Знак информационной продукции (Федеральный закон № 436–ФЗ от 29.12.2010 г.)

Переводчик: Евгений Поникаров

Редактор: Юрий Колосов

Издатель: Павел Подкосов

Руководитель проекта: Александра Казакова

Арт-директор: Юрий Буга

Адаптация оригинальной обложки: Денис Изотов

Корректоры: Марина Крыжановская, Зоя Скобелкина

Верстка и подготовка иллюстраций к печати: Андрей Ларионов

Иллюстрации на обложке: marukopum/Shutterstock; Bodor Tivadar/Shutterstock; Vladimir Borozenets/Shutterstock

© Matthew Lockwood, 2024

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Альпина нон-фикшн», 2026

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

Путешественники-исследователи оставили после себя нерушимое долговечное наследие. Большинство из нас по-прежнему хочет верить, что есть люди, которые рискуют жизнью просто из-за стремления к знаниям и приключениям и которые путешествуют в неизведанные уголки мира лишь для того, чтобы увидеть то, что доступно нашему глазу. Многим по-прежнему нужны герои. И поэтому в массовой культуре – от романов до произведений кинематографа – сохраняется героический образ первопроходца: отважный капитан на палубе корабля во время шторма, его взор устремлен на мир, который он (обычно это мужчина) надеется найти, преодолев бурю; искатель приключений в одежде цвета хаки, прорубающий себе дорогу сквозь непролазные джунгли в поисках давно затерянного города; альпинист, медленно пробирающийся через опасную пропасть, и тонкая веревка – единственное, что отделяет его от катастрофы.

Подобные представления зачастую находятся в неприятном соседстве со всем, что мы знаем о взаимосвязи исследований с империализмом, отчего возникает соблазн отказаться от терминов «открытие» и «исследование» и отправить изучение научных работ о путешественниках-первооткрывателях на свалку истории. Но если мы откажемся от истории исследований, вместе с этим мы откажемся и от важнейшего элемента человеческой истории – истории, которая выходит за рамки культур, этнической принадлежности, пола и географии. Действительно, без понимания всеобщего стремления к исследованиям невозможно понять историю человечества или постичь в полной мере человеческую природу. Самые разные люди рисуют в своем воображении новые миры. Люди со всех уголков земного шара ищут неизведанное, исследуют незнакомое и пытаются все это осмыслить.

Однако слишком часто наши представления о прошлом оказываются ограниченными. Эти истории, знакомые каждому из нас, повторялись столько раз, что превратились практически в пародии: Колумб, заметивший проблески зелени среди бескрайней синевы в западной части горизонта как раз в тот момент, когда его измученная команда уже начала терять всякую надежду снова увидеть сушу; «храбрый Кортес», всматривающийся в безбрежный Тихий океан в ожидании, по бессмертным словам Джона Китса[1], новых миров, которые «предстанут его взору»; Льюис и Кларк, продирающиеся сквозь леса к могучей реке Колумбии, которая направит их экспедицию и их страну к вожделенному Тихому океану[2]; валлийский репортер и шотландский миссионер, пожимающие друг другу руки в сердце Экваториальной Африки с чересчур будничным приветствием: «Доктор Ливингстон, я полагаю?». Эти байки подпитывали приключенческие истории, которые люди веками пересказывали и перепродавали друг другу – но при этом скрывали правду об исследованиях: их цене, трудностях и их участниках.

В этой книге я проведу аналогию между историей марокканского путешественника Ибн Баттуты и историей его венецианского современника Марко Поло, а историю китайского флотоводца Чжэн Хэ сравню с историей португальского мореплавателя Васко да Гамы – пересматривая понимание того, что значит быть исследователем и что можно считать открытием. Но в конечном счете я надеюсь пойти дальше и переосмыслить саму идею исследования.

Мы склонны считать, что исследователи – в отличие от простых путешественников – это самоотверженные личности, которые отправляются в путь в погоне за знаниями и приключениями. Знаменитое объяснение Джорджа Мэллори его попытки покорить Эверест – «потому что он существует» – стало классическим криком души благородного исследователя. Но, конечно же, все исследования связаны со стремлением к соперничеству. Любопытство и авантюризм имеют значение, однако также важны экономический интерес, политический расчет, эго, социальное давление и прямая необходимость. Когда в 1871 году Генри Мортон Стэнли отправился через Африку на поиски пропавшего доктора Ливингстона, он руководствовался не только целью спасти миссионера: Стэнли надеялся избавиться от клейма незаконнорожденного, прославившись как журналист, и использовать свои знания о внутренних районах Африки, чтобы разбогатеть. Если мы признаем, что в основе открытий лежали сложные мотивы, и не станем говорить, что к ним привели затруднительные, тяжелые обстоятельства, то это позволит нам совершенно по-новому взглянуть на истории исследований. Искатели приключений, о которых я расскажу в этой небольшой книге, отправлялись в путь по разным причинам. Одни срывались с места по необходимости, спасаясь от рабства, войны и голода и стремясь к миру и благополучию. Другие путешествовали в качестве пленников или потому, что их политическая география изменилась из-за появления рядом с их домами новой иностранной державы. Третьим – подобно одному из старейшин народа эора Вуллараварре Беннелонгу, который посетил Англию, – захотелось увидеть, что находится на другом берегу океана.

Вуллараварре Беннелонг (ок. 1764–1813) из народа эора, проживавшего в районе Порт-Джексон, – первый австралийский абориген, отправившийся в Европу (вместе со своим протеже Йеммерраванне). Его прибытие в Англию в 1793 году вызвало ажиотаж. На многочисленных портретах он изображен в европейской одежде.

(Альбом/Британская библиотека/Alamy Stock Photo)

Эта книга со всей серьезностью относится к историям таких знаменитых исследователей, как капитан Кук и Роберт Пири, открытия которых помогли сформировать наше понимание мира. Но не менее серьезно она подходит и к малоизвестным искателям приключений, таким же смелым и отважным, как и более знакомые нам фигуры прошлого. Мы познакомимся с Гудрид Странствующей, скандинавской женщиной, которая помогла основать первое европейское поселение в Америке, и со средневековым уйгурским монахом Раббаном Саумой, первым человеком из Китая, посетившим Рим и Париж. Проследим путь африканского путешественника Ясукэ, добравшегося из Восточной Африки до Индии и Японии, где стал доверенным лицом могущественного даймё Оды Нобунаги, и уделим внимание многочисленным экспедициям вожатого каравана Гулама Расула Галвана через Гималаи. Познакомимся с молодой англичанкой по имени Мэри Монтегю, узнавшей секреты прививки от оспы, принятой в Османской империи, а также с Джоном Эдмонстоуном, сбежавшим из рабства в Гвиане и открывшим таксидермическую мастерскую в Глазго, в которой обучал молодого Чарлза Дарвина искусству изготавливать чучела животных. Встретим индийского путешественника Дина Мухаммеда, шотландского исследователя Мунго Парка и американского палеонтолога Роя Чепмена Эндрюса. Их истории проведут нас во все уголки земного шара и затронут все эпохи, от «Эпоса о Гильгамеше», созданного в 2100-х годах до нашей эры, до современных мигрантов на Рио-Гранде, – пока не начнет вырисовываться новая история исследований.

Открытие – это не однонаправленный процесс, и оно никогда не принадлежит какой-то одной группе людей. Когда корабль со старейшиной народа эора Беннелонгом пришвартовался в Фалмуте в 1793 году, разве он не открыл Англию для коренных народов Австралии точно так же, как капитан Кук открыл Австралию для англичан примерно двадцатью годами ранее? Беглые рабы, сонм переселенцев, взрастивших представление об «американской мечте», ямайские мигранты, преобразившие Британию в 1950-х годах, черные южане, искавшие лучшей жизни на Севере во время Великой миграции[3], – разве они не заслуживают места в пантеоне великих исследователей? Все они были исследователями во всех смыслах этого слова.

Не желаю ни в коей мере оправдывать или преуменьшать трагедии, травмы или ужасы, легшие в основу некоторых из описанных путешествий. Я хочу восстановить ощущение исключительной человечности, проявившейся в этих странствиях. Опыт мигрантов, беглых рабов, а также послов, проводников и носильщиков из числа коренных народов формировался под влиянием факторов потребности и необходимости, принуждения и насилия, но не исчерпывался ими. Безусловно, крайне важно понимать, чем были вызваны нужда и применение силы, жестокость тех систем, которые лишали людей возможности жить своей жизнью. Но давайте не будем отнимать у этих исследователей их субъектность (способность выступать активным действующим лицом) и не станем преуменьшать значение их переживаний.

Перед вами рассказ – об исследованиях, воображении и удивлении, любопытстве, связях и обмене, – в котором известные искатели приключений и обделенные вниманием исследователи находятся на равных. Эти тексты – лишь малая часть из миллионов рассказанных и нерассказанных историй об известных и неизвестных исследователях, чьи судьбы легли на алтарь времени или стали жертвами расовых и классовых несправедливостей, долгое время заглушавших повествования многих людей. Некоторые истории можно оживить только если внимательно вчитаться в стандартные отчеты о путешествиях, прислушаться к эху голосов незамеченных исследователей и усилить их шепот. Забытых исследователей можно найти в каждом рассказе беглого раба, в каждом письме мигранта домой и в каждом упоминании о проводниках и носильщиках. Их можно вернуть. Нам нужно лишь захотеть их увидеть. Только если переосмыслить само понятие исследователя и всерьез отнестись к жизням всех, кто занимается исследованиями, мы сможем по-настоящему понять одну из основных человеческих потребностей: стремление познать окружающий мир.

Каждое путешествие начинается в воображении. От первого Homo sapiens, покинувшего Великую рифтовую долину, до человека, ступившего на поверхность Луны, – любое исследование сначала зарождалось в виде замысла и лишь затем претворялось в жизнь. Человек начал исследовать мир в доисторические времена, примерно 300 000 лет назад, когда первые люди покинули свои дома в Восточной Африке и отправились в путь – сначала по Африке, а затем и по Евразии. В течение следующих трехсот тысячелетий человечество расселилось по самым разным уголкам земного шара. Древнейшие свидетельства об исследованиях, дошедшие до нас со времен античного мира, хранят обрывочные воспоминания об этой первой эпохе великих открытий: сначала на протяжении поколений их передавали из уст в уста у костра в виде мифов и эпосов, и только потом они были записаны. Мифы о переселениях и исследованиях – о том, что люди пришли из какого-то другого места, что наши братья и сестры перемещались разными путями, что кого-то изгнали и он начал новую жизнь в ином краю, или что община приняла какого-нибудь странника из далеких земель – помогали сделать географические различия между группами людей менее значимыми и пробуждали их интерес к внешнему миру. Таким образом, воображение способствовало расселению людей в первые тысячелетия нашей истории, но оно же постоянно подталкивало их и к новым объединениям. Нити человеческой паутины растягивались до предела, однако связи между отдаленными популяциями, пусть и слабые, сохранялись.

Так начинается «Эпос о Гильгамеше», древнейшее письменное произведение, самые ранние фрагменты которого датируются 2100 годом до нашей эры. Таким образом, письменная история человеческой цивилизации начинается с рассказа об исследователе, герое – царе шумерского города Урук.

Легендарная история происхождения народа хопи, проживающего на юго-западе США, также связана с исследованиями и потопом. После того, как Третий мир исчез под водой, предки хопи под предводительством Женщины-Паучихи двигались через океан на восток, пока не достигли гористых берегов нынешнего Четвертого мира. Но их долгое путешествие только начиналось. На протяжении поколений они странствовали по обширной и негостеприимной земле, по пути распадаясь на более мелкие группы и кланы. Они достигли всех четырех концов света, но нигде не нашли пристанища. Далеко на севере они обнаружили страну льда и снега, но этот «черный ход», ведущий из Четвертого мира, оказался закрыт. Только добравшись до северо-востока Аризоны, они обрели свой истинный дом.

Подобно многим древнейшим текстам, дошедшим до нас из древности, «Эпос о Гильгамеше» повествует о путешествиях по неизведанным землям

(Метрополитен-музей, Нью-Йорк; Фонд Роджерса, 1959)

Похожие предания о происхождении своего народа рассказывают и живущие восточнее индейцы чокто. Земля их предков, расположенная далеко на западе, иссохла и умерла; это вынудило двух братьев по имени Чата и Чикса повести людей на восток, забрав с собой кости предков. Каждую ночь они разбивали лагерь и втыкали в землю волшебный посох. Каждое утро он наклонялся в ту сторону, куда им следовало идти дальше. Однажды, спустя столетия беспрестанных скитаний, они увидели, что посох стоит прямо, указывая на то, что это и есть то самое место, где можно упокоить останки предков и основать новую цивилизацию.

Предания о происхождении ацтеков повествуют о долгом путешествии через пустыни Мексики из Ацтлана – мифической родины народа науа, расположенной где-то на севере. Собственно, слово «ацтека», от которого пошло название ацтеков, означает «люди из Ацтлана». На противоположной стороне Атлантики другой народ также пересек пустыню, чтобы достичь земли обетованной и начать все заново. Одна из книг Торы – Исход – рассказывает об освобождении евреев из рабства в Египте, о долгих годах изнурительных скитаний по пустыне и, наконец, об их появлении в Ханаане. На Рапа-Нуи (так местные жители называют остров Пасхи, один из самых удаленных форпостов человечества) устные предания повествуют о легендарном первом поселенце острова Хоту Матуа, который уплыл со своей мифической родной земли Хива («далекий остров») в поисках нового острова, явившегося ему во сне.

Подобные персонажи и саги встречаются в самых разных культурах. «Одиссея» Гомера – один из важнейших памятников западной литературной традиции – затрагивает похожие темы, следуя за главным героем в его десятилетнем путешествии на родину после падения Трои через диковинные островные миры, населенные лотофагами, людоедами и циклопами. Поэма начинается так:

Легендарные личности древности часто были исследователями, и с этим связаны их самые известные деяния.

Согласно «Махавамсе», шри-ланкийской поэме, написанной в V веке и основанной на более ранних хрониках буддийских монахов из монастыря Анурадхапура Маха Вихарая, сингальцы, которые сейчас составляют основную часть населения острова, впервые высадились на Шри-Ланке около 500 года до нашей эры. Они сопровождали легендарного принца Виджаю, предки которого происходили из Бенгалии в Индии. Виджая был правителем процветающего индийского царства, но враги изгнали его. В поисках убежища он и семьсот его последователей отправились на юг через Индостан, пересекли Полкский пролив и добрались до Шри-Ланки, следуя по стопам самого Будды, который, как записано в «Махавамсе», незадолго до этого побывал на Шри-Ланке, чтобы подготовить почву для визита принца, изгнав якшей (демонов), населявших остров.

Даже много веков спустя, когда города разрастались и превращались в державы, люди, размышляя о своем происхождении, также мыслили категориями исследования. Римский поэт Вергилий, живший в I веке до нашей эры, описывал основание Рима, обращаясь к путешествию Энея, легендарного сына троянского царевича и богини Венеры; он пережил падение родной Трои, годами странствовал, а затем прибыл на территорию современной Италии и основал город, которому было суждено стать Римом. Некоторые ранние труды по британской истории, среди которых и авторитетная «История королей Британии» Гальфрида Монмутского, возводят генеалогию британцев к внуку Энея Бруту, который отправился на далекий Альбион, победил населявших остров гигантов и заселил его своим потомством. В других версиях этой легенды Брут также является потомком одного из сыновей Ноя, что объединяет классические повествования о цивилизации с авраамической традицией расселения человечества после странствия по затопленному водой миру.

Во всех этих преданиях мы можем уловить слабый отголосок еще более древнего путешествия – того долгого странствия, которое вывело наших предков из Рифтовой долины в Восточной Африке и рассеяло их по всей поверхности земного шара. Сама история человечества начинается с путешествия, и самые первые истории, которые люди рассказывали о своем прошлом, – это истории об исследованиях. Легенда хопи о «черном ходе» на ледяном севере, возможно, отражает воспоминания о Берингии – сухопутном мосте, по которому их предки пришли из Азии в Америку тысячи лет назад. Рапануйский миф о Хоту Матуа хранит память об исторической миграции полинезийцев на далекие острова южной части Тихого океана.

Мифы об исследователях и исследованиях сохраняли свое значение и в период более точного документирования истории. Манса Муса, правитель сказочно богатой империи Мали в Западной Африке, объяснял истоки своего правления легендой об исследовательской экспедиции. Арабский историк Шихабуддин аль-Умари писал, что в 1324 году Муса отправился в Мекку для совершения хаджа (паломничества, возможно, вдохновленного выдающейся историей исследований его народа) и рассказал в Каире какому-то египетскому чиновнику, что взошел на трон после того, как его предшественник организовал экспедицию к Атлантическому океану, чтобы выяснить, есть ли у него противоположный берег, как у великой реки Нигер:

В разных цивилизациях легенды о происхождении и героях передаются через рассказы о путешествиях и открытиях. Исследования и повествование неразрывно связаны.

Первые в истории исследователи остаются фигурами, окутанными тайной: они занимают промежуточное положение между легендарными героями вроде Гильгамеша и реальными людьми, жизнь которых хорошо задокументирована, – обычными купцами, послами и паломниками, записывавшими в Средние века истории своих путешествий. Все, что дошло до нас об их путешествиях, – туманные упоминания в трудах более поздних авторов, байки из вторых и третьих уст, в которых крупицы правды переплетаются с мифологическим и фантастическим. Считается, что в V веке до нашей эры карфагенский мореплаватель по имени Ганнон отплыл из Ливии с флотом из 60 кораблей, прошел через Гибралтарский пролив, направился на юг вдоль атлантического побережья Африки и достиг земли вулканов и горилл. Он составил описание своего плавания на пуническом языке, но все, что от него осталось, – фрагментарный перевод на греческий. Ученым остается лишь гадать, насколько далеко он зашел: до Камеруна или только до Марокко. Позднее римские писатели упоминали другого карфагенянина, жившего в VI или V веке до нашей эры, по имени Гимилькон, который совершил плавание в Северную Европу и повстречал на своем пути морских чудовищ и нечто похожее на водоросли Саргассова моря далеко в Атлантике. Путешествие Гимилькона остается неподтвержденным, однако рассказ о нем содержит подлинные сведения о центральной части Атлантики.

Столетие спустя исследователь из греческой колонии Массалия по имени Пифей обогнул Британские острова и зашел в Балтийское море. Это первый автор, который упоминает Шотландию, рассказывает об арктических льдах и описывает впечатления о полярном дне. Однако, как и в случае с Ганноном и Гимильконом, текст Пифея сохранился лишь в виде отрывков и пересказов более поздних авторов. То же самое относится и к китайскому дипломату Чжан Цяню, которого император У-ди из династии Хань отправил в Центральную Азию в 138 году до нашей эры. Его путешествие положило начало новой эре взаимоотношений между странами Азии, дав толчок первому расцвету знаменитой сухопутной торговой сети, которая связала Китай с Индией, Ближним Востоком и Средиземноморьем и позже получила название Шелкового пути. Достоверность его странствий не вызывает сомнений, однако личность и сочинения дипломата остаются загадкой. Единственный источник, повествующий о поездке Чжан Цяня, – «Исторические записки» («Ши цзи»), составленные его современником Сыма Цянем.

Один из первых исследователей, чей рассказ от первого лица о собственном путешествии дошел до нас, – буддийский монах Фасянь. В 399 году, когда ему было около 60 лет, он вместе с девятью монахами покинул монастырь в Чанъане (современный Сиань) в центральном Китае и отправился в паломничество в Индию, надеясь найти буддийские тексты, недоступные в Китае. Это было изнурительное пешее путешествие через пустыню Гоби, на просторах которой монахи видели только «реку песка» и «сухие кости мертвых», и через высокие перевалы Гималаев «среди холмов и холода», где не было никакой растительности, а драконы «изрыгали ядовитые ветры» – настолько едкие, что Фасянь не мог говорить. Монахи переправились через широкий Инд и попали в Индию – землю, где родился Будда; здесь они посещали храмы и святыни, созерцали реликвии, связанные с Буддой, и шли по его благословенным следам. В конечном итоге Фасянь прошел вниз по Гангу до религиозного центра Варанаси и далее до Паталипутры (современный город Патна). Новый мир казался путешественнику странным, но отнюдь не менее значимым: он видел в Индии истинное «Срединное царство», центр вселенной. Китай, который с гордостью присвоил себе этот титул, представлялся ему лишь «пограничной землей». (Такие высказывания, несомненно, возмутили бы многих читателей на его родине, однако с буддийской точки зрения центром вселенной являлась Индия.) Рассказ о путешествиях Фасяня – сначала изложенный устно братьям-монахам, а затем записанный в анналах буддийских героев и распространившийся по всему Китаю – помог изменить мировоззрение китайцев: его родина потеряла центральное положение и вписалась в более широкий мир. Путешественник пробудил в целых поколениях исследователей любопытство и пытливость ума и вдохновил их последовать его примеру. В случае с Фасянем мы видим – возможно, впервые, – что рассказ об исследованиях, изложенный самим исследователем, способен изменить мир.

Но даже когда до нас доходят свидетельства очевидцев, древние рассказы о путешественниках зачастую превращаются в легенды. Иногда легендами становятся и сами исследователи. В 629 году еще один буддийский монах по имени Сюаньцзан покинул Китай с целью увидеть землю Будды. Он родился в 602 году в Чэньлю (провинция Хэнань), стал монахом при монастыре в провинции Сычуань и увлекся идеей найти и собрать канонические буддийские тексты из Индии. Узнав о путешествии Фасяня, Сюаньцзан твердо решил последовать его примеру. Подобно предшественнику, он пересек обширные западные пустыни, преодолел высокие перевалы Гималаев и вышел на Индо-Гангскую равнину. В знаменитом монастыре Наланда в Бихаре он нашел то, что искал: множество санскритских текстов и наставника, знаменитого монаха Шилабхадру.

Сюаньцзан вернулся в Китай в 645 году: на двадцати вьючных лошадях он привез с собой книги, а также массу рассказов о гигантских каменных Буддах в городе Бамиан в Афганистане (позже разрушенных талибами), об устройстве кастовой системы в Индии и о фантастической расе людей-драконов в высоких Гималаях. Знания о внешнем мире, реальном и воображаемом, превратили Сюаньцзана из безвестного молодого монаха в уважаемую фигуру. Заручившись поддержкой императора, он основал в Чанъане центр переводов, который привлекал учеников и ученых со всей Азии, объединяя мир и вместе с тем прославляя его имя. По настоянию императора Сюаньцзан продиктовал одному из учеников свои путевые заметки – «Записки о западных странах [эпохи] Великой Тан».

Путешествие Сюаньцзана продолжалось даже после его смерти в 664 году. Его изображения можно найти в храмах от Тайваня до Дуньхуана на западе Китая, а на его останки до сих пор претендуют Индия, Китай и Япония. На протяжении веков его путешествие служило источником вдохновения для авторов пьес, популярной литературы и бродячих рассказчиков. Вскоре их произведения стали неотъемлемой частью китайской культуры, с годами все сильнее обрастая выдумками. К эпохе династии Мин в XVI веке личность Сюаньцзана и легенда о нем переплелись настолько тесно, что реальный Сюаньцзан превратился в вымышленного Сюань-цзана, героя знаменитого романа «Путешествие на Запад», опубликованного в 1592 году. История о странствующем монахе и четырех его спутниках, включая чрезвычайно популярного Царя Обезьян Сунь Укуна, и сегодня встречается в массовой культуре – от манги «Жемчуг дракона» до комиксов Marvel и DC. Но даже после того, как история Сюаньцзана растворилась в художественной литературе, ценности, которые он олицетворял, – открытость, любознательность, тяга к приключениям, обмен – продолжали жить, побуждая целые поколения китайских, японских и корейских читателей смотреть на мир как на место, достойное исследований.

Часто исследования и мифотворчество переплетались так сильно, что подлинные сообщения об открытиях воспринимались как выдумки и отвергались. Такая участь постигла историю о двух женщинах, однажды ступивших на землю Америки. Гудрид Торбьярнардоттир, родившаяся в Исландии около 980 года, была потомком скандинавских исследователей, которые в 700–800-х годах пересекли Северное море и заселили острова далекой Северной Атлантики: Фарерские, Шетландские, Оркнейские и Исландию. В молодости Гудрид сопровождала своего отца в экспедиции под предводительством Эрика Рыжего, основавшего первое скандинавское поселение в Гренландии. До Северной Америки было рукой подать, а ветры и течения благоприятствовали плаванию дальше на запад и юг, поэтому вскоре моряки начали возвращаться в гренландское поселение с рассказами о зеленой земле, расположенной там, где заходит солнце. Первую скандинавскую экспедицию, высадившуюся в Америке около 1000 года, возглавил Лейф Эрикссон, старший сын Эрика.

Торстейн, муж Гудрид, был младшим братом Лейфа, и Гудрид решила поучаствовать в экспедиции в место, названное Лейфом Винландом (из-за дикого винограда, который он приметил на берегу). Однако из-за непогоды они не добрались до Винланда и вернулись в Гренландию, где Торстейн умер. Гудрид не отказалась от своих планов, выбрала себе в мужья[6] известного купца по имени Торфинн Карлсефни и быстро убедила его снарядить собственную экспедицию. Вместе они участвовали в создании первого постоянного европейского поселения в Северной Америке на территории современного Ньюфаундленда (Канада). Там Гудрид родила сына Снорри Торфиннсона, который стал первым ребенком европейского происхождения, родившимся в Америке[7].

Гудрид была не единственной скандинавской женщиной, которую интересовали исследования. В поселении на Ньюфаундленде к ней присоединилась волевая сестра Лейфа Эрикссона Фрейдис Эриксдоттир, прибывшая в Америку как полноправный партнер в делах по основанию поселения и бесспорный лидер отряда из 35 мужчин. Когда разразился конфликт между незваными гостями-скандинавами и скрелингами, коренными жителями этого региона (вероятно, это были предки индейцев-беотуков на Ньюфаундленде или люди туле – предки современных инуитов), именно Фрейдис повела людей в бой, несмотря на беременность. Разозлившись на нерешительность мужчин, она упрекнула их в трусости, схватила меч и собрала поселенцев вокруг себя. Расстегнув тунику, она начала бить себя мечом по обнаженной груди. Скрелинги обратились в бегство. Этот смелый поступок перед лицом опасности сделал ее легендарным образцом женской силы, хотя два сохранившихся рассказа о ее жизни в Америке расходятся. В «Саге о гренландцах» Фрейдис – это предостережение о том, насколько опасны своенравные женщины[8]; в «Саге об Эрике Рыжем» она олицетворяет материнскую отвагу и самопожертвование. Однако в обеих сагах история ее путешествия обладает непреходящей силой.

И Гудрид, и Фрейдис покинули поселение в Винланде, когда сопротивление местных народов стало слишком ожесточенным. Фрейдис вернулась в Гренландию, где скандинавское поселение с трудом продержится еще четыре столетия, оставаясь самым удаленным форпостом расселения европейцев. Гудрид со своим сыном Снорри обосновалась в Исландии, приняла христианство[9] и, все еще не утолив жажду путешествий, совершила долгое паломничество в Рим. Обе женщины стали легендарными фигурами на родине, и со временем их подлинная история слилась с окружавшими их мифами. Почти тысячу лет оспаривалось само их существование. Более того, факт участия двух женщин в руководстве первыми европейскими экспедициями в Америку нередко истолковывался учеными как подтверждение того, что содержание саг – это вымысел. Лишь в 1960 году, когда норвежский археолог Анна Стина Ингстад обнаружила остатки скандинавского поселения в Л’Анс-о-Медоус, жизнь и деяния Гудрид Странствующей[10] и Фрейдис Эриксдоттир получили историческое подтверждение. Радиоуглеродный метод датирования показал, что поселение относится примерно к 1000 году, а его местоположение довольно точно соответствует описаниям жилья Гудрид и Карлсефни в Винланде. Среди более чем восьмисот предметов, найденных на месте раскопок, археологи обнаружили костяную вязальную спицу, часть веретена и следы ткацкого станка. Поскольку в мире викингов прядением и ткачеством почти всегда занимались женщины, практически не вызывает сомнений, что в поселении Л’Анс-о-Медоус жили и мужчины, и женщины, о чем и свидетельствуют саги о Гудрид и Фрейдис.

Размышляя о соотечественниках, которые плыли на запад через Атлантику в Исландию, Гренландию и Ньюфаундленд, – первых исследователях из Старого Света, ступивших на землю Нового, – один норвежский хронист не находил объяснений, зачем кому-либо подвергать себя такому риску, не имея четкого представления о награде. «Какие люди отправляются в Гренландию и зачем они при этом проходят через такие великие опасности?» – вопрошал он. Единственным объяснением он счел «тройственную природу человека»: «Первый мотив – слава, второй – любопытство, а третий – жажда наживы». Как показывает история, эта сильнодействующая мотивирующая смесь славы, любознательности и жажды наживы и дальше побуждала людей отправляться в неизведанное. Она же служила залогом популярности рассказов о далеких землях – хотя к подобным историям люди зачастую относились с недоверием.

В 1298 году венецианский купец Марко Поло, странствовавший по всему миру, оказался в генуэзской тюрьме. Соперничество между Генуей и Венецией за контроль над азиатскими торговыми путями переросло в войну. Поло прошел по этим путям до самого Китая и обратно. Часть прибыли, полученной от своего путешествия, он отдал на военные нужды Венеции, снарядив корабль под собственным командованием. В одном из боев он попал в плен и провел в нем остаток войны. Судьба распорядилась так, что в дни своего заключения он познакомился с автором популярных рыцарских романов по имени Рустикелло. Чтобы скоротать время, Марко диктовал сокамернику истинную историю своих путешествий, а тот записывал услышанное. «И скажу вам еще: с тех пор, как Господь Бог собственными руками сотворил праотца Адама, и доныне не было такого христианина, или язычника, или татарина, или индийца, или иного какого человека из других народов, кто разузнавал бы и знал о частях мира и о великих диковинах так же точно, как Марко разузнавал и знает»[11], – утверждал Марко в прологе. Он понимал, что найдутся сомневающиеся – такие люди существовали всегда, – поэтому сразу же давал понять читателю, что все описанные им чудеса реальны: «Всякий, кто эту книгу прочтет или выслушает, поверит ей, потому что все тут правда».

По утверждению Марко, его путешествие на восток с отцом и дядей заняло три с половиной года. Их путь пролегал мимо заснеженной вершины горы Арарат в Армении, где, по преданию, покоится Ноев ковчег, через Грузию и Мосул в Багдад, столицу халифов и город ученых. Отправившись из Багдада, Поло пересек некогда могущественную Персию, странствуя по земле, на которой есть «финиковые дерева и много птиц… попугаи и иные, на наших не похожие птицы», и добрался до крупного порта Ормуз, где «ветер жаркий, человека убивает». Из Персии Поло направился на север и восток, к высоким горным хребтам: «Отсюда три дня едешь на северо-восток, все по горам, и поднимаешься в самое высокое, говорят, место в свете». «Через три дня, как я говорил, сорок дней едешь на северо-восток и восток все через горы, по склонам гор, и во всю дорогу нет ни жилья, ни пастбищ», – описывал путешественник[12].

Марко рассказывал об огнепоклонниках в Персии и облицованных золотом горных храмах, где монахи шептали молитвы перед лежащим идолом какого-то неизвестного Западу безмятежного бога. Он излагал истории о далеких царствах, где все еще правили потомки Александра Македонского, и о бескрайних пугающих пустынях, где игра света рождает удивительные иллюзии, а «люди слышат голоса духов». Упоминал великие города Шелкового пути, которому положил начало Чжан Цянь более четырнадцати веков назад; теперь же он связывал Азию и Европу пуповиной торговли через города Яркенд, Хотан и Кашгар, и караваны верблюдов развозили экзотические богатства Востока по всему свету. Марко Поло описывал холмистые азиатские степи, среди которых Чингисхан ковал свою империю. Он даже утверждал, что преклонил колени перед наследником Чингисхана, могущественным Хубилай-ханом, в его летнем дворце в Шанду.

Поло рассказал, как несколько лет служил Хубилай-хану, упомянул бумажные деньги, совершенно не похожие на золотые и серебряные монеты, бывшие в ходу на его родине, и черные камни, которые «выкапывают… как руду, и горят они, как дрова». Он вспоминал огромные города, в сравнении с которыми Венеция и Рим казались деревнями, – имперское великолепие столицы Канбалук (Ханбалык, ныне Пекин) и непревзойденную славу города Квинсаи (Кинсай, ныне Ханчжоу). Все это казалось романтической историей и сказкой – даже самому путешественнику.

