Она: у меня хозяйство, огород и твердое убеждение, что все мужики — маменькины сынки без рук и мозгов. Поэтому живу одна и прекрасно справляюсь. Но тут приезжает зять с дружками и выгружает в сенях… связанного олигарха не первой свежести.
Он: мне плевать на кур, трудотерапию и целебный воздух. Друзья-предатели зря стараются — меня уже не спасти. Хозяйка хочет, чтобы я кидал навоз за еду? Да ни за что!
***
— Значит так, «бодибилдер», — потыкала пальцем в широкую грудь. — У меня здесь не пятизвездочный отель. Хочешь есть — дуй чистить курятник. Хочешь пить — вон колодец, ведро в зубы и вперед.
Вадим, еще вчера ворочавший миллионами, обвел мою ферму взглядом, полным праведного гнева.
— Ты хоть представляешь сколько стоит час моего времени, женщина?
— Знаю. Ровно одну порцию моих домашних пельменей. И не забудь про молоток: забор сам себя не починит!
Звонок от Сашки оказался полной неожиданностью, и я тщательно вытерла руки о полотенце, прежде чем ответить. Прядь волос упала на нос, и я дунула на нее, одновременно нажимая на кнопку соединения.
— Уф! Алло!
— Надя, привет. Это Саша.
— Вижу, что-то стряслось? У Кати все в порядке?
Муж сестры нечасто мне звонил, мы слегка недолюбливаем друг друга после того, как они сходились-расходились по десять раз, а я выслушивала причитания младшей сестренки — какой ее бывший козел. Но потом они все же сошлись окончательно, и мне пришлось свое недовольство затолкать куда подальше. К тому же Катька ждала малыша.
— Да, котенок в порядке, — голос Саши потеплел. — Я с личной просьбой, Надь. Она может показаться тебе странной, но мы с пацанами просто не знаем, как быть.
В трубке раздались мужские голоса, как будто там разом заговорили несколько человек. А затем Саша на них цыкнул и продолжил:
— Короче, мой партнер по бизнесу, может помнишь — Вадим Сотников, спивается. Ушел в загул, на связь не выходит. Одним словом, пропадает мужик.
— Это все интересно, Саш, но при чем тут я?
Сказать, что звонок странный — ничего не сказать. Куда он клонит? С тоской взглянула на тесто, которое стало опадать. Невовремя зять позвонил.
— Ну у тебя же хозяйство, куры…, — Саша замялся.
— И?
— Короче, мы тут подумали… — на том конце раздалось одобрительное гудение.
У них там что? Коллективное собрание у телефона?
— … подумали и решили, что твоя ферма — идеальное место для перевоспитания заблудшей души Вадика.
— Чего? Александр, ты там часом головой не ударился?
На языке крутилось более емкое словечко, но сдержала порыв.
— Надюша, ты сразу не руби с плеча, подумай. Он мужик хороший, приличный, если не пьет. К тому же — физически сильный, бодибилдингом увлекался раньше. Неужели в хозяйстве лишние руки не пригодятся? А ему позарез нужен свежий воздух, здоровое питание и отсутствие городских искушений в виде алкомаркетов. Побудет недельку-другую, вся дурь выветрится, и мы его заберем.
— Саш, это полный бред. Ты понимаешь, о чем меня просишь? У меня же не центр реабилитации для сирых и убогих, в самом деле. Это куриная ферма, здесь знания нужны, руки толковые. Нафига мне ваш алконавт? Думаешь, у меня своих забот не хватает?
Обвела взглядом территорию. Дом отгрохала добротный, будь здоров. Пять лет назад въехала, еще с Андреем. Думала, семью заведем, детишками дом наполнится. Наивная. Андрей оказался из породы перекати-поле: покрутился два года, попил моего парного молочка, поел домашних солений, а когда понял, что требую от него не только красивую картинку, но и реальных дел по хозяйству — слился. Еще и денег прихватил на прощание, гад. Сказал, что я «пилю его» и вообще — мужик должен развиваться, а не в навозе копаться.
Развился, блин. До сих пор, говорят, по съемным квартирам мыкается, альфонсит у сердобольных дамочек.
С тех пор я зареклась: никаких мужиков. Сама справлюсь. И справлялась по сей день. Три тысячи бройлеров, пятьдесят несушек, два десятка индюков и кролики — об остальном уже молчу. Огород, теплицы, заготовки… Руки из нужного места растут, голова варит — чего еще надо?
Но иногда, бывает, вечером сядешь на крыльцо, смотришь на закат, и так тихо-тихо вокруг. Только куры квохчут. И думаешь: а с кем словом перемолвиться? С Петровной из соседней деревни? Так она только о болезнях. С зятем? Так он только о бабле. С сестрой? У нее теперь своя жизнь, муж, ребенок на подходе...
Тьфу, раскисла. Встряхнула головой, отгоняя хандру. Нечего себя жалеть. Вон тесто уже совсем осело — а от него и то больше толку, чем от некоторых мужиков.
— Надь, ты там чего молчишь? — вернул меня к реальности зять. — Ну я очень прошу, по-родственному, — зашел с подветренной стороны хитрец. — Я ж никогда тебя ни о чем не просил. Загибается мужик, спасай. Только в деревню осталось его увести, мы уже все остальное перепробовали.
— Ну допустим я соглашусь, — уперла руку в бок, хотя Саша этого видеть не может, — а за меня ты не переживаешь? А если этот твой олигарх бросится с кулаками? Или еще чего похуже. В бега подастся в самом деле?
— Если сбежит, мы сами его ловить будем. А драться не полезет — у него воспитание не позволит женщину обидеть. Он правда мирный, только несчастный. У него жена погибла год назад, понимаешь? С тех пор сам не свой. Дочка в Швейцарии учится, редко приезжает. Один он в этой квартире огромной, как маятник качается — то работа, то запой. Мы уж все перепробовали: и к психологам водили, и кодировали, и к бабкам возили. Ничего не берет. А тут идея пришла — может, простая деревенская жизнь, работа физическая, забота женская... Ты же у нас знаменитая хозяюшка, Надь. Вон какой дом построила, хозяйство подняла. Может, и его на ноги поставишь?
Я вздохнула. История, конечно, печальная. Жена погибла, дочка далеко, один в пустой квартире. Знаю я это чувство, когда тишина да стены давят. Только свою тишину я работой заглушаю, а он, видать, бутылкой.
— Ладно, но у меня есть условия, — выдохнула, предчувствуя, что дражайший родственничек подкинет проблем.
— Мы на все согласны, Надь. Да, мужики?
Дружное угуканье стало мне ответом. Ну что ж, сами напросились.
— Тогда доставай ручку и пиши. Вместе со своим болезным привезите мне...
И я припомнила все, что нужно было купить в городе, да никак руки не доходили: генератор, краску для пола, сетку на двери от мух, пару метров бечевки, кадку под квашеную капусту, винтовой пресс для отжима виноградной мезги на вино... Ой, да много чего. Под конец Саня даже «угу» перестал говорить. На всякий случай уточнила:
— Все записал?
— Да. Ну, Надька, ты точно не пропадешь, — выдохнул обреченно.
— Не вздыхай, с вас не убудет. Поделите список на всех, там по пару тысяч всего.
Это я приукрасила, конечно. Сумма наверняка приличная вышла. Но если я буду кормить их друга, выхаживать после запоя — могу же рассчитывать на некоторую компенсацию?
— Жди, завтра приедем, все привезем.
И Саня отключился.
Я вернулась к тесту, обминая его мягкие податливые бока, про себя прикидывая — к какому такому делу можно пристроить бывшего бодибилдера? Дрова колоть? Навоз возить? Может, пусть забор починит? Он у меня весь покривился, старый. Ладно, приедет — там видно будет, на что сгодится мужик.
Только одно меня смущало: Сашка сказал «завтра приедем». А у меня в доме ни одной лишней кровати нету. Где я этого горе-богатыря спать уложу? В сенях? Так там холодина по вечерам. В доме только моя спальня да гостиная со старенькими креслами.
— Ну ничего, — сказала сама себе, укрывая тесто полотенцем. — Чай не в отеле. Привыкнет, граф. Перевоспитание, блин...
Жуткая трель стояла в квартире. Такая, что казалось — сейчас мозг вылетит сквозь уши. И какого хрена так трезвонить?!
— Иду, иду. Башка болит. Черт!
Споткнулся о пустую бутылку. В углу лежат еще две. Не помню — это вчерашние или позавчерашние? Один хрен.
Проходя по коридору, краем глаза зацепил закрытую дверь. Ручку даже не трогаю уже полгода. Там все как было: ее крем на туалетном столике, халат на спинке кровати, тапочки. Запах духов до сих пор, кажется, витает, если приоткрыть. Но я не открываю, чтобы не выветрился. И сплю в зале на диване, как пес, которому от старой конуры оставили только подстилку. Лучше так, чем каждый раз видеть пустующую половину слева от себя.
Дернул головой, отгоняя наваждение. В дверь же звонят.
— Чего приперся? — приоткрыл дверь слегка, хмуро оглядывая стоящего по ту сторону друга. Сашка лыбится, как новенький пятак. Такой счастливый и радостный, что блевать тянет.
— Не пустишь друга?
Нагло протиснулся в коридор мимо меня, еще и выдохнул:
— Ну и воняет же от тебя, Вадик! Хоть бы зубы почистил.
— Не хочу. Чего приперся?
Закутался в покрывало с головой плотнее. С перепоя бьет дрожь, во рту так сухо, словно котики насрали. Еще и этот… прошелся туда-сюда по квартире и завел старую пластинку.
— Вадь, давай завязывай, а? Уже год квасишь. На работе ты когда появлялся в последний раз? Ты еще не забыл, что мы не просто друзья, но и бизнес-партнеры? Мне надоело одному все тащить, пока ты бабки сливаешь в унитаз. Которые, между прочим, я один сейчас зарабатываю.
— Тоже мне, работничек нашелся, — я прошел на кухню и налил воды прямо из-под крана. Бактерии? Ну и черт с ними. Сушняк волновал больше, чем качество воды в водопроводе. Взгляд уперся в кофейную чашку на сушилке. Это ее чашка, с чуть отбитым краем. Надо бы давно от нее избавиться, да рука не поднимается.
— Так и будешь себя жалеть, сопли на кулак наматывать? — Саня последовал за мной, как тень. Какой смелый стал… Раньше за такие слова можно было бы и в бороду получить, а теперь не боится. Дожились.
— А тебе с этого какая забота? — отвернулся к окну, чтобы не смотреть другу в глаза.
Знаю, что я там увижу: жалость и сочувствие, попытки меня спасти. Все это мы уже проходили сто раз. Зря Саня вообще приехал, только время впустую тратит.
За окном серое небо, машины едут куда-то по своим делам. А у меня внутри так пусто, что хоть волком вой. Только беленькая чуть исправляет ситуацию.
— Вадь, я в последний раз тебя по-хорошему прошу — завязывай с бухлом, берись за ум. Ты мне на работе нужен, пацаны тоже переживают. Сколько можно? Она бы не хотела, чтобы ты так…
— Не смей! — рявкнул так, что друг отшатнулся. — Не смей говорить, что она бы хотела. Ты не знаешь. Никто не знает.
Стало тихо. Только холодильник загудел назойливо, громко, жалуясь, что никто его не размораживал уже целую вечность. Саня замер, переминаясь с ноги на ногу, потом вздохнул тяжело.
— Ладно, прости. Я просто… блин, Вадь, я же люблю тебя, дурака. Да и мы все. И хотим тебя вытащить из этого болота.
— Ладно, — согласился, потому что это был самый короткий и простой путь. Быстрее избавлюсь от этой «мамочки» с его заботой и беспокойством.
— Точно? Не врешь? — Саня обошел кругом, заглядывая в лицо.
— Нет. С сегодняшнего дня все, в завязке. Обещаю.
Выдержал дружеский взгляд. Врать мерзко, но еще хуже — вот эти его «заглядывания». Сколько раз я уже так говорил? Им всем... И ей. Обещал у могилы, что не стану больше пить, возьмусь за ум. Но потом наступал вечер и…
Лучше бы Сашка махнул на меня рукой и выкинул из бизнеса. Я человек пропащий, поздно спасать. Но друг лишь улыбнулся коротко, хлопнул по плечу и пошел к двери.
— Тогда увидимся завтра на работе?
— Ага. Пока.
С трудом дождался, пока дверь закроется, и полез в шкафчик. Где-то тут была заначена еще одна бутылка. Я знаю, что это финиш. Качусь по наклонной без тормозов и просто жду, когда произойдет финальное столкновение. Скорее бы уже, сил нет так жить дальше.
Дверь снова хлопнула. Забыл, чего, Санек?
Я быстро вернул бутылку на место и едва успел захлопнуть дверцу кухонного шкафчика, как на кухню ввалилась вся наша компания: Герман, Жека, Саня, Егор.
— Мужики, а вы чего это..?
Не успел договорить, как…
— Суки, вы что делаете?!
Навалились все вместе, руки скрутили за спину, кто-то щелкнул наручниками. Саня, друг мой сердечный, сука Саня — влепил мне под дых хорошенько. Да так, что я поперхнулся воздухом и согнулся пополам.
— Прости, Вадь. По-другому никак, — в голосе этого предателя зазвучали нотки сожаления. Ну только дайте мне разогнуться, всех поломаю, черти!
— Я вас всех сейчас убь…
И в рот мне засунули мой же носок. Благо — чистый, с батареи. Не помню, сколько он там висел — одинокий. И должно быть не ожидал, что пригодится таким образом.
Замычал, вращая глазами. Убью, сволочей! Твари! Предатели! Надумали меня насильно кодировать? Так мы и это проходили. Херня собачья ваши кодировки! Через месяц все равно срываюсь, потому что внутри эта дыра проклятая, гигантская. Ничем не зашить.
— Прости, братан, — Жека подхватил меня под левую руку, Герман — под правую. — Мы правда от всей души желаем тебе здоровья. Но ты не слушаешь. У тебя остался последний шанс стать снова человеком.
— Поедем в одно место, Вадик. Может, хоть там у тебя мозги на место встанут? — добавил Егор, заходя сзади.
Поволокли к двери. Я брыкался, мычал, пытался вырваться — куда там. Четверо здоровых лбов, а я после недельного запоя — тряпка тряпкой. А ведь когда-то любого из них одной левой укладывал. В спортзале рекорды ставил, вес такой поднимал, что пацаны молча завидовали. А сейчас даже дернуться нормально не могу. Руки не слушаются, ноги ватные. Допился, герой.
— Вы что задумали, гады?!
Мычание вышло жалкое, невнятное. Но они и так поняли.
— Увидишь, — Саня нажал на кнопку лифта. — Там тебя одна тетенька ждет. Добрая. Говорят, рукастая. Она из тебя всю дурь быстро вышибет.
Тетенька? Какая еще тетенька? Что за бред?!
Лифт поехал вниз, а у меня в голове мелькнула мысль: «Доигрался, Вадим. Друзья решили в дурку сдать».
Перед приездом подопечного стало как-то не по себе. Я в десятый раз выглянула за калитку — может, показалось? — но Санькиного джипа не было видать. Только пыльная дорога убегала к горизонту, да стрекозы носились над травой.
И зачем только согласилась? Сидела бы сейчас спокойно, пила чай с мятой, радио слушала. А вместо этого жду неизвестно кого. Алкаша. Олигарха. Мужика с проблемами. Три в одном — как в дешевом шампуне.
Моя любимица из несушек — Рябушка, подвернулась под ноги, и я подхватила ее на руки. Провела ладонью по жесткому оперению крыльев и сразу отпустило. Рябушка вообще хорошо успокаивает. И яйца несет отменные, крупные, желток яркий — просто загляденье.
Я хозяйка положения, чего нервничать? Будет плохо себя вести, скажу Саше, чтобы забирал буйного. Или в крайнем случае — огрею лопатой. Тоже мне, делов-то! Не таких обламывали. Вон, прошлым летом участковый приезжал, думал, что я тут самогон гоню — так уехал несолоно хлебавши.
В конце улочки показалась пыльная туча, которая стремительно приближалась. Едут! Везут.
Отошла к крыльцу, устроившись на низенькой табуретке с невозмутимым видом, будто не мельтешила только что как ненормальная по двору. Рябушку еще раз погладила, чтобы закрепить успокоительный эффект.
— Ну вот, у нас все схвачено, милая, да?
Курица ничего не ответила, только клюнула легонько в руку.
Большая черная машина бодро припарковалась у моих стареньких ворот и сразу же стало шумно. Хлопанье дверей, мужские голоса, какая-то возня. Целых пять мужиков на подворье. Вот ужас-то. Полдеревни сбежится сейчас на шум, а мне потом объясняй, что это не банда, а гости.
Расправила плечи шире, поглядывая лениво на творящееся безобразие. Четверо тащили одного, упирающегося. Видок у него был, мягко говоря, устрашающий. Лицо багровое, жилы надулись. Глаза… можно было бы назвать красивыми, если бы они не были такими бешенными. Синие, как васильки в поле, но злые — хоть прикуривай.
Плед, который каким-то чудом держался еще на плечах, не скрывал мощной фигуры. Широченные плечи, ручищи — будто он не бизнесмен, а кузнец или штангу всю жизнь таскал. И впрямь, бывший спортсмен. Не соврал зятек.
— Надь, привет. — выдохнул Сашка, между делом пихая мычащего олигарха в бок. — Куда его?
Я пригляделась внимательнее. Что это у него во рту? Кляп?
— Ну вы даете, братцы, — озадаченно потерла лоб. — Неужели нельзя было по-человечески как-то? Договориться? Уговорить?
Мне даже жаль стало бедолагу: тащат, как куль с картошкой. Встала с табуреточки, одергивая рубашку и открывая проход к дому.
— Занесите его в сени, и осторожнее там! Не разбейте лампу!
Я свой дом строила под себя, а тут — приперлись бугаи. Сейчас лбами посшибают мои дизайнерские люстры. Осталась на крыльце, чтобы перевести дух и осознать, во что ввязалась. А мужик-то, и правда, огромный. И страшный. Куда он мне? Чем кормить такого? На оладушках точно не протянет долго. Такому мясо подавай килограммами. Ох, намаюсь я с ним, сердцем чую.
Рябушка нервно взъерошила перышки: олигарх ей тоже не понравился. Умная птица, все понимает.
— Надь, короче, мы его там уложили, — Саша выскочил из сеней, запыхавшийся, но довольный. — На коврик для обуви. Пусть немного полежит, оклемается. Вот ключи от наручников. Через полчаса расстегни, а то руки затекут.
Кивнула, пряча ключик в карман передника. Интересные дела творятся… Наручники, кляп, доставка на дом. Прямо детектив, а не деревенская жизнь.
— А мой заказ? — спохватилась. — Не забыли?
— Все привезли, хозяюшка, — отозвался Санин друг, улыбаясь мне сладко. Но я так зыркнула на него, что улыбка разом сошла.
Ишь, кобель! Тут работы непочатый край, а он глазки строит. Лучше бы дров предложил наколоть. Но куда там, сразу видно — городской. Одни потрахушки на уме.
Мужики стали таскать из багажника своей безразмерной тачки добро, и я даже забыла про олигарха. Вот так счастье привалило! И все, как заказывала. Зять не подвел, оформил все в лучшем виде. Настроение сразу подскочило на несколько пунктов вверх.
