Наше время

Праздник отгремел, оставляя за собой грязные столы на манеже, пустые бутылки, горы серпантина и вездесущие конфетти.

И всего пару оставшихся дел.

И пустоту в груди.

И боль.

Прощание с цирком, друзьями, знакомыми, случайными попутчиками и привычной жизнью закончено.

Он шел к этому очень долго — целых двадцать лет. Он шел к этому с того самого момента, как заметил две наглые и любопытные головы, пролезающие в свежепрорезанную дыру в брезенте цирка. Вики и Джек. Джек и Вики. Новые хозяева Самайна.

А уж сколько лет до этого он их ждал! Почти век. Так что неудивительно, что он их тут же узнал. Тревожило только одно — складной нож был в руках девочки, а не у рыжего мальчишки. Но ничего, эти двое неразлучны так, что какая разница, на чьей голове будет корона?

И вот… Век ожидания, двадцать лет подготовки, а все равно план куцый и короткий, оставляющие дикое недоумение — ну, зайдет он в банк, ну, выплатит за Джека кредит, а потом-то что? Свобода, свалившаяся на него, почему-то не радовала.

В сердце царила пустота новой жизни, которую он не знал, чем заполнить — мир цирка, мир ярмарок и праздника теперь ему не принадлежит. И отступать некуда. Да и не за чем — корона на Джеке, озорном, хулиганистом, отчаянном и все же вернувшемся за Вики, сидела хорошо, может, только, чуть кривовато.

Джек справится, теперь, когда рядом с ним Вики, Джек справится с Самайном. Их счастливый день только начался.

Сменивший за свою жизнь слишком много имен Отум, сидя в одиночестве на бортике манежа, вздохнул и все же занялся своим новым видом — перетек в высокого, лысого парня, засыпанного веснушками с ног до головы, с длинными пушистыми ресницами, за которыми хорошо прячутся верящие в чудо синие глаза. Одежда некогда грузного Отума повисла на нем мешком, и пришлось менять и её, вспоминая: высокие ботинки, рваные джинсы, грубый свитер, пальто-бушлат. Будет странно, если он заедет домой после ярмарки в другой одежде. Родители не поймут.

Рядом на бортик со стороны зрительно зала опустился Гранат. В пустоте сердца нового Джека шевельнулась злость, которая занозой сидела там давным-давно. Пришел-таки!

Гранат запрокинул голову, искоса рассматривая получившегося парня.

— Ну, привет, Мотылёк. Вот снова и увиделись.

Тот буркнул — он не любил нарушения негласных правил цирка:

— Не сиди к манежу спиной. Это неуважение к искусству, которое тебя кормит. И я не Мотылёк, ты же знаешь.

— Это было твое самое счастливое имя, разве не так? Оно тебе больше всех подходит, — возмутился с легкой улыбкой на губах Гранат.

Он все же послушно перекинул ноги через бортик, садясь правильно. Он даже чуть придвинулся ближе и протянул открытую бутылку с вином.

— Угощаю! За первый шаг по возвращению к самому себе стоит выпить!

Новый Джек, бывший Отум, а до этого Джек-фонарь Шестой, а еще раньше Мотылёк, а изначально, когда-то больше ста лет назад Джиоллейдх, бутылку взял и приложился к горлышку, выпивая терпкую, немного болезненную в груди «Осеннюю грусть» — вот уж не думал, что Гранат на такое расщедрится ради него. Стало только хуже — заноза в сердце стала нарывать еще сильнее. Того гляди и не выдержит, и рванет гноем. Мотылёк… Это имя ему дали в цирке, единственном месте, где он был по-настоящему счастлив. Может, Гранат в чем-то прав. Может, это имя вновь принесет ему радость в этом мире? Стоит попробовать, наверное. Он ничего не потеряет. Это всего лишь счастливое прозвище.

Мотылёк… Да, Мотылёк тихо сказал, сам не зная зачем:

— Так и знал, что ты сегодня придешь.

Он искоса рассматривал фейри — тот мало изменился за то время, что они не виделись. Все те же блондинистые волосы, в этот раз короткие и выбритые на висках то ли по местной моде, то ли так и застрял в начале прошлого века во временах войны, те же наглые глаза, то же неприкрытое желание обладать тем, что давно запрещено в человеческом мире, те же одежды: простая белая сорочка, свободные штаны и застегнутый на одну пуговицу жилет. Длинное пальто-шинель Гранат перекинул через руку. Трость-зонт прислонил к бортику, игнорируя то, что Мотылёк, как бывший цирковой, может обидеться на столь явный намек — цирк твой постарел, и купол его прохудился.

Гранат довольно рассмеялся.

— Не мог не прийти — шутка ли: ты — снова ты. Как говорят люди? Сколько лет, сколько зим?

Мотыльку пришлось возражать:

— Я — не я. Я сторговался с новым королем — буду его жизнь жить. То, что вы мне с Креваном не позволили в своё время.

Фейри не стал скрывать сарказма в своем голосе:

— Ого, грандиозные планы для того, кому рукоплескали от Имболка до Самайна. Жить чужую жизнь в мире, где нет магии. Ты сошел с ума, наверное.

Мотылёк пожал плечами.

— А чем не планы? Расплачусь за Джеков кредит, и махну куда-нибудь далеко-далеко… Буду периодически звонить родным и знакомым Джека, чтобы не скучали…

Главное, самому верить, что это далеко-далеко у него есть.

Гранат сделал строгое лицо — он любил поучать:

— М-да. А о родителях Вики ты подумал? Каково им будет: потерять дочь да еще с концами?

Мотылёк с кривой улыбкой на губах, которые привыкли улыбаться широко и открыто, возмутился:

— Кто бы говорил! Тебя никогда не волновали чувства каких-то смертных, потерявших по твоей милости родных. Скольких ты детей из колыбелей украл, а?..

Гранат честно признался:

— На одного меньше, чем хотелось. Ты оказался для меня слишком шустрым, но ход в игре все ещё за мной — рано или поздно, я все равно тебя поймаю, Мотылёк. Ты будешь моим — это предначертано.

— Где и кем?

Бровь у Мотылька сама удивленно взлетела вверх. Мимика у Джека оказалась слишком живой — за время жизни королем Самайна, Мотылёк от такого отвык.

— Мною, — серьезно сказал Гранат. — Мною предначертано. А уж где — не скажу.

Мотылёк качнул головой и сказал очевидное:

— Я не буду твоим рабом. И не умру за тебя в Тейнд. Если Подать пришла за тобой, то будь честен с судьбой — расплатись своей жизнью, а не моей.

Глава первая Джиоллейдх попадает в цирк

Когда-то давным-давно

Его должны были украсть еще из колыбели — белокурый, кудрявый мальчишка был слишком хорош для мира людей. Но динни ши Гранат тогда был слишком далеко, меся туманы Ноября, а Креван не раз был отогнан прочь холодным железом, хотя он даже подходящего старика в клане нашел — тот заслужил добрую старость у людей. Обмен у фейри всегда честен — жизнь за жизнь, младенца на старика. Только подменить мальчишку, больше напоминавшего ангела, так и не удалось. Старшая сестра, нянчившаяся с Джиоллейдхом, никогда не нарушала наказ матери — всегда поперек колыбели мальчишки лежала кочерга.

Так он и вырос из колыбели, не утащенный в мир фей. Только фейри знали — их добыча никогда не пройдет мимо, и рано или поздно мальчишка из ласкового и в то же время слишком опасного Мая будет их. Гранат уже предвкушал, как Джиоллейдх будет только его — золото волос мальчишки дорого стоило. Это огромная удача. Впрочем, и Креван не спешил отказаться от Джиоллейдха, считая его своим. Да и остальные фейри зубы точили на мальчишку — Подать, назначенная им раз в семь лет, сама не оплатится, а вносить Подать своими жизнями фейри не любили. Не тут, когда так близок мир людей, которым не привыкать к быстрой смерти. Джиоллейдха ждала скорая смерть вместо какого-нибудь фейри. Большая честь, между прочим, не каждому человеку волшебный народ окажет милость отдать жизнь за себя.

Только мальчишке и второй раз удалось улизнуть от фей: когда ему исполнилось восемь, его украли путешественники из Бродячего народа — увели из дома, задурив голову, пообещав горы золота и славу, завели так далеко, что дороги домой Джиоллейдх больше никогда и не нашел. Да и звали его теперь не так — авен-туро хранят имена пуще зеницы ока. Око маг сможет восстановить, а вот жизнь не вернет никто. Звали теперь мальчишку с золотыми волосами, навсегда спрятанными под длинным черным платком, Дурнушкой, Эй-ты-там или Беги-сюда-быстро. Впрочем, в легкой, старой кибитке ему с авен-туро было суждено ехать недолго: уже через год чумазого, худущего мальчишку продали другим путешественникам — владельцам небольшого передвижного зверинца с разномастной труппой актеров в придачу. И уже тут Дурнушку стали готовить к будущей жизни: его ломали, его растягивали, его сворачивали в клубок, его делали гуттаперчевым и податливым, чтобы подороже продать в цирк.

Спустя три года мучений, научившись ухаживать за всеми животными зверинца, крутить сальто и делать кульбит, воровать деньги из карманов доверчивых зрителей и жонглировать булавами, Джи оказался в Имболке. Мальчишку привезли сюда на продажу. Так он впервые оказался в цирке — настоящем, выстроенном еще когда мир умел крутиться, добротном, немного вонючем из-за животных и неожиданно тёплом — не от пламени костра, а от огня, горящего в сердцах людей.

Именно тогда, на фестивале Имболка, где труппы набирали новых артистов, где показывали только что придуманные, еще не отработанные номера, обкатывая их на непритязательной публике Имболка, где заключались новые контракты и продавалось всё и вся, Джиоллейдх влюбился в полет и встретил свою судьбу.

Представление на фестивале шло, не останавливаясь, так много цирковых приехало. Вагончики заполонили все площади вокруг цирка, даже вырвались на часть улиц и парков, хорошо, что Леди Имболка снисходительно относилась к таким нарушениям.

Безлошадные экипажи привозили и увозили зрителей — фестиваль без остановки будет идти целую седьмицу, не меньше.

Джи почти сутки был на ногах — выступление их труппы поставили в разное время, и мальчишка весь день помогал таскать реквизит, выходил на манеж в репризе клоунов, помогал относить клетки с голубями и снова был на манеже, уже помогая их неудачному фокуснику — он был настолько стар и нелеп, что вместо аплодисментов вызывал смех, а то и получал тухлую капусту в качестве комплемента к выступлению. Униформисты уже предпочитали не высовываться далеко из-за форганга* при выступлениях их труппы — костюмы дороже, чем недовольство шпрехшталмейстера.

(Форганг — занавес в цирке, так же помещение за занавесом)

Уставший, вспотевший, в старом заношенном черном трико и головном платке, Джиоллейдх, тем не менее не возвращался в свой вагончик — он вертелся у форганга и смотрел все номера, запоминая и выбирая — его через седьмицу продадут, и он должен знать хоть кого-то, если ему повезет с возможностью выбора труппы.

А еще говорили, что сегодня будут выступать знаменитые братья Папийон, и Джиоллейд слышал, как гудел переполненный цирк в ожидании их знаменитого полета.

Джи надеялся, что ему удастся хоть одним глазком подсмотреть их выступление.

Вот и сейчас, оттащив в уличные загоны свору собак и проследив, чтобы вместе с ними не пробрался какой-нибудь приблудный боуги, он спешно вернулся за кулисы, подглядывая в узкую щелочку форганга за выступающими. Он так и знал, что пропустит и не успеет — номер знаменитых братьев Папийон уже шел вовсю. Они легко летали с трапеции в руки ловитору и обратно, выполняя в воздухе такие сложные тройные сальто, что у мальчишки захватывало дух от восхищения.

Усатый, усталый шпрехшталмейстер, уже больше суток ведший представление, подмигнул мальчишке:

— Что, нравится?

Он при этом странно посмотрел на мужчину лет сорока, застывшего у другой части форганга и так же всматривающегося в происходящее на манеже. Одет тот был непривычно — в цивильный вечерний костюм, словно и не цирковой.

Джиоллейдх с трудом сглотнул и с благоговением в голосе сказал:

— Я тоже хочу работать под куполом цирка.

Шпрехшталмейстер хохотнул и ткнул в Джи пальцем, поясняя для дурня:

— Так тебя и взяли туда, Дурнушка. Это же Папийон… Это элита элит.

— Они тоже начинали простыми мальчишками, — возразил Джи.

Шпрехшталмейстер, убедившись, что на манеже все под контролем, спешно сунул в рот кусок булки — Джи только сглотнул голодную слюну, он не ел с утра.

— Ну-ну, под купол он захотел…

— Кор-де-парель*? — вмешался в их беседу со шпрехшталмейстером мужчина, скашивая на них взгляд.

(Кор-де-парель, так же корд де парель — выступление гимнаста на вертикальном канате)

— Не-е-ет, — вскинулся мальчишка. — Я хочу летать… Летать, как птица. Летать, как братья Папийон.

Мужчина тихо сказал, не отрывая взгляда от манежа:

— Да что ты знаешь о полетчиках… Это стертые в кровь ладони, это выбитые плечи, хуже, чем в тюремных застенках — ты-то идешь на это добровольно… Это порванные мышцы, это сломанные кости…

Он машинально потер ноющее плечо.

А в зале грохнул шквал аплодисментов — выступление закончилось.

Джи запальчиво сказал:

— И все равно — я хочу летать. Даже с выбитыми плечами… Даже… Даже…

Мужчина качнул головой и поправил его:

— С выбитыми плечами больше не летают. Запомни.

Униформисты открыли форганг, запуская усталых братьев Папийон, одетых в обтягивающее трико с блестками.

Мужчина, который болтал с Джиоллейдхом, приподнял правую руку вверх — Папийоны, проходя мимо, били своими ладонями в его руку, а самый последний акробат даже подпрыгнул, чтобы попасть по его ладони. Мужчина остановил его и сухо сказал:

— Фэй, ты опять спешишь заканчивать номер — ты поторопилась с прыжком в сетку! А если бы Стен не успел отпрыгнуть, и вы бы убились там нахрен на потеху публике⁈

Фэй, оказываясь не акробатом, а акробаткой, возмутилась с улыбкой на губах:

— Но он же успел, Крис!

Крис Папийон строго выговорил ей, почему-то указав при этом пальцем на Джиоллейдха:

— Еще раз, и я вместо тебя возьму его — он о полетах просто грезит.

Джи при этих словах даже платок от удивления дернул. Он может стать одним из Папийонов!

— Я… Да я… — осеклась девушка, гневно глянув на Джи. Тот постарался спрятаться за спину одного из униформистов. — Да я…

— У его подходящий вес для вольтижера, — хмыкнул второй акробат, не ушедший отдыхать. — А кто-то, не будем тыкать в Фэй, последнее время слишком много жрет. Еще чуть-чуть, и наш Гарри сломает с тобой спину — ты становишься необъятной!

Крис Папийон одернул брата:

— Стен, прекрати говорить глупости.

Тот улыбнулся слишком цинично и заметил:

— Ты первый начал.

— Это когда?

Стен приподнял бровь и посмотрел на Джи, который уже не знал, куда спрятаться, потому что униформисты рванули на манеж убирать сетку.

Крис ждал ответа, и Стен пробурчал:

— Про нового мальчишку-вольтижера кто сказал? Ты или я?

— Я не шутил, — спокойно заметил Крис. — Нам нужен новый вольтижер, потому что у нас новый ловитор.

— Э… — крякнул от неожиданности Стен.

— Ты чего? — возмутилась следом Фэй.

— Я… — Крис крайне бережно попытался пошевелить левой рукой. — … больше летать не смогу. С выбитыми плечами не летают.

Он повернулся к Джиоллейдху и спросил с мягкой улыбкой, с которой фейри уводят за собой из дома:

— Как тебя зовут, малыш?

— Джи, — не веря в происходящее, представился мальчишка.

— Джи, вечером в семь на запасной арене. Придешь?

— На манеже, сэр, — тихо поправил его Джиоллейдх. Он знал, что настоящие цирковые никогда не скажут слово «арена».

Крис улыбнулся своим:

— Видите, он наш, хоть и не опилочный* по происхождению.

(Опилочный — ребенок из семьи цирковых)

— Он хоть раз трапецию видел? Не говоря о том, чтобы трогать её? — не удержался Стен.

За Джи неожиданно вступилась Фэй:

— Да ладно, ты хоть и родился сразу в манежные опилки, которыми так гордишься, трапецию тоже не с рождения держал. Все учились. Вот и Джи научится — если захочет.

— И если сможет, — буркнул Стен.

— Сможет-сможет, — улыбнулась Фэй, прикасаясь к Джи — она осторожно спрятала под его платок золотой локон. — Сможет.

Стен довольно заржал, решив что-то для себя.

— А во-о-от чего ты! А я-то думал… Ты!!! — Он довольно хлопнул её по спине — гораздо ниже талии. — Ну-ну…

Он подмигнул Джи.

— Не дрейфь, все когда-то начинали. Начнешь и ты — если не укачает на высоте. Совет на будущее: укачает — тошнись куда-нибудь в сторону, а не на партнеров!

Крис сдержал слово: после первой тренировки с Папийонами, где Джи даже не подпустили к трапеции, а лишь заставляли раз за разом показывать все акробатические трюки, которые он знал и умел, Крис сходил к хозяевам зверинца и выкупил его. Свою цену Джиоллейдх струсил тогда уточнять.

Он так боялся, что Крис передумает, что, уходя от старых хозяев, кажется, даже забыл попрощаться с немногочисленными знакомыми, с которыми бок о бок жил три долгих года.

Так началась его новая жизнь.

Глава вторая Фейри спорят на жизнь Мотылька

Джи приходил на манеж первым, а уходил последним — чтобы не мешать репетировать другим. И нет, его не укачивало, но стоило Стену поднять его первый раз на трапеции, как мальчишка тут же усомнился, что хочет летать. Это было страшно. Ярко освещенный тренировочный манеж стал совсем крошечным под его ногами, а цирковые, наблюдавшие за ним, мелкими, как куклы в театре, с такими же грубо намалеванными лицами, показывающими саму суть. Стен почему-то напоминал перепуганному Джи злого Арлекина, таинственная Фэй превратилась в Коломбину, остальные стали грубыми масками, за которыми непонятно что скрывалось. Криса Джи не видел.

Стен поднимал трапецию выше и выше, под самый купол, а Фэй смеялась и подначивала его, крича: «Выше! Еще выше!! Под самый купол!!!» Ей было смешно, а у Джи даже пальцы вспотели от страха. Сердце забыло, как биться в тесной клетке груди. Джи сильнее цеплялся пальцами в такую ненадежную трапецию, под которой была бездна, зовущая к себе, но о пощаде не просил, и даже принялся раскачиваться, как от него требовали с манежа, хотя перед глазами все плыло и двоилось.

Это уже потом он узнал от Криса — полетчики не работают на такой высоте. Это потом он выяснил — на выступлениях, когда зал погружен в темноту, страх высоты исчезает, и остается только полет. Это потом он вспомнил про защитную сетку, которую в первый его раз не натянули. Это потом он понял, что и Стен, и Фэй любят злые шутки. Хотя ладная, худенькая девчонка с короткими черными, как смоль, волосами и улыбкой на пол-лица ему безумно нравилась, даже несмотря на злые шутки. При виде нее становилось жарко в груди и тесно в штанах.

Тогда, буквально сползая с ужасно качающейся трапеции, опущенной из-под купола цирка, Джи без сил опустился в опилки, которыми был засыпан манеж. Он с ужасом понял одно — полетчиком ему не быть. Его руки дрожали, а ног он почти не чувствовал. Они были как желе и оказались не способны его удержать. Он должен был сделать стремительный лихой кульбит, завершая свое первое представление, а вместо этого лежал и судорожно дышал в пропахшие потом и древесной свежестью опилки.

Крис перепрыгнул через барьер и скомандовал, пройдя мимо Джи:

— А теперь шутки в сторону — живо натягивать сетку и мостик.

Все без пререканий и лишних слов бросились выполнять его распоряжения. Даже Стен не стал острить и возмущаться. Даже Фэй легко и непринужденно принялась тянуть веревки наравне со всеми.

Джи, так и валявшегося в опилках, никто не замечал. Даже Крис. Это было хуже, чем крики его старого хозяина и удары трости по спине, заставляющие мальчишку через боль и слезы выполнять пугающие трюки. Игнорирование означало одно — закончится тренировка и его вновь продадут кому-то, где ему никогда не выходить на манеж и не летать под куполом цирка. Страх лишил его мечты.

Молчать и не напоминать о себе было правильнее. Так удар будет менее болезненным, но Джи так не мог.

— А что будет, если у меня не получится летать? — все же спросил он.

Джи медленно, тщательно просчитывая, как старик, каждое движение сел и старательно оперся на выпрямленные руки, чтобы не упасть обратно в опилки. Ответ было страшно услышать, но не знать своей участи хуже в разы.

Стен, разминаясь, пожал плечами и буркнул:

— Впарим каким-нибудь дуракам — у них будешь отрабатывать свою стоимость.

Джи сглотнул. Он так и знал.

Фэй опустилась на корточки рядом с ним и опять поправила платок на его голове, пряча золотые локоны. Локоны, которые лишили его свободы и надежды на счастливую жизнь. Зря матушка назвала его Джиоллейдхом, что значит «золото».

Фэй, словно не она вместе со Стеном смеялась над глупым мальчишкой, откровенно трусящим под куполом цирка, мягко сказала:

— Да не дрейфь, еще привыкнешь к высоте. Это при свете дня страшно, когда все видно, а в темноте рождается магия полета…

Джи заставил себя выпрямиться:

— А если не привыкну?

Ему было отчаянно страшно. Крис бросил на его косой взгляд и вмешался, успокаивая Джи:

— Никто никого продавать не будет. Не сможешь летать — будешь отвечать за безопасность. Так что встал, руки в ноги, и вперед! Фэй, покажи ему все виды узлов и познакомь с лебедками. Стен, кончай валять дурака — помогай натягивать сетку! Гарри, Билл, где лестница⁈

Джи заставил себя встать.

Фэй, поднимаясь на ноги в кувырке, стукнула его по плечу и пообещала:

— Не бойся, я тебя всему научу. Ты отныне мой ученик. Ведь ты мой, златокудрый ты мальчишка?

И Джи, сглотнув, подтвердил:

— Да, Фэй, я твой.

Только почему-то в горле жутко пересохло и сердце пустилось вскачь. Фэй стянула с головы Джи платок и с удовольствием взъерошила его короткие волосы:

— Точно, ты мой!.. — Она озорно подмигнула ему. — Пошли, а то Крис нас съест и скажет, что так и было! Кстати, тебе нужно имя! Я нарекаю тебя Мотыльком! Вот! Слышал, Крис? Дурнушка теперь Мотылёк. И он только МОЙ!

Гранат, конечно, лгал. Нигде не было предначертано, что судьба Мотылька должна быть связана с фейри. Просто так… получилось. Просто Мотылёк оказался очень красивым и очень одаренным, а еще связался совсем не с той компанией, отсюда и все его беды. Не стоило его вызывающе называть Золотом.

Гранат окинул взглядом нового Мотылька — худой, высокий, наверняка, гибкий, как и раньше. А ведь нагло когда-то в глаза лгал, что никогда больше не сможет стать худым и легким на подъем. Лгал, что никогда больше не сможет летать — сил, якобы, не хватит поднять такой вес. Гранат довольно улыбнулся — то, каким сейчас стал Мотылёк, ему все равно нравилось, и отказываться от этого красивого, одаренного человеческого дитя он не будет — только не сейчас. Подать, которую надо платить каждые семь лет, так и висела над Гранатом и всеми фейри. Единственное, что портило Мотылька, это была лысина — так и хотелось чем-нибудь прикрыть, чтобы не мерз…

— Волосы верни, пожалуйста!

Мотылёк качнул головой и веско сказал, доказывая, что молодость можно легко с себя скинуть, а вот груз прожитых лет и опыт не исчезает вместе с морщинами:

— Не приказывай. Власти надо мной у тебя по-прежнему нет.

Гранат со вселенской скорбью в голосе произнес:

— Но я же сказал: «Пожалуйста!»

Словно это вежливое слово, нечасто произносимое фейри, привыкшими чувствовать себя хозяевами жизни, могло что-то изменить.

— И все равно не работает, — жестко отрезал Мотылёк.

Гранат вздохнул так жалостливо, что даже форганг заколыхался:

— А ведь такой красивый воспитанный мальчик был… Я же помню твой дебют в цирке. Вы тогда приехали на Ярмарку Самайна выступать. Тебе было шестнадцать. Нет, — тут же поправился Гранат: — Пятнадцать лет, и ты был в дикой опасности. Ты тогда парил над ареной…

Мотылёк скривился и поправил:

— Манежем, когда уже запомнишь, и опасность мне грозила только от тебя.

— И Кревана. И…

Мотылёк глухо сказал:

— Не смей называть это имя!

— Не буду, — покладисто согласился Гранат — он не любил конкурентов.

Он на миг прикрыл глаза, вспоминая, как это было…

Огромный цирк, набитый зрителями, как банка сардинами. Как же, братья Папийон выступали в Самайне! Воняло людьми, по́том, предвкушением и едой, попкорном и жаждой обмануться, благородными духами и холодным железом. Публика собралась разношерстная — от рабочих с пятнами въевшейся грязи в тела и простые грубые блузы на галёрке, до изысканных леди в шелках и бархате, сидевших в первых рядах и ложах. От гоблинов, кучками набившихся в кресла, до высоких трау, усаженных в проходах, чтобы не мешали другим зрителям. От хобгоблинов и лепреконов до дуллахана, где-то забывшего своего верного коня.

Они тогда с Креваном скучали в королевской ложе — Креван был в хороших отношениях с Джеком-фонарем Пятым. Только даже дружба с королем не защищает от скуки.

В цирке всё было как всегда. Надоедливая музыка, глупые шутки клоунов, потекший грим на лицах циркачей, устаревшие выступления — люди не в состоянии придумать что-то новое. Гранат уже собирался уходить прочь — даже Папийоны его не волновали, он видел их не раз в других цирках. И тут некстати погас свет. И вместо дешевого, дрянного оркестра запело море — громко, сильно, ритмом совпадая с боем внезапно ожившего сердца фейри. И над манежем сомкнулась морская гладь, а высоко на мостиках оказались они — братья Папийон в облегающих серебристых трико — яркие, юркие рыбки, плавающие в океане. И родилось невозможное.

Мотылька Гранат заметил сразу — и даже не из-за золота волос, слишком выбивающегося среди антрацитовой смоли Папийонов, а из-за чуда, которое он порождал — он, как верткая рыбка, «плавал» в воде, иногда замирая и… паря. Гранат мог поклясться на свое сердце — этот Мотылёк, действительно, летал! Он не прыгал с трапеции на трапецию, а потом в ловкие сильные руки ловитора. Он парил в воздухе сам по себе, даря вместе со своими глупыми сальто, пируэтами и стреддлами чудо.

— Этот Мотылёк — мой! — опередил Граната рыжий, как все фейри-лисы плутоватый Креван, слишком любивший людей — в его землях было весьма обширное человеческое кладбище. Он собирал людей не для Подати. Ему просто нравилось повелевать чужими судьбами.

— Размечтался, — прорычал Гранат, возвращаясь обратно в кресло. — Мотылёк пока ничей, а будет — моим!

Креван, обмахиваясь веером, хитро посмотрел на собрата фейри своими зелеными, слишком ярко загоревшимися от предвкушения глазами и напомнил очевидное:

— Я первый сказал.

Это было непреложно. Право фейри на выбор человека никто никогда не оспаривал. Но Гранат не позволит сгноить это золотоволосое чудо в родовых землях Кревана! Только не это. Мальчишка только его! Он первым разглядел это чудо.

Гранат заставил себя успокоиться и думать. Он уже сосредоточенно произнес:

— Сказать — не значит сделать. И уж тем более не значит — обладать. Это совсем не синонимы даже в устах одного из лучших фейри Неблагого двора, уж тебе ли не знать, Креван. И прежде, чем мы попытаемся разрушить нашу замечательную дружбу, предлагаю игру. Ход за ходом, чтобы не мешать друг другу и не рушить планы. Так и быть, твой ход первый. Попытайся поймать этого Мотылька. Одна попытка, один ход. Потом ход переходит мне. И так, пока кому-то из нас не повезет.

Креван расхохотался.

— Тебе этот Мотылёк не достанется. Но, так и быть, я согласен на игру. И мой ход… — Он бросил взгляд на арену, где Папийоны принимали заслуженные аплодисменты. — … будет хорошо продуман, раз ты так боишься, что этот Мотылёк строптив.

Гранат поправил его:

— Не строптив — у него ласковое сердце. Он неуловим — так вернее. И удачи тебе, Креван!

Он поспешил прочь из ложи — ему следовало собрать побольше сведений об этом мальчишке, чтобы хорошо продумать свой ход. Креван Мотылька не получит! Ни за что…

А Мотылёк с гордо выпрямленной спиной зашел за форганг и… Тут же рухнул — ноги его не держали. Стен хохотнул и обогнул его. Гарри промчался мимо, словно он пустое место. Мотылёк знал — он должен встать сам, но сил пока не было. Он полностью выложился на манеже.

Крис подошел к нему и протянул руку, помогая подняться:

— Ты молодец — я смотрел, как ты выступал. Для первого раза хорошо. Но только между нами — тройное сальто ты запорол.

Мотылёк, схватившись за его руку, встал на ватных ногах:

— Прости, Крис, подобное больше не повторится… Я… Я…

Сзади налетела на него Фэй, тут же набрасывая на его голову платок и целуя куда-то в ухо. Она громко проорала, чтобы перекричать оркестр, заигравший какой-то бравурный марш:

— Умничка!

Фэй вцепилась в его руку и потянула прочь, по-прежнему крича:

— Крис, прекращай читать нотации — ему надо отдохнуть и прийти в себя.

Крис кивнул:

— Вот именно, Фэй. Отдохнуть!

— Да-да-да…

Фэй потащила безвольного, уставшего, пропотевшего Мотылька за собой… Тот вечер навсегда врезался в память Мотылька. Он никогда больше не ощущал себя настолько свободным, отчаянно решительным и счастливым. Дурнем он тогда был, причем весьма отменным.

Они сидели на ступеньках вагончика Фэй, укрывшись пледами. В Самайне всегда было прохладно для теплолюбивого Мотылька. Черное небо раскинуло над ними звездные крылья, и обещало, что теперь весь мир будет у их ног. Они пили какую-то терпкую дрянь прямо из бутылки и глупо смеялись над совсем несмешными шутками. Наверное, это было приворотное зелье, а он и не понял. В Самайне тогда этой дряни было много, она продавалась на каждом шагу. Откуда-то привычно несло звериным духом, терпким ароматом полыни, дымом, остывающей после теплого дня пылью.

Мир кружился и орал криками счастья вместе с Мотыльком. Он взрывался смехом и неожиданными аплодисментами. Он дышал осенью и опасностью, но отчаянно храбрый Мотылёк этого не понимал, и потому он поцеловал её. Нагло. В губы. Сам был поражен своей смелостью. Она ответила ему слишком умело, только тогда он это не заметил.

Он целовал и целовал, а она, слишком часто отстраняясь, шептала, запуская руки в его волосы:

— Ты же мой?

И он, с трудом отрываясь от её терпких уст, привычно отвечал:

— Твой… Только твой…

Он навсегда запомнил её вкус — горечь полыни и ложь тимьяна. Капли любви тогда в Фэй не было.

Она все же встала, шатаясь на ступеньках, и потянула его за собой в темноту вагончика, обещая чуть больше, чем мог надеяться Мотылёк.

Все испортил Крис, возникший словно из ниоткуда. Он схватил Мотылька за ухо и потащил его за собой прочь — в свой вагончик. Мотылёк с самого первого дня у Папийонов жил у него.

И три последующих года у Мотылька и Фэй ничего, кроме поцелуев, не было — Крис бдел хуже озабоченной мамаши-наседки. Только в Йоль, когда Мотылёк, не помнящий дату своего рождения, добавлял себе новый год жизни, Крис впервые не прервал их поцелуи с Фэй. И даже не возражал, когда слишком гордый собой Мотылёк собрал свои вещи и демонстративно потащил их к Фэй.

Лишь позднее Крис сказал:

— Не пожалей. Некоторые поступки слишком опасны для нас.

— Я… Я… Я все понимаю! — вскинулся глупый восемнадцатилетий Мотылёк, еще ничего не понимающий в жизни, но с упрямством барана запрещавший кому-либо лезть к нему и указывать на ошибки. — Я замуж её позвал.

— И она отказала, — добавил Крис до отвращения нелицеприятно.

Мотылёк признался, хоть и было больно:

— У меня пока нет денег на свадьбу. Вот отработаю свою цену, тогда и…

— Не пожалей, — снова повторил Крис.

Мотылёк не жалел. В долгом путешествии от Самайна до Литы, взрослея и все больше и больше узнавая гибкую, податливую и зло-ехидную Фэй, щедрую на любовь, он ни о чем не жалел.

Он рос, он становился сильнее, ответственнее, Крис даже сделал его ловитором, тем, кто главный в команде, потому что только ловитор может исправить ошибки вольтижеров, вовремя корректируя их полет.

Он рос, он становился счастливее и влюбленнее. И мир вокруг него расцветал.

На Папийонов обрушилась дикая слава. И наконец-то пришли деньги. Очень большие. Крис смог осуществить свою мечту, о которой он не раз разговаривал со Стеном, тут же поднимавшим его на смех. Он купил большой локомобиль и к нему небольшой поезд из платформ. В одной был большой жилой комплекс, на другой платформе располагался огромный манеж для выступлений, а в глубине платформы — репетиционные залы. Они больше не были привязаны к циркам, они могли давать представления в любой день замершего Колеса года.

Крис выкупал и выкупал новых артистов — не только акробатов, но и начинающих клоунов, фокусников и даже дрессировщиков.

Они уже были не просто полетчиками Папийон — они стали цирком Папийон.

Мотылёк был счастлив как никогда в жизни. Его немного смущало лишь одно — в цирке стало хорошей приметой перед выходом на манеж на удачу потрепать его золотую шевелюру, а то и дернуть за косицу — этот обычай ввела Фэй. Впрочем, одна шутка Криса: «Мотылёк у нас щедрый, и никогда не скупится поделиться своей удачей!» — примирила его с этим странным обычаем.

А потом пришел Креван и все испортил.

Глава третья Путь лежит через пески Июля

Они тогда впервые решили добираться до Ламмаса не привычно противосолонь через льды зимы и осень, а сократить путь через исчезающий Июль, ведь от Литы до Первого августа, праздника урожая, всего один месяц пути. Поезда с горючкой легко же преодолевают этот путь через жару и пески, снуя как ткацкий челнок через Июль. И поезда фермеров легко преодолевают этот путь. Что может случиться с огромным свежепостроенным локомобилем, упрямо тащившим за собой всего две платформы? Горючку возят сразу на десяти, а то и больше, платформах-танках*, а уж про жадных фермеров вообще можно не говорить… Их поля с овощами или фруктами иногда казались бесконечными. Все цирковые с предвкушением ждали поездки: всего месяц, пусть и через пески, это не одиннадцать через все Колесо года. Это была ошибка.

(Танк* — с английского цистерна. Во время Первой Мировой настоящие танки так назвали в целях конспирации, а название «цистерна» взяло и прижилось.)

Крис закупил в Лите большое количество топлива, он сделал глобальные запасы еды и воды, он нанял хорошего местного штурмана, не раз пересекавшего Июль, и локомобиль с яркой надписью на корпусе «Летающие братья Папийон» отправился в дорогу через пески Июля, через жару, зной и заставляющую кашлять пыль. Тогда все в предвкушении готовились к выступлениям в Ламмасе. Мотылёк почти не вылезал с репетиционного манежа — в его голову пришла идея, как можно кардинально изменить полёты. Только прежде, чем предлагать кто-то Крису, надо все тщательно просчитать и отработать, чтобы не возникло ни малейшей ошибки.

Фэй, которую не радовал новый дом Папийонов, старательно изображала энтузиазм, но Мотылёк не мог не замечать, как за последний год у нее осунулось лицо и как всё чаще она пользовалась гримом, чтобы скрыть темные круги вокруг глаз. Надо будет показать её докторам, как только приедут в теплый Август.

Поезд из гремящего холодного железа и меди, не останавливаясь ни днем, ни ночью, упорно штурмовал пески.

Иногда уставший после репетиций Мотылёк забирался на самый верх жилой платформы и смотрел, как мимо него течет пустыня. Вопреки ожиданиям, она не была однообразной и застывшей. Она жила — текли куда-то по воле злого, обжигающего горло ветра пески, похожие на огромные волны, летели прочь шары перекати-поля, мерно шагали на горизонте старинные караваны, везущие пряности и шелка, возникали, как миражи, оазисы, полные жизни и смеха. Мотылёк хотел бы дать местной ребятне представления, но Крис был против — их ждал Ламмас. Не стоит размениваться на мелочи.

Через седьмицу пути потерялась дорога — её засыпало песками.

Через две смуглокожий, одетый в белоснежные многослойные одежды штурман, ориентирующийся по звездам, признался, что не знает, где они находятся. Он что-то шептал про злых духов дороги, ополчившихся на них. А еще через день он просто сбежал, и поющие ветра замели за ним следы. Поднялась песчаная буря, на десять дней заставляя прятаться цирковых в железном нутре жилой платформы. А когда закончилась буря, оказалось, что цистерна с огромным запасом дизеля прохудилась.

Становилось все жарче и невыносимее. Репетиции почти прекратились — все старались экономить силы. Только по вечерам и ночью поезд оживал и в нем вновь раздавались голоса и натужный смех.

Одометр в локомобиле показывал, что по количеству пройденных миль они уже давно добрались до Сентября, но, скорее, они просто нарезали круги, все глубже и глубже теряясь в бесконечной пустыне.

Однажды, проснувшись вечером, когда спа́ла чудовищная жара и поднялся холодный ветер, Мотылёк, лежа в кровати, не почувствовал движения. Оно въелось под кожу, оно впиталось в мышцы, оно проросло в кости, заставляя каждый шаг подстраивать под такты огромного сердца-топки локомобиля. И вот… Мотылёк его не чувствовал. Их поезд встал.

Он осторожно выскользнул из-под ног и рук Фэй — та вечно умудрялась во сне опутывать его собой, словно мифический зверь осьминог. Морей и океанов в мире Колеса уже давно не существовало. Ходили упорные слухи, что где-то далеко, у Края земли еще можно увидеть огромные валы сизой от холода воды. Мотылёк хотел бы когда-нибудь там побывать, но все вокруг смеялись и говорили, что это сказки.

Он укрыл голые, такие хрупкие плечи Фэй теплым одеялом — к вечеру жара всегда спадала, меняясь на жуткий холод. Он не хотел, чтобы она замерзла.

Мотылёк провел пальцем по её лицу, задевая чуть опухшие губы — Фей обожала поцелуи. Он до сих пор не верил, что такая девушка, как Фэй, красивая, одаренная, живая, выбрала его. Она что-то смешно пробормотала во сне, что-то вроде: «Ты мой…» — и он спешно потушил прикроватный свет, чтобы не мешать ей спать — одеться он мог и в темноте.

Он наощупь натянул на себя одежду: старые, кое-где откровенно драные штаны, теплый свитер и обязательный тут платок, скрывающий не только волосы, но и лицо. Мотылёк помчался из комнаты по полутемным коридорам: горючку предпочитали экономить, а иллюминаторы были задраены из-за вечной пыли — она умудрялась просачиваться через малейшие щели между корпусом и стеклами. Платформа дышала и жила по своим каким-то странным законам. Что-то где-то скрежетало, стучало, хлопало и мелко, надоедливо, как комар, звенело. Откуда-то доносился шорох, словно катались странные шары, которые никто так и не смог найти. По первости это пугало. Потом все привыкли. Металл остывал и стонал. Капала вода конденсата с труб, протянутых под потолком. Гудела привычно вентиляция. Её звуки стали обыденностью и на них Мотылёк уже не обращал внимания, а когда-то ведь он не мог под них заснуть, страдая бессонницей. Вспыхивала и гасла единственная лампочка на весь длинный коридор. Мотылёк мчался наружу по узким медным лестницам, перепрыгивая через три ступеньки, и плотно закрывая за собой все двери, особенно ту, что вела из жилой части на открытую часть платформы. Тут обнаружить Криса не удалось, и Мотылёк в лихом прыжке перелетел через защитные ограждения, приземляясь на крышу тендера, и понесся к кабине локомобиля.

Крис, схватившись за голову, стоял на носу локомобиля, опираясь локтями на высокие поручни. На небо высыпали звезды. Тут они были отчаянно высоки и недоступны. Луна недавно умерла, огни локомобиля погасли, и что-то рассмотреть в окружающей их первозданной тьме было невозможно. Сейчас свет давало только золото волос Мотылька, но Крис упорно смотрел куда-то вперед в черноту голодной пустыни.

Мотылёк осторожно подошел к нему, зовя:

— Крис?

— Что?

Тот с грацией циркового, которая не подвластна годам, развернулся к Мотыльку, смотря красными, раздраженными от вечной пыли глазами. Ветер играл краями его платка, которым он обвязал голову. Крис сильно постарел за эти десять лет. Волосы его поседели, на лицо набежали морщины, хотя он по-прежнему был силен, как бык, и гибок, как ива. Он до сих пор выступал, но уже на манеже, никогда не поднимаясь под купол. Он безумно любил цирк и всех цирковых, относясь к ним как к семье, а не как к купленным рабам, и сейчас ему, наверное, было безумно больно — он терял все, что ему было дорого и ничего с этим не мог поделать. Мотыльку вдруг стало бесконечно жалко этого сильного мужчину, за десяток лет ставшего ему самым родным существом, не считая Фэй.

— И какой у нас теперь план?

Крис честно ответил:

— Не знаю, малыш. Рация не работает. Магия отказывается помогать… Горючка почти закончилась, а мы у фейри на рогах, если не хуже… Если ты ждешь от меня ответа, то я не знаю, что тебе сказать. Честно, не знаю.

Мотылёк сглотнул и предложил то, что ему не позволят — он уже обсуждал это с Фэй, только промолчать он не мог:

— Может, стоит кому-то отправиться за помощью? Может… Штурман же не просто так сбежал. Я могу попробо…

За его спиной приземлилась, тоже прыгая с крыши локомобиля, Фэй:

— Мотылёк, даже не думай. А ты, Крис, молчи.

