© Сокол Е., 2026

© Оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2026

Дорогие читатели!

В данном произведении затронута тема религиозного фанатизма. Я описывала ее, опираясь и на собственный опыт в том числе. Несмотря на полученные в юности психологические травмы, я не утратила веры и искренне считаю, что слепая, доведенная до крайней степени приверженность религиозным идеям и связанная с этим нетерпимость к окружающим не имеют никакого отношения к Богу. Это страх, отказ от критического мышления, а также бегство от себя и от реальности.

Если тема религии – ваш триггер, воздержитесь, пожалуйста, от чтения. Берегите свое ментальное здоровье.

Сегодня я не планировал никого убивать. Просто сорвался. По правде говоря, это мой первый раз.

Даже не думал, что действительно способен на подобное. Стоило позволить тьме выйти наружу, и последствия потрясли меня до глубины души.

Первое убийство как первый секс – неуклюжее, эмоциональное, а еще никогда не забывается. Возможно, если бы я пытался продумать все детали заранее, то так и не решился бы. А тут… дело случая. Ярость захлестнула меня с головой, а дальше… словно провал.

Я прихожу в себя уже в грязной подворотне.

Мое сердце колотится, словно сумасшедшее. Кулаки ударяются в жирное тело стонущего ублюдка: в живот, в челюсть, в бок, снова в челюсть. А потом в нос – с приятным хрустом. Этот звук чем-то напоминает лопающийся на сковороде попкорн. Кровь брызжет во все стороны, пачкает руки и оседает каплями на моей одежде. Она остро пахнет металлом. К этому запаху подмешивается вонь подгнившего мусора из стоящих рядом баков, а также пот, моча и бетонная сырость.

Урод уже лишился зубов и, кажется, даже не дышит, но я продолжаю молотить его голыми руками, пока совсем не выбиваюсь из сил. Остановившись, чтобы отдышаться, я поднимаю взгляд и понимаю, что натворил.

В месиве из разодранной плоти и сочащейся крови даже родной матери трудно будет узнать того, чью жизнь только что отняли. Одна глазница трупа темна и пуста. Ноги и руки неестественно вывернуты. Я ощущаю смесь приятной усталости и облегчения. Адреналин все еще бьется пульсом в моих висках, но ничто не может омрачить удовольствия от проделанной работы.

Кроме…

Я перестаю дышать, заметив случайного свидетеля.

Она стоит метрах в десяти от меня, на углу дома, и ее глаза тревожно блестят в лунном свете. Девушка, чье лицо кажется мне смутно знакомым, смотрит то ли с интересом, то ли с ужасом. Мне понадобится лишь пара секунд, чтобы настичь ее и заставить замолчать навеки. Кажется, это я и собираюсь сделать как раз в тот момент, когда она переводит взгляд на тело у моих ног и вдруг негромко замечает:

– Тебе нужен нож, с ним проще.

Я теряюсь.

Удивленно уставляюсь на свои окровавленные руки и одежду, затем скольжу быстрым взглядом по изувеченному телу на асфальте. Действительно грязновато. Как теперь добираться до дома в таком виде?

А когда поднимаю глаза, девчонки уже нет. Она убежала. В тишине еще слышны ее удаляющиеся шаги.

Мне тоже следует поторопиться, пока на улице никого.

Я вытираю ладони о брюки, застегиваю куртку по самое горло и накрываю голову черным капюшоном. На обратном пути улыбка не сходит с моих губ. Я испытал неподдельное наслаждение от проделанной работы. В сознании все еще маячит картина изуродованного тела, и детали одна ярче другой. Черт, это было даже лучше, чем в фантазиях.

Но едва я отхожу на приличное расстояние и, сбавив шаг, слегка расслабляюсь, перед моими глазами встает образ случайной свидетельницы.

Длинные светлые косы, тонкие плечи, большие пронзительные глаза.

Нужно будет с ней разобраться.

Марк Новак бросил взгляд на часы. Он опять опаздывал. Калининград, город его детства, встретил Марка уже подзабытой атмосферой уюта, запахом моря, который пронизывал буквально каждую улочку, и приятным спокойствием. Он назвал таксисту адрес в Ленинградском районе, откинулся на спинку сиденья и закрыл глаза. Эти перелеты когда-нибудь его доконают. Нужно бы уже осесть где-то и перестать мотаться по стране: от усталости он теряет хватку и становится рассеянным. Но только работа с ее бешеным ритмом помогает не думать о болезненном разводе и не лезть на стену от тоски.

– Да? – он ответил на звонок.

За окном мелькали дома в немецком стиле и вывески на русском языке.

– Марк, это Нина, – послышался раздраженный голос местного следователя. – Ты уже на месте?

– Почти, – соврал он.

– Мне только что звонил наш человек из лечебницы. Поляки никак не уймутся: у входа тусуется детектив Шиманьская. Тебя, видимо, поджидает. К фигурантке дела ее все равно не подпустят, и она это знает. Будь с ней аккуратен, ладно?

– Польша ведь тоже отказывает нам в выдаче подозреваемых?

– Верно, так что мы им ничем не обязаны, – усмехается Нина. – Но связь держим и даже обмениваемся информацией, для следствия это крайне важно. Вряд ли Дьявол вернется в Польшу, здесь затеряться проще. Тем более языком он владеет. Эта девица Зелиньская – единственная, кто может рассказать подробности его преступлений. В случае поимки убийцы ее показания будут бесценны.

– Если она заговорит, – напомнил Марк.

– Точно. Для этого ты и едешь к ней – чтобы разговорить.

– А сама что думаешь?

– Никто не верит в наличие у Зелиньской психических расстройств, но плотно психиатры с ней еще не работали. Мы должны выдвинуть ей обвинения, затем суд назначит психиатрическую экспертизу, – призналась Нина. – Если так и будет молчать, только это и останется. Объясни ей, что значит стать подопытным кроликом доктора Орлова, ладно? Будет весь день мычать и пускать слюни в подушку, и о своем кровавом любовничке даже и не вспомнит.

– Значит, ты тоже не веришь в ее невиновность?

Марк постучал ладонью по карманам. Ему смертельно хотелось курить.

– Умоляю, – сказала Нина и цокнула языком. – Я ведь высылала тебе материалы по делу. Прямых доказательств у нас нет, но, надеюсь, получится ее дожать.

Он вздохнул, так и не найдя сигарет.

– А что насчет Шиманьской?

– Будь с ней вежлив. Она назойлива и весьма неприятна, но нам нужна информация о «гастролях» Дьявола и его подружки по Эльблонгу и его окрестностям – вплоть до границы. Шиманьская неохотно делится тем, что у них есть, но засадить этого гада мы сможем только совместными усилиями.

Новак улыбнулся.

– Понял.

Он знал Шиманьскую еще с юных лет. Детектив была именно такой, какой Нина ее и описывала. Только Марк добавил бы к этому пару слов о ее женской привлекательности: рыжеволосая полька еще в пору их учебы в университете сводила его с ума. Если бы не ее крутой нрав, они вполне могли бы стать парой. Хотя чего тут фантазировать: у Новака не было ни единого шанса.

– Касия, – он поприветствовал ее улыбкой, выйдя из такси.

Детектив ждала его на стоянке, упершись бедром в крыло своей старой «Шкоды» и воинственно скрестив руки на груди. Каре, кожаная куртка, обтягивающие джинсы, грубые ботинки и до боли знакомый хмурый взгляд. Он сразу вспомнил, почему не осмеливался подойти к ней во времена их учебы. Ее противозачаточный взгляд еще издалека посылал парней подальше.

– Марк. – Она не удосужилась даже приподнять уголки губ в знак приветствия.

Он снова ощутил себя прыщавым юнцом: подойти и обнять ее, словно старый друг, или пожать руку? Что будет уместно? Так и не решив, Марк просто кашлянул, замерев в метре от нее.

– Значит, тебе поручили вести задушевные беседы с этой психованной сукой? – огорошила его детектив.

– Ты про Зелиньскую? – Марк улыбнулся. – Говорят, она не проронила ни слова.

Он развел руками, и вдруг что-то где-то рядом громыхнуло. Только через мгновенье Марк сообразил, что это собачий лай, раздавшийся из салона автомобиля Шиманьской.

– Ты завела собаку? – спросил он, отойдя на пару шагов назад.

– Тихо, Пес, – рявкнула Касия, хлопнув ладонью по кузову. – Эта зверюга принадлежала одному из погибших. Видимо, приглянулся Дьяволу и его подружке, раз они решили забрать его с собой.

Боже, какая же она все-таки красивая. Десять лет прошло, но время никак не отразилось на внешности Шиманьской.

– И тебе разрешили ее взять?

– Я тоже неравнодушна к животным, – призналась она, дернув бровью. – К тому же не могла упустить повод приехать и потрещать о деле – это было позавчера, сразу после задержания.

– Твой русский по-прежнему хорош, – заметил Марк, разглядывая веснушки на ее щеках.

– Не буду спрашивать о твоем польском, – поморщилась Касия. – Разве что стал еще более отвратителен. Если такое вообще возможно. – Она повернулась на крики у входа в лечебницу и разочарованно покачала головой. – Почему у отморозков всегда так много фанатов? Ты знал, что чем больше людей убивает какой-нибудь псих, тем больше женщин мечтает от него родить?

– Что это? – Марк нахмурился, разглядывая толпу с плакатами расхаживающих по кругу и что-то выкрикивающих. – Пикет?

– Они выражают протест против задержания Зелиньской. – Касия содрогнулась от отвращения. – Требуют освободить ее из-под стражи. – Она сплюнула и достала сигареты. – Ты уже видел свежие выпуски газет? Знаешь, как их окрестили газетчики? Прирожденные влюбийцы! Нормально? По их мнению, убийства – это так романтично. Люди сходят с ума, раз готовы дрочить на этих психов. – Шиманьская протянула ему сигарету: – Будешь?

– А ты, значит, не веришь в то, что она просто жертва? – спросил Марк, приняв ее и покрутив между пальцев.

– Хочу жрать, – заметила Касия, глядя, как он прикуривает. – У тебя же есть пятнадцать минут?

– Надеюсь, твою поездку оплатили? – спросил Марк.

Они сидели за столиком на летней веранде небольшого кафе в ста метрах от медицинского учреждения. Пес лежал у Касии в ногах и недобро поглядывал на Марка. Немецкая овчарка. Не меньше полтинника весом. Новак под его взглядом боялся даже потянуться за вилкой – не то что нечаянно дернуть рукой.

– Хрена с два, – ответила Шиманьская, слизнув с полных губ кетчуп. – Сегодня мой выходной, я приехала за свой счет.

Может, пса интересовал здоровенный бургер в ее руках? Но нет, животное не сводило глаз с Марка. Тот осторожно сглотнул.

– Меня повысили. – Она хлопнула себя двумя пальцами по плечу, указав на то место, где обычно располагаются погоны.

– О, поздравляю, – искренне улыбнулся Новак.

– Да ну. Больше гребаной ответственности, – отмахнулась Касия. И тут же нахмурилась: – А ты чего не ешь?

Он невольно покосился на собаку, на длинном розовом языке которой блестела слюна.

– Пес, хватит, – строго сказала Шиманьская. – Спать.

И тот, повиновавшись, положил голову на лапы. Но отводить от Марка взгляд не спешил. Тогда Новак решил его игнорировать. После почти трехчасового перелета ему нужно было что-то съесть.

– Я тут собрала тебе подарочек. – Касия вытерла салфеткой пальцы и бросила на стол папку.

Она открыла ее, и перед Марком запестрели десятки фотографий с мест убийств. Ну спасибо. А ведь он только занес над тарелкой вилку с пастой и собирался отправить ее в рот.

– Ой, пардон, – усмехнулась Шиманьская.

– Что это?

– Каникулы нашей парочки.

– Значит, ты уверена, что они убивали вместе? – Новак все-таки отложил вилку.

– Вот, посмотри. – Она развернула перед ним карту, на которой маркером были отмечены точки. – Здесь отмечены все убийства, начиная с Эльблонга. Фромборк, затем Торунь, снова Эльблонг и Бранево. И отсюда все вдоль Вислинского залива. – Касия провела пальцем по карте и ткнула ногтем. – Мы понимали, что они хотят пересечь границу, бросили все силы, чтобы им помешать, но сукиным детям удалось нас опередить. Я поняла это, когда русские сообщили о происшествии в Хайлиг… в Мамоново, – поправилась она, чтобы не раздражать его лишний раз, называя, как это принято у поляков, старые немецкие или польские названия вместо современных русских.

– А потом они двинулись дальше. – Марк прочертил пальцем на карте невидимую нить, соединявшую Мамоново с Ладушкиным и далее с Ушаково.

– А задержали их уже в пригороде, – сказала Шиманьская, указав на Калиниград. – Этот урод сумел свалить прямо из-под носа прибывших полицейских, а его подружка… ты видел ее вообще? – Касия покачала головой. – Больше всего мне не хочется, чтобы ты купился на ее ангельскую внешность! Хитрую суку застали рядом с трупом. Кругом ад и море крови, а на ней – ни капельки!

– Может, она действительно ни при чем?

– Никогда не поверю. – Шиманьская швырнула скомканную салфетку в пустую тарелку. – Слишком долго она колесила по стране в его компании. Неужели не было ни единой возможности сбежать?

– Ну… – Он пожал плечами.

– Что тогда? Долбаный стокгольмский синдром?

– Такого диагноза нет в классификации психических заболеваний, – ответил Марк. – Но у нее действительно могла сформироваться эмоциональная связь с убийцей. Жертвы часто выбирают подобную стратегию адаптации, ведь это более безопасно, чем бороться с агрессором.

– Не знаю, из-за чего эта отмороженная течет по такому уроду. Может, у него хрен затейливо танцует! – Касия наклонилась над столом и понизила голос: – И мне, в общем-то, плевать. Я просто хочу, чтобы она заговорила. Но что еще важнее – хочу признания, что она участвовала в убийствах.

– Возможно, у ее молчания есть другая причина, – предположил Марк.

– Так заставь ее все рассказать, – сказала Касия, прищурившись.

– Хорошо.

Есть ему совсем расхотелось.

– Платишь ты, – деловито заметила Касия, откинувшись на спинку стула.

– Конечно, – согласился Марк.

И даже при таком раскладе ему с ней ничего не светило.

– Хочу кофе, – пробормотала Шиманьская, отыскивая взглядом официанта.

Итак. Что у нас есть?

Задержанная, которая отказывается разговаривать. По словам свидетелей, эту девушку видели на местах преступлений. Она сопровождала безжалостного убийцу на всем пути его кровавого путешествия. Из отчетов судмедэкспертов, которые Новак уже успел просмотреть, следовало, что маньяк постепенно набивал руку, оттачивая свое мастерство и формируя почерк убийцы. И никаких доказательств, что в расправах над жертвами действовали двое.

Их застали на последнем месте преступления. Ему чудом удалось скрыться, а девушку задержали. Она была ужасно напугана и выглядела потрясенной. Первые сутки ее держали на успокоительных, затем попытались допросить, но Мара Зелиньская словно не слышала, что ей говорят. Закрылась в себе, отказалась спать и принимать пищу. Сейчас ее содержат в лечебнице закрытого типа под усиленной охраной.

Марк облизнул пересохшие губы и поправил галстук.

Перед тем как войти в ее палату, он сделал глубокий вдох. Бесполезно что-то планировать – все равно все пойдет не так. Ему нужно просто завоевать ее доверие. Больше ничего.

– Не бойтесь, она даже не взглянет на вас, – усмехнулся охранник.

– Я и не боюсь, – ответил Новак. Снял пиджак, развязал галстук и положил их на скамью при входе. Затем закатал рукава: его образ должен казаться менее официальным. – Я настраиваюсь, – объяснил он.

Под окнами продолжала бесноваться толпа.

– Ей плевать на убитых, она ни в чем не раскаивается, – презрительно поморщился охранник и покачал головой.

Все вокруг были убеждены, что знают, что творится в голове у задержанной. Но Марк привык во всем разбираться сам, а потом уже делать выводы.

– Иначе бы она сразу заговорила, – добавил мужчина.

– Не все всегда так просто, как кажется, – заметил Новак, пожав плечами.

– Хочет, чтобы ее признали невменяемой, – со знанием дела сказал тот. – Какой нормальный человек захочет стать невестой маньяка?

Марк вспомнил слова Касии о том, что газетчики дали девушке прозвище Невеста дьявола. Было еще Кровавая невеста. Даже и не знаешь, что хуже. Интерес прессы к Зелиньской иссякнет еще не скоро, поэтому, когда дело дойдет до судебного процесса, можно ожидать новых мерзких прозвищ.

– Думаю, мне нужно для начала ее увидеть, – сказал Новак, понизив голос.

– О, если ангел смерти и существует, то выглядит он точно как эта девица, – заговорщически прошептал охранник и усмехнулся.

Что бы это ни значило, Марк собирался сделать свои собственные выводы.

– Прошу, – тот открыл ему дверь.

В ту же секунду психотерапевт заметил, как фигура на постели вздрогнула от лязга замков на двери. И сжалась в комок. Девушка даже не повернулась, чтобы посмотреть, кто вошел. Лишь крепче обняла свои колени руками и зажмурилась, словно пытаясь переждать опасность.

– Спасибо, останьтесь снаружи, – сказал Новак охраннику, который собирался встать в дверях. – Я справлюсь.

– Но… – пробовал возмутиться тот.

– Помощь не потребуется, – жестко произнес Марк.

Обведя его недовольным взглядом, охранник вышел и закрыл за собой дверь. В палате с небольшим зарешеченным окном под потолком воцарилась тишина. Психотерапевт внимательно оглядел помещение: кровать, тумбочка, небольшое кресло. Больше ничего. Девушка сидела на постели, прислонившись к стене и обняв ноги. Она прятала лицо в коленях, низко склонив голову, словно защищаясь.

– Здравствуйте, – обратился он к ней на польском.

Зелиньская еще крепче вцепилась в ноги. Ее пальцы побелели.

– Меня зовут Марк, – представился психотерапевт, – я здесь, чтобы побеседовать с вами. Позвольте, я присяду?

Она не ответила. Он слышал, как тяжело девушка дышит. Выждал немного и медленно опустился в кресло напротив нее. Теперь, когда их глаза были на одном уровне, ей должно было стать немного спокойнее.

– Я – психотерапевт, – объяснил Марк. – Я не буду осуждать или запугивать вас. Моя задача – помочь вам.

Он давно не говорил по-польски, поэтому слова с трудом складывались в предложения. С тех пор как мать умерла, ему не с кем было практиковаться. Но, похоже, девушка понимала: она осторожно приподняла голову и посмотрела на него.

И было в ее взгляде что-то такое… черт, у него даже пересохло в горле. Глаза у девчонки были нежно-голубого оттенка, который можно было встретить лишь в водах Балтики. Они то отливали теплой синевой, то окрашивались в нежно-зеленый. И блестели, словно она вот-вот расплачется. Бездонные, прозрачно-голубые, большие глаза в обрамлении длинных светлых ресниц.

Ух ты.

Его сердце больно толкнулось в ребра. Он готов был поклясться, что видит перед собой падшего ангела. Некогда невинного, а теперь изгнанного с небес за непослушание.

Мара Зелиньская была еще красивее, чем на фотографиях в прессе: фарфоровая кожа, кукольное лицо, окаймленное длинными, волнистыми светлыми волосами, тонкие руки и ноги. Новак смотрел на нее, боясь даже моргнуть, – вдруг за ее спиной померещатся крылья.

– Как… э… – ему пришлось прочистить горло, – как мне вас лучше называть: Марыля или Мара?

Что-то такое блеснуло в ее взгляде: то ли испуг, то ли раздражение. Марк и не понял, но это точно была реакция.

– Мара? – переспросил он.

Теперь она смотрела на него во все глаза. С интересом изучала его лицо, но отвечать не спешила.

– Хорошо, – Марк кивнул. – Давайте помолчим вместе.

Девушка шумно выдохнула, словно соглашаясь. А затем перевела взгляд на дверь, за которой стоял охранник. Его силуэт виднелся в дверном окошке. Новак заметил, как дернулся уголок ее губ. Она явно воспринимала здешний персонал и приставленную к ней полицейскую охрану как угрозу.

– Если вы хотите, мы можем выйти, прогуляться в холле, – сказал Новак. – Мы будем только вдвоем, они не пойдут за нами.

Мара поджала губы. Она ему не верила.

Он тепло улыбнулся.

– Я вижу, что вы чего-то боитесь. Но мне вы можете доверять. Честно.

Она так тяжело вдохнула, словно ей было больно это делать, а затем резко выдохнула. Ее пальцы медленно разжались, но челюсти оставались стиснутыми. А в глазах сквозило такое отчаяние, словно девушка расходовала последние силы на то, чтобы оставаться в сознании.

– Я могу попросить его свалить к чертовой матери и не отсвечивать, если он вас так напрягает, – сказал Марк, кивнув в сторону двери.

Ее зрачки расширились, губы дрогнули. Она определенно реагировала. Едва заметно качнула головой, а затем отвернула взгляд к окну.

Отлично. Это уже что-то.

Они сидели в полной тишине не менее пятнадцати минут, пока девушка не решила сменить позу. Слегка вытянула ноги, расслабила руки, и вот тут Новак заметил то, чего не было в отчетах, которые ему присылали. Из-под пижамной сорочки мелькнули ее запястья – изувеченные шрамами и в некоторых местах сильно обожженные.

Намеренно ли коллеги скрыли эти детали или специально, оставалось только гадать. А сейчас он был поражен увиденным. И, судя по тому, как дернулась Мара, натянув рукава на пальцы, она перехватила его взгляд и уловила его потрясение.

Что же пережила эта девушка? Новак был заинтригован. Похоже, все было не столь однозначно, сколь представлялось полицией и прессой. Теперь Марку хотелось знать больше.

– Хорошо. Мы поговорим, когда вы будете готовы, – произнес он и поднялся с кресла. – Рад был познакомиться.

Марк сделал несколько шагов по направлению к двери, и тут послышался ее дрожащий голос:

– Пообещайте, что он меня не найдет.

Она произнесла это по-русски. С легким акцентом.

Марк обернулся. Внимательно посмотрел в ее глаза. Девушка выглядела не на шутку испуганной.

– Здесь вам ничто не угрожает, – серьезно сказал он.

– Я буду говорить с вами, – решительно, но тихо прошептала она.

– Хорошо. Я приду завтра, – ответил Марк и улыбнулся.

Покидая ее палату, он ощущал странный трепет в груди. Он обязательно поможет этой девушке. В первую очередь нужно разобраться с тем, что ее пугает. Как бы ни было сложно вспоминать, именно проживание травмирующего прошлого может помочь Маре вернуться к нормальной жизни.

Марк Новак проснулся с жуткой головной болью и первым делом нарушил сразу две рекомендации своего лечащего врача. Первую – не пить кофе на голодный желудок, чтобы не допустить скачков кортизола, и вторую – бросить курить. Сигарета с двойным эспрессо – единственное, чем он мог доставить себе удовольствие.

Он вышел на балкон с чашкой и закурил. Выдохнул дым, сделал глоток горького кофе и вздохнул.

Теперь каждое его утро было похоже на это. Одинокий номер в отеле, смятая постель, головная боль и сигарета. Никаких семейных дел и обязательств. Жена ушла, забрав при разводе недвижимость, пятилетнего сына и весь запас его нервных клеток. Кажется, исчезновение его утренних стояков тоже как-то было связано с ней. А может, с плохими сосудами. Марк точно не знал, но его член в последнее время вяло реагировал даже на фантазии о случайном сексе с незнакомками из бара, и это пугало.

Может, бывшая его заколдовала?

Нет, это все чертова усталость. Кто заставлял его вчера сразу с дороги и после посещения лечебницы до двух ночи читать полицейские отчеты и показания свидетелей? Как будто нельзя было это сделать позже. Но после знакомства с Марой Зелиньской Марк больше не мог думать ни о чем другом. Перед внутренним взором так и стояло ее лицо – открытое, перепуганное, нежное. И ее образ никак не вязался с тем, какой эту девушку пытались представить полицейские.

Возможно, он потерял нюх. Или она его чем-то зацепила. Но Марк Новак с трудом мог думать о ней как об обычной пациентке. Она таковой и не была – слишком уж дело громкое. Но того, что все его мысли после их встречи крутились вокруг этой хрупкой девушки, нельзя было отрицать. Его тянуло к ней – в любом из смыслов: как специалиста, которому хотелось покопаться в ее голове, и как мужчину, который жаждал узнать ближе ту, от кого невозможно было отвести взгляд.

Он съел в одиночестве сэндвич, принял душ, надел чистую рубашку и новые брюки. Даже причесался. Мысленно накидал конспект с планом беседы, если та вообще состоится, и поехал в Ленинградский район.

– Братишка, ты ведь знаешь, что нужно быть осторожным с колюще-режущими предметами, – покосившись на ручку, закрепленную на блокноте психотерапевта, заметил охранник.

Сегодня это был другой сотрудник, намного моложе и стройнее.

– Это безопасная ручка, – раздраженно сообщил Марк и поправил прическу.

– Она – убийца, – проговорил парень, понизив тон.

– Были случаи, когда она проявляла агрессию? – нахмурился Новак.

– Э… нет. – Парень задумался. – Но ты ведь в курсе, кто эта девка? Должно быть, хитрая, как сатана!

– Спасибо, буду осторожен, – нетерпеливо пробормотал Марк и уставился на дверь.

Охранник повернул ключ в замке, заскрипели петли. Новак почувствовал, как перехватывает дыхание. Желудок тоже сжался. Он редко волновался перед встречей с пациентами, поэтому реакцию его организма вряд ли можно было назвать типичной.

– Удачи, – усмехнулся паренек.

Марк проигнорировал его слова. Он прошел в палату и опустился в кресло – Новак намеренно выбрал это место для встречи, не стал тащить ее в комнату для бесед, ведь здесь ей точно будет комфортнее, а это сейчас важно.