— А это что? — ткнула пальцем в ящик с инструментами.
— Подарок, — Саша улыбнулся. — Мы подумали, тебе пригодится. Там и дрель, и шуруповерт, и набор головок. Настоящий мужской набор, ну, для женщины-хозяйки то есть.
— Спасибо, мальчики, — поблагодарила от всего сердца. — Порадовали.
Зять вдруг подхватил меня под локоток и повел в сторону:
— Ты мне звони каждый день с отчетом. Вдруг чего — мы сразу прилетим. По почкам пропишем, чтобы не выкаблучивался.
— Ой, не начинай, — отмахнулась. Это Саша только на словах такой смелый. Я бы поглядела, как он будет этого здоровяка охаживать по почкам — как бы самому не заработать на орехи. — Вот, держи. Для Кати собрала тормозок. Здесь свежие яички, пару курочек, зелень с огорода, кролик… Диетическое мясо. В ее положении — самое оно. Передавай, что скучаю и скоро приеду проведать.
Саша принял пакет с благодарностью, даже просветлел лицом.
— Спасибо, Надь. Я перед тобой в неоплатном долгу. И мы все.
— Ладно, идите уже, — махнула на него. — А то Катя заждалась небось.
Мужики загудели на прощание и стали паковаться в джип. Мотор взревел, и машина умчалась, оставив за собой облако пыли.
Я постояла, глядя вслед. Потом перевела взгляд на гору подарков у крыльца. Потом на дверь, за которой в сенях лежал связанный олигарх. И вздохнула: пришла пора знакомиться с новым работником.
Потянула на себя дверь и заглянула в приоткрывшуюся щелочку. Лежит, не двигается. Он там вообще жив? Вдруг сердце?
Стало не по себе. Еще помрет мужик, а мне потом что полиции объяснять? Украла миллионера для перевоспитания? Хотя… какой он миллионер. Может так, ипешник средней руки. Но все равно боязно.
Толкнула дверь сильнее и сразу обозначила командирским тоном, кто здесь хозяин.
— Живой?
— Угу.
— Буянить не будешь?
— Угу.
— Так, я что-то не пойму: да или нет?
В ответ раздалось странное мычание. Вдохнула-выдохнула и подошла ближе. Пока он в наручниках — не так страшно. Сейчас поглядим на этого олигарха вблизи. Еще не поздно вернуть зятя и его дружков.
— Так, слушай сюда, Вадик… или как тебя там? Я вытащу кляп, и мы поговорим. Но если мне что-то не понравится — верну тряпку на место. Уяснил?
Здоровяк кивнул, настороженно и медленно. Мы с ним походили на двух саперов на минном поле: шаг влево, шаг вправо — бум!
— Вот и чудненько… Сейчас.
Потянула за черную тряпку, которая оказалась… носком. И тут олигарха прорвало.
— Суки! Убью! Друзья называются. Твари бессердечные! Я чуть не задохнулся. Руки расстегни! Живо!
— Ого, быстрый какой, — зло хмыкнула и стала засовывать носок обратно. — Раскомандовался. Чай не у себя дома.
Олигарх принялся яростно крутить головой, усложняя мне задачу.
— Лежи смирно! — прикрикнула на него.
— Не надо кляп! — взвыл белугой в ответ.
— Ладно, черт с тобой, лежи так! — фыркнула, так как от борьбы с ним стало жарко. — Только не выражайся при мне.
— Не буду выражаться, если ты меня отпустишь.
— Я пока не уверена, что уже можно.
Отошла на пару шагов, чтобы оценить картину в целом. Здоровый злой мужик — это раз. От него дурно пахнет — это два. В-третьих — одет странно: фирменные джинсы дорогущие, домашняя майка растянутая и плед — видавший виды. И к тому же, без обуви. И где я возьму ему калоши сорок пятого размера?
— Ну. Все рассмотрела? — буркнул исподлобья, стреляя в меня злыми синими глазами.
— Положим не все, но многое, — ушла от ответа. — У нас с тобой, Вадик, есть полчаса на то, чтобы найти общий язык.
— Почему полчаса? — напрягся еще больше. Даже предпринял попытку сесть, но из положения мордой вниз — не очень-то сподручно это делать.
— Потом у тебя руки затекут до безобразия, перестанешь пальцы чувствовать. Сперва онемение тканей, а за ним — и некроз.
Наговорила с три короба, пытаясь достучаться до мозгов, залитых винными парами. Так-то олигарх выглядел почти трезвым, только злым очень. И видно было, что ему очень плохо, на «отходняках». Концентрируется с трудом, дышит нервно. Да уж, тяжелый пациент мне достался.
— Хорошо, — выдохнул обреченно. — И что ты хочешь знать? Как мне тебя убедить отпустить меня? Ты вообще кто — местная знахарка? Ведьма?
А вот тут стало обидно.
— Ну знаешь ли… Ведьмой меня еще не называли! Я тебе что, бабка из глухой деревни с заговорами? Я агроном по образованию, между прочим!
Развернулась и пошла в дом. Хлопнула дверью посильнее, чтобы его проняло. Грубиян!
Засекла пять минут и стала ждать. Ох и долго тянется время, когда не надо. Но Вадику стоило понять одно: со мной надо дружить, уважительно обращаться. Иначе… лежи на коврике, как псина дворовая.
— Я больше не буду! Слышь, хозяйка? Прости, а?
Его громоподобный бас был отлично слышен в кухне, но я выдержала отмеренные минуты и только потом вернулась в сени.
— Успокоился? — уточнила.
— Ага. Вспылил, с кем ни бывает.
— Ладно, чего уж там…, — отвела глаза. Мужика надо было отпускать, время на исходе, да и жаль его, как ни крути. Бедолага. Друзья у него — еще те… затейники.
— В общем так, ты находишься на моей куриной ферме, далеко от города. На своих двоих не уйдешь, мой транспорт — не получишь, я за этим прослежу. Людей поблизости — пару десятков старушек, да и только. Магазинов нет, опохмеляться негде.
На этих словах Вадик еще больше помрачнел. Наступила на больную мозоль? Или совесть проснулась?
— Возиться мне с тобой некогда, как и уговаривать не дурить. Дело твое: хочешь — поправляйся, дыши воздухом. Не хочешь — топай в город. Только без тапок это будет сделать довольно проблематично. В душу к тебе лезть не буду — не мозгоправ. Но если захочешь поболтать за чаем вечером — пожалуйста, хорошей компании буду рада. Я же тебе предоставляю уникальную возможность: трудотерапия называется.
— А награда какая? — встрял олигарх с вопросом.
— Награда? Покормлю тебя. Вкусно, по-домашнему. Свежий воздух и красоты — бесплатно прилагаются. Так что? Сработаемся?
Олигарх посопел-посопел и кивнул:
— Я попробую.
— Отлично. А теперь лежи смирно — расстегну наручники.
Маленький ключик легко вошел в замочную скважину, и я провернула разок. Левая рука оказалась на свободе, и олигарх сразу зашевелился, стал переворачиваться.
— Дальше я сам, — буркнул и отобрал ключ. Избавился от наручников и стал растирать покрасневшие запястья. Я все еще возвышалась над ним, чувствуя себя странно: большой мужчина сидит на коврике для обуви, у моих ног. Не смотрит в глаза, только дышит громко. И как же мы с ним поладим?
Хозяйка куриной фермы смотрела в упор, а я сидел на ковре — идиот идиотом. И что дальше? Чего молчит?
— Ванная где? — спросил, вспомнив о том, что с утра не умывался. А от меня амбре стоит — можно ос выкуривать.
— Ванная? — она хмыкнула как-то с издевкой. — Ну пошли, покажу апартаменты.
И мне сразу не понравился этот тон. Неужели из всех удобств здесь — ведро и дырка в земле?
Хозяйка повела меня в дом, и я стал вертеть головой. Чисто, уютно, но просто. Ничего лишнего, никаких безделушек-пылесборников. Только салфетка кружевная под телеком… совсем как у бабок в деревне. Вот уж и правда, глухомань.
— Вот здесь можешь привести себя в порядок, — она толкнула дверь и показала рукой на маленькую комнатку.
Вот черт! И правда, ведра-тазики…
— Неужели водопровода нет?
— Был. Да что-то где-то там перерыли у трассы. Перебили трубу. Какой день без полива огород стоит, — она вздохнула горестно. — Еще немного и рассада моя зачахнет. Так что с водой экономно. Вот тут мыло, там — свежие полотенца. Можешь взять бритвенный станок одноразовый — бородищу твою сбрить чем-то надо.
Поскреб пятерней подбородок. Да, зарос. Но и сбривать неохота.
Хозяйка аккуратно обогнула меня по широкой дуге и ушла, оставив наедине с лейками, склянками, ведрами. И как она здесь моется? Ведрами с колодца таскает? А грязную воду куда? Засада.
Осмотрелся. В углу — большой таз, рядом два ведра: одно с водой (я потрогал — пиздец ледяная), другое пустое. Сверху на чистом полотенце лежит кусок мыла, мочалка и одноразовый станок. Банные процедуры по-деревенски.
Пока плескался над тазом, пытаясь не залить все вокруг, голову будто сдавило тисками. С похмелья всегда так — сначала легче, а потом с новой силой накрывает. Но вода и правда помогла. Умылся, побрился кое-как (станок оказался так себе, но хоть что-то), причесался пятерней.
В майке и пледе выходить как-то стрёмно. Пусть майка и не сильно грязная, пару дней на мне, а вот от джинсов за три тысячи баксов разит, будто я в них ночевал на вокзале. Так и есть, кстати. Было дело.
Вышел на кухню. Хозяйка возилась у плиты, и оттуда пахло так, что у меня свело кишки. Я только сейчас понял, что жрать хочу зверски. Когда ел в последний раз? Позавчера? Или вчера утром? Бутерброд с колбасой вроде был. Или это мне приснилось?
— Умылся? — спросила, не оборачиваясь.
— Ага.
Повисла пауза. Она помешивала что-то в кастрюле, я топтался в дверях, как приблудившейся кот.
— Тебя как звать-то, хозяйка? — спросил, чтобы заполнить чем-то тишину.
— Надя.
— А меня Вадим. Но ты уже в курсе, — хмыкнул.
— В курсе, — она обернулась наконец. И я прямо нос к носу с ней столкнулся. Ну, не совсем нос к носу — я выше на голову, но вблизи рассмотрел получше.
Ничего так бабенка. Волосы темные, толстой косой убраны, глаза серые, с хитринкой. Сама ладная, ухоженная, хоть и в фартуке заляпанном. И пахнет от нее не курятником, а пирогами и чем-то мятным. Я аж дыхание задержал — так контрастно после моего собственного амбре.
— Что уставился? — спросила строго, но без злости.
— Смотрю, кто меня в рабство взял, — ляпнул и сам не понял, зачем. То ли по привычке язвить, то ли в попытке отшутиться.
— В рабство? — Надя усмехнулась, уперла руку в бок. — Слышь, работничек, рабы бесплатно пашут. А тебе за труды кормежка обещана. Так что ты у меня на зарплате, считай.
— Зарплата — еда? — присвистнул. — Ну ты и работодатель. Профсоюзу пожалуюсь.
— Профсоюз у меня один — вон, Рябушка, — она кивнула на курицу, которая каким-то образом просочилась в дом и нагло заглядывала в кухню.
Я посмотрел на курицу. Курица посмотрела на меня. В ее глазах читалось явное превосходство.
— Она у тебя за главную?
— Главнее всех только петух. Но он заперт в вольере, так что я тут за главную, — Надя отвернулась к плите, но я успел заметить, что она улыбается. — Садись давай, пока не остыло.
Втиснулся с трудом в небольшое пространство между столом и стулом. Стол простой деревянный, домотканая дорожка, тарелки с васильками. Уютно, черт возьми. Давно я так не сидел. В моей квартире — стекло, хром, минимум мебели. А тут прямо-таки жизнь.
Надя поставила передо мной тарелку с дымящимся супом. Запах — с ума сойти.
— Куриная лапша, — пояснила. — Все свое, домашнее. Ешь давай.
— А вдруг отравлюсь?
— Не отравишься, — спокойно ответила, устраиваясь напротив. — Я своих кур люблю, они у меня счастливые живут. Счастливое мясо — полезное мясо.
Я попробовал и чуть язык не проглотил. Горячо, наваристо, зелень свежая, лапша домашняя... Мама так готовила, еще в детстве.
— Вкусно, — сказал коротко.
— Стараюсь, — кивнула. Потом прищурилась: — Слушай, а чего друзья тебя так? Связали, привезли... Ты реально настолько безнадежный?
Я поперхнулся.
— Спасибо за прямоту. А ничего, что я есть пытаюсь?
— Ничего. Я за едой и поговорить люблю. Так чего?
Отложил ложку. Смотреть в эти серые глаза было трудно — слишком пронзительными показались. И в то же время не хотелось врать. Хотя кому какое дело?
— Жена у меня погибла. Год назад. С тех пор... ну, ты видишь.
Надя промолчала. Потом встала, налила чай — мне и себе. Поставила передо мной кружку. И снова на ней васильки, как на тарелках.
— Держи. Пей.
— А чего без сахара? — спросил, чтобы сменить неприятную тему.
— Сахар — яд. Привыкай к полезному.
— Ты вообще кто? Диетолог? — усмехнулся, но чай отхлебнул. Мятный, недурно.
— Агроном, — напомнила. — И просто хозяйка. У меня тут режим: работа, еда, сон. Никаких излишеств.
— Тоска зеленая, — протянул, но беззлобно, скорее по привычке.
— Тоска у тебя в городе осталась, — отрезала Надя. — А здесь — жизнь. Привыкай, олигарх.
Я усмехнулся в кружку. Олигарх... Знала бы она, что от моего состояния сейчас осталось — половина в бизнесе, половина в бутылке. Или уже не половина.
— А что делать-то надо будет? — спросил, доедая суп. Тарелка опустела незаметно.
— Завтра покажу. Сегодня отдыхай, приходи в себя. Вон, бледный какой, — она окинула меня оценивающим взглядом. — Вот только куда тебя положить… ума не приложу.
— А какие варианты есть?
— Сени или курятник, — с каменным лицом произнесла Надя, но потом смягчилась. — Шучу. В доме, конечно. Комната свободная есть, но с мебелью напряженка.
— А твоя комната где? — спросил и сразу пожалел.
Надя посмотрела так, что мне захотелось провалиться сквозь пол прямо в чертов курятник.
— А моя комната тебя не касается, — отчеканила. — Пошли, покажу, где твоя берлога.
Комната оказалась просторной, той самой гостиной, через которую я топал в «ванную». Вот только из мебели тут действительно было негусто: комод, стол, телек и два кресла. Обычных таких кресла, деревенских — с подлокотниками, обивка в цветочек.
— А спать где? — спросил, оглядывая это великолепие.
Надя как-то озадаченно вздохнула и тихо выдала:
— Сейчас что-нибудь придумаем.
Пока я стоял как столб, не зная куда себя деть, Надя принялась устраивать мне спальное место. Но глядя на ее старания, хотелось махнуть рукой. Как я там умещусь?
Она два кресла совместила вместе, а чтобы места было больше, между ними вклинила стулья. Накидала сверху тряпок — в смысле, полотенец и покрывал, — подушек. Получился паровозик, а не кровать.
— Ну вот, как-нибудь перекантуешься сегодня, а завтра я что-нибудь придумаю еще, — сказала она, отряхивая руки.
Выдохнул. Да тут и ребенку не очень-то удобно будет, не то что мне, здоровому мужику под метр девяносто. Но жаловаться не стал — стыдно перед бабой. Сам вляпался, сам выплывай.
— Отдыхай. Туалет на улице. Надо будет выйти — обуешь мои шлепанцы, — Надя кивнула на резиновые тапки у порога. — Вода в ведре, если пить захочешь.
Последний раз стрельнула глазами — вроде проверяла, не буйный ли я на свободе, и прикрыла за собой дверь.
Стало тихо. Даже слишком. В городе никогда не бывает такой тишины — там всегда гудит что-то: машины, соседи, холодильник, собственные мысли. А здесь — ни звука. Только где-то далеко курица квохчет.
Я прошелся до окна и обратно, поглазел на двор. Там был такой же порядок, как и везде: аккуратные рядки грядок, светлые постройки вдали. Курятники? И как она одна справляется с таким хозяйством? А муж где?
Вопрос повис в воздухе. Но лезть не хотелось. У меня своих проблем вагон.
Потом попытался устроиться на своем импровизированном ложе и тут же ебнулся на пол. Стулья разъехались, тряпки попадали, я грохнулся так, что зубы клацнули.
— Твою ж дивизию! — прошипел сквозь зубы, потирая ушибленный локоть.
Хотел было уже Надю позвать, да не стал. Нахрен, перебьюсь. Еще подумает, что я беспомощный. Встал, оглядел руины своего спального места и принял волевое решение.
Постелил на полу. Прямо так, на ковре. Свернул одно покрывало в подобие матраса, вторым укрылся. В кресле сидеть всю ночь — то еще удовольствие, а на полу хоть спину вытянуть можно. Подушку приспособил под голову.
Щелкнул пультом от телевизора, в попытках забыться под тупые передачи. Но телек никак не отреагировал. Может, батарейки в пульте старые?
Я и так, и эдак покрутил пульт, постучал по нему ладонью, даже попробовал батарейки на вкус — глухо. Экран оставался черным, как моя жизнь в последний год.
— Блядство!
Пульт улетел в противоположную стену.
Время потянулось медленно, тоскливо.
Я отвык засыпать на трезвую голову — внутри поджилки неприятно тряслись. Хотелось как раньше: опрокинуть стакан, и сразу полегчает. Обжигающее тепло расползется по телу, расслабит мышцы, и мысли перестанут метаться, как крысы в клетке.
Но вместо этого я только плотнее закутался в собственный плед и свернулся калачиком на полу. Пахло деревом и чуть-чуть — той самой мятой, запах которой уловил от Нади. Странно, но этот аромат успокаивал.
Где-то в доме скрипнула половица. Надя еще не спит? Или показалось?
Прикрыл глаза. Хоть бы не сдохнуть до утра. Хоть бы не сорваться.
А в голове крутилось дурацкое: «И как она одна? С утра до ночи вкалывает, никого рядом. И ничего, живая. Красивая даже. А я — тряпка. Без жены пропал, без бутылки жить не могу...»
Мысли путались, цеплялись одна за другую, и в конце концов я провалился в тяжелый, без сновидений сон.
Я успела умыться, попить чаю, громко посудой побренчать, но олигарх… продолжал дрыхнуть без задних ног. Нет, мил друг, так дело не пойдет. Кто в деревне живет — тот рано встает. Если бы я до полудня бока отлеживала, мои куры с голоду опухли, а сорняки весь огород сожрали.
— Вадик, подъем!
Рявкнула и для пущего эффекта шваркнула поварешкой по железной крышке. Бах! Звук разнесся по всему дому, как выстрел.
Эффект пробуждения оказался слишком сильным.
— Что? Где? Стоять, суки! — Вадик резко сел на своем полу, тараща сонные и красные глаза в пустоту. Руки сжались в кулаки, готовые к обороне. Я даже отступила на шаг — вдруг бросится.
— Тише, боец. Это всего лишь я и моя куриная ферма, — сказала миролюбиво. — Никто не нападает.
— Блядь. Чуть сердце не встало, — выдохнул он, хватаясь за грудь. — Нахрена так делать?