Вот-вот, тогда она так и сказала. Слово в слово.

Крис грустно улыбнулся:

— Фэй, хоть раз попытайся подумать о чем-то ином, нежели Мотылёк. Тейнд прошел, новая Подать — нескоро.

Та неожиданно зло подалась к нему и прошипела в лицо, напоминая разъярённую кошку:

— Я сказала — молчи!

Мотылёк стоял рядом с ними и ничего не понимал. Он никогда не видел Фэй настолько гневной. Вокруг неё даже воздух клубился мелкими вихрями, но она же человек! Это все просто из-за жары. Это миражи, которыми полнится знойный Июль.

— Пожалуйста! — Мотылёк постарался вклиниться между ними — и Крис, и Фэй, ему были очень дороги. — Не ссорьтесь. Надо что-то делать, надо искать выход, и искать его вместе.

Из кабины вышел Стен — оказывается, он долго там сидел в темноте, никем не замеченный, и прислушивался к разговору. Он, сплюнув в песок, холодно заметил:

— Выкинуть Мотылька, и вся недолга. Тогда и дорога найдется.

— Что? — Мотылёк резко развернулся к нему, оценивающе проходясь взглядом по его грузной фигуре. Стен давно не следил за собой, но он был по-прежнему силен и опасен. Папийон прищурился и ничего не сказал. Мотылёк его невзлюбил еще в первый день знакомства, когда тот ради шутки забросил его под самый купол цирка. — Ну-ка, повтори.

— И так слышал, — зло огрызнулся Стен. — Мне кажется, что хватит беречь душу нашего ангелочка. Пора бы ему осознать, что мы тут в сердце пустыни сидим из-за него!

— Причем тут я⁈ — искренне возмутился Мотылёк. Такого обвинения он не заслужил.

— Ни при чем, — отрезала Фэй и влезла между ними. — Мотылёк, уши закрой и иди отсюда! Я сама поговорю тут…

Он напомнил то, что Фэй упрямо игнорировала:

— Я не малыш! И я не ребенок. Мне двадцать два года. Я…

Все вокруг него рассмеялись, даже Стен закаркал в сухом смехе. Мотылёк скривился и повторил, наплевав на окружающий его хохот:

— Я не ребенок. Если есть что-то касающееся меня — я должен это знать.

Фэй развернулась к нему на носочках.

— Нет. И Крис, и Стен ничего не обязаны тебе рассказывать. Ты мой!

Стен за её спиной буркнул:

— Так расхлебывай тогда за ним! Иначе мы тут все сдохнем!

Крис грустно улыбнулся и, хлопнув Мотылька по спине, мягко направил в сторону жилой платформы:

— Иди уже. Тебе пора репетировать — парни, поди, заждались. Опаздывать — плохая примета. Мы сами все решим. — Для верности Крис его опять чуть подтолкнул в спину. Фэй действовала жестче — она скрутила Мотыльку правую руку за спину и потащила его прочь. Фэй была чертовски сильна и упряма.

— Я еще вернусь! — Она словно пригрозила братьям Папийон…

Всё летело наперекосяк, и как спасти цирк, никто не знал.

Лежа утром в кровати, прислушиваясь к ветру, который колотил песком в медный бок платформы, Мотылёк понимал только одно — все видят корень случившихся бед в нем. Только непонятно почему. Они что-то знают, но не говорят ему, боясь… Фэй? Боясь мелкую, тщедушную девушку, отчаянно напоминавшую мальчишку? Он Фэй не боялся. Он её любил.

«А, значит, мне и расхлебывать все», — он вздохнул и провел пальцем по еще разгоряченной после любви коже Фэй. Ему её будет очень не хватать. Только… Если она погибнет по его вине, он себя точно не простит.

Он натянул на себя белье и футболку с длинным рукавом. Фэй тут же приподнялась в постели, тонкая простынь сползла с неё, давая Мотыльку последний шанс полюбоваться на девушку. Он до безумия любил ей худую, почти мальчишечью фигуру с чуть сильнее, чем надо для девушки, развитыми плечами, с маленькой аккуратной грудью, с… Он сглотнул, запрещая себе думать больше.

— Ты куда собрался? — спросила Фэй.

— В уборную, — соврал Мотылёк, понимая, что иначе его не отпустят.

— А… Иди… И возвращайся скорее… — Она легла обратно в кровать, мирно прикрывая глаза. — Я буду ждать…

— Я быстро! — Он выскользнул в коридор — в репетиционном зале он еще ночью оставил запасную одежду и небольшую фляжку с водой. Он даже едой разжился на всякий случай. Вряд ли этот запас спасет его в пустыне, но от него всего-то требовалось уйти отсюда, чтобы поезд смог продолжить свое движение уже без него. Хотя он отчаянно надеялся, что сможет выжить и привести помощь, спасая всех.

Стоило ему отойти от поезда ярдов на пятьдесят, не больше, как за спиной раздался низкий, до нутра пробирающий гудок тифона — Мотылёк даже развернулся, надеясь, что это зовут его. Но нет… Просто державший под парами локомобиль Чарли обнаружил, что ветер сдул песок, обнажая полотно дороги. И через пару минут, подавая длинный предупреждающий свист, локомобиль двинулся в путь.

Мотылёк сглотнул — они не заметили его отсутствия, и это хорошо. Он провожал взглядом медленно набирающий ход локомобиль, а потом… Потом с жилой платформы на тендер прыгнула грузная фигура, и ветер донес отборную брань Криса. Он ворвался в кабину с криком, который был слышен даже Мотыльку:

— Кто разрешил⁈ Мотылька нет!!!

Он поспешил убраться как можно дальше.

Они его искали три дня. Три грешных дня они стояли на дороге и никуда не двигались. И днем, и ночью, каждый час, будя страдающего от жажды Мотылька, раздавался раздиравший душу сигнальный гудок.

По утрам и вечерам, когда солнце было не столь беспощадным, и Крис, и Фэй, и многие другие цирковые ходили по пустыне, истошно крича. Мотыльку приходилось закрывать уши ладонями, чтобы не слышать их крики. Он уже проверил — при приближении к поезду ветер начинал заметать дорогу. Если он хочет, чтобы они жили, он должен остаться тут, в пустыне. Кто и почему так решил, Мотылёк не знал, ему оставалось лишь принять правила чужой игры. Только это было очень сложно. Он отчаянно хотел жить — его словно кто-то подталкивал под локоть: вернись, все можно решить другим путем. И он один раз как-то не выдержал, поддался голосу и подошел ближе к поезду, потому что заметил Криса и Фэй, стоявших на локомобиле у кабины…

— Это твоя вина! — Фэй, не замечая Мотылька, ткнула пальцем в резко постаревшего Криса.

— Фэй, прекрати! Ты знаешь, что мне этот мальчишка дорог с того самого дня, как белея вцепился своими дрожащими руками в трапецию и молчал, пока его поднимали под купол цирка! Он мне дорог с того момента, как он понял, что мы летаем, а не показываем трюки на трапеции и ловиторке. Я люблю его, Фэй, неужели ты думаешь, что этот чертов поезд из холодного железа и меди я купил ради будущих поколений Папийонов⁈ Я купил его ради Мотылька, чтобы зло не могло до него добраться! Он мне как сын!

Фэй пнула поручень и буквально прорычала:

— И все равно ты отпустил его!

Он строго посмотрел на неё. В его взгляде легко читались тоска и боль.

— Фэй, мне напомнить, сколько раз ТЫ пыталась завладеть им? Мне напомнить, сколько раз я вытаскивал его из твоей постели, когда тебеказалось , что Тейнд слишком близко⁈

Фэй снова обиделась на незнакомое Мотыльку слово:

— Я с ним не ради Тейнда!

Крис ткнул в сторону ночной пустыни.

— Так иди и докажи ему, что ты с ним не ради Тейнда! Иди и защити свое, Фэй.

Она обняла себя руками и сдалась, его маленькая и такая непонятная девочка.

— Я не могу… Я не могу тягаться с ними…

— Что? — Крис не выдержал и выругался: — Да трам же тарам… От сердца… Или, скорее, горящей задницы отлегло, Фэй, что Тейнд прошел, и удача мальчишки тебе больше не нужна, да? Так… Тейнд — это то, что привычно повторяется. В том-то и вся прелесть Тейнда. — Он пошел в кабину локомобиля и что есть силы дернул за рычаг — пустыню вновь огласил истошный свист стравливаемого пара. — Он повторяется каждые семь лет! Каждые семь лет вы платите Подать!

Фэй пристыжено пошла прочь — по трапу на жилую платформу, и Мотылёк вздрогнул, понимая, как же ей все это время было больно из-за него. Вокруг его Фэй было холодное железо, а оно беспощадно к фейри. Его Фэй — фея, только бескрылая. Он пнул песок, и оттуда от удара вылетела старая помятая масляная лампа. Мотылёк вновь пнул с досады уже её — она улетела прочь, зарываясь в пески на века. Ифрит, ругаясь на всех людей подряд, пообещал сам себе, что проклянет освободившего его из лампы просто потому, что может. Мотылёк пошел прочь, жалея, что все это время дарил так мало любви тем, кто его окружает. Оказывается, он и половины правды не знал о Крисе и Фэй. О Крисе, купившем огромный дорогущий поезд только ради него, простого мальчишки, не помнящего даже своего родства…

Утром поезд все же тронулся в путь, и Мотылёк вдохнул обжигающе горячий воздух гораздо свободнее — теперь можно было не метаться от поезда и обратно в пустыню, теперь можно было не бояться, что струсит и заорет, привлекая к себе внимание.

Глава четвертая Креван проигрывает ход

Песок… Коркой застывший на лице и руках, словно панцирь рака или неведомые доспехи. Просочившийся под одежды и неприятно царапавший сухую кожу. Набившийся в мягкие, с тонкой подошвой ботинки. Скрипевший на зубах и терзавший глаза, где давно высохли слезы. Его окружал сплошной песок, и что делать дальше, кроме как ждать тех, кто затеял с Мотыльком игру, он не знал. Он вообще не понимал, зачем он кому-то — простой, бедный цирковой раб, купленный в Имболке и умеющий только летать под куполом цирка. Кроме этого умения, у Мотылька ничего не было. Даже свободы.

Можно было остаться, сберегая силы и ждать помощи или смерти.

Можно было идти за поездом вслед по быстро исчезающей дороге, забирая с собой в вечность жизни близких ему людей.

Можно было пытаться заскочить на проносящиеся мимо поезда с горючкой из Июня и медленно тянущиеся фермерские поезда. Только перед ними тоже заметало дорогу, заставляя блуждать в песках или останавливаться.

Можно было до хрипа орать в быстро светлеющие небеса:

— Почему я⁈ Ну почему Я⁈

Он попробовал все. Даже пробрался как-то обратно на платформу с поцарапанной упрямыми песчинками надписью «Цирк братьев Папийон». Он тогда до одури смотрел, как мечутся и ругаются между собой его друзья. Он не мог убить их своим присутствием.

А потому он просто угрюмо брел, не разбирая дороги. Заставляя себя делать очередной шаг, представляя, что он снова на манеже… Он просто снова порвал мышцы в прыжке, неправильно сгруппировавшись, как бывало не раз, но несмотря на боль, на темноту перед глазами, несмотря на смерть цирковые никогда не позволяют себе показывать слабость. Они всегда заканчивают номер с улыбкой, падая от изнеможения только за форгангом, там, где зрители их не видят. Нельзя своей смертью портить зрителям праздник. Они приходят в цирк за чудом, его они и должны получить. Вот и он сейчас идет свои последние шаги до форганга. Он обязан улыбаться, он обязан дойти, потому что его номер еще не закончен. Он дойдет и только за форгангом упадет в протянутые руки друзей.

Шаг. Еще один. Упасть на колено, но встать, вскинув руку вверх, как на манеже, когда приветствуешь зрителей. И снова улыбка. Снова шаг. Снова и снова… А в голове уже несется новый план выступления. Если чуть разнести, скажем, на три фута, трапецию и ловиторку… Всего-то три фута… То у вольтижера будет более долгий полет. Встреча с ловитором произойдет позже… Правда, придется переучиваться… Быть может, удлинить трапецию и ловиторку… Но попытаться стоит…

— Зрители… Увидят… Полет…

Шаг. И снова шаг, потому что зрители должны увидеть новый полет братьев Папийон.

Силы давно закончились, и распахнулись занавеси вечности.

Он дошел до конца. И даже чуть дальше, потому что кто-то уверенно держал его жизнь в своих загребущих руках. Дождаться бы нового хозяина и понять, что ему нужно от Мотылька и его друзей.

Он упал, не в силах встать. Он опирался на локти, он заставлял себя, он орал, он рыдал… Но он не мог встать. Пустыня победила его. Он сдался какой-то жажде.

— Вставай, цирковой… Номер еще не окончен… Ты еще не дошел до форганга… Встава-а-ай!!!

Перед ним, перед его глазами, которые он не мог оторвать от золотистого тут песка, появились новенькие, щегольские ботинки с модными в этом году шнурками, а не крючками. Почему его победил песок⁈ Он же цирковой! Его должны были победить опилки. Все в цирке знают, что закончат жизнь на них. Опилки! Не песок!

— Помогите… — прохрипел Мотылёк ботинкам. Он поднял голову, теряя при этом равновесие и окончательно сдаваясь песку, распластываясь на нем, как дохлая лягушка. — По… мо… ги… те…

Он умолял кого-то исчезавшего в невообразимой дали так, что голова подошедшего к нему плавилась на солнечном свету, заставляя Мотылька щуриться.

— По… жа… луй… ста…

Он так низко пал, что готов был умолять о помощи.

Элегантный мужчина, одетый в вечерний костюм, подобные тем, что Мотылёк постоянно видел на выступлениях в зале и даже мечтал однажды прикупить себе, чтобы сводить Фэй куда-нибудь в ресторан, присел рядом в ним, опуская на раскаленный песок корзину с фруктами. Его голова пылала алым пламенем на фоне невыразительного неба. Оно тут было отвратительно лишено цвета. Ему больше по нраву было бесконечно-голубое небо Имболка, подарившее ему Фэй.

— По… мо… ги… те…

— И что же ты предложишь мне, Мотылёк?

Его глаза сияли хвойной живой зеленью, но сострадания в них не было. Лишь холод драгоценных камней. Мужчина поправил наползшие на лицо рыжие волосы, заправляя их за ухо. Какой-то ветер посмел коснуться его прически — за что и поплатился, тут же исчезая.

Мотылёк пытался понять, что от него хотят. Ему нечего было предложить этому франту, на которого не действовала окружающая жара. Цирковой честно признался:

— Я… У меня сейчас… нет… денег… Но Крис Па… Пийон… мой хозяин… щедро заплатит… за меня…

— Глупыш… — Рука в перчатке приподняла его за подбородок, чуть не ломая при этом шею Мотылька — тот так и лежал животом на песке. — Ты давно свободен. Ты давно отработал свой контракт, но тебе, глупышу, это не сказали. Ты не раб Папийонов. Только тебе это не сообщили.

Он отпустил голову Мотылька, и та рухнула в песок. Зубы клацнули, прикусывая сухой, как подошва ботинок, язык.

— Забавно… — продолжал размышлять фейри. — Даже самые близкие для тебя люди играют тобой, а ты им это позволяешь. Надо срочно учить тебя плохому.

Рука мужчины привычно, как в цирке, зарылась в волосы Мотылька, сейчас сальные, слипшиеся и обсыпанные песком.

— Какая грязная нынче удача… — Мужчина осторожно перевернул Мотылька на спину. — Вот так будет удобнее.

Рыжеволосый франт порылся в корзине, которую принес с собой. В его руке возник ароматный, сочный персик, пахший летом и мёдом. Мужчина щедро его протянул Мотыльку, который судорожно сглатывал голодную, густую слюну.

— Будешь? Это, быть может, лучшее, что ты можешь попробовать в своей жизни.

Еле выдавливая из сухого, спекшегося горла слова, Мотылёк прохрипел:

— Что… вы… хотите… от меня?

Его сухие губы треснули. Запахло кровью, и мужчина подался в сторону, кривясь.

— Тебя. Мне нужен ты, Мотылёк. Я хочу тебя защитить. Я хочу подарить тебе место, где не нужно бояться.

— Я… имущество… цирка «Папийон»… Я не могу… распоряжаться… своей судьбой…

Мужчина вздохнул и внезапно отступился.

— Значит, ты еще просто не дозрел. — сказал он и положил персик на грудь Мотыльку. — Что ж… Дозревай, мой златокудрый мальчик. Я подожду… У меня вечность в запасе.

Он пошел прочь, оставляя Мотылька захлебываться плачем без слёз.

Он продержался долго. Очень долго. Только сладкий бок персика так и манил его прохладными капельками воды, скатывающимися по его розовому пушку. Мотылёк проклял себя за слабость и все же впился зубами в персик, высасывая из него сочный нектар, самый сладкий на свете. Он хотел дойти до своих. Дойти, чтобы убедиться — с ними все в порядке, они добрались до Ламмаса.

Только сил персик не прибавил. Мотылёк усилием воли заставил себя привстать, но потом слабость одолела его, и он опять навзничь рухнул обратно. Мир темнел, несмотря на яркое солнце. Звуки стихали, и больше ничего на свете Мотыльку не хотелось. Он даже не мог вспомнить свои полеты… Кажется, за ним все же пришла смерть.

Укрывшийся от наглого неподчиняющегося фейри солнца под зонтом Гранат стоял на вершине бархана и посмотрел на довольного самим собой и своей выходкой Кревана. Тот с мрачной улыбкой наблюдал, как Мотылька ломают судороги от персика, выращенного гоблинами. Людям нельзя есть эти фрукты. Они только для фейри.

— И? Ты будешь его спасать? — спросил все же Гранат. — Он же сейчас умрет, и вся недолга. Зачем ты ему сунул фрукты гоблинов?

Креван ухмыльнулся, но снизошел до пояснения — нечасто этот динни ши Неблагого двора до такого опускался:

— Он мне нужен весь, абсолютно весь. Я хочу, чтобы он запомнил навсегда — именно я спас его, именно мне отныне принадлежит его жизнь. Он должен помнить свою смерть. Он должен знать, что его ждет в случае непослушания. Ты сам говорил, что он строптивый.

Гранат напомнил, чуть меняя положение зонта над головой, чтобы настырное солнце не так доставало своим жаром:

— Я говорил — ласковый…

Мотылёк на песке застонал, и Гранат вздохнул:

— Вот любишь ты мучить людей, причем совсем необоснованно. Посмотри на Папийона — он-то понял, что счастливый Мотылёк нужнее миру.

— Этот Папийон… — отмахнулся Креван. — Он всего лишь человек. И он не понимает, что умирающий отдаст больше сил, чем счастливый.

— Лис… Добротой можно добиться большего.

Гранат забрал корзинку с фруктами из рук Кревана и медленно направился вниз по бархану. Золотистый песок шуршал под ногами, грозясь устроить лавину. Гранату пришлось напоминать пустыне, кто тут главный: сразу замерло и солнце, и ветер стих, и песок замер.

— Куда ты собрался? — возмутился Креван. — Идет еще моя игра!

Гранат обернулся и приподнял в изумлении брови.

— Уверен? Не путай терпение со всепрощением. Первое свойственно фейри, второе — только людям.

Креван зло сказал:

— Еще идет мой ход! Не смей мне мешать!

Гранат прищелкнул пальцами и магией развернул в воздухе перед упрямым носом лиса договор, написанный на бумаге. Фейри по памяти сказал:

— Пять попыток выкрасть Мотылька. Тринадцать… Меня умилило число, да, Креван!.. Тринадцать попыток купить Мотылька у Папийона. Три разбойных нападения на Криса Папийона с целью заставить упрямого циркового отдать мальчишку. От последнего нападения в Лите Крис до сих пор не оправился, между прочим.

Мотылёк лишь бессильно застонал, только теперь понимая причину, заставившую Криса ехать через пустыню Июля.

— … Мне дальше перечислять? Зачарованная дорога, подкупленный штурман, фрукты из сада гоблинов…

Гранат стащил перчатку с руки и отщипнул виноградину от грозди, лежавшей в корзине. Сунув её в рот, он зажмурился от сладости, холодком растекающейся по языку, признавая:

— Как всегда — великолепно!

Креван скрипнул зубами.

— Ты хоть представляешь, во сколько мне обошлись эти фрукты?

Гранат улыбнулся, вновь отправляя в рот виноградины.

— Тем-то и вкуснее. И сейчас мой ход. Не путай терпение со всепрощением.

Он направился к лежащему на песке, умирающему Мотыльку. Гранат присел рядом с ним, не боясь запачкать дорогой вечерний костюм, воткнул зонт в песок и приподнял парня за плечи, опирая его себе на грудь. Он прошептал:

— Ну, здравствуй, слишком удачливый малыш… Хватит тебе бегать от меня. Съешь-ка фрукт… Что ты любишь? — Он насмешливо принялся гадать, перебирая фрукты в корзине: — Виноград или сочное яблоко? Персик или гранат? Последний настоятельно рекомендую.

Мужчина рассмеялся лишь ему понятной шутке.

Мотылёк молчал — он уже видел другой мир. Только сила фейри не пускала его туда.

— Вот уж нет… — хмыкнул фейри, словно читал его мысли. Он попытался сам засунуть в рот Мотыльку виноградину, но тот из последних сил сцепил зубы, словно болтался на трапеции. — Вот вредина-то!

В Мотылька против его желания хлынули внезапные силы. Он смог даже прошептать:

— И что вы хотите… взамен?

— Тебя, конечно, твою удачу, твою жизнь, — покладисто признался Гранат. — И жизни твоих цирковых, конечно.

Мотылёк попытался отползти в сторону, но фейри крепко удерживал его рукой за грудь.

Гранат возмутился:

— А-а-а! Я добрый, между прочим…

— Такая же… доброта… как у… лиса?

— Фу быть таким, Мотылёк. Креван хороший, но по-своему, по меркам Неблагого двора. Я же хорош сам по себе. Без тебя твои цирковые погибнут — топливо для того смешного холодного железа закончилось, вода на исходе. Скоро, если ты не вернешься, они погибнут. Ключ от их жизней в твоих руках. И моих, конечно. Выбирай.

— И чем же ты… отличаешься… от лиса?

Гранат прошептал ему в ухо, заставляя Мотылька отклоняться:

— Креван хотел убить тебя и пятьдесят твоих цирковых, чтобы заполучить тебя. Я же хочу спасти тебя и пятьдесят твоих цирковых, чтобы заполучить тебя. Разницу объяснять или сам поймешь? И, кстати, моя доброта вполне конечна — скоро я перестану отодвигать твою смерть, и ты погибнешь, забирая с собой в могилу весь цирк Папийон. Вряд ли Крис заслужил такой конец, как ты думаешь? Будь хорошим мальчиком, скушай ягодку.

— И я… буду твоим рабом?

Гранат поморщился.

— Зачем так грубо? Креван не лгал — ты не раб, ты отработал в цирке свой контракт… Скажем, ты станешь просто моим, но спасешь себя и жизни своих друзей.

Мотылёк знал, что сделки с фейри всегда опасны:

— А как я могу тебе поверить? Как я могу проверить, что они точно выживут, если я стану твоим? Тот тоже…

Гранат обиженно поджал губы. Он даже отодвинулся в сторону, роняя Мотылька в песок, чтобы показать всю глубину своего огорчения.

— Еще раз сравнишь меня и Кревана, и я уйду с концами. Я из Благого двора. Он — нет.

— Уходи…

Гранат напомнил:

— Меня тут пятьдесят жизней держат между прочим. Съешь ягодку…

Мотылёк, с трудом собираясь с мыслями, пробормотал:

— Я стану твоим только в Октябре. В Октябре первый цирк в Колесе года. Если Папийоны доберутся все живыми без потерь в Октябрьский цирк — я стану твоим.

Гранат скривился:

— Точно, ласковый и преданный малыш, как я и говорил… И обманутый! Договорились! Ты и твои цирковые без трудностей доберутся до Октября, взамен ты в Октябре станешь моим. А теперь открой рот, будь хорошим мальчиком.

— Хорошо… Я буду твоим рабом… — Мотылёк послушно выполнил его просьбу, позволяя наглым самоуверенным пальцам положить ему виноградину на язык, а потом что есть силы сжал зубы, кусая пальцы фейри. До крови, скрепившей их договор.

Гранат прошипел что-то нечленораздельное, терпя боль.

Виноградина взорвалась на языке Мотылька терпкой горечью — никто второй раз не вкушает сладость ягод гоблинов, второй раз они жалят и навсегда отвращают от себя. Его зубы разжались, и он потерял сознание.

Креван скривился, глядя, как Гранат продолжает сцеживать сок драгоценных ягод Мотыльку в рот.

— Ничего, Гранат. Клятвы ничего не значат у людей, а уж у фейри тем более. И следующий ход — мой!

Гранат, поправляя Мотыльку наползшие волосы на лицо, безмятежно улыбнулся:

— Попробуй. Я люблю играть точно так же, как ты убивать, о лучший рыцарь Неблагого двора!

— Увидимся! — попрощался Креван и пошел прочь, по щиколотку утопая в песке и ругаясь.

Гранат, медленно с наслаждением поедая ягоды, остался сидеть на песке — ему было интересно, придется ли она? Вернется ли она за ним или она безнадежна?

Она вернулась.

— Быстро отошел от него! — сказала Фэй, держа в руках револьвер. Её руки дрожали от боли — холодное железо не любит фейри. Ожоги от него ей придется залечивать слишком долго.

Гранат легко встал, аккуратно укладывая голову Мотылька на песок в тени своего зонтика.

— Ну, здравствуй, Фея. Забирай свое счастье и помни — в Октябре он станет моим.

— Значит, — сказала она напряженно, — мы никогда не заедем в Октябрь!

— А вот это совершенно невозможно! — улыбнулся Гранат. — Кстати, корзинка с фруктами тебе. Только не вздумай ими угощать людей — для них они яд.

Фэй лишь пнула корзину, рассыпая фрукты во все стороны. Гранат пожал плечами.

— Было бы предложено, Феечка. Было бы предложено. И, пожалуйста, больше не заставляй Мотылька кричать в ночи, что он только твой — отвратительно ТАК привязывать к себе людей.

— А ты привязываешь не отвратительно?

— Я заключаю сделку, досконально объясняя правила — разница очевидна. Ты же пыталась забрать его жизнь просто так.

Он пошел прочь, параллельно следам Кревана. Зонтик так и остался на песке, защищая Мотылька. Впрочем, простоял он недолго — Фэй разломала его и отбросила обломки в сторону.

— Он только МОЙ!.. — долго неслось над горячими песками Июля, заставляя Граната и Кревана зло улыбаться. Эта фея слишком слаба и себялюбива. Ей никогда не найти силы, чтобы отстоять то, что она считала своим. Мотылёк будет принадлежать кому-то из высших фейри или… никому!

Креван уже строил в голове свои планы на удачу мальчишки, которую боги, по глупому недосмотру, вложили в Мотылька.

Планы Граната уже давно выкристализовались, и отступать от них он не собирался.

Низко, гулко, до дрожи даже в сердце храбрых, ничего не боящихся, кроме Подати, фейри раздался небесный скрежет. Кто-то вновь добрался до Втулки Колеса года и пытался оживить умирающий мир. Гранат знал, что это не получится ни у кого иного. Только у него это и выйдет. Вся слава достанется лишь ему и новый мир тоже — для него одного.

Глава пятая Вновь делает ход Креван

Что-то где-то ритмично капало, и вроде надо бы бежать на звуки воды, но жажды не было. Наверное, это всё из-за тех дрянных фруктов. Говорила же мама: никогда не есть то, что выращено гоблинами. Всё, что растет в их садах, пропитано ядом.

Что-то гудело, очень похоже на вентиляцию в жилой платформе. Скорее всего это галлюцинации. Вокруг него сплошной песок. Ему надо собраться с силами и пройти его из конца в конец, попадая в Ламмас, а то и дальше — он должен проследить за тем, что цирк Папийонов и все его цирковые благополучно достигнут его.

Ему надо вставать и шагать, пока еще есть силы. Вряд ли эти фейри, даже рыцарь Благого двора Гранат, были столь добры, что оставили ему не то, что еду, а всего хотя бы воду. Он вспомнил: теперь, после договора с Гранатом, он может попытаться набиться попутчиком на любой поезд до Ламмаса — он сильный и еще не забыл, как горбатятся только за кусок хлеба и угол, где можно прикорнуть. Он еще это не забыл. Но почему Крис промолчал, что он больше не раб… Наверное, это очередная ложь фейри. Крис не из тех, кто лжёт.

Его убаюкивал такой знакомый трехтактный ритм сердца локомобиля. Только этого не может быть. В песках нет места милосердию. Он бредит. Просто ему вспомнились ласковые руки матери, убаюкивающие его. Просто вспомнилась колыбель, перегороженная железной кочергой, его единственной игрушкой в детстве. Просто вспомнилась храбрая сестра, охранявшая его от фейри. Где они теперь? Затерялись где-то в Мае, который он почти не помнил. Он искал дом. Всегда, когда заезжали в Май, он расспрашивал о семье, потерявшей златокудрого мальчишку, но его семью никто не помнил.

Он соберется с силами. Он встанет. Он же цирковой. Он доберется до Ламмаса и даже Октября несмотря ни на что. Сейчас же он побудет чуть-чуть слабым. Самую каплю. Совсем чуть-чуть, хоть права, как раб, на это не имеет.

Иногда ему казалось, что он слышит голоса друзей. Криса. Фэй. Гарри. Даже надоедливого Стена, которому он ничего плохого никогда не делал, но тот его почему-то ненавидел. Он хотел отозваться, сказать, что он тут, лежит в песках, но не мог. Не было сил. Возвращение из мертвых происходит долго.

Ему снилось, что он снова вернулся в цирк. Ему снилось, что пустыня упустила его. Ему снилось, что все хорошо.

Мотылёк пришел в себя в темноте спальни Фэй. Кровать тихонько покачивалась — поезд медленно, но уверенно продолжал путь. В кресле возле кровати спал Крис. Его волосы совсем побелели.

Мотылёк долго смотрел в покрытый ржавчиной потолок и пытался отличить сны от яви. Он даже ущипнул себя за запястье и почувствовал боль. Он потрогал кровать, узкую и неудобную, но им с Фэй всегда тут хватало места. Он принюхивался и узнавал запахи старого металла, резины, разогретого масла, талька и непередаваемого острого аромата цирка. Мотылёк ошеломленно понял — он дома!

Он осторожно привстал с постели, и Крис тут же вскинулся, потирая сонные глаза и ладонью упираясь Мотыльку в грудь.

— Лежи, лежи, тебе трудно пришлось — после отравления фруктами гоблинов мало кто выживает.

Его голос тоже постарел, хотя над цирковыми и теми, кто путешествует по миру Колеса, время почти не властно — их всегда помнят молодыми. Дорого же Крису обошелся один наглый, любопытный мальчишка, решивший летать несмотря на рабское происхождение!

Мотылёк упрямо подался вперед и резко обнял Криса.

— Спасибо…

Он редко благодарил Криса, чаще возмущался его запретам и попыткам защитить.

Тот кашлянул, пытаясь отстраниться. Крис честно признался:

— Это не я. Это Фэй ходила за тобой и нашла.

Пустыня научила Мотылька многому. Например тому, что в любой момент можешь потерять все, не успев сказать самые важные слова в своей жизни. Он воспринимал Криса и его доброту как само собой разумеющееся, но он же ничем её не заслужил.

Мотылёк упрямо повторился:

— Спасибо за все. За добро, за веру, за тепло, за помощь, за то, что спасал, не щадя себя, за то, что учил, за то, что был рядом… За то, что стал семьей, а я и не понял, не замечал, не дарил тепло в ответ. За твою любовь — спасибо!

Ладонь Криса неуверенно легла на голову Мотылька и погладила его. И Мотылёк знал — Крис гладил именно его, а не его волосы и его удачу.

— Ну что ты, малыш, цирк же одна большая семья. Тут всегда стоят за каждого до конца. И пойду я — Фэй совсем с тобой замаялась, выхаживая тебя.

Мотылёк отстранился и сказал самое главное — то, что постоянно от него требовала Фэй и никогда Крис:

— Я твой, Крис.

Тот встал с кресла и качнул головой.

— Ты не мой. Ты давно отработал свою цену. Ты давно свободен, как любой цирковой тут у Папийонов.

Мотылёк снова произнес — ему было важно, чтобы Крис услышал его:

— Я твой. Я твой, пока не отработаю цену поезда. Ты его купил из-за меня. Я отработаю, Крис, я верну все до последней монетки. — И он поспешно добавил, пока помнил: — Я тут, кстати, новый номер придумал — вечером обсудим.

Крис замер в дверях. На лице его расцвела грустная улыбка. Он с какой-то отеческой гордостью сказал:

— Настоящий опилочный, что бы не говорили. Не надо возвращать деньги. Просто позаботься о Папийонах после меня.

— Я всегда буду заботиться о них, Крис. Я буду заботиться… Я слово даю! Я Папиойн, и цирк — моя жизнь. Я буду заботиться о цирке, несмотря ни на что.

«Несмотря на Граната» — он не стал добавлять. Он добьется от фейри послабления, в конце концов он отдает жизнь, так что может чуть-чуть покапризничать.

В комнату влетела Фэй, чуть не сбивая Криса с ног. Тот еле устоял и сам закрыл на ней дверь.

— Мотылёк! Ты пришел в себя!!! — почти кричала Фэй.

Она обняла парня, заваливая обратно на подушки. Кажется, она примчалась, сорвавшись с репетиции — на ней были теплое трико и гетры, и пахла она тальком для защиты рук и потом.

— Фэй…

— Больше так не делай! — строго сказала она Мотыльку. — Ты мой. Ты только МОЙ!

Мотылёк проглотил ставшую густой слюну и впервые ничего не ответил, даже когда обиженные кулачки стали снова и снова больно ударять его в грудь. Фэй была безумно сильна.

— Ты мой, ты только мой! Я никому тебя не отдам!!! Мы идем из Августа сразу в Имболк через ступицу Колеса года. Понял? Мы никогда не зайдем в Октябрь.

Она посмотрела на него заплаканными глазами и внезапно приказала:

— Скажи: «Я только твой!» Скажи, Джиоллейдх…

Мотылёк не хотел лгать, но губы сами сложились и привычно сказали:

— Я только твой…

Когда-то давно, когда он делал ей предложение руки и сердца, он глупо доверил ей своё истинное имя.

Фэй победно улыбнулась.

— Вот так-то, Мотылёк! Еще раз скажи!

— Я только твой, — шептали его губы, хотя разум этому противился.

— Мой?

— Я только твой…

Он не собирался лгать и говорил лишь то, что ему приказали.

Никогда до этого она не пользовалась своей властью над ним, и сейчас Мотыльку было и больно, и безумно противно от её поступка. Но фейри всегда такие.

Фэй, словно не замечая, что он изменился, подалась к его губам, иступлено целуя. Мотылёк ответил на ласки. Он глупо надеялся, что любовью сможет изменить свою Фэй…

Поезд месил каменную пустыню, въезжая в Август.

Уже через три дня Мотылёк возобновил свои репетиции, ставя новый номер. Он учил новую команду вольтижеров летать — Крис разрешил разнести на три фута ловиторку и трапецию, хотя Стен вопил, что это напрасные денежные траты на переделку крепежей и новые канаты. И на переучивание вольтижеров. Мотылек его не слушал — он ловитор, он главный в команде.

Фэй совсем распсиховалась в Августе, требуя отправиться в Имболк, хоть и обратно через опасные пески — авен-туро, способных провести безопасным путем через ступицу Колеса, не было. Видимо, Гранат не хотел так бездарно терять свою добычу. Мотылёк, поддерживаемый Стеном, проголосовал против дороги назад в Июнь. Он еще помнил, что жизни цирковых зависят от него и не хотел рисковать. Фэй обиделась и выставила Мотылька прочь из своей спальни. Он был готов к этому — забрал свои вещи и обосновался в одной из свободных комнат, по вечерам до изнеможения выкладываясь на тренировках, лишь бы не возвращаться в пустоту и одиночество.

Стен ходил гоголем — Мотылёк не раз замечал его возле своей бывшей спальни. Быть может, слухи, ходившие по цирку о том, что Фэй как и раньше утешалась в объятьях Стена, и не были ложью.

Мотылёк до безумия любил Фэй, и по ночам не мог сомкнуть глаз, потому что помнил только её… А она отказалась с ним разговаривать, не давая ему ни малейшего шанса на извинения. В конце концов в её срыве все же виноват он — Фэй просто боялась за него и перегибала палку, как все фейри.

Он летал, он тренировал, он выступал — в каждом дне Августа, когда удавалось найти зрителей.

Он смотрел в пустоту Сентября, когда поезд полз через Пустошь — когда-то тут жили люди, но потом они настолько ушли в себя, интересуясь только тем, что давали аналитические машины Беббиджа, связанные в общую сеть, что забыли о соседях, а те забыли о них. И огромный кусок мира вплоть до Мабона пропал, растворился в нигде.

Он репетировал с Фэй номер — Крис, словно в насмешку, поставил их вместе — двойной полет под куполом цирка на двух трапециях. Наверное, он надеялся, что совместные репетиции их помирят. Крис даже название придумал — «Мотылёк и его Фея». И художник внимательно следил за ними на репетициях, придумывая красивую афишу.

Он провожал глазами золотой и светлый Мабон, в котором им останавливать цирковой поезд было нельзя — хозяин Мабона лорд Алистер Голдберри терпеть не мог цирк, считая это плебейским искусством. И только старые цирковые знали причину ненависти лордов Голдберри к цирковым. Когда-то будущая леди Голдберри, а тогда еще молоденькая Бриджит сбежала с приезжим цирком за своей мечтой и любовью… За Крисом Папийоном. Её, конечно же, вернули домой, но когда цирк спустя долгие годы вновь проезжал через земли Мабона, уже немолодая Бри снова выбрала его, даря счастье на пару лет — потом лорды Голдберри предпочли забыть егоБри, что Крис им так и не смог простить. Они предпочли вычеркнуть его Бри из мира, чем смиряться с таким возмутительным поведением леди.

Цирковой поезд остановился в последней седьмице Сентября, сразу за Мабоном. Через пару улочек начинался Октябрь… Мотылёк со дня на день ждал прихода разгневанного Граната, но первым пришел лорд Креван. Он с явным удовольствием посмотрел представление от начала и до конца, даже сделав щедрое пожертвование, а потом приказал Крису привести Мотылька.

Фэй, разговаривавшая с Мотыльком только на манеже, молча последовала за ним — она не собиралась терять своё, хоть и строптивое, движимое имущество.

Креван, сидя в удобном кресле, поставленном на манеже, холодно улыбнулся Мотыльку, магией сдергивая платок с головы циркача. Это рыжий фейри ничуть не изменился, оставаясь все таким же наглым. Он повернулся к замершей, напоминавшей натянутую струну, которая вот-вот лопнет, Фэй и с явным удовольствием в голосе сказал:

— До чего же удивительный цвет волос, не находите, леди Фея?

Мотылёк склонился в легком поклоне — забывать о вежливости с фейри себе дороже. Он спросил, выпрямляясь:

— Лорд Лис, что вы от меня хотели? Не красотою же волос полюбоваться собрались? После представления это печальное зрелище, как правило.

Платок уже впитал пот, но волосы еще оставались мокрыми и грязными.

Креван криво улыбнулся, закидывая ногу на ногу:

— Что верно, то верно. Я пришел, потому что наступило мое время сделать ход в игре, где ставка — ты.

Мотылёк подавил все просящиеся на язык слова. Этого он не ожидал. Он уже считал себя рабом Граната.

Креван продолжил:

— Мое предложение — ты пойдешь в Самайн и станешь королем Джеком-фонарем Шестым. Тогда Гранат не сможет претендовать на тебя — короли вне наших игр.

Ожившая от появившейся надежды Фэй подалась вперед, вмешиваясь в разговор:

— И что вы хотите взамен, лорд Креван?

Её голос чуть ли не звенел от радости.

Креван устало ответил, словно представление и этот вечер утомили его:

— Право на Мотылька, конечно же.

Фэй нахмурилась, пытаясь обдумать предложение. Мотылька такое не устроило — он устал, что все играют его жизнью. Он холодно улыбнулся:

— Но вы только что сказали, что короли вне игр фейри.

Креван кивнул. Он постучал пальцами по подлокотнику кресла и все же ответил:

— Но не короли, пообещавшие служить мне даже став королем.

Мотылёк сглотнул и сказал главный аргумент в свою защиту:

— Мне кажется, что вряд ли Джек-фонарь Пятый легко согласится отдать мне корону.

Фэй спокойно предложила, сложив руки на груди:

— Ты вызовешь его на поединок и убьешь. — Из её уст это звучало, как какой-то пустяк. Безделица. Взять и убить. Пусть и не человека. — Это же совершенно понятно всем.

— Но не мне! Я не буду убивать, Фэй! — Мотылёк смотрел на ту, что любил, на ту, что считал своей и не узнавал её. Она стала холодной и отстраненной.

Она подошла к нему, встала на цыпочки и снова применила свою власть, четко говоря Мотыльку прямо в лицо:

— Ты пойдешь и убьешь короля, Мотылёк. А лорд Креван любезно нам подскажет, как это сделать.

Он цирковой! Он не драчун и не убийца тем более! Фэй не заставит его сделать это. Это же его Фэй, ласковая, щедрая и… беспринципная.

— Я не… Я не умею драться и учиться этому не собираюсь. Тебе это прекрасно известно.

Фэй прищурилась:

— Ты пойдешь и убьешь короля! А потом объявишь себя Джеком-фонарем Шестым, когда я тебе прикажу.

Креван вмешался, с улыбкой наблюдая за происходящим:

— А он послушается?

Фэй повернулась к нему и раскрыла свой секрет:

— Я знаю его истинное имя, так что да, он послушается.

Креван встал с кресла и подошел к ней, внимательно рассматривая. Мотыльку хотелось встать между ними, чтобы защитить свою маленькую, такую запутавшуюся фею.

— И что же вы хотите взамен, леди Фея?

— Мотылька, конечно же. Я была первой его хозяйкой, но я понимаю, что не могу его защитить от вас, лорд Креван. Я готова им поделиться — он строптив и не пойдет добровольно на убийство. Но мой приказ он выполнит и будет ваш, как вы того и хотите. Только, он будет половину года ваш, а половину мой.

