Первый на русском языке сборник Исидора Изу (Исидора Гольдштейна, 1925–2007), основателя леттризма – одного из ключевых течений послевоенного европейского авангарда. В книгу входит несколько важных текстов: "Манифест леттристской поэзии" (1942), сценарий фильма "Трактат о слюне и вечности" (1951), интервью с Изу леттриста Р. Сабатье (1999), а также памфлет "Размышления об Андре Бретоне" (1948). Издание дополнено хроникой жизни и творчества Изу и подробно прокомментировано.
В формате PDF A4 сохранен издательский макет книги.
V 1.0 by prussol
© Isidoreisou, наследники , 2015
© Мария Лепилова, перевод, комментарии и примечания, 2015
© Степан Михайленко, перевод, хроника , 2015
© Книгоиздательство «Гилея», 2015
Патетическое I.
Расцвет стремлений угасает без нашего участия.
Любой бред способен распространяться.
Любой порыв – это уход от стереотипии.
Неизменное I.
Душевное переживание сохраняет своеобразие.
Патетическое II.
Мы передаём свои разряды через понятия.
Как ощутима разница между нашими колебаниями и резкостью слова.
Неизменное II.
Слово – это первый стереотип.
Патетическое III.
Как ощутима разница между организмом и истоками.
Понятия – какой словарь, доставшийся в наследство! По отцовской книге Тарзан научился называть тигров кошками.
Нарекать Неизвестное Вечным.
Неизменное III.
Патетическое IV.
Неподатливость форм затрудняет сообщение.
Слова же настолько тяжёлые, что течение не способно увлечь их за собой. Страсть умирает, не достигнув цели (холостые выстрелы). Ни одно слово не в состоянии донести тот сигнал, который мы пытаемся послать с его помощью.
Неизменное IV.
СЛОВО устраняет смену психических состояний.
Речь противостоит накалу.
Понятие заключает развитие в рамки однородных формулировок.
Механика СЛОВА, его окаменевшая сущность, неподвижность и устаревание.
Дробят наш ритм.
Убивают чувственность[2].
Безучастно выравнивают мучительное вдохновение.
Искажают точки напряжения.
Выявляют никчёмность поэтического трепета.
Создают вежливость.
Плодят дипломатов[3].
Способствуют употреблению аналогов, замещающих истинный посыл.
Патетическое V.
Неизменное V.
Мешает флюидам влиться в Космос.
Образует различные формы в пределах чувственности.
СЛОВО Уничтожает любые изгибы.
Возникает из потребности в определениях.
Помогает старикам вспоминать, заставляя молодых забывать.
Патетическое VI.
Все победы над словами были свежими, юными победами.
Неизменное VI.
Подводит итоги, не умея принимать[4].
Это простота, внушающая страх многословию.
СЛОВО Распознаёт слишком много вещественного, не оставляя места воображению.
Забывает об истинном критерии выразительности – внушении.
Устраняет все инфрареальности.
Просеивает, не возмещая.
Патетическое VII.
Без слов и без хороших манер пребывание в обществе немыслимо.
Неизменное VII.
Убивает мимолётные образы.
Не считается с сокращениями и приближениями.
РЕЧЬ
Вытесняет одиночек, мечтающих вписаться в общество.
Заставляет людей, которые собираются сказать «напротив», говорить «следовательно».
Патетическое VIII.
Остов слова скреплён на века, и люди, точно дети, вынуждены строить по его образцу.
Неизменное VIII.
Слово – это великий уравнитель.
Неизменное IX.
Патетическое IX.
Слова – это одежда для всей семьи.
Слова уже так часто штопали, что они превратились в лохмотья.
Неизменное X.
Нам кажется, что слова невозможно сломать.
Патетическое X.
Неповторимые ощущения столь неповторимы, что они не могут стать общедоступными. Без слов в словаре ощущения исчезают.
Неизменное XI.
Патетическое XI.
Ощущениям необходимо жизненное пространство.
Всё и ничто, сообщаемое нами, с каждым днём приобретает более деспотичные черты.
Неизменное XII.
Патетическое XII.
Как долго можно выдержать в этой тесноте слов?
Неизменное XIII.
Поэту нанесён непосредственный ущерб:
Слова – это по-прежнему труд поэта, его существование, его работа.
ИСИДОР ИЗУ
Верит, что можно подняться выше СЛОВ.
Хочет, чтобы сообщения раскрылись, ничего не потеряв.
Предлагает глагол, подобный сотрясению.
Формы при чрезмерном расширении сами взлетают в воздух.
ИСИДОР ИЗУ
Начинает разрушать слова во имя букв.
ИСИДОР ИЗУ
Хочет, чтобы буквы заключали в себе все потребности.
ИСИДОР ИЗУ
Добивается того, чтобы априорные методы – слова – вышли из употребления.
ИСИДОР ИЗУ
Показывает другой путь между СЛОВОМ и ОТРЕЧЕНИЕМ: БУКВУ.
Он разожжёт новые чувства: отрицание речи и стремление наслаждаться языком.
ИЗУ
Разложит слова на буквы.
Каждый поэт объединит всё со ВСЕМ.
Всё это необходимо раскрыть с помощью букв.
ПОЭЗИЮ БОЛЬШЕ НЕЛЬЗЯ ПЕРЕДЕЛАТЬ.
ИСИДОР ИЗУ ВСКОПАЛ
НОВЫЙ ЛИРИЧЕСКИЙ ПЛАСТ
Оставим же позади всех тех, кто не может проститься со словами!
Не нужно
Разрушать одни слова ради других.
Или выдумывать понятия для обозначения оттенков.
Или перетасовывать выражения, пытаясь придать им больше смысла.
А нужно
РАССМАТРИВАТЬ ВСЕ БУКВЫ КАК ЕДИНОЕ ЦЕЛОЕ;
ПРЕДЪЯВЛЯТЬ ВОСХИЩЁННОЙ ПУБЛИКЕ ВОЗНИКШИЕ ИЗ БУКВ ЧУДЕСА
(ОБЛОМКИ, ПОСЛЕДСТВИЯ РАЗРУШЕНИЙ);
ОПРЕДЕЛИТЬ АРХИТЕКТУРУ ЛЕТ- ТРИЧЕСКИХ РИТМОВ;
ЗАКЛЮЧИТЬ В ЖЁСТКИЕ РАМКИ НЕУСТОЙЧИВЫЕ БУКВЫ;
ДОВЕСТИ ДО БЛЕСКА ПРИВЫЧНОЕ ВОРКОВАНИЕ;
СТВОРОЖИТЬ КРУПИЦЫ БУКВ, ПРЕВРАТИВ ИХ В ПОЛНОЦЕННУЮ ПИЩУ[6];
ВОСКРЕСИТЬ ХАОС ПОСРЕДИ УПЛОТ- НЁННОГО ПОРЯДКА;
СДЕЛАТЬ ДОСТУПНЫМ И ОСЯЗАЕМЫМ ВСЁ НЕПОСТИЖИМОЕ И СМУТНОЕ;
МАТЕРИАЛИЗОВАТЬ ТИШИНУ; ПИСАТЬ НИ О ЧЁМ.
Вот
Задача поэта – стремиться к губительным истокам.
Долг поэта – первым устремиться в тёмные глубины, объятые неизвестностью.
Ремесло поэта – распахнуть перед обычным человеком ещё одну дверь к сокровищам.
И зазвучит послание поэта, сложенное из новых знаков.
Упорядочение букв называется
ЛЕТТРИЗМОМ.
Это не поэтическая школа, а воззрения одиночки.
НА ДАННОМ ЭТАПЕ: леттризм = ИСИДОР ИЗУ.
Изу ждёт, когда у него появятся последователи в поэзии!
(Быть может, где-нибудь они уже есть и вот-вот ворвутся в историю, пройдя через книги?)
ОПРАВДАНИЕ ДЛЯ ВНЕДРЕНИЯ СЛОВА В ЛИТЕРАТУРУ
Есть вещи, существующие только благодаря имени.
Есть другие вещи, которые существуют, но без имени их не признают.
Любой идее нужна визитная карточка, чтобы заявить о себе.
Мы называем идеи в честь их создателя.
Гораздо справедливее было бы давать им собственные имена[7].
ЛЕТТРИЗМ – ЭТО ИДЕЯ, О КОТОРОЙ ВОЗВЕСТИТ ЕЁ СЛАВА
Леттрика – это материя, которую всегда можно показать.
Уже видны зачатки леттрики:
СЛОВА БЕЗ СМЫСЛА;
ВЫРАЖЕНИЯ СО СКРЫТЫМ СМЫСЛОМ, ИСПОЛЬЗУЕМЫЕ РАДИ БУКВ;
ОНОМАТОПЕИ.
Если эта материя и существовала раньше, то у неё не было узнаваемого имени.
Леттрическими будут называться произведения, целиком сотворённые из этой ткани, но только с собственными законами и жанрами!
Слово существует и имеет право никогда не исчезать.
ИЗУ ПРИВЛЕКАЕТ ВНИМАНИЕ К ЕГО СУЩЕСТВОВАНИЮ. Только леттристы могут развить леттризм.
Леттризм порождает ИНУЮ поэзию.
ЛЕТТРИЗМ насаждает НОВУЮ ПОЭЗИЮ.
ЭТО ПРОВОЗГЛАШЕНИЕ ЛЕТТРИЧЕСКОЙ ЛАВИНЫ.
ASTORIA FILMS, разрешение на прокат № 11882
Марк-Жильбер Гийомен представляет1:
ТРАКТАТ О СЛЮНЕ И ВЕЧНОСТИ
Жана Исидора Изу
Фильм посвящается:
ГРИФФИТУ
ФЛАЭРТИ
ЧАПЛИНУ
БУНЮЭЛЮ
КЛЕРУ
КОКТО
ФОН ШТРОГЕЙМУ
и всем тем, кто привнёс нечто новое и личное в киноискусство.
С надеждой, что однажды они примут автора в свои ряды.
Этот фильм является частью полного собрания трудов, в которое сегодня верят – от силы – тридцать «молодых людей».
Леон Блуа2 некогда заметил, что раньше пятидесяти знаменитым стать невозможно. Экономист Кейнс3 писал, что должно пройти по меньшей мере двадцать пять лет, прежде чем система идей достигнет своей «аудитории».
Но и сам автор ещё слишком молод, а потому неудивительно, что его творчество обрывочно, а над опубликованными фрагментами смеются или же их вовсе не знают.
Публикации автора
1947 Введение в новую поэзию и новую музыку
1947 Соединение имени и мессии
1948 Размышления об Андре Бретоне
1949 Изу, или Механика женщин
1949 Трактат о ядерной экономике – Т. 1
1950 Уточнения о моей поэзии и обо мне
1950 Дневники богов
1950 Заметки о будущих силах изобразительных искусств и об их смерти
ПЕРВАЯ ГЛАВА
Принцип
Художник
Нат. Софер
Первоначальную запись звука на виниловые пластинки выполнили:
Робер Бове4
Жизель Парри
и Карон
Звукорежиссёр: М. Фарж
При перенесении звука с пластинок на плёнку сохранились некоторые шумы или «потрескивания», которые было решено оставить, поскольку они придают фильму более революционный – непроизвольный – вид.
Голоса
Сюжет, а также все имена и места действия, разумеется, вымышлены. Любое совпадение с реальными личностями или событиями – чистая случайность.
Даже квартал Сен-Жермен-де-Пре – всего лишь выдумка автора, призванная отобразить самый обыкновенный
…Когда Даниэль вышел из Киноклуба, у него так звенело в ушах, будто из его черепа, как из стакана, пили каннибалы с Соломоновых Островов, будто его башкой почём зря чокались варвары.
После показа в Киноклубе, перекрикивая поднявшийся, как всегда, вместо дискуссии гвалт, он попытался высказать новые, оригинальные идеи об Искусстве кино, и его собственные слова, брошенные в зал, возвращались к нему проспиртованным, пьянящим эхом11.
Меня занимают такие фильмы, в которых есть потенциал для открытий, для постоянного роста. Я люблю лишь дерзкое кино, делающее то, чего делать не должно.
Сегодня очередной фильм может войти в
Не люблю имитаторов!
Мне нравится новоявленная жестокость того же Эриха фон Штрогейма: когда он садистски выдавливает ногтями на своём жутком лице белый прыщ! Когда мы видим, как высокомерный офицер почему-то не спешит поднять упавшую дамскую сумочку, а позже на экране появляются его омерзительные изувеченные руки13. Но имитаторов я не люблю!
Мне нравится такое кино, в которое Эйзенштейн со своим «Броненосцем “Потёмкиным”» внедряет социальную символику. Толпа разбегается, люди давят друг друга на ступеньках под градом пуль, а армия неумолимо надвигается, точно бесчеловечная машина древнегреческой предрешённости.
Контраст между детской коляской, одиноко летящей прочь от трагедии, и чеканным шагом солдатских сапог обнажает всю суть
Не люблю имитаторов Эйзенштейна!
Нам известно, что Чаплин впервые использовал косвенную аллюзию в «Парижанке»: мы видим не сам отъезжающий поезд, а мелькание света из окон вагонов на лице женщины.
Я увлёкся кино из-за сюрреалистического образа в «Андалузском псе» Бунюэля: рассекающее Луну облако уподобляется бритве, которая разрезает глаз. А глазная орбита изрыгает тошнотворную радужку, словно каплю дождя.
Да знаем мы всё это! – Тоже мне! – Ай, браво! – Долой! – Ещё что расскажешь?
Эй, там, в зале! Да заткнитесь вы, тетери! Я просто пытался сказать, что не хочу снимать фильмы,
Эгоист! – Ишь, буржуйчик какой!
Во-первых, я считаю, что кинематограф слишком богат. Он ожирел. Он раздулся до предела, до максимума. При первой же попытке расширения кинематограф лопнет! От застоя эта
Анархист!
В сегодняшних фильмах есть что-то законченное, совершенное, умиротворённое. Причина тому –
Как в эпоху массовых миграций или империалистических завоеваний!
Да, нужно оторвать у кинематографа оба крыла – звук и визуальный образ.
Живодёр!
Необходимо разрушить эту естественную связь, в которой слово –
Я хочу наложить на плёнку вой, не имеющий ничего общего со сценами на экране. Череду визуальных образов нужно обособить от дикой звуковой истории, которая влетит, ворвётся в темноту зала. Следует разрубить сцепление с последовательностью кадров, быть может, и согласованных между собой, но так или иначе противоречащих звуковой теме.
Ерунда!
…Интеллектуалы – те, что крепки умом лишь на хорошо знакомой территории, – замкнуты в собственных привычках и условностях, точно жвачные животные, не ведающие ничего, кроме мелких естественных нужд. Слова Даниэля потонули в возмущённом шуме зала…
Если до сих пор слова были лишь комментарием к плёнке, то теперь плёнка станет всего-навсего дополнением – обязательным, а может, и ненужным – к
Это не крик, это скрип, это карк, это кряк, это криминал…
Тихо! Дайте ему договорить, дураки!
Если проанализировать композицию любого фильма, то можно заметить, что он состоит из последовательности кадров, в которых речь, диалог молниями пронзают движения героев.
Недавно я видел подобный диалог; ведь так же дело обстоит и с титрами, которые раньше, в немых фильмах, были вставлены между эпизодами: если читать их отдельно, то ровным счётом ничего не понятно.
Я хочу, чтобы отныне сама по себе
Сопляк! И что ты собираешься делать с изображением?
Изображение в кино меня не устраивает (
Смех да и только!
Для начала нужно испортить изображение!
…В зале воцарилась тишина. В общем-то Даниэль выглядел совсем неглупо, даже с точки зрения тех, кому не нравилась его внешность.
Тот факт, что изображение перешло от
Такое с жёнушкой твоей случится, если будешь слишком часто её мусолить!
Вот именно! Вспомните хотя бы маркиза де Сада и его отношения со слабым полом. Божественный маркиз познал столько «цыпочек», что в погоне за неизведанным пришёл к особому виду любви – к
Чтобы смотреть на уродство, в кино-то тебе зачем идти? В зеркало на свою рожу взгляни и всё! – Тихо! – Да пошёл ты! – Тихо! Дайте ему договорить.
Не собираюсь я свою биографию рассказывать! Тут вам не исповедальня. Помнится, когда я был мальчишкой, в бакалею моего отца приходила дочь какого-то посла и покупала рокфор, камамбер и ливаро. Меня мутило при одной мысли о том, что она ест
Ну и много ты плёнок сожрал?..
До тошноты. Но уж лучше новое ощущение тошноты, чем прежний тошнотворный вкус…
Да это ж проще простого!..
…И в то же время сложно. Это извращение языка или извращение вкуса?
Декадентство!
Пошёл ты, придурок!
Скажите пожалуйста, демократ нашёлся! – Да заткнись ты! – Наверняка еврей! – Антисемитская рожа! – Чтоб тебя! – Фашист! – Коммуняка! – К Сталину тебя надо! – Трумэна на тебя нет!
К этому кинематографическому взрыву меня привело само кино! Я понял, что
Вот уж не думал, что раньше ты был лягушкой! – В морду ему дать и вышвырнуть отсюда!
В моих фильмах речь прежде всего станет
Не смеши, смышлёна мышь, а то сейчас раз – и крыса в глотку запрыгнет.
Плёнку я высвечу искрами, чтобы ослепить молнией, спалить сетчатку зрителей…
Ах, спасибо, вот подарочек!
Пусть люди выходят из кино с мигренью! Каждую неделю показывают столько фильмов, а выходишь из зала в очередной раз таким же тупицей, каким вошёл. Лучше уж я вам подарю невралгию, чем вообще ничего!
Окулисты не платят мне, чтобы я приводил к ним клиентов, но лучше уж испорченные глаза, чем безразличие!
И в этом визуальном тарараме голос будет единственной слитной и мощной силой до тех пор, пока следующие изыскания и творения не превратят его в бессвязного уродца!
Нужно, чтобы зритель выходил из зала слепым, безухим, четвертованным в этой раздробленности слова и изображения; уничтоженным отдельно в каждой сфере. Разрыв между словами и кадрами образует то, что я называю ДИСКРЕПАНТНЫМ16 КИНО.
Да ты осточертеешь зрителям!
Вряд ли. Хотя
Но если изображение больше не важно, то получается уже не кино, а
А почему бы и нет? Благодаря телевидению радио стало некой разновидностью кино. Почему бы кино в свою очередь не стать разновидностью
Вы правы, месье. Мы наблюдаем постоянное
…Даниэлю всегда нравилось делать что-то другое: музыку в поэзии, живопись в романе, а теперь –
Необходимо состарить публику и убаюкать её голосом, воодушевить её рассказом или же усыпить её.
Эй вы, кучка придурков, молодой человек, между прочим, прав!.. Если материя искусства прогнила, то всё, что бы мы ни создавали из этой материи, изначально будет гнилым. Все наши чувства, наша оригинальность – ничто в сравнении с
Зачем защищать этого типа, который только и умеет, что ковыряться в трупах старых фильмов? Да-да, тебе говорю, собиратель обрезков, коллекционер всего, что упало да пропало! Выпадения волос, падения давления и Ниагарского водопада тебе не хватает, а? Киношный Фигаро?
Но-но, стадо баранов, неужели непонятно: мой друг Даниэль – привет, Даниэль, это я, Пьер! – хочет сказать, что в кино уже созданы все
Поэтому изображение в кино должно перейти к
Нередко меня пьянила и будоражила мысль о той высшей изощрённости, которой маркиз де Сад – как сам он с гордостью рассказывал – достиг, поедая
Но я знаю, что кинематографу придётся пожирать экскременты собственных кадров, иначе он увязнет в академической помпезности под названием
Иностранный шпион!
…Даниэль думал о том, что французская культура чужда идиотам и что для всех идиотов мира он так и останется метеком, иностранцем, ему как будто слышалось: «Идиоты всех стран, соединяйтесь, порвите цепи и убейте этого иностранного шпиона, ведь, в сущности, у него нет Родины»…
Все вы – кучка недоумков, но, может быть, среди вас есть хоть один человек, который в состоянии меня понять,
Я хочу снять такой фильм, от которого бы
Только ведь все Ваши планы – никакой это не кинематограф!
Ну конечно, ведь
Моменто, синьор, зачем вообще нужно это развитие?
Суть ведь не в том, чтобы снять фильм, пользуясь заведомо действенным методом, а в том, чтобы заставить кино преодолеть сегодняшние границы, чтобы проложить для фильма новую дорогу, по которой он пойдёт дальше.
Суть не только в том, чтобы
Всё прежнее было плохим, иначе бы мы не затевали войн и революций, чтобы перебороть существовавший строй;
Я могу ещё тысячу раз
…Даниэль вышел из зала. Он думал:
…Нужно использовать мои разглагольствования в Киноклубе и реакции остальных, этих неизлечимых плебеев, – всё это нужно использовать в фильме! Впервые сюжетом фильма станет вечность кинематографа, кинематографа как размышления о нём же, кинематографа как производства оригинальных шедевров, без каких-либо «уловок». Впервые будет создан
Впервые Киноклуб станет частью кино, то есть будет представлена
…Даниэль подходил к Сен-Жермен-де-Пре. В тот вечер, 29 сентября 1950 года, его переполняла радость и мучил страх, поскольку оставшийся после дискуссии осадок увеличил, обработал и проявил плёнку его будущего фильма. Весь фильм целиком стоял у него перед глазами, от заглавных титров до самого конца.