Мало того, что снова ругаться принялся, так еще и отвернулся к стенке, будто не было сигнала к подъему. Ну ладно, по-хорошему не хочешь…
— Сегодня дел много. Если весь день проваляешься в постели — останешься без обеда.
Вадим приоткрыл один глаз и глянул на меня исподлобья.
— А завтрак и ужин? Может, полдник, как в садике? — язвительно пробурчал, но уже без прежнего напора.
— В мечтах, Вадюша. Все в мечтах, — вернула укол и вышла, пока не вляпалась в перепалку. С непривычки все время хотелось послать куда подальше чужого упертого мужика.
День побежал, полетел, поскакал… Некогда было и головы поднять. Кур накормить, остальной живности корму задать, грядки с редисом проредить. С лейкой пробежаться по всему участку, таская воду из колодца… Тяжело. К двенадцати спина уже молила о пощаде, но до отдыха было далеко.
А этот «помощничек» так и не показался на глаза. Сидит, поди, в телевизор пялится или носом в полу клюет. Ну ничего, голод не тетка — выгонит наружу.
На кухне я решила заняться делом, от которого всегда поднималось настроение. На столе насыпала горкой муку, разбила яичко и стала потихоньку подливать воду. Пельмени! Хоть и много мороки, да ничего вкуснее домашних пельменей нет. С мясом, с лучком, да со сметанкой — пальчики оближешь.
От хорошего настроения и предвкушения теплого обеда стала напевать под нос:
— Белые розы, белые розы, беззащитны шипы...
Фальшивила, конечно, но кто услышит? Куры не критики.
И тут — тяжелые шаги. Я даже удивилась: думала, он легче ходит, спортивная же кость, а на деле топает, как медведь-шатун.
— Жрать скоро, хозяйка? — голос хриплый, сонный, но уже наглый.
Улыбнулась, не оборачиваясь. Ну-ну, неужто есть захотелось?
— Выспался, Вадик? — спросила почти ласково, продолжая месить тесто.
— Твердо было. — Он подошел ближе, встал за спиной. Лопатками почувствовала взгляд. — На полу вообще-то спал. Кресла эти твои разъехались.
— А я предупреждала, это на время, перекантоваться ночь. Не отель, — пожала плечами.
— Вся шея затекла, спину ломит, — продолжил бурчать, как старый дед. И чего такой хмурый? Должен был выспаться. Это я на ногах с самого рассвета.
— Бедненький, — вздохнула еще жалостливее, специально растягивая слова. — Может, мамочке твоей позвонить? Чтобы сыночку-корзиночку пожалела? Платочек привезла из собачьей шерсти, чайку с малиной?
Развернулась, уперев в него прямой взгляд.
Ох и недовольная рожа у мужика! Брови нахмурены, челюсть сжата, глаза сверкают. Но молчит. Переваривает.
— И чего, даже чаю не предложишь? — выдал наконец, сложив руки на груди. Замер, подпирая дверной косяк здоровенным плечом. Да на нем пахать надо, а он тут про чай спрашивает! — Что ж ты за хозяйка такая, негостеприимная?
Я оглядела его с головы до ног. Плед, майка, физиономия снова стала зарастать. Настроение, судя по всему, хуже некуда, а вот аппетит зверский.
— Значит так, «бодибилдер», — шагнула ближе и ткнула пальцем в широкую грудь. Пальцу стало больно от литых мышц, но виду не подала. — У меня здесь не пятизвездочный отель. Хочешь есть — дуй чистить курятник. Хочешь пить — вон колодец, ведро в зубы и вперед.
Вадим, еще вчера ворочавший миллионами, обвел меня взглядом, полным праведного гнева. Казалось, еще секунда — и он наверняка взорвется.
— Ты хоть представляешь сколько стоит час моего времени, женщина? — процедил сквозь зубы, а синие глаза опасно сузились.
— Знаю. Ровно одну порцию моих домашних пельменей, — отрезала, ни секунды не сомневаясь. — Кстати, будут с мраморной говядиной. Ну, почти. С нашей деревенской телятинкой.
Он голодно сглотнул: заметила, как дернулся кадык.
— А теперь ноги в руки — навоз сам себя не перекидает. До обеда остался час, — демонстративно посмотрела на часы. — Пошевеливайся, Вадик, а то останешься с пустым желудком. И не надейся, что стану кормить дармоеда.
— Дармоеда?! — взвился он. — Да я... Да у меня...
— Что? Рестораны? Яхты? Пароходы? — перебила спокойно. — Здесь это не работает. Здесь другие деньги, трудовые. Заработал — получи обед.
Вадик пыхтел, как паровоз. Я уж думала, сейчас развернется и уйдет в дом, закроется и будет голодать из принципа. Но...
— И где этот твой курятник? — спросил так, будто каждое слово сквозь бетон пробивал.
Я чуть не расхохоталась, но сдержалась.
— За домом, увидишь. Вилы в сарае, тачка там же. И запомни: куры — это не просто птицы, это мои кормилицы. Обидишь хоть одну и останешься без ужина в том числе.
Скрип зубов я отчетливо услышала. А еще, как громко хлопнула входная дверь. Так, что стекла в шкафу зазвенели.
Ну надо же, что голод с людьми делает!
Проводила взглядом широкую спину в окно и улыбнулась. Ну, посмотрим, на что ты способен, олигарх. Покажешь класс или сломаешься на первом же задании?
А меня ждало тесто. И… пельмешки.
Вылетел из кухни, шваркнув дверью так, что за стенкой жалобно зазвенела посуда. Разбил? Ну и хрен! Грудь распирала злость, как пережатый газом баллон. Дармоед, значит? Вот же… садистка в юбке.
Никто и никогда со мной так не обращался. Послать кидать навоз за жратву! Уму не постижимо. У меня же…
А что у меня? Денег куча. Была. Осталась только куча навозная.
— Тьфу, — сплюнул на крыльцо от злости и огляделся.
Ну и где этот чертов курятник?
Двор выглядел аккуратным, даже красивым в своей деревенской простоте. Грядки ровные, словно под линеечку, дорожки посыпаны. Но меня это не радовало, а раздражало. Голова гудела, во рту стало сухо, как в пустыне Сахара. Я думал, вчера был пик похмелья — нет, сегодня оказалось хуже. Организм понял, что его обманули, и мстил с особой жестокостью.
Обулся в резиновые шлепанцы, которые валялись у порога. Розовые, с пластиковыми бантиками. Сороковой размер, не больше. Мои ласты сорок пятого влезли лишь наполовину, и теперь пятки свисали, как у цапли.
— Прекрасно. Просто замечательно, мать вашу!
Пошел к сараю, шаркая ногами по весенней траве. Шлепанцы хлюпали, чавкали, норовили слететь. Я чувствовал себя клоуном в цирке. Еще красный нос прицепить — и вперед, развлекать публику.
Надя наверняка сейчас смотрит в окно и ухохатывается. Представил ее лицо и злость утроилась.
Курятник нашелся сразу за сараем. Деревянный, крашеный, с сетчатым загоном. Огромный! А запах... Вот это вонь. Смесь аммиака, соломы и куриного помета ударила в нос, и я закашлялся.
— Вот тебе, Вадик, и ароматерапия.
Куры, увидев меня, оживились, забегали. Некоторые уставились с таким видом, будто я был их личным развлечением на сегодня.
— Чего вылупились? — огрызнулся.
Одна, белая, с красным гребнем, подошла ближе. Замахнулся на нее ногой — хотел пнуть со злости, а она даже не шелохнулась. Просто продолжала смотреть своими глупыми куриными глазами.
В голове всплыли слова хозяйки: «Обидишь хоть одну — останешься без ужина». Опустил ногу. Не потому, что жрать хотелось зверски, хотя и по этой причине тоже. А потому что... стыдно стало. Она же мелкая, дурацкая. Не виновата, что меня сюда привезли и я такой лузер.
— Ладно, живи, — проворчал и пошел искать вилы.
Они стояли в углу сарая. С длинным деревянным черенком и довольно острыми «зубами». Взял их в руки и вдруг поймал себя на мысли, что держу правильно. Это откуда? В детстве дед показывал? Или генетическая память проснулась?
Тачку нашел рядом и выкатил к курятнику. На свету стало заметно, что тачка не новая, местами ржавая. Колесо бы заменить да пройтись краской…
Но меня ждал навоз. Целая тонна куриного помета, и куры старательно пополняли ее прямо на глазах.
— И как вы столько успеваете насрать за день? — выплюнул вслух. — Вот это суперспособность. У нас в офисе сто человек за неделю столько не гадят.
Куры, естественно, не ответили. Только закудахтали громче, словно насмехаясь надо мной.
Скинул плед на пень и помахал руками, разминаясь. Сейчас бы на турник, подтянуться… хоть один раз. В майке было свежо, но уж что поделать. Засучил рукава — символически, потому что рукавов у меня не было, и взялся за вилы.
Первая порция навоза оказалась тяжелой, вонючей и… ничего так на самом деле. Просто такая работа. В нее включались все мышцы: руки, шея, спина, ноги. Через десять минут я даже позабыл про головную боль. Через полчаса — про то, что пил беспробудно несколько недель подряд. Тело работало на автомате: загрузил, отвез, вывалил. Загрузил, отвез, вывалил.
— Идиоты, — бормотал, перекидывая очередную порцию, вспомнив про друзей. — Связали, привезли, сдали бабе на поруки. А еще друзья называются. Саня — предатель номер один. Герман — тот вообще..., чуть не уронил меня. А эта... хозяйка... генеральша... Заставила говно грести. Пельмени у нее, видите ли, дорогостоящие!
Куча за сараем росла. Пот заливал глаза, майка прилипла к спине. Розовые шлепанцы скользили по мокрой траве и дерьму, но отдыхать было некогда. Отведенный час подходил к концу.
И вдруг я понял: а ведь ничего и не болит. Совсем.
Разогнулся, вытер лоб рукой и прислушался к себе. Тишина. Ни бешенной аритмии, ни тяжести, ни тошноты. Только усталость в мышцах, но приятная, тягучая, как после хорошей тренировки. Куры, которые уже привыкли ко мне и перестали шарахаться, показались даже милыми. Совсем отдаленно.
— Неужели работает трудотерапия?
Конечно, я не собирался признавать, что Надя была права. Ни за что. Но...
Подумать только — навозная терапия. Лучшие психологи и дорогущие клиники отдыхают. Стоило просто взять вилы и начать работать. Интересно, как надолго хватит этого эффекта? Может, удастся уже завтра вернуться в город? Было бы неплохо.
Пахло от меня теперь так, что самому было противно. Руки в навозе, шлепанцы натерли мозоли, спина ноет. Но внутри стало легче. Странно, да?
Поднял голову к небу. Голубое, чистое и облака плывут. Давно я его так не разглядывал, разве что в детстве. И тут вдруг — Аленушка вспомнилась. Эх, Алька. Видела бы ты меня сейчас… Позорище.
Тряхнул головой, возвращаясь к работе. Нет, не думать. Иначе опять вернется боль, отчаяние, мысли дурацкие: покончить с этим миром одним махом, чтобы уж наверняка. Лучше думать о чем-то приземленном, понятном.
Например, о награде. Надя обещала пельмени с мраморной говядиной...
Усмехнулся и кинул вилами еще пласт в тачку. Может, эта деревенская жизнь не такая уж и пытка? Привыкнуть только надо.
Но эти проклятые розовые шлепанцы я все равно сожгу, при первой же возможности!
Через отведенное время пошлепал обратно к дому. Вот только в таком виде заходить даже мне совестно стало. У Нади там чисто, пол выскоблен, а я… в дерьме.
— Надя, — позвал, стоя у крыльца. Не слышит, что ли?
— Надь!!
Дверь тут же распахнулась и показалась хозяйка. Полотенце переброшено через плечо, на щеке — мука. И пахнет от нее в разы лучше, чем от меня, чем-то съедобным.
— Я это… — развел руками. Слова тут излишни.
— Ох да, пахнешь — улет! — она хмыкнула, показалось, издевательски. — За домом есть душевая кабинка, летняя правда. Вода еще не прогрелась, конечно, но смыть это как-то надо в любом случае. Подожди минуту, сейчас вынесу мыло и сменную одежду.
— А у тебя есть что-то моего размера? Я в бабском халате ходить не буду.
— Ишь, капризный какой. Погляжу что есть.
И она стрельнула глазами хитро. Ну точно лиса!
Через минуту вернулась с целым пакетом каких-то шмоток и мыльно-рыльными делами.
— Мыло, полотенце и мочалка. А вот здесь покопайся — может что-то и подойдет. Не бойся, мужская одежда. От прошлой жизни осталась.
Очень сильно хотелось выругаться вслух: от всей души, трехэтажными загнуть, но сдержался. Не из уважения к Наде и ее правилам, а потому как другого выхода у меня не было. Придется щеголять в чьих-то обносках. Бывшего ее?
Летний душ на то он и летний, что летом в нем тепло, вода в баке нагревается. Но когда я залез под лейку и разделся, маты полетели сами по себе:
— Сука! Блядь! Пиздец! Холодно! Ай!
Мыло упало, ноги в шлепанцах разъехались. Не упал только потому, что застрял в плечах. Душевая явно была рассчитана на Надину комплекцию, а не мою.
Мылся быстро, проклиная весь белый свет. Но пытка холодом закончилась и настал черед нового испытания. Шмотки Надькины были курам на смех: крохотные какие-то. Она их с гнома сняла что ли?
Промыл ненавистные розовые шлепанцы, застирал собственные вещи и кое-как развесил на дверце сушится. Намотал полотенце на бедра и побрел к дому, с трудом сдерживая рвущуюся ярость. Вообще-то я по характеру спокойный, вдумчивый. Но эта чертова деревня с вонючим курятником превращала меня в халка. Такого же зеленого и такого же злого.
— Надя, твою мать! — влетел в кухню, придерживая полотенце на бедрах. — Ты издеваешься? Как я в это, по-твоему, должен влезть?
Швырнул к ее ногам футболку и шорты. Она их с подростка сняла?
Надя невозмутимо сдула прядь, которая упала на нос.
— А ты что ждал, Вадюш? У меня тут не бутик, и даже не секонд хенд… И нечего светит хозяйством: от холодной воды там и взглянуть не на что.
Перевел взгляд вниз и снова выругался. Предательское полотенце приоткрылось, открывая сокровенное. Вот же блядство!
— И что мне делать?
— Придется все-таки в моем халате походить. Ну или можешь остаться так: закалка, свежий воздух. Вроде бы где-то слышала, что для мужского здоровья полезно в холоде инструмент держать.
Надя уже натурально надо мной стебалась. Это было видно по трясущимся от смеха плечам, по тому, как она старательно прячет улыбку. Выдохнул. А и черт. Уж лучше халат, чем так.
— Тащи. Я замерз.
— Ох и бедовый ты, олигарх. Ну ничего. Сейчас пообедаешь и согреешься. А завтра… Завтра я куплю тебе что-нибудь из одежды, если будешь хорошо себя вести.
Надя скрылась в своей спаленке, а у меня шестеренки в голове закрутились: магазинов поблизости нет — сама говорила. Значит, придется в город ехать. Это мой шанс. Ноги в руки и нахер отсюда, подальше. Если придется — в багажнике ее тачки спрячусь, но уеду. Все, наотдыхался и надышался свежим воздухом на год вперед. Баста!
Остаток дня пролетел как в тумане. Пельмени, конечно, оказались высший класс, как и обещала Надя. Я слопал две порции, выпил чаю — снова без сахара. Но на этом приятное закончилось и потянулся длинный монотонный вечер, который нечем было скрасить. Я пялился в потолок и проклинал всех, кого мог припомнить: друзей, Надю, кур, розовые шлепанцы. Лег на полу — другого варианта все равно не было. Полночи ворочался, считал щели в половицах. Мысли лезли гадкие: о жене, о том, как я дошел до жизни такой, о плане побега. Уснул только под утро, когда за окном уже начало сереть.
А в восемь раздался оглушительный стук поварёшки по крышке.
— Вадик, подъём! Завтрак стынет!
Приоткрыл один глаз. Восемь часов, блядь. Это не жизнь, а пытка временем. В городе я мог валяться до полудня, а то и до обеда. Здесь же, твою мать, утренние побудки. Мы что, в армии?
— Иду, — прохрипел, не разжимая зубов.
Поднялся. Спина затекла, шею прострелило. Встал, потянулся — хрустнуло так, будто мне лет восемьдесят. Настроение изначально было ниже плинтуса. Ноль. А то и ниже ноля.
Вышел в кухню и окинул уютное помещение мрачным взглядом.
Надя стояла у плиты, и сегодня на ней было платье. Обычное такое, ситцевое, с мелкими цветочками, но ей шло. Волосы распущены и улыбается, зараза, как ни в чем не бывало. Яркая, свежая. Контраст со мной, как небо и земля.
— Доброе утро, — сказала, поворачиваясь. В руках — сковорода. — Выспался?
— Ага, — буркнул.
На столе аккуратной стопкой лежала моя одежда. Уже высохшая, чистая. Джинсы, майка — все постирано, поглажено даже? Я взял майку и принюхался: пахнет травой и чем-то цветочным.
— Спасибо, — выдавил из себя. И когда только успела?
— Не благодари. Иди одевайся, яичница почти готова.
Я вернулся в гостиную, натянул одежду. Джинсы облегали, но ничего — свои, родные. Выдохнул. Чистое тело, чистая одежда — стало легче. Хотя голова все равно оставалась тяжелой. Мне бы еще пару часов сна, и желательно на кровати.
На кухне меня ждала яичница. На большой тарелке, с помидорами и зеленью. Желтки — яркие, оранжевые, как маленькие солнца. Голодно сглотнул. Налетел на яйца, даже корочки не оставил. Надя сидела напротив, попивая чай и смотрела в окно. Молча.
Пока жевал, все косился на нее. В платье она была… другой. Не суровой фермершей в фартуке, а просто женщиной. Красивой, между прочим. Если бы не эта ее командная жилка и розовые шлепанцы, может…
Встряхнул головой. Откуда эти фантазии?
— Надя, — начал осторожно, отодвигая тарелку. — Нам же сегодня за одеждой? Ты обещала.
Она повернула лицо ко мне, спокойная, неторопливая. Взяла чайник, подлила мне в кружку — под самый краешек.
— Доедай и поедем, — кивнула. — У меня тоже дела есть в городе.
Я еле сдержал улыбку.
Да! Сегодня! Вырвусь из этого курятника, сяду в машину и — все, прости-прощай. В городе поймаю такси и сразу домой. И забуду эту чертову деревню как страшный сон.
Сделал безразличное лицо и кивнул:
— Хорошо. Я готов.
Надя посмотрела на меня долгим взглядом. Прищурилась, будто читала мысли и коротко улыбнулась.
— Только уговор: ты ведешь себя тихо, без фокусов. Иначе — обратно пешком, и шлепанцы оставлю тебе на память.
— Конечно, — согласился сразу. Внутри же все кричало: «Едуууу! Сейчас!»
Но виду не подал.
Надя встала, поправила платье, достала ключи от машины. Все это время они лежали на видном месте, вместе с вилками и ложками в ящике. Вот же я идиот!
— Тогда поехали. Только за руль не просись — я сама поведу.
Пожал плечами. Да хоть на крыше — лишь бы подальше отсюда.
