— Опоздавшие на электричку —

Они синхронно закурили и хмуро смотрели, как в вечерней мгле начинает сгущаться туман.

— Хорош высиживать яйца, пошли, пока они там все спать не полягали.— Поднялся на ноги Валера.

Глеб бросил недокуренную сигарету, сплюнул на землю и поднялся вслед.

Назад шли уже молча. Валерка позвонил жене и сказал, чтобы не ложились спать, дождались их, они возвращаются, так как опоздали на электричку.

— Представляю лицо этой нафталиновой перечницы, когда узнает, что мне пришлось вернуться. Будет язвить, чего ж мол не уехал никуда, раз собрался уже?— Мрачно проговорил Глеб.

— Да ладно, что из-за этого заводиться? Она старая, вредная женщина. Пусть говорит, что хочет. Переночуем, а потом в следующем году теперь только увидимся с ней снова. А за это время много воды утечёт, травой порастёт.

Они продолжали идти по асфальтированной дороге вглубь посёлка.

Фонари своим рассеянным, жёлтым светом не могли до конца пробиться сквозь мокрую морось тумана какой всё гуще окутывал всё вокруг.

— Ещё и этот туман… Чёрт ногу сломит теперь пока дойдём до дому.— Ворчал Глеб.

Впереди замаячили фары приближающейся легковой машины. Она ехала не быстро, но водитель явно ещё не видел их, потому что не совершил манёвр слегка притереться к бордюру, чтобы разминуться с ними, а ехал прямо на них.

— Осторожно!— Вскрикнул Валера и потянул за рукав куртки друга, увлекая его за собой в небольшой овражек поросший травой вдоль дороги.

Водитель увидел две метнувшиеся в свете фар фигуры и резко ударил по тормозам. По инерции, машина ещё проехала юзом вперёд метров сто, по мокрому асфальту и встала, как вкопанная.

Они чертыхаясь поднялись с земли собираясь рассказать горе-водителю всё, что о нём думают. Вышли обратно на дорогу, но машины уже не было.

— Сбежал, сукин сын!— В сердцах сплюнул Глеб отряхивая прилипшую мокрую траву к джинсам.

— Засранец! — Вторил ему Валера, потирая ушибленную ногу. При падении в овражек он перецепился через какую-то железяку торчащую из земли.— Ладно, хрен на него, пошли, а то мы так и до утра не доберёмся.

Двухэтажный коммунальный дом по ул. Чкалова, 2 высился серой массой среди частного сектора, как нечто чужеродное здесь. Изначально, ещё в начале 70-х думали здесь построить не менее пяти таких домов со всеми удобствами для молодых специалистов, какие приезжали на практику в посёлок для работы в местном совхозе. Но, что-то не срослось, планы видно изменились и после постройки этого единственного дома все строительные работы свернули. Как итог заселяли в него, как и планировали молодых специалистов, но после 90-х с расцветом приватизации и развалом колхозов и совхозов, эти квартиры успели несколько раз поменять хозяевов, за исключением родителей Нины и Людмилы, какие попав сюда после распределения так и остались здесь жить и работать.

Они вошли в подъезд, на входе тускло горела одна единственная лампочка, а в самом подъезде был полумрак. Тихо матерясь, на того, кто успел за время пока их не было слямзить лампочку из подъезда, они подсвечивая себе фонариками на телефоне поднялись по деревянной лестнице на второй этаж, негромко постучали в квартиру под номером 5. С той стороны была тишина. Постучали громче. Никто не открывал. Валера попытался набрать на телефоне номер Нины, но связь тут не ловила.

Они постучали ещё раз более настойчиво. С той стороны наконец-то послышались шаркающие чьи-то шаги и мужской голос сонно через дверь спросил:

— Кто там?

— Это мы.— Отозвался Валера.

— Кто мы?

— Глеб и Валера.

— И чего вам надо?

— В смысле? Мы ж звонили, что опоздали на последнюю электричку и вернёмся назад, переночевать. Вы чего, не узнали нас?

За дверью кто-то с кем-то шушукался, потом тот же голос довольно грубо ответил:

— Проваливайте отсюда по добру, по здорову…шутники хреновы! Я сейчас в милицию позвоню.

Глеб с Валерой переглянулись. Голос вроде принадлежал отцу Людмилы, Аркадию Платоновичу, но был каким-то не таким, как прежде.

Глеб встал перед дверью, подёргал её за ручку и зло хлопнул по ней ладонью:

— Ну ладно хватит комедию ломать, вы поиздеваться решили? Ну психанул да и ушёл, так что теперь? Позовите Люду, что за цирк вы устраиваете?

— Так, у вас есть две минуты, чтобы покинуть дом, потом я вызываю милицию и пусть они с вами разбираются.

Валера тронул Глеба за руку и пробормотал ему на ухо:

— Слушай, а если мы подъезды перепутали? Давай выйдем посмотрим.

Они вышли на улицу, в дом вели всего два подъезда разделённые между собой широкой стеной. Родители Люды жили в первом, значит ошибки быть не могло. Они проверили ещё раз связь на мобильных телефонах — всё тоже самое, нет даже намёка, словно их накрыли невидимым куполом сквозь который ничего не проходит.

На всякий случай они обследовали и второй подъезд, там были квартиры с 7 по 12.

— А это точно тот дом? В этом долбанном тумане мы легко могли не туда выйти,— озадаченно оглядываясь вокруг произнёс Валера— да и дом мне кажется не выглядел так, как сейчас с облупившейся штукатуркой на стенах. Мы явно зашли не туда.

— Валера, в этом посёлке он единственный. Вокруг один частный сектор.

— Ну тогда я ничего не понимаю.

— А чего здесь понимать? Людка моя решила с мамашей своей видно проучить меня, мол в следующий раз буду знать, как скандалить, а теперь ночуй на улице.

— Да, но с ними моя Нина, она не стала бы играть в их дурацкие игры и не позволила бы нас оставить на улице. Нет, тут что-то не то. Что за мужик отвечал нам из квартиры? По голосу вроде Аркадий, но больно молодой, у того он чуть грубее.

— Хрен с ними! Не хотят открывать, я дважды просить не стану. До первой электрички осталось чуть больше пяти часов подождать, разместимся здесь на ступеньках подъезда.

Валера хотел возразить, но потом безнадёжно махнул рукой и присел на широкую ступеньку рядом с другом. Закурили, помолчали. Хмель давно уже выветрился, начала болеть голова и хотелось пить.

— Ты как хочешь, а я покемарю.— Глеб накинул капюшон куртки на голову, прислонился к перилам подложив под себя руки и закрыл глаза.

Валера докурил сигарету, тщательно затушил её, убедился ещё раз, что мобильная связь отсутствует и решив, что “утро, вечера мудренее”— закутавшись в складки своей одежды притулился к выкрашенной в синий цвет панели стены.

Ночь в посёлке тянулась вязкой тишиной, нарушаемой только тихим потрескиванием электрических проводов от влажности да одиноким лаем собаки где-то на окраине. Туман, густой и влажный, будто нарочно обволакивал улицу, гася каждый звук, делая мир вокруг призрачно-нереальным. Глеб пару раз дёргался, открывал глаза, ворчал сквозь сон, но снова проваливался в дремоту. Валера же долго ещё сидел, закрыв глаза вслушиваясь в эту странную тишину — не городскую, где всегда гудит транспорт и кто-то куда-то спешит, а деревенскую, глубокую, настоящую. Здесь даже туман пах по-другому — не гарью от выхлопных труб и пылью, а влажной землёй, прелыми листьями и речкой, тянущейся где-то неподалёку.

“Вот ведь чудеса…” — думал он, поёживаясь в куртке. — “Вроде то же самое майское утро, но почему-то всё другое. Словно попал в чужую жизнь…”

С этими мыслями он тоже не заметил, как задремал.

Разбудил их рассвет. Туман к этому времени уже понемногу стал рассеиваться, стало чуть светлее, и всё вокруг напоминало словно старую фотографию в мягких серых тонах. В подъезде несмотря на закрытую входную дверь было прохладно, от чего Глеб с Валерой, зевая, синхронно поёжились, потом сонно поднялись на ноги и, отряхиваясь, побрели к станции.

— Вот уж ночь, — пробурчал Глеб, — хоть бы кто воды подал… сушняк, как в пустыне.

— Потерпи, — отозвался Валера, пряча руки в карманы. — Домой приедем, напьёмся.

Они шагали по пустынным улицам, и только ранние петухи доносились из частного сектора. В городе в это время уже гремели автобусы и гудели маршрутки, а тут всё выглядело будто замершим.

К станции добрались как раз к шести. И именно тогда их ждал первый сюрприз.

Из-за поворота с металлическим лязгом и протяжным гудком показалась электричка. Но не современная, серого цвета с красными полосками, а… будто сошла со старой кинохроники. Тёмно-зелёные вагоны, облупившаяся краска, большие жёлтые фары у ведущего электровоза, какая напоминала выпуклую морду.

— Ты это видишь? — недоверчиво спросил Валера.

— Вижу, — хмуро ответил Глеб. — Вот это раритет… Где они такую откопали?

Поезд скрипя остановился у платформы. Людей в столь ранний час было ещё немного, вагоны были практически пустыми. Открылись двери, и перед ними оказались тяжёлые металлические ступеньки. Внутри — жёсткие, лакированные деревянные лавки, а не привычные мягкие кресла.

— Театр абсурда какой-то, — пробормотал Глеб, но всё же залез в вагон.

— Главное, чтоб доехали, — пожал плечами Валера, усаживаясь рядом.

Сон, быстро одолел их снова. Под стук колёс они задремали, не боясь проспать — ехать-то до конечной.

Разбудил их резкий скрип тормозов и громкий мужской голос в динамике под потолком:

— Конечная, товарищи пассажиры. При выходе из вагона, не забывайте свои вещи!

Они потягиваясь и протирая глаза, выбрались наружу вслед за другими людьми нагруженных старомодными чемоданами и сумками перевязанных через плечо. Но вместо привычного вокзала с современными стеклянными фасадами и рекламными баннерами перед ними раскинулась картина… словно сошедшая со старой открытки. Красно кирпичное здание с колоннами, надпись “Железнодорожный вокзал” огромными белыми буквами, пионеры в галстуках, раздающие газету “Пионерская правда” у входа, и ни одного знакомого киоска или кафе.

Они стояли, ошарашенные, переглядываясь.

— Ну и ну… — только и смог выдохнуть Валера. — Это что, съёмки кино какие-то?

— Если кино… то уж слишком натуральное, — хрипло сказал Глеб.

Выйдя на перрон остановились, ошарашенные. Перед ними возвышалось здание вокзала — красно кирпичное, с белёными колоннами у входа и массивными деревянными дверями, обитыми латунью. Старинные часы над крышей показывали без пяти семь. Но поразило даже не здание — а всё вокруг.

На площади перед вокзалом не было привычных маршруток, ярких вывесок и киосков с кофе на вынос. Вместо этого толпились мужчины в кепках, женщины в ситцевых платьях и с авоськами в руках, дети с портфелями. Длинной шеренгой выстроились такси — не жёлтые “Логаны”, а обычные “Волги”- Газ 24” выкрашенные в жёлтый цвет с набитыми на дверях чёрными шашечками и непременным атрибутом на крыше “Фонаря такси”, среди них затесались даже несколько “АЗЛК-Москвичей”.

— Офигеть… — только и выдавил Валера. — У меня такое чувство, будто нас выкинуло в чужой сон.

— Сон… или дурдом, — хмуро пробормотал Глеб, оглядываясь.

Они прошли вдоль здания вокзала и заметили стенд под стеклом, в котором с обеих сторон были вывешены свежие газеты: “Правда”, “Известия”, “Труд” и “Советская Россия”. Несколько человек склонившись изучали печатные колонки пробегая глазами по заголовкам.

Подойдя ближе, они взглядом впились в даты напечатанные на титульном листе газет:

“18 мая, пятница, 1979 года”.

Глеб тихо толкнул Валеру в бок:

— Глянь… Видишь?

— Чего? — не понял тот.

— Газета. Ты видишь дату?

Валера прищурился, потом будто похолодел.

— Это… розыгрыш? Где камеры?

Они оба начали озираться. Но камер не было. Зато были люди — живые, настоящие, одетые так, словно действительно перенеслись на сорок с лишним лет назад.

Вдоль площади шли девчонки-пионерки в красных галстуках, что-то весело напевая. У ларька с газировкой выстроилась очередь, и мальчишка в шортах держал в руках гранёный стакан, из которого пил жадно, оставляя на губах пену. По асфальту медленно проехал автобус ЛиАЗ с характерным басовитым рыком мотора.

Валера ошарашенно засмеялся:

— Ты только глянь! Это же… мать его, СССР! Настоящий!

— Не ори ты… — шикнул Глеб, но в голосе его не было строгости, только растерянность. — Чёрт возьми… если это не кино, то…

Он замолчал. Оба осознали одновременно: это реальность.

Поначалу накатила эйфория. Они как дети вертелись на месте, разглядывая каждую мелочь. Плакаты с лозунгами “Мир — труд — май!”, витрины с аккуратно выложенными банками томатного сока и сгущёнки, прохожие без смартфонов и наушников — всё казалось невероятно живым, настоящим, настоящей машиной времени.

Но эйфория быстро сменилась тревогой.

— Слушай, — понизил голос Валера, — а у нас… деньги есть?

— Конечно. — Глеб достал бумажник… и похолодел. Внутри — современные купюры. Две пятисотки, тысяча и карточка банка.

— Ну и толку? — сказал Валера. — Тут этими бумажками можно только костёр разжечь.

Они переглянулись. Весёлый блеск в глазах сменился пониманием: впереди серьёзные проблемы.

— Значит, — пробормотал Глеб, пряча бумажник обратно, — будем выживать без денег. Где-то же надо ночевать, что-то жрать…

— И это только начало, — мрачно кивнул Валера.

А вокруг всё так же бурлила жизнь конца 70-х — привычная для местных и совершенно чужая для них.

Они стояли посреди площади, словно выброшенные из привычного мира в чужую декорацию. Ещё недавно всё казалось простым и понятным: поругался с тёщей, махнул на всё рукой, не успели на электричку… А теперь — как в дурном сне, из которого не проснуться.

— Ты понимаешь, что это всё реально? — глухо произнёс Глеб, глядя на прохожих. — Тут всё настоящее. Это не музей, не съёмки кино, это… мир, в котором мы оказались.

— Да я вижу, — отозвался Валера, пряча руки в карманы. — Только скажи мне, как теперь отсюда выбраться? Жена твоя думает, что ты уже дома, Нинка моя наверняка тоже волнуется… а я вот здесь, как придурок, в семидесятых оказался. Ущипни меня! Вдруг я сплю и мне это всё снится?—Он горько усмехнулся. Глеб тоже почувствовал холодок внутри. Перед глазами всплыла усталая улыбка Люды, как она ворчит на него, как привычно хлопает дверцей шкафа, как раскладывает по местам вещи. В один миг это всё оказалось недосягаемым.

— Мы должны вернуться, — твёрдо сказал он, будто ставя точку. — Нас не должно здесь быть. Должен быть способ. Если нас сюда забросило, значит, есть дорога и обратно.

Они ещё раз оглянулись по сторонам. Всё выглядело слишком натурально. Девчонка-пионерка, лет 12 одетая в праздничную белую рубашку, серую чуть выше колен юбку, с алым пионерским галстуком на шее и смешными косичками на голове пробегала мимо, случайно задев их локтями, и остановившись на полном серьёзе извинилась перед ними. Они только кивнули не зная, что ей ответить, а она с чувством выполненного долга отсалютовала им рукой и побежала куда-то по своим делам дальше.

— Предлагаю так, — Валера заговорил деловито, чтобы скрыть страх. — Едем обратно, на ту же станцию. В тот же посёлок. Может, это как в сказках: выйдешь туда же, где вошёл, и обратно вывалишься в свой мир.

— Хрен его знает, — покачал головой Глеб. — Но попробовать стоит.

Они поспешили обратно на перрон. К их облегчению, вскоре подошла электричка. Та же старая, скрипучая, с деревянными лавками. Внутри было людно: рабочие с сумками, женщины с торбами и корзинами, школьники с портфелями.

Они сели на свободное место и попытались не выделяться. Но выделялись всё равно. Их куртки современного кроя, джинсы “слим” и кроссовки бросались в глаза.

— Мужики, а вы откуда такие модные? — С плохо скрываемой завистью спросил сидевший напротив паренёк лет двадцати, в грубом сером пиджаке.

— Из Москвы, — быстро соврал Глеб. — В командировке.

— А где такие шмотки отхватили? Я ни у кого из “барыг” на рынке таких не видел. Не поздновато вам рядиться в такой прикид дедули? Лучше бы внукам своим подогнали.

— Какие мы тебе “дедули?” Ты что сопля с дуба рухнул и берега попутал? Ты как со старшими речь ведёшь? А ну завянь пока мы не рассердились на тебя.— Глеб вспомнил свою босяцкую молодость, как они разговаривали в его среде с теми, кто не мог дать им отпору. Парень словно сдулся сразу, начал бормотать извинения, а потом с преувеличенным вниманием начал разгадывать кроссворд, не прекращая впрочем кидать исподтишка восхищённые взгляды на их одежду.

Женщина сидевшая сбоку от прохода неодобрительно покачала головой услышав такие речи, потом заметила у них мобильные телефоны, которые оба машинально держали в руках. Валера попытался проверить сеть — ноль. Женщина прищурилась и спросила:

— А это у вас что за игрушки? Новые калькуляторы? Или радиоприёмники? Где достали?

Они поспешно сунули телефоны в карман.

— Типа того…Спецзаказ!

По вагону прокатилась волна запаха копчёной колбасы — кто-то развернул свёрток с курицей и вареными яйцами. Напротив с противоположной стороны бабка в клетчатой сумке держала живого петуха, и тот время от времени возмущённо кудахтал, заставляя сидящих рядом людей усмехаться. Глеб с Валерой переглянулись: ещё чуть-чуть, и они сами начнут смеяться в голос — от абсурдности происходящего.

Когда поезд прибыл в их посёлок, сердце у обоих колотилось. “Ну вот, сейчас всё вернётся, сейчас выйдем, и снова XXI век”, — твердили они себе.

Но чуда не произошло. Всё осталось прежним: они прошли весь путь от вокзала до двухэтажного дома, где жили родители Люды. Выглядел он конечно уже не таким ухоженным, как в их времени, но вполне узнаваемым. Даже запах был тот же вокруг — угольный дым из печных труб и мокрая трава.

— Ничего не изменилось, — глухо сказал Валера.

— Мы по-прежнему там… — добавил Глеб и осёкся. — Или тут.

Они молча постояли, чувствуя, как накатывает отчаяние. До этого ещё теплилась надежда: вот сейчас всё вернётся на круги своя. Но реальность оказалась безжалостной.

— Ну что, друг, — Валера устало присел на бордюр, — нас конкретно занесло.

— Похоже на то, — ответил Глеб, глядя куда-то в даль.

И впервые их накрыла тяжесть настоящего осознания: они остались в прошлом. Без денег, без документов, без близких.

И только утренний крик петуха вдалеке звучал, как насмешка над их надеждами.

Получалось так, что в данном промежутке времени люди каких они знали и какие могли бы хоть чем-то помочь— это их будущие тесть с тёщей, какие насколько Глеб помнил начали жить здесь с 1976 года, а их соседи —родители Нины с 1975. Но даже расскажи Глеб с Валерой им всю правду правду, как они оказались тут, их в лучшем случае примут за сумасшедших, а в в худшем могут сдать в милицию, как потенциальных шпионов. Надо было, что-то придумать, касательно потери документов и денег.

Валера пытливо смотрел на застывшего у крыльца дома Глеба.

— Ты собираешься завалиться к ним в гости со словами: “я ваш будущий зять из будущего, не будете возражать, я немного поживу у вас, подожду, когда Люда подрастёт и женюсь на ней.”

— Хорош зубоскалить, я обдумываю план действий. У Людкиных родителей, если мне память не изменяет в Рязани жило много родственников с какими они редко виделись, больше переписывались письмами по почте. Она сама родом оттуда и провела там большую часть своего детства.

— И что? Ты хочешь выдать себя за одного из них?

— Почему нет? Тёща моя будущая сейчас ещё молодая, поэтому мы для неё по возрасту вполне сойдём за каких-нибудь родителей двоюродных сестёр и братьев.

— Так, а я что скажу? Я ведь о них даже не знаю ничего.— Возразил Валера.

— Не парься! Слушайся меня, поддакивай время от времени, делай умное лицо и всё у нас получится. Если повезёт то может даже деньгами разживёмся.

—Ох, чувствую я, что загремим мы в полицию из-за этой авантюры...— Закатил глаза Валера.

— Следи за лексиконом здесь, вот из-за таких ошибок мы действительно можем провалиться. Сейчас здесь “милиция”, а не “полиция”. Ладно, собрались!— Они поднялись на второй этаж и вновь стояли перед знакомой квартирой. Глеб громко постучал в неё. Через минуту дверь открыл сравнительно молодой мужчина, очень сильно похожий на молодого Аркадия Платоновича, одетый в белую майку и штаны “треники”. Увидев незнакомцев вопросительно уставился на них:

— Вы к кому?

— Вот это да! Аркаша, как ты возмужал и вырос, бродяга!— Глеб не давая опомниться тому, параллельно начал жать ему руку и хлопать по плечу.— А Аля дома? Господи, сколько же лет мы с вами не виделись?

Аркадий несколько секунд переваривал услышанное, потом чуть отстранился и ответил нахмурил брови:

— Так… подождите. Вы кто такие? Я вас знаю?

— Вот это поворот, Аркаша ну ты чего? Это же мы дядя Глеб и дядя Валера, из Рязани, тебе Аля разве наше совместное фото не показывала? Я вам фото отправлял по почте.

В коридоре послышался женский голос:

— Аркаш, кто там стоит? Опять соседи?

Из комнаты выглянула молодая, симпатичная женщина в домашнем халате, с длинной косой до пояса — супруга Аркадия, Алевтина Николаевна— будущая тёща Глеба, она была невысокая, слегка полная, с усталым, но добродушным лицом. За её юбку держалась девчушка лет шести с косичками и бантами на голове. Девочка с интересом уставилась на гостей, а потом спросила вслух:

— Пап, а это кто?

Глеб едва не поперхнулся. Сердце ухнуло вниз: перед ним стояла маленькая Люда — та самая, которую он когда-то встретит в будущем, только сейчас — ребёнок.

Аркадий обернулся:

— Людка, иди в комнату. Играй там.

— Но мне интересно… — не унималась она.

— Я сказал, марш! — повысил голос Аркадий.

Девочка недовольно топнула ножкой, но послушно ушла в комнату.

Женщина поправила халат и строго глянула на гостей:

— Это, что за типы? Чего в дверь колотите?— У неё был лёгкий деревенский акцент.

— Алечка, скажи, что и ты не признала дядек своих родных из Рязани!?— Глеб театрально раскинул руки в стороны в притворном огорчение.

Она напряжённо вглядывалась в их лица пытаясь вспомнить хоть кого-то из родни оттуда. Но память ничего конкретного не выдала, но их лица казались ей знакомыми, что-то внутри шевельнулось, и она неуверенно произнесла:

— Дядя Валера и Дядя Глеб, вы живёте с тётей Марусей и тётей Клавой на соседних улицах?

— Немного не угадала племянница, я живу с тётей Олей, а дядя Валера точно с Марусей, только через две улицы.Ребята ну вы чего? Я же вам письмо месяц назад посылал с нашим совместным фото. Вы что не получали его?— Глеб вдохновенно врал, понимая, что никто не сможет его сейчас уличить или опровергнуть. Названные Алевтиной имена действительно принадлежали живущим её родственникам там, он знал о каждом из них немного из рассказов Люды в будущем, когда многие из них уже поумирали.