После освобождения Марко Поло из тюрьмы рукопись его книги обрела популярность: его истории быстро распространились по всему континенту. Увлекательные рассказы изобиловали приключениями, однако мало кто считал их правдой. «Марко-миллионщик» стал обычным персонажем венецианских карнавалов, комической фигурой, олицетворяющей претенциозность и напыщенность. Даже в далекой Англии имя путешественника стало синонимом преувеличения. Всю жизнь истории, поведанные им, подвергались сомнениям, и, даже когда в 1324 году Марко лежал на смертном одре, его друзья умоляли его сознаться во лжи и признать, что его рассказы о Персии и Индии, Китае и Хубилае – это выдумка, просто затянувшаяся слишком надолго шутка. Однако Марко Поло до последнего вздоха утверждал, что все это и многое другое произошло в действительности: «Я не рассказал и половины того, что видел».

На протяжении семи с лишним веков большинство людей сходилось во мнении, что «Книга о разнообразии мира» – самый известный рассказ об исследованиях в западной истории – это художественное произведение, столь же малодостоверное, как и рассказ о путешествиях Гудрид в сагах о Винланде. Тем не менее даже во времена, когда Рустикелло записывал слова Марко Поло, существовали люди, которые доподлинно знали, что многое из рассказов венецианца было истиной. Эти люди ходили теми же дорогами, какие привели Марко Поло во дворец Хубилая. Они тоже видели те новые миры.

Раббан Саума находился в море уже больше недели, когда вместе с ветром до него донесся запах серы, а небо будто полыхнуло огнем. Монах размышлял, что «море Италии», цвета темного вина, – «ужасное море». Оно не походило ни на один водоем, который он когда-либо видел. Он легко верил в рассказы моряков о том, что в его волнах погибло «очень много тысяч людей». И вот первая суша, которую они увидели за несколько дней плавания, оказалась горой, извергающей адский серный дым «весь день напролет». Ночью, когда море и небо сливались в сплошное темное полотно, на вершине этой горы становились видны столпы огня, словно в ее глубинах скрывался дракон. «Некоторые люди говорят, что там живет великий змей», – отмечал Саума. Возможно, эта адская земля была знамением. Возможно, он допустил ошибку, забравшись так далеко в земли франков.

Отправиться в путь Сауму побудил огонь иного рода. Он родился в Ханбалыке в 1220 году в богатой уйгурской семье. Его родители принадлежали к христианской несторианской Церкви Востока, которая распространилась в Китае в VII веке. Монгольская династия Юань, правившая Китаем во времена Саумы, проявляла терпимость ко многим религиям: буддизму, исламу, христианству, шаманизму – это позже засвидетельствует и Марко Поло. Родители юноши возлагали на сына большие надежды. Однако в двадцать лет, как вспоминал Саума, «божественный огонь зажегся в его сердце и… сжег терновник греха». Он решил стать монахом.

К зрелым годам Саума обрел репутацию религиозного учителя, став заметной фигурой в несторианской христианской общине династии Юань. И все же мир, открывавшийся ему на страницах Библии, обращал его мысли к землям Христа и его учеников на Западе. Он жаждал пройти по стопам Спасителя и увидеть христианские святыни собственными глазами. Маркос, одаренный ученик Саумы, также грезил о христианском мире, и они начали планировать совместное паломничество. «Для нас было бы великим благом покинуть эту землю и отправиться на Запад, – сказал Саума Маркосу, – ибо тогда мы смогли бы [посетить] гробницы святых мучеников и Отцов Церкви. …И если Христос… продлит наши дни и поддержит нас своей благодатью, мы могли бы отправиться в Иерусалим». Друзья пытались отговорить их, объясняя, что они «не представляют, как далеко находятся те места» и «какие трудности ожидают в пути… вы никогда туда не доберетесь». «Царство Небесное внутри вас»[13], – убеждали они, и поэтому незачем искать его на Западе. Однако Саума и Маркос не поддались уговорам. Как писал Саума, они «горели желанием отправиться в путь»; как монахи, они уже «отреклись от мира» и не боялись умереть: «Мы считаем себя уже мертвыми».

Конечно, они не были первопроходцами. Китайские посланники добирались до Европы еще до рождения Христа. В последующие века буддийские монахи регулярно пересекали Гималаи, чтобы попасть в Индию и посетить место рождения Будды. Двое из таких монахов, Фасянь и Сюаньцзан, даже изложили историю своих путешествий. Саума сделает то же самое.

Маркос и Саума отправились из Иньчуаня, прошли через раскаленную пустыню Гоби, обогнув коварную пустыню Такла-Макан и через Хотан и Кашгар попали в Хорасан, куда прибыли «в состоянии изнеможения, к которому прибавился страх». Из Хорасана они направились через Мосул в Ани в христианском Грузинском царстве. Путь дальше на запад к Святой земле преградила война. Дорога оказалась слишком опасной, но путешественники не собирались поворачивать назад. «Не затем мы пришли из той страны [Китая], чтобы развернуться и снова отправиться туда, – рассуждал Саума, – и мы не намерены вновь претерпевать те трудности, что уже перенесли. Ибо тот, кто дважды спотыкается о [тот же] камень, – глупец». Они решили отправиться на юг – в Багдад, столицу государства Хулагуидов[14], признававшего тогда номинальную власть великого хана Китая.

Когда путешественники появились в Багдаде, их вызвали ко двору правителя – ильхана Аргуна, который поинтересовался у них, зачем они пришли и «где их родина». Маркос и Саума объяснили, что прибыли из Китая в надежде посетить христианскую Святую землю. Поскольку их надежды добраться до Иерусалима рухнули, они попросили позволения поселиться в Багдаде в процветающей христианской общине, находившейся под защитой монголов. Получив разрешение, они прожили в Багдаде несколько лет; Саума вновь стал учителем, а Маркоса в 1281 году избрали патриархом Ассирийской церкви Востока. Возможно, они даже обратили внимание на трех венецианских купцов, двигавшихся по той дороге, по которой они сами стремились на запад.

Сауме было уже под семьдесят, когда в 1287 году ильхан вновь призвал его к себе. Правитель, мечтавший присоединить к своим владениям Сирию и Палестину, понимал, что лучший способ одолеть своего соперника в регионе, мусульманский Мамлюкский султанат со столицей в Каире, – это заключить союз с «западными королями-христианами». Маркос, занимавший к тому времени влиятельное положение при дворе[15], понимал, что Саума по-прежнему грезит о путешествии на Запад. Он предложил ильхану выбрать своего старого наставника посланцем к западным монархам. Несмотря на преклонный возраст, Саума с радостью ухватился за возможность увидеть земли христианского мира и ответил Аргуну: «Я весьма желаю отправиться в путь с этим посольством».

На переполненном корабле Саума переправился через Черное море в Константинополь, где у ворот его встретили «с пышностью и почетом», как представителя могущественной Монгольской империи. Его удостоили аудиенции у византийского императора Андроника II Палеолога. В Константинополе Саума наконец-то попал в мир Священного Писания. Монах восхищался мощами Иоанна Крестителя, Лазаря и Марии Магдалины, которые хранились в раках среди мраморных колонн собора Святой Софии. Он писал, что огромный купол этого храма «невозможно описать… тому, кто не видел его».

Из Константинополя Саума отправился на юг, через Босфор попав в Средиземное море – «море Италии» с его огненными горами. В июне 1287 года «после двух месяцев трудов, усталости и утомления» корабль Саумы миновал Сицилию и Этну – тот самый изрыгающий серу вулкан, который монах описал в своих воспоминаниях, – и причалил в Неаполе, где посланнику устроили встречу с королем Карлом II. «Как ты чувствуешь себя после испытания морем и тягот пути?» – поинтересовался монарх. Саума непринужденно ответил, что «при виде христианского короля усталость исчезла и изнеможение отступило, ибо я чрезвычайно стремился увидеть ваше королевство».

Из Неаполя Саума отправился по суше через Италию в «Великий Рим», но встретиться с папой Гонорием IV не смог: тот умер за несколько дней до прибытия Саумы. Поэтому посланник пообщался лишь с конклавом кардиналов. Те задавали как простые вопросы – «Откуда ты родом и зачем пришел?», – так и более колкие и более подозрительные, направленные на то, чтобы проверить, что он христианин: «Где на Востоке живут католики?», «Кто из апостолов проповедовал Евангелие в твоих краях?», «Какой у тебя символ веры? Какого “пути” ты придерживаешься? Того, которого придерживается [Папа] сегодня, или какого-то иного?», «Как ты веруешь? Прочитай свои догматы, статью за статьей». С нарочитым недоверием они добавляли: «Удивительно, что ты христианин… прибыл с посольством от царя монголов». Саума удивился допросу с пристрастием, который ему устроили кардиналы, и ответил, что он «прибыл из дальних стран не для того, чтобы спорить или наставлять в вопросах веры», а чтобы испросить благословения папы, посетить святыни, увидеть мощи и «донести слова» ильхана Персии.

Пока кардиналы обсуждали, кто займет папский престол, Саума осматривал достопримечательности. Он счел собор Святого Петра таким же величественным, как и собор Святой Софии, и обошел бесчисленные святыни. Затем посол отправился на север в Геную, где, к своему изумлению, узнал, что там «нет короля, но народ ставит над собой некоего знатного мужа, который им угоден». Из Генуи через Ломбардию, преодолев альпийские перевалы, Саума добрался до Парижа, где посетил двор короля Филиппа IV Красивого. Филипп задал Сауме уже привычные для него вопросы: «Зачем ты пришел? И кто тебя послал?» Интерес короля был вполне естественным: Саума оказался первым человеком из Китая, посетившим Францию. Посланник объяснил, что прибыл из-за «вопроса об Иерусалиме» и что монголы предлагают союз, цель которого – вырвать святой город из рук «арабов».

Филиппа воодушевила перспектива вернуть город, который его предки завоевали во имя креста около двухсот лет назад, а окончательно потеряли в 1244 году. В знак признательности он позволил Сауме увидеть «все», что мог предложить ему экзотический Париж: «великую церковь» Сен-Дени с «гробами умерших королей» и пятьюстами монахами, «непрестанно» молившимися за души усопших; «30 000» учеников в университете – предмет зависти всей Европы. Король даже показал ему терновый венец и частицу истинного креста, привезенные во Францию из крестовых походов.

Последней остановкой Саумы в Европе стал город Бордо, где он встретился с соперником Филиппа за контроль над Францией – английским королем Эдуардом I. Здесь Саума снова попросил позволения увидеть, «какие церкви и святыни есть в этой стране, чтобы, когда мы вернемся к сынам Востока, мы могли бы дать им описание». Эдуард охотно исполнил его просьбу. На обратном пути через Европу Саума встретился с новоизбранным папой Николаем IV. В Риме он задержался на время Великого поста и Пасху, а затем вернулся в Багдад с дарами и письмами для ильхана Персии, который ожидал его возвращения. Однако Саума вез с собой нечто большее, чем союз: он вез память обо всех увиденных чудесах нового мира.

Рассказам Раббана Саумы, в отличие от историй Марко Поло, поверили и на Западе, и на Востоке. В Китае братья-монахи занесли его повествование в анналы великих монахов Церкви Востока. Он вернулся в сопровождении западных посланников, которые могли подтвердить его слова: король Франции отправил с Саумой посла в Персию, а папа поручил францисканскому монаху Джованни да Монтекорвино (Иоанну Монтекорвинскому) особую миссию: он добрался до двора великого хана в Пекине, основал первую католическую церковь в Китае и написал хроники о Востоке, которые, в отличие от книги Поло, признали правдивыми.

Полные жалоб письма Монтекорвино наставникам в Риме носили практический и даже обыденный характер; они касались повседневных трудностей католической миссии, и описания чудес Востока редко оживляли тексты монаха. Если труд Марко Поло казался вымыслом именно потому, что был полон чудес, то отсутствие восторженности у Монтекорвино, напротив, придавало его повествованиям вид достоверного документа – несмотря на их вполне реальные недостатки и необъективность. За Джованни да Монтекорвино в Китай потянулись и другие европейские миссионеры. И все же именно книга Марко Поло, несмотря на все сомнения, которым она подвергалась, вдохновляла следующие поколения исследователей. Среди них был и его соотечественник-итальянец по имени Христофор Колумб, который делал заметки на полях своего замусоленного экземпляра «Книги о разнообразии мира» и мечтал о новых путях к богатствам Востока.

Нам трудно представить, что когда-то люди путешествовали только пешком или верхом на лошадях и мулах; океаны оставались почти непреодолимой преградой. Однако вода может не только разделять, но и объединять. По мере совершенствования технологий судостроения в XV и XVI веках путешествия упрощались, становились быстрее, и мир начал сжиматься. Люди отправлялись в плавание по открытым морям; наступила новая эра открытий, эра сближения, эра новых миров.

Эпоха сближения началась в 1405 году, когда в Индийский океан зашел флот из трехсот с лишним огромных «кораблей-сокровищниц». С 1405 по 1433 год Юнлэ, третий император китайской династии Мин, снарядил семь экспедиций до Индии, Аравии и Африки – самые масштабные на тот момент морские путешествия в мировой истории. После столетий правления монгольской династии Юань династия Мин – этнические ханьцы[16] – стремилась вновь утвердить историческое место ханьского Китая на мировой арене, восстановить морские торговые связи, ослабевшие за прошедшие годы, и напомнить правителям Азии, где сосредоточены власть, богатство и культура. Предполагалось, что эти экспедиции продемонстрируют другим народам мощь и развитие Китая, а также обеспечат ему культурное и экономическое сближение с другими странами; для этого сознательно выбрали колоссальный масштаб. Флотилии состояли из сотен кораблей, включая десятки 120-метровых, девятимачтовых, трехпалубных «кораблей-сокровищниц». Эти суда везли в трюмах шелка и фарфор, литературные тексты и учебные материалы, а также всевозможные товары, которые могли заинтересовать народы Индии или Персии. На кораблях находились почти 28 000 моряков, солдат, чиновников, переводчиков, ученых, врачей, травников, инженеров, художников и купцов. Руководил экспедицией адмирал Чжэн Хэ, исповедовавший ислам.

Среди многочисленных советников и переводчиков адмирала был Ма Хуань, китайский мусульманин из уезда Куайцзи, составивший беспристрастные описания трех своих плаваний с Чжэн Хэ[17]. Во время путешествий из Китая во Вьетнам, затем через Индонезию в Шри-Ланку, Индию, Иран, Аравию и Малинди (территория современной Кении) Ма Хуань и его спутники собрали огромное количество сведений, артефактов и живых животных, относящихся к миру, который они именовали «Западным океаном». В каждом порту они засыпали местных жителей вопросами о географии, религии, обычаях, политическом устройстве, товарах и обо всем, что возбуждало их любопытство. Они составляли карты новых территорий, рисовали людей, костюмы и памятники, а также собирали лекарственные растения, произведения искусства, религиозные тексты и экзотических животных – зебр, леопардов, страусов и жирафов, – которые впоследствии произведут фурор в Китае.

Прибыв в город Каликут (современный Кожикоде) на юго-западном побережье Индии – на поколение опередив португальского мореплавателя Васко да Гаму, который первым из европейцев добрался до Азии по морю, – Ма Хуань ощутил, что наконец-то оказался в «великой стране Западного океана», в новом мире, разительно отличающемся от стран Восточной и Юго-Восточной Азии, находившихся под сильным влиянием Китая. Каликут – центр оживленной торговли пряностями – с древних времен служил местом встреч купцов со всего мира; здесь греки и римляне могли торговаться с купцами из Восточной Африки, Аравии, Персии, Индии и Юго-Восточной Азии. Ма Хуаня поражало исключительное разнообразие города. «Отовсюду приходят чужеземные корабли», – восхищался он. Здесь продавали перец, жемчуг и драгоценные камни. Здесь жили индуисты, мусульмане, буддисты, иудеи, зороастрийцы и христиане – со своими ритуалами и традициями. Ма Хуань писал о почитании «слона и быка», о сверкающем медном Будде и об истории «святого человека по имени Му-сьень» [Моисей] и его младшего брата «Са-мо-ли» [самаритянин], которые вместе «основали религиозный культ»; затем между ними произошел раскол, и приверженцы обоих братьев «с тревогой ожидали его [святого человека] возвращения… вплоть до наших дней»[18]. Ма Хуань был открыт для новых знаний, его очаровывало все новое или странное, и в его повествовании нет ни намека на снисходительность или чувство превосходства. Он писал, что жители Каликута «очень честны и заслуживают доверия. Их внешний вид изящен и благороден». Хотя индийская музыка совершенно не походила на привычную ему, он настаивал, что она «достойна того, чтобы ее послушать».

Способность Ма Хуаня с искренним любопытством впитывать все, с чем он сталкивался, проявилась и тогда, когда флот добрался до Джидды на побережье Аравии. Поскольку переводчик был мусульманином и владел арабским языком, его отправили в священные города Мекку и Медину в качестве официального посланника экспедиции. В Мекке он присоединился к толпам паломников, прибывшим из самых дальних уголков мусульманского мира к Каабе, одной из самых значимых мечетей ислама, и позаботился о том, чтобы была сделана точная схема «Небесного зала»[19]. В Медине Ма Хуань отдал дань уважения гробнице Мухаммеда. Он счел, что люди здесь «крепкие и красивые», хотя цвет их кожи показался ему «темно-пурпурным». В то время как европейские путешественники зачастую изображали арабов жестокими и суеверными, Ма Хуань описывал их в более благожелательном тоне. «Нравы этого народа миролюбивы и достойны восхищения, – утверждал он. – Они соблюдают все предписания своей религии, и нарушители закона немногочисленны. Это поистине самая счастливая страна».

Собирая этнографические данные и информацию, Ма Хуань не просто удовлетворял свое любопытство. Его работа должна была поспособствовать расширению влияния Китая в регионе Индийского океана и донести до внешнего мира новый образ государства. После периода политики, направленной против мусульман, династия Мин пыталась переключиться на менее враждебный и более космополитичный подход к международным отношениям. Поэтому в то время, когда Ма Хуань и его коллеги собирали информацию, а китайские торговцы скупали товары, другие участники экспедиции раздавали литературные и образовательные тексты, призванные сформировать положительное отношение к китайской цивилизации и сблизить Китай и остальной мир через общую культуру. Стремясь увековечить послание о связи и доброй воле, экспедиции устанавливали каменные стелы в различных местах их высадки – свидетельства новой политики открытости Китая. Как рассказывал Ма Хуань, в Каликуте Чжэн Хэ приказал установить стелу под большим павильоном, чтобы ее могли увидеть все. На боковой стороне было высечено новое послание Китая миру: «Хотя путь от этой страны [Индии] до Срединного государства [Китая] составляет более тысячи ли, эти народы во многом схожи: они счастливы, благоденствуют и имеют одинаковые обычаи. Мы сделали надпись на этом камне, вечное заявление на десять тысяч лет».

Стела в Каликуте олицетворяет одно из течений новой эпохи сближения, определяемое духом любознательности и искренним желанием наладить связи и обмен. Но существовали и более темные силы, которые также вели к сближению: жажда завоеваний, наживы и господства. Зачастую эти устремления оказывались неразделимы. Алчность и жажда познания могли сосуществовать вместе; открытие и утрата могли идти рука об руку. Действуя совместно, они привели миллионы людей к далеким берегам новых миров и в ходе этого процесса связали части земного шара друг с другом – необратимо и так сильно, как никогда прежде.

После бесчисленных дней в море вид суши принес облегчение. Племена таино были опытными мореходами, привычными к ветру и волнам. Они родились в сердце Карибского моря, их дома стояли на островах посреди его вод, и само море давало этому народу пропитание. В морских плаваниях – чтобы наловить рыбы, поторговать или по дипломатическим делам – не было ничего необычного. Вода находилась в центре вселенной таино и их понимания собственного места в мире. Однако в этом новом путешествии, в тесном трюме скрипучей каравеллы, куда не проникали ни свет, ни воздух, им приходилось тяжело. Каноэ индейцев были открыты солнцу и небу; их плавания измерялись часами или днями. Но небольшие каморки, в которых они теперь сидели вплотную друг к другу неделю за неделей, были «столь тесными, темными и зловонными, что больше походили на усыпальницы или склепы», нежели на места, предназначенные для жилья, – напоминали «адские пещеры», по словам одного путешественника, пережившего подобное плавание позже. Тошнотворная монотонность качки нарушалась лишь шуршанием «полчищ тараканов», царапаньем крыс и звуками рвоты страдавших морской болезнью путешественников, спрессованных в слишком тесном пространстве.

Разум мутился. Облегчения не было. «Все становится только хуже, – писал современник об этом трансатлантическом переходе, – качка на судне все сильнее, а еда», – и без того непривычная для путешественников, – «с каждым днем все скуднее и отвратительнее». Море всегда играло центральную роль в жизни и культуре таино, однако никто не способен постичь безбрежность океана, не испытав ее на себе. К тому времени, когда индейцы увидели землю, зловонная сырость переполненного трюма уступила место непривычному для них пронизывающему холоду. Они и впрямь оказались далеко от дома.

С немалой тревогой таино сошли на незнакомый берег. И все же им повезло по сравнению с несколькими путешественниками, которые серьезно заболели и не смогли выбраться из гроба-корабля. Таино, ступившие на сушу, знали, что они – первые представители своего народа, оказавшиеся на земле нового мира под названием Испания, и, более того, первые люди из Западного полушария, пересекшие безграничное море. Здесь они были чужаками. Они не говорили по-испански, но им удавалось общаться знаками и жестами – универсальным человеческим языком. Их единственным проводником был касик (вождь) чужеземного флота, появившегося у их островов год назад, – мужчина, называвший себя Колумбом. За ним уже закрепилась репутация безжалостного и вероломного человека. Его жажда золота и стремление захватывать мужчин, женщин и детей, чтобы использовать их в качестве переводчиков и посредников, показывали, что доверять ему было нельзя. Но здесь, в этом новом мире, у индейцев не было иного выбора, кроме как следовать за ним.

Часть путешественников попала в Испанию против своей воли. Колумб захватил пятерых мужчин из племени лукаянов на Багамских островах, где в октябре 1492 года его корабли впервые бросили якорь. Эти туземцы отважились выйти в море на каноэ, чтобы рассмотреть странные суда пришельцев, и попали в плен. Из расположенного неподалеку дома европейцы увели еще одну группу местных жителей, состоявшую в основном из женщин и детей. Из еще двадцати таино, захваченных на Кубе, насильно сделали переводчиков. У них отняли возможность решать – остаться или уехать, и то же произойдет со многими другими индейцами в последующие годы. Из тех, кто начал это путешествие, не все сумели выжить и добраться до новых земель.

Группа туземцев из Мариена, вождества на крупном острове, который испанцы назвали Эспаньолой, отличалась от пленников с Багам или Кубы. В нее входили два родственника касика общины, могущественного Гуаканагари́. По словам Колумба, родственники касика были «важными индейцами». Они отправились в качестве послов Гуаканагари к королю и королеве Испании, покровителям Колумба. Гуаканагари был неглуп. Его потрясло внезапное появление в его общине странных людей из-за моря, однако касик быстро увязал их существование со своим пониманием роли и места своего народа в Карибском бассейне. Он осознал, что присутствие чужаков все изменит и что племенам таино нужна дополнительная информация, чтобы понимать, с кем они имеют дело.

Космология таино не предполагала существования за морем другого континента, однако в ней были сюжеты, которые помогли индейцам согласовать появление испанцев со своими представлениями о вселенной. Они верили, что богиня-мать Атабей родила двух детей, Юкаху и Гуакара. Юкаху – дух-творец (земи), населивший землю растениями, животными и первыми людьми. Гуакар, завидуя превосходству брата, женился на Гуабансекс, земи хаоса и бурь, и, объединившись, они превратились в источник всего зла и всех разрушений в мире. Именно Гуабансекс насылала ураганы на острова и натравливала на таино врагов – племена карибов. В связи с этим прибытие испанцев можно было рассматривать с двух точек зрения: либо их послал Юкаху, чтобы помочь таино против их врагов-карибов, либо их направляли Гуакар и Гуабансекс, сеявшие разрушение. Гуаканагари, по-видимому, надеялся, что испанцев послал Юкаху, и относился к ним как к друзьям. Не было смысла игнорировать появление Колумба и его людей или надеяться, что они просто исчезнут. К тому же Гуаканагари и его соплеменники-таино тоже испытывали любопытство. Они надеялись узнать больше об обычаях испанцев, их намерениях и землях, откуда те прибыли. Сосуществование было невозможно без взаимопонимания.

Гуаканагари подарил Колумбу изящный пояс и сделанную из раковин маску гуаиса – «лицо живого», могущественный символ власти; он даже разрешил построить на своих землях небольшое поселение для людей, которые останутся на острове, когда чужаки вернутся в Испанию. Ла-Навидад, как назвали его испанцы, стало первым европейским поселением в Америке[20]. Оно не просуществовало и года – равно как и дружественные отношения между испанцами и таино с острова Эспаньола. В рамках состоявшегося дипломатического обмена родственники Гуаканагари сами вызвались отправиться с миссией к королю и королеве Испании. «По собственной воле [они] пожелали поехать в Испанию», – отметил позже один историк на Эспаньоле, хотя остается неясным, двигало ими чувство долга перед касиком и народом или простое любопытство.

Итак, весной 1493 года послы Гуаканагари стояли в холодном испанском городе Палос-де-ла-Фронтера и пытались постичь новый мир вокруг себя: кричащая одежда, стесняющая движения, огромные вьючные животные, угрюмые здания из кирпича и камня, толпы зевак, которые отвечали на их ошарашенные взгляды смесью тревоги и удивления. Подобно Сауме, они путешествовали не только как дипломаты, но и как наблюдатели, от которых ожидали рассказа об увиденном.

От Палос-де-ла-Фронтеры до Севильи, до самого королевского двора в Барселоне чудеса не прекращались. Путешественники-таино взгромоздились на мулов – ошеломляющий опыт сам по себе – и отправились в путь по ландшафту, который казался почти таким же бесконечным, как и море. Однако земля выглядела столь же разнообразной, сколь неизменным казался океан. Все было новым и непривычным. Природа здесь, казалось, боролась за выживание. Голые низкорослые деревья резко контрастировали с пышной растительностью Карибского бассейна. Путешественники пересекали обширные сухие равнины и широкие реки, огибали зубчатые горные пики. И повсюду они видели результаты человеческой деятельности: засеянные поля, деревню за деревней и город за городом, и бесконечное движение по дороге. После великолепия Севильи Барселона уже не так потрясла индейцев, однако им было трудно привыкнуть к огромному количеству людей, к их постоянным взглядам или к узости бесчисленных улиц.

Стоял апрель, и зимний холод уступал место первому весеннему теплу, когда послов Гуаканагари представили королю Фердинанду Арагонскому и королеве Изабелле Кастильской. Колумб хотел заворожить монархов богатствами экзотических «Индий» – зеленым попугаем, золотыми украшениями, блестящим жемчугом и другими дарами, «невиданными и неслыханными ранее в Испании», включая пояс и маску гуаиса от Гуаканагари. Закончив с подношениями, Колумб подвел путешественников-таино к королю и королеве.

Для Колумба жители «Индий» были источником богатств – такие же материальные ценности, как золото и жемчуг. Он привез их в Барселону и как диковинку, и как доказательство наличия нового источника рабочей силы. Он надеялся, что это поможет привлечь деньги монархов для дальнейших экспедиций и что туземцы после порабощения обеспечат ему состояние. В письмах королю и королеве Колумб изображал их простыми покладистыми дикарями, которых можно быстро завоевать и обратить в католичество, он видел в них легкий источник рабов. Но у таино имелись свои причины приехать в Испанию. Они представляли своего касика и свой народ и считали себя равноправной стороной в будущих переговорах. И, конечно, ими двигало любопытство.

Когда послов таино представили королю и королеве, монархи пали на колени, проливая благочестивые слезы при мысли о возможности спасти столько новых душ. Пока они плакали, запел хор. Индейцы были знакомы с ритуальными плачами, поэтому их не слишком удивило поведение заморских касиков. В качестве жеста доброй воли они попросили крестить их. Это казалось легким способом снискать расположение испанцев. Фердинанд, Изабелла и их сын Хуан стали крестными родителями гостей и дали им новые христианские имена, подобающие их статусу элиты таино: Фернандо де Арагон и Хуан де Кастильо.

Хуан остался в Испании в качестве придворного. Он умер через несколько лет, находясь за тысячи километров от дома. Фернандо вернулся на Карибы со второй экспедицией Колумба. Он увидел, что встреча с Испанией уже изменила его родину. Мор напал на эти земли. «Болезнь гнойников», как вспоминал один из выживших после вспышки эпидемии, которая случилась на материке, лежавшем западнее, «принесла великое опустошение; очень многие скончались от нее… а многие просто умерли от голода; царил голод, и никто больше не заботился о других». Общество таино, казалось, распадалось. Поселение Ла-Навидад – символ великодушного приема, оказанного таино пришельцам, – было стерто с лица земли в ходе непрекращающейся войны с испанцами. Первые похищения людей оказались лишь прелюдией к более масштабному захвату местного населения в плен. Порабощение индейцев стало обычным делом: тысячи людей вывезли в Европу для продажи. Еще тысячи отправили работать на испанские плантации и в шахты в Карибском бассейне и Южной Америке. Сопротивлявшихся насиловали, убивали или отправляли за море, где они трудились на шахтах и плантациях по всей Америке или становились прислугой в домах европейской знати. Между коренными жителями и колонизаторами бушевали войны. В столкновении взглядов на будущее двух миров, недавно установивших связь, верх взяло видение Колумба, а не Гуаканагари. Как теперь представлялось таино, испанцы все-таки оказались посланниками Гуакара и Гуабансекс.

В последующие годы еще тысячи таино отправятся в новый мир через океан. Причем мало кто из них сделает это добровольно. В 1495 году в Европу для продажи в рабство отослали пятьсот человек, оказавших сопротивление испанцам. Позднее Колумб отправил еще около шести тысяч человек, которых захватил лично. После «открытия» Американского континента в 1498 году в Европу повезли не только таино, но и тысячи порабощенных карибов, вайю и варрау с острова Тринидад и территорий современных Венесуэлы и Колумбии. Разрушив в 1521 году блистательную столицу ацтеков Теночтитлан, испанский конкистадор Эрнан Кортес вернулся в 1528 году в Испанию с большим количеством побежденных знатных науа; он представил их королю и королеве в качестве военных трофеев, среди них были трое сыновей убитого ацтекского императора Монтесумы и одного из вождей Тласкалы – города-государства, соперничавшего с ацтеками и поспособствовавшего падению их империи. Однако некоторые индейцы плыли в Европу по собственной воле. Первыми жителями Мексики, решившимися на такое путешествие, были тотонаки – союзники Кортеса в борьбе с империей ацтеков, прибывшие в Севилью в 1519 году, чтобы укрепить свой союз с Испанией.

Голоса этих коренных исследователей практически стерты из рассказов о Колумбовом обмене и истории исследований. Однако отзвуки их путешествий сохранились. «Вот поднимается ветер, воет и стонет» – так начинается сборник «Мексиканские песни» (Cantares Mexicanos), в котором запечатлена народная память о многих коренных жителях Америки, отправившихся в новый мир через океан. «Вот бушует океан, и корабль со скрипом прокладывает свой путь. …Мы взираем на громадные волны».

В марте 1581 года город Киото – древняя столица японских императоров – был охвачен всеобщим волнением. Больше тысячи человек окружили храм Нанбан-дзи, резиденцию иезуитов-миссионеров, появившихся в Японии в 1549 году – всего через шесть лет после прибытия в страну первых европейцев. Толпа бурлила, и казалось, что здание вот-вот рухнет. Уже поступали сообщения о раненых и даже погибших у ворот: людей затоптали, когда жители города пытались поближе рассмотреть чужаков внутри храма. Известия о беспорядках встревожили Оду Нобунагу – главу рода Ода, даймё[21] и самого могущественного военачальника в раздробленной стране. Японию на протяжении столетия раздирали бесконечные гражданские войны, в которых за власть сражались местные военачальники и феодалы-даймё. К 1581 году Нобунага уже объединил большую часть Японии, однако борьба за власть еще не утихла, и гражданская война по-прежнему маячила на горизонте. В такое время беспорядки у Нанбан-дзи представляли реальную угрозу хрупкой стабильности Киото.

Но когда Нобунага узнал о причине волнений, тревога уступила место любопытству. Ему сообщили, что толпа собралась из-за трех человек, недавно прибывших с острова Кюсю. Два иезуита – итальянский визитатор[22] миссий в Индиях Алессандро Валиньяно и португальский священник и переводчик Луиш Фройш – все еще были в диковинку для японцев из-за бород и черных одеяний, но многим горожанам уже случалось встречать этих европейцев. Жители Киото пришли посмотреть на третьего человека, невиданного ранее, – первого африканца в истории Японии.