— И, конечно же, никогда не покинет Самайн? — наклонился к Фэй Креван, всматриваясь в её глаза.

— Конечно. В вашу половину года. В вашу половину года он будет в Самайне, как вам угодно. Сами защищайте его от лорда Граната. В мою половину года он будет со мной. Он будет летать со мной.

Креван прищурился.

— Что ж… Это интересное предложение. Это стоит обдумать…

— У вас времени до вечера, иначе я сама его отправлю убивать короля.

Фейри довольно рассмеялся:

— Да вы игрок почище, чем Гранат!

— Я первой получила Мотылька, я не хочу его терять. Если вы принимаете мое условие, то скажите: как же убить короля? Как убить того, кого нельзя уже убить?

Креван усмехнулся:

— Я еще не сказал «да» нашему сотрудничеству.

Фэй выпрямилась, и Мотылёк видел, как дрожали её пальцы при этом — она отчаянно боялась:

— Так думайте быстрее. Или опыт от Имболка до Ламмаса вас ничему не научил?

— Что ж… Да, — твердо сказал Креван. — Я согласен. Полгода у вас, леди Фея, лучше, чем год у Граната. Но учтите — игра не закончится, пока Гранат не признает поражения, а с этим могут быть проблемы.

Фэй, глядя в упор, спросила:

— Так, как убить короля?

Лис самодовольно улыбнулся:

— Это же очевидно — затушить его свечу в голове-тыкве, леди Фея.

Она развернулась к Мотыльку… И тот лишь взмолился:

— Пожалуйста, не надо! Я не хо…

Она спокойно сказала:

— Меня не волнуют твои желания. Ты моя собственность, и ты пойдешь и убьешь короля! А потом объявишь себя Джеком-фонарем Шестым! И это МОЁ слово,Джиоллейдх . — Имя она прошептала Мотыльку в ухо так тихо, что Креван не расслышал.

У него не было выбора. Он пошел и убил короля. И надел на себя корону, заставляя обитателей Самайна от людей до нелюдей признавать его власть.

Глава шестая Мотылек становится убийцей

Он выбрался из цирка только под утро, когда Криса сморил сон. Папийон, словно что-то подозревая, не отходил от Мотылька весь вечер после представления, а на ночёвку затащил в свою комнату, как раньше. Как будто он опять был ребенком.

Он шел прочь от знакомого, ставшего родным домом огромного железного монстра, медленно остывающего под утренним холодным ветром, подувшим из предзимья. Старое цирковое трико почти не грело. Он промерз, казалось, до мозга костей — все тепло выдували из него ветра, игравшиеся его длинным черным платком. Наверное, так его готовили к участи стать Джеком-Фонарем Шестым. Короли Самайна всегда мертвецы — убийцы, грабители, пропойцы, заключившие грязную сделку с вечностью. Они существуют, пока в их голове-тыкве светит огонёк адского пламени. Мотылёк станет таким же — мертвым и навсегда лишенным лица. А ведь он просто хотел летать!

Ноги скользили по покрытой ледяной коркой булыжной мостовой. Лед был грязный, как все вокруг. С вмерзшими в него конскими яблоками, желтыми струями неизвестно чего, соломой, случайно оброненной с телег, фантиками от конфет, мишурой и шелухой от семечек.

Он шёл в никуда. Его ждал далекий дворец на самой вершине Сонных холмов — мраморная глыба, украшенная тысячью уродливых гаргулий, оживающих по ночам и носящих по улицам Самайна, сея ужас и смерть.

По погруженным во тьму узким улочкам, по-над крышами которых уже летели первые солнечные лучи, еще розовые и робкие. Из тупичков, заваленных хламом и зловонным мусором, доносились грубый смех, томные вздохи и ругань. Его звали к себе, над ним насмехались, его провожали тяжелыми оценивающими взглядами, демонстративно крутя в пальцах ножи. Пару раз к нему направлялись молодчики в засаленных костюмах и лихо заломленных кепках. На представлениях они всегда старались держаться на галерке, но тут была их территория, а жизнь Мотылька для них ничего не стоила — даже его ботинки, которые можно загнать старьевщику за несколько грошей, и то были дороже. Но кто-то появлялся за спиной Мотылька, и странные парни с поклонами отступали в темноту проулков, зачем-то сохраняя ненужную жизнь.

На сердце клеймом истинного имени горел приказ. Мотылёк надеялся, что он ослабнет, стоит уйти чуть подальше от цирка, но не тут-то было.

Трущобы сменились более чистыми районами, где у домиков появились резные палисады, скрывавшие яркие последние хризантемы осени, и красивые фонарики над дверьми. Дома росли вверх, они рвались в небеса, и скоро голова Мотылька кружилась от вида трех- и пятиэтажных домов, полных пафоса, мрамора и больших денег.

Он шёл, а за ним, словно вслед за просыпающимся солнцем, устремлялась толпа. Те самые парни в засаленных костюмчиках, престарелые, с потекшим гримом кокотки, какие-то неведомые твари, жившие в нижнем городе, редкие грогачи и уродливые спригганы. Уже на самой вершине Холма, откуда открывался фантастический вид на весь Самайн: дымный, грязный, уродливый, полный ненужных блесток и кружев, — за Мотыльком устремились жадные до зрелищ дамы с кружевными зонтиками и их галантные кавалеры, прячущие убийственные клинки в изящных тростях.

Мотылёк замер перед громадой дворца и не знал, что делать дальше. Кричать? Стоять? Ждать? Надеяться…

Толпа вокруг него дышала и тоже ждала. Джек-Фонарь Пятый правил больше сотни лет и немного засиделся на троне.

Что-то тяжело легко в руку. Мотылёк опустил глаза и заметил вычурный кинжал из холодного железа. Гранат, стоявший в первом ряду толпы, склонил перед ним голову. Его губы шепнули:

— Не мешкай!

Только понять бы еще, против кого обратить это холодное железо? Против самого Граната? Против прячущегося в толпе Кревана? Против Стена, по-хозяйски обнимавшего его Фэй? Против Джека-Фонаря? Против кого…

— Не мешкай… — прошептали губы его маленькой запутавшейся феи.

— Даже не вздумай! Уходи, Мотылёк! — крикнул Крис, но его тут же скрутил кто-то из мелких уродливых фейри и утащил подальше в толпу.

Над площадью раздался единый громкий выдох. Мотылёк резко развернулся к ступенькам дворца — убегать было поздно. К нему вышел сам Джек-Фонарь Пятый в золотой короне из листьев клена. Треугольные глаза на тыквенном лице тускло светились багровым светом, словно его время тут в Сонных холмах пришло к концу.

Мотылёк молчал. Но его голос жил сам по себе.

— Я Мотылёк Папийон вызываю тебя на смертельный бой, Джек-Фонарь Пятый. Отсюда уйдет только один. Второй останется лежать на потеху толпе.

Он же просто хотел летать. Не творить историю. Не свергать королей. Не очищать от скверны погрязшие в пороке Сонные холмы. Просто жить и радоваться жизни. Неужели это такое трудное запретное желание? Просто жить.

Он не умел драться. Он умел только защищаться. В любой драке, в которой участвовали Папийоны, его всегда задвигали назад и приказывали беречь пальцы. Но выбора не было — на сердце горело клеймо приказа Фэй.

Он удобнее перехватил кинжал и помчался на Джека-Фонаря надеясь только на удачу.

Его отправил на землю первый же, легко пропущенный удар в челюсть. Потом его достал пинок в ребра, заставляя сжиматься и защищать самое главное — живот.

Джек-Фонарь не красовался — бил до смерти. Трещали ребра Мотылька. Странно согнулась нога. Что-то хрустнуло в спине. А перед глазами кружились алые и багряные круги.

Он приказывал себе вставать! Он помнил, что его смерть ждут опилки, а не тротуарная плитка, но сил не было, как и желания жить.

Толпа неистовствовала и кричала.

— Вставай!

— Слабак!

— Назад!

— Мотылёк, вернись!

— Да вставай же!

— Смерть! Смерть! Смерть!

Теряющего сознание Мотылька заставил собраться и попытаться подняться испуганный взгляд маленькой девочки, выглядывающей из мощной колонны дворца. Её глаза молили, чтобы он встал.

— Дерись… Или беги… — прошептала она. От страха эта феечка в старой дворцовой форме прикусила кулачок, чтобы не закричать.

— Сынок, вставай!

Это кричала не мама. Это кричал Крис.

Джек-Фонарь наклонился ниже и прошептал:

— Их я тоже убью!

Только не это! Крис подарил ему дом. Крис подарил ему дело. Крис научил его летать и… Он же отпустил его к Фэй. Хотя нет. К Фэй он ушел сам! Мотылёк из последних сил ударил Джека-Фонаря головой в тыкву. Удар оказался слабым — та даже не треснула, но заставила короля отклониться на миг. И Мотылёк встал. И вновь пошел в нелепую атаку. Он никогда не умел драться, но ему было что отстаивать. Он прогнал прочь боль, страх, нелепые слезы.

Он вставал и снова падал, скатываясь по ступенькам королевского дворца.

Он слышал, как Фэй уже три раза в отчаянии прокричала:

— Назад! Назад! Я отменяю свой приказ! Возвращайся!!!

Но он уже не мог вернуться — Мотылёк прекрасно понимал: сейчас падет он, а потом падут все его цирковые, один за другим — король Джек-фонарь Пятый не пощадит никого из его друзей. И от власти короля не скрыться — мир Колеса года слишком мал…

Мотылёк снова вставал и бросался в бой в попытке добраться до тыквы и задуть свечу…

Он не видел, как проверял ход кинжала в ножнах Креван.

Он не видел, как упала на колени Фэй.

Он не видел, как сделал шаг вперед Гранат.

Он все же дорвался до головы короля и задул-таки свечу — не ради себя. Ради жизни Криса, ради жизни Стена, ради жизни Марка и остальных из его большой цирковой семьи.

Он упал без сил на ступеньки едва ли не быстрее мертвого короля…

Фэй бросилась к нему… И промчалась мимо — она подобрала с земли корону. Она ей была важнее жизни Мотылька. Именно Фэй короновала его, когда чужие руки уважительно подняли его со ступенек и заставили стоять. Он цирковой. И сейчас было его последнее выступление. Больше никто и никогда не заставит его выходить на манеж на потеху публике, сейчас благоговейно склонившейся перед ним в глубоком поклоне.

Он выпрямился, как всегда делал уходя за форганг. И только трясущиеся пальцы выдавали — как ему плохо там на ступеньках королевского дворца в полном одиночестве в толпе чуждых для него существ.

Фэй осторожно поправила на его голове корону и склонилась перед ним в шутовском поклоне.

— Ваше королевское величество Джек-Фонарь Шестой!

Мотылёк ей прошептал:

— Ты заставила меня убить живое существо…

Она резко выпрямилась и зло сказала:

— Зато теперь ты будешь жить без страха, что тобой будут продолжать играть.

— Ты плохо их знаешь, Фэй. Они не угомонятся. А у меня из-за тебя руки…

Креван, стоящий рядом, хмыкнул:

— … в тыкве, а не крови. Не преувеличивай, Мотылёк. Джек-фонарь Пятый не был одарен душой, он был тварь, каких мало. Самайн еще спасибо тебе скажет, Джек-фонарь Шестой.

Мотылёк предпочел промолчать — его все равно не услышат, а если и услышат, то не поймут.

Всю жизнь за него решали другие.

Авен-туро, увлекшие его в свое путешествие.

Бродячие владельцы зверинца.

Крис Папийон, не раскрывавший свои карты.

Фэй, умолчавшая о том, кто она, и сыгравшая на первой влюбленности.

Фейри, впечатлённые его талантами.

А сейчас, стоя над безголовым, скрюченным телом, чья тыква отвалилась и тут же сгнила от старости, он впервые мог решать сам за себя. Он изменит этот мир, он вычистит этот Самайн, он заставит мир стать хоть чуточку лучше — хватит ему прятаться за желанием летать.

Он смотрел на пришедших отпраздновать свою победу Фею и Кревана… Он смотрел на недовольного Граната… Он смотрел на ничего не понимающего в случившемся Криса Папийона…

Джек-фонарь Шестой твердо сказал:

— Я король Джек-фонарь Шестой. И это моя земля. И отныне по ней под угрозой смертной казни нельзя ходить ни лорду Кревану, ни леди Фэй, ни лорду Гранату. И это мое слово. Слово короля.

Креван выругался, Фэй побелела, а Гранат спокойно заметил:

— Им, как сделавшим свой ход в игре, ты вправе отказать, а вот мне нет — я свой ход не сделал. Я еще не продумал свой ход, последний, кстати — все уже походили и проиграли. Только я, мой златокудрый мальчик, не проиграю. Жди — я сообщу, когда сделаю следующий ход…

Он пошел прочь, что-то напевая себе под нос.

Фэй, которой охранники-спригганы еще не указали на выход с Ярмарки, бросила:

— Ты дал слово, что мы выступим вместе. Ты и я с новой программой. Запомни. Цирковые всегда выполняют свои обещания, Джек-фонарь. Через седьмицу в цирке.

— Я никогда больше не буду летать, Фэй.

Она, с трудом подчиняя себе голос, сказала:

— Ты ошибаешься. Ты дал клятву, и ты придешь выступать — афиши уже расклеены. Ты же не подведешь Криса?

Глава седьмая Мотылек теряет Фэй

Он, конечно же, не смог подвести Криса. Отлежавшись после драки и залечив раны, Мотылёк пришел на представление, обещая себе, что это будет его последний полет — больше он никогда не вернется в цирк. Он еще был отчаянно зол на Фэй. Он предпочел бы рабство у Граната, чем замаранные руки хоть и в тыквенном соке. Он будет хранить Папийонов, как обещал Крису, но он сам больше не Папийон.

Довольный жизнью Стен встретил его и провел в пустую гримерку. Мотылёк быстро переоделся в неожиданно новое трико: обычно он выступал в черном, а сейчас это было сплошное золото, под цвет волос, не иначе. Он напоминал какую-то безумную бабочку. Или впервые костюмеры буквально воплотили его имя в костюме. Мотылёк. Только бескрылый. Летать он больше не будет. Это его последний раз.

Нанеся грим, он долго смотрел в зеркало, где отражался он и его проклятые золотые волосы… Его волновал один вопрос, ответа на который он так и не нашел. Может, Крис знал? Мотылёк заставил себя встать и пошел готовиться к номеру. Для начала ему нужно разогреться…

Крис привычно стоял у форганга, отслеживая представление и переживая за своих.

Мотылёк встал рядом и тихо спросил:

— Крис… Почему… Почему это происходит со мной… Почему они не могут оставить меня в покое? Что во мне такого, Крис? Что со мной не так? Почему даже Фэй… Почему даже она… Видит во мне лишь собственность?

Тот подошел ближе, забывая о представлении — Мотылёк был ему важнее всех на свете. Он с растерянной улыбкой на лице сказал то, что было очевидно для всех:

— Ты теплый, Мотылёк. Ты живой, ты удачливый, ты… Вряд ли труппа братьев Папийон стала так знаменита и так разрослась, если бы не ты.

Мотылёк возразил:

— Это ты… Ты согревал всех. Ты выкупал несчастных и давал им дом и свободу. Ты, а не я, Крис. А я всего лишь летал… Я всего лишь хотел летать и чтобы Фэй любила меня…

— Она любит.

Мотылёк угрюмо кивнул.

— Да, только по-своему, как фейри умеют любить.

Крис снова попытался оправдать Фэй:

— Она защищает тебя.

Мотылёк снова согласился с ним:

— Да, только по-своему, как фейри. И никто не видит, что я вырос и сам могу за себя постоять.

Крис хлопнул его по плечу.

— Просто никто не хочет пережить то, что случилось в пустыне. Нам тогда тоже туго пришлось, бросая тебя. Мы тогда все переругались и готовы были передраться. Понимаешь?

— Это не из-за моего отсутствия. Это из-за того, что парочка фейри решила поиграться.

В зале грянула бравурная музыка, развлекая публику, — номер эквилибристов закончился, и униформисты понеслись наводить на манеже порядок и готовить трапеции.

Мотылёк всегда перед выступлением сам проверял узлы, тросы, лестницу, но не сегодня. Сегодня за него все это проделала Фэй, отчитавшись Крису и демонстративно игнорируя Мотылька, понеслась переодеваться.

Он, выглядывая за форганг, только недовольно спросил, ничего не понимая:

— Почему нет сетки, Крис?

Тот нахмурился:

— Распоряжение Джека-фонаря Пятого. Все в цирке должно быть по-настоящему.

Мотылёк напомнил:

— Я король. Я Джек-фонарь Шестой!

Крис грустно улыбнулся:

— Но ты не отменил этот закон. Мы по-прежнему должны соблюдать его и выступать без сетки и страховки, Мотылёк. И Фэй сказала, что обсудила это с тобой.

— Фэй так сказала⁈

— Она сказала, что это ваше общее решение — не отменять выступление из-за глупого закона.

Мотылёк лишь напомнил:

— Мы с ней луну не разговариваем, Крис. Но, так и быть, мы выступим, а потом я отменю этот идиотский закон!

Запыхавшаяся, зардевшаяся Фэй подошла к ним, и Мотылёк, разворачиваясь к ней, забыл все, что хотел сказать — она была… Она была… Она была другой. Обычно на манеже её было не отличить от мальчишек-акробатов, но не сегодня. На ней был черный расшитый золотом лиф и короткие пышные штанишки — у Мотылька нижнее белье длиннее было! А еще сзади ей приделали дурацкий хвост из множества слоев кружева, хотя скорее всего это был, как его там, шлейф. И на голове! На голове была дурацкая шляпка. Его Фэй стала… Прекрасной, желанной феей. Стен, Марк и даже Гарри, пришедшие пожелать удачи, глазами пожирали его Фэй. Что будет твориться в зале, даже представить невозможно.

— Фэй… — потрясенно выдавил Мотылёк.

Она развернулась к нему и ядовито сказала:

— Выступление называется «Гимн любви». Хороши бы мы были в трико, когда не поймешь, где девочка, а где мальчик.

— Фэй… Я давно хотел сказать тебе…

— Говори, — лениво сказала она, пока шпрехштаймейстер объявлял их номер.

— Я ненавижу…

И тут грянул туш, Фэй, не дослушав Мотылька, понеслась на манеж, делая сальто. Он помчался за ней, повторяя её акробатические трюки.

Он лишь хотел сказать, что ненавидит принуждение, но выбрал явно неудачный момент. Потом, после выступления он все объяснит ей. Он все исправит. Он снова скажет, что не может без неё, попросит остаться с ним, попросит прощения. Он её любит, а значит, прощает её ошибки. В конце концов он тоже причинял ей боль, например, своим уходом без попыток объясниться.

Музыка летела над манежем, заставляя сердце в груди замирать. Рыдала скрипка и её мягко утешающе отвечала флейта. Зал не дышал, наблюдая за представлением. За его Фей.

Как она тогда летала! Он не мог не любоваться ею — живая, быстрая, отчаянно влюбленная в полет. Она выполняла каждый трюк, словно в последний раз, отдаваясь музыке и полету полностью.

Мелодия летела ввысь вместе с каждым движением Фэй. Музыка достигла крещендо, заглушая даже неистовствующий зал и взрывы аплодисментов. Мотылек ловил свою фею и прижимал её к себе, как никогда остро чувствуя её присутствие рядом. Её аромат. Тальк, пот, плотный одуряющий жасмин. Её тепло. Жар тела и дикий холод в глазах и сердце. Её прикосновения. Крепкая хватка рук и невесомые объятья. Она больше не прижималась к нему самозабвенно, как раньше. Мотылёк не мог унять дикое томление в груди, понимая — сейчас все в последний раз. Последний полёт, последний прыжок, последние объятья. Последнее тройное сальто, ставшее роковым.

Мотылёк наращивал темп, раскачивая ловиторку, вися на ней вниз головой и фиксируясь в этот раз стопами — кажется, Фэй недостаточно раскачала свою трапецию. Он должен исправить её ошибку.

Ловиторка внезапно дернулась под его весом, а Фэй уже летела. Только он ведь не скомандовал «Ап!». Он принял её, уже понимая, что они оба летят вниз.

Он мог удержаться сам, хватаясь за необорванный конец ловиторки, когда та еще просто просела. Но тогда бы Фэй упала на манеж… Этого он не мог допустить.

Он не мог позволить ей упасть в одиночестве. Только не его Фэй. Зал ахнул в едином порыве и окаменел.

Если падать, так вместе. Он поймал её растерянный взгляд и смог лишь улыбнуться, стараясь сгруппироваться так, чтобы основной удар пришелся на него.

И время замерло.

Время остановилось.

— Лети, Мотылёк! Лети! — сказала она. По его рукам потек жар её магии. — Лети!!!

И он полетел, расправляя огромные золотые крылья — главное, не думать, откуда они взялись, и откуда у Фэй, его маленькой Фэй, уже закатившей глаза, столько магии. Феи умирают, выполняя заветное желание людей стать фейри. Только он не просил бессмертия и не хотел перестать быть человеком. Фэй снова все решила за него.

Он осторожно приземлился на манеж, удобнее подхватывая Фэй на руки и на глазах у всех наклоняясь к ней — якобы целуя, а потом, изображая смущение, как глупый возлюбленный, помчался прочь за защиту форганга.

А она уже не дышала, но они цирковые, они улыбаются и играют до конца, даже если смерть настигла их на манеже.

А за спиной нарастал шквал аплодисментов.

А в руках его Фэй, которой совсем не время умирать. И тем более умирать из-за него.

Он глупо вспомнил — перед выступлением она не дернула его за косицу. Она всегда дергала на удачу, а сегодня — нет.

Крис трясущимися руками взял на руки тело Фэй и закричал:

— Доктора! Срочно доктора!!!

А за спиной все не стихают и не стихают аплодисменты — публика ждет выступления на бис…

И Стен хлопает Мотылька по спине чуть повыше блестящих крыльев:

— На манеж! Зрители зовут! Бего-ом!

И кульбит, еще кульбит, а в голове все звенит и кружится. И улыбаешься, и прижимаешь правую ладонь к сердцу, тут же салютуя зрителям. И кланяешься под про бешеный шквал аплодисментов, а в голове только одно: «Да заткнитесь вы!!! Там моя Фэй одна…», — но надо улыбаться, уходя за форганг и снова разворачиваясь, потому что шпрехшталмейстер с приклеенной к губам улыбкой не пускает — зрители еще требуют продолжения вступления.

И распускаешь крылья, летя над залом, а в голове по-прежнему лишь одна мысль: «Она там одна без меня…», — но летишь и посылаешь воздушные поцелуи дамам…

А потом снова и снова возвращаешься и машешь рукой…

И не понимаешь, почему из них двоих она выбрала его.

В гримерке Фэй было не протолкнуться. И кто все эти люди и фейри, и почему им так важно быть тут и смотреть на чужую смерть, Мотылёк не понимал. Ему нужна только его Фэй и тишина, а вместо это его останавливали и останавливали…

Креван тихо сказал ему в лицо:

— Вы всегда летите на огонь… И ничто вас от этого не отучивает. Обжигаете крылья, гибнете, и все равно летите. Бедные, глупые влюбленные мотыльки…

Он оттолкнул Кревана в сторону:

— Не льсти себе — ты не мой огонь.

Он рванул к кушетке, где лежала Фэй, и рухнул перед ней на колени.

— М-да, ни себе, ни порядочным фейри… — скривился Креван, рассматривая большие крылья Мотылька. — Пойдем, Гранат, тут нам больше делать нечего. Он больше не человек.

Гранат наклонился к Мотыльку и шепнул в ухо:

— Мой ход все еще не сделан — я не откажусь от тебя, Мотылёк.

Но тому было все равно. Его Фэй больше не было, а последними его словами к ней были «Ненавижу!» и глупая команда «Ап!».

Крис опустился рядом, приобнимая:

— Мотылёк…

— Его больше нет, я Джек… — огрызнулся он — сердцу было отчаянно больно, его словно рвали на части разъяренные боуги.

— Для меня ты всегда будешь только Мотыльком. И Фэй… Она…

— Она любила меня, — снова сказал он. — По-своему, как любят фейри, а они всегда на особинку…

Крис ласково погладил его по голове, как будто Мотылёк все еще ребенок, нуждающийся в утешении.

— Она просто сходила с ума от невозможности тебя защитить. Она не придумала иного выхода, кроме этого.

Мотыльку было больно и только поэтому ему хотелось, чтобы больно было еще кому-то, кто рядом.

— И мне теперь с этим жить. Жить с тем, что моя девушка… Моя Фея умерла, услышав от меня последним «ненавижу!»…

Ему показалось, что пальцы Фэй дрогнули в его руке, и Мотылёк приподнялся, прижимаясь ухом к её сердцу, но в ответ была тишина.

Крис сказал:

— Она знала, что это не так. Просто фейри другие. Они даже защищают шиворот на выворот.

— Если так подумать, то и лорд Креван защищает мена по-своему от лорда Граната, а тот в свою очередь защищает меня от лорда Кревана, ведь каждый из них знает, что у него-то точно мне будет лучше… Почему за меня все решают? И как мне теперь с этим жить — жить с тем, что за меня опять все решили, не спросив…

— Ты сейчас проживаешь её жизнь. Ты должен…

Мотылёк встал, больше не в силах тут находиться:

— Я знаю, что я должен. Земли Самайна всегда будут рады принять цирк Папийон. Здесь вы всегда желанные гости. Вы будете принимать меня в своем цирке?

Крис тоже поднялся.

— Конечно же, Мотылёк! Мы всегда будем рады тебе. Выступать с тобой на манеже — честь для любого.

— Я больше не буду летать. Никогда. Не смогу просто.

— Мотылёк…

— Не смогу! И не надо и тут решать за меня.

Крис положил свою руку ему на плечо:

— Я лишь хотел сказать — кем бы ты ни пришел в цирк Папийон, тебе всегда будут рады.

— Спасибо, Крис… Ты позаботишься о её теле?

— Да, конечно. Она хотела быть похороненной в Имболке.

Мотылёк сжал пальцы в кулаки:

— Черт… Даже тут обскакала меня!

Крис понял его:

— Видимо, она не хотела, чтобы ты приходил на её могилу. И, Мотылёк… Чем ты собираешься заняться?

— Тем, чем обычно — буду греть людей… Тут в Самайне слишком страшно и опасно, тут давно пора навести порядок. Этим я и займусь.

— Не забывай летать, прошу.

— Я подумаю… Я подумаю над этим. Пока же мне слишком больно.

Глава восьмая Джек улетает прочь

Последующие годы Мотылёк не хотел бы помнить. После потери Фэй у него было сил жить. И крылья, эти дурацкие крылья, которые должны быть принадлежать Фэй, а не ему… Они резали все: подушки, одеяла, одежду, особенно брюки… А еще они то и дело пытались поднятым сквозняком затушить его свечу в голове-тыкве. Случись это, наверное, он был бы рад. Его заставила жить лишь маленькая испуганная девочка-уборщица, та самая, что просила его бежать. Во дворце отрицали, что знали её. Все говорили, что детей тут нет. Но исчезнувшее печенье, которое Джек оставлял на консольном столе в спальне и крошки в его кровати, подсказывали ему, что ему нагло лгали в лицо. Только через месяц он смог заловить мелкую печеньелюбительницу, заставляя её плакать навзрыд. Ей было от силы года три, может, четыре, и она отчаянно боялась всего в этом мире, особенно ведьму Пэм из Лощины и динни ши Кревана и Граната. Что ж, ему пришлось пообещать, что они никогда не смогут причинить ей боль. Они никогда не приблизятся к его леди Опочивали.

И видят боги этого погибшего мира, он сдержал свое слово. Он вычистил Самайн от швали и тварей, от гоблинов и ведьм, от мертвяков и динни ши. Потом он встретил Джека с Вики и понял, что его время в Самайне пришло к концу… Только Сэнди-Песочник запретил просто так передавать корону Самайна. Он сказал, что её надо заслужить. Джек, потерявший Вики и все же вернувшийся за ней из своего Счастливого дня, доказал, что достоин короны. Теперь надо выполнять свою часть сделки — прожить жизнь Джека.

Мотылёк молчал, сидя на бортике манежа. Зря все же Гранат пришел и разбудил память. Зря…

Он встал и прошелся по манежу, не зная, куда себя девать от боли. Его Фэй. Его Фея. Его любимая фея… Фея, научившая его летать. Фея, подарившая ему крылья. Фея, не пережившая его слов о ненависти…

Гранат кашлянул, напоминая о себе:

— Мотылёк…

Он резко развернулся. Серпантин, щедро разбросанный повсюду намотался ему на ноги.

— Не смей называть её имя.

— Да я уже понял, что ты до сих пор помнишь эту наглую феечку. И все, я молчу. Я тебя ей не отдал бы никогда. Ты — мой.

Мотылёк скривился.

— Она так тоже говорила.

Гранат махнул рукой, мол дело далёкого прошлого, и кто помянет, тому глаз вон.

— Говорила и говорила. Ты мне лучше скажи об участи другой феечки. Или Вики ведьма?

— А ты не видел её?

Мотылёк дернул ногой, разрывая серпантин.

Гранат качнул головой:

— Нет, Джек еще не соизволил нас с ней познакомить… Наверное, сам строит планы на эту девочку… Так… Я отвлекся. Прежде ответь — что ты будешь делать с горюющими родителями Вики? Они же даже попрощаться с дочерью не успели. Или ты им притащишь хладный труп Вики? Усыпишь её в лучших традиция Шекспира?

Мотылёк криво улыбнулся.

— Вики тоже поедет со мной. И в каком-нибудь Тьмутаракани дзен, йога или здоровое питание вылечат Вики окончательно… Вики же хорошая девочка — она будет звонить родителям, она их не забудет… И не нуди — все будет хорошо. Лучше скажи — ты же пришел сделать свой очередной ход в игре, да?

Гранат благородно возмутился:

— Вот еще. Я ругать тебя пришел.

— За что? — удивился Мотылёк. То, что его будет ругать именно Гранат, он не ожидал. Ведь с точки зрения этого фейри, для него все складывалось удачно — Мотылька больше не защищал Самайн.

— За амнезию Джека, — сурово сказал Гранат. — Из-за тебя он чуть не потерял Вики. А я тебя всегда считал хорошим мальчиком… За что ты так с ним?

— Не поверишь — не я.

Гранат и впрямь не поверил:

— Чтобы кто-то пошел против воли самого Джека-фонаря Шестого? Ты прав — не верю.

— А все же такие существа есть.

— Ну-ну… Мотылёк, не надо лгать да так еще нелепо.

— Я не лгу, — спокойно сказал Мотылёк.

Гранат лишь отмахнулся от него:

— Да-да-да, все мы фейри лишь чуть недоговариваем. А ты стал настоящим фейри — так играл мальчишкой.

Мотылёк рассмеялся.

— И снова не поверишь — не играл. А если бы и играл, то все равно не им.

Гранат встал с бортика и прошелся по манежу вслед за Мотыльком:

— Да-да-да, ты опять чуть недоговариваешь.

— Это Вики привела Джека. Она пусть и не опилочный ребенок, но вся пронизана духом цирка. Я сразу понял, как увидел эту парочку, пришедшую на Ярмарку — они то, что я давно ждал. Я видел их каждый Самайн, когда получал свободу. Разные ярмарки, разные цирки, разные труппы… Но они всегда приходили. Вики и Джек, Джек и Вики. Я ждал этой осени безумно долго — я заслужил свободу, а они заслужили свой праздник.

— Только подарил ты им праздник странновато.

— Еще раз для глухих — это не я. Это Сэнди. Тебе имя о чем-нибудь говорит?

Гранат рассмеялся, словно Мотылёк сказал отменную шутку:

— О, еще на клоуна скинь все.

— Сэнди — Песочник. Причем я не заметил, когда он стал Черным Песочником.

— Да ну! — Гранат даже на носки привстал, заглядывая в глаза Мотылька, тот все же стал такой же оглоблей, как и Джек.

Мотылёк подтвердил свои слова:

— Да… Сэнди — Черный Песочник. Тот, кто дарует последний сон, тот, кто забирает жизнь. И он не хотел отдавать жизнь Вики — он вцепился в неё всеми своим лапами. Пришлось торговаться с ним.

Мотылёк надолго замолчал.

— И? — настороженно напомнил о себе Гранат. — Представь себе, я помню, у тебя всегда были проблемы с песками.

Мотылёк вскинулся — помнить пески он не хотел. Они до сих пор приходили к нему в жарких кошмарах.

— Это вы тогда устроили проблемы, а не я. Это ты и Креван чуть не убили всех цирковых Папийона. До сих пор удивляюсь, как тебе все же хватило совести вернуть им горючку и воду до Ламмаса.

Гранат отмахнулся, как будто это то, что не стоило и упоминания.

— Потом еще раз похвалишь, хорошо? А сейчас давай ближе к делу. И ближе к Песочнику и Вики.

— Он выдвинул условия: Джек получит свою Вики только в одном случае — если вернется за ней несмотря ни на что. Если вспомнит её, вопреки всему. Только тогда Черный Песочник обещал отступить и отдать её жизнь.

Гранат прищурился.

— Я Джека две луны отпаивал своими зельями.

— Говорю же — это не я. Это Черный Песочник и его условие.

— Я на Джека даже «Осеннюю грусть» не пожалел!

О том, что Джек отказался её пить, он предусмотрительно не стал упоминать. Фейри не лгут, они просто не договаривают.

Мотылёк впервые за разговор посмотрел Гранату в глаза — прямо, открыто, неверяще, а потом сказал:

— Если это действительно так, то я твой должник.

Гранат расплылся в улыбке.

— Что есть, то есть. Ты мой должник.

— Как решишь, что хочешь от меня — просто позови.

— Да зачем же тебя сейчас звать. Я знаю, что от тебя хочу. Я хочу вновь увидеть твой полет, и теперь разговорами о том, что ты набрал вес или постарел, ты не отделаешься.

Мотылёк уточнил:

— Полет? Под куполом цирка?

— Размечтался. Я хочу увидеть тебя на фоне звезд. Я хочу увидеть тебя на свободе. Я хочу увидеть тебя на улице. И прежде, чем начнешь возражать, напомню — до рассвета еще два часа, а на улицах города угомонились уже даже самые настырные. А кто не угомонился, то настолько пьян, что не поверит свои глазам. Я хочу, чтобы ты летал, как тогда…

Летать, как тогда… Как тогда… Он не хотел, но если Гранат и впрямь помог Джеку, то за ним большой долг, и хорошо, что его легко так закрыть. Мотылёк встал и вышел на улицу, на ходу снимая с себя пальто.

— Хорошо.

Гранат удивленно сказал, устремляясь вслед за ним из шапито:

— Какой ты покладистый… Кажется, твоя благодарность ко мне гораздо больше, чем просто полет. Пожалуй, добавлю в просьбу еще одно маленькое условие — я хочу увидеть полет под небом Самайна.

Мотылёк обернулся на него, кидая в руки пальто:

— Не в эту ночь.

— Но ты же вернешься в Самайн?

— Не знаю. Зачем там два Джека?

— Ты не Джек уже, ты Мотылёк. И вернуться тебе придется хотя бы для того, чтобы забрать Джека из-под моей власти. Ты же знаешь, что Джек в первый же день знакомства сказал мне свое истинное имя?

Мотылёк, снимавший толстый, теплый серый свитер, даже застрял в нем, услышав такое. И Гранат счастливо подумал — теперь Мотылёк точно вернется в Самайн. Он вернется к нему, теперь он точно будет его, не уйдет и не упорхнет.

Мотылёк обнажился по пояс, кидая и свитер, и белую футболку Гранату.

Тот не удержался, командуя:

— И волосы… Волосы верни!

— Не много ли условий? — Мотылёк передернул голыми плечами — к утру совсем похолодало.

— Я «Осеннюю грусть» не пожалел, — коварно напомнил Гранат.

— Точно…

Мотылёк качнул головой, и вырвались на свободу золотые длинные локоны.

— Так?

Гранат осторожно потянулся к волосам, через пальцы пропуская тяжелое золото волос и чувствуя, как в него вливается лихая чужая удача. Она будет его, чего бы это ни стоило!

— Совершенно точно…

Он отпустил волосы, рука скользнула ниже, по голой коже плеча.

— А вот этого шрама я у тебя не помню.

Он погладил кончиками пальцев короткий, грубый шрам от амулета ведьмы.

Мотылёк дернул рукой, скидывая наглые пальцы:

— И что?

Граната это не остановило — его ладонь легла на грудь Мотылька, как раз поверх другого, выжженного магией отпечатка.

— И вот этого я не помню.

— Так снова же твой ход, — напомнил Мотылёк, взмывая вверх и вылетая на улицу на прозрачных, чуть отливающих серебром крыльях. Они словно были из тонкого льда — так блестели под полной луной. А еще их края были острее ножей из холодного железа.

Мотылёк лениво сделал круг над цирком.

— Кр-р-реван, — словно выругался, процедил Гранат, еле успевая выбежать за ним. — Точно, Креван. Ну, погоди, лис, ты еще пожалеешь, что опять влез!

Фейри поднял глаза вверх, любуясь Мотыльком — он просто обязан принадлежать ему. Быстрый, свободный, красивый, одаренный, добрый, удачливый — он должен быть его! А Мотылёк то ли почувствовал восхищение Граната, то ли соскучился по полетам — шутка ли, век не летал, и принялся не просто нарезать круги, а крутить в воздухе сальто одно за другим. А потом, чуть усталый, пропотевший — локоны потемнели, становясь старым золотом, он приземлился возле Граната:

— Доволен?

— Доволен! Только не забудь — ты обещал вернуться в Самайн. Моя дверь в Осень по-прежнему там же, я её для тебя даже перекрасил в ярко-золотой цвет… Этот полет так, принят в качестве предоплаты. Расплатишься окончательно в небе Самайна.

Мотылёк протянул руку:

— Одежду верни…

— Держи, конечно. — Не заметить гусиную кожу у Мотылька было сложно — все же холодно в этот Самайн. — Одевайся, еще посидим, поболтаем, как в старые времена…

Мотылёк криво улыбнулся, прижимая к себе одежду, и внезапно взвился вверх, нависая над Гранатом вниз головой.

— Перебьешься. И настоящее имя Джека ты не знаешь. Я двадцать лет его ждал. Неужели ты думаешь, что я забыл про тебя и твои замашки? Настоящую метрику видел только я. И не-е-ет, я не глупец. Ратуша сгорела два десятка лет назад. Документы из школы были украдены, электронная база документов пожрана вирусом, память родителей Джека я подправил. Никто, кроме меня, не знает настоящее имя Джека. И, заметь, имя Вики тоже. — Он чуть подлетел ближе к лицу Граната и выдохнул: — А я даже под пытками не выдам их истинные имена.

— Ка… какими пытками⁈ — ошеломленно прошептал Гранат.

Мотылёк не ответил — он быстро рванул вверх, не позволяя Гранату схватить его — рука фейри только и успела уцепиться за тяжелый ботинок, о чем Гранат тут же пожалел — пинаться Мотылёк всегда умел.

— Вот же… — выругался фейри, прикладывая руку ко лбу, куда пришелся удар тяжелого ботинка. — Креван, и за это ты тоже ответишь!

Гранат поднял голову вверх, пытаясь разглядеть Мотылька на темном небе, но тот уже улетел.

— Удачи, Мотылёк.

Фейри принялся расстегивать левый манжет — там, под тонкой тканью сорочки на предплечье прятались ножны с серебряным кинжалом. У Граната оставалось еще одно небольшое дело в цирке.

Песочник так и не сменил свой вагончик с улыбающимся клоуном на стенке. Кажется, он даже и не знал, что изменился. Песочник спал — он так громко храпел, выдавая длинные рулады, что его было слышно даже на улице.

Гранат тихо взломал замок и вошел в вагончик. Невесомо, так что ни одна песчинка и пылинка не сдвинулись со своего места, он дошел до кровати Песочника, и серебряный кинжал нашел новые ножны в груди бывшего клоуна.

— Это тебе за попытку испортить мои волшебство!

Гранат не то, чтобы был мстительный, просто на память не жаловался. Он долго — почти луну готовил для Джека зелье для памяти, а этот… Этот… Этот Песочник взял и взорвал его чашку (любимую, кстати — Гранат любил все свои вещи), уничтожая её ядерным взрывом!

Гранат пошел прочь, под ногами скрипел песок — Сэнди после смерти рассыпался огромной кучей наворованного из детских глаз песка.

Глава девятая Мотылек обретает любовь

Он стоял, прислонившись лбом к золотистой двери.

Он вспоминал — «Осенняя грусть»!

«Осенняя грусть», которую Гранат давал Джеку, чтобы тот вспомнил Вики.

«Осенняя грусть», которую Гранат принес ему в цирк. Что этот фейри хотел, чтобы он вспомнил?

Он никогда не жаловался на свои воспоминания, но Гранат явно хотел, чтобы он что-то вспомнил. Только… Что? Или… Кого?

Можно было биться головой об дверь, но новых воспоминаний это все равно бы не дало, да и искажений в памяти Мотылёк не заметил. Оставалась только одна возможность, в которую верить не хотелось. Совсем не хотелось, потому что тогда получалось, что Крис предал его, а это невозможно.

Он рывком дернул на себя дверь и через коридор, мимо кладовки и небольшой пустой кухни прошел в зал бара, остановился перед Гранатом и сказал:

— Один… Нет, два…

— Кофе? — лениво процедил динни ши, доставая мельничку и свежую пачку с зернами кофе.

— Нет. Вопроса. Первый — Крис знал?

— Нет, конечно, — тихо сказал Гранат.

— Тогда… Второй вопрос. И где её черти носят⁈

Гранат только ткнул пальцем в темный угол бара.

— Мой тебе совет — свой прежний вид верни, Мотылёк…

Тот встал так, чтобы его видел и Гранат, и Фэй:

— Два совета, прежде чем я решу — прощать ли вас. Тебе… — Он ткнул правой рукой в Фэй. — Никогда больше не играй никем. Никогда больше не пытайся причинять добро. И тебе… — Он ткнул в Граната уже указательным пальцем левой руки…

— Этотретий совет, — буркнул Гранат.

— Не сбивай. Фэй получила свой совет, теперь второй — тебе. Если тебе нужен друг, то повторяй за мной: «Мотылёк, прошу…»

— Эм, может, все же кофе? — миролюбиво предложил фейри, высыпая зерна контейнер мельнички.

