К идее устроиться в трамвайно-троллейбусное управление Наташу Новикову подтолкнули нужда и случайно подслушанный разговор соседей справа. Был холодный декабрьский вечер в преддверии Нового года. В такие вечера человека часто охватывает отчаяние, хочется надежды, денег и тепла. Наташа заглянула в холодильник, увидела банку кильки и маленький кусочек домашнего сала, остаток большого куска, который ей еще в ноябре подарила на тридцатилетие мать. Подарила со словами:

– Будет плохо – вспомнишь обо мне! А поздно уже будет.

Новикова вспомнила о матери и захлопнула дверцу холодильника. Ей показалось, что холод и тоска выползли из белого ящика и заполнили собой всю комнату.

Наташа жила с бездетной сорокалетней тетей, которая говорила, что племянница – единственное существо в этом мире, которое вызывает в ней жалость. В известных пределах, конечно: у тети был свой холодильник, закрывавшийся на ключ. На ключ закрывалась и комната, в которой она жила.

Тетя, по ее словам, работала проводницей в поезде Ростов-на-Дону – Саратов. Дома бывала редко, порой она не появлялась целый месяц. Если Наташа интересовалась, что случилось, тетя объясняла, что из-за эпидемии холеры состав задержали в Саратове. Или что ее вагон по ошибке отцепили в Мичуринске и отправили на Дальний Восток.

– Ты представляешь, Наташка! На Дальнем Востоке много корейской косметики, – говорила тетя, вручая племяннице подарок. – Мазь из секрета улитки.

Однажды Наташа попыталась найти поезд Ростов-на-Дону – Саратов в расписании, но его там не было. В справочном бюро предупредили, что поезд ходит очень редко, да и то только в виде прицепного вагона. На ближайший рейс остался лишь один билет.

– Можем продать, – уведомили в справочной. Наташа ответила, что у нее уже есть.

В общем, в холодный декабрьский вечер Наташа решила, что она должна найти хорошую работу. Точнее, интенсифицировать ее поиски. До этого Наташа пробовала себя в качестве медсестры и натурщицы. Обе работы ей не подошли: оказалось, что она боится крови и стесняется раздеваться перед мужчинами.

Потом выяснилось, что Наташа стесняется продавать овощи, проездные и лотерейные билеты, а также газеты и журналы.

Все эти занятия казались ей нечестными, будто там приходилось обманывать людей. Новикова не желала никого обманывать. Ей даже хотелось, чтобы в ее работе было место маленькому подвигу, впрочем неопасному для жизни.

Наташина подруга Света работала страховым агентом. Она говорила: «Иди к нам, платят неплохо, но работа опасная. Потому что желающие застраховать свою жизнь от несчастного случая живут в основном не в освещенном центре города, а на темных и глухих окраинах и на садовых участках, куда и транспорт ходит только в светлое время суток».

Но оказалось, что страховым агентам надо было давать подписку о неразглашении гостайны. По крайней мере, так сказала Света. А Наташа мечтала побывать в Болгарии.

И вот в холодный декабрьский вечер Наташа услышала глухой удар в стену, а затем крики. Соседи громко ругались, и она слышала, как женский голос зло, громко и очень высоко кричал: «Александр, чтоб ты сдох, ты зарабатываешь меньше меня, и еще спрашиваешь, почему я поздно прихожу! Мне сорок лет, я работаю с пяти утра до полуночи, и мне платят двести пятьдесят рублей. И я приползаю домой на четвереньках, потому что меня ноги не держат и я не в силах подняться на четвертый этаж. А ты получаешь всего сто тридцать грязными!»

Новикова представила, как смертельно уставшая соседка заходит в подъезд, бессильно падает на четвереньки и, грозно рыча, ползет по лестнице. Потому что нет сил, они покинули ее прямо у входа в подъезд. Ярость выступает на ее щеках красными пятнами, она готова убить Александра, который получает сто тридцать рублей грязными и не стремится к большему.

Александр что-то отвечал, но неразборчиво: «Бум-бум-бум-бу, бу-бу, бу-бу-бу, бам! Я инженер, я думаю. Не грязными, а чистыми. На четвереньках! Врешь! Проклятая Нинка. Бубу-бу-бу».

Наташа приложила ухо к стене. И отшатнулась – Нинка сказала громко и разборчиво: «Да ты убить никого не сможешь, если понадобится!»

«Вот это соседи, – подумала Наташа. – Убить не сможешь!»

Так Наташа узнала, что соседку зовут Нинкой, ей сорок лет и она недовольна мужем. Но получает двести пятьдесят рублей. А муж всего сто тридцать. И, судя по всему, Нина сможет убить. Иначе зачем разбрасываться такими страшными словами.

Наташа понятия не имела, как выглядит соседка. Что там соседка – Новикова не представляла, как выглядят жители ее собственного четвертого подъезда, не знала, что за люди живут в соседних – пятом или третьем. Они казались ей лишенными индивидуальности. Может быть, некоторые из них имели хвосты, шерсть или три глаза.

Это было какое-то принципиальное незнание: потому что она не такая, как они. «Хватит с меня, что я слышу звуки, которые они издают», – размышляла Наташа.

Новиковой была нужна новая высокооплачиваемая работа, потому что неделю назад ее уволили с «Электроаппарата», где она работала секретаршей у главного технолога. В отделе кадров сообщили, что она относится к старшим без уважения и в целом слишком гордая. «Это потому, что у меня красивые длинные ноги и я не обращаю внимания на пожилого главного технолога Петрова, – решила для себя девушка. – И главное – я не похожа на них».

Наташа была родом из Сальска. Ее первый брак, закончившийся год назад, продлился шесть месяцев. Муж зарабатывал все те же сто тридцать рублей и ни к чему не стремился.

Наташа, напротив, все время к чему-нибудь стремилась. В школе Новикова хотела быть секретарем комсомольской организации, а однажды была вожатой в пионерском лагере. Ей нравилось командовать, но не нравилось подчиняться – она не понимала, что это вещи взаимосвязанные.

Наташа хотела, чтобы технолог не тянул свои руки к ее коленям, чтобы натурщицы без своего желания не снимали трусы, а медсестры не брали взятки.

Мать Наташи говорила: «Это потому, что ты еще молодая, не поняла, что страдать тоже приятно». Еще мать Наташи, ушедшая на пенсию старшим контролером ОТК, часто говорила дочери: «Всегда бей слабого, но уступай сильному».

Наташу бесила эта фраза из-за невозможности ее реализации на практике – мудрость не учитывает динамику в человеческих отношениях: сегодня ты слабый, завтра – сильный, потом опять слабый, а потом просто запутался в определении своего состояния.

Взять тот же «Электроаппарат». Тридцатилетняя Наташа относилась к шестидесятилетнему главному технологу как к слабому, а он был еще сильным, потому что знал какие-то тайны из жизни завода.

Кстати. Через неделю уволили и самого технолога, потому что на место Наташи взяли дочь директора завода, которой зачем-то оно понадобилось. Технолог положил руку на коленку новой секретарше, и его уволили, потому что он буквально за пару дней незаметно для себя стал слабым, а его об этом не предупредили.

Около полуночи девушка вышла из подъезда. Было холодно, минус два, дул сильный ветер, но снега не было. В соседние подъезды иногда заходили невзрачные мужчины в шапках-ушанках и темных пальто. Так Наташа себе и представляла среднестатистического жильца пятого и третьего подъездов. Шапки-ушанки Наташа ненавидела: ей казалось, что будущее за бейсболками, кроссовками и вязаными шапками, а ушанки – атрибут предыдущего устаревшего поколения.

В тот вечер на Наташе была бежевая вязаная шапка, а еще она накрасила губы. Ей казалось, что яркие губы и шапка определяют ее стиль: молодая, независимая, спортивная.

В четверть первого у пятого подъезда появилась женщина плотного телосложения. Она была одета в дубленку и норковую шапку, поверх которой был повязан красный мохеровый платок, а на ногах у нее были темно-фиолетовые сапоги-чулки. Женщина шла, почти не сгибая ног, покачиваясь из стороны в сторону. Казалось, что ее гонит ветер.

– Вы Нина? – спросила Наташа у женщины.

Женщина остановилась, раздумывая над ответом.

– Деточка, а ты Галя, жена покойного Димы? – спросила наконец женщина. Спросила с жалостью, но не оборачиваясь. – Я ни в чем не виновата. Было скользко, а там прямо ледяная воронка. Он катился мне под колеса, а я не могла затормозить. Сходи в церковь!

– Я вас ни в чем не виню, я живу в соседнем подъезде. Я – Наташа. Можно у вас кое-что спросить?

Оказалось, что Нина работает в трамвайно-троллейбусном управлении. Действительно, получает двести пятьдесят рублей. Недавно она задавила некоего Диму, почти коллегу, водителя шестьдесят седьмого автобуса, и теперь жена Димы как сумасшедшая преследует Нину, хотя милиция доказала, что это был несчастный случай.

Женщина сразу перешла на «ты».

– Деточка, так ты соседка? Мы с мужем громко разговариваем? – Нина засмеялась. – Это потому, что я целый день остановки объявляю. Микрофон не всегда работает, надо всех перекричать.

Нина прямо на улице показала, как она кричит:

– Гаражная, Металлургическая, Социалистическая, Инструментальная, Второй тупик. Такое профессиональное заболевание, не могу тихо разговаривать. А голос у меня высокий, далеко слышно. Я как сирена. Если что, стучи к нам в стену шваброй, не стесняйся. – Нина улыбнулась. – Хочешь работать у нас? Пожалуйста! Людей не хватает. Для начала простейший вопрос: крови не боишься?

Наташа задумалась: боится ли она крови?

– Не знаю, – призналась девушка и облизала губы. Она всегда так делала, когда не знала, что сказать.

– Кровь – это просто краска, не надо ее бояться, – посоветовала Нина – Красный – значит красивый. Ну да ладно, привыкнешь. Я тоже раньше в обморок падала, когда отец курам головы рубил.

– А мы всегда без голов покупали, у нас не было подсобного хозяйства, – призналась Наташа. – Но я научусь. Как вы думаете, я справлюсь? – спросила она.

Нина внимательно посмотрела ей в глаза, будто пытаясь разглядеть какие-то – самой Наташе неизвестные – болезни и недостатки. Увидела яркие губы девушки, вязаную шапочку, аборт и неустроенную личную жизнь.

– В детстве каталась на электрических машинках? – спросила Нина. – Аттракцион «Автодром» знаешь?

– Каталась. Знаю.

– Ну тогда и учить тебя не надо… Садись и рули. Ногой сильнее жмешь на педаль – быстрее едешь. Там еще есть кнопки – двери открывают, есть руль, его надо крутить. Есть кнопка звукового сигнала. Едешь и бибикаешь. Главное, никого не задавить, ну или задавить так, чтобы никто не видел. – Нина засмеялась. – А увидит кто, тоже не страшно. – Она засмеялась еще громче. – У каждого в работе случаются ошибки. Кто-то пуговицу на пиджаке забудет пришить, кто-то забор не в тот цвет покрасит. У меня стоматолог правый клык по ошибке вырвал – не мой рентген ему подсунули. Потом по городу от меня бегал, пока под троллейбус не попал.

Нина смеялась непрерывно, во весь голос, широко раскрыв рот, – правого клыка действительно не было.

– Приходи на следующей неделе в отдел кадров депо, скажешь, что от меня, от Нины-хохотушки, так меня называют. Запоминай адрес. Улица Третьего Интернационала, четыре. Сразу скажу, начальство у нас непростое, с причудами. Начальница! Анна Демидова! Непростая женщина, своенравная! Надо понимать: троллейбусы – это особый мир, и люди там работают особенные. Наверное, по-другому и нельзя. В общем, ничему не удивляйся. Потом все поймешь, девка. Если, конечно, сможешь и захочешь.

Наташе не понравилось, что ее назвали девкой, но она не подала виду и даже улыбнулась.

Между тем Нина продолжала:

– Последний вопрос: парень у тебя есть?

– Нет. Умер, и мы расстались, – вздохнула Наташа, ей хотелось казаться старше и опытнее. Ей показалось, что если сказать, что парень умер, то ее скорее возьмут на работу. Когда Наташа устраивалась на «Электроаппарат», сказала, что сирота. Ее сразу взяли на работу, но пожилой главный технолог стал называть ее дочкой.

– Это хорошо, что расстались, это лучше, чем жить с живым трупом, – засмеялась Нина. – Как я, например. У меня муж – живой труп. Веришь?

Придя домой, Наташа долго не могла заснуть. Соседи снова ругались и громко кричали. Мужской голос опять бормотал непонятное. Новикова разобрала: «Я целился в него, но стрела попала в дерево».

Стучать в стену Новикова не решилась – Нина была теперь кем-то вроде подруги.

Чтобы не слышать крики, Наташа встала с кровати и постелила себе в туалетной комнате, прямо в ванне. Было неудобно, пришлось лечь с подогнутыми ногами. Из лейки душа капала вода, и Наташа положила ее на пол, потом забыла, а утром наступила в лужу, поскользнулась и чуть не упала.

В жизни Наташи начался новый этап.

Устраиваться на работу Наташа пошла в бежевой вязаной шапочке, джинсах и кроссовках местного производства. Сначала она надела платок как у Нинки, посмотрела на себя в зеркало. Перед ней стояла женщина лет сорока, очень похожая на соседку. Тогда Наташа оставила только шапочку. Сверху Новикова надела темно-синее драповое пальто с серым меховым воротником. Пальто Наташе отдала мать, чтобы она ходила в нем на субботники или выносила мусор.

У Наташи была и почти новая югославская светло-зеленая стеганая куртка, но в ней идти в трамвайно-троллейбусное управление было неловко. В куртке Наташа ходила на «Электроаппарат» и в кино – четыре раза с Сашей, который хотел жениться на ней, по ошибке приняв за студентку мехмата.

Трамвайно-троллейбусное управление от остального города отделял пятиметровый кирпичный забор. В заборе была дверь. Над ней висела табличка «Троллейбусное управление».

За забором располагались гигантский ангар и отдельно стоящий одноэтажный кирпичный дом с плоской крышей и тремя узкими, но длинными окнами, типа бойниц. Между забором, домом и десятком троллейбусов маршировали два отряда молодых женщин, каждый по восемь человек. Ими руководили женщины постарше. Они командовали:

– Направо, налево, кругом. Шагом марш.

Наконец одна из командирш обратила внимание на Наташу:

– Вы к кому, девушка?

– Мне в отдел кадров, – объяснила Новикова.

– Тогда вам сначала надо получить пропуск. Идите в то здание, это управление. – Командирша показала на отдельно стоящий дом. – А потом с пропуском идите в ангар, там в глубине и будет отдел кадров. Работать хотите у нас?

– Хочу.

– Это хорошо, нам нужны молодые кадры! – сказала женщина и крикнула: – Отряд! На первый-второй рассчитайся!

На стенах в управлении висели черно-белые фотографии троллейбусов на фоне египетских пирамид, на фоне римского Колизея, просто посреди степи в окружении динозавров. При этом фотографии выглядели так достоверно, будто они действительно были сделаны во времена строительства пирамид и Колизея.

Другие фотографии изображали известных людей за рулем троллейбуса. Новикова узнала Карла Маркса, Махатму Ганди, Чарли Чаплина, Пушкина и Александра Блока. Если это и был монтаж, то очень умелый. Александр Блок был в кожаной летчицкой кепке и перчатках.

«Наверное, действительно нужны люди, раз такая наглядная агитация», – подумала Наташа.

Наташа, как и советовала Нина, ничему не удивилась. Не удивилась Новикова и сложенным вдоль длинной стены гробам. Гробы были затянуты черной материей, на них были нарисованные мелом цифры: 10, 11, и так далее до пятнадцати. На гроб номер тринадцать была наклеена половина ватмана с надписью «Не трогать».

Один гроб стоял отдельно от остальных, на нем сидели две женщины в фуфайках. Они играли в домино. Проходя мимо, Новикова спросила:

– Извините, ради бога. Где здесь можно получить пропуск?

– У меня, – сказала одна из них, прекратив играть. Она достала из кармана фуфайки смятый лист бумаги, расписалась на нем и отдала Наташе. – Но сам отдел кадров дальше, это комната отдыха. В конце коридора стальная дверь, толкните ее, она не заперта.

В конце коридора действительно была дверь. Толкнув ее, Новикова сразу оказалась перед входом в ангар. В таких больших помещениях Наташа никогда не бывала. Сравнить с ним можно было только дворец спорта, если убрать трибуны и вестибюль. Наташе показалось, что высота ангара не меньше двадцати метров. Присмотревшись, Новикова увидела, что потолок украшен изображениями звезд, Луны, Солнца, дирижаблей, а также самолетов неизвестных ей конструкций.

Ангар был заставлен сломанными троллейбусами и ящиками с запчастями. Между троллейбусами росли небольшие деревья, как на брошенных стройках. Наташа не смогла определить названия всех деревьев. Узнала катальпу и дикие бананы.

Над троллейбусами и ящиками раскинулась паутина контактных проводов.

Температура в помещении не превышала пяти градусов – изо рта шел пар.

К Наташе подбежала женщина в сапогах и форме, напоминающей военную, но без погон.

– Вы от кого? – спросила женщина.

– Я от Нины-хохотушки. Мне в отдел кадров.

– Это вам надо до самого упора. Вот идите по указателю. – Она показала пальцем вниз на стрелку с надписью «В отдел кадров».

Пол в помещении напоминал разрисованный детьми асфальт. Каракули по задумке автора и в соответствии с указателями должны были привести путника к отделу кадров, в санчасть, на электрораспределительную станцию, в отдел запчастей или в красный уголок. Какой-то шутник установил указатель «В морг».

Кроме табличек, были лозунги. По всей видимости, они использовались первого мая и седьмого ноября. На огромных картонных плакатах можно было прочитать: «За электротранспортом будущее», «Депо № 1».

– Вот, возьмите нитку, чтобы не потеряться. – Женщина в форме протянула Наташе бобину белых швейных ниток. – Найдите вход в лабиринт с указанием «В отдел кадров» и ступайте. Нитку привяжите к гвоздю на входе в лабиринт. Чтобы в случае чего найти дорогу назад.

Наташа взяла нитки, и женщина добавила:

– Вот некоторые говорят, почему не убрать сломанную технику и ходить напрямик. Но так мы потеряем ритуал, через который проходят все будущие водители троллейбусов. Пусть водители автобусов ходят напрямую или вообще как хотят, а мы должны соблюдать указанный свыше маршрут. Даже по пути в отдел кадров.

Через десять минут Наташа подошла к двери с надписью «Отдел кадров». Постучала.

Дверь открылась сама, и она увидела женщину в спортивном трико, сидящую в кресле, напоминающем электрический стул, каким его показывают в американских фильмах.

Женщина читала газету и время от времени покачивала головой, мол, какие ужасы пишут в этих ваших газетах и зачем только она их читает.

– Как зовут? – Она прервалась и строго посмотрела на Наташу.

– Новикова.

– А голос у тебя громкий, Новикова? Сможешь названия остановок без микрофона объявлять? Микрофоны часто ломаются, – спросила женщина.

– Громкий! Я в хоре пела, – доложила Наташа, которая действительно занималась музыкой в девятом классе, потому что хотела поступать в музыкальное училище, но мать сказала: «Не надо».

– Проверим! Скажи громко: «Следующая остановка – конечная». А я уши заткну!

– Следующая остановка – конечная, – закричала Новикова.

– Надо громче, – отчеканила женщина и сделала пометку. – Ничего, научишься. Кошек, собак держишь?

– Нет.

– Это хорошо. Водители троллейбуса не должны иметь домашних животных. Рыбок можно, они по дорогам не бегают. А к собакам и кошкам человек привыкает и не хочет давить. Давить надо, а он не хочет. А без этого в нашей профессии – тупик. Меня, кстати, Элеонорой Владимировной зовут. Можешь обращаться ко мне по имени-отчеству.

Элеонора Владимировна полистала какие-то свои записи, спросила:

– Муж водителем автобуса часом не работает?

– Нет. Я не замужем.

– Это хорошо.

Элеонора Владимировна замолчала, думая, о чем бы еще спросить Новикову.

– Думаю, что с Люсей сработаешься. Сядешь на сто сорок четвертый. Пойди сейчас в красный уголок, найди Софу, попроси у нее хороший ватник и сапоги. А то замерзнешь на сто сорок четвертом, там печка сломалась.

– Что такое сто сорок четвертый? – спросила Наташа.

– Бортовой номер троллейбуса, – объяснила Элеонора. – Приходи завтра в полночь к троллейбусному депо. Познакомитесь с напарницей.

– Почему в полночь?

– У Люси смена закончится.

– Как я ее узнаю?

– Запомни фотографию. – Элеонора достала из папки изображение куклы-пупса.

– Это она? – удивилась Наташа.

– Нет, но очень похожа, – рассмеялась Элеонора. – Чтобы ты не думала, что мы в РТТУ такие угрюмые.

После депо Наташа зашла к Свете Мироновой.

Света была единственной подругой Наташи. Однажды Новикова даже позвала Миронову к себе на день рождения. Наташа приготовила курицу на бутылке, но приятельница не пришла. Тем не менее дружить девушки не перестали.

Света жила в панельной девятиэтажке вместе с матерью и отцом. У девушки была отдельная комната, украшенная картой Советского Союза и периодической таблицей Менделеева – когда-то Света хотела стать химиком.

В девятиэтажке была плохая звукоизоляция, потому Света и ее гости всегда говорили тихо. Боялись, что услышат родители или соседи.

Родители при гостях тоже сидели молча. Они подслушивали, пытаясь узнать что-то новое из жизни тридцатипятилетней незамужней дочери.

Света сразу же успокоила Наташу:

– Это в порядке вещей, подруга! Подумаешь, лабиринты и гробы. Сейчас все увлекаются эзотерикой и фэншуем. Ты думаешь, меня просто так взяли в Госстрах? – Светка говорила негромко, но очень быстро и не делая пауз. – Сначала меня заставили пройти через комнату ужасов. Между скелетов шла и в гроб ложилась, это обряд. Но, если честно, я знала, чего ждать: у нас тетя устраивалась в Госстрах, ей кто-то наболтал, что там на пенсию уходят на пять лет раньше. Тетя все равно умерла от разрыва сердца в пятьдесят лет, но это никак не связано с Госстрахом. Инфаркт.

После слова «инфаркт» появилась мать Светки и сказала:

– Не инфаркт, а инсульт.

– Мама, идите к себе! – попросила Света, всегда говорившая родителям «вы». Миронова замахала руками, и мать, как показалось Наташе, растворилась в воздухе.

– Но это я уже тебе лишнее выкладываю, – продолжила Светка. – Ты говоришь лабиринт. А можно про него рассказывать? Подписку о неразглашении не брали?

– Нет, – ответила подавленная натиском подруги Наташа.

– Странно. Сейчас даже в столовой берут расписки.

– Почему?

– Ну как, ты не понимаешь, что ли. В столовой опасная работа. Можно отравиться. Или заболеть ожирением. Поваров очень неохотно страхуют от несчастного случая. Как и электриков. Не знала?

– Нет.

– Да ты что! Конечно неохотно. Опасные работы. Но это между нами, я же подписку давала. Сейчас из всего делают секреты!

– Я ничего не давала, – повторила Наташа.

– А испытательный срок тебе установили?

– Установили, но сказали, что я сама догадаюсь, когда его пройду.

На следующий день ровно в полночь к депо подъехал троллейбус с бортовым номером сто сорок четыре. Внутри троллейбуса сверкали огни – были включены все лампы, играл вальс Евгения Доги. За рулем сидела женщина, похожая на пупса, в вязаной синей повязке на голове – в такой Джейн Фонда вела аэробику. Наташа догадалась: это Люся Полякова.

Открылась передняя дверь, и из троллейбуса вышел мужчина средних лет небольшого роста, в клетчатом пальто и кожаной шапке-ушанке. Он подал Люсе руку. Она медленно, оглядываясь по сторонам, будто позируя невидимым фотографам, спустилась на землю.

Мужчину, как потом узнала Наташа, звали Алексеем Алексеевичем, он был поклонником Поляковой. Поклонник сопровождал Люсю в ночных рейсах и потом провожал домой. Такие были почти у каждой водительницы троллейбуса. Их называли катальщиками. Удивительно, но катальщики никогда не претендовали на тело водителя. Они любили платонически. Люся как-то показала Алексею свою грудь, но тот не проявил никакого интереса.

Откуда появлялись и куда исчезали катальщики, проводив своих дам, никто не знал. Никто не знал, чем они занимаются днем.

До Алексея у Люси был Александр. Но он однажды исчез, а вместо него пришел Алексей Алексеевич.

– Александр просил отдать вам свое тепло, – объяснил Алексей.

– А где он сам? – удивилась Люся.

– Он влюбился в стюардессу, но просил об этом никому не говорить.

Во время поездки катальщики сидели рядом с водителями, как правило, на деревянных табуретках. Напряженно, с ровными спинами.

– Осторожно, Люся, осторожно, справа стена, притормози, – предупреждали катальщики водителей троллейбуса. – Так, а слева у нас заполненная водой глубокая канава. До трех метров глубиной. Канаву лучше объехать. Впереди по курсу мужчина, потерявший ориентацию в пространстве, давай его пропустим.

Если штанга троллейбуса вдруг слетала с контактного провода, катальщики мигом выскакивали из салона и возвращали ее на место. Казалось, они ждали этого момента, чтобы показать, насколько они полезны.

О себе Алексей Алексеевич рассказывал разное: то называл себя городским сумасшедшим, то солдатом любви, то великим пассажиром.

Большую часть поездки катальщики молчали; они продавали билеты, проверяли наличие проездных документов. Когда поздним вечером пассажиров уже не было, прикуривали водителям сигареты и рассказывали анекдоты.

Иногда катальщики защищали водителей от пьяных пассажиров.

– Так это ты Наташа? – спросила Люся, увидев Новикову. – Пойдем, посидим в депо, расскажешь о себе, меня послушаешь. Не жди меня, Алексей, нам надо поговорить.

Алексей вздохнул и исчез. «Люблю таких мужчин, – подытожила Полякова. – Все понимают с полуслова».

По дороге Наташа рассмотрела новую знакомую. Люсе было немного за тридцать, и она действительно была похожа на пупса: гладкая, слегка полноватая и немного кривоногая. Волосы у Люси были короткие, рыже-лиловые, будто искусственные. Бровей не было. Люся походила на постаревшую Аленку с шоколадной обертки. Говорила Люся, часто используя нецензурные выражения. Казалось, что, если ее наклонить, она, как и положено пупсу, вскрикнет. Что-нибудь нецензурное.

В комнате отдыха депо, там, где сидела пара доминошниц, несмотря на поздний час, было многолюдно – праздновали день рождения Риты. Гости именинницы сидели на накрытых белой тканью гробах.

– Очень удобно иметь в помещении гробы, – сказала Люся Наташе. – На них можно сидеть, в них можно спать, можно хранить вещи.

Большинство женщин были в фуфайках и сапогах, из серой толпы выделялась лишь Рита. Во-первых, она была на костылях. Во-вторых, в честь своего дня рождения она надела мини-юбку и самосвязанный красный свитер.

Рита была худой женщиной лет пятидесяти. Ее волосы, собранные в пучок, напоминали высохший зеленый лук.

– Рита всю жизнь провела среди троллейбусов, у нее мать и отец в депо познакомились, он был водителем, она – кондуктором. Брали Риту с собой в рейсы, когда не на кого было оставить, – представила Люся подругу. – Сейчас Рита – уважаемый человек. Свой маршрут может пройти с закрытыми глазами.

Наташа почувствовала, что должна что-то сказать:

– Это, наверное, очень опасно, вот так, вслепую…

– Нормально, – рассмеялась Люся. – Искусные мастера ориентируются на звуки, на крики прохожих, это предупреждает водителя об опасности.

– А как она работает со сломанной ногой? – спросила Наташа.

– Палкой давит на педали, приспособилась; полгода назад сломала, никак не срастется. Бежала за автобусом, опаздывала, а водитель перед носом закрыл дверь, шарф оказался зажат створками. Рита упала и сломала ногу. А водитель так и не остановился. Они все такие – водители шестьдесят седьмого маршрута. У нас с ними давно назревал конфликт, но вот чтобы так нагло!..

Рита показалась Наташе немного странной: начиная с третьей рюмки, она постоянно предлагала выпить за электротранспорт, говорила, что за электротранспортом будущее. Говорила, что ненавидит автобусы и двигатель внутреннего сгорания. Словосочетание «двигатель внутреннего сгорания» в ее устах звучало как ругательство, как «желудок больного человека». Судя по всему, Люсе были неприятны и звуки, и запахи этих двигателей.

Рита предложила тост, как она выразилась, за секту троллейбусников.

– Присоединяюсь. – Люся встала, держа над головой рюмку. – Признаюсь, за людей я считаю только водителей троллейбусов, это мягкие отзывчивые люди. Выпьем!

Женщины молча встали и выпили.

Рита заплакала:

– Я с детства хотела стать водителем троллейбуса. Или рыбой. Протоптером.

– У Риты утонул муж, – шепнула на ухо Наташе Люся. – Протоптеры – это рыбы, которые живут под землей. Они могут прожить под землей до четырех лет, когда водоем пересыхает.

Наташа никогда не слышала о протоптерах. Рита продолжала.

– Я бы тоже хотела стать протоптером, зарыться глубоко под землю и заснуть года на четыре, а потом проснуться и посмотреть, что будет, – вздохнула Рита. – Вдруг я проснусь здоровой, и муж мой тоже будет живой и здоровый. Говорят, такое вполне возможно, и ученые сейчас над этим работают.

В этот момент гости вскочили с мест и начали скандировать:

– Не дыши, не дыши, не дыши.

– Рита может задержать дыхание на пять минут, – шепнула Люся Наташе. – В память о муже.

Рита прислонила костыли к стене, подвинула к столу гроб, взгромоздилась на него, а затем влезла на стол.

Взобравшись на стол, Рита поправила мини-юбку, глубоко вздохнула, задержала дыхание, нацепила на нос прищепку. На голову она натянула прозрачный полиэтиленовый пакет.

