Из левого нижнего угла, далеко за пределами левого нижнего угла этой картинки, то есть от северных пригородов Минска, сюда стали двигаться немецкие танковые и моторизованные соединения.

Первой утром 3-го июля подошла 19-я танковая дивизия. Только она, конечно же, не собиралась прорываться через укрепрайон. Благо, они его разведали, да, я думаю, они и раньше знали, где он находится. Дивизия вышла к местечку Дисна, там, где соответствующая одноименная речушка впадает в Западную Двину. 3-го они вышли, 4-го они её уже форсировали. И создали на северном, то есть правом берегу реки, плацдарм. Далее к ним подтянулась 18-я моторизованная пехотная дивизия. Которая только в июне сорок первого, то есть за несколько недель до Восточного похода, получила автомобили. Соответственно, передвигалась не ногами, а на грузовиках. Половина[5] совместно с 19-й танковой переправилась через Дисну и там преодолевала сопротивление Советской 22-й армии. Половина двинулась к укрепрайону, и на несколько дней завязались бои в предполье. Из глубины подтягивалась 14-я моторизованная. Потом наступил день 7 июля.

7-го июля всё стало гораздо хуже. К этому моменту Лепель заняли атакующие силы 7–5-го мехкорпуса и двинулись к местечку Улла, где одноимённая речка впадает в Двину. 7 июля 20-я танковая форсировала Уллу.

Таким образом немцы уже оказались на том берегу реки Западная Двина, и уже выходили на шоссе Полоцк — Витебск.

Одновременно с этим, в те же самые дни, 7–8-го, 7-я танковая, разгромив советскую 14-ю танковую, сама перешла в наступление, переправилась через проклятую речонку Черногосница и тоже двинулась к Витебску. Наметившийся для немцев успех немецкое командование немедленно решило подкрепить.

На переправу через Уллу направили 20-ю моторизованную и половинку 18-й моторизованной, которая пыталась штурмовать Полоцкий укрепрайон. Все они оказались на северном берегу реки, и 9 июля 20-я танковая ворвалась в западную часть Витебска[6]. Что побудило советское командование немедленно стягивать туда всё, что только есть. В частности, ещё не разгромленные дивизии, которые сражались в районе Дисны. Полоцк при этом находился геометрически посреди событий, но, по сути дела, вне основных боевых действий. К 13 июля ситуация выглядела вот так, и выглядела она, как вы понимаете, катастрофически.

Слева направо, с запада на восток.

19-я танковая вышла на оперативный простор, двигалась к Невелю, каковой заняла 15 июля.

14-я моторизованная, полностью переправившись на ту сторону и отбросив противостоящие советские дивизии заходила в охват Полоцка[7], окружая его с севера.

20-я танковая передала Витебск 20-й моторизованной и двинулась на Велиж.

20-я моторизованная Витебск заняла и удержала его от контрударов советской 19-й армии, а также всего, что там смогли собрать.

18-я моторизованная заняла к 13-му числу Городок, двигалась на Усвяты, каковой тоже 15-го числа заняла.

Как всегда, впереди всех в составе 3-й танковой группы двигалась 7-я танковая дивизия, которая обошла Витебск с юга, фактически не ввязываясь в бои за него. И к 13 июля уже заняла Демидов, имея задачу, какую она выполнила, к 16 июля выйти на главное шоссе Минск — Смоленск — Москва в районе Ярцева и начать замыкание Смоленского котла.

12-я танковая[8], перешла в наступление на восток и к 13 июля уже подошла к Рудне.

Сейчас уже перед вами вся третья танковая группа целиком. Можете проверить: четыре танковые, три моторизованные дивизии.

А теперь посмотрите, пожалуйста, на масштабную линейку: где у нас находится Полоцкий укрепрайон.

Он уже находился за 100–150 км от полосы наиболее ожесточённых сражений и главных событий. То есть, он оказался в глубоком оперативном тылу наступающих подвижных соединений, наступающей 3-й танковой группы. Для советского командования он превратился к 13 июля в чемодан без ручки: бросать жалко, а удерживать нечем и невозможно. А для немцев это был гвоздь в ботинке. Ну, мешает, неприятно, больно, надо остановиться, снять и вынуть. Но, с другой стороны, ещё никто от гвоздя в ботинке не помер.

Для решения этого вопроса[9] из глубины подходят пешочком немецкие пехотные дивизии.

Одна из них, 6-я пехотная, которая пришла от Хененкая (350 км по прямой), на 23-й день войны добралась до укрепрайона. Штурм силами 6-й пехотной начался 11–12. Кульминация сражения 13–14. 15 июля был приказ, в соответствии с которым части, обороняющие укрепрайон, с него снялись, перешли на другой берег Западной Двины и отступили на Невель. Вот, собственно говоря, вся история.

Да, конечно, если отсчитывать от 27-го до 15-го, то можно сказать, что сражение продолжалось 20 дней. Рассуждение о том, что оно замедлило наступление немецких войск на Смоленск — это неприличный анекдот. Немецкое наступление от Витебска на Смоленск выглядело вот так. То, что перед вами, это положение на 15 июля.

За 5–6 дней от Витебска до Смоленска (125 км по прямой), от Витебска до Ярцева (160 км по прямой). Но по прямой только ракеты летают, а не танки ходят. 15–16-го немецкая 7-я танковая выходит к Ярцево и начинает замыкание котла, в котором оказались разрозненные части и подразделения 19-й армии, 20-й армии, 16-й армии. А 29-я моторизованная дивизия 2-й танковой группы Гудериана 15-го числа вошла в Смоленск и 16-го его заняла. Это значит, что до центра Москвы остаётся примерно 350–360 км. Если это называется медлено — за 5–6 дней от Витебска до Смоленска — тогда я уже не знаю, что такое быстро.

Вот рассказ о сражении за Полоцкий укрепрайон в его кратчайшем изложении.

Однако, я не хотел бы, чтобы вы не заметили главное — это то, что укрепрайон и 174-я стрелковая дивизия в нём сражались до получения приказа на отход. Это, во-первых, а после такого «во-первых», и не надо никакого во-вторых. Да, это абсолютно уникальная история для лета 41-го года, уникальная история для укрепрайонов и новой Линии Молотова по новой границе и старой Линии Сталина по старой границе, когда укрепрайон воевал до того момента, когда был отдан приказ на отход.

В действительности эти бои не имели малейшего оперативного значения. Немцы реализовали весь свой план, невзирая на наличие здесь укрепрайона. Но это никоим образом не подрывает наше уважение к тем, кто там воевал, кто там погибал. У кого какая судьба: кто-то расписался на Рейхстаге, а кто-то погиб в бою за домик лесника. Это никак не связано: героизм людей и наше уважение к ним никак не измеряется оперативным масштабом того или иного сражения.

Ибо, как говорил тот самый Готт, командующий 3-й танковой группой: «Всякий бой тяжёлый. Не бывает лёгких боёв». И каждый погибший, конечно, хотел жить.

А теперь, как это принято у нас, всё то же самое, медленно, по пунктам.

После Первой мировой войны, Гражданской войны на территории бывшей Российской Империи город Полоцк оказался западным форпостом Советского Союза на границе с воссозданной Второй Речью Посполитой (Польшей).

Если вы внимательно посмотрите, к нему подходят пять железных дорог. Ну, здесь плохо видно, поэтому посмотрим вот здесь.

Это карта Советского Генштаба 40-го года. Но я нарисовал правильные границы, которые были в 39-м году. То есть советско-польская граница перед вами. И что же мы видим? Во-первых, мы видим, что составители карты Генштаба толще всего и жирнее всего, так чтоб прямо сразу взглянул и увидел, нарисовали линии железных дорог. И это правильно, потому что в первой половине XX века сеть железных дорог — это основа всякого военного планирования. Ибо до большегрузного автомобиля, до появления автопоездов, да и нормальных автобанов в этой части Европы ещё очень далеко. Единственный вид наземного транспорта, которым реально можно перевозить большие объёмы грузов — это железная дорога. А технология военного дела к первой половине XX века уже полностью базировалась на использовании огромных многомиллионных мобилизационных армий.

Главным инструментом убийства людей, богом войны была артиллерия. Артиллерия стреляла по площадям, выбрасывая тысячи, десятки тысяч и сотни тысяч снарядов за операцию. И это всё надо было как-то подвозить. Планирование операции начиналось с расчёта того, сколько сотен или тысяч вагонов можно пропустить через ту или иную железнодорожную ветку и выгрузить на том или ином железнодорожном узле.

Город Полоцк находится рядом с границей. А за границей главный потенциальный противник — панская Польша[10]. На которую очень обиделось командование Красной Армии после позорного разгрома и бегства в 20-м году. И рядом с этим главным потенциальным противником у нас важнейший железнодорожный узел, где сходятся пять дорог. Причём две из них — от Невеля и Витебска — двухпутные[11]. С северо-запада Полоцк прикрывается рекой, а вот с юга ничего нет. Ещё при товарище Троцком, в 24-м году принимается принципиальное решение о строительстве Полоцкого укрепрайона, первого из четырёх советских укрепрайонов. В 24-м году принимается решение, в 27-м завершено проектирование, в 28-м году построены первые четыре ДОТа.

А теперь уберём все эти дороги, они мешают. Посмотрим на географическую карту. Как это всё дело выглядело.

Вот он город Полоцк, речушка Ушача, которая впадает в Западную Двину и формирует естественный (слабенький, конечно же) барьерчик на пути врагов, которые будут наступать на Полоцк с нашего левого нижнего угла, то есть с юго-запада. И на восточном берегу этой реки, используя реку как предполье, решено было построить укрепрайон. Укрепрайон с юга заканчивался у маленького местечка, представьте себе, с названием Гомель[12]. Южнее его вы видите сплошной озёрный массив — леса и озёра. А ещё южнее — это верховье Березины, то есть заболоченный лес на 100 км. Поэтому решено было, что вот этого достаточно. Таким образом, укрепрайон закрывал город с юго-западного направления, часть его была и к северу от реки (там есть такое местечко Боровуха на железной и автомобильной дороге). И здесь ещё есть местечко Фариново на дороге, которая ведёт к Полоцку. В районе Боровухи и Фариново глубина была 5 км. В остальных районах 2–3 км. Общая протяжённость фронта укрепрайона 56 км, и на этих 56 км было построено 263 огневые точки. То есть примерно 5 на километр.

Чтобы было понятно, что такое 5 ДОТов на километр, конечно надо вспомнить, как же её забыть, великую и ужасную Линию Маннергейма, протяжённостью 135 км. И на этих 135 км 150–160, может быть, 200 огневых сооружений[13].

Я специально нашёл советскую картинку в какой-то советской книжке. Чтобы было страшнее, нарисовали сплошной частокол — ряды колючей проволоки. Реальная Линия Маннергейма — это цепочка ДОТов. В одну линию, фактически без какой-либо оперативной тактической глубины. Ещё раз повторяю: здесь то ли 150, то ли 160, может быть 200 сооружений на 135 км.

А в Полоцком укрепрайоне — 263 огневых сооружения на фронте в 56 км. Почти все они, кроме десяти, пулемётные (где-то два пулемёта, где-то три, где-то один). «Максим» с стационарным жидкостным охлаждением прокачкой на специальном станке. И только 10 точек — башня танка Т-26 с сорокапяткой на бетонном закрытом основании. Поскольку все генералы готовятся к прошлой войне, район строился для того, чтобы остановить польскую конницу или польскую пехоту. Но для пехоты и конницы это была абсолютно непреодолимая полоса. Делали её очень серьёзно.

Историки бывают разные. Одни, как я, рассказывают, а другие ногами ходят, руками щупают, фотографируют, изучают конкретно по документам, оставшимся в ЦАМО. Осмотрели эти добрые люди узел обороны номер три (на юге, поближе к озёрам).

На нём 16 ДОТов. Из них 8 категории M2 (слабый) и 8 категории M1 (усиленный). Категория M2 выдерживала прямое попадание 152 мм гаубицы или пушки во фронтальную стену. Основной усиленный — это категории M1. Перекрытия полтора метра, лобовые стены примерно полтора метра. Это дело выдерживало навесное попадание гаубицы калибра 203 мм, или лобовое 152 мм пушкой.

Из этой каши цифр что следует? Немецкая пехотная дивизия — это один дивизион (12 единиц) 152 мм гаубиц, которые не способны были сломать даже категории M2. Могли быть 105 мм пушки, которые не пробивали стену M2. Для того чтобы справиться с категорией M2, надо подтянуть что-то серьёзное. Бывало такое у немцев, по-нашему это дивизион артиллерии большой мощности. Но что касается категории M1, то она должна была выдерживать хотя бы единичное попадание снаряда 203 мм — это стокилограммовый снаряд, фактически, это авиабомба. То есть у немецкой пехотной дивизии не было ничего, что могло бы разрушить подобный ДОТ. И далеко не каждый переданный ей на усиление артиллерийский дивизион мог бы ей в этом деле помочь.

А теперь переходим к описанию боевых действий медленно и по пунктам.

Ещё раз стоит напомнить, что немецкое командование в целом, командование 3-й танковая группы Вермахта в частности, даже не догадывалась о существовании 2-го стратегического эшелона. И самое главное о том, что этот 2-й стратегический эшелон, в том числе его 22-я армия (шесть дивизий), сформированная на базе войск Уральского военного округа, уже разворачивается на северном берегу Западной Двины. «Разведсводка разведывательных данных о противнике № 10 от 1 июля, разведывательного отдела штаба Третьей танковой группы»:

«Отмечается наличие отдельных разрозненных частей противника в районе Витебск, Дисна, озеро Нарочь, Борисов. Лишь в немногих местах соединениям противника, сколоченным из самых разных частей, удалось взорвать мосты при нашем приближении. Противник отступает из Орши на Смоленск. Небольшие продвижения противника на восток или даже полное их отсутствие, и успешное форсирование реки Западная Двина (Даугава) вниз по течению (Даугавпилс) нашими частями позволяет сделать вывод о том, что русские не будут оборонять сектор Витебск — Дисна ввиду отсутствия достаточных сил и нехватки времени. Противник, однако, может оказать сопротивление местного масштаба в районе плацдармов и переправ».

Поэтому немецкие войска и командование, которое ожидало встретить разрозненные остатки разгромленных соединений у мостов и переправ, планировали операцию так, как мы её видим: танковые дивизии форсируют с разгону, даже без пехоты. Пехоты вообще нет, моторизованные дивизии отстали.

Две танковые дивизии должны на огромном фронте форсировать полноводную реку и дальше наступать на северо-восток. Ждала же их там 22-я армия.