Девушка сидела на постели в той же позе, что и вчера. Словно не ложилась спать и даже не двигалась. Лязгнула дверь, и она уставилась на Марка своими бездонными, точно два провала, глазами. Мара выглядела так, будто уже несколько дней не спала.

– Привет, – тихо проговорил он.

И от волнения слишком громко сглотнул. Марк смотрел на нее, вбирая взглядом каждую подробность, словно пытаясь запечатлеть в памяти. Ее красивые губы были сухими и искусанными, под глазами пролегли темные круги. Кажется, с момента задержания она скинула несколько килограмм, и от этого выглядела изможденной.

– Привет, – выдавила Мара по-русски.

По ее плечам пошла дрожь.

– Вам холодно? – спросил Марк.

– Нет, – девушка мотнула головой. – Все в порядке.

Он решил не доставать пока блокнот, она еще не готова. Для начала ей нужно расслабиться.

– Вы вчера сказали, что не хотите, чтобы он вас нашел, – произнес Марк. – Вы имели в виду Яна Копача?

Ее зрачки испуганно расширились – мгновенная реакция на выброс адреналина в кровь. Девушка испытывала сильный стресс при упоминании имени убийцы. Вместо ответа на вопрос она прикусила губы.

– Все хорошо, не волнуйтесь, – мягко сказал Марк. – Охрану лечебницы осуществляет полиция, вам ничто не угрожает. К тому же этот человек в розыске, все местные ищейки стоят на ушах. Он не сунется в людное место. А если попробует, его тут же задержат. На каждом этаже санитары и охрана, а у входа на территорию – десяток вооруженных людей. Вы здесь в безопасности.

Мара будто уже не слушала, она смотрела в сторону окна, поверх древесных крон, царапавших небо.

– Вы можете расслабиться, – проговорил Марк и стиснул зубы. Зря он ее напугал, теперь из нее не вытянешь и слова, а ведь задача была обратной. – Хотите сигарету?

Она колебалась лишь пару мгновений, а затем кивнула.

Он достал из кармана пачку и протянул ей одну. Девушка спустила с постели стройные ноги и села на край. Взяла сигарету и зажала ее своими аккуратными белыми зубами. Марк достал зажигалку, наклонился вперед и зажег пламя. Мара прикурила ее, неотрывно глядя на него. Этот жест был таким эротичным, что мужчина невольно представил ее стоящей на коленях и берущей в рот его член. И почему все невинное вызывает у людей столь греховные мысли?

Девушка смущенно отвела взгляд, словно прочитала их. Уголки ее губ слегка приподнялись. Это была улыбка?

– Вы спрашивали про имя. – Ее голос звучал надтреснуто и хрипло, словно она мучилась от жажды. – Марыля – это от библейского Мария. Я из верующей семьи. Даже чересчур верующей. – Она обвела грустным взглядом стены. – Поэтому я предпочитаю Мара.

– Звучит красиво.

В воздухе повисла тишина. Девушка смешала ее с дымом, выпущенным с полных губ. Ее пальцы тряслись, каждый вдох будто давался с трудом. Она, видимо, погрузилась в тяжкие воспоминания, но Марк не спешил лезть с расспросами. Не хотел, чтобы такое хрупкое, с трудом установившееся доверие рассыпалось в пыль. Пусть это займет больше времени, но он надеялся, что девушка ему откроется.

Через полминуты Мара будто отпустила тяжелые мысли и снова оказалась с ним в палате, наполненной дымом. Ее лицо изменилось как от физической боли.

– Под потолком датчик, – тихо проговорила она, – если он сработает, у вас будут проблемы.

Марк бросил взгляд на окно. На нем даже ручки не было – не откроешь.

– Это ерунда, – сказал он.

Девушка сделала еще затяжку, выдохнула и плотно сжала губы. Она буравила его взглядом, в котором сквозило дикое отчаяние, и Марк тоже не мог отвести от нее глаз. Дым клубился в воздухе, все выше поднимаясь к потолку.

– Ничего, если я буду иногда переходить на польский? – вдруг спросила Мара. – Иногда не получается подобрать слов.

– Конечно. – Он кивнул. – Но ваш русский прекрасен.

– Наши языки похожи. – Она пожала тонкими плечами. – Выучить было легко.

– Вам самой захотелось?

– Да. Я всегда была любознательна, – призналась Мара. – К тому же моя бабушка по материнской линии была русской и часто говорила со мной в детстве на этом языке.

Она захватила губами сигарету и глубоко затянулась, но не спешила выдыхать дым. Как будто хотела, чтобы он сильнее пропитал ядом ее легкие.

– Так, значит, ваша семья религиозна? – решив сгладить неловкую паузу, спросил Марк.

Что-то такое промелькнуло в ее взгляде, отчего ему захотелось поежиться.

– Знаете, Марк, не всем дано быть хорошими родителями, – скорбно произнесла девушка. – Если у тебя в голове нет ничего, кроме религии, она становится отравой. Для тебя самого и всех вокруг. – Она держала сигарету на весу, даже не чувствуя, как пепел осыпается на ее изящные, длинные пальчики. – Я всегда чувствовала себя чужой в этой семье. Мои младшие сестры каждый раз так светились, докладывая родителям за ужином о том, как Иисус помогает им. А мне в этот момент казалось, что меня подкинули. Я не видела Иисуса и не ощущала его помощи или присутствия. Иначе бы он пришел и забрал меня из этого ада.

Она улыбнулась. Едва заметно. И эта улыбка была такой горькой, что Марк моментально ощутил вину за свой вопрос.

– Когда Ян появился в моей жизни, я была опустошена и почти сдалась. Я…

Девушка осеклась на полуслове и вздрогнула, когда пепел снова обжег ей пальцы.

– Черт! – Она стряхнула его на пол.

– Давайте поговорим о том, что вам приятно, – предложил Марк.

Но тут запищал датчик под потолком.

– Я знаю, зачем вы здесь, – быстро заговорила Мара. Она швырнула окурок на пол, и Марк придавил его носком ботинка. – Чтобы решить мою судьбу. И это понятно. – Девушка нервно заправила спутанные пряди за уши и придвинулась ближе к краю кровати. – На случай, если мы больше не увидимся: я никого не трогала и пальцем. Слышите? Я не убивала. Мои руки чисты.

Лязгнула дверь, в палату вошел охранник.

– Эй, вы что, курили здесь? – рявкнул он на Новака.

Его пациентка уже сидела в прежней позе, прижав спину к стене и обняв ладонями колени. Она не сводила с него пронзительного взгляда. И он кивнул ей вместо ответа.

– Простите, дурная привычка, – спокойно объяснил он охраннику. – Задумался. Забыл, где нахожусь.

– Думаю, вам лучше покинуть палату, – сурово ответил тот. – Главный врач ждет вас к себе на разговор.

Несколько месяцев назад мне исполнилось восемнадцать, но мать все еще считает своей святой обязанностью вплетать утром белые ленты в мои косы. Честно говоря, мне уже плевать, что они с отцом делают и как я выгляжу. Мне надоело. Я больше не нахожу в себе сил оказывать им сопротивление.

– Не вздыхай, – строго произносит она, туго натянув мои волосы. – Кому понравится такая растрепа?

Я стискиваю зубы от боли.

– И выпрями спину! – ворчит мать, ткнув меня кулаком меж лопаток.

А ведь я все еще могу сбежать из дома. Может, так и сделать? Но куда мне пойти? Где ночевать, как заработать денег?

– Да выпрямись ты! Ох, и за что же мне такое наказание?!

– Марыля попадет в ад! – визжит Божена, моя младшая сестра, бегая вокруг нас. – Марыля попадет в ад!

– Где мои колготки? – хнычет Ханна, средняя сестра.

Им пять и семь лет соответственно.

– Лучше поспешите, иначе опоздаем, – говорит мать, закончив с моей прической. – Одевайтесь, девочки!

Каждый день в семь тридцать она отводит их в детский сад, а я отправляюсь на учебу. Мне остается доучиться несколько месяцев, а потом… потом неизвестность. Как говорит отец, ни один приличный юноша не пожелает взять в жены такую распутницу, как я. Мы переехали в Эльблонг полгода назад, а он все еще трясется, боясь, что сюда доползут слухи о моем прошлом.

Ему пришлось продать нашу ферму под Торунем, чтобы перевезти нас сюда, и теперь вместо травы и неба я каждый день вижу мощеные узкие улочки и старинные каменные дома, от которых меня уже тошнит.

Зато здесь никто не догадывается о том, что я напасть этой семьи. Ее величайший позор и наказание. Родители надеются, что никто и не узнает. А я… А мне все равно.

И, думаю, Богу тоже плевать.

Ему вообще наплевать на нас в принципе.

– Тебе пора, – мать вешает мне сумку на плечо и подталкивает к двери.

Сестры галдят, точно воробьи. Одна ищет свои туфли, вторая психует, что не получается завязать шнурки. Я останавливаюсь в коридоре, чтобы бросить взгляд в зеркало.

Застегнутая наглухо рубашка, заправленная в унылую юбку длиной до колена. Белые носочки, громоздкие лоферы и эти тупые косы. Я с ними похожа на идиотку. Даже и не помню уже, когда в последний раз выглядела нормально. Забыла, какой была до всех этих событий.

– Учись прилежно, Марыля, – бросает мне мать на прощанье. – И да поможет тебе Бог!

– Ага, – бормочу я, выходя на улицу.

Здесь, в старом городе, дома так тесно прижаты друг к другу, что кажется, будто вся улица – один сплошной дом. Но это не так. Какие-то домишки совсем крошечные, другие – побольше. В одних живут богачи, в других люди еле сводят концы с концами. Некоторые жильцы держат лавки и кафе на первых этажах, а иные организовывают притоны – потому что туристов интересуют не только музеи: на запрещенке можно неплохо заработать. Каждый крутится как может. Зато с виду – культурно, чисто и тихо. Как мое отражение в зеркале.

Выйдя, я первым делом бросаю взгляд на дом напротив. Все знают, что скрывается за этим скромным фасадом. Отец говорит, что там живет Антихрист. Мать запрещает нам с сестрами смотреть в его окна, ведь дьявол не дремлет – он искушает нас каждую секунду. Но все, что я вижу, это неустроенная женщина средних лет по имени Надя. Вечерами к ней приходят мужчины. Озираются по сторонам прежде, чем войти. Остаются ненадолго, выходят довольными.

Мне нравится думать, что она, как и я, просто жертва обстоятельств. Или мужской хитрости и власти. Этот мир вообще заточен под мужчин, и женщинам часто приходится принимать правила игры, чтобы выжить.

Уже отойдя от дома на пару десятков метров, я оборачиваюсь. Вдоль красных кирпичных стен скользит фигура – парень в темных джинсах, черной куртке и низко надвинутом на лицо капюшоне. Он вроде молодой. Я делаю этот вывод, наблюдая за его походкой. Она осторожная, но легкая. Я бы даже сказала, уверенная. Но вот лица не видно. Он смотрит себе под ноги.

Останавливается у Надиного дома. Короткий стук в дверь, и та отворяется, затягивая внутрь его темный силуэт.

Интересно. Я прежде не видела, чтобы к соседке захаживали молодые клиенты. Мне хочется рассмотреть его ближе. И я ухожу, с трудом поборов в себе желание вернуться и заглянуть в окна ее дома.

По пути в церковно-приходскую гимназию при костеле Святого Миколая я сворачиваю к стадиону местного колледжа, чтобы пару минут постоять у забора и понаблюдать за сверстниками, у которых нормальная жизнь. Я тоже когда-то нормально одевалась, вела соцсети и вот так смеялась, сидя с подругами на скамье в школьном дворике. Несколько раз даже сбегала из дома на вечеринки к друзьям, пробовала алкоголь и сигареты.

Я не была популярной девчонкой. У меня было не особо много друзей, но они хотя бы были. А в Эльблонге вообще никого. В моем классе в гимназии учатся одни девушки, и у нас с ними не так уж много общих тем.

Сейчас я наблюдаю за теми, у кого есть настоящая жизнь. Они свободны. Нас разделяет забор, но кажется, будто мы из разных вселенных. Мне хочется быть как они. Там, среди них, мое место. Но, подавив в себе этот проблеск желания, я отправляюсь на учебу.

– Эй, монашка! Ты из какого века? – орет мне какой-то парень.

Я бросаю на него взгляд. Он симпатичный.

– Покажешь, что у тебя под юбкой? – смеется парень.

Они все одинаковые. Но я ловлю себя на мысли, что показала бы ему что угодно, если бы он увез меня отсюда на своей потрепанной «Вольво».

– Отстань от нее, – хлопает его по плечу друг, – она из гимназии.

– Говорят, девчонки из гимназии трахаются лучше всех, – ржет тот, не сводя с меня взгляда.

Я ухожу, чувствуя, как чертовы ленты, словно поводья, тянут меня на дно. Корни волос трещат от боли – так сильно мать затянула косы. Словно это была удавка или пояс верности, призванный уберечь меня от новых ошибок. Ее можно было понять. В их с отцом представлении у человека могло быть лишь два жизненных ориентира – семья и вера. Если появлялись какие-то другие интересы, их следовало немедленно выжечь из сознания. Физической болью и молитвой.

Со мной нужно было что-то делать. Ведь я отбилась от рук, попала в ловушку, расставленную дьяволом. Они искренне верили, что спасают меня. Но ни один из них даже не задумывался, что я чувствую на самом деле.

Сука. Какого черта я приехал в этот Эльблонг и приперся сюда, в этот грязный дом?! Наверное, мне просто нужно было ее увидеть. Нужно было понять, почему она так поступила. Зачем отказалась от меня, чем обрекла на жалкое существование в гнилом сарае возле старого деревянного дома, пропахшего плесенью и мышиным пометом.

Я зажмуриваюсь, когда перед глазами снова всплывают картины из прошлого. Крики вечно недовольной бабки, унизительные слова, боль от трости, которой она меня охаживала по спине, и грубые подзатыльники деда, которыми он сопровождал мое изгнание в сарай всякий раз, когда считал, что я в чем-то провинился.

Только пес по кличке Гром всегда радовался мне и с удовольствием проводил со мной время, пока меня не забрали в детский дом, едва мне исполнилось десять. Все из-за того, что кто-то из соседей вызвал тогда соцслужбу. Не знаю, можно ли назвать это удачей, ведь жизнь в детдоме больше походила на выживание, но там хотя бы кормили. Вернувшись в Смоленск после выпуска из учреждения, я застал на месте дома лишь головешки. Понятия не имею, что произошло, но я жалел лишь о том, что больше никогда не увижу любимого пса.

Дверь открывается, и я вижу ее. Надю. Ее обвисшая задница обтянута узкими джинсами, на дряблых руках виднеются татуировки. Морщинистая грудь похожа на желе, она трепыхается в широком вырезе шифоновой кофточки, которая ей не по размеру. Густые волосы, выкрашенные в кричащий рыжий, растрепаны и заколоты на макушке, а смазанная помада на тонких губах намекает на количество минетов, сделанных ею за вечер.

– О, новенький, – усмехается она.

Машет мне рукой, увлекая в глубь дома. Из спальни доносятся звуки популярной польской песенки о легкомысленной девчонке, но ты уже совсем не девчонка. И на твоих руках слишком много старых уродливых следов от уколов. Вот, собственно говоря, и ответ, но мне как будто нужны пояснения.

Я делаю шаг, еще один, а затем ретируюсь.

Петляю по узким улочкам города, и мои чувства сочатся гноем, словно открытая рана. Мне казалось, я вообще больше ничего не чувствую, но эта встреча как удар в солнечное сплетение – выбивает почву из-под ног. И я задыхаюсь, забывая, как нужно сделать вдох.

Такое ощущение, что в Эльблонге церквей больше, чем гостиниц, поэтому мне с трудом удается найти угол для ночлега. Я ложусь в постель прямо в одежде, закрываю глаза и тут же проваливаюсь в сон. А наутро снова возвращаюсь в дом Нади, полный решимости истребовать с нее ответы на мои вопросы.

– О, ты вернулся, красавчик, – смеется она, отворив мне дверь.

С утра старая потаскуха выглядит еще хуже, чем вчера вечером. Лицо помято, а борозды морщин врезаются в кожу, словно глубокие застарелые шрамы. Мне трудно не пялиться на нее.

– Я по утрам не принимаю гостей, – говорит Надя с улыбкой и отступает назад. – Ну, входи, раз пришел.

На ней полупрозрачный шифоновый пеньюар. Тонкий пояс прихвачен наспех и вот-вот развяжется. Она стреляет глазами и улыбается, даже не понимая, кто перед ней.

– Расскажи, как тебе больше нравится, – щебечет Надя, увлекая меня за собой в спальню. Она неуклюже виляет бедрами. – Если предпочитаешь жестко, то такса двойная. Ты вообще знаешь мои расценки? Кто дал тебе этот адрес?

Обстановка в спальне старомодная. Обои давно пора менять, мебель тоже, но в полутьме, созданной сомкнутыми занавесками, клиенты вряд ли будут рассматривать интерьеры.

– Так и будешь молчать? – спрашивает Надя.

Она берет с туалетного столика сигарету и закуривает. Подходит ближе, касается пальцем моего подбородка. Я отшатываюсь, она смеется.

– Неопытный, что ли? – Делает новую затяжку и выпускает дым в сторону.

Я молчу. Меня тошнит. В груди, словно огненный шар, разрастается ярость.

– Раздевайся и иди ко мне, – мурлычет Надя, опускаясь на постель. Ее грудь расплывается в стороны, из-под пеньюара обнажаются рыхлые ляжки. – Ну, хоть капюшон-то сними, – смеется она, делая новую затяжку.

Я отворачиваюсь, когда она раздвигает ноги, чтобы продемонстрировать мне то место, откуда я появился на свет.

– Что такое, малыш? Не бойся, – звенит ее голос.

– Я твой сын, – холодно произношу я, сжав пальцы в кулаки.

– Что? – Ее голос сипнет. Слышно, как она трепыхается на кровати. – Господи, что?

– Ты отказалась от меня, когда мне было пять.

– Ян? – хрипло спрашивает Надя.

Сюрприз.

Она обходит меня, чтобы заглянуть в лицо. Обматывается поясом и туго завязывает на талии, словно это хоть как-то может помочь ей прикрыться.

– Ян?

Я медленно выдыхаю и киваю. Буравлю ее разочарованным взглядом.

– Ай! – вскрикивает Надя, когда сигарета выпадает из пальцев и приземляется ей на ногу.

Я вдавливаю ее ботинком в пол как раз в тот момент, когда она приседает, чтобы поднять ее. Надя отдергивает руку и прижимает к груди, затем вытягивается передо мной во весь рост. Что-то в ее взгляде поменялось, она разглядывает меня с таким потрясением, что мое раздражение на миг улетучивается.

– Неужели это ты? – Ее голос дрожит.

– Я.

– Прости, что не узнала. – Глаза Нади наполняются слезами. – Думала, увижу и сразу пойму, что это ты, а вышло… вон как. – Она облизывает пересохшие губы и качает головой. – Я не отказывалась от тебя… сынок.

Мне хочется ударить ее побольнее. Я стискиваю челюсти и сжимаю кулаки, чтобы дослушать то, что она скажет.

– Мы с папой любили тебя.

– Ладно, неважно, – не выдерживаю я.

Нужно уйти, пока желание размозжить ей голову не возобладало над здравым смыслом.

– Нет, важно, – останавливает она меня. – Мы вели неправильный образ жизни, понимаешь? Нам действительно стоило постараться ради тебя, но соблазны были сильнее. Твой отец в тот вечер принял слишком много… а я тоже была не в себе… Когда мне в больнице сказали, что его не смогли спасти, мне показалось, что я тоже мертва. Мне не хотелось жить. Я не… я… – Надя шумно выдыхает и смахивает слезы. – Мне следовало бороться за тебя, но вместо этого я пустилась во все тяжкие. Думала, заберу тебя потом у родителей, но оказалось, что меня лишили родительских прав. И я… я… ты будешь кофе?

– Нет, – сухо отвечаю я.

Тем не менее через несколько минут мы сидим на ее кухне и пьем кофе. Надя смотрит на меня, я смотрю в окно на соседний дом. Кружка приятно согревает пальцы.

– Тебе есть куда идти? – спрашивает она.

– Тебе не стоит обо мне беспокоиться, – отвечаю я.

– Ты можешь пожить у меня. Сколько захочешь.

Разве что пока не раздобуду денег.

– Пару дней, – соглашаюсь я.

– Марыля! – Дверь сотрясают удары. – Ты опять заперлась? Отец ведь тебя предупреждал!

Я прячу под подушку «Страсть» Мопассана и встаю с кровати. Иду открывать дверь. Мать врывается и обшаривает взглядом мою спальню, надеясь отыскать следы любого греха. Я устало вздыхаю и расправляю ладонями подол серого платья. Ничего не найдя, она направляет свою энергию на стереоколонку, из которой негромко льется популярная мелодия.

– Кнопка сбоку, – подсказываю я.

Меня забавляет ее ярость.

– Господи, – лупит она ладонью по динамику.

Наконец мелодия обрывается.

– А музыка-то чем тебе не угодила? – спрашиваю я.

– Слушаешь всякую мерзость, – рычит мать, вытирая руки о фартук, словно испачкалась о колонку. – Ты хоть слышала слова этих песен?

Она подлетает ко мне, надеясь, что я втяну голову в плечи и опущу взгляд в пол. Но мне нравится выводить ее из себя. Ну, ударит, и что? Не впервой.

– Мама, это просто музыка.

– Она оскорбляет Бога!

«И чем же?» – хочется спросить мне. Но это вызовет очередной приступ агрессии, а мне не до этого. Хочется дочитать книгу, осталось всего пятьдесят страниц.

– Понятно, – бормочу я.

– Спускайся и помоги мне накрыть на стол, отец сейчас вернется с работы, – велит мать, насторожившись от того, что я не стала спорить.

Они почти сломили мою волю, и я держусь из последних сил, но этого достаточно для того, чтобы сохранять достоинство.

Мы спускаемся вниз, и я иду стелить скатерть на обеденный стол. Сестры, сидя на полу в гостиной, играют в куклы. Для них эти безобидные игры – проекция материнства, они заботятся об игрушечных дочках, готовятся к будущей роли матери. Уверена, каждая из них станет примерной женой и благочестивой христианкой.

Со мной сразу что-то было не так, ведь я никогда не играла в куклы. Мне больше нравились подвижные игры и конструкторы. И выйти замуж я не мечтала. По крайней мере, не для того, чтобы всю свою жизнь прислуживать мужу, как мать, быть покорной и бессловесной. Я хотела равноправных отношений, где оба партнера ведут быт и уважают друг друга.

– Папочка! – срываются с мест Ханна и Божена, когда в дом входит отец.

Они почтительно касаются его руки, затем он позволяет им обнять себя.

Мне хочется исчезнуть, стать невидимой. Тогда никто не будет придираться, читать нотации и разбирать по косточкам мой внешний вид, используя для этого ядовитые интонации.

– Привет, – почти беззвучно произношу я и ставлю на стол тарелки.

Отец переодевается, моет руки. Я слышу, как мать, порхая вокруг него на кухне, делится свежими сплетнями, ведь это так по-христиански.

– Гося сказала, что это ее сын. Но я не верю, – шепчет она. – Жить без брака с молодым парнем…

– А разве она не с Войтеком живет? Это ведь его дом.

– Просто сдает его Наде, – усмехается мать. – Думаю, он ее сутенер.

– Может, написать жалобу в совет? – предлагает отец. – У нас растут дочери, а она устроила тут настоящий притон.

– А это мысль. Пусть ее выселят! Я подкину Госе эту идею, она женщина с хваткой. И у нее тоже семья. Не дело, что рядом с нами творится такой разврат.

Я раскладываю ложки и вилки, затем приношу кастрюлю, ставлю в центр стола и разливаю суп по тарелкам. Все рассаживаются, я тоже сажусь.

– Господи, помилуй, Отче Небесный Боже, – начинает читать молитву отец.

Мои мысли в это время уносятся далеко. Я вспоминаю парня, что видела утром у двери Надиного дома. И у меня мурашки разбегаются по телу.

– Благослови нас и дары, которые по благости твоей вкушать мы будем. Через Христа, Господа нашего. Аминь.

– Аминь, – повторяем мы и приступаем к еде.

Чуть позже, когда на вечерний Эльблонг опускаются сумерки, я подхожу к окну своей спальни и вижу, что на чердаке дома напротив горит свет. Впервые за все время, что мы тут живем.

За занавеской мелькает черная тень. Затем свет выключается, и я вижу его. Он стоит и смотрит прямо на меня. Парень в капюшоне. Я отступаю в сторону и прижимаюсь спиной к стене. Мое сердце бьется так быстро, что начинает шуметь в ушах. Не знаю, сколько времени проходит прежде, чем я отваживаюсь посмотреть на него еще раз. Но в окне уже никого.

Вряд ли я когда-то стану своим в этом городе. Вряд ли я где-либо вообще буду своим. Этот мир не для меня. Я совершенно не похож на людей вокруг. У нас разные мысли и желания. Разные взгляды. Мне приходится приспосабливаться, чтобы походить на них. Приходится притворяться. Но во мне ничего, кроме темноты. Увы.

Я очень хочу почувствовать хоть что-то, но все тщетно.

А еще меня тянет за ту грань, переступив которую уже нельзя будет считаться человеком. Но так ли это важно, если в моей жизни никого, кто бы дорожил мной?

Мой польский отвратителен. Меня здесь едва понимают. Морщатся, распознав акцент. Презрительно фыркают, услышав, что мне нужна работа. Это пробуждает ото сна мою ярость, моего внутреннего Монстра. Я невольно представляю, как раскалываю черепа этих надменных людишек и во все стороны хлещет липкая, тягучая кровь. Эти фантазии только усиливают мою жажду, поэтому приходится отвлекать себя упражнениями на пресс и изнурительными отжиманиями. Я загоняю себя практически до потери сознания, чтобы перестать ощущать этот голод, но он возвращается даже во сне, требуя-требуя-требуя того, что обещает мне неизведанное доселе наслаждение. Эти навязчивые мысли буквально доверху заполняют крошечное пространство душного чердака. И от них не сбежать.