Чтобы никто не сомневался в чистоте эксперимента, подруга Риты Катя закрепила полиэтиленовый пакет резиновым бинтом.

Судя по выражению лица Риты, резиновый бинт сжал горло сильнее, чем предполагалось: она высунула кончик языка, а ее глаза, как показалось Наташе, стали больше. Рита напомнила ей Надежду Константиновну Крупскую, жену Ленина.

Присутствующие стали хором считать: «Один, два, три…» При слове «триста» Рита шумно выдохнула воздух, сорвала пакет с головы и разжала прищепку. Минуты две Рита не могла говорить и лишь шумно дышала. В конце концов она произнесла: «Триста! На десять секунд дольше, чем в прошлом году».

Рита улыбнулась. Праздник продолжался.

Женщина из отдела кадров подарила имениннице пожизненный проездной билет на электрический транспорт, с ее фотографией. На фото Рите было не больше двадцати. Она улыбалась, еще ничего не подозревая о нелегкой судьбе и утонувшем муже.

Билет был размером с книжку. Подруга, которая натягивала на шею Маргариты резиновый бинт, подарила макет Эйфелевой башни. «Хотела макет троллейбуса, но он у тебя уже есть, а башни нет», – объяснила она.

Затем Риту по громкоговорящей связи поздравила начальница РТТУ Анна Демидова, та самая, вспомнила Наташа, которую никто не видел. Голос начальницы напоминал голос диктора Ольги Высоцкой, передававшей сообщение о капитуляции фашистской Германии.

– Братья и сестры, дорогая Рита, мы рады приветствовать всех вас в нашем общем храме электрического транспорта. И это не фигура речи. Это наш настоящий храм. Ну да ладно… Мы давно следим за тобой, Рита, знаем, чего бы ты хотела больше всего. Мужа вернуть не можем, но мы приготовили тебе символический подарок… Мы дарим тебе живого водителя шестьдесят седьмого автобуса. Ты можешь делать с ним что захочешь.

Под радостные нечленораздельные возгласы сотрудников трамвайно-троллейбусного управления две неизвестные Наташе женщины внесли в центр зала деревянный ящик в человеческий рост, скрепленный синей изолентой. Одна из женщин разрезала изоленту, крышка ящика отвалилась, и вместе с ней вывалился абсолютно голый мужчина, измазанный глиной и вывалянный в птичьих перьях. Он был на роликовых коньках, и ноги его разъезжались.

Ему на вид было лет сорок, он был небрит, но обстрижен наголо. Глаза его были густо обведены черным карандашом, а губы накрашены ярко-красной помадой. Руки – связаны за спиной.

Мужчина растерянно оглядывался по сторонам, не понимая, где же он находится. На коньках он стоял неуверенно и все время падал. Колени плененного были расцарапаны, а подбородок разбит до крови.

Каждое падение вызывало смех среди присутствующих.

– Так что́ мы с ним сделаем, с этим представителем хаоса? – спросила Анна Демидова из динамика. – Какие будут предложения?

– Сжечь? – оживилась Люся.

– Утопить? – предложила женщина, которая подарила Рите модель Эйфелевой башни.

– А пусть сначала исполнит электрический танец, – сказал женщина, одна из тех, кто принес ящик с водителем.

Вероятно, водитель автобуса догадался, что электрический танец не обещает ему ничего хорошего, и попытался убежать, но Рита толкнула его в спину, и тот упал.

Женщины подняли мужчину и развязали руки. Чтобы не упасть, ему пришлось взяться за два неизолированных провода, протянутых через крюк на потолке. Женщины привязали провода к рукам водителя автобуса, а на шею повесили табличку с указанием маршрута: «Номер 1. Вокзал – Завод».

Судя по всему, электрический танец исполнялся не впервые.

Люся объяснила Наташе: «Так он напоминает троллейбус».

Новикова от ужаса закрыла глаза.

Рита крутанула ручку динамо-машины, подсоединенной к проводам. Водитель автобуса дернулся, ноги его подогнулись, и он повис на проводах.

– Танцуй еще, – крикнула Рита и опять провернула ручку динамо-машины. Водитель дернулся и заплакал от боли.

– А теперь я сломаю ему ногу, – объявила Рита. – Катя, принеси молоток, которым щебенку утрамбовывали на субботнике. И на этом закончим. Завтра всем рано вставать. Надо выспаться. Сейчас уже два часа ночи.

Оказалось, что Наташа и Люся живут в соседних домах. Они запросто могли бы встретиться на улице или в магазине, но Наташа так поздно никогда не ходила по городу. Люся возвращалась домой обычно за полночь, покупала продукты в перерыв и в совсем других магазинах, по маршруту движения троллейбуса.

Люся понравилась Наташе. Новиковой показалось, что у них есть что-то общее. Но если Наташа хотела быть особенной и для этого носила вязаные шапки и кроссовки, то Люся особенной была от рождения. Наташа искала проявления чудесного в окружающем мире, а Люся была этим самым проявлением.

– Я знаю, Наташа, сегодняшний вечер мог показаться тебе странным. Правда ведь, признайся, – сказала Люся, когда женщины уже собрались попрощаться.

– Немного, – согласилась Наташа. – Там, где я раньше работала, был один старый технолог, который называл меня своей дочкой. Я бы его заставила исполнять электрический танец.

– Не буду расспрашивать о технологе. Значит, у тебя есть причины его ненавидеть. Но и у каждого водителя троллейбуса есть повод ненавидеть водителя автобуса. У каждого свой путь к этой ненависти – хочешь узнать мой?

– Конечно.

Мать Поляковой часто говорила дочери:

– Не садись в автобус номер шестнадцать – выйдешь замуж за больного.

Людмиле шестнадцатый маршрут был удобен, в нем она ездила в баню, где до двадцати пяти лет работала кассиром. Если не пользоваться шестнадцатым автобусом, то надо ждать седьмой трамвай, который ходит очень редко, а Люся купила проездной на автобус за два рубля.

Людмила спрашивала мать:

– Почему нельзя ездить на шестнадцатом автобусе?

– А потому, – отвечала мать, – что у него конечная остановка – ВОС, Всероссийское общество слепых.

Люся спорила, говорила, что троллейбус первого маршрута проходит мимо десятой больницы, так что ж, не ездить и на нем, что ли? А сколько транспорта проходит мимо центральной городской больницы. Его тоже надо избегать?

Мать возражала:

– «Проходит мимо» и «конечная остановка» – это совершенно разные вещи. Как свадьба и похороны. Ты это потом поймешь. Когда замуж выйдешь. Но будет поздно, если меня сейчас не послушаешь.

Потом мать умерла, и Людмила забыла о ее словах. А когда ей исполнилось двадцать три года, вспомнила. Полякова не была замужем, и даже знакомых мужского пола у нее не было, потому что работала тогда в женской бане.

Людмила вспомнила, что говорила мать – «выйдешь замуж за больного», – и решила прокатиться на шестнадцатом автобусе и познакомиться пусть с больным, но мужчиной.

И вот однажды, вернувшись из бани, чистая и пахнущая всякими благовониями Люся надела белое в ромашку платье вместо рабочих брюк и отправилась на остановку автобуса номер шестнадцать.

Автобуса долго не было, и девушка уже было решила вернуться домой, как автобус появился.

Это был разбитый ржавый «ЛиАЗ» с выбитыми окнами, дырами в полу и продавленными сиденьями. Поляковой показалось, что от него пахнет кошачьей мочой. Кроме нее, в автобусе никого не было. За рулем сидел мужчина в черных очках, который, когда вошла Люся, спросил: «Кто здесь?»

Ехали очень быстро, частично по встречной полосе, чуть не сбили женщину с ребенком. Люся сообразила, что водитель слепой и это ее судьба в земном исполнении. Такой символ, ставший явью. Полякова заснула. Потом она поняла, что пахло не кошачьей мочой, а усыпляющим газом: вероятно, это был хлороформ.

Через какое-то время Люся проснулась. В автобусе по-прежнему никого не было, а рядом с ней сидела умершая мать и касалась ее руками, как живая.

Людмиле было очень страшно, потому что она знала, что мать умерла. Люся присутствовала на ее похоронах и даже оплатила отпевание. Материнский рот был раскрыт, а внутри не было зубов, хотя при жизни были, и все золотые. Значит, их кто-то украл. На щеках у матери были нарисованы красные круги – такие рисуют русским красавицам в мультфильмах. Брови были обозначены густыми черными дугами, ресниц и бровей не было.

– Мама, привет! Отлично выглядишь! – сказала Люда. А что она еще могла сказать?

– Я же тебе говорила, не садись в шестнадцатый автобус, – прошептала мать очень тихо и исчезла. Сначала исчезли руки, ноги и туловище, а голова еще долго висела в воздухе и шептала: «Не садись в шестнадцатый автобус». Потом и голова растворилась с таким странным звуком, будто лопнул мыльный пузырь.

И в тот же вечер Люся познакомилась со спортсменом-многоборцем. Собственно говоря, он зашел в автобус на следующей остановке. На нем были синие трико и борцовка, кроссовки «Адидас». Он был такой подвижный, что Поляковой показалось, что его ноги свободно выгибаются в разные стороны. И на тот момент он был абсолютно здоров. По крайней мере, физически, в чем Люся убедилась в тот же день вечером. Психических заболеваний у спортсмена Полякова тоже не заметила. Впрочем, тогда по неопытности психические заболевания не пугали Люсю. Напротив, люди со здоровой психикой, веселые по природе, вызывали у нее подозрение.

Нового знакомого Людмилы звали Виктором. Он был невеселым, любил «Литературную газету», и ему все время хотелось что-нибудь сделать по хозяйству.

Молодые люди стали жить вместе.

Однажды Виктору пришла в голову мысль повесить на кухне три полки: на одной будут крупы, на второй – чаи, а на третьей будет стоять кофемолка с дарственной надписью «Виктору от отца».

Полки Витя решил повесить на саморезы, саморезы должны были войти в деревянные чопики, а для этого требовались отверстия в стене. Когда Виктор сверлил последнюю, шестую дырку, кусок бетона отскочил и выбил ему левый глаз.

Виктор заплакал. Это было неожиданно – Людмила никак не думала, что мужчины могут расплакаться, потеряв всего один, даже не два глаза.

Через неделю Виктор выбил себе и второй глаз. Виктор решил, что отверстие надо все-таки досверлить. Но на этот раз сломалось сверло. Кусок металла вонзился прямо в хрусталик. Глаз вытек на пол. Люся пыталась собрать его в чашку, как разбитое яйцо, но Виктор сказал: «Не надо». И опять он плакал. Говорил: «Сбылось пророчество отца, он говорил: „Не садись в шестнадцатый автобус, что-нибудь обязательно случится“. Я его спрашивал: „Что случится, отец, скажи?“ Отец отвечал: „Не знаю сын, я плохо вижу будущее. Кажется, что жена у тебя будет больной“, – рассказывал Виктор врачам в больнице, не переставая рыдать. – Не увидел отец будущего, не разобрал, получилось, что это я сам заболел. Если бы он предупредил, я бы был осторожнее, не стал бы ездить на шестнадцатом автобусе». А Людмила не была на тот момент больной. По крайней мере, так она о себе думала. Но, вспомнив о пророчестве матери, сопоставив его с пророчеством отца Виктора, Полякова решила провериться.

Врач заявил Поляковой, что у нее редкое заболевание – андрогенетическая алопеция: «Скоро выпадут все волосы, будьте готовы. Кстати, волосы можно собрать и сдать в парикмахерскую. Вот визитка. Обменяете на парик». И буквально на следующий день у Людмилы выпали все волосы. С тех пор она носила парик – поменяла на волосы в парикмахерской. Так что, получается, сбылись пророчества обоих родителей.

– Мы оба больные, детей у нас нет. – Люся закончила свой рассказ. – С тех пор я ненавижу автобусы, а также их водителей. Поэтому я решила стать водителем троллейбуса.

По словам Поляковой, таких, как она, в троллейбусном депо было большинство.

– Например, твою соседку Нину водитель автобуса однажды завез за город, хотел продать в рабство. Но Нина стала очень громко кричать, ее услышал проходивший мимо инженер и выкупил за сто рублей у бандитов. Она потом вышла за него замуж. Вот так, – рассказала Людмила. – Троллейбус за город не отвезет. А автобус? Они могут взять и изменить маршрут. Сегодня они едут по одной улице, а завтра совсем по другой. Могут проехать остановку. Могут взять и уехать домой. Все автобусники так поступают, но шестьдесят седьмые могут вообще взять и уехать в Батайск. Они анархисты. На них нельзя положиться. Мы никогда не пользуемся автобусами.

– А водители трамваев? Они хорошие? – спросила Наташа.

– Они хорошие. Но чересчур догматичные, на мой взгляд. Не могут даже на сантиметр отклониться от маршрута. Но на них можно положиться. Поняла?

Наташа ничего не поняла, но Люся ей понравилась.

– Конечно, я все поняла, – приветливо улыбнулась Новикова. – А вступать с ними в половые связи можно?

– Интересный вопрос. Не думала об этом, – рассмеялась Людмила. – Мы его обязательно с тобой обсудим. Завтра у меня выходной, приходи послезавтра, двадцать седьмого декабря, к пяти утра. Поедем, покатаемся. Покажу тебе утренний город. Поделюсь секретами мастерства.

Вечером того же дня Наташа отправилась к Свете.

Новикова говорила тише обычного: «Они там все сумасшедшие, мужика проводом к электричеству подсоединили, а потом ногу кувалдой перебили. Водителю автобуса. Я не смогла смотреть. До сих пор помню, как кость хрустнула».

Света задумалась:

– Ну знаешь, необычно, конечно, но я тебе о Госстрахе не все рассказать могу. Скажем так: у страховщиков тоже есть враги, и с ними не миндальничают. Угадай, кто враги?

– Не знаю.

– Пожарные и переписчики населения. Первые решили спасать людей, а вторые портят статистику.

– Вот это да! Но вы их не сжигаете? – пошутила Наташа.

– Что ты, Наташа, как можно. – Света задумалась. – Но это тайна. С тебя взяли подписку?

– Взяли. Заставили кровью расписаться.

– Это правильно.

– Не знаю, на мой взгляд, негигиенично. – Наташа показала перевязанный синей изолентой палец. – Бинтов у них нет, это же позор.

Двадцать седьмого декабря Наташа проснулась в три часа утра. Надела полученные от секретарши РТТУ синее пальто на ватной подкладке, стеганые штаны, ботинки, берет с кокардой трамвайно-троллейбусного управления. Новикова повертелась перед зеркалом. Оттуда на Наташу глядела незнакомая ей женщина непростой судьбы. О таких говорят: «Жизнь ее побила». На пальто было небольшое жирное пятно, а еще был надорван лацкан как доказательство проделанной жизнью работы.

В электроаппаратный период Новикова любила рассматривать себя в зеркале, собираясь на работу. Она казалась себе школьницей, попавшей в мир взрослых. Наташа всячески этот образ культивировала. Наивная, очаровательная, сирота. Диковинная бабочка, случайно севшая на крышу «Электроаппарата». Наташа говорила, что живет с тетей, которая требует ее возвращения до десяти вечера и заставляет мыть руки с хлоркой.

В синем пальто, берете и стеганых штанах Наташа из диковинной бабочки опять превратилась в гусеницу, какой была в школе. Там ее высокий рост и худоба считались физическим недостатком. В школе за Наташей ухаживал только учитель рисования, потому что любил художника Валентина Серова. Наташа напоминала ему Иду Рубинштейн.

Новикова подумала, сняла стеганые штаны, надела теплое, но облегающее трико, стала у зеркала, приподняла пальто. Красота ее ног вновь стала доступной внимательному наблюдателю.

Наташа была готова мерзнуть, а к ватным штанам – совсем нет.

В четыре утра на улице никого не было. Свет горел только в нескольких окнах, где жили такие же несчастные люди, как и водители троллейбусов, – работники общественного питания, дворники, убиравшие центральные улицы города и стрелки вневедомственной охраны.

Одинокие прохожие с невеселым выражением лица брели к остановкам общественного транспорта. Они еще не понимали, что за погода на улице. Их еще грело взятое из дома тепло, но холод уже похлопывал по плечам. «Плечи – самая уязвимая часть тела у человека, – говорила мать Наташи. – Тебе надо обязательно иметь оренбургский пуховый платок».

Платок мать подарила Наташе на десятилетие. Девочка плакала, потому что надеялась, что родительница подарит ей пять рублей.

В троллейбусе было холодно, изо рта Люси шел пар. Она была в стеганых штанах.

– Готова к трудовым подвигам? – выдохнула Люся.

– Не знаю, холодно. – Наташа забыла дома варежки и не решалась вытаскивать руки из карманов.

– Хлебни. – Люся протянула Наташе маленькую бутылочку с жидкостью зеленого цвета. – Чтобы не грустить. Настойка на эвкалипте. Сама делала.

– Разве можно? – спросила Новикова.

– Нам можно все! У нас свои люди в милиции. Водителей троллейбусов никогда не проверяют на алкоголь. Садись. Нам с тобой вместе четыре дня кататься, потом пойдешь одна на маршрут. Так что все запоминай, а лучше записывай.

Наташа села на табуретку, где обычно сидел катальщик Алексей, и троллейбус тронулся.

На табуретке было неудобно сидеть, и видно было не всю проезжую часть, а лишь дома, начиная со второго этажа.

– Начнем с деталей, – сказала Люся. – Расскажу о них по дороге. Поделюсь с тобой профессиональными секретами.

Люся куда-то нажала, и троллейбус тронулся с места.

– Запомни, у троллейбуса две педали – пусковая и тормозная. На левую сильнее давишь, быстрее едешь. На правую сильнее давишь, едешь медленнее. Педали расположены по обе стороны от рулевой колонки. А это, – Люся подняла с пола металлический куб, – ножной стабилизатор моей конструкции: когда устаешь давить на пусковую педаль, на нее можно положить стабилизатор. Он весит двадцать килограммов и не дает педали подняться вверх. А вот три тумблера открытия дверей.

Чтобы продемонстрировать их работу, Людмила остановила троллейбус и поочередно щелкнула каждым тумблером. Открылись только передняя и центральная двери.

– А вот это тумблеры фар. – Люся показала, как они работают. – А теперь погнали.

Троллейбус сорвался с места, штанги слетели с контактных проводов, машина остановилась.

– Это я специально. Ну пойдем, покажу, как устанавливать токоприемники штангового типа.

Выйдя из троллейбуса, Люся продолжила:

– Смотри и учись. Сначала устанавливаем левую штангу, затем забрасываем веревку на крышу, закрепляем ее. Теперь ставим правую штангу.

Из-под правой штанги посыпались искры, и двигатель троллейбуса заработал. Женщины вернулись в троллейбус.

Люда взяла микрофон в левую руку. Правой ухватилась за руль, закричала:

– Раз, два, три, четыре. Наш троллейбус отправляется на Главный железнодорожный вокзал. Теперь надо разобраться с основополагающими вещами. Ната, вот как ты думаешь, что главное в работе водителя троллейбуса?

– Не знаю. Умение рулить? – улыбнулась Наташа.

– Это, конечно, тоже важно, но не главное. – Люся говорила серьезно, как учитель физкультуры. – Троллейбус не гоночный автомобиль, для гонщика главное – рулить. А троллейбус везет людей, иногда очень медленно. Найти общий язык с этими людьми – вот что главное. А что для этого нужно?

– Психологическая подготовка? – предположила от фонаря Новикова.

– Близко, но не совсем. Нужно понять, каких людей ты везешь, – сказала Люся и достала из бардачка маленький блокнот. – Надо разобраться в пассажирах. Я тут вот набросала кое-что. Думала и тут же записывала, чтобы не забыть. Вот что получилось. – Люся открыла первую страницу блокнота. – Сбивчиво, но в целом уловить мысль можно. Итак. На мой взгляд, пассажиры делятся на несколько групп и подгрупп. Группа первая. Люди, которые требуют билет, когда билетов уже нет. С ними лучше не связываться, они склонны писать жалобы, подозревая водителей в финансовых махинациях и растратах. Вот что бы ты делала с такими?

Наталья задумалась:

– Я бы остановила троллейбус и объявила, что поездка завершена, машина сломалась, буду вызывать аварийку, прошу всех покинуть троллейбус.

– Хороший вариант, но он требует времени, – ответила Люся. – У меня для таких случаев имеется книга жалоб и предложений. Я говорю пассажиру: «Напишите ваше предложение, я передам его начальству». То же самое относится к пассажирам, которые требуют, чтобы водитель объявлял остановки. Можно, конечно, отшутиться и сказать, что у нас самообслуживание, но лучше опять-таки дать жалобную книгу. Это нужно не нам, это нужно пассажирам. Главное, чтобы их кто-нибудь выслушал. Ни в коем случае нельзя игнорировать жалобщика. Была у нас водитель Иванченко. С ней случилась поучительная история. Пассажир протягивает ей деньги, Иванченко берет деньги и как бы забывает о пассажире. Пассажир говорит: «Дайте мне билет» – а Иванченко едет как ни в чем не бывало. На остановке Иванченко наконец сказала, что билетов нет, закончились. А пассажир все равно никуда не уходит, стоит у кабины водителя. Одну остановку проезжает, вторую, третью. Водитель спрашивает: «Что вам надо?» Пассажир отвечает: «Вы мне не дали сдачу». Иванченко не выдержала и бросила в лицо пассажиру одну копейку. Пассажир достал пистолет и застрелил Иванченко. Вот какие бывают случаи в нашей работе. Оказалось, что пассажир – это какой-то криминальный авторитет, у которого был очень неудачный день, и он искал на ком сорвать свою злобу. Из всего вышесказанного следует главное правило поведения водителя троллейбуса: «Будь осторожен и предусмотрителен, это спасет тебе жизнь». Вот кто на твой взгляд самый опасный пассажир? Каков его портрет?

– Пьяный мужчина около сорока, – предположила Наташа.

– Не всегда, – со знанием дела заметила Люся. – Если он заплатил за проезд, тихо сел на свое место и заснул, то и пусть едет себе, даже если ему за сорок и он пьян. Если он, конечно, не требует изменить маршрут. Если требует, то лучше остановиться напротив отделения милиции и обратиться за защитой к правоохранительным органам. Поняла?

– Поняла, – вздохнула Наташа и вспомнила, что, вообще-то, мечтала о спокойной работе, без подвигов.

Люся продолжала:

– Я составила список самых опасных категорий пассажиров. К их числу относятся молодые люди в наушниках. Имеет значение музыка, которую они слушают. Если это так называемый металлический рок, то с такими молодцами лучше вообще не связываться. Они изначально агрессивны. Пусть едут и включают музыку погромче. Судьба все равно не станет им улыбаться. Пусть слушают музыку, переходя дорогу в неположенном месте. Вот такие дела, Натулька.

За разговорами Наташа не заметила, как троллейбус добрался до конечной остановки. Люся вышла в салон и крикнула:

– Выход через переднюю дверь, предъявляем водителю билеты и проездные документы.

Билеты были у всех. Однако у молодого человека с длинными волосами в джинсах и клетчатой рубашке Люся ловко выхватила проездной, который юноша показывал водителю на некотором расстоянии.

– Ха! Ты думаешь, что здесь только идиоты работают? Это фальшивка, – закричала Люся. – Молодой человек, платите штраф за безбилетный проезд. Один рубль. Или я буду вынуждена сдать вас в милицию.

Юноша, не говоря ни слова, вытащил из кармана рубль и протянул Люсе.

Когда парень вышел из троллейбуса, Полякова объяснила Наташе:

– Это особый вид нарушителей, – как правило, они не слишком опасны. Это могут быть инженеры, которым нечего делать на работе. Им важно ответить на вопрос, смогут ли они подделать проездной или нет. Тварь я дрожащая или право имею, – неожиданно закончила Люся. – Но повторяю, осторожность в нашей профессии – главное. Вот тот же внешне безобидный молодой человек вдруг решит, что он право имеет. И зарубит топором.

– Бывали такие случаи? – спросила Наташа.

– Про топор я в книжке прочитала, но кирпичом получали многие водители. Можно оштрафовать хорошо одетую молодую женщину. Но ни в коем случае не стоит требовать четыре копейки у худого небритого мужчины с короткой стрижкой. С ним лучше не связываться, он может ударить ножом. Причем необязательно это может произойти в троллейбусе. Меня один такой тип подкараулил около дома и ударил в живот заточкой.

Люся содрала фуфайку и показала рану на животе.

– Зажила, это было два года назад. Я тогда носила ортопедический корсет для водителей, который он не смог пробить.

В Люсином блокноте было всего пятьдесят страниц. Двадцать пять главок, посвященных типам пассажиров. Кроме молодых людей в наушниках, опасными по мнению Люси были: старухи, которые забыли, куда едут; женщины с плачущими детьми; плачущие дети без родителей; пьяные мужчины, которые пытаются протрезветь и не понимают, где находятся; девушки в мини-юбках, которые не уступают место пожилым джентльменам (именно так – джентльменам – и написала Люда); троллейбусные воры. «Сложный случай. Мне предлагали вступить в долю, – прокомментировала Люся». Проверяющие с повязками и проверяющие без повязок; ветераны, которые забыли дома удостоверение, дающее право на бесплатный проезд; иностранцы; граждане, щелкающие семечки; граждане, употребляющие спиртные напитки или курящие; подростки, которые громко ругаются матом; люди с собаками без намордников; эксгибиционисты.

По мере столкновения с тем или иным типом пассажиров на Люсиных страничках появлялись новые записи. Последняя запись касалась иностранцев. «Иностранец без билета оказался корейцем из Ольгинской, который хорошо понимал по-русски. Кореец притворялся вьетнамцем из Шахт, на которого напали местные бандиты и отобрали все деньги, включая выданные на проезд».

На следующий день была оттепель, и Наташа пришла в депо без шапки. Люся посмотрела на Новикову, усмехнулась, достала из металлической коробки ушанку, сказала:

– Надень, менингит заработаешь.

Наташа не стала спорить, надела ненавистную ей ушанку.

На остановке «Малый проспект» троллейбус простоял пять минут.

– Надо Анатолия Ивановича подождать. Опаздывает.

Вскоре появился мужчина плотного телосложения, лет сорока, в очках, финской куртке, обтягивающей живот, с дипломатом в руках и каракулевой пилоткой на голове. «Анатолий Иванович работает на „скорой помощи“. Водители троллейбусов должны дружить с врачами», – объяснила Наташе Полякова.

– Здравствуйте, Анатолий Иванович! – объявила в мегафон Люся. – Как идут дела?

– Неплохо идут дела, Люся, неплохо! – улыбнулся врач. – Много работы, но все случаи такие интересные. Особенно производственные травмы. Рита ногу сломала, но вы и сами знаете. Нога хрустит и стала короче, но мы всё поправим.

Наталья затормозила, и, хотя в этом месте не было остановки, в троллейбус вошел мужчина лет пятидесяти, похожий на грача: длинный тонкий нос и маленькие глазки. «Это судья Бебелевского района. Ходит на работу к шести, с женой не дружит. Ни с кем в троллейбусе не разговаривает и не здоровается. У нас для него специальная остановка – прямо рядом с домом. С судьями тоже надо дружить. Задавишь одного-другого сверх плана, тут судья и понадобится».

Грач стал лицом к окну в конце троллейбуса, поднял воротник пальто и надел солнцезащитные очки. «Боится, что его узнают, – объяснила Люся. – Думает, что судьи всем известны. Вот так мы и работаем. Сейчас в троллейбус сядет Маша. Ей уже сорок пять, но она просит, чтобы все называли ее Машей. Фамилию ее никто не знает, называют „Маша в форме“. Вот ее история».

На проходной хлебокомбината номер один Маша прослужила тридцать лет. Каждый день в шесть утра стрелок военизированной охраны Маша появлялась у дверей предприятия, здоровалась с вахтершей и поднималась на сторожевую башню. Когда-то башня была водонапорной, затем – пожарной, и только в конце шестидесятых стала сторожевой.

На верхний этаж башни из красного кирпича вела внешняя железная лестница, которая заканчивалась дверью. Лестница была ржавой и шаткой, а дверь – деревянной, обитой зеленой жестью.

Когда-то дверь закрывалась только на щеколду, но Маша установила навесной замок. Вдруг кто-нибудь захочет залезть на башню в ее отсутствие.

За двадцать пять лет службы Маша умудрилась затащить на верхний, довольно просторный этаж два стула, стол, керосинку и чайник. На деревянном полу башни женщина постелила матрас, на котором иногда спала. Кроме того, на столе стоял черный телефон тридцатых годов в карболитовом корпусе. По телефону Маша рапортовала начальнику охраны хлебокомбината: «На пост заступила, какие будут вводные?»

Как правило, никаких вводных не было, и Маша начинала осмотр с биноклем видимой ей территории.

На работу и с работы Маша ходила в форме, чтобы не тратить время на переодевание. Она всегда любила форму: носила ее в школе, потом на работу. Без формы Машу видели недолго, между школой и поступлением в военизированную охрану. Примерно год. Маша любила башню, и если бы ей разрешили, то она жила бы там постоянно. Сооружение было довольно высоким. По документам оно достигало пятнадцати метров, то есть было самым большим в округе, застроенном в основном дореволюционными домами.

Из четырех окон башни были видны река Дон, каменный забор вокруг комбината, крыша комбината и жилой дом, примыкающий к комбинату. Были видны и новые городские кварталы, где жили другие люди, не такие как Маша.

Эти люди встречали Новый год с шампанским, им вручали небольшие премии и выдавали путевки в дома отдыха регионального значения, эти люди покупали в кредит телевизоры и мебель. У них были жены и мужья, дети.

Маша не вышла замуж. В каждом мужчине ей виделся нарушитель порядка. К тому же форма делала ее невидимой для большинства существ противоположного пола, «животных с двумя хвостами», по терминологии Маши. Ее замечали только военные пенсионеры, прослужившие большую часть жизни на подводных лодках. Или освободившиеся заключенные. Ну и Чикатило, конечно же, обратил бы на нее внимание. В глазах женщины он бы легко прочитал: «Убей, все равно меня никто не станет искать. Убей, но сначала изнасилуй». Маша постоянно чувствовала себя уставшей, ей хотелось спать.