Ещё раз напоминаю, что все армии 2-го стратегического эшелона 13 июня начали тайное выдвижение в рамках огромного мероприятия по стратегическому развёртыванию Красной Армии. И 22-ю в Уральском, и 21-ю в Приволжском военном округах и прочих внутренних округах ночами на удалённых полустанках грузили в заколоченные вагоны и куда-то отправляли. Часто даже командиры дивизий не знали, куда они едут. Очень важно отметить, что скрытая мобилизация Красной Армии шла шиворот-навыворот, задом-наперёд. Сначала отмобилизовывали соединения 2-го стратегического эшелона, потом глубинные соединения 1-го, а передовые соединения западных округов так и не успели отмобилизовать. Произошло 22 июня. Соответственно, допустим, 112-я стрелковая дивизия, о которой мы сейчас будем говорить, уже в конце мая — в первых числах июня призвала всех, кого ей надо было призвать, была пополнена резервистами[14]. По штатам военного времени укомплектована необходимым вооружением. И двинулись шесть дивизий, сведённых в два стрелковых корпуса: 51-й и 62-й. Это то, с чем предстояло встретиться 3-й танковой группе немцев при форсировании Западной Двины.

Я не могу оставить без ответа ваш недоумённый вопрос: «А зачем немцам понадобилось форсировать Западную Двину, когда они уже давным-давно на северном, то есть правом берегу Западной Двины?».

Утром 26 июня (5-го дня войны) 56-й танковый корпус под командованием Манштейна (4-я танковая группа Группы армий «Север») по невзорванным мостам переехала реку Западная Двина и заняла Даугавпилс[15]. То есть немцы уже давно там. Но у неё были другие задачи по общему стратегическому плану «Барбаросса». Группа армий «Север» и, в частности, 4-я танковая группа и её правофланговый 56-й танковый корпус зачем-то двигались к Ленинграду.

Это вообще большая стратегическая ошибка Гитлера, но мы сейчас не о том. А мы о том, что 56-й танковый корпус и его три дивизии, форсировав реку, двинулись наискосок по этой картинке, то есть на северо-восток, через Пушкинские горы, Остров, Псков с задачей выйти к Ленинграду. Двигаться на этой картинке направо, то есть к Полоцку — Витебску — такой задачи они не имели. А вот пехота Группы армий «Север» медленно, но всё-таки подтягивалась[16]. В первых числах июля 121-я пехотная дивизия Вермахта подошла к Краславе, пытаясь форсировать Западную Двину. Именно туда-то и была выдвинута одна из 6-и стрелковых дивизий[17] 22-й армии[18], где она и вступила в боевые действия, которые продолжались 1-го, 2-го, 3-го. Краслава несколько раз переходила из рук в руки. Было весьма ожесточённое сражение. В конце концов, в поле две воли, немцы пересилили. И 112-я вынуждена была отойти по приказу. Есть там такая маленькая речонка Сарьянка, вытекающая из Освейского озера и впадающая в Западную Двину. Примерно на линию этой реки она отошла и удерживала оборону практически на протяжении всего Полоцко-Витебского сражения. Это надо уточнить, чтобы понять, что происходило слева, с запада от района того большого, многозвенного соражения, о котором мы говорим.

Уточняю я эти мелкие подробности, по пять раз в день работаю над этой темой, вспоминаю:

Открою кодекс на любой странице,

И не могу, читаю до конца[19].

Как тут можно было пройти мимо? Надо же выяснить, кто был командиром 112-й стрелковой. Командиром у неё был комбриг Янис (Ян) Адамсон, латыш.

Комбриг — это всегда интересно, поэтому я решил немножко почитать. Член РСДРП с 1912 года. С апреля 18-го года командир роты Особого латышского стрелкового полка[20]. Участвовал во всей Гражданской войне, участник штурма Перекопа… Вот эта вся-вся легендарщина… И последняя его должность — с ноября 37-го года командир Особого строительного корпуса Особой Краснознамённой Дальневосточной армии[21]. 9 июня этот матёрый враг народа был, конечно, разоблачён, арестован в Комсомольске-на-Амуре. 31 января 40-го года освобождён[22], но нового звания ему не дали. В результате он и вступил в войну в звании комбрига. Правда, очень недолго командовал (есть разные цифры). В первые же дни сражения его заменил другой командир. А товарища Яниса Адамсона отправили назад в Уральский округ, готовить лыжников, чем он всю войну и занимался.

А его противник 3 июля погиб. Противник его тоже оказался совершенно незаурядный. 121-й пехотной дивизией командовал генерал-майор Вермахта Отто Лансель.

И это первый-первый немецкий генерал, погибший в Восточном походе. Тоже незауряднейшая оказалась личность. И тот ветеран движения, и этот ветеран движения. Майор Рейхсвера, заметьте, из семьи потомственных военных. Эта публика, как правило, смотрела на этих непонятных бузящих в пивных людей свысока. Ан нет. Майор[23] вступил в партию Гитлера в 23-м году. То есть просто ветеран Движения, дальше некуда. Один из организаторов Охранных отрядов «СА», участник того самого Пивного путча, когда Геринга подстрелили, а вот другого не подстрелили. Дослужился до генерала к началу войны. В этих боях, буквально на поле боя, был смертельно ранен и 3 июля скончался. Ещё одна незаурядная подробность: гитлеровскому генералу, причём матерому нацисту[24], стоит памятник на территории бывшего СССР.

В 1994-м году его старенький сын (74 года) обратился с просьбой к правительству независимой Латвии. Они разрешили поставить памятник. Не посреди города.

Довольно-таки где-то там на отшибе, но памятник матерому нацисту и генералу Вермахта стоит.

Но это ещё не все предисловия.

На этой картиночке обозначена ещё одна очень важная часть.

Там просто россыпь номеров советских дивизий. Полдюжины дивизий. И как же эти дивизии позволили немецкой 19-й танковой форсировать полноводную реку? Потратил я время, разобрался.

По поводу 112-й я вам уже доложил. Она была не там. Она держала оборону от пехоты Группы армии «Север» по речке Сарьянка.

170-я была ещё севернее, далеко-далеко за этой картинкой. (Опочка, Идрица.)

128-я — дивизия самого первого эшелона Прибалтийского военного округа, то есть Северо-западного фронта. Именно она была буквально около границы, растянута на 40-км фронте. В неё врезалось несколько танковых дивизий 3-й танковой группы в первые часы войны. Не дни, а часы. И в первые часы войны дивизия была уничтожена. Командир сел в машину и уехал. Далеко не уехал, попал к немцам в плен. То есть то, что обозначается цифрой «128» — это какие-то крохотные, разрозненные подразделения. Дивизия же не исчезла, людей же не убили. Кто-то выходил организованными группами. И их, соответственно, номинально включили в состав 22-й армии.

126-я — это та дивизия, которая должна была оборонять Ковно (Каунас). Но как-то у неё это дело не заладилось. От дивизии, когда она вышла в полосу 22-й армии, осталось примерно 2300 человек личного состава вместо 14 000.

179-я — это одна из тех национальных дивизий[25], которые были созданы в аннексированных государствах. Несколько сотен каких-то странных людей, которые не разбежались, не перестреляли приставленных к ним командиров, не пришли к немцам, а почему-то оказались здесь.

50-я дивизия Западного фронта — это та самая дивизия, которая в момент сражения за Минск должна была контратаковать немцев в районе Молодечно — Сморгонь. Но почему-то вместо этого укатилась куда-то глубоко в леса. Где бродила и разошлась. Но кто-то добрёл через это огромное расстояние от Молодечно до Полоцка. И они тоже были включены в состав 22-й армии.

То есть номера эти присутствуют, за каждым из них несколько сотен, может быть, несколько тысяч вооружённых людей.

Реально дивизий было две: 98-я и 174-я. 98-я держала оборону выше и ниже по течению от реки Дисна до Полоцка. 174-я — Полоцкий укрепрайон, Полоцкий узел обороны.

Именно туда 3 июля и вышел передовой мотоциклетный батальон немецкой 19-й танковой дивизии. В 9:00 утра мотоциклетный батальон подлетел к Дисне[26]. В течение одного часа очень жестокого боя[27] городочек этот захватил. И остановился на южном (левом) берегу Двины. Силами мотоциклетного батальона полноводную реку форсировать как-то не с руки. А всё главное — понтонно-мостовые части, да и, собственно, основные подразделения дивизии[28] — ещё только-только подтягивались огромным путём от Минск — Трабы. Это всё, что произошло, по большому, счёту 3 июля. Кроме того, было принято решение один мотопехотный полк из трёх из состава 18-й моторизованной дивизии, когда он туда подойдёт, передать в распоряжение 19-й танковой для форсирования.

Тем не менее, короткий бой за Дисну оказался для немцев весьма кровопролитным. Дивизия за 3-е число[29] потеряла 11 человек убитыми и 75 ранеными. Для немецкой дивизии это весьма заметные однодневные потери.

Главное форсирование началось 4 июля после мощного удара немецкой авиации. То самое завывание пикирующих «Юнкерсов-87» знаменитого, легендарного, безусловно, наиболее боеспособного в Люфтваффе 8-го авиакорпуса. По немецким данным, там было целых две эскадрильи. Два раза по 12 самолетов — это действительно много. По немецким меркам очень много. Две эскадрильи в течение 20 минут, с 7:35 до 7:55, нанесли удар по советским войскам (98-я дивизия), которые находились на северном берегу. После чего началось форсирование на лодочках и надувных плотах.

В 8:30 немцы переправили на противоположный берег уже три роты и таким образом зацепились за плацдарм. Оборонять этот участок должен был 166-й полк 98-й стрелковой дивизии. Командовал им некий майор (фамилия его есть, но нет нужды её называть). Бойцы только оказались в зоне боевых действий. После авианалета полк откатился. А командир-майор откатился аж на 15 км.

Это имело свои последствия, поэтому я нарушу хронологию событий, чтобы закончить. Там как-то всё очень невнятно. Майора расстреляли, но есть разные варианты, когда это произошло. Кто-то на основании донесений из 98-й стрелковой дивизии прислал в штаб Западного фронта телеграмму о том, что 166-й полк бомбило аж 200 самолётов противника. Такая информация очень удивила. В результате туда лично приехал заместитель командующего Западного фронта (на тот момент) товарищ Еременко[30]. По одной из версий он его лично расстрелял. По другой — кому-то это поручил. По третьей версии Ершаков, командующий армией, туда прибыл… Как бы то ни было, 6 июля командира 166-го стрелкового полка расстреляли перед строем. И этот расстрел, скорее всего, далеко не единственный.

На календаре уже июль. А июль — это совсем не июнь. То есть авиации-то уже никакой не осталось. Девять десятых осталось на брошенных аэродромах. Но то, что осталось, очень интенсивно воюет. С 15 часов до самого вечера немецкий плацдарм самым жесточайшим образом бомбят.

Командир 19-й танковой дивизии трижды обращается к командующему 57-го корпуса и дальше по команде с просьбой прислать истребительное прикрытие района переправ и плацдарма. На что ему сказали: «Нету». Это только потом, через 50 лет, советские историки напишут, что немецкие самолёты летали тучами. «Нету, и на всех не хватает». Но форсирование Западной Двины — незаурядное событие, и пообещали прислать зенитный дивизион, который находился на расстоянии 65 км. Так для немцев закончился день 4-го июля.

В итоговой записи Журнала боевых действий 57-го корпуса, в частности, отмечается:

«Огонь советской артиллерии ведётся настолько хорошо, что можно подумать, что у противника в нашем тылу есть свои агенты, которые передают ему необходимые сведения».

Не знаю, как насчёт агентов, но подошла полнокровная, укомплектованная, кадровая, не пережившая шока 22 июня армия.

Потери 19-й танковой дивизии 4 июля: 45 убитых за один день, 89 раненых, два пропавших без вести. Незаурядно.

5-го июля с утра обещали прислать пикировщики, но не прислали. Сказали, что прилетят в 11:30. Но с утра начала бомбить советская авиация. Опять генерал Кнобельсдорф, командующий 19-й танковой, звонит по инстанциям и опять просит прислать истребительное прикрытие. И наконец-то в 11:30 в районе переправы появляются немецкие самолёты: одно звено пикирующих «Юнкерсов» (четыре штуки), и одно звено истребителей — четыре «Мессершмидта».

После этой, скажем так, не очень сильной авиационной подготовки началась полномасштабная переправа силами двух батальонов полка. Сбросили сопротивляющиеся части Красной Армии с берега и в полдень начали наводить оборонную переправу. В 21:00 5 июля начали переправлять танки. При этом советская авиация продолжала весь день, как они пишут у себя в отчёте, группами от 3-х до 13-и самолётов бомбить переправы, подъездные пути. В частности, в пух и прах разнесли мотоциклетный батальон.

В результате день 5 июля закончился тем, что немецкая пехота, уже переправившаяся, отодвинула обороняющиеся части 98-й стрелковой до Борковичи. Там есть речушка такая, Дрисса, и посёлочек на этой речушке на её южном берегу. Туда же к полуночи докатились уже переправившиеся первые танковые подразделения.

Потери 5 июля: 40 убитых, 121 раненых, без вести пропало — 2.

6-е июля. В течение ночи и утра переправили всю дивизию и пообещали, что к концу дня подойдёт 14-я моторизованная. Во второй половине дня сапёры, работая под непрерывными ударами советской авиации, навели ещё один мост, и 14-я моторизованная стала переправляться, укрепляя немецкие силы на плацдарме.

С другой стороны начинаются контрудары советских частей. И в этот момент в дивизию приходит приказ Готта, командующего 3-й танковой группой, начать немедленное наступление вдоль северного берега на Полоцк. А там у нас правый северный фланг укрепрайона. Готт, вероятно, об этом не знал. Командир 19-й танковой садится в самолётик и летит в штаб 3-ей танковой группы с трофейными документами, на которых расположение Полоцкого укрепрайона. Готт отменил свой приказ, сказав, что дивизия сама вправе решить вопрос, когда она может переходить к контрудару.

Во второй половине дня 6-го июля в действие вступает наиболее боеспособное соединение[31] — 174-я стрелковая дивизия. Которая одним из своих полков наносит удар в правильном направлении: вдоль реки, во фланг немецкого плацдарма. С совершенно понятной задачей — выйти к переправам и отрезать немцев от переправ.

До позднего вечера идёт бой. Наступающие советские части дошли до маленького посёлочка среди леса — Охотная деревня. Кружочком я его обозначил. Три километра до переправы. Туда были вынесены артиллерийские наблюдатели, корректировщики артогня, после чего очень мощная советская артиллерия начала район переправ обстреливать.

Итоги 3-го, 4-го, 5-го, 6-го, наверное, надо определить так: ни та, ни другая сторона не решила своих задач. Красная Армия, 98-я стрелковая, все эти преданные ей обломки, обрывки других соединений, выкатывающиеся из разгромленного Северо-Западного фронта, не решили задачи, не ликвидировали плацдарм, не сбросили немцев, как было приказано. Но и 19-я танковая, даже с подошедшими к концу дня первыми подразделениями 14-й моторизованной, тоже не решила задачу. Задача не в том, чтобы создать плацдарм, с плацдарма надо куда-то наступать. Этого у них тоже не произошло, не получилось.

Каких потерь стоил этот невнятный результат немецкой 19-й танковой? Табличка перед вами.