Наконец, через неделю мне удается устроиться чистить бассейны в местном спортивном центре. Занятость – четыре часа в день. Для начала этого хватит. Потом найду что получше.

Я ухожу после обеда, а возвращаюсь поздно вечером. Не хочу находиться в доме в то время, когда Надя обслуживает клиентов. У нас с ней установились вполне сносные отношения. Она не пытается играть роль матери, а я не хочу убить ее за то, что моя жизнь превратилась в дерьмо. Мы будто школьные приятели, встретившиеся спустя двадцать лет после выпуска: что-то определенно нас связывает, но ниточка так тонка, что сразу и не нащупаешь.

Если отбросить всю грязь, которой она занимается, то ее болтовня за ужином вполне терпима. Как и стряпня. Мы с ней оба могли бы стать нормальными, если бы захотели. Разница только в том, что мне пришлось бы притворяться, а Наде нет. Ее вина лишь в том, что много лет назад она позволила моему отцу сломать ее жизнь, а теперь не знает, как сойти с порочного пути, ведь он знаком и проторен. Ей так проще. Все люди всегда поступают так, как им проще.

Кружа по району, я теряю счет времени. Этот город недружелюбен. Весь мир недружелюбен. Взгляд цепляется за собственное отражение в стекле витрины, и оно заставляет меня поежиться от неприятия.

Моя жизнь – ошибка, в ней все не на своих местах, и я понятия не имею, как это исправить. Брожу во тьме, пытаясь отыскать ответы, и никак не нахожу. Если у меня и есть какое-то предназначение, то оно надежно от меня скрыто. Все для того, чтобы я растрачивал дни на мучительные попытки его осознать.

Подходя к дому, я слышу сдавленные крики. Вхожу, и звуки становятся громче. Затем в спальню Нади распахивается дверь, и оттуда выходит неприятный тип с сальными патлами. Она сыплет ему в спину ругательствами, а он лишь ухмыляется, застегивая брюки.

– Несговорчивая сука, – бросает он, сплюнув прямо на линялый ковер в коридоре. – Что вылупился? – спрашивает этот тип, едва не задев меня плечом.

С трудом подавив желание размазать по стене его наглую рожу, я сжимаю пальцы в кулаки. Из спальни слышатся всхлипы.

– Что случилось? – Заглянув, я вижу Надю, дрожащими руками пытающуюся прикурить сигарету.

– Ничего, – отвечает она, шмыгнув носом, и указывает на оторванный кусок подола. – Этот придурок порвал мой любимый халат!

Я разворачиваюсь на пятках.

– Ян! – кричит Надя мне в спину. – Да все нормально.

– Угу, – мычу я, направляясь к выходу.

– Ты куда?

Ее голос остается в этой жалкой лачуге. Я выскальзываю в вечернюю прохладу и надвигаю капюшон на глаза. В этот момент мной движет не здравый ум и даже не злость, а что-то другое. Первобытное, глубинное. Животное. У меня в голове будто щелкает невидимый переключатель, и это предопределяет все то, что случится дальше. Оковы будто спадают, высвобождая Монстра, обитающего на дне моей пустой души. И тот не собирается церемониться в отличие от меня: он планирует ни в чем себе не отказывать.

Я следую за обидчиком Нади вдоль всего квартала. Ступаю тихо, но уверенно. У меня нет оружия, как нет и плана, по которому буду действовать. Я вижу объект, ощущаю голод, и этого вполне достаточно. Я в шаге от исполнения своих сокровенных фантазий. Практически слышу дыхание жертвы и ускоряю шаг, подкрадываясь к нему в безлюдном переулке, куда не достает свет фонарей. Меня будто подбрасывает вверх на американских горках, пульс взвинчивается до предела, а затем свет меркнет, и Монстр седлает тьму на черных развесистых крыльях. Он взмывает с ней вверх и накрывает тело несчастного плотным саваном, под которым прежде скрывался от всего мира я сам.

Одно выверенное движение, и преследуемый валится с ног. Я затаскиваю его за угол, в узкий проход между зданиями и под сумеречным небом, украшенным сиянием редких звезд, вершу свое собственное правосудие. Мои кулаки превращаются в тяжеленные молоты. Я бью его во все точки, куда дотягиваюсь. Голова, грудь, живот. Он падает, стонет. Я поднимаю его за волосы и снова наношу удар. Много ударов, бесконечное количество.

Все как в тумане, весь мир вокруг становится красным от крови, сочащейся из его рваной плоти. Ее сладковатый железистый запах пропитывает меня насквозь, стекает по коже рук и по лицу вместе с накопившейся злостью, получившей долгожданный выход. В тот момент, когда в глазах мужика появляется полное ужаса осознание того, что происходит, а затем все его последние мысли медленно уплывают из взгляда, я вдруг избавляюсь от внутренней тяжести, наконец становясь нормальным.

Жизнь обидчика обрывается, и его тело превращается в мешок – пустой и неприглядный. Я наклоняюсь, чтобы лучше разглядеть его в полутьме, и увиденное меня будоражит. Невероятное зрелище!

Но тут меня заставляет встрепенуться звук шагов. Девчонка замирает, словно олень в свете фар, такая же изящная и испуганная. Ее бездонные глаза вспыхивают ужасом и… интересом.

– Тебе нужен нож, с ним проще, – говорит она после паузы, длившейся, кажется, целую вечность.

Что?

У меня пересыхает в горле.

Первое побуждение – в мгновение сократить расстояние до случайной свидетельницы и сломать ей шею, но оно тут же разбивается в пыль. Я словно прихожу в себя. Скольжу взглядом по окровавленным рукам, перепачканной одежде, останавливаюсь на бездыханном теле, распластанном у моих ног, и приятное томление сменяется тревогой: «Что, мать вашу, мне с этим теперь делать?»

Монстр разбушевался и, мягко говоря, наследил.

Легкий шелест возвращает меня в реальность. Это звук ее шагов. Она уносится прочь по каменной мостовой. Фонари льют желтый свет на творение моих рук, а я вместо того, чтобы бежать отсюда, пока кто-нибудь еще не явился, воскрешаю в мыслях образ этой девушки, кажущийся мне таким знакомым. Где я мог ее видеть? Эти косы. Длинные косы. С лентами.

Озаренный внезапным ответом, я перешагиваю через труп и, спрятав окровавленные руки в карманы, тенью двигаюсь по улице. Стараюсь держаться ближе к зданиям, чтобы не попадать под свет фонарей. Тьма в душе сменяется светом и снова обретает краски. Тьма ликует. Острое наслаждение сменяется приятной усталостью, и я впервые ощущаю себя цельным и значимым.

Может, это мое предназначение? Убивать.

Но и эта мысль быстро сменяется мыслью о девчонке, заставшей меня за убийством. Если я не хочу сгнить в тюрьме, нужно решить этот вопрос. И поскорее.

Телефон Марка разрывался. С тех пор как он поделился информацией о том, что наладил контакт с задержанной, полицейские по обе стороны границы усилили на него давление. Они хотели немедленно допросить ее и не верили, что Мара не станет говорить с ними даже в его присутствии.

– Ты спросил у нее об убийстве священника? – наседала Касия Шиманьская.

– Я еще не говорил об убийствах, – терпеливо объяснил Новак. – Это может отпугнуть ее.

– Ну, так поднажми, – раздраженно бросила она.

– Ты не доверяешь мне как специалисту?

– Я хочу, чтобы мы поймали этого сукиного сына, – раздраженно прорычала Касия. – Ну или вы. Неважно. Он должен быть схвачен, где бы он ни был.

– Я понимаю, – ответил Марк, вздохнув.

Едва сбросил вызов, опять позвонила Нина.

– Марк Георгиевич, ну, давай, порадуй.

– Со вчерашнего дня ничего не изменилось, – с трудом подавив негодование, произнес он. – Посещение задержанной назначено на три часа дня.

– Хорошо, я жду от тебя новостей, – выпалила следователь. – Мне нужно понимать, знала ли она об убийствах, догадывалась ли, принимала ли участие. Если да, то какую роль играла.

– Да. Я…

– А также помогала ли скрыть следы преступлений.

– Да-да, но дайте мне время. Нельзя ее спугнуть, она только начала открываться мне. Мы делаем первые хрупкие шаги к сближению.

– Убийца может лишить жизни еще кого-то, – напомнила Нина. – А нам пора предъявлять Зелиньской официальное обвинение.

– Почувствовав давление, она может закрыться, – парировал он, – вам ведь нужны ее показания?

– Да, – неохотно согласилась следователь.

– Тогда наберитесь терпения, ладно?

– Ха-ха, – безэмоционально произнесла Нина.

– Она боится убийцу, – заметил Марк. – Если мы создадим ощущение безопасности, девушка начнет говорить охотнее. Она должна быть уверена, что ей ничего не угрожает.

– Половина моего штата дежурит возле больницы и на этажах.

– И это прекрасно. А сейчас дайте мне делать свою работу.

– Мне не терпится перевести ее в камеру. Дай знать сразу, как для этого появятся веские основания.

– Конечно, – выдавил он.

Ему совершенно не хотелось, чтобы Мару перевели в тюремное учреждение на время, пока ведется следствие. Сначала он должен сам во всем разобраться.

– До связи.

Лишь вчерашний разговор с главным врачом лечебницы вселял в него оптимизм. Профессор Банных, подтянутый мужчина с обширной лысиной, внимательно выслушал его доводы о работе с Зелиньской и сделал одно важное замечание:

– По крайней мере, она заговорила. Мы от нее не добивались ни слова.

– У меня нет каких-то инновационных методик, – улыбнулся Марк. – Думаю, дело в том, что девушка не восприняла меня как угрозу. Полицейские пытались допрашивать, давили на нее, угрожали. Вы ведь знаете их методы? Первую ночь они не давали девушке спать, чтобы сломить волю. А ведь Зелиньская пережила потрясение. Судя по тому, что вырисовывается, ситуация не так уж однозначна. Девушка ужасно напугана. Боится, что, заговорив, навлечет на себя гнев преступника. Мне нужно обстоятельно во всем разобраться. Нужно время и пространство для маневров.

– Что вы предлагаете?

– Создать условия для того, чтобы Зелиньская могла чувствовать себя комфортнее. На мне нет белого халата, и это сыграло нам на руку. Она доверится, если наши с ней беседы обретут формат некой «нормальности». Прогулки по зданию, обед в столовой, общение на прилегающей территории. Если Мара будет воспринимать учреждение не как клетку, а как крепость, которая ее защищает, то мы добьемся больших результатов за короткое время.

– Что на этот счет думает полиция? – сдвинул брови профессор.

– Они готовы содействовать, – уверенно ответил Марк. – Им важно, чтобы она заговорила о преступлениях. Они хотят получить не только показания, но и наводки. Убийца на свободе, и нужно понять, как его поймать.

– Мне нравится ваш энтузиазм, Марк Георгиевич. – Банных откинулся в кресле и погладил свою лысину. – Вы, случайно, не ищете работу? У меня имеется вакансия.

– Все может быть, – усмехнулся тот. – Но пока мне нужно разобраться с Зелиньской.

– Только больше не курите в палате, хорошо? – попросил профессор, когда Новак поднялся с кресла.

– Хорошо. А где можно?

– В холле перед зимним садом – там вентиляция, а еще во внутреннем дворике. Сейчас август – отличная погода.

– Я могу беседовать там с пациенткой?

– Разумеется.

– Благодарю, – протянул ему руку Марк.

Специалист всегда договорится со специалистом. С полицейскими найти общий язык сложнее, но он постарается.

Выйдя из машины возле лечебницы, психотерапевт поймал взглядом свое отражение в стекле окна. Его новая стрижка смотрелась необычно, но определенно придавала его лицу свежести. Почему-то Марк хотел нравиться этой странной девушке, это было его неосознанное, но весьма сильное желание.

Всю дорогу до дома я оборачиваюсь, чтобы проверить, не бежит ли он за мной. Мне так страшно, что не хватает дыхания. В груди горит, сердце бьется, словно сумасшедшее. Я поскальзываюсь, падаю, снова поднимаюсь и бегу, не обращая внимания на боль в ушибленной коленке.

Не могу поверить, что видела мертвое тело. Не могу поверить в то, что произнесла те слова. Наверное, это от шока. Я словно застыла, напоровшись взглядом на происходящее в подворотне. Ноги вросли в камни, которыми была выложена дорога. Избитый лежал, словно сломанная кукла – с неестественно вывернутыми ногами и безвольными руками. Он утопал в луже собственной крови. А тот парень – я его сразу узнала, он возвышался над ним, точно дикий зверь, наевшийся свежей плоти. Кровь стекала с его пальцев, впиталась в одежду, и даже его лицо было покрыто алой вуалью.

Не знаю почему, но в тот момент мне показалось, что я в безопасности. Он меня не тронет. Я тут ни при чем. Секундное помешательство.

Едва зверь поднял на меня свой взгляд, я поняла, что сильно ошибалась. Мое сердце рухнуло в пятки, дыхание перехватило. Страх ледяными когтями царапнул по спине. Вид трупа так не поразил меня, как черные глаза убийцы. В них клубилась смертоносная тьма.

Кем бы ни был этот парень, он получил удовольствие от того, что сделал. Не знаю, как я это поняла. У меня была всего пара секунд на то, чтобы рассмотреть его черты в сумеречной пелене. Обычная внешность, ничуть не отталкивающая. Атлетическая фигура, чуть неряшливые темные волосы – стрижка как у любого молодого мужчины его возраста – и правильные черты лица. Такой пройдет по улице, и не заметишь.

И все же его взгляд был особенным. Глаза смотрели так, будто он гордился содеянным, наслаждался этим ужасающим зрелищем. И легкая ухмылка в уголках его губ это лишь подтверждала.

Я застала убийцу в тот момент, когда он обнажил свою истинную суть – ту сторону души, которую люди обычно скрывают от общества. У каждого из нас она есть, но не каждый готов в этом признаться даже самому себе.

А затем, когда его глаза зло блеснули, я почувствовала новый выброс адреналина. В ушах зашумело от страха. И ноги сами понесли меня прочь.

Я подбегаю к своему дому. Не могу попасть ключом в замочную скважину. Мои руки мокрые от пота, пальцы не слушаются. Я снова бросаю взгляд в ту сторону улицы, откуда он должен появиться, но никого не вижу. Какая-то парочка прогуливается по тротуару, но их присутствие меня не спасет. В этот момент мне кажется, что зверь, словно дьявол, сожрет мою душу, стоит ему лишь приблизиться и посмотреть в мои глаза.

Наконец, ключ попадает в замочную скважину. Я проворачиваю его дважды, забегаю в дом и захлопываю дверь.

– Марыля, это ты? – доносится из кухни.

Я приваливаюсь спиной к двери и пытаюсь отдышаться.

– Да, – отвечаю сдавленно.

Мои плечи трясутся.

– Сыр купила?

Я вспоминаю, зачем ходила в фермерскую лавку. Чертов сыр! Начинаю шарить по карманам. К счастью, сверток оказывается в пакете, болтающемся на моем запястье. Ох, отлично. Хватило ума не бросить там пакет.

Господи… Да он ведь знает, где я живу.

Он мог видеть меня в окне!

По моему телу пробегает дрожь. Меня обдает волной ледяного пота. Я снова вижу перед собой его окровавленное лицо, и мои ноги слабеют.

– Марыля? – Мама выходит в коридор, вытирает руки о полотенце.

– Да, – выдавливаю я. – Да, купила. Вот.

Отдаю ей пакет.

– Все в порядке? – Она недоверчиво оглядывает меня.

Нужно ей рассказать. Нужно рассказать.

– Да.

– Ну, ладно. Скоро ужин будет готов.

– Буду у себя в комнате, – бормочу я, удаляясь.

Взбегаю по лестнице и закрываюсь в своей спальне. Осторожно подхожу к окну, встаю за занавеской. Мое дыхание становится неглубоким, пульс оглушительно стучит в ушах. Я вглядываюсь в темнеющую улицу, чувствуя, как немеют пальцы, сжатые в кулаки. На улице никого, но передо мной стоит его образ. Черные глаза сверлят меня насквозь, забираясь в мысли. Запах крови неприятно ударяет в нос. Мы так близко, мы дышим одним воздухом, и стоит ему броситься на меня, как меня тут же не станет.

Я стою так, пока с работы не возвращается отец. Мать зовет нас к столу, и мне приходится на негнущихся ногах спуститься вниз.

– Кого-то убили, – шепчет отец.

Они с матерью переговариваются на кухне.

– Как? Кого? Где?

– Недалеко от рыночных ворот, там полно полицейских, – отвечает он тихо. – Они ходят по домам, задают вопросы, не видел ли кто чего.

– Помилуй нас, Господь!

– Не причитай. Тише. Не стоит пугать детей.

Они затихают, заметив меня. Мать бросается к плите.

А далее молитва и стандартная болтовня за ужином. В меня кусок не лезет от напряжения. Я все думаю, как рассказать родителям о том, что случилось, но так и не решаюсь. Они те люди, на чью помощь и понимание можно не рассчитывать.

– Что-то не так? – интересуется отец.

Даже он заметил.

– Все нормально, – заверяю я, с трудом выдерживая его внимательный взгляд, – просто устала. Готовлюсь к экзаменам.

– Кажется, гимназия идет ей на пользу, – довольно замечает мать. – Все ученицы – девушки из приличных семей.

Думаю, она ведет дневник, где отмечает, сколько дней я уже не сквернословила и не выводила ее из себя.

– Ты уже завела там друзей? – спрашивает отец.

Меня подташнивает от этого вопроса. Половина учениц гимназии – ярые католички, которые ведут беседы лишь с Богом, а оставшиеся – забитые и затравленные жертвы родителей – ярых приверженцев веры, считающих, что у их дочерей не может быть собственного мнения насчет религии.

– Да, – отвечаю я, решив быть краткой.

Они переглядываются, но больше вопросов не задают.

Перемыв всю посуду, я поднимаюсь к себе. Закрываю шторы и только после этого включаю свет. Пытаюсь делать домашку, но у меня никак не получается сосредоточиться. Психанув, отбрасываю подальше учебник и иду в душ. Прохладная вода ненадолго, но помогает снять напряжение.

– Марыля, помни про расход воды! – ворчит мать, несколько раз раздраженно постучав в дверь. – Закругляйся!

– Да-да, – устало отзываюсь я, – уже выхожу.

Они могут хотя бы день не цепляться ко мне?

Завернувшись в халат, я выхожу. Шлепаю босиком по холодному полу, с опаской озираясь по сторонам. Мне кажется, что зверь притаился в темном углу коридора и выбирает момент, чтобы напасть на меня. Нельзя поворачиваться к нему спиной. Я включаю свет и облегченно выдыхаю. Слышно, как за стеной, в спальне сестер, мать тихо читает им Библию.

Переодевшись, я наконец медленно подкрадываюсь к окну. Отодвигаю занавеску ровно настолько, чтобы в получившейся узкой полоске рассмотреть голубые огоньки полицейских проблесковых маячков вдалеке. Они все еще работают на месте преступления.

Я сдвигаю ткань еще немного и бросаю взгляд на окна чердака дома напротив. В темном прямоугольнике ничего, кроме пустоты. Но мое сердце сжимается от ощущения, что он там. Стоит и смотрит прямо на меня. Чувствует мой страх. Ощущает его запах. Наслаждается им.

Еще какое-то время я наблюдаю за тем, как над терракотовыми крышами домов собираются тучи, и слушаю гул разбушевавшегося ветра. Затем переодеваюсь в пижаму, выключаю свет и снова подкрадываюсь к окну. Теперь он не сможет меня увидеть. Уже решительнее я отодвигаю занавеску и приникаю к прохладному стеклу. Всматриваюсь в окно напротив, пытаюсь сфокусировать зрение.

И резко отшатываюсь, заметив, силуэт посреди черноты. Теряю равновесие и валюсь на пол. Он там. Он смотрел на меня! И, уверена, видел, как шевельнулась моя занавеска.

Забравшись под одеяло, я крепко обнимаю себя руками. И, не в силах думать больше ни о чем другом, лежу так почти до утра.

Сука. Да кто ж знал, что от пятен крови так трудно избавиться?

Нет, это вполне очевидная вещь для опытных убийц, но, когда тебя неожиданно накрывает ярость, ты не думаешь о том, как бы не запачкать руки и не оставить следов.

Даже в сумерках можно разглядеть бурые пятна на моей одежде. А если меня попытаются остановить полицейские, то засохшая кровь на моих руках и лице не оставит сомнений в том, что я причастен к расправе в подворотне. Если бы не это, придумал бы, где укрыться, но шататься в таком виде по улицам опасно, поэтому я решаю вернуться в дом Нади.

Один шанс из тысячи, что девчонка не подняла шум и не указала на меня.

Но сегодня мне везет.

Кажется, она меня не узнала. А вот я ее – да. Осознание пришло уже на полпути к дому: она живет в доме напротив. Теперь я знаю, где ее искать. И тем хуже для нее.

Я вхожу в дом практически бесшумно, чтобы не попасться на глаза Наде. В ее комнате звучит музыка, и я, пользуясь шумом, быстро поднимаюсь наверх. Раздевшись в ванной, очень быстро понимаю, что одежда безнадежно испорчена – еще один урок на будущее. Эти пятна никогда не отстирать. Кровь въедается глубоко в волокна ткани и становится неопровержимой уликой. Лучше сжечь все и не рисковать. Завернув одежду в пакет, я прячу его под ванной. Теперь нужно отмыться от запаха.

Пока горячие струи хлещут по моей спине, я, словно хищник, прислушиваюсь к звукам в доме. Полицейские могут нагрянуть в любой момент. Я натираю кожу мылом, а в голове все крутятся слова этой девчонки. «Тебе нужен нож». Может, она и права. Если бы я планировал убийство, тщательно продумал бы детали.

Закрыв глаза, я вижу ее взгляд. Испуганные васильково-синие глаза. Сияющие, наполненные влагой, словно она вот-вот расплачется. Я вижу ее тонкие плечи и длинные светлые косы, которые мне хочется освободить от лент, чтобы они расправились и ожили. Чтобы вплести в них свои пальцы, грубо смять их, вдохнуть их запах. Наверное, они пахнут чистотой, ведь она похожа на ангела, спустившегося с небес.

Мне нужно добраться до нее. Покончить с этим.

Выйдя из душа, я продолжаю напряженно ловить каждый звук снизу. Но, кажется, все спокойно. Тихая возня говорит о том, что Надя притащила в дом еще одного клиента. Такое же отребье, что и тот урод, которого я убил. Другие сюда не ходят.

Я спускаюсь, чтобы перехватить пару бутербродов. Аппетит у меня разыгрался будь здоров. Если бы не тревога за то, что копы могут выйти на мой след, то я сейчас буквально порхал бы. Наливаю себе кофе, выкуриваю сигарету. Постепенно напряжение отпускает. Никто сюда не заявится. А проблему с девчонкой я решу.

Наполнив чашку еще раз, я поднимаюсь на чердак и встаю у окна. Очень трудно не думать о ней, когда она вот так близко. Войди в соседний дом и убей ее прямо там – на ее постели. И больше никаких забот. Но, черт его раздери, при мысли о ней я думаю не о том, как буду убивать ее, а о том, как буду исследовать ее тело – своими руками, губами и языком. Зубы тоже пущу в дело, и от этой мысли на мое лицо пробирается зловещая улыбка.

Она такая живая. Теплая. Наверное, было бы так сладко смять ее шею пальцами до характерного хруста и наблюдать, как жизнь покидает ее здоровое молодое тело. Подобные мысли всегда пугали меня, но сегодня все изменилось. Я познал свою суть, понял природу своих желаний. Решил, что больше не буду сопротивляться. Ведь следовать голосу внутреннего Монстра так приятно и легко.

Я вижу, как трепыхается занавеска. Девчонка где-то там, прячется за ней. Я терпеливо жду, пока свет в ее спальне не погаснет. Буравлю взглядом окно в ожидании момента, когда она появится. Это точно произойдет, потому что маленький ангелок не удержит своего любопытства. Я вспоминаю ее мучительно сладкий, беззвучный вздох, когда она поняла, что нужно удирать от меня. Но на этом игра не заканчивается, это только начало. Я буду ждать столько, сколько нужно, чтобы нанести свой удар, а когда это случится…

Меня отвлекает движение в окне ее спальни. Она погасила свет и подошла вплотную к стеклу. «Глупышка, твою светлую пижаму хорошо видно на фоне черного прямоугольника окна». Я смотрю на нее. Возможно, она меня не видит, но точно знает, что я здесь и что наблюдаю за ней.

Мгновение, и девчонка резко отшатывается назад.

Зря она меня не сдала. Подписала себе приговор.

Этой ночью я засыпаю с улыбкой на лице и кучей новых планов.

Все складывается весьма удачно. Сегодня третий день после убийства ублюдка. Мне удалось вывезти пакет с одеждой за город и сжечь. Больше никаких улик нет, осталось разобраться с девчонкой. Я слежу за ее домом в свободное время, и мне уже многое известно. Например, то, что ее отец уходит рано утром и возвращается лишь вечером. Ее мать – настоящая домашняя квочка: отводит младших детей в сад и отправляется на рынок за свежими овощами. Вернувшись, она не покидает дом до того момента, пока не приходит пора забирать детей из детского сада. С ними более-менее понятно. А вот с девчонкой все намного интереснее.

Она уходит утром с сумкой и возвращается часам к четырем. Учится или работает? Мне это только предстоит узнать. Я уделяю больше времени дому, чтобы понять, в какое время лучше нанести визит. Мне подойдет тот час, в который дома точно никого не будет.

Пришло время познакомиться поближе, мой ангелок.

Я нахожу в чулане Надиного дома старую боксерскую грушу и подвешиваю ее под потолком на чердаке. Выбивая из нее пыль, я представляю на ее месте каждого из этих ублюдков, что ходят к моей матери. Любой из них достоин смерти, уж поверьте. И мелкий чиновник, который спускает на грязный перепих деньги, полученные в качестве взятки на службе, и жирный судья, которому нравится, чтобы его шлепали, и моряк, зашедший в местный порт на грузовом судне, решивший весело провести время с продажной бабой и не гнушающийся тем, чтобы уйти, не заплатив.