В прошлом году на хлебокомбинат приехала комиссия из Москвы. Оказалось, что на предприятии обнаружено хищение муки высшего сорта. В каких-то не особо крупных размерах. «У вас есть сторожевая башня. Но насколько эффективно она работает? Разобраться и доложить», – распорядилось московское начальство.

Конечно, Машу бы сразу уволили, без разговоров и докладов, но дело в том, что за месяц до комиссии ее выдвинули на звание «Ветеран труда». А местное телевидение даже подготовило о ней передачу. «Мне сверху видно всё, ты так и знай». В передаче рассказывалось, что за двадцать пять лет службы Маша задержала сто пятьдесят похитителей народного имущества. Передачу показали в рамках всесоюзного телевизионного конкурса, и просто так уволить героиню было нельзя.

Начальству хлебокомбината надо было доказать, что в восьмидесятые годы сторожевые башни стали анахронизмом. Тем более что уже принято решение установить по периметру хлебокомбината колючую проволоку, а через нее пропустить ток напряжением в тысячу вольт. Такое высокое напряжение смертельно опасно для человека, но абсолютно безвредно для муки́.

Как история развивалась дальше, Люсе рассказала сама Маша.

– Около семи вечера было уже темно, я сижу в башне и в бинокль вижу, как через забор, со стороны Тургеневской лезет какое-то бесформенное существо. Я сначала подумала, что это кот ползет к нашим хлебопекарным Марусям. Но нет, не кот. А человек в ушанке и маске Деда Мороза. В ватнике и стеганых штанах. Как я потом поняла, проверяющего так одели, чтобы я его случайно не ранила солью. А у меня в ружье была исключительно соль. Видимо, так и сказали проверяющему – иначе кто бы полез? Я стреляю, а он лезет и лезет. Потом я поняла, что начальство хотело проверить мою решительность, способна ли я сберечь народный хлеб. Но меня об этом никто не предупредил. В общем, надо было вызвать подмогу, но я подумала: пока она приедет, грабитель убежит.

Я кричу «стой», а он все равно не останавливается. Я включила прожектор, стреляю, все равно! Что делать? А начальство, как потом оказалось, смотрело на меня в окошко и спорило, что же я буду делать. А у меня всегда в бытовке лежал штык-нож времен Первой мировой. Мне его дед подарил. «Бей не по центру – нож может в позвоночнике застрять, коли меж ребер, проворачивай и отскакивай», – наставлял меня дед.

И я его ударила – целилась между ребер, но промахнулась и попала в живот. Страшный звук, когда штыком протыкаешь живот. Казалось бы, воздух должен выйти из живота, но живот не футбольный мяч. Рот вдыхает шумно: «А-а-а-ах!!!» – а выдыхает беззвучно и медленно. Тогда же в уголках рта появляются первые струйки крови. Начальство сбежалось, кричит: «Что ты делаешь?! Это же курсант милицейского училища, это у нас плановая проверка бдительности. Ты должна была его застрелить, но не бить штыком». Вот такие дела.

С тех пор Маша каждый день ездит в больницу проведать курсанта. У нее в руках всегда букет свежих роз. Водителям троллейбуса Маша говорит: «Вот еду в больницу. Цветы захватила. Говорят, что до свадьбы все заживет. Только не уточнили чьей. А ведь это важно! Я, может быть, никогда и не выйду замуж».

Люся объяснила Наташе, что курсант умер еще в прошлом году, Машу уволили, она каждый день ездит к больнице, возит цветы, но ее внутрь не пускают. Вот такой посттравматический синдром.

– А сейчас пойдут велогонщики, – радостно объявила Люся.

– Велогонщики? – удивилась Наташа. – Зимой?

– Едут на тренировку в закрытое помещение.

И действительно, на ближайшей остановке в троллейбус вошел молодой мужчина в синем спортивном костюме с надписью «Динамо». На голове у него была вязаная спортивная шапочка.

На следующей остановке в троллейбус вошли сразу три гонщика. Вскоре гонщиками заполнился весь троллейбус. Они постоянно перебирали ногами, как кони перед стартом.

Гонщики вышли на остановке «Дом физической культуры».

– А я на работу всегда приходила к восьми и ни разу не видела велогонщиков, – сказала Наташа.

Люся поднесла ко рту палец и прошептала:

– Это специально делается. О велосипедистах нельзя говорить, их нельзя фотографировать. У меня был любовник – велогонщик. Муж у меня слепой, кто на меня смотреть будет, а мне еще надо, чтобы на меня смотрели. Вот я и завела любовника. И он мне говорил, что со всех велосипедистов взяли подписку о неразглашении гостайны. Кроме того, велосипедистам запрещено выезжать за пределы города. Я думаю, что речь идет о каком-то секретном эксперименте. Единственное, что он мне сказал – под большой тайной, – велосипедисты тренируются в три смены. Поэтому иногда он может приходить ко мне и утром. Или я к нему. Но, как говорится, меньше знаешь, крепче спишь.

Люся взяла в руки микрофон и крикнула:

– Маша, выходи! Больница!

Маша вышла. Поскользнулась, едва не упала. Люся засмеялась.

– Ненарочно же убила. Зачем так изводить себя?

После восьми утра особенные пассажиры закончились. Заходили обычные женщины в платках, старухи в войлочных ботинках, мужчины в самодельных дубленках, подростки без головных уборов. Конечно, у них были свои загадки, но для Люси это были люди без ярко выраженной индивидуальности. Материал для статистики.

Третий день начался с обмена кровью.

– У всех водителей должна быть общая кровь. Хотя бы частично. Так у нас заведено, – объяснила Полякова. – Давно я ни с кем не менялась кровью. – Люся рассмеялась. – Знаешь, какая кровь на вкус? Думаешь, как томатный сок?

– Нет, не думаю.

– Сейчас узнаешь. Это, конечно, ритуал, но очень важный. Считается, что после таких обменов люди начинают понимать друг друга с полуслова и на расстоянии.

– На каком расстоянии? – удивилась Наташа и подумала, что это лишнее.

– На любом. Ты, к примеру, поедешь к себе в Сальск, на тебя там кто-нибудь нападет, а я сразу про это узнаю.

– И сможешь помочь?

– Конечно. Мой жизненный опыт подключится к твоему, мы вместе что-нибудь придумаем. Веришь?

Наташа не знала, верит она или нет, но догадалась, что надо ответить:

– Конечно, конечно, Люся!

Для обмена кровью в депо была приспособлена красная комната. Там были две железные кровати, застеленные белыми простынями. Подушек не было. На одну кровать легла Наташа, на другую Люся. «Сейчас придет Рита, она все устроит. Посторонних людей мы стараемся не привлекать к таким важным вещам».

Через мгновение действительно появилась Рита. Без костылей, но с тростью.

– Как ногу водителю сломала, так почувствовала себя гораздо легче, отлегло от сердца, и кости, чувствую, срастаются, – поделилась Рита.

– Куда его потом дели? – спросила Люся. – Сожгли?

– Не знаю. Ребята из депо где-то выбросили…

Наташа и Люся вышли из депо.

– Постой, Наташа, дело одно есть, – сказала Полякова. – Надо сегодня в полночь к депо подойти. Твоя помощь потребуется. Сможешь?

– Смогу.

Наташа собиралась к Светке, но Люсе она не могла отказать. Новикова почувствовала себя десятилетней девочкой, когда знакомый мальчик Сережа прислал записку: «Принеси пачку „Мальборо“, у твоего отца есть, я знаю». Наташа не смогла тогда отказать, хотя пачек было всего две и она была бы наказана в тот же день. Кстати, отцу Наташа объяснила: «Учительница физики попросила принести».

Отец промолчал, у него был роман с учительницей. Наташа знала об этом.

К вечеру потеплело до плюс пяти – снег, который еще утром казался сухим и колючим, за полчаса стал мягким и влажным, а затем и вовсе превратился в дождь.

Наташа надела серебряные луноходы, подумала и сняла дефицит, надела черные резиновые сапоги, которые ей вместе с пальто подарила мать. Люся упомянула, что, наверное, придется ходить по мокрой земле.

Люся и Рита с палочкой в руках ждали Наташу в депо. По лицу Люси было видно, что она не всем довольна, но не для всех она авторитет. «Тонкий момент. Я была против, чтобы ты участвовала в сегодняшнем спецзадании. Говорила, что еще очень рано. Но начальство настояло: расставим все точки над i. Или Наташа с нами, или она балласт, – шепнула Люся Наташе. – Имей в виду эти точки. Знаешь, как поступают с балластом? С балластом поступают самым непредсказуемым образом. Но и за сверхурочную получишь премию в размере зарплаты. Это тоже надо иметь в виду».

Наташа ничего не поняла, но додумалась промолчать.

Где-то далеко радиоприемник объявил, что наступила полночь. Женщины сели в троллейбус. Люся – за руль.

На Производственной улице троллейбус остановился около ларька Союзпечати, хотя остановки поблизости не было. Из-за ларька выглянула соседка Наташи по дому – Нина. Она была в черном пальто и черном платке.

– Тормозите, тормозите, черти! – закричала Нина и замахала руками.

– Спускаемся, девоньки, надо помочь, – объявила Люся. – А ты, Наташа, ничего не спрашивай, потом расскажу, если сама не догадаешься.

Женщины, включая саму Люсю, вышли из троллейбуса через среднюю дверь. Полякова несла в руках канат. «Идите сюда», – крикнула Нинка.

За киоском Союзпечати стоял черный гроб.

– Что это? – спросила Наташа.

– Что, что? Не видишь, что ли, гроб? – улыбнулась Нина.

– Пустой?

– Почему пустой? С мертвецом, – рассмеялась Рита.

– Сегодня Нина случайно задавила человека.

Нина развела руками:

– Не сдержалась. Не убежал безбилетник.

Люся протянула под гробом канат, в двух местах – в голове и в ногах – завязала.

Женщины с трудом затащили гроб в троллейбус. Оказалось, от Риты с палкой было мало помощи, и основной вес взяли на себя Наташа и Нина.

– Нинка, покажи мужика, молодой или старый?

– Гляди, Люся, мне не жалко, – сказала Нина и приоткрыла крышку гроба.

На женщин смотрел пожилой мужчина. Под его носом запеклась кровь, но в целом он выглядел хорошо, хоть и казался уставшим. Увидев его, Наташа ахнула. Это был главный технолог Петров. Тот самый, который гладил Наташу по коленкам и называл дочкой.

– Ты его знала? – спросила Люся.

– Не-а. Одного моего знакомого напомнил.

– За это надо выпить, – предложила Рита.

Ночью Наташу мучили кошмары. Ей снилось, будто ее саму кладут в гроб, а она кричит: «Мы так не договаривались! Я же комсомолка!» – «А это сюрприз», – успокаивала Наташу Люся, гладя Новикову по голове.

На пятый день Наташа поехала самостоятельно.

Вечером к ней в троллейбус подсел мужчина в светлой дубленке.

– Разрешите представиться, майор запаса Ренат. Вы не возражаете, если я буду вашим сопровождающим?

Наташа не возражала. Всем водителям троллейбусов нужен свой катала.

– Я старший катальщик, – продолжил Ренат высоким голосом. – Я помогу вам сориентироваться в жизни коллектива, правильно выбрать первую жертву, помогу убрать за собой.

– Какую жертву? – тихо спросила Наташа, хотя и сама все поняла. – А разве это не по желанию?

– Конечно по желанию. Только нежелающих еще не было.

– Я могу отказаться?

– Сделаем вид, что не слышал вопроса. – Майор запаса рассмеялся. – Я провожу вас домой – вы ведь не возражаете?

К Наташе майор подниматься не стал. Прощаясь около подъезда, он неожиданно поцеловал Наташе правую руку.

– Надеюсь, вы понимаете, что все это между нами?

– Да, – вздохнула Новикова.

Шестой день на новой работе был выходным, и вечером Наташа отправилась в гости к Свете Мироновой. Дверь открыла сама Света, родители ушли в гости к друзьям на новоселье.

– У меня теперь свой катала! Он похож на евнуха: высокий и с тонким голосом, – похвасталась Новикова.

– Поздравляю! Рада, что у тебя все хорошо!

До прихода Наташи Светлана разгадывала кроссворд и не сразу поняла, чем обеспокоена подруга.

– И он мне говорит своим тонким голосом: «Сделаем вид, что я не слышал вашего вопроса». У меня внутри все похолодело.

На глазах у Наташи выступили слезы.

– Да ты что! Может быть, он имеет в виду какую-то символическую жертву?

– Символическую? А убрать за собой?

– Ну не знаю. Думаю, что ничего страшного, как-нибудь все наладится. Ты летом еще собираешься ехать в Карелию?

Света говорила с Наташей, как врач со смертельно больным пациентом, от которого хочется побыстрее избавиться, но в то же время внушить ему надежду.

– Собираюсь.

– Я с тобой поеду. Веришь?

– Верю. А тебе в Госстрахе такого не предлагали?

– Нет. Что ты. У нас только название необычное, а так люди хорошие.

– А еще этот майор сказал, чтобы я никому не рассказывала о нашем с ним разговоре.

– А зачем же ты мне рассказала?

Девушки замолчали. Через минуту Света встала и вышла в коридор. Наташа услышала, как в двери Светиной квартиры проворачивается ключ.

– Решила, еще на один замок дверь закрыть, неизвестно, когда родители придут, – объяснила Света, вернувшись. – Что-то мне не по себе. Может быть, в милицию сходишь?

– Думала. Бесполезно, мне никто не поверит. К врачу направят. Скажут, вот если бы вы кого-нибудь уже задавили, тогда другое дело, тогда – к нам, а так – к врачу.

– Ну да, ну да. На нет и суда нет! – Света улыбнулась. – И что ты решила?

– Все уже за меня решили. Видимо, придется сначала кого-нибудь сбить.

Поезд Москва—Новороссийск прибыл в Ростов в семь утра. Из поезда вышли десять курильщиков и столько же пассажиров, для которых Ростов был конечной остановкой. Большинство же направлялось дальше, в Новороссийск.

Курильщики задымили, окончательно прибывшие устремились к выходу в город.

Капитан Николай Александрович Филимонов не спешил, он любил вокзалы, любил запах шпал. Запах был одновременно и тревожным, и успокаивающим, как любое путешествие. Так сказать, не только итог, но и новые перспективы.

Николай вдохнул запах креозота, улыбнулся и зашагал к выходу.

В руках у Николая Александровича был мягкий кожаный коричневый чемодан. Вещь ему подарило начальство – полковник Максимов. Крышку украшала немецкая переводная картинка – улыбающаяся блондинка с короткой стрижкой под мальчика, ее наклеил Максимов, когда служил в ГДР. На Филимонове были черные брюки отечественного производства, слегка помятые после поезда. Но тонкие и дышащие – так сказала на прошлой неделе продавщица универмага. Еще была темно-серая рубашка из неэластичного хлопка. Тоже дышащая!

«На теле обнаружены рубашка и брюки отечественного производства, – усмехнулся Филимонов, подумав, что про брюки и рубашку написали бы в особых приметах, если бы пришлось – не дай бог – описывать его бездыханное тело. – Рядом обнаружены сломанные очки светлого материала, вероятно пластмассовые».

Следователь наверняка бы отметил, что на ногах у трупа дефицитные чешские сандалии марки «Свит». Откуда они у Филимонова? Это взятка. За помощь в поступлении на юрфак Архангельского университета. Сквозь сандалии были видны немытые ступни.

К Филимонову подошел милиционер и вежливо попросил предъявить документы. Николай достал из кармана брюк удостоверение, милиционер сказал: «Добро пожаловать, товарищ капитан».

«Почему он подошел именно ко мне? Я вызываю подозрение? У меня лицо преступника, объявленного в розыск? Наверное. Почему бы нет? – Филимонову захотелось найти ответ на вопрос, почему к нему подошел милиционер. – Я не курю и никуда не спешу! Вот почему я подозрителен! Не уверен. Я странно одет? Не думаю. Вообще-то, под свободной рубашкой еще кобура с револьвером… Может быть, она видна? Скорее всего».

На душе стало легко и спокойно! Филимонов вышел в город. Рядом с ним остановился автобус. Из него вышли школьники с рюкзаками и чемоданами. «По-видимому, десятый класс. Едут в пионерлагерь», – подумал Филимонов.

Николай вдруг увидел себя глазами шестнадцатилетней девочки из автобуса: лысый, плотный мужик в немодной одежде, наверное, инженер какого-нибудь оборонного предприятия. В немодных пластмассовых очках, которые он сам никогда бы не надел еще десять лет назад. Старик! Возможно, еще и болен – или радиацией, или алкоголизмом, или импотенцией, или всем сразу.

«Ну да, мне сорок лет, я некрасив, – грустно подумал Николай Александрович Филимонов. – Я похож на шахматную фигуру ладью. Но не у всех же должна быть роскошная шевелюра и длинная шея». У Филимонова были короткая шея и лысина.

«С другой стороны, кто они такие, чтобы судить его, чего добились в жизни? Почему они такие худые? Действительно, почему? Потому что пешки. А он – фигура, пусть ладья, но он следователь, которому поручают самые необъяснимые с точки зрения здравого смысла преступления».

Филимонов старался не думать о людях как о пешках, но ему не всегда это удавалось. Иногда он позволял себе такую слабость. На пару минут, чтобы повысить самооценку. В эти пару минут Филимонов вспоминал какое-нибудь невероятное преступление, которое ему удалось раскрыть. Например, дело об утоплении пяти молодых женщин в районе городского пляжа города Волгограда.

В Волгограде Филимонов оказался случайно, в командировке, делился с местными следователями опытом.

Николай Александрович обратил внимание на даты гибели девушек: две утонули тридцатого июня и две – тридцатого июля. Гражданку Ермольеву, начавшую было тонуть тридцатого августа, спас водолаз Аветисян. «Почему в Волгограде женщины тонут только в конце месяца?» – подумал Филимонов.

Оказалось, что у спасателей-водолазов был месячный план по спасенным – пять человек. Но он регулярно не выполнялся. Начальство требовало выполнения плана, и спасатели договорились, что они сами попробуют утопить купающихся, а Оганесян тонущих спасет. Но тридцатого июня и тридцатого июля Оганесян забыл об уговоре, и женщины утонули.

Это была шумная история. Рассматривался даже вопрос о несоответствии должности секретаря горкома партии. Водолазы получили условный срок – суд принял во внимание наличие у всех несовершеннолетних детей и больных жен. Также суд вынес частное определение в адрес областной спасательной станции. План по спасенным отменили.

Дело об утопленницах было особенным. Филимонов любил такие дела. Дела, открывающие что-то новое об устройстве жизни на этой планете!

Хорошее настроение вернулось к Филимонову, он опять был доволен жизнью, несмотря на то что синоптики обещали днем плюс сорок и несмотря на больную мать, за которой надо ухаживать, а ухаживать не хотелось. Хотелось гулять!

Николай Александрович шел чуть вприпрыжку, ему так нравилось. По улице, которую он когда-то знал, как свои пять пальцев, а потом забыл, а потом опять вспомнил, и оказалось, что не забыл, – все те же пять пальцев. И это радовало Филимонова.

Потом Николай сел на троллейбус, затем вышел, медленно брел, вдыхая запах района – запах катальпы и акации.

Кто-то закричал:

– Здравствуйте, Николай!

Филимонов обернулся на крик. Кричал сумасшедший Алексей. Пятнадцать лет назад он ходил по району с тележкой, груженной гнилыми яблоками и картошкой. Ходит и сейчас. «Сколько же ему лет? Совсем не изменился».

– Здравствуйте, Алексей, – улыбнулся сумасшедшему Николай. – Как торговля?

– Не идет. У всех всё есть. Холодильники переполнены, по магазинам никто не ходит.

«Надо же, помнит, как меня зовут, – подумал Филимонов. – Наверное, единственный, кто помнит меня в этом городе. Сумасшедший запомнил меня. Это прекрасно!»

Филимонов шел дальше: «А вот этого промтоварного магазина раньше не было. А гастроном был. Книжный был. Вот этого памятника не было. Кто это? Почему-то не написано. Огромный железный человек с огромной железной кошкой, странный памятник. А! Есть надпись! Ветеринарный памятник. Памятник неизвестному ветеринару. И это не кошка, а лошадь! Нет, не лошадь, это собака. Точно!»

Собака Павлова! В пользу этой гипотезы говорил внешний вид собаки, она была опутана проводами. Нос собаки блестел – горожане отполировали его. «Видимо, они думают, что прикосновение к собачьему носу принесет счастье, – подумал Николай. – Хотя… Может быть, они тоже ищут причинно-следственную связь между никак не связанными вещами…»

А вот знакомая с детства скамейка. Точнее, металлический каркас, без перекладин. Две деревянные доски – сиденье – должны быть закопаны рядом, в песочнице. Чтобы сидели только свои.

Николай Петрович поставил чемодан на асфальт, порылся в песочнице и наткнулся на доски. Всё на своих местах!

– Всё будет хорошо, Коля, ты выполнишь задание, – пробормотал себе под нос Филимонов. Он шел по родному району, заходил в магазины и смотрел в глаза незнакомым женщинам. Смотрел пристально, с вызовом.

В гастрономе одна из продавщиц, не выдержав взгляда, сказала:

– Здравствуйте, мужчина!

Филимонов вздрогнул от неожиданности.

– Здравствуйте.

– Вы меня не помните? Мы вместе лежали в больнице.

– Конечно помню, – улыбнулся доброжелательно настроенный к миру Николай.

Когда он лежал в больнице, в семилетнем возрасте? «Не помню такую. Наверное, обозналась».

Продавщица подумала и произнесла:

– Я обозналась, мы не лежали с вами в одной больнице, а учились в одном классе. Я – Зина Перчаткина, а ты… не помню, как зовут.

– Коля, – подсказал Филимонов.

– Точно, – обрадовалась Перчаткина.

У Перчаткиной была большая грудь, и Филимонов вспомнил, что Перчаткина когда-то нравилась ему, правда тогда грудь была маленькой.

Зина задумалась.

– А ты не изменился. Молодец!

– Немного изменился. Стал морозоустойчивее.

– Но здоровье нормальное?

– Вполне.

– В холодильнике номер два работаешь?

– Нет. С севера вернулся. Из Москвы.

– Женился?

– Женился, а потом развелся.

– И я! – обрадовалась Зина. – Сначала вышла замуж, а он оказался сексуальным маньяком, и мы развелись. А ты кем работаешь?

– Следователем.

Зина растерялась. Если бы они столкнулись на улице, а не в гастрономе, где она работала, тотчас прекратила бы общение, перекрестилась, развернулась и ушла.

– По мою душу пришел? – спросила испуганная Зина.

– Да нет, не волнуйся, – отреагировал Филимонов. – Я только что приехал, еще даже дома не был. Сегодня я просто командированный из Москвы. У меня хорошее настроение. Домой идти не хочется. Может, посидим, поговорим, вспомним детство?

– Давай на следующей неделе. Но поклянись, что никто не узнает о нашей встрече! Потом разговоры пойдут. Будто я всех сдала. Клянись!

– Клянусь! Никто не узнает!

Зина замолчала, не понимая, о чем можно говорить со следователем.

Филимонову хотелось узнать что-нибудь о жизни одноклассников.

– Как Саша Корин? Отличника нашего помнишь? – спросил Николай.

– Помню. Говорят, несколько лет назад завербовался на подземные работы.

– В шахты?

– Что-то вроде того. Но говорят, породой придавило.

– Жаль.

– Вот у кого жизнь удалась, так это у Вити Короткого. Помнишь такого? Его четыре раза машины сбивали, а он до сих пор жив, даже клиническую смерть пережил, – сказала Перчаткина с гордостью за одноклассника.

– Да где же он работает? – спросил Николай.

– В автопарке.

– Это интересно. А где он живет?

– Да все там же, на Третьей Клубной, с мамой. Не женился. Ты б посмотрел, как он выглядит после четырех аварий. На пляж меня приглашал, я согласилась, а потом заснуть не могла.

– А как Слива поживает? – спросил Филимонов, вспомнив, что за Перчаткиной когда-то ухаживал мальчик с такой смешной фамилией.

Слива был необычным мальчиком. К семнадцати годам у него были синие от татуировок руки и грудь. Может, и не только руки и грудь. Но как проверишь?

Слива говорил Николаю, что первую татуировку сделал в десять лет, а последнюю сделает перед смертью. Как сделает, так и умрет.

– А есть идея, что будет изображено на последней татуировке? – спросил в шутку Николай.

– Схема транзисторного приемника, – ответил после минутной паузы Слива. – Я не могу понять, как он работает. В конце концов пойму, наколю и умру.

В Сливе Николай чувствовал родственную душу. Николай тоже не понимал, как работает транзисторный приемник. Схема приемника была для него египетским иероглифом. А Филимонов хотел знать, как устроен мир, он и в следователи, по большому счету, пошел ради этого. Хотел знать не только о пяти утопленницах, но и о логарифмах, диполях и других электросхемах.

– Так ка́к Слива поживает? – повторил вопрос Филимонов.

– Не знаю, мы давно не виделись, сначала его посадили за карты, а потом он, говорят, умер, – вздохнула Перчаткина. В ее голосе Николай услышал нотку печали. – Слива здорово гадал. Предсказывал, что я утону. Так я с тех пор на море не езжу.

«Интересно, сделал Слива татуировку, наколол схему транзисторного радиоприемника или его смерть была мгновенной и он не успел? А может, даже и не вспомнил о транзисторах. А может быть, не понял принцип работы. Или, наоборот, понял и потерял интерес к транзисторам», – размышлял Николай.

Николай зашел в подъезд, поднялся на третий этаж и постучал в покрашенную темно-красной комбайновской краской дверь. Два «длинных» удара, три коротких. У Филимоновых никогда не было звонка.

Дверь в квартиру номер двадцать пять открылась, Николай почувствовал запах жареной рыбы и подсолнечного масла – мать ждала его.

– А вот и я, встречай! – сказал Николай и обнял мать.

За прошедшие два года в квартире ничего не изменилось. В комнате, где жил Николай, по-прежнему висела копия картины «Охотники на привале» Перова. Ее подарил дед, который когда-то хотел стать художником и даже нарисовал «Охотников». Очень похоже. Но у дедовских охотников была грусть, которой не было у Перова. Николай хотел снять «Охотников», а на их место повесить фотографию Хемингуэя. Но все родственники были против. Николай сдался, а дед в качестве компенсации морального ущерба подарил внуку двадцать пять рублей.

В большой комнате, над телевизором, мать повесила фотографию отца в черной рамке.

Александр Иванович Филимонов умер два года назад.

Николай не знал, любила ли мать отца, а отец – мать. Он мог догадаться, почему погибли купальщицы, но на вопрос о любви родителей друг к другу у него не было ответа.

Они никогда не ходили вместе, не гуляли вокруг дома, как многие пары их района, почти не ездили на курорты. Лишь однажды, только познакомившись, побывали в Сочи.

Мать утверждала, что решила выйти замуж, увидев отца первый раз в жизни. Это было в городском парке.

Отец никогда ничего не рассказывал об их первом знакомстве. Часто упоминал какую-то армянку Анжелу, которая у него была до матери, и уверял, что жалеет, что не женился на ней.

Об Анжеле Александр Филимонов говорил исключительно при жене. Николай никогда не мог понять, шутит отец или нет.

Теперь отец всегда присутствовал в доме – над телевизором.

Они с матерью ели рыбу, а отец был рядом, он смотрел на них и, как казалось Николаю, даже немного улыбался.

Александр Иванович всю жизнь проработал мастером на заводе. Был необщителен. Вернувшись с работы, садился у телевизора и почти сразу засыпал. Ему всегда хотелось спать, так как вставал он рано, в четыре утра, съедал яичницу из трех яиц и отправлялся на работу.

До того как в цех приходили другие рабочие, он успевал сделать один дверной замок.

Замки назывались сельмашевскими, они были популярны в городе.

В замках не было поворотного механизма. Поступательное движение руки отводило язычок вглубь замка, и дверь открывалась.

– Я могу открыть, наверное, тысячу квартир в городе, – иногда говорил отец, задумчиво глядя в потолок и что-то считая в уме. – Могли бы «Волгу» купить.

Мать понимала ход его мыслей:

– Не дай бог, Саша!

– Да ладно, Лиза! Не беспокойся. Заработаю. Найду клад и больше не буду работать. Будем на «Волге» в Мишкино за шиповником ездить.

Первым шагом в сторону заветной мечты стало приобретение весельной лодки.

Поздней осенью, когда регулярное сообщение с донскими островами прекращалось, отец выезжал со стоянки, которая находилась в городе Аксае, на Комсомольский остров – искать деньги, потерянные отдыхающими.

Для поиска монет он использовал стальную проволоку, прикрученную к палке. Таким щупом он, сантиметр за сантиметром, протыкал прибрежный песок.

Отец мог часами бродить по пустынному берегу. Иногда он находил ржавые часы, иногда браслеты, в том числе и золотые.

В квартире у Филимоновых всегда были мешки монет. Но как ни старался Филимонов-старший, на «Волгу» найденных на пляже денег так и не хватило.

Однажды он принес домой человеческий череп.

– Вот знакомься, Елизавета, череп. Еще год назад у этого черепа был владелец.

– Почему ты так решил?

– Он был завернут в прошлогоднюю газету.

– Да? И что? Если он был завернут уже как череп, то дату смерти владельца мы не установим.

Потом Лиза спросила:

– Зачем ты его принес? Что мы будем с ним делать?

– Не выбрасывать же. Может, кому-нибудь подарим? Там еще и рука рядом была, но она рассыпалась.

Потом отец построил подводную лодку. Друзьям он объяснил: «Все доступные клады давно раскопаны, копать на суше – значит терять время. Другое дело – копать на дне реки. На Дону всегда было много разбойников. Время от времени лодки разбойников тонули вместе с кладами».

Сначала отец сконструировал водолазный колокол. На мысль о колоколе отца натолкнул перевернутый катер, с которого были сняты рубка и мотор. Катер плавал вверх дном, и однажды его прибило к берегу.

Отец установил на перевернутую посудину стальные колеса собственного изготовления. Получился подводный вездеход, подводная телега, с помощью которой можно было исследовать дно реки.

У телеги был перископ и гибкий аварийный воздуховод – резиновая трубка, один конец которой был закреплен на спасательном круге, а другой можно было засунуть в рот.

