать?

– Ничего. Просто делай, что я тебе велю.

– Гарвингтон может заподозрить, что вы цыган.

– Не заподозрит. Он думает, что я в Париже, ему и в голову не придет, что я – Измаил Хирн. Если будет спрашивать меня при встрече, я найду, что ему ответить. Кстати, почему он так стремится избавиться от цыганского племени?

– В последнее время в Хенгишире было много краж со взломом, – объяснил секретарь. – И Гарвингтон боится, что цыгане с ними заодно. Думает, раз табор неподалеку, кто-то может вломиться в его дом.

– Что за чушь! Цыгане воруют, спора нет, но в открытую. А дома они не грабят. К поместью Гарвингтона они никогда не приближались, чего ему их бояться?

– Как сказать. Пару раз я видел в поместье девушку, которая только что к вам заходила.

– Халдея?

Пайн вздрогнул и внимательно посмотрел на собеседника.

– Да. Однажды она предсказала судьбу миссис Белгроув, встретив ее в парке, а потом предлагала то же самое леди Агнес, мол, позолоти ручку. Но ничего у нее не вышло – ваша жена от предсказания отказалась.

Пайн нахмурился, ему стало не по себе – ведь Халдея знает о его переодевании в язычника. Но зачем ей его выдавать, что она от этого выиграет? И от этой истории он отмахнулся.

– Скажу Халдее, чтобы не приближалась к поместью, – пробормотал он.

– Это будет верно. И другим скажите. Гарвингтон пригрозил застрелить любого, кто попробует забраться в дом.

– Гарвингтон глуп, – возмутился Пайн. – Цыгане к нему в дом не полезут. Может спать спокойно.

– Я вас предупредил, – сказал Сильвер с нарочитым безразличием.

Пайн поднял голову и проворчал:

– На что ты, черт возьми, намекаешь, Марк? Думаешь, вломиться к нему в дом собираюсь я? Не валяй дурака! Такие кражи не для цыган.

– Насколько я знаю, воровство у цыган в крови, – холодно парировал секретарь. – Вдруг вам придет в голову незаметно пробраться в дом и последить за женой?

– Только не в цыганском обличье, – резко перебил миллионер. – Тогда жена узнает, кто я и как меня зовут. А я этого не хочу, хотя ничего постыдного тут нет. Но зачем ты это сказал?

И он испытующе оглядел маленького человечка.

– Да потому, что здесь Ламберт…

– Ламберт! Ламберт! Только и твердишь о Ламберте.

– Принимаю ваши интересы близко к сердцу.

Пайн с сомнением рассмеялся.

– Не уверен. Скорее, у тебя свой интерес. Жене я доверяю…

– Доверяете, а сами велите мне за ней шпионить, – язвительно заметил Сильвер.

– Жене я доверяю – пока, – продолжил миллионер, – ты не дал мне договорить. Ей незачем видеться со своим кузеном, они давно разлучены и едва ли ищут общества друг друга.

– Разлука будит в сердце нежность, – нравоучительно заметил секретарь. – И очень может быть, вы живете в розовых очках. Не забывайте – Ламберт от нее на расстоянии вытянутой руки.

Пайн хрипло рассмеялся.

– Тайный побег давно бы состоялся, будь у них такое намерение, – язвительно отрезал он. – Не выдумывай того, чего не может быть, Марк. Агнес вышла за меня из-за денег, чтобы я спас репутацию рода Гарвингтонов. Без меня на Гарвингтона давно бы завели дело о банкротстве. Я выкупил некоторые закладные, но это залог за хорошее поведение моей жены. Она знает, что, если сбежит с кузеном, ее брату конец.

– Вижу, как вы ей доверяете, – саркастически заметил Сильвер.

– Пока доверяю, а дальше будет видно, – повторил Пайн, осклабившись. – Она из язычников, а язычники – народ хитрый. – Он со значением вытянул тонкую смуглую руку и раскрыл ее. – Вот она с Гарвингтоном у меня где, – и он легонько постучал по ладони.

– Они да, но не Ламберт, а он опасен.

– Опасен, только если Агнес согласится сбежать с ним, а она этого не сделает, – холодно ответил Пайн.

– Ну, деньги ее точно не волнуют.

– Ее волнует репутация семьи – чтобы ее сохранить, она отдала себя мне.

Сильвер пожал узкими плечами.

– Как глупы эти аристократы, – добродушно заметил он. – Даже если Гарвингтон разорится, у него все равно останется титул и достаточно средств на спокойную жизнь.

– Возможно. Но он согласился выдать за меня сестру не только ради своего состояния, – спокойно и со значением произнес Пайн.

– А? Что?

На лисьем лице коротышки застыл полный нетерпения вопрос.

– Ничего, – грубо ответил Пайн и тяжело поднялся на ноги. – Занимайся своими чертовыми делишками, ну и моими тоже. Возвращайся и покажи это письмо Гарвингтону. Я хочу, чтобы мое племя осталось здесь.

– Мое племя, – засмеялся Сильвер, вставая. Он так и вышел, с ухмылкой на лице. Интересно, что сказал бы Гарвингтон, узнай он, что его сестра замужем за чистокровным цыганом.

Пайн, в обличье торговца лошадьми, проводил секретаря к выходу из табора и смотрел ему вслед, и тут его тронула за плечо наблюдавшая за ним Халдея.

– Я пришла в твою палатку, брат, – сказала она с сияющими глазами.

– Что? Да! – Пайн отогнал мрачные мысли. – Авали, мири пен. Хочешь мне что-то сказать?

– Что-то золотое, брат, что сделает тебя и меня счастливыми.

– Золотое? Обручальное кольцо, сестра?

– Воистину, брат, если ты и правда цыган, а не язычник, за кого себя выдаешь.

Сильвер передал лорду Гарвингтону распоряжение своего хозяина, и, видимо, оно было выполнено – цыгане не получили никаких новых указаний насчет того, что им надлежит покинуть Аббатский лес. Лорд как следует поворчал – не слишком ли много берет на себя зять? Как землевладелец, он был очень против – зачем ему во владениях такой сброд? Но Пайн держал его на коротком поводке, и пришлось уступить, хотя непонятно, почему этот человек так благоволит цыганам.

– Ох уж эта его дьявольская филантропия, – с отвращением сказал Гарвингтон секретарю. – Пайн всегда так чудит, а благодарности ни на грош.

– Что ж, – сухо заметил Сильвер, – таков его взгляд на мир.

– Вот и занимался бы своими делами, – парировал лорд. – Я ведь в его дела не лезу, пусть и он не лезет в мои.

– У него закладная на вашу собственность, и он в любую минуту может ее отозвать, так что этот лес – вполне его дело, – язвительно заметил Сильвер. – Да и какой уж от цыган вред?

– Навредят при первом удобном случае. Будь моя воля, Сильвер, я бы всех их вздернул. Браконьеры и негодяи, все до единого. Я знаю, что Пайн всегда помогает лондонским мошенникам, но чтобы у него были какие-то дела с этой братией? Откуда ему вообще про них известно?

– Возможно, его просветил господин Ламберт, – ответил секретарь, решив, что подставить молодого человека совсем не вредно. – Он в Аббатском лесу.

– Да, я разрешил ему поселиться в хижине, и вот моя награда. Он лезет в мои дела вместе с Пайном. Почему бы ему не заткнуться?

– Я не говорю, что господин Ламберт что-то сказал Пайну, – мог сказать.

– Наверняка сказал, – с нажимом заявил Гарвингтон, и его пухлое лицо залилось краской. – Иначе откуда Пайну знать, ведь он в Париже. Я поговорю с Ламбертом.

– Вы его не застанете. Я заглянул к нему в хижину, чтобы скоротать время, и его экономка сказала, что он вечером вдруг уехал в Лондон.

– Ну, так вернется, – бросил Гарвингтон. – Город стоит ему поперек горла, Сильвер, с тех пор, как…

Гарвингтон заколебался.

– С каких пор? – полюбопытствовал секретарь.

– Неважно, – резко ответил тот, не желая говорить Сильверу о том, что заставил сестру вступить в брак. Да и зачем? Ведь этот аккуратный человек с лисьей мордочкой – доверенное лицо зятя, и так все знает. – Ладно, пока оставлю этих треклятых цыган в покое, – закончил Гарвингтон разговор. – Но с Пайном при случае поговорю.

– Он возвращается из Парижа через три недели, – сообщил Сильвер, на что сердитый кряжистый лорд только лишь повел толстыми плечами. Притом что Пайн так много для него сделал, Гарвингтон ненавидел этого человека всей силой своего подлого и ограниченного ума, а миллионер отвечал на эту неприязнь глубоким презрением, в итоге они старались встречаться как можно реже. Связующим звеном между ними была лишь леди Агнес, как предмет купли-продажи: один ее продал, другой купил.

Примерно в это время вечеринки в поместье стали сходить на нет – наступил сентябрь, и многих стрелков потянуло на север, где больше дичи. Большинство из них уехали, некоторые дамы перебрались в другие загородные дома, но миссис Белгроув и мисс Гриби с места пока не снимались. Первой нравился уют, к тому же у Гарвингтона вкусно готовили. Вторая не спешила уехать, потому что поблизости был Ламберт. Мисс Гриби с разочарованием узнала, что молодой человек уехал в Лондон, но услышала от миссис Трибб, что через три дня он должен вернуться. И она задержалась, чтобы поговорить с ним еще раз, а сама тем временем отправилась в цыганский табор, приглядеть за Халдеей, чья красота лишала ее душевного спокойствия. Иногда ее сопровождал Сильвер – дама дала ему понять, что знает, кто такой Пайн на самом деле. И вдвоем, оставив богемную публику в поместье, они часто приходили поболтать с Измаилом Хирном. Но они хранили его тайну, как и Халдея. И Гарвингтон понятия не имел, что человек, которого он боится и ненавидит, который швырял ему деньги, как кость собаке, находится совсем рядом, иначе легко догадался бы, почему сэра Хьюберта Пайна так интересуют дела этого бродячего племени.

Прошла неделя, мисс Гриби каждый день наводила справки, но Ламберт в лесной хижине так и не появился. Неужели он решил сбежать от нее? И она, сгорая от нетерпения, решила отправиться в Лондон и разыскать его в его клубе. С этой мыслью она сообщила леди Гарвингтон, что завтра рано утром покидает поместье. Дамы только что встали из-за стола и пили кофе в гостиной, когда мисс Гриби сделала свое объявление.

– О-о, моя дорогая, – в смятении воскликнула леди Гарвингтон. – Может, останешься? Почти все уже уехали, в доме будет жуткая скукотища.

– Большое спасибо, – откликнулась миссис Белгроув.

Она сидела у камина, ибо вечер был прохладный. Макияж, пудра, подкрашенные волосы, а также тщательно подобранный наряд – в розоватом свете абажуров леди выглядела максимум на тридцать пять.

– Я не имею в виду вас, дорогая, – пробормотала хозяйка, еще более растрепанная и беспомощная, чем обычно. – Вы тут на правах хозяйки. А ваш рецепт патагонского супа привел Гарвингтона в полный восторг, он так его нахваливал. Но без Клары вам будет скучно.

– Джейн, но здесь еще Агнес.

– Боюсь, Агнес не до развлечений, – сказала дама, устало улыбнувшись, потому что светская болтовня ей наскучила.

– Ничего удивительного, – внезапно вмешалась мисс Гриби. – Ведь Агнес, конечно, думает о своем муже.

Леди Агнес слегка покраснела под пристальным взглядом мисс Гриби, но ответила достаточно спокойно, чтобы соблюсти приличия:

– Он еще в Париже.

– Когда ты в последний раз получала от него весточку, дорогая? – спросила леди Гарвингтон, просто поддержать разговор – это ее мало интересовало.

– Письмо пришло только сегодня. У него какие-то важные дела, вернется через две-три недели.

– Вы наверняка ждете не дождетесь, – усмехнулась мисс Гриби.

– Я всегда рада видеть своего мужа и быть с ним, – с достоинством ответила леди Агнес. Она прекрасно знала, что мисс Гриби ненавидит ее, и догадывалась о причине, но раскрывать перед ней свое сердце – такого удовольствия она ей доставлять не собиралась.

– Что ж, Джейн, если не возражаешь, я намерена остаться, – объявила миссис Белгроув со свойственной ей оживленностью, искоса взглянув на мисс Гриби и леди Агнес. – Утром я получила дружеское письмо от Ламберта – вы же знаете, мы большие друзья, – и он пишет, что собирается приехать сюда на несколько дней. Замечательный молодой человек.

– Ах, боже правый, да, – воскликнула леди Гарвингтон, вздрогнув. – Конечно. Вчера он написал из Лондона и спросил, можно ли ему приехать. Я сказала, пусть приезжает, хотя и упомянула, что поместье заметно опустело.

На лице мисс Гриби отразилась досада, что не укрылось от ехидного внимания миссис Белгроув – молодая наследница жалеет, что поспешила заявить о предстоящем отъезде. Что отпечаталось на лице леди Агнес, пожилая дама не увидела – жена миллионера заслонила его большим веером из белых перьев, наверное, от каминного огня. Но на этом лице было написано удовлетворение, и увидь его миссис Белгроув, она, скорее всего, истолковала бы его ошибочно. На самом деле Агнес была рада, что Ламберт сдержал обещание и больше не намерен избегать ее общества.

В отличие от нее, мисс Гриби вовсе не была довольна, и с ее лица не сходило раздражение, ведь, объявив о своем отъезде, она сожгла за собой мосты. Но еще более, чем поспешность этого решения, ее раздражал тот факт, что она оставляла Ламберта в доме с соперницей, которой больше всего боялась, хотя и не понимала, что молодой человек мог найти в этом бледном, изможденном существе. В ближайшем зеркале она оглядела свою роскошную фигуру в бледно-голубом вечернем платье – прекрасно, как полагала страдавшая безвкусицей мисс Гриби, сочетавшееся c ее рыжими локонами. По мнению миссис Белгроув та напоминала коробку с красками, или закат, или одну из самых броских картин Тернера, но наследница была вполне довольна собой. Что в этой леди Агнес? Всегдашнее белое платье, бледное лицо, сама серьезность – скучная особа, ни дать ни взять монахиня. Мисс Гриби не думала, что Ламберта привлекают монахини, тем более когда у него под рукой, как она считала, такая блистательная амазонка. Однако, возможно, ему по душе темноволосые красавицы вроде Халдеи? Бедная мисс Гриби! Обхаживать кавалера – сколько на этом пути преград! Она молчала, отчаянно пытаясь что-то придумать, чтобы непринужденно отменить решение о своем отъезде.

В разговоре участвовали и другие женщины, и все были рады услышать, что Ламберт намерен навестить свою кузину, ведь он был всеобщим любимцем. Двое или трое из них, включая миссис Белгроув, тут же решили: намеки на то, что Ноэль все еще любит леди Агнес, совершенно беспочвенны, иначе он вряд ли приехал бы туда, где была она. А жена Пайна измождена до крайности, да и не любила никогда своего кузена, все это выдумки. И за что его любить? Он же бедняк, а она замужем за миллионером, похожим на восточного принца, да и манеры у него необычные, хоть и выходят за рамки этикета. Все эти скандальные разговоры, что, мол, Гарвингтон продал сестру, чтобы увеличить семейное состояние, – не более чем сплетни. Леди Агнес вполне счастлива, у нее милый муж, оставляет ей свободу действий; подозревай он, что у нее какие-то отношения с кузеном, не видать бы ей такой свободы! А сколько денег дает ей на расходы! Чего еще может желать разумная женщина?

Так обменивались репликами собравшиеся в гостиной, Агнес же смотрела в огонь, готовясь к встрече с Ламбертом, который наверняка появится здесь через пару-тройку дней, а мисс Гриби яростно корила себя за то, что столь поспешно сообщила о своем отъезде. Потом мужчины оторвались от вина, кто-то решил посвятить вечер бриджу, кто-то предложил послушать музыку. После одной-двух песен и сонаты Бетховена, на которую никто не обратил внимания, молодая дама исполнила танец в стиле Мод Аллан, и все сразу оживились. Потом была демонстрация силы, и тут мисс Гриби показала себя не хуже борца Сэндоу. Позже несколько мужчин перешли в бильярдную. Наигравшись, они предложили катанье на подносах с широкой лестницы, чем и занялись под взрывы смеха. Потом, разгоряченные этой забавой, вышли на террасу подышать свежим воздухом и пофлиртовать при лунном свете. По сути, этих людей одолевала скука, они плохо представляли, чем заняться в этот долгий вечер, и использовали все мыслимые способы скоротать время.

– Похоже, все довольны, Фредди, – сказала леди Гарвингтон мужу, оказавшись рядом, когда ходила среди гостей. – По-моему, общение их забавляет.

– Мне плевать на то, что их забавляет, – возразил коротышка, которому явно было не по себе. – Я бы хотел, чтобы все они поскорее отсюда убрались. Меня от них тошнит.

– Тебе нехорошо, Фредди? Это все патагонский суп, наверное, на твой вкус слишком наваристый.

– Нет, суп был отличный, – фыркнул Фредди, причмокивая губами. – К супу претензий нет, а вот Пайн меня беспокоит.

– Он ведь не болен? – с тревогой спросила леди Гарвингтон. Зять ей нравился, всегда с ней любезен.

– Нет, черт бы его драл, ничего серьезного, разве что легкие слегка донимают. Но он в Париже и не отвечает на мои письма.

– Письма, дорогой Фредди?

– Да, дорогая Джейн, – передразнил он. – Мне, черт возьми, нужны деньги, а он и не думает отвечать. Молчит как рыба.

– Поговори с Сильвером.

– К черту этого Сильвера!

– Фредерик, зачем ты гневаешься? – сказала несчастная и утомленная леди Гарвингтон, собираясь с мыслями. – Сильвер очень добр. Он ходил в цыганский табор и узнал, как они готовят ежей. Будет тебе новое блюдо, дорогой. Ежа ты еще не пробовал.

– Не пробовал. И, кстати говоря, не собираюсь. Однако рассказать, как цыгане его готовят, ты можешь, – и Фредди, навострив красные уши, выслушал описание и велел жене передать рецепт повару. – Но, кроме меня, никто это есть не будет.

Леди Гарвингтон вздрогнула.

– Лично я даже не притронусь. Неделю назад ты велел приготовить этих ужасных улиток, мне от них стало плохо. Любишь ты эксперименты, Фредди.

– Я так устаю от однообразной пищи, – проворчал лорд Гарвингтон. – У этих поваров нет выдумки. Жаль, что я не жил в Риме, когда там устраивали банкеты, о которых написано у Гиббона.

– Он написал кулинарную книгу? – задала леди Гарвингтон естественный вопрос.

– Нет. Он написал скучнейшую чепуху о войнах и переселении племен. Какая ты глупая, Джейн.

– Что там насчет переселения племен? – спросила миссис Белгроув, пребывавшая в хорошем настроении, потому что крупно выиграла в бридж. – Вы же не про этих милых цыган из Аббатского леса, лорд Гарвингтон? На днях я познакомилась с одной из них, девушка просто прелесть, такая хорошенькая смуглянка. Она предсказала мне судьбу и сказала, что на меня свалятся большие деньги. Мне, конечно, они бы не помешали, – вздохнула миссис Белгроув. – Селестина мне дорого обходится, но лучше ее мне не сыскать. Она это знает, чем и пользуется, такая негодница.

– А я хочу, чтобы это цыганское племя убралось отсюда, – огрызнулся Фредди, стоя перед камином и свирепо глядя на собравшихся. – Знаю, они сюда вломятся и что-нибудь украдут.

– Все может быть, – протянул вертевшийся поблизости Сильвер, одетый с иголочки, отчего выглядел еще более хитрым пройдохой, чем обычно. – Я заметил, что какие-то подозрительные типы шныряют вокруг поместья.

Миссис Белгроув взвизгнула.

– О-о, мне повезло, что моя спальня на третьем этаже. Я как птичка в уютном гнездышке. Там они до меня не доберутся, верно, лорд Гарвингтон?

– Лично вы им ни к чему, – заметила мисс Гриби своим низким голосом. – Ваши бриллианты – другое дело.

– Ой! – снова взвизгнула миссис Белгроув. – Спрячьте мои бриллианты в ваш сейф, лорд Гарвингтон. Спрячьте, спрячьте, спрячьте! Сделайте такую милость, пожалейте бедняжку, – и она порывисто всплеснула худыми руками, на которых сверкало множество этих самых бриллиантов.

– Не думаю, что от этих несчастных цыган можно ждать неприятностей, миссис Белгроув, – мимоходом заметила леди Агнес. – Хьюберт мне много о них рассказывал, они на самом деле не так плохи, как о них думают.

– Что ваш муж может знать о подобном сброде? – вопросила мисс Гриби, глядя на красивое бледное лицо Агнес. Подозревает ли она, что Пайн к этому сброду имеет прямое отношение?

– Знает, представьте себе, – невинно ответила леди Агнес. – Он со многими из них встречался, когда помогал людям. Вы и понятия не имеете, на какие добрые дела способен Хьюберт, – добавила она, обращаясь ко всем. – Иногда зимними вечерами, прогуливаясь по набережной, раздает деньги беднякам. А в деревнях, бывало, завидит на улице какого-нибудь бродягу, остановится и даст ему шиллинг.

– Желательно, цыгана, – проворчала мисс Гриби, удивляясь, как это леди Агнес не видит сходства между этими бродягами и ее собственным мужем. – Однако я надеюсь, любимчики Пайна грабить нас не придут. Если что, за свои драгоценности буду биться, слово даю.

Кто-то из мужчин рассмеялся.

– Нарваться на ваш кулак я бы не хотел.

Мисс Гриби одарила тщедушного человечка суровой улыбкой.

– Женщинам надлежит защищаться от таких, как вы, – заявила она под громкий смех – физическая разница между ней и этим мужчиной была весьма забавной.

– Разговоры разговорами, – сердито сказал Гарвингтон. – Но этим цыганам я не доверяю.

– Так выгоните их со своей земли, – дерзко предложил Сильвер.

Гарвингтон уставился на него, кровь прилила к лицу, а глаза – две ягоды крыжовника – чуть не вылезли из орбит.

– Я выгоню всех спать, вот что я сделаю, – парировал он и через всю гостиную пошел к большому, во всю стену, окну. – Хватит здесь болтаться, уважаемые! – воскликнул он. – Уже почти полночь, порядочным людям пора спать.

– С каких пор ты заодно с методистами, Гарвингтон? – спросил офицер, проделавший двенадцать миль, чтобы добраться сюда из казарм, а девушка позади него затянула церковный гимн.

Леди Агнес нахмурилась.

– Давайте обойдемся без песнопений, мисс Ардейл, – упрекнула она девушку, и у той хватило ума замолчать, а Гарвингтон тем временем закрывал оконные ставни.

– Готовитесь к осаде? – смеясь, спросила мисс Гриби. – Ждете грабителей уже сегодня ночью?

– Вовсе не жду, – возразил коротышка. – Но мне тошно от одной только мысли, что здесь бродят презирающие закон цыгане. Если кто-нибудь появится, – мрачно добавил он, – я буду стрелять.

– Тогда грабителю бояться нечего, – воскликнул офицер. – Я и сам готов встать под ваши выстрелы, Гарвингтон.

Смеясь, болтая и подшучивая над хозяином, гости разбрелись в разные стороны: женщины – поболтать у себя в гардеробных, мужчины – перед сном покурить и выпить. Гарвингтон с двумя лакеями и дворецким обошел дом, тщательно закрыв все ставни и убедившись – дом надежно защищен. Его сестру удивила столь чрезмерная предосторожность, о чем она и сказала хозяйке.

– Если цыгане сюда вломятся, хуже не будет, – сказала она, оставшись наедине с леди Гарвингтон в своей спальне. – Наоборот, гости будут в восторге, а то просто извелись от скуки.

– Я делаю все, что в моих силах, Агнес, – жалобно сказала ее невестка.

– Конечно, ты стараешься, бедняжка, – сказала Агнес и наградила ее поцелуем. – Но Гарвингтон всегда приглашает сюда какую-то безмозглую публику. Им бы только пошуметь да подебоширить. Удивляюсь, как ты это терпишь.

– Гарвингтон приглашает тех, кто ему нравится, Агнес.

– Понимаю. У него самого мозгов кот наплакал, вот и гости ему под стать.

– А едят сколько, – застонала леди Гарвингтон. – Я все равно что повариха. Только и делаю, что их кормлю.

– Ну, Фредди женился на тебе, Джейн, потому что ты мастерица кулинарного дела. Твоя мать была такой же, всегда отлично готовила. – Леди Агнес рассмеялась. – Ты проложила путь к его сердцу через желудок, Джейн.

– Лично я, Агнес, предпочла бы жить на хлебе и воде.

– Предложи это Фредди, дорогая. Он совсем раздался. Никогда не думала, что обжорство – это преступление. Но когда я смотрю на Фредди… – прервав себя, она в отчаянии развела руками. – Хорошо, что Ноэль приедет, – закончила она довольно отважно. – По крайней мере, с ним интереснее, чем с безалаберной публикой, что здесь собралась.

Леди Гарвингтон с тревогой посмотрела на нее.

– Ты не против, что сюда приедет Ноэль?

– Нет, дорогая. Почему я должна быть против?

– Видишь ли, Агнес, мне казалось…

– Пустяки. Мы с Ноэлем полностью друг друга понимаем.

– Надеюсь, – выпалила Джейн, – вы понимаете друг друга в рамках приличий?

Агнес поморщилась и посмотрела на нее с нарочитым спокойствием.

– Я предана своему мужу, – сказала она, четко выделяя слова. – И для этого есть все основания. Он выполнил свое обещание, я выполняю свое. Но, – добавила она, слабо улыбнувшись, – я продала себя, чтобы спасти репутацию семьи, а теперь вижу, как Фредди развлекает этот сброд… жаль, что я не вышла за Ноэля, которого так нежно любила.

– Но тогда мы бы погибли, – печально проблеяла леди Гарвингтон.

– Твоей гибели дали отсрочку, Джейн. Фредди слабак, потакающий своим желаниям глупец, обжорство доведет его до могилы. День, когда его свалит апоплексический удар и ты овдовеешь, принесет тебе счастье.

– Дорогая, – удивилась жена, – он твой брат.

– Тем хуже. У меня на его счет никаких иллюзий, Джейн, думаю, у тебя тоже. А теперь иди спать. Какой толк лежать без сна и думать о завтрашнем ужине? Предложи Фредди хлеб и воду, о которых ты говорила.

Леди Гарвингтон вяло, беспомощно рассмеялась, со вздохом поцеловала невестку и вышла из комнаты с видом свойственной ей неопределенности. Скоро часы над конюшней пробили полночь, а добродетельный Гарвингтон уже успел отправить всех гостей-мужчин спать. Женщины еще немного поболтали, потом отправились отдыхать и они. К половине первого огромный дом погрузился в полную тьму и в бледном лунном свете сентября выглядел мощной темной громадой.

Леди Агнес быстро добралась до постели и, измученная вечерней скукой, быстро заснула. Но вдруг что-то ее разбудило, чувства обострились – в комнате витало смутное ощущение опасности. Послышались звуки бегущих ног, невнятная ругань, отдаленные крики… она была готова поклясться, что ее разбудил пистолетный выстрел. Через секунду она вскочила с постели и подбежала к окну. Выглянув, в ярком лунном свете она увидела высокого мужчину, который быстро бежал прочь от дома. Он промчался по широкой дорожке, а когда поравнялся с низким кустарником, раздался второй выстрел, видимо оттуда. Мужчина пошатнулся, споткнулся и упал. Тут же из дома выскочил ее брат – она узнала его гневный голос, – за ним несколько гостей-мужчин. В ужасе от увиденного и от звуков выстрелов, леди Агнес поспешно накинула халат и сунула босые ноги в тапочки. Через минуту она уже спускалась по лестнице. У нее мелькнула безумная мысль: вдруг Ламберт тайком пробрался в поместье, а Гарвингтон принял его за грабителя и застрелил. В коридорах и зале толпились гости, едва одетые, в основном женщины, бледные и испуганные. Агнес, не обращая внимания на их крики, поспешила в боковой коридор, ведший к двери, через которую вышел из дома ее брат. Она тоже вышла на улицу и поспешила к группе, собравшейся вокруг лежавшего мужчины.

– Что случилось? Кто это? – спросила она, задыхаясь от спешки и испуга.

– Иди в дом, Агнес, иди в дом! – крикнул Гарвингтон, глядя снизу вверх, его искаженное лицо было странно бледным в лунном свете.

– Но кто это? Кого убили? – Она разглядела лежавшего на земле мужчину и вскрикнула. – Боже правый! Это Хьюберт! Он мертв?

– Да, – подтвердил оказавшийся рядом Сильвер. – Пуля попала прямо в сердце.

Новость о том, что при попытке проникнуть в поместье был застрелен грабитель, распространилась с поразительной и зловещей быстротой. Сначала о происшедшем узнали жители деревни Гарвингтона, потом оно стало достоянием всей округи, наконец, дошло до ближайшего города и в итоге привлекло внимание полиции. Лорд Гарвингтон был недоволен приездом местного инспектора и прямо заявил тому об этом, не думая о деликатности. Он никогда не щадил тех, кто уступал ему в социальном статусе.

– Зря вы явились, Дарби, – бросил он рыжеволосому полицейскому, ирландцу по происхождению. – Я вызвал Скотленд-Ярд.

– Всему свое время, милорд, – холодно ответил инспектор. – Убийство произошло в моем округе, стало быть, разобраться в этом деле должен я, а потом сообщить властям в Лондон, если понадобится.

– Какое вы имеете право объявлять случившееся убийством? – спросил Гарвингтон.

– Я лишь исхожу из того, что услышал, милорд. Кто-то говорит, что умершего вы подстрелили и ранили его в правую руку. От других мне известно, что в саду прозвучал второй выстрел, именно он убил Измаила Хирна.

– Это правда, Дарби. Я сделал только первый выстрел, вам это подтвердят те, кто был со мной. А кто стрелял в саду, не знаю, и, видимо, этого не знает никто. Этот неизвестный в саду убил Хирна. Кстати, откуда вы узнали его имя?

– Мне его назвали с полдюжины человек, милорд, равно как и дали сведения, какими я только что с вами поделился. Сейчас все только об этом и говорят.

– И сейчас только двенадцать часов, – пробормотал коренастый лорд, раздраженно вытирая покрасневшее лицо. – Дурные вести разлетаются быстро. Но раз уж вы здесь, берите дело в свои руки, пока не прибудут лондонцы.

– Лондонцы не станут узурпировать мои права, милорд, – твердо заявил Дарби. – Им нет смысла забирать у меня это дело. И, прошу меня извинить, но в первую очередь надо было послать за мной.

– Возможно, – холодно отрезал Гарвингтон. – Но дело слишком важное, чтобы доверять его местной полиции.

Дарби был уязвлен, в его жестких глазах блеснула злость.

– Я достаточно компетентен, чтобы разобраться в любом убийстве, даже самого высокого в Англии ранга, что уж говорить о смерти обычного цыгана.

– В том-то и дело, Дарби. Обычный цыган, которого застрелили, оказался моим зятем.

– Сэр Хьюберт Пайн? – переспросил инспектор, совершенно сбитый с толку.

– Да! Конечно, я не знал этого, когда стрелял, иначе зачем мне стрелять, Дарби. Я, как и его жена, моя сестра, считал, что сэр Хьюберт в Париже. Зачем ему понадобилось переодеваться в цыгана и приходить сюда глубокой ночью, чтобы залезть в мой дом, – хоть убей, не понимаю.

– Возможно, он заключил пари, – предположил Дарби, крайне озадаченный.

– Пари? Что за выдумка! Пайн мог прийти сюда открыто, когда ему заблагорассудится. Увидя его мертвым возле кустарника, я был поражен, как никогда в жизни. Хуже другое – из дома выбежала моя сестра и тоже увидела его. Она упала в обморок и с тех пор лежит в постели, с ней леди Гарвингтон.

– То есть вы понятия не имели, что стреляли в сэра Хьюберта, милорд?

– Черт возьми, конечно нет! Зачем мне в него стрелять, если бы я понял, кто это?

– Незачем, милорд! Конечно, незачем, – спешно согласился полицейский. – Но раз уж я взялся за это дело, вам придется во всех подробностях рассказать мне, что произошло.

– Я бы предпочел дождаться сотрудников Скотленд-Ярда, – проворчал Гарвингтон. – Зачем пересказывать дважды? Но раз вы здесь, спрошу вашего совета. Может быть, сумеете внести ясность. Я полностью в тупике, клянусь.

Дарби вытащил свой блокнот.

– Я весь внимание, милорд.

Гарвингтон, проверив, плотно ли закрыта дверь библиотеки, сразу перешел к сути.

– В последнее время в наших краях было много краж со взломом, – сказал он. – И я стал опасаться, что грабители могут залезть и к нам.

– Вполне понятно, милорд, – вставил Дарби, оглядывая великолепную комнату. – Дом старинный, грабителю есть чем поживиться.

– Вот и я так подумал, – заметил лорд, довольный, что Дарби так быстро с ним согласился. – И не раз заявлял в присутствии многих, что, если кто-то сюда полезет, я его пристрелю. Черт возьми, дом англичанина – его крепость, никто не может в него входить без разрешения.

– Совершенно верно, милорд. Но наказывать вора – это дело закона, – мягко заметил инспектор.

– Черт бы драл этот закон! Я предпочитаю вершить суд сам. Короче говоря, я еще больше стал бояться ограбления, когда в Аббатском лесу встали табором цыгане – от этих негодяев только и жди, что они вломятся к тебе в дом и начнут его грабить.

– Почему вы не приказали им убраться с вашей земли? – настороженно спросил полицейский.

– Я так и сделал, а потом мой зять сообщил через своего секретаря, который сейчас здесь, что просит разрешить цыганам остаться. Я разрешил.

– Зачем сэр Хьюберт вас об этом попросил, милорд?

– Черт возьми, приятель, именно это я и пытаюсь понять, и я совсем сбит с толку, потому что он явился, переодетый цыганом.

– Наверное, он и есть цыган, – сказал Дарби. Раньше он Пайна видел и теперь вспомнил его смуглое лицо и черные глаза. – Мне сказали, что он остановился в Аббатском лесу под именем Измаила Хирна.

– И Сильвер мне это же сказал.

– Кто это?

– Секретарь Пайна, он в курсе всех его тайных дел. Когда правда вышла наружу, Сильвер сообщил: на самом деле Пайн – это цыган по имени Измаил Хирн. Иногда, тоскуя по прежней жизни, он сходил с пьедестала миллионера и общался с соплеменниками. Все думали, что Пайн в Париже, а он жил в цыганском таборе, – тогда понятно, почему он попросил меня позволить этим бродягам остаться.

– Но вы только что сказали мне, что не понимаете смысл его просьбы, милорд, – быстро сказал Дарби и испытующе посмотрел на собеседника.

Гарвингтон слегка смутился.

– Разве? Честно говоря, Дарби, я так запутался в этой истории, что и сам не пойму, что знаю, а чего не знаю. Так что не берите все мои слова на веру, мне надо сначала прийти в себя.

– Я вас вполне понимаю, милорд, – снова заметил инспектор, веря в собственные слова. – Хорошо, а подробности убийства?

– Я лег спать, как обычно, – устало заговорил Гарвингтон, измотанный событиями ночи до предела, – остальные разошлись около полуночи. Я обошел дом с лакеями и дворецким, проверить, все ли в порядке, хотелось убедиться в этом самому. Потом, когда я уже засыпал, услышал, что кто-то идет по дорожке…

– Примерно в котором часу это было, милорд?

– В половине второго, с точностью до минуты не скажу. Я подскочил и схватился за револьвер, он всегда у меня под рукой, держу на случай, если залезут грабители. В тапочках и пижаме прокрался вниз, в коридор… давайте покажу. – Гарвингтон быстро поднялся. – Идемте, сами все увидите!

Инспектор Дарби надел фуражку и, держа в руке блокнот, последовал за плотной фигурой своего проводника. Гарвингтон провел его через зал в боковой коридор, который упирался в узкую дверь. Шпионить за ними было некому: всех слуг хозяин дома отправил спать в их покои, а гости собрались в гостиной и курительной, хотя несколько дам разошлись по своим спальням, пытаясь прийти в себя после пережитого.

– Я спустился сюда, – сказал Гарвингтон, открывая дверь, – и услышал, что предполагаемый грабитель крадется с другой стороны. Я распахнул дверь, и тот бросился вперед, намереваясь войти. Я выстрелил и попал ему в правую руку – видел, как она бессильно болтается вдоль тела, когда он убегал.

– Он торопился? – спросил Дарби довольно глупо.

– Понесся быстрее молнии. Я не побежал за ним, решил, вдруг поблизости еще кто-то из его шайки, просто закрыл дверь и завопил «караул». Через минуту все уже были внизу, и, пока я их ждал – имейте в виду, Дарби, все произошло в мгновение ока, – раздался второй выстрел. Когда подоспели слуги и гости, мы выбежали из дома и увидели, что в кустах лежит труп. Я перевернул его и только успел осознать, что это мой зять, как выбежала леди Агнес. Поняв, что случилось, она, ясное дело, упала в обморок. Женщины отнесли ее в ее комнату, а тело Пайна мы затащили в дом. Сегодня утром пришел врач – я послал за ним, едва рассвело, – и сказал, что пуля попала Пайну прямо в сердце.

– Кто же в него стрелял? – задал Дарби тонкий вопрос.

Гарвингтон указал на кустарник.

– Там кто-то прятался, – заявил он.

– Откуда вы это знаете, милорд?

– Сестра, услышав мой выстрел, вскочила с кровати и распахнула окно. Она увидела мужчину – конечно, ей и в голову не пришло, что это Пайн, – он бежал по дорожке, а потом упал возле кустарника, когда прогремел второй выстрел.

– Ее спальня в этой части дома, милорд?

– Там, наверху, – сказал Гарвингтон и показал на узкую густо-синего цвета дверь, что выглядела весьма неуместно на фоне пуритански-серых стен. – Моя спальня дальше, правее. Поэтому я так четко слышал шаги по гравию.

Он топнул ногой и махнул инспектору, приглашая оглядеть окрестности.

Что Дарби и сделал, внимательно окинув взглядом открывшуюся перед ним картину, стараясь ничего не упустить. Они стояли у западной стороны особняка, откуда открывался вид на Аббатский лес, в трех милях от них. Поместье выглядело довольно разнородным, наводя на мысль о прихотях и фантазиях многих поколений – что-то убрали здесь, что-то там, что-то поменяли, а что-то осталось нетронутым, в итоге дом сочетал в себе самые разные архитектурные стили. Высокий, в три этажа, хотя плоские крыши из красной черепицы слегка прижимали его к земле, он занимал поразительно большую площадь. Дарби подумал, что тут вполне мог бы разместиться полк, а сколько денег уходит на содержание такого дома! Ветер, погода и время привели несочетаемые части к общему знаменателю, и дом выглядел хоть и странным, но привлекательным. Мох и лишайники, плющ и вьюнки винограда – последние сверкали алым великолепием – оплели массивные каменные стены изящной природной мантией. Узкие каменные ступеньки, слегка выщербленные, вели от синей двери к широкой желтой дорожке, она огибала дом сзади и пространной дугой спускалась с холма мимо миниатюрного кустарника, прямо в глубь парка.

– Эта тропинка, Дарби, – объяснил Гарвингтон, снова топнув ногой, – через парк ведет к маленькой калитке в кирпичной стене, а за ней – главная дорога.

– Которая прямиком идет мимо Аббатского леса, – задумчиво произнес инспектор. – Конечно, сэр Хьюберт знал об этой тропинке и калитке?

– Естественно, Дарби! Что за дурацкий вопрос? – раздраженно воскликнул Гарвингтон. – Он бывал в этом доме десятки раз и знает его не хуже меня. Зачем об этом спрашивать, когда и так ясно?

– Я лишь хотел удостовериться, что до упомянутой вами калитки сэр Хьюберт добрался по большой дороге.

– Это тоже ясно, – раздраженно возразил тот. – Раз надумал идти сюда, естественно, выбрал самый короткий путь.

– Тогда почему он не вошел через главный вход?

– В это время ворота заперты, а его визит явно был тайным, он не захотел стучать и будить сторожа.

– Почему его визит был тайным? – задал прямой вопрос Дарби.

– Это меня и самого удивляет. Что-нибудь еще?

– Да. Зачем сэр Хьюберт подошел к синей двери?

– На этот вопрос у меня тоже нет ответа. Почему он вообще оказался здесь, когда должен был быть в Париже? Для меня это загадка.

– Ну, тут все проще, – заметил инспектор. – Сэр Хьюберт решил вернуться к свободной цыганской жизни, но всем сказал, что уехал в Париж, чтобы осуществить свое желание, не раскрывая правды. Но зачем он явился именно этой ночью, именно этим путем и именно к этой двери – вот задачка, которую я должен решить!

– Верно, и я надеюсь, что вы ее решите, – ради моей сестры.

Дарби на мгновение задумался.

– Может быть, леди Агнес попросила мужа прийти и встретиться с ней наедине?

– Да вы что? – ошеломленно воскликнул Гарвингтон. – Она, как и все мы, полагала, что ее муж в Париже, и, конечно, ей и в голову не могло прийти, что он устроил маскарад в трех милях отсюда, напялив на себя цыганскую одежду.

– Никакого маскарада тут нет, милорд, – сухо заметил Дарби. – Сэр Хьюберт действительно был цыганом по имени Измаил Хирн. В ходе дознания это подтвердится.

– Это уже и так всем известно. Прекрасная новость для меня и леди Агнес.

– Думаю, об этом можно не беспокоиться, лорд Гарвингтон. Покойный сэр Хьюберт достиг высокого положения и разбогател достойным образом, его скромное происхождение в этом смысле ничего не меняет. Когда обо всем узнают газеты…

– К черту газеты! – взорвался Гарвингтон. – Искренне надеюсь, что они не будут поднимать шум из-за этой истории.

Надежда маленького толстяка была призрачной, он и сам в нее не верил – как только новость долетела до Лондона, газетчики стали потирать руки: мертвый сезон, а тут такая сенсация! Каждый день репортеры и специальные корреспонденты прибывали в огромном количестве, занимая всю платформу станции Уонбери. От этого города – главного в Хенгишире – до деревни Гарвингтона было пять миль, люди добирались до места преступления всеми возможными средствами, и в поместье хлынули извращенцы всех мастей, жившие как поблизости, так и далеко. Особенно усердствовали репортеры, рыская повсюду, от особняка до деревни, а оттуда до цыганского табора на границе Аббатского леса. Они выуживали у местных всевозможные факты, причудливым образом их приукрашивали, а потом публиковали свои домыслы, придав им художественную форму. Благодаря авторитету матушки Ракушки, которая была не прочь подзаработать несколько шиллингов, в газетах появилось некое подобие плутовского романа о Жиле Бласе – приключения Измаила Хирна были изложены самым живописным образом. Но о том, как предприимчивый цыган превратился в язычника, цыгане по понятным причинам ничего рассказать не могли. Правда выплыла наружу только из-за трагической и неожиданной смерти этого человека, в таборе не знали, что он был миллионером горгио. Но эстафету от матушки Ракушки перенял Марк Сильвер, ведь секретарь работал на Хирна почти со времен первых лондонских подвигов погибшего под именем Пайна. И Сильвер, также бравший плату за поставляемую им смесь фактов и вымысла, свободно делился всем, что знал.

– Хирн приехал в Лондон и назвался Хьюбертом Пайном, – заявил он в открытую, не стесняясь признаться в своем низком происхождении. – Мы познакомились, когда я голодал, работая игрушечником в Уайтчепеле. Я придумал несколько дешевых игрушек, и Пайн выпустил их на рынок. Они хорошо пошли, и он неплохо заработал. Признаюсь, мне он тоже платил прилично, но львиную долю, безусловно, забирал себе. На эти заработки он стал торговать южноафриканскими акциями, а тогда был бум и золото лилось рекой. Все, к чему он прикасался, превращалось в деньги, и, как бы глубоко он ни погружался, всегда выныривал победителем. Доходы он тут же вкладывал, покупал новые акции, и в мгновение ока стал миллионером. Меня он взял в секретари, а сам занялся политикой. Правительство посвятило его в рыцари за заслуги перед своей партией, и он стал известной фигурой в мире финансов. Женился на леди Агнес Ламберт, и… и… вот, собственно, и все.

– Мистер Сильвер, вы знали, что он цыган? – спросил репортер.

– Конечно. Я все знал о его происхождении с первых дней нашего знакомства. Он просил меня хранить в тайне его подлинное имя и происхождение. Меня это не касалось, поэтому я согласился. Временами Хирн – или, скорее, Пайн, я лучше знаю его под этим именем, – уставал от светской жизни и возвращался к своим корням – палатка, дорога. Никто из цыган не подозревал, что он не просто торгует лошадьми. Возвращаясь к своему племени, остальным он говорил, что едет в Париж или Берлин решать финансовые вопросы, а все дела в его отсутствие вел я.

– Вы знали, что он появился в Аббатском лесу?

– Конечно. Я приходил к нему пару раз за указаниями. И предостерегал его – ведь дом, где живут его зять и жена, совсем рядом, как бы тайное не стало явным. Но Пайн лишь отмахнулся, дескать, рисковать – лучший способ сохранить тайну.

– Вы знали, что сэр Хьюберт собирался прийти ночью в дом лорда Гарвингтона?

– Не имел ни малейшего понятия. Я даже предупреждал его, что лорд Гарвингтон боится грабителей и обещал застрелить любого, кто попытается проникнуть в дом.

Все это Сильвер рассказал в откровенной и непринужденной манере, не забыв и о том, что покойник велел ему попросить Гарвингтона не выгонять цыган из леса. Репортер опубликовал интервью, добавив комментариев, и его с большим интересом прочитали обыватели и многочисленные друзья миллионера, немало подивившиеся двойной жизни, какую вел этот человек. Конечно, в прошлом Пайна как Измаила Хирна не было ничего постыдного, и все попытки обнаружить что-то темное в его прежней жизни оказались тщетны. Все же многие говорили: тут что-то не так, иначе этого авантюриста, каким он, несомненно, был, не постигла бы столь ужасная смерть. Но, несмотря на все попытки обнаружить породивший дым огонь, ничего порочащего Пайна выявить не удалось. Даже на дознании после тщательного изучения выяснилось: покойный был человеком благородным. Да, он скрывал свое подлинное имя и происхождение, и что с того? О такой общественной и частной жизни можно только мечтать. В ней не было ничего преступного, лишь романтика, а трагический финальный аккорд придавал мрачный оттенок этой живописной, даже в самых придирчивых глазах, истории.

Как ни старался инспектор Дарби из Уонбери, он не смог найти улики, которые позволили бы выявить стрелка. Лорд Гарвингтон, по понятным причинам, принял Пайна за грабителя и действительно ранил его в правую руку, но роковым оказался второй выстрел, и стреляли не из дома. Это ясно подтверждали показания самой леди Агнес. Поднявшись с постели после обморока, она рассказала, что открыла окно и своими глазами видела, как умирал несчастный, даже не подозревая, что это ее муж. После первого выстрела мнимый грабитель бежал по дорожке, а вот второй, из кустарника, отмеченного на представленном коронеру и присяжным плане, уложил беглеца на месте. Несколько гостей и слуг заявили, что, услышав крики лорда Гарвингтона, вышли в коридор и обнаружили дверь закрытой. Кто-то даже слышал второй выстрел еще с лестницы. Все свидетельствовало о том, что предполагаемого грабителя убил не хозяин дома.

– Я и не думал его убивать, – заявил Гарвингтон во время дознания. – Хотел просто подстрелить, что и сделал, чтобы схватить на месте или отыскать потом. После выстрела я закрыл дверь, предположив, что у него могут быть сообщники и до прихода полиции надо закрыться.

– То есть вы и понятия не имели, что это сэр Хьюберт Пайн? – спросил присяжный.

– Конечно нет. Я не стал бы стрелять, если бы узнал его. Едва открыл дверь, он бросился на меня. Я выстрелил, и он убежал. И только потом, когда мы все вышли и нашли у кустов мертвеца, узнал своего зятя. Я думал, он в Париже.

Инспектор Дарби показал, что осмотрел кустарник и заметил сломанные ветки, из чего следовало: в зарослях кто-то прятался. Трава, довольно высокая под кустами, была примята. Но он не нашел ничего, что могло бы привести к поимке убийцы, устроившего засаду.

– Не осталось ли следов? – задал вопрос коронер.

– Дождя не было несколько недель, земля твердая, – объяснил свидетель, – поэтому следы обнаружить не удалось. Сломанные ветки и примятая трава говорят о том, что в кустарнике кто-то прятался, но в каком направлении он скрылся потом, можно только гадать.

Действительно, улик, которые могли бы навести на след преступника, не было. Двери и окна закрыл на засовы сам лорд Гарвингтон вместе с лакеями и дворецким, так что выбраться наружу и сделать второй выстрел никто из находившихся внутри не мог. Со слов матушки Ракушки, Халдеи и других цыган стало ясно: табор в ту ночь никто не покидал, за исключением Хирна, и даже о его отсутствии цыгане узнали только на следующее утро, когда убийство стало достоянием гласности. Хирн, как сообщили несколько цыган, около одиннадцати ушел в свою палатку и не говорил, что пойдет в поместье или еще куда-то. Показания Сильвера тоже ничего не прояснили: Пайн вовсе не собирался навещать дом зятя и вдобавок недвусмысленно заявил, что хочет сохранить свое пребывание в тайне, будет осторожен и даже близко к поместью не подойдет.

– Насколько я знаю, врагов, желавших ему смерти, у Пайна не было, – заявил секретарь. – Мы были близки, и, если бы его жизни угрожала опасность, он наверняка рассказал бы мне об этом.

– То есть пролить свет на эту загадку вы не можете? – безнадежно спросил коронер.

– Не могу, – ответил свидетель. – Насколько я понимаю, разъяснить происшедшее не может никто. В секрете Пайна не было ничего постыдного, поскольку он был честен, и никто не мог желать ему смерти.

Когда рассмотрели все свидетельства, был сделан вывод: тайна остается неразгаданной, виновный не найден. Этим, к общему неудовольствию, дознание и закончилось.

– Умышленное убийство, совершенное неизвестным или неизвестными, – сказал Ламберт, прочитав отчет о дознании в своей квартире на Сент-Джеймс-стрит. – Странно. Кто же разрубил Гордиев узел на веревке, что связывала Агнес с Пайном?

Ответа на этот вопрос у него, как и у всех остальных, не было.

Лорд Гарвингтон не являлся достойным представителем аристократии, поскольку его пороки заметно превосходили его добродетели. Слабый характер, вкусы сибарита – для счастья ему требовалось много денег. Подобно бессмертной Бекки Шарп из «Ярмарки тщеславия», он мог быть в меру честным, имея приличный доход, в отсутствие же такого дохода не останавливался ни перед чем, кроме разве что преступления, чтобы удовлетворять свои изысканные вкусы в полной мере. Откровенно говоря, он уже перешел все границы, когда поменял сумму в чеке, выданном ему зятем, и, не будь Пайн столь великодушен, лорд наверняка вляпался бы в большие неприятности. Однако благодаря Агнес дело замяли, и Гарвингтон со свойственным ему легкомыслием благополучно забыл, как едва не попал в железную хватку правосудия. На самом деле, эта история совершенно вылетела у него из головы, и теперь, когда вскрылось происхождение Пайна, он не хотел, чтобы тело помещали в семейный склеп. Но вдова пожелала оказать эту честь останкам своего мужа и в итоге добилась своего – просто потому, что Гарвингтон не хотел обижать наследницу миллионов Пайна. Тем не менее, будучи отъявленным подлецом, он извлек выгоду из этой уступки.

– Раз я делаю это для тебя, Агнес, – прямо сказал он, когда этот вопрос решался, – сделай и ты кое-что для меня.

– Чего ты от меня хочешь?

– Гм… хм… ох… эх! – забулькал Гарвингтон, смекнув, что использовать сестру еще рано. – Мы можем поговорить об этом, когда будет прочитано завещание и мы точно узнаем, на каком мы свете. К тому же твое горе для меня свято, дорогая. Сейчас тебе надо уединиться и выплакаться.

С чувством юмора у Агнес все было в порядке, и это откровенное лицемерие она встретила смехом, хотя трагическая гибель мужа и вызвала у нее искреннее сожаление. Гарвингтона это шокировало.

– Ты забыла, что тело еще в доме? – спросил он с напыщенной важностью.

– Я ничего не забыла, – возразила Агнес, посерьезнев, и в ее голосе прозвучали нотки презрения. – Даже того, что ты рассчитываешь на меня – хочешь уладить свои жалкие финансовые проблемы за счет бедного Хьюберта.

– Конечно, рассчитываю, дорогая. Ты же Ламберт.

– Безусловно. Но не надо держать меня за дуру.

– Ну зачем ты так? – сказал Гарвингтон, делая вид, что не понял ее. – Сейчас в тебе говорит горе, а не моя дорогая сестра. Понятно, ты скорбишь. Мы все смертны.

– А ты еще и глуп, – ответила вдова, зная, что спорить с братом бесполезно. – Уходи и оставь меня в покое. Когда бедного Хьюберта похоронят и огласят завещание, ты узнаешь о моих намерениях.

– Намерения! Намерения! – пробормотал маленький тучный лорд, легко отказываясь от дипломатии. – Конечно, Агнес не такая дура, чтобы упустить фамильные владения.

Ему и в голову не приходило, что Пайн мог составить завещание таким образом, что наследство, на которое Гарвингтон рассчитывал, достанется вдове только на определенных условиях. Он и не подозревал, как ревниво вспыльчивый цыган воспринимал раннюю помолвку Агнес и Ламберта. В противном случае Гарвингтон ни за что не пригласил бы молодого человека на похороны. Но он его пригласил, о чем и заявил публично, повторяя снова и снова, что тело упокоится в священном склепе Ламбертов – пусть все аплодисментами встретят его смиренное великодушие.

– Бедняга Пайн был всего лишь цыганом, – говорил Гарвингтон при каждом удобном случае. – Но я уважал его, это был достойный и честный человек. Мы похороним его со всеми почестями. Ноэль и я, как представители его вдовы, моей дорогой сестры, войдем за ним в склеп Ламберта, и там, рядом с моими предками, тело этого благородного, хотя и скромного человека будет покоиться до Судного дня.

Один лондонский циник рассмеялся, когда услышал об этой речи.

– Если Гарвингтона похоронят в том же склепе, – презрительно сказал он, – он попросит у Пайна денег, едва они предстанут перед Страшным судом!

Из этого язвительного замечания следовало: люди не верили в бескорыстие маленького лорда, как бы ему этого ни хотелось.

Но, следуя этой хитроумной политике, он, конечно же, устроил покойнику, по выражению хозяйки деревенской гостиницы, «нарядные похороны». Все было сделано с необходимой помпой и торжественностью, и очередь пришедших проводить Измаила Хирна в последний путь была необычайно длинной. Селяне пришли, потому что, как и все низшие сословия, любили присущий погребению трепет. Цыгане из табора явились, поскольку покойный был их крови. Многие из финансовых и общественных кругов приехали из Лондона по очевидной причине: Пайн был хорошо известен в Сити и Вест-Энде и состоял в парламенте. Что до Ламберта, тот пришел по приглашению кузины, без большой охоты – показать Агнес, что готов выполнять ее пожелания. Вряд ли кто-то подумает, что Пайн ревновал Агнес из-за ее ранней помолвки, раз бывший возлюбленный присутствует на похоронах более удачливого соперника.

Разумеется, гости разъехались из поместья сразу же, как закончилось дознание. Они бы сбежали и раньше, но инспектор Дарби настоял: все должны остаться для допроса в связи со случившейся трагедией. Все оказалось безрезультатным – выйти на след убийцы миллионера так и не удалось. Было много разговоров в связи с тем, что тело поместили в склеп Ламбертов, о похоронах написали все газеты. Но не было ни одного предположения – устно или в печати, – способного дать хоть малейший ключ к разгадке имени или местонахождения убийцы. Принимая во внимание романтическую карьеру Пайна, кое-кто полагал, что ему отомстили цыгане из зависти к богатству, другие же намекали, что мотив преступления связан с переходом миллионера в стан язычников. Но все эти домыслы оказались пустопорожними, постепенно сплетни утихли, а публику захватили другие события. Пайн, на самом деле Хирн, убит и похоронен, а его убийца остался на свободе, не оставив следов. Леди Агнес унаследовала не меньше двух миллионов и, имея такие деньги, скорее всего, выйдет замуж за своего кузена и восстановит потускневшее великолепие рода Ламбертов. Так сплетники подытожили обстоятельства и заговорили о другом. В конце концов, трагедия быстротечна – погоревали и забыли.

Сплетники и в городе, и в деревне справедливо полагали, что вдова унаследовала огромное состояние покойного мужа. Но они не знали о связанном с наследством условии, вызвавшем раздражение Агнес и неподдельно встревожившем Гарвингтона. Адвокат Пайна, Джарвин, работавший в тесной конторке на Ченсери-лейн, после похорон отозвал Гарвингтона в сторону и попросил огласить завещание в присутствии лишь нескольких названных людей.

– Завещатель выдвинул условие, которое не следует предавать широкой огласке, – вежливо сообщил Джарвин. – По возможности, текст завещания не должен быть опубликован.

Гарвингтон, внезапно вспомнив о своем проступке и подделанном чеке, не осмелился задавать вопросы, но быстро вызвал названных адвокатом людей. Это оказались вдова, леди Гарвингтон, он сам и его кузен Ноэль, поэтому низкорослый господин никаких опасений не испытывал – родственники не предадут. Но оглашение завещания он ждал не без волнения – что за секретность? Вдруг покойный решил отомстить? При всей своей закоренелости Гарвингтон не хотел, чтобы жена и Ламберт узнали о его преступлении. Он, конечно, не подозревал, что Ламберту уже известно о нем от Агнес, как известно и другое: именно это обстоятельство принудило ее – ибо давление равносильно принуждению – выйти замуж без любви.

Квинтет собрался в маленькой комнате рядом с библиотекой, дверь и окна закрыли, и подслушать их никто не мог. Ламберта слегка озадачило приглашение – он никак не предполагал, что Пайн упомянет его в завещании. Но долго пребывать в недоумении ему не пришлось – представленный господином Джарвином документ оказался на редкость кратким и лаконичным. Пайн никогда не любил разглагольствовать и свою сдержанность перенес в завещание. На оглашение воли усопшего ушло пять минут, и собравшиеся узнали: все недвижимое и движимое имущество безоговорочно отходит Агнес Пайн, вдове завещателя, при одном условии – она не выйдет замуж за Ноэля Тэмсворта Лейтона Ламберта. В противном случае деньги перейдут к иному лицу, чье имя указано в запечатанном конверте, который находится у господина Джарвина. Конверт будет вскрыт, только если Агнес Пайн выйдет замуж за Ноэля Ламберта и официально откажется от своих прав на имущество. Учитывая, что речь в завещании шла о двух миллионах фунтов стерлингов, это был на диво лаконичный документ, и от его прочтения у слушателей перехватило дыхание.

Гарвингтон, поняв, что от угрызений совести он избавлен, первым обрел дар речи. Он посмотрел на худого сухонького адвоката и возмутился: неужели ему ничего не причитается?

– Пайн ведь не забыл меня? – спросил он сокрушенно, скорее в голосе звучал гнев, нежели печаль.

– Волю покойного вы слышали, – сказал Джарвин, складывая листок бумаги, на котором было написано завещание.

– Других наследников нет?

– Никаких.

– Неужели Пайн ничего не оставил Сильверу?

– Ничего никому, кроме леди Агнес.

Джарвин поклонился молчаливой вдове, а та словно лишилась дара речи – как жестоко ее муж проявил свою ревность.

– Как это ужасно и неприятно, – сказала леди Гарвингтон, как обычно, вяло и невпопад. – Я всегда была добра к Хьюберту, он мог бы оставить мне несколько шиллингов на одежду. Все уходит на поваров, еду и…

– Придержи язык, Джейн, – сердито оборвал ее муж. – Только и думаешь о платьях и оборках. Но я согласен с тобой – это завещание никуда не годится. Мириться с такой чудовищной несправедливостью я не собираюсь, – добавил он, поворачиваясь к Джарвину. – Я буду оспаривать завещание.

Адвокат сухо кашлянул и улыбнулся.

– Вы не упомянуты в завещании, лорд Гарвингтон, и я не вижу, как вы можете его оспаривать.

– Хм! Хм! Хм! – Гарвингтон чуть смутился. – Но его может оспорить Агнес.

– С какой стати? – спросила очень бледная и притихшая вдова.

– С какой стати? – возмутился ее брат. – Ты не можешь снова выйти замуж.

– Прошу прощения, это не так, – поправил Джарвин, снова сухо кашлянув. – Леди Агнес может выйти за любого, за кого пожелает, исключая… – Его взгляд остановился на лице Ламберта, спокойно и внимательно наблюдавшего за происходящим.

Молодой человек покраснел, взглянул на Агнес и собрался было что-то сказать, но, подумав, сдержался, не желая усугублять и без того неловкую сцену. Тогда заговорила вдова.

– Сэр Хьюберт объяснил вам, почему он поставил такое условие? – спросила она, стараясь сохранить спокойствие, что было нелегко в данных обстоятельствах.

– Нет, – сказал Джарвин, задумчиво потирая подбородок. – Сэр Хьюберт всегда отличался сдержанностью. Он просто поручил мне составить завещание, которое я вам зачитал, не дав никаких объяснений. Оно соответствует требованиям закона, и, если понадоблюсь, я к вашим услугам, мадам.

– А если я выйду замуж за Ламберта…

– Агнес, ты не сделаешь такую глупость! – закричал ее брат, кровь бросилась ему в лицо, казалось, его вот-вот хватит удар.

Она окинула брата взглядом, заставившим его замолчать, но в сторону кузена смотреть не стала.

– Если я выйду замуж за Ламберта? – снова спросила она.

– Тогда вы потеряете деньги, – ответил Джарвин с некоторой усталостью, потому что ответ был очевиден. – Вы же слышали завещание.

– Кто тогда получит деньги?

Это был еще один нелепый вопрос, как вполне логично подумал Джарвин.

– Хотите, чтобы я еще раз зачитал завещание? – саркастически спросил он.

– Нет. С его содержимым я знакома.

– Тогда вам известно, мадам, что деньги перейдут к иному лицу, чье имя указано в запечатанном конверте, лежащем в сейфе моего кабинета.

– Кто это лицо? – спросил Гарвингтон, и в его голосе забрезжила надежда – вдруг Пайн назначил наследником его.

– Я не знаю, милорд. Сэр Хьюберт Пайн записал имя и адрес, запечатал конверт и передал его мне. Его можно будет открыть после того, как состоится церемония бракосочетания между… – он снова поклонился леди Агнес и на этот раз Ламберту.

– Пайн, должно быть, сошел с ума, – сказал Гарвингтон, кипя от злости. – Переоделся цыганом, пришел ограбить мой дом и составил дурацкое завещание, которое следует аннулировать.

– Сэр Хьюберт никогда не казался мне сумасшедшим, – возразил Джарвин, убирая оспариваемое завещание в свою черную кожаную сумку. – Человека, сумевшего заработать два миллиона фунтов за столь короткое время, едва ли можно назвать безумным.

– А это переодевание в цыгана и вора, – раздраженно возразил Гарвингтон.

– Не забывайте, милорд, что сэр Хьюберт и был цыганом, естественно, иногда ему хотелось вернуться к жизни, которую он любил. А насчет грабителя осмелюсь с вами не согласиться. У него была причина прийти в этот дом в такое время и таким образом, и, будь он жив, наверняка дал бы этому разумное объяснение. Но так или иначе, лорд Гарвингтон, не сомневаюсь, что к ограблению это не имело никакого отношения.

– Что ж, – откровенно заявил маленький толстяк, – знай я, что у Пайна хватит наглости ничего мне не оставить, я бы нипочем не стал его хоронить в такой достойной компании.

– Фредди, Фредди, бедняга умер. Пусть почивает, – вмешалась леди Гарвингтон, вялая и бестолковая более обычного.

– Какого черта он почивает в моем склепе? Проклятый цыган!

– Он мой муж, – резко сказала леди Агнес. – Не забывай об этом, Гарвингтон.

– Как же, забудешь тут. Пользы от него…

– Кто бы жаловался, – сказала его сестра, бросив на него многозначительный взгляд, и Гарвингтон сразу утих.

– Ты ничего не скажешь, Ноэль? – мрачно спросила леди Гарвингтон.

– Не знаю, что сказать, – ответил он, не поднимая глаз от земли.

– Тут ты ошибаешься, – заметила Агнес, внезапно покраснев. – Сказать нужно многое, но здесь не место. Мистер Джарвин, – она поднялась, величавая в длинных черных одеяниях, – вы можете вернуться в город, а мои указания получите позже.

Адвокат пристально посмотрел на ее словно высеченное из мрамора лицо, гадая, что она выберет – возлюбленного или деньги. Трудный выбор, сложные обстоятельства. Ее глаза никак не выдавали ее намерений, поэтому он молча кивнул и церемонно удалился, отдавая безмолвную дань силе духа вдовы. Несчастная женщина, подумал он, наверняка любит своего кузена. Но, выйдя за него, она станет нищей! Вот и выбирай. Хм! Конечно, вдова выберет деньги. Вряд ли найдется дура, готовая заплатить за мужа два миллиона фунтов стерлингов!

Девять женщин из десяти сочли бы такую точку зрения разумной, но Агнес оказалась десятой, у нее был свой взгляд на жизнь – кое-кто назвал бы его безумием, – но звонкой монете она предпочитала любовь. Однако она не стала принимать поспешного решения – ее отказ породил бы серьезные проблемы. Гарвингтон, со свойственной ему бестактностью, начал было обсуждать этот вопрос, не успел Джарвин уехать из поместья, но его сестра эти попытки сразу пресекла.

– Вы с Джейн идите, – сказала она, резко оборвав его. – Хочу поговорить с Ноэлем наедине.

– Ради бога, не отказывайся от денег, – с болью в голосе прошептал Гарвингтон, задержавшись у двери.

– Однажды я уже продала себя, чтобы помочь семье, – ответила она тем же негромким голосом, – но я не уверена, что готова сделать это дважды.

– Совершенно верно, дорогая, – сказала леди Гарвингтон, похлопав вдову по руке. – Любовь лучше денег. И в нашем случае это лишь означает, что Фредди придется отказаться от сытных обедов, которые ему вредны.

– Уходи, дура! – гневно воскликнул Фредди и, схватив ее за руку, потащил из комнаты, рыча, как раненый медведь.

Агнес закрыла дверь и обратила взгляд на Ламберта – тот так и стоял, сложив на груди руки, и разглядывал ковер.

– И что дальше? – решительно спросила она.

– Что дальше? – повторил он, не поднимая глаз.

– Это все, что ты хочешь сказать, Ноэль?

– Не знаю, что мне еще сказать. Очевидно, Пайн догадался, что мы любим друг друга, хотя, видит бог, мы вели себя достаточно невинно, – и решил разлучить нас навсегда.

– Ему удастся разлучить нас навсегда?

– Думаю, да. Как человек чести, любящий тебя всей душой, я не могу ожидать, что ты откажешься от двух миллионов ради любви в хижине со мной. Просить тебя о таком – это чересчур.

– Не чересчур, когда женщина любит мужчину так, как я люблю тебя.

На этот раз Ламберт все-таки поднял голову, в его глазах вспыхнули удивление и восторг.

– Агнес, ты же не хочешь сказать, что тебе лучше…

Она прервала его, присела рядом и взяла за руку.

– Мне лучше жить с тобой впроголодь в Аббатском лесу, чем коротать дни в одиночестве в богатом районе Лондона.

– Тебе не придется долго жить в одиночестве, – угрюмо сказал Ламберт. – Завещание Пайна не запрещает тебе выходить замуж за другого.

– Неужели я заслуживаю такого ответа, Ноэль? После того, что я только что сказала?

– Нет, дорогая, нет. – Он тепло пожал ей руку. – Но пойми и меня. Когда мужчина жертвует всем ради женщины – это правильно. Но чтобы женщина жертвовала всем ради мужчины – такой поступок правильным не выглядит.

– Так поступают многие женщины, если любят по-настоящему, как я.

– Но, Агнес, подумай, что скажут обо мне люди.

– Это будет жертва, на которую пойдешь ты, – быстро ответила она. – Я приношу в жертву одно, ты – другое. Если взглянуть на наши обстоятельства в этом свете, они вполне приемлемы. Но есть более серьезный вопрос, который требует ответа.

Ламберт вопросительно посмотрел на нее и прочел ответ в ее глазах.

– Ты имеешь в виду семейное состояние?

– Да. – Агнес тяжело вздохнула и покачала головой. – Жаль, что я родилась в благородном семействе, а не простой деревенской девчонкой. Положение в обществе накладывает свои обязательства, Ноэль. Я давно это поняла, потому и вышла замуж за Хьюберта, человека хорошего и доброго. Увы, я потеряла тебя, но других причин сожалеть о том, что я стала его женой, у меня не было. И я не думала, что он способен так меня оскорбить.

– Оскорбить, дорогая? – вспыхнул Ламберт.

– Как еще назвать этот его запрет? Я не имею права выходить за тебя замуж! Завещание зарегистрируют в Сомерсет-хаусе, его опубликуют газеты. Что тогда скажут люди, Ноэль? Я вышла за Хьюберта, чтобы заполучить его деньги, зная про чахотку и надеясь, что он скоро умрет, а я стану богатой вдовой и найду утешение в твоих объятьях. Вот уж они посмеются, увидев, что завещание опровергло мои планы.

– Но у тебя таких планов не было.

– Конечно нет. Но все решат, что были. Меня оскорбили, и кто? Мужчина, у которого не было причин мне не доверять. Поэтому я склонна отказаться от денег и выйти за тебя – пусть все знают, что эти миллионы я презираю. Однако я ношу фамилию Ламберт и должна думать о семье, как и раньше. И вот тебе главный вопрос: разумно ли ставить долг выше любви во второй раз? Ведь мы и так пережили немалые страдания, а много ли мы получили за наше самоотречение?

– Но ведь земли Гарвингтона свободны от обременений?

– Нет. В хижине я тебе сказала: Хьюберт погасил множество закладных, но право владения ими сохранил за собой. Он не брал с Гарвингтона процентов и позволял ему получать доход от заложенной земли. То есть Хьюберт вел себя очень благородно, но мой брат требовал все больше, и ссужать ему дальше деньги стало просто невозможно. Хьюберт перестал ему доверять и возвращать закладные не стал, они являются частью его имущества. Теперь оно принадлежит мне, и я могу легко все уладить, к полному удовольствию Гарвингтона. Но тогда я потеряю тебя, мой дорогой. Если же собственность перейдет к неизвестному лицу, выкупить закладные будет невозможно, и наша семья разорится.

– Неужели все так плохо?

– Именно так. Хьюберт откровенно рассказал мне, как обстоят дела. Главы нашей семьи не одно поколение транжирили деньги. Фредди ничуть не лучше прежних, к тому же совсем не разбирается в цифрах. Он не знает цены деньгам, потому что никогда в них не нуждался. Но если все распродадут – а так и будет, если я выйду замуж за тебя и потеряю миллионы, – он останется без акра земли, весь его доход составит три сотни фунтов в год.

– Дьявольщина! – Ламберт подскочил и нервно зашагал взад-вперед по комнате. – Но тогда семейству Ламбертов конец, Агнес. Как, по-твоему, мне поступить? – спросил он после паузы.

– Ждать, – тихо сказала она.

– Ждать? Чего – всемирного потопа?

– Он не наступит, пока у меня есть деньги. Я неплохо разбираюсь в делах, и Хьюберт научил меня вести финансы. Я не могла подарить ему любовь, но вниманием не обделяла, и считаю, что мне удавалось ему помогать. Этот опыт позволит мне, встретившись с семейным адвокатом, тщательно во всем разобраться. Тогда мы будем точно знать, так ли все плохо, как описал Хьюберт. Если это так, мне придется пожертвовать нашим счастьем ради доброго имени семьи. Если нет…

– Тогда что? – спросил Ламберт, видя, что она колеблется. Агнес пересекла комнату и обвила руками его шею, ее бледные щеки залил чудесный румянец.

– Дорогой, – прошептала она, – я выйду за тебя замуж. Это не будет предательством по отношению к памяти Хьюберта, я ведь всегда любила тебя, и он взял меня в жены, понимая – я не смогу отдать ему свое сердце. А теперь, после этого оскорбления, – она отстранилась, и ее глаза вспыхнули, – я чувствую себя вправе стать твоей женой.

– Понимаю, – кивнул Ламберт. – Нам надо подождать?

– Да. Долг превыше любви. Но я верю, что жертва не понадобится. До свидания, дорогой, – и она поцеловала его.

– До свидания, – повторил Ламберт, возвращая поцелуй. И они расстались.

Учитывая сложное положение, в котором они оказались, Ламберт и леди Агнес приняли единственно возможное решение – немедленно покинуть поместье. Молодой человек просто приехал погостить по просьбе кузины, чтобы у Пайна не возникло подозрений, будто Ламберт ее избегает. Теперь Пайн умер, необходимость вести себя благоразумно отпала, особой любви к Гарвингтону Ламберт не испытывал, а, наоборот, глубоко его презирал, поэтому вернулся в лесную хижину. Там он снова занялся живописью и терпеливо ждал, каково будет окончательное решение Агнес. Он считал, что это займет время, несколько недель, а то и месяцев, ведь дела Гарвингтона были так запутаны, что сразу в них не разобраться. Но влюбленные, разлученные строгим чувством долга, находили утешение в письмах и писали друг другу каждую неделю.

Агнес сообщила Гарвингтону о своем решении, которое он по понятным причинам совершенно не одобрил. Он недолюбливал Ламберта – тот был следующим наследником семейной собственности, к тому же более популярной личностью, чем он сам. Даже не запрети Пайн этот брак в своем завещании, Гарвингтон был бы против того, чтобы сестра вышла замуж за Ламберта. Он яростно бушевал по этому поводу, но поколебать решимость вдовы не сумел. Редкий эгоист, он желал одного: пусть Агнес живет уединенной жизнью, исполняет роль его банкира и снабжает его деньгами по первому требованию. Подчинить себе Пайна он не мог, но считал, что способен заставить сестру выполнять свою волю. Когда выяснилось, что у той есть своя воля и она не собирается следовать его эгоистичным распоряжениям, Гарвингтон был удивлен и взбешен. Агнес даже не захотела оставаться под его крышей и вернулась в свой лондонский дом вопреки его желанию: вдруг ее вместе с ее миллионами заграбастает кто-то другой? Утешало только, что она уехала без Ламберта, и лорд искренне надеялся, что сестра познакомится с кем-нибудь и забудет про отшельника из Аббатского леса. Пока капитал остается у Агнес, зачем Гарвингтону возражать против ее замужества? Можно вытягивать из нее денежки, не мытьем, так катаньем, хотя лучше бы ей оставаться незамужней, тогда грабить будет легче.

– Просто беда, – сказал он своей многострадальной жене. – Пока она вдова, нельзя исключить, что она стиснет зубы и выйдет замуж за Ноэля, и потеряет все. Лучше бы выдать ее за другого.

– На этот раз выбирать ей мужа ты не будешь, – сказала леди Гарвингтон, чьи симпатии были полностью на стороне Агнес. – Выбирать будет она сама.

– Пусть выбирает, – ответил Гарвингтон с притворным великодушием. – Главное, чтобы не выбрала Ноэля, черт бы его драл!

– Именно его она и выберет, – возразила жена, и Гарвингтон с тревогой осознал: видимо, она права. Ох уж эти женщины в целом и его сестра в частности! И толстяк отправился в Париж, познакомиться со знаменитым шеф-поваром, о котором был много наслышан, а жену оставил в Лондоне, строго-настрого наказав приглядывать за Агнес.

Вдове эти указания стали быстро известны – леди Гарвингтон приехала погостить к невестке в роскошный особняк в Мейфэре и тут же пересказала ей разговор с мужем. Более того, она даже стала уговаривать выйти за Ноэля и быть счастливой.

– Если разобраться, деньги не так уж много значат, – причитала леди Гарвингтон. – Ты ведь наверняка будешь счастливее с Ноэлем, чем здесь, в окружении этого жуткого богатства.

– Что скажет Фредди, если услышит твои речи, Джейн?

– Не знаю, что еще он может сказать, – задумчиво ответила та. – Со мной он не считает нужным сдерживаться, говорит что попало. У него печень от переедания едва дышит. Впрочем, – добавила она бодро, – наверняка его скоро хватит апоплексический удар, и тогда я до конца своих дней буду сидеть на чае и булочках. От вида обеденного стола меня воротит.

– Фредди за едой – не самое приятное зрелище, – согласилась его сестра, пожав плечами. – Но желать ему смерти не стоит, Джейн. Бывают мужья и похуже.

– По мне, лучше распутник, чем обжора, Агнес. Но Фредди не умрет, дорогая. Поедет на воды в Висбаден, Виши или Швальбах, сбросит там вес, а потом вернется и снова отъестся до размеров призового борова. Но, слава богу, – леди Гарвингтон снова приободрилась, – он уехал на несколько недель, и мы сами себе хозяйки. Только, пожалуйста, Агнес, давай есть простые блюда и без соусов.

– Живи на хлебе с водой, если хочешь, – добродушно сказала вдова. – К сожалению, я в трауре и часто выходить с тобой не могу. Но машина всегда в твоем распоряжении, могу дать тебе денег, сколько захочешь. Купи себе платья…

– И шляпки, и сапоги, и туфельки, и… и… не знаю, что еще. Ты прелесть, Агнес, не хочу тебя разорять, но мне столько всего нужно. Я здорово поизносилась – весь наш доход Фредди проедает.

– У меня два миллиона, Джейн, так что меня ты не разоришь. Покупай, что тебе нужно, я заплачу. Буду только рада сделать тебе приятное, раз уж не могу уделить тебе должное внимание. Видишь ли, почти три раза в неделю я встречаюсь с юристами по делам Фредди.

В этих обстоятельствах четыре или пять недель прошли для обеих женщин очень счастливо. Для леди Гарвингтон это время, бесспорно, оказалось лучшим в жизни, к ней словно вернулась утраченная молодость. Она с удовольствием ходила по магазинам, иногда посещала театры, заглядывала на катки и даже пару раз сходила на скромные зимние балы. К своей радости, она познакомилась с приятным молодым человеком, который искренне исповедовал новую религию, предполагавшую много постов и иногда вегетарианскую пищу. Он учил ее есть орехи и избегать мяса, при этом рассказывая, как полезно подобное воздержание для души. Конечно, леди Гарвингтон не стала впадать в излишний аскетизм, но была рада познакомиться с мужчиной, который не читал кулинарную книгу Битона. Кроме того, он довольно мило с Джейн флиртовал.

Агнес, довольная, что невестка наслаждается жизнью, занялась делами Гарвингтона – оказалось, что они в ужасающем беспорядке. Получалось, что ей и правда придется спасать семью Ламбертов от бесконечного позора и полного разорения, для чего нужны ее миллионы. Но она не падала духом и храбро продолжала разгребать финансовые завалы, надеясь найти способ экономить для Фредди несколько тысяч в год, не трогая при этом деньги Пайна. Если ей удастся обеспечить брату достаточный доход, чтобы сохранить титул и предотвратить продажу поместья в Хенгишире, она откажется от состояния мужа, выйдет замуж за Ноэля и заживет спокойной деревенской жизнью.

– Он умеет рисовать, я буду вести хозяйство в хижине вместе с миссис Трибб, – сказала она зашедшей с визитом миссис Белгроув, безукоризненно одетой, накрашенной и подмазанной еще больше обычного. – Мы можем держать домашнюю птицу и других животных, – неопределенно добавила она.

– Прямо идиллия, – хихикнула гостья и ушла рассказывать своим друзьям, что леди Агнес, должно быть, все это время была влюблена в своего кузена. Завещание уже стало достоянием гласности, и все согласились, что Агнес совершит глупость, отказавшись от богатства ради скучной жизни в лесу.

– Все это очень мило, – вздыхала миссис Белгроув, изображая из себя проказницу. – Я и сама не против: оделась бы пастушкой с картины Ватто и носила ягненка с голубой ленточкой на его милой шейке.

Разумеется, леди Агнес ничего не слышала об этой злобной болтовне, поскольку соблюдала траур и не появлялась в обществе, принимая лишь нескольких близких друзей. К тому же, кроме дел Гарвингтона, ей требовалось навещать господина Джарвина в его тесной конторке на Ченсери-лейн и разбираться с большим состоянием, оставленным ее покойным мужем. Там она трижды встречала Сильвера, бывшего секретаря, – тот приходил дать адвокату некоторые объяснения. С согласия леди Агнес секретаря уволили, когда управление миллионами взял на себя Джарвин, но Сильвер досконально знал финансовые дела Пайна, и иногда к нему возникали вопросы.

Естественно, внезапная потеря места повергла Сильвера в уныние, но при вдове он умело скрывал свои истинные чувства – обижать такую состоятельную особу не стоило. Именно Сильвер предложил назначить награду за поимку убийцы Пайна. Эту идею леди Агнес одобрила и даже поразилась, как не додумалась до нее сама. Через неделю во всех полицейских участках Соединенного Королевства висели объявления: лицу или лицам, которые предоставят сведения о преступнике, будет выплачена сумма в тысячу фунтов стерлингов. В результате возник настоящий ажиотаж, и две недели обыватели обсуждали дело самым активным образом. Но ничего нового обнаружить не удалось, и интерес сошел на нет. Казалось, что награда, даже столь крупная, так и останется невостребованной.

Поскольку Сильвер сам желал, чтобы его покровитель был отмщен, леди Агнес не удивилась, когда однажды туманным ноябрьским днем тот нанес ей визит. Да, этот низкорослый человек ей не нравился, но ей было скучно и отчасти одиноко, и его приходу она обрадовалась. Леди Гарвингтон с поклонником-аскетом отправилась на лекцию «Душа и скорбь», и у Агнес нашелся свободный час для бывшего секретаря. Сильвера провели в гостиную, где она встретила его с подчеркнутой вежливостью – как ни старалась, преодолеть недоверия к этому посетителю не могла.

– Добрый день, господин Сильвер, – сказала она в ответ на его поклон. – Неожиданный визит. Садитесь, пожалуйста.

Сильвер застенчиво присел на краешек стула и пристально взглянул на нее. Он выглядел опрятно, щеголевато, одет по последней моде, и для человека, начинавшего игрушечником в Уайтчепеле, отличался приличными манерами. Будучи секретарем Пайна, он сумел приобрести навыки поведения в обществе, – несомненно, у него хватало ума, чтобы ловко приспособиться к окружению. Не будучи джентльменом, он выглядел как джентльмен, и эта разница, по мнению леди Агнес, многое меняла. Сама того не сознавая, при всей своей обходительности, она словно давала понять: между ними пропасть. И сообразительный Сильвер, быстро эту пропасть учуяв, отнюдь не воспылал к леди Агнес любовью.

Но он не мог не восхититься статной красотой, которую подчеркивало ее темное платье. Моргая, как сытый кот, Сильвер уставился на хозяйку дома, а та вопросительно смотрела на него. Лисье личико, рыжеватые волосы, нарочитая обходительность – весь его облик больше, чем когда-либо, внушал ей мысль: этот человек опасен. Но каким образом он может проявить свой злобный нрав?

– По какому поводу вы хотели меня видеть, господин Сильвер? – любезно спросила она, но, как он быстро заметил, не предложила ему чашку чая, хотя было уже почти пять часов.

– Я пришел предложить вам свои услуги, – тихо произнес он.

– Честно говоря, не думаю, что я в них нуждаюсь, – холодно ответила леди Агнес, вовсе не собираясь принимать предложение.

– Думаю, – сухо сказал Сильвер, откашлявшись, – когда вы услышите, с чем я пришел, мой визит вас сильно обрадует.

– В самом деле? Не соблаговолите ли вы выражаться яснее?

Она густо покраснела, задав этот вопрос, ее вдруг осенило: а ведь этот интриган, вполне возможно, знает о подделанном Гарвингтоном чеке. Но Пайн сжег его в канун их брака! Даже если Сильверу это известно, что он может сделать? Разве что – именно эта мысль заставила ее покраснеть – Гарвингтон снова совершил что-то, способное привлечь внимание уголовного суда. Мысль была не из приятных, но, будучи женщиной смелой, она решила смотреть фактам в лицо.

– Так что же? – спокойно спросила она, поскольку он замешкался с ответом. – Что вы хотите мне сказать?

– Речь идет о смерти Пайна, – выложил Сильвер.

– Сэра Хьюберта, если позволите.

– Почему же, леди Агнес? – Сильвер чуть приподнял брови. – Мы были скорее братья, нежели хозяин и слуга. И помните: ваш муж заработал первые деньги именно благодаря изобретенным мною грошовым игрушкам.

– В разговоре со мной прошу называть моего покойного мужа сэром Хьюбертом, – высокомерно повторила вдова. – Что вам известно о его смерти?

Сильвер ушел от прямого ответа.

– Сэр Хьюберт, если вам так угодно, леди Агнес, был цыганом, – коротко заметил он.

– Об этом было объявлено на дознании, господин Сильвер.

– Совершенно верно, леди Агнес, но дознанию стало ясно не все. Например, так и не понятно, кто в него стрелял.

– Вы не говорите ничего нового. Или вы нашли ключ к истине?

Сильвер поднял к ней свое бледное лицо.

– Вас обрадует, если я скажу, что нашел его?

– Конечно! Вы сомневаетесь?

Сильвер снова ушел от прямого ответа.

– Сэр Хьюберт обошелся со мной не лучшим образом, – заметил он ни с того ни с сего.

– Боюсь, ко мне это не имеет отношения, господин Сильвер.

– И я лишился должности, – невозмутимо продолжил он.

– По совету господина Джарвина, – быстро сообщила она. – Держать вас на должности не было нужды. Но вы получили годовое жалованье в порядке компенсации.

– Верно, – признал он. – Я благодарен вам и мистеру Джарвину за эти деньги, хотя сумма невелика. Я очень много сделал для сэра Хьюберта, он сколотил состояние благодаря моим мозгам, и я думаю, что со мной обошлись недостойно.

Леди Агнес встала и подошла к камину – нажать кнопку электрического звонка из слоновой кости.

– По этому вопросу вам следует поговорить с господином Джарвином, – холодно сказала она. – Наш разговор длится достаточно долго и ни к чему не приведет.

– Он может привести к неприятностям, если не выслушаете меня, – едко заметил Сильвер. – Не советую вам меня выгонять, леди Агнес.

– Что вы имеете в виду? – Она опустила руку, которую протянула к звонку, и резко повернулась к гладколицему посетителю. – Не понимаю, о чем вы.

– Присядьте, леди Агнес, и я все объясню.

– Могу выслушать ваши объяснения стоя, – нахмурившись, сказала вдова. – Только покороче, пожалуйста.

– Очень хорошо. Если совсем коротко, я хочу пять тысяч фунтов.

– Пять тысяч фунтов! – поразилась она.

– В качестве аванса, – мягко заметил Сильвер. – В качестве аванса, леди Агнес.

– За что вы их хотите получить?

– Сэр Хьюберт был цыганом, – повторил он многозначительно.

– И что?

– Он остановился в таборе возле Аббатского леса.

– И что?

– Там живет цыганка по имени Халдея.

– Халдея! – пробормотала вдова, проведя рукой по лбу. – Я слышала это имя. Да. От мисс Гриби, она сказала, что эта девушка позировала господину Ламберту.

– Да, – с улыбкой подтвердил Сильвер. – Она очень красива.

Краска снова прилила к щекам Агнес, но усилием воли она сдержалась.

– Мисс Гриби и об этом говорила. – Она знала, на что намекает Сильвер: Ламберт восхищается этой девушкой. Но гордость не позволяла Агнес в этом признаться. – Мне сказали, господин Сильвер, что Халдея изображает Эсмеральду, а для образа Квазимодо позирует ее возлюбленный, сербский цыган по имени Кара. Но какое отношение это имеет ко мне?

– Не спешите, леди Агнес. На объяснения потребуется время.

– Как вы смеете говорить со мной в таком тоне? – возмутилась вдова, сжимая кулаки. – Выйдите из комнаты, сэр, или я прикажу вас выставить.

– Я уйду, раз вы этого хотите, – ответил Сильвер, медленно поднимаясь и разглаживая рукавом шелковую шляпу. – Но, конечно, я постараюсь получить предложенное вами вознаграждение, передав письмо в полицию.

Агнес так удивилась, что закрыла дверь, которую уже открыла – выпустить посетителя.

– Какое письмо?

– Написанное, чтобы заманить сэра Хьюберта в поместье в ночь его убийства, – медленно ответил Сильвер и, внезапно подняв глаза, посмотрел на нее в упор.

– Не понимаю, – озадаченно произнесла она. – Впервые о таком письме слышу. Где оно?

– У Халдеи, и она хочет за него пять тысяч фунтов, – внятно произнес он. – Отдайте их мне, и письмо станет вашим, леди Агнес.

– Что вам отдать?

– Пять тысяч фунтов – в качестве аванса.

– В качестве аванса за шантаж. Как вы смеете делать мне такое предложение?

– Сами знаете, – многозначительно сказал Сильвер.

– Я ничего не знаю. О каком-то письме впервые слышу. Кто его написал, позвольте узнать?

– Сами знаете, – повторил Сильвер.

Его торжествующий вид так оскорбил леди Агнес, что она едва не ударила его по ухмыляющейся физиономии. Но сила характера не позволила ей опуститься до такого, и она указала на стул.

– Позвольте задать вам несколько вопросов, господин Сильвер, – властно произнесла она.

– О-о, я вполне готов ответить на любой ваш вопрос, – парировал он и снова сел, втайне удивляясь ее самообладанию.

– Значит, у Халдеи есть письмо, которое обрекло моего мужа на смерть? – холодно спросила леди Агнес.

– Да. И она хочет за него пять тысяч фунтов.

– Почему она не отдаст его полиции?

– Одной тысячи фунтов за письмо мало. Кое для кого оно стоит дороже.

Сильвер снова поднял свои тусклые глаза.

– Полагаю, вы имеете в виду меня.

Он поклонился, и она задала следующий вопрос:

– Значит, пять тысяч в качестве компенсации – и Халдея за эту сумму отдаст письмо?

– Она отдаст его мне, – дерзко возразил бывший секретарь. – А когда оно будет у меня, я отдам его вам за двадцать тысяч фунтов.

Леди Агнес рассмеялась ему в лицо.

– Я слишком хорошо знаю счет деньгам, чтобы пойти на такую сделку, – сказала она, пожав плечами.

– Ну, вам виднее, – ответил Сильвер и тоже пожал плечами.

– Мне не виднее. На чем основан ваш шантаж, я совершенно не понимаю, господин Сильвер.

– Какое отвратительное слово, леди Агнес.

– Именно оно, как я понимаю, отражает происходящее. Почему я должна отдавать двадцать пять тысяч фунтов за это письмо?

– Оно позволит полиции выйти на след убийцы.

– Но разве я не этого хочу? Зачем тогда я предложила награду в тысячу фунтов? Чтобы поймать негодяя, убившего моего мужа.

Сильвер изобразил искреннее удивление.

– Вы этого хотите?

– Конечно. Где было найдено это письмо?

– Халдея зашла в палатку вашего мужа в таборе и нашла письмо в кармане его пальто. Видимо, он забыл о нем, когда пошел за вами следить.

– Следить?

– Да! В письме сказано, что вы намерены сбежать той ночью с Ламбертом и покинете дом через синюю дверь. Сэр Хьюберт отправился туда, чтобы помешать побегу. В итоге он погиб, потому что лорд Гарвингтон сказал: если явится грабитель, он его застрелит. И когда лорд Гарвингтон, услышав шаги предполагаемого грабителя, открыл синюю дверь, сэр Хьюберт бросился вперед, решив, что это вы выходите навстречу Ламберту. Сначала лорд Гарвингтон, приняв сэра Хьюберта за грабителя, ранил его в руку. Но второй выстрел, – с нажимом закончил Сильвер, – был сделан из кустов, и стрелявший знал о письме, заманившем сэра Хьюберта в ловушку.

Слушая этот удивительный рассказ, леди Агнес, не сводя глаз с Сильвера, в изумлении сцепила руки и опустилась на ближайшую кушетку. Она едва могла поверить своим ушам.

– Это правда? – спросила она дрожащим голосом.

Сильвер снова пожал плечами.

– Письмо, которое сейчас у Халдеи, – это очевидная ловушка, в какую и попал сэр Хьюберт. Не знай человек в кустах о письме, он вряд ли прятался бы там с револьвером. Это письмо – не выдумка, Халдея показала его мне, когда я стал спрашивать об убийстве в надежде получить вознаграждение. Все остальное – уже теория.

– Но кто же стрелял? – внезапно спросила леди Агнес.

– Не знаю.

– Кто написал письмо?

Сильвер чуть поерзал.

– Халдея влюблена в Ламберта, – нерешительно произнес он.

– Продолжайте, – холодно велела вдова, не теряя самообладания.

– Она ревнует к вам, леди Агнес, потому что…

– Можете не объяснять, – сквозь зубы процедила она.

– Короче, Халдея вас ненавидит и говорит, что письмо написали вы.

– Замечательно. – Леди Агнес произнесла это слово спокойно, хотя едва не задохнулась от поднявшейся в душе бури. – Значит, эта цыганка объявляет меня убийцей.

– Ну, этого я не говорил.

– А я говорю! – вскричала леди Агнес и в гневе поднялась с кушетки. – Если я написала письмо и расставила ловушку, значит, мне известно, что кто-то прятался в кустах, чтобы застрелить моего мужа. Это гнусная ложь от начала до конца.

– Я рад это слышать. Но как быть с письмом?

– С письмом разберется полиция.

– Полиция? Вы хотите, чтобы Халдея отдала письмо полиции?

– Я невиновна и полиции не боюсь. Ваша попытка шантажировать меня провалилась, господин Сильвер.

– Проявите благоразумие и подумайте, – призвал он, направляясь к двери. – Я видел это письмо, и оно написано вашим почерком.

– Ничего подобного я не писала.

– Тогда кто его написал – вашим почерком?

– Возможно, вы сами, господин Сильвер, раз пытаетесь столь нагло меня шантажировать.

Сильвер оскалил зубы и бросил на нее злобный взгляд.

– И в мыслях не было, – возразил он горячо и, кажется, вполне честно. – Сэру Хьюберту я мог желать только здоровья, потому что от него зависели мой доход и мое положение. Но вы…

– Что я? – спросила леди Агнес и шагнула вперед так резко, что Сильвер отступил ближе к двери.

– Люди говорят…

– Я знаю, что говорят люди и что вы готовы повторить, – сказала она сдавленным голосом. – Скажите вашей цыганке, пусть отнесет эту подделку в полицию. Я готова к любому расследованию.

– Господин Ламберт тоже готов?

– Господин Ламберт?

Агнес едва не задохнулась.

– В ту ночь он был в своей хижине.

– Вовсе нет, он уехал в Лондон.

– Халдея может доказать, что он был в своей хижине, и…

– Вам лучше уйти, – сказала леди Агнес, побледнев и приняв угрожающий вид. – Уходите, пока не наговорили лишнего, о чем потом пожалеете. Я перескажу Ламберту вашу историю, пусть он этим займется.

Сильвер сбросил маску, взбешенный ее смелостью.

– Даю вам неделю, – резко сказал он. – Не заплатите мне двадцать пять тысяч фунтов – это письмо отправится к инспектору в Уонбери.

– Отправляйте хоть сейчас, – бесстрашно заявила она.

– В таком случае вас с Ламбертом тут же арестуют.

Агнес схватила Сильвера за руку, когда он уже собирался переступить порог, – в ней вдруг проснулся здравый смысл.

– Я беру недельную отсрочку.

– Я так и думал, – с оскорбительными нотками в голосе ответил Сильвер. – Помните, я должен получить деньги в течение семи дней. Либо я получаю двадцать пять тысяч фунтов, либо вы получаете бесчестье, – и, резко кивнув, исчез с ухмылкой на лице.

– Двадцать пять тысяч фунтов или бесчестье, – прошептала про себя Агнес.

К счастью для Ламберта, он не знал о выпавшем на долю Агнес испытании и не мог ей помочь – ему самому пришлось очень туго. Выбравшись на этюды, он подхватил простуду, которая вызвала к жизни малярийную лихорадку, подхваченную им несколькими годами ранее на болотах Конго. Стоило его организму ослабеть, приступ лихорадки возвращался, и несколько дней, а то и недель он либо дрожал от холода, либо сгорал в лихорадке. Лишенный зеленого покрова Аббатский лес окутывали осенние туманы, и, учитывая предрасположенность Ноэля к болезням, сидеть на свежем воздухе, даже в самой теплой одежде, было неблагоразумно. Но желание побыть в обществе любимой женщины и безнадежность их положения заставляли его махнуть на здоровье рукой, и он чаще бывал на воздухе, чем дома. Когда Агнес пришла рассказать Ламберту о разговоре с Сильвером, она застала его в гостиной – закутанный в одеяла, он полулежал в кресле возле большого камина, в котором горели дрова. Бедняга и правда был сильно болен, и, увидев его бледные щеки и ввалившиеся глаза, Агнес вскрикнула. Обычно сильный, теперь Ламберт был в той же степени слаб, и, ведомая материнским инстинктом, она бросилась вперед и опустилась на колени рядом с его креслом.

– Дорогой мой, дорогой, почему ты не послал за мной? – причитала она, с трудом сдерживая слезы.

– Да все в порядке, Агнес, – весело ответил он и нежно сжал ее руку. – Миссис Трибб прекрасно управляется.

– Делаю все, что могу, – от двери объявила маленькая экономка, сложив поверх фартука пухлые ручки. – Молодой барин у меня и ухожен, и накормлен. Но, благослови вас Господь, миледи, долго он в постели не пролежит. С детских лет был жутким непоседой.

– Мне кажется, что я и правда залежался, – пробормотал Ламберт усталым голосом, взглянув на свои закутанные руки и ноги. – Идите, миссис Трибб, и принесите леди Агнес что-нибудь поесть.

– Только чашку чая, – сказала Агнес, с тревогой вглядываясь в посиневшее лицо возлюбленного. – Я не голодна.

Миссис Трибб пристально посмотрела на гостью, поджала губы и покачала головой.

– Может, вы и не голодны, миледи, но еда вам необходима, причем самая сытная и вкусная. Вы с виду почти такой же мертвец, как молодой барин.

– Да, Агнес, вид у тебя нездоровый, – сказал Ламберт, испуганно взглянув на ее смертельно бледное лицо и темные круги под глазами. – Что случилось, дорогая?

– Ничего! Ничего! Не волнуйся.

Миссис Трибб продолжала качать головой и для разнообразия еще и закивала, как китайский мандарин.

– За вами, миледи, плохо ухаживают ваши распрекрасные лондонские слуги – как им можно доверять? Руки-крюки, а в сердцах холод – как они помогут тем, кто нуждается в их уходе и внимании? Помню вас, миледи, цветущей юной розой, а теперь лицо белее простыни. Но вы снова станете розой, миледи, вино и еда обязательно сделают свое дело. Чая не хотите, но пропустите пару бокалов бургундского, съешьте бутерброды с печеночным паштетом, запейте мясным бульоном с портвейном для крепости, – и миссис Трибб с решительным выражением лица отправилась готовить эти яства.

– Дорогой мой! Дорогой! – снова прошептала Агнес, когда дверь закрылась. – Что же ты не послал за мной?

– Чепуха, – ответил Ламберт, гладя ее по голове. – Я не ребенок, чтобы кричать из-за пустяковой царапины. Приступ застарелой малярии, не более того. Через неделю буду как новенький.

– Не самая благоприятная неделя, – сказала Агнес, глядя в окно на изможденные и вымокшие деревья, серое небо и унылые монолиты. – Надо бы тебе показаться лондонскому врачу.

– Тогда мне пришлось бы заехать и к тебе, а я думал, ты этого не хочешь, пока дела не наладятся.

Агнес отступила назад и, опустившись на колени перед камином, протянула руки к огню.

Наладятся ли они когда-нибудь? Она не произнесла эти полные отчаяния слова вслух – зачем волновать больного?

– Я приехала в поместье всего на несколько дней, – сказала она, как можно оживленнее. – Джейн хочет привести дом в порядок – через неделю из Парижа возвращается Гарвингтон.

– Агнес! Агнес! – Ламберт покачал головой. – Ты что-то скрываешь. Я слишком хорошо тебя знаю, дорогая.

– Я действительно остановилась у Джейн, в поместье, – не сдавалась Агнес.