Этот молодой чужеземец, появление которого в 1581 году в Киото вызвало такой фурор, вероятно, познакомился с Валиньяно в Мозамбике несколькими годами ранее. Португальцы уже начали колонизировать этот участок побережья Восточной Африки, и Валиньяно побывал там в ходе инспекционной поездки по иезуитским миссиям в Африке, Индии и Японии. В августе 1579 года они вдвоем прибыли в Японию, где встретились с Фройшем, ведущим европейским знатоком японского языка. Причины путешествия африканца через Азию в Японию остаются неизвестными. Он мог быть рабом, которого Валиньяно купил в Мозамбике; возможно, его подарили иезуиту, а может быть, наняли в качестве слуги или помощника. Первые два года его пребывания в Японии также окутаны тайной. Должно быть, он жил с Валиньяно и Фройшем в Нагасаки на острове Кюсю: через этот город в Японию попадали европейские торговцы и сами иезуиты. Однако в исторических хрониках африканец упомянут только в тот момент, когда трое иноземцев появились в Киото в 1581 году.

После первой высадки португальцев в 1543 году в японском искусстве появился жанр намбан – изображение европейцев, в частности сюжет с прибытием европейских купцов и миссионеров. В таких сценах часто фигурируют и африканцы.

(Метрополитен-музей, Нью-Йорк; коллекция Мэри Григгз Бёрк, дар фонда Мэри и Джексона Бёрк, 2015)

Валиньяно и Фройш отправились в столицу в надежде получить разрешение Нобунаги на продолжение своей проповеднической деятельности. Если они рассчитывали привлечь внимание даймё, то решение взять с собой африканца оказалось идеальным. Тем не менее иезуитов, похоже, потрясла толпа, окружившая их с момента, как они появились в городе. Мужчина ростом 6 футов 2 дюйма[23] возвышался и над европейцами, и над местными жителями. Такой рост в сочетании с цветом кожи выдавал в нем чужеземца и вызывал восхищенное любопытство горожан. Постоянное внимание и навязчивый интерес к его телу, без сомнения, тяготили африканца, но избежать этого было невозможно. Зеваки следовали за иностранцами до Нанбан-дзи, в котором те укрылись, однако убежище оказалось ненадежным: стены дрожали, потолок скрипел, одержимость толпы нарастала – жажда увидеть черного человека была настолько сильна, что японцы выломали дверь и ворвались в Нанбан-дзи, устроив потасовку. Иноземцев спасло лишь своевременное прибытие солдат Нобунаги, которые прогнали из храма зевак и передали гостям сообщение от даймё. Нобунага хотел лично увидеть человека, который вызвал такой переполох в его городе.

Когда трое мужчин предстали перед полководцем, иезуиты отошли на второй план. Оота Гюити, управляющий Нобунаги, подробно писал о «черном бодзу [монахе] из христианской страны», упомянув католических священников лишь мельком: «С ним пришли падре». Нобунага остолбенел. Решив, что цвет кожи африканца ненастоящий – он, должно быть, покрасил ее чернилами, – даймё попросил его раздеться до пояса и потереть кожу, чтобы доказать, что краски нет. Когда сомнения рассеялись, Нобунага позвал своих детей и племянника, чтобы они тоже увидели необычного гостя. Однако интерес полководца не ограничился простым любопытством. Он подарил африканцу меч, назначил ему жалованье, выделил дом, дал японское имя Ясукэ (возможно, перевод имени Исаак или отсылка к его происхождению из народа яо в Восточной Африке) и сделал его своим слугой-оруженосцем. Такие награды и должности – не просто следствие желания Нобунаги держать при дворе диковинку. Похоже, он был искренне заинтересован в Ясукэ как в человеке, который может поведать важные вещи о внешнем мире. Ясукэ немного говорил по-японски, и они нередко беседовали с даймё, для которого эти разговоры служили неиссякаемым источником знаний и выгодно отличались от бесед с миссионерами.

На первый взгляд, удивительно, что Ясукэ понравился правителю, который был известен среди японской знати своей резкостью и презрением к окружающим, однако это лишь предвосхитило масштабное увлечение японцев такой экзотикой. Через десять лет, когда вместе с португальцами в Японии побывают уже десятки африканцев, иезуит Жорже Алвареш отметит, что японцам «нравится смотреть на чернокожих, особенно африканцев, и они готовы пройти 15 лиг, чтобы просто увидеть их и провести с ними три или четыре дня». Африканцы появляются на многих картинах и расписных ширмах того периода, и даже на внутренней стороне крышки одной судзури-бако – шкатулки для письменных принадлежностей. Иногда их изображали в виде слуг, несущих зонтики над европейцами. На других рисунках они предстают в нарядной одежде и с мечами – символами статуса и власти, ценившимися в японской культуре выше всех прочих предметов и украшений, – как было с мечом, который Нобунага подарил Ясукэ в знак благосклонности и уважения.

В течение следующего года Ясукэ часто сопровождал Нобунагу во время объездов его владений. Когда в июне 1582 года на правителя напала армия мятежного вассала Акэти Мицухидэ, Ясукэ яростно сражался, но небольшой отряд даймё потерпел поражение. Нобунага покончил с собой, а Ясукэ присоединился к войску старшего сына и наследника Нобунаги. Когда оно тоже было разбито, Ясукэ попал в плен, но Мицухидэ сказал, что его не следует убивать, поскольку Ясукэ не японец. Африканца передали иезуитам в Нанбан-дзи.

После 1582 года Ясукэ исчезает со страниц исторических документов. Однако есть намеки на то, что он остался в Японии. В сражении при Окитанаватэ в 1584 году какой-то чернокожий воин управлялся с пушкой вместе с индийским канониром из Малабара на военном корабле Аримы Харунобу – самурая, крещенного Алессандро Валиньяно; Ясукэ вполне мог присоединиться к его войскам после смерти Нобунаги. Именно Арима вместе с двумя другими даймё, принявшими христианство, отправил первое японское посольство в Европу – посольство Тенсё; эта миссия продлилась с 1582 по 1590 год. Эпоха сближения, которая привела африканского путешественника в Японию, также позволила японскому посольству доехать до Лиссабона, Мадрида и Рима. Всего через несколько лет Япония закроется для чужеземцев, но африканский путешественник, которого японцы называли Ясукэ, успел оставить свой след в этой стране.

К моменту, когда в 1584 году в Лиссабон прибыло посольство Тенсё, около двух миллионов коренных американцев уже открыли для себя Европу. Многие индейцы не понаслышке знали о Старом Свете, и, когда настороженные пилигримы Плимутской колонии в холодный мартовский день 1621 года впервые формально вступили в контакт с одним из местных жителей, они услышали слова «Добро пожаловать, англичане!», а затем просьбу дать ему пива. Несколько дней спустя этот сахем (верховный вождь) племени абенаков, которого пилигримы знали под именем Самосет, вернулся в новообразовавшееся поселение. Его сопровождал индеец из племени патуксетов по имени Тисквантум, который говорил по-английски еще свободнее. Со временем пилигримы узнали, что Тисквантум (они называли его упрощенным именем Скванто) был одним из двадцати патуксетов и семи наусетов, захваченных в плен в Массачусетском заливе в 1614 году работорговцем Томасом Хантом, участником экспедиции Джона Смита; Хант собирался продать пленников вместе с уловом трески в испанской Малаге. Но Тисквантума выкупили испанские монахи, выступавшие против порабощения индейцев, после чего он добрался до Англии, где жил у купца Джона Слейни в Корнхилле (в Лондоне).

Во время своего пребывания в Лондоне Тисквантум вполне мог повстречать еще одну североамериканскую путешественницу – Матоаку, дочь вождя племени поухатанов, которая вошла в историю как Покахонтас. Матоаку захватили в плен английские поселенцы колонии Джеймстаун (Виргиния) во время Первой англо-поухатанской войны, и это событие остановило конфликт. В июне 1616 года она приехала в город Плимут на южном побережье Англии вместе со своим английским мужем Джоном Рольфом и одиннадцатью другими посланцами-поухатанами, а затем отправилась в Лондон в карете. Конечно, Лондон и до нее видел на своих улицах людей из Северной Америки (еще в 1584 году после экспедиции на остров Роанок, на котором была создана одноименная колония, в Англию прибыли вожди племени кроатоан Мантео и Ванчезе), но романтическая история Матоаки и ее статус «принцессы» произвели фурор. Она встретилась с королем Яковом I во дворце Уайтхолл (впрочем, монарх оказался настолько невзрачным, что позже ей объясняли, что это и был король), посетила епископа Лондонского и побывала на маскараде, организованном знаменитым драматургом Беном Джонсоном. Прожив несколько месяцев в семейных домах Рольфа в Брентфорде (под Лондоном) и в Хичеме (Норфолк), в 1617 году Матоака с мужем решили вернуться в Виргинию и отправились вниз по Темзе. Однако индианка не добралась даже до моря. Тяжело заболевшую Покахонтас сняли с корабля в Грейвзенде (графство Кент), где она умерла в возрасте примерно 21 года. Ее похоронили в церкви Святого Георгия в Грейвзенде, однако точное местонахождение ее могилы неизвестно.

В двадцати пяти милях вверх по Темзе от Грейвзенда, на кладбище церкви Святого Иоанна в провинциальном городке Элтем южнее Вулиджа находится пустая могила еще одного молодого исследователя, который так и не вернулся домой. Все, что осталось после него, – это обветшалое надгробие с надписью: «Памяти Йеммерраванне, уроженца Нового Южного Уэльса, скончавшегося 18 мая 1794 года на 19-м году жизни». Йеммерраванне и его учитель Вуллараварре Беннелонг – представители народа эора, которые прибыли в Англию в 1793 году и стали первыми коренными австралийцами, открывшими для себя Европу.

Йеммерраванне было всего шестнадцать лет, когда Беннелонг, главный посредник в общении между британцами и эора, познакомил его с британскими поселенцами Порт-Джексона. В 1788 году англичане отправили свой так называемый Первый флот с заключенными, чтобы основать британскую колонию-поселение в месте неподалеку от современного Сиднея. Британцы захватили несколько мужчин и женщин племени эора, чтобы использовать их в качестве переводчиков, информаторов и посредников. Одним из них оказался Беннелонг. В отличие от многих других пленников, ему в конце концов удалось сбежать и впоследствии выстроить более честные рабочие отношения с колонистами. Хотя многие эора избегали британцев (особенно после того, как осознали, что те принесли с собой насилие, похищения людей и болезни), пример Беннелонга продемонстрировал Йеммерраванне преимущества знаний о чужеземных захватчиках. За время работы на англичан Беннелонг изучил их обычаи и язык и использовал свои познания об их технологиях и культуре, чтобы повысить свой статус среди эора. Однажды Беннелонг вместе с британскими офицерами поднял тост за короля Англии под настороженные взгляды соплеменников, а в другой раз с нарочитым спокойствием, рассчитанным на то, чтобы произвести впечатление на эора, позволил побрить себя. Умение Беннелонга ориентироваться в странных обычаях другого мира делало его образцом для подражания в глазах такого впечатлительного молодого человека, каким был Йеммерраванне. Когда Беннелонг решил присоединиться к губернатору Артуру Филлипу, возвращавшемуся в Англию в 1792 году, Йеммерраванне отправился с ним.

И действительно, нет никаких свидетельств, что Беннелонга и Йеммерраванне заставили плыть в Англию: эти двое, похоже, присоединились к путешествию по собственной воле. Начиная с 1788 года они много слышали о Британии и захотели увидеть далекую землю собственными глазами, несмотря на «всеобщее горе… и скорбные стенания» своего народа при их отъезде. Маршрут плавания пролегал от Порт-Джексона через Индийский океан до мыса Доброй Надежды, затем через Южную Атлантику до Рио-де-Жанейро и на север до Фалмута, где они высадились в погожий майский день 1793 года.

В Лондоне Беннелонгу и Йеммерраванне предоставили жилье в фешенебельном Вест-Энде и дорогую европейскую одежду из шерсти и шелка. Они осмотрели самые известные достопримечательности города: Тауэр, собор Святого Павла, ходили на спектакли в Ковент-Гарден и Садлерс-Уэллс, посетили судебный процесс над бывшим генерал-губернатором Британской Индии Уорреном Гастингсом в Вестминстер-холле. Их даже отвели в музей Джеймса Паркинсона, где они увидели предметы, привезенные тихоокеанскими экспедициями капитана Кука, который общался с эора двадцатью тремя годами ранее. О том, какое впечатление произвели на коренных австралийцев головы двух полинезийцев, выставленные в музее, история умалчивает.

Аборигенам нравились новые виды и звуки Лондона, но они так и не смогли привыкнуть к отвратительной английской погоде. Они постоянно мерзли, и, когда лето сменилось осенней прохладой, Йеммерраванне заболел. Австралийцы перебрались в деревню Элтем к югу от Лондона, чтобы спастись от нездорового воздуха города. Йеммерраванне лечили всеми средствами, какие могла предложить британская медицина, – кровопускание, рвотное, знаменитые пилюли доктора Фозергилла, – но его состояние лишь ухудшалось. Он умер в мае 1794 года и был похоронен по чужому обряду в холодной чужой земле.

После смерти Йеммерраванне Беннелонг затосковал по дому и впал в уныние. Он регулярно приходил на могилу соплеменника, оплакивал друга и совершал погребальные обряды, которые в Англии знал только он, но все его мысли были обращены к дому. Вернувшись в Австралию в сентябре 1795 года, Беннелонг поспешил избавиться и от одежды, и от манер британцев. Он повидал достаточно. По словам одного британского обозревателя, он «отказался от всех украшений и новшеств, которыми обзавелся в своих путешествиях, и вернулся к прежним… дикарским привычкам как будто с возросшим удовольствием. Он выбросил одежду как обременительное ограничение свободы движений и снова стал таким же жителем Новой Голландии[24], словно никогда не покидал своих родных пустошей».

Тем не менее, отвергнув европейские обычаи, Беннелонг поддерживал связи с британскими поселенцами. Он легко лавировал между двумя мирами, используя свои знания об эора и их родной земле, чтобы снискать расположение англичан, и применяя свои знания об англичанах, чтобы стать вождем племени примерно из сотни человек, живущих на реке Парраматта.

В отличие от Беннелонга и Йеммерраванне, у большинства коренных исследователей выбора не было; они путешествовали против своей воли, становясь слугами или рабами. Некоторые приезжали в качестве представителей своих народов, артистов, моряков или живых диковинок. Нельзя игнорировать насилие и эксплуатацию, посредством которых они часто оказывались на чужих берегах. Однако эти путешественники сохраняли любопытство и способность удивляться даже в неволе. На многих из них, куда бы они ни шли, глазели с изумлением, относились к ним не как к обычным людям, а как к какой-то экзотике. Но они просто смотрели в ответ, с интересом и проницательностью взирая на незнакомые цивилизации. Они собирали сведения о новых землях и рассказывали о совершенных открытиях своим народам. Они тоже были исследователями, наносившими новые миры на карту. Они становились знатоками чужих народов и обращали эти знания себе на пользу. Эпоха сближения принадлежит им в такой же мере, что и Колумбу с Куком.

Вэпоху сближения мир стал меньше. По мере укрепления глобальных связей в XVII и XVIII веках разные части света узнавали друг о друге все больше и больше. Этот процесс самопознания человечества привел к рождению исследователя-ученого – искателя приключений, который отправлялся в неизведанное, чтобы лучше понять мир. Но такое просвещенное исследование возможно только благодаря обмену знаниями между народами. Научный интерес к миру природы вышел за рамки расовых и религиозных различий, которые начали формироваться в эпоху Великих географических открытий.

К тому моменту, как Мэри Монтегю в 1716 году пересекла границу Османской империи, в Европе уже прочно укоренились стереотипы о «Востоке». Сообщения европейских путешественников, ранее побывавших в мусульманском мире, в целом сходились на том, что цивилизации Ближнего Востока распутны, деспотичны и косны, они одновременно манят и отталкивают. На Востоке есть на что поглазеть – настоящее пиршество для чувств, но мало такого, чему мог бы научиться просвещенный западный человек. Когда Монтегю узнала, что ее муж был назначен послом Британской империи при дворе османского султана в Константинополе, она на собственном опыте убедилась, насколько в действительности скудна европейская литература о мусульманском мире. При подготовке к путешествию за границу Мэри прочитала все, что смогла найти об истории и культуре Османской империи. Она быстро поняла, что доступные отчеты путешественников (написанные исключительно мужчинами) навязчиво вертятся вокруг одних и тех же тем – баня, гарем, паранджа – и повторяют одни и те же неоднократно пересказанные истории об обществе, построенном на сладострастии и жестокости. Монтегю сомневалась, что подобные описания могут рассказать о Востоке что-то ценное. Она понимала, что многое из того, о чем с уверенностью говорили путешественники-мужчины, на самом деле было для них недоступно. Едва ли автор-мужчина имел непосредственное знание о таких местах для женщин, как, например, бани и гаремы, или какое-либо представление о том, что думают мусульманские женщины о своем положении в обществе.

С самого начала Монтегю решила, что ее знакомство с Востоком и рассказы о мусульманском мире будут другими. Она предпочла отправиться в Константинополь опасным сухопутным маршрутом через Вену и Софию, а не более быстрым и удобным морским путем, который не мог предложить ее глазу ничего, кроме деревянных стен корабля и бесконечных отблесков света на воде. Она отказалась от полных непристойностей мифов, которых, как она знала, ожидали от нее на родине, и решила рассказывать только о том, что увидит и переживет сама. «Я не буду лгать, как другие путешественники», – писала Мэри своей сестре, даже когда одна их знакомая настаивала с «нелепым воображением, будто я, несомненно, видела множество чудес, о которых умалчиваю лишь из вредности. Она очень сердится, что я не лгу, как другие путешественники. Я искренне верю, что она ожидает, как я расскажу ей о… людях с головами, растущими ниже плеч», – распространенную в средневековых рассказах о странствиях легенду.

Решимость Монтегю смотреть на мир открытыми глазами породила совершенно новое описание мусульманского мира, лишенное стремления к сенсациям и исполненное симпатии. В ее рассказе о bagnio, или турецкой бане в Софии, нет похоти, присущей воображению других путешественников. Несмотря на то что среди местных женщин Мэри выделялась своим строгим европейским платьем для верховой езды, которое, по ее признанию, «показалось им весьма необычным», женщины в бане встретили ее радушно: «Ни одна из них не выказала ни малейшего удивления или бесцеремонного любопытства, меня приняли со всей возможной любезностью. Я не знаю ни одного европейского двора, где дамы вели бы себя столь учтиво по отношению к иностранке». Не было «ни презрительных улыбок, ни язвительных шепотков, которые у нас неизменно сопровождают появление человека, одетого не совсем по моде».

Хотя Монтегю не привыкла к такой демонстративной наготе, она особо подчеркнула, что в банях не было ничего распутного. «Никаких развратных улыбок, никаких непристойных жестов», – утверждала Мэри. Напротив, она обнаружила, что бани – это гостеприимное пространство для женского общения, столь же кипящее идеями и любопытством, как салоны Парижа или кофейни Лондона. «Короче говоря, – заключала она, – это женская кофейня, где обмениваются городскими новостями», место общения, разговоров и интеллектуального обмена.

Когда женщины в софийской бане увидели жесткий корсет из китового уса, который стягивал тело Монтегю, она осознала, что эти женщины во многом были свободнее своих английских современниц, несмотря на то что путешественники-мужчины изображали мусульманок созданиями, обремененными домашними обязанностями или связанными сексуальным рабством. Корсет их озадачил, и они «решили, что я заперта в этом устройстве так, что не в моей власти открыть его, и приписали эту хитроумную выдумку моему мужу». Мэри сочла, что их собственная, скрывающая все тело одежда, которую европейские писатели часто отождествляли со стиранием идентичности, давала им свободу, невиданную большинству европейских женщин, – свободу передвигаться по миру без пристальных оценивающих взглядов. «Эта постоянная маскировка дает им полную свободу следовать своим наклонностям без опасности раскрытия, – признавалась Монтегю своей сестре, – и ни один мужчина не смеет ни прикоснуться к женщине на улице, ни последовать за ней». Таким образом, «легко увидеть, что у них больше свободы, чем у нас».

Леди Мэри Монтегю путешествовала по Османской империи в начале XVIII века. Как и в случае с другими женщинами-исследовательницами, пол Монтегю обеспечивал ей доступ к тем людям и в те места, которые были закрыты для исследователей-мужчин.

(Йельский центр британского искусства, коллекция Пола Меллона)

К моменту приезда в Константинополь Монтегю увидела достаточно, чтобы осудить «вопиющую глупость всех сочинителей рассказов» о мусульманских женщинах или об османском мире. Вместо того чтобы зацикливаться на преувеличенных различиях, Монтегю утверждала, что «обычаи людей не так уж сильно различаются, как пытаются уверить нас наши писатели-путешественники. Возможно, было бы увлекательнее добавить несколько удивительных обычаев моего собственного сочинения, однако ничто не кажется мне столь приятным, как правда».

Приверженность Монтегю к эмпиризму и ее готовность принимать другие культуры такими, какие они есть, учиться у других, а не просто осуждать их, не только изменили ее мировоззрение, но и спасли жизни миллионов людей. Оказавшись со своим пятилетним сыном в Константинополе, она обратила внимание на местные способы лечения детских болезней. Одним из самых смертоносных заболеваний в Европе была оспа: уровень смертности от наиболее вирулентного штамма, натуральной оспы, достигал 35%. Монтегю отмечала, что в Османской империи оспа, «столь губительная и распространенная» в Европе, была «совершенно безвредной благодаря прививанию», также известному как вариоляция. Подобную практику намеренного инфицирования здоровых пациентов менее опасным штаммом (малая оспа) для выработки пожизненного иммунитета впервые ввели в Китае еще в X веке. К XVII веку метод регулярно использовался во всем мусульманском мире от Африки до Персии.

Сообщения об этом способе лечения дошли до Лондонского королевского общества в 1714 году, однако большинство западных врачей-мужчин относились к восточной медицине слишком скептично, чтобы всерьез изучать подобный метод. Открытый эмпирический склад ума и возможность обратиться к «знахорке, для которой выполнение такой процедуры входило в профессиональные обязанности» – идеальное стечение обстоятельств, чтобы оценить реальные преимущества вариоляции и доказать, что женщины-врачевательницы Востока могут предложить что-то западной науке. Она присутствовала на нескольких сеансах вариоляции, во время которых прививали детей. Мужчин на этих сеансах не было. Убедившись в безопасности метода, Мэри уговорила одного шотландского врача провести такую процедуру ее собственному сыну.

Монтегю понимала, что любое «восточное» лечение встретит сопротивление (она даже мужу сообщила о прививке только после того, как ее уже сделали ребенку), но была полна решимости не допустить, чтобы ее страна страдала из-за нежелания перенять чужой опыт: «Я в достаточной степени патриотка, чтобы приложить усилия для внедрения этого полезного изобретения в моду в Англии, и я бы непременно написала некоторым нашим врачам о нем со всеми подробностями, если бы знала хоть одного, у кого, на мой взгляд, хватило бы добродетели пожертвовать значительной частью своего дохода ради блага человечества. Но эта болезнь слишком прибыльна для них, и поэтому они обрушат всю свою ярость на дерзкого смельчака, который вознамерится положить ей конец. Возможно, если мне суждено вернуться, у меня все же хватит мужества воевать с ними».

Когда в 1721 году в Англии разразилась вспышка оспы, Монтегю, недавно вернувшаяся с Востока[25], организовала новаторские испытания вариоляции, которые стали шагом к созданию первой в мире вакцины от оспы и началом пути к полной победе над ней – первой и единственной болезнью, полностью искорененной человечеством[26]. Хотя взвешенное, сочувственное и широко распространившееся описание Османской империи, сделанное Мэри Монтегю, так и не смогло полностью вытеснить укоренившиеся стереотипы о мусульманском мире, стремление исследовать мир с открытым умом и готовностью к обмену, обучению и познанию через путешествия позволило ей создать мощный контрнарратив, который сделал мир намного лучше и здоровее.

Все исследователи полагаются на знания и опыт местных жителей. Их путешествия невозможны без посредников, переводчиков и проводников. Каждая эпоха и каждая культура порождали людей, которых я бы назвал «просвещенными исследователями»: они признавали важность дополнительных способов познания и ценили то, что мир может предложить больше, нежели просто территории и ресурсы. Одним из таких искателей приключений был капитан Джеймс Кук: он не только опирался на опыт местных жителей, но и признавал его ценность. Возможно, открытия, сделанные во время таких путешествий, позднее использовались другими людьми в имперских целях, но в своих собственных путешествиях эти исследователи сознательно и с готовностью принимали помощь тех, с кем они встречались. Например, чтобы найти дорогу на Таити в 1769 году, Кук обратился к опыту предыдущих европейских экспедиций; но, оказавшись на острове, он искал сведения о морях и островах вокруг у местных жителей – и не ради выгоды, а из стремления к знанию. Одним из таитян, с которыми он консультировался, был выдающийся навигатор по имени Тупайя.

Тупайя родился на острове Раиатеа около 1725 года и готовился стать жрецом (ариори). Примерно в 1763 году, во время вторжения воинов с острова Бора-Бора, его ранили, и он бежал на Таити. Когда в июне 1767 года на берегу Таити высадился первый европеец – британский мореплаватель Сэмюэль Уоллис, Тупайя уже занимал видное положение на острове. Все отмечали его ум и любознательность. Он сопровождал Уоллиса, когда англичанин наблюдал за редким солнечным затмением, и они сблизились. Как и многие полинезийцы, Тупайя проявлял особый интерес к астрономии: местные жители использовали звезды в качестве ориентиров, которые помогали им плавать среди островов.

Тупайя всегда стремился к новому. Он вырос на рассказах о предках, плававших по необъятному Тихому океану и заселивших далекие острова на юге. Он обучился навыкам полинезийской навигации по звездам и знал, как ориентироваться по их положению на небе и учитывать характер океанских течений для путешествий на огромные расстояния без помощи лоций[27] и бумажных карт. Его разносторонний интерес к окружающему миру – растениям и животным, погоде и звездам – расположил к нему европейских исследователей со схожими увлечениями, и Тупайя быстро подружился с натуралистом Джозефом Бэнксом, который вместе с капитаном Куком прибыл на Таити на корабле «Индевор» в 1769 году.

Когда «Индевор» готовился отплыть на поиски Неведомой Южной земли – гипотетического материка, расположенного где-то в Южном море (так некогда именовали Тихий океан), Тупайя решил отправиться исследовать мир с Куком. Несмотря на то что уже тогда немногие полинезийцы плавали так далеко, как во времена деда Тупайи, он гордился тем, что происходил из честолюбивого народа мореходов. Сам Тупайя побывал на десятках островов в морях вокруг Таити; иногда он плыл неделями, руководствуясь лишь методами, которым его обучили опытные полинезийские моряки. «На этих лодках они отваживаются уходить в море так далеко, что не видно землю», – говорил Тупайя впечатленному Джозефу Бэнксу, гордо указывая на таитянское судно с аутригером[28], добавляя, что «они путешествуют по двадцать дней». Он понимал, что плавание с англичанами будет долгим и опасным, и его семья не хотела, чтобы он уезжал, но Тупайя «твердо стоял на своем решении сопровождать нас», как записал Бэнкс. Полинезиец надеялся увидеть своими глазами некоторые далекие земли, о которых он знал из преданий, передаваемых из поколения в поколение, и, по словам Бэнкса, «выразил намерение отправиться с нами в Англию».

Бэнкс сразу же осознал, насколько ценны знания Тупайи о неизведанных водах, в которых предстояло плыть «Индевору». Поскольку экспедиция не могла оплачивать работу полинезийца, натуралист согласился взять расходы на себя. «Что делает его более чем желательным человеком – так это его опыт в навигации и знание островов в этих морях. Он назвал нам более семидесяти, на большинстве из которых побывал лично… полагаю, что польза, которую получит этот корабль, а также любой другой, который в будущем отправится в эти моря, окупит мои затраты», – объяснял Бэнкс в своем журнале. Натуралист также писал: «Когда он изложил свое намерение, он сказал, что сойдет на берег и вернется вечером, подав знак, чтобы за ним прислали лодку. Он взял с собой мою миниатюру, чтобы показать друзьям, и несколько мелочей, чтобы подарить им на прощание». Когда паруса «Индевора» наполнились ветром и остров начал растворяться в море, Тупайя и Бэнкс «поднялись на верхушку мачты[29], где долго стояли и махали удаляющимся каноэ». Журналы Бэнкса ясно показывают, что Тупайя в полной мере осознавал и грандиозность своего решения стать исследователем, и свою непреодолимую тягу к неизведанному.

Тупайя быстро завоевал расположение участников экспедиции своими методами навигации. Он помнил названия и местоположение десятков островов на бескрайних просторах южных морей. Он знал траекторию движения звезд и маршруты, по которым нужно следовать, чтобы добраться до того или иного острова, и даже мог рассчитать время, необходимое для плавания. Карта в его голове отличалась ошеломляющей сложностью: Тупайя мог представить себе весь Тихий океан, знал расположение рифов и гаваней (при подходе к одному из островов он провел «Индевор» через скрытый проход в окружающем рифе) и мог перечислить имена вождей, а также рассказать про историю, обычаи и товары бесчисленных островов, одни из которых посетил сам, а о других знал из устных преданий своего народа.

В августе 1769 года Тупайя, проявив талант художника, составил точную карту, изобразив на ней все 130 островов в радиусе 2000 миль от Таити, и указал названия 74 из них. Он даже разработал картографическую систему, чтобы перевести свои знания навигации в форму, доступную для Кука и его товарищей. На европейских картах Кука и Бэнкса тихоокеанские острова оставались белым пятном, тогда как для Тупайи они представляли исследованный мир. Как однажды заметил Бэнкс, «мы вновь вышли в океан в поисках того, куда нас направят случай и Тупайя». Тупайя направлял «Индевор» к Новой Зеландии, Австралии и многочисленным островам между ними. Зачастую он первым сходил на незнакомый берег, выступая в качестве переводчика между европейцами и местными жителями. Он предупреждал Кука об опасностях воинственных жителей Бора-Бора, вел переговоры с маори (которые почитают его и поныне) и снабжал Бэнкса сведениями о местной истории, культуре и дикой природе.

Тупайя был не просто проводником для других; он сам исследовал земли, которые раньше только представлял в своем воображении. Он расспрашивал Бэнкса о британских обычаях. Бродил по джунглям в поисках растений и животных, которые исследовал вместе с натуралистами экспедиции, и рисовал акварелью увиденных людей и животных. Тупайя сравнивал верования в беседах со жрецами, с которыми встречался во время путешествия. Как и Бэнкса с Куком, его одновременно завораживали и отталкивали рассказы о каннибализме, и он с негодованием обнаружил, что некоторые островитяне, казалось, ценили женщин не так сильно, как его народ на родном Таити.

Остается тайной, что он ожидал найти в Британии в конце плавания: Тупайя не смог завершить свое исследовательское путешествие – он умер от неизвестной судовой болезни среди остроконечных крыш и многолюдных улиц Батавии, столицы голландской Ост-Индии (современная Джакарта в Индонезии).

Европу для Полинезии открыли другие люди. Один из них – Ахутору, приемный сын вождя с острова Раиатеа. Он стал главным посредником между таитянами и французской экспедицией под командованием капитана Луи Антуана де Бугенвиля, прибывшей на остров в 1768 году. Когда Бугенвиль в том же году отплыл во Францию, Ахутору присоединился к нему и оказался первым полинезийцем, ступившим на европейскую землю. Он произвел настоящий фурор во французском обществе: встречался с королем Людовиком XV и философом Дени Дидро. Проведя год в Париже, Ахутору отправился домой, но умер от оспы на Мадагаскаре. Еще один исследователь – Омаи, уроженец таитянского острова Раиатеа – появился в Лондоне в 1774 году в возрасте 23 лет. Джозеф Бэнкс представил его элите британского общества. Он общался с Сэмюэлом Джонсоном, пожимал руку королю Георгу III, а Джошуа Рейнольдс написал его портрет. После двух лет в Англии он вернулся на Таити с третьей экспедицией капитана Кука и построил себе дом в английском стиле. Если бы не знания и навигационные навыки таких первопроходцев, как Тупайя, Ахутору и Омаи, территории южной части Тихого океана оставались бы неизведанными еще долгие годы.

Однако картографирование этого региона повлекло за собой мрачные последствия. Сюда прибывало все больше европейцев, привлеченных рассказами Бугенвиля и Кука и ориентировавшихся по картам, которые помогал составлять Тупайя. За ними неотступно следовали болезни и войны. Как осознал Кук, то, что начиналось со взаимного любопытства и открытого обмена, могло легко обернуться эксплуатацией и конфликтом: «Мы приносим им бедность и, возможно, болезни, о которых они никогда прежде не знали и которые только нарушают счастливое спокойствие, коим наслаждались они и их предки. И если кто-нибудь отрицает истинность этого утверждения, пусть скажет мне, что приобрели коренные жители всей Америки от торговли, которую они вели с европейцами».