За четыре дня 139 убитых, 409 раненых, 7 пропавших без вести. Цифры не рекордны, не уникальны, но это очень немногие, редкие случаи. Такие ежедневные потери — это Брестская крепость. Это бои в районе Барановичи — Слоним. Это бои 1-го горнострелкового корпуса против 4-го корпуса Власова. Совершенно незаурядные для немцев потери. С одной стороны. С другой стороны, мы обсуждаем форсирование полноводной реки. Пройдёт три года, и для решения таких задач Красная Армия будет добавлять примерно по два нуля к этим цифрам. Так что по-всякому можно оценить. Может быть, стакан наполовину полный, а может, он наполовину пустой.

Что же касается заявленной нами главной темы — бои в Полоцком укрепрайоне — то здесь немцев ждало гораздо большее разочарование.

Самое время назвать главного героя всей этой истории — комбрига Зыгина.

Алексей Иванович Зыгин, 1896-го года рождения, участник Первой мировой войны. В Красную гвардию записался прямо после Октябрьской революции, осенью 17-го года. В 19-ом году вступил в Партию большевиков, воевал на фронтах Гражданской войны. В частности, Вторая конная армия. Где он был уже зам. начальника оперативного отдела штаба. Дважды ранен, один раз контужен. Награждён орденом Боевого Красного Знамени. Дальше — Военная академия. Командовал разными частями. С весны 32-го года на Дальнем Востоке, последняя должность — комендант, командир Благовещенского укрепрайона. Это, вообще говоря, генеральская должность. Комбриг, всё понимаете. 2-го июля 38-го года арестован, полтора года в тюрьме НКВД. В декабре 39-го года освобождён[32]. В июле 40-го года назначен командиром 174-й стрелковой дивизии Уральского военного округа. Дивизия, как и все прочие соединения округа, была отмобилизована. 13–14-го июня грузиться в эшелоны. 24–27-го эшелоны прибыли[33]. 29-го июня Зыгина, всё ещё в звании комбрига, назначают командующим Полоцким боевым участком. Задача — удержание Полоцка, переправ на Западной Двине и Полоцкого укрепрайона.

Для решения этой задачи Зыгин имел свою дивизию[34], в самом укрепрайоне — три пульбата[35]. Кроме того, Зыгину передали 56-й корпусной артполк[36] и 390-й гаубичный полк[37]. То есть два мощных гаубичных полка, мощная артиллерийская группа. Ну и сводный полк той самой уже вышеупомянутой 50-й стрелковой дивизии[38].

Силы есть, а самое главное, была ещё и командирская воля. И, смею предположить, горячее желание доказать товарищу Сталину, что по отношению к нему была допущена «чудовищная ошибка».

Как бы то ни было, за оставшиеся до начала боевых действий в укрепрайоне 6 дней было сделано очень много. Для начала мобилизовали всё имеющееся население Полоцка. Надо было расконсервировать укрепрайон. Кроме того, были выкопаны десятки километров траншей, стрелковых ячеек, укрытий для личного состава. За несколько дней были построены[39] ДЗОТы[40], заполняющие промежутки между железобетонными ДОТАми. К тому моменту, когда немцы подошли, укрепрайон был уже во всей готовности.

И дальше у немцев получилось следующее. Смотрим ещё раз на схему.

18-я моторизованная с разбегу, думая, что у них что-то получится, форсировала маленькую речушку Ушача. После чего наткнулась на железобетонные ДОТы[41]. В результате немцы оказались ловушке, потому что их беспощадно уничтожали артиллерийским огнём. Чрезвычайно хорошо организованным, что сами немцы и отмечают. 6 июля в 11:00 им накрыли командный пункт дивизии. Артобстрел продолжался несколько часов, но генерал Герлен остался жив. У немцев к тому времени, кроме всего прочего, закончились снаряды[42], а в укрепрайоне были огромные запасы. Так что стреляй — не хочу. Несколько часов в день их обстреливали.

В результате к концу дня 6 июля немцы поняли, что, оказавшись между речушкой и линией ДОТов, они попали в расстрельное место. Более 130 человек убитых и раненых за 6 июля. Было принято решение откатиться назад к посёлочку Ветрино, на схеме обозначенному.

Вот такие отнюдь не радужные были для немцев результаты первых дней сражения, а потом наступил день 7 июля, и всё изменилось.

Утро закончилось, настал полдень. Последовали очередные контратаки советских частей. Готт категорически потребовал от 19-й танковой дивизии наступать на Полоцк. В 12:30 танковый полк немецкой танковой дивизии начал наступление, начался встречный бой. К вечеру им удалось прорваться и подойти к двум крохотным деревушкам: Плиговка и Голиково. Это уже 13 км от переправы через Западную Двину. Войска вышли в предполье укрепрайона, то есть приблизились к первым ДОТам. (Ещё раз напоминаю: на том участке глубина укрепрайона составляла 5 км.) При этом советская авиация продолжала бомбардировать позиции. Немцы засыпали высшее командование просьбами об истребительном прикрытии. Командование прислало несколько истребителей, которые на какое-то время очистили воздух. К вечеру ситуация возобновилась.

Результаты дня для немецкой 19-й танковой дивизии: 44 убитых, 123 раненых и 16 пропавших без вести.

Если обратиться к схеме, которую я составлял в прошлый раз, видно, что потери 7 июля оказались для немцев рекордными — прежде всего из-за 16 пропавших без вести, что для них нетипично.

Пока происходило это ожесточённое встречное сражение, главный успех для немцев и главная катастрофа для обороняющихся соединений 22-й Советской Армии произошли в районе Уллы (посёлок на южном берегу реки, между Полоцком и Витебском).

Именно туда двигалась утонувшая в грязи 20-я танковая дивизия 3-й танковой группы Готта. Ей повезло с тем, что она застряла в грязи: дивизия подошла к реке только вечером 6-го. Наступление было назначено на 7-е. В результате она подошла в тот момент, когда всё внимание командования 22-й Советской Армии было привлечено к событиям на плацдарме у Дисны (северо-западнее Полоцка). Туда подтягивались остатки разных соединений, откатывавшихся с запада. На протяжённом фронте находилась единственная дивизия — 186-я стрелковая из 22-й армии. Поскольку участок был огромным, восточнее 186-й дивизии к её левому краю расположили отряд Лепельского миномётного училища — курсантов и офицеров.

186-я дивизия входила в Уральский военный округ, как и вся армия. Командир был молодой — Николай Иванович Бирюков[48], родившийся в 1901 году. В Гражданской войне не участвовал по возрасту. Когда его призвали в Красную Армию в конце Гражданской войны, он заболел тифом и провалялся в госпитале, не участвуя в боях. В книгах пишут, что он был участником Гражданской войны в Испании. На момент возможной отправки в Испанию он занимал должность командира полка. Я не берусь ни утверждать, ни отрицать: командир полка мог быть военным специалистом и советником. В списках советских военных советников мне не удалось найти такой фамилии. Однако список, с которым я работал, охватывал период до весны 1937 года. Возможно, Бирюков попал в Испанию позднее. Орден Красного Знамени у молодого генерала говорит о том, что, возможно, он действительно воевал в Испании и имел какой-то боевой опыт.

Поскольку наш рассказ подходит к описанию стремительного разгрома дивизии, считаю уместным назвать некоторые уважительные причины этого.

1. Командир не имел существенного или продолжительного боевого опыта, даже если он и был в Испании.

2. С дивизией была проблема. 13 июня появилось сообщение ТАСС о мире и дружбе с Германией, никто не собирался ничего нарушать. В этот же день дивизию подняли, погрузили и привезли к Себежу. Изначально по плану она должна была занять оборону в полосе Себежского укрепрайона. 3 июля её сменила 170-я стрелковая дивизия, и 186-ю стали перебрасывать на рубеж реки Западная Двина — выше по течению, Бешенковичи — Улла — Витебск. У дивизии было гораздо меньше времени, чтобы оборудовать оборону и сосредоточиться: не все части подошли. Во многих книгах пишут, что у дивизии не было одного из двух гаубичных полков. Это правда: свой гаубичный полк они потеряли при железнодорожных перевозках, но по дороге нашли чужой.

Есть воспоминания Бирюкова[49]. В «Военно-историческом журнале» появилась его короткая, но содержательная статья, которую мы будем часто цитировать. По поводу боёв на этом рубеже он пишет:

«В те дни в состав нашей дивизии влился один артиллерийский полк. Мы с начальником артиллерии дивизии, полковником Власовым, случайно встретили его на марше. Командир полка доложил, что ищет 50-ю или 52-ю стрелковую дивизию, но нигде не может её найти. Я предложил ему действовать временно с нашей дивизией, и он согласился. Это было весьма кстати, поскольку наш 446-й гаубичный полк ещё не прибыл».

Так что оба полка у них на момент начала сражения были[50].

3. Карты:

«Многие трудности вытекали из того, что мы совершенно не имели топографических карт этого района. Единственный экземпляр карт, который мне удалось выпросить у начальника штаба 21-го механизированного корпуса, забрал у меня командир нашего корпуса, генерал-майор Карманов[51]. Поэтому при выдвижении на указанный нам рубеж и организации обороны пришлось пользоваться снятыми с карт примитивными схемами».

Наступил день 7 июля. Вы помните, что именно 7 июля советская 14-я танковая дивизия пыталась форсировать ручей Черногосницы и нанести сокрушительный удар по противостоящей ей немецкой 7-й танковой. Немцы, увидев перед собой лавину (около 50 танков КВ и Т-34), запросили поддержку авиации. Им ответили, что поддержки не будет: пикирующие «Юнкерсы» заняты поддержкой форсирования реки в районе Уллы. 7 июля (по советскому времени в 16:45) немцы начали форсирование реки в районе Уллы и немного выше по течению[52]. После жестокого удара и артиллерийского обстрела началась переправа: штурмовые лодки, надувные лодки и плоты. В 17:00, то есть через 15 минут после начала бомбардировки и артобстрела, два пехотных батальона немцев высадились. В районе Уллы и выше по течению они захватили плацдарм.

Противостоящий 298-й полк 186-й стрелковой дивизии, как сказано, «пришёл в замешательство». Этому способствовало то, что командир полка был тяжело ранен в обе ноги и эвакуирован. Заместитель командира полка выбыл из строя без конкретизации. Что-то странное произошло с начальником штаба полка: он получил ранение и, не желая попасть в плен, застрелился[53]. Управление было потеряно, и полк откатился. Немцы двинулись дальше.

Выше по течению находится местечко Поречье, где стоял другой полк. Ситуация была похожей: немцы переправились и вышли на дорогу Улла — Городок к посёлку Мясоедово (примерно в 8 км от реки). Захват плацдарма глубиной 8 км говорит о том, что 186-я стрелковая дивизия начала рассыпаться. Этому способствовало то, что Бирюков вытянул её в линию. Из всех имеющихся схем и его описаний не просматривается концентрация усилий обороняющихся на очевидном направлении — дороге Улла — Городок.

На следующий день всё стало ещё хуже. Лепельское миномётное училище без приказа отходит и оголяет свой участок обороны. В 11:00 утра немецкие сапёры наводят полноценную переправу, и по ней на плацдарм выдвигаются танки. Немцы (танковая дивизия, с двумя пехотными и одним танковым полком) выходят на дорогу и движутся по ней. Командир 186-й стрелковой дивизии принимает решение отходить к местечку Сиротино.

Штаб отрывается от управляемых частей и откатывается к Сиротино. Неуправляемые и разбредающиеся части оказываются в полуокружении южнее основной дороги, которая идёт на Витебск, в районе посёлка Шумилино.

Как вполне красноречиво и самокритично пишет Бирюков, у них стали пропадать командиры. Цитирую его статью 1962 года:

«В пути отстал и пропал без вести начальник артиллерии дивизии полковник Власов. Находившийся при штабе дивизии начальник разведывательного отдела 62-го корпуса[54] майор Калинин тоже исчез. Начальник штаба 186-й дивизии[55] подполковник Ивантеев пропал. Через несколько дней его нашли в районе Уллы и взяли в плен немцы».

Один из трёх стрелковых полков дивизии, 290:

«Пропал без вести замполит полка, батальонный комиссар Денисов, и начальник штаба, капитан Савельев».

Уже всем всё стало понятно, поэтому вечером 8 июля Бирюков принимает решение выходить из окружения. При этом само окружение он в своей статье описывает так:

«Основные силы гитлеровцев устремились в сторону Витебска и Городка[56]. Против нас, в районе Шумилино и станции Сиротино, и вдоль железной дороги к юго-востоку оставлено было прикрытие из отдельных танков и танкеток, между которыми курсировали бронемашины и мотоциклы. Не принимая мер к ликвидации окружённых войск, противник продолжал развивать свой успех на Витебском и Невельском направлениях».

Это к Городку и дальше по шоссе на север. В этой ситуации они решили, что им самое время выходить из окружения. Продолжаю читать статью Бирюкова.

«Политработники разъясняли красноармейцам задачи и давали советы, как лучше выполнить их. Подразделения, соблюдая все меры по маскировке от наземного и воздушного противника, сосредотачивались для броска в атаку. Все горели желанием как можно скорее вырваться из окружения. Наша атака оказалась неожиданной для врага. В коротком бою его редкое прикрытие было буквально смято. Уцелевшие фашисты в панике разбежались».

У них была задача наступать на Витебск, а не ловить кого-то. Далее, как пишет Бирюков, в течение трёх суток дивизия отходила на север и 12 июля сосредоточилась в лесах, в 15 км восточнее населённого пункта Труды. Благодаря чудесам современных информационных технологий я даже эти Труды нашёл.

Есть они на карте, обозначены. Крохотный посёлочек, как вы видите, в глухом лесу. Надо полагать, места живописные: там в Беларуси хвойный лес, песочек, озёра. Видите: много-много голубых пятнышек на карте. И вот туда за три дня этого турпохода по лесу дивизия вышла — только вышла не совсем дивизия.

«После прорыва из окружения дивизия насчитывала до трёх тысяч человек».

Куда делись остальные 7–8000 человек? Автор воспоминаний, тогдашний командир дивизии, не конкретизирует.

После того, как единственная в этом районе советская дивизия откатилась в живописный лес[57], здесь образовалась дыра во фронте. Немцы немедленно отреагировали: вечером 8 июля отдан приказ 18-й моторизованной дивизии выйти из боя, то есть отказаться от дальнейших попыток проламывать в лоб Полоцкий укрепрайон и двигаться через Уллу. Благо там переправы освободились, потому что и 20-я танковая, и подошедшая 20-я моторизованная были уже на другой стороне реки. Правда, 18-я моторизованная двигалась удивительно долго и полностью переправилась на северный берег только к утру 11 июля. Соответственно, главное — захват Витебска и выход на шоссе Витебск— Городок — Невель — произошло без них, силами 20-й танковой и 20-й моторизованной дивизий.

Ранним утром 9 июля немцы подошли к Витебску. В 7:40 передовой отряд 20-й танковой дивизии вышел к железнодорожной насыпи в 5 км северо-восточнее города. После проведения разведки и разминирования местности, на что ушло ещё 2 часа, передовой отряд начал штурм города.