Мы вышли во двор. Надя выгнала старенькую «Ниву» из одного из сараев, оказавшихся гаражом. Я нетерпеливо прыгнул на пассажирское сиденье, кое-как втиснув ноги в резиновых тапках. Мотор чихнул раз-другой и завелся.
Мы поехали.
Я смотрел в окно на убегающие поля, и улыбка все-таки выползла на лицо. Прощай, курятник. Прощай, навоз. Здравствуй, свобода!
Город, я еду.
А Надя, не поворачивая головы, хмыкнула и прибавила газу.
Первые полчаса дороги я млел. Смотрел в окно на поля, перелески, покосившиеся столбы. В голове крутился план: как только окажусь в городе, попрошусь в туалет — и до свиданьица. Найму такси на первом же перекрестке. Денег нет, но расплачусь по прибытию на место. В крайнем случае пробегусь до остановки общественного транспорта. Короче, как-нибудь выкручусь.
Надя вела молча, только иногда поглядывала на меня с непонятным выражением. Я усиленно делал вид, что любуюсь местными унылыми пейзажами.
Но потом вдруг асфальт кончился. Начались какие-то ухабы, потом — щебёнка. А после нее и вовсе грунтовка.
— Мы куда едем? — спросил, вцепившись в приборную панель, когда «Нива» резко свернула на дорогу, по которой нормальные люди не ездят даже на танке.
— В город, — коротко ответила Надя. — Не нервничай.
— А далеко ещё? Дорога убитая.
— Уже близко.
И правда, через десять минут вдалеке показались крыши. Я напрягся, вглядываясь. Нет, ну не может быть. Где небоскребы? Где эстакады? Где хотя бы светофоры?
Мы въехали в населенный пункт и у меня отвисла челюсть.
Это было нечто. Одна улица, вернее, две, пересекающиеся под прямым углом. Дома — одно- и двухэтажные, с палисадниками. Вдоль дороги несколько чахлых тополей. И все. Ни тебе пробок, ни суеты, ни рекламных щитов.
— Это… город?
— Посёлок городского типа, — поправила Надя. — А чего ты хотел? Областной центр? Так до него три часа тряски. А я не могу весь день на дорогу потратить, у меня — куры.
Куры. Это аргумент, конечно.
Прикрыл глаза. Мечты о такси и быстром побеге разбивались о суровую реальность. Тут даже такси не вызвать — мобильная связь, наверное, только в одном месте и ловится, у столба с объявлением.
Надя припарковалась возле побеленного домишки с вывеской, от которой у меня задергался глаз.
«Сапоги и топоры».
— Приехали, — сказала она с каменным лицом. — Твой бутик.
Покрутил головой. Рядом маячил еще один магазин — «Лакомка», судя по всему, продуктовый. Вот и все, что здесь имеется.
— Ты издеваешься? — переспросил. — Где тут одежда?
— Внутри, — Надя кивнула на дверь. — Там и сапоги, и топоры, и… ну, что-то из одежды найдется, рабочее. Или ты хотел Стокманн?
Вылез из машины, хлопнул дверью как следует. От злости нервный тик и не думал стихать. Осмотрелся вокруг. Самый обычный придорожный поселок: покосившийся забор, пара бабок на лавочке, собака, дремлющая в пыли.
— У тебя чувство юмора, конечно, — процедил сквозь зубы.
— Ага, — согласилась Надя, поправляя платье. — Идем, не стой как истукан. Время — деньги.
— Какие деньги? У меня их нет, — напомнил, пряча кулаки в пустые карманы джинс.
— Я заплачу, — отмахнулась она. — В долг. Отработаешь потом.
— Я уже отрабатываю! Всю жизнь буду тебе должен?
— Не надоело еще ныть, Вадюша? — она сладко улыбнулась, а мне захотелось ее придушить.
Мы вошли в магазин, над дверью звякнул колокольчик. Внутри пахло керосином и чем-то еще неуловимо хозяйственным. На деревянных стеллажах красовались каски, пилы, веревки и валенки. И да, в углу висела одежда. Джинсы неопределенного цвета, фуфайки, телогрейки. Ассортимент, достойный музея советского быта.
— Выбирай, — великодушно предложила Надя.
Обвел взглядом это великолепие. Единственное, что показалось мне более-менее приличным и подходящим случаю — это клетчатые рубашки.
— Сколько?
— Недорого, — продавщица в цветастом халате, которая до этого с интересом нас разглядывала, улыбнулась. — Двести рублей. Но это если без примерки. А с примеркой — двести пятьдесят.
— С ума сошли, — буркнул, пиная оцинкованное ведро, но Надя уже протягивала деньги.
— Берем две, — сказала она. — И нужны штаны какие-нибудь. И обувь.
Мне вынесли простые брюки из темной колючей ткани. Затем продавщица ушла на склад и принесла пару резиновых сапог, пахнущих свежей резиной. Черные, без каблуков, нужного размера.
— Это чтобы ноги не промочил, — Надя кивнула на сапоги. — А то в моих шлепанцах долго не проходишь.
Молча принял пакет с покупками. Внутри все кипело. С одной стороны, я получил нормальную одежду. С другой — она была для работы в курятнике. С третьей — я по-прежнему оставался в заложниках у этой невозможной женщины. И она ни в какую не соглашалась вести меня в настоящий город.
— Надя, — сказал, когда мы вышли на улицу. — А в областной центр можем съездить? Ну, на неделе? У меня там дела.
Она посмотрела на меня так, будто я попросил ее свозить меня на Луну.
— Вадик, — вздохнула, открывая дверь «Нивы». — Ты что думаешь, я не понимаю, зачем тебе в город? Сбежать хочешь?
Замер. Она знала! Знала с самого начала.
— Не обижайся, — продолжила она, усаживаясь за руль. — Я с тобой честна. Никуда ты отсюда не денешься, пока мои куры не научат тебя терпению и смирению. А это, я тебе скажу, процесс небыстрый. Так что оставь фантазии о городе и садись давай.
Сел, стараясь не смотреть на Надю. Я же тут сдохну просто напросто.
— И долго мне так маяться?
— Сколько понадобится, — хмыкнула Надя и завела мотор.
Олигарх сидел на пассажирском сиденье и был мрачнее самой черной тучи. Казалось, ещё чуть-чуть — и из ушей повалит черный дым, как из старого трактора. Конечно, с «городом» я его обломала, но вариантов вывезти в областной центр не было. И на то имелись причины. Основная — его попытки сбежать, конечно. Мужик он здоровый, а багажник у моей «Нивы» маленький — не запихнёшь. Но, помимо этого, я и сама не стремилась в город. Далеко ехать, бензин палить, хозяйство, опять же, оставлять. Да и что я там не видела? Магазины? У меня своих кур хватает, они и мясо, и яйца дают. Нет, вся моя жизнь теперь тут.
— Вадик, сегодня забором надо заняться, — как можно будничнее проинструктировала, когда мы вернулись домой. — Свежие доски и инструмент есть. Я помогу, чем смогу.
— Я тебе что — плотник? — зло выплюнул Вадик, выбираясь из машины. — Я без понятия, как заборы строят. У меня тендеры, вклады… Слышала такие слова? Так вот они никак не пересекаются с заборами и гвоздями. И с навозом тоже.
— Опять бунтуешь? Мы вроде это уже проходили, — прищурила глаза, рассматривая здоровяка перед собой. Вон большой какой вымахал, а толку — ноль. Что это за мужик, который пилу в руках держать не умеет?
— Давай я тебе найму людей, заплачу. Надь, отпусти только.
Вадик снова принялся жилы из меня тянуть своими просьбами. Глаза жалостливые сделал — прямо спаниель недокормленный. Но я и не собиралась вестись на подобные взгляды. И когда возьмет в толк, что это совершенно бесполезно?
— Ну ладно, не хочешь — не помогай, — пожала плечами, делая вид, что мне все равно. — Будешь смотреть, как женщина одна мается. Ни стыда, ни совести… Может, тебе еще печенья принести и мультики включить, чтобы скучно не было?
Развернулась и с чувством хлопнула калиткой. А она возьми и развались, прямо у меня под рукой, будто назло. И вот как с таким хлипким забором жить? Тьфу!
Растерялась всего на минуту, рассматривая зияющую дыру вместо калитки. Но потом развернулась на пятках и пошла в сарай, оставив нервно дышащего Вадика у машины с покупками.
Пока искала рабочие рукавицы, пока присматривалась к дереву, сложенному аккуратной стопкой, внутри все полыхало от возмущения: ленивый медведь! Бесполезный олигарх. Белоручка! Привык, что за него все делают. Наверное, и в квартире за него ремонт дизайнеры да строители сделали, а Вадик только головой кивал, принимая работу.
Может, нажаловаться Сашке? Сказать, что «товар» бракованный — гнётся в ненужную сторону и работать не хочет?
Но тут большая тень загородила проход, и раздался безрадостный голос:
— Отойди, женщина. Сам справлюсь. Командуй, что делать-то надо.
Не удержалась и оглянулась через плечо. Неужели не шутит? Надо же, проснулась совесть. Отступила в сторону, чтобы не мешать душевному порыву Вадика.
— Вот эти доски подогнать под один размер нужно. Для поперечин пойдут те, что потоньше и поменьше. Столбы еще неплохие. Пусть и старые, но продержатся какое-то время.
— Если делать, то уже все менять, — буркнул он, оглядывая фронт работ. — Нахрена тебе новый забор на гнилых столбах? Это как на «Майбах» колеса от садовой тачки прикрутить.
Вадик стал таскать дерево во двор, предварительно подпиливая доски. Пыхтел, кряхтел, но делал. Я даже залюбовалась на секунду: мышцы перекатываются, пила в руках ходит ходуном... Потом одернула себя — и чего это на меня нашло? Не иначе как давно мужчину без рубашки не видела.
Пока олигарх подготавливал материалы, я потихоньку принялась разбирать старый забор. Тут и ребенок бы справился: чуть толкнула, навалилась — все посыпалось. Одна труха.
— Почему мужика у тебя нет? — неожиданно спросил Вадик, скидывая стопку готовых досок на землю и вытирая пот со лба. — Как можно одной жить в такой глухомани? Не страшно?
— А кого мне бояться? — пожала плечами. — В нашу глухомань, как ты говоришь, бандиты не ездят, делать им тут нечего. А на счет мужика, так где взять нормального? Вокруг алкаши, альфонсы и белоручки. Без обид.
Вадик недовольно крякнул, но промолчал. Кажется, пытался понять, к какой именно категории я его отнесла. Потом все же решил уточнить:
— А предыдущий... он кто был? Альфонс?
— Тема бывшего закрыта, — отрезала. Не хватало еще перед этим... работничком душу выворачивать.
Чуть позже Вадик снова заговорил, но уже о деле.
— Из чего столбы будем делать?
— Есть у меня и для них материал, — кивнула на кучу брусьев за сараем. — Но это же работы в разы больше. Новые столбы укрепить, вкопать нужно будет. Обработать, чтобы дерево не гнило…
— Показывай. Обработаем.
Я насторожилась. Слишком уж покладистый стал. Неужели все еще надеется меня обдурить и слинять? На всякий случай проверила ключ от машины: он все так же покоился в надежном месте — чашечке бюстгальтера.
А вслух сказала только:
— Ну смотри сам. Только потом не ной, что спина болит, а я злая вредная баба, что заставила пахать за двоих.
Вадик ничего не ответил. Примерился к рубанку и стал довольно ловко им орудовать, подгоняя доски друг к дружке. Это у всех мужиков такой навык заложен от природы или конкретно этот — прибеднялся, что ничего не умеет?
Часа через три мы оба выдохлись. Старый забор лежал на земле, новый — пока еще даже не начали устанавливать. Подготовка сожрала время и силы.
— Привал. — Объявила, вытирая мокрое лицо платком. — Сейчас молочка холодного принесу из холодильника.
— Тащи.
Вадик сел прямо на землю, облокотившись спиной о дерево. Капельки пота красиво поблескивали на его фактурной грудной клетке. Не мужчина, а зверь. В плане физиологии, конечно. С него можно анатомический портрет человека рисовать.
Фыркнула собственным фривольным мыслям и пошла за провизией. После хорошей работы есть хотелось немыслимо. Быстро набросала на большую тарелку разных вкусностей домашнего производства: вяленое мясо тонкой стружкой, сало с прожилками, козий сыр, петрушки немного и пучок зеленого лука. А рядышком — дольки черного хлеба, корочки которого натерла чесноком. Красота!
В большие глиняные кружки налила утреннее молоко. Сверху всплыл слой сливок — такое жирное да густое. Олигарх должен заценить. Все-таки у деревенской жизни есть масса преимуществ.
Поправила волосы и подмигнула своему отражению в зеркале: а работать-то с таким помощником в разы быстрее и веселее.
Упал на землю, прислонившись спиной к яблоне. Каждая мышца тела гудела: руки, ноги, спина, а ладони горели — даже сквозь рабочие рукавицы, которые Надя сунула мне перед началом работы. «Возьми, а то мозоли натрешь, олигарх», — сказала тогда, и ведь права оказалась.
На душе было странно... легко. Не так, как после бутылки, когда тупеешь и отключаешься, а по-другому. Усталость приятная, тягучая, и голова пустая — ни мыслей о прошлом, ни тоски. Только тело помнит, что еще минуту назад напрягалось, таскало, работало…
Надя показалась из дома с подносом в руках. Не ожидал увидеть столько всего, аж слюнки потекли. Тут тебе и мясо вяленое тонкой стружкой, сало с прожилками, сыр, зелень и черный хлеб с чесночной корочкой. Запах — с ума можно сойти. А в глиняных кружках настоящее молоко.
Вот так деревенский сервис!
— Ты что, меня подкупить решила? — спросил хрипло, примериваясь к хрустящему огурчику.
— Не подкупить, а накормить, — она уселась напротив, прямо на траву, поджав ноги. — Рабочий человек должен есть по-человечески. Налетай, не стесняйся.
Не стал ждать повторного приглашения. Мясо таяло во рту, сыр оказался нежным, с легкой кислинкой, а молоко... Я забыл, каким оно должно быть. В городе из пакетов — вода водой, а это густое, сладковатое, сытное.
Надя молча поглядывала на меня, иногда улыбаясь краешками губ. Я чувствовал этот взгляд, но не злился. Просто странно как-то все это.
— Вкусно, — промычал с набитым ртом. — Ты всегда так готовишь?
— А ты всегда так удивляешься обычной еде? У нас тут просто: ресторанных изысков нет, но зато все свое, без химии и гмо.
— Я и не жалуюсь.
Вдалеке кудахтали куры, где-то скрипел колодезный журавль. Деревенские звуки добавляли уюта нашим посиделкам. Я вдруг поймал себя на мысли, что не хочу сбегать прямо сейчас. Не то чтобы передумал — просто... прямо здесь и сейчас меня все устраивало.
— Надя, а ты одна живешь давно? — спросил от нечего делать. Вкусная еда располагала к беседе.
— Давно, — кивнула коротко. — А что?
— Да так... просто. Не выглядишь ты одинокой и измученной.
Надя улыбнулась шире.
— Это комплимент?
— Не знаю, — пожал плечами. — Констатация факта.
Надя отпила из своей кружки, вытерла губы тыльной стороной ладони.
— Было дело, жили с одним. Думала, у нас все серьезно. А он оказался... — махнула рукой. — Неважно. С тех пор я сама по себе. Мужчина в доме — это лишние проблемы. Но если рабочие руки есть — уже хорошо, — и она кивнула на меня.
— Спасибо... наверное, — выдавил. Это я, выходит, ее рабочие руки? Прелестно.
— Не за что, — она встала, отряхивая крошки с одежды. — Ладно, перерыв окончен. Поможешь столбы ставить? Осталось немного.
И мы проработали еще до самого вечера. Успели вкопать шесть новых столбов, утрамбовали вокруг землю. Я даже не заметил, как пролетело время. Надя работала наравне со мной, не жалуясь и не давая себе отдыха. Подавала инструменты, придерживала столбы, копала… Оставалось только удивляться как она выдерживала такой темп, так как у меня болело буквально все, даже ступни ног.
— А у тебя есть дети? — спросил, когда мы забивали последний столб. Не знаю, зачем полез опять с вопросом, просто стало интересно.
Надя замерла на секунду.
— Нет, — качнула головой. — Как-то не случилось. А у тебя ведь дочка есть, так?
С мыслями о дочери пришли и другие, более мрачные. Но я постарался не пускать их в голову.
— Есть. Лана. Точнее — Светлана, но там ее имя сократили до привычного, — хмыкнул. — Двадцать лет. Учится в элитном универе.
— И как ей там живется? — Надя не смотрела на меня, сосредоточенно утрамбовывая землю ногами.
— Нормально, — выдохнул. — Редко звонит. Обижена на мое... состояние. Не понимает, как отец мог так опуститься. Неприятно ей, должно быть, со мной разговаривать.
— А ты? — Надя подняла голову выше. — Что думаешь с этим делать? Нельзя отгораживаться от дочери. Не только ты жену потерял, но и она — мать. Лана твоя семья.
Промолчал, потому что сказать на это нечего было. Надя, конечно, права и слышал я это уже неоднократно: от Сашки, соседей, родственников… Если бы все было так просто: взял себя в руки и перестал убиваться.
К вечеру мы закончили. Столбы стояли ровно, как солдаты в строю. Доски оставили на завтра — прибивать поперечины и сам забор.
— Какой ты молодец, — похвалила Надя, оценивая нашу общую работу. — А говорил — не умеешь.
— С тобой не забалуешь, хозяйка. Еще на голодный паек посадишь, — огрызнулся, но скорее в шутку, чем всерьез.
Надя стрельнула глазами и пошла к дому.
Ужин оказался еще лучше обеда. Густая подливка со свининой, такая, что ложка стояла, и каша — рассыпчатая, ароматная, с маслом. Я проглотил две порции и показалось, что мало.
— Лопнешь, Вадюша, — фыркнула, когда я потянулся за добавкой.
— Переживу. Еще ложечку и все.
После ужина мысли текли особенно лениво. Потянуло принять горизонтальное положение, и я всерьез задумался о ночлеге. Пол — это, конечно, закалка и мужество, но спина требовала отдыха. Я размял шею, хрустнул позвонками.
— Надя, — начал осторожно. — А спать мне опять на полу?
Она сделала вид, что задумалась.
— А хочешь на кровати? — спросила лукаво.
Мысль, что она пригласит меня в свою комнату, мелькнула и тут же исчезла. Не потому, что я чего-то такого подумал — просто устал зверски, и хотелось нормально вытянуться.
— Хочу, — честно сказал. — Но не настаиваю.
Надя рассмеялась. Достала из-под стола большую сумку и потянула за тесемки.
— Не боись, олигарх, я про тебя подумала, — она вытащила свёрток. — Пока ты в магазине зло сопел и товары ногами пинал, я прикупила кое-что.
И она разложила на полу надувной матрас. В моей жизни было много всяких дорогих вещей, но этот матрас из занюханного магазинчика у черта на куличках показался ценнее всего.
— Спасибо.
— Не благодари, — она стала надувать его ручным насосом. — Я это делаю для себя: ты мне нужен завтра в форме. Так что отоспись как следует.
Когда матрас надулся, я растянулся на нем во весь рост. О, это было блаженство! Спина ощутила мягкую ровную поверхность, ноги вытянулись, руки легли свободно. Я даже застонал от удовольствия.
