Киев.

12 июля 1726 года.

Императорская резиденция, одна из достойнейших в стране — уступающая разве что Кремлю с его особой, тяжело-ретроградной атмосферой, — была наполнена первыми лицами Российской империи. Киев, пожалуй, с глубокой древности не видел такого представительства. «Мать городов русских»… Киев — мать! Ну да ладно. Понятно же, в каком смысле это сказал новгородский князь Олег, если верить летописцу.

Я уже не раз отмечал про себя, что управляемость страной из Киева по логистике ничуть не уступает Петербургу. Хотя, если уж быть до конца честным, Москва в этом плане — самое удобное место, особенно если вплотную заняться трактами. Туда, словно в Рим, вели все дороги.

Но Питер предавать я не стану. Лишившись статуса столицы, он просто исчезнет, сгинет в болотах. История, та, которую я худо-бедно знаю, имеет пример. Когда Петр II перенес столицу вновь в Москву, Петербург захирел так, что превратился за месяцы в город-призрак.

И куда тогда списывать вложенные десятки миллионов рублей? Чем оправдать загубленные при строительстве человеческие жизни? «Взялся за гуж — не говори, что не дюж», как говорят в народе. А если перефразировать: начал строить Северную Пальмиру — нечего теперь давать заднюю. Надо только добавить чуть больше ума и системности: поставить новые кирпичные заводы, а может, и вовсе освоить производство строительных блоков.

Обо всем этом я размышлял, слушая доклады министров о состоянии государственных дел. Главный вопрос, разумеется — война. Жаль, что мне всё ещё приходится терпеть Голицына, чья некомпетентность с каждым днем становится всё более очевидной. Упертый ретроград. А мы ведь сейчас в военном искусстве шагаем вперед семимильными шагами.

Но пока ничего не поделаешь. Прямо сейчас решается вопрос, кто займет кресло военного министра: Ласси или Матюшкин? И, как это ни удивительно, главным мерилом здесь станет не полководческая удача, а способность к сухой кабинетной работе. Империи сейчас нужен хороший администратор, а не лихой полевой командир. Ласси пока выглядит фаворитом в этой аппаратной гонке. Впрочем, может статься, что за то свое недавнее и весьма неоднозначное сражение он и вовсе отправится в отставку.

— Михаил Михайлович, — негромко, но так, что голос эхом отразился от сводчатого потолка моей резиденции, бывшего дворца митрополита, обратился я к князю Голицыну. — Я рассчитываю на то, что вам уже известны в мельчайших подробностях итоги того сражения, которое состоялось намедни на Перекопском перешейке. Докладывайте.

На самом деле, кривить душой не стану — эти подробности могли бы быть доступны мне еще до начала совета. Фельдъегерь, загнанный в мыло, прибыл час назад. Если бы я только пожелал, пакет с сургучными печатями лег бы на мой стол первым. Но я сознательно приказал передать депешу в военное ведомство.

Это было делом принципа. Моей главной задачей как попаданца было не просто выиграть войну, а перестроить саму систему управления неповоротливой Империей. Каждое ведомство должно — нет, обязано! — заниматься своей работой, анализировать данные и предлагать решения, а не играть роль слепых передатчиков.

Если я уподоблюсь своему предшественнику в этом теле и стану единственным «бутылочным горлышком», куда стекается вся информация от цен на овес до калибров пушек, то министерства атрофируются. Они просто разучатся реагировать на изменения обстановки без царского окрика. А государство, висящее на ниточке жизни одного человека — колосс на глиняных ногах.

Конечно, тут вопрос о самодержавии можно ставить, если уж не кривить душой. Но и поставлю. Система для меня важнее. Управляемость страной не может зависеть только лишь от того, какой монарх, как он себя чувствует, похмелился ли, удовлетворил ли похоть. Не дай Бог, когда и такие факторы влияют.

Пусть я и за сам факт самодержавия. Но уже думаю о форме, которая несколько бы ограничивала роль императора, но не давала возможностей для демократического хаоса. Как найти золотую середину? Если бы на этот вопрос был ответ, то мир уже давно был бы справедливее. Давно, это даже к восемнадцатому веку.

Между тем, Голицын медленно поднялся. Его расшитый золотом мундир тускло блеснул в свете канделябров. Породистое, изрезанное морщинами лицо старого вояки оставалось непроницаемым, но в выцветших глазах плясали торжествующие искры.

— Известны, Ваше Императорское Величество, — ровным, чеканным голосом произнес фельдмаршал, разворачивая на столе карту Северного Причерноморья. — С превеликой радостью имею честь доложить: турецко-татарский заслон у Ор-Капу смят и опрокинут.

— Ты что, скотина, лепечешь? — выкрикнул я. — Ор-Капу и так наш. Или решил, что я географию не знаю?

Галицын застыл изваянием, лишь только водил испуганными глазами из стороны в сторону.

Вашу же налево через дышло! Читают реляции бездумно. Это я подстроил. Надиктовал всякую чушь, вместо непосредственной реляции. Добавил правды, но описал все так, словно бы Перекоп был не наш и что мы должны были брать его штурмом. И мне сейчас это же и докладывают.

— Михаил Михайлович… Это было последней каплей. На почетный отдых! — я пальцем указал на дверь. — Пенсион вам не потребен. Земли вдоволь у вас.

Потом посмотрел на Остермана.

— Андрей Иванович, а что да дурь творится в министерствах? Не вы ли обязанности имеете следить за тем неусыпно? Бумажка, дурная, где написана хлустня, лжа, шутливая даже, попадает министру, а он мне доклад на основе этой бумажки дает? — я подошел и взял за ворот Остермана, подтянув его тщедушное тело к себе. — Порядок не наведешь, сам слетишь. Не мне всех под надзором держать. Понятно ли тебе?

Тот испуганно закивал. И почему постоянно нужно давать встряску, чтобы работали и не расслаблялись? Как будто бы мне это в радость вот так с людьми обращаться. Да ни разу. Но уже понял, что иначе, с другим подходом, не получается. Если нет страха передо мной, нет работы, мотивация стремится к нулю.

Нет, все равно, мое настроение от рождения внучки никто не испортит.

— Все, будет вам. Давайте поговорим о том, что дале делать станем. И вы, канцлер, отправляйтесь уже в Вену. Нешта Румянцев не справляется. Где австрийские полки, перешедшие границу с турками и начавшие войну? — сказал я.

— Завтра же, ваше императорское величество, — сказал Остерман, вытянувшись по струнке.

— Завтра не нужно. И вовсе. По случаю рождения внучки, сегодня в ночи ассамблею объявляю, — сказал я. — Но сперва обсудим все… и промышленность и развитие Новороссии, и войну. Особливо о флоте поговорить нужно. Без кораблей эту войну не выиграть. Так что слушаю…

Устье Дуная.

12 июля 1726 года.

Мог ли хоть кто-нибудь из лощеных европейских генералов, привыкших к неспешным маршам по брусчатке, вообразить такую скорость? Отряд Корнея Чеботаря двигался не по правилам классической военной науки — он летел по Дикому полю, словно степной пожар.

Две с половиной тысячи человек, чуть больше, съедали версты с жадной, пугающей быстротой. Каждый кавалерист шел «о двуконь» — вел в поводу запасную, заводную лошадь, меняя седло на ходу, чтобы не загнать скотину насмерть. Те же, кому предстояло рубиться в пешем строю или рассыпаться егерской цепью, тряслись на тяжелых фургонах, выходя из них не некоторое время, но при этом не шли, а трусцой бежали рядом.

Каждую такую повозку, крытую просмоленной парусиной, тянула четверка мылящихся, храпящих от натуги лошадей. Но и им нужно было отдыхать. Возы были тяжелы.

Где позволял рельеф, где выжженные солнцем шляхи были мало-мальски сносными, эта армада неслась почти вдвое быстрее идущего скорым шагом человека. Пыль стояла столбом, скрипели немазаные оси, люди задыхались от зноя, но не прошло и трех суток изматывающей гонки, как отряд, покрытый серой коркой степной пыли, лег на землю в окрестностях Хаджибея.

Этот городок-крепость не был целью отряда, у которого все же стояли куда как более сложные задачи. Хаджибей оставался на откуп другим русским силам, но без внимания не останется. Вот только о том, что этот город в планах русского командования, чтобы окончательно отрезать логистику по земле, Чеботарь не знал.

— Если лихо ударим, Корней Иванович… Да еще ряжеными подойдем, под турецкий конвой закосим — к утру город наш будет, — хрипло докладывали Чеботарю вернувшиеся из дозора разведчики.

Чеботарь долго молчал. Его обветренное, потемневшее от солнца лицо оставалось непроницаемым. Он медленно разглаживал жесткую отросшую бороду, глядя в сторону виднеющихся вдали минаретов. Соблазн был велик — взять крепость малой кровью. Но он помнил тяжелый взгляд Государя Императора и его тихие напутственные слова.

— Нет. Нам нужны другие трофеи, — сухо отрезал Корней. — Хотел бы его величество взять Хаджибей, так и сказал бы. Но у нас иное. И не след размениваться, даже если мы и видим возможности малой кровью отделаться, но взять больной трофей.

Хотя никто не осудил бы Корнея, если бы он взял город. И наградили бы. Отряду предоставлялось право выбирать тактические цели, но стратегическая задача лежала совсем в иной плоскости.

Империя Османов должна была запылать изнутри. Вся эта дерзкая, балансирующая на грани самоубийства экспедиция затевалась ради одного: измученные вековым игом народы Балкан — сербы, валахи, хорваты, болгары — должны были понять, что час пробил. Нужно было показать им, что Россия уже здесь, что ее солдаты готовы резать турецкие коммуникации. Не возьмутся за оружие сейчас, не поднимут восстание завтра — уникальный исторический шанс будет безвозвратно упущен.

Именно поэтому тяжелые фургоны ломились не от провианта. На дне повозок покоился настоящий арсенал: тяжелые ящики с новейшими русскими штуцерами. Смертоносный груз, предназначенный для того, чтобы устроить сущий ад если не в самом сердце Блистательной Порты, то в ее печенках. Не так много, на самом деле, но даже три сотни штуцеров могут натворить в глубоком турецком тылу столько бед для османов, что кровью умоются. А для угнетенных появится возможность, наконец, решиться на победу.

Двое суток отряд Чеботаря таился, как хищник перед прыжком. Две с половиной тысячи человек, разделенные на малые группы, прятались в неглубоких складках степи и редких перелесках, стараясь не выдать себя татарским разъездам.

Хаджибей был важным логистическим узлом турок. Если бы взятие этой небольшой крепости могло перерезать сухопутную артерию огромной османской армии, Чеботарь рискнул бы своими людьми. Но горькая правда заключалась в том, что основные поставки шли морем.

С холмов Корней видел пузатые силуэты турецких транспортов на горизонте. Пока русский флот не соберется с силами, пока строящиеся в Воронеже вымпелы, фрегаты, хотя по сути это небольшие шлюпы, уступающие османским галеонам и в пушках, и в водоизмещении — не выйдут в Черное море, перерезать снабжение было невозможно.

— Жаль, браты, но нужно дальше идти. Но послать до государя вести, что город сей словно бы и не ждет войны, нужно, — сказал Чеботарь, до того уже отдав приказ на выдвижение.

Как раз очередная проверка прибыла из Хаджибея, документы смотреть, да взятку вымаливать. Но в той части авангарда Чеботаря, который протаривает дорогу для других отрядов, с документами все было в порядке, как и наличествовали туркоязычные.

Оставив Хаджибей за спиной, отряд двинулся дальше на юг. Пробирались скрытно. Местность менялась: сухая степь уступала место густым зарослям кустарников, бесчисленным речушкам и соленым морским лиманам. С каждым переходом воздух становился всё более сырым. Впереди, за завесой туманов, несла свои темные, свинцовые воды главная преграда — великий Дунай.

Позади остался и Аккерман — грозная твердыня, чьи зубчатые стены вырастали прямо из скалистого берега лимана. Чеботарь лично выезжал на рекогносцировку к этой крепости и долго смотрел на её высокие, неприступные башни. Взять такую с наскока было бы самоубийством.

— Вот, браты, что значит, что комендант крепости, скорее всего достойный и порядок держит! И крепость готова к обороне и в ворота лихо не проскочишь, — наставительно говорил командирам Чеботарь.

Позади остались и наезженные шляхи, где то и дело уже тянулись густые вереницы турецких обозов и поднимали пыль конные разъезды.

Вскоре впереди показались силуэты Измаила. К удивлению Корнея, эта крепость его совершенно не впечатлила. Обычное, заурядное укрепление, чьи земляные валы и каменные куртины давно и отчаянно требовали ремонта. Османы, видимо, считали, что война сюда не докатится, и потому не придавали Измаилу почти никакого значения. Местный гарнизон лишь поддерживал видимость грозной цитадели, кое-как маскируя осыпающуюся кладку и гниющие палисады. Никто здесь даже не задумывался, способна ли эта ветхая твердыня выдержать настоящую, длительную осаду.

Разумеется, передвижение двух с половиной тысяч вооруженных людей в глубоком вражеском тылу не могло оставаться полностью незамеченным. Это была игра со смертью. Но сам Чеботарь и та горстка ветеранов, что составляла стальное ядро его отряда, давно привыкли к подобным авантюрам. Они жили тем особым, пьянящим чувством опасности, при котором животный страх отступает перед холодным азартом. В иную эпоху их назвали бы безумцами, ищущими адреналина, но здесь и сейчас это были просто люди, которым война заменила кровь.

Однако Корней уповал не только на слепую солдатскую удачу. Операция прикрытия была продумана до мелочей. В авангарде шла специальная группа, набранная из крымских армян и понтийских греков, идеально владевших языком. Одетые в турецкое платье, они безупречно разыгрывали роли османских офицеров и интендантов. На руках имелись первоклассные фальшивые подорожные. При малейшей опасности они уверенно сыпали номерами конкретных янычарских орт и кавалерийских полков.

Трижды отряд останавливали для проверки. Трижды они проходили досмотр. Два раза пришлось откупаться тяжелыми кошелями с серебром. Бакшиш творил чудеса — Османская империя была насквозь изъедена коррупцией, и звонкая монета здесь давно заменяла воинский устав и бдительность.

И всякий раз Корнею удавалось отвести любопытные взгляды от тяжелых, наглухо закрытых фургонов. Если бы хоть один турецкий ага откинул пыльную парусину, судьба отряда решилась бы в ту же секунду. Там, в полумраке, пахнущем ружейной смазкой и потом, пряталась смерть. Внутри были скрыты новейшие, еще невиданные врагом русские многоствольные картечницы, установленные на вертлюгах тяжелые короткоствольные карронады и готовые к бою солдаты, молча сжимающие штуцера.

Впрочем, на самый крайний случай у Чеботаря имелся абсолютный козырь. Оригинал султанского фирмана — разрешительной грамоты с личной печатью-тугрой самого падишаха, снятой с тела перехваченного столичного гонца. Искусный писарь лишь слегка подскоблил пергамент и втиснул пару нужных слов. С этой бумагой отряд превращался в особую колонну, выполняющую тайную волю султана на пути в Константинополь, и послать к черту можно было любого османского пашу.

Но удача не могла длиться вечно. Сейчас, когда Чеботарь и его сотники, бросив коней в балке, ползли на животах сквозь камыши к переправе у Исакчи, стало ясно: маскарад окончен. Дальше придется прорываться с кровью.

Исакча была одним из немногих мест на всем Нижнем Дунае, где к реке вообще можно было подойти большими силами. Да, здесь тоже хватало коварных стариц, заросших озер и топких ручьев, но грунт был достаточно твердым, чтобы выдержать тяжесть артиллерии и фургонов. Именно здесь русло великой реки делало резкий изгиб и сужалось до ширины менее одной версты. Впереди, за свинцовой гладью воды, их ждал враг.

Ширина русла здесь хоть и была минимальной, но никто не отменял ни тяжелых, свинцовых волн, ни стремительного, закручивающегося воронками течения, ни пугающей глубоководности реки. И всё же, если с самой античности, со времен римских легионов, люди упрямо выбирали именно Исакчу для форсирования Дуная, то и армиям XVIII века оставалось лишь следовать их примеру. Ничего более удобного природа здесь просто не создала.

— Если пойдем напролом, нас накроют артиллерией. Сомнут, как кур в ощип попадем, — мрачно проронил Чеботарь, не отрывая взгляда от противоположного берега. Он с затаенной надеждой посмотрел на своих сотников: может, хоть кто-то из них родит спасительную идею?

— Твоя правда, командир. Крепеж ихний прямо над переправой на скале висит. Начнут бить каленым ядром сверху — живого места не оставят, — хмуро отозвался Игнат Коростылёв, один из троих самых близких соратников Чеботаря. — Даже если мы подгадаем момент и ворвемся на понтоны, когда там будет идти очередной османский полк, турки с батарей ударят прямо по своим. Басурманам своих янычар не жалко, лишь бы нас потопить. А бумагами султанскими от пушечного мяса не прикроешься.

— Не каркай о том, что и так ясно. Ты мне скажи, как из этой петли выскользнуть! — жестко оборвал его Корней, раздраженно срывая травинку.

Они сидели на корточках в густых, в человеческий рост, зарослях камыша. Нижний Дунай был прошит бесчисленными ручьями, озерами и заболоченными старицами, и потому тростник тянулся вдоль берега сплошной, непроницаемой стеной. С одной стороны, это давало отличную маскировку — можно было скрытно подойти к самому урезу воды. Но с другой…

— Ты предлагаешь взять эту твердыню? — удивленно спросил Игнат.

— А не пора ли показать туркам, чего мы стоим? А еще… тут переправа. Разрушим ее, остановим переброску подкреплений по земле. Может это и станет залогом побед на Перекопе. Наших побед…

— Как прикажешь… И нелегко будет нам.

— А легко только с бабой на печи миловаться, — усмехнулся Корней.

— Не скажи, командир… неудобно там, — сказал с серьезным лицом один из соратников Корнея.

— Так она у тебя огроменная, пудов на десять будет… печь того и гляди развалится, да и не залезет такая, — усмехнулся Игнат.

И все засмеялись. С таким вот настроением воины решались на бой, где не только нужно было крепость взять, но еще и разбить два полка турецких, который в это самое время переправлялись через Дунай. Силы не равны, не в пользу русских.

Исакчу.

12 июля 1726 года.

Дунай — не спокойная речушка средней полосы. Это могучий, своенравный зверь. Вплавь или на хлипких лодочках тут не переберешься: течение мгновенно снесет и перевернет всё, что легче тяжелого баркаса. Чтобы перебросить две с половиной тысячи человек с пушками и фургонами, требовалось натянуть через реку толстые швартовые канаты и пустить по ним тяжелые паромы. Но где взять материал? Вокруг на многие версты простирались лишь плавни да чахлый ивняк. Доброго строительного леса, чтобы быстро связать крепкие плоты, не было в помине.

Кто-то из молодых горячих офицеров предложил было завиральную, отчаянную идею — вязать плоты-фашины прямо из сухого камыша. Но её тут же с матом отмели: камыш впитает воду и пойдет ко дну на середине реки вместе с людьми и драгоценными штуцерами.

Еще до начала похода, склонившись над картами в петербургском кабинете, Чеботарь понимал, что именно форсирование Дуная станет самым страшным испытанием.

— Лучше всего перейти его незаметно и быстро. Но если увязнешь, если не выйдет взять Исакчу — придется забирать сильно западнее, уходить в земли Священной Римской империи. А это нам, брат, ох как невыгодно по многим политическим причинам, — вспоминал Корней тихий, напряженный голос Государя Императора во время их последней встречи. — Как тебе захватить эту переправу, я советовать не могу. Там, на месте, сам решай.

Только теперь, вдыхая гнилостный запах дунайских болот, Чеботарь в полной мере осознал правоту императора. В какой-то момент малодушная мысль действительно шевельнулась в голове: плюнуть на всё, развернуть отряд, уйти к молдавской границе и пробираться окольными путями в сторону венгерских земель, чтобы спрятаться за австрийскими кордонами.

Но как же не хотелось подставлять Государя! Если они отступят к австрийцам, те получат козырь в дипломатической игре. Венский двор только и ждет повода ткнуть русских носом: мол, посмотрите, мы спасаем ваши отряды, мы всецело помогаем в войне!

Хотя на деле от этой «помощи» не было никакого толка. Чеботарь, получавший сводки от разведки, прекрасно знал: австрийцы стянули огромные силы к Белграду, бряцают оружием у границ, но не делают ни единого шага вперед. Венские дипломаты трусливо прикрывались международным правом: дескать, у них с Османами мирный договор, и для начала военных действий нужен веский «казус белли». И даже всеобъемлющий, скрепленный кровью союзный договор с Российской империей почему-то не считался в Вене достаточным поводом, чтобы ударить туркам в тыл.

Они были одни. Перед ними лежал холодный Дунай, на высотах скалилась пушками Исакча, а за спиной захлопывалась ловушка.

Австрийцы вели извечную, циничную игру кабинетов — ту самую прагматичную партию, в которую позже, усвоив горькие уроки, научится играть и сама Россия. И в Вене, и в Петербурге это прекрасно понимали. Двуглавый орел Габсбургов просто выжидал, расправив крылья над границей, готовый стервятником пасть на добычу. Вся Европа замерла в ожидании вестей о решающих баталиях. Кто выйдет победителем из этой мясорубки, к тому и примкнет «верная» Австрийская империя. Если османы раздавят русские полки — австрийцы так и останутся стоять в своих лагерях, даже не помышляя переходить границу. Но если победит Россия, если этот дряхлеющий османский Левиафан получит смертельную рану, от которой уже не оправится — Вена тут же бросится «помогать», чтобы отхватить свой кусок при дележе рухнувшей империи.

Корней резко выдохнул, отгоняя лишние политические мысли. Перед ним был Дунай и враг.

— Нам нужна крепость! — хрипло, но твердо заявил Чеботарь.

Возникла секундная пауза. А затем его соратники — подчиненные, но связанные с ним той особой, кровавой окопной порукой, где порой стираются чины, — вдруг заулыбались. Они начали переглядываться, пряча усмешки в пропыленные усы.

— А я вам что говорил⁈ — тихо, но довольно оскалился Игнат Коростылёв, заглядывая в глаза каждому из товарищей. — Гоните монету, черти. С каждого по пять рублев!

Чеботарь нахмурился, тяжело посмотрев на сотников.

— Вы что, черти драные, еще и спор держали? Да на деньги? На то, что я решу штурмовать эту цитадель?

В этой короткой фразе смешались и минутное раздражение, и мрачная веселость — словно проблеск света в сгущающейся тьме самоубийственного похода. Но в глубине души Корнею неприятно кольнуло. Ему не понравилось, что его читают как открытую книгу. Что его командирская мысль кажется им столь предсказуемой.

Это уязвленное чувство заставило его вновь, уже с холодным рассудком, перебрать в уме все возможные варианты — кроме позорного бегства в сторону. Можно было попытаться переправиться в районе Измаила. Но разведка, которая чуть ли не по бревнышку срисовала тамошние укрепления, донесла: у турок там от силы пять небольших, обветшалых галер. Да, взяв крепость, можно было бы пустить строения на плоты. Но именно у Измаила Дунай ревел с пугающей скоростью, а твердый подход к воде имелся лишь под самыми пушками цитадели. Вокруг же расстилались такие гиблые, бездонные топи, где не то что тяжелую телегу со штуцерами — пешего солдата засосет насмерть.

Была еще Силистрия, лежавшая северо-западнее. Но внутреннее, звериное чутье подсказывало Чеботарю, что и эта крепостица не сулит ничего хорошего — те же гибельные плавни и турецкие батареи.

А вот здесь, у Исакчи…

— Если мы захватываем крепость на холмах, то мы автоматически держим и саму переправу, — размышлял вслух Чеботарь, раздвигая жесткие стебли камыша и вглядываясь в противоположный берег. — Она ведь уже готова. Стоит целехонька. И наводили ее, к гадалке не ходи, не турки, а французские инженеры…

Перед ними, покачиваясь на темной свинцовой воде, лежал шедевр военной логистики. На крепко сшитых плоскодонных лодках покоились толстые, идеально подогнанные бревна настила. Переправа была необычайно широкой, намертво стянутой корабельными канатами. Тяжелые кованые якоря впились в речное дно, не давая стремительному течению разорвать мост.

— Вы только поглядите, — с мрачным восхищением закончил Корней. — По такому настилу тяжелая обозный тяжелый воз пройдет, даже не скрипнув. Я таких переправ отродясь не видывал… Не турка сие ставила, думаю я.

— Да в чем разница-то: турка, али не они… Командир, да понимаем мы, чего ты больше всего опасаешься, — голос Игната Коростылёва упал до хриплого, напряженного шепота. — Думаешь, обломаем зубы об эту каменную кость, не возьмем твердыню. И стены тут каменныя, такие добре пушками молотить, в миг посыпятся, а так… Сложно. Но ты только глянь: ворота распахнуты, обозы прут сплошняком, никто их не щупает. Мы же не обнаружили себя, значит, сможем зайти, как мыши в амбар. Крепостица невелика. Да, на холме, поэтому придется войти тихо, под видом интендантов, и начать вырезать караулы без единого выстрела. А как зачистим ворота — впустим конных.

Игнат указал рукой с зажатым в ней пучком камыша в сторону реки.

— Главное — запереть верхние ворота и выстроить фас обороны там, внизу, у самой воды. Чтобы те турецкие полки, что сейчас идут по понтонам — а их там, судя по знаменам, не меньше двух — не опрокинулись на нас. Сам посуди, Корней: полк на переправе — это не строй, это неповоротливое стадо. Пушки на телегах, порох зачехлен, аскеры на воде качаются. Если ударим с ходу, пока они отрезаны от своего обоза, мы их на берегу прямо в капусту покрошим! — Коростылёв оглянулся на остальных сотников, и те ответили ему мрачными, согласными кивками.

Корней Чеботарь крепко зажмурился. Сквозь багровый сумрак сомкнутых век он, как учил его когда-то Государь, шаг за шагом прокручивал в уме рисунок предстоящей бойни. Он вслушивался в себя, пытаясь понять: не вопит ли его звериное чутье? Не кладут ли они прямо сейчас свои буйные головы в пасть матерому волку, самонадеянно решив, что зверь стар и беззуб, тогда как в темноте уже влажно блестят его клыки?

Тревога, безусловно, жгла грудь ледяным холодом. Но была ли это интуиция, предчувствующая неминуемую гибель, или же тот самый неизбежный, липкий предсмертный мандраж, без которого не идет в сечу ни один человек из плоти и крови? Корней так и не смог с этим разобраться. Выбор был сделан. Рубикон, точнее, Дунай, нужно было переходить.

— Нет… иначе нужно тут. Не только нахрапом и на авось, пусть и без оного не обойтись. Нужно думать, как внутри оборону держать, да ворота не отдать. Большим скопом не подойти — то верно. А вот по хитрости… Слушай, браты, как поступать станем…

— Да как ты смеешь преграждать мне путь, нечистое животное⁈ — пронзительный, срывающийся на визг голос Ахиллеса Аристобуса хлестким эхом ударил в каменные своды ворот Исакчи. — Тому, кто вхож в гаремы падишаха нашего? Да стоит мне…

Грек виртуозно играл свою роль. Полноватый, с абсолютно безволосой, блестящей от пота головой, облаченный в богатый шелковый халат, он отыгрывал султанского евнуха. Правда такой типаж был более верный к временам более ранним. Но архетип сохранился в умах турок, такими они евнухов представляли, те, кто не был никогда у султана на приеме, уж тем более у входа в гарем. К концу XVIII века эта братия, евнухи, всё реже использовалась для дипломатических поручений, но в понимании любого турка — от простого янычара до визиря — генетический страх перед посланниками Гарема оставался незыблемым.

Евнух в Османской империи — это не просто калека, лишенный мужского естества. Это тень самого падишаха. Считалось, что то, чего эти люди недополучили от природы, с лихвой компенсировалось их изощренной, ядовитой злобой, мстительностью и коварством. Связываться с ними было себе дороже. Роль этого теневого государственного института была чудовищной: в народе шептались, что если султан слаб, значит, империей управляют «ночные кукушки» из Гарема, а их верные цепные псы-евнухи диктуют волю визирям.

Ахиллес вел себя именно так, как и подобало высокопоставленному капы-аге: надменно, чванливо, брызгая слюной и топча ногами всякое почтение к гарнизонной страже, которая уже начала неуверенно переминаться с ноги на ногу.

Но самым мрачным и трагичным в этом маскараде было то, что грек не притворялся. Он действительно был скопцом. Судьба жестоко обошлась с Аристобусом задолго до того, как он пристал к русскому отряду. И если бы упрямый турецкий караульный вдруг приставил к его жирной шее кривой ятаган и потребовал сбросить шаровары, чтобы доказать свою причастность к двору — Ахиллес без малейших колебаний, презрительно скривив губы, продемонстрировал бы гладкий шрам там, где у обычных мужчин находилось то самое достоинство.

Эта страшная, непоправимая увечность и стала причиной того, что более яростного, фанатичного ненавистника турок, чем этот толстый грек, в отряде Чеботаря не было. Для русских солдат и офицеров османы были жестоким неприятелем, исконным врагом. Для кого-то, кто уже потерял в стычках товарищей, эта вражда становилась личной. Но всё же это была война солдатская, без той откровенной, всепоглощающей, черной ненависти, которая сжигает душу. А вот в Аристобусе эта ненависть клокотала, не давая ему спать по ночам, требуя крови за отнятую жизнь.

— Но, господин, поймите… У меня есть строжайшие предписания сераскира! И не стоит называть меня животным. Нынче прощу, по незнанию меня ты так обошелся. Но только нынче… Мой род славный, древний, со мной так нельзя, — оправдывался растерянный турок, нервно теребя эфес богато украшенной сабл и. — На территорию самой крепости я не смею пускать никого, кроме личного состава. Наш гарнизон призван только охранять переправу. Что начнется, если сюда станут набиваться все проходящие обозы? У нас внутри нет ни пустых казарм, ни лишних складов…

Турок носил чин бёлюк-баши, что примерно соответствовало русскому капитану. Судя по надменному, хотя сейчас и растерянному лицу, тонким чертам и дорогому сукну мундира, парень происходил из весьма влиятельного стамбульского рода. Только высоким покровительством можно было объяснить то, что в столь юные годы он не просто носил офицерский чин, но и исполнял обязанности коменданта.

Так что и ряженный евнух так же не стал излишне дерзить. Мало ли…

Да, крепость Исакча была невелика. По агентурным прикидкам Чеботаря, внутри квартировало от силы два табора пехоты, артиллерийская прислуга, да немногочисленные обозники. Но даже такой захудалой твердыней зеленому юнцу управлять бы не дали, не стой за ним сильная рука визиря или паши. Особенно в военное время, когда многие финансовые и ресурсные потоки идут через такие вот малые, но очень важные твердыни.

— Уважаемый, давайте разойдемся краями, — Ахиллес мгновенно сменил визгливый гнев на вкрадчивый, сладкий тон искусителя. — Вы окажете мне малую услугу и пропустите мои повозки за стены, а я, вернувшись во дворец Топкапы, замолвлю за вас слово там, где нужно. Скажу, что достойный из сынов славно руководит важной крепостью.

Молодой бёлюк-баши неожиданно усмехнулся, вздернув подбородок. Лесть и ему была сладка. Особенно после того, как он растерялся от оскорблений, такое разрешение вероятного конфликта было на руку. Да и усыпляло сильно бдительность молодого капитана, как его чин звучал бы в русской армии. Между тем, и белюк-баши решил немого отыграться и указать…

— Не думаю, ага, что вашего веса хватит, чтобы молвить за меня слово, которое прозвучит достаточно громко для моей семьи, — этот дерзкий ответ подтвердил догадки скрытно наблюдавшего за сценой Чеботаря. Перед ними, действительно, был отпрыск столичной элиты.

— И даже двадцать полновесных золотых цехинов никак не добавят веса моим словам? — Аристобус мягко, словно случайно, звякнул тяжелым кошелем на поясе. Голос грека стал рассудительным, почти отеческим: — Поймите меня правильно, юноша. Мне нужно быть за прочными стенами, ибо бумаги, которые я везу по воле Владыки Правоверных, стоят дороже наших с вами жизней. Нас обоих не погладят по голове, если я лишусь их, ночуя в пыльном полевом лагере среди черни того полка, что сейчас топчет понтоны. И кем бы ни были ваши несомненно достопочтенные покровители, гнев Султана испепелит их быстрее сухой соломы. Ибо выше Султана — только милосердный Аллах.

Внешний вид Ахиллеса — странная, но дорогая смесь традиционного одеяния капы-аги и элементов европейского платья, которое новый султан пытался внедрять при дворе — придавала его словам нужный вес.

Молодой аристократ, видимо, не был лишен здравого смысла, да и блеск золота в турецкой армии всегда слепил глаза надежнее солнца. Покровители покровителями, а звонкая монета карман не тянет. Немного помявшись для вида, бёлюк-баши принял кошель.

Тяжелые, окованные железом створы ворот со скрипом распахнулись. Досматривать закрытые фургоны так никто и не удосужился — лезть в телеги, защищенные личной печатью султана, было самоубийством. Гранаты и штуцера были спрятаны так хитро, что найти их можно было, лишь перевернув повозки вверх дном. А подобной наглости по отношению к высокопоставленному эмиссару Гарема гарнизон допустить не смел.

Русский диверсионный обоз, скрипя осями, медленно вполз в самое сердце каменной ловушки. Исакча оказалась даже не крепостью в полном смысле этого слова, а тесным, хорошо укрепленным фортом. Вокруг лепились какие-то глинобитные пристройки, защищенные лишь хилым палисадом и мелким рвом, но сама центральная цитадель — каменный мешок двести на сто метров — была неприступна.

Именно отсюда, с высоких бастионов, тяжелые крепостные орудия держали под абсолютным контролем всю понтонную переправу и подступы к ней. Обойти эту скалу с флангов не смог бы и сам дьявол: цитадель была окружена смертоносными, непроходимыми топями и старицами. Даже если бы пластуны попытались просочиться сквозь камыши, они неизбежно уперлись бы в голый скалистый холм и слепые крепостные стены.

Телеги тяжело замерли посреди плаца, окруженные суетящимися турецкими солдатами. Воздух звенел от напряжения.

Корней Чеботарь, пряча лицо под низко надвинутым тюрбаном, скользнул взглядом по артиллерийским батареям, по беспечным часовым, по спинам ничего не подозревающих врагов. Рука под полами халата намертво стиснула теплую рукоять пистолета.

— Работаем! — бросил Корней.

Сказано это было тихо, но для тех, кто сидел в душной темноте фургонов, это прозвучало как гром небесный.

Молодой турецкий капитан лишь растерянно хлопал длинными ресницами, его мозг категорически отказывался понимать, что происходит. Реальность треснула по швам. Те, кто еще секунду назад не вызывал никаких подозрений — смиренные возничие в пыльных гражданских платьях и суровые охранники в глухих янычарских кафтанах — вдруг в одно мгновение сбросили маски.

Бойцы Чеботаря, буквально истекающие потом под многослойными жаркими одеждами, резким, синхронным движением выхватили из-под пол свое скрытое оружие. Это были хитроумные реплики китайских многозарядных арбалетов чо-ко-ну — компактные, смертоносные машинки, не требующие пороха.

Воздух наполнился сухим, механическим треском взводимых рычагов и зловещим змеиным шипением. За пятнадцать секунд десяток диверсантов выплеснул во врага свинцовый ливень — восемьдесят тяжелых арбалетных болтов ударили в толпу гарнизонных. И всё это — без единого порохового хлопка. Тишину плаца разорвали лишь истошные вопли боли и захлебывающиеся крики тех, кто пытался поднять тревогу, срывая голосовые связки.

Но их голоса тут же утонули в оглушительном реве.

— Да здравствует Великая Победа! Слава великому визирю! Султан разбил русов! — слаженно, во всю мощь легких заголосили десятки глоток русских диверсантов.

Операция началась. И не было до конца понятно, чем она закончится. Легкой прогулки явно не будет. И численное превосходство было пока неоспоримо за защитниками крепости. Бой разгорался…

Исакчу.

12 июля 1726 года.

Идеального, внезапного убийства не вышло. Чеботарь рассчитывал, что первый залп выкосит всю стражу у ворот подчистую, но кто-то из турок успел отшатнуться, кто-то получил скользящую рану, а кто-то и вовсе прикрылся бьющимся в конвульсиях телом товарища.

Однако главная цель была достигнута — огнестрельное оружие молчало. Кричали люди. Но что они кричали — это важно. Понять радость ли движет крикунами, или горе, тревога, однозначно было и не понять. Когнитивный диссонанс, вызванный тем, что половина площади кричит от ужаса, а другая половина исступленно славит победу Османской империи, парализовал турецкий гарнизон. Солдаты не могли понять, кого атаковать и что вообще происходит.

Но это выигранное время, эти драгоценные секунды растерянности врага стоили больше золота.

Арьергард отряда — сотня отборных головорезов, стрелков, ударников, при десяти тяжелых фургонах — уже разворачивал бой за главные ворота цитадели. Возничие, работая кнутами и кулаками, виртуозно загоняли тяжелые телеги в круг, формируя классический вагенбург — передвижной гуляй-город. Борта смыкались, в пазы мгновенно вставлялись тяжелые дубовые щиты, и за эту импровизированную баррикаду уже падали русские стрелки. Они прижимали приклады к плечам, наводя на цель заранее заряженные, смертоносные нарезные штуцера.

Они были готовы открыть шквальный огонь. Но первого порохового выстрела пока так и не прозвучало — Чеботарь берег тишину до последнего. До первого выстрела.

У самих ворот закипала страшная, безмолвная и вязкая рукопашная. В ход пошло холодное оружие. Диверсанты уже потеряли пятерых братьев: непривычные, короткие и загнутые турецкие ятаганы, которыми им пришлось вооружиться ради маскировки, ломали привычный рисунок боя. Будь в их руках тяжелые кавалерийские палаши или родные сабли, они бы рубили врага куда сноровистее. Но даже так, на одного упавшего русского приходилось двое зарезанных турок. Враг таял, и численный перевес таял вместе с ним.

Нужно было продержаться всего двадцать минут. Двадцать бесконечных минут тишины, пока там, внизу, турецкая пехота беспечно шагает по понтонам, ничего не подозревая о резне в крепости над их головами. Продержаться, пока к распахнутым воротам из укрытия не вылетит тысячный конный отряд русских, несясь на всех парах в распахнутую пасть цитадели. И вот только тогда, пропустив своих, можно будет наглухо захлопнуть кованые створы и ударить из всех стволов.

Бой у ворот превращался в кровавую кашу. Чеботарь, оказавшись рядом с молодым капитаном-аристократом, не стал тратить время на дуэли: короткий, сокрушительный удар рукоятью пистолета в висок отправил бёлюк-баши в глубокий нокаут. Командир нужен был живым. Если он такой знатный отпрыск, то подобными пленными не разбрасываются.

Турецкое командование, остальное, ну не был же исполняющий обязанности коменданта единственным офицером в крепости, то ли спало, то ли окончательно впало в ступор, но рядовые аскеры, очнувшись от первого шока, с яростным воем хлынули к воротам, пытаясь смять дерзкую горстку чужаков.

Мясорубка началась.

У распахнутых ворот стало по-настоящему жарко. Схватка превратилась в кровавую, удушливую толкотню в узком каменном проеме, и эта жуткая теснота сыграла на руку русским. Махать длинными ятаганами стало невозможно, бой перешел на сверхближнюю дистанцию, превратившись в поножовщину.

И здесь в дело вступили тщательно отработанные на тренировках приемы ножевого боя. Точные тычки снизу, подсечки, молниеносные сбросы тел под ноги набегающим — скорость и выучка диверсантов делали свое дело. Теперь русские разменивали одну свою жизнь уже на три, а то и четыре турецких.