ТРАКТАТ[9]
О СЛЮНЕ
И
ВЕЧНОСТИ
в ролях17
Марсель Ашар
Ж.-Л. Барро
Бланшет Брюнуа
Блез Сандрар
Жан Кокто
Даниэль Делорм
Эд. Дермит
Даниэль Желен
Андре Моруа
Арман Салакру
Родика Валеану
«…К тому же впервые титры не только появятся в середине фильма, но и будут идти в течение всего фильма», – размышлял Даниэль…
Таков конец первой части. Надеюсь, вторая часть придётся вам больше по вкусу…[10]
ГЛАВА II
Развитие темы
Ева: Колетт ГАРРИГ
Дениз: МИРЬЯМ
«Коммерческая» музыка, сочинённая и исполненная под управлением Даниэля Гаррига.
Считается, что публика глупа. Вот почему те, кто её презирает, никогда не решаются предложить ей что-нибудь оригинальное и приводят её к
В следующей части действа автор попытается найти применение идеям из первой главы.
Дорогие незнакомцы!
Обычные фильмы показывают
Этот «трактат» – нарочитое
Пока все вокруг упражняются в красивой съёмке, мы разрушим изображение. Также и Пикассо, разрушая предмет живописи, наделил живопись новым предметом, и авторы
Впервые в истории кино мы могли работать над
Дорогие зрители, ваш свист и возмущённые возгласы не произведут на меня ни малейшего впечатления, поскольку всё, что я любил, всегда встречали свистом и шиканьем. Начиная с «Эрнани» Виктора Гюго и заканчивая «Золотым веком» Бунюэля, недавно получившим гран-при в Канне.
На премьере «Золотого века» зрители ломали кресла в зале.
Автор.
…Перед клубом Сен-Жермен близорукие глаза Даниэля искали хоть какое-нибудь приключение, которое бы вдохновило и раскрыло его душу. Дискуссия, вечно шумное непонимание (тогда как понимание обычно бархатистое, немое и потому менее ощутимое), крики присутствующих – от всего этого мурашки бежали по спине, как будто поры кожи разъедала чесотка. Порыскав в темноте бара, скорее чтобы показать себя, чем чтобы кого-нибудь увидеть, он вышел на улицу и отправился к «Бонапарту», как вдруг ему послышался чей-то голос:
Даниэль! Даниэль…
Он обернулся.
Даниэль! Тебя искала Ева.
Какая такая Ева?19
…И тут он вспомнил. Перед ним вновь возник образ Евы, её походка гневной императрицы, мраморная холодность, похожая на скульптурную аллегорию войны, и зелёные водоросли зелёных глаз, и необъятная копна волос – такая светлая, будто морская её голова впитала в себя целое солнце. Мысли об этой девушке неотступно преследовали Даниэля с той первой встречи на вернисаже, где он начал было произносить речь, но его выставили за дверь, потому что он когда-то оскорбил «в прессе» распорядительницу (
Не хотите ли потанцевать? Вы, похоже, одна.
Не оборачиваясь:
Да, одна, и меня это совершенно устраивает.
Он проглотил кулёк аспирина с начинкой из мочи, а вокруг резко почувствовался привкус пепла, и танцующие люди как будто увязли в грязи. Он ушёл оттуда, как уходят из профессии, и отправился пытать счастья в другом месте.
…Вы или любая другая…
…С тех пор он часто встречал Еву в этом квартале города, но ощущения его размылись, поблекли; он растранжирил образ девушки, догадавшись о тоске, которую та каждый день выгуливала от бара к бару, от бистро к кабаре; эта юная особа подражала
…С вечера 23 августа прошло несколько недель, и в тот же день, когда какой-то смутный силуэт окликнул его, напомнив о Еве, она вдруг сама подошла к нему на улице, где он разговаривал с приятелем.
Это Вы тогда, вечером 23 августа, пригласили меня танцевать на улице?
Даниэль замялся в нерешительности. Невесть почему, должно быть, в нём заговорила память предков – он боялся схлопотать пощёчину.
Не натворил ли я чего? Эти девки такие обидчивые…
Оттого он так неуверенно ответил:
Э-э-э… да…
Она быстро выпалила заранее заготовленную фразу:
Я как раз хотела извиниться, мне очень жаль, я вела себя так невежливо…
Да ну?.. А что?..
Я готова искупить вину; я хочу искупить свою вину.
Слово
Её внезапное появление хоть и впечатлило, но ничуть не удивило Даниэля: уже не первый раз на танцах и в клубах девушки, сначала отказавшиеся с ним танцевать по определённым (из-за его самодовольного вида, из-за друга рядом и т. д.) или неопределённым причинам, позже возвращались к нему, и с чем это было связано, он не знал.
…Потому он всегда как будто ждал чего-то: наверное, в каждом мужчине живёт надежда на второй шанс…
Еве же он только и смог сказать:
Ну что Вы, пустяки какие…
…и повернулся к другу, на лице которого светилась похабная улыбочка… Ева зашагала прочь, и её полная, округлая походка была похожа на блюдо, над которым трудились искусные повара, она шла, покачиваясь так, словно бёдра её плели паутину20.
…И вот теперь он стоял перед Евой, моргая глазами, а она смотрела на него со странной, смущённой улыбкой.
Почитайте мне что-нибудь из Ваших стихов.
Даниэля передёрнуло.
…Так эта сучка всё знает! Ведь молодой человек, пригласивший её танцевать, и тот, к кому она пришла с извинениями, были совершенно разными людьми: очередной местный хулиган и скандальный поэт, о котором газеты… ну, конечно же! И потом, это ж надо так по-идиотски подступиться к теме, терпеть не могу разговоры о моей поэзии или беседы о моей иудейской вере с испанской княжной, которой я, помнится, прочитал целую
…Но с Евой уже ничего не поделаешь, она знает, с кем связалась, и понимает все тонкости положения.
Может, лучше прогуляемся по набережной Сены?21
«Вообще-то не нравятся мне безымянные отношения с людьми, – думал он. – Все вокруг прикрываются словами и позами, и окончательно сорвать эту маску способен лишь
На таком фундаменте можно выстроить повседневную жизнь, поскольку понятно, чего друг от друга ждать. Любовь, точно так же, как великие книги или большие опасности, проверяет наши жизни на прочность. И я ненавижу вести беседы с женщинами, с которыми не был в постели, именно потому, что не признаю мухлёж. “Что можем мы сказать друг другу, мадам? Я Вас не знаю”. Мужчин я по большому счёту не люблю, но единственное, что меня ещё с ними связывает, – это любовь к их женщинам».
Однако когда женщина ему противостоит, сжигая мосты, что соединяют его с остальными мужчинами, он начинает её ненавидеть, её и всё человечество…
…А теперь Даниэль и Ева шли по набережной Сены, и Сена рядом с Евой походила на длинную похоронную процессию какого-нибудь важного чиновника, на всенародные – серебристо-чёрные – похороны мёртвого города, которого безмолвно провожают на кладбище, далеко-далеко… Свернувшись калачиком, Сена, как последний клошар, мирно спала под мостом.
…Жаль, что сейчас нет дождя, в дождь люди умнеют…
…Полуденное солнце склонялось к закату, и время повисло в бесконечности, в бесконечности этого воскресенья…
Даниэль произносил всё те же заранее обдуманные слова, которые всегда служили ему в разговорах семафорами, указателями, маяками, а между ними он вплетал мысли, возникающие на ходу, пропитанные, отравленные
Да, меня к Вам действительно влечёт. Но, боюсь, Вы всё усложните. Знаете ли, теперь психологические затруднения пришли на смену морали и общественным условностям. Мог бы я Вас просто купить… Получить от Вас удовольствие, не обязуясь предварительно проходить через все эти любезности, внимать Вашей индивидуальности. «Индивидуальности», «индивиды», что за чушь… Какая жалость, что рабство отменили. Человек никогда не свыкнется с тем, что у него в распоряжении, в личном пользовании больше нет людей – интереснейших мужчин (в античные времена можно было приобрести себе философа) и прекрасных женщин, которые бы день и ночь ублажали его разум и тело22.
А Вы не думаете, что рабы возьмут да и перебьют таких, как Вы?23
…Даниэль вспомнил, как его исключили из Коммунистической партии. В тот день ему казалось, что он сошёл, свернул, что его безжалостно прогнали с
Знаете, Ева, коммунисты меня просто смешат. Только бы посидели они тихонько ещё несколько лет. Мне больше и не нужно, вот создам несколько шедевров, может, фильм – что-нибудь, что спасёт меня от этой слюны, от предвыборного слюноотделения… А потом, знаешь… я с удовольствием проведу остаток жизни в тюрьме для политзаключённых… Буду читать детективы в тюремной библиотеке (этот жанр мне особенно по душе), буду мечтать… Книги, сон и мечты о женщинах – этого мне хватит до самой смерти. Если мне не дадут читать и мечтать, то я устрою голодовку и умру. В любом случае, я никогда, никогда не буду делать того, чего не хочу.
В любом случае, они тебя повяжут.
Невинный или виновный, антикоммунист или коммунист – всё одно, если человек не готов к насильственной смерти под пулями или в тюрьме, то он идиот! Никто сегодня не властен над своей судьбой.
Знаешь, умереть на двадцать или тридцать лет раньше времени… Правых в этом мире быть не может, пока все мы, справедливые и несправедливые, гниём в одной земле, пока нас всех мерзко гложут те же крысы, точат те же мокрицы и черви…
Вообще, хоть издалека ты и кажешься довольно сильным, ты очень уязвим.
Скажешь тоже… Вот, говорят: «Такова жизнь, нужно смело идти по жизни», и т. д… А на самом деле жизнь я не люблю. Я слишком её презираю, чтобы безропотно переносить
И он засмеялся.
Тебя все называют фашистом. Но, мне кажется, для фашиста ты слишком человечен.
…Кто же ему это говорил?
Слова окружающих по-своему складывались в его мыслях.
Я с ними плохо ладил, потому что не люблю лозунги. Политика – наверное, оттого, что она всегда живёт за счёт доктрины, – повторяет и пережёвывает определённые изречения так, словно люди – младенцы несмышлёные…
Может, меня просто всё начинает раздражать быстрее, чем остальных?
В детстве я каждый вечер придумывал молитвы. Мне всё время хотелось молиться как-нибудь по-новому.
Истины, которые приходится повторять слишком часто, перестают меня забавлять, а если истины меня больше не забавляют, значит, всё это вранье, значит, в них не осталось того огня, благодаря которому они казались новыми и пригодными для жизни! Ты знаешь, по правде говоря, я ведь никогда никому не причинял вреда, если не считать обычных детских и юношеских проказ; но сегодня мне хочется чего-то невообразимого – права думать
В семнадцать и в двадцать лет я верил, что смогу сделать что-нибудь для других, для человечества…
Но потом я понял, что
На самом деле, знаешь, я никогда не любил продавать партийные газеты… Мне было стыдно… Я с бо2льшим удовольствием гулял под дождём или возвращался домой и читал Андре Бретона или Кейзерлинга.
Когда меня исключили из партии из-за того, что я считал полной дурой мою прямую начальницу (девушку в очках и в вечных комплексах), я со злости хотел облить её серной кислотой. (Даже для группового изнасилования она была слишком страшной.) Тогда мы с приятелями начали издавать литературный журнал с таким лозунгом: «Мы, создатели этого журнала, три гения, предлагаем свои услуги
Ещё в журнале мы написали: «Однажды мы прославимся, только нам надоело, что все нас подбадривают на словах, но никто и сантима из кармана не достанет. Мы хотим прославиться сейчас, а не через двадцать лет, когда состаримся. Все мы во всём опаздываем на двадцать лет, и тогда уже слишком поздно радоваться собственным дерзостям и смеяться над старшими».
Нас обзывали
Обычно меня отталкивают мужчины, которые думают не так, как я. Но ты мне очень нравишься! А значит, наши взгляды не так уж сильно различаются.
Даниэль решил, что в задуманном фильме не станет касаться политики, хоть он и собирался показать, что
…А затем Даниэль с Евой заговорили о себе и о любви25.
…Придя потанцевать с Евой в кафе, Даниэль вспомнил слова Пьера:
…Мелодия не обязательно должна напоминать тебе о красивой женщине. Может, ты услышал эту музыку, когда был рядом с человеком, до которого тебе нет дела. Но поскольку мелодия красива, тебе приходится придумывать соответствующую ей любовь, не существовавшую прежде ностальгию, пока ещё не испытанную грусть. И в итоге музыка создаёт воспоминание о чём-то незнакомом, но желанном, о приключении, созвучном этой мелодии26.
…Позже, во время медленного танца, Ева внезапно остановилась:
Я не могу больше с тобой танцевать. Я слишком волнуюсь…
Какими бы «искушёнными» ни казались «бабы», можно ещё встретить «юных девушек» в устаревшем смысле слова – такие души способны на сильные, пронзительные чувства, возникающие от простейших прикосновений, на очевидную робость вопреки
…Так на танцевальной площадке великосветская девица трепетала в привычных руках Даниэля (привычных к танцам и к девушкам), а он, не веря, что такая нескончаемая дрожь могла возникнуть от чувств, спросил:
«Господи, Вы вся дрожите! Что с Вами?»
Она ответила:
Простите, месье, я, знаете ли, не привыкла танцевать….
…И тотчас же, как будто от этого признания ей стало легче, она перестала дрожать и, к огромному сожалению Даниэля, спокойно продолжила танец. Он страшно разозлился на неё и на себя, почувствовав её
Вы мне надоели, мадемуазель, мне с Вами очень скучно…
…Бросив её в той круговерти, одну среди пар, растерянную, мечтающую провалиться сквозь землю, ни дать ни взять – горбатая танцовщица в «Мулен Руж» (дикая сцена, если такую вообще можно себе представить), а ведь когда она сидела за столиком, то казалась обычной девушкой без изъянов, которую красивый молодой человек галантно пригласил на танец. Но лишь только она встала, как тотчас обнажилось всё её чудовищное уродство, это сплющенное, искорёженное тело. Она прошла к танцевальной площадке перед кавалером, тот, онемев от ужаса, следовал за ней, но, когда она обернулась, его уже не было рядом, он растворился в толпе, предпочтя мгновенную и болезненную казнь хамства нескончаемой пытке танца – трёх танцев подряд – под нестерпимой тяжестью безжалостных и презрительных взглядов, а горбатая девица осталась посреди танцующих – низкорослая, путающаяся между мужских штанин и женских юбок, ослепшая от стыда, не видящая, а, скорее, ощущающая на себе взгляды, раз и навсегда потерянная для Даниэля в толпе, – точь-в-точь, как и эта девушка, которую он решил потерять и которая, уняв дрожь и почувствовав уверенность в себе, услышала слова:
Вы были несравнимо лучше, когда дрожали. А сейчас у Вас такой нормально-тупой, неприятный вид, что я потерял к Вам всякий интерес…
…Оставив её одну среди танцующих, красную от стыда и… остального он не знает, поскольку люди редко видят последствия собственных поступков.
Так и с Евой: он уже собирался сбежать от неё, «ведь она, в общем-то, даже не красотка», как вдруг, когда они свернули в тёмную улочку, она остановилась – опять в ней оживала героиня «Чёрной серии»27 – и произнесла, с негодованием покачивая бёдрами:
Что, Даниэль, неужели я тебе не нравлюсь? Ты разве не хочешь заняться со мной любовью?
Э-э-э, наверное, почему нет?.. Почему бы и нет?..28
…Ева тоже уже больше не верила в любовь. Но потом наступила ночь, сотканная из этой любви, как ткань, вышитая золотыми нитями и драгоценными камнями. Впрочем, в нашем кратком опусе нет места для подобных рассуждений. А наутро Даниэль так прочно поселился в сердце и в теле Евы, необузданный разум Даниэля, своевольный, совершенный даже в минуты
…Я знаю, это звучит глупо, но, если хочешь, я могу остаться с тобой на всю жизнь! Моя жизнь тогда будет не в счёт, нет ничего важнее твоей!..
…Эта фраза, которая прозвучала однажды вечером, позже, за столом, когда он, наевшись до отвала, извинился за буржуазную отрыжку, подступившую к горлу:
Ах, милый, при мне ты можешь позволять себе любые непристойности, для меня в тебе нет ничего
Но в то утро, после первого и, по сути, единственного совместного прошлого, когда физическое удовлетворение и любовь к Даниэлю враз укротили привычное буйство и порывистость этой девушки, когда она стала мягкой и покладистой, стараясь казаться незаметной, исчезнуть в его объятиях, когда она благодарно пристраивалась на прокрустовом ложе, которое Даниэль оставил ей возле себя, когда она даже задерживала дыхание, боясь нарушить отведённые ей границы, пределы этого крошечного приюта, наполненного необъятным сокровищем её зыбкого счастья, – тогда при виде Евы, ставшей идеальной, податливой, при виде этого тигра, превратившегося в прикроватный коврик, мысли Даниэля медленно, но верно уводили его к Дениз, той самой Дениз, которую он странным образом подцепил в новогоднюю ночь, сбежав из постели очередной захмелевшей Мими с бредовой мыслью о том, что, мол, вот уже новогодний вечер, и все лихорадочно проживают жизнь, а он довольствуется прошлогодними ошмётками, этой Мими, которую он знает как облупленную, в чьей постели он оказался из-за досадного недоразумения, после неудачного свидания с той бабой в «Кентукки», уверявшей, что она девственница (а, судя по её прыщам и обсыпанной чирьями шее, может, так оно и было), которую он по привычке проводил до дома и поэтому опоздал на встречу с Убертой (интересно, эта австрийка с глупыми красивыми глазами всё-таки пришла?), и тогда ему домой позвонила Мими и вовремя отвлекла его от жалкой мысли: «Новогодняя ночь, а так паршиво. В новогоднюю ночь всегда паршиво».
Мими купила бутылку шампанского и целую курицу на двоих.
А я думала, что ты уже не придёшь, вот и напилась одна…
…И он тоже выпил, но в ту пору еда вызывала у него отвращение, он переедал, и ему казалось, что он загнивает от жира, что у него в животе и во рту кишат черви, да и отношения с Мими были скорее вялыми, между ними выкипело слишком много мыслей и нежности, они знали друг друга наизусть; поэтому в то воскресное утро, когда он увидел, как она храпит, точь-в-точь как в своё время храпела испанская княжна, а солнечные лучи пробивались сквозь занавески и освещали тяжёлое тело пьяной и бесполезной женщины, лежавшей рядом с ним, точно жвачное животное…
Как это меня занесло к этой женщине? А плечи у неё ещё ничего…
«Я хотела бы быть мальчиком, чтобы с восхищением ласкать собственное плечо», – сказала бы она, ай, да ладно…
…Смехом прикрываясь от близкой старости, так прикрывается она молоденькими девицами, таская их повсюду с собой для привлечения мужчин, которые (остатки которых) перепадают и ей, так прикрывалась она деньгами, пока всё не истратила (нет ничего безобразнее старости, если в ней нет даже богатства, чтобы хоть чем-то прикрыться, ведь сама старость и есть нищета)…
Я должен прославиться или заработать кучу денег, чтобы позже, когда мне будет сорок или пятьдесят лет, когда желание любви дойдёт до пика и начнёт, как у других мужчин, хлестать через край, – чтобы тогда я смог заменить молодость более метким оружием и чтобы мне не пришлось довольствоваться всякими отбросами и случайными добычами. Я буду ходить богачом в окружении десяти женщин, и если кто-нибудь захочет со мной заговорить, то он даже и не подступится ко мне, а если он захочет поговорить о литературе или о кино, то я скажу ему: «Даниэль? Писатель Даниэль? Не слыхал о таком», – с неизменным презрением, уничижением, высокомерием…
…В то мгновение он выскочил из постели:
«Что я забыл у этой обнищавшей пьяной княжны?»
Со жгучим желанием бежать что есть мочи, что есть силы. «Куда же ты, зайчик?» – пробормотала княжна сквозь сон.
Пойман с поличным…
Мне надо позвонить, я сейчас вернусь.
Как всегда, струсил. [Много же мужества нужно, чтобы быть трусом в наши дни, когда миром правят законы мужества.]
Возьми тогда ключи, зайчик.
Да-да, ключи он взял. «На кой чёрт мне ключи, если возвращаться я не собираюсь?»
«Как ей их вернуть? Вот ведь задача!» Сзади он почувствовал тревожный, острый, настороженный взгляд княжны, проснувшейся от его шагов и от чудовищного, жестокого предчувствия. Он стоял уже одетый в дверях и растерянно, боязливо мял в руках ключи под испепеляющим взглядом женщины, приподнявшейся на постели, как вдруг, решившись наконец, он резко открыл дверь, бросил ключи на столик с развязным «знаешь ли, дорогая… ключи мне не нужны…», захлопнул за собой дверь, пустился бегом через подъезд ко двору и, лишь когда оказался в ста метрах от дома, выдохнул с облегчением и перешёл на шаг, то и дело поглядывая на свои руки – нет ли на них крови после преступления, после этого убийства человеческих чувств! Так и на сей раз – он оставил храпевшую Мими с незапертой дверью, ведь не мог же он её закрыть снаружи… (а что если он никогда не вернётся?) и нащупал в кармане приглашение на вечер в доме сводницы, которая решила его женить и как-то раз, назвав его бедным мальчиком, показывала ему ванную комнату:
Если Вы женитесь, у Вас тоже будет такая ванная.
Так и быть, я женюсь, если девушка принесёт мне десять миллионов франков в приданое.
…По дороге, возле издательства «Минюи»: «Hello, Даниэль», – его приятель Джимми. «Пойдём со мной на новогодний вечер к одной свахе, – сказал Даниэль. – Только сначала давай прогуляемся по Бульмишу29, мне нужно немного проветриться», – а на самом деле он всё ещё не терял надежды на бог весть какое новое приключение. И перед кафе «Дюпон-Латен» в толпе, где взгляд с трудом различал лица, он увидел высокую девушку с каштановыми волосами и со смеющимися голубыми или зелёными глазами – глазами такого цвета, который сулил наконец неизведанные края, и вот он уже бросил Джимми…
…Подожди немного, я сейчас вернусь…
Даниэль всегда сбегает к кому-нибудь другому! Когда же это прекратится? Настанет ли невообразимый миг покоя?