И все же наследие полинезийских мореходов не сводилось только к бедствиям. Их общение с европейскими исследователями, такими как Кук, и путешествия в Европу также вдохновили первых критиков европейского империализма. После встречи в Париже с Ахутору Дидро задумался о том, как выглядит европейский империализм с точки зрения коренного населения. Восхищение Ахутору заставило его пойти наперекор той ментальности, которая пронизывала европейские рассуждения о неевропейцах. Он начал сопереживать им, задаваясь вопросом, что думали Ахутору и другие полинезийцы о появлении европейцев в южной части Тихого океана. В своем «Дополнении к “Путешествию” Бугенвиля» Дидро призывал своих французских читателей задуматься о чувствах полинезийцев:

Взгляды Дидро на империализм не восторжествовали. Все, что предсказывали он и Кук, сбылось. И все же благодаря таким людям, как Тупайя и Ахутору, империализму противостояло мощное антиколониальное движение, более эмпатическое видение взаимосвязанного мира, основанного на обмене, а не на эксплуатации.

Солнце стояло уже высоко, когда Карлос дель Пино заметил корабль на мелководье в проливе к югу от острова Коче у северо-восточного побережья Венесуэлы. Шел 1799 год. Появление судна в этих водах выглядело таинственным. Проворные каноэ Пино и его товарищей с легкостью проплывали между скрытыми отмелями и песчаными банками; но огромный неповоротливый корабль запросто сел бы на мель. Опытный рулевой Пино достаточно хорошо знал этот участок побережья, чтобы понять, что судно выглядело здесь неуместно. За столетия, прошедшие с тех пор, как испанский флот вторгся в мир его предков, произошло многое: насилие, завоевания, порабощение, болезни – вполне достаточно, чтобы заставить Карлоса дель Пино с опаской относиться к любому новому кораблю.

Карлос хорошо знал истории о Колумбе и испанском завоевании. Они передавались из поколения в поколение его народом вайкери, который впервые встретился с Колумбом тремя веками ранее, в 1498 году. Он знал, что последовало за той встречей. Его жизнь протекала под сенью первого постоянного испанского поселения в Южной Америке – основанного в 1515 году под названием Нуэва-Толедо, а теперь называвшегося Куманой. Его народ все еще помнил Таманако, легендарного касика, возглавившего сопротивление испанцам в 1570-е годы. Вайкери говорили по-испански, носили испанские имена и ассимилировались в испанском мире, но их история и память сохраняли отпечаток той первой встречи. Когда почти триста лет спустя у берега показался странный корабль, Пино мгновенно насторожился.

Угроза, которой он опасался, исходила не от испанцев, а от англичан. В этом проливе к востоку от Куманы корабли появлялись редко, а проходящие испанские суда обычно держались значительно севернее Коче. Карлос слышал, что идти через коварный южный проход рисковали только британцы, рыскающие в поисках добычи. Он знал истории и об этих людях, в частности о корсаре Уолтере Рэли, о его налете на Тринидад, походе вверх по Ориноко в поисках золота и разграблении Маргариты и Куманы. На протяжении веков появление английских кораблей означало войну.

Пино оценил ситуацию. Он знал, что его люди устали. Накануне вечером они погрузились в два каноэ и всю ночь плыли вдоль полуострова Пария к лесам, где надеялись добыть древесину для продажи в родной Кумане. Но этот корабль выглядел чем-то совершенно новым, и индеец решил приблизиться к нему. Когда Карлос направил свое каноэ к неизвестному судну, он увидел отблеск подзорной трубы на борту и услышал крик человека с верхушки мачты. Их заметили. Пино решил плыть дальше, но услышал громовой звук выстрела корабельной пушки. В памяти ожили рассказы о чужеземных кораблях, несущих смерть и разрушение. Пино приказал развернуть лодку и уйти из зоны досягаемости пушек. Среди этого хаоса и неразберихи корабль наконец развернул свой флаг. Увидев красный крест Святого Иакова и услышав кастильский язык, Пино вздохнул с некоторым облегчением. Корабль оказался испанским. Несмотря на кровавую историю столкновений, вайкери заключили с Испанией мир.

Пино никогда раньше не ступал на палубу европейского судна, поэтому он без промедления использовал предоставившийся случай и поднялся на борт. Корабль действительно был испанским, однако самыми заметными пассажирами на нем оказались два натуралиста из Франции и Пруссии, Эме Бонплан и Александр фон Гумбольдт, – как чуть позже обнаружил индеец, близкие ему по духу люди.

Пино увидел, что Гумбольдтом тоже движет желание наблюдать и учиться. Натуралист засыпал его вопросами о растениях и животных, геологии и истории и, похоже, со всей серьезностью относился к его ответам и его опыту. Мы не знаем, что думал Пино об этом знакомстве, но мы можем составить определенное представление о его точке зрения по заметкам, которые набросал в дневнике его новый друг. «По счастливой случайности, – писал Гумбольдт, – первым индейцем, встреченным нами по прибытии, оказался человек, знакомство с которым стало наиболее полезным для нас в ходе наших исследований. …Он обладал… превосходным характером, был проницателен в своих наблюдениях и движим неустанным любопытством, побуждавшим его замечать дары моря, а также растения этой страны». Пино предстояло сыграть ключевую, хотя и зачастую недооцениваемую, роль в первой из знаменитых южноамериканских экспедиций Гумбольдта. «Я с удовольствием записываю… имя Карлоса дель Пино, – подтверждал Гумбольдт важнейшее значение индейца, – который в течение шестнадцати месяцев был нашим спутником в путешествии вдоль побережья и вглубь страны».

Подталкиваемый теми же устремлениями и интересами, что заставили Гумбольдта покинуть Пруссию в поисках неизведанного, Пино в течение продолжительного времени сопровождал исследователей, прокладывавших путь через джунгли Южной Америки. В ходе этого путешествия Пино превратился из лоцмана, проводившего чужеземцев вдоль хорошо знакомого ему побережья, в самостоятельного исследователя, забравшегося вглубь континента дальше, чем все его соплеменники. Он увидел земли, которые мог лишь представлять в воображении, и встретил животных и людей, о которых знал только по слухам.

С наступлением вечера «Писарро» снялся с якоря и, следуя указаниям Пино, направился на запад к порту Куманы, минуя суровые пики острова Маргарита и заброшенный район добычи жемчуга Новая Гранада. Но даже с лоцманом капитан «Писарро» не рискнул войти в порт в темноте. Он решил дождаться рассвета. Индеец тем временем обсуждал с Гумбольдтом и Бонпланом местную природу. Европейские натуралисты завороженно ловили каждое его слово. Когда они не понимали местных наименований боа, ягуара или электрического угря, Пино просто описывал внешний вид животных и имитировал их «повадки и формы», пока улыбки и вспышки понимания не озаряли обгоревшие на солнце лица европейцев.

Эти выдающиеся натуралисты, которым вскоре суждено было стать знаковыми фигурами в анналах европейской истории, смотрели на новый мир, мир Пино, его глазами. Но вместе с ними и сам Пино начал смотреть на свой, знакомый ему мир чужими глазами. «Зеленое побережье» с горами, «наполовину скрытыми туманом», банановые рощи и двадцатиметровые деревья какао, которые «возвышались над пейзажем с берегов реки Мансанарес» на фоне ясного лазурного неба, «не запятнанного ни единым следом от пара», яркое оперение тропических птиц, порхающих среди цветущих растений, «ослепительный свет», разливавшийся в воздухе, «вдоль белесых холмов, усеянных цилиндрическими кактусами, и над вечно спокойным морем, берега… населенные [пеликанами], цаплями и фламинго», – все, что сообщало натуралистам о том, что они в новом мире, предстало в ином свете и перед Пино, когда он взглянул на привычные вещи с точки зрения чужеземца.

Наконец они высадились в Кумане, где триста лет назад испанцы впервые ступили на Американский континент. Отогнав первых встреченных людей у побережья Тринидада в июле 1498 года, флотилия Колумба поплыла на север, огибая полуостров Пария, а затем на запад через пролив между Коче и островом Маргарита к месту неподалеку от Куманы, в Жемчужном заливе. Как писал Колумб, это была «одна из самых прекрасных стран в мире», богатая, щедрая и явно «густонаселенная». С помощью знаков и жестов его люди расспрашивали предков Пино о золоте и жемчуге. Есть ли еще? Откуда взялось? Индейцы отвечали на эти вопросы как могли, жестами показывая, что больше золота на западе. Но местные жители хотели получить ответы и на собственные вопросы. Кто эти чужаки? Откуда они пришли? Чего они хотят, кроме золота? Как признал Колумб, «и те и другие стремились расспросить друг друга о чужих странах». Мгновения контакта зачастую становились мгновениями взаимного любопытства и обмена – какие бы ужасы ни ожидали впереди.

Карлос дель Пино повел группу новоприбывших в Куману, движимый тем же духом любопытства и общения, который руководил его предками триста лет назад. Он представлял собой живое воплощение всех перемен после того дня 1498 года – индеец, который говорил только по-испански и жил в пригороде испанского города в Америке, – и все же, как и его предки, он жаждал общаться с чужеземцами. Он отвел посетителей в свой сад в районе, где жили вайкери, и с гордостью показал свои хлопковые деревья, кактусы и цветущие деревья гуама. Он рассказывал обо всех растениях в своем саду, забыв о времени, пока «внезапно не наступила ночь». «Мы носимся как сумасшедшие», – писал в лихорадочном восторге Гумбольдт о своих первых днях в Новом Свете одному из европейских друзей. Бонплан шутил, что «сойдет с ума, если чудеса вскоре не прекратятся». Благодарить за это нужно было Карлоса дель Пино.

В последующие дни и недели Пино рассказывал натуралистам о гремучих змеях и гадюках, кайманах и розовых речных дельфинах, а также о болезненной истории отношений своего народа с Колумбом и конкистадорами, которые прибыли после него. Он поведал гостям историю первого контакта и указал им то самое место, где впервые высадились испанцы. «Индейцы с гордостью показывают европейцам мыс Галера, – записал Гумбольдт, – названный так в честь корабля Колумба, бросившего там якорь, и порт Мансанильо, где в 1498 году они впервые поклялись белым в дружбе, которую они никогда не предавали и которая принесла им, выражаясь придворным языком, титул fideles – верные».

Активно изучавший геологию Гумбольдт особенно заинтересовался рассказами Пино о землетрясениях – как недавних, так и произошедших в далеком прошлом. В архивах Куманы не сохранилось записей старше 150 лет (документы уничтожили термиты), поэтому для восстановления геологической истории региона немецкому натуралисту пришлось полагаться на память Пино и его народа. Индейцы рассказали Гумбольдту о великом землетрясении, после которого образовался залив Кариако еще до прибытия Колумба, и о мощных «толчках» 1530 года, когда приливные волны разрушили небольшой форт в Нуэва-Толедо. Более подробно индейцы вспоминали события, происходившие уже на их памяти. Гумбольдт узнал о разрушительном землетрясении 1766 года, когда земля разверзлась, испуская серные пары; после того, как большинство домов в Кумане «разрушились», людям пришлось жить под открытым небом. «Земля непрерывно колебалась, – рассказывали они Гумбольдту, – воздух, казалось, растворялся в воде. Из-за внезапных потоков дождя реки вздулись… и индейцы, хрупкие хижины которых легко выдерживают самые сильные толчки, отмечали… пиршествами и танцами грядущее разрушение мира и приближение эпохи его перерождения». Эти наблюдения позволили натуралисту по-новому взглянуть на геологические процессы и методы строительства, лучше приспособленные к местным условиям.

Пока Бонплан и Гумбольдт исследовали новый мир, используя информацию, полученную от Пино, сам индеец стремился узнать все, что мог, о Европе и ее новой науке. Он смотрел в микроскоп и вглядывался в Луну через экспедиционный телескоп. Когда натуралисты проводили новейшие эксперименты с электричеством – заставляли дергаться лягушачьи лапки под действием электрического тока, как это делал великий итальянский ученый Луиджи Гальвани, – Пино и его друзья просили повторить опыт, чтобы они могли до конца разобраться в происходящем. Карлос и другие вайкери считали свои научные изыскания не менее важными и не менее систематическими, нежели эксперименты европейцев.

Исследование оказалось двусторонним процессом, взаимным обменом информацией и опытом, и это в конце концов осознал и Гумбольдт. Он признавал, что вайкери и другие коренные народы Венесуэлы проявляли неподдельный интерес к «явлениям небесным и различным предметам естественных наук»; он восхищался их любознательностью, которая была «далеко не праздной или мимолетной», а результатом «горячего желания учиться, и проявлялась с такой непосредственностью и простотой, которые в Европе свойственны только молодым людям». Взгляды Гумбольдта зачастую носили патерналистский характер: он отводил вайкери роль любопытных детей, а не признавал их равными. Гумбольдт не понимал, что обе стороны в этом обмене попеременно играли роль учителей и учеников, поочередно предлагавших и получавших знания. Когда Гумбольдт с жаром засыпал индейца вопросами о животных и землетрясениях, он становился жаждущим знаний учеником, а Пино – мудрецом.

В феврале 1800 года Гумбольдт начал экспедицию к Ориноко – реке, которая к этому времени уже была легендарной из-за ассоциаций с мифической страной золота Эльдорадо. В 1560 году печально известный конкистадор-отступник Лопе де Агирре покинул Перу, пересек Анды и отправился вниз по Амазонке в поисках Эльдорадо. Совершив на своем пути множество убийств, он добрался до Ориноко. Миф об Эльдорадо продолжал привлекать европейских исследователей: три десятилетия спустя, в 1595 году, в этих местах объявился известный английский путешественник Уолтер Рэли, который шел вверх по течению Ориноко, также влекомый легендами и слухами. Гумбольдт очень хорошо знал историю исследований Америки и с воодушевлением готов был идти по стопам таких легендарных личностей – хотя он и жаждал совершенно иных сокровищ. Он искал не несметные богатства или сказочные города, а сведения о мире природы.

Карлос дель Пино, вместе со слугой Гумбольдта метисом Хосе де ла Крусом и индейцем-переводчиком Зерепе, вел мулов экспедиции через льянос[31] и переправлял лодку через лабиринт дельты Ориноко в земли, где все еще жили независимые индейские племена, не покоренные европейцами. Думали ли они, глядя на этих людей, о своих собственных предках, живших до Колумба и Веспуччи, Рэли и Агирре? Представляли ли себе иную жизнь своего народа – какой она могла сложиться, не появись однажды испанцы? Несомненно лишь то, что, когда Пино вел экспедицию вниз по Ориноко, он скорее руководствовался устремлениями Гумбольдта, нежели Рэли. Да, ему платили деньги за работу, но документы свидетельствуют о том, что индейцем двигало не это. Как и Гумбольдта с Бонпланом, Карлоса дель Пино завораживал мир природы, и он, должно быть, надеялся увидеть то, чего никто никогда не видел на его родине, в Кумане.

Низовья Ориноко с густыми рощами пальм и мимоз, где ночное небо мерцало «бесчисленными движущимися огоньками» светлячков, которые, казалось, «повторяли на земле… спектакль звездного свода небес», очаровали европейцев. Однако, когда Гумбольдт задавал Пино вопросы, тот ограничивался лишь беглыми взглядами и поспешными ответами: его внимание было сосредоточено на том, чтобы провести лодку по постоянно меняющимся протокам дельты реки. Наконец, когда русло расширилось, Пино смог ответить на вопросы своих спутников. Он показал им речных дельфинов, сообщил названия многих ответвлений и рукавов реки на языке индейцев и объяснил, что огни, которые они видели среди верхушек деревьев болотистой дельты, – это костры местных жителей из народа варрау, которые сооружают дома на сваях, чтобы избежать подтоплений. Именно такие дома на воде однажды напомнили Америго Веспуччи о Венеции в его родной Италии, из-за чего Венесуэла и получила свое название[32].

Гумбольдта впечатлили знания индейцев о мире природы. Позже он писал, что они «постоянно беседуют» о растениях и животных и «знают повадки крокодила, как тореадор изучил поведение быка». Он ожидал увидеть простых дикарей. Но люди, с которыми он столкнулся, умели мыслить и внесли ценный вклад в науку.

Когда в июне 1800 года экспедиция достигла Ангостуры, Пино оказался на незнакомой земле. Он мог вернуться из Каракаса в Куману, поскольку его работа в качестве лоцмана закончилась. Однако вместо этого он отправился в экспедицию по изучению Амазонии. Путешественники пересекли Гвианское плоскогорье, исследовали реки Карони и Риу-Негру и подтвердили существование реки Касикьяре, которая соединяла Амазонку с Ориноко[33]. Они полностью исследовали происхождение легенды об Эльдорадо и развеяли миф о стране золота в сердце джунглей. На озере Валенсия Гумбольдт сформулировал первую теорию об антропогенном изменении климата; ему помогли друзья Пино в Кумане и долине реки Арагуа, которые рассказали географу о замеченной ими связи между повышением температуры, сухостью почвы и вырубкой старых лесов. Помимо этого, члены экспедиции до отказа набивали ящик за ящиком образцами растений и минералов для дальнейшего их изучения в Европе.

После шести недель в джунглях экспедиция вернулась в Ангостуру, навьючила своими многочисленными находками мулов и направилась на север через раскинувшиеся льянос в сторону Каракаса, где Гумбольдт и Бонплан надеялись найти корабль до Кубы, но таких в Каракасе не нашлось, поэтому они сели на небольшое торговое судно, шедшее на Тринидад через Куману. Наконец экспедиция увидела знакомое побережье Куманы. «Мы с волнением смотрели на берег, – вспоминал Гумбольдт, – где впервые собирали растения в Америке», где Колумб впервые высадился на материк. «Среди кактусов, вытянутых в колонны высотой двадцать футов, виднеются индейские хижины», – дома Пино и его народа. «Все детали пейзажа были нам знакомы, – продолжал Гумбольдт, – лес кактусов, разбросанные хижины и та огромная сейба, под которой мы любили купаться с приходом ночи».

Когда они сошли на берег в Кумане, вокруг них собралась толпа. Несколько месяцев назад по городу пробежали слухи, будто экспедиция бесследно пропала где-то в джунглях верховья Ориноко. Их возвращение казалось чудом. «Наши друзья в Кумане вышли нам навстречу: люди всех сословий, с которыми мы собирали гербарии», и они «выразили большую радость при виде нас». Возможно, их радость была вдвое сильнее из-за возвращения сына этой земли? Карлос дель Пино был дома.

Гумбольдт и Бонплан не задержались в Кумане. Зов неизведанных мест манил их на Кубу и в Мексику, в Северную Америку и Перу. Рассказывал ли Карлос дель Пино семье и друзьям о своем путешествии позже, когда знаменитые исследователи превратились в воспоминание? Считали ли его знатоком внешнего мира и нравов европейцев соплеменники? Стал ли он в мире вайкери такой же известной фигурой, как Александр фон Гумбольдт? Этого мы никогда не узнаем. Но в сообщении Гумбольдта об их совместных путешествиях указывается, что находки, привезенные экспедицией, «вызвали большой интерес» в Кумане. Два мира столкнулись в очередной раз, и в процессе этого обмена один из местных жителей привез домой маленький кусочек большого мира.

В то время как экспедиция Гумбольдта близилась к завершению, в Северном полушарии Американского континента готовилась другая – и не в бескорыстных интересах науки, а в политических интересах территориального контроля. В 1803 году президент США Томас Джефферсон распорядился о создании так называемого Корпуса открытий, назначив его главой капитана армии США Мериуэзера Льюиса. Цель экспедиции – исследовать 828 000 квадратных миль[34] территории, недавно приобретенной Соединенными Штатами у Франции. Льюис пригласил разделить с ним командование ушедшего к тому времени в отставку Уильяма Кларка. В 1804 году экспедиция Льюиса и Кларка отправилась в путь.

Это путешествие также не обошлось без помощи местных жителей, однако в этом случае она не была добровольной. В 1800 году отряд индейцев хидатса захватил в плен девочку по имени Сакагавея из племени лемхи-шошонов, жившего на границе современных штатов Айдахо и Монтана. Через год, когда девочке было около тринадцати лет, хидатса продали ее франко-канадскому трапперу Туссену Шарбонно. В 1804 году Шарбонно встретился с Льюисом и Кларком в форте Мандан в верховьях реки Миссури в Северной Дакоте, где Корпус открытий устроил зимний лагерь. Эта встреча изменила как судьбу Сакагавеи, так и судьбу Америки.

Приобретение французской территории положило начало идее «явного предначертания»[35] и эре экспансии на запад, разрушившей мир, в котором родилась Сакагавея. Весной Льюис и Кларк продолжили свое путешествие вверх по Миссури – через Скалистые горы к Тихому океану. Зимние месяцы, проведенные в форте Мандан, они использовали для найма трапперов, знавших местность и языки коренных народов, с которыми экспедиции предстояло столкнуться на пути. Шарбонно утверждал, что владеет несколькими индейскими языками, но решающим фактором для его найма, возможно, стали способности его юной жены Сакагавеи, которая говорила на языке хидатса, а также на родном языке шошонов. В апреле 1805 года корпус покинул форт Мандан и направился на северо-запад, а Сакагавея, которая к тому времени уже была на позднем сроке беременности, помогала искать дорогу.

С самого начала вклад Сакагавеи оказался бесценным. В мае, когда перевернулось каноэ, она выловила из притока реки Масселшелл в северной Монтане уникальные дневники экспедиции. В августе при ее посредничестве удалось договориться с племенем шошонов о лошадях и проводниках для перехода через Скалистые горы. Корпус, возможно, не выдержал бы этот переход, если бы Сакагавея не нашла камассию – растение, съедобными луковицами которого питались обессилевшие участники экспедиции, когда у них закончились запасы еды. Льюис и Кларк должны были благодарить Сакагавею и за то, что они достигли устья реки Колумбия и впервые увидели бескрайние просторы Тихого океана.

Сакагавея выполняла роль проводника и переводчика, не выказывая при этом, судя по документам, ни ропота, ни жалоб. За многие месяцы она проделала путь в 1500 миль, родила сына Жан-Батиста, перетерпела разные болезни, опасности и бытовое насилие со стороны своего мужа Шарбонно. Ей снова пришлось вспомнить и о своем похищении: экспедиция пересекала реку Миссури в том самом месте, где ее захватили в плен четырьмя годами ранее. И все это без возможности выбора и почти без права голоса.

Но были и радости. Сакагавея живо интересовалась миром природы. Ей нравилось рассказывать Кларку о поведении бизонов и показывать растения, неизвестные европейцам. В предгорьях Скалистых гор она встретилась со своим народом и братом Камеавейтом. Как записал Кларк в своем дневнике, Сакагавея «заплясала от радости», когда к ним приблизился отряд шошонов, «и знаками она дала мне понять, что это ее народ». Но даже здесь ей не предоставили возможности остаться с братом. Ей пришлось снова покинуть свое племя и последовать за Шарбонно.

5 января 1806 года Сакагавея наконец заявила о своих интересах. Корпус стоял в зимнем лагере в форте Клатсоп недалеко от устья реки Колумбия, когда пришло известие, что несколькими милями ниже их стоянки на берег выбросило гигантского кита. В задачи экспедиции входила каталогизация флоры и фауны континента, поэтому Кларк решил отправить небольшой отряд на каноэ. Когда Сакагавея узнала, что ее не включили в состав, она обратилась к Кларку и настояла на своем участии. Она слышала рассказы о море, но была одной из немногих, кто еще не видел его. Как записал Кларк, «она сказала, что проделала с нами долгий путь, чтобы увидеть великие воды, и что теперь, когда можно было увидеть сразу еще и эту чудовищную рыбу, ей кажется крайне несправедливым, что ей не позволено увидеть ни то ни другое». Сакагавея хотела взглянуть на эти чудеса своими глазами, чтобы однажды рассказать сыну обо всем, что видела в этом долгом путешествии по миру. Впервые она проявила настойчивость. Она не хотела оставаться в лагере.

Потребовалось три дня, чтобы спуститься по Колумбии к побережью и пешком пробраться через ручьи и заливы к крутой скале, такой высокой, что ее верхушка скрывалась в тумане. По пути они «увидели необычную рыбу… называемую “скайт”», которую никто из них раньше не видел, и повстречали четырнадцать мужчин и женщин из племени клатсоп, несущих сочащиеся куски китового жира. У вершины скалы туман начал рассеиваться, и Сакагавея наконец-то хорошо разглядела окутанный дождем Тихий океан. Мы не знаем, что она сказала, сохранилось только поэтическое описание Кларка:

Когда они добрались до места на побережье, куда выбросило кита, они обнаружили скелет «чудовища» длиной в невероятные 105 футов[36]. Сакагавея проделала 5000 миль по рекам и горам с маленьким сыном на спине. Она пересекла земли своего украденного детства и попала в новый мир на побережье Тихого океана. Она не выбирала это путешествие, но она выбрала то, как оно завершилось.

В 1826 году в таксидермическую мастерскую Джона Эдмонстоуна вошел юноша, который выглядел потерянным. Шестнадцатилетний Чарлз Дарвин чувствовал, что лишился цели в жизни. Он приехал в Эдинбург из Англии, чтобы изучать медицину, следуя по стопам отца и деда, но не испытывал энтузиазма в отношении стези, уготовленной ему его семьей. Всю жизнь Чарлза увлекал мир природы: он бродил по сельским просторам Шропшира, собирая жуков и птичьи яйца, классифицируя местные растения и минералы. Занятия медициной в Эдинбургском университете подавляли его природные наклонности, доводили до отчаяния, вынуждая искать руку помощи. Именно надежда найти какую-либо связь со своими детскими увлечениями, с изучением природы привела его к дому на Лотиан-стрит, 37 – к двери Джона Эдмонстоуна.

Джон Эдмонстоун родился в рабстве на лесозаготовительной плантации Чарлза Эдмонстоуна на Мирбири-Крик в Британской Гвиане. Его пытливый ум был очарован джунглями, которые окружали плантацию на реке Демераре. Интерес Эдмонстоуна к окружающему миру природы, и так пробудившийся довольно рано, получил новый толчок после случайной встречи с эксцентричным шотландским исследователем Чарлзом Уотертоном в 1812 году. Уотертон приехал в Южную Америку, чтобы изучать яды, применяемые коренными народами на охоте. Он прошел через джунгли Суринама и Гвианы, а выйдя из леса, неожиданно ворвался в жизнь Джона Эдмонстоуна.

К 1812 году Уотертон очень хорошо уяснил ценность местных знаний. Возможно, ученый проявлял снисходительность и патернализм, но, путешествуя в джунглях, он полагался на африканских рабов – проводников и носильщиков, а к индейцам обращался за сведениями о растительном экстракте кураре, который позже введет в европейскую медицину. Знания коренных народов стали основой для нового анестетика, получившего применение в хирургии. Уотертон также обучил нескольких рабов, среди которых были и молодой Джон Эдмонстоун, кропотливому искусству сохранения образцов животных, или, как он выражался, «правильному способу обработки птиц».

Когда пять лет спустя Джона Эдмонстоуна привезли в Шотландию, он в соответствии с местным законодательством автоматически получил свободу. Обладая навыками изготовления чучел, он нашел себе работу в музеях Глазго, а затем Эдинбурга. К 1823 году он открыл собственную мастерскую недалеко от Эдинбургского университета на Лотиан-стрит. Его мастерство в искусстве таксидермии – необходимом как для натуралистов, так и для коллекционеров-любителей – сделало Эдмонстоуна заметной фигурой в научных кругах. Поэтому, когда в 1826 году молодой Чарлз Дарвин пытался найти себя, один любезный профессор порекомендовал ему обратиться к Эдмонстоуну, чтобы научиться изготавливать чучела птиц.

Мастерская Эдмонстоуна стала для Дарвина и местом притяжения, и убежищем; уроки таксидермии позволили ему вернуться в мир природы и дали надежду на будущее, не связанное с медициной. Рассказы таксидермиста о его путешествиях с экспедицией Уотертона и описания флоры и фауны Южной Америки побудили Дарвина присоединиться к прославившейся экспедиции на корабле «Бигль» в 1831 году. В этом путешествии он окажется в тех же мирах, что описывал ему Эдмонстоун на Лотиан-стрит, и применит навыки, полученные в его мастерской, для сохранения зоологических образцов – включая знаменитых галапагосских вьюрков, которые помогли сформировать ядро его теории естественного отбора.

Знания и воодушевление бывшего раба-исследователя помогли изменить ход жизни Дарвина, а вместе с тем и наше понимание самой жизни.

Знания, которыми обменивались исследователи в XVIII и начале XIX века, позволили Западу создать нарративы о цивилизации, которые использовались для оправдания империализма и эксплуатации. Однако эти нарративы всегда оспаривались другими исследователями, пусть нередко и остававшимися незамеченными – как мужчинами, так и женщинами, – которые использовали свои путешествия для совершенно иного понимания мира и народов, населявших его.

Дин Мухаммед высадился в городе Корк в 1784 году – он не стал первым человеком из Южной Азии, ступившим на Британские острова, хотя ему казалось, что это было именно так. Двадцать пять лет жизни не подготовили его к многомесячному плаванию из Калькутты вниз по реке Хугли до Мадраса, затем через Индийский океан к мысу Доброй Надежды и далее по Атлантическому океану через остров Святой Елены до Дартмута. Он не плавал на морских судах раньше и не был готов к долгим неделям, проведенным среди бесконечных пустых просторов. В Мадрасе он, «ведомый любопытством», исследовал столицу одного из президентств Британской Ост-Индской компании[37]. Во время дальнейшего путешествия к Капской колонии на южной оконечности Африки его привели в восторг «несколько разновидностей обитателей жидкой стихии, имеющие плавники», которых он никогда раньше не видел. На долгие годы ему запомнился шторм в Южной Атлантике, который «разразился… с неудержимым буйством над нашими головами и бушевал непрерывно в течение трех дней». «Вой бури, рев моря, зловещий мрак ночи, ветвящиеся вспышки молний и грозный раскат грома, – писал он позже, – сотворили самую ужасающую сцену в моей жизни». Когда зеленый ирландский берег наконец сменил монотонность бесконечной синевы, облегчение внутри него то и дело нарушалось тревогой. «Когда я впервые попал в Ирландию, – вспоминал Мухаммед десять лет спустя, – я обнаружил, что все вокруг меня контрастирует с теми поразительными картинами Индии, которые мы привыкли созерцать с неким возвышенным восхищением».

Европейцы завораживали Мухаммеда с детства, которое он провел в Патне, столице Бихара – одного из трех штатов на северо-востоке Индии под управлением набобов[38] Бенгалии. Его отец – он умер, когда Мухаммед был еще ребенком, – дослужился до субедара, второго по старшинству звания, которое мог получить индийский офицер в армии Британской Ост-Индской компании (EIC). Как и многие индийские и европейские державы, компания боролась за обломки распадающейся империи Великих Моголов. Возможно, именно стремление почувствовать себя ближе к «доблестному отцу», которого он никогда по-настоящему не знал, тянуло Мухаммеда к британским офицерам в Патне. Как бы то ни было, он начал следовать за ними по городу. Однажды, когда мальчику было одиннадцать, он увязался за группой «красных мундиров» и оказался на вечере в теннисном клубе, где встретил молодого ирландского офицера, недавно прибывшего из Корка. Годфри Бейкер, как раз набиравший себе прислугу для дома в Индии, спросил молодого Мухаммеда, «не хочется ли ему жить с европейцами». Несмотря на возражения матери, мальчик согласился переселиться в дом Бейкера, объяснив офицеру «с пылким восторгом, что он может осчастливить его, взяв с собой».

В течение следующих четырнадцати лет Мухаммед оставался рядом с капитаном Бейкером – сначала служил дома, а затем стал армейским офицером. Вместе они изъездили весь Индостан, поскольку Британская Ост-Индская компания все сильнее увязала в делах страны, а конфликты из-за наследства империи Великих Моголов все усиливались. Из Патны они прошли через Буксар к берегам реки Карманаша, затем вниз по долине Ганга через дикую холмистую местность до британской столицы Калькутты. Там Мухаммед словно попал в другой мир, в котором влияние европейцев было запечатлено в кирпиче и камне.

Из Калькутты Мухаммед и Бейкер отправились на север в Муршидабад, ко двору набобов Бенгалии и на родину предков Мухаммеда. В 1775 году они двинулись на запад вверх по Гангской равнине в священный город индусов Варанаси, а далее через Лакхнау добрались до приходящих в упадок столиц Великих Моголов – Аллахабада и Дели. За пределами Буксара Индия казалась Мухаммеду чужой страной. В головокружительном разнообразии Индостана походы Мухаммеда с Бейкером и британской армией становились экспедициями в неизведанные миры даже для уроженца этого субконтинента.

После того, как в октябре 1782 года Бейкера отозвали в Калькутту, он решил, что с него хватит армейской жизни, и после отставки собрался вернуться в Ирландию. С собой он позвал и Мухаммеда, с которым провел вместе больше десяти лет. Мухаммед ухватился за возможность исследовать мир. Годы странствий по Индии пробудили в нем стремление увидеть новые горизонты. Именно поэтому, «желая узреть ту часть мира», Мухаммед тоже подал в отставку, и после похода в Дакку и мангровый лес Сундарбан они с Бейкером отплыли в Ирландию.