— Я сказал — повторяй за мной!

Гранат сглотнул.

— Мотылёк, прошу…

— … будь моим другом!

— … будь моим другом… — обреченно повторил динни ши.

Мотылёк подошел к нему ближе и сказал:

— Не бойся, Кревану я при случае тоже самое скажу. Неблагие фейри так отчаянно набивающиеся в друзья — это должно быть интересно.

Фэй встала и осторожно подошла к стойке. Мотылёк вздрогнул — она ничуть не изменилась. Те же короткие волосы, те же ясные глаза, только улыбка почему-то грустная и неуверенная. А еще на ней было непривычное длинное платье с турнюром — в цирке она предпочитала одеваться в мужское. Мотылёк заметил, что элегантное, черное платье ей невероятно шло, подчеркивая её точеную фигуру. А еще была кокетливая шляпка, а еще черные же перчатки — наверное, у неё был траур, наверное, она потеряла дорогого для себя человека. Или фейри. Мотыльку хотелось обнять её и утешить, как раньше, но он знал — он этого себе позволить не может. Он больше не её, а она его никогда и не была. Да и заставлять её признаваться в том, что она — его, он никогда не будет.

— Мотылёк… — еле слышно, как сонный ветер, запутавшийся в ветвях ивы, сказала она. — Я просто хотела, чтобы ты перестал меня ненавидеть.

— Очень странно ты это проделала, если честно. Достаточно было сказать: «Прости!».

Она грустно улыбнулась, стараясь не смотреть ему в глаза.

— У меня больше нет над тобой власти, не бойся меня, Мотылёк. И Креван тебе не друг.

— Для всех было бы лучше, если бы Гранат сразу раскрыл свои карты, а ты бы не лезла в его игру.

Фэй криво улыбнулась.

— На Гранате не написано, что он хороший.

Динни ши обиженно выпрямился. Его голос был полон вселенской печали.

— Я по-твоему могу бытьплохим ⁈

— Поверь… — Мотылёк поймал пальцы Граната, где красовались шрамы от зубов, полученные им в пустыне давным-давно. — Тогда ты мне казался ОЧЕНЬ плохим.

Он снова повернулся к Фэй. Та осторожно, словно боялась поверить во что-то, приподняла руку — Мотылёк был готов отпрянуть, если её пальцы привычно зароются в его волосах. Но нет. Фэй лишь провела рукой по его заросшей щетиной щеке, и Мотыльку стало стыдно, что он не побрился после праздника и пришел сюда дурно одетый.

Она еле слышно сказала — музыка в баре специально замолкла, чтобы ей не мешать:

— Если ты думаешь, что это я, адски хохоча, ножом пилила тот трос в цирке, то ты ошибаешься. Я даже не помню, кто его тогда должен был проверить? Стен, Марк, Гарри? Но точно не я и не Крис. Вот это я помню. Я всегда знала, что феи способны дарить своим возлюбленным бессмертие фейри. Но я слабая фея, я пыталась, я много раз пыталась, но ничего не получалось. Или мне не хватало сил, или я тебя мало любила. А тогда, когда порвался трос, когда ты еще мог схватиться за ловиторку и выжить, но предпочел поймать меня и падать вместе, я вдруг смогла. Я не хотела, чтобы ты умирал. Я смогла подарить тебе бессмертие феи. Потом же… Силы покинули меня, и я глупо решила, что умираю. Я даже рада была — наконец-то ты не будешь ненавидеть меня, наконец-то я смогу оставить тебя в покое, наконец-то не надо будет думать, как получить твое прощение, которое невозможно. Я же хотела всего одного — защитить тебя от Кревана и Граната. Просто защитить. Защитить любым способом. А когда выяснилось, что я не умерла… Я решила: боуги с ним, пусть буду мертвой для тебя, зато больше мучить не буду и сама страдать.

На её глазах блестели слезы, и Мотылёк все же не выдержал и прижал её к себе, шепча в такую родную макушку:

— Я же люблю тебя, Фэй, я простил тебе все. Не сразу, конечно, я тоже был упертый и глупый, но я простил.

— Спасибо… — Она сильнее прижалась к нему, вдыхая такой знакомый, такой нужный аромат.

— Только мне тебе сейчас нечего предложить, Фэй, я бездомный, никчемный фейри. Я больше не Джек-фонарь…

— Поверь, я это знаю. Я это очень хорошо знаю…

Её пальцы странно прошлись по его груди — она словно ощупывала его, убеждаясь, что он живой, что он реальный… Она даже ущипнула себя за запястье, оставляя красный след.

Мотылёк прикрыл глаза — все, как всегда, иного ожидать от фейри глупо. Он понял, почему на Фэй траурный наряд, и он понял, почему она приехала в Самайн именно сейчас.

Он левой рукой указал на Граната.

— Ты сволочь. Ты дважды сволочь!

— Я искал её! — возмутился Гранат.

— Не лги хоть сейчас! Она приехала сама!

Фэй глухо прошептала в грудь Мотыльку:

— Я не тронула Джека. Я ехала отомстить за тебя, но я его не тронула — он такой же яркий огонек, каким ты был… Я чем хочешь поклянусь — я не тронула Джека. Честно-честно-честно…

— Я верю тебе, Фэй. И, Гранат, как ты мог⁈ Ты знал, что я жив, и не сказал ей… Как ты мог так с ней поступить! Ты же помнил, что я даже летать без неё не мог!!! И все равно сделал тоже самое с ней.

Гранат положил на стойку бара тяжелую связку ключей и твердо сказал:

— Не раскаиваюсь. Она заслужила такой же урок, что преподала тебе. Ты век страдал, а она всего пару дней… Кстати… Ты не бездомный — ты живешь на третьем этаже этого дома. Единственная просьба: если приходишь рано — не шуми. И, может… Кофе?

— Иди ты… Мы найдем с Фэй более приличное место для завтрака. — Он предложил ей согнутую в локте руку. — Ты окажешь мне честь, Фэй, позавтракав со мной? И оплатив этот завтрак — я на мели…

Она осторожно положила свои пальцы на грубую ткань бушлата.

— Я твоя, Мотылёк.

Он сглотнул и только осторожно поцеловал её в висок.

— Пойдем, я из-за этой сволочи должен тебе хороший день.

Она улыбнулась:

— А что ты скажешь о полотнах?

Он тут же возмутился:

— Выступление на полотнах⁈ Я же полетчик, Фэй! Какие полотна!?!

— Тебе не кажется, что наличие крыльев у полетчика отдает мошенничеством?

— Эм… Значит… Полотна? Вдвоем?

— Ты и я. Мотылёк и его фея. Как раньше. Кстати, меня зовут Алиш. Это мое истинное имя.

Дверь бара сама открылась, выпуская их.

Гранат все же не удержался и в спину сказал:

— Мотылёк, ты же мой?

Тот обернулся:

— Я твой, Гранат. Но ботинком в лоб прилетит тут же, как опять что-нибудь учудишь.

Глава десятая Мотылек не узнает Самайн

Она стояла на крыльце бара «Счастливые сны» и до сих пор не могла поверить — Мотылёк жив. Её Джи, которого она больше никогда, ни за что не назовет по имени, жив. Даже потеряв власть, он выжил. А перед глазами так и стояло то утро во влажном, всегда пахшем для неё надеждой Имболке, когда уличный мальчишка, пробегая вниз по улице, прокричал:

— Свежие новости, свежие новости! Король Джек-фонарь Шестой мертв! Покупайте свежие новости! В убийстве короля подозревается Джек-фонарь Седьмой! Улик против него не обнаружено! Признает ли его Самайн, как когда-то признал убийцу короля Джека-фонаря Пятого⁈

Она тогда еле развела трясущимися руками огонь в котле своего пароцикла и рванула без вещей в Самайн, даже понимая — не успеет. Ни за что, не в этот раз. Не успеет его спасти — она безнадежно опоздала, но все равно неслась сломя голову через Весну и Лето, столкнувшись в Лите со злым лордом Креваном.

Она остановилась там на дозаправку — ей нужны были вода и дизель. Дорога через пустыню коварна, уж она-то это знала. Холодало, солнце стремительно уходило за горизонт. Ветер игрался песком, гоняя его на вусмерть утрамбованной земле последней стоянки перед Июлем. Фэй стащила гогглы, скинула шлем, бросая его на багажник пароцикла, и нетерпеливо ждала своей очереди на заправку, осматриваясь.

Все нефтяные поля позднего Июня, покуда хватало глаз, были заняты стоящими, полностью заправленными поездами с топливом (над локомобилями были приподняты предупреждающие об огнеопасности алые флаги), но никто не спешил в путь — лорд Креван потрясал основательно набитым кошельком перед капитанами поездов, столпившимся у управления Дорогами. Ветер выборочно доносил до Фэй его слова:

— И чтобы… с горючкой… не… без моего ведома в Самайн!!!

Креван отдал кошелек начальнику нефтепорта.

Подошла очередь Фэй к гидроколонке, и она протянула пару золотых бойкому местному мальчишке, смуглокожему и гибкому, как гимнаст.

— Полный бак и две канистры в запас.

Мальчишка, одетый лишь в широкие белые штаны, подхваченные лентами у щиколоток, спешно занялся заправкой воды — тут она стоила гораздо дороже, чем топливо.

Фей краем глаза заметила, что лорд Креван направился к ней — уехать она не успевала. Поправив повязку на лице, она старательно делала вид, что занята наведением порядка в прицепе, купленном тут же для перевозки канистр с дизелем, но сиятельного фейри её занятость не остановила. Он склонился в поклоне:

— Добрый день, леди Фея.

Она прищурилась, поднимая на него глаза и замечая, что лис ни капли не изменился — все такой же спесивый, рыжий и злой. И привычно обольстительный — узкие штаны, черная, как крыло ворона, рубашка с кружевами, никогда не слышавшая о великом отречении мужчин, расшитый золотыми листьями жилет и наброшенный на плечи сюртук с летящими, словно крылья, шелковыми рукавами. Неизменный веер в руках и зонт-трость, где, как полагала Фэй, пряталась ныне запрещенная шпага.

Фея сделала реверанс, понимая, как смешно и при этом жалко смотрится в кожаных облегающих штанах и мужской куртке на фоне Кревана, даже в этой жаре выглядевшего свежо и прохладно, словно он прогуливается под сенью деревьев.

— И вам того же, лорд Креван. И простите, я спешу.

— Если вы в Самайн, то вы опоздали. Мэр Дампнесс и леди Голдберри из Мабона уже признали власть Джека-фонаря Седьмого. Самайн еще держится, но, боюсь, и он скоро сдастся, признавая его королем. Поздно оспаривать власть нового короля.

— Я еду не для этого, — сухо сказала Фэй.

Креван внимательно окидывал её взглядом, а потом неожиданно посоветовал:

— Возьмите с собой побольше топлива. Отсюда и до Имболка топлива отныне днем с огнем не сыскать.

— С чего бы это, лорд Креван?

— С того, что я ужасающе мстителен, как и положено рыцарю Неблагого двора.

— И кому же вы мстите?

Он поправил волосы Фэй, налетевшие ей на лицо — поднимался поющий ветер, обещая бурю.

— Тому же, для кого вы вновь купили револьвер, леди Фея. — Его взгляд остановился на кобуре, которая болталась у неё на ремне. — Вы опять заигрываете с холодным железом. В прошлый раз оно свело вас с ума и заставило творить непростительные глупости.

— Вас это не касается.

Она с трудом подавила рвущуюся следом фразу: «И глупости меня заставили делать вы!» — лорд Креван может такого и не простить.

Он кивнул.

— Как скажете. Удачи в пути, леди Фея!

Он пошел прочь, печатая шаг.

— Сволочь, — прошептала ему в спину Фэй, платком вытирая лоб после его прикосновения — оно было грязным и липким. — Обворожительная, наглая, хвостатая сволочь…

Она в качестве благодарности кинула медную монетку мальчишке, уже загрузившему дополнительные канистры с водой в прицеп, и, наплевав на предупреждение о поющих песках, рванула в Июль. Её ждал Самайн и её мелкая, ненужная Мотыльку месть. Но она фейри, она иначе не умеет…

— Фэй? — на неё с тревогой смотрел Мотылёк. — Что-то случилось? Тебе нехорошо?

Она снова ущипнула себя за запястье, чтобы оказаться здесь, в Самайне, рядом с Мотыльком, а не в жарком, ненавистном Июле — тогда ей только месть и помогла выжить. И предупреждение лорда Кревана, конечно же, будь он неладен.

Мотылёк поймал её руку и крайне возмутительно поцеловал хрупкое запястье, аккурат поверх свежих синяков. Иные времена пошли ему на пользу, лишая чопорности и излишней стыдливости. Она даже задумалась — а как теперь он отнесется к поцелуям при всех? Раньше он даже на манеже, когда в репризах надо было кого-то целовать, стеснялся и краснел хуже девчонок.

Фэй одернула черный манжет и задорно улыбнулась.

— Что ты! Сейчас впервые за долгие годы все хорошо.

— Мелкая обманщица…

Его указательный палец ткнул её в нос. Фэй приподнялась на цыпочках в попытке посмотреть ему в глаза.

— Нет. Все очень хорошо. А воспоминания… Они пройдут — мы, фейри, как никто умеем забывать.

— Как скажешь, моя фея, но я тебе все же должен хороший день. Только… — Мотылёк вдохнул полной грудью любимый воздух Самайна и признался: — Знаешь, а мне впервые за долгие годы в Самайне плохо… Тут что-то не так. Вот уж не думал, что Джек не справится…

В Самайне было странно… Уже пахло обновлением, радостью, смехом, теплом, но Мотылёк чувствовал, как Самайн жаловался ему на запахи крови, похоти, страха и липкого пота.

Мотылёк нахмурился, оглядываясь по сторонам — туман медленно, неохотно уползал обратно под холмы, туда, где болота, туда, где ведьмы, туда, где остались те, кого он сам оказался не в силах прогнать.

— Что-то тут не так…

Фэй поджала губы, а потом все же призналась:

— Тут… Без тебя было… весело.

— Фэй?

Она передернула плечами.

— Мотылёк, понимаешь…

На перекрестке, которым заканчивалась улица, показались, чуть покачиваясь, две рослых фигуры в синих форменных плащах городской стражи. Мотылёк пронзительно свистнул, подзывая к себе спригганов, напоминавших унылых пьяных старух с копьями наперевес. Он сам их учил споро приходить на помощь горожанам, только он совсем не ожидал, что те рванут к нему настолько быстро — один удар сердца, и он уже болтался в небесах под пьяные вопли спригганов.

— Милорд!

Спригган по кличке Рябина перекинул его в руки Березы, который в свою очередь прорычал:

— Р-р-разр-рази меня гром, вы живы!

— Ей, небеса, живы!

Его снова и снова перекидывали из рук в руки — нельзя забывать, что спригганы потомки великанов, и в любой момент могут вернуть себе правильный рост.

Мотыльку слишком быстро надоело быть мячиком в чужой игре, и он взмыл в небеса — крылья, расправляясь, прорезали одежду на спине своими острыми концами.

— Ей боги, живой! — снова благоговейно повторился Береза, застенчиво покрываясь листвой на кряжистых руках.

Мотылёк, предусмотрительно не опускаясь на тротуар, бросил непонимающий взгляд на Фэй, предпочитавшую рассматривать брусчатку.

— Что происходит, господа?

— Теперь уже ничего, — пробормотал Береза и расцвел в улыбке, способной победить на конкурсе «Самая обаятельная бабушка вселенной».

Мотылёк осторожно опустился на тротуар, подальше от стражников.

— Ми… Ми… Милорд… Вы живы…

Рука Рябины даже прикоснулась к Мотыльку в области сердца. Дышал спригган при этом старательно в сторону — перегаром от него несло страшно.

Береза гордо сказал:

— Я же говорил, что леди Фея не просто так запретила три дня назад драконить Седьмого!

Рябина возмутился:

— Да ты сам не верил её словам! Кто вчера предложил пригласить Даму в чепце⁈ Ты или я⁈

— Даму… В чепце⁈ Вы с ума сошли⁈ — возмутился Мотылёк. — Мы же её еле выпроводили с Сонных холмов всего-то с десяток лет⁈ Что тут вообще происходит⁈ Доложите обстановку, немедленно! И почему вы в таком виде, хотел бы я знать?

— Так ить… — Рябина принялся искать пути отступления — голова Мотылька непроизвольно превратилась в тыкву, обжигая горячим и негодующим жаром свечи. Взгляд сприггана уперся в леди Фэй, и Рябина взмолился: — Леди Фея, расскажите сами, всяко лучше будет.

Фэй выпрямилась и грустно улыбнулась Мотыльку.

— Тебя тут очень любят, — сказала она, словно это должно всё объяснить.

— Я заметил! — Эмоций на тыкве отродясь не было, а голос всегда оставался ровным и гулким. — И все же…

Мотылёк качнул головой, заставляя себя вспоминать свое настоящее лицо.

— Фэй… Что тут происходит?

— Они тоже знали, что тебя убил Джек-фонарь Седьмой. Тут все знали и мстили, как могли.

— О, святое Колесо…

Он перевел потрясенный взгляд с Фэй на спригганов. Те растерянно улыбнулись и взмолились:

— Милорд… Поговорите с леди Адель, а мы, пожалуй, помчимся в Управу — светает уже. Заодно предупредим всех, чтобы выходили на улицы, как положено.

И, не дождавшись разрешения, спригганы бодрым шагом направились прочь, уже на перекресте вспоминая о том, что они закон. Береза прокричал:

— Леди Фея, учтите, с этой минуты вам вновь запрещено находиться землях Самайна — распоряжение Джека-фонаря Шестого!

Рябина грозно добавил:

— Вас ждет смертная казнь!

Фэй зло крикнула им:

— И лорду Кревану не забудьте об этом напомнить!

Спригганы вжали головы в плечи и умчались прочь — не бояться лорда Кревана Джек-фонарь Шестой их так и не научил.

— И этот тут? — уточнил Мотылёк.

Фэй кивнула, а потом застенчиво добавила:

— И он… Он тоже… веселится.

Мотылёк сжал руки в кулаки.

— Прости, Фэй, мне надо во дворец. Я обещал тебе хороший день, но, кажется, не могу выполнить свое обещание.

Она твердо сказала:

— Я с тобой. И еще утро — день еще не начался.

Мотылёк поднял голову, смотря в сторону вершины холма, где стоял огромный, монументальный королевский дворец — идти туда не хотелось. Далековато.

Фэй улыбнулась и предложила:

— Хочешь, прокачу?

— В смысле? — не понял её Мотылёк.

— Сейчас… Сбегаю в гараж у Граната и заберу своего коня.

Она легко помчалась прочь, не дожидаясь согласия, и Мотылёк понял — она по-прежнему игралась с холодным железом, с тем, что для неё опасно и даже смертельно. Он до сих пор не понимал — как она выживала в мире цирка, где никуда не сбежать от холодного железа? Он принялся плести из своих волос тонкую косичку, а потом обрезал её под корень об острый край крыла — если она не в силах защитить себя, защищать её будет он.

Дворец при виде Мотылька заскулил, как потерянный щенок, и тут же ужался, теряя весь пафос и мрамор, становясь уютным теплым домом из красных кирпичей, от цокольного этажа и до мансарды заросшего мелким плющом. Фэй, которая после того самого неудачного выступления в цирке, больше никогда не бывала в Самайне, удивленно приподняла брови.

— Однако… Тут даже дома тебя слушаются.

Она откинула вниз подножку пароцикла.

Мотылёк, задумчиво стоя на ступеньках королевского дворца, пожал плечами, рассматривая Самайн.

— Если относиться ко всем по-доброму, то и ответят тем же.

Фэй тактично напомнила:

— Джеку Седьмому это не помогло.

Она встала с сиденья и потянулась, разминая уставшие мышцы — она не умела долго сидеть на одном месте. Мотылёк только прикрыл глаза — даже в полностью закрытом черном платье она была безумно соблазнительной и желанной. Только сможет ли она принять нового его?

Фэй обогнула его, прыгая по ступенькам — Мотыльку на миг показалось, что не будь на ней чопорного платья, то прошлась бы как раньше — на руках или делая кульбиты. С неё бы сталось.

— Ты идешь? — спросила она, прыгая через две ступеньки вверх, а потом на три вниз.

— Сейчас, секунду. — Он вернулся к пароциклу и завязал на руле свою обрезанную косицу. Для верности прошептал в холодное железо: — У тебя нет власти над моей феей. А попытаешься — отдам на переплавку и куплю более покладистое железо.

Он выпрямился и пошел вслед за Фэй. Та замерла, не двигаясь. Она даже улыбку свою где-то потеряла. Глаза потемнели и налились страхом и гневом — Мотылёк даже знал, чем это ему грозит. Раньше ему в таком случае говорили: «Не твое дело! Уши заткнул и иди!» — или, еще хуже, просто выкручивали руку в болевом захвате и насильно уводили. Сейчас же… Она или примет нового его, или им станет окончательно не по пути после одного хорошего дня вместе. Даже ради собственного счастья он не позволит Фэй стирать его вековой опыт.

Он замер на две ступеньки ниже неё, чтобы их глаза были на одном уровне.

— Что-то не так?

Его сердце безумно летело куда-то прочь из его головы — сейчас решалось все.

Она тяжело кивнула.

— Измени, пожалуйста. Так нельзя. Я же не смогу тебя защитить!!! — Её голос сперва упал до шепота, а под конец она почти кричала, закусывая тут же кулак, чтобы подавить рвущиеся слова, которые могут их снова поссорить.

— И не надо, Фэй. — Он притянул её кулак к своим губам и осторожно поцеловал хрупкие костяшки. — Не надо меня защищать — я вырос и могу сам за себя постоять. Заодно, как выяснилось, за меня вон… Весь Самайн без спроса может кинуться.

— Я… Я не… Я…

На её ресницах дрожали непрошенные слезы — совсем как раньше.

Он сам понял и не стал напоминать, что когда-то она отказалась от него. Она была такая потерянная и… знакомая, словно века для неё и не было. Мотылёк веско произнес, чтобы унять её начинающуюся истерику:

— Ты не потеряешь меня. Обещаю. И… — Он пытливо посмотрел ей в глаза. Она может и не простить такого вопроса, но фейри весьма вольно обращались со временем, уж это он знал. — Сколько времени для тебя прошло с нашего расставания? Для меня век. А для тебя?

Она отвернулась, но все же ответила:

— Можешь презирать, но… Всего три года.

Он притянул её к себе, обнимая.

— Представляешь, я старше тебя на целый век. Я могу сам себя защитить.

Она прошептала ему в грудь:

— Полвека. Всего полвека. Когда мы встретились, мне было почти сорок… И… Лорд Сам-себя-защищу, ты и Граната освободишь от власти холодного железа?

— Он мне друг — он помог мне вернуть тебя. Сам бы я никогда и ни за что не вернулся бы в Самайн. Я сделал для Самайна все, что мог…

Фей отшатнулась, испуганно всматриваясь в Мотылька.

— А Креван? Что ты будешь делать с ним?

— Подумаю… Быть может, тоже освобожу.

Она окончательно вырвалась из его объятий и только сказала:

— Ты ничего не знаешь о Креване, но уже хочешь ему помочь. А он тебя чуть не убил в пустыне.

Мотылёк быстро поцеловал её в чуть шелушащийся кончик носа.

— Я же сказал — я подумаю. Понимаешь? Так-то и Гранат — не ходячее добро. Он совсем не добро.

— Я тоже, — глухо сказала она.

— Я знаю…

За спиной Фэй раздалось могучее покашливание, а потом леди Адель сухо сказала:

— Милор-р-рд, если вам еще не надоело обниматься, то…

Мотылёк уткнулся своим лбом в лоб Фэй.

— Прости, это моя придворная дама… Бывшая придворная дама — леди Адель. Если не отреагировать на неё достаточно быстро, то…

— Пойдет в ход скалка? — еле слышно закончила Фэй.

— Ка… Ка… Какая скалка? — Мотылёк даже отстранился, потрясенно рассматривая Фэй. — Леди Адель застенчивая и мнительная — она может обидеться, что ею пренебрегают, и даже решить, что она тут больше не нужна… А она тут очень нужна. — Он быстро в очередной раз поцеловал Фэй в кончик носа и отстранился, замечая, как леди Адель непринужденно прячет скалку в своих бездонных карманах юбки. — Леди Адель?

— Ну, наконец-то! — Адель, зеленея в робком смущении, подскочила к Мотыльку, крепко прижимая к груди, так что его кости затрещали, а ноги привычно за сегодняшний день потеряли прочную опору под собой. Мотылёк хлопнул было крыльями, но вырваться из объятий распереживавшейся леди Адель ему не удалось. Ему громко засопели в макушку. — Милорд… Ну как же так! Ну как вы могли бросить нас… Я же… Мы же…

Самое страшное в положении Мотылька было то, что ни погладить леди Адель по плечу, успокаивая, ни пробормотать что-то утешающее в её огромную, крепко обтянутую платьем грудь, не удавалось.

— А… дель… По… жа…

В ответ его лишь сильнее прижали к себе.

— Впервые без этой дурацкой «леди», милорд! Ради этого можно было и пострадать чуть-чуть…

Спасла Мотылька Фэй — она сказала:

— Адель, пожалуйста, отпустите лорда Мотылька… Он же безумно смущен — так компрометирует молодую леди, то есть вас.

— Святая ступица… Конечно же… — Адель отпустила Мотылька, и он предпочел отлететь чуть в сторону от её крайне длинных рук. — Ох ты ж… Вы опять летаете! А я уж и не надеялась! — Она всплеснула руками и бросила уничижающий взгляд в сторону Фэй. — Это из-за вас… Так и быть, прощаю и разрешаю проследовать за нами во дворец.

Адель тут же развернулась к Мотыльку и, улыбнулась, приглашающе качнула головой в сторону дверей:

— С возращением, милорд! И пойдемте-ка на кухню быстрее — у меня там булочки в печи доходят. Вы же с утра вечно голодные…

Глава одиннадцатая Мотылек понимает, что друзья — страшная сила

Сразу поговорить не удалось — Адель суетилась, накрывая завтрак на стол в большой, уютной кухне, и только за чаем Мотыльку удалось спросить то, что его беспокоило:

— Леди Адель, и как вам Джек?

Она поджала губы, и у чашки с чаем, которую Адель держала в руках, сломалась ручка.

— Милорд… Я бы не хотела это обсуждать… Вы живы — это главное. Теперь в Самайне все будет хорошо — король вернулся.

— Я не король. И корону себе возвращать не буду. Теперь король Джек-фонарь Седьмой — он умеет все, что нужно Самайну.

— Но… — Леди Адель воинственно вскинулась, а Фэй тактично уткнулась взглядом в свою чашку с чаем. — Для всех нас король — вы!

Мотылёк горько улыбнулся, ему было жаль разочаровывать крошку Адель, но планы менять он не собирался.

— Это не так. Я вам не раз говорил, что нашел короля гораздо лучше, чем я. Я вам говорил, что скоро передам всю власть ему и его спутнице. Я просил вас хорошо его принять — я вам говорил, что Джек хороший мальчик…

Леди Адель сурово сказала:

— Во-первых, он пришел один. Во-вторых, лорд Креван сказал, что вас, возможно, убили. В-третьих, никаких распоряжений от вас мне не поступало. И, милорд…

Мотылёк нахмурился — он мало что понимал, особенно причем тут Креван.

— А письмо?

— Какое письмо, милорд? — непритворно удивилась Адель.

— Я отправлял вам пи… — Он замолк, внезапно все понимая. — Сэнди… Чертов Песочник… Мало того, что память стер мальчишке, так еще и письмо перехватил… Простите, леди Адель. Я был не прав, обвиняя вас в том, что вы не послушались меня… Но… Я все же не понимаю одного — как вы могли поверить в то, что Джек мог причинить мне вред. Джек же хороший парень. Это же огромными буквами на нем написано.

Леди Адель твердо сказала, отставляя в сторону несчастную чашку, пока не сломала её полностью:

— Самайн еще помнит, что и хорошего мальчика можно заставить убивать.

Мотылёк старательно мягко, положив свою ладонь поверх дрожащих пальцев Фэй, напомнил:

— Это было давно, и это давно прощено.

Адель нахмурилась и сердито возразила:

— Но не забыто, милорд. Я еще помню окровавленного, заплаканного мальчика на ступеньках королевского дворца, оставшегося в полном одиночестве, потому что все его близкие отказались от него.

Фэй заставила себя выпрямить спину, и Мотылёк знал — это плохой сигнал. Когда Фэй боялась, она творила всякие глупости.

— Крис остался, леди Адель. — Он повторил: — И еще раз — это дело прошлого. Не стоит его вспоминать.

Но остановить тролля, решившего прочитать нотации, крайне сложно, если не невозможно.

— Я еще помню, как бегала к вам каждую ночь, когда вы орали от ужаса во сне, милорд.

— Леди Адель! — чуть повысил голос Мотылёк, — хватит.

Фэй сложила руки на груди и сказала:

— Я это тоже помню, леди Адель. И отнюдь не горжусь своим поступком. И огромное вам спасибо за что, что вы были с Мотыльком тогда, когда я его сломала и бросила. И… Прошу прощения, что причинила вам столько переживаний за родного вам человека.

Адель хмуро проворчала:

— Прощены, леди Фея, но не думайте, что я это забыла.

Мотылёк мягко попросил своих дам, ведь каждая ему была по-своему дорога:

— Леди, давайте оставим прошлое — прошлому. Век прошел, хватит об этом. Давайте лучше вы расскажете о событиях недавнего прошлого. Что вы сделали с Джеком-фонарем Седьмым? В Самайне пахнет страхом и кровью, леди Адель, а так быть не должно.

Леди сглотнула и робко напомнила:

— Вы же помните, что мы решили — вас убили?

— Помню.

— И мы… Мы сопротивлялись, как могли.

— Например, леди Адель?

Она сказала наименее страшное:

— Почти вся стража ушла в отпуск.

Мотылёк подался вперед — такого он не ожидал. Тем более от Адель, которая сама боялась когда-то тех, кто прячется под покровом Самайна.

— Вы оставили Самайн без защиты⁈

Это было делом всей его жизни — сделать Холмы осени безопасными, а его предала Адель… Она возмутилась:

— С чего бы без защиты? У нас был молодой и рьяный Джек-фонарь Седьмой. Он справлялся… Как умел.

— Почему оставшиеся в городе спригганы охраны пьяны?

Адель сглотнула и призналась:

— Потому что я открыла королевские погреба.

— Я-я-ясно… — протяжно сказал Мотылёк, кроша булочку на стол. — Надо же… Королевские погреба… А как же лепреконы?

Фэй фыркнула, вспоминая ночные пробежки клуриконов, а Адель сдавленно пробормотала:

— Так в этом и весь расчет был.

Мотылёк негодовал:

— Небеса… Вы споили лепреконов⁈ И как город перенес ночные скачки клуриконов? И где вы взяли для них овец?

Адель безнадежно повторила:

— Так в этом и был весь расчет.

— То есть вы специально рассорили Джека с фермерами? Так получается? Или вы все же договорились с фермерами, обещая им оплатить убытки?

— А вот таких планов, милорд, не было.

Адель развела руками, признаваясь в ошибке. Мотылёк скрипнул зубами от бессилия. То, что его любимые Холмы погрузят в беззаконие именно Адель и его самые близкие друзья, у него в голове не укладывалось.

Фэй накрыла кулак Мотылька своей ладонью.

— Тебя тут любят.

Он пробормотал:

— Я заметил… Значит, вы разрешили воровать овец у Бейкеров?

Адель лишь опасливо кивнула. Мотылёк отложил несчастную, почти не уцелевшую булочку в сторону. У него было много вопросов, которые теснились в голове, пытаясь прорваться. Одно он понять не мог — как мелкие лепреконы, еще и пьяные вхлам, умудрялись воровать овец с гигантских фермерский поездов?

— Как лепреконы похитили овец из шестимет… Из платформы, высотой более трех этажей?

Леди Адель предпочла умолчать свое участие в этом преступлении, Фэй тоже не стала рассказывать, как застала леди Адель, сгружающую с высокой платформы овец в загребущие руки клуриконов.

Мотылёк понял, что правды он не дождется, поэтому лишь сказал:

— Дальше. Дальше о ваших подвигах.

— Мы разрешили гоблинам воровать фрукты, вдобавок запретили Бланкам торговать в Самайне… Ну и добавили проблемы с топливом — Джек и фермеры не могли поделить дизель…

— Еще. — Мотылёк прикрыл глаза — такого он не ожидал. Леди Адель оказалась крайне предприимчивой. Она уже не так бодро, продолжила каяться в грехах, хотя именно сожаления в её голосе не было:

— Еще… Пригласили парочку ведьм… Хороших, конечно, — спешно добавила Адель, видя, как занимаются огнем волосы Мотылька.

— Ещё… — уже безнадежным голосом сказал он.

— По ночам выпускали Храмовую жуть.

— Еще…

— Запустили огневок, пообещав всем дать имена.

— Еще…

Он уже заледенел, и его не согревала даже теплая ладонь Фэй поверх его пальцев. То, что любовь к нему может вылиться в такое, он не ожидал. Никогда больше он никому не позволит очароваться собой.

— Цирковым танцовщицам предложили чуть поиграть на улице…

Мотылёк подался вперед — цирковая семья для него была важнее всего, а их так подло использовали в игре! Адель твердо сказала:

— Именно поиграть, не смотрите так ужасно! Спригганы были рядом и держали все под контролем. Я бы никому не позволила обидеть наших девочек. Зато Джек был сильно впечатлен.

— Еще… — безнадежно выдавил он. Мир фейри огромен и, как правило, жесток. — Это же не все?

— Наняли клоунов… Ну как… Они не клоуны, конечно, были. Так… Горожане из тех, кто любит пугать…

Они еще и горожан совратили! Мотылёк взвыл:

— Небеса, за что мне такая любовь, леди Адель⁈ И не надо отвечать — я, должно быть, ужасен, раз ради меня вы творили с моим Самайном такое…

— Милорд, но мы не могли признать власть убившего вас! У нас не было выхода!

— И что же вы еще сделали?

— Запустили дуллахана… Парочку великанов, поспокойнее. Ну и наги…

Мотылёк, заметив, что Адель не собирается продолжать, сам спросил:

— Что вы сделали с этими хорошенькими змейками?

Взгляд Адель метался по кухне.

— Ну… Они стали танцевать немного другие танцы… И после выступлений Лига защиты нравственности забрасывала Джека гневными письмами. Джек воспитывал нагинь, но они продолжали танцевать… Джек потом стал выселять их из города. Тогда в дело вступил Клуб настоящих мужчин — они писал гневные петиции с требованием вернуть нагинь, творческое достояние Самайна… Если это не помогало, то потом наги писали слезливые письма о том, как малыши-наги помирают без тепла на улицах. Присоединялся Комитет борьбы с бродяжничеством… Джеку приходилось выкупать нагов из тюрем, он возвращал нагинь, а потом все начиналось по новой — танцы, грабежи, письма, жалобы…

— И грабежи? — выхватил Мотылёк из её рассказа.

Адель старательно невозмутимо сказала:

— А разве я не говорила? Во время гипнотических танцев посетителей обирали до нитки… Но Джек все возвращал!

— Вы страшная женщина, леди Адель. — признал Мотылёк.

— Я справедливая, как боглы, — обиделась она.

— А эти-то тут причем? Вы и их позвали?

— Нет, конечно. Они злобные и мстительные — я не рискнула…

Она взяла со стула чьи-то джинсы и принялась распарывать на штанинах свежие швы.

Мотылёк спросил самое главное — теперь ему было уже все равно, леди Адель мало чем могла его напугать:

— Почему в Самайне пахнет кровью?

— Ну… Так… Не знаю…

— Леди Адель?

Фэй вмешалась, спасая леди:

— Она тут ни при чем. Это Креван. Он убил одного фейри, Ведьму Пэм из Лощины и Башмачника. Еще в Самайне было несколько загадочных смертей старух, но я не знаю, имеет ли Креван к ним отношение.

— Святое Колесо, этот-то что тут забыл… — потрясенно пробормотал Мотылёк.

— Он нехороший и любит веселье, — сухо напомнила Фэй.

Мотылёк вновь качнул головой — для него это все было слишком.

— Это все?

— Вроде бы, — неуверенно сказала леди Адель.

— Хорошо… Хотя я до сих пор не понимаю одного — Джек же хороший! Он безнадежно хороший… Как вы так с ним могли…

Фэй ответила первой:

— Так в этом-то и была проблема, Мотылёк… Был бы Джек плохой — мы бы, не задумываясь, убили его…

Адель спешно вмешалась:

— … и искали бы вас. А он был хороший, вот и пришлось проявлять чудеса смекалки.

Мотылёк качнул головой, руками закрывая лицо.

— Я даже не знаю — смеяться мне или плакать. Еще что-то было?

Адель качнула головой.

— Нет. Леди Фея попросила оставить его в покое. Аккурат после забега с овцами.

— И почему же вы её послушались?

— Потому что она попросила это вашей памятью. Мы не смогли отказать в память о вас. Мы смирились с Джеком по просьбе леди Феи. А вчера он еще и доказал, что безнадежно хорош, когда привел леди Вики.

Мотылёк качнул головой, не в силах подобрать слова — его обуревали странные чувства, с одной стороны — он ужасающе злился на Адель и своих бывших подданных, а с другой…

— Я не заслужил такую любовь, — он пробормотал себе под нос.

Адель предусмотрительно молчала, не желая больше вызывать гнев в бывшем короле. А Фэй… Фэй внимательно рассматривала Мотылька. Она не могла не заметить — её Мотылёк менялся прямо на глазах. Еще в начале разговора он был мальчишка-мальчишкой — огромные, наивные глаза, пухлые губы, смешная редкая щетина на подбородке. Он был тем самым мальчишкой, в которого она влюбилась тогда в цирке, лишь почувствовав чистоту его души. То, что его удача воплощает все, даже нескромные, мечты, она узнала гораздо позднее… Сейчас же… Черты его лица стали резче, на носу появилась горбинка — когда-то в драке он пропустил удар в лицо, появились тонкие морщинки вокруг глаз, взгляд стал жестче — он, действительно, прожил век и повзрослел. И нужна ли ему по-прежнему взбалмошная девчонка, какой осталась она, Фэй не знала.

Его рука вновь закрыла её вздрагивающие пальцы.

— Фей… Все хорошо. И ты молодец, что остановила всеобщее безумие… Только потом мне все про Кревана и убийства расскажешь. Я должен знать, чтобы решить — виновен ли он и как его остановить.

Фэй закрыла глаза — зря она поддалась моменту и сказала про Кревана… Очень зря.

Мотылёк повернулся к ней — она снова сомневалась в нем. И ему было страшно — сколько еще раз ему придется повторять фразу о том, что он взрослый, чтобы она наконец-то запомнила. А уж когда она сможет поверить в эту фразу — даже небесам неизвестно.

— Я справлюсь, Фэй. Я обязан помочь Джеку…

— Я…

Фэй замерла, не зная, что сказать. Что бы она не сказала — все будет неправильно. Её спасли раздавшиеся в коридоре шаги — в кухню влетела смуглокожая, внезапно лысая девушка, одетая в явно чужое — настолько ей была велика одежда. На ней была странная кофта с капюшоном и короткие смешные штаны. Ноги девушки были босыми. Она влетела, освещая кухню своей улыбкой, словно из-за мрачных туч наконец-то вышло солнце, и Мотылёк тихо предупредил Фэй:

— Не смей — она никому не будет принадлежать.

Он слишком хорошо знал свою фею. Она может и проигнорировать его просьбу.

— Граната предупреди, — сквозь зубы прошептала Фэй.

— Не бойся, я и Кревана предупрежу.

Фэй подавила рвущиеся слова, и Мотылёк вновь напомнил:

— Я взрослый.

Незнакомка замерла на пороге, явно смущаясь. Её голос звучал звонко, но немного растерянно.

— Доброе утро… Простите, не хотела мешать…

Мотылёк, тут же расплываясь в улыбке и вспоминая Вики чуть четче, чем помнил её влюбленный Джек (длинные волосы упали у Вики ниже поясницы), встал со своего стула в приветствии.

— Доброе утро, Вики.

Леди Адель тут же засуетилась, тоже подскакивая и бросаясь к шкафчику с посудой.

— Садись, садись, девочка! Утро, завтрак, а тебя еще откармливать и откармливать… Ты такая крошка…

Мотылёк выдвинул для Вики стул рядом с собой и подальше от Фэй.

— Присаживайся.

Вики задумчиво рассматривала его, словно решала в уме сложную математическую задачку.

— Мы знакомы? — не удержалась она от вопроса, садясь за стол.

— Не совсем, — почти честно ответил он. — Я не был представлен. Меня зовут Мотылёк. Я местный… страж. А это леди Фея. — Он указал рукой на Фэй, кивнувшую в ответ на слова Мотылька.

Вики, благодарно улыбаясь Адель, поставившей перед ней тарелку с горячими картофельными оладьями, жареным беконом и овощами, пробормотала:

— Вы чем-то похожи на хозяина цирка «Летающие братья Папийон». Только моложе…

— Я он и есть, — сказал он.

Вики обреченно выдохнула, а на кухне потемнело, словно на солнце набежали тучи — Адель, занимавшаяся чаем для Вики, поникла.

— Жаль, — призналась Вики. — Если я не могу найти кого-то нового, кого я не знаю, то все же получается, что лекарство забористое… И, пожалуйста, не надо меня будить. Мне тут хорошо.

Мотылёк улыбнулся — он не ошибся в ней.

— Я рад, что тебе тут хорошо — это твой счастливый день, Вики, и я надеюсь, что твоего счастья хватит на весь Самайн.

— Мое счастье ныне мимолетное, эм… Мотылёк. — Она вертела вилку в руках, решая стоит ли есть во сне и не стошнит ли её после этого. Но вслух она сказала совсем другое: — Забавно, наверное, жить с таким именем — Мотылёк по фамилии Мотылёк. Мотылёк Папийон.

— О да, у того, кто так меня назвал, оказалась ограниченная фантазия на имена. Или извращенное чувство юмора, что тоже нельзя отрицать. И ты завтракай, завтракай, Вики.

— Да, наверное, — кивнула она. — Я всегда страдала бедной фантазией. Владелец цирка Папийон, конечно же, может быть только Мотыльком.

— Это не ты дала мне имя. И откуда столько неуверенности в происходящем?