А затем, нагоняя девушку всё с той же глупой болтовнёй, превратившейся в дежурную церемонию, в нечто вроде «здравствуйте»:
Вечер добрый, мадемуазель… Все вокруг веселятся, а Вы идёте одна, среди бедняков…
Он уговорил её завернуть в «Кентукки»…
Почему ему всё удаётся? Может, потому что он мгновенно забывает о неудачах? Наши воспоминания состоят из побед. А поражения вплетаются в ту необъятную, как
…Её звали Дениз – ту, к которой он собирался залезть под юбку. Ему она казалась худой, но у неё было плотное тело. В «Кентукки» во время танца к ним подошёл «стиляга».
Позволите ли Вас поцеловать, мадемуазель?
Она повернулась к Даниэлю и, видя его взгляд:
…Нет, я здесь с тем, кого безумно люблю…
И она искренне в это верила, и Даниэль в это верил и, приведя её к себе, подумал: «Я хочу, чтобы тебе было приятно здесь (и он указал на её живот) и больно там (и он указал на сердце)». Они провели сказочную ночь вместе. Как он её любил, как растворялся в её теле! По щекам текли слёзы любви – у него, у чёрствого типа, у циника…
Кто полюбит тебя так, как я? Дениз, это безумие. Без конца повторяй мне эту нелепую фразу: «Я люблю тебя, Даниэль».
Я люблю тебя, Даниэль, я люблю тебя, Даниэль, я люблю тебя, Даниэль. Мы говорим друг другу хрупкие слова, и по телу пробегает дрожь, как будто каждое слово вскрывает и разрывает нам душу. Два существа ищут друг друга, пробиваясь сквозь множество преград, сквозь слова, похожие на стены гигантского лабиринта, где мы навсегда затерялись, где всех людей ждёт смерть (сколько трупов в лабиринте словаря, людей, повешенных в его коридорах, людей, которым так и не удалось спастись, которые метались от одного слова к другому и в конце концов погибли, задохнулись, отчаялись в каком-нибудь тюремном застенке, а словарный состав, переполненный настоящими трупами, – это кладбище, и в каждой могиле там люди, умершие во имя слов), и, когда два существа встречаются, пройдя через слова и через людей, ставших воплощением слов, когда два существа – те, что со дня своего рождения и с зарождения мира жили в разлуке, – находят друг друга и наконец соединяются, сила столкновения сродни космической.
Все влюблённые занимаются литературой. И Даниэль тоже повиновался этому закону.
Я уверен, что тот же поток, сотворивший наше случайное счастье, у нас его и отнимет и что в этой дикой гонке мы – ничто, ничто, ничто, и даже любовь – всего лишь леденец в руках ребёнка. Но я без ума от тебя, Дениз, хоть так и нельзя говорить.
Пытаясь осмыслить своё счастье, он с головой погружался в
Он помнит всё, что произошло после первой ночи с Дениз: он повёл её слушать игру на цитре, мелодию из «Третьего человека»30, которую в ту пору играли во всех музыкальных клубах, а потом пасмурным утром они сидели в столовой Университетского городка и дрожали, тесно прижавшись друг к другу. Дениз была так прекрасна в его воображении, что он боялся на неё смотреть, боялся разочароваться.
К слову, по-настоящему мы видим человека только в первое мгновение. А затем мы покрываем повседневную фотографию девушки мутной плёнкой, притягиваем её к себе, чтобы она соответствовала первоначальному портрету, который мы себе нарисовали.
Мими однажды сказала:
Знаешь, Даниэль, отношения – такая сложная, настолько невозможная вещь, что, когда находишь
Но потом, потом…
Почему ты так себя мучаешь, Даниэль? Чего ты от меня хочешь?
Как ты не поймёшь, Дениз, у нас двоих нет выхода. Допустим, я останусь с тобой, как в фильмах, которые
По сути, католики правы, говоря, что человеческая любовь – так или иначе вырождение.
Нет разницы между любовью и удовольствием, поскольку и то, и другое обречено на поражение! Но я обожаю удовольствие и ненавижу любовь, потому что она проникает ко мне в душу, а душу я хочу оставить свободной и счастливой!
Он раздумывал: «Бросить Дениз сейчас, попросить её уйти или всё-таки продолжать, продолжать?..» – он страдал и никак не мог решить.
С Дениз он впервые стал бояться расставания, неотвратимого конца, и чем больше он боялся, тем больше он ждал этого расставания, чтобы
На самом деле тебе, Даниэль, наплевать, но и мне всё равно. Той ночью нам было хорошо, очень хорошо, весело, я приятно провела время. Мы оба разыграли миленькую комедию…
Эта нелепая и глупая фраза – из тех, какими он сам бросался по десять раз на дню, не понимая, однако, их настоящего смысла, – так сильно, по-настоящему ранила его, что на станции, когда Дениз, выпрыгивая из вагона, протянула ему руку, он оттолкнул её, рявкнув: «Чёрт, да отвали от меня!», и зашагал один в сторону кинотеатра, где каждый кадр был повестью о нём и о ней.
По дороге обратно он с удивлением обнаружил лезвие ножа, которое сверкало и жгло у него внутри. Он упивался остротой этой невероятной грусти, не находя в себе сил для поисков новых приключений, новой подружки, которая, как обычно, заставила бы его забыть о прежней: сбитый с толку, заворожённый этой лавиной боли, возникшей по странным, невиданным прежде причинам, он добровольно забывался в горячке и в общем-то не испытывал ни капли страха – так свежо было удивление, таким диковинным казалось приключение, так непривычно его память хранила верность бывшему телу.
Всю ночь он думал:
Завтра рано утром, прежде чем Дениз уйдёт на работу, я позвоню ей, и мы помиримся.
Ночь казалась слишком долгой, ведь, чтобы действовать, нужно было дождаться утра, а потому до рассвета он так и не сомкнул глаз, лихорадочно вынашивая свою цель, и настолько устал после ночи раздумий и планов, что утром тотчас же заснул, обессилев, как будто всё это время занимался любовью с тенью; он сражался с ангелом Дениз и теперь падал с ног. В итоге страсть не только не приблизила его к примирению, но и ещё больше отдалила его от Дениз.
Он позвонил ей лишь два дня спустя.
Когда она подняла трубку:
Это ты, Даниэль?
В её нежности он услышал собственное желание и такое же ожидание.
И вновь вспыхнул неутолимый огонь, и Даниэль никак не мог насытиться, впиваясь в её тело, оставляя на коже следы зубов, синяки, похожие на клеймо ревнивого собственника, что охраняет своё имущество, он грабил её, отнимал деньги…
Любит она меня или нет? Позабыв о жизненных нуждах, позабыв о хлебе насущном?
…Он раздирал её, разламывал, разрывал, чтобы чувствовать её нутро, он хотел стать для неё стихийным бедствием, он опустошал её, чтобы она никогда о нём не забыла, он проникал к ней внутрь, он поселился в ней.
…Пока однажды вечером она не позвала его на ужин с каким-то коммерсантом, её другом. А Даниэль никогда не любил друзей своих подруг.
Тот тип повёл их в «славный ресторанчик», и поскольку он без умолку ныл, что у него нет любовницы…
Такие денежные мешки, как Вы, не способны любить, поскольку все вы только и делаете, что зарабатываете деньги. А значит, у вас нет времени на поиски любви! И наоборот.
Может, Вы и правы, юноша, но, знаете ли, когда я приглашаю на ужин приятную даму, с которой…
…Когда в очередном фильме какой-нибудь господин предлагает приятной даме поужинать, чтобы потом отвезти её к себе и переспать с ней, мне прямо дурно становится.
Я бы лучше заплатил за ужин не приятной даме, а любому бедному, но сто2ящему, даже гениальному пареньку. Не знаю уж, что за бедняцкая гордость во мне бушует, но я становлюсь расчётливым и жадным и представляю себе, как на его месте задаром бы переспал с приятной дамой, и она бы ещё сама оплатила мой ужин!
Но месье…
Просто так, чтобы шокировать его (потому что таких людей ещё может шокировать циничное замечание), Даниэль сказал:
Всё же свинская у Вас морда! Не внушает она мне доверия! Одевайся, Дениз, брось ты этих коммерсантов, пойдём отсюда!
Не говоря ни слова, она взяла одежду, но тут он мрачно, упрямо произнес:
А вообще – нет, снимай-ка пальто, останемся, пожрём сначала!
Она беспрекословно, покорно (быть может, за этой покорностью скрывались лукавство, мазохистское удовольствие оттого, что её кромсают на куски) сняла пальто, а он, как дрессировщик, дёргая за поводок (скорей бы уже этот поводок порвался)…
Хотя нет, уйдём.
И вот она, внезапно почувствовав рабский позор, глотала слёзы и вновь надевала пальто, в глубине души цепляясь за свою любовь и за варварскую, слепую, бесхитростную жестокость этого мужчины. Его эгоизм подминал под себя всё на свете, одержимо крутился вокруг своей оси, с триумфом покопавшись, точно пугливый крот, во всевозможных неподатливых земных слоях другого человека, высовывал торжествующую мордочку из растерзанной, поглощённой души и с самозабвенным улюлюканьем («да это ж легче лёгкого») клал лапы на обглоданную мертвечину, наслаждаясь лаврами победителя и чувствуя признательность к жертве за доставленное людоедское удовольствие, – Даниэлю это никогда не надоедало.
На следующий день он ждал привычного звонка от Дениз. Тишина.
Надо же, может, она заболела?
На второй день – тишина. Он не любил звонить Дениз на работу.
Она наверняка болеет, нужно узнать.
Он набрал номер.
Можно мне поговорить с Дениз?
Да, минуточку.
Наконец он услышал голос той, кого искал.
Алло, это ты, Дениз?
Да, а кто спрашивает?
Ч-ч-что значит, кто спрашивает? Это же я, Даниэль!
Даниэль? Что ещё за Даниэль?.. Это не ко мне!
Шмяк!.. Она бросила трубку.
Ах, чёрт, чёрт, чёрт!
Он вернулся домой и заплакал31.
Из этого страдания у меня получится великий фильм, история о том, что я сейчас чувствую, так-то!..
Три дня он провёл в бессильном бреду, и, может, ему даже нравились его неосознанные, механические движения, но он загибался в одиночестве, загибался в одиночестве, загибался в одиночестве. На четвёртый день солнце застало его в весёлом расположении духа, и он отправился выгуливать бессменную глупость собственного счастья. При виде первой же более или менее сносной прохожей:
Добрый день, мадемуазель, Вы, кажется, одна… Могу ли я составить Вам компанию?
И он думал: тебе наплевать, Даниэль, эта или любая другая, тебе наплевать, Даниэль, эта или любая другая, эта или любая другая, эта или любая другая32.
Что для тебя
Не знаю…
…Это когда две равносильные души или два равносильных тела встречаются, чтобы дарить друг другу не только радость, но и гордость от вечного обладания друг другом, – мгновение…
Любовь?.. Ты разыскиваешь её на бульварах, словно ищешь Бога, – Любовь. Так некоторые находят себе жён, другие – интрижки, а остальные – ничего, ничего, совсем ничего!
Автор, Жан Исидор Изу, написал эту главу в один из тех невыносимых, мучительных дней, каждый раз выгоняющих его из дома с очередным «я тебя люблю», зарождённым в его ничейной плоти, когда он лопается от желания, точно плод, который никогда никто не вкусит – столь чужеродным и пугающим он кажется на вид. Но, перечитывая эти строки в день любовного пресыщения, он думает, что вся глава – сплошная
Тем не менее автор фильма знает, что зрители приходят в кино за
Автор не любит
…А теперь… он в постели, рядом с Евой, рядом с улыбкой, плывущей в её утренних снах.
Около десяти он ушёл, договорившись увидеться с ней днём.
Они собирались встретиться на леттристском вечере. Как и многих других, его привлёк тот новый переполох, охвативший поэзию и музыку на Сен-Жермен-де-Пре.
Для тех, кто не знает, леттристы – это молодые люди, которые полагают, что слова исчерпали себя и что они отвратительно банальны, а потому не годятся для выражения поэтических чувств. Только отдельные буквы благодаря звучанию способны ещё смешать поэзию и музыку в невиданное зелье, гораздо больше похожее на непосредственные переживания.
Но на этом вторая глава заканчивается.
ГЛАВА III
Доказательство
Леттристские стихи33, которые вы услышите в этой последней части,
Каждый раз, когда я читаю
Искусство – это некая условность, и если в неё не верить, то произведение выхолащивается и разрушается, а стало быть, единственная вина леттризма в том, что он создал
Всё детство я был уверен, что борьба создателя против новых материй и сложностей сегодня всем понятна, но, попавшись в эти сети, я понял, как был наивен.
Конечный кадр с фотографией автора посвящается его матери. Почему нельзя посвятить кому-то «кадр» из фильма, как посвящают целый фильм?
…Ева ждала Даниэля в подвальном зале, заняв для него место рядом с собой[14]. И так вдвоём они оказались на орбите леттристского безумия, понимая, что у Вселенной кончается запас наркотиков и теперь она готовит другие смеси; понимая, что каждое новое послание необходимо слышать ушами ребёнка, а не осла.
Манифест А
Леттристская поэзия[15] пользуется бо2льшим успехом, чем поэзия сюрреалистов, в ней даже больше социальных установок, чем во всей достойной современной поэзии вместе взятой. Почитайте какое-нибудь сюрреалистическое стихотворение с бессознательными образами! После первых же двух страниц вам станет скучно и, поставив галочку на полях, вы отложите книгу до завтра! А леттристские стихи можно слушать часами. Приятный и простой для восприятия ритм, усиливающий
Манифест B[17]
Даже музыка, где Шёнберг и атоналисты искореняют мелодию, приближается по мере развития к леттризму!
Манифест C
Однажды[19] леттризм будет иметь бо2льшее значение, чем джаз, который поначалу считали музыкой метеков, чернокожих, музыкой без будущего.
Говорят, что в джазе выплёскивается негритянский примитивизм. Джаз – это лжепримитивизм! Это американизированный чернокожий, который выучился играть на музыкальных инструментах, чернокожий, который приглушает свой дикий вопль, запирая его в утробе различных механизмов: тромбона, фортепиано, ударных – в цивилизованных и сложных приспособлениях. Джаз – это примитивизм в накладном воротничке!
Истинный возврат к дикой свободе, к поэзии и музыке кишок, к чистому голосу и к воплю предков, истинное возобновление первобытных, естественных вспышек, варварства в горле,
Даниэль и Ева вышли из зала.
…Чтобы любить какую-нибудь музыку, человеку нужны воспоминания, истории любви, усеянные, объятые нотами[21]. Наши бабушки любили вальс, наши матери – танго, а мы – джаз, потому что всем ярчайшим мгновениям в жизни каждого из нас сопутствовали эти ритмы.
На самом деле любим мы не саму музыку, а связанные с ней воспоминания. Чтобы широкая публика полюбила леттризм, необходимо, чтобы эта стихия охватила всё вокруг, чтобы она пропитала каждый наш шаг.
Но всякая новая вещь в конце концов побеждает, поскольку новая молодёжь, стремясь по-своему проявить себя, жаждет свежих материй, ещё не занятых старшими.
Ева прижималась к нему; в тот вечер сердце Даниэля и огни на набережной Сены припорошило леттристскими аранжировками.
…В сквере птицы казались лишь украшением для травы, как коровы на деревенских полях.
…Квартал Сен-Жермен-де-Пре, где собираются писатели и обсуждают своё
Эй, ты, экзистенциалист! – Чёрт побери!
Все эти жалкие гении, заставляющие тебя презирать настоящих гениев, которые однажды станут знаменитыми гениями, когда их уже не будет! Все эти молодые люди, которые до смерти хотят состояться, все они, эти
…Кафе Сен-Жермен-де-Пре – это казармы, где расквартированы различные типы, что барахтаются в грязи, пытаясь победить и состояться, как все солдаты всех времён и всех войн на свете…
…К слову, любая победа зависит от протяжённости и прочности наших дружеских уз. Победить можно, если друзей у тебя больше, чем врагов или безучастных к тебе людей.
…Надо бы ещё написать историю одного Христофора Колумба, чтобы звали его точно так же, как и того самого Христофора Колумба, но только чтобы он никогда не открывал Америку.
…Писатели нам солгали; в книгах они разговаривают
…Мысли уносили Даниэля прочь. Ева целовала его время от времени, будто пытаясь отыскать в забытьи его губы, откопать его топор войны. Но Даниэль был так поглощён мыслями, что поцелуи Евы, точно времена года в Париже, пролетали один за другим, не нарушая гармонии линий35.
Слушай, Даниэль, а тебе не кажется, что в кино уже использовались обрывки плёнки?
…Наверное, другие режиссёры тоже работали с обрывками плёнки, но они их
Считается, что кино – это современное искусство; но до сих пор кино создавало только примитивистские или классические произведения.
И ещё. Впервые я внедряю в кино ту бесконечную фразу, которую Марсель Пруст заимствовал из философии и применил к роману.
Или вот ещё что. До сих пор в кино обязательно показывали, как персонаж поворачивается к собеседнику: камера следила за соответствующими движениями. А теперь зрители будут слышать: «Даниэль повернулся», но то, ка2к он поворачивается, они не увидят. Необходимо
Действия актеров не будут иметь никакого отношения к твоему сценарию: так, словно ты взял раскадровку и сцены какого-то фильма, а монтировать эти сцены не стал, потому что тебе надоело возиться с заранее известной постановкой; так, словно этот хлам уже воплощает скуку фильма, словно эта скука и есть разрушение кино. Ты докажешь, что изображения не имеют значения, что можно воспроизвести через них всё что хочешь и даже то, чего в них нет.
…Знаешь, мадам де Шаррьер36 утверждала, что Бог существовал, но умер во время сотворения мира, так и не закончив работу. «Вселенная, которую вы видите, – лишь леса2 той Вселенной, которую никогда не достроят».
Вот и фильм тоже никогда не будет достроен, по крайней мере не так, как раньше. Если я правильно поняла тебя, Даниэль, бог кинематографа умер, первичный вулкан потух. И лишь комья земли и обломки застывшей лавы скатываются к нашим ногам.
В то же утро Даниэль увидел друга вместе с иностранцем, который защищал его в Киноклубе. Друг сказал ему:
…Эти придурки в Киноклубе не поняли одного: кинематограф на сегодня уже создал все вообразимые живые шедевры. Мы не можем ничего противопоставить прежним творениям, мы не можем достичь большего, чем то, на что способен наш
Пусть история, которую ты собираешься рассказать в фильме, будет банальной, зато завтра другой человек сможет рассказать какую угодно историю, используя твой метод дискрепантного кино и бесстрастного отношения к плёнке, любой писатель сможет снять фильм, не потратив на плёнку ни сантима.
Изображение – это же слишком примитивно и просто! Потому и возникает ощущение первозданной глупости немых фильмов, вынужденных рассказывать истории, которыми уже давно брезгует роман! Даже Шарло37 был всего лишь примитивным клоуном. Кинг-Конг и ковбой – вот к чему сводится движение камеры. Даже «Броненосец “Потёмкин”», великий советский фильм Эйзенштейна, – некое подобие простейшего Кинг-Конга революционной идеи, история примитивного восстания. Только слово в этом мире выражений способно охватить все оттенки мира. Только слово устроено так же сложно, как человек, и только оно хранит сокровище человеческой неоднозначности.
Иностранец вмешался в разговор:
…Всё-таки это потрясающе, месье Даниэль, Вы будете первым, кто поднимет
Так или иначе, только дискрепантное кино может создать
«Самый умный фильм в кино, созданный с помощью слова-звука, – это мошенничество, потому что кино тождественно изображению», – сказали мне в Киноклубе. А я им ответил: «Но ведь, уничтожая изображение, Даниэль его
Знаете, после Вашего ухода мы ещё какое-то время спорили в Киноклубе… Я им сказал, что, вполне возможно, были и другие, кто делал нечто подобное до Вас, но то была
Те, кому известно имя Альфреда Жарри, знают, что «Король Убю» был вначале всего лишь ребяческой шалостью; но именно Альфред Жарри прорубил в джунглях литературы путь, приведший к этой ребяческой шалости.
Альфред Жарри провёл, загубил всю жизнь, расчищая и систематизируя эту дорогу.
Так и у Вас, Даниэль, «манифест-кино-в-кино» должен превратиться в нож с нечеловеческой ударной силой, взяв который, молодые люди смогут пробить себе тропу сквозь удушливую глупость кино к свободному пространству. Вы должны вооружить кино таким оружием, какого у него никогда ещё не было! Америка существовала до Христофора Колумба, но только Христофор Колумб собственноручно открыл европейцам ведущий к ней – умный – путь. Ваш фильм благодаря его интеллектуальной наполненности станет
«Если Даниэль не создал ничего нового, – сказал я им, – тогда никто не создал ничего нового: ни Пикассо, ни Гриффит, ни Чаплин, ни Бодлер, ни Роден, ни Декарт, ни Платон, поскольку до них всегда существовало нечто, что эти люди лучше всех поняли и окончательно выстроили в систему!»
…И всё же это очень занятно! В новом фильме будет постоянно происходить перестановка значений! Изображения там будут служить для того, чтобы привлечь внимание к словам. Ты увековечишь слова и создашь леттризм, эти же слова разрушающий. Ты расскажешь историю любви и, погружаясь в эту историю, вспомнишь другую, более важную для тебя любовь. Но ведь это и есть творчество. Бесконечное разрушение поверхности ради достижения глубинного подземного источника.