Несмотря на присутствие рядом с ним друга и наставника, а также его интерес к европейцам, Мухаммеду было трудно найти себе место в Ирландии. Статус чужака вызывал у него и «некоторую склонность к робости», и «ощущение несостоятельности». Чтобы побыстрее влиться в новое для себя общество и избавиться от ощущения неполноценности, он начал совершенствовать английский язык, который он выучил еще у Бейкера в Индии, и интересоваться английской литературой. Вскоре он не только свободно говорил по-английски, но и выразительно писал, овладел европейским каноном, мог сочинять стихи и цитировать Сенеку и Мильтона. В 1786 году он сделал еще один шаг к ассимиляции – женился на Джейн Дейли, молодой женщине, принадлежавшей к мелкому ирландскому протестантскому дворянству, которое управляло Ирландией. Благодаря Бейкеру (а после его смерти – с помощью его богатого брата Уильяма) Мухаммед нашел работу; он вращался в элите ирландского общества, а общество, в свою очередь, поддерживало его. Однако, несмотря на все признание, которого он добился в Корке, некоторые признаки неуважения, проявляемые по отношению к нему, отчетливо говорили, что он никогда не станет здесь по-настоящему своим.

Дин Мухаммед решил выступить против извечной европейской дезинформации о родной Индии и использовал историю собственных исследований, чтобы представить свою родину в более правдивом и позитивном свете. Для демонстрации собственной компетентности он сменил обычный европейский костюм на романтизированный индийский наряд, который ожидала увидеть на нем публика.

(Цветная литография Т. М. Бейнса; музей Wellcome Collection)

По мере того как в XVIII веке упрочнялись связи Европы с Азией, рос и интерес к экзотическому «Востоку». Любопытные европейцы жадно поглощали романы, пьесы и путевые заметки с описаниями приключений на «таинственном Востоке», впитывая при этом все стереотипы. Раз за разом Мухаммед сталкивался с возмутительными высказываниями о мусульманах и оскорбительными изображениями индийцев, далекими от реальности. В 1788 году в Корке поставили исламофобскую пьесу Вольтера «Фанатизм, или Пророк Магомет». По словам Вольтера, эта трагедия была «написана против основателя ложной и варварской секты». В 1791 году пьеса Исаака Бикерстаффа «Султан, или Взгляд в серальо» позволила зрителям бросить сладострастный взгляд внутрь гарема – предмета вечного интереса европейцев, несмотря на его незначительную роль в жизни настоящих мусульман. Подобные фантазии пользовались куда большей популярностью, нежели достоверные рассказы людей вроде Мэри Монтегю, которая действительно видела гарем изнутри.

Такие сочинения во многом влияли и на то, как путешественники воспринимали Индию. Генриетта Клайв, жена британского губернатора Мадраса Эдварда Клайва, побывала в Индии через десять лет после отъезда оттуда Дина Мухаммеда. Отправляясь в путь, она ожидала увидеть оживший романтический мир сказок «Тысячи и одной ночи». Однако реальность разошлась со сказочным образом в ее воображении. Первый индийский принц, которого она встретила в Мадрасе в 1798 году, оказался «уродливым старичком, больше похожим на старуху», лишенным всяческого «восточного великолепия», которого она ожидала: «У него не было ни жемчужин размером с голубиное яйцо, ни бриллиантов. …Короче говоря, к моему большому разочарованию, ничего похожего на Гаруна аль-Рашида или визиря Джафара». Не оправдало ее ожиданий и посещение гарема: «Я надеялась увидеть сераль из “Тысячи и одной ночи”, но мне сказали, что это всего лишь несколько маленьких помещений, не особо отличающихся… от монастыря, где каждая женщина живет в отдельной комнате. Я воображала мраморные фонтаны с розовой водой и подушки с тончайшей вышивкой. Но ничего подобного – эти комнаты оказались до безобразия грязными и убогими». Клайв интересовалась Индией, но исключительно как фантазией; в своем предпочтении экзотического «Востока» настоящей Индии она была совершенно типичной.

К 1793 году Мухаммед наслушался достаточно. Он был одним из немногих индийцев в Ирландии и одним из немногих уроженцев Южной Азии на Британских островах, владеющих английским языком; он чувствовал, что вполне может, а возможно, даже обязан исправить положение и показать мусульман и индусов такими, какими они были на самом деле. Вместо того чтобы писать заметки в газетах или затевать проиндийскую полемику, он изложил историю своих странствий по Индии в компании капитана Бейкера. Путевые заметки в XVIII веке пользовались чрезвычайной популярностью, однако решение Мухаммеда опубликовать свои «Путешествия» объяснялось не только привлекательностью жанра. Мухаммед рассматривал свое путешествие по Индии как исследовательскую экспедицию. В стране не было ничего похожего на индийскую национальную идентичность, и на фоне поразительного культурного, языкового, религиозного и этнического разнообразия субконтинента Мухаммед впервые с момента, как ступил за пределы Бихара, ощутил, что открывает для себя новый мир. В Муршидабаде он с замиранием сердца наблюдал за процессией набоба Бенгалии, с которым состоял в дальнем родстве. Его «ослепительный внешний вид» одновременно наполнял Мухаммеда гордостью и напоминал ему о прошлом страны. Для большей части Индии он был чужаком.

Однако жизнь в Европе изменила его восприятие Индии и собственных странствий. С новой точки зрения он сумел увидеть то, что объединяет индийцев, а не разобщает их. Жизнь в Европе позволила ему выстроить идентичность, выходившую за рамки религии и границы региона, и переосмыслить свои путешествия таким образом, чтобы представить свою родину европейской публике в новом, более позитивном свете.

С первой же страницы Мухаммед ясно изложил свои цели. «Народ Индии, – писал он, – особенно обласкан Провидением, ибо владеет всем, что может радовать ум и прельщать взор, и, хотя местоположение Эдема можно отыскать лишь в творческих фантазиях Поэта, путешественник с восхищением созерцает лик этой дивной страны, где обнаруживает уголки, напоминающие те, что так изящно описаны живым пером Мильтона». С самого начала Мухаммед описывал Индию на языке, понятном европейской аудитории, демонстрируя свое знакомство с европейским каноном и сравнивая Индию с Древней Грецией и Римом – культурами, почитаемыми европейцами. Он утверждал, что индийцы благословлены не только природным изобилием, но и «проявлением доброты и благожелательности друг к другу, будучи лишенными всякого рода обмана и низкого коварства».

Описывая свои путешествия, Мухаммед преподносил любое новое открытие таким образом, чтобы ненавязчиво разрушать самые стойкие европейские стереотипы об Индии и индийцах. В то время как сообщения европейцев зачастую изображали мусульман распутными, жестокими и фанатичными, Мухаммед представлял их рассудительными, сдержанными и сострадательными людьми. Он уверял своих читателей, что последователи ислама воздерживаются «от употребления крепких напитков», умеренно едят и мало болеют. Сравнение с Европой не высказывается им открыто, но подразумевается. Они «встречают смерть с необычайным смирением и стойкостью», достойной образцов британского стоицизма, и в то же время «используют любые возможные средства, чтобы утешить» и поддержать семьи только что умерших. Они «строго придерживаются догматов своей религии», не впадая при этом в фанатизм. Они далеки от распутства и считают женщин «столь священными… что даже солдат в пылу битвы не просто пощадит, но и защитит их». Даже гарем и танцовщицы, две навязчивые темы похотливого европейского воображения, оказываются не тем, чем представляются непосвященным. Гарем – это всего лишь «убежище от ужасов опустошительной войны», а танцовщицы – утонченные артистки, у которых «нет ничего от грубого бесстыдства, свойственного европейским проституткам».

Однако Мухаммеда заботила не только защита собственной веры. Путешествия к таким священным местам, как Варанаси, сблизили его с индусами сильнее, чем время, проведенное в Патне в детстве. Странствия по Европе позволили ему взглянуть на индийцев (как индуистов, так и мусульман) по-новому – как на единый народ. Поэтому он изображает индусов не коварными, раболепными и суеверными, как в европейских сюжетах, а благочестивыми, «смекалистыми» и благородными людьми. «Каким бы странным ни казалось их учение европейцам, – утверждал он, – они достойны всяческой похвалы за те нравственные добродетели, которые они взращивают, а именно: воздержанность, справедливость и человеколюбие… Среди множества диковинных обычаев, странных церемоний и предрассудков мы можем обнаружить следы возвышенной морали, глубокой философии и утонченной политики. …От природы наделенные сильным умом, индусы, безусловно, не чужды литературе и науке. …В их древних рукописях мы можем проследить источники большинства наук. Еще до эпохи Пифагора греки путешествовали в Индию за знаниями».

Время от времени европейские путешественники вторили взглядам Мухаммеда на Индию, особенно когда выражали новую точку зрения на избитые стереотипы – как это сделала Элиза Фэй, жена молодого английского юриста, надеявшегося заняться юридической практикой в Калькутте. Видное место в европейских описаниях варварства Индии занимал обычай сати – ритуальное самосожжение индуистских вдов на погребальных кострах мужей. Попытки британцев положить конец этой практике преподносились как пример благодетельного влияния британского правления и использовались в качестве оправдания лицемерной, по большей части «цивилизаторской миссии» Запада. Хотя мысль о подобном обычае шокировала Элизу Фэй, путешествовавшую по Индии в то же время, что и Мухаммед, она отмечала, что никогда не видела этого ритуала; более того, она не смогла найти ни одного европейца, который наблюдал бы его лично. Несмотря на то что Фэй сама являлась частью колониального механизма, ее точка зрения отличалась от взглядов многих людей, осуждавших эту практику. Фэй соглашалась, что рассказы о сати настолько распространены, что ритуал, скорее всего, существовал в действительности, но она посмотрела на него с позиции женщины и переосмыслила его как следствие неравенства между мужчинами и женщинами, существовавшего повсюду, включая Англию. «Я прекрасно понимаю, что мы повсюду являемся рабами привычки, – писала она домой своей семье, – и, если бы женщинам в Англии для сохранения репутации необходимо было сжечь себя, многие вышедшие замуж просто ради положения в обществе и жившие с мужьями без любви… все же взошли бы на погребальный костер со всей мыслимой благопристойностью и умерли бы с героической силой духа», – как иногда поступали индийские женщины. То, что ускользало от взгляда западных мужчин, было очевидно для Элизы Фэй – хоть и колониалистки, но все же женщины. Взгляд исследователя имел значение.

Идеи Дина Мухаммеда бросили серьезный вызов традиционным европейским нарративам. В Аллахабаде он восхищался «возвышенной атмосферой величия» древнего дворца, который соперничал с «древними триумфальными арками римлян». Калькутта, «этот великий центр богатства и торговли», олицетворяла утонченность, «где знатные люди предстают в роскоши, намного превосходящей модный шик блистательных кругов Европы», в то время как мангровые леса Сундарбан были воплощением сути природной красоты. Извилистые протоки в мангровых джунглях олицетворяли «празднество», которое «радовало взор разнообразием новых пейзажей. …Вода… выглядела длинным зеркалом, отражающим высокие деревья по обоим берегам. Мир, казалось, пребывал в покое, и никакой шум не нарушал царившей вокруг тишины, кроме редкого рева диких зверей в лесах: зрелище было поистине прекрасным, доведенным до неподдельного величия без вмешательства искусства».

Дин Мухаммед – не первый человек из Южной Азии, оказавшийся в Европе, и не первый человек на Британских островах, опубликовавший основанный на личном опыте рассказ об Индии. Но все же, чтобы пробиться сквозь европейские стереотипы и раскрыть настоящую Индию, требовались взгляд и перо именно индийского исследователя. Этот путь проложил Дин Мухаммед – первый индийский автор, писавший на английском языке.

В сентябре 1794 года, как раз когда на книжных полках Ирландии появились экземпляры «Путешествия» Дина Мухаммеда, молодой шотландский хирург по имени Мунго Парк вошел в лондонскую штаб-квартиру Африканской ассоциации и предложил этой организации свои услуги в качестве исследователя. Предполагаемая задача Африканской ассоциации, основанной в 1788 году и возглавляемой опытнейшим путешественником сэром Джозефом Бэнксом, – пролить свет на Черный континент. Несмотря на то что европейцы веками обращали в рабство людей с побережья Африки, они поразительно мало знали о ее внутренних районах. Вплоть до начала XIX века большинство европейцев обращались к античным римским источникам, чтобы получить хотя бы отрывочную информацию о внутренних областях материка. Африканская ассоциация намеревалась исправить эту ситуацию – во имя науки, торговли и, что самое важное, аболиционизма, то есть отмены рабства.

Многие члены Африканской ассоциации состояли также и в становившихся все более активными лондонских аболиционистских обществах – и это не случайно. Самые видные участники ассоциации считали исследования дополнительным инструментом в борьбе с рабством. Британский аболиционизм – в основном движение морального воздействия. Аболиционисты надеялись убедить общественность в том, что рабство и работорговля – это зло; они хотели организовать общественное давление на парламент и изменить законы. Чтобы проиллюстрировать жестокость рабства, люди, пережившие его на собственном опыте, публиковали душераздирающие истории. Корабельные врачи рассказывали об ужасах «Среднего пути»[39], а активисты разъезжали по стране, демонстрируя кнуты, цепи и другие орудия наказаний.

Информация из первых рук, полученная от исследователей африканских цивилизаций, – это оружие в антирабовладельческой кампании. Невежество в отношении африканского общества позволяло сторонникам рабства изображать африканцев как бессердечных неразумных дикарей, прирожденных рабов, которым лучше живется в неволе; в результате широкие массы белого населения обманывали себя, считая, что порабощение африканцев является благом. Африканская ассоциация понимала, что единственный способ разрушить эти пагубные стереотипы – отправиться вглубь континента и собрать свидетельства того, как африканцы живут без рабства: признать их полноценными людьми.

К тому моменту, когда Мунго Парк в 1794 году предложил свои услуги Африканской ассоциации, попытки этой организации нанести на карту реку Нигер и отыскать Тимбукту, затерянный город правителя Мансы Мусы, привели к гибели двух человек, а от одной экспедиции отказались еще до ее начала – что лишь укрепило европейские представления об Африке как об опасной непознаваемой земле насилия. Когда в июне 1795 года Парк начал свой подъем по реке Гамбия, многие решили, что больше его никто не увидит. Поэтому возвращение путешественника через два года было встречено с изумлением. Он в одночасье стал знаменитым, а книгу о его приключениях – «Путешествия во внутренние области Африки» – ждал мгновенный успех. Когда в 1806 году шотландец умер при загадочных обстоятельствах во время второй экспедиции к Нигеру, он превратился в легенду африканских исследований.

Мунго Парк был воплощением бесшабашного героического образа исследователя, покорившего воображение целых поколений, – олицетворение человека, бросившего вызов неимоверным опасностям и отправившегося в неизведанные земли в поисках чистого знания. Как и у всех исследователей, истинные мотивы Парка оказались куда более запутанными (среди них, безусловно, были слава и богатство), но он помог создать устойчивый архетип. Конечно, его рассказ о плене и побеге, страданиях и опасностях возбудил общественный интерес, однако добытые им сведения сделали нечто большее – открыли читателям ранее неизвестные миры. И в ходе этого процесса он помог своим читателям переосмыслить Африку и африканцев.

В рассказе Парка Африка – это не просто фон для бесстрашных подвигов, равно как африканцы – не шаблонные персонажи или реквизит. Подобно тому как Дин Мухаммед показал индийцев живыми людьми, достойными уважения, Парк представил африканцев не стереотипными, а полноценными людьми. Шотландец выдвинулся от устья реки Гамбия в Сенегал; с ним отправились местный житель Джонсон, который когда-то был рабом на Ямайке, поэтому помимо коренных языков говорил и на английском, и Тами, кузнец, возвращавшийся домой вглубь материка. Через несколько недель Парк и его товарищи оказались на грани голодной смерти. Провизия подошла к концу. Товары, которые они везли с собой для обмена на еду и для использования в пути, почти закончились. Небольшое количество денег, которые были у них при себе, конфисковал один из местных правителей – под видом налога с путешественников, пересекающих его владения. Положение оказалось столь отчаянным, что им пришлось жевать солому, чтобы «перебивать голод в течение дня».

В один из вечеров мимо них, неся на голове корзину, проходила женщина. Она заметила удрученных путешественников и догадалась об их бедственном положении. Как записал Парк, «она спросила меня, обедал ли я». Услышав рассказ о наших злоключениях, «эта старая женщина с искренним добросердечием тут же сняла корзину с головы… [и] подала мне несколько горстей [арахиса] и ушла, прежде чем я успел ее поблагодарить». Парк был потрясен. Женщина не усомнилась ни в его истории, ни в его характере. Она просто «прислушалась к голосу своего сердца» и помогла незнакомцу без малейшего колебания. Парк рассудил, что ей, как и большинству людей, знаком голод. Опыт «ее собственных страданий пробудил в ней сочувствие к страданиям других». Парк никогда не забудет этот урок эмпатии, живое воплощение мощного аболиционистского лозунга о всеобщем человеческом братстве: «Разве я не человек и не брат?». Опыт Парка в Африке свелся к простому, но мощному посланию: «Какие бы различия ни существовали между негром и европейцем в форме носа и цвете кожи, они не идут ни в какое сравнение с подлинным состраданием и характерным чувством нашей общей природы».

Он даже перевернул с ног на голову избитый мотив каннибализма. Со времен книги о выдуманных приключениях Джона Мандевиля[40] и до эпохи Колумба и Магеллана европейские исследователи использовали слухи о каннибализме, чтобы провести черту между европейской «цивилизацией» и неевропейским «варварством». Навешивание ярлыков на индейцев, африканцев и полинезийцев – удобный способ отказать им в человечности и оправдывать их завоевание. Рассказ Парка наглядно показал, кто истинные варвары. Неутолимую жажду человеческой плоти испытывали как раз европейские работорговцы. «Они все были очень любознательны, но поначалу смотрели на меня с ужасом и неоднократно спрашивали, не являются ли мои соотечественники людоедами», – писал Парк о встрече с народом мандинка в Мали. Подобный взгляд заставлял европейцев переосмысливать свою собственную историю.

В 1853 году Дэвид Дорр стоял посреди перешептывающихся песчаных вихрей, погрузившись в свои мысли и не замечая ничего вокруг. Он не обращал внимания ни на жару, ни на ветер, ни на погонщиков верблюдов, перевозивших туристов из Каира в Гизу. Его взгляд устремился в точку на высоте примерно 470 футов[41] – туда, где неба касалась вершина пирамиды Хеопса. Этого момента он ждал всю жизнь. Прежде чем добраться до пирамид, он путешествовал три года и преодолел тысячи миль. Он пересекал океаны и поднимался на горы, пробирался через кишащие людьми города и преодолевал пустыни, чтобы своими глазами увидеть легендарные сооружения Джосера и Хафры, Рамсеса и Хеопса. Он писал, что «преисполнился благоговения» перед необъятностью пирамид, но еще больше восхищался тем, что они олицетворяли. Дорр считал, что пирамиды – это подтверждение его собственной человеческой сущности, запечатленное в камне. Он отправился в паломничество в поисках своих корней и своих предков, в поисках доказательств, что африканцы – люди, подобные ему, – занимали место в пантеоне «великих цивилизаций», что он и его народ равны тем людям, которые вели свои родословные от Греции и Рима, тем людям, которые заявляют право владеть ими. Когда он стоял в тени Великой пирамиды, доказательства казались ему неопровержимыми.

Поиски Дорра начались с обещания свободы. Он родился в Новом Орлеане в 1827 году, его отец был белым, а мать – рабыней. В 1851 году хозяин предложил освободить его с условием, что Дорр сопроводит его в качестве слуги в продолжительном путешествии по Европе и Святой земле. Дорр ухватился за эту возможность – чтобы вырваться из удушающих оков американского рабства и вернуться домой свободным человеком. Размышляя о путешествии в своих дневниках, Дорр признавался, что испытывал внутренний разлад. В Европе он познакомится с историей и культурой своих поработителей, но ведь это будут и его культура и наследие. Хорошо образованный и начитанный, он уже мог представить, каково это – пройти по местам Шекспира и Байрона, ступать по той же земле, по которой ходили Наполеон и Веллингтон, и увидеть пейзажи, воспетые Констеблем и Тернером. Он осознавал, что редко какому американскому рабу доводилось побывать на столь благословенной земле. Дорр горел желанием увидеть и ощутить все, что сможет предложить Европа. Однако в глубине души его тянуло к библейским землям, что лежали дальше на восток.

Отправившись из Нового Орлеана, Дорр с хозяином пересекли Атлантику и высадились в Англии. Здесь Дорр почувствовал, что впервые в жизни дышит воздухом свободы. Дело было не только в том, что к нему относились как к человеку, а не как к рабу, но и в трепете исследователя, заглянувшего в другой мир. Как выразился в 1855 году бежавший на север раб Уильям Уэллс Браун, «серые каменные пирсы и пристани, мрачный облик великолепных складов, монументальность всего вокруг заставляют думать, что это новый Свет, а не Старый».

Дорр нашел англичан в равной степени гостеприимными и отстраненными («даже отшельнику с его широким кругозором было бы сложно понять, о чем они думают»), но сильнее, чем вся эта промышленность и богатство, его поразило осознание того факта, что когда-то британцы находились на обочине цивилизации, а теперь оказались в ее центре. Он размышлял, что англичане «во времена вторжения Цезарей носили шкуры лесных зверей». Они были варварами. «Теперь же, – продолжал рассуждать он, – это самая цивилизованная и христианская держава на земле». Он счел это хорошим предзнаменованием: значит, несмотря на оковы, у его собственного народа еще есть надежда.

Во Франции Дорр бродил среди руин первого увиденного в своей жизни замка и с благоговением стоял в нефе Нотр-Дама – «этого почтенного древнего памятника истинности и романтики. Я приближался к нему как робкий ребенок, которого искушают блестящим шестипенсовиком. Как только мои ноги коснулись порога, с колокольни донесся звон, один из тех торжественных звуков, которые заставляли трепетать столько сердец на протяжении веков… и этот звон отозвался вибрацией, прошедшей от моего робкого сердца по всему телу. В этот момент преподобный отец протянул мне руку… и спокойно провел меня в эту огромную “усыпальницу королей”».

Когда глаза Дорра привыкли к полумраку, вокруг, казалось, материализовалась вся французская история: сияние витражей, отблеск бронзовых табличек, мраморные памятники и едва различимые следы простых людей – камни стерлись от шагов целых поколений паломников и прихожан. Окружавшее его «величие усопших» настолько ошеломляло, что Дорр непроизвольно склонил голову «со смиренным сердцем», словно не в силах взглянуть в лицо такому великолепию. В этот миг он понял, что стоит на могильной плите какого-то короля; отпрянув, он тут же обнаружил, что оказался на могильной плите королевы. Он не смог удержаться от смеха: вот он, раб в глазах американцев, попирает ногами королевских особ.

Покинув волшебный Париж, Дорр направился на юг и восток через Лион и Экс в байроновскую Женеву, затем через Альпы в Германию, после чего через Брюссель, Гент и Ватерлоо вернулся в Париж, где провел зиму 1851–1852 годов. Во время карнавала – яркого праздника, предшествующего Великому посту, – он оказался в Риме, где вместе с десятитысячной толпой стоял под огромными сводами собора Святого Петра, надеясь хоть мельком увидеть папу Пия IX. Неаполитанский залив оказался прелестным, как он и ожидал, а вот сам город Дорр счел неопрятным, а его жителей – нервными и угрюмыми. Он подумал, что, возможно, жизнь в тени Везувия среди застывших развалин Помпей и Геркуланума приучила их ожидать худшего в любой момент.

Направившись на восток, «где жили мудрые люди», Дорр столкнулся с миром, в котором, казалось, оживала Библия. На скалистом побережье Анатолии единственная уцелевшая стена древней церкви в Смирне «вторила голосу святого Иоанна», читавшего на этом самом месте послания, которые Дорр слушал каждое воскресенье. Это слияние знакомого и экзотического усилилось, когда его корабль проплыл через пролив Босфор и бросил якорь в Константинополе. Крик капитана заставил взбудораженного Дорра подбежать к перилам палубы. Его глазам предстало «огромное количество шпилей, башен и минаретов; ни один город на земле не мог выглядеть приятнее для глаз. Это было поистине самое дивное зрелище, которое я когда-либо видел». Но самым удивительным и приятным чудом Константинополя стал чернокожий мужчина в турецких одеждах. К восторгу Дорра, этот человек, шествовавший по городу в окружении восхищенной толпы, с белой женщиной под руку, смотревший в глаза самому султану и пожимавший ему руку, оказался вольноотпущенником из Теннесси. Его звали Фрэнк Пэриш, и он излучал уверенность и властность. Он знал себе цену. Он ни перед кем не кланялся. Это восхищало чернокожего американца Дэвида Дорра.

Из Афин путешественник двинулся по Адриатике в Венецию, побывал в Вероне, Флоренции и Генуе, а затем снова вернулся в Париж на зиму. Весной 1853 года Дорр отправился по Средиземному морю в Александрию и Египет. Более двух лет он жадно впитывал чудеса западного мира. Он посетил родину Гомера, курорты Бадена и предполагаемый дом шекспировской Джульетты. Но когда он рассказывал историю своего путешествия, он всегда начинал с Египта.

Позже Дорр говорил, что главный мотив его путешествия – желание взглянуть «собственными глазами и разумом на руины предков, потомком коих он является», – не потому, что никто раньше не видел пирамид, а потому, что немногие чернокожие американцы того времени могли надеяться увидеть их. Требовались «глаза и разум» чернокожего американца, чтобы воссоздать и переосмыслить Древний Египет в понятном для чернокожих людей, оставшихся на родине Дорра, ключе. Подобно своим более знаменитым современникам Давиду Ливингстону и Ричарду Фрэнсису Бёртону, путешествовавшим по Африке и Аравии, Дорр исследовал территорию, неизвестную его народу, и рассказывал о своих открытиях. В повествовании Дорра практически нет мыслей и впечатлений его белых спутников. Их точка зрения не имеет значения. Это история Дэвида Дорра, и эта история – афроамериканская.

На равнинах Гизы Дорр создал альтернативную генеалогию цивилизации, в центре которой находились Африка и африканцы. «Греция и Италия», колыбели европейской цивилизации, «были обучены всему, в чем они преуспели»; но именно здесь, в Египте, по его словам, «Моисей получил основные законы главенства над народами… ибо был научен всей мудрости Египетской»[42]. Чудеса Египта представляли для Дорра «живой язык научного величия египтян», а не имеющие себе равных памятники были свидетельством их гения и источником их гордости и устремлений. Египтяне, по мнению Дорра, – это в первую очередь африканцы, его народ и предки многих миллионов людей, удерживаемых в рабстве. «Спросите Гомера, – говорил он, – не были ли их губы толстыми, волосы кудрявыми, ступни плоскими, а кожа черной».

По своей сути исследователи – это интерпретаторы. Они не только открывают, но и объясняют и истолковывают для своих соотечественников то, что увидели в далеких краях и у неизвестных народов. Они формируют то, как остальные видят мир и понимают свое место в нем. Повествование Дорра – опубликованное в 1858 году, забытое и вновь обнаруженное в конце 1990-х – выполняет ту же функцию, что и многочисленные истории рабов, напечатанные в годы, предшествовавшие Гражданской войне в США. Эти душераздирающие рассказы о порабощении, страданиях и побегах были специально созданы для того, чтобы представить неизвестные земли – плантации Юга – сочувствующим читателям в Европе, Канаде и северных штатах Америки. В этих историях читатели сталкивались лицом к лицу с мужчинами и женщинами, которые думали и чувствовали так же, как и они, и это подрывало пагубные стереотипы об африканцах. В этом смысле Дэвид Дорр путешествовал и писал для двух аудиторий.

Белой Америке он предлагал доказательства высокого уровня развития африканцев – как в своей живой, но при этом научной прозе, так и в описаниях древней африканской цивилизации. Черной Америке – и рабам, и свободным – он предлагал гордость и надежду. Сочинения Дорра вселяли в них гордость за прошлое, которое выглядело не менее славным, нежели европейское прошлое Греции и Рима, и надежду на то, что однажды его народ снова достигнет великих высот. В конце концов, они уже делали это раньше. Дорр сам видел доказательства этому на равнинах Гизы. Теперь это могли увидеть и те, кто читал его рассказ.

Столетие между 1850 и 1950 годами – апогей западного империализма и золотой век возвеличивания героического западного исследователя в средствах массовой информации. Именно в эту эпоху Джордж Мэллори озвучил мотив целого поколения исследователей, объяснив свое желание покорить Эверест просто тем, что «он существует». Но в тени таких прославленных искателей приключений оставались тысячи проводников, переводчиков и носильщиков всех рас и вероисповеданий. Как и устремления знаменитых путешественников, с которыми они работали, их мотивы не сводятся к чистому идеализму. Однако при внимательном чтении документов перед нами складывается образ мужчин и женщин, обладавших тягой к приключениям, духом исследований и безграничной любознательностью, какие отличали и Мэллори. Без этих людей экспедиции просто не состоялись бы, но в рассказах западных исследователей их имена, как правило, не упоминались. Подобно Эвересту, они просто «существовали».

Генри Стэнли не имел ни малейшего представления о том, как организовать экспедицию. Он предложил отправиться на поиски шотландского миссионера-исследователя Давида Ливингстона с уверенностью, присущей невежественному человеку. Ливингстон прославился в англоговорящем мире после публикации в 1857 году его книги «Путешествия и исследования миссионера в Южной Африке». Он стал иконой викторианских исследований, сочетая в себе бесстрашие и горячее стремление искоренить последние очаги работорговли в Африке. Ливингстон олицетворял собой патерналистскую «цивилизаторскую миссию», он был человеком, который стремился принести христианство и британскую культуру тем, кому, как он считал, не очень повезло в жизни. Исчезновение миссионера где-то в сердце Восточной Африки в 1860-х годах лишь прибавило ему известности, а заодно натолкнуло Генри Стэнли на идею прославиться за счет Ливингстона.

При поддержке газеты «Нью-Йорк Геральд», профинансировавшей экспедицию, в 1871 году Стэнли отправился на Занзибар и приступил к подготовке. Он тщательно изучил все документы об африканских исследованиях, какие смог найти, уделяя особенное внимание сообщениям сэра Ричарда Фрэнсиса Бёртона, Джона Хеннинга Спика и Джеймса Огастеса Гранта, которые искали истоки Нила, святой Грааль африканских исследований. Стэнли начал свой путь с Занзибара, потому что так же поступили Бёртон, Спик, Грант и сам Ливингстон. Из их отчетов Стэнли узнал, что в экспедиции потребуется задействовать множество местных жителей: проводников, солдат для охраны и носильщиков для переноски припасов и товаров, необходимых в пути. Он прикинул, что в общей сложности ему понадобится более ста человек.

Однако практические детали организации ускользали от Стэнли. «Я совершенно ничего не знал о внутренних районах Африки, – признавался он в своей книге об экспедиции, – и поначалу было трудно понять, что мне нужно… я подумал, что было бы настоящим подарком судьбы, если бы кто-либо из этих трех джентльменов – Бёртон, Спик или Грант – оставил бы какие-нибудь сведения по этим вопросам, если бы они написали главу “Как организовать экспедицию в Центральную Африку”». Не имея такого руководства, Стэнли первым делом обратился за советом к местному специалисту по решению разных вопросов Шейху Хасиду. Хасид знал на Занзибаре всех; он рассказал Стэнли, какие именно припасы ему понадобятся, какой тип ткани или цвет бус предпочитает тот или иной народ по пути маршрута, где все это купить и кого нанять в качестве проводников и носильщиков. Он также сообщил Стэнли, что тому повезло: на Занзибаре по-прежнему живут несколько «Верных» – людей Бёртона и Спика. Действительно, знаменитый проводник Сиди Мубарак Бомбей из племени яо жил совсем недалеко – на Пембе, северном острове Занзибарского архипелага. Хасид хорошо его знал, он слышал, с каким воодушевлением тот рассказывал о своем путешествии в поисках истоков Нила, и заверил Стэнли, что проводник «подпрыгнет от радости, услышав об еще одной экспедиции».

Вскоре Стэнли набрал основных членов группы. Как и говорил Хасид, Бомбей с радостью согласился на участие в походе. Восхищенному Стэнли, который читал о Бомбее в записях Бёртона и Спика, проводник сказал, что готов делать все, что ему скажут, и идти куда потребуется. Стэнли назначил Бомбея старшим над проводниками и носильщиками, предоставил ему жалованье и выдал винтовку и новую форму, подобающую его положению. И все же Бомбеем двигали не только деньги. Пятеро других «Верных», которые согласились отправиться в еще одну экспедицию, – Амбари, Улименго, Барути, Уледи и бывший слуга Бёртона Мабруки – тоже руководствовались смешанными мотивами. Безусловно, их привлекала плата, предложенная Стэнли, хотя многие сочли бы ее недостаточной компенсацией за подобный риск. У местных жителей были и другие мотивы, которые европейские писатели часто не брали в расчет: любопытство, тяга к приключениям, слава. Пусть та часть западного мира, которая боготворила бесстрашных белых исследователей, возможно, никогда и не слышала имен Амбари или Мабруки, но странствия и их сделали знаменитыми фигурами в собственных сообществах.