— Хорошо? — спросила Надя, стоя в дверях.
— Счастье, — выдохнул. — Спасибо, Надь.
— Сладких снов, Вадик, — она взялась за ручку двери. — И… спасибо тебе за забор. Я б одна не справилась. Так бы и жила с дырявым.
— Не за что, — губы сами растянулись в улыбку. Приятно, когда тебя хвалят. Особенно — хрупкая женщина.
Дверь закрылась. Я лежал на своем новом матрасе, смотрел в потолок и думал.
Побег... Нет, я не отказался от этой мысли. Она засела глубоко, как заноза. Но решил, что пока нет четкого плана — нечего и дергаться.
Поживу еще пару дней, а там видно будет.
Закрыл глаза и провалился в глубокий, спокойный сон, впервые за долгое время.
Солнце сегодня светило особенно ярко, несмотря на довольно ранний час и обещало жаркий день. Я вышла во двор покормить кур, проверить грядки. Горох взошел, на огурцах появились вторые листочки.
Вадим еще дрых на новом матрасе — я слышала его богатырский храп через стенку. Будить не стала, заслужил отдых.
Взялась за тяпку, чтобы прополоть свой садик, как послышался шум подъезжающего автомобиля. И кого это принесло в такую рань?
Поспешила выйти, так как забора пока еще нет, столбики только одни. Выглянула из-за угла дома и не поверила своим глазам. Стоит, осматривается… козлина! В кожаной куртке, при параде, а в руках — букет из трех розочек.
Андрей.
Сердце пропустило удар — не от радости, от злости. Ну какого черта? Три года не появлялся, и вдруг...
— Надюша, привет! — раскинул руки, будто мы лучшие друзья. — А я с визитом. Я тут проездом, подумал, дай-ка загляну, как там моя Надюшка поживает.
От такой наглости я даже не сразу нашлась с ответом.
— Твоя? Проездом? — скрестила руки на груди, оглядывая бывшего с головы до ног. — Андрей, кончай. Давай сразу к делу — чего приперся?
Он подошел ближе, улыбка стала еще шире. Может раньше я бы на это и купилась, но слава богу урок усвоила. И конечно от меня не ускользнуло, как оценивающе он шарит глазами по участку, по моим рукам — ищет обручальное кольцо?
— Не надо так грубо, Надюнь, — залебезил, пытаясь меня обнять. Я отшатнулась. — Я соскучился по тебе, по этому воздуху. Вспомнил какая ты у меня хорошая, добрая и хозяйственная. Может, приютишь старого друга на пару дней? У меня временные трудности.
Ага, значит временные трудности. Очередная дура поумнела и выгнала его, а он тут же решил завалиться ко мне — как к запасному аэродрому.
— Друга? — зло усмехнулась. — Ты мне не друг, Андрей. Уходи по-хорошему.
— Ну чего ты сразу, Надь? — он попытался схватить меня за руку, попутно пихая букет. — Мы ж столько лет знакомы…
Хотела ответить резко, но в этот момент дверь дома распахнулась и на пороге показался Вадик.
Без майки, в одних джинсах, низко сидящих на бедрах. Волосы спутаны, глаза еще сонные. Но когда они уперлись в Андрея, в них появилось такое зверское выражение, что мне стало не по себе.
Вадик молчал и продолжал рассматривать моего бывшего. Со стороны это выглядело так: огромный, злой мужик оценивает соперника, который ему и в подметки не годится. Так, в зубах поковыряться.
— Это еще что за хмырь? — прозвучало с угрозой.
Андрей отступил на шаг.
— Я... это... Надин знакомый, — залепетал он. — Мы старые друзья, приехал проведать. Здрасьте.
— Забор покрасьте, — огрызнулся Вадик. — Ни про каких Надиных друзей я не в курсе. Надя? — перевел взгляд на меня.
— Врет, — спокойно сдала бывшего с потрохами. Внутри разливалось приятное чувство защищенности. Если Вадик рядом, то ничего не страшно. — Это мой бывший, тот самый, который деньги тянул и съехал, когда они кончились.
Вадик прищурился, недобро так и многообещающе:
— Альфонс, значит.
Андрей нервно выкрикнул и голос пустил петуха:
— Да что вы себе позволяете? Это частный разговор...
— Ты мне не нравишься, мужик, — весомо бросил Вадик, спускаясь с крыльца в розовых шлепанцах, которые при его мрачном выражении лица вовсе не выглядели нелепо или смешно. — Я не собираюсь перед тобой отчитываться. Уматывай по-хорошему, пока ноги ходят.
Вадик шагнул ещё ближе. Теперь они стояли почти вплотную — тощий альфонс в кожаной куртке и гора мышц. Контраст был бы комичным, если бы не злость в глазах Вадима.
— Ты еще не понял? — спросил он тихо. — Я здесь живу. И я не люблю, когда к моей женщине приходят какие-то... проходимцы.
К моей женщине? Он сказал «моей женщине»? Спрятала улыбку и вскинула бровь, поглядывая на растерянного бывшего. Должно быть, ему нелегко давалась новая информация. На растерянном лице отразились муки мыслительной деятельности.
— Извините, — Андрей попятился к калитке, натыкаясь на заготовленный лес для забора. — Я не знал. Надь, ты бы предупредила...
— Поздно, — отрезала, чувствуя себя не просто хозяйкой, а женщиной, за которой есть кому заступиться. — Уезжай, Андрей, и больше не возвращайся.
— И веник свой забери!
Вадик выхватил у меня букет и запустил им в Андрея. Тот метнулся к старой иномарке и шустро запрыгнул в салон. Дверца хлопнула, мотор чихнул, и машина скрылась в облаке пыли.
И снова наступила благостная утренняя тишина. Только куры недоумённо кудахтали, обсуждая представление.
Я выдохнула, отводя от лица волосы. Вадим продолжал смотреть вслед удаляющейся машине с агрессивным видом.
— Вадик, — позвала тихо. — Все, он уехал.
Он обернулся. Неужели действительно за меня распереживался?
— Ты в порядке? — уточнил хрипло. — Он тебя не тронул?
— Нет, — качнула головой. — Ты вовремя вышел, спасибо.
— Услышал голоса, — пояснил он и вдруг как-то смутился. — Подумал, мало ли. Ты одна, а тут мужик.
— И правильно сделал. Спасибо еще раз. Никогда не забуду лицо Андрея, когда он тебя увидел. Эти глаза…
Я рассмеялась от всей души. А Вадик сдержанно хмыкнул:
— Ерунда. Ну, я пойду умоюсь. Работа ждет, — кивнул на стопку наших заготовок.
— Постой, — остановила его. — Ты это... приходи завтракать. Я сейчас яичницу поджарю.
Вадик кинул короткий взгляд исподлобья и кивнул:
— Хорошо.
Я осталась во дворе, глядя на валяющийся в пыли букет. На душе ощущался особый подъем. Вадик так яростно кинулся меня защищать… У меня такого еще не было, если честно, за всю жизнь. То ли мужики неправильные попадались, то ли вела себя как-то не так. А тут… почувствовала себя настоящей женщиной. Приятно и чудно.
В доме хлопнула гулко дверь. Я очнулась и бросилась на кухню. Своего спасителя полагалось хорошенько накормить!
Яичница шипела на сковороде, распространяя по кухне аромат, от которого у Вадика довольно громко урчало в животе. Эти звуки невольно вызывали у меня улыбку.
Сам же Вадик сидел за столом с невозмутимым видом, натянув новую клетчатую рубашку и спрятав под ней шикарный пресс. На его мощной фигуре наконец-то сошлась хоть какая-то одежка. Правда, вид все равно был не сильно довольный: то ли от того, что рано разбудили, то ли от непривычной одежды.
— На, подкрепись, защитник, — поставила перед ним тарелку с горой яиц, помидоров и зелени. — Нам сегодня забор до ума доводить.
— Спасибо, — пробурчал в ответ, но вполне миролюбиво.
Я хотела было сесть напротив, как в кармане фартука завибрировал телефон. Глянула на экран — Саня.
— Ешь, я сейчас.
Выйдя на крыльцо, присела на ступеньку и ответила:
— Привет, Сань. С добрым утром.
— Надь, привет. Как там наш подопечный? Живой?
— Живее всех живых, — усмехнулась. — Третьи сутки в хозяйстве. Вчера забор ставили. Вернее, он ставил, а я командовала.
— Что, правда работает? — в голосе Саши прозвучало искреннее удивление.
— А ты думал? Трудотерапия — великая сила, — я покосилась на окно кухни, но Вадика не было видно. — Навоз перекидал, столбы вкопал, доски подпилил. Правда, сначала брыкался, хотел свинтить в город, но я его быстро на место поставила.
— И как же? — заинтересованно протянул зять.
— Сказала, что если не будет работать — останется без еды. Действует безотказно.
— Жестко ты с ним, — Сашка рассмеялся, а потом стал серьезнее. — Слушай, я по делу. У нас с Катей хорошая новость: назначили дату родов. Через две недели.
— Ой, Сань! — даже подскочила на ступеньке. — Это ж здорово! А как Катя? Волнуется?
— Есть немного, — он вздохнул. — Но мы готовимся. Ты уж, если что, приезжай? А то, боюсь, мы без тебя не справимся.
— Конечно приеду, — пообещала. — Главное, держите меня в курсе.
Повисла небольшая пауза. Саня кашлянул:
— Надь, а Вадим... он точно не пьет?
Перевела взгляд на забор, который мы вчера начали да пока не доделали.
— Точно. Третьи сутки. Но радоваться рано: овец по осени считают.
— Это понятно, — согласился зять. — Но ты... Надь, спасибо тебе. Если сработает — мы все будем в неоплатном долгу перед тобой.
— Ой, давай не будем раньше времени, — отмахнулась, хотя внутри приятно защемило. — Посмотрим, как дальше все сложится. Так-то Вадик мужик неплохой, несчастный только.
— Ладно, держи нас в курсе. И… береги себя, Надь.
— И вы тоже. Передавай Кате большой привет.
Я сбросила звонок и сунула телефон обратно в карман. Посидела еще с минуту, глядя на небо. На душе было тепло и немного тревожно. Роды, забор, олигарх... Как-то слишком много всего свалилось на меня за последнее время, даже выдохнуть некогда.
— Предатель звонил? — раздался хмурый голос за спиной.
Я обернулась. Вадик стоял в дверях, скрестив руки на груди. Судя по выражению лица — подслушал. И как подкрался так тихо со своим-то телосложением?
— Звонил Саша, — спокойно поднялась на ноги.
— Как у него дела? — коротко спросил, отводя взгляд. — Совесть не проснулась часом?
— Нет, Вадюш, — улыбнулась, подходя к нему ближе. — Нам же еще забор ставить, куда я без тебя? Так что пусть его совесть пока поспит еще какое-то время.
Вадик посмотрел на меня исподлобья, но в уголках губ мелькнуло что-то похожее на усмешку.
— Чудная ты, Надя, — проворчал он. — Совсем чудная.
— Зато хозяйственная, — парировала, хлопнув его по плечу. — Пошли, работничек. Солнце уже высоко, а у нас дел невпроворот.
Он ничего не ответил, но и спорить не стал. А это уже прогресс!
Мы пилили, строгали и подгоняли доски почти до обеда. Вадик был молчалив, но работал на совесть. Я поглядывала на него украдкой и думала: «А ведь привыкает, кажется. И к работе, и ко мне. И я к нему...»
Тьфу, Надя, не о том ты думаешь!
К полудню прибили половину штакетин. Я разогнула спину, вытерла пот со лба и взглянула на Вадика. Он стоял, уперев руки в бока, и оценивал нашу работу. Солнце светило ему в лицо, и впервые за все время он не хмурился. Обычный мужик, который делает полезное дело и рад этому.
— Красиво получается, — отметила.
— Перед соседями стыдно не будет, — согласился олигарх.
И вот тут меня что-то дернуло. Я подошла, вытащила из кармана чистый платок и, встав на цыпочки, вытерла ему пот со лба. Вадик замер с круглыми глазами от удивления.
— Ты это... — начал он хрипло.
— Грязь, — быстро пробормотала, отступая на шаг. — У тебя на лице грязь. А у меня платок чистый. Вот.
— Ага, — он моргнул. — Понятно.
Я отвернулась, делая вид, что проверяю сколько гвоздей осталось в ящике. А сердце стучало как бешеное. И что это на меня нашло? Чего полезла?
— Ладно, — тряхнула головой, стараясь, чтобы голос звучал обыденно. — Объявляю перерыв. Доделаем ближе к вечеру.
— Доделаем, — Вадик по-хозяйски оглядел оставшийся фронт работ. — Неплохо выходит, неплохо.
Мы медленно пошли к дому, уставшие, но довольные собой и работой. А солнце продолжало палить во всю, и день обещал быть хорошим…
Забор мы почти доделали. Оставалось прибить последние штакетины, и можно было выдыхать. Солнце уже спряталось за горизонтом и доделывать пришлось в темноте. Оставлять три доски на завтра не хотелось.
— Вадик, давай заканчивай, — крикнула Надя из дома. — Ужин стынет.
— Сейчас, — буркнул, забивая очередной гвоздь.
Взял следующий, приложил к перекладине, размахнулся молотком... и в этот момент нога поехала на траве. Я потерял равновесие, шагнул назад — и острая боль пронзила ступню.
— А-а-а, твою ж мать! — выругался сквозь зубы, опуская взгляд. — Вот же срань!
Из тапка торчал гвоздь. Здоровый, ржавый и длинный. Часть у меня в ноге, часть в тапке. И как я его не заметил? Надо было убрать подальше старые доски, да все хотел побыстрее…
— Надя! — крикнул, стараясь не паниковать. Но больно было не по-детски.
Она выглянула из дома, поняла, что случилось и вся побелела.
— О господи! Вадик! — подлетела ко мне, хватая за руку. — Сильно? Глубоко?
— Не знаю, — попытался отдышаться. Гвоздь все еще торчал из ноги, и каждое движение отдавало пульсирующей болью. — Надо вытащить его.
— Сейчас, сейчас, — Надя метнулась в сарай, принесла плоскогубцы. Руки у нее дрожали, как у меня на утро с перепоя. — Держись.
Стиснул зубы. Она схватила гвоздь, дернула — и вытащила. Боль резанула так, что в глазах потемнело.
— Ебучие гвоз… — начал, но осекся. Надя не любит, когда я выражаюсь.
— Все, все, — забормотала она, рассматривая рану. — Глубоко. Надо к врачу. И крови столько…
— К какому врачу? — я прислонился к забору, который все же доделал, не считая последнего гвоздя. Чертова нога просто отваливается теперь. — В район ехать?
— Нет, — Надя мотнула головой. — Есть другой вариант, деревенский ветеринар. Он ближе, живет через три поля. У него и антисептики, и навыки есть. Поехали.
— Ветеринар? — на мгновение забыл даже про боль. — Ты меня к ветеринару повезешь? Вообще за человека не считаешь?! Я тебе что — пудель блохастый?
— Потом повозмущаешься! — отрезала, подхватывая меня под руку. — Облокотись на меня, вот так. А то и до столбняка недалеко. Прыгай давай!
Заковылял, опираясь на Надино плечо. В «Ниву» залез с трудом, нога пульсировала, тапок покраснел от крови. Надя завела мотор, и мы поехали.
Ветеринар жил в добротном доме на краю поселка. Надя постучала, и дверь открыл мужчина лет сорока. Крепкий, с аккуратной бородой, виски чуть тронуты сединой. В очках и в свитере — ну типичный сельский интеллигент.
— Надюша! — расплылся он в улыбке. — Какими судьбами? Заболел кто? Коровка? Курочки?.. О, а это кто с тобой?
«Это кто» — это про меня, злого и с окровавленной ногой. Надя быстро объяснила ситуацию.
— Ржавый гвоздь? — Стас (как я понял из разговора) сразу стал серьезным. — Заходите, сейчас посмотрим.
Внутри у ветеринара оказалось чисто, пахло лекарствами и совершенно не воняло животными, хотя я ждал чего-нибудь такого, мерзостного. Меня усадили на кушетку. Стас ловко снял шлепанец, осмотрел рану.
— Глубоко, но кость, кажется, не задета, — пробормотал, промывая рану. — Обработаем, перевяжем. Сделаем укол от столбняка на всякий случай.
— Спасибо, Стас, — выдохнула Надя. Она облокотилась на стену, какая-то вся поникшая, бледная. Неужели так из-за меня перенервничала?
Стас делал все аккуратно, но поглядывал на меня с подозрением. Потом отозвал Надю в сторону и зашептал, словно я был глухой и ничего не слышал.
— Надюша, кто этот бугай? Откуда он взялся? Ты уверена, что в безопасности рядом с ним?
Я напрягся. Бугай, значит? Сам ты... хрен с козлиной бородкой.
— Все нормально, Стас, — отмахнулась Надя. — Это мой... работник. Друг зятя. У него временные трудности.
— Выглядит опасно, — не унимался ветеринар. — Ты поаккуратнее с ним. Вдруг он...
— Все хорошо, — перебила она. — Я разберусь.
Через минут двадцать рана была обработана, перевязана. Стас вколол мне что-то в плечо (тоже мало приятного) и дал инструкции: день-два не нагружать ногу, показаться если покраснеет.
— Спасибо, — кивнул, поднимаясь.
— Да не за что, — ответил ветеринар сухо. И снова к Наде, уже куда мягче: — Надюш, если что — звони. Я всегда помогу.
И мне совершенно это не понравилось. У Нади тут — одни женихи да ухажеры, получается. То бывший залетит на огонек, то коровий доктор…
Ехали домой уже в темноте. Фары выхватывали пыльную дорогу, луна слабо освещала поля вокруг. Я развалился на сиденье, насколько позволяла тесная Нива и тихо радовался, что боль немного утихла.
Вдруг машина остановилась прямо посреди дороги.
— Надь? Ты чего?
Она вдруг уронила голову на руль, плечи задрожали. Я офигел с такого поворота. Надя что там? Плачет? Эта железная женщина, которая гвозди голыми руками вытаскивает, взяла меня к себе на попечение — чужого, конченного человека и вдруг в слезы?
— Что случилось? — осторожно тронул за плечо. — Надь, ну?
Она подняла голову. Глаза мокрые, нос покраснел.
— Дурак ты, Вадик, — сказала дрожащим голосом. — За тебя испугалась, понял? А вдруг заражение? А вдруг кость сломана? А вдруг... Ой.
— Так все ж хорошо закончилось. Я в порядке. Глупая рана, ерунда.
— Не ерунда! — всхлипнула она снова. — Я как увидела кровь... Не могу, руки трясутся до сих пор. Не знала, что и делать. А этот ветеринар туда же: «бугай, бугай»... Я за тебя испугалась, понятно? — и отвернулась, вытирая щеки.
Я не знал, что и сказать. Как-то странно, неправильно, что такая сильная женщина плачет из-за меня. Из-за пьяницы и дармоеда.
— Надь, — позвал еще тише. — Я не достоин твоих слез, слышишь?
— Заткнись, — выдохнула она. — Не тебе это решать.
— Не плачь, пожалуйста, — неловко погладил по плечу, и она вроде перестала трястись. — Я правда в порядке. Честное слово, не болит.
Она шмыгнула носом, вытерла тыльной стороной лицо.
— Врешь, поди.
— Немножко, — признался. — Но жить буду.