Надя ничего мне не рассказывает, но я все вижу и слышу. Иногда мне стыдно жить в мире, где мужчины творят с женщинами такое, но сложившуюся систему не исправишь. Хотя кое-что все же я могу сделать. Например, наказать парочку подонков, чтобы никто больше не пострадал от их рук. И нет, я не благородный рыцарь, но мне нравится мысль, что я могу избавить этот мир от некоторого количества мразей.

Вбивая кулак в туго набитый мешок, я представляю кого-то из них. Удар, и он стонет, моля о пощаде. Еще один – ногой в лицо. И тот падает оглушенный. Дышит с присвистом и все же пытается подняться. Моя рука стискивает его горло, и он хрипит. Я сдавливаю сильнее, и в его слезящихся глазах гаснет жизнь. Так тебе, сука.

Я колочу грушу, пока не выбиваюсь из сил. Затем принимаю душ и к семи тридцати я уже на своем наблюдательном посту – у окна.

А вот и ты. Покидаешь дом, настороженно озираясь. Чувствуешь опасность. Все правильно, я совсем рядом, ангелок. Ты удаляешься по улице торопливо и все время проверяешь, нет ли слежки. Мне нравится, что ты думаешь обо мне, глазастая. Мне приятно. Теперь я всегда рядом с тобой.

Следом из дома выходят твоя мать с девочками. Очевидно, это твои сестры. На них одинаковые ситцевые платья. Теперь понятно, чем квочка занимается целыми днями дома. Не только готовит и убирает, еще и обшивает всю семью. Мне жаль, ангелок, что тебе приходится носить эти стремные тряпки. Но скоро все закончится. Я освобожу тебя. Обещаю.

Я выжидаю пару минут после того, как они скрываются за поворотом в конце улицы, а затем выхожу из дома. Обойдя стоящие в ряд строения, захожу с черного хода. Так безопаснее. Меньше шансов, что меня заметят копающимся в замке их задней двери.

Накинув капюшон, я двигаюсь тенью вдоль домов. Наконец, нахожу нужный. Козырек над дверью, да еще в тени раскидистого дерева – это просто подарок, они скроют меня от лишних глаз. Остается лишь справиться с замком. И – о чудо. Он поддается, стоит лишь вставить в него и слегка покрутить проволоку. Похоже, мне здесь действительно рады.

Я вытираю подошвы о коврик прежде, чем войти. Это не вежливость, мне просто не хочется быть обнаруженным.

Так-так. Какое ухоженное, чистое жилище.

Даже слишком.

Похоже, у мамули обсессия, касающаяся чистоты. Эй, микробы тоже хотят размножаться! Могла бы дать им хоть крошечный шанс. Столь идеальные кухни можно увидеть разве что в выставочных мебельных магазинах, ведь на них никто не готовит. Должен признать, мама-квочка начинает меня пугать.

Обойдя гостиную, я тихо поднимаюсь наверх. Хозяйская спальня выглядит уныло. Кровать, шкаф и две тумбы. В изголовье кровати деревянный крест: видимо, им хочется, чтобы Иисус наблюдал за ними даже во время сношений. Занятно. Я беру с тумбочки Библию. Переплет Писания уже затертый, уголки страниц погнуты. Внутри полно карандашных пометок. Так вот, значит, кто твои родители. Ярые христиане. Католики.

Интересно, ты тоже веришь в Иисуса, мой ангел?

Веришь, что он явится, чтобы спасти тебя от меня? Это вряд ли.

Ни он, ни Бог Отец, ни Святой Дух – никто не спасет тебя от меня, моя дорогая. И только твоя смерть нас разлучит.

Я отправляюсь дальше. У меня не так много времени. Следующая комната – детская. Никаких излишеств. Порядок. Игрушки разложены по коробкам, постели заправлены, на ковре ни пылинки. И, конечно же, распятие на стене. Ну, что за прелестная семья, ей-богу.

Я чувствую, как по спине бегут мурашки, когда замираю у последней двери. Оставил твою комнату на десерт. Уже не терпится узнать о тебе больше. Толкаю дверь и погружаюсь в твой запах. Ощущаю себя каким-то психом, но мне нравится знакомиться с тобой таким вот образом. Твоя спальня расскажет о тебе гораздо больше, чем ты сама. У нее просто нет выхода.

Я осматриваю убогий интерьер. М-да, родители тебя не балуют. Стол, лампа, стул, кровать, шкаф. Ничего нового. Даже распятие висит на том же месте, что и в других комнатах. Нет только Библии. Подхожу к столу, перекладываю твои тетради. «Марыля Зелиньская», – выведено на титульном листе. Ох, Дева Мария – ну, твои родители и чудики.

Я несколько раз повторяю про себя твое имя. Пробую его на языке. Там, где я вырос, нет таких имен. Оно звучит странно. Но мне нравится. Моя Марыля. Идеально.

Я заглядываю в твой шкаф и провожу рукой по однотипным хлопковым платьям бежевых и серых тонов. Ткань тихо шелестит под пальцами, словно говорит со мной, выдавая твои секреты. За что твои родители так ненавидят тебя, девочка? Облачать такое красивое стройное тело в это убожество – это же просто преступление. Мне даже жаль тебя, честно.

Наклонившись, я погружаю лицо в ткани, которые еще недавно касались твоей кожи, и медленно тяну носом запах. Молоко, мед, нотки ванили. Что это? Твое мыло? Шампунь? Гель для душа? Такой сладкий и нежный аромат, похожий на тот, что исходит по утрам из булочной на углу. Такой теплый и приветливый, что хочется в нем остаться.

С трудом заставив себя оторваться от твоих платьев, я выдвигаю ящики с бельем. Здесь полно хлопковых трусиков. Невольно в голову лезут мысли о том, как ты надеваешь их после душа и валяешься в постели с книгой и чашкой чая. Такие мысли вредны, ведь я собираюсь убить тебя. Мне нельзя привыкать к тебе и нельзя фантазировать.

Но мое тело считает иначе: я ощущаю возбуждение, перебирая твое белье и представляя, как оно касается твоего тела.

Не выдержав, я подношу трусики к носу и вдыхаю их запах. Они пахнут морозной свежестью стирального порошка, и это несправедливо, ведь мне нестерпимо хочется ощутить на них твой сладкий женский аромат.

Я опускаюсь на корточки и проверяю коробки с обувью, стоящие под штангой с одеждой. В одной из них меня ожидает сюрприз. Да ты не так проста, Марыля. Ты вовсе не ангел. Ты плохая девочка!

Я вынимаю по очереди различные предметы из коробки. Кружевные трусики – с них даже не срезана этикетка. Тушь для ресниц, заколка, зарядное для телефона, колечко с крошечным камнем, серебряный браслет, переводная татуировка, брелок с эмблемой рок-группы, красный сатиновый лифчик, духи, большие круглые серьги, помада. Все совершенно новое, с ярлыками из магазина или в упаковке. Что это, дорогая? Твоя шкатулка сокровищ?

Я открываю помаду и выдвигаю ее на всю длину. Она ярко-алого цвета. У меня не получается сдержать улыбку. Я чувствую себя так, будто выиграл в лотерею. Убираю помаду, достаю кружевные трусики и прижимаю их к щеке. Ткань гладкая, а кружево приятно щекочет кожу. У этой девочки есть вкус. Мне определенно хотелось бы видеть эти трусики на ней, когда я отниму у нее жизнь. Ты должна умереть в красивом белье, мой ангел.

Убрав коробку на место, я возвращаюсь к столу. Проверяю ящики. Ничего интересного, кроме письменных принадлежностей и длинных белых лент, что ты вплетаешь в свои прекрасные волосы, мне не удается найти. Даже обидно. Теперь я знаю, что ты полна сюрпризов, Марыля. Ну же, порадуй меня чем-нибудь еще.

И ты словно слышишь меня потому, что тут же под подушкой на твоей постели обнаруживается книжка. Я провожу рукой по страницам, которые ты гладила своими изящными тонкими пальчиками, и ухмыляюсь. Представляю, как ты в темноте запускаешь эти пальчики в свои хлопковые трусики и доводишь себя до исступления. Как закусываешь губы, чтобы не застонать. Моя плохая девочка.

Я ложусь на твою постель и зарываюсь лицом в подушку. Молоко, мед, ваниль. У меня встает на этот запах. Клянусь, такое со мной впервые. Я представляю, как вдавливаю тебя своим весом в этот скрипучий матрас, как тискаю твои бедра, сжимаю их до боли своими пальцами и как кончаю, зарывшись носом в твои мягкие, светлые волосы.

Моя рука сама тянется к члену. Это невыносимо. Несколько мучительно-приятных движений рукой, и я получаю острую разрядку. Кончаю, уткнувшись лбом в твою подушку, окруженный твоим запахом, пропитавшийся им насквозь. Теперь мы словно стали ближе, и мне будет сложнее убить тебя. Но я должен это сделать, милая. У меня просто нет другого выхода. Иначе твой сладкий ротик однажды заговорит и отправит меня в тюрьму. А мне там не выжить, Марыля. Я и так повернутый, а там окончательно сойду с ума.

Я покидаю твой дом с твоими кружевными трусиками в кармане и улыбкой на лице. Кажется, что-то в моей жизни меняется.

Я в предвкушении.

– Мара, – поприветствовал девушку Марк, когда дверь палаты открыли.

От стены отделилась тень, поднялась, преобразовавшись в силуэт, и замерла.

– Доктор, – едва слышно произнесла она.

Психотерапевт почувствовал, что ему стало труднее дышать под ее взглядом. Его желудок взволнованно сжался.

– Вам понадобится кофта, мы идем прогуляться.

– Серьезно? – Мара недоверчиво мазнула взглядом по охраннику.

Тот кивнул.

– Все согласовано с руководством, – подтвердил Новак. – Нам можно свободно передвигаться по территории учреждения.

Но она стояла не шелохнувшись, словно боялась сделать шаг.

– Не волнуйтесь, вы в полной безопасности, – добавил он и протянул ей руку.

Это жест не был характерным для него. Марк всегда старался держать дистанцию с пациентами. Он и сам удивился своему жесту. Сделал глубокий вдох и сглотнул. А когда Мара стянула со стула вязаный кардиган, Новак неуклюже опустил ладонь. Он ведь не думал, что она серьезно подойдет сейчас и возьмет его за руку?

– Я буду вас сопровождать, – негромко проговорил охранник, пока девушка одевалась.

– Хорошо, но постарайтесь держать дистанцию, ладно? Нам нужно пространство.

Тот недоверчиво приподнял бровь, но спорить не стал. А Марк не собирался ему объяснять особенности своей работы в присутствии пациентки. Той и так было некомфортно в этой ситуации, да еще и с таким количеством внимания к ее персоне со всех сторон. Мужчина внезапно ощутил в себе странный порыв – желание защитить ее от этих невзгод.

– Я думала, вы больше не придете, – мягко сказала девушка, когда они пошли по больничному коридору.

– Почему? – спросил он.

Со всех сторон в этом закрытом крыле здания были палаты с зарешеченными окнами и усиленными замками. Тут содержались буйные и опасные пациенты. Зелиньская внимательно оглядывала каждую дверь, думая, очевидно, о том, почему и за что каждого из них содержат в таких условиях.

– Боялась, что разговор с главврачом… сложится неприятно. Нехорошо, – она с трудом подбирала русские слова, но это было даже мило.

Как и ее едва заметные ямочки на щеках. И веснушки цвета корицы на бледной коже.

Мара прятала пальцы в рукава кардигана и шаркала по полу тапками, которые были ей не по размеру. Это тоже казалось ему милым. Девушка в принципе обладала таким удивительным типом внешности, на обладательниц которого мужчины смотрят с восхищением, умилением и вожделением одновременно.

– Я убедил его, что вам нужна свобода передвижения. Хотя бы в моей компании, – гордо сообщил Марк.

– Спасибо. – Ее пухлые губы с прелестной галочкой сверху сложились в смущенную улыбку.

– Не за что.

– А вы постриглись, – заметила она, коротко глянув на него.

– Да… – Марк инстинктивно коснулся рукой прически и ощутил, как жар приливает к щекам. – Да.

Он мысленно приказал себе сохранять самообладание. Но рядом с этой девушкой личное удивительным образом затмевало профессиональное. Новак млел под ее взглядом, превращался в тупого юнца. Ему даже пришлось нацепить серьезное выражение лица и прочистить горло, чтобы никто вокруг не заметил, каким идиотом он себя сейчас ощущал.

– Что это? – спросила Мара, когда они, свернув, оказались в главном корпусе.

Вокруг было слишком много людей, и девушка боязливо поежилась.

– Это общий холл, где отдыхают и занимаются творчеством пациенты. – Он прокашлялся. – Те, которым позволено перемещаться по этажу в отведенное для этого время. А там, – Марк указал за стеклянную перегородку, – столовая. Хотите зайти?

– Нет, – замотала головой Мара.

– Хорошо. Может, в следующий раз.

– Ангел! – завопила какая-то женщина в больничном костюме и с растрепанными рыжими волосами, указав на нее. – Она – ангел!

Пациенты оживились, стали поворачиваться, чтобы посмотреть на них.

– Идемте. – Марк осторожно коснулся спины девушки, подталкивая к двери в конце коридора.

– Ангел! – продолжала восклицать пациентка, протягивая к Маре руки.

Словно действительно узрела небесное существо с крыльями.

– Откроете? – попросил Марк охранника, стоявшего у двери, ведущей к переходу между корпусами и зимнему саду, расположенному в нем. – У меня разрешение от Банных.

– Да, я в курсе, – ответил он, недобро косясь на Зелиньскую.

– Спасибо.

Новак галантно пропустил Мару вперед и одарил охранника негодующим взглядом. Кем бы ни была эта девушка, не стоило на нее так презрительно глазеть.

– Нам туда, – указал Марк в сторону помещения с панорамными окнами, походящего на теплицу.

Охранник из закрытого отделения продолжал следовать за ними по пятам, и это не настраивало на доверительный разговор.

– Вы можете остаться тут, – сказал Новак, когда они остановились у стеклянной двери. – Отсюда нас будет видно.

– Хм, – собирался возразить тот, насупившись.

– В зимний сад мы не пойдем, не переживайте. Посидим на скамье. Вот на этой. Ее отсюда отлично видно.

– Хм, – повторил охранник, сомневаясь.

– Мои беседы с пациенткой должны проходить в режиме строгой конфиденциальности, – решительно проговорил Марк.

Девушка в этот момент смотрела на него как на героя. И он даже расправил плечи.

Они прошли в предбанник оранжереи, и Новак закрыл за ними стеклянную дверь. Теперь охранник мог видеть их, но не слышать. И Мара, похоже, была от этого просто в восторге.

– Спасибо, – сказала она тихо. – Мне пока сложно… с людьми.

– Понимаю, – кивнул Марк. – Хотите сигарету? Меня заверили, что здесь мы можем курить.

– Давайте. – Мара села на краешек скамьи.

Взяла сигарету, прикурила и ближе придвинулась к спинке. Марк подтащил столик с пепельницей и сел с ней рядом. Она курила, закинув ногу на ногу, а он смотрел перед собой – туда, где за стеклом солнце потихоньку клонилось к горизонту. Мужчина боялся посмотреть на нее. Ему казалось, эта девушка обладает какой-то колдовской красотой. Нырнешь в ее глаза и пропадешь насовсем. Гораздо безопаснее было смотреть на небо, на растения или, к примеру, на собственные потеющие руки.

Но через минуту Марк не выдержал: невольно покосился на нее – точнее, на ее руку, в которой она держала сигарету. Ладонь и запястье были пигментированы и выглядели словно шрамы после пожара. Кожа в этих местах чем-то напоминала снимки поверхности Марса или Луны.

Мара перехватила его взгляд, но не спрятала руку. Она видела, что он разглядывает ее увечья, и позволяла ему это делать.

– Вы не спросите, откуда у меня это? – тихо произнесла Мара спустя полминуты.

– Мы договорились, что вы можете не говорить о чем-то, о чем вам неприятно говорить.

– Какая разница – сейчас или потом. Вы все равно захотите узнать все.

– Но я не желаю делать вам больно.

– Бросьте. Все психологи и психотерапевты и даже психиатры получают удовольствие, доводя пациентов до слез. Ну, вы ведь знаете. – Она усмехнулась. – Очистительная терапия или как это называется?

– Опыт доверия, – пожал плечами Марк. – Мне не нравится доводить кого-то до слез, но когда пациент плачет, это действительно хороший знак. Он говорит о том, что защитные механизмы психики ослабли и человек разрешает себе прожить подавленные эмоции.

– Я вижу, что вам интересно. – Мара подняла руку, протянула ему, чтобы он мог ближе рассмотреть уродливую кожу на запястье и кисти. – Вы хотите знать, откуда это у меня.

– Да, – признался он.

– Когда мне было четырнадцать, мать вошла в мою комнату в тот момент, когда я мастурбировала, – с улыбкой сообщила девушка. – Они с отцом вытащили меня из комнаты за волосы, приволокли на кухню, поставили на колени и облили мои руки кипятком. Это было наказание во искупление моего греха.

Мне кажется, я медленно схожу с ума. Либо это мое воображение играет со мной, либо меня действительно преследует убийца. Я чувствую его присутствие буквально везде: на улице, в гимназии, даже дома. Практически не сплю, прислушиваясь к звукам. Проверяю, заперты ли двери, закрываюсь на замок в своей спальне.

Мне страшно подходить к окну. И страшно выходить утром из дома. И возвращаться тоже. Даже в толпе людей я больше не могу ощущать себя в безопасности. Мне все время кажется, что он где-то рядом: дышит мне в затылок в трамвае, наблюдает за мной из-за дерева, пока я сижу на занятиях за столом возле окна. Его темный злой взгляд мерещится мне из каждой подворотни, из каждого темного уголка улиц Эльблонга.

Мне кажется, я возненавидела этот город еще сильнее, чем в тот момент, когда мы переехали. Он такой обманчиво спокойный, и от него веет морем. Улочки, каменные мостовые, уютные кафешки – все только декорация к фильму ужасов, где зло таится за каждым углом. Где оно пропитало каждый сантиметр пространства и дало столько семян, что их теперь ничем не выжечь.

Даже в гимназии, в окружении одних девушек, мне неспокойно. Я боюсь заходить в туалет. А войдя, закрываюсь и прислушиваюсь к шагам. У меня настоящая паранойя. Еще недавно мне совсем не хотелось жить, а теперь не хочется умирать – по крайней мере, вот так, от его жестоких рук, захлебываясь в крови. Это очень страшно.

В моем воображении встают картины того дня. Я вижу пустую глазницу мертвеца. А в той, где сохранился глаз, – остекленевшее выражение ужаса. Человек превратился в ничто. И это сделал он – тот парень в капюшоне. Настоящий дьявол, каким меня пугали в детстве. Притягательный и опасный. Безжалостный. А я посмела с ним заговорить… Сама виновата!

Мы пересеклись нечаянно – словно две линии: светлая линии жизни и черная линия смерти. Одна из них оборвется, другая продолжит виться. Погаснет свет. И эти две линии вряд ли когда-то могут связаться в одну и стать крепче. Тьма всегда побеждает свет.

Я сбегаю с занятий после геометрии, как раз перед тем, как начинается чтение Священного писания. У меня больше нет сил притворяться – ни нормальной, ни благочестивой, ни верующей. Просто нет сил. Плевать, что матери тут же доложат. Мне нужно на воздух, иначе я сойду с ума.

Сбежав по ступенькам, я бросаюсь в сторону парка и тут же жалею о своем решении: вокруг столько деревьев – он может прятаться за любым из них. Я меняю ритм движения – то ускоряюсь, то замедляюсь. Постоянно оглядываюсь назад, но никого не вижу. И, несмотря на это, меня не покидает ощущение, что дьявол за моей спиной.

Я чувствую, как его пристальный ледяной взгляд скользит по моей фигуре. Он только и ждет, что я оступлюсь или замешкаюсь, чтобы напасть и схватить меня.

Сворачиваю к площади. Бросаю взгляд из-за плеча и замечаю тень в конце улицы. Мое сердце начинает биться вдвое быстрее, а в горле саднит. Он словно препарирует мою душу – даже на таком расстоянии. Заставляет меня плясать на раскаленных углях, извиваясь от страха. В бесплодной попытке оторваться я перехожу на бег. Но через два квартала снова вижу черную тень позади себя.

Он делает это специально. Клянусь. Доводит меня до крайней стадии безумия. Заставляет нестись по улицам, не разбирая дороги.

Наконец, я забегаю в большой гипермаркет – вот где легче всего спрятаться. В просторном магазине мои горящие щеки обдает прохладой. Я мечусь меж рядов, пытаясь скрыться и перевести дыхание. Проскальзываю в мясной отдел, плотно забитый ледяным паром, и вздрагиваю, когда навстречу выходит какой-то мужик в черном пальто.

– А-ах. – В попытке тормозить подошвами на скользком полу, чуть не падаю на пол. У меня разъезжаются ноги, и я валюсь на колени.

– Осторожнее, куколка, – смеется он.

Протягивает руку, чтобы помочь мне подняться. Но я чертыхаюсь, пытаясь сделать это самостоятельно. Вскакиваю и несусь в другую сторону. Оказавшись в отделе фруктов, опираюсь спиной на прилавок и пытаюсь унять сердцебиение. Мой взгляд с ужасом рыщет меж стеллажей, я оглядываю каждого покупателя. Где он? Где же?

– Что-то случилось? – подходит ко мне девушка-консультант. – Могу я чем-то помочь?

– Где здесь выход? – выпаливаю я, расстегивая воротничок рубашки, пропитавшийся холодным потом.

– Там, – указывает она, оглядывая меня с интересом. – И еще можно выйти там – по эскалатору и через второй этаж. Прямо к площади.

– Спасибо, – произношу я, задыхаясь.

И бросаюсь в указанном направлении. Наверное, она решила, что я воровка. Зачем тогда помогла?

Ступив на эскалатор, я оглядываю торговые ряды. Чем выше он меня поднимает, тем более пестрой становится картинка внизу. Каждый посетитель гипермаркета теперь напоминает темную кляксу. Или, может, у меня уже едет крыша. Я дергаю прилипшую к телу рубашку, чтобы дать воздуху свободно ходить под тканью. Мой взгляд устало мечется между отделов с сырами, молочными продуктами и бакалеей. А когда я поднимаю его… мое сердце дергается и замирает. Дьявол стоит в основании эскалатора – в самой верхней его точке и садистски ухмыляется.

Время замедляется, мы смотрим друг на друга, а живая лестница продолжает везти меня прямо к нему.

Ровно до момента, пока мое сердце снова не начинает бешено колотиться. Тогда я, крепче обхватив руками сумку, пускаюсь бежать вниз. Пульс звенит в ушах, по спине стекает ледяная река. Я прыгаю по ступеням обратно, а эскалатор, словно специально ускорившись, сводит все мои старания на нет.

– Девушка, вы в своем уме? – спрашивает какая-то женщина, видя, что я несусь на нее. – Там же можно спуститься по лест… Ай! – вскрикивает она, когда мой локоть ударяет ее в плечо, и чуть не валится с ног.

– Извините, – бормочу я, сбегая вниз по движущимся вверх ступеням.

Мне хочется обернуться, чтобы убедиться, что ему меня не догнать. Но этого нельзя делать: велик риск потерять равновесие или лишиться спасительных секунд форы, от которых зависит жизнь. Я мчу, не разбирая дороги и прилагая почти нечеловеческие усилия, чтобы он меня не нагнал. А когда спрыгиваю с эскалатора, отбегаю на десяток метров и оборачиваюсь, вижу, что никто за мной не бежит.

Более того, сверху никого нет. Но я же… я видела его. Как же так?

Я приглаживаю выбившиеся из прически пряди и, прислонившись к стене, снова всматриваюсь в лица посетителей магазина. Мои глаза наполняются слезами. Он специально изводит меня. Показывает, что я в его власти. Мне все равно никуда не деться. «Господи, помоги!» – обращаюсь я к единственному, кто может услышать.

Но тот глух к моим молитвам, ведь, оказавшись на улице, я тут же вижу Его. Дьявол стоит в тридцати метрах от меня. Просто стоит и смотрит. Мимо ходят десятки людей – туда-сюда, туда-сюда. И только мы стоим друг напротив друга и не отрываем взглядов. Тик-так, тик-так. Секунды превращаются в вечность, а я забываю, как нужно дышать. Меня словно парализует.

Бам, бам, бам! Мое сердце толкается в ребра, словно пытаясь выбраться наружу.

Я сжимаю зубы и делаю глубокий вдох.

Он мучительно медленно, словно боясь меня вспугнуть, поднимает руку и опускает капюшон. Это расстояние совсем не кажется мне безопасным, но теперь я могу его рассмотреть. Он высокий и крепкий. Чернильно-черные волосы слегка взъерошены. Нос прямой, резко очерчены скулы. На его лице непроницаемая маска – никаких эмоций. И только темно-серые, почти черные, металлические глаза смотрят, как из глубин ада, и словно заживо сдирают с меня кожу.

Эти глаза могут принадлежать только демону. В них так много ненависти, жестокости и так много… зла, что моя грудная клетка сжимается, как в панической атаке. Его взгляд такой бесстрастный и холодный, что у меня мороз бежит по коже.

Он позволяет рассмотреть себя, чтобы я знала, кто лишит меня жизни. Его безумный темный взгляд – паутина, которую он плетет, чтобы заманить меня и поглотить без остатка. Я моргаю, но его образ не рассеивается потому, что он так же реален, как эта площадь, и этот город, и все то, что произошло в темной подворотне. Это мой конец. Моя смерть.