Во второй половине дня немцам удалось занять западную, то есть ту, что на правом берегу реки, часть Витебска. Автомобильный мост всё-таки взорвали, а железнодорожный попал к немцам. Причём захвачен был силами мотоциклетного батальона в целости и сохранности.

К 17:00 у немцев была в руках половина города и мост. Замечательный, прочный, грузоподъёмный железнодорожный мост, по которому можно было переправлять танки.

Здесь сделаем паузу в описании хода боевых действий. Я всё-таки не могу не познакомить вас с интереснейшим документом. Документ давнишний, наверное, ещё в конце 90-х годов опубликован: «Докладная записка военного прокурора Витебского гарнизона о результатах проверки правовой и оборонной деятельности в гарнизоне»[58], подписанная 5 июля[59] военным юристом третьего ранга, товарищем Глинко. Приведу некоторые фрагменты, дабы было понятно, что происходило в Витебске. И почему там оказался невзорванный мост. И почему немцы заняли его силами мотоциклетного батальона и переправились через стратегически важный рубеж — реку Западная Двина.

«Доношу, что по вашему приказанию в город Витебск прибыл в ночь на 1 июля и тут же связался с обкомом партии, облисполкомом, управлением НКВД и приступил к работе. Вчера, 4 июля, мною арестован и предан суду военного трибунала бывший начальник тюрьмы Глубокского района Вилейской области[60], ныне начальник Витебской тюрьмы, сержант госбезопасности[61], член ВКП, который 24 июня вывел из Глубокской тюрьмы в Витебск 916 осуждённых и следственно заключённых. По дороге этот начальник тюрьмы Приёмышев в разное время, в два приёма, расстрелял 55 человек. А в местечке около Уллы во время налёта самолёта он дал распоряжение конвою, которого было 67 человек[62], перестрелять остальных. В этих незаконных расстрелах он сам принимал участие с револьвером в руке. Свои действия объясняет тем, что заключённые хотели бежать и кричали: “Да здравствует Гитлер!” По его, Приёмышева, заявлению было перестреляно 714 заключённых. Нами по личным делам установлено, что среди этих заключённых более 500 человек являлись подследственными. И, несмотря на это, без всяких оснований, они всё же были незаконно перестреляны[63]. Начальник управления НКВД по Витебской области, товарищ Мотавкин, и замнаркома НКВД Беларуси, товарищ Пташкин, сейчас меня просят, чтобы я этого Приёмышева освободил от судебной ответственности. Такое поведение этих лиц считаю возмутительным».

«Тревожное настроение в городе, паника, беспорядки, бестолковая, ненужная эвакуация с каждым днём и часом всё больше увеличиваются. Среди отдельных групп рабочих, возможно отсталых, стали появляться вредные настроения и недостойные выкрики о том, что бегут коммунисты, администрация и тому подобное. Эти тревога и паника усилились ещё и тем, что в городе стало известно о том, что ответственные работники облорганизаций эвакуируют сами свои семьи с имуществом, получив на ж/д станции самостоятельные вагоны. Когда я об этом заявил в обкоме партии, мне сказали, что эвакуация семей ответственных работников якобы разрешена ЦК Компартии Беларуси».

Напоминаю, что на те несколько дней Витебск стал неофициальной столицей Белорусской ССР. Товарищ Пономаренко, бежавший из Минска, переместился именно туда со всеми своими ответственными работниками.

«3, 4, 5-го июля около облвоенкомата стояли толпы женщин за разрешениями и пропусками на выезд. А когда в пропусках им отказывали, то они заявляли: “Почему же коммунисты уехали, их жёны с детьми и имуществом?” В общем, всё это чрезвычайно отрицательно подействовало на население города и в особенности после того, когда закрылись торгующие организации. Население не мобилизовано, а отдельные руководители, вроде председателя горисполкома Азаренко, уже приготовили машину с бензином для выезда в Москву. Причём характерно, что на машину Азаренко погрузили бочку пива для того, чтобы, очевидно, пьянствовать в дороге, как он обыкновенно это делает в городе у себя на службе. Горисполком во главе с председателем Азаренко бездействует и, по существу, никакой оперативной и конкретной работы не ведёт, за исключением наличия дежурств в Горисполкоме. Облисполком распустил свои отделы. Большинство работников со своими семьями выехали. Райсоветы также не работают и никакого порядка в городе не наводят. Сейчас в Витебске не найдётся ни одного учреждения, которое бы работало».

Ещё раз напоминаю: это 5 июля. Причём немцев даже и близко нет.

«Закрылись и самоликвидировались все, в том числе Облсуд, Нарсуды, Облпрокуратура, Облздрав, профсоюзы и так далее. Тюрьма ликвидировалась, милиция работает слабо. НКВД также свёртывает свою работу. На Витебск ежечасно, ежедневно идут разрозненные части, группами по 5–10 человек или в одиночку, как с оружием, так и без оружия. Что делается с этими лицами? Куда они направляются? Толкового разъяснения никто дать не может.

Прошу вас по ознакомлению с этой запиской передать всё, что вы найдёте нужным, необходимое в Военный совет фронта товарищу Мехлису для принятия необходимых мер».

«В поле две воли». На другой стороне воли, прямо скажем, было побольше.

Оценка положения на 10 июля командиром 3-й танковой группы Готтом:

Цитирую только то, что имеет отношение именно к боевым действиям в данном районе.

«7 июля в районе переправ через реку Западная Двина, близ Улла — Бешенковичи, мы натолкнулись лишь на слабое сопротивление. Особенно следует отметить, что неприятель против своего обыкновения не пытался контратаковать наши плацдармы[64]. Наше продвижение на Витебск вдоль северного берега реки также не встретило сильного сопротивления. Все мосты в направлении Витебска были в неповреждённом состоянии[65]. По всей видимости, противник ожидал наступления на Полоцк, но не на Витебск. Пока неясно, где находится 186-я стрелковая дивизия, которая должна была оборонять рубеж Западная Двина между Витебском и Полоцком[66]. Основные массы дивизий предположительно отступили на север и северо-восток».

«Во второй половине дня 9 июля противник отступил из Витебска к Смоленску. Его арьергардные подразделения всё ещё обороняют восточную часть города, а 10 июля к Витебску подошли новые части противника из района Орши и Лиозно. Складывается впечатление, что, хотя противник и продолжает, невзирая на большие потери, вести организованное сопротивление в самом Витебске и южнее него, севернее города образовалась широкая брешь, что следует использовать в ближайшие дни».

Новые части противника, о которых пишет Готт, выдвинувшиеся из района Орша — Лиозно[67] — это ни много ни мало, а 19-я армия 2-го стратегического эшелона. Вот на этом моменте мы остановимся чуть более подробно.

19-я армия — это совсем не 22-я и не 20-я. Развёрнута на базе войск Северо-Кавказского военного округа. Тоже входила в состав 2-го стратегического эшелона. 13–14 июня была сформирована на базе войск округа и начала выдвигаться. Выдвигаться ей было гораздо ближе. По общему стратегическому плану советского наступления в Европу она должна была стать 2-м эшелоном Юго-Западного фронта, самого мощного. С Северо-Кавказского округа её перевозили не очень далеко — на правобережную Украину. Она должна была выгружаться в районе Черкассы — Белая Церковь. Где она и выгрузилась 26–27 июня. В последних числах июня принято решение немедленно перебросить армию в Смоленские ворота, где немцы приближались и назревала угроза катастрофы. В результате армия должна была быть загружена в вагоны, не успев ещё сделать ни одного выстрела и даже оглянуться по сторонам. Нужно было перевезти армию: шесть стрелковых дивизий, один мехкорпус[68]. По расчётам, это было 280 эшелонов. Не вагонов, а 280 эшелонов — то есть как минимум 280 паровозов. Понятно, что в ситуации уже начавшегося хаоса, систематического разрушения немцами железных дорог, узловых станций, переброска 19-й армии в полосу Западного фронта затянулась. И к тому моменту, когда немцы 9 июля заняли Витебск, туда успело прибыть только командование. Командующим был товарищ Конев — тот самый Конев, будущий маршал, будущий командующий фронтов, легендарный маршал Победы. Прибыли управление армии и одна моторизованная дивизия из состава 23-го мехкорпуса, некоторые танковые части — и всё, остальное было на марше. Плюс непрерывно выкатывающиеся в эту полосу остатки разгромленных соединений 20-й армии, которые тоже пытались включить в свой состав.

Армия получила приказ немедленно атаковать, выбить немцев из Витебска, восстановить положение — что они и пытались сделать 10 и 11 июля. Нельзя сказать, что указанными силами это невозможно. У немцев там было не слишком много сил, но произошло то, что произошло: обойдя с севера, через Городок, немцы вынудили 19-ю армию откатиться.

Такова эта история в ее кратком изложении, но я решил всё-таки дать не «Википедию», а какие-то живые картинки.

Есть вот такие мемуары, очень малоизвестные: они изданы в XXI веке микроскопическим тиражом. Илларион Авксентьевич Толконюк, «Раны заживают медленно: записки штабного офицера».

На погонах этого человека две генеральские звезды — это генерал-лейтенант, но генерал-лейтенантом он стал уже в конце своей службы в советское время. Великую Отечественную закончил в звании полковника, а начал — в звании капитана. Назначен он, я даже не понял до конца, на какую-то из должностей в оперативный отдел штаба 19-й армии. Прежде чем я познакомлю вас с живыми картинками, я обязательно должен вас познакомить с самим товарищем Илларионом Толконюком. А то вы ещё подумаете, что я искал, искал, нашёл какого-то «либераста», который хочет оклеветать нашу Советскую страну и нашу Красную Армию. Товарищ Толконюк совсем не «либераст», очень даже наоборот. Первый абзац его мемуаров:

«Моя военная служба началась в начале 30-х годов. Прекрасное, хотя сложное и трудное то было время. Наша великая многострадальная страна успешно освобождалась от экономической разрухи, вызванной Первой мировой и Гражданской войнами».

Поясняю: писал он это в семидесятые годы, «в стол», и уже потом, после его смерти, родственники или кто-то опубликовали.

«Могучие руки и плечи раскрепощённого труда возводили на необъятных просторах Родины заводы и фабрики. Кулачество ликвидировалось как класс. Завершалась коллективизация многомиллионной крестьянской мелкоты. Молодое Советское государство, ломая злобное сопротивление врагов всех мастей и оттенков, наливалось созидательными силами, приступив к построению нового социалистического общества. Но мировой капитализм, перепуганный и озлобленный опасным для него примером первого в мире рабоче-крестьянского государства, бешено вооружался и готовился задушить молодую советскую республику. По Европе поползла зловещая тень фашизма. Италию и Германию взбесила коричневая чума. Японские самураи провоцировали военные конфликты на наших дальневосточных границах. Чёрные тучи опасности сгущались всё больше, назревала новая война».

Этот товарищ, который жил, я так понимаю, и умер убеждённым, я бы сказал, твердокаменным большевиком, который очень радовался коллективизации «многомиллионной крестьянской мелкоты», оставил тем не менее рассказ о том, как он всё это видел. 1 июля 1941 года штаб находится в пригородах Киева и готовится к погрузке в эшелоны и отправке в Смоленские ворота.

«Штаб готовился к погрузке в эшелон. В ожидании команды к выезду на станцию мы сидели в полной походной экипировке в спальном корпусе опустевшего санатория и делились впечатлениями последних дней. Вечером к нам в общежитие неожиданно ворвался полковник Волков, вытирая обильный пот на мясистом лице. Он только что принял должность начальника оперативного отдела, заместителя начальника штаба армии. До этого он командовал дивизией. Теперь он появился в роли нашего непосредственного начальника. По его приказанию мы быстро построились в шеренгу при личном оружии, противогазах и биноклях — в полном боевом. Полковник встал перед строем и начал нас отчитывать, ругаясь непристойными словами: “Страна истекает кровью, а вы спите и ничего не делаете”, — брызгал он далеко летевшей слюной. “Вам безразлично, что фашисты топчут советскую землю, убивают наших людей, уничтожают народное добро, грабят и насилуют!” — шумел он, подкрепляя свои упрёки матерщиной. Вдруг он умолк, пробежал обуглившимися глазами по шеренге и обратился с вопросом: “Что вы за истекший день сделали полезного для Родины?” Мы настороженно ждали, к кому он обратился персонально, так как вопрос был поставлен безлично, всем. И тут свирепый начальник указал пальцем на меня: “Вот вы скажите, бездельник”. Я сделал шаг вперёд, как полагалось по уставу. Хотя я находился в штабе не более двух часов, я ему не сказал об этом. Заявив, что мне ничего не поручено, я выслушал площадную ругань в свой адрес. Майор Биценко сделал робкую попытку как-то защитить меня, но полковник грубо его осадил, тоже обругав. Подав команду разойтись, строптивый полковник быстро вышел из помещения, сел в машину и уехал, не поставив нам никакой задачи».

Открою кодекс на любой странице,

И не могу, читаю до конца[69].

Эпоха интернета. Полковник Волков. А вдруг найдётся? Всё нашлось. А как интересно!

«Волков Иван Алексеевич. Родился 20 июля 1896 года в селе Новые Селки Рязанской губернии».

Всё верно, но на момент начала войны он был не командиром 158-й стрелковой дивизии, а начальником штаба этой дивизии. И именно 30 июня, то есть ровно за день до того события, которое было описано, полковник Волков был назначен начальником оперативного отдела штаба 19-й Армии. Всё — совершеннейшая правда. А что было дальше после того, как он уехал? Он поработал начальником оперативного отдела штаба 19-й армии, и 24 сентября его назначили на самостоятельную работу — командиром 91-й стрелковой дивизии. Дальше — Вяземское окружение: дивизия полностью разгромлена. Полковник Волков пропал без вести.

Но есть немецкий документ — карта военнопленного полковника Волкова. Пленён 13 октября 1941 года в районе Вязьмы. В начале сентября 1942 года полковник Волков был откомандирован в распоряжение СД, и в начале ноября 1942-го был направлен в город Люблин, где получил назначение в формирующуюся «Русскую дивизию СС» — начальником штаба и командиром учебного батальона по подготовке прапорщиков и унтер-офицеров. С марта 1943 года Волков служит под командованием Гиля[70], где дослужился до должности начальника разведки бригады.

Тем временем война идёт: Сталинград, Курская битва. После Курской битвы даже последнему идиоту стало понятно, к чему дело идёт. В бригаде началось брожение, возглавляемое самим командиром. Решили переходить на другую сторону. Они не сидели в тылу (в отличие от Власова). Бригада занималась тем, что аккуратно называется «противопартизанскими операциями» в Белоруссии. События происходили в полосе партизанского отряда имени Железняка. Командир отряда, связавшись с Пономаренко[71], получил разрешение вступить в контакт и предложить им перейти на сторону партизан. Они написали запрос: «А какие нам гарантии?» Пономаренко сказал, что надо дать все гарантии. Персонально руководителям этой «Дружины СС» были посланы письма, где им пообещали полное прощение, восстановление званий и даже денежный аттестат, соответствующий званию, который можно будет передать семье. Эти боевые ребята, после того как перешли на сторону партизан, стали называться «Первой антифашистской бригадой». Это то, что безусловно и достоверно.