Они шли молча… Рыжий муравей заполз в зрачок ночи: зажёгся первый фонарь…
…А теперь эта Ева, которая не слишком-то ему нравилась и с которой приходилось начинать всю ночь с начала! Больше всего Еву измучила его нетерпеливость – так было с леденцами, которые у него никогда не получалось сосать, долго держать во рту, наслаждаться вкусом, как его учили в детстве, он всегда в два счёта разгрызал их и проглатывал («Жуй как следует, котик», – говорила ему мать). Нетерпеливость, нестерпимое желание побыстрее добраться до самого центра удовольствия, до его
…В постели, лёжа рядом с разомлевшим телом Евы, он уже чувствовал подступавшую пресыщенность, пытаясь придумать повод для малодушного побега.
Знаешь, Даниэль, я всегда тебя буду любить. Ты меня немного пугаешь… Этот свинцовый мозг, спрятанный у всех вас в мальчишеском теле…
Свинцовый мозг и мальчишеское лицо. Княжна говорила то же самое, и Мими, и Жанна – все говорили то же самое.
Я всегда буду тебе верна, я от тебя никогда не уйду…
Всегда… никогда!.. Знаешь, мне кажется, ты сильно обольщаешься на счёт наших отношений … У меня нет времени… Мы не сможем больше увидеться… на самом деле, ни завтра, ни вообще когда-либо.
Даниэль! Но Даниэль! Чего ты от меня хочешь? Я сделала что-то не так? Милый мой, какую глупость я сказала? Разве я не выполняла все твои просьбы? Объясни же, как мне себя вести.
Ева, я не из тех сопливых недоумков, которые только возьмут девушку под руку и уже считают, что покорили мир.
Вечно это твоё «покорить мир»!
…Ты мне мешаешь, я хочу, чтобы ты ушла…
Даниэль! Но я не могу вот так уйти… Ты же меня выгоняешь! Ты меня позоришь и выгоняешь! Неужели ты считаешь… Что же скажут все, кто видел нас вместе? Надо мной даже твоя консьержка будет смеяться!
Вот их заботы… консьержка… Такие люди, живущие с оглядкой на всех остальных, чувствующие то же, что и все, не способные перерасти окружающих, перестать с ними считаться, люди, для которых ненависть одного человека или любовь другого важнее, чем дерьмо на тротуаре, люди, целиком выстроганные и вылепленные из ненависти или сочувствия соседей. Сами они – никогда, всё время только соседи.
Когда я вижу таких людей, как ты, мне до жути хочется плюнуть всем вам в лицо! Человечество…
…Он упивался ненавистью и одиночеством. Ему вспомнилось, как в десять лет он хлестал по щекам свою четырёхлетнюю сестрёнку за то, что она играла с двумя дочками бедняка. Даниэль выталкивал девочек вон, а их овдовевшая мать, бледная и трясущаяся от ярости, кричала ему вслед: «Ты прогоняешь моих дочурок, моих сироток, потому что они не такие богатые, как ты. Бог тебя однажды накажет, и ты будешь ещё беднее и несчастнее, чем они».
А он, спокойный, равнодушный, этакое тихое и озлобленное чудовище, начитавшись взрослых книг, заранее знал все эти типичные упрёки и ответил на них ещё до того, как они созрели в простецких мыслях вдовы.
Приятель Даниэля как-то заметил: «Ты – избалованный ребёнок».
Я избалованный ребёнок, и меня не изменишь. Ведь когда избалованные дети покидают родительский дом, они не могут привыкнуть к миру, который не балует людей! Они с этим миром враждуют. Пока остальные прогибаются под этот мир и уступают ему, избалованные дети умирают, прогибая его под себя и завоёвывая его. Все люди, изменившие мир, были избалованными детьми. И открою тебе правду: или мир будет принадлежать избалованным детям, или же он умрёт в нищете и безысходности.
…Вообще-то, может, и правильно, что ты презираешь людей. Людей ненавидели все, кто хотел изменить человечество, иначе они бы не стали его менять… Христиане пытались воспитать человека, достойного Рая… Коммунисты притворяются, что любят его, и всё равно хотят его переделать… И Ницше… Тебе, должно быть, очень дорог образ человека, если ты его так ненавидишь…
…Ты не понимаешь, Ева, твоё стремление к совершенству обречено на провал. Ты уродлива! Тебе часто будет казаться, что счастье близко, но каждый раз ты будешь обманывать себя, пряча лицо. Конечно, у тебя изумительно красивое тело и гордая душа, но эта маска медузы на твоём лице… Я не люблю счастье уродов. Мне тебя искренне жаль, причём совершенно резонно, поверь мне, вас всех… Глядя на всех вас, я чувствую себя немного филантропом…
Ты хочешь бросить вызов миру, Даниэль! Но однажды тебя вздёрнет на виселицу и заплюёт та самая чернь, которую ты презираешь. Как Муссолини…
Такая вдруг лютая ненависть во взгляде! Как у той, другой молоденькой дурочки, которой я не смог или не захотел доставить удовольствие. Однажды вечером я сидел в ресторане, а прямо передо мной – пара; мужчина под пятьдесят, с ним – женщина тридцати пяти или сорока лет, но довольно красивая, чувствовалась в ней особая молодость, как у всех ухоженных женщин. Я нагло уставился на неё, и она осклабилась, взглянув на меня, как на сообщника. Я был так дерзок и молод, что от моего пыла у неё, наверное, потеплело на сердце; тогда сидевший рядом старик поднял глаза и окинул меня бесконечно выдержанным, улыбающимся, мудрым взглядом, он посмотрел на меня с небывалой роскошью сочувствия, а я пренебрежительно растоптал его взгляд, я был занят только женщиной, точно волк или тигр, сминая всё на своём пути, не желая видеть никого, кроме его спутницы. Однако годы спустя взгляд этой дурочки, которая искала во мне одно лишь удовольствие, дикий взгляд этой девушки вдруг с ужасающей ясностью вызвал в памяти мой тогдашний взгляд и мой теперешний взгляд, похожий на взгляд того старика, и я понял причины его глубокого безразличия, высокомерия, наплевательской улыбки. Если присмотреться, то нечто столь же спокойное, и ироничное, и дружелюбное можно зачастую увидеть на лицах бывших президентов Республики, некое понимающее добродушие, которое я презирал в молодости и которое теперь умею замечать и ценить в глазах людей, живущих посреди этого безумного мира как будто в гармонии с самими собой…
Позволь мне остаться сегодня с тобой, Даниэль… Не нужно было втягивать меня в эту любовную комедию… Но теперь, если уж я играю эту роль, я способна довести до конца то, чего эта роль от меня требует. Даже покончить с собой, если угодно. Я не вижу выхода. Разреши мне хотя бы этой ночью уснуть рядом с тобой… Завтра ты больше меня не увидишь. Мне необходимо любить… Я не могу быть с кем попало… Пусть даже ты меня выгонишь, но, если однажды ты захочешь меня видеть, дай мне знать, я всегда приду!.. Я в твоей власти.
…Даниэлю никак не удавалось перебороть собственное пресыщение, и в мыслях его толпились миллионы девушек, населявших этот мир, и с ними все эти Мими, Фифи, Марго, Дениз, Ингрид. И тогда желание быть единственным на свете или хотя бы остаться в одиночестве захлестнуло его безумной волной: «Пусть она уже уйдёт, пусть она уже уйдёт».
…Ева увидела его взгляд, молча выскочила из кровати, быстро, очень быстро оделась и ушла, хлопнув дверью38.
Наконец-то мой фильм почти завершён, ведь, по сути, это всего лишь история Евы и связанных с ней размышлений.
…Еву я потом часто видел в квартале Сен-Жермен-де-Пре. Тела любимых женщин вновь забирает улица, и они становятся такими чужими, как если бы мы никогда не спали с ними рядом. Тот факт, что мы когда-то их целовали, кажется нам столь же немыслимым, сколь наивным нам казалось – пока мы с ними спали – странное, холодное, неловкое впечатление от первых минут знакомства.
Этих женщин вновь поглощает общество, возвращая нам вместо них истуканов.
Заканчивая историю Евы.
Эта молодая женщина, на которую окружающие уже переставали обращать внимание, придумывала себе всевозможные причуды, чтобы казаться интересной. Однажды вечером она всполошила весь город из-за собаки, потерявшейся в сквере. Поскольку одного её появления было уже недостаточно, чтобы приковать взгляды мужчин, жесты её становились всё более
Надо же, смотри, Даниэль, Еву выставляют вон! После всех этих безумных выходок её отправляют обратно в Норвегию… Вечно она что-нибудь учудит.
…И его приятель подбежал к Еве, чтобы пожать ей руку и попрощаться.
Даниэль остался сидеть за столиком, молча глядя в другую сторону.
Будь ты проклят, Даниэль!
А мне наплевать!
Полчаса спустя какой-то человек вошёл в кафе и спросил, видел ли кто Еву.
Еву? Её только что выслали из города.
Выслали? А у меня остались её вещи, я хотел их вернуть.
Даниэль подошёл к мужчине.
Вы знакомы с Евой?
Да, конечно, а что?
Вы с ней близко знакомы?
Э-э-э… да… но…
Очень близко? Вы с ней спали?
Да!.. А в чём, собственно, дело?
Да так, ни в чём! Я просто хотел кое-что проверить.
Его приятель засмеялся.
Даниэль просто хотел узнать, кто занял его место.
…Он бросил пятифранковую монетку в автомат для пинбола. Даниэль думал о своём фильме…
Пожалуй, фильм я назову «Слюна и Вечность», или «Слюна и Мрамор», или «Слюна и Сталь», чтобы подчеркнуть разницу между пылью наших слов и их могуществом. В качестве эпиграфа я возьму высказывание Ницше: «Нужно носить в себе ещё хаос, чтобы быть в состоянии родить танцующую звезду»39.
Мой фильм, как Ад, будет состоять из кругов: первый круг – желание снять фильм и мои размышления о кино, подчиняющие себе всё остальное; под ним – круг Евы, ещё ниже – Дениз и леттризм, самое дорогое.
Этот фильм станет, скорее всего, манифестом для моих следующих фильмов, предисловием к задуманным фильмам, скоплением идей, как «Кровь Поэта» Кокто. Я буду планомерно исследовать каждую идею по отдельности в новых картинах, и каждая тема приобретёт более ясные и правильные очертания. А первый фильм – это основание и зарок на будущее.
Однако, оглядываясь на все мои предыдущие книги, теперь я хочу создать произведение, очищенное от гневного осадка, произведение, которое, насколько это возможно, излучало бы спокойствие и умиротворение.
…А ведь те два инспектора сейчас уже, наверное, привели Еву на вокзал… Впрочем, не могу же я думать обо всём сразу. Придётся сбросить балласт.
…Никогда, никогда в жизни не приму я от них любовь, добро и зло, потому что они дарят мне то, что уже существует, а всё, что существует, –
Рядом на экране автомата, за которым стоял друг Даниэля, высветилось тридцать тысяч очков, а значит, можно было сыграть ещё одну партию бесплатно…
Первоначально этот фильм длился четыре с половиной часа. Из «практических» соображений его пришлось сократить до настоящей продолжительности, но даже сегодня картина кажется мне слишком короткой для того, чтобы в ней поместилось «приключение» и чтобы при этом автор мог продемонстрировать «интеллект». Один фильм не может передать ценность системы, охватывающей тысячу элементов.
В этой работе
Недобросовестные критики обругают мой «сюжет».
«Суть» зависит от образования, темперамента, личного восприятия и других противоречивых факторов. Она не может быть
После этих длинных и сложных фраз
Из-за того, что я никогда не хотел писать просто стихи или просто истории, и из-за того, что я всегда придумывал
Просто спросите себя при выходе, сравним ли этот фильм хотя бы с любой приключенческой, любовной или «реалистичной» картиной – из тех, что столь высоко ценят кинокритики.
Ролан Сабатье: Почти 60 лет прошло с момента создания леттристской поэзии и музыки, однако, невзирая на твой манифест «Введение в новую поэзию и новую музыку», опубликованный в издательстве “Gallimard” в 1947 году, а также несмотря на твои многочисленные работы, доказывающие оригинальность твоего вклада в историю лирики и музыкального искусства, многие по-прежнему убеждены, что леттризм заимствовал фонетические выразительные средства у дадаистов. Чем можно объяснить столь настойчивое непонимание?
Исидор Изу: Мне кажется, для внедрения некоторых ценностей порой мало и целого века. Христианству потребовалось сто лет для того, чтобы обратить Европу в веру. Возрождению нужно было несколько веков, чтобы получить признание, чтобы в обществе приняли Микеланджело, Боттичелли и прочих… Было, конечно, и Греческое Возрождение, но, знаешь ли, очень долго рукописи Платона оставались неизвестными, да и рукописи Аристотеля тоже. Потом не забывай, что и некоторых импрессионистов не сразу признали: Ван Гог, например, покончил с собой в тридцать с лишним, так и оставшись непонятым, а директора музеев говорили: «Пока я жив, ни одного Гогена в моём музее не будет». Не забывай, что государство не покупало работы Пикассо вплоть до тысяча девятьсот пятьдесят какого-то года и так далее. Правда, существуют ценности, победившие достаточно быстро, но ведь есть и такие, которые буквально открывают людям глаза, они долговечны, но им необходимо время. Однако верно и то, что эти победы важны лишь для определённого слоя населения, а остальные группы очень отсталые… Иногда для победы требуется очень много времени. Сезанна не принимали при жизни, и, лишь когда он умер, какие-то из его полотен стали продаваться… Или взять хотя бы анализ бесконечно малых Лейбница – даже когда об этой работе все вокруг говорили, было, наверное, от силы человек шесть, которые её понимали. То же самое произошло и с Лопиталем, Ньютоном и т. д… Нужно время, чтобы эти новые ценности прижились. Так что мы должны радоваться, что нас не распяли, как Христа, что мы не покончили с собой, как Ван Гог, и не уехали на острова умирать от сифилиса, как Гоген. Я думаю, что нам удалось завоевать определённую элиту, а затем уже эти ценности станут понятными для более широких кругов. После нас ещё десятилетия, а то и века будет продолжаться битва.
С.: Это и вправду битва, и, судя по всему, началась она в 1949 году с публикации «Поэзии неведомых слов» плагиатора «зауми»1.
И.: Да нет же, нет! Она началась в 1947 году с «Введения в новую поэзию и новую музыку». Ты это хотел спросить?
С.: Я понимаю, но у этого спора ведь была причина…
И.: Что я сказал в 1946 году? Я сказал, что, естественно, существовали предшественники, я назвал их прелеттристами. И этих прелеттристов я нашёл даже в фольклорной поэзии тысячелетней давности. Я цитировал некоторых из этих поэтов, я цитировал «Стихи для вопля и крика» друга Аполлинера2. Но когда я познакомился с ним и с его женой, он сказал мне: «Мы в буквы не верили». Эти люди не верили в буквы… Мой манифест состоит из двух частей. В одной – общеизвестные вещи, отрицание слов, а в другой – нечто совершенно новое. Что же у меня такого нового? Систематизация. Это первое направление, занимающееся непосредственно буквой, согласными, гласными и новыми буквами. Вот с чего всё началось, и только потом те дадаисты, которые ещё были живы, принялись рассказывать, что и они тоже всем этим занимались. Но именно я обнаружил глоссолалии эпохи Гомера… Когда я впервые встретился с этим другом Аполлинера, он сказал мне: «Вы читаете иначе, не так, как мы»… Но они ведь не читали, они их отбрасывали…
С.: Вот именно, после возникновения леттризма – намного позже – дадаисты стали настаивать на прочтении своих типографических композиций как стихов…
И.: … Да, тем не менее я продвинулся гораздо дальше в поисках предшественников леттризма… я даже нашёл фрагменты букв у Аристофана или у графини де Сегюр3, например…
С.: Да, но ведь Аристофан и глоссолалии не считались ни поэзией, ни фонетической музыкой…
И.: Нет…
С.: А о «Поэзии неведомых слов» тотчас же заговорили, мол, вот оно…
И.: Нет! Ну, это только после возникновения леттризма!
С.: Вот-вот, после леттризма, так откуда же это сопротивление?
И.: Сопротивление есть всегда… Противились Сезанну, Моне, Гогену… Ты что, хочешь, чтобы в мгновение ока все всё приняли, когда во Франции миллион безграмотных людей… которые едва в состоянии писать и читать… Не могу же я с каждым поговорить.
С.: Существуют два вида сопротивления: первый возникает из-за неведения, неспособности воспринимать новизну, а второй – по сути, убеждение, что всё уже сделал кто-то другой…
И.: Но при этом… Каким бы ни был вклад, всегда можно найти предшественников… Взять хотя бы Пастера – скажут, что прививки существовали и раньше. Вон, в Турции использовались прививки… А Пастер никогда и не утверждал, что именно он изобрёл прививку… был один англичанин… он нашёл болезнетворные микробы. До него неизвестных болезнетворных микробов искали в чувствах. Называли их «животными духами», как Декарт или остальные… А Пастер их выявил, понимаешь?.. Во всём, что мы делаем, у нас есть предшественники… Существуют две точки зрения: одни говорят, дескать, ничто не ново под солнцем, всё уже происходило раньше, а другие – что всё-таки имеет место эволюция, прогресс, созидание. Я полагаю, что созидание существует… Я вот создал фонетическую поэзию, потому что подумал: мне нужны слова для разговоров, для медицины, для химии, физики и т. д. … но мне больше не нужна поэзия, состоящая из слов, поэзия, идущая от Гомера до Виктора Гюго с Бодлером и от Бодлера до патафизики Жарри4… На самом деле я никогда не любил дада. Быть дадаистом значит жить в противоречиях. Это невозможно, и одного дня не выдержать. От такой жизни с ума сойдёшь. Дадаизм не был концепцией жизни… Конечно, дадаизм и сюрреализм существовали, но я видел в них вовсе не целостную программу, а эстетику. А потом началось жульничество, как с Пикассо, – тогда говорили: это, мол, негритянское искусство. Люди не понимали, что Пикассо был представителем вырезающей5 фазы, которая продолжалась со времён импрессионистов – до Сезанна, Ван Гога, Гогена с фовистами, Матисса, – и вот он сделал из неё нечто иное. А говорили: Пикассо – плагиатор…
С.: Тем не менее есть же сходство, пусть и поверхностное, между негритянскими масками и кубизмом Пикассо. Другое дело – стихи, похожие на твои, а ты переводишь их, чтобы показать, что они не фонетические стихи, а стихи, написанные на диалектах, как «Караваны»6 или другие произведения… Вот в чём тебя упрекают.
И.: Они обнаружили, что у меня были предшественники, – так же, как и у Пикассо.
С.: Мы говорим о тебе… В противовес твоим работам предъявляют фонетические стихи, которые, собственно, и считаются фонетическими только потому, что они не переведены на французский. А ты снабдил их переводами, и они стали стихами, состоящими из слов.
И.: Да…
С.: Так почему же, когда ты их перевёл и доказал, что это стихи из слов, люди всё равно продолжают упрямиться и утверждать, что стихи фонетические?
И.: Да потому, что они всё время упрямятся, – ополчившись против Пикассо, против Лавуазье, против любого создателя, против Макса Планка. Всегда есть люди, которые упрямятся, зарывшись в прошлое, в глупость, в реакционность… для тебя вот немыслимо возвращение гитлеризма и всего такого, но есть люди, которые упорно остаются реакционерами.
С.: То есть в этой ситуации нет ничего аномального, нужно просто продолжать культурную борьбу…
И.: Да… А затем постараться внедриться в школы, чтобы люди поняли… Нужно изменить образовательные программы так, чтобы включить в них великих творцов. Ведь и с музыкой то же самое: если дать послушать Баха туземцу, он не поймёт, он выбросит запись, сказав, что это колдовство. А ведь в действительности Бах всё-таки играет важную роль в музыке, и Моцарт играет важную роль, понимаешь?
С.: Ты считаешь, что в дадаистской поэзии все произведения, использующие подобные выразительные средства, – звуковые реди-мейды…
И.: …звуковые реди-мейды, составленные, как правило, из слов. Сочетания слов вперемешку непонятно с чем, как у Нострадамуса.
С.: Или даже как в экзотических вещах… Сразу вспоминаются знаменитые маорийские стихи Тцара – их воспроизводят и цитируют так, словно это поэтические шедевры, а на самом деле это просто-напросто стихи, написанные на диалекте. То есть фонетических стихов не существует.
И.: Если взять сочинения Тцара, последний, пятый, том, то там сказано: леттристы, дескать, считают, что они первопроходцы, однако в таком-то или таком-то стихотворении Аполлинера… Но я же говорил об этом во «Введении…», я сказал, что существуют предшественники, люди, которые предчувствовали наше появление, но собственно леттристами назвать их, разумеется, нельзя. Значит, в моём первом манифесте нужно было обратить внимание на два момента: на общеизвестные истины – отрицание слов – и на новую, конструктивную часть. В конструктивной части планируется создание амплических7 произведений, вырезающих фонетику. То есть всё конструктивное не имеет ничего общего с дадаизмом, который основан на разрушении.
С.: Безусловно… Но и то, что делаешь ты – с леттризмом, – тоже ведь может разрушать.
И.: Да, но здесь чистая эстетика, а они хотели разрушить жизнь…
С.: Получается, что вместе с этим разрушающим всё подряд дада и приходит конец поэзии слов?