Все шестеро «Верных» по-прежнему с гордостью хранили медальоны, которые получили от Королевского географического общества за свою роль в «открытии истоков Нила», как гласила надпись на их наградах. Ни один из них не продал и не сдал в залог доказательство своих путешествий, чтобы свести концы с концами. Не было бы ничего удивительного, если бы африканцы поступили именно так: ведь это были медали какой-то иностранной организации, которую они никогда не видели, а слова были написаны на языке, которого они не знали, и к тому же изготовлены медальоны были из драгоценных металлов. Если бы для «Верных» значение имели только деньги, они бы давным-давно продали свои награды. Однако они хранили их как доказательство того, кем они были, что видели и что совершили.

Стэнли прекрасно понимал подобное желание переосмыслить себя. Он был незаконнорожденным ребенком: мать, родившая в 18 лет, рано оставила его, а отца он никогда не знал. Он вырос в работном доме в Уэльсе и выдавал себя за американца, чтобы скрыть постыдную правду о своем рождении. Он приехал в Африку, чтобы доказать свою состоятельность и стереть прошлое, чтобы сделать имя, которое он выбрал для себя, своим собственным[43].

После нескольких месяцев поисков и 700-мильного перехода по джунглям и саваннам Восточной Африки, ведомые слухами и сообщениями из вторых уст, 10 ноября 1871 года Стэнли и его экспедиция обнаружили Ливингстона в деревушке Уджиджи на берегу озера Танганьика (современная Танзания). В более поздних сообщениях для прессы Стэнли утверждал, что приветствовал Ливингстона словами: «Доктор Ливингстон, я полагаю?» «Да, – якобы ответил Ливингстон, – и я благодарен, что могу приветствовать вас здесь».

Однако реальность их судьбоносной встречи отличалась от истории, которую Стэнли впоследствии рассказывал американской и британской публике. Его знаменитой фразы нет в дневниках обоих путешественников: она появилась в газетных статьях спустя некоторое время после их встречи[44]. И вовсе не Ливингстон первым приветствовал Стэнли в Уджиджи. Факты свидетельствуют о том, что Стэнли сначала натолкнулся на проводника из племени шупанга Абдуллу Сузи и переводчика из племени яо Джеймса Чуму. Стэнли, репетировавший встречу с Ливингстоном, чтобы она эффектно выглядела в газетах, был немало ошеломлен, когда какой-то африканец обратился к нему по-английски:

– Доброе утро, сэр.

– Кто ты, черт возьми? – выпалил Стэнли.

– Я Сузи, – последовал уверенный ответ[45].

Стэнли был в замешательстве. Он ожидал встретить Давида Ливингстона, давно пропавшего шотландского исследователя. Он и представить не мог, что столкнется с парой африканских исследователей, которые успели достичь большего и зайти дальше, нежели он мог себе представить.

Чума и Сузи путешествовали с миссионером уже почти десять лет. Изначально Сузи нанялся дровосеком на пароход во время второй экспедиции Ливингстона на Замбези в 1863 году. Чума был с Ливингстоном с одиннадцати лет, когда Ливингстон освободил его из рабства в 1861 году. Вместе они исследовали Замбези и озеро Ньяса, путешествовали в Занзибар и Бомбей, где Сузи работал портовым рабочим, а Чума учился в колледже Уилсона, пока Ливингстон не вернулся из Британии в 1865 году ради поисков истоков Нила. Мотивация их путешествий была сложной. Например, Чума отказывался верить, что в двухлетнем возрасте семья продала его в рабство, и продолжал искать своих родственников. Но если другие носильщики, проводники и слуги после походов возвращались домой, то Чума и Сузи всегда оставались с Ливингстоном и с готовностью соглашались участвовать в его экспедициях.

Когда Ливингстон умер в Замбии спустя два года после встречи со Стэнли, Чума и Сузи вместе с еще одним африканским проводником Ливингстона, Джейкобом Уэйнрайтом, похоронили сердце миссионера в тени дерева мпунду и вырезали на его коре памятное изображение. Затем они вместе с десятками других африканцев – членов экспедиции завернули останки миссионера в саван из коры и пронесли их более тысячи миль через буш до порта Багамойо, проигнорировав предложение встреченного ими британского путешественника Камерона похоронить Ливингстона на месте. Они несли его при жизни, когда он заболел и не мог идти, и несли его после смерти. В итоге тело Ливингстона обрело покой в Вестминстерском аббатстве, а семья смогла оплакать его.

Приехав через некоторое время в Англию, Чума, Сузи и Уэйнрайт встретились с друзьями и родственниками Ливингстона в Шотландии, посетили работный дом и сельскохозяйственную выставку в Англии и были удостоены медалей Королевского географического общества за «ревностно выполненные обязанности». Они участвовали в сохранении наследия Ливингстона, помогая редактировать его дневники для публикации, дополняя текст подробностями о географии и народах и рисуя по памяти целые речные системы. Во введении к «Последним дневникам Давида Ливингстона» редактор Хорас Уоллер отметил крайне важный вклад этих троих людей: «Поразительнее всего их знание стран, по которым они путешествовали. …Я считаю их настоящими географами немалой квалификации».

Сузи и Чума вернулись в Африку и отправились в новые экспедиции: первый присоединился к Стэнли в конголезской экспедиции 1879–1882 годов, а второй – к Джозефу Томпсону. Томпсон признавал то, что тогда еще мало кто знал, а сейчас большинство уже забыло: африканские мужчины и женщины, такие как Чума и Сузи, «по-своему» «так много сделали, чтобы открыть Африку для науки и коммуникации». Исследование Африки было не только западным, но в равной степени и африканским достижением.

Распространенный образ исследователя – одиночка в дикой природе, смело прокладывающий новые пути в неизведанное. Подобная картина самодостаточности – фикция. Исследователи полагались на знания и мускулы местных жителей: проводники указывали путь, а группы носильщиков переносили снаряжение и припасы. Ни проводники, ни носильщики, как правило, не оставались в истории исследований. Первых обычно низводили до местных жителей, которые вели «настоящих» исследователей по землям, им давно знакомым. Однако проводники зачастую путешествовали по территории, о которой знали немногим больше европейцев, которых они сопровождали. Вторых обычно представляли (если вообще упоминали) «рабочими лошадками», ничем не отличавшимися от вьючных животных экспедиции: склоненные под тяжестью груза шеи и согнутые спины. Именно так многие исследователи воспринимали носильщиков, практически полностью вычеркивая их из своих записей и отказывая им в праве считаться исследователями. Однако внимание носильщиков не всегда было сосредоточено только на земле под ногами, на грузе, который они несли, на предстоящей работе и на очередном усталом шаге.

Джеймс Чума и Абдулла Сузи – двое из тысяч африканцев, азиатов, полинезийцев и индейцев, работавших проводниками в экспедициях, которым обычно приписывают картографирование земного шара. Чума и Сузи сопровождали шотландского исследователя Давида Ливингстона в прославивших его путешествиях по Экваториальной Африке.

(Well/BOT/Alamy Stock Photo)

Даже когда западные путешественники упоминают проводников и носильщиков, их обычно изображают людьми, ведомыми деньгами и нуждой, а не какими-то более благородными целями. Нужно погрузиться в такие записи поглубже, чтобы обнаружить, что ими двигали те же самые любопытство, восхищение и воображение, которые вели и их нанимателей, и что они так же испытывали и восторг, и изнеможение. Только тогда мы сможем наконец увидеть в них исследователей.

Единственное различие между этими фигурами, оставшимися в тени официальных отчетов (Мубараком Бомбеем или Абдуллой Сузи), и Стэнли или Ливингстоном заключается в том, что голоса первых довольно сильно заглушали. Но получить некоторое представление о любопытстве и решимости этих людей все же можно, поскольку иногда они оставляли и собственные записи, являя миру свои изумление и радость.

К 1923 году Гулам Расул Галван достиг высот, о которых мог только мечтать. Аксакал в Ладакхе, он был главным местным помощником британского комиссара в Лехе[46] и самым влиятельным посредником между британским правительством и различными племенами пуштунов, балти, кашмирцев, шина и чангпа, которые жили на плоскогорье в верховьях реки Инд между грозным хребтом Каракорум и парящими Гималаями. Имея такое положение, Расул входил в элиту Леха, однако друзья и соседи тянулись к нему не только из-за официального статуса, но и из-за приятного характера и обаяния. Несмотря на свой возраст – ему было сорок пять лет – и годы тяжелого труда в прошлом, он сохранил изящность движений и отличную осанку. Он говорил почти на всех языках, которые можно было услышать в этом многоязычном уголке мира, и освоил еще множество других, используемых за пределами Ладакха. Расул ценил красоту, обладал музыкальным слухом, был одаренным музыкантом и востребованным рассказчиком. Хотя некоторые слушатели сомневались в правдивости всех его рассказов, именно самые невероятные истории пользовались у них наибольшей популярностью. Зимой, при мерцающем свете от огня, когда падал снег и завывал ветер, Расула снова и снова просили рассказать о его путешествиях по миру с людьми из Англии, Америки и Италии. Он всегда был рад исполнить такую просьбу. Он и сам любил эти истории, потому что в них крылась разгадка его высокого положения.

Путешествия Расула – неотъемлемая часть его личности. В Лехе он слыл человеком, который пересек бесплодные пустыни и преодолел высокие горные перевалы, человеком, имеющим друзей на трех континентах, человеком, который благодаря своим странствиям пользовался доверием британского комиссара. Впервые он начал записывать свои истории в 1901 году, когда работал караван-баши в экспедиции американских исследователей Роберта и Кэтрин Барретт. С помощью Барреттов Расул оттачивал свой английский, читая Библию короля Якова и путевые заметки XVII века во время нередких «периодов ожидания без приключений и работы», неизбежных в путешествиях. Уже в двадцать три года он «очень хотел написать книгу». Рассказы у огня эфемерны, а книги вечны. Книги завораживали Расула с детства, когда он впервые увидел красочные тексты на пергаменте, которые ламы хранили в горных монастырях. Их потрескавшиеся страницы, казалось, вмещали тайны всех эпох, нетленное наследие, передаваемое из поколения в поколение. Если бы он написал книгу о своих приключениях, его имя и его деяния могли бы жить, как те буддийские писания.

В течение четырнадцати лет Расул посылал Роберту и Кэтрин Барретт страницу за страницей «истории того, что происходило со мной», как он это называл; они помогли ему отредактировать тонкие листы рукописи и превратить их в уникальные мемуары караван-баши Гималаев, оставив нетронутым язык Расула: подлинная запись голоса человека, с которым они переписывались более десяти лет. Получившаяся книга – это редкое повествование об исследованиях с точки зрения одного из многочисленных невидимых мужчин и женщин, прокладывавших путь для более знаменитых западных исследователей. Для Гулама Расула Галвана и бесчисленных проводников, носильщиков и переводчиков со всего мира исследования являлись призванием и профессией, такими же важными для их самооценки, какими они были и для Мериуэзера Льюиса или Генри Мортона Стэнли.

Маленького мальчика из долины в Ладакхе на западной окраине Тибетского нагорья манил мир, лежавший за пределами холодных горных объятий. Караванный город Лех располагался на пути между Индией на юге и западным Китаем на севере, и летом, когда снег на перевалах таял, сюда со всех сторон съезжались торговцы, привозившие с собой истории о далеких землях. Юному Расулу казалось, что окруженный деревьями базар Леха хранит ключи ко всем тайнам мира. Здесь он слышал многоголосицу чужих языков и видел товары, привезенные из мест, о которых Расул знал только по рассказам. Все это завораживало мальчика, и он мечтал только о чужих землях.

Когда в Лех прислали британского чиновника, Расул поспешил сам увидеть семью белых людей. В чужеземцах его пленяло все: внешность, одежда, язык, их мебель; он изучал все это часами, а после мастерил копии из жести и бумаги, используя белый саман, чтобы передать цвет кожи европейцев. Хотя Расул был мусульманином, он восхищался яркими фресками на стенах местного буддийского храма и воспроизводил сцены, изображенные на них, на плоских камнях и стенах глинобитной крепости Леха. Он корпел над книгами, которые попадали ему в руки, мысленно переносясь в миры, описанные на их страницах. Его не интересовали игры других детей, привязанные к одному месту, он предпочитал играть в одиночестве, мечтая о том, как отправится путешествовать по свету.

В двенадцать лет Расул отчаянно хотел пойти в школу, но матери было не под силу платить за учебу сына. Она сказала удрученному мальчику: «Читать и писать – это удел богатых, не наш». Сначала ее оставил отец, а потом и муж (оба уехали на север в Яркенд), и она растила Расула и трех его братьев и сестер на деньги, которые с трудом зарабатывала на веянии зерна. Ей нужна была помощь сына. «Ты все делаешь не так, как другие мальчики, – вздыхала она, – они усердно трудятся». Мать пристроила Расула в дом к одному портному, чтобы ребенок зарабатывал себе на жизнь и обучался надежному ремеслу, однако мастер отличался жестокостью, а сидячая работа не привлекала непоседливого мечтательного мальчика, и поэтому он сбежал. Расул жаждал странствовать повсюду, куда его влекло воображение. «Я торопился повзрослеть, – писал он позже, – и в мыслях все время становился богатым, встречался с важными людьми… и видел много разных стран. …С этой идеей я жил». Бедные мальчики из Леха тоже могли мечтать о приключениях в далеких странах.

В конце концов мать Расула уступила и позволила своему неугомонному ребенку найти работу, более подходящую его живому воображению и жажде экзотики. В подростковом возрасте Расул стал слугой кашмирского купца, который иногда платил его матери за веяние зерна. Хотя поначалу Расул в основном носил дрова и воду, работа у торговца открыла для него новые горизонты. Он доставлял зерно индийским солдатам, служившим в местном форте, и приносил еду и топливо в лагеря европейцев, путешествовавших через Кашмир или Яркенд. Проявив способности к языкам, он научился кашмирскому у купца и хинди у сипаев. Работа у кашмирского торговца дала Расулу шанс присоединиться к экспедиции одного европейского антрополога.

Доктор Тралл ехал через Лех на юг в Кашмир, чтобы измерять «лица, ступни и головы» встреченных людей. Путешествие было рассчитано всего на два месяца, но настолько далеко Расул все равно раньше не забирался. Он исходил Ладакх в поисках дров и поднимался в предгорья со всех концов долины, однако то, что находилось по другую сторону гор, оставалось для мальчика загадкой. Когда экспедиция достигла места под названием Фейангтакпо (современный Фьянг), его внезапно осенило: «Дальше я не бывал». Всего 18 миль отделяли подростка от Леха, но ему казалось, что он уже прошел полмира. Расул спросил своих более опытных спутников, сколько времени потребуется, чтобы добраться до Кашмира, думая, что это место находится не так далеко. Они посмеялись над его наивностью. Путешествие только начиналось. И все же Фейангтакпо «показался мне очень далеким».

Многие жители Леха бывали в Кашмире раньше. Но для Расула это путешествие изменило всю жизнь. Он радовался первым по-настоящему заработанным деньгам, но больше всего его восхищали открывшиеся перед ним новые горизонты; два месяца исследований – этого всегда мало.

Как только подросток вернулся в Лех, он начал искать еще какую-нибудь экспедицию и – вопреки желанию матери – попытался наняться к знаменитому караван-баши Мохаммаду Исе. Иса уже много лет водил европейские экспедиции в Центральную Азию и Гималаи и заслуженно имел репутацию несравненного проводника и знатока гор. Расул рассудил, что работа носильщиком у Исы даст ему наилучшие возможности увидеть новый мир.

В 1890 году Иса готовился к путешествию на север через Каракорумский перевал в Яркенд и далее по краю смертоносной пустыни Такла-Макан к легендарному форпосту Шелкового пути – Кашгару. Караван должен был везти шестерых британских посланников и чиновников, включая Джорджа Макартни, нового генерального консула в Кашгаре, и известного офицера Фрэнсиса Янгхазбенда, который уже прославился исследованиями гор Чанбайшань в Маньчжурии и сухопутным походом на запад по Китаю через Такла-Макан в Кашгар, а оттуда на юг через неизведанный и почти непроходимый перевал Мустаг к горам Памира и системе Гиндукуш в Индии. Регион к северу от Ладакха оставался белым пятном на британских картах – потенциальная горячая точка в соперничестве с Россией за контроль над Центральной Азией. Янгхазбенд и отряд его солдат-гуркхов планировали нанести на карту путь между Лехом и Яркендом и очистить регион от разбойников из долины Хунза, промышлявших грабежом караванов.

Расул умолял Ису взять его с собой, даже предлагал работать бесплатно. Однако Иса считал, что подросток слишком мал для путешествия, и настаивал, чтобы тот остался в Лехе. В качестве последнего средства Расул обратился лично к Янгхазбенду. Хотя мальчик не говорил по-английски, его энтузиазм преодолел языковой барьер. Молодой пуштун понравился офицеру, и тот нанял его в качестве носильщика.

Янгхазбенд узнал в Расуле себя. Он тоже увлекся открытиями в юности, а в первую экспедицию по Китаю отправился, когда ему было двадцать с небольшим. Он не спрашивал у британской армии разрешения на путешествие, которое его прославило. Он прекрасно знал, каково это – стремиться увидеть мир. Янгхазбенда вдохновляли рассказы его дяди Роберта Шоу, который примерно тридцатью годами ранее побывал в легендарном Кашгаре в Центральной Азии. Спустя пять лет после смерти Шоу Янгхазбенд отыскал его дом в Дхарамсале. Когда молодой человек осторожно вошел внутрь, он был потрясен. Повсюду, куда бы он ни взглянул, лежали ветхие остатки карт и рукописей. «Я оказался среди реликвий исследователя, – писал Янгхазбенд позже, – в том самом доме, где он планировал свои экспедиции и откуда отправлялся в путь. Я часами изучал книги и карты и подолгу разговаривал со старыми слугами, и постепенно дух путешествий проник в мою душу». Он был покорен.

Для Роя Чепмена Эндрюса, который вырос в Висконсине на книгах великих исследователей XIX века – Янгхазбенда и Свена Гедина, Генри Мортона Стэнли и Фритьофа Нансена, – «вопрос выбора не стоял никогда. Я не смог бы заниматься ничем другим и быть счастливым… желание видеть новые места, узнавать новое – любознательность всегда была моей беспокойной движущей силой». Он чувствовал, что рожден быть исследователем: «За каждым углом всегда ждало приключение – а мир по-прежнему полон углов».

Подобная любознательность, безусловно, была присуща и Расулу, и многим другим местным исследователям, включая и тех, кто рисковал жизнью, чтобы нанести на карту Гималаи. Британцы нанимали индийских пандитов[47] для выполнения самых сложных и опасных картографических миссий в приграничных районах между Россией, Китаем и Британской Индией. Они рассудили, что местный житель, замаскированный под торговца или паломника – с геодезическим оборудованием, спрятанным среди товаров, и картами, укрытыми в молитвенных барабанах, – имеет больше шансов незаметно выполнить работу, нежели европеец. Пандитов обучали топографической съемке местности и шпионским приемам и отправляли в экспедиции, которые иногда длились годами, а нередко стоили им жизни. Плата за такие риски была слишком мала, чтобы привлечь искателей наживы или отчаявшихся. Теми, кто решил стать пандитом, двигали не деньги, а нечто иное.

Кишен Сингх, принадлежавший к целому семейству[48] пандитов из Уттаракханда, был удостоен золотых часов с гравировкой от Королевского географического общества в Лондоне. Его двоюродного брата Найна Сингха в 1877 году наградили Золотой медалью Королевского географического общества «за выдающееся путешествие и съемки Тибета и верховьев Брахмапутры». По словам шотландского востоковеда Генри Юля, который принял медаль от имени Сингха, «его наблюдения добавили на карту Азии больше важных сведений, чем наблюдения любого другого ныне живущего человека». Оказывается, признание в качестве исследователя оправдывало все трудности. В романе «Ким» Редьярд Киплинг описывает подготовку пандита, прототипом которого послужили такие люди, как братья Сингх. Один из персонажей говорит: «Вы знаете, чего Хари-бабу действительно хочется? Ему хочется, чтобы его за этнологические исследования выбрали в члены Королевского общества»[49]. Другой отмечает: «Любопытно, что Хари стремится стать Ч.К.О. И вполне естественно». То, что удивило зашоренного персонажа Киплинга, не должно удивлять нас: стремление к исследованиям присуще всем.

Многие западные путешественники не могли поверить, что бедняки вроде Расула соглашались на изнурительную работу и постоянные опасности, ожидающие их во время западных экспедиций через горы и пустыни Азии, не ради денег, а по иным причинам, и тем не менее это было так. «Секрет в том, что эти люди… любят приключения не меньше, чем их наниматели», – утверждал Янгхазбенд.

Любопытство Расула Галвана было щедро вознаграждено. Во время путешествия в Яркенд он познакомился с новыми людьми и местами, о которых раньше мог лишь мечтать. В деревне Панамик до отряда дошли слухи о русском натуралисте, собирающем в этом районе бабочек. На фоне непрекращающегося соперничества Британии и России за контроль над Центральной Азией Янгхазбенду и Макартни в каждом русском мерещился потенциальный шпион, пытающийся склонить местных жителей на свою сторону, чтобы проложить путь для будущего вторжения в Британскую Индию. Что касается Расула, то напряженность Большой игры лишь усиливала его интерес к русским. «Я страстно желал взглянуть на него, – писал позже Расул о первой встрече с русским, – и узнать, кто такой русский. Я никогда не видел русских». Однако увиденный им в одном из садов деревни иноземец оказался просто «белым бедным человеком», не походившим на зловещего шпиона из британских фантазий. Гораздо большее впечатление на подростка произвела встреча с Шукаром Али – единственным проводником из Ладакха, который отважился пройти с Янгхазбендом через опасный перевал Мустаг в 1887 году. В Панамике он также познакомился с китайским переводчиком, афганским проводником и мальчиком-слугой из гуркхов, ставшим его «очень хорошим другом».

Между Панамиком и Яркендом караванный путь пролегал через коварный Каракорумский перевал высотой 18 000 футов[50] в самом сердце хребта Каракорум. Как самому младшему в караване, Расулу поручили присматривать за измученным пони, и он быстро отстал от остальных. Несмотря на то что равнина Депсанг простиралась на 31 милю, было важно пересечь ее и пройти через перевал за один день. Отставших никто не ждал. Расулу пришлось пешком подниматься по крутому склону к перевалу в полном одиночестве. Он разрыдался от отчаяния, когда понял, что пони не может идти дальше, но ему ничего не оставалось – нужно было продолжать восхождение.

Раскинувшаяся на высоте более 17 000 футов[51] равнина Депсанг поначалу ужасала своими размерами. «Голая, как посыпанная щебнем дорожка к загородной вилле», – записал Янгхазбенд в своем отчете о путешествии. «Позади нас над горизонтом вздымались снежные пики Сасира и Нубры, словно паруса гигантских кораблей; но впереди не было ничего, кроме каменистых равнин и высоких холмов, чудовищно пустынных и нагоняющих тоску. По равнинам проносились ослепляющие снежные заряды, а по ночам температура опускалась до нескольких градусов мороза, несмотря на то что была середина лета». Совершенно чуждый пейзаж – все равно что выход на поверхность Луны. «Сначала я испугался, – признавался Расул, – потому что никогда раньше не видел такой местности». Затем он обнаружил следы, оставленные лошадьми экспедиции. Теперь он знал, куда идти. По мере того как подросток спускался с перевала, его страх постепенно рассеивался, уступая место благодарности и изумлению.

После однообразия равнины Депсанг Яркенд оказался пиршеством для чувств. Город был последней крупной остановкой для караванов, направлявшихся на север через пустыню Такла-Макан (известную как пустыня, откуда не возвращаются); со всех сторон сюда стекались люди, и каждый вызывал у Расула неподдельный интерес. Казалось, будто в Яркенде собрался весь мир. Подросток хотел увидеть все. Но больше всего Расул жаждал посмотреть на китайского амбаня (так называли высших чиновников), так что он едва смог устоять на месте, когда процессия китайца с развевающимися красными флагами двинулась по узким улочкам города под гулкие звуки гонга, эхом отражавшиеся в переулках с глинобитными домами. Он упрашивал Ису позволить ему сходить на яркендский базар и сопроводить Янгхазбенда и Макартни на аудиенции во дворце амбаня. Расул впитывал каждую деталь – остроконечную черепичную крышу дворца, великолепно расписанные ворота и резных львов-стражей – и тщательно отмечал для себя детали протокола дипломатической встречи. «Все это я держал в голове», – писал он с исступленным удовольствием. Он не смел забыть ни одной мелочи.

В 1892 году третья экспедиция Расула, во время которой он присоединился к каравану яков лорда Данмора и майора Роша, завела его еще дальше – в Кашгар. Первый этап путешествия через равнину Депсанг и Каракорумский перевал был ему уже знаком, но на третий день после выхода из Яркенда он вспомнил, ради чего пустился в дорогу. Караван тащился в тишине по безликой равнине. Все слишком устали, чтобы разговаривать или петь; затих даже обычно не смолкавший Расул. Но под вечер, когда резкий свет Гималаев сменился на золотистый, караван вошел в долину восхитительной красоты. «Обе стороны были прекрасными, высокими, отвесными и серыми, – писал Расул. – Там были скалы, похожие на замки. Это показалось нам чудесным». Усталость испарилась. «Мы говорили друг другу: “Мы забываем об усталости, глядя на это чудесное зрелище”». Той ночью участники каравана разбили лагерь в густой траве под одиноким деревом – редким зрелищем на такой бесплодной высоте – рядом с кристально чистым горным источником. Несмотря на утомление, они бегали «и очень много смеялись». Заснуть было трудно. Мир полнился чудесами.

Из путешествия в Кашгар Расул вернулся другим человеком. Он видел зыбучие пески пустыни Такла-Макан и сказочные каменные замки. Новая красивая одежда, которую он купил в Кашгаре, демонстрировала Леху, что он повидал мир. «В этой одежде я казался себе большим бабу[52], – посмеивался он, – с головы до ног я выглядел как англичанин». Для жены и матери Расул купил экзотические сувениры – самовар и «русскую одежду»: он никогда не упускал случая рассказать историю своего последнего приключения. И все же новый наряд вызывал у него смешанные чувства: «Иногда мне было очень стыдно в той одежде. Иногда приятно». За время его отсутствия Лех тоже изменился – по крайней мере, в глазах Расула. После пережитого в дороге, на горных перевалах, в Яркенде и Кашгаре родной город казался ему и меньше, и милее сердцу.

Подобные атрибуты исследователя – чужеземная одежда, экзотические сувениры – были важны не только для номинальных руководителей экспедиций, но и для проводников и носильщиков. Когда в предыдущей экспедиции Янгхазбенд достиг оазисного поселения Я-ху после девяти недель в пустыне Гоби, он с удивлением обнаружил, что Ма-те-ла, монгольский погонщик верблюдов, нанятый им в Гуйхуачэне, собирал всякую всячину, связанную с экспедицией, – «например, обрывки бумаги, обрезки веревок, поношенный носок». Поначалу Янгхазбенд не мог понять, зачем хранить то, что в его глазах выглядело мусором, но затем он узнал, что у Ма-те-ла есть семья в Я-ху. Он собирал эти вещи, чтобы потом показать их родным. В глазах этих людей такие предметы являлись свидетельством существования другого мира – а также подтверждением, что Ма-те-ла видел собственными глазами. Он был исследователем и мог это доказать.

Облегчение, которое приносило Расулу Галвану возвращение домой, никогда не продолжалось долго. Через несколько недель тоска по дому, которую он испытывал в дороге, сменялась жаждой путешествий. Из своей четвертой экспедиции – охотничьего похода вглубь Памирских гор с двумя англичанами – он вернулся с целой кучей новых историй и впечатлений. Он встретил народ шамал и наблюдал, как их обученные соколы стремительно пикировали с неба на спину ничего не подозревающего кролика. Видел китайские похороны и празднование китайского Нового года, завершавшегося танцем льва, во время которого, казалось, ожил огромный бумажный дракон. «До того момента я не видел ничего подобного, – писал Расул. – Это показалось мне настоящим чудом». Он делал подробные заметки о лодке из бумаги, чтобы поразить своих соседей в Лехе. Новые впечатления принесла даже охота. Ему запомнился «очень красивый» олень, застреленный одним из британцев. «Никогда раньше я не видел такого животного», – вспоминал он в записях. После нескольких месяцев путешествия Расулу не терпелось вернуться в Лех и поделиться увиденным. Но не успел он переступить порог дома, как узнал, что его жена умерла, пока его не было.

Все его воспоминания за несколько недель казались отравленными: «сильный ветер» и колючий снег перевала Мустаг; бесконечно тянущийся ледник, который при определенном освещении выглядел как пейзаж, усеянный переливающимися буддийскими ступами; огромное облегчение от того, что перевал остался позади и они спустились в зеленую и лесистую долину, словно за один день переместившись из зимы в лето; зубчатый венец невероятно высоких пиков, увенчанный божественной «облачной шапкой» («Я сказал себе: “Счастливец… если увидел эту гору”»); даже бренди, который путешественники пили, чтобы согреться. В то время, когда он наслаждался этими радостями, его жена болела. Он должен был находиться рядом с ней в Лехе. Мир изменился, пока его не было.

Несмотря на скорбь, Расул вскоре снова женился; ему нужен был магнит, притягивающий его домой. Он устроил свадебное пиршество для друзей и сделал бумажную лодку, которую видел на праздновании китайского Нового года в Яркенде. Он гордился тем, что принес домой частичку своих путешествий, частичку внешнего мира. Расул даже пообещал новой жене, что прекратит бесконечные скитания и осядет в Лехе. «Я думал, что проживу годик со своей славной женой, – объяснял он. – Я хотел путешествовать, чтобы посмотреть на другие страны; но теперь мне больше нравилось жить в Лехе, и я был очень счастлив».

Но спустя всего несколько дней после свадьбы и данного Расулом обещания из Кашгара пришла весть о группе английских путешественников, которые искали проводников, способных провести их через Гималаи в таинственный тибетский город Лхасу. Хотя Ладакх сохранял политическую независимость от Тибета, с горным государством его связывали узы культуры и религии. Большинство ладакхцев исповедовали тибетский буддизм, и казалось, что все холмы и утесы в долине увенчаны великолепными побеленными ламаистскими храмами, которые каскадом спускаются на дно долины. Сам Расул был мусульманином, но вырос под сенью буддийского храма Леха и давно испытывал интерес к буддийскому искусству и ритуалам. Услышав, что экспедиция надеется оказаться в самом сердце тибетской культуры, Расул не смог устоять. Его разум вновь наполнился мечтаниями обо всем, что он мог бы увидеть: конечно же, «много интересных стран», а возможно, даже «железную дорогу и пароход». И вот он попрощался с удрученной женой и отправился в Кашгар. Когда он в последний раз взглянул на Лех с вершины перевала Кардун, то «чувствовал и грусть, и счастье».

Экспедиция 1895 года привела Расула на неизведанную территорию. Столица Тибета Лхаса была закрыта для европейцев. Даже пересечение тщательно охраняемых границ Тибета грозило смертью. За почти четыреста лет исследований Гималаев до Лхасы удалось добраться лишь горстке европейцев, и уже целое поколение никто не видел город своими глазами. Но исследователей зачастую сильнее всего манит именно запретное. Расула и его спутников не останавливал даже риск для жизни.

К 1895 году Лхаса стала заветной целью исследователей Азии, вожделенной наградой всех честолюбивых путешественников. Руководители экспедиции Сент-Джордж Литтлдейл и его жена Тереза знали, что предыдущие попытки проскользнуть в Тибет и добраться до Лхасы провалились: подозрительные тибетцы разворачивали чужаков задолго до того, как они приближались к запретному городу. Некоторые путешественники даже поплатились за это жизнью. Литтлдейлы надеялись, что более длинная и опасная дорога в Кашгар через горы Тянь-Шань, а затем на юг через пустынное плато Чангтан в Гималаи позволит им подольше оставаться незамеченными. Этот маршрут также пролегал в обход основных караванных путей, так что слухи об их отряде не должны были дойти до Лхасы. Никому не придет в голову, что кто-то рискнет заявиться в город с севера.

Все шло по плану, пока они не достигли Чангтана. Высокогорное плато, летом утопающее под грозами с градом, а зимой терзаемое холодными ветрами, казалось практически безжизненным. На нем почти не было растений и диких животных, а люди встречались крайне редко: здесь жили лишь кочевники чангпа. Как и планировали Литтлдейлы, они не видели ни души, пока с трудом преодолевали равнину. Сначала путешественники пели, пока шли, а по вечерам отгоняли нарастающее чувство одиночества рассказами о доме и песнями родных мест. По мере продвижения по этому «океану пустыни» дни, а затем и недели начали сливаться в смутную череду издыхающих ослов и безликих равнин. Поскольку животные гибли с пугающей частотой (по прикидкам Расула, во время этого перехода умерло сорок ослов), им пришлось замедлить скорость до нескольких миль в день. Это облегчило участь животных, но припасы начали истощаться быстрее.