Вики честно призналась:

— Я все не могу решить: я умерла, брежу или… Все же это по-настоящему.

Фэй подалась вперед, чтобы ущипнуть, но Мотылёк поймал её руку, предупреждая:

— Не надо… Вики, прогуляйся днем до бара «Счастливые сны» — там есть телефонная линия. Позвони своим родителям. Джек им вчера сообщил, что увез тебя на срочное лечение в Европу, но будет лучше, если они сами услышат твой голос.

Вики вскинулась, ничего не понимая. Голос её звенел от удивления:

— Телефонная линия? Это что же… Получается, что… Отсюда можно уйти назад, домой? Я… Я могу вернуться домой⁈

Адель грозно закашлялась, Фэй дернула Мотылька за сложенное крыло, но он твердо сказал:

— Конечно, ты можешь вернуться домой, только не сразу — нужно время, чтобы оправдать твои явные изменения. Да и мир должен забыть, что ты должна была умереть… Дай миру месяц-два, а для верности полгода, и можешь возвращаться. Если захочешь, конечно.

— Нет, — ахнула Адель, — а как же милорд Дже…

— … а милорд Джек не рабовладелец, — сказал Джек, возникая в дверях кухни и осматривая всех. — И держать кого-то насильно не собирается. И правильно сказал… Э…

Мотылёк быстро встал и протянул ему руку, представляясь:

— Мотылёк, ваш страж.

Джек даже замер в замешательстве:

— Тут есть стража⁈ — Он опомнился и все же пожал руку Мотылька. — Леди Адель, вы же говорили, что…

Леди Адель, со стуком ставя на поднос тарелку с завтраком для короля, гордо сказала:

— И не отказываюсь от своих слов, милорд. Сегодня стража вышла из отпуска. Вся. И снова появилась. А до этого их не было. Кстати, перед вамиглавный страж Мотылёк, милорд. И, еще кстати, короли завтракают не тут! Попрошу уда…

— Адель, пожалуйста! — мягко произнёс Мотылёк, улыбаясь, — Джек хороший, помните же?

— Хорошие хороших девочек не выпинывают из этого мира! — пробурчала она.

— Хорошие дают выбор, Адель, — принялся её увещевать Мотылёк. — Как когда-то я дал выбор вам.

Она передернула плечами.

— И не надо мне напоминать об этом!

— Леди Адель, я первый раз за век вам напоминаю об этом. И впредь буду молчать. Просто вы должны понимать — выбор есть у всех, его нельзя отнимать ни у кого. И Джек, и Вики вольны уйти отсюда в любой момент.

Фэй нахмурилась, вспоминая день коронации Джека. Если называть тот день так, то не столь стыдно за свой поступок… Адель говорила, что видела поединок Мотылька с Джеком-фонарем Пятым. На свою память Фэй никогда не жаловалась, так что… Так что… Фэй открыла было рот, а потом руки Мотылька тяжело легли ей на плечи, заставляя проглатывать слова о том, что в толпе любопытствующих не было троллей. Совершенно точно не было никаких троллей.

Джек кашлянул, напоминая о себе:

— Леди Адель, а нельзя ли мне позавтракать вместе со всеми? Та столовая угнетает меня, а тут хорошо и тепло…

— Конечно, оставайся! — Вики хлопнула по стулу рядом с собой. — Хозяйка этого сна — я.

Джек настороженно посмотрел на леди Адель и, лишь когда она царственно кивнула, присел на стул.

— Спасибо, леди Адель…

Она недовольно поставила перед ним завтрак — стук тарелок об стол был таким, что проняло даже Мотылька.

— Адель, пожалуйста… — вновь повторил он.

Она вызывающе сложила руки на своей монументальной груди, и Фэй, пытаясь найти в леди Адель маленькую загнанную в угол фею, впервые поверила — Мотылёк в состоянии защитить и себя, и своих людей. В Адель она бы никогда не заметила и не узнала фею. Только бы еще понять — от Граната или Кревана она так странно спряталась? Впрочем, конечно же, от Кревана. С Гранатом хотя бы договориться можно. Да и свергать Джека-фонаря Пятого предложил Креван, делая свой ход в игре.

Джек, принимаясь за завтрак, спросил у Мотылька, который тоже вернулся за стол и принялся допивать свой остывший чай:

— И чем же занимается моя стража? Кроме того, что отдыхает по два месяца в году…

— Я что-то среднее между коронером, маршалом и поли…

Джек чуть не подавился чаем, восклицая:

— То есть гарда! О, небеса… Меня все же услышали! Тут есть гарда!

Мотылёк согласился:

— Да, гардой меня тоже можно назвать. И констеблем, но привычнее стражем… Мне сказали, что у вас тут возникли проблемы?

— Уже нет, — облегченно сказал Джек. — Все в принципе решаемо, кроме топливного кризиса… И… — Он скривился — если бы стражи выполняли свои задачи, а не отсиживались в отпусках, пока он пытался поддерживать хоть какой-то порядок в Самайне, то и смертей никаких бы и не было. — Еще расследование убийств и странных смертей зашло в тупик.

Адель решила, что самое время вмешаться:

— Ничего, наш ми… лорд Мотылёк быстро разберется! Кстати, милорд Джек… Я забыла вам сказать — живет лорд Мотылёк во дворце. — Она задумчиво посмотрела на Фэй, выгнувшей удивленно брови, и дипломатично добавила: — Леди Фея тоже тут же проживает. Учтите, она фея — ей нельзя доверять свои настоящие имена. Она любит пользоваться такими знаниями.

Мотылёк качнул головой и мягко сказал:

— Еще одно слово в подобном тоне, и я больше не живу во дворце, леди Адель. И не волнуйтесь, милорд, я вас не брошу в беде. Вы правьте, грейте всех, а я наведу порядок на улицах Самайна. Это моя обязанность последние лет сто. Кстати, как только что вошедший на престол король, вы не могли бы в качестве жеста доброй воли отменить пару указов прежнего короля? Например, отменить запрет на пребывание в Самайне леди Фэй и лордов Граната и Кревана. Прежний король принял этот закон, пребывая в небольшом помутнении сознания.

Джек отвлекся от завтрака и долго рассматривал Мотылька.

— А ведь я вас не знаю, чтобы сразу принимать на веру ваши просьбы и распоряжения.

Адель тут же взвилась:

— Милорд, как вы так можете говорить в лицо милорду Дже…

— Адель, — вздохнул Мотылёк. — Я уже давно не Джек-фонарь Шестой. И не смотри на меня так, Джек. Я случайно оказался в кресле короля, а ты же для него рожден. Это совсем большая разница. Ты взошел на трон по праву рождения, я же узурпировал его после убийства Пятого Джека. Я всегда хотел лишь одного — летать… Ты же всегда хотел уйти с цирком и ярмаркой в путешествие, чтобы дарить радость. Твое путешествие началось. Кстати, я вчера от твоего имени звонил родителям Вики и говорил с твоими родителями — ты отправился в путешествие с Вики на континент, чтобы помочь ей выздороветь. Все твои долги я погасил — на твоих родителях не висят твои кредиты. Что еще… Я хотел прожить твою жизнь, но, кажется, все против этого — я буду рядом с тобой, пока нужен. Цирк и полеты никуда от меня не сбегут. И закон отмени — Фэй не опасна для тебя.

— А Гранат? — тут же спросил Джек.

— А Гранат — это хозяин бара «Счастливые сны», сам решай, кто он тебе.

— А Креван? — не отстал Джек.

— А Креван — мой почти друг. Я еще не решил, а он еще не набился мне в друзья. Я буду благодарен тебе за помощь, Джек…

Он не закончил — над холмами, заставляя вжимать голову в плечи, пронесся дикий скрежет.

— Что это? — в унисон спросили побелевшие Джек и Вики.

Мотылёк нахмурился, вставая. Он пояснил:

— Это кто-то добрался до ступицы Колеса года и вновь пытается его запустить.

Джек кривился:

— А в переводе на человеческий?

Фэй, тоже покидая стол, сказала:

— Кто-то пытается сменить сезоны года. Это, как если бы вместо осени, пришла зима или ворвалась весна.

Мотылёк склонился в легком поклоне.

— Милорд, простите, но мне нужно отправиться по делам. А вам все леди Адель объяснит…

Глава двенадцатая Что-то приходит в Самайн

Мотылёк спешно вышел из дворца, чтобы тут же замереть на ступеньках крыльца, рассматривая Самайн и пытаясь уловить возможные изменения из-за возникшего Гула небес. Каждый раз попытки заставить Колесо года крутиться, приводили к неприятностям, уж это Мотылёк знал.

Солнце светило вовсю, достигнув зенита. Спригганы уже разошлись по домам — они не переносили солнечный свет, теперь город защищали златокудрые грогачи и воспитываемые спригганами человеческие мальчишки, если, конечно, Береза и Рябина выполнили свое обещание и заставили стражей вернуться на улицы. Сейчас оставлять город без защиты смерти подобно.

Шелестели золотой листвой деревья — ветер пытался заснуть в их ветвях, но клены, которыми были засажены улицы Самайна, были явно против сна. Они волновались — их почки впервые за много веков стали набухать новыми листьями, и это было неправильно.

Пахло сырой землей — не замерзающей и готовящейся к зиме, а просыпающейся и готовой дать новую жизнь. Кое-где на клумбах даже трава стала прорастать, вопреки сезону. Что-то пришло в Самайн без спроса, и это не нравилось Мотыльку. Пожалуй, сейчас он был рад, что вернулся. Джек один может и не справиться…

Фэй тревожно стояла рядом с Мотыльком. Когда она волновалась, вокруг пахло озоном.

— Дай угадаю… Ты стоишь и думаешь, как тактичнее отказать мне в хорошем дне?

— Фэй…

Она угрюмо заметила:

— Я все понимаю — ты изменился. На тебе громадная ответственность, а я мало того, что чуть все не разрушила, так еще… Мешаю тебе.

Он возразил, поворачиваясь к ней:

— Ты не мешаешь.

— Мешаю… — Она криво улыбнулась, поправляя наползшую на глаза челку. — Ты обещал хороший день, думая о прогулках, парке, каруселях, ресторанах, быть, может, цирке… Но должен идти во дворец, в Управу, в морг… На кладбище, по родным погибших.

Мотылёк добавил:

— К Кревану…

Фэй вскинулась и зло, как раньше, запретила ему:

— К нему не ходи!

Мотылёк долго ждал, но привычное продолжение не прозвучало, и он провел своими пальцами по щеке замершей, побелевшей от усилий НЕ приказать истинным именем Фэй.

— Пожалуйста, не надо мне указывать, что мне делать, — вкрадчиво попросил он. — Я уже давно не тот глупый мальчишка, который ничего кроме полетов не видел и ни в чем не разбирался, игнорируя очевидные факты. Я повзрослел.

Она обреченно сказала:

— Хотя бы без Граната не ходи.

— Он тоже не добро, Фэй. Мы вроде это уже обсудили.

— Креван… — Она заставила себя замолчать, взять паузу, чтобы продышаться и обреченно признать очевидное: — Ты взрослый. Ты можешь за себя постоять.

«А я могу за тебя отомстить!», — не добавила она.

Мотылёк долго рассматривал её. Её морщинки у зло прищуренных глаз. Её глаза, где на донце прятался страх. Её поджатые, но не продолжающие приказывать губы.

— Фэй… Спасибо! Мне это важно знать — мне важно, что ты поняла и приняла меня. Мне это чертовски важно… И прости еще раз, что я не могу подарить тебе сегодня хороший день.

Она обмякла и отвернулась в сторону, тоже замечая перемены в Самайне. Весну пропустить сложно. Фэй пробормотала, сама не веря в свои слова:

— Будет завтра, будет послезавтра, будут еще сотни и тысячи хороший дней, Мотылёк. А сейчас… Предлагаю свои услуги извозчика — подвезу тебя до Управы.

Она пошла вниз по ступенькам — ей еще котел прогревать.

Он помчался за ней. Он уже давно научился слышать несказанное.

— Откуда ты знаешь, где расположена Управа, если ты тут по словам Граната всего пару дней?

— Я тут не пару дней.

Фэй присела возле пароцикла и занялась котлом, игнорируя Мотылька.

Он потрясенно опустился на колени рядом с ней, прикасаясь к её плечу. Гранат вот совсем не добро!

— Фэй… И когда ты узнала о моей якобы смерти?

— Я попрощалась с тобой почти две луны назад. — Она старательно не отводила взгляд от котла. — Но ты жил после моей глупой выходки больше века, так что ерунда.

— Фэй…

Она резко повернулась к нему и сверкнула глазами — страх в них исчез, сейчас там плескалось пламя обиды.

— Не надо меня жалеть — Гранат был прав, я это заслужила. Давай… Я тебя отвезу в Управу, а сама прогуляюсь по магазинам… Куплю себе более подходящие наряды. Заодно подберу одежду тебе. Твои крылья сделали прекрасные макароны из пальто. А уж как на тебе штаны держатся — тайна за семью печатями. — Она встала: — Мотылёк… Поехали…

Он поднялся следом, прижимая её к себе. Мотылёк принялся ей шептать в упрямую макушку:

— Хочешь, я доверю тебе страшную тайну штанов?

Она прыснула ему в грудь.

— Ты не перенесешь такого… Тут слишком много любопытствующих!

Он наклонился к её уху и признался:

— Они держатся исключительно на силе воле и магии.

— Правда? — Она приподнялась на носочках и улыбнулась, заглядывая ему в глазха. — Тогда… Может, не стоит проявлять чудеса воли, а вернуться домой?

Он рассмеялся, закидывая голову назад. Она мало в чем изменилась, так и осталась жадной до любви и ласк. Отсмеявшись, он сказал очевидное:

— Фэй, я не складываю крылья в штаны. Но должен признать: крылья — это такой мрак в плане одежды, ты бы знала, моя феечка… И я бы рад провести весь день с тобой, забывая обо всем, но мне нужно разобраться с преступлениями и Гулом небес. А если мы вернемся домой, то, боюсь…

Чего он боялся, она и так знала — она поцеловала его в губы, боясь, что он не ответит… Он ответил. Нежно. Долго. Голодно. Совершенно невоспитанно, но Фэй понравилось то, как он изменился. Хотя раньше у него были мягкие, чувственные губы, а сейчас жесткие и ненасытные. Но она привыкнет. Привык же он к её нраву. Она даже его любовниц не тронет, он же вернулся к ней, а не остался с ними.

Мотылёк первым отстранился, пытаясь привести дыхание в порядок.

— Фэй…

— Алиш, — поправила она его, доверяя своё истинное имя. Она знала, что Мотылёк — не она. Он никогда не преступит ту черту, которую она пересекала не раз. Он никогда не воспользуется тайной имени и никогда его никому не выдаст.

— Алиш… Нужно в Управу, а потом в цирк — я бы хотел, чтобы Крис узнал, что я жив от меня, а не из новостей. Мне же Крис как отец — не хочу его расстраивать.

Она кивнула, шуточно отдавая честь:

— Извозчик к вашим услугам, милорд.

В Управе было тихо — скамейки для посетителей стояли пустыми, за стойкой тоже никого не оказалось. Скучал журнал для учета происшествий, печально замерла печатная машинка, и телефон молчал. Свет газовых рожков был тусклым и усталым.

Мотылёк хлопнул по кнопке звонка, расположенного на стойке, привлекая к себе внимание. Фэй настороженно осматривалась, замечая и решетки на узких окнах, и откровенный запах холодного железа, и карту Сонных холмов на стене с объявлениями о розыске. Мотылёк поймал руку Фей и осторожно сжал своими пальцами.

— Я постараюсь очень быстро, Фэй. Не нервничай.

— Я…

— Тебя здесь никто не обидит.

Она напомнила:

— Я тут вне закона, не забыл?

— Фэй, ты мне хоть каплю доверяешь? — спросил он, заглядывая ей в глаза.

— Я…

— Я справлюсь, Фэй.

Она лишь кивнула, соглашаясь со всем, что говорил Мотылёк.

Фэй заметила, как в холл вынырнул из глубины помещений высокий страж в темно-синей форме с пачкой бумаг под мышкой. Она замерла — это было золотоголовое, очень красивое человеческое дитя. Наверное, человеческое — уловить его природу не удавалось. Длинные локоны сияли в полумраке холла даже ярче волос Мотылька. Фэй чуть ли не охотничью стойку сделала, пытаясь понять, кто же перед ней. Фейри или человек?

Мотылёк не спешил ей приходить на помощь. Он лишь грустно улыбнулся — Фэй была слишком фейри, чтобы игнорировать золотоволосых. Даже его присутствие её не смущало — феи слишком легкомысленны и не способны хранить верность. Он знал: когда она встретит кого-то сильнее его, она уйдет, даже не прощаясь и забывая, что подарила свое истинное имя. Просто пойдет и поменяет имя — делов-то…

Только с Альбой ей не повезет. Альба грогач, а не человек. Только говорить это он не стал. Пусть Фэй сама совершает ошибки. Должна же она тоже взрослеть.

— Ми… — голос Альбы осекся.

Фэй улыбнулась — тут не скоро привыкнут, что Мотылёк больше не король. Но прелестное человеческое дитя быстро поправилось под её насмешливым взглядом:

— Лорд Мотылёк, как же хорошо, что вы вернулись! Кстати, распишитесь…

Фэй облизнула губы, и сама этого не заметила. Дитя замерло за стойкой, положив перед Мотыльком несколько бумаг и быстро поясняя:

— Указ короля Джека-фонаря Седьмого об отмене запрета на пребывание в Самайне леди Феи, лорда Граната и лорда Кревана… Распишитесь, чтобы он вступил в свою законную силу…

Мотылёк махнул рукой.

— Тихо, тихо, тихо, Альба… Меньше служебного рвения… Позволь тебе представить…

Фэй прищурилась, пытаясь решить, стоит ли рисковать ради этого дитя, а то улыбнулось бледными, почти белыми губами и сухо сказало:

— Приятно познакомиться, леди Фея… Страж Альба к вашим услугам! И, лорд Мотылёк, страж Дуб просил передать, что кабинет для вас готов — все тот же самый, где вы работали будучи королем.

— Однако… — удивился Мотылек.

— Леди Адель прислала распоряжения касаемо вас. Сами знаете, не слушаться леди Адель чревато… И распишитесь в приказе о вашем назначении…

Мотылёк понял, что перебить служебное рвение у Альбы невозможно, а потому взял со стойки перо и быстро расписался в документах. Он подозревал, что Джеку после их ухода пришлось худо — Адель не умела останавливаться, пока не добивалась нужного её результата.

— Добро пожаловать в стражи, ми… Лорд Мотылёк. Я еще помню, как вы говорили это мне. Это невероятно, что значок вам буду выдавать именно я.

Фэй заметила, как подрагивали руки у человеческого златовласого дитя, когда оно протянуло Мотыльку нагрудный жетон в виде звезды. Если это человек — он будет её! Ради Мотылька она пойдет на все. Даже если он не поймет. Если это поможет защитить от Кревана, то эта златовласка её! И всё силы тоже.

Мотылёк поймал пальцы Альбы, внимательно рассматривая — они были синюшными и очень холодными. Вблизи стали заметны лихорадочный блеск на щеках, обметенные простудой губы, ввалившиеся глаза, слишком резкие скулы…

— Альба, — мягко сказал Мотылёк, — ты вообще отдыхаешь?

— Милорд…

Фэй фыркнула — дитя привычно сбилось, краснея от собственной ошибки.

— Это неважно. Вы вернулись, теперь все стражи вновь будут нести свою службу…

— Альба! — чуть строже сказал Мотылёк. — Ты совсем себя не бережешь?

Дитя грустно улыбнулось. Фэй решила, что будет слишком много возни, чтобы привести златовласку в порядок.

— Милорд, все хорошо…

— Альба, с этой секунды ты в отпуске. Хоть пальцем шевельнешь по делу — я тебя сдам леди Адель. Это ясно?

— Милорд… — вскинулась златовласка, и Фэй была полностью на стороне этого человеческого дитя.

Мотылёк же строго продолжил:

— Давай из-за стойки — ты тут больше не работаешь! Ты в отпуске!

Фэй скривилась — такого от Мотылька она не ожидала. Сама она могла и не так возмутиться на Мотылька, когда он в детстве не слушался её, но чтобы он сам вел себя так же… Это было… Неправильно. Словно это был не её Мотылёк. Её Мотылёк послушный и мягкий. Он никогда не шел поперек.

— Кхм, — напомнила она о себе. — Мотылёк… Может, ты не будешь так отчитывать стража хотя бы при мне?

Мотылёк повернулся к Фэй — в его глазах плескался ужас:

— Альба — грогач, Фэй.

— Ооо… — только и сказала она. Что ж, это не человеческое дитя. А то, что грогачи славились своим рвением в работе и своей дикой способностью умирать от неё, её мало касалось. Грогачи — фейри, так что силы от них не получить.

Мотылёк поднес к своим губам холодные руки Альбы и поцеловал их, согревая своим дыханием.

— Альба! Прекрати работать и думать о службе — я не хочу тебя терять. Поверь, твоя смерть меня совсем не осчастливит…

Мотылёк притянул Альбу к себе, крепко обнимая и прижимая золотую голову к своей груди. И прикосновения Мотылька при этом были слишком откровенными. Фэй была смущена — она не думала, что Мотылёк был способен измениться настолько. Тот лишь подмигнул ей и все же признался:

— Не надо краснеть и возмущаться. И ревновать тоже, кстати. Я лишь делюсь своей жизнью.

Фэй побелела еще сильнее.

Мотылёк дернул рукой Фэй за рукав платья и добавил то, что та не заметила, решая, как завладеть златовлаской:

— Альба — девушка, к твоему сведению.

Фэй внимательно посмотрела на зардевшуюся Альбу и смутилась еще сильнее. Её Мотылёк был не таким. Уж лучше бы он делился жизнью с парнем, а со не смущенной девушкой. Это… Это… Это было неправильно. Её Мотылёк — только её! Никто из девушек не смеет его обнимать. В волосах Мотылька, ставших короткими, не длиннее дюйма, явно назло Фэй мелькнула седина. Фэй попыталась вспомнить своего Мотылька — с нежной кожей на щеках, с податливыми губами и длинными локонами, но реальность сопротивлялась, не позволяя ей менять его в угоду своим желаниям.

Наконец, Мотылёк отстранился от Альбы, пальцем стукая её по носу:

— Будь хорошей девочкой, Альба. Принеси мне в кабинет, пожалуйста, все дела об убийствах и о пропавших без вести. А потом сразу же домой. Хорошо?

Альба несчастно кивнула, отправляясь за документами.

— Хорошо, лорд Мотылёк.

Кажется, девочка по уши была влюблена в своего нового начальника, и это еще больше испортило настроение Фэй.

Мотылёк же развернулся к ней и позвал за стойку вдаль по коридору:

— Пойдем, я покажу свой кабинет. Я быстро ознакомлюсь с делами, а потом ты мне расскажешь все, что знаешь о связи Кревана с этими убийствами.

Она мрачно кивнула, шагая за ним в полусумрак гулкой, пустой Управы.

— Да, конечно…

Мотылёк на ходу взял её руку и ласково поцеловал её в запястье.

— Это тебе за долготерпение. — Он знал, что феям это несвойственно, и был рад, что ради него Фэй старается. — Я постараюсь подарить тебе хороший вечер и прекрасную ночь, раз уж день не задался.

Она остановилась и, искоса замечая появившуюся в коридоре Альбу, потянулась к Мотыльку. К его рту.

— О да, ночь ты мне должен просто потрясающую! Иначе не зачту! — выдохнула она ему в губы за противную ревность, которую он в ней разбудил.

Фэй поцеловала не успевшего отпрянуть в сторону Мотылька. Заметив, как побелела Альба, она почувствовала себя почти счастливой. Почти — потому что Мотылёк пытался отстраниться от неё.

Он тихо и старательно мягко сказал:

— Фэй, пожалуйста, так больше тут не делай — я на службе, это несколько неудобно.

Он бросил извиняющий взгляд на Альбу. Та лишь отдала папки и помчалась прочь, явно удивленная его поведением. Фэй отвела взгляд в сторону — она ни о чем не жалела. Мотылёк — её, и всякие златовласые грогачи должны это знать.

Глава тринадцатая Мотылек знакомится с делами

Кабинет ни каплю не изменился за те две луны, что его не было. То же темное дерево панелей, тот же массивный стол, стулья и пара кресел у камина. Многочисленные полки скрывали небольшую нишу — там прятались туалетный стол и кушетка, иногда бывший Джек-фонарь тут ночевал, когда было много дел.

Мотылёк прищелкнул пальцами, и жившая в камине саламандра тут же выскочила из трубы и заплясала на сложенных в топке дровах.

Еще раз извинившись перед Фэй и предложив ей кресло у камина, он сел за стол, быстро вчитываясь в дела, принесенные Альбой и надеясь, что она послушалась и отправилась-таки домой.

Фэй сидела тихой мышкой у камина, наслаждаясь теплом от танцующей в огне саламандры. Та вскидывала лапки, раскидывая во все стороны искры. Она радовалась, что хозяин кабинета все же вернулся.

Глаза Мотылька выхватывали главное в бумагах.

Дело об убийстве неизвестного №1. Мужчина лет тридцати, блондин. Из особых примет аккуратная бородка. В кармане пальто обнаружена трубка и кисет с табаком. Документы отсутствуют. Убит ударом в сердце чем-то длинным и узким, как кинжал. Свидетелей нет. Не опознан.

Дело об убийстве Ведьмы Пэм. Уж как выглядела Ведьма Пэм Мотылёк знал, так что только глянул заключение Альбы — убита чем-то длинным и узким, предположительно кинжалом. Свидетелей нет.

Дело об убийстве Башмачника. Рослый, атлетически сложенный мужчина, лет тридцати. Жил мирно в квартале торговцев, держал небольшой магазин с обувью. Убит в результате расчленения.

Мотылёк нахмурился, пытаясь понять, что Альба имела в виду. Он открыл зарисовку с места преступления и стал молиться небесам, чтобы Фэй не видела момент именно этого убийства. Башмачника просто разорвали за конечности на четыре куска.

Свидетелей убийства нет. На теле убитого в районе сердца лежал высушенный букет цветов, предположительно, незабудок.

Мотылёк потер переносицу — незабудки не росли в Осени. Это привет из Весны. Надо будет отправить запрос в Весну с портретом Башмачника и навести о нем справки. Местные же как один отзывались о Башмачнике хорошо. Ни в чем предосудительном он не замечен, в поле зрения стражей не попадал, за пределы Самайна последний век не выезжал. Врагов не имел. Тут, в Самайне, не имел. Откуда-то же взялись незабудки.

Три остальных дела о странных обнаруженных на улицах мертвых старухах были как под копирку: ни документов, ни свидетелей, ни опознания их тел — даже спустя луну. Рукой Альбы было нетвердо написано, что все три были беременны. Три. Старухи. Беременны.

Мотылёк выругался себе под нос.

— Час от часу не легче!

Фэй бросила на него заинтересованный взгляд, но промолчала, вновь замечая, что пока она не смотрела на Мотылька, тот изменился. Глаза чуть запали, под ними легли тени. А еще возникла противная морщинка между бровей, особенно заметная, когда он хмурился. Фэй попыталась прогнать морщинку, но не та послушалась.

Мотылёк закрыл глаза, чтобы его не отвлекали попытки Фэй его переделать.

Он старательно вспоминал разговор с Адель. Совершенно точно про Болтуна она ничего не говорила. Вот только его тут не хватало!

Он пожалел, что не попросил дела о пропавших без вести не только в Самайне, но и во всей Осени. Этим можно озадачить Дуба — пусть тоже поработает, не все Альбе отдуваться.

Голова начала побаливать от того, что приходилось постоянно помнить себя — Фэй всегда была упорной.

Он сложил дела в стопку и пересел из-за стола к креслу у камина.

— Фэй, я готов к разговору… Прости, что задержал, я готов поговорить с тобой о Креване и убийствах.

Фей пожала плечами.

— Мотылёк, я уже сказала — я видела, что это Креван. Я готова подтвердить это под присягой. Что тебе еще нужно?

— Так не пойдет, я должен точно знать… У меня много вопросов, Фэй. Когда это было, где стояла ты, где был он, как он стоял, какое было освещение, что именно ты видела во всех подробностях…

Фэй села в кресле по-турецки, юбка задралась, показывая тонкие, совершенно умопомрачительные щиколотки и колени.

— Мотылёк, ты серьезно? Я видела, как Креван вонзил кинжал в чертовски красивого блондина с бородой. Что еще нужно?

Он старательно мягко сказал:

— Не пойдет, Фэй. Может… Ты позволишь посмотреть твои воспоминания? Это обычная процедура, я часто её применял. Клянусь честью, я просмотрю только моменты убийств, я не полезу ни в одно из твоих воспоминаний.

Она резко опустила ноги и выпрямилась, сейчас совсем не напоминая цирковую девчонку — сейчас перед ним сидела сиятельная фея, которая не даст себя в обиду.

— Ты отдаешь себе отчет, о чем меня просишь?

Он, уже понимая, что ничего не выйдет, все же попытался уговорить её:

— Фэй, ты мне доверяешь? Я хоть раз обманывал тебя?

Фэй напомнила без обиняков:

— Обманывал. Когда пошел в пустыню без моего разрешения. Ты обманул тебя.

— То есть…

Он нахмурился — не из-за слов Фэй, а из-за нараставшей головной боли: фея не останавливалась, пытаясь добиться одного — вернуть своего молодого и послушного мальчишку.

Она твердо сказала:

— Однозначно нет, как ты никогда не откроешь мне свои воспоминания, так и я никогда и ни за что не открою.

Он опустил глаза и признал за ней право просмотреть его воспоминания:

— Любой момент моей жизни к твоим услугам, Фэй, хоть я не знаю, зачем тебе это нужно. Любой момент, кроме содержащих не мою тайну.

У него на лбу прорезались новые морщины, кожа стала неровной, чуть поплыл овал лица, наметился второй подбородок — Фэй со страхом наблюдала изменения, которые происходили с её Мотыльком. Такого не должно было быть! Это не её Мотылёк… Она… Она… Фэй тоже опустила глаза и честно себе призналась — такой Мотылёк ей был не нужен. Сейчас он по возрасту выглядел как Крис, а то и старше! Это было ужасающе.

Он молчал, и Фэй сама начала, игнорируя его предложение о воспоминаниях:

— Это произошло на третий день моего прибытия в Самайн. Я повздорила с твоими стражами, доказывая, что раз ты мертв, то и твое распоряжение о запрете на пребывание в Самайне меня не касается. Они довольно быстро согласились — я думала, что все дело в том, что я хотела отомстить за тебя Джеку, но оказалось все гораздо проще — в тот день в Самайн прибыл Креван и точно так же сцепился со стражами. Я столкнулась с Креваном ночью. Светила нарастающая луна, света было мало, иначе я бы ни за что не прошла мимо него. Он стоял у какого-то дома и разговаривал с парнем — с бородой и длинными светлыми волосами. Очень красивый парень, если тебе интересно и это. Я проходила в паре ярдов… И потому видела, как кинжал Кревана вонзился тому прямо в сердце. Креван даже вежливо поздоровался со мной, опуская мертвого блондина на брусчатку площади и пояснил, что некоторым фейри на роду написано быть убитыми. Это все об убийстве блондина… Убийство ведьмы я не видела — я не настолько интересовалась делами Кревана, меня больше интересовал Джек. Но после убийства ведьмы я порасспрашивала кое-кого… Все говорили, что видели Кревана в толпе возле мертвой ведьмы. А еще… Я точно знаю, что Ведьма Пэм когда-то крупно повздорила с Креваном, и он обещал её убить. И… Что там еще?

Мотылёк потер виски и напомнил:

— Убийство Башмачника.

— Башмачник… Это было под утро. Туман был особенно силен. Я возвращалась в гостиницу, где остановилась, и тут услышала истошные крики о помощи. На крик кинулись сразу несколько парней покрепче, кто возвращался с работы домой. Я же предпочла пойти в другую сторону — я не боец. Крики раздавались то тут, то там, словно бы отовсюду… Стоило мне выйти на площадь, как туман внезапно рассеялся, и на площади осталось ЭТО… Что-то обглоданное и кровавое, словно прошлась Дженни Железные зубы или Кровавые кости повеселился. Над тем, что было телом Башмачника склонился Креван. Его перчатки были в крови. Он держал странный букет высушенных цветов в руках. Он его повертел, а потом положил Башмачнику на то, что когда-то было сердцем. В буквальном смысле было сердцем. Все, Мотылёк. Больше мне добавить нечего.

— Прости… Прости, что заставил вспомнить это.

Она встала с кресла.

— Мотылёк… Не иди против Кревана, — попросила она. — Он убьет тебя, и рука его не дрогнет.

— Фэй…

Она грустно улыбнулась, провела рукой по его лбу, словно хотела стереть морщины.

— Мотылёк… Я пройдусь по магазинам… Попробую поднять себе настроение. Как-то хороший день совсем не задался. Но хороший вечер я буду ждать. Делай, что должен… Я буду ждать тебя в парке в шесть.

Она пошла прочь, заставляя Мотылька скрипеть зубами — не заметить её попытки превратить его обратно в мальчишку он не мог. Она весь разговор пыталась заставить мир помнить его совсем молодым. Только именно здесь Мотылёк был как нигде силен — тут его помнили сильным, уверенным в себе и зрелым… Он не собирался в угоду Фэй снова становиться наивным, недальновидным мальчишкой, слепо влюбленным в неё. Он до сих пор любил её, но теперь он знает — кого он любит и что же ему ожидать от Фэй.

Он криво улыбнулся — хотя с выступлением на полотнах она его удивила.

Мотылёк встал и направился в покойницкую — в отчетах об убийствах было написано, что за телами так никто и не обратился. Возможно, их так и не погребли — магия позволяла хранить тела бесконечно долго.

В коридоре за ним в кильватер пристроился Дуб — молодой парень из людей, маг, воспитанный спригганами. Он был обычным парнем с каштановыми волосами, узкими, постоянно поджатыми губами и глазами, вечно спрятанными за очками. Дуб и дуб, иначе и не скажешь — мстительный и злой, как все дубы.

— Милорд…

— Лорд… — машинально поправил его Мотылёк.

— О, да. Конечно.

— А лучше страж…

Дуб сверкнул глазами:

— Лорд Дже…

— Мотылёк.

Дуб обреченно поправился:

— Лорд Мотылёк… Какие будут распоряжения?

Мотылёк резко развернулся, останавливаясь:

— Дуб…

Тот сглотнул — волосы Мотылька, который уже не был Джеком, загорелись, а это был плохой, очень плохой признак.

— Ты почему позволил Альбе доработаться почти до смерти? Еще чуть-чуть бы, и не стало нашей Альбы. Ты думаешь: так можно обращаться с сослуживцами?

Дуб дернул рукой ставший тугим воротничок синей куртки.

— Сэр… Дома Альба была еще более невыносима — все соседи взвыли и попросили забрать её на службу. Она порядок во всем квартале навела. Там все блестело в буквальном смысле от чистоты. Она с шампунем даже листья кленов мыла. Каждый день, сэр. Когда она принялась стричь всех собак, даже у которых были хозяева, а потом и кошек, ко мне и пришли с просьбой её забрать на службу… Тут она хотя бы под приглядом была.

— А другие грогачи? — нахмурился Мотылек — такого он от Альбы не ожидал.

— Все живы, ми… Лорд. Абсолютно все — я следил. Честное слово, я присматривал за всеми.

— Дуб… — Мотылёк постарался взять свои чувства под контроль. — Хорошо, прости за вспышку гнева. Был неправ. Просто не ожидал увидеть Альбу в таком состоянии. Пойдем… Покажешь наших клиентов… Их же не захоронили?

— Нет, лорд Мотылёк, — облегченно вздохнул Дуб. — Их признали неспособными к самостоятельному подъёму и оставили для опознания — вдруг все же кто-то найдется из близких или знакомых.

Мотылёк кивнул и вновь направился в подвал, где располагалась мертвецкая.

Тут было тихо — своего прозектора у них отродясь не было, обходились магическим сканированием, без вскрытия. Тела лежали на металлических столах, накрытые простынями. Дуб опередил Мотылька, зажигая при помощи магии газовые рожки, и, приподняв простынь на первом теле, начал рассказывать:

— Неопознанный номер один. Мужчина эээ… — Он сглотнул и спешно склонился над телом, всматриваясь. — Да чтоб меня колесо Года переехало… Дважды…

Мотылёк лишь уточнил:

— Это первый убитый, который с трубкой?

— Да, лорд… Это он. — Дуб даже принялся сканировать повреждения на теле, ладонью проводя над грудью убитого. — Точно он, сэр!

Мотылёк склонился чуть ниже, рассматривая лицо — он помнил, что даже Фэй отдала должное красоте убитого. Только красоты-то и не было. Всклокоченные волосы, длинное, почти нечеловеческое лицо, впалые щеки настолько, что даже зубы выступали под кожей.

— Болтун? — сделал свое предположение Мотылёк. — А красота — наведенная магия. У Болтунов всегда так.

— Не может быть, — не согласился Дуб, спешно доставая из-под стола мешок с вещами убитого и вываливая их на соседний стол. — Не может быть, лорд. Флейты не было!

— Украли? — предложил Мотылёк.

Дуб охнул, перерывая вещи:

— Только не это! Зачарованная флейта в чужих неизвестных руках… Только этого тут и не хватало.

Мотылёк не стал говорить, что предполагает, в чьих руках могла оказаться флейта. Он взял со стола небольшой мешочек и вывалил из него мелочи.

Дуб пояснил:

— Это набор для ухода за трубкой — ершик, шомпол, еще какая-то полироль…

Мотылёк взял в руки шомпол с крючком на конце — когда-то он пытался сделать глупость и научиться курить для солидности.

— Это не для трубки. Этот шомпол для ухода за флейтой. Её, к твоему сведению, каждый раз после игры надо протирать изнутри.

— Э… — Дуб честно развел руками. — Я не знал, сэр. Значит… — Он оглянулся на стол, где лежало тело блондина. — Болтун?

— Да. Скорее всего Болтун, — подтвердил его слова Мотылёк.

Дуб поморщился и предложил дельное:

— Тогда надо будет позвать мага-портретиста — пусть обследует тела старух и нарисует их портреты в молодости.

Мотылёк кивнул.

— Да, Дуб, ты прав. Это не старухи — поднимите все сведения о пропавших красивых девушках во всей Осени. Болтун всегда соблазняет девушек, забирая их молодость и жизни…

Дуб покраснел, принявшись виниться:

— Да, сэр… И, простите, что пропустил такое… Это…

Мотылёк похлопал его по плечу.

— Это не твоя вина. — То, что это Адель разрешила всякой нечисти зайти в Самайн, чем и воспользовался Болтун, он промолчал. — Давай-ка посмотрим следующие тела.

Дуб кивнул и поспешно скинул простынь с другого тела:

— Ведьма Пэм. Убита шесть дней назад. Почерк убийцы тот же самый — кинжал в пятом межреберье, магический слепок канала идентичен слепку с тела Болтуна. У нас тут… Или серийный убийца объявился… Или…

— … или серийный мститель, учитывая особенности погибших. Но в гнилых яблоках выбор-то небольшой.

Мотылёк уже представлял, как расстроится Фэй, когда он пойдет к Кревану.

— Дуб…

— Да, сэр? — Дуб вскинулся, делая грудь колесом.

— Ты что-нибудь слышал о ссоре между лордом Креваном и Ведьмой Пэм?

Учитывая Адель, можно было чисто гипотетически предположить, что не поделили Ведьма Пэм и Креван. Только… Только если Креван и есть отец Адель. Мотылёк до сих пор не знал, кто же был отцом его Адель? Креван или Гранат. И кому в результате стоит пойти и начистить морду, потому что ни под один закон то, что произошло с Адель и с её материю Рош, не попадало. А Джеку-фонарю Пятому он уже отомстил за все, в том числе и за загубленную Рош и запуганную из-за дара Адель.

Дуб надолго задумался, возвращая простынь обратно на тело.

— Нет, сэр. Эти высшие динни ши скрытные, как синее море. Я никогда не слышал, чтобы между Ведьмой и лордом Лисом пробегала черная кошка, но все возможно, зная Пэм. Она не гнушалась ничем, даже фей ловила. Сами же знаете послужной список Ведьмы.

Мотылёк кивнул. Пэм была настоящей черной ведьмой, и выкрасть младенца, наслать проклятье или дать запрещенное зелье, — ей все было едино, лишь бы платили. Говорят, она в качестве оплаты частенько брала души и сердца.

— Дом Ведьмы Пэм взят под охрану?

— Там в засаде Вяз сидит, отслеживает тех невезучих, кто еще не знает о смерти Ведьмы Пэм и пытается воспользоваться её услугами.

— Сам дом обследовали?

— Какое там, сэр… — вздохнул Дуб, переживая свое профессиональное фиаско. — Там ближе речки Полынки не подойти — охранные плетения Пэм до сих пор стоят.

Мотылёк выгнул бровь.

— До сих пор?

— Да, сэр. Я попытался было пройти до дома, но… Меня Альба вытащила, иначе бы тоже отправился на тот свет вслед за Ведьмой.

Мотылёк прищурился — об этом стоило поговорить с Креваном. Если и идти с кем-то в дом Ведьмы Пэм, то лучше рыцаря Неблагого двора и не найти.

— Третье тело будете смотреть? Оно того… Самого… Плохое очень.

— Показывай, — кивнул Мотылёк.

Дуб глубоко вдохнул, задержал дыхание и сдернул простынь. И даже отвернулся. Зрелище было то еще — Башмачника явно варварски четвертовали. Мотылёк не знал, у какого существа может быть столько сил так разорвать человеческое тело. Он склонился, замечая среди останков высушенное тельце светлячка. Он его снял с тела и бросил в пакет, где хранились вещи с убитого.

— М-да… Закрывай…

Дуб облегченно опустил простынь:

— И вот по этому телу вообще никаких догадок нет, сэр.

Он с надеждой посмотрел на Мотылька, но тот отрицательно качнул головой — у него тоже не было никаких предположений.

Глава четырнадцатая Приходит Зеленый туман

Она сидела в парке, откинувшись на спинку скамейки. В руках у неё был пакетик с жареными каштанами — Самайн самое время для них.

Она жмурилась от яркого солнца, пробивавшегося через золотую крону кленов, и не знала, что делать с изменениями в Мотыльке. Такой Мотылёк её пугал. Такой Мотылёк вряд ли когда-нибудь захочет орать в небеса по её просьбе: «Я твой!».