Наконец, я словно отхожу ото сна и, сделав выдох, бросаюсь бежать прочь. Расталкиваю прохожих, неуклюже спотыкаюсь и едва удерживаю равновесие. Петляя среди торговых павильонов, несусь все дальше и дальше от площади. Не позволяю себе оглядываться назад, просто бегу. В груди горит, в боку колет, волосы растрепались. Мне кажется, я просто не соображаю, что происходит, мной движет инстинктивное желание выжить.

– Марыля? – спрашивает мать, когда я, забежав домой, громко хлопаю дверью.

– Да, – отзываюсь я, закрыв замок и приникнув к окну.

– Пойди сюда, нужно помочь мне с картофелем.

– Только переоденусь, – отвечаю я, бросившись к лестнице.

Так не может больше продолжаться. Нужно сказать родителям. Пусть обратятся в полицию, кто-то должен остановить этого парня.

Оказавшись у себя в комнате, я подхожу к зеркалу. Из отражения на меня смотрит кто-то чужой, бледный, с темными кругами под глазами. И как бы ни был напуган этот кто-то, он никогда не скажет родителям о том, что происходит. Нельзя положиться на того, кто однажды уже тебя подвел.

Я вздрагиваю от скрипа за спиной. Кожу обжигает ледяной ветерок. Я резко оборачиваюсь. Дверца платяного шкафа слегка приоткрыта. Мои мысли лихорадочно скачут. Если он там, добежать до двери не получится. Я делаю рваный вдох и стискиваю кулаки. Сердце оглушительно грохочет, в горле пересыхает. Я неотрывно слежу за образовавшейся между дверцами темной щелью.

Черт возьми. Во мне поднимается злость. Чему быть, того не миновать. Сколько можно бегать от смерти? Пусть тогда это случится поскорее!

Я бросаюсь вперед и резко распахиваю дверцу шкафа. Ничего, кроме одежды. Вместе с облегчением с глаз срываются слезы.

Я тихо вздыхаю, опускаюсь на пол и сотрясаюсь в бессильных судорогах.

Должен признаться, ты засела в моем мозгу, словно песня на повторе. Чем бы я ни занимался, мысли все равно возвращаются к тебе. Вчера я хорошенько напугал тебя, поэтому сегодня решаю дать тебе передышку. Нужно усыпить твою бдительность перед нападением, поэтому проживай свой последний день как обычно. У меня получается быть незаметным, когда я этого очень хочу. Иногда мне кажется, надо мной висит большое черное покрывало, которое скрывает меня от людей. Оно прячет мою черную душу и черный разум, но под ним я все же бесконечно одинок.

Тяготит ли меня одиночество? Возможно. Я не лишен эмоций, ведь даже злость – доказательство того, что убийца способен чувствовать. К тому же, представляя, как расправлюсь с кем-то, я ощущаю смесь восторга, трепета и желания. Это, конечно, совсем не эмпатия, ведь мне не жаль тех, кого я собираюсь убить. Но кто сказал, что убийца не способен испытывать человеческие чувства?

Например, ты. Я ужасно привязался к тебе, поэтому так долго оттягиваю момент расправы. Мне не хочется лишаться моей любимой игрушки. Чем дольше я за тобой наблюдаю, тем сильнее меняются мои чувства. Желание убить сменяется желанием обладать – в любом смысле. Страшно становится представить, что твои большие голубые глаза погаснут, а сердечко перестанет биться. Жаль, если такое роскошное тело превратится в ветхий мешок с костями, гниющий в земле. Как-то даже несправедливо, что ли.

Сегодня у тебя другая прическа. Косы превратились в один тугой низкий хвост, из которого тянется коса, достающая до лопаток. Мне хочется вырвать чертову ленту – держать твои волосы на привязи просто преступление! Готов биться об заклад, все это воля твоей строгой матушки. Как и эта гимназия, где церковные служители делают вид, будто они учителя. Чему они научат тебя, Марыля? Быть послушной и удобной? Любить Бога?

Я сжимаю в кармане кружевные трусики. Девочка моя, если Бог существует, он точно хотел бы, чтобы эти кружева упруго обтягивали твои прелести. Эти люди, которые преподают тебе здесь хрен знает что, вряд ли сами когда-то были по-настоящему счастливы. Только и могут, что указывать другим.

Я наблюдаю за тобой из-за дерева.

Девушки в классе внимательно слушают учителя, но ты нет. Ты сидишь, погруженная в свои мысли, и задумчиво прикусываешь губу. Им всем будто палки вставили в спины, а ты скрючилась, подперев ладонью подбородок. И не боишься, что тебе сделают замечание. Поэтому ты особенная.

В тебе вообще все неидеально, но то, как ты несешь миру свою неидеальность, делает тебя потрясающей. Могу утверждать это почти как эксперт – вряд ли кто-то другой наблюдал за тобой так внимательно и долго. Я изучил тебя так подробно, что меня практически ломает на части от неистового желания к тебе прикоснуться!

Марыля…

У тебя слегка оттопырены уши, но странным образом это не отталкивает и совсем тебя не портит. Твой рот показался бы слишком большим на другом лице, но на твоем он смотрится как надо. Когда ты задумываешься или ощущаешь неловкость, твои губы искривляются, напоминая перевернутую U, а когда напугана, они складываются в ровную, круглую О, и это, надо признаться, дико меня возбуждает. Как и твои прозрачно-голубые глаза – они обманчиво непорочны, но я-то вижу, что ты просто вынуждена прикидываться такой, хотя тебе привычнее быть шумной, резкой и дерзкой. Это заметно по тому, как ты глядишь из-под бровей, когда устаешь слушать собеседника.

Ты живешь не своей жизнью, Марыля. К чему вообще тогда жизнь?

Я иду за тобой от гимназии. Ты оборачиваешься, но не замечаешь меня, ведь я сегодня очень осторожен. Твой путь петляет от квартала к кварталу, словно ты просто пытаешься убить время. И тебя можно понять: кто захочет возвращаться в такой дом, где рады только увещеваниям о Боге? Твоим родителям не до тебя, поэтому ты не показываешь им свои трофеи. Мне тоже одиноко, ангелок. Я очень сильно отличаюсь от других людей.

Ты заходишь в большой магазин, медленно двигаешься среди стеллажей и полок. Я двигаюсь за тобой бесшумно. Я всегда в нескольких метрах позади. Пока ты рассматриваешь упаковки со станками для бритья, я представляю, как лезвие скользит по твоей коже, срезая светлые волоски. Меня это заводит. Ты проводишь пальцем по корешкам книг, а я любуюсь твоими круглыми и слегка вытянутыми ногтями – им бы очень пошел черный лак.

А твоя кожа… нежная и матовая, словно алебастровая. На ней любая татуировка смотрелась бы красиво. Рисунок на твоей коже манил бы целовать его и ласкать языком. Как и веснушки, которыми покрыты твое лицо и шея. Их хочется пересчитать губами, коснуться каждой пальцем, проверить, не сотрутся ли они, оставив разводы, как от пролившегося чая.

Кажется, я становлюсь одержим тобой, моя девочка. И при взгляде на тебя трудно не понять истоков этого безумия. Твоя красота вне канонов, она словно какая-то неземная, не имеющая ничего общего с человеческой физиологией. Безупречная, божественная красота. Воплощение того, как должна выглядеть нимфа – душа самой природы, прекрасная божья дева, невеста. Ты идеальна в своей неидеальности и настолько непохожа на всех, кого я видел прежде, что мне остается лишь восхищенно пялиться, ощущая удовлетворение, подобного которому я еще не испытывал никогда в жизни.

Короткий взгляд по сторонам, и большое красное яблоко с прилавка исчезает в твоей сумке. В моей мертвой душе танцуют мертвые бабочки от увиденного. Как же ты несовершенна, милая! Как же ты красива в своих греховных деяниях!

Ты садишься на скамейку в парке и надкусываешь яблоко. Сок бежит по твоему запястью и губам. Я вижу раны на твоих тонких руках, и мне хочется узнать причину их появления. Это забавно, ведь я планирую тебя убить, но при мысли, что тебя кто-то обидел, мне хочется разорвать его на части, выдавить ему глаза и развесить его мерзкие кишки на окрестных деревьях.

Вот что ты со мной делаешь, моя милая. Ты сводишь меня с ума.

Отшлепать бы тебя.

Как бы я хотел, чтобы в тот день ты не видела мою темную сторону. Тогда, возможно, у нас мог быть шанс. И твое тело слабело бы в моих руках после оргазма, а не от того, что из него уходит жизнь. Сегодня я не смогу уснуть, пока не сделаю того, что должен. Каждую гребаную минуту я жалею о том, что мне приходится прощаться с тобой. Но если тянуть дальше, то будет еще сложнее.

Ты встаешь со скамьи и отправляешься дальше. Я подхожу, сажусь на нее и опускаю ладонь на то место, где ты сидела. Гладкие доски еще хранят твое тепло. Я представляю, что прикасаюсь к тебе, и у меня встает.

Нужно с этим кончать.

Я слушаю, о чем твои родители говорят за ужином. Они действительно конченые придурки. Лучше сдохнуть, чем гнить в этом доме в их компании. Иисус бы одобрил, уж поверь мне. Он как чертов Элвис Пресли наблюдает за ними с небес и охреневает от того, как слепо эти фанатики готовы ему поклоняться и с какой легкостью готовы положить свои жизни и жизни своих детей на служение его культу.

В какой-то момент мне кажется, что ты расскажешь им обо мне, но ты молчишь. «Покайся в грехах и моли о прощении», – требует твоя мать. И это всего лишь за прогулянный урок, на котором гимназистки читают вслух Библию. Либо она пытается выслужиться перед твоим отцом, либо кукуха у нее отъехала вообще конкретно.

Я слышу, как ты, молясь, произносишь: «Мое раскаяние да будет волей твоей». И меня передергивает. Кажется, они довольны, но я-то слышал раздражение в твоем голосе. Ты бунтуешь, ангелок. Тебе ненавистны их устои и правила. Ох, девочка, я так боюсь в тебя влюбиться…

Ты поднимаешься к себе в спальню, и мне приходится спрятаться в шкафу. Щелкает замок. Вот умничка – ты закрыла комнату, и теперь нам никто не помешает. Обещаю, что сделаю все тихо и быстро.

Ты становишься перед зеркалом, медленно расплетаешь свои косы, а я наблюдаю за тобой в тонкую полоску меж дверями шкафа. Слышу твое учащенное дыхание. Ты все еще негодуешь после разговора с родителями. Молодец, что не рассказала им обо мне. Я бы тоже не доверил таким придуркам нашу тайну.

Выключив свет, ты подходишь к окну. Отгибаешь край занавески, чтобы осторожно глянуть на мой дом. Ты уверена, что я там, но я гораздо ближе.

Твоя рука дрожит, и мне приятно, что моя близость тебя так волнует. Пытаясь разглядеть мои очертания в окне напротив, ты так увлекаешься, что не слышишь, как я выбираюсь из шкафа и бесшумно направляюсь к тебе. Пришлось смазать петли, милая, чтобы сюрприз по-настоящему удался.

Мое сердце стучит быстро и громко. Черт, а ведь я тоже немало взволнован. Впервые видеть тебя с распущенными волосами… ох… Оказалось, от этого зрелища может кружиться голова. Убить тебя теперь будет еще сложнее. Но так даже интереснее. Не терпится зарыться лицом в твои мягкие волосы и вдохнуть их запах. Что я и делаю, тихо подкравшись сзади. Моя правая рука грубо накрывает твой рот, а левой я хватаю тебя за талию и крепко прижимаю к себе, чтобы ты могла почувствовать, как сильно я тебя хочу. Во всех смыслах.

Марк пытался переварить услышанное. Девушка затушила сигарету и плотнее укуталась в кардиган. Ее взгляд был устремлен в пол, она едва заметно раскачивалась из стороны в сторону, пытаясь удержать внутри рвущиеся на волю эмоции.

– Что вы почувствовали тогда? – наконец спросил он.

– Вину, – тихо произнесла Мара. – Разумеется, я почувствовала вину. Еще стыд. Ведь моя похоть властвовала над моим разумом.

– Для подростка естественно исследовать свое тело, учиться находить способы получения удовольствия, связанные с ним.

– Вы используете логику здоровых людей. – Она подняла на него взгляд и устало улыбнулась. – А у моих родителей восприятие реальности несколько… извращено. Плотские желания и утехи для них грех. Кроме разве что случаев, когда они возлежат на супружеском ложе для продолжения рода. Хотя я к ним в спальню не заглядывала. Может, они сношались, как кролики, ежедневно, пока никто не видит.

– Но Иисус-то видит, – усмехнулся Марк.

Девушка беззвучно рассмеялась, явно оценив его шутку.

– Для таких случаев имеется исповедь, – сказала она. – Поведал о грехах, покаялся, тебе их отпустили, и греши дальше.

– Я слышу в ваших словах обиду.

– Так и есть. Ребенок ждет от родителей защиты, а то, что делали они… – Мара уставилась на свои руки и вздохнула.

– Они вас били? – спросил Марк.

– Они делали это во имя Бога. – Ее пальцы дрожали. Она сделала глубокий вдох и шумно выдохнула. – И временами я действительно верила, будто этого хочет Бог. Мне казалось, это он меня наказывает.

В глазах девушки блеснули горошинки слез.

– Мы можем сменить тему, если вам…

– Нет, все в порядке. – Мара мотнула головой и быстро смахнула слезы. – Мне больше не с кем поделиться.

– Хорошо.

– Не знаю, почему я молчала раньше. Наверное, была в шоке. Все эти события… – Она сглотнула и зажмурилась. Вздохнула и открыла полные слез глаза. – Все эти люди, полицейские, они орали на меня: «Сколько человек вы помогли убить?!» и все такое. Я понимала, что им без разницы, каким будет мой ответ. Они все равно не услышат. Но вы… вы другой.

Марк почувствовал спазм в груди. Он видел перед собой просто запутавшуюся молодую девушку с нелегкой судьбой, которой нужен кто-то, кому можно довериться, на кого опереться в такой сложный момент. И только профессиональные стандарты и правила удерживали его от того, чтобы не взять ее сейчас за руку в знак поддержки.

– Я здесь не для того, чтобы судить, а для того, чтобы выслушать вас. Можете смело делиться всем, чем захотите.

– Спасибо вам, доктор.

– Зовите меня Марк, – хрипло попросил он.

– Хорошо. – Девушка облизнула пересохшие губы и вытерла слезы. – Я почти не сплю ночами, Марк. Но… – Она подняла взгляд к потолку, словно находила там успокоение. – Но после нашего разговора мне стало легче.

– Я рад.

– Поэтому я чувствую, что должна избавиться от этой тяжести.

– Можете рассказывать мне абсолютно обо всем.

– И я совсем не ангел. – Мара улыбнулась.

Вымученно, горько. Но от этой улыбки ее лицо стало еще прекраснее.

– Как и все мы, – заверил Марк. – Позвольте?

Он все-таки не удержался и осторожно коснулся ее запястья. Мара вздрогнула, но не отшатнулась. Она позволила ему приподнять ее руку, чтобы лучше рассмотреть следы от ожогов.

– Наверное, очень долго заживало? – тихо проговорил он.

– Я месяц не ходила в школу. Не могла самостоятельно одеться и раздеться, сходить в туалет. На правой руке надулся здоровенный желтый пузырь, и было очень больно. Пришлось поехать к врачу, и там я солгала, что нечаянно уронила на себя кастрюлю с плиты. Мне выписали лекарства и мази, и мать даже похвалила меня за то, что я повела себя «благоразумно», не выдав их.

– Где-то на вашем теле еще есть шрамы?

Мара замерла, уставившись на большую кадку с фикусом за стеклом, затем неохотно кивнула.

– Знаете, – сказала она после паузы, которую они провели в полной тишине, – а ведь у меня было вполне нормальное детство. Лет до двенадцати. Родители, конечно, были со мной строги, но эта строгость не выходила за рамки. Все началось, когда в местный костел прибыл новый ксендз, настоятель прихода.

– Расскажите.

– Он лично решил обойти все дома в округе и провести беседы с прихожанами. Я хорошо помню тот день, когда святой отец явился в наш дом. Мои родители приняли его в гостиной, и он два часа отчитывал их за то, что они порой пропускают воскресные службы. Взывал к их совести, убеждал, что это просто необходимо для ярых католиков. – Мара убрала волосы за уши и шмыгнула носом. – И если до этого они были вполне адекватными, то после его слов будто что-то переклинило. Родители ударились в веру, словно это стало единственно по-настоящему важным в их жизни.

– Как думаете, почему так произошло? – спросил Марк.

Она задумалась. Сжала губы, дернула плечами.

– Наверное, слепая вера – единственное, что могло в тот момент спасти их брак. Дела на ферме шли плохо: неурожай за неурожаем. Религия и тут умудрялась объяснить все гневом Божьим. А моя мать… – Мара задумчиво покачала головой и затем усмехнулась. – Мне кажется, она влюбилась в святого отца. – Девушка подняла взгляд на Марка. – Она так смотрела на него, словно он был каким-то божеством. Понимаете, Марк? Это просто нужно было видеть. Моя мать слышала в его словах гораздо больше, чем он говорил, и готова была фанатично следовать любым его указаниям, чтобы угодить! Мои родители… они словно нашли в религии смысл жизни, который давно искали.

– Возможно, так и было. А вы?

– А я… – Мара грустно улыбнулась и пожала плечами. – У меня была налаженная жизнь. Школа, друзья, кружок фотографии по вторникам. Я каталась на велике по округе, гуляла с ребятами, вела соцсети. Обычная жизнь подростка. И мысль родителей о том, что в моей жизни должно быть больше Бога, никак не вписывалась в тот уклад, к которому я была привычна. Сначала они стали таскать меня на службы по воскресеньям. Стаскивали с кровати, если я не могла проснуться. Постепенно они становились… грубыми, не терпел…

– Нетерпимыми?

– Да. – Она кивнула. – Заставили выучить молитвы. Сначала было даже весело, но в пятнадцать они заставили меня петь их в церковном хоре вместе с другими детьми. Мне некогда стало заниматься в фотокружке. После школы я ходила на репетиции хора, а в выходные посещала воскресную школу, где детям рассказывали о Боге. И с каждым днем становилось все хуже. Маму… ее будто подменили.

– В чем это проявлялось?

– Мне кажется, она не могла вынести, что я превращаюсь в девушку. У меня появлялись… – Мара обрисовала руками грудь и талию.

– Формы, – подсказал Марк.

– Да, формы. И ее как будто это бесило. Она постоянно срывалась на меня. Телевизор – это плохо, пагубное влияние на детские умы. Телефон, соцсети, друзья – плохо. Разврат. По ее словам, каждый мальчишка хотел залезть мне под юбку. Даже книги попали под запрет. Она выбросила «Гарри Поттера», ведь там есть магия и колдовство, а это против Бога. Мне хотелось быть как все, и я, конечно, бунтовала. Дерзила ей и отцу. Он, кажется, тоже возненавидел меня, потому что я всегда находила что ответить. На все было свое мнение.

– Например?

Девушка улыбнулась, погрузившись в воспоминания.

– На уроках биологии нам говорили о теории Дарвина и эволюции. Я рассказала им за ужином, и они буквально взбесились. – Она закинула ногу на ногу и взяла из пачки, лежащей на столике, еще сигарету. – А однажды под Рождество я собралась на школьную дискотеку. – Мара прикурила, затянулась и медленно выдохнула дым. – Надела блестящий топ, накрасила ресницы. В шестнадцать лет, знаете, уже хочется быть красивой. Ощущаешь себя взрослой, и все такое.

– Они не оценили ваш наряд?

– Сказали, что я почти голая, – усмехнулась она. – Я говорю: «Так Адам и Ева вообще голышом ходили», и что тут началось! «Размалеванная как блудница», «богохульство»! Серьги чуть вместе с ушами не оторвали, вымыли мне лицо с мылом и никуда не отпустили. – Мара сделала еще одну затяжку. – А я все равно сбежала. Через окно. И когда вернулась, они меня избили. Сильно. Били в лицо, по спине. Мать таскала за волосы. Но мне тогда было плевать, я только сильнее хотела делать им все назло.

– И делали?

– Ну да. В следующий раз меня избили за проколотую губу. – Она наклонилась, чтобы Марк мог рассмотреть крошечный след в нижней губе. – Но я все равно бросала им вызов. Убегала к друзьям, пропускала занятия. Они запирали меня в комнате, заставляли всю ночь молиться на коленях, привязывали к батарее. Но знаете, что им нравилось больше всего?

– Что?

– Стыдить меня перед святым отцом. Они приводили меня к нему и рассказывали о моих «грехах». Он читал мне долгие, нудные лекции в отдельном помещении храма, и я почему-то не отваживалась ему дерзить.

– Почему?

– Наверное, из-за его образа. Он был таким… большим. В длинной сутане, с крестом на груди. И все время настаивал, что он мне друг. Хотя его глаза были совсем не такими добрыми, как у вас, Марк. Он… смотрел на меня как на жирный, аппетитный кусок мяса за обедом. Я все время чувствовала, что что-то не то. Его речи не вязались с этим взглядом. Ему нравилось касаться меня, класть руки мне на плечи, говорить «мы», «мы с тобой». Но я не боялась его, понимаете? Я не чувствовала, что он готовит меня к чему-то. – Сигарета в ее пальцах задрожала. – Я думаю, отец Бенедикт видел меня насквозь.

– Что вы имеете в виду?

– Мои слабые места. Одиночество, непонимание со стороны родителей. Он видел, что я была… – Она задумалась, подбирая слово.

– Уязвимой?

– Да. Верно. Идеальная мишень. – Мара подняла на него полный боли взгляд и облизнула сухие губы. – Он делал вид, будто стал моим другом. Хвалил, говорил, что один меня понимает, интересовался мной и моими хобби. Но все это была иллюзия. Все ради того, чтобы я доверилась. – Она затушила сигарету и внимательно посмотрела Марку в глаза. – Чтобы в один из дней после занятий в воскресной школе попросить меня задержаться, а когда мы останемся вдвоем, засунуть в меня свои мерзкие толстые пальцы со словами: «Это будет наш маленький секретик, Марыля».

Поверив, что смогу дать ему отпор, я совершила главную ошибку в своей жизни. Расслабилась и потеряла бдительность. Устав бояться преследователя, я сделала вид, что его присутствие – лишь кошмарный сон, и сама в это поверила. Он подарил мне этот обманчиво спокойный день только для того, чтобы, притупив мое чувство самосохранения, нанести решающий удар.

Я понимаю это слишком поздно – когда грубая ткань перчатки внезапно опускается на мой рот и крепко его сжимает. Он сзади. Подкрался, словно призрак. Проник в дом, вошел в мою спальню, и теперь его ничто не остановит.

Мой вскрик гаснет в его ладони, оседает тихим мычанием в тишине спальни. Его большие, сильные руки впиваются в меня, словно стальные клещи, вжимая меня в его твердое, будто из стали тело, не давая сделать нормальный вдох.

– Тише, девочка, – шепчет он, когда я дергаю плечами. – Не сопротивляйся, будет только хуже.

Я чувствую лопатками, как вздымается его грудная клетка на вдохе и как она опускается на выдохе. Но что страшнее, я ощущаю его возбуждение. Каменный стояк упирается прямо мне в копчик, и каждая моя попытка вывернуться заводит его лишь сильнее.

– Ну же, – говорит он с сильным акцентом. Его пальцы больно ввинчиваются в мои щеки, едва не сворачивая мне челюсть. – Если ты не прекратишь, мне придется поступить плохо. Очень плохо. Убить не только тебя, но и всю твою семью. В том числе твоих славных маленьких сестричек – Ханну и Божену.

Меня трясет, на глаза выступают слезы.

– Если не хочешь, чтобы они пострадали, ты должна вести себя тихо, – хрипло шепчет он. Его дыхание обжигает мое ухо и шею. – Поняла?

Я пытаюсь кивнуть.

– Не будешь орать?

Мотаю головой.

– Вот и славно.

В следующее мгновение все происходит так быстро, что я не успеваю среагировать. Убийца разворачивает меня и точно тряпичную куклу грубо впечатывает в стену возле окна. От удара затылком перед моими глазами рассыпаются звезды. Но, когда они рассеиваются, мне удается его разглядеть.

Проклятье, какой же он высокий! Выше меня на голову. И его плечи такие широкие, что кажется, будто надо мной навис темный великан из страшной сказки.

– Один звук, – предупреждает убийца, наклонившись к моему лицу, – и я сверну тебе шею.

Правой рукой он крепко держит меня за горло, и мое лицо сейчас, должно быть, такое же красное, как кровь, ведь я задыхаюсь. Но его, похоже, это совсем не беспокоит. Он продолжает рассматривать меня из-под капюшона, приподнимая все выше и выше. И вот мне уже приходится балансировать на кончиках пальцев ног, чтобы не умереть от удушья.

– Хочешь сделать вдох? – спрашивает он.

У меня глаза лезут из орбит. Я говорю «да», но выходит лишь сдавленный хрип. Тогда этот дьявол слегка ослабляет хватку, и у меня получается сделать лихорадочный вдох. Мои пятки снова опускаются на пол. Очень хочется кашлять, но я не могу.

– Следующий вдох придется заслужить. – Его губы изгибаются в легкой полуулыбке.

Свет от проезжающего автомобиля падает на окно, и мне на миг удается взглянуть в его лицо. У него мужественные, но мягкие, несовместимые с безумным черным взглядом черты: подбородок с милой ямочкой, аккуратные полные губы, густые брови. Ух ты. На его высокий лоб вдруг падает темная прядь, и красивые длинные ресницы начинают трепетать в диком, злом танце.

Он щурится от света, и у меня душа уходит в пятки, ведь я вижу, как его душа, погруженная во мрак, вьется надо мной огромной птицей с массивными крыльями. Наверное, это от нехватки кислорода, ведь его пальцы стальной хваткой сдавливают мою шею все сильнее и сильнее.

Боже…

– Аа-а-ах! – я шумно вдыхаю, едва он разжимает пальцы.

Он наблюдает за мной с интересом. Ему определенно нравится то, что он видит.

– Ты ведь знаешь, почему я должен это сделать? – спрашивает убийца.