Есть книжка двух историков, которые занимались конкретно этой темой[72]. Они упоминают некоторые интересные подробности. В ходе переписки по поводу гарантий один «дружинник» написал: «Я принял решение, я буду воевать против большевиков до последней капли крови». Другой: «Не верю я вашим этим вещам». А вот полковник Волков ответил: «Мне по барабану, за кого воевать, только чтоб была водка и бабы»[73].

После перехода на сторону партизан Волков повоевал, потом был отозван в распоряжение Белорусского штаба партизанского движения. с 11 апреля — в Москве. Там лечился, потом очень долго (с 19 мая 1944-го по 8 марта 1945-го) проходил спецпроверку. Проверка выяснила, что он просто прекрасный, кристальный человек, который только и думает о том, что ты сегодня сделал для Родины. Был отправлен в распоряжение Военного совета Первого Украинского фронта и 13 мая 1945 года стал командиром 9-й гвардейской воздушно-десантной Полтавской Краснознамённой дивизии. Где совершил какие-то небывалые подвиги, в результате чего был награждён орденом Красного Знамени. А также, наверное по представлению советского командования, удостоен американского ордена «Легион Почёта» и чехословацкого ордена «Военный Крест». В январе 1947 года арестован, приговорён и отправлен в ГУЛАГ. Но 30 января 1956 года, на основании статьи 3 Указа об амнистии от 17.09.1955, был освобождён.

Вот такое вот интересное послесловие к тому, как «полковник матерно нас всех изругал, спросил: “Что ты сегодня сделал для Родины?” и уехал».

А теперь возвращаемся к описанию боевых действий, даже не армии, а штаба 19-й армии.

«7 июля наш эшелон прибыл на станцию Плоская[74] и должен был двигаться дальше к Рудне. По решению командования эшелон разгрузился здесь, не дойдя до места назначения.

Штабу армии пришлось заниматься не только сбором своих войск, но и другими внезапно возникшими задачами. Мы останавливались на дорогах, перекрыв их на определённом участке, и задерживали разрозненные группы военнослужащих, одиночными группами идущие в тыл, собирали в группы, присоединяли к своим частям. Шли они чаще всего без оружия, без знаков воинского различия. Больше всего возмущали факты, когда некоторые офицеры срезали с обмундирования офицерские нашивки и петлицы или переодевались в солдатскую форму, выдавая себя за рядовых.

Где проходил фронт, каких районов достиг противник, какие наши войска действовали впереди нас, мы не имели ни малейшего представления. Невозможно было себе представить, что сплошной линии фронта уже нет. Задержанные бегуны ничего толком объяснить не могли: они или не знали, а если знали, то скрывали, к каким частям они относятся и где их командир.

В окрестных лесах скопилось множество мобилизованных запасников. Они не были обмундированы, не имели оружия, не знали, что им делать и куда податься. Продовольствием их никто не обеспечивал, и они перебивались, как могли. Что было делать с этой людской массой, необмундированной и безоружной? Доложили в штаб фронта, но вразумительного ответа не получили.

Между тем, кажется, это было 10 июля, на командный пункт армии привели задержанного старшего лейтенанта. Это был красивый парень с умными голубыми глазами и вьющимися светлыми волосами. Выглядел он по-молодецки, подтянут, военная форма на нём сидела безукоризненно, как на плакате. Его посчитали провокатором и обвинили в распространении панических слухов. Сотрудник особого отдела доложил о задержанном и его подозрительном поведении командарму. Распространяемые офицером слухи заинтересовали командующего, и он пожелал лично переговорить с офицером. Тот уверенно представился генералу, не признавая за собой никакой вины. “Я говорю правду”, — твёрдо заявил он. Его провокация выражалась в том, что он утверждал, будто немцы захватили Витебск. Это было невероятно. Мы находились в 70 км от Витебска и, не будучи ориентированы в обстановке на фронте, не могли ожидать появления противника в этом районе в ближайшее время. Не хотелось верить такой неожиданной и нежелательной версии. Предлагалось расстрелять провокатора. Конев после некоторого колебания не подтвердил, но и не отменил намерения бдительного товарища из особого отдела. Командарм, как и другие, не поверил офицеру. Опасного преступника повели вглубь леса расстреливать. В это время принесли командарму шифровку, полученную из штаба фронта. Командующий пробежал её глазами и приказал отставить расстрел офицера и отпустить его. Послали гонца, и расстрел не состоялся.

В шифровке было сказано, что немцы ворвались в Витебск, и 19-й армии приказывалось наличными силами выбить противника из Витебска и удержать город. Командарм, не теряя времени, взял с собой около пятнадцати офицеров штаба, в том числе и меня, и выехал к Витебску. Навстречу попадались идущие на восток — группами и в одиночку — военнослужащие разных частей. Среди них были и командиры. Некоторые шли без оружия, без знаков различия и документов, со следами сорванных с рукавов гимнастёрок офицерских нашивок.

К Витебску мы подъехали, когда уже стемнело. Остановились на восточной его окраине у отдельно стоящего домика. Город горел. Зарево пожарищ отражалось в небе кроваво-красным отблеском. И вот прямо перед нами из придавленной багряным небом темноты возник броневик. Из него устало выбрался человек, заросший щетиной, почерневший и весь в пыли. Он представился комендантом города. Из его короткого доклада командарму выяснилось, что немцы ворвались в Витебск и почти полностью заняли город. В некоторых местах немцы переправляют танки через реку по железнодорожному мосту, так как автомобильный мост выведен из строя.

После короткого раздумья наш командарм оживился, загорелся жаждой деятельности. Заговорила военная струнка, запахло боем, ненавистью к врагу. И вот генерал Конев — худой, длинный, с бритой головой и белёсыми бровями — обращается к начальнику инженерной службы, полковнику Гайдуку. Тот молча выходит из строя и становится перед командующим — маленький, щупленький, с подчёркнутой военной выправкой человек. Было известно, что полковник воевал в Испании. На груди у него красовались три ордена Красной Звезды. Имеющих столько орденов в те времена было мало.

— Надо сорвать переправу танков врага через реку, — спокойным, но твёрдым, не допускающим возражения голосом сказал генерал. — Отправляйтесь к мосту и взорвите его.

— Есть, товарищ командующий, задачу понял. Разрешите выполнять? — бодро отчеканил полковник и пошёл к машине.

Тут вдруг его окликнул командующий, повысив голос:

— Задачу выполнить при любых условиях. Ценой жизни, но выполнить, товарищ Гайдук.

— Ясно, товарищ командующий. — ответил Гайдук и ушёл в темноту.

“Что ему ясно? Как он выполнит эту задачу? — подумал я с досадой. — Это же нереально: один человек — без охраны и сапёров, без взрывчатки. Немцы, несомненно, охраняют мост и не позволят к нему даже приблизиться, не то что взорвать. Очень странно. Взрыв железнодорожного моста требует сил, времени и много взрывчатки. Не может же инженер не знать этого”.

Спустя непродолжительное время появился шофёр Гайдука и, еле переведя дух, доложил, что на пути к мосту машина была обстреляна пулемётным огнём в упор из окна дома. Полковник не то убит, не то ранен. Сам он выскочил из подбитой машины и, пользуясь темнотой, прибежал доложить.

Через несколько лет после войны мне рассказали, что Гайдук был тяжело ранен, пленён немцами и находился в лагере военнопленных. Дальнейшая его судьба мне неизвестна».

Мне тоже ничего не удалось установить, даже с помощью нечеловеческого разума. Не нашлось никаких следов человека с такой биографией, с такой фамилией. Вероятно, всё было столь плохо, как здесь написано.

Тут мне, конечно, возразят, что отдельные примеры ничего не доказывают, что искал Солонин и нашёл какой-то эпизод, бросающий тень на Красную Армию. Во-первых, если бы я искал, нашёл бы десяток других эпизодов. Например, уже упомянутый нами Ерёменко.

19 сентября 1941 года он прибыл на командный пункт 13-й армии. Тогда Ерёменко был командующим Брянского фронта — неделю назад произведённым из генерал-лейтенантов в генерал-полковники. Член Военного совета 13-й Армии написал об этом визите письмо товарищу Сталину:

«Ерёменко, не спросив ни о чём, начал упрекать Военный совет в трусости и предательстве Родины. На мои замечания, что бросать такие тяжёлые обвинения не следует, Ерёменко бросился на меня с кулаками и несколько раз ударил по лицу, угрожая расстрелом. Я заявил: расстрелять он может, но унижать достоинство коммуниста и депутата Верховного Совета не имеет права. Тогда Ерёменко вынул маузер. Но вмешательство Ефремова[75] помешало ему произвести выстрел. После этого он стал угрожать расстрелом Ефремову. На протяжении всей этой безобразной сцены Ерёменко истерически выкрикивал ругательства. Несколько остыв, Ерёменко стал хвастаться, что он, якобы с одобрения Сталина, избил несколько командиров корпусов, а одному разбил голову.

Сев за стол ужинать, Ерёменко заставлял пить с ним водку Ефремова. А когда последний отказался, с ругательствами стал кричать, что Ефремов к нему в оппозиции и быть у него в заместителях не может».

Всякие бывают примеры, поэтому я буду искренне благодарен, если кто-то из нашей почтенной публики пришлёт ссылочку, какой-нибудь документ, мемуарные воспоминания. Один. Я не прошу два. Один подобный эпизод в гитлеровском Вермахте. Чтобы в немецкой армии генерал в должности командующего армией избивал подчинённого ему генерала в должности командира корпуса. Или чтобы хотя бы полковник, начальник оперативного отдела какой-нибудь немецкой армии или корпуса, построив подчинённых ему офицеров и не дав никаких указаний, изругал их непристойной бранью, потом развернулся и уехал. Один такой пример приведите — мы, наверное, сможем что-то понять.

А пока возвращаемся к завершающему этапу боёв в Полоцком укрепрайоне. Посмотрим на эту схему. Ситуация на 13 июля с её дальнейшим развитием (прерывистой стрелкой обозначено положение на 15–16-е).

Укрепрайон оказался в глубоком тылу. Его удержание уже не имело оперативного значения, да и, скажем честно, становилось невозможным, потому что в эту полосу — и севернее, и южнее реки, к рубежу Полоцка — подходило, по меньшей мере, четыре немецких пехотных дивизии. Две из состава 9-й армии Группы армий «Центр» и две из Группы армий «Север». Разумеется, уже изрядно поредевшие к тому моменту части 174-й стрелковой дивизии не могли долго удерживать укрепрайон против такого натиска.

Наиболее ожесточённые бои за укрепрайон происходили 12–14 июля. С серьёзными усилиями и потерями немцам удалось проломить укрепрайон, уничтожить и блокировать порядка 70 ДОТов, расположенных к северу от реки. После чего, 15 июля, по приказу, было принято решение, оставив отдельные гарнизоны в некоторых ДОТах, дабы они прикрывали отход остальных, начать отвод войск армии и гарнизонов укрепрайона. Перед отходом дивизия Зыгина взорвала мосты в Полоцке. Так что, когда немцы, преодолев линию укрепрайона, заняли сам город, воспользоваться мостами через Западную Двину они не смогли. Дальше — отход к Невелю, куда остатки (те, кто не разошёлся с 174-й дивизией) под руководством командира вышли достаточно организованно.

Железобетонный ДОТ с метровыми или полутораметровыми стенами обладает тем удивительным свойством, что он хранит свою историю. Он слишком прочный — за 80 лет «надписи» на нём сохраняются. Поэтому понять, что происходило и как он был захвачен, можно даже 80 лет спустя. Есть группы энтузиастов, которые изучают историю советских укрепрайонов. Они составили краткое описание того, что видно по 14 дотам Полоцкого укрепрайона — на самом южном его фланге, где-то у деревни Гомель (не города Гомеля).

Что можно увидеть? Поясняю. Для того чтобы подавить сопротивление, захватить и уничтожить железобетонный ДОТ, на тот момент существовало три технологии.

Первая — правильная. Артиллерия большой и особой мощности (так это по-советски называется) — стокилограммовыми или более мощными снарядами. Стреляют, стреляют, в конце концов попадают по перекрытию, после нескольких попаданий оно проваливается. Это видно: последствия заметны и через 80 лет.

Вторая технология — неправильная. Подкатывают поближе к амбразуре ДОТа пушку, то есть орудие, стреляющее с очень высокой начальной скоростью и обладающее большой бронебойностью. Это может быть, например, немецкая 105-мм дальнобойная пушка. Её не было в составе дивизионной артиллерии, но она могла быть в составе отдельных артиллерийских дивизионов, переданных дивизии. Или это могло быть то самое «Acht-und- acht», то есть 88-мм немецкая зенитка. Такое орудие снарядом с очень высокой начальной скоростью способно проломить амбразуру ДОТа. Там не пустое окно. На ДОТах линии Маннергейма (первой линии строительства) было просто окно: в него высовывалось дуло пулемёта. В советских ДОТах, даже построенных в 1930-х годах, имелась бронезаслонка — толстая броневая деталь. Тем не менее, несколько попаданий из 105-мм пушки или 88-мм зенитки могли проломить эту амбразуру. Но это неправильная технология, потому что реализовать её очень сложно. ДОТы той эпохи имели глухую напольную стену — так называлась стена, обращённая к полю, то есть к фронту, к противнику. Амбразуры, как правило, располагались в боковых стенах — для косого (фланкирующего) огня. Соответственно, чтобы выстрелить в амбразуру, надо было закатить орудие вместе с расчётом, защищенном гимнастеркой, прямо в глубину построения ДОТов укрепрайона[76]. И пытаться попасть под сплошным пулемётным огнём. В любом случае это будет заметно: следы попадания 105-мм пушки хорошо видны на амбразуре и прилегающих участках стены.

И наконец, третий, самый неправильный способ, который можно реализовать, когда бо́льшая часть укрепрайона уже прорвана и большинство ДОТов подавлено. Остались самые упрямые. Тогда можно, пользуясь ночной темнотой или дымовой завесой, подползти к ДОТу, забраться на него, заложить на перекрытие 100–200 кг взрывчатки и взорвать с помощью бикфордова шнура. Перекрытие провалится, погребая под собой людей. Но это тоже будет заметно и 50, и 80 лет спустя.

Обследовав 14 ДОТов, энтузиасты-следопыты, поисковики сообщают:

«Дот № 92: многочисленные следы от пуль и снарядов калибра 37 мм противотанкового оружия[77].

Дот № 93: следы от пуль.

Дот № 94: следы от пуль и снарядов калибра 37 мм.

Дот № 95: следы от пуль.

Дот № 96: многочисленные следы от пуль и снарядов калибра от 37 до 105 мм. Очевидно, ДОТ выдержал серьёзную осаду, видимо, прикрывал отход наших гарнизонов согласно приказу о оставлении позиций во второй половине дня 15 июля.

Дот № 98: следы от пуль и снарядов калибра 37 мм.