Алевтина словно прозрела и всплеснув руками затараторила:

— О, Господи, вот несчастье, я то письма и фото не получала от вас. Точно на почте, где-то потерялось…так чего вы на пороге то стоите? Проходите в хату. Сейчас чай пить будем. Аркаша, проведи гостей пока в кухню, а я переоденусь.

В кухне было тесно: стол-- накрытый клеёнкой с цветочками, пузатый, покрытый хромом электрический самовар по центру, деревянные простые табуретки. На стене тикали часы с кукушкой. Рядом календарь с изображением Юрия Гагарина, на подоконнике цветы в горшках, старый кухонный комод для посуды, эмалированный умывальник. Запах свежесваренного супа наполнял воздух.

— Садитесь, — махнул рукой Аркадий — Может пока самовар закипит, по рюмашке за встречу?

Валера хотел, что-то возразить на это, но в кухне появилась переодетая в простое ситцевое платье Алевтина.

— Тебе с утра бы выпить. Дай людям дух перевести. Давайте я вам сейчас на скорую руку яичницы с ветчиной нажарю, вы поди голодные?

Глеб кивнул в знак благодарности, стараясь не смотреть в сторону комнаты, где скрылась маленькая Люда. Сердце у него колотилось: вот она, его будущая жена — совсем ребёнок.

Аркадий сел за стол напротив, явно чувствуя себя немного скованно.

— А чего вы телеграмму не дали, что приедете? Мы бы на вокзале вас встретили.— Разбивая яйца в сковороду проговорила Алевтина.

— Да мы Аля, вообще-то проездом. Ехали в Краснодар, думали на обратном пути заскочим проведаем вас. Поезд то как раз вашу станцию проезжает. Но случилась с нами одна оказия…остались мы с дядей Валерой без вещей, документов и главное денег. Не поверите, сели в купе мы вчера днём, ехали всё было нормально, ближе к вечеру подселили к нам двух типов. Ну в купе, как водится познакомились с ними поближе, выпили бутылку коньяка за знакомство, а потом…ничего не помним…всё как в тумане. Очнулись от того, что проводник нас тормошит и говорит, что мы якобы ему билеты наши проездные так и не показали. У нас с Валерой голова раскалывается, ничего сообразить не можем, но полезли к своим сумкам, а сумок след простыл…и бумажника с деньгами и документами. И главное— наши случайные попутчики тоже пропали. Проводник говорит они сошли на какой-то промежуточный станции. Ничего не видел говорит у них подозрительного, ничего мол не знает. Мы ж давай милицию звать, рассказали, что и как. Те записали наши слова, сказали на ближайшей станции сойти и в местном отделении более подробно всё рассказать. На дворе ночь уже, мы вышли я даже названия станции не рассмотрел, туман надвигался. Потом в отделение долго расспрашивали, как и при каких обстоятельствах всё произошло? Мы рассказали, что вероятнее всего те двое у нас всё и умыкнули с собой. В коньяк, что-то по видимости они, подмешали, сами только делали вид, что пьют его, а мы с Валеркой накидались…

Под утро с отделения вышли, туман кругом. Куда идти? И тут я вижу название станции. Говорю ему “так тут же живут Аркаша с Алей, мы хотели к ним потом заехать, но видно придётся сейчас.“ Пока вас нашли из-за тумана ни черта не видно, в овраг упали, перепачкались… Решили уже дождаться, когда солнце встанет, нашли местечко и кое-как немного покемарили там, а после добрые люди подсказали, где ваш дом найти.— Глеб врал настолько красноречиво, что сидящий истуканом рядом Валера едва и сам не поверил, что с ними всё так и произошло.

Алевтина вздыхая и охая положила им в тарелку еду со сковороды, Аркадий тем временем заваривал заварку в фарфоровом чайнике.

— Кушайте пока горяченькое. Ох, у меня ж свои консервированные огурчики и помидорчики есть.— Она достала из холодильника 3-х литровую банку и наловила рукой из неё помидор и огурцов.

Валера попросил налить ему стакан рассола, сказал, что после “палёного” коньяка до сих пор в голове туман и сушит.

После еды стало немного веселее на душе, даже молчавший боящийся вставить невпопад слово Валера разговорился и наравне с Глебом начал сочинять байки про их житьё-бытьё в Рязани и так его заносило, что Глеб то и дело под столом толкал его в бок, чтобы он не сильно увлекался.

Но Алевтина ловила каждое их слово и подперев одной рукой голову слушала о родном городе, где она провела детство.

Аркадий поинтересовался чем они занимаются по жизни?

Глеб вздохнул, сделал вид, что собирается с мыслями:

— Мы с Валерой занимаемся геологическими исследованиями полезных ископаемых. Ехали вот в командировку в Краснодар, оттуда нас должны были вертолётом доставить на базу, где нас ждали другие геологи, но…как видите не судьба.

— Так а что в милиции говорят? Как быть с документами?

— Пообещали сделать временные удостоверения личности, а вот с деньгами сложнее… Надо писать или звонить руководству, просить денег на дорогу, объяснять, что и как… а это всё время, мы и так получается людей других подводим тем, что вовремя не появились.

Алевтина с Аркадием переглянулись.

— А сколько вам надо…ну чтобы добраться до места?

Глеб задумался пытаясь вспомнить цены 79 года, но память ничего конкретного не выдала ему, слишком много времени прошло. Поэтому решил просто ответить:

— Да нам лишь бы до Краснодара доехать, а там нас встретят и руководство на обратную дорогу вышлет.

Алевтина ушла в комнату и через минуту принесла две красные десяти рублёвые купюры с изображением в профиль дедушки Ленина.

— Этого хватит я думаю?

Глебу даже стало неловко брать деньги, но без них сейчас было никак.

— Алечка спасибо огромное, мы как получим командировочные я тебе сразу телеграфом их верну. Вы нас выручили, даже не представляете насколько.— Он не удержался и обняв чмокнул её в щёку.

— Да ладно, свои люди…сочтёмся.— Алевтина смутилась и даже чуть покраснела.

— Так, а что с документами, когда будут готовы временные?— Спросил Аркадий наливая себе ещё чая.

Глеб переглянулись с Валерой.

— Так это, сказали вроде завтра подойти к ним в отделение, а поезд по моему в обед должен быть проходящий.

— Ну и замечательно! Отдохнёте, как раз, сил наберётесь перед дальней дорогой… — Алевтина снова засуетилась. Я вам сейчас по чистому полотенчику дам, помоетесь, вещички потом ваши простираю и до завтра они высохнут.

Глеб с Валерой не стали возражать.. Впервые за день они почувствовали хоть какую-то человеческую теплоту.

После еды и горячего чая их действительно разморило, усталость последних суток навалилась со всей силой.

— Аркаша, постели им на диване в комнате, — распорядилась Алевтина. — Пусть хоть выспятся по-человечески.

Он быстро поднялся и пошёл доставать из шкафа старое одеяло и подушки.

Глеб с Валерой по очереди обмылись в старой местами отбитой эмалью ванне. Уже растягиваясь на скрипучем диване, почувствовали, что глаза слипаются. Но сон не спешил приходить: в голове у обоих крутились мысли — как же так вышло, что они оказались здесь, без малейшего шанса доказать хоть кому-то правду? И главное — как теперь жить, если впереди целая неизвестность?

Из соседней комнаты донёсся тихий детский смех — маленькая Люда, вероятно, рассказывала что-то матери. Сердце Глеба сжалось. Он понимал, что должен держать себя в руках, ведь для него она ещё станет той самой— любимой и неповторимой женщиной, Но сейчас… сейчас перед ним всего лишь ребёнок, и от этого было особенно странно и больно.

— Слышь, Глеб, — прошептал с дивана Валера, повернувшись к нему боком, — а если нас тут навсегда оставят? Если обратно дороги нет?

Глеб молчал несколько секунд, потом так же шёпотом ответил:

— Значит, будем искать. Не верю я, что это всё просто так. Должна быть причина.

— А если нет?

— Тогда будем жить… — тихо сказал Глеб, хотя сам в это не верил до конца.

На кухне часы пробили полдень.

Глеб, наконец, закрыл глаза. Перед тем как провалиться в сон, он поймал себя на мысли, что впервые за последние сутки рядом есть люди, готовые им помочь, пусть и по неведению. Это давало надежду.

А завтра… завтра придётся снова придумывать легенды, снова врать и изворачиваться, чтобы не выдать себя.

И чем дольше он об этом думал, тем яснее становилось: они действительно чужие здесь…среди своих.

Их разбудил около 16-00 утробный звук работающей стиральной машинки. Глеб уже и забыл, как его мать стирала в такой же круглой формы— простая в эксплуатации и надёжная, как автомат Калашникова. Они выглянули в коридор, где работало это советское чудо инженерной мысли, рядом с ней стояла Алевтина ловко протаскивая уже постиранное бельё сквозь два резиновых валика укреплённых на основании машинки, для отжатия лишней воды с него. Ловко крутя одной рукой ручкой, другой тянула уже отжатое бельё.

Увидев заспанные лица друзей широко улыбнулась:

— Я наверное вас разбудила? Извините, надо было ваши и кое-какие свои вещи постирать. Вон на стуле пока оденьте Аркашины, они не новые, но все чистые.

Глеб с Валерой поблагодарив, переоделись в чужую одежду и сразу возникло ощущение ирреальности происходящего. Маленькая Люда скакала тут же с озорством и любопытством рассматривая новых людей. И тут Глеб спохватился, что они с Валеркой напрочь перед стиркой забыли достать всё из карманов. Но Алевтина словно прочитав их мысли кивком головы указала на комод:

— Там ваши вещички все сложены, вы уж извините, я перед стиркой всегда карманы проверяю, чтобы ничего не было, а вам сказать сразу забыла, а когда вспомнила вы уже спали, не схотела вас будить.

Они на ватных ногах приблизились к комоду на котором в двух аккуратных кучках лежали их вещи из карманов: связка ключей, начатые пачки сигарет “Camel”, пластиковые, одноразовые зажигалки, два сенсорных мобильных телефона. Быстро рассовав всё это по карманам они словно нашкодившие пацаны желая задобрить строгую мать, спросили не могут ли они чем-то помочь Алевтине по хозяйству? Та замахала руками и ответила, что и сама справится. Предложила сходить, если хотят с Аркадием в магазин, купить хлеба и что-нибудь к столу на вечер. Предложение было встречено с энтузиазмом, они втроём вышли из дома и пошли в сторону гастронома.

Аркадий достал пачку “Беломора”, Глеб и Валерий предложили ему свои, но тот отмахнулся, сказав что не накуривается с фильтром, для него они слишком слабые.

Минут пять шли молча курили, каждый думая о своём.

Окружающая их сейчас среда мало чем отличалась от того, что они видели у себя в будущем. Те же частные дома с невысокой деревянной изгородью, те же деревья и та же трава, только кажется зеленее, а деревья выше…прямо, как в детстве.

На пути попалась скамейка и Аркадий предложил присесть на неё. Видно было, что он немного нервничает и не знает, как начать разговор, прикурил от недокуренной папиросы новую и сделав две жадные затяжки наконец выдал:

— Мужики, прошу не понять меня неправильно, но мне неприятности дома не нужны.

Глеб с Валерой насторожились ещё не понимая в какую сторону он клонит.

— Алевтина вам сказала уже, что без вашего ведома вещички у вас из карманов извлекла для стирки, так вот говорит две диковинные вещи у вас увидела похожие на какие-то аппараты, плюс на вас шмотки сплошь заграничные, явно у барыг в городе на рынке купленные, обувь опять таки ненашенская и сигареты курите американские… Вообщем нас с Алевтиной одолели сомнения, кто вы такие? Действительно ли родственники ейные или какие-то проходимцы?

Глеб с Валерой переглянулись — каждый понимал, что малейшее неверное слово способно всё испортить.

— Мужики, ещё раз прошу меня не понять неправильно— продолжил Аркадий, сбивая пепел с “Беломора”, — времена сейчас такие... непонятные. Люди кругом разные шастают: кто торгует, кто барыжит, кто ворует. А у меня семья, ребёнок. Так что поймите правильно, я должен знать, кто у меня в доме.

Глеб медленно кивнул:

— Да всё верно, Аркадий, правильно делаешь. Мы бы на твоём месте тоже насторожились. Но посуди сам, будь мы какие-то лихие люди, с какого перепугу решили именно к вам податься? Да и потом я ведь рассказал всё, что знал про наши родственные отношения с Алевтиной, откуда бы посторонний человек мог знать об этом?

А насчёт тех штук…( он извлёк из кармана свой мобильный телефон не включая его)— это брат такая штука…её наши учёные изобрели, помогает нам геологам находить залежи с полезными ископаемыми. Я включаю его, загорается экран и словно рентгеновскими лучами он просвечивает почву и сообщает на какой глубине залегают те или иные ископаемые. Это новая секретная разработка наших академиков, ни у кого в мире ещё такой штуки нет, как у нас. А насчёт одежды… Ну ты ведь мужик я думаю и сам не глупый, если мы хорошо зарабатываем, то почему бы себе не прикупить пусть даже у барыг заграничные тряпки? В молодости не было возможности купить, так хоть сейчас походим.

Валера отворачивался в сторону, чтобы не заржать в голос от ахинеи, что сейчас втирал Глеб Аркадию, стараясь при этом сохранить на лице максимально серьёзное выражение. Но главное, что тот реально поверил в эту басню и его настороженность враз сменилась на доверие. Правда он перед этим долго вглядывался в их лица, будто пытаясь по мельчайшим мимическим признакам выловить ложь, но потом всё же выдохнул, отбросил окурок и махнул рукой:

— Ладно, бог с вами. Ну теперь то всё ясно… А то моя Алевтина начала меня стращать, мол проверь точно ли они с Рязани? Что за штуки у них с собой такие? Почему так одеты? Пошли, а то Алевтина там, поди, ужин готовит, а мы сидим как дураки.

Они дошли до местного гастронома, по дороге обменялись парой дежурных фраз о погоде и дорогах, потом купили буханку белого “кирпичика”, три бутылки “Жигулёвского” и кусок вареной колбасы. Продавщица, тётка лет сорока пяти с накрашенными губами, подозрительно посмотрела на Глеба с Валерой, но Аркадий сказал, что это “свои, с юга приехали”, и та сразу смягчилась.

Возвращались, уже немного расслабленные, но каждый держал в голове свою роль. Глеб — как бы весельчак и балагур, Валера — сдержанный, рассудительный. Аркадий всё равно ещё поглядывал на них искоса, будто не мог решить, доверять или нет.

К вечеру в доме запахло картошкой с луком, тушёной капустой и чем-то мясным. На столе уже стояли тарелки, стопки, хлеб, миска с домашними солёными огурцами, маринованными грибами. Маленькая Люда играла на полу, Алевтина поправляла скатерть.

— Ну что, мужики, по чуть-чуть? — предложил Аркадий, ставя бутылку на середину стола.

— По чуть-чуть можно, — согласился Валера, — чтобы спалось крепче.

— Подождите, сейчас соседи в гости зайти обещали, мы с ними дружим семьями.— Заявила Алевтина направляясь к входной двери в какую тихонько постучали.

На пороге стояла молодая пара, мужчина и девушка возрастом примерно, как Алевтина с Аркадием, у их ног нетерпеливо переминалась с ноги на ногу девчушка лет 7, какая с интересом смотрела на новых людей.

— Нина, бери Люду и идите в комнату играться,— скомандовала Алевтина подталкивая девочку. Та зайдя в комнату поздоровались чуть смущённо со всеми и взяв Люду за руку с весёлым визгом убежали в соседнюю комнату.

Соседи тем временем присели тоже за стол, им налили стопки и они чокнулись за знакомство. Сначала ели молча, только ложки звенели да радио тихо играло в углу — передавал “Маяк”. Потом разговор как-то сам собой пошёл.

Они представились, как Лариса и Геннадий Шестопаловы, рассказали, что приехали сюда по распределению после института, их совхоз определил жить в этом доме, вскоре у них родилась дочка, какую назвали Ниной.

Валера во все глаза глядел на них едва сдерживая восклицания от того, что видит сейчас ещё живых родителей своей будущей жены Нины. Глеб качнул головой, когда тоже догадался, кто перед ними и взглядом дал понять, что нельзя ничего им рассказывать о их будущем.

Тем временем спустя время после выпитого спиртного, все немного разомлели и разговоры сами потекли обо всём, и ни о чём. Аркадий например вспоминал службу в стройбате, рассказывал, как их гоняли на холоде под Свердловском, как потом работал на кирпичном заводе. Глеб поддерживал беседу, осторожно расспрашивая про жизнь, цены, как живут люди в посёлке, чтобы лучше понимать, как себя вести в дальнейшем. Валера же больше слушал, иногда отпускал шутки — добродушные, без задней мысли и не мог оторвать взгляд, когда в комнату вбегала Нина с Людой весело смеясь для того, чтобы выпросить у взрослых печенья или конфет, и снова убежать в комнату.

— А у вас, значит, в Краснодаре, тепло, небось? — спросила Лариса, накладывая себе в тарелку соленья.

— Да, — кивнул Глеб, — жара, пыль, всё цветёт раньше, чем у вас. Там персики, абрикосы… красота.

— Вот бы хоть раз туда, — мечтательно вздохнула она. — А у нас всё одно и то же: завод, очередь, детский сад, да огород.

Постепенно напряжение спало. Аркадий, видно, уже хорошо поддал, глаза его стали мягче. Он хлопнул Глеба по плечу:

— Знаешь, я думал сначала, что вы какие-то мутные типы. А теперь вижу — нормальные мужики. Даже обидно стало, что плохо подумал.

Глеб улыбнулся:

— Да мы и не обижаемся. Сами бы насторожились.

— Вот и славно, — сказал Аркадий, — а то живём в такое время: не доверяешь — плохо, доверишься — ещё хуже.

После ужина все вышли на крыльцо, дышать свежим воздухом. Люда набегавшись уснула на руках у матери, Нина ушла с Ларисой и Толиком домой, а мужчины сидели, докуривая последнюю сигарету. Лёгкий вечерний ветер колыхал занавеску на окне, где ещё горел тусклый свет.

Аркадий зевнул и сказал:

— Ладно, пойду я спать, завтра рано вставать. А вы как — на поезде завтра?

— Да, утром, в отделение, а как получим документы так сразу и в Краснодар, как договаривались.— Ответил Глеб.

— Ну, если что, я вас до станции провожу.

— Не стоит Аркаш, мы сами потихоньку. Вы с Алевтиной и так для нас много сделали, так что теперь мы уже сами.

Он пожал им руки, добродушно, по-домашнему, но в его взгляде Глеб всё-таки уловил что-то — не то остаток подозрения, не то тревогу, которую тот не решился озвучить.

Когда в доме всё стихло, Глеб долго лежал на кровати, глядя в потолок. Валера уже посапывал рядом. За стеной тихо шелестела вода в трубах, а где-то вдали глухо гудел тепловоз.

И в этой тишине вдруг ясно почувствовалось — мир вокруг будто чуть сдвинулся, стал плотнее, ощутимее, чем когда-либо прежде.

Утро выдалось тихим, туманным. Низкое солнце только пробивалось сквозь редкие облака, окрашивая всё вокруг в блекло-жёлтый оттенок. Воздух был прохладен, с запахом мокрой земли и свежевыстиранного белья, что колыхалось на верёвке за домом.

Глеб поднялся первым — в комнате стояла та самая сонная тишина, какая бывает только в деревенских домах, когда часы на стене тикают чуть громче, чем нужно. Валера лежал, отвернувшись к стене, не спеша открывать глаза, будто не хотел просыпаться в этом чужом времени, где всё казалось не ихним.

— Вставай, — тихо сказал Глеб, — пора собираться.

Валера нехотя повернулся, приподнялся на локте, потер глаза.

— Уже?

— Ага. Скажем, что идём в отделение, а там — сразу на вокзал. Чем раньше уедем — тем лучше.

Они молча оделись. На стуле, аккуратно лежала их чистая, выглаженная одежда — Алевтина постаралась.

Она сама уже хлопотала у плиты на кухне. Видно было — не выспалась, но улыбнулась:

— Ну что, собрались? Документы получать будете?

— Да, — ответил Глеб, — нам сказали утром подойти, может, повезёт, успеем оформить всё за день.

Она кивнула, поставила на стол чашки, тарелку со сливочным маслом, варенье, нарезанный хлеб.

— Хоть поешьте в дорогу.

— Спасибо тебе, Алевтина, — сказал Валера, стараясь не встречаться с ней взглядом. — А Глеб с удивлением для себя отметил, что в молодости тёща всё же не была такой стервой, как станет после.

Появился заспанный Аркадий, зевая и поправляя рубашку. На лице его отражалась смесь облегчения и грусти — видимо, он в некоторой степени был рад их скорому отъезду.

— Ну что, мужики, я вас всё-таки провожу, — сказал он.

— Не стоит, — мягко возразил Глеб. — Мы сами. С утра, да по делам — не будем отрывать тебя от работы.

Аркадий пожал плечами, но не стал спорить. Зашнуровывая ботинки, буркнул:

— Ладно. Смотрите только, чтоб всё у вас получилось.

На прощание Алевтина сунула им в руки бумажный свёрток:

— Тут хлеб, варёные яйца и пару огурцов. Дорога — дело непредсказуемое.

— Спасибо, — Глеб взял свёрток, чувствуя, как что-то внутри сжимается.

Маленькая Люда выбежала на крыльцо, держась за подол матери.

— Дяди, вы ещё приедете? — спросила она, глядя снизу вверх своими ясными глазами.

— Приедем…обязательно приедем.— Соврал Глеб, погладив девочку по голове, подавив в себе желание обнять и поцеловать эту маленькую копию его Люды.— Только сначала дела все уладим.

Они шагнули за калитку. Доски скрипнули, и за спиной сразу стало тише — будто дом, закрывшийся за ними, отрезал их от другой жизни.

Дорога к станции шла через поле и небольшой овраг, по которому журчал ручей и в какой они накануне упали, когда пытались избежать столкновения с машиной. Трава ещё блестела от росы, воздух был влажным и пах осенью. Глеб шёл впереди, держа руки в карманах, Валера молчал, задумчиво глядя под ноги.

— Слушай, — вдруг сказал Глеб, а вот это место. Мы с тобой упали здесь…точно вот и железка из земли торчит об какую споткнулись. Может, если снова попробуем упасть, вдруг вернёмся назад?

Валера согласился, они вдвоём сымитировали падение с трассы в овражек с перецепом через железяку, но обстановка вокруг них никак не менялась, как не поменялась и после шести попыток с разными подходами.

Наконец плюнув они молча побрели на станцию.

— Слушай, а как тебе твоя Нинка?—Желая поговорить спросил Глеб.

— Не напоминай, — глухо ответил Валера. — Я всю ночь думал об ней. Хотел даже пойти к ним ночью, сказать хоть что-то… но ведь нельзя. Ни слова нельзя.

— Да и толку, — вздохнул Глеб. — Им сейчас всё равно не понять. А ты представь — если бы кто-то к тебе пришёл и начал такое нести?

— Да знаю я… — Валера запустил руку в карман, достал помятый “Camel”, но потом сунул обратно. — Вот только как теперь это из головы выкинуть?

Они шли дальше, пока впереди не показался железнодорожный переезд. На будке у шлагбаума дремал дежурный, рядом стоял трактор “Беларусь”, пахнущий соляркой.

Вокзальчик оказался крошечным — деревянное здание с выцветшей вывеской “КАССА” и облупившейся синей краской. Внутри — пара лавок, расписание на стене и бабка в очках за стеклом.

Глеб подошёл первым:

— До Москвы два билета, пожалуйста.

Кассирша подняла взгляд, смерила его прищуром.

— Паспорт-то есть?

— В отделении оставили, — не моргнув ответил он. — С утра туда ходили, но сказали потом забрать. Нам только добраться надо.

Она что-то проворчала, шурша бланками.

— Без паспорта билет не положено… Но если без купе, в общий, может, и продам.

— Нам и в общий, — поспешил согласиться Глеб, доставая красный червонец.