Такой Мотылёк точно не легок на подъем. Такой Мотылёк не потащит тебя с улыбкой на пол-лица куда-то на карусели. Он будет досконально рассматривать аттракционы, выбирая наиболее безопасный. Такой Мотылёк не рванет за круассанами в пять утра лишь потому, что ей захотелось. Такой Мотылёк не будет кружить её в небесах и орать миру о своей любви. Возможно, у нового Мотылька есть новые достоинства, но… Он не пройдет, дурачась на руках по лестнице, просто потому что у него хорошее настроение. Он не будет делать кульбиты на улице просто так. И не сорвется вместе с ней куда-нибудь на речку, купаться в ледяной воде нагишом, чтобы потом греться друг о друга, даря свою любовь. Да и… Представить его нагим Фэй не могла. Это тоже самое, что представить без одежд Кревана, может, даже хуже… Даже Граната можно представить в своей постели, но не Мотылька… Этот Мотылёк был тяжел, солиден, он врос в землю, забывая о небесах. Все безумства этого Мотылька остались в далеком прошлом. Прошлом, которое она пропустила. Быть может, зря. Не пропусти она его, быть может, сейчас они бы все же были вместе, и она могла бы его целовать, как целовала на ступеньках дворца.

Мотылёк пришел ровно в шесть. Её Мотылёк примчался бы раньше не в силах выносить разлуку. Он принес букет цветов, и при свете солнца изменения в нем были еще ужаснее.

Он улыбнулся.

— Прогуляемся до цирка пешком или?

— На пароцикле! — Она легко вскочила. Если он будет сидеть, как пассажир, то она не будет видеть его откровенную старость. — Я договорилась с гаражом — они обещали к шести уже держать котел нагретым. Не хочу заставлять Криса ждать твоего возвращения в мир живых еще дольше.

— Да… Главное, чтобы двойной удар восставших из мертвых не оказался роковым… — прошептал Мотылёк спине Фэй — она уже умчалась прочь из парка за своим железным конем.

Начинались робкие осенние сиреневые сумерки, солнце медленно садилось за холмы, и ветер засыпал в кронах деревьев — у подножия Сонных холмов все было засажено терновником и ивами. Улицы, наоборот, проснулись — на них высыпали прогуливающиеся парочки и гости из других лун Осени, ищущие приключений и незабываемых впечатлений.

Фэй припарковалась перед служебным входом в цирк, и охрана дар речи потеряла при виде стягивающего с кожаный шлем Мотылька, а потом их добила Фэй, небрежно бросившая шлем и гогглы в багажник пароцикла.

Один из охранников, полноватый, низкорослый Стив только и выдавил из себя:

— Мило-о-орд! Вы вернулись! А эти-то… А эти-то… А эти-то зеленое представление* завтра объявили! Представляете — зеленое! А я ж говорил…

(Зеленое представление или зелёнка — последнее, закрывающее гастроли выступление, в котором разрешено отступление от программы на шутки циркачей друг над другом, это аналог капустника в театре)

Мотылёк пожал его руку.

— Привет, Стив. Я вернулся, только я теперь не Джек, а обратно Мотылёк и простой страж.

Он кивком поздоровался с остальными охранниками, чьих имен не помнил.

— Дык… — Стив оглядел раздавшуюся в плечах и не только там фигуру Мотылька и кивнул. — Ясен пень, что на верхотуру вы теперь не полезете… Не солидно, — добавил он, утешая Мотылька.

Фэй прищурила глаза и просто прошла мимо них.

Мотылёк хлопнул на прощание по плечу Стива и помчался за Фэй, пусть и выглядело это тоже… несолидно.

Стив крикнул ему в спину:

— Папийоны на втором этаже на репетиционном манеже!

В цирке ничего не изменилось — те же запахи животных, краски, опилок, пота… Те же цирковые, обязательно останавливающиеся и обнимающие в произвольном порядке Фэй и Мотылька. То же ощущение родного дома, когда долго-долго странствовал, и вот вернулся домой, где ждут свои — братья, сестры и он… Отец.

Крис, снизу наблюдавший за крутившими сальто на трапеции девочками (три года назад Мотылёк помог выкупить двух силки, пропадавших в рабстве у путешественников-торговцев), лишь вздрогнул и удивленно протер глаза. А потом Мотылёк сам обнял его и прислонился лбом к его лбу, шепча:

— Я вернулся. И я жив — прости, что причинил столько боли своей выходкой.

Крис рукой взлохматил его волосы.

— К черту извинения! Ты жив — это главное!

Фэй неуверенно стояла у входа на манеж и не знала, стоит ли делать шаг. Из её знакомых на манеже был только Стен и Крис. Остальных полетчиков она не знала.

Время — странная величина в мире, где Колесо года остановилось. Кто-то проживает обычную жизнь: рождение, молодость, взросление, старение, смерть, а кто-то замирает в одной поре. И дело даже не в тебе самом, а в окружающих. Живущие оседло, в одном дне Колеса года, знают, что человек должен расти и стареть… И потому все строго следят за своими соседями — никто не должен выбиваться, каждый должен меняться. Потому и оседлые меняются и стареют. Не умирают — каждый боится смерти, все знают — сейчас ты допустишь смерть соседа, а завтра окружающие вспомнят, что и тебе пора из этого мира. И потому здесь быстро вырастают из колыбели — чужие дети всегда быстро растут, так что не спрячешь свое дитя от соседей — махом вылезет из колыбели и тут же выйдет на работу… А вот пора зрелости тут долгая.

Путешествующие изо дня в день не зависят от окружающих — цирк приезжает раз в полгода, а то и реже, тут помнят артистов молодыми и сильными. Путешественники не стареют и подчас не взрослеют — им это не нужно, их все помнят молодыми.

Вот и Стен совсем не изменился — он был все таким же тридцатилетним и упертым.

А Крис… Он был таким, как его когда-то впервые увидел у форганга Мотылёк. Старость, настигшая его в пустыне, отступила. Фэй обижено поджала губы — значит, Крису Мотылёк отодвинул старость, а самому себе не захотел! Даже ради неё не захотел!!!

Стен сам направился к Фэй и взревел:

— А-а-абалдеть!!! Два мертвеца сразу — да это нашествие слуа!

Мотылёк одними губами прошептал:

— Прости, отец…

Он развернулся и указал рукой на Фэй, утопавшей в объятьях Стена:

— Дамы и господа, только сегодня, только сейчас триумфальное возвращение на манеж знаменитой полетчицы Фэй Папийон! И кто старое помянет — тому глаз вон! Стен, это индивидуальное предупреждение, чтобы ты оценил.

— Да лан! — Тот уже поставил на бортик манежа раскрасневшуюся Фэй. — Малышка, и что ты с этим кабаном забыла⁈ Возвращайся ко мне — я до сих пор парень хоть куда! И до сих пор не женат!

Фэй кокетливо поцеловала его в щеку и заманчиво пообещала:

— Я подумаю!

Стен хмыкнул:

— Думай, думай! И не смотри на это старичье, — он кивнул в сторону Криса и Мотылька. — Все эта чертова Бри виновата…

Крис нахмурился и ткнул в сторону брата рукой.

— Стен, прекрати. Ещё раз упомянешь в таком тоне — больше не братья.

Он прищурился, а Стен выругался себе под нос и полез от греха подальше на мостик — репетировать.

Мотылёк обеспокоенно спросил:

— Крис? Все хорошо?

Тот старательно улыбнулся:

— Да, все в порядке. Особенно теперь, когда ты вернулся. Креван тут всем уши прожужжал, что не оставит твою смерть неотомщенной. Тебе бы нужно с ним поговорить, а то наворотит этот лис дел — мало не покажется. Он тут такой топливный кризис устроил — фермеры терпят жуткие убытки. Мы для поезда еле-еле топливо нашли.

Мотылёк грустно сказал:

— Значит, про зеленое выступление правда? И… Ты тоже уезжаешь?

Крис отрицательно мотнул головой.

— Нет. Я собирался, потому что без тебя мне здесь нечего делать, но теперь остаюсь. Ты тут — я тоже тут.

— Ха-ха-ха, — несмешно крикнул Стен сверху с сетки. — Не ври, я-то знаю — из-за чего ты тут остаешься. Влюбленный придурок, упрямо держащийся за свои года.

— Стен, прекрати. Сколько можно.

Мотылёк подтянул к себе тут же заупиравшуюся Фэй, и кто был причиной её нежелания подходить — он сам или Крис, — он не знал.

— Крис, смотри, кого я нашел зато! Точнее, она сама нашлась.

Фэй тихо сказала:

— Привет, Крис.

— И тебе добрый вечер, Фэй.

Ни он, ни Фэй продолжать беседу не захотели, и Мотылёк после неловкой тишины сам продолжил:

— Фэй предложила порепетировать с ней новый номер — полотна. Хотел спросить твое мнение…

Первым мнение озвучил Стен:

— Сетка не выдержит тебя, Мотылёк — кто-то совсем закабанел.

Мотылёк поднял глаза на него.

— Для полотен сетка не нужна. Там нет страховки… И…

Он скинул пальто на бортик — то окончательно превратилось в две половинки, висящие на тонком воротнике. Мотылёк подмигнул Фэй и встал на руки, проходясь вверх ногами по манежу.

— Видели! Я еще могу!

Свитер скатился вниз, к голове, и Фэй не выдержала — отвернулась. От её худого, загорелого, вечно голодного мальчишки не осталось ничего.

Крис улыбнулся, а Стен не удержался, прыгая на сетке, командуя:

— Живот втяни, и зад тоже! И крыльями не маши, как сумасшедший.

Мотылёк перегруппировался и сделав кувырок назад, уселся на опилках.

— Стен, зависть к годам — плохое чувство. И с прессом у меня все нормально, к твоему сведению!

— Да было бы чему завидовать. Вы с Крисом два сапога — пара, что один, что второй. Криса я хотя бы понимаю — он старался ради Б…

Крис одернул его:

— Мне просто удобно в этом возрасте.

— Ха, конечно, удобно! Не надо на верхотуру лезть и ладони в кровь стирать. Знай себе командуй снизу и все.

Вмешалась одна из девочек силки — она спустилась на манеж и поцеловала Мотылька в щеку, прошептав:

— Просто, кому-то придется чуть больше тренироваться. Только и всего. А мы поможем!

Она хлопнула своими небольшими крыльями и помчалась прочь с манежа, провожаемая тяжелым, полным ревности взглядом Фэй.

Стен, поднимаясь по лесенке вверх на мостик, буркнул:

— Хоть бы корсет носил — выдавали бы тебя за атлета, а как…

Мотылёк его игнорировал — он, не отрываясь, смотрел на Фэй. Та, кто восхищенно прикасалась к нему утром, видя привычного мальчишку… Та, кто страстно целовала парня на ступеньках королевского дворца… Та, кто возмутилась видом зрелого мужчины и до сих пор пыталась его изменить… Что она сделает, когда он постареет? Уйдет, забудет, проклянет? Останется рядом — почему-то не рассматривалось в качестве вариантов. Конечно, Мотылёк бы хотел, чтобы она принимала его любым, но кажется, это совсем не их случай.

Он за сегодняшний день прожил всю свою жизнь, от утра с юностью до ночи, которой, кажется, Фэй решила не дожидаться.

Из цирка они вышли часа через два, вдоволь наговорившись. Впрочем, болтал как раз Мотылёк и Крис. Фэй и Стен предпочитали отмалчиваться, сидя за общим столом в небольшом буфете, куда они перебрались с манежа. А потом Крис привычно предложил Мотыльку остаться на ночь у него в комнате, Мотылёк столь же привычно отказался — раньше он не хотел оставлять свою Адель в одиночестве, теперь… Теперь надо было дать Фэй последний шанс или хотя бы расстаться по-человечески, без взаимных обид и претензий.

Они вышли на крыльцо. Крис замер, всматриваясь в странный зеленый туман, укутавший низины вокруг Сонных холмов.

Фэй, ничего не говоря, понеслась к своему пароциклу, исчезая в тумане. Крис нахмурился, рассматривая сжавшегося от холода Мотылька — дырявый на спине свитер почти не грел.

— Что-то не так? — спросил на всякий случай Мотылёк у Криса. Тот медленно ответил:

— Зеленый туман…

— И?

Туман был странный, но и только-то.

Крис потер подбородок и напугал своим ответом:

— Это всегда к смерти… Это всегда заканчивалось смертью.

— Ты уверен? — Мотылёк видел зеленый туман впервые в жизни и ничего о нем не знал. Крис кивнул:

— Да. Я видел туман дважды, и дважды погибали люди. И, поверь, их смерть была страшной. В таком тумане пропали Десятый лорд Алистер и его жена — родители нынешней мисс Голдберри. Их до сих пор не нашли.

Из тумана возникла Фэй, на её пальто осели капельки воды.

— Мотылёк, тебя подвезти? — предложила она.

Он старательно улыбнулся:

— Не надо, Фэй, я прогуляюсь — осмотрюсь тут в тумане.

Она сглотнула и, явно обрадовавшись, сказала:

— Хорошо. Тогда еще увидимся…

— Береги себя, Фэй. — Он подался к ней, целомудренно целуя в щеку, и прошептал ей в ухо: — Не бойся, я уже забыл твое истинное имя — слово стража, Фэй. Лети, моя фея и будь счастлива…

Она вновь пропала в тумане. Даже не сказала ничего на прощание.

Крис напомнил:

— Феи не любят зрелость…

Мотылёк скривился, вглядываясь в туман, и поправил отца:

— Они не любят старость. Старость. А я не собираюсь отказываться от своей жизни и своего опыта.

— Мотылёк, может, все же останешься в цирке? Переночуешь…

— Нет, спасибо. Со мной все хорошо. Я обещал Фэй хороший день, но не смог. Зато она напоследок все же подарила мне хороший день рядом с собой. Мне большего не надо.

Крис хлопнул его на прощание:

— Заходи, когда сможешь.

Мотылёк лишь кивнул, ступая в странный зеленоватый туман, пахнущий влагой и прелой землей, а еще самую малость приторно нарциссами. Вокруг летали многочисленные желтые светлячки, словно присматривались к Мотыльку. Некоторые даже садились на его свитер и тут же уносились прочь. Звуки скрадывались, и Мотылёк не слышал ни звука заведенного пароцикла, ни дыхания все так и стоявшего на крыльце Криса, явно волновавшегося за него. Но угрозы Мотылёк не чувствовал, скорее любопытство. Было ощущение, что кто-то прячется в тумане, почти дыша в затылок, заставляя сердце биться чуть быстрее, но зла не было, а чуть диковатое, как принято у фейри, веселье. Иное веселье. Мотылёк остановился, шум ярмарки совсем смолк, даже чужое любопытное дыхание замерло. Он протянул руку вперед — на ладонь опустились зеленые капельки воды. И что-то возникло в памяти, что-то из сказок, что-то из совсем забытого, из еще раньше, чем рассказывал ему истории Крис. Может, что-то из сказок матери? Что-то о весне, приходящей туманом. Или о гоблинах, прячущихся в нем. Мотылёк прикрыл глаза, вспоминая жужжание колеса веретена, запах хлеба и дыма, тихий голос: «И пока цвел цветок, обещали боглы…». Что обещали боглы, он не вспомнил — Крис не выдержал и все же крикнул с крыльца:

— Мотылёк… Возвращайся! Я иду за тобой. К черту, ты не боишься — я боюсь!

Мотылёк развернулся на голос Криса, и тут со стороны цирка донесся дикий стон боли и громкая ругань. Мотылёк тут же бросился обратно с первой глупой мыслью — Крис!

Но это был не он…

Стен сидел на бортике манежа, ладонями сжимая глаза, словно играл в жмурки. По его лицу текла кровь, капая с рук на опилки. Он ругался и орал так, что сбежался почти весь цирк.

Крис поймал у форганга бледного Марка и спросил:

— Доктора вызвал?

Тот лишь ошарашенно кивнул.

Мотылёк плечами раздвинул толпу вокруг Стена, подходя ближе к брату.

— Разошлись! Не мешайте!

Он положил свои ладони поверх пальцев Стена:

— Убери свои руки, пожалуйста…

— Уйди, эльфийская тварь!!! — взорвался криками Стен. — Надо было тебя там в пустыне бросить и уйти, так нет, Крис поперся: «Мой мальчик!!!»… Тварь, ну какая же ты тварь!

— Стен, — мягко сказал Мотылёк. — Мы не друзья, факт. Но и не враги. Убери руки — я не могу лечить сквозь них.

Тот его не слушал, продолжая кричать так, что слышали все цирковые:

— Да иди ты… Значит, глаз вон, да, за старое⁈ А она моя была! Моя, и что ты с этим будешь делать⁈ Убьешь меня⁈ Даже убьешь — будешь помнить, что это я учил её целоваться, это я учил её тра…

Мотылёк дернул его руки в стороны и зло велел:

— Заткнись! И не мешай мне работать!

Стен заорал от бессилья — он ничего не видел, и не потому, что мешала кровь… Он ничего не видел, потому что край сетки выбил ему глаза. Так бывает, когда неудачно прыгаешь в нее.

Ладони Мотылька засветились… Он слышал, как шепталась толпа за его спиной, пересказывая друг другу, как Стен, прыгая с мостика отлетел от сетки и врезался со всей силы в край… Он слышал, как кто-то утверждал, что перед этим видел, как на манеж затекал туман из дымной машины. Он слышал, как кто-то тихо сказал, что бывший Джек угрожал выбить глаза Стену за свою фею, которая его бросила. Он слышал, как обсуждали, что сеткой невозможно так искалечиться.

Он просто вспоминал Стена, и ему было плевать, что тот о нем думает.

Он чувствовал, как мир вокруг содрогнулся, отбрасывая его назад, но там обнаружилось твердое плечо Криса, который всегда был рядом. Все же двое умирающих в день — слишком даже для Мотылька…

— Ну-ка, ну-ка, отойдите, прошу, вы мешаете… — раздался за спиной голос доктора.

Мотылёк отнял свои руки от лица Стена.

— Тут всего лишь носовое кровотечение, док. Всего лишь носовое кровотечение и один мнительный цирковой, только и всего.

Крис, подхватив Мотылька за талию, потащил его прочь, ругаясь на ходу:

— Никуда ты сегодня не пойдешь — ночуешь у меня… — Для надежности он закинул руку Мотылька себе на плечо.

Тот, буквально повисая на Крисе, буркнул:

— Крис… Ты понимаешь, что о нас подумают? — Ноги слушались Мотылька с трудом, словно он был мертвецки пьян.

— Плевать… Пусть думают, что мы чертовы ублюдки, одержимые убийством Стена… Чертов туман — говорил же, он всегда к неприятностям.

Мотылёк, еле передвигая ноги, педантично напомнил:

— Ты говорил к смертям.

— Надеюсь, что на сегодня это все… — Крис оглянулся на бурлящую на манеже толпу и прикрикнул: — Расходитесь, на сегодня все репетиции закончены!

Комната у Криса не изменилась — сколько себя Мотылёк помнил, тот всегда спал на узкой, аскетичной кровати, такую же выделив и для Мотылька. Та же ширма, скрывавшая столик для умывания, те же сундуки с одеждой и реквизитом. Даже жаровня для разогрева еды та же, вековой давности — сколько лет Крису на самом деле, Мотылёк никогда не спрашивал. Тут не праздновали дней рождения, тут не добавляли года, помня себя и окружающих молодыми, чтобы были силы выступать на манеже. Даже Мотылёк, считавший свои года до совершеннолетия, после восемнадцати бросил это глупое дело.

— Ложись давай, герой… — Крис помог опуститься на кровать, все такую же жесткую и неудобную. — Чаю? Или виски?

Тот качнул головой, удобнее ложась боком, чтобы не мешали крылья.

— Нет, ничего не надо, Крис. Я чуть-чуть отдохну и уйду — дел навалом.

— Тогда… — Крис достал из сундука одежду для Мотылька и положил её на прикроватный стул. — Держи, утром пригодится. И… Не бери в голову про Фэй. Она Стена бросила задолго до тебя.

— Знаю. Она его бросила в тот же вечер, как увидела мои волосы у форганга.

— Просто не думай об этом. И будь человеком — обувь сними, спать неудобно же будет.

Мотылёк послушно скинул ботинки и пробормотал:

— Расскажи мне о тумане…

Крис медленно раздевался, готовясь спать, и Мотылёк не смог удержать смешка — тот был все такой же чопорный в своем длинном нижнем белье, словно дальше Самайна и мира Колеса носа не совал.

— Да что рассказывать… Это дело прошлого.

Мотылёк напомнил:

— Это сегодня пришло в Самайн и в цирк. Я должен знать, чтобы защитить вас и всех жителей.

Крис присел на свою кровать, кутаясь в одеяло — было прохладно.

— В таком вот тумане погиб мой друг… Мы… Мы вместе выступали. Нас тогда было шестеро. Я, Стен, Риган, Билли, Кас и Гаррет. Вот Гаррет и попал как-то в туман. Это было в Остаре… Тогда весна запоздала, а когда пришла… Пришла она туманами, которые выплюнули из себя то, что было когда-то Гарретом. Поверь, то, что от него осталось, выглядело страшно. Я не хочу такое вспоминать.

— За что так с ним?

— Думаешь, туманы нам это объяснили? Нет, конечно. Никто не знал, за что так с ним обошлись…

— А второй раз?

— А второй раз… Второй раз это было в Имболке — зеленый туман окутал городок, а утром только и разговоров было о разорванном теле какого-то парня. Кажется, он перед этим расстался с девушкой, только вот на смерть от неразделенной любви это не тянуло.

Мотылёк нахмурился — не получалось у него связать зеленый туман, пропахший весной, и кровавое убийство.

— А Голдберри?

Крис нахмурился, словно не хотел вспоминать или рассказывать, но потом все же пробормотал:

— Это было в Бельтейн. Тогда мы выступали там, на празднике костров. Тогда в зеленый туман вошли и не вышли лорд Алистер и его жена.

— И?

— Ты не видел, сколько там было крови после тумана. Я думаю, что от семейной четы Голдберри ничего не осталось.

— Странно, что я о Голдберри и тумане ничего не слышал. Говорили лишь, что они уехали и пока не вернулись.

Крис жестко сказал:

— Это Голдберри. Они досконально соблюдают правила приличия так, как сами это понимают. Неприлично проявлять чувства, неприлично влюбляться, неприлично следовать зову сердца, неприлично влипать в неприятности, неприлично, чтобы о твоих бедах знали окружающие — не дай боги руку помощи немытую протянут! — последние слова он буквально выплюнул. — Неприлично быть самим собой, настолько неприлично, что проще забыть, чем помнить о неприличном.

— Крис? Что-то случилось между тобой и Голдберри?

Тот качнул головой:

— Не бери в голову. Это уже дело давнего прошлого… Тут недавно леди Мэгги украли стражи Зимы — так об этом все узнали, потому что больше не осталось Голдберри, которые бы замяли ситуацию. А вот как она вернулась — никто не знает. Ибо неприлично! С леди никогда не случается ничего предосудительного, а иначе это не леди! Никто не знает — как, когда, почему, что случилось с леди Мэгги, как вырвалась от стражей Зимы, почему больше не носит декольте, почему вокруг неё теперь увивается кумихо — принц, считавшийся мертвым. Это неприлично, а потому никто и никогда не узнает правды. Голдберри умеют держать лицо, так что о том, что Алистер Голдберри и его жена пропали в зеленом тумане никто и никогда тут не узнает. — Он поднял глаза на Мотылька. — Прости, что-то я увлекся семейством Голдберри, а ведь слово себе давал — забыть о них раз и навсегда.

Мотылёк кивнул и не рискнул продолжать расспрашивать об этом — видно было, что Крису чертовски больно. Он поменял тему, возвращаясь к туману:

— Еще жертвы были?

— Больше я о таком не слышал.

Мотылёк тут же спросил:

— Какой был промежуток между появлением тумана?

— Гаррет погиб за два года до твоего появления. Лорд Алистер исчез три года назад. Так что не думаю, что тут есть какая-то связь. Что-то еще?

— Не знаю… Не знаю… А тогда перед появлением тумана был Гул небес?

Крис надолго замолчал, потом лег на подушку, закладывая руки себе под голову.

— Нет, не было. Я не помню, чтобы в Весне мы хоть раз слышали Гул небес. Что-то еще?

— Сегодня Гул небес слышал?

— Да все слышали… О, пока помню — две седьмицы назад тоже был Гул.

— Точнее дату не скажешь? Или вспомнишь — до убийства Башмачника на площади Ноября?

Крис долго молчал, старательно вспоминая — знал, как это важно для Мотылька.

— Знаешь, я не уверен, но за день или два до того самого страшного убийства. Что-то еще?

Мотылёк задумчиво сказал:

— Нет, спасибо, пока ничего умного в голову не идет… Гаси свет — пора спать.

— Как скажешь, Мотылёк… — Он протянул руку и закрыл вентиль газа у настенной лампы. — И ты подумай над своей молодостью. Фэй… Она… Она же единственная для тебя. Не стоит её терять из-за глупости.

— Да, из-за глупости не стоит. А вот по зрелому размышлению — да… — Мотылёк смотрел в потолок и видел не его. Видел смеющуюся Фэй, тормошащую его и требующую: «Скажи, что ты мой! Скажи так, чтобы все услышали, чтобы все знали — ты мой!». И он кричал, потому что не видел иной жизни, когда задыхаешься в её объятьях, когда рождаешься вновь и вновь в её руках, без сил опускаясь на мокрые простыни, когда кричишь от наслаждения в небеса, потому что её губы не знают стыда, когда ловишь каждый её вздох, рожденный тобой, каждый её крик, каждый её стон, и знаешь — его вызвал ты!

Он любил её, и ничего не мог с этим поделать.

Только он повзрослел и не так, как хотела Фэй.

Он все же смежил глаза, только и перед закрытыми глазами была она.

Они могли бы сегодня идти и смеяться в небеса, есть яблоки в карамели, кусая с разных сторон, чтоб встретиться губами где-то посередине, крутиться на карусели и пить горячий глинтвейн, чтобы согреться. А целоваться они бы начали еще на лестнице второго этажа, и плевать было бы на Граната и его попытки урезонить. Они бы не спали всю ночь и встречали рассвет вместе на перилах балкона, раскинув руки балансируя над улицами в тумане… И он снова бы целовал её и любил долго и нежно, как она всегда требовала. И плевать на воспитанность и человеческое ханжество.

Глава пятнадцатая Мотылек приходит к Кревану

Она носилась на своем пароцикле по кругу по низовьям Сонных холмов… Отчаянно хотелось с кем-то поговорить, кому-то пожаловаться, чтобы еще и пожалели, только с кем ей было говорить? Когда-то она болтала с Крисом, пока он не стал совсем ханжой, требуя от неё невозможного. Потом она болтала со Стеном, потом с Мотыльком, доверяя ему свои тайны… Только ни со Стеном, ни тем более с Мотыльком Мотылька как раз и не обсудишь. А больше и не с кем. Растревоженная и обиженная на весь мир и на Мотылька в особенности, она вернулась в гостиницу, в которой остановилась.

Пожалуй, пришло время возвращаться обратно в Имболк. Только в этот раз никакой спешки не было, так что путешествовать можно с комфортом, договорившись с кем-нибудь из фермеров. Кто там первым собирался в Имболк? Папаша Смит, вроде бы… Значит, нужно с ним договориться по утру, а пока можно и поспать. Только сон не шел, ей все вспоминался и вспоминался её Мотылёк, чтоб ему икалось во сне.

Впрочем, Мотыльку тоже не спалось, так что, чуть восстановившись, он старательно тихо оделся и вышел из комнат, не будя Криса.

Зеленый туман уже ушел.

На улице еще было темно, хотя Самайн уже успокаивался. Его покидали нестойкие жители окрестных дней — там привыкли жить днем, а по ночам спать. Это только сумасшедшие главные дни Колеса года живут по ночам. Местные жители еще веселились, не собираясь домой.

Кругом летали огневки. Самых отважных Мотылёк ловил, зажимая ладонями, и шептал холодному, обиженному на весь свет живых синеватому огоньку его имя. Эни, Бесс, Берт, Сью и так далее — кажется, Мотылёк этой ночью почти весь алфавит повторил.

Горели газовые фонари, деревья спали, тихо роняя желтую листву на землю. Днем голые ветви вновь обрастут листьями, если так можно сказать о том, что не способно расти. Просто проснутся жители городка ивспомнят деревьями такими, как они должны быть.

Ноги сами несли его к особняку лорда Кревана — за век правления Мотылёк запомнил этот дом до последней его завитушки на фасаде. Он часто тут бывал, сперва боясь, а потом, наверное, надеясь на возвращение лорда Кревана. Только встретиться им было не суждено — Джек-фонарь Шестой не мог покинуть Самайн, а Креван войти в него. Особняк совсем бы обветшал, если бы не Мотылёк и его память — окружающие предпочитали забыть об опасном доме. Фейри Неблагого двора не самые лучшие соседи.

Особняк был огромным и в тоже время игривым — лишенным симметрии и чопорности, украшенный лепниной в виде листьев терна и обнаженными кариатидами с лисьими хвостами. Мотылёк поднялся по небольшой лестнице и постучал в дверь, не зная, примут ли его тут. С момента его коронации он ни разу не пересекался с Креваном. Хорошо, что он больше не был Мотыльком из цирка Папийон. Он был Мотыльком из королевского дворца. Он проделал долгий путь и многое понял, а главное, многое узнал.

Дверь открыл чопорный ливрейный слуга, склоняясь в поклоне и неожиданно приглашая в дом:

— Лорд Мотылёк, лорд Креван будет рад принять вас. Пройдемте за мной…

Он пропустил Мотылька в гулкий, пустой холл, украшенный лепниной с позолотой. Слуга взял тяжелый подсвечник и торжественно прошествовал в глубь дома, маня за собой Мотылька. Через длинные пустые коридоры, через огромные заставленные пропыленной мебелью залы, через забытые, смутные комнаты, полные рухляди…

Приняли Мотылька не в доме. За особняком был большой иррегулярный парк, с разросшимися кустами и немногочисленными клумбами цветов. Складывалось впечатление, что тот век, который Креван не появлялся тут, за парком никто особо не следил.

Дорожки из измельченного известняка были освещены немногочисленными фонарями и летающими фонарщиками синеватого цвета. Малыши-огоньки сбились в яркую стайку и помчались впереди Мотылька, провожая его до Кревана.

Лис нашелся в беседке. Он полулежал на скамье, укрывшись собственным хвостом, как пледом. Хвост был длинный, шикарный и, самое страшное, тискательный. Мотылёк поймал себя на мысли, что так и хочется по-детски дернуть его и проверить — настоящий ли он?

Приподниматься со скамьи хозяин не стал, лениво качая рукой в приветствии.

— Доброй ночи, Мотылёк. Присаживайся. Будь как дома.

— Не забуду, что в гостях. — Мотылёк присел на скамью напротив Кревана, рассматривая лиса — тот был одет совсем непривычно. Обычно от него разило пафосом и вычурностью, тьмой и высшими домами моды. Сейчас же на нем были обычные черные брюки, все в лисьей шерсти, белая рубашка и наброшенный на плечи свитер, что совсем не вязалось с образом лиса. Ни веера, ни тем более вечной трости.

Лис заметил оценивающий взгляд и рассмеялся.

— Зря ты про гостей… Самайн, ты и я… Ты мой, согласно договору.

Мотылёк уже заученно сказал:

— Повторяй за мной, Лис: «Мотылёк, пожалуйста, будь моим другом!».

Креван дернул лисьим ухом на макушке. Ничего больше не выдало в нем удивления. Лис вкрадчиво сказал:

— Мне казалось, что это должно звучать не так.

— А как же?

Креван задумчиво и подозрительно ласково пробормотал:

— Милое бывшее человеческое дитя, если ты наконец-то поумнел, то позволь предложить тебе свою дружбу.

Мотылёк довольно рассмеялся, а потом упрямо качнул головой.

— Не пойдет! Это тебе что-то или кто-то был нужен в королевском дворце. Не мне. Ты проситель в данном случае. Но мне противна сама мысль, что кому-то нужно быть просителем в случае, когда дело очень серьезное.

Креван подобрался — он не любил, когда его понимали и могли взять за живое.

— Ты думаешь, дело настолько серьезное?

— Я думаю — да. Дело, которое оказалось не по плечу самому Кревану, рыцарю из Неблагого двора… Это очень серьезное дело.

Лис долго смотрел на него. Мотылёк улыбнулся уголками губ.

— Просто скажи, чем тебе можно помочь? Я абсолютно бескорыстно предлагаю тебе помощь. Тем мы и отличаемся — люди и фейри. Мы можем себе позволить бескорыстность, лис. Не надо играть и выискивать слабые места для удара.

Кончик хвоста лиса метался, выдавая его волнение и терзавшие его сомнения.

— Креван?

Тот опустил глаза вниз, а потом резко посмотрел Мотыльку в глаза, буквально выдавливая из себя:

— К сожалению… И ты, и я… Мы опоздали, мой друг.

— А нельзя было изначально просто все объяснить вместо того, чтобы убивать? Может, я бы добровольно помог?

— Добровольно? Джиоллейдх… — протяжно сказал он, выдавая, что был в курсе самой главной тайны Мотылька — он знал его имя. — Леди Фее пришлось воспользоваться твоим истинным именем, чтобы заставить тебя убить короля Джека. Думаешь, предложи я тебе тоже самое, не угрожая властью имени, ты бы выполнил мою просьбу? Ты бы пошел и добровольно загасил жизнь Джека-фонаря?

— Зачем его нужно было убивать?

— Затем, что добровольно он бы ничего не отдал.

— Почему же ты воевал моими руками?

Креван сознался:

— Потому что ты удачлив, а я имел глупость поклясться в верности Джеку.

— А Гранат? — напомнил Мотылёк. — Он же твой друг. Он мог бы помочь. Он вроде бы добро.

Креван прищурился и почти прорычал от ярости, впрочем, быстро беря себя в руки:

— Добр-р-ро? О, нет. Это то добро, от которого воротит. Это то добро, что вдавливает в грязь мимоходом просто потому, что не заметило тебя. Оно же выше грязи! И заметь, это добро не вернется и не попросит прощения, вытаскивая тебя из грязи и крови. Да и… Мне пришлось пойти на сделку с Феей, потому что я не мог тебя отдать Гранату — надвигался год Тейнда, он не задумываясь бы отдал тебя в виде подати…

— Странная защита.

Креван выпрямился.

— Иной предложить не мог — ты же отказался есть мои фрукты… Кстати, о них… Угощайся — сейчас они тебе не опасны.

Он рукой указал на корзину, стоявшую на полу.

— И у кого ты их забрал? — уточнил Мотылёк.

— В смысле обокрал? — хищно оскалился Креван. — Я же злой и отвратительный…

— Забрал. Конфисковал. Предотвратил ненужные трагедии… По-моему, это так называется, а не украл. Хотя гоблины могли и не согласиться, а потому… — Мотылёк достал из кармана пиджака серебряную звезду и бросил Кревану в руки. — Держи. Так будет надежнее, но от мести гоблинов может и не защитить. Не все считают закон — добром.

Креван удивлено крутил в руках значок стражей.

— М-да, ты точно повзрослел, бывшее человеческое дитя. Уже знаешь разницу между добром, злом и нравственным выбором.

— Знаю, — согласился Мотылёк. — Только Болтуна надо было отвести стражам.

— Ты еще Ведьму Пэм предложил бы отвести к этим детям в смешных синих мундирах. Она бы сожрала их и сказала бы, что маловато угощение. Тут то и проходит разница между добром, злом и выбором, Мотылёк.

— Не думаю. Того же Болтуна ты мог без проблем отвести к стражам.

— И? Договаривай, Мотылёк. Договаривай. Привел бы парня без флейты и сказал бы, что это Болтун? А дальше-то что? Проверить на твоей Альбе — Болтун он или нет? Так, как только Болтун задействует свои чары — все, жертва обречена. Никакого… Как это говорится? Следственного эксперимента. А ловить на живца Болтуна… Опять же — жертва Болтуна обречена на любой стадии обольщения. Тупик. Проще разобраться самому, чем подвергать твоих детишек опасности. Так что… Прости, ни Болтуна, ни Ведьму Пэм я им доверить не мог.

Он подался к корзине, выбирая персик поспелее, и, явно издеваясь, бросил его в руки Мотылька:

— Угощайся.

Мотылёк понятливо хмыкнул — фейри всегда фейри, поиздеваться над людьми, даже бывшими, любимое дело.

— Благодарю…

Он спокойно укусил персик, не чувствуя ни безумной сладости, ни отвратительной горечи — фрукты гоблинов потеряли над ним власть.

Лис крайне аккуратно сел, словно кол проглотил. И Мотылёк понял, что Ведьма все же успела добраться до лиса, легко она не сдалась. Только замечать ранения Кревана себе дороже…

— А Башмачника за что наказал? — на всякий случай спросил Мотылёк.

— А Башмачника… — Лис выбрал зеленое яблоко с многочисленными крапинами и хрустко укусил его. — … убил не я.

— Есть предположения — кто и за что?

— Все тебе скажи… Кто — не знаю. Сентиментальный букетик намекает, что дело в женщине. Но женщины не убивают так кроваво. Подкинуть яд в еду или заколоть ножом, настропалить горячих родственников. Что-то вроде в этом роде, а не так кроваво. Так что… Или букет — обман, или тут действовали нелюди. Больше мне нечего тебе сказать по поводу Башмачника. Что-то еще?

— Да, хотел тебе кое-что предложить, но, увы, я передумал…

— Хорошо, — кивнул Креван, — тогда не буду тебе больше докучать…

Он прикрыл глаза и откинулся обратно на подушки.

Мотылёк встал и, уже уходя прочь из беседки, сказал:

— Кстати, Лис, спасибо за горючку и воду для циркового поезда Папийон там, в пустыне.

Эти простые слова проняли Кревана до глубины души — он резко сел, тут же ругаясь от боли.

— … А я тут при чем? — закончил он возмущенно.

— Потому что именно ты им их вернул. Разве не так? — Глаза Мотылька слишком серьезно смотрел на лиса.

Тот посмурнел:

— С чего решил?

— С того, что когда я поблагодарил за тоже самое Граната, тот лишь отмахнулся, позже обещая обговорить размеры благодарности. За одну «Осеннюю грусть» он с меня столько всего стряс, а тут — отмахнулся. Это на его не похоже.

Лис довольно рассмеялся.

— А ты его хорошо знаешь! Но все же… Почему я?

Мотылёк пояснил:

— Потому что я век занимался тем, что проводил небольшое расследование… С того, что я знаю — избивали и шантажировали Криса по приказу ведьм Бельтейна. Кстати, они извинились, выдворив Ведьму Пэм за пределы Самайна… Предлагали выкупить меня из цирка леди Остары, а так же леди Имболка. Пытались выкрасть по приказу мэра Мая.

Креван сардонически рассмеялся, уточняя потом:

— И этот тоже все понял, осознал, раскаялся?

— Приблизительно. Я теперь не боюсь за своих цирковых в Весне. Так что…

Он пристально смотрел на Кревана и ждал ответа. Тот неопределенно дернул левым плечом, явно тут же сожалея об этом — по его лицу расплылась внезапная бледность.

— Это все хорошо, конечно, но причем тут это?

— При том — ты не совершал того, чем меня старательно запугивал Гранат. Да и… Если тебя я могу представить забирающимся на поезд из холодного железа, то Граната — совсем нет. Так что спасибо за спасение моих цирковых. Хотя с пустыней ты все же перестарался — все можно было решить по другому.

— Я из Неблагого двора, — веско сказал Креван. — Если ты думаешь, что эти слова, пустой звук, то ты глубоко ошибаешься. И ещё… Если действительно чувствуешь себя обязанным мне, то не лезь в дом Ведьмы Пэм. Подожди, когда я… — он замолчал, и Мотылёк прищурился:

— Когда ты что? Что тебе нужно из дома Пэм?

— Ничего, — слишком быстро ответил Креван и дернул при этом уголком рта. — Просто не лезь туда. Я сам возьму то, что мне нужно.

Мотылёк качнул головой.

— Не успеешь. Я решил этот дом уничтожить, причем сегодня — пока туда не хлынули любители поживы. Так что тебе принести из дома Ведьмы Пэм?

Креван повторно выругался и встал, чуть кривясь от боли.

— Вечно вы светлые и добрые лезете куда не просят и когда не просят. Я с тобой. И даже не смей отказывать. Я помогу проникнуть в дом Ведьмы, взамен возьму оттуда одну вещь — слово чести, она тебе ни к чему и не опасна для мира.

— Есть хоть единственный шанс отговорить тебя не идти со мной?

Мотылёк внимательно рассматривал Кревана, пытаясь оценить его состояние. Он был бледен, но стоял устойчиво, продолжая беречь левую руку.

— Ни малейшего, — твердо сказал лис. — Я с тобой, или ты не выйдешь из моего дома, пока я не разрешу.

Мотылёк бескомпромиссно сказал:

— Без геройства. Хоть ты и трижды рыцарь Неблагого двора, будешь геройствовать и лезть куда ни просят — ославлю так, что под окнами будет очередь стоять из вдов и сирот, взывающих о помощи самого великодушного рыцаря Самайна.

Лис содрогнулся от угрозы:

— М-да, а еще говорили: ты — добро!

Глава шестнадцатая Уничтожают дом ведьмы Пэм

Дом Ведьмы располагался в Туманном логу. Вокруг на милю, не меньше, не было ни человеческого, ни иного жилья — никто не хотел жить рядом с Пэм. Речка Полынка, получившая название в честь горькой травы вдов, произраставшей на берегах, весело бежала с Сонных холмов, охраняя мир от Туманного лога. Лучшей защиты от ведьм, чем проточная вода, нет. Пологие склоны вокруг поросли темными, неприветливыми елями, а сухое дно спряталось за высокими лопухами. Пахло горечью, пылью и высохшими слезами.

Мотылёк поджал губы — когда-то Рош, мать его Адель, прошла тут, умирая от любви Болтуна. Глупая девушка, отчаянно пытавшаяся сохранить хотя бы дитя… Только вот чье? Граната или Кревана, сейчас чопорно здоровавшегося с Вязом, старым спригганом, спрятавшимся в тени деревьев? Жаль, что, вкладываяГлавный наказ в голову своей новорожденной девочки, та не сказала этого. Зная, от кого точно из двоих, которых Рош настоятельно просила свою дочь избегать, надо охранять Адель, жить было бы проще. Ведь по сути, они оба были неплохими. Но и добром их назвать было нельзя.