Он так нежно убирает прилипшую к моей щеке прядь, что это напоминает заботу. Если бы не ладонь на моей шее, я почти поверила бы в то, что этот дьявол мной увлечен. Но это не так. Он жаждет моей смерти и так силен, что у меня не получится вырваться. Так что пусть это произойдет побыстрее.

– Убей, – срывается с моих губ.

– Что? – Он наклоняется так близко, что его дыхание опаляет мое лицо. – Мне понадобится пара десятков секунд, милая. Но я хочу растянуть удовольствие. Неужели ты не хочешь пожить пару лишних минут?

– Убей уже, – хриплю я, закрывая веки.

Обхватываю его ладонь, лежащую на моем горле, двумя руками и сдавливаю сильнее. Я действительно как-то уж слишком задержалась в этом аду. Меня здесь ничего не держит. Ну же!

Ощутив сопротивление, мне приходится открыть глаза. Убийца молчит. Его взгляд изучает мое лицо, ловит каждую эмоцию.

– Сделай это, – прошу я.

Но его пальцы слабнут. Они держат мою шею, но больше не давят. Мне даже удается немного выровнять дыхание. Я глотаю слезы, по моему телу волной разбегаются мурашки. Будь он проклят, раз не может сделать то, ради чего пришел!

– Ты хочешь, чтобы я отнял твою жизнь, Марыля? – тихо спрашивает убийца.

От него не пахнет смертью и не веет холодом. Я чувствую древесный аромат и терпкий запах мужчины, а его ладонь такая горячая, что это ощущается даже сквозь ткань перчатки. Как такое возможно?

– Я ненавижу это имя, – произношу я на выдохе.

Мой собственный голос кажется мне хриплым и чужим.

– Как мне тогда тебя называть?

– Мара, – отвечаю я.

Он подается вперед и сокращает расстояние между нами до минимума. Его присутствие должно пугать и отталкивать, но оно производит на меня совершенно противоположный эффект. Я почему-то ощущаю жар, распространяющийся по телу и заставляющий меня все сильнее выгибаться ему навстречу. Мое тело как-то неправильно реагирует на него, оно жаждет, чтобы убийца прикоснулся к нему.

–Мара, – повторяет он мне в губы.

Я смотрю на него с вызовом, но мои ноги ощутимо слабеют. Я вижу, как напрягаются вены на шее убийцы, как резко очерчиваются его скулы, и меня бьет крупная дрожь. Господи, как же это неправильно. Момент перед смертью не должен быть таким интимным и… глубоким. Нужно это прекратить. Но я бессильна перед ним, я практически ничтожна перед тем, что творится с моим телом в его присутствии!

– Мара, – смакует он мое имя на языке.

Мое сердце бьется так громко, что слышно на всю комнату. Это мое? Или его сердце? Или оба? Убийственный блеск в его дьявольских глазах сменяется похотливым ожиданием, и в моей груди начинает закручиваться огромная черная дыра. Страх, ужас, вожделение – все смешивается в один дикий коктейль, грозящийся взорвать все вокруг.

– Я разрешаю тебе дышать, Мара.

Удивление оседает вздохом на моих губах, когда левая рука убийцы, проведя дорожку от моих ключиц, останавливается на соске и больно сжимает его. Почему это так… горячо?

В густой напряженной тишине я слышу, как учащается его дыхание. У меня ноет между бедер, и низ живота медленно наполняется жаром. Мой самый страшный кошмар передо мной, а я вопреки здравому смыслу даже не пытаюсь сопротивляться. Его жестокие прикосновения провоцируют ту часть меня, о существовании которой я даже никогда не подозревала. Ту часть меня, которая жаждет этих грубых, беспощадных ласк.

– Вот так, – слышится где-то на границах сознания, – молодец.

И вдруг он сминает мои губы яростным поцелуем. С таким остервенением хищник рвет свою жертву: кусает губы, ударяет зубами, раздирает на части. Такой поцелуй причиняют, а не дарят. В нем боль граничит с удовольствием, а каждое движение отдает привкусом крови. И я, так отчаянно желавшая выбраться из своего тела и перестать чувствовать хоть что-то, вдруг отвечаю ему со всем пылом, на который только способна, и впервые в жизни ощущаю, как сердце рвется из груди. И мне хочется отдаться этому чувству целиком.

– Сделай это, – прошу я, когда убийца внезапно отстраняется.

И отчаянно тяну к нему руки.

Без его ладони на шее мне становится нестерпимо холодно.

Сама не знаю, о чем именно я молю – о смерти или о разрядке, ведь после этого поцелуя между моих ног так влажно, что белье прилипает к телу. Черт бы его побрал! Но он выглядит таким спокойным и собранным, что, если бы не его неустойчивый пульс, я бы подумала, что он ничего не почувствовал.

– Еще не время, – издевательски произносит он, проведя большим пальцем по моим губам.

Я громко вдыхаю и разочарованно выдыхаю. Неважно, что он имеет в виду. Сегодня я не получу ничего.

Он коротко касается своим лбом моего, мягко стискивает пальцами мою шею, наши взгляды переплетаются, и… стоит мне на миг подумать, что все это лишь жуткий сон, как он покидает мою комнату, будто его тут и не было.

Я выбегаю следом за ним в коридор, нащупываю выключатель – щелк! Осторожные шаги стихают уже где-то на первом этаже. Я раздумываю, не закричать ли, но тут же инстинктивно прижимаю ладонь ко рту. Медленно ступаю босыми ногами на лестницу и спускаюсь на пару ступеней. В кухне горит свет, мать моет посуду. Я вытираю потные ладони о пижаму и тихо возвращаюсь обратно в спальню.

Вот черт…

Мое сердце грохочет так, что слышно на весь район.

Вынужден признать, сегодня я облажался по-крупному. Задача была предельно проста: проникнуть в дом и прикончить тебя. Быстро и решительно. Вместо этого я поддался твоему очарованию. Поступил проще и примитивнее, чем требовала от меня моя природа. Неужели твоя девичья нежность и красота растопили оболочку такого чудовища, как я? До сих пор не могу поверить!

Прежде меня мало интересовали девушки, я больше фантазировал об убийствах. Глядя на них, мне не хотелось целовать, трогать, ласкать их кожу и трогать их волосы. Я не бредил чьим-то запахом и не был одержим чьим-то образом. Мне хотелось разбирать людей на части – буквально и до костей. Но с тобой все по-другому. Я переживаю, что с тобой что-то случится, что кто-то тебя обидит. Уж не превращаюсь ли я в обычного человека?

Приходится устроить себе выволочку за вчерашний прокол. Отжимаюсь чуть ли не до потери сознания, затем остервенело колочу по груше, из-за чего Надя приходит в ярость – ей не дали выспаться. Отправляюсь драить бассейны, стираю в кровь руки, убиваю на это все утро, чтобы успеть закончить к обеду и уделить время той, что так легко вчера обвела меня вокруг пальца.

Тебе, Мара.

Я жажду тебя больше, чем отнять чью-то жизнь. Тебя не напугала та темная часть меня, которую приходится скрывать от всего мира. Ты отвечала на мой жестокий поцелуй с истинной страстью, и в этом у меня нет никаких сомнений. Единственное, чего мне сейчас хочется больше, чем убить, – это прикоснуться к тебе снова. Почувствовать твой пульс, бьющийся под моими пальцами. Поймать губами твое дыхание, сделать тебя своей. Не думать о тебе практически невозможно, ты как сильнодействующее вещество, которое подчиняет своей воле. Попробовав раз – хочешь все больше и больше.

Тебя нельзя не хотеть. И когда я представляю секс с тобой, мое воображение рисует не удовлетворение низменных потребностей, а шаг в вечность. Словно ты – мой потерянный рай. И от этих мыслей страшно до ужаса, но они не гасят желание обладать тобой, а, скорее, наоборот – интригуют и манят. Соблазняют на то, чтобы вкусить этот грех.

Хотя нет. Я против того, чтобы употреблять слово «грех» применительно к тебе, Мара. Ты – божественное создание. Которое было создано специально для меня. Я больше не чувствую себя абсолютной черной пустотой, мое сердце впервые бьется так сильно для кого-то.

– Ты не даешь Госе покоя, – говорит Надя с усмешкой за обедом.

Надо же, она практически вжилась в роль мамочки: стала такой заботливой, ласковой, и вполне возможно, что она это всерьез. Но стоит ей узнать, что я совершил то убийство, о котором без умолку болтает вся округа, и она первая сдаст меня копам.

– Что еще за Гося? – спрашиваю я, зачерпнув рагу.

– Местная сплетница, – объясняет Надя, поморщившись. – Она старшая по улице, и ей до всех есть дело. Войтеку даже пришлось составить письменный договор на аренду дома, а то она не унималась: натравила на меня городской совет и налоговую, якобы я тут проживаю незаконно. А теперь она взялась за тебя. Сказала всем соседям, что ты – бандит или опасный тип, который собирается устроить тут притон.

Она смеется, но я вижу, что Наде совсем не до смеха.

– Хочешь, чтобы я с ней разобрался? – спрашиваю я.

– В каком смысле? – Ее лицо вытягивается.

– Ну… – Мне приходится прочистить горло. – В смысле, чтобы я поговорил с ней, все объяснил.

– Ни в коем случае! – Надя раздраженно всплескивает руками. – Пошла эта старая сплетница знаешь куда? Еще объяснять ей что-то!

– У тебя точно не будет проблем?

– Нет, забудь, – отмахивается она.

– А с Войтеком?

– Что ты. Мы с ним… старые приятели, – заверяет Надя.

Я киваю, сделав вид, что поверил. Этот скользкий тип заходит каждые несколько дней, чтобы забрать часть ее выручки. Он же, как мне думается, подгоняет ей клиентов. Это больше похоже на сутенерство.

– Все будет нормально, – говорит она. И, покусав нижнюю губу, добавляет: – Маленькие городки похожи на болото. Любое событие может всколыхнуть привычные устои. Эта Гося никакая не важная птица, просто пытается самоутвердиться. Имей в виду, что она за тобой приглядывает.

– Мне снимать шляпу при встрече с ней? – усмехаюсь я.

– Нет, – отвечает Надя, улыбнувшись. – Но иногда ты можешь снимать свой капюшон, чтобы люди не шарахались. В этом районе мало кто так одевается.

– Я пугаю местных своим видом?

– Немного, – говорит она, обводя меня взглядом, в котором ощущается тепло. – Ты красивый мальчик, Ян. Тебе вовсе не нужно прятать лицо.

Я замираю, пытаясь понять, что сейчас чувствую. Мне определенно не по себе, но это мало похоже на злость.

– Что? – взволнованно интересуется Надя.

– Ничего, – отвечаю я. – Просто никто еще не называл меня так. Мальчик.

– Прости, не подумала, – искренне и открыто смеется она. – Ты ведь уже мужчина. Но для меня всегда останешься моим мальчиком.

Я вижу, как в уголках ее глаз собираются слезы, и мне снова становится неуютно. Возможно, если бы не обстоятельства, Надя могла бы стать вполне сносной матерью. В этот момент я люто ненавижу своего отца. Потому что именно мужчина в ответе за свою женщину. Всегда только он.

После занятий я поджидаю тебя в своем укрытии. Раскидистое дерево надежно скрывает меня от посторонних глаз. Ты тоже меня не видишь. Выходишь из здания и легкой походкой направляешься по уже знакомому мне маршруту. Я только сильнее убеждаюсь в том, что ты выбираешь его, чтобы прийти домой не слишком рано. Возможно, тебе хочется убить время, чтобы не проводить его с семьей.

Твоя тонкая фигурка движется по узким улочкам Эльблонга, а я иду следом. Мои пальцы перебирают в кармане ткань твоих кружевных трусиков. Теперь это не просто трофей, это часть твоего мира, к которому мне хочется быть причастным. Теперь я мечтаю унести с собой то, что сниму с твоего роскошного тела. Пропитанное твоим запахом, помнящее изгибы твоего тела. Живое, настоящее. И даже эти дерзкие мечты заводят меня сильнее, чем все остальные женщины мира – они мне вообще не интересны. Мысли о них только осквернили бы ту хрупкую связь, что установилась между нами.

Я сам не знаю, что будет дальше, просто иду за тобой, потому что не могу по-другому. Ты ведешь меня на невидимом поводке, и мои внутренние демоны покорно поджимают уши в ожидании твоей команды. Глядя на тебя, я испытываю радость, что моя рука вчера дрогнула. Какой удачный прокол, ведь ты не заслуживала такой смерти. Я должен был понять это сразу. Ты заслуживаешь моей любви – мучительной, медленной и сладкой. Я уничтожу весь мир, если ты попросишь. И убью любого ради того, чтобы еще раз коснуться твоих спелых губ и горячего языка.

Мара. Моя Мара.

Ты входишь в магазин, коротко обернувшись в дверях. Уверен, ты знаешь, что я где-то рядом. Ты манишь меня, зовешь пойти за собой. Я почти убеждаюсь в этом, когда ты останавливаешься у витрины с ножами в отделе посуды. Рассматриваешь их со знанием дела, водишь по ним кончиками пальцев, подносишь к свету, чтобы поймать взглядом лучи, отражающиеся на поверхности острого лезвия.

Ты демонстрируешь их мне? Или собралась защититься от меня?

Ох, Мара. Я капитулирую перед твоим изощренным коварством.

Если это намек, то я в восторге. Слышу, как ты улыбаешься. Чувствую это. Твои движения меня возбуждают. Невинное касание пальцем твердой стали, и мой член, затвердев, болезненно ноет. Прекрати! Мы ведь в магазине, тут полно людей!

Я жду, когда ты это сделаешь, и вот это происходит: моя очаровательная клептоманка прячет нож в боковой карман сумки. Отличный выбор, Мара. Он небольшой, а значит, компактный и легкий. При этом все еще смертоносный и точно защитит тебя от негодяя в темном переулке. Если это намек, что я тоже должен обзавестись ножом, то он принят. Подберу себе что-то посерьезнее, я ведь большой мальчик.

Но если вдруг ты думаешь, что сможешь защититься им от меня, то глубоко ошибаешься. Со мной такой штукой не справиться. Да и надо ли? Вчера я дал нам с тобой шанс. Не верю, что ты так легко сможешь от него отказаться.

Мы кружим по району, и ты, кажется, прекрасно знаешь, что это прогулка для двоих. Периодически бросаешь взгляды через плечо – именно в ту сторону, где я прячусь. Может, сыграем наоборот? Ты прячешься, я нахожу тебя. И ты, словно прочитав мои мысли, тонешь в толпе на площади. Но я упрямо снова и снова нахожу тебя – точно зверь по запаху. Ловлю глазами твой тонкий профиль, мягкие черты и светлые волосы. Ступаю по твоим следам и наслаждаюсь нашей игрой.

Мне кажется, нам нужно больше времени наедине друг с другом. А пока я позабочусь о небольшом подарке для тебя.

Пока вся семья собирается за ужином в столовой, я вхожу в твой дом через заднюю дверь и тенью проскальзываю наверх. Мне удается бесшумно прокрасться в твою спальню и оставить кое-что на твоем столе. Это послание, оно скажет без слов – о моих мыслях, моих желаниях. И о том, что я думаю о тебе.

Родители обсуждают рутину. Мать бесится, что Ханна ковыряет вилкой мясные шарики, превращая суп в месиво из мяса и вермишели. Она с удовольствием дала бы ей подзатыльник, но отец не всегда потворствует ее садистским желаниям. Девочки еще слишком малы, чтобы лупить их. Но мать уже отточила до совершенства технику ударов, не оставляющих синяков, и ей не терпится применить ее на младшеньких. Тем более поводов хватает: дети дошкольного возраста порой бывают невыносимы, разбрасывая и ломая все вокруг.

Но ничего – она оторвется на мне, дай только повод. Не станет даже дожидаться первого дозволяющего удара от отца. Даже просто толчок в спину или затрещина доставили бы ей сейчас большее удовольствие, чем молчаливое созерцание шалостей Ханны или бесплодные попытки уговорить ее прекратить.

– Иисус не для этого дает нам пищу, дорогая, – произносит мать, держась из последних сил.

– Да, но мне так вкуснее, мама! – заявляет Ханна.

– И мне, – соглашается с ней Божена.

Родителям приходится терпеливо наблюдать за тем, как суп в тарелках девочек превращается в кашу. Они с удовольствием обсудили бы сейчас убийство, по которому полицейские так и не задержали ни одного подозреваемого, но вынуждены болтать о том, зачем Бог создал мясные шарики.

– Они сделаны из мяса? – пищит Божена.

– Да, из коровы, – отвечает отец.

– Из настоящей? Зачем вы убили корову? – Ее глаза превращаются в блюдца.

– Разве Иисус разрешает убивать животных? – спрашивает Ханна, едва не задыхаясь от шока.

– Чтобы дать людям возможность выжить, – спокойно отвечает мать.

– Но ведь можно есть овощи, – потрясенно произносит Ханна. – А бедным животным больно, они не хотят умирать!

– Я не буду есть мертвую корову, – в ужасе отшатывается от тарелки Божена.

– И я! – решительно заявляет Ханна.

Они отодвигают от себя тарелки, в уголках глаз Божены собираются слезы. Я готова аплодировать сестрам за этот спектакль, но мне приходится сдерживаться, чтобы не улыбнуться.

Наконец, ужин заканчивается. Я убираю со стола и мою посуду. Сестры просят меня почитать им, и мы отправляемся в их комнату, где я вслух зачитываю девочкам «Библейские рассказы для самых маленьких». Попробуй я почитать им сказки, и они тут же доложат родителям. В прошлый раз за страшные истории мне досталось как следует.

Единственное, чему я радуюсь, это наличию у них критического мышления. Они задают много логичных вопросов к сюжетам, и это очень хорошо, ведь человек не должен слепо принимать на веру все, что ему говорят.

Через час я возвращаюсь к себе в спальню, и по моей спине пробегает холодок. Он был здесь! Я понимаю это еще до того, как вижу на столе предметы, которых там не было в тот момент, когда я покидала комнату. Меня накрывает обжигающей волной страха и желания, пронизывающей до костей. Перед глазами огнем вспыхивают воспоминания о его вчерашнем визите – боль, удушье, вожделение, жар дыхания и поцелуй с привкусом крови.

Голова кружится так сильно, что я едва не теряю равновесие.

В груди беспокойно щекочет, в горле пересыхает.

Я ощущаю ужас и радость одновременно.

У меня есть свой сталкер. Это прикольно и в то же время жутко. Я не знаю его имени. Не знаю, кто он и есть ли у него девушка. Я видела его лицо лишь мельком, но он оставил багровые отметины на моей шее. Они словно клеймо – если не прятать под высокий ворот водолазки и не замазывать тональным кремом, кричат о том, что я его собственность и моя жизнь – лишь результат его воли.

Сегодня он следил за мной. Бродил за мной по пятам. Мы обошли весь старый город вместе. Но его подарок подтверждает и то, что он давно следит за мной. С того самого дня. Убийца знает обо мне больше, чем кто-либо другой. Он в курсе моих маленьких секретов и грязных грешков.

Я беру со стола большое красное яблоко и медленно кручу в руке. Такое же я утащила из супермаркета на днях, вымыла в городском фонтане и съела, сидя на скамье недалеко от площади. Мне тогда казалось, что он где-то неподалеку, но я гнала от себя эти мысли. А теперь… Мне даже льстит его внимание. И нравится то, что он меня искушает – именно это ведь символизируют яблоки?

Откусив его, я долго изучаю взглядом второй предмет. Это ножницы. Большие портновские ножницы, видавшие виды и слегка заржавевшие на концах лезвий. Они лежат поверх белых лент – тех самых, что моя мать вплетает по утрам в мои непослушные волосы.

Чего ты хочешь, дьявол? На что ты намекаешь?

Господи, я играю с самим сатаной в аду и молюсь тебе, чтобы ты не дал мне сгореть в его адском пламени.

Боюсь, пламя похоти поглотит мою плоть и сожжет кости дотла. Но чем сильнее я сопротивляюсь, тем быстрее проигрываю. Если покажу ему свою слабость, Боже, он заставит меня страдать. Ты наполнил меня благоразумием и стыдом, а его власть испытывает меня похотью и самолюбием.

Я переполнена фантазиями о нем.

Я жажду того, чтобы он подчинил меня себе, отправил меня в бездонную яму ада своими мучительными ласками, чтобы он обрушил на меня свою черную ярость и свою темную страсть. Я хочу молить о пощаде в его жестоких руках и умирать в его нежных объятиях. О Боже, можешь покарать меня, но только мысли о нем заполняют оглушительную пустоту в моей пропащей душе. Только этот опасный демон заставляет меня чувствовать себя живой!

Дрожащей рукой я беру ножницы и… мелко режу ленты. Снова и снова. Пока от них не остается лишь ворох кусочков ткани. Затем я набираю полные пригоршни обрезков, подхожу к окну и встречаюсь с ним взглядом.

Ты этого хотел?

Он наблюдает за мной не шелохнувшись. Его темный силуэт недвижен на пепельном прямоугольнике окна, лишь взгляд зияет темной пустотой в свете вечерних фонарей.

Резко воздев руки к потолку, я развожу их в стороны, запуская в воздух обрезки лент. Они кружатся, словно снег, и медленно оседают на ковер у моих ног. Мне кажется, я вижу улыбку на его губах, и меня бросает в жар. Я смахиваю с глаз слезы освобождения, но мое сердцебиение не успокаивается от мысли, что путы сброшены. За этим шагом неминуемо последует наказание, но мне плевать. Оно меня не пугает. Эти эмоции сейчас – мое убежище.

Я чувствую, что поступаю верно.

И эти черные глаза напротив дарят решимость.

Пусть он – дьявол, но этот дьявол видит меня так, как никто не видел раньше. Он видит меня настоящую.

Я не боюсь, что зло меня уничтожит. Когда наши дороги пересеклись, я уже была мертва. А он меня воскресил.

Когда ты плачешь под водой, никто не видит твоих слез.

Утро. Я набираю полную ванну и взволнованно погружаюсь под воду. Кажется, будто все люди вокруг ищут новых ощущений, но на самом деле мы заложники нашей памяти и просто пытаемся повторить то, что однажды пережили и от чего испытали незабываемое удовольствие.

Толща воды надо мной не такая, чтобы расплющить мою грудную клетку, но я ощущаю давление. Пространство вокруг меня будто сужается. Голову давит все сильнее, мозг сигнализирует об опасности. Желание сделать вдох с каждой секундой становится все более нестерпимым, но я тяну. Кажется, еще немного, и у меня получится дотянуться до той сладкой точки, когда мысли плывут, ноги слабнут, и жар между ног взрывается тысячами фейерверков, наполняя каждую клеточку тела томительной негой.

Мое сознание погружается во тьму. Мы снова вдвоем, его рука на моей шее. Сдавливает ее, словно стальные прутья, но головокружение притупляет боль. Слышно только, как отчаянно бьется сердце в попытке выжить. Мышцы расслабляются, и возбуждение достигает крайней степени остроты. Мне хочется закрыть глаза, но я держусь – только зрительный контакт с ним не дает мне провалиться в пропасть.

– Аа-а-ах! – Я делаю такой глубокий вдох, вынырнув, будто только что взобралась на Эверест.

Кислород возвращается в мои клетки, где в одиночку властвует адреналин, и медленно возвращает меня в чувство. В голове совершенно пусто, ни одной мысли, ни одного чувства. Кожу приятно щиплет, в груди растекается тепло.

Я выхожу, заворачиваюсь в мягкое полотенце. Глядя на ванну, представляю, будто она полна крови. Все мы с рождения стоим одной ногой во тьме, стараясь удержать равновесие и не провалиться в нее полностью, но что, если перестать сопротивляться? Будет ли тьма такой же гостеприимной, как свет? Что, если она наполнит нас до краев и станет нашей сутью?

Вернувшись к себе в комнату, кутаюсь в халат. Долго смотрю на обрезки лент, усеявшие ковер, а затем смятенным голосом зову:

– Мама!

– Что такое? – слышится ее голос.

– Иди сюда.

– Ты можешь сама подойти и сказать, что тебе нужно? – ворчит она.

– Просто… – Я выхожу в коридор. – Кто это сделал?

– Что именно?

– Посмотри сама.

Придя, мать оглядывает меня сердитым взглядом. Я комкаю ворот халата на шее, чтобы она не заметила следов на ней.

– Кто-то сделал это, пока я принимала ванну, – растерянно произношу я.

– Господи Иисусе… – бормочет она, уставившись на беспорядок.

– Только не ругай их. Они просто хотели поиграть.

– Девочки! – вопит мать.

Бросается в спальню сестер, а я спокойно иду переодеваться.

– Что? Мама, это не я. И не я! – слышится из соседней комнаты. – Я не резала ленты Марыли!

– А это что тогда?!

Она нашла ножницы, которые я оставила на столике в их комнате.

– Это не мое!

– И не мое!

Пока в спальне сестер разгорается скандал, я усаживаюсь к зеркалу и начинаю медленно расчесывать свои волосы. Они вряд ли высохнут до службы, придется идти с чуть влажными.

Мы выходим из дома, когда почти рассеивается утренний туман. Многие жители нашей улицы направляются в сторону костела – в основном целыми семьями. Я замечаю рослую фигуру, когда мы сворачиваем в сторону площади. Вижу ее в окружении белой дымки, но мне совсем не хочется убежать, пока он не заметил меня. Его силуэт размывается, будто я смотрю на него сквозь толщу воды, и в этот момент мне кажется, будто меня вновь окунает в тот зыбкий сон, где мы были вдвоем в тишине моей спальни и страх пронизывал меня насквозь.

Мы входим в храм. Внутри немного зябко. Большинство скамеек занято, и нам всем составом приходится сесть на предпоследний ряд. Мать недовольна: ей нравится внимать речам святого отца, глядя ему прямо в глаза, словно преданной фанатке рок-певца на концерте. Ее вера граничит с экзальтацией, и неудивительно, что ей хочется, чтобы священник запомнил ее горящие, внимательные глаза истовой христианки. А после мессы во время причащения взглянул на нее по-особенному. Так Кровь и Тело Христа, поданные из его рук, тоже будут иметь особенный, ни с чем не сравнимый вкус.