Дот № 100: следы снарядов калибра 37 мм. На крыше следы от миномётного обстрела и неудачной попытки подрыва силами штурмовой группы врага.

Дот № 101: следов нет.

Дот № 102: следы от пуль и снарядов калибра 37 и 75 мм.

Дот № 103: многочисленные следы от пуль и снарядов калибра до 88 мм. Очевидно, ДОТ выдержал серьёзную осаду, видимо, прикрывал отход наших гарнизонов.

Дот № 104: следов нет.

Дот № 105: многочисленные следы от пуль и снарядов калибра 75 мм. Видимо, ДОТ прикрывал отход наших гарнизонов.

Дот № 106: следы от пуль и снарядов калибра 37 мм.

Дот № 107: следов нет».

Из 14 обследованных ДОТов 4 имеют следы серьёзного штурма, причём везде неудавшегося. Нет ни одного случая провалившегося перекрытия или явно пробитой амбразуры. Четыре ДОТа штурмовали, остальные, вероятно, к моменту подхода немецкой пехоты были оставлены — возможно, по приказу, что создаёт совершенно другую ситуацию.

Вот и всё. Осталось несколько слов про судьбу командира. Комбриг Зыгин организованно вывел остатки своей дивизии в Невель. К тому моменту там уже сформировалось следующее, Невельское, окружение соединений. Или, лучше сказать, остатков 22-й армии. Зыгин организовывал прорыв и выход частей из окружения: вывел одну группу, вернулся в кольцо, вывел остальных. 7 августа он получил нормальное звание генерал-майора, а 31 августа был награждён орденом Ленина. Весной 1942 года его дивизия была преобразована в 20-ю гвардейскую. Затем Зыгин получил под командование 158-ю стрелковую дивизию, с ней участвовал в Московской битве — в её оборонительном и наступательном этапах. С июня 1942 года он был командующим 58-й, затем 39-й армией (Калининский фронт). Это злосчастное, более года длившееся, Ржевское сражение. 22 сентября 1943 года, уже после Курской битвы, Зыгина назначили командующим 4-й гвардейской армией Воронежского фронта. До командного пункта он не доехал: 27 сентября, двигаясь на машине к командному пункту, наехал на мину, и погиб. Это произошло около Полтавы — там он и был похоронен.

В Полтаве есть улица и площадь его имени. В 1957 году там появился памятник работы известного советского скульптора Кербеля.

Памятник простоял до 2023 года, когда в рамках деколонизации был демонтирован.

Дальше остаётся подвести итоги — есть о чём подумать, есть что подытожить.

Теперь о территории. За первые 20 дней войны немцы заняли территорию порядка 450 000 кв. км. Это в два раза больше территории Польши, оккупированной Вермахтом в сентябре 1939 года[78]. В три раза больше территории Бельгии и Голландии, а также того северо-восточного участка Франции, который немцы действительно заняли в мае 1940-го.

Что произошло с противником? Была ли решена задача — предотвратить «отступление боеспособных войск противника на широкие просторы русской территории»? Об этом мы говорили в предыдущих примерно 50 сериях из общих 78 — более чем подробно, даже для университета, скажем честно.

Войска Северо-Западного и Западного фронтов (более 70 дивизий, 1 млн человек личного состава[79]) были полностью разгромлены, рассеяны по лесам, частично взяты в плен.

Что касается Западного фронта, то практически четыре пятых его сил погибли в двух огромных котлах: западнее Минска и восточнее Белостока. В том числе 35 дивизий были просто расформированы. Нет, это не значит, что остальные остались целыми. Если из дивизии, где на момент начала войны было 10–12 тысяч человек[80], вышло из окружения или полуокружения 1000–1500[81] человек — это уже считался успехом. Командир, сумевший их вывести, получал благодарности и повышение по службе. Но 35 дивизий вообще не вышли — ни командного состава, ни штаба, ни знамени, ни документов. Их пришлось официально расформировать. В полном составе исчезли: три дивизии 6-го мехкорпуса, три дивизии 11-го мехкорпуса, три дивизии 13-го мехкорпуса и три дивизии 14-го мехкорпуса (Западный фронт). Также пропали две танковые дивизии и сам 5-й мехкорпус Северо-Западного фронта. То есть разгром полный.

При этом войска Северо-Западного, Западного и Юго-Западного фронтов за указанный период, к 10 июля, потеряли 19 000 орудий и миномётов и 11 700 танков[82] (практически все, которые там были.).

Война в воздухе — тема нашего большого следующего цикла. Пока ограничимся тем, что практически всё исчезло. Всего было много. К 1 августа[83] потеряно 10 000 самолётов, в том числе 5 240 числится как неучтённая убыль[84]. Уверяю вас: ни одна страна мира не способна была потерять столько боевых самолётов по такой статье — просто потому, что ни у кого столько не было[85].

Лучше всего ситуация выглядела в полосе Юго-Западного фронта[86]. По состоянию на 15 июля потеряно, если считать среднюю численность дивизий (есть табличка по составу личного состава), — 3 317 человек на дивизию. Это, конечно, очень много. Но на Западном и Северо-Западном фронтах потеряли либо две трети, либо три четверти личного состава.

В целом за указанный период (где-то до 10 июля) никак не менее 900 000 безвозвратных потерь. Подчёркиваю — безвозвратных. То есть это реально убитые и пропавшие без вести: разбредшиеся по лесам и затем собираемые немцами в длинные колонны военнопленных. Но многие в плен так и не попали. Когда вал фронта покатился в 1943–1944 годах уже в другую сторону, на освобождённых советских территориях было 1 200 000 повторно призванных[87]. Это позволяет представить некоторые порядки того времени. Нет, не всех немцы смогли выловить в лесах. Если сравнить это число с безвозвратными потерями немцев за тот же период — примерно до 10 июля, — мы получаем соотношение 1 к 35[88].

Строго говоря, на этом можно было бы остановиться и не записывать 78 серий. По-моему, любому человеку — может быть, даже и ежу — понятно, что таких боёв не бывает.

Как я написал в предисловии к своей книге, подобное возможно лишь в ситуации, когда европейцы с пушками, даже с пулемётом «Максим», приплыли куда-то в Африку и сражаются с местными жителями, вооружёнными бамбуковыми кольями. Да, если с одной стороны — бамбуковые колья и мотыги, а с другой — пулемёт «Максим», соотношение 1 к 30 может иметь место. Но когда воюют две армии, причём Красная Армия количественно и качественно не уступала противнику по многим аспектам, включая технические, соотношение 1 к 30–35 не может быть результатом боя, сражения или операции. Это может быть следствием иного: армия в основной массе разбрелась по лесам разрозненными группами. Об этом ясно говорят пропорции потерь личного состава, а ещё убедительнее — пропорции потерь боевой техники, в частности на Юго-Западном фронте.

По данным из книги Кривошеева — официальным сведениям постсоветской военно-исторической науки (издание 1993 года), — Юго-Западный фронт к 6 июля потерял 4 381 танк. Меньше чем за 20 дней потери составили в 50 раз больше, чем потери танков у противника.

Рассмотрим ситуацию с другой стороны. По состоянию на 3 августа[89] 1-я танковая группа Группы армий «Юг», сражавшаяся против Юго-Западного фронта, за 42 дня войны лишилась 105 противотанковых пушек. Советская сторона потеряла 4 381 танк. Соотношение составляет 42 к 1. Возможно ли такое в ходе боя?

Те, кто знаком с работами молодых российских историков и их признанного лидера Алексея Исаева, знают, что в распоряжении Красной Армии было 800 тяжёлых танков КВ и Т-34. Они не пробивались основной немецкой противотанковой пушкой калибра 37 мм. Танк КВ вообще не пробивался никаким орудием, стоявшим на вооружении немецкой пехотной или танковой дивизии. Так как же немцы справились? Алексей Исаев объясняет: они использовали 88-мм зенитные пушки, стрелявшие по танкам. Это орудие существенно выше человеческого роста, огромное, заметное издалека. У него нет даже маленького щита, прикрывающего расчёт. Дуэль такой пушки с танком — это героический подвиг, Это панфиловцы, гибель за Фатерлянд. Нужно попасть точно в танк. Промах на 10 см — и выстрел неудачен. Танку же достаточно положить осколочный 76-мм снаряд в радиусе 10–15 м — и расчёт будет уничтожен осколками и ударной волной.

Зенитные орудия присутствовали на фронте — в том числе целый зенитный полк «Герман Геринг», элитное соединение. По словам Алексея Исаева и его последователей, именно оно уничтожило большинство советских танков. Однако таких 88-мм пушек было всего 12[90]. При этом вся воинская часть численностью более полутора тысяч человек к 16 июля потеряла 10 убитых и 35 раненых. Вот так, по утверждению некоторых авторов, были уничтожены 800 советских танков и т.д.

На этом можно было бы остановиться, но мы пошли дальше: подробно, дивизия за дивизией, мехкорпус за мехкорпусом, операция за операцией, рассмотрели ход боевых действий. В каждом случае, без единого исключения, мы наблюдали одну и ту же картину: половина личного состава исчезала до первого выстрела, половина оставшейся половины — после первого выстрела. Командный состав «отрицательно наступает» впереди всех.

Свою первую книгу, вышедшую в 2004 году в Украине (издательство «Відродження», г. Драгобыч), я назвал «Бочка и обручи». Мне очень нравилось и до сих пор нравится это название. Однако гадкие маркетологи московского издательства «Эксмо» изменили его для российских изданий, переименовав книгу в «22 июня» — весьма оригинальное и свежее решение.

Мне нравилось название «Бочка и обручи», потому что я считал его ярким и точным. Простите за самодовольство, но образ бочки действительно удачен. Как устроена бочка — древнейшее изобретение человечества? В ней годами хранится жидкость, например вино. Почему ничего не вытекает? Там нет ни герметика, ни резиновых прокладок. Деревянные изогнутые планки (клёпки) собираются в конструкцию и стягиваются обручами. Обруч надевается и заколачивается молотком — в результате клёпки прижимаются друг к другу так плотно, что не остаётся даже малейшей щели.

Если с бочки сбить обручи, она немедленно развалится полностью, и всё содержимое вытечет до последней капли. Это хороший образ для описания советского общества, которое было «стянуто» обручами страха — неслыханного, невиданного в истории цивилизованных народов террора. Оно казалось прочным, ничего не «вытекало». Но мощный удар, нанесённый Вермахтом, породил новый страх, который победил прежний. С бочки сбили обручи — и всё развалилось полностью. Этот образ, как я понял спустя 22 года после выхода книги, прекрасно объясняет не только события лета 1941 года.

Какие обручи были сбиты? Представьте себе жизнь как бочку. Вы берёте болгарку и разрезаете, допустим, два обруча из восьми — они слетают. Возможно, бочка начнёт немного подтекать. Чтобы разрушить её полностью и вылить всё содержимое, нужно удалить все обручи.

Какими бы значительными ни были продвижения немецких войск в масштабах Польши, Голландии, Бельгии, в масштабах Советского Союза — это просто ничего. Немцы продвинулись на 500–600 км от границы, но даже не дошли до Смоленска. От Смоленска ещё далеко до Москвы, а от Москвы — до Волги (1 000 км). А страна не заканчивается на Волге: дальше Урал, Сибирь… Огромная страна с огромным населением.

В западных районах обручи действительно были сбиты: пропал страх[91], исчезла управляемость, всё развалилось — в том числе Вооружённые силы. В 10 км от фронта — хаос, в 20 км уже появляются заградотряды, какой-то райотдел НКВД еще работает, в 100 км всё в порядке: идёт «нормальная», «мирная», «советская» жизнь. И всё идёт по плану.

22 июня в Москве царил полный хаос. Товарищ Сталин тяжело дышит в трубку. Никто вообще ничего не понимает. Утром руководство собралось и приняло истерическую директиву № 2 — «обрушиться и разгромить». Затем Сталин уехал спать в 10:00, появился снова в 14:00, а к концу дня, наконец, пришёл в себя: в 21:15 появилась первая осмысленная директива — № 3. За весь день забыли сделать несколько критически важных шагов: объявить мобилизацию (она началась только с 23 июня), перевести железные дороги на режим особых военных перевозок (это сделали лишь 24 июня), сообщить о начавшейся войне в газетах[92].

Среди всего этого хаоса 22 июня Президиум Верховного Совета СССР под руководством Всесоюзного дедушки Калинина с козлиной бородкой собрался, обсудил, принял решение[93] и подписал указ, по которому гражданское население отдавалось в распоряжение военных трибуналов.

В ведение военных трибуналов передавались:

- преступления по 58-й статье (все 14 пунктов) — знаменитой статье о контрреволюционных преступлениях, введённой ещё Лениным;

- закон от 7 августа 1932 года о жесточайших наказаниях за малейшее хищение социалистической собственности («закон о трёх колосках»);

- статья 73 — сопротивление представителям власти.

Позднее к этому списку добавили:

- распространение ложных слухов;

- самовольный уход с работы (под ним понималось опоздание более чем на 40 минут);

- уход с работы работников военных предприятий (а какие были не военные?);

- «иные преступления».

За четыре года Великой Отечественной войны военные трибуналы осудили 1 500 000 гражданских лиц и 994 000 военнослужащих.

По большей части приговоры были относительно мягкими — 2–3 года лагерей, как правило, за самовольный уход с работы, то есть за опоздание. Но, тем не менее, к расстрелу было приговорено 82 000 гражданских лиц и 135 000 военнослужащих.

Чтобы вы поняли масштаб цифры в 82 000 расстрелянных гражданских по приговору военного трибунала, напомню о революции 1905 года (или вооружённом мятеже — называйте как хотите). Это происходило во время войны с Японией: были вооружённые восстания в Москве, уличные бои, сотни нападений и погромов помещичьих имений. После этого последовала волна индивидуального террора, длившаяся несколько лет, в ходе которой погибли несколько тысяч человек. Для подавления мятежа были созданы военно-полевые суды и так называемый «Столыпинский галстук» (метафора повешения)[94]. При подавлении реального вооружённого мятежа 1905 года царское самодержавие по приговору военно-полевых судов приговорило к казни 1 102 человека. У добросовестных историков можно найти данные, что из 1 200 приговоров реально исполнены были только 683, остальные смягчили или помиловали. По разным оценкам, общее число убитых в ходе подавления (в боях, казнённых по приговорам и без них) составило от 1000 до 4 000 человек. Это масштаб террора царского самодержавия при подавлении реального мятежа. А в рассматриваемом случае — 82 000 расстрелянных гражданских без какого-либо антисталинского восстания (история о таком пока ничего не знает).

Такими методами была сохранена управляемость на большей части территории огромной страны.

Немцы по привычке называли Советский Союз «Советской Россией», но это была не Россия, а огромная страна с Средней Азией, Дальним Востоком, Кавказом, Закавказьем — все эти регионы тоже поставляли людские контингенты. Мы подходим к вопросу о мобилизации.