И было что-то забавно-извращенное в том, что сюда, в дом Ведьмы Пэм, спустя век, как все случилось, шел именно Креван. Мотылёк еще раз внимательно осмотрел лиса, на что тот гордо напомнил:

— Первым иду я. Ты еще маловат для таких подвигов.

Вяз внезапно согласился с этим динни ши:

— Ваша правда. Лорд Мотылёк, идите следом за нами: погибнет лорд Креван — не велика потеря, а вас я всяко защищу.

Мотылёк ничего не сказал — знал, что бесполезно.

Старый, нуждавшийся в ремонте деревянный мост через Полынку выглядел ненадежно, так что Мотылёк предпочел речку перелететь и уже с другой стороны смотрел, как гордо, игнорируя щели и трескающиеся под его ногами доски по мосту шествовал Креван. Полынка вспенилась, обиженная летящими в неё щепками.

Вяз предпочел пересечь речку по воде, воспользовавшись тенью от елового леса — солнечные лучи губительны для спригганов.

Мотылёк, прежде чем иди дальше по узкой тропе между лопухами выше человеческого роста, сплел из своих волос две тонкие косицы и, обрезав у корней, передал лису и сприггану:

— На удачу!

Пока фейри спешно повязывали себе косицы на запястья, Мотылёк огляделся — как и жаловался Дуб, защиты вокруг тропы было наверчено немало. От летящих беззвучно черных воронов спас Мотылька Вяз. Даже Креван не успел что-либо предпринять, а на тропу уже упали две обгорелые тушки.

Спригган выругался:

— Простите, милорд, я их с детства ненавижу — только и умеют нести зло и мерзость.

Креван рукой отодвинул в сторону Мотылька и напомнил, разглядывая горелых воронов:

— Я же сказал — я иду первым!

Вяз хмыкнул:

— Ну да, его не жалко!

Испепеляющий взгляд лиса до него не добрался — вся его тяжесть досталась заслонившему сприггана Мотыльку.

— Лис… Потише. Сам радел за репутацию, так получай по полной. Хотя хор вдов и детей могу хоть сейчас организовать — ты его заслужил.

Креван сжал челюсти и ничего не сказал, резко разворачиваясь и отточено-яростно размахивая веером, словно оружием.

Мотылёк было подумал, что зря все же взял лиса с собой, раз тот так плохо владеет собой, но Вяз за его спиной восхитился:

— Ну надо же, а этот лис знает толк в ведьминых ловушках! Затейливая дама была Пэм, гореть ей радостно в аду! Кстати! — Узловатый палец сприггана ткнул в сторону одной из елей. — Вон тамочки ведьмин хранитель прячется — зачарованная черепушка! Ей-ей, видно, как глазюками-то сверкает!

Креван лишь что-то бросил невидимое в сторону ели. Оттуда донеслось возмущенное шипение и пахнуло гарью.

— Пусть теперь попробует сверкать…

В небольшую деревянную избу, где раньше проживала ведьма, удалось попасть лишь совместными усилиями Кревана и Вяза, умело вскрывшего все замки. Только дальше горницы продвинутся не удалось — сплошной сетью вставали ловушки. Ведьма Пэм даже после смерти хорошо охраняла свои секреты. Наверное, надеялась, что однажды сюда придет её преемница из Бельтейна. Мотылёк не учел одного — упорства, а скорее даже упрямства Кревана. Он раз за разом пытался проникнуть в дальнюю, лишенную окон комнату, где Ведьма хранила свои сокровища. Даже Вяз сник, чуть ли не падая замертво от очередной ведьминой ловушки, рыжей трухой расползавшейся по его коре.

Креван же, расцветив своей кровью острые паутинки, висевшие в комнате сплошной стеной, упрямо шел к своей цели, несмотря на окрики, что дом все равно сгорит в огне — Мотылёк прихватил с собой молоденькую саламандру из камина в своем кабинете в Управе. Видно было, что лису бесконечно нужно что-то, что хранилось тут, в доме Ведьмы. Знать бы еще, что это…

Возвращаясь обратно, весь в сетке порезов и начинающихся гнилей, Креван буквально упал в протянутые руки Мотылька. Только улыбался израненный лис при этом до самых ушей. Мотылёк помог опуститься Кревану на колченогий стул и все же спросил, давясь угрозами хора из вдов и сирот:

— Как ты?

Тот отмахнулся:

— Смотри! Смотри, что я хотел и получил… Ты же помнишь уговор, да?

Мотылёк, отпуская саламандру веселиться, кивнул:

— Помню.

Лис с трудом разжал судорожно сжатый кулак, показывая свою драгоценность — на ладони у него лежала округлый серый камень.

— Видишь?

Вяз, заглянувший от безделья, присвистнул:

— Ну надо же! Милорд, эта драгоценность стоит как один из Сонных холмов. Не след отдавать её какому-то проходимцу из динни ши.

Лис тут же взвился, усилием воли заставляя себя выпрямляться:

— Лорд Мотылёк обещал!

— И сдержу слово, чем бы это ни было.

— Это безоар из желудка дракона, милорд, — пояснил Вяз.

Мотылёк передернул плечами от отвращения:

— Даже думать не хочу, что нужно съесть, чтобы в желудке образовался камень.

Лис расплылся в коварной улыбке, и Мотылёк подозревал, что сейчас узнает то, что знать бы и не хотел:

— Девственницу, конечно же. Вредную, упрямую, рыжую, застывающую комом в горле. Что же еще? И не пора ли нам домой? — Он обмахнулся веером. — Тут от энтузиазма вашей саламандры становится жарковато!

Вяз остался присматривать за горящим домом, втайне радуясь, что лорд Мотылёк был занят Креваном и собирался уезжать. Старый спригган не собирался останавливать огонь — он собирался выжечь весь Туманный лог. Не меньше.

Мотылёк подозревал что-то подобное, но оставаться, чтобы контролировать Вяза не мог — Креван был совсем плох, да и Адель имела право знать о том, что тут случилось — она век ждала этого события…

Усадив Кревана на заднее сиденье его же паромобиля, Мотылёк сел за руль и, резко набрав скорость, рванул обратно в уже спящие при ярком полуденном солнце Сонные холмы.

Передав то ли сонного, то ли погружавшегося в беспамятство Кревана в руки дворецкого, клятвенно обещавшего тут же послать за лучшими лекарями, Мотылёк поймал кэб и направился во дворец — повидаться с Адель, со своей верной леди Опочивальни и повелительницей гардеробной. Давным-давно он после коронации больше луны пытался выследить неуловимую кроху, обитавшую в его гардеробной и вечно сорившей крошками печенья в его кровати. Тогда он и не подозревал, что на годы станет отцом для маленькой феи, которая отчаянно боялась двух его врагов — Кревана и Граната, и которая хотела быть кем-то другим, чтобы, как завещала ей мама вГлавном наказе, никогда не попасться им на глаза, ведь за её даром охотились оба этих динни ши. Именно тогда Адель увлекла предложенная Мотыльком игра — стать кем-то другим. Она успела побывать гоблином, кобольдом, брауни, а потом безапелляционно заявила, что это все не то — она хочет быть большой и сильной, чтобы уметь за себя постоять. Так мелкая, запуганная фея с непонятным даром стала огромным зеленокожим троллем, чем отчаянно гордилась.

Адель привычно нашлась на кухне — сидя на стуле она что-то шила, напевая тихим, проникновенным басом.

Заметив входящего Мотылька, она переполошилась, чуть не снося стол, а потом превратилась в мелкую фею, застывая в объятьях мужчины.

— Я так скучала… Я так скучала… Ты бы только знал, глупый, глупый Джи…

Она счастливо потерлась своим мелким, нерастущим и невзрослеющим носом о шею Мотылька. Он когда-то решил, что лишать испуганную фею детства крайне обидно, особенно из-за того, что сперва на её детство посягнули динни ши и Джек-фонарь Пятый, усиленно пользующийся даром малышки… Потому взрослела леди опочивальни — малышка фея оставалась сама собой до того счастливого момента, когда ей уже можно будет не бояться и расти счастливой.

Он опустил Адель на пол, опускаясь перед ней на корточки:

— А у меня хорошая весть.

— Какая?

Крылья феи испуганно хлопнули — малышка боялась перемен.

— Душа твоей матери получила свободу — она прошла через очистительный огонь… Рош теперь свободна и не принадлежит никому — ни Ведьме, ни Джеку-фонарю Пятому, ни Кревану, ни Гранату…

— Она…

Слезы навернулись на глаза девочки, и Мотылёк достал платок, промокая их.

— Эта история закрыта — Рош свободна. Ведьма мертва. А ты можешь наконец-то жить в своем истинном обличье — Ведьма Пэм не придет за тобой.

Он подхватил Адель на руки и сел в одно из кресел у камина, прижимая девочку к себе.

— Остались Креван и Гранат, — боязливо напомнила Адель. — Мама говорила, что им очень нужен мой дар — она украла его у одного из них…

— Малыш…

Она замотала головой.

— Я не хочу их смерти… Я молилась, чтобы Джек-фонарь Пятый умер, и ты сделал это. Я хотела смерти Ведьмы, и ты сделал это…

— Не я, — поправил её Мотылёк. — Креван.

— Ну его! — тут же надулась фея.

— Малыш… Я разберусь, я обещаю, просто… Может, хватит бояться? Хватит прятаться? Ведьмы нет, а с динни ши я справлюсь. Может, хватит проживать чужую жизнь? Ты фея. Тогда сто лет назад я не мог тебя защитить ни от Граната, ни от Кревана, ни от Ведьмы, но сейчас-то другое дело.

— Нет… Мама просила — никогда не попадаться динни ши на глаза. Она предупреждала, что им нужно от меня лишь одно — наш с ней… Мой дар, как феи. Она просила скрываться от них, иначе я повторю её судьбу. Я привыкла быть Аделью. Это весело, Мотылёк.

— Ты не права… Не надо проживать чужую жизнь. Надо жить. Расти. Учиться. Будешь радоваться, будешь феей, будешь влюбляться и любить грогача или эльфа, динни ши или еще кого.

— А потом меня бросят, как маму…

— Малыш…

Фея сморщилась, становясь похожей на недовольного старичка.

— Я не хочу. Я не хочу! Я буду троллем! Это забавно — Джек та-а-ак боится меня!

Мотылёк одернул её:

— Малыш! Прекрати его третировать.

Она надулась и вновь сказала:

— Не хочу взрослеть. — Она вырвалась из кольца его рук и превратилась обратно в тролля. — Хорошо, что Креван уничтожил Ведьму. Пусть ему за это воздастся… Я хотела, чтобы душа матери обрела свободу, и ты сделал это. И я не хочу смерти Кревана или Граната. Я лишь хочу, чтобы они осознали, что сделали с моей матерью. Хоть каплю… Хоть на миг поняли и осознали. Мне большего и не нужно. Только тогда я успокоюсь.

— И станешь обратно феей?

— Я подумаю, я очень хорошо подумаю над этим. Кстати, милорд… Крис Папийон прислал вам приглашение на последнее выступление труппы в Самайне. Я отправила ваши вещи, в том числе и фрак, в ваш новый дом — к Гранату… Но лучше бы вы жили тут.

— Я не могу, Адель. Это больше не мой дом.

— Тогда заберите меня к себе!

— Но я живу пока у Граната.

Адель смерила его обиженным взглядом, жалея, что любимой скалки нет под рукой:

— Это вы мне назло!

— Мне правда пока некуда идти, Адель.

— Цирк? — предложила она тут же. — Я буду клоуном или силачом! Всегда мечтала о славе.

— Адель…

Она вздохнула:

— Я подожду. Честно. А пока вам, милорд, надо поесть — вы скоро на голодного вурдалака будете похожи!

— Адель, честное слово, я не голоден…

Она насупилась — ответил ей Мотылёк неверно.

— Тогда ползите к своему Гранату!

Для понятливости она стукнула рукой по столу — тот хрустнул и прогнулся.

Мотылёк предпочел поцеловать Адель и ретироваться — переходы от феи к троллю ей давались нелегко, надолго портя настроение.

Отужинал Мотылёк у Граната. Устало посматривая на пиццу Маргариту, стоявшую перед ним на барной стойке, он тихо спросил:

— Гранат, ты помнишь Рош? — он внимательно рассматривал динни ши, пытаясь уловить хоть какие-то эмоции.

— Рош? Эм… — Гранат на миг замер, прекращая протирать бесконечную армию бокалов, а потом расплылся в довольной улыбке, вспоминая что-то хорошее. — А, та девочка, которая так неумело и смешно целуется! Да, я помню Рош. Только что-то я давно её не видел с того самого Бельтейна, пожалуй… Надо как-нибудь поискать её.

Мотылёк поправил его:

— Не «целуется», а «целовалась». И найти её не получится — она больше века как мертва.

— Шутишь? — брови Граната непритворно-удивленно взмыли вверх. — Она ж полукровка была. Ей жить и жить еще. Нет, ты точно шутишь.

— Нет.

Гранат даже полотенце отложил на стойку.

— О, ивы грешные, Креван, поди рвет и мечет. Он безумно любил Рош, пусть она и была полукровка. Надо его будет навестить, что ли…

— Креван? — уточнил Мотылёк. Что-то подобное он и ожидал. Все же из этих двух динни ши Гранат был более человечным и вряд ли бросил умирать в одиночестве деву с ребенком под сердцем.

— А, да… Креван… — подтвердил Гранат. — А как Рош умерла?

— Связалась с Болтуном.

— Ясно… То-то их Креван терпеть не может.

— Судьба ребенка не интересна?

Гранат, направился к стойке со спиртным, чтобы сделать коктейль.

— Мотылёк, не говори глупости — от Болтунов дети не рождаются. Я знаю только одного Болтуна, который вернулся к обесчещенной девушке и женился на ней. Один Болтун — из сотен. Так что не думаю, что ребенок у Рош родился. Он бы просто не успел.

Мотылёк скривился и сказал в спину, впрочем, Гранат его не расслышал:

— Родился… Ребенок родился… Пожалуй, пойду я. Времени только-только привести себя в порядок перед представлением в цирке.

Глава семнадцатая Происходит убийство

Мотылёк с ужасом представлял все необходимое для светского выхода — сорочка, жилет, галстук, штаны с лампасами, фрак, плащ, цилиндр, трость… Но сперва душ и бриться!

Местная чопорная мода после свободы других миров удручала Мотылька. А вот леди Мэгги, которая тоже готовилась к поездке на представление, куда её пригласил Йон, страдала от разнузданности нравов, царившей по слухам в цирке. Она сама никогда не бывала там, ни на одном представлении, и предложение Йона её шокировало, если не сказать большего. Но он был настойчив, и Мэгги пришлось сдаться.

Пока Сьюзан аккуратно завивала ей волосы, Мэгги вспоминала бабушку…

— Папа… Папочка… — Она обняла его за плечи и ласково прошептала в ухо, зная, что так отец не откажет: — Я хочу в цирк…

Об этом её просила бабушка, та самая, которую никто, кроме Мэгги, не видел в доме.

— Это абсолютно невозможно! — Отец резко встал и яростно сказал: — В это гнездо разврата ты не поедешь никогда!

— Упертый барашек, — вздохнула бабушка, сидя в кресле.

— Но па… — попыталась Мэгги на правах любимицы.

— Нет! И даже не смей никогда говорить это слово! Там мужчины настолько развратны, что показываются на люди в трико! А женщины ходят только в одном белье, Мэгги!

Он спешно вышел из гостиной, оставляя её недоумевать:

— Ба? Ты точно уверена, что хотела именно в цирк?

Бывшая леди Голдберри с лихой улыбкой на губах сказала:

— Поверь, мужчины в трико выглядят сногсшибательно! На это стоит посмотреть.

— Ба-а-а? Мужчины в трико⁈

Женщина в старинном платье и парике с буклями фыркнула:

— Когда-нибудь ты поймешь, что подтянутые парни в трико это очень красиво и не вульгарно. Но еще лучше, чем в трико, они смотрятся ню.

— Ба…? Ню?

— Без ничего, малышка моя! Твой Йон, например…

Мэгги возмутилась:

— Ба! Мне всего пятнадцать!

— Тебе уже пятнадцать, глупенькая… Пора бы жить своим умом, а не традициями Голдберри.

И вот… Сейчас, спустя два года она была готова нарушить очередную традицию Голдберри. Только её бабушки, её смешливой Ба больше не было в доме.

Когда Мэгги вернулась из плена Зимних стражей, бывшая леди Голдберри уже истаяла. Дом изменился без неё — стал старым, ненужным, пустым, наполненным странными стуками и шорохами. Мэгги уже устала ждать, когда уедет отсюда прочь в Остару вместе с Йоном. До их свадьбы оставалась всего пара седьмиц, и тогда Мэгги узнает, права ли была бабушка, утверждавшая, что больше всего мужчинами идет нагота. Про трико ей придется узнать сегодня.

Сьюзан воткнула в прическу Мэгги последнюю цитернадель, чуть дрожащую и бросающую во все стороны яркие блики.

— Лорд Йон будет поражен в самое сердце, мисс Мэгги.

— Он уже, он уже… — заставила себя улыбнуться Мэгги — внутри неё все, как та цитернадель, подрагивало от тягостного ожидания. Она знала — нарушение традиций подчас неотвратимо карается судьбой. Запрет на посещение цирка лорд Алистер, её отец, так и не снимал… И уже не снимет никогда, потому что не вернется домой.

Креван прошелся по своему парку, погруженному в темноту. Сейчас, чувствуя, что хранится в небольшом сосуде, который он нес в руке, возле него никого не было — испуганные фонарщики забились куда подальше. Урхины спрятались под корни деревьев, буги и пикси пропали в цветах.

Креван выбрал изящную беседку, окруженную кустами роз, и решился — он сдернул защитную печать с небольшого сосуда, который он тайно унес из дома Ведьмы Пэм. Ему не нужен был безоар, чтобы не бояться отравлений. Ему нужна была его Рош.

И Рош вырвалась из сосуда алой разъяренной молнией, призрачными руками вцепляясь в шею лиса. Она заорала ему прямо в лицо:

— Где! Моя! Дочь⁈

— Рош, успокойся, прошу… — прошипел он, старательно пытаясь продышать липкую боль, пытавшуюся отправить его в небытиё.

Крылья призрачной феи, слишком маленькие, чтобы на них летать, когда она была живой, раскрылись. Их края блестели — они были острее ножей холодного железа, даже несмотря на то, что Рош была полукровкой.

— Где моя дочь⁈

Когти призрачной девы оставили мелкие дыры в одежде лиса. На ткани вокруг расплывались кровавые цветы. Кожа горела от боли, слишком сильной даже для рыцаря Неблагого двора.

— Она умерла, Рош, я не защитил её…

Рош прищурилась и, широко раскрыв рот, что стали видны все мелкие острые зубки, завизжала. Кревана криком откинуло прочь, через балюстраду беседки, через розовые кусты, через заросли терновника прямо к стволу дуба и крепко прижало, так что не сдвинуться.

Из носа и ушей мужчины потекла кровь.

— Рош, остановись — это не ты! — попытался её увещевать Креван.

Она подлетела ближе, нависая над ним.

— Я не для того продала свою душу ведьме, чтобы ты не защитил мое дитя!!!

Она с размаху ударила лиса по щеке, оставляя кровавые царапины. Алые капли крови упали на стебли роз, заставляя их просыпаться. Шипы впились в тело Кревана, не давая сбежать. Только он бежать не собирался. Ладонью вытерев кровь с лица, он вновь мягко попросил:

— Рош, успокойся…

Та продолжила орать ему в лицо так, что из его ушей потела кровь:

— Ты будешь первым… Потом будет Гранат… А потом я убью Джека-фонаря…

Лис пробормотал:

— Пятый уже давно мертв, Рош… Тебе некому мстить…

— Плевать! Я убью всех в том проклятом дворце, будь ты проклят, Креван!!!

Мотылёк перед представлением забежал к Крису в закулисье. За форгангом вовсю шумел цирк — зрители все прибывали и прибывали. Шутка ли — последнее выступление Папийонов в Самайне!

Цирковая семья была суеверна, тут говорили: зеленое выступление или крайнее — для совсем уже непонятливых. Это представление, где разрешено чуть больше, чем обычно. Это представление, в котором цирковые шутят друг над другом. Это представление-праздник, потому что впереди дальняя дорога, и она должна быть хорошей, а потому надо выложиться по полной.

Крис уже стоял у форганга, привычно волнуясь и разглядывая в зал — проверял публику… Рядом разминались танцовщицы — сегодня у них было слишком много костюмов, и их перевели со второго этажа в гримерки поближе к манежу. Проверял реквизит клоун — он всегда у форганга, готовый в любую минуту выбежать на манеж, спасая ситуацию.

Мотылёк подошел к Крису.

— Добрый вечер!

— И тебе добрый вечер, Мотылёк…

Крис протянул ладонь для рукопожатия.

— Как настрой? — улыбнулся Мотылёк — знакомые запахи привычно волновали его душу, словно ему вот-вот выбегать вместе со всеми в параде-алле. Мышцы даже заныли, готовясь к кульбитам.

— Слышал сегодня Гул?

Мотылёк тут же нахмурился:

— Нет, я был далеко. Ездил с Креваном в Туманный лог.

Крис грустно улыбнулся, говоря:

— Даже не знаю, что хуже: Гул, Креван или Туманный лог.

— Не бери в голову — и Креван, и Туманный лог не страшны. Что с Гулом?

— Днем был. Словно прямо над цирком гудело…

— А Зеленый туман? — спросил Мотылёк. — Я сейчас подъезжал — воздух чист и пахнет свежестью.

— Туман не видел… — Крис взлохматил себе волосы, — не хотелось бы испортить такой вечер — зеленое выступление. Парни готовились к нему — говорят, что-то новое покажут. Даже я не знаю, что они подготовили.

— Не бери в голову — все будет хорошо.

За спиной раздались тяжелые шаги, и Стен грубо произнес:

— А не будет хорошо, то Мотылёк наш самолично облажавшего прибьет. Не так ли?

Мотылёк старательно мягко сказал:

— Стен, хватит уже. Я не вернусь в цирк, Фэй свободна — вперед, все в твоих руках!

— Ну-ну, — буркнул Стен, выглядывая за форганг, и тут же выдыхая: — Матерь божья, как же она похожа! Даже украшения те же, вот черт…

Крис побелел и тоже выглянул — Мотылёк заметил, что братья Папийон не сводили взгляда с ложи, в которой сидела немного скованная леди Мэгги в сопровождении лорда Остары. Тот ради сегодняшнего дня даже изменил своим привычным одеждам выбирая строгий фрак.

— Удачи, парни, — пожелал Мотылёк и пошел в свою ложу — братьям Папийон сейчас было не до него. Знать бы еще — что их так напугало в Мэгги?

Представление шло споро и безукоризненно — цирковые выкладывались по полной. Публика рукоплескала и вызывала на бис. Вплоть до гибели Стена. Он по непонятной для Мотылька причине вдруг шагнул прочь с мостика, игнорируя протянутую Марком трапецию, и, сделав сальто в воздухе неудачно вошел в сетку головой. А сетка раздалась под ним, словно вода… Он погиб мгновенно, ломая шею о манеж. Вокруг него клубился Зеленый туман, сияя золотом светлячков.

Шпрехшталмейстер сработал чисто — голова Стена еще только начала проходить через сетку, а он уже погрузил манеж в магическую тьму, не давая зрителям увидеть трагедию. Иллюзия Стена тут же подпрыгнула на сетке, вновь бодро взлетая по лесенке вверх и салютуя залу с мостика. Клоун выбежал на манеж, нелепо забираясь на сетку с воплями:

— И я! И я так хочу!!!

Он пару раз подпрыгнул, смешно дергая в воздухе ногами, пока его не подхватил за руки Марк, летевший на трапеции вниз головой, и не принялся раскачивать.

Клоун Арно прошептал ему:

— Слезать по лестнице! Никакой сетки! — А потом для зрителей он истошно завопил, продолжая дрыгать ногами: — А-а-а! А-а-а-а! Антракт, дамы и господа! Представление только сегодня, только в честь юбилейного выступления цирка Папийон продолжится под открытым небом!

Мотылёк сглотнул и понесся из ложи обратно за кулисы. Он еще надеялся, что Стена можно спасти, хоть он, как фейри, видел сквозь занавесь магии, как команда униформистов уложила тело Стена на носилки, даже не пытаясь его реанимировать. Голова бывшего полетчика была проломлена от удара о манеж.

У форганга царило столпотворение. Кто-то спешно звонил стражам, кто-то плакал, кто-то обнимал и утешал, кто-то, как Крис пытался вновь запустить сердце Стена, кто-то как братья-силачи Торителли преградили Мотыльку дорогу:

— Ты… Шел бы ты прочь… Пока можешь идти… А то крылья выдернем и скажем, что так и было.

Мотылёк веско сказал:

— Отойдите с дороги — я страж.

— А я твоя тетя! — За спиной братьев возник злой Арно, смазывая рукой грим. — Не лезь — парни правы. Стен бы не заткнулся добровольно про тебя — ты и заткнул его. Шел бы ты…

Крис все же заставил себя встать и скомандовал:

— На манеж, кроме стражей, никого не пускать… Тело Стена укройте простыней — его тоже должны осмотреть стражи. Всем привести себя в порядок и работать. Скоро антракт закончится. Выкладываться до донышка — Стену бы понравилось.

Он заметил Мотылька и подозвал его к себе:

— Мотылёк…

Тот прошел между чуть раздавшихся в сторону братьев Тортелли, старательно поджимая крылья — не от страха, а боясь, что глупцы в попытке напугать прикоснуться к ним и останутся без пальцев как минимум.

Мотылёк прижал растерянного Криса к себе и принялся утешать:

— Он в лучшем из миров…

— Почему-то это не помогает… Я не понимаю — сетка была целой, такого просто не могло произойти. Это просто невозможно.

— Я видел Зеленый туман, Крис, — тихо сказал Мотылёк. Крис тут же подался в сторону.

— Что за чертовщина творится с этой гадостью⁈

— Я разберусь, честно. Я обещаю — я остановлю туман, чего бы мне это не стоило.

Мимо них прошел на манеж Дуб, хмуро бросая приветствие Мотыльку. Униформисты пропустили стража, распахивая перед ним форганг. Мотылёк шагнул следом, и Крис спешно прикрикнул:

— Не сметь препятствовать — мы были семьей задолго как вы вообще родились!

Мимо пронеслась Альба, бледная и безупречно красивая в длинном, в пол платье.

Мотылёк, наблюдая, как Дуб проверял сетку, повиснув на ней в районе кровавого пятна на опилках, поймал грогач за руку:

— Альба, что ты тут делаешь?

Она прищурилась, обиженно возмущаясь:

— Имею право тут находиться. Я страж и хорошо себя чувствую.

— Альба…

— Я защищаю вас, сэр! — Альба свернула глазами. — Пустите меня…

— Аль… — Мотылёк отпустил её руку. — Будь осторожна, хорошо?

— Я не позволю этому дубу… Из дубовой мстительной рощи вас арестовать! Ясно же как белый день, на кого проще всего повесить убийство Стена Папийона. Я не позволю. Я костьми лягу…

— Аль… Спасибо, но я не нуждаюсь в защите.

Дуб тем временем сел у пятна крови, рассматривая его. Альба посмотрела на Мотылька, как на ребенка, и пояснила:

— Мне лучше знать, сэр! При всей вашей любви к Дубу… Дуб у нас дуб дубом! Я помогу с расследованием, и мне плевать, что вы об этом и обо мне думаете. Даже если это будет моим последним делом в этом мире — я закончу его, сэр!

Она, не дождавшись ответа Мотылька, пошла на манеж к напарнику, опускаясь на колени и что-то тут же выговаривая ему. Тот лишь, выпрямляясь, что-то показал ей на ладони, и Альба засияла, тут же помогая перелопачивать опилки. Когда Дуб облегченно крикнул: «Ага!» — снова что-то показывая Альбе, она потянулась к парню и, сперва засветив ему щелбан в лоб, поцеловала его в щеку.

— Я тебе говорила: Зеленый туман! А ты⁈ Доказательства, дока-а-зательства!

— Аль… — несчастно сказал Дуб — рука у грогач была тяжелая. — Я же нашел доказательства…

Мотылёк удивленно рассматривал парочку, задаваясь вопросом — как они оказались так быстро в цирке? И почему на Дубе был фрак? Впрочем, Альба тоже была очень красива для той, кто спешно рванул на вызов.

Крис пробормотал:

— Вот так и становятся стариками… Ты их растишь, растишь, а потом они влюбляются и строят уже свою жизнь, не спрашивая твоего мнения.

Мотылёк предпочел промолчать.

Дуб вскочил на ноги, направляясь к Мотыльку.

— Сэр, это точно зеленый туман — на месте убийства Башмачника были найдены такие же светлячки… Только тогда я не придал этому значения — мало ли, вокруг фонарей на площадях всегда все в насекомых… Вы осмотрели уже тело Папийона?

— Нет, Дуб.

— Но, почему, сэр?

Альба подошла ближе и засветила парню затрещину:

— Ду-у-уб, Стен был ему как брат! А ты как думаешь, стоит ли лорду Мотыльку осматривать тело Папийона?

— Стоит, — признал Мотылёк. — Только вместе с вами — я хочу найти еще признаки Зеленого тумана, чтобы понять, как ему можно противостоять.

На улице глухо раздавались хлопки зрителей и взрывы фейерверков. Первые усталые циркачи возвращались обратно… Альба тут же бросилась выискивать в толпе братьев Папийон, шпрехшталмейстера и униформистов, наблюдавших за представлением в момент гибели Стена. Мотылёк внутренне собрался — и он, не спавший уже вторые сутки, и цирковые устали, но нужно по свежим следам записать показания…

Мэгги была в полном восторге от представления. Она даже не думала, что цирк — это настолько прекрасно, ярко, тепло и смешно. И ни капли невульгарно. И сейчас, искоса посматривая на Йона, безупречно ведущего её под руку к паромобилю, она вспоминала слова Ба и чувствовала, как ужасно краснеют её уши. Йон, должно быть, хорошо сложен — фрак, как перчатка, обтягивал его фигуру, позволяя любоваться и широкими плечами, и тонкой талией и длинными ногами, и даже серебристым лисьим хвостом. Когда-то, Йон рассказывал, у него был ярко-рыжий окрас, но после Сердца зимы он стал белоснежным лисом. И сердце сжималось от странного ожидания — что будет между ними, между Йоном и ею, буквально через две седьмицы. Она увидит его без сковывающих одежд…

Йон, открывая дверцу паромобиля чуть наклонился к Мэгги, а сердце уже билось в голове, как безумное — на миг ей показалось, что он поцелует её.

— Мэгги… Прошу…

Он помог ей сесть, а потом все же поцеловал её руку у запястья, там, где заканчивалась перчатка, но еще не начинался рукав глухого платья. Мэгги внезапно вспомнила, что она обезображена и может не понравиться Йону… От этого на миг стало больно.

— Мэгги, все хорошо?

Йон заглянул ей в глаза, снова целуя её запястье.

Мэгги, забывая свои глупые мысли, медленно поправила рукой рассыпавшиеся белоснежные волосы Йона, чувствуя себя безнадежно счастливой, хоть и знала, что нарушает правила приличия…

А потом пришел Зеленый туман. Он окутал паромобиль, дыханием холодя затылок и заставляя сердце сбиваться с ритма… Мэгги даже не успела понять, что происходит — зеленые капли воды на коже, шорохи, гулкие голоса и уверенный, абсолютно спокойный, почти ледяной голос Йона:

— Берите плату с меня!

— Но…

— Жертва имеет право откупиться! И я заплачу сам — берите сердце, дороже этого у человека ничего нет… И у лиса тоже.

И тоненькая ниточка, связывающая Мэгги и Йона, оборвалась — сердце Мэгги в груди кумихо перестало биться.

Глава восемнадцатая Мотылек наслаждается личной жизнью

Мотылёк вышел из цирка, отчаянно зевая…

Рассветало… Тянуло холодком и свежим снегом.

У крыльца стоял пароцикл, на котором сидя, пристроив голову на руль, спала Фэй. Сегодня на ней было светлое, нежно-голубое платье, все в оборках и кружеве, а поверх она надела кожаный корсет, превративший её совсем в тростиночку. Она была такая потерянная и хрупкая, что хотелось заслонить её от всего мира и всех его бед… Только Фэй больше не его.

Он осторожно подошел и не удержался — погладил её по голове. Фэй тут же взвилась, обнимая его и крепко прижимаясь всем телом

— Мотылёк… — выдохнула она ему в грудь.

— Фэй, почему ты тут?

Он уже ничего не понимал. Она пожаловалась ему, жалобно заглядывая ему в глаза:

— Так не пускали же… И, Мотылёк… — Она быстро-быстро зашептала, ужасающе щекоча своим дыханием: — Пусть ты не мой, пусть мы никогда больше не будем вместе, в ад весь этот мир! Плевать! Но им я тебя не отдам! Садись — уже вечером мы будем далеко от этих тварей.

Он аккуратно за подбородок приподнял её лицо вверх/

— Фэй? Что случилось?

Она снова упрямо повторила:

— Я не дам тебя вздернуть на виселице, как убийцу! Садись — мы едем в Имболк.

— Фэй? Я не понимаю тебя.

Она вырвалась из его объятий.

— А что тут не понимать? Вчера ты сказал в шутку про глаза Стена, а потом он их тут же выбил. А еще он говорил, что его заткнет только смерть. И вот он тут же умер. Выводы просты, и уже сегодня днем город будет звать тебя убийцей. Мы же феи, мы убиваем, как дышим! Поедем отсюда — я не позволю им растерзать тебя.

Она вздохнула и вскользь заметила, кончиками пальцев прикасаясь к его щеке.

— А ты помолодел. Опять. И тебе идет этот возраст. Очень идет.

Мотылёк признался:

— Это не я… В смысле запомнил меня таким не я. Скорее всего Гранат или Креван. И не смотри на меня так ужасающе — мы с Креваном обсудили все наши разногласия и пришли к обоюдовыгодному сотрудничеству. Дружбой это назвать пока рано, но, Фэй, все будет хорошо.

— Ты…

— Я с Креваном уничтожил дом Ведьмы. Если бы не Лис, мне бы не хватило сил. Ему бы тоже, кстати, сил не хватало для проникновения в дом Ведьмы. Фэй, я взрослый, не надо за меня бояться — я отдаю себе отчет, когда опасно и не надо лезть. Кстати… — Он с легкой улыбкой посмотрел на девушку и признался: — Бежать из Самайна тоже не надо — Дубу удалось найти доказательства того, что Стена убил Зеленый туман. Я должен остаться, чтобы защитить Криса. Мне кажется, хотя я надеюсь, что дико ошибаюсь, он может оказаться следующим.

Он протянул руку, поправил наползшие на глаза волосы Фэй и снова сказал глупость:

— Фэй, уже поздно, но, может, ты окажешь мне честь и поужинаешь со мной?

Она старательно расплылась в улыбке, ехидно его поддевая:

— У тебя опять возникли проблемы с деньгами?

Он грустно улыбнулся, сдаваясь и говоря правду:

— А вот и нет. У меня проблемы с настроением, но я обещаю, что на тебе это никак не отразится, Фэй.

— Хорошо…

Она протянула ему руку.

И он, крепко обхватив её ладонь своими пальцами, быстро потащил её прочь от цирка, от пароцикла, готового унести её вдаль от него, от плохого настроение, от погибшего Стена и от проблем. Он мчался, подчас буквально летя над тротуаром, но Фэй не жаловалась — она неслась рядом, дико улыбаясь и надеясь, что все наладится и без её объяснений и требований прощения.

И были карусели, которые уже остановились, но они все равно катались на них, отталкиваясь ногами от земли. И было уже замершее кольцо обозрения — они просто вознеслись в кабинку на крыльях Мотылька. И был поздний ресторанчик, точнее закрытый кабинет, где после пары глотков вина и какой-то вкусной ерунды Мотылёк честно спросил:

— Фэй, я могу тебя поцеловать?

Она возмущенно посмотрела на него — и как он так умудрился все испортить⁈

— Нет, конечно. Или ты думаешь, что можно получить другой ответ на такой дурацкий вопрос?

Он придвинулся к ней и сказал:

— Тогда я все равно тебя поцелую, хотя это и неправильно — без разрешения…

Он выполнил свою угрозу, целуя нежно и медленно, наслаждаясь каждым мигом. Он знал, что в любой момент его счастье может оборваться, уезжая прочь на пароцикле.

Она сама пересела на его колени, и ему пришлось остановить её руку, расстегивающую пуговицы на его рубашке:

— Не надо, Фэй.

— Почему⁈ — Она возмущенно отодвинулась, скривив губы. — Ну почему сейчас? Ведь ты прежний!

Он поймал её наглую ладонь и поцеловал у запястья.

— Потому что мне этого уже мало, Фэй.

— Мало? Тебе меня мало⁈

Он мягко сказал:

— Тебя тут слишком мало! — Он провел рукой по её затянутой в корсет талии, заканчивая пальцами в кружевном декольте. Чуть-чуть, хоть и отчаянно за гранью приличий. — Тут нас могут поймать в любой момент, а я не люблю, когда меня прерывают… Фэй… Пойдем домой, пожалуйста.

Они начали целоваться, как он и думал, на лестнице второго этажа под крики Граната:

— Я же просил: поздно возвращаешься — делай это тихо!

— Не ворчи, Гранат! — прокричал Мотылёк вниз, в возмущенную тишину, скидывая фрак и ненужный жилет.

А потом… Потом была только Фей — до самого полудня, чем бы он не закончился.

Она прошептала ему в грудь, сидя на широкой балюстраде террасы и наблюдая, как просыпается город:

— Я хочу круассан.

— Сейчас? — уточнил он, судорожно вспоминая, где остались его штаны?

Она очень серьезно кивнула:

— Сейчас!

Он фыркнул:

— Круассан, так круассан…

Мотылёк помчался в комнату, оставляя за собой разочарованную Фэй. Раньше его не волновали такие глупые условности, чтобы украсть круассаны. Он натянул джинсы и вылетел прочь под её крик:

— Ты деньги забыл!

Он развернулся в воздухе, на миг застывая на месте, и косые солнечные лучи превратили его волосы в красное золото.

— У меня тут кредит!

Он вернулся с булочками и горячим кофе в стаканчиках с крышками.

— Ого, а я только подумала, что один круассан будет слишком мало… — улыбнулась Фэй.

— Я повзрослел, Фэй. — Он подмигнул и поставил стаканчики на широкое ограждение террасы. Туда же отправились булочки в бумажном пакете. — Юность — это энтузиазм и безудержное веселье, а взрослость — опыт и…

— Эскапады? — предложила свой вариант Фэй, рукой поправляя длинную челку, налезшую на глаза.

Ветер игрался его рубашкой, надетой на Фэй, показывая иногда совсем нескромное, и Мотылёк не удержался, снова поцеловал её, забывая про завтрак.

Она устало прижалась к нему куда-то в основание шеи, нагло кусая. Её ноги обвили его, пятки больно стукнули в поясницу.

— Мотылёк… Я тебя люблю… Не дай мне улететь от тебя, хорошо?

— Хорошо, — согласился он.

— И, быть может, я когда-нибудь соглашусь стареть вместе с тобой.

— Я не старик, Фэй. Мне всего лет тридцать пять, максимум.

— Угу… — Она снова укусила его. — Ты мой. Никакой Альбе тебя не отдам. И Кревану тоже.

— А этот-то тут причем?

— А для чего ты ему был нужен? — Она довольно гнусно хихикнула. — Ты не интересовался этим, да?

— Я знаю, для чего я ему был нужен.

— Во-о-тт, я тебя ему не отдам: твоя удача — только твоя. Они с Гранатом одно время поделить тебя не могли… Впрочем, и Гранату я тебя тоже не отдам — он тебя видел Податью, чтобы лет так на триста и дольше забыть о страхе Тейнда… Ты же уже знаешь, что такое Тейнд?

Он кивнул — её дыхание щекотало кожу, заставляя ежиться и чуть отстраняться.

— Не отдам, — снова повторила Фэй и потерлась носом.

Одинокий дворник, подняв голову долго на них смотрел с улицы. Мотылёк для верности сложил крылья за спиной — без них его сложно опознать.

— Эх вы! Бесстыдники! — дворник качнул головой и пошел подметать пустые дневные улицы дальше.

Мотылёк не удержался и крикнул ему:

— Завидуй молча!

Фэй беззвучно рассмеялась, утыкаясь носом ему в грудь и нещадно щекоча.

— А я наивно думала, что ты на такое больше не способен…

Она чуть отстранилась, беря остывший стаканчик с кофе и почти залпом его выпивая.

— Вкусно! — призналась она, а потом нелогично попросила: — Можно ты, как взрослый и ответственный человек, отнесешь меня в кровать и даже дашь поспать?

— Да кто же спит — вечер уже! Самайн просыпается и готовится гульнуть! — возмутился он, но на руки её все же взял и послушно отнес в кровать.

Пакет с круассанами так и остался лежать на балюстраде. «Не в круассанах было дело!» — усмехнулся Мотылёк.

Сам же присел рядом, укрывая её одеялом от греха подальше — рубашка на Фэй совсем распахнулась, и Мотылёк понял, что не настолько он и взрослый.

Она даже чуть подвинулась на кровати, сонно шепча:

— Ложись…

— Не могу — у меня дела, Фэй.

Она сладко зевнула, давясь словами:

— Ка… Какие?

— Зеленый туман и убийства, конечно же.

— А что туман? Зачем он тебе?

— Этот туман убивает…

Фэй приоткрыла один глаз.

— Скажу тебе страшную тайну — в Зеленом тумане живут боглы. По весне они так устают от своих зимних злодейств, что начинают танцевать и призывать Весну. И тогда же, по Весне, они могут даровать жизнь. Я слышала историю… Девочка всю зиму проболела, и все говорили, что она вот-вот умрет. Она же хотела увидеть первый цветок по весне… И боглы услышали её в Зеленом тумане… Они подарили ей цветок-первоцвет. Он цвел и цвел перед её домом — всю весну, лето и осень, и даже зимой он цвел. И девочка выздоровела, она выросла и стала девушкой… А первоцвет все цвел и цвел… И поговаривали о свадьбе, и даже жених сыскался — приехал свататься и подарил ей первоцвет со словами, что она как этот цветок красивая и нежна… Только это был первоцвет из палисада этой девушки. Как только она узнала этот цветок, так и умерла… — Фэй снова зевнула и пробормотала, прячась с головой под подушкой: — А теперь вспомни про свою взрослость и дай старой мудрой фее поспать…

Мотылёк задумчиво повторил за Фэй, вспомнив старую сказку, которая вертелась у него в голове:

— … так она и умерла. А потом вновь пришли боглы и покарали парня за убийство девушки… И кого же тут карают боглы? Кого не сберег Стен и этот странный Башмачник?