Но враг всё прибывал, и численное превосходство гарнизона начинало давить.

— Пли! — гаркнул Чеботарь.

Этот приказ был отдан как раз в тот момент, когда турки, оправившись от первоначальной неразберихи, перестали лезть поодиночке. Сбившись в плотные группы с яростными криками «Аллах Акбар!», они ринулись на еще не до конца сомкнутый вагенбург посреди площади.

Одновременно часть османских стрелков рванула на крепостные стены, резонно полагая, что сверху, с безопасного парапета, они расстреляют скопившихся внизу гяуров как куропаток. Но они жестоко ошиблись. Русские снайперы, заранее получившие приказ контролировать гребень стен, уже ждали их.

Дистанция была пистолетной, а выучка стрелков — исключительной. Как только над зубцами показались первые тюрбаны, штуцера плюнули огнем. Тяжелые пули сносили туркам головы, наглядно доказывая: идея расстрелять диверсантов сверху была действительно убийственной — но только для самих осажденных.

— Ба-бах! Ба-бах!

Две корабельные карронады, скрытые до поры в фургонах, рявкнули дуплетом. Облака сизого дыма заволокли площадь. Заряд свинцовой картечи ударил в набегающую толпу турок с такой сокрушительной силой, словно исполинский дворник одним взмахом жесткой метлы вымел кровавую пыль с каменных плит двора.

— Тра-та-та! Тра-та-та! — тут же, перекрывая стоны, застучала одна картечница Нартова, следом подхватила вторая, буквально разрезая наступающие порядки.

Запас храбрости у турецкой пехоты, пытавшейся с наскока проломить гуляй-город, мгновенно испарился, упав до нуля. Строй брызнул во все стороны: кто-то с воем падал на землю, прячась за грудами тел товарищей, кто-то в панике бросился к немногочисленным внутренним постройкам и складам, ища спасения от свинцового града.

Из-за укрытий уже доносились истошные вопли турецких офицеров, пытающихся собрать рассыпавшийся гарнизон. Но у Чеботаря был готов ответ и на это: отдельный десяток отборных стрелков ориентировался исключительно на эти командирские рыки.

Стоило кому-то открыть рот, чтобы отдать приказ — и конусная пуля с расширяющейся юбкой тут же затыкала его навсегда. Командная цепь турок рвалась, лишая их последней возможности организованно отразить эту дерзкую, безумную, но математически выверенную атаку.

— Ударному плутонгу — приготовиться! — голос Чеботаря звучал спокойно, холодно и рассудительно, прорезаясь сквозь какофонию турецкой боли и русского напора.

Первый ударный плутонг — прообраз будущих штурмовых групп — изготовился к броску. В авангарде встали два плечистых гренадера, сжимающие в руках тяжелые стальные щиты. Их задача — идти тараном, закрывая себя и тех, кто двинется следом, шаг в шаг, чтобы не сбить темп и не запутаться в ногах под огнем.

— Щиты вперед и поверх! — рявкнул Корней, корректируя построение.

Он выждал секунду, пока бойцы во втором ряду не подняли свои щиты под углом, создав над головами штурмовиков покатую стальную крышу («черепаху»), защищающую от случайных выстрелов со стен.

— На первый бастион! — Чеботарь выбросил руку, задавая вектор атаки. — Третий стрелковый плутонг — прикрыть ударников!

Десяток снайперских штуцеров мгновенно развернулся в сторону бастиона, выискивая цели в пороховом дыму.

Корней уже засек главную угрозу: там, на каменном балконе над воротами, артиллерийская прислуга гарнизона, надрываясь от натуги, судорожно пыталась развернуть тяжелые крепостные орудия жерлами внутрь двора. Чеботарь сильно сомневался, что туркам удастся выстрелить — лафеты старого образца просто не позволяли опустить ствол настолько низко. Здесь не было новейших поворотных механизмов, какие русские встречали при штурме Перекопа. Исакча была глубоко тыловой крепостью, и снабжали ее по остаточному принципу. Но рисковать, оставляя пушки, пусть и не современные, прошлого века, у себя над головой, Корней не собирался.

Бастион нужно было брать.

Но если эти чугунные глотки на стене всё-таки рявкнут, русские диверсанты умоются такой кровью, что взятие цитадели потеряет всякий смысл. Отряд просто перестанет существовать, похоронив под своими обломками саму цель этой отчаянной миссии в глубоком османском тылу.

Действуя молниеносно, на мышечной памяти, вбитой на полигонах, первый ударный плутонг рванул к каменной лестнице, ведущей на бастион. Заслон у ступеней оказался хлипким: основные силы турок либо гибли в мясорубке у главных ворот, где всё еще кипела страшная сеча, либо готовились ко второму броску на русский вагенбург, ощетинившийся стволами в центре плаца.

— Бах! Бах! — сквозь сплошной гул боя Чеботарь безошибочно вычленил хлесткие выстрелы штуцеров. Это снайперы прицельно снимали часовых у подножия лестницы.

Тут же командир штурмовиков рявкнул приказ, и две чугунные гранаты с шипящими фитилями полетели в кучку защитников, перекрывающих подъем.

— Ба-бах! — сдвоенный разрыв ударил по ушам.

Рваный металл брызнул во все стороны, со звоном впиваясь в надвинутые стальные щиты русского авангарда. Щиты выдержали, но один случайный, предательский осколок своей же гранаты ударил ниже кромки, впившись в голень передового щитового. Боец охнул, подкосился и рухнул на камни, ломая плотный строй и открывая половину прохода.

Оставшиеся на ногах трое турок на удивление не дрогнули и не побежали. Один из них, выхватив тяжелый пистолет, не раздумывая выстрелил в образовавшуюся брешь. Свинцовая пуля смела еще одного русского штурмовика; тот повалился навзничь, увлекая за собой идущего следом товарища. Атака захлебывалась.

— Бросай щиты! В штыки! — взревел командир плутонга.

Отбросив ненужную теперь сталь, оставшиеся штурмовики рванули вперед. Они смели эту троицу турок в долю секунды, прошив их штыками, словно не заметив. Русские взлетели по крутой лестнице бастиона с нечеловеческой скоростью — сказались месяцы адских тренировок, сотни верст марш-бросков с полной выкладкой, часы, проведенные на канатах и штурмовых полосах.

Увидев вынырнувших из порохового дыма разъяренных гяуров, турецкие пушкари бросили свое дело. Каким-то чудом им уже удалось задрать станины и опустить жерла орудий так низко, чтобы ударить по вагенбургу, но поднести фитили они не успели. С воплями ужаса артиллеристы брызнули в рассыпную вдоль крепостной стены.

— Второй ударный плутонг! Бегом к первому бастиону! Взять пушки, быть готовыми к залпу! — хладнокровно скомандовал Чеботарь. Сам он стоял в самом центре вагенбурга, плотно прикрытый тремя стальными щитами своих телохранителей, и дирижировал боем.

Второй плутонг был отрядом универсалов: эти парни умели не только работать штыком и ножом, но и виртуозно обращаться с любой артиллерией. План Корнея вступал в решающую фазу.

Логика была железной: нужно немедленно захватить батареи. Во-первых, ударить шрапнелью по тем пехотным полкам османов, которые сейчас опомнятся на понтонах и бросятся на выручку гарнизону — орудия доходчиво объяснят им, что цитадель сменила хозяев.

Во-вторых, нужно накрыть огнем турецкий лагерь на противоположном берегу. Сеять панику и смерть, бережно сохраняя при этом саму переправу. Нужно пустить туркам столько крови, чтобы, когда в небо взовьется сигнальная ракета, основная часть русского отряда — тысяча конных сабель, затаившихся в двух верстах отсюда — могла ворваться на мост и хладнокровно добить обескровленного, обезумевшего от ужаса врага.

Шла лишь двенадцатая минута боя, но время спрессовалось, растянувшись в кровавую вечность.

Турки, закрепившиеся на участках стены, не имевших ни зубцов, ни бойниц, оказались как на ладони. Укрыться от снайперского огня им было совершенно негде. Русские пули выбивали их десятками, превращая парапет в бойню, но сопротивление османов, ослепленных отчаянием, оставалось яростным.

— Очнулся? — гаркнул Чеботарь, когда двое диверсантов по его знаку подтащили к нему за шиворот пришедшего в себя турецкого бёлюк-баши, исполнявшего обязанности коменданта.

Пленник обвел командира мутным взглядом, презрительно скривил разбитые губы и смачно сплюнул кровью прямо на пыльный сапог Корнея. Юнец инстинктивно зажмурился, ожидая, что сейчас ему прилетит в челюсть за такую дерзость, но Чеботарь лишь холодно усмехнулся.

— Переведи этому щенку, — невозмутимо бросил Корней толмачу. — Пусть вместо того, чтобы плеваться, отдаст своим людям приказ сложить оружие. Они уйдут из цитадели живыми и со своими знаменами. А скоро и мы отсюда уйдем. Пусть потом возвращается и «героически» берет пустую крепость. Лучшего предложения в его жизни уже не будет. Правда, пороховые склады и часть стены мы на прощание всё же взорвем.

Впрочем, Корней и сам понимал: остановить эту мясорубку приказом уже невозможно. Османы, одуревшие от пороховой гари, крови и бешенства, превратились в неуправляемую толпу. Они бы просто не услышали своего командира за грохотом выстрелов и лязгом стали.

Выслушав перевод, гордый аристократ вновь харкнул русскому на сапог. Что ж, на что напрашивался, то и получил. Корней коротким, но страшно сильным ударом кованого носка сапога снизу-вверх пробил турку в голову. Раздался тошнотворный хруст, и комендант обмяк, рухнув на камни тряпичной куклой. Выжил ли он после этого — Корнея не интересовало.

А тем временем снаружи, за стенами Исакчи, земля уже гудела. Огромное облако пыли стремительно катилось к распахнутым воротам — тысяча русских всадников, переодетых в османские мундиры, летела на штурм.

Хаос, царивший вокруг, достиг своего апогея. Сотня турецких сипахов из передового лагеря, только что сошедшая с понтонов, увидев несущуюся к форту кавалерию, не задумываясь пришпорила коней и устремилась следом. Туркам и в голову не пришло поражать в спины тех, за кем они гнались — они были свято уверены, что это свежий турецкий полк спешит на помощь гарнизону, внутри которого творится непонятно что.

Русские командиры, скачущие в арьергарде, видели этот «хвост». По цепочке вперед передали, что на плечах висит турецкая конница. Но останавливаться, дробить силы или принимать бой в поле никто не собирался. Главной и единственной целью было ворваться в цитадель. А если следом влетят еще сто сипахов… пусть лезут в пасть.

К тому моменту диверсанты уже подали сигнал: надвратная часть и артиллерия под их полным контролем.

С высоты бастиона картина была видна как на ладони. Бойцы второго ударного плутонга, захватившие орудия, уже споро развернули тяжелые стволы в сторону дороги. Они четко видели цель — отряд сипахов отставал от лавины русской конницы всего на сотню шагов. Расстояние мизерное, но для опытных пушкарей этого было вполне достаточно. Оставалось лишь взять ювелирное упреждение, чтобы пропустить в ворота своих и снести свинцовым шквалом тех, кто дышал им в затылок.

— Ложись! — истошный крик разорвал грохот боя.

— Ба-бах!

Чугунная граната с шипением ударилась о камни и разорвалась в нескольких шагах от Чеботаря. Стальные щиты телохранителей глухо звякнули, приняв на себя сноп мелких осколков. Двое русских бойцов, стоявших чуть сбоку, сдавленно охнули: одному посекло ногу, другой выронил штуцер, схватившись за окровавленную руку. Раны были не смертельными, но раненый боец в такой мясорубке — это уже пробитая брешь в обороне.

Чеботарь нутром, кожей почувствовал, как меняется рисунок боя. Да, диверсанты уже покрошили врага изрядно. Да, вторая волна османской атаки захлебнулась в собственной крови, напоровшись на шквальный огонь картечниц. Но турки начали приходить в себя. Они больше не лезли напролом тупой, ослепленной яростью толпой — за исключением тех, кто насмерть рубился в узком створе ворот, где в жуткой давке уже невозможно было даже поднять руку для замаха.

На остальных участках двора защитники начали концентрироваться, искать укрытия, использовать гранаты. Эта разорвавшаяся бомба была первым звоночком: турки начали методично искать способ выжечь диверсантов из центра цитадели.

Крепость всё еще не была взята. Русские завязли. Если помощь не придет в ближайшие минуты — или даже секунды — турки найдут слабое место, и потери отряда начнут расти в геометрической прогрессии.

Время стремительно утекало сквозь пальцы, отмеряя удары сердца.

Кавалерийскую лавину вел Игнат. Он, как никто другой, понимал, насколько важно было ворваться в цитадель именно сейчас, пока всё висит на волоске. Но еще лучше он понимал, что нельзя привести на своих плечах весь османский лагерь.

Если поддаться эмоциям, если преждевременно пустить лошадей в галоп, турецкий лагерь у переправы мгновенно всполошится. Поэтому сначала тысячный отряд русских всадников, облаченных в османскую форму, шел мерным, невозмутимым шагом.

Игнат, ехавший в авангарде, даже степенно кивнул какому-то встречному турецкому офицеру, привычным жестом провел ладонями по лицу и воздел руки к небу, беззвучно славя Аллаха. Ни один мускул не дрогнул на его лице. Кураж…

И только тогда, когда хвост их огромной колонны миновал последние шатры турецкого лагеря, оторвавшись от них шагов на сто, Игнат выхватил клинок.

— В галоп! Марш!

Маскировка была сброшена. Тысячный отряд, словно единый стальной организм, резко свернул с Аккерманского тракта и, набирая скорость, устремился прямо к центральным воротам Исакчи.

Издали зрелище у ворот вызывало оторопь — почему в проеме копошится такая плотная, неподвижная масса людей? Но по мере приближения становилось ясно: там, в каменном мешке, кипела такая неистовая, первобытная резня, какой эта война, пожалуй, еще не знала.

Игнат вскинул голову. На надвратной башне трепетал флаг. Красный. Сердце екнуло. Если бы там реял русский триколор, это означало бы, что крепость полностью пала. Красный стяг был условным сигналом Чеботаря: «Мы внутри, но держимся из последних сил. Бой продолжается».

А бились они не просто за старые стены. Они бились за стратегический нерв османской армии — единственную на пятьсот верст вокруг переправу. За новейший понтонный мост, возведенный по чертежам французских инженеров, способный выдержать вес тяжелой осадной артиллерии, которая как раз готовилась форсировать Дунай.

До ворот оставалось двести метров. Дробь копыт слилась в сплошной, оглушительный гул надвигающегося землетрясения.

Русские диверсанты, насмерть стоявшие в проеме ворот, услышали этот гул. По рядам пронесся условный крик. И вдруг, словно по волшебству, русские бойцы мгновенно разорвали дистанцию и брызнули в разные стороны, вжимаясь в стены и открывая широкий проход.

Окровавленные, тяжело дышащие османы у ворот на секунду замерли в недоумении, лишившись противника. А в следующую секунду они подняли глаза и увидели, как прямо на них, в распахнутую пасть ворот, на полном скаку влетает стальная конная лавина.

Русские диверсанты хлынули из ворот, по команде расступаясь в стороны. За ними, словно выдавливаемая из узкого горнила масса, вывалились турки — обессиленные, израненные, залитые чужой и своей кровью. В той жуткой толчее многие получали смертельные ножевые ранения, но даже не падали на землю — давка была такой, что мертвецы стояли в строю вместе с живыми. Некоторые задыхались в тесноте, так и не успев поднять оружие.

Вырвавшись на простор, османы поначалу даже не поняли, какая угроза нависла над ними. Выстраивающаяся в боевые порядки русская конница казалась им миражом. Турки просто закрывали глаза и жадно дышали. Кашляли, глотали воздух, пропитанный пороховой гарью и тошнотворным запахом свежей крови, но дышали.

То же самое делали и русские бойцы, но они успели отскочить с линии атаки. Многие в изнеможении падали на пожухлую траву давно пересохшего рва, тяжело переводя дух.

А в следующую секунду передовой клин кавалерии врезался в толпу. Игнат, выставив вперед копье, с ходу насадил на него первого турка, оставляя древко в теле опешившего врага, во взгляде которого промелькнуло чуть ли не облегчение от скорого избавления.

Сейчас даже не люди прорубали дорогу в цитадель — тяжелые кавалерийские кони своим живым тараном сшибали, втаптывали в каменные плиты тех защитников, что еще оставались в проеме ворот.

Внутри крепости выстрелы слились в сплошной треск. Чеботарь отдал жесткий приказ: отсекать свинцом любого, кто попытается приблизиться к вратам, даже несмотря на то, что внутри цитадели его бойцы всё еще отбивались от несломленных турок.

— Ба-бах! — две пушки на стене, захваченные ударным плутонгом, изрыгнули снопы пламени.

Турецкие сипахи, скакавшие следом за конницей Игната, наконец осознали, что угодили в смертельную ловушку. Они попытались развернуть коней, но сделать это на полном скаку было почти невозможно. Свинцовый град шрапнели ударил им в спины и бока, безжалостно выкашивая ряды.

Будь у Игната возможность свободно маневрировать, он бы развернул пару сотен сабель и ударил по растерявшимся, понесшим потери сипахам. Но у ворот уже образовалась чудовищная пробка. Протиснуться внутрь всем скопом, всеми девятьюстами двадцатью пятью всадниками, было физически невозможно.

Тем временем крепость начала сдаваться. Как только первые две сотни русских кавалеристов лавиной растеклись по внутреннему двору, остатки гарнизона поняли: это не подкрепление. Это конец.

Самые отчаянные турки, готовые бросаться на пули с голыми руками, уже лежали мертвыми у ворот или были точечно выбиты снайперами. Оставшиеся в живых — в основном необстрелянный молодняк и те, чей дух был окончательно сломлен бойней — тряслись от страха, бросая оружие к ногам победителей. Они были не чета своим павшим товарищам.

Но командиры понимали: это лишь начало сражения. Да, самая кровавая часть штурма позади. Теперь оставалось огнем и сталью отогнать турок от переправы. А затем — беспрепятственно пройти на тот берег, разрушая всё за собой, обрубая мосты и уходя в глубокий османский тыл.

Они уже изрядно наследили, и на том берегу их наверняка будут ждать. Но собрать с ходу пятитысячный корпус, способный уничтожить мобильный русский отряд — насчитывающий теперь, пусть и за вычетом тридцати шести погибших, более двух с половиной тысяч бойцов с инновационным вооружением — туркам вряд ли удастся.

Правда, для этого требовалось одно — действовать стремительно. Нужно было уходить как можно дальше от захваченной переправы и растворяться на вражеской территории. Оставаться здесь, на этом стратегическом бутылочном горлышке, было равносильно самоубийству: к понтонам, пусть разрозненно, но непрерывным потоком неизбежно будут стягиваться всё новые и новые османские полки, идущие маршем на подмогу Великому визирю под Перекоп.

Каждая минута промедления у Дуная грозила тем, что диверсионный отряд просто захлебнется в этой бесконечной волне вражеских подкреплений. Медлить было нельзя ни секунды.

Исакчи.

12 июля 1726 года.

Петербург.

14 июля 1726 год.

Лето 1726 года выдалось в Петербурге сырое, ветряное, даже для столицы России оно было непредсказуемым. Днем чуть ли не снег, вечером духота, дождь… дождь… туман… Природа явно чудила.

Может на радость профессору, академику Георгу Бернарду Бильфингеру, первому профессиональному метеорологу в России. Он, как приехал, так тут же, особенно после разговора с государем, развил бурную деятельность.

Теперь каждый день, каждый час, фиксируется погода, как и прямо сейчас, когда в узкое слюдяное окно верхнего этажа академического дома на Васильевском острове билась косая балтийская морось.

Здесь, в полумраке комнаты, пахнущей сургучом, полированной латунью и спиртом, царил абсолютный, математический порядок. Как и должно быть у педантичного человека. А еще и русский царь навязывает прям порядок в бумагах, его люди настаивают на том, как нужно вести документооборот, как отчитываться о проделанной работе.

— Даже потрудились издать трактаты и уставы ведения бумаг, — не прекращая фиксироваться изменения погоды в свой кросбух, бормотал академик.

Он посмотрел на своего сегодняшнего помощника и скривился.

— Ефим, нога твоя через камысло, — выругался профессор.

— Правильно говорить коромысло, господин академик, — поправил наставника Ефим Никонов.

— Боже, — профессор Бильфингер картинно вскинул руки к верху, словно бы действительно обращался к Богу. — Ну почему тут ты, а не Михаэль?

— Потому что, господин академик, Михайло Ломоносов, прямо сейчас занят важными делами, — нагло сказал Никонов.

— Наглец! А у меня не важные дела? Еще слово против и ставлю тебе «двойку», — напугал профессор своего сегодняшнего адъюнкта.

Система оценивания учебы в Академии Наук была введена государем. Сперва, как и многие новшества, конечно, было непривычно, непонятно. Но теперь уже иные профессоры не могли и подумать, как это без оценок.

А двойка — это первый шаг к тому, чтобы быть отчисленным за неуспеваемость. Отчисление резко понижает статус самого обучающегося. Не быть ему уже царевым инженером. Слесарем, работником на верфях — пожалуйста и недоучку никто не оставит в покое, так как кое что в него все же вложено.

Ну а что касается Никонова, то он был человек очень способный, может где-то и уникальный, хотя есть и другие, тот же Ломоносов. Ефим Никонов даже за полтора года выучил немецкий язык и уже почти что голландский. Так что проблем с общением с немцем-профессором не было.

Проблема крылась в другом. Никонов был уже, если можно так выразиться, «на коне», осваивал финансирование на свои изобретения. Это же он изобрел подводную лодку, которая при демонстрации царю утонула. Потом работал простым работником на верфи, где его скорее подначивали, а порой так и откровенно били. Характер у Ефима был таков, что не мог он что-то оно и тоже делать постоянно. Все стремился к лучшему.

Шанс Никонов получил чуть больше года назад. Но тут уже не создавать, изобретать приходилось, а учиться. Академическое образование стало условием для того, чтобы хоть какие проекты Никонова рассматривались Производственной Комиссией во главе с Авраамом Петровичем Ганнибалом.

Адъюнкты обучались понедельно у всех академиков. Пока так, до выбора специализации. Академики же должны за это время передать свой практический опыт русским ученикам.

— Вот так, и пиши, Ефим, чтобы больше я тебя не ругал, — когда, подумав, Никонов принялся быстро писать карандашом в своем кросбухе, сказал академик.

Профессор Георг Бернгард Бильфингер, кутаясь в тяжелый шерстяной плащ поверх домашнего камзола, поправил на переносице очки, заглянул, что там пишет Никонов, и склонился над своим главным сокровищем.

Перед ним, закрепленная на массивной дубовой доске, возвышалась «погодная машина» — сложнейшая для своего времени система приборов, делавшая петербургскую обсерваторию лучшей и самой передовой в мире. Ни в Париже, ни в Лондоне еще не пытались свести хаос стихии в столь стройную систему уравнений.

— Его величество великий человек! — пробормотал профессор.

Многие идеи, которые считались другими блажью, слишком новаторскими, в России воплощали в жизнь. Да, тут очень слабо развита стекольная промышленность, хотя под Москвой и заработала мануфактура, но пока она скорее специализируется на производстве оптики. А вот термометры взять можно было только с заказов шведам, которые только что стали возможны, либо в германских землях.

Но Бильфингер справился. Он сразу ехал в Россию со своими наработками. Академик Вольф еще помог, учитель нынешнего академика, но уже Российской Академии Наук.

В центре композиции тускло поблескивала метровая стеклянная трубка Торричелли. Бильфингер затаил дыхание, всматриваясь в серебристый столбик тяжелой ртути. Ходили слухи, что ртутные термометры начнут в России производить. На докладе в Академии об этом сказал генерал Ганнибал, обращаясь к ученым, составляя заявку, кому и сколько. Бильфингер заказа сразу тридцать. Ждет…

— Падает, — прошептал немец, делая пометку гусиным пером в толстом пухлом журнале. — Двадцать восемь дюймов и три линии… Резкое падение за последние два часа.

Потом он посметрел на своего ученика.

— Ефим, ты записал?

— Как есть, господин наставник, — отвечал тот.

Академик проверил. Этому ученику он не доверял. Хотел даже просить, чтобы Ломоносову позволили уже выбрать специализацию и чтобы он вел этого русского гения, который, как оказалось, разделяет в целом подход к химии и физики профессора Вольфа. Но, похоже, что Михаила Васильевича Ломоносова словно бы готовят специально для чего-то.

Так что отринув мысли, академик вновь занялся работой, ну и наставничеством. Новаторство Бильфингера заключалось не просто в фиксации температуры или давления. Ученый муж Академии наук впервые в истории попытался заглянуть в будущее, связав воедино невидимые нити атмосферы.

Справа от барометра висел флорентийский термометр, заполненный подкрашенным красным винным спиртом, а слева покачивалась удивительная конструкция — гигрометр, в котором натянутая струна из овечьей жилы чутко реагировала на малейшее изменение влажности, приводя в движение тонкую медную стрелку.

В дверь постучали.

— Наконец-то! — закатив глаза, вновь театрально проявляя свое недовольство, а на самом деле, подражая манере общения своего наставника академика Вольфа, сказал Бильфингера. — Ну чего, Ефим застыл? Иди и принимай данные. Сегодня опоздали на полчаса. Безобразие.

Бильфингер, не без помощи Президента Академии Наук, наладил беспрецедентную сеть наблюдений: каждое утро курьеры с Кронштадта и из устья Невы доставляли ему записки с точным направлением и силой ветра на побережье.

Ученый подошел к огромной карте Ингерманландии, расстеленной на столе. Он педантично воткнул булавку с красной головкой в район Финского залива.

— Ртуть падает. Влажность, согласно дрожащей стрелке гигрометра, стремительно растет, а в комнате сухо. Твои выводы, Ефим, — сказал Бильфингер после анализа принесенных данных и сверки с показаниями приборов.

Ефим Никонов почесал затылок. Жест больше похожий, как глупый человек «чесал репу». Но Ефим быстро выдал:

— Ветер с залива, судя по утренней депеше, сменился на зюйд-вест.

— Знаю, что ты не дурак. Но отчего-то учится у меня не хочешь. Ответ верный, Ефим, — сказал профессор.

Но как Никонов додумался? Это в голове Бильфингера, привыкшей к строгой логике Лейбница, разрозненные факты вдруг сложились в единую картину. И спросить, как же к подобным выводам пришел и ученик, для профессора было сродни признания своей никчемности.

Атмосферное давление не просто так рухнуло вниз. Там, над свинцовыми волнами Балтики, зарождался колоссальный шторм, который гнал перед собой массу тяжелого, влажного воздуха. И он ударит по Петербургу ровно через три часа.

Бильфингер стремительно подошел к двери и дернул за шнур колокольчика. На пороге тут же возник заспанный денщик.

— Передай флагами и светом с крыши в Адмиралтейство! И пошли вестового, на всякий случай, — скомандовал профессор, торопливо запечатывая записку сургучом. — Передай дежурному офицеру: пусть немедленно бьют в колокола и поднимают сигнальные флаги! Шквальный ветер с залива, возможен подъем воды! Ждать к полудню.

Денщик недоверчиво покосился на окно — там лишь мирно накрапывал мелкий осенний дождик, а ветер почти стих. Но спорить с «академиком» не посмел и умчался прочь.

— Ох, что будет, если не так… Сейчас корабли станут гнать к берегу, готовиться, по городу разнесут, чтобы все по домам шли, артели и мануфактуры работать перестанут… — причитал Ефим.

— Ты же сам видел, что идет шторм, — профессор с прищуром посмотрел на ученика. — Или не видел?

— Да понял я уже все. Но чудно… предсказывать, что будет. Нужно бы в церкву сходить, а то…

Бильфингер только махнул рукой. От церкви обещали защищать. Да и власть русского царя такая сильная, что невозможно представить, как кто-то идет против его слова.

Так что академик вернулся к своему барометру. Он был доволен собой, похож на алхимика, который наконец-то нашел философский камень, только вместо золота он научился добывать время.

Ровно в шесть часов по полудни, когда профессор пил свой горячий сбитень, а Никонов отправился вместо верфи, где должен был подрабатывать, домой, Нева вдруг потемнела и вскипела белыми барашками. Деревья на набережной жалобно заскрипели, пригибаясь к земле. В окна ударил такой силы шквал, что стекла зазвенели, готовые брызнуть осколками. Город накрыла буря.

Но благодаря сообщениям Бильфингера, в порту уже были убраны паруса, корабли надежно пришвартованы к пристаням на дополнительные канаты, а тяжелые ставни казенных складов наглухо заперты.

Немецкий ученый стоял у окна, глядя на бушующую стихию, и торжествующе улыбался. Природа Петербурга была дикой и необузданной, но сегодня человеческий разум, вооруженный стеклом, ртутью и математикой, впервые оказался на шаг впереди нее.

— Человек сильнее тебя! Я тебя вычислил! — словно бы с бушующем ветром говорил академик.

— Шторм предрекли! — задумчиво сказал Нартов.

Михаил Васильевич Ломоносов посмотрел на своего начальника.

— Мы работаем, Михайло! Цех кирпичный. Ничего с ним не станется. И на высоте мы, не затопит, — сказал начальник мастерской.

— Профессор Бильфингер — голова! — восхитился Ломоносов.

— А ты, недоросль, давай-ка к работе, — сказал Нартов, словно бы ревновал лучшего из адъюнктов.

И пусть лето прохладное, дождливое, пусть бушеет ураган, но истинное пекло царило не на улице. Оно билось, ревело и дышало сажей под высокими сводами Императорской мастеровой. Не в той, что напротив Зимнего дворца

Здесь, в полумраке, рассекаемом снопами оранжевых искр, рождался левиафан.

Андрей Константинович Нартов, личный токарь и механик государя, вытер закопченным рукавом пот, заливавший глаза.

— Вот она — истинная красота, дела рук человека! А не то что там гадания разные, — сказал Нартов.

Перед ним громоздилось нечто невообразимое. Сплетение начищенной меди, чугунных тяг, могучих клепаных котлов и огромного, в два человеческих роста, балансира. «Огненная машина» — так называл ее сам император Петр Алексеевич.

— Сюда смотри, Михайло!

Нартов опустил взгляд на раскатанные по дубовому верстаку ватманы. Чертежи были испещрены торопливым, угловатым почерком государя. Но Андрей Константинович, знавший Петра с юности, мог бы поклясться на Евангелии: эти формулы, эти безупречные разрезы клапанов и цилиндров чертил не тот Петр, что рубил мачты на верфях.

В последние годы в царя словно вселился иной дух — зрящий сквозь столетия. Чертежи пугали своей невозможной, математической гармонией. Там, где европейские механики Ньюкомен и Севери шли вслепую, чертежи императора предлагали изящное, пугающе совершенное решение: закрытый цилиндр, отдельный конденсатор пара и хитроумную систему золотников.

— Не лезет, Андрей Константинович! Хоть ты тресни, не лезет вал в подшипник!

Голос гулким басом прокатился под сводами. Нартов обернулся. Ломоносов, помня чертеж досконально, не смотрел вновь на него. Он у подножия чугунного цилиндра, по пояс голый, блестящий от пота, как ожившая бронзовая статуя, уже орудовал тяжеленным гаечным ключом. Шестнадцатилетний архангельский отрок. Михайло Ломоносов. Надежда русской науки.

Государь выдернул этого медвежонка с поморских берегов, словно почувствовав в нем родственную, неукротимую стихию. И Нартов, поначалу скептически отнесшийся к «дикому» юноше, теперь не мог нарадоваться. В этом широколобом парне с пудовыми кулаками скрывался ум такой пугающей остроты, что старому механику порой становилось не по себе.

— Остынь, Михайло, — хрипло бросил Нартов, подходя к цилиндру. — Не бери дуром. Это тебе не сети тянуть. Здесь допуск — в волос толщиной. Государь в чертеже указал зазор в десятую долю дюйма.

— Да какой тут зазор, дядька! — Ломоносов в сердцах швырнул ключ на каменный пол. Звон ударил по ушам. Юноша ткнул толстым, измазанным в сурике пальцем в блестящий бок поршня. — Ты на металл глянь! Это же не чугун, это губка! Мы вчерась в котел давление дали — всего две атмосферы по манометру, как в записях государевых, а из стенок пар пошел! Металл дышит! Пористый он!

Нартов помрачнел. Михайло попал в самую больную точку. Гениальная задумка разбивалась о суровую реальность. Машина требовала немыслимой для нынешних литейных дворов точности и чистоты металла.

— Отбраковка, — процедил сквозь зубы Андрей Константинович, проводя рукой по шершавой чугунной стенке.

— Отбраковка⁈ — раздался от дверей брезгливый, растягивающий слова голос.

Сказал так, как ребенок обиделся. Снова брак? Да когда же получится?

В мастерскую, брезгливо прикрывая надушенным батистовым платком нос от запаха серы и горелого масла, вошел обер-интендант Литейного ведомства, барон Генрих фон Корф. За его спиной жались двое писарей. На бароне был безукоризненный синий камзол, который казался насмешкой над прокопченными рубахами механиков.

— Вы опять изволите портить казенный материал, господин Нартов? — Корф остановился в трех шагах от машины, рассматривая ее как диковинное, но бесполезное чучело. — Я выделяю вам лучший уральский чугун. А вы, со своими нелепыми фантазиями об огненных мельницах, только жжете уголь.

Нартов сжал челюсти так, что желваки вздулись под кожей. Корфу Нартов не подчинялся. Но вот работать приходилось. Сложно работать. Барон был прижимистым, считал каждый пуд чугуна, словно бы отдавал на мастерскую не свиной металл, а золото. Говорили, что государю такой экономный подход нравится. Но Нартов был уверен, что врут.

Подчиняться не должен. Может даже и требовать с барона. Но сословность… ее то никто не отменял. Пусть Нартов и дворянин, но графа, как ходили слухи, что это будет, не заслужил. Скорее всего, именно это детище и может создать нового русского графа. Но для этого паровая махина должна заработать.

— Вы называете это лучшим чугуном, герр Корф? — Нартов шагнул к барону. И все же, когда дело касается работы, порой, в сердцах, начальник мастерской мог и забыться, что перед ним титулованный чиновник. — В этой отливке шлака больше, чем железа! Вы взяли из казны золото за очистку руды, а прислали мне черновой сляб! Цилиндр не держит пар!

— Вы забываетесь, Нартов! — взвизгнул Корф, бледнея. — Ваша машина — химера! Немецкие академики уже доказали, что пар не может толкать колесо с такой силой. То, что начеркал… то, что выдумал себе государь в горячке — это безумие. А вы и этот дикарь, — он брезгливо кивнул на Ломоносова, — просто криворукие плотники!

Воздух в мастерской, казалось, воспламенился.

Никто не успел моргнуть, как Ломоносов, с быстротой, немыслимой для его медвежьей комплекции, оказался рядом с бароном. Юноша не ударил его. Он просто наклонился к тяжелому чугунному обломку — бракованному вентилю, весившему пуда полтора, — поднял его одной рукой с пола и с грохотом обрушил на дубовый стол прямо перед носом интенданта. Стол жалобно хрустнул.

— Дикарь, говоришь? — тихо, с ледяной яростью в голосе, произнес Ломоносов. Его синие глаза пронзали Корфа насквозь. — А ну, посмотри сюда, ваша милость.

Михайло схватил тяжелый кузнечный молот и с размаху ударил по чугунному вентилю. Тот не просто раскололся — он брызнул в стороны крошевом, как гнилой орех.

— Нартов, угомони своего медведя! — обратился за помощью Корф.

Нрав свой Михайло уже успел проявить. А еще все знали, что государь, словно бы к своему сыну, относился к Ломоносову. А может и был тот сыном? Многие считали, могло ли так быть. Вот за такие подсчеты бывало Михайло, за честное имя матушки своей, носы и разбивал грамотеям.

— Видишь излом, барон? — Ломоносов схватил Корфа за кружева камзола и ткнул его носом к разбитому металлу. — Он серый! Тут углерода втрое против нормы, да пузыри воздушные! Ты не просто вор, барон. Ты — вредитель. Государь за такие шутки на дыбу вешает.

— Пусти! — завизжал Корф, вырываясь из железной хватки подростка. — Я буду жаловаться в Сенат! Вас сгноят в казематах!

— Жалуйся, — холодно отрезал Нартов, подходя ближе и кладя руку на плечо тяжело дышащему Ломоносову. — Только Сенату я покажу вот этот кусок шлака. И расчеты из государевой тетради. Ты что ли их назвал никчемными?

Барон побледнел. Такую крамолу, если на него повесят ее, можно и не отмыть. И эту слабину почувствовал и Нартов.

— Убирайся, Корф. И если к утру здесь не будет болванки чистого, отборного металла без раковин — я сам приду к тебе домой. С этим же молотом, — сказал он.

Барон, попятившись, едва не споткнулся о порог. Бросив полный ненависти взгляд на гигантскую машину, он выскочил за дверь, сопровождаемый бледными писарями.

В мастерской повисла тяжелая тишина, нарушаемая лишь гудением пламени в горне.

На самом деле, они просто никак не могут найти общий язык. Так бывает, что все радеют за хорошее, стремятся сделать свою работу, но она не идет, как следует. Корф скорее не прижимистый, он правильно ведет документы, выдает по нормам, не более. Разбирался бы сам лучше в металле, так и брака меньше было.

Решение было простое — приставить кого знающего металлы к барону и все наладилось. Но до простого решения тоже нужно было додуматься. А еще и уметь говорить о своих проблемах.

Корф ушел. Нартов тяжело опустился на табурет, закрыв лицо руками в мозолях.

— Ты прав, Михайло. Металл не выдержит. Даже если он пришлет чистый чугун, мы не отольем цилиндр с такой точностью. Песок в формах дает шероховатость. Пар будет уходить мимо поршня. Мы в тупике. Чертежи обогнали наше время на век. И не ведаю я как сие возможно.

Ломоносов подошел к верстаку, налил себе из ковша теплой воды, жадно выпил. Затем задумчиво посмотрел на исполинский токарный станок Нартова — шедевр механики, способный вытачивать сложнейшие фигуры.

— Андрей Константинович, — голос Михайла зазвучал иначе. Ярость ушла, уступив место холодному, расчетливому блеску. — А что, если не отливать начисто?

— А как же?

— Отольем болванку с запасом. Меньшим диаметром. А потом… — Ломоносов подошел к чертежу, мазнув по нему грязным пальцем. — Разве ваш суппорт на станке не ходит по прямой? Мы сделаем борштангу. Закрепим цилиндр намертво, а резец пустим внутри него! Высверлим чугун, как дуло у пушки, только изнутри, вкруговую. Снимем стружку, заполируем до зеркала!

Нартов замер. Его глаза расширились. Он смотрел на этого вихрастого юнца из Холмогор и видел то, о чем, видимо, знал загадочный Петр. Идею, которая только что прозвучала, европейские механики не могли изобрести десятилетиями.

Старый мастер медленно встал. Подошел к своему станку, провел ладонью по холодной стальной направляющей суппорта. В голове уже вращались шестеренки, выстраивая кинематическую схему небывалого, расточного станка.

— Поршень обмотаем пенькой с салом, прижмем медным кольцом… — Нартов поднял горящие глаза на Ломоносова. — А для крепости добавим в чугун немного олова. Михайло… мы это сделаем. И брось ты свои хождения уже по академикам. Оставайся в мастерской. Такие мысли выдаешь…

— Не можно, дядька! — усмехнулся и смутился от похвалы Ломоносов. — Я еще и в европейский университет буду проситься. Все науки познать хочу.