Надя хмыкнула, завела мотор. «Нива» снова поехала в темноту.
— Только попробуй еще раз так меня напугать, — сказала уже спокойнее. — Лично добью, чтобы не мучался.
— Идет.
Надя слегка улыбнулась, сосредотачиваясь на дороге, а я не мог отвести глаз от ее мокрых ресниц, влажных следов на щеке. Надо же, расплакалась…
Я встала рано, как обычно. Солнце только-только начинало розоветь над горизонтом, куры еще спали, и в доме было тихо. На цыпочках прошла к гостиной, где спал Вадим. Хотела просто проверить, как он там, и тихонько уйти, если спит. Но он уже не спал.
Сидел на надувном матрасе, согнув ногу, и мрачно рассматривал перевязанную ступню. Верхняя часть туловища была обнажена — видимо, скинул рубашку на ночь. Волосы спутаны, лицо хмурое. Увидев меня, поднял голову.
— Доброе утро, — кивнула. — Не спится?
— Нога болит, — буркнул он. — Дергает. И наступить не могу. Сегодня от меня толку не будет.
— Дела подождут, — отмахнулась, стараясь сильно не пялится на голый мужской торс. Но взгляд предательски скользнул по плечам, по тёмной линии волос на груди. — Ты главное ногу береги.
Сходила за лекарствами, которые посоветовал Стас: антисептик, мазь и чистые бинты. Пора бы перебинтовать ногу. И так как мой пациент сидел практически на полу, мне тоже пришлось опуститься перед ним на колени.
— Надя, я сам, — сказал хрипло Вадик и попытался отвести мои руки.
— Сиди тихо, — отрезала. — И не дергайся.
Аккуратно сняла старую повязку, обработала рану. Она выглядела чистой, но еще не затянулась. Пальцы чуть подрагивали, но я старалась делать все быстро и четко, как показывал вчера Стас.
— Не больно? — переспросила, накладывая мазь.
— Терпимо, — выдохнул.
Я подняла глаза и только сейчас поняла, насколько близко мы находимся друг к другу. А моя поза и вовсе выглядела провокационной. От Вадима пахло мужчиной, сном и чем-то еще — теплым, живым. Я втянула воздух и поняла, что совершила ошибку. Аромат ударил в голову.
Вадик замер неподвижно в одних трусах — черных, сидевших на нем… слишком уж хорошо. Картину дополняли мощные плечи, широкая грудь и рельефный пресс. И чего это он так громко дышит?
Быстро наложила повязку, закрепила бинтом, и выдохнула с облегчением:
— Готово. Поменяем еще раз ближе к вечеру.
— Спасибо.
Вадик продолжал неотрывно смотреть на меня сверху вниз. И под этим взглядом мне становилось все жарче. Глаза у него сегодня были какими-то другими — не злыми, а внимательными. Изучающими. Обещающими.
Почувствовала, как краска заливает шею, и поспешно схватила медикаменты.
— Ладно, я на кухню. Оладьев нажарю.
И вылетела из комнаты, почти бегом.
На кухне я прислонилась к стене и прижала ладони к горящим щекам. Что это между нами было? Откуда взялся этот жар, и дурацкая дрожь в коленях? Я же не девочка, не первый раз вижу мужика без майки.
— Тьфу ты, Надя. Взялась за перевоспитание олигарха, а сама... как девчонка, ей-богу!
С силой провела ладонями по лицу, пытаясь прогнать наваждение. Андрей — вот кто был моим прошлым опытом. Тоже красивый, и умело заглядывал в глаза. Но за красивой картинкой оказалась пустота и желание пожить за чужой счет. А здесь что? В синих глазах — боль, усталость, но еще и прямой честный взгляд.
Включила плиту, поставила сковороду и налила масло. Сейчас делом займусь, лишние мысли и выветрятся. Подумаешь, кубики на прессе. У многих они есть. У Стаса вон тоже неплохо, фигурой не обижен. Хотя... зачем я вообще сравниваю?
Отмеряла муку, разбила яйца, но руки все равно подрагивали, и я несколько раз пролила молоко мимо миски. Все, Надя, успокаиваемся. Ты — хозяйка, и командир в доме. А он всего лишь временный постоялец, пусть и с красивым торсом.
И только мне удалось взять себя в руки, как вдруг вся посуда подпрыгнула, и я вместе с ней. А потом еще разок.
Гуп-гуп-гуп. Топ-скок, топ-скок.
Это Вадик допрыгал до стола на одной ноге.
— Ну и зачем? Я бы тебе в гостиную принесла.
— В постели есть — такое себе. И я не успел сказать спасибо.
— За что?
— Что обработала рану.
— Пустяки.
— Мне было приятно, — сказал он с нажимом. — Я и сам не смог бы так ловко — раз-два и готово. У тебя такие теплые приятные руки, Надь.
От этих слов внутри разлилось приятное ощущение, совсем не связанное с работой. Я помешала оладьи, стараясь говорить ровно:
— Не за что. Работник должен быть в форме.
— А если я не хочу быть просто работником? — спросил совсем тихо, на грани слышимости.
Я так и замерла с лопаткой в руках.
— А кем же? — голос подвел, сдавая мое волнение с потрохами.
Вадим пожал плечами и тоже отвернулся к окну. Вот только в отражении я все равно видела его пытливый взгляд и серьезное лицо. Он явно ждал ответа и какой-то инициативы от меня. Но я пока не решила — а надо ли оно мне. Он мужчина сложный, с большим багажом. И я женщина с опытом. Что если это он от скуки забавляется?
Неловкая тишина разбавлялась лишь шипением подрумянивающихся оладьев. Не привыкла я к комплиментам, и когда спасибо говорят. И уж тем более к таким откровенным разговорам, когда не совсем ясно куда клонят. Для меня это слишком скоро.
И все же была вынуждена признать: Вадик волновал мои мысли. Да и тело тоже.
Я мыла посуду после завтрака, когда завибрировал телефон. Глянула на экран — Саша. Не сестра ли там, часом, рожает?!
Схватила мокрыми руками трубку и прижала плечом:
— Сашка, что-то стряслось?
— Надь, привет, — голос зятя и правда звучал встревоженно. — Слушай, тут такое дело... Вадика разыскивает дочь. Она сегодня прилетела в город.
Новость оказалась не менее ошеломительной, чем если бы Катя действительно родила.
— Как прилетела? Из Швейцарии?
— Да. Говорит, не смогла дозвониться отцу, трубку не брал, она и разволновалась. Примчалась, а его нет. Пришла к нам в офис, мы с пацанами едва объяснили, что он в деревне на реабилитации. Она недоумевает — что за реабилитация ему понадобилась и требует, чтобы мы вернули его в город. Просто за горло схватила буквально.
Я покосилась на дверь гостиной, где сидел Вадик. Надо бы говорить потише.
— И что ты ей ответил? Вадику никак нельзя в город.
— Сказал, что он занят и у него курс лечения, который нельзя прерывать. Но она упрямая, Надь. Света — вся в отца. Если не привезут его, она сама приедет. Уже наводит справки про твою деревню.
У меня екнуло сердце: вот так поворот. Вадиму только такой встряски не хватало! Он ведь только-только стал в человека превращаться. Любой стресс сведет нашу работу на нет.
— Какая эта Светлана из себя? — спросила шепотом. — Злая? Резкая?
— Нет, скорее напуганная, — вздохнул Саша. — Ты же знаешь, они не общались практически со смерти Алены. А теперь еще и отец пропал. Похоже, Вадик не говорил ей что пьет, скрывал. И Лана переживает, что может потерять второго родителя. Едва убедил ее остаться на ночь в гостинице.
Я хотела было ответить, но в этот момент дверь гостиной с грохотом распахнулась, и Вадик, прыгающий на одной ноге, появился в дверном проеме. Он явно слышал мои перешептывания с зятем и теперь смотрел с подозрением.
— Надя, ты с кем разговариваешь? — спросил, придерживаясь за стену. — Опять Сашка? Что у вас там за секреты?
— Иди в комнату, — отбрила и получилось резче, чем планировала. — Я сейчас.
— Нет, — он нахмурился и вдруг отобрал у меня телефон. Я даже не успела пикнуть, как Вадик оказался рядом, несмотря на больную ногу. — Саша, это я. Что ты там наговорил Наде? Что случилось?
Все, что мне оставалось — это наблюдать за меняющимся выражением лица Вадима. И посмотреть было на что.
— Света? — переспросил он растерянно. — Моя дочь? Прилетела? Это что, шутка такая? Саша, не смей мне врать.
Он слушал, и становился все мрачнее с каждым новом словом. С силой сжал мой старенький смартфон и тот тихонько скрипнул.
По-моему, Вадим сейчас взорвется.
— Вы что, решили, что я не могу сам поговорить со своей дочерью? — вкрадчивость его тона не предвещала ничего хорошего. — Что я — больной ребенок, которого нужно спрятать от всех?
— Вадик, мы просто хотели...
— А вас кто-то просил об этом? — перебил он, и я никогда не слышала его таким. — Я сам решу, когда и как мне встречаться с дочерью!
Саша что-то продолжал бормотать в свое оправдание, но Вадик нажал громкую связь и швырнул телефон на стол.
— Говори при всех, — процедил сквозь зубы с ледяной яростью, — и больше никаких секретов!
— Вадь, — снова заговорил Сашка виноватым голосом, — я хотел как лучше. Ты был не в себе, мы не знали, как ты отреагируешь. Мы все переживаем за тебя.
— Переживаете? — Вадик рассмеялся, но смех был страшным, безрадостным. — Вы связали меня, привезли в эту дыру без спроса, отобрали телефон, держите как в тюрьме. И это вы называете заботой? Мне нужна моя дочь! Я не видел ее почти год!
— Мы привезем ее, — торопливо пообещал Сашка. — Хочешь? Прямо к тебе, в деревню. Организуем встречу, так сказать. Тебе не придется никуда ездить.
— В деревню? — Вадик чуть не задохнулся от ярости. — Ты хочешь, чтобы моя дочь приехала в этот... курятник? Чтобы увидела меня в… в розовых шлепанцах, измазанного в навозе? Чтобы Лана увидела, как низко я опустился после смерти ее матери?
Открыла было рот, чтобы ответить, но зять опередил меня:
— А в городе ты сорвешься, Вадь! Я знаю тебя. Там на каждом углу искушение. А у Нади ты не пьешь третью неделю. Работаешь, живешь, смеешься... Разве это неважно?
— Я не ребенок, — упрямо повторил Вадик и ударил кулаком по столу. — Я сам решу, когда мне пить! И сам решу, где мне жить! Вы что, думаете, я без вас пропаду? Не справлюсь? Да вы никогда и не верили в успех этого предприятия, так ведь? Просто сбагрили меня на поруки бабе!
На «бабу» не стала обижаться, так как лицо Вадима отражало в это мгновение целый спектр эмоций: обиду, злость, непонимание — за что с ним так друзья поступают. И мне было тяжело видеть его таким уязвимым.
Осторожно протянула ладонь и коснулась его плеча. Вадик вздрогнул, но не отодвинулся.
— Вадим, я понимаю, ты злишься и даже имеешь на это право, правда. Но Саша прав в одном: город — это риск. Ты только начал приходить в себя. И твоя дочь прилетела не для того, чтобы увидеть тебя в запое. Лана хочет убедиться, что ее папа в порядке, счастлив, живет дальше, несмотря на трагедию. Возможно, ей тоже нужно плечо, поддержка.
— Благодаря Сашке дочь теперь знает, что я конченный алкаш на реабилитации, — выдохнул Вадик. — И наверняка не понимает, почему я скрывал правду столько времени. Почему пропал с радаров, не приезжал навестить. Ни разу за весь год! Если я не приеду к ней сейчас, она подумает, что это конец нашим отношениям.
— Вот пусть приедет сюда и увидит своими глазами, что ты не сдался, не бросил ее. А занимаешься своим здоровьем, ведь это важно, — сказала ему. — А в городе, в твоей пустой квартире, она увидит только прошлое, тяжелое для вас обоих. Встреча на нейтральной территории для вас обоих выход.
Вадик молча слушал меня, явно раздумывая над предложением. Потом перевел взгляд на телефон, где все еще была открытая линия с Сашей.
— Саня, ты все слышал? Сможешь уговорить Лану приехать?
— Без проблем, братан. Это будет куда легче, чем было притащить тебя — здорового кабана.
— Только без фанатизма, аккуратнее с ней. Это все-таки моя девочка. И если вы все уверены, что так будет лучше, пусть приезжает. Но только если Лана сама захочет. И пообещайте мне, что больше не станете скрывать от меня такие важные новости.
— Я никогда ничего от тебя не скрывала, — сразу качнула головой. — Просто хотела подготовить тебя.
— В следующий раз скажи напрямую, — упер в меня тяжелый взгляд Вадим. — Я не идиот и со мной можно поговорить по-человечески.
Выдохнула, соглашаясь. Напряжение чуть отпускало, но я все еще переживала из-за Вадика. Ему пришлось переступить через свою гордость, и наверняка это было для него болезненно.
— Саша, — крикнула в трубку. — Вези Лану сюда, будем знакомиться. Я пирогов напеку.
— Окей, — ответил зять. — Спасибо, Надь. Вадь, ты молодец. Все вместе мы справимся.
— Посмотрим, — сухо ответил Вадим и сам сбросил вызов.
Телефон легонько стукнул о стол.
Вадик стоял, опираясь на стену, и молчал. Я видела, как он дышит — глубоко, часто, пытаясь успокоиться.
— Уверена, дочка все поймет. Да и не так уж плохо в моем курятнике, — хмыкнула, возвращая ему его же слова. — Даже ты оценил: на кур больше не кричишь, забор почти закончил, не считая гвоздя в пятке.
Вадим улыбнулся кривовато, без прежней горечи.
— Прямо герой труда, — буркнул.
— Герой, не герой, а от работы больше не бегаешь. И даже удовольствие получаешь.
— Я получаю удовольствие только от твоих пельменей, — огрызнулся он, а в голосе снова появились привычные насмешливые нотки.
— Тогда договорились: я продолжаю кормить тебя вкусняшками, а ты доделываешь забор и идешь на контакт с дочерью. Идет?
— Идет.
Вадик протянул мне ладонь, и я пожала его руку.
— Не уверен, что Лана оценит пироги и простор. Она всегда говорила, что хочет жить в большом городе, — протянул задумчиво, поглядывая в окно. — А тут куры, трава, навоз...
— Будет ей урок смирения, — улыбнулась шире. — Покажу ей свои грядки, познакомлю с Рябушкой. Может, тоже захочет остаться.
Вадик посмотрел на меня с недоумением.
— Ты серьезно?
— А что? Молодежь сейчас ищет себя. Может, экотуризм — это ее призвание. А если нет — хотя бы поймет, откуда берутся яйца и почему папа теперь такой загорелый.
— Надя, она же не ребенок. Лане уже двадцать. И откуда берутся яйца и дети — она в курсе.
— Вот и славно. Значит, все поймет и примет, взрослая уже.
Мы снова замолчали. Буря вроде бы улеглась, и теперь можно было выдохнуть.
— Надь, пойду, лягу, — сказал он, кивая на свою комнату. — Нога разболелась, пока я тут геройствовал.
— Иди-иди, а мне тесто поставить на пироги нужно. — Потом чаю принесу тебе, хочешь?
— Опять с мятой?
— Ага, полезно для нервов. Пей, не капризничай.
Вадик засмеялся, покачивая головой, и заковылял обратно в гостиную, на ходу бросив через плечо:
— Ты невыносима, Надя.
— Кажется, это я уже слышала.
Спровадив «болезного», я первым делом полезла в закрома. Мука, яйца, масло — все свое, деревенское. Пироги — это святое. Если гость спешит на порог, то пора доставать пирог. Так еще моя бабушка говаривала. Я даже задумалась: а какой понравится Лане? Сладкий, с вишней и малиной из моего сада или соленый — с капустой и яйцом, как бабуля пекла? И решила, что лучше оба сделаю. Так точно никто без угощения не останется.
Быстро раскатала лепешки из песочного теста, выложила начинку, защипнула края. Пироги отправились в печь, а я схватила ведро и тряпку. Пол в доме и так был чистый, но я на всякий случай прошлась еще разок, чтобы уж наверняка.
— Ты чего носишься, как угорелая? — раздался хриплый голос из гостиной в тот момент, как я наклонилась.
Фыркнула, прогоняя непослушные волосы и ответила, не разгибаясь:
— Гостей встречать следует по всем правилам, — отрезала, натирая пол до блеска. — А ты не мешай. Иди вон, приведи себя в порядок. Дочь к тебе все-таки приезжает.
— Слишком не старайся, — усмехнулся Вадик, но беззлобно. — Деревня — не для моей Светки. Как только ароматы навозные услышит, так сразу обратно засобирается в свой Цюрих.
— Понравится — не понравится, это уже десятое дело, — я выпрямилась, уперев руки в бока. — Может, ей мои пироги зайдут и чай с мятой, в отличие от папаши.
Вадик хмыкнул, но в глазах мелькнула благодарность, а еще — нервная искорка. Как только мы заговорили о дочери, он стал другим — будто бы мягче, неувереннее. И это меня почему-то тронуло. Переживает, бедолага, как встреча пройдет. Я бы тоже на его месте волновалась. Год родное дитя не видеть!
Когда подъехала машина Саши, я уже стояла у калитки при полном параде, в лучшем своем платье. Пироги остывали на столе, дом блестел чистотой. Я была готова. А вот мой олигарх…
Вадик, хромая, вышел следом за мной. На нем были чистые джинсы и клетчатая рубашка, которую я купила ему в «Сапогах и топорах». Он выглядел непривычно, даже причесался. Но руки тряслись, словно с перепоя, когда он цеплялся за палку, которую ему смастерила вместо костыля. Нащупала его руку и сжала, мысленно посылая все хорошее и немного моей уверенности. Вадим ответил на рукопожатие и с напряжением уставился на машину.
Сперва показался Сашка и махнул нам рукой в знак приветствия. Обошел машину и открыл заднюю дверь.
Я ожидала увидеть модную иностранку, с укладкой и маникюром, в туфельках на каблуках. Но к нам шла обычная девчонка: джинсы, безразмерная футболка с Бэтменом, волосы собраны в пучок, а малиновые пряди свисают у лица. За собой Лана тащила маленький глянцевый чемодан вишневого цвета, такой яркий, что в нем отражались травинки и куры.
Лицо серьезное, даже немного растерянное, а вот глаза — теплые, живые.
При виде отца она резко остановилась.
Отец и дочь замерли напротив, рассматривая друг друга. Лана — снизу вверх, маленькая и хрупкая. А Вадик и вовсе, по-моему, дышать перестал. Тишина наступила такая, что слышно было, как ветер шевелит ветвями деревьев.
Я решила взять инициативу на себя и шагнула вперед, протягивая руку:
— Привет! Я Надя, а это моя птицеферма. Надеюсь, дорога не сильно тебя утомила?
Лана перевела на меня взгляд. Она все еще выглядела слишком растерянной, но быстро взяла себя в руки.
— Меня зовут Света, но лучше — Лана, — сказала девушка, пожимая мою руку. Ее ладошка была худенькой, почти детской. Наверное, в мать пошла, мелькнула короткая мысль.
— Очень приятно.
— Пап, — вдруг сказала Лана, оглядываясь на него. Голос дрогнул, и она шагнула к отцу.