Бабка долго разглядывала деньги на свет, потом отсчитала сдачу и протянула им два серых билета.

На перроне почти никого не было. Несколько женщин с сумками сидели на скамейке, рядом мальчишка в коротких штанах крутил обломок ветки. Поезд должен был быть через полчаса.

Глеб присел, уставившись на рельсы, уходящие в даль.

— Ну вот, брат, — тихо сказал он. — Дорога в новую жизнь.

— Или в тупик, — буркнул Валера. — Мы даже не знаем, куда нас дальше занесёт. В Москве нас кто ждать будет? У нас ни паспортов, ни прописки, ни работы, ни денег.

— Зато голова есть, — усмехнулся Глеб. — Разберёмся. В большом городе людей много, затеряться проще. Главное — держаться вместе.

— За то хоть время теперь настоящее, — сказал он. — Без цифр, без интернета. Только солнце и тень.

Гудок тепловоза раздался неожиданно громко, заставив их подняться. Из-за поворота показались первые вагоны — старые, выкрашенные в зелёный, с запотевшими окнами.

Когда поезд остановился, они шагнули к двери, не оглядываясь. Только на мгновение Глеб всё-таки повернул голову — туда, где за полями, за туманом, остался тот дом.

Поезд дёрнулся, заскрипели колёса. Они тронулись в путь — туда, где впереди их ждала Москва, холодная, шумная, и, возможно, единственный шанс начать сейчас всё сначала.

Москва образца 1979 года — был городом контрастов: торжественные своды метро и грязные задворки дворов; праздничные олимпийские плакаты и ленточные очереди у гастрономов; хрусткий майский воздух и тяжёлая, вязкая суета жизни. Для Глеба и Валеры это одновременно испытание и шанс: при правильной осторожности, рассудительности и способности быстро приспосабливаться они могут найти путь к минимальной безопасности — ночлег, еда, первые деньги — и только затем — куда более сложную задачу: влиться в бюрократическую сеть, получить документы и, возможно, найти тех, кто поможет вернуться или начать новую здесь жизнь.

Накрапывал мелкий противный дождик и они вместе с другими пассажирами поспешили укрыться в здании вокзала. Вокруг них кипела жизнь, люди с сумками и чемоданами спешили каждый по своим делам кидая на Глеба с Валерием мимолётные взгляды. После практически бессонной ночной поездки в общем вагоне, они оба чувствовали себя не лучшим образом. Хотелось поесть и хотя бы пару часов поспать. Прошлись по вокзалу ориентируясь на запах свежей выпечки и вышли к местному буфету. К прилавку вела длинная очередь таких же страждущих, как они поесть. Пришлось вставать вместе со всеми и терпеливо отстоять пятнадцать минут, пока не оказались перед дородной тёткой в белом халате и накрахмаленном белом колпаке какая выжидательно смотрела на них в ожидании заказа. На прилавке перед ней лежали завёрнутые в промасленную бумагу пирожки, сосиски в тесте и булочки с ценниками, стеклянные бутылки с “Байкалом”, “Тархуном”, “Колокольчик”, “Саяны”; Пиво “Жигулёвское”, “Московское”, “Бархатное”, “Рижское”; кефир и молоко в треугольных пакетах, бутерброды с колбасой завёрнутые в плёнку; под стеклом витрины одиноко лежали тощие копчёные куры-гриль. Они взяли по бутылке “Байкала”, штук шесть пирогов и сосисок в тесте и по стакану кофе с молоком.

Приткнувшись за свободным стоячим столиком с жадностью набросились на еду.

— Господи, как же детство то напоминает…— С набитым ртом произнёс Валера с любовью рассматривая свой пирожок.— Вот так и с родителями помню кушали в таких буфетах, когда на юга ездили.

— Да, этот вкус точно ни с чем не спутаешь… И цена! Мы с тобой потратили на всё около пары рублей всего, а ещё тут в городе должны быть общественные столовые, где на рубль можно наесться от пуза. Нам с тобой дали целых 20 рублей, по этим ценам вполне вдвоём можно прожить минимум пару-тройку недель, если не шиковать.

— А что будем делать, когда деньги закончатся?

— Об этом надо думать уже сейчас. Кроме денег, у нас нет советских паспортов, прописки и вообще мы по сути сейчас бомжи. Но если удастся немного обжиться тут, то можно и документы сделать со временем местные.

— И где мы без документов сейчас сможем денег заработать?— Валера доел свой третий пирожок и довольный отодвинул от себя пустой стеклянный стакан из под кофе.

— Есть у меня одна мыслишка. Батя мой покойный рассказывал, когда ещё будучи зелёным пацаном приехал в Москву из села поступать в институт, то встала та же дилемма: где взять деньги на жизнь? Оказалось заработать их в это время можно разными способами, главное не ленится. — Глеб доев свою порцию поманил Валеру за собой, чтобы зря не занимать стол. — Например здесь на вокзале можно наняться грузчиками по разгрузке вагонов. Заработать много конечно не выйдет, но я слышал, если ты вливаешься в бригаду, то тебе временно могут даже предоставить жильё там же в районе вокзала.

— Староват я для грузчика,— вздохнул Валера облокотившись руками на мраморный парапет балюстрады.

— А что делать? Разгрузим пару вагонов, получим деньгу, а там видно будет.

— Глеб, я не смогу работать сейчас грузчиком. У меня спина уже не та, что была в молодости. Поэтому мы заработаем не деньгу, а геморрой на свои жопы. Ты тоже не Геркулес и большие нагрузки не потянешь, свалишься.

— Хорошо, допускаю, что это действительно для нас будет тяжело, но повторюсь нам нужно выжить, как-то. Хотя бы пару-тройку дней здесь перетрёмся, с местными аборигенами пообщаемся глядишь, кто-то посоветует, что дельное.

— Ладно, уговорил. Но боюсь мы с тобой столько не вытянем.

Глеб похлопал товарища по плечу и увлёк его вглубь вокзала, а оттуда прямо на перрон, на котором примостились четверо мужиков неопределённого возраста в мятой униформе с белыми фартуками и фуражках с надписью “Грузчик”, перед ними были четырёхколёсные тележки выкрашенные в синий цвет, на борту которой через трафарет были набиты расценки перевозки багажа пассажиров: “1 место—30 коп.”

Глеб подошёл к ближайшему из них и попросил прикурить сигарету.

— А что отец, где у вас тут можно подзаработать денег, я имею ввиду вагоны разгрузить-погрузить например?!

— А я почём знаю? — Буркнул грузчик искоса рассматривая модный прикид Глеба. — Ты не похож на человека какой в деньгах нуждается.

— Да, вот появилась … Давай, ты мне расскажешь, куда нам обратиться, а я тебя за это импортными сигаретами угощу.— Глеб извлёк из кармана пачку “Camel”, в какой оставалось всего три сигареты.

Искушение было велико и тот без всякого рассказал им куда надо подойти, найти там бригадира грузчиков Нефедова, он занимается распределением людей по местам.

Дождь уже перестал, но серая морось, оставшаяся в воздухе, делала всё вокруг чуть грязнее, чем оно было. Перрон дышал холодом и углём. Где-то по соседству стучали молотки, железо визжало, гудел маневровый тепловоз.

Узнав нужное направление, перешли через несколько путей, лавируя между вагонными сцепками, пока не вышли к длинному складу с потемневшей от времени надписью: “Грузовая площадка №3”.

У ворот стояла компания мужиков — кто в ватниках, кто в тельняшках, кто просто в старых рубашках навыпуск. Некоторые курили, другие, сидя прямо на мешках трепались о чём-то. Морды — сплошь бывалые: у одного перебитый нос, у другого ухо надорвано, третий с блатной наколкой “Не забуду мать родную” на предплечье.

— Эй, мужики, где тут Нефедов? — громко спросил Глеб, стараясь, чтобы голос звучал уверенно, по-рабочему.

Один, в ватнике и фуражке с оторванным козырьком, кивнул на невысокого лысоватого мужчину с щетиной, что стоял чуть в стороне с большой красной папкой под мышкой и о чём-то разговаривал с женщиной в спецовке строителя.

— Вон он, бригадир.

Глеб подошёл.

— Здравствуйте, товарищ, нам бы с напарником подзаработать немного. Вагоны разгружать умеем. Работа любая подойдёт.

Женщина кинула на них быстрый взгляд и ушла, бригадир смерил их взглядом — от обуви до волос.

— Умеете, значит… — протянул он недоверчиво. — А паспорта при себе? Прописка?

Глеб заранее приготовился:

— Да мы только с поезда, из-под Тулы. Документы у жены в сумке, она с детьми дальше поехала, а мы остались — денег на дорогу не хватило. Надо немного подработать.

Нефедов недоверчиво хмыкнул.

— Из-под Тулы… значит. Хм. Ладно, бывает. Работа сейчас есть. Соль и сахар. Вагоны под номером 712 и 84 — разгрузить до конца смены. По четыре человека на вагон. Платим рубль шестьдесят за тонну. Справитесь — получите. Если увижу, что филоните или выпиваете сразу предупреждаю никаких денег не получите.

Глеб кивнул:

— Не волнуйтесь, с этим проблем не будет. Справимся. А деньги когда?

— Вечером, после пересменки. Вон в конторке отметитесь, я скажу кладовщику.

— И ещё, нам бы переодеться в какую-то старую одёжку…

Работа началась через десять минут. Им выдали старую уже поношенную спецовку и рукавицы. Вагон стоял раскрытый, а в нём — до самого потолка — серые мешки, пахнущие солью и пылью. Дышать было тяжело: соляная крошка липла к лицу, щипала глаза. Мужики с опытных бригад двигались быстро и слаженно, кто-то подавал мешки, кто-то укладывал на поддоны. Новички, вроде Глеба с Валерой, больше путались под ногами.

— Эй, аккуратней, не бросай! — крикнул высокий, бородатый мужик с татуировкой “СССР” на пальцах. — Тут соль, а не дрова!

Валера отмахнулся, тяжело опуская очередной мешок.

— Да чтоб тебя… — выдохнул он, утирая пот со лба. — Чувствую, завтра позвоночник мне спасибо не скажет.

— Держись, Валер, — подбодрил Глеб, перехватывая другой мешок. — Главное — день простоять, да ночь продержаться.

Среди грузчиков царила своя атмосфера: грубые шутки, матерки, звон бутылок где-то за ящиками, песни под нос.

Один, с квадратной челюстью и в кожанке, подошёл ближе и прищурился на их новые руки — без мозолей, когда был объявлен небольшой перекур.

— Слышь, интеллигенты, а вы точно не шпионы? — ухмыльнулся он. — У нас тут свои порядки. Новенькие обычно “вход платят”.

Глеб не понял.

— Вход? Какой?

— Да сигареткой, чем ещё, — вмешался другой, добродушнее. — Угостите.

Валера вытряхнул из пачки несколько сигарет “Camel”, внутри оставались не больше трёх ещё.

— Вот, держите. Импорт. В магазинах таких не купишь.

Тот с ухмылкой взял сигарету, понюхал.

— М-да, пахнет заграницей. Ну, ладно. Работайте. Только не дохните раньше времени.

К вечеру они едва стояли на ногах. Руки дрожали, спины ломило, одежда пропиталась потом и солью. Зато два вагона были разгружены.

Нефедов, отмечая в журнале, бросил:

— Молодцы. Не ожидал. За два вагона получите шестьдесят четыре рубля на двоих. Завтра, если придёте, дам сахарный вагон, там полегче.

— Шестьдесят четыре... — пересчитал Валера. — По нашим временам — копейки, а тут, выходит, почти средняя зарплата за день.

— Так не каждый день по два вагона разгружаешь, — усмехнулся Глеб. — Но на первое время хватит.

— А ночлег где найти? — спросил Валера, вытирая лицо рукавом.

Нефедов кивнул на длинное одноэтажное здание в глубине двора.

— Там общежитие для временных. По тридцать копеек койка. Без паспорта можно, только не буяньте. Там и душ есть помыться.

Поздним вечером, когда они легли на жёсткие железные кровати под серыми одеялами, Глеб сказал:

— Вот видишь, не всё так плохо. Деньги есть, крыша над головой есть. Завтра решим, что дальше.

Валера тихо выдохнул, уставившись в потолок, где мерцала лампочка с мухами внутри:

— Если бы мне кто неделю назад сказал, что я снова в Москве, да ещё и в семьдесят девятом, да мешки таскаю… я бы покрутил у виска.

Глеб усмехнулся:

— А теперь крути хоть весь вечер — назад-то дороги нет. Пока не найдём способ вернуться, живём тут.

За окном шумел поезд, и на миг им обоим показалось, будто тот самый — их электричка — снова идёт по рельсам туда, где когда-то было их “завтра”…

Утро следующего дня было сродни похмелью. Всё тело жутко болело и ломило. С трудом немного расходившись они в ближайшем привокзальном буфете позавтракали и вернулись назад. Бригадир Нефедов уже распределял наряды.

— Ну что парни, как самочувствие?— С лёгкой улыбкой спросил он глядя на их страдальческие лица.

— Ничего, бывало и хуже…— Мрачно ответил Глеб закуривая сигарету.

— Ну так как? Возьмётесь ещё вагоны разгружать? Один будет с сахаром, второй с гречкой.

— Да, возьмёмся.— Валера накинул на себя спецовку.— Куда идти?

— Так, вагоны номер 19 и 32. По четыре человека на выгрузку. Оплата в конце смены.

И снова пыльные и душные деревянные вагоны в каких до потолка были сложены холщовые мешки с сахаром. При каждом движении они сыпались мелкими крупинками, какие липли к коже, к потным рукавам спецовки, к волосам. Казалось, будто весь мир стал липким и белым, словно они окунулись в гигантский мешок со сладостями.

Валера пыхтел, поднимая очередной мешок. Его лицо покраснело, глаза слезились от усталости.

— Глеб... я сейчас сдохну, — прохрипел он, вытирая пот грязным рукавом. — У меня руки не слушаются.

— Терпи, Валер. — Глеб перехватил свой мешок и подтолкнул товарища к вагонным дверям. — Осталось совсем немного, до конца смены дотянем — и всё, отдых. Деньги получим, тогда хоть по-человечески поедим и помоемся.

Сосед по разгрузке — коренастый мужик с густыми бровями и перекошенным ухом — ухмыльнулся:

— Не привыкайте. Тут никто долго не выдерживает. Сегодня вагоны, завтра стройка, потом рынок. Москва всех в порошок трёт.

Глеб не ответил. Он понимал — жаловаться нельзя. Любая слабость тут же сделает их чужими, а чужаков здесь не любили.

Мешки с гречкой хоть и были чуть легче в разгрузке чем сахар, но друзья уже едва волочили ноги от усталости, со стороны они были похожи на двух уставших роботов, какие вот-вот сломаются. В какой-то момент Глеба повело с мешком и он едва не упал при выходе из вагона, его успел подхватить под руку другой коренастый грузчик, с изрезанными морщинами лицом осипшим голосом назидательно произнёс:

— Давай, давай браток, держись. Волка ноги кормят.

Когда прозвучала наконец команда “Каанчай! Шабаш!”, солнце уже клонилось к закату…усталые и пропитанные потом Валера с Глебом , сняли свои спецовки и пошли сразу в душ. Выйдя из него и растираясь тряпками вместо полотенец, зашли в барак, но у входа их будто током ударило.

На табурете возле кроватей, где утром лежали их вещи — джинсы, рубашки, кроссовки, — теперь зияла пустота.

— Эй!.. — Валера растерянно оглянулся, потом шагнул к ближайшему мужику. — Здесь наши вещи лежали! Кто-то забрал!

Мужик пожал плечами, затягиваясь “Примой”.

— Тут каждый сам за себя. Надо было прятать, если дорого.

Глеб подошёл к бригадиру.

— Товарищ Нефедов, у нас украли одежду. Всё, что было. Может, кто видел?

Тот тяжело вздохнул, уставившись в ведомость.

— Я тебе кто, милиция? У нас тут не детсад. Вон, видишь — пол дворца людей. Кто угодно мог стянуть. Надо было под замок или в подсобку, я ж не нянька.

— Но мы думали здесь не воруют и вы ничего не говорили об этом— угрюмо сказал Глеб.

— Послушай, ты что вчера на свет народился? Тут не институт благородных девиц и не интеллигенты работают, публика разношерстная и я не обязан следить за ними— моя обязанность, чтобы вагоны вовремя были разгружены, а остальное меня не касается. Если желаете, можете заявление в милицию написать, но там надо будет паспорта свои предъявить…— Он издевательски хмыкнул.— За вещичками дорогими следить надо было, а теперь…разбирайтесь сами. Только постарайтесь обойтись без мордобоя, у меня здесь не колония, вдруг чего вызову ментов и они всех заберут без разбору.

Глеб с Валерой обошли почти всех. Кто-то смеялся им в лицо, кто-то отмахивался, кто-то делал вид, что не слышит. Один из старых грузчиков, с наколкой на пальцах, грубо повторил им слова Нефёдова:

— Не стоило светить таким тряпьём здесь. Тут за джинсы удавятся, сами должны понимать.

— И что теперь? — тихо спросил Валера, когда они вышли во двор. — Мы же теперь, как два пугала, в этой робе.

— Значит, будем думать, — ответил Глеб. — Сейчас главное — не нарываться. Деньги получили? Хорошо я хоть вчерашнюю нашу выручку с собой в спецухе таскал, а иначе и их бы суки умыкнули.

Валера показал на скомканные купюры — шестьдесят рублей, плюс вчерашние и те что дала нам с собой Алевтина, итого 130 рублей с мелочью.

— Неплохо…очень неплохо. Мы Валерка с тобой сейчас богачи!

— Богачи! Но толку... без нормальной одежды нас даже в буфет не пустят, подумают, уголовники. И в магазин за покупкой одежды мы не сможем сходить.— Сплюнул на землю Валера.

Они дошли до вокзала под моросящим дождём. Москвичи в плащах спешили мимо, кидая на них настороженные взгляды. У входа в зал ожидания скучающе курил милиционер, и Глеб сразу понял — в спецовке они слишком выделяются.

— Не вариант, — сказал он, отводя Валеру в сторону. — Если увидят, спросят документы. А документов нет.

— И что, в кустах ночевать?

— Нет. Надо найти одежду. Любую. Хоть в комиссионке, хоть... — Глеб осёкся, посмотрел по сторонам и понизил голос. — Хоть тихо “одолжить” у кого-нибудь.

— То есть украсть? — Валера нахмурился.

— Не красть. Занять, чтобы не валяться на скамейке здесь под дождём. Вернём потом, если получится.

— Вернём, — хмыкнул Валера, — прямо в семьдесят девятый.

Они прошлись вдоль здания вокзала высматривая нельзя ли где-то разжиться хоть какой-то одеждой, но ничего подходящего не было. Они спустились в подземный переход, вместе с толпой пассажиров некоторое время двигались по коридору облицованному плиткой, дальше толпа разделялась на три направления: вход в метро, в зал ожидания и выход в город. Глеб уставился на светящийся плафон с надписью “Камера хранения” и чёрной стрелкой указывающей направление. Толкнув товарища кивком головы указал ему идти следом.

Камера хранения багажа представляла собой длинные ряды бронированных ячеек в каких можно было на время оставить свою поклажу.

Глеб встал у одной из колонн и сделал вид, что они тут на вокзале работают и сейчас с коллегой встали отдохнуть.

Сам вполголоса начал говорить Валере:

— Слушай, я понимаю, что мы поступаем не очень красиво, но у нас нет другого выхода. Короче, мой дядька в молодости имел судимость за кражи. Как-то помню он мне рассказал о необычном способе кражи из камеры хранения. Подробности расскажу после, наша задача сейчас выследить какого-то мужика с чемоданом какой будет его прятать туда, наша задача извлечь его и воспользоваться содержимым в своих целях. Я понимаю это выглядит мягко говоря не очень хорошо, но других вариантов я не вижу.

— Глеб, ты хочешь чтобы нас посадили за кражу чужого имущества в 1979 году?— Возмутился Валера.

— Я же говорю мы одолжим на время какие-то вещи, оставим денег в качестве компенсации, ну а что ты предлагаешь разгуливать в таком виде по Москве?

— Я не знаю… Но кража…Господи, как я дошёл до такого?

— Хорош нудеть, стой лучше на стрёме, а я проведу кое-какие процедуры.— Глеб скользнул по ряду ячеек и остановился возле нескольких открытых. Извлёк из кармана купленную утром пачку “Космоса”, оторвал у неё край, сложил пополам и аккуратно засунул в щель монетоприёмника, после чего резво вернулся назад к Валере.

— И? Что теперь?— Спросил тот.

— А теперь ждём того, кто будет соответствовать нашим ожиданиям.

Ждать пришлось достаточно долго. Люди подходили и уходили, забирали или загружали свои вещи, но в противоположных ячейках от нужной им. Чтобы не мозолить никому глаза они периодически ходили взад и вперёд изображая деловую активность людей какие тут работают.

Наконец спустя почти час удача улыбнулась им. Какой-то мужчина с небольшими чемоданами прошёлся вдоль рядов выбирая свободную ячейку. Остановился в аккурат возле той какую облюбовал до этого Глеб, загрузил внутрь чемоданы, набрал на внутренней стороне двери шифр и попытался кинуть в щель монетоприёмника 15 коп. оплаты, чтобы дверка закрылась. Но монета упрямо не хотела проваливаться из-за того, что Глеб забил её картоном. Мужчина чертыхаясь вытащил оба своих чемодана, подошёл к соседней ячейке, предварительно опустил 15 коп., убедившись, что монета упала он набрал вновь на дверке шифр и захлопнул её. Несколько раз для уверенности подёргал за ручку и удовлетворённый пошёл к выходу.

— Так, наш выход…— Пробормотал Глеб и первым пошёл к нужной дверке. Внимательно изучил внутреннюю сторону той какая не закрылась и только потом подошёл к соседней, где уверенно начал набирать шифр. Щёлк. Дверка открылась. Достав оттуда чемоданы, один сунув в руки опешившему Валере, другой держа сам они спешно прошли на выход.

Теперь, когда они шли по ночной улице, казалось, что стали невидимками. Толпа перестала оборачиваться. В тёмное время суток они теперь были своими — затерявшимися среди тысячи таких же, усталых, пропитанных потом и пылью людей.

Валера молчал долго, потом тихо сказал:

— Никогда бы не подумал, что доживу до того дня, когда буду чужие вещи воровать, чтобы выжить.

Глеб кивнул.

— Мы просто приспосабливаемся, Валер. Тут или ты — или тебя.

Они нашли пустую скамью в тёмном углу зала ожидания и устроились там, чтобы изучить содержимое чемоданов.

— Послушай, я так и не понял, как ты узнал шифр замка той ячейки?— Взволнованно спросил Валера с помощью монеты пытаясь вскрыть застёжки замков.

— Я же тебе говорил, дядька в прошлом промышлял кражами на вокзале и рассказал такую мульку, как они грабили камеры хранения. В одной ячейке забивали щель монетоприёмника, но клиент то не знает об этом, он кладёт вещи, на внутренней стороне двери набирает шифр замка и пытается закрыть её. Но монета не проваливается и дверка соответственно не закрывается. Он переходит к следующей и проделывает всё тоже самое. Человеческая психология так устроена, что нам лень делать, что-то по другому то, что мы сделали накануне, иными словами он набирает тот самый шифр, что и в предыдущий раз и со спокойной совестью закрывает дверку. Ну а мы видим нужную нам комбинацию на не закрывшейся двери и вводим её. Всё элементарное просто.

Замки чемоданов поддались. Первым они открыли потёртый чемодан цвета выгоревшего дермантина, с металлическими уголками. Внутри — аккуратно сложенные мужские вещи: рубашки, пара брюк, свитер, полотенце, несколько носков и помятый журнал “Огонёк”.

— Ну, не “диоровский”, конечно, гардероб, — хмыкнул Валера, — но уже лучше, чем наша соляная униформа.

— Главное — чтобы по размеру, — отозвался Глеб, доставая рубашку. — Всё остальное ерунда.