– В это я верю. Но тебя что-то беспокоит, и ты пришла посоветоваться.

– Да, – слабым голосом призналась она. – Есть серьезный повод для беспокойства. Но не хочу тревожить тебя, когда ты в таком состоянии.

– Ты меня куда больше встревожишь своим молчанием. – Ламберт сел в кресло, подтянул к себе одеяла. – Обо мне не беспокойся. Со мной все хорошо. А вот ты… – Он пристально взглянул на нее, и на его лице отразилась тревога. – Неужели и правда есть серьезный повод для беспокойства?

– Возможно, он появится, Ноэль. Это связано с… о-о, вот и миссис Трибб! – и она спешно замолчала, потому что появилась экономка с подносом.

– А теперь, миледи, сядьте в кресло напротив молодого барина Ноэля, а я поставлю поднос на табурет рядом с вами. Бутерброды и бургундское вино, миледи; надо обязательно все съесть и выпить. Идти пешком в такой дождливый день! – воскликнула миссис Трибб, быстро расставляя угощение. – Обрекать себя на смерть от холода, а где ваши экипажи, лошади и прочие фыркающие колесницы? Вы не лучше молодого барина, миледи. Да благословит его Господь…

Миссис Трибб вскинула руки, показывая, что ей не хватает слов, и снова исчезла за дверью – приготовить мясной бульон.

Агнес не хотела есть, но Ламберт, абсолютно согласный с добросердечной экономкой, настоял на том, чтобы Агнес подкрепилась. Желая доставить ему удовольствие, она съела два бутерброда, выпила бокал крепкого красного вина, и на ее щеках сразу заиграл румянец. Закончив, она придвинула стул ближе к камину, и Ноэль улыбнулся.

– Мы прямо как два голубка, Дарби и Джоан, – сказал Ламберт, сразу оживший с ее приходом. – Я так рад, что ты здесь, Агнес. Лучше лекарства мне и не придумать.

– Это же надо, сравнивать меня с такой мерзостью, как лекарство, – рассмеялась Агнес в попытке изобразить веселье. – Ноэль, я бы очень хотела, чтобы мой визит был приятным. Но, что ни говори, это не так. У меня большие неприятности.

– Что именно… в связи с чем… что такое? – заикаясь, пробормотал Ламберт, так смущенно и взволнованно, что она засомневалась – стоит ли ему говорить?

– Ты в состоянии меня выслушать?

– Конечно, – порывисто ответил он, потому что эта недосказанность начала действовать ему на нервы. – Лучше знать правду и встретить ее открыто, нежели переживать из-за намеков. Причина – убийство?

– Да. И Сильвер.

– Секретарь Пайна? Разве ты от него не избавилась?

– Избавилась. Мистер Джарвин сказал, что в нем нет надобности, и, не уведомляя его об увольнении, я заплатила ему годовое жалованье и попрощалась с ним. Но мы пару раз встретились у адвокатов, он рассказывал мистеру Джарвину об инвестициях несчастного Хьюберта. А вчера днем он пришел ко мне.

– По какому поводу?

Агнес немедля перешла к делу, поняв, что так будет лучше и Ламберт не будет нервничать.

– По поводу письма, якобы написанного мною, чтобы заманить Хьюберта в поместье и там убить.

Желтоватое изможденное лицо Ламберта залилось густой краской.

– Он что, сошел с ума?

– Ему хватило ума запросить за письмо двадцать пять тысяч фунтов, – сухо сказала она. – Мне он показался вполне здоровым.

– Двадцать пять тысяч фунтов! – выдохнул Ламберт, хватаясь за подлокотники и пытаясь подняться.

– Да. Не вставай, Ноэль, ты слишком слаб. – Агнес усадила его обратно в кресло. – Двадцать тысяч он хочет оставить себе, а пять отдать Халдее.

– Халдея! Халдея! Она-то здесь при чем?

– Письмо у нее, – сказала Агнес, искоса взглянув на Ноэля. – Она меня ревнует и намерена причинить мне страдания, если я не куплю ее молчание и письмо. А иначе, по словам Сильвера, отнесет письмо в полицию. У меня есть примерно неделя, чтобы принять решение: поддаться на шантаж либо предстать перед судом.

Из этой речи Ламберт выделил лишь одно слово.

– Почему Халдея тебя ревнует? – сердито спросил он.

– Думаю, на этот вопрос лучше можешь ответить ты, Ноэль.

– Конечно, могу, и отвечу честно. Кто рассказал тебе о Халдее?

– Во-первых, Сильвер, как я только что сказала. Во-вторых, Клара Гриби. Она сказала, что девушка позирует тебе для какой-то картины.

– Эсмеральда и Квазимодо, – быстро ответил художник. – Результат можешь посмотреть в соседней комнате. Но этой чертовке вздумалось влюбиться в меня, и с тех пор я отказался с ней встречаться. Вряд ли нужно говорить тебе, Агнес, что я ее не поощрял.

– Не нужно, дорогой. Я не сомневалась в тебе ни секунды.

– Я все сказал ей, как есть, но она продолжает меня преследовать. Я всячески ее избегаю, но она каждый день навещает миссис Трибб и справляется о моей болезни.

– Тогда, если она придет сегодня, забери у нее это письмо, – заявила Агнес. – Я хочу его видеть.

– Сильвер утверждает, что его написала ты?

– Да. Халдея ему это письмо показала.

– Оно написано твоим почерком?

– По словам Сильвера.

Ламберт почесал трехдневную щетину, неловко поерзал на стуле.

– Что-то я в этих намеках запутался, – сказал он чуть сварливо, таким тоном говорят больные. – Агнес, расскажи подробно о твоем с этим негодяем разговоре, передай его точные слова, если сможешь вспомнить.

– Я очень хорошо их помню. Женщина нелегко забывает подобные оскорбления.

– Вот скотина! – свирепо пробормотал Ламберт. – Рассказывай, дорогая.

Агнес погладила его по руке, чтобы успокоить, и подробно пересказала разговор с бывшим секретарем. Слушая, Ламберт пару раз хмурился и сердито кусал губы. При всей его слабости ему хотелось, чтобы Сильвер, этот хитрый лис, оказался здесь, в этой комнате, – тогда ему бы не поздоровилось. Агнес закончила, и ее возлюбленный на несколько минут задумался.

– Это заговор, – наконец объявил он.

– Заговор, Ноэль?

– Да. Халдея, эта дура, ненавидит тебя, потому что вздумала в меня влюбиться. Это письмо – ее оружие против тебя, а Сильвер помогает ей ради денег. Справедливости ради скажу: я не верю, что она попросит за это письмо хоть пенни. Чтобы насолить тебе, она сразу же пошла бы в полицию. Но Сильвер, видя, что тут пахнет деньгами, этого не допустил. Что до самого письма…

Он замолчал и с досадой потер подбородок.

– Но это подделка.

– Разумеется, и оно не написано твоей рукой, как говорит этот дерзкий негодяй. В письме якобы говорится, что в ту ночь ты намеревалась сбежать со мной из поместья через синюю дверь. Кроме того, получается, что ты написала письмо мужу, иначе оно бы не попало к нему. Но с какой стати тебе намекать ему, что ты собираешься тайно бежать?

Агнес нахмурилась.

– Ни о каком тайном побеге не могло быть и речи, – довольно холодно заметила она.

– Конечно нет. Мы с тобой это знаем, но я пытаюсь взглянуть на дело глазами автора письма. Зачем подделывать твой почерк? Пайн никогда бы не поверил, что ты сама решила навести его на след. Нет, Агнес. Получается, письмо – это предупреждение, его послал некий сочувствующий друг, скорее всего, анонимный.

Агнес задумчиво кивнула.

– Возможно, ты прав, Ноэль. Но кто написал Хьюберту?

– Увидим письмо и выясним.

– А если кто-то подделал мой почерк?

– В это я не верю, – решительно заявил Ламберт. – Такой план мог бы родиться только у полного глупца. Но Сильвер сказал, что письмо у Халдеи, значит, надо у нее это письмо выудить. Она наверняка скоро придет, как всегда после обеда, справиться о моем здоровье у миссис Трибб. Позвони в колокольчик, Агнес.

– Думаешь, письмо написала Халдея? – спросила она, исполнив его просьбу.

– Нет. Она слишком необразованная, даже писать толком не умеет.

– Тогда Сильвер? Вряд ли. Я обвинила его в том, что это он заманил Хьюберта в ловушку, но он возразил: от живого Хьюберта ему куда больше пользы, чем от мертвого, тут я с ним совершенно согласна. А вот и миссис Трибб, Ноэль.

Ламберт повернул голову.

– Цыганка сегодня приходила? – отрывисто спросил он.

– Пока нет, молодой барин, но может прийти в любую минуту, всегда околачивается возле дома. Будь моя воля, я бы вываляла ее в дегте и перьях, надавала бы пощечин и отколошматила, нравится оно вам или нет, миледи. Терпеть не могу таких развязных да ветреных, каким палец в рот не клади.

– Если придет, проводите ее сюда, – сказал Ламберт, не обращая особого внимания на ее по-немецки бурную речь.

Черные глаза экономки блеснули, она приоткрыла рот, снова его закрыла и, вопросительно глянув на леди Агнес, засеменила из комнаты. Конечно, миссис Трибб знала, что Халдея неравнодушна к Ноэлю, – и не могла понять, зачем он приглашает ее в дом в присутствии леди Агнес. Подносить к пороху огонь не следует, а Ламберт, по ее мнению, собрался сделать именно это.

На несколько мгновений воцарилось молчание. Затем Агнес, глядя в камин, задумчиво произнесла:

– Но кто же все-таки застрелил Хьюберта? Не Сильвер, ему Хьюберт был нужен живой. Неужели ты думаешь, что Халдея, лишь бы мне навредить, могла…

– Нет! Нет! Нет! Пайн ей тоже был нужен живым, ведь она знала: пока он жив, я не смогу на тебе жениться.

Агнес кивнула, поняв его без дальнейших объяснений.

– Это не мог быть кто-то из гостей поместья, – с сомнением произнесла она. – Все они были в доме, многие уже спали. Да, Гарвингтон по недоразумению ранил бедного Хьюберта в руку. Но кто прятался в кустах?

– Сильвер намекает на меня, – мрачно сказал Ламберт.

– Да, это так, – быстро согласилась леди Агнес. – Я сказала, что ты был в Лондоне, но он уверяет, что в тот вечер ты сюда вернулся.

– Вернулся, к сожалению. Я перебрался в город, решив, что лучше держаться подальше, раз Пайн поблизости, и…

– Ты знал, что Хьюберт цыган и что он в таборе? – нервно перебила его Агнес, потому что эти его слова ее испугали.

– Да! Мне об этом сказала Халдея, когда пыталась заставить меня себя полюбить. Я не стал тебе об этом говорить, не хотел огорчать, хотел сказать позже. Но я просто уехал в город от греха подальше и вернулся всего на одну ночь, ту самую. Наутро я уже был в Лондоне и про убийство узнал только из вечерних газет. Потом приехал на похороны по просьбе Гарвингтона, потому что подумал, что и ты этого бы хотела.

– Почему ты вернулся именно в тот вечер?

– Дорогая Агнес, я понятия не имел, что Хьюберта убьют именно в ту ночь, я ее специально не выбирал. Просто вернулся, потому что забыл пачку твоих писем времен нашей помолвки. Подумал, вдруг Халдея посоветует Хьюберту обыскать хижину в мое отсутствие? Найди он эти письма, ясно, что причин ревновать стало бы еще больше.

– Нет, не ясно, – резко возразила Агнес. – Хьюберт знал: мы любили друг друга и я разорвала помолвку, чтобы спасти семью. Я сказала, что не смогу дать ему желанной любви, и он согласился жениться на мне на этих условиях. Ну, нашел бы он письма, написанные до нашего брака, и что? Ведь я всегда была ему верна. Выходит, возвращаться тебе было незачем, и твое присутствие здесь в ту ночь подтверждает обвинения Сильвера.

– Но ты же не думаешь…

– Конечно нет. Но это ставит нас в неудобное положение.

– Думаю, это было подстроено, Агнес. Убийца Хьюберта знал, что я собираюсь вернуться тем вечером, и все сделал так, чтобы я мог оказаться замешанным.

– Но чьих рук это дело?

– Того, кто написал это письмо.

– И кто же его написал?

– Это нам расскажет Халдея!

В ту же секунду, будто откликнувшись на его зов, цыганка внезапно распахнула дверь и вошла с угрюмой миной на смуглом лице. Сначала она обрадовалась, узнав, что Ламберт хочет ее видеть, но, когда миссис Трибб сообщила, что у Ноэля леди Агнес, она сразу помрачнела. Однако желание увидеть Ламберта пересилило, и она с решительным видом вошла в комнату, готовая при надобности бросить вызов сопернице. Но языческая леди уклонилась от поединка и в сторону ревнивой цыганки едва взглянула. Халдея, со своей стороны, демонстративно обратилась к Ламберту.

– Как поживаешь, любезный? – спросила она, с усилием останавливаясь посреди комнаты – ей так хотелось броситься вперед и прижать его к своей вздымающейся груди. – Ты принимал отраву, мой драгоценный повелитель?

– Какую еще отраву, Халдея?

– Яд, какую же еще? Вид у тебя больно измученный, точно говорю.

– Измученный?

– Будто отравили. Но я за тебя молюсь, мой горгио. Прошу Господа, пусть благословит больного, пошлет ему дуккерин, на благородном цыганском языке это значит «удача», мое языческое чудо.

– Перестань молоть чепуху, – резко оборвал ее недовольный Ламберт – она на леди Агнес даже не посмотрела. – Лучше расскажи про письмо.

– Кушто бака любезного, кто показал это даме, – сказала Халдея, тряхнув головой так, что зазвенели золотые монетки.

– Мне он ничего не показывал, – холодно заметила леди Агнес.

– Ха! Похоже, роми Хирна умеет лгать.

– Сейчас выставлю тебя вон, если будешь так говорить, – рассердился Ламберт. – К леди Агнес приходил Сильвер и пытался ее шантажировать.

– Он боро-паппин, по-цыгански «большой гусь», мой любезный горгио, ведь никакого золота я не просила.

– Ты сказала ему, что отдашь письмо за пять тысяч фунтов.

– Чтобы мне сдохнуть в канаве, если это так! – яростно воскликнула Халдея. – Я в жизни не притронусь к ее золоту, даже если буду помирать с голоду. Коротышка взял письмо, чтобы передать прастраменгро, то бишь полицейскому, мой господин, тут и ждет вас беда. Но брать золото у нее – да ни за что. Я же цыганка, мне лучше ее отравить. Ведь я люблю тебя и…

– Хватит молоть чушь, Халдея. Будешь нести такое – прогоню. Из твоих слов и так ясно, что ты задумала недоброе.

– Задумала, клянусь отцом. – Цыганка злобно рассмеялась. – Вот и хорошо, мой любезный боро, что до тебя дошло. С какой стати раклан должна оставаться на свободе, если своего рома отправила на заклание, как свинью?

– Это все вранье! – воскликнула Агнес, сверкая глазами.

– Дювел, не вранье, а правда. – Халдея по-прежнему обращалась к Ламберту, даже не глядя на Агнес. – Готова поклясться на вашей Библии. Я нашла это письмо в палатке моего брата на следующий день после его гибели. Хирн, так его звали, благородный был цыган, прочел письмо, где раклан, его собственная роми, собралась убежать с тобой.

– Кто написал это письмо? – с возмущением спросила Агнес.

На этот раз Халдея снизошла до нее, вложив в ответ всю свою ярость.

– Ты и написала, моя великолепная рани, хоть изоврись, а я говорю правду.

При всем своем нездоровье Ламберт не мог смотреть, как цыганка оскорбляет Агнес. С неожиданной силой он поднялся со стула и взял ее за плечи с намерением вывести из комнаты. Халдея дико расхохоталась, но сопротивляться не стала. Тут вмешалась Агнес.

– Пусть останется, надо узнать, что все это значит, Ноэль, – быстро сказала она по-французски.

– Она оскорбляет тебя, – ответил он на том же языке, но девушку отпустил.

– Не важно, не важно. – Агнес повернулась к Халдее и снова перешла на английский: – Девочка, ты играешь в опасную игру. Я не писала письма Хирну, как ты его называешь, а именно, моему мужу – сэру Хьюберту Пайну.

Халдея презрительно рассмеялась.

– Авали, это правда. Ты написала письмо вот этому любезному моему сердцу господину, да только оно попало к Хирну, вот какой дуккерин.

– Как оно к нему попало?

– Кому надо, те знают, – бесстрастно парировала Халдея. – Да не успела я у Хирна спросить – отдал богу душу.

– С чего ты взяла, что это письмо писала я?

– Коротышка божится, что это ты.

– Вранье чистой воды!

– Мамочки, от любителей приврать куда денешься? – скептически усмехнулась цыганка. – Вот и ты про свои темные делишки языком треплешь, милая рани, чор мэнди…

– Говори по-английски, – перебила ее Агнес, дрожа от ярости.

– Меня не обманешь, – помрачнев, перевела Халдея. – Ты написала моему любезному господину письмо, мол, давай сбежим и поедем кататься по миру, а потом подкинула письмо своему рому, чтобы заявился в большой дом. А там уж ты, мой хитрый господин, – она злобно повернулась к изумленному Ламберту, – караулил его в кустах. И пустил в него пулю. Бах! Так и было, ты смельчак, за это я тебя и люблю, мой горгио.

– Вранье чистой воды! – воскликнул Ламберт, вторя Агнес.

– Вот! Вот! Два раза повторили! Чтоб мне пусто было, если вру. Ты хотел, чтобы раклан стала твоей роми, вот и заманил моего брата в смертельную ловушку. Только стоять теперь твоей любимой перед судом, закуют ее запястья в кандалы, накинут на шею веревку…

– Ах ты, дьяволица! – закричал Ламберт в бешенстве, забыв, что здесь Агнес.

– Медовые речи под луной, – поддразнила его девушка, но вдруг в ней проснулась нежность. – Пусть идет своей дорогой, любезный, пусть идет. Уж я так тебя люблю, да если мы с тобой оседлаем одного коня, все наши ненавистники снимут шляпы.

Ламберт сверлил цыганку свирепым взглядом, и Агнес скользнула между ними – вдруг он накинется на Халдею с оскорблениями? Потом обратилась к девушке.

– Как думаешь, зачем я заставила Ламберта убить моего мужа? – спросила она, поморщившись: задавать этот вопрос ей не хотелось, но у цыганки надо было выведать как можно больше.

Та плотнее закутала шалью свою изящную фигуру, презрительно щелкнула пальцами.

– Не надо быть човихани, чтобы это понять. Цыган Хирн беден, а у язычника Пайна в карманах полно звонкой монеты. Ты говоришь себе: кого я люблю, тот без денег. Но если я не найду свою истинную любовь, вся красота мира померкнет. Вот ты и решила избавиться от Хирна, выйти за моего любезного и зажить припеваючи на богатство моего брата. Авали, – она энергично кивнула. – Вот и весь сказ, но ты не дура, нипочем не признаешься. Только деньги, какие ты, моя отважная сестра, заполучила, вымазаны красным, на них цыганская кровь, но я…

Трудно сказать, сколько бы времени она еще терзала леди Агнес, но больной, вне себя от ярости, собрал все силы и подскочил с кресла – выпроводить цыганку из комнаты. Халдея, подобно дикому животному, ловко увернулась.

– Это еще не любовные объятья, мой господин, – колко произнесла она. – Всему свое время, пусть сначала выйдет луна, мой господин.

И, одарив его презрительной ухмылкой, изящно выскользнула за дверь. Ламберт кинулся было за ней, но Агнес схватила его за руку и со слезами на глазах взмолилась: останься.

– Что можно сделать перед лицом такой опасности? – спросила она, когда он успокоился, и дала волю слезам.

– Встретить ее со всей смелостью. Письмо у Сильвера – подделка. Его следует арестовать.

– Но это же скандал, Ноэль. Отважимся ли мы…

– Агнес, ты невиновна, я тоже. Раз мы невиновны, бояться нам нечего.

Оба ослаблены, оба охвачены тревогой, оба понимают, что над ними сгущаются грозовые тучи, – влюбленные молча сидели и смотрели друг на друга. Потом Ламберт убежденно повторил свои слова – успокоить себя и утешить ее.

– Раз мы невиновны, бояться нам нечего, – уверенно решил Ламберт.

Неудивительно, что Ламберт с негодованием заговорил об аресте Сильвера: дерзкий шантажист, конечно, его надо арестовать! Но Агнес вернулась в поместье, больной остался один на один с долгой и изнурительной ночью, и организм предложил ему действовать более осмотрительно. Сильвер – это ядовитая рептилия, и, представ перед мировым судьей, он, скорее всего, предъявит письмо, которое предлагает выкупить за баснословные деньги. История получит огласку, и Агнес окажется в крайне неприятном положении. Конечно, письмо подделано, но это еще надо доказать. Допустим, это докажут, репутация Агнес будет восстановлена, – но удручающего и болезненного скандала не избежать. Как сделать, чтобы Сильвер держал язык за зубами, но и не втягивать в это дело полицию? Вот перед какой дилеммой оказался Ламберт.

Оценив положение, Ламберт на следующий день написал длинное письмо Агнес, объяснив, почему от радикальных мер стоит воздержаться, и пообещал – не совсем правдиво, – что через два дня надеется встать на ноги и всем заняться лично, хотя пока не знает, как именно. Однако в их распоряжении останутся пять из семи дней отсрочки, предоставленной шантажистом, и за это время многое можно будет сделать. «Возвращайся в Лондон и, как обычно, занимайся своими делами и делами брата, – заканчивалось письмо. – Все, что связано с Сильвером, предоставь мне, а если он вдруг захочет с тобой встретиться, направляй его сюда». В конце автор дал понять, что Агнес не стоит беспокоиться, все бремя ответственности он возьмет на себя. После этого послания у вдовы немного отлегло от сердца, и она вернулась в свой городской дом, чтобы исполнить наказ возлюбленного, веря, что тот обязательно найдет выход.

Но самого молодого человека одолевали сомнения: он не представлял, с чего начать, как распутать этот запутанный клубок. Разговор с Халдеей ничего не дал, она явно на стороне врага, а спрашивать о чем-то Сильвера тоже нет смысла: он лишь повторит то, что сказал леди Агнес. Остается только изложить суть дела инспектору Дарби, и Ламберт почти собрался ехать с этой целью в Уонбери. Но не поехал, по двум причинам. Во-первых, обращаться за помощью к властям он будет только в крайнем случае. Во-вторых, покидать хижину ему мешала болезнь. Тревога за Агнес наложилась на его и без того ослабленный организм, в итоге больному стало только хуже.

В конце концов Ламберт решил рискнуть и отправиться в табор, это не так далеко, дабы поговорить с матушкой Ракушкой. Пожилая дама Халдею недолюбливала, она для молодой цыганки не авторитет, значит, и сама не слишком к девушке благосклонна. Ноэль смутно подозревал, что заговор, связанный с письмом, затеяла именно Халдея и приводит в исполнение свои тайные планы с помощью Сильвера. Матушка Ракушка – особа проницательная, могла узнать или догадаться о коварстве девушки и, если сумеет, обязательно попытается сорвать ее замысел. К тому же цыганской королеве наверняка многое известно о Пайне как об Измаиле Хирне, ведь она близко знала его, когда он только становился на ноги. Неважно, что она знает или не знает, есть смысл привлечь ее на свою сторону – коль скоро Халдея в противоположном лагере, матушка Ракушка будет драться, как дикая кошка. В этой истории замешаны цыгане, а Джентилла Стэнли – цыганка, значит, обратиться за помощью стоит именно к ней. Впрочем, Ламберт понятия не имел, чем конкретно она сможет помочь.

Итак, молодой человек составил план действий, но слабость тела мешала воплотить его в жизнь. Выбраться из постели и сесть у камина он еще мог, но при всей силе воли до табора ему не добраться. Как быть? Он решил послать матушке Ракушке записку с просьбой навестить его, хотя прекрасно понимал: узнай об этом визите Халдея, что весьма вероятно, она тут же насторожится. Что ж, придется пойти на такой риск, к тому же пожилая дама едва ли спасует перед молодой цыганкой. Но тут вмешалась судьба: не успел он написать приглашение, как явилась посетительница – мисс Гриби. Она и подсказала выход из трудного положения, предложив свои услуги. Дело приняло решающий оборот через полчаса после ее появления в гостиной.

Мисс Гриби была, как всегда, жизнерадостна и мужеподобна и влетела в хижину как дуновение ветерка с вересковых пустошей, пронизавшее затхлый воздух тепличной оранжереи. На ней был сшитый на заказ коричневый костюм с коротким подолом, отороченный коричневой кожей, а также мужская кепка, перчатки из собачьей кожи и тяжелые ботинки на шнуровке – топать по грязным проселочным дорогам. Свежий цвет лица, рыжие волосы, излучающая жизненную силу крупная фигура – мисс Гриби выглядела вызывающе здоровой. А он, Ламберт? В нем едва теплится жизнь, рядом с этой великолепной богиней – слабак слабаком.

– Привет, старина, – воскликнула мисс Гриби в своей обычной манере, по-мужски, – чувствуешь себя бодрячком? Вид у тебя просто ужас. Что с тобой?

– Лихорадит, приходится лежать, – ответил Ламберт, обрадовавшийся ее приходу. Она позволит ему отвлечься от тягостных мыслей. – Легкий приступ малярии, дорогая Клара, не более того. Пара дней, и все будет в порядке.

– Правильно, Ламберт, надо жить надеждой. Как насчет врача?

– Он мне не нужен. Миссис Трибб ухаживает за мной.

– Она с тобой нянчится, – пробормотала мисс Гриби, по-мужски садясь в кресло напротив и закидывая ногу на ногу, как это делают джентльмены. – Свежий воздух и физические упражнения, бифштексы и пиво – вот что тебе нужно. Бросить вызов природе – и победить ее. Мой девиз: исцеление или смерть.

– У меня есть веские причины остаться в живых, поэтому я не воспользуюсь вашим рецептом, доктор Гриби, – сухо заметил Ламберт. – Что тебя занесло в эти края? Я думал, ты охотишься в Шотландии.

– Было такое, – призналась посетительница и положила на колено дубинку, которую не выпускала из рук. – Но мне это занятие надоело. Птицы так и лезут под выстрел, их сбить легче легкого, Ламберт, так что особого веселья тут нет. Птицы совсем разум потеряли, как мужчины.

– Что ж, женщинам их сбить – легче легкого.

– Именно, – решительно заявила мисс Гриби. – Мир прогнил, один выход – сбежать куда-нибудь в глушь.

– Ну и сбеги.

– Что тебе сказать. – Мисс Гриби подалась вперед, уперлась локтями в колени, сжала дубинку обеими руками. – Однообразие мне обрыдло. И тут это дело Пайна. Оно меня так озадачило, что я решила стать детективом и взять след.

Ламберт вздрогнул.

– Это совсем не по твоей части, Клара.

Мисс Гриби кивнула.

– Именно, вот я и наслаждаюсь новизной. Надо же чем-то себя развлекать, Ламберт. Меня знаешь что поразило? Цыгане точно что-то скрывают, вот я и приехала вчера в деревню, остановилась в «Гербе Гарвингтонов». Буду здесь, пока не доберусь до сути.

– Какой сути?

– Хочу узнать, кто убил несчастного Пайна.

– Понятно. – Ламберт улыбнулся. – Хочешь получить награду.

– Зачем она мне? У меня столько денег, что не знаю, куда их девать. Это Сильверу охота сорвать куш, но не мне.

– Сильверу? Ты его в последние дни видела?

– Пару дней назад, – легко сообщила ему мисс Гриби. – Теперь он мой секретарь, Ламберт. Да! Смерть Пайна выгнала бедного зверька из его уютной норки, он услышал, что я ищу помощника – писать письма, выполнять мои поручения и вообще быть уютным котиком, – и обратился ко мне. Я хорошо его знаю через Пайна, вот и взяла на работу. Он хитрый лис, но сгодится, если держать его в узде. А пользы от него много, хотя у меня в секретарях он всего две недели.

Ламберт ответил не сразу. Новость явно оказалась неожиданной – мисс Гриби всегда хвасталась, что свои дела может прекрасно вести сама. Странно, что она вдруг изменила свое мнение на этот счет… впрочем, женщинам свойственна переменчивость, а она, как ни крути, женщина. Но сейчас мысли Ламберта текли по другому руслу: как извлечь выгоду из этого визита? Он сейчас болен, поэтому не дееспособен, а она из тех, кто умеет найти выход из трудного положения. И просто лишь бы чем-то заняться, она стала детективом-любителем и пытается выйти на след убийцы Пайна. Пожалуй, стоит рассказать ей о своих неприятностях. Он знал, что она будет только рада помочь, но эта готовность его и останавливала. Зачем ему связывать себя перед мисс Гриби какими-то обязательствами? Возьмет и потребует в качестве платы, чтобы он стал ее мужем! Но, скорее всего, это желание она уже подавила. Он решил прощупать почву и задать несколько осторожных вопросов.

– Мы ведь друзья, Клара? – спросил он после долгой паузы.

– Разумеется, – согласилась мисс Гриби, сердечно кивая. – Разве это не ясно без слов?

– Ясно, конечно, но я имею в виду, что мы товарищи.

Он употребил слово, которое обязательно польстит ее мужским наклонностям.

– Разумеется, – повторила мисс Гриби, снова самым сердечным образом. – Товарищи. Я всегда считала чушью, что, мол, мужчина и женщина не могут быть товарищами, обязательно должна быть какая-то романтическая хрень. В прошлом, Ламберт, не отрицаю, у меня к тебе что-то такое было.

– А сейчас? – спросил молодой человек с неловкой улыбкой.

– Сейчас нет, скорее, моя любовь превратилась в привязанность, а это совсем другое дело, старина. Хочу видеть тебя счастливым, а сейчас ты не счастлив. Все еще мечтаешь о луне с неба? Так? – она пристально посмотрела на него.

– Ты спрашивала меня об этом, когда приходила сюда в прошлый раз, – медленно произнес Ламберт. – И я не стал отвечать. Сейчас могу ответить. До луны не дотянуться, поэтому мои слезы высохли.

Мисс Гриби зажгла сигарету, отбросила спичку и пристально посмотрела на его изможденное лицо.

– Ну, услышать это я не ожидала, ведь теперь, как известно, луна…

– Давай называть вещи своими именами, – резко перебил Ламберт. – Агнес теперь вдова, если ты об этом.

– Да, если ее можно назвать вещью. Ты, конечно, женишься на ней, раз помеха исчезла?

– Ты имеешь в виду Пайна? Нет! Я в этом совершенно не уверен. Она богатая вдова, а я бедный художник. С моей стороны будет бесчестно взять ее в жены и лишить состояния.

Мисс Гриби уставилась на огонь.

– Я слышала об этом зверском завещании, – сказала она, нахмурившись. – Жуткая несправедливость. Все же я считала, что ты любишь луну – Агнес, раз хочешь говорить откровенно, – и готов украсть ее, если достанет смелости.

– В недостатке смелости, Клара, меня никто и никогда не обвинял. Но есть еще одна вещь, которую следует учитывать, – честь.

– Чушь собачья! – воскликнула мисс Гриби с мальчишеской горячностью. – Ты любишь ее, она любит тебя – что еще нужно для женитьбы?

– Я не стою того, чтобы платить за меня два миллиона, Клара.

– Стоишь, если она тебя любит.

– Любит и вышла бы за меня хоть завтра, разреши я ей. Колеблюсь именно я.

– Это еще глупее. Будь я на ее месте, я бы тебя быстро уговорила.

– Думаю, что нет, – мягко возразил Ламберт.

– Уговорила бы, – парировала она. – Женщина всегда добивается своего.

– И иногда, чтобы добиться своего, разрушает континенты.

– Этот я бы точно разрушила, – сухо сказала мисс Гриби. – Но мы друзья, и если я могу как-то помочь…

– Можешь, – резко ответил Ламберт, решив довериться ей, ведь она ясно показала, что ее любовь их дружбе не помеха. – Я болен, едва хожу. Могу попросить тебя действовать от моего имени?

– В каком качестве, позволь спросить, Ламберт?

– В том, какое ты на себя взяла, – детектива.

– Хо! – усмехнулась мисс Гриби. – Что же от меня требуется?

– Я хочу, чтобы ты узнала от моего имени и по моей просьбе, кто убил Пайна.

– Чтобы ты мог жениться на Агнес?

– Нет. Завещание меня этой возможности лишило. Ее два миллиона – это сейчас между нами непреодолимый барьер, как раньше ее брак с Пайном. Теперь ты все знаешь и понимаешь, что честь не позволяет мне взять ее в жены, и давай больше не будем говорить на эту тему.

– Ты прав, – любезно согласилась мисс Гриби. – Только вот что я скажу: ты слишком щепетилен. И я постараюсь помочь тебе жениться на Агнес.

– Почему? – вырвалось у Ламберта.

– Потому что я твой друг и хочу видеть тебя счастливым. А тебе для полного счастья нужно желаемое, как на рекламе мыла «Пирс». А в твоем случае это желаемое – Агнес.

– Ну, тогда давай не будем об этом, Клара, – обиделся Ламберт, пользуясь привилегией больного. – Положение дел таково, что жениться на Агнес – нарушить мои представления о чести.

– Тогда почему ты хочешь, чтобы я тебе помогла? – резко спросила мисс Гриби.

– Ты имеешь в виду, о какой именно помощи я тебя прошу?

– Вовсе нет. Я знаю, о какой помощи идет речь. Ты хочешь, чтобы я выступила в роли детектива. Это мне известно, дружочек.

– Не известно, – снова капризно возразил Ламберт. – Если выслушаешь меня, я объясню, о какой именно помощи идет речь.

Мисс Гриби устроилась поудобнее, зажгла новую сигарету и непринужденно кивнула:

– Я вся обратилась в слух, старина. Пали из всех орудий!

– Имей в виду, я доверяю тебе самое святое.

– Даю слово чести. Но мне интересно: зачем тебе знать, кто убил Пайна?

– Если не найти убийцу, Агнес ждут неприятности.

– Хо! – снова фыркнула мисс Гриби. – Ну, рассказывай.

Ламберт не стал далее ходить вокруг да около, а сразу перешел к делу. Через четверть часа его слушательница ознакомилась с фактами этой крайне неприятной истории, но не очень удивилась, узнав, что в ней замешан ее секретарь. Скорее, ее восхитила его предприимчивость: вот это авантюрист, как ловко повернул дело в свою пользу. В то же время она считала, что Агнес явно дала слабину.

– Будь я на ее месте, он бы у меня вылетел вон в два счета, – мрачно сказала мисс Гриби. – Еще и схлопотал бы ремнем по голове в придачу.

– Тогда бы он сразу пошел в полицию.

– Ни в коем случае. Награда в тысячу, когда за шантаж можно отхватить двадцать пять, – этого мало.

– Шантажом он не добьется ничего, – сказал Ламберт, поджав губы.

– Теперь, когда за дело взялась я, можешь в этом не сомневаться. Но нельзя отрицать, что на эту минуту хозяин положения – он.

– Агнес это письмо не писала, – быстро сказал Ламберт.

– Само собой разумеется, мой дорогой друг. Агнес знала: стань она богатой вдовой, твое беспокойное понятие о чести никогда не позволит тебе жениться на ней. В этом смысле избавляться от Пайна ей было незачем.

– Как и в любом другом смысле.

Мисс Гриби кивнула.

– Конечно! Вам с Агнес надо было пожениться с самого начала, а Гарвингтон выпутывался бы из своих неприятностей сам, как умеет. Лично я поступила бы именно так, я же не аристократка и не вижу смысла приносить себя в жертву какому-то чахлому и замшелому роду. Но Агнес пошла на сделку и держит свое обещание. Молодец, хотя тут могут быть и другие мнения.

– Никто не осмелится сказать хоть слово против Агнес.

– Еще как осмелятся, если то, что ты мне рассказал, попадет в печать, – сухо ответила мисс Гриби.

– Согласен. Поэтому и прошу тебя о помощи. Как поступить, Клара?

– Надо выудить у Сильвера письмо и выяснить, кто его подделал. Тогда правда выйдет наружу, ведь тот, кто письмо подделал и отправил, скорее всего, и сделал второй выстрел.

– Совершенно верно. Только Сильвер письмо не отдаст.

– Еще как отдаст. Он мой секретарь, и я его заставлю.

– Ну секретарь, и что? Все равно не отдаст, – усомнился Ламберт.

– Посмотрим, старина. Уж я насяду на этого Сильвера, застращаю виселицей, если не сделает то, что велено.

– Виселицей? Ты же не думаешь…

– О-о, я ничего не думаю. Сильверу Пайн был нужен живым, поэтому вряд ли ловушку устроил он. Халдее Пайн тоже не мешал, потому что она влюблена в тебя, значит, и она не виновата. Гарвингтон тоже вряд ли, Пайн был ему надеждой и опорой… ну, Ламберт, продолжай, предложи кого-то еще.

– Некого предлагать. И двое из троих, упомянутых тобой, были внутри поместья, когда прозвучал второй выстрел, – выходит, у них алиби.

– Надо искать не стрелка, – неторопливо произнесла мисс Гриби, – а того, кто написал письмо. Как только найдем любителя подделок, вскоре обнаружим и убийцу.

– Верно, но как это сделать?

– Я вызову Сильвера и заставлю его отдать письмо.

– Попробуй.

– Да уж как-нибудь справлюсь. Коротышка трусоват, я надавлю на него, и он уступит. – Мисс Гриби говорила очень уверенно. – Тогда мы увидим, на какой бумаге написано письмо, возможно, есть конверт, который укажет, откуда его отправили. Конечно, этот мастер подделки хорошо знает почерк Агнес.

– Бесспорно, – быстро сказал Ламберт. – Похоже, для начала ты хочешь сделать верный ход. Но у нас всего четыре дня, а дальше – ход Сильвера.

– Когда я получу письмо, ходить ему будет нечем, – с решительным видом сообщила мисс Гриби.

– Будем на это надеяться. Но, Клара, пока ты здесь, хорошо бы тебе повидаться с матушкой Ракушкой.

– Это старая цыганка-гадалка, похожая на вдову из богадельни? Зачем мне с ней видаться?

– Она ненавидит Халдею, и я подозреваю, что Халдея как-то в этом заговоре замешана.

– Ха! – мисс Гриби потерла свой орлиный нос. – Заговор. Может, ты и прав. Но должна быть причина.

Ламберт покраснел.

– Халдея хочет, чтобы я на ней женился.

– Шалунья! Про это мне известно. Я предупреждала тебя – не надо звать ее позировать. Но это не причина, мой дорогой. Зачем ей убивать Пайна? Тогда его жена получит свободу и сможет выйти за тебя.

– Согласен. И все же… и все же… черт возьми, – молодой человек в отчаянии схватился за волосы и уставился на огонь. – Должен же быть мотив!

– Я тоже его не вижу. Может, его надо искать в Лондоне?

– Цыганам закон не писан еще больше, чем лондонцам, – быстро заметил Ноэль. – Скорее, врагов надо искать у Хирна, а не у Пайна.

– Я так не думаю. – Мисс Гриби поднялась, собираясь уходить. – Хирн был никем, а Пайн – миллионером. У преуспевающих людей от врагов нет отбоя.

– На дознании было сказано, что у Пайна врагов не было.

– Чепуха. Сильный человек, сколотил состояние – как тут без завистников? Держу пари, что его убийца ходит во фраке и шелковой шляпе. Но я поищу матушку Ракушку – почему не узнать, что она думает о твоей смазливой шлюшке из цыганского племени?

– Никакая она не моя. Я к ней абсолютно равнодушен.

– Это не имеет значения. Всегда есть тот, кто любит, и тот, кого любят, как говорит Гейне, отсюда все трагедии в нашей жизни. И эта вряд ли исключение, хотя, возможно, Пайна застрелил какой-нибудь завистливый биржевик – убрать удачливого финансового конкурента. Однако посмотрим.

– Еще одна просьба, Клара, – быстро сказал Ламберт. – Загляни к Агнес и скажи ей, пусть о Сильвере не беспокоится. Она ведь думает, что через несколько дней грянет всемирный потоп.

– Напиши ей, что за дело взялась я и беспокоиться о Сильвере больше не надо. Я все улажу.

– Не слишком ли ты самоуверенна?

– Не слишком. Я сверну ему шею, если он меня не послушается. Без зазрения совести.

Ламберт окинул взглядом ее мужской облик и рассмеялся.

– Вполне тебе верю, Клара. Выпьешь перед уходом чая?

– Нет, спасибо. Между приемами пищи – никакой еды.

– Послеобеденный чай – это не еда.

– Чепуха. Это слабость. Я не Гарвингтон. Кстати, где он?

– В Париже, вернется через несколько дней.

– Только не позволяй ему вмешиваться в это дело, он все испортит.

– Не позволю никому, кроме тебя, Клара, Гарвингтон ничего и знать не будет.

Мисс Гриби кивнула.

– Только так. Узнай Гарвингтон о наших секретах – и все, о чем мы хотим умолчать, попадет в газеты. Он болтливый обжора. Что ж, будь здоров, старина, и береги себя. Хороших людей мало.

Ламберт пожал ее большую руку.

– Я ужасно тебе признателен, Клара.

– Не благодари раньше времени, старина, – рассмеялась она и направилась к двери. – Кстати, не позвать ли тебе доктора?

– Нет. К черту доктора! Со мной все хорошо. Через несколько буду на ногах, вот увидишь.

– Тогда возьмемся за дело вместе. Крепче держи флаг, дружище, раз у штурвала судна стала я.

И, попрощавшись на морской лад, она удалилась мужской походкой, насвистывая веселую мелодию.

Оставшись один, больной уставился в огонь и задумался: не ошибся ли он, доверившись ей? Поразмыслив, он пришел к выводу: это было лучшее, что он мог придумать, ведь он сейчас беспомощен и без помощника не обойтись. К тому же мисс Гриби полностью избавилась от страсти, какую когда-то к нему питала, – можно в этом не сомневаться.

«Надеюсь, Агнес это тоже поймет, – подумал Ламберт, начиная писать ей письмо. – Она ведь всегда относилась к Кларе с легким сомнением».

Мисс Гриби сказала Ламберту, что намерена оставаться в «Гербе Гарвингтонов», пока не раскроет тайну смерти Пайна. Но после беседы с молодым человеком планы пришлось изменить – появилась важная улика, компрометирующее письмо. И мисс Гриби решила немедленно вернуться в Лондон, чтобы это письмо заполучить. Сильвер, несомненно, будет сопротивляться, но его хозяйка была настроена решительно: со своим секретарем она справится и добьется своего, нажмет на него и принудит к сдаче. Когда письмо будет у нее, она покажет его Агнес и послушает, что та скажет об этой искусной подделке. От этого будет зависеть ее следующий ход в этой сложной игре. Но раз уж она здесь, надо собрать все возможные улики, связанные с возможным участием в преступлении Халдеи, – и мисс Гриби прямо из хижины Ламберта отправилась в цыганский табор.

Там она застала бродяг, взбудораженных предстоящими выборами. Если точнее, суета объяснялась появлением на повестке дня серьезного вопроса: низложить с цыганского трона Джентиллу Стэнли, а на ее место поставить Халдею. Мисс Гриби смешалась с толпой, раздала несколько шиллингов, чтобы развязать языки, и быстро поняла, что происходит. Халдея, хорошенькая и беспринципная, хитростью приобрела огромное влияние среди младших членов племени и вот теперь хочет, чтобы главой племени избрали ее. Цыгане постарше мудро решили, что опытный правитель лучше хорошенькой пустышки, поддержали матушку Ракушку, и табор разделился надвое. В ход шла брань, а иногда и кулаки – цыгане шумели возле шатра старухи, слушая перепалку между ней и молодой претенденткой на трон. Мисс Гриби, скрестив ноги и опершись на дубинку, слушала многословную речь матушки Ракушки, время от времени прерываемую Халдеей. Диалог шел на цыганском, и мисс Гриби понимала лишь обрывки – ей быстро переводила девушка с безумными глазами, которой она дала шиллинг. Теперь Джентилла уже не походила на смиренную служительницу церкви, скорее, она напоминала богиню преисподней Гекату на каком-нибудь сборище ведьм; надтреснутым голосом она выкрикивала упреки и размахивала худыми руками, стараясь сделать свои слова более доходчивыми.

– Эх, вы, цыгане, – яростно визжала она, – только глупцы позволят одурачить себя девчонке, вскормленной на проклятьях, у которой материнское молоко на губах едва обсохло! Кто я такая, чтобы говорить тут перед вами, безмозглые простолюдины? Я Джентилла Стэнли, мой отец был фараоном, я умею вызывать призраки усопших египетских царей, мой дворец – это шатер, мой скипетр – дубинка, со мной вся цыганская мудрость, чтобы служить нашему народу.

– Все меняется! – воскликнула Халдея с издевательским смехом. – Старая мудрость – это мертвые листья, а я – дерево, на котором зеленеют новые истины, они заставят горгио снимать шляпы перед цыганами.

– Ты лжешь, отродье старого дьявола. Правда есть правда, она неизменна. Ты умеешь гадать по руке? Можешь ли надуть язычника? Знаешь ли их законы, можешь ли обвести их вокруг пальца и обобрать? Ты говоришь – могу! И тут ты лжешь, как раньше лгала твоя мать. Благословляю твою мудрость. – Матушка Ракушка присела в ироническом реверансе. – Возраст склоняется перед ребенком.

– Красота притягивает деньги к цыганам и заставляет горгио расстаться с золотом высшей пробы. А у тебя, матушка, одни морщины, и мозги ослабли, так что…

– Мозги ослабли, говоришь? Ах ты, серость! Тебе до моих слабых мозгов тянуться – не дотянуться. Морщины мои тебе покоя не дают, гладкокожая нахалка и хитрюга! На такую дуру разве что плюнуть. – Старуха подкрепила свои слова действием. – Каждая моя морщина – это след усвоенных уроков, стало быть, и мудрость, какую цыгане черпают из моих уст.

– Только послушайте эту ведьму! – в свою очередь воскликнула Халдея. – От ее мудрости разит плесенью, благодаря ей язычники и топчут цыган. Разве трое наших братьев не томятся в каталажке? Разве нас не согнали с земли, не вытолкали вон? Разве наши костры не погасли, котелки не опустели? Есть ли в наших кошельках золото? Она принесла нам несчастье, – прорычала девушка слова обвинения и ткнула в сторону старухи пальцем. – И нам, цыганам, так и не будет удачи, пока не выгоним ее из табора.

– Хочешь выгнать меня, как собаку, – взвизгнула матушка Ракушка, оглянувшись и увидев, что у Халдеи сторонников больше, чем у нее. – Но имей в виду – я опасна и уйду, как подобает королеве, по собственной воле. Я бросаю вам туфлю, – поспешно сорвав туфлю с ноги, она швырнула ее на землю, – и знайте: вам суждены проклятья. Будете смиренно лежать под каблуком, цыгане, пока времена не переменятся дважды. Я ухожу одна. – Повернувшись, она направилась к входу в свою палатку. – Буду морочить язычников и добывать себе на пропитание в одиночку. Берите свою новую королеву, а с ней вместе – горе, голод, тюрьму и пинки горгио. Так оно и есть, как я сказала, так оно и будет.

Она скрылась в палатке, а старшие члены племени, покачав головами из-за ее прощального дурного предзнаменования, печально разошлись по жилищам обсуждать случившееся. А молодые обоих полов склонились перед Халдеей и тут же избрали ее своей правительницей, стали заискивать перед ней, целовать ей руки и благословлять ее красивое лицо, которое обязательно принесет им процветание. Спору нет, в последнее время племени под началом матушки Ракушки часто не везло. Именно поэтому Халдея подняла знамя восстания – и восторжествовала. Чтобы отпраздновать коронацию, она дала Каре, который от нее не отходил, пару соверенов и велела купить еды и питья. В приподнятом настроении цыгане разошлись, готовиться к предстоящему пиру, а Халдея, усталая, но победоносная, осталась в одиночестве у фургона, ее кочевого дома. Воспользовавшись случаем, мисс Гриби подошла к ней.

– Мои поздравления вашему величеству, – произнесла она с иронией. – Жаль, что не смогу присутствовать на коронации. Это ведь сегодня вечером? Мне надо вернуться в Лондон и повидать вашего друга.

– У меня нет друзей, госпожа язычница, – возразила Халдея, и в ее глазах вспыхнули огоньки. – А что вы делаете здесь, среди благородных цыган?

– Благородных, – усмехнулась мисс Гриби. – Новое слово, чтобы описать разгоревшийся здесь скандал, милая девочка. Ты знаешь, кто я?

– Знаю – не хуже дороги, палатки и искусства дуккерина. Вы остановились в большом доме и любите любезного господина, который живет в лесу.

– Ты очень проницательна, – холодно сказала мисс Гриби, – но, увы, ошибаешься. Этот господин – не для меня и не для тебя. Он женится на даме, перед которой преклоняет колени. Прости меня за высокопарный слог, – извиняющимся тоном закончила мисс Гриби, – но, если речь идет о романтике, нужны романтичные слова.

Халдея почти все это пропустила мимо ушей, ее внимание привлекла лишь одна фраза.

– Любезный господин не женится на язычнице, – процедила она сквозь белые зубы.

– А я думаю, женится, Халдея. И все твои козни напрасны.

– Мои козни? Что вы об этом знаете?

– Кое-что, девочка моя, но узнаю больше, когда увижу Сильвера.

Халдея мрачно нахмурилась.

– Я ничего о нем не знаю.

– Наверное, знаешь, раз передала ему некое письмо.

– Патчесса ту адов? – презрительно бросила Халдея. Увидев, что гостья ее не поняла, пояснила: – Вы этому верите?

– Да, – настороженно ответила мисс Гриби. – Ты нашла письмо в палатке Пайна, когда он был здесь как Хирн, и передала его Сильверу, чтобы он попросил за него денег.

– Это ложь. Клянусь, это ложь. Я не прошу денег. Я сказала коротышке…

– Сильверу, надо полагать, – вставила мисс Гриби.

– Точно, его зовут Сильвер, Серебро, подходящее для него имя, ведь золота у него нет.

– Он получит золото от леди Агнес за письмо.

– Нет. Дроди, а-ба! – взорвалась Халдея. – Ты не понимаешь по-цыгански. А я с такими, как вы, говорю на языке горгио. Слушай! Я нашла письмо, из-за которого мой брат погиб. Это письмо написала рани, и я отдала его коротышке, вот с какими словами: «Скажи ей, что, если она откажется от любезного, даст ему свободу, может жить спокойно. А если нет, отнеси письмо законникам».

– Ты имеешь в виду полицию, – холодно уточнила мисс Гриби. – Очень симпатичный план, моя хорошая девочка. Только из него ничего не выйдет. Леди Агнес этого письма не писала и к смерти мужа не имеет никакого отношения.

– Она приготовила ловушку, – яростно воскликнула Халдея. – А Хирн попался в нее, как кролик в силки. А любезный поджидал снаружи и застрелил…

– Ложь! – так же яростно перебила мисс Гриби, встав на защиту друга. – Он бы никогда такого не сделал.

– Ха! Могу это доказать и докажу, когда придет время. Любезный станет моим ромом, либо ему на шею накинут веревку. А эта рани играет вдолгую, клянусь.

– Что за кровожадная идея, дикая ты дьяволица! И как ты докажешь, что стрелял Ламберт?

– Ага, – презрительно усмехнулась Халдея, – за дуру меня держите, так вам и расскажи. Но смотрите сюда, моя драгоценная, – она полезла в карман и достала бесформенный кусок свинца, – что это, не подскажете? Пуля, которая пробила сердце Хирна и застряла в стволе дерева.

Мисс Гриби хотела было выхватить у нее кусочек металла, но Халдея оказалась проворнее и спрятала его в карман.

– Ты не докажешь, что это та самая пуля, – отрезала мисс Гриби, сверкнув глазами. Ведь если предъявить эту пулю, Ламберта могли обвинить в убийстве, хотя она и считала его невиновным.

– Кара докажет. Он пошел к месту, где застрелили Хирна, и увидел: у синей двери перед кустарником растет большое дерево. И пуля из-за кустов могла попасть в дерево. Ведь в сердце брата пулю не нашли. Она прошла навылет и застряла в стволе дерева. Кара вырезал ее ножом и принес мне. Если она, – Халдея снова извлекла из кармана пулю и издевательски выставила на обозрение, – подходит к пистолету любезного, ему точно несдобровать. Письмо отправит на виселицу ее, а пуля – его. За эти улики я хочу получить свою цену.

– Ничего ты не получишь, – сказала мисс Гриби, глядя на карман, куда девушка снова опустила пулю. – Ламберт в ту ночь был в Лондоне. Мне случайно об этом известно.

– Вот и нет, язычница леди. Авали, совсем нет. Любезный в тот вечер вернулся, а наутро снова уехал в Лондру.

– Даже если и так, – в отчаянии воскликнула мисс Гриби, – он не выходил из хижины. Его экономка может подтвердить…

– Ничего она не подтвердит, – торжествующе отрезала Халдея. – Она спала в своей постели, а золотой господин – в своей. Моего брата убили после полуночи, и, если любезный вышел прогуляться, кто скажет, куда он ходил?

– Это еще надо доказать.

Халдея щелкнула пальцами.

– Сначала письмо – ей позор. Потом пуля – ему виселица. Остальное придет само собой. Так что мою цену я получу, моя великолепная искусница. Я товс мой гад. Хорошая пословица, леди, истинно цыганская.

– Что она значит?

– Своя рубашка ближе к телу, – многозначительно сказала Халдея, взбежала по ступенькам своего ярко раскрашенного фургона и заперлась изнутри.

«Эх, дура я, надо было выхватить у нее пулю», – подумала мисс Гриби, нерешительно стоя перед фургоном. Она огляделась – может быть, получится? Нет, не получится, стоит Халдее только крикнуть, как все цыгане кинутся защищать свою новую королеву. Да и сама она будет драться, как дикая кошка, хотя с мисс Гриби ей не совладать. Но не сражаться же с целым табором бродяг! От этой мысли пришлось отказаться. Недовольная, она отвернулась, признав, что сила на стороне Халдеи.

Тут она вспомнила, что еще не добралась до матушки Ракушки, ведь именно с ней она намеревалась поговорить в таборе. И она тотчас вернулась к палатке под вязом – побеседовать с низложенной королевой. Джентилла Стэнли собирала свои пожитки в неопрятный узел на спине ее большого серого осла. Глаза старухи покраснели от слез, седые волосы растрепались, и вид у нее был диковатый. Мисс Гриби, дама начитанная, вспомнила похожую сцену из романа Борроу «Лавенгро», когда мать госпожи Пентуленгро перевоплощается. Матушка Ракушка была такой же взъерошенной, как миссис Хирн, видимо, и на душе у нее скребли кошки.

Понимая, что старуха ненавидит свою удачливую соперницу, мисс Гриби подошла к ней – сейчас самый подходящий момент склонить ее на свою сторону и выведать все что можно о тайных делишках Халдеи. Можно нарваться и на грубость, все-таки на Джентиллу навалились свои проблемы, захочет ли она отвечать на вопросы? Но хитрая Джентилла, заметив краем глаза, что подошедшая мисс Гриби – богатая язычница, присела в убогом реверансе и собрала волосы в пучок. Увядшее лицо оживилось, и мисс Гриби обнаружила – она обращается вовсе не к падшей королеве, а, скорее, к почтенной пожилой даме, знававшей лучшие времена.

– Да благослови господи твое милое личико, мой ангел, – пробубнила матушка Ракушка. – Нашелся человек, готовый проявить сочувствие моим горестям.

– Вот вам в знак моего к вам расположения, – и мисс Гриби передала Джентилле соверен, справедливо рассудив, что этот символ цыганка оценит по достоинству. – Хочу спросить: что вы знаете об убийстве Пайна?

Матушка Ракушка уже заворачивала соверен в уголок вполне приличной шали, сначала попробовав его на зуб и убедившись, что он из чистого золота; наконец, она подняла ничего не выражавшие глаза.

– Убийство, миледи? Что мне должно быть о нем известно?

Мисс Гриби посмотрела на нее в упор.

– Что о нем известно Халдее?

В глазах достойной вдовы вмиг запрыгали злобные чертики, в ней тут же ожила цыганка.

– Ха! Ей ли не знать, этой безмозглой потаскушке? По ней плачет виселица.

– Почему?

– Потому что убийство Хирна, да упокоятся его кости, – ее рук дело.

Мисс Гриби едва не вскрикнула.

– Она обвиняет леди Агнес, мол, та устроила ловушку, написав письмо, а стрелял якобы Ламберт.

– Авали! Авали! – Матушка Ракушка энергично закивала, но не прервала своих приготовлений к отъезду. – Это она сказала, потому что любит горгио и ненавидит рани. Накинуть ей на шею веревку, освободить ее любезного, тут Халдея – будь она проклята – и станет его законной женой.

– Не сама же она стреляла, – задумчиво продолжила мисс Гриби. – Зачем ей устранять препятствие для женитьбы Ламберта на леди Агнес?

– Благослови ее Господь за доброту, леди-язычницу, – набожно произнесла Джентилла с видом куда более пристойным – дьяволы, что таились в ее глазах, исчезли. – Только Халдея хитра и знает, что к чему.

– Что вы имеете в виду?

– То, миледи. Хирн, он же горгио Пайн, был женат на госпоже, но долго прожить не надеялся – болезнь.

Мисс Гриби кивнула.

– Пайн говорил мне, у него чахотка.

– Умри он своей смертью, – продолжала матушка Ракушка, затягивая лямку, – может, эта язычница и вышла бы замуж за золотого господина, которого любит. Но Хирна убили, и теперь Халдея опутала их обоих своими сетями – если они поженятся, им придется несладко.

– Она мне так и сказала. Да только по силам ли ей такое?

– Ха! Не такая она простушка, мэм, уж можете мне поверить, – матушка Ракушка со знанием дела кивнула. – Да вот влезла в неприятности на свою голову. Как бы Хирн ни умер, своей ли смертью, от пули ли – все равно браку не бывать.

– Что вы имеете в виду? – снова спросила мисс Гриби.

– Вы, язычники, глупы, – веско заметила Джентилла. – Ставите другие вещи выше настоящей любви. У Хирна, как у Пайна, было много золота, и он оставил его своей жене, но с условием – не выходить за золотого господина.

– Откуда вы это знаете?

– Халдее это сказал сам умерший, а она передала мне, миледи. Теперь ангелу из большого дома придется отказаться от золота, чтобы выйти замуж за своего любезного, ведь ее сердце принадлежит ему. А он-то что говорит? Если я ошибаюсь, так и скажи. Так вот, он говорит: нет. Если я сделаю тебя своей роми, ты станешь нищей, а разве это справедливо? Не могу я такого допустить! Вот и выходит, миледи, что их разделяет красное золото, потому что эти деньги – красные.

– Красные?

– Омытые кровью. На богатстве умершего – кровь, а верные сердца живых разделяет проклятие. Поняла, миледи?

Мисс Гриби поняла без особого труда, ведь Ламберт и сам выражал чувства, какие ему приписывала старая цыганка. Так или иначе, честь не позволяла ему жениться на Агнес, не важно, насильственной была смерть Пайна или естественной. Но откуда об этом знает Джентилла? Мисс Гриби так и спросила, без обиняков. Почтенная вдова усмехнулась.

– Есть у меня колдовские навыки, мэм, и золотой господин не раз заходил ко мне в палатку, а я ему рассказывала, как добра ко мне во время моей болезни была леди-горгио. Они любят друг друга, сомнений нет, но деньги разделяют их сердца, и это глупо. Халдее незачем было стрелять, чтобы разлучить их.

– Откуда вы знаете, что Пайна застрелила она?

– Что бы я ни сказала, язычники не станут слушать, – с готовностью ответила матушка Ракушка. – Говорю лишь то, что думаю, а не то, что знаю. Девочке было невтерпеж, она надеялась заполучить золотого господина, для того и вбила клин между верными сердцами. Только она его не получит. Ха! Ха! Как и вы, миледи, как и вы.

– Я? – Мисс Гриби, и так пунцовая от природы, совсем залилась краской.

Джентилла внимательно посмотрела на нее.

– Ла-ла-ла! – проквакала она. – С возрастом приходит вселенская мудрость. Дураки они, что вышвырнули меня вон, – и она мотнула седой головой в сторону фургонов и палаток.

– Не говорите ерунды, старая вы ослица! Ламберт мне просто друг.

– Ты женщина, а он мужчина, – наставительно произнесла матушка Ракушка.

– Мы приятели, друзья, называйте, как хотите. Я желаю ему счастья.

– Он никогда не будет счастлив, миледи, если не женится на рани. Смерть решила испытать их любовь деньгами и разделила их навсегда – разве что золотой господин осмелится возвысить сердце над глупой болтовней его соплеменников. И девочка, выстрелив в Хирна, была права, хотя могла подождать и добилась бы того же. Любезный господин волен жениться на ней или на вас, мэм, но он никогда не женится на ангельской леди, разве что…

Матушка Ракушка осторожно поправила узелок на спине осла, потом срезала с дерева длинную ветку.

– Я не хочу замуж за Ламберта, – решительно заявила мисс Гриби. – И позабочусь о том, чтобы и Халдее он не достался!

Джентилла снова хихикнула.

– Тут я вам верю.

– А насчет того, что в Пайна стреляла Халдея…

– Предоставьте это мне, предоставьте это мне, мэм, – сказала старая цыганка, величаво взмахнув грязной рукой.

– Но я хочу узнать правду и отвести беду от леди Агнес.

– Ты хочешь спасти ее? – усмехнулась матушка Ракушка. – А не золотого господина? Что ж, милая, женщины бывают разные. – Она обернулась, веселье исчезло с ее морщинистого лица. – Тебе нужна помощь, и за этим ты пришла ко мне? Так?

– Да, – сказала мисс Гриби с кислой миной. – От Халдеи жди неприятностей.

– Не тревожься. Я ее прижму.

Мисс Гриби презрительно дернула широкими плечами.

– Пока что она прижала вас.

– Дорог в этой жизни много, и, когда настанет час, солнце взойдет и рассеет тьму, – загадочно произнесла Джентилла. – Пусть сейчас победит девочка, а мой час все равно наступит.

– Вам что-то известно?

– Известно, только пусть оно остается со мной, пока не пробьет час. Довольствуйся моими словами, леди горгио: хлопот от девочки не будет.

– Но письмо она отдала?

– Про письмо знаю. Хирн показал его мне, когда собрался в большой дом, а я честно сказала ему: в жене не сомневайся.

– Откуда к нему попало это письмо?

– От верблюда, – сказала матушка Ракушка, живо подмигнув.

– Я могу натравить на вас полицию, они заставят вас рассказать все, что знаете, – рассердилась мисс Гриби, изрядно раздраженная туманными намеками.

Старуха захихикала, явно довольная.

– Только попробуйте, мэм, и котел закипит. Я хочу помочь рани, она ведь ухаживала за мной, когда я болела, да и с Халдеей надо поквитаться. То и другое сделаю на свой колдовской манер.

– Вы поможете мне узнать правду?

– Конечно! Конечно, дорогая горгио. А теперь, – матушка Ракушка потянула ослика за пасть, – мне пора в путь.

– Где вас найти?

– Придет время, рты откроются, и те, кто считает себя на высотах, окажутся в пыли. А то и ниже, под шестью футами добротной земли, будут гореть в извести, без гроба и без благословения.

Мисс Гриби отличалась мужеством и бесстрашием, но в этом загадочном приговоре, намекавшем на смертную казнь, было что-то столь странное, что она нервно отшатнулась. Матушка Ракушка, довольная произведенным впечатлением, взобралась на серого ослика и двинулась через табор. Около фургона Халдеи она плюнула и пробормотала что-то, никак не похожее на благословение. Халдея не появилась, и свергнутую королеву сопроводили до опушки леса цыгане постарше, громко ее оплакивая. Наконец, они остановились, чтобы проститься с матушкой Ракушкой, та подняла руку и властно произнесла:

– Я ухожу, но я вернусь, дети мои. Не забывайте, цыгане, эти мои слова. Когда семени нужен дождь, он падает сверху. Саришан, братья и сестры.

С этими странными, загадочными словами она на своем сером ослике исчезла в лучах заходящего солнца, больше чем когда-либо напоминая вдову из богадельни.

Мисс Гриби, выйдя из табора и из Аббатского леса, направилась в «Герб Гарвингтонов» забрать свой багаж. Что известно матушке Ракушке, каковы ее намерения? Мисс Гриби терялась в догадках. Приятно хотя бы то, что за свою победу Халдея заплатит. Она рухнет с высоты, видимо, когда тайна убийства будет раскрыта. Уладить дело старуха собиралась, по ее же словам, на «колдовской манер».

«Что ж, пусть принимает меры, – подумала мисс Гриби. – А я займусь Сильвером».

То ли мисс Гриби столкнулась со вполне ожидаемыми трудностями, пытаясь выманить у Сильвера поддельное письмо, то ли решила предоставить разгадку тайны матушке Ракушке, сказать невозможно. Так или иначе, она не появлялась в лондонском доме леди Агнес Пайн вплоть до Нового года и о своем расследовании ничего не сообщала. Не навещала она и Ламберта, хотя и написала, что убедила секретаря повременить с разоблачением. В итоге положение дел никуда не годилось, ожидание было мучительным и для Агнес, и для ее возлюбленного. Вдова, разумеется, знала о разговоре в хижине и, конечно же, хотела, чтобы события развивались быстрее.

Но, следуя мудрому совету Исайи «в трудную минуту не торопись», Агнес набралась терпения и не стала разыскивать мисс Гриби – не искала личной встречи, не писала писем. Она посещала конторы своих адвокатов, следя за делами покойного мужа, часто общалась со стряпчими Гарвингтона по поводу освобождения семейных владений. Все шло хорошо, улучшилось и здоровье Ламберта, и Агнес чувствовала себя куда лучше, чем можно было ожидать. Да, дамоклов меч все еще висел над ее головой и головой Ламберта, но ведь они оба невиновны, значит, этот меч не упадет. Тем не менее состояние ее духа в первые дни нового года было отнюдь не безмятежным. И Агнес испытала огромное облегчение, когда мисс Гриби наконец осчастливила ее визитом.

К счастью, Агнес в это время была одна, Гарвингтон и его жена развлекались, каждый по-своему. Пара приехала к богатой вдове погостить на Рождество и пока уезжать не собиралась – Гарвингтон не упускал возможности пожить за чужой счет. Поместье на праздники он просто запер, ведь жители деревни ждут от него уголь, одеяла, портвейн и сливовый пудинг, а у него нет ни денег на все это, ни желания по этому поводу хлопотать. На самом деле этот маленький скряга считал, что селяне вообще не должны ничего просить, надо с них больше брать за аренду. Бросив их в дни, когда на земле воцаряются или должны воцаряться мир и добрая воля, он сильно их разочаровал, лишь посмеиваясь над их стенаниями. Кое-что человеческое было Гарвингтону не чуждо.

Так или иначе, когда явилась мисс Гриби, ни тучного маленького лорда, ни его неряшливой жены поблизости не было, за что Агнес возблагодарила судьбу, ведь беседа обещала быть важной. Мисс Гриби, как обычно впечатляя размерами и излучая здоровье, влетела в комнату, подобно резиновому мячику. Ее городской наряд почти не отличался от сельского, разве что вместо мужской фуражки на ней была шляпа с пером, а вместо дубинки – зонтик. С улыбкой на весь крепкий белозубый частокол, делавшей ее лицо слегка плотоядным, она энергично пожала руку хозяйке дома. Это дружеское рукопожатие отдалось в руке Агнес болью.

– Вот и ты, Агнес, а вот и я. Не денек, а жуть, верно? Дождь, дождь, и снова дождь. Кажется, мы вернулись во времена дядюшки Ноя.

– Я думала, ты приедешь раньше, Клара, – нетерпеливо заметила леди Агнес, потому что ей было не до погоды.

– Я и собиралась приехать раньше, – откровенно призналась мисс Гриби. – То одно, то другое, сама знаешь! – Агнес отметила, что источник помех остался неназванным. – Добыть письмо оказалось дьявольски трудно. Кстати, Ламберт ведь рассказал тебе о письме?

– О нем мне рассказал Сильвер, а я сообщила Ноэлю, – строго уточнила Агнес. – Я также слышала о вашем разговоре…

– Ой, давно дело было, еще до Рождества. Мне надо было пойти к Ламберту и рассказать о своих приключениях в цыганском таборе, но я решила: прежде чем отчитываться о работе детектива, надо собрать побольше улик. Кстати, как там Ламберт, не знаешь?

– Сейчас с ним все хорошо, он в Лондоне.

– В своих старых апартаментах, да? Надолго? Мне надо его увидеть.

– Трудно сказать, на сколько. Гарвингтон выставил его из хижины.

– Черт возьми! Это еще с какой стати?

– Видишь ли, – неохотно пояснила Агнес, – Ноэль за аренду не платил, все-таки Гарвингтон – его двоюродный брат. Тут поступило предложение сдать хижину за фунт в неделю, и Гарвингтон сказал, что отказаться не может, потому что не настолько богат. Вот Ноэль и снял домик в Кенсингтоне и взял экономкой миссис Трибб. Странно, что ты этого не знаешь.

– Почему я должна это знать? – с напором спросила мисс Гриби.

– Потому что хижину снял господин Сильвер.

Мисс Гриби выпрямилась, насторожилась.

– Сильвер. Интересно. Тогда ясно, почему он попросил у меня отпуск, мол, хочу пожить в деревне. Подводит здоровье, нужен свежий воздух, а Лондон действует ему на нервы. Хм-хм! – Мисс Гриби прикусила ручку своего зонтика. – Значит, он поселился в хижине, в Аббатском лесу? Но зачем?

– Не знаю и знать не желаю, – ответила Агнес с тревогой в голосе. – Конечно, я могла бы помешать Гарвингтону сдать хижину именно Сильверу, ведь он пытался меня шантажировать, но потом подумала, что важнее увидеть письмо и лучше понять его смысл, а уже потом жаловаться брату на этого наглеца. Ноэль предлагал мне все рассказать Гарвингтону, но я решила этого не делать – по крайней мере, до поры до времени.

– Что у Сильвера на уме, понять не трудно, – сухо сказала мисс Гриби, роясь в кармане. – Он хочет получить двадцать пять тысяч фунтов вот за это. – Театральным жестом она извлекла на свет лист бумаги. – Но я заставила негодяя отдать мне письмо просто так. Как мне это удалось, не спрашивай. Я письмо из него вытянула и принесла показать тебе.

Агнес, чуть побледнев, взяла письмо и с удивлением его проглядела.

– Что ж, – сказала она, глубоко вздохнув, – если я и сомневалась, что никогда не писала это письмо, теперь эти сомнения отпали. Мой почерк подделан с удивительной точностью.

– Кто его подделал? – спросила мисс Гриби, с интересом наблюдавшая за ней.

– Не представляю. Но разве господин Сильвер…

– Он ничего не знает, по крайней мере, так говорит. Клянется, что Халдея нашла письмо в палатке Пайна на следующий день после его убийства, прежде чем инспектор Дарби пришел с обыском. Конверт уничтожен, и мы не знаем, прислали письмо по почте или доставили лично.

– Если бы такое письмо Ноэлю написала я, – тихо сказала Агнес, – оно, несомненно, было бы передано лично.

– В таком случае Пайн мог перехватить посыльного, – предположила мисс Гриби. – Будь письмо отправлено по почте, к Пайну оно бы не попало, разве что он подкупил миссис Трибб.

– Миссис Трибб – особа неподкупная, Клара. А письмо это я не писала, стало быть, получить его Ноэль не мог.

– Во всяком случае, его отправили из поместья, – прямо заявила мисс Гриби. – Посмотри на герб и водяные знаки. Допустим, писала не ты – значит, кто-то из дома.

– Не обязательно. Возможно, лист бумаги украли.

– Что ж. – Мисс Гриби снова задумчиво прикусила ручку зонтика. – В этом что-то есть, Агнес. Халдея предсказала миссис Белгроув судьбу в парке, а потом зашла проведать его в гостиную. Вполне могла украсть лист бумаги, пока была в доме.

– Даже будь оно так, необразованной цыганке письмо не подделать.

– Могла кого-то попросить, – предположила мисс Гриби, кивая.

– Тогда этот кто-то должен хорошо знать мой почерк, – возразила леди Агнес и стала вглядываться в строки.

Она вполне могла бы написать нечто подобное, письмо было написано в ее стиле. Краткое сообщение гласило, что отправительница, подписавшаяся «Агнес Пайн», встретит «своего дорогого Ноэля» у синей двери вскоре после полуночи и надеется, что у ворот парка будет ждать автомобиль, который отвезет их в Лондон по пути в Париж. «Хьюберт обязательно подаст на развод, – заканчивалось письмо, – и тогда мы сразу поженимся и будем еще больше счастливы».

Что говорить, глупое письмо, и Агнес презрительно рассмеялась.

– Я так не выражаюсь, – сказала она брезгливо, все еще с удивлением разглядывая текст. – Я уважала своего мужа и уважаю себя, поэтому мне бы и в голову не пришло сбежать с кузеном, тем более из дома Гарвингтона, куда проще было бы сбежать из Лондона. Получи Ноэль такое письмо, он бы ни за что не поверил, что его написала я, тем более что я и не думала его писать. И автомобиль у ворот парка, – прочитала она. – Почему не у задних ворот, которые ближе к синей двери? Так было бы безопаснее и разумнее. Тьфу! Чепуха, да и только! – и она сложила письмо, намереваясь убрать его в карман.

Мисс Гриби в изумлении распахнула глаза.

– Но ты должна вернуть его мне, – торопливо сказала она. – Ведь этим делом занимаюсь я.

– Не верну, – решительно заявила Агнес. – Оно у меня, со мной и останется. Я покажу его Ноэлю.

– И что мне сказать Сильверу?

– Что хочешь. Ведь он у тебя на коротком поводке.

– Он устроит неприятности.

– Теперь, без своего главного козыря, – Агнес коснулась кармана, – уже не устроит.

– Что ж. – Мисс Гриби пожала широкими плечами и встала. – Как тебе будет угодно. Но лучше бы тебе оставить письмо у меня, ведь расследование веду я.

– Нет, – решительно возразила Агнес. – Ноэль почти поправился, пусть за это дело возьмется он.

– Это вся благодарность за мои хлопоты?

– Дорогая Клара, – сердечно сказала Агнес, – я тебе очень признательна за то, что ты похитила письмо у Сильвера. Но доставлять тебе дальнейшие хлопоты не хочу.

– Как тебе будет угодно, – снова сказала мисс Гриби, на этот раз довольно угрюмо. – Я умываю руки, но, если Сильвер причинит хлопоты, благодари только себя. Кстати, Агнес, не худо тебе повидаться с матушкой Ракушкой, может, она кое-что тебе подскажет.

– Ей что-то известно?

– Какие-то намеки, сплошной туман. Но, похоже, о тебе, дорогая, она высокого мнения, так что с тобой может быть откровеннее, чем со мной.

– Где ее найти?

– Не знаю. Королевой племени, которое так и живет табором на окраине Аббатского леса, стала Халдея. Матушка Ракушка ушла одна. Ты догадываешься, кто написал это письмо?

Агнес снова достала поддельное послание и изучила его.

– Ни в малейшей степени, – сказала она, качая головой.

– Но знаешь кого-то, кто мог подделать твой почерк?

– Не скажу, что знаю… Хм. – Она внезапно замолчала и стала такой же белой, как красовавшийся на ее голове вдовий чепец. – Хм, – безучастно произнесла она.

– Что такое? – спросила мисс Гриби, сгорая от любопытства. – Ты о ком-то вспомнила?

Агнес снова покачала головой и положила письмо в карман.

– Нет, никто в голову не приходит, – тихо сказала она.

Мисс Гриби не совсем ей поверила: с какой стати та вдруг заколебалась и побледнела? Что-то в связи с подделкой вспомнила? Но она сделала все, что могла, пусть дальше вдова ведет дело сама.

– Я устала от всей этой истории, – беззаботно сказала мисс Гриби. – Детективом мне не стать, у меня нет выдержки, и мне всегда подавай что-то новенькое. Но если понадоблюсь, ты знаешь, где меня найти. Во всяком случае, Сильвера из игры я вывела.

– Да, дорогая, большое тебе спасибо, – машинально ответила Агнес, и гостья откланялась, недоумевая, отчего хозяйка вдруг стала такой рассеянной. Что-то настойчиво ей подсказывало: Агнес, похоже, раскрыла тайну письма. Но делиться своим открытием она явно не собиралась, и говорить больше было не о чем.

Когда мисс Гриби вышла из дома и зашагала по улице, Агнес в третий раз достала письмо и вгляделась в каждую строчку. Оно удивительно походило на ее собственное, но содержание, подпись! Написать Ноэлю такое письмо она просто не могла. Да еще подписаться под запиской столь интимного содержания «Агнес Пайн»? Что ж, посмотрим – и с этой загадочной мыслью она убрала письмо в ящик стола.

Когда Гарвингтон с женой вернулись, они застали Агнес необычайно тихой и бледной. Маленький толстяк ничего не заметил, чувства других людей его никогда не интересовали, а расспросы его жены остались без ответов, и она посмотрела на Агнес с тревогой – та ничего не съела за ужином. Леди Гарвингтон очень любила свою добросердечную невестку и заволновалась: что случилось? Но Агнес держала свои опасения при себе и убедила Джейн сходить на пантомиму, как было договорено с подругами, а не оставаться дома. Но когда Гарвингтон, допив кофе, собрался выйти из гостиной, сестра задержала его.

– Хочу, чтобы ты пришел в библиотеку и написал для меня письмо, Фредди, – сказала она дрожащим голосом.

– А сама не можешь написать? – эгоистично спросил Гарвингтон, потому что торопился в клуб.

– Нет, дорогой. Я так устала, – вздохнула Агнес и провела рукой по лбу.

– Надо было оставить в секретарях Сильвера, – проворчал Гарвингтон. – Но если недолго, давай окажу тебе такую услугу. – Он прошел за ней в библиотеку и сел за письменный стол. – Кому письмо? – спросил он, быстро взяв ручку.

– Мистеру Джарвину. Пусть выяснит, где Джентилла Стэнли. Это обычная просьба, так что напиши и подпишись от моего имени.

– Как секретарь дьявола, – вздохнул Гарвингтон, беря бумагу и выпрямляя локти. – Зачем тебе старая матушка Ракушка?

– Сегодня заезжала мисс Гриби и сказала: этой женщине что-то известно о смерти бедного Хьюберта.

Ручка Гарвингтона на мгновение замерла, но он не обернулся.

– Что она может знать? – раздраженно спросил он.

– Это я и выясню, когда Джарвин ее найдет, – сказала Агнес, сидя в низком кресле у камина. – Кстати, Фредди, мне жаль, что ты сдал хижину в Аббатском лесу Сильверу.

– Что тут такого? – проворчал Гарвингтон, усердно водя пером по бумаге. – Фунт в неделю! Ноэль мне его не платил, а Сильвер платит.

– Мог бы найти жильца приличнее, – язвительно заметила Агнес.

– Кто сказал, что иметь дело с Сильвером неприлично? – спросил он, оглядываясь.

– Я, и говорить так у меня есть все основания.

– Что за чепуха! – Гарвингтон снова принялся писать. – Сильвер был секретарем у Пайна, теперь – у мисс Гриби. Они бы не взяли его на работу, будь в нем что-то неприличное, хотя он и начинал жизнь нищим игрушечником. Ты ведь это имеешь в виду, Агнес. Как можно быть такой ограниченной?

– Куда нам до твоей терпимости, Фредди. Написал письмо?

– Вот, держи. – Гарвингтон протянул ей письмо. – Подписать адрес на конверте?

– Подпиши. – Агнес пробежала глазами послание. – Можешь добавить постскриптум: если нужно, для поисков Джентиллы Стэнли мистер Джарвин может взять мою машину.

Гарвингтон неохотно выполнил просьбу.

– Хотя я не понимаю, почему Джарвин должен ездить на твоей машине, – проворчал он. – И ставлю десять против одного – он просто поместит объявление в газетах.

– Будто матушка Ракушка читает газеты, – парировала его сестра. – Спасибо, Фредди, ты молодец, – продолжила она, когда он вручил ей письмо в подписанном конверте. – Постой, не уходи, хочу поговорить с тобой о Сильвере.

Гарвингтон фыркнул и опустился на стул.

– Я знаю только, что он мой жилец, – пожаловался он.

– Тогда надо тебе узнать кое-что еще. Ты в курсе, что Сильвер пытался меня шантажировать?

– Что? – Толстяк побагровел и взбеленился. – Что за чушь!

– Никакая не чушь. – Агнес встала, подошла к столу и достала из ящика поддельное письмо. – Сильвер пришел ко мне задолго до Рождества и сказал, что Халдея нашла вот это, – она помахала письмом перед глазами брата, – в палатке Хьюберта, где он переодевался Хирном.

– Письмо? И что там?

Гарвингтон протянул руку.

Агнес отодвинулась и села в кресло у камина.

– Могу пересказать тебе содержание, – холодно сказала она. – Якобы я пишу Ноэлю и назначаю встречу с ним у синей двери, чтобы тайком сбежать, – как раз в ту ночь, когда убили Хьюберта.

– Но ты такое письмо не писала!

Гарвингтон подскочил, покраснев от ярости.

Его сестра некоторое время молчала. Она взяла письмо, только что написанное Гарвингтоном Джарвину, и сравнила его с тем, какое мисс Гриби выудила у Сильвера.

– Нет, – сказала она надтреснутым голосом и побледнела, – я этого письма не писала, но мне интересно знать, почему его написал ты.

– Я? – Гарвингтон отшатнулся, и его лицо стало таким же белым, как у стоявшей перед ним сестры. – Что, черт возьми, ты имеешь в виду?

– Я давно знаю, что ты мастер подделывать почерк, Фредди, – сказала Агнес, держа дрожащими руками два письма. – Помню, ты не раз делал такое, в шутку. Но ты подделал чек Хьюберта, а это уже не шутка, а потом и его подпись на закладной, он мне об этом рассказал.

– Да ты что? Ты что! – заикаясь, пробормотал уличенный толстый негодяй, хватаясь за стул, чтобы не упасть. – Ты что…

– Избавь меня от этой лжи, – презрительно перебила его сестра. – Хьюберт показал мне закладную, когда она попала к нему. Он признал, что это его подпись, чтобы тебя спасти, а ради меня умолчал о чеке. Он просил тебя не играть с огнем, Фредди, но ты подделал чужой почерк снова – и убил Хьюберта.

– Это вранье, черт подери!

– Это чистая правда, – яростно возразила Агнес. – Я попросила тебя написать письмо мистеру Джарвину, чтобы сравнить твою подпись с подписью на поддельном письме. И там, и там Агнес Пайн, обе с одинаковыми изгибами и завитушками – очень, очень похоже на мою подпись, но разница, заметная только мне, есть. Постскриптум о машине я попросила написать, потому что это слово есть в подделанном письме. Машина там и машина здесь – одинаковые.

– Это вранье, – снова возразил Гарвингтон. – В письме Джарвину я и не думал имитировать твой почерк.

– Ты неосознанно подделал подпись, а слово «машина» написано одинаково в обоих письмах, – решительно заявила Агнес. – Я вдруг вспомнила об этом твоем таланте, когда Клара Гриби спросила меня сегодня, подозреваю ли я кого-то в подделке. Я приготовила тебе ловушку, и ты в нее попался. А ты, – она шагнула вперед, взглянув на Гарвингтона так свирепо, что тот, отступая, едва не налетел на стул, – ты приготовил ловушку Хьюберту, и он в нее угодил.

– Ничего… ничего такого я не делал! – лепетал Гарвингтон с потускневшим от страха лицом.

– Делал! Я готова в этом поклясться. Теперь ясно, почему ты грозился застрелить любого грабителя, который придет в поместье. Уж не знаю как, но ты узнал, что Хьюберт у цыган, и, помня о его ревнивой натуре, написал это письмо и сделал так, чтобы оно оказалось у него – пусть рискнет попасть под пулю, как грабитель и вор.

– Я… я… я… его не застрелил, – прерывисто выдохнул мужчина.

– Не потому, что не хотел. Ты ранил его в руку и, вероятно, выбежал бы за ним, чтобы нанести смертельную рану, но сообщник в кустах тебя опередил.

– Агнес, клянусь, я принял Пайна за грабителя и не знаю, кто в него стрелял. Правда не знаю!

– Ты лжец! – с нескрываемым презрением произнесла Агнес. – Когда ты велел своему сообщнику…

Она не смогла закончить фразу – Гарвингтон ее резко перебил, изо всех сил настаивая на своем.

– У меня не было сообщника. Я не знаю, кто застрелил Пайна. Я не писал этого письма. Я не обрекал его на смерть. Живой он был мне много полезнее, чем мертвый. Он никогда…

– Нет, не полезнее, – в свою очередь перебила его леди Агнес. – Хьюберт презирал тебя за то, что ты хотел обманом выманить у него деньги. Он считал тебя почти преступником и скрывал твои злодеяния только ради меня. Денег тебе он больше бы не дал, и ты это прекрасно знаешь. Убив его, ты надеялся, что я получу его состояние, а ты меня будешь грабить в свое удовольствие. Управлять Хьюбертом было трудно, и ты думал, что со мной будет легче. Что ж, я получила деньги, а ты избавился от Хьюберта. Но я тебя накажу.

– Накажешь меня?

Гарвингтон провел языком по пересохшим губам; казалось, он от ужаса бросится с мольбой на колени.

– Я не собираюсь заявлять на тебя в полицию, – презрительно сказала его сестра. – При всех твоих грехах я должна считаться с именем нашей семьи. Но ты приказал застрелить Хьюберта, чтобы получить через меня деньги, и теперь, когда они у меня, я передам их лицу, указанному в запечатанном конверте.

– Нет! Нет! Нет! Не делай этого…

– Именно это я и сделаю. Это будет возможно, если я выйду замуж за Ноэля. Мне надоело заботиться о финансовом положении семьи. Я уже достаточно приносила себя в жертву и больше жертвовать не буду. Хьюберт был мне хорошим мужем, а я была ему хорошей и преданной женой. Но его завещание оскорбительно, а ты тем, что сделал, превратил меня во врага.

– Я этого не делал. Клянусь!

– Делал! Сколько ни отрицай, не поверю. Даю тебе несколько дней, подумай, стоит ли тебе во всем признаться, а я так или иначе выйду замуж за Ноэля.

– И потеряешь деньги. Не смей этого делать!

– Не смей! – Агнес шагнула вперед и прямо посмотрела в его бегающие глазки. – Ты не в том положении, чтобы мне диктовать, Фредди. Я хозяйка положения, и миллионы Хьюберта принадлежат мне. Уходи, – она подтолкнула его к двери. – Подумай как следует о своем положении и во всем мне признайся.

На трясущихся ногах Гарвингтон быстро прошагал к двери и, разъяренный, обернулся.

– Ты не посмеешь предать меня! – взвизгнул он. – Только попробуй! Только попробуй! Не посмеешь.

Увы! Агнес очень хорошо это понимала и, когда он исчез, от бессилия горько заплакала.

Леди Агнес была неточна, сказав мисс Гриби, что ее кузен снял дом в Кенсингтоне – как и многие женщины, она привыкла говорить в общих чертах, а не конкретно. Да, молодой человек жил в упомянутом ею пригороде, но он просто снимал меблированную квартиру на дешевой улочке. Самый бедный из Ламбертов, он едва мог оплачивать клуб и, разумеется, не мог жить так, как того требовало его древнее имя. Покои в Сент-Джеймсе ему просто предоставил приятель, и, когда тот вернулся, временному жильцу пришлось съехать. Из соображений экономии Ноэль снял убогую квартирку и попросил миссис Трибб присматривать за ней. Благодаря своему хозяину маленькая женщина оказалась в квартале, вызывавшем у нее отвращение.

– Вам положены хоромы наподобие Букингемского дворца, молодой барин, чтоб мне не жить, – возмущалась она. – И чтобы с титулом, как положено.

– От титула мало толку, миссис Трибб, – ответил Ламберт, пожав плечами. – Все знают, что Гарвингтон с трудом сводит концы с концами. Вы же в семье давно, вам это хорошо известно.

– Ах, молодой барин, знаю я столько, что лучше бы не знать, – не совсем внятно произнесла миссис Трибб. – И лорды, что поумирали и зарыты в землю, ужас сколько денег выбросили на ветер, с этим не поспоришь. А кое-кто из вашей родни, молодой барин, пошел в торгаши зашибать деньгу, а это уж совсем стыдное дело.

– Не согласен с вами, миссис Трибб. Разбирайся я в цифрах хоть самую малость, сам бы пошел в коммерцию. В этом нет ничего постыдного.

– Э, нет, только не для Ламбертов, молодой барин Ноэль, нипочем я такое не поддерживаю, пусть ваш род и не так богат, как раньше, когда моя матушка была девчонкой. Но торговать – это не для вас, сэр. Ничего, теперь у леди Агнес денег куры не клюют, глядишь, заживете, как положено.

– Нет, миссис Трибб, не положено. Как я могу отобрать у нее деньги?

– Почему нет, молодой барин? Извините, я уж выскажусь прямо. В детстве она давала вам всякие игрушки, а когда выросла, отдала вам свою голову, даже сердце, так что и…

– Стоп! Стоп! Ни слова больше, – сказал Ламберт, покраснев от досады.

– Надеюсь, я не обидела вас, сэр. Я ведь от чистого сердца.

– Ценю вашу преданность нашей семье, миссис Трибб, но кое-что лучше оставить недосказанным. А теперь идите и приготовьте чай, леди Агнес написала, что будет здесь пополудни.

– О-о, молодой барин, и вы сказали мне об этом только сейчас? Выходит, некогда спечь пирожные, которые она обожает.

Но от дальнейшей беседы Ламберт отказался, и миссис Трибб удалилась, пробормотав – придется довольствоваться бутербродами с сардинами. Нет спору, она бывала остра на язык, но Ноэль знал: она предана семье, ходила за ним в его детские годы, поэтому он позволял ей вольности, каких не позволил бы никому другому. Тут было чего опасаться: порой старушка в своем рвении этими привилегиями злоупотребляла.

Маленькая и тесная гостиная была обставлена убого: предметы мебели налезали друг на друга. От узоров на обоях, ковре, скатерти и занавесках рябило в глазах, так что им хотелось отдохнуть на чистой поверхности без какого-либо рисунка. Цвета никак не сочетались и не делали комнату более привлекательной, артистическая душа Ламберта при виде такой безвкусицы содрогнулась. Чтобы чуть приглушить кричащие краски, он опустил жалюзи на двух окнах, выходивших на унылую пригородную дорогу, защитившись от слабого солнечного света. Затем, усевшись в неудобное кресло, стал искать утешения в своей трубке из корня шиповника. Будущее представлялось мрачным, настоящее – безрадостным, а думать о прошлом было невыносимо – убийство Пайна, угрозы Сильвера, страдания из-за жертвы Агнес ради семейного фетиша. Ноэлю хотелось тотчас покинуть Англию и начать новую жизнь, не омраченную прежними неприятностями и нынешними бедами. Но Агнес нуждалась в помощи, ее не бросишь на произвол судьбы, и Ламберт в очередной раз молча поклялся быть с ней до конца. Но каким будет этот конец? Неизвестно.

Размышляя таким образом о превратностях бытия, он услышал звонок в парадную дверь и торопливые шаги миссис Трибб по коридору. Стены были тонкие, комната находилась рядом с дверью, и он услышал восторженные приветствия экономки, а потом возгласы удивления. Интересно, подумал Ламберт мимоходом, что старушку так удивило? Но ответ стал ясен с появлением Агнес. Будучи особой деликатной, миссис Трибб впустила посетительницу и тут же скрылась на кухне, недоумевая: почему это вдова сняла траур? Ведь не прошло и полгода, как схоронила мужа. И что на это скажет молодой барин?

Но молодой барин на некоторое время лишился дара речи. Агнес заметила, что он удивлен, догадалась о причине и с некоторым вызовом ждала, что он скажет. Серое шелковое платье, шляпка и перчатки, туфли в тон; войдя в комнату, она скинула с плеч отороченную мехом накидку из темно-бордового бархата. Она была бледна, а сжатые губы свидетельствовали о том, что она приняла какое-то решение. Ламберт, прекрасно ее знавший и способный уловить ее настроение, лишь подумал: что же это за решение? И тут же с заметным испугом спросил:

– Как это прикажешь понимать?

– Ты про мой наряд?

– Конечно. Где твой вдовий чепец и…

– Бросила в огонь, пусть сгорит дотла.

Ламберт посмотрел на нее пристальнее обычного.

– И как это понимать? – повторил он.

– Понимай так, – не стала Агнес ходить вокруг да около, – что жертве надоела ее участь. Понимай так, что, раз Хьюберт оскорбил меня своим завещанием, я больше не намерена заботиться о его памяти.

– Но, Агнес, ты уважала его. Всегда говорила, что любишь?

– Так и было, пока не огласили его завещание. Оказалось, что из-за его подлой и необоснованной ревности я не могу вступить с тобой в брак, если не готова лишиться дохода! И я перестала его уважать. Хьюберт знал о моей любви к тебе и был готов принять меня, лишь бы я хранила ему верность. Что я и делала, и всячески выражала ему благодарность за помощь семье. Но его завещание нарушило условия сделки, я его больше не уважаю и не буду изображать из себя скорбящую вдову.

– Странно, что с такими мыслями ты вообще что-то изображала, – мрачно сказал Ламберт и пододвинул ей кресло.

– Я долго не могла решить, как поступить, – объяснила Агнес, грациозно присаживаясь. – Мне казалось: раз я принимаю его деньги, нужно выказывать уважение, ходить в трауре и все такое. Но теперь… – она наклонилась вперед и многозначительно произнесла: – Я намерена отказаться от денег. И связь между нами будет разорвана. Все это завещание! – она нетерпеливо постучала ногой по ковру. – Как можно ожидать, что женщина стерпит такое оскорбление?

Ламберт опустился на диван и пристально посмотрел на нее.

– Что с тобой? – спросил он с тревогой. – Ты сама не своя.

– Во время нашей последней встречи я была не свободна, – сухо ответила она.

– Да, ты была вдовой.

– Я имею в виду, свободна лично перед собой, чтобы выйти за тебя. Но сейчас я свободна. Мне уже не нужно думать о семье, об обществе, об угрозах Сильвера, вообще ни о чем. Я сбросила оковы, сняла обручальное кольцо. – Она резко стянула перчатку и показала, что золотого кольца на ней нет. – Я свободна и благодарю Бога за это.

– Агнес! Агнес! Я не могу обречь тебя на нищету, женившись на тебе. С моей стороны это будет недостойно.

– А достойно ли мне взять деньги человека, которого я презираю, потому что он оскорбил меня своим завещанием? – парировала она.

– Мы это уже обсуждали.

– Да, обсуждали и решили подождать, понять, как можно освободить фамильные владения, а уж потом делать какой-то вывод.

– И теперь ты поняла, Агнес, как освободить их, не пользуясь деньгами Пайна? – с тревогой спросил Ламберт.

– Нет. Дела обстоят гораздо хуже, чем я думала. Гарвингтон протянет не больше года, но потом владения будут распроданы человеком, чье имя указано в запечатанном конверте, и весь доход брата сократится до нескольких сотен в год. Ламберты, – она театрально взмахнула рукой, – разорены, мой дорогой, полностью разорены!

– И по этой простой причине ты предлагаешь нам поставить любовь выше интересов семьи.

Агнес наклонилась вперед и крепко взяла его за руку.

– Ноэль, ты любишь меня?

– Конечно люблю.

– Но тебе дороже честь семьи?

– С одной стороны, я хочу ее спасти, с другой – она мне не нужна.

– Примерно так думала и я еще три или четыре дня назад.

– Что-то заставило тебя изменить мнение, дорогая?

– Да. Мне нанесла визит Клара Гриби.

– О-о, – Ламберт выпрямился. – Надеюсь, обошлось без завиральных идей?

– Очень даже обошлось. Напротив, она оказала нам обоим большую услугу.

Ламберт с облегчением кивнул. Он опасался, что мисс Гриби так и не отказалась от своей абсурдной страсти к нему. Однако она проявила порядочность.

– Она выяснила, кто убил Пайна? – осторожно спросил он.

Леди Агнес внезапно встала и принялась расхаживать по комнате, теребя перчатки и пытаясь успокоиться. От ее обычной невозмутимости не осталось и следа. К его еще большему изумлению, она вдруг разрыдалась, и он поспешил усадить ее обратно в кресло, а сам опустился рядом на колени и обнял ее за шею, тоже крайне расстроенный. Так непохоже на Агнес, обычно она держит себя в руках, а тут слезы ручьем.

– Я так боюсь, так боюсь.

– Боишься чего, дорогая?

– Боюсь узнать, кто убил моего мужа. Это мог быть он, но он сделал только первый выстрел…

– Агнес, – Ламберт внезапно поднялся, – ты говоришь о Гарвингтоне?

– Да. – Она откинулась назад и вытерла слезы. – Он все отрицает, но я боюсь, что виновен именно он.

Сердце Ламберта словно замерло.

– Глупости! – воскликнул он сердито.

– Хотела бы я, чтобы это были глупости. Как бы я этого хотела! Но я в этом сильно сомневаюсь. Конечно, нельзя исключить, что все так и было, как он говорит…

– Что он говорит? Рассказывай все без утайки. Господи! – Ламберт запустил руки в волосы. – Что все это значит?

– Что семье Ламберт грозит разорение. Я уже сказала.

– Ты говоришь какими-то обрывками. И с чего ты взяла, что виновен Гарвингтон? Агнес, не надо плакать по пустякам. Если нас ждут трудности, мы с ними справимся, силы хватит. Нельзя поддаваться чувствам и превращаться в дураков. Прекрати! Прекрати, говорю! – велел он, топнув ногой. – Вытри слезы и объясни, в чем дело.

– Я… я не могу сдержаться, – запинаясь, пробормотала Агнес, все же стараясь успокоиться.

– Можешь. Я не предлагаю тебе бренди, нюхательную соль или что-нибудь в этом роде – знаю, что у тебя твердый характер. Собери волю в кулак и заставь нервы успокоиться. Что за дешевая клоунада?

– О, – воскликнула Агнес с негодованием, но именно этого Ноэль и добивался. – Как ты можешь так говорить?

– Могу, потому что люблю тебя и уважаю, – объяснил он.

Молодая женщина знала, что он говорит правду: его всегда привлекали в ней твердость характера и умение держать себя в руках, и она приложила все силы, чтобы унять разгулявшиеся нервы. Ламберт не стал ей помогать, просто ходил взад-вперед по комнате и ждал, когда она придет в себя. Это далось ей нелегко, потрясение было слишком сильным, и ей казалось, что он слишком много от нее хочет. Но на помощь ей пришла гордость, и постепенно она успокоилась. Ламберт тем временем поднял жалюзи, и жалкая комната предстала их взору во всей своей убогости. Как он и ожидал, Агнес не смогла удержаться от восклицания:

– Как ты можешь жить в таком кошмарном жилище?

– Когда приходит нужда, не до приличий. Тебе лучше?

– Да, лучше. Но ты позволяешь себе грубость, Ноэль.

– Никогда бы не позволил, будь ты слабее, – ответил он. – А так я показал, как высоко я тебя ценю.

– Очень странный способ выказать одобрение. Но твои решительные меры дали результат. Я совершенно пришла в себя и расскажу тебе о нашем позоре абсолютно бесстрастно, будто я считаю фунты, шиллинги и пенсы.

– Позор? – Ламберт вцепился в одно слово. – Нам?

– В первую очередь Гарвингтону. Сядь и выслушай. Я передам тебе все, о чем мы говорили с Кларой, слово в слово.

Ламберт кивнул и вернулся на место. Агнес с поразительным хладнокровием рассказала о визите мисс Гриби, о письме. Затем поведала, как обманом склонила Гарвингтона к признанию.

– Но он не признался, – прервал ее Ламберт.

– Не сразу. Но вчера прислал письмо с признанием. Тогда он сразу ушел от меня и переночевал в своем клубе. Потом отправился в поместье и послал за Джейн, которая, кстати, о том, что я тебе рассказала, ничего не знает. Вот два письма, – добавила Агнес, доставая из кармана конверт. – Одно из них подделано, а другое вчера пришло от Гарвингтона. Он не копирует мой почерк, но что-то общее есть. Возможно, в нашей каллиграфии – семейное сходство.

Ее двоюродный брат взглянул на оба послания с некоторым испугом, зная, что у главы семейства рыльце в пушку. Но читать письмо Гарвингтона он не стал.