— Хрен я тебя отпущу, Михайло. И не думай! В ноги государю упаду… Сами выучим тебя, выпишем академиков из Европы.

В полумраке Императорской мастерской, под равнодушным летним солнцем Петербурга, двое людей смотрели на холодную глыбу металла. Они еще не знали, что через месяц этот железный зверь, вздрогнув, испустит первый оглушительный вздох, раскрутит маховик и навсегда переломит хребет старому времени.

Заводы Демидова уже заждались испытаний таких вот махин.

Перекоп.

21 июля 1726 года.

Утро над Перекопом выдалось пыльным и душным, пропитанным кислым запахом сгоревшего пороха и немытых солдатских тел. Но, несмотря на тяжесть походного быта, настроение Петра Петровича Ласси было превосходным. Да и тела солдатские уже сегодня будут мытыми и переодетыми.

За этим, как и за отхожими местами, ямами сбора мусора, смотрят тщательно. На каждых трехстах метрах вдоль линии обороны стоят большие шатры, кое где так и целые избы. Это бани. Обозная служба обязана держать воду горячей и даже пар создавать, иметь мыло и щелочь. Вот и выходит, что когда происходит ротация войск, а это каждые два дня, солдаты моются, переодеваются в чистое, идут на организованный отдых.

Такая война для многих была словно бы курорт. Гоняли тренировками и учениями куда как меньше, чем при интенсивной подготовке в течении года. Пусть не сразу, но теперь система работала почти без сбоев. И не было ни у кого напряжения и накопления усталости.

Оставался лишь только рост напряжения, недовольства от, как многим казалось, бездействия русских войск. Словно бы сложилась патовая ситуация, где и турки не могут и русские не способны. Но это не так…

И Петр Петрович уже понимал, что стратегия нынешняя работает, что вот-вот и должен случится тот самый эффект накопления усталости у врага, проблем с санитарией, с потерями.

Еще накануне фельдмаршал Ласси ждал катастрофы. Ледяной страх сжимал сердце при мысли о том, как отреагирует Государь на ту проклятую, захлебнувшуюся в крови вылазку. Надеяться, что Его Величество, с его пугающе острым, нечеловеческим умом, не поймет истинных причин провала, было глупо. Фельдмаршал Матюшкин, к его чести, не стал топить сослуживца и использовать роковую ошибку Ласси в свою пользу, но Государь все равно разобрался в ситуации досконально.

Проверка Тайной канцелярии прошла тихой, невидимой тенью. Обошлось. Жизнь, расшитые золотом погоны, которые только-только стали внедрять, но у Ласси они были, и голова командующего Южной группировкой войск остались на своих местах. Единственной горькой пилюлей стала утрата абсолютного единоначалия: теперь при равных раскладах последнее слово перевешивающей гирькой ложилось на чашу весов фельдмаршала Матюшкина. Ласси скрипнул зубами, отгоняя эту мысль, и перевел тяжелый взгляд на вытянувшуюся у входа в шатер фигуру.

— Ну, докладывай. Сколько за минувшие сутки турок набили? — голос Ласси прозвучал сухо. — Только без баронских сказок. Приписывать не сметь, лишних не плодить. Мне нужна голая правда и обстоятельства. А то еще приму неправильные решения. Второго такого мне не простят.

Утренние доклады давно превратились в жесткую, отлаженную систему. Перед столом стоял адъютант — серый от недосыпа, с воспаленными от степного ветра глазами. Именно к нему стекались кровавые таллии от «вольных стрелков» — невидимых охотников, методично выкашивающих врага. Каждый заявленный убитый басурманин скрупулезно заносился в реестр, но требовал подтверждения. Для этого вдоль всей линии апрошей, на дистанции в двести-триста шагов, в земляных норах сидели наблюдатели, до рези в глазах вглядывающиеся в бликующие на солнце медные подзорные трубы.

Этот механизм работал не только ради слепой бойни. Анализу подвергалось всё: как падает пробитый пулей турецкий офицер, как мечутся его подчиненные, какие части янычар снимаются с позиций, как спешно расчищается сектор. Ведь даже чтобы

По этой кровавой мозаике, по судорогам вражеской обороны штаб предугадывал удары. Трижды эта математика смерти спасала русскую армию, позволяя вовремя перебросить резервы на угрожаемый участок Перекопа. Разведка боем, которую раз за разом пытались проводить турки, натыкалась на такой плотный свинцовый ливень, что враг откатывался, оставляя на изрытой земле лишь сотни изувеченных тел. Но эти потери врага не учитывались при утреннем подсчете.

— За прошлый день подтвержденных убитых турок — четыреста семьдесят пять человек, ваше высокопревосходительство, — адъютант смотрел прямо перед собой. — Легкораненых, согласно вашему приказу, в роспись не брали. Но точно подтверждено пятьдесят пять тяжелораненых. Из тех, что с пробитыми животами и раздробленными костями… Наблюдатели доносят: эти пока дышат, их оттянули в лазареты, но к ночи могут Богу душу отдадут.

— Те, кто может, тех в убитых уже приписали, — сказал Ласси.

Такая странная цифирь — обилие убитых при пугающе малом числе тяжелых подранков — объяснялась просто и страшно. Свинцовая пуля, выпущенная в цель метким стрелком, сносила половину шеи, рвала внутренности или дробила грудину. И даже если янычары успевали оттащить хрипящего кровью товарища в траншею, до того, как он окончательно предстанет перед судом Всевышнего, в ротных списках он уже числился мертвецом. Жить с такими ранами не приходилось.

Медицина османов сильно уступала русской и, по большей части, сводилась к истовым молитвам Аллаху да прижиганиям. Впрочем, разведка доносила, что кое-где в турецком тылу стали появляться весьма сносные лазареты. Ласси подозревал, что это дело рук не местных лекарей, а нынешних союзников Порты — проклятых французских «советников», чьи уши торчали за каждым османским редутом.

В России же начали тестировать санитарную службу. Пока что было только сто двадцать санитаров-мужчин, и сестер милосердия еще с полсотни. Они и должны были вытаскивать раненных с поля боя, когда работа солдата была — воевать, а не беспокоится за раненого товарища. Но такое получалось осуществить только на одном участке в одну версту, или чуть больше.

Сложно было найти служащих. Пока что в России, если собрать по всем городам медиков, то не хватило бы на подобную службу в армии. И стоила она немало. Но работа уже шла и опыт накапливался.

— Итого выходит, что после того злосчастного боя мы изничтожили врага… считай, на пять с половиной тысячи душ, — с мрачной гордостью произнес фельдмаршал.

Но эта внушительная, казалось бы, цифра не приносила облегчения. Пять с половиной тысячи мертвецов были лишь каплей в море, ведь там, за линией Перекопа, скопилось не менее ста пятидесяти тысяч вражеских солдат и офицеров. Словно колоссальный, гудящий, как растревоженный улей, Константинополь внезапно снялся с места и раскинулся посреди пыльной степи.

Война приобретала пугающие, невиданные доселе формы. И в русском, и в турецком лагерях палатки сменялись долговечными постройками. Османы возводили мазанки из глины, а русские пошли дальше: неподалеку уже чадил спешно поставленный кирпичный завод, и в лагере росли добротные кирпичные казармы. Появлялись настоящие, укрепленные улицы. Еще года два-три такого глухого, кровавого стояния, и здесь, на расстоянии неполных двух верст друг от друга, вырастут два исполинских вражеских города, обреченных на вечную бойню.

Еще бы решить вопросы с логистикой. Пока что русских накоплений всего нужного было достаточно. Но еще полгода такого противостояния и… Но и турки же наладили поставки прежде всего морем. Русское морское присутствие в регионе ширилось. По крайней мере, до Керчи из Дона можно спокойно наладить поставки. Вон уже и еще один шлюп вышел. Почти фрегат, если по Азовскому морю создавать свою градацию судов и кораблей.

Ласси оторвался от этих тягостных мыслей и перевел взгляд на стоявшего в тени человека в неброском мундире.

— Ну, а вы чем меня порадуете, господин Гавриков? — обратился он уже по-русски к представителю Тайной канцелярии, который был обязан каждое утро являться на доклад к командующему.

Комиссар четвертого ранга Гавриков шагнул к столу. Лицо его оставалось бесстрастным. Хотя внутри он не уставал радоваться, когда Ласси называл его «господином». Да и не только фельдмаршал, а будь кто. Виду не показывая, Гавриков был вполне тщеславным человеком. Но пока это не сильно сказывалось на его службе.

— По данным разведки, по нашей линии, нынче санитарные потери у турок токмо за прошлую неделю составили четыре тысячи двести человек. Сие — безвозвратно, с ростом в последние дни. Кровавый понос и лихорадка, — ровным, лишенным эмоций голосом доложил Гавриков. — На излечении сейчас находится свыше двадцати пяти тысяч басурман. Медикаментов, трав и лекарей у них не хватает катастрофически. Санитарное состояние в лагере продолжает ухудшаться.

Фельдмаршал непроизвольно поморщился. Ему, старому вояке, было откровенно тошно от осознания того факта, что гнилая вода, нечистоты и болезни забирают жизни врага эффективнее, чем это делают доблестные русские пушки и штыки. Он уже смирился с тем, что теперь приходится воевать так — тайно, подло, из-за угла. Но в душе всё равно протестовал.

— Ну, признайтесь, Гавриков, какие вы еще провели операции против них? — Ласси прищурился, пытаясь заглянуть в холодные глаза чекиста. — В этот раз я обвинять вас ни в чем не стану. «Победа любой ценой» — я помню. Государь мне лично об этом писал, и я проникся его словами. Поэтому я заодно с вами.

Ласси, конечно, лукавил. Комиссариат Южного фронта вообще не был обязан докладывать армейскому командующему об операциях локального характера. Только те диверсии, которые могли затронуть всю группировку войск, требовали согласования у фельдмаршалов. Так что мелко кусать малыми диверсионными группами вполне можно было и без критики командующего, отчитываясь по своему ведомству.

Но невидимый механизм Комиссариата работал без устали. В распоряжении Гаврикова оставалось шесть диверсионных групп из десяти первоначально прибывших. Те, кто выжил в этой мясорубке, превратились в таких матерых, безжалостных призраков, что если бы завтра поступил приказ перерезать горло самому Великому визирю в его шатре — это было бы исполнено незамедлительно.

И, возможно, так бы оно и случилось, вот только ни Матюшкин, ни Ласси такого приказа согласовать не могли. Офицеры Тайной канцелярии скрипели зубами от злости, расстраиваясь, что не успели ликвидировать турецкое руководство еще на марше, до того, как армия вошла в зону ответственности этих двух слишком правильных, одержимых военным политесом полководцев. И лучший момент был тогда, на озере. И группа эта до сих пор почти без потерь дожила и готова была работать по крупному.

И даже самому Государю в свое время так и не удалось до конца переубедить ни Ласси, ни Матюшкина. Да, они сильно изменились, переняли многие новшества Петра, но принять душой его главный, безжалостный нарратив — «Победа любой ценой, а хитростью и подлостью даже лучше, лишь бы сберечь русскую кровь» — они так и не смогли. И тот, и другой были воспитаны в ином веке, на иных идеалах. Они не могли просто так переступить через себя, через законы рыцарской чести, через то, как они видели само искусство войны.

— Испортили три колодца, всего-то, ваше высокопревосходительство. Сбросили туда дохлятину да зелье наше, аптекарское, — все-таки признался Гавриков, глядя в глаза командующему. — А еще прознали про один ручей, откуда они чаще всего воду берут, чтобы коней поить, куда сипахи целые табуны гоняют. Ну, и его потравили. Результат невеликий, надо признать. Многие кони и люди лишь животами помаялись да вновь в строй встали. Но ждем, что не менее тысячи вражин мы этими делами в землю все-таки уложили. А еще больше — ослабили настолько, что в ближайшие дни и недели они саблю не поднимут.

Ласси тяжело покачал головой. Дважды он открывал рот, чтобы обрушить на чекиста гневную отповедь, и дважды, со скрипом сцепив зубы, унимал свой пыл. Он же сам только что обещал не гневаться и даже одобрить их дьявольские методы. Но выдавить из себя слова похвалы старый солдат так и не смог.

Его останавливало лишь одно: турки играли в ту же грязную игру. Буквально на прошлой неделе они попытались подкинуть русским «трофеи» — во время одной из стычек у Перекопа османы внезапно отступили, оставив на нейтральной полосе несколько груженых телег. Словно в панике бросили. А там, на виду, и снедь, и блестящие серебряные монеты россыпью…

Слава Богу, нашелся толковый унтер, который с матом и зуботычинами отогнал солдат от телег. Ведь инструктажи проводились регулярно: командиры вбивали в головы новобранцев, что к бесхозному добру кидаться нельзя, надо сразу звать офицера или комиссара, чтобы те решали, стоит ли трогать такие «подарки».

И ведь как в воду глядели — телеги оказались зачумленными. Турки изощрялись как могли: пытались подкинуть оспу, перебрасывали через ров Перекопа куски тухлого, зараженного мяса. Среди русских обозников уже пришлось выделить специальную зондеркоманду, которая целыми днями патрулировала линию укреплений и горючей жидкостью выжигала эти смрадные гостинцы, едва они прилетали на русскую сторону.

Война стремительно мутировала, превращаясь в обмен химическими и бактериологическими ударами. И хотя ни одна из сторон пока не добилась катастрофического для противника результата, у русских, благодаря науке и дисциплине, выходило куда смертоноснее. Но не они начали, хотя были готовы к такому. Впрочем и турки тоже подготовились. Срабатывала система санитарных правил, которую в русской армии довели до совершенство и почти во всем соблюдали.

— Мне вверено руководством согласовать с вами операцию по засылке к туркам зараженных оспой людей, — вдруг произнес Гавриков. Он дождался, пока Ласси более-менее успокоится, и ударил наотмашь.

У фельдмаршала перехватило дыхание, к горлу подступил тошнотворный ком. Он мысленно воззвал к Богу, прося прощения за то, в чем ему приходится участвовать.

— Подробности! — хрипло, почти срываясь на рык, потребовал Ласси.

— Да самое простое, Петр Петрович. Есть у нас целые полки, которые прибыли уже привитыми, по науке государевой. Они заболеть не могут никак. А в ямах сидят пленные турки, которые эту заразу подхватят в раз, — голос комиссара звучал деловито, как у интенданта, считающего кули с мукой. — У османов же вакцинации отродясь не бывало. Вот и выходит: пообщаются наши с пленными, дадут им попользоваться одной посудой, одеждой или еще чем… Наши-то, привитые, от оспин не слягут. А вот когда мы этих пленников якобы «по доброте душевной» отпустим обратно, с каким-нибудь фальшивым поручением к их командованию… Вот там они обязательно заболеют. И полыхнет весь турецкий лагерь. А нас обвинить в том будет сложно.

Гавриков говорил ровным, почти убаюкивающим голосом. Для него — сына зажиточного крестьянина, который каким-то чудом умудрился поднять свое хозяйство так, что выучил отпрыска, — этот разговор был просто рабочим моментом. В свое время молодой Гавриков сообразил, что если останется монастырским крестьянином, то в лучшем случае пойдет по стопам отца и закончит жизнь в навозе и достатке. А этого амбициозному парню было мало. Он ушел на государеву службу и нашел там свое истинное призвание.

Этот расчетливый карьерист с пугающей точностью понял саму суть нового времени. Он ни на секунду не сомневался в правоте своих слов: если можно уничтожить врага подлостью, ядом или заразой, то пренебречь такой возможностью — это не просто ошибка. Это прямая измена Государю.

— Мы хотим сделать все возможное для того, — размеренно продолжал Гавриков, — чтобы когда вы, ваше высокопревосходительство, начнете генеральное сражение… а Государь велел, дабы состоялось оно не позднее десятого августа… так вот, чтобы к этому дню у врага нашего было как можно больше сложностей. Чтобы лазареты их были забиты хворыми и гниющими заживо, чтобы некому было против ваших пушек с саблей выходить.

Все правильно говорил комиссар. Безошибочно. И фельдмаршал Ласси, сломленный этой железной, бесчеловечной логикой, лишь тяжело махнул рукой, оставляя Комиссариату право самим решать, как именно делать свою черную работу.

Да, Государь недавно убрал с Южного фронта слишком строптивого и кровожадного, как считали некоторые, комиссара Стрельцова, отправив его по своим, тайным делам (среди штабных офицеров шептались, что тот поехал чуть ли не сам Константинополь изнутри взрывать).

Новое начальство Тайной канцелярии при Южной армии казалось более лояльным и покладистым. Но им нужно было давать результат. А душевные терзания старого, воспитанного на рыцарских традициях командующего, их волновали в последнюю очередь.

В глубине души Ласси понимал: будь сейчас не душная середина июля, а хотя бы майский цвет, ему бы и в голову не пришло планировать генеральное сражение. По недавно сложившемуся убеждению фельдмаршала, им было бы вполне достаточно провести все лето именно так, как они воевали сейчас — в изматывающих, глухих оборонительных боях на раскаленной земле Перекопа.

Турки, словно слепые псы, то и дело прощупывали русскую оборону, раз за разом пытаясь вклиниться дальше второй линии траншей. И каждый раз захлебывались собственной кровью. То их накрывал сплошной огневой вал русской артиллерии, то в дело вступала пехота. Один раз турки все же прорвались к основной линии, бой кипел уже на главном валу, и тогда Ласси приказал подорвать заранее заложенные под позициями фугасы. Огненный смерч смел янычар, после чего русские гренадеры на штыках выбили обескураженные, оглохшие остатки врага не только со второй, но и с первой линии.

А еще были «вольные стрелки». Каждую ночь, а порой и средь бела дня, эти призраки выходили на охоту. Они закапывались в складках местности, сливаясь с полынью, переплывали Сиваш, заходя с флангов, и работали прямо в турецком тылу. Они методично отстреливали офицеров, вырезали дозоры, жгли фураж и убивали коней, которых османы, из-за начавшихся перебоев с провиантом, уже потихоньку начинали пускать под нож.

Эта изматывающая тактика приносила страшные плоды. Сто пятидесятитысячная турецкая армия медленно, но верно стачивалась о русские штыки и пули. Они уперлись и не было какого-то решения, как выйти победителем.

Масштабный морской десант в Крым османы организовать так и не смогли — им элементарно не хватало флота. Практически все турецкие вымпелы, включая тяжелые линейные корабли, были парализованы логистикой: они либо подвозили скудное пополнение, либо увозили вглубь империи тысячи увечных, стонущих инвалидов, либо пытались наладить хоть какое-то снабжение этой гигантской армии.

При этом без серьезного охранения турецкие транспортники теперь боялись выходить в Черное море. Да, у России пока не было на юге такого флота, чтобы дать туркам фундаментальное эскадренное сражение. Но две небольшие, юркие русские эскадры, словно стая волков, постоянно рыскали вдоль берегов. Не вступали в бой с большим скоплением турецких кораблей с охранением. Но вот если кто зазевался…

Ласси регулярно получал донесения: отстававшие турецкие суда то и дело перехватывались, брались на абордаж или пускались на дно вместе с грузом. Удавка на шее турецкой армии затягивалась все туже.

Так что главный, кровоточащий нерв этой войны пульсировал именно здесь, на узком перешейке Перекопа. Да, приходилось отвлекать часть сил, распыляя полки и направляя сильные гарнизоны в прибрежные крымские крепости, чтобы обезопасить фланги от удара с моря. Но эти отряды были не настолько велики, чтобы критически ослабить основную русскую ударную группировку.

В итоге, того колоссального, подавляющего превосходства в живой силе, на которое так рассчитывали во дворце султана, у турок не вышло. На данный момент безжалостная русская военная машина, вгрызшаяся в землю на Перекопе, насчитывала сто двадцать пять тысяч солдат и офицеров. Против ста пятидесяти тысяч османских.

Однако голая арифметика — это всего лишь счет людских душ. Да, без людей, без их пота, мужества и крови, не выиграть даже войны будущего (как считал Государь). Но современные русские средства поражения способны безжалостно уравнять шансы, а то и переломить хребет огромной орде, если эта орда имеет архаичную артиллерию, не знает нарезного оружия и панически боится правильного, сомкнутого штыкового боя. А русская армия теперь владела всем этим и постоянно совершенствовалась.

Когда адъютант и бесстрастный представитель Комиссариата наконец покинули шатер, оставив после себя тяжелое послевкусие принятых решений, Ласси позволил себе немного расслабиться. Вестовой тут же внес поднос с дымящейся туркой — старый солдат искренне полюбил терпкий, горько-пряный крымский кофе. Следом появился и завтрак: истекающие обжигающим соком и жиром горячие чебуреки. Лекари твердили, что такая тяжелая пища не идет на пользу пожилому Петру Петровичу, но отказаться от этого степного лакомства он не имел ни малейшего желания. Тем более сейчас, когда ему предстояла изнурительная, каторжная работа ума.

Оставшись в одиночестве, фельдмаршал склонился над раскинутыми картами. Он пока не привлекал штабных писарей и даже словом не обмолвился с Матюшкиным. Ласси лично, в строжайшей тайне, разрабатывал диспозицию грядущего генерального сражения. Он маниакально жаждал реабилитировать свое имя после той кровавой осечки. И, возможно, именно поэтому, заглушив голос совести, он дал зеленый свет тем чудовищным операциям, что предложил Гавриков.

Проиграть эту битву он не имел права. Ни перед царем, ни перед историей. А там, в Петербурге, как ему уже прозрачно намекали нужные люди, перед победителем маячил пост военного министра. Учитывая, во что превратилась армия под властью преображенного Петра, стать военным министром в империи, обладающей лучшей армией мира — это венец карьеры. Это значило для ирландца Пирса Эдмонда де Лейси куда больше, чем призрачная возможность стать, к примеру, каким-нибудь герцогом Вюртембергским.

Гавайские острова.

21 июля 1726 года.

Влажный, пропитанный ароматами экзотических цветов и солью океана воздух густым маревом висел над русским фортом. Триколор ходил ходуном, того и гляди мог бы отвязаться. Так что уже дважды проверяли крепления.

Все суетились, работали, обозники готовили сытный обед с местных тарпанов и привозного ячменя.

А они стояли в тени широких пальмовых листьев и просто смотрели друг на друга. Боялись моргать, шевельнуться, чтобы ненароком не спугнуть ту связь, что установилась между ними. Связь, которая стара, как мир человека, которая и есть главное условие жизни — любовь.

Они уже знали десятки слов из языков друг друга и при желании вполне могли бы попытаться изъясниться. Но ни он, ни она не хотели нарушать эту хрупкую тишину, их тишину, парадоксально установившуюся в людском гомоне и звуках инструментах. К чему ломаные и нелепые фразы? Казалось, что эти долгие, пронзительные взгляды передают куда больше глубоких чувств, чем способен выразить любой ограниченный лексикон. Выучить сложнейший русский язык, даже для такой природной умницы как Нинуа, за столь короткий срок было просто немыслимо.

Лейтенант флота Дмитрий Овцын, со своей стороны, уже неплохо освоил певучие гавайские диалекты, но тоже упорно молчал. Он дал себе слово: он заговорит с ней о главном лишь тогда, когда сможет без запинки передать всю ту бурю, что разрывает его сердце. Когда у него будет достаточно нужных слов, а может — он даже напишет для нее пронзительные стихи на ее родном языке. Чтобы она, услышав тембр его голоса, раз и навсегда поняла, как отчаянно и беззаветно русский офицер полюбил дочь вождя.

Но эта иллюзия покоя на краю света длилась недолго.

— Ваше благородие! Где командир⁈ — хриплый, срывающийся крик разорвал тропическую идиллию.

В форт, тяжело грохая сапогами, сбивая дыхание и роняя капли пота, вбежал матрос. Это был боец из секретного дозора — того самого «вороньего гнезда», искусно замаскированного на вершине исполинского дерева на высоком холме. С той головокружительной высоты в подзорную трубу океанский горизонт и подступы к острову просматривались больше чем на десять верст вокруг. И судя по бледному лицу матроса, он увидел там нечто такое, что не сулило русскому гарнизону ничего хорошего.

— Сидит, всё смотрит на девку, — как только Овцын отвлекся, вполголоса хмыкнул капрал Шишкарев, сплевывая табачную жвачку в горячий песок. — Венок, вишь, сам сплел, подарил этой… туземке. Ну, я его, в общем, понимаю. Это у нас на соседнем острове уже бабы есть, пристроились солдатики. А командир-то молодой, кровь горячая. На наших девок сроду не смотрел, а на эту дикарку нынче только и глазеет, ровно приворожила.

— Разговорчики мне там! — неожиданно резко, так, что подчиненные разом вздрогнули и вытянулись во фрунт, оборвал его Дмитрий Овцын. Лейтенант, казалось, всецело поглощенный созерцанием океана, слышал каждое слово. — Что еще стряслось? Докладывайте, с чего переполох начинаете.

К ним, тяжело ухая сапогами и роняя капли пота, подбежал сержант Плетнев. Лицо его под слоем серой пыли было напряженным.

— Там… много чего, ваше благородие. Прямо день событий сложился! Тихо все, а нынче… — выпалил сержант, с трудом переводя дух. — Бабы с детишками, да в меньшей степени старики с мужиками, толпой бегут к нам со стороны джунглей. В голос воют, в ужасе. А по флангам разведчики этих злыднев тикуава… или как их там, леший знает, зовут злодеев… тенями рыщут. Раскрашенные все, при оружии. Ошиваются на кромке леса. Того и гляди, на приступ пойдут!

— Играйте тревогу! К пушкам! — вмиг преобразившись, сбросив лирическое оцепенение, жестко скомандовал Овцын. Глаза его сузились, превратившись в две ледяные щели. — На корабль немедленно весточку пошлите! Добре, что он еще не успел сняться с якоря!

Овцын, мало того, что уже лейтенант, так уже и комендант крепости.

Наверное, только здесь, на бесконечно далеком, пахнущем чужой кровью и гниющими джунглями фронтире Империи, можно было так лихо, перешагивая через ступени, шагать по карьерной лестнице и получать чины. В Петербурге за это интриговали десятилетиями, а здесь всё решали сталь, свинец и готовность умереть.

Ну и кадровый голод сам по себе. Но много ли людей согласятся только год добираться до места службы, когда убыль в пути людей по причине смерти в десять процентов не является чем-то необычным? А обмороженные конечности и вовсе.

Впрочем, не только тут чины получали. Шла жестокая война на выживание с турками, а на войне исправная служба и обдуманные, хладнокровные подвиги вознаграждались стремительно.

Свой новенький чин лейтенанта — максимально возможный, которым имел власть наградить прямо в походе капитан шестнадцатипушечного шлюпа — Дмитрий Леонтьевич Овцын заслужил сполна. После того первого, кровавого столкновения с местными (которое штаб в итоге признал удачным, хотя оно и вскрыло бездну сложностей в освоении острова), действия молодого офицера сочли на редкость грамотными и своевременными.

Был не просто повод для вмешательства во внутренние дела острова.

Наградой стало назначение. Овцына сделали комендантом новой колониальной крепости Елизаветград. Нюанс заключался лишь в том, что комендант уже был, а вот самой крепости в природе пока не существовало. Так что первоочередной задачей лейтенанта стало возведение острога.

Для подобных заморских приобретений государевой канцелярией был утвержден типовой проект фортеции, рассчитанной на размещение до роты солдат, с возможностью дальнейшего модульного расширения. Гениальность новой имперской логистики поражала: под эти нужды с корабля на берег просто спускали четыре огромных, опечатанных сургучом корабельных ящика. В них находилось абсолютно всё — точно отмеренное число топоров, двуручных пил, бухт прожженной смолой веревки, пуды кованых железных скоб, гвоздей и даже два хитроумных блочных подъемных механизма. Распаковывай и строй.

Всё было продумано до мелочей, чтобы облегчить каторжный труд в невыносимой тропической жаре и возвести форт в кратчайшие сроки. И здесь Овцыну повезло: почти вся команда шлюпа спустилась на берег ему на помощь. Четыре дня и четыре ночи матросы и морские пехотинцы рубили неподатливое «железное» дерево, стирая ладони в кровавые мозоли и засыпая лишь урывками, прямо на стружке. Но первая линия обороны Елизаветграда встала намертво — ощетинившийся бойницами, пахнущий свежей смолой частокол.

Из-за этих стен уже можно было огрызаться огнем, попутно планируя дальнейшие работы: установку угловых и внутренних башен. Когда на них разместят укрытых брустверами штуцерников с нарезными стволами, никакая орда аборигенов, сколь бы велика она ни была, не сможет прорваться внутрь.

Названия для таких форпостов, как Елизаветград, тоже утверждались заранее, в прохладных петербургских кабинетах, где не знали запаха тропической лихорадки. Иначе Овцын, не раздумывая, назвал бы этот бревенчатый городок на краю света по-другому. В честь прекрасной и бесконечно печальной девушки. В честь дочери местного вождя — того самого вождя, которого русским картечам пришлось убить в первом же бою. В честь Нинуа.

— Я есть встретить тот люд! — еще не успев подойти, тяжело опираясь на два костыля, выкрикнул брат Нинуа, устремившись к наблюдательному пункту форта. Местное, труднопроизносимое имя парня русские матросы выговорить не могли, а потому быстро окрестили его просто Алексеем.

— Здесь я решаю, кто и с кем будет разговаривать, — жестко осадил Овцын родного брата Нинуа. И лейтенанту было абсолютно плевать, что перед ним, мало того, что кровный наследник убитого вождя, так еще и брат-двойняшка девушки, к которой его так неудержимо влекло. — Или ты забыл, Алексей, что уже присягнул на верность русскому государю? Я его здесь представляю. И пока я не решил вопрос с тем, чтобы весь остров стал мирным и вошел в подданство Великого императора, моя власть здесь первая и единственная.

Оба молодых мужчины замерли, принявшись сверлить друг друга тяжелыми, не сулящими ничего доброго взглядами. Воздух между ними, казалось, заискрил. И тут Нинуа шагнула вперед и что-то быстро, певуче сказала своему брату.

Тот вздрогнул, перевел потрясенный взгляд на русского офицера, затем вновь уставился на сестру.

— Сестра моя… Ты серьезно говоришь об этом? — спросил Алексей на своем наречии, забыв про ломаный русский.

— Да, — твердо ответила Нинуа. — Я никогда такого не ощущала. Меня неудержимо влечет к нему. Если бы он сейчас взял меня за руку и повел в свою хижину, у меня не было бы никаких сил отказаться. Я бы пошла сама. Если бы он только знал наши обычаи, я бы уже села у входа в его жилище и стала бы ждать, пока он меня не пригласит войти…

— Ты верно сошла с ума. Злые духи повредили твой рассудок! Как ты, дочь великого вождя, можешь так говорить? Тебе суждено стать женой равного по крови, и я сам найду тебе пару!

— Кого? — с вызовом бросила девушка, гордо вскинув подбородок. — Какого-то вождя или его второго-третьего сына с соседних островов? Да хоть бы и с самих Гавайев! Кто они все по сравнению с той силой, которая пришла сюда на больших крылатых лодках? Видел ли ты, как далеко бьет их огненный гром? Видел ли, как они управляются со своими длинными ножами на ружьях, и что сталь их столь крепка, что любое наше оружие ломается о нее, как сухие ветки?

— Ты слишком превозносишь этих чужаков, — нахмурился новоиспеченный верноподданный Российской империи Алексей (фамилию, впрочем, ему в петербургской канцелярии еще не придумали). — Хотя это понятно. Жена всегда должна говорить славно о своем муже, а женщина, которая любит мужчину, должна отзываться о нем лишь с уважением. Иначе какая же это любовь… — рассудительно, уже без прежнего гнева, закончил он.

Овцын во время этого эмоционального диалога молча переводил взгляд то на брата, то на девушку. На ту самую Нинуа, которую в своих смелых, обжигающих ночных фантазиях он уже давным-давно обесчестил, затем сделал своей законной женой и матерью своих детей. Он не знал языка в совершенстве, но интонации, жесты и отдельные знакомые слова позволили ему уловить суть.

Он всё понял. Понял — и сердце его радостно дрогнуло, хотя внешне лейтенант даже бровью не повел, ни единым мускулом лица не выдав своего ликования.

Она его любит. По-своему, дико, странно — непонятно вообще, как здешние женщины выражают любовь, но он ей точно не безразличен! Она говорила что-то про то, чтобы уйти к нему в хижину… Овцын мысленно дал себе зарок: в следующий раз нужно обязательно держать под рукой батальонного толмача, чтобы тот дословно переводил всё, что говорит его женщина. Да, теперь он был уверен: его и только его.

Между тем, часа через три к деревянным стенам форта начали стекаться люди. Тревога дозорных оказалась не напрасной. Это были изможденные, напуганные до смерти туземцы, многие из которых кровоточили свежими ранами. У них не было ни еды, ни скарба. Женщины шли почти обнаженные, мужчины — только с набедренными повязками, прикрывающими естество.

Да и боеспособных мужчин в этой толпе беженцев едва ли набралось бы с два десятка. В основном к русским пушкам брели откровенные старики, испуганные дети да покалеченные в недавних стычках воины. Джунгли выплевывали к форту тех, кто искал спасения от жестокой междоусобной резни.

Все те, кому удалось сбежать от ярости и кровавого гнева вождя тиутаков, теперь стекались к деревянным стенам форта. Беженцы даже не дошли до первого, еще неглубокого рва, который матросы успели выкопать, чтобы хоть как-то задержать атаку туземцев в случае приступа. Оказавшись перед укреплениями, эта измученная толпа не просто встала на колени — они рухнули навзничь в горячую пыль, припадая головами к земле и гортанно, в отчаянии крича.

— Они молят своих богов, чтобы те дали тебе разум и милосердие, чтобы ты принял их к себе и накормил, — сбиваясь, переводил слова пришлых батальонный толмач. — Они готовы отдать своих жен тебе и твоим воинам, господин, если ты будешь кормить этих женщин и их детей…

Дмитрий Леонтьевич Овцын откровенно опешил. Как комендант, он, конечно, предполагал, что местные могут прийти за защитой, но рассчитывал, что они пригонят с собой хоть какой-то скот, принесут пожитки, съестные припасы, соль, наконец. А тут на русский гарнизон свалилась просто тьма голодных ртов — больше тысячи человек! И из всей этой массы едва ли набралось два с половиной десятка мужчин, способных держать в руках копье.

Вывод напрашивался сам собой: большинство боеспособного мужского населения племени просто встали живым щитом на пути завоевателей. Они выиграли время, чтобы их женщины, старики и дети смогли уйти к «белым людям с громобоем». Они отдали свои жизни, как и подобает настоящим мужчинам и воинам.

Это стало окончательно ясно после короткого разговора между комендантом Елизаветграда и тремя седыми старейшинами, выступившими в роли парламентеров. Впрочем, очень скоро Алексей и Нинуа отодвинули стариков в сторону и взяли роль переговорщиков на себя, сразу же прочно ассоциировав себя со своим несчастным народом.

— Мне придется уйти от тебя и покинуть это место, если вы не примете этих людей, — понурив голову и явно нехотя, произнесла Нинуа, пока толмач переводил ее слова Овцыну. — Я просто обязана быть с ними… как дочь великого вождя.

И, несмотря на бездонную пропасть между их культурами и цивилизациями, оба в этот момент прекрасно понимали: сейчас Нинуа просто и отчаянно спекулирует теми чувствами, которые, как она уже убедилась, испытывает к ней русский офицер. Она не могла поступить иначе, пытаясь спасти свой народ. А Дмитрий, в свою очередь, теперь отчетливо понимал, чего он хочет на самом деле. И что именно он попросит взамен за спасение тысячи жизней.

— Я требую тебя себе в жены! — резко и решительно бросил Дмитрий Леонтьевич.

Толмач округлил глаза, поперхнулся воздухом и далеко не сразу решился перевести эти слова коменданта.

Опешила и сама Нинуа. Девушка резко сделала шаг назад и растерянно стала искать взглядом своего брата Алексея.

Стоявший рядом с Овцыным мичман Овчинников первым сообразил, к чему идет дело, и схватил лейтенанта за локоть.

— Дмитрий Леонтьевич, окстись! Ты же понимаешь, что принимаешь сейчас тяжелое политическое решение? Разве на это не нужно согласование хотя бы капитана нашего шлюпа? Он старше тебя по чину и представляет здесь Империю!

— Никто не отменял, Афанасий Лаврентьевич, колониальный устав Государя Императора! — не отводя горящего взгляда от Нинуа и ожидая ответа прежде всего от нее, всё так же непреклонно отрезал Овцын. — Подданной Империи автоматически становится та инородка, которая выйдет замуж за государева слугу. Условие по уставу только одно — принятие ею нашей, православной веры.

Мичман Овчинников лишь тяжело покачал головой, но возразить по существу ничего не смог. Все офицеры и нижние чины прекрасно знали: подобные браки на новых рубежах не просто допускались, но и негласно рекомендовались свыше. И неважно, кто вступал в брачные отношения с туземкой — благородный офицер, простой солдат или матрос.

Главным и самым строгим правилом оставалось одно: если уж они повенчаны перед Богом, то и жить должны до конца. И если придет приказ возвращаться с дальних окраин Империи обратно, например, в промозглый Петербург, то жену офицер обязан забрать с собой, введя в светское общество. Второго венчания православная церковь не допускала ни при каких обстоятельствах.

— Давай, толмач, — не сводя тяжелого взгляда с девушки, бросил Овцын. — Спроси ее дословно: согласна ли она на это?

Толмач, запинаясь от волнения и сухости во рту, перевел слова коменданта. Над выжженной солнцем землей перед деревянными стенами повисла звенящая, душная тишина.

— Дмитрий Леонтьевич, опомнитесь, это же означает неминуемую войну с теми, кто гнал их через джунгли! — попытался в последний раз урезонить лейтенанта мичман Овчинников, инстинктивно стискивая эфес кортика.

— А вы еще не поняли, Афанасий Лаврентьевич, что без большой крови нам этот остров под государеву руку не взять? — Овцын резко повернулся к товарищу, и в глазах его сверкнула холодная, пугающая решимость. — И скажите спасибо, что мы воюем за него пока только с местными дикарями, а не с регулярными батальонами англичан или испанцев. Так что берите шлюпку и немедленно отправляйтесь на корабль. Бумаг писать не стану, времени нет, но передайте капитану мою личную, устную просьбу: пусть срочно шлет на берег хотя бы еще два взвода морской пехоты на усиление, с запасом картечи.

Лейтенант снова посмотрел на изможденную, перепуганную толпу, жавшуюся к частоколу Елизаветграда.

— И этих людей я никуда прогонять не стану. На убой я их не брошу, — жестко добавил Овцын. — В конце концов, мы пришли сюда строить Империю. Если мы спасем их сейчас, дадим им защиту, они станут нашими самыми преданными подданными. Нам ведь нужно, чтобы кто-то обрабатывал здесь землю, возводил постройки, вел с нами торговлю. Это наш задел на десятилетия вперед.

Толмач, уловив момент, торопливо перевел суть сказанного на местное наречие.

Нинуа внимательно выслушала его. Затем она медленно, с достоинством выпрямилась во весь свой рост. Девушка бросила долгий, полный боли взгляд на замерших позади нее соплеменников, которые так и не осмелились переступить спасительную черту ворот русского форта. В ее глазах не было ни страха, ни жалкой покорности — только истинная гордость дочери вождя, приносящей себя в жертву ради спасения своего народа.

— Я согласна стать твоей женщиной и твоей женой, — звонко, так, чтобы слышали все от мала до велика, произнесла Нинуа, и толмач тут же, слово в слово, перевел ее ответ. — Ты можешь прямо сейчас увести меня в свою хижину.

Киев.

23 июля 1726 года.

Господи, как же больно… Боль накатывала тяжелыми, рваными волнами, скручивая внутренности в тугой узел. Я до хруста в пальцах вцепился в деревянные подлокотники кресла, сдерживая готовый вырваться наружу стон.