Валера надел светлые брюки и клетчатую рубашку — слегка великоваты, но не критично. Глеб выбрал серые брюки и серо-синий свитер.

— Почти джентльмены, — с ухмылкой произнёс Валера, — только бы не нарваться теперь на настоящего хозяина этих шмоток.

На дне чемодана лежали, зубная паста “Жемчуг”, зубная щётка, электробритва в футляре “Харьков” и больше ничего интересного.

Прежде чем застегнуть чемодан, положили внутрь десятирублёвую купюру в качестве компенсации и толкнул его ногой под лавку. Внутри второго лежали какие-то журналы и папки с машинописным текстом, словом ничего интересного. Его они оставили рядом с первым под скамейкой, решив вернуть их утром к камере хранения и положить обратно — без особых следов.

Ночью вокзал немного опустел. Свет стал тусклым, слышался только далёкий гул прибывающих составов.

Валера прикрыл глаза.

— Глеб, ты когда-нибудь думал, что выживание — это не героизм, а просто умение не сойти с ума?

— Думал, — ответил Глеб. — Ещё вчера. Когда таскал мешки и думал, что вот-вот сердце выскочит.

— А теперь?

— А теперь просто хочется дожить до завтра.

Утром их разбудил звонкий голос уборщицы:

— Эй, вы чего тут раскинулись, вокзал не гостиница! Ищите другое место, я полы мыть буду.

Они поднялись. Сейчас в своей новой одежде выглядели уже почти как обычные работяги — уставшие, но не вызывающие подозрений. Пройдя по подземному переходу, вышли к камере хранения, оглянувшись быстро затолкали оба чемодана назад в ячейку и быстрым шагом вышли на улицу. Москва шумела, гудела, пахла бензином и жареными пирожками.

— Ну что, Глеб, — сказал Валера, — теперь мы вроде как местные.

— Почти, — ответил тот. — Но нам нужна крыша. И, документы. Без них дальше не проживём.

— Где ж их взять?

— Разные пути бывают. Есть у меня мысль… но для начала — поедим нормально. А потом разузнаем, кто в Москве может помочь людям без бумаг.

Он глянул на часы на башне вокзала — стрелки показывали без пятнадцати восемь утра.

Утро выдалось тёплым, с лёгкой дымкой над крышами — такой погода бывает только в мае, когда город ещё не успел прогреться до летней духоты, но уже сбросил с себя зимнюю хмурость. Глеб и Валера, одетые в чужие вещи, шли по улице, держась чуть поодаль от вокзального суматошного потока.

— Надо найти жильё, — сказал Глеб, оглядываясь. — Хоть на пару дней, а лучше конечно бы на неделю- другую пока не найдём работу, где бы сразу общежитие дали. В барак возвращаться — себе дороже.

Валера кивнул.

— Ты как хочешь, но грузчиком я работать больше не смогу. У меня спину до сих пор ломит и все мышцы болят. Да и ночевать там, где тебя могут в любой момент ограбить— такое себе удовольствие.

Они перешли дорогу и оказались на импровизированном базарчике, здесь ушлые бабушки продавали гранёными стеклянными стаканами жареные семечки прямо из тканевых мешков, соленья, овощи и всякую всячину.

Они прошлись по рядам, попробовали на вкус семечек и солёных огурцов у разных продавцов, потом выбрали на вид прожжённую жизнью бабку в цветастом платке, купили у неё по стакану семечек и словно невзначай спросили:

— Слушай мамаш, мы приезжие, из под Тулы приехали, думаем где-то работу здесь себе поискать, но с документами пока вопрос решается, не подскажешь, где тут можно угол снять? По оплате не обидим.— Глеб словно невзначай достал пёструю пачку денег.

Бабка замерла и несколько секунд внимательно их рассматривала словно изучая.

— Да не из милиции мы…Не боись. Нам бы неделю-другую с товарищем перекантоваться пока работу с общагой сыщем.

— 25 рублей и можете жить хоть месяц.— Бабка сказала цифру и снова внимательно уставилась на них ожидая видимо их реакцию.

Глеб сделал вид, что задумался, потом медленно ответил:

— Двадцать пять — это ты загнула, говорю же нам на пару недель надо.

— Хоть пару, хоть три, я сдаю всё таки квартиру, а не комнату на месяц! Без прописки, без вопросов. Постельное — своё. Вода — на кухне. Туалет — на площадке. Горячая вода по графику.

А там живите сколько хотите. 25 рублей— меньше не уступлю, если не устраивает, ищите в другом месте.— Отрезала она с преувеличенным вниманием начав собирать горкой семечки в мешке.

Глеб коротко рассмеялся.

— Ладно, уговорила. Покажешь нам наши апартаменты?

Бабка шепнула, что-то своей соседке та согласно закивала головой, видно попросила приглядеть за товаром.

Они свернули с Ленинградского проспекта в боковую улочку, где стояли старые пятиэтажки с облупившейся штукатуркой и балконами, заставленными ящиками с рассадой. У подъезда одной из них сидела на деревянной скамейке пожилая женщина в вязаном платке, курила “Беломор” и читала “Известия”.

Взглянув коротко на них, она поздоровалась с бабкой, сложила газету пополам и вновь углубилась в чтение.

— Это тётя Глаша, наш управдом. Я ей плачу по пять рублей, чтобы она делала вид, что не знает будто я сдаю квартиру в наём. Поэтому просьба не шуметь, водку не пить, баб не водить— мне с милицией дело иметь неохота.— Пока шли по лестнице на третий этаж проинформировала их она.

Квартира была однокомнатная и довольно скромных размеров. Из мебели— кровать, тумбочка, шифоньер, пара стульев и зеркало в потускневшей раме. Кухня была совсем крохотной. Обеденный стол, двухконфорочная газовая плита с пузатым синим чайником на ней и рукомойник. Но главное чисто, сухо, стопка постельного белья, стеклянный графин с водой на тумбочке и пара гранённых стаканов рядом. Вот и весь интерьер. Валера прошёлся по комнате и копируя голос Сергея Юрского из фильма “Золотой телёнок” сокрушённо произнёс:

— Мда, это вам не Рио де Жанейро…

Бабка не поняла юмора и затараторила:

— Какое ещё Жанейро? Всё в хате имеется, что вам надо то ещё?

Глеб сдерживая смех протянул ей “четвертак” и провожая к двери произнёс:

— Всё нормально мамаш, это он шутит так. Спасибо за комнату.

Бабка схватила деньги, ловко сунула их себе куда-то за ворот платья в лифчик и отдав Глебу ключи от квартиры произнесла:

— Живите. Если, что надо будет, меня баба Нюра зовут, я днём семечки продаю, спросите, меня там все знают.

Они дождались, когда она уйдёт и следом вышли на улицу.

— А теперь, — Валера глубоко вдохнул, — по-настоящему позавтракаем. Или уже обед?

— Без разницы. Главное — не в буфете у вагонов.

Они нашли столовую неподалёку — двухэтажное здание с вывеской “Общественное питание” и большой стрелкой, указывающей на вход. Внутри пахло капустой, луком и жареной рыбой. Зал был просторный: деревянные столы со скатертями рассчитанные на четыре человека, деревянные стулья с широкими сиденьями. На стенах — плакаты: “Берегите хлеб!”, “Соблюдайте чистоту!” “У нас порядок такой: поел— убери за собой”, портрет Брежнева в золочёной раме и написанное от руки меню.

За стеклянной перегородкой на прилавке стояли подносы с блюдами: рассольник в глубоких тарелках, котлеты в подливе, гречка с тушёнкой, картошка с грибами, компот из сухофруктов в стеклянных стаканах. За стойкой кассы — женщина в белом халате и косынке, с лицом, будто выточенным из гранита.

Они набрали на поднос, всего на что глаз упал и подошли к ней.

— С вас два рубля, сорок восемь копеек,—сказала она без энтузиазма.

— Возьми три, без сдачи! — Глеб протянул ей деньги и пока она переваривала эту информацию, на пару с Валерой присели за свободный столик. Народу было ещё не сильно много, так что они сидели вдвоём.

На столе стоял традиционный столовский набор: солонка, перечница и маленькая ёмкость с горчицей. Даже салфетки присутствовали в пластиковом высоком стакане.

Они сидели у окна из которого открывался отличный вид на проспект. Валера первым делом выпил компот — тёплый, сладкий, с кусочками яблок и груш.

— Вот это да… — прошептал он. — Как в детстве. У бабушки такой же был.

— Да, давно это было…или может не давно? — Рассеянно ответил Глеб, откусывая от котлеты. Смотря с какой стороны смотреть на это.— Кстати, я хорошо помню из детства, здесь, говорят, в “Гастрономе №1” за “Рафаэлло” очередь с утра была.

— Да ладно тебе, какое нафиг “Рафаэлло” в 79-м? Ты чего?— Валера недоверчиво уставился на друга.

— Ну, "шоколадные конфеты в кокосовой стружке"-- Так они назывались, тогда. А потом буржуи в 90-х начали их заворачивать в бумажки, класть в красивые коробки, назвали “Рафаэлло” и продавали нам под видом заморского лакомства, потому что у нас своих уже не делали.

Они ели медленно, смакуя каждый кусок, будто это был не обед в советской столовой, а банкет в “Метрополе”. Вокруг шумели люди: рабочие обсуждали смену, студенты спорили по каким-то предметам, старушка в углу читала “Комсомольскую правду”, попивая чай из стакана в подстаканнике.

После еды они вышли на улицу и просто пошли — без цели, без карты, как два мальчишки, впервые попавшие в столицу.

Москва 1979 года встречала их запахом свежего асфальта, выхлопами машин, звоном трамваев на Садовом кольце. По тротуарам шли женщины в ярких платьях с цветочным принтом, многие мужчины — в галстуках и пиджаках, несмотря на тепло. У киоска “Союзпечать” стояла очередь за свежими журналами “Огонёк” и “Юность”. Из окон домов людей доносились записи песен советской эстрады от чего на душе становилось особенно тепло и спокойно. Они добрались до Красной площади. Знаменитый ГУМ бурлил словно человеческий муравейник и сейчас они ощущали себя частью этой толпы, хотя и были здесь чужими. Они прошли по брусчатке, глядя на Спасскую башню, на собор Василия Блаженного, на красный флаг над домом правительства, возле мавзолея с надписью “Ленин” стоял почётный караул. Валера вдруг засмеялся:

— Представляешь, мы стоим там, где в кино всегда снимают парады и демонстрации! А вокруг — просто люди. Живут, ходят, едят мороженое…

Они вышли к фонтану на площади 50 летия октября, где продавали из жестяных ящиков пломбир в вафельных стаканчиках. Они купили по одному. Мороженое было холодное, плотное, без лишних добавок — настоящее.

— Слушай, давай зайдём в метро? — предложил Валера.

Спустились на станцию "Проспект Маркса ”. Мрамор, бронзовые люстры, мозаики с счастливыми колхозниками и космонавтами. Эскалатор уходил вниз, как в недра будущего, глядя на своды с позолоченными панно изображающее радость жизни в советском союзе.

— Вот бы нам так жить, — тихо сказал Валера. — Не в бараке, не в чужой комнате… а вот так — под золотом и светом.

— А ты знаешь, мне и в бараке или чужой квартире нравится, я начинаю привыкать к этому миру, где прошло моё босоногое детство и …я не сильно расстроюсь, если нам так и не удастся вернуться назад…к себе…в будущее.

Валера хотел, что-то возразить, но потом махнул рукой.

Они вышли на “Пушкинской”, прошли по Тверской. Мимо витрин магазинов “Детский мир”, “ЦУМ”, “Берёзка”, где были выставлены забугорные товары с загадочными ценами в “чеках”. У киностудии “Мосфильма” толпились школьники — похоже снимали что-то для “Ералаша”. Где-то играл аккордеон, и пожилой мужчина пел “Подмосковные вечера”.

К вечеру они оказались в Парке Горького. Там катались на лодочках, играли в шахматы, танцевали под эстраду. Валера купил из бочки два стаканчика кваса — прохладный, с солодовым привкусом.

— Знаешь, — сказал он, глядя на закат над прудом, — я думал, Москва — это всё про работу, очередь и выживание. А она… красивая. Живая.

— Она такая, какой ты её сделаешь, — ответил Глеб. — Сегодня мы просто смотрели. Завтра — начнём строить.

Они вернулись в съёмную комнату, умылись и легли на кровать, чтобы не смущать друг-друга расположились “валетом”. За окном шумел вечерний город: гудели машины, где-то играл радиоузел, слышался смех с соседнего балкона.

Москва, огромная и равнодушная, в эту ночь будто пригрела их под своим крылом — хоть на час, хоть на одну ночь. Но этого было достаточно, чтобы поверить: всё будет у них хорошо.

Прошла неделя…

Они просыпались, каждое утро, под утреннюю гимнастику какую транслировала радиоточка на стене. Был в этом какой-то сакральный смысл, всё как, когда-то в детстве— и на душе становилось немного веселее. Хотя тоска периодически накатывала на обоих всё сильнее, когда начинали думать о детях и своих жёнах. Но оба понимали, что назад в будущее дороги похоже нет и надо волей-неволей пытаться налаживать жизнь здесь.

У себя во времени они оба уже забыли, когда последний раз делали зарядку, а здесь не сговариваясь вместе с радиоведущим пытались выполнять упражнения, правда ровно до того момента, как начинали задыхаться и тогда решив “что на сегодня хватит”, шли по очереди умываться, бриться и чистить зубы. Об одноразовых станках здесь понятно никто ещё даже и не слышал, поэтому пришлось покупать обычный металлический, разборной со сменными лезвиями и привыкать бриться им. Вместо пены для бритья купили помазок и сделав мыльную пену из мыла в стакане мазали этим лицо. По ощущениям конечно уступало привычному гелю или пене для бритья, но как известно на безрыбье и рак рыба, так что выбирать не приходилось. Приведя себя в порядок, кипятили воду в пузатом чайнике, заваривали дешёвый “Краснодарский” чай из пачки с изображением чайных плантаций, делали бутерброды с “докторской” колбасы и сливочного масла, садились за кухонный стол и завтракали. За окном уже были слышны звуки проезжающих автомашин, с балконов соседей доносился запах жареной картошки и кислых щей.

— Сегодня надо решать вопрос с документами, — сказал Глеб, отхлёбывая чай. — Без них — ни на работу, ни в общежитие. А без прописки — вообще никуда.

— Глеб, мы с тобой об этом каждое утро проговариваем, как мантру. А толку? Мы не можем просто заявиться в паспортный стол. Мы же не из этого времени. Нас в архивах нет. Ни в военкомате, ни в ЗАГСе…

— Значит, надо найти того, кто может помочь… нелегально. В 79-м такие люди были. Только их не афишировали.

— Ты имеешь в виду… “штамповщиков”?

— Именно. Только называли их по-другому: “мастера”, “знакомые у знакомых”, “блатные”.

Валера задумался.

— А где их искать?

— На рынке. На вокзале. В бильярдной. Да и хозяйка нашей квартиры возможно знает таких людей, главное подмазать кого надо.

Они оделись поаккуратнее — Валера надел рубашку с воротничком, Глеб — пиджак, купленный за 8 рублей на блошином рынке у Савёловского. На ногах — ботинки с подмётками, которые скрипели при ходьбе, как будто протестовали против советской реальности.

Первым делом они отправились в район “Беговой”, где, по слухам, рядом с трамвайным парком находилась бильярдная “Спутник” — место, куда захаживали не только любители игры, но и те, кто решал “вопросы без очереди”.

Здание бильярдной было приземистым, с потрескавшейся вывеской и запахом табака ещё у входа. Внутри — полумрак, звон шаров, тихий гул голосов и радио, играющее “Песню о друге” в исполнении Высоцкого. В узком коридоре пахнет лаком. За стеклянной дверью — полумрак и стук шаров. На стене пожелтевший плакат: “Бильярд — игра метких и спокойных!”

За стойкой сидел мужчина лет сорока, в рубашке с закатанными рукавами, периодически хищно улыбался, отсвечивая золотым зубом во рту. Он играл в “поддавки” с каким-то парнем в кепке. Глеб с Валерой прошлись промеж игроков с деланным интересом рассматривая, кто как играет. Наконец они выделили одного невзрачного мужичонку в шляпе и замызганном пиджаке, стоявшего у стенда с шарами натирающего конец биллиардного кия мелом.

— Извините уважаемый, кто здесь заведует игрой?

— А вон он на входе в шашки играет.— Мотнул тот головой в сторону стойки.

Они вдвоём подошли, как раз в тот момент, как мужчина с закатанными рукавами рубашки закончил партию и они расставляли фишки по новой.

Заметив двух человек вопросительно уставившихся на него он не глядя на них бросил:

— Чем могу?

— Нам бы… поговорить, — осторожно начал Глеб.

— Если покатать шары, 60 копеек час. — Он отвлёкся от игры и вытащил из под стойки им два кия, от которых пахло старым лаком и мелом.

Глеб сунул ему рубль и продвинувшись ближе заговорщески проговорил:

— Нам подсказали, что здесь с вами можно решить вопрос с оформлением документов.

— Каких документов?

— Нужно два удостоверения личности.

Мужчина кивком головы отправил погулять своего напарника в шашки и оглядел их с ног до головы.

— С чего вы решили, что здесь этим кто-то занимается?

— Ну так слухами земля полнится. Тем более мы ж не бесплатно, всё понимаем и готовы оплатить все расходы…— Валера придвинулся тоже поближе, играя между пальцами сложенной десяткой.

— Вы ошиблись наверное, здесь играют только в биллиард.

— Значит, наша информация неверна и придётся искать в другом месте…— Глеб изобразил расстройство на лице делая вид, что собираются уходить.

— Эй, погодите. Вы ведь пришли отдохнуть…расслабиться. Пройдите за пятый стол, я к вам подойду.

Они нашли стол с номером 5, где по центру стояла деревянная табличка с надписью “стол зарезервирован”. Глеб в молодости играл в биллиард, поэтому общие правила игры в него были ему знакомы. А вот Валера кий держал в руках всего может пару раз в жизни.

Неспеша с помощью деревянного треугольника они расставили шары по центру стола, Глеб разбил кучу. Валера ударил по ближайшему к нему шару, тот покатился к противоположному борту не зацепив ни одного и гулко стукнувшись откатился в сторону.

Минут через десять к ним словно невзначай подошёл всё тот же мужик с золотым зубом и словно продолжил прерванный разговор:

— А что с пропиской у вас?

— Нет никакой прописки. Приехали из области. Работать хотим. Но без документов — никуда. Так получилось, что остались без них, а восстанавливать их слишком долгая история.— Валера неумело вновь ударил кием по шару, тот крутясь волчком каким-то чудом зацепив другой отправил его прямо в луззу.

Мужик осклабился по прежнему рассматривая их внимательным взглядом.

— Ага. “Без документов”… — он усмехнулся. — Знаете, сколько за фальшивку дают? Пять лет. Минимум.

— Ну так нам фальшивка и не нужна. Мы хотим на работу потом устроиться, чтобы всё было честь по чести.

Мужчина снова помолчал, вытащил пачку сигарет “Opal” , задумчиво вытряхнул оттуда сигарету и начал шарить по карманам в поисках спичек. Глеб достал свою пластиковую одноразовую зажигалку и протянул ему.

Тот несколько секунд рассматривал её дизайн, потом прикурил и покрутив между пальцами вернул назад.

— Интересная у тебя зажигалка. Никогда таких раньше не видел.

— Могу подарить, если поможешь с нашим общим делом.

— Есть один человек. На Соколе. Делает справки, временные удостоверения личности, даже военные билеты — если надо. Но дорого. И только по рекомендации.

— А кто может порекомендовать?

— Тётя Лена из буфета на “Динамо”. Она всех знает. Скажите, что от Савелича. Принесёте с собой шесть фотографий не разрезая 4×6 и 30 рублей. Без торга.

Тётя Лена оказалась женщиной с лицом, обветренным жизнью, и руками, привыкшими к чайникам и подносам. Буфет при станции метро “Динамо” был маленький, но уютный: зелёные обои, запах пирожков с капустой, на стене — портрет Косыгина и плакат “Пейте кефир”.

— От Савелича? — переспросила она, подозрительно глядя на них. — Ну ладно. Подождите после смены. В семь вечера у киоска “Союзпечать”. Им пришлось снова доплатить сверху, чтобы фотограф сделал им фото не на “завтра”, а через три часа, по другому они боялись упустить возможность решить вопрос с документами.

В семь уже стояли у киоска. Тётя Лена подошла с сумкой, в которой звякали бутылки.

— Он ждёт вас в “Кафе-мороженом” на Ленинградке. Там, где фонтан с дельфинами. Подойдёте — скажете: “Нам нужна справка для трудоустройства”. Он сам поймёт. Отдадите ему деньги и фотографии.

“Кафе-мороженое” было ярко освещено, внутри играла музыка из фильма “Ирония судьбы…” За стойкой — девушки в белых фартуках и косынках, за стеклом — ряды мороженого в ванночках: пломбир, сливочное, шоколадное, “Ромашка”.

У окна сидел пожилой мужчина в пиджаке, с очками на цепочке. Перед ним — стакан чая и блокнот.

— Нам нужна справка для трудоустройства, — тихо сказал Глеб,подойдя к нему вплотную.

Мужчина кивнул, не поднимая глаз.

— Фамилии, даты рождения, откуда родом, — напишите мне разборчиво на этом листочке. Конверт с деньгами и фото положите сюда же в блокнот. И с вас кстати ещё по пять рублей— это за конфиденциальность.

Пришлось смириться и заплатить надеясь, что их не кинут с деньгами.

— Дядя, а какие у нас гарантии, что вы не кините нас с деньгами?— Валера явно не был настроен верить ему на слово.

— Никаких! Но у вас нет другого выхода, либо так, либо ходите и дальше с фигой в кармане.— Отхлебнув чай спокойно ответил тот.

Через два дня — в том же кафе — он передал им два конверта.

Внутри — “временные удостоверения личности” (форма №2П), выданные якобы отделом внутренних дел Тульской области, и “справки о прибытии” с отметкой о временной регистрации на 30 дней. Всё — на официальных бланках, с печатями, подписями и даже с подтёртыми уголками, чтобы выглядело “поношенным”.

— Это не подделка, — пояснил мужчина.— Это… утерянные бланки. Восстановленные. Так что если проверят — всё легально. Почти.

Теперь можно было искать работу всерьёз.

Они объездили в поисках работы полгорода. На “ЗИЛе” требовались слесари, но нужен был диплом. В типографии “Правда” набирали наборщиков — но только с опытом. В ресторане “Северный” искали помощников повара, но без медкнижки — не брали. Но удача улыбнулась им на киностудии “Мосфильм”, спустя полторы недели безуспешных поисков, когда деньги уже были почти на исходе. На стенде по размещению вакансий висело объявление:

“Требуются разнорабочие на съёмочную площадку. Без опыта. Оплата — почасовая. Общежитие при киностудии. Обращаться в бытовку павильона номер 3.”

Они подошли. В указанной бытовке сидел молодой человек в джинсах и футболке с надписью “Pink Floyd” (что в 1979 году выглядело жутко модно), курил сигарету “Ява” и читал журнал “Наука и жизнь”.

— Вы кто?

— Приехали из Тулы. Ищем работу. Видели объявление.

— А документы?

Глеб и Валера протянули свои удостоверения. Тот пробежал глазами.

— Ладно. Сегодня снимают эпизод для “Следствия вели…”. Нужна массовка и руки для смены декораций. Будете переодеваться в "гражданку" 30-х, таскать ящики, стоять в толпе. Смена — с 10 до 18. Оплата — 4 рубля в день. Обед — в студийной столовой. Общежитие — на улице Мосфильмовской, корпус 5. Завтра в девять — на проходную.

— А прописка?

— На первые две недели — не нужна. Потом оформим временный учёт через профком и в отделе кадров.

Они переглянулись. Это было почти чудо.