– И как он оправдывает свою подделку? – спокойно спросил Ламберт, потому что сердиться на такое ничтожество, как Фредди, не было смысла.

– Очень невнятно, – ответила она. – Так невнятно, что я не готова принимать это всерьез. Кроме того, Фредди – записной врун. Так вот, якобы он пошел к цыганам, посмотреть, как изгнать их с земли, и там заметил Хьюберта. Он с ним не заговорил, но надавил на Сильвера и узнал от него правду. Тогда он написал письмо и передал его Сильверу – для Хьюберта. Фредди пишет, что хотел ранить Хьюберта, чтобы тот перебрался лечиться в поместье. А там Фредди воспользовался бы его нездоровьем – я имею в виду Хьюберта – и постарался бы вытянуть из него как можно больше денег.

– То есть убивать Пайна он не хотел?

– Нет. И все улики указывают: он лишь ранил Хьюберта в руку.

– Похоже на правду, – задумчиво пробормотал Ламберт, – ведь другие гости и слуги на дознании ясно показали: второй раз стреляли снаружи, когда Гарвингтон был в доме.

Агнес кивнула.

– Да, мне тоже кажется, что Фредди впервые в жизни говорит чистую правду.

Ее кузен взглянул на длинное письмо Гарвингтона с объяснениями.

– Ты действительно веришь, что он надеялся подчинить себе Пайна, пока тот болеет?

– Что ж, – с сомнением в голосе сказала Агнес, – Фредди считает, что способен быть невероятно убедительным. Хьюберт больше ничего не хотел для него делать, уж слишком тот жаден до денег. Но если бы Хьюберт лежал в поместье с простреленной рукой, возможно, он и пошел бы у Фредди на поводу – хотя бы для того, чтобы избавиться от его назойливости.

– Хм! Не слишком убедительно. Гарвингтон, безусловно, подстрелил Пайна, о чем он и пишет в письме. Ведь он отличный стрелок и запросто мог бы убить его, если бы захотел.

– Значит, ты не думаешь, что Фредди виновен в смерти Хьюберта? – с облегчением спросила Агнес.

На лице Ламберта читалась тревога.

– Не думаю, дорогая. Скорее, он заманил Хьюберта в свою ловушку, чтобы уложить в постель и вымогать деньги. Но, к сожалению, о ловушке знал еще кто-то и поджидал снаружи, а потом убил твоего несчастного мужа.

– Если верить Фредди, о ловушке знал Сильвер, ведь письмо Хьюберту передал он. И Сильвер знал, что Фредди угрожал застрелить грабителя, если таковой объявится. И мне кажется, – задумчиво закончила Агнес, – что второй выстрел сделал именно он, Сильвер.

– Но зачем ему стрелять в Пайна, ведь он ему стольким обязан?

– Это вопрос.

– И не забывай, Сильвер тоже был в доме.

– Да, – в смятении согласилась леди Агнес. – Это правда. Вот уж загадка, Ноэль. Но я не пытаюсь ее разгадать. Клара говорит, что Сильвер будет держать язык за зубами, а раз письмо теперь у меня, он никак не докажет, что я причастна к этому делу. Думаю, пусть Фредди и Сильвер разбираются между собой, а у нас будет медовый месяц.

Ламберт вздрогнул.

– Агнес! Что ты имеешь в виду?

– Зачем спрашивать, что я имею в виду, Ноэль, – нетерпеливо ответила она, – если ты и так все прекрасно знаешь? Хьюберт оскорбил меня своим завещанием и бросил тень на мою репутацию, запретив выходить за тебя замуж. Фредди, хотя и не стрелял из кустов, несомненно, заманил Хьюберта в ловушку, написав поддельное письмо. Я больше не намерена заботиться о памяти мужа и состоянии брата. Больше слова ему, этому злобному животному, не скажу, если смогу. Сколько можно приносить себя в жертву? Хватит, дальше я иду своим путем. Пусть миллионы пропадут, а Фредди разорится – это будет наказанием за все его делишки.

– Но, дорогая, я не могу просить тебя разделить мою бедность, – сказал Ламберт, крайне огорченный. – У меня всего пятьсот фунтов в год, а ты привыкла жить в роскоши.

– У меня есть еще пятьсот фунтов в год, – упрямо возразила Агнес. – Эти деньги Хьюберт оставил мне на карманные расходы. Больше ничего. Но на эти деньги я имею право, я слишком многим пожертвовала, и их я оставлю за собой. Тысячи фунтов в год нам, безусловно, хватит.

– В Англии? – с сомнением переспросил Ламберт. – После того, как ты вела роскошную жизнь?

– Нет, – быстро ответила она. – Мы уедем в одну из колоний. Скажем, в Австралию, Канаду или Южную Африку, не важно, куда именно, но мы покончим с прошлым. Мы достаточно настрадались, самое время подумать о себе.

– Но ведь это будет чистый эгоизм! Мы опозорим имя семьи.

– Фредди эгоист и опозорит доброе имя семьи в любом случае, – сказала Агнес, презрительно пожав плечами. – Какой смысл тащить его из грязи, если он все равно туда залезет? Нет, Ноэль, если ты меня любишь, ты станешь моим мужем на этой неделе.

– Это так неожиданно, дорогая, – не уступал Ламберт, все больше расстраиваясь. – Подумай хорошенько. Как я могу ограбить тебя, лишив миллионов?

– Ты меня не ограбишь. Если откажешься, отдам деньги на благотворительность и буду жить на свои пятьсот фунтов в год. Ты ведь знаешь, Ноэль, что люди обо мне думают: вышла замуж за Хьюберта, чтобы после его смерти завладеть состоянием, стать твоей женой и вместе жить на его деньги. Мы докажем, что это не так, если откажемся от миллионов и поженимся, как нищие.

– Может, ты и права, и все же…

– И все же, и все же… О, – воскликнула она уязвленно, – ты меня не любишь.

Ноэль не ответил, он стоял, глядя на нее, в глазах читалась вся его душевная боль, и он дрожал с головы до ног. Никогда прежде она не казалась такой желанной, никогда прежде приливы любви не достигали такой высокой отметки.

– Я люблю тебя! – сказал он хриплым голосом. – За тебя, Агнес, я готов отдать душу.

– Вот и отдай. – Она обвила руками его шею и прошептала теплыми губами ему на ухо: – Отдай мне всего себя.

– Но два миллиона…

– Ты их стоишь.

– Дорогая, как бы тебе об этом не пожалеть.

– Пожалеть! – Она крепче прижала его к себе. – Пожалеть, что я променяла одинокую жизнь на общение с тобой? Дорогой, как ты можешь так думать? Меня тошнит от денег и одиночества. Мне нужен только ты! Ноэль, Ноэль, это ты должен за мной ухаживать, а о любви говорю я.

– Для тебя это такой серьезный шаг.

– И единственно верный. У меня репутация корыстной женщины, и, пока мы не поженимся и не откажемся от денег, все будут меня презирать. К тому же надо наказать Фредди, и лучший способ это сделать – лишить богатства, ради которого он согрешил.

– Да. Можно и так посмотреть. И, – выдохнул Ламберт, – я люблю тебя, никогда не смей в этом сомневаться, моя дорогая.

– Буду сомневаться, – пылко прошептала она, – если ты не получишь специальное разрешение и не вступишь со мной в брак немедленно.

– Но Гарвингтон и Сильвер…

– И Клара Гриби, и Халдея, которые обе тебя любят, – съязвила она. – Пусть решают свои проблемы сами. Я достаточно настрадалась, ты тоже. И больше говорить не о чем. Итак, сэр, – игриво добавила она, – берете ли вы эту женщину в законные жены?

– Да, – сказал он, раскрывая объятия и прижимая Агнес к сердцу. – Но что скажут люди о нашей женитьбе, когда Пайн умер совсем недавно?

– Пусть говорят и делают что заблагорассудится. Мы уедем в одну из колоний, там злые языки нас не достанут. А теперь, Ноэль, давай выпьем чаю, я проголодалась, хочу пить и очень устала, пытаясь убедить тебя в серьезности своих намерений.

Ламберт позвонил, чтобы принесли чай.

– Может, скажем Джарвину, что собираемся пожениться?

– Нет. Ничего никому не скажем, пока не поженимся, – ответила она и поцеловала его раз, другой, третий и продолжала его целовать, пока не вошла миссис Трибб с подносом. Оба скромно сели за первую совместную трапезу – вот и начинается их новая жизнь, как у пары голубков Дарби и Джоан.

О своем разговоре и принятом решении они сообщили в письме мистеру Джарвину с Ченсери-лейн. Неделю спустя он получил письмо, подписанное Агнес Ламберт, в котором говорилось: накануне она вышла замуж за своего двоюродного брата по специальному разрешению. Джарвин дважды перечитал послание, прежде чем осознал поразительный факт: Агнес заплатила за мужа два миллиона.

– Глупая, безумная сумасбродка, невменяемая, – пробормотал адвокат, и тут его глаза загорелись любопытством. – Теперь я могу открыть запечатанный конверт и узнать имя человека, который получит наследство.

И, не мешкая, он направился к своему сейфу.

Узнав из газет, что леди Агнес Пайн отказалась от двух миллионов фунтов стерлингов, чтобы стать миссис Ноэль Ламберт, общество всколыхнулось. Романтически настроенные люди восхищались ее благородством, мол, поставила любовь выше денег, другие обыватели громко заявляли, что леди в высшей степени глупа. Но все как один сходились во мнении: все это время она любила своего кузена, а Гарвингтон навязал ей брак с покойным миллионером – решить проблемы, вызванные бедностью Ламбертов. Все пришли к выводу, что жирный эгоист просто-напросто выгодно продал сестру и, благодаря щедрости Пайна, вернул себе поместья. Разумеется, дело обстояло не так, но подробностей широкая публика не знала, и Гарвингтону приписывали доходы, которыми он не обладал.

Сам Гарвингтон был в ярости оттого, что его провели. Он представлял себе дело именно так, позабыв о собственных действиях, приведших к такому результату. Нельзя сказать, что он не был поставлен в известность, Агнес написала ему письмо, объявив о своем замужестве и прямо изложив причины, по которым отказалась от состояния покойного мужа. Она с иронией посоветовала ему найти человека, к которому перейдут деньги, и посмотреть, не удастся ли его обобрать. Взбешенный Гарвингтон, однако же, воспринял совет всерьез и разыскал Джарвина. Но ловкий адвокат отказался удовлетворить любопытство толстяка, догадавшись, как тот сможет распорядиться полученными сведениями. Джарвин сказал: имя счастливого наследника будет обнародовано в свое время, чем Гарвингтону и пришлось удовольствоваться.

Тем временем счастливая пара – а эти двое действительно были счастливы до крайности – не слышала эти пересуды, как похвалы, так и порицания принимала с равнодушием. Они словно растворились друг в друге и жили как в раю на южном побережье Девоншира. Как-то, отправившись на этюды, Ламберт обнаружил живописную деревушку в старинном стиле, спрятанную среди вересковых пустошей, и теперь привез сюда жену – провести с ней золотые часы медового месяца. Они остановились в маленькой гостинице, и за ними ухаживала могучая хозяйка, окружившая их подлинным уютом. Великанша, как называл ее Ноэль, приняла молодую пару за бедных, но творческих людей, ведь Агнес отказалась от своего титула, как неуместного в ее нынешнем скромном положении.

– А уж в колонии, – объяснила она мужу во время прогулки по вересковым пустошам, – называть меня «миледи» будет нелепо. Миссис Ноэль Ламберт меня вполне устраивает.

– Согласен, дорогая, если мы когда-нибудь уедем в колонию.

– Надо ехать, Ноэль, ведь у нас совсем мало денег.

– Ну, тысяча фунтов в год – это не так плохо, – добродушно ответил тот. – Тебе, дорогая, привыкшей к миллионам, это может показаться нищетой, но я всю жизнь был стеснен в средствах и вполне обходился двадцатью фунтами в неделю.

– Ты говоришь так, будто я была богата всю жизнь, Ноэль. Не забывай, до свадьбы с несчастным Хьюбертом мне приходилось так же туго, как и тебе.

– Тогда, дорогая, ты понимаешь, что с голода мы не умрем. К тому же я надеюсь стать известным художником.

– В колонии?

– Почему нет? Там, как и в Англии, ценят искусство. Если есть талант, от смены обстановки он только выиграет. Другое дело, дорогая, я не уверен, разумно ли покидать Англию сейчас – сначала надо выяснить, кто убил Пайна.

– Дорогой, давай оставим этот неприятный вопрос в покое. Правды нам все равно не узнать.

– Надо узнать, Агнес, – настаивал Ламберт. – Не забывай, что Сильвер и Халдея, по сути, обвиняют нас в убийстве твоего мужа.

– Они знают, что это ложь, и отстанут, – с надеждой сказала Агнес.

– Как же, отстанут они! И мисс Гриби.

– Клара! Но она на нашей стороне.

– Вовсе нет. Ты подозревала, что она все еще влюблена в меня, – и оказалась права. Сегодня утром я получил от нее письмо, из Кенсингтона. Она упрекает меня, мол, как я мог на тебе жениться, ведь она приложила столько сил, чтобы добыть поддельное письмо у Сильвера.

– Но ты говорил, что она обещала помочь по старой дружбе.

– Она просто хотела, грубо говоря, втереть мне очки. На самом деле она намеревалась – и ясно выразила это намерение в своем письме – помочь мне, чтобы я оказался у нее в долгу, а потом в знак благодарности сделал ее своей женой.

Агнес вспыхнула.

– Мне следовало догадаться. Когда ты сказал мне, что она готова помочь, я сразу заподозрила неладное. Что еще она пишет?

– Разное, в основном глупости. Намекает, что я поступил низко, лишив тебя двух миллионов, мол, порядочный человек такого никогда бы себе не позволил.

– Понимаю, – холодно сказала миссис Ламберт. – Она считала, что деньги еще больше помешают нам сблизиться, чем мой брак с Хьюбертом. Но, дорогой, какое это имеет значение?

– Очень большое, Агнес, – ответил Ноэль, нахмурившись. – Она хочет нам навредить, и у нее это получится, с помощью Сильвера, который, естественно, зол, что теперь не может нас шантажировать. Да еще Халдея…

– Цыганка ничего не может сделать.

– Встанет на сторону мисс Гриби и секретаря, и они сделают все, чтобы причинить нам неприятности. Чтобы защититься, нам придется объяснить: письмо написал Гарвингтон. А тогда одному богу известно, какой позор падет на наше имя.

– Но ты же не веришь, что Фредди виновен? – с тревогой спросила Агнес.

– Нет. Но письмо, из-за которого Пайн погиб, написал он, и, если об этой подлости станет известно, он будет опозорен навеки.

– У Фредди есть преступные наклонности, – мрачно сказала миссис Ламберт. – Я не сомневаюсь: рано или поздно он попадет на скамью подсудимых.

– Надо защитить его, насколько возможно, – решительно заявил Ноэль. – Поэтому я оставлю тебя здесь и поеду в поместье.

– Повидаться с Фредди?

– Да, и с Халдеей, а заодно и с Сильвером, который живет в моей старой хижине. И поговорить с мисс Гриби. Как-то надо, дорогая, найти с ними общий язык, иначе беды не миновать. Ты заметила, Агнес, сколько вокруг цыган?

– Да, но в Девоншире их много.

– Много, но в этот тихий уголок они обычно не забираются, а сейчас их тут толпы. Это Халдея послала их за нами наблюдать.

– Зачем?

Агнес удивленно распахнула глаза.

– Это я и хочу понять. Халдея теперь королева и, видимо, велела своим здешним собратьям следить за нами.

Агнес на несколько минут задумалась.

– Вчера я встретила матушку Ракушку, – заметила она, – но не придала этому значения, она родом из Девоншира.

– Все-таки матушка Ракушка нам не враг, дорогая, старуха благодарна тебе – ты ухаживала за ней, когда она болела. Но здесь крутится еще и Кара, а он, как известно, любовник Халдеи.

– Тогда, – сказала миссис Ламберт, поднимаясь с вереска, на котором они сидели, – давай встретимся с матушкой Ракушкой и Карой и узнаем, к чему вся эта слежка.

Ламберт ее поддержал, они вернулись в жилище великанши и стали наблюдать за цыганами. В следующие пару дней им на глаза попались двое или трое цыган, а то и больше, но ни карлика, ни Джентиллу Стэнли они не видели. Но потом – беда не приходит одна – те заявились в гостиницу вместе. Агнес увидела их из окна своей комнаты и смело вышла навстречу. Ноэля не было, и ей пришлось вести допрос в одиночестве.

– Джентилла, почему вы шпионите за мной и моим мужем? – неожиданно спросила Агнес.

Почтенная женщина присела в реверансе и схватила за плечо Кару, который явно намеревался убежать.

– Я не шпионка, мой ангел, – сказала старуха с хитрым блеском в глазах. – Слежкой занимается он.

– Зачем?

– Благослови тебя господи, миледи…

– Не надо титула. Я от него отказалась.

– Это временно, дорогая. Я прочитала твою судьбу по звездам, моя горгио, и ты поднимешься выше, чем когда-либо в прошлом, будут у тебя и деньги, и положение в свете. Хотя дитя против.

– Дитя? Какое дитя?

– Халдея, кто же еще. Она в бешенстве, потому что золотой господин сделал тебя своей роми, моя сладкая, и велела не только Каре, а и многим другим за тобой приглядывать.

– Мы с Ламбертом так и подумали. Но зачем это Халдее?

– Хочет доставить вам хлопоты, – загадочно ответила матушка Ракушка. – Но Каре не нравится, что она любит золотого господина – а она его еще любит, – он хочет, чтобы Халдея принадлежала ему одному.

Она повернулась и быстро заговорила по-цыгански с карликом в выцветшем зеленом кафтане.

Кара слушал, сверкая глазами, одной рукой теребил густую бороду, а другой держал гриф скрипки. Когда матушка Ракушка умолкла, он разразился бурным потоком слов, отчаянно жестикулируя и громыхая наподобие гонга. Конечно, миссис Ламберт из этой пламенной речи не поняла ни слова и вопросительно посмотрела на Джентиллу.

– Кара говорит, – торопливо перевела та, – что он твой друг, он рад, что ты теперь роми золотого господина. Едва ты уехала из Лондры, дитя приставила его и других шпионить за тобой. От нее только и жди хлопот, у нее свои ведьминские уловки.

– Спроси его, – сказала Агнес, указывая на карлика, – знает ли он, кто убил моего мужа.

Джентилла задала вопрос и перевела ответ.

– Он ничего не знает, но дитя знает многое. Я возвращаюсь в лес в Хенгишире, дорогая, и Халдее придется несладко, на ее злое сердце обрушатся проклятья. Скажи господину, пусть ждет меня в старой хижине через неделю. И да восторжествует добро, – высокопарно закончила матушка Ракушка, напоминая воспетую Джоном Китсом цыганку Мэг Меррилиз. – И придет к тебе счастье. Вот тебе мое благословение, моя драгоценная леди, – и, сделав несколько мистических знаков, она отвернулась и пошла, увлекая за собой слегка сопротивлявшегося Кару.

– Но, Джентилла?

Агнес было бросилась за ней.

– Нет! Нет, моя горгио. Время не приспело. Все случится через семь дней, семь часов и семь минут. Саришан, дорогая моя.

Матушка Ракушка заковыляла прочь с удивительной прытью, а миссис Ламберт задумчиво вернулась в гостиницу. Видимо, старухе известен ключ к разгадке, иначе зачем приглашать Ноэля встретиться с ней в Хенгишире? С Халдеей они враги, та свергла ее с престола, значит, Джентилла сделает все, чтобы сорвать планы молодой цыганки. А что, если Пайна убила сама Халдея? Но его смерть устранила преграду между Агнес и Ламбертом, а Халдее такой ход событий не выгоден. Чем дальше, тем дело запутаннее.

Так или иначе, в тот же вечер миссис Ламберт пересказала мужу все новости и передала послание старой цыганки. Ноэль молча выслушал ее и кивнул, сразу решив отправиться на встречу в Аббатский лес.

– А ты останешься здесь, Агнес, – сказал он.

– Нет, нет, – взмолилась она. – Я хочу быть рядом с тобой.

– Это может быть опасно, дорогая. Халдея из мести может пойти на многое.

– Тем более я должна быть с тобой, – настаивала Агнес. – К тому же эти негодяи плетут интриги не только против тебя, но и против меня, и будет справедливо, если я окажусь рядом и смогу защититься.

– Теперь для защиты у тебя есть муж, Агнес. Но я понимаю: если оставить тебя в этом укромном уголке одну, будешь волноваться. Поэтому давай вместе уедем в Лондон. В Уонбери есть телефон, при надобности я смогу немедля с тобой связаться.

– Конечно, такая надобность возникнет, – с нежным нетерпением перебила миссис Ламберт. – Я буду переживать: вдруг ты в опасности. Не хватало только потерять тебя теперь, когда мы вместе.

– Не сомневайся, дорогая, ради тебя я буду очень осторожен, – пообещал молодой человек, лаская ее. – А выкинуть какой-нибудь цыганский трюк у Халдеи не получится, рядом будет матушка Ракушка. Так что оставайся в городе, дорогая.

– Боже, эта квартира такая мрачная, тусклая, мне будет здесь не по себе.

– Тебе туда не надо. Рядом с Гайд-парком есть очень милый отель, там и остановимся.

– Там очень дорого.

– Сейчас это не важно. Все уладится, тогда и будем думать об экономии. Но я не успокоюсь, пока не арестуют убийцу бедняги Пайна.

– Надеюсь, Гарвингтон не окажется соучастником, – поежившись, сказала Агнес. – При всех его недостатках он все-таки мой брат.

– И глава семьи Ламбертов, – серьезно добавил ее муж. – Я сделаю все, чтобы спасти имя семьи от позора.

– Как печально заканчивается наш медовый месяц.

– Пусть это будет последняя преграда, которую остается преодолеть.

Такая странная постановка вопроса насмешила Агнес, и она приободрилась. Еще несколько дней они в полной мере наслаждались золотыми часами любви и покоя, а потом уехали, к искреннему сожалению великанши. Но не будешь думать о будущем, оно может обернуться бедой, и счастливой паре – да, счастливой, несмотря на сгущающиеся тучи, – пришлось покинуть свой временный рай, чтобы дать отпор своим врагам. Мисс Гриби, Халдея, Сильвер и, возможно, Гарвингтон – все настроены против них, и конфликта не избежать.

Агнес поселилась в упомянутом Ламбертом частном отеле возле парка, очень уютном, хотя и без роскоши, какой ее прежде окружал заботливый Пайн. Убедившись, что у нее есть все необходимое, Ноэль сел на поезд до Уонбери, а оттуда на пролетке доехал до Гарвингтона и остановился в деревенской гостинице. Он прибыл поздним вечером, надеясь, что его приезд останется незамеченным. Однако о нем узнала Халдея, табор которой до сих пор стоял в Аббатском лесу. Новый владелец собственности по закладной, видимо, не желал выгонять цыган, а Гарвингтон, лишенный такой власти, ничего не мог поделать.

На следующее утро, около десяти часов, хозяйка за завтраком сообщила Ламберту – его хочет видеть цыганка. Молодой человек решил, что с обещанным визитом нагрянула матушка Ракушка, и приказал впустить гостью. Но он был неприятно поражен, увидев Халдею. На ее как всегда красивом лице застыло угрюмое и злобное выражение, не предвещавшее мирной беседы.

– Значит, ты все-таки обманул меня, господин?

Так она поздоровалась, гневно сверкнув глазами при виде мужчины, которого она лишилась.

– Не глупи, девочка, – сказал Ламберт намеренно грубо, раздраженный ее настойчивостью. – Ты знаешь, что я никогда тебя не любил.

– Неужели я такая уродина? – с горечью спросила девушка.

– Это к делу не относится, – холодно ответил Ноэль. – И обсуждать твою красоту я не собираюсь. Но зачем ты приставила ко мне шпионов, когда я был в Девоншире?

Глаза Халдеи заблестели еще сильнее, и она поддразнила его:

– О-о, какой умный, догадался, что я за тобой слежу. Да, мой господин, слежу. С той минуты, как ты покинул хижину, мои люди не спускали с тебя глаз.

– Но зачем?

– Затем, что хочу отомстить! – воскликнула Халдея, шагнула вперед и хлопнула по столу так сильно, что тарелки подпрыгнули. – Ты пренебрег мной, и теперь за это заплатишь.

– Давай без мелодрамы, пожалуйста. Хотел бы я знать, глупое создание, как ты можешь мне навредить?

– Могу доказать, что ты убил моего брата Хирна.

– Можешь доказать? Каким же образом?

– У меня есть пуля, которая убила его, – объявила цыганка, говоря очень быстро, чтобы ее не перебили. – Кара вырезал ее ножом из ствола дерева, которое растет рядом с кустарником. Отнесу ее в полицию, окажется, что она от твоего пистолета, – что тогда будешь делать, мой драгоценный плут?

Ламберт задумчиво посмотрел на нее. Допустим, пуля и правда у нее, тогда он сумеет выяснить, стрелял ли Гарвингтон во второй раз, – если она подходит к стволу его револьвера. Что до него лично, переезжая в хижину Аббатского леса, он оставил все свое оружие в Лондоне и может это доказать. За себя бояться нечего, подобные козни Халдеи ему никак не навредят. Но не отвезти ли ее в поместье, где живет Гарвингтон, и проверить – вдруг пуля подходит? Стоит рискнуть, так он привлечет цыганку на свою сторону и узнает, много ли ей на самом деле известно. Допустим, она знает, что Гарвингтон преступник, – тогда она не удивится, если пуля подойдет к дулу его револьвера. И если окажется, что цыганка знает правду, она не посмеет ничего сказать полиции – ее привлекут как соучастницу. Так он размышлял, и Халдея, превратно истолковав его молчание, вскинула голову и насмешливо улыбнулась.

– Ага, господину стало страшно. Он осознал свой грех, – усмехнулась она. – Теперь ты у моих ног, мой горгио.

– Я так не думаю, – холодно ответил Ламберт, встал и надел кепку. – Идем, Халдея. В поместье.

– И что мне делать в этом логове боро, мой распрекрасный?

Ламберт оставил вопрос без ответа.

– Пуля у тебя с собой?

– Авали, – кивнула Халдея. – Лежит в кармане.

– Вот и посмотрим в поместье, подходит ли она к пистолету.

– Ага, ты оставил его в большом доме, – сказала девушка, клюнув на приманку и тем доказав – по крайней мере, Ламберту, – что насчет истинного преступника она в неведении.

– У лорда Гарвингтона есть мой револьвер, – уклонился от ответа Ноэль, хотя это замечание было правдивым – примерно год назад он подарил своему кузену пару револьверов.

Халдея посмотрела на него с сомнением.

– И если окажется, что пуля подходит…

– Тогда делай, что сочтешь нужным, – отрезал Ламберт. – Идем. Я не могу торчать здесь целый день, слушая твою чушь.

Цыганка с угрюмым видом последовала за ним, подавленная его уверенным тоном, явно желая, если получится, обвинить горгио в преступлении. Но при всей своей смекалке не могла понять, зачем ему улика против себя самого. И в поместье она отправилась, чуя неладное, какой-то обман. Халдея всегда судила о других людях по себе и считала: обман, если надо, просто необходим. Догадайся цыганка, какую ловушку готовит Ламберт, она бы так легко в нее не попала. И Ламберт, даже в этот поздний час, точно не знал: то ли она и правда считает его виновным, то ли просто блефует, чтобы добиться своего.

Понятно, что Гарвингтон встретил кузена без особого энтузиазма, когда вошел в библиотеку и увидел, что тот ждет его вместе с Халдеей. Толстяк вихрем ворвался в комнату и, несмотря на собственные грешки, обрушил на Ламберта град упреков.

– Как у тебя хватает наглости приходить сюда? – бушевал он. – Да еще эту девку привел. Цыгане мне в моем доме не нужны. Из-за твоего эгоизма я лишился целого состояния.

– Не стоит говорить об эгоизме в твоем присутствии, Гарвингтон.

– Почему нет? Женившись на Агнес, ты заставил ее отказаться от денег.

– Отказаться от них – это ее воля, чтобы наказать тебя, – с упреком сказал Ламберт.

– Наказать меня? – Глаза Гарвингтона чуть не вылезли из орбит. – Интересно, за что?

Ламберт рассмеялся и пожал плечами. Перед лицом такого вопиющего эгоизма все доводы тускнеют. И он сразу перешел к делу – общество Гарвингтона ему претило, и решить вопрос надо как можно быстрее.

– Эта девушка, – отрывисто сказал он, указывая на Халдею, безучастно стоявшую рядом, – нашла пулю, которой был застрелен Пайн.

– Ее нашел Кара, мой любезный боро, – быстро вставила цыганка и, обращаясь к изумленному лорду Гарвингтону, уточнила: – В стволе дерева.

– Да, – перебил ее тот. – Вяз около кустарника. Почему ты не отдала пулю полиции?

– Ты еще спрашиваешь, Гарвингтон? – со значением осведомился Ламберт, и маленький толстяк повернулся к нему с самым невинным выражением на лице.

– Да, спрашиваю! – проорал он, багровея от негодования. – Надеюсь, ты не обвиняешь меня в убийстве человека, который был мне так полезен?

– Я отвечу на этот наводящий вопрос, когда покажешь револьвер, из которого ты в тот вечер выстрелил в Пайна.

– Я только ранил его! – возмутился Гарвингтон. – Второй раз стрелял кто-то другой, что ясно доказало следствие.

– Все равно, я прошу тебя показать револьвер.

– Зачем?

Хозяин дома что-то заподозрил и явно заволновался.

На его вопрос ответила Халдея, выудив из кармана помятую пулю.

– Чтобы посмотреть, подходит ли она к стволу пистолета, который дал тебе золотой господин, мой повелитель, – серьезно объяснила она.

Гарвингтон вздрогнул, залился краской, бросил странный взгляд на бесстрастное лицо своего кузена.

– Пистолет, который мне подарил золотой господин? – повторил он медленно, взвешивая слова. – Ты мне что-то такое дарил, Ноэль?

– Два пистолета, в футляре, – подтвердил Ламберт, не говоря, когда именно. – И если эта пуля подходит к пистолету, из которого стрелял ты…

– Это ничего не докажет, – поспешно перебил его Гарвингтон, беспокойно махнув рукой. – Я стрелял с порога, и моя пуля, пробив Пайну руку, должно быть, улетела в никуда. А смертельный выстрел был сделан из кустарника, и нетрудно догадаться, что пуля прошла навылет и застряла в дереве, на линии огня.

– Я хочу видеть пистолеты, – настойчиво повторил Ламберт, и на сей раз Халдея с удивлением посмотрела на него: почему ему так не терпится получить улику против себя самого?

– Что ж, пожалуйста, – с неохотой буркнул Гарвингтон и направился к двери. Там он остановился, видимо придя к какому-то выводу, суть которого его кузену была не известна. – Что ж, пожалуйста, – повторил он и вышел из комнаты.

– Он, как и я, считает тебя дураком, мой горгио, – презрительно сказала Халдея. – Похоже, тебя так и тянет на виселицу, мой господин.

– Думаю, если кого и повесят, то не меня. Скажи, Халдея, ты правда веришь, что в убийстве виновен я?

– Да, – уверенно ответила девушка. – И если бы ты женился на мне, я бы тебя спасла.

Ламберт рассмеялся, но от ответа его избавило возвращение Гарвингтона – тот мелкой рысью вбежал в комнату и, поставив на стол футляр из красного дерева, открыл его и достал небольшой револьвер прекрасной работы. Халдея, сгорая от желания обвинить в преступлении Ламберта, спешно выхватила оружие из рук маленького толстяка и вставила пулю в одно из гнезд барабана. Пуля, хоть и помятая, подошла в точности. Халдея издала торжествующий вопль.

– Значит, цыгана застрелил все-таки ты, мой отважный, – победно заключила она.

– Потому что пуля подходит к стволу револьвера, который я подарил своему кузену год назад? – спросил он, улыбаясь.

Лицо Халдеи вытянулось.

– Год назад! – эхом повторила она, сильно разочарованная.

– Да, в чем лорд Гарвингтон может поклясться. Так что воспользоваться этим пистолетом в тот вечер я не мог.

– Им воспользовался я, – с готовностью признался Гарвингтон. – И ранил Пайна.

– Верно. Но в футляре было два одинаковых револьвера. Пуля, которая подходит к одному – а это так и есть, – подойдет и к другому. В футляре только один револьвер. Где второй?

Гарвингтон изменился в лице, переступил с ноги на ногу.

– Я одолжил его Сильверу, – сказал он тихо и через силу.

– Вечером, когда застрелили Пайна, он был у Сильвера?

– Наверное. Он одолжил его за неделю до этого, боялся грабителей.

– Тогда, – холодно произнес Ламберт и вздохнул с облегчением, поскольку напряжение было велико, – вывод очевиден. В Хьюберта Пайна стрелял Сильвер.

– Бенг ин тутес букко! – выругалась Халдея на хорошем цыганском, имея в виду что-то вроде «дьявол в тебя вселись». Она искренне верила в свои слова, и ее мало заботило, в каком именно из двух мужчин обитает враг человечества, – она ненавидела обоих. Неужели Ламберт вырвется из ее ловушки? Все к тому и шло, ведь Гарвингтон показал один револьвер и признался, что второй передал Сильверу. – Горите оба в аду! – воскликнула она, переходя на английский, чтобы они поняли оскорбление. – Обернитесь прахом в печи искусителя.

Ламберт пожал плечами – он вполне ее понимал и не собирался унижаться, поправляя ее. Повернувшись к цыганке спиной, он обратился к кузену.

– Хьюберта Пайна застрелил Сильвер, – повторил он, не сводя глаз с Гарвингтона, которого трясло от страха.

– Не может этого быть, не может! – поспешно возразил тот. – Сильвер был заперт в доме вместе с остальными. Я лично проследил за окнами и дверьми, вместе с дворецким и лакеями. На дознании…

– Забудь про дознание. Я знаю, что ты там сказал, и начинаю понимать почему.

– Что, черт возьми, ты имеешь в виду?

– Я имею в виду, – заявил Ноэль, пристально глядя на собеседника, – что во время дознания ты знал о виновности Сильвера, но по какой-то причине решил это скрыть.

– Я не знал! Клянусь, не знал! – заикаясь, пробормотал Гарвингтон, вытирая разгоряченное лицо, нижняя губа у него дрожала.

– Знал! – безжалостно возразил Ламберт. – Эта пуля подходит к обоим подаренным револьверам, а раз ты один из них передал Сильверу…

– Чушь собачья! Чушь! Бред! – бессвязно бормотал маленький толстяк. – Я и знать не знал, что эта пуля подходит к револьверу, пока вы ее не принесли.

Да, признал Ламберт, это правда. Но Гарвингтон явно чего-то испугался, и Ламберт решил этим воспользоваться.

– Видишь, как все сходится? Значит, стреляли из револьвера, который ты дал Сильверу.

– Нет, не вижу, – запротестовал Гарвингтон. – Эта пуля может подойти ко многим револьверам.

Ламберт покачал головой.

– Не думаю. Эти револьверы сделаны на заказ, марка у них необычная. Готов поклясться, что эта пуля не подходит ни к какому другому оружию. И… и… – он заколебался, затем повернулся к девушке, которая стояла здесь же, угрюмая и разочарованная. – Можешь идти, Халдея, – сказал Ламберт, указывая на большое, до пола, окно библиотеки, распахнутое настежь.

Цыганка неторопливо прошествовала к выходу, вцепившись в шаль и стиснув белые зубы.

– Я пойду своей дорогой, мой господин, но я еще не свела с тобой счеты, пусть дьяволище сгрызет мои кости, если ты уйдешь от меня безнаказанным. Сегодня выиграл ты, а завтра выиграю я, так что хорошего тебе дня, и будь ты проклят за мой плохой. Дьявол – тип симпатичный, и этот дьявол – ты! – закричала она, вне себя от ярости. – Пуро бенг – это фино муш на нашем наречии!

И с диким воплем, достойным плакальщицы – предвестницы смерти, она исчезла, неровной трусцой преодолев лужайку. Ламберт снова пожал плечами и повернулся к несчастному кузену, чье мясистое лицо искажал злобный оскал.

– Я прогнал ее, потому что хочу спасти семью от позора, – спокойно сказал Ламберт.

– С моей стороны нет никакого позора. Не забывай, с кем говоришь.

– Я помню. К великому сожалению, я обращаюсь к главе семьи! Ты сделал все, чтобы втоптать наше имя в грязь. Подделал чек, выданный тебе Пайном, чтобы получить больше денег. Подделал его имя под закладной…

– Ложь, ложь, это все происки Агнес! – завопил Гарвингтон, вскакивая и потрясая кулаком в бессильном гневе. – Злодейка…

– Не смей так говорить о моей жене, не то шею сверну, – оборвал его Ламберт. – Ее слова – не ложь, а чистая правда, и ты прекрасно это знаешь. Я прочел письмо, где ты признаешься, что заманил Пайна под выстрел, наговорив небылиц про меня и Агнес.

– Я заманил его, чтобы прострелить ему руку, а потом, ухаживая за раненым, выудить у него немного денег, – прорычал Гарвингтон, снова садясь.

– Прекрасно знаю, что ты сделал и как. Подделал письмо и отдал его Сильверу, чтобы оно попало к Пайну.

– Нет! Нет! Нет! Я этого не делал!

– Делал! А раз Сильвер знает слишком много, ты задешево, если не бесплатно, сдал ему хижину в Аббатском лесу. Говоря простым языком, Гарвингтон, вы с Сильвером сговорились убить Пайна.

– Говорю же, я хотел его только подстрелить. Убивать его я не собирался.

– Это сделал твой сообщник.

– Вовсе нет. Он был в доме, все было заперто.

– Дом запирал ты, – быстро сказал Ламберт. – Взял и оставил окно незакрытым, чтобы Сильвер мог выбраться наружу и спрятаться в кустах.

– Вот как! – Гарвингтон снова вскочил, побледнев от злобы. – Хочешь накинуть мне веревку на шею, черт тебя дери!

– Не надо мелодрамы, тем более что это не так, – холодно ответил Ноэль. – Потому что я хочу спасти тебя, вернее, наше имя от позора. Я не пойду в полицию, – Гарвингтон поморщился при этом слове, – потому что хочу замять это дело. Но Халдея и Сильвер обвиняют меня и Агнес: будто бы я избавился от Пайна, чтобы мы могли пожениться. Поэтому мне нужно знать всю правду.

– Я и сам ее не знаю. Во всем, что знаю, я уже признался.

– Ты такой лжец, что верить тебе невозможно. Но я сейчас же отправлюсь к Сильверу, и ты пойдешь со мной.

– Не пойду!

Гарвингтон, перекормленный и обрюзгший, неспособный противостоять решительному мужчине, уселся в кресло поудобнее и выглядел упрямым мулом.

– Пойдешь, свиненок, – ледяным тоном произнес Ламберт.

– Как ты смеешь обзываться?

– Обзываться! Словарного запаса техасского погонщика мулов не хватит, чтобы назвать тебя так, как ты того заслуживаешь! Не могу понять, как такое чудовище вообще появилось в нашей семье.

– Я глава семьи и велю тебе выйти из комнаты.

– Вот даже как? Очень хорошо. Тогда я прямиком иду в Уонбери и поделюсь своими открытиями с инспектором Дарби.

– Нет! Нет! – Гарвингтон, наконец-то загнанный в угол, вскочил со стула и нетвердой походкой приблизился к кузену. – От него жди беды.

– Правильно, жди – лично ты. Так пойдешь со мной в Аббатский лес?

– Да, – захныкал Гарвингтон. – Подожди, возьму кепку и трость. Лезешь в чужие дела, будь ты проклят. Сам не ведаешь, что творишь.

– Ага! Значит, тебе все-таки кое-что известно.

– Нет же… клянусь, ничего не знаю! Я только…

– О-о, черт тебя дери, надевай кепку и пошли, – сердито перебил Ламберт. – Я не хочу торчать здесь весь день и слушать твое вранье.

Гарвингтон нахмурился и мелкими шажками выкатился из комнаты, за ним сразу последовал его кузен – такого изворотливого хитреца надо держать в поле зрения. Вскоре они вышли из дома и направились по дорожке, что от синей двери вела к кирпичной стене вокруг парка. Был морозный солнечный день, под слепяще-голубым небосводом искрился зимний пейзаж. Выпавший небольшой снежок покрыл землю белой пеленой, и ноги мужчин громко стучали по застывшей земле, скованной морозом. Гарвингтон жаловался на холод, хотя в меховом пальто походил на медвежонка.

– Заморозишь меня насмерть, вытащил на такую стужу, – простонал он, семеня рядом со своим кузеном. – Хочешь, чтобы я подхватил воспаление легких, умер и оставил тебе титул.

– По крайней мере, носить его буду более достойно, чем ты, – презрительно сказал Ламберт. – Почему ты не можешь быть человеком, а не просто существом на двух ногах? Если ты умрешь, никто не будет по тебе скучать, разве что повара и торговцы провизией.

Гарвингтон злобно взглянул на него поросячьими глазками – вот бы стать высоким, сильным и отважным, сбить этого выскочку с ног. Но Ламберт мускулист, ловок и запросто сломает ему шею, если дело дойдет до драки. Своей шеей коренастый лорд очень дорожил, поэтому уступил превосходящей силе и послушно затрусил следом. А также осознал, что придется объясняться с Сильвером, которого он предал, и это будет нелегко. Сильвер будет крайне недоволен. То есть прогулка не предвещала сибариту ничего хорошего.

Аббатский лес выглядел голым и неуютным – многочисленные деревья уже лишились зеленого покрова. Иногда попадались убранные темно-зеленой листвой ели, но по большей части ветви деревьев обнажились и то и дело вздрагивали на холодном ветру. Даже с окраины лес просматривался вплоть до середины, где мрачно возвышались черные – на фоне снега – монолиты. Справа виднелись цыганские костры, палатки и фургоны, сквозь прозрачный воздух доносились звуки цыганского языка. В такой день все хорошо видно и слышно даже на большом расстоянии, и идущие к хижине мужчины сразу попали в поле зрения Халдеи.

Девушка утратила рычаги влияния на Ламберта и, ужасно сердитая, не спеша возвращалась в табор и почти добралась до цели, но вдруг увидела двух мужчин – высокого и низкого. Конечно, это Ламберт с кузеном, как она и ожидала, направлялись к жилищу Сильвера. Она решила прибегнуть к своей прежней тактике, позволившей ей подслушать разговор между Ламбертом и леди Агнес. Держась за мужчинами на почтительном расстоянии, она стала ждать удобного случая. Едва мужчины вошли в хижину, Халдея быстро обежала монолиты и присела за одним из них. Из укрытия она увидела, как в окне кабинета мелькнул Сильвер – значит, разговор состоится именно там. Подобно змее, каковой и была, девушка, извиваясь, незамеченной подползла по замерзшей растительности к окну. Оно было закрыто, но, прижавшись ухом к деревянной раме, она смогла расслышать многое, почти все. Поначалу Халдея искренне верила, что Пайна застрелил именно ее возлюбленный, но он без труда опроверг ее обвинение, и теперь ей отчаянно хотелось знать правду. Ламберт выскользнул, но вдруг удастся обвинить в преступлении его жену? Этим Халдея ему тоже здорово навредит.

Сильвер не удивился, увидев хозяина жилища, – видимо, Гарвингтон нередко его навещал. Но он явно не ожидал появления Ламберта, вошедшего вслед за маленьким толстяком. Сильвер тоже был невысок, трусоват, к тому же совесть его была нечиста, и он вздрогнул, наткнувшись на прямой взгляд непрошеного гостя.

– Пришли посмотреть на свой старый дом, господин Ламберт, – заметил он, когда гости вдвоем устроились у камина.

– Вовсе нет. Я пришел поговорить с вами, – последовал мрачный ответ.

– Какая неожиданная честь, – смутился Сильвер и перевел взгляд на лорда Гарвингтона, тот тянул посиневшие от холода руки к огню, но поймал вопросительный взгляд Сильвера.

– Я ничего не мог поделать, – сердито сказал Гарвингтон. – Мне нужно блюсти свои интересы.

Гладкое лисье личико Сильвера стало мертвенно-бледным, у него едва не отнялся язык. Наконец он все-таки, болезненно улыбнувшись, заговорил:

– Что вы имеете в виду, милорд?

– Разве не знаешь, черт бы тебя подрал! Я же дал тебе револьвер.

– Револьвер? – Сильвер вытаращил глаза. – Дали, и что тут такого? Вы пришли забрать его обратно?

– За ним пришел я, господин Сильвер, – вежливо вмешался Ламберт. – Передайте его мне, если не сложно.

– Пожалуйста. На рукоятке действительно стоит ваше имя, – сказал секретарь спокойно, чем озадачил собеседника. Сильвер вовсе не чувствовал себя загнанным в угол.

– Этот револьвер – один из двух, сделанных на заказ, когда несколько лет назад я ездил в Африку, – обстоятельно объяснил Ламберт, решив полностью ввести Сильвера в курс дела. – Вернувшись, я подарил их своему кузену. Как я понимаю, господин Сильвер, лорд Гарвингтон одолжил вам один…

– А другой оставил себе, – резко перебил его Сильвер. – Это правда. Я боялся грабителей, лорд Гарвингтон всегда о них говорил, вот я и попросил одолжить мне револьвер, чтобы защититься.

– И ты застрелил из него Пайна, – рявкнул Гарвингтон, желая сразу выложить карты на стол и закончить разговор как можно быстрее.

Сильвер машинально поднялся со стула и слегка побледнел.

– Вы с ума сошли? – выдохнул он, переводя взгляд с одного мужчины на другого.

– Это все слова, – дрожа, прохныкал Гарвингтон. – Но Пайна застрелили из револьвера, который я тебе одолжил.

– Ложь!

– Я знал, что ты это скажешь! – взвизгнул Гарвингтон, не переставая дрожать. – Но я предупреждал тебя, что могут возникнуть проблемы, ведь мое письмо, якобы попавшее к Пайну случайно, отнес ты.

– О-о! – простонал Сильвер, рухнув на стул и проведя языком по сухим серым губам. – Придержите язык, милорд.

– Какой смысл? Он все знает, – и Гарвингтон мотнул головой в сторону кузена. – Игра окончена, Сильвер, окончена!

– Хм! – глаза Сильвера вспыхнули, и он стал похож на загнанную крысу. – Значит, вы намерены спастись за мой счет. Так не пойдет, милорд. Письмо, которое я отнес в табор, написали вы.

– Я признался в этом сестре и Ламберту, Сильвер. У меня не было другого выхода, иначе пришлось бы иметь дело с полицией – молодожены не желают слушать голос разума. Но подстрелить Пайна, чтобы он лечил рану в моем доме, и тогда будет легче вытянуть из него деньги, предложил ты. Ты придумал план, а я только написал письмо.

– О-о! – выдохнул Сильвер, не в силах говорить внятно.

– Вы признаете правдивость слов лорда Гарвингтона? – учтиво осведомился Ламберт, сверля безжалостным взглядом пойманного лиса.

– Нет… то есть да. Он замешан в этой истории не меньше моего.

– В самом деле. Значит, лорд Гарвингтон знал, что Пайна застрелили вы?

– Я не знал! Не знал! – закричал глава семейства, вскакивая и сжимая руки в кулаки. – Клянусь, я узнал правду, только когда ты принес пулю в библиотеку и оказалось, что она подходит ко второму револьверу.

– Пуля! – заикаясь, пробормотал Сильвер, и его гладкие рыжие волосы почти встали дыбом от ужаса.

– Да, – резко сказал Ламберт, обращаясь к нему. – Кара по указанию Халдеи нашел пулю в стволе вяза, бывшем на линии огня. Сегодня утром она пришла со мной в поместье, и мы обнаружили, что пуля подходит к стволу револьвера лорда Гарвингтона. На дознании было неопровержимо доказано: Гарвингтон произвел только первый выстрел, ранив Пайна, но не убив. Второй выстрел, в сердце, мог быть сделан только из второго револьвера, который был и остается у вас, господин Сильвер. Пуля, найденная в стволе дерева, не подойдет ни к другому стволу, ни к другому оружию. Я готов поклясться в этом.

Сильвер закрыл лицо руками и смертельно побледнел, Ламберт даже подумал, что сейчас он грохнется в обморок. Но секретарь взял себя в руки и с волнением обратился к Гарвингтону:

– Милорд, но вы прекрасно знаете: ближе к ночи вы заперли дом, а я был внутри.

– Да, – поколебавшись, признался тот. – Насколько мне известно, ты и правда был в доме. Так и есть, Ноэль, – добавил он, поймав взгляд кузена. – Ради собственного спасения я вынужден это признать.

– Ради собственного спасения ты признаешь что угодно, – презрительно парировал кузен, отметив, что тот неправильно выразился. – Ты признаешь, что Сильвер был в доме, – но как это тебя спасет?

– Лорду Гарвингтону нет нужды оправдываться, – заявил Сильвер, пытаясь привлечь толстяка на свою сторону. – На дознании было доказано, как вы сами сказали, мистер Ламберт: он сделал только первый выстрел.

– А вы – второй.

– Ничего подобного. Я был в доме, лежал в постели. Спустился вниз вместе с остальными гостями, лишь когда услышал стрельбу. Верно, милорд?

– Да, – неохотно признал Гарвингтон. – Насколько я знаю, ко второму выстрелу ты не имеешь отношения.

Сильвер с облегчением повернулся к Ламберту.

– Скажу откровенно, сэр, – заговорил он, по возможности спокойно и рассудительно. – Пайн плохо обошелся со мной, забрав изобретенные мной игрушки и совсем мало за них заплатив. Будучи гостем в поместье, я узнал, что Пайн и с лордом Гарвингтоном обходился не лучшим образом. И сказал лорду: попробуем вытрясти из него деньги и как-то их поделим. Я знал, что Пайн ревнует жену, а вы были здесь, в хижине. Вот я и предложил лорду Гарвингтону, раз он умеет подделывать почерк, написать письмо, якобы адресованное вам от имени леди Агнес, где она предлагает в один из вечеров сбежать. Еще я посоветовал лорду Гарвингтону побольше говорить, что он застрелит любого грабителя, – как-то предвосхитить его выстрел в Пайна.

– Значит, вы договорились стрелять в него?

– Нет, не так, – воскликнул Гарвингтон, свирепо глядя на Сильвера. – Мы хотели только ранить Пайна в руку или ногу, чтобы оставить его лечиться в поместье.

– Да, верно, – с жаром согласился Сильвер и кивнул. – Почему я предложил этот план? Решил, если Пайну надо будет лечиться, лорду Гарвингтону и мне будет легче им управлять. А раз вести бизнес все равно буду я, смогу что-то заработать на разных инвестициях и поделюсь прибылью с лордом Гарвингтоном. Убивать Пайна мы не собирались, хотели только его ослабить, чтобы было легче взять у него деньги.

– Весьма хитроумный план, – мрачно заметил Ламберт, гадая, сколько в этой истории правды. – И что дальше?

– Дальше лорд Гарвингтон написал письмо, я встретился с Пайном и передал ему письмо, сказав, что, наблюдая за его женой, по его просьбе, – подчеркнул Сильвер, заставив Ламберта поморщиться, – перехватил его. Как я и полагал, Пайн пришел в ярость и сказал, что сам войдет в синюю дверь в назначенное время и предотвратит задуманный побег. Я сказал лорду Гарвингтону, который был наготове, и…

– И я спустился вниз, притворившись, что принял Пайна за грабителя, – сказал лорд Гарвингтон, безо всякого стыда продолжая рассказ. – Открыл дверь, ожидая застать его там. Он бросился на меня, в слепой спешке решив, что я – Агнес, которая собирается сбежать с тобой. Выстрелил ему в руку, и он, шатаясь, побежал прочь, а я снова закрыл дверь. Решил ли он уйти, осознав свою ошибку и поняв, что это был я, а не Агнес, – не знаю, я уже был по ту сторону двери. Но Агнес, услышав выстрел, подошла к окну и потом на дознании заявила – помнишь, Ноэль? – что Пайн быстро уходил, а когда поравнялся с кустарником, оттуда раздался выстрел. Вот и все.

– Более чем достаточно, – свирепо заявил Ламберт. – Вы просто пара хитрых тварей! Надеялись свое преступление свалить на меня?

– Какое тут преступление, – запротестовал Сильвер, – просто способ раздобыть деньги. Но вы уехали в Лондон, и нам пришлось ждать – мы не могли осуществить свой план до вашего возвращения. Но на одну ночь вы вернулись, мы узнали об этом от следившей за вами Халдеи – и совершили задуманное.

– Халдея знала о ловушке?

– Нет! Она ничего не знала, кроме того, что я жду, когда вы вернетесь. – возразил Сильвер. – Она нашла письмо в палатке Пайна и поверила, что его написала леди Агнес и что Пайна застрелили вы. И передала письмо мне – чтобы вы женились на ней под страхом разоблачения.

– И велела вам показать его полиции, – процедил Ламберт сквозь зубы. – А вы тем временем пытались шантажировать леди Агнес.

– Надо же мне как-то зарабатывать, – нагло заявил Сильвер. – Пайн умер, а деньги унаследовала леди Агнес.

– Вы собирались поделить двадцать пять тысяч фунтов? – с возмущением спросил Ламберт своего кузена.

– Нет, шантажировал только Сильвер. Я надеялся выудить у Агнес деньги другим способом – сыграв роль попавшего в трудное положение брата. И если…

– Слушай, заткнись! Меня от тебя воротит, – перебил Ламберт, подавляя сильное желание придушить кузена. – Ты не меньший мерзавец, чем Сильвер.

– Но Сильвер виновен не более, чем лорд Гарвингтон, – парировал секретарь, обретая естественный цвет лица.

Ламберт резко повернулся к нему.

– Я с этим не согласен. Вы застрелили Пайна!

Сильвер подскочил, издав истеричный крик. Он, как библейский Агаг, уже решил, что смертельная опасность осталась позади, но оказалось, что это не так.

– Я не стрелял в Пайна, – заявил он, ломая руки. – Почему вы мне не верите?

– Потому что Гарвингтон дал вам второй револьвер, и из этого револьвера, судя по пуле, Пайна и застрелили.

– Может, и так, но… но… – Сильвер заколебался, вздрогнул и затравленно огляделся.

– Но что? Объясняйте.

– Не буду… отказываюсь. Но я невиновен! И вы не можете ничего доказать!

Ламберт отмахнулся от этого бессильного гнева.

– Докажет инспектор Дарби. Вечером поеду в Уонбери и все ему расскажу.

– Нет, не смей! – закричал Гарвингтон в сильном волнении. – Подумай обо мне, о семье!

– Я думаю о справедливости! Вы, два зверя, недостойны быть на свободе. Я ухожу, – и он направился к двери.

В ту же секунду Сильвер вцепился в его пальто.

– Не надо! – закричал он. – Я невиновен! Лорд Гарвингтон, скажите, что я невиновен!

– О-о… выбирайся из этой ямы сам! Мне и самому придется не сладко, если Ламберт не одумается, не поведет себя прилично.

– О приличиях заговорил, злобный дьявол, – презрительно сказал Ламберт. – Я лишь намерен поступить, как поступил бы любой приличный человек. Ты письмом заманил Пайна в ловушку, а Сильвер его застрелил.

– Я его не убивал! Не убивал!

– Но револьвер был у вас!

– Не было! Я его отдал! Одолжил! – задыхаясь, выкрикнул Сильвер, плача от ужаса.

– Одолжил… отдал… вранье! Кому?

Сильвер снова огляделся в поисках пути к отступлению, но выхода не было.

– Мисс Гриби. Это она… она… Пайна застрелила она. Клянусь, это ее рук дело.

День клонился к закату, когда Ламберт, усталый и сбитый с толку, вернулся в деревенскую гостиницу. Разговор с Сильвером затянулся, к тому же вскрылось такое, что молодому человеку надо было побыть одному, прийти в себя и обдумать положение. Было ясно, что дело очень запутанное и в свете новых разоблачений уберечь имя семьи от позора просто нет возможности. Ламберт сел в своей гостиной, вытянул ноги и, сунув руки в карманы, угрюмо уставился в пол, вспоминая все, в чем признался этот лис, секретарь мисс Гриби. Он обвинил ее в преступлении, но можно ли ему верить?

По словам Сильвера, эта дама случайно услышала о плане заманить Пайна в поместье. Зная, что миллионер приезжает в Аббатский лес, секретарь рассказал об этом Гарвингтону задолго до приезда Пайна. Отсюда постоянные разговоры хозяина о грабителях и шумные угрозы пристрелить любого, кто попробует вломиться в дом. Он повторял это так часто, что мисс Гриби насторожилась и, заметив, что Сильвер и лорд часто уединяются, решила подслушать, о чем они говорят. Какое-то время заговорщики были очень осторожны, и услышать что-то важное ей не удавалось. Но когда, придя в табор, она узнала, что Хирн и Пайн – одно лицо, ей стало ясно, что эти тайные переговоры имеют к нему прямое отношение. Потом случайно брошенная фраза болтливого Гарвингтона дала ей ключ к разгадке – и под угрозой разоблачения она заставила Сильвера признаться в заговоре. Отнюдь не препятствуя их плану, она обещала не вмешиваться и сохранить все в тайне, но поставила условие: она должна знать, когда и где именно миллионеру приготовят ловушку. Это молчаливое согласие мисс Гриби и озадачило Ламберта.

Что получалось на первый взгляд? Раз она влюблена в него, ей лучше, чтобы Пайн был жив, ведь его брак с Агнес делает ее для Ламберта недосягаемой. Зачем тогда мисс Гриби устранять это препятствие? К тому же недолго и на виселицу попасть за убийство. Ламберт задал Сильверу этот вопрос, но не получил внятного ответа – секретарь уверял, что свои мотивы мисс Гриби ему не объяснила. В шутку упомянув о возможных грабителях, она одолжила у Сильвера револьвер, полученный им от Гарвингтона, тут секретарь и заподозрил неладное. Позже, узнав о ее встрече с Пайном в Аббатском лесу, он стал внимательно следить за каждым ее шагом – понять, намерена ли она как-то вклиниться в игру. Но что ею двигало, Сильвер решительно не понимал и так и оставался на этот счет в неведении, даже когда во всем признался Ламберту.

С другой стороны, ей стал известен час, когда прибудет Пайн, – предотвратить мнимый побег. Знала она и про синюю дверь. Уйдя к себе на ночь, Сильвер стал наблюдать за дверью ее спальни, находившейся в том же крыле особняка. Иногда он поглядывал в окно, не приехал ли Пайн, – из окна его комнаты открывался прекрасный вид на синюю дверь и кустарник. Почти час, как Сильвер сказал Ламберту, он то выглядывал в коридор, то смотрел в окно. Выглянув в последний раз, уже после полуночи, он увидел: мисс Гриби вылезла из окна своей комнаты и спустилась на землю по плющу – естественной лестнице. Ее окно находилось невысоко над землей, женщина она крепкая, спортивная. Гадая, что у нее на уме, но боясь – из-за ожидаемого приезда Пайна – выходить из дома, Сильвер стал осторожно за ней наблюдать. На ней якобы был длинный черный плащ с капюшоном, но в ярком лунном свете он безошибочно узнал ее статную фигуру, скользнувшую в кустарник. Вскоре появился Пайн, Сильвер увидел, как он бросился к синей двери, которую открыл Гарвингтон, и Пайн отшатнулся после первого выстрела. Тут же хлопнула дверь, открылось окно леди Агнес, а Пайн быстро, но как-то неуверенно побежал по дорожке. Когда он пробегал мимо кустарника, раздался второй выстрел – тут описание Сильвера совпадало со словами леди Агнес на дознании, – и Пайн упал. После этого Гарвингтон и его гости вышли и обступили тело, а мисс Гриби, проскользнув вдоль кустарника, спряталась в тени за углом дома. Сильвер, вынужденный играть свою роль, не стал дожидаться и смотреть, как она вернется в особняк – наверное, она вскарабкалась по плющу. Сам он сбежал вниз, смешался с гостями и слугами, столпившимися вокруг покойника, и, наконец, обнаружил рядом с собой мисс Гриби, которая простодушно спрашивала, что случилось. В те минуты Сильвер не стал оспаривать ее невинное поведение.

Позже, когда Джарвин его уволил и возникла проблема со средствами, Сильвер разыскал мисс Гриби и обвинил ее в преступлении. Сначала она все отрицала, но все-таки, решив, что он может довести дело до суда, пошла с ним на компромисс, взяв его в секретари с хорошей зарплатой. Когда он получил поддельное письмо от Халдеи – а та узнала о письме от Ламберта, когда тот болел, – мисс Гриби заставила отдать его ей, заявив, что покажет его Агнес и таким образом разлучит вдову с ее возлюбленным. Зная, кто написал письмо, мисс Гриби рассчитывала, что и Агнес догадается об истине, а если не догадается, увидев письмо, ей можно намекнуть на имя фальсификатора. Но Агнес вдруг побледнела, как-то смешалась, и стало ясно: она догадалась, кто автор письма. И мисс Гриби оставила письмо у нее – пусть яд делает свое дело. Сильвер, конечно, настаивал на своем шантаже, но мисс Гриби обещала возместить ему ущерб, а также пригрозила: если он не будет держать язык за зубами, обвинит в убийстве его и Гарвингтона. Один подделал письмо, другой одолжил револьвер, из которого был убит Пайн, – мисс Гриби будет легко обосновать свое обвинение. Что до ее участия в преступлении, ей нужно просто отрицать, что Сильвер одолженный револьвер передал ей, а доказать обратное он не сумеет. В целом Сильвер счел разумным согласиться с планами мисс Гриби и хранить молчание, тем более с учетом ее богатства – ведь она может дать ему любую сумму, какую он запросит. Она была в его власти, а он – в ее, и надо было следовать золотому правилу «ты мне, я тебе».

Из последнего заявления Сильвера, сделанного Ламберту, следовало: Гарвингтон не знал правды. Пока в библиотеке не предъявили пулю, подошедшую к его револьверу, Гарвингтону и в голову не приходило, что Пайна убили из второго. И он искренне верил, что Сильвер – как и было на самом деле – все время находился в своей спальне и только потом спустился вниз, сыграть свою роль. А уж об участии в этом деле мисс Гриби Гарвингтон и подумать не мог. Маленький толстяк не сразу показал револьвер, когда на горизонте замаячила правда, потому что боялся: если в убийстве обвинят Сильвера – а тогда казалось, что секретарь виновен, – он может отказаться от своих официальных показаний, чтобы спасти свою шкуру, и расскажет властям о хитроумном заговоре с участием Гарвингтона. Но Ламберт надавил на кузена, Сильвер был призван к ответу, а что в результате? Ноэль сидел в гостиничном номере, совершенно убежденный в виновности мисс Гриби, но никак не мог понять: что заставило ее совершить столь жестокий поступок?

Кроме того, Ламберта мучал и другой вопрос: что предпринять во спасение доброго имени семьи? Допустим, он обратится в полицию и мисс Гриби арестуют. Тогда правда о темных делишках Гарвингтона наверняка выплывет наружу, тем более что Сильвер – соучастник преступления. С другой стороны, пускать все на самотек тоже нельзя. Халдея – терять ей нечего, а куш можно сорвать большой – возьмет и намекнет, что смерть Пайна на совести Ламберта и Агнес. Конечно, Ламберт не имел понятия о том, что Халдея подслушала разговор в хижине, и считал, что истины она не знает. Поэтому он думал: как сообщить ей, что настоящий преступник известен без риска навлечь на себя ее злобу? Надо обелить себя и жену, при этом сохранить доброе имя семьи. Но ему казалось, что тут все зависит от Халдеи, а она настроена ему навредить. Все это было очень запутанно.

Тут, прервав его размышления, в гостиницу вошла матушка Ракушка. Он услышал снаружи ее веселый голос и сразу понял, что старая дама в прекрасном расположении духа. Словно небеса подсказывали, как ему действовать. Джентилла ненавидела Халдею и любила Агнес, значит она сможет ему помочь. Он тотчас провел ее в гостиную и, усадив, закрыл дверь и окно, готовясь рассказать ей все свои новости. Разговор действительно важный – пусть он состоится без свидетелей.

– Вы очень любезны, сэр, – сказала матушка Ракушка, которой подали стакан джина с водой. – Но таким, как я, не пристало сидеть за одним столом с такими, как ты.

– Чепуха! Нам предстоит долгий разговор, не стоять же вам все время – в таком почтенном возрасте.

– Некоторым язычникам до ног стариков нет никакого дела, – весело заметила Джентилла Стэнли. – Но я всегда говорила, что у вас золотое сердце. Что ж, кто способен на неожиданные поступки, получает то, на что и не надеялся.

– Исполнилось мое заветное желание, матушка, – сказал Ламберт, садясь и раскуривая трубку. – Теперь я счастлив.

– Не так счастлив, как хотели бы, сэр, – сказала пожилая женщина, вполне следуя языку язычников и напоминая благопристойную служанку. – Жена у тебя милая, спору нет, господин Ламберт, да не худо бы деньжат побольше.

– Мне на мои нужды хватает.

– А на ее нужды – нет, сэр. Ее бы завернуть в золотую ткань и устлать дорожку цветами.

– Но пока наш путь тернист, – угрюмо пробормотал Ламберт.

– Ненадолго, сэр, совсем ненадолго. Я пришла, чтобы выпрямить кривду и светом разогнать тьму. До чего хорош этот ваш напиток, – не к месту заметила матушка Ракушка, имея в виду джин. – А уж когда табачок ему под пару, тут совсем радость. Не позволите ли, сэр? – и она достала видавшую виды почерневшую глиняную трубку. – Успокоить нервы, господин Ламберт.

Молодой человек протянул ей кисет.

– Угощайтесь, – предложил он с улыбкой – придется курить в обществе старой карги из цыганского племени.

– Благословляю вас, мой прелестный! – сказала матушка Ракушка, с готовностью принимая предложение и возвращаясь к цыганскому жаргону. – Я всегда говорила, и не перестаю говорить: вы чистое золото, мой великолепный. Эхма! – она выпустила облачко голубого дыма сквозь иссохшие губы. – Это для меня подкрепление, мой дорогой, тепло для старых костей.

Ламберт кивнул.

– В Девоншире вы намекнули, мол, вам кое-что известно, а только что сказали, что надо выпрямить кривду.

– Выпрямить кривду – как же без этого? – усмехнулась Джентилла, кивая. – Однако беда, милок. Девчонка варит ведьмин отвар, чтоб мне провалиться.

– Халдея! – Ламберт встревоженно выпрямился. Молодая цыганка не вызывала у него доверия – что у нее на уме?

– Она самая! Она самая! Она самая! – Матушка Ракушка трижды кивнула, как настоящая ведьма из «Макбета». – Примчалась в табор час назад или около того, как безумная, вырядилась в лучшую одежду – пусть она вопьется ей в кожу – и собралась в большой город. Это правда, господин. Села на ослика, а рядом семенит Кара, – хоть бы она ноги поломала, – и поехала в Уонбери.

– В Уонбери?

Ламберт вздрогнул – что, если Халдея решила рассказать инспектору Дарби о разговоре с Гарвингтоном в библиотеке?

– Сначала в Уонбери, сэр, а уж потом в Лондру.

– Откуда вы знаете?

– Эта девчонка обращалась со мной так, будто ее науськал дьявол, – сказала Джентилла Стэнли, сердито качая головой. – Как такой доверять? Она же чистая ведьма! Оседлала ослика и собралась в Уонбери, тут я цыганочке и говорю, не мешкая: «Дуй за ней и выследи, что затеяла!» Цыганочка и бегом за ней, за изгородями, и видит: наша девчонка прискакала на станцию, в Лондру собралась! Села на железного коня, совсем не по-цыгански, – и только ее и видели!

– Какого черта ее понесло в Лондон?

Ламберт произнес эти слова вполголоса, но до ушей Джентиллы они долетели.

– Напакостить хочет, мой джентльмен, и не сомневайтесь. Негодница она, верно говорю. Только у нее своя игра, а у меня своя, и победа будет за мной – хорошие карты всегда на руках у бывалых игроков. Ничего не бойтесь, мой господин. Навредить вам она не навредит. Вреда не причинит, хоть и змея, и кусает больно.

Молодой человек не ответил. С одной стороны, ему было тревожно, с другой – на душе полегчало. К инспектору Дарби Халдея не поехала, стало быть, втягивать в это дело полицию не собиралась. Но зачем она поехала в Лондон? Наконец он задал этот вопрос старухе, которая наблюдала за ним, мигая бусинками глаз.

– Пакость задумала, – ответила Джентилла, подтвердив свои слова кивком. – Пакостить для нее – как дышать, цыганские девчонки ведь все мошенницы. Но карты сдаю я, господин, и себе сдаю лучшие.

– Давайте оставим иносказания и будем говорить понятным языком! – воскликнул Ламберт раздраженно – этот разговор вокруг да около действовал ему на нервы.

Матушка Ракушка рассмеялась и кивнула, вытряхнула пепел из трубки и заговорила, казалось бы, невпопад:

– Девчонка отняла у меня сердца молодых, – сказала она, покачав седой головой. – Но старики цепляются за старое. И с ними, как мне велит моя мудрость, мой господин, я отправляюсь через черные воды в Америку, а глупышек оставляю на попечение ребенка. Ох и допляшутся они у нее до беды. Как пить дать, дуккерин.

– У вас есть деньги, чтобы уехать в Америку?

– Деньги? – Пожилая женщина хихикнула и обхватила себя руками. – Почему и нет, сэр, ведь Измаил Хирн был моим внуком. Да, сыном моего сына, ведь я Хирну бебе, а бебе – это на цыганском наречии бабушка, так-то, сэр.

Ламберт вскочил с места, чуть не потеряв дар речи от изумления.

– Вы хотите сказать, что вы – бабушка Пайна?

– Пайна? Кто такой Пайн? Язычник, которого я не знаю. Он родился как Хирн, Хирном для меня и останется, хотя теперь его одеяло – трава. Охоне! Хай май! Эх! Горе! Горе, мой господин. Он был сыном моего сына и любовью моего сердца, – она горестно раскачивалась взад и вперед. – Упал, как лист с дерева. Растворился во мраке великой тени, как роса. Хай май! Хай май! Печаль.

– Хирн – ваш внук? – пробормотал Ламберт, глядя на нее и едва веря своим ушам.

– Верно. Да, это так, – сказала Джентилла, продолжая покачиваться. – Он оставил дорогу, палатку и веселый костер у изгороди ради вашей жизни язычников. Но он был прирожденный цыган, а никакой не горгио. Бр-р-р! – она с отвращением встряхнулась. – Зачем всю жизнь добывал золото путями язычников, зачем не стал мошенничать и хитрить, как пристало порядочному гитано?

Ее намеки на деньги вдруг открыли Ламберту истину.

– Так это ваше имя указано в запечатанном письме у Джарвина? – воскликнул он с неподдельным изумлением на лице. – Наследница миллионов – вы?

Матушка Ракушка вытерла глаза уголком шали и самодовольно усмехнулась.

– Так и есть, молодой человек, и тех, кто следует моей мудрости, я могу увести в великую страну за большой водой. О, я теперь богата, сэр, и могу жить под крышей из дерева, как подобает знатному горгио. Но зачем она мне, мой золотой, если я выросла под открытым небом? Я родилась в палатке, в палатке и умру. Если уеду, язычник, только и буду мечтать о свободной жизни, ведь я цыганка и всегда цыганкой останусь. Как говорится на нашем наречии, мой дорогой: боро матчо всегда падает дри панни, хотя вряд ли это будет чисто по-цыгански.

– Что это значит? – вопросил Ламберт, уставившись на невзрачную обладательницу двух миллионов фунтов стерлингов.

– Большая рыба всегда падает назад в воду, – перевела миссис Стэнли. – Я сказала об этом Лиланду, тому самому боро, и он поместил эти слова в книгу для чтения, о дражайший! – Тут она взвыла и всплеснула руками. – Но что мне это богатство, когда кровь сына моего сына взывает к отмщению? Я готова отдать все кровавое золото, а оно замешано на крови, мой любимый, – добавила она, устремив на Ламберта взгляд своих бусинок, – если найду того, кто лишил жизни моего любимца.

Зная, что ей можно довериться, и сочувствуя ее очевидному горю, Ламберт без колебаний раскрыл правду, какая была ему известна.

– Вашего внука застрелил не он, его застрелила она.

– Хай! – Джентилла снова всплеснула руками. – Значит, я была права. Мои старые глаза все видят, как кошка в темноте, хотя, когда он упал, ярко светила луна.

– Что? Вы знаете?

Ламберт снова отшатнулся – еще один сюрприз!

– Если это леди из язычников – знаю. Рыжая, крупная, как корова на лугу, и свирепая, как необъезженная жеребка.

– Мисс Гриби!

– Гриби! Гриби! Так мне сказала ваша роми, – взвизгнула старуха, в экстазе вскинув руки. – Я спрашиваю ее: «Кто эта рыжая лисица?» Она улыбнулась и говорит: «Ее зовут Гриби!»

– Почему вы спросили об этом мою жену? – спросил Ламберт, крайне удивленный.

– Хай, тогда она не была вашей женой, сэр. А почему спросила? Потому что я видела, как стреляли…

– В Пайна… в Хирна… в вашего внука?

– В кого же еще? В кого же еще? – воскликнула матушка Ракушка, хлопая в ладоши и притопывая ногами. – Он ведь что говорит мне, Измаил: «Бебе, говорит, – моя роми меня обманывает, собралась бежать с золотым господином этой ночью». А я говорю ему: «Не может быть такого, сын моего сына, твоя роми вернее звезд и чище золота». Но он говорит: «Вот письмо», – и показывает его мне. «Это все вранье, сын моего сына», – говорю я, мол, доверяй своей роми. А он бросает письмо и говорит: «Пойду туда ночью, не позволю им сесть в седло», а я ему: «Не надо! Не надо! Она тебе верна». Но он все равно туда идет, когда весь табор спит мертвым сном, а я вижу такое – и за ним, только чтобы не заметил. Спряталась я.

– Где спрятались?

– Не важно, милок. Укрылась я надежно и вижу, ходит он взад-вперед, кусает губы да руками размахивает. Потом я вижу – потому что Оливер сияла ярко, а Оливер – это по-нашему луна, милый, – что большая язычница обошла кусты и в них спряталась. Ну, я себе и говорю: «Что это ты, милая, задумала?» Только и поняла, когда она выстрелила, и сын моего сына упал замертво, что твой ежик. Потом она убежала, и я убежала, так все и кончилось.

– Почему вы не донесли на нее, Джентилла?

– Зачем, мое драгоценное сердце? Кто поверит старой цыганке? Еще, чего доброго, начальники скажут, что мою кровиночку я же и убила. Нет! Нет! Я хитра и терпеливо жду своего часа. Но час пробьет, я так и сказала твоей роми в Девоншире, и рыжую лису повесят. Видишь ли, мой дорогой, я ждала, когда какой-нибудь язычник скажет то, что знаю я, подтвердит то, что я видела своими глазами. Вот ты это и сказал, и теперь я могу поведать свою истину главному полицейскому в Уонбери, чтобы сын моего сына мог спать спокойно, зная, что зло докатилось до той, кто отправила его в мир иной. Милок мой, милок, драгоценный мой! – воскликнула пожилая женщина, бросаясь вперед и нежно поглаживая руку Ламберта. – Расскажи мне, как вы узнали, что узнали. Вы ведь были в хижине, или, может быть, на воздухе, приглядывая за своей любимой?

– Нет, – резко ответил Ламберт, – я, конечно, был в хижине, но в постели и спал. О преступлении я услышал только в Лондоне. А правду я узнал вот как, матушка! – и он быстро рассказал обо всем, что ему удалось узнать, вплоть до признания Сильвера, которое живописал в подробностях.

Пожилая женщина не сводила глаз с его выразительного лица и время от времени сжимала ему руку, когда что-то в его рассказе особенно ее поражало. В конце она отпустила его и, посмеиваясь, вернулась на свое место.

– Печальный дуккерин для рыжей лисы, – сказала Джентилла, ухмыляясь, как ведьма, каковой она и была. – Болтаться ей на виселице, и по справедливости!

– Согласен с вами, – неумолимо заявил Ламберт. – Ваши показания и показания Сильвера наверняка приведут ее на виселицу. Но если ее арестуют и обо всем раструбят газеты, каким позором покроется имя моей семьи!

Матушка Ракушка кивнула.

– Это чистая правда, мое любезное золото, – задумчиво произнесла она. – И я не хочу причинять боль вам с рани, ведь она была так добра ко мне. Я ухожу, – она быстро поднялась на ноги, – и буду думать. А что будете делать вы?

– Не знаю, – неуверенно произнес Ламберт. – Посоветуюсь с женой. Мисс Гриби, конечно, следует наказать за ее преступление, и все же…

– Так! Так! Так! А боро, – она имела в виду Гарвингтона, – конечно, дрянь человек, это мы знаем. Но позор ему – это позор и вам, а я не хочу, чтобы рани, добрая душа, страдала. Подождем! Да, подождем, мой драгоценный джентльмен, и посмотрим.

– Значит, вы пока будете молчать, – сказал Ламберт, останавливая ее у двери и пытаясь выведать ее намерения.

– Я долго ждала возмездия и могу еще подождать, сэр, – сказала матушка Ракушка, походя не столько на цыганку, сколько на почтенную вдову из богадельни. – Можете рассчитывать на мое молчание, пока…

– Пока что? Пока что?

– Неважно, – загадочно ответила старуха. – Кто согрешил, тому за свои грехи суждены страдания. Но это не вы, на вас никакой вины нет.

– Только без насилия, Джентилла, – сказал молодой человек встревоженно – вдруг не ведающая законов цыганская натура велит старухе наказать мисс Гриби безо всякого суда?

– Клянусь, что насилия не будет, мой любезный. Подождем, дадим девчонке разыграть свою карту, пока не узнаем, что у нее на уме, будем молчать. Дай мне ручку, мой дорогой, – она схватила его за запястье, повернула ладонью вверх, провела по линиям грязным пальцем. – Ждет тебя и твою роми удача, мой золотой, – промурлыкала она истинно по-цыгански. – Деньги, покой, честь, много детей, имя их будет безупречно. Увидишь своего сына и сына своего сына, мой благородный джентльмен, и со своей роми сойдете в могилу счастливыми, – она отпустила руку Ноэля. – Да будет так, как подобает истинному дуккерину, а когда удача тебе улыбнется, вспомни про Джентиллу Стэнли.

– Но, матушка, матушка, – сказал Ламберт, провожая ее до двери и все еще сомневаясь в ее намерениях относительно мисс Гриби.

Цыганка царственным жестом отстранила его.

– Никогда больше не увидишь меня, мой золотой, если звезды говорят правду, если линии твоей руки глаголят истину. Я вошла в твою жизнь, а теперь ухожу из нее, и что предначертано, то и свершится! – она сделала таинственный знак у его лица и ободряюще кивнула. – Дувелесте рай! – сказала она напоследок и быстро исчезла, но молодой человек не знал, что цыганское прощание означало: «Да благословит тебя Бог!»

Как и следовало ожидать, лорд Гарвингтон пребывал отнюдь не в радостном расположении духа. Он оставил Сильвера почти в обмороке и вернулся в поместье, чувствуя себя очень плохо. Эти два маленьких человечка были весьма трусливы, для заговора им не хватало необходимой отваги, и теперь, когда оказалось, что их гнусные деяния могут стать достоянием гласности, обоих трясло при мысли о возможных последствиях. Сильвер находился в наихудшем положении, прекрасно понимая, что в глазах закона будет соучастником, и, хотя жизни его напрямую ничто не угрожало, свобода его, несомненно, была в опасности. Он был так ошеломлен бурей, нежданно разразившейся над его головой, что у него даже не хватило ума убежать. Вся мужская выдержка, какой он располагал, была напрочь из него выбита, и оставалось лишь хныкать у камина в ожидании действий Ламберта.

Гарвингтон был удручен в меньшей степени, будучи уверен, что кузен постарается не опорочить доброе имя семьи. Подумав об этом, он немного успокоился – ведь если поддельное письмо обнародуют, на это имя неизбежно будет брошена тень. С другой стороны, Гарвингтон знал: в подготовке убийства Пайна он невиновен, и даже если Ламберт сообщит в полицию, оснований для ареста лорда не будет. Справедливости ради следует заметить: знай толстяк о намерении мисс Гриби убить миллионера, он никогда бы не написал письмо, приведшее Пайна к гибели. Причины две: во-первых, он был слишком труслив, чтобы рисковать своей шеей, а во-вторых, от живого Пайна ему было больше пользы, чем от мертвого. Теша себя этой мыслью, он умудрялся не терять присутствия духа в обществе жены.

Но в тот вечер леди Гарвингтон была особенно невыносима и то и дело задавала вопросы, на которые муж не был расположен отвечать. Услышав, что Ламберт остановился в деревне, она пожелала узнать, почему его не пригласили в поместье. Она вступилась за молодого Ламберта, когда Гарвингтон заявил, что человек – Гарвингтон имел в виду себя, – не может мириться с подобной несправедливостью, ведь этот тип ограбил Агнес на два миллиона! Тогда Джейн спросила, зачем Ламберт привел в дом Халдею и что произошло в библиотеке, но в ответ получила только ворчание. В конце концов она пожаловалась, что у Фредди пропал аппетит, и это было чистой правдой.

– А я думала, что это рыбное блюдо тебе нравится, дорогой, – причитала она. – Тебе так трудно угодить.

– Черт возьми, оставь меня в покое, Джейн. У меня тревожно на душе.

– Я знаю, это потому, что ты плохо поел. В чем дело?

– Во всем, черт дери твою любознательность. Разве Агнес не потеряла все свои деньги из-за этого эгоистичного брака с Ноэлем, пропади он пропадом? Как, по-твоему, мы будем жить дальше? Взаймы?

– Разве нельзя получить немного у человека, которому все отошло по наследству?

– Джарвин не называет его имени.

– Но я знаю, кто это, – торжествующе заявила леди Гарвингтон. – Один из слуг сегодня днем ходил в цыганский табор, узнал имя и передал моей горничной, а та рассказала мне. Весь табор гудит как улей, оно и неудивительно.

Фредди уставился на нее.

– Из-за чего гудит?

– Из-за денег, дорогой. Разве не знаешь?

– Не знаю! – крикнул Фредди, в раздражении разбив стакан. – Так что там? Что за манера, Джейн? Хватит меня нервировать.

– Что ты, дорогой Фредди, разве я когда тебя нервировала? Все деньги Хьюберт отписал своей бабушке.

Гарвингтон вскочил.

– Кто… кто она – его бабка? – свирепо спросил он.

– Эта милая старушка, Джентилла Стэнли.

– Что? Что? Что?

– Фредди! – жалобно воскликнула его жена. – У меня от тебя мигрень. Да, это чистая правда. Селестина узнала это от лакея Уильяма. Представляешь, такая куча денег – и все Джентилле! Вот уж повезло так повезло.

– Черт бы ее подрал, – простонал Гарвингтон и разбил еще один стакан.

– Что ты, дорогой. Уверена, она распорядится деньгами с умом. Говорит – так Уильям сказал Селестине, – что отдаст миллион, чтобы точно узнать, кто убил бедного Хьюберта.

– Отдаст миллион? Отдаст? Миллион?

Глаза Гарвингтона чуть не вылезли из орбит, он стал что-то бормотать, давиться и клокотать, и его жена встревожилась по-настоящему.

– Фредди, ты всегда так быстро ешь. Иди и приляг, дорогой.

– Да, – сказал Гарвингтон, и в голове его тут же возник план, посвящать в который жену он не собирался. – Я прилягу, Джейн.

– И не пей больше вина, – предупредила Джейн, выходя из столовой. – Ты и так весь пунцовый, дорогой.

Но Фредди не последовал этому совету, наоборот, он опорожнил несколько бокалов, пока не осмелел. Ему требовалось мужество – он вознамерился в одиночку навестить Сильвера в хижине в Аббатском лесу. Фредди пришло в голову, что, если удастся убедить секретаря передать мисс Гриби в руки правосудия, матушка Ракушка в знак благодарности выплатит ему миллион фунтов стерлингов. Конечно, старая карга могла просто балаболить, и ее обещание – чистая болтовня, но сбрасывать его со счетов нельзя. Гарвингтон решил не терять ни минуты – вдруг кузен его опередит и назовет виновную? Спешно накинув меховое пальто и солгав дворецкому, что лег спать, Гарвингтон вышел через ту самую синюю дверь. Через несколько минут он уже семенил по хорошо знакомой тропинке, обдумывая, что сказать Сильверу. Разговор не обещал быть легким.

«Вот бы обойтись без Сильвера, – думал коварный негодяй, покидая поместье и шагая через пустырь за парковой оградой. – Но как без него обойдешься, черт возьми, ведь он, по сути, единственный свидетель преступления. Конечно, его посадят в тюрьму как соучастника, но, когда он выйдет на свободу, дам ему тысячу или около того – если старуха перейдет в мир иной. В любом случае я посмотрю, на что готов Сильвер, а потом зайду к старой Ракушке и все с ней улажу. Черт возьми, – Фредди вдруг заволновался. – Если станет известно про злополучное письмо, я предстану в невыгодном свете, но, если я сорву миллион, оно того стоит. Гори огнем эта честь семьи, мне надо позаботиться о себе. Хо! Хо! – усмехнулся он, вспомнив своего кузена. – Вот уж Ноэль обрадуется, узнав, что я перекрыл его паруснику ветер! Так ему и надо».

Так Гарвингтон сохранял бодрость духа во время прогулки и, добравшись до хижины, был вполне весел и добродушен. Но в слабом, холодном свете луны зимний лес казался призрачным и бледным. Хмурые монолиты, замерзшие голые деревья, припорошенная снегом земля – изнеженный толстяк вздрогнул. К тому же предстоящий разговор несколько его беспокоил, хотя он и решил, что Сильвер – всего лишь слабак, справиться с которым не составит труда. Фредди забыл, что и сам отнюдь не смельчак, а Сильвер, загнанный в угол, может с отчаяния оказать серьезное сопротивление. Секретарь, приоткрывший дверь – самую малость, только чтобы выглянуть наружу, – был бледен, на лице застыл испуг человека, припертого к стенке.

– Еще шаг, и я стреляю, – дрожащим голосом произнес он. – Я… я размозжу тебе голову кочергой. Оболью кипятком и… выцарапаю тебе…

– Ну же, ну же, – без страха произнес Гарвингтон. – Это всего лишь я, друг!

Сильвер узнал гостя по приземистой фигуре и голосу. Он сразу же затащил его в прихожую и, тяжело дыша, быстро запер дверь на засов.

– Против вас возражений нет, – истерично захихикал он. – Мы с вами в одной лодке, милорд. Но когда вы постучали, я решил, что это полиция… Полиция…

Голос его замер в горле: он бросил безумный взгляд по сторонам и беспокойно коснулся шеи, будто уже чувствовал, как вокруг нее затягивается веревка висельника.

Гарвингтону не понравилась эта мрачная пантомима, и он выругался.

– Я совершенно один, черт бы тебя драл, – грубо сказал он. – Пока все спокойно! – Он сел и расстегнул пальто, потому что в доме было жарко, как в турецкой бане. – Хочу чего-нибудь выпить. Вижу, ты уже изрядно набрался, – и он указал на графин с портвейном и бутылку бренди, стоявшие на столе вместе с подносом, уставленным бокалами. – Смешивать такое – удел дураков.

– Я… я… поддерживаю… свой дух, – хихикнул Сильвер, совершенно выбитый из колеи, и дрожащей рукой разлил бренди по бокалам. – Вот, пожалуйста, милорд. Вода есть, но содовой нет.

– Поддерживаешь свой дух, заливая душу алкоголем, – сказал Гарвингтон, отважившись на слабую шутку. – Ты тоже на осадном положении.

Да, Сильвер сидел в осаде. Ставни он запер на задвижки, оба окна загородил мебелью. На столе, рядом с графином и бутылками бренди – кочерга, тяжелая дубинка, которую Ламберт привез из Африки и оставил, выехав из хижины, заряженный револьвер и большой хлебный нож. Видимо, отчаяние сделало этого человека опасным, он был готов дать бой представителям закона, если они придут его арестовывать. Он лихорадочно ощупал все оружие, что было в его распоряжении.

– Я задам им жару, – заявил он, испуганно озираясь по сторонам. – Все двери заперты, все окна на задвижках. Я нагромоздил стулья, диваны, столы, комоды, шкафы и матрасы, перекрыл все щели – дьяволам сюда не попасть. И лампы, посмотрите на лампы. Тьфу! – он содрогнулся. – Терпеть не могу темноты.

– Света тут хватает, – заметил Гарвингтон, и это было правдой, в комнате было самое малое шесть ламп: две на столе, две на каминной полке и пара на буфете. А Сильвер, окружив себя такой примитивной защитой, дрожал от каждого звука и время от времени подливал себе в глотку бренди – набраться храбрости.

Бледность Сильвера, беспорядок в комнате, яркий свет множества ламп и реальная опасность – все это привело Гарвингтона в трепет. Он вздрогнул и заглянул в темные углы, как и Сильвер, потом попробовал успокоить себя и собеседника.

– Не волнуйся так, – сказал он, потягивая бренди, чтобы удержать себя в тонусе. – Есть идея, нам обоим на пользу.

– Какая еще идея? – осторожно переспросил секретарь. Естественно, он не доверял человеку, который его предал.

– Ты знаешь, кто унаследовал деньги Пайна?

– Нет. Тот, чье имя указано в запечатанном конверте?

– Именно. Это матушка Ракушка.

Сильвер был так поражен, что забыл о своем испуге.

– Что? Разве Джентилла Стэнли – родственница Пайна?

– Похоже, она его бабушка. Один из моих слуг был сегодня в лагере и застал цыган в большом восторге – на эту старую пантеру свалилось целое состояние.

– Вот это да! – Сильвер присвистнул и глубоко вздохнул. – Знай я об этом, я бы к старухе подкатился. Но теперь уже поздно, ставки сделаны. Ламберт знает слишком много, да и вы наболтали лишнего.

– Я должен был спасать свою шкуру, – угрюмо сказал Гарвингтон. – В конце концов, к убийству я не имею никакого отношения. И думать не думал, что в нем замешан ты, пока Ламберт не предъявил пулю, – оказывается, она подходит к револьверу, который я тебе одолжил.

– И который я передал мисс Гриби, – язвительно отрезал Сильвер. – Преступница она, а не я. Вот уж она взбесится, когда правда выйдет наружу. Наверное, ваш кузен заявит на нее в полицию.

– Сомневаюсь. У него своя завиральная идея, мол, надо беречь честь нашего рода, так что, если не принудят, биться за справедливость он не станет.

– И кто может его принудить? – у Сильвера отлегло от сердца, мелькнул проблеск надежды.

– Халдея! Она мастерица варить кашу.

– Разве мы не можем заткнуть ей рот? Не забывайте – вы у меня на крючке.

– Ничего подобного, – резко возразил Гарвингтон. – Меня не арестуют.

– А поддельное письмо?

– А что письмо? Я же не собирался этим письмом заманить Пайна на верную смерть, хотел только слегка покалечить.

– Все равно вам несдобровать, – стоял на своем Сильвер, которому хотелось обзавестись товарищем по несчастью.

– Никто меня не тронет, вот увидишь. В чем меня обвинять? Другое дело ты, ты знал о виновности мисс Гриби, стало быть, ты соучастник.

– Если Ламберт истинно дорожит честью семьи, он не даст делу ход, – с надеждой сказал секретарь. – Ведь если мисс Гриби арестуют вместе со мной, истина о письме выйдет наружу.

– Какая разница? На кону – миллион.

– На каком кону?

– Цена разоблачения. Я слышал, что матушка Ракушка готова заплатить миллион тому, кто найдет убийцу ее внука. Мы знаем, что это мисс Гриби, выдадим ее – и миллион наш.

Секретарь подскочил, дрожа от страха.

– Тогда меня тоже арестуют. Вы же сами так и сказали. Сказали же?

– Сказал, и могу повторить, – заметил Гарвингтон, хладнокровно откидываясь на спинку стула. – Но тебя не повесят, как ее. Отсидишь несколько лет, много тебе не дадут, а когда выйдешь, получишь от меня, скажем… ну… десять тысяч фунтов. Вот! Чем плохое предложение?

– И где вы, скажите на милость, возьмете эти десять тысяч? Где? – полюбопытствовал Сильвер.

– Из миллиона, который мне заплатит матушка Ракушка.

– За то, что вы меня выдадите?

– Не тебя, а мисс Гриби.

– Чудовище! – истерично взвизгнул Сильвер. – Прекрасно знаете – если ее заберет полиция, мне тоже тюрьмы не миновать. Я бы сбежал прямо сейчас, будь у меня деньги. Но их нет. Одна надежда – ваш кузен будет хранить молчание, чтобы не запятнать ваше доброе имя, а вы – тем более.

– Ты подумай, – увещевал Гарвингтон, – целый миллион.

– Это вам, а мне – всего десять тысяч. Хороша арифметика.

– Ладно, согласен на двадцать.

– Нет и еще раз нет.

– Тридцать.

– Нет! Нет! Нет!

– Сорок, пятьдесят, шестьдесят, семьдесят – черт возьми, ну ты и жадюга! Сто тысяч! Хватит на всю жизнь.

– Как же, хватит! Чтоб вы пропали! – Сильвер сжал кулаки и прижался спиной к стене, воплощая опасность. – Мне могут впаять пожизненное, вот и жди эти деньги, а львиная доля все равно достанется вам.

– Тебе дадут самое большое десять лет, – заявил лорд, недовольный глупыми, как ему казалось, возражениями.

– В моем возрасте десять лет – это десять веков. Вы не можете меня выдать.

Гарвингтон поднялся.

– Очень даже могу, – заверил он собеседника, ведь речь шла о миллионе! – Сегодня вечером поеду в Уонбери, расскажу обо всем инспектору Дарби, он выпишет ордер на арест мисс Гриби и тебя, как ее сообщника.

Сильвер бросился вперед и схватил Гарвингтона за пальто.

– Вы не посмеете!

– Еще как посмею. Мне ничего не будет. Я Пайна не убивал и не собираюсь терять кучу денег из-за твоей дурацкой щепетильности.

– Милорд, проявите сочувствие. – Сильвер в панике рухнул на колени. – Сидеть взаперти долгие годы – это убьет меня, убьет! И вы не представляете, какая ужасная и хваткая эта мисс Гриби. Скажет, что не брала у меня никакого револьвера, а как мне доказать обратное? Тогда меня обвинят в преступлении и повесят. Повесят! – заскулил бедняга. – Вы же не выдадите меня, милорд, правда же?

– Черт тебя дери, разве я не рискую репутацией ради этих денег? – бушевал Гарвингтон, сбрасывая с колен дрожащие руки. – История с письмом выйдет наружу, и тогда общество от меня отвернется. Я бы не стал раскрывать правду, но уж больно велика ставка. Один миллион ждет, когда его подберут, и подберу его я.

– Нет! Нет! Нет! – Сильвер грохнулся на пол и обнял ноги Гарвингтона. Но чем больше он вопил, тем оскорбительнее вел себя его гость, тем решительнее. Как все тираны и задиры, Гарвингтон крепчал и смелел, когда его жертва становилась все слабее. – Не бросайте меня, – рыдал секретарь, почти обезумев от ужаса, – не бросайте меня.

– Отстань, черт тебя дери, уйди с дороги! – рявкнул Гарвингтон и двинулся к двери. – Еду прямиком в Уонбери.

Тут он, конечно, соврал – сначала ему надо было навестить матушку Ракушку в таборе и убедиться, что его награда в целости и сохранности. Но Сильвер поверил ему и впал в бешенство.

– Вы не уйдете! – крикнул он, подскочил на ноги и, не успел Гарвингтон опомниться, схватил тяжелую кочергу.

Маленький толстый лорд вскрикнул от ужаса и увернулся от первого удара, зацепившего плечо. Но второй удар пришелся по голове, и Гарвингтон со стоном рухнул на землю. Сильвер отшвырнул кочергу.

– Вы умерли? Умерли? – обалдело воскликнул он, опустился на колени рядом с лордом и положил руку на сердце потерявшего сознание толстяка. Оно слабо билось, и Сильвер поднялся со вздохом облегчения. – Просто оглушен, – выдохнул он и, пошатываясь, подошел к столу, опрокинуть стакан бренди. – Я… а-а-а! – взвизгнул он и уронил стакан, потому что в дверь громко и уверенно постучали.

Неудивительно, что в панике Сильвер решил, что это полиция, а он только что огрел по голове лорда Гарвингтона. Да, маленький толстяк был жив, но Сильверу это нападение не простят, хотя, как известно, семь бед – один ответ. Но мысли его в испуге заметались, он только знал, что оглушенного надо как-то спрятать, и с гигантским усилием ему удалось закатить тело за диван. Потом сверху, между стеной и спинкой дивана, он набросал ковриков и подушек, полностью скрыв Гарвингтона, так что тот вполне мог задохнуться. Все это время зловещий стук в дверь не прекращался, будто сооружали виселицу. По крайней мере, встревоженному воображению Сильвера показалось именно так, и он прокрался к двери, держа нетвердой рукой револьвер.

– Кто… кто… здесь…

– Откройте, откройте, – произнес громкий, твердый голос. – Это мисс Гриби. Я пришла спасти вас. Откройте.

Сильвер без колебаний подчинился: ведь ей опасность угрожает не меньше, чем ему, и навредить ему – значит навредить себе. Дрожащими пальцами он отодвинул засов и открыл дверь – на пороге стояла мисс Гриби, высокая, статная и крайне нетерпеливая. Она вошла и захлопнула за собой дверь, даже не подумав ее запереть. Зубы Сильвера громыхали, руки и ноги ходили ходуном, он трясся от страха и почти потерял дар речи. Увидев это – в прихожей горела лампа, – мисс Гриби подхватила его, как младенца, и понесла в гостиную. Там она швырнула Сильвера на диван, за которым без чувств лежал Гарвингтон, и, подбоченясь, злобно посмотрела на него.

– Ах ты, жалкий червь! – сказала мисс Гриби с мрачным и свирепым видом. – Ты предал меня, так?

– Откуда… откуда вы знаете? – машинально спросил Сильвер, отметив, что в длинной автомобильной куртке и мужской кепке она еще больше обычного похожа на мужчину.

– Откуда я знаю? Потому что днем Халдея спряталась под окном кабинета и подслушала весь разговор между тобой, Гарвингтоном и этим надоедливым Ламбертом. Она поняла, что я в опасности, тут же примчалась в Лондон, потому что я дала ей свой адрес, и все мне рассказала. Я не стала терять времени, села за руль и приехала сюда, высадив ее в таборе. А тебя я сейчас же вывезу из страны.

– Меня? Из страны? – заикаясь, пробормотал секретарь.

– Да, трусливая свинья, хотя я бы задушила тебя своими руками, да не хватало еще из-за тебя в тюрьме сидеть. Ты выдал меня, скотина.

– А что мне оставалось делать? Надо было спасать свою жизнь.

– Твоя жизнь и так в опасности. Сама бы задушила. Но я вывезу тебя за границу, потому что твои показания для меня опасны. Если тебя поблизости не будет, никто другой не докажет, что Пайна застрелила я. Вот тебе двадцать фунтов золотом, – она сунула холщовую сумку в трясущиеся руки Сильвера. – Надевай пальто и кепку, я отвезу тебя в ближайший порт, не знаю, какой именно. Мое авто – на опушке леса. Сядешь на какой-нибудь корабль и уплывешь куда подальше. Напишешь мне оттуда – пришлю тебе еще денег. Давай, давай, – она топнула ногой, – мешкать некогда.

– Но… но…

Мисс Гриби подняла его с дивана за шиворот.

– Хочешь, чтобы тебя убили? – процедила она сквозь зубы. – Нельзя терять ни минуты. Халдея сказала, что Ламберт грозится меня арестовать.

Безопасность и процветание в дальних краях – эта мысль пришлась Сильверу по душе, и он мгновенно воспрянул духом. Поднявшись на ноги, он спешно осушил еще один бокал бренди, и румянец вернулся на его бледные щеки. За вечер он изрядно выпил, но был абсолютно трезв. Он уже собрался выбежать из комнаты за пальто и кепкой, но тут мисс Гриби положила тяжелую руку ему на плечо.

– В доме еще кто-то есть? – подозрительно спросила она.

Сильвер бросил взгляд в сторону дивана.

– Прислуги здесь нет, – сказал он более твердым голосом. – Я, как приехал сюда, готовлю и убираюсь сам. Но… но…

– Что «но», собачий ты сын? – она яростно встряхнула его.