Ханна и Божена ерзают на сиденьях, мать этого не замечает – она увлечена появлением у алтаря священника. Мой отец вообще как будто спит: смотрит вперед без единой эмоции, взгляд у него отсутствующий. Прихожане оживляются, приветствуя настоятеля. Лица у всех такие одухотворенные, будто на них снисходит божественный свет. А мне приходится ежиться и обнимать себя руками, ведь у массивных дверей гуляет ветерок, а надеть кардиган я не догадалась: кто ж знал, что в костеле будет холоднее, чем на весенних улицах?

– Святым апостолом Иаковом было сказано, – произносит святой отец.

Я вздрагиваю от глухого стука позади. Но кажется, будто, кроме меня, никто его не слышал – все увлечены речью священника. Обернувшись, я замираю. Мое сердце пропускает удар. Это он. Дьявол. Прямо в святилище!

– Похоть же, зачавши, рождает грех, а сделанный грех рождает смерть! – гремит под сводами храма голос святого отца.

Мой преследователь сегодня без кепки и капюшона. Одет так, что легко сольется с толпой. Серая рубашка, синяя толстовка поверх, удобные брюки. Я сглатываю, когда мы встречаемся взглядами. Он словно кто-то другой. Волк среди стада овец. Я вижу, как вспыхивают восторгом его темные глаза и как приподнимаются в зловещей улыбке его полные губы, и беззвучно вздыхаю. Идеальная маска.

Задержав на мне взгляд всего на мгновение, парень тут же отводит глаза. Подходит к вешалке, стоящей у выхода, вешает на нее свою куртку. Проходит к последнему, почти свободному ряду и собирается занять место. Я отворачиваюсь. Не хватало еще, чтобы родители заметили, как я сворачиваю шею, пялясь на мужчину.

– Апостол имел в виду не жертву, а согрешившего, – объясняет святой отец, заполняя костел звоном своего царапающего голоса. – И не смерть на плахе! А смерть души!

Бам, бам, бам! Сердце рвется из груди.

Легкий холодок проносится по спине, вызывая волны мурашек.

Он там. Прямо позади меня. Я чувствую его взгляд, ощущаю его дыхание на своем затылке.

– При совершении греха, опьяненные удовольствием, мы не чувствуем этого. Но когда удовольствие гаснет, мы тяжко терзаемся. Так не принимайте же испорченного желания! А если приняли, уничтожьте его семя внутри!

Никто не замечает обычного парня на последнем ряду, все согласно кивают этой пламенной речи. Мои плечи дрожат, а дыхание становится прерывистым. Я очень хочу и очень боюсь обернуться. Непослушными пальцами я поправляю волосы, убранные назад и заколотые детской заколкой.

– Загладить грех можно посредством исповеди, слез и самообличения. Ничто не бывает столь гибельно для греха, как сознание и осуждение оного!

Я чувствую, как он придвигается. Неотразимый безумец!

Слышу, как медленно вдыхает аромат моих волос.

Господи, пусть эта речь захватывает и не отпускает всех вокруг!

Если мои родители заметят, что он наклонился к моему затылку, они взбесятся. Я держусь изо всех сил. Кусаю нижнюю губу. Закрываю глаза и прижимаюсь лопатками к скамье, чтобы быть ближе к нему. Ерзаю, ощущая, как возбуждение разливается по телу, концентрируясь внизу живота. Его дыхание щекочет шею. Мои бедра сжимаются в бесплодной попытке унять пульсацию. Я пытаюсь контролировать свое дыхание, но бесполезно.

– Никто из нас не хочет смерти. Но похоть влечет человека к греху. Диавол – хитрый обманщик, он нашептывает грешникам: «Чего ты опасаешься? Ну же, сделай это, все будет в порядке!» И сладость греха – это то, к чему стремится похоть, и это только первый шаг, за которым страшная смерть! Но ужас смерти заключается не только в том, что эта смерть физическая, это прежде всего смерть духовная! И ее-то мы и должны бояться сильнее, чем смерти нашего бренного тела. Единственный выход избавиться от ответственности за грехи, а значит, от смерти, – это исповедовать эти грехи перед Господом Иисусом Христом!

Мои соски напрягаются так сильно, что я радуюсь тому, что надела сегодня лифчик с поролоновыми вставками. Мое сердце трепещет, а ногти впиваются в скамью. Я представляю, как он крепко обхватывает ладонью мою шею и яростно целует меня. Овладевает мной. Наполняет собой. Ведет меня к погибели. Я из последних сил держусь, чтобы не коснуться себя между ног у всех на виду. Меня ломает от неистового желания. Это животная, неконтролируемая потребность отдаться мужчине.

Я жажду боли и удовольствия, что он приносит.

Я жажду его!

Прихожане начинают вставать со своих мест. Месса закончилась.

– Марыля, все в порядке? – спрашивает отец, когда мы продвигаемся к проходу меж рядами. – Ты такая красная.

– Тут очень жарко, – бормочу я в ответ.

Все мое тело протестующе стонет, умоляя перейти к настоящим ласкам, пока я не свихнулась от своих фантазий.

Обернувшись, я замечаю, что он остался сидеть на скамье, чтобы не толпиться в проходе. И, воспользовавшись этим, я быстро засовываю в карман его куртки, висящей на крючке у выхода, небольшое послание: единственное, что было у меня с собой, – визитку, что вручили мне накануне в магазине. Я не знала, что он придет, и у меня не было времени написать что-то специально, но, думаю, не трудно будет догадаться, что оно означает.

Это было похоже на экстаз. Я испытывал высшую степень блаженства, просто вдыхая запах своей святыни и даже не смея к ней прикоснуться. Склонил пред тобой голову и исступленно ловил аромат твоих волос – свободных, чистых и нежных. Монстр, усмиривший свою ярость и преклонивший колени перед той, что сам возвел на пьедестал. Меня пробирала дрожь от желания дотронуться до тебя, хотя бы до твоих ног – упасть к ним и прислониться лбом. Лежать так, касаясь твоей обуви, и безропотно ждать, уповая на твою милость.

Во мне вспыхивает раздражение, когда все резко заканчивается. Священник завершает действо, и наше хрупкое уединение обрывается. Все начинают вставать с мест, потоки прихожан тянутся к алтарю, а я стискиваю зубы в бессильной злобе. Мне не нравится видеться с тобой украдкой, мне хочется заявить на тебя свои права открыто! И мои глаза наливаются кровью от напряжения в тот момент, когда я с трудом удерживаю себя на месте.

Мне хочется убить всех, кто мешает нам быть вместе, Мара.

Прежде чем тебя отводят в сторону, ты бросаешь на меня проникновенный взгляд. Твои бездонные голубые глаза обреченно блестят, а на гладком лице, полном мелких веснушек, отражается тоска. И мне, вкусившему капельку твоего мира, хочется встать и вырвать тебя из лап этих людей. Спасти тебя от них. Я должен сделать это. А не корчиться от боли под каменной маской, демонстрирующей спокойствие и непоколебимость, принятую среди нормальных людей, где мне, как известно, совсем нет места.

Я срываю с вешалки куртку и стремительно покидаю костел. Надеваю ее на ходу, не с первого раза попадая в рукава. Размашистыми шагами меряю мостовую, удаляюсь все дальше и дальше, пытаясь отдышаться, привести сердцебиение в норму.

Никогда прежде я не отмечал в себе излишней эмоциональности. Меня мало что трогало, мало что заставляло испытывать хоть какое-то подобие чувств. Но твое появление, Мара, оно словно нарушило какой-то мой внутренний механизм. Я открыл для себя новый мир – мир эмоций, запахов, желаний. Все, что касается тебя, вызывает у меня неподдельный трепет и интерес. Я сломан тобой. Помечен. И больше не принадлежу себе.

Я заражен.

И ты – мое единственное противоядие.

Без тебя я вряд ли долго протяну. Даже легкое касание сводит меня с ума, а что же будет, когда ты окажешься в моей власти? Когда станешь покорной глиной в моих жестоких руках? Всякий раз мне будет мало тебя, будет хотеться больше и больше. И, черт возьми, я окончательно превращусь в гребаного труса, Мара, ведь мне делается дурно от одной только мысли, что кто-то может причинить тебе вред! Я так боюсь тебя потерять, что брежу этим наяву и во сне.

– Сука! – рычу я, пиная упаковку от сока, выброшенную кем-то мимо урны.

И, достав пачку сигарет, удивленно замираю. Перед глазами кружится и падает к ногам крохотная цветная карточка. Похоже, визитка. И она выпала из моего кармана.

Оглядевшись по сторонам, я наклоняюсь и поднимаю ее. Есть только один ответ, как она могла оказаться там. Это ты ее туда положила. Я прокручиваю в памяти тот момент, когда ты проходила рядом с вешалкой. Толпа укрыла тебя, и я не заметил, как ты проделала этот фокус. Но мне приятно. Интересно, ты готовилась? Или сориентировалась на месте, когда увидела меня на мессе?

Важно не это, а то, что ты жаждешь общения со мной. Любыми способами. Моя славная, умная девочка.

Я кручу визитку в руках. «Нейман» – напечатано посредине. Распространенная в здешних краях фамилия. И ниже: «Мясная лавка. Всегда свежее мясо». В этом районе куча фермерских лавок, и на днях ты заходила в некоторые из них. Убрав карточку в карман, я отправляюсь по указанному на ней адресу. Возможно, ты имела в виду свидание. Если так, то мне пора начинать волноваться, ведь каждая встреча с тобой – это гребаный ураган эмоций, от которых кишки скручивает до самого горла!

Но только оказавшись в лавке, я понимаю, зачем ты меня сюда привела, Мара. Это не свидание, но это намного важнее. Едва пройдя по торговому залу, я понимаю, что ты хотела мне сказать.

За прилавком, в глубине помещения трудится мясник. Его работу намеренно не прячут от глаз покупателей, чтобы те могли убедиться, что все профессионально, красиво и чисто. Пока продавец обслуживает клиентов, я обхожу витрины с вырезкой и колбасой, чтобы с самой близкой точки наблюдать за происходящим.

И это настоящее откровение. Не думал, что меня так взбудоражит вид мертвой туши, с которой срезают ровные куски мяса. Это… восхитительно!

Здоровенный мужик в фартуке и кепке с огромными волосатыми руками кажется слегка зловещим. Он наносит выверенные, четкие движения, отделяя от туши ярко-алую мясистую часть, а отрезанная свиная башка, лежащая рядом на металлической поверхности стола, словно завороженно наблюдает за ним.

Толпящиеся рядом со мной покупатели морщатся. Им явно не по себе. Страшно взглянуть на действо, не говоря уже о глазах рубщика мяса. Тот кажется им злым и беспощадным. Но он всего лишь разделывает тушу. Свинья уже сдохла, ей не больно. В ней даже крови нет.

Перед моими глазами невольно проносятся картинки того вечера, когда я расправился с ублюдком в подворотне. Я даже ощущаю запах, который источало его тело, проливая реки крови. Удушливый и острый металлический запах. Посмотрел бы я на вас, окажись вы там в то самое время! Тот урод тоже хрюкал, умирая. Воздух с хрипами покидал его легкие, в горле булькало, и кровь алыми струйками стекала на камни, которыми была выложена дорога.

Мясник откладывает топор и утирает со лба пот. Еще бы. Отрубать здоровые порционные куски непросто! Эта штука весит не менее четырех килограммов. Я про топор, лезвие которого размыто багровыми разводами.

Он подходит к столу, и мое сердце замирает. Черт подери, шикарный арсенал! На поверхности стола стройным рядом выложены остальные инструменты. Блестящий секач – что-то вроде мини-топорика, такой приятнее держать в руке. Обвалочный нож с узким и тонким клинком, филейный – суперузкий и еще несколько с разной шириной лезвий.

У меня захватывает дух. Это просто потрясающе красиво!

Хочется подержать эти ножи в ладони, почувствовать их вес, попробовать в деле.

И я сейчас не про сочный антрекот, а про что-то живое, что встрепенется, когда лезвие войдет в него на всю глубину, а потом забьется в конвульсиях и обреченно обмякнет.

Наверное, рубщик устает после тяжелого трудового дня. Возможно, его руки болят и во сне. Надеюсь, он любит свою работу. Лично мне хватило бы и дня: мертвые тела совсем меня не привлекают. Мне больше нравятся те, что полны жизни. Ведь самое приятное – это смотреть, как эта самая жизнь из них утекает.

«Тебе нужен нож», – звенит в моей голове твой нежный голосок.

Ох, моя девочка.

Твое послание – лучший подарок. Теперь, стоя здесь, глядя на эту чудесную коллекцию и мысленно примеряя, как эти блестящие клинки будут ощущаться в моей руке, я понимаю, что ты хотела мне сказать. Ты меня принимаешь. И это, пожалуй, намного важнее даже самого признания в любви.

Я сижу в полутьме чердака, из динамиков старого приемника льется поп-рок. Я не фанат такой музыки, но и слушать звуки, доносящиеся снизу, где работает Надя, мне тоже не хочется. Необходимость искать жилье даже не кажется уже такой неприятной перспективой, ведь клиенты Нади – словно участники кастинга на роль моей новой жертвы. Все, кто к ней ходит, – сволочные ублюдки, заслуживающие смерти. И я скоро свихнусь от желания перебить их всех.

Свет из окна падает на лезвие моей новой игрушки – стилет с узким клинком, который удобно прятать под курткой. Такой легко проникнет сквозь плотную ткань одежды, нанеся смертельную рану, которая будет умеренно кровоточить. Отличное оружие для начинающих, которое не терпится скорее испробовать. Он словно так и шепчет: «Вонзи меня в горячую плоть». Этот нож будет идеальным средством, чтобы, контролируя ситуацию, причинить аккуратный, но непоправимый ущерб.

Я поднимаю стилет и плавно разрезаю им воздух. Затем делаю еще несколько резких движений, имитируя удары по телу противника. Встаю и повторяю снова. У меня пересыхает в горле от желания воплотить эту фантазию в жизнь. Я ощущаю себя практически творцом пред холстом – тренируюсь наносить авторские штрихи и ставить яркие акценты. Интересно, в реальности выйдет так же эстетично? Мне не очень-то понравилось быть вымазанным чужой кровью и прочими жидкостями, выходящими из организма. Хочется сделать все чисто и красиво, чтобы можно было гордиться своим произведением.

Вспыхнувший в окне напротив свет заставляет меня подойти к стеклу. Ты появляешься в своей спальне. Твои роскошные волосы с золотистым отливом распущены, линии фигуры безупречны, а с хрупкого плеча спадает лямка сарафана. Это случайность? Или ты нарочно дразнишь меня?

Ох, Мара…

Я убираю нож в карман и приникаю к окну. Мое дыхание учащается, в теле нарастает волна возбуждения. Ты пританцовываешь, прекрасно зная, что я здесь и наблюдаю за тобой. Твое лукавое выражение лица и улыбка на губах подтверждают это. Мне хочется запустить руку в эти роскошные волосы и рывком заставить тебя повернуться – так, чтобы ты посмотрела мне в глаза. И поняла, что твои губы, глаза, волосы – все для меня. Ты только моя.

Я неотрывно слежу за тем, что происходит в твоей комнате, и чувствую себя простым смертным, поддающимся соблазнению, – вот что ты делаешь со мной, Мара. Плавно качаешь бедрами, гладишь ладонями свои плечи, откидываешь назад волосы. Я почти слышу мелодию, под которую ты танцуешь для меня. Твои ладони спускаются ниже, невинно касаются груди, затем живота. Мой член нетерпеливо дергается – ты только посмотри, он всегда готов для тебя, малышка!

Ты раскачиваешься в такт неведомой песне, а я дышу все тяжелее. Еще один подарок, детка! Не слишком ли ты балуешь меня? Я оценил экскурсию в лавку мясника, но это… Возбуждение проходит сквозь мое нутро, оглушая. Мне нужно быть там, рядом с тобой, положить руки на твою талию, помочь тебе освободиться от этого бесформенного сарафана. Сжать твою мягкую, круглую попку, почувствовать твои руки на своей шее. Вдохнуть твой запах. Целовать тебя. Исследовать твое тело языком, кусать его, добираться в самые его интимные точки – горячие настолько, что обжигают.

Я облизываю губы, прижавшись лбом к прохладному стеклу, но даже оно не способно меня сейчас охладить. Что, если я украду тебя из дома прямо сейчас? Что скажешь?

И тут внизу что-то грохочет.

Я пытаюсь игнорировать, ведь ты подходишь к окну и мы встречаемся взглядами, но затем снизу слышится женский крик. Я вижу твои большие, доверчивые глаза, и мне так много нужно сказать тебе, глядя в них, но гребаные звуки… они лишь усиливаются.

Кажется, там происходит что-то невеселое. Похоже, Наде может понадобиться моя помощь. Не то чтобы я ощущал себя хорошим сыном, да и сыном вообще, но мне не нравится, когда избивают женщин, а Надя сейчас орет так, будто кто-то ломает ей руку.

Прости, ангелок.

Я выхожу из комнаты и спускаюсь вниз.

– Значит, работай лучше! – орет какой-то урод. – Иначе вылетишь отсюда!

– Войтек! – взвизгивает Надя.

Я схожу с последней ступеньки, и тут перед моим лицом пролетает бутылка.

Что, вашу мать, тут творится?

Я едва успел среагировать и отклониться немного назад. Если бы я этого не сделал, мое лицо сейчас напоминало бы раздавленный помидор.

– Это еще кто? – смотрит на меня мужик, которого она назвала Войтеком.

Хилый, плешивый обсос в спортивном костюме и смешных туфлях. Судя по выражению лица и координации – бухой в хлам.

– Это мой сын, – отвечает Надя, шмыгнув носом.

Я делаю шаг и вижу ее: она сидит на кухне, двумя ладонями собирая кровь, льющуюся из носа. Вся ее одежда выпачкана этой кровью, волосы всклокочены.

– Какого черта ты тут забыл, сосунок? – спрашивает он меня, раскачиваясь.

Эти жалкие типы все одинаковые. Только и могут, что лупить беззащитных проституток. Такие редко огрызаются на крепких мужчин – разве что, как сейчас – по пьяни.

– Он тут живет, – отвечает за меня Надя. – Ян, уйди к себе, пожалуйста. Мы с Войтеком поговорим.

– Что-то не припомню, чтобы получал от него бабки за аренду, – презрительно скалится Войтек.

Я подхожу ближе. Его глаза вспыхивают ненавистью.

– Это ты сделал? – киваю на Надю.

– Живешь здесь, сукин сын? Значит, плати! – произносит он и сплевывает на пол.

Охрененно.

– Это ты сделал? – спрашиваю я еще раз, сохраняя спокойствие. – Ты ударил ее?

Хотя ответ и так очевиден.

– Не надо! – кричит Надя, бросаясь к нам.

Ее слова адресованы Войтеку, который бросается на меня с кулаками. Но я моложе и быстрее: ловко перехватываю руку, выброшенную вперед для удара, и бью его в живот. Одно точное касание, и этот урод сгибается пополам.

– Боже! – Надя хватается за голову.

Надо признать, выглядит она кошмарно: алая кровь лентой вьется от ее носа, перечеркнув рот, к подбородку, а затем размывается на груди, заставляя ткань липнуть к телу. Хоть сейчас на съемки в фильме ужасов.

– Что теперь будет? – тихо шепчет она, прикусывая окровавленные губы.

– Он больше не тронет тебя, – обещаю я.

– Ян! – визжит Надя, выпучив глаза.

И, даже не обернувшись, я понимаю, что дело плохо. Едва успеваю дернуться вбок, как мимо моей головы со свистом опускается бутылка.

Сука.

Нет, ну ты сам напросился, окурок лысый!

Моя рука лезет в карман и легким движением вынимает нож. Я только успеваю заметить удивление на гребаном лице Войтека, как лезвие вонзается в его грудь. Оп, и плоть проглатывает его вплоть до рукоятки. Самое приятное чувство, что я испытывал!

Надин вскрик выдергивает меня из сладкой безмятежности.

Я резко вынимаю нож, и Войтек грузно падает на колени. Его ладони смыкаются на животе. Он пытается осознать происходящее, но не может.

– Тише, – ласково говорю я Наде. – Все, он больше тебя не обидит.

Она отшатывается от меня, ударяется бедром о стол. На пол летят бокалы.

– Тише, – прошу я. Ее скулеж мешает мне слышать предсмертное бульканье, доносящееся из вонючего рта этого гада. – Все хорошо.

Но ничего уже не будет хорошо, ведь за моей спиной раздаются шаги.

Ой, ну супер вообще.

Войтек из последних сил рванул к двери.

Класс. Теперь разольет кровь по всему дому. Или еще хуже – удерет. Что и происходит в следующее мгновение. Несмотря на то что ноги Войтека заплетаются, ему каким-то образом удается добежать до прихожей, толкнуть дверь и вырваться наружу.

– Я сейчас, – говорю я Наде и отправляюсь за ним следом.

На улице уже темно. Это хорошо. Но нужно перехватить Войтека, пока он не позвонил в полицию или не наткнулся на прохожих.

Я окунаюсь в прохладную тьму и тут же вижу его тощую фигуру в тридцати метрах перед собой. Он держится ладонью за стену, его шаги тяжелы. Войтек вкладывает все последние силы в то, чтобы двигать ногами, но выходит не очень. Мимо проезжает подросток на велосипеде. Он даже не смотрит на мою жертву: мало ли кто напился и вихляет в сторону дома поздним вечером.

Войтек, может, и позвал бы на помощь, но даже отсюда я слышу, как он хрипит, пытаясь произнести что-то или просто вдохнуть немного воздуха. Мне даже не нужно спешить – он сам через десяток метров сворачивает в проход между домами, загоняя себя в ловушку.

Нож действительно намного эстетичнее и эффективнее кулаков, а удовольствия ничуть не меньше. Мой ангелок, ты – мудрейшая женщина, как же мне с тобой повезло!

Войтек хрипит и стонет, заметив меня. Он падает и пытается ползти, но с каждым метром тьма все сильнее сгущается вокруг него. Я подхожу и замечаю, что его бьет крупная дрожь, а лицо покрыто испариной. Войтек затихает при виде меня, его глаза расширяются, и я вижу в них свое чудовищное отражение.

– Решил поиграть в «берек»? – спрашиваю я. – У нас тоже есть такая игра. Называется «догонялки» или «салки». – Я наклоняюсь к нему с ножом в руке. – Когда догоняешь кого-то, нужно коснуться и сказать «Ляпа».

С этими словами я вонзаю в него стилет. Войтек взвывает от боли и хватается за рану.

– Ну, каково это? Бить того, кто слабее и кто не может ответить.

Нож входит в его грудь чуть ниже, выходит и входит снова. Маленькие красные пятна на его футболке становятся больше.

– Ляпа, Войтек. От меня не убежишь.

Он бьется в агонии, а я медленно выпрямляюсь и равнодушно наблюдаю за его страданиями. Эти хрипы – просто песня. А пустеющий взгляд Войтека, полный бессилия – ммм… Хочется насладиться им сполна. Даже боясь быть застигнутым на месте преступления, я дожидаюсь самого финала, когда он затихнет с распахнутыми остекленевшими глазами.

Затем разворачиваюсь и спешу домой.

– Где он? – встречает меня Надя.

– Больше не побеспокоит тебя.

Она в ужасе прикрывает рот ладонями.

– Я помогу тебе прибраться, ладно? – ласково говорю я. – Нужно все тут отмыть.

Всю ночь я ворочалась, пытаясь уснуть. Так и не поняла, что вчера сделала не так. Может, мой танец его шокировал? Или он неправильно понял посыл с визиткой в мясную лавку? Вот же дура! Зачем нужно было это делать?

Эти мысли не давали мне покоя чуть ли не до рассвета, а с первыми лучами я просыпаюсь от шума внизу. Кто-то барабанит в дверь.

Надев халатик и повязав узлом, я выглядываю из комнаты.

– Что такое? – спрашиваю у родителей.

Те, покинув свою спальню, спешат вниз по лестнице.

– Кто-то пришел, – сонно отвечает мать.

Я подхожу к ступеням и внимательно слушаю.

– Полиция, – доносится до моих ушей.

Сердце делает в груди кульбит, ноги слабеют. Я спускаюсь по лестнице и замираю, глядя на полицейских, стоящих в прихожей.

– Найдено тело, – долетают до меня обрывки фраз. – Машинист трамвая пошел утром на работу и обнаружил его.

– Что, прямо недалеко отсюда? – переспрашивает мать.

– Буквально метров пятьдесят.

– Господи!

– Убитый – ваш сосед, – сообщает мужчина в форме.

У меня скручивает желудок. Нет, пожалуйста, нет!

– Войтек Морачевский, – произносит он. – Он совсем немного не дошел до дома. Может, вы что-то видели?

– А когда это произошло?

– Судя по всему, он умер около одиннадцати вечера, точное время сейчас устанавливается.

– Мы уже спим в это время, – отвечает отец.

– Да, – подтверждает мать.

– Может, ваши дети что-то видели? – Взгляд офицера упирается в меня.

Я сглатываю.

– Вообще-то Войтек сдавал этот дом, – вдруг осеняет отца.

– Да, – поддакивает мать. – Там живет Надя Копач. – Она морщится. – Распутная женщина. И с ней еще какой-то парень, Надя всем говорит, что это ее сын.

– Вы допросили их? – интересуется отец.

Офицеры переглядываются.

– Вообще, да, – отвечает один из них.

– Кого-то задержали?

– Яна Копача, сына госпожи Копач.

У меня кружится голова. Я упираю ладонь в стену, чтобы не упасть.

– Это он убил?! – спрашивает моя мать.

– Мы не знаем, – говорит первый офицер.

– Но есть один свидетель. Малгожата Кубяк, ваша соседка, – сообщает его напарник, – утверждает, что видела похожего на него парня вчера в это время недалеко от места убийства.