Вечером, возвращаясь к себе на квартиру они шли по Садовому кольцу. Воздух был тёплый, с запахом цветущей акации. Из окон домов доносилась песня “Звёздное лето” в исполнении Аллы Пугачёвой. У кинотеатра “Художественный” толпились люди — шла премьера фильма “Осенний марафон” с Олегом Басилашвили.

— Завтра мы будем частью кино, — сказал Валера. — Представляешь? Мы — в массовке советского фильма!

— А может, нас кто-нибудь снимет на плёнку… и через сорок лет кто-то увидит нас на кадре и скажет: “Кто эти двое в толпе?”

— И никто не узнает, что мы — из будущего.

Они замолчали. Впереди возможно их ждала новая жизнь.

Утро следующего дня началось не с радиогимнастики, а с неприятного звона, здорового, ещё наверное годов 60-х будильника — купленного на Савёловском рынке за пару рублей. Он тарахтел, как будто собирался развалиться, но делал своё дело: вырывал из сна двух мужчин, чьи тела ещё не привыкли к ритму 1979 года, а души всё ещё жили в эпохе Wi-Fi и кофе навынос.

— Вставай, Валера! Сегодня — у нас с тобой кинодебют! — Глеб шлёпнул по матрасу, под которым скрипела пружина, словно протестуя против новой реальности.

Они оделись в одежду, что купили недавно в магазине, чтобы соответствовать современной моде. На ногах — ботинки, подмётки которых уже не скрипели так яростно: за неделю они привыкли к асфальту Москвы, к тротуарам с выбоинами и к брусчатке у станции метро.

К девяти утра уже стояли у проходной величественного строения с надписью огромными синими буквами на фасаде “Мосфильм” какой располагался по ул. Мосфильмовская, 1. Надпись “Производственный корпус” над входом выглядела, как декорация к фильму, но они-то знали: это не декорация. Это — их новая реальность.

Их встретил всё тот же парень в футболке с принтом “Pink Floyd”, только теперь он был ещё и в кепке и с кожаным планшетом под мышкой.

— А, это вы?! Пришли, молодцы, что без опозданий, здесь это не приветствуется,— кивнул он. —Кстати, как у вас дела с этим?— Он щёлкнул себя пальцем по горлу показывая всем известный жест “выпить”.

— На работе у нас с этим “сухой закон“. Можете не волноваться.— Глеб честно смотрел ему в глаза едва сдерживая смех. — Хорошо, проходите. Вас ждут в гримёрке павильона №3. Скажите, кто вы. Я уже предупредил о вас. Там выдадут форму и дадут инструктаж.

Валера ради хохмы решил спросить у парня знает ли он какие песни исполняет группа название какой он носит на футболке?— Тот гордо вскинул голову и почти обиженно ответил:

— Конечно! Я давний поклонник их творчества и у меня есть целых два их альбома на пластинках. У барыг на рынке пришлось втридорога покупать, но они этого стоили…

— И ты можешь назвать эти альбомы?— Не унимался Валера, какой в свою молодость был страстным меломаном и многие названия известных групп помнил наизусть. Хоть он и не был большим поклонником рока, в восьмидесятых слушал всякую музыку и среди них “Пинк Флойд” был у него одно время в фаворе.

— Ну конечно! Я их так часто слушаю, что названия их альбомов на конверте сами отпечатываются в памяти.

“Wish You Were Here” и “The Dark Side of the Moon”,— с каким-то благовением ответил он— а ты что, тоже слышал о них?

— Иначе я бы тебя о них не спрашивал.— Валера подмигнул ему и пошёл увлекаемый за собой Глебом.

Гримёрка оказалась тесной, но уютной комнатой с зеркалами в деревянных рамах, лампочками по периметру, запахом духов “Красная Москва” и клея для усов. За одним из столов сидела пожилая женщина в халате, перематывая на пальцы чёрные нитки — видимо, готовила парики.

— Имена? — спросила она, не отрываясь от дела.

— Глеб Измайлов. Валерий Семицветов.

— Вы те самые разнорабочие о каких меня Савельев предупреждал?

— Да.

— Ладно. Будете сегодня участвовать в массовке новой серии “Следствие вели знатоки”, а между съёмками таскать реквизит и делать то что скажут. Сегодня будут снимать эпизоды из довоенной Москвы о банде “Чёрная кошка”, знатоки будут как бы проводить параллели между преступлениями совершённых тогда и сейчас бандой с похожим почерком исполнения. Я вам сейчас усы приклею, чтобы вы органично смотрелись в кадре.

Через пятнадцать минут, Глеб присвистнул рассматривая себя и Валеру в зеркало— накладные усы здорово изменили их внешность.

— Скажите, а сериал “Место встречи изменить нельзя” уже сняли? Там ведь тоже про банду “Чёрная кошка” рассказывалось?— Спросил он.

Женщина перестала мотать нитки и подозрительно уставилась на него.

— Откуда вы знаете, про этот фильм? Сейчас снимается 4 и заключительная 5 серия, а на экраны он выйдет только осенью этого года. Что, Савельев растрепал уже?

— Да… просто слышали ещё от других рабочих пока шли к вам.— Глеб понял, что немного оплошал. Женщина вернулась к своему занятию.

— У нас днём “знатоков” снимают, а вечером тот фильм в соседнем павильоне, им нужна вечерняя послевоенная Москва, чтобы в кадре была. Конкин и Высоцкий конечно вместе здорово смотрятся в кадре.— С какой-то горделивой ноткой произнесла она. — Ладно, хорош балачок, идите вас уже ждут.

Они вышли через соседнюю дверь в огромный зал, где бо́льшую часть пространства занимали длинные ряды вешалок, на тремпелях которых висела одежда всех видов и фасонов соответствующих моде разных лет. Сверху стояли таблички указывающие год и размеры одежды. Вокруг кипела жизнь: куча людей сновали туда-сюда, актёры в костюмах спешили на съёмочные площадки, костюмеры и гримёры помогали одеваться, одновременно давая инструкции о правильной носке вещей.

Валера с Глебом присвистнули от масштабности увиденного.

Женщина подвела их к костюмам, дала молоденькой девушке с большими очками на глазах в роговой оправе и с портным метром на шее какую-то бумагу. Та пробежав её глазами, коротко кивнула подскочила к мужчинам, ловко измерила их талию, рост, объём груди и окружность головы. Сделала карандашом пометки себе в листке, провела потом их по длинному ряду одежды, остановились возле таблички с надписью “1930—1940”.

—Измайлов, —вам костюм серый, с подтяжками.

—Семицветов — вам чёрные брюки, коричневый пиджак с латками на локтях и фуражка. Обувь — ботинки с пряжками.

Они переоделись в полумраке за ширмой. Ткань пахла пылью и нафталином, но костюмы сидели удивительно хорошо. Глеб даже поймал себя на мысли, что выглядит как герой какого-нибудь чеховского рассказа, случайно попавшего в эпоху НЭПа.

— Вы похожи на настоящих, — одобрительно кивнула гримёрша. — Только усы чуть подправим. Измайлов, вы в массовке будете— чиновник среднего звена. Семицветов— инженер с завода. Понятно этого никто в фильме знать не будет, просто для информации. И не улыбайтесь слишком широко, не забывайте, что вы снимаетесь в кино.

Через полчаса их вывели на съёмочную площадку. Это была улица в декорациях 1930-х годов: фонари с лампами накаливания, вывески “Гастроном”, “Почта и телеграф, “Бакалейная, “Овощи-фрукты”. По улице медленно катил старинный красный трамвай — настоящий, с шумом и скрипом рельсов.

Режиссёр — высокий мужчина в пиджаке и с сигаретой за ухом — стоял у монитора (точнее, у старинной кинокамеры “Конвас-автомат”), что-то объясняя оператору. Увидев новичков, он кивнул ассистенту:

— Пусть встанут в третий ряд, у ларька с газетами. Не двигаются, не смотрят в камеру. Только живут, изображая праздных прохожих.

— Как это — “живут”? — шепнул Валера Глебу.

— Ну, как будто ты действительно здесь живёшь…в этом времени. Как будто у тебя есть дела, мысли, заботы… и ты просто проходишь мимо.— Прямо, как у нас с тобой в реальности.

Первый дубль начался. Камера заработала с характерным жужжанием. Актёры на переднем плане вели диалог — что-то про “следствие” и “донос”. А сзади, в толпе, стояли Глеб и Валера. Глеб смотрел вдаль, будто вспоминая, как в его детстве дед рассказывал о том, как 1937-м арестовали соседа. Валера теребил в кармане воображаемые ключи — привычка из будущего, где у всех были связки ключей от машины, квартиры, гаража.

— СТОП! — крикнул режиссёр. — Ты, в фуражке! Не ковыряй в носу!

Валера покраснел.

— Это… я просто… нос почесал!

— Почеши потом. А сейчас — живи и делай то что тебе скажут.

Второй дубль прошёл лучше. Третий — почти идеально. После четвёртого режиссёр махнул рукой:

— Всё, хватит. Массовка — свободна до обеда. Через час — перестановка декораций. Нужно поменять вывески на “1941 год”. Кто силён — к ящикам!

Их направили в цех реквизита. Там уже кипела работа: рабочие разбирали одни фасады, ставили другие, красили стены под “военное время”. Глеб и Валера получили задание — перенести ящики с реквизитом: старые газеты, портреты Сталина, патефоны, чугунные утюги, старинную мебель.

— Тяжело, — выдохнул Валера, ставя ящик на подмостки. — Но… как-то по-настоящему.

— Да, — согласился Глеб, вытирая пот со лба. — Здесь всё настоящее. Даже пыль — настоящая.

Обед в студийной столовой оказался сюрпризом. На первое — борщ с заправкой из свёклы и говядины, на второе — котлеты по-киевски (настоящие, с маслом внутри!), компот из сушёных яблок. Ели за общим столом с другими разнорабочими — кто-то из Подмосковья, кто-то из Минска, один парень вообще оказался студентом ВГИКа, подрабатывающим “для практики”.

— А вы откуда? — спросил он.

— Из Тулы, — ответил Глеб, не моргнув глазом.

—Тула… Далековато вас занесло,— студент кивнул, будто знал город лично. — Там ведь оружейный завод, верно? А здесь какими судьбами оказались?

— Да так, попутным ветром занесло. —Уклончиво ответил Глеб.

— Понятно. — Парень откусил котлету и задумчиво добавил: — Вы, между прочим, сегодня были крупным планом в кадре. Режиссёр оставил ваш дубль. Так что через пару месяцев, когда эта серия выйдет — вы будете в истории.

Валера чуть не поперхнулся компотом.

— В истории?

— Ну, в истории советского кино. Хоть и в массовке.

После обеда их снова позвали на площадку — теперь уже в роли “эвакуированных”: надо было нести чемоданы, изображать скорбь на лице (по команде), смотреть на небо с тревогой. Глебу даже дали ребёнка-актёра на руки — мальчика лет пяти, который играл его сына.

— Держи крепче, — шепнул мальчик. — А то меня в прошлый раз уронили.

— Не уроню, — пообещал Глеб и вдруг почувствовал щемящую боль в груди. Вспомнил о своих детях оставшихся в 2025 году.

К концу дня они были выжаты, как лимоны. Но в глазах — огонь. Они не просто жили. Они работали. В кинематографе. В самом сердце советской мечты.

Им выделили комнату в общежитие (просторное помещение на четверых, с железными кроватями и тумбочкой, в которой кто-то из прежних жильцов оставил книгу Островского “Как закалялась сталь”). Две соседние койки пока пустовали так что они были сами. Вечером вернувшись молча разделись, помылись и легли спать.

— Завтра опять съёмки? — спросил Валера, уже засыпая.

— Да. И послезавтра. И, возможно, всю неделю.— Ответил Глеб с закрытыми глазами.

— А если нас узнают?

— Кто?

— Ну… кто-нибудь из будущего. Архивариусы. Историки. Люди, которые будут смотреть этот фильм через сорок лет.

Глеб усмехнулся в темноте.

— Пусть смотрят. Только не догадаются, что мы — не актёры, а призраки из будущего, которым пришлось остаться в прошлом.

За окном на нижнем этаже общежития у кого-то из окна снова играла песня “Звёздное лето”. Но теперь она звучала не как ностальгия, а как саундтрек к их новой жизни.

Утро началось с привычного тарахтения будильника — этот механический монстр снова решил, что его миссия в жизни — мучить человечество.

Глеб, сонный и лохматый, хлопнул по нему так, что тот слегка подпрыгнул на месте.

— Вставай, Валера, кино не ждёт. — Глеб зевнул и пошлёпал в тапочках в общий туалет в коридоре общежития. Они съехали от бабы Нюры на днях, теперь им незачем было таскаться через весь город на работу, они жили теперь практически на работе.

Завтракать можно было в общественной столовой, а можно самим сделать себе чай с бутербродом и нормально себя чувствовать до самого обеда.

Они вышли из общежития, где в коридоре уже пахло табаком, щами и паяльником — сосед-электрик пытался починить свой радиоприёмник. На улице воздух был прохладный, с дымком от котельной и ароматом листвы: весна плавно переходившая в лето 1979 года чувствовалась даже в цвете неба — тускло-голубом, с белыми облаками.

“Мосфильм” тем временем жил своей жизнью. У проходной уже стояли припаркованные “Жигули” и “Волги” с пропусками под стеклом, бегали ассистенты с кипами бумаг, кто-то тащил прожектор на тележке.

Глеб с Валерой уже привычно отметились у вахтёра — показали свои пропуска и направились к павильону № 4.

Там внутри вовсю кипела работа встречая их привычным шумом, запахом свежей краски, дерева и чуть подпаленной проводки. В углу ругался осветитель — старый ворчун по имени Ефимыч, который всегда что-то паял, бурчал на молодёжь и утверждал, что без него здесь всё бы давно рухнуло.

— Вы, орлы, не стойте как два пня, — крикнул он. — Возьмите-ка вон те доски, перенесите к декорации двора. Режиссёр сказал — к обеду должно быть всё готово.

Валера взял край длинного бруса, другой край подхватил Глеб — и они понесли его через павильон, обходя какие-то старые декорации: кусок “деревенской избы”, фонарь с улицы старой Москвы и замызганный грязью трофейный немецкий мотоцикл, на котором недавно снимали сцену погони.

За соседней стеной кто-то проверял звук — в динамике звучал голос:

— Мотор… камера… начали!

И тут же:

— Стоп! Товарищ, не смотрите в камеру!

Жизнь на студии шла по своим правилам: где-то снимали кино о войне, где-то готовили сказку для детской студии, а кто-то в это время репетировал в образе древнерусского князя. Повсюду мельтешили костюмеры с охапками одежды, актёры с гримом на лице, водители с катушками киноплёнки.

К обеду Глеб и Валера уже успели разгрузить две машины реквизита — ящики с бутафорским стеклом, дверные косяки, стенные фанерные панели, даже одну чугунную ванну, в которой накануне снимали сцену комедии. Пот градом катился со лба, рубахи прилипли к спине.

Валера сел на ящик и достал из кармана алюминиевую флягу.

— Пей, пока не выкипела, — сказал он Глебу.

— Ха, а я думал, кино — это сплошной глянец, звёзды и шампанское. А тут — таскай, крась, чисти, — проворчал Глеб, вытирая шею тряпкой.

— Ну а кто-то ведь должен держать этот “глянец” на гвоздях, — усмехнулся Валера.

После короткого перекуса в столовой — компот из сухофруктов и макароны с котлетой — им поручили помочь столярам в соседнем павильоне. Там строили декорацию квартиры “нового советского интеллигента” — с книжными полками, радиолой и бутафорским телевизором “Берёзка”. Валера возился с плинтусами, Глеб красил подоконник, в воздухе стоял запах масляной краски, смешанный с пылью и потом.

Весь день прошёл в ритме “сделай — отнеси — подай — убери”. Только к пяти часам стало немного тише — многие группы заканчивали смену, осветители сматывали кабели, операторы курили у выхода, а где-то за павильоном уже выстроилась очередь в душ.

Валера и Глеб только собрались к себе в общежитие, когда к ним подбежала девушка — молоденькая ассистентка в джинсах и голубой рубашке. В руках у неё был блокнот, на лице — усталость и одновременно азарт.

— Ребята, — запыхавшись, заговорила она, — у нас ЧП. Несколько человек из массовки заболели, а сейчас идёт съёмка. Нужны двое мужчин — простые, рабочие лица. Сможете подменить?

— А где сниматься-то? — насторожился Глеб.

— В фильме Станислава Говорухина, “Место встречи изменить нельзя”. Сцена в клубе, сегодня вечером.

Валера и Глеб переглянулись. Сердце будто ухнуло вниз — это же то самое кино, где снимается Высоцкий.

— Конечно сможем, — первым сказал Валера. — Мы хоть сейчас.

— Тогда бегом в костюмерную! — улыбнулась ассистентка. — Вас ждут, пока свет не ушёл.

И они понеслись через двор, мимо декораций, мимо грузовиков и полуголых осветителей, — прямо в сердце киностудии, где рождалось кино, которое потом смотрела вся страна.

Они только вошли внутрь костюмерной, как вокруг потянулся сладковатый запах крахмала, лака и старой парфюмерии — здесь хранились вещи, которые пережили не одну жизнь. Вешалки скрипели под тяжестью шинелей и мундиров, пуговицы на светоотражающей металлической дужке мерцали под лампами. Костюмерша — женщина лет сорока, с железной хваткой и мягким голосом — встретила их как старых знакомых: взгляд промелькнул от их рабочих курток, к их грязным рукам и снова — к лицам, где ещё сидела пыль целого дня.

— Быстро, мальчики, — сказала она и ловким движением сняла с вешалки два парадных мундира. — Сейчас подгоним по вас форму. Ничего страшного, что у вас руки в мозолях — это даже к лицу.

Она помогла им натянуть парадные гимнастёрки 40-х годов, подтянула воротники, закрепила погоны — и стала подбирать награды.

— Вот здесь у вас будет планка, — объясняла костюмерша, — держите осторожно, чтобы не помять. А орден — чуть ниже, ближе к карману. Так смотрится достоверно.

Глеб пытался не вглядываться слишком пристально — руки будто слипались от нервного трепета, когда иголки и булавки касались его одежды. Валера, напротив, ловил каждую деталь: как блестит металл, как подгибается ленточка, как на лацкане оставался едва видимый отпечаток старой шпильки. Когда костюмерша приколола первый орден на его грудь, мир вокруг как будто отодвинулся — тяжесть металла и щекочущая прохлада булавки пронзили плечи. Ему не сразу пришло в голову, что это почти та самая победная форма, которую видели в старых фотографиях у дедов; тут всё стало осязаемо близко и странно личным.

Из гримёрной к ним пришёл молодой парикмахер с расчёской и баночкой воды. Он пригладил их волосы, выбрил виски и слегка ножницами подровнял их. Дополнительно им припудрили лица, нанесли немного какого-то крема— “чтобы не было видно усталости”, — им налили по чашке крепкого чая в двухслойных стаканах, пока подгоняли воротнички и погоны.

Когда всё было готово, костюмерша провела их в соседний павильон, где уже была собрана сцена — клуб, украшенный гирляндами, транспарантами “С праздником Победы!” и букетами красных гвоздик. На одной из стен большая картина, где были нарисованы народы всего советского союза: рабочие, военные, пионеры, колхозники— по всей видимости она должна была олицетворять единство народов СССР. Столы накрыли ситцем, бутылки с водкой стояли в ряд, рядом — тарелки с солёными огурцами и тарелочки с холодцом. На заднике висел большой плакат с датой и лозунгами, а в углу сидел духовой оркестр, перебирая инструментами перед выступлением. Пространство было плотно заполнено статистами: женщины в тёмных платьях с брошками, пожилые и молодые ветераны с серьёзными лицами, — и среди них теперь стояли Валера с Глебом, ещё ощущавшие под ладонями деревянный брус рабочего дня.

Ассистент режиссёра, та самая девушка, подошла и тихо объяснила им последовательность действий: где встать, когда аплодировать, куда смотреть. Она показывала на бумажке блок-план сцены и слегка подталкивала, когда надо было “смотреть немного влево” — чтобы попадать в рамку камеры. Уверенность её голоса успокаивала: “Не двигайтесь резко, держите эмоцию спокойной гордости, это юбилей, а не пляска”.

За кадром уже бурлила жизнь: операторы проверяли объективы на крутящемся станке, световые мастера подвигали софиты на треногах, осветители натягивали диффузоры. Камера стояла на тележке — рельсы втыкались в пол. Один из техников держал в руках хлопушку, готовясь отдавать команду.

Когда на площадке объявили “Внимание!”, в комнате повисла тишина, как перед ударом сердца. Откуда то из тени появился сам режиссёр— Станислав Говорухин, ещё сравнительно молодой и амбициозный. Он прошёл мимо, чуть коснувшись наплечника одного из ряженых ветеранов, затем встал у своего стола и поднял руку.

— Итак, снимаем сцену, для начала давайте ещё раз порепетируем, — сказал он спокойно. Товарищи статисты, не спеша ходите по залу, делаете вид, что общаетесь между собой, слегка улыбайтесь, когда приветствуете друг-друга. Ваша задача создать необходимый задний фон, чтобы актёры играющие главные роли выглядели более естественно. По сценарию идёт встреча бывших фронтовиков, они демонстрируют свои награды друг-другу, делятся воспоминаниями и тому подобное. После монологов идём к столу, затем герой поднимает бокал… красиво, с чувством, произносит какой-то короткий тост связанный с победой и все чокаются с ним.

Первый дубль был скользким: кто-то забыл, когда аплодировать, кто-то посмотрел не туда. Глеб тревожно ощупал погон — орден подрагивал на груди при каждом жесте. Валера, напротив, старался держать спину ровно и не замечать, как его фотографируют кинокамерой с близкого плана. Они шли, как учил режиссёр: терпеливо, сдержанно, с чувством общей торжественности. На третьем дубле всё сложилось — свет, звук, движение камерного крана, лица статистов, которые вдруг перестали быть просто фоном и превратились в живых людей с историей.

Когда прозвучало “Стоп! Снято!”, в павильоне выдохнули: кто-то хлопнул в ладоши, кто-то бросился к чайному столу. Валера с Глебом стояли немного ошеломлённые — им подали руку и похлопали по плечу, кто-то спросил, не жарко ли им в мундире? Через минуту к ним подошёл актёр, который играл одну из ведущих ролей; он кивнул, улыбнулся коротко и сказал: “Молодцы. Получилось правдиво”.

Следующая сцена, появление в кадре Владимира Высоцкого и Владимира Конкина— кажется их появления ждали все на съёмочной площадке.

Конкин по сценарию вошёл в клуб одетый в идеально подогнанной по нему парадной форме старшего лейтенанта Шарапова. Актёры первого и второго плана с восхищением рассматривают его и произносят заготовленные реплики.

С другой части клуба по деревянной широкой лестнице неспешно спускался живой Владимир Высоцкий, одетый в парадно-выходной костюм по моде 40-х годов, под руку с какой-то дамой, какая в процессе съёмки куда-то потом исчезала. Эпизоды были небольшие, поэтому всё сняли достаточно быстро.

— Вот это да, — Валера понизил голос. — Ты понимаешь, где мы сейчас стоим?

— Понимаю, — ответил Глеб, и даже у него в груди что-то кольнуло. — Это ведь история. Та самая.

Следующая сцена должна была имитировать кабинет Жеглова. По сути это была огромная декорация — комната с облезлыми обоями, старый письменный стол, покрытый зелёным сукном, настольная лампа, чернильные приборы с пером, пара старинных деревянных стульев, тикающие на стене часы, полукруглое окно с остатками клееных, когда-то крест-накрест газетными полосками на стёклах, на подоконнике электрическая плитка с высоким латунным чайником, на стене чёрный телефон, плакат “Товарищ, береги оружие!”, по другую сторону стоял похожий стол, где по сценарию сидел Володя Шарапов.

Внутри пахло жаркими лампами, кофем из термоса и краской по дереву.