Сука, как же обидно! Будь в этом проклятом веке хоть захудалый аппарат УЗИ, я бы ни за что не довел себя до такого скотского состояния. Скорректировал бы диету, подобрал нужные отвары, промыл бы почки, не допустил образования этих чертовых камней. А теперь они шли. Рвали плоть изнутри, напоминая всероссийскому самодержцу, что он всего лишь кусок уязвимой, смертной плоти. Хотя странная боль все же. В районе почек, но закрадывались то и дело мысли, что это может и не они.

Но когда холодный пот заливал глаза, не до медицинских консилиумов самого с собой.

Видимо, Провидение — или Господь Бог, если именно по Его воле мое сознание забросило в прошлое, в это могучее, но изношенное тело — посылает мне недвусмысленный сигнал. Хватит тешить себя иллюзиями. Моя вторая жизнь, мое недавнее улучшение здоровья — это не награда.

Это лишь краткая отсрочка. Мне дали передышку от физических мук не для того, чтобы наслаждаться властью, а чтобы я, поменьше отвлекаясь на собственную боль, успел выковать государство таким, каким вижу его я. Силы, способные прорвать ткань времени, требуют результата. И времени у меня катастрофически мало. Что я оставлю после себя, когда этот организм окончательно сдаст?

— Извольте выпить, государь, — голос Алексея Ивановича Пузикова слегка дрожал.

Он осторожно протянул мне серебряный кубок с какой-то мутной, резко пахнущей травами и спиртом микстурой. Пузиков — одно из тех молодых дарований, которыми я сознательно себя окружал. Я понемногу натаскивал его, вбрасывая крохи медицинских знаний из моего будущего, которые для местного восемнадцатого века звучали как откровение. Взяв кубок подрагивающей рукой, я залпом выпил горькую дрянь. Обожгло горло, но спазм в пояснице чуть отпустил. По крайней мере, некоторое ослабление боли я связал именно с этим лекарством.

Забавно, что среди тех, кто нынче перенимал у Пузикова опыт, числился и Иоганн Лесток. Тот самый. В иной, не случившейся реальности этот ловкий хирург умудрился поставить с ног на голову весь двор, став чуть ли не главным творцом дворцовых интриг моих наследников. Я уже отдал негласный приказ вернуть этого деятеля ко двору.

Подпускать Лестока к себе близко, давать ему хоть каплю реального политического веса я не собирался. Идиотом я не был. Но присмотреться стоило. Вдруг я упускаю важнейшие кадровые решения?

Если этот интриган — действительно гениальный шпион, который в моей истории работал на французскую корону (а может, пытается служить Версалю прямо сейчас, просто руки коротки), почему бы не перекупить его? Если для Лестока звон золота важнее эфемерной верности, он может сослужить блестящую службу русскому Отечеству. Уже против тех же французов. Ядовитых змей нужно держать в террариуме, но их яд бывает крайне полезен.

Впрочем, этот хитроумный лекарь прибудет в ставку не раньше, чем через две недели, перед моим запланированным отъездом. И он конечно самоучка, а не дипломированный лекарь, но судя по всему, не без медицинских талантов все же. Но слишком долго ждать его и наедятся на чудо. Чудес не бывает, ну кроме одного — то что я здесь. Я искренне, до боли в сжатых челюстях, рассчитывал, что к тому времени уже буду паковать походные сундуки, чтобы возвращаться в Петербург. И что приступы пройдут.

Однако, мое отбытие возможно только после развязки ситуации перекопского стояния. Разумеется, вслух я о таких сроках не обмолвился ни единой живой душе. Нельзя гнать войска на убой только потому, что императору не терпится поскорее закончить кампанию или у него болят почки. Никаких сомнительных побед к красивым датам. Я доверил армию профессионалам — пусть они и решают на поле боя. Но и искусственно затягивать маневры недопустимо.

Оставалось лишь молиться, чтобы турки начали откатываться назад. Осень уже дышала в затылок сыростью, середина лета миновала. И, скорее всего, на зиму военные действия придется заморозить.

Мои генералы, скрипя зубами, сходились в одном: гнать войска дальше по распутице — самоубийство. Даже если русская армия будет громить османов в каждой стычке, холодов и ледяных ветров никто не отменял, даже здесь, на самом юге империи. А зимняя кампания — это повальные хвори. Тиф, дизентерия, обмороженные конечности. Санитарные потери сожрут армию быстрее, чем янычарские ятаганы. Значит, кровь из носу, основные стратегические задачи нужно решать до первых снегов. А потом — глухая оборона и изматывающая подготовка к весенне-летней кампании следующего года.

Я допил микстуру. Крайне горькая, вяжущая язык дрянь, но я уже по опыту знал, что она помогает, или убеждает меня в том, что имеет воздействие. Я скосил глаза на стоявшего рядом лекаря. Фамилия у него, конечно, совершенно не благовидная, совсем не подходящая для титула светила русской медицины — Пузиков.

Да он, по правде сказать, гением и не был. Он не изобретал ничего нового, не совершал прорывов. Пузиков был губкой. Тем редким типом людей, который жадно впитывает знания и обладает железной хваткой, чтобы претворять их в жизнь. Он виртуозно пользовался всеми моими «пророческими» советами и крохами медицинских технологий будущего, скрещивая их со своим прежним опытом. Не творец, нет. Но чертовски талантливый, дотошный исполнитель. А мне сейчас именно такой и нужен.

— Ваше императорское величество… песочек выходит, — негромко произнес Пузиков, внимательно наблюдая за моим побелевшим лицом. — Полагаю, сегодня вы еще болями помаетесь, потерпеть извольте. Но к ночи всё сойдет. Наверняка…

Он замялся на секунду, а затем добил меня профессиональной прямотой:

— Но надолго ли, государь… И есть сомнения в диагнозе.

— У меня тоже сомнения.

Честный сукин сын. Он прав: микстура уже начала действовать, да и царский организм сейчас был достаточно крепок, чтобы эта колика не свела меня в могилу. Но вот то, что мне отныне придется посадить себя на жесточайшую диету, навсегда вычеркнув из жизни половину земных радостей ради того, чтобы в почках не росли новые камни — это неоспоримый факт. Это мое проклятие до скончания дней.

Я тяжело выдохнул, чувствуя, как отпускает сжатая судорогой спина.

— Я надеюсь, то письмо о хвори моей супруге и детям… еще не ушло? — хрипло спросил я.

Я не хотел, чтобы они читали строки, пропитанные моей физической слабостью. Император не имеет права на слабость даже в семейной переписке.

Пузиков вздрогнул. Опустил голову и замолчал, нервно теребя край своего камзола. Удивительное дело: во всем, что не касалось кровопусканий, отваров и диагнозов, этот человек терялся, краснел и лишался дара речи, робея перед монархом. Но стоило ему войти в роль лекаря — он становился жестким, принципиальным и мог суровым тоном отчитывать самого Петра Алексеевича. Сейчас врач исчез. Остался напуганный подданный.

— Макаров! — рявкнул я, не дожидаясь ответа лекаря.

Я знал, что мой кабинет-секретарь здесь, рядом. Он нес бессменную вахту за тяжелой гобеленовой ширмой, делившей просторную комнату пополам. Я приказал поставить ее специально: за ней я мог спокойно гримасничать от боли, грызть губы и стонать, не роняя императорского достоинства перед свитой. Но Макаров всегда находился в двух шагах, невидимой тенью, готовый в любую секунду зафиксировать на бумаге мою волю, если вдруг боль окажется сильнее жизни.

Из-за ширмы тут же бесшумно шагнула сухощавая фигура.

— Ваше императорское величество, я здесь. И никуда от вас не уйду, — спокойно, без тени суеты произнес Алексей Васильевич Макаров.

Я посмотрел в его внимательные, умные глаза. Вот же человек. Поистине преданная душа. Я вглядывался в него сквозь призму двух своих жизней: и опираясь на горький опыт старого Петра, который к концу своего пути научился видеть людей насквозь, и опираясь на цинизм пришельца из будущего. Ни червоточинки, ни единой мысли об измене. В этом змеином гнезде, которое мы называем двором, его преданность была эксклюзивным товаром. И пока такие люди стоят за моей спиной, я просто не имею права сдохнуть.

Он никогда не выделялся в толпе. Ни грамма харизмы, ни капли придворного лоска. Макаров был похож на серую тень, но его исполнительность граничила с фанатизмом. Сейчас, глядя на этого человека, я с отчетливой ясностью ловил себя на мысли, что он стал для меня абсолютно незаменим. Да, в моей походной канцелярии трудится огромный штат писарей — молодых, талантливых, самоорганизованных. Но тот колоссальный опыт, которым обладал Макаров, та звериная интуиция, с которой он научился улавливать малейшие оттенки моего настроения и читать мысли между строк — это стоило дороже золота.

— Значит так, Алексей Васильевич, — глухо произнес я, тяжело опираясь о столешницу. — Срочно догнать всех фельдъегерей, что отправились с депешами к моей семье. Завернуть обратно. Нечего будоражить Петербург лишними слухами о царской немощи. Стервятники только этого и ждут.

— Да какие стервятники, ваше величество? Разве же не всех извели?

— Падальщики всегда найдутся, сколько не выжигай. Такова природа человека, его сущность, — ответил я. — И еще: на сегодня отменяй все аудиенции. А завтра с самого утра я должен видеть у себя Волынского. И чтобы этот интриган поменьше нервничал, гадая, на какую плаху я его тащу, шепни ему, что хочу обсудить вопросы привлечения переселенцев в Новороссию. Пусть спит спокойно… до утра.

В какой-то момент я с содроганием понял, что ядреное мочегонное зелье этого дикого века работает куда жестче, чем деликатные препараты из моей прошлой жизни. Боль накатывала свирепо, выкручивая нутро. Но я заставил себя терпеть. Я провел мысленный тренинг, погрузившись в воспоминания о той запредельной, разрывающей сознание агонии, которую испытал в момент своего появления в этом мире, в этом чужом умирающем теле. По сравнению с тем адским пламенем, что я ощущал, когда пришел в этот мир, нынешняя почечная колика, или что там у меня, казалась лишь досадной помехой.

Когда есть с чем сравнивать, психика выстраивает надежный щит. К исходу вечера я даже смог пару раз улыбнуться. И это была не просто театральная гримаса, призванная успокоить челядь, чтобы подданные перестали забивать себе головы мыслями о скорой кончине государя и суетиться в поисках нового теплого места под задницей. Нет, я улыбнулся вполне искренне. Я все еще был жив и контролировал ситуацию.

Самое поразительное, что я не отменил грандиозный прием — ассамблею, должную пройти через три дня. Я заставлю себя выйти к людям. Чтобы меня усадили на массивный резной стул, который, как подобострастно вливали мне в уши местные льстецы, принадлежал когда-то самому великому князю Юрию Долгорукому.

Мне совершенно не импонировало это топорное сравнение с основателем Москвы. В этом читался опасный политический подтекст: будто я, как и Долгорукий в свое время, пришел в Киев как безжалостный завоеватель, выгнавший Изяслава и силой подчинивший себе город. В отличие от большинства моих придворных, я знал историю куда лучше, и эти иносказания меня раздражали. К тому же, если говорить о прямой преемственности крови, я не был Рюриковичем. Романовы — другая династия.

Сам стул, безусловно, оказался искусным новоделом. Сидя на нем, я с тоской вспоминал свой железный трон, оставшийся в промозглом Петербурге. Да, сидеть на железе было жестко и холодно, но зато каждому входившему в зал было предельно ясно: на этом металле восседает железный, несгибаемый правитель.

Обед в присутствии канцлера прошел быстро, скомкано. Мы так ничего и не обсудили, а я все терпел боли. Так что поспешил послать канцлера Остермана, пока еще и не отправившегося в Австрию, к черту — нет, работать — а сам, когда тяжелые двери опочивальни закрылись, я рухнул на кровать и не смог унять горьких, злых слез. И это были слезы не столько от неотступающей, хотя и приглушенной, физической боли.

Такой сентиментальности, такого надлома я не позволял себе никогда в прежней жизни. Но с тех пор, как мое сознание слилось с личностью Петра Великого, на меня обрушилась лавина чудовищных по своей силе эмоций. Чужая химия тела, невыносимый груз ответственности и вечное одиночество власти сплетались в узел, разорвать который порой не было никаких человеческих сил.

С одной стороны, на мою истерзанную психику постоянно, глухо и неотвратимо давил знаменитый петровский гнев. Тот самый звериный, испепеляющий яростью порыв, с которым я вроде бы научился бороться, загоняя его в самые темные углы сознания, но выкорчевать который окончательно был не в силах.

Это была тяжелая, темная физиологическая потребность ломать и карать. Но на противоположном фланге моей расколотой души, там, где теплились милосердие, радость и любовь, зрел совсем иной источник силы. Оттуда лился чистый поток привязанности, уважения и той простой человеческой теплоты, что не дает окончательно превратиться в кровавого тирана. Эта светлая сторона моей сущности пока не могла полностью уничтожить тьму, но она яростно переходила в контратаку, почти всегда успешно выстраивая оборону против безумия абсолютной власти.

В дрожащих руках я держал плотные листы бумаги. Часом ранее, загоняя лошадей в мыло, в лагерь ворвался очередной фельдъегерь. Он привез увесистую сумку с докладами Сената и сводками из стылого Петербурга — бумагами невероятной государственной важности. Но всё это сейчас сиротливо лежало на краю стола. Главным сокровищем были личные письма.

Я провел загрубевшим пальцем по сломанной сургучной печати и вполголоса, вчитываясь в неровные строки, произнес:

«Батюшка мой, свет очей моих… Сердечко моё изнывает от беспокойства о том, как ты там, среди войны и лишений. Мы, строго по твоему домашнему закону, собираемся за обедом всей семьей и только о том и говорим, как тебя нам не хватает. И матушка наша, супружница твоя, Мария Дмитриевна, которую приняли, как ты ее принял в дом, и мы сами так и рвемся в кареты, чтобы броситься к тебе. Дозволь хоть кому-нибудь прибыть в ставку, унять тревогу сердца своего…»

Это писала Наталья Петровна. Моя девочка. Та самая, чья жизнь в моей первоначальной, жестокой реальности оборвалась слишком рано, угаснув в детстве. А здесь, вырванная у смерти моими стараниями, она не переставала меня удивлять. Признаться, одно время мой отравленный интригами разум шептал: таких идеальных детей при дворах не бывает.

Я присматривался к ней, следил, искал фальшь. Ждал, что она играет роль, ловко манипулируя чувствами стареющего императора. Даже к ребенку у меня была толика недоверия. Не верилось, что ребенок столь идеальный. И не нашел ни единой червоточины. Ни капли лжи. Теперь я просто закрывал глаза и наслаждался светом её строк, которые по своей обезоруживающей нежности могли сравниться разве что с посланиями моей супруги.

Письма другой дочери — Елизаветы — были иными. Бурная, неукротимая Лизка прятала свою любовь за резкостью и бравадой. Ей попросту некогда было заниматься эпистолярным кружевом, ведь моя некогда своенравная дочь стремительно и без остатка растворялась в своей новой роли: в семье, в муже, в первенце. Ее благоверный, Борька, сейчас со своими полками месил грязь где-то на подступах к Хаджибею, рискуя сложить голову под турецкими пулями.

Но вот что поразительно: Лизка ни разу ему не изменила. Я знал это наверняка, потому что моя Тайная канцелярия следила за спальнями дочерей так же пристально, как за вражескими послами. Любой адюльтер внутри императорской семьи — это не просто позор, это детонатор мощнейшего политического кризиса.

Оказалось, в той, не случившейся истории, Елизавете просто не досталось нормального мужа. Мужчины ей под стать — такого же шабутного, удачливого, красивого, способного обуздать ее огненный нрав любовью. Там она осталась бездетной. Здесь — уже качала младенца, и я нутром чуял: будут еще. Династия пускала крепкие корни.

Тяжелые размышления прервал тихий скрип двери. Из-за ширмы неслышно вынырнула тень секретаря.

— Ваше Величество, прибыл Артемий Петрович Волынский, — бесстрастно доложил Макаров.

Я медленно свернул письмо Натальи, бережно пряча его в шкатулку.

— Фельдъегеря, что с вестями о моей болезни умчался, вернули? — глухо спросил я, не поднимая глаз.

Макаров виновато склонил голову, но голос его остался тверд:

— Не угнались пока, государь. Уж больно прыткий и двужильный малый попался. Две ночи в седле гнал, ни на одном яме не останавливался дольше чем на смену лошадей. Но мы тотчас пустили следом другого, на самых резвых скакунах. Приказ дан жесткий: лететь быстрее ветра, загнать хоть десяток коней, но первого перехватить и пакет изъять.

Знакомая, удушливая волна Гнева уже начала подниматься со дна души, обжигая внутренности. Рука сама собой сжалась в кулак, готовая обрушиться на подлокотник. Но взгляд снова упал на расправленный лист бумаги. На эти безупречные, каллиграфически выверенные строчки, выведенные рукой моей дочери. Кулак медленно разжался.

Я, наверное, глуповато и совершенно не по-императорски улыбнулся, чувствуя, как отступает темная, кровавая пелена. Вот оно — мое единственное безотказное оружие против того звериного бешенства, что отравляет мне кровь.

Двери распахнулись, и в сумрак моего кабинета, пропитанного гарью и запахами лекарств, шагнул настоящий щеголь.

Что ж, поговорим об устройстве Новороссии. В очередной раз пройдемся по пунктам развития края. Подсчитаем деньги, наметим проекты. Мне уезжать, Волынскому водворять в жизнь многое. Но что-то боли мои не дают спокойствия. Хватит ли терпения на разговор?

Киев.

23 июля 1726 года.

Артемий Петрович Волынский умел подать себя так, словно находился не у меня на приеме, в достаточно аскетичном кабинете, а в зеркальной галерее Версаля. Глядя на него, я вдруг поймал странное дежавю. Нет, не мое — это всколыхнулись глубинные, чужие воспоминания прежнего Петра Алексеевича.

Прямо перед глазами встал призрак прошлого: точно так же чванливо, с этаким небрежным высокомерием фаворита держался когда-то князь Василий Васильевич Голицын. Тот тоже обожал это нелепое смешение польского кунтуша и европейского камзола, рядился в пестрые шелка, выглядя как экзотический попугай на фоне суровых военных мундиров. Впрочем, сейчас этот кричащий стиль среди столичной знати считался пиком моды.

Нужно будет серьезно поработать. Слишком уж пестро получается, когда идет соединения польского и европейского платья. Петушиный стиль не для русского мужа!

— Ты чего так вырядился, Артемий? — усмехнулся я, окинув взглядом его расшитый наряд. — Али молодку какую в обозе присмотрел? Боле в таком виде ко мне не являйся. Умеренность в нарядах при службе — это то, что требую я. Пока прощаю, но пока…

Волынский ничуть не смутился, лишь изящно поклонился:

— Никак нет, Ваше Величество, девиц не приметил. Ежели вид мой неуместен сего дня — прикажете, тотчас отправлюсь переодеться. Но… — он запнулся, бросив быстрый, цепкий взгляд на мое осунувшееся лицо. — Позвольте спросить, государь, здоровье ваше… всё ли в порядке?

— Всё со мной, Артемий Петрович, в полнейшем порядке, — отчеканил я, отрезая путь к дальнейшим расспросам. Холодный металл в моем голосе заставил щеголя подобраться. — Ты об этом не беспокойся, я еще вас всех переживу на зло ворогам. Хотя, дай Бог вам долгих лет, конечно. Оставь политесы. Давай к делу!

Волынский мгновенно сбросил маску вальяжного вельможи. Лицо его сделалось по-деловому сосредоточенным. Из-под полы он извлек пухлый том в тисненой кожаной обложке — свой «кроссбух». Один из тех, что я лично вручил высшим сановникам для систематизации государственной машины. Он принялся торопливо перелистывать плотные страницы.

По сути, это был обычный ежедневник из моего прошлого. Сперва мне казалось, что наладить выпуск такой канцелярской безделицы — пара пустяков. Но реалии восемнадцатого века ударили наотмашь. И главной преградой стало то, что нового, упрощенного гражданского алфавита, введенного моим указом перед самым отъездом в Киев, почти никто толком не знал!

Так что этот блокнот стал еще и инструментом принудительного обучения. Первая половина книжицы представляла собой алфавитный указатель, где листы делились строго по новым литерам, заставляя вельмож зубрить новую азбуку.

Вторая же половина была расчерчена на конкретные даты — на каждый божий день. Я завел жесткое правило: внезапно требовать эти кроссбухи на проверку. Брал блокнот и холодно смотрел, чем занимался мой министр, скажем, ровно месяц назад. Можно было проверить, так ли это, было ли дело сделано. Ну а если уж пыль в глаза кто швырнуть хотел, то такие попытки пресекал быстро, будь это даже в ежедневнике самого канцлера.

Любое государственное действие должно было оставлять чернильный след. А утеря этой книжицы, о чем я предупредил крайне доходчиво, приравнивалась к увольнению с волчьим билетом по полнейшей несостоятельности.

Дорогое вышло удовольствие, пахнущее свежей типографской краской и воском. На Печатном дворе мастера, конечно, приобрели колоссальный опыт, ломая головы над моей задумкой. Но себестоимость кусалась. Сейчас один такой ежедневник обходился чиновнику аж в семнадцать рублей! Сумасшедшие деньги. Да, казна делала наценку примерно вдвое, продавая их чиновникам, но процесс оставался дьявольски трудоемким. Наши мануфактуры пока физически задыхались, не в силах массово производить эти вещицы. А на них был спрос. Такой придумки и в Европе не было.

Зато как фантастически заработала мысль у нашего неповоротливого чиновничества! Когда над душой висит угроза царской проверки ежедневника, они с ужасом осознавали, что страницы пустуют… И им приходилось даже в выходные дни делать хоть что-то на благо империи, лишь бы вписать пару спасительных строк. Конечно, без мелких приписок не обходилось. Но куда чаще, скованный липким страхом перед внезапной ревизией из моей канцелярии, ленивый столоначальник с тяжким вздохом отрывал свою пятую точку от кресла и шел реально работать.

Глядя, как Волынский деловито водит пальцем по исписанным столбцам, я усмехнулся про себя. Вот в этом и кроется извращенная, но невероятно действенная прелесть русского самодержавия. Моя ничем не ограниченная власть давала мне право превратить кусок сшитой бумаги в безжалостный хлыст. В неоспоримое доказательство либо радения за Отечество, либо позорной нерадивости, за которой неминуемо следовала расплата.

Стонут, ох как стонут в голос мои сановные мужи! А ведь это только начало. С тех пор, как я железной рукой ввел новые порядки, жизнь их столичная, неспешная и сытая, дала глубокую трещину. Обновленный Устав по службе, который я безжалостно перекроил из старых, еще прежним Петром заложенных уложений, теперь содержал документы первой, непреложной необходимости. И главным орудием этой новой бюрократической пытки стал он — этот самый проклятый ими «царский блокнот».

— Почитай-ка мне, Артемий Петрович, что ты там за последний месяц на благо империи сотворил, — негромко, но веско произнес я.

Волынский откровенно замешкался. Звук перелистываемых плотных страниц в повисшей тишине казался оглушительным. По тому, как неуверенно скользили его пальцы по кромкам, как бегал взгляд, силясь выцепить нужную дату, было предельно ясно: открывал он этот кроссбух далеко не каждый день, и ориентировался в собственном расписании из рук вон плохо.

— Ваше Императорское Величество! — Волынский наконец вскинул голову, картинно прижав руку к груди, и принялся отбивать легкие, изящные поклоны. — Служу токмо на благо Ваше и всей Империи Российской! И, смею заверить, записываю каждый шаг, каждый взмах руки. Давеча сам канцлер изволил проверять мои записи, сделал-таки одно крошечное замечание… Буду безмерно счастлив, коли и Вы, государь, укажете на недочеты, дабы я в ту же секунду смог их исторгнуть!

Сладкий яд лести полился рекой, сопровождаемый театральными взмахами расшитых рукавов.

— Полно юлить. Давай быстро пройдемся по тем статьям твоей прожектированной записки, которые вызвали у меня недоумение. И в чем-то несогласие, — жестко оборвал я его словесные кружева, переходя к сути.

И в этот самый миг в правый бок словно с размаху вогнали раскаленный, ржавый гвоздь.

Удар боли был такой сокрушительной силы, что у меня на мгновение потемнело в глазах, а легкие отказались вдыхать спертый воздух кабинета. Я вцепился в столешницу так, что побелели костяшки, но на лице не дрогнул ни один мускул. Я не подал и виду.

Лишь внутри липкой волной поднялся первобытный, животный страх. Нет, я не боялся смерти от этой рези. Я испугался того, что Волынский — этот прожженный, амбициозный хищник — прямо сейчас увидит моего перекошенное мукой лицо. Увидит слабость. В стае волков вожак не имеет права хромать: почуяв запах крови, порвут на куски.

Нужно было во что бы то ни стало ускорить встречу. Если суждено корчиться в агонии, то я предпочту делать это в глухом одиночестве ночи. Или, в крайнем случае, в компании пугливого, но полезного доктора Пузикова. К слову, у этого нелепого лекаря оказалась поразительная, редчайшая для этого жестокого века эмпатия — он физически сопереживал чужой боли. Если со временем он научится сохранять при этом ледяной рассудок хирурга и принимать жесткие медицинские решения, из него вырастет истинный врач от Бога.

С трудом сглотнув вставший в горле ком и подавив стон, я взял со стола толстый графитовый карандаш.

— Итак, Волынский. Я в корне не согласен с твоей идеей массового переселения греков и армян в Дикое поле, — ровным, стальным голосом произнес я, с нажимом подчеркивая один из абзацев в плане развития Новороссии. Программа эта писалась под моим диктатом, но многие детали додумывал Артемий.

Искоса наблюдая за ним, я искренне не понимал: почему этот умный сановник наступает на те же самые грабли, что и Григорий Потемкин в моей прежней реальности? Какая-то историческая фатальность. Зачем срывать с насиженных мест, с черноморского побережья армянских и греческих купцов, руководствуясь параноидальным страхом, что они «могут оказаться не вполне лояльными» империи?

— Скажи мне на милость, а кто тогда торговлей заниматься будет? — я вперил в него тяжелый взгляд. — Или ты свято веруешь, что мы тут кровь проливаем впустую, не добьемся от турок открытия проливов и не пустим свои корабли в Южную Европу? В России и без того катастрофически мало людей, способных к истинной коммерции, к сложным финансовым оборотам! Нет уж. Оставим их на побережье. Более того, на первых порах я готов закрывать глаза на то, что они потянут контрабанду. А еще лучше — мы эту самую контрабанду жестко подчиним государству. И это принесет казне куда больше пользы, чем попытка содрать с них прямую подать.

Волынский замер, уставившись на меня совершенно круглыми, непонимающими глазами. Его стройная картина мира дала трещину. В голове сановника восемнадцатого века просто не могли срастись два взаимоисключающих понятия. С одной стороны — контрабанда, которую надлежит выжигать каленым железом. С другой — контрабанда, тайно контролируемая и поощряемая самой короной. Ведь если она подчинена государству, то это уже и не контрабанда вовсе, а самая что ни на есть изощренная монопольная торговля!

Читать ему лекции по макроэкономике я не собирался, но уверен — главный посыл этот лис уловил блестяще. Государство должно извлекать звонкую монету из всего. Оставить Крым и Черноморское побережье без этих пронырливых, деловитых торговцев — всё равно, что в моем будущем обесточить целый регион, отрубив ему электричество. Жизнь там просто замрет. А мне на этих отвоеванных кровью берегах нужна пульсирующая, богатая жизнь. Незаконная? Так пусть государство возглавит беззаконие, постепенно вводя его в правовое поле, но не забывая о прибыли и довольствии населения.

— Так что с этой блажью ты должен разобраться. Я категорически против выселения. Ежели у тебя найдутся железобетонные доказательства твоей правоты — я их жду. А если ты просто печешься о том, чтобы торговлей на Черном море занимались исключительно русские, то мы поступим тоньше. Сделаем для нашего купечества небольшое снижение пошлин. Слышишь? Небольшое. Чтобы они имели выгодное преимущество, но конкуренция при этом никуда не исчезла. Ты вообще понимаешь суть слова «конкуренция»?

Волынский часто-часто закивал, преданно глядя мне в рот, словно нерадивый школяр, сидящий за партой перед суровым учителем. Да, они все сейчас держатся со мной именно так. Ну и пусть. Единственное, на что мне остается уповать — так это на собственную компетенцию. Впрочем, если судить по тому, что дела в империи идут не так уж скверно (если вынести за скобки непредсказуемую войну с османами), то знаний и хватки мне пока хватает.

Я ткнул пальцем в следующий пункт программы, стараясь не морщиться от пульсирующей в боку боли.

— Далее. Насчет виноградарства и производства вина. Тут размах нужен куда шире! У тебя уже на столе должны лежать списки тех людей, кто лозу возделывать будет. Знаю я, что некоторые греки да армяне и сейчас в Крыму крохотные виноградники держат. Так вот, их нужно расширять безмерно. Да пусть хоть весь Крым сплошным виноградником станет! Будем меньше французской да венгерской кислятины втридорога закупать. Свое вино пить станем, а со временем излишки — им же, в Европу, и продавать начнем.

Я перевел взгляд ниже. Разведение коней. Вчитался, мысленно взвешивая каждое слово. Вроде бы никаких изъянов, написано весьма мудро… А впрочем, стой.

— Вот здесь изволь дополнить, — я постучал тяжелым карандашом по бумаге. — Разведение коней — это прекрасно, но нужно массово разводить мулов. Вписывай отдельной строкой.

Волынский торопливо заскрипел пером в своем кроссбухе, а я погрузился в размышления.

Мулы. Этот удивительный гибрид кобылы и осла — пожалуй, самый удачный практический эксперимент человечества, по крайней мере, до появления серьезной науки генетики в моем родном времени. Да, у них есть один фатальный недостаток: мулы бесплодны и не дают потомства. Но во всем остальном им цены нет.

При росте, среднем между лошадью и ослом, они зачастую превосходят коней в силе. Если брать коэффициент тягловой мощи к массе тела, мул выигрывает у лошади играючи. А главное — он абсолютно, феноменально неприхотлив. Простому крестьянину, который поедет осваивать Дикое поле, прокормить такую животину не составит никакого труда. Это строевого коня, чтобы он был сильным и выносливым, нужно холить, лелеять и щедро кормить овсом да зерном. На одной жухлой траве благородный скакун быстро протянет ноги. Да и сельская кляча на травяной диете не потянет плуг даже после того, как будет поднята целина и земля станет более податливой к возделыванию.

Мулу же достаточно простых харчей. Более того, там, где породистый конь в мыле падет от усталости, тяжело навьюченный мул будет упрямо идти дальше. А проходимость им досталась в наследство от ослов. Для изрезанного балками юга и горных троп Крыма лучшего транспорта просто не сыскать.

— А если мы еще и применим тот новый способ размножения скота, что давеча утвержден в нашей Академии наук как состоятельный и весьма полезный, то мулов можно — и нужно! — начать выводить прямо сейчас. Сделать поголовье тысяч в сто, а то и больше, и просто поддерживать его численность. И для этого на первых порах хватит всего одного толково устроенного завода, — говорил я.

Я диктовал, а Волынский, усердно сопя, скрипел шариковой ручкой в своем кроссбухе. Сейчас такие приспособления, производящиеся штучно опытными ювелирами, есть только у министров и моей канцелярии. А больше и не нужно. Чернила недешевые к ним, нужны особые, которые пока только в одной алхимической лаборатории и научились делать.

В целом, мы уже окончательно определились с вектором развития и подсчитали примерные барыши, которые должно приносить бывшее Крымское ханство при новой экономической системе.

Первое, что, на мой взгляд, обязано дать колоссальную прибыль и превратить Новороссию в мощный промышленный центр — это овцеводство. Производство шерстяных тканей, сукна для армейских мундиров, одеял и теплой одежды. Кроме того, это надежная основа продовольственной безопасности всего южного края.

Второе, что принесет немало золота — пусть не сразу, но лет через пять я твердо рассчитываю на отдачу — виноделие. Да, татарским мусульманам по вере их пророком виноградным соком броженым заниматься не след.

Но именно поэтому я и твержу: пусть остаются греки да армяне! Более того, нужно переманивать сюда французов и итальянцев, чтобы ставили культуру виноградарства. Крым с его благодатным солнцем — такая природная зона, где лоза будет зреть не хуже, чем на юге Франции. Так отчего же нашему вину быть хуже ихнего?

Третье, что уже внедряется и дает первые плоды — коневодство. В районе Бахчисарая мы уже заложили первый крупный завод. Армия способна поглотить немыслимое число лошадей. Кажется, сколько ни строй этих гигантских конезаводов, а потребность никуда не исчезнет. Особенно сейчас, когда мы ведем тяжелые, интенсивные кампании и с нуля формируем тяжелую русскую кавалерию. Это один из главных родов войск, которому в ближайшем будущем предстоит ковать для нас новые победы, причем с прицелом уже на масштабные европейские войны.

В глобальном же замысле Новороссия должна стать крупнейшим торговым узлом — южными воротами империи. Насколько нам удастся воплотить все цели в текущей войне — пока до конца не ясно. Признаться, я самонадеянно полагал, что к этому моменту наши полки уже будут стоять где-нибудь на Дунае, пинками гоня турок к Босфору. И потому планы несколько отодвигаются к реализации.

Враг наш оказался отнюдь не дураком и не пугалом для битья. Султан прекрасно понимает, чем грозит ему проигрыш, и потому выжимает из своей империи все соки, бросая в бой колоссальные резервы, которых у Османов, к сожалению, пока еще в избытке. Ну и французы помогают, опыт еще перенимают, небось. Но ничего не поделаешь. Раз в драку ввязались, нужно биться без оглядки.

И я заставлю Блистательную Порту, как минимум, согласиться на беспрепятственный проход всех наших и иностранных коммерческих судов через проливы в русские порты Новороссии и Крыма. Это наша программа-минимум, не считая, разумеется, окончательного и безоговорочного юридического признания этих земель в составе Российской империи.

А уж если пойдет прямая торговля с Испанией, с итальянскими княжествами, да хоть с самими османами — регион неминуемо и сказочно расцветет.

— Ну, давай дальше, — тяжело вздохнул я.

Поверхностно поработать с Волынским сегодня явно не удастся. Было очевидно, что мы засядем над этими талмудами едва ли не до полуночи. Но мой расчет строился на том, что самое большее через три недели я покину ставку. И мне жизненно необходимо было убедиться, что люди, остающиеся здесь на хозяйстве, четко понимают свою задачу. Им предстояла титаническая работа: сперва сделать новые регионы самодостаточными, а затем превратить их в кузницу имперского благополучия. Ошибок я не терпел.

Снова едва заметно кольнуло в боку. Боли болями — благо, накатывали они теперь лишь изредка, и я порой даже надеялся, что это просто фантомная память истерзанного тела, — но государственная машина простоя не терпит. Работать надо.

— Перейдем к флоту… — произнес я, придвигая к себе следующую стопку бумаг.

— Ваше императорское величество, — Волынский осторожно перебрал стопку чертежей, не решаясь поднять на меня взгляд. — А тот проект строительства флота, коий был утвержден вами ранее… он более не подходит?

— Отчего же, подходит, — глухо отозвался я, тяжело постукивая костяшками пальцев по дубовой столешнице. — Но о другом я хотел спросить тебя, Артемий Петрович. Как обстоят дела с лесом? Сколько мореного дуба заготовлено под Воронежем? А сколько на Брянщине? Наладили ли на тех сушильнях печи да воздушные обдувы, как я чертил? Или мы по старинке будем корабельный лес десятками лет вялить, пока турки над нами смеяться будут?

Слова оборвались. Что-то острое, безжалостное вновь вонзилось в правый бок и раскаленной проволокой прострелило вниз, в самый пах. Боль была такой пульсирующей, такой осязаемо плотной, что скрыть ее оказалось практически невозможно. К такому удару следовало готовиться, сжав зубы и вцепившись в подлокотники, а она ударила исподтишка, подло, именно тогда, когда я уже начал надеяться, что недуг отступил. Я судорожно втянул воздух сквозь стиснутые челюсти.

Волынский мгновенно побледнел. Его показная чиновничья бравада мигом слетела.

— Ваше величество? — он подался вперед, едва не опрокинув чернильницу. — С вами всё в порядке? Сказывали, государь, что вы в недуге, но сейчас я вижу… Лицо на вас нет! Дозвольте лекаря кликнуть⁈

В его голосе звучал неподдельный, животный испуг.

— А ты о чем сейчас больше печешься, Артемий Петрович? — с трудом выдавил я, задыхаясь. Холодный пот уже катился по вискам, но я заставил себя поднять на него тяжелый, свинцовый взгляд. — О том ли ты волнуешься, что тайные мои сыщики проведали, как ты четыре сушильни приписал к тем двум дюжинам, что под Воронежем и Брянском поставлены? Или и впрямь беспокоишься, что государю твоему дурно стало?

Я выдохнул, чувствуя, как обжигает губы собственный воздух. Накатывал жестокий жар. Сердце колотилось в груди так часто и гулко, что впору было не лекаря звать, а священника, и страшно было вовсе не за себя — за державу. Я уже умирал однажды. Мне у судьбы просить больше нечего, она и так отсыпала мне сверх всякой меры, забросив в это изношенное, больное тело.

Но я молчал, превозмогая слабость, нарастающую боль и ждал ответа. Пусть знает, стервец, что глаза у меня везде. А ведь там и соглядатаев особых не требовалось — достаточно было приехать на место и по пальцам пересчитать те кирпичные печи, о которых он мне так гладко отчитывался.

Прямой вины Волынского в воровстве не было. Доклад сей ему на стол лег еще до того, как я официально возложил на него бремя генерал-губернатора Новороссии и Тавриды. Подсунули бумагу, а он и подмахнул. Но в том и вина его тягчайшая — не проверил. Не пощупал своими руками огромное хозяйство, коему отныне он полный хозяин. А ведь эти новые сушильни были жизненно необходимы! Мой новаторский метод выпарки древесины работал блестяще, экономя казне годы, и его прямой обязанностью было вцепиться в это дело бульдожьей хваткой. Проследить за всем лично, чтобы ни одна воровская крыса больше не смела казну доить и его обманывать.

Между тем приступ набирал силу, скручивая внутренности безжалостным жгутом. Я понимал: не будь сейчас в кабинете этого сановника, я бы уже рухнул на пол, подтянув колени к подбородку, и выл бы от боли. Она нарастала, затопляя сознание темной, удушливой волной.

— Повезло тебе, Артемий Петрович, что я нынче этими проклятыми коликами маюсь, — тяжело, с хрипом бросил я, чувствуя, как темнеет в глазах. — Не стану я тебя прямо сейчас воспитывать. Но погодя… взыщу так, что мало не покажется…

Боль резанула так, что я не выдержал. Воля дала сбой. Меня буквально швырнуло на пол, и я скрутился в позу эмбриона, судорожно хватая ртом воздух. Глаза у Артемия Петровича едва на лоб не полезли от непередаваемого ужаса.

При дворе все знали, насколько я терпелив и как ненавижу выказывать хоть каплю слабости на людях. Эмоции допускались лишь в узком кругу семьи, да и то предельно скупые. Я привык терпеть. Даже когда на верфи сорвавшийся тяжелый кузнечный молот влетел мне прямо в грудь, сломав ребро, я не издал ни звука, сдержав кровавый кашель за кривой, жутковатой улыбкой. А сейчас — корчился на досках, как раздавленный сапогом червь.

— Медика! — истошно, срывая голос, закричал Волынский.

Дверь едва не слетела с петель — в кабинет ворвался лекарь Пузиков.