У водолазного колокола не было двигателя, его надо было толкать перед собой, он часто застревал в придонной грязи, что было его существенным недостатком. Скорость передвижения подводного судна не превышала километра за рабочий день. Это был предел человеческих возможностей.

В дальнейшем отец пришел к выводу, что более надежной является конструкция не на колесах, а на полозьях. Полозья скользили по дну, но часто «прилипали» к поверхности. Приходилось звать на помощь посторонних людей, среди которых могли быть и милиционеры. От них, по словам отца, можно было ждать чего угодно – лодка не была зарегистрирована. Собственно говоря, отец не знал, надо ли ее регистрировать, или подводная лодка не является транспортным средством. Ни у кого из его знакомых таких лодок не было, проконсультировать отца никто не мог.

«Лучше держать лодку в тайне», – решил Александр Филимонов.

Пребывание на дне повлияло на характер отца. Он стал еще более неразговорчивым и нелюдимым. Поиск сокровищ, которые так и не были найдены, отошел на второй план. На первое место вышли возможность уединения и созерцание подводной жизни.

Третья конструкция подводной лодки напоминала бочку, – по сути, она и была дубовой бочкой, стянутой тросами и затем тщательно просмоленной. У бочки были весла, балласт из кирпичей, система вентиляции и маленькое стеклянное окошко.

Отец мог часами плавать по Дону. Он говорил, что некоторые рыбы целенаправленно преследуют его, будто хотят познакомиться. Еще отец говорил, что в Дону есть рыбы, которых он раньше никогда не видел, – пять метров в длину и с человеческими руками.

У отца появились знакомые среди водолазов.

Николай часто думал, что он разгадал тайну утопленниц, потому что отец познакомил его с водолазами, людьми пьющими и необязательными. Если бы не отец, Филимонов никогда бы и не подумал о водолазах. Просто не вспомнил бы об их существовании.

Водолазы подарили отцу два специальных костюма, в которых можно было гулять по дну Дона. Александр Иванович часто приглашал Елизавету Ивановну на подводную прогулку, но она ни разу не согласилась. «Боюсь, Саша, утопленников», – говорила мать.

Николая отец никогда не брал с собой на прогулки, говорил, что скафандр великоват для ребенка.

Николай спрашивал отца, видел ли он утопленников, которых так боится мать.

– Коля, я видел такие скелеты, такие скелеты, – отвечал отец. – У них к ногам были привязаны гири. Чтобы не всплыли.

– Много их там? – спрашивал отца Николай.

– Много. Как на стадионе! Страшно! У всех руки вверх подняты, как будто аплодируют чему-то.

К приезду Коли мать достала водолазные костюмы из шкафа и посадила их на диван.

– Скучаю я без Саши, давай выпьем за нашу семью. Любила я его.

– А хочешь, мама, съездим на Комсомольский остров, там отца помянем?

На Комсомольском острове у отца была землянка, «бункер», так он ее называл. Два ящика консервов, десять трехлитровых банок компота, в полиэтиленовом пакете запаяны спички и батарейки, а кругом грибы. «Полгода можно продержаться, – часто говорил отец Николаю. – Имей в виду, сынок, мало ли как жизнь сложится. Вдруг тебе надоест городская жизнь».

РОВД Октябрьского района находился на первом этаже девятиэтажного недостроенного дома и занимал все шесть подъездов здания.

На втором этаже не было никого. Говорили, что скоро там будет военкомат.

На третьем этаже располагалась столовая для милиционеров.

Остальные этажи не были заселены, лестница на четвертый этаж была перекрыта стальной решеткой, которая, впрочем, легко снималась. Верхние этажи заросли травой и кое-где пробивались небольшие деревца, здесь милиционеры часто проводили пикники, что однажды чуть не привело к пожару.

Городское милицейское начальство хотело было запретить веселье, но обитатели пообещали не жарить шашлыки, установить огнетушители и разместить наглядную противопожарную агитацию.

Последний этаж и крыша здания несколько раз использовались горожанами для сведения счетов с жизнью. На девятом этаже вешались, с крыши прыгали.

Подойдя к РОВД, Филимонов заметил, что окна конторы, в которой ему предстоит работать, затянуты решетками и металлической сеткой. Сначала решетка, потом сетка, потом стекло.

Густая металлическая сетка защищала милиционеров от комаров, мух и посторонних взглядов. Кроме того, благодаря сетке в помещениях РОВД всегда был полумрак, что позволяло милиционерам даже днем включать настольные лампы и направлять свет в глаза задержанным.

Местные мальчишки часто приходили послушать допросы. «Я тебя насквозь вижу, – кричали милиционеры. – Признавайся! На лампу смотреть! Кому сказал! Взгляд не отводить!» – «А мне нечего скрывать», – отвечали задержанные, жмурясь от яркого света и пробуя на вкус разбитую губу. При этом задержанные ужасно волновались, потому что всем есть что скрывать. Их лица сразу же покрывались потом – от страха и духоты.

– Сейчас проверим. Вика, готовь приборы для вскрытия грудной клетки. Поищем, что у тебя внутри, товарищ.

– Всю грудную клетку будем вскрывать или только район сердца? – откуда-то из глубин РОВД кричала Вика.

– Начнем с живота. Сердце потом, если потребуется. Кухонный нож неси, – командовал милиционер, еле сдерживая смех.

– Сейчас, пообедаю и приду, – кричала Вика. – Минут через тридцать.

Слишком быстро в милиции не работали, у подозреваемого или задержанного должно было быть время для осознания ошибок. Минут через тридцать Вика кричала: «Поела, иду!»

Милиционер доставал из ящика стола ржавую бритву: «Раздевайтесь, гражданин, и побрейте себе все волосы на теле, вот бритва».

Обычно после этих слов подозреваемые брали на себя все преступления в городе, над раскрытием которых работали в данный момент следователи Октябрьского РОВД.

В кабинет номер сто пятнадцать Филимонова привел полковник Безбородов, седой мужик пятидесяти лет, слегка грузноватый. «Ну вот, пришли», – сказал полковник Филимонову и попытался открыть дверь. Она поддавалась не сразу, и Безбородов ударил ее ногой.

В довольно просторном помещении – пять на шесть метров – сидели трое: двое мужчин и женщина. Одно рабочее место – стол и два стула – было не занято. «Просел потолок, дом разрушается, а его никто не ремонтирует. На пятом этаже поселилась колония диких уток. Вот, знакомьтесь. – Безбородов показал на Филимонова. – Это капитан Николай Александрович Филимонов из Москвы, но бывший местный житель. Его прислали к нам на помощь в расследовании дела об убийствах водителей шестьдесят седьмого автобуса. Прошу оказывать ему всяческое содействие».

Безбородов волновался и долго не мог вспомнить фамилии своих подчиненных: «А это, это, как их… капитаны – Югов и Окошкин. Таким образом, у нас три капитана в одной комнате. Три капитана и младший лейтенант. – Безбородов запнулся. – И лейтенант Вика…» – «Пярт, – подсказала девушка-блондинка. – Как композитор».

Такой композитор не был известен милиционерам. Фамилию Вики Николай тоже не сразу запомнил. В письме полковнику Максимову, которое Филимонов начал писать вечером того же дня, Вика была обозначена как красивая, но слишком громоздкая женщина эстонской национальности.

Филимонову показалось, что капитаны все как один похожи на клоуна из фильма ужасов, который им показывали на курсах повышения квалификации. У Югова и Окошкина были красные носы и особенное выражение глаз. О таких глазах говорят – на выкате.

В правом дальнем углу сидел Анатолий Сергеевич Югов. Это был относительно молодой человек высокого роста с копной темно-русых волос – голова напоминала сноп мокрого сена. У Югова были жесткие черты лица, квадратный подбородок, острый нос, как у Жана Маре.

Слева сидел Сергей Иванович Окошкин. Полноватый мужичок среднего роста, лет сорока. Окошкин начинал лысеть. Но его черные густые волосы еще можно было уложить особым способом, так что лысина становилась совсем незаметной. Образовавшуюся конструкцию он закреплял лаком для волос.

Югов любил клетчатые рубашки и кеды. Утро начинал с зарядки. Его часто приглашали на дела, связанные с погонями. «Толик, вся надежда на тебя, – умолял в таких случаях полковник Безбородов. – Посмотри на коллектив, даже на меня, сплошной избыточный вес».

В 1982 году Югов догнал чемпиона города по бегу на среднюю дистанцию Ивана Михайлова, который ограбил ювелирный магазин. Чемпионом Михайлов стал в 1970-м, в 1971-м на ответственных соревнованиях подвернул ногу и был вычеркнут из списка сборной города. «Прости, Иван, – сказало спортсмену начальство. – Без ног мы можем взять тебя только в паралимпийскую команду, но у нас в городе такой еще нет. Говорят, что скоро будет, но пока нет».

На допросе Михайлов сообщил, что кольца и серьги ему были не нужны, просто он хотел посмотреть, сможет ли его кто-нибудь догнать. «Подумайте сами, товарищи! Зачем мне кольца и серьги? – спросил тогда у ментов Михайлов. – У меня этого хлама целая коробка из-под телевизора». – «А вот это уже интересно», – заметил внимательный Окошкин. Милиционеры в массе своей не поняли интереса коллеги, но Сергей Иванович объяснил, что это, по сути, косвенное признание в других грабежах.

– Хотел на этом закончить карьеру, уйти непобежденным. Не получилось. Отлично бегаешь, мент.

На глазах Ивана выступили слезы.

– Тебе сколько?

– Тридцать три.

– Значит, почти ровесники.

– Ты взял на старте слишком высокий темп, – сказал Анатолий Сергеевич без тени улыбки. – Но! От меня еще никто не уходил. Я действительно бегаю очень быстро. Но если чувствую, что враг уходит, стреляю на поражение – тебе повезло, чемпион! – усмехнулся Анатолий и похлопал Михайлова по плечу. – Сколько лет ты бегал от милиции?

– Нисколько. Ничего не докажешь.

– Запросто. Ты думаешь, я один такой в милиции? У нас по вечерам работают и действующие чемпионы области по боксу, – рассмеялся Югов.

Приглашать боксеров, каратистов или дзюдоистов на допросы в милицию придумал полковник Безбородов. «Лучшая тренировка – это тренировка с живым партнером, но с тем, который не может случайно ответить и тем самым травмировать спортсмена», – говорил Безбородов.

Кроме того, за свою работу спортсмены получали небольшое вознаграждение и право на бесплатный проезд в общественном транспорте.

Если Анатолий Сергеевич олицетворял торжество физической культуры, то Сергея Окошкина ценили за невероятные внимательность и память. Он помнил, как была одета его мать, когда провожала его в первый раз в школу. «Накануне нас обокрали, не взяли только платье в горошек. Мать его и надела. На этот счет имеется фотография».

Окошкин был похож на Филимонова, но на пять лет моложе и спокойнее. Филимонов мог вспылить, накричать и даже подраться. Окошкин – никогда. И он решал сложные задачи, не вставая с места. Но если для Филимонова работа была способом исследовать мир, то Окошкин в бездны не заглядывал. Его любимым журналом был «Крокодил».

Сергей завоевал авторитет в коллективе тем, что однажды, рассматривая черно-белую фотографию убитого вечером Первого мая мужчины, нашел орудие преступления – остро заточенный деревянный шампур, который лежал в траве рядом с трупом, но выезжавшие на место оперативники его не нашли. «Ну вот же, разве не было понятно, – Сергей говорил медленно. – Это же вечер Первого мая, люди выехали на шашлыки, поесть, отдохнуть, развлечься. Первого мая пятьдесят процентов преступлений так или иначе завязано на шашлыке. Кому-то не хватило, кому-то показалось невкусно, кто-то отравился, кто-то кого-то проткнул. Надо искать шампуры».

Бо́льшую часть рабочего дня Окошкин и Югов сидели молча, иногда отвечали на телефонные звонки и ждали: Югов – погони, Окошкин – фотографий с места преступления.

Взгляды Анатолия и Сергея часто пересекались в одной точке – на ягодицах Вики.

Лейтенанту Вике Пярт было двадцать семь лет. У Вики были такие светлые брови, что их можно разглядеть, только целуясь с ней. Но Вика целовалась редко, и ее брови толком никто не видел.

Пярт считала себя некрасивой. Говорила с прибалтийским акцентом, весила семьдесят пять килограммов при росте метр шестьдесят восемь. «Мать говорит, я некрасивая, но очень обаятельная. Хотя слегка великовата для худого мужчины. Впрочем, есть разные мужчины. Например, кавказские».

Сослуживцы Вики считали, что акцент придает девушке некоторую интеллигентность. Пярт была из деревни, но говорила, что из Тарту: «Я по распределению в вашем городе, и н-н-не понимаю вульгарные действия некоторых коллег – не надо лапать мою задницу, себе что-нибудь полапай».

Еще Вика говорила: «Моего парня зовут Мати, он ждет меня в Таллине, в следующем году он обязательно сюда приедет и набьет вам морду». Если Вику обижали без свидетелей, она могла сказать обидчику: «Иди на… или застрелю. Я не шучу».

От Вики всегда пахло осенним лесом. Это был ее дезодорант «Лесная красавица». Дезодорант был упакован в баллон размером с маленький огнетушитель – подарок от местной парфюмерной фабрики.

У Пярт всегда было полно двухкопеечных монет. Девушка жила в общежитии МВД, у нее не было домашнего телефона, а ей всегда требовалось куда-нибудь позвонить.

Николаю досталось место у окна. Хотя прохожих в окно было не разглядеть, понять какое время суток за окном все же было возможно.

Стол был двухтумбовым, покрытый зеленым сукном, поверх которого лежало толстое стекло. Николай понял, что еще недавно за столом сидел кто-то другой: под стеклом он разглядел календарь за 1984 год, две заметки из «Вечерки» – «Ростовское метро будет использоваться как бомбоубежище» и «Капитан Харламов: рискуя жизнью» со снимком, на котором, впрочем, нельзя было ничего рассмотреть.

В ящике стола Филимонов нашел и множество фотографий – мужчин, женщин, молодых, старых. Всего пятьдесят три штуки.

Филимонов догадался, что на фото подсудимые, подозреваемые, свидетели и прочие граждане, так или иначе попадавшие в поле зрения бывшего хозяина стола – Юрия Харламова.

На некоторых фотографиях люди безмятежно улыбались. Судя по всему, эти снимки были сделаны до того, как модели познакомились с правоохранительными органами.

Некоторые люди были запечатлены в момент ареста: на их лицах были страх, недоумение. Но иногда – улыбка, потому что они привыкли: когда тебя фотографируют, надо улыбаться.

На некоторых карточках люди были печальны и растерянны. Так бывают печальны и растерянны люди, которых неделю назад заподозрили в чем-то нехорошем. Они прожили под подозрением уже неделю, и вера в торжество справедливости начала в них угасать.

В ящике стола лежали и другие фотографии: на них был изображен, видимо, сам Харламов – седой мужчина пятидесяти лет. Вот он на отдыхе вместе с сослуживцами. Вот Харламов, Сергей и Толик на шашлыках, вот все они, включая Вику, на субботнике, выкорчевывают деревья на четвертом этаже милицейского здания – Виктория смеется и гладит Харламова по голове, он смотрит на нее и улыбается. Вот Сергей, широко раскрыв рот и закрыв один глаз, делает вид, что опустит руку на Викину грудь. Вот все они на первомайской демонстрации, Анатолий обнимает Вику за талию. Она, закатив глаза, пытается освободиться от мужчины. Вот Юра из горлышка пьет водку. Подтянутый мужчина. Видно, что следит за собой. На всех фотографиях Харламов выглядел безупречным.

Филимонов нашел в ящике стола фотографию – Вика, Сергей, Толик и Харламов позируют на фоне двери в УВД. Вика выглядит испуганной.

– Это мой первый день на работе. – Девушка заметила, что Филимонов рассматривает фото с ее участием. – Все кажется новым.

– Справа на фото Юрка Харламов. – Сергей Окошкин подошел к Филимонову и Вике. – На твоем месте сидел, но вчера он ушел на пенсию, убрать за ним не успели.

– Не страшно. Я уберу. А что, самому хозяину фотография больше не нужна?

– Думаю, что нет. Он ушел на пенсию и сразу внезапно и тяжело заболел. Фото можно выбросить в мусорное ведро – оно стоит у входа в туалет, – посоветовал Анатолий. – И то, что в ящике, тоже выбрасывай. Не успели сами ликвидировать. Извини.

Когда-то мать Филимонова работала контролером на проходной завода «Ростсельмаш»: сличала фотографии на пропуске с реальным внешним видом работника. О себе во время семейных застолий она говорила:

– Я как оператор машины времени: работаю с прошлым и сравниваю его с настоящим. Устраиваясь на работу, человек на что-то надеется. Может быть, даже хочет начать новую жизнь. Такой человек часто улыбается, перед тем как сфотографироваться делает оригинальную прическу, надевает новый костюм, даже ботинки могут быть новыми, хотя их никто не видит.

Мать заканчивала производственный монолог на минорной ноте:

– И я вижу, как он, спустя годы, идет на работу уже совсем другой, старый, некрасивый, похмельный, разочаровавшийся. И может быть, даже больной. Потерявший волосы и надежду.

– Ты, Лиза, ни с кем своими наблюдениями не делись, – советовал отец, который не раз слышал эти рассуждения от жены.

– Почему, Саша? – спрашивала Лиза.

– Жить не хочется, – говорил отец и предлагал выпить еще рюмку.

С точки зрения Николая, один вид заводской проходной, облицованной тусклой оранжевой плиткой, мог свести с ума. Ему казалось, что проходная – вход в ад, который пахнет горячим металлом и старым кефиром, бесплатно выдаваемым в ночную смену. Мать часто приносила невостребованные бутылки домой.

Николай тогда спросил мать:

– Мам, как думаешь, а можно ли угадать, кто из работников станет преступником? Вы храните фотографии, после того как человека посадят?

Мать договорилась с начальником отдела кадров, который тогда в рабочие перерывы ухаживал за ней, и Николаю под расписку выдали двести сорок фотографий бывших работников завода, осужденных за кражи, грабежи, хулиганства, убийства и изнасилования.

«Мы ничего не выбрасываем, есть фото всех преступников, даже Литвинова, изнасиловавшего пенсионерку. Нет только мастера цеха товаров народного потребления, – сказал начальник отдела кадров. – Нарпотребщик был осужден за шпионаж. Но даже я не знаю, на разведку какой страны он работал. Его дело засекретили, а фотографию уничтожили».

В отдельной папке хранились снимки осужденных ударников коммунистического труда за 1945–1960 годы, индивидуальные и групповые. Счастливые мужчины и женщины уверенно смотрели в будущее, но, как оказалось, впереди их не ждало ничего хорошего.

Николая поразил портрет старика лет семидесяти пяти. У него было морщинистое лицо, из-за многочисленных складок напоминавшее носорожью морду. У «носорога» был приоткрыт беззубый рот, а в глазах застыл ужас, будто он однажды увидел что-то жуткое и не смог забыть. Когда он умер, стало понятно, что в его глазах застыл страх его жертв, – старик был каннибалом.

Мужчина работал мастером на заводе нестандартного оборудования. Став ударником коммунистического труда, он за десять лет съел десять человек, по одному в год.

Особый интерес представляли групповые фотографии. Вот, скажем, кузнечно-прессовый цех номер два. Все ударники, шесть человек с заросшей переносицей. Но всегда видно, кто назначенный бригадир, а кто неформальный лидер.

Бригадир всегда чуть-чуть впереди. Если это женщина, то на ней самая большая шапка, типа одуванчик с начесом.

У назначенных мужчин-бригадиров – обязательно открыт лоб, волосы зачесаны либо назад, либо лежат параллельно линии горизонта. Мужчины считают, что высокий лоб говорит о большом уме.

У неформальных лидеров прищуренные глаза и плотно сжатые губы.

По фотографии, сделанной после производственного совещания, всегда можно понять, кто выступал. Выступавший, как правило, слегка растерян, все-таки попал в поле зрения начальства, но и чувство превосходства над остальным коллективом трудно скрыть – выступающие всегда улыбаются, простодушные – шире, хитрые – едва заметно. Убийцы – и потенциальные, и реализовавшие задуманное – никогда не улыбаются после собрания, для них окружающие не представляют ценности, им все равно, что о них думают.

Николай сосредоточился на карточках, размещенных на Досках почета. С его точки зрения, это были не просто снимки, а своего рода обращение к человечеству, манифест. Человек на фото говорил окружающим: вот такой я, пусть невзрачный, надел костюм, галстук, зачесал волосы назад. Вот я даже улыбаюсь, но брови у меня домиком, переносица узкая. Я слегка показываю клыки. Я опасен. Потому что я по природе хищник.

На первом курсе университета Николай разработал теорию: о характере человека можно судить по улыбке на фотографии и наклону головы: вправо, влево, к фотографу, от фотографа.

Есть люди-медведи. Они смотрят прямо в объектив, улыбаются, не открывая рта. Чтобы не были видны зубы. Такие добродушные увальни. Но они самые опасные.

Есть медвежата, то есть маленькие медведи, – медведи, которые еще не знают, кто они такие, не убившие никого, у них все впереди.

Далее. Люди-олени. Голова откинута назад. Шея открыта ножу. Это подсознательное желание быть убитым. И подсознательное желание убить тех, кто противится судьбе. Так сказать, взять на себя божественную функцию. Это сектанты, религиозные фанатики, политики.

Есть кабаны – голова наклонена вперед. Взгляд под ноги или исподлобья. Рот приоткрыт. Никогда не улыбаются. Знают, что их принесут в жертву, но будут биться до последнего. Олени – враги кабанов. С точки зрения оленей, кабаны – революционеры.

Есть белочки. Всегда растерянны, смотрят вперед, улыбаются, ничего не понимают в жизни. Они несамостоятельны. Могут всю жизнь казаться кабанами, оленями или медведями – в зависимости от животного, в чью шкуру им удастся вцепиться.

Были и другие животные. Ослы, собаки, кошки, крысы, слоны.

Увы! Разработки Филимонова никого не заинтересовали. Пару раз с докладом «Люди глазами животных» Филимонов выступил на студенческих конференциях. И всё. Оказалось, что милицейское начальство – в большинстве своем слоны, они невнимательны, плохие психологи, но запросто могут затоптать.

Была еще одна группа людей, которых он не включил в свой доклад. Орлы. Это те, кто находится вне схватки, кто лишь наблюдает за битвами между медведями и оленями с высоты птичьего полета. Орлов Филимонов придумал специально для себя. «Да, я орел, – думал Филимонов. – По крайней мере, пока я в полете».

Согласно филимоновской теории, Юрий Харламов был кабаном. На всех фотографиях у него была наклонена голова, он смотрел под ноги, рот приоткрыт, и улыбался он только на одной фотографии, на той, где обнимал Вику.

Когда Сергей и Толик ушли на обед, Пярт достала из сумки полиэтиленовый пакет с жареной мойвой. Комната номер сто пятнадцать наполнилась запахом, который Филимонов терпеть не мог, потому что он напоминал о студенческом общежитии.

«Интересная тема, – подумал Филимонов, – вкусовые предпочтения преступников».

– Мойва очень полезная, но русские парни ее не любят. Сергей и Анатолий всегда выходят из комнаты, когда я ем мойву.

– А Юра выходил? – спросил Николай.

– Не всегда, он был увлеченным человеком и мог не заметить. – Вика понюхала мойву и улыбнулась. – А мне нравится запах!

– А что из себя представлял этот Юра? – Филимонов достал из ящика стола фото Харламова. – По внешнему виду трудно сказать.

– Не знаю, он со мной никогда не разговаривал, считал себя умнее всех, тем более умнее эстонской деревенской девушки. Начальство его не любило, ему даже квартиру дали только в позапрошлом году. А где вас поселили, Николай, – Вика заглянула в шпаргалку и произнесла по слогам, – А-лек-санд-ро-вич?

– Просто Коля. А я местный, у меня мать здесь живет.

– Да я помню. Местный. – (Филимонов услышал в голосе Вики нотку грусти.)

– А я живу в общежитии МВД. В комнате площадью одиннадцать квадратных метров. А вы не обедаете?

– Я с удовольствием схожу с вами в кафе, если вы мне покажете, где оно находится.

– Кафе здесь нет, есть столовая на третьем этаже. Невкусно, но дешево.

– Я не возражаю против столовой, – ответил Николай.

Столовая никак не называлась, но зато имела номер – три. Кроме сотрудников райотдела, туда ходили работники расположенных неподалеку больниц, а также научно-исследовательского института.

Медперсонал, в основном женщины, ели салат из квашеной капусты, жареный минтай и компот из сухофруктов. Мужчины-инженеры предпочитали стакан сметаны и гуляш с макаронами.

Николай взял сметану с гуляшом и пирожок с картошкой. Вика выбрала запеканку и компот.

Людей в столовой было немного. В основном врачи. Обслуживали посетителей двое: один человек на кассе, другой на раздаче. Был еще один гость, его принадлежность Николай не смог определить. Человек не спускал глаз с Филимонова и эстонки.

Николай спросил у Вики:

– Кто это может быть? Почему он смотрит на нас?

– Наверное, это из другого РОВД, тоже милиционер, снимает вас для городского начальства.

– Меня?

– Ну да, вас же все боятся. Приехал нарушитель спокойствия. Может быть, он по губам читает. Хочет знать, о чем мы говорим.

Стены столовой украшали схемы разделки туш свиньи и коровы. Три свиные схемы, три говяжьи.

– Видите, какие у нас странные картины на стенах. Схемы разделки туш. Угадайте почему?

– У вас все странное. Но думаю, что картины повесили, чтобы закрыть дырки в стенах, – предположил Николай.

Он вспомнил, что у них дома «Охотники на привале» закрывали дырки от гвоздей.

– Правда! Угадали! О вас говорят, что вы гений сыска. Все боятся, что для вас не существует секретов! Это мы провожали на повышение Черныха. Потом Югов и Окошкин подрались и стали стрелять друг в друга! Но оказалось, что оба были в бронежилетах. Их хотели уволить, Безбородов ходил к городскому начальству, говорил, мол, с кем же он будет работать? В общем, их простили. Следы закрыли. Обещали со временем устроить здесь выставку местных художников и закрыть дырки пейзажами.

Вика рассмеялась и приложила к губам палец.

– Да, точно, этот человек читает по губам. Давайте я сяду спиной к нему.

Вика пересела, а Николай, прикрыв рот ладонью, спросил:

– У вас не очень дружный коллектив. Я прав?

– У нас каждый сам за себя. – Вика сжала губы, прищурила глаза, опустила голову, подалась немного вперед.

Николай догадался, что сейчас девушка расскажет что-то стыдное для нее самой.

– Никто никому не поможет, – выдохнула Вика. – Хотите, я вам расскажу историю из своей жизни? Я даже матери ее не рассказала полностью.

По словам Вики, в 1983 году за три весенних месяца нашли трех мертвых девушек. По одной в месяц. Не просто мертвых, а обезглавленных. Их личности не были установлены, головы так и не нашли. Была одна зацепка: у всех были использованные билеты в Театр юного зрителя. На разные спектакли. Но во всех этих спектаклях было общее: там играл заслуженный артист СССР Сергей Иванов, пятидесяти лет. Его бы задержали, и он раскололся бы, конечно, с помощью боксеров за полчаса. Но прямых улик против него не было, зато у Иванова были связи. Начальство испугалось, а вдруг ошибка. И что потом?

Анатолий и Сергей тогда сказали Вике: «Надо взять его с поличным. И вот мы подумали, что ты, Вика, сможешь нам помочь. Познакомишься с ним, ну и все дела».

Девушка испугалась: а вдруг он отрежет и ей голову? «По-русски правильно говорить – обезглавит. Не обезглавит, мы будем рядом. Может быть, он тебе сразу все сам расскажет. Испугается тебя и все расскажет», – пошутил Сергей и засмеялся. «Ничего смешного. Если мы не раскроем это преступление, Безбородов нас самих обезглавит», – перебил товарища Анатолий.

Решили, что в пятницу после спектакля Вика пойдет за ним, дождется, когда он зайдет в ресторан «Театральный», – предположительно, он знакомился с девушками именно там. Вика попросит у него автограф, представится поклонницей. На «мероприятие» Безбородов пообещал выделить пять рублей – на закуски и спиртные напитки в ресторане.

Сергей и Анатолий вспомнили, что у Вики всегда имеются двухкопеечные монеты, поэтому она сумеет позвонить. Когда спектакль закончился, Вика последовала за артистом, и он действительно завернул в ресторан «Театральный».

В ресторане Иванов зашел в мужской туалет, и его долго не было.

Вика не заметила, как он вышел, опознала по плащу.

Иванов сел за барную стойку и что-то заказал. «Хорошо, что я не окликнула его по имени-отчеству. Это был бы конфуз». Вика рассказывала очень тихо, то убыстряясь, то, наоборот, медленно. Филимонов подсел к девушке поближе, от нее пахло «Лесной свежестью». «Потому что когда я подошла ближе, то увидела, что у стойки стоит мужик с бородой. То есть это Иванов, но с бородой. Значит, хочет, чтобы его не узнали. Я поняла, что он и есть убийца, иначе зачем бороду в туалете приклеивать», – заключила лейтенант.

Сергей и Анатолий предложили сказать Иванову, что Вика проститутка. И в следующую пятницу она опять подошла к артисту. «Он глянул на меня, у него был такой безумный взгляд, что я не могла отвести глаз и даже подавилась, и он похлопал меня по спине. Иванов спросил, проститутка ли я, и предложил поехать к нему на дачу. Но после спектакля. Он признался, что актер, и пригласил меня в театр в следующую пятницу. После спектакля мы вышли с Ивановым через служебный вход. Думаю, а где же наша машина с Сережей и Толиком? Мы договаривались, что они подъедут к театру и потом будут ехать за нами. И остановят артиста, когда он будет отрезать мне голову».

Потом выяснилось, что Сергей и Анатолий не знали, где находится Театр юного зрителя, и ждали около Театра драмы, там они бывали пару раз на праздновании дня милиции. «На дачу мы не поехали, потому что я вытащила из сумочки пистолет. Пришлось предъявить удостоверение и объясниться. Мне показалось, что на глазах у Иванова выступили слезы. Я запомнила, он сказал: „Вот, значит, до чего докатился мир! Заслуженного артиста подозревали в серийных убийствах! Это уму непостижимо“».