Вадик отпустил мой локоть, в который вцепился до этого, и неловко открыл объятия. Лана тут же бросилась к нему. Обхватила отца за талию, уткнулась носом в рубашку и замерла.
Я отвернулась, чтобы сморгнуть слезы. В горле встал ком.
— Ну что вы стоите, — сказала чуть громче, чем следовало. — Пироги стынут, чайник закипает. Саша, заноси вещи в дом. Лана, проходи, не стесняйся. Ты же голодная, наверное? И устала.
Лана оторвалась от отца, шмыгнула носом и улыбнулась.
— Правда есть пироги? — она спросила, уже более осознанно осматриваясь вокруг. Провела глазами вдоль дома, клумбы с цветами и моих построек. По лицу было сложно понять — нравится ли ей увиденное или нет.
— Целых два вида! — взяла ее под руку, чувствуя, что Лана еще слегка подрагивает всем телом. — С ягодами и с капустой. Сама пекла, со всей любовью, так сказать.
Вадик заковылял следом, и мы обменялись красноречивыми взглядами. Мой ему говорил: «Ну вот видишь! Все не так уж и плохо. А ты переживал…». А глаза Вадима отвечали: «Спасибо, Надя. Я у тебя в долгу».
И я вдруг осознала, что переживаю за отношения олигарха и его дочери больше, чем за собственные. Неужели успела привязаться к своему подопечному?
Надя усадила нас с дочерью в гостиной, которая сегодня из моей берлоги превратилась в уютную комнатку с большим столом, который уже ломился от всяких яств. Потом сказала что-то про чайник и исчезла, и я остался один на один с Ланой. О чем говорить со своей резко повзрослевшей дочерью, которую не видел целый год, я все никак не мог придумать. Мы сидели в напряженной тишине и только часы на стене тикали, да где-то на кухне Надя гремела посудой.
Лана крутила в руках кружку и тоже молчала. Поглядывала то на стол, то на меня. А я не знал, куда деть себя и все равно не мог оторвать взгляд от дочери — такой она стала… другой. Совсем взрослой.
— Пап, — начала она, не поднимая глаз, — и как давно ты пить начал?
Вздрогнул. Не ожидал, что она спросить об этом вот так прямо, в лоб.
— После того, как мама… — прохрипел в ответ, так как слова застряли. Кашлянул, прочищая горло. — Но больше не пью.
Лана метнула быстрый, оценивающий взгляд. И с тоской отметил — как же она на Аленку похожа: и глаза, и волосы, и фигура такая же.
— Почему мне ничего не сказал?
— Не хотел тебя расстраивать, — выдохнул. — Ты же учишься, у тебя своя жизнь. И еще не хотел, чтобы ты видела меня таким.
— Таким — каким?
— Пьяницей, — усмехнулся горько. — Тряпкой. Слабаком, который не смог пережить смерть жены и залез на дно бутылки.
Лана задышала часто, заморгала. Потом встала и подошла ко мне ближе.
— Пап, я ведь не знала, что тебе так плохо, — сказала тихо, обнимая меня со спины за шею. На мгновение меня окутал цветочный аромат ее духов или шампуня. — Ты всегда казался таким сильным, деловым. Думала, ты просто не хочешь со мной общаться или я стала тебе не нужна. У тебя ведь работа, бизнес…
— Глупая. Ты — это все, что у меня есть. Ты моя девочка. Как я мог не хотеть тебя видеть?
— А почему тогда не приезжал? Ни разу за весь год? — голос Ланы зазвенел от обиды.
Выдохнул. Как ей объяснить, что я просто забыл обо всем на свете, даже о собственной дочери? Упивался своим горем, растворялся в нем. Намеренно расковыривал рану, наказывал себя за что-то… А после, когда боль чуть утихла, боялся, что дочка увидит меня пьяным, опустившимся. И отвернется с отвращением. И тогда я потеряю ее окончательно, вместе с матерью.
— Боялся, что ты посмотришь на меня и увидишь не отца, а жалкого человека.
— Но ты все равно мой папа! — она взяла меня за руку и заглянула в лицо. — И всегда оставался моим отцом, даже когда не звонил. И я прилетела сама, чтобы посмотреть тебе в глаза. Спасибо дяде Саше, помог.
Горло сдавило от эмоций так, что стало трудно дышать.
— Лана, прости меня за все. Я не знал, что мне делать, когда мама ушла. Я просто… потерялся.
Она обняла меня. Крепко, по-детски, уткнувшись лицом в мою рубашку.
— Я знаю, пап. Я тоже потерялась. Только ты был далеко, а я была одна. И думала, что ты меня бросил.
— Никогда, — обнял ее в ответ, прижимая к себе. — Слышишь меня? Никогда.
Мы снова молчали в тишине, но на этот раз она не казалась гнетущей, скорее — исцеляющей. И хорошо, что Надя еще не вернулась. Наверное поняла, что нам нужно побыть наедине.
— А эта Надя, — вдруг спросила Лана, отрываясь от меня и вытирая лицо. — Она хорошая? Ты с ней… как?
От такого поворота даже растерялся.
— Надя? — взглянул машинально на дверь, ведущую в кухню, откуда доносился шум и звон посуды. — Она просто хозяйка, которая приютила меня.
— Хозяйка? — Лана усмехнулась и качнула головой. — Пап, она на тебя смотрит как на что-то… родное. Ты слепой, что ли? Она, между прочим, классная и красивая. И еще совсем молодая.
— Что ты несешь? — нахмурился. — Она меня едва терпит. Наверное, уже жалеет, что согласилась помогать. Только проблем ей прибавил.
— А мне кажется, что все совсем не так. И Надя заботится о тебе совершенно искренне. И переживает тоже.
Промолчал, потому что не нашелся, что ответить. С Надей действительно было уютно рядом, и я себя чувствовал куда более живым, чем до приезда на куриную ферму. Но обсуждать это на полном серьезе с дочерью — нет, слишком рано.
— Дочь, давай не будем про Надю, — попросил. — Ты лучше расскажи, как там у тебя? Учеба? Друзья?
Света вздохнула, и в этом вздохе было столько всего, что сразу стало ясно: у нее тоже есть свои проблемы. И я должен быть рядом, чтобы помочь их решить.
— Не все так круто, как казалось в самом начале, — пробормотала, нервно накручивая цветной локон на палец. — Я ведь там «та самая русская», даже если говорю без акцента. Они видят фамилию и сразу ярлык вешают: «папина дочка, приехала деньги тратить».
— И что? — я нахмурился. — Ты лучше их, умная, талантливая...
— Дело не в этом, пап. Просто иногда я чувствую себя совершенно чужой. И только один человек принимает меня такой, какая я есть, — она чуть просветлела лицом. — Он из местных, хороший парень, серьезный. Но его семья... они тоже против меня. Потому что я «не их круга». Мы встречаемся тайком, потому что, если узнают — у него будут проблемы.
— Какой еще мальчик?! — кровь прилила к лицу, словно кипятком ошпарили. — Ты что, замуж собралась? Тебе ведь всего двадцать, Светлана!
— Папа, не ори! — Лана отшатнулась, округлив глаза. — Мы просто встречаемся! О какой свадьбе ты вообще говоришь?
— Я хочу познакомиться с этим хлыщем поближе! — рявкнул, стукнув ладонью по столу. — И если он мне не понравится — ему не место рядом с тобой! Поняла?
Чтобы мою дочь целовал кто-то? Лапал? Убью.
— Ты не имеешь права! — Лана топнула ногой, и в глазах опять заблестели слезы. — Ты даже не знаешь его! И вообще... тебя не было рядом целый год, а теперь лезешь в мою жизнь?! Это нечестно!
Она отвернулась к окну, закрывая лицо руками. Худенькие плечи задрожали от рыданий. Слова дочери ударили наотмашь. Она была абсолютно права. Год пропадал, а тут вдруг взялся командовать и изображать папашу. Просто знала бы она, как я переживаю за нее! Она ведь... все еще моя малышка.
— Лана, я не хотел, детка…
В этот момент дверь открылась, и в гостиную заплыла Надя с большим подносом. На нем дымился заварник с васильками, стояла сахарница и вазочка с вареньем. Она взглянула сперва на меня, потом на Лану, и, кажется, все сразу поняла.
— И что это ты уже успел девочке наговорить? — опасно сузила глаза, глядя на меня с таким видом, будто я нашкодивший кот. — Нельзя и на минуту оставить одного!
Надя поставила поднос на стол и подошла к Лане.
— Светик, не слушай его. Твой папа еще тот неотесанный медведь. Только это он кажется страшным, а на самом деле — плюшевый. Даже куры его не бояться.
Лана шмыгнула носом и обернулась. Надя подмигнула ей:
— Я с ним еще не закончила. Так что не переживай, быстро верну в чувства. У меня, знаешь, свои методы есть. Например, на голодном пайке могу оставить.
Фыркнул, закатывая глаза к потолку. Как же, воспитательница нашлась!
— Без еды? — переспросила дочь. — Это жестоко! — и рассмеялась сквозь слезы.
— Устраивайся, — Надя усадила ее за стол. — Пей чай, ешь пирог. А папу твоего я беру на себя.
Она повернулась ко мне и погрозила пальцем:
— Ты, олигарх, еще раз обидишь девочку — будешь есть сухую гречку и спать в курятнике, так и знай.
Лана прыснула от смеха, прикрывая рот рукой. Я не выдержал — тоже рассмеялся, вместе со всеми. Уж очень забавной выглядела Надя, когда ругалась.
— Ладно, — кивнул Наде и протянул руку через стол к дочери. Она взрослая. Я не имею права решать за нее. Но проверить парня просто обязан. — Лана, я погорячился. Но познакомиться с этим твоим... парнем я все равно хочу. И если он достойный — я не буду против.
— Правда? — Лана взглянула на меня с надеждой.
— Правда. Я был плохим отцом в этом году, пора исправляться.
— Я рада, папочка. И вообще, давайте за знакомство! — она подняла чашку с чаем, словно это был бокал и салютовала Наде. — Спасибо вам, Надя, что присмотрели за папой.
Мы с Надей столкнулись глазами и оба тут же отвели взгляд. Это я должен Наде спасибо говорить, в ноги кланяться. Не отвернулась, не выгнала, терпела мои капризы… И даже мою дочь приютила. Может, это судьба?
Мы сидели за столом, допивая уже остывший чай. Пироги почти закончились, а на душе у меня установилось странное спокойствие. Все прошло отлично, как-то правильно, и даже лучше, чем я ожидала.
— Пап, — сказала Лана, отодвигая тарелку, — я, наверное, все-таки поеду в город. Дядя Саша мне в отеле номер забронировал. Не хочу вас стеснять, у вас и без меня тесно.
Я хотела возразить, но она остановила меня жестом:
— Надя, правда, все хорошо. У вас уютно, но я привыкла к городскому шуму. И завтра хочу встретиться со школьными подругами, они уже пишут. А послезавтра — у меня билет обратно. Главное, что с папой все хорошо и я теперь это наверняка знаю. Так что обо мне не беспокойтесь.
На удивление Вадик не стал спорить, а согласился с дочерью.
— Повеселись как следует, дочь. Только без глупостей.
— Пап, — она закатила глаза, но явно в шутку.
— Я приеду проводить тебя в аэропорт, — добавил он твердо. — Договорились?
— Договорились.
Через час Саша уже загружал ее чемодан в багажник. Лана обняла отца — долго, крепко, шепнула что-то на ухо, от чего у него дрогнули губы. Потом подошла ко мне и протянула обе руки.
— Спасибо вам, Надя, — улыбнулась мягко. — За все. За папу, за пироги... Вы удивительная.
— Ой, да ладно тебе, — отмахнулась, пряча смущение. — Приезжай еще. Я буду только рада. Надо мне продумать какой-то гостевой домик на территории, чтобы все помещались.
Лана рассмеялась и пошла к машине.
Мы стояли у калитки и смотрели вслед, пока авто не скрылось в клубах пыли. Я краем глаза взглянула на Вадика: лицо было спокойным, даже счастливым.
— Ну что, олигарх, — толкнула его локтем, чтобы разрядить обстановку. — Остались мы с тобой вдвоем. Опять.
— Опять, — кивнул. И по-особенному взглянул на меня, отчего щеки мгновенно вспыхнули. И с чего бы?
Весь следующий день мы занимались мелкими хозяйственными делами. Вадим — доделал-таки забор и убрал за собой обрезки досок. Нога, судя по всему, все меньше беспокоила его и он проявлял инициативу, сам брался за работу, даже если я не просила помощи. А когда наступил день отлета дочери, мы засобирались в город с утра пораньше.
Я надела свое любимое платье и даже достала туфли на каблуках, которые лежали в шкафу еще с тех пор, как я ездила на свадьбу к сестре. Вадик посмотрел на меня и присвистнул:
— Ого. А ты умеешь удивлять, Надя.
— А в чем же поедешь ты?
Этот вопрос мне не приходил как-то в голову раньше и стало понятно, что это реальная проблема. Не может же Вадим провожать дочь на самолет в розовых шлепанцах!
— Давай купим тебе что-нибудь нормальное? — осторожно предложила. — У нас будет целый час до вылета Светы, а в городе куча нормальных магазинов.
Вадик нахмурился:
— У меня дома куча шмоток, Надя, а ты и так содержишь меня. Не хватало еще тратиться на тряпки.
Был у меня в голове один план, вот только я в нем сомневалась. Но помедлив, все-таки выдавила:
— Тогда может... пригласишь меня к себе? Погляжу, как живут олигархи.
Да, это был серьезный шаг, я понимала. Квартира, где он жил с Аленой, где начал пить и каждый угол напоминал о прошлом. Не лучшее решение в данной ситуации. Но ведь когда-то ему в любом случае придется туда вернуться. Так почему бы не сделать это со мной? Я не позволю ему оступиться, заодно прощупаем — как далеко он сможет зайти без всяких рисков для своего здоровья.
Вадик так долго раздумывал над моим предложением, что я уже хотела сказать: «Забудь, это глупость». Но он вдруг выдохнул:
— Поехали, покажу.
Элитный район, где размещалась квартира Вадика, встретил нас сверкающими стеклами, рядом дорогих иномарок и чистыми тротуарами. Моя старенькая «Нива», которая обычно бодро пылила по грунтовкам, смотрелась среди этого великолепия как сорняк на идеальной клумбе. Я нервно улыбнулась, паркуясь между двумя черными внедорожниками.
— Я здесь как бедная родственница, — хмыкнула, заглушив мотор.
— Глупости. Твоя старушка даст фору многим «китайцам», — фыркнул Вадик и первым пошел к подъезду.
Охрана у входа вежливо кивнула нам, но взгляды приковали розовые шлепанцы. Вадик держал покер-фейс, будто так и надо. Консьерж протянул запасной комплект ключей с легким поклоном:
— Добро пожаловать, Вадим Сергеевич.
Я нервно хмыкнула: вот так масштаб!
В шикарном зеркальном лифте мы поднимались молча. Вадик не смотрел по сторонам, только под ноги. Я хотела как-то его подбодрить, но не нашлась с нудными словами.
Мы так и переступили порог его квартиры: молча и почти одновременно. Вадик прошел внутрь и выдохнул:
— Сашка молодец, прибрал все.
Я сняла обувь, аккуратно поставила ее у порога и огляделась. Огромная гостиная, панорамные окна, дорогая мебель. Стильно. Наверняка над обстановкой поработали дизайнеры. Но вот тепла от этой всей навороченности не чувствовалось. Все же мне мой домик милее в сотни раз.
— Дорого-богато… — пробормотала больше себе, но Вадик услышал.
— Спасибо, — хмыкнул. — Наверное.
Он пошел в глубину квартиры, бросив через плечо:
— Подожди меня на кухне, Надь. Я быстро.
Я прошлепала босыми ногами на кухню. Она оказалась огромной, с мраморной столешницей, итальянской плитой и идеально ровными рядами шкафов. Немного разбавляла монохром посуда и милые безделушки. Все-таки было видно, что некогда здесь хозяйничала женщина.
— Надя, — раздался голос сзади.
Я обернулась и замерла. Передо мной стоял Вадик в сером костюме-двойке, белоснежной рубашке, расстегнутой на несколько пуговок. На ногах — красивые кожаные туфли. Волосы зачесаны назад, гладко выбрит. И выглядел он в этот момент так, будто сошел с обложки делового журнала.
— Ничего себе…
— Нормально? — спросил он неуверенно.
— Более чем, — я попыталась улыбнуться, но голос предательски дрогнул. — Я чувствую себя неловко... Мне теперь стоит обращаться к тебе по имени-отчеству? Вадим Сергеевич!
Он усмехнулся и подошел ближе. Наконец без палки и в нормальной обуви, к тому же на своей территории — он выглядел уверенно и немного по-другому. По-хозяйски властно.
— Ты видела меня на самом дне, Надюш, — он чуть склонил голову к плечу, — и не отвернулась. Прекращай. Я просто наконец-то выгляжу как нормальный человек. И заметь — все благодаря тебе.
Затем задорно тряхнул головой, словно прогоняя тени прошлого и протянул мне ладонь:
— Едем? Я хотел еще купить букет для дочери. Лана любит пионы.
— Едем, — сказала, вкладывая пальцы в протянутую руку. — Выберем самые лучшие цветы для Светочки.
Мы вышли из подъезда, и я вдруг поймал себя на мысли, что чувствую себя... свободным. Не потому, что наконец-то вырвался из деревни или вернулся в родные пенаты. Просто внутри больше не было той тяжести, которая давила на плечи больше года. Я шел по знакомому двору, и ни один уголок не вызывал желания спрятаться или выпить. Наоборот — я смотрел на все это другими глазами.
И главное — рядом была Надя. Она улыбалась, поправляла платье и косилась на меня с легким смущением.
— Ты как? — переспросила, устраиваясь за рулем.
— Отлично, — ответил и ни разу не соврал.
Мы поехали в цветочный магазин. Я заметил, как Надя ловко маневрирует между дорогих машин, и невольно улыбнулся. Она даже не представляла, как естественно выглядит в моем мире. Ее старушка-Нива, ее летящее платье и робкая улыбка — все это было настоящим. И не купить подобное ни за какие деньги.
В цветочном нас встретила приветливая продавщица. Она окинула нас взглядом и расплылась в улыбке:
— Букет для вашей жены? Одну минутку.
Надя открыла рот, чтобы возразить, но я опередил ее. Усмехнулся, перехватил ее руку и положил на сгиб собственного локтя. Так, словно мы и правда были супругами. Очень давно.
— Да, два букета, — кивнул. — Один для моей жены, — взглянул на Надю с хитрым прищуром, любуясь как она заливается краской. — А второй — для дочери. Мы провожаем ее на самолет.
Продавщица засуетилась еще больше:
— Сделаем все в лучшем виде!
Надя не отняла руку. В ее глазах сверкали искорки веселья и смущения. Мы стояли и слушали, как продавщица разглагольствует о пионах, ирландских розах и зелени. А я не мог отвести взгляда от нашего отражения в витрине магазина. Мысли крутились теплые: «Хорошо, что мы здесь, вдвоем. Классно, что я могу купить красивой женщине цветы и не бояться, что сорвусь»
Когда мы наконец вышли с букетами, Надя выдохнула:
— Вадим, зачем ты сказал «жене»? Она же подумала…
— Какая разница, что она подумала, — перебил. — Мне захотелось сделать тебе приятное. Ты столько для меня делаешь, Надь. Букет — это самая малость из того, чем я могу отплатить. А твоя улыбка и счастливые глаза — само по себе награда.