— Что-то, докторишка, худо мне… — прохрипел я, глядя сквозь серую пелену на его лицо. — И сдается мне, не почки это вовсе.

— Но ведь песочек выходил, ваше величество, — ровным, отстраненным голосом отозвался лекарь. Будучи от природы человеком на редкость застенчивым и робким, в своем ремесле Пузиков мгновенно преображался, обретая ледяное спокойствие настоящего хирурга.

— Песочек, может, и выходил… Но сейчас я думаю о другом, — я нашел в себе силы приподняться на локте и вперил в Волынского тяжелый, не терпящий возражений взгляд. — Никому ни слова о моем приступе. Узнаю, что болтал — на колу сгною. Понял?

Генерал-губернатор, побледнев до синевы, только испуганно закивал.

— Духовника сюда. Немедленно. Завещание мое, ранее составленное, принести! И всех чиновников высших, кто нынче в Киеве обретается, — ко мне! — рубил я распоряжения, хотя каждое слово отзывалось новым взрывом огня в животе.

Что-то мой приступ усиливается. Нет, это очень серьезно.

Киев.

23 июля 1726 года.

Всё же Господь дает мне недвусмысленный знак. Нечего мне больше засиживаться в этом времени. Остается лишь надеяться, что это естественный ход вещей, а не прямое вмешательство тех неведомых сил, что забросили меня в это тело. Возможно, они решили, что моя миссия окончена, и теперь мне одна дорога — в могилу. Пришел в этот мир с болью, уходить так же через боль? За что? Я разве сделал много ошибок?

Я проводил работу на ошибками и многое изменил. Я помирил семью. Сделал это, когда казалось, что невозможно. К примеру, как можно простить деда за смерть собственного отца? Но Петруша сейчас искренне ко мне, такое чувствуется. Он учится, но готовится стать хорошим императором.

В чем моя ошибка? Может в том, что почти безболезненно, причем для двух стран, я решил вопрос со Швецией? Не было мучительных кровопролитных войн, а была уникальная военная операция. И нет геноцида шведов, а имеет место только ссылка неугодных элементов в русскую Сибирь, которая, как кажется все переварит, как огромный здоровый желудок.

Или в том вины мои, что я способствую промышленному перевороту в России? Что армия увеличивается и качественно и количественно?

И сколько бы я не задавал такие вопросы, все равно боль не отступала. И страх… Ибо то, что я сам себе диагностирую, в этом проклятом веке означает неминуемую и мучительную смерть.

— Твою же! — боль оказалась на новом уровне.

Сначала это было похоже на глухой, тяжелый удар изнутри. Словно кто-то вогнал мне в правый бок, чуть ниже ребер и ближе к спине, раскаленный железный штырь. Я судорожно вдохнул, пытаясь расправить грудь, но боль взорвалась, расходясь огненными кругами по всему животу и отдавая в пах.

Пальцы сами собой разжались, выпустив карандаш. Он покатился по столу и с сухим стуком упал на пол.

— Ваше величество? — встревоженно подался вперед Волынский.

Я попытался ответить, сказать, что это просто спазм, но вместо слов из горла вырвался сдавленный, хриплый стон. Мир перед глазами внезапно поплыл, окрашиваясь по краям в серый цвет. Я инстинктивно схватился за столешницу, сгребая в кучу чертежи будущих линейных кораблей, нового города, план развития Новороссии, — все полетело на пол, когда ноги подкосились. Тяжелое кресло отлетело назад, и я рухнул на дощатый пол, скрючившись в позе эмбриона.

В голове билась только одна паническая мысль: «Началось. Почки. То самое, от чего умер настоящий Петр. Мочекаменная болезнь, уремия, отказ органов… Неужели история берет свое⁈ Неужели все, что я здесь строил, рухнет вот так, прямо сейчас, на грязном полу походного кабинета?»

— Лекаря! — истошно, срывающимся фальцетом заорал Волынский, бросаясь к дверям. — Пузикова сюда! Живо!!!

Время превратилось в вязкий кисель, состоящий только из пульсирующей агонии. Каждое биение сердца отдавало в правый бок так, что темнело в глазах. Меня рвало желчью, тело покрылось липким холодным потом.

Когда Пузиков влетел в кабинет, он едва не споткнулся о бросившегося к нему Волынского. Доктор упал на колени рядом со мной, наверное сильно ударился. Но не так больно, как было сейчас мне.

Я успел взглянуть в сторону Пузикова. Его обычно спокойное, умное лицо сейчас было белым как мел. Наверняка понимал: если император испустит дух у него на руках — ему не сносить головы.

— Пузикова не трогать, если что… — нашел в себе силы я сказать.

Но надо отдать ему должное. Паника длилась лишь секунду. Эмпатия, та самая искра истинного врача, о которой я всегда догадывался, взяла верх. Он оттеснил причитающего Макарова, который так же ворвался в кабинет, и быстро расстегнул на мне камзол, разрывая ворот рубахи.

— Государь… где болит? Мочитесь ли кровью? — его пальцы, холодные и твердые, легли мне на живот.

— Мне что помочиться сейчас? Остолоп. Почем знать… Почки… — прохрипел я, едва ворочая языком. — Камень… наверное.

Пузиков быстро, но осторожно прощупал поясницу. Затем его руки перешли на живот. Когда он мягко надавил на правую нижнюю часть брюшины, а затем резко отпустил руку, меня выгнуло дугой от нечеловеческой, режущей боли. Я закричал, вцепившись в рукав лекаря.

Сука! Я ведь догадывался. И лекарь догадался, стал определять то, чего я боюсь, так, как я его сам учил.

— Нет, государь, — голос Пузикова дрогнул, но он заставил себя говорить твердо. — Это не почки. Боль отдает в спину, это верно, но источник здесь, — он снова указал на правый нижний угол живота. — Слепнева кишка воспалилась. Илеус. Злое воспаление.

Мой затуманенный болью разум на секунду прояснился. Слепая кишка. Воспаление.

Аппендицит. У меня долбаный аппендицит. Отросток загнут назад, к почке, потому и боли такие. Я думал об этом, но даже себе не решался признаться. И боли такие, как при почечной болезни.

— Что… что делать? — просипел я, чувствуя, как накатывает жар. Температура, судя по всему, уже перевалила за тридцать девять.

Пузиков отвел глаза. Его кадык нервно дернулся.

— Пустим кровь, государь. Поставим прохладные клистиры. Дадим опийной настойки для сна. Если Господу будет угодно… нарыв рассосется.

— А если лопнет? — я впился взглядом в его лицо. Лекарь побледнел еще сильнее и опустил голову.

Спрашивал, а ведь и сам знал ответы. Но в таких критических ситуациях часто человек с надеждой хочет слышать что-то иное… Но… иное сейчас — это откровенная ложь. Все плохо.

— Тогда Антонов огонь в нутро пойдет. Сутки, государь. И все.

Перитонит. В восемнадцатом веке это стопроцентный, мучительный конец. Никаких антибиотиков. Никакой реанимации.

Я скрипнул зубами так, что едва не сломал их. Жить хотелось нестерпимо. Не только ради себя — ради всего того, что было запущено. Верфи, заводы, армия, Новороссия… Без меня они перегрызутся, и Россия снова откатится в болото боярских интриг.

Мне бы еще немного времени, мне бы турок победить, с Китаем пересмотреть договор, мне бы… Я, как и каждый человек жить хочу. Но не эгоистом, а чтобы помочь семье и стране.

— Резать, — выдохнул я. — Будем резать.

Пузиков вздрогнул, словно я ударил его хлыстом по лицу.

— Что⁈

— Резать, я сказал! — я собрал все оставшиеся силы, приподнимаясь на локте, и схватил лекаря за грудки. — Вскрыть брюхо и отрезать этот гнилой отросток!

— Государь, помилуй! — Пузиков в ужасе попятился, едва не упав. — Да как же… в живот ножом⁈ Никто в мире такого не делает! Смерть наступит от одного лишь вскрытия нутра! Я не мясник, ваше величество, я не смею!

— Слушай меня, сукин сын! — прорычал я, и от моего тона Волынский, стоявший у дверей, сполз по стене. — Если ты не отрежешь это прямо сейчас — я сдохну к утру. И ты пойдешь на плаху. Но если ты сделаешь, как я велю, — у нас есть шанс.

— Но как⁈ Я не знаю…

— Я знаю! — я откинулся на спину, тяжело дыша. — Готовь инструмент. Ножи, иглы, шелковые нити. Слушай приказ. Все железо — бросить в кипяток. Нити выварить в вине. Добудь чистейшего спирта, самого крепкого, какой найдешь. Две бутылки. И опий. Много опия.

Пузиков замер на секунду, в его глазах боролись первобытный ужас перед святотатством (резать помазанника божьего!) и исследовательский инстинкт врача, которому предлагают совершить невозможное.

— Если попробуешь и не получится, тебе ничего не будет. На то слово мое императорское. Если не станешь ничего делать и я помру, то чтобы его на кол посадили и кожу лоскутами снимали при этом, — сказал я, силясь не заорать от Боли.

Врач ли победил и профессиональный интерес Пузикова, или его страх — не важно. Доктор вскочил на ноги и принялся отдавать отрывистые приказы оцепеневшим слугам.

Меня перенесли на широкий стол, сбросив остатки документов на пол, а после облив стол спиртом. Боль становилась невыносимой, сознание то и дело мигало, проваливаясь в черную пустоту.

— Вспомни, Пузиков, что я говорил, что такие операции возможны. Сделай это, — сказал я с надеждой.

А потом… обжигающий вкус спирта, смешанного с лошадиной дозой опиевой настойки. Я сам заставил себя выпить почти кружку. В голове зашумело, комната поплыла. Четверо дюжих гвардейцев навалились на мои руки и ноги, намертво прижимая к столу. Я силился не уйти в сон. Не для того обезбол был. А чтобы я мог выдержать операцию, но при этом оставаться в сознании.

Пузиков стоял надо мной. Он закатал рукава до локтей. Его руки и предплечья были красными — он мыл их в горячей воде со щелоком так остервенело, что едва не содрал кожу, как я ему и велел.

— Государь… — голос его дрожал, в руках блестел вываренный скальпель. — Я готов.

— Вот здесь, — я непослушным пальцем провел косую линию внизу живота, от пупа к подвздошной кости. — Режь наискось. Разведешь мышцы крюками. Найдешь слепую кишку. На ней будет отросток… красный, опухший, как гнилая сарделька. Перевяжешь его у основания шелковой нитью. Туго перевяжешь! И отрежешь то, что выше узла. Понял?

Как же я благодарен тому, что в прошлой жизни у меня был аппендицит, что я, отходя от операции лазил в поисковиках и смотрел про то, что со мной сделали доктора. Так, поверхностно, но вроде бы же ничего сложного в операции не было? Ведь так?

Тем временем хирург приноравливался делать разрез.

— Понял, государь, — Пузиков сглотнул.

— Дай мне деревяшку в зубы, — прохрипел я. — И что бы ни случилось… как бы я ни орал… не останавливайся. Иначе убью.

В зубы мне сунули обмотанный чистой тряпкой кусок дерева. Лекарь плеснул мне на живот ледяной спирт.

А затем скальпель вонзился в плоть.

Даже опиум не мог заглушить этого. Это был ад. Я зарычал сквозь кляп, выгибаясь так, что гвардейцы едва удержали меня. Я слышал влажный хруст разрезаемой ткани. Запахло кровью и медью. Я дал себе слово, что вплотную займусь вопросами местной и общей анестезии.

— Развожу мышцы… — донесся до меня откуда-то издалека напряженный, но внезапно абсолютно спокойный голос Пузикова. Хирург в нем окончательно вытеснил испуганного подданного. — Вижу кишку. Господи Иисусе…

Я скосил глаза. Лицо доктора было залито потом, он сосредоточенно копался в моей ране. — Отросток черен на конце. Еще немного, и прорвался бы гноем внутрь, — бормотал он себе под нос. — Вяжу нить. Тяну…

Очередная вспышка боли едва не лишила меня сознания, когда он натянул брыжейку.

— Режу.

Щелк.

— Готово.

Я выплюнул деревяшку, тяжело хватая ртом воздух.

— Протри все спиртом… прямо внутрь, — прошептал я. Говорить в голос не было сил.

Пузиков не стал спорить. Он взял чашу и окунул тряпку, смоченную спиртом прямо в открытую рану. Вспышка боли была такой силы, что мир перед глазами взорвался тысячей ослепительных искр.

«Не обжог ли я плоть?» — пронеслась мысль.

Сквозь надвигающуюся темноту я чувствовал, как игла прошивает мои мышцы и кожу, стягивая края немыслимого для этого века разреза. Лекарь шил быстро, умело, его руки больше не дрожали. Он только что шагнул в вечность, сделав то, до чего медицине оставались еще десятилетия.

— Спи, государь, — услышал я мягкий, успокаивающий голос Пузикова, когда он накладывал холщовую повязку. — Самое страшное позади.

«Надеюсь… — подумал я, погружаясь в тяжелый, наркотический мрак. — Надеюсь, что флот мы все-таки построим…»

И сознание окончательно покинуло меня.

Мадагаскар.

24 июля 1726 года.

Еще не так давно жара стояла такая, что, казалось, плавится сама палуба. Смола в швах между досками пузырилась и липла к подошвам, а воздух над заливом дрожал, искажая очертания далеких пальм.

Капитан-командор Иван Михайлович Кошелев стоял на шканцах фрегата «Святой Михаил», опершись о фальшборт. Плотный суконный мундир с золотым шитьем, совершенно не предназначенный для Индийского океана, превратился в орудие пытки, но Кошелев не позволял себе даже расстегнуть воротник. Перед командой нужно держать фасон.

Да это уже так, цветочки увядшие, а ягодки спелые были, когда три корабля выходили из Атлантики в Индийский океан. Вот тут покрутила роза ветров изрядно, да шторм поймали неслабый. Но стоило выйти в воды Индийского, как все стихло, а легкий ветерок мерно нес три фрегата в сторону Мадагаскара.

За кормой флагмана, тяжело покачиваясь на бирюзовых волнах, шли «Сампсон» и «Ягудиил». Три первоклассных русских фрегата. Трюмы ломились от пороха, свинца, парусины и бочонков с солониной. На вооружении были новые пушки. Эти фрегаты переоснащались в первую очередь. И денег у капитанов было столько на разные расходы и даже на взятки, что иноземцам и не снилось, если они только не капитаны пиратов и каперов.

Получилось закупиться в Столовой бухте Капстата, голландской фактории. А до этого и португальские пункты принимали русские корабли. Мол, шли те в Индию.

Расчет был прост. Голландцы в Индии представлены были слабо, они в основном на островах Пряностей. А то, что англичане начали сильно конкурировать с Нидерландами за океан — факт. Лучшее — стравить Англию и Россию, которая, по мнению многих, просто не имела ресурсов на такие океанские войны, чтобы ослабить англичан. И то, что у русских с лаймами есть проблемы вплоть до предвоенного состояния, многие знали. По океану слухи распространяются быстро.

Так что русским давали все нужное, даже знаменитой в определенных кругах капстатской капустой снабдили вдоволь. За серебро, конечно, но без того, чтобы иметь что купить, серебряные монеты бесполезны. Не знали они, каковы истинные намерения русских. А матросы даже не сходили на берег, чтобы проболтаться.

Была бы возможность, так еще и за погоду заплатили бы. А то выйти на палубу — холод пронизывает. А в кубриках потели, матерясь вполголоса, три сотни отборных морских пехотинцев. И такой смрад стоял…

Они дошли. Вопреки всему.

Кошелев скользнул взглядом по свежей деревянной заплате на грот-мачте — памяти о «гостеприимстве» просвещенной Европы. Во французском Бресте, куда эскадра зашла пополнить запасы пресной воды, их попытались запереть на рейде.

Местный интендант, ссылаясь на какие-то нелепые карантинные предписания, приказал перегородить выход из гавани, явно намереваясь разоружить непонятных чужаков с диковинным Андреевским крестом на мачтах.

— Дать бой, уйти!

— С боем уйти!

Вот так однозначно капитаны фрегатов принимали решения, что делать в такой ситуации. Никто не собирался сдаваться, отдавать русские корабли без боя. Позор! Лучше смерть.

Кошелев тогда только злорадно улыбался, наполняясь решимости. И церемониться не стал. «Святой Михаил» снялся с якоря и, выкатив пушки из портов, дал предупредительный залп поверх крыш портовой таможни. Французы так опешили от подобной наглости, что русские фрегаты успели поймать ветер и прорваться с боем сквозь цепь береговых батарей, отделавшись лишь пробитыми парусами да парой щепок в рангоуте.

Казалось, что французы отравятся в погоню, но нет…

Видимо, сыграла свою роль еще и политика. Завидев английские корабли, которые только того и ждали, чтобы увязаться в погоню, французским капитанам срочно запретили выход в море.

«Пусть русские с англичанами столкнутся лбами!» — видимо, так думал комендант порта, или кто иной, кто принимал у французов решения.

Да и русские показали, что огрызаться будут сильно. Нужно оно? На ровном месте получить повреждения своих кораблей. Тем паче, что в Бресте в это время было не сказать, что мощнейшее представительство французского королевского флота. Один линейный корабль второго ранга и два фрегата первого ранга, ну и шлюпы, бриги…

А потом были англичане. Два изящных, хищных британских фрегата увязались за Кошелевым и его небольшой эскадрой еще в Бискайском заливе. Они не атаковали, но шли по пятам, как голодные волки за стадом, ожидая, пока русские допустят ошибку. Два английских вымпела против трех русских. Расклады казались равными, на самом деле.

Англичане висели на хвосте вплоть до самого Гибралтара, где Кошелев, воспользовавшись ночным штормом, блестяще обманул их, приказав спустить паруса и потушить все огни, позволив британцам проскочить мимо во мраке.

Англичане отстали, не решились идти «португальским путем», показываться у португальских же портах, как и у голландских. Или же они потребовали ремонта, потому отстали.

Но и русские корабли чуть было не затонули, пришлось заходить в португальские фактории, тратить просто баснословные деньги, чтобы там получить все необходимое.

И вот теперь — Мадагаскар. Бухта острова Сент-Мари. Легендарная Либерталия. Впрочем, что она легендарная никто тут еще и не догадывался. Либерталия между тем выживала. Пиратство не приносило системного дохода. Да ладно — доход. Тратить серебро где? Проходящие мимо корабли от чего-то не шли на контакт с пиратской республикой. Местных можно было только обкрадывать, налоги вводить не получалось, не обучаемые туземцы.

Так что проблем было больше, чем республика могла бы решить.

— Бросить якоря! — скомандовал Кошелев. — Орудийным расчетам оставаться у пушек. Фитили держать зажженными.

Грохот якорных цепей спугнул стаю пестрых птиц с побережья. На берегу царило неимоверное оживление. Среди пальм и хлипких лачуг, окруженных частоколом, копошились люди. В подзорную трубу Иван Михайлович видел, как из портовых кабаков, а они мало чем отличались от хижин, вываливает пестрая публика: в шелках и лохмотьях, с мушкетами, саблями и бутылками.

Они с недоумением пялились на три боевых корабля, которые выстроились в идеальную линию батарей, нацелив на пиратский поселок шестьдесят чугунных жерл. Вот так, оказывается, можно в наглую подойти к столице Либерталии и ничего…

— Шлюпку на воду, — бросил Кошелев. — Капитан Неелов, берите взвод пехоты. Идем знакомиться.

Через полчаса тяжелый баркас ткнулся носом в белый песок. Морские пехотинцы в темно-зеленых кафтанах, изнывая от жары, но держа спины прямо, быстро выстроились в две шеренги, взяв фузеи «на караул».

Навстречу им двигалась толпа, от которой разило ромом, немытыми телами и мускусом. Впереди шел высокий, загорелый до черноты человек в расстегнутом на груди камзоле красного бархата, но босиком. На его поясе висели четыре пистолета.

— Дьявол меня раздери! — захохотал босой, останавливаясь в пяти шагах от Кошелева. Он окинул взглядом плотные суконные мундиры русских. — Джентльмены, вы, кажется, заблудились! Льды и белые медведи остались где-то на севере! Или вы решили свариться заживо в этих красивых шубах?

Толпа пиратов радостно загоготала.

Кошелев, не дрогнув мускулом на лице, сделал знак переводчику — щуплому немцу-штурману.

— Переведи этому оборванцу, что перед ним капитан-командор флота Его Императорского Величества Петра Великого, — сухо произнес Иван Михайлович. — И я прибыл сюда с грамотой для короля Мадагаскарского.

Немец, заикаясь, перевел. Босой пират почесал бороду, переглянулся со своими головорезами и снова расхохотался.

— Короля? Здесь нет королей, адмирал! Я — Сайлас Вейн, и здесь каждый сам себе король! А ваш император, должно быть, хлебнул лишнего, если прислал сюда военную эскадру искать корону среди шлюх и висельников!

Была у этих людей идея стать страной, государством. Никто только не брал в свое подданство. С кем пираты были слишком уж поссорены, иные не успели, как шведский король Карл. Русские делали уже попытку добраться, да то ли духа не хватило, то ли еще чего. Не дошли. А теперь, стало быть, добрались.

— Мне безразлично, кто здесь король, — жестко ответил Кошелев, когда штурман перевел ответ. Он сделал шаг вперед, тяжело глядя в глаза Вейну. — У меня приказ: установить торговлю, предложить протекцию и защиту тем, кто пожелает служить русскому царю. В наших трюмах — порох, свинец и парусина.

Глаза Вейна алчно блеснули при слове «порох». Он облизал пересохшие губы.

— Торговля — это хорошо, русский. Торговлю мы любим, — пират гаденько ухмыльнулся. — Но видите ли, у нас тут свои правила. За стоянку в нашей бухте полагается пошлина. Скажем… триста бочонков пороха. Авансом. Иначе ваши красивые корабли могут случайно загореться ночью. Климат здесь… пожароопасный.

Зря думал Кошелев, что его встречают только оборванцы пьяные. Были бы эти люди лишь в таком состоянии, ни в жизнь бы им не удалось сохраниться независимыми. Республика все же существовала. И правила тут были чаще очень суровыми. А в походе так и сухой закон. Так что подготовились местные к приему. И могли бы уже пострелять и изрубить пришедших.

Вейн щелкнул пальцами. По этому сигналу из-за пальм, с крыш лачуг и из-за перевернутых лодок поднялись десятки людей с взведенными мушкетами. Пираты взяли русский десант на прицел. Толпа за спиной Вейна угрожающе придвинулась, обнажая сабли и абордажные тесаки.

Капитан Неелов рявкнул команду. Зеленая шеренга морпехов как единый механизм вскинула фузеи, синхронно щелкнули замки. Запахло паленой серой от тлеющих фитилей.

Возникла мертвая, звенящая пауза.

— Вы, кажется, не поняли, сударь, — голос Кошелева прозвучал неожиданно тихо, но от этого еще более зловеще. Он даже не достал шпагу, лишь поправил перчатку. — Посмотрите за мою спину.

Вейн прищурился, глядя на рейд. На всех трех русских фрегатах разом откинулись крышки пушечных портов. В черных квадратах угрожающе блеснули бронзовые и чугунные жерла, наведенные прямо на деревянный частокол и толпу на пляже. Рядом с пушками стояли канониры с дымящимися пальниками.

— Французские батареи в Бресте не смогли нас остановить, — холодно продолжил Кошелев, чеканя каждое слово для переводчика. — Английские фрегаты не рискнули вступить в бой. Если через десять секунд твои люди не опустят ружья, Сайлас Вейн, я прикажу дать бортовой залп картечью. И от твоего Мадагаскарского королевства останется только кровавое пятно на этом очень красивом белом песке.

Кошелев достал из кармана массивные серебряные часы на цепочке.

— Раз… Два…

Пиратский вожак переводил взгляд с невозмутимого русского капитан-командора на черные жерла корабельных орудий. Улыбка медленно сползла с его лица.

— Чего вы хотите? — спросил Вейн.

— Это вы хотите, а мы прибыли переговорить, для всеобщей радости. Так что? Поговорим?

— Отчего же не поговорить, — усмехнулся Вейн.

Остров Куава.

24 июля 1726 года.

Киев.

25 июля 1726 года.

Пробуждение вышло тяжёлым, словно я с трудом вынырнул из густой, липкой смолы. В правой части паха немилосердно жгло, стягивая кожу при каждом вдохе, но — и это казалось поистине удивительным — я чувствовал себя отдохнувшим, а не измождённым этой лихорадочной болью.

В комнате пахло ладаном. В углу кто-то бормотал молитвы. Меня обтирали мокрой, прохладной тряпкой.

«Как покойника!» — подумал я.

Открыл глаза. Слуга, один из моих писарей, вздрогнул, уронил тряпку мне на лицо.

— Очнулся! Государь очнулся! — истошно завопили, считай, прямо над моим ухом.

Я болезненно поморщился, сжав зубы. Словно в набат на колокольне Ивана Великого ударили, отдавшись звоном в гудящей голове. Чуть пошевелился, наклонил голову, чтобы неприятная тряпка спала на влажную постель. В целом было неприятно лежать в такой влаге. Это я потел так? Лучше, чтобы потел, менее брезгливо от пота, чем от другого.

А раз еще и брезгливость появилась, так не все со мной худо.

— Слава тебе Господи, очнулся батюшка наш! — опять заорал слуга.

— Чего кричишь, как оглашенный? — раздался вдруг низкий, властный голос из красного угла моей опочивальни. Оттуда, где в полумраке тускло отсвечивали золотом оклады икон и тихо чадили деревянным маслом лампадки.

И, несмотря на то, что разум всё ещё плавал в мутной пелене от принятого макового отвара, наверное его мне вливали, когда я был в беспамятстве, этот голос я различил бы из тысячи.

Какого хрена? Что он здесь вообще делает? И на кой черт меня опиумом пичкают? Так еще и наркоманом стану.

— Владыка… Феофан? — едва выдавил я из себя, чувствуя, как пересохло в горле. — Ты что тут делаешь?

Даже говорить было больно. Стоило напрячь живот, как резко и зло кольнуло справа внизу. Причём ощущения были такими, что горел огнём не только зашитый шелковыми нитками шрам снаружи, но и саднило глубоко внутри. Видимо, какую-то очень существенную ошибку я всё-таки допустил, когда, находясь в полубреду, пытался руководить собственной операцией.

Вот какого чёрта я приказал засунуть туда корпию, обильно смоченную крепким винным спиртом, вроде бы как пытаясь провести дезинфекцию самой раны уже после того, как воспалённый аппендикс был вырезан моим лекарем? Не пошло ли там воспаление? Не образовались ли спайки, которые теперь всю оставшуюся жизнь будут тянуть, болеть и не давать покоя, или, того хуже, потребуют новой, смертельно опасной в этом времени полостной операции? В этом времени каждая операция — смертельно опасная.

В отяжелевшую голову почему-то пришло чёткое понимание: необходимо, даже несмотря на адскую боль и неуверенность в качестве наложенных швов, встать и проявить хоть какую-то физическую активность. Память прошлой жизни подсказывала, что ранняя мобилизация — это как раз первейшее средство, чтобы не допустить образования тех самых роковых спаек в брюшной полости.

И почему я в своём прошлом мире так пренебрежительно относился к медицине? Почему не изучал хотя бы базовые вещи? Впрочем, элементарные асептики-антисептики я как раз знал. А вот пошаговую методику полостной операции, которая в этой реальности должна была войти в практику только ближе к девятнадцатому, а то и двадцатому столетию, я подробным образом не изучал. И это при том, что в прошлой-то жизни мне самому аппендицит благополучно вырезали!

Прислушавшись к собственному организму, я осознал, что эта тягучая, пульсирующая боль никуда не денется. Она будет сопровождать меня — дай бог, если только некоторое время, а не до конца дней. Собрав остатки воли в кулак, я стиснул зубы и начал осторожно шевелиться, сбрасывая тяжёлое суконное одеяло, чтобы попытаться слезть с высокой дубовой кровати.

— Куды ж ты, Ваше Величество? Лекарь твой, Пузиков, строго-настрого наказал, что вставать тебе нельзя, даже коли очнёшься! — возмутился Феофан.

В этот момент горлопан — а это был, судя по зелёному кафтану, кто-то из дежурной смены моих личных писарей — с топотом бросился вон из покоев. Вообще от рук отбились! А если бы политически верно было бы не орать по всему моему киевскому дворцу, что я живой?

Наверняка побежал сообщать доктору Пузикову, Макарову, еще кому-то из свиты, что император пришёл в себя. В пропахшей ладаном и лекарствами комнате остался лишь я да патриарх всея Руси, первосвященник русской православной церкви Феофан Прокопович. Чёрная ряса делала его фигуру в полумраке монументальной.

Он весь сделался еще более важным и грозным, когда патриархом был избран с моей подачи. Чтобы я собственными руками гидру не вырастил. А то смотрю, а оппозиции не вижу. Феофан не становится для меня проблемой? Нужно будет об этом хорошенько подумать.

— Мне нужно встать! — насколько мог твёрдо и решительно прохрипел я, цепляясь непослушными пальцами за край матраца.

— Всё тебе, Пётр Алексеевич, не имётся. Уж, грешным делом, думал, что успокоишься, — Патриарх покачал головой, но всё же шагнул ближе. — Чего добился, тем бы уже и радовался. Ан нет! Как тогда очнулся с Божьей помощью, да под светом сошедшей с небес Пресвятой Богородицы, так и вновь пуще прежнего стал ломать да перекраивать Россию-матушку. Я уж временами и сам не могу взять в толк: добро это или зло. Но то, что свету подарил, — оно, конечно, благо…

— Ты же знаешь, что произошло тогда, в январе прошлого года. Не было же Богородицы. Это мы сами сделали все так, что иные уверенны в ее пришествии, — сказал я.

— Не богохульствуй, государь. Была она и все тут. Иначе ты бы не выжил.

Говоря это, Феофан не стал звать стражу для помощи. Он подошёл вплотную, бережно, но крепко подставил свою широкую ладонь под мою спину, чтобы я мог опереться, а второй рукой несильно потянул меня на себя, помогая принять сидячее положение на краю постели.

Горячий пот мгновенно выступил на моём лбу от резанувшей боли, но я удержался. Дышать стало чуть легче.

— Так почему ты здесь? — тяжело дыша, спросил я, вглядываясь в его умные, проницательные глаза. От столицы до Киева путь неблизкий.

А еще перемещение патриарха — это ведь событие, которое может только немного уступает важности поездкам императора. Это и свита и приемы в разных епархиях. И тогда еще больше вопросов у меня возникает, почему я не знал о выезде Феофана.

— А решил, как это ты нынче называешь, «выездное заседание» Святейшего Синода провести именно в Киеве, — спокойно ответил патриарх, поправляя на мне ворот исподней рубахи. — Нужно же было лично посмотреть в глаза всем тем местным священникам да архимандритам. Тут жа, словно бы ересь униатская цветет. Выжечь бы. Но сперва понять, не зреет ли здесь какого гнойного нарыва да крамолы. Мне-то в столице доносили, что опальный митрополит Варлаам был весьма уважаем и признан среди здешнего малороссийского священства. Вот и приехал поглядеть, кто за него втихую молится, а кто царю верой служит.

— А ты, как я погляжу, Феофан, уж свою собственную Тайную канцелярию учредил, коли эдакими сокровенными знаниями обладаешь да зорко следишь за всем, что творится в отдаленных епархиях? — кряхтя от натуги, произнес я. — Хотя решение твое правильное. Но и его нужно со мной обсудить.

Я медленно, превозмогая липкий страх и боль, выпрямлялся. Ожидал, что вот-вот с треском начнут расходиться суровые нити швов, и внизу живота станет угрожающе тепло от хлынувшей крови, но всё равно упрямо вставал.

— Батюшка мой, государь великий, а как же нам без сего догляда? Без тайного? — смиренно, но с затаенной искрой в умных глазах, склонил голову патриарх.

Да, черт возьми, он, конечно, прав. Без собственной системы сыска на такой огромной территории — никак. Православная церковь — важная и огромная структура, имеющая немало явных и не очень врагов.

Однако надо будет по возвращении всерьез озадачить главу тайной полиции Антона Дивиера, чтобы он своими ищейками хорошенько «просканировал» церковные верхи. Мне еще не хватало, чтобы Феофан Прокопович, прикрываясь рясой, развил такую же бурную теневую деятельность, как тот самый французский кардинал Ришелье при Людовике XIII.

Не позволю влиять на политику Империи через какие-то свои духовные организации, тем более уж тайные, которые, чего доброго, могут и за самим императором слежку учинить. Мне Меншикова хватило, на кой ляд еще и своего Ришелье взращивать?

— Правильно сделал, Владыка… — выдохнул я, не стремясь сегодя даже спорить с Феофаном.

Я уже стоял на ногах, босыми ступнями ощущая холодные половицы. Стоял и смертельно боялся пошевелиться. Вслушивался в свой организм, концентрируясь на том месте, где, как мне чудилось, прямо сейчас безжалостно рвется плоть. Но тугая льняная повязка оставалась сухой. Или почти сухой — пальцами я всё же нащупал небольшое, размером с медный пятак, липкое пятно проступившей сукровицы. Жить буду.

— Только вот отчего же ты, Владыка, меня еще там, в Петербурге, о киевской смуте не предупредил? — с подозрением прищурился я. — Должен же был знать. В своих кругах церковных общаетесь, не можете друг о дружке не знать.

— Так, Ваше Величество, ты же здесь, на месте, своими очами смотришь. А я лишь как прознал доподлинно, что в Киевской епархии творится, так тотчас и в карету прыгнул. Приехал на подмогу. Не столько по собственной воле здесь всё решать удумал, сколько государю пособить в искоренении скверны.

— Хитрец ты, Феофан. Византиец вылитый. Прыгнул он в карету! — криво усмехнулся я, стирая холодную испарину со лба. — Знал ты всё сильно раньше. Знал, что здесь происходит. Просто руки у тебя из столицы до Малороссии были коротки дотянуться. Впрочем, как стал патриархом, так и времени не было порядок навести. Ладно. Разобрался я здесь уже. А ты — давай, подчищай теперь за мной. Каленым железом выжигай крамолу, если придется. Мне вольнодумство в Малороссии не нужно.

Убедившись, что ноги держат, я вновь предельно аккуратно, стараясь не сгибаться, опустился на край кровати. Боль внизу живота тянула глухо и нудно, но пришло ясное, пьянящее понимание: всё-таки Господь Бог даровал мне ещё некоторое время на этой грешной земле. Намекнул на хрупкость бытия? Ох, ну и таких бы намеков чуточку поменьше…

— Договор-то со старообрядцами будет готов? Вот что тебе надлежало бы денно и нощно готовить, вместо интриг, — строго спросил я, меняя тему. — По моему приезду в Петербург — а я там намерен быть в начале осени — всех людей, коих уважают и слушают старообрядцы, должны представить пред очами моими. И все наши архиепископы синодальные также должны быть в сборе. Окончательно замиряться будем с раскольниками. Договоры подписывать, конец вековой вражде класть.

Было отчетливо видно, что эта тема Феофану ох как не приятна. И ведь он считался самым лояльным к раскольникам. Вернее, к моему любому мнению. Но я знаю, что он было дело останавливал меня, Петра Великого, и раньше от роста угнетения старообрядцев.

Губы Феофана недовольно сжались в тонкую линию. И пусть самые ярые, непримиримые противники соглашения со старообрядцами уже либо предстали на суде Божьем, либо прямо сейчас тихо устраняются самим патриархом от дел — он активно ставит на епархии своих людей, как уверяет, полностью лояльных светской власти. Но сто лет кровавого раскола, пропасти, созданной между двумя ветвями единой, как я считаю, русской конфессии, не засыпешь исписанной бумагой. Я отчетливо понимал: нужно будет не одно десятилетие, чтобы окончательно замириться. Потребуются очень серьезные уступки с обеих сторон.

В этот момент тяжелые дубовые двери с грохотом распахнулись.

— Ваше Величество, вы как⁈ — в опочивальню, запыхавшись, ввалился лекарь Пузиков. Камзол на нем был застегнут криво, парик съехал набекрень от быстрого бега.

— Это я тебя, новоиспеченный лейб-медик, хотел бы спросить — как я? Кто из нас медик вовсе? — резко одернул я его, морщась от громкого звука. — Кто из нас, в конце концов, лекарскому искусству обучен? Я или ты?

Пузиков замер на полушаге, его глаза смешно округлились.

— Прошу простить, Ваше Императорское Величество… но как вы меня сейчас изволили назвать? — лекарь явно опешил, хлопая ресницами.

— Ты, Пузиков, лечить меня сейчас будешь и досматривать рану, или тщеславие свое тешить от того, что я тебя повышаю в чинах и назначаю личным лейб-медиком? Тайным советником не назначаю пока, но действительным статским — становишься, — нахмурил я брови, изображая гнев. — Или мне передумать и назад слова взять? Вон, в Сибири не хватает лекарей.

— Ваше величество, так я нынче же, с тщанием, посмотрю, скажу, как на духу, — засуетился Пузиков.

Глядя на его ошарашенное лицо, я устало усмехнулся. Стремительный взлёт по карьерной лестнице является, по сути, главным наркотиком для придворных людей. Тот, кто врачует императорское тело, как правило, получает доступ к самому уху монарха и начинает играть немалую роль даже в большой политике. Я искренне надеялся, что этот толковый молодой человек всё-таки не поддастся тлетворному влиянию дворцовых интриг, а будет заниматься исключительно своим прямым делом — лечить мою семью.

Что же касается моего прежнего врача, Лаврентия Блюментроста, то ему уж точно пора сосредоточиться на большой академической науке. Да и то, что он до сих пор возглавляет созданную мной Комиссию по вакцинации — это архиважная государственная задача. Его успехов на этом поприще и так с лихвой хватит на то, чтобы в просвещенной Европе любой королевский или герцогский двор с руками и ногами оторвал его за огромные деньги. Но Блюментрост служит России. И так тому и быть впредь.

В целом, насколько мне докладывали по линии Академии, масштабная кампания по вакцинации проходила вполне успешно. После того как Блюментрост по моему жесткому настоянию стал переходить от использования оспенной материи, взятой с пустул на вымени молодых бычков, к производству чистой вакцины на основе куриных эмбрионов, статистика резко изменилась. Смертность, ранее державшаяся на пугающей отметке в семь процентов от числа привитых, рухнула до статистической погрешности, стремящейся к нулю. Риск заражения крови тоже сошел на нет.

Так что всё мы сделали правильно. Даст бог, пройдет еще лет пятнадцать-двадцать, и вся бескрайняя Российская империя будет надежно вакцинирована. Полностью болезнь, конечно, вряд ли исчезнет в этом веке. Помнится мне из прошлой жизни, что только в конце тридцатых годов двадцатого столетия в Советском Союзе торжественно объявили, что черная оспа на его территории больше не существует.

Но то, что мы прямо сейчас радикально снизим смертность и спасем миллионы жизней от этой страшной, уродующей болезни, — это уже свершившийся исторический факт. Да и в целом, открытие такого метода, как вакцинация — это огромный шаг в медицине.

Мне бы еще как-то придумать, как на государственном уровне содействовать борьбе с сифилисом — «французской хворью», что косила Европу почище чумы. Ну, кроме того, чтобы через церковь и Синод воспитывать строгие моральные и семейные принципы у подрастающего поколения да громогласно осуждать поколение нынешнее, которое слишком уж привыкло к блудному греху.

Я не знал в точности химических принципов производства, но понимал: если прямо сейчас поручить купцам закупать в Новом Свете заморскую диковинку — сок гевеи, сырой каучук, и доставлять его нам большими партиями, то наладить мануфактурное производство презервативов будет вполне возможно. А уж вулканизацию резины как-нибудь опытным путем изобретем, не дожидаясь Гудьира.