И.: Так и есть…
С.: В результате издёвок и насмешек…
И.: Опять же, этого я не принимал. Дадаизм банален, а сюрреализм… Последний для меня – это, скорее всего, Жарри со своим дурачеством, патафизикой и т. д. Дада – это недопатафизика, непрерывное разрушение… Жарри придумал слова «срынь» и «трах-тебе-в-брюх», да и потом – он откровенно издевался над наукой… помнишь, прибор для изготовления дерьма… а они потом все до оскомины повторяли за ним – вообще ничего нового. Бретон ушёл от них, он порвал с дада, потому что считал, что всё это никуда не годится, – без конца те же шутки, колпаки, маски. Он рассказывает об этом в интервью с Парино8. Он ушёл от дадаистов, потому что хотел заниматься чем-то современным, а Тцара современным быть не умел. Понимаешь?.. И наоборот, меня очень впечатлил Аполлинер, его «Каллиграммы»9. «Каллиграммы» никто ведь не объяснил. Знаешь, оказывается, он говорил, что это цепочка верлибров. На стихи Аполлинера обратили внимание и организовали его выставку. Но стихи Аполлинера – это игры, игры в слова. На самом деле для него поэзия – это стихосложение, как в сонетах, равные стопы, ямбы. «Каллиграммы» так вначале и выглядели, но он разбил их, чтобы сделать нечто особенное. Он понимал, что разбивает монолит, но видел в этом первобытную дикость, поскольку восхищался негритянскими масками… Он, как и Тцара, не осознавал, что сделал нечто важное… Если сюрреалисты и решили сказать своё слово после Жарри, так это потому, что им нужна была революция, а Жарри стал под конец реакционером. Он пишет в письме доктору Сальтасу10, что отрекается от Папаши Убю, потому что он беден и болен. Он все бросил… А потом стал реакционером и говорил: «Я хочу истребить евреев»… роялистским журналистам это пришлось по вкусу. Жарри был хуже роялистов, он почти как Гитлер, он хотел истребить евреев, а тем временем еврей Натансон11 помогал ему, публиковал его в “La revue blanche”… И я подумал: даже Жарри реакционер. А я хотел охватить полностью все сферы культуры. В моей первой книге, вышедшей в “Gallimard”, указано: «Ожидаются следующие произведения этого автора»: о культуре, политической экономике и т. д. и т. п… Нужно было найти нечто новое, потому что всё это – откровенный национализм, который не принимает в расчёт… расистов… Я подумал: есть хотя бы дада, ещё есть поэзия антигитлеровского сопротивления и сюрреалисты, которые тоже настроены против Гитлера и хотели сбежать… но опасность заключается в том, что, решив оказывать сопротивление, они прекратили развивать поэзию. «Паяц» Арагон изображал недо-Аполлинера со своими «Глазами Эльзы»12. А я был против всех, против «паяца» Арагона, против его последних реакционных романов… Получалось, что реакционеры обступили нас со всех сторон. С одной стороны – приверженцы ждановщины13 той же породы, что и «паяц», муж этой шлюхи Эльзы Триоле (вот сучка!), а с другой – гитлеровцы. Поэтому я основал леттризм. Все сразу же повисли на мне, понимаешь, присосались, как вампиры, а вампиров упоминать незачем. Ты говоришь об этом типе, состряпавшем «Поэзию неведомых слов», а он же вампир. На самом деле он писал сонеты, состоящие из слов, реалистические романы…14 Авангард – это вообще не русское, авангард испокон веков существовал в творчестве – это и Вергилий, и импрессионисты… Не русский он, понимаешь?15
С.: Особенно учитывая, что он присвоил себе заумь, которую вообще-то придумал Хлебников.
И.: Ну вот и нечего о нём говорить.
С.: Но нужно же, чтобы люди поняли.
И.: Говорю же, это недостойно тебя, если ты хочешь стать Сезанном или кем-нибудь ещё, то не стоит рассуждать о бесперспективных жуликах. Мы вообще не должны обсуждать Деруледа16 и прочую ерунду…
С.: …То есть для тебя важнее…
И.: …конструктивный подход, целостное осознание культуры, включая химию, физику, медицину, политическую экономику, ядерную экономику, гипертеологию и т. д. и т. п… и леттристскую поэзию, и музыку – всё это лишь малая доля того, что называется Кладологией17.
С.: Если так говорить, то всё это совершенно неприменимо…
И.: …Применимо!..
С.: …но в рамках некоего…
И.: Нет… подожди…
С.: Вернёмся к дада. Тебе ближе «Убю» по сравнению с этими осколками дадаизма, но…
И.: …патафизика…
С.: …по крайней мере важно, что именно ты первым ввёл дада и сюрреализм, Тцара и Бретона в ключевую историю эволюции современной поэзии.
И.: Да, и еще Аполлинера…
С.: Получается, ты заступался за дада.
И.: Я заступался за поэзию с самых её истоков, с Гомера и вплоть до амплической поэзии, до Виктора Гюго и Мюссе, а потом и от Бодлера до Аполлинера. Дада и сюрреалисты… я их принимаю… что мне ещё остаётся?
С.: Да, особенно учитывая, что никто их не принимал, и они даже сами себя не принимали, ведь так и было с Тцара, который отказался от дадаизма.
И.: Всё это нужно рассматривать в целом.
С.: Хорошо… значит, во всей дадаистской поэзии ты видишь только звуковые реди-мейды.
И.: Да… разрушение… сочетания слов… недопатафизика.
С.: …соединения слов – случайные, однако преподносят их в виде реди-мейдов, возникших из диалектов и языков, которые предъявляли нам во Франции…
И.: …Нет же, нет… на самом деле первые дадаистские стихи Тцара, «25 стихов» и «Господин Антипирин»18 – это абсурд, абсурдное слияние слов. В них букв как таковых никогда и не было…
С.: Я неточно выразился, я говорю обо всей так называемой фонетической составляющей, которая включена в дадаизм, – это ведь звуковые реди-мейды…
И.: Так им же дела не было до фонетической поэзии, они собирали абсурдные словосочетания…
С.: Абсурдные слова, значит…
И.: Слова… и совершенно ничего фонетического…
С.: А поскольку они их не придумывали, то искали их в других цивилизациях.
И.: Нет! В основном там были французские слова, ты вообще читал стихотворения Тцара…
С.: …да, но там есть маорийские слова.
И.: А, ну да, но это же только потом…
С.: Но ведь и «Караваны»…
И.: Да, но автор «Караванов» – я не знаю, читал ли ты его пьесы, – он под конец ушёл в католицизм.
С.: Да, я согласен, и в средневековой философии то же… Но именно там люди и выискивают факты, чтобы потом противопоставить их леттризму.
И.: Но в искажённом виде. Нужно понимать, что дадаистская поэзия – это сочетание французских слов, «Каллиграммы» – это слова. Фонетическую составляющую открыли только после леттризма, но она существует уже с глоссолалий времён Гомера… Хотя если взять первое же попавшееся стихотворение, написанное на бретонском наречии, то можно сказать, что это леттризм…
С.: Это, собственно, то, что делали дадаисты.
И.: Очень мало… очень-очень мало…
С.: Да, но именно это «очень мало» и противопоставляют твоему «слишком», то есть леттризму…
И.: Да, как раз это и противопоставляют моей амплической и вырезающей конструктивной системе. Я первый прочитал амплические и вырезающие стихотворения: «Копья, сломанные во имя готической дамы» и т. д… Пусть все сначала посмотрят мои произведения… Так что если поискать, покопаться, то можно найти негритянские маски для Пикассо, а для меня – почему бы и не глоссолалии.
С.: Однако в рамках эволюции изобразительного искусства ты не отрицаешь визуальные реди-мейды.
И.: Марсель Дюшан… визуальный реди-мейд – это хорошо.
С.: А звуковой реди-мейд – плохо?
И.: Да, такого не бывает!
С.: Разве «Тото-Вака» Тцара19 – не звуковой реди-мейд?
И.: Это негритянское стихотворение… Это вообще не реди-мейд… Они пытались что-то такое сделать, но очень мало на фоне всего их искусства вместе взятого, а у Марселя Дюшана целостное и обширное творчество.
С.: К той «очень малой» части дадаистской поэзии, которая могла бы приблизиться к фонетической поэзии – и которая, как мы уже поняли, ею не является, – относится «Прасоната»20. Что ты о ней думаешь?
И.: «Прасоната» – я говорил об этом в тексте, который опубликовали в журнале “Le Travail de l’art”21, – это дадаистская штучка. Если почитаешь письмо, которое написал этот тип с “Merz”22 Хотцману23, то увидишь, что он рассказывает, как взял наборные кассы из полиграфического станка для плакатов и просто использовал их. Это чёрт-те что. Когда он её зачитывал, он читал дадаистскую штучку… абсурдную. А я хочу, чтобы леттристские стихи слушали так же, как слушают Баха, как…
С.: Меня интересует лично твоё мнение. Для тебя «Прасоната»…
И.: …это дадаистская штучка…
С.: Ладно, говоришь, дадаистская…
И.: …наборные кассы…
С.: Так стихи фонетические?
И.: Фонетические? Нет, наверное… он вот брал… непонятно что… и, кстати, автор “Merz” – настоящий хамелеон, он и экспрессионистом побывал, когда это приносило успех, и дадаистом, когда дадаизм был популярен, потом он решил стать конструктивистом… занялся абстрактным искусством, когда на то был спрос, а под конец он снова вернулся в “Sturm”. Позже, в Норвегии, он кроме коллажей стал рисовать ещё и салонные картины. Ко всему прочему…
С.: Он присваивал себе все эти стили, был плагиатором, но, написав «Прасонату», он ведь, по сути, никого не копировал.
И.: Почему же? Он копировал наборные кассы Хотцмана.
С.: Нет, нет… Из этих наборных касс Хотцман, как ты утверждаешь, создал какие-то произведения, и мы не знаем, визуальные они или звуковые…
И.: Это плакаты. Если почитаешь Хотцмана, то поймешь, что он чистый дадаист… постоянно этот абсурд… Он говорит, что ничто не имеет значения. Абсурдизм нужно прекратить, иначе пусть уж сразу идут есть дерьмо вместо хлеба, пить мочу и спать на улице с крысами…
С.: То есть ты полагаешь, что за пределами повседневной жизни, которая отвечала потребностям нормального живого существа, все его действия опирались на дадаизм, в котором творилось не пойми что…
И.: Он был мелкой сошкой в дада, прихвостнем Хюльзенбека24. Дадаисты заявляли: мы политизированы. А я в своём тексте говорю, что дада всё время играли в игру, которую Ленин называл «левизной, детской болезнью коммунизма». То есть они подыгрывали немецким националистам, стремившимся ликвидировать дегенератов и умалишённых. Каждое выступление Хотцмана, во время которого он выкрикивал или декламировал дадаистские стихи (состоящие из слов!), служило подспорьем гитлеризму. Им больше нечего было предложить, кроме… ничегошеньки… только слова, слова… демагогия… Они были сообщниками Гитлера.
С.: А «Прасоната»?
И.: «Прасоната»…
С.: Там же ономатопеи? Новые, придуманные фонемы? Или как? Мы ведь не говорим о смысле, который там можно найти…
И.: Там есть часть, которая поётся, “gesungen”[22], так вот, он не видел эволюции в музыке, приведшей к уничтожению музыкальных инструментов, или же он её видел, но не учитывал. «Прасоната» – это дадаистская штучка, единичная, отдельная, её не нужно было продолжать, она как шутка, такое не повторяют дважды… А я создал систему, которая занимается буквами, ничего общего с экспрессионизмом, конструктивизмом или дада…
С.: Музыку стали уничтожать ещё раньше, начиная с 1913 года, со времени Луиджи Руссоло25 и его «Искусства шумов»…
И.: …да…
С.: А он приходит в эту область лишь в 1923 году и работает над своей «Прасонатой» аж до 1932 года.
И.: Да, вот и говорят, что это всё возникло намного позже дада… Но четверть обложки моей «Леттристской диктатуры»26 отдана под перечисление предшественников, я там упомянул друга Аполлинера27 с его «Стихами для вопля и крика», которые были написаны до «Прасонаты», только с ними считаться никто не хочет. Автор «Стихов для вопля…» верил только в поэзию слов, понимаешь? Его жена сказала мне: «Он никогда в это во всё не верил». А мы декламировали. Я создал амплические, упорядоченные стихи… в них была система, затем я создал музыкальную систему, в то время как этому жулику с “Merz” нужно было пианино, чтобы петь, чтобы воспроизводить своё “gesungen”… В общем, это дада, дадаистский плагиат.
С.: Но ты мне так и не ответил про «Прасонату». Неужели дадаизм совершенно случайно становится фонетическим, потому что он надо всем вокруг насмехался и ему на всё было плевать? Или всё-таки это фонетическое произведение, которое таковым и задумывалось изначально?
И.: Это дадаистская штучка!.. Они делают чёрт-те что со словами, в этом и суть.
С.: Когда точно ты впервые услышал об основателе “Merz”?
И.: Говорю же, после!
С.: После чего?
И.: После того как в 1947 году вышла моя книжка «Введение в новую поэзию и новую музыку», а «Леттристская диктатура» была напечатана в 1946 году… В журнале «К» у Геербранта28…
С.: В каком году?
И.: в 47-м или в 49-м.
С.: Как раз в 49-м тот же Геербрант знакомит читателей с книгой «Поэзия неведомых слов».
И.: Да, но, знаешь ли, в журнале «К», в номере, посвящённом автору “Merz”, были экспрессионистские стихи. Я узнал о «Прасонате» только в 1958 году, когда вышли «Послания дада»29 в издательстве Лосфельда. А сам текст, партитуру «Прасонаты», я первый раз увидел у Пупара-Льёссу30 в 24-м номере журнала “Merz”. Кстати, ему-то я и посвятил мою работу «Подлинные создатели и фальсификаторы дада, сюрреализма и леттризма (1965–1973)»31.
С.: А это в каком году?
И.: Примерно в 1970-м, я уже не помню…
С.: То есть тогда ты и увидел «Прасонату»…
И.: …впервые…
С.: Один из слепых защитников дада и неодадаизма, которого ты называешь не иначе как Дадаши32, критикует тебя в четвёртом номере журнала “Le Travail de l’art” за твои выпады против автора “Merz”. В заключение он утверждает, что «какой-то Изу не стоит лишнего телодвижения». Меня же – человека, который знакомит читателей с твоим текстом в этом журнале, – он называет «подобострастным», потому что я разделяю твои взгляды…
И.: Не нужно больше упоминать его имя… Помнишь, мы с тобой как-то разговаривали… Ты как будущий Сезанн, ты не должен упоминать имена всяких суррогатов, плагиаторов и жуликов, нужно разгромить их общественную победу.
С.: Так вот, этот субъект на тебя нападает, нападает именно на то, что ты пишешь…
И.: Я помню его: такой буйный псих, о его врождённых способностях и потенциале я понятия не имел. Он мог стать бессмертным Рембо – принести пользу человечеству – или же каким-нибудь интеллектуальным мошенником, навеки затерянным в помоях Истории. Он пришёл к нам и хотел, чтобы мы наградили его Премией Творцов, которую я учредил33… Тогда я сказал: почему бы и нет?.. Один из моих приятелей записал кучу имён в жюри – своих знакомых, и в итоге в жюри были Супо, Ионеско, Ланглуа34… Но они никогда не ходили на заседания! Вот вы ходили; ты ходил…
С.: Итак, он…
И.: Я видел его один раз, когда он получил премию. Он сказал мне, что должен идти к кому-то там; он собирался к одному бывшему сюрреалисту, которого исключили из группы и который списывал с гиперграфических произведений. Я своими глазами это видел, знаешь, я не мог спать, мучился от бессонницы. Тогда мне стало противно, и я ушёл…
С.: Да, и вот сейчас…
И.: Я вспомнил о нём, когда увидел, как он хвалит «Прасонату» в каталоге «Поэзись и живописия»35 в Марселе. Но он же врёт! Он забыл о письме автора «Прасонаты» Гропиусу: «Я, ариец…» Оно ведь было представлено на выставке…
С.: …в Центре Жоржа Помпиду.
И.: Периодически он играл роль клоуна-дадаиста в Англии, там-то ладно, но в основном он писал экспрессионистские стихи! А Дадаши всё это время некоторые вещи умалчивал.
С.: То есть он придерживался принципов, которые казались тебе непоследовательными…
И.: Ложными!..
С.: …ложными по отношению к «Прасонате» и по отношению к…
И.: …к «Прасонате»…
С.: …или всё же в том, что касается дада?..
И.: Особенно «Прасонаты».
С.: Недавно он осуждал твоё мнение о «Прасонате» в третьем номере журнала “Le Travail de l’art”.
И.: Но он пошёл дальше, теперь уже он говорит, что изучил «Прасонату», но о том, что делал сам автор, он не рассказывает… Он осуждает меня за моё утверждение, что это эрзац экспрессионизма, Верфеля36, Бенна и т. д. … Но я же говорю… да, естественно, цитировать Деруледа или Понсара37 вместе с Бодлером – это безобразие, так мы договоримся до того, что вообще все стихи прекрасны. Но в каждом стихотворении есть свои тонкости; нельзя цитировать миллиард стихотворений. Нужно отмечать основные этапы и выдающихся авторов. А он перебирает детали, и это отлично, но только во имя деталей он искажает всё остальное… Понимаешь?.. Ради мелочей он искажает все факты о направлениях, он заявляет, что вортицизм38 близок к дада, но это же неправда! К Пикассо, к кубистам – близок, а дада появляется позже, в роли плагиатора… Он всё извращает… В конце он пишет: «Арагон…», – забывая о том, что Арагон написал предисловие к французскому изданию текстов Жданова, что он был сторонником ждановщины. Об этом он умалчивает. «Паяц» Арагон всё время ходил с Жоржем Марше39, который потом скажет, будто Дюшан подарил ему свою работу под названием “L.H.O.O.Q.”40, – и ни слова о том, что Марше защищал Герасимова и Лысенко41 и что он несёт ответственность за разрушение искусства… Потом уже мы были свидетелями полной победы Бретона и дада, но Арагон продолжал сопротивляться авангарду до последнего, как Гитлер в бункере. В конце концов все от него отвернулись… Дадаши смухлевал. Он скрыл то, что произошло в искусстве на самом деле. Он так и не рассказал правду о моей борьбе со ждановцами, понимаешь? Между прочим, мы собираемся организовать выставку, чтобы поведать миру правду о немецком дадаизме!
С.: Он выбирал только то, что подтверждало его взгляды?
И.: Он удалил из авангарда всё, чего не знал. Например, он понятия не имеет о ядерной экономике, о Восстании молодёжи42 в сорок седьмом,.. вообще ни о чём!
С.: Критикуя тебя, он заходит довольно далеко, когда говорит, что ты не сто2ишь лишнего телодвижения…
И.: Но меня правда зовут Изу, меня мама звала Изу, просто по-румынски это пишется иначе. И Гольдштейн – я своей фамилии не стыжусь. В издательстве “Gallimard” знали, что меня зовут Исидор Изу Гольдштейн. Изу – это моё имя! Только в румынском языке оно пишется как I. z. u., а по-французски получается Isou…
С.: Да он вроде и не смеётся над твоим именем…
И.: Смеётся, он заявляет, что это псевдоним…
С.: Когда он говорит «какой-то Изу», он тебя лично…
И.: …ведь он же не знает Изу. Он не знает ни моих книг о химии и физике, ни моей книги о медицине, ни моей книги о технике, ни о ядерной экономике… совсем ничего…
С.: А начать можно с того, что он и леттризма-то не знает.
И.: Да, конечно… Дадаши – жулик!.. Он печатал тексты сюрреалистов и дадаистов десятого сорта…
С.: А поточнее?
И.: Поточнее – это настоящий разбой!.. К нему нужно относиться так же, как относились к Кабанелю43 или к Деруледу по сравнению с Пикассо и Матиссом, понимаешь?
С.: Его критика основана на письме автора “Merz” 1947 года, которое Хотцман опубликовал впервые в 1958 году в «Посланиях дада»: там он утверждает, что парижские леттристы копируют «Прасонату».
И.: Нужно ещё посмотреть, что в 1946 году знал я. А он-то сам где был в сорок шестом? Тогда вышла «Леттристская диктатура», а о «Прасонате» я и слыхом не слыхивал. Дадаши – фальсификатор, все, о ком он говорит, – это люди, появившиеся после сорок шестого! Он рассказывает о книгах и выставках 1949, 1955, 1960 годов, но этого всего не было бы и в помине, если бы не леттризм, который добился определённой известности…
С.: То есть стоит посоветовать легковерным любителям искусства держаться от этого субъекта подальше?
И.: Да.
С.: А что ты скажешь о «подобострастии»?..
И.: Но ведь и во мне есть доля подобострастия. Я с подобострастием отношусь к великим творцам. Я с подобострастием отношусь к моему отцу и матери, к создателям, великим творцам, к Микеланджело, Леонардо да Винчи… И в тебе присутствует подобострастие, ты не сам по себе на свет появился, у тебя есть прошлое. Ты же не станешь разрушать собственное прошлое, ты должен пересматривать его ради будущего, ради творчества. Сезанн ведь тоже не уничтожал прошлое. И Мане, будь он хоть трижды Мане, всё равно мог назвать нескольких творческих людей, которыми восхищался… Я вот – скромный Моне, и после меня придут другие создатели…
С.: Тем не менее разве можно всё то, о чём ты говоришь, считать подобострастием? Речь идёт о почтении, о восхищении…
И.: Да…
С.: О признании.
И.: Да, можно сказать и так. Мы относимся с подобострастием к тому, что любим, что знаем, что признаём, к тем людям, в которых мы видим хозяев мира, богов…
С.: Да, но тогда мы всю свою жизнь сводим единственно к этому… Вот что такое подобострастие, это всё равно что быть слугой в Средние века.