Она спрятала лицо в цветах и втянула носом аромат. А потом подняла глаза:
— Поехали в аэропорт, иначе опоздаем.
В аэропорту я сразу нашел дочку по ярким малиновым прядям и вишневому чемодану. При виде нас дочка просияла.
— Пап! — она бросилась ко мне, обняла. Потом заметила цветы: — Это мне?
— Тебе, малыш. Твои любимые.
Лана расплылась в улыбке. Она обняла меня еще раз, потом повернулась к Наде.
— Надя, вы обязательно должны прилететь к нам на Рождество. Я знаю, что это неожиданно, но... хочу, чтобы вы встретили его с нами. Со мной и с папой. В городе будет очень красиво: снег, елки, каток. Мы сможем выпить какао с маршмеллоу, покататься на коньках. Я вас познакомлю с Полом. Пожалуйста, прилетайте!
Надя смутилась, отвела взгляд.
— Я не знаю... У меня хозяйство, а тут за океан лететь... Неудобно как-то. И вам, наверное, не до меня будет. Это все же семейный праздник.
— Ерунда, — я решил вмешаться. Идея Ланы мне понравилась. — Прилетим, обязательно.
Надя растерянно обернулась:
— А как же мои куры?
— Сашка присмотрит, — я кивнул в сторону друга, который стоял в стороне и общался с кем-то по телефону. — Он мне должен, за наручники и кляп из носка.
Лана округлила глаза:
— Что? Это что еще за история? Теперь вы просто обязаны мне ее рассказать, кака прилетите!
Я улыбнулся. Дочка выглядела такой живой и счастливой. Это стоило всего пережитого мной за последний год.
Вскоре объявили посадку. Мы обнялись с Ланой в последний раз. Я почувствовал, как в горле встал ком. Смахнул слезу — быстро, незаметно, чтобы дочка не увидела.
— Папочка, — прошептала она, — у тебя все будет хорошо. Я верю в тебя и очень люблю.
— И я тебя, доча. До встречи.
Мы с Надей махали вслед, пока Лана не скрылась в зоне посадки. Меня переполняли чувства: и радость, что с моим ребенком все хорошо, и тревога, что она снова улетает, без меня. Такая взрослая и все еще моя малышка, как бы там ни было. И я чуть не потерял ее доверие и любовь.
Вздохнул, выдохнул, чтобы взять себя в руки. У нас все будет хорошо, я постараюсь не облажаться на этот раз. И тут раздался голос Нади:
— Саша, что случилось?
Друг подошел ближе. Мобильник в руках прыгает, глаза испуганные.
— Вадик, Надя... Катя рожает, у нас воды отошли. — Он зажмурился на секунду. — Мне надо срочно в роддом!
— В таком состоянии тебе нельзя за руль. Давай ключи, я поведу. Всем живо в машину! — махнул рукой, первым выбегая из терминала.
— Вадик, ты же не знаешь дорогу, — пробормотал Саша.
— Разберемся, гугл есть. Скорее, успеем к родам, братан. Надь, руку.
Схватил Надюшку за руку и потащил к машине Санька.
— А моя Нива?
— Заберем потом. Надь, ты скоро станешь теткой, — пошутил, пытаясь разрядить атмосферу. Саша трясся всем телом, Надя хватала воздух ртом. Я усадил их обоих, сам сел за руль и выдохнул. В зеркале заднего вида отражались два растерянных лица. Мои «командиры» сдулись. Ну ничего, я их сам довезу.
Я держала на руках крохотный сверток и внутри все замирало. Какой же он… маленький. Мой милый малыш-племяш, беззащитный и нежный.
Катя счастливо прижималась к плечу Сашки, который едва не потерял сознание от полноты чувств. Вадик караулил у двери, словно нам нужна была охрана: надежный, уверенный в себе, невозмутимый.
Почему-то вспомнилась наша первая встреча: сени и кляп во рту. Его яростный взгляд. Да-а-а, нехорошо вышло тогда, друзья перестарались, унизили при мне. Но от того Вадика не осталось и тени. И эта новая версия мне нравилась все больше.
Я покачивала младенца на руках и откуда-то пришло странное желание — вот бы и мне вот так, своего родить. Даже удивилась этому порыву. Раньше я себя мамой как-то слабо представляла. Неужели время пришло? Созрела для материнства?
Осторожно, чтобы не разбудить, я вернула кроху сестре и поцеловала ее в лоб:
— Отдыхай, завтра еще приеду. Нам пора.
Катюшка махнула рукой, отпуская меня. Саша сконцентрировался на сыне, не отводя глаз.
Я вышла в коридор и тронула Вадика за рукав.
— Поедем? Сейчас мы тут лишние.
— Да. Пусть семейство приходит в себя. Ты, наверное, тоже устала, Надь? Есть вариант остаться на ночь где-нибудь поблизости. Можем снять номер в гостинице.
— Нет, у меня ведь…
— Куры. Да, помню, — Вадик мягко рассмеялся и легонько щелкнул меня по носу. — Хозяюшка. Ты вообще когда-нибудь отдыхаешь? Я бы увез тебя на Мальдивы, запер у бассейна с баром и заставил отдыхать, пока из глаз не исчезнет это выражение вечной тревожности и занятости.
И смотрел при этом он на меня так, будто я была чем-то невероятным. От этого внутри все переворачивалось. Я не привыкла к такому вниманию, к мужской нежности и заботе. Все мои предыдущие отношения были либо «я тебя использую», либо «я тебя терплю». А здесь получалось что-то совершенно другое, настоящее. И Вадику хотелось верить.
— Мальдивы? — переспросила, чтобы скрыть смущение. — Ты бы там умер от скуки через два дня, Вадь. Там же ни кур, ни забора, ни гвоздей в ноге… Никаких развлечений.
— А ты бы таскала меня по пляжу и учила чему-то новому и полезному, — он подхватил меня под руку. — Пойдем. Куры подождут до завтра, и машину заберем потом. А я предлагаю тебе ужин, вино и немного покоя.
— Вино? — я вскинула бровь. На секунду сердце настороженно екнуло.
— Безалкогольное, — широко улыбнулся Вадик. — Я же теперь правильный мальчик.
Фыркнула, но руку не отняла. Идти с ним рядом, чувствовать его тепло через ткань пиджака, ощущать его пальцы на своей талии… Это было странно волнительно и приятно одновременно.
В ресторане царила своя атмосфера: медленная тягучая музыка, полумрак. Мы сидели за столиком у больших панорамных окон, и город зажигался огнями. Я смотрела на улицу, но видела в отражении стекла его лицо. Вадик неотрывно смотрел на меня. Постоянно. И это не раздражало, скорее согревало.
— О чем думаешь? — спросил, пододвигая ко мне бокал с соком.
— О том, как странно все повернулось, — призналась с улыбкой. — Полгода назад я даже представить не могла, что буду сидеть в ресторане с настоящим олигархом, а он будет смотреть на меня так, будто я — самый дорогой его актив.
Конечно, это была шутка. Но Вадик отреагировал самым серьезным образом.
— Ты и есть самый дорогой актив и даже больше. Ты — человек, который подарил мне вторую жизнь. Я не знаю, как это объяснить, Надь. Просто... смотрю на тебя и не хочу отпускать.
Я опустила глаза. Сердце колотилось где-то в горле, и я боялась, что он услышит этот предательский стук. Ведь мне тоже не хотелось расставаться со своим подопечным, который внезапно стал так дорог.
— Я не знаю, что будет завтра, — нашла в себе смелость и посмотрела прямо ему в лицо. — Но сегодня... я хочу быть с тобой.
Глаза Вадика чуть потемнели, и он встал, протягивая мне руку:
— Тогда поехали.
Ночной город проплывал за окнами такси. Вадим молчал, но его рука по-хозяйски лежала на моей коленке, и это прикосновение говорило куда больше любых слов.
В номере отеля было тихо. Огромная кровать выделялась светлым пятном на темном интерьере комнаты, и я вдруг струсила. Стало неловко, что мы приехали сюда с одной определенной целью. Мне не хватало слов, чтобы выразить это. Замерла испуганным кроликом по центру комнаты, а в горле пересохло.
Вадик подошел сзади. Я почувствовала его дыхание на своей шее.
— Надь, — позвал тихо. — Если ты не готова, я все понимаю. Мы можем просто посидеть на балконе, посмотреть на звезды.
Я развернулась в кольце из его объятий. В его взгляде не было давления. Только вопрос и готовность отступить, если я скажу «нет». И я знала, что хочу сказать «да». Бежать от своих чувств нелепо.
— Я готова, — голос немного дрогнул. — Я хочу этого. Хочу тебя.
Вадим наклонился. Губы осторожно коснулись моего виска, спустились к скулам. Он будто пробовал меня на вкус, неторопливо и медленно смаковал каждое мгновение. И, наверное, именно эта его неспешность подействовала на меня расслабляюще и одновременно будоража желание.
Мои руки сами скользнули по широким плечам, по накаченной груди. Я давно хотела это сделать, прикоснуться к стальным мышцам.
Хотела и боялась этого шага. Внутренне обмирала, что могу все испортить. Но сейчас, плавясь в его руках, ощущала себя цельной, на своем месте. И даже стало смешно, что я так боялась своих желаний.
Платье упало к моим ногам, и Вадик чуть отступил, любуясь мной. Захотелось прикрыться руками, но на это он лишь качнул головой:
— Надя, ты прекрасна, прекращай себя стесняться. И можно я уберу заколки из твоих волос?
Под его горящим взглядом я просто кивнула. Видеть, что большой сильный мужчина сходит с ума от меня — это невероятное ощущение.
Волосы рассыпались по плечам, спустившись почти до талии. Вадим восхищенно выдохнул:
— Моя лесная нимфа…
Секунда и я оказываюсь у него на руках. Вадик осторожно относит меня к кровати, опускает на простыни. В каждом движении — исключительная нежность и трепет. Словно я у него первая, и эта ночь создана только для нас одних.
Мягкие и плавные прикосновения становятся все жарче и требовательнее, Вадим тяжело дышит, и я знаю, что хочу продолжения. Одних поцелуев и прикосновений мне уже мало.
— Вадик, пожалуйста…
Мой голос охрип, на спине Вадима оставила отметины от ногтей. Но он словно не замечает боли. Входит в меня плавным, быстрым движением, помогая рукой. Выгибаю спину: боже, как же хорошо!
Он задает ритм. То быстрый и нетерпеливый, как его губы и руки, которые буквально везде на моем теле. То замедляется, заставляя меня выпрашивать продолжение и постыдно постанывать в его плечо.
Пахнет Вадик мужчиной. Терпко, пряно, приятно. На каждое движение его рук и тела, мое отзывается приятной истомой. Она концентрируется, собирается внизу живота. Я хочу разрядки, но Вадик не дает мне сорваться слишком быстро: дразнит и тянет, доводит до неистовства.
Когда, казалось, что сейчас взорвусь от полноты эмоций, он нажимает пальцем на чувствительную точку и я рассыпаюсь от оргазма. Плавлюсь под ним, прижимаюсь плотнее. Вот он, тот самый момент.
Позже, когда мы лежали в темноте, переводя дыхания, в голове крутилась одна мысль: «Боюсь, что это всего лишь сон. Боюсь, что проснусь утром в своей постели, а его не будет рядом. Потому что это было слишком хорошо, чтобы быть правдой».
— Ты чего затихла? — Вадик поцеловал меня в плечо и потерся подбородком. Голос прозвучал довольно и сыто.
— Думаю о нас. Боюсь, что это все ненастоящее и ты мне просто приснился.
Он приподнялся на локте и заглянул в лицо. Даже в темноте я видела блеск его глаз.
— Надя, — сказал серьезно, даже немного строго, — ты больше никогда не будешь просыпаться одна. Поверь, от меня не так-то просто будет теперь избавиться. Я уже пустил корни на твоей ферме, так и знай.
Я закрыла глаза и улыбнулась. Впервые за долгое время можно было отпустить контроль и просто насладиться счастьем.
А Вадим еще долго гладил мои волосы, пока мы оба не уснули.
Самолет гудел, и я вцепилась в подлокотник так, что пальцы свело. За окном проплывала взлетная полоса, а сердце падало куда-то вниз, в желудок, пока двигатели набирали мощность. От страха я зажмурилась и вжалась в спинку кресла.
— Надюш, — над ухом раздался спокойный, теплый голос, — дыши. Мы еще даже не набрали нужную высоту.
Заставила себя открыть глаза и повернулась. Вадик сидел рядом, расслабленный и уверенный, в милом свитере с оленями, который ему прислала дочка к празднику. И он решил надеть его в поездку, чтобы порадовать Лану.
— Я в порядке, — соврала, и голос предательски дрогнул. — Просто… это мой первый полет.
— Знаю, милая, знаю. — Он взял меня за руку и переплел наши пальцы. — Смотри на меня, не в окно. Дыши глубже, сейчас паника пройдет.
Я послушно уставилась на него. В уголках синих глаз залегли смешинки. Легкая щетина на подбородке, которая ему так шла… Любовалась своим мужчиной, и страх постепенно отступал.
Но тут самолет тряхнуло, и мой желудок снова сжался. Ох! Впилась ногтями в руку Вадика, оставляя следы.
— Куда же подевалась моя боевая женушка? — он рассмеялся и накрыл мою ладонь второй рукой. — Ты гвоздь из ноги мне вытаскивала собственноручно, а тут — какого-то самолета испугалась.
— Это другое, — фыркнула, пряча улыбку. — Земля — моя стихия. А тут… я не управляю ситуацией, и меня это напрягает.
— И не надо управлять, для этого у нас есть высококвалифицированный пилот. — Он отпустил мою руку, но только для того, чтобы обнять за плечи и притянуть к себе. — Постарайся расслабиться. До посадки у нас несколько часов, и я буду все это время рядом.
Прильнула к нему, вдыхая знакомый аромат туалетной воды. В ушах все еще шумело, но рядом с мужем все трудности казались мельче, незначительнее. Однако помимо полета меня беспокоила мысль о хозяйстве. Справится ли соседка? Она немолода, да и ездить к моему участку каждый день целую неделю… Не знаю, что это будет. Может, и не стоило лететь? Но мы так давно собирались, да и Лана ждет.
— Надюш, что-то еще? Я же вижу, как ты нахохлилась. О чем думаешь? — Вадик погладил меня по коленке.
— Переживаю за дом и курочек. Петровна может и не справиться. А если дорогу заметет? Они там голодать будут? — Я снова заерзала в кресле. Ну как тут расслабишься, когда голова гудит от забот.
— Надь, я нанял профессионалов. Менеджера по хозяйству и фермера из соседнего района. Они уже второй день работают. У них есть инструкции, график кормления и даже список ветеринарных препаратов.
Я тут же на него накинулась:
— Что? Ты… нанял людей без моего ведома?
— Это мой тебе подарок, Надь. Хотел, чтобы ты почувствовала, что больше не одна и не обязана всё тащить на себе. В мире есть люди, которые могут помочь. И я хочу, чтобы ты научилась перекладывать часть забот на чужие плечи. Хотя бы иногда.
Открыла было рот, чтобы возразить, но он приложил палец к моим губам:
— Ты заслуживаешь отдыха. И я хочу, чтобы этот отпуск был по-настоящему твоим. Без тревог за живность и хозяйство. Только мы, снег, Рождество и наша семья. Идет?
Это было очень заманчиво: отпустить тревоги и заботы на целых семь дней. Забыть обо всем и просто наслаждаться компанией близких. Вадим был прав — я совершенно не умею отдыхать. Привыкла пахать за троих. Но теперь и отдыхать мне нужно куда больше — за двоих.
Я провела незаметно рукой по животу, чтобы Вадик не увидел. Внутри меня росла крошечная новая жизнь. Муж пока не знал о моей беременности, и я хотела сделать ему сюрприз. Сказать в самый красивый момент — возможно, когда мы будем гулять по заснеженному Цюриху или сидеть у камина в доме Ланы. От предвкушения этого момента становилось одновременно волнительно и радостно.
Вадик ничего не замечал — он был слишком занят: заказывал нам чай, поправлял плед на моих коленях, проверял, не дует ли мне. Такой заботливый, такой внимательный… «Он будет отличным отцом», — мелькнула теплая мысль.
— Что? — спросил он, заметив, как я рассматриваю его с улыбкой.
— Просто счастлива. И немного нервничаю перед встречей. Как все пройдет? Понравимся ли мы Полу? Все-таки для Ланы это очень важно.
— Не волнуйся ты так, — усмехнулся Вадик. — Пол оказался нормальным парнем, уверен, все пройдет как по маслу.
Кивнула, доверяя Вадиму и в этом вопросе. Остаток полета прошел спокойно. Я сама не заметила, как задремала, а проснулась уже перед посадкой. Вадик легонько тронул за плечо, и я увидела в иллюминаторе заснеженные вершины Альп — мы снижались.
В аэропорту Цюриха нас встречали. Лана с огромным букетом белых роз принялась активно махать рукой, едва мы показались в зоне прилета. Рядом с ней стоял высокий парень с рыжеватой бородкой, в очках и с приятной улыбкой — Пол.
— Надя! Папа! — Лана бросилась к нам, обнимая сперва отца, потом меня. — Я так рада! Вы наконец-то здесь!
Она тараторила по-русски, то и дело вставляя реплики для Пола и переводя ему наши приветствия. Парень шагнул вперед и пожал мне руку. Лана тут же перевела:
— Очень приятно, Надя. Я чувствую, будто знаю вас уже сто лет, и все благодаря Лане.
— Мы тоже много о тебе слышали, — ответила, заглядывая ему в лицо. Доброе, открытое. И Лана смотрит на него так, как смотрит настоящая влюбленная девушка. Все у них хорошо и правильно.
— Так как вы впервые у нас гостите, — объявила Лана, сияя, — я поселила вас так, чтобы вы чувствовали себя как дома. Я все вам покажу!
Мы ехали в машине, и я смотрела в окно. Снег, елки, уютные домики, рождественские огни. Все казалось сказочным. Вадик после приземления выглядел особенно умиротворенным — встреча с дочерью так на него подействовала, должно быть.
Мне нравилось наблюдать, как Вадим общается с Ланой, как слушает Пола и смеется над общими шутками. Он умудрялся всех расположить к себе, окружить заботой и втянуть в беседу, даже если нам приходилось каждый раз обращаться к Лане за переводом. В его глазах светилась любовь к дочери, настоящая и глубокая. И я была уверена: наш малыш тоже вырастет в этой любви.
— Надя, — шепнул Вадик мне на ухо, когда мы выходили из машины, — я люблю тебя.
— Я тоже, — ответила, сжимая его ладонь.
Мы переступили порог дома Ланы, и нас окутало тепло. В камине потрескивали дрова, на столе стояли свечи. Лана и Пол захлопотали, усаживая нас поудобнее, предлагая напитки и угощения.
Я встретилась взглядом с мужем, и он едва заметно кивнул, словно говоря: «Видишь? Все хорошо, а ты переживала». И правда, все было просто замечательно. Я опустила руку на живот и мысленно пообещала нашему крохе: «Совсем скоро я расскажу твоему папе о тебе. А пока — счастливого Рождества, малыш!».