Когда Вика вернулась в РОВД, выяснилось, что обнаружено четвертое обезглавленное женское тело, еще теплое, так что артист Иванов не может быть маньяком. У жертвы были билеты, но на спектакль, в котором не занят Иванов. Безбородов считал, что преступника надо искать среди распространителей билетов. А может, кто-то специально хочет пустить милицию по ложному следу. Пока непонятно по какому. «Я извинялась перед Ивановым, звонила в театр. Говорила, что он очень интересный мужчина. Но у нас такая разница в возрасте», – сказала Вика.

Когда Виктория закончила рассказ, Николай спросил:

– Это очень интересная история. Так и кто же отрезал головы?

– Распространитель билетов по фамилии Трифонов.

Вика наконец доела запеканку. Мужчина, который читал по губам, ушел, так и не узнав историю артиста Иванова.

– Наверное, ему выговор объявят, – рассмеялась Вика. – Заходите, Николай, ко мне в общежитие, я угощу вас килькой и кровяной колбасой, я же эстонка.

– Можно еще один вопрос? Если хотите, не отвечайте. Что вы думаете об убийствах водителей шестьдесят седьмого автобуса?

– Вы знаете, я стараюсь о таких вещах не задумываться, иначе все плохо кончится, очень плохо кончится, и про шестьдесят седьмые автобусы я ничего не знаю. Это совпадение несчастных случаев. Если троллейбус врежется в автомобиль и погибнут все пассажиры и водитель, это будет предумышленным убийством? Нет! Это будет несчастным случаем.

– Не волнуйтесь, Вика, мы во всем разберемся.

– А скажите, Николай, это Юра написал жалобу, что мы скрываем преступление?

– Откуда же я знаю? Там не было подписи.

– Анонимка, значит.

– Значит.

– Анонимки же можно не рассматривать?

– Можно.

– А почему же вас аж из Москвы к нам прислали?

– Не знаю.

Вика сменила тему:

– Николай, у вас есть дома личный телефон?

– Нет.

– Хотите, я вам подарю пятьдесят двухкопеечных монет? У меня тоже нет телефона, я собираю монеты. Чтобы всегда можно было позвонить.

– А как же вы сами будете звонить?

– На днях задержали мастера механического завода, он освоил производство медных кружочков, внешне и по весу напоминающих двухкопеечные монеты. Я взяла себе пятьсот штук. – Вика достала из сумки полиэтиленовый пакет с двухкопеечными монетами. – Берите. А я побежала. Мне еще сегодня в библиотеку идти. Начальство хочет, чтобы я подобрала цитату из Маркса о роли случайности в нашей жизни.

Домой Николай шел длинной дорогой – сквозь парк, вдоль сточных вод «Ростсельмаша», текших в Дон. Ручей напоминал небольшую речку, но от него пахло канализацией. Почему пахло канализацией, Николай не знал. Логичнее было бы предположить запах мазута, бензина или креозота. Но нет, пахло человеческими отходами.

Тем не менее вода в ручье была прозрачной, в ней отражались деревья и кусты. Как на картине Васнецова «Аленушка». В ручье не было рыб. Только крысы.

«То же ведь загадка. Почему нет рыб, а есть крысы. Существует ли связь между этими двумя явлениями?» – Николай любил разговаривать сам с собой, задавать сложные вопросы, меняя темы, перепрыгивая с явлений природы на случаи из личной жизни. Интересно, смог бы он увлечься Викой? Ради установления истины? Или просто так, ради спортивного интереса?

Сам себе Николай отвечал: «Многое зависит от самой Вики, проявит ли она ко мне интерес. Может, она сейчас вот так же идет из библиотеки и думает, могла ли бы она увлечься лысым человеком в очках, старше ее, не очень красивым. Но с чувством юмора. И очень-очень умным. Увлечься ради спортивного интереса. Что это за вид спорта?»

Не придумав названия виду спорта, Филимонов подумал о «внезапно возникших приязненных отношениях». Иногда они у него возникали. Вдруг возникнут и сейчас.

Филимонову понравился термин «внезапно возникшие приязненные отношения». Хотя чаще он имел дело с внезапно возникшими неприязненными отношениями. Неприязненные! Его раздражал сам термин. В нем слышалось бессилие угадать истинный мотив – самое интересное, что есть в преступлении.

Парк считался в городе опасным местом, жители соседних районов говорили, что чуть ли не каждый день встречают в парке маньяка, писали письма в райком партии с требованием поймать преступника. Милиция просила местных помочь в составлении фоторобота. По всем фотороботам были опознаны сотрудники милиции, вышедшие на поиск маньяка.

Филимонов заметил, что за ним, прячась в кустах, крадутся два подростка, лет тринадцати. «Наверное, думают, что я маньяк, хотят задержать. Сейчас стукнут по голове кирпичом, и все планы вдребезги – и приязненные отношения, и радующие интеллект мотивы». «А ну пошли отсюда!» – закричал Филимонов на мальчишек и достал пистолет. Подростки исчезли.

«Узнал бы он сам маньяка по каким-то особым приметам, по взгляду, по росту, по цвету волос?» – подумал Филимонов. Вот совсем недавний случай. История про двух членов партии, с которых когда-то рисовали портреты образцовых комсомольцев. Год назад Валерий Федорович Ковтун взял и отрезал жене Клавдии Ивановне ее еще красивую голову. Нет, в Валерии Федоровиче Филимонов не узнал бы маньяка.

Валерий Федорович был ударником коммунистического труда, читал книги, просматривал газеты и прислушивался к новостным программам. Никто, кроме подруг Клавдии, не заподозрил бы в нем маньяка.

Когда за мужчиной (подтянутым, несмотря на свои шестьдесят) пришли милиционеры, они застали странную картину: Валерий Федорович, в трусах и в окровавленной майке, стоял на коленях рядом с кухонным столом; на столе лежала тарелка, а в ней стояла (именно стояла, а не лежала) голова жены.

Создавалось впечатление, что Валерий Федорович ждет, когда же голова заговорит, а он не хочет упустить ни слова.

– Не шумите, – попросил Валерий Федорович милиционеров, – она говорит очень тихо. Должна сказать что-то важное.

На вопрос, зачем отрезал, Ковтун сказал, что жена ему надоела. Проснулся утром и вдруг понял, что не может больше на нее смотреть – и особенно на голову. На ноги может смотреть, на живот, там еще куда-то, а на голову – нет.

То есть классические внезапно возникшие неприязненные отношения.

Оказалось, что незадолго до убийства Ковтун купил транзисторный приемник с наушниками. Жене не понравилась покупка, ей показалось, что муж чаще слушает приемник, а не ее. В общем, пожилая женщина, у которой не было постоянных подруг, приревновала мужа к транзистору. И Клава раздавила приемник. Мужчина нашел сломанный корпус в помойном ведре. Там он обнаружил и все его внутренности: диоды, транзисторы, микросхемы. Валерий Федорович взял со стола нож и отрезал жене голову.

Оказалось, что в смерти Клавы виновата не внезапно возникшая абстрактная неприязнь, а конкретная обида.

«Трудная у нас работа, – подумал Филимонов. – Следователь должен услышать в желании посмотреть фильм „Ирония судьбы“ планы ограбить магазин телевизоров. В романтической мечте отправиться вместе с любимой девушкой на велосипеде в Крымские горы он должен угадать злодейство – отравление соседа по коммунальной квартире, владельца велосипеда».

Или вот недавно был случай. На предприятии «Вектор» работали: директор Иван Баранов, главный технолог Алексей Оленев, главный инженер Михаил Овечкин, главный метролог Сергей Лосев. Неизвестно, какие между ними складывались отношения, но как-то они работали, а «Вектор» был выдвинут на звание коллектива коммунистического труда. В прошлом году на предприятие устроился ведущий инженер Михаил Коровин. На «Векторе» он успел проработать только неделю, и директор Иван Баранов зарезал Коровина. На вопрос следователей, зачем же он это сделал, Баранов ответил, что на одном предприятии не должно работать так много крупного рогатого скота.

То есть один человек убил другого только потому, что ему не понравилась его фамилия. Не цвет кожи, как это часто бывает в Америке, а просто фамилия.

Настоящая причина так и осталась неизвестной.

В Ростове Филимонову предстояло выяснить, почему в течение года четыре водителя автобуса шестьдесят седьмого маршрута погибли под колесами троллейбусов разных маршрутов.

Никаких идей у Филимонова пока не было.

28 августа 1985 года Филимонов пришел на работу раньше всех. Его рабочее место было убрано, и фотографий, еще вчера лежавших под стеклом, он не нашел. Зато у стены стояла грифельная доска.

Второй пришла Вика, сказала, что только что пошел дождь, а она не взяла зонт и промокла. «А вы, Николай, совсем не промокли!» – заметила девушка.

«Наверное, я все-таки понравился Вике, хочет, чтобы я оценил ее фигуру», – подумал Филимонов и посмотрел, как бы сквозь мокрое платье, на Викины живот и грудь.

Потом появился Югов. Поздоровался. Сел на свое рабочее место.

Сергей Окошкин принес Филимонову серо-синюю картонную папку с надписью «Дело № 67».

По следам на папке Николай сделал вывод – ее не берегли, несколько раз на нее ставили кружки с чаем или кофе. Папку трогали жирными пальцами, не исключено, что ею убивали мух. Кто-то даже записал на обложке телефон: «Стасик. 66-98-60».

Сергей раскрыл папку на произвольной странице, посмотрел на Николая, потом на Вику, сказал с легкомысленной для четырех убийств интонацией: «Николай, если хочешь знать мое мнение, то вот оно: все это случайность. Существует некий разброс троллейбусов и количества задавленных троллейбусами людей. Где-то у этого разброса должен быть максимум. Как у любой функции. Теорию вероятности изучал?»

Сергей нарисовал мелом на грифельной доске график. Вика и Анатолий молча смотрели на своего коллегу, Анатолий иногда кивал. Оба вздрогнули и переглянулись на словах «теория вероятности». Сергей продолжал: «Вот график задавленных троллейбусами за последние пять лет. Разброс по городам СССР».

График напоминал забор. Таким забор рисуют дети – с огромными зубьями. «Города мы поместили в алфавитном порядке. Поэтому такой странный и даже страшный вид. Малые города соседствуют с большими, Новосибирск с Новочеркасском. Поэтому такие скачки».

Сергей стер график и повесил на доску заранее подготовленные картинки: «Вот графики, начиная с 1935 года, но уже без малых городов, в которых троллейбусов тогда не было. Как мы видим, Ростов вышел на первое место по раздавленным только в последнее время. А раньше среди лидеров по числу раздавленных на душу населения была Казань, потом Куйбышев и Киев». Сергей смотрел на Николая так внимательно, что со стороны могло показаться, что Окошкин хочет или загипнотизировать Филимонова, или прочитать его мысли.

– Но почему среди задавленных так много водителей именно шестьдесят седьмого автобуса? – спросил Филимонов.

– Случайность. Чистая случайность. Есть же вероятность этой случайности? Ты же не будешь этого отрицать?

– Предположим.

Сергей продолжил:

– Я попросил Вику посетить библиотеку и подобрать цитату Маркса к сегодняшнему дню. Вика, просим.

Вика поднялась и прочитала по бумажке

– Карл Маркс писал: «История носила бы очень мистический характер, если бы случайности не играли никакой роли. Эти случайности входят, конечно, и сами составной частью в общий ход развития, уравновешиваясь другими случайностями».

– Спасибо, достаточно, Вика! – сказал Сергей. – Я лично так подумал, если бы все водители погибли от одинаковых травм, то можно было бы говорить о какой-то закономерности, о некоей целенаправленной деятельности неизвестного лица. А поскольку травмы у всех разные – кому-то троллейбус переехал голову, кому-то – таз, а у кого-то пострадала грудная клетка, у кого-то вдавлен живот, то говорить о закономерности не приходится, чистая случайность.

– Хорошо, можно взглянуть на фотографии раздавленных? – Николай надеялся, что внешний вид пострадавших натолкнет его хоть на какую-нибудь мысль.

– До того или после? – Сергей трагически посмотрел на Николая, будто он был одним из раздавленных.

– До.

– Конечно можно. Вику я попрошу не смотреть на фотографии. У тебя нет допуска к этому делу.

– Подумаешь, тоже мне следователи нашлись, – усмехнулась эстонка.

В деле было четыре фотографии.

– Вот это наши жертвы, все они раздавлены троллейбусами разных маршрутов: первым, тройкой, семнадцатым и пятеркой.

Сергей посмотрел на Николая, ожидая какой-то необычной реакции, ужаса или улыбки. Реакции не было, Николай бесстрастно покачал головой.

– Да, слушаю, Сережа.

– Расскажу о каждом. – Окошкин приклеил на доску три фотографии. – Это Миша Павлов. Вот он на фотографиях в детстве, в молодости и перед смертью в сорок пять лет. Все фотографии – любительские, кроме последней, она взята с Доски почета Первого таксопарка, где погибший работал до автобуса.

По словам Окошкина, Мишу сбил троллейбус 15 декабря 1984 года. До того как устроиться в автопарк, Павлов работал таксистом, был на хорошем счету. И вдруг ушел в водители автобусов. Денег меньше, ответственности больше. Почему? У Окошкина не было ответа.

Сергей протянул папку Николаю.

На последней фотографии Миша был похож на обычного среднестатистического таксиста, который мог без долгих раздумий пустить в ход монтировку. На фото он был гладко выбрит, имел наглый взгляд, улыбался: рот чуть приоткрыт, один зуб золотой. Костюм, галстук, кепка с шашечками и буквой Т. Прическа – чешская полька. Усики.

– Очень удачная фотография. Здесь он как мраморный, ни одной морщинки. С нее эмальку на памятник сделали. Жена настояла, – объяснил Сергей.

Жена Галина была на десять лет младше Михаила, их совместному ребенку было пятнадцать. По словам мальчика, они с отцом каждые несколько дней в неделю ходили на рыбалку и в зоопарк. Жена сообщила, что муж любил работу и самостоятельно изучал материальную часть автобуса ЛиАЗ. Кроме того, Павлов активно участвовал в художественной самодеятельности – играл на гитаре. Бывший таксист нравился женщинам и мог постоять за себя и семью.

– Мог постоять? Ранее судим? – спросил Николай.

– Почти угадал! На счету Миши пятнадцать суток за драку в ресторане «Центральный». Заступился за жену и сына.

– Они были с ним в ресторане?

– Нет. По стечению обстоятельств в ресторане он встретил первого мужа жены. Михаил и первый муж сначала выпили, а потом стали обсуждать известную им женщину. А затем и ребенка от второго брака. Понятно, что темы скользкие и обсуждение закончилось дракой. Кто-то кому-то врезал, мы и не разбирались. Пятнадцать суток дали обоим.

Окошкин немного нервничал, но старался говорить спокойно.

– Почему не разбирались, это важно. Рассказывайте дальше, – попросил Филимонов. Сказал неожиданно строго и на «вы». – Я вижу, тут есть над чем работать.

– В день своей смерти, пятнадцатого декабря тысяча девятьсот восемьдесят четвертого года, Павлов покинул свой дом около полуночи. Сосед по фамилии Резванов вышел в подъезд покурить после окончания хоккейного матча. Соседу, с которым Павлов столкнулся на лестничной клетке, показалось, что Михаил шел с закрытыми глазами и помимо своей воли. Михаил не хотел идти, хватался руками за перила, крестился и ругался матом. В подъезде нашли один ботинок Павлова.

– То есть он шел по городу босиком? Зимой? – удивился Николай.

– Выходит, что так, – вздохнул Сергей. – Он был очень увлекающийся человек. Жена говорит, что мужа в полночь вызвали на работу, но подозревает, что у Михаила была любовница. Так как в двенадцать ночи автопарк уже не работал.

– Вопрос: а как его вызывали на работу? У него есть телефон?

– Это самый непонятный момент в истории. – Сергей говорил тихо, стараясь не злить Филимонова. – Телефона у него нет. Вроде бы пришел курьер, передал записку.

– А курьера кто-то видел? – спросил Филимонов. – Он был из автопарка?

– Нет, никто не видел курьера. О нем сказал сам Павлов. Сказал жене: «Пришли теперь и за мной, требуют, чтобы явился на работу, мне надо идти».

– По какому маршруту шел Павлов, хотя бы это вы выяснили?! – Филимонов неожиданно ударил кулаком по столу.

Окошкин вздрогнул и громко доложил:

– Шел по темным улицам, потом вышел на освещенную часть Энгельса. Хотя улица была освещена, но не очищена ото льда. Миша поскользнулся, а водитель троллейбуса не увидел прохожего, потому что его ослепили фары встречного автомобиля. Предвидя вопрос, отвечу, водителя автомобиля не нашли.

Филимонов строго посмотрел на сидящего с закрытыми глазами Югова.

– Анатолий, запишите себе в блокнот: «Найти телевизионную программу за пятнадцатое декабря тысяча девятьсот восемьдесят четвертого года».

– Где ж я найду эту программу? – растерялся Югов.

– Например, в Библиотеке имени Карла Маркса.

– Я там не записан.

– Запишетесь.

– Паспорт не забудь, – посоветовала Вика. – Без паспорта не запишут. Адрес я тебе дам.

– Сейчас идти? – спросил Югов.

– Подождите, ваш коллега еще не закончил. – Филимонов говорил начальственным тоном.

Второй жертвой троллейбусов был Виктор Степанович Илеш.

– Это такая венгерская фамилия, – объяснил мрачный Окошкин. – Его отец во время войны попал в плен, отсидел в тюрьме, ему здесь понравилось, остался в СССР. Все, что нам известно об отце Виктора Степановича.

В юности и зрелом возрасте Виктор работал мясником на Старом базаре, его ценило начальство. Виктор Степанович даже хотел вступить в партию, но его сразу не приняли, сказали, что если отец судимый, то сын должен проходить в кандидатах семь лет.

– «Неожиданно для других работников рынка Илеш в тысяча девятьсот семьдесят девятом году ушел в водители. Виктор неоднократно участвовал в соревнованиях по фигурному вождению. Во время Олимпиады был командирован в Москву, где работал водителем автобуса семьсот тридцать шестого маршрута», – прочитал Окошкин. – «Благодаря работе мясником всегда был подтянут. Став водителем автобуса, продолжал заниматься спортом».

– Какой вид спорта? – спросил Николай.

– Силовые виды. Точно не знаю. Это из характеристики, предоставленной автобусным начальством. Узнать точнее?

– Не надо. Виктор и Михаил знали друг друга?

– Конечно, в автопарке все знают друг друга.

– Как он погиб?

– Случайность. Пьяный был. Бежал за троллейбусом, поскользнулся, упал прямо под колеса троллейбуса. Это как раз ему грудь раздавило.

– Не понял, троллейбус дал задний ход? И раздавил Виктора?

Сергей засмеялся, но, увидев строгий взгляд Филимонова, осекся.

– Нет, что вы. Следом ехал другой троллейбус. Водитель не заметил ползущего прохожего, потому что был дождь со снегом. Принял его за спящую собаку. Справка от метеорологического центра о состоянии погоды прилагается.

– Это было далеко от его дома?

– В пяти километрах.

– Женат?

– В том-то и дело, что нет, жена бросила его, когда Виктор ушел со Старого базара. Говорят, что к нему ходила одна дама. Но ее никто не видел в лицо.

Окошкин вытащил из папки ламинированную фотографию: «Это он на Красной площади в Москве, рядом с Мавзолеем».

На фото Виктор был похож на иностранного туриста, немца. На голове у него была синяя бейсболка с олимпийскими кольцами, он был в шортах и белой рубашке с многочисленными надписями «Олимпиада-80» латинскими буквами. Виктор не улыбался, губы его были стиснуты, шея напряжена.

Как и Павлов, Илеш ушел из дома поздно вечером 12 января. Единственный свидетель – соседский мальчик Степан, которого отец выгнал из дома, видел, что Виктор шел, покачиваясь и вытянув руки вперед. По мнению Степана, сосед был пьяным. «Какой хороший мальчик, – обрадовался Филимонов. – Записывайте, Анатолий! Нужна телевизионная программа за двенадцатое января».

Окошкин достал из папки еще одну фотографию.

– А это Леонид Иванович Свиридов. Самая страшная смерть. Третьего марта тысяча девятьсот восемьдесят пятого года, ориентировочно ровно в полночь, троллейбус прижал его голову к стене кирпичного дома на площади Донского Корпуса. У троллейбуса отказали тормоза. – Леонид Иванович кричал, пока не умер, но его никто не слышал. Это было воскресенье, поздно, место безлюдное.

Окошкин протянул Филимонову фотографию. На фотографии Леонид Иванович был в костюме и шляпе. Плюс очки с большими диоптриями.

Как выяснилось уже после смерти, покойный плохо видел, но этот факт от медицинской комиссии скрывал, учил оптическую таблицу Сивцева наизусть. Взгляд тревожный, но демонстративно приветливый. Улыбается, но рта не открывает. Смотрит прямо.

– Леонид Иванович похож на директора школы, – предположил Филимонов.

– Так и есть, до автопарка Свиридов работал в двадцать второй школе. Кстати, на этом фото он снят на прежнем рабочем месте. Потому в руке авторучка, – объяснил Сергей.

– Он левша?

– Нет. Это фотограф напутал. Часы на фото на правой руке и буквы в зеркальном изображении. Видишь за спиной плакат с надписью «ШАММОТА», а правильно «Атоммаш».

– Понятно, – усмехнулся Николай. – Меня интересует, при каких обстоятельствах погибший вышел из дома?

– Неизвестно, – сказал Сергей смущенно.

– Телепрограмму за третье марта тоже найти? – спросил Югов.

– Обязательно. И надо выяснить, как у него складывались отношения с учениками и другими учителями. А вы, Сергей, продолжайте.

Окошкин вытащил из папки еще одну фотографию. На ней был изображен толстяк лет пятидесяти.

– А это Саша Горбачев – наш коллега, в смысле сотрудник правоохранительных органов до тысяча девятьсот семьдесят седьмого года. Погиб пятнадцатого февраля тысяча девятьсот восемьдесят пятого года. В Ростов приехал в тысяча девятьсот семьдесят пятом году из Воронежа, хотел жить поближе к морю. «Потом, – говорил, – в Таганрог переведусь, а потом в Керчь, там люди лучше». Такие у него были планы. Я его немного знал. Пару раз выпивали. Осторожный, умел сам остановиться. Я о выпивке и бабах. Звезд с неба не хватал, но и того, что само шло в руки, не отпускал. Нормальный мужик. Семья, дети. Кажется, они его не любили. На похоронах никто не плакал. На фото видно, что покойный сфотографировался, как артист, в анфас. В молодости хотел быть актером, вроде Моргунова, подражал ему в походке, просился в дублеры. Но артист ему не ответил. На фото он улыбается, еще не подозревает, как все кончится. – Сергей усмехнулся. – Это его предпоследняя фотография. Последнюю не дай бог на ночь увидеть. У него раздавленное колесом лицо. Следы протектора видны. Комплекция подвела. Саша Горбачев был весь такой неловкий, малоподвижный.

– Что думаете, Анатолий? – спросил Филимонов у Югова. – А то я смотрю, вы опять закрыли глаза – спите?

– Не сплю. – Югов открыл глаза. – Я ему говорю: «Ты избегай жирной пищи и углеводов». Но Саша отвечал: «Не могу, поверишь, не могу. И углеводы люблю, и жирную пищу». Я думаю, что он умер от инфаркта. Испугался, увидев рядом троллейбус, сердце и остановилось, потерял сознание, упал, троллейбус на него и наехал.

– Ну правильно, он понял, что не сможет убежать, потому и испугался, – сказал Сергей. – Я в студенческие годы на стройке работал, там говорили: «Не кирпич убивает человека, а страх перед его падением». Сердце не может так долго ждать смерти и умирает само по себе. Он ведь ушел из милиции, чтобы нормы ГТО не сдавать. У нас до Безбородова начальником некий Черных был. Всего полгода проработал. Фанат ГТО. Типа все всё должны сдать. А у нас, кроме Толика, никто стометровку не пробежит.

Черных был местной легендой. Его историю вспоминали, когда надо было рассказать о человеке, сделавшем стремительную карьеру. Филимонову о Черных рассказывал Безбородов.

Однажды подполковник Василий Петрович Черных посмотрел передачу производства телевидения Германской Демократической Республики – «Делай с нами, делай, как мы, делай лучше нас». Передача была посвящена спорту. На следующий день, придя на работу, он объявил, что все, кто хочет трудиться во вверенном ему ОВД, должны сдать нормы ГТО.

Подчиненные пытались переубедить начальника, говорили, что милиционеры должны метко стрелять и быстро ездить на автомобиле, потому что у них профильные виды спорта – автогонки и стрельба. Бег или подтягивание – это факультатив. Кто хочет, пусть бежит и подтягивается, но всем это не обязательно.

Однако Черных был непреклонен.

Решение предложил лейтенант Витя Шайтанов, который как раз собирался на пенсию, буквально дорабатывал последние дни. Ссориться с начальством ему не хотелось, тем более что он не слышал на правое ухо. Витя – лысый худой мужик небольшого роста – понимал, что нормы ГТО ему не сдать. Он и предложил: «А давайте мы все подстрижемся налысо. И позовем на сдачу норм ГТО спортсменов, которые тоже подстригутся налысо, – поставим каждому по бутылке водки. Черных ничего не заметит. Он нас и так почти не различает».

И Черных действительно не заметил или сделал вид, что не заметил. Кто-то же должен работать в милиции. Может быть, Черных его начальство объяснило, что так нельзя с людьми. Но через полгода Василия Петровича забрали на повышение. Оказалось, что только Октябрьское отделение сдало нормы ГТО. Начальство оценило.

– А Шайтанов еще жив? – спросил Филимонов.

– У него все хорошо, в школе охранником работал, в прошлом году умер естественной смертью. Кстати, на гробничку ему поставили фотографию вот с этого коллективного снимка. Увеличили и поставили. – Окошкин достал из своего стола фотографию тридцать на сорок. – Случайно мимо проходил фотограф областной газеты. Снял нас фотоаппаратом «Никон», который купил накануне за пятьсот рублей. Сначала фотограф не хотел печатать фотографии, потому что думал, что никогда нас больше не увидит. Но в тот же день у фотографа этот фотоаппарат украли. А я нашел вора. В общем-то, случайно. Вор дал объявление в газету: «Продаю „Никон“». Я на всякий случай ответил: «Куплю». Оказалось, это тот самый. У фотографа на корпусе тайная метка была – звезда Давида. Фотограф в знак благодарности каждому милиционеру Октябрьского райотдела напечатал по фотографии. Вот на первом плане, единственный с волосами и в фуражке, – Черных.

– А Юрий Харламов тоже есть на фото? – спросил Филимонов.

– Конечно, вот он, в вязаной шапке. – Сергей удивился вопросу Филимонова. – Хороший мужик, но не для нашего коллектива, слишком принципиальный. Вика, что ли, рассказала?

– Нет, Вика мне ничего не рассказывала, – соврал Филимонов.

– Ничего я не рассказывала, вы сами все рассказываете, потом забываете, а на меня валите, – возмутилась девушка.

– Стоп! Стоп! Стоп! Отставить! – Филимонов повысил голос.

– Давайте о деле. А подозреваемые у вас есть?

– Нет! То есть были, а сейчас нет. В том-то и дело. Все случаи – несчастные. – Сергей развел руками, как фокусник, показывающий, что в руках у него пусто.

– Как нет? А за рулем же кто-то был?

– С каждым случаем отдельно разбирались. Но! Презумпция невиновности! В чем люди виноваты? Разве был у них умысел? К тому же у многих есть алиби. Оказалось, что по документам в день происшествия некоторые водители троллейбусов были в другом городе. Они предъявили фотографии оттуда и свидетелей их пребывания.

Придя домой, Николай развесил над кроватью фотографии раздавленных, так чтобы можно было лежать, смотреть, и думать, и думать. Взял в руку карандаш.

Конечно, это были не люди-олени. Они не хотели быть убитыми, и они не хотели бороться с кабанами-революционерами. Скорее всего, они сами были убийцами, возможно, убийцами-мечтателями – медвежатами. Теми, кто хотел бы кого-нибудь убить, но не успел.

– Что это за люди, Коля? – спросила мать. – Почему одни мужчины?

– Это водители шестьдесят седьмого автобуса. Их убили.

– За что, сынок?

– Это и предстоит мне выяснить.

На следующий день Филимонов объявил Безбородову, что надо действовать активно – например, самому устроиться водителем в автобусный парк, внедриться в коллектив. Проработать месяц-другой.

– Вы хотите этим лично заняться? На месяц-другой у нас лишних людей нет. Хотя… – Полковник задумался. – Действительно, займитесь. Но имейте в виду, так просто в автопарк не устроишься.

Безбородов внимательно посмотрел на Николая, оценивая степень его настойчивости.

– С улицы туда людей не берут. Когда наш бывший коллега Саня Горбачев к ним устраивался, ему пришлось проходить серьезные проверки.

– У меня еще одна просьба. Нужна машина. Может быть, предстоят погони.

– Водитель сейчас в отпуске, разве что вы сами сядете за руль.

– Хорошо, я сяду.

– Садитесь. Но имейте в виду, в городе много автопарков. И адресов у нас нет – они все время меняют месторасположение. Спросите у пацанов, – может, они что знают.

– Не, ничего не знаем, – ответили хором Сергей и Анатолий.

– По телефону всегда связывались. В деле должен быть телефон. Но по старому адресу, сейчас новый.

– Ну а как же люди ходят на работу? – допытывался Николай.

– По ночам служебный автобус всех собирает, а потом отвозит в автопарк. Автобус без окон. А после смены всех развозит по домам.

– А если мы ночью на служебной машине выследим этот автобус и поедем за ним?

– Можно, конечно, – вздохнул Толик. – Но это бесполезно потраченное время. Наугад будем колесить по городу, хотя бы какая-нибудь зацепка. Мы не в Америке, у нас же все машины одинаковые.