Вокруг сновали люди: оператор с тяжёлой кинокамерой “Конвас”, звукооператор с катушкой магнитной ленты, ассистент, держащий хлопушку.

И вдруг — тишина. Все обернулись к двери. Вошёл ОН--Высоцкий.

Теперь Глеб с Валерой сумели его хорошо разглядеть при свете софитов. Он был невысокий, уже переодетый в костюм капитана Жеглова, с чуть припухшими от бессонницы глазами и хрипловатым голосом, в котором звучало и напряжение, и внутренняя пружина.

Он шёл, как человек, которому уже давно нечего доказывать — только жить, пока горит огонь внутри.

К нему подошёл Говорухин.

— Володя, через пять минут начинаем. Сейчас Серёжа Юрский у гримёров, они ему создают на лице образ сидельца в камере.

— Я готов, — ответил тот, коротко кивнув. — Я закурю пока?

— Да, можешь даже не тушить её потом, с ней ты будешь вполне органично смотреться в кадре.

Высоцкий стоял в стороне, курил, глядя куда-то в декорации, как будто видел сквозь фанеру настоящие московские улицы.

Глеб шепнул Валере:

— Смотри на него… будто электричество вокруг.

— Да, — ответил тот, — таких, как он больше не будет.

В дверях появился Конкин — молодой, подтянутый, в уже обычной повседневной форме лейтенанта Шарапова. Он улыбался, проверяя на себе кобуру и портупею.

— Володя, — обратился он к Высоцкому, — а как ты думаешь, Жеглов бы реально мог так поступил с Кирпичом? Я имею ввиду подбросить ему ворованный кошелёк.

Высоцкий усмехнулся, не оборачиваясь ответил:

— Не знаю… Это ведь не про закон, это про совесть. У кого она как настроена.

Учитывая, что сцены со статистами в клубе уже отсняли, Глеб и Валера могли спокойно уходить восвояси. Но их словно приколотили гвоздями к полу, они видели сейчас перед собой живых легенд советского кино, некоторых уже не было в живых, а сейчас они словно ожившие призраки ходили, говорили текст, улыбались…

В комнату вошёл Сергей Юрский, одетый в чёрный костюм с белой рубашкой, с седой щетиной на лице, с зачёсанными набок волосами и тусклым, как полагается взглядом человека какой сидит в тюремной камере.

Ассистент хлопнула хлопушкой:

— Дубль 3, сцена 17!

И началось волшебство.

В комнате ожила жизнь. Высоцкий в образе Жеглова говорил своим хрипловатым, но сильным голосом:

— … И настоятельно советую вам рассказать о дружке своём—Фоксе!

Далее он выходил в дверь из кадра, потому что по сценарию герой Сергея Юрского хотел говорить только с Шарапова и они оставались с ним вдвоём.

Глеб почувствовал мурашки. Он стоял среди десятков статистов, рабочих, осветителей — но казалось, будто сейчас весь мир затаил дыхание.

Когда режиссёр крикнул “Стоп! Снято!”, комната взорвалась аплодисментами — неформальными, настоящими. Даже рабочие с декорациями хлопали.

После дубля Высоцкий сел на табурет, налил себе из алюминиевого термоса кофе, потом вдруг заметил, что за ним наблюдают двое — Глеб и Валера.

— Эй, мужики, вы чего встали как памятники? — с улыбкой бросил он.

Глеб растерялся, но собрался:

— Мы… просто разнорабочие. Из цеха. Сегодня нас попросили поработать статистами в сцене встречи фронтовиков в клубе. Мы счастливы вас видеть, Владимир Семёнович, так близко мы вас ещё не видели.

Высоцкий рассмеялся усталым смехом.

— Да ладно, я что икона, чтобы на меня любоваться? Я вот тоже, по сути, разнорабочий — то пою, то играю, то опять пою. — Он снова коротко рассмеялся. — Главное — чтобы дело живое было.

Потом, как-то внимательно посмотрел на них, прищурился, словно что-то почувствовал.

— Слушайте, парни, у вас глаза какие-то… не отсюда. Вы откуда сами будете? Вы не местные я так понимаю?

— Издалека, — ответил Глеб. — Приехали из Тулы, да по дороге случилась с нами неприятность: деньги и документы украли, хорошо добрые люди помогли сделать хотя бы временные удостоверения личности, здесь обещали прописку оформить и новые потом паспорта можно получить.

— Не хорошо получилось…Не по людски это— воровать. — Задумчиво ответил он глядя снова, куда-то в пустоту словно видел, что-то только видимое ему одному.

Его позвали на следующий дубль. Он встал, кивнул им напоследок и ушёл — снова в образ, в кадр, в бессмертие.

Вечером, когда съёмки закончились, Глеб и Валера сидели на лавке у павильона, где свет прожекторов гас один за другим. Издалека доносился знакомый хриплый голос — кто-то включил магнитофон с записью Высоцкого.

“Он не вернулся из боя…”

— Вот скажи, — тихо произнёс Валера, — а если бы можно было сказать ему, что даже через сорок лет его будут слушать миллионы, даже потомки тех, кто ещё не родился…

Глеб пожал плечами, он не мог ничего сейчас сказать об этом.

Они долго сидели молча, пока над "Мосфильмом" не зажглись первые фонари, а ветер не принёс запах мокрого асфальта.

Рабочие расходились по домам, актёры снимали грим, режиссёр заканчивал записи. А где-то за стеной, в гримёрке, звучал тихий смех Высоцкого.

Он ещё был жив. И они — тоже.

Утро следующего дня началось не с тарахтения будильника, а голосом Валеры. Глеб, ещё не до конца проснувшись, открыл глаза:

— Тебе чего не спится? Будильник ещё даже не звенел.

— Подъём, товарищ из будущего, — весело ответил тот,— я уже чайник вскипятил. — Чай горячий, с лимоном. Нас ждут великие дела на фабрике грёз.

— Ты чего такой весёлый с утра?—Глеб сел на кровати, потёр лицо и взглянул на Валеру — тот уже был одет, волосы аккуратно зачёсаны, как после вчерашнего визита в гримёрную.

— Ты спал вообще? — спросил Глеб, потягивая чай, после того как привёл себя в порядок и тоже оделся.

— Спал. Но снилось, будто мы снова в клубе… только теперь я не статист, а сам Шарапов. А ты — Жеглов.— Валера явно пребывал в приподнятом настроение.

— И что, поймали Фокса?

— Нет. Потому что он — это мы. Мы сами и есть Фокс.

Глеб усмехнулся.

— Похоже на сценарий “Алиса в стране чудес”, там содержание твоего сна точно пришлось бы к месту. Так ты не ответил, ты чего весёлый такой? Узнал, как нам домой вернуться?

— Нет, к сожалению… А может и к счастью— смотря с какой стороны на это посмотреть. А чего в настроении… Ты знаешь, после вчерашней встречи с Высоцким у меня внутри словно всё перевернулось. Я подумал: в нашем с тобой времени мы были всего лишь винтиками в огромной системе государства. Жили, как все: от зарплаты до зарплаты, летом может с семьёй куда-то съездим, постоянно надо думать, где б ещё заработать денег, чтоб детям достойное будущее обеспечить, чтоб в дом, что-то купить, чтоб жена не пилила, что мало зарабатываю…У меня тёщи нет, за то у тебя есть и постоянно тоже клюёт за всё. И где оно счастье то? Света белого не видим, чтобы постоянно угнаться за растущими на всё ценами и постоянным “надо”. А здесь…здесь просто рай для трудового человека. Я узнавал в отделе кадров, мне сказали через годик работы, можно будет встать в очередь на квартиру бесплатную, летом по путёвке отдохнуть съездить от профсоюза куда-нибудь или в какую-нибудь грязелечебницу подлечиться. Медицина, образование — всё бесплатно! А здесь в Москве так вообще, миллион возможностей устроить свою жизнь. Посмотри вокруг: здесь люди живут другие, у них менталитет другой, они строят светлое коммунистическое будущее для себя и своих потомков. Мы ещё удачно попали в 1979— самый разгар можно сказать “застоя”. Брежнев уже болен, ему осталось года три жизни и после его смерти страна медленно начнёт катиться под уклон. Но мы с тобой сейчас имеем уникальный шанс прожить остаток наших жизней так как мы хотим. Так как мы мечтали вспоминая в 2025 всё время, как здорово было бы вернуться в прошлое и вот вселенная услышала нас и дала этот шанс. Так почему бы нам не воспользоваться им на всю катушку? Мы с тобой устроились туда, где снимают кино. Мы становимся свидетелями того, как рождаются многие известные нам киношедевры советского кино. Да только ради этого уже можно махнуть рукой на свою прошлую жизнь и жить сегодняшней. Сейчас мы разнорабочие, а через время, кто знает, может и сниматься пригласят в каких-то известных фильмах. И кстати…у меня сегодня ночью родилась идея, —как нам с тобой не только по лёгкому деньжат подзаработать, но и продвинуться по карьерной лестнице.

— Любопытно…и как же? Занесём взятку директору Мосфильма? Кто там у нас ещё задолго до Шахназарова был? Сурин кажется…— Глеб усмехнулся— И что мы ему можем предложить?

— Идею! Идею сценария новых фильмов.

— Это как?

— Глеб, ты наши советские фильмы по сколько раз пересмотрел?

— Ну много…

— Диалоги и последовательность действий небось наизусть у многих помнишь?

— Ну да…

— А теперь представь: мы пишем с тобой черновой вариант сценария фильма какой снимут скажем году в 80 или 81, или ещё позже. Предлагаем его да хоть тому же Сурину или кому-то из маститых режиссёров на площадке. Естественно необходимо предлагать кассово успешные фильмы. Если хоть один такой вариант заинтересует их и сценарий пустят в производство, снимут фильм и он станет популярным— считай мы заработаем и денег, и внимание и сразу подъём по карьерной лестнице. Фильмов наснимали громадьё, так что мы можем, хоть каждый месяц по новому сценарию им предлагать. Ну а режиссёры этих будущих кинохитов у каких мы слямзим идею, снимут что-то другое я уверен не менее хорошее потом.

— Интересная идея… Надо обмозговать её.

***

На “Мосфильме” их ждала новая задача: помочь декораторам в павильоне №7, где шли съёмки детектива “Город принял” про будни оперативной части “МУРа”, куда поступают сведения о всех криминальных и бытовых происшествиях. Пришлось создавать бутафорский кабинет дежурного: с телефонами, пультом, деревянным барьером со стеклянной витриной, где художники уже нанесли красной краской слово “Дежурная часть”.

Потом их позвали в пятый павильон, там надо было создать декорации комнаты для четырёх серийного телеспектакля “Месяц длинных дней” рассказывающий о человеческих судьбах, характерах и отношение к жизни работников одной крупной типографии совмещающих труд с лечением и отдыхом в профилактории.

— Вот, — сказал им мастер-декоратор, мужчина с седыми висками и усталыми глазами, — вам нужно расставить эти книги на полках. Но не просто так, а как будто их читали. На них должны быть видны следы пальцев, закладки, чуть выдвинутые тома… Поняли?

— Поняли, — кивнул Валера.

Они взялись за работу. Глеб брал в руки томики Пушкина, Чехова, Маяковского — книги, которые в их времени уже редко, кто читал целиком. Он листал их, чувствуя запах старой бумаги и пыли, и вдруг понял: эти книги — не реквизит. Они — часть жизни этих людей. Здесь, в 1979 году, литература ещё была живой, как хлеб или вода.

В обед пошли по традиции в столовую, где уже собралась разношёрстная компания: актёры из разных фильмов, осветители, гримёры, даже один из режиссёров — пожилой человек с седой бородой— фамилия его была им неизвестной. За соседним столом сидела Инна Чурикова — в простом платье, без грима, с чашкой компота в руках. Она улыбнулась им, заметив их взгляды.

— Не стесняйтесь, ребята, — сказала она. — Многие, как вы начинали когда-то с того, что просто стояли и смотрели, как другие играют в кадре.

— Мы не актёры, — ответил Глеб.

— А кто сказал, что актёр — это только тот, кто говорит реплики? — Она посмотрела на них с той добротой, что бывает только у тех, кто многое повидал. — Иногда достаточно просто быть. Быть рядом. Быть настоящим. Без вас не было бы кино. На вас держится по сути вся киноиндустрия, потому что только благодаря вам и вашему труду, зритель видит то волшебство какое он видит на экране.

— Эй, мужчины! — окликнул их один из ассистентов. — Помогите перенести кресла в зал! И не роняйте — это антиквариат!

Они осторожно несли старинные театральные кресла, чувствуя, как под под обивкой прямо застыло время.

Вечером, прогуливаясь они шли мимо кинотеатра “Комета”, На афишах красовались “Сибириада” Андрея Кончаловского и “Сталкер” Тарковского.

— Представляешь, — сказал Валера, — через десять лет Тарковский умрёт. А мы… мы сейчас живём в том самом времени, когда он ещё ходит по этим коридорам, пьёт чай в буфете, спорит с оператором…

— А Высоцкий… — Глеб не договорил. Он просто посмотрел на небо, где уже зажигались первые звёзды.

Они вошли в общежитие. В коридоре снова пахло щами, табаком и паяльником. Сосед-электрик всё ещё возился с радиоприёмником, но теперь из него доносилась мелодия ВИА “Здравствуй песня”— “Не обещай”.

Они сели на свои кровати. Ни слова не говоря просто слушали такие родные и спокойные мелодии своего детства отзывающие в душе приятным теплом.

— Ты думаешь, — наконец спросил Глеб, — что мы когда-нибудь вернёмся?

— Не знаю, — ответил Валера, глядя в окно. — Но пока мы здесь — мы должны быть честны. С эпохой. С людьми. С собой.

— А если мы уже не хотим уезжать?

Валера поднял глаза. В них читалась не грусть, а странная решимость.

— Тогда, может, и не надо. Может, наша задача — не вернуться, а остаться. И стать частью этого. Частью того, что потом назовут “великим советским кино” или того что будет создан в этот период времени.

Глеб улыбнулся.

— Завтра, говорят, начинают снимать 5 серию “Место встречи изменить нельзя”, говорят нужны снова статисты. Может повезёт и снова Высоцкого увидим. Пойдём?

— Пойдём, — кивнул Валера. — Только теперь я хочу не просто стоять. Я хочу сказать хоть одно слово. Пусть даже не в кадре. Пусть даже шёпотом.

— А что скажешь?

— “Спасибо”.

И в этой простой фразе было всё: благодарность за шанс, за встречу, за возможность быть — хоть на миг — частью чего-то большего, чем они сами.

Ночь опустилась на студию. Где-то в павильоне ещё горел свет. Где-то снимали последний дубль. Где-то Высоцкий пел под гитару. А Глеб и Валера — два человека из будущего — лежали в тишине, слушая, как дышит эпоха.

В коридоре что-то звякнуло — кто-то опрокинул ведро с инструментами, а затем раздался хрипловатый смех и тихий шёпот: “До завтра, ребята… завтра с шести утра — снова на площадку”.

Жизнь студии не замирала — она просто на время закрывала глаза, чтобы утром начать всё сначала.

Глеб повернулся на бок и посмотрел на Валеру. Тот уже спал, но на его лице застыла лёгкая улыбка — как у человека, которому, наконец, удалось оказаться там, где он всегда хотел быть.

За окном где-то вдалеке показалось проехала электричка.

Глеб долго не мог уснуть. Перед глазами мелькали кадры: Чурикова с чашкой компота, седой декоратор, слова о “быть рядом”… всё казалось не просто случайностью, а частью какой-то большой киноплёнки, в которую вплелись и они — случайные попаданцы, ставшие ненароком героями чужой эпохи.

Он тихо прошептал в темноту:

— Если это сон… пусть он длится подольше.

Где-то вдалеке, в сторону павильонов, вдруг послышалась тихая песня. Кто-то на гитаре бренчал знакомые аккорды:

“Если друг оказался вдруг, и не друг, и не враг — а так…”

Глеб улыбнулся.

Может, этот голос ему только почудился. А может, это был сам Высоцкий — живой, настоящий, такой, каким его уже не увидит никто в их времени.

Он закрыл глаза. И показалось — всё вокруг наполнилось мягким светом: словно из-под тёмного потолка спустился невидимый луч прожектора, выхватывая из темноты две фигуры — Глеба и Валеру — как актёров, не подозревающих, что уже играют свою собственную, неповторимую сцену.

И в тот миг Глеб понял: их “будущее” осталось там, за гранью киноплёнки, а здесь началась совсем другая жизнь — с запахом пыли, краски и горячего чая с лимоном, с голосом Высоцкого, с надеждой и честной, почти наивной верой в завтрашний день.

Здесь они были нужны.

Здесь они были настоящими.

И камера времени, невидимая никому, продолжала снимать.

Прошла неделя. Жизнь постепенно вошла в ритм — с шестичасовыми подъёмами, затяжными рабочими днями на “Мосфильме”, вечерами в тесной комнате общежития и редкими прогулками по вечерней Москве, пахнущей асфальтом, духами женщин, свежей выпечкой и…детством.

Они начали привыкать к новой эпохе — той, где не было пластиковых банковских карт, мобильных телефонов и бесконечных новостных лент. Зато была живая, шумная, настоящая жизнь: с очередями в булочной, с запахом чебуреков на углу и вечерними передачами по телевизору.

Появились первые заработанные советские деньги. Не так уж много, но на безбедную жизнь хватало за глаза. Даже бобинный четырёхдорожечный б/у магнитофон “Астра-207” с олимпийской символикой на коробке лентопротяжного механизма удалось урвать с помощью одного из осветителей у которого зять работал в комиссионном магазине продавцом. Бобины с записями можно было заказать и купить в специализированных магазинах, где из каталога выбираешь музыку и тебе записывают её на купленную бобину. Правда выбор был невелик, в основном советская эстрада разных лет и некоторые не особо популярные в союзе зарубежные певцы из дружественных социалистических стран. Если хотелось чего-то другого, надо было идти на “толкучку”, где “барыги” продавали редкие записи и торговали импортным шмотьём за тройную цену.

Вечерами из их комнаты теперь доносилась музыка — то “Машины времени”, то “Самоцветы”, а порой и Высоцкий, запись которого они достали у одного монтажника, переписав на катушку.

— Слушай, Валера, — сказал Глеб, развалившись на кровати, — вот ведь странно… Когда мы были там, в будущем, всё это считалось архаикой. А теперь слушаешь — и душа отдыхает.

— Потому что здесь — всё настоящее, — ответил тот, поправляя тетрадь на столе. — Без показухи, без фальши. Даже бумага вот — пахнет по-другому.

На столе перед ним лежали две общие тетради в клетку, купленные на Садовой за двадцать копеек каждая. Обложка — серо-голубая, немного шершавая на ощупь. На первой Глеб аккуратно вывел надпись:

“Идеи сценариев. Том I”.

— Писать будем по выходным, — предложил он. — Днём ведь не вырвешься, а вечером — голова уже не варит.

— Согласен. Да и вдохновение, знаешь, штука коварная. Не по расписанию приходит.

Первые страницы шли туго. Рука, непривычная к письму от руки, быстро уставала. Чернила размазывались. Иногда они сидели по два часа над одной сценой, споря из-за деталей.

— Не пиши так — “главный герой идёт по улице и думает”. Это скучно. — Валера поднимал голову, закуривая “Космос”. — Надо показать, как он идёт. Как город вокруг живёт. Чтобы зритель потом увидел это в фильме.

— Ну ты, блин, драматург.

— Не ёрничай, давай исправим эту часть.

— Эх, сейчас бы интернет сюда, можно было бы с телефона прямо фильм пошагово расписать, а не по памяти, как сейчас…— Мечтательно произнёс Валера крутя в руке свой с севшим аккумулятором мобильный телефон “Samsung”.

— Ага, а ещё бабу резиновую для того, чтобы лучше думалось…— Невесело хмыкнул Глеб.

— Кстати о бабах. Сколько мы с тобой тут уже на голодном пайке живём? Может пора развязать нам наш узел целомудрия и хоть иногда начать блудить? Я знаешь ли не хочу стать евнухом к 60 годам.

— Валера не начинай… Меня в последние дни и без того эротические сны замучили.

— Ну так в чём проблема? Давай снимем напряжение?

— И как ты себе это представляешь здесь? В это время проститутки не стояли ещё на Тверской, милиция с этим жёстко боролась, а тем более в преддверии Олимпиады.

— А кто говорит про проститутку? У нас в цеху, что мало незамужних женщин? Вон например Даша с монтажного отдела, очень даже ничего. Женщине всего 44 года, разведена и в самом соку. Мы с ней иногда пересекаемся, когда я ей плёнку отснятую привожу, она постоянно со мной кокетничает и мне кажется не будет сильно против, если я её куда-то приглашу на ужин.

— А как же твоя Нинка? Ты получается изменить ей хочешь?

— Глеб, да проснись ты уже наконец. Мы тут застряли. И боюсь, что навсегда. Зачем притворяться перед самими собой, что мы тут временно и каким-то чудом сумеем вернуться назад. Мы— назад уже не вернёмся! Это свершившийся факт. Нравится тебе это или нет. А потому придётся снова строить свою жизнь, хотя в нашем с тобой возрасте это уже конечно становится затруднительно. Вот поэтому нам надо заканчивать с работой разнорабочих и найти, что-то поспокойнее. Если с написанием сценариев у нас всё выгорит, мы смело сможем претендовать на другую должность. Таскать тяжёлые ящики и декорации в нашем с тобой возрасте уже становится тяжеловато.

Глеб тяжело вздохнул, закурил новую сигарету и подошёл к форточке окна.

После долгого молчания произнёс:

— А ты знаешь, мне тут тоже одна женщина приглянулась. Жанна Пронина—она костюмером работает. Ты её мог видеть. Красивая, высокая, брюнетка с начёсом на голове и цветастом платье. Между нами ничего такого ещё не было, но мне кажется она тоже испытывает ко мне некоторую симпатию, во всяком случае всегда мило мне улыбается и общается со мной при встрече. Я не хотел тебе говорить, думал ты станешь корить меня, что я Людку свою забыл.

— Ну вот, видишь?! Оказывается мы с тобой двигаемся в одном направлении. Так что давай перестанем изображать из себя чистоплюев и наконец займёмся обустройством личной жизни, раз уж так всё сложилось. Но, сначала нам надо поправить своё финансовое и желательно в будущем жилищное положение, а тогда любая будет сама просить взять её замуж.— Валера хлопнул товарища по плечу и углубился вновь в написание сценария для будущего фильма.

Постепенно тетради начали заполняться. Сначала — набросками, заметками, потом — уже готовыми текстами. На одной из страниц красовалось название, написанное с улыбкой:

“Любовь и голуби. Черновик”.

А на другой — “Спортлото-80 (рабочее название)”.

По вечерам они сидели у окна, слушая, как за стеной соседи с азартом режутся в домино, а из коридора пахнет жареной картошкой и дешёвым табаком “Прима”. На подоконнике стоял стакан с чаем и лимоном, рядом лежала ручка “Луч” — подарок от осветителя.

На “Мосфильме” они уже были своими. В буфете их знали по именам, а завхоз в реквизиторской даже позволял иногда “прихватывать” старые журналы “Советский экран”.

Однажды, во время обеда, Валера, сообщил новость Глебу.

— Я сегодня общался с одним из ассистентов Говорухина и он мне рассказал, что тот пишет новый сценарий к фильму. Называться будет: “Пираты XX века”!

Глеб нахмурился.

— Вот ведь… А мы ведь сами хотели предложить ему его.

— Поздновато. Он его оказывается ещё в мае начал писать, но снимать сам не сможет, потому что занят на съёмках “Места встречи…” и насколько я помню из статей в интернете, он передаст снять этот фильм своему другу— Борису Дурову.

—Всё равно пойдём. Попробуем.— Тряхнул упрямо головой Глеб.

Они вошли в административный корпус. В коридоре пахло сигаретным дымом и чернилами. Где-то внизу доносился чей-то громкий смех — возможно, монтажники из соседнего отдела.