А то видел я нынешние кондомы… Срамота матерчатая.

— Ваше величество, по заживлению все хорошо, нет гнойников. Повязку сменим, мазь на плесени наложим. Но все же пока не ходите. И нужно смотреть. Это же великое дело сделали! Да и кто первым был! Сам Великий русский император!

— Ну что, лечи меня, лекарь, исследуй. А потом жду с докладами всех остальных… — я перевел дух. — Кстати, канцлер уже уехал с посольством в Австрию?

— Ваше Императорское Величество… — суетливо склонился Пузиков, раскладывая на льняном полотенце свои блестящие инструменты и корпию. — Уж было дело, отправился. Но когда прознал доподлинно о том, что вам худо сделалось, то тотчас с полпути развернул кареты и вернулся. Ожидаем его сиятельство к вечеру.

— Сколько я без памяти был? — спросил я, чувствуя, как от слабости мелко дрожат пальцы.

— Полтора дни, Ваше Императорское Величество. Сперва-то всё тихо было, а потом… Меня ведь уже арестовывать из Тайной канцелярии приходили! — вдруг пожаловался, шмыгнув носом, словно малый несправедливо обиженный ребенок, мой новоиспеченный лейб-медик. — Еле отмолился! Грозились в дыбу вздернуть, кричали, мол, отравил я государя…

— Разберусь с теми, кто слова государева не слышит, — мрачно пообещал я, сжав кулаки. — Я же ясно перед операцией приказал, чтобы тебя, в случае чего, пальцем не смели трогать! Так что ничего не бойся. Если кто на тебя вновь начнет давить или попробует сделать из тебя своего тайного соглядатая при моей особе — ты мне сразу же, без утайки, говори. Ни в какую политику чтобы ты с этого дня не лез, никакие дворцовые интриги не поддерживал и обходил все эти дворянские группировки десятой дорогой. Твое дело — мое здоровье. Ты понял меня, Пузиков?

— Как перед Богом понял, Ваше Величество! Век за вас молиться буду! — истово перекрестился лекарь.

В этот момент у меня отчетливо зашуршало и забурлило в животе. Я внутренне напрягся, ожидая вспышки рези, но боли не последовало. Я есть захотел! Вот уж верный симптом, что все со мной не так уж и плохо. И что на поправку иду.

И тут я с удивлением осознал, что уже с минуту, пока распекал медика, вообще не вспоминал о своей ране. А значит, дело идет на поправку. Значит, не такая уж это и серьезная помеха для моей работы.

— Всё. Передай кабинет-секретарю Макарову, чтобы немедленно собирал Государственный совет, — скомандовал я, откидываясь на подушки. — И велите принести большой стол прямо сюда, поставьте возле моей кровати. Я пока буду лежать, да. Но это вовсе не значит, что я престану служить Отечеству своему.

Возможно, слова мои для уха человека из двадцать первого века могли показаться несколько пафосными и книжными. Но если мне хотелось сказать именно так, высокопарно, если я действительно всей душой так чувствовал — то нечего стесняться этого пафоса. Тем более что в этом жестоком, но великом времени люди часто так говорят, и, что самое главное, искренне верят в то, что произносят.

За работу.

Хаджибей.

3 августа 1726 года.

Матвей Христофорович Змаевич усмехался, ведя эскадру в бой. Но он не смеялся смерти в лицо, никогда не пытался ее переиграть. Тем более, что и молодая спесь уже почти сошла, чтобы недооценивать обстановку и жаждать кровавого боя. Тот, кто участвовал в морских сражениях редко когда, если он только психологически здоровый человек, будет наслаждаться боем.

Нет, тут речь не о наслаждении и жажде самого боя, но вот радость — она бесценна. Радоваться можно от того, что наконец можно будет показать себя, не убегая, не прячась, словно бы ребенок, творящий мелкие шалости. Вот это ощущение было способно опьянить.

Русский флот, будучи еще вчера младенцем, сегодня способен стать, ну как минимум, подростком. Таким, дерзким и неблагодарным, который будет огрызаться старикам, живущим старыми заслугами.

Некультурно? Звучит как-то неправильно? Старость нужно уважать? Нет! Почти всегда — да! Но сейчас — нет! Хватит уже старику — турецкому флоту — властвовать в Черном море. Пора бы и подростку бросить ему вызов. Как сейчас.

А еще и локация радовала Змаевича. Очень радовало. Все тут казалось почти что своим, узнаваемым. В груди старого моряка билась мстительная радость: пришло, наконец, время служить России не в свинцовых водах студеной Балтики, такой непонятной, холодной, чужой, но где он с большой кровью добыл себе славу при Гангуте, а на Юге. Близко к своей малой родине, которую не забыл, в которую, но только свободную от турецкого ига, да и австрийского господства, хотел бы вернуться. Пусть умирать, уже немощным и отчаянно старым, но вернуться. С Черного моря, казалось, до Долмации и Сербии рукой подать.

Сердце далмацкого серба, одного из лучших флотоводцев империи, всегда тяготело к теплым морям. Он отдал адриатическим волнам лучшую часть жизни, досконально изучил коварный нрав Черного моря и знал изъяны в тактике турецкого флота лучше, чем кто-либо во всей России.

И вот теперь Матвей Христофорович — человек, удостоенный чести быть шафером и почетным гостем на свадьбах в самой императорской семье — получил шанс с лихвой отплатить за оказанное доверие и гостеприимный приют. Он сам, когда понял, куда поворачивается вектор русской политики, хотел просить государя направить его на Черное море. Да хоть бы командовать одной галерой.

Предписание его опередило, сделало одним из самых счастливых людей России.

Он был сербом, но вот парадокс — Змаевич уже давно ощущал себя полноценным русским. Будучи южанином, человеком вспыльчивым, тяжелым на руку и крайне эмоциональным, он не видел в никаких противоречий ни в своем характере, соотнося его с русскими чертами менталитета. Общая православная вера роднила, да и приобретенное при дворе Петра Великого пристрастие к крепкому питью и шумным застольям окончательно сделало его своим в высшем свете империи.

Стоя на ходун-палубе огромной флагманской галеры, вспарывающей тяжелую зеленую волну под гордым Андреевским крестом, адмирал вдыхал терпкий запах смолы и сгоревшего пороха. Мачта этого двадцатибаночного исполина вздымалась к небу выше, чем у самого крупного парусника на Черном море — бывшего турецкого фрегата французской постройки, ныне перекрещенного в «Новороссию».

Парусные корабли Змаевич откровенно недолюбливал, считая их неповоротливыми слепцами в лабиринтах прибрежных мелей. Он с начала своей морской карьеры служил на галерах. Потому он безжалостно выделил парусники в отдельную эскадру, обязанную прикрывать его любимый маневренный гребной флот. Командование галерной армадой далматец — нет, уже полноправный русский флотоводец — взял на себя целиком и полностью.

Именно ему выпало из сколоченных наспех, пропахших сырым лесом кораблей выковать то, что должно было сокрушить османов. Крейсерская эскадра, способная терзать турецкие коммуникации вдоль берегов Крыма, уже стала реальностью.

Но парусный флот уже становился реальностью. Накануне пятый по счету русский фрегат тяжело вывалился из устья Дона, чудом не сев на мель, чтобы начать свою безжалостную работу в Азовском, а затем и в Черном море.

Правда, то, что на южных верфях гордо именовали «фрегатами», соответствовало этому классу лишь отчасти. Корабль с двумя десятками пушек просвещенные европейцы презрительно назвали бы шлюпом. Но в этой кажущейся слабости крылся смертоносный сюрприз. Сюрприз, который неизбежно умоет кровью турецких капудан-пашей, когда те решат, что маломерные русские корабли — легкая добыча, и самонадеянно ринутся в абордаж.

Хитрость заключалась в том, что по морскому уставу пушками считались лишь орудия, установленные на классические корабельные лафеты-каретки. Осадка русских вымпелов, вынужденных протискиваться сквозь коварные перекаты полноводного, но своенравного Дона, не позволяла нести тяжелые батарейные палубы. Зато на фальшбортах, марсах и надстройках скрывались десятки крупнокалиберных фальконетов-карронад и тяжелых дробовиков на вертлюгах. В ближнем бою эти «неучтенные» стволы изрыгали шквал свинца, превращая палубу противника в разделочную сошедшего с ума мясника.

За спиной адмирала стонала от напряжения Россия. Воронежские верфи работали сейчас с исступленной, надрывной яростью, не виданной за всю их историю. Мужики, как русские, так и те, кто в Россию попал недавно, после ряда махинаций, в том числе и по результату авантюры компании «Русское золото», падали от изнеможения, но давали стране корабли. Им платили звонкой монетой, так, как они не заработали бы ни в жизнь в Голландии, или Франции. Но и требовали. Много требовали.

А захваченные в недавних боях турецкие вымпелы — особенно богатые трофеи, взятые при хитром взятии Керчи, падении Гезлёва и других прибрежных крепостей — давали Змаевичу полное право считать: в Черном море действует уже не случайная горстка эскадры. Здесь, прорубая путь сквозь огонь, рождался полноценный Черноморский флот.

А когда Миниху удастся разобраться еще и с днепровскими порогами, для чего его еще месяц назад вызвали из Петербурга, то дуб пойдет и по Днепру, уже на крымские верхи, главной из которых сейчас достраивается и обустраивается в удобной гавани, названной Севастопольской.

И вот сейчас, направляя свой флагман прямо навстречу турецкой эскадре, чьи мачты уже щетинились на рейде Хаджибея, а передовые вымпелы выдвигались на перехват, чтобы принять бой, Матвей Христофорович был абсолютно уверен: именно сегодня наступит истинный день рождения Черноморского флота. Эскадра не может считаться флотом, пока не пройдет сквозь горнило первого крупного сражения, пока не омоет свои палубы кровью и не вырвет у врага настоящую победу.

Он не хотел этого боя, понимая, что по его итогу не досчитается людей. Но он и жаждал его. Странные и противоречивые мысли и эмоции между тем, не мешали рационально мыслить и решительно действовать.

— Готовься заходить правым бортом! Абордажным партиям — к бою! Штуцерникам открыто, фузейным готовиться тайно. Не спугните турку, не показывайте всех наших сил! — надрывая глотку сквозь свист ветра, ревел капитан русского флагмана, в точности исполняя леденящий душу приказ контр-адмирала.

Змаевич хладнокровно расставлял капкан. Его исполинская галера, неспешно выкатывающаяся навстречу вырвавшемуся вперед турецкому фрегату — главной ударной силе хаджибейской эскадры, — выглядела невероятно лакомой, но беззащитной добычей. Да, в трюмах и на палубах русской галеры затаилось куда больше солдат, чем мог вместить фрегат, но пушек на ней были считанные единицы, в отличие от ощетинившегося орудийными портами противника.

Пока свежие вымпелы с трудом пробивались из Дона в Азовское море и стягивались к Керчи, турки, не будучи дураками, пристально изучали внезапно появившегося противника. В диване султана уже звучали тревожные голоса о необходимости задушить русскую угрозу в колыбели. Но спесивое большинство османских адмиралов искренне верило, что гяурам понадобится не меньше пяти лет на постройку настоящих линейных кораблей, и конкурировать с Блистательной Портой они не смогут. Пусть барахтаются в своих лоханках, теша себя жалкой надеждой перерезать морские коммуникации.

Османы, конечно, кривили душой. Да, русские пока не рисковали нападать на тяжелые многопалубные суда, но только за последний месяц три пузатых турецких транспорта и два быстроходных шлюпа навсегда упокоились на черноморском дне, разорванные ядрами, лихо взятыми на абордаж.

— Господин командующий… Они ведь не станут брать нас на абордаж. Они просто раскатают нас в щепы из бортовых орудий и пустят ко дну! — в срывающемся голосе капитана флагмана Змаевич отчетливо услышал не просто опасение, а липкий, зарождающийся страх.

Не только он боялся. Лица матросов так же не говорили о том, что они уверены. Все же пушечное оснащение турецкого фрегата было сильным, на грани того, чтобы этот корабль считать, пусть и второго ранга, но уже линейным.

— Действуйте согласно предписанию. Исполняйте приказ, капитан. А если страшитесь умереть за империю — немедленно покиньте мостик, — Змаевич стер с губ злую усмешку и вперил в капитана тяжелый взгляд. — Они пойдут на абордаж. Мы рахат-лукум сладкий для них.

Адмирал досконально знал психологию османов. Знал о щедрых выплатах и милостях султана, положенных капитану, захватившему крупный русский корабль целым. Потопить врага — дело славное, но морские баталии этой эпохи все еще решались в кровавой рукопашной резне. Жажда наживы была сильнее тактики.

Прямо сейчас сотня русских солдат распластались под фальшбортами, слившись с досками, чтобы скрыть свою истинную численность. Для турецкого капитана это будет непреодолимым соблазном: дать один-два залпа ядрами по надстройкам для острастки, а затем бросить крючья. Каждый жаждет славы. Тем более сейчас, когда турки горят яростью за потерянные корабли. Много уже русские захватили турецких кораблей. А вот в обратную сторону это пока не работало. Нужен был приз. И контр-адмирал это понимал, ставя себя на место турецкого адмирала.

А просто утопить врага — недостаточная месть. Куда слаще захватить неверных живьем, чтобы потом медленно, живьем содрать с русских офицеров кожу в назидание остальным.

И все же, если бы Змаевич, щурясь в подзорную трубу, видел, что турки готовят канониров для смертельной артиллерийской дуэли на средней дистанции, а не стягивают янычар на бак для штыкового удара, он бы, стиснув зубы, приказал отвернуть. Но враг заглотил наживку.

— Ветер не их, боковой. Даже если они сейчас опомнятся и попытаются развернуться, то неизбежно встанут к нам бортом, потеряв ход. Уйти от нас они уже не смогут. Нам остается лишь сделать то, к чему мы готовились, — сменив гневный рык на холодный, рассудительный тон, произнес Матвей Христофорович, вслушиваясь в мерный, неотвратимый скрип сотен тяжелых весел.

Два флагмана неумолимо сближались, разрезая форштевнями тяжелые пенящиеся волны Черного моря. Еще один турецкий фрегат и пять галер оставались чуть позади своего командира, не решаясь ломать строй. Русские же галеры, числом в пятнадцать вымпелов, словно бы умышленно отставали от флагмана Змаевича. Впрочем, так оно и было: командиры берегли силы гребцов, сдерживая их до одури, чтобы по первому сигналу спустить эту свору с цепи и рвануть вперед во всю возможную прыть.

Чуть в стороне, качаясь на волнах и явно не успевая к началу схватки, да и такой задачи перед ними не ставил контр-адмирал, замерла русская парусная эскадра. Три фрегата, два шлюпа и пять легких бригов, поймав ветер в туго натянутые марсели, изготовились лечь на курс перехвата.

Они напоминали притаившихся волков, готовых захлопнуть пасть капкана, но их время придет позже. Лишь тогда, когда избитым туркам останется только разворачивать изувеченные корабли и позорно бежать обратно под защиту береговых батарей Хаджибея. Если только подобное случится.

Расстояние таяло с пугающей быстротой. Огромный вражеский вымпел натужно кренился, пытаясь полноценно встать лагом — подставить русский корабль под сокрушительный бортовой залп, чтобы разом спустить с цепи всех чугунных псов левого борта.

Русский контр-адмирал отчетливо видел, что происходит на вражеском корабле. Вот по команде старшего артиллериста турецкие матросы с натугой потянули за порт-штерты — толстые смоленые веревки, выведенные внутрь палубы. Вдоль всего расписного борта фрегата с тяжелым скрипом железных петель начали синхронно подниматься массивные крышки орудийных портов.

Как только порты распахнулись, орудийные расчеты с криком навалились на пушечные тали. Десятки рук с усилием выкатили тяжелые деревянные лафеты к самому борту.

— Два градуса вправо! — сорванным голосом заорал капитан русского флагмана, вынырнув из оцепенения. Холодный пот катился по его лицу: он отчетливо понимал, что прямо сейчас совершает, возможно, самый важный и страшный маневр во всей своей жизни. Ошибка означала смерть.

В трюме галеры сидели не изможденные рабы, прикованные цепями, а жилистые, двужильные матросы — вольные люди, набранные с торговых и рыболовецких флотилий, привыкшие ломать весла на штормовой волне. По резкой команде боцманов они в едином, хриплом выдохе налегли на вальки.

Галера дернулась, застонала всеми шпангоутами, затрещала, и начала закладывать крутой маневр, выходя на косой заход к турецкому кораблю. Этот отчаянный разворот срезал угол обстрела, лишая турок возможности навести на наглую русскую посудину как минимум половину из восемнадцати пушек левого борта.

И вот, когда отвернуть не мог уже ни турецкий корабль, ни русский, над палубой галеры раздалась короткая команда. Заговорили русские штуцера.

Расстояние между сходящимися громадинами составляло не более трехсот шагов — смешная дистанция для сухопутья, но критическая для моря. Турки уже могли дать залп, но на такой дистанции и при качке их чугунные ядра в лучшем случае лишь вспороли бы воду.

Капитан османского фрегата скрежетал зубами от бессилия: он знал, что его канониры — не хладнокровные голландцы или англичане. Их выучка была скверной, о чем французские советники годами язвительно твердили турецким офицерам, вбивая в них стойкий комплекс неполноценности.

А вот русским было проще. От них не требовалось математической точности. Прямо сейчас на раскачивающейся палубе галеры, под надрывный треск деревянного каркаса, матросы спешно выкатывали на позиции короткие, непропорционально толстые орудия. Они походили на пузатые чугунные бочки.

В Европе это страшное оружие ближнего боя — карронады — еще даже не было изобретено. Но здесь, на южных верфях, они уже отливались в тайне, получив в русском флоте простое и грубое прозвище «бочки». Для них не требовалось долгих расчетов, они били по площадям.

Матросы лихорадочно забивали в широкие жерла картечь, пока русские стрелки делали свою кровавую работу. Били не просто по широкой палубе. Один плутонг, состоящий из лучших, самых хладнокровных стрелков, методично выбивал расшитых золотом турецких офицеров на шканцах. Остальные же штуцерники вливали свинец прямо в открытые пушечные порты вражеского фрегата.

Да, при такой качке в цель попадали лишь самые удачливые. Но даже те пули, что со звонким визгом рикошетили от тяжелых чугунных стволов и впивались в дерево, делали свое дело. Визг свинца, щепки, летящие в глаза, и кровь падающих товарищей сбивали турецких канониров с ритма, сеяли панику и заставляли их бросать фитили. Повезло бы, так еще и на дорожку пороха, которая вела в крюйт-камеру, попал фитиль. Но удача сегодня была не однозначная, ей самой нужна помощь. И тот, кто готов лучше, кто сильнее духом, решительнее — у того и удача.

Так что все зависело теперь не от Фортуны, от людей.

Хаджибей.

3 августа 1726 года

Дистанция между русской галерой и турецким парусным фрегатом пожиралась с каждой секундой. При том, что скорости на море крайне ограничены и только кажутся большими.

И вот когда между бортами осталось менее ста шагов, воздух разорвался. К меткому треску штуцеров присоединился густой, сплошной грохот десятков пехотных фузей. Секундой позже, перекрывая шум волн, турки ответили яростным, нестройным залпом из своих мушкетов, заволакивая палубы густым, удушливым пороховым дымом…

— Грох-х-х! — раскатисто ухнуло над пенной водой.

У турецкого офицера, командовавшего батарейной палубой, сдали нервы: не выдержав давящего, неумолимого сближения с безмолвным врагом, он истерично махнул клинком, отдавая приказ открыть огонь.

Тяжелые чугунные ядра с воем вырвались из облака густого, грязного дыма и устремились к русскому флагману. И вновь на обветренном лице Змаевича проступила злая, волчья усмешка. Он не заигрывал со смертью, он лишь холодно констатировал факт: из восемнадцати пушек левого борта громыхнули только девять. Значит, штуцерники отработали на славу, значит заход почти наперерез фрегату оправдал себя. Свинец, влитый в пушечные порты, нашел свою цель, выкосив часть расчетов и не позволив туркам дать слитный, сокрушительный залп.

Пять ядер со страшным глухим стуком впились в борт русской галеры, проламывая дубовые доски чуть выше ватерлинии. Но одно ядро, с визгом прошив фальшборт, влетело прямо в плотную цепь залегших стрелков. Чугун весом в пуд сгреб сразу двоих солдат, превратив их в кровавое месиво. Страшная кинетическая сила подбросила изувеченные тела в воздух, перебросила через всю ширину палубы и, перевалив через противоположный борт, швырнула в воду.

Щепа… В морском бою деревянных кораблей страшны были даже не сами ядра, а щепа. Разлетаясь от ударов чугуна свинцовым веером, огромные, острые как бритвы деревянные сабли и мелкие занозы со свистом секли палубу. Щепа колола, вспарывала животы, подрезала сухожилия и глубоко впивалась в тела русских матросов. Будь этот залп полным — последствия для слабо защищенной галеры стали бы фатальными. Но половина турецких орудий промолчала, и на палубе остались целые невредимые островки, где матросы лишь стряхивали с плеч древесную пыль.

Русские штуцерники продолжали работать. Теперь уже с холодной, расчетливой злобой. Они перезаряжали винтовки невероятно быстро, сноровисто перекатываясь на пятках в такт качке — именно так, как их до седьмого пота гоняли на сухопутных качелях-тренажерах.

Абордажные команды обоих кораблей были примерно равны по численности, но выучка русских стрелков оказалась на голову выше. Новые, усовершенствованные пули позволяли бить точнее, дальше и прицельнее. Солдатам не нужно было дожидаться команды для залпового огня — каждый выбирал себе цель сам, методично выбивая на турецком фрегате всех, кто пытался организовать сопротивление.

Артиллерийский офицер галеры, вцепившись побелевшими пальцами в поручни мостика, не отрывал горящего взгляда от Змаевича. Он ждал лишь одного — взмаха руки, чтобы разрядить в упор пузатые «бочки»-карронады. Отомстить, показать, что русские умеют воевать, что море — это не однозначно главенство турок, что есть, появился новый игрок.

Но время тянулось, как густая смола. Прошло еще долгих тридцать секунд. Корабли сближались пугающе быстро, их разделяло уже меньше полусотни шагов. Еще три турецкие пушки огрызнулись разрозненными выстрелами, словно нехотя. Одно ядро бессильно плюхнулось в волны недолетом, второе — раскаленное докрасна, со зловещим шипением ушло в пучину, обдав борт галеры паром. Третье… вот оно попало в борт, снося его, подымая щепу в воздух. Потери были, но даже их пересилило ожидание…

И в этот момент, когда напряжение достигло предела, Матвей Христофорович Змаевич медленно, вальяжно, словно соглашаясь принять бокал хорошего французского вина от метрдотеля, кивнул головой.

За этим небрежным жестом последовал взрыв яростной человеческой активности. Канониры, изнывавшие в предвкушении кровавой жатвы, метнулись к орудиям. Тлеющие фитили линстоков жадно впились в запальные отверстия карронад.

— Ба-бах! Бах! Бах!

Корабли шли почти параллельным курсом. Дистанция сократилась до пистолетного выстрела. И в тот самый миг, когда к фальшборту турецкого фрегата с ятаганами наголо хлынула густая толпа абордажной команды в чалмах, русская галера ударила картечью.

Ураган свинцовых и чугунных шариков — небольших, но на такой чудовищно близкой дистанции способных прошивать насквозь по два, а то и по три человеческих тела, — метнулся к турецкому борту. Словно железный смерч с воем пронесся над палубой османов. Казалось, невидимая, возникшая из ниоткуда плотная стена двинулась вперед, с хрустом подминая под себя гордых, пока еще хозяев Черного моря, и кровью утверждая имя того, кто отныне будет здесь диктовать свою волю.

Русские штуцерники, перекрикивая звон в ушах, кричали, указывая на выбранные цели, заработали с удвоенной силой, добивая тех немногих, кого миновала эта чудовищная стена картечи. На турецком флагмане воцарился кромешный, первобытный ад. Те из янычар, кто пытался подняться на скользких от крови досках, падали снова, спотыкаясь об изувеченные тела своих товарищей. Истеричные крики раненых, предсмертные хрипы и отчаянные мольбы к Аллаху на мгновение перекрыли даже грохот боя.

А финальным аккордом в этот хаос ворвался гулкий, слитный залп четырех длинноствольных русских корабельных пушек, установленных на носу галеры, чьи тяжелые ядра с треском проломили уже истерзанный борт турецкого корабля.

Черные от пороховой гари, задыхающиеся в едком дыму русские пушкари работали с пугающей, механической слаженностью: быстро, выверено, как учили, они перезаряжали тяжелые карронады. Банник, заряд картечи, пыж — орудия готовились к новому смертоносному выдоху.

А там, вдали, сквозь пелену дыма уже было видно: до османских флотоводцев наконец дошло, что передовой флагман угодил в дьявольский капкан. Поняв, что тяжелая русская галера оказалась не робкой жертвой, а безжалостным охотником, турецкие галеры и парусные вымпелы начали судорожно ломать строй, пытаясь выдвинуться на выручку.

Но и русские не спали. Заметив этот маневр, командующий парусной эскадрой уже отдавал резкие приказы. Русские фрегаты и шлюпы, поймав ветер полными парусами, стремительно ложились на новый курс, чтобы стальным клином отрезать турецкую эскадру, оставляя ее в открытом море без малейшей надежды вернуться под защиту батарей Хаджибея.

— Ба-бах! Грох! — почти одновременно выхаркнули смерть русские «бочки»-карронады и одновременно три уцелевшие турецкие пушки.

Матвей Христофорович Змаевич, человек, которому не было чуждо ничто человеческое, включая ледяной укол животного страха, невольно вздрогнул. Турецкое ядро с жутким, вибрирующим воем пронеслось в каких-то футах от его головы, обдав лицо горячим ветром, и с плеском рухнуло далеко за кормой галеры.

Но одно османское ядро все же нашло цель. С тошнотворным хрустом оно вломилось в строй абордажников, в кровавые брызги разрывая тела и унося с собой жизни сразу четверых русских солдат. Горькая, непоправимая плата за победу.

Однако Фортуна, изменчивая девка, стала поворачиваться в сторону русских солдат и офицеров. Она заинтересовалась теми, кто сильнее, кто готов к победе. Но теперь от нее уже ничего не зависело. Воины сами добывали свою Победу.

И вот, прозвучал ответный залп русских карронад, и он оказался во сто крат страшнее. Чугунный шквал картечи буквально слизнул жизнь с верхней палубы турецкого флагмана. Там просто не осталось ни одного защитника, способного стоять на ногах. А борта двух кораблей уже неотвратимо сходились вплотную.

Взлетели, со звоном впиваясь в чужое дерево, тяжелые русские абордажные кошки. Далеко не все гребцы успели вовремя «засушить» весла, убрав их вдоль борта. Раздался оглушительный, ломающий уши треск ломающихся ясеневых вальков, зажатых между сходящимися громадинами. Дерево визжало, как живое существо. Но это были неизбежные издержки — в трюмах хватало запасных весел.

Главное было здесь, перед глазами: великолепный вражеский вымпел, почти не получивший повреждений корпуса, но с начисто выбитой командой, был готов стать русским призом.

Две ударные абордажные партии, как и предписывал устав, синхронно метнулись вперед. Впереди шли бойцы, прикрывающиеся тяжелыми стальными щитами. Эти люди столько раз до кровавых мозолей отрабатывали штурм на раскачивающихся макетах, их вестибулярный аппарат был натренирован до такой невероятной степени, что, доживи они до иных эпох, смело могли бы шагнуть прямо в космос. Они двигались единым монолитом, чеканя шаг, ни на секунду не сбиваясь с ритма.

Едва первые русские сапоги ударили по османской палубе, из-под обломков фок-мачты громыхнули два мушкетных выстрела. Пули высекли искры из русского щита. В то же мгновение на стрелявшего обрушился шквал ответного пистолетного огня. Штурмовые группы стремительно растекались по палубе, занимая плацдарм и давая дорогу идущим следом товарищам.

То, что происходило дальше, трудно было назвать боем. Это было методичное, жестокое избиение. Русские штурмовики добивали тех, кто, захлебываясь кровью, пытался встать и дотянуться до ятагана. Толмачи и офицеры срывали голоса, крича по-турецки, призывая бросать оружие. Они обещали жизнь, клялись, что пленных не продадут в рабство — делали все, лишь бы не проливать зря кровь и сберечь жизни своих, русских солдат от случайного удара в спину.

Но османы, даже израненные, даже оказавшись в глухом кольце чужих штыков, с фанатичным упрямством скалили зубы, обнажали клинки и бросались в последнюю атаку.

Таких отчаянных смертников безжалостно уничтожали. И здесь, в тесноте кровавой корабельной свалки, в дело вступало весьма специфическое оружие — легкие скорострельные арбалеты. Как ни странно, на сверхкоротких дистанциях, в гуще своих и чужих тел, где легко было зацепить товарища, болт из многозарядного самострела (которых, увы, на всех не хватало) оказывался куда более точным и действенным аргументом, чем дающий осечки однозарядный кремневый пистолет. Стальные стрелы с глухим стуком прошивали фанатиков насквозь.

А тем временем к месту расправы, взбивая воду кровавой пеной, рвались остальные русские галеры. Гребцы рвали жилы, проверяя свои мускулы на пределе человеческой выносливости — черноморская стая спешила присоединиться к своему первому победному пиру.

Турецкие капитаны с леденящим ужасом осознавали: если они сейчас ввяжутся в эту кровавую свалку, пытаясь спасти флагман, то неизбежно окажутся в безнадежном меньшинстве. Русские галеры, подгоняемые яростным ритмом барабанов, стягивались к месту расправы куда быстрее, чем, попавшие в ветряную ловушку, османские суда могли выстроить линию баталии.

Поэтому единственным выходом для турок оставалось позорное бегство. Иначе их ждала такая же бесславная гибель под безжалостной русской картечью. Развернуть корабли, укрыться в порту Хаджибея и попытаться запереть гавань — вот и весь их жалкий план спасения.

Береговых батарей и мощных каменных фортов у турок в этом городе было ничтожно мало — всего три. Русская эскадра вполне могла бы обойти их сектора обстрела, не страшась получить фатальные пробоины ниже ватерлинии.

Но даже бегство превратилось в катастрофу. Охваченные паникой турецкие капитаны ломали строй, их корабли чуть ли не наваливались друг на друга, а было и два тарана, с треском рей и сломом такелажа. Тяжелым парусникам, всецело зависящим от ветра, приходилось мучительно долго выгребать на разворот. А этот же самый ветер сейчас туго надувал марсели русской парусной эскадры, которая стремительно и неотвратимо шла османам наперерез.

Шанс спастись был лишь у турецких галер, не зависимых от ветра. Одна из них, бешено молотя воду веслами, вырвалась из общей кучи и почти ушла в сторону спасительного берега. Но от русской эскадры вдруг отделился хищный, самый скоростной шлюп. Поймав свежий шквал, он легко перерезал курс галере, с ходу, прямо сквозь пороховой дым, выплевывая в нее чугунные ядра из своих немногочисленных, но убийственно точных пушек.

На марсах шлюпа уже ждали своей минуты русские штуцерники. Дистанция была запредельной — не менее четырех сотен шагов. Но первый же удачный залп стрелков, пущенный скорее на удачу, взял свою первую кровь, выбив кого-то из надсмотрщиков. Османская галера дрогнула и стала резко сбавлять ход. А может, просто иссякли силы невольников на веслах. Изможденные рабы, которых кормили впроголодь, не шли ни в какое сравнение с сытыми, двужильными и злыми русскими матросами, для которых тяжелейшая гребля была не проклятием, а суровой воинской работой.

Турецкую эскадру безжалостно поймали на противоходе. Грохот орудий слился в сплошной гул. Еще один вражеский фрегат, капитан которого решил дорого продать свою жизнь и сопротивляться до последнего, был взят на абордаж.

Соседние турецкие суда, думая лишь о собственном спасении, даже не попытались прийти ему на помощь. Два русских вымпела зажали обреченный фрегат в клещи. Да, они получили в борта несколько тяжелых ядер, поплатившись кровью матросов, но слитный залп тяжелых пушек и смертоносных карронад поставил в этом бою страшную точку.

С земляных валов Хаджибея за морским побоищем с нескрываемым, липким ужасом наблюдал турецкий гарнизон. Их надежда умирала прямо на глазах — корабли в заливе меняли турецкий флаг на Андреевский.

А со стороны степи к городу уже подходил сухопутный корпус фельдмаршала Саксонского. Русская пехота, покрытая серой пылью марша, даже не думая разбивать лагерь, с ходу начала штурм крепостных укреплений.

Катастрофа на море словно окатила защитников Хаджибея ледяной водой. Их боевой запал угас так же стремительно, как раскаленное ядро, которое со зловещим шипением исчезает в темной морской пучине. К вечеру, под грохот барабанов и треск пожаров, город пал. Важнейший логистический хаб, питавший турецкую перекопскую группировку, становился русским.

К полуночи над городом все еще висел удушливый запах гари. То здесь, то там в темноте сухо щелкали выстрелы — русские солдаты безжалостно выкуривали янычар, засевших в каменных пакгаузах и складах. Но битва была кончена. А в чудом уцелевшем доме бежавшего коменданта командующий корпусом Борис Августович уже неторопливо цедил трофейное французское вино.

Двери с грохотом распахнулись. В комнату фельдмаршала Саксонского, пропахший порохом, чужой кровью и соленым морем, словно степной вихрь ворвался контр-адмирал Змаевич. Его мундир был перепачкан копотью, но в глазах горел дикий, торжествующий огонь.

— Господин фельдмаршал! — рявкнул Змаевич с порога, криво и устало усмехаясь. — Как будем делить славу от этой победы? Славу от нашей общей победы!

Борис Августович усмехнулся. Всем своим видом он старался показать, что это не столь важно, хотя в глубине души его полководческое тщеславие несколько пострадало. Всё же лавры покорителя Хаджибея он намеревался пожать единолично.

Но Змаевич слишком уж быстро расквитался с турецкой эскадрой. Ещё до того момента, как русская пехота с тяжелыми боями прорвалась на узкие улочки городишки, абордажные команды, которых теперь все чаще называли морской пехотой, уже выбили янычар из прибрежной зоны и взяли под свой контроль порт.

— Боюсь, учитывая известное пристрастие нашего императора к флоту, большая часть лаврового венка достанется вам, — сказал Саксонский, примирительным жестом указывая контр-адмиралу на расшитые шелковые подушки рядом с собой.

— Вот же дикари, турки эти. Даже нормального стола у них нет. А я, признаться, не привык пить вино лежа, словно римский патриций, — проворчал Змаевич, неловко ерзая на подушках и пытаясь принять хоть сколько-нибудь удобное положение, не потревожив саблю.

— А я бы любому столу предпочел мягкие подушки в гареме самого султана! — рассмеялся Саксонский.

Змаевич ответил громоподобным, раскатистым хохотом, выплескивая весь тот адреналин и нервное напряжение, что скопились в нем за время этой кровавой карусели, растянувшейся на целый день.

— Думаю, мы с полным правом можем выпить за день рождения Черноморского флота, господин адмирал! — выждав, пока гость отсмеется, произнес Саксонский. В его голосе скользнула легкая, но искренняя зависть.

— Вы, верно, оговорились. Я всё же пока еще контр-адмирал, — голос Матвея Христофоровича дрогнул. Он с тщательно скрываемой надеждой посмотрел на зятя императора.

— Нет, мой друг, я не оговорился. Сейчас не стану искать в бумагах, допьем бутылку, и я лично покажу вам указ, который передал мне государь. На случай удачного боя… Вы провели блестящую операцию. Наголову разбили турецкую эскадру. И вам надлежит командовать флотом, который, как я понимаю, только за сегодняшний день прирос целыми двумя трофейными фрегатами.

— Ну, смею заметить, они не совсем целые, — как можно спокойнее ответил новоиспеченный адмирал Змаевич, огромным усилием воли заставляя себя не вскочить во весь рост и не заорать от восторга.

— Поврежденные мачты, думаю, почините, чтобы иметь хотя бы возможность дойти до Севастопольской бухты. Там уже должна стоять ремонтная база, а корабелы присланы государем из самого Петербурга. Так что подлатаетесь. Думайте лучше, где теперь команды на новые корабли набирать, — Саксонский поднял свой кубок и со звоном ударил им о кубок в руках Змаевича.

Они выпили, смакуя терпкое вино, и еще немного поговорили. Полководцы на удивление быстро и без споров сговорились о том, как именно должна быть составлена реляция о взятии Хаджибея. Написать следовало так, чтобы государь в Петербурге ясно понял: сухопутные и морские силы действовали в идеальном согласии, и оба командующих — истинные герои.

— Но почивать на лаврах вам нельзя. Отправите кого-нибудь с призами на Севастопольскую верфь, а сами не останавливайтесь. Вам надлежит еще немного поразбойничать на коммуникациях турок. Благо, для вас это занятие вполне родное, — с усмешкой сказал Борис Густавович.

Змаевич, находясь под колоссальным впечатлением от своего производства в полные адмиралы, даже не подумал обидеться на эту шпильку. Впрочем, сказано это было по-доброму. Командующий Черноморским флотом действительно был изрядным авантюристом, в чьей биографии имелись темные пятна, густо пахнущие корсарским ремеслом. Но, по правде говоря, у кого из отцов-основателей русского флота их не было? Тот же генерал-адмирал Крюйс в своей бурной молодости был отъявленным пиратом.

Да и важно ли это?

— С Днем рождения Черноморского флота! — прозвучал тост.

Перекоп

7 августа 1726 года

Перекоп.

7 августа 1726 года.

На одном из передовых редутов майор от артиллерии Матвей Афанасьевич Кудесов с огромным трудом скрывал свою хищную радость. Он смог! Он переиграл, он разгадал замысел этого чертова турецкого гения, командующего вражескими пушками Мехмет-паши.

Именно здесь, на чуть вогнутом внутрь, кажущемся уязвимым участке Перекопской линии обороны, турки клюнули на приманку и решили выкатить далеко вперед свои лучшие тяжелые орудия, чтобы подавить русские порядки перед атакой пехоты.

А ведь сколько порогов оббил майор, пока сквозь заслоны штабных генералов до самого фельдмаршала Матюшкина добрался, причем в обход фельдмаршала Ласси! Кудесов с картами и схемами в руках хрипло доказывал, что турки при генеральном наступлении, учитывая их новую хваленую тактику, обязательно будут использовать максимально придвинутую вперед артиллерию. Что иначе им просто физически не удастся поддержать штурм янычар, если эта лавина будет развиваться на всем огромном протяжении восьмикилометровой Перекопской линии. Огонь нужно концентрировать, и турки сделают это именно здесь. И майор оказался прав.

А после, в течении двух недель, Кудесов демонстрировал врагу, что артиллерии на этом участке не так, чтобы и много. Так, с десяток полевых старых пушек на версту. Это стоило жизни немалому числу русских воинов. И если бы план не сработал… И без того майор был в шаге от того, чтобы стать нерукопожатным.

И сейчас… Однако Кудесов невероятным усилием воли заставил себя отбросить эмоции и ликование. Нужно было работать. Так, как его жестко учили, как его переучивали мыслить нестандартно на ставшим уже легендарным и обрастающим таинственными слухами секретном Петербургском полигоне.

— Готовьте тяжелые осадные арматы! — перекрывая нарастающий гул турецких барабанов, рыкнул Кудесов. — Выдвигайте тяжелые единороги на аппарели! Воздушные бомбы приготовить! Фитили на стражу!

Сперва на батарее началась суета. Пушкари, понимая, что счет идет на секунды, хотели выполнить приказы майора как можно быстрее, потому действовали не совсем слаженно, сумбурно толкая тяжелые лафеты. Но очень быстро унтер-офицеры, сопровождая команды крепким матом и ударами тростей, навели железный порядок. Был взят тот самый многократно отработанный на учениях темп: выкатывание тяжелых орудий на позицию, зарядка, наводка.