В то время, когда на фронте происходили ошеломляющие события (миллионы людей бросали винтовки и расходились по домам), механизм мобилизации в глубине страны сработал как швейцарские часы. Было ли кого мобилизовать? На 22 июня в составе вооружённых сил было примерно 5,5 млн человек, из них в действующей армии — около 3,2 млн. (остальные служили во внутренних округах, на Дальнем Востоке, в Среднеазиатском и Закавказском округах). Кроме того, по состоянию на 1941 год военнообязанных рядового и младшего начальствующего состава первых и вторых категорий призыва было 20 024 000. Они работали в колхозах, на заводах, но мобилизационные предписания уже лежали в военкоматах. Также нужно было командовать: 893 000 старшего и среднего начальствующего состава. И еще 2 781 000 человек, которые уже отслужили, но оставались военнообязанными. Эти люди работали в ключевых отраслях: наркомате путей сообщения (железные дороги), на военных заводах, в авиационной и судостроительной промышленности, в наркомате боеприпасов и т.д. Общий мобилизационный ресурс составлял 23,7 млн человек.

Когда товарищ Сталин немного отдышался и понял, что члены Политбюро не собираются его ни убивать, ни арестовывать, пришёл в достаточно твёрдое состояние духа. Да, миллион потерян за 20 дней, но ресурсов ещё очень много. 23 июня началась мобилизация. Всё шло по плану: очереди в военкоматах — чистая правда. До 1 июля, за 7 дней, призвали 5,1 млн человек — численность вооружённых сил удвоилась бы, если бы не потери в 1 млн человек. На чашу весов добавились ещё 5,1 млн.

А сколько за это время призвали немцы? Нисколько. У них все волны мобилизации уже закончились — Вермахт воевал второй год. Конечно, новые призывники появлялись (люди рождались, подрастали), их отправляли на фронт, но это были лишь ручейки, а не река.

Советский Союз только начинал мобилизацию. До 1 июля призвали 5,1 млн человек при мобилизационном плане в 4,9 млн — то есть план не просто выполнили, а немного перевыполнили. Но «забыли выключить» мобилизацию: как будто поставили кастрюлю на плиту и ушли, забыв выключить огонь. В итоге за июнь — июль призвали 10 млн человек при плане 4,9 млн. Ресурсов ещё оставалось много.

Особо отмечу: призывали не мальчишек-десятиклассников, о которых пишут книги и снимают фильмы. Призывали военнообязанных первой категории первого разряда. Отслужившие действительную военную службу и получившие военно-учётную специальность составляли подготовленный военный резерв — а не новобранцы. Возраст призывников — от 20 до 35 лет: это мужчины самого «золотого» возраста. Те, кому было 18–19 лет, уже были призваны в рамках весеннего призыва — их мобилизовать дополнительно не требовалось.

Таким образом набрали 10 млн человек в 1941 году.

Первая после распада СССР масштабная обобщающая работа — коллективный труд тогда ещё советских историков. В ней впервые были собраны воедино данные о том, что произошло в начале войны:

«Призыв такой массы людей не вызывался военной необходимостью и вносил дезорганизацию в народное хозяйство и тревогу в народные массы».

С этим трудно не согласиться. Но власти решили призвать ещё больше людей. При этом авторы сборника возлагают ответственность на маршала Кулика[95].

«Не осознав этого маршал Советского Союза Кулик предложил правительству дополнительно призвать еще и старшие возраста».

10 августа 1941 года Государственный комитет обороны издал постановление № 452. Согласно ему, призыву подлежали граждане, родившиеся в 1890–1904 годах. То есть мужчины в возрасте 51 года и старше[96]. В результате была проведена дополнительная мобилизация. Однако данные по ней расходятся. Вероятно, планировалось призвать 6,8 млн человек, но фактически набрали меньше.

Согласно знаменитой справке начальника оперативного оргштатного управления Генштаба полковника Ефремова, до конца 1941 года было мобилизовано и передано в наркомат обороны 14 млн человек. Это реальные цифры — не планы, а фактически собранные и направленные в войска люди. Из них становится ясно: потеря одного миллиона в первые 20 дней войны, ещё миллиона в следующем месяце и т.д. не слишком огорчала руководство — людской поток был настолько велик, что уже не помещался в существующие структуры.

Возвращаясь к справке Ефремова: за июнь — июль — август было мобилизовано плюс 10 млн человек, а в армию направлено 3 083 000, в том числе:

- 753 000 — в составе пополнений действующих частей;

- 2 330 000 — для формирования новых дивизий, бригад и т.д.

То есть набрали 10 млн при плане в 4,9 млн, а реально в войска передали лишь 3 млн. Задержка объяснима: процесс мобилизации не может быть мгновенным. Но важно подчеркнуть: в первую волну призывали не новобранцев, а резервистов с военно-учётной специальностью. Им не нужно объяснять, как обращаться с пулемётом «Максим» — у них уже есть соответствующая подготовка.

Всего за 1941 год при мобилизации 14 млн человек было направлено в составе маршевых пополнений и для формирования новых частей 5,7 млн.

Иными словами, набрали в 2–2,5 раза больше, чем могли вооружить и обеспечить. Причина в том, что для формирования новых частей нужны не только люди, но и командный состав[97], военная техника, вооружение.

Рассмотрим штатное расписание стрелковой (пехотной) дивизии Красной Армии — основы вооружённых сил.

Первый столбец — штатное расписание на апрель 1941 года (именно такие дивизии вступили в войну).

Второй столбец — штатное расписание на август 1941 года.

Третий столбец — изменения в процентах.

Дивизия, которую теоретически можно было укомплектовать в 2–3 раза больше штата, столкнулась с острой нехваткой вооружений. Огромное количество техники и, в ещё большей степени, боеприпасов, заскладированных в западных округах[98], было потеряно.

В июне — августе 1941 года немцы заняли значительные территории, включая Украину с её мощными производственными базами. Потеряны заводы, выпускавшие вооружение. Те, что уцелели, нужно было срочно демонтировать и перевозить за Урал. Производство нового вооружения почти остановилось, а старое в значительной степени утрачено. В результате страна имела многомиллионные толпы людей, но вооружить удавалось лишь малую часть.

Данные по укомплектованности дивизии на август 1941 года:

- личный состав — 79 % от апрельского штата;

- винтовки — ещё в достатке;

- ручные пулемёты — 41 % от штата апреля (основа пехотного огня);

- станковые пулемёты — 65 %;

- 127-мм миномёты — даже увеличились в количестве.

Миномёты просты в производстве: стальная труба и подставка. Пулемёт же — сложная механика: нарезной ствол, автоматика. Его изготовление требует высокоточного оборудования, которым обладали далеко не все заводы.

Очевидный провал по плотности стрелкового огня, но людей еще более-менее хватает, как-то минометами можно отбиваться.

А по артиллерийскому вооружению — просто другая армия:

- противотанковые пушки — сократились втрое (с 54 до 18);

- 122-мм гаубицы — с 32 до 8;

- 152-мм гаубицы — с 12 до 0 единиц.

Ранее дивизия могла уничтожить всё, кроме железобетонного дота. Теперь же артиллерийская мощь практически исчезла.

Транспортные средства:

- тягачи — с 99 до 15;

- автомобили — с 558 до 201.

В сравнении с армиями других стран (по осеннему штату) дивизия Красной Армии по оснащённости уступает польской, находится на уровне румынской или финской.

Из армии великой державы, занимавшей по многим показателям первое место в мире, она превратилась в силу, сопоставимую с армиями небольших восточноевропейских стран.

При этом количество дивизий оставалось большим и продолжало расти. Несмотря на колоссальные потери[99], Красная Армия сохраняла численное превосходство на протяжении всего первого года войны. Разумеется, бо́льшая часть — это пленные и дезертиры. Несмотря на колоссальные потери, уровень в бассейне просто застыл. По той же самой справке Ефремова: млн, млн, млн, млн. Вот такая численность поддерживается на протяжении всего лета и осени 1941 года. Несмотря на то, что, казалось бы, Вермахт работает как страшная мясорубка, противостоящая армия, по крайней мере по количеству людей, не уменьшается.

Кто это перед нами? Годхат — прусский военный до мозга костей, потомственный. На службе 40 лет, прошёл все ступеньки, дослужился до звания генерал-полковника и командовал группой армий «Висла» весной 1945 года[100]. На тот момент, о котором мы говорим, он был генерал-лейтенантом и в этом звании командовал армейским (пехотным) корпусом. В письме жене от 2 сентября 1941 года он рассказывает:[101]

«Одна вещь удивляет нас постоянно: русские дивизии раз за разом рассеиваются, уничтожаются и берутся в плен. Но через восемь дней они снова в боевой готовности, до отказа набиты новобранцами, которые ничего не умеют, но стоят, стреляют и, как минимум, один день сражаются. Потом этой части снова более или менее достаётся “на орехи”, но в кратчайший срок она снова на фронте со свежим пополнением. Пополнение это часто вообще необучено, но они заполняют необозримые фронты, и мы постоянно воюем против превосходящих сил. Когда-нибудь это должно всё же закончиться. Но страна так велика, что этот момент, очевидно, наступит довольно поздно. Кроме того, русские задействуют своих солдат, совершенно их не щадя. Им абсолютно всё равно, сколько из них простится с жизнью».

Как же могли развиваться боевые действия в этой ситуации? Конец лета — осень 1941 года. На описание первых 20 дней войны у меня ушло примерно 50 серий. На описание этого у меня уйдёт кусочек нынешней серии. Говорить и рассказывать не о чем, потому что неинтересно — а неинтересно, потому что нет загадки. Нет загадки — нет вопроса. Ответ совершенно очевиден и понятен.

Мы знаем, очень тщательно и подробно выяснили, как воевала Красная Армия против немецкой армии в ситуации, когда у Красной Армии было численное превосходство в людях, численное превосходство в танках и авиации, в артиллерии, при определённом техническом превосходстве над противником. Это мы знаем. Мы это очень тщательно выяснили. Это закончилось полным разгромом.

Мы знаем: у нас есть задачник, все ответы известны. Мы знаем, какие должны быть силы, какое должно быть соотношение сил, чтобы Красная Армия могла вести успешную или около того оборонительную операцию.

Курская битва летом 1943 года — другая армия, совсем другая. Первый её оборонительный этап. Исходное соотношение сил в личном составе — примерно к 1. У красной артиллерии — в раза больше, по танкам — примерно в раза больше.

В этой ситуации немцы прорывают всю оборону, которая готовилась несколько месяцев, пробивают её на всю тактическую глубину. И только экстренный ввод в действие стратегического резерва — целый фронт, Степной фронт в составе пяти армий — спасает ситуацию.

Какие нужны соотношения сил численности и технического превосходства для того, чтобы Красная Армия могла наступать, мы тоже знаем. Вот схема состава сил сторон операции «Багратион» — разгрома немецкой группы армий «Центр» в Белоруссии.

Одна из самых успешных и крупных наступательных операций этой войны. Всё перед вами: восьмикратное превосходство в танках, пятикратное — в пехотных (стрелковых) дивизиях.

При таких раскладах Красная Армия может наступать — успешно, очень успешно. Чего же можно было ожидать в этот период? Ещё раз: июль — август, сентябрь — октябрь — ноябрь 1941 года. Численное превосходство в людях ещё существует, потому что непрерывный поток миллионов людей, десятков, сотен новых дивизий, новых бригад выливается на фронт.

Численное превосходство в людях небольшое, но всё ещё есть. Авиации как таковой просто нет — бывают отдельные самолёты, но как инструмента ведения войны авиации нет. Танковых войск как инструмента тоже нет: танковая дивизия официально расформирована к середине июля. Дивизия превратилась в нечто вроде ополченческой дивизии польско-румынско-финского образца. Артиллерии очень мало.

Что в этой ситуации может быть? В этой ситуации может быть бегство и бойня — только в разных пропорциях и в разной последовательности. Где-то бойня стремительно превращается в бегство, где-то бегство заканчивается бойней (что-то вроде Соловьёвой переправы на Днепре под Смоленском). Разные могут быть комбинации, но суть — бегство и бойня.

Поэтому ни 10, ни 50, ни даже полсерии мне на это расходовать неинтересно, потому что рассказывать там не о чем. Красная Армия, потерявшая танки, авиацию, бо́льшую часть артиллерии и превратившаяся в огромные толпы не слишком обученной и плохо вооружённой пехоты, не могла, разумеется, ни навязывать свою инициативу, ни проводить сколь-нибудь осмысленные и красивые операции. Она пятилась — в лучшем случае, или бежала, или избивалась и уничтожалась.

К термину «бойня» и к утомительному обилию цифр, которые я на вас обрушил, добавлю ещё одну, очень даже интересную. Главным инструментом убийства людей на войне в ту эпоху была артиллерия. Немцы израсходовали на Восточном фронте в 1941 году, за всю вторую половину, по разным оценкам, 250–280 килотонн артиллерийских боеприпасов. Подчёркиваю: это не вес выстрела, а вес того, что летит — снаряда, мины, того, что попадает в противника.

Красная Армия, по моему подсчёту[102], израсходовала 125 килотонн — то есть примерно в два раза меньше. Это ещё один штрих к этой бойне. Особенно если принять во внимание, что это не просто разница в два раза, а двухкратная разница в израсходованных боеприпасах. Надо же ещё знать, куда стрелять. У немцев в 1941 году с организацией гаубичного артиллерийского огня дело обстояло гораздо лучше. Красная Армия обрушила на немцев в два раза меньшее количество боеприпасов, не потому, что их не было. В натуре они были.

Из сборника «Артиллерийское снабжение Красной Армии в годы Великой Отечественной войны» (Тула, Воениздат):

Боевой расход — один столбец, а другой — наличие, то есть остаток на 1 января 1942 года. А дальше — коэффициент. За единственным исключением, за единственной строчкой — 76-мм трёхдюймовые полковые пушки — по всем остальным категориям остаток во много раз больше, чем расход. То есть Красная Армия почему-то расходовала боеприпасов существенно меньше, чем у неё было в наличии. На конец года по каким-то категориям осталось в 2,5 раза, по каким-то — в 3 раза больше. Что самое забавное, по зенитным пушкам — ситуация, когда немцы летали как у себя дома: остаток в девять раз больше, нежели боевой расход.

Это и состояние армии, и состояние логистики, и состояние командного состава, и, конечно, утеря самих стволов. Снаряд сам собой из пальца не летает, его как-то надо к пушке подтащить.

Единственная строчка, где расход больше, чем остаток, — полковушки 76-мм. Это пушка весом 560 кг. По полю боя её, конечно, надрываясь, может катить расчёт — жить захочешь, покатишь. Вес — как у мотоцикла с коляской и двумя пассажирами. Тяжело, но шесть-семь здоровых мужиков могут катить, а на марше её тащила пара колхозных лошадей — и в общем как-то справлялись. Вероятно, эта пушечка ещё была в наличии, а всё остальное или где-то числилось, или уже даже нигде не числилось. Отсюда — бегство и бойня. Про бойню мне рассказывать неинтересно, а про бегство есть о чём поговорить.