В одном из кабинетов, в приоткрытую дверь сценарного бюро виднелась фигура самого Станислава Сергеевича Говорухина — высокий, подтянутый, с сигаретой в пальцах, он стоял у окна, облокотившись на подоконник. На столе перед ним лежали стопки бумаг, карандаши, старая печатная машинка “Ятрань” с серой клавиатурой и недопитая чашка кофе.

— Товарищ Говорухин, разрешите? — осторожно заговорил Валера.

Тот обернулся, прищурился.

— Вы кто такие? Новенькие?

— Разнорабочие из декорационного цеха…Вы знаете, мы тут с товарищем хотели бы вам предложить одну идею. Сценарную.

Говорухин усмехнулся, стряхнул пепел в пепельницу наполовину заполненную окурками.

— Идея? Сейчас у всех идеи. Даже бутафоры оказывается свои романы пишут.

— Но наша — не простая, — вмешался Глеб. — Морская тема. Контрабандисты, пираты, борьба за выживание…

— Поздно, ребята, — сказал режиссёр, глядя на них с лёгкой улыбкой. — Я как раз пишу сценарий о том, как наши советские моряки столкнулись с морскими разбойниками. Называться будет “Пираты двадцатого века”. А снимать, скорее всего, доверю Борьке Дурову — он в море своё сердце оставил, знает материал.—

Он поднял глаза к потолку, будто что-то вспоминая.

— Но если у вас действительно есть, что-то интересное принесите набросок. Может, пригодится потом. А вообще, мальчики… — он кивнул на гравюру на стене, где изображён был корабль под парусами, — ...идей тут хватает. Главное — чтобы была душа. А душу — в сценарий не вставишь. Её нужно прожить.

Когда они вышли на улицу, Валера раздражённо пнул ногой камешек.

— Вот тебе и шанс. Опоздали.

— Зато видели, как рождается хит, — усмехнулся Глеб. — И потом, мы можем предложить ему снять например “Десять негритят” или “В поисках капитана Гранта”— какие он снимет в середине -конце 80-х.

— Ну и в чём здесь интерес для него? А вернее, каким боком мы сможем здесь себя показать? Предложить экранизировать книгу Агаты Кристи и Жюля Верна большого ума не надо. А вот написать хороший сценарий по каким потом снимет он хорошие фильмы — вот это да, талант нужен. А мы с тобой вряд ли сможем по памяти написать, что-то к этим фильмам из-за обилия в них деталей каких мы не помним.

Через несколько дней судьба снова улыбнулась им. В монтажной они случайно столкнулись с Владимиром Меньшовым. Тот сидел над катушками плёнки, на которых крупно было подписано: “Москва слезам не верит”.

— Товарищ Меньшов, можно вас на минуту? — спросил Глеб.

— Если речь пойдёт не о деньгах — то можно, — улыбнулся режиссёр.

Они рассказали ему про “деревенскую комедию” — про простого мужика, голубей и вечную тему любви и показали написанный от руки текст в тетради.

Меньшов нахмурился, пролистал наброски.

— “Любовь и голуби”? Смешное название. Но доброе. Есть в этом что-то...

Он помолчал, потом сказал:

— Знаете, парни, кино — штука странная. Иногда самые простые истории оказываются самыми нужными. Оставьте мне это, посмотрю попозже.

На душе стало светло. Они вышли в коридор, где пахло проявителем и свежей плёнкой. Валера хмыкнул:

— Если через пару лет снимут — будет интересно глянуть, насколько он близко попадёт в наш вариант.

— А может, наоборот — это мы потом подсмотрим у него.

А ещё через неделю судьба свела их с Леонидом Гайдаем.

Тот в это время подбирал локации для своей новой комедии “За спичками” по роману Н.Гоголя. В павильоне кипела жизнь: бегали ассистенты, кто-то ругался из-за пропавшей декорации, а оператор настраивал свет.

— Леонид Иович, — обратился Валера к нему, — у нас для вас есть идея лёгкой авантюрной комедии про советскую лотерею, где люди ищут выигрышный билет.

Гайдай был худощавым, с тонкой полоской губ, со слегка всклокоченными седеющими волосами, белой летней кепке, невысокого роста, в очках из роговой оправы с неизменной папиросой во рту.

— Мужчины, извините вы кто такие будете для начала?

— Меня зовут Глеб, а это мой товарищ Валера. Мы здесь неподалёку в соседнем павильоне разнорабочими работаем. Вы знаете, через год пройдёт Олимпиада и мы придумали набросок сценария, как раз связанный со спортом и выигрышем в лотерею. Мы думаем Минкульт и тем более организация “Спортлото” будут не против такой идеи в фильме. И название даже придумали — “Спортлото-80”.

Режиссёр усмехнулся, снял кепку и почесал затылок.

— Это что же, сейчас получается все кому не лень начали сочинять сценарии к фильмам и считают, что их идеи кому-то нужны?

— Да ну что вы, Леонид Иович. Мы с другом по десятку раз пересмотрели ваши комедии и решили, что именно вы сможете создать новый фильм в каком будет место и для комедии, и для любви, и даже выигрыша в лотерею. Вот, мы даже тетрадку принесли с наброском сценария. Ознакомьтесь пожалуйста.

Гайдай пожевал папиросу во рту и несколько секунд наблюдал за тем, как суетятся рабочие на площадке.

— Ладно, ничего не обещаю, может гляну на досуге. Я сейчас новый фильм ставлю “За спичками” — будет называться, поэтому времени для изучения вашего предложения будет немного, так что не ожидайте скорого ответа. Кстати, где вас искать, если что?

— Мы в 7 и 10 павильоне будем в ближайшем месяце работать, нас там все знают.

— Ну-ну. Вот и держитесь пока там. Кино ведь не только актёры делают. Без вас мы тут все слепы, глухи и без рук.

Вечером, возвращаясь по аллее мимо старых тополей, Глеб сказал:

— Ты понимаешь, что мы можем повлиять на историю советского кино?

— Понимаю, — кивнул Валера. — Но влиять мы особо не на что не будем, потому что предлагаем то что и так будет снято, только в другое время.

Вдалеке шумел город, гудели трамваи, а над павильонами медленно опускалась ночь.

Они шли по гравийной дорожке, уставшие, но счастливые.

Оставалось теперь только ждать, что их идеи “выстрелят”. Между тем им предстояло для увеличения шансов, писать ещё сценарии к фильмам, какие выйдут в ближайшем будущем и предлагать их другим маститым режиссёрам.

— Эх, жаль нельзя какой-нибудь голливудский блокбастер им предложить снять. Что-нибудь типа “Кошмара на улице Вязов” или “Молчания ягнят”, или “Индианы Джонса”— и всё это переделанное под современные реалии и с советскими актёрами.— Мечтательно рассмеялся Валера.

— Идеи неплохие, но с учётом специфики этого времени, ни одна цензура не пропустит их на экран. Их зарубят на корню ещё при читке сценария.

— А между тем я читал, что в это время советская парт элита не гнушалась смотреть зарубежные фильмы из капстран у себя на дачах, на закрытых просмотрах. И очень часто смотрели то, что они называли: “гнилой пропагандой для советского человека” и считали, что советскому человеку такие фильмы смотреть не нужно.

— Исходя из событий в России и в частности в странах бывшего СССР, после его развала, я думаю, что цензура не зря ела свой хлеб.

— Ладно кинокритик, пошли в “общагу”. На завтра я Дарью пригласил сходить в ресторан сходить, так что…

— Надо же какое совпадение, а я Жанну тоже пригласил в тот же ресторан, что и ты.— Они оба рассмеялись и поднялись по лестнице к своей комнате.

Ресторан “Восток”, снаружи был двухэтажным зданием с вывеской на котором горели буквы из жёлтых неоновых трубок, часть которых уже горела плохо, а буква “О” вначале слова вообще постоянно пропадала и получалось “Всток” . У входа — стеклянные двери, на них табличка:

“Просьба входить в пиджаках. Без галстука не обслуживаем”.

Валера и Глеб одетые в чёрные костюмы, белые рубашки и галстуки с красными полосками, каждый со своей новой пассией вошли внутрь. Девушки были ослепительно красивы в своих новомодных для 70-х платьях и уложенных с помощью шиньона и лака для волос высоких причёсках.

У гардероба — пожилой мужчина в форме швейцара с медными пуговицами. Он принимает плащи, кепки, женские платки, выдаёт жетоны с номерами. К нему тянется небольшая очередь, жаждущие попасть в ресторан должны были заранее бронировать столики. Изнутри зала уже тянет смесью жареного лука, табака, парфюма и алкоголя — запах, который будет потом ещё долго стоять в одежде.

Они вошли внутрь, к ним подошёл один из официантов, спросил номер столика какой они бронировали и провёл их через зал. Они оказались недалеко от сцены, на какой эстрадный ансамбль из четырёх человек на электрогитаре “Урал”,

Барабанах “Тама”, электрооргане “Юность” вместе с вокалисткой в блестящем платье, с крупными серьгами-кольцами играют песню “Ты мне не снишься, я тебе тоже”. Между песнями — короткие объявления, шутки, смех. Иногда танцплощадка оживает: несколько пар двигаются осторожно, кто-то размахивает руками чересчур широко — видно, уже “приняли”.

Музыка звучит громко, но не мешает разговорам. На фоне — гул голосов, звон рюмок, звуки ножей и вилок, глухие хлопки от открываемых бутылок шампанского.

Валера с Глебом не скрывая интереса рассматривали интерьер вокруг. Зал был большой, низкий, вытянутый.

Потолок беленый, по нему идут вентиляторы, не справляющиеся с духотой. Стены обиты тёмным деревом, местами висят ковры и картины с видами Тбилиси и Сочи. На подоконниках — фикусы в глиняных горшках. Из настенных бра под матовыми плафонами, льётся тёплый жёлтый свет.

На полу постелен паркет, затёртый до блеска.

Столы — массивные, квадратные, застелены крахмальными скатертями, на каждом — стеклянная ваза с гвоздиками, иногда с искусственными цветами.

На тарелках — хрустальные салатницы, алюминиевые приборы с чуть потёртыми ручками.

Официанты — мужчины лет сорока, с короткими волосами, в белых пиджаках и чёрных брюках, на груди — металлические значки с номерами. Они движутся неторопливо, но уверенно, с лёгкой надменностью: здесь они — власть.

Глеб открыл протянутое меню:

Холодные закуски:

Сельдь под шубой — 0.60

Салат “Столичный” — 0.75

Ветчина с горошком — 1.10

Заливное из языка — 1.30

Солёные огурцы и квашеная капуста — 0.25

Вечер закончился в принципе так как Глеб с Валерой и надеялись: после ресторана уже хорошо навеселе женщины без лишних церемоний пригласили каждая своего кавалера к себе домой. Глеб в лучших традициях немецких фильмов начал с Жанной раздеваться ещё на пороге её квартиры. Долгое воздержание в сексе давало о себе знать, он как голодный тигр набросился на неё, осыпая её тело поцелуями и попутно помогая снимать ей одежду. До спальни они добрались уже полураздетые и сразу упали в кровать. Через час они разгорячённые лежали в объятиях друг-друга, Жанна с обалдевшей от счастья улыбкой смотрела в потолок и томно произнесла:

— Ничего себе! У меня ни с одним из бывших, даже в молодости ничего подобного не было… Ты всегда такой или только, когда сильно оголодаешь?

— Всегда такой. Меня папа с мамой так научили, что сначала надо удовлетворить женщину, а тогда вместе вы достигнете сказочных высот.— Глеб лукаво смотрел на неё, одной рукой гладя её по груди.

Она посмотрела на него и через секунду прыснула со смеху.

На следующий день они с Валерой уже встретились в общежитие и дружно пили холодный “Боржоми”, у обоих раскалывалась голова от выпитого вчера.

— Ну как прошёл твой вечер с Дашей?— Насмешливо спросил Глеб лёжа на кровати.

— Я полагаю, что неплохо.

— Я имею ввиду секс то хоть был у вас?

— Какой секс? В советском союзе, если ты забыл секса не было…

Глеб рассмеялся вспомнив про эту ставшую мемом в 80-х фразу “в СССР секса нет”, какую произнесла советская участница телемоста “Ленинград-Бостон” Людмила Иванова 17 июля 1986 года. Она ответила на вопрос американской ведущей о телерекламе, которая крутится вокруг секса. Иванова добавила, что на самом деле у них есть любовь, а не секс в западном понимании, но из-за шума в аудитории запомнили только первую часть фразы. В итоге выражение стало крылатым и мало, кто захотел вникать в то что она имела в виду на самом деле.

— Ну конечно всё было. Даша похоже изголодалась по брутальному мужскому телу и практически сама набросилась на меня, как голодная кошка едва мы вошли в комнату. Так что всё было хорошо.— Валера налил себе ещё в стакан минералки и отпив сразу полстакана тоже лёг на кровать. Благо сегодня было воскресенье, выходной день и можно было отлежаться.

— Ну после того, как ты выпустил пар, как считаешь, есть у вас с ней шанс наладить долгосрочные отношения?— Не унимался Глеб.

— Не знаю… Мы ж с ней знакомы по сути без году неделя, сложно сейчас говорить о чём-то конкретно, поживём— увидим.

— А мне кажется у меня с моей Жанной всё получится, как надо. У неё характер не чета моей Маринки, да и в постели ты знаешь не лежала бревном. Утром раньше меня поднялась, приготовила вкусный завтрак… Маринка по началу в молодости тоже так делала, а потом разленилась. И потом, я просто чувствую, как женщина изголодалась по мужскому сильному плечу и по моему хоть завтра готова со мной в ЗАГС отправиться.

— Ну ты загнул…в ЗАГС… С чего такая спешка? Тебе не терпится снова хомут на шею себе одеть семейной жизни? Расслабься и получай удовольствие, пока есть такая возможность.— Усмехнулся Валера.

— Дурак ты, Валерка. Я не из той породы мужчин какие хотят всю жизнь гулять и трахать всё, что движется. Я семейный человек и хочу простого, человеческого счастья. Да и согласись, жить в благоустроенной квартире явно лучше, чем в этой пропитанной запахами общаге.

— А я разве этого не хочу? Я тоже серьёзно настроен, но понимаешь, как я не стараюсь гнать от себя эти мысли, но меня постоянно грызёт совесть, что я получается изменяю Нинке и более того, получается предал её и детей своих.

— Ну вот, опять двадцать пять. Ты ж сам намедни меня убеждал, что нам пора забыть о прошлом и начать жить настоящим. Говорил, что назад дороги нет и нам надо приспосабливаться к новым реалиям.

— А я этого и не отрицаю. Я просто говорю, что меня грызёт совесть…но это не значит, что мы не должны жить по обстоятельствам. Как раз наоборот. Так что я пожалуй тоже не стану затягивать и женюсь на Дашке, как только немного с финансами подымемся. Я всё таки надеюсь, что хотя бы пара наших сценариев какие мы предлагаем, должны выстрелить и мы с этого поимеем хороший куш.

Прошло ещё два месяца.

Москва стояла в лёгком мареве — утренние туманы ползли вдоль Мосфильмовской улицы, а над павильонами висел стойкий запах краски, фанеры и чего-то ещё неуловимого. Глеб с Валерой уже освоились в студийном быту.

Их вновь перебросили в помощь к декораторам какие монтировали декорации сразу в нескольких павильонах, готовились к финальным дням съёмок сериала “Место встречи изменить нельзя”. Говорухин ходил по площадке сосредоточенный, с папкой в руках, а Высоцкий — в своём знаменитом кожаном плаще нараспашку с неизменной сигаретой — репетировал диалоги. Его голос, хриплый и уверенный, раздавался даже сквозь стены.

В тот день Глеба с Валерой с утра встретил старший реквизитор и произнёс:

— Ну, братцы, — считайте вам повезло. Вас отправляют на помощь в отдел декораций, там Высоцкий с Владимиром Конкиным будут в последних сценах сниматься. Только не лезьте под руки и не таращьтесь на него, как на икону. Он хоть и человек простой, но не любит суеты.

В тот день Глеб впервые понял, что значит настоящее кино.

В огромном павильоне стояла “подъездная” декорация: облупленные стены, тусклая лампочка, лестничные перила. Осветители суетились, кто-то ругался — “шум от проводов идёт!”. И вдруг тишина.

Высоцкий вышел, в кожаном плаще, усталый, но живой. На площадке сразу повисла какая-то особая плотность — будто воздух стал гуще.

— Сцена короткая, — говорил он оператору. — Тут важна не фраза, а пауза между словами. Чтобы в этой паузе всё читалось. Всё, что человек не сказал — но чувствует.

Глеб припомнил, что на съёмках фильма, тот иногда сам мог делать замечания и говорить, как лучше снять ту или иную сцену.

Тут он заметил Глеба, стоявшего у декораций с молотком в руках:

— Эй, парень! Ты, да, ты. Доску получше пробей здесь, а то нога провалится.

— Есть, — ответил Глеб, стараясь не выдать волнения.

Через несколько минут Высоцкий подошёл ближе, закурил “Беломор”, выдохнул дым и вдруг спросил:

— Ты откуда сам, не местный вроде? Лицо знакомое, что-то у тебя, мы с тобой раньше не встречались?

— Да виделись уже с вами. Мы тут разнорабочими с товарищем работаем и уже пересекались как-то, нас попросили в массовке поучаствовать в одном из эпизодов, где вы в клубе день Победы отмечаете с другими ветеранами. — ответил Глеб.

— Да…да что-то припоминаю. А сами вы из Тулы сюда попытать счастья приехали, верно? Да, теперь припоминаю вас. Хороший у вас город и мужики крепкие. Я там проездом, как-то был. Только вот беда — талантливые люди часто в тени остаются. Ведь, как бывает? Не кто умней, а кто настойчивей пробивается в жизни.—Он сказал это как-то без пафоса, с горечью, будто про себя.

Потом добавил, глядя прямо в глаза:

— Не бойся жизни, парень. Она с нами жёстко, но честно. Главное — не предавай себя. Ни в мелочах, ни в крупном.

И ушёл к камере.

Глеб стоял, словно прибитый к полу. Эти слова почему-то пронзили его, будто сказанные именно ему — не в 1979-м, а в его, будущем времени.

Через пару дней съёмки завершались. По студии ходили слухи: “Высоцкий даст концерт на Таганке, закрытый, только для своих”. И вдруг вечером в реквизиторской Глеба вызвали в контору. Он вошёл — и увидел снова Высоцкого, сидящего за столом, с кружкой чая.

— А, это ты, туляк, — улыбнулся тот. — Помнишь, я говорил, что главное — не предавать себя? Так вот… приходи завтр со своим коллегой в семь, на Таганку.

Он достал из кармана две тёмно-синие контрамарки. — На двоих. Только без шума, это будет не официальный концерт, для своих. Вы— простые работяги, выражаясь языком точных наук — базис всей нашей жизни. Я ведь тоже с низов выбился, а потому хочу помочь хоть иногда, хоть чем-то нашему брату. Поэтому приходите, если не побрезгуете. А после концерта милости прошу ко мне в гримёрку, охране покажете ваши контрамарки, они пропустят я их предупрежу заранее. Послезавтра мне надо в Ригу лететь на гастроли, опять эта концертная суета и прочее… а мне хочется перед этим поговорить с вами. Считайте это моей блажью.— Он коротко рассмеялся.

Глеб растерялся, но взял билеты.

— Спасибо, Владимир Семёнович. Мы обязательно будем.

— Да ладно, — махнул рукой Высоцкий. — Не для спасибо же живём.

На следующий вечер, когда город уже утопал в огнях и мокрых от дождя витринах, Глеб с Валерой стояли у театра на Таганке. Толпа у входа — интеллигенция, артисты, студийные работники, кто-то из “своих”. На лицах — ожидание чего-то настоящего. В фойе пахло старым деревом, лаком и слегка затхлой прохладой, будто само здание хранило воспоминания о прошедших спектаклях.. В зале — мягкий полумрак, приглушённые голоса, кто-то шепчет: “Высоцкий сегодня неважно себя чувствует, но всё равно выйдет”.

И вот — свет слегка притухает.

Он выходит.

Без оркестра, без фанфар — одет в простые синие джинсы, водолазку и с гитарой в руке. Сел на стул, сказал в микрофон на стойке:

— Доброго вечера всем! Благодарю, что пришли на мой концерт. Я хочу сегодня исполнить свои старые и новые песни, так сказать для души и для любви. Свою первую песню я всегда исполняю в память о тех, кто остался на полях сражений, тем кто не вернулся и тем, кто их ждал…

И запел.

Первая песня сразу била словно в сердце и затрагивала самые потаённые струны в душе: “Он не вернулся из боя…” — и зал сразу будто сжался. Никто не дышал. С каждым новым куплетом становилось теснее, будто слова распирали стены.

Глеб с Валерой чувствовали, как каждая строчка словно в болевые точки входит : про друзей, про время, про тех, кто ушёл.

“...Наши мёртвые нас не оставят в беде

Наши павшие — как часовые

Отражается небо в лесу, как в воде

И деревья стоят голубые…”

Они ощутили, что данная песня не имеет срока давности и будет актуальна всегда. Высоцкий пел про великую отечественную войну, а между тем строчки были актуальны и для будущих всех локальных войн. И подумали практически синхронно, что может, именно ради таких мгновений и стоило попасть сюда, в прошлое.

Следующие песни: “Кони привередливые”, “Охота на волков”, “От границы мы Землю вертели назад”, “Дорогая передача” и многие другие. К концу концерта зал уже стоял. Люди аплодировали долго, не отпуская. Высоцкий устало поклонился, махнул рукой и ушёл за кулисы.

После концерта Глеб с Валерой, воспользовавшись контрамарками, прошли в гримёрку.

Внутри — полумрак, табачный дым, бутылка “Столичной” и сам Высоцкий, сидящий у зеркала. На полу в вёдрах и вазах очень много живых цветов, какие ему подарили поклонники.

Он улыбнулся:

— А, пришли. Ну присаживайтесь. Видите у меня здесь, как в оранжерее. Я вообще не любитель, чтобы мне живые цветы дарили на концертах, я уже говорил об этом администрации, что цветы мне потом на могилу лучше приносите, а пока я живой мне будет достаточно аплодисментов от людей, но люди этого не понимают и хотят таким образом выразить своё внимание и уважение,—так что я махнул на это рукой.

— Глеб с Валерой невольно вздрогнули. Было впечатление, что Высоцкий предчувствовал свой конец раз такое говорил. И не мудрено ему действительно осталось жить чуть меньше года. 25 июля, 1980 году в возрасте 42 лет он умрёт от обширного инфаркта сердца. Постоянные нагрузки и напряжение, какие он периодически снимал акоголем— угробили его раньше срока.

—Спасибо за концерт, — сказал Глеб. — Было очень здорово вас послушать. Вы пели песни о войне и всяких жизненных коллизиях так словно сами через всё это прошли.

Высоцкий посмотрел на него внимательно, затянулся папиросой и произнёс устало:

— Всё так и есть. Но я пытаюсь прожить и прочувствовать то о чём пою. Всё, что по-настоящему стоит — стоит нам крови. И если когда-нибудь придётся платить, не бойся. Главное — чтоб не зря. — Он усмехнулся, потёр пальцами висок и добавил, глядя на них в зеркало, будто через дым и время:

— Я, знаете, ребята, часто думаю… живёшь — и всё вроде правильно, а потом раз — и понимаешь, что прошёл мимо самого главного. Вот вроде и делаешь всё— не ради славы, не ради премий, а просто потому, что иначе нельзя. А всё равно — усталость такая, будто гору катишь, а она каждый день снова сверху падает.

Валера тихо сказал:

— Но вы ведь всё равно идёте. У вас ведь в каждой песне — будто бой, будто вы сражаетесь с чем-то, что сильнее человека.

Высоцкий кивнул, усмехнулся уголком губ:

— Сражаюсь, да. С собой, с ложью, со страхом… А самое трудное — не сдаться, когда понимаешь, что всё это может быть впустую. Потому что публика — она ведь хорошая, но короткая память у всех. Сегодня хлопают, завтра забудут. Но если хоть одному человеку станет светлее — уже не зря.