– За диваном лежит Гарвингтон.

– Гарвингтон? – Мисс Гриби в мгновение ока оказалась на месте и откинула скрывавшие тело коврики и подушки. – Ты его убил? – спросила она, делая глубокий вдох и глядя на бесчувственное тело.

– Нет, только оглушил. Ударил его кочергой, потому что он хотел донести на меня.

– Поделом ему. – Мисс Гриби погладила по голове своего сообщника, словно он был ребенком. – Ты смелее, чем я думала. Давай, поторопись! Когда Гарвингтон придет в себя, нас уже и след простыл. Значит, заявите на меня? И на него, да? – сказала она, глядя на Гарвингтона, а секретарь тем временем выскользнул из комнаты. – Вам это живо аукнется, милорд. Письмо-то кто подделал? Эй! – Она вскочила на ноги. – Что такое? Кто здесь?

Вопрос был правомерный. В прихожей завязалась какая-то возня, раздались крики о помощи. Мисс Гриби распахнула дверь гостиной, и Сильвер, обнимая матушку Ракушку, упал к ее ногам.

– Она вошла через дверь, которую вы не закрыли! – задыхаясь, прокричал Сильвер. – Держите ее, иначе мы пропали! Нам отсюда не выбраться.

– Нет, не выйдет! – закричала растрепанная старуха и вытащила нож, чтобы умерить пыл мисс Гриби. – В табор вернулась Халдея, и от Кары я узнала, что она тебя сюда привела, моя госпожа-язычница. И я все передала золотому, он вот-вот будет здесь с местным полицейским. Тебе конец.

– Еще нет.

Мисс Гриби нырнула под занесенный нож и обхватила Джентиллу за талию. Еще секунда – и старуха отлетела к стене, задыхаясь, но продолжая осыпать проклятиями убийцу своего внука.

– Я видела, как ты застрелила его, видела, как застрелила! – кричала матушка Ракушка, пытаясь подняться.

– Сильвер, бегом к машине, она недалеко от табора, по тропинке, – задыхаясь, велела мисс Гриби. – Нельзя терять ни минуты. А что до этой старой дьяволицы… – Едва секретарь вылетел из дома, она схватила лампу и запустила ею прямо в Джентиллу Стэнли. Старуха закричала от боли и вскочила на ноги, превратившись в столб пламени. Мисс Гриби злобно рассмеялась и швырнула еще одну лампу за диван. – Ты бы меня тоже предал, Гарвингтон, так? – воскликнула она низким голосом. – Так получай, вот тебе.

Она швыряла лампу за лампой, они разбивались и вспыхивали, пока не осталась только одна. Тогда мисс Гриби, удостоверившись, что вся комната охвачена пламенем, и услышав звуки торопливых шагов и отдаленных голосов, выбежала из хижины. В эту минуту послышался голос Гарвингтона, полный боли и ужаса, – придя в себя, он обнаружил, что окружен огнем. Кричала и матушка Ракушка, но не столько от боли, сколько от ярости, что мисс Гриби сбежала.

– Ой! Ой! Она убегает, держи ее, лови! Ой… ой… ой! – и она осела на пол комнаты, превратившейся в пылающую печь.

Стены хижины были глинобитными, перегородки и крыша – деревянными и крытыми соломой, так что вскоре вся хижина запылала ярким костром. Мисс Гриби выскочила за дверь и быстрым шагом пересекла поляну. Но около монолитов внезапно возник Ламберт, сопровождаемый полицейским, и перекрыл ей дорогу. С мрачной решимостью она подобрала юбки и по-кенгуриному прыгнула в подлесок под голыми деревьями. Пламя уже рвалось из-под соломенной крыши длинными алыми полосами и освещало призрачный лес жутким светом.

– Стой! Стой! – закричал Ламберт, бросаясь женщине наперерез, а констебль рванулся следом.

Мисс Гриби презрительно рассмеялась, не стала уворачиваться, а бросилась навстречу возникшей на ее пути паре. В один миг, ловко дернув плечами направо и налево, она сбила их с ног, застав врасплох, – и кинулась по тропинке к цыганскому табору. В конце тропинки ее ждало авто, и в ярком свете она различила темную фигуру Сильвера – тот скрючился, отчаянно пытаясь завести машину. Мисс Гриби помчалась во весь опор – как бы Сильвер не уехал без нее.

Тут на поляну, завидев огонь, выбежали цыгане. При виде бежавшей что было сил мисс Гриби они догадались – тут что-то не так, и хотели было остановить ее. Но, нанося мощные удары туда и сюда, она все-таки пробилась сквозь толпу и добежала до конца тропинки. Автомобиль был прямо перед ней – оставалось лишь добраться до ближайшего порта и покинуть страну, пока не спохватилась полиция.

Но звезды были против нее. Сильвер, запустив двигатель, уже вцепился в руль и, думая только о спасении своей жалкой жизни, привел машину в движение. Водитель из него был ниже среднего, и машина запетляла зигзагами по пологому склону, что спускался к главной дороге. Она начала набирать скорость, и мисс Гриби бросилась вдогонку, спасать свою жизнь и свободу, и наконец, задыхаясь, оказалась рядом. Цыгане с криками бежали следом.

– Стой, мерзавец! – закричала мисс Гриби, впервые по-настоящему испугавшись, и попыталась ухватиться за авто и запрыгнуть на подножку.

Но Сильвер только увеличил скорость.

– Мне надо думать о себе, о себе! – пронзительно завопил он, обезумев от смертельного ужаса. – С дороги! С дороги!

В панике он вывернул руль не в ту сторону, большая машина послушно вильнула, и в следующую секунду мисс Гриби оказалась под колесами. Она издала трагический вопль, но до нее ли было Сильверу? Потеряв от страха последние капли жалости, он переехал ее тело, а потом отчаянно понесся по склону – выбраться на большую дорогу. Мисс Гриби со сломанной спиной лежала на земле и, как в страшном сне, видела: ее машина с ревом мчится по шоссе, а за рулем мужчина, не способный с ней справиться. Несмотря на боль, на ее бледном лице появилась улыбка.

– Коротышке конец, – пробормотала она. – Разобьется вдребезги. Ламберт! Ламберт!

Мужчина, чье имя она выдохнула, подошел к ней и, затаив дыхание, опустился на колени рядом, приподнял ей голову.

– Ты… ты… господи, бедняжка! – с трудом вымолвил он.

– Мне конец, Ламберт, – прошептала она, задыхаясь от смертельной боли. – У меня сломана спина. Я согрешила ради тебя, но… меня уже не повесить. Помоги Гарвингтону, и Ракушке тоже, помоги им, помоги, – простонала она.

– Где они?

– Они… они… в хижине, – пробормотала она и откинулась назад, теряя сознание, но со зловещей ухмылкой на устах.

Ламберт, выругавшись, вскочил на ноги и, оставив несчастную на попечение цыган, побежал назад к поляне. Хижина была объята языками пламени, стены трещали, и он с внезапным ужасом осознал: воды, чтобы потушить пожар, нет. Страшно подумать, старуха и Гарвингтон сейчас горят в этой печи! Надо попробовать спасти хотя бы одного из них! Ламберт открыл было дверь. Но жар огня заставил его отступить, а пламя, казалось, взревело, не желая приходить ему на помощь. Что ему оставалось? Он беспомощно стоял и смотрел на сполохи пламени; видимо, это был погребальный костер Гарвингтона.

Тем временем в лесу собрались жители деревни, все вокруг огласилось тревожными и возбужденными криками. На фоне красноватого отблеска и зловещего света зимний пейзаж походил на гравюру. Рядом с собой Ламберт вдруг увидел Халдею. Схватив его за руку, она хрипло проговорила:

– Маленький господин умер. Он съехал на машине с обрыва и разбился в лепешку.

– Ох! А мисс Гриби?

– Вот-вот отдаст богу душу.

Ламберт сжал кулаки и простонал:

– Гарвингтон и матушка Ракушка?

– Умерли, оба, – сказала Халдея, с бессердечной улыбкой глядя на горящую хижину. – Оба умерли, лорд Гарвингтон.

– Лорд Гарвингтон? – снова застонал Ламберт. Он совсем забыл, что теперь титул и все, что осталось от фамильных поместий, перешло к нему.

– Авали! – воскликнула Халдея, с улыбкой хлопая в ладоши и многозначительно кивая в сторону хижины. – Вот и костер – отпраздновать удачу.

Прошла неделя. Ламберт сидел в библиотеке поместья, вид у него был измученный и встревоженный. Подобный облик объяснялся не столько тяжелыми событиями, выпавшими на его долю, сколько страхом перед встречей с инспектором Дарби. Инспектор стоял рядом и готовился к серьезному разговору, листая бумаги, извлеченные из большой и туго набитой книжки для записей. Дарби выглядел довольным и важным – расследование недавней трагедии значительно укрепило его репутацию ретивого служаки. Все сложилось весьма удачно – мисс Гриби умерла, признавшись в преступлении, ее должным образом похоронили потрясенные родственники. Останки лорда Гарвингтона и матушки Ракушки, извлеченные из сгоревшей хижины, тоже предали земле с соблюдением религиозных церемоний, захоронили и изуродованное тело Сильвера, оплакивать которого было некому. Ужасную катастрофу, приведшую к гибели четырех человек, обсуждали в Соединенном Королевстве целую неделю.

Ламберт боялся услышать отчет о признании мисс Гриби, с чем инспектор Дарби и пожаловал. Ламберт и сам пытался увидеться с ней в деревенской гостинице, куда ее доставили умирать, но она отказалась пустить его к своему смертному одру, и он не знал, что было у нее на душе в последние минуты. Судя по проявленной ею мстительности, Ламберт полагал: она рассказала Дарби всю жуткую историю от начала и до конца, и о поддельном письме, и об убийстве. Тайна убийства должна была стать явью, но молодой человек все-таки надеялся, что мисс Гриби не раскрыла роль Гарвингтона в позорном заговоре. При всей порочности поведения его кузена, Ламберт не хотел, чтобы его память была запятнана, а честь семьи пострадала, когда станет известно, что представлял собой этот толстяк на самом деле. Ламберт от всей души желал, чтобы совершенное Гарвингтоном зло было похоронено вместе с ним, а вся эта мерзкая история забыта.

– Прежде всего, милорд, – неторопливо произнес Дарби, приведя бумаги в порядок, – позвольте поздравить вашу светлость с получением титула. До сих пор я был очень занят, и на это просто не нашлось времени.

– Благодарю вас, господин инспектор, могу лишь сожалеть, что титул мне достался вследствие трагедии.

– О да, милорд! Это делает вам честь, – сочувственно кивнул Дарби. – Вас, должно быть, отчасти утешит, если вы узнаете: ваш бедный кузен погиб, выполняя милосердную миссию, хотя, возможно, его действия и не укладывались в рамки закона.

Ламберт уставился на него.

– Не понимаю, о чем вы, – озадаченно заметил он: надо же, имя Гарвингтона кто-то связывает с благим делом.

– Конечно, не понимаете, милорд. И чтобы внести ясность, мне лучше начать с признания мисс Гриби. Однако мне придется коснуться некоторых весьма интимных подробностей, – сказал инспектор довольно застенчиво.

– Вы имеете в виду, что мисс Гриби была в меня влюблена.

– Именно, милорд. Ее любовь к вам – если позволите затронуть столь интимную тему – и стала причиной катастрофы.

– Что ж, пожалуйста, – молодому человеку стало легче: если Дарби собирается изложить дело под таким углом, правда о поддельном письме едва ли выплывет наружу. – Я вас внимательно слушаю.

– Конечно, милорд. Мисс Гриби всегда хотела выйти замуж за вашу светлость, но знала, что вы любите свою жену, ныне леди Гарвингтон, в прошлом леди Агнес Пайн. Она считала, что вы с леди Агнес рано или поздно сбежите вместе.

– У нее не было причин так думать, – сказал Ноэль, заливаясь краской.

– Конечно нет, милорд. Простите меня еще раз, что я вынужден говорить о таких сугубо личных вещах. Но я вряд ли смогу объяснить вашей светлости, как умер покойный сэр Хьюберт Пайн, не будучи предельно откровенным.

– Продолжайте, господин инспектор. – Ноэль откинулся на спинку стула и скрестил руки на груди. – Будьте откровенны вплоть до бестактности, если понадобится.

– Нет, нет, милорд, конечно нет, – возразил Дарби, слегка шокированный. – Постараюсь не выйти за рамки деликатности. Итак, милорд, мисс Гриби, полагая, что вы можете сбежать с тогдашней леди Агнес Пайн, решила поставить между вами еще больший барьер, нежели брак.

– Что же это за барьер?

– Ваша честь, милорд, ваши строгие представления о чести. Мисс Гриби решила: если она устранит сэра Хьюберта, а леди Агнес достанутся миллионы, вы не подвергнете ее риску лишиться этих денег ради вас.

– Полагая так, мисс Гриби была права, господин инспектор, но откуда она могла знать, что леди Агнес потеряет деньги, выйдя за меня замуж?

– Сэр Хьюберт сам сказал ей об этом, милорд, когда она встретила его в таборе Аббатского леса под именем Измаила Хирна.

– Его подлинное имя.

– Конечно, милорд, конечно. Сделав это открытие и зная, как сэр Хьюберт ревнует свою жену, – простите меня за этот факт, – мисс Гриби устроила ловушку и заманила его в поместье, чтобы его там застрелили.

Ноэль заерзал, сейчас подлог Гарвингтона будет разоблачен.

– Продолжайте, господин инспектор.

– Мисс Гриби, – продолжал офицер, заглядывая в свои записи, – знала, что покойный Марк Сильвер, секретарь сэра Хьюберта, не очень расположен к своему работодателю, поскольку считал, что тот ему сильно недоплатил за его изобретения. Мисс Гриби продумала этот вопрос и убедила Сильвера подделать письмо, якобы написанное вам от имени леди Агнес, в котором речь шла о вашем предполагаемом побеге.

– О-о, – Ламберт вздохнул с облегчением. – Значит, ловушку устроил Сильвер?

– Да, милорд, и подстроил все очень умно, чтобы письмо попало в руки сэра Хьюберта. Этот несчастный подошел к синей двери в назначенный час, и тогда мисс Гриби, вылезшая из окна своей спальни и укрывшаяся в кустах, застрелила ничего не подозревающего сэра Хьюберта. Затем вернулась в свою комнату, ловко взобравшись по вьюнкам, – наверное, была отменной спортсменкой, милорд, – а потом смешалась с гостями.

– Но зачем ей было заманивать сэра Хьюберта, чтобы его застрелить? – спросил Ноэль, изображая неведение. – Ведь ее могли обнаружить?

– Милорд, в этом и есть главная тонкость замысла. Бедный лорд Гарвингтон пригрозил пристрелить любого грабителя, и это навело мисс Гриби на мысль. Она надеялась, что ваш покойный кузен застрелит сэра Хьюберта, приняв его за грабителя, а сама спряталась в кустах на случай, если сэра Хьюберта не убьют сразу. Его и не убили, мы знаем, что выстрел лорда Гарвингтона лишь ранил его в руку. Мисс Гриби пришлось стрелять самой, и она не промахнулась.

– А как насчет бескорыстного визита моего покойного кузена к Сильверу?

– О, милорд, это была ошибка. Его светлости сообщила о поддельном письме цыганка Халдея, она нашла письмо в палатке сэра Хьюберта, и ради блага вашей семьи лорд Гарвингтон пожелал вывезти Сильвера из страны. Было бы ужасно, как справедливо рассудил лорд, если бы имена его сестры и ваше стали трепать в связи с тайным побегом, хоть и выдуманным. Поэтому он приехал к Сильверу и стал уговаривать его покинуть страну, но тот, вместо благодарности, оглушил его светлость ударом кочерги, лежавшей тут же.

– Откуда вы об этом узнали, господин инспектор?

– Сильвер сам все рассказал мисс Гриби. Он пригрозил донести на нее, и, зная об этом, Халдея поехала в Лондон – предупредить мисс Гриби.

– О-о, – пробормотал Ламберт, вспоминая слова Джентиллы Стэнли. – А она-то как обо всем узнала?

– Она подслушала разговор между Сильвером и лордом Гарвингтоном в хижине.

Ламберт снова испытал облегчение, видимо мисс Гриби не упомянула о его причастности к этому делу.

– Об остальном, господин инспектор, я могу догадаться. Сильвер мог запросто отправить несчастную мисс Гриби на виселицу, та собиралась вывезти его из страны, а он взял и поджег хижину.

– Хижину подожгла она, – быстро уточнил Дарби. – По случайности, как она мне сказала, опрокинув лампу. Разумеется, лорд Гарвингтон, будучи без сознания, сгорел заживо. Такая же участь постигла и Джентиллу Стэнли.

– А как там оказалась она?

– Видимо, в ночь убийства Джентилла последовала за Хирном – ее внуком, как я узнал от цыган, – в поместье и видела стрельбу. Но она ничего не сказала, ибо не была уверена, что ее показаний хватит для осуждения мисс Гриби. Но она следила за женщиной и пришла за ней в хижину, намереваясь донести на нее в полицию и предотвратить побег Сильвера, который, как она выяснила, тоже знал всю правду. Сильвер сбил пожилую женщину с ног и оглушил ее, и она тоже сгорела заживо. Потом он сел за руль и задавил мисс Гриби – не справился с управлением.

– Думаете, он задавил ее намеренно?

– Нет, – после паузы сказал Дарби, – я так не думаю. Мисс Гриби была богата, и, если бы они сбежали вместе, Сильвер смог бы вымогать у нее деньги. Умысла в этой смерти было не больше, чем в его собственной, когда он рухнул в меловой карьер у дороги. В обоих случаях он не справился с управлением машиной.

Ламберт некоторое время молчал.

– Это все? – спросил он, подняв голову.

– Все, милорд, – ответил инспектор, собирая бумаги.

– Может быть, в газетах появится что-то еще?

– Нет, милорд.

– Я заметил, – медленно произнес Ламберт, – что на дознании ни слова не было сказано о поддельном письме.

Дарби кивнул.

– Это было сделано по моей инициативе, милорд, ведь в поддельном письме не в лучшем свете упомянуты ваша светлость и нынешняя леди Гарвингтон. Думаю, вы заметили, было лишь сказано, что покойный сэр Хьюберт отправился в поместье на встречу со своим секретарем, а мисс Гриби, узнав о его приезде, застрелила его. Мотивом убийства был назван гнев на покойного сэра Хьюберта, якобы потерявшего крупную сумму денег, которую мисс Гриби доверила ему для биржевой игры.

– Она действительно передала ему такие деньги, и они пропали?

– Да, милорд. И в этом факте я увидел возможность скрыть истину. Обнародовать поддельное письмо – это не пошло бы на пользу никому и бросило бы тень как на мертвых, так и на живых. И все сказанное не содержит даже намека на ловушку, расставленную Сильвером. Теперь все участники этой истории мертвы и похоронены, о ней больше никто не услышит, и ваша светлость может спать спокойно.

Молодой человек несколько минут ходил взад-вперед по комнате, инспектор уже собрался уходить. Ноэль был глубоко тронут участием этого человека – деликатность, проявленная инспектором ради сохранения репутации его самого и Агнес, пойдет им только на пользу и спасет от пересудов. Ему стало ясно: инспектору Дарби можно полностью доверять, и он решил выложить все как на духу.

– Господин инспектор, – сказал Ноэль, подходя для рукопожатия, – вы поступили в высшей степени любезно и великодушно, и, чтобы выразить свою признательность за ваше поведение, я хочу рассказать вам всю правду об этом печальном происшествии.

– Я знаю правду, – сказал Дарби, внимательно глядя на Ноэля.

– Вы знаете не все, есть еще кое-что, затрагивающее честь моей семьи. Но поскольку эту честь вы спасли, скрыв некоторые доказательства, будет справедливо, если вы узнаете больше, чем знаете сейчас.

– Я сохраню в тайне все, что вы мне скажете, милорд, – сказал Дарби, весьма довольный. – Все, что не выходит за рамки моих официальных обязанностей.

– Конечно. Я также хочу, чтобы вы знали истинное положение дел, потому что возможны неприятности со стороны Халдеи.

– Не думаю, милорд. Халдея вышла замуж за этого карлика.

– За Кару, сербского цыгана?

– Да. Он от нее натерпелся, но не сильно возражал – не имел над ней власти. Зато теперь, когда она его роми – так цыгане называют жену, – он заставит ее плясать под свою дудку. Вчера они уехали из Англии за границу – в Венгрию, если не ошибаюсь, милорд. Вряд ли скоро вернутся, Кара будет держать ее под надзором.

Ламберт с облегчением вздохнул.

– Я рад, – просто сказал он. – Оставайся она в Англии, я так и жил бы с чувством опасности.

– Опасности? – с подозрением переспросил полицейский.

Хозяин кивнул и предложил инспектору снова сесть. Затем, не теряя времени, рассказал всю правду о поддельном письме. Дарби с изумлением выслушал рассказ и печально покачал головой – оказывается, покойный лорд Гарвингтон был преступником!

– Ну и ну! Ну и ну! – сказал инспектор, пристально глядя на Ноэля. – Родовитый дворянин, образованный человек – и чтобы такое!

– Дворянин может быть не меньшим злодеем, чем бакалейщик, – решительно возразил Ламберт. – Почитайте социалистическую прессу: все зло человечества легко найти в кругу аристократов. Теперь вы знаете всю правду, господин инспектор, я доверил вам тайну, которая касается чести моей семьи. Вы, конечно, не злоупотребите моим доверием.

Дарби встал и протянул руку.

– Можете не сомневаться, милорд. Ваш рассказ останется между нами. Это дело закрыто, и больше вы о нем не услышите.

– Я очень рад и благодарен, – сказал Ламберт, снова облегченно вздохнув, – и в знак признательности за услуги вышлю вам, Дарби, чек на значительную сумму.

– О-о, милорд, я не могу его принять. Я всего лишь делал свою работу.

– Нет, вы сделали гораздо больше, – сухо ответил новый лорд Гарвингтон. – Действуй вы исключительно исходя из собранных вами улик, и особенно с учетом признания этой несчастной женщины, вы могли бы сделать явным то, что я предпочел бы сохранить в тайне. Примите деньги от друга, Дарби, просто в знак уважения.

– Благодарю вас, милорд, – прямо ответил инспектор. – Скажу честно, моя совесть и долг перед правительством позволят мне принять ваш дар, раз вы ставите вопрос таким образом. Я человек небогатый, и деньги будут кстати. Спасибо вам!

После теплого рукопожатия инспектор ушел, а Ноэль безмолвно возблагодарил Бога за столь замечательный ход событий. Его изворотливый кузен отдал богу душу, и опасности запятнать честь семьи, ради которой он и Агнес стольким пожертвовали, больше нет. Жаль, что матушка Ракушка тоже отправилась к праотцам, ведь она была так добра к его жене и к нему самому. Зато Халдея покинула Англию под надзором Кары и отныне – ведь карлик крайне ревнив – беспокоить Ноэля не будет. Сильвер умер и предан земле, так что и с этой стороны возможные неприятности сведены к нулю. Наконец, бедная мисс Гриби, согрешившая из-за любви, тоже устранена с дороги, и причин беспокоиться на ее счет нет. Судьба, подумал Ламберт, расправилась со всеми участниками трагедии; наверное, можно опускать занавес.

После ухода инспектора лорд Гарвингтон разыскал свою жену и вдову покойного кузена. Он сообщил им все новости и радостно заверил: о недавних трагических событиях они больше ничего не услышат. Обе дамы пришли в восторг.

– Бедный Фредди, – вздохнула Агнес, полностью простившая брата, коль скоро он заплатил за свои грехи, – он вел себя очень плохо, но все же было в нем и хорошее, Ноэль.

– Было, конечно было, – подтвердила вдовая леди Гарвингтон, качая растрепанной головой. – Да, он был эгоист и скряга, возможно, мог быть внимательнее к людям, но все же встречаются экземпляры похуже нашего бедного Фредди.

Ноэль не смог сдержать улыбки, услышав этот несколько сдержанный панегирик покойному, но развивать эту тему не стал.

– Ну, Джейн, не убивайся так.

– Не буду, – прямо призналась она. – Несколько месяцев посижу тихо, а потом могу снова выйти замуж. Найду человека, который питается орехами и кореньями, мой дорогой Ноэль. Никогда больше, – она вздрогнула, – не буду хлопотать на кухне. Все рецепты и кулинарные книги Фредди сожгу.

Видимо, леди Гарвингтон и правда полегчало после смерти жадного муженька, хотя она изо всех сил старалась выглядеть огорченной. Но в глазах, выдавая ее, мелькал огонек облегчения, и Ноэль с Агнес не могли ее за это винить. На жизнь ей вполне хватало – новый лорд проявил щедрость, – и она была свободна от забот по кухне.

– Через несколько дней поеду в Лондон, как только соберу вещи, – сказала вдова, кивая. – А вы, пара голубков, можете остаться здесь на второй медовый месяц.

– Тогда придется думать о фунтах, шиллингах и пенсах, – с улыбкой сказала Агнес. – Ведь Ноэлю надо разобраться со владениями. Насколько я знаю, положение тяжелое. Но надо спасти поместье, хотелось бы, чтобы оно осталось в семье.

Так они втроем размышляли, как улучшить финансовое положение Ламбертов, и тут им доложили: к лорду и леди Гарвингтон прибыл мистер Джарвин и ждет их в библиотеке. Недоумевая, с чем приехал адвокат, – неужели снова плохие вести? – молодая пара спустилась вниз, а вдова осталась собирать вещи. Но, как выяснилось, сухонький адвокат ждал их с улыбкой на лице.

– О-о! – воскликнула Агнес, здороваясь с ним. – Значит, вы не с дурными вестями?

– Напротив. – Джарвин кашлянул. – Самые что ни на есть хорошие.

Ноэль пристально посмотрел на него.

– Лучшие вести для меня сейчас связаны с деньгами, – медленно произнес он. – Да, теперь у меня есть титул, но имение погрязло в долгах.

– Можете об этом не тревожиться, лорд Гарвингтон, миссис Стэнли эти вопросы уладила.

– Что? – спросила Агнес в сильном волнении. – Она передала Ноэлю закладные? Неужели?

– Мало того, – заметил Джарвин и достал небольшой лист бумаги, – вот ее завещание. Она хотела оформить дарственную и, вероятно, так бы и поступила, будь жива. Но, к счастью, она написала завещание, абсолютно внятное, потому что его для нее составил я, – с довольством заметил Джарвин.

– Какое отношение это завещание имеет к нам? – спросила Агнес не без дрожи в голосе и взяла Ноэля за руку, с трудом понимая намеки адвоката.

– Миссис Стэнли, моя дорогая леди, прониклась к вам большим уважением, ведь вы ухаживали за ней во время опасной болезни. Кроме того, по ее словам, вы были хорошей и преданной женой ее внука. Она одобряла вас и ваш второй брак, поэтому завещала все состояние вашего покойного мужа вам и новому лорду Гарвингтону.

– Не может быть! – воскликнул Ламберт, побледнев, а его жена ахнула от изумления.

– Это правда, и вот доказательство, – Джарвин потряс листом пергаментной бумаги. – Один миллион вам, лорд Гарвингтон, и один миллион вашей жене. Послушайте, пожалуйста, – и адвокат официально зачитал документ, не оставлявший сомнений в истинности этого восхитительного известия. Когда он закончил, счастливая пара посмотрела друг на друга, не в силах вымолвить хоть слово. Первой обрела дар речи Агнес.

– Неужели это возможно, неужели такое возможно? – воскликнула она. – Ноэль, ущипни меня! Может быть, я сплю?

– Это возможно, как явствует из завещания, – сказал адвокат, и на его губах мелькнула свойственная ему едва заметная улыбка. – Если позволите высказать свое мнение, леди Гарвингтон, лучшей передачи денег по наследству я не припомню. Вы пожертвовали всем ради истинной любви, и ваше вознаграждение абсолютно справедливо. Будь миссис Стэнли жива, она намеревалась оставить себе пять или шесть тысяч – перевезти цыган в Америку, – но на остальное имущество наверняка составила бы дарственную. Какое счастье, что есть это завещание! – воскликнул Джарвин, искренне обеспокоенный мыслью о возможной потере миллионов. – Ведь ее непредвиденная смерть могла все испортить, не предложи я ей его написать.

– Значит, нашей удачей мы обязаны вам.

– Все-таки миссис Джентилле Стэнли – и отчасти мне. В качестве награды прошу об одном: позвольте мне и впредь вести ваши имущественные дела. Гонорары, – добавил Джарвин, сухо кашлянув, – будут солидными.

– Можете нас даже ограбить, – сказал Ноэль, хлопая его по спине. – Сказать, что я рад, – значит не сказать ничего. Я на седьмом небе от счастья. С этими деньгами мы восстановим благосостояние семьи.

– Оно будет куда выше прежнего, – воскликнула Агнес, сияя. – Два миллиона. Сколько хорошего мы можем сделать!

– Для вас самих? – сухо осведомился Джарвин.

– Для других тоже, – серьезно сказал Ламберт. – Бог к нам так добр, значит, и мы должны быть добры к другим.

– Тогда будьте добры и ко мне, лорд Гарвингтон, – сказал поверенный, убирая завещание в сумку, – потому что я умираю с голоду. Немного перекусить…

– Очень плотно.

– Я не большой любитель трапезничать, – сказал Джарвин и направился к двери. – Умыться, привести себя в порядок и съесть тарелку супа – это меня вполне устроит. Повторю свои слова еще раз: эти деньги вы заслужили. Лорд Гарвингтон, из вас двоих вы счастливее, потому что у вас есть жена, которая дороже всяких драгоценностей, и… и… господи, что это я впал в романтическое настроение? Глупо в моем возрасте. Надо же… Короче, я ужасно голоден, так что пусть трапеза не заставит себя ждать, – и, хрипло рассмеявшись собственной шутке, адвокат исчез.

Оставшись наедине, счастливая пара бросилась в объятия друг друга. Казалось невероятным, что после столь бурного шторма воцарилось такое чудесное затишье. Они прошли испытание невзгодами и доказали, что сделаны из металла высшей пробы. Будущее расстилалось перед ними длинной гладкой дорогой под солнечным голубым небом, а оставшиеся позади черные тучи рассеивались в воздухе. Зло проходит, добро остается.

– Два миллиона! – радостно вздохнула Агнес.

– Кровавых денег, – заметил ее муж.

– Почему ты так это называешь?

– Так говорила матушка Ракушка – благослови ее Господь! – потому что на этих деньгах кровь. Но мы должны очистить их, Агнес, и для этого будем помогать всем, кто попал в беду. Бог проявил доброту, устроив наши дела таким образом, но он послал мне подарок, который дороже любых денег.

– Что это за подарок? – тихо спросила леди Гарвингтон.

– Любовь моей дорогой жены, – сказал счастливейший из мужчин счастливейшей из женщин.

Миссис Ботторт во многом напоминала Гамлета. Как и принц датский, она отличалась тучностью и одышкой, облекала свое полное тело в траурно-черные одежды, и независимо от времени года имела склонность к нравоучениям. Пышнотелость этой милой дамы объяснялась главным образом ежедневным употреблением портера, а ее наводящие уныние одежды – кончиной Ботторта, случившейся примерно десятью годами ранее. Бытие в целом, и ее собственное в частности, казалось ей скорбным по одной простой причине: она содержала пансион. Наблюдательный человек, оказавшийся в подобном положении, слишком хорошо видит изнанку сомнительных личностей и склонен судить о мире, оценивая отбросы человечества. Миссис Ботторт, безусловно, так и судила, в результате чего у нее сложилось превратное представление о человеческой природе.

Бан-хаус, Бан-сквер, Блумсбери – таков был построенный на аллитерации адрес пансиона, а когда к нему добавилось имя Барбары Ботторт, аллитерация стала настолько полной, что наводила на мысль о некоем умысле; впрочем, возможно, его и не было. Но люди так часто обращали внимание на количество букв «Б» в названии пансиона, что миссис Ботторт стала этой частотой гордиться. При этом она ни в коем разе не одобряла шутку незнакомца, назвавшего ее заведение «берлогой», а ее обитателей «бедолагами». Бедолагами они, конечно, не были, ибо постояльцы миссис Ботторт по большей части обладали средствами к существованию. Безусловно, никто из гостей – как их высокопарно величали – не был богат, но никто из них не опускался до каждодневной работы. В итоге всех их отличали респектабельность и праздность, жеманство и бесполезность, а Бан-хаус в их глазах являлся жилищем избранных, где всегда можно встретить джентльменов, а то и миллионеров. Под этой достойной крышей обитали деревенские чудаки, приезжие из-за границы и лондонцы с ограниченными доходами, а поскольку хозяйка за умеренную плату создавала им сносные условия, они ценили обшарпанный блумсберийский пансион, как израильтяне – землю Гошен. Среди тех, кто был готов довольствоваться малым, Бан-хаус пользовался отменной репутацией, и его комнаты редко пустовали.

Поэтому в целом миссис Ботторт, хотя ей было свойственно недовольство жизнью, гордилась тем, что прошла путь от кухарки в предместье до хозяйки такого оазиса в Лондоне. Именно об этом она в своей ворчливой манере объявила своей подруге, мисс Джемайме Пайн – когда Ботторт вел свою Барбару к алтарю, та была подружкой невесты. Эта дама – высохшая, пожилая, с исхудавшим лицом – покинула круг друзей миссис Ботторт достаточно давно, лет пятнадцать назад, но в конце концов пожаловала с визитом. В приватной комнате тучной хозяйки дома они обменивались новостями за чаем с пирогом, вспоминая времена, когда они были, по выражению миссис Ботторт, «девахами». Мисс Пайн, прослужив горничной, сумела кое-что скопить и на эти сбережения перебралась в родную деревню, где на нее смотрели как на человека достойного и даже отчасти ей завидовали. Она редко приезжала в Лондон и давно отстала от моды, хотя и постоянно с интересом читала модные журналы. Однако ее племянник, зеленщик из Блумсбери, собрался жениться, и мисс Пайн решилась посетить большой город. И вот она сидела в уютном святилище миссис Ботторт, заставленном мебелью, не пригодившейся в других комнатах, и несказанно радовалась жизни. На ворчливое признание миссис Ботторт, что та довольна своим положением, гостья сухо и чопорно согласилась.

– Быть самой себе хозяйкой прекрасно, Барбара, не спорю, – заметила она, расправляя на коленях платок, чтобы крошки от пирога не попали на платье, – но служить человеческой природе означает рабство, ибо от человеческой природы жди неприятностей. Что я терпела от леди Фрэнсис Херн, ты не поверишь. Между тем без меня она бы никогда не вышла замуж за генерала. Это я придумала ей фигуру, цвет лица, прическу, платье, да все. Я ее просто создала!

– Жаль, что ты не придумала ей хороший характер, – просипела миссис Ботторт, наливая крепкий и такой же черный, как ее платье, чай, – ведь он развелся с ней, не прошло и года, так?

Мисс Пайн согнула мизинец и со смаком выпила полчашки чая, после чего загадочно кивнула.

– Она швыряла в него чем попало, как и в меня, Барбара, но он, в отличие от меня, не выдержал, когда ему в голову полетели щипцы для завивки. А засудить его ей не удалось, – мисс Пайн имела в виду бывшего супруга, – он уже был дважды женат, о чем никому не было известно, а это противоречит парламентскому акту. Но, как я уже сказала, быть самой себе хозяйкой – это здорово. Можешь командовать людьми.

– Не скажи, Джемайма. Моими гостями, – миссис Ботторт гордо подняла голову, – не очень-то покомандуешь. У всех свои доходы, они знают себе цену. Если вовремя платят и ведут себя прилично, я ничего им не говорю.

– Ты сидишь во главе стола, Барбара?

– Упаси боже, дорогая! Я их не трогаю, если исправно платят за жилье и не жалуются, а жалуются они редко. Во главе стола сидит майор, и он ужасно сквернословит, как и все майоры, и в настоящей жизни, и в рассказах. Но при этом он – настоящий джентльмен. Преподобный Александр Уэлдон – у него на первом этаже гостиная и две спальни, живет с дочерью, так он попросил майора не сквернословить. Какое-то время тот вел себя прилично, спору нет, но вот говядину пережарили, и он снова завелся. Как христианка, я такие слова и повторить не могу, Джемайма. Две минуты сыпал бранью и ни разу не повторился.

– Знаю, военные на язык остры, – задумчиво согласилась мисс Пайн. – Но уж лучше слушать их ругань, чем излиянья их жен. Я служила горничной у миссис Калпеппер, она только и делала, что плакала и жаловалась, что-то внутри не давало ей покоя. Теперь бедняжка умерла, хотя ужасно переживала и просила мужа встретить ее на небесах. Обещать-то он обещал, чтобы не сильно мучалась перед смертью, а сам тут же женился и слышать про нее не желает.

Миссис Ботторт печально покачала головой.

– Что до нового брака, встречи с моим мужем я не боюсь, где бы он ни находился, – ведь я его верная вдова. Вот только вряд ли он на небесах. Дорогая моя, я от него столько натерпелась, он обращался со мной, как с какой-нибудь рыжей служанкой. Я готова считать Ботторта ангелом, упокой Господь его душу, – но при этом милая дама поджала губы и снова с сомнением покачала головой.

– От рыжих женщины жди беды, – заметила мисс Пайн, принимая вторую чашку чая. – Была такая графиня Севеноукс, так она…

– Ну, не все рыжие злодейки, – перебила миссис Ботторт, утомившись от аристократических воспоминаний гостьи. – Взять мисс Уэлдон, у нее волосы – чистая морковка. Но милее девахи я не встречала. Как она ухаживает за своим папашей! Хотела бы я иметь такую дочку! Хотя, дорогая, у меня в молодые годы, если помнишь, Джемайма, волосы были каштановые.

– У тебя, Барбара, были чудные кудряшки, так и струились из-под плоской шляпки по тогдашней моде. И что эта девушка? Наверняка у нее есть кавалер, хоть она и рыжая.

– Есть, очень даже милый молодой человек, всегда улыбается, да и в деньгах недостатка нет. Она зовет его Джим, как-никак он ее жених, а на самом деле его величают лефтенант Джеймс Ротсей Элджернон Карвер. Служит в каком-то негритянском полку в Африке, но сейчас в отпуске дома, чтобы развлечься, и всякий раз выводит ее в свет, когда папе ее помощь не требуется. Прекрасная пара, надо сказать.

– Негритянский полк, – повторила Джемайма, распрямляя свою сухощавую фигуру, – извини за прямоту, Барбара, но высоким классом это не назовешь. Лично я чернокожих никогда не жаловала, с тех пор как познакомилась с индийской няней леди Деррауэй – ее муж был губернатором в тех заморских краях. Хитрая, злобная, что твоя кошка, нахальная и скользкая, как змея, хуже не придумаешь. Так что, Барбара Ботторт, умоляю – только не про черных! Меня в дрожь бросает, когда я о них слышу, клянусь тебе!

И в доказательство истинности своих слов маленькая мисс Пайн тут же задрожала.

– Ну не знаю, Джемайма, – спокойно ответила хозяйка. – У меня здесь прямо сейчас живет одна смуглянка, в спальне над комнатой преподобного Александра Уэлдона, у него там кабинет: вроде спальня, а вроде и гостиная. Ее зовут донна Кристина Пинзон, она почти негритянка, хотя родом из Севильи, где растут апельсины. Ничего против нее не имею: деньги платит исправно, ведет себя как положено, не винить же ее в том, что она иностранка?

– Хороша собой? – полюбопытствовала мисс Пайн.

– Ну, на взгляд джентльменов хороша, им только наружность и подавай. А по мне, у нее слишком большие глаза, кожа слишком смуглая, рот слишком красный, волосы что тебе вороное крыло, а уж нрава просто ужасного. Она при деньгах, прекрасно одевается, хотя тайком покуривает, ох уж эти иностранки со своими привычками! Я видела, как соблазнительно она улыбалась лефтенанту Карверу, когда он явился к ужину. Но, благослови вас Бог, ему мила мисс Элисон Уэлдон, поэтому на приманку он не клюнул.

– Смугла, хороша собой, красиво одевается, тайком покуривает, не прочь положить глаз на симпатичных молодых людей, – подытожила Джемайма, вспоминая мелодрамы, какие ей довелось видеть в театре. – Уж не авантюристка ли она, Барбара? Может, тут кроется какая-то тайна?

– Ничего тут не кроется, Джемайма, – резко возразила миссис Ботторт. – У меня респектабельный дом, и никакие тайны мне не нужны, хоть мужские, хоть женские. Донна Кристина – настоящая леди, разве что иностранка. Пусть ей тридцать – а я готова поклясться на Библии, что ей тридцать, – и она старается выглядеть на двадцать, но разве не так ведут себя все женщины?

Увидев, что хозяйка раздражена и в случае чего за словом в карман не полезет, мисс Пайн изящно ушла от темы испанки и вернулась к влюбленной паре, теме более безобидной.

– И где расквартирован негритянский полк лейтенанта Карвера? – спросила она как бы невзначай.

– В Ниггериере, – выдохнула миссис Ботторт, едва не подавившись этим словом, – это на западном побережье Африки, недалеко от Лагоса, есть там такой город.

– Вот те на! – оживилась мисс Пайн, смахнув крошки с колен, – как тесен мир, Барбара. Лет двадцать назад я была горничной у леди Уорби, так ее племянник, мистер Пол Меркер, отправился на службу именно туда. Видный молодой человек, но слишком буйный и своенравный, его тетушку это очень раздражало, ей были по душе миссионеры.

– Тогда ей понравился бы преподобный Александр Уэлдон, – заметила хозяйка, – ведь он миссионер в отставке и много лет, можно сказать, проповедовал благую весть язычникам в Ниггериере.

– Барбара, это место называется Нигерия.

– А я его зову Ниггериером, Джемайма, так меня вполне устраивает. А твоего Пола Меркера, осмелюсь предположить, слопали людоеды, они водятся в тех краях, равно как и голодные тигры и крокодилы.

– О мистере Меркере и правда много лет не слышно, Барбара, так что, вполне возможно, его слопали дикари. Наверняка он стал с ними спорить – такого спорщика свет еще не видывал, хотя если ему не перечить, был весьма приятен, много раз целовал меня и дарил полкроны, хотя я-то держала его на расстоянии. Полагаю, когда мисс Уэлдон выйдет замуж за лейтенанта, она уедет жить в Лагос, а хорошего там мало – крокодилы и все такое.

– Она прожила в Лагосе не один год, объездила с отцом весь Ниггериер. От ее рассказов волосы встают дыбом, – правда, Джемайма, у тебя их немного. И больно тонкие. Как же ты исхудала, дорогая.

– Мне удалось сохранить фигуру, Барбара, – резко ответила мисс Пайн, недовольная подобными откровениями, – а что до пошлости и мирской суеты, я отказалась от них с тех пор, как пришла к Создателю. Я обратилась в веру, как миссис Сваллоу – она вступила в Армию спасения, продала свою котиковую шубку и уведомила меня об увольнении: решила, что держать горничную грешно. Бедняжка, я видела, как она танцевала на улице, била в бубен и горланила песни. Ее мужу, биржевому маклеру и варвару, эти ее выверты не понравились, и он упрятал ее в приют, заявив, что она не в себе. Чему удивляться? – закончила Джемайма слегка невпопад. – Ведь сам он крутил роман с гувернанткой!

– Да, от таких хозяев лучше держаться подальше, – с дрожью в голосе заметила миссис Ботторт.

– От каких именно? – вежливо поинтересовалась мисс Пайн. – Пожалуйста, назови их, Барбара, ведь я сколько хозяев перевидала.

– Вот от всех и надо держаться подальше, – отрубила миссис Ботторт. – Мне такие постояльцы не нужны, ни в коем разе, ведь у меня в Бан-хаусе все чинно и благовоспитанно. Но давай не ссориться после стольких лет разлуки, Джемайма: вижу, твой нрав горяч, как и в прежние годы.

– А ты как была простолюдинкой, так и осталась, Барбара. Но ссориться мне ни к чему, я христианка, – Джемайма покачала головой, и ее бледные щеки раскраснелись.

На миг в глазах миссис Ботторт мелькнуло что-то опасное, но доброе начало взяло верх, и она заливисто расхохоталась.

– Умоляю, Джемайма, не надо так, выпей еще чашку чая и улыбнись, покажи зубы. Мне они всегда нравились, – задумчиво довершила миссис Ботторт, – у тебя их было так много.

– Они никуда не делись. – Мисс Пайн во весь рот улыбнулась, доказывая истинность своих слов. – Почти все свои, уверяю тебя, Барбара. Но давай останемся друзьями – расскажи мне о твоих постояльцах.

– Я уже рассказала все, что собиралась, Джемайма, а сплетничать – это не по мне. Их десять человек, все платят вовремя, ведут себя как подобает леди и джентльменам. Двое у меня помогают по хозяйству; деваха кухарит, хотя я по большей части готовлю сама; а еще парень, он прислуживает джентльменам, как раньше Ботторт, пока не упокоился на лондонском кладбище. Так что, как видишь, я устроена неплохо, даже кое-что удается отложить, несмотря на налоги, жалованье, тарифы и все прочее, чему не должно быть места в христианской стране.

– Что ж, я рада, что у тебя все так славно, – сказала мисс Пайн величаво, – желаю тебе всех благ, раз уж приходится трудиться, чтобы заработать на жизнь. Лично я вышла на пенсию, Барбара, живу на сбережения, как леди, в моей родной деревне. Приезжай меня навестить!

– Не могу оставить жильцов.

– Верно. Главное, чтобы они от тебя не съехали, – мрачно заметила мисс Пайн.

На добродушном лице миссис Ботторт изобразилось искреннее удивление.

– Зачем им съезжать, раз у меня удобно? – спросила она, уставившись на собеседницу.

Мисс Пайн ответила, снова невпопад:

– Была такая леди Гейнер, у нее было все что душе угодно, а потом она разбила зеркало, и все покатилось под гору: лишилась денег, а ее племянница вышла замуж за преподавателя музыки, что невозможно было признать.

– Я зеркала не разбивала и не собираюсь, – не без тревоги в голосе произнесла миссис Ботторт. – Что за ужасы ты пророчишь, Джемайма.

– Кто знает, что ждет впереди, – загадочно ответила гостья. – Сегодня здесь, а завтра там. Надеюсь, ты купила место на кладбище, Барбара, и у тебя достаточно средств на достойные похороны.

– Купила, меня положат рядом с Боттортом. Но…

– В том-то и дело, что «но», моя дорогая. Представь, просыпаешься однажды утром, а в доме судебные приставы, все жильцы съехали, и ничего не остается, как пристраститься к выпивке.

– Пристраститься к выпивке? Еще чего! – вскричала миссис Ботторт. – Зачем говорить, будто что-то может случиться? А если не случится? Никто из живущих на этой земле своего будущего не знает, и… что это у тебя? – прервала себя она.

– Карты, – многозначительно произнесла мисс Пайн и закрыла висевшую на поясе сумочку, которую только что открыла, – они знают будущее. Давай предскажу твою судьбу, – предложила она.

– Нет, – с тревогой сказала миссис Ботторт, – это неправильно. Разве в Библии не сказано, что ведьмам в нашей жизни не место?

– Я христианка, а не ведьма, – сухо возразила мисс Пайн, – пожалуйста, перетасуй карты и подсними три раза.

Миссис Ботторт немного поколебалась, но любопытство взяло верх, и она вняла просьбе.

– Только не рассказывай мне ужасов, Джемайма, – взволнованно попросила она. – Нервы у меня уже не те, что прежде.

– Я говорю, что будет, и хорошее, и плохое, – строго ответила Джемайма и принялась уверенно раскладывать карты. – Скоро придет письмо от властей.

– Налоги, – сказала миссис Ботторт, – но у меня есть деньги, чтобы их уплатить. Так что я не против.

– Вижу рыжего или седого мужчину, он в тебя влюблен.

– Это, должно быть, Суинертон, зеленщик; он был рыжим, но поседел, когда схоронил третью жену. В его глазах я увидела намек на то, что он не прочь обзавестись четвертой. Но это не любовь, Джемайма, ему нужны деньги, не я. А я своего не отдам, – закончила миссис Ботторт, словно цитируя семейный девиз. – Давай, Джемайма, рассказывай дальше.

– Из твоего дома уходит женщина.

– Не постоялица, потому что они все довольны. Это Анна, горничная. Я вчера сообщила ей об увольнении, манерничает, кокетничает – зачем мне это?

Мисс Пайн передала ей колоду карт.

– Сними и перетасуй еще три раза, – велела она, и миссис Ботторт, которой хотелось узнать все, что можно, охотно повиновалась.

– Приходит и уходит, уходит и приходит, – загадочно произнесла мисс Пайн.

– Понятно, раз у тебя постояльцы, – согласилась хозяйка. – Господи, столько красных карт – что это значит?

– Бубны – это к деньгам, а червы – добрая воля, – неохотно объяснила мисс Пайн, будто ей было жаль сообщать клиентке столь приятные новости. – Барбара, у тебя все в порядке, люди ведут себя подобающе, никаких финансовых потерь не предвидится.

– С деньгами я аккуратна, к людям всегда по-хорошему, вот и они ко мне по-хорошему, – сказала миссис Ботторт. – Но слышать твои слова мне приятно. Ты отличная предсказательница, Джемайма. Всегда была умной девахой.

– Ты мне веришь, Барбара?

– Каждому слову, – с убеждением ответила хозяйка. – Расскажи еще.

– Предстоит свадьба!

– Лефтенант Карвер и мисс Элисон. Она обязательно выйдет замуж здесь, а уж потом отправится с ним в Ниггериер.

– И ревность.

– Донна Кристина. Ведь она хочет заполучить лефтенанта.

Мисс Пайн озадаченно покрутила в руках карту.

– Сюда приедет темный человек, – пробормотала она.

– Темные приходят ко мне пачками, – заявила миссис Ботторт, – да и светлых хватает, и серых, и рыжих, и бурых, и желтых, у кого печень не в порядке. Так что?

– Этот темный человек за короткое время принесет дому и всем его обитателям беды и несчастья, – сказала мисс Пайн, раскладывая карты, – именно так. Он умен и опасен, тут замешана любовь и страсть к деньгам. Большое здание, где много людей, – возможно, это суд. Тебе грозит опасность, Барбара, можешь лишиться репутации и…

– Лишиться репутации! – вскричала миссис Ботторт, пунцовея от гнева. – Кто это лишит меня репутации, на которой с рождения – ни пятнышка. Чушь несешь, Джемайма.

– Я всего лишь читаю карты, – стояла на своем мисс Пайн, – и вижу… ох!

С мрачным видом она раскладывала раскрашенные продолговатые карты. Миссис Ботторт схватилась за пышную грудь, где, по всей видимости, находилось ее сердце.

– Не заставляй меня нервничать, Джемайма, – слабым голосом проговорила она. – Что там?

– Смерть, – торжественно объявила Джемайма, и в ее голосе зазвенел колокол.

– Моя? Ты глупая лгунья, я здоровее любого…

– Не твоя, Барбара. Кого-то в этом доме.

– Вот как! – Миссис Ботторт сразу успокоилась, поняв, что кончина угрожает не ей и весть о кончине другого человека можно воспринять, не теряя равновесия. – И кто же это? Мужчина или женщина, леди или джентльмен?

– Не знаю. – Мисс Пайн нервно перебирала карты. – Это убийство!

– Убийство! Как ты смеешь? В моем доме?

– В доме или за его пределами – этого я не знаю. Но где-то рядом с тобой произойдет убийство, Барбара. Так говорят карты. Внезапная насильственная смерть.

– Все эти черные карты?

– Да. Трефы и пики! Кого-то, хорошо тебе известного, убьют.

– Это не родственник, – выдохнула миссис Ботторт. – У меня их нет.

– Где-то рядом с тобой, – настаивала мисс Пайн. – Больше ничего не могу тебе сказать, вижу одно: смерть близка.

– Кто это? Майор, любитель сквернословить, лефтенант Карвер, мисс Элисон, ее отец?

– Этого карты не говорят, – печально ответила мисс Пайн, – но я вижу убийство, скандал, твою запятнанную репутацию и…

– Хватит с меня этого бреда, Джемайма, – резко прервала ее миссис Ботторт, сметая карты на пол. – Ни единому твоему слову не верю.

Мисс Пайн наклонилась и быстро собрала карты.

– Вернее не бывает.

– Говорю тебе, я в такую чепуху не верю, – зарычала миссис Ботторт, – ты просто мерзавка, пришла ко мне рассказывать ужасы, а я-то угощала тебя чаем с пирогом. Убирайся из моего дома.

Мисс Пайн сунула собранные карты в сумку и с достоинством направилась к двери.

– Ты говоришь с дамой, – горделиво сказала она.

– Я говорю с гадалкой, а гадание незаконно! – вскричала миссис Ботторт, дрожа от ярости. – Я заявлю на тебя в полицию, негодница!

– Тебе вскорости предстоит общаться с полицией, Барбара, – злобно ответила Джемайма, – карты всегда говорят правду. Я вижу, что в этом доме произойдет убийство, и все твои постояльцы съедут, потому что призрак жертвы останется здесь.

– Жертвы? Какой жертвы? – лепетала миссис Ботторт, дрожа еще сильнее.

– Он или она, кого убьют. Может, даже и тебя, если…

С неожиданной энергией хозяйка дома поднялась и бросилась к хрупкой фигурке у двери.

– Вон отсюда, ведьма из Эндора! Ты лгунья, распутница, ты…

Мисс Пайн встряхнула отделанную бисером мантилью и по очереди постучала туфлями по стене.

– Отрясаю прах дома твоего от ног своих, Барбара, – сказала она, открывая дверь. – Когда окажешься в тюрьме за убийство, позови меня, я приду тебя утешить. Если трупом окажешься ты, я с радостью отдам тебе последние почести. Но я говорю правду, и скоро ты в этом убедишься. Убийство! Убийство! – Мисс Пайн перед уходом повторила это слово с большим удовольствием. – Убийство! Так тому и быть!

Миссис Ботторт хотела последовать за ней и оставить последнее слово за собой, но ноги ее подкосились, и она опустилась на стул, пробормотав зловещее пророчество.

– Убийство! Боже правый! Убийство! – Но тут же с возмущением закончила: – Вздор!

Не имея представления о пророчествах мисс Пайн, обитатели Бан-хауса появлялись и исчезали, ели и пили, читали и разговаривали, работали и бездельничали как обычно, проживая свои неприметные жизни с упрямым самодовольством. В основном люди в возрасте, так или иначе изрядно потрепанные жизнью, на склоне лет они были рады оказаться в тихой гавани, какую являл собой дом миссис Ботторт. Если говорить о дамах – а их было восемь, – Элисон Уэлдон и донна Кристина были самыми молодыми: первой исполнился двадцать один, вторая, вопреки утверждению хозяйки, еще не добралась до тридцати. Остальные блистали сединой и морщинистыми лицами, и тон задавала старость. Список постояльцев довершали двое мужчин, тоже люди немолодые – миссионер признался, что ему уже стукнуло шестьдесят пять, а майору Генри Стилу было пятьдесят два, хотя выглядел он моложе благодаря свежему цвету лица и подтянутой армейской фигуре. Ужин за одним столом со столь почтенной публикой навевал на двух молодых дам тоску, а после ужина вечер становился еще более унылым.

Присутствие в пансионе Элисон объяснялось просто: ее отец выбрал для обитания Блумсбери. А вот почему это пристанище для отживших свое выбрала молодая и бойкая испанка, оставалось только догадываться. Конечно, комнату над жилищем преподобного Александра Уэлдона она занимала всего три месяца, и можно было предположить, что в конце концов этот обветшалый пансион ей наскучит. Она пыталась разрядить тягостную атмосферу дома, для чего играла на гитаре и пела веселые испанские песенки, но стоило ей замолчать, как в воздухе снова сгущался мрак. Тогда донна Кристина удалялась в свою комнату, где вдали от сторонних глаз курила сигареты и читала французские романы, которые не дерзала показывать Элисон. Иногда она ходила в театр и пару раз уговорила Элисон составить ей компанию. Но Элисон не очень интересовалась подобными выходами в свет без Карвера, тот же считал, что для таких прогулок по лондонским достопримечательностям испанка будет третьей лишней. В итоге донна Кристина частенько зевала, и несколько раз делилась своим намерением вернуться в Севилью или найти менее скучное пристанище. Тем не менее, поселившись в Бан-хаусе в феврале, она так и осталась в нем до конца мая. Возможно, поскольку в Лондоне начался летний сезон, она надеялась на более веселое времяпрепровождение. Пока что она не сблизилась практически ни с кем. Для остальных жильцов она была некоей загадкой, хотя ничто в ее словах или делах не давало им основания предполагать, будто с ней что-то не так. Несмотря на все любопытство – в первую очередь со стороны дам, – что-то узнать об испанке не представлялось возможным.

Преподобный Александр Уэлдон к донне Кристине относился с одобрением, потому что был человеком живым и энергичным, не чуждым развлечений, и, несмотря на возраст, ценил общество хорошенькой женщины. Он провел много лет среди дикарей, и, вполне возможно, изысканная внешность и наряды этой очаровательной дамы будили в нем сильные чувства. Так или иначе, он явно оказывал знаки внимания видной незнакомке из Севильи. Она, в свою очередь, проявляла заметный интерес к его бесконечным рассказам о миссионерской работе в Нигерии и слушала с неизменным вниманием, которое льстило пожилому джентльмену. Элисон испанка нравилась, но, будучи пылко влюбленной, она сосредотачивала все свое внимание на мистере Джеймсе Ротсее Элджерноне Карвере. Конечно, она ни в коем случае не пренебрегала своим отцом, но тому не хотелось отнимать у дочери золотые часы ухаживания, и он убеждал дочь использовать пребывание в Лондоне ее возлюбленного в полной мере.

Мистеру Уэлдону так хотелось порадовать дочь, что он отдал в распоряжение ей с Джимом гостиную первого этажа, а свою спальню превратил в кабинет, где работал. Комната была довольно унылой: единственное окно выходило в узкий переулок, и взгляд упирался в глухую стену соседнего дома. Окно доходило до пола и открывалось на узкий металлический балкон, не имевший никакого смысла, потому что смотреть с него было некуда. Но Уэлдон любил цветы и превратил балкон в оранжерею, где местный садовник раз в две недели менял цветочные горшки. Это была единственная роскошь, какую его преподобие себе позволял, потому что доход его был невелик, а запросы скромны. Почти все его деньги шли на наряды и развлечения Элисон – отец потакал всем ее прихотям, насколько позволяли средства, ибо дочь он обожал и желал ей предельно возможного счастья в молодые годы. Поэтому Элисон, прекрасно одетая и весьма счастливая, наслаждалась обществом Карвера в большой и мрачной гостиной, а ее отцу хватало и спальни, где он работал и откуда выходил только для приема пищи или необходимых физических упражнений.

Работа мистера Уэлдона имела отношение к миссионерским обществам и обращению в христианскую веру нигерийских язычников. Он прекрасно знал эту страну, побывал в самых диких ее уголках и, собрав точные и весьма ценные сведения, писал статьи о разных племенах, подробно описывал местные обычаи, рассказывал о деревнях, реках, районах, особенностях разных вождей. Мистер Уэлдон знал диалекты и перевел отдельные места из Библии на местные экзотические языки, иногда выступал с лекциями с картинками из волшебного фонаря перед теми, кто интересовался иностранными миссиями. Сейчас он работал над книгой о своей жизни среди дикарей – миссионер писал от руки, а Элисон перепечатывала исписанные страницы. Возможно, кому-то жизнь в Бан-хаусе казалась скучной, но мистер Уэлдон находил ее восхитительной. Ему нужно было одно: чтобы его оставили наедине с его любимой книгой; таким образом, он был занят и не переживал, что большую часть своего времени его дочь проводит с Карвером. Конечно, когда дочь выйдет замуж и уедет с мужем в Лагос, он будет по ней безумно скучать. Но что для бывалого путешественника поездка в Нигерию? Завершив и напечатав книгу, он намеревался присоединиться к молодой паре в Лагосе и провести последние свои годы в стране, для которой так много сделал. Там его встретят с радостью, как местные, так и белые, ведь в тех краях он – непререкаемый авторитет, уважаемый колониальными властями. Можно сказать, что преподобный Александр Уэлдон был весьма счастлив: он давно обрел свою нишу в жизни и прекрасно ей соответствовал. Похвастаться такой судьбой может далеко не каждый.

В конце мая мистер Уэлдон вычитывал гранки статьи, подготовленной дли миссионерского журнала, – статья о племени фулани, а если конкретнее, о султане Отмане, своего рода местном Наполеоне. День выдался жаркий, и Элисон с Карвером отправились подышать свежим воздухом в парк. Потом мистер Карвер должен был прибыть на ужин и провести вечер с Элисон, как у него было заведено. Уэлдон от жары не страдал, она напоминала ему об обожаемой Нигерии, и, сидя в белом тиковом костюме, он воображал себя на нигерийских берегах Бенина, – но тут в дверь резко постучали. При всем своем дружелюбии миссионер пригласил стучавшего войти довольно резко – ведь его отвлекли от чтения верстки такой важной статьи.

– Входите, входите, входите же! – воскликнул Уэлдон, поворачиваясь от своего рабочего стола. – Что такое?

– Извините, что отрываю, сеньор, – раздался чарующий голос, дверь открылась, и на пороге возникла донна Кристина, улыбающаяся и оживленная.

– Ну что вы, ничего страшного. – Мистер Уэлдон подскочил на ноги. – Всегда рад вас видеть, сеньора. Я думал, это майор Стил, он испытывает мое терпение, когда мы говорим о Нигерии. Он тоже там бывал и думает, что все об этой стране знает. Но майор видел ее только как вояка, и понять местное население ему было не дано. В итоге он часто говорит не то.

– И никогда в этом не признается, – задорно ответила донна Кристина, усаживаясь в кресло, которое Уэлдон поставил для нее рядом со своим, – как и все вы, мужчины. Говорят, что женщины упрямы, как будто мужчины… – она пожала изящными плечиками и сверкнула белыми ровными зубами в веселой улыбке. С подлинным искусством завершить фразу она предоставила Уэлдону, но тот закончил ее совсем не так, как она ожидала.

– Как будто мужчины – не воск в руках женщин, – сказал миссионер, подмигнул и неторопливо погладил свою длинную белую бороду.

– Боже, как священник может такое говорить!

Донна Кристина осуждающе погрозила пальчиком.

– Священник – всего лишь человек, милая леди, но он хорошо знаком с изнанкой жизни. Священнику всегда говорят правду.

– Бальзак другого мнения, сеньор. Он говорит, что правду – всю правду – говорят только врачам, отчасти – адвокатам. Люди больше боятся за свое тело и имущество, чем за душу.

Уэлдон печально покачал головой.

– Боюсь, что так оно и есть, ох боюсь! Долгие годы своего служения я сражался с ветряными мельницами. И убедился, что победить человеческую суть – задача почти невыполнимая. – Проведя рукой по широкому лбу, он еще раз покачал головой, потом бодро улыбнулся. – Но это грустный разговор для молодой дамы. Вы ведь пришли не затем, чтобы слушать мои нравоучения.

Донна Кристина улыбнулась в надежде выиграть время, потому что не знала точно, как объяснить причину своего появления. Странно, ибо причина эта была очень простой, и назвать ее не составляло никакого труда. Она улыбнулась, задумчиво рассмеялась, как бы рассеянно оглядела комнату. Уэлдон смотрел на нее, испытывая эстетическое наслаждение, ибо она действительно была очень хороша и статью напоминала Юнону. Высокая, прекрасно сложенная, величавая, она походила на императрицу, и свойственный ей властный тон звучал чрезвычайно уместно. Ее лицо представляло собой оливковый овал, почти без румянца на щеках, на котором ярко выделялись красные губы. Иссиня-черные волосы, о которых говорила миссис Ботторт, были гладко уложены на макушке в виде короны. Большие темные глаза могли вспыхивать внезапным гневом или таять в южной истоме, напоминая о ее андалузской крови. В простом белом льняном платье, без драгоценностей и каких-либо украшений, эта дама из Севильи выглядела прекрасно воспитанной и полной достоинства. Внимательный наблюдатель по надменному выражению рта и дремлющему огню в глазах мог бы предположить, что донна Кристина обладает вулканическим темпераментом. Но обычно она хорошо владела собой, и Уэлдон не мог припомнить, чтобы когда-нибудь видел ее в порыве страсти. Но, конечно, он не знал эту даму всю ее жизнь.

Сам миссионер был крупнолиц и походил на почтенного Санта-Клауса, ростом под шесть футов. Орлиный профиль, поджатые губы, в пронзительных серых глазах – яркий огонек. Пышная, квадратная борода, седые локоны – на диво обильные для мужчины его возраста. На свой манер он выглядел не менее эффектно, чем донна Кристина – на свой. Открытое добродушное лицо дышало благородством, и не требовалось особого внимания, чтобы понять: перед вами по-настоящему хороший человек. Будучи молодым душой и весьма гуманным, мистер Уэлдон принял свою очаровательную гостью по-отечески ласково и смотрел на нее с довольной улыбкой. В то же время он недоумевал: зачем она пришла в его святилище? В доме было хорошо известно, что он не любит отвлекаться в свои рабочие часы. Возможно, по его озадаченному взгляду донна Кристина догадалась, что пришла невовремя, и мило, по-иностранному, извинилась.

– Я зашла посмотреть, нет ли вас в гостиной, сеньор, – сказала она, улыбаясь, – но там были ваша дочь и мистер Карвер, они только что вернулись с прогулки, поэтому, – донна Кристина изящно повела плечами, – задерживаться там было бы жестоко. Вы на меня сердитесь?

– Ну что вы, – рассеянно пробормотал мистер Уэлдон. Потом задал вопрос, не имеющий отношения к делу: – Откуда у вас такой хороший английский?

– Я воспитывалась в монастыре, и несколько сестер были англичанками. Я бы не решилась ехать в Лондон, не зная этого языка, сеньор. Я приехала сюда повидать друга моего отца, он недавно приехал из Африки. Хочу попросить: могу ли я представить его вам? Вечером он придет сюда ужинать.

– Буду рад познакомиться с любым, кто приехал из Африки, – сердечно ответил Уэлдон. – Вы же знаете, я предан Черному континенту. Откуда прибыл этот джентльмен?

– Из страны, которую вы так часто вспоминаете. Из Нигерии.

– Вот как. Теперь ясно, почему вы так терпеливо слушаете мои рассказы, сеньора. Наверное, я знаю вашего друга, если в колонии он занимает какую-то официальную должность.

– Он исследователь, его зовут Пол Меркер, – сказала донна Кристина, внимательно глядя на Уэлдона.

Лицо миссионера выражало живое любопытство и удовольствие, не более того, и она вздохнула с облегчением.

– Пол Меркер, – повторил мистер Уэлдон, – конечно, я хорошо знаю это имя, но лично мы не знакомы. Он исследовал немалую часть страны и, как я слышал, знает о народе хауса не меньше меня. Буду рад с ним познакомиться. Он долго пробудет в Лондоне, сеньора?

– Думаю, да. Насколько я знаю, он намерен читать лекции. Много лет назад отец познакомился с ним в Африке, а потом, по дороге в Англию, Меркер остановился в Гибралтаре – пожить у нас, в Севилье. Так я с ним и познакомилась, мы подружились, это очень обаятельный человек. Года четыре мы не виделись – он вернулся в Лагос. Потом мой отец умер, у него осталось несколько важных бумаг, связанных с Северной Нигерией, и он поручил мне лично передать их мистеру Меркеру. Поэтому я приехала сюда и ждала его приезда. Очень рада, что он здесь, – закончила донна Кристина, снова вздохнув. – Я отдам ему эти бумаги и смогу вернуться в родные края. В вашем Лондоне, на мой вкус, довольно скучно.

– Возможно, с приездом мистера Меркера вы найдете возможность развлечься.

Донна Кристина рассмеялась и поднялась на ноги.

– Возможно, – легко согласилась она. – Я восхищаюсь мистером Меркером, а он – мной.

– Я его понимаю!

– Ах, – она снова покачала пальцем, – какие комплименты вы делаете, сеньор. Короче, я вторглась к вам по этой причине, сеньор, и теперь могу уйти! – Она повернулась к двери, но взгляд ее упал на тускло-голубой камень в форме сердца, служивший пресс-папье. – Что это, мистер Уэлдон?

– Священный камень, я приобрел его в Африке, – ответил миссионер. – Не трогайте его, сеньора. Ему поклонялось некое племя, и он омыт человеческой кровью.

– Фу! – донна Кристина отдернула руку. – Как вы можете терпеть такую гадость на своем столе?

Поднявшись открыть ей дверь, Уэлдон со свойственным ему весельем рассмеялся.

– Я не против, крови я насмотрелся. Но такую леди, как вы, леди благовоспитанную, история этого камня может повергнуть в ужас. Я добыл этот камень, рискуя жизнью, а если отвезу его назад в Нигерию, моя жизнь снова окажется под угрозой. «Нечто» – мечта многих жрецов джу-джу.

Он сделал такой акцент на первом слове, что донна Кристина приподняла сильно очерченные брови.

– «Нечто»?

– Так его называют по всей Нигерии.

– То есть коренные жители Нигерии говорят по-английски, сеньор?

– Некоторые говорят. Но дело в том, что туземное название камня – это тайна, обнародовать которую нельзя. Какой-то белый человек, не придумав ничего лучшего, назвал этот камень «Нечто», и туземцы подхватили это слово. Скажите любому негру в Нигерии «Нечто», и он побледнеет под своей черной кожей.

Донна Кристина посмотрела на камень с отвращением.

– Больше всего меня удивляет, что этот ужасный предмет служит вам пресс-папье, – сказала она, содрогнувшись. – Не хочу больше об этом слышать. Ненавижу такие зловещие истории.

– Его история и правда очень зловещая, – сухо заметил Уэлдон.

– Тогда расскажите ее мистеру Меркеру, он такое любит. А я пока вернусь в гостиную и скажу вашей дочери, что мне разрешено представить ей мистера Меркера.

– Конечно! Разумеется. Буду очень рад.

Довольная этим великодушным разрешением, гостья с улыбкой удалилась, а миссионер вернулся к своей работе. Но прежде чем взяться за перо, убрал камень в форме сердца в ящичек туалетного столика. Охватившая даму дрожь навела его на простую мысль: «Нечто» и правда ужасно, и держать такую вещь следует подальше от посторонних глаз. На самом деле, мистер Уэлдон извлек камень из ящика в гостиной лишь для того, чтобы подробно описать этот амулет, объект поклонения одного из туземных племен. А потом забыл убрать его назад, и на время «Нечто» превратилось в пресс-папье.

Донна Кристина застала молодых людей за послеобеденным чаем и поспешила извиниться за вторжение.

– Мой друг, исследователь и специалист по Африке, придет к ужину, – сказала она, по привычке улыбаясь, – и ваш отец разрешил мне представить его вам, мисс Уэлдон.

– Буду очень рада, – ответила Элисон, слегка удивившись, – но, боюсь, ваш друг едва ли захочет общаться с девушкой моего возраста.

– Уверяю вас, захочет. Мистер Меркер – большой ценитель красоты.

– Мистер Меркер! – повторил молодой Карвер, вздрогнув от неожиданности. – Вы имеете в виду исследователя?

– Да, – подтвердила донна Кристина взволнованно. – Вы о нем слышали? Вы его знаете?

– То и другое! Он обедал у нас в столовой, когда был в Лагосе, и рассказывал нам диковинные и удивительные истории о своих путешествиях в глубь страны.

– Он показался вам интересным, – заметила донна Кристина.

– Весьма. Он храбрый человек и чертовски хороший малый. Буду рад встретиться с ним снова. – Карвер сделал паузу, пристально посмотрел на испанку. – Представить его мисс Уэлдон – в этом есть какая-то особая надобность?

– Вовсе нет, – воскликнула донна Кристина на хорошем английском. – Просто мой друг приезжает из Нигерии, а мистер Уэлдон интересуется Нигерией, мне пришло в голову, что такое знакомство пойдет на пользу обоим. Кроме того, я подумала, что мисс Уэлдон захочет поговорить с кем-нибудь о Лагосе, вот я и решила сказать ей, что мистер Меркер будет здесь.

– Мисс Уэлдон может поговорить о Лагосе со мной, – ответил молодой человек довольно жестко.

– О-о, не будьте собакой на сене, мистер Карвер, – рассмеялась донна Кристина, направляясь к двери. – Уверяю вас, обществом моего друга мисс Уэлдон останется довольна!

И, весело кивнув, она упорхнула.

Дверь закрылась, и влюбленные посмотрели друг на друга с изумлением. Элисон лишь пожала плечами и рассмеялась, а лейтенант Карвер, стройный, с военной выправкой, весь подобрался и сильно нахмурился.

– Элисон, мне не нравится эта женщина, – резко бросил он.

– Ну, у нее добрые намерения, – успокоила его девушка, – не переживай, Джим.

– Я не люблю людей с добрыми намерениями, – ответил Джим все так же сурово. От них, как правило, много хлопот.

– Идем пить чай, дорогой, и не волнуйся. Какие от донны Кристины хлопоты? Она нам чужой человек.

– Знаю. – Карвер сел за бамбуковый столик, взял чашку чая и ломтик хлеба с маслом. – Но уж очень она к тебе подкатывается, дорогая. Как будто хочет стать тебе лучшей подругой.

– Не станет, Джим. Я… я… ей не доверяю.

– Представь себе, я тоже! – торжествующе воскликнул Карвер. – У нее что-то на уме, зачем-то ей надо навязаться тебе в подруги.

Медленно помешивая чай, Элисон принялась размышлять вслух.

– Конечно, она уделяет мне много внимания, – пробормотала она, – всегда предлагает вместе пройтись по магазинам, сходить в театр, погулять в парке. Пару раз такое было, но не в последнее время. Донна Кристина напоминает мне тигрицу, есть в ней что-то коварное.

– Конечно есть. Полукровки всегда такие.

– Разве она не чистая испанка?

– Нет. Как-то вечером она разоткровенничалась и призналась, что ее отец – англичанин. И что он имеет какое-то отношение к Нигерии. Хм, – молодой человек поставил локти на стол, а сведенные кулаки сунул под подбородок, – интересно, это как-то связано с ее вниманием к тебе?

– Ко мне? – спросила Элисон, недоумевая, почему он беспокоится по такому пустяковому поводу.

– Да, и к твоему отцу, уж больно она к нему внимательна. А теперь на ужин приходит этот исследователь, так ей понадобилось поставить тебя в известность, да еще предложить с ним познакомиться. Говорю тебе, не нравится мне эта женщина, – закончил Карвер, поднялся и принялся беспокойно вышагивать по длинной гостиной.

– Джим, ты редко бываешь таким подозрительным.

– Верно. Обычно я с людьми схожусь легко. Но почему-то донна Кристина мне не понравилась с первой встречи. Приветлива и улыбается сверх меры, втирается в доверие к тебе и твоему отцу. Что до Пола Меркера… – он сделал паузу.

– Ты сказал ей, что он тебе понравился.

– Сказал, – сухо согласился Джим, – специально. Этой женщине не надо говорить лишнего, иначе недолго навлечь на себя беду. На самом деле Меркер, хоть в уме и общительности ему не откажешь, да и в храбрости тоже, особой популярностью не пользовался. О нем ходят странные истории!

– Что за истории?

– Ну, – Джим нахмурился и неопределенным взглядом обвел комнату, – говорят, попав в глубь страны, он стал совсем туземцем и о делах джу-джу знает больше, чем подобает белому человеку. Конечно, Элисон, я ничего не имею против Меркера. Но когда мы поженимся, окажемся в Лагосе и будем окружены неграми, я не хочу, чтобы ты с ним общалась. Поэтому мне и не нравится, что донна Кристина навязывает тебе знакомство с ним. Меркер знает много странных обычаев и обладает огромной и необъяснимой властью над чернокожими.

– Тогда своди меня вечером в театр, – быстро предложила Элисон, – так я смогу избежать знакомства.

– Нет, дорогая. Донна Кристина не случайно хочет свести этого человека с твоим отцом, и мы должны быть начеку.

Элисон поднялась, подбежала к возлюбленному и положила руки на его квадратные плечи.

– Джим, дорогой, а не делаешь ли ты из мухи слона? – серьезно спросила она. – С чего ты взял, что эти люди хотят навредить отцу или мне?

– Я не говорю, что они хотят навредить кому-то из вас. Просто… не могу объяснить… Но шестое чувство подсказывает: донна Кристина и Меркер опасны. Поэтому вечером я буду здесь и встречусь с ним.

– Ты будешь с ним вежлив?

– В высшей степени. Нельзя, чтобы Меркер что-то заподозрил, если и правда замышляет какую-то пакость. Сейчас я пойду домой и переоденусь, а под вечер прибуду к ужину. Отцу о моих сомнениях – ни слова.

– Хорошо, не скажу, тем более что твои сомнения ни на чем не основаны. Со стороны донны Кристины это просто любезность, ведь мистер Меркер приезжает из Нигерии, – разве не естественно, что он хочет познакомиться с моим отцом?

– Так-то оно так, – неуверенно ответил Карвер, – и все же…

Он покачал головой – все-таки навязчивое дружелюбие испанки было ему не по душе.

Элисон недоумевала, почему ее возлюбленного так сильно беспокоит поведение донны Кристины. Вроде бы испанка вполне дружелюбна, хочет сделать другим приятное. Мистер Уэлдон – большой авторитет в нигерийских делах, и вполне естественно, что такой известный исследователь, как Пол Меркер, пожелал с ним встретиться. Казалось бы, какие тут основания для тревоги? Но Карвер все равно негодовал, подозревая донну Кристину и ее гостя в каком-то заговоре. Сомнения Джима в отношении этой пары особенно поразили Элисон, потому что, как правило, к делам других людей он был совершенно равнодушен. Тем же вечером, перед приездом Меркера, замечания миссис Ботторт дали Элисон новую пищу для размышлений.

Эта почтенная женщина принесла в спальню Элисон кружева, которые специально для нее постирала. Она уже собралась уйти, но вдруг опустилась на стул у двери и заявила, что подниматься по лестнице в ее возрасте довольно тяжело.

– Не буду отрицать, что настроение у меня могло быть и лучше, – заявила миссис Ботторт с удрученным видом.

– А в чем дело? – добродушно спросила мисс Уэлдон, которую беседы с хозяйкой иногда забавляли.

– Это все моя подруга, – с тоской в голосе объяснила миссис Ботторт. – Ее зовут Джемайма Пайн, вчера мы пили чай, и она предсказала мне судьбу по картам.

Элисон недоверчиво рассмеялась.

– Неужели вы верите в такую ерунду?

– Не верю и в то же время верю, мисс, я бы так сказала.

– Понимаю, – кивнула мисс Уэлдон своему отражению в зеркале. – Как и большинство людей, вы верите в хорошее и сомневаетесь в плохом.

– То, что мне напророчила Джемайма, очень плохо! – вскричала хозяйка, оставив без внимания начало фразы Элисон. – В этот дом придут ужасное горе, скандал и внезапная смерть. Чем я накликала на свою голову такую беду, ведь всегда старалась вести респектабельный образ жизни.

– Какая чепуха, миссис Ботторт, – резко возразила Элисон, – ничего подобного не случится.

– Но карты, мисс…

– Чепуха! Карты ошибаются в девяти случаях из десяти, если что и совпадает, то по чистой случайности.

– Что ж, мисс, – простонала хозяйка с явным облегчением и поднялась, – ваша точка зрения меня утешает. Джемайме Пайн должно быть стыдно: как можно предсказывать такое? Но она уверяет, что ее слова сбудутся.

– Не сбудутся, миссис Ботторт, так что не забивайте себе голову. Просто удивительно, как женщина в вашем возрасте может верить в подобные глупости.

Хозяйка спустилась по лестнице, ей явно полегчало от подобного взгляда на предсказания мисс Пайн, а Элисон вскоре проследовала за ней в гостиную. Но, как ни странно, рассказ миссис Ботторт, в сочетании с сомнениями Карвера относительно Меркера и испанки, весьма смутил девушку. Конечно, она понимала, что беспокоиться по такому поводу нелепо, несколько раз она даже строго сказала себе, что ничуть не умнее хозяйки дома. Но некое мрачное ощущение не покидало ее, и, войдя в гостиную, она будто погрузилась в какой-то черный туман. Впрочем, завидев отца с румянцем на щеках и в прекрасном расположении духа, она на время забыла свои тревоги и, как всегда улыбаясь, пошла ему навстречу.

– Джима еще нет, папа? – спросила она, когда мистер Уэлдон ласково поцеловал ее. – Он обещал приехать раньше.

– Сейчас без четверти семь, дорогая, так что он может появиться в любую секунду. А я жду донну Кристину и мистера Меркера. Она ведь рассказала тебе о нем, Элисон?

– Да. Но не много. Кто такой мистер Меркер, папа?

– Известный исследователь, побывал в самых диких уголках Нигерии, дорогая. Я много слышал о нем в Лагосе и других местах и буду рад с ним познакомиться. Не сомневаюсь: он очень интересный человек.

– А хороший ли он человек? – спросила Элисон, вспомнив о сомнениях Джима.

Мистер Уэлдон уставился на нее.

– Дорогая, о его недостатках мне ничего не известно. Почему ты спрашиваешь?

Элисон поняла, что совершила ошибку, ведь Карвер предупреждал – о его подозрениях ни слова. И она весело отмахнулась от этого вопроса.

– Просто хочу знать, с кем мне предстоит познакомиться.

Отец хотел спросить что-то еще, но дверь открылась, и в комнату вошла донна Кристина, а следом – стройный светловолосый мужчина в безукоризненном фраке и с моноклем в глазу. Чисто выбрит, невозмутим, взгляд немного скучающий. Никто не принял бы его за первопроходца цивилизации, скорее он походил на лондонского денди. Элисон подумала, что подозрения Джима совершенно неуместны.

– Я привела мистера Меркера, сеньор, – оживленно заговорила донна Кристина. – Мой друг, это преподобный Александр Уэлдон, с которым вы так хотели познакомиться. Теперь, – игриво добавила она, – вы познакомились лично.

– Это лучше, чем знать друг друга только понаслышке, – ответил Меркер усталым тоном, но достаточно энергично схватил мистера Уэлдона за руку. – Спасибо, сэр, что согласились меня принять.

– Что вы, я очень рад, – сердечно ответил миссионер, – ваше имя хорошо известно в Нигерии, мистер Меркер, и нам с вами есть о чем поговорить.

– Я к вашим услугам, – растягивая слова, произнес исследователь и повернулся к Элисон, стоявшей рядом с донной Кристиной. При виде прекрасной девушки его лицо просветлело, и он поклонился с подчеркнутой учтивостью. – Рад познакомиться, мисс Уэлдон, я ведь знаком с вашим другом.

– Да, мистер Меркер, – ответила Элисон, решив быть осмотрительной, хотя не видела для этого никаких причин.

– Молодой человек по имени Карвер, служит во втором батальоне Южно-Нигерийского полка, – отчеканил Меркер. – Мы встречались в Лагосе.

– Мистер Карвер появится через несколько минут, и у вас, мистер Меркер, будет возможность возобновить знакомство.

– Прекрасно. Карвер – парень что надо.

– Так и есть, – искренне согласился мистер Уэлдон. – Я о нем очень высокого мнения.

Донна Кристина рассмеялась.

– Настолько высокого, сеньор, что вы отдали ему свое главное сокровище – дочь.

И она кивнула в сторону Элисон.

– Мы с мистером Карвером с недавнего времени помолвлены, – резко и без особой охоты ответила девушка – донне Кристине не следовало лезть в чужие дела. Но опровергать ее слова Элисон не стала, пусть Меркер знает, что и как, – мало ли что у него на уме? Если верить подозрениям Джима, он что-то замышляет, но что именно? Тут Элис, увы, терялась в догадках.

Потрепав по обыкновению длинную белую бороду растопыренными пальцами, мистер Уэлдон перевел разговор в другое русло. Ему тоже показалось, что замечание испанки неуместно и бестактно.

– Вы не жалеете, что сейчас не в Нигерии, мистер Меркер?

– Боже мой, сэр, вовсе нет. Нигерийских впечатлений мне хватит на несколько месяцев, и я рад снова оказаться среди своих. После африканских туземок облик мисс Уэлдон освежает, как летний дождь, – и он снова напыщенно поклонился.

– Спасибо за изысканный комплимент, – не придавая его словам особого значения, отозвалась Элисон, но донна Кристина нахмурилась. Ее явно не обрадовали подобные любезности Меркера. Но беспокоиться ей было не о чем: подчеркнутая учтивость не пришлась Элисон по душе, хотя она старалась не выходить за рамки приличий. – Вы надолго в Англии?

Меркер пожал плечами.

– Еще не решил, мисс Уэлдон. Видите ли, большую часть своей жизни я работал в далеких от цивилизации краях, стремился приблизить к ней дикарей и установить на окраинах Империи закон и порядок. Теперь я хочу получить некоторое вознаграждение за свои труды и обращаюсь к правительству, надеясь на официальное признание моих усилий…

– Каким образом? – спросил миссионер, вполне разделявший подобное стремление – ему было хорошо известно, как много сил Меркер отдавал землям за пределами цивилизованного мира.

– Ну, мистер Уэлдон, в районе Акпама, совершенно не тронутом цивилизацией, я столкнулся с несколькими племенами, которые можно объединить в одно целое, но для этого нужна сильная рука. Они готовы подчиняться белым, а земля там чрезвычайно плодородная.

– Вы говорите об округе Онитша? – быстро спросил Уэлдон.

– Не совсем. Эти племена населяют земли за его пределами, еще не описанные в деталях, если взглянуть на карту Южной Нигерии. Я хочу собрать эти племена воедино, объединить их в небольшую нацию, тогда эти земли можно будет возделывать, и варварству на них будет положен конец. Если сумею убедить Колониальные власти дать мне официальную должность и свободу действий, я, без сомнения, смогу внести ценный вклад в развитие Британской империи. Но все эти разговоры совершенно не для дамских ушей, мистер Уэлдон. Давайте поговорим о вещах более занятных.

Миссионер хотел было возразить, что рассказ Меркера очень интересен, но тут в комнату вошел Карвер, невозмутимый и собранный, и очень красивый в своем вечернем костюме. Меркеру, видимо, показалось, что Карвер красив сверх меры, ибо исследователь нахмурился, переведя взгляд с молодого человека на Элисон – она так и засияла при появлении возлюбленного. Но с какой стати исследователю хмуриться или сердиться на Карвера за его внешность? Разве что он влюбился в мисс Уэлдон с первого взгляда и увидел в молодом военном соперника? Донна Кристина, не сводившая глаз с Меркера, догадалась, что с ним происходит, и утвердилась в своих подозрениях: ее гость восхищается Элисон больше, чем дозволено условностями жизни в обществе.

– Не забывайте, что это ее будущий муж, – мягко сказала она, и Меркер, досадуя на ее проницательность, улыбнулся и пожал руку Джиму самым дружеским образом.

– Рад снова видеть вас, Карвер, – сказал он сердечно, – приятно столкнуться с вами здесь, так далеко от Лагоса.

– Все дороги ведут в Лондон, как в былые времена в Рим, – сказал Карвер, загадочно улыбнувшись. – Прекрасно выглядите, Меркер.

– Приезд домой привел меня в чувство, – раздумчиво ответил тот, потом, понизив голос, добавил: – Позвольте вас поздравить.

И со значением взглянул на мисс Уэлдон.

– Да, – коротко ответил Джим, – спасибо!

Он быстро отошел от Меркера и приблизился к девушке, а исследователь жаждуще посмотрел ему вслед, будто завидуя его удаче. Меркер вдруг понял, что девушки красивее Элисон он в жизни не встречал, а ему всегда было трудно устоять перед женскими чарами. После смуглых лиц и грубых черт туземок эта девушка с кремовым цветом кожи, сапфирово-голубыми глазами и чудесными русыми волосами казалась богиней, сошедшей с Олимпа. Мисс Уэлдон не отличалась высоким ростом, не была броской, но фигурка была точеная, кожа – ослепительно-светлая, а весь облик так и дышал манящими чарами. Сердце Меркера словно воспламенилось от этой благородной красоты, и, не умея владеть своими страстями, он тотчас пожелал сделать эти чары своими. Откровенное проявление любви Карвера к дочери миссионера его просто возмутило, и при всей своей обычной сдержанности ему было трудно не выказать свои чувства. Он безобидно болтал с Уэлдоном, но то и дело бросал взгляды на прелестное лицо Элисон, и донна Кристина, наконец, стала постукивать ногой по полу. Этот женский сигнал не мог остаться незамеченным, и к Меркеру вернулось чувство осторожности. Он знал, что испанка ревнива, что до безумия влюблена в него и не желает, чтобы он восхищался другими женщинами, даже старыми и некрасивыми, не говоря уже о мисс Уэлдон с ее многочисленными достоинствами. Поэтому он перевел внимание на свою спутницу – так можно было назвать донну Кристину – и настоял на том, чтобы пройти к столу в ее обществе, хотя мистер Уэлдон фактически предложил эту миссию Элисон. От предложения в духе вежливого гостеприимства Меркер отказался, осознав свою неосмотрительность, вызвавшую у донны Кристины всегда бывшие наготове подозрения.

– Карвер будет недоволен, если я заберу у него его законные права, – с тихим смешком сказал Меркер, когда все отправились в столовую.

Эту милую фразу Джим оставил без внимания, а Элисон встретила ее нейтральным взглядом. Но донну Кристину это вполне устроило. Она снова стала приветливой и была особенно весела за трапезой, тем более что в ходе беседы Меркер обращался главным образом к миссионеру. Что до влюбленных, они сели от новоприбывшего как можно дальше и уделяли внимание исключительно друг другу.

– Тот еще тип, – прошептал Джим, встряхнув салфетку.

– Ну, не так все страшно, – ответила ему в тон Элисон, – но он мне не очень нравится. Слишком дерзок, так и пялится на меня.

Карвер нахмурился и проглотил первую ложку супа.

– Притом что он знает: ты помолвлена и станешь моей женой, – язвительно заметил он.

– Не говори глупостей, Джим. Я умею за себя постоять.

– Судя по всему, в Меркере просыпается наглый дьявол, стоит ему завидеть хорошенькую девушку.

– У донны Кристины нрав такой же буйный, – сухо заявила Элисон. – Если мистер Меркер будет восхищаться мной, ему придется с ней несладко.

– Они помолвлены?

– Не знаю. Но она влюблена в него. Тут и без женского чутья вся ясно, Джим.

– Я не заметил…

– Вы, мужчины, такие глупые, никогда не замечаете. К тому же твои подозрения – полная ерунда, Джим. Донна Кристина влюблена в мистера Меркера и, естественно, хочет быть ему полезной в надежде, что он на ней женится. У отца большой авторитет в правительстве по вопросам Нигерии, вот мистер Меркер и хочет использовать его связи, так ему будет легче получить желаемую должность.

– Что за должность?

– Это как-то связано с племенами туземцев в округе Онитша. Он говорил об этом до твоего прихода.

– Что ж, надеюсь, он получит свою должность, женится на этой кошке и уедет туда жить на веки вечные, – злобно проворчал Джим. – Она мне не нравится, а он – последний негодяй. Буду держать ухо востро.

– Какая в этом нужда? Говорю тебе, все твои подозрения – чистая глупость.

– Время покажет, – возразил мистер Карвер и сказал появившейся рядом горничной, что предпочитает рыбу.

Трапеза, как обычно, протекала скучно, ибо обитатели Бан-хауса предавались поглощению яств со всей основательностью и не тратили обеденный час на пустую болтовню. Майор Стил, как обычно, стал жаловаться, что одно блюдо переперчено, а другое пересолено, но в целом вел себя сдержаннее обычного. Несколько раз он возражал Меркеру по поводу нигерийских дел, а когда мистер Уэлдон упомянул местность Акпам, майор громко и властно взял за столом инициативу.

– Акпам! – воскликнул он, энергично вытирая тронутые сединой усы. – Именно оттуда прибыл Фодио для встречи с правительством.

– Фодио? – переспросил мистер Уэлдон, окинув майора пытливым взглядом, и тот хрипло фыркнул.

– Я знаю о Нигерии больше вас, сэр, – заявил он по-военному громогласно. – В Лондон из Акпама приехал вождь, а с ним – еще несколько негров. Я недавно слышал об этом в клубе. Его зовут Фодио, и он прибыл на прошлой неделе. Странно, что вы этого не знаете, сэр.

– Знаю, – спокойно ответил миссионер. – Фодио хочет передать свое племя под защиту Британии, и Министерство колоний уже консультировалось со мной по этому вопросу. Вы правы, он из Акпама. Именно поэтому, – добавил мистер Уэлдон, повернувшись к Меркеру, – я с удивлением воспринял ваши слова о желании цивилизовать племена этой страны. Выходит, что вы с Фодио одновременно прибыли по одному и тому же делу.

– Не более чем совпадение, сэр, – ответил Меркер, на миг поджав тонкие губы. – Но… мы можем поговорить об этом наедине, – добавил он, обводя взглядом стол.

Он мог не беспокоиться об осторожности, потому что сотрапезникам до официальных секретов не было никакого дела. У них были свои мелкие заботы, и что Фодио, что легендарный пресвитер Иоанн – им было абсолютно все равно. Всем, кроме Элисон.

– Я про Фодио где-то слышала, – сказала она, обращаясь к отцу.

– Если вы хоть что-то знаете об истории Нигерии, тогда неудивительно, – буркнул майор Стил со свойственной ему агрессией. – Этого малого назвали в честь Отмана Фодио, султана Сокото, он завоевал Хаусаленд примерно во времена Наполеона.

– Он и сам не уступал Наполеону, майор, – мягко заметил мистер Уэлдон.

– Толковый малый, толковый. Не возьми он на себя правление, племенам фулани пришлось бы туго.

Тут майор пустился в длинный рассказ о деяниях героя, изрядно наскучив Уэлдону и Меркеру. Они знали все, о чем говорил Стил, и даже намного больше, но слушали достаточно вежливо, иногда слегка поправляя рассказчика, когда тот делал уж совсем абсурдные заявления. Но майор и не думал эти поправки принимать. Он упорно стоял на своем с подчеркнутой воинственностью, и все с облегчением вздохнули, когда ужин закончился, Стил отправился в свой клуб, и в Бан-хаусе воцарился покой.

Мистер Уэлдон со своей компанией вернулся в гостиную, Элисон села за инструмент и запела, главным образом для Карвера. Ревнивые взгляды донны Кристины сделали свое дело, и Меркер взялся обсуждать с миссионером нигерийские дела. Но и это показалось испанке обидным – мужчины не обращали на нее никакого внимания. Решив напомнить о себе, она неожиданно заговорила об амулете – пресс-папье на столе мистера Уэлдона.

– Покажите мистеру Меркеру этот ужасный камень, который так часто омывали в человеческой крови, – настойчиво попросила донна Кристина.

– Нет! Нет! Это не очень приятная тема, тем более связанная с ней история, – добродушно ответил Уэлдон.

– Это какой-то амулет, связанный с джу-джу? – спросил Меркер с неподдельным интересом. – Подобные истории мне по душе.

– Я бы тоже послушала, – неожиданно вмешалась Элисон, – ты часто обещал рассказать мне об этом камне в форме сердца, отец. Вы ведь о нем, донна Кристина?

– Да, да! Голубой камень в форме сердца. Омытый человеческой кровью, – закончила дама со значением. – Не понимаю, почему такая жуткая штуковина служит сеньору пресс-папье.

– Это чистая случайность, – дал простое объяснение миссионер. – Я просто писал статью о поклонении этому камню племенем эборото.

– Эборото! – воскликнул Меркер. – Это город на реке Ораси.

– Вы имеете в виду Эбурото, – быстро ответил Уэлдон, – разница в одной букве. Но племя, которое имею в виду я, с этим городом все-таки связано, мистер Меркер. Когда-то они жили на берегах реки Ораси, но уже давно были изгнаны на север, можно сказать, в дикие земли.

– Сейчас они живут где-то в районе Акпама, – сказал Карвер после паузы.

– Откуда вам это известно? – резко спросил Меркер.

Карвер рассмеялся.

– О-о, туземцы меня всегда интересовали, хотя, наверное, не так сильно, как вас, мистер Меркер. А к племени эборото у меня особое отношение – один из его представителей пару лет назад спас мне жизнь, когда меня едва не растерзал лев.

– Джим, ты никогда мне об этом не говорил! – в ужасе воскликнула Элисон.

– Решил, что не стоит тебя пугать, – с легкой улыбкой пояснил лейтенант. – Ведь все кончилось хорошо, хотя, если бы не Фодио, я вполне мог погибнуть.

– Фодио, – повторила донна Кристина, быстро взглянув на Меркера, – тот самый вождь, который прибыл с миссией в Англию?

– Именно. Он мой друг.

– Вы не сказали об этом за ужином, когда его упомянул майор Стил, – не без тревоги в голосе произнес исследователь.

– В этом не было надобности, – спокойно ответил Карвер. – После приезда Фодио в Англию мы уже встречались. Он очень хороший парень.

– Фу, – донна Кристина даже вздрогнула. – Он же дикарь.

– Вовсе нет. Он получил образование в Кембридже, и, если не считать его черной кожи, он не менее цивилизованный, чем мы с вами.

– Это только на поверхности, – высокомерно сказал Меркер. – Вернется в Африку, и инстинкты возьмут свое, будет грабить и убивать, можно не сомневаться.

– Фодио – джентльмен и в душе белый, Меркер, – с несвойственным ему пылом возразил Карвер. – Я охотился с ним в его стране и знаю – лучше друга не сыскать. Не забудьте, что он спас мне жизнь, и у меня есть все основания говорить о нем только хорошее.

– Безусловно, это делает вам честь, Карвер, – усмехнулся Меркер. – Я тоже с ним встречался, и ничего хорошего о нем не думаю.

– Понятное дело, – спокойно возразил Карвер, – он не в вашем вкусе. Но у мистера Уэлдона будет возможность судить о Фодио самому – я намерен привести его сюда. Он очень хочет познакомиться с мистером Уэлдоном.

– Буду рад его видеть, – сказал миссионер, – раз он учился в Кембридже, надо полагать, он христианин.

– Конечно, сэр, не всякий белый такой христианин, как он.

С этими словами Джим как бы ненароком глянул на Меркера.

Исследователь не принял вызов – если, конечно, это был вызов, – а лишь рассмеялся и скучающе зевнул.

– Все это очень скучно. – Он пожал плечами. – Не сомневаюсь, что дамам интереснее посмотреть на амулет и услышать рассказ о нем мистера Уэлдона.

Миссионер встал и направился к двери.

– Не возражаю, – дружелюбно сказал он, – но придется смягчить некоторые детали, весьма грубые и кровожадные. А рассказать историю стоит – она связана с моим спасением от ужасной смерти.

– Ого… – донна Кристина захлопала в ладоши. – Вы сказали, что он достался вам с риском для жизни. Расскажите нам про «Нечто», мистер Уэлдон.

Меркер встрепенулся.

– «Нечто»! – воскликнул он. – Вы хотите сказать, мистер Уэлдон, что этот знаменитый амулет – у вас?

– Да. Могу его вам показать, – и миссионер открыл дверь.

Меркер издал протяжный вздох.

– Боже правый, – вымолвил он, и всю его апатичность как рукой сняло. – Вот бы мне заполучить этот камень!

– Зачем он вам? – спросила Элисон со свойственной ей непосредственностью, пораженная вспыхнувшим у него желанием.

– Затем, – врастяжку произнес Меркер, – что хозяин этого камня может исполнить все свои желания.

Преподобный Александр Уэлдон пошел за амулетом, а дочь в его отсутствие с удивлением наблюдала за Меркером – тот был чрезвычайно взволнован. От холодного равнодушия не осталось и следа, в глазах читался живой интерес. Видимо, репутация «Нечто» была ему хорошо известна и к суеверию, связанному с этим диковинным предметом, он относился всерьез. Но Элисон, девушке рассудительной, казалось невероятным, что образованный человек может верить в подобные чудеса. Заметил ли волнение Меркера Карвер, Элисон сказать не могла – с ее женихом своими мыслями о камне в форме сердца, столь загадочном и зловещем, делилась донна Кристина.

– Неужели вы, мистер Меркер, верите, что такой амулет способен дать вам то, что вы хотите? – недоверчиво спросила мисс Уэлдон.

– Я не говорю, что исполнять желания может любой амулет, – с пылом заявил исследователь, – но этот конкретный камень, безусловно, может. О его силе я слышал столько достоверных историй, что сомневаться не приходится.

– Но это же абсурд!

– Абсурдным нам кажется многое, если не вникать в суть, – негромко ответил Меркер. – Вряд ли вы верите в незримое, мисс Уэлдон.