Он принялся спешно одеваться — надо было проверить, пришел ли уже ответ из Весны про Башмачника, заодно Кревана проведать — может, этот старый прожженный лис что-то знает?

Только Кревана застать дома не удалось — точнее, дома вообще никого не было. Никто так и не открыл дверь на настойчивый стук Мотылька. Кажется, Креван сделал все, что хотел в Самайне, и уехал обратно в свое поместье, расположенное где-то в Ноябре. Отправляться туда Мотыльку было не с руки, и он решил, что позднее навестит лиса. В конце концов жили же они как-то век друг без друга?

По небу, где медленно плыли облака, к вечеру обещая затяжной дождь, пронесся, корябая душу, Гул.

— Святая ступица, зачем это⁈ — выругался Мотылёк себе под нос, бегом направляясь в Управу, хотя сердцем его тянуло в цирк — было страшно за Криса. Цирковой поезд уже должен был уехать, и в цирке оставался только Крис в ожидании новой труппы.

От Управы уже отъезжал паромобиль стражей. За рулем был Дуб, рядом сидела совсем бледная Альба — все же любят грогачи перерабатывать!

Паромобиль притормозил возле Мотылька, и Дуб, приспустив стекло, отчитался:

— Убийство, сэр. На набережной Каменки — только-только позвонили.

Мотылёк запрыгнул на подножку паромобиля и ухватился за крышу, для надежности выпустив крылья:

— Гони!

— Да, сэр!

Каменную набережную уже оцепили суровые грогачи, оттесняя толпу прочь от окровавленной кучи, в которую превратили чье-то тело. Струйки крови весело бежали по тротуарной плитке, капая в Каменку.

Мотылёк сглотнул — кажется, это опять были боглы, только они так убивали. Отвратительно воняло кровью. Ветер испуганно убежал — ему тут не нравилось. На клумбах трава нагло вздыбилась молодой порослью, а деревья расцвели. Сюда вслед за боглами пришла весна.

Толпа вокруг шепталась и тыкала пальцами в Мотылька — кажется, его снова считали виноватым в этой смерти. Единственное, в чем он действительно был виноват — он не смог прогнать Зеленый туман. Он его просто не ощущал — тот был частью мира, частью природы. Тот был весной в их богами забытой Осени.

Мотылёк склонился над телом, ругаясь — это явно была работа боглов: тело убитого разорвали точно так же, как Башмачника. Кругом валялись мертвые светлячки. Одного на протянутой ладони показал Дуб. Альба, осторожно приподняла платок, которым было накрыто лицо убитого. Мотылёк тут же выругался:

— Только этого не хватало!

— Сэр? — на него в упор смотрели Альба и Дуб.

— Я знаю его, одно время он выступал с нами. Это Билли Папийон. Точнее, он не Папийон по рождению, он только принял эту фамилию…

Дуб хлопнул себя по лбу и повинился:

— Сэр, забыл сказать — сегодня звонили из Остары. Они опознали Башмачника. Это, сэр… Кас Папийон… Мне очень жаль, сэр…

Мотылёк сжал челюсти. Чего-то подобного стоило ожидать. Чем только не угодили боглам Папийоны?

— Ясно. Тогда… — Он выпрямился. — Надо предупредить Криса Папийона. Он в опасности — боглы прицельно убивают Папийонов.

Альба кашлянула, привлекая к себе внимание.

— Сэр… Платок с монограммой.

— И?

— Это… Это…

Она сжала кулак так, что кончики пальцев побелели.

Мотылёк мягко сказал, уже боясь, что это мог быть его платок:

— Альба, успокойся и говори.

Он даже проверил свой платок, доставая его и быстро вытирая руки от крови Билли.

Альба сглотнула и все же пробормотала:

— Это монограмма рода Голдберри, сэр.

— Только этого не хватало… Так… Я на паромобиле в цирк, а потом в Мабон — поговорить с леди Мэгги. Альба, Дуб, вы разбираетесь тут с телом. Заодно поищите возможных свидетелей. Не мне вас учить… Так… Дуб, как освободишься, пришли кого-нибудь в цирк для охраны Криса Папийона. Желательно мага.

— Да, сэр, — кивнул Дуб.

Мотылёк на прощание ткнул указательным пальцем в Альбу:

— Не переработай, девочка. Ты мне очень важна. Хорошо?

— Хорошо, сэр, — бледно улыбнулась Альба.

Дуб сглотнул и храбро сказал:

— Я ей не позволю, сэр.

Мотылёк гнал, словно за ним летело все Призрачное войско — Крис ему был отчаянно дорог. И плевать, что он мог совершить что-то непоправимое. Он должен жить. Виноват — ответит перед законом, а не перед мстительными боглами.

В цирке было невероятно тихо, так что сердце Мотылька ухнуло в пятки. Он полетел через длинный холл, громко крича:

— Крис! Крис, где ты⁈

Тот нашелся на репетиционном манеже, удивленно рассматривая Мотылька с трапеции, на которой раскачивался вниз головой.

— Добрый вечер, что-то случилось?

Мотылёк, осматривая манеж на предмет светлячков и зеленого тумана, крикнул ему:

— Не смей прыгать в сетку! Спускайся по лесенке — я тебя подстрахую.

Крис лишь сильнее раскачался на трапеции и вернулся на мостик:

— Как скажешь, хоть я и не понимаю ужаса в твоем голосе.

— С час назад боглы убили Билли, — мрачно сказал Мотылёк.

Крис, спрыгнув с веревочной лестницы на манеж, удивленно приподнял брови:

— Боглы? А они что тут забыли? Ты же давно ввел запрет на злых существ в Самайне.

— Они пришли… случайно. — Мотылёк не стал выдавать Адель. Он взял полотенце с бортика и кинул в руки Криса. — Вытирайся. Надо поговорить. Я хочу знать все. Ответы: «Это было давно!» — не принимаются. Я хочу знать все — чем вы впятером могли насолить боглам.

— Впятером и боглам? Я не понимаю, если честно…

Крис вытер вспотевшее лицо и протер руки от порошка магнезии.

Мотылёк качнул головой в сторону холла:

— Пойдем, поговорим у тебя в комнате. А пока идем, подумай, чем ты обидел боглов. Они злобные твари, мстительные, но по весне они устают от злодейств и делают добрые дела, защищая детей и женщин, попавших в беду. Чем вы — ты, Стен, Гаррет, Билли и Кас…

— И Кас? — потрясенно сказал Крис, открывая дверь своей комнаты. — Проходи…

— Да, — подтвердил Мотылёк. — Кас тоже мертв — он погиб чуть меньше луны назад. Это он — Башмачник…

Рука Криса чуть дрожала, когда он достал из шкафа на стене бутылку с виски и разлил его по двум стаканам.

Он подал стакан Мотыльку и лишь пробормотал:

— За погибших Папийонов… Они не заслужили такой смерти…

Мотылёк отказался пить — ему потом садиться за руль. Он упрямо напомнил, опускаясь на заправленную кровать:

— Крис, ты можешь оказаться следующим. Вспомни: чем вы могли насолить боглам так, что они пришли за вашими жизнями? Крис Папийон, я тебя люблю, я приму тебя любым, с любыми глупыми и страшными тайнами. Я хочу, чтобы ты жил, так что отвечай, ничего не тая… Чем недовольны боглы? За что они мстят вам?

— Я даже не знаю… — Крис тоже присел на кровать напротив Мотылька. Старый цирковой крутил в руках стакан, так и не выпив виски.

Мотылек подсказал:

— На теле Каса лежал высушенный букет незабудок, а на Билли — батистовый платок.

Крис побелел и закрыл глаза. По виску потекла капелька пота. Мотылёк мягко произнес, боясь не получить ответы:

— Только не надо отрицать — ты знаешь, что это значит. Я хочу знать все. Что вы сделали. Можешь не отвечать — зачем. Просто — что?.. Чтобы я знал, как это остановить.

Крис медленно начал:

— Это… Это было так давно… Я думал, что это дело прошлого, и в нем и останется.

— Крис?

— Я любил… Я любил одну девушку… Её звали Бри. Я её даже забрал из дома. Не смотри так — она пошла за мной добровольно. Мы любили друг друга… Только потом пришли её родственники и вернули её домой. Я ничего не мог поделать… Я не мог им противостоять. Прошли годы, все забылось. Мы как-то спустя четверть века, даже чуть больше, вернулись в Осень. И мы вновь столкнулись с Бри… Совершенно случайно. Она уже была вдовой, её ребенок вырос и сам отвечал за весь род… Не думай — это был не мой ребенок… Мы стояли друг напротив друга, и я вдруг понял, что мне безумно стыдно, что мне по-прежнему восемнадцать, а ей уже… Впрочем, для меня не имело значения — сколько ей лет. Я все равно не мог дышать при виде неё. И…

— И ты опять увез её из родного дома, — закончил за него фразу Мотылёк, мысленно ругаясь — он догадывался, кем была та Бри.

Крис встал и достал из ящика стола небольшой альбом для фотографий. Он присел сбоку от Мотылька, показывая совсем молоденькую девушку, прильнувшую к нему… Она не была красавицей, как его Фэй — обычная девушка, но зато как на неё смотрел Крис… И тот, молодой с фотографии, и этот, кажется, опять чуть постаревший. Бри была для него всем. До сих пор.

Крис подтвердил:

— Да. Это было вновь её решение — уйти со мной. Она не взяла из дома ничего — ни денег, ни драгоценностей, ни нарядов… Мне нужна была только Бри, а не её положение или деньги.

— А потом вновь приехали её родственники.

— Нет, не так… Они прислали письмо, чтозабудут мою Бри. Простозабудут , если я её не верну. Она отказалась возвращаться. В то время мы уже выглядели на один возраст — зачем нужна молодость, если её провести не с кем? Я попросил друзей… Стена, Гаррета, Билли, Каса и Риганапомнить и хранить мою Бри вместо родственников. Мы разделили её вещи, чтобы помнить было проще. У Стена и Гаррета были её перчатки, Билли достался платок, Касу — букетик, а Ригану — фото. У него всегда было плохо с запоминанием лиц.

— А тебе?

Крис с громким хлопком закрыл альбом.

— А я до сих пор помню мою Бри. Зачем мне какие-то напоминания?

— И? Тогда был Зеленый туман?

— Тогда, в день нашего уговора, в Имболке стояли туманы… Зеленые ли — я не знаю, мне было не до того. Я от страха за Бри даже выступать не мог, запорол представление, всех подводя. Я забыл, как летать… Не мог — без Бри я дышать-то не мог, я не мог потерять её. Одно дело — знать, что она где-то далеко, но жива, и совсем другое — знать, что мстительный лорд вот-вот еёзабудет , вычеркивая из рода.

— Что было потом, Крис?

Тот продолжил, убирая альбом обратно в ящик:

— Первым ушел из цирка Риган — он нашел свою любовь за пределами цирка и стал жить оседло. Что случилось с ним и фотографией — я не знаю. Он мне не писал больше века. А потом… Потом ушли остальные, кроме Стена. Билли ушел уже при тебе.

— И Бри?

— Да, и Бри… Однажды я… Я сильно расшибся и несколько дней валялся без сознания. Когда я очнулся, она уже исчезла — мироздание забыло её. Её родственники оказались сильнее меня. Кто я — простой циркач, и кто были они… Моих сил не хватило, чтобы защитить мою возлюбленную. Вот и все.

— Ты не сказал главное — из какого рода была Бри.

Впрочем, Мотылёк уже знал родовое имя Бри, он хотел подтверждения.

— А разве это не ясно? Она была Голдберри.

— Черт…

Крис невесело рассмеялся:

— Да, у меня губа не дура. Я знал, на кого стоит западать, чтобы сказочно обогатиться и зажить в роскоши. Я знал, кого надо соблазнять…

Мотылёк задумался, пытаясь сложить странную мозаику случившегося:

— Она пропала? Больше века же?

— Точно.

— Гаррет погиб до нашей с тобой встречи… — задумчиво сказал Мотылёк.

— Да. Он погиб почти сразу после исчезновения Бри.

— Но целый век никто из вас не погибал. — Он задал мучивший его вопрос: — Почему убийства возобновились именно сейчас?

— Не знаю. Да и разве это важно?

— Это чертовски важно, Крис. Как ты не понимаешь⁈ Убийства возобновились — важно знать почему. Ответ знают только в особняке Голдберри.

Он встал и удивленно посмотрел на спешно бросившегося переодеваться Криса. Тот лишь, стаскивая с себя тренировочное трико, сказал:

— Я с тобой. Даже не смей мне отказывать!!!

Глава девятнадцатая Ищут Бри, а потом Йона

От Октября и вплоть до Мабона лил непрекращающийся дождь, скрывая дорогу и лес возле неё. Казалось, что за плачущими стеклами паромобиля мир таял и исчезал вместе с каплями воды…

Дорогу развезло, и промокший Мотылёк уже откровенно матерился, в который раз выталкивая тяжелый паромобиль из очередной рытвины. Их тут просто не могло быть — леди Мэгги, будущая леди Мабон всегда следила за дорогой.

Такой же мокрый Крис тоже устал — от дороги, от дождя, от ожидания. И от надежды. Возможно, напрасной.

Принять их отказались. Их не пустили дальше холла — дворецкий стоял насмерть, утверждая, что леди Мэгги никого не принимает, даже если вопрос жизни и смерти. При этом он так красноречиво рассматривал грязные, промокшие одежды, что Мотыльку на миг даже стыдно стало — за натекшую лужу с ботинок на прекрасный июльский ковер.

Крис был белее мела — так близко к отгадке, и так неимоверно далеко — кто он, и кто Мэгги Голдберри. Мотылёк усмехнулся — кто он и кто дворецкий.

Тот как раз широким жестом открыл дверь, выпроваживая их:

— Прошу, господа…

На улице сплошной стеной вставал дождь.

Мотылёк пошел на крайние меры — он просто громко крикнул:

— Леди Мэгги, это касается вашей бабушки Бри Голдберри!

Он долго прислушивался, скрутив дворецкого, который пытался его нокаутировать прямым ударом в корпус. Да, Мотылёк по-прежнему предпочитал не драться, но защищаться он умел. Он прижал яростно сопротивляющегося дворецкого к стене, подпирая его коленом в спину.

— Не сопротивляйтесь. Я фейри, я априори сильнее вас. Угомонитесь, если леди Мэгги не откликнется, то мы просто уйдем — если она не помнит свою бабушку, то ничего не поделать.

Наверху раздались шаги, и на площадке лестницы второго этажа показалась бледная леди Мэгги, кутавшаяся в узорчатую шаль.

— О чем вы хотели поговорить, господа?

Глаза её были красны, а нос подозрительно распух.

Мотылёк задрал голову вверх и перечислил всё, что его интересовало:

— О вас, о Бри Голдберри и о Зеленом тумане.

— Вы опоздали. С Зеленым туманом все решено, обо мне говорить нечего, а моя бабушка леди Голдберри пропала больше двух лун назад. Всего вам доброго, господа.

Мотылёк видел — леди Мэгги было отчаянно плохо, и даже не потому, что она была бледная и явно пахла слезами и горем, а потому, что дом вел себя странно — стены меняли цвет, мебель совсем истаяла, грозясь пропасть, а воздух вонял пустотой небытия. Еще чуть-чуть, и Мабон, если леди Мэгги не возьмет себя в руки, может исчезнуть, как исчез когда-то Сентябрь.

— И все же, леди Мэгги, позвольте нам подняться к вам и поговорить.

Она старательно строго сказала:

— Мне немного не до вас, господа. Попрошу покинуть дом. Я приняла вас, я ответила на ваши вопросы, но…

— Леди Мэгги, что у вас случилось? — откровенно спросил Мотылёк, смущая её. У леди же никогда ничего не может случиться.

— Абсолютно ничего. Разве это неясно? Ничего не случилось. В благородных семействах не бывает неприятностей, ибо мы так воспитаны. Не стоит тут искать скандалы или жареные факты.

Он нагло воспользовался крыльями и взлетел к Мэгги, перекрывая ей дорогу к отступлению вглубь дома. Мотылёк веско произнес:

— Леди Мэгги, прекратите врать. В Осени свирепствует Зеленый туман, он уничтожает всех, кто связан с тайной Голдберри… Нас очень интересует судьба вашей бабушки Бриджит Голд…

Крис не выдержал и заорал на весь холл:

— Бри! Бри Папийон! Я до сих пор помню тебя! Пожалуйста! Хоть один намек, хоть один звук…

И тут раздался мерный, уверенный стук… Мэгги вздрогнула, бледнея еще сильнее, хотя казалось бы, что больше и некуда. Она закричала, словно не леди, непозволительно громко:

— Бабушка! Бабушка! Я помню тебя! Я не бросала тебя! Я лишь не могла тебя помнить эти луны, потому что была в плену зимних стражей без сознания. Но, Мироздание!!! Я никогдаНЕ ЗАБЫВАЛА мою бабушку! Ты обязано меня слушаться! Я Мэгги Голдберри! Голдберри своих не забывают!

— И Папийоны своих не забывают, — твердо сказал Крис, быстро поднимаясь по лестнице к ним. Дворецкий остался в одиночестве, не зная, что делать. Происходило что-то из рук вон, а хорошее или плохое, он так и не понял.

Мотылёк прищурился. Он тут был единственным фейри, и сил у него было было больше, чем у Папийонов и Голдберри. Он закрыл глаза ивспомнил тоненькую девушку в старинном платье, стянутую корсетом так, что талию можно обнять двумя ладонями. Пышную прическу, украшенную дрожащими цитернаделями — Стен перед гибелью пробормотал, что Мэгги ужасающе похожа на Бри. Лицо сердечком, узкие губы, бледная кожа, мушка над губой.

— Молодой человек, — возмутился молодой женский голосок, — я не настолько гм… Старинна. Чувствую себя доисторическим ископаемым…

Крис звонко засмеялся, прижимая к себе такую живую и молодую Бри:

— Это был карнавал, Мэгги и Мотылёк… Это был карнавал… — Он наклонился и поцеловал леди Голдберри, и та не сопротивлялась. Хуже того, она заливисто принялась смеяться, когда Крис поднял её вверх за талию и принялся крутить на своих руках.

Мэгги выглядела бесконечно потрясенной нравами своей бабушки. Мотылёк взял её за руку и потащил дальше по коридору в поисках кресла или софы, куда можно было бы безопасно усадить Мэгги.

— Я не пущу вас обратно к вашей бабушке, пока вы все ясно и четко не расскажете — что случилось у вас. Почему вы в таком плохом состоянии.

Он помог ей присесть, для верности сам придумывая кресло — пусть не гармонирующее обивкой с интерьером коридора, но когда тот сам не уверен, какого он цвета и если ли он вообще, пойдет первый пришедший в голову цвет.

Мэгги сжала в руках платок, уже мокрый от слез, и продолжала молчать.

— Мэгги, я упрямый, я не уйду — вам придется все мне рассказать, я не хочу Мабону участи Сентября, а сейчас Мабон как никогда близок к исчезновению. Что случилось?

Он присел на корточки перед ней, рассматривая снизу вверх.

Мэгги бесчувственно сказала:

— Йон… Лорд Остары погиб. Его убил Зелёный туман. Вчера.

Мотылёк замотал головой — этого он никак не ожидал.

— А его-то за что?

Мэгги бесцветно продолжила:

— Они забрали мое сердце из его груди.

Мотылёк вздохнул — час от часу не легче.

— Почему ваше сердце оказалось в груди Йона? — старательно спокойно спросил он, в конце концов с понятием трансплантации органов он был знаком, а почему при этом Мэгги жива, он разберется позднее.

— Вы не отстанете со своими вопросами⁈ — возмутилась Мэгги.

— Нет. Мне важно знать все, чтобы помочь вам… Так… Почему ваше сердце оказалось в груди лорда Остары. Я впервые слышу, чтобы молодые барышни так буквально дарили свои сердца.

— Потому что Йон из-за меня стал Зимним стражем… — Она явно злилась, что приходится объяснять прописные истины. — Разве это неясно? Он не мог жить без сердца, и я поделилась с ним своим. А потом пришел Зеленый туман и убил его. Забрал сердце. Йон отдал его взамен уплаты моего долга. Не спрашивайте — какого. Я сама не знаю. Йон… Он умер, и потому я хочу… Я не могу…

— Неправда, — строго оборвал её Мотылёк. — От первого до последнего слова.

Она вскинулась и гневно заметила:

— Да как вы смеете! Я Голдберри, я не говорю ни слова лжи!

— Да, лишь сплошные заблуждения. Йон не мог умереть — потеряв ваше сердце из своей груди, он лишь стал обратно Зимним стражем. И…

Она обмякла. Гнев покинул её. Она еле слышно сказала:

— Это все равно, что умер…

— И нет, он не может умереть — его сердце закопано где-то в Зиме. Его еще можно вернуть, леди Мэгги. И прекратите плакать. Оплакивать живого человека — дурная примета.

— Вы…

— Я помогу вам вернуть сердце лорда Остары. А сейчас пройдемте в родовой склеп или где вы похоронили лорда Остары. Вряд ли ему там нравится.

— О, небеса! — вздрогнула Мэгги, — там же кругом охранные плетения на случай спонтанного подъема мертвецов!

Она уже сама схватила Мотылька за руку и потащила его по лестнице вниз, через холл, по дорожке через парк и поля, занятые фермерскими поездами — кладбище располагалась на дальней границе поместья, чтобы затруднить мертвым родственникам возвращение в лоно семьи. Лил дождь, и Мэгги отмахнулась от него, как от досадного недоразумения, мешавшего добраться до цели. Из-за туч осторожно выглянуло солнце, еще боясь надеяться на перемены к лучшему.

Мотылёк не удержался и, подхватив Мэгги за талию, взмыл в небеса — так будет быстрее, чем идти по размякшей земле. Он слышал, как грохотало испуганное сердце в груди Мэгги. Кажется, девушка без сердца все же вернула его себе и даже влюбилась.

Уже у дверей склепа, Мэгги раздосадовано воскликнула:

— Ключ! Я забыла ключ!

Мотылёк, поставив Мэгги на землю, ногой выбил дверь.

— Да кому нужен ключ, когда идет речь о жизни!

Он спешно влетел в небольшой склеп, вычурно украшенный следящими за мертвыми черепами, внутри которых горели вечные свечи. Узкая винтовая лестница, начинавшаяся почти у дверей, уходила куда-то вниз, под землю.

Под ногами хрустела соль.

Мэгги вошла следом, беря с крючка у входа небольшой светильник. Мотылёк прищелкнул пальцами, зажигая его магией — пока еще Мэгги трясущимися от волнения руками смогла бы зажечь спичку.

Он поспешил дальше по узкой лестнице, ведущей вниз, фыркая себе под нос:

— Голдберри или слишком шустрые мертвецы, или параноики…

— И то, и другое, — ответила Мэгги, не отставая от него. — Прадед до сих пор пытается вернуться и воспитать…

Мотылёк кивнул:

— Ничего, отговорим от этой дурости… Но не сегодня. Сегодня главнее лорд Остары.

Откуда-то внизу донесся смешливый голос:

— У лорда Остары имя есть! Йон, к вашим услугам, надеюсь, у вас нет предубеждения против соли, как у меня.

— Йон! — простонала Мэгги, кажется, она только сейчас поверила, что он тут, что он жив…

Мотылёк обернулся на неё, останавливаясь на небольшой межлестничной площадке и уточняя спускаться дальше или нет:

— Какой уровень? Здесь или спускаемся дальше?

— Второй, еще ниже — тут хоронят родственников, остальные похоронены ниже…

— Хорошо, — вздохнул Мотылёк и понесся дальше по кружащейся и кружащейся лестнице.

Лорд Остары нашелся на крышке каменного саркофага, на которой он сидел, прижав колени к своей груди.

— Прошу прощения, что принимаю вас в столь нелепом положении… Открыть саркофаг сил хватило, а вот дальше — увы. Все же я больше нежить, чем жить.

Мотылёк впервые видел Зимнего стража и отдал должное его красоте — несмотря на иней, сковавший все вокруг, несмотря на снег, сугробами лежащий на каменном полу, несмотря на продолжавшие лететь снежинки с волос Йона, несмотря на то, что он был воплощением смерти, он был прекрасен. Длинные белоснежные волосы, гладкое, словно вырезанное твердой рукой скульптора лицо, сияющие кристаллы глаз… Он был совершенством, ледяным совершенством. И смертью…

Мэгги бросилась к нему, забывая распутывать защитные плетения.

— Йон!

Он был смертью, только это не волновало Мэгги. Она прижалась к Зимнему стражу, заставляя Мотылька второй раз за день почувствовать себя лишним… Решив, что Мэгги сама справится со всем, в том числе и солью, и чем-там-еще удерживали покойников лорды Голдберри, он пошел прочь. У лестницы он остановился и все же бросил взгляд назад — Мэгги явно не справлялась. Её платье покрывалось изморозью, а лорд Йон не мог уговорить её отстраниться.

Мотылёк вздохнул и, уже привычно вспомнив, что он тут единственный фейри, чуть изменил природу лорда Йона.

Кажется, на время тьма завладела им, но он цирковой, он идет до форганга даже несмотря на смерть и дикую усталость.

«Только бы остались силы на Зеленый туман!» — обреченно думал он, медленно поднимаясь по лестнице. Снова и снова заставляя себя делать шаг… Вновь и вновь упираясь рукой в холодную, склизкую от влаги и плесени стену, чтобы отдышаться и продолжать идти… Хорошо, что у дверей склепа его ждало дружеское плечо — у Мэгги была слишком умная и проницательная бабушка.

Крис поймал Мотылька в свои объятья.

— Опять ты себя не бережешь…

Тот хотел возразить, но Йон, оказывается все это время шедший за ним с Мэгги на руках, опередил его.

— Значит, беречь его придется нам.

А кругом вставал Зеленый туман.

Мотылёк заставил себя выпрямиться — он обязан защитить всех. Только он не знал — как. Он по-прежнему видел просто Весну — теплую, влажную, живую и чуть вредную. Туман приближался, заключая их в кольцо. Летали желтые игривые светлячки, и Мотылёк даже подумал, что был бы рад, если бы они поселились и в Самайне. Пахло талой водой и свежестью. И далеко, где-то за гранью слуха, слышалось чужое дыхание и смешки.

Мотылёк заступил перед Крисом:

— Вы его не получите!

Тот взял его за локоть.

— Мотылёк, пожалуй, мне надо самому ответить.

— Тебе не за что отвечать! — оборвал его Мотылёк. — И Мэгги не за что было отвечать. Ни ты, ни Мэгги, ни… Я не знаю, кто еще помнил Бри…

— Моя мать, — подсказала Мэгги, чуть освобождаясь от объятий Йона. — Именно она показал мне фотографию Бриджит Голдберри, единственную сохранившуюся — отец уничтожил все фотографии, где была его мать. Именно моя матушка познакомила меня с бабушкой…

Мотылёк кивнул и повторил:

— Ни леди Голдберри не забывали Бриджит Папийон! Им не за что отвечать перед боглами!

Туман зашептал множеством голосов:

— Мы так не считаем… Крис Папийон должен ответить за то, что забыл о нашем даре!

Йон чуть прищурился, и… Вода в воздухе замерзла, опадая изморозью на жухлую осеннюю траву.

— Пожалуй, вот теперь можно поговорить на равных! — сказал он, рассматривая пятерых невысоких, не больше трех футов ростом гоблинов с мордами, чем-то неуловимо напоминающими жаб. Одеты они были в красные одежды, обозначающие, что они не живут племенами, а объединились вместе только ради этой мести.

Один из боглов вышел вперед.

— Все равно не поможет. Крис Папийон наш! Он нарушил уговор. Он забыл Бри Папийон. Он наш, и мы будем его судить!

— А вас буду судить я, — веско сказал Мотылёк. — Я коро… — Он осекся и поправился, для солидности чуть повышая себя в должности: — Лорд-протектор Осени.

Йон улыбнулся, Мэгги попыталась возмутиться, не признавая его власть над ней, а Крис прошептал:

— Правильно, Мотылёк, замахиваться, так глобально!

Мотылёк же продолжил:

— Вы обвиняетесь в убийстве леди Голдберри. Она не забывала Бри Папийон. Когда Крис Папийон был при смерти, именно леди Голдберри помнила Бри — та переместилась в дом к леди Голдберри, потому что именно тут её помнили на тот момент… Вы обвиняетесь в убийстве Гаррета Папийона — пусть он и забыл Бри, та еще существовала.

Богл буркнул:

— Мы с этим уже разобрались.

— Вы так же обвиняетесь в покушении на леди Мэгги. Она не забывала Бри Папийон — она была в беспамятстве в плену у Зимних стражей. Но она никогда не забывала Бри Папийон. И вы обвиняетесь в попытке покушения на Криса Папийона — он никогда не забывал свою Бри. Когда погибла леди Голдберри, когда мисс Мэгги была без сознания, он не забывал свою Бри — иначе она бы не уцелела в этом мире. Он помнил её все это время. Но учитывая, что именно из-за вас Бри жива, учитывая, что именно из-за вас она выстояла против страшного проклятья Забвения, наложенного на ней сыном лордом Алистером, учитывая, что осуществить свои намерения в отношении мисс Мэгги и Криса Папийона вам не удалось, я лишь изгоняю вас навсегда из Осени. Возвращайтесь в Весну, где вы устали от злодейств, где вы дарите жизни, где вы защищаете сирот и вдов, но никогда больше не пробуйте возвращаться в Зиму или Осень. Иначе в Осени вас забуду я.

— А в Зиме — я, — добавил твердо Йон.

Богл мрачно качнул головой.

— Это так не делается. Мы требуем от Криса или ответа за свои действия или откупа, как откупилась леди Мэгги. Это делается так!

Крис сделал шаг вперед, но снова Мотылёк остановил его — в этот раз вытянутой перед ним рукой.

— За отца отвечают сыновья. Есть такой закон. За своего отца отвечу и заплачу я.

Он быстро крылом обрезал прядь волос и кинул её боглам:

— Удача будет с вами только в Весне. В любом другом времени года Удача рассыпется прахом, ударяя по всем вашим делам. Не суйтесь за границы Весны, и удача всегда будет вам помогать защищать слабых и помогать нуждающимся. Это мое последнее слово. У вас полдня, чтобы покинуть Осень, господа!

Йон задумчиво посмотрел на иней на траве, и леди Мабона, Мэгги поняла его без слов — иней растаял, сияя яркими капельками, бросающими во все стороны крошечные радуги. Боглы расплылись в довольных жабьих улыбках, важно приподняли свои чуть рваные от старости алые цилиндры и укутались в Зеленый туман, робко уточняя:

— Крис Папийон, мы сохранили жизнь Бри, погибавшую от Забвения, потому что любовь к ней научила вас летать. Будет нам позволено приходить в цирк на ваши выступления?

Крис сглотнул — он не выступал уже век. За него ответит Мотылёк:

— Будет… Будет разрешено. Цирковой поезд Папийонов уже выехал в Имболк. Крис и Бри Папийон скоро присоединятся к труппе. Хорошего дня, господа!

— И вам, — хором пробормотал туман, исчезая.

Крис заключил Мотылька в крепкие объятья:

— Спасибо! Дважды спасибо! Трижды спасибо!

Тот застонал — силы в Крисе было много.

— Убьешь же! Отпусти — остановить мстящих тебе Фэй и Кревана я уже не смогу.

Крис выпустил его из кольца своих рук.

— Мотылёк, я твой дол…

— Я не признаю таких долгов, Крис… — Он бросил косой взгляд на Бри Папийон и обреченно добавил: — Бри, Мэгги и Йон. Никаких долгов. Лучше отвезите меня… — Он нахмурился — сейчас доказывать Фэй, что он еще способен на глупости по имя любви к ней, не хотелось. — … куда-нибудь, и забудьте, что меня видели. Я не спал трое суток, и сейчас уже не готов на подвиги.

— Фэй тебя везде найдет… — со смехом сказал Крис.

— Тогда… — Мотылёк вспомнил одно место, где его точно искать не будут. — Отвезите меня к Кревану, я переночую у него.

Ответом ему недоумевающая тишина. Впрочем, Йон отвез его в Самайн к особняку лорда Кревана.

Глава двадцатая Последняя

Дом был погружен во тьму. Стены его обветшали, а краска отслаивалась пластами и, печально шурша, падала на тротуар.

Мотылёквспомнил открытую дверь и вошел. Дверь закрылась с ужасающим скрипом, но хотя бы не развалилась, и то ладно. В холле было темно, и эта тьма боялась, сжимаясь по углам в черные сгустки. Стояла первозданная тишина, она даже звенела и трепетала.

Мотылёк прошел через весь первый этаж, выходя на заднее крыльцо, ведущее к парк. Тот тоже был напуган — деревья замерли и ждали помощи. Ветер забился в цветочные бутоны и просто пережидал, надеясь на лучшие времена. Где-то вдалеке слышались стоны и чье-то хриплое дыхание. Мотылёк не задумываясь кинулся туда, где на развалинах беседки израненный Креван падал, расшибался, вставал, шатался, кричал в небеса: «Я не пущу тебя, Рош!» — и снова падал от ударов разъяренной призрачной девы. Мотылёк выругался, понимая, что лис снова вел себя, как типичный фейри — из дома Ведьмы Пэм он забрал отнюдь не безоар, а душу Рош.

Креван в очередной раз поднялся, заметив Мотылька.

Он заревел:

— Не смей лезть! Это не твое дело!!! Не смей лезть!!! Ты ничего не понимаешь!

Призрачная дева заметила Мотылька и кинулась к нему:

— Еда!!!

В последний момент Креван окровавленными пальцами бросил заклинание в спину Рош, удерживая её подле себя.

— Рош, не смей! Ты не такая! Ты из рода Лисов! Ты не такая!!!

Призрачная дева бросилась обратно к Кревану, сжимая его горло.

— Отпусти! — кричала она и разъяренно вновь трясла его, — отпусти!

— Р… Рош… — разбитыми губами прошептал Креван. — Рош… Успокойся… Я…

Дева отбросила его на руины беседки и опять кинулась в сторону Мотылька.

— Еда!!!

Мотылёк прищурился, ожидая Рош.

— Не смей! Не смей!!! — прошептал Креван лежа на земле, не в силах подняться. — Не смей, Мотылёк… Прошу, ты же хороший…

Рош вцепилась в шею Мотылька, а он превратил голову в тыкву, вдохнул в себя воздух, втягивая и возмущенную Рош. Её душа прошла через огонь свечи, сгорая. А потом Мотылёк выдохнул её сияющими светлячками.

— Зачем… Я же просил… Зачем… — Креван нашел в себе силы подняться на колени, раскачиваясь от боли. Он руками вцепился в волосы и рвал их. Светлячки медленно покружили вокруг лиса, словно извиняясь, а потом улетели в небеса.

Мотылёк тихо сказал:

— Покойся с миром, Рош! Ты заслужила умиротворение и счастье.

Он пробрался среди камней и протянул руку стонущему Кревану, руками обхватившему свою голову.

— Пойдем, Лис…

Тот закачал головой, снизу вверх смотря на протянутую руку.

— Это была моя сестра… Это была МОЯ сестра! А ты развеял её… Я мог её изменить… Я мог вернуть её, а ты…

— Лис, кем становятся женщины, умершие в родах?

Тот сглотнул:

— Банши…

— Именно. Рош стала банши… А век в плену Ведьмы не пошел ей на пользу — хорошо еще, что она не пила кровь…

Лис судорожно дернул плечом, и Мотылёк заметил укусы на его шее — Рош пила кровь. Креван знал, кем стала Рош, и все равно пытался её защитить. Скоро толпы вдов и сирот сами поймут, кого умолять о справедливости, и это отнюдь не Гранат и не Мотылёк.

Он старательно мягко сказал:

— Она вернется, Лис. Вернется другой, а пока вставай.

— Иди ты…

Он встал сам, шатаясь и тут же заваливаясь на бок.

Мотылёк сделал плавный шаг, ловя его на руки:

— Ты мой друг, Лис. Я никуда не уйду.

— Убери слово «друг» и повтори снова… — нагло пробормотал Креван. Мотылёк чуть подбросил его вверх, удобнее перехватывая на руках и направляясь в дом.

— Я твой, Лис. И ты мой. Ты мне нужен — мы едем в сердце зимы…

— Да иди ты… — Креван закрыл глаза. Слезы так и продолжали упрямо течь — он, действительно, любил Рош, только не так, как считал Мотылёк. Он спокойно сказал:

— А еще ты нужен своей племяннице…

— У меня нет племянницы…

Мотылёк кивнул, соглашаясь:

— Нету… Пока все не расскажешь, как было на самом деле, нет у тебя племянницы.

Креван скривился:

— Она умерла, потому что мы с тобой тогда опоздали во дворец Джека-фонаря Пятого. Представляешь, мы тогда опоздали на грешных три года. Я три года думал, что Рош и малышка еще живы. Я три года верил этой мерзкой Ведьме Пэм. А она играла мной, уже владея душой Рош и зная, что та умерла в родах.

— Разве сиятельный динни ши может куда-то опоздать?

Мотылёк ногой толкнул дверь, заходя в темноту дома.

— Еще как может… Рош была под моей защитой… Под моей! А Гранату было наплевать… Утащил девчонку в Бельтейн, наплел красивых сказок про любовь и соблазнил её. Ей небеса, Болтуны хотя бы честнее — совращая, они убивают. Этот же… Просто ушел, когда наигрался в любовь, оставляя девчонку с малышом под разбитым сердцем.

— Она потому и поддалась Болтуну?

Мотылёк не рискнул лететь с таким грузом на руках, так что медленно принялся подниматься по лестнице.

— Она была совсем доверчивая глупышка. Она искала любовь, она искала хотя бы её отблеск, чтобы согреться и склеить сердце обратно. Её дар — целеустремленность, привел её к Болтуну — те щедро дарят любовь. А я об этом не знал.

— И тут она попалась на глаза Джеку-фонарю Пятому?

— Её дар феи давно не давал покоя Джеку — он знал о нашем семейном даре, которого я лишен… Эта глупышка Рош заключила договор с Ведьмой — она отчаянно хотела спастись от Болтуна, и её дар, её целеустремленность, вновь дал ответ, да опять не тот… Если бы она доверилась, если бы она пришла ко мне — я бы из-под земли достал этого проклятого Болтуна и заставил бы его жениться на Рош. Но она выбрала ведьму, а та сдала её Джеку-фонарю, когда добилась самого главного — её души. Я тогда чертовски опоздал. Я потерял сестру и племянницу — они уже три года как были мертвы, когда ты помог мне с Джеком-фонарем.

Мотылёк мысленно скривился: «Так вот как это называется, однако… Не шантаж, не принуждение, а помощь».

— Я после твоей коронации весь дворец перерыл в поисках Рош и малышки, еще веря, что они живы. Но я глупо опоздал — самоуверенный динни ши, который не защитил даже сестру.

Мотылёк кивнул:

— Ты прав — ты опоздал, твою племянницу уже воспитываю я. А тебе надо дать ей истинное имя и научиться не бояться тебя. Хотя сперва, прежде чем тебя знакомить с племянницей и моей воспитанницей, тебя надо привести в порядок — отмыть, накормить.

Креван дернулся в руках Мотылька, открывая глаза:

— Иди ты… Я хочу видеть дочь Рош! И расскажешь о ней Гранату — убью! Эта сволочь не заслужил дитя.

— Я подумаю, — кивнул Мотылёк. — И да, Гранат же… Надо начистить морду ему — за Рош и все случившееся.

— Тут ты опоздал — это было первое, что я сделал, когда разобрался в том, что случилось с Рош. Это было уже после того, как мы с тобой вынужденно расстались.

Мотылёк фыркнул — такую версию их ссоры он не ожидал:

— Только, будь уверен: Гранат ничего так и не понял.

Креван мстительно сказал:

— Ничего, я повторю!

— Тогда, надо еще перевязать твои раны.

— Вот если сам этим займешься, тогда я и подумаю, что это действительно необходимо.

— Да запросто! Ты же мой, Лис. — Он забрел в первую же попавшуюся спальню на третьем этаже и аккуратно уложил Кревана на кровать, сам присаживаясь рядом. — Кстати, почему моя воспитанница так боится тебя?

Лис признался:

— Потому что Рош — моя единокровная сестра. Её мать была человеком. Когда отец наигрался ею, он прогнал её прочь вместе с Рош. Полукровки гордому лорду из рода Лисов были не нужны. Рош же отчаянно боялась, что однажды отец узнает, что у неё есть родовой дар и вернется, забирая его. Она и мне не доверяла, лишь терпя мое присутствие, несмотря на все мои клятвы преданности. Я-то без семейного дара родился, в отличие от Рош.

Мотылек взял первые попавшиеся на глаза тряпки — кажется, это были простыни, — и принялся бинтовать раны Кревана.

— Видишь, для чего нужны друзья…

— Проболтаешься о моей слабости — пожалеешь, — привычно огрызнулся тот.

— Да-да-да, друзья нужны в том числе и для твоего извращенного чувства юмора. Но я имел в виду простое — выговориться. Когда ноша разделена надвое, нести её легче. Давай-ка займемся твоими ранами. Нельзя тебя такого красивого показывать моей феечке — она маленькая и впечатлительная. Не хочу, чтобы её мучили кошмары.

— Кстати, Мотылёк, зачем ты пришел навестить меня?

— Не поверишь — я пришел просто спать.

— Почему бы и нет, это хорошая причина, чтобы навестить меня. Чувствую себя счастливой новобрачной.

Мотылёк вздохнул:

— Да-да, можешь испытывать на мне свое чувство юмора. Пойду-ка, поищу тут воду — боюсь такого вида новобрачной я не перенесу. И потом, как отлежишься, пойдем к моей Адель — будешь знакомиться со своей племянницей.

Креван даже сел в кровати от удивления, его раны тут же открылись.

— И это у меня извращенное чувство юмора⁈ Ты превратил мою любимую племянницу в тролля⁈