И.: Нет, это как раз Дадаши так воспринимает подобострастие, но Дадаши говорит о подобострастии, забывая, что мы все подобострастны: у нас есть боги, и мы сами всегда будем богами…
С.: Вот именно, чтобы превратиться в богов, нельзя быть подобострастными по отношению к другим богам, нужно их почитать, восхищаться ими, но в то же время и превосходить их.
И.: Да.
С.: Как тогда можно их превзойти, если смотреть на них с подобострастием?
И.: Я не понимаю, какой смысл он вкладывает в это понятие… У «подобострастия» может быть много синонимов, и я не знаю, в каком значении он употребляет этот термин.
С.: Он произносит его с уничижительным оттенком, имея в виду, что ты ничто, ты лишь чей-то дубликат…
И.: Смотри, ты мне оказываешь огромную услугу, полезную, причём многократно. Это вовсе не подобострастие. Я признаю её, это признание приносит тебе пользу, но при этом я ничуть не подобострастен.
С.: Ты с подобострастием относишься к Леонардо да Винчи или к Виктору Гюго, но ты умеешь наслаждаться этим подобострастием, при этом ничуть не меньше радуясь нападкам в их адрес…
И.: Нет, не нападкам, а превосходству над ними.
С.: То есть ты хочешь сказать, что Виктора Гюго ты не принимаешь безоговорочно, целиком и полностью…
И.: …Нет… Я говорю, что они выдающиеся люди…
С.: …в какой-то конкретной сфере или в нескольких…
И.: …да, они создали нечто великое, но нужно идти дальше.
С.: Да…
И.: Нужно стремиться к райскому обществу в рамках Вселенной. Вот ты, например: тебе предстоят великие творения… Мы живём в подлом мире, в котором дерьмо смешано с хорошими вещами… так вот, ты должен это дерьмо раздавить.
С.: Раздавить дерьмо?
И.: Да. Именно так… Но ты не подобострастен, для тебя просто существуют великие люди.
С.: Великие люди?
И.: Да, у тебя есть свои боги… Знаешь, что было до Бога? Другие боги…
С.: Да, но в каждый отдельно взятый момент для отдельной области есть лишь один бог… есть только один бог Солнца.
И.: Можно брать на вооружение то, что было сделано раньше, в иное время. Существуют вещи производимые, а существуют творческие. Необходимые вещи: свитер, кровать и т. д. … а творческие вещи нужно создавать, ты их создаёшь, и они должны открывать путь к райскому обществу во Вселенной, до самой смерти… А есть производимые вещи…
С.: Да, но какое отношение это имеет к подобострастию?
И.: Не знаю… Дурацкое отношение!.. Отношение Дадаши… Он говорит о подобострастии, а ведь на самом деле речь идёт о производстве, об использовании полученной продукции… вот как… Я вообще не понимаю, в каком смысле он употребляет слово «подобострастие», а ты?
С.: В общеизвестном смысле, в том, который значится в словаре…
И.: Ах, вот оно что! Так это неправильный смысл… Подобострастие… унижение…
С.: Да, унижение, оскорбление…
И.: И это учитывая, что ты, может, Сезанн…
С.: Но с его точки зрения я подобострастен.
И.: Нужно с ним бороться… Это он подобострастен, потому что не понимает наших взглядов на производство…
С.: …и на творчество…
И.: …и на творчество.
С.: Хорошо, вернёмся к леттризму. Из леттризма, возникшего в 1947 году и разработанного тобой и твоей группой, вышли различные направления фонетической поэзии, которые вытесняют друг друга, противоречат друг другу, противопоставляют себя леттризму. Как ты к этому относишься? Тебя всё это, наверное, смешит?
И.: Это мошенничество… У любого поэта в любой стране есть свои великие подражатели… Но я ведь указал на Бодлера… Я изучил всю поэзию: и английскую, и немецкую… А что этот жулик, автор предполагаемой «Звуковой поэзии»44? Чем он там занимался в 1946 году? Такое ощущение, что он писал стихи в духе “La tour de feu”45 или что-нибудь вроде поэзии Сопротивления. По сравнению с лучшими он какой-то неореакционер…
С.: Дела обстояли хуже, чем ты думаешь, ведь примерно в 1959 году он ещё печатал в “Poésie Nouvelle”46 стихи из слов.
И.: Автор «Звуковой поэзии»?
С.: Да.
И.: Кошмар какой…
С.: Нужно бороться…
И.: Нет, нет, нужно посмотреть на то, что делается вокруг, принять это в каждой стране… а потом, ты ведь знаешь, что будущее для меня – это Вселенная…
С.: Что ты там можешь принять, если они противостоят леттризму?
И.: Тут уж ничего не поделаешь. Этого я принять не могу. Вот увидишь, будут и те, кого сбросят в помойное ведро Истории, и те, кто останется. У меня уже есть некоторое количество сторонников… Есть и новые… Директор “Cahiers de l’externité”47 или Жозиан Ромней, которая пишет историю философии и великих философов, начиная с Сократа и Платона и заканчивая Исидором Изу. А что такое философия? Поэзия? Для меня в основе всего лежит Кладология… совокупность творчества, Креатика48.
С.: Здесь мы можем об этом только упомянуть, подробнее раскрыть эти темы не удастся… Креатика и Кладология – их мы успеем только вкратце обозначить.
И.: Ты можешь и объяснить, что это такое…
С.: Нет, мы приложим библиографию, которая будет отсылать читателей к другим произведениям49… Итак, с самого начала возникла борьба вокруг леттризма среди его последователей, конфликт существует, однако несчастьям этих людей нет предела, поскольку после леттризма, начиная с пятьдесят шестого года, ты начал создавать инфинитезимальную50 поэзию.
И.: …эстапеиризм…
С.: …инфинитезимальная, в шестидесятом – афоническая51 поэзия, потом в девяносто втором – экскоордическая52 поэзия – и это такие же содержательные, законченные, богатые возможностями направления, как и леттризм.
И.: Да… Но есть ещё и химия, и физика… Во всей жизни: в политике, в культуре – везде царит хаос. Сначала нужно обозначить важные вершины в теории, а потом продолжать на практике… Всё это я оставляю моим последователям… Нам – тебе и мне, так же, как и Сезанну, – необыкновенно повезло, что нас не распяли, как Христа, что мы не покончили с собой в тридцать с чем-то лет, как Ван Гог или Жарри53, что мы не умерли от холода… Так что в будущем… я вижу… окончательную победу, как в области политической экономики, так и в остальных сферах… Сейчас появилось множество бюрократов, которые ничего в этом не смыслят. Их интересует только заработок. Все воруют… Политики крадут миллионы…
С.: Да уж, мир ужасен.
И.: Да.
С.: Так вот, исходя из всего твоего творчества, не только в сфере звуковых произведений, но и во всей культуре в целом, как ты думаешь, куда это нас приведёт?
И.: Во-первых, я считаю, что я величайший творец всех времён… Это благодаря Креатике, которая заменила картезианский Разум… Я закончил титанический труд, работу длиной в 2000 с чем-то страниц, и теперь…
С.: …подожди… существует Креатика – такой творческий метод, а существует и всё то, что обусловлено этой Креатикой, – твои произведения во всех областях культуры…
И.: Да, химия, физика, медицина, техника… Как-то один очень милый человечек сказал мне: «Чего не хватает, так это практики». Но Бору дали Нобелевскую премию за теорию и Планку тоже, этому ярому футуристу, – он же занимался теоретической физикой…
С.: К какой жизни приведут нас плоды твоих трудов? Какой будет завтрашняя жизнь? При каких условиях человек сможет наконец стать счастливым?
И.: Придёт время райского общества творцов, а не заурядных подражателей и производителей. В этом обществе будет немного производства, потому что без него не обойтись… Знаешь, молодёжь задыхается в школе, а потом ещё и армия… Дети должны хоть чуть-чуть ходить в школу, немного практики необходимо… Дворники могут стать творцами, если быстро наладить образование… Райское общество – вот что я вижу… творцов будет с каждым днём всё больше… Когда мать собирается родить ребёнка, она обустраивает ему колыбель, комнату, она хочет обеспечить ему пространство… найти для него какое-то место… Вот тогда-то и начинается соревнование, но самых слабых убивать нельзя… Есть же честные люди, понимаешь?
С.: Конечно.
И.: Иначе у нас получится общество гангстеров. Либо мы их перевоспитаем, либо судьи их устранят…
С.: Устранят?..
И.: …да…
С.: …я правильно тебя понял?..
И.: Мы не буржуазия и не профсоюзы… Вот сейчас я сижу напротив Сабатье… Ты можешь стать Сезанном, но тебе тогда нужно быть таким же активным. Когда я ходил в издательство “Gallimard”, каких только врак мне ни пришлось им рассказать, но это самое меньшее, ты же понимаешь…
С.: Конечно, понимаю… Ты больше ничего не хочешь добавить?
И.: Не знаю…
С.: Если ты считаешь, что всё уже сказал…
И.: Всё, да.
С.: Тогда… ладно… Ну что ж, спасибо тебе…
Его поколение является активно посредственным. Оно не создало никакого Пруста, никакого Бергсона, никакого Валери, никакого Пикассо.
По сравнению с тем, которое дало Малларме, Верлена, Рембо, это поколение выглядит прахом, светлячками в траве, абсолютно нищим.
И человек, мечтающий о Декарте и тем более о немыслимом до сих пор мраморе, непременно решит, что можно называть их любыми словами и обращаться с ними как попало; при лакеях титанов мы не следим за выражениями. Что можно судить о них непредвзято. Следующая далее беседа поднимается на высоту партнёра, но не более. Мы можем позволить себе в отношении него эту роскошь, оставаясь беспристрастными.
Бретон является не заметным, но наиболее заметным среди невидимых. Единственным, к которому можно прикоснуться или с которым можно пообщаться. Тем, с кем стоило бы мимоходом поздороваться. «Темпераментом», прожевавшим и перемоловшим своими челюстями всё, что только можно, а потом изрыгнувшим это феерически пёстрой блевотиной. Наиболее густо перемешанной и самой бодрящей жратвой, какая только бывает в нынешний столь колоритный период французской литературы (разрисованный красками, обесцветившимися до серого).
Я позвонил Бретону, когда организовывал мероприятие и необходимо было любыми средствами заполнить зал. Я думал увидеть Бретона после публикации моей второй книги1 по вопросам чисто политическим; некоторым он казался львом, а другие делали вид, что принимают его за льва. Мы планировали превратить его в приманку для публики, и он разгадал этот замысел, поскольку первыми словами, которые он сказал мне, были: «Я не ходил посмотреть на Вас до сих пор вопреки моему желанию, поскольку боялся послужить рекламным целям». Без сомнений, мы предпочли бы Стена Лорела и Оливера Харди или хотя бы Риту Хейворт2 (последнюю – главным образом благодаря её ножкам), но поскольку мы не располагаем финансами…
Я не был скромен, но он держался в дружелюбной манере, как будто рад познакомиться со мной: «…после столь долгого времени в поисках чего-то нового».
Он сохранял эту дружелюбную манеру вплоть до вечера «незабываемой» ссоры.
Но обратимся к порядку событий: по телефону я пригласил его прийти на нашу манифестацию.
Он сказал: «Да, но сначала я бы хотел встретиться с Вами».
Я: «Я приду с друзьями…»
Он: «Я бы предпочёл увидеть Вас одного…»
Мы встретились в “Rhumerie Martiniquaise”. Он был толстым мсье-мадам (иногда очень мсье и чаще очень мадам). Из него получился бы обрюзглый и комичный висельник (но и из меня, быть может, однажды?..). Он был полон здравомыслия (в хорошем смысле); никакой «театральности», которой я опасался, никакой напыщенности, которую ему приписывают его враги. Он был столь же умным, сколь и его книги, и для меня было таким же удовольствием общаться с ним, как с моими лучшими друзьями.
Формулировки, демонстрировавшие его сознательность.
– Один из Ваших друзей, леттрист, сказал мне, что Вы хотите меня устранить… Я не понял этого. До сих пор хотели устранить лишь тех, кто был действительно «устранимым».
– …Аполлинер более важен, чем я, своими произведениями, но менее важен, я уверен, своей жизнью…
(Впрочем, жизнь – это то, что сломало Бретона; в отличие от Малларме, Канта или Спинозы, он не знал, что необходимо учиться быть посредственным, чтобы мочь сотворить вообще какое-либо произведение, и научиться этому хотя бы настолько, насколько требуется, чтобы сотворить это произведение…)
– Когда Тцара прибыл в Париж, я полагаю, он обладал этой методичностью, которую Вы ему приписываете во «Введении»3. Затем в его распоряжении оказался я со своими скромными средствами.
Я объяснил ему, насколько меня изумляет, что он принимает леттризм, тогда как его «люди» никогда его не принимали:
– Они извращают и предают суть сюрреализма, которая заключается именно в открытии, принятии новых формул.
Я ему обрисовал в нескольких фразах мою политическую концепцию, суть нашей будущей ссоры. Когда я в форме, я могу быть достаточно убедительным, основательным, неоспоримым. Он очень быстро понял и почуял важность идеи. Я вкратце очертил ему, почему молодёжь является сейчас новой экономически и социально подчинённой прослойкой, способной сделать революцию после пролетариата. Он сказал мне: «Я не думал о молодёжи. (
После выхода моей второй книги я позвонил ему, и он пригласил меня к себе: именно в тот момент у меня промелькнули первые догадки о возможной ссоре.
Во-первых. Когда я ему сказал, что прочёл недавно фразу из Арагона, которая меня растрогала, он рассердился: «Как? Невозможно быть тронутым Арагоном… и т. д. и т. п. Я его больше не читаю… и т. д. и т. п.»[23]4.
Впрочем, невозможно обвинить меня в особой любви к Арагону. Но необходимо быть всесторонне развитым и свободным, умеющим различать. Не следует бояться того, что нравится, или того, что вызывает отвращение; не следует быть однояйцевым, задавленным единственной жалкой идеей, ограничивающейся слепым движением по кругу, особенно когда она является механикой, как конкретный тип письма5.
Я пытался обсудить это, но я был у него, на его собственной территории.
Во-вторых. Бретон сказал: «Что касается молодёжи, то я хотел убедить моих друзей отправить письмо в “Combat”6. Я объяснил, что особенного есть в этой прослойке; даже жилищный вопрос (
Я знал, что Бретон скопировал и спародировал произведения бесчисленных предшественников, которые помогли ему заполучить необъятное целое, гигантское, обширное и плохо скроенное. Начиная с Аполлинера и двигаясь к Жаку Ваше7 (помимо нескольких мелких плагиатов из Фрейда и Бергсона, которые он был вынужден покорно признать); я также вспоминаю про Тристана Тцара, которого он весьма дипломатичным образом попользовал и ободрал. Его темперамент расправил чужие паруса, но у него самого никогда не было ни одной собственной идеи. Он был воздухом, которым надувают воздушные шары соседской детворе; чем-то вроде лёгких. Этот матадор и ветеран литературы хотел сделать моё творение соусом, приправой к вареву в его котле. Я был согласен на то, чтобы он барахтался в этом котле среди моих идей, но не раньше, чем я их опубликую. Я знал, что я достаточно одарён, чтобы общаться с ним так же.
В завершение я предложил ему объяснить политическую концепцию его друзьям, поскольку мне было необходимо присоединение «сюрреализма» к нашему движению. Использованная ничтожными парижскими журналистами отделов светской хроники, эта «сенсация» могла позволить нам достичь нескольких более конкретных побед. Согласно фразам из его «Лекции в Йеле»8 он не исключал возможности такого присоединения. Мы назначили встречу в кафе на Place Blanche, где они встречались среди завсегдатаев, кажется, каждую среду вечером.
Моя первая бестактность: я опоздал на полчаса. Это сделало его нетерпеливым. Но ещё не яростным. («Как невежливо», – сказал он чуть позже.)
Вокруг была его свита из выцветших приличных пожилых женщин, где моллюск Виктор Браунер9 со своим единственным неподвижным глазом, пилочка для ногтей Андре Бретона, оставил свой влажный, ядовитый и колышущийся след.
Он пережёвывал злословия, как колдун, между своими вставными челюстями и дёснами, и я не мог выпустить стрелу в Бретона без того, чтобы он не бросился облаивать врага своего прекрасного хозяина. Я полагаю, что он сильно любит Бретона, потому что обязан ему своей карьерой, своим хлебом насущным. Такова была природа его любви; и потому, будучи иностранцем, я не люблю некоторых иностранцев, которые виляют хвостом и кусаются под покровительством важной персоны; это то, что позволяет им заполучить себе дорогу «в жизни».
Мы, наивные, считаем себя «объективными» и изображаем «беспристрастность». Но сколь низким духом банды обладала его маленькая паства с ним, Бретоном, в центре, знающим все стратегические уловки кафе, все ухищрения литературной политики, все старые злобные козни прапорщиков, передающиеся из рук в руки, из уст в уста!
По правде говоря, он очень внимательно слушал фрагменты моего выступления и столь удачно связывал их с тем, что он мог бы сказать, что в какой-то момент я встал и прервал свою речь.
Уточню, я объяснял мои новые экономические теории. Но этот человек, который не знал ничего о политэкономии, которого никогда не слышали говорящим о Рикардо, Вальрасе, Ле Пле или Шумпетере10, качал головой с весьма сведущим видом, как эти старые сплетницы, которые предугадывают все события квартала прежде, чем они случатся.
У него были повадки тех старых бонз, которые слушают нас так, как будто «всё уже было сделано», и у которых есть ощущение, что они оказывают нам большую честь, заимствуя у нас плохо усвоенную идею, которую они «лучше» разовьют в следующей публикации.
Я встал и отказался продолжать свои объяснения, поскольку дискуссия приняла такой оборот (или, по крайней мере, мне так показалось).
В этот момент из Бретона забило фонтаном. Поскольку у него есть опыт старости и весь словарный запас консьержки (и реплики те же), он с лёгкостью меня сделал. Я никогда не сопротивлялся своей консьержке, и она легко сокрушала меня своей скоростью речи, поскольку в подобных ситуациях я долго раскачиваюсь.
Он вскричал: «Вас интересует лишь Ваша собственная слава! Вы даже не верите в своих друзей, Вы их используете!»
Он осмелился говорить о друзьях, тот, кто был высмеян и оплёван всеми своими, начиная с Супо и Витрака и заканчивая Десносом и Превером11, тот, у кого не осталось никого из его прежних друзей, человек, знавший за всё своё существование лишь будд, перед которыми он выгибал шею (например, Аполлинера), и крайне великодушных жополизов, для которых он раздвигал свои булки.
Он сказал мне: «Вы карьерист». И я сказал ему: «Это правда». Но я думаю, что являюсь им в том же смысле, в котором им были Ленин, Ницше или Руссо; в том смысле, что я хочу перевернуть мир; а также я хочу достичь установления моей правильной концепции над остальными, ничтожными и незначительными. Тогда как он, Бретон, – это карьерист обратного типа, лицемер и бездарь (как туберкулёзник, плюющий в стакан соседа), который может сегодня добраться лишь до того или иного кафе, “La Place Blanche” или “Les Deux Magots”, но не далее.
Он сказал мне (и это показалось ему очень серьёзным): «Вы хотите вербовать рекрутов, я, Бретон, не хочу их вербовать». И он лгал, тот, кто с момента своего прибытия в Париж начинал третий или четвёртый период вербовки в никуда, тот, кто после месяца страданий с помощью несметного количества улыбок, поцелуев рук и воркования (так как он крайне угодлив с дамами) смог наконец собрать самое большее десяток молодых людей, от которых, как всем известно, требуется лишь вести себя спокойно по понедельникам в “Deux Magots” во время сеансов воспевания мсье Бретона.
И под конец, исчерпав свои аргументы, он закричал высшее оскорбление: «Без сомнения, Вы примете кюре в качестве адептов!» Мы сказали «да», мы объединим всех, кто пойдёт с нами. И он перешёл на вой, тот, кто каждую неделю пишет бессвязные статьи в журнал кюре “Figaro littéraire”12, журнал попов типа Мориака, Клоделя, Таро и т. д.
Мне отлично известно, что всё это очень незначительно и очень мелочно, но я предупреждал читателей, что подниму спор на высоту партнёра, но не выше. Я также предупреждал, что речь идёт о посредственном поколении, знавшем столь многое в жизни и столь малое в книгах и творениях. Кто не видит ничего, кроме собственного крошечного пупка, – безумец.
Заключение
1. Ничему нельзя научиться из спора с человеком, который пишет книжонки. Первый шок от встречи развеялся (шок, вызванный необходимостью интегрировать реальную личность в созданный образ), и он остался лишь мсье, который среди всеми забытых с таким трудом пережёвывает жалкую пищу Андре Бретона.
2. Если установить созидание в качестве высшей точки на шкале ценностей, то к находящемуся на уровне высоты данного спора следует относиться без жалости. Надо уметь вырвать из себя назойливый сентиментализм нашего времени по отношению к конкретным персонажам, более или менее «великолепным» и «потрясающим».
Необходимо научиться презирать. Наше величие начинается с нашего презрения.
3. Наше поколение и каждый из нас определяет меру своей значимости по тем маршрутам, которые он способен пройти самостоятельно, без благожелательных советчиков за спиной[24].
В период жизни Изу в Румынии появляются его первые леттристские тексты и рисунки.
Направляется в редакцию крупного издательства “Gallimard”, где добивается встречи с его главой, которому вручает рукопись своей книги «Введение в новую поэзию и новую музыку». Гастон Галлимар соглашается её рассмотреть, но решения о публикации так и не принимает.
Осенью в парижской лавке для еврейских эмигрантов знакомится с Габриэлем Помераном, и они основывают группировку леттристов. Померан становится активнейшим творцом и пропагандистом леттризма, уже в следующем году создаёт свои первые гиперграфические картины и леттристскую симфонию «Симфония в К», а также приучает парижскую публику к фонетической поэзии декламациями в кафе “Tabou”.