Многие ладакхцы впали в уныние, жалея об участии в этой экспедиции. Расул убеждал их продолжать путь. Он отвечал за припасы и был уверен, что закупил их достаточно. Он предлагал подумать обо всех чудесах, которые они видели, и о том, что будут рассказывать своим друзьям дома. «Надеюсь, мы найдем деревни и с божьей помощью через несколько месяцев доберемся до Ладакха. И совершим еще много других путешествий после этого. И тогда будем вспоминать: “А вот когда мы были с мистером Литтлдейлом, было то-то и то-то”». Расул напомнил им о любопытной антилопе, которая подошла очень близко к каравану, потому что никогда раньше не видела людей, и о первых встреченных ими диких яках; о рождественском празднике, устроенном Джорджем Макартни в Кашгаре, и об экзотическом танце, к которому они присоединились в Хотане. Лично он собирался продолжать. Впереди было так много всего, на что стоило посмотреть.

Когда экспедиция приблизилась к Лхасе, стало ясно, что их обнаружили. Солдаты и официальные лица из Лхасы, которые встретили их, настаивали, чтобы экспедиция повернула назад. Когда путешественники миновали священное озеро Тенгри-Нур и вошли в долину Горинг в нескольких днях пути от Лхасы, их встретили более высокие чины с предупреждениями из столицы. Затем заболела миссис Литтлдейл. Наконец мистер Литтлдейл уступил перед нарастающими угрозами со стороны тибетцев. Их экспедиция подошла к Лхасе ближе, чем все европейцы за последние десятилетия, но они споткнулись у самого порога.

На обратном пути они пересекли границу Ладакха у Дурги. Расул «с радостью вернулся на родину». В ту ночь соотечественники допоздна чествовали путешественников музыкой, танцами и песнями. На следующий день они должны были прибыть домой. На рассвете они облачились в новые наряды, купленные в Тибете именно для этой цели. Они хотели войти в Лех так, как подобает тем, кто попутешествовал по миру.

Когда вдали показался Лех, сердца странников запели. Даже двадцать лет спустя Расул с трудом подыскивал слова, чтобы выразить свои чувства: «Как же мне это описать? Каждому знакомо это счастье – после долгого пути вернуться в родные края». Когда он подошел к двери своего дома, его встретили жена и мать. «Увидев меня, они засмеялись и сказали: “С возвращением”. Я ответил: “С Божьей помощью и вашими молитвами я добрался благополучно”». Друзья и соседи собрались, чтобы увидеть человека, которого они считали погибшим. «Это была очень счастливая ночь, – вспоминал Расул, и смеявшийся, и плакавший от счастья. – Я не могу передать свою радость». Тем не менее он уже планировал свое следующее путешествие, короткую экспедицию в Кашмир. Он собирался уехать уже на следующий день.

В будущем Расула Галвана ждали новые путешествия. Он сопроводил еще одну английскую охотничью экспедицию в западный Китай, провел гарвардского профессора Роланда Диксона и итальянского ученого Филиппо Филиппи через горы и по азиатской степи, поучаствовал в нескольких экспедициях американского исследователя Роберта Барретта, который помог ему записать историю собственной жизни. Когда Расул корпел над своими рассказами, он погружался в воспоминания обо всем, что видел. Теперь у него была семья и стабильное положение в Лехе. Многое удерживало его на родине, и многим пришлось бы рискнуть, если бы он снова отправился в странствия. Но даже тогда он не мог не мечтать о чудесных новых мирах, которые еще могли открыться его взору.

В апреле 1912 года носильщики прорубались сквозь густой лес в долине реки Туманная на границе между Кореей и Маньчжурией, ворча, что они на такую работу не подписывались. И действительно, большинство участников отряда вообще ни на что не подписывались добровольно. Молодой американский натуралист Рой Чепмен Эндрюс, возглавлявший экспедицию, приехал в город Ульсан на южной оконечности оккупированной японцами Кореи ради поиска в здешних водах серых китов, которых считали предположительно истребленными. Когда в марте китобойный сезон завершился, американец обратил свой взор дальше на север – на малоизученный район между реками Туманная и Ялуцзян, где прославился герой его детства сэр Фрэнсис Янгхазбенд: это была неизведанная земля «коварных болот, лесистых плато и мрачных ущелий – обширная дикая местность, скрывающая на своих просторах призрачный пик Длинной Белой горы[53], удивительно прекрасной в своем облачении из сверкающей пемзы». Там в кратере среди лиственничного леса притаилось озеро, напоминающее блестящий нефрит. Эндрюс жаждал оставить свой след в истории и видел в этом регионе идеальное место для первой вылазки в романтический мир исследований.

В Сеуле Эндрюс нанял переводчика-японца, свободно говорившего по-корейски, и корейского повара по имени Ким. Севернее, в Мусане, он взял в проводники легендарного охотника на тигров по имени Пэк; кроме того, его группу пополнили пять погонщиков лошадей, или мафу: их отобрал и приказал им присоединиться к экспедиции начальник японского гарнизона. Местные жители считали, что территория вокруг Длинной Белой горы – это обитель бандитов и демонов. За исключением Пэка, никто в Мусане не отправился в экспедицию Эндрюса добровольно.

Чем дальше на север они продвигались, тем было тяжелее. «Лес стал таким густым, что нам приходилось прорубать путь сквозь переплетенные ветви, – вспоминал Эндрюс. – Мрак и тишина подействовали на отряд, и мы с трудом заставляли людей двигаться дальше». Непрекращающиеся ливни пробирали до костей, а земля под ногами превращалась в засасывающую скользкую трясину. Временами топь становилась настолько непроходимой, что приходилось валить деревья и делать гать, чтобы лошади могли пройти по болотистой грязи. Без таких настилов лошади увязали в жиже по брюхо. День за днем отряд пробивался вперед под густым, закрывающим собой солнце пологом леса, погружая измученных путников в мир вечных сумерек, липкой сырости и неослабевающего холода. «Тишина… этого леса начала тяготить корейцев, – писал Эндрюс, – и после того, как мы пять дней пробирались через лабиринты нетронутой дикой природы, наши люди пали духом и попросились назад».

С мафу было достаточно. Начались разговоры об отказе двигаться дальше по этому кошмарному лесу. Однако накопившаяся усталость и недовольство исчезли, когда сквозь завесу лиственничных ветвей впервые показались священные склоны Пэктусана – Длинной Белой горы. Эта гора занимала центральное место в истории и фольклоре корейцев. Здесь родился Тангун, легендарный основатель и бог-правитель первого корейского государства Кочосон. И вот теперь эта мифическая гора, сияя белизной, поднималась над бескрайним морем деревьев. Неделями путешественники с трудом сдерживали отчаяние; теперь они с трудом сдерживали радость. «Покрытая снегом до самой вершины, она казалась большим белым облаком, на мгновение опустившимся на землю, чтобы отдохнуть, – писал Эндрюс. – Открытое небо и гора волшебным образом подействовали на моих людей. Они начали разговаривать, петь и перекликаться друг с другом веселыми голосами».

Для Эндрюса Длинная Белая гора означала приключения и свершения. Для корейцев – кое-что более глубокое. В годы японской оккупации это место – как никакое другое – символизировало корейскую идентичность и сопротивление. Мафу собственными глазами увидели колыбель корейского народа, пусть даже и не искали ее.

В отличие от Расула Галвана, корейские мафу не оставили собственного рассказа о своих путешествиях. По большей части упоминания о них стерты из исторических документов, подобно упоминаниям о множестве мужчин и женщин, которые трудились проводниками и носильщиками в великих экспедициях XIX века. Забыты даже их имена. Но это не означает, что их опыт утерян полностью; кое-что из их жизни все же сохранилось в рассказах таких людей, как Рой Чепмен Эндрюс или Генри Мортон Стэнли. Если мы внимательно присмотримся к этим текстам, то сможем воскресить таких исследователей, как Чума, Сузи или корейские мафу, и начнем понимать их жизнь – страдания и удивления, тяжелый труд и любопытство.

Вначале XX века многим казалось, что открывать больше нечего. Полюса покорены[54], а все белые пятна на карте между ними заполнены, соединены телеграфом и телефоном, пароходами и железными дорогами. Эпоха исследований завершилась. И все же открытия не ограничиваются лишь исследованиями неизведанного в физическом мире. Когда люди ищут новую родину и открывают для себя новую жизнь, движимые мечтами, нуждой, желанием или войной, это тоже может оказаться величайшей экспедицией. Пароход, железная дорога и телеграфная связь поспособствовали беспрецедентному росту миграции: миллионы людей перемещались по всему миру, знакомясь с новыми народами и исследуя новый образ жизни.

Путешествие в Новую Англию стало для тринадцатилетней Мэри Антин[55] настоящим испытанием. Посреди Атлантики она оказалась между двумя мирами. Позади на востоке остался старый мир ее детства – мир, в котором была ее родина и история, но вместе с тем и мир религиозной напряженности, преследований и даже массовых убийств во время жестоких погромов в российской черте оседлости. Впереди на западе, куда был направлен нос корабля, простирался Новый Свет – мир надежды и неопределенности, мир будущего.

Открытый океан – жутковатое место, он и пугал, и очаровывал. Свет, воздух, палуба под ногами казались изменчивыми и ненадежными. Корабль находился в постоянном движении, раскачиваясь во всех направлениях сразу, словно пьяный. Его подбрасывало и кренило, подбрасывало и кренило, и поначалу было трудно даже просто стоять, не говоря уже о том, чтобы спать. «Я пытался заснуть, – вспоминал один из пассажиров, – но корабль ходил вверх и вниз как детская доска-качели, и вся утварь ударялась о стену в каком-то совершенно оглушительном музыкальном ритме». В довершение всего атмосфера под палубой была угнетающей: по словам одного путешественника, она казалась «ужасной, соленой, удушливой». Первую неделю в море Мэри страдала от морской болезни, цепляясь за кровать в отчаянной попытке остановить вращение мира. Она спрашивала себя, сможет ли она когда-нибудь снова почувствовать себя хорошо.

Наконец организм девочки привык к ритму волн. Выбравшись из трюма на палубу, она оказалась на свежем воздухе: вспышка яркого света, пронизывающий ветер и привкус соли в воздухе. Однако облегчение смешивалось с дезориентирующим эффектом открытого океана. Корабль казался крошечным, беззащитным и совершенно беспомощным, особенно при неспокойном море, когда судно оказывалось во власти стихии. Кораблю Мэри посчастливилось избежать самых сильных штормов Северной Атлантики, но даже небольшая буря нагоняла на пассажиров страх. «Все море покрывали гороподобные волны, – писал один современник Мэри, – корабль швыряло как щепку, то вверх по одной волне, то вниз по другой». «Страшно видеть огромные волны, черные как чернила, которые, казалось, готовы были поглотить весь корабль, – вспоминал другой путешественник о своей первой встрече с бушующим морем. – Все на палубе покрылось льдом… Все в каютах были очень напуганы. Женщины плакали. Мужчины собрались вместе и читали псалмы». Только Бог знал, доберутся ли они когда-нибудь до Америки.

Когда море успокаивалось и страх отступал, плавание превращалось в чудо. «По вечерам, когда небо становилось ясным, мы любовались чарующими красками заката – любовались, давая волю своему восторгу», – вспоминал один из пассажиров. Заходящее солнце, казалось, направляло их к обетованной земле Нового Света, вело к светлому будущему. «Затем, когда волшебные оттенки один за другим угасали, наши сердца устремлялись вперед с надеждой и волнением». В такие моменты раздавался смех, начинались танцы, звучали песни о родине и велись мечтательные разговоры о новой жизни за далеким горизонтом. Мэри было проще: она плыла с семьей.

В Америку отправились не только Антины. К 1880-м годам сотни тысяч евреев от Балтики до Черного моря бежали за границу, спасая свою жизнь – от погромов, от разрушения их домов и предприятий. Как и многие соседи семьи Мэри, Антины искали место, где могли бы жить свободно, не опасаясь притеснений. «Слово “Америка” звучало чаще любого другого», – писал еще один еврейский мигрант той эпохи. Это слово «имело для них особую притягательность, какое-то волшебное значение. Оно олицетворяло идеал, о котором многие, многие давно мечтали, – своего рода небеса, своего рода рай». «Америка была у всех на устах, – вспоминала Мэри. – Деловые люди обсуждали ее в конторах; рыночные торговки прекращали ссоры, чтобы обсудить ее за прилавками; люди, имевшие родственников в этой славной стране, ходили и читали окружающим письма от них, просвещая тех, кто оказался не таким удачливым… дети играли в эмиграцию; старики качали мудрыми головами у вечернего огня и пророчили дурное тем, кто отважился бросить вызов ужасам моря и уехал на чужбину». В 1891 году в этот новый мир отправился отец Мэри.

Остальные члены семьи последовала за ним весной 1894 года. Покинув свой дом в Полоцке (на территории современной Беларуси), они проехали через Литву и пересекли границу с Германией в Эйдткунене (сейчас это поселок Чернышевское). Битком набитый поезд ехал в Берлин. Несколько суток Мэри, ее мать и три сестры провели без сна, устроившись на своем багаже. Головокружительный водоворот Берлина приводил в восторг девочку, вся жизнь которой прошла в маленьком Полоцке. Она всегда мечтала о Париже, Вене или Берлине, и вот она здесь. «Великолепные дома, каменные и кирпичные, и яркие витрины», электрический трамвай и толпы людей – Мэри очаровывало все, чего она не видела в Полоцке. После Берлина они отправились в Гамбург, где ютились в ночлежке две мучительные недели, прежде чем для них нашлось место на корабле, идущем в Америку. В апреле 1894 года Антины поднялись на борт «Полинезии», и судьбоносное плавание началось.

Новый Свет показался на горизонте через семнадцать дней. Стоял май, и погода сулила нежное тепло. Все на борту «Полинезии» с нетерпением прижались к поручням, надеясь первыми увидеть Новую Англию. «Радостное зрелище! – писала Мэри. – Мы заметили верхушки двух деревьев!» Все кричали с безудержным восторгом. Когда берег стал ближе, пассажиры увидели зеленеющую землю. Именно так Мэри воображала себе Ханаан – Землю обетованную. «Что за прекрасная сцена! – писала она. – Ни один уголок мира и вполовину не столь красив, как чудесная картина перед нами. Она возникла перед нашим взором внезапно – зеленое поле, настоящее поле с травой, и большие дома, и самые милые на свете куры и цыплята, и деревья, и птицы, и работающие люди».

«О! Наконец-то наша очередь! – описывала Мэри Антин высадку в Бостонской гавани и воссоединение с отцом. – Рывок по трапу… по земле… шесть взволнованных людей прижимаются друг к другу, связанные нежной радостью, и долгой разлуке пришел КОНЕЦ». Теперь семейству Антин предстояло пройти через странные ритуалы американской иммиграции – извивающиеся очереди, бесконечное ожидание, навязчивые расспросы, бесцеремонные медицинские осмотры и нескончаемую череду недоразумений. «Зачем столько формальностей при высадке?» – недоумевала утомленная девочка. Это была первая из многих странностей, с которыми Мэри и ее спутники-иммигранты столкнулись на этой новой земле.

Иммигрантов, подобных Мэри Антин, редко считают исследователями. Но их рассказы о путешествиях доказывают, что их опыт следует ставить в один ряд с признанными формами «исследования». К началу XX века все больше мигрантов описывали пережитое, и в их текстах мы можем услышать язык открытий. Зачастую эти люди покидали родину вынужденно, не имея выбора, – и мы уже видели подобное начало у многих историй. В своих рассказах они не преуменьшали жестокость и ужасы, которые остались позади, или ксенофобию, с которой они столкнулись на новом месте. Но они также недвусмысленно и осознанно изображали себя людьми, открывающими мир. Признать это – не означает романтизировать миграцию; это означает позволить иммигрантам говорить за себя, серьезно отнестись к их опыту.

В XX веке – несмотря на то, что планету сотрясли две мировые войны, а границы между государствами теперь были более защищенными, – миграция стала проще и дешевле, и миллионы людей отправились на поиски новых возможностей. Их путешествия тоже были полны открытий.

Иммигранты, проходящие через иммиграционный пункт Касл-Гарден в Бэттери-парке, Нью-Йорк (предшественник центра по приему мигрантов на острове Эллис), – часть многомиллионного потока иммигрантов-исследователей, чьи путешествия изменили облик земного шара в XIX и XX веках.

(Национальная галерея искусства, коллекция Коркоран; покупка музея, Фонд галереи)

Эллисон Уильямс было двадцать лет, и она с комфортом жила в Порт-оф-Спейне, столице Тринидада и Тобаго. У нее было счастливое детство – смех, музыка, семья. Она хорошо училась в школе и уже дважды получила повышение на работе в Министерстве образования. Она могла работать там всю жизнь. Ей завидовали одноклассники. Ее ждало обеспеченное будущее. И все же в двадцать один год Эллисон променяла свою стабильную жизнь в Тринидаде на неопределенное будущее за океаном.

Еще школьницей Эллисон мечтала стать переводчиком в штаб-квартире Организации Объединенных Наций в Нью-Йорке. Предки многих ее друзей и соседей приехали на Карибы со всех уголков земного шара – из Африки, Индии, Сирии, Китая. Ее отец работал на американской военно-морской базе неподалеку. Девочка много знала о жизни за пределами Тринидада. И все же в 1967 году ей казалось, что внешний мир навсегда останется для нее недостижимой мечтой. Именно поэтому для всех, включая саму Эллисон, стало неожиданностью, когда известие о нехватке медсестер в Великобритании захватило воображение девушки и изменило ее жизнь.

Британия после Второй мировой войны представляла собой тень прежней себя. Экономика страны находилась в плачевном состоянии. Рабочих рук катастрофически не хватало. Для восполнения дефицита рабочей силы и восстановления страна отчаянно нуждалась в мигрантах. В 1948 году судно Empire Windrush доставило в Британию первую группу работников; их набрали со всего Карибского бассейна – с Ямайки, Барбадоса, Гренады, Сент-Люсии. В течение следующих трех десятилетий за ними последовали тысячи других людей, которых привлекала возможность лучшей жизни в Британии, – из Вест-Индии, Африки и других регионов Британского Содружества. Их стали называть «поколением Windrush».

В Тринидаде тоже хватало таких людей, поэтому Эллисон, узнав о возможности присоединиться к ним, твердо решила последовать их примеру и отправиться в Британию. Ее мать работала медсестрой и акушеркой, поэтому при подготовке к путешествию у Эллисон была возможность набраться необходимого опыта. Она немало знала о бывшей метрополии – для людей из Содружества Великобритания не являлась какой-то загадкой. «Англия постоянно была в наших умах, в наших головах и в наших сердцах, – вспоминала Эллисон. – Все, что мы делали… все, чему мы учились, все эти короли и королевы… английская литература, все. Все вращалось вокруг метрополии. …Так что все это постоянно было в наших головах. Я думала, что съезжу и посмотрю, что это такое, а затем вернусь домой. …Я думала, что стану первопроходцем и поеду в Англию».

Но Эллисон Уильямс быстро поняла, что жизнь мигранта – это не только широко раскрытые от удивления глаза и сбывшиеся мечты. Как и другие исследователи, приезжие оценивали окружающую обстановку критическим взглядом, сопоставляли реалии новой среды с рассказами о чужих странах, которые вдохновили их на отъезд. Увиденное шокировало не только отличиями от родных мест (этого как раз следовало ожидать), но и тем, что новый дом часто не соответствовал образу, который складывался в представлении мигрантов. Когда в 1968 году Эллисон приехала в Лондон и заняла должность медсестры-практикантки в больнице Уиттингтон, ее охватило разочарование. «Я была в шоке, когда оказалась в Лондоне, – признавалась она позже. – Он был таким унылым и темным. Тогда я не знала, что именно так выглядят британские города со всеми этими домами, прилепленными друг к другу. Это угнетало… и трудно поддавалось осмыслению». Многие новоприбывшие, глядя на тесные ряды почерневших от копоти домов, трубы которых извергали темные облака едкого угольного дыма, принимали их за фабрики. Как могли в них жить британцы, самая богатая нация? Эллисон ожидала увидеть блеск Букингемского дворца, а не мрачный и грязный послевоенный Лондон. Она «проплакала около трех месяцев, потому что вокруг было темно и серо», и начала думать: «это не та метрополия – что случилось с этой страной?»

В слезах девушка заказала дорогой международный звонок домой и сказала матери, что хочет вернуться в Тринидад. Мать напомнила, что она поехала в Англию не затем, «чтобы ей там понравилось», а ради лучшей жизни. Ей следовало продержаться до окончания обучения. Со временем точка зрения Эллисон начала меняться. Она по-прежнему считала Англию «темной», «депрессивной» и «унылой», но, изучая страну, она начала понимать ее, осознавать, «почему она выглядит так, как выглядит». И по мере того, как менялись взгляды Эллисон, у нее стали появляться друзья среди иммигрантов. Вместе они изучали свою новую среду. «Мы ходили исследовать метро, – вспоминала Эллисон. – Мы не умели читать указатели и прочее, поэтому просто садились в поезд… вот так мы начали». Они посетили Кенсингтон, универмаг Harrods и музей восковых фигур мадам Тюссо. Вскоре Эллисон почувствовала, словно «стала знаковой фигурой в Лондоне» для людей, прибывающих из Вест-Индии, проводником и ориентиром для каждой новой волны иммигрантов с родины.

То же самое можно сказать и о тысячах китайских исследователей, которые отправлялись в Калифорнию, Австралию и Южную Африку, а также о мигрантах всех эпох. Те, кто прокладывал путь из России в Нью-Йорк или из Тринидада в Лондон, – такие же пионеры и исследователи, как и те, кто покорял горы Калифорнии или внутренние районы Австралии. В самом деле, недавние научные работы показали, что иммигрантам зачастую присущи черты, свойственные исследователям и первопроходцам: они, как правило, более самостоятельны и независимы в суждениях, более целеустремленные и мобильные, нежели люди, не покидающие родные края. Работа Анны Софии Бек Кнудсен, посвященная скандинавским иммигрантам, показала, что те, кто отправился в Америку в XIX веке, чаще обладали различными маркерами индивидуализма. Возможно, многие из них узнавали себя в рассказах исследователей.

В старости Эсекьель Перес вспоминал рассказы о первых людях из его пуэбло[56], совершивших путешествие на Север. В 1914 году трое мужчин, имена которых помнили даже спустя более полувека, пешком отправились из Лас-Барранкаса на золотые прииски близ Сакраменто (Калифорния). Их возвращение произвело столь сильное впечатление, что целые поколения молодежи стали ассоциировать эль Норте[57] с богатством и возможностями. По словам Переса, Сантьяго Гонсалес вернулся в пуэбло «весь разодетый, в костюме из чистого кашемира» и щедро тратил деньги на мариачи[58] и текилу на свадьбе своих крестников. В каждом городке и деревушке северной Мексики был свой Сантьяго Гонсалес – человек, который отправился на Север и вернулся богатым, и в последующие десятилетия миллионы людей шли по следам таких путешественников, откликаясь на зов эль Норте. Народные баллады (корридо), прославляющие этих исследователей, стали неотъемлемой частью культуры страны; их пели на перекрестках и крутили по радио, благодаря чему целые поколения мексиканцев слышали истории о Севере.

В 1986 году на холме над Тихуаной встретились четверо мужчин – наследников этой традиции. Их, как и многих предшественников, влек эль Норте. Они выросли на рассказах об улицах, вымощенных золотом, о сколоченных состояниях и навсегда изменившихся жизнях. Леонардо, которому было под тридцать, приехал в Тихуану в надежде найти работу по ту сторону границы в Калифорнии, где платили лучше. Сорокапятилетний Энрике оказался здесь, потому что не мог обеспечить свою семью, как бы усердно ни трудился в своем городке. Но, как и для многих мексиканцев до них, притягательность Севера заключалась не только в деньгах. Самый молодой из четверки – Роберто, которому было двадцать, – надеялся найти работу на эль Норте, однако в глубине души мечтал о чем-то большем, о чем-то невыразимом, но глубоко человеческом. Он хотел вырваться из привычного мира и отправиться в неизведанное. «Да, конечно, я хочу трудиться и зарабатывать, – охотно признавался он репортеру, – но настоящая причина в том, чтобы больше знать о мире. Я много лет узнавал про Соединенные Штаты, а теперь хочу приключение, хочу увидеть все собственными глазами». Для многих это путешествие превратилось в своеобразный обряд инициации, а возможность увидеть внешний мир обрела не меньшее значение, чем перспектива заработать денег. Хосе Васкес Ордас направился на Север, потому что его отец сделал это, «и я тоже хотел пережить это приключение». Как и отец, Ордас вернулся домой с деньгами, изменившими его жизнь, и массой историй, которые он будет рассказывать и пересказывать до конца своих дней. После возвращения из Калифорнии в Мексику он сказал: «В тот год это было грандиозное приключение».

Не стоит преуменьшать значимость ужасных сил, которые движут миграцией, – бедности, коррупции, насилия, экологического кризиса. Но, фокусируясь исключительно на физическом и материальном, мы порой упускаем из виду роль, которую играют воображение и приключения в решении людей отправиться в неведомые края. Каждый год миллионы людей по всему миру эмигрируют, и не все они идут на такой шаг под влиянием каких-то тяжелых событий или крайней нужды. Да, многие решились на это, потому что у них не было выбора. Но чтобы стремиться к безопасности или лучшей жизни, требуется умение вообразить, что такая жизнь существует – где-то там, за горизонтом.

«Думаю, я первый человек, побывавший на вершине мира», – прокричал Мэтью Хенсон коммодору Роберту Пири по возвращении в лагерь вместе с Утой и Укеа. В течение многих лет Северный полюс оставался заветной целью для исследователей, одним из последних мест на земле, куда человечество еще не добралось. В этой гонке участвовали десятки экспедиций. Сотни полярников погибли, пытаясь достичь полюса. И вот 7 апреля 1909 года три человека первыми ступили на вершину мира: два инуита (эскимоса) и черный американец, сын фермера-издольщика из Мэриленда.

В таком разнообразии состава экспедиции нет ничего необычного. Когда Льюис и Кларк впервые достигли Тихого океана, рядом с ними были раб Йорк из Африки и женщина Сакагавея из племени шошонов. Когда Остин Генри Лейард в середине XIX века обнаружил в Ниневии клинописные таблички с «Эпосом о Гильгамеше», ему помогал ассирийский археолог Ормуз Рассам. Когда Роберт Бёрк и Уильям Уиллс совершили первое трансконтинентальное путешествие через выжженные внутренние районы Австралии в 1860–1861 годах, их сопровождали четверо погонщиков верблюдов – два мусульманина из Афганистана и Пакистана, индуист и парс. Экспедиция наверняка погибла бы без Доста Магомета, Эсау Хана, Самлы и Белуча Хана[59]. Исток Нила открыли Ричард Фрэнсис Бёртон, Джон Хеннинг Спик, а также Мубарак Бомбей и Мабруки. Последние двое находились рядом с Генри Мортоном Стэнли, когда он встретился с доктором Ливингстоном в 1871 году. В 1911 году Хайрам Бингем III открыл Мачу-Пикчу, но к этому месту археолога привел местный крестьянин по имени Мельчор Артеага. Когда сэр Эдмунд Хиллари в мае 1953 года поднялся на Эверест, его триумф разделил непальский шерпа Тенцинг Норгей. Исследования всегда зависели от связей между людьми. Мэтью Хенсон, Ута и Укеа оказались в хорошей компании.

Путь Хенсона к Северному полюсу начался в 1867 году: когда ребенку был год, его родители из-за межрасовой напряженности после Гражданской войны продали свою ферму в округе Чарльз (Мэриленд) и перебрались в Джорджтаун. Здесь у Хенсона появились новые образцы для подражания, а речь аболициониста Фредерика Дугласа вдохновила его на выход в мир и возвеличивание своей расы. В двенадцать лет мальчик не смог усидеть на месте: он отправился в оживленный порт Балтимор и нанялся на судно юнгой. Он побывал в Африке, Китае и Японии.

В 1887 году, когда Хенсон уже повидал больше, чем большинство американцев, в джорджтаунский магазин одежды B. H. Stinemetz & Son вошел морской офицер, изменивший жизнь юноши. Роберт Пири – человек с безграничными устремлениями – почувствовал родную душу в молодом чернокожем продавце, который к двадцати одному году уже побывал на другом конце света. Пири готовил экспедицию для разведки возможных путей прокладки трансконтинентального канала через Никарагуа и предложил Хенсону работу еще до того, как вышел из магазина. Хенсон ухватился за шанс увидеть новый уголок земного шара.

В никарагуанских джунглях Пири рассказал Хенсону о своей мечте стать прославленным полярным исследователем, которыми тогда восхищался весь мир. Это стало и мечтой Хенсона.

Их первая экспедиция в Гренландию в 1891–1892 годах показала, как много они не знают о суровых арктических условиях. Но, в отличие от большинства исследователей своего времени, они были готовы прислушиваться к людям, обладавшим опытом жизни на ледяном Севере. В Средние века предки инуитов – туле – проделали путь от побережья Аляски через север Канады до Гренландии, где столкнулись с представителями культуры Дорсет и викингами-исследователями из Скандинавии. К XIX веку эскимосы имели тысячелетний опыт жизни в Арктике. Хенсон и Пири сменили европейскую шерстяную одежду на меховую и наняли эскимосских проводников и охотников. Они выучили язык местных жителей и овладели искусством построения иглу и передвижения на собачьих упряжках. Отказ от тяжелых палаток и спальных мешков позволял Хенсону и Пири путешествовать налегке, перемещаться быстрее и дальше, чем большинство их западных конкурентов. После еще двух экспедиций в Арктику они были готовы к броску на Северный полюс.

В один из знойных июльских дней 1908 года Пири и Хенсон покинули Нью-Йорк и на пароходе «Рузвельт» направились на север к гренландскому мысу Йорк, где к ним присоединились инуиты – 17 женщин и 22 мужчины, – нанятые в качестве охотников, каюров[60] и швей. Путь на север продолжился. Эскимосы не привыкли к открытому морю. Эти опытные мореплаватели знали, что в непредсказуемой Арктике лучше держаться ближе к берегу. Отсутствие в поле зрения земли тревожило их.

1 апреля 1909 года на дрейфующих морских льдах к северу от острова Элсмир находилось всего шесть человек. Одни участники экспедиции ждали их возвращения на «Рузвельте». Другие везли припасы в лагерь, расположенный в 132 милях южнее полюса, планируя затем вернуться. Хенсону, Пири, Эгингве, Сиглу, Уте и Укеа оставалось совершить последний рывок к славе.

Хенсон тщательно подобрал состав этой партии. Сиглу и братья Ута и Эгингва были ветеранами предыдущей экспедиции, и Хенсон доверял их опыту и хладнокровию. Молодой Укеа шел с Пири впервые, но, как и остальные, был искусным каюром, по словам Хенсона, «лучшим в племени». А Хенсон прекрасно разбирался в этих вопросах. Он изучил язык эскимосов, получил местное имя Марипалук и завел от одной инуитки сына по имени Акатингва. Он даже сам делал нарты по эскимосскому образцу.

1 апреля шесть мужчин выступили к полюсу. «Это был День дурака, – вспоминал Хенсон, – но такое совпадение нас не беспокоило». Несколько дней они пробирались на север по льду, перелезая через торосы, образовавшиеся при столкновении двух ледяных плит, или прорубая в них проход. Они преодолевали полыньи, превращая льдины в импровизированные «паромы» и используя для гребли свои снегоступы. Лед лежал перед ними не гладким, но безжизненным и монотонным полотном. Солнце не уходило с неба, однако его постоянное присутствие не приносило комфорта. Как отметил Хенсон, «в его лучах не было тепла». Ночь и день не различались, превратившись лишь в отметки на часах. Можно было отдохнуть, однако укрыться от ослепительной белизны не получалось, также не было возможности посидеть у костра – огонь не разводили вовсе. Это сводило с ума. Но ужаснее всего был ветер – вездесущий, дующий без остановки. Казалось, только он не терял своей силы, швырял снежную крупу в лица путников при температурах от –26 до –50 градусов Цельсия, обмораживая и сдирая кожу, пока она не слезала, «как сырое мясо». «По ночам» полярники строили иглу, ели пеммикан[61], пили чай с печеньем и сразу ложились спать, просыпаясь от холода каждые несколько часов; выдыхаемый ими пар замерзал и оседал на них маленькими снежинками.