Отдел разведки и контрразведки Третьей танковой группы (Группа армий «Центр») 14 июля 1941 года Доклад «Положение в Белоруссии»

«Так же, как и в Литве, на территории Белоруссии, прежде принадлежавшей Польше[103], население, за исключением евреев, приветствует немецкие войска как освободителей.

Причина — принудительная коллективизация деревни и сопровождавшие её ссылки и расстрелы. Радость населения — белорусов (греко-католиков) и поляков (римско-католиков) — одинакова. Острых противоречий между ними нет.

Примечательно, что и жители областей Белоруссии, постоянно входивших в состав Советского Союза[104], рассматривают наступление немецких войск без недовольства. Причина в том, что коллективное хозяйствование на земле выродилось в принудительную систему, при которой люди день и ночь работают и не видят плодов своего труда. Голод 1933–1935 годов ещё хорошо памятен крестьянам.

Если народ вначале не везде высказывает радость, то это объясняется неопределённостью с будущим и запугиванием, проводившимся Советской властью, объявившей, что обязанностью каждого немца будет уничтожать русских. Какого-либо проявления неповиновения Советской власти не было установлено. Шаг от критики и внутреннего неприятия советских порядков до активного сопротивления очень тяжело даётся этому столь сильно измученному и лишённому инициативы народу.

А так как население ощущает себя белорусами и чувствует общность с Россией, их отрицательная позиция по отношению к Москве носит социально-экономический характер. И весьма вероятно, что и в российских областях мы застанем нечто похожее, как и в описываемом районе».

Отдел разведки и контрразведки 48-го танкового корпуса Вермахта (Группа армий «Юг»)[105] 16 июля 1941 года Тема — особые подробности из протоколов допросов пленных

«Подтверждено, что население попадает под действие очень активной пропаганды в немецких листовках, сбрасываемых с самолётов. Содержание передаётся от одного человека другому устно, главным образом женщинами и детьми, поскольку они, как сообщается, могут беспрепятственно разговаривать с солдатами. Перебежчики используют для бегства главным образом момент замешательства — например, при налётах немецкой авиации.

Примечательным обстоятельством является то, что они[106] частично приходят уже и из тыловых районов русских. Так, отдельные перебежчики заявили, что им пришлось пробираться из района Киева в западном направлении до встречи с первыми немецкими войсками[107].

Примечательно, что мусульмане из числа пленных во время допросов особенно подчёркивают свои антикоммунистические взгляды. Тон, которым они говорят о большевизме, отличается особой резкостью. Пленные приносили с собой немецкие листовки и рассказывали независимо друг от друга, что листовки им давали офицеры после бегства комиссаров».

Следующий документ. Как же мне за него доставалось! Документ этот я держал в руках: мы нашли его во Фрайбурге, в немецком военном архиве, сделали ксерокопию, перевели и разместили на нашем сайте вместе с копией. «Да как же так? Да не может быть! Почему нет даты? Почему нет печати?» Это письмо, начинающееся со слов «Дорогой Гергенсон». Мы выяснили, кто адресат. С вероятностью, близкой к 100 %, это бригаденфюрер СС[108] Томас Гергенсон — из прибалтийских, так называемых «остзейских» немцев, которые несколько веков жили в Российской империи и говорили по-русски гораздо лучше, чем товарищ Сталин. Он был начальником разведывательного отдела штаба СА, в ведении которого находился подбор кадров для гражданской администрации на оккупированных территориях Советского Союза. Тот, кто пишет письмо и позволяет себе обратиться к бригаденфюреру СС со словами «Дорогой Гергенсон», наверное, тоже занимает немаленький чин. Письмо от 26 июля 1941 года:

«Дорогой Гергенсон!

Кроме того, что у меня всё хорошо, сообщаю сегодня следующее. Мы можем с уверенностью констатировать, что немецкие листовки хорошо действуют как на русских солдат, так и на гражданское население. Командиры моих разведгрупп постоянно убеждаются в этом лично.

Сейчас, когда всё приводится в порядок, мы собираемся наладить хозяйственную жизнь, а именно сельское хозяйство. Здесь, в центре России, в шестидесяти километрах к юго-востоку от Смоленска, сельское население желает красным комиссарам провалиться ко всем чертям. Оно отзывается на наш призыв приступить без промедления к сенокосу. Оно снабжает нас, нередко добровольно, молоком, луком, мясом.

Если прислать сюда немного спокойных и распорядительных людей, плюс людей с сельскохозяйственными и техническими знаниями, знающих язык, то будет нетрудно, без больших потерь, наладить здесь нормальную жизнь и уборку урожая.

Уровень жизни людей здесь настолько низок, что даже небольшой части дохода от сельскохозяйственной деятельности было бы вполне достаточно, чтобы значительно улучшить социальную обстановку, поднять покупательную способность и стимулировать желание работать. Мы не сможем упразднить большие коллективные предприятия, да это и не нужно. Хотя бы потому, что здесь крестьян, в нашем понимании — то есть людей, способных самостоятельно работать — больше не осталось.

Но если этим нищим государственным подёнщикам вместо половины морга[109] земли, одной свиньи и одной коровы дать всё это, но в двойном количестве, в частное пользование, то они будут счастливы и довольны.

Кроме того, если сказать общее: “Из урожая, собранного с ваших земельных наделов, вы получите столько-то процентов”, то таким образом мы стимулируем инициативу и в результате отбора по результатам труда сможем заложить основу нового среднего сословия, лучшим из которых можно будет дать возможность дорасти до руководящих должностей».

Докладная записка главного военного прокурора В. Носова заместителю наркома обороны СССР, армейскому комиссару 1-го ранга Л. Мехлису 27 сентября 1941 года

«По результатам расследования доношу: 10–20 июля того же года части 25-го стрелкового корпуса, занимавшего оборону в районе города Витебска (Сурож-Витебский), позорно разбежались, открыли дорогу противнику для продвижения на восток, а впоследствии, попав в окружение, потеряли большинство личного состава и материальную часть.

Проведённое следствие установило следующее. Днём 11 июля на участке обороны, занимаемом двумя батальонами 501-го стрелкового полка, мотомехчасти противника неизвестной численности прорвались через Западную Двину на шоссе Витебск — Смоленск. Указанные два батальона, не имея надлежащего руководства, в панике разбежались.

Охваченный паникой окружения, в ночь на 12 июля начал менять своё местоположение и штаб корпуса. В 16:00 12 июля командир корпуса генерал-майор Честохвалов с группой штабных командиров и батальоном связи, бросив часть автомашин, прибыл на командный пункт 134-й стрелковой дивизии в село Прудники. Их прибытие сразу внесло панику в части дивизии, так как прибывшие, в том числе сам Честохвалов, панически рассказывали о якобы нанесённых немцами потерях, бомбёжках с воздуха и так далее.

После указания командира корпуса Честохвалова об отступлении началось общее паническое бегство на восток. Первыми побежали штаб корпуса и второй эшелон штаба 134-й стрелковой дивизии, возглавляемый начальником штаба дивизии подполковником Светличным, который с 9 июля на командном пункте отсутствовал[110] и только к моменту отхода 12 июля прибыл в село Прудники.

Автомашины без руководства в панике неслись на восток, к местечку Яновичи. Паническое бегство штабных командиров губительно отразилось на частях и местных советских органах, которые бросали всё и бежали на восток, ещё не видя никакого противника и даже не слыша стрельбы.

13 июля штаб корпуса остановился у местечка Яновичи, но 14 июля переехал в лес у села Понизовье, бросив всякое управление частями корпуса и потеряв связь со штабом армии. По примеру штаба корпуса разбегались воинские части, не оказывая никакого сопротивления противнику, бросая материальную часть и снаряжение.

Находясь в окружении, под влиянием трусости, некоторые командиры и политработники, чтобы скрыть свою принадлежность к командному составу Красной Армии, посрывали знаки различия и петлицы, обменяли своё воинское обмундирование на гражданские костюмы. Часть из них даже уничтожила личные и партийные документы.

Так, начальник политотдела корпуса, полковой комиссар Лаврентьев, уничтожил партийный билет, обменял своё комсоставское обмундирование на рваный костюм «заключённого»[111], отпустил бороду, повесил котомку за плечи и, как трус и бездельник, несколько дней двигался за частями, ничего не делая и деморализуя личный состав своим внешним видом. Когда ему предложили военное обмундирование, он отказался и в одиночном порядке в своём костюме «заключённого» пошёл на восток.

Также одиночным порядком пробирались военком корпуса бригадный комиссар Куфанов, полковник Стулов, начальник особого отдела корпуса старший лейтенант госбезопасности Богатько. Последний[112] вместе со своей машинисткой[113] переоделись в костюмы колхозников и пробирались в город Вязьму».

Далее два послевоенных текста.

Светланин Андрей Васильевич[114] — советский младший офицер, затем военный журналист, сотрудник армейской газеты ОКДВА (Отдельной Краснознамённой Дальневосточной армии). Скорее всего был причастен к заговору 37–38-го года. По крайней мере, он написал книгу «Дальневосточный заговор», отрывок из которой мы сейчас прочитаем. В этой книге он утверждает, что заговор существовал, но НКВД его опередило. Был исключён из партии, однако арестован не был. Позже восстановлен, затем занимал должность главного редактора большой общесоюзной газеты, а впоследствии — редактора армейской газеты Второй ударной армии (той самой, которая была разгромлена ещё до назначения Власова командующим, но позже оказалась под его началом). Попал к немцам в плен, сотрудничал с пропагандистскими органами. В Власовской армии не был.

После войны долгое время работал в редакции «Посева» — еженедельника, который, вероятно, являлся главным печатным органом послевоенной антисоветской эмиграции. С 1958 по 1965 год был главным редактором «Посева». В 1965-м скоропостижно скончался.

В книге «Дальневосточный заговор» (в основном посвящённой событиям 1938 года) есть и живые зарисовки начала войны, лета 1941 года:

«Я знал многих советских солдат и офицеров, политработников, которые из-за страха лишиться соприкосновения со своей свирепой властью рвались выйти из немецкого окружения, искали лазейки на восток и подчас проявляли героические усилия.

Но как только на какой-то, скорее психологической черте, но всё-таки обусловленной чертой физической это соприкосновение обрывалось, те же люди вдруг снова рождались, исполненные яростной, если не сказать беззаветной, решимостью войти снова в соприкосновение с этим режимом — но уже на другой основе, на основе смертельной схватки с ним.

Я также наглядно видел войну много раз, с волнением наблюдая, как вдруг останавливается в определённой обстановке, в определённый момент чудовищная машина большевистского властвования становится недействительной.

И я очень ясно представляю себе, как это будет при перевороте, начавшемся в какой-нибудь части СССР. Ещё только вчера, ещё только сегодня утром это были полки и дивизии, скреплённые дисциплиной, связанные всеми обручами большевистской системы. Но вот, как бы по какому-то веянию в воздухе, эти стройные полки и дивизии буквально в миг превращаются в беспорядочную толпу. Почему? Кто-то крикнул: ”Мы окружены”. Может быть, это крикнул никто. Всё расползается на глазах у начальников. Но никто из начальников — со всей их властью, которую у них никто не отнимал, с оружием, которое у них в руках, — уже не может, не в силах крикнуть: “Остановитесь!”

Что изменилось? Что-то изменилось. Разбредшиеся группами красноармейцы в присутствии начальников откровенно судят режим и толкуют о том, как прийти в плен, снаряжают ходаков к немцам. Уполномоченный Особого отдела сдержанно улыбается, слушая страшную крамолу. А ведь ещё сегодня утром, ещё час назад он каждого из них, не колеблясь, застрелил бы за такое не оставляющее сомнения предательство. Он и сейчас должен это сделать. Но он уже этого не сделает. Может, но не может».

Последняя книга: Михаил Коряков, «Освобождение души», 1952 год.

Уже вышло первое издание моей книги «Бочки обучи», когда нашёл эту книгу и понял, что я жалкий плагиатор. Всё, что я хотел сказать, уже, оказывается, написали до меня.

Советский офицер дослужился до капитана, затем был в Европе после её освобождения, какое-то время служил в советском представительстве во Франции. Позже перешёл на Запад, жил там, писал книги, участвовал в литературной деятельности антисоветской эмиграции.

«Прибалтика, Полесье, Волынь, Галиция, Буковина, Бессарабия были оккупированы, присоединены к СССР[115]. Наслаждаясь лёгкими, молниеносными победами, отъедаясь на даровых и обильных оккупационных харчах, бойцы и командиры Красной Армии были настроены залихватски. То была сталинская молодёжь, выращенная в искусственном оранжерейном климате, полная веры в “гения, великого, мудрого и любимого Сталина”, в “освободительную миссию Красной Армии”, в “непобедимость советского оружия”.

Началась война. Нестойкими оказались росточки веры в Сталина, выращенные в оранжерейном тепличном климате. Они тотчас завяли, едва на них повеяло жарким, опаляющим дыханием тяжёлых и неудачных боёв.

На протяжении десятилетий большевизм вытравлял в молодом поколении органическую национальную веру в Россию. Теперь напористый ураган войны выдул и веру в Сталина. И в душе советского солдата стало пусто, хоть шаром покати. Так начался разброд Красной Армии.

В июле-августе[116] в действующую армию влились новые контингенты: миллионы крестьян Украины, Северного Кавказа, Поволжья, Среднерусской полосы. Не комсомольцы, а тридцатилетние и сорокалетние люди — новый, более глубинный народный слой, слабо затронутый большевистской пропагандой и идеями “освобождения” Европы, наступательной войны.

На памяти этих бойцов лежало другое: как в 1930 году большевики разоряли единоличное, отцами и дедами построенное хозяйство, как отбирали лошадей, коров и насильно загоняли в колхозы. Как в 1932 году целые деревни, сёла и станицы вымирали от голода, зарастали бурьянами, высылались на поселения в полярную тундру, пески Туркестана, концентрационные лагеря Колымы.

Новое пополнение принесло на фронт антисоветские настроения, которые сразу нашли отклик у сталинской молодёжи, разгромленной на границе в первые дни войны. Но и не только отклик, а чёткое оформление, прямую установку на пораженчество.

Потеряв веру в Сталина, опустошённые душевно, молодые люди сталинской эпохи потянулись к немцам. Появились так называемые “нырики[117]” прятавшиеся в погребах и подвалах. Немецкая волна прокатывалась — нырики вылезали. Бывшие коммунисты и комсомольцы, как правило, поступали на немецкую службу.

Пожилые бойцы переодевались в крестьянскую одежду, подавались ближе к родной деревне, чтобы делить колхозы и заново строить единоличные дворы. Кто не имел поблизости родной деревни, оседал в хате какой-нибудь деревенской вдовушки.

На полях России разыгрывалась большая военная, социальная, политическая, но главное — глубочайшая психологическая, народная драма. Неправильно думать, что миллионы русских людей пошли к немцам. Не к немцам они пошли и не к большевикам. А просто куда глаза глядят».

Конец нашего сегодняшнего разговора. Вы, разумеется, возмущены: вы не услышали даже подхода к ответу на вопрос: «А как же всё-таки война закончилась не в Москве, а в Берлине?» Но у нас ещё не последняя серия.