21 января на премьере пьесы Тристана Тцара «Побег» в “Théâtre du Vieux-Colombier” Изу, Померан и их многочисленные товарищи, находившиеся в зале, криками «Дада мёртв! Его место занял леттризм!» и прочими подобными срывают представление и связанную с ним лекцию о творчестве Тцара. Изу удаётся вкратце продемонстрировать свои поэтические достижения собравшейся публике. Срыв премьеры привлекает к леттристам внимание газетчиков.
Летом выходит первый номер журнала “La Dictature Lettriste”, в котором среди прочего публикуются статья Изу «Дополнения к леттристской диктатуре» и коллективный манифест «Поэтические и музыкальные принципы леттристского движения».
К группе присоединяется Франсуа Дюфрен, художник и поэт, впоследствии развивавший «ультралеттризм» – собственное направление в фонетической поэзии, построенное на слиянии музыки и поэзии, сведении языка к чистой фонетике и использовании крика в качестве выразительного средства.
В апреле “Gallimard” всё же публикует объёмную книгу Изу «Введение в новую поэзию и новую музыку», содержащую теоретические тексты и ряд стихотворений. Издание открывается основополагающим для движения «Манифестом леттристской поэзии», который датирован 1942 г.
21 июня поэт и издатель Илья Зданевич (Ильязд) выступает в зале Общества географии в Париже с докладом «После нас хоть леттризм», где пытается убедить присутствующих в том, что творческие опыты леттристов воспроизводят аналогичные, но более ранние опыты дадаистов и русских заумников. Находящиеся в зале леттристы (Изу, Померан и др.) активно протестуют, и конференция заканчивается дракой.
В октябре в “Gallimard” выходит построенная на автобиографических мотивах книга «Соединение имени и мессии».
5 декабря на выступлении в Зале учёных обществ Изу зачитывает фрагменты своего памфлета «Размышления об Андре Бретоне».
В феврале в тунисском журнале “Hikma” печатается текст «Леттризм и революция молодёжи».
В конце года выходит первый из трёх томов политэкономического труда Изу «Трактат о ядерной экономике. Восстание молодёжи», где высказывается идея, что в современном обществе место главной революционной силы занимает не пролетариат, а молодёжь (ещё два тома будут опубликованы в 1971 г.).
К леттристам присоединяются впечатлённые экспериментами в области фонетической поэзии поэты Жан-Луи Бро (называл свой стиль «вокальными оркестровками») и Жиль Вольман (обозначал свой стиль как «мегапневмы»). Тогда же в группу вступает поэт Серж Берна, который в следующем году станет организатором скандально известной акции леттристов в парижском соборе Нотр-Дам.
Летом издаётся метаграфический роман Изу «Дневники богов», построенный на библейских сюжетах.
15 августа начинаются съёмки фильма «Трактат о слюне и вечности».
Публикуется книга «Уточнения о моей поэзии и обо мне», раскрывающая читателям принципы построения поэзии Изу, а также дающая ответ на вынесенный в заглавие одной из частей вопрос: «Почему Изу является самым великим поэтом современности?». Книга также содержит несколько стихотворений под общим заглавием «Десять прекрасных поэм».
В конце года под редакцией Леметра выходит первый номер леттристского журнала “Ur”, в котором публикуется статья Изу «Заметки о будущих силах изобразительных искусств и об их смерти», посвящённая теоретическим аспектам гиперграфического искусства.
В журнале кинофестиваля публикуются две статьи Изу о кино.
26 апреля газета “Combat” издаёт ещё одну его статью на эту тему.
23 мая завершается работа над «Трактатом о слюне и вечности» и проходит его премьерный показ в Париже в киноклубе Музея человека.
В июне принимает участие в съёмках фильма Ги Дебора «Завывания в честь де Сада» в качестве одного из пяти актёров, чьи голоса звучат за кадром.
Летом в разросшейся почти до двух десятков человек группировке леттристов намечается раскол: Берна, Бро, Вольман и Дебор втайне от Изу создают Леттристский интернационал – фракцию внутри группировки леттристов.
29 октября Берна, Бро, Вольман и Дебор проводят акцию против пресс-конференции Чарли Чаплина в парижском отеле “Ritz”, где распространяют листовку «Хватит плоскостопия!», подписанную от лица Леттристского интернационала.
31 октября – 7 ноября Изу представляет в парижской галерее “Palmes” серию из 36 метаграфических полотен «Числа».
1 ноября в газете “Combat” появляется заявление Изу, Леметра и Померана «Леттристы дезавуируют оскорбления в адрес Чаплина», что означает полный разрыв между леттристами Изу и участниками Леттристского интернационала. С этого момента и до июля 1957 г., когда Леттристский интернационал прекращает своё существование, движение леттризма представлено в виде двух конкурирующих организаций.
Во второй половине года в Музее человека проходит демонстрация «Фильма-обсуждения», в котором не используется киноплёнка и который состоит исключительно из реплик зрителей, обсуждающих возможный фильм.
Выходит первый и единственный том книги «Основания для полной трансформации театра», в которой устанавливаются принципы новых (вырезающих и дискрепантных) театральных и балетных произведений; этой же теме посвящены «Манифест вырезающего танца» (журнал “Musicale”) и «Манифест за определение и разрушение театра» (журнал “Théâtrale”).
От группы леттристов отдаляется Габриель Померан: он перестаёт принимать активное участие в её деятельности, продолжая, однако, выставлять вместе с леттристами свои прежние работы и время от времени появляться на их мероприятиях.
В августе вместе с Леметром, Помераном и другими участвует в фестивале авангардного искусства в Марселе.
29 июля женится.
5 июля у него рождается дочь Катрин Гольдштейн, которая впоследствии станет известным математиком, автором книг по теории чисел и истории математики; среди её работ есть и посвящённые леттризму.
В этом же году выходит книга, объединившая под одной обложкой два текста: «Инфинитезимальное искусство и сверхвременно2е искусство» и «Полиавтоматизм в мека-эстетике».
В июне в журнале “Internationale Situationniste” выходит статья А. Йорна «Оригинальность и значимость (о системе Изу)», посвящённая критике леттризма. В декабре Изу отвечает на эту публикацию статьёй в журнале “Poésie Nouvelle” «Ситуационистский интернационал: ещё ниже жарривизма и включает его в себя», направленной против Йорна и ситуационистов (жарривизм – неологизм, изобретённый Изу путём сложения фамилии А. Жарри, большим поклонником творчества которого был Йорн, и слова “arrivisme”, т. е. «карьеризм»).
В конце года издаётся гиперграфический эротический роман «Посвящение в высшее сладострастие».
В июле выходит книга «Леттризм и гиперграфия в современной живописи и скульптуре».
1 ноября организует в парижском Музее современного искусства поэтическую конференцию «От леттризма к афонизму».
В этом году активно занимается применением новаторских методов живописи на практике и создаёт серию гиперграфических полотен «Сети».
Ряды леттристов пополняет Ролан Сабатье, увлечённый концептом политаназиса.
В январе в парижской галерее “Valérie Schmidt” проходит курируемая Изу выставка «Буква и знак в современном искусстве», в которой участвуют леттристы (Бро, Вольман, Леметр, Померан, Спаканья и др.) и близкие им по духу авторы.
24 марта проходит вечер леттристской поэзии в Парижском национальном театре: в программе – декламация стихов Изу, Померана, Дюфрена, Бро, Вольмана и др.
В декабре публикует в журнале “Ur” «Манифест обобщённой анти-мека-эстетики», в котором провозглашается, что «все основания совокупности художественных дисциплин должны быть освобождены от их привычных способов применения, конструктивных или деструктивных, и использованы совершенно противоположным образом».
В январе–феврале проходят вечера авторской декламации леттристской поэзии в парижском театре «Одеон». Вскоре из рядов леттристов выходят Бро, Вольман и Дюфрен, которые провозглашают создание Второго Леттристского интернационала, однако никакой деятельности эта организация не ведёт.
В феврале в Турине (Италия) выходит художественный альбом «Двенадцать полилогических гиперграфий».
15 октября – 20 ноября проходит коллективная выставка «Леттризм и гиперграфия» в парижской галерее “Stadler” (с участием Бро, Вольмана и Дюфрена).
Выходит сборник текстов о театре «Вырезающие балеты: политаназические, гиперграфические и инфинитезимальные».
Публикуется экономическая работа «Ядерная теория денег и банковского дела».
В ноябре в Национальной библиотеке Франции проходит выставка леттристских книг и книжных иллюстраций.
Выходят «Манифест за разрушение архитектуры», первая работа, посвящённая архитектуре и городскому пространству; художественный альбом «Вырезающая, гиперграфическая, инфинитезимальная и сверхвременна2я фотография» со вступительной статьёй Изу; статья «Леттризм и фотография» в газете “Figaro”, а также направленная против Г. Маркузе статья «Между Изу и Маркузе» в леттристском журнале “Soulèvement de la Jeunesse” («Восстание молодёжи»).
В парижском Музее современного искусства проходит выставка леттристов.
В рамках кампании против психиатров в сентябре выходит книга, объединяющая под одной обложкой тексты «Антонен Арто, замученный психиатрами» Изу и «Кто такой доктор Фердьер?» Леметра, а в октябре – статья Изу «Наказывайте и переучивайте психиатров» в леттристском журнале “La Revue de psychokladologie et de psychothéie”.
В июле на о. Корсика кончает жизнь самоубийством Г. Померан.
22 ноября принимает участие в IX Международных встречах независимого кино в Тулузе. В рамках этих встреч проводит презентацию двух политаназических фильмов – «Тем, кого я люблю» и «За райское общество», построенных по принципу чтения текстов автора на фоне других фильмов, выбранных произвольно, а также сверхвременно2го фильма «Ещё одна битва за созидание», представляющего собой чтение поэзии автора на фоне чёрного экрана.
Публикует в “La Revue de psychokladologie et de psychothéie” памфлет «Зигмунд Фрейд, гнусный мент», направленный против современной психиатрии.
Выходит обильно иллюстрированный экскурс по истории современного искусства «От импрессионизма к леттризму: эволюция способов выражения в современной живописи».
В марте публикуется «Введение в новую концепцию науки: хоризматика, дусарестика, диатазика и томеика областей, занятых объективной реальностью», посвящённое развитию темы кладологии.
В августе выходит очерк по истории развития современного искусства «Подлинные создатели и фальсификаторы дада, сюрреализма и леттризма (1965–1973)».
11 декабря радиостанция “France Musique” транслирует запись декламации Изу собственной поэзии на концерте в парижском зале “Gaveau”.
К группировке леттристов присоединяется кинорежиссёр Фредерик Дево, который впоследствии станет одним из наиболее заметных историков леттризма, в частности автором исследования «Леттристское кино (1951–1991)» (1992) и книги «Беседы с Исидором Изу» (1992).
5 ноября в Центре Жоржа Помпиду проходит презентация дискрепантного и вырезающего фильма «Женщины-творцы». В качестве видеоряда выступает показ диапозитивов с произведениями женщин-леттристок, а в качестве звуковой дорожки – чтение автором текстов, посвящённых их творчеству.
В мае выступает в Милане (Италия) с декламацией стихов в рамках международного поэтического фестиваля “Milano-Poesia”. На фестивале знакомится с итальянским издателем и коллекционером искусства Франческо Концем.
29 и 30 октября в Центре Жоржа Помпиду поочерёдно проходят презентации двух вырезающих фильмов Изу – «Против экс-творца, ставшего свиньёй» и «Нам приятно сообщить вам, что умер…, или Безответная молитва».
В июне–октябре в рамках 45-й Венецианской биеннале проходит выставка художественных работ леттристов, организованная Р. Сабатье.
18–22 сентября состоится серия из пяти получасовых интервью в передаче «Живьём» на радиостанции “France Culture”, посвящённых его идеям и его жизни.
В декабре выходит сборник «Против Ситуационистского интернационала (1960–2000)», в который вошли 11 написанных в разные годы текстов, разоблачавших ситуационистское движение (фильмы Дебора и Р. Вьене, деятельность издательства “Champ Libre”, концепт спектакля и т. п.). В издании впервые публикуются составленные Изу «Комментарии к “Обществу спектакля”», первая версия которых была написана ещё в 1967 г., вскоре после публикации книги Дебора.
3 августа в присутствии 30 человек его тело было кремировано на парижском кладбище Пер-Лашез.
На рус. языке публикуется впервые. Вместе с другими текстами, сочинёнными, как указано в авторском предуведомлении, в 1942–1944 гг., появился в кн.:
На рус. языке киносценарий публикуется впервые по изд.:
В Европе о самой картине и о необычном сценарии, как будто не имеющем отношения к кадрам, говорят уже давно, с тех самых пор, как молодой авангардист Исидор Изу привёз свои 5200 метров плёнки на IV Каннский фестиваль. 20 апреля 1951 г. в кинотеатре “Vox” состоялся внепрограммный показ, на котором выяснилось, что работа ещё не завершена и что смонтирована лишь первая из трёх частей. В итоге зрители просидели почти весь сеанс перед тёмным экраном, слушая звуковое сопровождение фильма. Несмотря на разразившийся скандал, картина получила специальный приз фестиваля. 25 января 1952 г. парижский кинозал “Studio de l’Etoile” представил фильм широкой публике. Афишу для показа нарисовал Жан Кокто, лента была, как пишет сам Изу, «из практических соображений» сокращена почти вдвое, и на этот раз, в варианте продолжительностью 123 минуты, присутствовали и звук, и изображение. Впрочем, даже после выпуска законченной (но не менее возмутительной с точки зрения общественности) версии фильма пересуды не утихли. Леттристскую кинокартину называли утомительным упражнением, тоскливым зрелищем, самым блестящим конфузом на фестивале и величайшим экспериментальным фильмом в истории.
В рус. источниках полемику об экстравагантности фильма дополнил вопрос о переводе его названия. Каким образом один и тот же фильм может именоваться «Трактатом о грязи и вечности», «Трактатом о яде и вечности» и «Трактатом о слюне и вечности»? В англоязычной исследовательской литературе «Трактат» упоминается довольно часто, однако даже там, несмотря на официальное и уже устоявшееся название фильма “Treatise on venom and eternity” («Трактат о яде и вечности), художественные критики продолжают играть в слова, подыскивая всё новые варианты заголовка: “on dribble and eternity” («о слюноотделении и вечности»), “on slime and eternity” («о слизи и вечности»), “on slobber and eternity” («о слюне и вечности»), а некоторые комментаторы и вовсе обходятся без перевода, сохраняя в англ. тексте франц. название. Надо отдать им должное: перевести “Traité de bave et d’éternité” «правильно», раз и навсегда расставив точки над “i”, по всей видимости, невозможно. Франц. слово “bave” имеет несколько значений и в зависимости от контекста может превращаться в «слюну», «слизь», «яд», «злобу», «желчь» и т. д. А «леттристские импровизации» Изу, наполненные окказионализмами, ономатопеями и метафорами, открывают слишком широкий простор воображению, чтобы можно было о чём-либо говорить однозначно, поэтому остаётся лишь, пересмотрев множество вариантов, сделать наконец выбор и попытаться объяснить читателю весьма субъективные переводческие предпочтения.
Фильм Исидора Изу – это «кинодискуссия о кино», в ходе которой он провозглашает «манифест дискрепантного кино» и предлагает «отделить ухо от его кинематографического хозяина – гла2за». Изображение разрушается, оставляя после себя ворох изрезанной плёнки, разрозненные кадры, мелькание цифр и беспорядочных знаков, а звук – именно звук – рассказывает отдельную историю. Автор заявляет, что кинематограф – это «движение слова», но вместе с тем это не просто диалоги, а гневные выкрики, спор с пеной у рта, гвалт, рёв толпы, это леттристское многоголосие, обрушивающее на зрителей поток взрывных согласных, это леттристские стихи, которые «не имеют никакого смысла» и созданы только «ради красоты чистого звука, ради гармонии крика». Американская исследовательница Кейра Кабаньяс, анализируя представленное в фильме стихотворение Франсуа Дюфрена «Я вопрошаю и ругаю», пишет следующее: «Во время энергичной декламации Дюфрена: “Пейпле, пекпе, пекпе, пекпе” и “Глеч! Гламве! Пакре! Пакре!” мы слышим, как у него во рту скапливается слюна и как слоги резко прорываются сквозь зубы, изменяя звукообразование. Это физическое присутствие тела в речи позволяет прийти к заключению, что названию “Traité de bave et d’éternité” больше соответствует перевод “Трактат о слюне и вечности”, нежели общепринятый современный вариант “О яде и вечности”» (см.:
Кроме того, на протяжении всего сценария Изу кропотливо выстраивает семантическое поле вокруг слова «слюна». Он называет политику «предвыборным слюноотделением», плюёт воображаемым собеседникам в лицо, считает, что слава кинозвёзд «вылеплена из слюны», призывает «сплюнуть старые шедевры», чтобы создать новые, а рассуждая о звуке в кино, находит яркий и весьма абсурдный образ для сравнения: «Звук <…> формировался бы всегда снаружи, словно некий видимый и осязаемый придаток, не имеющий отношения к организму, словно галстук из слюны, свисающий со слоновьего бивня». И если одни лексемы в самом деле отчётливо передают оттенок злобы, желчи, яда, негодования, то другие отсылают скорее к физиологии, к физическому восприятию и звукоизвлечению. Напоследок, будто протягивая читателям ключ к головоломке, Изу сообщает: «Пожалуй, фильм я назову “Слюна и вечность”, или “Слюна и мрамор”, или “Слюна и сталь”, чтобы подчеркнуть разницу между пылью наших слов и их могуществом». Ключ у нас есть, но вот уже больше полувека кинокритики и искусствоведы вертят его в руках, пытаясь приладить его к затейливому леттристскому замку2. А потому, никоим образом не оспаривая обоснованности других толкований, остановимся на названии «Трактат о слюне и вечности», пометив его на полях знаком вопроса.
1
2
3
4
5 Вероятно, имеется в виду
6
7
8
9 Специалист по монтажу
10
11 У части этой фразы в сценарии есть другой вариант: брошенные в зал, точно в самогонный аппарат, возвращались к нему, как чужая служебная тайна.
12 Вероятно, речь идёт о сцене из фильма амер. режиссёра Д.У. Гриффита «Сломанные побеги» (1919).
13 Сцена из фильма австро-амер. режиссёра Э. фон Штрогейма «Глупые жёны» (1922).
14
15
16
17 В списке указаны известные люди из мира театра, кино, литературы. Заимствованные из чужих документальных фильмов кадры с некоторыми из них, а также другие фрагменты (пейзажи, военная или спортивная хроника и т. п.), в том числе на повреждённой плёнке, появляются в разных частях фильма. Изу использовал обрезки плёнки, собирая их, в частности, по мусорным бакам кинокомпаний, а также Кинематографической службы военного министерства (см. также далее авторское примеч. к словам Комментатора).
18
19 Здесь и далее в комментариях, руководствуясь изданием сценария, взятым за основу этой публикации, приводим фрагменты текстов, исключённых из окончательной версии фильма:
«…Я не знаю ни одной Евы из этого квартала, зато их полно в других местах, взять хотя бы Еву из метро или ту, к которой я не пришёл на свидание, – тень лица, когда-то увиденного возле Университетского городка, проплыла у него перед глазами. – Откуда же я эту рожу знаю?» – подумал он с той развязностью, какую приобретали его мысли, когда он вживался в образ
«Ах да, – вспомнил он, удивившись, как можно было забыть такую важную вещь, – я же с ней однажды переспал, затащил её к себе со студенческих танцев…» …А потом из-за лёгкости, бесполезности отношений девушка потеряла всякий интерес в его глазах, блуждающих теперь по этому размытому, затерянному в дымке лицу…
20 Исключённый текст:
«Кто это?» – спросил он у своего приятеля, прекрасно зная, как зовут эту медузу.
Ева Жермиа! Знаешь, та самая художница. Любовница польского анархиста, преследуемого властями…
«…Не понимаю, что значит этот демарш: финал, заключение того вечера, когда она отказалась со мной танцевать, искреннее извинение за слова, которые всё испортили, или же перекинутый мостик, приглашение…»
Но Даниэль слишком трусил, чтобы что-либо выяснять… Может, он боялся показаться смешным или у него не было времени на слишком запутанные истории, а может, и ещё почему-то. Тем более что…
21 Исключённый текст:
Пойдём прямо.
В детстве и юношестве любовь ещё казалась Даниэлю порождением
Ему вспомнилась девушка, похожая на Ингрид Бергман, заговорить с которой он попросил друга: «Скажи ей, что она мне нравится… Спроси, не хочет ли она со мной переспать…» Его приятелю она ответила «да». Время назначено, он ведет её на свидание. Девушка упрямится: «Мы сразу пойдём к Вам? – А когда? Завтра? Завтра я, может быть, уже и имени Вашего не вспомню… Завтра мне на Вас будет наплевать».
Он развернулся и картинно ушёл…
22 Исключённый текст:
Я люблю лишь несуществующих женщин, таких, которые не отдаляются, не прячутся от меня, не отгораживаются стеной, неприступной для моей слабости. Вообще-то мне нравится обладать не только их телом и душой, но, по сути, и их домом, деньгами, всем-всем, чтобы подчинять, наслаждаться и уничтожать…
23 Исключённый текст:
Раньше мысль о том, что кто-то страдал, пока он наслаждался, что кого-то угнетали, пока он радовался жизни, лишала его всякого удовольствия – так сильно чувствовал он свою причастность ко всему вокруг, груз и полноту всего того, о чём читал он в книгах… Сейчас же, чем сильнее рушится мир, тем острее становится чувство блаженства, тем больше радости приносят ему любые мелочи. Мир содрогается? Ещё одну ромовую бабу!.. И этот саварен впридачу!.. Тысяча погибших в Китае? Как коротка жизнь! Принесите-ка ещё лимонада!.. И печенья!