– Опыта общения с призраками у меня не было, если вы об этом.

Меркер улыбнулся со всем возможным обаянием.

– Не совсем. Незримое – это ведь не только призраки. Камень, которым владеет ваш отец, – своего рода талисман, его владельцу он приносит удачу.

– Что-то вроде лампы Аладдина, надо полагать, – презрительно сказала Элисон. – Миллионером этот камень отца не сделал, это факт.

– Возможно, он не воспользовался заключенной в камне силой.

– Уверена, что нет. Отец – человек здравый и разумный, он не может верить в подобную чепуху.

Меркер пожал плечами.

– Понимаю. По-вашему, разумный человек убежден, что ничего не существует, кроме того, что он видит, слышит или осязает! Мои убеждения шире, потому что у меня был опыт общения с миром незримого.

– Прошу вас, поделитесь этим опытом.

– Нет, мисс Уэлдон. Расскажи я вам то, что знаю точно, вы мне не поверите. Если кто-то воскреснет из мертвых, вы в это не поверите, потому что вашим сознанием управляет материальный мир.

– Не совсем понимаю вас, мистер Меркер.

Исследователь рассмеялся.

– Ничего удивительного. Я на это и не рассчитывал. Но не будем отвлекаться от объекта нашего обсуждения – «Нечто». Я точно знаю, что этот амулет или талисман – называйте как угодно – обладает определенной силой. Почему нет? Представьте себе, что некий маг наделил эту вещь чудодейственными силами – передавать через нее свое влияние и творить то, что человек недальновидный называет чудесами.

– Маг… – Элисон поразилась. – Но маги есть только в сказках.

– Разумеется, – успокоил ее Меркер, – но, как бы то ни было, «Нечто» – пусть в некоторой степени – способно исполнять желания своего владельца. Эта способность есть, если, – закончил он, чеканя слова, – ее вызвать правильно, с соблюдением всех церемоний.

– Тогда это злая сила, – неожиданно вмешался Карвер. – Донна Кристина утверждает, что этот камень не раз омывали человеческой кровью.

– Так мне объяснил сеньор! – воскликнула испанка, содрогнувшись. – Фу!

– Джим, ты ведь не веришь в силу этого камня? – в изумлении спросила Элисон.

– Дорогая девочка, я не знаком с этим конкретным амулетом. Но в Африке я не раз сталкивался с обрядами джу-джу, из которых наглядно следовало: сказки о средневековом колдовстве – не такая ерунда, как ее представляют скептики.

– Ага, – многозначительно произнес Меркер, – вы мудрее своих друзей, Карвер! – И, выделяя каждое слово, он процитировал знаменитые строки: – «Есть многое на свете, друг Горацио, что и не снилось нашим мудрецам».

– Затертая цитата, – презрительно заметил Джим.

– Очень, – холодно признал Меркер, – но человеку, склонному к размышлениям, эта строчка говорит о многом.

В этот момент появился Уэлдон с амулетом в руках и положил его на стол, прямо под электрическую лампу, на всеобщее рассмотрение. Собравшиеся столпились вокруг и принялись разглядывать предмет с очевидным интересом, с особым волнением взирал на него Меркер. Диковинный предмет был размером с мужскую ладонь, тусклого голубоватого оттенка, по форме напоминал сердце и изрядно истончился, видимо, его много раз мыли и передавали из рук в руки. На нем были выгравированы три символа в виде линий, углов и завитушек, едва различимые – поверхность сильно истерлась, а сам камень здорово износился. Вид у него был странный, от него явно веяло жутью – по крайней мере, так показалось донне Кристине, особе не в меру чувствительной. Но остальные, люди вполне обычные, ничего особенного в этом камне не увидели. Карвер так и сказал миссионеру.

– Да, по внешнему виду не скажешь, – ответил мистер Уэлдон, когда все расселись по местам, – но вы же знаете, как суеверны африканские туземцы. Они приписывают этой штуковине огромную силу.

– В которую верит мистер Меркер, – с презрением в голосе вставила Элисон.

– В какой-то степени в нее верит и мистер Карвер, – ответил исследователь, уязвленный репликой Элисон. – Он тоже сталкивался с обрядами джу-джу. Он так и сказал.

– Да, – с легкостью признал молодой человек, – но в моем случае эта вера не выходит за пределы разумного, Меркер. Я вовсе не разделяю вашего мнения, что этот амулет позволяет своему владельцу получить все, что тот ни пожелает.

– Я много чего желаю, – рассмеялся Уэлдон с присущей ему искренностью, – но признаюсь честно: для меня «Нечто» талисманом не оказалось.

– Чего же вы желаете, сеньор? – полюбопытствовала донна Кристина.

– Как можно больше денег, чтобы послать миссионеров в Нигерию и обратить в христианство всю страну.

– Так вы хотите, – сухо заметил Меркер, – чтобы негры приняли христианство и перестали поклоняться «Нечто», – чего ж удивляться, что амулет не желает содействовать вашим планам?

– Я никогда не просил камень о помощи, – медленно и серьезно возразил Уэлдон. – Во-первых, я не верю в подобные вещи – Бог не допустит, чтобы дьявол обладал такой силой. Во-вторых, чтобы использовать силу камня, его надо омыть в человеческой крови.

– Какой ужас! – воскликнула Элисон, побледнев. – Выбрось его, отец.

– Не делайте этого, – быстро вмешался Меркер. – Лучше отдайте эту диковинку мне.

– Вы верите в его силу, – взорвалась Элисон, – и готовы им воспользоваться?

– Едва ли, мисс Уэлдон, – сухо ответил Меркер. – Едва ли я пойду на преступление, чтобы придать камню силу.

Джим тихо хмыкнул. Он слышал разное о деяниях Пола Меркера за пределами цивилизованного мира, верны эти слухи или нет – кто знает? Исследователь не показался Джиму столь щепетильным, каким себя выставлял, хотя и вряд ли способным на убийство ради магии джу-джу. Меркер услышал скептическое хмыканье и злобно взглянул на молодого офицера, но лишь на один яростный миг. Потом с вежливым любопытством, но не торопя события, повернулся к Уэлдону.

– Расскажете, как вам досталось «Нечто»? – спросил он безо всякого нажима.

– Минутку, – вмешалась Элисон, прежде чем ее отец успел заговорить. – Я хочу знать, почему этот камень называется «Нечто». Слово английское, и мне непонятно, почему этот туземный амулет называется именно так.

Уэлдон рассмеялся и повторил объяснение, которое уже дал донне Кристине: настоящее название зловещего предмета окутано священной тайной, и белый торговец назвал камень «Нечто». Слово неграм понравилось, и они, недолго думая, приняли это название.

– Я услышал об этом камне, – продолжил миссионер, обращаясь к своей аудитории, слушавшей его с неподдельным интересом, – когда пять лет назад путешествовал по дикой и почти неизведанной части Южной Нигерии. В ходе экспедиции, связанной с открытием миссионерского филиала епископальной церкви, я с несколькими новообращенными плыл на лодке по Кросс-Ривер. Из туземного городка Эмбомпе, что на реке Яхе – притоке главной реки, – мы отправились в неизведанные земли. У меня было сорок носильщиков, которые доставляли немало хлопот, хотя их староста был очень хороший и помогал мне на протяжении всего пути. Думаю, они боялись Ибено, потому что находились в его землях. А земли эти и впрямь дикие.

– Что ж, – сказал Джим, когда Уэлдон сделал паузу, чтобы перевести дух, – неудивительно, что носильщики были встревожены. Этот Ибено, насколько я слышал, отменный негодяй. Его давно пора повесить.

– Повесят, когда правительство его поймает, не сомневаюсь, – заметил исследователь, – но, похоже, он заговорен, это своего рода местный Роб Рой, суровый к богачам и добрый к бедноте.

– Я думала, Ибено – это название города, – задумчиво произнесла Элисон.

– Так и есть, – охотно согласился ее отец, – это город на реке Ква-Ибо. То ли этот разбойник оттуда, то ли просто взял себе это благозвучное имя, точно не знаю. Но мне доподлинно известно, что он, как говорят наши друзья, – очень плохой человек. И я не склонен, мистер Меркер, сравнивать его с Роб Роем, Робин Гудом или другим романтическим разбойником. Это настоящий злодей.

Карвер энергично кивнул.

– Это просто чудовище, на его счету много зверств. Он еще и работорговец, торгует людьми вместе с арабами. Чего я только не наслушался о его деяниях: воровство безо всякой меры, резня и все прочее. Если рассказать, вам всем станет плохо.

– Фу! – воскликнула донна Кристина и поежилась. – Избавьте нас от этого рассказа, умоляю вас.

– Хорошо, – с готовностью согласился Джим. – Продолжайте вы, мистер Уэлдон.

– Ибено злодей, – вставил Меркер, пока миссионер собирался с мыслями, которые слегка рассеялись из-за смены темы. – Я не собираюсь его защищать, потому что его следует повесить, колесовать и четвертовать. Но в нем есть какая-то тайна. Я слышал, что он европеец.

– Это чепуха, мистер Меркер, – резко ответил Уэлдон, – я был в его землях и слышал, что о нем говорят. Скорее всего, это правда. Ибено из племени сенусси. В прошлом – любимый раб Контагоры.

– Эмира. – Меркер кивнул. – Слышал о нем. Бандит, держал всех в страхе, но в тысяча девятьсот пятом его разгромили англичане. И что же?

– Ибено, как и многие другие смышленые рабы, стал воевать за свою землю и собрал отряд, наводивший ужас на местные племена. Когда я был в его краях – даже не помню названия, – он правил как король и собирал дань с десятков туземных городов и племен.

– Но вы насаждали там христианство пять лет назад, – озадаченно возразил Джим. – Ибено еще не мог быть таким всесильным, ведь Контагору только-только лишили власти.

– Он расстался с Контагорой еще лет десять или больше назад, – просто объяснил мистер Уэлдон. – Во всяком случае, когда я столкнулся с Ибено, он уже был в силе.

– Что? – взволнованно воскликнул Меркер. – Вы с ним встречались?

– Не совсем. Неточно выразился. Я слышал о нем и в конце концов пришел в разрушенный город, который он и по сей день считает своей столицей. Это величественные руины, должно быть, город построили какие-то цивилизованные племена много веков назад.

– Чудесный город в дебрях Африки, – сказала Элисон с сомнением. – Похоже на сказку из «Тысячи и одной ночи», отец. Ты это серьезно?

– Абсолютно, – ответил Уэлдон с некоторой запальчивостью. – Да, сейчас Африке не хватает цивилизации, но в свое время ею правили вымершие и ныне преданные забвению народы. Если верить рукописям народа хауса, у них было славное прошлое, когда Европу еще населяли варвары. Но я никогда не дорасскажу, Элисон, если будешь постоянно меня прерывать.

– Извини. – Девушка улыбнулась. – Мне крайне интересна история этого странного камня. Какое отношение к нему имеет Ибено?

– Этот камень принадлежал ему, – неожиданно объявил Уэлдон.

На сей раз рассказ прервал Меркер.

– Я об этом слышал, сэр, – вставил он. – Говорят, что этот камень принес ему удачу.

– Вздор. Удача с этим камнем никак не связана, – сердито возразил миссионер. – Удивительно, мистер Меркер, как вы при всем своем здравомыслии можете быть таким суеверным. Ибено потерял этот камень как минимум четыре или пять лет назад, тогда он и попал ко мне. Но удача продолжает ему сопутствовать, и власти до сих пор его не повесили.

– Вы правы, сэр, – примирительно согласился исследователь. – Я лишь повторяю то, что не раз слышал у бивачного костра. Туземцы совершенно уверены, что судьба благосклонна к Ибено благодаря талисману. Из их голов этого не вышибить.

– В таком случае, по мнению туземцев, амулет все еще у Ибено.

– Про это ничего не скажу. Я слышал, что камень был украден, но почти все негры, поскольку удача Ибено не оставляет, в это не верят.

– Украден! – возмутился Уэлдон, опуская остальное. – Я не крал его в том смысле, какой вкладываете в это слово вы, мистер Меркер. Мне его передала негритянка, которую я обратил в христианство.

– И как же она вам этот камень передала? – полюбопытствовала донна Кристина.

– Если не будете перебивать, объясню, – продолжил миссионер, уставший от изобилия вопросов. – Будучи вдали от цивилизации с упомянутой мной миссией, я услышал об этом разрушенном городе, Озу. Говорили, что именно там живет Ибено и что местные поклоняются некоему священному камню, который раз в месяц надлежит омывать человеческой кровью. Я решил положить конец этому жуткому варварству, по возможности найти Ибено, обратить его в христианство и отвратить от подобного злодейства, – и направился в Озу. Один из моих носильщиков, в прошлом пленник Ибено, после долгих уговоров согласился показать туда дорогу. Согласился с крайней неохотой, что естественно – когда он был у этого негодяя в плену, тот подвергал его пыткам.

– Да, Ибено этим известен, – холодно заметил Джим. – Я слышал, что он – чистый демон.

– Таково общее мнение, – мрачно подтвердил Меркер. – Вам повезло, мистер Уэлдон, что вы не встретились с ним лично. Он бы стал вас пытать.

– И, скорее всего, убил бы меня, мистер Меркер. Но я к таким вещам отношусь спокойно. Вы ведь знаете: мы, миссионеры, всегда готовы пожертвовать жизнью. Для нас принять смерть – свидетельствовать о вере.

– Слова красивые, только вот умирать скверно, – процедил Меркер.

– Возможно. Однако, несмотря на присущую Ибено жестокость, я решил встретиться с ним и положить конец жертвоприношениям. Мои носильщики провели меня до места недалеко от Озу и дальше идти отказались. И я пошел сам, вернее, с одним спутником, тем самым, что был у Ибено пленником. Но белых со мной не было. Под покровом темноты мы добрались до города, и носильщик – его звали Фрэнк – привел меня к своему другу, которого знал со времен своего пленения у Ибено.

– Фрэнк, – вдруг повторила Элисон. – Этот носильщик принял христианство и крестился?

– Да, дорогая, Фрэнк был христианином, поэтому мне и удалось уговорить его привести меня в Озу. Никто из язычников на это не согласился бы, потому что они боялись силы Ибено. Его друг, давший нам укрытие, тоже был христианином, местным торговцем, поэтому мне ничего не угрожало. Но Ибено в городе не оказалось. К большому сожалению, потому что мне не удалось обратить его в христианство.

– Если верить тому, что о нем говорят, – сурово заметил Меркер, – вам повезло, что вы не застали там Ибено. Иначе вам пришлось бы встретиться со смертью. Наверное, он отправился в очередную бандитскую вылазку.

– Именно так – торговец сказал мне, что Ибено вернется только недели через две. Но я не мог столько времени держать за городом своих носильщиков, а заходить в Озу они наотрез отказались, поэтому ждать Ибено я не стал. В разрушенном городе я провел лишь три дня, а потом Фрэнк отвел меня к моим людям. Из земли Ибено мы отправились на запад, где я основал небольшую миссию – и вернулся к цивилизации возле Кросс-Ривер.

– А что же камень? – нетерпеливо вопросила донна Кристина. – Как вам достался камень?

– Как раз к этому я и подхожу, сеньора. Торговец, принявший меня на ночлег, рассказал: есть некий священный камень, он приносит удачу, и местные ему поклоняются.

– Как я и сказал, – задумчиво добавил Меркер.

Эту реплику Уэлдон оставил без внимания.

– В нем якобы обитает божество и дает поклоняющемуся все, что тот пожелает, при условии что камень омыли человеческой кровью. Ибено ввел обряд поклонения, в который входило человеческое жертвоприношение, по примеру древних мексиканцев. Несчастных клали на каменный алтарь и вырывали сердце, потому что камень, – Уэлдон указал на амулет, – как видите, имеет форму сердца. Торговец считал это подлинным злом и согласился со мной, когда я сказал, что этот ужас надо остановить.

– Как вы надеялись справиться с этой задачей, сэр? – с сомнением в голосе спросил Меркер.

– Забрав амулет, – ответил тот. – Как видите, мне это удалось, и камень теперь в моем распоряжении.

– Вам неслыханно повезло, мистер Уэлдон, – провернуть такое в языческом городе, среди идолопоклонников, для которых этот камень – божество.

– Господь всего сущего был со мной, мистер Меркер, и Он направлял мои шаги, – укоризненно заметил миссионер и продолжил свое повествование: – Амулет стоял на алтаре в восстановленном древнем каменном храме. Днем и ночью камень находился под неусыпным надзором двух девушек, сестер-близнецов. Принимали ли эти жрицы непосредственное участие в жертвоприношениях, сказать не могу, но та, которую я обратил в христианство, говорила об этом обряде с отвращением.

– Вы встретились с этой женщиной в храме? – спросил Джим с неподдельным интересом.

– Мой дорогой мальчик, посещение храма стоило бы мне жизни. Я не видел смысла искушать Бога и подвергать свою жизнь ненужному риску. Я знал: если меня сразу убьют, забрать камень не удастся, моя задача останется невыполненной, люди и дальше будут боготворить «Нечто», соблюдая жуткие обряды. Поэтому я повел себя осторожно и прибегнул к услугам торговца-христианина, в чьем доме прятался, как Обадия в пещере от мести жены Ахава.

– Как звали этого доброго человека? – спросил Меркер с едва заметной усмешкой. – И как звали сестер-близнецов?

– Сейчас не вспомню, ибо моя память уже не та, что прежде. Придется обратиться к дневнику, и я сделаю это завтра, если ответ на этот вопрос вам так важен.

– Нет, это не имеет значения. Просто спросил, чтобы внести в вашу интересную историю полную ясность. Я вполне могу следить за ходом повествования и без имен.

Мистер Уэлдон согласно кивнул и продолжил:

– Похоже, одна из этих сестер-близнецов пользовалась большей благосклонностью Ибено, чем другая, и между ними возникла сильная ревность. Та, что пришла навестить торговца, считала себя обделенной вниманием и жаждала отомстить сестре и Ибено. Но в ходе наших нередких бесед мне удалось внушить ей добрые чувства, и, поскольку жизнь ее была жалкой, она с радостью приняла благую весть Евангелия. Думаю, в глубине души она всегда ненавидела демоническое поклонение камню. И он попал ко мне через нее.

Карвер с сомнением засмеялся.

– Она помогла вам, сэр, потому что была одержима ревностью?

– Нет. – В голосе Уэлдона послышался упрек. – Неужели вы думаете, что я воспользовался человеком, пораженным такой страстью? Нет! Как я уже сказал, мне удалось привести бедную женщину в более благостное расположение духа, хотя времени у меня было мало, я не смог снабдить ее всеми необходимыми инструкциями. Но за мои три дня в Озу она поняла, что без амулета жертвы прекратятся, – и принесла мне камень. Я положил его в сумку и, ведомый Фрэнком, вернулся к своим носильщикам за городом.

– Почему вы не взяли жрицу с собой? – воскликнул Меркер. – Мне кажется, это не гуманно – оставить ее в руках Ибено.

– Я и сам так думал, пытался уговорить ее пойти со мной – безуспешно. Я желал не просто спасти ей жизнь, но и обучить ее вопросам веры, чтобы она вернулась в Озу и проповедовала сама. Но девушка наотрез отказывалась покидать город и сказала, что сумеет о себе позаботиться.

– Каким образом, отец? – спросила Элисон, увлеченная этой фантастической историей.

– Позже торговец-христианин прислал мне письмо, из которого следовало: девушка нанесла себе рану и заявила, что кто-то пришел в храм и похитил камень, несмотря на ее сопротивление. Вернувшись, Ибено поверил ей, и с девушкой ничего не сделали, только ненадолго посадили в тюрьму. Ибено повсюду охотился за предполагаемым вором, но я уже был на Кросс-Ривер, и отомстить мне он не мог. Узнал ли он, что именно я был в его краях и забрал амулет, – не ведаю. Так или иначе, об этой истории я больше ничего не слышал, хотя прошло уже пять лет.

– Но вы много слышали об Ибено, не сомневаюсь, – с мрачной улыбкой сказал Меркер. – Теперь он знаменит, как никогда, и правительство готово на многое, чтобы его поймать.

– Да, Ибено в высшей степени знаменит, но однажды его все равно поймают и повесят. Теперь вам известно, как мне удалось остановить жертвоприношения в Озу, забрав амулет. Находясь в Нигерии, я об этой истории ничего не говорил – какой-нибудь фанатик мог меня просто-напросто убить, чтобы вернуть камень. Но здесь, в Англии, такой опасности нет, и я уже дважды выступал с лекциями о нем, написал на эту тему пару статей. И сейчас я пишу статью для миссионерского журнала – о поклонении этому амулету. Думаю, – добавил миссионер, задумчиво вертя камень в руках, – что я вскоре передам его Британскому музею, где он никому не причинит вреда и вообще будет на своем месте.

– Значит, в его силу вы все-таки верите, – быстро заключила донна Кристина.

– Нет, не верю, – категорически возразил мистер Уэлдон. – Но в эту силу верят невежественные туземцы, и, если камень снова попадет им в руки, он снова будет источником зла из-за связанных с ним суеверий.

Повисшую тишину нарушил Карвер.

– Диковинная история, сэр, на вашем месте я бы от этого амулета джу-джу избавился. Если он у вас, исключить неприятности нельзя.

Мистер Уэлдон засмеялся и опустил роковой камень в карман.

– Пять лет никаких неприятностей не было, так что я не боюсь. Этот камень ничего мне не сделает.

Элисон побледнела. Ей показалось, что отец бахвалится напрасно.

После первого визита Меркер еще несколько раз приезжал в Бан-хаус, якобы обсудить нигерийские дела с мистером Уэлдоном, но на самом деле – чтобы улучить встречу с Элисон. Красота девушки манила его непреодолимо, управлять своими страстями он не умел и явно вознамерился сделать ее своей женой. Помолвка Джима Карвера с мисс Уэлдон с одобрения ее отца Меркера нимало не беспокоила. Он видел в Элисон женщину, которую жаждал заполучить, и был готов отринуть все помехи на пути к достижению этой цели. Но у него хватало ума скрывать свою пылкую любовь от донны Кристины – в данный момент он не мог позволить себе ссориться с ней, она была ему более чем полезна, и следовало оставаться с ней в хороших отношениях. Испанке же, ослепленной страстью, и в голову не могло прийти, что Меркер способен при первой же возможности совершить по отношению к ней вероломство, если от этого не пострадает он сам и его планы. Эти планы включали признание его заслуг правительством и получение должности комиссара Акпама.

– Понимаете, дорогая, – сказала донна Кристина во время разговора по душам с Элисон, – я очень хочу помочь Полу!

– Вы называете его Полом, – заметила мисс Уэлдон, догадываясь об истинной причине.

– Конечно. Мы помолвлены и поженимся, как только он уладит дела с Британским правительством, – с готовностью пояснила донна Кристина. – Я ничего не сказала во время его первого визита сюда – он хочет сохранить нашу помолвку в тайне, пока не получит должность. Но мистер Карвер, похоже, ревнует, поэтому я и говорю об этом вам – поводов для ревности нет.

– Помолвлен мистер Меркер или нет – это не имеет значения, – резко ответила Элисон. – Я стану женой мистера Карвера, и мое будущее решено. Однако не понимаю, зачем мистеру Меркеру держать вашу помолвку в тайне – кого она интересует, кроме его самого?

– У него есть старая тетя, леди Уорби, она очень богата, и он надеется унаследовать ее деньги. Узнай она, что он женится на мне, наверняка не сделает его своим наследником – ведь она хочет, чтобы он взял в жены ее родственницу. Леди Уорби – патриотка, – закончила донна Кристина, скривив губы, – и не одобряет иностранцев. А лично мне кажется, что дочь Испании – хорошая пара для любого англичанина.

Вспомнив слова Джима, Элисон задала вопрос:

– Ваш отец был англичанин, верно? Вы говорили об этом мистеру Карверу.

– Да, – кивнула леди, – это еще одна причина, по которой я так легко говорю на вашем языке, хотя и в монастыре, где я воспитывалась, несколько сестер были англичанками. Моя мать была родом из Испании, а отец – из Шотландии.

– Тогда почему же ваша фамилия Пинзон? Она испанская.

– Верно, дорогая. Объяснять это довольно долго. Скажу лишь, что отец поссорился с семьей и сбежал в Африку, в Нигерию, где и сколотил состояние. В Лагосе он познакомился с моей матерью и взял ее фамилию, чтобы полностью отрезать себя от семьи, которая так скверно с ним обошлась. В три года меня отправили на родину, в монастырь в Севилье, и мать я больше не видела. Она умерла много лет назад, и мой отец вернулся жить в наш семейный дом в Севилье. Мистер Меркер по пути в Англию часто задерживался в Гибралтаре и останавливался у нас. Так я и познакомилась с ним, у него были с моим отцом дела. Перед смертью отец оставил мне на хранение некоторые бумаги, связанные с Северной Нигерией, и попросил передать их Полу. Поэтому я приехала в Англию и ждала его здесь, в этом пансионе. С месяц тому я передала ему бумаги, и он попросил меня стать его женой. Теперь вы знаете все, включая причину, по которой мы хотим сохранить нашу помолвку в тайне.

Донна Кристина рассказала эту длинную историю достаточно гладко, и у Элисон не было причин сомневаться в ее правдивости. Выслушав донну Кристину, она успокоилась – по нескольким причинам. Во-первых, ее рассказ полностью устранял нелепые подозрения Джима, объясняя присутствие испанки в доме и причину визита Меркера. Во-вторых, зная, что исследователь помолвлен, его назойливое внимание можно было не принимать всерьез. Разумеется, ни мисс Уэлдон, ни донна Кристина не подозревали о коварных замыслах Меркера, поэтому объяснения последней как бы разрядили обстановку. Элисон повторила эту историю Джиму несколько дней спустя, поскольку помолвленная дама не обязала Элисон держать весть о помолвке в тайне.

– Видишь, Джим, твои опасения, что кто-то из этой пары затевает интригу, – полная ерунда. Вполне понятно, что донна Кристина хочет помочь будущему мужу и привезла его сюда, чтобы познакомить с отцом.

– Да, на первый взгляд придраться не к чему, – ответил Карвер, наморщив гладкий лоб, – тем не менее оба они мне не нравятся.

– Я и сама не в восторге от этой пары, – честно призналась Элисон, – но они скоро исчезнут из нашей жизни, так что, пока они здесь, можно вести себя с ними вежливо. К тому же отцу мистер Меркер нравится, с ним можно поговорить о Нигерии.

– Дорогая, твой отец настолько добросердечен, что будет рад и дьяволу. Но Меркер не может ему навредить, потому что твоего отца на мякине не проведешь. А раз Меркер помолвлен, пусть восхищается тобой, я могу быть спокоен.

– Что за чепуха, Джим. Он просто ведет себя учтиво. Я не красавица из красавиц, чтобы каждый мужчина мной восхищался.

– В моих глазах ты – само совершенство, – настойчиво заявил Джим и одарил ее поцелуем. – И я не позволю, чтобы тебя увлек Меркер или кто-то еще. Но пока все в порядке, и я должен признаться, что был излишне подозрителен. Возможно, под влиянием Фодио.

– Это молодой вождь, о котором ты рассказывал, Джим?

Карвер кивнул.

– Он мой большой друг и спас меня от пасти льва, как я уже говорил, Элисон. Он здесь, чтобы взять верх над Меркером, если получится.

– Каким образом?

– Фодио родом из земли Акпам, а именно ей хочет завладеть Меркер, чтобы править там от имени англичан. Естественно, туземцам предпочтительнее кто-то из своих, и в Англию отправили Фодио с тем, чтобы этот пост занял он. Фактически он хочет, чтобы земля Акпам находилась под властью англичан, но управлял ею он, исходя из собственных взглядов.

– Но разве мистер Меркер не лучше? Все-таки он белый.

– Нет. Отец Фодио поначалу тоже так думал – имея в виду не Меркера, а любого белого. В итоге он дал сыну образование в Англии, и Фодио прекрасно знает, как управлять своим народом. Конечно, эти земли так или иначе – под британским влиянием, но нужен кто-то главный. Вопрос в том, кто станет этим главным – Фодио или Меркер.

Элисон задумалась.

– Мне не нравится мистер Меркер, – сказала она наконец – и если твой друг – человек хороший, пусть лучше комиссаром, или как там это называется, станет он. Но мой отец поддерживает мистера Меркера, потому что верит в него, а ты знаешь, что к мнению отца колониальные власти прислушиваются.

– Мистер Уэлдон еще не видел Фодио, – спокойно заметил Джим, – а когда увидит, возможно, изменит свое мнение. Завтра я приведу к нему Фодио. И еще, – Карвер на миг задумался, стоит откровенничать или нет. – Фодио хочет увидеть «Нечто»!

– Зачем? – удивилась Элисон.

– Не знаю. Он мне не сказал. Возможно, это всего лишь любопытство, ведь «Нечто» знаменито на всю Нигерию.

Элисон вполне понимала, почему молодой вождь заинтересовался амулетом, хотя и получил образование в Англии. Но для желания увидеть амулет у Фодио была своя сокровенная причина, догадаться о которой Элисон не могла, иначе встревожилась бы еще больше. Объяснения донны Кристины, безусловно, разрядили обстановку, но Элисон все равно было не по себе – ей казалось, что вокруг нее и тех, кого она любит, сгущаются тучи. Эти тяжелые чувства в основном вызвала настойчивая вера миссис Ботторт в пророчество мисс Пайн. Элисон посмеялась над тем, что карты предсказывают будущее, но мрачный настрой хозяйки передался и ей.

Обеспокоило миссис Ботторт и произвело впечатление на Элисон и еще кое-что: человек, вскользь упомянутый мисс Пайн во время гадания, внезапно появился в доме. Бывшая служанка хозяйки, по ее словам, познакомилась с Полом Меркером, когда работала у леди Уорби, поэтому казалось, мягко говоря, странным, что исследователь вдруг возник на авансцене, будто стоило его упомянуть – и он явился из бездонных глубин. При всем своем скептическом отношении к незримому, Элисон все же испытывала некую тревогу: что, если и правда разыграется трагедия? В воздухе витала какая-то опасность. Но откуда исходит эта опасность, она не могла предположить, хотя смутно догадывалась: к этому имеет отношение Меркер. Снова и снова она упрекала себя за подобное суеверие, но на душе было тревожно, а случайные встречи с миссис Ботторт лишь усиливали жуткое предчувствие. Но, разумеется, Элисон не стала делиться с миссис Ботторт своими мыслями на эту тему и лишь смеялась над мрачными настроениями хозяйки дома.

Тем временем Меркер то появлялся, то исчезал, и Уэлдон, похоже, получал огромное удовольствие от его общества, ведь им было о чем поговорить, оба были специалистами по Нигерии. Несколько раз Меркер побывал на Даунинг-стрит, пытаясь добиться от правительства признания его заслуг в Африке, но пока безрезультатно. Его признавали человеком храбрым и способным, хорошо послужившим на благо империи своими изысканиями, но власть имущие, похоже, не считали, что его труды следует как-то вознаградить. По случаю своего приезда он выступал с лекциями, как и ранее в Лондоне, но не произвел особого впечатления; он написал книги и памфлеты, посвященные субсидиям и другим нигерийским вопросам, но не был отмечен по достоинству. Он искал деньги на свои замыслы и не мог их получить, пытался связаться с влиятельными людьми, способными ему помочь, – все впустую. На самом деле Меркеру явно не везло во всем, за что бы он ни брался в надежде возвыситься, и осознание неудачи не улучшало его настроения. Но он не падал духом и с завидным оптимизмом боролся за свое будущее.

Мистер Уэлдон, человек общительный и доверчивый, привыкший судить о людях по их собственным словам о себе, проникся симпатией к исследователю и не скрывал этого. Видя, что Меркер – человек способный, он был готов сделать все возможное, чтобы обеспечить тому положение в Акпаме, которое позволило бы ему вести дела с племенами напрямую. Если точнее, Меркер не собирался открывать Акпам, куда уже проникло влияние цивилизации. На самом деле он хотел управлять царством, где властвовал Ибено. Этот огромный девственный край, без сомнения плодородный и ценный, назывался Орах. У Меркера были всевозможные карты, рисунки и фотографии, ибо он тщательно исследовал все окрестности, вплоть до разрушенного города Озу, куда добрался и мистер Уэлдон. Кроме того, Меркер привез с собой образцы туземных ремесел, украшения джу-джу, местное оружие, а также керамику, туземные ткани, дубленую кожу и всевозможную домашнюю утварь из металлов. Все это, по мнению Меркера, говорило о том, что населяющие Орах племена в свое время были весьма цивилизованы и под водительством белого человека могут обрести былое великолепие. Наконец, исследователь привез в Лондон несколько туземцев из этих неизвестных краев и демонстрировал их во время своих лекций. На этих мужчинах и женщинах были туземные одежды, куда менее варварские и более скромные, чем можно было ожидать. В целом Пол Меркер был человек практичный, энергия била из него ключом, и мистер Уэлдон считал, что его услуги следует вознаградить, а правительство должно его поддержать, хотя бы для включения Орах в состав империи. Эта территория уже находится под британской юрисдикцией, она сулит великолепные возможности, но о ней мало известно правителям с Даунинг-стрит, и в нее надо вдохнуть цивилизацию.

Поскольку миссионер столь высоко ценил Меркера, Карвер привел своего друга-туземца к будущему свекру с немалым трепетом. Фодио был врагом Меркера, ибо считал того узурпатором, вторгшимся в чужие земли, и прибыл в Англию, чтобы обеспечить себе и своему племени господство над страной Орах, а не над землями Акпам, как было легкомысленно заявлено. Африка для африканцев – вот о чем шла речь, а поскольку этот конкретный африканец получил прекрасное образование, он считал, что имеет право на власть в своей стране. Зная о влиянии Уэлдона в Колониальном управлении, он охотно принял предложение Джима представить его. Кроме того, ему не терпелось увидеть амулет. О причине этого желания Карвер узнал, лишь когда сам Фодио рассказал о ней мистеру Уэлдону.

Молодой вождь, будучи представлен миссионеру, вел себя воспитанно, прекрасно говорил по-английски и, несмотря на свою черную кожу и варварское происхождение, являл собой подлинного джентльмена. Мистер Уэлдон пришел в восхищение от его мужественной внешности – крупный, мускулистый молодой человек с телосложением под стать Гераклу. Несмотря на черную кожу, он был по-своему красив, ясные черты лица говорили о смешении арабской крови с негритянской. Его племя, как он объяснил миссионеру, называлось умбиди и часто вступало в браки с фулани, которые долго были преобладающей расой. Кроме того, в стародавние времена, заметил Фодио мимоходом, с умбиди были связаны выходцы с севера, поэтому очевидно, что в племени очень смешанная кровь. В строгом, хорошо сшитом твидовом костюме, неброском галстуке и без украшений, Фодио выглядел тем, кем и был, – настоящим джентльменом, а в больших темных глазах читались интеллект и страсть. Он определенно обладал задатками правителя, и Уэлдон с неподдельным интересом выслушал его взгляды на переустройство Ораха.

– Конечно, мистер Уэлдон, – сказал Фодио глубоким, густым, чуть гортанным голосом, – прежде всего надо поймать Ибено и повесить его. Пока Озу и окрестности у него в руках, мой народ никогда не обретет покоя. Если правительство предоставит мне свободу действий и официальную должность, которые я прошу, можно будет снарядить экспедицию для его поимки.

– У вас есть люди? Деньги? – с сомнением в голосе спросил Уэлдон.

– Золото в изобилии, – заверил его Фодио, и миссионер отметил его прекрасный английский язык. – Мои предки построили цивилизацию, когда вся Европа была варварской. У нас припрятано много золота, доставшегося нам от праотцев, я могу с его помощью установить в Орахе закон и порядок. Наши жрецы охотно его отдадут.

Карвер, сидевший у большого окна в гостиной мистера Уэлдона, немного поерзал. Он знал, сколь дороги сердцу миссионера идеи христианства, и испугался, что Фодио может себе навредить, говоря о туземных культах.

– Не забывайте, мистер Уэлдон, что наш друг обратился в христианство, – напомнил он.

– Да, верно… – Взгляд Уэлдона, омрачившийся было при упоминании о жрецах, тут же прояснился. – Это хорошо. А ваш отец?

– Мой отец умер идолопоклонником, как ни прискорбно это признать, – честно ответил молодой негр. – Но после его смерти я собрал небольшой круг сторонников вашей религии, мистер Уэлдон. Со временем я надеюсь этот круг расширить, но, конечно, избавиться от сильного влияния жрецов джу-джу – задача не простая.

Мистер Уэлдон нахмурил брови.

– Ваши жрецы приносят кровавые жертвы? – строго спросил он.

– Мы не приносим в жертву людей. Этим занимается Ибено – омыть в крови «Нечто», чтобы исполнить свои желания. Точнее, он предавался этим заблуждениям, но с исчезновением камня жертвоприношения прекратились. Тем не менее он ни перед чем не останавливается и убивает, где и когда ему вздумается. Повесить этого негодяя – вот самая большая услуга, какую я могу оказать своему народу, – страстно заключил Фодио.

– Прекрасно вас понимаю. Вам известно, что священный камень Озу – у меня?

– Да, мистер Карвер мне об этом рассказал. Но я давно знал, что «Нечто» оказалось у вас – в Нигерии мне в руки попало несколько брошюр, где упоминался этот факт, и давалось описание обряда.

– Хм! – буркнул мистер Уэлдон про себя, но Фодио его услышал. – Вернись я в Нигерию, меня, наверное, убьют из-за этого камня?

– Вне всякого сомнения, – откровенно ответил молодой вождь. – Ведь это могущественный талисман, и, если вызвать заключенный в нем дух с соблюдением должных обрядов, желание верующего наверняка исполнится. Пока камень был у Ибено, он весьма успешно творил злодеяния, но сейчас его загоняет в угол наступающая цивилизация, вот он и жаждет вернуть себе талисман, а вместе с ним и былое могущество.

– Мне понятна вера такого дикаря, как Ибено, – неуверенно заговорил Карвер, – но ты, Фодио, человек просвещенный, не можешь верить в подобную чепуху.

– Разве это чепуха? – многозначительно спросил молодой человек.

– Вы исповедуете христианство и знаете, что это так, – резко ответил миссионер.

– Прошу прощения, мистер Уэлдон, но о камне и его силе мне известно больше, чем вы думаете. Он способен оказывать влияние, пусть и дурное.

– Бред! – решительно возразил старик и принялся теребить белую бороду растопыренными пальцами – как обычно в минуты волнения. – Камень у меня уже почти пять лет, и он ни разу не исполнил ни одного моего желания.

– Вы не соблюдали должные обряды, – сухо заметил Фодио. – Я, хоть и христианин, верю в силу «Нечто», и обладай я этим камнем, без труда получил бы от правительства то, что хочу.

– Тебе пришлось бы омыть его кровью, – с отвращением заметил Карвер. – Ни на минуту не сомневаюсь, Фодио, что ты на такое не пойдешь.

Вождь уклонился от ответа.

– Для омовения не обязательно нужна кровь человека, – серьезно сказал он, – хотя это самый мощный способ исполнить большие желания. Для желаний менее значимых возможна и кровь животного.

– В любом случае, – горячо возразил Уэлдон, – это суеверие – нечестивое. Вы, как я понимаю, много знаете про «Нечто»?

– Конечно. Этот амулет много лет принадлежал моему отцу, а он унаследовал его от своего отца. Много лет назад Ибено совершил набег на наш город и украл его. С тех пор удача от нас отвернулась, но, если нам удастся вернуть камень, с ним вернется и удача. Должен вам сказать, – категорично добавил Фодио, – что, когда камень был в племени умбиди, его омывали только кровью животных, так как нас устраивали небольшие желания. Ибено же, убивая людей, получил больше силы и добился больших результатов.

Джим подумал, что таким признанием Фодио ставит под угрозу свои планы, ведь миссионера ужасают все магические обряды. Он поспешил вмешаться.

– Мистер Уэлдон, вы же понимаете, что Фодио, даже владей он камнем, не стал бы использовать его силу.

Фодио искоса взглянул на своего друга.

– Конечно нет, – невозмутимо, но не очень искренне согласился он. – Все же камень нужно отдать мне, ведь он принадлежал моему отцу, это реликвия нашего племени. Теперь вы знаете мои цели, мистер Уэлдон, и мне кажется, что вы можете вернуть его мне, как законному владельцу.

– Ни за что, – поспешно ответил Уэлдон и сильно ударил по столу. – Вы можете хотеть вернуть его с одной целью – получить силу, если, конечно, камень обладает какой-либо силой, в чем я сомневаюсь.

– Если сомневаетесь, – мягко возразил Фодио, – почему бы не вернуть его мне, ведь, по вашему убеждению, он не способен принести ни пользы, ни вреда.

– Я не хочу вводить вас в искушение, Фодио. Каким бы христианином вы ни были и какие бы высокие цели ни преследовали, имея в своем распоряжении этот камень, вы захотите однажды проверить его силу, омыв как минимум кровью животных – не думаю, что вы станете использовать человеческую кровь. Я отдам камень в Британский музей или разобью его и тем покончу с суеверием, царящим вокруг «Нечто».

– Нет! Нет! Нет! Нет! Прошу вас не делать этого, – гневно воскликнул Фодио, сверкнув глазами. – Это будет опасно для вас и ваших близких. Поверьте, камень обладает особой силой и может причинить вред.

– По этой причине, раз вы верите в подобную ерунду, я не отдам его вам, Фодио, – сказал мистер Уэлдон, открыл ящик и достал предмет, о котором шла речь. – Смотрите, вот «Нечто». А теперь я спрашиваю вас, как здравомыслящего человека и христианина: какой силой может обладать этот грубый голубой камень?

При виде амулета Фодио глубоко вздохнул и стиснул руки, чтобы сдержаться и не схватить священный предмет. Притом что он принял христианство, было очевидно: он полностью верит в джу-джу и, хотя только что сказал обратное, обязательно испытает силу камня, попади он в его руки. Но камень был у Уэлдона, он не мог ни украсть его, ни взять силой и просто смотрел на него с вымученным дружелюбием.

– Да, – прохрипел негр, и изданный им звук напомнил о полузадушенной птице. – Это «Нечто».

– Ты раньше этот камень видел? – резко спросил Джим.

– Видел, когда был совсем маленьким. Он принадлежал моему отцу, до того, как Ибено совершил набег на нашу деревню и украл его. Да, – он благоговейно провел пальцем по линиям, завиткам и углам. – Этими символами начертано священное слово «Тау».

– Священное! До какой степени священное? – спросил Уэлдон с возмущением.

– Священное слово расы атлантов. Это арийская раса, раса ом!

Карвер и миссионер изумленно переглянулись.

– Похоже, ты несешь ерунду, Фодио? – спросил Джим, все больше опасаясь, что африканец меркнет в глазах человека, чье влияние было для него так важно.

Фодио гортанно рассмеялся.

– Возможно, для вас, белых, это ерунда. Но и вы наверняка слышали об Атлантиде.

– Этот мифический континент… – начал Уэлдон, но его прервали:

– Это не миф. Атлантида существовала, и в период ее упадка Нигерия составляла ее часть.

– Наукой это не доказано, – поспешно возразил Карвер.

Фодио мрачно улыбнулся.

– Белые расы не обладают всем знанием мира, – тихо сказал он. – Я мог бы рассказать вам о традициях, которые… но продолжать бесполезно, вы все равно не поверите. Но вы видели, что я знаю смысл символов.

– Любой может сказать о них что угодно, – возразил Уэлдон, снова убирая камень в ящик столика, откуда достал его раньше. – Не хочу сказать, что вы говорите неправду, Фодио, но вы обманываетесь.

– Что ж, пусть будет так, мистер Уэлдон: я обманываюсь, а камень – всего лишь чепуха. Для вас он не представляет никакой ценности. Так отдайте его мне.

– Нет, – решительно возразил Уэлдон. – Я уже объяснил, почему не могу этого сделать. Что касается вашей миссии в Лондоне, мне нужно время, чтобы выбрать между вашими интересами и интересами моего друга, Меркера. Зайдите через несколько дней, и я скажу, в чью пользу употреблю свое влияние.

– Благодарю вас, сэр, – с признательностью сказал Фодио и вышел из комнаты вместе с Джимом, бросив вожделеющий взгляд на ящик, в котором хранился священный камень.

Поскольку Меркер боролся за свои интересы, он был отнюдь не рад, что его соперника принял мистер Уэлдон, и высказался по этому поводу весьма резко. Не удивительно, что старого миссионера такое отношение возмутило, и он прямо заявил исследователю, что со своими делами разберется сам. Будь Меркер более дипломатичен, он бы понял намек и умерил пыл. Но он не привык отступаться и продолжал настаивать, что мистеру Уэлдону не следует общаться с молодым вождем.

– Полуцивилизованный туземец хуже полноценного варвара, – сердито ворчал Меркер. – Я считаю, что ходатайство Фодио даже не следует рассматривать. У него нет ни ума, ни образования, чтобы справиться с хаосом в стране и навести в ней порядок.

– Судя по тому, что я увидел и услышал, у этого молодого человека есть и ум, и образование, – сухо ответил Уэлдон. – Не забывайте, что он учился в Кембридже.

– Слон в посудной лавке, – фыркнул Меркер, нахмурившись.

– Глупости! Он не упустил предоставившуюся ему возможность и очень умен. Я считаю, что мы должны обучать туземцев управлять туземцами, тогда фулани и хауса станут независимыми народами, какими были когда-то.

– Колониальные власти придерживаются другой точки зрения, – угрюмо возразил Меркер. – Зачем нам расходовать людей и средства на распространение цивилизации, если мы ничего не получим взамен?

– Мы получим новый рынок для наших товаров. И торговлю…

– Одно дело сейчас – мы охраняем порядок в стране и можем легко справиться с туземцами. Но дайте Нигерии независимость, и туземцы, если захотят, предпочтут торговать с немцами и французами, а не с нами.

– Здесь нет никакой спешки, – твердо сказал миссионер, – и прежде, чем дать Нигерии независимость, нужно много чего сделать. Но я верен своей точке зрения, мистер Меркер: туземцев надо обучить управлять туземцами.

– Значит, сэр, – вскричал Меркер в гневе, – вы намерены поддержать в Колониальном управлении кандидатуру Фодио?

Эти слова заставили Уэлдона вспыхнуть.

– Я еще не полностью обдумал этот вопрос, мистер Меркер, но, когда обдумаю, конечно же, поступлю в соответствии со своими убеждениями.

– Я хочу быть комиссаром Акпама, – упрямо заявил Меркер.

– Желаю успеха в этом вашем устремлении. Имейте в виду, Фодио хочет управлять землями Ораха. Каким же образом его желание идет вразрез с вашим?

– Орах – это, по сути, часть Акпама. Если у Фодио есть первое, а у меня – второе, конфликт неизбежен. Его методы отличаются от моих, а мне нужна свобода действий. Фодио будет всячески мне мешать.

– Похоже, он о вас не самого высокого мнения, мистер Меркер.

– Вот оно что, – огрызнулся исследователь, – он на меня жаловался?

– Нет. Но он дал понять, что у вас довольно-таки жесткие представления об управлении.

– Мне нужна абсолютная власть, чтобы держать людей в подчинении, – мрачно ответил Меркер. – Если разобраться, это всего лишь кучка черномазых.

– Их души бессмертны, сэр, – многозначительно объявил Уэлдон. – И учить их нужно любовью, а не страхом. Если ваши взгляды столь радикальны, я их, безусловно, не одобряю.

– Значит, вы меня не поддержите?

– Говорю вам, я еще не до конца обдумал этот вопрос, мистер Меркер, – нетерпеливо ответил Уэлдон, – дайте мне время, дайте время. Можете не сомневаться, что я поддержу лучшего.

– Дело не в лучшем, – раздраженно возразил Меркер, – я белый, а Фодио – негр. Неужели вы пойдете против своей расы, мистер Уэлдон?

– Пусть правит тот, кто приучит туземцев к высшим ценностям с помощью любви. А какой он будет расы и какой у него цвет кожи – мне все равно.

– Зато, надо полагать, вас волнует его вероисповедание, – нагло усмехнулся Меркер.

– В первую очередь, – с теплыми нотками в голосе ответил Уэлдон. – А раз Фодио исповедует христианство, тут у меня возражений нет.

Готовые ответы Уэлдона на все возражения исследователя привели последнего в некоторое замешательство, и он стал оглядывать комнату, словно в поисках вдохновения. Отдав гостиную на откуп влюбленным, мистер Уэлдон перенес почти все свои вещи в спальню. На стенах висели разнообразные туземные изделия, привезенные им из любимой Нигерии: хлопчатобумажные ткани, выкрашенные в зеленый, желтый и красный цвета и обильно расшитые причудливыми узорами, тут же копья, ножи и топоры, арабские ружья, щиты из воловьей кожи, весла для каноэ, латунные тарелки и разукрашенные тыквы. Тут и там стояли низкие столики из черного дерева, украшенные перламутром, на них латунные кувшины изящной формы, ожерелья из бусин, проволочные браслеты, амулеты джу-джу и тому подобные предметы, наводящие на мысль о рухнувшей или примитивной цивилизации. Взгляд Меркера остановился на странной железной курильнице, затем исследователь повернулся к миссионеру.

– Вы ведь ничего против меня не имеете? – спросил он в лоб и с тревогой в голосе.

– Если ваша совесть чиста, в этом вопросе нет надобности, – с достоинством парировал мистер Уэлдон.

– Тут не все так просто. Будучи окружен дикарями, я был вынужден, чтобы поддерживать дисциплину, прибегать к жестким мерам. Возможно, Фодио наслушался всяких россказней от беглых носильщиков и мог с их помощью настроить вас против меня.

– Вы ему не нравитесь, и он считает, что у вас жесткие методы, – вторично признал Уэлдон, – но ни в чем конкретно он вас не обвинял.

– Если вздумает обвинять, я оторву ему голову.

– Мистер Меркер! Что за неоправданная горячность…

– Сэр, вы же видите, что стоит на кону, – стоит ли удивляться моей горячности? Я хочу присоединить к империи, в частности, Орах, а этот Фодио готов встать мне поперек дороги. С вашим влиянием…

– Я не говорил, что собираюсь рекомендовать Министерству колоний Фодио.

– Значит, вы имеете в виду, что мое прошение…

– Нет, этого я тоже не имею в виду, – устало сказал Уэлдон. – Кажется, мы ходим по кругу, мистер Меркер. Я не пойду вразрез со своими убеждениями, и не пытайтесь меня склонить к чему-то подобному. Когда приму решение, я выскажусь, но не раньше.

– Вы снова увидитесь с Фодио?

– Да. Хочу понять, что он за человек.

– Он негр, и этим все сказано, – угрюмо буркнул Меркер, поднимаясь, – и я советую вам держать священный камень подальше от его глаз. Фодио вполне способен зарезать вас, чтобы заполучить этот амулет, о культе которого в Нигерии мне кое-что известно. Вы поступили глупо, мистер Уэлдон, написав про «Нечто» статью и сообщив, что камень находится в вашем владении. Чернокожие сделают все, чтобы вернуть его.

– В Англии мне ничто не угрожает, нигерийцев здесь нет.

– Фодио – нигериец, – со значением заметил Меркер.

– И Фодио видел «Нечто», – быстро возразил мистер Уэлдон.

– Вот как! – Меркер глубоко вздохнул. – И что он сказал?

– Похоже, он верит в приписываемую этому амулету силу и сказал в этой связи много чепухи.

– Он просил вас отдать ему «Нечто»?

– Просил, говоря, что лет двадцать назад Ибено украл камень у его отца и что он, Фодио, хотел бы получить его назад на законных основаниях. Я отказался вернуть камень – раз он верит в его силу, он может попробовать его в действии.

– Ибено украл его у умбиди, – заметил Меркер, остановившись у двери, до которой уже добрался. – Хм! А Фодио встречался с Ибено?

– Думаю, нет, хотя и не уверен. Он был еще младенцем, когда этот отъявленный негодяй совершил набег на умбиди. Если кто-то и должен обладать амулетом, то это Фодио.

– Он попытается каким-то образом заполучить камень у вас, – мрачно сказал Меркер. – Лучше отдайте его мне, мистер Уэлдон.

– Нет, – упрямо сказал миссионер, – я не позволю, чтобы «Нечто» снова уплыло из моих рук и причинило неприятности.

Меркер, кажется, не исчерпал все аргументы, но отказался от дальнейших попыток и ушел, не слишком довольный результатом своего визита.

Мистер Уэлдон также не был доволен, когда задумался об этом разговоре. Меркер открылся ему в новом свете. Поначалу, доверяя словам исследователя, он счел его человеком, стремящимся цивилизовать туземцев и взвалить на себя бремя белого – носителя цивилизации. Теперь же он увидел: этот стройный светловолосый мужчина с неторопливыми манерами и неизменной приветливой улыбкой, получив власть, может ею злоупотребить. Как комиссар округа Акпам или земель Ораха, он будет обладать достаточной властью, которую можно использовать как во благо, так и во вред. Уэлдон надеялся, что Меркер употребит ее на пользу туземцев, но теперь усомнился в его благих намерениях. Он увидел в нем задатки тирана, которому нельзя давать законную власть. Миссионера неприятно поразили властные манеры исследователя и его презрение к негритянской расе в целом. Поэтому он задумался: не вернее ли поддержать Фодио, ведь он куда менее агрессивен, чем его белый оппонент. К тому же, заключил мистер Уэлдон, будет нелишним навести справки о личности Меркера. Джим Карвер дал ему не особенно лестную характеристику; возможно, в Англии есть другие люди из Нигерии, прибывшие в отпуск, мнение которых хорошо бы выслушать. Конечно, мистер Уэлдон, будучи человеком известным, поддерживал связь с большинством людей, так или иначе связанных с нигерийской колонией и оказавшихся в столице. Поэтому он решил поспрашивать не только о Меркере, но и о его сопернике, и на основе услышанного решить, кого из них поддержать.

Тем временем Меркер продолжал читать лекции и ходить в Министерство колоний по своему делу. Ежедневные газеты начали обращать внимание на его работу в Нигерии и его планы; исследователь изо всех сил старался заинтересовать своей персоной прессу. Но упоминаний о Меркере и его исследованиях было мало, пока внимание к нему не привлек весьма трагический случай. Одна из акпамских туземок, которую он привез с собой, – довольно умная негритянка – отравилась. На дознании другие туземцы показали, что Меркер обращался с мертвой так же, как и с другими членами своей свиты, если их можно так назвать: твердо, но по-доброму. У женщины, судя по имеющимся свидетельствам, возник приступ ностальгии. Тоска по дому так подействовала на ее нервы, что она покончила с собой, приняв какой-то африканский яд. Меркеру не стали предъявлять обвинения, но некоторые газеты писали: переселять туземцев из лона дикой природы в сердце цивилизации – жестоко. Меркер ответил довольно складным письмом, в котором заявил, что всего лишь желал цивилизовать туземцев Акпама; в результате у него появились как сторонники, так и противники. Волнение утихло, когда негритянку похоронили, но вызванная ее смертью огласка, несомненно, сделала Меркера более известным, и на его лекции стало ходить больше народа. О нем заговорили как о первопроходце империи, с которым стоит считаться, и постепенно его слава росла. Именно в этот момент Джим предложил Фодио задуматься: не стоит ли ему обратиться к британской публике и рассказать о своих целях?

– Я не понимаю, почему все должно быть так, как хочет этот дрянной тип Меркер, – сказал молодой человек Элисон. – Из них двоих Фодио гораздо лучше, хоть и чернокожий. Я скорее доверюсь Фодио, чем Меркеру.

– Похоже, отец меняет свое мнение о мистере Меркере, – задумчиво произнесла Элисон, – и встречается с ним не так охотно, как раньше.

– Да, – мрачно согласился Джим, – похоже, наш друг показал свою сущность. Что донна Кристина говорит о таком охлаждении со стороны твоего отца?

– Почти ничего. Но она, кажется, все время следит и за мной, и за отцом.

– Хм, – сказал Карвер, нахмурившись, – этот Меркер и его дама – опасная пара. Если не смогут добиться своего честным путем, будут добиваться нечестным.

– Джим, – запротестовала Элисон, – я думала, ты уже отказался от мысли о том, что эти двое затевают интригу.

– Дорогая моя, я оказался абсолютно прав. Они замышляют заполучить для Меркера комиссарство в Орахе, а заодно и как можно больше территории Акпама. Донна Кристина воздействует своими чарами на твоего отца, а Меркер делает все возможное, чтобы склонить его на свою сторону. Но я привез Фодио, чем вставил палку в колесо Меркеру.

– Мне кажется, Джим, что ты ненавидишь мистера Меркера. Почему?

– Потому что он негодяй. Я в этом уверен, хотя ни в чем конкретном обвинить его не могу. А тут еще смерть той негритянки…

– На дознании его признали невиновным, – быстро сказала Элисон.

Джим пожал плечами.

– На первый взгляд, все чин по чину. И все же, Элисон, мне не нравится ни эта назойливая женщина, ни этот подлец Меркер. Буду рад, когда они уберутся из этого дома и оставят нас в покое. Они напоминают мне комаров: так и готовы всадить жало при первой возможности.

– Но донна Кристина – особа вполне приятная.

– Думаю, она еще хуже его – женщины более безрассудны. В любом случае, – бодро заключил Джим, – найду несколько газетчиков, пусть напишут о планах Фодио, и, если мне удастся вытеснить Меркера, спокойно умою руки. Меркер мне ненавистен, а перед Фодио я в неоплатном долгу, поэтому буду всеми силами помогать моему черному другу.

Джим так и поступил, хотя Элисон считала, что его ненависть к Меркеру не оправдана и для нее нет никаких оснований. Возможно, решила она, жених рассказал ей не все, что знает об этом человеке, и у него есть другие причины не любить Меркера, просто не хочет ими делиться. Как бы то ни было, Карвер с большой энергией включился в кампанию, привлекая на сторону Фодио новых и новых союзников. Имя молодого вождя стало появляться в газетах. Этим вопросом занялись миссионерские общества, а многие священнослужители стали посвящать этой теме свои проповеди. Вопрос о том, кто должен управлять Орахом – Меркер или Фодио, – активно обсуждался в религиозных кругах, и большинство склонялось к кандидатуре Фодио. Молодой вождь образован, умен, заботится о благе своего народа. Кроме всего прочего, он христианин, что очень импонировало Обществу по распространению Евангелия. В итоге Меркер начал считать Фодио весьма опасным соперником и еще больше невзлюбил лейтенанта Карвера за то, что тот отстаивает интересы «треклятого черномазого», как он грубо величал конкурента.

Что до мистера Уэлдона, он говорил очень мало, но виделся с Меркером реже, чем раньше, хотя и не отказывал ему в визитах. Он почти не упоминал его имени, а когда это делала Элисон, крепко сжимал губы, словно боясь сказать что-то неприятное. Донна Кристина с огорчением заметила подобную перемену и попыталась вернуть миссионера к прежнему благорасположению. Но тот, хоть и улыбался, и вел себя вежливо, отказался вступать в дискуссию по этому поводу, и донне Кристине с сожалением пришлось ретироваться. Но она, как и прежде, любезничала то с тем, то с другим и ничем не выдавала беспокойства, которое наверняка испытывала по поводу замыслов своего кавалера. Джим со свойственной ему проницательностью подозревал: брак этой дамы с Меркером зависит от получения последним звания комиссара, и, казалось бы, мог проявить к ней сочувствие. Но, увы, донне Кристине он доверял не больше, чем Меркеру, хотя и без особых оснований. Сам факт, что она заодно с Меркером, лишал душу Карвера доброты.

Так обстояли дела в конце июня, когда Уэлдону нанес визит странный посетитель. Тот явился к парадной двери Бан-хауса с листком бумаги в руках, на котором было написано имя Александра Уэлдона, и открывшая ему горничная была так напугана его появлением, что тут же позвала не менее изумленную миссис Ботторт. Дородная дама с трудом поднялась по лестнице в комнату миссионера, сопровождаемая странным существом, и, задыхаясь, представила его:

– Простите, сэр, к вам пожаловала обезьяна, а я не люблю, когда такие заявляются в мой дом.

Уэлдон оторвался от своей статьи, взглянул на посетителя – и увидел скрюченное черное существо ростом менее четырех футов. Карлик! Ширина почти соответствовала длине, длинные руки, короткие ноги и огромная голова. Как потом определила его миссис Ботторт, «черный, как траурная повязка на шляпе». Он светился радостной улыбкой, обнажая свирепый ряд очень белых крепких зубов. Два верхних резца в середине были опилены в виде буквы «V» – миссионер знал, что это племенной знак. На черных щеках по три длинных шрама – тоже знаки принадлежности к племени. Вид у существа был гротескный: свободное пальто и широкие брюки, красная фуфайка, большие коричневые сапоги и широкополая фетровая шляпа. Скудная туземная одежда была бы тут более уместна, даже добавила бы визитеру изящества. Он был настолько черен, что миссис Ботторт приняла его за беса-кочегара из преисподней, а когда пришелец ухмыльнулся, содрогнулась от отвращения и страха.

– Господи, помилуй нас, – простонала миссис Ботторт, поскорее выходя из комнаты, – неужели это чудище убьет нас всех в наших постелях и предсказание Джемаймы, холера ее забери, сбудется?

Тем временем карлик, коснувшись груди, представился.

– Нгвам, – объявило существо, широко улыбаясь, отчего стало отвратительнее прежнего.

– То есть это ваше имя, – сказал Уэлдон по-английски, но, поскольку Нгвам его явно не понял, миссионер перешел на местный диалект.

Глаза карлика мгновенно загорелись от восторга, он издал вопль удовольствия, с удивительной быстротой двигая лопатками вверх-вниз, показывая, как его обрадовали звуки родной кудахчущей речи.

– Стоп! Стоп! – крикнул миссионер, продолжая говорить на туземном языке. – Скажите, что вам нужно, зачем вы ко мне пришли?

Нгвам уселся на пол, скрестил ноги и пустился в пространные объяснения, энергично жестикулируя пальцами и руками. Как выяснилось, он приехал в Англию вместе с Меркером в качестве образца туземца, чтобы во время лекций своего хозяина поражать публику, и, благодаря своему дикарскому виду, имел большой успех. Но Нгвам, как он охотно признался, был склонен к воровству, и Меркер часто порол его в надежде исцелить от этого недуга. Но ничто не помогало, порки участились, и в итоге Нгвам сбежал. Имея представление о миссионерских центрах в Лондоне, благодаря связи с исследователем, он такой центр разыскал. Тамошний работник, не понимая ломаного английского, на котором изъяснялся карлик, написал на клочке бумаги имя и адрес Уэлдона и отправил просителя к миссионеру.

– Только этого не хватало, – пробормотал про себя Уэлдон, выслушав бессвязную речь гостя. – Я ничем не могу помочь этому несчастному!

Затем, перейдя на африканское кудахтанье, он сказал странному карлику, что тому лучше вернуться к Меркеру и воздержаться от воровства, тогда его больше не будут бить.

Нгвам наотрез отказался возвращаться – он снял с себя сначала пальто, потом красную фуфайку и показал шишковатую мускулистую спину, всю иссеченную едва зажившими полосами. Уэлдон был потрясен: никакие злодеяния карлика подобной жестокости не заслуживали. Нгвам, одевшись, стал объяснять: кража была лишь поводом для нещадных порок. Его рассказ заставил миссионера окончательно убедиться в том, что он поступил мудро, не поддавшись на обходительные манеры Меркера. На самом деле оказалось, что Нгвам вовсе не такой вор, каким его можно было представить, и Меркер обращался с ним постыдно. Низкорослый чернокожий ненавидел своего тирана и скалился по-собачьи всякий раз, когда говорил о нем. Рассказ Нгвама произвел на Уэлдона сильное впечатление, и он решил оставить карлика у себя, по крайней мере на время.

Надо было принять во внимание интересы миссис Ботторт и склонность Нгвама к воровству. Со вторым Уэлдон разобрался довольно быстро. Он неожиданно достал из ящика туалетного столика «Нечто», показал его своему гостю и произнес по-английски его название – слово, известное во всей Нигерии. При виде амулета черные глаза Нгвама чуть не вылезли из орбит. Видел он камень раньше или нет, Уэлдон сказать не мог; но карлик явно знал, что это за предмет, потому что, завидев его, стал корчиться на полу и издавать гортанный вой. Воспользовавшись столь жалким положением существа, миссионер кратко изложил ему суть на диалекте.

– Останешься здесь на несколько дней, пока я не решу, что с тобой делать, – распорядился Уэлдон, – но, если что-то украдешь, тебя покарает Голубой талисман.

Дрожа всем телом, испуганный карлик обещал рабски следовать приказам «Нечто», и Уэлдон убрал камень. Ему было стыдно за то, что он использовал суеверное благоговение, с каким Нгвам относился к амулету, но, учитывая склонности карлика, это казалось единственным способом удержать его от воровства. Христианин он или нет, миссионер выяснить не смог, но был уверен: никакие клятвы на Библии не помешают этой наивной душе красть, а вот страх перед «Нечто» наверняка сделает свое дело. Без всяких сомнений, Нгвам будет вести себя добродетельно, пока страшный камень остается у Уэлдона. Таким образом, миссионер успокоил свою совесть, сказав себе, что руководствовался благими намерениями.

Сложнее было заручиться согласием миссис Ботторт и оставить Нгвама в Бан-хаусе хотя бы на несколько дней. Но получив заверения в том, что карлик совершенно безвреден, а также сумму куда выше обычной стоимости, хозяйка согласилась позволить ему спать в угольном погребе при условии, что на ночь его будут запирать. Уэлдон пытался было возражать против подобного спального места, но миссис Ботторт, видевшая в Нгваме животное, от любых других вариантов отказалась. И миссионеру пришлось уступить – ничего другого не оставалось. Отправлять Нгвама назад к Меркеру нельзя, к тому же важно держать пигмея при себе – как свидетельство того, что управлять землями Орах исследователь не может. Все это Уэлдон объяснил Джиму и Элисон после ужина, рассказав о прибытии карлика.

– Никакой другой возможности, учитывая предрассудки миссис Ботторт, я просто не вижу, дорогая, – сказал он с тоской. – Погода стоит жаркая и сухая, и в подвале бедному существу будет прохладно.

– Это куда лучше, чем туземная хижина в Африке, – утешил будущего свекра Джим.

Как ни странно, за несколько дней, проведенных в Бан-хаусе, Нгвам полюбился миссис Ботторт и ее слугам. Он больше лаял, как выразилась достойная хозяйка, чем кусал. Это значило, что, несмотря на поистине свирепую внешность, карлик был весьма дружелюбным существом. Такова была его человеческая суть, если ему не перечили, а из-за страха перед амулетом он вел себя как нельзя лучше. Страх удерживал его от воровства, а в стремлении умилостивить миссис Ботторт, которую он любовно считал своей кормилицей, карлик проявлял необычайную услужливость. Нгвам драил сапоги, таскал уголь, разжигал огонь и помогал чистить одежду слуге, призванному обслуживать джентльменов, безотказно и с радостью выполняя любую порученную ему работу. А миссис Ботторт, получив хорошего слугу, которому не надо платить жалованье, с присущей ей практичностью перестала говорить о его выдворении, и по прошествии семи дней уродец так и остался в Бан-хаусе.

Его незнание английского, конечно, мешало общению. Но Нгвам оказался необычайно сообразительным и начал понимать, что ему говорят, хотя англосаксонские слова ему не давались. В те дни на кухне Бан-хауса обрел популярность язык жестов, и две горничные, а также камердинер и хозяйка дома стали весьма искусны в жестикуляции. Каждый день карлик выполнял обязанности, получая команды таким примитивным способом, а после восьми вечера его запирали в погребе. Погреб находился ниже тротуара перед домом и был довольно просторным, миссис Ботторт устроила своему странному гостю нечто вроде кровати в углу, и Нгвам отнюдь не чувствовал себя неуютно. По сути, как и сказал Джим, чернокожему существу было удобнее, чем в африканской хижине с ее неприятными запахами и примитивным убранством.

Кроме того, Нгвам владел различными салонными трюками, завоевавшими ему расположение слуг и рассеявшими их первоначальный страх. Он танцевал для них под дикарские мелодии и пел необыкновенно звучным и приятным голосом. Его жуткие песнопения на зловещем кудахчущем диалекте завораживали женщин, а гротескные жесты, когда он кружился, прыгал и шаркал ногами, доставляли им неподдельное удовольствие. Возможно, знай они значение слов на языке, который едва ли назовешь человеческим, то были бы поражены – Нгвам пел о реках крови и войне, о древних жертвоприношениях и жестокой мести. Но слуги, будучи в счастливом неведении, высоко оценили этот нигерийский концерт и вспомнили, что видели нечто подобное – только худшего качества – на различных лондонских выставках. Короче, Нгваму сопутствовал успех.

Опасаясь выпускать это чудо на улицу в одиночку, мистер Уэлдон ежедневно брал его с собой на прогулку и выслушивал немало замечаний в адрес черного пигмея, который покорным псом шел за миссионером по пятам. Перед отходом ко сну мистер Уэлдон взял за правило обходить дом вместе с миссис Ботторт – проверить, все ли в порядке. Достойная хозяйка панически боялась пожара и регулярно осматривала помещения. В каждой спальне лежал моток прочной веревки, чтобы обитатели могли спастись через окно. Вскоре Нгвам узнал причину вечернего обхода и стал, как собака, принюхиваться к запаху гари. Обоняние у него было на диво острое.

К Элисон Нгвам привязался мгновенно. Эта стройная девушка с роскошными русыми волосами и ослепительной кожей казалась низкорослому негру богиней, ей приходилось его останавливать – он был готов преклоняться перед ней, как перед священным камнем. И действительно, он сообщил мистеру Уэлдону, что она – дух амулета и несет в своем даре как несчастье, так и благо. Эти слова сильно потрясли Уэлдона, он отчитал маленького человечка и даже пожалел, что рассказал карлику о камне, хотя имел целью лишь положительно повлиять на него. Более он камень карлику не показывал и даже не упоминал о нем. Но Нгвам знал, что амулет находится в спальне Уэлдона, в ящичке туалетного столика, и продолжал верить, что Элисон, с ее спокойными голубыми глазами, воплощает силу, которой обладает «Нечто».

Мистер Уэлдон не знал, известно ли Меркеру, что его сбежавший слуга укрывается в Бан-хаусе, потому что тот ничего на эту тему не говорил. Донна Кристина, конечно, не знала, откуда взялся Нгвам, считая его неотъемлемой частью дел Уэлдона в Африке, и поэтому ничего не могла сказать исследователю. Сам Меркер уехал на север, чтобы прочитать три лекции в Ливерпуле, и целую неделю не появлялся. Таким образом, Лондон дал Нгваму безопасное пристанище, и карлик был благодарен за доброе к нему отношение. Он повиновался миссионеру, миссис Ботторт и слугам, как замечательным белым людям, обладавшим огромной властью, но Элисон просто боготворил за красоту, доброту и – совершенно очевидно – относился к ней с суеверным благоговением. Ведь в детском сознании Нгвама Элисон со всей очевидностью обладала связью с «Нечто».

– Я купил билеты на завтрашний вечер в театр «Занавес», – объявил Джим как-то вечером в первую неделю июля. – Как думаешь, твой отец пойдет?

Элисон покачала головой.

– Едва ли. В последнее время он весьма озабочен и работает над своими брошюрами о Нигерии со всем возможным усердием.

– Что его беспокоит? – настороженно спросил Карвер. – Меркер? Донна Кристина?

– Ни то ни другое, насколько я знаю, – ответила девушка. – Мистер Меркер возвращается из Ливерпуля только завтра, как сказала мне за завтраком донна Кристина. Она ведет себя как обычно, хотя меньше разговаривает с моим отцом.

– Он начинает ей не доверять, Элисон, и это хорошо. Но не будем сейчас думать об этих людях. У меня три билета. Если твой отец откажется, пригласим кого-нибудь другого?

– Да. Старую мисс Сендел. Милая пожилая леди, ей наверняка понравится музыкальная комедия. Это ведь комедия?

– Да. «Девушка-авиатор». Очень современно, да? Хорошо! Скажи старушке, что она может составить нам компанию. Она будет рада развеять скуку, присущую этому заведению.

– Сейчас здесь скучнее, чем когда-либо, – откровенно призналась Элисон. – Майор Стил уехал на неделю погостить к племяннику в Брайтон, а пятеро дам дышат свежим воздухом за городом. В доме только мы с отцом, мисс Сендел и миссис Кроншоу, которая раскладывает пасьянс с утра до вечера. Жду не дождусь, Джим, когда мы поженимся и вернемся в Лагос.

– По мнению твоего отца, я еще недостаточно богат, чтобы содержать жену, – печально сказал молодой человек. – И, как говорят американцы, это бесспорный факт, Элисон. До звания капитана и повышения жалованья мне еще несколько лет, но я не могу ждать тебя так долго.

– О-о, я уговорю отца, – весело сказала Элисон. – До твоего отъезда еще три месяца, времени много. Представь себе, Джим: ты уедешь, а я буду скучать – отец всегда пишет у себя в комнате, а с остальными обитателями этого дома просто не о чем разговаривать. Я поеду с тобой в Лагос, как твоя жена, а отец, когда закончит свои миссионерские дела здесь, к нам присоединится. Вернуться в Африку он хочет не меньше моего.

Джим рассмеялся и нежно обнял Элисон.

– Дорогая, большинство людей многое бы отдали, лишь бы не ехать на западное побережье Африки. А ты… рвешься туда!

– С тобой, Джим. Одна бы я не поехала. Но, конечно, я так или иначе выросла в первозданной местности и тоскую по таким местам. Как я хочу снова увидеть Лагос! Лагуну, пристань для яхт, дом правительства и мост Иддо!

– А заодно – душные тропические ночи и миллионы москитов, – с улыбкой добавил Карвер. Потом задумчиво добавил: – Интересно, Элисон, что заставляет нас желать вернуться к этой могиле для белого человека? Там масса неудобств, нет развлечений, но почему-то хочется увидеть эти окутанные жаром пальмы, услышать кудахтанье негров и вдохнуть пряные африканские ароматы – признаки дикой природы.

– Мне все это нравится, Джим, потому что я прожила там всю свою жизнь, а тебе нравится, потому что нравится мне. В конце концов, жизнь там более яркая, а возможная опасность только волнует кровь. Лондон скучен для тех, кого не интересуют тряпки, – презрительно и довольно несправедливо заметила Элисон. – Жить здесь – все равно что пить молоко после виски.

Карвер рассмеялся странному сравнению и кивнул. Молодой человек прекрасно понимал, что она имеет в виду, и тоже мечтал о жизни на окраине империи, где ты сам себе хозяин, а вокруг яркие краски и новые люди.

– Мы поженимся и поедем туда, как только закончится мой отпуск, – мечтательно произнес он и посмотрел в окно гостиной, но не на тихую скромную площадь, а вдаль, где перед его мысленным взором возникли густые леса, люди с черной кожей, кричащие краски. И затаенная меланхолия, что скрывается за безумными оргиями в этом необузданном краю контрастов.

Элисон коснулась его руки, и он вернулся к насущному вопросу – билетам в театр. Оказалось, что преподобный Александр Уэлдон слишком занят и не хочет тратить время на подобные пустяки. Зато мисс Сендел согласилась с восторгом, и молодая пара договорилась взять ее с собой. Джим остался на ужин, а затем и на весь вечер, потому что мистер Уэлдон отбыл на какую-то встречу, связанную с делом его жизни. Дочь очень его любила, а Джим высоко ценил его безупречные качества, но они не огорчились его уходу – ведь миссионер был одержим Нигерией и редко говорил на другие темы. Так или иначе, он ушел, и Элисон осталась наедине со своим возлюбленным. Они вместе пели, потом обсудили будущее, а после этого холостяк принялся обучать деву совершенно новому пасьянсу, из-за чего они дружески повздорили. Время пролетело незаметно, и они так наслаждались обществом друг друга, что ни один из них не выказал особой радости, когда миссис Ботторт ввела Фодио в полном вечернем наряде. Крупный африканец выглядел внушительно и носил подчеркнуто модную одежду с видом человека, привыкшего к подобным вещам, хотя белая рубашка разительно контрастировала с его черным лицом. Фодио по праву рождения отличался властными манерами, которые ему очень шли, а благодаря кембриджскому образованию вел себя в присутствии дам безупречно.

– Привет, Фодио. – Джим пожал другу руку. – Что ты здесь делаешь? Наверняка пришел навестить падре. Его нет, вернется только через пару часов.

– Сказал, что задержится, – вмешалась Элисон, заметив разочарованный взгляд молодого вождя. – Если хотите, можете ему что-то передать.

– Спасибо, мисс Уэлдон, – серьезно ответил Фодио. – Я был на небольшом ужине, который мой друг давал для нескольких офицеров, недавно вернувшихся из Нигерии. Они говорят, что в земле Орах серьезные волнения, и я решил, что об этом надо сообщить мистеру Уэлдону. Если правительство считает, что грядут неприятности, возможно, оно с большей готовностью примет мое предложение успокоить людей.

– А что Меркер? – сухо спросил Джим.

– С ним будет только хуже, – горячо возразил Фодио. – Он не знает, как обращаться с моим народом. Кроме того, я в состоянии собрать ополчение, а ему это будет сложно. Но завтра вечером я снова приду к мистеру Уэлдону. Об этой новости он должен узнать без задержки.

– Подождите немного, – вежливо попросила Элисон. – Отец может вернуться раньше, чем мы ожидаем.

Строго поклонившись, молодой африканец сел, а Джим задумчиво посмотрел на него.

– Грядет серьезное дело? – спросил Карвер довольным тоном. – Хорошие новости, Фодио. Значит, меня отзовут из отпуска, и я окажусь в центре событий.

– Какой ты недобрый, Джим! – недовольно воскликнула Элисон.

– Дорогая, я не говорю, что мне не жаль расставаться с тобой. Но баталия – это шанс для мужчины и, возможно, повышение по службе. Я хочу получить все, что в моих силах, а потом вернусь как герой-победитель и женюсь на тебе. Однако имей в виду, Фодио, если эти новости так важны – а я вижу, что это так, – ты либо дождись встречи с падре прямо сейчас, либо явись сюда первым делом с утра.

Фодио покачал головой.

– Сейчас я могу ждать не дольше четверти часа, а весь завтрашний день у меня занят. Завтра вряд ли смогу увидеть мистера Уэлдона раньше девяти вечера.

– А как же Меркер?

– Знаю только, что он уехал на север, – холодно сказал Фодио. – Если страсти у меня на родине будут накаляться, он поедет в Нигерию и только подольет масла в огонь. Ты знаешь, что мое племя живет там, и Меркер, чтобы дискредитировать меня в глазах правительства, запросто может заявить, что беспорядки – моих рук дело. Все для этого сделает. Но мистер Уэлдон сейчас скорее на моей стороне, чем на его, – если верить сказанному во время нашей последней беседы, – и я надеюсь спасти землю Орах от правления Меркера.

– Похоже, он стоит вам поперек горла, – с удивлением заметила Элисон.

– У меня есть все основания ненавидеть его, мисс Уэлдон, – сухо ответил Фодио. – Он враг всех, у кого черная кожа. Меркер хочет править у нас только для того, чтобы выложить пухом собственное гнездо. Расспросите Нгвама, который сбежал от него, и узнаете, какой жестокий характер у этого человека.

Элисон задумчиво кивнула.

– Насколько мне известно, Нгвам в разговорах с отцом охарактеризовал мистера Меркера далеко не с лучшей стороны. Совсем недавно отец заявил, что видеть мистера Меркера больше не желает.

– Ну, Меркер пробьет себе дорогу силой, – заметил Джим. – Будет настаивать, чтобы Нгвама ему вернули.

– Отец никогда на это не согласится, – твердо сказала девушка. – К этому несчастному здесь относятся по-доброму.

– Не сомневаюсь, – уверенно подтвердил Фодио. – Но разве Нгвам не доставляет вам хлопот?

– Нет. Он всеобщий любимчик, к тому же отец легко управляется с ним благодаря священному камню. Нгвам этого камня очень боится.

– Не он один, – мрачно произнес Фодио и изобразил странный знак на груди, губах и лбу.

– К тебе это не относится, Фодио! – воскликнул Джим, внимательно глядя на друга. – Ведь ты – человек образованный. Конечно, я знаю, что с джу-джу не так все просто, как кажется белым. Но я не могу поверить, что ты веришь в силу амулета, которой он якобы обладает.

– Племя умбиди, – заговорил Фодио после паузы, вроде бы отклоняясь от темы, – изначально владело священным камнем, и в роду вождей он переходил от отца к сыну на протяжении многих столетий. «Нечто» перешло к нам от другого племени, которое мы завоевали. Как амулет попал к тому племени, сказать не могу, но нам известна связанная с камнем традиция.

– Что за традиция? – полюбопытствовала Элисон.

– Не знаю, поверите ли вы мне, – поколебавшись, ответил Фодио, – вы же не верите в существование Атлантиды.

Джим, человек начитанный, кивнул.

– Это остров, о нем упоминал Платон в…

– Остров! – с жаром воскликнул Фодио. – Это был большой континент, он существовал в те времена, когда большая часть Европы была под водой. Мы, черные расы Лемурии – другого затонувшего континента в Тихом океане, мисс Уэлдон, – храним смутные предания об Атлантиде, откуда пошли хауса и другие цивилизации. Оттуда же – фулани и умбиди, а также племена эборото. В прежние времена нам было чем гордиться, но теперь у нас есть лишь остатки былого величия.

– А камень – откуда он?

– По преданию, он был найден в городе атлантов на западном побережье Африки тысячи лет назад и переходил из рук в руки, от племени к племени, пока не попал к моему отцу. Во время набега на наш город амулет забрал Ибено, но потом, в свою очередь, потерял «Нечто», ведь теперь камень принадлежит мистеру Уэлдону. Даже когда его нашли, древний город уже лежал в руинах. Вот и судите сами, сколько этому камню лет.

– Сейчас таких городов нет, – с сомнением произнес Джим.

Фодио улыбнулся своей серьезной улыбкой.

– Ну, как же, всего несколько месяцев назад доктор Лео Фробениус из Берлина обнаружил в Западной Африке остатки великого города атлантов. Его находки говорят о великолепной цивилизации, которая, видимо, существовала, когда Египет был необитаем. А сам Египет был колонией Атлантиды. – решительно закончил Фодио.

– Допустим, мы примем ваши слова на веру, – сказала Элисон весьма скептически. – Но что связывает этот камень с Атлантидой?

– Этот талисман изготовил маг из Атлантиды, он и придал ему магнетическую силу.

Карвер расхохотался.

– Маг? Что за чушь.

– Я не пытаюсь ни в чем тебя убедить, – спокойно ответил Фодио. – Это невозможно, потому что ты даже не веришь в существование Атлантиды. Но в те времена – можно сказать, до Потопа – некие люди проникали в глубь незримого и насыщались особой силой, которую использовали во благо или во зло, по своему желанию. Через определенные обряды они наделяли силой талисманы, такая сила хранится и в «Нечто», стало быть, с помощью этого амулета можно достичь желаемого.

– Но зачем омывать его кровью? – не скрывая отвращения, спросил Джим, а Элисон вздрогнула при упоминании о кровавой бане.

– Объяснить тебе причину не могу. Возможно, маг, давно умерший, но живущий в загробном мире, любит кровь. Я знаю одно: если камень, соблюдая должные обряды, омыть человеческой кровью, могут свершиться великие дела. Если омыть его кровью животных, можно исполнить желания менее значительные. Умбиди, – с жаром заключил Фодио, – просили только о пустяках, мощной силой не пользовались. А вот Ибено ее применил, и ему сопутствовала удача.

Заявления негра были такими странными, а его искренность – такой очевидной, что даже скептически настроенный Джим оказался под впечатлением. Но он не мог поверить в сказанное Фодио, на что и намекнул. Вождь просто улыбнулся и не выказал ни малейшего желания в чем-то убеждать своего друга. В разговор об амулете вступила Элисон.

– Чем бы ни было «Нечто», – на лице ее читалось отвращение, – я точно вижу: отцу от этой штуки следует избавиться.

– Пусть он отдаст камень мне, – сказал Фодио с необычайным пылом. – Если «Нечто» снова попадет к нам, наше племя заживет счастливо.

– Отец не сторонник суеверий, – сказала мисс Уэлдон, качнув головой.

Джим ее поддержал.

– Именно! Цивилизованные люди не могут верить в такое.

– Вы не будете спорить, что Меркер – человек здравый, – холодно сказал Фодио. – Между тем он твердо верит в силу этого камня.

– Как и Нгвам, – с жаром подхватила Элисон. – Этот карлик боготворит «Нечто», да еще считает, что я – дух этого камня.

– Нет, – отрубил Фодио, и все вздрогнули. – Для «Нечто» вы слишком добры, чисты и невинны. Заключенная в нем сила – это зло, мисс Уэлдон.

– Тогда зачем вам эта сила?

Фодио с многозначительным видом поднялся и взял шляпу.

– Я сражаюсь с беспринципным человеком, чтобы спасти свою страну от великого зла. И, чтобы достичь своих целей, готов использовать как хорошее, так и плохое. Я хочу помешать Меркеру, тирану и наглецу, занять пост комиссара. А еще – поймать Ибено и повесить его, хотя бы за набег на город моего отца и кражу амулета. «Нечто» поможет мне осуществить задуманное, если камень будет у меня.

– А если он попадет к Меркеру? – внезапно спросил Джим.

– Он завладеет нашими землями в угоду своим интересам.

– Что за чушь! – со страстью воскликнула Элисон. – Извините, – тут же добавила она, обращаясь к Фодио, – но как можно верить в подобный абсурд?

– Вы не африканка, мисс Уэлдон.

– А если «Нечто» попадет к Нгваму? – задумчиво произнес Карвер.

Фодио снова мрачно улыбнулся.

– Тогда я Меркеру не завидую. Из того, что Нгвам рассказал мистеру Уэлдону, следует: у него есть все основания ненавидеть Меркера за жестокое с ним обращение. Значит, Нгвам может использовать силу амулета для разрушения, а возможно, и смерти Меркера.

– Ну, опасности, что камень достанется Нгваму, нет, – быстро сказала Элисон. – Он знает, где хранится «Нечто», но даже не посмеет прикоснуться к камню.

– Я бы не стал доверять ему, мисс Уэлдон. Пусть ваш отец отправит камень в Британский музей, чем быстрее, тем лучше. Там, в стеклянной витрине, без кровавых жертвоприношений, он будет безвреден, да и ваш отец будет в безопасности.

– Отцу ведь ничего не угрожает? – спросила девушка, когда Фодио направился к двери. – «Нечто» не может ему навредить?

– Владелец «Нечто» всегда отчасти рискует, – назидательно произнес Фодио. – Если ваш отец не хочет отдавать амулет мне, пусть передаст его Британскому музею. Камень ни в коем случае не должен попасть в руки Меркеру. – Фодио остановился в дверях, поколебался, потом окинул странным взглядом Джима. – Позаботься об этом, Карвер, прояви здравомыслие.

Джим встрепенулся.

– Почему? Что ты имеешь в виду?

Фодио перевел взгляд, все еще странный, с молодого человека на девушку.

– Если «Нечто» окажется у Меркера, ты лишишься того, что тебе дороже всего на свете.

Многозначительно взглянув на пару, он удалился.

Элисон и Джим уставились друг на друга.

– То, что мне дороже всего на свете, – неуверенно повторил Карвер, – это ты.

– Чепуха какая-то. «Нечто» не может причинить мне боль или отнять меня у тебя.

– Нет. Но Меркер может, будь у него такая возможность.

Элисон покраснела.

– Дорогой Джим, он помолвлен с донной Кристиной!

– Да хоть с десятком женщин – все равно он будет искать другую, более желанную. Я был прав, Элисон, говоря, что этот негодяй восхищается тобой больше, чем следует. Даже Фодио видит, что Меркер охвачен страстью.

– Вполне возможно, от внимания Фодио ускользнуло немногое, – сухо заметила Элисон. – Видимо, он на редкость проницателен. Но что касается меня, мистер Меркер зря тратит время, и ты это прекрасно знаешь, Джим. Если он осмелится открыто заявить мне о своей любви…

– Что тогда? – резко спросил Карвер, видя ее неуверенность.

– Я просто все расскажу донне Кристине. Ведь она его любит, значит, у него гораздо больше причин бояться ее, чем амулета.

– Думаю, ты права, Элисон. В конце концов, если Меркер перейдет границы, я легко сверну ему шею. Черт бы побрал его наглость – восхищаться тобой.

– Это комплимент, Джим, – рассмеялась девушка, чуть покраснев. – Как раз в твоем духе, дорогой.

– Мне не нужны подобные комплименты, Элисон, – грубовато сказал Карвер. – Что до этого проклятого амулета, я бы предпочел, чтобы он оказался на дне моря.

– Согласна, Джим. От этого «Нечто» только и жди неприятностей, – озабоченно вздохнула девушка.

Было очевидно, что мнение мистера Уэлдона о Меркере переменилось с удивительной быстротой. Раньше он выказывал сдержанное недовольство радикальными методами исследователя, но после того, как Фодио объяснил Элисон и Джиму силу камня, он стал к Меркеру откровенно враждебен. Он дал понять дочери: на собрании, что он посетил, в адрес Меркера было высказано много порочащего, но делиться подробностями отказался. Видимо, подумала девушка, отцу стало известно что-то очень серьезное, ибо он объявил: он использует все свое влияние, чтобы этот человек не получил вожделенную должность в земле Акпам. Кроме того, миссионер имел долгую и доверительную беседу с Нгвамом и по ее окончании был взволнован как никогда. Видимо, карлик подтвердил все слухи, услышанные мистером Уэлдоном на собрании прошлым вечером.

– Этого типа надо расстрелять или повесить, – возмутился он в манере, явно не свойственной столь мягкому в общении человеку.

– Это ты про мистера Меркера? – спросила Элисон, удивленная такой вспышкой.

– Да! Не расспрашивай меня, дитя мое. Мне еще не известна вся истина. Но когда я ее узнаю, обязательно опубликую все, что мне известно, во всех миссионерских газетах страны. А Меркера я больше не желаю видеть.

– Дайте ему возможность объясниться, что бы о нем ни говорили, – мягко предложила девушка.

– Может, дам, может, не дам. Упаси боже, чтобы я кого-то осудил несправедливо. Но и у христианской терпимости есть предел. И я удивлен, Элисон, что ты готова встать на его защиту. Я думала, он тебе не нравится.

– Не нравится, отец, равно как и Джиму. Но ты должен выслушать его точку зрения. Конечно, я не знаю, что он сделал…

– Об этом узнает весь мир, когда у меня не останется никаких сомнений, – гневно перебил дочь мистер Уэлдон. – Надо же так обмануться в человеке, так обмануться!

Будучи в столь воинственном состоянии духа, миссионер без восторга встретил известие о том, что к нему явился исследователь. Меркеру явно не повезло – человек, на которого он хотел повлиять, был настроен крайне враждебно. Услышав в коридоре голос Меркера, Нгвам ринулся в свой подвал и не казал оттуда носа, пока не убедился, что его бывший тиран ушел. Долго Меркер в доме не пробыл. Мистер Уэлдон отправил его в свою спальню-гостиную и там, за закрытой дверью, провел с ним короткую, но гневную беседу. Проходя в свою комнату на том же этаже, Элисон услышала возмущенный голос отца, хотя слов не разобрала. Они явно были весомыми и разящими, потому что исследователь с силой распахнул дверь и, мрачный от ярости, спешно спустился по лестнице. Кроме того, как показалось Элисон по его осунувшемуся лицу, он выглядел весьма испуганным. Донна Кристина, как обычно, начеку, поспешила за ним из дома и не возвращалась около двух часов. Потом она все же появилась – бледная и явно не в себе.

– У Пола неприятности, – сказала она Элисон, случайно встретив ее на лестничной площадке. – Твоему отцу наговорили о нем много лжи, и Пол очень расстроен.

– Что за ложь? – с любопытством спросила девушка. – Наверное, что-то ужасное, раз возник такой переполох.

– Мне не так много известно, сеньора, но то, что известно, приятным не назовешь. Конечно, Пол может постоять за себя. И все же, – она прижала руку к сердцу, – мне дурно, совсем дурно.

– Не лучше ли вам прилечь?

– Я прилягу на полчасика – успокоить нервы. На ночь придется принять снотворное, иначе не сомкну глаз. Я просто потрясена бедой, в которую попал Пол. Вы можете меня понять, сеньора: только представьте, что оболгали мистера Карвера, – каковы были бы ваши чувства.

– Могу, – мягко согласилась Элисон, тронутая подобным обращением. Какой бы ни была донна Кристина, она была влюблена и страдала за своего возлюбленного. – Я вас понимаю. Все придет в норму.

– Да! Да! Так и будет – если ваш отец поможет Полу.

Она с мольбой посмотрела на Элисон.

– Уверена, что отец поступит совершенно правильно, – решительно заявила Элисон. – А еще я уверена, что ни вы, ни мистер Меркер не хотите, чтобы он поступил иначе.

– Разумеется. Разумеется. Просто правда у всех разная. Одни люди видят одно, другие – другое. Это очень тяжело, жутко, невыносимо. – Донна Кристина прижала руки ко лбу. – Мне страшно оставаться одной. Может быть, заглянете на пару часиков ко мне в спальню и посидите со мной, мисс Уэлдон?

– Мне жаль, но не получится. Мы с мисс Сендел и мистером Карвером идем сегодня в театр и вернемся не раньше одиннадцати. Попросите миссис Кроншоу. Ей ведь все равно, где раскладывать пасьянс: в вашей спальне или гостиной.

– Да! Да! – донна Кристина с готовностью ухватилась за это предложение. – Прекрасная идея. Я обязательно попрошу миссис Кроншоу. А потом, когда приму снотворное, она уйдет, а я просплю до утра. – Она поднялась на несколько ступенек и снова остановилась. – Мне бы так хотелось увидеть вашего отца, когда он успокоится, и заверить его: у Пола самые лучшие намерения. Мисс Уэлдон, вы не попросите его принять меня сегодня вечером между восемью и девятью часами?

– Почему вы не попросите его сами?

– Он по какой-то причине, мне совершенно неизвестной, так зол на Пола, что не станет меня слушать. Попросите его принять меня в девять.

– В девять к нему придет этот молодой африканский вождь, – быстро ответила Элисон. – Лучше постучите к нему в восемь. Я скажу, что вы хотите с ним поговорить.

– О, спасибо, спасибо. Удивительно, что ваш отец имеет дело с этими черными чудовищами. Сначала этот жуткий маленький Нгвам, а теперь Фодио, который хочет испортить планы Пола.

– Про планы мистера Меркера я ничего не знаю, – резко ответила Элисон. – Я также не знаю, из-за чего весь этот переполох, потому что отец мне говорить об этом отказывается. Что до его общения с чернокожими, вы забываете: он миссионер и общается с ними по делу.

– Значит, всю свою доброту он оставляет для язычников, – огрызнулась донна Кристина, – и не делает никаких поблажек моему бедному Полу.

После этой раздраженной речи она медленно поднялась по лестнице в свою комнату на втором этаже.

Слова донны Кристины наполнили Элисон таким любопытством, что она сразу же отправилась к отцу – узнать, что произошло между ним и исследователем. Но мистер Уэлдон отказался говорить на эту тему, сказав лишь, что его подозрения относительно Меркера подтвердились. Он также отказался встречаться с донной Кристиной, заявив, что сказанное ею не изменит его мнения. Наконец, он велел дочери отправиться в театр и развлекаться вместе с мисс Сендел под крылом мистера Карвера, а его оставить со своими миссионерскими делами. Получив столь категоричное указание не вмешиваться в дела, которые ее не касаются, Элисон удалилась и до конца дня отца не видела – он заперся в своей комнате и беспрестанно писал. Он, конечно, пришел ужинать, но ел мало и отмахнулся от Джима, когда тот спросил, что его беспокоит. В чем бы ни заключалась причина, дело явно было серьезное – молодые люди редко видели миссионера таким взволнованным. Но поскольку мистер Уэлдон упорно держал язык за зубами и на вопросы отвечал с раздражением, пришлось оставить его в покое.

Мисс Сендел, милейшая старая дева и одна из самых жизнерадостных обитательниц Бан-хауса, приглашение развлечься приняла с восторгом. Но по доброте душевной она сожалела, что остальные постояльцы не могут составить им компанию.

– Хотя, думаю, переживать особенно не о чем, – болтала мисс Сендел, маленькая и похожая на птицу, ясноглазая и внимательная. – Донна Кристина нездорова, и миссис Кроншоу обещала посидеть за пасьянсом у ее постели, чтобы той не было скучно, пока не примет сонное снадобье. Ваш дорогой отец, милая моя, скорее всего, будет весь вечер писать в своем кабинете, видимо, у него работы невпроворот. Что касается миссис Ботторт и слуг, их, надо полагать, как обычно, развлечет этот странный маленький негр.

– Нет, – неожиданно ответила Элисон, – горничные идут в кино с Бартоломью. – Она имела в виду камердинера майора и мистера Уэлдона. – Они вернутся поздно. Миссис Ботторт останется совсем одна, если только не оставит свою маленькую служанку сидеть с ней или не станет запирать Нгвама в погребе в восемь часов, как обычно.

– Думаю, она не будет против, – весело ответила мисс Сендел. – Говорила, что у нее много дел по хозяйству. И все же немного стыдно, что мы идем развлекаться, а другие сидят дома.

– Ну, у каждого человека свое представление об удовольствиях, – рассмеялся Джим, которому нравилась эта бодрая маленькая женщина. – Идемте и насладимся музыкальной комедией.

Троица уехала на такси, после того как Элисон поднялась к отцу – поцеловать его и убедиться, что у него все хорошо. Машина гигантской пчелой прожужжала вдоль Бан-сквер – и в Бан-хаусе воцарилась необычная тишина. Там остались донна Кристина, надежно защищенная от невзгод в постели, и миссис Кроншоу со своим бесконечным пасьянсом рядом с ней. Преподобный Александр Уэлдон сидел в своей спальне, окруженный варварскими диковинами, и писал без остановки, а миссис Ботторт на кухне возилась с домашними делами, которые ей не терпелось закончить. Судомойку, которая много работала и нуждалась в сне, хозяйка уже отправила наверх, в занимаемую ею мансарду, а Нгвама, как обычно, заперла в погребе вскоре после восьми часов. В кухне тоже стояла тишина, разве что тикали часы и мурлыкала кошка. В уютной тишине миссис Ботторт задремала, но ее поднял на ноги звонок во входную дверь.

– Вот холера, – бормотала хозяйка, с трудом поднимаясь по подвальной лестнице в зал первого этажа, – ни сна, ни покоя! Просто наказание какое-то…

Последние слова она произнесла с возмущением – в прихожей стоял мистер Пол Меркер в вечернем костюме и легком пальто. Он извинился за вторжение, сказав, что дважды звонил в колокольчик, не получил ответ, поэтому открыл дверь и вошел. – Из этого следует, – серьезно закончил исследователь, – что попасть в дом без труда может любой вор. Вам нужно запирать замок на защелку, миссис Ботторт.

– Мои постояльцы защелку не любят, сэр, – сказала миссис Ботторт, возмущенная этим советом. – Они любят входить и выходить, не роясь в карманах в поисках ключей. Защелка в замке есть, но она, можно сказать, навеки отодвинута. А что вы хотели, сэр?

– Донна Кристина была нездорова, когда я заглядывал раньше, – сказал Меркер обходительным тоном. – Вот я и зашел справиться о ее самочувствии.

– Как и следовало ожидать, сэр, лежит себе в постели и собирается принять снотворное, а миссис Кроншоу сидит у нее со своими картами. Будь я на ее месте, сэр, чего мне не дано, думайте, что хотите, но я бы…

Миссис Ботторт уже собиралась объяснить, что будет делать в случае нервного срыва, но тут с лестницы, ведущей на второй этаж, донесся глубокий, раскатистый голос.

– Это Фодио? – громко вопросил мистер Уэлдон. – Я слышал звонок в дверь, сейчас без четверти девять, и я жду его с минуты на минуту.

– Это не Фодио, а Меркер, – не менее громко ответил посетитель, не дав миссис Ботторт открыть рот.

Уэлдон спустился с быстротой вихря и не менее яростно.

– Кажется, сэр, я просил вас больше сюда не приходить, – сказал он сердито.

– Вы не единственный человек, которого я знаю в этом доме, мистер Уэлдон, – ответил Меркер спокойным тоном. – Я заглянул, чтобы справиться о донне Кристине.

– Это меня не касается, сэр, – горячо возразил миссионер, чуть сконфузившись. – Знаю только, что больше не желаю иметь с вами ничего общего.