Он плеснул всем немного водки в стаканы.

— Давайте, чтобы никогда не теряться в этом мире.

Они чокнулись и выпили. Высоцкий даже не скривился выпив водку, как воду.

Глеб осторожно произнёс:

— А если бы у вас была возможность заглянуть в будущее… ну, лет на сорок вперёд — вы бы хотели?

Высоцкий посмотрел на него пристально, будто сразу почуял подвох.

— Хм, интересный вопрос. А зачем? Чтобы увидеть, что всё повторяется, только в другой упаковке? Что люди всё так же ищут смысл и всё так же не слушают тех, кто им поёт правду? Нет, братцы, я, пожалуй, не полез бы туда. Мне и здесь хватает…чую времени у меня мало, а песен ещё много надо написать.

Он замолчал. Было слышно, как за стеной кто-то смеётся, хлопают двери, к ним заглянул администратор и тут же ретировался извинившись.

Глеб и Валера переглянулись — странное чувство щемило душу: вот он, живой, дышит, говорит… а им известно, что через год его не станет.

Валера тихо спросил:

— А вы не боитесь конца?

Высоцкий затушил папиросу, глянул прямо, уже без улыбки:

— Боится тот, кто не жил. А я жил. Плохо, больно, через ад — но жил. И люблю. И это, наверное, главное, что у меня осталось.

Он вздохнул и, чуть смягчившись, добавил:

— Знаете, когда мне совсем тяжело, я думаю: “А ведь всё это — песня. И пока она звучит, смерть отдыхает”.

Повисла тишина.

Глеб решился:

— Владимир Семёнович… Можно странный вопрос? Если бы вы знали, что вас будут помнить, что ваши песни будут популярны и через много лет — вы бы поверили?

Высоцкий задумался, потом улыбнулся устало, но по-настоящему:

— Хотелось бы верить. Но я ведь не пророк, я просто человек, которому больно за всё. Если мои слова доживут до какого-то времени… значит, не зря. Значит, всё это имело смысл.

Он взял гитару, тихо перебрал струны — словно пытался вести разговор со временем.

— А вы, ребята знаете, что мне показалось… странные вы. Глаза у вас не отсюда. Словно знаете больше, чем положено. Наверное именно поэтому вы меня чем-то зацепили из многих.

Валера растерялся, не зная, что ответить.

— Да, Владимир Семёнович, мы к вам из будущего прилетели на концерт. — Пошутил Глеб стараясь, чтобы его голос звучал естественно.

Высоцкий усмехнулся, потом посмотрел на них долго, с какой-то грустной проницательностью, будто что-то понял, но не захотел говорить вслух.

Он плеснул ещё водки с бутылки и добавил, уже тоже шутливо:

— Ну, тогда давайте выпьем, чтобы о нас помнили и не забывали наши потомки.

Они выпили.

А потом долго молчали, слушая, как слегка охмелевший Высоцкий устало перебирает струны гитары и тихо напевает “Балладу о любви”.

Голос его становился всё тише, будто растворялся в полумраке, где мягко переливались отблески лампы и качались тени от гитары.

Высоцкий пел не для них — для кого-то далёкого, может, для себя из прошлого, может, для тех, кто ещё не родился.

В словах звучала странная нежность, горечь и примирение с миром, которого он, кажется, уже почти касался краем души.

Глеб поймал себя на том, что смотрит, не мигая. В голове звучала мысль: вот он — живой человек, не легенда, не миф, а просто человек, который не сломался.

А Валера чувствовал, как где-то глубоко внутри что-то сжимается — от жалости, от восхищения, от чувства, что это мгновение нельзя запомнить, его можно только прожить.

Песня кончилась.

Высоцкий опустил гитару, посмотрел на них, как будто издалека, устало, но тепло.

— Вот видите, — сказал он, — всё равно про любовь. Куда ж без неё? Без любви — ни песен, ни смысла. Всё остальное — суета, дым и водка.

Он встал, прошёлся по комнате, налил себе остатки в стакан.

— Иногда думаю, — продолжил он, — что человек жив, пока кого-то любит, пока что-то ищет. А как только перестаёт — всё, можно ставить точку. Но мне пока рано. Ещё не допел…

Он посмотрел на них снова — уже не как артист на публику, а как человек, которому важно, чтобы его услышали.

Глотнул из стакана и, словно завершая разговор, добавил:

— А если вдруг будете вспоминать этот вечер — вспомните не меня, а песню. Песня — она живёт дольше.

Глеб хотел что-то сказать, но не смог — горло сжалось.

Они просто встали. Высоцкий пожал им руки — крепко, по-мужски.

— Спасибо, что пришли. Мне с вами как-то… живее стало, что ли. Вот кстати… он извлёк из нагрудного кармана небольшую фотокарточку — немного потёртую, с замятым уголком. На ней он — сидит с гитарой перед микрофоном, глаза устремлены куда-то вбок, будто видит не зрителей, а самого себя в будущем.

Высоцкий подержал снимок в руках, словно решая, стоит ли — и достав авторучку, положил карточку на стол, прищурился, а потом медленно, размашисто, крупными буквами написал на обороте:

“Живите здесь. Живите сейчас.

Не ждите удобного времени — его не будет.

Пойте, любите, ошибайтесь, но живите.”

В.Высоцкий, Москва, 1979 год.

Протянув снимок Глебу, сказав:

— Пусть будет вам на память. Может, когда-нибудь напомнит, что всё настоящее — только в моменте. Остальное — тень.

Глеб взял карточку обеими руками, будто что-то хрупкое.

Высоцкий посмотрел на них в последний раз — внимательно, по-доброму, с той усталой теплотой, которую не подделаешь

В фойе уже гасили свет. На улице стояла тёплая московская ночь — тихая, влажная, с запахом лип и бензина.

Трамвай звякнул где-то вдалеке, фонари мерцали, как в старом фильме.

Глеб остановился на крыльце, вдохнул воздух и сказал вполголоса:

— Он ведь чувствует всё. До последней ноты, до последнего вздоха.

Валера кивнул:

— Да. И, кажется, знает, что времени у него мало. Но живёт так, будто впереди вечность.

Они пошли по пустому тротуару, и каждый думал о своём.

О том, как странно переплетаются время и жизнь, как одни уходят, оставляя после себя огонь, который не гаснет.

И в этот момент им обоим показалось, что где-то позади, из окон старого театра, снова раздался хрипловатый голос:

— “А я не верю пророкам, и, может, я сам не святой…”

Они обернулись — здание стояло тёмное, беззвучное, будто всё это им пригрезилось.

Но в душе у каждого звучала та самая нота, тихая, почти неуловимая — нота, в которой был и свет, и боль, и жизнь.

Глеб тихо произнёс:

— Мы успели. Мы его увидели живым.

Валера кивнул:

— Да… и теперь он с нами. Навсегда.

И они пошли в ночь, сквозь лёгкий туман и запах мокрого асфальта, туда, где кончается прошлое и начинается время.

А где-то вдалеке ещё долго звенела последняя струна — как сердце, которое не хочет останавливаться.

С того памятного вечера на Таганке минуло почти два года.

Зима 1981-го только что сошла с Москвы, оставив на асфальте влажные следы талого снега и мутные лужи, где отражались вывески и первые солнечные блики. Весна приходила осторожно, как будто не верила, что время действительно изменилось.

Для Глеба и Валеры всё стало другим.

За это время они уже перестали быть просто разнорабочими на “Мосфильме” — теперь в табеле отдела кадров напротив их фамилий значилось: “младший редактор сценарного отдела художественных фильмов студии “Мосфильм”. Их сценарии какие они щедро предлагали известным режиссёрам всё таки заинтересовали последних. Правда для этого пришлось ждать не менее полугода, пока у тех дошли руки прочитать их и принять в работу, а до начала съёмок пройти кучу бюрократических утверждений и согласований.

Валерой с Глебом заинтересовались в сценарном отделе, после собеседования и вопросов их перевели на новые должности, выдали пишущие печатные машинки на каких надо было ваять. У обоих был опыт печатания на клавиатуре компьютера, так что после небольшой практики они более-менее осилили их. Единственное теперь приходилось описывая сцены будущего фильма не писать всё подряд, а разбивать его на абзацы и вносить кучу пояснений( кто во что одет, какие локации вокруг, эмоциональные реакции персонажей и многое другое). С этим им поначалу помогали более опытные сценаристы объясняя, как правильно описать и разбить на составляющие ту или иную сцену, чтобы режиссёр смог красиво и талантливо её снять.

Отдел, где они теперь работали — располагался в старом корпусе с высокими потолками и массивными дверями, за которыми пахло бумагой, чернилами и крепким кофе. Вдоль стен стояли стопки папок с надписями: “Сценарий согласован”, “На доработке”, “Отказано”.

Здесь царил свой порядок: редакторы курили сигареты, обсуждали последние постановления Госкино, ассистенты бегали по коридорам с кипами бумаг, а старший редактор — суровая женщина в очках, по фамилии Кожевникова, — проверяла каждый сценарий, как хирург пациента перед операцией.

Зарплата у начинающих сценаристов по тем временам была приличной — 180 рублей в месяц. Для сравнения: инженер получал около 120–130, а молодой врач — и того меньше.

Плюс ко всему, студия время от времени выплачивала премии за “вклад в развитие отечественного кинематографа” и авторские за утверждённые сценарии.

После выхода на широкий экран картин “Спортлото-80” и “Любовь и голуби”, к которым Глеб и Валера приложили руку, их положение на студии резко улучшилось.

Идеи, взятые из их памяти о будущих фильмах, выстрелили точно в цель: народ толпами штурмовал кинотеатры, в зале стоял смех, а режиссёры, только дивились, откуда у этих пришлых сценаристов такая точность деталей и понимание, как должна выглядеть та или иная сцена в кадре.

В 1980 году, Глеб с Валерой практически в один день сделали предложения выйти за них замуж Жанне и Даше, на что те практически сразу согласились. Весной 80-го вся Москва уже жила одним дыханием — Олимпиадой.

Флаги, транспаранты, яркие эмблемы с Мишкой и всевозможные сувениры — всё это заполнило улицы.

Метро украсили мозаикой с соответствующей тематикой, на витринах магазинов — плакаты с улыбающимися спортсменами. Даже привычные очереди в магазинах казались теперь не такими серыми — люди обсуждали предстоящие соревнования, говорили, что “Москва должна показать всему миру, какая она красивая и гостеприимная”. Ввиду того, что должно было приехать много иностранцев, магазины начали затаривать дефицитными продуктами и вещами. Так например было завезено немало товаров из Югославии и других социалистических стран, большой заказ на продовольствие СССР сделал в Финляндии: в Москву доставили финское масло и джемы, расфасованные кофе и перец, сыры “Viola” и соки “Marli” с трубочкой, пиво и одноразовые стаканчики, жвачки и йогурты, сыры и салями (в вакуумной упаковке и нарезке!) Гастрономы украсило невиданное количество бананов, а ларьки — яркие пачки импортных сигарет: “Ньюпорт”, “Кэмел”, “Данхилл”, “Салем”, “Кент”…Появилась ярко-жёлтая “Фанта" и коричневая “Кока-Кола", даже баночное советское пиво “Золотое кольцо" объёмом 0,33л и стоимостью 46 коп.— это считалось дорого, но ради удовольствия попробовать, что-то новое люди готовы были платить. Впрочем оно из продажи пропало так же быстро, как и появилось, поэтому большинство вернулось к проверенному временем “Жигулёвскому".

Попробовав “Фанту" с “Кока-колой”, Глеб с Валерой пришли к однозначному выводу, что в это время их вкус разительно отличался от того, что они пили в своём, рецептура явно претерпела сильные изменения и далеко не в лучшую сторону. Благодаря всему этому Олимпиада для множества москвичей осталась в памяти как пищевой, а не только спортивный праздник. К несчастью, импортные товары и баночное пиво после Олимпийских игр быстро покинули полки гастрономов, да и во время игр они продавались далеко не во всём городе. Хотя возле спортивных объектов и гостиниц их было полно, так что в целом с задачей демонстрации товарного благополучия власти как будто справились. Привели в порядок и внешний вид столицы в целом — все такси покрасили в жёлтый цвет, улицы нарядили олимпийской символикой, проспекты и площади чистые, без очередей и пробок. Милиционеров одели в парадную униформу. Остановки в общественном транспорте теперь объявляли на русском и английском языках.

Въезд в Москву из других областей был только по пропускам. Таким образом перекрывался путь стихийным туристам и так называемым “мешочникам”; они ездили в Москву за колбасой, мясом и прочими дефицитными товарами. На вокзалах и шоссе был установлен особый контроль, поток приезжих быстро иссяк.

Глеб с Валерой, конечно, понимали, насколько это событие историческое, и постарались попасть на открытие Олимпиады. Помог случай: Жанна, теперь уже работала секретарём у помощника главного редактора киностудии, а тот имел пропуск в число делегатов культурной программы Олимпиады. Так и удалось достать четыре заветных приглашения — на открытие и закрытие Игр.

19 июля, 1980 года.

Солнечный день, безоблачное небо.

Лужники гудели, словно огромный улей. Поток людей двигался к стадиону — женщины в лёгких платьях, мужчины в костюмах, иностранцы с фотоаппаратами “Olympus” и “Canon”.

На трибунах — море цветов и флагов, а где-то над всем этим — лёгкий гул оркестра, пробный сигнал духовой группы.

Глеб, держа Жанну под руку, не верил глазам: стадион сиял, как новенькая монета. Рядом — Валера с Дашей, оба взволнованные, словно школьники перед экзаменом.

Когда диктор объявил: “Товарищи! Открываются XXII Олимпийские игры!” — стадион взорвался аплодисментами.

В небо поднялись десятки голубей, и вдруг оркестр заиграл ту самую мелодию — торжественную, величавую, от которой мороз шёл по коже.

Потом была минута, когда стадион замер, девушка в белом принесла факел с Олимпийским огнём, передавая его последнему бегуну. Когда тот зажёг чашу, пламя вспыхнуло высоко над ареной, и тысячи голосов закричали — “Ура!”.

Валера наклонился к Глебу и прошептал:

— Ты понимаешь, мы видим это не по телевизору, а вживую! Мы стали с тобой свидетелями исторического события.

Глеб кивнул, не в силах ответить. Казалось, что в этот миг прошлое и будущее сплелись в одно ослепительное мгновение. После Олимпиады жизнь пошла ещё круче. Всё шло словно по маслу — каждая идея, записанная ими “по памяти будущего”, находила отклик и по их сценарным наработкам начинали снимать фильмы.

Весной 1981-го запустили сразу два новых проекта: лирическую комедию “Вокзал для двоих" и даже сумели наваять "Собачье сердце “ якобы написанный ими по роману Булгакова, хотя на деле просто по памяти.

За успехи им выделили квартиры — двухкомнатные в новом доме на улице Коштоянца, неподалёку от киностудии.

Переезд стал настоящим праздником. Жанна расставляла на полках книги и хрусталь, в их теперь совместной новой квартире, Глеб возился с новоприобретённым радиоприёмником “Рига-103”, ловя на волнах “Маяк”.

В соседней квартире рядом Валера с Дашей прикручивали к стене полку и спорили, куда поставить цветной телевизор “Электрон”.

Иногда вечерами они собирались вместе — пили чай, слушали магнитофонные записи и делились идеями для новых фильмов.

Будущее, которое они помнили, становилось всё более зыбким, словно сон, но зато настоящее вдруг обрело краски и вкус.

В такие дни Глеб часто вспоминал Высоцкого.

Его голос иногда слышался ему будто издалека — хрипловатый, живой, настоящий.

Он ловил себя на мысли, что где-то между кадрами, строками и прожитой жизнью всё

ещё звучит та сама фраза: “Живите здесь, живите сейчас".

Вместе с Валерой они часто вспоминали моменты закрытия Олимпиады. В тот вечер Москва казалась празднично усталой. Солнце медленно клонилось к закату, окрашивая купола церквей и фасады домов в медный свет. Вокруг “Лужников” собирались толпы людей — кто-то с цветами, кто-то с маленькими флажками, иностранцы фотографировали всё подряд: от бронзового Мишки у входа до улыбающихся милиционеров в белых перчатках.

Глеб с Жанной, а рядом Валера с Дашей, пробирались сквозь людской поток. У каждого на груди висел пригласительный бейдж с надписью “Cultural Delegation”, доставшийся от всё того же знакомого из редакции. В воздухе пахло весёлым возбуждением и чем-то печальным одновременно — будто весь город знал, что сейчас закончится не просто праздник, а целая эпоха.

Когда началась церемония, оркестр играл вальс, а на поле, словно живые картины, двигались участники — с флагами, цветами, с улыбками, в которых уже чувствовалась грусть расставания. Лучшие спортсмены и танцевальные коллективы были приглашены на закрытие. Было много народных танцев с русскими колоритными одеждами, всякого рода гимнастических и силовых показательных выступлений, всё это сменяло безостановочно друг-друга создавая причудливые волны движений и каких-то фигур под музыку известных классиков и русских народных песен. По центру трибун была выделена отдельная ниша для специально обученных людей с разноцветными флажками какие идеально синхронно должны были “рисовать" узоры, картины и всякие причудливой формы фигуры в зависимости от того, кто выступал на поле. Это было выше понимания, как надо было тренировать людей, чтобы они в доли секунды меняли цвет и расположение своего флажка для создания полноценной картины или орнамента. Глеб с Валерием смутно помнили в детстве, как проходила эта церемония закрытия по телевизору, а теперь находясь на трибуне среди тысячи людей, с живыми лицами и эмоциями, наблюдая, что происходит на поле стадиона — они испытали колоссальный подъём энергии и чувство гордости за страну какой не станет в самом ближайшем будущем.

И вот, настал тот самый миг, который потом навсегда останется в памяти — артисты закончили пляски и танцы, из технического помещения трибуны вышло человек восемь мужчин одетых в одинаковую коричневую униформу, в руках каждый из них крепко держал толстый канат прикреплённый к огромной фигуре улыбающегося Олимпийского мишки, к которому соответственно были привязаны разноцветные гелиевые шары. Трибуны взорвались аплодисментами, заиграла знакомая мелодия сначала исполненная на ксилофоне, словно призывая всех к тишине, и вправду трибуны мгновенно замерли, когда поплыли первые аккорды песни “До свидания наш ласковый Миша…” в исполнении Льва Лещенко и Татьяны Анциферовой, на стадионе наступила гробовая тишина. Люди замерли, словно ловя каждое слово песни. И вот Мишку отпустили и он величественно и медленно начал подыматься ввысь над стадионом. Его лапы были подвижные и в какой-то момент даже слегка помахал всем на прощание. Он медленно поднимался всё выше, мелодия песни стала гимном, и тысячи зрителей встали, провожая взглядом символ Олимпиады. У кого-то текли слёзы. Кто-то кричал:

— До свидания, Миша!

А Глеб, стоя, держал Жанну за руку и думал, что вот, наверное, так и проходит счастье — не громко, не резко, а просто тихо поднимается в небо, машет лапой и исчезает. У него самого стоял комок в горле и увлажнились глаза глядя на то как большой и добрый медвежонок улетает в ночное небо Москвы словно унося с собой последнее грандиозное событие великой страны. Мощные прожекторы ещё долго подсвечивали в небе удаляющийся силуэт, а люди продолжали смотреть вверх и махать ему руками. После, был грандиозный салют и церемония закрытия Олимпиады была завершена.

— Всё, — сказал Валера, глядя вслед. — Кончилась сказка.

— Да, — ответил Глеб. — Теперь снова жизнь.

И жизнь действительно пошла своим чередом.

Сразу после Олимпиады город словно выдохнул — убрали транспаранты, с фасадов сняли эмблемы, из витрин исчезли редкие импортные товары, и Москва опять стала привычной: очереди в магазинах, серые дворы, разговоры на кухнях. Только у Глеба с Валерой всё это не вызывало ни тоски, ни раздражения. У них начинался новый этап — куда важнее всех праздников.

К концу 1980-го они уже были не “новички” — в сценарном отделе и к ним относились, как к равным. При обсуждении новых сценариев их теперь слушали внимательно и прислушивались к их мнению.

Правда, далеко не всё шло гладко: Госкино нередко требовало “уточнений”, “согласований” и “сокращений”. Некоторые сцены вычёркивали полностью — то слишком дерзко, то “с моральной точки зрения спорно”.

Но их тексты всё равно брали. Потому что они были живые.

Глеб умел находить точные интонации — разговорные, настоящие, без официоза. Валера добавлял от себя юмора, лёгкости, узнаваемости. Вместе они писали по вечерам в своих квартирах на Коштоянца — Глеб стучал по клавишам “Ятрань-2”, а из соседней квартиры доносился звук другой машинки, где Валера бил по клавиатуре “Москва-80”. Иногда они выходили на общий балкон, перекуривали, обсуждали сцены.

— Слушай, — говорил Глеб, — а если героя показать не как положительного, а… как живого? Чтобы он ошибался.

— Не пройдёт, — отвечал Валера. — Но напиши, вдруг кто-нибудь осмелится снять.

Режиссёры действительно начали интересоваться ихними работами. Некоторые — даже приезжали к ним домой, обсуждали замыслы, спорили, меняли реплики. А когда один фильм снятый по их сценарию взял диплом на Всесоюзном фестивале в Киеве, им официально выдали премию и прибавили по двадцать рублей к окладу.

Жизнь с жёнами текла по-разному, но весело.

Жанна с утра уходила на студию, где работала теперь в плановом отделе, и возвращалась домой с папками под мышкой, пахнущими типографской краской. Глеб встречал её на кухне с готовым ужином — у него даже появилась привычка экспериментировать: варил кофе в турке, жарил картошку с грибами, купленными на рынке у старушек. Вечерами они вместе слушали радио — “Маяк” или “Юность”, иногда ловили на коротких волнах “Голос Америки” — больше из любопытства, чем из идеологии.

У Валеры и Даши всё кипело: они часто спорили, громко, с хохотом, с примирениями до глубокой ночи. Даша работала ассистенткой в съёмочной группе и часто таскала мужа на площадку. В их квартире вечно кто-то был — операторы, актёры, художники.

— У вас тут как на вокзале, — смеялся Глеб. — Только касс нет.

— Зато идей — хоть отбавляй! — отвечал Валера.

1981 год они встретили вместе.

В небольшой компании — у себя дома, с шампанским “Советское”, салатом “Оливье” и магнитофоном “Маяк-205”, где играло зарубежное диско. За окном падал редкий снег, улицы были тихие, как будто сам город устал за прошлый год и теперь отдыхал.

— Ну что, — сказал Глеб, поднимая бокал. — За сценарий, который не перепишут.

— За жизнь, которую не вырежут монтажом, — ответил Валера, и все засмеялись.

Они стояли у окна, глядя, как на крышах тает снег под светом фонарей.

Внизу, во дворе, было много детворы и взрослых.

Светила полная луна освещая всё вокруг серебряным призрачным светом. Глеб внезапно подумал про свою Люду, детей и даже нелюбимую тёщу… Он исчез из той жизни навсегда, жизни, где он никогда не чувствовал себя кому-то по настоящему нужным. Валера, словно прочитал ход его мыслей задумчиво смотрел вместе с ним во двор и тихо произнёс:

— Ничего дружище. Не грусти о будущем, давай жить настоящим, потому что оно действительно настоящее, а не искусственное. И Глеб вдруг почувствовал, что всё вокруг — как сцена: освещённая, но настоящая. И что теперь у него действительно есть всё — по настоящему любимая женщина, друзья, хорошая работа, и, главное, чувство, что он живёт в СВОЕЙ реальности, а не чужой.

А в это время, где-то сейчас в другой реальности, их уже бывшие жёны встречают Новый год без них, по телевизору традиционно будут показывать старые советские фильмы и никто из них даже не обратит внимание, что в титрах будут указаны имена и фамилии Глеба с Валерием…