Восторг… Особенно после войны, она ведь так много у нас отняла… Ах! Недолговечен наш оазис, самое время распробовать тающие во рту пирожные. Как видно, война и всё, что должно было хоть чуть-чуть сблизить его с обществом, лишь раскрыло возможности его тела и ещё сильнее вовлекло его в тайный мир наслаждений…
24 Исключённый текст:
Мы готовы преобразовывать мир только в свободное время!
25 Исключённый текст:
Даниэль любил разговоры наедине. Он всегда замолкал, если в беседу вступал кто-нибудь третий. Ему нравилось, когда вокруг много свободного места и можно плести паутину, опутывая ею душу пленённой девушки.
Но он боялся прозрений.
…Он обнаружил (или убедил себя в этом), что, по сути, Ева не такая уж и красотка: в лицо её впиталась усталость, а кожа мялась так, будто всё тело онемело после хирургических операций (может, ей было сорок лет, а может, и двадцать пять…).
Ему вдруг стало плевать на её реакцию, он прижал её к себе без каких-либо церемоний и поцеловал. Она не противилась…
Вы красивый и умный… Вы растревожили мне душу… мне всё тяжелее с этим справляться…
Даниэль не мог понять: это перебор или в самый раз? Следует ожидать бегства или наоборот, это ещё больше подтолкнёт их к головокружительному прыжку? А что потом?..
Женщины всегда как будто раздумывают, переспать им с кем-то или не стоит… Нет такого мужчины, который бы не мечтал о способности точно так же раздумывать в нужный момент…
А вообще-то мне всё равно… Если хотите уйти, давайте уйдём…
«Вообще-то мне правда всё равно», – думал он и, несмотря на страх поражения, убеждал себя, что ему до лампочки, как бы сильно ему ни хотелось забраться к ней под юбку…
26 Исключённый текст:
…Как тем утром, когда шарманка пробудила меня от счастливого забытья и звуки сливались в такую нежную мелодию, связавшую сон с явью, что я, не помня себя, выскочил из кровати и подбежал к брюкам, чтобы отыскать в карманах мелочь и бросить её шарманщику… (никогда раньше мне и в голову ничего подобного не приходило), я нашел только два франка (дело было недавно, тогда багет уже стоил 19 франков) и бросил монетку, сгорая со стыда оттого, что не могу дать больше, а эти два франка упали в водосток. Внизу шарманщик не получил ни сантима… Подобное стремление принести какую-нибудь жертву в попытке продлить счастье – как кольцо, которое бросают в море, чтобы не гневить судьбу (такое кольцо ещё называют
27
28 Исключённый текст:
И всю дорогу она тараторила:
Я написала стихотворение о тебе, Даниэль…
«И эта туда же», – подумал он, вспоминая стихотворение Клодины об артезианской скважине и дьявольском оке Даниэля на квадратном лице.
Знаешь, после того вечера 23 августа…
«Значит, я всё-таки произвел на неё впечатление. Девушки стараются выглядеть надменно, но не сто2ит принимать за чистую монету их невозмутимость, они ничего не забывают, они, в отличие от нас, не привыкли идти напролом, вырывать с корнем, ломать, переваривать и двигаться дальше, у них всегда шрамы глубже, чем у нас…»
…Он пригласил её в ресторан на все 500 франков, что были у него в кармане… В её движениях было что-то театральное, что-то старомодное сквозило в её манерах, что-то со времён сюрреализма.
«Прямо как “Надя”», – сказал на следующий день Жером, друг Даниэля, услышав обо всех этих мнимых предрассудках, об этих колдовских штучках с кокосовой скорлупой, об этих распятьях в церкви, куда она его привела и где он, еврей, не появлялся с той самой рождественской ночи, когда Мими тоже притащила его туда, чтобы якобы удовлетворить его любопытство, которого у него никогда и не возникало, ведь Даниэлю не было совершенно никакого дела до живописных красот и бесполезных ценностей…
…Затем он повёл её к себе.
…Беспорядок в его комнате пришёлся Еве по душе. Этот беспорядок был уютным и светлым, несмотря на книги, рубашки и несколько разбросанных грязных носков, которые Даниэль поспешно убрал.
Он не раз замечал, что бывшие, поиздержавшиеся богачи жили в большей нищете, чем бедные, которые на те же деньги умудрялись обустроить свои квартирки гораздо лучше, ведь у богачей, привыкших к прислуге, просто руки не оттуда растут. Разорившись, они чувствуют себя не в своей тарелке, в то время как неимущие люди, смирившиеся с
…Войдя, Ева прилегла на кровать, взяла книгу и стала его ждать.
29
30
31 Исключённый текст:
Перед глазами у него возникла отчётливая картинка. Сердце, которое вырвал у него из груди древний палач и, бросив на наковальню, размозжил молотом… Пичужка, раздавленная под тяжёлым сапогом…
Этот чересчур сентиментальный образ будет у меня в каком-нибудь фильме… Вот что…
Почему мне так больно? Это мечется моё уязвленное самолюбие, только и всего. Необходимо сейчас же пойти куда-нибудь и подцепить первую попавшуюся женщину или очередную девушку в моём вкусе, похожую на Ингрид Бергман. В общем-то сейчас я мучаюсь от той же боли, какую почувствовал, прочитав в газетах историю любви Ингрид Бергман и Росселлини: меня пронзила ревность, уверенность в том, что, будь я на десять лет старше (было бы мне тридцать четыре, а не двадцать четыре), тогда именно я бы завоевал сердце кинозвезды, именно я стал бы её режиссёром и проживал бы эту великую любовь… Мне во всём не хватает десяти лет. Но скорей же… Сейчас мне больше всего нужна другая девушка, которая бы заменила мне глаза и лицо Дениз, одна из тех женщин, без которых я будто слепну, задыхаюсь…
Надо бы заказать себе десяток девушек, похожих на Ингрид Бергман. Когда буду снимать фильмы, разошлю объявления о наборе юных особ, таких типичных шведских актрис, чтобы у меня всегда под рукой была замена, если какая-нибудь из них не явится…
…Но вместо того, чтобы пойти куда-нибудь, он поднялся к себе в комнату, измождённо упал на кровать и расплакался.
32 Исключённый текст:
Ему вспомнились слова Мими:
Я знаю, Даниэль, боль прежней любви покрывает нас коркой льда. Она как бы заковывает нас в скорлупу, которую можно расколоть лишь с помощью прозаичных, будничных, уродливых телодвижений.
Некоторые мужчины и не подозревают, что можно выкарабкаться из застарелой сладкой боли к новому яркому восторгу через переход, через трамплин, через столь узкое ущелье… И тем не менее такова повседневная правда. Этими пошлостями (приставаниями на улицах, письмами, банальностями) вы расплачиваетесь за завтрашнее счастье. Среди вас встречаются трусы, которые не способны платить и предпочитают избегать завоеваний, но есть и мужчины, которые скорее умрут, чем откажутся от этих приключений.
33 В фильме звучат стихи леттриста Франсуа Дюфрена («Марш», «Я вопрошаю и ругаю») и леттристские импровизации. Стихи, по сути, представляют собой буквенные сочетания, не несущие смысловой нагрузки и произносимые в определённом ритме с ярко выраженной интонацией. Поскольку фонетическая составляющая играет важную роль в восприятии этих текстов, их транскрипция представляется затруднительной. Вероятно, поэтому ни леттристские стихи, ни «либретто» леттристского хора в опубликованный текст сценария включены не были.
34 В 1949 г. в книге «Трактат о ядерной экономике Изу сформулировал принцип внешней силы – «внешненности» – как основного элемента экономики и творчества. Восстание молодёжи». См. комм. 42 к интервью с Роланом Сабатье, опубликованному в наст. изд.
35 Исключённый текст:
…Именно кинематографу было суждено принести нам сегодняшние несчастья, сотворить мечты нашего времени. Все эти кинозвёзды на экране с их притворной беспечностью и железной невозмутимостью – тигры с выверенным механизмом. Они амбициозны и тверды, как камень, они –
Они же
…Поскольку в моём фильме я испорчу все кадры, заодно отделаюсь и от рож
…Зря ты так, Даниэль. Кинозвезда – это реальное существо, это друг, с которым зритель привык разговаривать и к которому он так тянется, что готов платить за место в зале, чтобы смотреть, как тот будет несколько часов привлекательно крутиться. Кинозвезда привлекает зрителя прежде всего потому, что превращает любую ситуацию в нечто
Возможно, я сделаю первоначальную уступку толпе. Я отберу нескольких популярных актёров, достаточно умных для того, чтобы не цепляться за проходящую, вылепленную из слюны славу и чтобы любить эту особую вечность – оригинальное произведение. Я хотел бы показать выразительные лица нашего времени. Вероятно, нужно будет, чтобы исполнители ролей снимались голыми, иначе допотопная одежда, как на нелепых фотографиях наших дедушек, превратит чувства в фильме, да и сам фильм, в старьё…
36
37 Вариант имени Бродяги, персонажа одноимённого фильма Чарли Чаплина (1915).
38 Исключённый текст:
Даниэль был рад, что избежал лишних отношений с человеком, который больше для него ничего не значил.
В нашей жизни слишком много ненужных, несущественных телодвижений. Гангстер, революционер или искатель приключений стали излюбленными кинематографическими персонажами в первую очередь потому, что все эти люди – и умные, и глупые – объявлены вне закона, а всё живущее на грани закона способно избежать условностей, ненужных для поисков Главного.
39 Цитата из «Так говорил Заратустра» Ф. Ницше приводится по изд.:
40 Идею «дискерпантного» кино развил М. Леметр в картине того же года «Фильм уже начался?», где принципы «вырезанной» плёнки и оторванности звука от изображения были дополнены живым перформансом актёров, заходивших в зрительный зал непосредственно во время показа фильма. За фильмом Изу вскоре последовали новаторские работы других леттристов – «Барабаны первого суждения» Ф. Дюфрена и «Баржа на волнах скоротечной жизни» Ж.-Л. Бро, фильмы, состоявшие только из звуковой дорожки (оба – 1952). В феврале 1952 г. состоялась премьера фильма Ж. Вольмана «Антиконцепт», также сыгравшего важную роль в разрушении классических кинематографических приёмов и приблизившего кинематограф к видеоарту. Заключительным аккордом в леттристском уничтожении изображения стал фильм Ги Дебора «Завывания в честь де Сада», в котором видеоряд сводился к чередованию чёрного и белого фона на экране, звуковая дорожка, состоявшая из разрозненных высказываний, длилась лишь 20 минут, а бо2льшую часть фильма зрителям было предложено сидеть перед тёмным экраном в абсолютной тишине. Несмотря на то что в этом фильме Дебор объявил о смерти кинематографа, леттристские радикальные методы не только не уничтожили понятие фильма как такового, но и легли в основу киноэкспериментов франц. новой волны (в частности, Ж.-Л. Годара и А. Рене) и амер. андеграундного кино 1960–1970-х гг.
На рус. языке публикуется впервые. Запись интервью опубликована во франц. литературном журнале “La Termitière” («Термитник») – его 8-й номер целиком состоит из этого текста (см.:
1 Имеется в виду
В конце 1921 г. Зданевич переехал во Францию и в 1923 г. издал в Париже свою пятую заумную драму, «лидантЮ фАрам». В художественно-литературной среде получил известность благодаря подготовленным им в 1940–1970-е гг. оригинальным коллекционным изданиям, выпущенным в его новаторской типографике и с иллюстрациями знаменитых художников (Х. Арпа, Ж. Брака, А. Джакометти, А. Матисса, Х. Миро, П. Пикассо, М. Шагала, М. Эрнста и др.).
В июне 1947 г., вскоре после выхода книги Изу «Введение в новую поэзию и новую музыку», Ильязд сделал в Париже доклад «После нас хоть леттризм», где попытался доказать, что изобретения этой группы имеют целиком вторичный характер. А два года спустя он с той же целью издал составленную им иллюстрированную антологию «Поэзия неведомых слов» (Poésie de mots inconnus. Paris: Le Degré 41, 1949) с примерами фонетической, абстрактной, заумной поэзии, сочинённой авангардными авторами, как европейскими, так и русскими, в течение прошедших четырёх десятилетий (среди них – А. Арто, Х. Балль, Ильязд, А. Кручёных, Б. Поплавский, И. Терентьев, Т. Тцара, Р. Хаусман, В. Хлебников, К. Швиттерс и др.). Перечень вошедших в антологию поэтов, разумеется, не представляет эту тенденцию в довоенной литературе исчерпывающим образом. Если взять только рус. авторов, то подобные опыты, включающие и чисто фонетические эксперименты, можно найти во множестве других сочинений 1910–1920-х гг. – поэтов-футуристов В. Гнедова, В. Каменского и Т. Чурилина, лингвиста Р. Якобсона, художников-беспредметников К. Малевича, О. Розановой и Б. Эндера, поэта-конструктивиста А. Чичерина, поэтов-заумников А. Туфанова (он называл свои стихи «фонической музыкой»), А. Введенского и Д. Хармса, работавших в Фонологическом отделе Гинхука, и др. (
2 Имеется в виду
3
4
5
6
Существует вольный перевод стихотворения, сделанный рус.-нем. поэтом-скрибентистом В. Шерстяным:
Бллллл яф яф рант О! гО Л Л Л х А
А БаН РосГ Ыиииииииии иииииГГГо
О! ГорьеУм
Е во го го РРР ами
Бой ко бой ко РУССССУЛЛЛА
Бла ГОБУНТ Бла ГОБУНТ
О лю лю лю ля ля ля
Щё еее с и н ! ДАБА
Вуууу! Ухуху люб л Волю лю лю уДуб!
Тум Ба-Ба
Бан! РА РАБГЛЯ РАБГЛЯ
Уфффф….
Караваны
7
8
9
10
11 Имеется в виду один из трёх братьев
12
13 17 августа 1934 г. на Первом Всесоюзном съезде советских писателей А.А. Жданов объявил социалистический реализм единственным допустимым творческим методом советской литературы и искусства. Искусство должно было выполнять задачу «идейной переделки и воспитания трудящихся», т. е., по сути, оно становилось непосредственным идеологическим инструментом партии. На съезде присутствовала и франц. делегация, в том числе Л. Арагон, Ж.-Р. Блок, А. Жид, А. Мальро и др. Несмотря на то что тезисы доклада Жданова вызвали значительные разногласия внутри Французской коммунистической партии, многие франц. литераторы и художники остались в рядах коммунистов. В частности, Арагон продолжил отстаивать коммунистические идеалы в литературе. В 1935 г. он опубликовал сборник статей под общим заголовком «За социалистический реализм», после Второй мировой войны стал директором прокоммунистического издательства “Editeurs français réunis”, а в своих художественных произведениях (например, в романах «Базельские колокола», «Орельен», «Коммунисты» и др.) опирался на принципы соцреализма.
14
15 В ноябре 1955 г. парижская газета “Arts-Spectacle” опубликовала статью Изу «Нет, современное искусство родилось не в России», где тот подверг нападкам Ильязда. В связи с этим 29 ноября Ильязд обратился в газету:
«Господин Директор,
Господин Изу, который до сегодняшнего дня только и умел, что выдавать чужие идеи за свои, наконец-то придумал что-то сам.
В Вашей газете он заявляет, будто мои стихи – это плагиат и имитация Луи Арагона и Тристана Тцара. Я поздравляю господина Изу с этой дивной выдумкой и впредь никогда больше не буду упрекать его в отсутствии оригинальности.
Обращаясь к Вам, господин Директор, с просьбой напечатать этот ответ, посылаю Вам наилучшие пожелания».
Также он направил одинаковые короткие корреспонденции Т. Тцара и Л. Арагону, где написал: «В номере 543 газеты “ARTS” Исидор Изу вступается за Вас, обвиняя меня в “плагиате и имитации Тристана Тцара и Арагона”. Возможно, эта дивная выдумка, если не сказать большего, не стоила бы внимания, не будь вся статья столь яростно антирусской. Мне жаль, что Ваше снисходительное отношение к этому субъекту дало ему повод для подобного демонстративного поведения» (процитированные тексты хранятся в архиве Ильязда в Марселе, пер. с франц. М. Лепиловой) (
16
17
18
19
20
21 Текст, о котором говорит Изу, называется «В защиту нескольких моих творений» (см.:
22 Имеется в виду
23
Вместе с Ильяздом Хаусман выступал против леттристов, а в статье о фонетической и абстрактной поэзии назвал стихи Изу «подделками» (см.:
24
25
26
27 На обложке номера «Леттристской диктатуры» П. Альбер-Биро не указан.
28
29
30
31 См.:
32
33 В 1974 г. в знак протеста против истеблишмента, который олицетворяла франц. Гонкуровская премия, Изу учредил
34
35 См.: Poésure et Peintrie: d’un art, l’aurte. Exposition. Marseille: Centre de la Vieille Charité, 1993.
36
37
38
39
40
41 Нам не удалось установить, о каком
42
43
44 Имеется в виду
45
46
47 Имеется в виду
48
49 К публикации интервью в “La Termitiere” приложена библиография работ Изу, состоящая из следующих разделов: «Философия», «Поэзия–музыка», «Гиперграфия», «Архитектура», «Театр, кино», «Инфинитезимальное искусство, эстапеиризм», «Психопатология и психотерапия», «Математика», «Медицина», «Химия и физика», «Политэкономия», «Техника», «Эротология» (
50 В 1956 г. Изу выходит за пределы букв и знаков и разрабатывает теорию воображаемого искусства, которое он называет
51
52
53 Изу неточен насчёт А. Жарри: тот в возрасте 34 лет умер в парижской больнице Шарите от туберкулёзного менингита.
Памфлет был напечатан “Editions Lettristes” в 1948 г. отдельным изданием. На рус. языке публикуется впервые. Перевод выполнен С. Михайленко по изд.:
1 Имеется в виду книга «Соединение имени и мессии», опубликованная в 1947 г. вслед за «Введением в новую поэзию и новую музыку».
2
3 Имеется в виду «Введение в новую поэзию и новую музыку».
4 В примечании Изу цитирует опубликованный в апреле 1947 г. фрагмент из «Хроники дождя и хорошей погоды» Л. Арагона, печатавшейся в журнале “Europe” в конце 1940-х гг.
5 Изу намекает на автоматическое письмо – сюрреалистскую методику создания творческих произведений; одной из наиболее известных работ, созданных по такой методике, является роман А. Бретона и Ф. Супо «Магнитные поля» (1919).
6
7
8 Имеется в виду речь «Положение сюрреализма между двумя войнами», прочитанная Бретоном 10 декабря 1942 г. перед франц. студентами Йельского университета (США).
9
10 Изу перечисляет фамилии известных экономистов:
11 Изу перечисляет франц. поэтов и писателей, в разное время прекративших сотрудничество с движением сюрреалистов.
12
1. Журнал «Леттристская диктатура». № 1. Февраль 1946
3. Г. Померан. Стихотворение «Табу». 1947
4. И. Изу. Леттристская азбука. 1947
5. Афиша выступления Ильязда «После нас хоть леттризм» в зале Географического общества в Париже 21 июня 1947
6. И. Изу. Смерть Иакова. Страница из метаграфического романа «Дневники богов» (Париж, 1950)
7. Гиперграфический роман («тарабарщина») Г. Померана «Святое гетто займов» (Париж, 1950)
8. Фото Изу в журнале «Ион». Апрель 1952
9. Крик. Афонический перформанс М. Леметра (стоит у микрофонов) и группы леттристов (второй справа – Изу). Париж, театр «Одеон». 1964
10. Иллюстрация Изу к собственному роману «Посвящение в высшее сладострастие» (Париж, 1960)
11. И. Изу. Центрированная сеть М67. 1961. Холст, масло. 73 60.
Из серии картин «Сети». Музей современного искусства Центра им. Ж. Помпиду, Париж
12. Изу на фестивале поэзии в Милане 31 мая 1985
Протокол может констатировать нерешительность Чувств, находя им замену в Высказывании. Попугаю всегда выпадает один и тот же лотерейный билет.
Словарь – кладбище величайших преступлений. “Larousse” – их история.
И тем не менее сколько вокруг дипломатов, которые вечно – тщетно – намекают на что-то.
Каждое слово по глупости своей сравнимо с пересказом мелодии.
Автору встречались болваны, которые самоутверждались за счёт остроумных слов.
Чудеса Иисуса и Сизифа.
У идей с собственными именами может быть несколько отцов: пусть эти люди и не произвели идею на свет, но они вырастили, удочерили её.
«спетый», «пропетый» (
«Я снова вижу Десноса, объятого манией говорения, и это немое внимание вокруг него, надежда людей, которые вскоре начнут друг друга ненавидеть, на словесное открытие». Вот фраза Арагона. Прочитав её, я подумал, что мы, леттристы, тоже образуем крепкую группу и что, возможно, в один день мы тоже все станем ненавидеть друг друга.
В первый раз он протянул нам руку; в недавнем интервью он уже ввернул коварные аллюзии на нас. Его поколение не способно к «суждению о ценности». Его отношения к людям и к книгам основываются на приступах гнева или апоплексических любовях. Бретон мыслит, как вертихвостка со всеми её прихотями и припадками (см. изменения в отношении к Арто, Батаю и т. д.). Чтобы понять все изменения курса Бретона, необходимо принять во внимание его менструальный цикл.
Для меня он прежде всего останется человеком, который укрепил Дада с помощью автоматического письма.