– Понимаю вас – и отвечаю взаимностью, – нахально ответил Меркер. – Вы мне не друг, если слушаете всякие выдумки и сплетни.

– Если это выдумки, – мрачно возразил мистер Уэлдон, – у вас есть возможность их опровергнуть. Да, вчера я кое-что услышал на собрании нигерийских миссий, но не принял ничего на веру, пока не расспросил вашего беглого слугу, Нгвама. Он подтвердил все, что мне известно, и рассказал еще кое-что, мистер Меркер, – сказал Уэлдон, делая шаг вперед. – Правительству будет полезно об этом узнать.

Меркер смертельно побледнел и задрожал с головы до ног, то ли от страха, то ли от ярости – этого миссис Ботторт, наблюдавшая за сценой во все глаза, сказать не могла.

– Если ваш свидетель – этот черный зверь, – сказал Меркер, свирепея, – значит, вам воистину трудно найти доказательства против меня. Предупреждаю вас, мистер Уэлдон: с подобным поведением я мириться не буду.

– Вы, кажется, мне угрожаете? – в ярости вскричал миссионер. – Тогда и я вас предупреждаю, мистер Меркер. То, что мне известно, завтра я сообщу в Колониальное управление, и тогда посмотрим, получите ли вы назначение, которого так страстно желаете. Я приложу все силы к тому, чтобы в земле Орах правил Фодио. И в земле Акпам тоже.

– Как вам угодно. Помните, что мы не одни, – сказал Меркер, указывая на миссис Ботторт. – Следите за своей речью, мистер Уэлдон.

– Ничего страшного, через сутки об этом узнает весь мир, – ответил тот, сомкнув кустистые брови.

– За сутки может случиться многое, – сказал Меркер, отступая к двери и открывая ее. – У меня нет желания бросаться словами, поэтому я пойду.

Нагло усмехнувшись, он ушел, хлопнув за собой дверью.

Мистер Уэлдон повернулся к миссис Ботторт.

– Если этот человек позвонит еще раз, меня нет дома, – сурово сказал он. – Запомните это.

– Но если он придет повидаться с испанской леди, которая…

– Это меня не касается, – прервал ее миссионер и повернулся к лестнице.

Едва он поставил ногу на первую ступеньку, как снова зазвонил колокольчик, и он посмотрел в сторону двери.

– Должно быть, это Фодио, – радостно сказал мистер Уэлдон, – лучшее время для визита и не придумаешь.

И точно, это был Фодио в однотонном костюме из саржи, без пальто – вечер выдался теплый. Он с некоторым удивлением перевел взгляд с хозяйки на миссионера и учтиво поклонился обоим.

– Мимо меня на площади только что прошел мистер Меркер, – сказал Фодио своим низким голосом.

– Я только что велел ему держаться подальше от этого дома, – ответил Уэлдон, взяв молодого вождя за руку. – Идемте ко мне в комнату, Фодио. Мне есть что вам рассказать!

И они вдвоем поднялись по лестнице, а миссис Ботторт, немало ошеломленная происшедшим, спустилась в нижние покои, гадая, как и Элисон, донна Кристина и Карвер, что же такое приключилось. Она ничего не понимала, но знала одно: Уэлдон и Меркер теперь – злейшие враги.

Сидя за штопкой, миссис Ботторт взглянула на кухонные часы и увидела, что уже девять, и сильно огорчилась – как она могла потерять столько времени? Надо браться за работу, а своего гостя мистер Уэлдон проводит и сам, не развалится.

– Я уже не так молода, как раньше, – пробормотала миссис Ботторт, засунув толстую руку в прохудившийся чулок. – А лестница – это просто погибель.

Время тянулось тихо и мирно, миссис Ботторт штопала и латала, подрезала и подравнивала требующую ремонта одежду. Но потом вечерняя жара и ленивая тишина сделали свое – она начала клевать носом. Голова ее упала на грудь, а когда она снова пришла в себя, часы уже показывали десять. Вспомнив о ссоре между Уэлдоном и Меркером, миссис Ботторт встревожилась и, вопреки собственному желанию, решила подняться по лестнице и узнать, не вернулся ли исследователь, ушел ли Фодио. Миссис Ботторт честно призналась себе, что не любит негров, хотя Нгвам принес ей немало радостных минут.

– Вот и пусть сидит себе в погребе, – пробормотала милая дама, обнаружив, что в прихожей пусто, а дверь, как ей положено, закрыта. – Но я не успокоюсь, пока из дома не уберется другой черномазый. Надо посмотреть, сидит ли он еще у мистера Уэлдона.

И она поднялась на второй лестничный пролет.

Она постучалась в дверь спальни, но голосов не услышала, хотя прислушивалась, затаив дыхание. На стук мистер Уэлдон спросил, в чем дело, кто пришел и что нужно. Миссис Ботторт кратко ответила:

– Все в порядке, сэр, это я, просто подумала, что надо проводить темнокожего джентльмена к выходу.

– Не беспокойтесь, – сердито отозвался миссионер. – С этим я уже разобрался. Идите и отдыхайте.

– Что-нибудь еще нужно, сэр?

– Нет! Нет! Нет! – воскликнул он с тем же раздражением. – Оставьте меня. Я занят. Спокойной ночи!

– Спокойной ночи, сэр, – кротко вздохнула миссис Ботторт и неторопливо спустилась по лестнице – вот и слава богу, что все хорошо. Но ушел ли Фодио? По рассеянности она забыла, что именно сказал миссионер. Похоже, он все еще зол, конечно же, на Меркера, и лучше не раздражать его назойливыми вопросами. Тут она вспомнила о миссис Кроншоу: интересно, засиделась ли та допоздна у донны Кристины? Спальня любительницы пасьянса была на том же этаже, что и у мистера Уэлдона, поэтому миссис Ботторт вернулась, прошла по коридору и постучала в дверь. Ее открыла миссис Кроншоу в дивной ночной рубашке.

– Я как раз ложусь спать, – сказала миссис Кроншоу хриплым голосом. – Вам что-то нужно? Если да, говорите сразу, я устала.

– Донна Кристина?

– Она приняла сонное снадобье полчаса назад, и я оставила ее в полудреме, – поэтично, хотя и не без хрипотцы, ответила миссис Кроншоу. – Не тревожьте ее, если нет ничего безотлагательного.

– Благослови вас Бог, матушка, лишний раз подниматься по лестнице мне ни к чему, – сказала миссис Ботторт с облегчением. – У меня куча дел по дому, так что за всеми ходить некогда. Спокойной ночи.

– Спокойной ночи, – прохрипела миссис Кроншоу и, зевнув, закрыла за собой дверь.

Хозяйка снова прошаркала по коридору и стала спускаться по лестнице. Ее не отпускала какая-то беспричинная тревога, – наверное, виной тому были поздний час и тишина в доме. На полпути ей показалось, что она слышит звук шагов – в части дома, что находилась над гостиной. Но там спала только донна Кристина, других обитательниц пансиона сейчас не было, – и миссис Ботторт решила, что ей послышалось. Она остановилась, прислушалась, но звук не повторился. Вздрогнув, она прошла в прихожую и отпустила защелку замка – теперь дверь можно открыть только изнутри. Если кто-то захочет войти, ему придется звонить и ждать, поэтому троица по возвращении из театра с удивлением обнаружит, что обычно открытая дверь закрыта. И миссис Ботторт с довольной улыбкой вернулась на кухню.

«Если кто-то захочет войти или выйти, я буду знать, – подумала она, снова принимаясь за починку. – И, если этот темнокожий малый еще не ушел, я услышу, как щелкнет замок. Хорошо, что я оставила двери открытыми».

Да, именно так она и сделала, оставив открытыми дверь у подножия подвальной лестницы, ведущей в кухню, и дверь наверху, отгораживающую лестницу от прихожей. Около половины десятого миссис Ботторт действительно услышала, как замок несколько раз щелкнул, будто человек проверял, освободился ли язычок для выполнения своих обычных обязанностей. Она тут же поднялась по подвальной лестнице, чтобы помочь, но не успела дойти до верха, как входная дверь уже открылась и захлопнулась. Когда она вышла в прихожую, там было пусто, то есть кто-то уже ушел. Миссис Ботторт решила, что это был Фодио, и очень удивилась: как это мистер Уэлдон, всегда учтивый, не спустился проводить гостя.

– Видимо, наш пожилой джентльмен устал от своих свар и неприятностей, – сказала миссис Ботторт и вернулась на кухню.

Там она не стала возвращаться к штопке – царившая в доме атмосфера не давала ей покоя, – решив, что лучше подкрепиться и чего-нибудь выпить. Хлеб, сыр, большая луковица, а заодно и бутылка портера – миссис Ботторт не спеша и со вкусом отужинала, закончила ближе к одиннадцати, вытерла губы и поблагодарила Господа за приятный ужин. Тут ее отдых прервал звонок во входную дверь, и ей снова пришлось с трудом подниматься по лестнице – дверь была закрыта на замок, как положено.

– Это трое из театра, – ворчала миссис Ботторт, проходя через зал. – Не дают людям заслуженно отдохнуть. Что за безобразие.

Но это были не Карвер и его дамы, а полицейский, напугавший хозяйку резким вопросом:

– Почему с вашего балкона на боковой улице свисает веревка? – сурово вопросил он.

– Веревка с балкона? – выдохнула миссис Ботторт, совершенно ошеломленная: зачем явился полицейский и что за вопрос он задает? – Боже правый, понятия не имею. На боковую улицу выходит балкон мистера Уэлдона. Ой! – Миссис Ботторт издала пронзительный вопль и, несмотря на внушительный вес, бросилась к лестнице. – Это веревка на случай пожара. Вдруг он сгорел дотла? Не зря мне сердце покоя не давало. Идемте со мной, полицейский, идемте, потому что я одна встречу с пеплом и прахом не осилю.

– Чепуха, – сурово ответил полицейский, но все равно пошел следом. – Тут нет никаких признаков огня. Но веревка свисает с балкона до самого тротуара. Я увидел ее, когда совершал обход.

Миссис Ботторт оставила эту тираду без внимания, потому что уже настойчиво стучала в дверь миссионера.

– Вы умерли, сэр? – кричала миссис Ботторт, грохоча в дверь так, что наверняка было слышно на площади. – Сгорели? Говорите!

Ответа не последовало, полицейский постучал еще раз, но внутри царила тишина. Полицейский попробовал открыть дверь и обнаружил, что та заперта. Его лицо еще больше посуровело. Он попробовал взломать дверь, упершись в нее плечом, но безуспешно. Наконец, сильно встревожившись, дородная хозяйка и рослый полицейский навалились на дверь вместе, и та с грохотом распахнулась. Миссис Ботторт издала громкий вопль.

– Смотрите! Смотрите! Он весь в крови. Убили! Насмерть!

Она указала на кровать, и там действительно лежал миссионер с ужасной смертельной раной на правом виске. Мертвый – мертвее не бывает.

Миссис Ботторт приложила немало усилий, помогая полицейскому выломать дверь в спальню, видимо поэтому она как-то успокоилась и избавилась от нервных переживаний, не оставлявших ее последние несколько часов. Так или иначе, она, как говорится, оказалась на высоте положения. Лишь раз не сдержала крик, увидев окровавленное и обезображенное раной лицо перешедшего в мир иной его преподобия, но в дальнейшем прекрасно держала себя в руках. После зловещего предсказания Джемаймы Пайн с ее картами миссис Ботторт с нескрываемой тревогой ожидала беды. Теперь беда пришла, да еще в виде внезапной смерти, как и было предсказано, и у хозяйки отлегло от сердца. Худшее уже случилось, и нужды тревожиться о будущем больше не было. Как часто бывает, перенести само событие оказалось легче, чем его ожидание.

Эти мысли стремительно проносились в обычно медленно соображающей голове миссис Ботторт, а полицейский тем временем сразу оценил обстановку и понял: произошло преступление и требуется немедленная помощь. Выйдя на балкон – он машинально отметил, что ведущее туда большое окно широко открыто, – он пронзительно свистнул своим товарищам. Услышав ответный свисток, полицейский велел миссис Ботторт спуститься к входу и все объяснить другим стражам порядка, а сам занялся мертвецом и его комнатой.

Хозяйка молча повиновалась и, встретив в зале вновь прибывших, торопливо объяснила, что случилось. Констебли поднялись по лестнице в указанную миссис Ботторт комнату, а сама она осталась у открытой двери – встретить камердинера Бартоломью и двух своих горничных. Эти трое с изумлением спешили по тротуару, желая узнать, зачем полиция явилась в Бан-хаус в столь поздний час. Хозяйка приняла их спокойно, будто они пришли на послеобеденный чай.

– Вы сильно опоздали, – негромко сказала миссис Ботторт, когда они, запыхавшись, остановились у подножия ступеней. – Проходите сюда, мне не придется отпирать дверь в подвал. И сразу ложитесь спать. Уже двенадцатый час.

– Сударыня, Бартоломью угостил нас ужином после кинематографа, – захныкала одна из горничных. – Нам и невдомек, что уже так поздно.

– Точно невдомек, – поддержала другая девушка. – Но что случилось, сударыня?

– Мистера Уэлдона убили. Обо всем узнаете утром, а сейчас идите спать. А я дождусь мисс Уэлдон – сообщить страшную новость.

Одна горничная в истерике разрыдалась, другую затрясло от вполне понятного ужаса, а Бартоломью смертельно побледнел. Все они пристально смотрели на миссис Ботторт, а та говорила спокойно и, по возможности, бесстрастно, но страсти в ее душе так и кипели. Хозяйка, обычно суетливая, брюзжащая и многословная, была так не похожа на себя, что троицу ее поведение испугало не меньше, чем сам факт убийства. Но она уже отвернулась от них и просто смотрела в светлую летнюю ночь, поэтому две женщины и мужчина бесшумно прошли в дом – расспросить полицейских и подвергнуться допросу. Безмятежная домашняя атмосфера Бан-хауса была сметена ударом судьбы.

«И правда судьба, что тут скажешь, – думала миссис Ботторт, вглядываясь и вслушиваясь во тьму, ожидая появления дочери миссионера. – Если это не судьба, не ее предначертание, как же Джемайма увидела все это в своих треклятых картах? Темный человек, сказала она, я помню – это тот самый черномазый джентльмен. Он, небось, и прихлопнул несчастного, а потом выскочил наружу, это я своими ушами слышала. Большое здание с кучей народа – это, видать, суд “Олд-Бейли”. А потом опасность для меня, прощай репутация. Опять верно, Джемайма, ведь это убийство меня разорит».

– Кровавая бойня, трупы, дикари, – слезливо забормотала миссис Ботторт уже вслух. – Разве леди и джентльмены станут терпеть такое?

Она была как натянутая струна, но обильные слезы принесли ей облегчение. Вскоре перед домом, грохоча, жужжа и громко кашляя, остановилось такси.

– Добрый вечер, миссис Ботторт, – радостно воскликнул Карвер, помогая мисс Сендел и Элисон выйти из машины. – Кого-то ждете?

– Вас, сэр, и эту молодую леди, сэр!

– Вот как.

Джим отметил странность во взгляде хозяйки дома, но, не подумав, что речь идет о чем-то серьезном, повернулся заплатить шоферу. Однако тут за широкой спиной миссис Ботторт быстроглазая Элисон разглядела человека в форме – по лестнице как раз спускался полицейский – и тут же взбежала по ступенькам, а за ней – мисс Сендел.

– В чем дело? Что-то случилось? Почему вы?..

Миссис Ботторт, стремясь поскорее покончить с неприятной миссией, прервала поток вопросов.

– Случилось, мисс. Все очень плохо. Ваш дорогой папа, мисс, ваш дорогой папа…

– Сэр Уэлдон болен? – внезапно спросила мисс Сендел, поскольку выражение лица хозяйки повергло Элисон в ужас и заставило замолчать.

– Нет, не болен, мисс Сендел: в этом мире ему болеть уже не суждено.

– Джим!

Элисон издала громкий крик, и Карвер, взбежав по ступенькам, обхватил ее рукой, не дав упасть.

– Что такое? Что все это значит? – решительно спросил Карвер.

Миссис Ботторт многозначительно опустила голову и, прежде чем заговорить, глотнула – в горле у нее так пересохло, что она с трудом выговаривала слова. Слова так и не вырвались наружу, и полицейский на заднем плане, не привыкший ходить вокруг да около, с решительным и официальным видом вышел вперед. Завидев выправку и подтянутую фигуру Карвера, бывалый вояка понял, что перед ним офицер, и отдал вошедшему честь.

– Убийство, сэр, – коротко заявил полицейский. – Старого джентльмена зарубили топором, труп лежит на кровати. Я…

Довести свое страшное сообщение до конца он не успел – Элисон с воплем ужаса и горя вырвалась из рук своего возлюбленного и с невероятной быстротой бросилась вверх по лестнице. Джим, побледнев и сжав губы, последовал за ней, а флегматичный полицейский договаривал уже только для мисс Сендел и миссис Ботторт.

– Пойду за инспектором, – заключил он и, тяжело ступая, решительно вышел из дома.

Хозяйка машинально закрыла дверь и стала хлопотать над мисс Сендел – та, как и ожидала миссис Ботторт, упала в обморок. Правда, добрую женщину постигло легкое разочарование: Элисон не последовала примеру мисс Сендел и сознания не лишилась, к тому же представитель власти снял страшную новость у миссис Ботторт с языка.

Элисон и не думала падать в обморок. Она вбежала в комнату, по которой расхаживали двое полицейских, – все чувства обострены до предела, глаза горят ярким огнем, словно в лихорадке. Джим тут же бросился за ней, и в тревоге – кто знает, что она скажет или сделает? – схватил за руку. Элисон снова вырвалась, опустилась на колени у кровати и дрожащими руками приподняла простыню, которой полицейские накрыли останки ее отца. Преподобный Александр Уэлдон лежал мертвым, и большая рана на правом виске недвусмысленно указывала, как именно его настигла смерть. Тело было облачено в пижаму, а постельное белье частично откинуто и смято. В голове Джима молнией мелькнуло: мистера Уэлдона потревожили во сне, он привстал посмотреть, в чем дело, и в ту же секунду получил роковой удар. Стоявший рядом полицейский с удивительной проницательностью прочитал его мысли и протянул стальной топорик, инкрустированный латунью, с изогнутым лезвием и смертоносным шипом.

– Вот орудие убийства, – негромко произнес мужчина, догадавшись, что Элисон – дочь покойного. – Оно висело на стене, вон там, его схватили в спешке, – и он кивнул в сторону коллекции туземного оружия у окна, без вышеупомянутого топора утратившей цельность. – Едва ли убийство было преднамеренным.

– Едва ли, – приглушенно повторил за ним Карвер, крайне потрясенный.

– Намерения убить не было, сэр! Мистер Уэлдон – как я понял, так звали несчастного, – должно быть, лег в постель и заснул. Убийца, полагаю, проник через окно с целью ограбления, и, пока он рыскал по комнате, мистер Уэлдон проснулся. Не успел он поднять тревогу, как убийца схватил топор и зарубил его. Как он вооружился так быстро? Видимо, стоял у письменного стола возле окна и что-то там искал, ведь туземное оружие висит над столом. Нам важно знать, что именно искал убийца?

Элисон, стонавшая, зарывшись лицом в постельное белье, подняла голову. С трудом поднявшись, пошатываясь, она подошла к туалетному столику и выдвинула ящик. Джим мгновенно догадался, что она ищет, и тут же понял: искомого в ящике нет.

– Он пропал, дорогая? – мягко спросил он.

– Да! – Элисон торопливо обыскала ящик. – Священный камень пропал.

– Священный камень, – взволнованно повторил полицейский. – Это из-за него?..

– Не надо вопросов, – гневно прервала его Элисон, с трудом сдерживаясь. – Мой отец умер? Этого не может быть. Вы должны вызвать врача! Вы позволяете ему умереть; мой бедный отец, боже, Джим. Я тоже хочу умереть… Я хочу…

Она качнулась вперед и, вслепую нащупав кровать, с рыданиями бросилась на нее.

– Элисон, девочка моя, не надо. Тут ничего не поделаешь.

Она поднялась и с такой силой вцепилась в Джима, что тот вздрогнул.

– Отец не может умереть. Говорю тебе – не может. – В ее голосе послышались пронзительные истерические нотки. – Кто мог убить такого хорошего человека, как отец? Кто… кто? – Ее лицо побагровело, она пыталась что-то сказать, но, обессилев, потеряла сознание и рухнула в объятия возлюбленного. Один из полицейских тихо открыл дверь спальни, и Карвер молча отнес бесчувственную девушку в ее комнату, на том же этаже, рядом со спальней миссис Кроншоу. Эта дама в дивном халате стояла в коридоре и поспешила к молодому человеку, увидев его ношу.

– Позвольте я присмотрю за ней, – предложила миссис Кроншоу, входя за Джимом в комнату. – Стоит ли удивляться, что она в таком состоянии? Бедный мистер Уэлдон: умереть такой ужасной смертью. Подумать только, я все это время спала, как, впрочем, и донна Кристина.

– Откуда вы знаете? – резко спросил Карвер.

– Я была с ней, раскладывала пасьянс, а потом она приняла снотворное, мистер Карвер, – прохрипела милая дама, – и уснула, как ягненок. Как раз перед вашим приходом я поднялась посмотреть, не проснулась ли она, – нет. Оно и к лучшему, – заключила миссис Кроншоу, потирая переносицу. – Иначе тоже упала бы в обморок, как эта бедная девочка, мисс Сендел и одна из горничных.

– Вы, однако, не упали, – одобрительно заметил Карвер.

– У меня нет времени на такие глупости, – твердо сказала миссис Кроншоу. – Если все будут падать в обморок, кто будет заниматься делом, мистер Карвер? Так что идите и выясните, кто убил бедного старика, а я присмотрю за девочкой. Загляните в подвал, мистер Карвер.

– Зачем? – спросил Джим и остановился у двери, слегка озадаченный.

– Там этот черный карлик, – прохрипела миссис Кроншоу. – Мне никогда не нравилось, что этот дикарь появился в нашем доме.

– Он не мог этого сделать, миссис Кроншоу. У него не было причин, к тому же он всегда заперт в подвале.

– Всегда, – повторила миссис Кроншоу с явной издевкой. – Я дважды сталкивалась с ним после восьми, когда ложилась спать. Он стоял на коленях перед дверью мистера Уэлдона, кланялся, что-то бормотал и делал еще не пойми что. Я займусь девочкой. А вы идите и проверьте подвал.

И миссис Кроншоу решительно захлопнула дверь перед носом Карвера. Он задумчиво отвернулся и, вспомнив, как Нгвам поклонялся камню, решил: последовать ее совету будет нелишне.

Спустившись в подвал, на кухне он застал миссис Ботторт и троих ее слуг за обсуждением ужасного события. Тем временем прибыл доктор, чтобы осмотреть тело умершего миссионера, а также инспектор округа – проследить за действиями подчиненных. Пока никого не допрашивали, так как инспектор ждал отчета врача, тем временем помечая, как расположены вещи в спальне. До его прихода ничего не трогали, и он увидел все как оно было, вплоть до зловеще свисавшей с балкона веревки, когда миссис Ботторт и полицейский вломились в комнату.

Хозяйка успела сообщить Карверу и это, и многое другое, пока он проходил через кухню. Она очень удивилась, когда он попросил сопроводить его к двери, где был заперт Нгвам, и категорически отрицала, что карлик каким-то образом мог сбежать из своего подземного убежища, на что явно намекала миссис Кроншоу.

– Я запираю его каждый вечер сразу после восьми часов, – возмущалась миссис Ботторт, показывая большой ключ. – Знай я, что он бродит по дому, я бы глаз не сомкнула. Он не так и плох, этот черномазый, мистер Карвер, но он дикарь – как такому доверять? Ведь несчастный мистер Уэлдон поселил его здесь против моей воли, хотя потом я к этому человечку смягчилась, отрицать не буду.

– Идемте и посмотрим, на месте ли он, – нетерпеливо сказал Карвер, потому что милая дама была не в меру многословна.

Оставив горничных рыдать на попечении Бартоломью, миссис Ботторт по темному неровному и слегка покатому проходу повела Джима к угольному погребу, расположенному прямо под мостовой площади. Свеча в руках миссис Ботторт позволила Карверу увидеть обветшалую дверь с неуклюжим замком. Взяв ключ, молодой человек открыл дверь и вместе с миссис Ботторт заглянул внутрь. Черный карлик крепко спал на куче подстилок в углу. Но Нгвам, подобно всем диким животным, был настороже даже в бессознательном состоянии и вскочил, обнажив зубы и сверкая глазами. Он был похож на какого-то вымазанного сажей бесенка из преисподней, и хозяйка, хоть и прекрасно его знала, отшатнулась, увидев его в такой ярости. Но, узнав Карвера, Нгвам успокоился и стал ждать, что ему объяснят причину визита. Джим неплохо владел туземным диалектом, на котором говорил маленький человечек, и мог общаться с ним.

– Ты был здесь весь вечер? – спросил он, слегка запинаясь от непривычных варварских слов.

Нгвам ответил, что да, тогда его гость поинтересовался, не выходил ли он когда-нибудь из подвала после восьми вечера. Негр без колебаний заявил: раз, два или три раза белый человек джу-джу – так он называл миссионера – выводил его после этого часа, расспросить о различных туземных делах. Джим перевел это миссис Ботторт, намекнув, что, возможно, Нгвам лжет, ведь ключ от подвала всегда был у нее. Но хозяйка дома вскоре внятно все объяснила.

– Иногда, по рассеянности, я забывала ключ в замке, – быстро сказала она. – Несчастный мистер Уэлдон мог легко выпустить этого черномазого и завести обратно так, что никто бы и знать не знал.

– Миссис Кроншоу сказала, что дважды видела его у дверей мистера Уэлдона после восьми.

– Что же она мне не доложила! – возмутилась миссис Ботторт. – Я бы указала мистеру Уэлдону, потому что такого не терплю. А теперь, когда бедняга сгинул к праотцам, я этого Нгвама живо выселю. Знай я, что его выпустили из-под замка, глаз бы не сомкнула, – повторила миссис Ботторт.

– Во всяком случае, сегодня он был под замком, – задумчиво произнес Карвер. – Ведь ключ все время был у вас в кармане.

– Сегодня да, – согласилась хозяйка, колеблясь. – Но после разговора с мистером Уэлдоном, чуть после десяти, мне показалось, что я слышала шаги босых ног на лестнице.

– Донна Кристина? – предположил Джим.

– Нет. Она крепко спала, приняв снадобье.

– Миссис Кроншоу?

– Нет. Сначала я увидела ее, а шаги услышала позже. Тогда я отпустила защелку замка входной двери, чтобы никто не мог войти без моего ведома. Но я не могу говорить об этом здесь, – раздраженно сказала хозяйка. – Темно, да еще этот бес глазами сверкает. Спрашивайте, что вам нужно, мистер Карвер, и идемте отсюда.

Карвер задал Нгваму еще два-три вопроса и удостоверился, что карлик не выходил из погреба. Потом он снова запер дверь и ушел, не объяснив Нгваму, что произошло.

– Он здесь ни при чем, – решительно заключил Джим.

– А вот другой черномазый – при чем, – простонала миссис Ботторт, когда они остановились перед дверью в кухню.

Карвер вздрогнул.

– Фодио, – сказал он, нахмурившись. – Уверен, вы ошибаетесь.

– Нет, не ошибаюсь, – агрессивно заявила хозяйка дома и со свойственным ей тщанием рассказала о событиях вечера. О визите Фодио Джим знал, но весть о приходе Меркера его поразила, и он прекрасно понял, почему мистер Уэлдон разгневался по поводу этого вторжения. Дальше миссис Ботторт принялась объяснять, как около девяти часов Фодио поднялся с Уэлдоном наверх и как она сама пошла поговорить с миссионером через закрытую дверь. Тут Карвер резко прервал ее.

– Когда вы спросили, надо ли проводить Фодио, что именно вам сказал мистер Уэлдон? «С этим я разберусь» или «С этим я уже разобрался»?

– То ли так, то ли эдак, – туманно ответила миссис Ботторт. – Точно не помню.

– Надо вспомнить. Если мистер Уэлдон сказал: «Я с этим разберусь», Фодио был еще с ним. А если ответил «с этим я уже разобрался», значит Фодио уже ушел.

– Он не уходил прежде, чем я закрыла замок на защелку, – настаивала миссис Ботторт. – Но что именно сказал мистер Уэлдон, вспомнить не могу. Я специально обе двери наверху и внизу лестницы оставила открытыми, чтобы из кухни услышать, не выходит ли кто-нибудь. В половине одиннадцатого кто-то вышел, и я побежала наверх, посмотреть, кто это. Но когда добралась до прихожей, входная дверь уже успела закрыться. Думаю так, сэр: когда я разговаривала с мистером Уэлдоном через дверь, Фодио, о каком вы говорите, был с ним, а потом, когда спустилась на кухню, ушел.

– В котором часу вы слышали, как открылась и закрылась дверь? – обеспокоенно спросил Джим.

– В половине одиннадцатого, я не спускала глаз с часов, уверяю вас, все сомневалась, мол, что-то здесь не так, только не могла взять в голову, что именно.

– А когда пришел полицейский и сказал, что с балкона свисает веревка?

– В одиннадцать, я как раз отужинала, сэр. Думала, это вернулись вы с дамами, да не тут-то было. Выходит, сэр, топором огрел мистера Уэлдона этот чернокожий джентльмен. Разгневался, схватил со стены – и шмяк!

– Чушь! – Карверу явно было не по себе. – Мистер Уэлдон спал в своей постели, когда его ударили. Подумайте здраво, миссис Ботторт, стал бы мистер Уэлдон раздеваться и ложиться в постель, а тем более засыпать, будь в комнате Фодио? Кроме того, убийца явно сбежал, спустившись по привязанной к балкону веревке, а вовсе не вышел на улицу через дверь.

– Хорошо, сэр. – Миссис Ботторт, хоть и сильно озадаченная, от своего не отступала. – Говорите что хотите, но мистер Уэлдон был жив в десять и мертв в одиннадцать, и кто-то в этот промежуток вышел. Не испанка – она приняла снотворное, не мисс Кроншоу – та была в своей спальне. Судомойка – у себя, под самой крышей, а Нгвам – внизу; значит, мистер Карвер, выходил кто-то другой.

– А мистер Меркер не возвращался?

– Насколько я знаю, нет, – с готовностью ответила хозяйка. – Да и вернись он, как ему попасть к мистеру Уэлдону? Дверь-то заперта.

– Именно, – быстро сказал Джим, – заперта на ключ изнутри. Если Фодио, как вы полагаете, вышел через входную дверь, он не мог запереть дверь спальни изнутри. Значит, убийца сбежал через окно по веревке.

– Но как он попал в комнату, сэр?

– Это вопрос, – ответил Карвер, сам в недоумении, как и миссис Ботторт. – Я знаю одно – Фодио не виновен. У него не было причин желать смерти мистера Уэлдона, наоборот, у него были очень веские причины желать ему здоровья. Надеюсь, он сможет объяснить, когда ушел?

– В половине одиннадцатого, – пробормотала миссис Ботторт, твердо стоя на своем.

Джим не хотел спорить. У него слегка кружилась голова от внезапной катастрофы, и он решил, что прежде нужно выспаться. Оставив миссис Ботторт на кухне, он поднялся наверх, узнать, как там Элисон. Конечно, что бы ни говорила миссис Ботторт, он никак не мог поверить, что преступник – Фодио. В то же время он помнил: Фодио очень хотел завладеть священным камнем, и тот исчез из ящика туалетного столика. Он уже вознамерился пойти к негру за объяснениями, но благоразумно решил дождаться утра. Тем временем миссис Кроншоу сообщила ему, что Элисон после пережитого погрузилась в глубокий сон, а мисс Сендел лучше, – и причин оставаться в доме у Джима не было. Он уже собрался уехать, но тут его позвали в гостиную покойного мистера Уэлдона – поговорить с инспектором.

– Вам что-то известно о случившемся, сэр? – спросил его инспектор.

– Нет, – с готовностью ответил Карвер. – Я был в театре с мисс Уэлдон и мисс Сендел. Мы вернулись и узнали – мистер Уэлдон мертв. А что говорит доктор?

– Не вижу причин скрывать от вас его заключение, мистер Карвер. Из осмотра трупа следует: убийство произошло около половины одиннадцатого вечера, примерно, назвать время с точностью до минуты доктор не может. Видимо, несчастный джентльмен лег спать и был разбужен появлением убийцы. Поняв, что его присутствие обнаружено, убийца схватил со стены топор и нанес удар, не дав жертве закричать. Скорее всего, убийца проник в комнату не для убийства, а для ограбления. Можете как-то пролить свет на происшедшее?

– Едва ли, – устало произнес Карвер. – Но, если позволите мне пойти домой и поспать, завтра расскажу вам все, что смогу.

Инспектор согласился, поскольку к преступлению Карвер явно не имел отношения. И Джим вышел, крайне огорченный и озадаченный.

Сезон в Лондоне был в самом разгаре, однако трагическая смерть мистера Уэлдона привлекла к себе пристальное внимание. Возраст и занятия жертвы, его широкая известность в колониях и на родине, а также тот факт, что он был варварски убит в центре самого цивилизованного города мира, вызвали всеобщее возмущение. Некоторые вспыльчивые люди несправедливо жаловались в газетах: куда смотрит полиция, если человека так запросто убивают в собственной постели? Либерально настроенная публика замечала, что от полиции нельзя ждать невозможного. Узкий переулок, куда выходило единственное окно спальни покойного, был малопосещаем, потому что от Бан-сквер вел в никуда. К тому же окно выходило на глухую стену дома на другой стороне переулка, и увидеть, как убийца спускается по веревке, было просто некому. Полицейский на площади совершал обычный обход и, свернув в переулок, обнаружил болтающуюся веревку примерно минут через тридцать после побега, если считать, что преступление произошло в половине одиннадцатого. Таким образом, обвинения полиции в халатности, выдвинутые вспыльчивыми горожанами, были признаны беспочвенными.

Разумеется, Бан-хаус оказался в центре внимания, его фотография появилась во всех утренних газетах: окно, из которого спустился убийца, было помечено крестиком. Всю неделю сотни людей приходили на место преступления и глазели на особняк, вызывая досаду у оставшихся обитателей пансиона. Те, кто был в отъезде, узнав об убийстве, не спешили возвращаться – пусть сначала уляжется шумиха. Но вскоре майор Стил и дамы написали миссис Ботторт, что вернутся лишь затем, чтобы забрать свои вещи. Хозяйка приняла эти сообщения со спокойным фатализмом, какого придерживалась все это время.

– Это все Джемайма Пайн и ее треклятые карты, – вздыхала миссис Ботторт, с удовольствием рассказывая о своих несчастьях всем и каждому. – Она ведь напророчила: будет внезапная смерть, тогда моему пансиону и моей репутации несдобровать. Жильцы, которых сейчас нет, уже сообщили мне, что съезжают, те, кто здесь, тоже наверняка уедут, а слуг я точно не удержу. Мисс Сендел, миссис Кроншоу, донна Кристина – как только почтенного джентльмена похоронят, только их и видели. Придется отказаться от дома и жить на свои сбережения, какой смысл цепляться за развалюху. Только в жизни больше не назову Джемайму Пайн подругой, даже не просите, – энергично заключила миссис Ботторт. – Насолила мне хуже некуда.

Стоило ли указывать милой даме на то, что в предсказании карт мисс Пайн не виновата? Миссис Ботторт твердо стояла на своем мнении: это все из-за Джемаймы. И сделала историю гадания достоянием гласности. Газеты ухватились за столь удивительное исполнение предсказанного, и один предприимчивый репортер даже отправился брать интервью у пророчицы в ее деревне. Мисс Пайн в каком-то смысле прославилась и могла бы сколотить целое состояние, открой она салон ясновидящей на Бонд-стрит. Однако, по правде говоря, собственный успех ее здорово напугал, и иметь дело с картами впредь она отказалась. Но даже подобное благородство не смогло умиротворить миссис Ботторт, и письма Джемаймы к ней остались без ответа.

Другой интересной темой, подхваченной газетами, стала история «Нечто». В ходе расследования всплыло следующее: у Уэлдона был амулет, который страстно желали заполучить представители черной расы. На свет извлекли статьи миссионера, рассказывавшие о силе амулета и поклонении ему, и эта странная история привлекла к убийству еще больше внимания. Никто не сомневался: преступление совершено с целью завладеть талисманом. Знакомым с обстоятельствами было очевидно: Нгвам, будучи негром и находясь на месте преступления в тот вечер, когда оно было совершено, что-то знал об этом деле, а то и сам был виновен. Полицейские обыскали и Нгвама, и подвал в поисках амулета, но ничего не нашли. Допрос карлика через переводчика ни к чему не привел. Наконец, показания миссис Ботторт сняли с негра подозрения в соучастии, поскольку она поклялась – ключ от комнаты, где спал карлик, все время лежал у нее в кармане. Выходило, что Нгвам ни при чем.

Одним из наиболее активных участников разбирательства стал Пол Меркер – сославшись на дружбу с миссионером, он предложил свои услуги полиции. Мало того, он наведался к Элисон, чтобы выразить ей свои соболезнования. Сначала девушка отказалась от встречи с ним, но, поразмыслив, решила: почему нет? Меркер хорошо знал, что такое «Нечто», желал обладать амулетом, заходил к Уэлдону незадолго до совершения преступления и повздорил с ним. А что, предположила Элисон, если Меркер замешан в этом деле? Чтобы внести ясность, она велела проводить его в гостиную. Если этот человек и правда имеет какое-то отношение к преступлению, он может выдать себя в личной беседе. Она только сожалела, что рядом не было Джима.

– Не представляете, как я вам соболезную, мисс Уэлдон, – скорбно произнес Меркер, когда Элисон, во всем черном и похожая на собственную тень, поднялась ему навстречу. – Скорблю не меньше вашего.

– Спасибо, – тихо ответила девушка. – Знаю, вы поссорились с отцом незадолго до того, как его подло убили.

Меркер пожал квадратными плечами, задумчиво посмотрел на девушку, но ее выпад его никоим образом не смутил.

– Поверьте, я очень опечален тем, что ваш отец повел себя недружелюбно, – с сожалением сказал он. – На самом деле я тогда заглянул справиться о здоровье донны Кристины – знал, что ей нездоровится. Ваш отец спустился по лестнице, когда я разговаривал с хозяйкой дома, и устроил скандал. Я лишь ответил на его слова, сказав, что он не должен слушать сплетни.

– Какие сплетни? – спросила Элисон без обиняков.

– Видите ли, – невозмутимо ответил исследователь, – любой человек, который добивается заметных успехов, становится предметом обсуждения, а поскольку я оказал империи некоторые услуги, от пересудов мне не укрыться. На недавней встрече какой-то недоброжелатель сказал вашему отцу, что во время предпоследней экспедиции в глубь Нигерии я стрелял в туземцев и порол их. Да, мне пришлось пойти на это, чтобы спасти себе жизнь; но я не действовал с приписываемой мне жестокостью.

– А что вы скажете насчет Нгвама?

– Вот откуда ветер дует, мисс Уэлдон. Этот черный зверь наговорил обо мне кучу лжи, а ваш отец в нее поверил.

– Отец сказал, что карлика жестоко избивали: он видел следы на спине этого маленького бедолаги.

– Его бил один из его спутников, – возразил исследователь. – Конечно, я призвал его к порядку за воровство, но без жестокости. А по его спине кнутом из шкуры гиппопотама прошелся другой негр, уверяю вас, не я. И чтобы вы не сомневались в истинности моих слов, мисс Уэлдон, скажу: Нгвам приходил ко мне и просил снова взять его на службу. Стало быть, не так плохо я с ним обращался.

На лице Элисон отразилось удивление.

– Я слышала, что Нгвам скрылся от полиции и уж точно не возвращался сюда. Если он вернулся к вам, мистер Меркер, надеюсь, вы будете вести себя с ним по-доброму.

– Я никогда не вел себя иначе, хотя, безусловно, порол за воровство. Теперь я и этого не буду делать, раз вы берете его под защиту. Я сделаю все, о чем вы меня попросите, мисс Уэлдон.

Девушка вздрогнула, когда его горящие глаза остановились на ее лице, и покраснела от возмущения.

– Меня ваши отношения не касаются, я лишь прошу вас проявить обычную гуманность, – холодно сказала она. – А теперь скажите, по какому поводу вы пришли.

– Хочу заверить вас, что сделаю все возможное, чтобы найти убийцу вашего отца, мисс Уэлдон.

– Этим занимается мистер Карвер.

– Ему не сделать того, что могу сделать я, потому что он хуже меня знаком с нравами и обычаями чернокожих.

– Что именно вы имеете в виду? – спросила Элисон после паузы.

– Нетрудно догадаться. Амулет был нужен Фодио. Вечером, когда свершилось преступление, с мистером Уэлдоном был именно Фодио, и вполне вероятно…

– Нет, вовсе нет, – горячо возразила Элисон. – Я совершенно уверена, что Фодио невиновен. Он не из тех, кто способен на убийство.

Меркер скептически усмехнулся.

– Что? Да он же самый обычный дикарь!

– Он не дикарь. Разве он не получил образование?

– Это худший вид дикаря: немногочисленные добродетели черной расы потерял, зато приобрел пороки белой расы. Фодио цивилизован только внешне. Поскребите его, и обнаружите варвара. Я рассказал полиции все, что знаю о Фодио, а миссис Ботторт поведала им о событиях того рокового вечера. Поэтому, – невозмутимо закончил Меркер, – я нисколько не удивлюсь, если в результате дознания Фодио будет арестован.

– Не может такого быть! Не может! Мистер Карвер высокого мнения о Фодио.

– Что ж, – усмехнулся исследователь, – я рад за Фодио, потому что дружба ему очень не помешает, иначе из беды ему не выпутаться. Я и сам думаю, что он виноват.

– А я думаю, что он невиновен. Почему вы считаете его преступником?

– Он хотел заполучить «Нечто».

– Как и вы, мистер Меркер.

– Интересно! – рассмеялся мужчина. – Это намек на то, что мне грозит обвинение? Уверяю вас, я невиновен, хотя ваш отец и поссорился со мной. Миссис Ботторт подтвердит, что видела: я ушел из дома до прихода Фодио. Как-то даже обидно, – проговорил Меркер скорбным тоном, – я пришел справиться о друге, а вы меня же обвиняете, мисс Уэлдон.

– Я вас не обвиняю.

– Что ж, спасибо и на этом, хотя в ваших словах я слышу обвинение, мисс Уэлдон. Я сделаю все возможное, чтобы ваше мнение обо мне изменилось в лучшую сторону.

– Не понимаю, с какой стати вы должны это делать, – возмущенно произнесла Элисон.

Меркер поднялся, чтобы уйти.

– Возможно, и не должен. Но когда я поймаю убийцу вашего отца, приду к вам за вознаграждением.

– Мистер Меркер! – Элисон вспыхнула от негодования. – Что за дикие фантазии?

– Никаких фантазий. Я прекрасно знаю, о чем говорю, – невозмутимо заверил он ее. – Но тут сейчас полный хаос, а вы глубоко скорбите, мисс Уэлдон, поэтому больше ничего говорить не буду, хочу лишь поблагодарить вас, что оказали любезность и приняли меня. Я объяснюсь с вами позже. Всего доброго! Мои самые искренние соболезнования, – и с поклоном Меркер вышел из комнаты.

– Боже! – Элисон в ярости сжала кулаки. – Какой негодяй! Так и подмывает рассказать донне Кристине, с кем она имеет дело.

Но она не стала этого делать – сейчас лучше не провоцировать Меркера на гнев. Если он решит, что она ему враг, то может ей здорово попортить кровь – и попортит. Но пока он влюблен в нее и рассчитывает на взаимность, открыто враждовать не будет. Он посмел выказать ей свое предпочтение, хотя был помолвлен с донной Кристиной, и это не на шутку разозлило Элисон. Узнай об этом Джим, он едва ли совладал бы с собой и тут же нагрубил бы Меркеру. По этим причинам Элисон не стала вдаваться в подробности разговора с Меркером, а просто сказала Джиму, что тот приходил и намекал на виновность Фодио. К ее удивлению, Джим воспринял это обвинение всерьез.

– Нет никаких сомнений, что Фодио попал в передрягу, – сказал Карвер, взвесив сказанное Меркером. – По словам полицейских, он был последним, кто видел твоего отца живым. Кроме того, миссис Ботторт клянется, что он вышел из дома в половине одиннадцатого, то есть сразу после преступления. Медики утверждают, что убийство было совершено между четвертью и половиной одиннадцатого. При этом пропал амулет, а известно, что его хотел заполучить Фодио.

– Но все эти доказательства, – многозначительно произнесла Элисон, – сводятся на нет тем фактом, что дверь в спальню была заперта. Если Фодио покинул дом через парадную дверь, он не мог запереть дверь в спальню отца изнутри. Ты сам это сказал.

– И сейчас это говорю. И можно добавить, Элисон, что, раз миссис Ботторт привела в порядок замок с защелкой, Фодио не мог вылезти по веревке и снова войти в дом. Скорее, в доме был Меркер.

– Я сама на это намекнула, но он только рассмеялся. У тебя есть какие-то основания его подозревать?

– Нет, – сказал Джим печально. – Никаких оснований у меня нет, кроме того, что я считаю Меркера отъявленным мерзавцем. Почему, как ты говоришь, Нгвам хочет к нему вернуться, я не могу себе представить. Разве что… – он заколебался.

– Что? – нетерпеливо спросила она.

– Что, если Меркер подослал сюда Нгвама, чтобы тот убил твоего отца и украл амулет?

Элисон покачала головой.

– Миссис Ботторт клянется, что Нгвам был заперт в подвале, – строго заявила она.

– Да. Точно, – произнес Джим в отчаянии. – Вот ведь загадка, Элисон. Я не доверяю Меркеру, но, похоже, он невиновен. Все указывает на Фодио, но я, хоть убей, не могу поверить, что такой хороший парень мог пойти на убийство. Как глупо, что он уехал.

– Уехал? – спросила Элисон, сильно удивленная.

– Да. Утром после убийства я позвонил ему в гостиницу и узнал, что он уехал в Париж по делам, связанным с Конго. Адреса он не оставил, и я не знаю, куда ему сообщить, что надо вернуться. Если его не будет на дознании, миссис Ботторт даст показания против него, присяжные вынесут вердикт об умышленном убийстве, и Фодио арестуют.

– Джим. – Элисон стала еще бледнее, чем была. – Странно, что он вот так взял и уехал.

– Ничего странного. Будь он виновен, сбежал бы на континент еще вечерним поездом. Вполне мог успеть, но уехал только в семь утра. Думаю, он про убийство ничего не слышал, ведь прошло уже два дня.

– А газеты?

– Фодио они мало интересуют. Но дознание назначено на сегодня, Элисон, и, если Фодио на него не явится, его по возвращении непременно посадят в тюрьму.

– Мистер Меркер приложит все силы к тому, чтобы его арестовали.

– Полагаю, что так. Кстати, у Меркера все складывается удачно, Элисон. Я видел в утренней газете, что у него есть все шансы быть избранным на желаемую должность в землях Орах-Акпам. Кроме того, его пригласили в Министерство колоний – проконсультировать власти насчет какого-то договора с туземцами. Похоже, его звезда восходит.

– Вот как. – Элисон вздрогнула, ее словно осенило. – Амулет!

Джим сразу понял ход ее мыслей и рассмеялся.

– Думаешь, его успех объясняется тем, что у него появился амулет, дорогая? Какая чепуха. Даже укради он его, по абсурдному суеверию ему пришлось бы омыть его в крови человека.

– Кровь отца, – задыхаясь, пролепетала Элисон и едва не рухнула наземь, но Джим успел ее подхватить. – Джим, вспомни – кровь на лице моего дорогого отца! Боже! Боже!

– Не говори глупостей, Элисон, – воскликнул Карвер, поморщившись и побледнев. – Меркер, конечно, негодяй, но все-таки не дьявол. Не надо нам говорить об этом. Лучше бы ты поехала в Брайтон и пожила у своей тети, пока все не закончится.

– Нет! Нет! Мне надо быть сильной. И полиция просит меня дать показания.

– К черту полицию, – горячо сказал Джим, хотя понимал: Элисон права. Как бы он ни желал избавить ее от этих ужасов, ничего не поделаешь, придется ждать конца дознания и похорон ее отца.

К счастью, Элисон Уэлдон была необычайно храброй девушкой и, когда четко осознавала свои обязательства, без колебаний выбирала указанный путь, пусть и вопреки своим ощущениям. Она согласилась принять Меркера, когда на нее навалилась такая беда, и это говорило о ее решимости вести себя героически, а в разговоре с возлюбленным она не стала усугублять его тревогу рыданиями и причитаниями, как поступили бы многие девушки ее возраста. Но поскольку Элисон сдерживала свое горе и, несмотря на бледность, не проронила ни слезинки, миссис Ботторт решила, что она не слишком переживает потерю отца. Даже мисс Сендел для себя решила, что Элисон довольно жестокосердна. И правда, донна Кристина оплакивала миссионера гораздо больше, чем его собственная дочь, и не скрывала своих чувств.

– Потерять такого прекрасного отца, – сказала она Элисон с легким укором. – Ведь это трагедия, сеньора. Почему вы не хотите выплакать свою беду?

– От слез мало толку, – ответила Элисон, слабо улыбнувшись. – Я хочу одного: сохранить силы, чтобы помочь найти убийцу моего отца.

– Как бы я хотела вам помочь! – горячо воскликнула донна Кристина. – Мне так нравился ваш дорогой отец, сеньора. Он всегда был так добр и любезен со мной. Только подумать: всю ночь я крепко спала. Перед тем, как уйти из моей комнаты, миссис Кроншоу дала мне снотворное. Представляете, сеньора, – жалобно добавила испанка, – главный полицейский задавал мне вопросы, чтобы проверить, правда ли я спала. Это меня разозлило. Но миссис Кроншоу убедила полицию, что я приняла снотворное. Зря я его приняла, сеньора, ведь я могла услышать шум, и ваш отец мог остаться в живых.

Элисон вяло кивнула, ей было не до разговоров, столько всего на нее навалилось. Ее мысли были заняты предстоящим испытанием – дознанием. Через час она вместе с Карвером отправилась к зданию, где после осмотра тела расположились коронер и присяжные. Снаружи собралась большая толпа – загадочное преступление взволновало горожан. Но остаться внутри разрешили лишь тем, кому предстояло давать показания. Это были дочь покойного, миссис Ботторт и Нгвам. Присутствовал и Меркер, как человек, непосредственно заинтересованный в разбирательстве. Элисон полагала, что он заговорит с ней, но, увидев рядом с ней Карвера, исследователь благоразумно не стал мозолить глаза. Однако он хмуро глянул на Джима, будто сожалея, что тот не замешан в этой истории.

Инспектор вкратце описал суть дела, рассказал о том, что обнаружила полиция, представил план Бан-хауса и вызвал свидетелей. Первым был констебль, обнаруживший свисающую с балкона веревку: он рассказал, как разбудил миссис Ботторт, подробно описал, как выломал дверь в комнату и обнаружил там труп. Он также предъявил заляпанный кровью туземный топорик – явное орудие преступления. Его показания подтвердила миссис Ботторт, облаченная в траурное черное одеяние, она держалась официально, словно стояла у могилы самого близкого и родного человека.

Ее показания оказались сумбурными, потому что милая дама была не в силах внятно изложить свои мысли. Но, ловко ведя допрос, коронер добрался до сути дела. Хозяйка рассказала, что осталась одна на кухне, посудомойка спала на чердаке, а Нгвам сидел взаперти в подвале. Миссис Кроншоу была с донной Кристиной, а покойный писал в своей комнате. Мисс Уэлдон, мистер Карвер и мисс Сендел находились в театре.

Далее миссис Ботторт описала прибытие Меркера, ссору, потом исследователь ушел, и тут же, около девяти часов, явился Фодио.

– Он отправился с покойным в его комнату, – заявила хозяйка, – а я вернулась на кухню. Но мне было как-то не по себе, джентльмены, и в десять часов я поднялась проверить, не нужно ли чего покойному, не ушел ли мистер Фодио. Я постучала, и мистер Уэлдон сказал мне, что все в порядке. Была ли дверь заперта и был ли с покойным мистер Фодио – этого я не знаю.

– Мистер Уэлдон сказал, что он был? – спросил коронер.

– Сэр, вы задаете мне сложный вопрос. Я спросила, не проводить ли мне темнокожего джентльмена, и мистер Уэлдон ответил через дверь, что сам с этим разберется и я могу идти отдыхать.

– Сказал, что разберется или уже разобрался?

– Точно не помню, сильно волновалась, – ответила миссис Ботторт. Этот очень важный вопрос прозвучал снова, но с точностью воспроизвести услышанное через дверь она не могла.

Дальше миссис Ботторт рассказала, как увидела миссис Кроншоу и узнала, что донна Кристина приняла снотворное, сообщила также, что закрыла замок на защелку. Наконец, она заверила, что в половине одиннадцатого кто-то вышел из дома через парадную дверь, а около одиннадцати появился констебль. Было задано много вопросов и обнаружено много противоречий из-за путаницы в голове миссис Ботторт, но присяжным удалось составить четкую картину происшедшего. Закончив свой рассказ и покинув место свидетеля, достойная хозяйка всем своим видом дала понять – она не сомневается в виновности Фодио. Это впечатление, насколько могли судить коронер и присяжные, полностью подтверждалось ее запутанными показаниями.

Затем вызвали доктора, и он поведал: покойный был убит ударом топора где-то между четвертью и половиной одиннадцатого. Смерть, по его мнению, наступила мгновенно, покойный просто спал и был разбужен шумом, когда в комнату проник убийца. Топорик, несомненно, в спешке схватили со стены за письменным столом, где висели образчики туземного оружия.

Потом через переводчика допросили Нгвама, но он сказал лишь, что весь вечер просидел взаперти в погребе и о случившемся узнал только наутро. Он был благодарен мистеру Уэлдону за доброе отношение и никогда бы не убил его. Нгвам сообщил, что об амулете знал, но в жизни не осмелился бы прикоснуться к такому священному предмету. В похищении амулета он мог заподозрить разве что Фодио, потому что слышал: когда-то «Нечто» принадлежало племени умбиди.

Элисон, чей бледный взгляд вызывал симпатию, рассказала: ее отец был дружен с Фодио, а в последнее время враждебно относился к мистеру Меркеру. Фодио действительно хотел вернуть амулет для своего племени, но, по мнению свидетельницы, никогда бы не украл его, так как она считала его человеком в высшей степени порядочным. У него была назначена встреча с ее отцом на девять часов, и он явился вовремя. Отец знал, что представители черной расы желают получить «Нечто», потому что для них этот камень – святыня. Но, находясь в Англии, он никак не ожидал, что, храня амулет, может навлечь на себя опасность. Проблемы могли возникнуть, будь он в Нигерии, но никак не в Англии. Она не имела представления, кто мог убить ее отца, но амулет безусловно исчез из ящика туалетного столика. Видимо, убийца искал его, когда отец проснулся, – и нанес смертельный удар.

Инспектор, подумав, решил, что будет не лишним допросить Меркера, и тот рассказал: он заходил к мистеру Уэлдону до девяти, поссорился с миссионером из-за неких сплетен, а потом ушел перед появлением Фодио. Свидетель показал, что сам был бы рад заполучить амулет, потому что интересовался вопросами туземных суеверий, но, поскольку мистер Уэлдон не захотел расстаться с ним, от этой мысли отказался. По мнению свидетеля, взять амулет и убить миссионера мог только Фодио, ибо он был последним, кто видел мистера Уэлдона живым. Находясь в комнате, он мог запереть дверь спальни изнутри и сбежать через балкон по хранившейся в комнате веревке, как сказала миссис Ботторт, на случай пожара. Показания Меркера тоже давали присяжным понять, что виновен Фодио.

Нетрудно угадать, какой вывод был сделан. Коронер произнес короткую речь, отметив, что Фодио хотел заполучить амулет и был последним, кто видел покойного живым. По сути, коронер обобщил показания исследователя и озвучил сомнения миссис Ботторт. Убийство, отметил он, было явно непреднамеренным, ведь топор схватили со стены только потому, что покойный проснулся, когда убийца искал амулет. Коронер рассказал и многое другое, а потом обратился к присяжным – пусть выносят вердикт на основании полученных доказательств.

Присяжные проявили единодушие, хотя в защиту Фодио говорило многое. Но его отъезд на континент настроил присяжных против него, и они вынесли вердикт о совершенном им умышленном убийстве.

– Никакого другого вердикта не могло и быть, – ликующе заключил Меркер.

Показания, данные в ходе дознания, опубликовали в газетах, и все сомнения в виновности Фодио отпали. Высказывались мнения, что цивилизовать дикаря, увы, невозможно. Молодой вождь умбиди получил образование в Кембридже, его обратили в христианство и всеми способами старались приучить к тому, что закон и порядок – это хорошо. Но из-за суеверного поклонения перед камнем, которому вопреки логике приписывают сверхъестественные способности, он убил того, кто пытался ему помочь. Миссионерские общества были потрясены этим провалом и громко, как и пресса, требовали схватить Фодио и наказать. Однако сказать легче, чем сделать, ведь молодой негр все еще находился на континенте. Расследование в Париже показало: он просто заехал в великий город и покинул его в неизвестном направлении. Но Скотленд-Ярд уже связался с полицией разных стран, где мог находиться Фодио, и с немалой степенью вероятности можно было сказать: рано или поздно его арестуют. Замолвить слово за несчастного могли только два человека.

Можно было предположить, что эти двое будут настроены против предполагаемого преступника наиболее рьяно: одна из них – дочь убитого, другой – ее жених, лейтенант Карвер. Но ни Элисон, ни Джим не согласились с приговором, хотя улики свидетельствовали о вине Фодио. Карвер знал вождя несколько лет, был обязан ему жизнью и просто не мог поверить, что этот храбрый человек, его друг, мог совершить столь жестокое убийство. Элисон знала негра меньше, но ее суждение о нем было таким же, как и у ее возлюбленного. Если верить косвенным уликам, Фодио, несомненно, был виновен. Но сердце девушки подсказывало ей обратное. Надо признать, что и Элисон, и Джим не понимали, почему Фодио отсутствует. Даже если считать, что он не сильно жаловал газеты, как английские, так и иностранные, он наверняка уже слышал о преступлении. А раз знал, что мистера Уэлдона жестоко убили, то не мог не догадываться, что его имя упомянуто в деле, не обязательно в качестве главного обвиняемого. Возлюбленные знали: Фодио прекрасно осведомлен, что Меркер его ненавидит и, следовательно, не упустит возможность навредить ему. Однако вождь не оставил адреса, связаться с ним Джим никак не мог, и они могли лишь терпеливо ждать его возвращения. А если он так и не объявится в Англии? Тогда Элисон, при всем своем пристрастном к нему отношении, будет вынуждена согласиться: преступление совершил он.

Разумеется, имя Фодио было запятнано, и молодой вождь уже не стоял на пути Меркера. Не было сомнений в том, что звезда исследователя восходит, его кандидатура на пост правителя земли Акпам была благосклонно встречена власть имущими. Меркер белый, показал себя прекрасным администратором. Смел, решителен, деятелен, дипломатичен и изобретателен – такой наверняка сумеет навести порядок в землях, то и дело подвергающихся набегам Ибено. Правда, пока что предводитель бандитов удалился в свой разрушенный город и пребывает в мирном расположении духа. Но рано или поздно он возобновит свои разбойничьи вылазки, и для борьбы с ним понадобится сильный человек. Фодио возложенных на него надежд не оправдал, значит, есть Пол Меркер, вполне подходящая кандидатура. Его поддержали даже миссионерские общества, и Меркер обрел популярность. Убийство нигерийского миссионера привлекло к Нигерии внимание общественности, в результате к концу лондонского сезона Меркер обрел статус чуть ли не светского льва. Красивый и умный, он не упустил полученного преимущества, и препятствия на его пути к успеху постепенно начали исчезать.

На похоронах покойного Меркер появился в кортеже в образе скорбящего друга. Более того, он написал и опубликовал в заметной газете лестный отзыв о трудах преподобного Александра Уэлдона и послал экземпляр Элисон. Для украшения гроба он послал цветы, а в одной из своих лекций упомянул, какую потерю понесла Нигерия из-за смерти столь выдающегося колониального деятеля. Меркер всячески старался внушить Элисон, что уважал и ценил ее отца, но, несмотря на все его усилия, девушка не могла поверить ни одному слову и делу исследователя. Об этом она и сообщила Джиму на следующий день после того, как тело ее отца было предано земле на кладбище Кенсал-Грин.

Влюбленные беседовали в гостиной Бан-хауса, где Элисон продолжала квартировать. Но, как и остальные обитатели пансиона, она намеревалась уехать, как только уладит свои дела. Миссис Ботторт уже лишилась постояльцев – все как один сбежали из дома, где произошло столь ужасное убийство. Хозяйка дома отнеслась к такому развитию событий философски, ведь, как она часто заявляла, о надвигающейся беде ее предупредила Джемайма Пайн. Джим и Элисон обсуждали планы на будущее, и тут появилась миссис Ботторт со скорбным лицом. В ответ на приглашение Элисон войти она открыла дверь и застыла на пороге, словно статуя Ниобы, исполненная слез и печали, но готовая принять удар судьбы.

– Прошу прощения, мисс, – сказала она, глубоко вздохнув, – не хочу бередить вашу рану, вы только похоронили своего дорогого отца. Не хотела бы я оказаться на вашем месте и лишиться кого-то из родителей. Но, как бы то ни было, одни ложатся в могилу, а другие продолжают жить. Вот я и хочу спросить про ваши планы, чтобы строить свои.

– Через два дня я уезжаю отсюда в Брайтон, – печально объявила Элисон. – Останусь там у тети на месяц. Потом выйду замуж за мистера Карвера и уеду в Лагос.

– Ну, мисс, не знаю, где это, но очень надеюсь, не там, где кишат крокодилы и тигры, и уж тем более не там, где свили гнездо эти черные дикари и убийцы. Но я желаю вам всего наилучшего, мисс, и уверена: мистер Карвер сделает все возможное, чтобы вы были счастливы, как того заслуживаете. Хотя какое уж тут счастье, мисс, – с тоской закончила хозяйка, – когда над головой сгущаются тучи, а под ногами роет могилу смерть.

– Не говорите такое, миссис Ботторт, – резко прервал ее Карвер, потому что Элисон побледнела и задрожала. – Скажите то, с чем пришли, и оставьте нас. Мы обсуждаем свои дела.

– Я уже все сказала, – ответила миссис Ботторт, качая головой, – просто хочу узнать, что на уме у этой бедняжки. От меня все ушли, как от чумы, начиная с майора Стила, который ругался, как сапожник, и заканчивая Бартоломью и двумя глупыми горничными. Только Дженни, моя помощница на кухне, осталась за компанию, если ее можно назвать компанией. Я сама уезжаю на следующей неделе, вот и пришла спросить, когда собирается съехать мисс Уэлдон.

– Через два дня, – повторила Элисон, видя, что несчастная женщина старается быть любезной. – Боюсь, ужасная смерть моего отца разрушила ваше предприятие, миссис Ботторт.

– Да, мисс, разрушила, кому охота селиться в дом с такой репутацией, и что с ним будет делать хозяин, ума не приложу. Я-то с ним договор аренды расторгла, теперь собираю вещички и уеду отсюда, чтобы спокойно закончить свои дни. Слава небесам, – добавила миссис Ботторт, роняя слезы, – что у меня хватит денег на достойное житье, хотя я никогда не поеду жить в деревню Джемаймы Пайн, как она того желает, ведь это именно она накликала беду.

– Глупости! Чепуха! – резко сказал Джим, потому что нытье миссис Ботторт действовало ему на нервы. – Она стреляла наугад, не более того.

– Наугад или нет, но попала-то пуля в яблочко, сэр, если выражаться военным языком. Да что об этом говорить. Я знаю то, что знаю, и теперь еду туда, где в детские годы жил Ботторт.

– Надеюсь, будете там счастливы, – мягко сказала Элисон.

– Да уж постараюсь, не хуже других, – простонала миссис Ботторт. – А вам с мистером Карвером побольше радостей в жизни. Выходите за него, мисс, и обязательно поймайте этого черномазого, который огрел вашего несчастного папашу по голове, когда тот спал сном праведника.

– Если вы имеете в виду Фодио, – с раздражением вмешался Джим, – то он невиновен.

– Сэр, что же вы такое говорите! Еще как виновен, так вам и судья с присяжными скажут, и болтаться ему на виселице, пока дух не испустит, а вы такое говорите, мистер Карвер. Все, я пошла, у меня дел невпроворот, но, мисс Уэлдон, в доме теперь никого, одни привидения, так что, ежели хотите, могу прийти ночевать в вашу комнату, только скажите.

– Спасибо, но мне не страшно.

– А мне страшно. – Миссис Ботторт поежилась. – Буду спать у Дженни, она мне стряпать помогает, только сейчас и стряпать не для кого, мисс Уэлдон. Эх, – миссис Ботторт вздохнула еще глубже и неповоротливым китом выплыла из комнаты. – Сегодня здесь, а завтра нас нет, как трава, которую срезают и бросают в печь, что ни говори.

Когда дверь закрылась и красноречивые стоны миссис Ботторт стихли, Карвер с тревогой посмотрел на Элисон.

– Думаю, тебе следует принять ее любезное предложение, дорогая, – сказал он увещевательно, – пусть спит в твоей комнате. Оставаться в этом доме – приятного мало.

– Я не боюсь, Джим. Если мертвые и возвращаются, мой отец меня не испугает.

– Элисон, не надо так говорить. Лучше поселись в какой-нибудь уютной гостинице и живи там до отъезда в Брайтон. Или телеграфируй тете, пусть приедет сюда и поживет с тобой.

Элисон покачала головой.

– Тетя – человек нервный. Не волнуйся, Джим, я буду под присмотром миссис Ботторт, этого достаточно. Какое счастье, что ты здесь, дорогой. Что бы я без тебя делала?

Карвер обнял ее за талию.

– Дорогая, я знаю, ты девушка храбрая, можешь за себя постоять. Но я рад быть здесь, чтобы помочь тебе смириться с тяжелой утратой. Теперь, когда твой дорогой отец похоронен, давай подумаем о будущем. Оно у нас светлое.

– Тучи вокруг нас еще не рассеялись, Джим.

– Глупости, ты слишком чувствительна.

– Может, и так, но я чувствую: напасти только начались, нам обоим предстоит пройти через многое, прежде чем засветит солнце и наша жизнь станет яркой.

Джим поцеловал ее.

– Выбрось эти мысли из головы. Мы вместе, я смогу вынести твое бремя: если не все, то половину точно.

– Но я не понимаю, зачем тебе брать его на себя.

– Ради тебя, сердце мое, я готов на все.

Элисон положила руки ему на плечи, посмотрела на него и заглянула в его добрые темные глаза.

– Джим, ты уверен, что мне стоит выходить за тебя – ведь мы оба бедны? Только сегодня утром адвокат сказал мне: у меня есть всего пятьсот фунтов, отец все отдавал на благотворительность. Тебя богатым тоже не назовешь.

– Мне платят жалованье, еще есть доход сто фунтов в год, – твердо ответил Карвер. – В конце концов, Элисон, мы сможем наскрести хотя бы три сотни в год, а на жизнь в Нигерии этого вполне хватит. Что бы ты ни говорила, моя дорогая девочка, я не поеду в Лагос без тебя. Может, мы и бедны, но вместе мы будем счастливы.

– Ты и правда снимаешь бремя с моей души, Джим, – сказала Элисон со вздохом облегчения и устало положила голову ему на плечо. – Я знаю, что ты любишь меня всем сердцем, и не боюсь верить тебе на слово. Ты прав, дорогой, мы обязательно будем счастливы, только…

– Только что?

– Я хочу узнать, кто убил моего бедного отца.

Джим помрачнел и посуровел.

– Я тоже. Задушил бы чудовище. Но этот орешек не так легко раскусить, Элисон, тайна смерти твоего отца так мрачна, что сейчас вряд ли что-то может пролить на нее свет.

– Ты же не думаешь, что Фодио…

– Дорогая, я уже не раз говорил тебе: я абсолютно уверен, что Фодио невиновен. Скорее, в убийстве я обвинил бы Меркера. Но к преступлению он не имеет отношения, ведь миссис Ботторт видела, как он вышел из дома до прихода Фодио. Конечно, есть еще Нгвам.

– Он был заперт в подвале, – тут же возразила Элисон.

– Да, но дважды миссис Кроншоу видела Нгвама у двери твоего отца, когда считалось, что он в подвале. Наверное, кланялся и молился этому зверскому амулету – знал, что тот лежит в ящике туалетного столика. Я осмотрел дверь в его убежище, Элисон, уже после дознания, и оказалось, что она плохо прилегает, а петли расшатаны. Язычок замка входит в гнездо в косяке дверного проема, но стоит чуть сместить его вправо – и дверь можно открыть. Нгвам очень силен, хоть и мал ростом, вполне возможно, что он сдвигал дверь и выходил и входил, когда вздумается. И ему, естественно, не составило бы труда проскользнуть по лестнице, чтобы помолиться амулету за дверью. К тому же он очень хитер.

– Думаешь, он убил отца, чтобы заполучить амулет? – спросила пораженная Элисон.

Джим пожал плечами.

– Кто знает! Я даже не знаю, выходил ли он из подвала в ту ночь. Но в другие вечера выходил, миссис Кроншоу его видела.

– Нгвам говорил, что иногда отец его выпускал, когда миссис Ботторт оставляла ключ в замке.

– Возможно. Но в таких случаях мистер Уэлдон не оставлял карлика в коридоре, чтобы тот молился за дверью. Я обязательно в этом разберусь, Элисон, ведь Нгвам пришел от Меркера и к нему же вернулся. Что, если его рассказ об избиениях – всего лишь прикрытие? И он явился за амулетом по поручению Меркера, который, несомненно, мечтал его получить.

– Почему ты не рассказал об этом полиции?

– Полиция! – В голосе Карвера послышалось презрение. – Полиция уверена, что убийство – дело рук Фодио, и что бы я ни говорил, их не разубедить. Прежде чем что-либо предпринимать, надо дождаться, когда вернется Фодио. Не вешай носа, Элисон, вполне возможно, что я раскрою эту тайну и твой отец будет отмщен еще до нашей свадьбы.

– То есть мистер Меркер…

– Не говори о нем, Элисон, – решительно перебил ее молодой человек. – Мое мнение о нем только станет еще хуже. Да, в убийстве я подозреваю его, но у меня нет никаких доказательств. Надо ждать возвращения Фодио.

– Думаешь, он вернется?

– Да. Фодио я доверяю, как себе. Элисон, давай лучше тщательно изучим документы, которые нам оставил адвокат, это поможет отвлечься от нашего горя. Говорят, клин вышибают клином, вот и выгоним скорбные мысли, раз ничего изменить сейчас не можем.

Совет показался разумным, Элисон вытерла глаза и собрала всю свою волю, чтобы весело улыбнуться. Бедная девушка изо всех сил старалась бодриться, хотя потеря горячо любимого отца стала большим ударом, да и смерть наступила при трагических обстоятельствах. Но Джим, по природе оптимист, помогал ей пережить горе и, как и сейчас, старался отвлечь ее от размышлений о случившемся, заняв нелегкой работой по улаживанию дел покойного. Они вдвоем корпели над колонками цифр, составляли список писем и квитанций, вникали в дела, связанные с миссионерской деятельностью мистера Уэлдона, – и тут произошло нечто неожиданное. Резко и внезапно, без предварительного стука, открылась дверь. Элисон и ее возлюбленный удивленно переглянулись, ведь миссис Ботторт или горничная – единственные обитатели дома – не вошли бы без стука. Но, увидев, кто это, Элисон вскрикнула от удивления, а Джим бросился через всю комнату и схватил пришедшего за руки.

– Наконец-то, Фодио! – со всей искренностью воскликнул он. – Как я рад!

Да, это был Фодио, глаза его сверкали от гнева, губы сжаты. Он явно был взбешен, но, увидев за плечом Джима бледное лицо Элисон, сразу смягчился.

– Мисс Уэлдон, – он подался вперед и наклонился поцеловать ей руку, – поверьте, я не убивал вашего отца.

Элисон вспыхнула и задрожала.

– Я в этом не сомневаюсь.

– А-а… – Фодио вздохнул с глубоким облегчением и посмотрел на Джима. – А ты?

– Я защищал тебя везде, где мог, – порывисто сказал Карвер. – И ни одной минуты не верил в твою виновность.

– Но все факты – против меня.

– Для меня это не имеет значения. Ты спас мне жизнь и не мог бы убить спящего старика.

– Я с этим полностью согласна, – подхватила Элисон, и мрачный взгляд негра смягчился, теперь в нем читалась глубокая благодарность.

– Значит, у меня есть два друга, – сказал Фодио, переводя взгляд с одного лица на другое. – И именно их поддержкой я бы хотел заручиться.

– Мы будем стоять за тебя до самой смерти, – заверил его Джим.

Фодио сурово улыбнулся.

– Даже если меня отправят на виселицу? – спросил он.

– Не отправят! – пылко воскликнула Элисон. – Теперь вы здесь и докажете, что невиновны.

– Да, – произнес негр и сел на предложенный ему стул. – Только свою невиновность я должен доказать властям, а меня первым делом отправят за решетку.

– Но никто не знает, что вы здесь, Фодио?

– Миссис Ботторт знает. Она впустила меня и сказала, что сейчас же сообщит обо мне в полицию. Пусть сообщает – ведь я невиновен. Она приведет инспектора минут через десять-пятнадцать, а пока мы можем поговорить.

– Как миссис Ботторт может так поступить? – с негодованием воскликнула Элисон.

Фодио улыбнулся и кивком поблагодарил ее за подобную поддержку.

– Если вдуматься, мисс Уэлдон, не стоит удивляться, что она считает меня виновным. А раз так, она, естественно, желает, чтобы меня посадили под замок – ведь преступление под ее крышей наверняка разорило ее.

– Так и есть, – быстро ответил Джим, – все жильцы сбежали, как крысы с тонущего корабля. Через два дня, как только уладим некоторые юридические дела, я отвезу мисс Уэлдон к ее тетке в Брайтон и сразу вернусь, чтобы помогать тебе.

– Я знал, что так и будет, Карвер, – спокойно ответил вождь. – Я никогда не сомневался в твоем обо мне мнении. Ты не из тех, кто называет нас черномазыми и считает нас злобными варварами.

– Ты спас мне жизнь, – просто ответил Карвер. – Хочу отплатить добром за добро.

Фодио посмотрел на Карвера с благодарностью.

– Но расскажите же, – с нетерпением сказала Элисон, – что произошло в тот страшный вечер?

– Я пришел к вашему отцу в девять, – лаконично ответил Фодио, – и покинул этот дом в половине десятого. Беседа была короткой, ваш отец что-то писал и хотел поскорее вернуться к своим занятиям. Он попросил меня съездить в Париж и повидаться с неким французским миссионером, который много лет назад работал с ним в Конго.

– Зачем мистеру Уэлдону понадобилось посылать тебя к этому миссионеру? – с любопытством спросил Джим.

Фодио ответил не сразу.

– Боюсь, отвечать на этот вопрос сейчас некогда, – сказал он после небольшой паузы. – Вот-вот придут миссис Ботторт и инспектор. Но мое поручение было связано с некоторыми делами, относящимися к мистеру Меркеру. Я отправился в Париж, но оказалось, что миссионер уехал в Бордо, поэтому я поехал туда. Таким образом, я узнал об убийстве, только когда вернулся в Англию.

– Но французские газеты?..

– Я их не читал, – быстро ответил Фодио. – Как ты знаешь, Карвер, я и английские почти не читаю. Но в Дувре я купил еженедельную иллюстрированную газету и прочитал сообщение об убийстве, дознании и похоронах.

– Парижская полиция следила за тобой, Фодио?

– Наверняка, хотя тогда я этого не знал. Однако судьба оказала мне услугу, и я избежал ареста. Не скажу, что я этого хотел, ведь я невиновен, но лучше пусть меня схватят в Англии, чем во Франции. Очень хорошо, что я ускользнул от ареста, – мне удалось поговорить с вами и понять, что у меня есть два надежных друга.

– Как вы можете доказать, что невиновны? – быстро спросила Элисон.

– Очень легко. У меня есть алиби. После встречи с мистером Уэлдоном я заглянул в ресторан на Оксфорд-стрит, выпить чашку кофе. Было около десяти, а раз преступление свершилось после этого времени, значит я ни при чем.

Джим с облегчением вздохнул.

– Я знал, что ты невиновен, – возликовал он, ибо считал себя перед Фодио в неоплатном долгу и был крайне рад, что тому ничего не угрожает. – Но кто тогда виновен?

– Это я и намерен выяснить, друг мой. Я могу убедительно доказать, что меня не было в доме, когда мистер Уэлдон получил роковой удар, но, чтобы люди поверили в мою невиновность, нужно арестовать настоящего преступника. Кроме того, – добавил Фодио, еще больше помрачнев, – придется считаться с мистером Меркером, ведь он сделал все для того, чтобы меня повесили.

– Думаешь, он имеет отношение к убийству? – усомнился Карвер. – Ведь он вышел из дома прежде, чем ты туда вошел.

– Пока ничего не могу об этом сказать, просто не знаю. Подождем, пока мое дело рассмотрит мировой судья. Тогда и решу, как быть дальше. Но у человека, убившего мистера Уэлдона, есть «Нечто», – сказал Фодио напористо. – Я объявлю за него награду, так мы и узнаем, кто виновен.

– Что же, виновный ради награды согласится отдать «Нечто», а сам пойдет на виселицу?

– На награду может клюнуть его сообщник. Десять тысяч фунтов – есть ради чего рисковать.

Элисон вскрикнула, и Карвер изумленно ахнул:

– Неужели ты готов заплатить такую огромную сумму?

– За «Нечто» я бы заплатил и вдвое больше, – сказал Фодио. – Видишь ли… – он замолк и странно улыбнулся. – А вот и инспектор, пришел меня арестовать.

Его слова подтвердились: едва он их произнес, дверь распахнулась, и на пороге возник отвечавший за дознание инспектор, а за ним – два полицейских и миссис Ботторт. Вид у хозяйки был испуганный, бледный и постаревший. Она указала на негра.

– Вот он. Вот он, – дрожа всем телом, объявила она.

– Отман Фодио, – произнес инспектор, кладя руку на плечо вождя, – именем короля вы арестованы за преднамеренное убийство Александра Уэлдона.

Арест Фодио вновь привлек внимание общественности к убийству в Бан-хаусе, поскольку никто не сомневался в виновности вождя. Но когда выяснилось, что негр вернулся в Англию специально, чтобы сдаться, многие стали задумываться – а он ли совершил преступление? Вождь так быстро и бесследно исчез наутро после смерти миссионера, что все решили: он уклоняется от правосудия. И его неожиданное возвращение в пасть льва свидетельствовало в пользу его невиновности. Ко времени появления Фодио перед мировым судьей для предварительного слушания общественное мнение было весьма взбудоражено. Но слова или мысли общественности мало волновали молодого вождя. Больше всего ему хотелось наказать Меркера за его подлое поведение.

Что до исследователя, тот был слегка обескуражен скорым возвращением Фодио – Меркер и представить не мог, что вождь отважится противостоять столь веским косвенным уликам. Эта явка раздражала его – ведь если Фодио признают невиновным, миссионерские общества наверняка возьмут его сторону и поддержат его кандидатуру на управление землей Орах, а возможно, и Акпам. Меркер, при всем своем презрении и ненависти к миссионерам, никак не мог сбросить со счетов их значительное влияние в этом деле. Между тем, поскольку вина или невиновность вождя умбиди все еще оставалась под вопросом, на стороне исследователя было много искренних и верующих людей. Меркеру, беспринципному авантюристу, ничего не стоило сделать вид, что он хочет обратить туземцев Нигерии в истинную веру, и он стал вполне ревностным апостолом христианства. На карте стояло многое, и для достижения своей цели Меркер был готов говорить и делать что угодно.

У интригана нашелся влиятельный сторонник в лице его тети, леди Уорби, эта богатая и агрессивно набожная старуха занимала видное положение в религиозных кругах. Раньше она считала племянника достойным сожжения на костре, но, когда о нем заговорили как о способном первопроходце империи, она смягчилась и пригласила его в свой довольно унылый дом. Меркер, человек неглупый, нащупал ее слабину и притворился, что ее доводы его убедили, в итоге в глазах леди Уорби он переродился и стал пригоден для того, чтобы озарять светом Евангелия тьму в душах убогих нигерийских язычников. Все свое влияние она направила в его пользу, чтобы он получил должность комиссара Акпама, а так как она знала многих политиков, у Меркера появились шансы добиться желаемого. Все у него шло хорошо, и исследователь чувствовал: даже если Фодио признают невиновным, у него есть то, что американцы называют «внутренний ресурс».

Тем не менее Меркера огорчало, что негр вернулся и предстал перед публикой в таком выгодном свете. Меркер считал, что убийство сыграло ему на руку: он враз избавился от двух врагов, Уэлдона и Фодио, – одного предали земле, а другому грозила виселица. Таким образом, проблема с миссионером решилась сама собой, но на пути к исполнению желаний вновь возник Фодио. От него следовало во что бы то ни стало избавиться, иначе он непременно стал бы помехой, и исследователь постарался собрать максимум улик, чтобы негра непременно отдали под суд. Причем действовал он достаточно хитро, якобы намереваясь выследить убийцу мистера Уэлдона и получить одобрение Элисон. Но девушка и ее возлюбленный верили в невиновность Фодио, и это не давало Меркеру покоя. Тем не менее он упорно стремился погубить молодого вождя.

Джим, со своей стороны, мужественно поддерживал своего темнокожего друга и не упускал случая заявить о многочисленных достоинствах Фодио. Тех, кто знал негра в Кембридже – наставников, профессоров и студентов, – он убедил выступить в его защиту и рассказать о блестящей карьере Фодио в университете. А она и правда была блестящей, поскольку вождь отличался острым умом и трудолюбием. Постепенно в клубах и гостиных, в миссионерских центрах и политических кругах Фодио стали воспринимать более благосклонно, и когда негр предстал на скамье подсудимых перед магистратом, у него нашлось много доброжелателей.

Увидев, что общественное мнение склоняется на сторону вождя умбиди, Меркер, будучи человеком умным, решил задействовать скрытые пружины. Он не стал обличать негра в открытую, но с сожалением сослался на «вспышку дикости», которая и заставила негра убить Уэлдона. Оправдывая этот поступок, исследователь упомянул чудесное влияние «Нечто» на черные расы, и хотя он заявил о своей твердой уверенности в виновности Фодио, но выразил ему сочувствие, как нанесшему удар поспешно и без преднамеренного злого умысла. Он даже отметил, что мистер Уэлдон спал, и Фодио пытался украсть камень, не причинив вреда Уэлдону. Смерть стала следствием его пробуждения, поэтому в деле есть смягчающие обстоятельства. Поскольку Меркер к тому времени считался авторитетом в вопросах черной расы, против Фодио были многие – равно как и за него. Лондон разделился на два лагеря, и день предварительного слушания ожидался с большим интересом.

Тем временем миссис Ботторт, собрав свои пожитки, покинула Бан-хаус и отправилась в тихую эссекскую деревушку со своими сбережениями, достаточными, чтобы прожить остаток жизни до воссоединения с мужем. Хозяину пансиона пришлось снизить арендную плату – найти жильцов в дом, где произошло жуткое убийство, оказалось не так просто. Прежние обитатели пансиона разбрелись по четырем кварталам Лондона, но всегда сожалели о покинутом пристанище. Донна Кристина поселилась в отеле «Пайкс» на Лэнгем-плейс, но не теряла из виду Элисон, ведя с ней переписку. То есть она регулярно писала девушке, но ответ получала редко. Элисон не хотела продолжать знакомство, ибо никогда не относилась к испанке с симпатией. Но Джим посоветовал ей поддерживать связь с подругой Меркера именно по той причине, что та была его подругой.

– Фодио, конечно, докажет свою невиновность благодаря алиби, – мудро заметил Карвер, – а когда освободится, поможет мне разыскать убийцу твоего отца. Фодио считает, что Меркер в этой истории как-то замешан, а раз донна Кристина – его подруга, тебе, дорогая, лучше поддерживать с ней отношения.

– Но донна Кристина ничего об этом деле не знает, – возразила Элисон, – она всю ночь крепко спала.

– Что ж, в это я могу поверить, – с готовностью ответил Карвер. – Инспектор, что ведет дело, рассказал мне: он выяснил у донны Кристины, где она приобрела снотворное. Далее он обратился к аптекарю и выяснил, что она действительно приобрела очень сильное снадобье. Миссис Кроншоу клянется, что сама дала снотворное донне Кристине, дождалась, когда та уснула, и уже потом вышла из комнаты. Так что сомневаться в словах донны Кристины не приходится. Она и правда находилась под воздействием лекарства и ничего не слышала.

– Тогда какой мне смысл поддерживать знакомство с женщиной, которая мне неприятна? – задала естественный вопрос Элисон.

– Даже если донна Кристина ничего не знает о том, что произошло в ту ночь, она может быть в курсе дел Меркера.

– Мы знаем, что он пришел, а потом ушел.

– Совершенно верно. Но он мог вернуться, когда миссис Ботторт была на кухне. Замок она закрыла на защелку, если помнишь, только поздно вечером.

– Ты полагаешь, что отца убил мистер Меркер? – в ужасе спросила девушка.

– Нет! Я этого не говорил, хотя Фодио допускает такую мысль, так сильно он ненавидит этого человека. Но, возможно, твоего отца убил Нгвам по указанию Меркера. Конечно, сейчас все туманно и расплывчато, и, пока Фодио не оправдают, мы не можем двигаться дальше. Но поверь мне, Элисон, в прошлом Меркера может быть много такого, что поможет во всем разобраться, ведь он желал получить амулет и навязал свою дружбу твоему отцу через донну Кристину. А она осведомлена о прошлом этого человека, вот и не разрывай с ней связь – вдруг возникнет надобность что-то узнать?

Элисон кивнула, соглашаясь со словами возлюбленного. Она не знала, известно ли Джиму о влюбленности в нее Меркера, и не хотела задавать лишние вопросы. Но она понимала, что, пробудив в донне Кристине ревность, сумеет узнать о Меркере много такого, о чем этот весьма сомнительный господин предпочел бы умолчать. Поэтому она отвечала на письма испанки со всей теплотой, на какую была способна. Элисон, человек прямой, не привыкла вести себя подобным образом, но на карте стояло многое, и она сочла разумным на время подавить свои угрызения совести. Утешало то, что она не встречалась с донной Кристиной лично, – удастся ли ей скрыть свои истинные чувства при встрече?

Встречи удавалось избежать, потому что Элисон отправилась в Брайтон, как только миссис Ботторт покинула Бан-хаус. В Хоуве жила сестра ее матери, тихая незамужняя дама, очень привязанная к девушке и готовая предоставить ей крышу над головой вплоть до замужества. После бурных недель умиротворяющая обстановка дома мисс Ярдли помогла Элисон успокоиться, и ко времени, когда Фодио предстал перед мировым судьей, она более или менее пришла в себя. Естественно, она остро переживала потерю своего добросердечного отца, но уже смирилась с неизбежным и снова могла улыбаться. Ее выздоровлению в какой-то мере способствовало следующее: мисс Ярдли была теософом, и смерть в ее понимании была ступенькой вверх по лестнице эволюции, то есть скорее благом, чем трагедией.

– Пойми, дорогая, – говорила исполненная оптимизма старушка, – твой дорогой отец, мой зять Александр, этой насильственной смертью оплатил прошлые долги, преграждавшие ему путь наверх. Желать, чтобы он остался рядом с тобой, не расплатившись с долгами, – это эгоистично. Все гораздо лучше, как есть, любовь моя, так что давай вдвоем возблагодарим Дарителя всех благ.

Элисон не могла полностью принять это жизнерадостное наставление, но объяснение было удобным и в немалой степени ее успокаивало. Постепенно молодость и общество Джима помогли ей перенести потерю с относительным хладнокровием, и вскоре она стала больше похожа на себя прежнюю. Однако пережитое сделало ее более серьезной и задумчивой. Она так и не смогла вернуться к беспечному упоению жизнью, в прошлом такой приятной. Карвер часто приезжал из Лондона навестить ее, и вместе с мисс Ярдли и Элисон они строили далеко идущие планы на будущее. В частности, пожилая леди обещала завещать Элисон свой доход, что, естественно, обрадовало пару, так как улучшило их обстоятельства. В общем, мисс Уэлдон казалось, что тучи вот-вот рассеются, но неожиданный визит Меркера заставил ее усомниться в том, что светлые дни не за горами.

Исследователь, исповедуя собственные дипломатические принципы, убыл из Лондона во время предварительного следствия в магистрате. Конечно, выступать свидетелем ему было незачем, ведь, по сути, о происшедшем он ничего не знал. Карвер полагал, что Меркер придет на слушание дела и удостоверится, что Фодио будут судить за убийство. Но вместо этого Меркер, узнав у миссис Ботторт адрес Элисон, на дневном поезде отправился в Брайтон. Он прислал визитную карточку, немало озадачив девушку – их последняя встреча была не столь приятной, чтобы соглашаться на новую. Сначала она, как и в прошлый раз, намеревалась отказаться, но любопытство взяло верх, и Меркер появился в крошечной гостиной мисс Ярдли, с учтивым видом и печальным сочувствием в глазах. Последнее было данью уважения к умершему миссионеру.

– Здравствуйте, мистер Меркер, – строго произнесла Элисон и пожала гостю руку, от чего с удовольствием отказалась бы. – Я думала, вы сегодня будете в Лондоне.

– На суде над Фодио? – спросил посетитель, садясь на указанное ему место. – Такая мысль была, но я решил, что мое присутствие в суде несчастному будет неприятно, и решил воздержаться.

– А почему ваше присутствие там нежелательно? – спросила Элисон без обиняков.

Меркер опустил взгляд на свою шляпу и многозначительно улыбнулся.

– Видите ли, мисс Уэлдон, я был в земле Орах и знаю о Фодио много такого, что он предпочел бы скрыть в Англии. При виде меня он может подумать, что я намерен как-то его очернить, так что лучше не буду мешать и предоставлю ему возможность оправдаться.

– Из того, что я знаю о Фодио, а также со слов мистера Карвера вряд ли следует, что он делал в Нигерии что-то недостойное, способное смутить цивилизованных людей.

– Это очень мило с вашей стороны, мисс Уэлдон, но он – всего лишь дикарь в светской оболочке.

– Кажется, во время нашей прошлой встречи, мистер Меркер, мы на эту тему говорили, – холодно ответила Элисон. – Я тогда не согласилась с вашим мнением о Фодио, не согласна и сейчас. Вам следует признать, что мое мнение вернее вашего – он вернулся, чтобы сдаться.

Меркер пожал плечами.

– Это очень глупый поступок. За границей он был в безопасности, теперь его вполне могут повесить.

– А по-моему, это исключено. Будь Фодио виновен, он бы не стал возвращаться и рисковать жизнью.

– Может, он и невиновен, хотя я в этом сомневаюсь, – возразил Меркер, – но ему будет трудно это доказать.

Девушка хотела было объяснить, каким образом негр докажет, что не совершал преступления, – о показаниях в его защиту Меркер явно не знал. Но, поразмыслив, решила, что рассказывать об этом врагу Фодио неразумно, и от объяснений воздержалась.

– Мы скоро узнаем, отдадут его под суд или освободят, мистер Меркер, – тихо сказала она. – Мистер Карвер пришлет мне телеграмму, как только примут решение. Разбирательство идет прямо сейчас, и телеграмма может прийти в любую минуту.

– В ней будет сказано, что Фодио отдан под суд, – решительно заявил Меркер. – Все улики против него.

– Не думаю. Фодио, конечно, был у отца в тот вечер, но он ушел до десяти часов.

– Понятно, это его версия, – холодно усмехнулся Меркер. – Но я уверен: когда свершилось преступление, он был в комнате.

– Откуда такая уверенность? Моего бедного отца убили в постели, это доказано на дознании. Он не мог лечь в постель в присутствии Фодио, а уж заснуть – тем более.

– Этого я объяснить не могу. Но Фодио был в комнате, и, когда убийство обнаружили, дверь была заперта изнутри. Он сбежал по веревке, что хранилась там на случай пожара. Все это очевидно, попасть в комнату по-другому убийца не мог.

– Если он мог спуститься по веревке, мог по ней же и залезть.

– Вы считаете? – Исследователь ухмыльнулся. – Как бы он ее привязал к балкону? И вообще, как я уже сказал, веревка хранилась в комнате на случай пожара. Фодио, безусловно, был последним, кто видел мистера Уэлдона живым, дверь была заперта, и войти либо выйти никто не мог. Я уверен, что его осудят, вернее, отдадут под суд.

– Скоро мистер Карвер пришлет телеграмму, и я обо всем узнаю, – сказала Элисон, нимало не убежденная доводами Меркера.

Исследователь нахмурился, ему не понравилось, с какой холодной уверенностью это прозвучало.

– В вашем лице, мисс Уэлдон, у Фодио очень сильная защита. Странно, что вы взяли сторону убийцы вашего отца, хотя явно должны питать к нему ненависть.

– Будь я хоть на секунду уверена в его виновности, я была бы рада видеть его страдания, – надменно парировала Элисон, – но я знаю наверняка, что Фодио невиновен, и мне очень жаль, что он попал в ловушку, видимо, расставленную для него кем-то третьим.

– Кто этот третий, позвольте спросить?

– Не знаю. Я ничего не знаю, мистер Меркер, и в настоящее время меня это вполне устраивает. Когда Фодио оправдают, у нас будет достаточно времени, чтобы искать преступника в другом месте. А пока что и мистер Карвер, и я уверены в его невиновности.

– Я не понимаю, какое отношение к этому делу имеет Карвер, – нагло заявил Меркер.

Элисон удивилась.

– Он помолвлен со мной и, естественно, имеет прямое отношение к делу, связанному со смертью моего отца.

– Вы действительно помолвлены с Карвером? – с неподдельным интересом спросил Меркер без своей манерной медлительности и даже вынул из глаза монокль.

– Да. – Элисон прикусила губу и покраснела. – Пожалуйста, ни слова больше.

Бледное лицо Меркера тоже вспыхнуло, и он выглядел довольно привлекательно, когда заговорил снова. Нельзя было отрицать, что этот человек умен и красив, хорошо одет и отличается хорошими манерами, когда умеет обуздать свой нрав.

– Я должен сказать еще кое-что, – пробормотал он, нервно проведя языком по пересохшим губам. – Я приехал сюда поговорить о чем-то, крайне для меня дорогом, мисс Уэлдон.

Еще до того, как слова были произнесены, Элисон поняла, что он хочет сказать, и ее первым побуждением было покинуть комнату в надменном молчании. Но тут ее осенило: пусть Карвер выскажется, тогда у нее будет оружие для борьбы с ним, если он станет строить козни. А как же донна Кристина? Меркер о ней забыл, но эта забывчивость могла дорого ему обойтись, узнай она, что он задумал. Элисон молчала, и он поспешно выпалил:

– Я хочу, чтобы вы стали моей женой, мисс Уэлдон.

– В самом деле! – девушка была совершенно спокойна и владела собой. – Боюсь, я вынуждена отклонить ваше любезное предложение.

– Почему? – с жаром спросил мужчина.

– Нужно ли отвечать на этот вопрос?

– Думаю, нужно.

– А я не думаю. Но если вам нужен ответ, знайте: на пути вашего предложения стоят два препятствия. Во-первых, я помолвлена с мистером Карвером, которого люблю всем сердцем, а во-вторых, донна Кристина помолвлена с вами.

Меркер нахмурился еще больше, но сохранил самообладание, учитывая его пылкую натуру.

– Сначала разберемся со вторым препятствием, мисс Уэлдон. Смею вас заверить, что оно таковым не является. С донной Кристиной Пинзон я не помолвлен.

– А она мне сказала, что помолвлены, и помолвка эта держалась в тайне, потому что леди Уорби, на чье наследство вы рассчитываете, ничего вам не оставит, если вы женитесь на иностранке.

– Донна Кристина одновременно права и неправа, – сухо сказал Меркер. – Моя тетя – ограниченная религиозная женщина, она никогда не простит мне брак с католичкой, каковой является донна Кристина. Поэтому я не обручился с ней, хотя есть и другая причина. Я люблю другую женщину, и эта женщина – вы.

– Очень вам признательна, но я люблю мистера Карвера, – сказала Элисон, как всегда холодно и сдержанно, – и собираюсь выйти за него замуж.

– Он беден, а я богат.

– Для меня это не имеет значения.

– У него нет будущего, – с нажимом сказал Меркер, – а мои заслуги правительство теперь признает, и скоро я получу хорошую должность. Скажу вам, мисс Уэлдон: вполне вероятно, что я получу рыцарский титул, моя тетя знакома со многими членами правительства, и…

– Даже возможность стать леди Меркер не изменит моего решения.

– Но подумайте…

– Тут не о чем думать, – властно перебила его девушка. – Вы меня оскорбляете своим предложением, зная, что я помолвлена с другим. Я выслушала вас с терпением, какого вы не заслуживаете, мистер Меркер, но больше сдерживать свой нрав не намерена.

– Меня не интересует ваш нрав, ваша помолвка и все, что вы можете сказать или сделать, – настырно заявил исследователь. – Я всегда получаю то, что хочу, и сейчас я намерен взять вас в жены.

– Напрасные мечты. То, чего вы желаете, вам никогда не получить.

– Но подумайте, Элисон…

– Я запрещаю вам называть меня по имени.

– Как угодно. Скоро я получу такое право, когда вы станете моей женой.

Девушка рассмеялась в лицо дерзкому ухажеру.

– Вы, кажется, думаете, что у меня нет своего мнения, – презрительно сказала она. – Даже не будь я помолвлена, никогда бы не вышла за вас.

– Но я могу дать вам богатство, положение, славу и…

– И себя. Боже, удивительно, как это я не покупаюсь на такие щедрые предложения? Благодарю вас, мистер Меркер, – и отказываюсь. Я не продаюсь. Ваша наглость меня забавляет. Общаясь с чернокожими женщинами, вы забыли, что в Англии жен не покупают за нитку бус.

Меркер с восхищением смотрел на ее раскрасневшееся возмущенное лицо. Она была красива и желанна, как никогда.

– Чем больше вы говорите подобным тоном, тем больше я жажду на вас жениться.

– Насильно?

– Если понадобится, насильно. Не получается честным путем – получится нечестным. Я не остановлюсь ни перед чем, чтобы заполучить вас в жены.

– Вам придется считаться с мистером Карвером и донной Кристиной.

– Первое меня волнует не больше, чем второе.

– Что ж, – сказала Элисон, отойдя к окну и выглядывая наружу, – вот и разносчик телеграмм. Если Фодио отдают под суд, я выйду за вас замуж, если нет, вам придется удалиться.

– Согласен, – с готовностью ответил Меркер. – Уверен, что с Фодио покончено.

Последовала напряженная пауза, и вскоре дверь широко распахнулась, впуская горничную с телеграммой. Элисон раскрыла ее, улыбнулась и прочитала содержимое. «Фодио оправдан: его невиновность полностью доказана. Вечером приеду вместе с ним. Джим».

Лицо Меркера почернело, в глазах вспыхнула ярость, но он ничего не сказал.

– Всего наилучшего, – сказала Элисон с презрением. – Право взяло верх над силой.

Вопреки тексту телеграммы, ни Карвер, ни молодой вождь не прибыли, как было условлено. Мисс Ярдли ждала их к ужину, но получила еще одну телеграмму – они вынуждены задержаться в Лондоне на пару дней. Элисон была сильно разочарована, ибо хотела узнать из первых рук, что произошло, и лично поздравить Фодио с обретением свободы. Была и другая причина для беспокойства. Во второй телеграмме Джим не сказал, что его задержало, и живой ум девушки тут же вообразил новую неприятность. Мисс Уэлдон могла справиться со всем, кроме неизвестности, поэтому решила на следующий день отправиться в Лондон и выяснить, в чем дело. Пока ей пришлось довольствоваться газетным отчетом о слушании в вечерних газетах, своевременно доставленных из Лондона.

– Фодио без труда доказал свое алиби, – рассказывала Элисон тете, – поскольку два официанта в ресторане и швейцар у двери помнили, что он приходил до десяти часов.

– Карма, – решительно заявила мисс Ярдли и тут же пустилась в объяснения: – На Востоке это значит закон причины и следствия. «Что посеешь, то и пожнешь», – процитировала милая дама. – Это и есть карма. Мистеру Фодио не суждены были серьезные неприятности.