Утро 7 апреля оказалось ясным и холодным – 36 градусов ниже нуля. Путешественники считали, что находятся близко к полюсу, и «на всех лицах читалось ожидание» измерений Пири, которые он должен был сделать в полдень, – чтобы узнать, «достигли ли мы наконец цели». Пока Пири вычислял их местоположение, Хенсон, Ута и Укеа отправились на разведку. Расчеты Пири оказались противоречивыми: путешественники либо находятся близко к полюсу, либо уже миновали его. Хенсон, Ута и Укеа вернулись к наиболее вероятной точке расположения полюса. Здесь Хенсон «увидел, что первыми были мои следы». Они поспешили обратно в лагерь, чтобы сообщить Пири, что они добились успеха. Хенсон, Ута и Укеа достигли Северного полюса.

«Не было никакого бурного всплеска эмоций, – вспоминал Хенсон, – температура в 50 градусов ниже нуля[62] довольно близка к точке замерзания чувств». Полярники установили американский флаг, а Пири сфотографировал Хенсона и четверых инуитов. Затем Хенсон предложил прокричать троекратное «ура» на языке эскимосов. Они «прыгали вокруг и восклицали: “Тинг ней тима кетишер!”, что означает: “Наконец-то мы здесь!”». Хотя в сообщениях о триумфе экспедиции Пири имена эскимосов почти не будут упоминаться, инуиты-исследователи прекрасно понимали величие своего достижения. Понимал его и Хенсон. «Стоя там, на вершине мира, и думая о сотнях людей, которые отдали свои жизни, пытаясь добраться до нее, я испытывал глубокую благодарность за то, что мне… выпала честь представлять свою расу в этом историческом достижении». На вершине мира объединились народы Африки, Европы и Америки.

В 1987 году на кладбище Вудлон в Бронксе, отдавая дань уважения исследователю, стояли инуит и афроамериканская актриса. Анаукак приехал из Гренландии, чтобы возложить венок на могилу человека, которого никогда не знал, – своего отца, Мэтью Хенсона, первого человека, достигшего Северного полюса. Тараджи Хенсон приходилась ему дальней родственницей. Благодаря исследованиям объединились две ветви африканско-американо-инуитской семьи – две ветви человеческой семьи.

В 1909 году Мэтью Хенсон, сын фермеров-издольщиков из Мэриленда, стал первым человеком, достигшим Северного полюса, – наряду с инуитами-исследователями Сиглу, Утой, Эгингвой и Укеа.

(Национальная портретная галерея, Смитсоновский институт)

Может показаться, что к тому моменту, когда Анаукак пришел на могилу отца, эпоха исследований уже завершилась, что его скорбное молчание у надгробия знаменовало уход человека и уход целой эры[63]. К 1987 году Южный полюс давно был покорен, на Эверест поднялись уже тысячи раз, а следы человеческих ног остались даже на Луне. Во времена, когда весь мир находится под рукой, когда любой человек может найти что угодно, просто нажав кнопку, когда планету окутывают электромагнитные волны и провода, а люди уже картографировали ее при помощи GPS с точностью до дюйма, может показаться, что открывать больше нечего. Однако исследование – это вневременной универсальный импульс. Открытия бесконечны. Это был и есть вопрос перспективы.

Анаукак пошел по стопам своего отца, когда в 1987 году отправился в Нью-Йорк, чтобы увидеть мир и познакомиться с семьей, которую знал только по фотографиям. Его сын Виттус и внуки Авиак и Аллен Анаукак Мэтью Хенсон продолжили семейную традицию исследований: в 2009 году они совершили путешествие из Нуука к Северному полярному кругу, отмечая столетие знаменитой экспедиции Мэтью Хенсона. Никто из потомков Хенсона не прокладывал путь первым; все они стремились лучше понять самые отдаленные уголки своего мира, расширить горизонты и заполнить белые пятна на своих картах – то есть стремились исследовать. Они, как и тысячи других таких же обычных людей, демонстрируют, что исследования все еще возможны. Они не остались в прошлом и не являются уделом немногих избранных, которые покупают себе путешествие на дно океана, на вершину Эвереста или даже в космос. Исследования доступны для каждого, кто с любопытством выходит за пределы собственных возможностей, кто отправляется в неизвестность, преисполненные духом приключений. Это наше общее наследие.

Создание этой книги – само по себе путешествие, и я хочу поблагодарить многих людей.

У издательства W. W. Norton действительно выдающаяся команда. Моя благодарность Алейн Мейсон, Джастину Кэйхиллу и Кэролайн Адамс за их исключительную проницательность, содержательные правки и преданность этому проекту. Я также искренне признателен всем сотрудникам Norton, работавшим над книгой, – от дизайнеров, сделавших книгу красивее, чем я мог себе представить, до производственной группы, которая с таким пристальным вниманием к деталям занималась вычиткой и корректурой книги. Спасибо вам всем.

Билл Гамильтон и весь персонал A. M. Heath неустанно поддерживали мою работу, и я не могу в полной мере отблагодарить их.

Алабамский университет – мой теплый дом, в котором я созидал в течение последних шести лет; исторический факультет, полный добрых, вдумчивых и интеллектуально вдохновляющих коллег и студентов. Спасибо вам всем.

Как всегда, благодарю свою семью: Джека, Нэнси, Джексона, Калеба, Джона, Кэндис, Джоуи и Джоша Локвудов; Дональда Кауфмана и Венди Моффат; Эмму и Нину Кауфман, Эрика и Генри Гардинеров; Нелл и Тесс, которые исследовали мир вместе со мной; и Люси, которая все еще печатает эти благодарности, в то время как мы уже отправляемся в новое приключение.

Об истории расселения человечества: Felipe Fernández-Armesto, Pathfinders: A Global History (New York: W. W. Norton, 2006), 1–14.

Об «Эпосе о Гильгамеше»: Sophus Helle, Gilgamesh: A New Translation of the Ancient Epic (New Haven: Yale University Press, 2021).

«Одиссея»: Homer, The Odyssey, trans. Robert Fagles (New York: Penguin, 1999).

Информация о Гимильконе и Ганноне: Barry Cunliffe, Europe between the Oceans: Themes and Variations, 9000 BC-AD 1000 (New Haven: Yale University Press, 2008). О Пифее: Barry Cunliffe, The Extraordinary Voyage of Phytheas the Greek (New York: Penguin, 2003).

Манса Муса цитируется по книге: Nehemia Levtzion and J. F. P. Hopkins, eds., Corpus of Early Arabic Sources for West African History (Princeton, NJ: Markus Wiener Publishers, 2000), 268–69.

Информация о Фасяне: Faxian, A Record of Buddhistic Kingdoms, trans. James Legge (Oxford: Clarendon Press, 1886).

Информация о Сюаньцзане: Joanna Waley-Cohen, The Sextants of Beijing: Global Currents in Chinese History (New York: W. W. Norton, 2000).

Больше информации о путешествиях и исследованиях в Античности и раннем Средневековье в Евразии: Peter Frankopan, Silk Roads: A New History of the World (London: Bloomsbury, 2015), 1–62; Valerie Hansen, The Silk Road: A New History (Oxford: Oxford University Press, 2012); Valerie Hansen, The Year 1000: When Explorers Connected the World and Globalization Began (New York: Scribner, 2020).

История Гудрид Странствующей и Фрейдис Эриксдоттир: Keneva Kunz, trans., The Vinland Sagas (New York: Penguin Books, 2008). Цитата о мотивации скандинавских исследователей: Fernández-Armesto, Pathfinders, 54. Больше о женщинах и скандинавских исследованиях: Nancy Marie Brown, The Far Traveler: Voyages of a Viking Woman (Boston: Houghton Mifflin Harcourt, 2007).

Информация о Марко Поло: Manuel Komroff, ed., The Travels of Marco Polo (New York: Random House, 2001).

Информация о Раббане Сауме: E. A. Wallis Budge, trans., The History of the Life and Travels of Rabban Sawma (London: Harrison & Sons, 1928).

Больше о паломниках и путешественниках в средневековой Евразии: Peter Frankopan, Silk Roads, 132–311.

Больше о Китае и мире в Средневековье: Waley-Cohen, The Sextants of Beijing.

За информацией о Чжэн Хэ и флоте «кораблей-сокровищниц» династии Мин я обращался к книгам: Louise Levathes, When China Ruled the Seas: The Treasure Fleet of the Dragon Throne, 1405–1433 (Oxford: Oxford University Press, 1997); Edward Dreyer, Zheng He: China and the Oceans in the Early Ming Dynasty, 1405–1433 (London: Pearson Longman, 2006). Повествование Ма Хуаня: Peter Mancall, ed., Travel Narratives from the Age of Discovery: An Anthology (Oxford: Oxford University Press, 2006).

Путешествие таино в Испанию и рассказы о пересечении Атлантики: смотрите письмо от Эухенио де Салазара в книге: John Parry and Robert Keith, eds., New Iberian World: A Documentary History of the Discovery and Settlement of Latin America to the Early 17th Century (New York: Times Books, 1984), 431–40; Caroline Dodds Pennock, On Savage Shores: How Indigenous Americans Discovered Europe (New York: Knopf, 2023), 28, 38, 58–59; Stephen Greenblatt, Marvelous Possessions: The Wonder of the New World (Chicago: University of Chicago Press, 2017).

Информация об Ооте Гюити, его труде «Записи о князе Нобунага» и Ясукэ: J. S. A Elisonas and J. P. Lamers, trans., The Chronicle of Lord Nobunaga (Leiden, Netherlands: Brill Academic, 2011). Больше информации о Ясукэ: Thomas Lockley and Geoffrey Girard, African Samurai: The True Story of Yasuke, a Legendary Black Warrior in Feudal Japan (New York: Harlequin Books, 2019).

Об иезуитах в Японии XVI века: Michael Cooper, ed., They Came to Japan: An Anthology of European Reports on Japan, 1543–1640 (Ann Arbor: University of Michigan Center for Japanese Studies, 1995), 66.

О посольстве Тенсё: Duarte de Sande, De Missione Legatorum Iaponensium ad Romanam Curiam Rebusque in Europa (Macau, 1590); Derek Massarella, ed., and J. F. Moran, trans., Japanese Travellers in Sixteenth Century Europe: A Dialogue Concerning the Mission of the Japanese Ambassadors to the Roman Curia (1590) (London: Routledge, 2012).

По истории Покахонтас я консультировался с книгой: Paula Gunn Allen, Pocahontas: Medicine Woman, Spy, Entrepreneur, Diplomat (New York: HarperCollins, 2004); Camilla Townsend, Pocahontas and the Powhatan Dilemma (New York: Hill and Wang, 2005); Pennock, On Savage Shores.

О Йеммерраванне и Беннелонге: Matthew Lockwood, To Begin the World Over Again: How the American Revolution Devastated the Globe (New Haven: Yale University Press, 2019); Jack Brook, “The Forlorn Hope: Bennelong and Yammerrawannie Go to England,” Australian Aboriginal Studies, no. 1 (2001): 36–47.

Информация о «Первом флоте» и сообщения очевидцев о начальном этапе британского колониализма в Австралии: Tom Keneally, The Commonwealth of Thieves: The Story of the Founding of Australia (New York: Random House, 2006); John Dann, ed., The Nagle Journal: A Diary of the Life of Jacob Nagle, Sailor, from the Year 1775 to 1841 (London: Weidenfeld and Nicolson, 1988); Paul Fidlon and R. J. Ryan, eds., The Journal of Arthur Bowes-Smyth: Surgeon, Lady Penrhyn 1787–1789 (Sydney: Australian Documents Library, 1979); George Worgan, Journal of a First Fleet Surgeon (Sydney: Library Council of New South Wales, 1978); Watkin Tench, A Complete Account of the Settlement at Port Jackson (London: G. Nico and J. Sewell, 1793).

Информация о Мэри Монтегю и цитаты: Elizabeth Bohls and Ian Duncan, eds., Travel Writing, 1700–1830: An Anthology (Oxford: Oxford University Press, 2009), 71, 73, 76, 77; Lady Mary Wortley Montagu, Turkish Embassy Letters, ed. Malcolm Jack (London: Virago Press, 1994); Mary Wortley Montagu, Letters of the Right Honourable Mary Wortley Montagu, Written during Her Travels in Europe, Asia and Africa (London: T. Becket and P. A. de Hondt, 1790).

Больше об ориентализме и европейских взглядах на Ближний Восток: Edward Said, Orientalism (New York: Vintage Books, 1979); Jürgen Osterhammel, Unfabling the East: The Enlightenment’s Encounter with Asia (Princeton: Princeton University Press, 2018). Обсуждение, как исследовательницы использовали свое знакомство с Индией и мусульманством, чтобы начать кампанию за права женщин: Rafia Zakaria, Against White Feminism: Notes on Disruption (New York: W. W. Norton, 2021).

Информация о Джозефе Бэнксе и Тупайе: Joseph Banks, Journal of the Right Hon. Sir Joseph Banks, ed. Joseph Hooker (London: Macmillan & Co., 1896), 108, 109, 110, 116, 124. Больше о Бэнксе: Jordan Goodman, Planting the World: Joseph Banks and His Collectors (London: William Collins, 2021); Toby Musgrave, The Multifarious Mr. Banks: From Botany Bay to Kew, the Natural Historian Who Shaped the World (New Haven: Yale University Press, 2020). Информация об экспедиции капитана Кука: James Cook, The Journals of Captain Cook (New York: Penguin Classics, 2000). Больше о полинезийских плаваниях и исследованиях: Nicholas Thomas, Islanders: The Pacific in the Age of Empire (New Haven: Yale University Press, 2011); Nicholas Thomas, Voyagers: The Settlement of the Pacific (New York: Basic Books, 2021); Christina Thompson, Sea People: The Puzzle of Polynesia (New York: Harper, 2019).

Об Ахутору и его путешествии во Францию: Louis-Antoine de Bougainville, The Pacific Journal of Louis-Antoine de Bougainville 1767–1768, trans. John Dunmore (London: Hakluyt Society, 2002).

Слова Кука о последствиях исследований: J. C. Beaglehole, ed., The Journals of Captain James Cook on his Voyages of Discovery, vol. 2: The Voyage of the Resolution and Adventure, 1772–1773 (Cambridge: Hakluyt Society, 1969), 174–75.

Слова Дидро о Таити: Denis Diderot, “Le supplément au voyage de Bougainville,” Œuvres, ed. Jacques-André Naigeon (Paris: Desay et Déterville, 1798), vol. III, 382–84.

О Карлосе дель Пино и экспедиции Гумбольдта: Alexander von Humboldt and Aimé Bonpland, Personal Narrative of Travels to the Equinoctial Regions of the New Continent, during the Years 1799–1804, trans. Helen Maria Williams (London: Longman, Hurst, Rees, Orme, and Brown, 1814), vol. II, 258, 355, 365, 375–78, 393, 398–99, vol. III, 4, 109, 110; Andrea Wulf, The Invention of Nature: Alexander von Humboldt’s New World (New York: Knopf, 2015).

Слова Эме Бонплана: Wulf, The Invention of Nature, 51.

Информация о четвертом плавании Колумба: Paul Leicester Ford, ed., Writings of Christopher Columbus (New York: Charles L. Webster, 1892), 122–23, 125.

О Сакагавее и «Корпусе открытий»: James Ronda, Lewis and Clark among the Indians (Lincoln: University of Nebraska Press, 1984); David Lavender, The Way to the Western Sea: Lewis and Clark across the Continent (Lincoln: University of Nebraska Press, 1998); Robert McCracken Peck, “ ’To Acquire What Knowledge You Can’: The Scientific Contributions of Lewis and Clark,” South Dakota History 34, no. 1 (2004): 5–27; Alvin Josephy Jr., ed., Lewis and Clark through Indian Eyes: Nine Indian Writers on the Legacy of the Expedition (New York: Vintage, 2007); Sacagawea Project Board of the Mandan, Hidatsa, and Arikara Nation, Our Story of Eagle Woman Sacagawea: They Got It Wrong (Orange, CA: Paragon Agency, 2021).

Слова Уильяма Кларка: Gary Moulton, ed., The Definitive Journals of Lewis and Clark (Lincoln: University of Nebraska Press, 2002): vol. 4, August 17, 1805; vol. 6, January 7, 1806.

Информация о Джоне Эдмонстоуне и Чарлзе Дарвине: Charles Waterton, Wanderings in South America (London: Mawman, 1825); Charles Darwin, The Autobiography of Charles Darwin 1809–1882 (London: John Murray, 1892; Darwin Correspondence Project, “Letter no. 22,” проверено 12 сентября 2023 года, https://www.darwinproject.ac.uk/letter/DCP-LETT-22.xml; R. B. Freeman, “Darwin’s Negro Bird-Stuffer,” Notes and Records of the Royal Society of London 33, no.1 (August 1978).

История Дина Мухаммеда: Dean Mahomet, The Travels of Dean Mahomet: An Eighteenth-Century Journey through India, ed. Michael Fisher (Berkeley: University of California Press, 1997), 34, 36–38, 60–62, 68–69, 72, 83–84, 124, 128–29, 130, 133; Lockwood, To Begin the World Over Again.

Слова Вольтера о своей пьесе «Фанатизм, или Пророк Магомет»: Madeleine Kasten, “Staging the Barbarian: The Case of Voltaire’s Le Fanatisme, ou Mahomet le prohète,” Thamyris/Intersecting, no 29 (2015): 155.

Слова Генриетты Клайв об Индии: Henrietta Clive, Birds of Passage: Henrietta Clive’s Travels in South India, 1798–1801, ed. Nancy Shields (London: Eland, 2016), 66–67, 90, 110.

Письма Элизы Фэй из Индии: Eliza Fay, Original Letters from India, ed. E. M. Forster (New York: NYRB Classics, 2010), 202–3.

О Мунго Парке и исследованиях Африки: Mungo Park, Travels in the Interior of Africa (London: W. Bulmer and Co., 1799), 68–71, 82, 319.

О путешествиях Дэвида Дорра: David Dorr, A Colored Man Round the World (Cleveland, 1858). Больше о путешествиях афроамериканцев в период до Гражданской войны: Elizabeth Stordeur Pryor, Colored Travelers: Mobility and the Fight for Citizenship before the Civil War (Chapel Hill: University of North Carolina Press, 2016).

Слова Уильяма Уэллса Брауна о Лондоне: William Wells Brown, The American Fugitive in Europe: Sketches of Places and People Abroad (Boston: John P. Jewett, 1855), 40–41. Больше о рабах-беженцах в Британии: Matthew Lockwood, Island Refuge: A History of Refugees in Britain (London: HarperCollins, 2024).

Об африканских исследованиях XIX века: Dane Kennedy, The Last Blank Spaces: Exploring Africa and Australia (Cambridge, MA: Harvard University Press, 2013); Robert Harms, Land of Tears: The Exploration and Exploitation of Equatorial Africa (New York: Basic Books, 2019); Tim Jeal, Explorers of the Nile: The Triumph and Tragedy of a Great Victorian Adventure (New Haven: Yale University Press, 2011); Candice Millard, River of the Gods: Genius, Courage, Betrayal in the Search for the Source of the Nile (New York: Doubleday, 2022).

Об экспедиции Генри Стэнли, «Верных» и Давиде Ливингстоне: Henry Morton Stanley, How I found Livingstone (London: Scribner, Armstrong & Co., 1871); Tim Jeal, Stanley: The Impossible Life of Africa’s Greatest Explorer (New Haven: Yale University Press, 2008); Martin Dugard, Into Africa: The Epic Adventures of Stanley and Livingstone (New York: Crown, 2004); Candice Millard, River of the Gods.

О Чуме и Сузи в Англии: Horace Waller, ed., The Last Journals of David Livingstone (London: Harper & Brothers, 1875); “Hidden Histories of Black Geographers,” Royal Geographical Society.

История Расула Галвана: Ghulam Rassul Galwan, Servant of Sahibs (Cambridge: W. Heffer, 1923). Обсуждение, как создавался текст Галвана и как подобные рассказы о «туземной аутентичности» могли использоваться в колониалистских целях: David Butz and Kenneth I. MacDonald, “Serving Sahibs with Pony and Pen: The Discursive Uses of ’Native Authenticity,’ ” Environment and Planning D: Society and Space 19 (2001): 179–201.

Больше об исследованиях в Гималаях: Francis Younghusband, The Heart of a Continent (London: John Murray, 1896); Indra Singh Rawat, Indian Explorers of the 19th Century (New Delhi: Publications Division, Govt. of India, 1973); Peter Hopkirk, Trespassers on the Roof of the World: The Race for Lhasa (Oxford: Oxford University Press, 1982); Derek Waller, The Pundits: British Exploration of Tibet and Central Asia (Lexington: University Press of Kentucky, 1990); Peter Frankopan, Silk Roads, 265–311.

Слова Фрэнсиса Янгхазбенда о Галване и других местных исследователях Центральной Азии: Younghusband, The Heart of a Continent, 1.

О Янгхазбенде и Ма-те-ла: Patrick French, Younghusband: The Last Great Imperial Adventurer (London: HarperCollins, 1994), 47.

О Рое Чепмене Эндрюсе: Roy Chapman Andrews, Whale Hunting with Gun and Camera (New York: D. Appleton, 1916); Roy Chapman Andrews, This Business of Exploring (New York, 1935); Roy Chapman Andrews, Under a Lucky Star: A Lifetime of Adventure (New York: Viking, 1943); Charles Gallenkamp, Dragon Hunter: Roy Chapman Andrews and the Central Asiatic Expeditions (New York: Viking, 2001), 3, 53.

О пандитах и исследованиях, проводимых местными жителями: “Presentation of the Royal and Other Awards,” Proceedings of the Royal Geographical Society of London 21, no. 5 (July 23, 1877): 397–403; Rudyard Kipling, Kim (New York: Oxford University Press, 1987), 222.

История Мэри Антин: Ronald Sanders, Shores of Refuge: A Hundred Years of Jewish Emigration (New York: Schocken, 1989), 156, 158–59, 160.

Об Эллисон Уильямс и поколении Windrush: David Matthews, Voices of the Windrush Generation: The Real Story Told by the People Themselves (London: Blink, 2018), 122–58.

Работа Анны Софии Бек Кнудсен об иммиграции и индивидуализме: Anne Sofie Beck Knudsen, “Those Who Stayed: Individualism, Self-Selection and Cultural Change during the Age of Mass Migration,” Social Science Research Network (SSRN), January 24, 2019.

Об историях мексиканских мигрантов: Marilyn Davis, Mexican Voices/American Dreams: An Oral History of Mexican Immigration to the United States (New York: Holt, 1991), 15–16, 36–37, 117–22.

История полярной экспедиции Мэтью Хенсона и Роберта Пири: Matthew Henson, “The Negro at the North Pole,” The World’s Work 19 (April 1910); “Matt Henson, Who Reached Pole with Peary in 1909, Dies at 88,” New York Times, March 10, 1955; S. Allen Counter, North Pole Legacy: Black, White, and Eskimo (Amherst: University of Massachusetts Press, 1991).

О потомках Мэтью Хенсона и отмечании юбилея: Counter, North Pole Legacy; Jane George, “Matthew Henson’s Descendants Honor Their Ancestor,” Nunatsiaq News, April 9, 2009. О спорах по поводу претензий Пири на первенство в открытии Северного полюса: Darrell Hartman, Battle of Ink and Ice: A Sensational Story of News Barons, North Pole Explorers, and the Making of Modern Media (New York: Viking, 2023).

Автор ошибается в пересказе сонета Джона Китса «После первого чтения чапменовского Гомера». У Китса новые планеты видит не Эрнан Кортес, а наблюдатель небес, в то время как Кортес смотрит на Тихий океан с Дарьенского перешейка, который соединяет обе Америки, но разделяет Атлантический и Тихий океаны.

Экспедиция под руководством Мериуэзера Льюиса и Уильяма Кларка (1804–1806) ставила цель найти водный выход к Тихому океану. Участники отправились из Сент-Луиса, поднялись по Миссури, пересекли Скалистые горы и добрались по реке Колумбии до океана. (Прим. пер.)

Великая миграция – массовое переселение афроамериканцев из сельскохозяйственных южных штатов в города запада, севера и северо-востока США с 1910-х по 1970-е годы. (Прим. пер.)

Цитаты из эпоса в переводе И. М. Дьяконова. (Прим. пер.)

Перевод В. В. Вересаева. (Прим. пер.)

Третьего. «Сага о гренландцах» говорит, что еще до Торстейна мужем Гудрид был некий Торир, который тоже умер. (Прим. пер.)

Разумеется, если не считать Гренландию. (Прим. пер.)

Это неплохой эвфемизм, поскольку в «Саге о гренландцах» Фрейдис Эриксдоттир предстает законченной злодейкой. Она отправилась в Винланд за добычей в составе совместной экспедиции, заключив сделку с двумя братьями, Хельги и Финнбоги. Сразу же нарушив соглашение о 30 воинах, она посадила на свой корабль на пять человек больше. После прибытия Фрейдис заняла бывший дом своего брата Лейфа, вынудив Хельги и Финнбоги строить себе отдельное жилье. Когда во время зимовки отношения между ними испортились, Фрейдис оболгала братьев, сказав своему мужу Торварду, что те ее избили, и потребовала отомстить. Отряд мужа захватил спящих людей Хельги и Финнбоги; затем всех мужчин убили. Когда воины Торварда отказались убивать пять пленных женщин, Фрейдис лично зарубила их секирой. Пытаясь скрыть свое предательство, она пригрозила смертью всем, кто расскажет о произошедшем. После возвращения в Гренландию правда все равно открылась; Лейф счел случившееся злом, но не стал наказывать сестру. «“Мне не хочется, – сказал Лейф, – поступить с моей сестрой Фрейдис так, как она заслуживает. Но я предсказываю, что их потомству не будет благополучия”. С тех пор о ней и ее семье пошла дурная слава». Перевод М. И. Стеблин-Каменского. (Прим. пер.)

В «Саге об Эрике Рыжем» Гудрид называет себя христианкой еще в Гренландии. (Прим. пер.)

Гудрид Торбьярнардоттир получила прозвище Víðförla, что буквально означает «много путешествовавшая». (Прим. пер.)

Марко Поло, «Книга о разнообразии мира». Здесь и далее цитаты в переводе И. П. Минаева. (Прим. пер.)

Здесь описывается Памир. (Прим. пер.)

В Синодальном переводе: «Ибо вот, Царствие Божие внутрь вас есть» (Лк. 17:21). (Прим. пер.)

Государство было создано несколькими десятками лет ранее монгольским военачальником Хулагу, внуком Чингисхана. Иначе это государство называют Ильханат. (Прим. пер.)

Став патриархом, он носил имя не Маркос, а Ябалаха III. (Прим. пер.)

Хань (ханьцы) – крупнейший народ в Китае. Нередко именно их называют китайцами в узком смысле. (Прим. пер.)

Ма Хуань был переводчиком в четвертой, шестой и седьмой экспедициях. (Прим. пер.)

Вероятно, у Ма Хуаня смешаны библейские и мусульманские предания. «Са-мо-ли» – это, видимо, Самири (то есть самаритянин) – персонаж Корана, который создал золотого тельца и тем самым вверг в искушение народ Мусы (библейского Моисея). В то же время в Библии золотого тельца сделал первосвященник Аарон – старший брат Моисея. (Прим. пер.)

Кааба – не мечеть, а священная постройка во внутреннем дворе мечети аль-Харам. Но Ма Хуань подразумевает всю мечеть, именуя ее также «Небесным залом». (Прим. пер.)

Как уже писал автор, викинги основали свое поселение раньше. (Прим. пер.)

Даймё – в средневековой Японии крупные военные феодалы. (Прим. пер.)

Визитатор – в католической церкви инспектор, проводивший проверку на определенной территории. (Прим. пер.)

Около 188 см. (Прим. пер.)

Тогдашнее название Австралии. (Прим. пер.)

Супруги вернулись в Лондон в 1718 году. (Прим. пер.)

В XXI веке второй искорененной болезнью стала чума крупного рогатого скота. (Прим. пер.)

Лоция – предназначенное для мореплавателей руководство по плаванию, содержащее информацию о морях, реках, метеорологические и другие полезные данные. (Прим. ред.)

Аутригер (балансир) – выносная опора традиционных судов полинезийцев. (Прим. пер.)

Стеньга – часть рангоута, продолжение мачты. (Прим. пер.)

Перевод П. С. Юшкевича. (Прим. пер.)

Льянос (от исп. llanos – равнины) – тропические равнины на севере Южной Америки. (Прим. пер.)

Согласно основной версии, Веспуччи назвал залив, где увидел такие дома, Veneziola (буквально «маленькая Венеция»), откуда и пошло испанское Venezuela. Однако Мартин Фернандес де Энсизо, один из участников той же экспедиции, утверждал, что Veneciuela – это самоназвание местного племени индейцев. (Прим. пер.)

Точнее, Касикьяре ответвляется от Ориноко и впадает в Риу-Негру – приток Амазонки. (Прим. пер.)

Более 2 100 000 квадратных километров. (Прим. пер.)

«Явное предначертание» (Manifest Destiny) – представление в Соединенных Штатах XIX века о том, что американским поселенцам суждено заселить Дикий Запад, принеся туда цивилизацию. (Прим. пер.)

Около 32 метров. (Прим. пер.)

Фактории компании делились на три группы, составлявшие Мадрасское, Бомбейское и Калькуттское (Бенгальское) президентства. (Прим. пер.)

Набоб (наваб) – титул правителей, существовавший в некоторых провинциях Восточной Индии во времена империи Великих Моголов. (Прим. ред.)

«Средний путь» – второй этап в процессе атлантической работорговли, в которой применялась «треугольная схема». Сначала корабли из Европы плыли в Африку с товарами, которые обменивались на африканцев. Потом рабов перевозили через океан. Вырученные от продажи рабов деньги шли на закупку американских товаров, которые отправлялись в Европу, замыкая треугольник. (Прим. пер.)

Мнимый отчет XIV века о путешествии Джона Мандевиля, длившемся якобы более 30 лет. Крайне популярная в то время книга содержала множество небылиц о далеких землях. (Прим. пер.)

Примерно 143 метра. (Прим. ред.)

«И научен был Моисей всей мудрости Египетской». Деяния, 7:22. (Прим. пер.)

При рождении Генри Стэнли получил имя Джон Роулендс. Приехав юношей в Америку, он взял имя богатого купца, который его усыновил (хотя некоторые сомневаются в факте усыновления, поскольку в автобиографии журналиста много несоответствий). (Прим. пер.)

В дневнике Стэнли соответствующие две страницы были вырваны, так что, вероятно, Стэнли попросту придумал фразу позже. (Прим. пер.)

На самом деле Сузи ответил: «Я Сузи, слуга доктора Ливингстона». Рядом с ним в толпе жителей деревни стоял и Чума. Это описывает сам Стэнли в своей книге «Как я отыскал Ливингстона». (Прим. пер.)

Ладакх – историческая область на севере Индии; Лех – ее столица. (Прим. пер.)

Пандит – от санскритского слова «пандита», которое означало «ученый». В данном случае это название местных жителей, которых британцы использовали в качестве разведчиков на территориях севернее Британской Индии. (Прим. пер.)

Кроме упоминаемого далее Найна Сингха, пандитом был и старший брат Кишена Сингха – Мани Сингх. (Прим. пер.)

Здесь и далее цитаты в переводе М. И. Клягиной-Кондратьевой. (Прим. пер.)

Более точная высота – 5540 метров. (Прим. пер.)

Около 5200 метров. (Прим. пер.)

Бабу – исторический титул знатных людей в Индии; также слово использовалось в обращении как эквивалент слова «господин». (Прим. пер.)

Перевод маньчжурского названия горы Пэктусан на границе современных КНДР и Китая. (Прим. пер.)

Некоторые исследователи сейчас не без оснований утверждают, что ни Фредерик Кук, ни Роберт Пири не добрались до Северного полюса в начале XX века. (Прим. пер.)

Хотя автор использует имя Мэри, следует отметить, что в описываемый момент будущая американская писательница, публицистка и борец за права эмигрантов Мэри Антин еще не взяла себе это имя; как писала Антин в автобиографии, при рождении она получила имя Марьяше, но в детстве ее обычно именовали Машинке или Машке. (Прим. пер.)

Пуэбло – традиционное поселение индейского народа пуэбло на юго-западе США. (Прим. пер.)

El Norte (исп.) – север. (Прим. пер.)

Мариачи (марьячи) – музыканты, исполняющие народную мексиканскую музыку. (Прим. пер.)

Впрочем, Бёрк и Уиллс умерли на обратном пути. (Прим. пер.)

Погонщики собачьих упряжек. (Прим. ред.)

Вид мясных консервов, распространенный у жителей севера: брикеты из измельченного мяса, перемешанного с животным жиром и ягодами. (Прим. ред.)

Будучи американцем, Хенсон, вероятно, подразумевает градусы Фаренгейта. Это около –45 градусов Цельсия. (Прим. пер.)

Из-за такой формулировки может показаться, что Хенсон умер в 1987 году. На самом деле он скончался еще в 1955-м. (Прим. пер.)