Сработали так слаженно, что еще до того момента, как турецкие пушкари Мехмет-паши стали забивать пороховые заряды в свои выдвинутые вперед пушки, нацеленные на гребень русского земляного вала, — над степью грохнули первые слитные выстрелы русских тяжелых «армат».

Это было поистине устрашающее боевое орудие, созданное русскими инженерами на базе тяжелой осадной мортиры. Огромный, отлитый из лучшей меди ствол стрелял чудовищным 36-фунтовым ядром. Сама по себе эта мортира была похожа на неуклюжего бронтозавра и являлась неким техническим подражанием старой османской артиллерии, которая (до недавних реформ, проводимых приехавшими в Стамбул французами) была крайне массивной. Раньше турки рассчитывали скорее на внешний вид, ширину и величие стволов, призванных устрашать врага, чем на реальную точность и эффективность поражения.

По-хорошему, в полевом сражении такие неповоротливые мортиры русской маневренной армии были почти не нужны. Урона живой силе противника они причинить не могли — тяжело заряжать, сложно наводить. Если только не метать ими бомбы при осаде каменных крепостей.

Но вот когда на Петербургских заводах были изобретены и поставлены на поток секретные «воздушные бомбы» — снаряды с дистанционным взрывателем, рвущиеся прямо над головами врага, — то эти тяжелые мортиры вдруг обрели вторую жизнь. Они стали невероятно эффективным, смертоносным средством доставки огромных боеприпасов, щедро поливающих порядки противника свинцовым дождем осколков с небес. И сейчас туркам предстояло испытать этот огненный дождь на себе.

— Ба-бах! Ба-бах! Бах! — оглушительно, перекрывая рев турецких барабанов, рявкнули русские мортиры-арматы. Земля под ногами дрогнула.

В воздухе — может, и не прямо над головами вражеских пушкарей и османских офицеров, но в убийственной близости от них — с чудовищным грохотом стали разрываться огромные чугунные бомбы, начиненные немыслимым количеством поражающих элементов.

И не только стандартной свинцовой картечью. Всё, что Южная группировка русских войск могла пустить на металлолом, шло в дело. Если в походной кузне гнулся старый гвоздь или ломалась подкова — их не выбрасывали. Рубили на куски, нарезали зубилами, щедро добавляли в бомбы, перемешивая с порохом. И сейчас в раскаленном степном воздухе с визгом разлеталось немыслимое количество рваного металла. Он с жутким свистом резал плоть, пробивал кожаные доспехи, впивался под кожу и рвал внутренние органы турецких артиллеристов в кровавые клочья.

Но этот первый удар мог бы стать по-настоящему сокрушающим, если бы майор Кудесов, командующий всей артиллерией четвертого участка обороны, за переживаниями, адреналином и профессиональным счастьем от начала долгожданного боя не забыл проконтролировать угол наклона тяжелых стволов.

Увидев, что часть зарядов разорвалась слишком высоко и чуть в стороне, не причинив туркам максимального урона, старший артиллерийский офицер с проклятиями лично бросился к ближайшей мортире. Оттолкнув растерявшегося канонира, Кудесов схватил тяжелый деревянный молот и стал яростно подбивать клинья под казенник ствола. Он до боли в глазах всматривался вдаль, сквозь густой пороховой дым, на глаз прикидывая, насколько еще нужно опустить тяжелую мортиру, чтобы следующая секретная воздушная бомба разорвалась не в облаках и не перелетела турок, а ударила точно там, где нужно — прямо над их незащищенными головами.

— Заряд — три четверти от полного! Трубки подрезать! — хрипло скомандовал майор. Перед этим он на секунду выхватил из-за пазухи затрепанную маленькую артиллерийскую книжку, на страницах которой химическим карандашом были сделаны пометки после тайных полигонных пристрелок. Цифры сошлись.

Турки внизу еще не успели оправиться от шока после первого разрыва. Два тяжелых осадных орудия у них уже были заряжены, расчеты стояли с дымящимися фитилями, ожидая лишь взмаха сабли командира на ответный залп. Но именно в этот момент, со стороны ощетинившихся штыками защитников Перекопа, с шипением вылетели еще пятнадцать огромных черных сфер с шипящими запальными трубками.

Вторая волна воздушных бомб взорвалась именно там, где рассчитал Кудесов. Со стороны это выглядело чудовищно и величественно: могло сложиться полное ощущение, что небесная твердь вдруг обрушилась вниз, лишь на один миг приблизившись к земле, и безжалостно сплющила, раздавила в кровавое месиво всё живое, что еще минуту назад бегало возле орудий и готовилось воевать во имя султана.

На том самом месте, куда турки столь опрометчиво (хотя у Мехмет-паши и были на то тактические надежды) выдвинули свои лучшие батареи, живых почти не осталось. Уцелели лишь тяжелораненые, да, быть может, десятая часть оглушенных счастливчиков, которые в момент разрыва оказались за лафетами или упали так удачно, что основную тяжесть роя русской шрапнели приняли на себя тела их разорванных товарищей. Вражеская батарея перестала существовать, превратившись в кладбище разбитых пушек и растерзанных людей.

— Вот так! Учись, сынки! — Кудесов хищно оскалился, вытирая покрытое пороховой копотью лицо тыльной стороной ладони. — А теперь — готовьте полевые «единороги» к выдвижению! Снимать с тормозов! Выставлять и готовить «бочки-каронады».

Но младшие офицеры батареи посмотрели на своего командира с нескрываемым ужасом и недоумением. Это было не просто странно — по всем уставам было физически невозможно выдвигать легкую артиллерию вперед, за спасительный земляной вал, прямо навстречу надвигающейся многотысячной лавине янычар. Даже те из офицеров, кто вместе с майором прошел жестокое обучение на секретном петербургском полигоне, сейчас крайне скептически и с затаенным страхом отнеслись к этой безумной идее.

— Готовым надо быть! Выкатывать на аппарели, но за бруствер мы выдвинемся лишь тогда, когда наша пехота пойдет в контратаку! — словно втолковывая прописные истины нерадивым ученикам, которые не смогли разгадать простейшую загадку на уроке тактики, усмехнулся майор Кудесов.

Офицеры с облегчением выдохнули и смущенно заулыбались. А ведь в строю действительно не нашлось никого, кто бы ни подумал в первую секунду, что их отважный командир окончательно сошел с ума от пороховых газов.

Тем временем на стороне противника, перед разгромленным четвертым участком русской обороны, турки замялись. Удар шрапнели был настолько опустошающим, что расчетное время выхода османских штурмовых колонн оказалось непоправимо сорвано.

Прямо сейчас, с высоты вала, русским офицерам в подзорные трубы было отлично видно: всеобщего, монолитного штурма у турок не получается. Наступающий фронт оказался разорван. Как минимум полтора километра Перекопской линии не оказались под давлением вражеской пехоты. А значит, русские генералы получали драгоценное время и могли беспрепятственно маневрировать своими резервами вдоль линии огня, перебрасывая полки на угрожаемые направления.

Наверное, именно эту страшную тактическую правду вдруг осознал оставшийся в живых турецкий командир на этом участке. Ибо вопреки здравому смыслу, не дожидаясь поддержки молчащей артиллерии, с перекошенным от отчаяния лицом, он взмахнул кривой саблей и погнал свои пехотные таборы вперед, прямо на уцелевшие русские пушки. На верную смерть.

— Рано! — гарцующий вдоль линии обороны генерал-майор кричал на разрыв голосовых связок. — Кудесов, рано! Турки идут второй волной на штурм. Не выдвигай пушки!

Майор судорожно всматривался в зрительную трубу и не мог увидеть, что в действительности происходило у турок. Мало того, что еще не осела даже поднятая взрывами и людьми пыль, ветер не унес остатки пороховых облачков, так еще и османы сделали все, чтобы скрыть число своих штурмовых отрядов. До поры идущие на приступ воины прятались в траншеях и за турецкими брустверами.

А вот теперь, только через минуты три после приказа генерал-майора, стало понятно, особенно если ожидать именно этого, что турки выходят-таки на второй заход. И вторая волна как бы не больше первой.

— Как там, в обучении при штабе на Полигоне говорили? — не кому лично, а так, словно бы самого себя, спрашивал майор Кудесов.

Но неожиданно, за спиной у себя получил четкий ответ:

— Перманентный штурм, с расчетом на недостачу у обороняющихся боеприпасов, худую работу интендантов, успокоение после первой волны, — сказал человек без знаков отличий и даже без недавно введенных погонов. — Майор, я комиссар третьего ранга Резцов. Прибыл к вам и с пополнением. Бочки, воздушные бомбы… У нас есть агентурные данные, что именно здесь турки будут пробовать прорывать оборону, все остальные участки — отвлечение.

— Не скажу, что рад вашему участию, — осклабился Кудесов.

— Я только привел подкрепление, — улыбнулся Резцов, при этом выставил вперед руки. — Боже упаси в ваши дела лезть.

— Прошу извинить…

— Бывает… Но полноте. Похоже, что вторая часть спектаклю начинается, — сказал представитель комиссариата Южной армии.

И тут дикий, многоголосый рев тысяч глоток взмыл над выжженной солнцем степью, на мгновение заглушив даже стоны умирающих и гул далекой канонады. Османская пехота, взбивая сухую крымскую землю в густую, удушливую желтую пыль, лавиной покатилась на передовые русские укрепления.

Это был порыв обреченных, страшный в своей фанатичной слепоте и отчаянии. Впереди, размахивая потускневшим в пороховом дыму клинком, бежал тот самый турецкий командир, чей расшитый золотом мундир уже покрылся серой гарью и пятнами чужой крови. Турки шли густой, плотной массой, надеясь смять две передовые линии обороны одним чудовищным натиском, утопить защитников в собственной крови и на плечах отступающих ворваться на главный вал.

Но на передовых позициях их ждали. Русские стрелки, укрытые за брустверами Первой линии, сохраняли ледяное, почти жуткое спокойствие. Это были не те зеленые воины, которыми многие из них еще являлись всего-то год назад. Уже опытные бойцы.

Кому ранее скажи, что можно так быстро готовить опытных бойцов, то ни в жизнь не поверили бы. Но, нет… можно. И не только система обучения была важна, новаторская, интенсивная, с новым, психологическим даже подходом… И не мотивация бойцов, ставшая поистине огромной — ведь можно через десять-двенадцать лет закончить службу и стать уважаемым, не бедным человеком со своей землей. И кем ты демобилизуешься — очень важно. Выплаты существенно отличаются. А если еще и кавалером солдатского Георгия, или с медалью «За Отвагу»…

Больше всего, быстрее всего, из вчерашнего новобранца взрастает профессионал на войне. Вот уж где интенсивная подготовка. А Россия постоянно воюет в последние полтора года. Да и раньше… Так что стрелки русские — профессионалы, пусть по большей части и выглядят молодо. Ну так совсем же другие критерии к физической форме предъявляются. Вот и молодеют.

Между тем, русские офицеры с обнаженными шпагами уже мерили шагами дистанцию, вглядываясь в надвигающуюся желто-серую тучу. Когда до первых рядов атакующих оставалось не более трехсот шагов, по траншеям прокатилась короткая, рубленая команда. Над брустверами выросла щетина стволов. Грянул первый, безукоризненно слитный залп.

Новые пули — тяжелые, конической формы, вгрызающиеся в цель с невиданной доселе баллистической мощью — с визгом распороли плотный, пропахший потом и порохом воздух. Эффект был чудовищным. Обладая колоссальной пробивной силой, эти пули не просто валили с ног: они прошивали плотные османские таборы насквозь.

Остроносый свинец ломал кости, разрывал плоть и пробивал тела сразу двоих, а то и троих атакующих подряд. Передний край турецкой волны словно наткнулся на невидимую стальную стену, брызнув багровым. Люди падали сотнями, спотыкаясь о мертвых, но задние ряды, гонимые первобытной яростью и страхом, безжалостно топтали своих же раненых, продолжая слепо рваться вперед.

Именно в этот момент на стыке первой и второй линий разыгралась трагедия, навсегда вписанная кровью в историю полка. На левом фланге передового редута, там, где земляной вал был сильно поврежден утренним артобстрелом, османам удалось нащупать слепую зону. Пользуясь пересохшим руслом ручья, отборный отряд янычар в несколько сотен сабель подобрался вплотную к позициям сводной роты капитана Неверовского.

Турки хлынули в пролом с неистовым воем, размахивая кривыми ятаганами. Если бы они прорвались за бруствер, вся система отхода Первой линии была бы смята, и сотни русских солдат оказались бы отрезаны от главного вала. Неверовский, молодой офицер, но с посеребренными пеплом волосами, понял это в долю секунды.

— Рота, отходить к ложементам второй линии! Живо! — сорванным голосом заорал он. — Первый взвод, гренадеры! Ко мне, братцы! Держать горловину!

Двадцать высоких, плечистых ветеранов, не раздумывая ни секунды, сомкнули штыки вокруг своего командира, перегородив пролом. Как же… получалось, что сюда-то пушки не добивают, небольшая излучина, меньше ста метров. К Неверовскому уже отправлены три штурмовых роты на помощь. Но время… оно велось не минуты, на секунды.

Завязалась страшная, безмолвная рукопашная рубка. Неверовский отбил удар ятагана, выстрелил в упор из пистолета в лицо огромному турку, и тут же получил скользящий удар саблей по плечу. Гренадеры дрались с первобытной яростью, работая штыками и тяжелыми прикладами.

Они падали один за другим, истекая кровью, скользили на внутренностях врагов, но не отступали ни на шаг. Капитан, уже раненный в грудь и ногу, опустился на одно колено, но продолжал отбиваться обломком шпаги, пока вражеская пуля не оборвала его жизнь. Их было всего два десятка против сотен, они погибли все до единого в этой страшной мясорубке, но те драгоценные четыре минуты, которые они выиграли своей смертью, позволили остальным частям передовой линии организованно, без паники, отойти под защиту главных батарей.

А когда русская пехота очистила сектор обстрела, свое веское, сокрушительное слово сказала новая артиллерия. С фланговых позиций и бастионов главного вала грозно рыкнули изящные бронзовые «единороги». Их длинные стволы выплюнули в затянутое дымом небо не привычные чугунные ядра, а новейший кошмар современной войны — воздушные бомбы-шрапнели.

Артиллеристы ювелирно рассчитали длину дистанционных трубок. Над головами бегущих в атаку османов, прямо в зените, один за другим начали расцветать пухлые, иссиня-черные облака разрывов. Время словно замедлило свой бег. Оглушительный, сухой треск рвущегося в воздухе чугуна слился в единый симфонический аккорд смерти. На штурмовые колонны сверху обрушился безжалостный свинцовый ливень.

Сотни, тысячи круглых шрапнельных пуль вперемешку с раскаленными, рваными осколками корпусов с воем секли пехоту, не оставляя ни единого шанса на спасение. Людей рвало на куски, срывало чалмы вместе с головами, перерубало древки знамен. Земля стонала, превращаясь в дымящееся кровавое месиво. Удар шрапнели был настолько плотным и опустошающим, что целые таборы растворялись в этом стальном шторме, превращаясь в груды изувеченного мяса.

И все же, движимые абсолютным отчаянием, горстки выживших сумели прорваться через этот ад. Перешагивая через скользкие трупы своих братьев, ослепшие от пороховой гари, глухие от разрывов, они вырвались к отвесному скату главного, последнего вала Перекопской линии. Тот самый турецкий командир, чудом уцелевший под шрапнелью, с безумным хрипом вскарабкался на земляную осыпь. За ним, цепляясь окровавленными пальцами за сухую траву, лезли сотни обезумевших солдат.

— Не робей, браты! — кричали, подбадривая друг друга унтеры тех штурмовых рот, которые прибыли к месту турецкого прорыва.

Вновь звон металла, снова смертельные танцы, брызги крови, отрубленные конечности, крики раненных и ор идущих в атаку бойцов. Без каких-либо компромиссов, не думая даже, что можно отступить, турецкие янычары рубились с русскими штурмовиками.

Преимущество, небольшое и не в числе, а в психологии, было на стороне русских. Турки же были уверенны, что уже без серьезного сопротивления способны взойти на главный вал. Они думали, что это финал. Они верили, что сейчас ворвутся на батареи и начнут мстить, топя русских артиллеристов в крови.

А тут еще и русские бойцы, да такие, что не каждый янычар, воспитывающееся с мальства, может справиться и в рукопашной.

Но когда ветер с Сиваша чуть разогнал дым на вершине вала, турецкий командир замер, парализованный ужасом. Перед ним не было испуганной пехоты. На него, из сумрака расширенных амбразур, в упор, на дистанции пистолетного выстрела, смотрели черные, короткие и невероятно широкие жерла флотских каронад. Эти чудовищные орудия ближнего боя были сняты с кораблей и установлены на прямую наводку специально для этого момента.

Короткий, безжалостный взмах офицерской шпаги. Громовой раскат, от которого содрогнулась сама твердь Перекопа.

Десятки каронад одновременно выблевали из своих бездонных глоток пуды тяжелейшей, крупной картечи. Огненный смерч, вырвавшийся с вершины вала, в одну секунду стер с лица земли все, что еще двигалось на склоне. Картечь смела людей, как гигантская стальная коса срезает гнилую солому, срывая мясо с костей, разрывая тела пополам. Когда грохот стих и дым развеялся, на склоне главного вала не осталось ни одного живого турка — лишь сплошной багровый ковер, медленно стекающий в ров. Штурм захлебнулся в крови окончательно.

Остатки штурмовых русских рот выдвинулись вперед, стремясь вновь занять Первую линию. Они шли, как всадники Апокалипсиса, не оставляя за собой живых врагов. Зачищали всех, без сожаления, которое их учили прятать. Но в этот раз, когда бойцы стольких потеряли… Они были злы, они не собирались плодить пленных, а мертвых вражин похоронят, вернее, сожгут, сколько бы их не было. Да хоть бы и все сто семьдесят тысяч, или сколько сейчас турок?

Но не только этот участок обороны ожил и началось контрнаступление. Тяжелый, сизый дым от залпа каронад еще не успел осесть на растерзанные склоны главного вала, как над Перекопской линией взмыл пронзительный, серебристый и требовательный голос полковых труб. Мелодия атаки разорвала повисшую было секундную тишину. Русские не собирались давать врагу ни мгновения на передышку. Пришло время пожинать плоды этого кровавого утра.

Из-за брустверов, из проходов между редутами и из ворот полевых укреплений, словно стальные ручьи, хлынули русские батальоны. Они на ходу разворачивались в широкие, монолитные линии, ощетинившиеся хищным лесом граненых штыков. Под мерный, глухой рокот барабанов пехота двинулась вперед, чеканя шаг. В этом неумолимом, механическом ритме наступающей армады крылась леденящая душу угроза.

Русские шли прямо по еще дымящемуся ковру из человеческих тел, оставляя позади залитый кровью главный вал. Те немногие османские штурмовики, кто чудом выжил в шрапнельном и картечном аду, теперь в панике бежали прочь, бросая оружие и знамена. Но спасения не было.

Первая линия наступающих двигалась безостановочно, хладнокровно добивая раненых и стреляя в спины бегущим. Если обезумевший от боли и ярости янычар пытался подняться с земли, сжимая сломанный ятаган, его тут же безмолвно и деловито пригвождали к земле тяжелым штыком, и строй, не сбивая шага, переступал через дергающееся тело.

Однако впереди, за полосой мертвого пространства, измазанной гарью и кровью, чернели амбразуры главной османской батареи. Турки спешно откатывали орудия, готовясь встретить наступающих убийственным огнем. Русские генералы прекрасно понимали: идти церемониальным маршем под жерла пушек — значит обречь полки на бессмысленную гибель.

Когда до османских редутов оставалось менее четырехсот шагов — дистанция прямого, самого страшного артиллерийского выстрела, — барабанный бой внезапно оборвался. Офицеры, скачущие на флангах, взмахнули клинками.

— В штыки! С Богом, братцы! Бегом… Марш!! — многократно усиленный эхом, прокатился над степью приказ.

И тогда русская линия сорвалась с места. Тысячи солдат, наклонив примкнутые штыки, издали оглушительное, первобытное «Ур-р-р-а-а!», от которого, казалось, содрогнулось само небо. Они бежали, с каждым шагом наращивая скорость, превращаясь в стремительную, всесокрушающую лавину зеленого сукна и сверкающей стали. Земля гудела под тяжестью их сапог.

— Бах-ба-бах! — не все, немногие, но все же турецкая артиллерия тоже сказала свое словно, посылая картечь в наступающие русские порядки.

Не было бы той ловушки, устроенной Кудесовым, зарядов у турок оказалось куда как больше. И чем бы все это закончилось… Одному Господу Богу и известно. А так…

В турецких траншеях вспыхнула паника. Артиллеристы лихорадочно подносили пальники к затравкам. Вдоль вражеского фронта еще прокатилась цепочка огненных вспышек, и над степью грянул нестройный, рваный залп. Воздух с визгом распорола чугунная картечь и цельные ядра.

Свинцовый шквал вновь ударил в бегущие русские ряды, вырывая из них целые просеки. Солдаты падали, разорванные пополам, обезглавленные, с оторванными конечностями. Багровые брызги щедро окропили пожелтевшую траву. Умывшись кровью, русские полки на мгновение дрогнули, но тут же сомкнули ряды, перешагивая через убитых товарищей, и побежали еще быстрее, с искаженными от ярости лицами.

Залп османов оказался отчаянным, но фатально слабым. Их передовые и самые мощные батареи были либо подавлены в ходе утренней контрбатарейной борьбы, либо брошены при отступлении. Того плотного, сплошного огневого вала, который мог бы остановить бегущую пехоту, не получилось. Турки просто не успели перезарядить свои пушки для второго выстрела.

Русская лавина преодолела последние десятки метров и с ходу, с неистовым ревом, обрушилась в турецкие окопы и артиллерийские редуты.

Началась безжалостная, чудовищная резня. В тесном пространстве между тяжелыми бронзовыми пушками закипел рукопашный бой, где не было места ни пощаде, ни маневрам.

Русские гренадеры орудовали штыками с пугающей методичностью, вспарывая животы и пробивая грудные клетки. Турки, понимая, что бежать некуда, дрались с отчаянием обреченных. Артиллеристы, не успевшие выхватить кинжалы, отбивались тяжелыми деревянными банниками, пытались задушить нападающих голыми руками. Кровь хлестала на раскаленные стволы орудий, закипая с шипением и наполняя воздух тошнотворным запахом горелого мяса.

Один из русских унтер-офицеров, получив пулю в живот, рухнул прямо на турецкого пушкаря, зубами вцепившись ему в горло. Рядом рослый пехотинец с размаху опустил окованный железом приклад ружья на расшитую чалму вражеского офицера, проломив череп с влажным хрустом. Бойня у пушек была быстрой и страшной. Спустя всего десять минут над захваченными редутами взметнулись пробитые пулями русские знамена, а уцелевшие турки, обезумев от ужаса, бросились бежать вглубь полуострова, преследуемые неумолимо наступающей пехотой.

Но сражение только начинало раскручиваться. И уже шли сотни сипахов к месту русского прорыва, чтобы опрокинуть русских. Но и русское командование заготовило врагу много чего…

Перекоп.

7 августа 1726 года.

Перекоп.

7 августа 1726 года.

Арташес Дадян начинал нервничать. Он вел беседы, но чем дальше двигалась кавалькада, тем более заинтересовано смотрели на них бойцы турецкой армии. Ему казалось, что все обо всем уже знают. Ресурс мужества у него был конечным.

И тут, он даже не понимал, как произошло, но сорвался внезапно, с силой давай хлестать коня по бокам. Никаких условных знаков, никакого согласованного тайминга. Нервы аристократа, натянутые до предела, лопнули со звоном, отдавшимся где-то в висках.

Он ударил еще и шпорами в бока своего великолепного анатолийского жеребца, выжимая из животного всю первобытную ярость и силу. Конь рванул на север, в сторону спасительной степи, туда, где за горизонтом ждали русские разъезды. В плане этого не было — точку невозврата должен был определить старший группы, но страх оказался сильнее инструкций.

Тот самый мрачный телохранитель, чьего настоящего имени не помнил уже ни он сам, ни секретные архивы в Петербурге, лишь проводил беглеца тяжелым, немигающим взглядом. Для всех он был просто Корсунь — безликий инструмент Империи, тень, призванная дирижировать этой операцией.

Он лично готовил этого «золотого мальчика» к миссии, но даже Корсунь, матерый агент, не знал всей глубины геополитической игры. Он не ведал, что прямо сейчас, пока здесь на брустверах льется кровь, в глубоком тылу невидимые посланники Неплюева уже ударили по рукам с патриархами клана Дадянов.

Финансовая империя армянского рода, предчувствуя крах Османов, или собственную опалу. А скорее всего, скоро султану понадобится много денег и придется платить… Так что семья спешно выводила свои колоссальные активы в Россию, изящно продавая стамбульские дворцы через цепочки подставных лиц. Пути отхода для капитала были уже выстроены. Арташес был лишь ценной пешкой, чья внезапная паника сейчас могла порушить идеальную шахматную партию.

Но Корсунь не знал паники. Глядя, как элитный скакун разрезает степной ветер, унося Дадяна прочь, командир диверсантов едва заметно, на долю дюйма, склонил голову. Этого хватило.

Хлесткий, сухой звук, похожий на треск рвущегося плотного шелка, потонул в далеком гуле канонады. Короткие, тяжелые арбалетные болты нашли свои цели с пугающей хирургической точностью. Кто-то из пушкарей Мехмета беззвучно вывалился из седла в дорожную пыль, другие так и остались висеть на луках, страшно запрокинув головы и запутавшись в стременах. Эскорт главного артиллериста перестал существовать за три секунды, не успев даже положить ладони на рукояти ятаганов.

Сам Мехмет-паша не успел даже повернуть шею. Корсунь, слившись в единое целое со своим конем, совершил резкий, отработанный годами вольт. В его руке блеснула не сталь, а тугая сыромятная кожа. Увесистый кистень, на конце которого вместо смертоносного шипованного шара был плотный мешок с мокрым песком, с глухим хрустом обрушился на висок турка.

Удар был безжалостным, сильнейшим, такой, что и убить мог бы — он вышиб из паши дух, погрузив гения траекторий в спасительную, вязкую темноту небытия. Жизнь самого ценного «языка» в этой войне была сохранена.

Бесчувственное тело командующего мгновенно подхватили на лету. Мехмета, словно тяжелый куль с зерном, перебросили поперек седла самой выносливой лошади, намертво приторочив ремнями. Фаза захвата завершилась. Настало время скорости.

Диверсанты сорвались с места, уходя в открытую, продуваемую ветрами степь. Здесь, на правом фланге, османская оборона представляла собой свидетельство катастрофической гордыни: редкие рогатки да наспех вырытые волчьи ямы, замаскированные сухой травой, чтобы ломать ноги наступающим коням.

Полноценных редутов просто не существовало. Великий визирь и чванливые командиры сипахов считали возведение окопов против конницы личным оскорблением. В их воспаленном от собственной значимости сознании турецкая кавалерия — особенно после заката эпохи польских крылатых гусар — оставалась абсолютным, непобедимым властелином пустошей. Они искренне верили, что русские не бросают всадников в атаку лишь из животного страха быть изрубленными в капусту. Эта непростительная спесь сегодня стоила им всей артиллерии.

А далеко впереди, глотая горькую пыль оперативного простора, Арташес Дадян гнал своего загнанного в мыло жеребца к спасению. Он уже различал в мареве севера темную, пульсирующую полосу. Это выходила на позиции русская иррегулярная кавалерия, сливаясь со степными казачьими сотнями в единый стальной океан.

Не менее сорока тысяч сабель. Этот живой вал только начинал свое движение, перетекая из шага в рысь. Напряжение висело в воздухе такой плотности, что его можно было резать клинком. Никто — даже сами командиры сотен, вглядывающиеся в пылевые бури на горизонте — до сих пор не знал наверняка: станет ли этот маневр лишь изощренной кровавой иллюзией для отвлечения резервов, или прямо сейчас перерастет в сокрушительную лавину, которая снесет турецкий лагерь с лица земли.

Арташес Дадян, блестящий финансист и прирожденный ростовщик, умел читать язык цифр, графиков и долговых обязательств. Он мог хладнокровно разорить торговый дом или договориться о процентах с султанским казначеем, не моргнув глазом. Но там, где заканчивалась власть векселей и начиналась власть стали и пороха, его утонченная натура дала сбой.

Ему просто не хватило первобытного мужского духа, той мрачной армейской решимости, которая заставляет человека шагать под пули. Его панический, никем не санкционированный рывок к свободе, когда он проскочил мимо передовых турецких пикетов, выставленных для наблюдения за степью, посеял хаос.

Рота турецких пехотинцев, скучавшая на импровизированном блокпосту, пришла в движение. Завидя летящего на всех парах всадника, а за ним, с небольшим отставанием, — монолитную группу прекрасно вооруженных людей, спешащих на выход, солдаты начали судорожно забивать порох в стволы мушкетов. Многие в горячке решили, что это элитная полусотня янычар преследует какого-то высокопоставленного дезертира.

Однако, когда отряд Корсуня, согласно тщательно выверенным разведданным, втянулся в узкий проход между холмами, прогремели выстрелы. Огонь был вялым, спорадическим — стреляли лишь те несколько турков, у кого внезапно прояснилось зрение. Сквозь пыль они разглядели не погоню, а безвольно висящее поперек седла тело в богатых одеждах османского паши. Тело, которое у них на глазах нагло воровали и увозили в сторону русских позиций.

Возможно, Фортуна, капризная богиня войны, решила, что эта невероятная по своей дерзости операция, готовившаяся недели, проходит слишком уж гладко. Свинцовые пули, пущенные дрожащими руками, нашли свои цели.

Один из русских диверсантов, молодой парень с казачьим чубом, сейчас спрятанный под чурбаном, получил пулю в шею и вылетел из седла уже мертвым. Второй, схватившись за пробитую грудь, не удержался на галопе, рухнул на камни и проломил череп, отправившись на суд Божий следом за товарищем.

Третий боец, получив пулю в бедро, со стоном сполз в дорожную пыль, но остался жив. И это было самым страшным. В его ситуации смерть была бы милосердием. Теперь его ждали застенки османской контрразведки. Из него будут вынимать душу медленно, с наслаждением, применяя весь арсенал изощренных пыток, накопленный Империей за века. И даже если он сломается сразу и расскажет всё, что знает, ярость за похищение генерала будут вымещать на его теле долго и страшно.

Турки организовали погоню, но вяло и с опозданием, когда диверсанты оторвались уже на полверсты. Это был скорее спектакль для начальства, чтобы в докладах можно было написать о «героическом преследовании». Но стоило сипахам вылететь за гребень очередного степного увала, как они намертво вкопали коней в землю.

Из-за волнообразных перекатов ковыльной степи навстречу им поднималась армада. Это была не просто толпа всадников, а четко организованные, бесконечные линии конницы, уходящие за горизонт. Русская кавалерия разворачивалась для удара.

И хотя штандарты трепетали и российские в том числе, лица под малахаями и меховыми шапками были суровыми, степными. Основу этого живого цунами составляли башкиры с их страшными луками, калмыки на низкорослых выносливых лошадках, вооруженные ногайцы и даже крымские татары — те из них, кто прагматично предпочел служить белому царю, получить русское дворянство и крепкие земли, чем искать легкой жизни в умирающей Османской империи.

Корсунь, не сбавляя бешеного галопа, выхватил из-за пазухи свернутый российский триколор. Ловким, привычным движением он насадил его на древко притороченного к седлу копья и вскинул вверх. Полотно рванулось на ветру, словно маяк. Русские дозоры пропустили отряд без единого выстрела. Убежавшего далеко вперед Дадяна тоже не тронули.

Но внутри Корсуня сейчас бушевал ад. Он смотрел на спину армянина, и его руки сжимали поводья с такой силой, что хрустели суставы. Столько недель подготовки! Ради того, чтобы незаметно провести этих людей в турецкий лагерь, на другом участке фронта русским пластунам пришлось в полной тишине, ножами, вырезать целую роту турецких дозорных.

Потом его диверсанты, переодетые в трофейные мундиры, имитировали смену караула, по два-три человека растворяясь в лабиринтах палаток стотысячной армии. Никто не дрогнул, никто не прокололся. И всё это ради чего? Ради того, чтобы этот трусливый банкир сорвался в истерику на финишной прямой?

Ценой этой истерики стали жизни трех его лучших людей. Трех парней, которых Корсунь лично искал по станицам и острогам, выкупал из каторги, учил рукопашному бою и искусству выживания. Каждый из них был ему ближе, чем родной сын. Потерять их в честном бою, где за каждую каплю их крови враг платил бы ведром своей — это одно. Но потерять их так нелепо, от случайных пуль, из-за трусости толстосума — это выжигало душу дотла.

Когда Корсунь, придерживая тяжело дышащего коня, поравнялся с Дадяном, тот посмотрел на командира испуганными, жалкими глазами. В них читалось извинение. Корсунь не сказал ни слова. Не было ни криков, ни упреков. Короткий, страшный по своей силе и точности удар кулаком в челюсть просто снес Арташеса с седла. Хрустнула кость, армянин мешком рухнул в ковыль, подняв облако пыли.

И командиру диверсантов было глубоко наплевать, что этот человек стоил больше миллиона рублей серебром.

А за их спинами степь уже пришла в движение. Коротко и резко запели медные горны, отдавая приказ к атаке. Сорок тысяч всадников перешли с рыси на галоп. Земля содрогнулась, исторгая из себя глухой, утробный гул, который заставил турецких преследователей в ужасе развернуть коней. Лавина из сотен тысяч копыт, стали, копий и яростных криков рванулась вперед, превращаясь в неудержимое цунами, готовое смыть османские редуты и утопить империю в крови. Великое сражение переходило в свою финальную, самую страшную фазу.

Сражение стремительно набирало обороты, превращаясь в ревущую, ненасытную мясорубку. Степь гудела, вибрировала под ногами, отплевываясь фонтанами жирной земли и разорванных человеческих тел.

Там, на своем привычном наблюдательном пункте, фельдмаршал Ласси принял решение, которое многие позже назовут спорным, но в ту секунду оно казалось единственно верным. Прорвавшись сквозь стену огня и стали, русские полки ворвались на первую линию турецкой обороны. Траншеи были завалены трупами, скользкая от крови глина мешала стоять на ногах.

— Оставаться на их позициях! Разворачивай! Разворачивай их орудия! — срывая голос, хрипел Ласси сквозь грохот разрывов, а связисты передавали знаками приказы, тут же отправляя вестовых в самое пекло.

Скоро солдаты, черные от пороховой гари, надрывая спины, разворачивали тяжелые турецкие пушки в сторону второй, главной линии врага. На отвоеванные брустверы спешно втаскивали фальконеты и карронады.

И тут турецкая артиллерия второй линии — этот поистине бич Божий — ударила с новой, чудовищной силой. Небо потемнело от чугуна. Как только русские батальоны попытались высунуться за пределы захваченных окопов и устремиться к главному лагерю Османов, их встретил сплошной, невыносимый шквал картечи.

Целые шеренги просто стирало в кровавую пыль. Видя, как захлебывается атака, Ласси приказал вгрызаться в землю. Он был расчетлив: турки непременно попытаются отбить свои батареи. Они решат, что русские выдохлись, захлебнулись собственной кровью, и попрут в контратаку.

И вот тогда Ласси встретит их огнем из их же пушек. Фельдмаршал еще не знал, что за спиной штабные офицеры уже начали цедить сквозь зубы прозвище «Генерал обороны». Кто-то вкладывал в это ядовитую насмешку, кто-то — невольное уважение, а кому-то просто хотелось хоть как-то окрестить командира, остановившегося в шаге от триумфа.

С другой стороны этого грандиозного театра смерти, сквозь густой, едкий дым, за маневрами Южной армии наблюдал фельдмаршал Матюшкин.

На его участке повисла вязкая, обманчивая пауза. Турки не предпринимали серьезных попыток атаковать его позиции. Так, редкая, ленивая артиллерийская дуэль, не приносящая ни вреда, ни пользы. Матюшкин, старый степной лис, тоже хитрил: он категорически запретил расчетам открывать огонь из новых, тяжелых орудий. Пусть османы думают, что у русских здесь лишь пара легких пушек. Пусть подойдут поближе, и вот тогда он развернет свою славянскую душу, да так, что от врага останутся только ошметки на ковыле.

Но враг не шел. Турки замерли. И в этот момент Матюшкина словно ударило молнией — он понял, что слепо пляшет под чужую дудку! Вся эта ленивая канонада была лишь ширмой. Османы концентрировали ударный кулак на Перекопе, а его, Матюшкина, просто держали на привязи, создавая видимость угрозы. От него ждали именно этого: чтобы он стоял на месте, не дергался и верил, что враг готов обрушиться на Донскую армию в любую секунду.

А ведь именно Донская армия сейчас была накачана смертью до краев. По Дону, через Азов, шли непрерывные обозы. Уральские заводы прислали новые партии фугасных бомб, новых смертоносных орудий и нарезных штуцеров. Но главным чудом, заставившим восхищенно крякнуть даже готового ко всему новатора Матюшкина, стал секретный груз из Москвы.

Три десятка стрелков. Элита. На их тяжелых штуцерах были закреплены диковинные, хищно поблескивающие медью зрительные трубы с перекрестиями из тончайшего волоса. Оптические прицелы.

Счет шел на минуты. Пора было ломать турецкую игру. И Матюшкин отдал приказ.

Прямо сейчас, прижимаясь к выжженной земле, в серую зону ничейной полосы, словно призраки, поползли «тройки». Впереди — стрелок со штуцером, чье дыхание было ровным, а глаз уже искал цель сквозь линзу. За ним скользил второй номер — заряжающий, готовый мгновенно подать готовый ствол. Замыкал тройку боец прикрытия, вооруженный фузеей и двумя тяжелыми пистолетами.

Они змеями ползли вперед, выбирая позиции в воронках и за изломами рельефа, сокращая дистанцию до турецких окопов на немыслимые сто шагов. Для гладкоствольных турецких ружей это было слишком далеко — их пули ложились в пыль, не причиняя вреда. А вот для тяжелой пули русского штуцера, да еще направленной через оптику… это был приговор.

С такого расстояния стрелок мог всадить свинец прямо в глаз османскому офицеру в расшитом халате. А если нервы у турок не выдержат и они бросятся на смельчаков толпой, эти огневые точки уже были ювелирно пристреляны русскими полевыми батареями — картечь сметет наступающих, не задев своих.

Механизм смерти был взведен.

— Делайте вид, что строите линию! — рявкнул Матюшкин, и его голос разнесся над позициями, перекрывая гул далеких разрывов. — Все должно быть взаправду, чтобы турки видели! Пусть верят, что мы готовим приступ!

Он усмехнулся, глядя, как пыль поднимается над его фальшивыми окопами. Капкан захлопнулся. Настоящая охота только начиналась.

На большом холме, да еще и на построенной на нем башне, и была ставка. И пусть место тут ограниченное, но нашлось, что удивительно, для человека, чин который ну никак не предполагал быть здесь.

Фельдфебель Гаврилов сидел на стуле. В присутствии самого фельдмаршала Матюшкина. В присутствии человека, ходившего в фаворе у императора, бывшего дальним родственником Петра Великого. Вокруг, вытянувшись в струну, стояли увешанные орденами штабные офицеры, а ординарцы застыли в седлах, готовые сорваться с места по первому же жесту командующего. А он, Гаврилов, выходец из подлого сословия, сидел прямо на походном столе.