– Думаю, неприятности были достаточно серьезными, – ответила девушка.

– Все дело в образовании, – спокойно ответила мисс Ярдли. – Я больше сочувствую невежде, убившему вашего дорогого отца, – ему придется оплатить свой тяжелый долг смертью.

– Он оплатит его тем, что будет повешен, если я смогу его найти.

– Моя дорогая, это мстительно и неправильно. Конечно, этому невежде будет только лучше, если его повесят, – понеся суровое наказание по закону, он исполнит свой кармический долг. Но мы должны скорее пожалеть его, чем обвинять.

– Почему вы не вините негодяя, который столь жестоко убил доброго старика?

– Нет, моя дорогая. Это все из-за невежества. Если бы преступник знал, на какие страдания себя обрекает, он бы проявил благоразумие, лишь бы эти страдания не заслужить. И помни: твоего дорогого отца убили, потому что за ним тоже числились долги.

– Я не согласна с вашей теософией, тетя, – запальчиво заявила Элисон.

– Чем она тебя не устраивает? Она разумна, осмысленна и логична: весьма здраво объясняет жизненные проблемы. Не хочу вступать с тобой в спор, голубушка, ты еще не созрела для столь высокого учения. Ты еще не в состоянии его постичь, но однажды постигнешь – и сможешь разгадать тайну бытия. Давай поговорим о чем-то другом.

– О Джиме и моем замужестве, – предложила мисс Уэлдон, просияв, поскольку обсуждение эзотерических учений мисс Ярдли ей слегка наскучило. – Вам не кажется, тетушка, что с моей стороны неправильно выходить замуж за Джима через месяц? Так скоро после смерти моего дорогого папы.

– Тут нет ничего плохого, дорогая. Чувства должны подчиняться обстоятельствам, а раз ты искренне скорбишь по отцу, выйдешь ты сейчас замуж или нет – это не имеет никакого значения. Кроме того, я уверена, что твой отец предпочел бы видеть тебя под надежным крылом мистера Карвера.

– Какой разумный взгляд на мои обстоятельства, – вздохнула Элисон, и мисс Ярдли украдкой улыбнулась. Девушка соглашалась с теософскими взглядами, когда они совпадали с ее собственными, а если не совпадали – отвергала их.

– Дорогая моя, ты до крайности невежественна, – закончила мисс Ярдли, уже не скрывая улыбки. – Однако на твоем этапе развития большего и ожидать нельзя.

Элисон неопределенно рассмеялась, потому что ничего не знала о своем этапе развития, – ее куда больше заботило ее ближайшее будущее, нежели общие рассуждения о жизненных проблемах. После спокойного вечера она легла спать, но спала плохо, мучимая догадками о том, что задержало в Лондоне ее верного возлюбленного. Видимо, в деле об убийстве отца открылись новые обстоятельства, и, стремясь отомстить за смерть отца, Элисон страстно желала узнать, о каких обстоятельствах идет речь. Но ближе к рассвету она заснула сладким сном и проснулась поздно, более или менее отдохнувшей.

Из-за позднего подъема она успела только на дневной поезд до Лондона и боялась, что Джима не окажется в его комнате на Дьюк-стрит, в районе Сент-Джеймс. Конечно, послать телеграмму и уведомить суженого о своем приезде ей следовало накануне вечером, и она бы сделала это утром, но проспала. Ей ничего не оставалось, как поехать к возлюбленному на свой страх и риск, и на пути в столицу она старалась сохранять самообладание. Это было не просто, ведь Элисон с ее острым умом отнюдь не обладала темпераментом философа, и спокойное ожидание давалось ей далеко не всегда. Ей отнюдь не стало легче, когда, приехав на такси на Дьюк-стрит, она узнала: лейтенант Карвер ушел на весь день и вернется только поздно вечером.

– Куда он ушел? – спросила Элисон у степенного старого дворецкого, который вместе с женой сдавал разные комнаты разным холостякам.

– Не могу сказать, мисс. Он не сказал, что ожидает вас.

– Он и не ждал. Я не отправила ни письма, ни телеграммы. Передайте ему, что я заезжала, – вот моя визитка. Минутку, у вас есть карандаш? – Карандаш нашелся, и она нацарапала на обратной стороне визитки пару строк, намекая на свое беспокойство и прося Джима приехать, или написать, или телеграфировать в Брайтон как можно скорее. – Передайте это мистеру Карверу, – сказала Элисон и отвернулась, весьма опечаленная.

Было уже начало четвертого – что делать? Сесть на ближайший поезд с вокзала Виктория и вернуться домой? Но Элисон была крайне взбудоражена и просто так вернуться не могла – надо что-то сделать, что-то разузнать, кого-то расспросить. Ей пришло в голову, что неплохо бы навестить донну Кристину и поведать о поступке Пола Меркера. Крайне возмущенная бессовестным поведением исследователя, Элисон решила не щадить его и как следует наказать. По-женски она прекрасно понимала: ревность донны Кристины будет для Меркера свербящей занозой. Разъяренная женщина – сильнее наказания и не придумаешь. Кроме того, Элисон решила: если донна Кристина витает в облаках, ее следует как можно скорее вернуть на землю, сообщив о предательстве кавалера. Наконец, помня о совете Джима сохранить дружбу с донной Кристиной, Элисон не теряла надежды, что эта женщина в порыве страсти сболтнет лишнее и прольет свет на загадку преступления. Пока непохоже, что Меркер имеет к нему какое-то отношение, но ревность отвергнутой женщины может многое раскрыть. Поэтому мисс Уэлдон вызвала такси на Хеймаркете и велела шоферу ехать в отель «Пайк» на Лэнгем-плейс.

Пансион, о котором шла речь, – а это был именно пансион, хотя и высокопарно именовался отелем, – находился в сомнительного вида переулке и не выглядел особенно процветающим. Когда мисс Уэлдон отпустила такси, ее встретил неопрятный швейцар, он взял ее визитную карточку и оставил ждать в безвкусно обставленной приемной. Вскоре он вернулся и сообщил, что донна Кристина дома, и предложил проводить Элисон к ней в гостиную. Элисон с готовностью согласилась, радуясь, что хоть с кем-то встретится и ее поездка в Лондон не пройдет впустую. Швейцар ввел ее в комнату, вышел, закрыл за собой дверь – и женщины остались одни. Донна Кристина заявила, что рада видеть гостью, но была явно чем-то смущена, и Элисон заподозрила, что ее визит был желанным только на словах.

– Я все собиралась навестить вас в Брайтоне, сеньора, – с нарочитым пылом произнесла испанка, целуя девушку, – но всегда что-нибудь мешало. Пожалуйста, садитесь, снимите шляпу. Чаю?

– Нет, спасибо, – поспешно ответила Элисон и села, не снимая ни шляпы, ни перчаток. – Я всего на несколько минут, надо успеть на пятичасовой поезд в Брайтон. Такой поезд должен быть, в любом случае я ненадолго. – Она оглядела комнату, не слишком чистую, но куда более претенциозную, чем апартаменты миссис Ботторт. – Вам здесь удобно?

Донна Кристина пожала плечами и села на свое место.

– Да. Терпимо. Здесь не так чисто, как в Бан-хаусе, сеньора, но я не настолько богата, чтобы позволить себе жилище получше.

– Ничего страшного, – решительно заявила Элисон, – когда выйдете за мистера Меркера, деньги польются рекой, можно не сомневаться.

– Ах! Да, это верно. Его богатая родственница, леди Уорби, выделила ему крупную сумму – ведь он пытается получить должность комиссара Акпама. Кроме того, правительство теперь с ним считается, с ним часто обсуждают нигерийские дела. Я не сомневаюсь, – выразительно закончила донна Кристина, – что скоро он станет очень известным, а потом исполнит свое обещание и сделает меня своей женой.

– Надеюсь, что так, и желаю вам всяческого счастья, – сухо ответила Элисон, размышляя тем временем, надо ли разрушать испанские воздушные замки бедной женщины. – Но я не думаю, что вам понравится Нигерия.

– Что вы, она мне нравится, – с жаром заверила ее донна Кристина. – Я знаю Лагос так же хорошо, как и Лондон, и жить там мне всегда нравилось.

Элисон удивленно подняла брови.

– В Бан-хаусе вы сказали мне, что жили в Лагосе малым ребенком.

– Ну, сеньора, – смущенно пробормотала донна Кристина, – надо ли вдаваться в подробности? Я была в Лагосе несколько лет назад, там и познакомилась с Полом.

– А не в Севилье?

– И в Севилье тоже. Я обожаю путешествовать, – донна Кристина чуть натянуто рассмеялась. – Подходящая жена для исследователя. Когда Пол получит должность комиссара, уеду с ним в землю Акпам, а то попаду и в земли Орах.

– Наверное. Но пока мистеру Меркеру приходится считаться с Фодио.

– Фодио. Фу, – донна Кристина презрительно вздернула подбородок, ее темные глаза вспыхнули огнем. – Он вышел из игры. Гастадос: выдохся. Обвинение в убийстве его погубило.

– Напротив, – неспешно произнесла мисс Уэлдон. – Уверена, он от этой истории только выиграл. Когда его считали виновным в убийстве моего бедного отца, все были против него. Но теперь его невиновность доказана, и все будут стремиться загладить вину.

Донна Кристина нахмурилась.

– Но не до такой степени, чтобы позволить ему править нигерийскими землями, сеньора. Чтобы насаждать там цивилизацию, нужна сильная рука, я знаю это из личного опыта. Я ведь там жила.

– Да, конечно. – На поверхность, к удивлению Элисон, просачивались новые сведения. – Похоже, вы изучили Нигерию не хуже самого мистера Меркера. Мне казалось, что вы выросли в монастыре и об этих диких краях ничего не знаете.

– Да, я выросла в монастыре, но много путешествовала, даже очень много, – с вызовом ответила женщина. – Много лет назад отец взял меня в Нигерию, и я пробыла там очень долго.

– Что ж, это не мое дело, – холодно ответила Элисон. – Когда я выйду замуж за мистера Карвера и уеду в Лагос, не думаю, что мы будем часто видеться.

– Обязательно будем. Если нет, сеньора, уж точно не по моей вине. Я очень вас ценю и не хочу терять вашу дружбу. Жаль, что я потеряла дружбу вашего дорогого отца, я так его любила. Всегда такой добрый, отзывчивый.

– Если вы так думаете, поможете ли мне отомстить за его смерть? – внезапно спросила Элисон и посмотрела прямо в сияющее, живое лицо женщины напротив.

– Конечно, я сделаю все, что вы пожелаете, все, что в моих силах. Приказывайте мне, пожалуйста. Что угодно, абсолютно все! Только скажите.

– Тогда у меня вопрос: вы кого-то подозреваете в убийстве отца?

Донна Кристина экспансивно, на испанский манер, всплеснула руками и изобразила на лице отчаяние.

– Увы, что я могу сказать? Всю ту ночь я проспала крепким сном. Сначала я думала на Фодио, как и Пол, но оказалось, что около десяти Фодио был в другом месте. Это доказано. Тогда остается черный коротышка, – в раздумье закончила донна Кристина.

– Да, такое возможно, ведь дверь в подвал можно было легко сдвинуть, мы с мистером Карвером в этом убедились. Но зачем Нгваму убивать моего отца?

– Чтобы заполучить амулет. Это как раз понятно.

Элисон покачала головой.

– Думаю, Нгвам так боится амулета, что не решился бы к нему прикоснуться.

– Но, дорогая сеньора, если это не Нгвам и не Фодио, который признан невиновным, кто мог убить вашего дорогого отца? Ни миссис же Ботторт, или маленькая служанка, или миссис Кроншоу, которая почти все время была со мной. – Донна Кристина задумалась, а затем неожиданно произнесла: – Сказать вам, что я думаю, сеньора?

– Да. Скажите мне, что вы думаете.

Мисс Уэлдон вся превратилась в слух.

– Дело было так. Когда Фодио ушел, ваш отец лег в постель, но не заснул. Видимо, он ждал кого-то и получил сигнал. Точно не знаю, но думаю, что он встал, вышел на балкон и увидел того, кто хотел с ним встретиться. Он спустил веревку, по ней вскарабкался убийца и сделал свое черное дело. А как иначе могла появиться веревка, если дверь была крепко заперта? – пылко воскликнула испанка.

– Ваша оригинальная теория не выдерживает никакой критики, – сухо заметила Элисон. – Мой отец проснулся непосредственно перед ударом, об этом говорит состояние постельного белья. В любом случае он никого бы не впустил в свою комнату через балкон, а указал бы гостю, что нужно обойти дом и просто войти в дверь.

– Но она была закрыта на защелку…

– Отец этого не знал, – быстро перебила ее Элисон. – Миссис Ботторт просто отпустила защелку, и все. Опять же, войди кто-нибудь в комнату, отец не заснул бы и не оставил веревку свисать с балкона.

– Верно. Трудно сказать, как оно было, не понимаю. Надеюсь, вы доберетесь до истины, сеньора, и отомстите за своего дорогого отца, я очень его уважала, но, увы, – она здраво покачала головой, – ничем не могу помочь, потому что ничего не знаю.

– Как думаете, может, что-то знает мистер Меркер?

– Нет, абсолютно ничего, – быстро ответила испанка. – Он пришел и ушел до того, как к вашему отцу наведался Фодио.

Элисон поняла, что устала от этого бесполезного обмена уколами. Либо донна Кристина абсолютно ничего не знает и сказать ей нечего, либо знает очень много и боится себя выдать. И мисс Уэлдон решила пустить в ход оружие крупного калибра и пробить стену скрытности испанки вульгарной силой.

– Надо было попросить мистера Меркера о помощи, когда мы виделись вчера, – сказала она раздумчиво, будто обращаясь к себе, но бросила быстрый взгляд на собеседницу.

Донна Кристина была одета в великолепное японское кимоно всех цветов радуги, расшитое распростертыми драконами, летящими журавлями и порхающими бабочками. После слов Элисон она внезапно поднялась, раскинула руки и на мгновение стала похожа на великолепную райскую птицу, готовую взлететь. В ту же секунду кровь отхлынула от ее оливкового лица, оно стало матово-белым, темные глаза еще больше потемнели, расширились, взгляд стал пронзительным. Только губы сохранили свой ярко-красный оттенок, из чего следовало, что донна Кристина их красит, о чем Элисон давно догадывалась.

– Что вы сказали? – спросила донна Кристина севшим голосом. – Вы виделись с Полом?

– О, да, – ответила Элисон, вдохновленная подобным волнением. – Вчера он специально приезжал в Брайтон, чтобы повидаться со мной. Почему бы и нет? Да, он помолвлен с вами – и что? В Бан-хаусе он появлялся достаточно часто.

– В Бан-хаусе была я, и он приезжал ко мне.

– Возможно, он хотел новых ощущений, вот и нанес мне визит в Брайтон, – довольно жестоко сказала Элисон, развивая нападение.

Донна Кристина прижала сцепленные руки ко лбу и заходила по комнате растревоженной тигрицей.

– Он сказал, что больше не желает вас видеть.

– Это взаимно, – спокойно ответила мисс Уэлдон. – Мне не нравится мистер Меркер и не понравится никогда. Зачем он навязывает мне свое внимание, я не понимаю.

– Внимание!

Донна Кристина почти выкрикнула это слово, ее лицо побагровело от ярости, Элисон даже испугалась – вдруг ее хватит удар?

– Да! После смерти моего отца он приезжал ко мне дважды, я оба раза согласилась на встречу по простой причине: думала, что он поможет мне узнать правду об убийстве. Полагаю, что он способен мне помочь – он на это намекал, но запросил слишком высокую цену.

– Слишком высокую, – повторила донна Кристина, упав в кресло и тяжело дыша, будто только что бежала. – Что же это за… цена?

– Моя рука!

– Ваша рука. Вы имеете в виду, что он… что он… что Пол… хочет, чтобы вы… чтобы…

– Вышла за него. Именно так, – закончила Элисон, видя, как трудно донне Кристине произнести эти слова.

– Это ложь! – прокричала женщина сквозь стиснутые зубы, очевидно изо всех сил стараясь держать себя в руках. – Как вы смеете приходить сюда и лгать мне!

– Никакой дерзости тут нет, – хладнокровно возразила мисс Уэлдон. – Я думаю, говорю и поступаю именно так, как считаю нужным. Я пришла сказать вам об этом, потому что считаю предложение мистера Меркера оскорблением. Я помолвлена с мистером Карвером…

– А Пол помолвлен со мной, – выпалила испанка.

– Простите, вы в этом уверены?

– Конечно! Конечно! Конечно! Очень даже уверена. Как вы смеете в этом сомневаться? Мы помолвлены уже много лет.

– Мистер Меркер заявил, что помолвки не было – и никогда не будет.

– Какой лжец, лжец, лжец! Боже! – донна Кристина от волнения перешла на родной язык. – Лос энемигос декларадос сон менос пелигрозос ке лос фалсо амигос[1].

– Я вас не понимаю, – сказала Элисон, вставая, потому что беседа становилась невыносимой. – Но я сказала вам правду.

Донна Кристина метнулась вперед и вцепилась в плечи Элисон с такой силой, что та вздрогнула.

– Поклянитесь, что сказали правду.

– Клянусь! И скажите мистеру Меркеру, чтобы впредь держался от меня подальше. Я не люблю его, хотя он любит меня.

– Он вас не любит, он не смеет вас любить! – бушевала донна Кристина.

– Однако он сказал мне, что намерен жениться на мне, либо честным путем, либо нечестным.

– Ме паресе ке эль виенто ке корре эс алго фрескито, – насмешливо сказала донна Кристина.

– Что это значит?

– Мне кажется, что ветерок немного прохладный, – перевела испанка. – То есть я вам не верю.

– Как угодно. – Элисон направилась к двери. – В конце концов, мне не важно, верите вы или нет. Но если мистер Меркер еще раз побеспокоит меня, я все расскажу мистеру Карверу, и тогда будут неприятности.

– Если окажется, что вы сказали мне правду, сеньора, – сказала донна Кристина, оправляя растрепавшиеся волосы, – вашему сеньору военному не придется устраивать неприятности. Я все решу сама.

– Каким образом?

– Неважно. Я знаю то, что знаю. О-о! – она потрясла кулаками над головой. – Он сумасшедший, если настраивает меня против себя. Хочет, чтобы я его уничтожила?

– Уничтожила! – воскликнула Элисон, поворачиваясь к двери. – Значит, он имеет отношение к смерти моего отца.

– Я этого не говорила и не говорю, – быстро возразила испанка. – Еще не время что-то говорить. Я должна увидеть Пола, расспросить его, и если он не сможет дать мне удовлетворительный ответ…

– Удовлетворительный ответ – немедленное вступление с вами в брак, – предложила Элисон, полагая, что так избавится от внимания Меркера и доведет дело до точки кипения.

– Да! Да! Да, вы правы. Грасиас пор эль фавор![2] – Лицо донны Кристины озарилось радостью. – Я немедленно попрошу его жениться на мне. Если он откажет, я буду знать, что сказать и как поступить. О-о, я знаю его тайны. Знаю, кто он и что собой представляет.

– Не понимаю.

– Вы ничего не поймете, когда он правдив, но поймете все, когда он лжет. Подождите, только подождите!

– Но мистер Меркер намекал, что принудит меня даже нечестным путем…

– Он больше не будет принуждать вас выходить за него замуж. Он никогда больше вас не увидит. Я не сержусь на вас, сеньора, потому что знаю: вы любите сеньора Карвера, а Пол вам безразличен. Будьте счастливы, он не посмеет рисковать, потому что, если я открою рот, ему не поздоровится.

– Вы говорите так, будто знаете, что он имеет отношение к смерти моего отца, – решительно заявила Элисон. – Я хочу знать, какое именно.

Донна Кристина поджала губы, обнажив белые зубы в злобном оскале.

– Вы ничего не узнаете. Вы пришли, чтобы заманить меня в ловушку, но я не настолько слаба, чтобы в нее попасть. Э-э, нет.

– Очень хорошо, – холодно сказала Элисон. – Сейчас я напишу мистеру Меркеру и попрошу его снова встретиться со мной.

– Вы не посмеете. – И донна Кристина бросилась к двери, подобно разъяренной пантере.

– Почему? В любви и на войне все средства хороши.

– Вы не любите Пола.

– Нет. Но я люблю отца и его память, и если, чтобы добраться до истины, надо притвориться, что я выхожу замуж за мистера Меркера, почему бы…

– Если вы посмеете только подумать о таком замужестве, – закричала разъяренная женщина, – я сделаю так, что его повесят. Нет, я не утверждаю, что он убил вашего отца. Но на его совести другие преступления. Живя в Нигерии, я смотрела в оба. Пол не осмелится идти против меня. Не осмелится. Не осмелится. Идите с миром, девочка. Муй буэнос диас де Диос[3]. Начну действовать сию минуту.

– Что вы собираетесь делать?

– Действовать, сейчас же, – произнесла донна Кристина со странной улыбкой. – А Диос, сеньора[4], слова больше не нужны. Ждите.

– Очень хорошо, донна Кристина, я подожду.

И Элисон удалилась, изрядно озадаченная намеками собеседницы.

Разговор с донной Кристиной до такой степени сбил Элисон с толку, что она решила рассказать о нем Карверу, а уже потом ехать в Брайтон. И она не поехала назад пятичасовым поездом, как намеревалась, а отправила мисс Ярдли телеграмму о том, что задерживается, после чего отправилась на Дьюк-стрит. Дворецкий сказал ей, что мистера Карвера все еще нет, и Элисон попросила разрешения пройти в его комнату и подождать его там. Эту просьбу встретили с пониманием, и жена хозяина приготовила ей чашку чая – весьма кстати после утомительного дня. Джим не был чужд роскоши, кресла в его комнате оказались чрезвычайно удобные, и Элисон устроилась как дома. Дабы скоротать время, она стала листать газеты и журналы на приставном столике, и в целом ей удалось держать скуку на расстоянии.

Около семи часов появился Карвер в сопровождении Фодио. Дворецкий сказал им, что их ожидает дама, но Джиму и в голову не пришло, что его посетительница – это Элисон. Он смутно предположил, что на Дьюк-стрит с какими-то своими целями пришла донна Кристина, и очень удивился, войдя к себе вместе с Фодио.

– Моя дорогая девочка. Ты долго ждала?

– Больше двух часов, – ответила Элисон официальным тоном, учитывая присутствие молодого негра, и встала ему навстречу. – Раз Магомет не хочет идти к горе, гора идет к Магомету. – Она рассмеялась и повернулась к Фодио. – Как себя чувствуете после пережитого? Поздравляю, что выскользнули из ловушки, расставленной мистером Меркером.

– Спасибо, мисс Уэлдон, – сказал Фодио, пристально глядя на нее. – Вы и правда думаете, что Меркер устроил ловушку?

– Правда. Вы и мистер Карвер согласитесь со мной, когда я расскажу вам о своих вчерашних и сегодняшних открытиях. Возможно, они слегка сумбурны, но в какую сторону дует ветер, понять можно.

– Пусть силы этого ветра хватит на то, чтобы перенести Меркера в Нигерию, – мрачно сказал Джим.

– Но не на то, чтобы вознести его на пост комиссара, – быстро вставила девушка. – Ты же этого не хочешь?

– Не хочу. И шансы получить эту должность у него нулевые.

– Вчера он, кажется, был уверен в обратном.

– Откуда вы знаете, мисс Уэлдон? – неожиданно спросил Фодио.

– Он приезжал ко мне вчера днем.

– Ого! – Джим вскочил со стула, на который плюхнулся. – Вот почему его вчера не было в суде! Зачем он приехал, Элисон, и что сказал?

– Давай по очереди, Джим. Сначала скажи, почему ты не приехал вчера, как мы с тетей поняли из твоей первой телеграммы.

– Карвер не приехал из-за меня, мисс Уэлдон, – объяснил Фодио. – Когда меня признали невиновным, правительственный чиновник, которому я оказал услугу в Нигерии, пригласил меня поговорить в Министерство по делам колоний, и Карвер пошел со мной.

Джим согласно кивнул.

– И сегодня мы действительно виделись с очень высокопоставленным чиновником, – продолжил он. – Фодио самым тщательным образом расспросили о положении дел в земле Орах, которая граничит с той, что называется Акпам. Я горжусь тобой, Фодио, – сказал Карвер, с энтузиазмом поворачиваясь к негру. – Ты блестяще выдержал этот жесткий экзамен. Я полностью уверен, что чиновник, который беседовал с тобой, не сомневается: справиться с племенами и подавить Ибено способен именно ты.

Элисон захлопала в ладоши от восторга.

– Великолепно! – воскликнула она. – Но что скажет мистер Меркер? Он ничего об этом не знает.

– Конечно, мисс Уэлдон, у него много сторонников, ведь он белый, при этом человек сильный и умный. Но теперь ясно, что меня арестовали по ошибке, все миссионерские общества на моей стороне и сожалеют, что сомневались во мне.

– Леди Уорби, тетя мистера Меркера, настроена против вас, – заметила девушка. – И она влиятельна в религиозных кругах.

– Несомненно, так оно и есть, об этом мне говорил ваш покойный отец, – с готовностью ответил Фодио. – Мистер Меркер – достойный соперник, но, если дело дойдет до открытой войны между нами, у меня достаточно сведений, какими в Бордо меня снабдил французский миссионер, чтобы испортить ему настроение.

– Отец послал вас туда именно для этой встречи? – спросила Элисон, вздрогнув.

– Да, мисс Уэлдон. На миссионерском собрании в Лондоне ваш отец встретился с чиновником, недавно вернувшимся из Нигерии, из самой глубинки. Тот рассказал ему, как жестко мистер Меркер обходился с местными жителями, как его боялись и ненавидели. Французский миссионер, как сказал ваш отец, вмешался, чтобы спасти нескольких туземцев от жестокости мистера Меркера, и в тот вечер, незадолго до своей гибели, он попросил меня наутро поехать в Париж и встретиться с этим человеком. Как я уже сказал, я выполнил его указание, и мне пришлось отправиться в Бордо, чтобы найти его. В итоге я получил от миссионера подписанное им свидетельство, которое выставляет мистера Меркера в крайне невыгодном свете.

– Элисон, я всегда говорил, что он мерзавец, – вмешался Джим весьма решительно. – Он стрелял в туземцев, нескольких избил до полусмерти, сжег несколько деревень. Ему бы поступить на службу в Конго, он как раз из тех, кто прекрасно споется с бандой «Красный каучук».

– Вы показали это свидетельство чиновнику в Министерстве по делам колоний? – взволнованно спросила девушка.

– Да, – сказал Фодио своим низким звучным голосом, но очень тихо. – Он был поражен, когда прочитал его, и усомнился в правдивости написанного.

– Видишь ли, Элисон, Меркер с виду элегантный тихоня, с его протяжной речью и моноклем в глазу, и трудно поверить, что он такой изувер. Но французский миссионер говорит, что готов приехать и встретиться с ним лицом к лицу. Он видел Меркера в роли тирана. Отмахнуться от показаний очевидца нашему дорогому другу не удастся.

– Нам не все известно, – задумчиво произнес Фодио. – В тот роковой вечер, мисс Уэлдон, ваш отец недвусмысленно намекнул: он узнал от Нгвама нечто такое, что не только помешает мистеру Меркеру получить должность в нигерийском правительстве, но и поставит его под угрозу ареста и сурового наказания.

– Что же сделал мистер Меркер?

– Ваш отец не говорил и не хотел говорить, пока у него нет доказательств. Но он, очевидно, располагал фактами, которые могут полностью погубить этого человека. И по этой причине, – медленно добавил Фодио, – я склонен думать, что мистер Меркер либо сам убил вашего отца, либо заставил Нгвама совершить убийство. Карвер не разделяет моих взглядов.

– Потому что я не понимаю, как Меркер мог попасть в спальню, – откровенно признался Джим. – Ведь дверь была заперта.

– Не знаю, как ему это удалось, – стоял на своем Фодио, – но прямо или косвенно он избавился от человека, способного его погубить. При этом он знал, что в тот вечер в доме был я, то есть устроил мне ловушку, как и говорит мисс Уэлдон.

– Почему ты так считаешь, Элисон?

Девушка взглянула на часы у себя на запястье.

– У меня мало времени на объяснения, мне надо успеть на поезд из Виктории в половине девятого.

– Сейчас только половина восьмого, – быстро сказал Карвер. – Если уедешь отсюда в восемь на такси, как раз успеешь к поезду. Я поеду с тобой, дорогая. Так что у тебя есть полчаса, чтобы объясниться. Зачем ты решила приехать?

– Мне очень хотелось узнать, что происходит, – откровенно призналась Элисон. – Твоя телеграмма была такой загадочной, что я испугалась, не случилось ли чего.

– Нет, – веско произнес Фодио. – Просто Карвер остался со мной, чтобы встретиться с этими чиновниками и помочь мне. Я не забуду о твоей услуге, Карвер.

– Что за ерунда, – покраснев, сказал Джим. – Я должен был оплатить долг и сделал для этого все, что в моих силах. Ведь я мог умереть жуткой смертью, если бы ты не спас меня от того льва, Фодио. Но продолжай, Элисон, что это за ловушка?

– Пока я ждала здесь, было время подумать, – с серьезным видом сказала девушка после паузы. – Кажется, я решила проблему с запертой дверью и веревкой с балкона. Со слов миссис Ботторт мы знаем, что она заперла замок на защелку только после десяти часов. А мистер Меркер видел, что к вашему отцу пришел Фодио, и мог дождаться его ухода. И ему могло прийти в голову, что, если он убьет моего бедного отца, обвинят Фодио.

– Да! Да! – с готовностью подтвердил негр и одобрительно хмыкнул.

– Поэтому мистер Меркер вернулся в дом и вошел, ведь дверь фактически была не заперта. Если помните, миссис Ботторт, повидавшись с миссис Кроншоу и моим отцом, услышала звук шагов над гостиной. Видимо, это прятался мистер Меркер. Тогда она и заперла дверь на защелку и снова спустилась на кухню. Потом все стихло, и мистер Меркер вошел в спальню отца.

– Через запертую дверь, – скептически вставил Джим.

– Мы не знаем, была ли она заперта, – быстро возразила Элисон. – Миссис Ботторт не пыталась ее открыть. Она лишь поговорила с отцом через дверь. Кроме того, отец запирал дверь не всегда. Иногда запирал, а иногда нет – бывало, я возвращалась поздно и заходила поцеловать его на ночь – дверь была не заперта. В тот вечер вполне могло быть так же, Джим, я уверена, что мистер Меркер просто вошел в его комнату. Отец спал либо дремал. Возможно, его разбудил шум, когда мистер Меркер закрывал дверь либо когда тот искал в столе амулет. Отец проснулся, тут мистер Меркер схватил топорик со стены над столом, где висело туземное оружие, и ударил его. Возможно, он хотел лишь оглушить отца, но, ужаснувшись, что его обнаружили, ударил сильнее, чем намеревался. Поняв, что натворил, мистер Меркер испугался: вдруг его увидит миссис Ботторт, если он спустится вниз? Поэтому он отыскал амулет в ящике туалетного столика, а потом по веревке, припасенной на случай пожара, спустился на улицу. Соответственно, веревка осталась болтаться, дверь в спальню заперта, а все улики указывали на Фодио – получалось, что он был последним, кто видел отца живым. Знаю, это все теория, Джим, – уверенно закончила Элисон, – но я считаю, что преступление свершилось именно так, как я сейчас описала.

На этот раз Фодио захлопал в ладоши.

– Я считаю, вы раскрыли эту тайну, мисс Уэлдон. Что скажешь, Карвер?

– Звучит правдоподобно, – с сомнением ответил Джим, – но доказать виновность Меркера будет нелегко. Конечно, донна Кристина спала, приняв…

– А спала ли она? – вмешалась Элисон и покачала головой. – Не уверена, Джим. Сегодня она намекнула, что способна уничтожить мистера Меркера, хотя обвинять его в убийстве не стала. Возможно, она бодрствовала и увидела его, когда он взбегал по ступеням? Думаю, так и было, ведь миссис Ботторт слышала шаги над гостиной. Вполне возможно, что он заглянул в комнату донны Кристины и рассказал о своих намерениях. Не удивлюсь, Джим, если окажется, что она его видела. Ее сегодняшние намеки…

– Почему ты с ней виделась? – резко спросил Джим. – Приехала специально повидаться с ней?

– Нет. Я хотела увидеть тебя – узнать, почему ты не приехал в Брайтон. Но раз я оказалась в Лондоне и у меня было много времени, решила заглянуть к донне Кристине и рассказать ей, что услышала от мистера Меркера.

– Ах да. – Джим нахмурился. – Ты же сказала, что Меркер приехал к тебе в Брайтон. Каков наглец! Чего он хотел?

– Жениться на мне!

– Элисон!

Карвер вскочил, лицо его походило на грозовую тучу.

– Это правда, – подтвердила она. – Он предложил мне стать его женой, а когда я отказалась, сказав, что помолвлена с тобой, он заявил, что добьется меня честным путем или нечестным.

– О, негодяй! – воскликнул молодой человек, только использовал слово посильнее. – Эта скотина у меня попляшет. Я сверну ему шею. Изобью до полусмерти. Я…

Фодио медленно поднялся и положил тяжелую руку на плечо своего белого друга.

– Успокойся, Карвер. Мистер Меркер от наказания не уйдет, пусть и с отсрочкой, но менее суровым оно от этого не будет. Это как раз в его духе – добиваться своего, не думая о приличиях и чести.

– Этот человек груб, – страстно заявила Элисон, – и опасен. Но я все тебе рассказала, Джим, и теперь ничего не боюсь.

Несмотря на присутствие Фодио, молодой офицер пересек комнату и, подхватив Элисон с кресла, пылко поцеловал ее.

– Если это животное посмеет тронуть хоть один волос на твоей голове, дорогая, – хрипло пробормотал он. – Я убью его, как убил бы змею. А он змей, каких свет не видывал, пропитанная ядом свинья!

И Джим гневно забормотал что-то бессвязное.

– Успокойся, – снова посоветовал Фодио. – Своего наказания мистер Меркер еще дождется, и оно отнюдь не будет цивилизованным. Не хотел бы я умереть смертью, какая уготована ему.

– Фодио, – строго сказал Карвер, усаживая Элисон в ее кресло. – Помни, что ты теперь – человек цивилизованный.

– Друг мой, я же не сказал, что убью мистера Меркера. Но нельзя сбрасывать со счетов Нгвама.

– Нгвам, – повторила пораженная Элисон, – вернулся на службу к мистеру Меркеру. Похоже, его приход в Бан-хаус был хитростью, чтобы украсть амулет. Я не верю, что мистер Меркер его избил. А сам мистер Меркер сказал, что спину Нгваму исполосовал негр кнутом из шкуры бегемота.

– Я видел Нгвама и говорил с ним, – медленно произнес Фодио, – и в присутствии мистера Уэлдона, и один на один. Следы на его спине – дело рук мистера Меркера, и Нгвам его за это возненавидел. Он вернулся к мистеру Меркеру по своим причинам, и я полагаю, что он просто хочет мистера Меркера убить.

– Почему бы не найти Нгвама и не узнать всю правду из первых рук? – резко спросил Джим.

– Это не так просто. Из лондонского дома, где живет мистер Меркер, он исчез, и куда направился – неизвестно. Утром до нашей встречи, Карвер, я попытался найти Нгвама, потому что ему что-то известно о серьезном преступлении Меркера, на что намекнул мистер Уэлдон. Могу вас уверить: Нгвам выжидает время и нанесет удар Меркеру в самую неожиданную минуту.

– Надеюсь, я стану этому свидетелем, – взвился Карвер, не в силах смириться с дерзостью исследователя, сделавшего предложение Элисон. – Ты приехала к донне Кристине рассказать о его наглости?

– Да, – ответила девушка, – подумала, что донна Кристина что-то знает об убийстве отца и о роли мистера Меркера в этом деле. После нашей встречи я почти уверена – ей что-то известно.

– Что она сказала?

– Ничего определенного. Но она на многое намекала. Донна Кристина наверняка многое знает о весьма сомнительном прошлом мистера Меркера, оказывается, она была с ним в Нигерии.

– Вот как! А раньше говорила, что нет. Выходит, она – лгунья. И ни одному ее слову нельзя верить.

– Я тоже так считаю, – сухо согласилась Элисон. – Тем более теперь, когда она сгорает от ревности из-за того, что мистер Меркер осмелился сделать предложение мне. Ты даже не представляешь, Джим, на что способна женщина, которую отвергли.

– Дорогая, я помолвлен с самой чудесной женщиной на свете, откуда мне об этом знать? По мне, все женщины – ангелы.

– Но насчет донны Кристины у тебя всегда были сомнения.

– Она – черный ангел. Да, я всегда предупреждал тебя, Элисон, что она и этот треклятый Меркер что-то против твоего отца замышляют. Похоже, я был прав. Но что собирается делать донна Кристина?

– Встретиться с мистером Меркером и спросить с него за его поведение. Она не может поверить, что я сказала ей правду.

– Он ей скажет, что никакого предложения руки и сердца не было, – мрачно предрек Фодио.

– Наверняка. Однако ему придется проявить решимость, чтобы убедить донну Кристину, – эта дама весьма своенравна. Но, Джим, если Меркер будет как-то мне угрожать, немедленно отправляйся к донне…

– Угрожать тебе? – перебил взбешенный Джим. – Посмотрю я, как он это сделает. Ты забываешь, что мы – в цивилизованной стране.

– Я не забываю, что мистер Меркер – человек без стыда и совести, – возразила Элисон, застегивая плащ и надевая перчатки. – Идем, Джим, время вышло. Отвези меня на вокзал Виктория, нельзя терять ни минуты, иначе я опоздаю на поезд в восемь тридцать.

– Едем, дорогая. Фодио, ты подождешь меня здесь или вернешься в свои комнаты?

Негр на несколько секунд задумался.

– Пожалуй, мне лучше вернуться к себе, – сказал он после паузы. – Мои люди отправились на поиски Нгвама, и я хочу узнать, нашли ли его. Поверьте, именно с этим существом связана вся тайна этого дела.

– И с донной Кристиной, – уверенно добавила Элисон. – До свидания, Фодио, вы не представляете, как я рада, что вы на свободе и вышли из суда, как говорится, не запятнав свою репутацию.

Фодио наклонился к ее руке в перчатке и прикоснулся к ней губами.

– Английская леди так любезна со мной, чернокожим, – сказал он с благоговением, – одно это дорогого стоит. И смею вас заверить, мисс Уэлдон, если этот наглец задумает какую-нибудь пакость, он будет иметь дело со мной.

– Бедный мистер Меркер, – сказала Элисон со сдержанным смешком – она выговорилась, и камень с души упал. – Против него донна Кристина, Нгвам, а теперь еще и вы.

– Можно добавить в список и меня, – сказал Джим, ведя ее вниз по лестнице к такси, вызванному дворецким. – Так или иначе, я отлуплю Меркера так, что его не узнает родная мать!

В этом возбужденном настроении он отправился с девушкой на вокзал Виктория, а Фодио вернулся к себе.

Следующие два дня попытки изобличить исследователя в преступлении особого успеха не принесли. Видимо, он дал какое-то правдоподобное объяснение донне Кристине, ибо она никак себя не проявляла, а Нгвама нигде не могли найти. Фодио нанял двух или трех толковых сыщиков, и, поскольку карлик отличался странной внешностью, те поначалу полагали, что найдут его без труда. Но он пропал из круга туземцев, находившихся под опекой Меркера, и никто из них не знал куда. Нгвам исчез, как пузырь на воде, и Фодио начал думать: а не убил ли его Меркер, усомнившись в честности намерений карлика?

Тем временем вождь умбиди произвел в Лондоне неслыханную сенсацию: повсюду появились плакаты с изображением «Нечто» в голубых тонах на ярко-желтом фоне. Несколько строк внизу предлагали за возвращение святыни Отману Фодио огромную награду в десять тысяч фунтов стерлингов, дальше был указан четко напечатанный адрес. Карвер и несколько миссионеров, а также кое-кто из сотрудников Колониального управления считали, что сумма вознаграждения баснословно велика, но Фодио ничего не хотел слушать. Деньги у него были, потому что его племя обладало несметными сокровищами. И он так хотел вернуть своему народу удачу, что без колебаний был готов проявить щедрость и расстаться с частью этого богатства. Естественно, о плакатах заговорил весь город, и сотни людей отправились искать «Нечто». Ведь такое состояние не предлагают каждый день, поэтому все жители совершенно потеряли голову, надеясь получить вознаграждение. Одни говорили, что Фодио сумасшедший, другие объявляли его самозванцем, многие предлагали Министерству колоний уберечь чернокожего глупца от таких необдуманных поступков. Но никто не мог по-настоящему вмешаться, потому что за свои поступки Фодио отвечал сам.

– Сама величина вознаграждения испугает мистера Меркера, – сказал Фодио Джиму. – Он же понимает, что целая армия людей бросится на поиски. Если он совершил преступление и камень у него, ему будет нелегко скрыться от тысяч глаз, которые выискивают «Нечто» повсюду.

– Что ж, Фодио, в твоем безумии есть смысл, не отрицаю. Все же десять тысяч фунтов – это немыслимая цена за этот камень.

– Вовсе нет. Он принесет моему народу удачу, а мне – успех в управлении соплеменниками, Карвер. С этим камнем я смогу подчинить себе почти все племена Северной и Южной Нигерии.

Джим больше ничего не сказал, ведь если камень найдут, на виселицу отправится убийца мистера Уэлдона, – стоит ли возражать против дорогостоящих средств, к каким прибегнул молодой вождь? Тем временем Джим съездил в Брайтон, подробно рассказать Элисон и ее тете об оправдании Фодио, потом вернулся в Лондон – заняться делами вождя и наблюдать за Полом Меркером. Было ясно, что теперь у Фодио больше шансов получить вожделенный пост, нежели у Меркера. Французский миссионер представил в Министерство колоний свое свидетельство, но Меркер продолжал оставаться в списке претендентов на должность комиссара. Исход дела был непредсказуем, а поскольку отпуск Джима подходил к концу, ему очень хотелось, чтобы все разрешилось в пользу Фодио и к вящему неудовольствию Меркера, до отъезда Джима в Нигерию с Элисон в качестве его жены. Но боги не спешили ставить в этом деле точку.

И тут случилось неожиданное. Через шесть дней после памятного разговора в номере на Дьюк-стрит, когда Лондон кипел, предвкушая колоссальное вознаграждение за возврат амулета, Карвер получил от мисс Ярдли телеграмму, ошеломившую его дурной вестью.

«Элисон исчезла, – гласила телеграмма. – Немедленно приезжайте!»

Фодио оказался рядом, когда пришла телеграмма, и был поражен белизной лица своего друга.

– Читай, – прохрипел Карвер.

Негр прочитал, потом поднял голову – его обычно печальные глаза горели яростью, этот взгляд не предвещал ничего хорошего тому, о ком шла речь.

– Это Меркер, – сказал Фодио. – Раз так…

Он протянул руку, и Джим яростно ее пожал.

– За такое этот зверь поплатится жизнью, – спокойно сказал Джим, и было ясно – он не шутит.

Нет нужды говорить, что Карвер мгновенно откликнулся на вызов мисс Ярдли. Телеграмма пришла утром, и, чтобы разобраться в случившемся, у него был почти весь день. Фодио предложил поехать с Джимом, поддержать его в порядке ответной услуги, но молодой человек отказался. Для друга у него была другая работа, более важная.

– Лучше заезжай в отель «Пайк» и поговори с донной Кристиной, пока я буду в Брайтоне, – объяснил Карвер, быстро обдумывая ситуацию. – Помнишь, что мисс Уэлдон говорила о ревности этой женщины? Теперь, когда Меркер пошел на такое, она сделает все, чтобы его наказать.

– Но мы еще не уверены, что мистер Меркер…

– Ты сам только что сказал, что исчезновение мисс Уэлдон – дело рук Меркера, – нетерпеливо перебил Джим. – Чьих же еще? Другой причины для ее внезапного исчезновения нет. Меркер грозился сделать ее своей женой честным путем или нечестным и, не добившись своего, увез.

– Возможно, ты прав, Карвер. Но как ему это удалось? Увезти такую умную молодую леди, как мисс Уэлдон, не так просто.

– Меркер заманил ее в какую-то ловушку. Я выясню подробности и сразу начну действовать… А ты поезжай к донне Кристине и расскажи о предательстве ее друга. Она наверняка обезумеет от ревности и пополнит наши ряды для борьбы с этим мерзавцем. Понял?

Фодио все понял и обещал выполнить просьбу Карвера без промедления – терять время было некогда. А Джим отправился в Брайтон и в поезде старался сдерживаться в свете этого нового несчастья.

Неудивительно, что ему не понравился Меркер, когда тот впервые появился в Бан-хаусе, – с тех пор началась черная полоса. Сначала убийство отца, теперь похищение дочери. Вся эта история вызывала недоумение, была необычной для цивилизованного общества, и Карверу оставалось лишь тешить себя мыслью, что Элисон – необыкновенно смелая и толковая девушка. И хотя она оказалась во власти этого бессовестного негодяя, будь то на суше или на море, Джим не сомневался: она продержится, пока не придет спасение. И куда бы Меркер ни увез ее, где бы ни спрятал, в конце концов ее найдут, и похититель будет наказан. На сей раз негодяй зашел слишком далеко и своим последним поступком поставил себя вне закона. И, конечно, с мечтами о желанной должности при нигерийском правительстве теперь можно попрощаться.

Мисс Ярдли приняла Карвера не в столь мирном расположении духа, как обычно, но смело заявила, что в некотором роде исчезновение Элисон – это замаскированный дар небес. Джим не согласился с этой философской точкой зрения и поколебал спокойствие старой девы, объяснив: девушку, как он считает, похитил Меркер, которого он тут же описал самым ярким образом. Но мисс Ярдли и не думала терять оптимизм и была столь правдоподобной, что заразила удрученного молодого человека своими надеждами на лучшее. Исчезновение Элисон она объяснила так.

– Вчера вечером, почти в восемь часов, – сказала мисс Ярдли, – моя дорогая девочка получила от вас телеграмму, в которой говорилось…

– Я не посылал никакой телеграммы, – быстро перебил ее Карвер и нахмурился. – Эта телеграмма у вас?

– Нет. Она взяла ее с собой на вокзал.

– На вокзал? Зачем она туда поехала?

– Встретиться с вами. Она показала мне телеграмму: там говорилось, что вы приедете девятичасовым поездом и просите встретить вас в зале ожидания первого класса, потому что должны сообщить ей нечто важное. Элисон уехала отсюда вечером, где-то между четвертью и половиной девятого, и больше я ее не видела.

– Сколько времени упущено, – возмутился Карвер. – Почему вы не связались со мной вчера вечером?

– Я ждала, что она с минуты на минуту вернется. Решила, что вы должны ей многое рассказать, и не стала беспокоиться. А когда забеспокоилась, посылать вам телеграмму было уже поздно. Но с утра я ее отправила первым делом.

– Вы на вокзал обращались?

– Нет. Подумала, лучше это сделать вам, – ответила мисс Ярдли. – Поймите, я действовала из лучших побуждений.

– В этом я не сомневаюсь: но было бы лучше, если бы вы справились на вокзале. Впрочем, я немедленно еду туда. Вряд ли Меркер мог похитить Элисон силой в таком людном месте, но она никогда бы не пошла с ним по собственной воле.

– Возможно, мистер Меркер тут вообще ни при чем.

– Уверен, что при чем, – мрачно заметил Джим. – Не огорчайтесь, мисс Ярдли. Я скоро вернусь с Элисон.

– О-о, я совершенно спокойна, – ответила старая леди, призвав на помощь всю свою решимость, – что ни делается, все к лучшему, и Элисон наверняка должна вернуть какой-то долг прошлого…

Джим не стал ждать дальнейших теософских объяснений мисс Ярдли, а спешно отправился на вокзал – наводить справки. Какое-то время его усилия были тщетны, хотя он расспросил начальника станции, служащих кассы, носильщиков снаружи и внутри, даже водителей такси и кэбов. Никто ничего не знал. Подсказку ему дала буфетчица: она вспомнила, как светловолосый, чисто выбритый мужчина с моноклем зашел за стаканом бренди для своей жены, которой стало плохо в зале ожидания первого класса. Тут же объявился и носильщик, он вспомнил, как тот же джентльмен вышел из зала ожидания, объяснил, что его жена упала в обморок, и попросил его помочь – проводить до ждущего их авто. По словам носильщика, женщина была молодой, красивой и рыжеволосой. Цвет глаз он не разглядел – они были закрыты. Носильщик помог джентльмену довести жену до машины, а затем, получив хорошую плату, вернулся в зал ожидания и забрал оставленный на столе пустой стакан. Машина, по мнению носильщика, была частной, за рулем сидел элегантный шофер. Номер он не заметил. Наконец, Карвер наткнулся на извозчика, тот обратил внимание на упавшую в обморок даму и хлопочущего вокруг нее взволнованного джентльмена. Автомобиль, в который они сели, поехал в сторону центра и вскоре скрылся из вида.

Ничего сверх этого узнать не удалось, и, вооружившись этими сведениями, Джим отправился в полицию, выяснить – не видел ли кто машину, о которой идет речь. Что же все-таки случилось? Джим мог лишь предположить: в комнату, где его ждала Элисон, вошел Меркер и каким-то образом сумел лишить ее сознания. Остальное не составило бы труда, ведь Меркер назвал бесчувственную девушку своей женой. Никто из свидетелей этого эпизода на станции не увидел в нем ничего необычного, и Карвер не стал вводить их в курс дела. Поразмыслив, он решил, что и полицейских расспрашивать не стоит. Во-первых, как отследить машину, похожую на десятки других? Во-вторых, пусть Меркер думает, что власти его не ищут. Тогда он ошибочно сочтет себя в безопасности, утратит бдительность, и выйти на его след будет гораздо легче. Поэтому Джим вернулся к мисс Ярдли, рассказал ей, каким хитроумным способом Меркер похитил девушку, а сам собрался в Лондон для встречи с Фодио.

– Вы уверены, что это был именно мистер Меркер? – с тревогой спросила мисс Ярдли.

– Абсолютно. Чисто выбрит, светловолосый, монокль – это бесспорно он. Меркер не так умен, как мне казалось, – ему было бы разумнее как-то изменить внешность. Впрочем, этот плут настолько дерзок, что, возможно, не счел нужным скрывать лицо или менять одежду. Меня озадачивает другое, – сказал Джим, прощаясь с пожилой дамой. – Как ему удалось одурманить Элисон? Ведь она тут же вышла бы, завидев, как он входит в зал ожидания.

Разумеется, ни мисс Ярдли, ни кто-то еще не могли ответить на этот вопрос, поэтому Джим вернулся на вокзал и, уведомив Фодио, ближайшим поездом отправился в Лондон. Ближе к вечеру он вернулся в свое жилище, где его ждали не только негр, но и кипевшая от ярости донна Кристина. Видимо, Фодио не терял времени и сумел заручиться поддержкой испанки, охотно пошедшей ему навстречу, – она была готова повесить и четвертовать Меркера за его предательство. Донна Кристина являла собой идеальный пример отвергнутой женщины, ибо ее страстная любовь к исследователю сменилась не менее страстной ненавистью.

– Негодяй, чудовище, животное, гремучая змея, подлый лжец! – кричала донна Кристина, в безудержной ярости вышагивая по маленькой гостиной Карвера. – Он поклялся мне, что все слова сеньоры – ложь! Уверял, что не делал ей предложения, даже в мыслях такого не было, что не любит ее и никогда не полюбит. И все это время, все это время, – донна Кристина сжала горло, чтобы сдержать страстный крик, – он обманывал меня, разбивал мне сердце, обращался со мной как с куском грязи, который топчут ногами. Но я отомщу. Я ему отомщу. Тюрьма – нет! Бесчестье – тоже нет! Этого мало. Его повесят.

– Повесят! – резко повторил Карвер. – Вы хотите сказать, что Меркер убил…

– Пока я ничего не утверждаю, – перебила его донна Кристина, пытаясь взять себя в руки. – Но мне есть что сказать, когда я встречусь с этим злодеем лицом к лицу. Он обманул меня, предал меня, и он за это ответит. Я считала его человеком пусть не мудрым, но умным. Но обидеть меня? На это не отважится даже круглый дурак!

– Послушайте, сеньора Пинзон, – решительно сказал Джим, – наверное, вам известна подлинная правда об этом убийстве, и Меркер имеет к нему прямое отношение. Мое мнение: он вернулся в Бан-хаус, когда Фодио вышел от мистера Уэлдона, и проник в спальню, чтобы украсть амулет. Мистер Уэлдон от шума проснулся и таким образом встретил свою смерть. Чтобы замести следы, Меркер запер дверь спальни и выбрался через окно по веревке. Разве это не так?

– Откуда мне знать? – угрюмо пробормотала донна Кристина. – Я приняла снотворное.

– Но оно не помешало вам увидеть Меркера, когда он заглянул в вашу комнату.

– Заглянул в мою комнату! – вскричала женщина в ярости. – Он ни за что бы не осмелился. В любом случае я ничего об этом не знаю. Миссис Кроншоу, уходя, видела: я крепко сплю. Она сама дала мне снотворное, сеньор Карвер. Спросите ее, если не верите мне.

– Верю, – сказал Джим с сарказмом, – но вы то вспыхиваете, то остываете. Только что бурно клеймили Меркера, и тут же встали на его защиту.

– Я его не защищаю.

– Простите, мадам, но мне кажется, что защищаете, – вмешался Фодио, слушавший их разговор с большим вниманием. – Этот человек вас презирал…

Донна Кристина снова вскрикнула.

– Что? Он меня презирал? Меня?

– Разве не ясно, что он предпочел другую женщину? – Фодио, видя, что ее тщеславие оскорблено, продолжал настаивать на своем. – Он считает, что мисс Уэлдон красивее вас, умнее, более…

– О-о! – Испанка опустилась на стул, ударила сжатыми кулаками по коленям. От ярости она едва могла говорить и выстреливала фразами из родного языка, как всегда, когда была в гневе. – Лас кортесес палабрас вален мучо и куэстан поко, сеньор[5]. Вы меня оскорбляете!

– Я говорю вам правду! – не отступался Фодио. – Если он не думает так, как я говорю, зачем ему уводить мисс Уэлдон? Он явно хочет жениться на ней.

– Этого не будет! Никогда! Никогда! Мне придется многое сказать, если он решится на такое. Его женой буду я. Я, которая сейчас говорит с вами.

– Что? – Джим поднял брови, вежливо удивившись. – После того, как он обошелся с вами так подло?

– Я презираю его. – Донна Кристина вскочила на ноги в безудержной животной ярости. – Моя любовь к нему превратилась в ненависть. Раз он так обошелся со мной, я обреку его на страдания. Слушайте оба. Пол – это Ибено.

Джим в изумлении поднялся, Фодио лишь гортанно хмыкнул с удовлетворением.

– Я так и думал, – сказал он, кивнув Джиму. – Незадолго до смерти мистер Уэлдон услышал на собрании нечто неожиданное. Он не знал, что мистер Меркер – это Ибено, но решил, что это один из его приспешников. И послал меня во Францию, чтобы я выяснил истину у французского миссионера.

– И миссионер в Бордо сказал, что Меркер – это и есть Ибено? – спросил Джим, совершенно ошеломленный этой поразительной новостью.

– Нет. Он не был в этом уверен, хотя и подозревал. Но абсолютную правду знает Нгвам; полагаю, он поделился ею с мистером Уэлдоном, и у мистера Меркера появились все основания заткнуть ему рот.

– Конечно, конечно, – взвился ошарашенный Карвер. – Если власти узнают, что Меркер – это Ибено, его карьере конец.

– Его повесят, – невозмутимо сказала донна Кристина. – Ибено разыскивают за множество убийств как в Акпаме, так и в землях Орах.

– Вы в этом уверены, сеньора? Говорят, что Ибено – сенусси и был любимым рабом Контагоры.

– Ха! Пол пустил этот слух ради собственной безопасности. Собираясь совершить налет, он вымазывал тело сажей и надевал местные одежды в разрушенном городе Озу. Оттуда он под именем Ибено отправлялся грабить и убивать. А когда уставал или чувствовал себя в опасности, он снова становился европейцем и возвращался в мир цивилизации. Никто никогда не подозревал, что Пол Меркер и есть Ибено, поэтому его и не поймали. Но я знаю правду. – Донна Кристина прижала руку к груди. – Да, я клянусь. Я была в Нигерии и проникла в тайную жизнь Пола. Я слишком любила его и не могла предать, а он обещал сделать меня своей женой. Но теперь он обречен на страдания. То, что вы сейчас услышали, завтра я скажу в вашем Министерстве колоний.

– Нет, – решительно возразил Фодио. – Если мистера Меркера загнать в угол, он может убить мисс Уэлдон.

– Не посмеет, – воскликнул Джим, побледнев.

– Ты не представляешь, Карвер, какие истории я слышал о жестокости Ибено. Как мистер Меркер, он цивилизован, и мисс Уэлдон с ним в безопасности. Но как только узнает, что его тайна раскрыта, он пойдет на все. И, прежде чем его изобличить, мы должны спасти мисс Уэлдон.

– Да! Да! Понимаю. Но как это сделать?

– Я могу вам сказать, – неожиданно заявила испанка, – где Пол прячет вашу возлюбленную. Нгвам знает, и он укажет мне место.

– Нгвам, – повторил Фодио, глядя на собеседницу, – но его невозможно найти. Я нанял детективов, они ищут его повсюду. Я давно хотел разыскать его, чтобы узнать наверняка: мистер Меркер и Ибено – это одно лицо?

– Да, мистер Уэлдон намекал на то, что Нгваму что-то известно!

– Я совершенно уверен, Карвер, что Нгвам рассказал мистеру Уэлдону о своем хозяине все, что знал, – из мести за побои. Возможно, мистер Уэлдон дал понять мистеру Меркеру, что знает его тайну.

– В таком случае, – медленно произнес Карвер, – в интересах Меркера было заставить мистера Уэлдона замолчать, даже если для этого пришлось бы пойти на убийство.

– Именно так, – ответил Фодио. – Я всегда говорил и говорю сейчас, что мистер Меркер – это…

– Нет, – прервала донна Кристина, не дав негру договорить, – у вас нет доказательств. Подождите!

– Чего я должен ждать?

– Сначала надо спасти мисс Уэлдон. Тогда…

Она заколебалась.

– Тогда вы объясните полиции, как именно Меркер убил мистера Уэлдона?

– Ничего подобного, – резко бросила испанка. – Вы далеко заходите в своих предположениях, сеньор. Я уже сказала: все это время я спала, и ничего знать не могу.

– Но вы подозреваете…

– Я и этого не могу сказать, сеньор. В конце концов, преступление было совершено ради амулета. Найдите его – и вы найдете преступника. Что до меня, я намерена сообщить властям, что Пол – это и есть Ибено, а дальше пусть делают, что хотят. А пролить свет на убийство я не могу.

Карвер с сомнением посмотрел на нее – сказала ли она правду? По внешним признакам она не могла знать, что произошло тем роковым вечером – спала крепким сном. Тем не менее Карвер не мог принять ее слова на веру. Но сейчас самое главное – найти Элисон и вызволить ее из лап злодея. И молодой человек счел за благо не выпытывать у донны Кристины подробности. Он отказался от сомнений, принял ее слова за евангельскую истину и вернулся к основной теме разговора.

– Вы можете найти Нгвама?

– Да, – утвердительно ответила донна Кристина, поправляя вуаль перед зеркалом на каминной полке. – Он давно не живет в доме, где обитают туземцы Пола. Только изредка там появляется, пару раз Пол посылал его с посланием для меня.

– Вы понимаете, что говорит Нгвам?

– Конечно. Я говорю на нескольких туземных диалектах. Но дело вот в чем. Пол ни на минуту не подозревает, что мне известно о похищении мисс Уэлдон, и, если я обращусь к нему с вопросом, он пришлет с ответом Нгвама или кого-то еще. Я могу придумать предлог, чтобы он либо пришел сам, либо прислал туземца.

– Как вам это удастся? – взволнованно спросил Карвер.

Донна Кристина разгладила свой жакет и хрипло рассмеялась.

– Я знаю о Поле многое, чего не знает и не должен знать никто другой, – это для него опасно. Я спрошу его об одной из наших многих тайн, связанных с Ибено и Озу. Он появится, чтобы ответить на мои вопросы, либо, как я уже сказала, пришлет туземца. Если он приедет, я буду наблюдать за ним и выясню, куда он поедет из Лондона, и, возможно, узнаю, где он прячет мисс Уэлдон.

– Но мистер Меркер не будет так рисковать и ничего вам не скажет, – возразил Фодио.

Донна Кристина снова рассмеялась.

– Если женщине надо что-то узнать, она это узнает, не сомневайтесь. Я знаю, как управлять Полом. Если он пришлет Нгвама – все узнаю у него, а если явится другой туземец, то выясню, где найти Нгвама. Нгвам и все туземцы знают, что я доверенное лицо их хозяина, поэтому мне не составит труда выяснить, где спрятана мисс Уэлдон.

– Но Меркер мог предупредить туземцев и особенно Нгвама, чтобы они держали язык за зубами.

– Я уже сказала – Пол не знает, что мне известно о похищении: зачем ему велеть туземцам молчать? В любом случае, сеньор, попытка – не пытка. По-другому Нгвама не найти, а именно от него зависит, сработает ли наш план.

– Догадываюсь, – мрачно сказал Джим. – Без Нгвама нам не узнать, где спрятана Элисон, и не доказать, что Меркер и Ибено – это одно и то же лицо.

– К тому же, – быстро закончил Фодио, – Нгвам может знать, что случилось в Бан-хаусе в тот вечер.

Испанка кивнула и направилась к двери.

– Как только мне станет что-то известно, я дам вам знать, сеньор, – сказала она, кивнув Джиму.

– А если Меркер вас переубедит?

– Не сможет: он зашел слишком далеко. Раньше я ему верила, а теперь это невозможно. Он негодяй и получит свое!

Донна Кристина удалилась, полная жажды отмщения, и Карвер обратился к негру.

– Я верю, что она не подведет, – заметил он с жаром.

– Конечно. Ее отвергли, и мистера Меркера она не пощадит.

– Если она докажет, что он Ибено, должности ему не видать.

– Более того, его повесят, – заключил негр с довольным видом – это будет достойный конец порочной карьеры Меркера.

Когда они обо всем договорились, оставалось только ждать вестей от донны Кристины. Несколько раз Джим порывался сообщить об исчезновении Элисон в полицию, но все-таки отказался от этой мысли, считая, что такой шаг будет опасен. Меркер держит девушку в каком-то тайном месте, где ее можно оставить и не бояться, что ее найдут. Но если полиция начнет поиски, он может ее куда-то вывезти, возможно, даже за пределы королевства. Лучшая тактика – ожидание, и Джим решил выждать, хотя два следующих дня принесли ему немало страданий.

Тем временем он обо всем сообщил мисс Ярдли и в значительной степени ее успокоил. Старую деву поддерживала теософия, она также не сомневалась, что у Элисон достанет сил защитить себя в любом непростом положении. На самом деле именно мисс Ярдли во многом утешила Джима и помогла справиться с переживаниями. Она не сомневалась, что девушка вернется живой и невредимой, ее похитителя накажут, и Карвер постепенно принял эту оптимистическую точку зрения. Но напряжение все равно витало в воздухе, и он наконец с облегчением вздохнул, когда пришло письмо от донны Кристины с просьбой приехать в отель «Пайкс». Конечно, полный тревоги возлюбленный помчался туда и был вознагражден: испанке было что ему сказать.

– Я спросила Пола насчет его превращения в Ибено, – резко заговорила донна Кристина, едва посетитель вошел. – Он прислал ответ через Нгвама, тот заехал в Лондон на несколько часов.

– И что?

– Я выяснила у Нгвама, что он остановился в доме, который его хозяин снял в Сассекс-Уилд.

– Ага! – встрепенулся Джим. – Я так и думал, что Меркер поедет туда прямо из Брайтона, пока Элисон была в беспамятстве. Она тоже там?

– Да. Вам известно, что Нгвам ненавидит Пола, и, зная о моей любви к нему, был только рад ему насолить. Так что, мистер Карвер, у меня есть адрес этого дома, и я могу отвезти вас и Фодио туда, как только будете готовы.

Джим вскочил, издал возглас облегчения.

– Едем сегодня же.

– Лучше вечером, – быстро сказала донна Кристина. – Пусть Пол не знает, что мы его обнаружили, иначе замыслит что-то еще.

– Хорошо, вечером. Вы, я и Фодио поедем в Брайтон, а оттуда – в Сассекс-Уилд. А потом…

Он стиснул губы.

– Потом, – сказала донна Кристина, сладко улыбаясь, – Пол дорого заплатит за свое предательство!

Придя в себя, Элисон обнаружила, что находится в мрачной комнате, обставленной в старомодной манере, навевающей мысли о романтике. Рассвет пробивался сквозь длинные узкие окна с необычайно прочными железными решетками, словно это была тюрьма. Кровать на четырех ножках, занавески из выцветшего малинового репса, на полу – богатый, но выцветший от старости турецкий ковер. В одном углу – массивный шкаф, в другом – высокое зеркало в подвижной раме из розового дерева, а между двумя зарешеченными окнами – туалетный столик на тонких ножках. Много стульев, два комода, какие-то столики, несколько пуфиков и лакированных шкафчиков. В небольших апартаментах стояло столько мебели, что свободно передвигаться было практически невозможно. Девушка обнаружила, что раздета и лежит на причудливой кровати под разноцветным одеялом из гагачьего пуха. В недоумении она стала разглядывать странное убранство комнаты, не понимая, спит она или бодрствует.

Взгляд ее блуждал по выцветшим красным обоям, висевшим на стенах старомодным гравюрам и картинам маслом и, наконец, остановился на белом мраморном камине – на нем стояли французские часы из позолоченного металла, украшенные зелеными стекляшками со свисающими призмами. От вида всего этого у Элисон создалось впечатление, что она каким-то образом перенеслась назад во времени, в эпоху короля Альберта. Но даже если и так, здесь не хватало первозданной свежести. Что-то в этой комнате и в ней самой ее не устраивало, и она попыталась привести в порядок носившиеся в голове разрозненные мысли и понять, каким именно образом изменилось ее состояние. Лежа в одиночестве, она решила собраться с мыслями – времени для этого было предостаточно.

Она лежала на огромной кровати безмолвно и неподвижно, и постепенно случившееся с ней начало проступать в памяти. Вот она едет на брайтонский вокзал, чтобы встретиться с Джимом, и, как ей было велено, входит в зал ожидания первого класса. Прошло полчаса, взад-вперед снуют пассажиры, а она сидит, терпеливо ждет возлюбленного и гадает: какие такие новости он хочет ей сообщить? Зачем позвал ее в столь людное место? Потом, когда зал совсем опустел, появляется Меркер, и, прежде чем она успела осознать, что он делает, прижимает к ее рту и ноздрям влажный носовой платок! Что дальше? Тошнотворный привкус какого-то пахучего сильнодействующего лекарства, нескольких мгновений борьбы за сознание – и она проваливается в глубочайший мрак, из которого, казалось, никогда не выбраться. Но вот она все-таки выбралась, пришла в себя в этой темной комнате, смутно напоминавшей – она сама не знала, откуда взялась эта мысль, – сумрачные романы Натаниэля Готорна. Все это было очень странно, но постепенно она совершенно ясно поняла, что оказалась во власти похитившего ее бессовестного человека.

С криком, в котором смешались тревога и гнев, Элисон приподнялась на кровати, намереваясь сбежать, хотя не имела ни малейшего представления, каким образом.

На ее крик в комнату вошла странная старуха, согбенная от старости, одетая в аляповатые одежды, цветовой гаммой напоминающие разноцветные одежды библейского Иосифа, только сильно выцветшие. Черные глаза-бусинки, нос почти упирается в подбородок, сетка морщин и скудные седые волосы – ведьма ведьмой. Элисон даже затрясло под теплым одеялом – таким злобным, алчным и коварным был ее взгляд. На испуганный вскрик девушки явилось существо, страшнее которого нельзя было и представить. Старуха усмехнулась, услышав голос пленницы, насмешливо глянула в сторону кровати и присела в издевательском книксене. Потом шаркающей походкой подошла к ржавой каминной решетке и как ни в чем не бывало взялась разжигать огонь.

– Где я? Кто вы? Что вы делаете? – сокрушенно спросила Элисон, опираясь на локти, чтобы приподняться.

– Ага! Очухалась, милашка, – проскрипела старушка, похожая на злую фею, – особо не переживай. Ты в Грейнджерс Грейндж, а я – миссис Хейк, уже шестьдесят лет как здесь экономкой. А что я делаю, милая овечка, раскрой глаза и увидишь: делаю все, чтобы тебе было уютно, камин разжигаю, который уж сколько лет стоит без дела. Надеюсь, дымить не будет, деточка моя, а то ласточки дымоход уж не знамо сколько времени забивают, так что аминь, будь как будет!

Эта необычная речь изумила Элисон, она даже подумала: а не попала ли она в частную психиатрическую лечебницу, и это просто одна из пациенток.

– Вы спятили, что за фамильярность вы себе позволяете? – вскричала она, прижав руки к трещавшей голове, совершенно сбитая с толку.

Миссис Хейк встрепенулась, как сова, завидевшая мышь.

– Спятила? Не больше, чем ты, моя крошечка, думай что хочешь, только я тебе в прабабушки гожусь, а должна огонь разводить, пока ты нежишься в постели.

– Как я сюда попала?

– Вот, лапочка, это уже разумный вопрос. Твой кузен, за которого ты собираешься замуж, привез тебя сюда на железном коне.

– Я приехала на авто с мистером Меркером?

– Твоя правда, моя милашечка, – проворчала старушенция, сидя на корточках перед камином и подкладывая между дров кусочки угля, – авто, так их называют, только я раньше ни одного не видела. А мистер Меркер – это твой кузен, за которого ты собираешься замуж.

– Он мне не кузен, и выходить за него я не собираюсь.

– Ай-ай-ай! У молодых девушек свои причуды, душечка, но о таком видном джентльмене можно только мечтать. Еще и при деньгах. – Миссис Хейк громко чмокнула пересохшими губами. – Обещал отвалить мне пятьдесят фунтов, когда сыграете свадьбу.

– Не видать вам пятидесяти фунтов. Потому что свадьбы не будет, – храбро воскликнула Элисон, чувствуя, как ее мужество возрождается, а из головы уходит туман. – Вы делаете очень злое дело!

– Пятьдесят фунтов, – пробормотала миссис Хейк, разжигая огонь. – Мне пришлось бы целый год экономить на курах, пчелах и овощах, чтобы такую кругленькую сумму отложить, деточка. Не обижайся, это же единственное, что греет мое старое сердце.

Элисон выпрыгнула на турецкий ковер в белой ночной рубашке, рыжие волосы разметались по ее возмущенному лицу.

– Я не останусь здесь, – яростно закричала она, пылая от негодования, ибо обладала горячим нравом. – Где моя одежда? Отдайте ее мне и выпустите из этого дома, миссис Хейк.

– Если выберешься отсюда, значит ума тебе не занимать, – сухо заметила злая фея. – Твоя одежда в шкафу, в соседней комнате тебя ждет теплая ванна, а я здесь, чтобы тебе прислуживать, только стыдно тебе гонять старуху за восемьдесят по своим поручениям.

– Я должна уйти, я не могу здесь оставаться. – Элисон все больше распалялась. – Сейчас закричу, все соседи сбегутся.

– Ну, кричи, радость моя, – спокойно согласилась миссис Хейк, – только будь у тебя хоть труба Гавриила, все равно никто не услышит. Грейнджерс Грейндж – посреди леса, как Йонги-Бонги-Бу, в стишке, какой я рассказывала детям, когда они здесь водились, да только перевелись уже невесть сколько лет. Все сгинули, – причитала старуха, сидя возле очага. – Все Грейнджеры, за которыми я ходила, погибли за морем, а адвокаты оставили дом в запустении. А ведь местечко было просто чудо, когда я была озорницей.

Бурные юные годы миссис Хейк никак не тронули Элисон, она подбежала к одному из двух узких окон и сквозь решетку оглядела вид, открывшийся ей в ярком утреннем свете. С первого взгляда она поняла: миссис Хейк говорила правду! Элисон в ужасе отпрянула. Со всех сторон дом опоясывало бесчисленное множество деревьев в полном цвету. Березы и платаны, вязы и дубы, липы, каштаны и сикоморы – все они так тесно окружали стену, что казалось, дом вот-вот будет захвачен этим зеленым войском. Спальня находилась на втором этаже, но над верхушками ближних деревьев Элисон видела лишь море лесных гигантов, укрывавших от ее взгляда все, что было дальше. С тем же успехом она могла оказаться в джунглях, в дикой Африке, в заколдованном дворце Спящей красавицы – никаких признаков цивилизации не было и в помине. Она явно была полностью отрезана от людей – даже верный Джим едва ли найдет ее среди этого дремучего леса.

– Где мы? – спросила она после молчаливой, пропитанной ужасом паузы.

– Не хочешь, чтобы тебе врали, – не задавай вопросов, – проворчала миссис Хейк, с трудом поднимаясь на ноги. – Иди прими ванну, оденься и спустись в зал к завтраку, там увидишься со своим кузеном. Видный мужчина, огонь в глазах так и горит.

– Говорю же, никакой он мне не кузен! – воскликнула Элисон и топнула ногой.

– Какая разница, милочка, – философски заметила миссис Хейк. – Скоро он станет твоим мужем, так что это не важно.

– Очень даже важно. Вас арестуют за то, что вы меня здесь держите.

– Пятьдесят фунтов в новеньких банкнотах, – буркнула миссис Хейк, ковыляя к двери. – Есть ради чего рисковать, моя дорогая овечка.

– Вы злая старуха!

– И бедная, моя пташечка, очень бедная! Не лишай меня пятидесяти фунтов, я их потеряю, если ты его не осчастливишь.

– Он негодяй, если вы про мистера Меркера, – возмутилась Элисон.

– Почти все мужчины – негодяи, – невозмутимо парировала миссис Хейк. – Мой муженек только и делал, что тратился на выпивку и допился до могилы. Но мистер Меркер на пьяницу не похож, надо отдать ему должное. И щедрый – пятьдесят фунтов! Пятьдесят фунтов! Пятьдесят фунтов! – и, повторяя эти слова, как заведенная, она исчезла со злобным хихиканьем, напоминая сороку-воровку.

Дверь миссис Хейк не заперла, и Элисон решила, что ей никто не мешает бродить по дому – вдруг удастся сбежать? Она понятия не имела, где находится особняк, но главное – выбраться из леса, а уж там она найдет дорогу к цивилизации. Пока же лезть на рожон не имело смысла, и, успокоившись, Элисон отправилась на поиски ванной комнаты. Она оказалась рядом, и теплая ванна успокоила ее нервы. Миссис Хейк со своими услугами больше не появлялась, чему Элисон была только рада – старая ведьма ее не интересовала. Девушка нашла одежду, которая была на ней в зале ожидания, и быстро ее надела – все, кроме шляпы, перчаток и жакета. Верхняя одежда понадобится не раньше, чем она найдет путь к бегству. К тому же ей хотелось позавтракать, и она спустилась по лестнице – хорошая еда вдохнет в нее свежие силы и добавит храбрости. Ей нужно все ее самообладание, чтобы вести себя благоразумно в этих непростых обстоятельствах.

Лестница была старой и низкой, из резного черного дуба. На стенах коридора, лестницы и зала висело множество картин маслом, в основном пейзажи, а в зале на подставках стояли еще и военные доспехи. Грейнджеры наверняка принадлежали к старинному и богатому роду: на первой площадке, перед запертой на засов входной дверью, на витражном окне висел довольно изысканный герб. Остался ли кто-нибудь из членов семьи в живых, Элисон, конечно, не знала, но со слов миссис Хейк догадалась: поместье передали под управление лорда-канцлера, отсюда и запущенный вид. Мисс Уэлдон, с сожалением оглядев пыль и сырость, разрушающие прекрасный старый дом, остановилась в зале возле бюстов римских императоров, как вдруг услышала позади себя шаги. Почуяв опасность, она тут же повернулась – и оказалась лицом к лицу с Полом Меркером. Исследователь выглядел совершенно спокойным и уравновешенным, впечатляюще молодцеватым в хорошо пошитом костюме из синей саржи, и держался так, как будто вполне доволен собой. Глядя на него с возмущением, похищенная девушка ожидала, что он покраснеет, но Меркер лишь бесстрастно улыбался, а на его щеках не проступило и капли краски. Он стоял, великолепно одетый, ухоженный, смотрел на нее сквозь монокль – человек в мире с самим собой.

– Как вы осмелились предстать передо мной? – сказала девушка, и кровь бросилась ей в лицо, не столько от стыда за его дерзкий взгляд, сколько от гнева на его дерзость. – Вы знаете, что я сделала?

– Не вижу, что вы можете сделать, мисс Уэлдон, – спокойно ответил он, по-прежнему глядя на нее с наглым восхищением. – Может быть, вы мне об этом сообщите?

– Ничего вам сообщать не собираюсь, – ответила Элисон, и действительно, она не нашлась чем ему пригрозить, ведь вопрос она задала по простой причине – как-то припугнуть Меркера.

– Очень хорошо, мисс Уэлдон: тогда я вас ни о чем не спрашиваю.

– Как вы посмели меня похитить?

Меркер пожал плечами.

– По правде говоря, – заговорил он в своей неспешной манере, – не вижу, как иначе я мог бы достичь своей цели. Вы не можете не признать, что мой план отличался смелостью. Я заманил вас ложной телеграммой в зал ожидания на вокзале, дождался, когда он опустеет, и одурманил вас сильным и быстродействующим нигерийским зельем. Потом объяснил, что моя жена упала в обморок, взял в буфете стакан бренди, попросил носильщика помочь мне довести вас до ожидающего меня автомобиля, а потом… – он улыбнулся и развел руками.

– Вы негодяй! – с негодованием воскликнула девушка.

– Идемте, идемте, обзывать своего будущего мужа – это не дело. Будет лучше, если вы позавтракаете. Позвольте проводить вас к столу.

От его наглости у Элисон перехватило дыхание, но у нее было храброе сердце, и она вдруг решила подыграть его дерзкой самоуверенности, хотя бы для того, чтобы показать, что не боится его. К удивлению Меркера, она с беззаботным смешком приняла его насмешливо протянутую руку.

– Тогда вперед. Я сильно проголодалась.

– Что ж. – Теперь перехватило дыхание у Меркера. – Вашему хладнокровию позавидуешь.

– Думаете, я буду кричать и рвать на себе волосы? – спросила Элисон и пожала плечами. – Не дождетесь. Вы заманили меня в ловушку, и я намерена из нее выбраться. А пока мне надо поесть, чтобы восстановить силы. Что до моего поведения, не вечно же мне рассказывать, что именно я о вас думаю.

– Вы не боитесь?

– Нет. С какой стати? Мистер Карвер меня спасет.

– Мистер Карвер проявит недюжинный ум, если найдет это жилище.

– Грейнджерс Грейндж! Наверняка этот дом есть во всех справочниках.

– Кто сказал вам, как он называется? – спросил Меркер, неожиданно рассвирепев.

– Миссис Хейк! Но у нее хватило ума не объяснять, где именно это место находится. Это я выясню позже.

– Попробуйте, – мрачно сказал Меркер. – Весь дом в вашем распоряжении, запирать вас я не собираюсь. Но сбежать от меня вам не удастся.

– От вас или от Нгвама. Вон он стоит у двери. Наверняка перед комнатой для завтраков. Идемте. Не стоять же здесь весь день, держась за руки, как идиоты. К тому же я сильно проголодалась. Надеюсь, у вас хороший повар.

– Особой роскоши не ждите, – усмехнулся Меркер, совершенно озадаченный ее поведением.

– Именно роскоши я и жду. Ваша тетя, леди Уорби, дала вам много денег. Мне сказала об этом донна Кристина. Так что мне положены все возможные удобства!

Имя испанки заставило Меркера поморщиться, и он пробормотал что-то, мало похожее на благословение. Тем временем Элисон выдернула руку и поспешила в комнату для завтраков, потрепав по черной голове карлика, когда проходила мимо. Нгвам ухмыльнулся и, пригнувшись, заковылял следом, поставил для нее стул перед изысканно накрытым столом для завтрака: тут и хрусталь, и фарфор, и серебро, и салфетки. Верная новому образу, Элисон притворилась веселой, хотя в душе веселья не было и в помине, и подняла крышки с блюд.

– Ветчина и яйца, как без них, – затараторила она. – Рыба – значит, мы недалеко от моря, мистер Меркер, если на столе рыба? Фуа-гра, мармелад, кофе, тосты и девонширские сливки. Для холостяка совсем неплохо, как считаете?

– Быть холостяком мне осталось недолго, – сухо ответил Меркер и занял место напротив своей пленницы.

– Понимаю, – задорно ответила Элисон. – Донна Кристина рассказала мне о вашей помолвке.

– А я вам сказал, что этой помолвки нет, – угрюмо ответил Меркер. – Моей женой станете вы, Элисон.

– Этого не будет, и не надо фамильярно называть меня по имени. Я намерена отсюда сбежать.

– Ничего не выйдет. Все без исключения окна в этом доме зарешечены, а двери заперты. Миссис Хейк и Нгвам будут вас охранять.

– Выпейте кофе, – улыбнулась мисс Уэлдон, – и, пожалуйста, дайте мне яичницу с ветчиной. Я проголодалась. Странный дом, – весело продолжила она, когда ее тарелка наполнилась, – сюда хотели поселить умалишенных?

– Нет. – Меркер решил ей подыграть и принял личину притворного безразличия. – Но последний владелец этого дома, около шестидесяти лет назад, был скрягой, а дом стоит в довольно уединенном месте, вот, как видите, он и поставил на все окна решетки. После его смерти семья разбежалась, а имущество передали под управление лорда-канцлера.

– Интересно. Как же вам в таком случае удалось здесь поселиться?

– Я поселился у миссис Хейк на несколько недель, – ответил Меркер, без спешки поглощая пищу. – Она – смотрительница, я столкнулся с ней по делу, которое вас не касается. Но поскольку я решил вас похитить, именно Грейндж показался мне местом, где я смогу надежно вас спрятать, и я арендовал дом за пятьдесят фунтов.

– Но миссис Хейк не имеет права вас сюда пускать. Адвокаты…

– Они ничего об этом не знают и вряд ли узнают. Конечно, миссис Хейк не имеет права, но она скупердяйка и ради денег готова на все. Я легко с ней договорился, а для вас завез сюда еду. Вы останетесь здесь, пока вас не перестанут искать, то есть на неделю или около того. Потом я отвезу вас за границу.

– Я не поеду, – с вызовом бросила Элисон, хотя слушала Меркера с замиранием сердца.

– Вас никто и спрашивать не будет. Одна доза нигерийского снадобья – и вы лишитесь чувств, а дальше мы переправим вас в Грейвсенд, где меня ждет пароход – отвезти меня и моих туземцев в Лагос. Мы можем пожениться там или в Англии, как вам больше нравится, но вы станете моей женой. Тогда я наверняка получу должность при правительстве, о которой мечтаю, и вы поедете со мной в Акпам.

– Похоже, вы продумали все до мелочей.

Меркер кивнул.

– В этом секрет моего успеха в жизни.

– Вы добились успеха? – презрительно спросила Элисон. – Мне кажется, вы только делаете вид, что добиваетесь своего легко и просто.

– Ну, в данном случае я добился своего, – ответил он, уязвленный ее тоном. – Не вижу причин, которые помешают нам хорошо ужиться. Я страстно люблю вас.

– Если бы вы меня любили, вы бы меня уважали, – вспыхнула девушка.

– Я вас уважал и уважаю. Ваша дуэнья – миссис Хейк, а я даже не попытался вас поцеловать.

Элисон схватилась за нож.

– Только попробуйте! – Она задохнулась. – Тогда я… я…

– Не беспокойтесь, – холодно сказал Меркер, поднимаясь из-за стола, – со мной вы в такой же безопасности, как и с Карвером. Я научу вас любить меня по-своему и, пока не получу от вас разрешения, свою любовь проявлять не буду.

– Вы имеете в виду свой эгоизм.

– Называйте как хотите. Это не имеет особого значения. Этот дом – в вашем распоряжении. Здесь есть книги и музыка, я привез сюда пианино и материалы для рисования. Я буду часто уезжать – Карвер не должен заподозрить, что я вас похитил. И я не хочу, чтобы вы скучали. Теперь вы понимаете, как обстоят дела.

Элисон в свою очередь поднялась, сытная еда придала ей уверенности и сил.

– Я сбегу, – упорно повторила она.

– Сбежать не получится. Даже если выберетесь из дома, вам не пробиться сквозь лес. Кстати, – добавил Меркер, отходя к окну, – в нем есть чем полюбоваться. Там растут самые разные деревья, ведь первые Грейнджеры собирали деревья, как другие люди собирают марки. Лес полностью закрывает дом, а до ближайшей деревни несколько миль. Так что сбежать не получится, – спокойно закончил он теми же словами, какими начал.

Мисс Уэлдон выслушала это объяснение с невозмутимым видом, хотя сердце ее было переполнено тревогой.

– Вы отъявленный негодяй, мистер Меркер, при этом у вас сильная воля. Однако у меня тоже есть воля, и, несмотря на ваши рыцарские заверения, я оставлю этот нож у себя. Он не очень острый, но, смею надеяться, защитит меня от ваших галантных ухаживаний. Вы решили жениться на мне, а я решила, что этого не будет. Потом выясним, у кого сильнее характер. Тем временем мистер Карвер и Фодио будут искать меня и обязательно найдут. Итак, все решено. Буду ли я сегодня иметь удовольствие наслаждаться вашим обществом?

– Нет, – вежливо ответил Меркер, глубоко восхищенный ее смелостью. – Мне нужно ехать в город, и я возьму с собой Нгвама. Не пытайтесь подкупить миссис Хейк, она знает: если вы сбежите, я сообщу адвокатам, что она сдала мне дом. Тогда она потеряет должность смотрительницы. Оставайтесь здесь и развлекайтесь, как можете. Я еду с Нгвамом в Лондон, показать мистеру Карверу и мистеру Фодио, – он усмехнулся, назвав эти имена, – что к вашему исчезновению непричастен.

Иронично поклонившись, исследователь тут же исчез, оставив девушку разбираться со своими многочисленными страхами.

Весь этот и следующий день Элисон бродила по мрачному дому; ей было чем занять свои мысли. Казалось, Грейнджеры ничего не забрали, и дом был полон всевозможных сокровищ. Библиотека со множеством старинных книг, к которым Меркер добавил новые романы и журналы. Много картин, в комнатах роскошная мебель, шикарные драпировки и ковры, в коридорах и зале – бюсты и статуи. Антиквар счел бы этот большой дом чудесным дворцом и ходил бы по нему в восторженном изумлении, но для Элисон он был тюрьмой, отделявшей ее от Джима. Она часто задавалась вопросом: что он и мисс Ярдли думают о ее необычном исчезновении?

На второй день она наткнулась на запертую комнату и с естественным для женщины любопытством решила узнать, что там находится. В некоторых дверях были ключи, один из них подошел к замку от комнаты Синей Бороды, и она без труда вошла внутрь. Оглядевшись, она поняла, что Меркер выделил эту комнату под свою спальню – здесь стоял его чемодан с одеждой и сафьяновый саквояж. Безо всяких угрызений совести, которых этот негодяй не заслуживал, Элисон воспользовалась ножом, взятым со стола для завтрака, и вскрыла саквояж – вдруг из лежавших там бумаг она узнает о Меркере что-то новое? Но когда содержимое оказалось перед ее глазами, взгляд ее застыл не на многочисленных письмах и документах, что вывалились наружу, а на голубом камне в форме сердца, испещренном странными знаками. Увидев его, Элисон смертельно побледнела, ее горло сковали ужас и страх.

– «Нечто»! – воскликнула девушка, и голос ее зазвенел в пустой комнате. – «Нечто» здесь, у этого человека. Боже правый, неужели я в заточении у убийцы моего отца?

Вернувшись на следующий день в Грейнджерс Грейндж, Меркер был вполне удовлетворен положением дел. Коварный исследователь не подозревал, что Карвер ведет выжидательную игру и не торопит события, ожидая известий от донны Кристины. Меркер полагал, что Карвер пребывает в полном неведении относительно исчезновения Элисон. Коль скоро Меркер даже не замаскировался, осуществляя свой гнусный замысел, ему следовало бы догадаться, что Карвер непременно узнает, кто похитил девушку с брайтонского вокзала. Однако до сего времени Меркер всегда добивался своего, смело бросаясь навстречу опасности и подминая под себя противников, и, если ему и приходила в голову мысль о безрассудстве своих действий, он отмахивался от нее, пожимая плечами. Он полагал, что сама дерзость его поступков станет ему защитой.

К тому же он был уверен: даже если Карвер или кто-то другой возьмутся наводить справки, им ни за что не узнать о местонахождении мисс Уэлдон. А если в связи с этим делом возникнут серьезные волнения, Меркер полагал, что, имея на руках все козыри, он сможет диктовать свои условия. Честно говоря, он не хотел вступать в конфликт с властями, ведь тогда на карту будет поставлено не только его посвящение в рыцари, но и получение комиссарства в земле Акпам. А Меркер был уверен, что желанный пост достанется ему, ведь на него работала целая религиозная когорта во главе с его тетей, леди Уорби. В общем, все шло как по маслу, и Меркер даже посмеивался – как ловко он всех обманывает, как бессовестно добивается своего.

Ему и в голову не приходило, что ему могут отплатить той же монетой и на обман ответить обманом. Знай он, что донна Кристина раскрыла его личину и что Карвер вместе с Фодио затаились и ждут, пока не раскроется место, где спрятана Элисон, он не был бы так спокоен. Обманывая испанку и нанося ей вежливые визиты, Меркер надеялся, что та будет молчать, пока он вместе с Элисон и туземцами не окажется в открытом море. Пароход был зафрахтован несколько недель назад и стоял на рейде Грейвсенда, готовый покинуть порт по приказу Меркера. Оставалось дождаться, когда поиски прекратятся, – и в путь. В Нигерии он отвезет Элисон в разрушенный город Озу и там избавится от тех, кто знал его как Ибено. Потом женится на Элисон, приступит к исполнению своих обязанностей полноправного правителя этой земли, осядет и заживет жизнью респектабельного джентльмена. Пребывание в образе Ибено доставляло ему огромное удовольствие, потому что не было нужды соблюдать условности цивилизации. Меркер и дальше бы маскировался под этого разбойника, но опасался, что его схватят свои же соплеменники. Поэтому он решил отправиться в Лондон и получить официальное назначение на достойную должность. Получив его, он сменил бы личину Ибено на личину Меркера, и никто ничего бы не узнал. На самом деле этот мерзавец, отдав дань грехам молодости, был готов остепениться. Но он забыл одно правило: что посеешь, то и пожнешь.

Однако, имея привычку недооценивать своих противников, о Карвере, Фодио и донне Кристине он думал с презрением, поэтому спокойно вернулся в Грейндж – насладиться обществом Элисон. Ее хладнокровие его восхищало, неприкрытая неприязнь – забавляла, и ему нравилось играть с ней в кошки-мышки. Меркер считал, что, если он покорит дерзкую натуру девушки, это будет подлинным свидетельством его силы. А поскольку себя он считал человеком сильной воли, то не сомневался, что в конце концов Элисон полюбит его. Из этого вывода следовало: при всей своей сообразительности Меркер очень плохо разбирался в женщинах. В самом деле, если бы он лучше понимал женскую природу, то никогда не рискнул бы навлечь на себя вражду донны Кристины, это было с его стороны просто глупо. Этот поступок оказался для него гибельным, но он считал себя вне опасности, хотя дело обстояло ровно противоположным образом. Греческая пословица «Если боги хотят кого-то погубить, первым делом лишат его разума» очень хорошо описывала этого злодея, который сейчас танцевал на краю пропасти. Донна Кристина намеревалась столкнуть его за этот край, Меркер же, разумеется, пребывал относительно ее «добрых намерений» в полном неведении.

Однако, приехав к концу дня, исследователь не смог развеселиться в обществе Элисон, как он того ожидал. Миссис Хейк, встретив хозяина, сообщила ему – мисс Уэлдон в длинной гостиной.

– Что-то с этой милашкой неладно, – ворчала миссис Хейк, как никогда похожая на ведьму. – Со вчерашнего дня она белее покойника, почти ничего не ест. А еда-то хорошая, сэр, кому знать, как не мне, я ничего такого не ела бог знает сколько лет. Я на еду вообще денег не трачу. Для таких, как я, больно дорого.

Меркеру не терпелось увидеть Элисон, но он не удержался от вопроса.

– Что толку копить деньги, если не можешь ими насладиться? – спросил он.

– Насладиться! – возмущенно вскричала миссис Хейк. – Я и наслаждаюсь. Все, что ко мне приходит, я превращаю в золото и смотрю на него, мой любезный господин. Золотые глаза соверенов неотрывно глядят на меня, – поэтичной строкой ответила старая карга.

– Но если бы вы покупали одежду, еду, вино и…

– Чтобы я покупала? Денежки-то утекут.

– Они и должны утекать.

– Только не мои. Я люблю смотреть на золото, и сейчас, сэр, жажду получить пятьдесят соверенов, только не банкнотами, как вы сказали. Бумага горит, а золото – нет. Хо, хо. – Она потерла худые руки. – Люблю смотреть на золото.

– Старая дура, – отрывисто бросил Меркер, пытаясь протиснуться мимо нее в гостиную и узнать, как там его пленница.

– Молодой нашелся, – возразила миссис Хейк, преграждая ему путь. – И дурнее моего, хоть и красавчик с моноклем. Кто, кроме дурака, захочет жениться на девушке, которая плюнет на него у самого алтаря?

– Я заставлю ее полюбить меня до брака.

– Чего выдумал, не будет такого, ни до, ни после. Она же рыжая, а рыжих голыми руками не возьмешь. Еще поплачешь от нее, попомни мои слова.

Меркер решил, что старая карга просто выжила из ума. Однако ее зловещее предупреждение неприятно поразило его слух. Всегда уверенный в себе, он вдруг засомневался: правильно ли он поступил, связавшись с Элисон? Она его ненавидит и обязательно причинит ему вред, как напророчила миссис Хейк. Смельчак вдруг задрожал от дурного предчувствия – неужели судьба готовит ему удар?

– Но есть же камень, – пробормотал он, гоня прочь неприятные мысли. – Амулет со мной, значит, со мной и удача.

Он вошел в гостиную со свойственной ему неторопливостью и у окна в конце комнаты, где угасающий свет дня был еще достаточно ярок, увидел свою пленницу. Комната, как и весь дом, была обставлена в роскошном стиле ушедших дней, и Элисон сидела перед изысканной лакированной ширмой китайской работы. В огромной комнате преобладали красные тона, и, хотя обои, драпировки и обивка со временем потускнели, общая тональность была зловещей. Вспомнив о карканье миссис Хейк, Меркер даже немного отпрянул. Но тут же снова отогнал дурные мысли и спокойно подошел к девушке. Она сидела, сложив руки на коленях, укрытых носовым платком, и не подняла глаз при его приближении.

– Ну, мисс Уэлдон, как провели время? В этом доме скучно, я знаю.

– Скучно мне не было, – ответила Элисон негромко, так и не глядя в его сторону.

– Вот как? – В его голосе звучала насмешка. – По вашему виду можно предположить, что вам до смерти скучно. Значит, тосковали без меня. Но я вернулся, и вы снова можете быть счастливы.

– Счастлива?

Элисон поежилась, подняла голову, и в ее глазах читалось такое отвращение, что при всем своем бессердечии Меркер заметно вздрогнул. Но от насмешливого тона не отказался.

– У меня для вас хорошие новости, мисс Уэлдон. Буду называть вас так, поскольку обещал обращаться с вами уважительно. Мистер Карвер и мистер Фодио совершенно спокойны: они не представляют, где вы находитесь, а донна Кристина считает, что я по-прежнему ее преданный вздыхатель.

– Какой негодяй!

– Попахивает мелодрамой, – ухмыльнулся Меркер. – Впрочем, возможно, этот дом располагает к мелодраме. Но послушайте мои новости, мисс Уэлдон. Все хорошо, у меня есть пароход в Грейвсенде, он отвезет моих туземцев обратно в Нигерию. Их, знаете ли, ровно двадцать, двенадцать мужчин и восемь женщин, я привез их сюда в качестве наглядных пособий для моих лекций – так выглядят люди, не испорченные цивилизацией. Они сядут на пароход на следующей неделе вместе с нами. Мы поплывем на юг и больше никогда не расстанемся.

– Я скорее умру, чем уеду с вами, – с яростью заявила Элисон.

– Вы уже это говорили, моя милая. Но я не вижу, что именно вы можете предпринять. Я вас люблю. Почему бы вам не стать миссис Меркер или леди Меркер, если я получу рыцарское звание? Моя тетя усердно трудится мне во благо, и я обязательно окажусь на высоте положения.

– Вашим злодейским успехам способствует «Нечто»?

Меркер слегка опешил.

– О камне мне ничего не известно, – возразил он. – Вы же знаете, он исчез, когда убили вашего отца. Скорее всего, его похитил убийца…

Тут он запнулся, вздрогнул и замолчал, потому что Элисон быстро подняла с колен платок и показала ему амулет.

– Вот вы сами себя и обвинили! – взвизгнула девушка, охваченная гневом и ужасом. – Вы говорите, что «Нечто» похитил убийца. Я с этим согласна. Значит, убийца – это вы.

– Я не убийца. Клянусь честью, я не убийца, – с трудом выдавил из себя Меркер, все его хладнокровие улетучилось – какой сюрприз она ему приготовила!

– Клянетесь честью? – презрительно сказала девушка и вцепилась в камень, потому что Меркер протянул к нему руку. – Не думаю, что говорить о чести здесь уместно. Я проникла в вашу комнату, открыла коробку и нашла амулет.

– Вы посмели…

– Посмела! – Элисон стремительно поднялась, облив его презрением: – А вы, убийца, как смеете говорить со мной в таком тоне?

– Я не убийца, – упрямо повторил Меркер и вытер со лба пот.

– Убийца! Если вы не убийца, то как камень оказался у вас? Ага, не можете ответить, думаете, что бы соврать. На ваших руках кровь моего отца, а вы желаете вступить со мной в брак – какая наглость! Я и раньше презирала вас, мистер Меркер, но теперь вы мне омерзительны, я ненавижу вас всей душой. Скорее покончу с собой, чем стану вашей женой.

Меркер морщился, слушая Элисон. Даже его наглость не могла защитить от отвращения, с каким она на него смотрела.

– Повторяю, вашего отца я не убивал. При всех моих недостатках, я его не убивал. Если вам нужна правда, камень мне передал Нгвам. Он знал, что камень мне нужен, и достал его для меня.

– Значит, убийство – дело рук Нгвама?

– Да. Могу в этом поклясться. Завтра он приедет и сам вам расскажет о своей вине. Сегодня я велел ему остаться в Лондоне, там есть дела.

– Но Нгвам убил отца по вашему наущению, – не отступала Элисон, с облегчением поняв, что перед ней все-таки не настоящий убийца.

– Нет. Конечно, я хотел, чтобы Нгвам заполучил камень, и отправил его к вашему отцу в Бан-хаус с выдуманным рассказом о моей жестокости, чтобы в итоге совершить кражу. Но я просто велел ему украсть камень, а не убивать мистера Уэлдона. Вы думали, что Нгвам каждую ночь проводит в подвале, но ему удалось выбраться…

– Сдвинув дверь с петель, – перебила Элисон. – Так считал мистер Карвер.

– Мистер Карвер очень умен, – усмехнулся Меркер, – и в данном случае он оказался прав. Нгвам выбрался из подвала в вечер убийства, уже не первый раз. Он прокрался в комнату, когда ваш отец спал, и, зная, где амулет, хотел его украсть. Но ваш отец проснулся, и Нгвам схватил со стены топор, чтобы оглушить его. Только этот маленький болван ударил слишком сильно и убил старика. Потом он запер дверь, спустился по веревке, привязав ее к балкону, через входную дверь вернулся в дом, а потом и в подвал.

– Но входная дверь уже была заперта. Миссис Ботторт привела в порядок защелку.

– Это было потом, – быстро возразил Меркер. – Нгвам вошел в дом до этого. Клянусь.