Вика сказала:

– Но не было же никаких убийств, просто череда несчастных случаев. Давайте, Николай, лучше погуляем с вами вдвоем по ночному городу!

На самом деле Филимонов не собирался «наугад колесить». У Николая был план. Не то чтобы секретный, но коллегам о своем однокласснике Вите Коротком из автопарка Филимонов решил не рассказывать.

– Мам, ты давно видела Лидию Сергеевну? Хочу их с Витей навестить!

– Года два не видела. Если пойдешь к ним, передавай привет! Скажи, до сих пор помню, как Витя говорил, что не хочет сидеть с тобой за одной партой, потому что ты решил стать следователем.

В школе Витя был самым маленьким в классе, правда, к шестнадцати годам он заметно вырос и уже не был самым маленьким, но прозвище дворовые мальчишки менять не стали.

Витя Короткий жил на Второй Клубной в трехэтажном доме. В доме были деревянные перекрытия и деревянная лестница в подъезде. При каждом шаге лестница громко пищала, как детская резиновая игрушка, когда на нее наступает ребенок. «А Вити нету, он ушел по делам и не скоро будет». – Мать Вити долго не открывала дверь. Николай догадался, что женщина рассматривает его в глазок. Филимонов снял очки и улыбнулся.

Дверь открылась.

– Лидия Сергеевна, вы прекрасно выглядите. – Николай вытащил из-за спины три астры. – Это вам.

– Коля Филимонов, ты ли это? – узнала гостя Лидия Сергеевна. – А я громко телевизор смотрю. Там говорят, что в Ростове хотят метро строить.

– Нет дыма без огня.

– Витька в магазин пошел за продуктами, сейчас придет. Я всем мужчинам говорю, что Витя не скоро будет.

– А если бы девушка пришла?

– Я бы ее угостила чаем и пригласила подождать. Только дамы не ходят в наших краях, боятся.

Лидия Сергеевна и Николай не заметили, как Виктор вошел в квартиру.

Витя выглядел, как и положено человеку, перенесшему четыре автомобильные аварии и одну клиническую смерть. Мизинец на левой руке Короткого был неестественно оттопырен. На правой руке не было большого пальца. «Не бойся, Коля, я теперь такой, – успокоил Виктор бывшего одноклассника. – Имею пугающий вид. Ты бы видел меня без рубашки. Но есть и преимущества. В автопарке ответили: „Конечно берем, раз ты такой нераздавливаемый, будешь у нас автослесарем под автобусы лазать. А там, глядишь, и на маршрут выйдешь“. А я очень хочу на маршрут».

Виктора трижды сбивали легковые автомобили и один раз автобус. В последний раз «жигули» переехали Короткого в районе грудной клетки. Но он выжил.

– Ты знаешь, Коля, при клинической смерти ты не видишь никаких лабиринтов или подземных ходов, в конце которых горит свет. Видишь молодую голую женщину. Просто людям стыдно об этом говорить. А мне не стыдно.

– Интересно, а что женщины видят перед смертью, ни у кого не спрашивал? – Лидия Сергеевна с подозрением посмотрела на сына. – Неужто тоже голых женщин?

– Не знаю, мам, в соседней палате лежала девушка по фамилии Мартынова, ее сбил автобус, но она в конце концов умерла и ничего не рассказала. А других я сам не спрашивал.

Короткий тяжело вздохнул. Открыл кухонный столик, достал пузырек и выпил сразу пять таблеток.

– Это от бессонницы врачи прописали. Мне инвалидность дали, но все равно хожу на работу – не могу дома один.

– Да как же ты один, Витя? Ты же с матерью живешь. – Лидия Сергеевна немного обиделась.

– С матерью тоже не могу.

– Жениться тебе надо, – сказала Лидия Сергеевна.

– Да кто же за меня пойдет? У меня же грудь из легированной стали, три миллиметра толщиной. Недавно с Зиной Перчаткиной встретился, говорит, что развелась. Я ее на пляж пригласил, разделся и тут же оделся, увидел, как она на меня смотрит. У меня ведь вся грудь во вмятинах, а ноги в синяках. От пуль. Я же подрабатываю мишенью в милиции, на мне снайперы тренируются. Раз в неделю, а перед праздниками – чаще. – Виктор замолчал. – Но хватит грустить. Давайте веселиться.

Витя вышел в соседнюю комнату, вернулся с огромным молотком.

– Коля, ударь меня в грудь этим прибором, – попросил Виктор.

– Зачем это? – удивился Николай.

– Бей, бей, не стесняйся, – подбодрил Виктор.

– Бейте его, бейте, – выглянула из кухни Лидия Сергеевна. – Будет интересно.

– С Николаем мы давно не виделись, ему неловко, – сказал Виктор. – Мать, бей ты.

– С удовольствием.

Лидию Сергеевну долго уговаривать не пришлось. Она размахнулась и изо всех сил ударила сына молотком грудь. Виктор охнул и упал, но тут же вскочил и засмеялся:

– А мне не больно, а мне не больно, а мне не больно!

Короткий задрал майку, и Николай увидел, что Виктор напоминает робота из какого-нибудь фантастического фильма. «Доктор Николаев постарался, – объяснил Виктор. – Когда меня первый раз сбила машина, он поставил мне металлическую пластину на грудь. Потом, когда меня в последний переехал автобус, мне сделали железный живот».

Железными у Виктора были ступня на правой ноге и полностью левая рука. «Пятка – моя, из кожи и костей, без винтов и шурупов, самое уязвимое место, ахиллесова пята», – засмеялся Виктор.

Кроме пятки, уязвимыми были часть спины, а также ноги и бедра.

– Если вдруг попадут в задницу, то очень больно. Есть такие садисты среди милиционеров, которые специально в задницу целят, – объяснил Виктор.

– Настоящими пулями? – удивился Николай.

– Что ты, резиновыми, конечно.

– А ты расскажи про эстонку из милиции. Это такая садистка в милиции работает, все норовит в ягодицу Вите попасть, – вклинилась в беседу мать Виктора.

– Это правда. Я ее когда-нибудь задушу, и мне ничего за это не будет, – подтвердил Короткий.

Говорить о работе в автопарке Витя категорически отказался:

– Коля, пойми меня правильно, с нас со всех взяли подписку. Это же автобусный парк. Могу сказать, там есть что копать. Но я тебе ничего не говорил. Если сам что накопаешь, дело твое. Кто-нибудь знает, что ты пошел ко мне?

– Нет. Я не доверяю сослуживцам.

– Слава богу. Никому не говори, что заходил ко мне. Меня обещают водителем на шестьдесят седьмой автобус поставить. Узнают, что ты приходил, и не поставят.

– Можно только один вопрос: а про задавленных троллейбусами что-то говорят в автопарке?

– Ничего не говорят, Коля, прости. – Виктор развел руками. – Я, наверное, пойду, мне надо на субботник.

– Ну хоть подскажи, как мне найти служебный автобус, – взмолился Николай.

– Хорошо, но это последний вопрос и последний ответ. Будет черная машина без окон с надписью «Ветеринарная помощь». На ней будет огромный желтый крест. Ровно в три ночи она подъедет к воротам кондитерской фабрики на Берберовке. В нее сядут сразу три человека: один в пальто, другой в костюме, третий в шортах.

В два часа сорок пять минут Николай подъехал к кондитерской фабрике. Остановился в ста метрах от проходной и вышел из автомобиля.

Со стороны могло показаться, что водитель пытается завести заглохшую машину, которая, судя по внешнему виду, не должна была ехать, но все же как-то поехала. На лобовом стекле автомобиля была трещина, фара справа отсутствовала. «Так даже лучше, считай, что это маскировка, – сказал накануне Безбородов. – Никто не подумает, что это милицейский автомобиль».

Из-за забора кондитерской фабрики доносилось негромкое бульканье. Николай подумал, что так может булькать огромная емкость с шоколадом. Пять на пять метров. Глубиной два метра.

Пахло жженым сахаром и коньяком. «Коля, ты так много ешь шоколадных конфет, разве ты не знаешь, что туда добавляют коньяк? – говорила в детстве мать Николаю. – Так ты сопьешься, сынок!»

Однажды Филимонов тайком от родителей купил пятьдесят шоколадных конфет – так ему хотелось охмелеть и потом петь песни, как соседка тетя Клава. Николай съел тридцать штук, и его вырвало.

В общем, Николай колесил за автобусом около часа. За это время черная машина с желтым крестом останавливалась у проходной завода «Ростсельмаш», у Дворца культуры того же завода, на площади рядом с Театром юного зрителя, на площади Карла Маркса. По оценкам Николая, в автобусе должно было быть двенадцать человек в возрасте от двадцати до шестидесяти лет.

Затем черная машина около тридцати минут двигалась по направлению к Таганрогу. Потом свернула на проселочную дорогу, к Мертвому Донцу.

Автобусный парк напоминал средневековый замок. Площадку, на которой стояли автобусы, от прочего мира отделял глубокий ров и бетонный забор с колючей проволокой. По углам автопарка были расположены вышки, на которых Филимонов разглядел мужчин в форме, напоминающей военную.

Посередине площадки находился офис – кубическое бетонное сооружение без окон. «Этажей пять, наверное», – подумал Филимонов.

Следователь отогнал «жигули» подальше от автобусного парка, вышел из машины и попытался незаметно подойти к канаве – кое-где края рва густо заросли травой.

Подкравшись поближе, Филимонов обнаружил, что канава заполнена водой. О глубине рва можно было только догадываться. По крайней мере, уровень воды был метра на три ниже уровня поверхности.

Стены рва были забетонированы. Теоретически можно было преодолеть пятиметровый ров вплавь. Но как из него выбраться? И надо быть человеком небрезгливым – в воде плавали мусор и дохлая птица, похожая на речную чайку.

Чтобы попасть на территорию автопарка официально, надо было пройти по мосту через ров. Примерно такой мост Филимонов видел в фильме «Призрак замка Моррисвилль».

У входа на мост стояли два абсолютно одинаковых охранника в балаклавах – белой и черной.

«Видимо, чтобы их как-то можно было различать», – подумал Филимонов и сказал:

– Я из милиции, мне к начальству.

– Начальства нет на месте. – Охранник в белой балаклаве внимательно посмотрел на Николая.

– Уходите, нам не велено разговаривать с посторонними. – Охранник в черной балаклаве перегородил Филимонову дорогу.

– Я из милиции, мне надо поговорить с сотрудниками, – настаивал Филимонов.

– Сотрудники выехали на места, – отчеканил белый охранник.

– Вы врете, я видел, что ни один автобус еще не выезжал с территории.

– Мы сейчас спустим собак. – Черный охранник достал из кармана свисток.

Раздалась трель. Филимонов услышал, как где-то в глубине автопарка залаяли в ответ собаки.

– Хотите поговорить с собаками? – усмехнулся охранник в белой балаклаве.

В отдел Филимонов приехал через три часа, на въезде в город сломался служебный автомобиль, его пришлось бросить и ловить такси – прыгать, махать руками, бросаться под колеса, кричать, что он из милиции, что заплатит втрое больше, что ему срочно надо в больницу.

Наконец остановился мужик на старой «Волге», который сказал, что не знает, где находится Октябрьский РОВД, но знает двадцатую больницу: «Вы же сами говорили про больницу». Мужик объяснил, что сам он из пригорода, а в больницу возил тещу, когда той вырезали аппендицит. «Теще там понравилось; оказалось, что у нее не только аппендицит, но и почки».

Филимонов согласился доехать до двадцатки и там взять другую машину. Деньги у Филимонова закончились, и ему пришлось отсыпать второму таксисту полтора рубля двухкопеечными монетами, которые ему подарила Вика. «Как такое может быть? Меня не пустили в автопарк! – кричал Филимонов, придя в отдел. – Мы же власть или не власть?»

На крик Николая пришел и слегка нетрезвый полковник Безбородов, который, усмехнувшись, заметил: «Задача милиции поддерживать баланс между добром и злом, а не ломать заведенный не нами порядок. Есть автопарк, и он работает, и никто не жалуется».

Когда Филимонов уже подходил к дому, откуда-то из подворотни выскочила женщина в соломенном сомбреро. Она взволнованно заговорила: «Это я, Витя Короткий. Ты, Николай, ко мне больше не приходи. Вчера, когда ты ушел, явились два типа, которые сказали, что если еще раз увидят тебя на Клубной, то меня опять собьет машина, и не факт, что так же удачно, как и раньше».

Для допроса работниц троллейбусного управления Филимонову выделили комнату в конце коридора – номер сто пятнадцать. От всех прочих комната отличалась тем, что ее стены были покрыты голубой шахтинской плиткой. На допросах настоял Николай. Все остальные были против. «А как же презумпция?» – спрашивали Югов и Окошкин.

Николай звонил при всех полковнику Максимову, говорил, что в целом все хорошо, но есть некоторое недопонимание важности его визита в Ростов. Филимонову выделили комнату.

Плитка делала этот кабинет похожим на проходную завода, превращала его в производственное помещение, в заводской цех, а работу милиционеров – в обычный производственный процесс.

Плохо видящему Филимонову показалось, что плитка покрыта трещинами. Трещины напоминали настенную живопись в испанской пещере Альтамира.

Вот буйволы, вот, если присмотреться, можно увидеть среди них убегающую лису.

«Кстати, лис я не осмыслил, – подумал Филимонов. – Это упущение».

Вот с трудом угадываемые контуры оленя. Оленю Николай обрадовался, словно увидел старого знакомого: а вдруг роспись в пещере как-то связана с классификацией людей по их сходству с животными? И это одна из первых попыток.

Филимонов часто говорил самому себе: следователь и исследователь отличаются лишь двумя буквами и целью – следователь хочет узнать правду о преступлении, исследователь – об устройстве мира, и преступление лишь частный случай этого мироустройства. Но, как ни странно, существенный, а иногда и самый главный. Ведь, если разобраться, каждый эпизод в истории человечества – это история преступления. Филимонов гордился своей причастностью к мировой истории, к пещере Альтамира.

«Чем разрисованы стены? – подумал Филимонов. – Охрой, что ли?»

Николай плюнул на палец и решил проверить только что родившуюся гипотезу.

Анатолий, которому поручили познакомить Николая с новым рабочим местом, опередил Филимонова, он вошел в комнату и громко крикнул:

– Анаит! Анаит! Сто двадцатая не убрана! Я же просил! Прошу прощения, Николай. Анаит из Чалтыря каждый день на работу ездит, молчаливая, раньше корректором в газете работала, помогает нам отчеты писать. Анаит – богиня плодородия и любви, так она сама говорит. Не проверишь. Не допрашивать же. Или допросить?

Как по волшебству тотчас появилась Анаит, маленькая худая армянка лет пятидесяти. В руках у нее было ведро воды. За пять минут Анаит смыла буйволов и оленей со стен.

Оказалось, что это никакая не охра, а кровавые подтеки.

Анатолий пояснил:

– Это у нас комната для допросов. Пыточная, другими словами. Шучу, – рассмеялся он. – Но лишь отчасти. Вот здесь Валерий Федорович нервы нам трепал, это тот, который голову жене отрезал. Вот здесь мы его допрашивали. – Анатолий показал на батарею под стеной. – Пришлось приковать к батарее. Не хотел признаваться в очевидных вещах. Говорил, что сам он ни в чем не виноват, просто посмотрел фильм «Всадник без головы» и надо судить его подсознание, а не физическое тело. И не нам, кто мы такие, а Понтию Пилату. Это он «Мастера и Маргариту» прочитал после «Всадника». А вот здесь, – Анатолий показал на трещину в плитке на уровне человеческой головы, – мы допрашивали чемпиона города по бегу на среднюю дистанцию Ивана Михайлова, который ограбил ювелирный магазин. Тоже много крови выпил, но и мы из него много крови выпили. Боксеры из общества «Динамо» с ним работали.

Анатолий подумал, стоит ли рассказывать о деталях работы с чемпионом города, решил, что не стоит, и продолжил:

– Вот это табуретка, на которой должен сидеть или стоять допрашиваемый. На всякий случай, вдруг понадобится по работе, в потолок мы вбили крюк. В шкафу веревка. Это для экспериментов. Вот ваш стол, бумага, если вдруг захотите что-то записать. Вот кнопка для вызова дежурного милиционера. Это если надоест разговаривать с допрашиваемым. В шике ткань, если надо завязать допрашиваемому глаза, и перчатки – лайковые и резиновые. Если что-то надо убрать, кричите: «Анаит!»

– Понял, – сказал Филимонов.

– Это шкаф. – Анатолий показал на стальной, крашенный зеленой краской короб в углу. – В шкафу набор дантиста: гвозди, молоток, веревка. Есть фотоаппарат «Смена», магнитофон «Весна». – Анатолий подмигнул Николаю. – Начальство требует идти в ногу со временем. А это дверь в душ и туалет, если выдастся тяжелый день. Всё как везде, – наверное, и сам всё знаешь. А я люблю допрашивать: на допросе ты и актер, и режиссер, и зритель. И от тебя зависит, что получится в результате – комедия, трагедия или мелодрама. Сам-то часто допрашивал? Сами то есть. – Анатолий вспомнил, что с Николаем надо говорить на «вы».

– Было дело. – Николаю не хотелось вспоминать о допросах. – Как-нибудь потом расскажу.

– Ладно. Тогда я пойду. Осматривайтесь. – Анатолий закончил экскурсию. – А вот это у нас обычный городской телефон, можно позвонить Вике, попросить, чтобы принесла чай или какие-нибудь бутерброды. Номер – сто пятнадцать, по номеру комнаты.

На самом деле Николай любил допросы. Но не за театральную сторону. А за научно-исследовательскую. Ему казалось, что это какой-то важный момент в жизни человека. Одна из тропинок на пути к познанию мира.

«Чем допрос отличается от беседы? – иногда думал Николай. – Да почти ничем. На допросе есть допрашиваемый и допрашивающий. Их роли определены процессуальным кодексом и в ходе следственного мероприятия неизменны. В обычной беседе допрашивающий и допрашиваемый могут неоднократно меняться ролями».

Филимонову казалось, что с первой женой он развелся из-за того, что, разговаривая с ней, постоянно чувствовал себя на работе следователем.

Впрочем, он и познакомился с ней как следователь.

Анна Решетникова была женщиной стройной, но на пять лет старше Николая, которому на момент их встречи было всего двадцать четыре года.

У Анны были светлые волосы, длинные ноги, чистая кожа и ровные зубы. Анну обвиняли в убийстве матери. Но потом выяснилось, что мать жива. Просто уехала в Грузию. В милицию обратилась соседка Анны, которая не любила девушку из-за ее неуважительного отношения к старшим. Мать Анны была ее подругой.

Николай на допросе поинтересовался у гражданки Решетниковой – тогда еще не было известно, что мать жива, – с героем какого фильма она себя ассоциирует.

Неожиданные вопросы были коньком Филимонова.

Иногда после вопроса, где человек был в ночь на 15 августа 1980 года, он вдруг спрашивал: «А что вы думаете о Всемирном потопе? Он упоминается в Библии, в мифах шумеров и некоторых других народов. Но мне интересно, что думаете лично вы?»

Такие вопросы сбивали допрашиваемого с толку.

Филимонов не рассчитывал, что человек, ограбивший в ночь на 15 августа 1980 года мужскую парикмахерскую, расскажет ему что-то новое о Всемирном потопе. Но все же какая-то вероятность открытия была. Вдруг он скажет, что у него есть фотографии Всемирного потопа.

Филимонов даже составил примерный опросник подозреваемых:

«С героем какого фильма вы себя ассоциируете?»

«Как вы считаете, мы одни во Вселенной?»

«В каком конкурсе вы могли бы победить?»

«Приходилось ли вам сталкиваться со случаями телепатии?»

«Кто и зачем возводил по всей Земле пирамиды?»

Анна была одной из первых, на ком Филимонов опробовал свой опросник.

– Так, так, так, значит, вы называете себя Анной Решетниковой. Хотелось бы составить ваш психологический портрет, который поможет выбрать вам соответствующее наказание. Вы не возражаете ответить на один необычный вопрос?

– Смотря на какой.

– Героиня какого фильма вам наиболее близка?

Решетникова задумалась.

– Наверное, героиня фильма «Москва слезам не верит»? – подсказал задумавшейся девушке Николай.

Анна ответила, что она – Кабирия из фильма «Ночи Кабирии».

– Правда? Очень оригинально. – Николай фильма не видел и был заинтригован.

Потом Филимонов спросил у Анны, верит ли она в загробную жизнь.

Анна сказала, что верит, тем более что перед самым арестом она получила письмо от матери, в убийстве которой ее обвиняют. Но по непонятным причинам письмо не было приобщено к делу.

– Это безобразие. Письмо с вами?

– Конечно, – ответила Анна. – Отвернитесь!

Николай отвернулся, но в зеркало увидел, что Анна сняла лифчик и вытащила, как показалось Николаю, из глубин организма письмо. Николай передал его начальству, которое пообещало в свободную минуту его прочитать. Потом девушка попросила Николая принести ей сигареты. Николай принес дефицитные «Союз Аполлон», которые у него забыл товарищ, сам Филимонов не курил. Следователь даже разрешил Анне выкурить в его присутствии сигарету, предварительно закрыв на ключ дверь в комнату.

Анна спросила:

– А вы живете с матерью?

– Почему вы так решили? – удивился Николай. – Мать живет в другом городе.

– Тогда вам не надо бояться, что однажды мать приедет из Тбилиси.

Через пару дней Анну выпустили на свободу.

А ночью девушка приснилась Николаю. И этот сон был эротическим. Даже можно сказать порнографическим. Николай решил, что после такого сна он просто обязан жениться на ней. Анна не возражала. «Будем жить у меня, – предложила девушка. – У меня двухкомнатная квартира».

Николай не возражал. Он жил в общежитии. Брак продлился полгода.

Николаю казалось, что они с Анной так и не вышли за пределы отношений «подозреваемая – следователь». Николай постоянно спрашивал Анну: «Где мои туфли? Куда ты их спрятала? Почему ты мне врешь? Почему мои очки лежат под столом? Где деньги, которые лежали между сотой и сто первой страницами „Анны Карениной“?»

Иногда Филимонову хотелось позлить Анну, и он шутил: «Скажите, гражданка, где труп убитой вами матери?»

Анна плакала, говорила, что с Николаем невозможно разговаривать, она постоянно чувствует себя подозреваемой и, более того, обвиняемой. Ей даже самой кажется, что она совершила преступление, но пока неясно какое.

Николаю было неинтересно с женой, она говорила на языке, который Филимонов не понимал, беседы с ней не приближали его к разгадке мировых тайн.

На самом деле он хотел спросить у Анны – как выяснилось, любительницы кино, – изменила бы она ему за сто рублей с Луи де Фюнесом. Николаю казалось, что после измены с уродливым французским комиком он должен был бы пересмотреть свои представления о добре и зле. И ему это было интересно.

Но Николай не спрашивал Анну о де Фюнесе.

В детстве Филимонов часто будил спящую мать:

– Вот скажи, мама, ты продала бы меня за миллион рублей?

– Нет, сынок, ты что.

– А ты бы съела дохлую кошку, если бы мне угрожала смертельная опасность?

– Коля, ну зачем говорить такие страшные вещи на ночь глядя? – возмущалась мать. – Я весь день работала ради тебя, а ты меня в чем-то подозреваешь. Я куплю тебе радиоуправляемый скутер, но со следующей зарплаты. Дай поспать.

Мать не могла представить, что сын задает вопросы абсолютно серьезно. Но миллион рублей для матери был суммой нереальной. Вероятность того, что когда-то придется есть кошек, мать считала нулевой. На все вопросы сына мать отвечала: да! А вот Анна была строптивой девушкой.

Когда Николай попросил ее написать автобиографию, любительница кино возмутилась: «Зачем? Не буду». Николай в то время увлекся графологией. С трудом Филимонову удалось уговорить Анну нарисовать кошку. Мол, нас пригласили на день рождения к моим знакомым, у них маленький ребенок собирает изображения кошек. Их у него уже около сотни. Анна нарисовала черную кошку с бантиком на шее, но с торчащим трубой хвостом. Кроме того, у кошки были тщательно прорисованы реснички и усики. В целом кошка получилась злой. Учебник трактовал рисунок следующим образом: Анна злая и хитрая особа, при этом инфантильная! К тому же у нее взрывоопасный характер! И она оптимистка. Николаю было о чем подумать.

В гостях Анна устроила скандал, когда выяснилось, что у ребенка нет коллекции кошачьих изображений и ее будет первым. «Тоже мне оптимистка!» – подумал Николай.

А потом из Грузии приехала мать Анны вместе с женихом – маленьким веселым грузином, похожим на Луи де Фюнеса.

В общем, с Анной Николай расстался. Потом Филимонов узнал, что «де Фюнес» и Анна поженились, а мать Анны на этой почве попала в психбольницу. Где, впрочем, быстро познакомилась с мужчиной, выдававшим себя за директора Елисеевского гастронома.

Однажды – уже после Анны – на Николая напал подозреваемый в убийстве соседа Степанов, мужчина лет пятидесяти. Это случилось после вопроса «А вы верите в воскрешение из мертвых?».

Мужчина некоторое время молчал, пытаясь понять, куда клонит Николай. Затем вскочил и набросился на Филимонова: «Я тебя сейчас задушу, а потом посмотрим, как ты воскреснешь! Стращать он меня вздумал воскресшими, пугало мусорское».

Вика и Аня были похожи друг на друга: обе казались Филимонову пришелицами с других планет, язык которых он не мог разгадать. И главное – он не мог понять, к какому типу животных их отнести. Может, белочки? Нет, для белочек девушки были слишком самодостаточны. Нет, не так. Николай чувствовал, что у девушек есть черты и белочек, и медведей. Они могут очаровать его, а потом убить. Символически или реально – вот в чем вопрос.

Несмотря на жару, на первый допрос Николай надел жуткий синий лавсановый костюм, который мать заказала ему в ателье на выпускной вечер.

Тогда, в 1962 году, Николай не хотел его надевать: было жарко, и он не любил костюмы. Однако фотограф сказал, что фотографировать будет только мальчиков в костюмах, так ему приказало школьное начальство (в лице учителя истории), которое заранее оплатило его работу. Девушки должны быть в юбках и с бантами.

На первом допросе в родном городе Николай хотел выглядеть достойно. Лавсановый костюм был единственной солидной вещью в его домашнем гардеробе. К тому же новой – после выпускного вечера Филимонов его ни разу не надевал и в Москву не взял.

За десять лет Николай стал чуть больше, но пиджак еще застегивался на все три пуговицы. Но лучше, конечно, пиджак было не застегивать, тем более летом.

В целом Николай остался доволен увиденным в зеркале: молодой мужчина в строгом синем костюме с едва заметной светло-синей полоской. В очках. Может, не столь уж красив. Ну и что. Зато идеально выбрит.

«Буду ходить на работу в костюме, пусть жарко, – подумал Николай. – Пусть Вика посмотрит».

Филимонов вспомнил, что учитель истории всегда ходил в костюме и уже одним этим фактом вызывал страх у мальчиков и интерес у девочек. Собственно, костюмом он и запомнился. Еще запомнился выпускным вечером.

Учитель истории решил, что на выпускном вечере должен играть духовой оркестр. И чтобы обязательно были литавры и большой барабан. И геликон. И два тромбона.

– Больше и не надо, без труб можно обойтись, – сказал учитель истории, когда узнал, что на полный духовой оркестр выделенных директором денег не хватит. – Мальчики в костюмах будут приглашать девочек с бантами на вальс. И это будет романтично. И никакого спиртного.

Едва заиграла музыка, учитель истории выключил свет. Ему казалось, что так будет еще романтичнее.

Духовой оркестр сыграл три вальса.

– Глуховато звучит, как на похоронах, – заметила учительница литературы, которая хотела пригласить эстрадный оркестр.

– Звучит немного апокалиптично, согласен, но выпускников настраивает на серьезный лад, – возразил учитель истории. – Скоро война с Америкой, а мы не готовы.

Когда свет включили, выпускников на спортивной площадке почти не было, остались только мальчики, которые не могли пойти. Потому что были пьяны.

Выпускной вечер, как и хотел учитель истории, запомнился.

«Вот ведь как, было очень странно, но запомнилось. Странности больше запоминаются», – подумал Николай.

– Вам идет костюм, – сделала комплимент Вика, когда Филимонов появился в отделении. – Вы похожи на учителя, в которого я была влюблена в детстве. Но у него в петлице всегда был цветок – искусственная роза.

– У нас так не принято, в петлицах носят звезду героя, а я пока не герой, – пошутил Филимонов.

Анаит вытерла со стола Филимонова пыль и поставила вазу с ромашками. «К вам сегодня придут женщины – цветы сделают их разговорчивее», – сказала уборщица и ушла.

Николай сел за стол. Открыл блокнот, взял в руку карандаш. Написал в блокноте на первой странице: «3 сентября 1985 года, 9 часов утра». Закрыл блокнот. Положил рядом карандаш. Протер очки. Опять открыл блокнот. После «9 часов утра» дописал «по московскому времени».

Из коридора раздался женский крик:

– Ну что вам от меня еще надо?

В дверь постучали.

– Встречайте – Елена Фомина! Звезда троллейбусного депо. – Югов втолкнул в комнату худую пожилую женщину.

– А что не так, что не так, товарищ начальник, что не так, скажи, исправим, – затараторила Елена.

– Все так, гражданка, проходи! – распорядился Югов.

– Все-таки в каком качестве гражданка проходит по делу? – серьезно спросил Филимонов.

– Свидетелем. Была в троллейбусе, когда тот наехал на пострадавшего, – с едва заметной ухмылкой объяснил Югов.

На фотографии тридцатилетней давности, прилагаемой к делу, Елена Васильевна Фомина выглядела юной, симпатичной особой. Волосы были собраны в пучок. Девушка улыбалась. Выглядела скорее уверенной в себе, чем робкой.

По словам Югова, именно ее первоначально подозревали в том, что она задавила Сашу Горбачева, милиционера из Воронежа, который мечтал переехать в Керчь, но не сдал нормы ГТО.

В девять утра третьего сентября 1985 года Фомина выглядела гораздо хуже. Лет на семьдесят, хотя по документам ей было всего пятьдесят. У женщины были длинные седые волосы – давно немытые и нечесаные. На Елене были клетчатое платье и вьетнамки. От женщины пахло водкой. Анатолий держал Фомину под локоть, боясь, что она убежит или упадет.