Боль от раздробленной ноги, пробитого плеча и сломанных ребер, которая еще час назад застилала глаза кровавой пеленой, сейчас исчезла, растворилась в невероятном величии момента. Гаврилов слушал Матюшкина, затаив дыхание, с приоткрытым ртом. Здесь, в этом продуваемом степными ветрами командном пункте, творилось нечто колоссальное: здесь принимались решения, от которых зависели жизни десятков тысяч людей и судьба целой империи. И именно сейчас этот изломанный фельдфебель осознал с пронзительной ясностью: несмотря на все сословные преграды, армия стала тем горнилом, где переплавлялись судьбы. Здесь, проливая кровь, теперь можно было достичь всего.

Может, Матюшкина отчасти и позабавило то, как исступленно, картинно махал уцелевшей рукой раненый Гаврилов, провожая восторженным взглядом летящие над головой русские фугасные бомбы. Но за этой искренней солдатской эмоцией стоял чудовищный подвиг.

Когда санитары и похоронные команды разбирали завалы из человеческого мяса на том самом рубеже, где Гаврилов со своим взводом вгрызся в землю и не пропустил турок, у бывалых ветеранов стыла кровь в жилах. Гаврилова нашли под горой трупов. Дюжина зарубленных, заколотых штыками и просто задушенных врагов лежала прямо на нем. А сколько османов он отправил к праотцам до того, как его смяли массой — не взялся бы считать никто.

Матюшкин сделал вид, что глубоко, по-человечески потрясен этим героизмом. Но за внешним участием скрывался холодный, расчетливый ум полководца. В памяти фельдмаршала четко звучали слова государя, произнесенные больше года назад: «Выделяй отличившихся так, чтобы и другие вдохновлялись и понимали истинную цену мужества. Порой для того, чтобы возвысить подвиг, и деньги из казны не нужны — всё делается через самого солдата». С тех пор утекло много воды, было совершено столько великих дел, что казалось — наступила совершенно иная Эпоха.

Поэтому Гаврилова, который не мог стоять на ногах, усадили на стол, оказав немыслимую честь. А на его пропитанном кровью мундире теперь тускло поблескивал новенький серебряный Георгиевский крест. По новым армейским порядкам, кавалер полного банта — четырех крестов, и неважно, солдатских или офицерских, — становился человеком исключительным. Собравший всю коллекцию получал право на личную аудиенцию у самого императора при первой же возможности, минуя любые чиновничьи очереди.

Гаврилов, жадно наблюдая за разворачивающимся сражением, дал себе железную клятву: все четыре «Георгия» будут на его груди. А если не выйдет — что ж, тогда он хотя бы красиво умрет, забрав с собой в ад еще пару десятков супостатов. За те привилегии и то уважение, что ему оказывали сейчас, стоило рвать жилы, драться и умирать.

Тем временем внизу, в долине, русские пехотные полки начали тяжело и грозно выстраиваться в линии для атаки. Солнце блестело на тысячах примкнутых штыков. Матюшкин и офицеры штаба прильнули к окулярам. В их руках были превосходные зрительные трубы, изготовленные по спецзаказу в Голландии — просветленная оптика такого качества, к сожалению, пока еще была недосягаема для русских мастеров.

— Они готовят атаку сипахами, — напряженно, не отрываясь от медной трубы, произнес один из офицеров штаба, искоса взглянув на командующего.

— Не всё так однозначно… — задумчиво протянул Матюшкин, щурясь в окуляр. — Смотрите внимательнее. Они разворачивают артиллерию. Ровно в тот же порядок, что и до этого. Так что глаз не спускать с их батарей. Нам нужно точно знать, куда они перекатывают пушки.

— Зарисовываю на карту, ваше высокопревосходительство! — тут же выкрикнул молодой обер-офицер, отвечающий за картографию. Его перепачканные чернилами пальцы уже лихорадочно выводили на плотной бумаге новые тактические знаки, фиксируя каждое движение смертоносного турецкого металла. Механизм великой битвы совершал очередной оборот.

Перекоп.

7 августа 1726 года.

Гаврилов, почти не дыша, завороженно наблюдал за тем, как бьется механическое сердце огромной махины под названием «Русская армия». Штабные офицеры не суетились — они работали с пугающей, выверенной точностью. Много смотрели, много чертили.

А рисовать Гаврилов любил страстно. Грамоте он выучился исключительно из-за тяги к выведению контуров букв. И когда в его мозолистых руках случайно осел драгоценный огрызок штабного карандаша, он стал для сержанта величайшим сокровищем. Гаврилов жадно искал любой клочок бумаги, а когда ее не было — слюнявил грифель и торопливо рисовал диспозиции прямо на загрубевшей коже собственных рук, чтобы потом стереть, впитывая тактику через поры.

— Линия построена! Враг также изготовился! — сухо, как выстрелы, летели доклады. — Расстояние треть версты. Можно достать штуцерами.

Матюшкин хладнокровно вглядывался в оптику зрительной трубы. Он слышал всё, каждую реплику офицеров со всех направлений, но ни один мускул не дрогнул на его лице. Решение созрело. Еще чуть времени… ведь всему свое дело. И что хорошо через десять минут, убийственно прямо сейчас.

— Полки выдвигаются. Делают ровно сто шагов вперед, разворачиваются и быстрым маршем отходят, — голос фельдмаршала резал воздух, как сталь. — Как только наша пехота уходит с вектора обстрела — немедленно накрыть выявленные артиллерийские позиции противника тяжелыми воздушными бомбами! Полевым орудиям быть наготове. Если вражеские сипахи бросятся вдогонку — бить картечью и рвать их в клочья. К шахматному каре изготовиться.

Матюшкин оторвался от окуляра и медленно, тяжело обвел штабных грозным взглядом. Те, кто знал этого генерала еще пару лет назад, внутренне содрогнулись. Откуда взялась эта гранитная, подавляющая стать, этот тигриный взгляд? Куда исчезла былая осторожность, не дававшая ему вырваться из тени более прославленных полководцев? Сейчас перед ними стоял хищник, почувствовавший вкус крови.

— Другие мнения есть? — бросил фельдмаршал, еще раз прокручивая в уме смертоносный алгоритм.

Удивительно, но у изломанного сержанта Гаврилова мнение было. Иное, выстраданное там, в кровавой грязи окопов.

— Пехота не успеет втянуться в оставленные проходы между укреплениями… Раздавят друг друга… — едва слышно, одними губами пробормотал он себе под нос.

Стоявший в шаге от стола лощеный штабной полковник с золотым шитьем на воротнике уловил этот шепот. Он чуть нахмурил холеные брови, на секунду задумался, а затем, сделав решительный шаг вперед, гаркнул на весь командный пункт:

— Господин командующий! Если наша артиллерия не успеет подавить все позиции турецких пушек, они ударят по отступающим! Возникнет толчея у узких проходов, оставленных для отхода. Предлагаю встретить контратаку сипахов малыми пехотными каре! Отходить организованно, ощетинившись штыками, как это отрабатывали полки на учениях!

Гаврилов побледнел. Внутри всё сжалось от жгучей, кислой обиды. Это была его мысль! Это он, нюхавший порох на передовой, знал, как быстро бегают турки и как страшно, когда за твоей спиной дышит смерть, готовая втоптать разрозненную толпу в землю. А этот штабной щеголь просто украл его опыт!

— Вы правы, полковник. Утверждаю, — коротко кивнул Матюшкин, принимая поправку.

Гаврилов стиснул зубы так, что скрипнула челюсть. Жестокий урок. Даже здесь, на пороге смерти, где, казалось бы, все должны стать братьями, всегда найдется стервятник, готовый выслужиться за твой счет. Нельзя зевать. Нельзя быть просто зрителем.

Тем временем штаб продолжал работать. Прилетел запыленный вестовой с новыми донесениями от Перекопа. Матюшкин посмотрел на часы. Полчаса. Максимум час — и начнется новый, необратимый виток бойни. Рубикон будет пройден, даже если турки поймут всю губительность своих штурмовых действий.

А внизу, в долине, разворачивалась пугающе красивая картина. Словно на императорском смотре, чеканя шаг, русские батальоны двинулись вперед. Идеально ровные линии, сверкающий лес штыков, барабанный бой.

В ответ на этот парад смерти турки начали торопливо сбрасывать маскировочные сети со своих искусно спрятанных батарей. Черные жерла десятков пушек уставились на наступающих. Но и русские канониры не спали — они лихорадочно крутили подъемные винты мортир и гаубиц, ловя в прицелы суетящихся вражеских пушкарей. Здесь, при стрельбе новыми фугасными бомбами, мастерство наводчика отходило на второй план.

Теперь всё решало качество пороха, надежность фитиля и смертоносная сила чугунной оболочки. Сработает ли таймер? Разорвется ли смерть над головами врагов?

Нервы натянулись до предела. Воздух в штабе сгустился, стал тяжелым, предгрозовым.

— Чего медлят? — выдохнул кто-то из офицеров, не отрываясь от бинокля. — Открывать огонь, или они уже по нам первыми ударят⁈

Воздух над полем боя звенел от чудовищного напряжения. Русские пехотные полки шли вперед ровным, гипнотическим шагом, подставляя себя, словно живую приманку. Идея была безумно рискованной, но выверенной: обнаружить себя и заставить врага дать первый, демаскирующий залп.

Османы не верили своим глазам, да и не могли поверить: им и в голову не приходило, что в полевом сражении русы применят тяжелую осадную артиллерию и громоздкие мортиры. Искусство маскировки имперцы усвоили превосходно — причем учителями стали сами же турки, не раз пускавшие кровь русским войскам из невидимых, зарытых в землю батарей.

И теперь этот кровавый урок возвращался сторицей.

С шипением, разрезая густой от гари воздух, в небо взмыли десятки русских воздушных бомб. Небосвод расцвело страшными огненными вспышками. Смертоносная начинка — чугунные осколки, картечь и целые облака шрапнели — дождем обрушилась на турецкие позиции. Их было так много, что в полете тяжелые шары со звоном бились друг о друга, прежде чем с хрустом впиться в живую плоть, разрывая пушкарей на куски прямо у их орудий.

Но не эти взрывы были важнее…

— БА-БАХ! — Чудовищный по силе грохот распорол барабанные перепонки. Степная твердь под ногами ходуном заходила, словно под ней проснулся вулкан. В небо, закручиваясь в адский черно-багровый гриб, взметнулся столб огня.

— Господа, мы попали в полевой склад турок! — хищно, обнажая зубы в улыбке, произнес Матюшкин, не отрываясь от зрительной трубы.

— Еще бы и армейский склад… до него никак не доберемся, — с укором сказал один из офицеров.

Представитель Комиссариата сжал кулаки, но не ответил. Хотя все понимали, в какую сторону полетел «плевок». Но диверсанты еще работали… тут нельзя спешить и ставить жесткие временные ограничения.

Впрочем, несколько турецких орудий, чудом уцелевших в этом аду, огрызнулись. А потом еще… Оборона турок оживала, пока что серьезных потерь не было, но вражеским офицерам стоило бы задуматься.

Со зловещим свистом ударила французская картечь, выкосив в русских шеренгах человек двадцать. Но этот кровавый мазок уже не мог изменить картину грандиозного полотна. Русские офицеры, нервно оглядываясь назад в ожидании приказа на отход, уже сжимали эфесы шпаг, готовые скомандовать переход на бег. Они жаждали ворваться на позиции вражеской артиллерии и на штыках добить жалкие остатки турецких «топчу».

Но тут земля задрожала в новом, дробном ритме. Из-за дымовой завесы, подобно демонам из преисподней, вырвалась турецкая тяжелая конница. В этой механизированной бойне кавалерии уже почти не оставалось места, но командующий перекопской конницей, амбициозный Никий Рустам, жаждал славы и бросил своих сипахов в атаку. Они брали русские линии в клещи, заходя сразу с двух флангов.

Хотя, приведя сюда тяжелых конных, Рустам отправился на другой участок сражения. Стремление этого командира быть везде оказалось чреватым оказаться нигде. А «детятко» — кавалерия под его командованием — оказывалось без опеки.

Рывок турецких алга был безумно стремительным. Если бы не изнурительные, до кровавых мозолей, тренировки, этот маневр стал бы фатальным для пяти русских полков, вытянутых в две линии. Но стальная машина сработала безупречно. По гортанным командам офицеров, прямо на ходу, батальоны стали ломаться, перетекая в ощетинившиеся штыками прямоугольники — каре. Они строились в шахматном порядке: пока один квадрат монолитно стоял на месте, готовый встретить конницу огнем, второй отходил за его спину и чуть в сторону.

Сипахи, размахивая саблями и паля из пистолетов, а чаще так из луков посылая стрелы, с диким воем обрушились на русские порядки. И напоролись на сплошную стену свинца. Залпы грянули сразу с двух сторон. Расстояние между каре в двести-триста шагов могло бы стать причиной трагического попадания по своим из неточных гладкоствольных ружей. Но сейчас всё пространство между ощетинившимися квадратами было забито кипящей массой турецкой конницы. Лошади и всадники приняли на себя весь перекрестный огонь.

Этот свинцовый шторм просто смел, размазал по степи первую волну отважных, но безрассудных сипахов. Вторая попытка прорваться вперед захлебнулась в крови под безжалостным фланговым ударом соседних каре. Под мерный, гипнотический бой барабанов, прикрывая друг друга, «коробочки» медленно и неотвратимо отползали к своим защитным линиям.

А в это время на ничейной полосе разворачивалась своя, тихая, но не менее страшная трагедия. Русские снайперские «тройки», сеявшие панику на турецких батареях, вынуждены были откатываться вслед за пехотой. И здесь их ждал смертельный сюрприз. У турок тоже нашлись меткие стрелки, вооруженные штуцерами с новейшими конусообразными пулями, бившими убийственно далеко и точно.

Началась безжалостная дуэль среди дыма и трупов. Русские тройки возвращались или меняли позиции не в полном составе. Выжившие, стиснув зубы и надрываясь, тащили на себе окровавленных товарищей. Но всё чаще эти пробитые навылет бойцы, хрипя и кашляя кровью, умирали прямо на руках своих побратимов, так и не добравшись до спасительных русских окопов. Сражение перемалывало человеческие жизни, не делая различий между героями и трусами.

Тем временем, сквозь густую пелену порохового дыма, скрывшую гнилое озеро, что разделяло две русские армии, доносился утробный, раскатистый гул. Сражение на Перекопском участке вспыхнуло с новой, яростной силой. Конные вестовые летели один за другим — штабы Южной и Донской армий работали как единый часовой механизм, дублируя каждое донесение.

— Петр Петрович углядел, что мы тут лихо воюем, и решил не отставать, — усмехнулся Матюшкин. Он случайно перехватил взгляд Гаврилова — в глазах изломанного фельдфебеля читалось почти фанатичное, благоговейное преклонение перед железной волей командующего.

— Да не пойдут они… южные осторожные, — пробормотал тихо, почти не слышно, Гаврилов.

— Позволю себе, ваше высокопревосходительство… Не пойдут южные. Осторожные они, — тот же полковник подхватил слова сержанта Гаврилова.

«Вот же курва!» — мысленно кричал Гаврилов, давая себе же слово, что больше не скажет ничего даже шепотом.

— Полковник, не могу не согласится, — раздраженно сказал Матюшкин. — Но тогда придется быть мне более решительным.

А тем временем, в долине между оборонительными линиями сипахи умывались кровью. Они раз за разом атаковали. Не было никого, кто мог бы остановить бессмысленные потуги прорвать малые каре.

В то же время пехотные турецкие линии только-только начали разворачиваться, причем трусливо жались вдалеке от так и не отбитых артиллерийских позиций. Русская тяжелая артиллерия работала методично и страшно: чугунные ядра в щепки разносили лафеты вражеских пушек, а шквал картечи безжалостно выкашивал мечущиеся остатки орудийной прислуги и османских офицеров.

— Господин командующий! Дозвольте выдвинуться тачанками! — этот отчаянный выкрик разорвал напряженную тишину штаба.

Матюшкин, как раз выстраивавший в уме следующую фазу плана активной обороны, недовольно нахмурился. Он вновь прильнул к окуляру зрительной трубы, которую все же предпочел несовершенному биноклю. Русская пехота, выполнив ложный отход, уже подтягивалась к своим брустверам. Маневр сработал блестяще: разъяренные сипахи, закусив удила, раз за разом бросались на ощетинившиеся штыками русские каре, оставляя у их подножий горы конских и человеческих трупов.

Но конных у турков, казалось, что только прибывает. Оказавшиеся почти что не у дел, они стремились проявить себя, отомстить за все и даже наперед. Отступить турецкой кавалерии, которая еще не так чтобы вообще участвовала в сражениях, только что и гоняясь по степи за русскими иррегулярами. Такое отступление неизменно означало позор и плаху.

Османы, для которых тактика ощетинившихся огнем квадратов была непостижимым, дьявольским фокусом, упрямо верили: еще один натиск — и хоть одно каре дрогнет, рассыплется, открывая кровавый коридор для отважных всадников. Но русские солдаты не давали врагу ни единого шанса.

— Ваше высокопревосходительство, — напомнил о себе капитан.

Фельдмаршал оторвался от трубы и вперил тяжелый взгляд в просившего офицера. Это был капитан Григорий Иванович Орлов — человек хмурывый, битый, прошедший сквозь огонь еще Петровских войн.

— Испытать тачанки? Хм… Дозволяю, — несколько сомневающемся тоном процедил Матюшкин. — Но слушай меня крепко, капитан. Если твои маневры хоть на волос затруднят отход пехоты за оборонительный вал — я обвиню тебя в несостоятельности. Разжалую в рядовые и поставлю вон… под начало фельдфебеля Гаврилова! — он кивнул на сидящего на столе сержанта.

Но угроза отскочила от Орлова, как пуля от кирасы, когда бьет по касательной. Суровый ветеран расплылся в совершенно мальчишеской, хищной улыбке. Откозыряв, он в мгновение ока взлетел в седло и, пришпорив коня, помчался к своим позициям.

Он спешил к своему секретному резерву. Всего семь легких рессорных повозок. Но на каждой из них, на специальных вертлюгах, были смонтированы скорострельные карронады. Это оружие прибыло в Донскую армию со свежим пополнением буквально две недели назад. К своему внутреннему раздражению, старый степной лис Матюшкин так до конца и не понял, как именно применять в классическом полевом бою эту диковинку.

Конечно, в ту эпоху еще никто не додумался назвать эти ощетинившиеся стволами повозки прообразом танков. Да и слово «тачанка» было странным. Но разве поспоришь с государем? Если есть лишние зубы, то можно рискнуть. Но ведь головы лишней точно нет.

И вот семерка тачанок Орлова, взметая пыль, уже летела наперерез отступающим каре, чтобы сказать свое веское слово и с ходу вкатиться прямо в пасть атакующей турецкой коннице.

Копыта коня капитана Орлова рвали сухую землю. Он летел к неглубокой лощине, где, скрытые от глаз неприятеля до поры до времени, стояли его экипажи. Семь легких, специально усиленных рессорных повозок, запряженных лучшими, самыми резвыми конями. На каждой, на крепких поворотных вертлюгах, хищно чернели короткие, толстые стволы новейших карронад, заряженных двойной порцией крупной картечи.

Расчеты тачанок — отчаянные, прокопченные порохом артиллеристы — уже ждали приказа, сжимая в руках тлеющие фитили.

— Пошли, родимые! С Богом! Быстрым маршем! — не своим, сорванным от возбуждения голосом заорал Орлов, взмахивая обнаженной шпагой.

Возницы свистнули, ударили кнутами, и семерка повозок сорвалась с места. Они вылетели на поле боя из-за левого фланга отступающих пехотных каре, поднимая за собой густой, непроницаемый шлейф пыли. Ослепленные яростью сипахи, решив, что это спасается бегством русский обоз или штабные экипажи, с диким гиканьем повернули коней, предвкушая легкую добычу. А еще… не имея возможности укусить одного зверя, турки решили укусить хоть кого. Пусть даже эти повозки.

Это была роковая, фатальная ошибка. Орлов, скачущий впереди, резко осадил коня и взмахнул клинком крест-накрест. Возницы тачанок, повинуясь приказу, совершили немыслимый для того времени маневр. На полном скаку они осадили упряжки и круто, едва не опрокидываясь на двух колесах, развернули повозки на сто восемьдесят градусов. Задние борта откинулись.

Перед опешившей турецкой конницей, не успевшей даже натянуть поводья на дистанции прямого пистолетного выстрела, предстали семь черных, готовых изрыгнуть смерть жерл.

— Огонь! — рявкнул Орлов.

Семь карронад ударили одновременно. Грохот слился в один чудовищный рев. Из коротких стволов вырвались снопы пламени, и сплошная стена свинцовой картечи, усиленная рубленым гвоздьем и железными обрезками, врезалась в плотную массу атакующей конницы.

Эффект был поистине ужасающим, кинематографичным в своей жестокости. Передние ряды сипахов просто перестали существовать. Людей и лошадей рвало на куски, отбрасывало назад, сминая тех, кто скакал следом. Кровь брызнула веером, окропляя сухую траву. Лошади, бьющиеся в агонии с распоротыми животами, давили своих же всадников. Гордость османской армии превратилась в кровавое месиво всего за одно мгновение.

Пока турки пребывали в шоке от этого невиданного оружия, тренированные расчеты Орлова, не теряя ни секунды, уже загоняли в стволы новые заряды. Тачанки были готовы ко второму, столь же смертоносному залпу. А в штабе, забыв про субординацию и боль, фельдфебель Гаврилов восхищенно ударил кулаком по столу, видя, как эта гениальная тактика ломает хребет врагу.

— Сдержаннее, Гаврилов, — усмехнулся на это Матюшкин.

Но фельдмаршал не отрывался, смотрел, как кровавый туман, взбитый первым залпом орловских тачанок, еще висел над перепаханной степью, когда тишину, наступившую после оглушительного грохота, разорвал истошный, многоголосый вопль. То кричала не только искалеченная турецкая конница. То выла от ужаса турецкая пехота.

Сквозь просветы в пороховом дыму османские аскеры, только-только начавшие выстраиваться для атаки, увидели немыслимое. Их непобедимые сипахи, гордость султана, были стерты в кровавую пыль кучкой плюющихся огнем телег. Страх — липкий, первобытный, парализующий — пополз по турецким рядам, ломая строй, заставляя задние шеренги инстинктивно пятиться.

На командном пункте Матюшкин резко, хищно сложил подзорную трубу. Медное коленце лязгнуло, как затвор гигантского механизма. Фельдмаршал поймал тот самый, мимолетный, эфемерный миг, когда дух врага надломлен, когда чаша весов замирает перед тем, как рухнуть вниз.

Но к сипахам пребывало подкрепление. Все конные турок пришли в движение. Но главная конная схватка готовилась разразиться на севере от турецкого лагеря. Стороны начали выдвижение друг к другу.

Перекоп.

7 августа 1726 года.

Перекоп.

7 апреля 1726 года.

Мозг фельдмаршала Матюшкина работал как идеальный часовой механизм. Ему удалось отринуть все иные эмоции, мешающие рационально думать. Командующий вполне здраво и логично посчитал, что турки, воочию видя всеобщее, неотвратимое наступление всей массы русских войск и явно же в панике ожидая того, что на перекопской линии обороны русские тоже вот-вот перейдут в мощнейшее контрнаступление (тем более на тех участках, где они уже с ходу, на штыках захватили первую линию обороны турок), просто не посмеют рискнуть.

Враги не возьмут на себя смелость вдруг снять и передислоцировать серьёзные резервные силы в сторону наступающей Донской армии. Оголять другие участки фронта для них сейчас означало верную смерть. Непривычно было думать такими стратегическими категориями. Матюшкин был не готов… Морально не готов, несмотря на то, что много времени провел с государем за разговорами о войне, что на словах, во время штабных игр, часто принимал правильные решения. А сейчас…

Он думал, размышлял, все казалось простым, но от того и очень сложно. Все время в голову врезалась фраза «А что, если не так, если турки готовят что-то». Ведь были уже истории начала сражений и попадание в огневой мешок, ведь Донская армия уже потеряла в таких вот начальных фазах боя более тысячи солдат и офицеров.

— А если османские командиры от отчаяния даже и подумают попытаться сделать сохранить строй в таком сложном фланговом маневре будет сложно, — вслух размышлял фельдмаршал.

— Господин командующий, туркам не сохранить строй, турки побеждены, нам только за победой нужно прийти! — говорил ему генерал-лейтенант Виллим Юрьевич Фермор, начальник штаба Донской армии. — Не сомневайтесь. Нет у них уже той артиллерии.

Слабость… Матюшкин почувствовал, что ему сочувствуют. Слабость… Нет… Так нельзя.

— Под непрекращающимся огнём огнем артиллерии, перепахивающей их тылы и коммуникации… Они отступят. Да ещё по времени и общей диспозиции должны выходить во фланговую атаку свежие конные войска с севера. Мы окончательно смыкаем кольцо… — оправдываясь, стараясь, чтобы его голос звучал как можно жестче, уже нарочито, для слушателей, чтобы они не жалели командующего, размышлял Михаил Афанасьевич Матюшкин.

— Ба-бах! Бах! Бах! — с утробным, рвущим внутренности гулом, от которого содрогнулась сама земная твердь, наконец заработала в полную силу русская дальняя артиллерия.

Злорадная улыбка одновременно появилась на лицах многих, и Гаврилова так же, который продолжал оставаться скорее невольным свидетелем творящейся прямо сейчас истории.

Тяжелые бронзовые стволы изрыгнули снопы пламени, окутываясь густым, сизым дымом. Смертоносный чугунный металл полетел далеко за горизонт. Благодаря новаторской конусной каморе, хитроумно распределяющей давление пороховых газов, новые тяжелые орудия — знаменитые русские «единороги» — били значительно дальше и точнее, чем любые турецкие или европейские пушки подобного калибра.

А ещё — и это было решающим, фатальным для врага преимуществом — в строгом соответствии со специальным, так называемым «сертификатом», в эти пушки пушкарям вполне официально, без страха разрыва ствола, дозволялось забивать сразу полуторный пороховой заряд.

Такие гербовые сертификаты, скрепленные сургучом и подписями инженеров, теперь в обязательном порядке должны были выдавать на каждую новую партию поступающего в войска тяжелого оружия. Это был не просто лист бумаги для бюрократов.

Этим документом государственный, или частный, не важно, завод-производитель головой и каторгой гарантировал, что те же самые пушки прошли всю нужную, предельно жестко положенную по новым военным предписаниям проверку и огневые испытания на полигонах. И завод-производитель железно гарантирует их качество. Ствол не разорвет, орудийный расчет не погибнет от собственной пушки, а значит, смерть в полуторном объеме полетит только в одном направлении — в сторону врага, перемалывая турецкие редуты в кровавую пыль.

Между тем, стоило лишь подавить захлебнувшиеся кровью турецкие батареи, стоило десятку тяжелых воздушных бомб с оглушительным треском разорваться прямо над головами вжавшихся в землю защитников османского вала, как русская пехотная линия неумолимо двинулась вперёд. Стальная стена штыков плавно прошла сквозь расступившиеся порядки изрядно уставших, покрытых копотью и пылью русских батальонных каре.

Но сегодня отдыхать не придется никому. Лишь короткая, рваная передышка — на ходу пополнить патронные сумки из полевых магазинов, сгрузить стонущих раненых санитарам и тут же перестроиться, вновь смыкая ряды. Эти каре сформируют следующую, добивающую волну штурмовиков.

Волну, которой, если всё задуманное увенчается успехом, предстоит смотреть уже в спины с позором бегущих турок. Хотя, если быть до конца откровенными, в столь легкий исход противостояния верили единицы. Турки бились отчаянно, зачастую почти не проигрывая русским в боевом духе. Почти…

И пусть армейские комиссары, срывая голоса, старались выжечь в душах солдат чувство собственного превосходства, вколачивая в них понимание: они не хуже османов, а если будут рубиться по новому уставу и беспрекословно слушать офицеров, то разобьют врага наголову… Но для этого нужно было сделать главное — дойти, выжить и прорвать вал.

Двигаясь беспрепятственно, ровным строем, пехота дала возможность метким стрелкам-охотникам выскользнуть вперёд. Сливаясь с изрытой землей, те хладнокровно выцеливали и снимали любые ожившие огневые точки на бруствере.

Между тем, турки передумали вступать в полевое сражение. Не дураки все же ими командовали. Против такой линии, такого построения русских, да еще и слаженной работе штуцерников, шансов у турок выстоять в линейном бою не было. Выхоит, что и бежать некому, не вышли супостаты на честный бой, укрылись они за валом.

Так что скоро, под «ленивым» огнем, когда артиллерию врага накрывала русская и стрелки, не давая работать турецким топчу, линии вплотную подошли к рву. Тяжелые фашины и неподъемные мешки с песком уже лежали на плечах саперов.

Оставалось лишь одно: слаженно, под вражеским прицелом, обрушить всё это в неглубокий ров, создавая переправу. В это время весь иззубренный гребень вала был взят под мертвый контроль русских солдат. Не только снайперы, но и специально выделенные плутонги, не занятые земляными работами, вскинули ружья. Они непрерывно водили стволами по брустверу, готовые снести голову любому, кто высунется и попытается помешать их товарищам наводить мосты.

— Повзводно… Вперёд! — надрывно, с хрипом выкрикивали офицеры.

Первые русские сапоги ступили на свеженасыпанную переправу. Командиры, обнажив сабли, увлекали штурмовые колонны за собой вверх, по крутому, осыпающемуся склону вала, в сторону великой победы.

И вдруг небо потемнело. Сверху, будто из ниоткуда, на карабкающихся, уязвимых на склоне русских бойцов обрушился смертоносный дождь. Стрелы. Древнее, казалось бы, забытое средневековое оружие оказалось здесь и сейчас чудовищно эффективным.

Турки били по крутой навесной траектории, из слепой зоны, оставаясь абсолютно неуязвимыми для прямого ружейного огня снизу. Тонкие древки с чавканьем пробивали сукно и плоть, пригвождая солдат к склону.

Вот только русские штурмовые колонны были к этому готовы. На каждый хитрый ход врага у них был свой, куда более разрушительный аргумент. Вперед выдвинулись бойцы с небольшими, но тяжелыми ручными мортирками. Короткие широкие стволы задрались вверх. Зашипели фитили.

Одна за другой чугунные гранаты с воем перелетели через гребень преграды, падая прямо на головы невидимому за валом врагу. Наверху, за линией оборонительных укреплений, земля содрогнулась от серии частых, глухих разрывов. Чугун крошил камни и людей. И чем чаще, чем кучнее рвались гранаты, выжигая турецкие позиции, тем реже оттуда прилетали оперенные стрелы. Засада захлебнулась собственной кровью.

Рывок! Первая штурмовая рота, цепляясь сбитыми в кровь пальцами за грунт, практически в полном составе вывалилась на гребень вала. И тут же османы с диким криком бросились в рукопашную.

Но это были не элитные, искусные в одиночном бою янычары. Навстречу русским штыкам выскочила обычная линейная пехота. Хотя насколько она обычная? Это переученные в солдаты воины, которые привыкли сражаться иначе, а не вот так…

Из всех приемов рукопашного, штыкового, боя, которые эти турецкие солдаты успели зазубрить под палками своих французских инструкторов, не было ничего сложнее примитивного прямого выпада — тупого «коли!».

А вот русскому штыковому бою в последнее время уделялось фанатичное, маниакальное внимание. Штурмовиков натаскивали как волкодавов на медведя. Их учили не просто машинально колоть штыком. Их учили убивать в любой, самой непредсказуемой ситуации: жестко отбивать чужой клинок, перехватывать вражеское ружье за ствол, дробить челюсти и ребра тяжелым, окованным медью прикладом, пускать в ход ножи, кулаки и тяжелые сапоги. Всего пять приемов, основных, но выученных до уровня, когда солдат не задумывался, что и как делать. А больше пока и не требовалось, может после, со временем.

Но главным, поистине непобедимым оружием русских была командная работа. Их учили бить в мертвой связке. У каждого бойца в плутонге была своя, до автоматизма отработанная роль. Рукопашный бой превратился в слаженный кровавый механизм.

Пока одни в упор сносили врага огнем из тяжелых пистолетов, двое самых крепких солдат принимали турецкий натиск на скрещенные ружья, намертво блокируя противника. И в эту же долю секунды остальные бойцы мгновенно заходили с флангов, распарывая беззащитные бока врага короткими, безжалостными ударами штыков.

Туркам же, воспитанным на неповоротливой французской тактике, для того чтобы просто организовать акцентированную штыковую атаку, нужно было плотно сомкнуться как минимум с полутора десятком своих сослуживцев. Сделать это сейчас, когда русские штурмовые плутонги уже ворвались в их ряды, кромсая строй на кровоточащие, неорганизованные куски, было физически невозможно.

Русские рвали оборону на части. У штурмовиков было втрое больше короткоствольного огнестрельного оружия — пистолеты били в упор, обдавая лица врагов пороховым ожогом. А у некоторых в гуще схватки лязгнуло и вовсе древнее, но сейчас сработавшее с ужасающей, уникальной эффективностью оружие — многозарядные арбалеты-самострелы, бесшумно и скорострельно вгоняющие короткие стальные болты в грудь османам.

Это тотальное тактическое превосходство, помноженное на холодную выучку и численно нарастающий напор штурмовиков, сработало как стальной пресс. Буквально за считанные минуты сопротивление турок на гребне было окончательно сломлено, раздавлено, втоптано в грязь. И русская линия, перешагивая через хрипящие тела, неостановимо устремилась вперёд.

Тем временем самые узкие, изрытые ядрами горловины проходов, которые изначально были хитроумно предназначены для турецкой конницы — чтобы она в нужный момент могла стремительно выходить из-за своих оборонительных линий для фланговых ударов, — были уже намертво взяты и зачищены русскими штурмовыми бойцами.

И теперь в эти открытые врата, взметая копытами кровавую грязь и ошметки турецких укреплений, порой и топчась по телам убитых, неудержимой стальной рекой входили русские всадники. Шли драгуны; с ними грозным лязгом палашей врывался недавно образованный, элитный Лейб-кирасирский полк, чьи кирасы тускло поблескивали сквозь густой пороховой дым; лавиной летел Гвардейский Конный Казачий полк и другие сводные конные соединения, которые находились в составе наступающей Донской армии.

Хотя львиную долю своей кавалерии Матюшкин всё же благоразумно передал в те конные войска, которые прямо сейчас, на другом фланге, напряженно стояли напротив огромной крымской Орды, возглавляемой Рустам-беем, и пока что обе эти грандиозные конные армады выжидали, не решаясь первыми начать колоссальное, гибельное столпотворение.

Первая, самая страшная линия обороны турок была, наконец, взята. Она пала под натиском русского штыка. И теперь, по всем правилам классической военной науки, конечно, можно было бы поступить так, как это наверняка сделал бы осторожный и методичный Пётр Петрович Ласси: остановиться, перевести дух и по сути переоборудовать захваченную турецкую оборонительную линию уже в свою собственную, неприступную твердыню, тем самым просто заставив оглушенного врага откатиться еще дальше.

Но сегодня был именно тот день, когда молодой и дерзкий, пусть и допустивший сомнения, Матюшкин, поставил на кон всё, или почти всё. И он просто физически не мог позволить случиться тому, чтобы этот блестящий, ошеломительный успех, между прочим, давшийся армии тоже немалой кровью и сотнями жизней, оказался в исторических реляциях лишь «небольшим тактическим улучшением положения дел» в пользу русских войск. Нет, ни шагу на месте. Только вперёд, на плечах бегущего противника!

Так что, когда измазанные сажей офицеры судорожно пытались в свои медные зрительные трубы рассмотреть на командном холме, нет ли какого нового приказа на остановку; когда армейская служба связи — все эти измученные барабанщики и трубачи — также не получали совершенно никаких других распоряжений, кроме того единственного, что был отдан ранее — «Идти вперёд!», войска поняли свою задачу.

Тяжело дышащие бойцы спешно, на одних рефлексах, перезаряжали свои горячие ружья прямо здесь, стоя на захваченном бруствере вала. Они рвали зубами патроны, сплевывали кислый порох, яростно били шомполами, чтобы уже через несколько минут спуститься с этого гребня по пологому, усеянному телами склону и начать безжалостное преследование окончательно сломленных, убегающих турецких защитников.

А ещё то короткое время, что неизбежно было использовано пехотой для скорой перегруппировки порядков, было критически нужно для того, чтобы как можно больше русской тяжелой и легкой кавалерии успело втянуться внутрь прорванной турецкой обороны, развернуться в боевые порядки и неудержимым клином устремиться в самую сердцевину турецкого лагеря, сея там абсолютную панику.

Седой фельдмаршал Ласси в это время старался и сам максимально пристально наблюдать за тем, что происходит у его дерзких соседей, конкурента, Матюшкина. Для этого он заранее организовал целую хитроумную сеть из расторопных связистов с семафорными флажками, которые по цепочке передавали основные события с тех горячих участков, которые были банально недоступны для оптики его подзорной трубы, скрытые за крутыми поворотами рельефа и пороховыми холмами.

Так что старый лис прекрасно знал: бойцы Донской армии Матюшкина уже прочно стоят на гребне главных оборонительных турецких линий и даже не думают останавливаться, продолжая яростно развивать наступление вглубь. И сейчас, в эту самую минуту, было бы просто военным преступлением, грандиозной ошибкой, если бы он, командующий Южной армией, не начал немедленно делать то же самое, зажимая турок в стальные тиски.

— Приказ выступать? — удивился Ласси, когда к нему прискакал вестовой от Матюшкина.

Долго же весть шла… Ведь армии не соединялись по земле, а чтобы пересечь озеро Сиваш нужно еще время, даже если за веслами опытные и сильные гребцы, а свежий конь ожидает на берегу.

— Мне нужно немного времени, чтобы подготовиться, — лишь отмахнулся от такого «приказа» Ласси. — У меня тут засада, знаете ли…

Ласси ехидничал, хотя фельдъегерь стоял по струнке и ни одним мускулом не реагировал на слова.

Однако, спесь оставалась, но дела делались. Уже лучшие, самые меткие русские стрелки-охотники бесшумными тенями отправились вперёд. Их целью было тотальное уничтожение тех самых замаскированных артиллерийских засад — проклятых «огневых мешков», которые были уже достоверно выявлены благодаря быстрому, жесткому допросу с максимальным пристрастием всех захваченных турецких офицеров, которые только попадались в плен передовым разъездам.

Так что прямо сейчас нужно было начинать методично, хирургически точно дезорганизовывать вражескую артиллерию и уже всеми силами выдвигаться на генеральный приступ. При этом опытный Ласси даже в правильные колонны не собирался строить своих бойцов для этой атаки.

Он абсолютно справедливо считал, что внутренней организованности в его закаленных полках и без того вполне достаточно, чтобы солдаты в хаосе боя не растерялись, жестко придерживались своих сержантов, своего плутонга и своей родной роты. А при столь масштабных, жестоких штурмовых действиях, когда всё смешивается в кровавую кашу, всё равно крайне редко получается адекватно командовать даже на полковом уровне, не говоря уже о дивизионном размахе. В реве боя приказы генералов просто физически не смогут дойти до адресата — решать всё будут младшие офицеры и ярость простых солдат.

— Начинать! С Богом! — резко, рубя воздух рукой, приказал фельдмаршал.

И тут же на командном пункте взметнулись вверх яркие сигнальные флажки, которые с поразительной скоростью стали выписывать в задымленном воздухе определенные уставные фигуры, передавая команду по цепи.

Начинал Ласси, по центру… Продолжал Матюшкин, на восточном фланге турецкой обороны. Начинало подыматься облако пыли — конные орды шли навстречу друг другу.

Важнейшее сражение вступало в необратимую фазу, подходило к кульминации. Кто победит здесь, тот одержит много побед сразу… Кто?

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15 % на Premium, но также есть Free.