– Я вам не верю, – холодно сказала мисс Уэлдон. – Именно после разговора с вашим отцом миссис Ботторт заперла входную дверь, вернее, поставила замок на защелку. Нгвам не успел бы убить моего отца и вернуться в дом, если…

– Думайте что хотите, – грубо бросил Меркер. – Считайте Нгвама невиновным или виновным, дело ваше. По крайней мере, я к убийству не причастен, но карлик передал мне «Нечто» на следующее утро, так что вывод делайте сами. А теперь прошу вас вернуть мне мою собственность.

– Это не ваша собственность и никогда таковой не будет, – воскликнула Элисон, резко отступая назад и крепко сжимая амулет. – Этот камень украл у моего отца его убийца, и я считаю, что этот человек – вы.

– Считайте что хотите, – сказал Меркер, свирепо наступая. – Мне незачем уверять вас в моей невиновности и виновности Нгвама. Но завтра спросите его сами. А пока…

Он протянул руку и тяжело опустил ее на плечо Элисон.

Прикосновение человека, который, как она искренне верила, убил ее отца, оказалось слишком сильным испытанием для Элисон, при всем ее мужестве. Со слабым вздохом она опустилась в кресло перед китайской ширмой – и лишилась чувств. Но она продолжала крепко сжимать в руке амулет, и Меркер не смог его вытащить. Несколько мгновений он угрюмо смотрел на побелевшее лицо несчастной, а потом, осененный некой идеей, спешно вышел из комнаты. Он отправился за травой, которая, если ее сжечь под носом у человека, будит в нем дар ясновидения. Сейчас ему были не ясны замыслы Карвера, донны Кристины и Фодио, и Меркер очень хотел узнать, что у них на уме, чтобы принять свои меры. Если сжечь траву перед Элисон, возможно, ему удастся получить необходимые сведения.

Меркер долго жил в Нигерии, бывал в самых далеких от цивилизации местах и почти превратился в туземца, поэтому почерпнул немало тайных знаний от жрецов джу-джу. Конечно, цивилизованные люди верят только в то, что они видят, осязают, пробуют на вкус и обоняют, и не желают признавать подлинные возможности черной магии. Меркер смотрел на это иначе и нередко участвовал в запретных церемониях, когда в игру вступали опасные силы. Как Ибено, он не раз приносил в жертву амулету людей и тем самым получал желаемое. В этот раз у него не было жертвы, чтобы омыть камень кровью, но он мог вызвать силу «Нечто» и обратиться к магу, который, как предполагалось, заколдовал камень, или, выражаясь более научно, магнетизировал его. Для этого Меркер принес несколько листьев травы и зажег их на тарелке. Эту тарелку он стал водить перед носом Элисон и ждать результатов. Она была в нужном для действия чар состоянии, и Меркер знал: применив свою мощную волю, он сумеет получить нужные сведения.

Тем временем Элисон, рухнув в обморок, все еще держа амулет в руках, полностью лишилась сознания и утратила чувство времени. Потом она снова начала осознавать себя, но не в физическом мире, а в какой-то неведомой реальности. Тьма вокруг нее разошлась, и она увидела высокого смуглого мужчину с суровым лицом в странном желто-красном одеянии. Он указал на камень и каким-то образом – как ей показалось, без слов – дал понять, что является повелителем «Нечто» и может передать свою силу через амулет, чтобы исполнить в физическом мире все, что хочет человек, омывший камень кровью. В обычных обстоятельствах Элисон ужаснулась бы и приняла это за бред, но в этом нереальном мире она воспринимала все, что говорилось и делалось, как должное. Маг взмахнул рукой, и перед ее глазами пронеслась панорама городов, морских пейзажей, лесов и горных вершин, где двигались люди. В этом странном состоянии все увиденное напомнило Элисон о кинематографе. Места и населявшие их люди представали в сверкающих красках, казалось, что повсюду горит яркий свет, более ослепительный, чем электрическое освещение. Можно сказать, что, когда Меркер поднес Элисон под нос тлеющие листья, у нее открылось внутреннее зрение. До этого она просто находилась в обмороке, но появление мага стало началом волшебства, связанного с «Нечто» и его подлинным хозяином.

Появились роскошные картины великолепной цивилизации с большими городами, населенными огромным множеством людей. Камень переходил из рук в руки: то ему поклонялись в ходе жуткого ритуала в храмах, то он покоился в доме частного лица, то появлялся на груди короля. И всегда за амулетом стоял маг – свою власть он осуществлял через талисман, если кровавые обряды совершались должным образом. Элисон смутно догадывалась, что это былое величие связано с великолепием Атлантиды, а потом она увидела волны, которые накатывали на плодородные земли, где тысячи людей жили в роскоши и предавались пороку. Потом камень оказался во владении пещерных дикарей, оставшихся после Атлантиды, забывших знания своих предков. Картины сменяли друг друга на экране тьмы, и Элисон видела, как люди все больше дичают и уходят от цивилизации, а камень все чаще становится объектом поклонения, повинным в гибели многих людей. В диких лесах она видела оргии пьяных идолопоклонников, камень терялся и находился, появлялся и исчезал, но всегда, когда он был виден, из его сердцевины исходила злая сила. Наконец, проделав бесконечно долгий путь, сновидица, как ее можно назвать, увидела, как ради амулета разграбили туземную деревню, а сам он перешел во власть худого темнолицего мужчины в варварских одеяниях. Она знала, что это Ибено, но сила камня не могла назвать ей европейское имя разбойника. Элисон видела амулет в разрушенном городе, видела, как туда приехал ее отец и забрал его, видела, как он привез его в Англию, а потом…

Как раз в миг, когда она надеялась узнать о приключениях камня, приведших к смерти ее отца, Элисон осознала, что к ней обращается властный голос. Она вздрогнула, узнав голос Меркера, – он требовал от нее ответа на важнейшие вопросы.

– Что делает Карвер? – спросил исследователь. – Посмотрите и скажите!

– Он едет сюда, чтобы спасти меня, – слабо ответила Элисон, хотя откуда ей это было известно в ее полудреме, она сказать не могла.

Меркер выругался.

– Он знает, где вас прячут?

– Да. Знает. Они с Фодио намерены сообщить в полицию. Они будут здесь через два дня, и тогда…

– Что тогда? – властно потребовал Меркер. – Говорите!

Элисон хотела было сказать, но какая-то добрая сила пресекла действие злой магии, и ее губы сомкнулись. В ушах раздался гул, и все видения и способность говорить прекратились – и она опять погрузилась в глубокую тьму. Снова и снова Меркер спрашивал ее, снова жег траву, но так и не добился ответа. Девушка, полностью лишившись чувств, откинулась в глубоком кресле, и он больше ничего не мог сделать. Еще раз выругавшись, он попытался взять амулет из ее руки, но снова обнаружил: она сжимает его так крепко, что возможности завладеть им нет.

– Мне грозит опасность, – пробормотал Меркер, глядя на камень, такой близкий и такой далекий. – Не сомневаюсь, что она говорит правду. Каким-то образом Карвер и этот черный зверь узнали об этом месте и, конечно, сообщат властям. – Он сделал паузу и на несколько мгновений задумался. – Надо доставить сюда моих туземцев, – заключил он, – если приедет полиция, я, по крайней мере, устрою ей теплый прием. Теперь на комиссарство я могу не рассчитывать, на рыцарский титул – тем более. Черт возьми, меня предали, и я не удивлюсь, если окажется, что это Нгвам. Никогда ему не доверял. Что ж, – он нерешительно посмотрел на амулет, который нельзя было взять, разве что отрубить девушке руку, но такого поступка не принимала даже его жестокая натура. – Надо ехать в город и готовиться к осаде, а камень пусть остается здесь. Отсюда ей не сбежать, и я заставлю ее отдать камень, когда вернусь.

Он поспешно вышел из дома, и вскоре послышалось урчание его автомобиля.

Придя в себя, Элисон обнаружила, что по-прежнему сидит в кресле, укутавшись шалью. Шаль появилась благодаря миссис Хейк, Меркер велел ей не будить девушку, пока сама не придет в сознание. Как и в прошлый раз, мисс Уэлдон проснулась на рассвете, полностью овладев собой. Ничего из сказанного и увиденного она не помнила, все прервалось, когда Меркер положил руку ей на плечо и она погрузилась во мрак. Сделав над собой мучительное усилие, она разжала руку и сунула амулет в карман, потом встала и подошла к дальнему окну гостиной – в сером утреннем свете возникали очертания зеленого мира. Окно было зарешечено, как и все остальные, и смотрело на небольшую поляну перед домом, откуда на милю тянулась аллея до въездных ворот, выходивших на широкую дорогу.

Вглядевшись в свет занимавшегося дня, Элисон увидела высокую темную фигуру: человек осторожно шел к дому через открытое пространство. Мужчина, крадучись, приближался, черты его лица были хорошо различимы, и девушка с радостью поняла – это Фодио. От окна до земли было несколько футов, Элисон решила привлечь внимание негра – Джим наверняка где-то рядом, – намотала на руку платок, разбила оконное стекло и просунула руку сквозь железные прутья. Шум от разлетевшихся осколков испугал Фодио, он остановился и быстро оглядел ряд окон. Наконец он увидел белое лицо девушки, бросился вперед и оказался прямо под ней.

– Амулет! – воскликнула Элисон. – «Нечто»! Священный камень!

И, достав камень из кармана, она бросила его в протянутые руки негра.

– Сегодня вас спасут, – негромко заявил Фодио. – Теперь «Нечто» со мной, значит, со мной и удача. Ш-ш!

Жестом он показал – будьте осторожны. И тут же исчез под покровом густого леса. Элисон с благодарностью обратилась к Господу.

Откуда взялся Фодио? Пленница ничего не могла понять. Она не знала, что слова, сказанные ею в трансе, заставили Меркера насторожиться и что Карвер и негр выяснили, где она находится. Естественно, она не сомневалась: Джим будет искать ее денно и нощно, пока не выяснит, где ее прячут, но ей были нужны подробности, а Фодио, увы, ничего не объяснил и, не задерживаясь, скрылся из вида. Он появился и исчез, как призрак, и ей оставалось только ждать и смотреть, что предпримут для ее спасения. Все же Элисон еще долго ждала у разбитого окна, надеясь, что молодой вождь снова появится. Только когда солнце поднялось над верхушками деревьев, она оставила свой пост, поняв: осторожность Фодио вполне обоснована. Меркера загнали в угол, как крысу, а крыса в таком положении крайне опасна, и Джиму с другом требовались все меры предосторожности, чтобы противостоять их неприятелю.

Элисон поднялась к себе в спальню, но спать не ложилась, так как уже отдохнула, хотя ее сон вряд ли можно было назвать здоровым. У нее сильно болела голова, и она объясняла это шоком, который испытала, когда Меркер положил ей руку на плечо. На самом деле боль объяснялась дымом от трав, о чем она знать не могла. Но, как обычно, она приняла ванну, открыла гардероб, надела свежую одежду, какую предоставил ее похититель, и спустилась к завтраку. Вареное яйцо, тонкий ломтик хлеба с маслом и чашка ароматного кофе – ей сразу стало лучше, и она спросила, где мистер Меркер.

– Уехал с восходом солнцем, дорогая, – прокаркала миссис Хейк. – Господи, детка, что это я плету? Вчера это было, перед заходом солнца. Он оставил тебя спать в длинной гостиной, а я укрыла тебя шалью, моя милая.

– И куда мистер Меркер уехал?

– Сколько ни спрашивай, ответа все равно нет. Вроде разволновался он, моя овечка, и укатил на своем драндулете. Может, когда заявится, расскажет тебе, что там за беда. Надеюсь, мои пятьдесят золотых соверенов от меня не уйдут.

– Вы не имеете права сдавать этот дом, он не ваш, – сурово сказала Элисон.

– Почему это не имею? – спросила миссис Хейк, мстительно сверкнув хитрыми глазками. – От кур и пчел дохода никакого, что ты ни говори, а если хозяева-адвокаты не будут мне в срок слать зарплату, на что мне жить?

– У вас из-за этого будут неприятности, миссис Хейк.

– За пятьдесят фунтов можно и потерпеть. Так что ты меня этим не донимай, милочка. Я знаю то, что знаю, и нечего тебе вмешиваться.

И старуха быстро зашагала прочь, избегая дальнейших расспросов.

Девушка без труда поняла, что у миссис Хейк неспокойно на душе, но не по моральным соображениям, просто она боится: вдруг законный наниматель узнает о ее неправедном поступке и уволит? Однако у Элисон хватало своих проблем, до забот старой карги ей и правда не было дела, и она в раздумье стала ходить взад-вперед по гостиной, надеясь на спасение. Вот бы подышать свежим воздухом, прогуляться по лесу, ведь жара стоит несусветная, а дом похож на печь. Но двери заперты, окна зарешечены, стало быть, ее желание невыполнимо, и девушка пыталась взбодриться под расписным потолком огромной комнаты. Временами она подходила к разбитому окну, но ни Фодио, ни кого-то еще не видела. Море зеленых деревьев подступало к стенам громадного дома, перед ним лишь небольшая поляна, с которой и вела дорога в цивилизованный мир. По крайней мере, пленнице так казалось, ведь она и понятия не имела, где находится Грейндж. В Англии, Шотландии или Уэльсе, поди угадай.

Меряя беспокойными шагами комнату, Элисон пришла к одному выводу: ничего не говорить об амулете. Как Меркер вообще позволил ей оставить камень у себя, ведь он придавал ему такое значение? Элисон понимала: если он узнает, что она отдала камень Фодио, ярости исследователя не будет предела. Общение с ним не оставляло сомнений: если разбудить в нем зверя, он может быть – и будет – крайне жестоким. Кроме того, сказать ему правду – значит признаться, что Карвер и его друг обнаружили Грейндж. Такая откровенность исключена: узнай Меркер, что у нее есть хотя бы один шанс на спасение, он тут же перевезет ее в другое укромное место. Она в его власти, и он легко может ее одурманить, как одурманил раньше. Элисон не любила говорить неправду, но тут решила – если Меркер спросит, где камень, ответит: когда она пришла в себя, камня не было. Обстоятельства вынуждали ее сражаться с Меркером его же оружием.

Однако исследователю было не до камня, он сильно опасался, что его планы могут пойти прахом. В Лондоне он расспросил своих туземцев и выяснил: приходили какие-то люди и задавали вопросы, а возле дома что-то вынюхивали полицейские. Видимо, намеки погруженной в транс Элисон оказались правдой. Карвер каким-то образом узнал о местонахождении своей суженой и намеревался привлечь власти к ее спасению. Меркер мог бы легко допросить Нгвама и узнать, кто его выдал, но времени на это не оставалось – важнее было исчезнуть из Лондона со своими туземцами. Привыкший действовать быстро, исследователь заплатил за квартиру, нанял полдюжины автомашин и отвез свою братию на лондонский вокзал – перевезти туземцев в Грейнджерс Грейндж, что в Сассекс-Уилд. В итоге под вечер Элисон обнаружила, что в дом вторглись полчища чернокожих и расползлись по нему, подобно микробам. Миссис Хейк была совершенно ошарашена присутствием стольких жутких существ, громогласно требовала их удалить, и Меркер пригрозил запереть старуху в ее собственной комнате. Тогда она затихла и с жалобными всхлипами передвигалась по дому, как неугомонный призрак. Она наконец поняла, что из-за собственной алчности оказалась во власти бессовестного человека, который стал хозяйничать в Грейнджерс Грейндж.

– Нас ждут неприятности, – сказал Меркер мисс Уэлдон, зайдя к ней в длинную гостиную. – Карвер узнал, где вы находитесь.

– Я знала, что он меня найдет! – воскликнула Элисон, хлопая в ладоши и непокорно глядя в лицо ненавистного ей человека, – он придет и спасет меня. Уже сейчас… – она осеклась, потому что не хотела говорить Меркеру о появлении Фодио.

– Что уже? – холодно спросил Меркер.

– Он уже едет сюда, – быстро ответила Элисон. – Я это чувствую.

– Ваши чувства вас не обманывают, – мрачно ответил Меркер, – он появится сегодня или завтра и, скорее всего, в сопровождении полиции.

– Ага, – Элисон снова захлопала в ладоши. – Значит, я в безопасности.

– Вовсе нет, – возразил он, – пусть этот дом не лондонский Тауэр, но защитить его можно. Мои туземцы вооружены. Я взял с собой винтовки, револьверы и много боеприпасов, чтобы подготовиться к осаде.

Девушка в изумлении отшатнулась от него.

– Вы не в своем уме. – У нее перехватило дыхание. – Вы не можете стрелять в полицию.

– Не только могу, но и буду. Неужели вы думаете, что я откажусь от вас теперь, когда вы у меня в руках? Я бы не стал драться, будь у меня хоть малая возможность получить желанную должность, но теперь Карвер знает, что я вас похитил, сообщит об этом властям, и все мои религиозные сторонники переметнутся к Фодио. Он станет комиссаром земель Орах и Акпам, а я…

– А вы?

– Я уеду с вами в какую-нибудь далекую страну. Я дам бой Карверу и полиции, пусть знают, что просто так им меня не взять. Но если мне придется прекратить сопротивление – вряд ли у меня останется выбор, – увезу вас в Грейвсенд на автомобиле, который ждет меня в лесу. А оттуда – в дальний путь.

– Я не поеду! – в отчаянии воскликнула Элисон.

– Очень даже поедете. Ради вас я потерял все, но терять еще и вас не собираюсь.

– Мистер Меркер, образумьтесь, не ведите себя так злобно. Позвольте мне вернуться к мистеру Карверу, и я помирю вас с ним.

– Нет, – твердо сказал Меркер, – я дам вам с ним лишь одну возможность. Теперь я вижу, что похищать вас не следовало, и, если Карвер не сообщил в полицию, а приедет сюда за вами вдвоем с этим негром, отпущу вас – при условии, что моя безумная авантюра на этом и закончится. Но если тайное стало явным и власти знают правду, я буду драться.

– Туземцы не будут…

– Туземцы будут делать то, что я им велю. Они родом из мест, где я обладаю королевской властью, и все они умелые стрелки, мужчины и женщины. Уверяю вас, они способны дать хороший бой, а когда все кончится, мы с вами сбежим на автомобиле. Мне удалось провезти оружие без помех – возможно, Карверу хватило ума не рассказывать о похищении полиции. Так было бы лучше и для него, и для вас. В противном случае… – он сделал угрожающий жест и вышел из комнаты.

Элисон в смятении опустилась на стул. Да, Меркер способен на безрассудство, но она не могла себе представить, что он осмелится прибегнуть к оружию в одной из самых цивилизованных стран мира. Неужели он сошел с ума? Ну, выдержит он осаду Грейнджа несколько часов, а дальше? Ему с двадцатью туземцами надеяться просто не на что. Но, в своем уме или нет, он явно настроился дать бой, а Элисон находилась полностью в его власти. Она словно погрузилась в кошмарный сон… может, все это и правда ей снится?

Тем временем Меркер собрал своих туземцев, расставил их по комнатам у окон, и проверил, в порядке ли у них оружие. Стояла изнурительная жара, вокруг старого дома плотной накидкой, скрывавшей все вокруг, сомкнулся густой лес. Элисон не знала, что делать: воздух в доме словно загустел, сама она была как натянутая струна, вокруг готовились к бою, а Меркер бросал мрачные взгляды. Она увидела Нгвама, и тот многозначительно усмехнулся, но, не зная его языка, девушка не смогла расшифровать его улыбку. Миссис Хейк закрылась в своей комнате – нашествие черных дикарей и их болтовня на варварском языке напугали ее до слез. Но Меркер оградил ее от этого хаоса и велел приготовить ужин для себя и мисс Уэлдон, которая, впрочем, заявила, что есть ничего не будет.

– Надо поесть, – сказал Меркер, когда они сели за стол. – Вам понадобятся силы – сколько времени пройдет, прежде чем мы доберемся до Грейвсенда? Возможно, Карвер приведет полицию уже сегодня, кто знает? В любом случае я готов его встретить, и удача… кстати… – он внезапно замолк. – Где камень? Сейчас же отдайте мне амулет.

Элисон не ответила на этот пугающий вопрос, хотя знала, что ей придется солгать.

Она смотрела через обеденный стол мимо Меркера – на дверь. Там стояли Нгвам и женщина в длинном красном плаще, в большой черной шляпе с густой вуалью. Меркер, перехватив взгляд Элисон, посмотрел туда же и начал подниматься из-за стола.

– Нгвам, кто эта…

– Это я, – прозвучал бархатистый голос донны Кристины; театральным жестом она откинула вуаль, показав бледное и изможденное лицо, измученное плачем и бессонными ночами. – Я пришла, Пол, навестить тебя в твоем доме. Разве ты мне не рад? Здравствуйте, мисс Уэлдон. Я слышала, вы…

– Стоп! – приказал Меркер громовым голосом. – Как ты сюда попала? Кто тебя впустил в дом?

– Нгвам! – с язвительным смехом объявила донна Кристина и тут же ответила на последний вопрос: – Он ждал меня, как я ему велела, и…

Она не успела договорить – Меркер с яростным криком выхватил револьвер и в упор выстрелил в карлика, стоявшего рядом с обманутой женщиной. Но тот, со зловещей ухмылкой наблюдавший за происходящим, был готов к такому развитию событий и выскочил в открытую дверь – хозяин успел сделать только два выстрела. Донна Кристина не шелохнулась, хотя пули просвистели мимо нее, только ехидно усмехнулась – Меркер промахнулся.

– С такой стрельбой тебе не спастись от Карвера и Фодио – и от полицейских, которых они приведут с собой.

Элисон откинулась в кресле и, сцепив руки, в тусклом свете мерцающих свечей зачарованно смотрела на поблекшую красоту донны Кристины. При последних словах испанки она радостно воскликнула:

– Я спасена! Спасена!

– Да, – подтвердила испанка и театральным жестом указала на Меркера, – вы спасены, а ему – конец.

– Может, и так, – усмехнулся Меркер, необычайно бледный, но спокойный и собранный, явно не потерявший самообладания. – Но почему перед арестом мне бы не пристрелить тебя?

И он направил револьвер ей в грудь.

Донна Кристина яростным жестом распахнула плащ.

– Стреляй, если посмеешь! – крикнула она, сверкнув глазами. – Мне все равно, жить или умереть.

Меркер, выругавшись, бросил оружие на белую скатерть.

– Ты в своем репертуаре, Кристина, мастер мелодрамы, – презрительно процедил он. – Тебе самое место на подмостках, особенно в сценах, где кипят страсти.

– Сцена твоего ареста – вот это будут страсти, – ответила она.

– Правда? Что ж, тогда садись и все нам расскажи. Ты, должно быть, устала и проголодалась с дороги.

– Ни есть, ни пить, ни спать в этом доме я не буду.

– Очень даже будешь. Ты проникла внутрь легко, но выбраться наружу будет куда сложнее. По твоим словам, дом окружают враги, вот и будешь заложницей.

– Враги, заложница! – повторила она с презрением. – Громкие слова, а дело-то грошовое. Какой позор: самого Ибено за мелкое хулиганство арестует рядовой полицейский.

– Одного полицейского будет мало, – возразил Меркер, пожал плечами и сел в свое кресло. – Здесь все мои туземцы, и я дам бой. У нас полно ружей, патронов и всего, что нужно, Кристина. Так что лично мне надо подкрепиться. – Он наполнил свою тарелку супом. – Поешьте и вы, мисс Уэлдон. Посмотри на нее, Кристина. Ты ее напугала, назвав меня Ибено.

Элисон и правда бросило в дрожь, когда она вспомнила жуткие истории, которые слышала об этом разбойнике.

– Так вы… вы… – запинаясь, произнесла она.

– Да, именно, – докончил за нее Меркер, не торопясь поглощая пищу. – Я не хотел вам об этом говорить – получи я должность комиссара, зажил бы достойной жизнью, и нужда надевать личину Ибено отпала бы раз и навсегда. Играть роль вождя варваров становилось все сложнее. Но раз Кристина меня раскрыла, – он пожал плечами, – добавить к этому нечего.

– Нет, есть что добавить! – воскликнула возмущенная его спокойствием испанка, в ярости топнув ножкой. – А именно: я все рассказала Карверу, Фодио и полиции. Тебя арестуют не только за похищение мисс Уэлдон, но и как Ибено, на совести которого десятки убийств.

– Ну, убийств было чуть больше сотни, – спокойно уточнил Меркер. – Значит, Кристина уведомила власти. Значит, о моих мечтах перевернуть новую страницу и стать комиссаром можно забыть. Извините, мисс Уэлдон, но теперь я просто вынужден сражаться и вывезти вас отсюда.

– Скорее я покончу с собой! – воскликнула Элисон в отчаянии.

Донна Кристина скользнула вперед и заключила девушку в объятья.

– Вы не умрете, и этот злодей никуда вас не увезет! – пылко воскликнула она. – Ваш возлюбленный будет здесь через час с небольшим, а пока охранять вас буду я.

– Ох ты, господи, – сказал Меркер, зажег сигарету и налил себе бокал вина. – Стоит мне сказать слово – и несколько крепких туземцев разорвут вас в клочья. Оставим это на потом, а пока мисс Уэлдон побудет в своей комнате, а ты, Кристина, посидишь в подвале. Сражение развернется нешуточное, я не хочу, чтобы вас ранили. Что касается Нгвама, – неторопливо закончил исследователь, – если у меня хватит времени, он умрет не самым приятным образом, мои милые дамы. Как-никак, я все-таки Ибено.

– Хвастун! Хвастун! – сказала донна Кристина, прижимая к себе Элисон и ведя ее к двери. – Ты не посмеешь сражаться с английской полицией в Англии.

– Согласен, такое бывает не часто, – вежливо ответил Меркер, – тем не менее я намерен показать зубы. Этот старый дом крепок и способен выдержать многочасовую осаду.

– Ты не в своем уме! – воскликнула испанка, как до нее воскликнула Элисон.

– Возможно. Но в моем безумии есть здравый смысл, и Карвер и его люди в синих мундирах скоро в этом убедятся. Я не стану стрелять в Карвера, мисс Уэлдон, ему хватит и того, что я увезу вас в Грейвсенд, а потом и за пределы королевства. Кроме того, я не держу на него зла. А вот от Фодио я избавлюсь. Он был мне занозой и в Англии, и в земле Орах.

– Ты не убьешь Фодио. Ты не можешь его убить.

– Почему?

Меркер невозмутимо посмотрел на донну Кристину, и тогда та сказала:

– Потому что теперь вся удача – на его стороне. У него «Нечто», мой любезный друг.

Маска спокойствия вмиг слетела с лица Меркера, в ярости он вскочил на ноги.

– Не может такого быть. Камень у вас. – Его обвиняющий палец нацелился на Элисон. – Камень у вас.

Элисон показалось, что злодей убьет ее прямо сию секунду, настолько злоба перекосила его лицо. Но если и суждено умереть, она нипочем не покажет, что ей страшно.

– Амулет у меня был, – сказала она, смело выходя вперед и упираясь двумя руками в стол, – но сегодня утром я увидела, как Фодио разглядывает этот дом, и разбила окно, чтобы…

– Чтобы отдать амулет ему?

– Да. Я бросила его ему в руки. Так что теперь, – громко воскликнула Элисон, – делайте, что хотите. Вы последний негодяй, мистер Меркер, раз вы Ибено – отец говорил, что Ибено омывал амулет в человеческой крови.

– Омывал! – вскричал Меркер, в ярости разбив стакан об пол. – И, будь амулет здесь, омыл бы его вашей теплой кровью. Что ж, вы взяли надо мной верх, и то, ради чего я приехал в Англию, потеряно. Но победить меня вам не удастся, Элисон. Я отвезу вас в Нигерию, в Озу. Там я снова стану Ибено и заставлю вас заплатить за ваше вероломство. Что до тебя, – Меркер обернулся, чтобы взглянуть на донну Кристину, – это все твоих рук дело. Будешь сидеть под замком, а в разгар боя я выведу тебя под пули…

– Ха, – презрительно бросила женщина, – совсем разум потерял, Пол? Никаких пуль не будет, полиция придет и тихо тебя арестует.

– Тихого ареста не получится, – ответил Меркер. – Игра сыграна, и продвижение по службе мне не светит. Я лишился поста комиссара, меня никогда не посвятят в рыцари. Значит, я могу вернуться в Озу и снова стать Ибено. Элисон тоже поедет со мной, потому что…

Донна Кристина снова обняла девушку.

– Элисон никуда с тобой не поедет, Пол. Она вернется к своему возлюбленному.

– Ревнуешь? – усмехнулся Меркер, дрожа от ярости.

– Не к тебе. Моя любовь сменилась ненавистью. Услышав, что ты похитил эту бедную девушку, я поняла: ты все время мне лгал. И я рассказала Карверу, а потом и правительственным чиновникам все, что мне о тебе известно.

– Тебе, конечно, обо мне известно многое, Кристина. – Меркер пожал плечами. – И погубила меня именно ты. Но раз ты меня предала, моя дорогая, не забывай, что и я могу в свою очередь предать тебя.

– Попробуй, – хрипло проговорила донна Кристина, и Элисон почувствовала, что та сильно дрожит, видимо, от страха.

– Попробовать? Очень хорошо. Интересно, что скажет мисс Уэлдон, когда я докажу: ее отца убила ты.

– Что? – Элисон отпрянула от испанки и оттолкнула ее в сторону. – Вы имеете наглость утверждать, что…

– Я говорю правду, – с издевкой воскликнул Меркер, – посмотрите на ее лицо.

– Донна Кристина, скажите мне… этого не может быть. Вы нравились моему отцу, он…

Женщина дерзко откинула назад голову.

– Да, это правда, – тихо сказала она. – Вашего отца убила я…

– О боже.

Элисон рухнула в ближайшее кресло и горько зарыдала.

– Но я не собиралась его убивать. Я хотела украсть амулет для Пола и взяла его после… после…

– После того, как убила старика. Хо-хо! – рассмеялся Меркер, наслаждаясь ее позором.

Донна Кристина схватила с обеденного стола нож и в слепой ярости бросилась на него.

– Ты чудовище, скотина! Ради тебя я взяла грех на душу, а ты еще смеешь насмехаться над моей виной!

Меркер увернулся от нее, не переставая презрительно смеяться.

– Преступление она называет виной, – с издевкой произнес он. – Кристина, моя дорогая… перестань, – сказал он резким голосом, когда она нацелила нож прямо ему в сердце. – Прекрати, безумная женщина.

– Я убью тебя, – прошипела донна Кристина и явно собиралась сделать это, но Меркер выхватил из ее руки нож и с силой швырнул ее на пол. Элисон с ужасом смотрела на эту отвратительную сцену, потом, исполненная страха и омерзения, метнулась из комнаты к лестнице. Положение становилось все хуже.

Тем временем Меркер пронзительно свистнул в свисток, и в комнату вбежали трое или четверо туземцев.

– Свяжите ее по рукам и ногам и отведите туда, куда я вам укажу, – свирепо приказал исследователь на их наречии.

– Зверь! Зверь! Зверь! – кричала донна Кристина, когда ее связывали.

– Кричи сколько влезет, тебя никто не услышит. Голодная ночь в подвале остудит твой пыл, а когда начнется бой, я выведу тебя оттуда, и тебя застрелят твои друзья либо полиция. Уведите ее.

Напрасно несчастная женщина билась и боролась. Под командованием исследователя туземцы потащили ее по проходу и спустили в подвал под кухней. Когда ее бросили в каменную пещеру – а погреб и правда был каменной пещерой, – Меркер запер дверь и велел туземцам вернуться на свои места. Потом снова поднялся по лестнице и отыскал Элисон.

– Вы здесь, мисс Уэлдон, – сказал он, открывая дверь ее спальни, куда она убежала. – Я просто пришел сказать, что запер эту сумасшедшую. Она вас больше не побеспокоит.

– Уходите, уходите! – закричала Элисон, в ужасе отшатываясь от него. – Уходите!

– Не нужно от меня шарахаться. – Меркер усмехнулся. – Крови вашего отца на моих руках нет, уверяю вас.

– Неужели виновна донна Кристина? – едва дыша, выдавила из себя перепуганная Элисон.

– Да! Вы слышали, как она признала свою вину. Потом, если полиция задержится на несколько часов, сможете найти ее в подвале. – Меркер бросил на пол большой ключ. – И узнать подробности из ее собственных уст.

И он со смехом удалился. Но в этом смехе слышалось отчаяние. Он поставил на карту все – и проиграл.

Меркер вышел из комнаты, и Элисон, чья упрямая гордость не позволяла ей проявлять слабость в его присутствии, опустилась на пол, ровно там, куда он бросил ключ от погреба. Долго ли она оставалась в таком скорбном положении, она не знала – настолько была ошеломлена увиденным и услышанным. Темнота густела, время близилось к полуночи, а девушка так и сидела без движения, гадая, чем весь этот кошмар закончится. Исследователь явно готовился к немыслимой осаде, и ему было не до нее, не появлялась и миссис Хейк. Донна Кристина заперта в подвале, а Нгвам наверняка где-то прячется от мести преданного им хозяина. Положение было совершенно невыносимое, Элисон снова и снова хотелось кричать – хотя бы просто дать разрядку нервам. Но она строго велела себе не делать этого – зачем привлекать внимание Меркера? Лучше уж так, чем его присутствие рядом.

Итак, он и есть Ибено, злокозненный негодяй, за которым давно охотится правительство Нигерии. Так называемый раб из племени сенусси, якобы любимец Контагоры, великого независимого вождя, покоренного англичанами в 1905 году. Но если эти сведения верны, как могут быть правдивыми слова донны Кристины? Английский джентльмен, родившийся в хорошей семье и получивший достойное воспитание, вдруг превращается в свирепого дикаря и режет туземцев направо и налево – ведь этим прославился Ибено? Немыслимо! Стремясь докопаться до истины и услышать подробности, девушка приподнялась с пола, намереваясь разыскать донну Кристину. Она уже взяла ключ от погреба, но на нее с неодолимой силой нахлынуло страшное воспоминание – ведь эта женщина убила мистера Уэлдона! И несчастная Элисон со стоном опустилась на пол. Как она пойдет к той, на чьих руках – кровь ее отца? Меркер обвинил донну Кристину, и та призналась – да, отца убила она. Элисон была совершенно ошарашена и тщетно пыталась собраться с мыслями, вспомнить события того страшного вечера, о которых ей поведала миссис Ботторт. Увы, ее мозг отказывался работать, и она могла лишь молча сидеть на полу и ждать, чем все кончится. Чем именно – неизвестно. Спасет ли ее Джим? Увезет ли ее Меркер в Грейвсенд, а потом в этот жуткий город где-то в Нигерии? И этого Элисон не знала. Только понимала: темные тучи, омрачившие ее жизнь с появлением Меркера, сгустились до крайности. В утешение вспомнилась поговорка: «Когда ночь темна, рассвет близок». Значит, скоро наступит рассвет, ведь сейчас она сидит в кромешной тьме, покинутая – а рядом бродит опасность.

Вдруг до слуха Элисон донесся резкий треск – винтовочный выстрел! В тревоге она вскрикнула и подскочила на ноги. Угроза Меркера была не напрасной: в своем безумии он решил сопротивляться полиции! Но если вокруг дома полиция, с ними наверняка и Джим. Сунув ключ от подвала в карман, Элисон выбежала из комнаты, не ведая, куда и зачем бежит. Дом был полностью погружен во тьму – будучи опытным воякой, Меркер прекрасно знал, что при свете все его люди будут как на ладони. Чернокожие мужчины и женщины, молчаливые и озлобленные, шныряли в темноте. Мимо Элисон скользили какие-то тени, туземцы наготове стояли у окон. До ее ноздрей доносился запах Африки, пальмового масла и пряностей, мысленно возвращая ее в Лагос. Но даже в Лагосе правили закон и порядок, и подобная сцена была бы немыслима в этом аванпосте империи. А здесь, в тихом английском графстве, затаились вооруженные и жаждущие крови дикари, готовые стрелять в белых. И командует ими представитель великой правящей расы, который ополчился против своих и готов убивать просто ради убийства. Да, именно так, ведь, если застрелят хотя бы одного полицейского, вся Англия придет в негодование. И Меркера с его бандой сотрут с лица земли. Тут Элисон вспомнила, что похитил ее не воспитанный джентльмен и отважный исследователь Пол Меркер, а чудовищный монстр Ибено, убивавший людей, чтобы омыть их кровью амулет. Как хорошо, что она передала «Нечто» Фодио! Ведь Меркер, а точнее Ибено, в своем безумии мог убить Нгвама или донну Кристину, чтобы умилостивить таящуюся в амулете силу и направить ее на злые дела!

Элисон подошла к окну с видом на лужайку перед домом, откуда уходила подъездная дорога. К счастью, у этого окна никого не было, и, подобно Ребекке из «Айвенго», она могла наблюдать за ходом боя. Как она потом узнала, Джим, Фодио и двое полицейских подошли к парадной двери и вызвали Меркера – у них был ордер на его арест. Но едва они поднялись на ступеньки, Меркер сам открыл огонь из окна гостиной и убил одного из полицейских. Карвер и еще двое поспешили вернуться в укрытие – им стало ясно, что злодей намерен сражаться до последнего. Джим предупредил полицейских, что Меркер в отчаянии, и некоторые из них – а их было около полудюжины – взяли с собой револьверы, хотя и не рассчитывали пускать их в ход. Но смерть первого человека подсказала инспектору, что придется как следует потрудиться, и он отправил констебля в ближайшую деревню – вызвать подкрепление. Тут же застучал телеграф, помчались туда и сюда автомобили и мотоциклы, и в удивительно короткий срок окрестности облетела весть о том, что шайка злоумышленников завладела Грейнджерс Грейндж и сеет вокруг смерть и разрушение. Меркер спокойно ждал, бросив перчатку, и только когда тридцать или сорок полицейских, спешно собранных из ближней и дальней округи, попытались ворваться в дом, приказал своим людям открыть огонь. Из разных окон в темноте ночи раздались выстрелы, и то тут, то там наступающие падали, получив ранение, а то и замертво. Азарт битвы и вкус крови пробудили в туземцах врожденную дикость, они стали выкрикивать боевые кличи, и лес огласился страшными звуками. Никогда в течение многих веков этот тихий уголок Англии, славившийся уважением к закону и порядку, не слышал таких звериных воплей.

Тем временем новость на диво быстро распространилась по округе, и жители деревень, сельскохозяйственные рабочие, егеря, возчики и пахари собрались понаблюдать за ходом схватки и, если будет позволено, принять в ней участие. Но инспекторы полиции не допускали вмешательства гражданских лиц и тех, кто не был в форме, держали строго за пределами зоны обстрела. Полицейские пользовались каждым деревом, каждым кустом и пучком длинной травы, чтобы подобраться ближе к особняку. Густой лес наполнили сотни возбужденных людей, и Грейндж оказался полностью окружен. У Меркера и его черной гвардии был лишь один способ оставаться в безопасности – скрываться за прочными стенами. Стоило им выйти наружу, их немедленно бы схватили. Исследователь знал это и велел своим людям только обороняться.

Некоторое время Элисон наблюдала за стрельбой, но, когда наступавшие начали падать, ей стало так плохо, что пришлось покинуть свой пост. Девушка боялась столкнуться с Меркером, ведь она отдала амулет Фодио, и в гневе исследователь мог накинуться на нее. Тогда ей пришло в голову разыскать донну Кристину – ключ от подвала все еще оставался у нее. Элисон содрогнулась при мысли о том, что окажется в обществе жестокой женщины, убившей ее дорогого отца, но все же решила: следует выяснить, как свершилось преступление. Кроме того, в подвале на нее не наткнутся Меркер и его дикое племя. Решив так, она осторожно спустилась по темной лестнице и оказалась в подвале, а наверху тем временем разгорался бой. Вскоре она отперла дверь подвала и шагнула в пещерную тьму.

– Донна Кристина?

– Ах! – раздался стон. – Это вы, сеньора?

– Да! – Элисон пошла на голос, в угол, куда бросили связанную женщину и где она лежала, подобно тюку шерсти. – Вы удивлены, что я к вам пришла.

– Конечно, если учесть, что я убила вашего отца, – ответила донна Кристина и снова застонала. – Но вы отмщены, сеньора. Я испытываю муки ада, душой и телом. Веревки терзают мою плоть, а от жажды хоть кричи караул.

– Потерпите минутку, – сказала мисс Уэлдон и вернулась к двери. При всей ненависти к этой женщине за совершенное ею преступление, Элисон, видя ее страдания, все же сжалилась над ней. Возможно, эти страдания заслужены, но Элисон не считала себя вправе выносить приговор донне Кристине. На кухне она налила в кувшин воды, нашла несколько кусков хлеба. Вернувшись в подвал, она дала пленнице попить и поесть.

– Вы помогаете мне? – изумилась донна Кристина, когда жажда была утолена.

– Да! Я считаю вас злодейкой, вы нравились моему отцу и тем не менее лишили его жизни. Но я знаю, что вы страдаете, как и я, к тому же мы обе – во власти этого негодяя. Давайте я ослаблю путы, тогда вы сможете подумать, как спастись. Но прежде расскажите, как именно вы убили моего бедного отца.

– Это был в некотором роде несчастный случай. Я сейчас вам расскажу. Но эти веревки…

Проворные пальцы Элисон быстро нашли в темноте узлы, и вскоре пленница высвободилась и принялась растирать затекшие лодыжки и запястья.

– Я и не надеялась на такую доброту, сеньора, – поблагодарила донна Кристина.

– Как вы вообще могли ждать от меня доброты? – с горечью спросила Элисон и села во мрак рядом с женщиной, которую и ненавидела, и жалела.

– Наверное, я ждала слишком многого, – ответила та, хрипло усмехнувшись, и добавила с искренними нотками в голосе: – Но вы были ко мне добры и будете вознаграждены. Расскажите, что творится наверху.

– Полиция штурмует дом, а мистер Меркер с туземцами отбиваются. Несколько полицейских убиты.

– Его ждет виселица, – пробормотала донна Кристина сквозь зубы. – Но для Пола одним преступлением больше, одним меньше – не имеет значения. Он заслужил смертный приговор уже с десяток раз. Он скорее убьет вас, сеньора, чем позволит вам вернуться к мистеру Карверу.

– Убить меня он может, если захочет, – ответила Элисон, внезапно вспыхнув от гнева. – Но он никогда не заставит меня выйти за него замуж.

– Он сейчас в таком положении, что ему не до женитьбы – ни на вас, ни на мне. Но у меня есть план, который поможет вам сбежать. Я перед вами в большом долгу, учитывая мой жестокий поступок. Сначала я вам все расскажу.

Элисон всхлипнула, у нее перехватило дыхание.

– Я хочу все услышать, – слабо прошептала она. – Хотя не знаю, выдержу ли я правду.

– Надо выдержать, – ответила испанка, – на случай, если в моем преступлении обвинят кого-то другого.

– Значит, это ваше преступление?

– Да! Слушайте и перебивайте только в крайнем случае, потому что времени мало, а сказать надо многое. – Донна Кристина сделала паузу, а потом спокойно продолжила, будто рассказывала историю, не имевшую никакого отношения ни к ней, ни к слушательнице, что сидела во мраке рядом. – Многое из того, что я говорила вам раньше, – правда. Я родилась в Нигерии, воспитывалась в монастыре в Севилье. Мой отец был партнером Пола во многих странных сделках и надеялся укрепить их связи, отдав меня Полу в жены. Поэтому меня отвезли в Лагос, а затем в Озу, где Пол жил под именем Ибено.

– Он все-таки был настоящим Ибено? – перебила Элисон.

– Нет. Настоящий Ибено был любимым рабом Контагоры и принадлежал к племени сенусси. Пол знал его и убил, чтобы занять его место вождя разбойников.

– А что же сами разбойники? Не возражали?

– Некоторые возражали, но Пол их застрелил. Вы не знаете Пола, сеньора. Он только с виду тихий, способный разве что гулять по Пикадилли и вести бесцельную светскую жизнь. Но он – сущий дьявол. После смерти Ибено он переоделся в одежду покойника и забрал его дворец, людей и все, что тому принадлежало. Он также продолжил традиции Ибено – убивать, угонять в рабство, грабить. Отправляясь на свои вылазки, он вымазывал свою кожу и надевал варварскую одежду. А чиновники в Лагосе считали, что он исследует внутренние земли Нигерии.

– Понятно, – кивнула Элисон в темноте. – Власти думали, что он исследует страну, как мистер Меркер, а на самом деле он убивал людей и сжигал целые деревни, как Ибено.

– Именно. А потом возвращался в цивилизованное общество, как Пол Меркер, и клеймил Ибено так же громко, как все остальные. Пол очень умен. Так или иначе, меня отвезли в Озу, и отец представил меня Полу как его будущую жену. Потом отец умер, и я так и не выяснила: то ли его отравил Пол, то ли жрецы джу-джу. Пол о джу-джу знал много. Настоящий Ибено украл «Нечто» у племени умбиди, и Пол верил в этот амулет не меньше других. Он многих принес в жертву, чтобы…

– Не надо, не надо! – вскричала Элисон, содрогаясь. – Я не могу больше это слушать.

– Да, приятного мало, – цинично согласилась донна Кристина. – Но ваш отец, как вы знаете, добрался до Озу и украл амулет. Пола эта потеря привела в ярость, но он так и не узнал имя похитителя. Я должна рассказать вам, сеньора, как я жила в Озу. Мы с Полом договорились не жениться, пока все не наладится, ведь за ним, как за Ибено, велась настоящая охота. У меня был дворец и множество рабов, и я жила припеваючи, как королева варваров. Пол, признаюсь, всегда относился ко мне с уважением, потому что полагался на мой ум. Мы были скорее товарищами, чем любовниками. Думаю, я всегда любила Пола больше, чем он меня, но никогда не поддавалась чувствам, обстановка к этому не располагала. Тем не менее я всегда думала, что мы поженимся.

– Как вы узнали, что амулет у моего отца?

– По его же глупости. Он написал статьи об амулете, как ему поклоняются племена эборото и умбиди. Полу одна из этих статей попалась на глаза, ее прислали одному миссионеру на Кросс-Ривер. Пол посоветовался со мной, и мы решили отправиться в Англию и вернуть «Нечто». К тому же Пол, как и я, устал от своего опасного положения в роли Ибено. Он решил стать комиссаром Акпама и жить там под своим именем, а меня взять в жены. Так мы и решили поступить. Я приехала в Англию, чтобы остановиться в Бан-хаусе рядом с вашим отцом и амулетом. Пол, как вы знаете, присоединился ко мне позже, а потом влюбился в вас и забыл все, что я для него сделала.

– Но я-то в него не влюблялась, – едко ответила Элисон. – Я его возненавидела с первого взгляда, и Джим тоже.

– Я видела это, сеньора, и поэтому никогда к вам не ревновала. Короче говоря, мы узнали, что амулет – у вашего отца, и решили заполучить его любой ценой.

Элисон снова перебила:

– Мистер Меркер послал Нгвама украсть его?

– Нет, – решительно ответила донна Кристина, – этого не было. Помните рассказ вашего отца о том, как к нему попало «Нечто»? Он говорил о сестрах-близнецах, которые охраняли амулет.

– Да. Одна из них обратилась в христианство и передала амулет отцу.

– Именно. Так вот, эта женщина… – Тут донна Кристина запнулась и вздрогнула. – Нет, этого я вам рассказывать не буду. Это слишком ужасно.

И хотя Элисон, желая узнать худшее, умоляла рассказать все как есть, испанка была неумолима.

– Но я хочу знать все, – взмолилась девушка.

– Узнаете все, кроме этого, – строго сказала донна Кристина. – Если хотите, спросите Фодио, он вам расскажет, ведь ему известно о… – Она снова вздрогнула и снова остановилась. – Я продолжу свой рассказ, – сказала она после паузы. – Его надо поскорее закончить, чтобы помочь вам сбежать. Я пыталась уговорить вашего отца отдать амулет, Пол тоже, но все впустую. Поскольку я знала, что в девять вечера Фодио придет к вашему отцу, я решила сама украсть амулет, а вину свалить на негра.

– Как это подло! – воскликнула Элисон, отстраняясь с дрожью.

– Погодите, то ли будет дальше, – холодно заверила ее донна Кристина. – Даже не представляете, на какие подлости я способна. Снотворное было для отвода глаз. Я, конечно, купила сильнодействующее средство, но миссис Кроншоу дала мне воду с сиропом. Она-то думала, что это снотворное, но я знала, что там на самом деле. Едва она вышла, я переоделась в мальчишескую одежду, какую обычно носила в Нигерии, когда ездила с Полом грабить. Потом взяла веревку, хранившуюся в моей комнате на случай пожара, и спустилась на балкон под моим окном. В переулке никого не было, так что меня никто не заметил, тем более что напротив – глухая стена.

– Был ли у отца Фодио, когда вы залезли на балкон?

– Нет. Он уже ушел. Я выждала время. Ночь близилась, и ваш отец оставил балконное окно открытым, на что я и рассчитывала. Потом он лег спать. Я пряталась на балконе, а он и не думал проверять, есть ли там кто-нибудь. Да и зачем, я была в чулках, и никаких звуков не было.

– Ага. Помню, миссис Ботторт услышала, как кто-то босиком шел по…

– Это была я, чуть позже, – перебила донна Кристина. – Я слышала, как миссис Ботторт разговаривала с вашим отцом через дверь, испугалась, что она меня заметит, снова вскарабкалась по веревке в свою комнату, пробежала по коридору и увидела, как старуха спускается по лестнице.

– Но как вам удалось снова залезть к себе в комнату?

– О-о! – донна Кристина рассмеялась. – Лазить я умею не хуже обезьяны. Увидев, что миссис Ботторт уходит вниз, я снова выскользнула из окна и спустилась по веревке. Поймите, я просто хотела украсть амулет, не причиняя вашему отцу никакого вреда, никакого оружия при мне не было. Когда я прокралась в комнату, ваш отец уже спал – погрузился в дрему после ухода миссис Ботторт. Я обыскала комнату и только положила руку на амулет, как ваш отец проснулся. Он узнал меня и уже хотел позвать на помощь, но тут я схватила со стены топорик и ударила его.

Элисон громко застонала.

– Как вы могли? Как вы могли?

– Я не собиралась его убивать, – горячо воскликнула донна Кристина, – просто хотела оглушить. Но когда я увидела, что натворила, что он мертв, я снова вскарабкалась к себе по веревке, а другую привязала к балкону вашего отца, чтобы ввести в заблуждение полицию. А свою веревку я, конечно, сняла.

– А дверь в спальню вы заперли?

– Нет. Ее запер ваш отец после ухода Фодио. Я вернулась в свою комнату, сняла костюм мальчика и спрятала амулет. Потом я и правда приняла снотворное, а когда пришел доктор, он это подтвердил и поверил – как и все остальные, – что к убийству я не имею никакого отношения. Дальше я отдала амулет Полу и… и… – донна Кристина оборвала себя и тяжело поднялась на ноги. – Это все. Я согрешила и теперь наказана. И должна искупить свою вину перед вами. Я не прошу у вас прощения.

Элисон разрыдалась.

– Как это невыносимо ужасно, – причитала она.

– Согласна, – сказала донна Кристина сухим, жестким голосом. – Есть вещи, простить которые нельзя. Давайте покончим с сантиментами и вернемся на землю. Послушайте! Выбросьте из головы все мысли, кроме мысли о побеге. Вы слышали, что сказал Пол: он вытолкнет меня за дверь под пули полицейских. Так вот, идите к Полу, скажите, что я во всем вам призналась и что хотите мне именно такого наказания. Пол пойдет вам навстречу, ведь он любит вас и ненавидит меня. Потом вы вернетесь сюда и наденете мою шляпу, вуаль и длинный красный плащ. Я запру вас в подвале, оставлю снаружи ключ в замке, а сама уйду в верхнюю часть дома, с глаз подальше. Рано или поздно за вами придет Пол, отведет вас к парадной двери – выдать полицейским. Но есть опасность, что вас подстрелят.

– Этого я не боюсь. Но как только я буду свободна…

– Сразу зовите мистера Карвера, он с полицейскими. И помните, когда за вами придет Пол – ни слова. Он ничего не заподозрит, мы с вами одного роста, и в моем платье с вуалью он вас не узнает. А теперь идите.

Просить Элисон второй раз не потребовалось. Она пробралась к двери подвала и взбежала по лестнице. Стрельба утихла, и она вошла в длинную гостиную – там у разбитого ею окна стоял Меркер и выглядывал наружу. На столе неподалеку горела одинокая свеча, и Меркер сразу узнал Элисон.

– А-а. Значит, вы здесь. Ради вас, мисс Уэлдон, идет эта упоительная битва. Теперь вы, конечно, должны выйти за меня – сколько сил я положил на то, чтобы завоевать вас! Но мы еще будем счастливы. Полиция отступила.

– Только на время, – решительно заявила Элисон, – они вернутся с подкреплением, и вам придется сдаться.

– В конце концов придется, сомнений нет, – мрачно согласился Меркер. – Но полиция, Карвер и этот черный зверь Фодио запомнят меня надолго. Вы пришли поблагодарить меня за то, что я вас защищаю?

– Я пришла сказать вам, что донна Кристина призналась мне в своем злодеянии! – вскричала девушка, изо всех сил стараясь вложить в голос горечь и ненависть. – Она виновна и должна быть наказана.

– Она будет наказана. Я хочу избавиться от нее, как и вы. Когда рассветет и ее красный плащ будет хорошей мишенью, я вытолкаю ее за дверь, и ее непременно пристрелят.

– А если нет? – выдохнула Элисон.

– Тогда ее повесят за убийство вашего отца. Пусть выбирает, какая смерть ей больше по душе. Не бойтесь, Кристине конец. А сейчас идите в свою спальню, там вы будете в безопасности. Стрельба может начаться в любую минуту.

Не говоря больше ни слова, Элисон удалилась, но не к себе в спальню. Она поспешила в подвал и рассказала донне Кристине о своем успехе: затем, как и было условлено, они с испанкой обменялись одеждой. Элисон надела красный плащ, большую шляпу и вуаль, донна Кристина взяла ключ от подвала и пошла к двери. В темноте Элисон побежала за ней.

– Послушайте, – торопливо сказала она. – Я прощаю вас за смерть моего отца. Вы поступили дурно, но…

– Зато я хорошо веду себя теперь, – горделиво перебила та. – Спасибо, я благодарю вас за прощение. Я бы никогда не простила вас, поступи вы подобным образом. Но ваше сердце добрее моего. Прощайте, едва ли мы встретимся снова.

– Думаете, мистер Меркер вас убьет? – с дрожью в голосе спросила Элисон, прижимаясь к женщине у подвальной двери.

– Это я его убью, – мрачно ответила она. – У меня созрел план, как…

– Не совершайте нового преступления! – взмолилась Элисон.

– Ха!

Донна Кристина одернула платье и, не говоря больше ни слова, вышла из подвала. Через мгновение Элисон услышала, как в замке повернулся ключ.

Там, в кромешной тьме, она ждала, надеясь на лучшее. Это было нелегко – исполнению их замысла многое могло помешать. Допустим, Меркер заподозрит неладное и остановит ее. А вдруг его застрелят, тогда никто не придет спасать ее из подвала. Конечно, есть еще донна Кристина, но что у той на уме? Обстановка была опасной и крайне неприятной. Но делать было нечего, оставалось молча ждать, и Элисон, забившись в угол, молилась: только бы ничего не случилось с Джимом и Фодио. Она даже не знала, возобновился ли бой, – из подвала выстрелов не было слышно.

Сколько времени она так просидела, девушка не знала. Но спустя, кажется, целую вечность, она услышала звук быстрых шагов, и дверь отперли.

– Выходи, Кристина. Выброшу тебя, как предложение мира полиции. Возьмите ее, – добавил он на африканском диалекте, обращаясь к двум стоявшим у него за спиной мужчинам.

Элисон, играя взятую на себя роль, завопила от ужаса, но исследователь лишь рассмеялся, и ее быстро потащили наверх. День потихоньку занимался, и двое туземцев поставили ее у входной двери – встретить самое страшное. Меркер самолично отодвинул засов, повернул ключ и, когда в зал проник свежий рассветный воздух, вытолкнул ее из дома на ступени.

– Иди и умри от пуль! – грубо крикнул Меркер. – Твой красный плащ будет для них отличной мишенью. Для начала вот тебе первая.

С этими словами он выстрелил.

Пуля пролетела мимо, но Элисон, крича от страха, ринулась через поляну к лесу. Дверь за ней тут же заперли на засов.

От ужаса за спиной у Элисон словно выросли крылья, а язык перестал повиноваться. Как только дверь за ней захлопнулась, она понеслась по умытому росой газону со скоростью ласточки. Приблизившись к пологу высоких деревьев, она услышала резкий властный голос:

– Не стрелять! Это женщина!

Тут же щелкнула винтовка. Но говоривший, видимо, успел ударить по стволу, потому что пуля просвистела у нее над головой.

От осознания опасности у Элисон прорезался голос, и она громко позвала на помощь.

– Джим! Джим! – в панике прокричала она, бросаясь сквозь кусты. – Джим!

– Господи! – раздался в ответ вскрик Карвера. – Это Элисон!

В следующую секунду она оказалась в его крепких объятьях и разразилась истерическими рыданиями, совершенно сломленная от ужаса и волнения. Возлюбленный увел ее в глубь леса, где густая листва прекрасно защищала от выстрелов из дома, и осторожно опустил на траву.

– Это Элисон, – только и мог сказать он в нахлынувшей радости. – Это Элисон!

– Мисс Уэлдон, – обратился к ней высокий, с военной выправкой мужчина в форме инспектора. – Вам удалось бежать. Надеюсь, вы не пострадали? Я слышал выстрел.

– В меня выстрелил мистер Меркер, когда меня вытолкнули за дверь. Он думал, что это не я. Он думал… думал…

Ее голова упала на руку Джима – объяснять что-то не было сил.

– Он принял ее за донну Кристину, – сказал Карвер и повернул осунувшееся лицо к военному. – На мисс Уэлдон красный плащ, шляпа и вуаль донны Кристины. Что бы это значило?

– Донна Кристина вчера исчезла из нашего поля зрения, – задумчиво произнес инспектор. – Видимо, ей удалось пробраться в дом, чтобы помочь мисс Уэлдон бежать.

– Не думаю, что она до такой степени любит мисс Уэлдон, – усомнился Джим. – Но бедняжка на грани обморока. Я отнесу ее в ближайший дом.

И Джим подхватил обмякшее тело Элисон. Она совершенно лишилась чувств, что было не удивительно – сколько ей пришлось пережить за последние несколько дней!

– Идите немедля, мистер Карвер, – сказал инспектор. – Ей необходим уход. Я думаю, вы найдете доктора, который оказывает помощь раненым. Я остаюсь здесь ждать подкрепления.

– Когда появятся солдаты?

– Примерно через час. И тогда мы захватим этих негодяев. В жизни не встречал ничего подобного: чтобы полиции бросила вызов шайка чернокожих, и где? В Англии!

– Меркер – опытный вояка, – кратко ответил Карвер и медленно пошел по извилистой дороге с Элисон на руках.

Добравшись до ворот Грейнджерс Грейндж, он услышал за спиной звук шагов, обернулся через плечо – его догонял Фодио. Негр запыхался и даже не мог говорить, поравнявшись с другом. Но его черное лицо сияло от радости – он был счастлив, что Элисон спасена. Он настойчиво предложил Джиму взять у него Элисон – Джим был изнурен до крайности ожиданием и наблюдением за домом. После легкого сопротивления Джим отдал свою драгоценную ношу, и негр отнес Элисон в небольшой дом примерно в сотне ярдов от входа в парк. Здесь ее приняла розовощекая деревенская женщина и, дав ей подкрепиться бренди и молоком, сразу уложила в постель. Джим хотел задержаться и присмотреть за Элисон, но Фодио, понимая, что девушке нужно отоспаться, а Карвер будет только тревожиться, убедил его вернуться в парк. Здесь в немалом количестве, ожидая прибытия солдат, собрались стражи закона и гражданские. Привлечь войска для осады дома, наполненного чернокожими, – весьма необычно, но необычным было и все происходившее. Полиция сделала все, что было в ее силах, но Меркер отказался сдаваться, и их ресурсы были исчерпаны. Чтобы захватить дом, требовались солдаты с винтовками и пушками.

– Если мы вышибем переднюю дверь, – поделился старший инспектор с Джимом, – путь в дом будет открыт. А дальше – рукопашная.

– К передней двери так просто не подберешься, там у каждого окна стоят стрелки, – мрачно заметил Джим.

– Дверь можно высадить, стреляя прямо из леса, – настаивал военный. – Подходить к ней нет нужды. Этот добротный старый дом превратится в руины. Но скажите, мистер Карвер, вы хорошо знакомы с этим человеком, Меркером. Ему что, не жалко вот так подставлять под пули людей?

– Он не сумасшедший, но при этом умен и отважен, – ответил Карвер. – Возможно, он слишком долго был вождем дикарей в Африке и позабыл, как себя вести в цивилизованном обществе. Он отъявленный негодяй, и сейчас, когда мисс Уэлдон ничто не угрожает, я надеюсь, что нам удастся спасти донну Кристину.

– А кто она такая? – спросил инспектор.

Времени до прибытия военных было достаточно, и Джим, прислонившись к стволу дерева, рассказал военному обо всем, что произошло с момента появления Меркера в Бан-хаусе. Изложенные факты привели инспектора в крайнее изумление.

– Какая-то романтическая история, – сказал он, вволю наудивлявшись. – Вы верите, что этот человек убил миссионера?

– Да, – со всей решимостью заявил Джим. – Ему требовался амулет, и он его получил.

– Вы верите в силу этого амулета?

– Нет. Это все чепуха. – Джим сделал паузу, потом продолжил: – Не буду отрицать, я видел в Африке разные диковинные вещи, наряду с джу-джу. Те, кто это практикуют, добиваются необычайных результатов. И Фодио, кстати говоря, при всем своем университетском образовании, в силу «Нечто» верит.

– Дикаря не образумишь, сколько ни пытайся, – назидательно произнес инспектор. – Если разобраться, вся его цивилизованность – только внешняя. Кстати, возможно, вам и вашему темнокожему другу стоит поговорить с мисс Уэлдон, если у нее хватит сил ответить. Нам нужно знать, что происходит в доме. Да и прочие сведения не помешают.

Подошедший в эту минуту Фодио согласно кивнул.

– Думаю, прошел уже час, как мы передали мисс Уэлдон на попечение этой женщины, наверное, твоя невеста уже отдохнула и сможет ответить на наши вопросы. Идем, Карвер.

– Вы услышите, когда подкрепление пойдет мимо ворот, – успокоил Джима инспектор. – Если нет, обещаю прислать за вами человека. Мы возьмем этот дом штурмом до полудня.

– Надеюсь, больше жертв не будет.

– Я тоже. У меня трое погибших и шестеро раненых. Меркера за это повесят, тут нет никаких сомнений.

– В любом случае его повесят за убийство мистера Уэлдона, – сухо заметил Джим. – А уж за его деяния под видом Ибено – тем более.

– Да, выдающийся преступник, – не без доли уважения к столь внушительному списку злодеяний согласился инспектор, а потом снова обратил все свое внимание на притихший дом. Джим и Фодио вернулись к мисс Уэлдон.

Элисон к этому времени уже проснулась и чувствовала себя гораздо лучше. Короткий сон явно пошел ей на пользу, и после наспех приготовленного завтрака она смогла расположиться в кресле на кухне доброй хозяйки и рассказать о своих приключениях. И она, и ее возлюбленный были измождены и вымотаны тем, через что им пришлось пройти. Фодио был свеж, как огурчик, а поскольку к нему вернулось «Нечто», пребывал в довольном и веселом расположении духа. Тем не менее он с большим сочувствием смотрел на влюбленную пару, на чью долю выпало столько страданий.

– Однако думаю, что дело идет к логической развязке, – предположил негр, садясь рядом с бледной девушкой. – Меркера поймают и отдадут под суд, а вы обретете покой.

– Я готов убить его своими руками, – сказал Джим сквозь стиснутые зубы. – Каков наглец! Как он обращался с тобой, Элисон?

– Весьма уважительно, – заверила она его. – Странный он человек, Джим, при всем его злодействе в нем есть что-то хорошее, я ведь была полностью в его власти, но он вел себя очень достойно. Конечно, – добавила она, показывая своему возлюбленному и Фодио нож, который так у нее и остался, – он знал, что, тронь он меня хоть пальцем, я ударю его ножом – или себя.

Карвер не без дрожи взял у нее нож и бросил на стол.

– Рад, что тебе не пришлось пустить его в ход, – сказал он хриплым голосом. – Надо отдать Меркеру должное, он держал себя в рамках приличий. Мы же знаем: «Во всяком зле есть добрая душа». Кто это сказал?

– Шекспир, – с готовностью ответил Фодио, чьи познания были куда обширнее, чем у стоявшего рядом белого. – Но если в мистере Меркере и есть что-то хорошее, зло все равно берет верх. Он совершил набег на деревню моего отца и…

– Нет, – быстро перебила Элисон. – Донна Кристина, которая знает о мистере Меркере все, сказала мне: то был настоящий Ибено.

– Меркер и есть настоящий Ибено, – удивился Джим. – Так сказала донна Кристина.

– Он был Ибено в последнее время, но на самом деле так звали раба из племени сенусси, который стал разбойником и поселился в Озу. Занимаясь своими исследованиями, мистер Меркер пришел в разрушенный город и убил Ибено. Потом принял его облик и одежду – и стал вождем дикарей.

– Не скажу, что я сильно удивлен, – заметил Джим, тогда как Фодио издал возглас изумления. – В душе Меркер – дикарь, при всем его образовании и английском происхождении. Только дикарь мог пойти на эту нелепую бойню. Ясно же, что в конце концов ему несдобровать.

– Но он намерен вырваться отсюда и добраться до Грейвсенда, а там его и его туземцев ждет пароход – отвезти в Лагос, Джим.

– Нгвам мне об этом сказал, – быстро подтвердил Фодио. – Пароход называется «Ночной полет» и стоит на якоре в притоке Темзы неподалеку от названного вами места. Если Меркеру удастся бежать, я отправлюсь за ним следом. Если его не поймаю я, это сделает Нгвам.

– Нгвама я понять не могу, – вставила Элисон. – Он ненавидит Меркера или любит?

– Ненавидит, – объявил Фодио, опередив Джима. – И есть за что. Сестры-близнецы, видевшие амулет в Озу, были сестрами Нгвама, и Меркер привез их с собой в Англию, надеясь вернуть амулет им во владение. Помните, как умерла одна из туземок мистера Меркера, мисс Уэлдон?

– Да, помню! Газеты писали о тоске по дому.

– Она умерла от яда, – мрачно сообщил Фодио. – От страшного яда. Несчастная умерла в жутких муках. Именно ее ваш отец, мисс Уэлдон, обратил в христианство, именно она передала ему амулет. Меркер узнал об этом от вашего отца: тот в гостиной Бан-хауса рассказал, как к нему попало «Нечто».

– И поэтому мистер Меркер отравил эту девушку? – спросила Элисон, побледнев.

– Да. Тут же, как только узнал про амулет. И Нгвам, не в силах простить ему смерть сестры, убежал и попросил убежища у вашего отца.

– Но тогда зачем он вернулся к Меркеру? – полюбопытствовал Карвер.

– Чтобы иметь возможность убить Меркера. И он его убьет. Вырвется Меркер отсюда или нет – его судьба предрешена.

– Вот почему донна Кристина не рассказала мне о негритянке, умершей в Лондоне, – пробормотала Элисон, будто про себя. – Страшно подумать, что мистер Меркер обрек женщину на жестокую смерть.

– Его ждет не менее жестокая смерть от рук Нгвама, – холодно ответил Фодио. – И лично я его спасать не собираюсь. Но как донна Кристина проникла в дом, мисс Уэлдон, и как получилось, что вы сбежали в ее одежде?

– Я расскажу вам, как все было, Фодио. Но сначала я должна сказать вот что: моего отца убила донна Кристина.

– Не может быть! – воскликнули в один голос Джим и негр в крайнем изумлении.

– Это правда, я узнала об этом из первых рук. Слушайте.

И Элисон слово в слово повторила историю, услышанную ею от несчастной женщины в подвале, закончив рассказ подробностями своего побега.

– Как видите, она сделала все возможное, чтобы искупить свое преступление, – закончила Элисон усталым голосом, ослабев от волнения.

Джим молча смотрел на нее, не в силах осознать поразительный факт: донна Кристина, которую никто не считал виновной из-за принятого снотворного, оказалась той самой искомой преступницей. Но Фодио было что сказать.

– Такие подозрения у меня были, – задумчиво заметил он. – Донна Кристина сказала мне, что именно она около половины одиннадцатого пыталась открыть входную дверь и это услышала миссис Ботторт.

– Нет, – быстро возразила Элисон. – Она сказала мне, что, вернувшись в комнату, на самом деле приняла снотворное.

– Не совсем так. Она спустилась по лестнице посмотреть, здесь ли мистер Карвер, и увидела, что дверной замок закрыт на защелку. Тут она услышала, что миссис Ботторт поднимается из кухни, и убежала в свою комнату, а дальше приняла снотворное, как вы и сказали, мисс Уэлдон. Конечно, донна Кристина, говоря это, хотела бросить тень на Меркера. Мне тогда показалось это странным: как же она могла спуститься по лестнице, если уже находилась под воздействием снотворного? Но клянусь вам, мисс Уэлдон, в убийстве вашего отца я ее не подозревал.

– Что ж, – сказала Элисон, явно утомленная, – как бы плохо она ни поступила, я ее простила, ведь она сделала все возможное для моего спасения.

– Я тоже ее прощаю, – сказал Джим, наклоняясь, чтобы обнять свое вновь обретенное сокровище. – Все же, Элисон, я считаю, что твоего отца она убила намеренно. Да, знаю, она говорит, что хотела просто оглушить его, но ведь она не отрицает, что он ее узнал! А раз так, он обязательно изобличил бы ее, оправившись от удара, а допустить этого она не могла.

– Джим! – Элисон вздохнула и уткнулась лицом в плечо возлюбленного: – Не говори больше об этом. Все это так ужасно. Донна Кристина согрешила, но она тоже понесла наказание: лишилась любви мистера Меркера.

– Думаю, ее наказание куда хуже, – мрачно заметил Фодио, – учитывая репутацию Ибено. Идем, Карвер, скоро здесь будут солдаты, и мы должны спасти эту несчастную женщину.

– Какая нужда? – с отвращением сказал Джим. – Зачем спасать, ведь ее все равно повесят.

– Лучше виселица, чем жестокая смерть от рук мистера Меркера в образе Ибено. Вспомните, как он наказал девушку, подарившую амулет мистеру Уэлдону. Когда он узнает, что донна Кристина спасла мисс Уэлдон, пощады ей не будет. Кстати, – добавил Фодио, обращаясь к Элисон, – как Меркер собирается бежать отсюда, если случится худшее, а с прибытием солдат оно непременно случится?

– Он сказал, что в лесу у него спрятан автомобиль.

– Вот как. Тогда надо срочно его найти.

И Фодио спешно выбежал из дома – не дать злодею возможности скрыться.

– Джим! Джим! – воскликнула Элисон, прижимаясь к своему возлюбленному. – Забери меня подальше от всего этого ужаса, иначе я просто сойду с ума.

– Бедняжка моя. – Молодой человек нежно ее поцеловал. – Едем прямо сейчас? Ждать исхода мне совсем не обязательно. Полиция и солдаты могут стереть в порошок и самого Меркера, и всю его братию. Фодио обо всем нам расскажет. Хочешь, сразу уедем в Лондон, у меня здесь машина. Или, если тебе удобнее, отвезу тебя прямо в Брайтон, к мисс Ярдли. Это не так далеко.

– А где мы находимся? – спросила Элисон. – Мистер Меркер мне не сказал. Сказал только, что на несколько миль вокруг нет ни одной деревни.

– Он тебе солгал, – сразу же возразил Карвер. – Грейнджер Грейндж находится в Сассекс-Уилд, вокруг полно деревень, одна из них начинается прямо у ворот этого парка. Но дом и правда укрыт густым лесом, и неудивительно, что ты поверила, будто это – край света. Но вот вопрос: мы уезжаем или остаемся здесь?

– Остаемся, – неожиданно заявила Элисон. – Донна Кристина поступила мерзко, но я хочу вытащить ее из лап этого злодея.

Джим наградил ее пылким поцелуем.

– В этом вся ты, – сказал он с нежностью. – Теперь тихо сиди здесь, а я вернусь в парк. Как только случится что-то важное, ты сразу об этом узнаешь. Боже правый – солдаты!

Джим был прав. Мимо дома, через ведущие в парк ворота, прошагала рота одетых в красное солдат, спешно вызванных из ближайшей части. Было видно, что они пребывают в бодром расположении духа, – их грела мысль о реальном бое вместо учебных маневров, и по извилистой дороге они шли пружинистым шагом, охваченные нетерпением вступить в бой. За их спинами расчет артиллеристов тащил за собой небольшую пушку. Чрезвычайно возбужденный – кто его в этом обвинит? – Карвер оставил Элисон на попечение доброй хозяйки, обещавшей не спускать с нее глаз, и со всех ног побежал к центру событий. Толпа к этому времени собралась немалая, соседи – дальние и ближние – нетерпеливо жаждали зрелища. Ничего подобного на памяти самого старшего из местных жителей не случалось.

Что касается осады, ее впоследствии описали все британские газеты. Журналисты живо пронюхали, что именно творится в Сассекс-Уилд, и вскоре мастера пера прибыли сюда – пешком, на автомобилях, на конной тяге и велосипедах – поднять своими статьями могучую волну. Солдаты расположились на позициях в лесу, как можно ближе к дому, и открыли плотный огонь – на что туземцы ответили стрельбой, не менее плотной. Последние стреляли весьма убедительно, и штурмовать дом с любой стороны было смерти подобно. У Меркера были задатки полководца, и своих туземцев – мужчин и женщин – он расставил так, что любая попытка взять дом штурмом вынудила бы нападавших отступить, понеся жертвы. Однако убитых было куда меньше, чем сообщалось, – полиции и солдатам удавалось быстро найти укрытие. Тем не менее перестрелка, пока она велась, была достаточно горячей.

– У них вот-вот кончатся патроны, – сказал командир прибывшей роты, глядя в бинокль за маневрами осажденных. – Наш час скоро наступит. Как вам такой инструмент?

Военный показал на небольшую пушку. Ее нацелили на входную дверь и укрыли кустарником – обнаружить артиллеристов туземцы Меркера просто не могли. Вскоре последовал выстрел прямой наводкой, на месте двери образовалась дыра, и находившиеся снаружи издали победный вопль, а туземцы тоже завопили – но в знак неповиновения. Толпа из солдат, полицейских и гражданских – последних никто не удерживал – ринулась на приступ, и Меркер переставил своих людей, чтобы защитить пробоину. Но он не мог не понимать, что конец близок, потому что штурмующие уже пробились в зал и сгрудились у основания лестницы. Меркеру предложили сдаться, на что он ответил веселым смешком.

– Я буду биться до последнего! – с вызовом выкрикнул он. – Привет, Карвер, жаль, что вы лишились своей подруги.

– Мисс Уэлдон со мной, – крикнул Карвер в ответ, ставя ногу на заляпанную кровью ступеньку лестницы. – Вы отпустили ее вместо донны Кристины, глупец.

– Это ложь! – взревел Меркер, перекрывая ружейный звон и вопли раненых и еще целых туземцев.

– Это правда! – донесся громкий голос с вершины лестницы, и появилась донна Кристина. – И я уже подожгла Грейндж в нескольких местах. Ты проиграл, Пол. Проиграл! Проиграл! Проиграл!

– Дьяволица! – воскликнул побежденный и, махнув пистолетом в сторону Карвера, который возглавил нападавших, помчался по коридору за испанкой. Но та, презрительно усмехнувшись, исчезла.

Тут же обеим сторонам боя стало ясно – она сказала правду. По коридорам и комнатам пополз дым, он начал струиться из окон. Тем не менее чернокожие, решив, что пощады им не будет, продолжали яростно обороняться, а белые теснили их вглубь дома. Толпа в лесу зароптала от изумления и испуга, завидев бледные языки пламени, взметнувшиеся вверх в свете солнечных лучей. Лето стояло сухое и жаркое, поэтому дом вместе с окружавшим его лесом превратился в прекрасное горючее. В мгновение ока весь Грейнджерс Грейндж был охвачен поражавшими воображение сполохами пламени, и погасить огонь не представлялось возможным – воды поблизости не было. Вынужденные отступить, солдаты расположились на открытом пространстве перед домом и приготовились пленить выкуренных из дома туземцев.

И туземцам пришлось выйти. Напасть похлеще белой расы выгнала их из дома. Женщины и мужчины с криками и визгом выскакивали на открытое пространство, а большой дом у них за спиной гудел и полыхал наподобие огненной пещи царя Навуходоносора. Туземцев отлавливали по одному, иногда приходилось тушить горевшую на них одежду. Из двадцати мужчин и женщин, сражавшихся под началом Меркера, живыми вышли из дома только шестеро.

Что касается самого Меркера, он так и не вышел, равно как и донна Кристина, хотя все собравшиеся ждали их появления. Проникнуть в дом уже не было никакой возможности, ибо он полыхал яростным пламенем. Наконец, в обгоревшей одежде, вцепившись в кошелек, появилась миссис Хейк, и тогда что-то стало известно о несчастной женщине, совершившей поджог. Когда старую ведьму схватила полиция, она завизжала и прижала к своей увядшей груди деньги. Даже ожоги, каких было немало, не могли отвлечь ее внимание от обожаемого золота. Ее закутали в шинель полицейского, но она в ответ на расспросы лишь всхлипывала:

– Она умерла. Он ее убил. Ударил ножом. Застрелил. Бросил в огонь. Я устала. Мои деньги со мной. Отпустите меня.

В итоге никто не понял, как именно донна Кристина рассталась с жизнью. То ли она умерла от удара ножом, то ли от пули, то ли ее оглушили, то ли бросили в ревущее пламя, которое она же и разожгла, – правду знала только миссис Хейк. Но она тронулась умом. От разразившегося пожара у нее помутилось в голове, и она просто прижимала к себе кошелек и бормотала что-то бессвязное.

Наконец, зеваки в лесу были вынуждены отступить – огонь с большого дома переметнулся на деревья. От невыносимого жара они морщились, как бумага, пламя беспощадно пожирало все вокруг, и всем пришлось сломя голову бежать – опасность была слишком велика. Люди выбежали на дорогу и уже оттуда смотрели, как полыхает парк. Картина была величественная, но печальная. Джим, вымазанный сажей и изрядно потрепанный, бросил на Грейндж прощальный взгляд – крыша рухнула и погребла все, что было внутри.

– Вот и конец пришел Меркеру, – подытожил Джим, тяжело вздохнул – и помчался прочь на всех парах.

Капитан «Ночного полета» оказался краснолицым, изрядно поплававшим грубияном, совершенно не способным держать себя в руках, а выражался он весьма смачно. В это приятное летнее утро бранных слов у него набралось особенно много, потому что он был готов выйти в море, но обстоятельства были против него. Не все было в порядке с документами, чиновник, от которого требовалось добро на отплытие, сообщил ему об этой неурядице всего час назад. Пока документы не приведут в порядок, «Ночному полету» придется стоять на якоре неподалеку от Грейвсенда. Капитан Трент ходил по мостику и разглядывал берег в бинокль, надеясь вскорости получить официальное разрешение и выйти в открытое море.

– Что за наваждение такое! – рычал шкипер, обращаясь к своему помощнику, который уже извелся от ожидания. – Никогда с бумагами проблем не было, и вот на тебе! Ну что, черт дери, с ними может быть не так? Этим свиньям надо только свою власть показать, а сами, между прочим, мизинца моего не стоят, так их перетак.

На самом деле он употребил выражения куда более сильные, а помощник внимал ему с равнодушным видом – ко нраву Трента и его манере выражаться он привык. Когда красноречие этого достойного господина истощилось, он заметил, что от берега отплывает лодка.

– Наверное, везут нам наши бумаги, будем отчаливать, – успокоил капитана помощник.

– Как бы не так, там в лодке двое полицейских, хрен им в дышло, – проворчал Трент, глядя в бинокль. – Что надумали? Уж не в кутузку ли хотят меня упечь? Этот мистер Меркер, что зафрахтовал нашу посудину, мне сразу не показался.

– А что с ним не так, капитан?

– Мне почем знать, дурачина, – последовал не самый вежливый ответ. – Только этот мистер Меркер, зафрахтовавший нашу посудину, заявился на борт с самым рассветом, взъерошенный, весь в мыле. Видно, отколошматили его здорово. И говорит мне, мол, разводи пары и поехали без задержки. А где же, спрашиваю, ваши черномазые, куда вы их подевали? Тут он мне и заявляет: оставил их с миссионерами, хрен их задери. Потом шмыг в каюту, мол, просьба не беспокоить, отоспаться надо, но потом один негр, которого он вроде оставил, заявился, мол, где хозяин.

– Это который карлик, – сказал помощник, глядя на подплывавшую лодку.

– Да. Черномазое отребье, но мошенник, каких еще поискать. Спрашивает хозяина и идет к нему в каюту. Закрылись, и ни слуху от них ни духу, а теперь вон лодка с законниками. Чует мое сердце, что-то не так с этим мистером Меркером, а не с моими бумагами. Иди и помоги им забраться на борт, тупоголовый.

Получив такое дружеское напутствие, помощник капитана сделал как было велено, и через несколько минут капитана Трента вежливо приветствовали Фодио, двое полицейских и детектив в штатском.

– Еще один черномазый! – зарычал мореплаватель. – Тебе-то что надо, сургучная печать, черт бы тебя прибрал?

– Первым делом соблюдайте вежливость, – резко возразил Фодио. – Извольте меня уважать, сэр, иначе вас ждут неприятности.

Трент побагровел и ошарашенно уставился на столь уверенного в себе чернокожего.

– Со мной никто не смеет так разговаривать, даже белый, – зарычал он, сжимая могучий кулак, – а уж тем более такое зверье, как ты…

– Хватит, – вмешался детектив в штатском, подняв руку. – Этот джентльмен занимает важный пост в Британском правительстве. Извольте относиться к нему с уважением, это вам не чернокожий музыкант из «Менестрелей Кристи».

– А вы кто такой будете, позвольте узнать? – с вежливой иронией спросил капитан.

– Я работник Скотленд-Ярда, – последовал быстрый ответ.

– Вот как? А ко мне-то зачем пожаловали?

– Слушайте. – Детектив похлопал капитана Трента по груди, к вящему изумлению и негодованию тирана. – Вам надлежит отвечать на мои вопросы и не сквернословить. Если будете мешать мне исполнять мои обязанности, я немедленно вас арестую.

– Арестуете меня! Арестуете меня! Арестуете меня! – бушевал шкипер, яростно топая ногами, не в силах произнести ничего, кроме этих слов.

Тут Фодио нетерпеливо вмешался.

– Все это – пустые разговоры! – воскликнул он, хмуря лоб. – Капитан Трент, мы здесь, чтобы арестовать Пола Меркера, мы знаем, что он – на вашем судне.

– Откуда вы это знаете? – спросил капитан, сразу потеряв спесь – с представителями закона лучше не шутить.

– Мы должны убедиться, здесь ли он, – сказал детектив, несколько невпопад. – Лично я считаю, что он погребен в сгоревшем доме…

– В сгоревшем доме? – пробормотал озадаченный шкипер. – Это что за чертовщина?

Фодио сунул в кулак мореплавателя несколько газет, которые подобрал в поезде.

– Прочитайте и сами увидите: мистер Меркер собрал двадцать туземцев, чтобы защитить дом в Сассекс-Уилд, и пришлось вызывать полицию и солдат.

– Вот те на, – выпучил глаза Трент. – И что, был бой?

– Очень даже серьезный, – вставил детектив. – Много раненых, есть и убитые. Девушку, которую похитил Меркер, удалось спасти, мы отправили ее с женихом, мистером Карвером, к ее тете в Брайтон. Теперь наша задача – взять Меркера, если, конечно, он здесь.

– Он здесь, – уверенно заявил Фодио. – Мне сказали, что в лесу у него была спрятана машина, и он мог улизнуть. Я искал машину, но не нашел, значит, он выбрался из горящего дома и приехал сюда.

– Но почему сюда? – настаивал детектив, который всю дорогу в поезде никак не мог согласиться с точкой зрения негра.

– Он зафрахтовал этот пароход для себя и своих туземцев, чтобы уплыть в Лагос.

– Это верно, – вставил стоявший рядом помощник капитана. – Но туземцы пока не появились.

– А Меркер?

Помощник взглянул на своего шкипера, чьи глаза бегали по строчкам статьи о происшедшем в Сассексе; вид у него был мрачнее некуда. Мореплаватель понял, что именно произошло, с его губ сорвались яростные ругательства, и он швырнул газету на стол.

– Знай я, что этот Меркер такой каналья, я бы его на пушечный выстрел не подпустил к этой просоленной посудине. Плевать мне, что там скажут хозяева, я не…

– Ближе к делу, – резко оборвал его Фодио. – Меркер здесь?

Шкипер метнул на дерзкого негра злобный взгляд, все его нутро забурлило от подобной наглости. Но на стороне Фодио были детектив в штатском и двое полицейских, и ему пришлось держать себя в рамках приличий. Впрочем, надо отдать капитану должное – теперь он был готов помочь правосудию. Прочитанное его поразило и испугало.

– Мистер Меркер здесь, господа, – сказал он неспешно и без привычной брани. – Он поднялся на борт с рассветом, вид у него был потрепанный. Я решил, что он загулял, да видать, это его так подкосила бойня в Сассексе. Он сейчас в каюте, просил его не беспокоить, только велел мне отдать швартовы и отчаливать. Я бы давно это сделал, только мне никак бумаги не отдают.

– Об этом позаботился я, – объявил Фодио. – Послал телеграмму, чтобы судно не выпускали.

– И запрет пришел от Скотленд-Ярда, капитан. Теперь отведите нас в каюту. Мистер Фодио, вы оказались правы, а я – нет, хотя ума не приложу, как этому человеку удалось бежать из горящего дома.

– Да вот удалось, – холодно заметил шкипер. – И не ему одному, с ним улизнул один черномазый.

– Нгвам! – в волнении воскликнул Фодио.

– Не знаю, как кличут это страшилище, – зарычал Трент. – Маленький, черный, скрюченный…

– Нгвам! Нгвам! – перебил Фодио и топнул ногой. – Так и знал, что он до него доберется. Надеялся, что мы его опередим. Он его убьет.

– Ну, он в каюте мистера Меркера уж два часа как…

Фодио не стал мешкать. Толкнув помощника капитана перед собой вниз по лестнице, он велел ему показать каюту Меркера. За ними быстро последовали детектив и полицейские, а замыкал шествие, пыхтя и изрыгая проклятья, капитан Трент. Ни дать ни взять – взбесившийся кит.

– Здесь, – сказал помощник капитана и неуверенно постучал в дверь. – Мистер Меркер!

Ответа не последовало, и детектив протолкнулся вперед. Повернув дверную ручку, он шагнул в каюту. В ту же секунду мимо него пронеслось маленькое существо, проскочило через лес ног и взлетело по лестнице на палубу, не успел никто и шевельнуться.

– Нгвам! Нгвам! – громко крикнул Фодио.

Но карлик и бровью не повел, хотя за ним ринулся помощник капитана. Фодио глянул через плечо детектива и, вздрогнув, отступил.

– Так я и думал, – хрипло произнес он. – Нгвам его убил.

– Убил! – заикаясь, пробормотал детектив. – Изрубил несчастного на части, – добавил он, смертельно побледнев.

Останки Меркера представляли собой печальное зрелище. Все навыки пыток, приобретенные у Ибено, Нгвам применил в полной мере. Засунув в рот несчастному кляп, он снял с него одежду и методично разрезал на куски. Целых два часа он исполнял свою жуткую обязанность; нет сомнений, что для Нгвама это была именно обязанность – он мстил за свою отравленную сестру. Меркеру пришлось пожать то, что он сеял, и созерцатели изрубленных останков с дрожью думали о том, какие муки, прежде чем испустить дух, претерпел этот человек, находясь в полной власти маленького дикаря. Смерть крепко схватила его в свои объятья, и он перебрался в мир иной и как Ибено, и как Пол Меркер.

Поняв, что натворил Нгвам, мужчины дружно завопили и кинулись в погоню. На палубе они застали помощника капитана у основания мачты, на которую вскарабкался карлик. На команду спуститься он ответил отказом и остался на месте, бормоча что-то невнятное, подобно обезьяне, и угрожающе размахивая туземным ножом, обагренным кровью несчастного покойника. У мачты собралось несколько моряков, кто-то пытался залезть наверх, но Нгвам угрожал им ножом, и им пришлось отступить. Тогда детектив, взбешенный бегством Меркера и потрясенный его ужасной смертью, достал револьвер.

– Я застрелю это животное! – воскликнул он в гневе. – Такому зверю не место на этой земле.

Но Фодио ударил по револьверу, и пуля ушла в сторону.

– Погодите, – сказал он хладнокровно. – Я заставлю его спуститься.

– Попробуйте, – сказал Трент, бледный от пережитого ужаса. – Что бы ни сделал Меркер, я готов собственноручно задушить этого зверюгу, который порезал его на куски. А вы – еще один черномазый из этого племени нелюдей, вы…

Далее последовал красноречивый поток брани, который можно было извинить лишь по одной причине: Тренту довелось увидеть нечто ужасное.

Фодио, пропустив брань мимо ушей, извлек из нагрудного кармана «Нечто», высоко поднял камень и обратился к карлику на местном наречии. Что именно он сказал, остальным было неведомо, но, видимо, каким-то образом он привел в действие содержавшуюся в камне силу. Результат не замедлил сказаться. Нгвам быстро спустился по мачте и кинулся перед вождем на колени.

– Что это за камень? – быстро спросил Трент.

– Это священный камень, – ответил детектив, шагнул вперед и положил руки на плечи Нгвама.

Но едва тот почувствовал хватку и увидел, как к нему ринулись два полицейских, он с пронзительным визгом подпрыгнул, намереваясь выхватить амулет из поднятой руки Фодио. Не успел молодой вождь понять, что хочет сделать карлик, тот уже выдернул у него из руки «Нечто». Потом, присев на четвереньки, змеей просочился сквозь ноги окружавших его людей. Все произошло в один миг – не успели мужчины и дух перевести, как он взлетел на ограждение по краям палубы и опасно на нем закачался.

– Стой! Стой! – закричал Фодио, бросаясь к карлику, – тысяча фунтов тому, кто отберет у него камень!

Все бросились на Нгвама, и в результате он оказался за бортом. С криком восторга, прижав своего бога к груди, Нгвам камнем упал в воду. Собирался ли он уплыть или, не имея возможности спастись, решил утонуть, прижимая к себе амулет, сказать невозможно. Страждущие взгляды – предложенная неистовым Фодио награда была очень велика – бороздили реку, но Нгвам так и не всплыл. Он сразу пошел ко дну и, очевидно, как и камень, нашел последнее пристанище в речном иле.

– «Нечто» исчезло. Его больше нет! – возопил Фодио, падая на колени. – «Нечто» никогда, никогда больше не появится на земле.

Он был совершенно прав. «Нечто» так и осталось на дне реки. Там покоится скрюченное тело карлика, а в его руке намертво зажат священный камень Атлантиды, многие века бывший проклятьем для всех, кто им владел. Последнее его злодеяние – жуткая смерть Пола Меркера.

Прошел месяц. Дом мисс Ярдли был празднично украшен, сама она нарядно одета, повсюду виднелись признаки торжества и ликования. Старая дева была счастлива как никогда, ибо в этот день ее возвращенная из плена племянница Элисон Уэлдон стала миссис Карвер. Шафером был Фодио, и когда друзья Джима выразили удивление, что для такой церемонии он выбрал негра, молодой офицер ответил, что мало кого среди белых он уважает так, как комиссара земли Орах. И те, кто хорошо знал Фодио, согласились с лейтенантом Карвером.

Мечта Фодио сбылась, хотя амулет так и остался на дне Темзы. Об истории Меркера раструбили все газеты, и на короткое время она взволновала умы обывателей. Он и есть знаменитый Ибено! Его подруга-испанка убила прославленного миссионера! Он дал бой властям в Грейнджерс Грейндж! Он бежал и встретил страшную смерть от рук Нгвама! Было от чего поразиться, изумиться и ужаснуться. Леди Уорби была особенно потрясена – ее любимый племянник оказался таким поправшим закон чудовищем! В половину опубликованного она отказывалась верить. Но, по сути, худшее из совершенного Меркером осталось невысказанным. Магия «Нечто», знаменитого священного камня племени умбиди, окрашивала в романтические тона все странные события, начавшиеся с приездом Меркера в Бан-хаус. Мисс Джемайма Пайн была жутко напугана, ведь ее предсказания сбылись, а миссис Ботторт продолжала настаивать: это все оккультные увлечения ее бывшей подруги. Все это было странно, и непонятно, и, по общему мнению, «так не по-английски»! Худшего осуждения нельзя было и придумать.

После праздничной церемонии жених и невеста вместе с мисс Ярдли и шафером вернулись в дом старой девы. Из-за недавней смерти отца Элисон свадьба прошла очень скромно. Она состоялась так скоро по простой причине: отпуск Джима подошел к концу. Ему надлежало вернуться в Лагос, а ехать туда без Элисон он не хотел. Ведь он ее чуть не потерял! Вдруг с ней снова что-то случится? И Элисон уступила его мольбам о немедленном браке.

Была и другая причина: миссис Карвер очень хотела избавиться от неприятной огласки, каковой подверглась, будучи героиней знаменитой осады Грейнджерс Грейндж. Газеты брали у нее интервью, печатали ее портрет, светская публика назойливо приглашала на приемы и танцы, а фотографы одолевали приглашениями позировать для своих снимков. Но мисс Ярдли никого к племяннице не подпускала, ссылаясь на нездоровье последней. Элисон и правда пролежала в постели целую неделю, прежде чем пришла в себя и восстановила силы. Фодио в самых общих чертах рассказал ей о гибели Меркера и самоубийстве Нгвама – чем его смерть и была, – искренне полагая, что подробности приведут ее в ужас. Но он ничего не утаил от Джима, и тот, хоть и был потрясен ударом, уготованным судьбой сопернику, был рад, что столь опасная личность больше не стоит у него на пути. Тучи над головами Джима и Элисон рассеялись, их ждала вымощенная золотом дорога к счастью и благополучию.

Золото оказалось отнюдь не фигурой речи. После скромного свадебного завтрака, когда мистер и миссис Карвер собрались отправиться в медовый месяц в Девоншире, Фодио приготовил для них большой сюрприз. Поклонившись и пожелав всего наилучшего, он вложил в руку Элисон конверт.

– Что это? – полюбопытствовала невеста.

– Открой и посмотри, – предложил не менее удивленный жених.

Элисон послушалась и тут же издала возглас изумления.

– Джим, это чек на имя Элисон Карвер – десять тысяч фунтов. Я не могу принять такую сумму, Фодио. Правда не могу.

– Это не подарок, – с улыбкой возразил шафер. – Вы это заработали.

– Заработала? Каким образом?

– Это вознаграждение тому, кто найдет «Нечто». Вы нашли для меня этот амулет в Грейнджерс Грейндж, поэтому вознаграждение – ваше.

– Нет, это чересчур, – сказал Джим, слегка занервничав. – Эта сумма слишком велика, Фодио. Моя жена не может ее принять.

Негр нахмурился.

– Дело в цвете моей кожи? – спросил он, поморщившись.

– Какая глупость! – возмутилась Элисон. – Вы же знаете, как мы с Джимом к вам относимся. Джим не случайно пригласил вас быть шафером на свадьбе.

Фодио, выслушав ее, улыбнулся.

– Не случайно. Я совершенно уверен в искренности вашей дружбы. Поверьте в мою искренность и вы – и примите деньги.

– Но это очень большая сумма.

– Для меня – нет. Вы даже не представляете, сколько у племени умбиди золота, и я, как вождь, могу им распоряжаться по своему усмотрению. Что может быть лучше, чем вознаградить человека, вернувшего мне амулет?

– Но амулет потерян.

– Да, – признал негр печально. – Но вашей вины здесь нет. Я сам велел Нгваму спуститься, пользуясь заключенной в камне силой. Мне и в голову не пришло, что он посмеет его коснуться. Но «Нечто» исчезло, нас постигла неудача.

Джим хлопнул его по спине.

– Нас постигла удача, Фодио. Камень исчез, и ты стал комиссаром земли Орах, а потом, надеюсь, получишь власть и в Акпаме. После смерти Меркера все миссионеры взяли твою сторону, от тебя ждут многого, чтобы твой народ обрел цивилизацию. Разве это не лучшее, что мог сделать для тебя этот камень?

– Ты прав.

Фодио не мог не согласиться со словами друга.

– Я тоже рада, – воскликнула Элисон, – что Нгвам унес с собой амулет. Вы христианин, Фодио, и омывать «Нечто» кровью, даже кровью животных, – это не праведное дело.

– Верно, – со страстью поддержала ее мисс Ярдли. – Кровавые жертвоприношения – это всегда злые силы. Я бы взглянула на этот камень, но держать его у себя в доме нипочем не согласилась бы. Из всего, что сказал мистер Фодио, могу сделать вывод: «Нечто» – это зло.

– Когда в Грейнджерс Грейндж я уснула, сжимая камень в руке, – сказала Элисон, нахмурив брови, – сны мне снились ужасные, я проснулась с жуткой головной болью. Я не сомневаюсь, что этот камень – зло. Он пропал – и слава богу.

– Что ж, – Фодио засмеялся. – Готов с вами согласиться, но при одном условии.

– При каком?

– Вы возьмете чек.

Элисон и Джим переглянулись. Они знали, что негр – человек впечатлительный, и, если его предложение не будет принято, он будет крайне уязвлен. К тому же Элисон и правда добыла камень и, без всяких сомнений, заслужила вознаграждение. Наконец, если этой суммой распорядиться с умом, она станет отличной добавкой к их скромному доходу. Приняв все это во внимание, Элисон пожала Фодио руку.

– Я принимаю ваш дар, – поблагодарила она. – Я и Джим. Вы сделали нас богатыми.

– Если я помог вам обрести счастье, ничего другого мне не надо, – сказал Фодио с облегчением, добившись своего. – Ведь грозовые тучи над вашей головой рассеялись, миссис Карвер?

– Рассеялись, – подтвердила Элисон, сияя от счастья. – Все вокруг освещено солнцем.

– Грозовые тучи, – заинтересованно повторила мисс Ярдли. – Ты чувствовала, что над тобой сгустились грозовые тучи, дорогая Элисон?

– Да. Когда в Бан-хаусе появился мистер Меркер. Возможно, все это выдумки, но мне рассказала домохозяйка: ее подруга предсказала беду.

– Вот предсказание и сбылось, – сухо заметил Джим. – Хотя сам я ни во что подобное не верю.

– Вы скептик, – укоризненно произнесла мисс Ярдли. – Но из того, что говорит Элисон, следует: если развивать этот дар, она вполне может стать ясновидящей…

– Нет! – воскликнул Джим, да так громко, что все встрепенулись. – Нам с Элисон хватило странностей из-за «Нечто». Теперь эта чертова штуковина покоится на дне Темзы, вот пусть все потустороннее и остается на той стороне.

– Я согласна с Джимом, – поспешила добавить миссис Карвер. – Мне весь этот оккультизм не по нраву. Но тучи я чувствовала, и мне было крайне неуютно, тетя. А сейчас все светло и солнечно.

– Доброе предзнаменование, – с одобрением произнесла мисс Ярдли.

– Надеюсь, что так, просто уверен, – сказал Фодио с легким сердцем. – Что ж, вам пора, дорогие друзья. Встретимся в Лагосе, а когда мои земли станут в меру цивилизованными, приедете ко мне в гости.

Все было улажено, и Элисон отбыла в Девоншир со своим военным мужем. Поезд отошел от вокзала Паддингтон, в распоряжении молодых было купе первого класса, и Элисон со вздохом облегчения заключила в объятья своего возлюбленного.

– Я верю, что все плохое позади и нас ждут хорошие времена.

– Аминь, – сказал Джим и поцеловал супругу. – Давай больше не будем говорить о выпавших на нашу долю невзгодах. Меркер умер, Нгвам умер, твой отец умер, донна Кристина умерла. Пусть покоятся с миром.

Элисон кивнула и прижалась к мужу.

– Наши невзгоды помогли нам лучше узнать друг друга, мой дорогой.

– Возблагодарим Господа, моя милая. Теперь мы будем счастливы, отныне и вовек.

– Как в сказке, – ответила миссис Карвер.

– Именно, – согласился мистер Карвер. – Со счастливым концом.

И он поцеловал ее еще раз, и еще, и еще.