– Гражданка, представьтесь!

– Фомина Елена Васильевна, тысяча девятьсот тридцать пятого года рождения, ранее судимая.

Женщина пробормотала все эти данные о себе скороговоркой, будто она не первый раз встречается со следователями.

– Вы знаете, зачем вас сюда вызвали? – спросил Николай.

– Мента троллейбус придавил, точнее, он испугался троллейбуса и умер от разрыва сердца. Сколько можно повторять. Это был несчастный случай. Я была рядом.

– Разве вы были не за рулем троллейбуса в тот день?

– Нет. Нет, я как раз вышла из троллейбуса, и он сам поехал. По инерции. И прямо на мента.

– Вы были знакомы с Александром Горбачевым? – Николай открыл блокнот.

– Кто это? – спросила Елена.

– Ленка, дурака не валяй, так звали раздавленного. – Сергей присел на стол и закурил.

– С Сашкой мы после смерти познакомились, – ухмыльнулась Елена. – Он регулярно приходил ко мне по ночам.

– Вы верите в воскрешение из мертвых? – Николай заинтересовался Еленой.

– Оказывается, можно приходить и без воскрешения, во сне. Я верю в вещие сны – а что, нельзя?

– Мне все равно, во что вы верите, – ответил Филимонов. – Вы как-то фиксировали даты его прихода к вам?

– Как умер, буквально на следующий день.

– Во что он был одет или он был без одежд?

– Все время был в разном. Но на первое свидание пришел, в чем был во время смерти: в шапке-ушанке, спортивном костюме и с раздавленным лицом.

– А обувь на нем была?

– Когда во сне приходил, не было, он и раньше не носил ботинки, в момент своей гибели по крайней мере. Но тогда было не очень холодно. Я ему говорю: «Парень, не приходи больше, возвращайся в преисподнюю, я тебе не пара!» А он говорит: «Хочу на тебе жениться». Мол, нас свела судьба. А я говорю: «У меня есть муж, давно умер, договаривайся с ним. Вы ж там, наверное, где-то рядом. Поговорите». И вот снится он мне вместе с мужем. А муж приходит вместе с моей умершей подругой – Артикульной. И говорит, что в загробном мире живет теперь с ней, а я могу поступать по своему разумению. На следующее свидание Горбачев пришел в идеально выглаженной рубашке, в отутюженных брюках и какой-то помолодевший. Сказал, что все зажило, кроме души. А костюм он взял в специальном гардеробе для тех, кто хочет являться к живым во сне. – Елена замолчала. – Можно, я закурю…

Сергей дал Елене сигарету, она закурила, выпустила кольцо.

– Ладно, Николай, мне пора! Я уже десять раз слышал эту историю, – процедил Югов и ушел.

По словам Елены, Горбачев стал приходить к ней чуть ли не еженощно. И стал звать к себе. Мол, в отличие от земной жизни, на том свете нет дефицита жилья и очереди за квартирой. И лично он живет в двухэтажном доме, и у него две спальни и даже два туалета. Но ходить в них некому. Мол, жду тебя не дождусь. Фомина ответила, что, хотя ей скоро на пенсию, умирать она все же не собирается: «Я же еще живая – как же я к тебе приду? Я верующая и вешаться ради тебя не буду, это грех».

Горбачев сказал, что это не проблема. Сказал, что попросит во сне свою еще живую сестру сглазить Елену. «Она тебя сглазит, и ты умрешь своей смертью от истощения, например, или от рака», – проговорил Горбачев и, как показалось тогда Елене, подозрительно ухмыльнулся.

– Видите, какая я худая, а была худее, почти невесомой. Соседи избегали меня, не здоровались, потому что не хотели расстраиваться, думали, что я вот-вот умру. В общем, меня сглазили.

– Как это произошло? Вы поняли? – спросил Николай.

– Конечно, я заметила, что, куда ни пойду, всюду пахнет бензином. Подумала сначала, что это водители шестьдесят седьмого автобуса мстят, мало ли. Следы мои бензином поливают, а потом сжигают. Хотят то ли сглазить, то ли сжечь живьем. Однажды я резко обернулась, смотрю, какая-то женщина в шляпке и черной вуали идет за мной и мои следы бензином поливает. Я схватила ее за руку, кто ты, мол, такая. А она говорит: «Не бойтесь, я сестра Горбачева, которого вы сбили в связи с несчастным случаем». Брат приходил к ней во сне, просил меня сглазить. Я успокоилась, думаю, какая сильная любовь, меня муж так не любил. И уже тридцать килограммов вешу. Думаю, скоро воссоединимся с Горбачевым.

Скорее всего, Фомина и Горбачев через месяц встретились бы на том свете, но Ангелина, подруга Елены, пригласила ее в гости и познакомила со своим братом Германом. По стечению обстоятельств он тоже жил один, потому что у него умерла жена.

– И Ангелина считает, что мы идеально подходим друг другу. – Фомина закашлялась. – А я Герману рассказываю, что уже закрутила любовь с Горбачевым. Герман рассмеялся, говорит, что это никакая не любовь, а Горбачев хочет меня со свету сжить, потому что не верит в несчастный случай и считает, что это было умышленное убийство. Сам Герман сталкивался с такими вещами, у него жена умерла… Я, конечно, могу умереть и сойтись с Горбачевым на том свете. Потом пожалею, но обратной дороги уже не будет. Дайте мне в детство обратный билет – так только в песнях поется.

Кроме того, Герман сообщил Елене, что на том свете секса нет: «Лучше давай сойдемся с тобой на этом свете и займемся сексом, пока это еще интересно обоим».

– В общем, мы сошлись. Герман сказал сестре Горбачева, что расскажет всем, что она ведьма. Если не прекратит поливать мои следы бензином. Как-то он убедительно все объяснил, сестру Горбачева мы больше не видели. И Горбачев больше никогда не приходил ко мне во сне – мы ему на могилу дорогих конфет отнесли, «Гулливер» называются. Сегодня я вешу пятьдесят килограммов, а не тридцать. Вы записываете мою историю? Я смотрю вы карандаш даже в руку не взяли, – возмутилась Фомина.

Филимонов успокоил женщину:

– Сейчас все записывается на магнитофон «Весна-206». Он в шкафу стоит. Показать? В ногу со временем идем.

Конечно, ни на какой магнитофон показания Елены Николай не записывал. Но ее рассказ произвел на Филимонова странное впечатление. Вот ведь как живут люди, подразумевая реальность умерших. А ему отец не снится и вообще не принимает никакого участия в его жизни.

Около самого дома Николая догнала Вика.

– Хотела проводить, но начальство задержало, – объяснила она.

– Зачем меня провожать?

– А вдруг кто-нибудь нападет. Какая странная женщина, эта Елена. А я вот не верю ни в какую потустороннюю жизнь. За вами никто не следит?

– Нет. А кто-то должен?

– Не знаю, показалось, что за вами идет какой-то мужчина, но если что – обещайте, что скажете.

– Хорошо.

Николаю вдруг показалось, что от Вики пахнет ладаном, он незаметно вдохнул воздух, чтобы убедиться, что запах исходит от Виктории.

– Это египетский шампунь так пахнет. «Нефертити» называется. Наши мужчины женщинам на Восьмое марта дарили. А мы им одеколон «Оборона Шипки», болгарский. Сегодня у меня настроение – «Оборона Шипки».

– От кого обороняете? – спросил Николай.

Вторую подозреваемую звали Вероникой. Она была небольшого роста, очень смуглая, с короткой стрижкой, двадцати восьми лет. О таких говорят «тонкокостная». Николаю девушка напомнила куропатку. На Веронике было платье в черно-белую клеточку, на голове – соломенная шляпка. Несмотря на такие внешние данные, у Вероники был громкий голос. Зайдя в комнату, она закричала:

– Меня подозревали в том, что я раздавила этого Илеша, бывшего мясника. Но я его не давила, потому что меня не было в городе. Вот справка. Я была в отпуске. Я ходила на лыжах по Пушкинским горам. Что вам еще от меня надо?

– Просто я хотел поговорить. Почему же вас подозревали, как вы думаете? – Филимонов говорил с нервными женщинами как можно тише, чтобы они не расслышали часть слов и переспросили.

– Почему «что»? – переспросила Вероника.

– Почему вас подозревали, как вы думаете?

– Потому что обычно на троллейбусе с бортовым номером сто двенадцать езжу я. Это мой троллейбус.

– А кто же был в вашем троллейбусе в тот день?

– Не знаю. Я, что ли, должна это выяснять.

Югов, немного смущаясь, объяснил:

– Дело в том, что гражданка Сидорова не сразу предъявила справку о нахождении в отпуске. А когда предъявила, то выяснилось, что маршрутный журнал троллейбусного депо сгорел. Опять же, презумпция невиновности.

– Если хотите знать мое мнение, то так этому водиле и надо, остановки никогда не объявлял, билетов не выдавал. Я за ним давно следила, фамилия запоминающаяся. И жену свою он убил. Но это мое предположение. – Вероника опять заговорила громко.

– На чем основано ваше предположение? – тихо спросил Филимонов.

– А вы не задумывались, куда может исчезнуть жена мясника?

– Куда?

– Он порубил ее на мелкие кусочки. – Вероника сжала кулаки и заплакала. – У меня муж такой же был. Учителем математики работал. Постоянно спрашивал меня, как пишется слово «транспортир». Или что-то по математике… А я была такая уставшая, у меня не было сил ему отвечать.

– Он жив? – тихо спросил Николай.

– Не знаю, теперь меня это не интересует.

Третья подозреваемая Нина Карпова пришла с мужем – небольшим мужичком лет сорока пяти.

У Карповой были большое тело и маленькая голова, украшенная очень короткой стрижкой. Женщина была похожа на тюленя, дышала шумно и потела – у Нины были мокрые спина и подмышки.

«Карпова должна неуютно чувствовать себя на суше, – подумал Филимонов. – Вот этот тип людей у меня не прописан. Тюлени. Им неуютно в этом мире из-за своей комплекции. Линию поведения тюленей определяет телосложение. Можно предположить, что Карпову злят худые люди. Кстати, верно ли обратное? Думаю, что нет. Худых злят спортсмены!»

Несмотря на избыточный вес, Нина ходила в мини-юбке.

– Я пришла с мужем, чтобы вы не думали, что я сумасшедшая или ненавижу мужчин, – объявила Нина, усевшись в кресло для допрашиваемых. – Я добрая женщина, меня все называют хохотушкой.

– Нина очень хорошая женщина, – подтвердил мужчина, которого звали Женей. – Я ее муж и свидетель. Могу подтвердить, что она не давила товарища Павлова.

Оказалось, что Евгений был свидетелем практически всех самых важных событий в жизни жены. От свадьбы, в которой он принимал непосредственное участие, до поступления в трамвайно-троллейбусное управление. А 15 декабря 1984 года он даже ехал с женой по маршруту.

– Может возникнуть вопрос, почему я ехал тогда вместе с женой? Ответ простой: мы тогда купили Нине норковую шапку за двести пятьдесят рублей, а норковую шапку запросто могли снять. И если окажешь сопротивление, то шапку могли снять вместе с головой. Это сплошь и рядом.

– Так, может быть, не стоило надевать эту шапку по вечерам? – спросил Николай.

– Нине хотелось, чтобы шапку увидели коллеги по работе, – объяснил безрассудный поступок жены Евгений. – Я взял с собой на всякий случай ружье для подводной охоты. И не думал стрелять, просто хотел припугнуть. Уже после несчастного случая, когда милиция нас опросила, мы пошли домой и на нас напали подростки. Пришлось достать ружье и выстрелить. Я не попал – стрелу и сейчас можно увидеть на улице Ченцова на уровне второго этажа. Я попал в акацию… Почему вообще решили, что водителей убили троллейбусы? Павлова мог убить кто угодно. Мог раздавить «москвич», «жигули» или даже «победа». Могли раздавить все они поочередно. И только потом по трупу мог проехать троллейбус. Лично я ничего не видел. Кто-нибудь видел, как троллейбус наехал на человека? Никто не видел.

Была еще одна подозреваемая – Наташа Новикова. Сначала она подозревалась в убийстве Леонида Ивановича Свиридова. Но потом оказалось, что во время смерти последнего она уже не являлась водителем троллейбуса, была уволена.

На встречу к Филимонову Новикова не пришла. Телефона у женщины не было. Был адрес. Дошла ли до нее повестка, понять было невозможно. На корешке повестки стоял крестик, а в скобках было написано «соседи».

– Так получается, что соседи приняли повестку, а прочитала ли ее Новикова, нам неизвестно? – спросил Николай. – Или я что-то неправильно понимаю?

– Не знаю, – признался Сергей и посмотрел на потолок, поджав губы. – Славик относил, он у нас на полставки подрабатывает, студент. Сейчас взял отгулы за свой счет, как это часто бывает у студентов. Через неделю будет. Тогда и узнаем.

Филимонов даже сходил к Новиковой. Ему никто не открыл.

Около часа Николай стоял, прижавшись ухом к двери квартиры номер четырнадцать, но оттуда не донеслось ни единого звука.

Вернувшись домой, Филимонов написал письмо:

10 сентября Николай пришел в отделение раньше всех. У него было плохое настроение.

Почему погибают водители именно шестьдесят седьмого автобуса? Ответа на самый интересный вопрос у него не было.

На столе перед Филимоновым лежали номера газеты «Вечерний Ростов» за 15 декабря, 12 января, 15 февраля и 5 марта. Красным карандашом Филимонов подчеркнул трансляции хоккейных матчей. ЦСКА – Трактор, Динамо – Торпедо, ЦСКА – Рубин, СКА – Крылья Советов.

Накануне у Николая был неприятный разговор с коллегами.

– Это просто совпадение, – сказал Югов, увидев отмеченные Филимоновым газеты. – Если бы это были футбольные матчи, что-то еще можно было бы предположить. Проиграла наша команда, человек расстроился, пошел и бросился под троллейбус. Но в случае хоккея такого просто не может быть. Местных хоккейных команд нет в природе. А поражения иногородних клубов вряд ли кого-то могут расстроить. Это как после телеспектакля. Сочувствуешь героям, тому же дяде Ване, но не под троллейбус же из-за этого бросаться.

– Я думаю, что дело не в виде спорта и не в дяде Ване, а в самом факте телевизионной трансляции, – возразил Николай. – Думаю, что диктор вольно или невольно произнес кодовое слово, запустившее в голове водителей программу на самоуничтожение.

– Ну да, диктор объявил, что теперь в связи со сложной международной обстановкой водители идут бросаться под троллейбусы, смешно, – говорил Югов, но сам при этом не смеялся, напротив, лицо его стало мрачным и злым.

– Не обязательно. Мог быть подан тональный сигнал. Или какой-то другой, нам неизвестный. Или диктор мог сказать: «Мы проиграли».

Филимонов задумался. Ему показалось, что он идет в верном направлении.

– Они проиграли. Всегда кто-то проигрывает. Ах, если б знать еще кому!

– Николай Александрович, вы меня простите, но так мы придем к идее Бога, – сказал Окошкин.

– Пусть! А вдруг это поможет нам раскрыть преступление! – ответил Филимонов и отправился домой.

Второй после Филимонова пришла Вика. На ней было белое платье чуть ниже колен, ярко-красные туфли на каблуках. Губы у Виктории тоже были ярко-красными. Сегодня можно было разглядеть и ее брови, которые девушка обозначила мягким черным карандашом. Виктория стала похожа на певицу Анне Вески.

Девушка заглянула в комнату, убедилась, что Филимонов на месте, и тут же вышла.

Через минуту Вика вернулась уже вместе с Юговым и Окошкиным.

– С днем рождения, Коля! – почти закричали мужчины.

Вика поставила перед Филимоновым бутылку коньяка «Белый аист», вытащила из ящика своего стола шоколадку и под крики «ура» быстро поцеловала Филимонова в щеку. «Кажется, я испачкала вас», – сказала Пярт, быстро достала из ящика стола салфетку и ловко удалила след помады с щеки Филимонова.

– Теперь вы, Николай, обязаны жениться на Виктории, – пошутил Окошкин.

– Желаю, дорогой наш Николай Александрович, долгих лет жизни, сибирского здоровья и хорошую жену.

– Спасибо, конечно, – ответил Николай. – Но у меня сегодня нет дня рождения, – наверное, произошла какая-то ошибка.

– Не может быть. – Югов достал из кармана маленький блокнот, открыл его. – Я сентябрь перепутал с октябрем, но число правильное.

– О, мы все напутали, – расстроилась Виктория. – А мы уже собрались в ресторан, начальство выделило денег.

– А давайте мы не будем говорить начальству о нашей ошибке, а пойдем в ресторан и все пропьем, – предложил Окошкин.

– Тем более что я уже заказал столик.

– В принципе, я не возражаю. А что за ресторан? – спросил Филимонов.

– Новый, называется «Нижний город». – Окошкин посмотрел на Югова и загадочно улыбнулся.

«Очень странная история, – подумал Филимонов. – Они что-то задумали. Может быть, собираются меня отравить. Нет, такое исключено, это паранойя. Явно они хотят мне что-то сказать. Что-то важное. Может быть, дать взятку. Может быть, они боятся, что я раскрою какие-то их злоупотребления или недоработки».

– Пойдемте, вам понравится, – сказала Вика. – Только есть одно условие: ни о чем не спрашивать. Мы сами все расскажем. Начальство распорядилось раскрыть перед вами все наши карты.

Вечером следующего дня, вспоминая события дня предыдущего, Филимонов подумал, что, если он расскажет о своих приключениях в Москве, ему никто не поверит. С другой стороны, московские коллеги не верили его рассказам о подводной лодке, которую построил его отец. Но лодка была.

– Ресторан подземный, поклянитесь, что никому не скажете, – прошептала Вика на ухо Николаю.

«Какое влажное дыхание у этой девушки», – подумал Филимонов и без раздумий согласился.

– Клянусь. Мне только домой зайти, мать предупредить, чтобы не ждала, я с ней сегодня собирался сходить в поликлинику.

На самом деле еще в Москве Филимонов договорился с генералом Афанасьевым: если Николай вдруг почувствует, что его жизни угрожает опасность, он сразу же сообщит об этом генералу. В докладной записке должно быть краткое описание происходящего, возможные ориентиры для поиска тела. И круг подозреваемых.

Для этих целей на улице Воровского, 25 был установлен специальный телефон-автомат. У телефона отсутствовала трубка, и надо было приходить со своей. Афанасьев предложил зачитывать в обратную сторону заранее записанный текст доклада, чтобы не привлекать внимание случайных прохожих.

Филимонов доложил: «Товарищ генерал, сегодня вечером, в семнадцать ноль-ноль, мне предлагают посетить подземный ресторан „Нижний город“. О ресторане мне ничего не известно, вход расположен на площади Свободы. Со мной будут капитаны Окошкин и Югов, а также лейтенант Пярт. Есть некоторая вероятность моей ликвидации».

Встретиться договорились около кинотеатра «Спартак», который, как оказалось, является не только кинотеатром, но и входом в подземный ресторан.

Время от времени к кинотеатру подъезжали черные «Волги», милицейские бобики и просто «жигули» последней модели. Из автомобилей выходили мужчины разных возрастов, одетые в джинсы, и женщины в нарядных платьях.

Сергей протянул кассиру пачку пятидесятирублевых купюр: «Здесь две тысячи. Нам четыре билета». Кассир молча достал четыре билета.

– Нам туда. – Окошкин показал на деревянную дверь в конце коридора.

Сразу за деревянной дверью была другая – очень толстая, стальная, бункерная, с колесом вместо ручки. Такие двери обычно ведут в бомбоубежище.

– Добро пожаловать в подземный мир! – торжественно объявил Югов, открыл дверь и ударил в ладоши. Замигали лампочки, заиграла тихая музыка. – Это Чайковский, – сказал Югов, – я читал техническое описание проекта.

По обе стороны коридора были устроены ниши, в которых можно было рассмотреть гипсовые скульптуры обнаженных мужчин и женщин. В некоторых нишах мужчины и женщины сидели верхом на львах, лошадях или единорогах.

Какое-то время шли молча. Поначалу коридор был неширок, порядка трех метров от стены до стены. Время от времени встречались указатели со стрелками: «Запасной выход», «Выход в город».

– Здесь, кроме нас, никого нет? – спросил Николай.

– Конечно есть, просто мы сокращаем путь к ресторану, идем не через парадный вход, а через технический. Но рано или поздно на кого-нибудь наткнемся.

Вскоре Николай увидел, что навстречу им идут двое мужчин лет семидесяти. Мужчины напоминали древнеримских рабов: на них были только трусы и босоножки. За собой «рабы» тащили телегу, груженную разбитыми велосипедами.

– Кто это? – удивился Филимонов.

– Все вопросы потом. – Окошкин приложил к губам указательный палец. – Услышат.

– Давайте их пропустим, отойдем поближе к стене, – объяснил Югов. – Это на электростанции старые велосипеды меняют на новые.

Мужчины с велосипедами неожиданно наткнулись на стену, рассыпали содержимое телеги, но, поразительно быстро и молча собрав детали, пошли дальше.

– С ними можно разговаривать? – спросил Николай.

– Можно, они глухие и слепые, – рассмеялся Окошкин.

– Это пенсионеры, одинокие ветераны велоспорта. Дорогу знают как свои пять пальцев, но иногда могут ошибиться.

Судя по грохоту, мужчины опять ошиблись. А Югов продолжил:

– Они привыкли здесь жить, не хотят выходить на поверхность. Здесь их кормят. За ними убирают молодые женщины. После смерти их достойно похоронят.

Между тем кирпичные своды становились все выше.

– Сначала это было бомбоубежище на случай ядерной войны. – Югов взял на себя роль экскурсовода. – Но война все не начиналась и не начиналась, люди устали ждать. Затем бомбоубежище решили переделать в метро, было начато его строительство, но не хватило денег. Лет десять назад кто-то предложил выращивать здесь грибы – они ведь всегда были дефицитом. А потом кто-то предложил выращивать тут еще и картошку. Картошки было так много, что ее решили не выращивать, чтобы не привлекать внимание других городов, прежде всего Москвы, к местной подземной жизни. Появилась должность – начальник бомбоубежища по хозяйственной части. Он должен был регулировать подземную жизнь. Сначала это был по совместительству начальник милиции. Потом эту должность сделали секретной, и кто сейчас выполняет функции начальника, никому не известно.

– Я никогда об этом не слышал. – Филимонов был поражен и говорил тихо, скорее, с самим собой, чем с Юговым.

– Об том никто не слышал из простых иногородних, это тайна! – тихо и торжественно произнес Югов и продолжил громче, чтобы слышали все: – А потом люди подумали: «Почему мы должны есть картошку и грибы? Мы хотим бананы и ананасы, клубнику и виноград. Можем ли мы их выращивать под землей? Можем! Но для этого требуются освещение, энергия, нужны электростанции! И мы построили две электростанции.

– Мужскую и женскую, – уточнил Окошкин.

– Как это понять, мужскую и женскую? – спросил Николай.

– Сейчас я покажу сердце, точнее – сердца, сооружения, и все станет понятным, – сказал Югов. – Но для этого нам надо спуститься на уровень ниже.

На нижний уровень вела деревянная лестница.

– Откуда здесь деревянная лестница? – спросила Виктория. – Рассказывали, но я забыла.

– Этого никто не знает, – объяснил Югов. – Когда строили бомбоубежище, случайно наткнулись на какие-то более древние конструкции. Решили их использовать. В подземельях много странного и необъяснимого. Оказывается, люди хотели жить под землей и в другие эпохи. Подземный обком партии расположен прямо в скифском могильнике. Использовали практически без изменений.

Нижний уровень, по сути, являлся бетонной трубой диаметром в четыре метра. Труба заканчивалась круглой дверью из толстого – толщиной в десять сантиметров – стекла.

– Здесь у нас женская электростанция, – объяснил Югов. – Знакомьтесь, товарищи!

Николай, присмотревшись, увидел за мутным стеклом, далеко внизу, помещение, напоминающее крытый стадион, но без трибун. На поле были установлены около сотни небольших каруселей. Каждую вращали две обнаженные женщины. По виду женщин было понятно, что вращать карусели непросто. В воздухе стоял запах пота, который можно было почувствовать даже через стекло.

– Это у нас спортобщество «Динамо». Шутка, конечно, – улыбнулся Югов. – Но отчасти. Женщины вращают динамо-машины, тем самым вырабатывая электрический ток.

– А кто же здесь работает? – спросил Филимонов.

– Да все желающие! Никакой обязаловки. Здесь хорошо платят. Грибы, картошка всегда свежая, неперемороженная. Иногда бананы.

– Почему женщины голые? – спросил Николай.

Вика засмеялась:

– Красивые, да?

– Никакой эротической составляющей – жарко, – продолжил Югов. – Сами разделись. Да их никто и не видит в деталях. Только в общих чертах.

– Не пойму, они вращают детские карусели? – спросил Николай.

– Да, это настоящие детские карусели. Мы их в Ейске на заводе аттракционов заказали. Там делают лучшие карусели в мире. Потом соединили с турбинами настоящих электростанций. Мощность – два мегаватта.

– Почему нет мужчин? – спросил Николай.

– Мужчины есть. Они в другом зале и на другом уровне. Сейчас свернем направо, пройдем пятьсот метров, и вы все увидите. – Югов пошел быстрее. – Не отставайте, нам еще долго идти. Сначала, как и бабы, мужики крутили карусели. Но придешь и видишь: крутит один, а другой просто на карусели катается. Но это в прошлом. Сейчас все – гонщики. Все крутят педали гоночных велосипедов, двенадцать часов в день. Каждый сам за себя. Есть специальные счетчики. В конце дня подводим итоги: кто больше проехал. Такой «Тур де Франс». – Югов рассмеялся. – Мужская электростанция называется велотреком.

У входа на велотрек висело несколько табличек.

Николай успел прочитать: «Виктору Погонову, заслуженному деятелю науки, впервые предложившему использовать велосипедистов для выработки электроэнергии».

К тексту прилагалось изображение молодого мужчины в защитном шлеме с настоящей работающей лампочкой, какие бывают у шахтеров. Лампочка неярко горела, а на лице Погонова была видна улыбка.

Югов пояснил, что мужчину убило током, когда он решил переехать в другой город.

– На сей счет существует много разных мнений, но я считаю, что это совпадение, – сказал Югов. – Как бы то ни было, электроэнергии у нас много. Своим электричеством снабжаем трамвайно-троллейбусное управление.

Была еще одна табличка, без картинки. «Константину Д., чемпиону мира по велосипедному спорту». Из прилагаемого к таблице текста можно было узнать, что Константин стал чемпионом после того, как пять лет тренировался на «подземных треках». «Пусть его настоящая фамилия навсегда останется тайной», – такими словами заканчивался текст под мемориальной доской.

– Идемте дальше. Когда электричества стало много, люди, как и мечтали, начали выращивать бананы, апельсины и клубнику. А это, – Сергей открыл деревянную дверь, – подземные озера. Отдали обществу Подземных рыболовов и охотников. Сначала выращивали карасей и карпов. Как говорится, это уровень картошки и грибов, но всем хотелось уровня осетрины и раков. И мы перешли на этот уровень! Последние пару лет пруды были зарыблены осетром и белугой. Теперь у нас своя черная икра! Вскоре вы все сами увидите и попробуете в нашем ресторане! Предвижу вопрос: для кого все это? Отвечаю. Если сначала сюда могли попасть только милиционеры и военные, а потом и члены партии, то сейчас сюда приходят и почетные граждане, и заслуженные работники торговли, и просто их родственники. То есть весь город.

Информации было так много, что Югов стал заглядывать в «Путеводитель по Нижнему городу» – толстой книге в кожаной обложке.

Ресторан, до которого добрались примерно через час, напоминал обычную советскую столовую. Но не ту, где встречаются стекло и пластмасса, а ту, где карельская береза, покрытая бархатной скатертью, отражается в хрустале рюмок и люстр, в мраморе колонн.

Как понял Филимонов, осмотрев меню в кожаной тисненой обложке, главными на подземном столе были осетр и раки. Ну и разумеется, бананы.

Изо рта вареного осетра торчал банан. Красный рак держал маленький желто-коричневый плод в клешне. Также широко были представлены грибы и апельсины. Сазан, фаршированный апельсинами, салат с грибным соусом и апельсинами.

Были и более традиционные блюда наподобие жареной и отварной картошки, селедка.

– Здесь шведский стол, – объяснил Югов. – Так что каждый берет себе сам. Вероятно, по мере концентрации жизни под землей шведский стол будет заменен на официанта, но пока людей не хватает. Хотя уже стали появляться первые подземные дачи. Людям хочется жить под землей.

«Отравить меня в таких условиях будет довольно сложно», – подумал Филимонов и взял десяток раков.

– Один из подземных ходов ведет прямо из ресторана в подвалы пивзавода. Пиво готовят на воде из артезианских скважин. Попробуйте, Николай! – предложил с видом знатока Окошкин.

«Пиво пробовать все-таки опасно», – решил Николай и сказал, что предпочитает коньяк, тем более что он захватил с собой бутылку подаренного ему утром «Белого аиста». Филимонов достал бутылку и открыл ее.

– Как я хочу коньяка, – проговорила Вика, сама налила себе полный стакан, выпила, посмотрела по сторонам и подвинула свой стул поближе к филимоновскому.

– Николай, наверное, ты догадался, что мы здесь не случайно, – произнес Югов. – Начальство говорит, что обо всем можно договориться по-хорошему. Попробуем!

– Я тоже так считаю. – Вика положила голову на плечо Филимонова. – Да, Коля? Пусть все люди живут и процветают! Зачем же кого-то убивать?

– Это правда, присоединяюсь к вышесказанному. – Окошкин сделал глоток пива.

– Почему вы решили поговорить только сейчас? – спросил Филимонов.

– А потому что мы поняли, что ты и сам обо всем догадаешься. Зачем тратить время зря? – сказал Югов и тоже выпил коньяка. – Я когда за газетами бегал, понял, что ты вот-вот просечешь.

– Что просеку? – спросил Филимонов.

– То, что все водители были запрограммированы на слова «Мы проиграли», которые хотя бы раз, но встречались в трансляции. Услышав эти слова, они ровно в полночь против своей воли, как зомби, шли на место своей гибели. А там их уже ждали троллейбусы.

– Видишь, Коля, какая вокруг красота, а ты хочешь ее разрушить! – Вика начинала хмелеть. – Сейчас начнется культурная программа, девушки будут танцевать. Красиво!

– На всякий случай мы заказали трех проституток. Чисто потанцевать, – шепнул на ухо Филимонову Югов.

Ресторан закрылся ровно в полночь.

– Начальство – против ночных посиделок, – объяснил Окошкин. – Утром всем на работу, у всех дела.

Окошкин обнял Филимонова и сказал:

– Понимаешь, Коля, люди устраиваются на работу в троллейбусное депо или на шестьдесят седьмой спецмаршрут для того, чтобы можно было снять стресс. Кого-нибудь задавить! Как это ни банально звучит, получить от этой в целом скучной работы хоть какое-то удовольствие. Ну что здесь непонятного? Таков общественный договор. И мы, милиция, смотрим на это сквозь пальцы! Потому что мы можем ходить в такие, как этот, рестораны, допрашивать, как нам захочется, не оглядываясь на нормы и правила. А они этого не могут! У них свои правила. Но не больше одного задавленного в год! И своих не давить. Нельзя сбивать своих!

– После Таллина я тоже хотела работать в троллейбусном депо, но подруга отговорила. Сказала, в милиции интереснее. Давайте еще выпьем, – предложила Вика.

– Больше нечего, – ответил Николай.

– Почему нечего? Есть еще бутылка. – Виктория открыла сумку и с улыбкой фокусника извлекла из нее бутылку армянского коньяка.

– Шестьдесят седьмые первые напали на троллейбусников, а те им просто отомстили! Так мне рассказывали. – Югов вытащил банан из клешни рака и, не очищая, откусил половину. – Точно неизвестно. Говорят, что начальник троллейбусного управления Демидова и главный автобусник Петросян поссорились. До этого давили только чужих – пешеходов, пассажиров, водителей легковых автомобилей. И никогда троллейбусник не давил автобусника, а автобусник – троллейбусника. А тут сбили эту Риту, не помню фамилию. Демидова пригрозила Петросяну: «Всех ваших изведу».

Окошкин отделил клешню от груди рака и высосал ее содержимое.

– В Москве не умеют правильно есть раков, клешню сразу выбрасывают.

– Говорят, что Демидова экстрасенс? – спросила Вика.

– Петросян тоже экстрасенс, но Демидова сильнее. Сказала водилам прийти после матча, когда услышат «Мы проиграли», и как миленькие пришли. Хотя знали, что не вернутся, – уточнил Югов.

– Не понимаю. – Филимонов плохо соображал от выпитого.

– Но тсс… Об этом не должны знать в Москве. – Югов обнял Николая.

– Ты же местный. Не выдашь?

– Не выдам! – поклялся пьяный Филимонов.

– Нигде не должны знать. – Николая обнял Окошкин.

– А что же Коля им скажет? – спросила Вика.

– Да! Как я начальству объясню происходящее? – спросил Николай.

– А ничего объяснять уже не надо. Скажи, не подтвердилось. – Окошкин порылся в карманах и достал мятую бумажку с надписью «Отчет о пребывании капитана Филимонова в городе…»

Из отчета следовало, что четыре водителя автобуса были премированы поездкой в Сочи. Однако водитель туристического автобуса не справился с управлением, и машина сорвалась в пропасть. Все погибли. Дабы не драматизировать ситуацию, смерти водителей разбросали во времени. Наверное, это было неправильное решение, подозреваемым в его принятии поставлено на вид…

– А какая связь с троллейбусами? – спросил Филимонов.

– Троллейбусы всплыли сами по себе. – Окошкин импровизировал. – Водители электротранспорта вступили в социалистическое соревнование с водителями транспортных средств шестьдесят седьмого маршрута. В общем, что-нибудь придумаешь.

– Езжай спокойно. Мы тебе и билет купили. На завтра, – произнес Югов.

– Не надо, я еще матери должен помочь. Телевизор починить, – пошутил Николай.

– Не надо шутить, – ответил Окошкин.

– Не волнуйся, мы твоей матери новый телевизор купим.

– Спасибо, не надо. Через пару дней уеду.

– Блин, Николай, уезжай завтра утром, а лучше сегодня. Есть люди, которых ты разозлил. – (Филимонов и не подозревал, что у Окошкина может быть такая резкая интонация.)

– Хорошо, хорошо, уеду! – сказал Филимонов.

– Поклянись! – потребовал Окошкин. – Мы же друзья!

– Клянусь, друг!

– Ой как мне плохо, – пробормотала Вика, когда компания проходила мимо дома Филимонова. – Я не могу так много пить. Как русские женщины.

– Могу предложить крепкий чай, – сказал Николай. – Но у меня всего две комнаты. Трамвайчиком. В первой спит мать.

Николай и Вика постарались пройти к нему во второй вагон «трамвайчика» незаметно, но мать заметила.

– Коля, Коля ты не один?

– Спи, мама, я не один.

– Я, может быть, буду вашей невесткой, – почти прокричала Вика. – Как вас зовут?

– Елизавета Ивановна, – испуганно ответила Филимонова. – Вы не русская?

– Я эстонка.

В ванную Николай и Вика отправились вместе.

Вика сразу разделась, и в комнату Николая с сумкой в руке возвращалась абсолютно голая. Через первый вагон трамвайчика. Мать заметила девушку, отвернулась к стене и чуть слышно прошептала: «О боже мой».

Вика легла на филимоновский диван и осмотрелась.

– А у тебя неплохая квартира, книжек много. Читаешь?

– Ну так, немного.

– Зрение портишь.

– У меня близорукость, вдаль я вижу хорошо.

Николай зачем-то предложил Вике примерить свои очки.

– Красивые, – рассмеялась девушка и надела очки. – Но я в них абсолютно ничего не вижу ни вблизи, ни вдали.

– Тебе идет.

– Коля, кем работает эта молодая женщина? – крикнула мать из своей комнаты.

– Я – киллер, Елизавета Ивановна, – в ответ крикнула Вика. – Я убила двух человек.

– Это знакомая по работе? – спросила мать тихо.

– Да-да, по работе, она шутит. Мы много выпили, – крикнул Николай.

– Я не шучу, я убила Харламова, – сказала Вика. – Он хотел всех заложить, он написал анонимку в Москву. А потом я убила актера Иванова, который хотел меня снять.

– Правда, что ли? – удивился Николай, ему стало не по себе. – А зачем?

– Он мне отца напомнил, такой же глупый. А ты умный, ты мне нравишься. Бери меня замуж и увези в Москву, а то я и тебя убью.

Вика достала из сумочки пистолет и направила на Николая.

– Бери. Замуж. Я хорошая. Ты думаешь, я родилась убийцей? Просто начальство мне сказало, что я хорошо справляюсь с работой, а постоянного места в этом отделении милиции для меня нет. Но им нужен человек для спецзаданий. Или я буду выполнять спецзадания, или я вернусь в свой Таллин. А в Таллин я возвращаться не хотела. И решила, что стану киллером. У тебя есть что-нибудь выпить?

– Настойка на вишне, мать делала.

– Тащи.

На кухню Николай попытался пройти незаметно. Но мать заметила и спросила:

– Ты когда уезжаешь?

– Завтра, мама.

– Слава богу, а то я за тебя волнуюсь.

Когда Филимонов вернулся в свою комнату, Вика лежала на диване, накрывшись его одеялом.

– У тебя маленький диван, – засмеялась девушка. – Ну да и я, в принципе, небольшая. Немножко тяжелая, правда.

Вика заплакала.

– Возьмешь меня с собой в Москву? Я не хочу жить в городе с подземными домами отдыха, с тайными ресторанами, я хочу в Москву. В Москве есть второй уровень?

– Может быть, есть, но я не знаю. Есть метро, – растерялся Николай.

– Я не люблю речную рыбу. Мне нравится минтай, – сказала девушка. – От речной рыбы пахнет болотом. В крайнем случае, копченый угорь.

Вика заснула очень быстро. От нее пахло духами «Свежесть» и коньяком «Белый аист».

Утром девушка, уже одетая и причесанная, поцеловала Николая в щеку.

– Забудь все, что я говорила. Тебе надо срочно уехать. Думаю, что ты им не понравился и они захотят тебя убить.

– Ты бы смогла меня убить?

– Думаю, что да, – ответила Вика и вышла из комнаты.

Филимонов услышал, как она попрощалась с матерью: «До свидания, Елизавета Ивановна, я не буду вашей невесткой. Я передумала, я выйду замуж за эстонца. Ээсти раамат!»

Когда Вика ушла, Филимонов обнаружил, что на его письменном столе лежит «Путеводитель по Нижнему городу. От древности до наших дней. Иллюстрированное подарочное издание». На первой странице Филимонов прочитал: «Николаю от Вики, без любви и надежды».

Утром Николай решил не идти на работу. Позвонил, сказал, что приболел, что очень плохо после вчерашнего, надо готовиться к отъезду.

Филимонов пошел на вокзал и купил билет на поезд, отходящий ровно в полночь. На полуночный экспресс. Ему показалось, что полночь придаст его бегству из города элемент торжественности, превратит бегство в маневр, его самого – в Кутузова, а Ростов – в оставленную полководцем Москву.

Если бы поезд отправлялся, скажем, в половине седьмого утра, элемент торжественности был бы потерян.

Николай подумал, что загадочности было бы больше, если бы поезд отходил прямо от кладбища, но, увы, поезд отходил от вокзала.

– Купил билет, ночью еду, – объявил Николай Елизавете Ивановне.

– Ну слава богу, слава богу. Ну что, Коля, ты выяснил, кто убил этих водителей? – спросила мать Николая.

– Несчастный случай, мам, тут и думать нечего.

Филимонову не хотелось пугать мать подробностями.

– Коля, я положу тебе с собой десять трехлитровых банок помидоров.

– Я возьму только одну, мама. Я поеду на поезде. На верхней полке.

– Хотя бы две. А то пропадут. Я же для тебя их закручивала.

– Мама, я не донесу.

– Разве тебя никто не будет провожать?

– Нет, я уже со всеми попрощался.

– Что ж это за люди! Да, совсем забыла, пока ты ходил за билетом, я спускалась за «Вечеркой» и в почтовом ящике нашла письмо.

– А что ж ты молчишь? Давай, – сказал Николай и подумал: «Увижу ли я когда-нибудь Москву?»

Письмо было написано на маленьких листках, очевидно вырванных из блокнота.

Письмо заканчивал постскриптум:

Николай выглянул в окно и увидел, что на скамейке напротив дома курит незнакомый мужчина. На нем была соломенная шляпа. Рядом с незнакомцем стояла полуторалитровая бутылка минеральной воды. Бутылка была полупустой. «Значит, мужчина сидит уже около двух часов», – подумал Филимонов.

– Коля, что ты делаешь? – спросила мать, когда Николай надел ее платье.

– Мам, так надо. Помнишь, ты покупала парик? Мне бы он сейчас очень пригодился.

В парике Николай выглядел старше пятидесяти – продавщица из гастронома, полагающая, что жизнь еще не закончилась.

– Коль, надо накрасить губы! – посоветовала мать. А то ты похож или похожа – не знаю, как правильно, – на деревенского или деревенскую.

Филимонов снял платье, но парик оставил. Губы красить не стал. Из зеркала на него смотрел опустившийся престарелый хиппи.

Мать засмеялась.

Филимонов был дезориентирован. За последние сутки он и так узнал очень многое об устройстве этого мира. «Какая-то дополнительная информация, наверное, нанесет вред рассудку, – подумал капитан. – Наверное, это даже хорошо, что я переоделся в женщину. Это вносит оттенок легкомыслия в эту, в общем-то, драматическую, а может быть, даже и трагическую ситуацию».

Филимонов еще раз посмотрел на себя в зеркало. Улыбнулся. И пошел на встречу с Наташей Новиковой.

Филимонов подумал: «Вот что значит „тревога разлита в воздухе“».

Тревога имела формы облаков. Облака летели навстречу друг другу. Они напоминали собак, овец, драконов. Собаки пожирали овец, драконы – собак и птиц. Птицы превращались в больших драконов и поглощали драконов поменьше. Черное облако сталкивалось с белым и превращалось в серое.

Николай никогда не видел, чтобы облака сталкивались друг с другом. Для них это противоестественно. Облака должны лететь в одном направлении. А он, как это загородное облако, пытается летать самостоятельно.

«Зачем я иду в садовое товарищество? А зачем шли водители автобусов? Может быть, я под гипнозом и в конце пути меня задавит троллейбус. Но здесь не должны ходить троллейбусы. Мной движет любопытство исследователя», – успокоил себя Филимонов.

Кроме него, на «Физике» вышли три пенсионерки и один мужчина лет пятидесяти, который сразу же исчез в неизвестном направлении. «Наверное, военный пенсионер», – подумал следователь.

Женщины были в одинаковых белых панамах, купленных, судя по всему, в одно время и в одном магазине. На всех женщинах были темные очки. В руках у них были лопаты и сумки. «Наверное, жены физиков», – подумал Филимонов.

– Хотите, угадаю, кто вы? – предложил попутчицам Николай, ему хотелось поговорить с женщинами.

– Попробуйте, – улыбнулась ему одна из них, седая с химической завивкой.

– У вас, наверное, мужья – физики.

– Не угадали, у меня муж – торговый работник низшего звена, – рассмеялась она. – Вас ввело в заблуждение название товарищества. Это для конспирации – ее муж придумал.

Женщина с завивкой показала рукой на товарку, которая тут же сняла очки, внимательно посмотрела на Николая и сказала:

– Чтобы реже проверяли. Неплохо?

– Гениальная придумка, – согласился Филимонов.

– А вы не из милиции? Вы без снаряжения, без лопаты и без рюкзака, – спросила третья женщина.

– Хочу купить участок на Третьей Кизитериновской, у самой речки. Хорошее место?

– От соседей зависит, смотреть надо, – ответила женщина с завивкой. – С некоторыми можно и чай пить, а к некоторым лучше и спиной не поворачиваться.

После этой фразы женщины молча быстро зашагали. Филимонов едва успевал за ними.

– Извините, не можем говорить, надо спешить, а то засветло не успеем, – объяснили женщины.

Сначала дорога шла вдоль некоего кирпичного двухэтажного сооружения. Последние лет десять здание не использовалось. О его назначении можно было только догадываться – ни окон, ни дверей у сооружения не было. Была надпись «Опасно: радиоактивно». Филимонов подумал, что такие надписи – лучший способ сохранить объект.

Когда щебенка закончилась, женщины попрощались с Филимоновым и свернули налево – на Десятую улицу. Седая женщина с химической завивкой объяснила:

– Люди, проживающие на участке от Первой до Десятой улиц, заплатили за щебенку. Остальные платить отказались.

– Но там уже другое товарищество. «Квант», – уточнила вторая.

– Название – «конспирация»? – засмеялся Николай.

– Конечно – там в основном врачи-надомники промышляют.

– Не пойму, сколько же еще до Кизитериновской? – спросил Филимонов.

– Километра три.

– Так много? – удивился Николай.

– Потому что мы шли параллельно Кизитериновской. Но другого пути все равно нет. В следующем квартале повернете налево и потом не сворачивайте. Поспешите, освещения там нет. Но за полчаса быстрым шагом дойдете.

Николай ступил на грунтовку и сразу почувствовал прохладу и запах деревни. Пахло разогретой на солнце соломой, яблоками и еще чем-то из детства, из поездок к бабушке. «Навозом», – догадался Филимонов.

Николай посмотрел на небо. Облаков уже не было. Над садовым товариществом кружил вертолет.

По домикам можно было понять, какими ресурсами располагал человек, их построивший. У кого-то ресурсов хватило на строительный вагончик с надписью «Стоп, поворотов нет». Наверное, тысячу попросили за сам вагончик и рублей сто за транспортировку. «А в вагончике душно, можно задохнуться, – подумал Николай. – Делать окна опасно, сожгут. Лучше поставить на участке складные навес и стулья. Сидеть и пить чай на этих стульях, а потом закопать. Но нужен еще стол. Его можно сделать из катушки для кабеля. Чай можно пить, если воду привозят хотя бы раз в три дня. А еще нужно чем-то поливать цветы и деревья. Без машины трудно, надо покупать. А за ней – ухаживать. В общем, наверное, пока обойдусь без дачи».

У кого-то из обитателей садового товарищества был доступ к жестяным листам. Получались домики, напоминающие коробки из-под индийского чая.

Некоторые садовые участки были заброшены. Иногда встречались сгоревшие деревянные домики. Было много кирпичных, некоторые с выбитыми окнами.

Овощей на участках почти никто не выращивал. За овощами надо ухаживать, поливать. Сюда же люди в основном приезжали только на выходные, пожарить шашлыки, подышать воздухом.

Иногда встречались дома с высокими кирпичными заборами и черепичными крышами, выглядывающими из-за этих заборов. «Здесь жили постоянно. Как же это люди каждый день проходят столько километров? А зимой? – подумал Филимонов. – Наверное, ночью здесь страшно».

Филимонов остановился и осмотрелся по сторонам. Здесь жили по своим законам. И что это за законы, Филимонов не знал. «Наверное, это островок анархии, – решил для себя следователь. – А может быть, тоталитарная секта. Может быть, здесь приносят человеческие жертвы».

Но некоторые элементы дачной жизни не поддавались объяснению.

Так Николая поразило, что примерно в километре от него над участками возвышалось что-то вроде средневековой башни – узкое, пятиэтажное сооружение, облицованное плиткой. Приглядевшись, Филимонов увидел, что на крыше здания стоит человек с автоматом. «Вот это да, вот это да, вот это да», – с восторгом и страхом подумал Филимонов и подошел поближе к забору, так чтобы автоматчик его не видел. Дальше Николай шел, стараясь не смотреть на автоматчика и не отходить далеко от забора.

Иногда из глубин участка доносился лай. Один раз Филимонову показалось, что женский голос зовет на помощь. Николай прислушался, но второй раз на помощь никто не позвал.

На углу Первой и Большой улиц Николай увидел огромную черную корову. У коровы был очень внимательный вдумчивый взгляд, казалось, что она хочет понять, что же ждет ее в ближайшие полгода. Корова выглядела очень солидно.

«У коров так мало перспектив в этой жизни. – Филимонову до слез стало жалко животное. – Поэтому они выглядят так солидно».

Корова внимательно посмотрела на Николая и исчезла в переулке. «Дельта, стой! Сара, назад!» – раздался детский крик. Филимонов увидел, что навстречу ему бегут две овчарки.

Кричал босой мальчик в шортах, лет двенадцати. Филимонов прищурился и разглядел, что в тени высокой стены сидят три загоревших до черноты мужика. Один в сомбреро, другой в бейсболке с пластиковым козырьком «Олимпиада-80» и один просто лысый, без головного убора. Лысый, по виду самый старший, спросил:

– Что надо, дядя!

– Да вот, ищу. – Филимонов показал фотографию Новиковой.

– Баба твоя, что ли? – сверкнул золотыми зубами лысый.

– Нет, просто знакомая, – растерялся Филимонов.

– Хорошая, – добавили золотые зубы.

– На любителя. – Лысому Новикова не показалась симпатичной.

– Нет, не видели. Натворила что-то?

– Да нет. А Третья Кизитериновская, четырнадцать далеко? – спросил Филимонов.

– У самой канавы… Километра полтора будет. Сейчас свернешь налево, пройдешь примерно километр, потом резко вниз по Второй Аварийной. Но там сейчас никто не живет, – доложил мальчик с овчарками. – Позавчера на Кизитериновской был пожар.

– Спасибо! А телефона у вас нет? – Николай знал ответ, но ему хотелось рассмешить мужиков.

Мужики рассмеялись.

Филимонов решил идти быстрым шагом. Три шага – вдох, два шага – выдох. С ритма Филимонова сбила песня. Высокий женский голос пел: «О ком дева плачет, о ком дева плачет, о ком дева плачет над быстрой рекой». Песня доносилась откуда-то издалека, вероятно даже из-за реки.

У дома номер четырнадцать по Третьей Кизитериновской был металлический забор… За забором был виден полутораэтажный кирпичный дом со сгоревшей недавно крышей, однако в полуподвальном помещении дома горел свет. Пахло костром – от крыши, и канализацией – от речки. «Гражданка Новикова, вы здесь? Это я – Филимонов!»

Следователю никто не ответил. Николай постучал, потом еще раз, потом ударил ногой по забору – одна из створок ворот приоткрылась.

Двери в доме не было, она лежала рядом со входом. На двери лежал велосипед.

Дверной проем закрывала разрезанная на полоски прочная полиэтиленовая пленка. «Есть кто-нибудь?» – крикнул Николай, вошел в дом и чуть не упал в погреб – люк был открыт.

От неожиданности Николай отступил назад, ухватился за шифоньер, наступил на гвоздь, торчавший из деревяшки – видимо, куска крыши, вскрикнул от боли, сел на табурет. «Я вас уже почему-то уже не ждала. – Из подвала Филимонов услышал женский голос. – Это я, Новикова, дайте мне руку».

Филимонов зажмурился: Наталья направила фонарик ему в глаза. «Это я, дайте руку, не могу сама выбраться».

Наташина рука была холодной и влажной. Николай подумал, что девушка, как рыба, вот-вот выскользнет из его рук и упадет обратно. Этого, к счастью, не случилось, и Наташа выбралась из погреба. «Написала объяснительную. Вот», – сказала Новикова и протянула Филимонову листок.

Следователь прочитал вслух:

– «Шестнадцатого января тысяча девятьсот восемьдесят пятого года моя коллега Людмила предложила мне принять участие в так называемом спецмероприятии. В ночь на семнадцатое января я, Рита, Нина и Людмила тайно вывезли за город тело главного технолога завода «Электроаппарат» Михаила Петрова. Ранее я работала с Петровым и узнала его. По словам Нины, ей пришлось задавить троллейбусом Петрова, потому что он не оплатил проезд. Других причин для убийства Петрова я не знаю. Тело Петрова мы захоронили в Александровской роще».

Новикова шла, отставая от хромающего Филимонова на шаг.

– Говорят, на вас можно положиться, – произнесла Наташа.

– Кто говорит? – Николай попытался вспомнить общих знакомых с Новиковой, но не смог.

– Не помню, кто-то сказал.

– Но вы сами тоже задавили человека? – Николай остановился.

– Да, задавила, но я не хотела, иначе бы они задавили меня. – Новикова заплакала. – Они застрелили Харламова, к которому я обратилась за помощью, спрашивала, что мне делать, я не хочу давить водителя автобуса, к кому мне обратиться за помощью. Он обещал помочь.

– Вы знали, что каждый водитель троллейбуса может задавить одного человека в год. Когда устраивались на работу, вы принимали это во внимание, хотели кого-нибудь задавить, только честно? – спросил Николай.

– Нет-нет, что вы. Меня интересовала только зарплата, – вздохнула Наташа.

Некоторое время Филимонов и Новикова шли молча. Огромная черная корова опять вышла на угол Первой и Большой улиц. В доме, где жили овчарки Дельта и Сара, не горел свет, но играл магнитофон. Пела Понаровская. «Мир без чудес».

Около двенадцати ночи пошел дождь, и воздух наполнился запахами свежести и лечебных трав. Николай поскользнулся и подвернул ногу.

– Господи, как же холодно. Интересно, если бы мы попросились на ночлег, нас бы пустили? – спросила Наташа.

– Не думаю, что нам стоит это делать. Дойдем до остановки, посидим там под навесом.

– Долго сидеть? Когда автобус? – Новикова говорила тихо.

Филимонов не ответил. Он не хотел расстраивать бывшую водительницу троллейбуса.

Сидеть на остановке было неудобно. Железная скамейка была узкой и короткой. Чтобы не украли. Такую не поставишь на садовом участке.

– Как вы думаете, меня убьют? – спросила Наташа.

– Теперь, наверное, надо спрашивать, убьют ли нас, – поправил Николай.

– Убьют ли теперь нас?

– Не знаю, – вздохнул Филимонов.

«Все-таки не стоило идти сюда. Сейчас бы ехал в Москву, проезжал бы, наверное, Воронеж».

– Сядьте ближе, ужасно холодно.

Филимонов подумал, что Наташа слишком высокая.

Наташа решила, что Николай совсем не в ее вкусе, полноватый, а глаза какие-то бесцветные, – казалось, если присмотреться, можно увидеть, что у следователя внутри. Но все же они обнялись.

Около шести утра на остановке появилась одна из пенсионерок, которые вчера приехали вместе с Филимоновым.

Женщина была в той же белой панаме, но без солнцезащитных очков.

Пенсионерка поздоровалась с Николаем и Наташей, огляделась по сторонам.

– Значит, все-таки нашли беглянку, – сказала пенсионерка, задумалась и неожиданно быстро побежала в сторону садового товарищества. – Кажется, я мешок с картошкой забыла.

Минут через пять над поселком появился вертолет.

– Наверное, это Ми-четыре. Я хотела устроиться на вертолетный завод и выучила все марки вертолетов. Но оказалось, что им это не нужно. Интересно, вертолет как-то связан с нами?

– Наверное. Станьте по центру остановки, они не пробьют бетонную крышу, – посоветовал Николай.

– Они будут стрелять по нам из автомата или пулемета?!

– Не знаю, в любом случае они не пробьют железобетон. Имеет смысл ударить по нам неуправляемыми авиационными ракетами. Но у них таких нет.

Однако вертолетчики все-таки сначала решили выстрелить из пулемета. Как и предполагал Филимонов, пробить крышу им не удалось.

Вертолет покружил немного над остановкой, как бы выманивая Наташу и Николая поближе к краю, мол, посмотрите же на нас, зачем прятаться от неизбежного.

Затем вертолет взял метров пятьдесят в сторону поселка. Грохочущая машина была так близко, что можно было различить лица пилотов. Они улыбались, как улыбаются охотники, глядя на напрасно убегающего зверя.

– Оттуда удобнее стрелять по нам, – сказал Филимонов.

– Что мы такого сделали? – Чтобы Николай услышал ее голос, Новиковой приходилось кричать.

– Давайте потом поговорим, я все равно вас не слышу, – предложил Николай.

Раздалась пулеметная очередь, но она прошла выше остановки.

Вертолет попытался опуститься еще ниже, мешала крыша двухэтажного дома на самом краю поселка. Летчик решил облететь дом и не заметил единственную в поселке сосну, гордость дачников.

Машина налетела на дерево, вертолет рухнул на землю и загорелся. Со стороны могло показаться, что он просто слишком быстро сел. За несколько секунд на пути к земле винт успел снести крышу двухэтажного дома.

– Через полчаса здесь будет многолюдно, – заметил Николай.

«Надо понять, чем мы опасны для них. Я сказал, что уеду, на самом деле не уехал. Естественный вопрос, зачем я пошел к Новиковой, что я собираюсь делать с полученной информацией. Но они не знают, что мне рассказала Наташа. На самом деле ничего нового она не рассказала, все это я знал и так. Может быть, они думают, что я хочу использовать Новикову как свидетеля? Да, наверное, так они и думают. Что бы я сам сделал в такой ситуации? Я бы не стал разбираться, я бы просто убрал и Наташу, и себя. Но пока мы живы, нужно добраться до шоссе, – может быть, нам удастся поймать попутку».

Наташа шла впереди, время от времени она останавливалась и ждала, когда Николай догонит ее. У Филимонова болела нога, и он не мог идти быстро. Несколько раз сыщик падал, потому что было очень скользко, и Наташа подавала ему свою холодную и скользкую руку. «Наверное, вместе мы составляем комическую пару», – подумал Филимонов.

Наконец они выбрались на трассу. В воскресное утро машин здесь почти не было. Лишь иногда проезжали направляющиеся на рынок груженные овощами легковушки.

– Нам куда, в город или из города? – спросила Наташа.

– У меня есть одна идея, но сначала нам надо добраться до Ростова. – Николай махнул рукой проезжающему «москвичу», но тот не остановился.

– Нам двоим никто не остановит, вы идите чуть вперед, я постою здесь. Если водила не захочет брать и меня, то вот – держите. – Николай протянул Наташе пистолет.

– Я не умею пользоваться, – отпрянула девушка.

– Да что там пользоваться. Снимаете с предохранителя и жмете на курок. Если стрелять в упор, не промахнетесь. Но это в самом крайнем случае. Постарайтесь просто испугать водителя.

Черную «Волгу» Николай заметил издалека, километра за два. Машина ехала медленно. Казалось, что водитель любуется холодным осенним пейзажем. Машина проехала мимо Наташи, но остановилась рядом с Николаем.

Из автомобиля вышла женщина в темных очках. В руках у нее был автомат Калашникова.

– Эх, Коля, Коля, а я думала, в Москве жить вместе будем.

Николай снял очки и прищурился.

– Это я – Вика. А говорил, что вблизи хорошо видишь. Ты же должен уже в Воронеже быть.

– Ну так получилось.

– То есть следователь не удовлетворен результатами?

– Открылись новые данные. Хотел уточнить кое-какие детали; так сказать, мне показалось, что картина мира не совсем полная.

– Девушка, а девушка! Вы тоже подойдите поближе, у нас тут интересный разговор намечается, – крикнула Вика Новиковой.

Когда напуганная Наташа подошла ближе, Вика сказала:

– Давайте сойдем с проезжей части. Не надо привлекать к себе внимание.

Наташа замешкалась, и Вика столкнула ее в дорожную насыпь.

– Ты же Новикова?

– Я, Новикова Наталья Степановна, 1957 года рождения.

– Долго мы тебя искали! А я так и думала, что Николай нас на тебя выведет.

– Нас будут судить? – спросила Наташа.

Вика внимательно посмотрела на Новикову.

– Зачем? Вас собьет шестьдесят седьмой автобус. А потом переедет. Как тузик грелку.

– Так не говорят по-русски, тузик грелку рвет, но не переезжает, – поправил Вику Николай.

– Я же ничего не сделала, – оправдывалась Наташа.

– Не важно. Стали оба на колени, – приказала Виктория.