– Гося его видела?! – Мать наваливается на плечо отца.

– Да, в окно. Может, и вы что-то вспомните?

– Думаете, это был он? – Отец хмурится.

– Вполне возможно, – говорит офицер, пожав плечами. – Поэтому мы ищем свидетелей. Если у парнишки не найдется алиби, он станет главным подозреваемым.

– Он был со мной, – говорю я, и на дом обрушивается тишина.

Родители оборачиваются. Они смотрят на меня с выражением глубочайшего потрясения на лицах.

– Ян был со мной, – произношу я уверенно, хотя мне кажется, что потолок вот-вот обрушится на мою бедную голову. – Весь вечер и всю ночь. Сам он никогда не скажет, чтобы не подставлять меня.

– Но как? – только и хватает сил произнести у отца.

Видя, как он багровеет, я вздергиваю подбородок и решительно отвечаю:

– Я впустила его, когда вы легли спать. Мы поднялись ко мне в комнату и всю ночь делали это.

– Что? – Мать, напротив, бледнеет, будто вот-вот потеряет сознание.

–Трахались, – отвечаю я хрипло. – Не знаешь, как это бывает?

И вижу, как у полицейских округляются глаза.

– Марыля! – рявкает на меня отец.

– В разных позах, о каких вам даже подумать стыдно. А еще я сделала ему минет, – добавляю я. – У него большой и толстый.

– Хватит! – У отца сдают нервы.

Но это не самое страшное. Это еще можно пережить.

Он подходит и отвешивает мне такую пощечину, что моя голова отлетает назад.

И даже не это.

Страшное во всех приличных семьях обычно случается за закрытыми дверями.

– Знаете, что самое страшное?

– Что? – Марк поднял на девушку глаза.

– Что в тот момент взрослый мужчина, которого все вокруг считали чуть ли не святым, подвел меня. Предал мое доверие. – Мара смотрела на него внимательно и с укором, словно психотерапевт был в ответе за всех мужчин планеты. – А виноватой себя почувствовала я.

– Такое часто бывает у жертв сексуализированного насилия, – заметил он, вздохнув. – К сожалению. И это в корне неправильно.

– Я очень хорошо помню каждую деталь того дня. – Девушка вновь погрузилась в воспоминания, и ее губы задрожали. – Как не могла двинуться с места. Не могла ничего сделать, даже оттолкнуть. Я тогда словно оцепенела. Просто стояла и смотрела.

– Он…

– Не спрашивайте, где побывали в тот день его пальцы, доктор, – ее голос наполнился болью отчаяния. – «Ты соблазняешь меня, юная грешница, – сказал отец Бенедикт, – и ты хорошо знаешь, как это делать. У вас, женщин, это в крови. Манить, дарить надежды, обещать удовольствия». – Мара сделала судорожный вдох и шумно выдохнула. – Когда он меня отпустил, я выбежала оттуда и сразу понеслась домой.

– Вы сказали родителям?

– Разумеется.

Новак ощутил непреодолимое желание связаться с семьей Зелиньских и самостоятельно расспросить их обо всем. Но такой подход противоречит правилам. Того, что нарыли полицейские, тоже явно было недостаточно, чтобы составить полную картину, а после рассказов девушки ему все сильнее хотелось узнать о ее детстве и юности больше подробностей, и желательно с разных точек зрения.

– И как они отреагировали? – спросил он.

Мара словно съежилась, стала крохотной и еще более хрупкой.

– Вы знаете, а ведь было время, когда я считала их святыми. – Она бросила на него печальный взгляд. – Они стремились жить правильно, блюсти все заповеди и меня учили этому. – Мара сцепила дрожащие пальцы в замок. – Когда все это религиозное безумие только начинало набирать обороты и отец становился все строже, я думала, что моя мать – тоже жертва, как и я. Думала, мы обе заложницы его одержимости, ведь он часто любил повторять слова отца Бенедикта о том, что именно женщины виноваты во всех бедах человечества. Но оказалось, она с ним согласна. И моя непокорность стала для нее олицетворением греха.

– Хотите сказать, они не защитили вас?

– Я до сих пор воспринимаю это не иначе как предательство, – сказала Мара, покачав головой. – Прибегаю домой, у меня сильнейший стресс, я заикаюсь, рассказывая о том, что произошло. У меня даже не находилось нужных слов, чтобы объяснить им толком! Меня всю трясло! А они… – Она вздохнула. – Никогда не забуду, как они переглянулись, а потом начали обвинять меня во лжи.

– Значит, ваши родители не поверили вам?

– Не поверили, – подтвердила девушка, ее глаза влажно заблестели. Она поджала губы так сильно, что те побелели. – Ни единому слову. Они рассердились, что я наговариваю на уважаемого всеми божьего человека.

– Что вы почувствовали в тот момент? – спросил Марк, борясь с желанием придвинуться ближе.

Вся эта трагедия, она словно была несовместима с невесомой хрупкостью Мары, с этими ее тонкими ключицами, запястьями, огромными ангельскими глазами. Несправедливо, что судьба вот так калечила существо небесной красоты, заставляя проходить через ад. Почему жизнь выбрала именно ее для этих испытаний?

– Мой мир окончательно рухнул, – хрипло произнесла девушка. – Я будто потеряла почву под ногами. Мне было так плохо… Особенно когда они притащили меня в церковь, рассказали все отцу Бенедикту, и он стыдил меня перед всеми за мою ложь. Велел каяться в грехах и молить о прощении. А рядом стояли родители, которые вместо того, чтобы защитить меня, смотрели с укором и кивали. Ни один из них даже на секунду не мог представить, что под маской святости человека в сутане может таиться дьявольское обличье.

– И как вы поступили?

Мара подняла на него взгляд. Уголки ее губ слегка приподнялись в усталой улыбке.

– Я стояла на своем, конечно же. Но уже не так решительно, как прежде. Мне словно подрезали крылья. Следующие дни я жила как на автомате. Сносила их презрительные взгляды, молча терпела наказания многочасовыми молитвами, больше не спорила и ничего не доказывала, боясь, что меня опять изобьют или изуродуют. – Она усмехнулась. – Сейчас мне кажется, что я тогда напоминала сломанный цветок, который изо всех сил делает вид, что он еще жив.

– И ксендз так и не понес наказания?

– Нет. Через несколько дней меня вызывала к себе школьный психолог, спросила, что со мной происходит. Я все рассказала ей, и дальше то же самое. Полиция, вопросы, напряжение. Святой отец все отрицал, мои родители велели мне прекратить наговаривать на него, а полицейские быстро потеряли ко всему этому интерес, ведь, кроме моих слов, не было никаких доказательств. К счастью, слухи быстро распространились по округе, и родителям пришлось продать ферму и переехать в Эльблонг. На новом месте никто не знал, что их дочь пыталась «соблазнить» священника, а значит, им было не так стыдно.

– Вы сказали «к счастью», почему? – Марк сцепил руки в замок.

– Потому что иначе мне пришлось бы и дальше сталкиваться с отцом Бенедиктом в воскресной школе и на мессах. – Девушка вернула на него свой взгляд. Он был открытым и искренним. – Я знаю, что он не остановился бы на этом. Я видела это в его глазах. Вряд ли я была первой или единственной. Вокруг было столько других уязвимых и доверчивых ребят. Может, все служители занимались этим, кто знает. Зло ведь как вирус. Или как радиация. Незаметно распространяется и проникает во все живое. И только другое зло может справиться с ним.

Марк молчал, обдумывая услышанное.

– Какая длинная пауза, – заметила Мара. – Обычно это плохой знак.

– Вы сейчас о Яне Копаче? – спросил он, выпрямившись.

Девушка кивнула.

– Он был единственным мужчиной, который не был груб со мной. – Она бросила на Марка откровенный взгляд. – В некотором смысле. Потому что иногда мне самой хотелось, чтобы мне сделали больно. – Мара пожала плечами. – Я имею в виду, что Ян никогда не причинил бы мне вреда. В этом нет сомнений. Я ему доверяла.

– Почему вы не сбежали от него? Ведь наверняка было много подходящих моментов.

– Не знаю, – ответила она, качнув головой. – Он вытащил меня из ада, поэтому я чувствовала, что должна ему.

– Что еще вы чувствовали к нему?

Мара пристально посмотрела на него и улыбнулась.

– Я устала, – проговорила она. – Ничего, если мы продолжим в следующий раз?

– Конечно, – ответил Марк.

Они поднялись со скамьи, и девушка, бросив на него смущенный взгляд из-под ресниц, спросила:

– Могу я вас кое о чем попросить?

– Конечно. – Он кивнул.

– Принесете мне бургер?

Марк даже растерялся.

– Без проблем, – ответил он после паузы. – Какие-то особые пожелания?

– Никаких, – улыбнулась Мара. – Просто бургер.

– Уповай на спасение Иисуса, – говорит мне мать на прощание.

– Именно он и создал меня такой! – восклицаю я с жаром.

– Да поможет тебе Бог, – произносит отец, поставив на пол мой чемодан.

Он не смотрит мне в глаза, в отличие от матери, явно испытывающей наслаждение от мести, которую они мне уготовили.

– Что это за место? – спрашиваю я, оглядывая темные каменные стены с узкими окошками поверху.

Мой голос звучит высоко и истерично, ведь я практически в панике. Меня не предупредили, куда мы едем. Все, что я видела, – это дорожный указатель со словом «Фромборк».

– Тебе здесь будет хорошо, – неуверенно говорит отец.

У него так и не хватает духу посмотреть на меня.

– Это интернат для девочек при монастыре, – гордо отвечает мать. – Ты доучишься здесь последние месяцы, а там будет видно.

– Пожалуйста, не надо, – шепчу я, видя, как к нам направляются монахини в темных одеяниях и с покровами – такими специальными платками – на головах. – Я все поняла, только, пожалуйста, не оставляйте меня здесь!

– Сестра! – приветствует монахиню моя мать, склонив голову.

Я прикусываю язык так сильно, что у меня из глаз брызжут слезы.

– Старшая хозяйка, сестра Серафина, – сухо представляется грозная монахиня около метра восьмидесяти ростом. Она оглядывает меня с отвращением, а затем сочувствующе смотрит на моих родителей. – Не переживайте, мы умеем работать с молодыми девицами всякого рода. Марыля в надежных руках Иисуса.

– Мама, – пищу я, дергая мать за рукав.

Но та выдирает руку и натягивает на лицо улыбку.

– Благослови вас Бог, – говорит она монахине.

– Я тут не останусь, – решительно заявляю я, подхватываю чемодан, разворачиваюсь и натыкаюсь на стоящих в ряд монахинь разных возрастов.

Они преграждают мне путь, смотрят недобро.

– Давайте документы и можете идти, – гремит голос старшей хозяйки. – Не волнуйтесь, так будет лучше. Все через это проходят. Вы правильно поступили, что привезли ее сюда.

Я шагаю к отцу, но меня хватают за плечи.

– Смирение, деточка, – вот благодетель, которую следует в себе воспитывать, – произносит Серафина.

Я вижу, как отец, потоптавшись, следует за матерью к двери.

– Нет! – бросаюсь я за ними.

Но меня скручивают по рукам и ногам. Кто-то выдирает из моих пальцев чемодан, другие больно ударяют меж лопаток.

– Мама! Папа! – ору я, теряя равновесие и падая на колени.

Но никто из них больше не оборачивается.

Через минуту меня уже ведут по темным коридорам двухэтажного здания. Там, где двери открыты, я вижу классы, на стенах которых рядом с распятием в деревянной рамке висят розги. Окна в классах зарешечены, на дверях железные засовы.

– Ты отдавала свою плоть развратнику, Марыля, – с отвращением говорит сестра Серафина, когда мы входим в спальное помещение с кучей железных коек, больше похожее на казармы. – Но даже падшая душа может найти путь к Господу.

Одна из сестер силой усаживает меня на одну из коек.

– Мы поможем тебе избавиться от вечного проклятия, неразумное дитя, – продолжает старшая хозяйка. – Молитва, чистота и тяжелый труд помогут тебе искупить вину и грехи.

– Где мой чемодан? – спрашиваю я, заметив, что его нет.

– Вот твое платье. – Тучная седая сестра швыряет в меня тряпку, похожую на тюремную робу.

Другая кладет на кровать Библию, четки и молитвенник:

– Больше тебе ничего не понадобится.

– А как же личные вещи? Телефон?

– Подъем в пять утра, – сообщает Серафина прежде, чем удалиться.

– Нет, так не пойдет, – говорю я, встав. – Я тут не останусь!

И в следующее мгновение меня сбивает с ног такой силы удар, что я теряю сознание. Я даже не успеваю понять, кто его нанес.

– Вставай. Эй! – шепчет кто-то. Меня тормошат чьи-то холодные руки. – Ну же, проснись!

– Да она вся в синяках, посмотри, – говорит другой голос. – Вот этот свежий на лбу, а те на руках – застарелые. Вон какие желтые. Ого, какие шрамы на руках, глянь!

Я вижу Яна. Мне мерещится, будто он рядом. Улыбается мне из-под капюшона. Но на самом деле его тут нет. Надеюсь, полицейские его отпустили.

– Новенькая, очнись, – кто-то тычет меня в бок. – Тебе нужно переодеться и поскорее!

Я открываю глаза. Вокруг меня толпятся девушки. Все в этих странных темных платьях.

– Время вечерней молитвы, тебе нужно надеть платье, – шепотом произносит блондинка.

– Если не хочешь, чтобы опять досталось, поторопись, – произносит другая девушка. У нее короткие каштановые волосы.

Она помогает мне сесть.

– Из этого интерната есть выход? – хрипло спрашиваю я.

Они переглядываются.

– Как тебя зовут? – интересуется светловолосая.

– Мара.

– А меня Люцина, – представляется она. – Понимаешь, Мара, это даже не интернат, это, скорее, исправительное учреждение для проблемных девушек. Приют Святой Магдалины. Всех нас привезли сюда против нашей воли.

– Но мне восемнадцать, я сама могу решать, – говорю, ощупывая шишку на голове. – Я думала, меня везут на беседу с психологом или что-то вроде того.

– Скорее всего, твои родители подписали за тебя какие-то бумаги, – объясняет Люцина, и остальные кивают. – Среди нас тоже есть совершеннолетние. Это как с психушкой: попадаешь добровольно, чтобы пройти обследование, а потом тебя держат насильно, отрезав от всего мира. Государство хорошо финансирует такие программы.

– Отсюда можно свалить?

– Тогда бы нас здесь не было, – отвечает одна из девушек, улыбнувшись. У нее щербинка меж зубов. – Меня зовут Виола.

– Двери запирают, ключи у монахинь, – шепчет та, что с короткой стрижкой. – Попробуешь сбежать – изобьют, а потом остригут, как меня. – Она проводит рукой по ежику волос. – Я, кстати, Анна.

– Или, как Злоту, заставят драить туалеты, – говорит Люцина. – Сестра Агнес застала ее за попыткой перелезть через забор, отлупила палкой по заднице и потом издевалась целый месяц, поручая ей всю грязную работу.

– Привет, я – Злота, – протискивается вперед одна из девушек с выразительными карими глазами. – Это правда. Лучше даже не пытайся бунтовать или бежать. Если будешь вести себя тихо, то больше шансов тут выжить.

– И больше шансов, что преподобный отец Теодор не заинтересуется тобой.

Девушки вздыхают, в толпе проносятся шепотки.

– Это еще кто такой?

– Здешний каноник, – объясняет Злота. – Проводит мессы, живет при монастыре. Сестры подчиняются ему.

– И что с ним не так?

– Одна из девушек повесилась месяц назад, – произносит она, наклонившись к моему уху. – А до этого он вызывал ее к себе дважды в неделю, и после этих визитов она всю ночь рыдала.

– Есть еще пара девушек, которых он приглашает на беседы, – шепчет Люцина, оглядевшись по сторонам. – Они не рассказывают, что там происходит, но однажды Виола видела в окно.

Виола кивает и показывает жест, изображающий оральный секс.

– Для него и монахинь мы все распутницы, – говорит она. – Хотя почти половина тут девственницы.

– Должен же быть какой-то выход отсюда? – изумленно бормочу я.

– Для начала переоденься, тебе и так сегодня досталось.

Едва я успеваю надеть платье, как в спальню входит монахиня. Все тут же опускают взгляды и разбегаются. А потом мы идем молиться на коленях, стоя на холодном полу до тех пор, пока у нас не отнимаются ноги.

Проходит чуть больше недели. Я привыкаю к ранним подъемам и тяжелой работе в прачечной и швейном цеху. У меня даже появляются подруги, с которыми мы прикрываем друг друга и болтаем ночью, когда никто не слышит. Но я все еще не оставляю мыслей о побеге. Едва мы оказываемся на улице, я примечаю каждую дверь, каждое окно, каждый замок или ветку дерева. Показное смирение не мешает мне строить планы.

На этой неделе одну из девушек посадили в карцер за то, что она раздобыла где-то сигареты и курила на подоконнике в постирочной. Мы думаем, что ее сдала одна из своих: здесь тоже есть те, кто пытается выслужиться перед сестрами и шпионит за соседками. Поэтому я веду себя осторожно и не высовываюсь.

Каждое утро монахини зажигают свечи, и те стоят весь день, источая запах мокрой скотины. Теперь я тоже так пахну, и вся моя одежда, и кожа, и волосы. Эту вонь не смыть даже мылом в душевой, но я туда особо не рвусь – меня напрягают дыры в стенах, откуда сестры могут следить за нами. Подозреваю, не только сестры, ведь однажды видела в дыре глаза отца Теодора. Вернее, один глаз, но он точно принадлежал ему.

Каноник уже довольно стар, но, видимо, еще не утратил пыл. Даже во время месс, которые он проводит, его масляные глаза торопливо шарят по нашим фигурам. В каменной часовне, где руки синеют от холода, я одна не мерзну, потому что меня греет ненависть к таким, как он. Я словно читаю его мысли, и в них, уж поверьте, не слово Божье.

Но хуже всего на празднованиях евхаристии, когда всех по очереди причащают Телом и Кровью Христа. Я была всего на одной. Отец Теодор совершил пресуществление и приготовил подношение. Мы выстроились в очередь, и он клал каждой из нас на язык хлебную пластинку, а потом мы пили из общего кубка. Я едва сдержала рвотный позыв, когда его пальцы коснулись моего языка. Уверена, он мог положить хлеб аккуратно, но ему непременно хотелось проникнуть в каждую из нас, хотя бы таким способом.

«Тело Христа. Кровь Христа», – произносит каноник. И ты не можешь даже глаз отвести, это просто невозможно. Открываешь рот, глядя на него, и видишь в его глазах похоть и власть, пока его пальцы овладевают твоим ртом. А потом он кладет ладонь на твой лоб и что-то шепчет. Не разберешь даже что именно. Остается только надеяться, что это благословение.

Уверена, сестры все понимают. Старшая хозяйка хмурилась и краснела, наблюдая за причастием. Но они всего лишь женщины, вынужденные подчиняться мужчинам.

А еще сегодня одна из девушек потеряла сознание, увидев кровь на полу. Оказалось, у другой девушки просто начались месячные. Так я узнала, что в монастыре напряженка со средствами гигиены и девочкам приходится использовать тряпки, которые быстро приходят в негодность и протекают. Таким образом мне открылся еще один секрет загадочных отрезов ткани, развешенных на веревках вдоль всей сушильной комнаты в прачечной.

Ну и ад.

В связи с происшествием сестра Серафина читает нам сегодня лекцию о женском здоровье. В целом все очень просто: секс только после брака, никакой контрацепции и абортов. Тампоны во время менструаций использовать нельзя, только внешние средства и прокладки. Моя мать еще добавила бы: «Красят волосы только блудницы. Курят только плохие люди. Алкоголь – напиток дьявола».

Пока сестра говорит о блуде, я изучаю пейзаж за окном. Каждый куст, каждое дерево. С ветви срываются птицы – может быть, это знак?

После лекций – прачечная, а после трехчасовой стирки нас гонят во двор работать в саду. Я впервые в этой части двора и радуюсь тому, что можно его изучить. Где-то там, за забором, цивилизация, и мне нужно туда. Я сбегу, это просто вопрос времени. Впервые после переезда я ощущаю желание бороться, и, наверное, это хорошо.

– Я не вернусь домой, – шепчет Люцина, стоя на коленях над грядкой и выдирая сорняки. – Если смогу вырваться, то больше не вернусь. Поеду на восток, до границы тут километров сорок.

– Нужно узнать, где сестра Серафина хранит ключи от всех дверей, – говорит Виола.

– Под рясой? – хихикает Злота.

Я поднимаю взгляд и вижу в окне силуэт каноника. Преподобный стоит, сцепив руки за спиной, и наблюдает за нами. Нет, за мной. И от его взгляда по моей спине ползет холодок.

– А еще я видела, куда сестры кладут заработанные на нас деньги, – тихо произносит Люцина. – В деревянный сейф в кабинете Серафины. Будет справедливо, если мы прихватим их с собой.

В эту ночь я долго не могу уснуть. Все размышляю над тем, как вырваться отсюда. Нужно действовать сообща, разработать план.

Встав на цыпочки, я смотрю в окно. Черное небо изрыгает на землю целые тонны воды. Ливень гулко бьет по крыше, ветер беспощадно гнет деревья. Мне мерещится, что под раскидистой яблоней я вижу темную фигуру в капюшоне. Мое дыхание перехватывает.

Человек просто стоит и не двигается, словно дождь ему не помеха.

Я моргаю, и его нет. Исчез.

Но сердце уже пустилось вскачь, его не унять.

На следующее утро мы просыпаемся от шума.

– Что происходит? – спрашиваю я, приподнявшись и потерев глаза.

Половина пятого. За окном еще темно, дождь и не думал униматься.

– Кажется, это там, в коридоре, – говорит Злота.

Мы поднимаемся и спешим туда. Мои босые ноги сводит от холода каменного пола.

– Дверь открыта, – испуганно замечает одна из девушек.

Обычно нас запирают на замок, поэтому все потрясенно перешептываются, заметив это.

Мы выбегаем в коридор и замираем. Сестры тащат за волосы Луизу, девчонку, которая среди нас всегда держалась особняком. А идущая позади монахиня лупит ее палкой по спине и ногам. Девчонка извивается и кричит, но за каждый вскрик получает лишь новый удар вместо сочувствия.

Они швыряют ее прямо в середину зала, и мы тоже проходим туда и толпимся в дверях.

– Разойдитесь! – рявкает сестра Серафина. Мы расступаемся, и она входит в зал. – Что на этот раз?

Луиза пытается приподняться, но тут же получает палкой по плечу от одной из монахинь и взвывает от боли. Все ее лицо красное и опухшее от слез, волосы всклокочены, платье грязное и сырое.

– Вот, – сестра Магдалена протягивает Серафине сотовый телефон, экран которого весь в трещинах. – Мы застали ее возле забора. Только Иисус знает, на что эта грешница выменяла сей дьявольский прибор у юноши, который привозит нам мясо и овощи. Я видела, как он передал ей его через прутья ворот.

– Что ж, придется опять менять поставщика, – говорит старшая хозяйка, качнув головой. Затем подходит ближе к бедной девушке. – Ты помнишь, что я говорила насчет гаджетов, Луиза?

Та поджимает под себя голые пятки и опускает взгляд, боясь нового удара.

– Я просто хотела позвонить маме, – бормочет она, всхлипнув.

– Ты ублажала того развратника ради звонка? – не спрашивает, а утверждает сестра Серафина.

– Она должна знать, что здесь творится! – дрожащим голосом выкрикивает Луиза. – Если мама узнает, она меня заберет! И вам всем тут же придет конец!

Палка глухо опускается на ее спину, и девушка стонет от боли. Я стискиваю руку Виолы, стоящей рядом.

– Тебя сломили испытания, Луиза? Но именно так Иисус Христос и искупал грехи, что позволяет и нам тоже преодолевать испытания и сохранять свою веру. Божьи цели в испытаниях и искушениях, без этого нет совершенствования и роста в благочестии, дитя мое.

– Да вы просто садисты! – восклицает Луиза, с ненавистью глядя в глаза монахине. – И вы отправитесь за это в ад! Да! Вы все!

Палка опускается на ее лицо, и толпа охает. Не знаю, что на меня находит, но я выбегаю вперед:

– Так нельзя!

Виола не успевает меня удержать. Мгновение, и я накрываю собой Луизу. Еще секунда, и на меня обрушивается град ударов. Те, что приходятся по голове, оглушают. Я зажмуриваюсь и не сразу понимаю, что мои подруги оттаскивают меня обратно.

– Мы все совершаем ошибки и грехи, что могут отделить нас от Бога, – как через вату доносится до меня голос старшей хозяйки. – Но даже блудницы не лишены возможности обратиться к Богу и получить прощение. Мы все помолимся об очищении твоей души, Луиза. Уведите ее!

– Зачем ты это сделала? – шикает на меня Злота.

– Готовимся к утренней молитве! – выпроваживает нас одна из сестер.

– Нельзя оставлять ее тут, – шепчу я, потирая голову. – Нужно бороться всем. Нас больше, чем их.

– Тише! – Подруги подхватывают меня под руки и уводят.

– Нет, – пытаюсь сопротивляться я.

– Замолчи! – прикрывает мне рот Анна. – Ты и так отличилась, тебе этого не простят.

– Что теперь будет? – спрашиваю я, когда мы оказываемся в спальне.

– Луизу остригут, запрут в карцере и будут морить голодом и молитвами, – тихо отвечает она. – Будем надеяться, что ничего хуже не случится.

– Если она выкрала ключ, отперла спальню и выбралась во двор, значит, и мы тоже можем.

– Ну теперь-то они сменят замки, – говорит Виола, собирая волосы в косу, – и ключами разбрасываться точно не будут.

– Мы тоже можем что-то сделать!

– Тс-с! – она прикладывает палец к губам. – Тут везде их шпионы.

– Нужно обработать твои раны, – шепчет Злота, наклоняясь ко мне. – У тебя рассечена скула.

– А я думаю, чего я ее не чувствую?

– И губа опухла.

– А чем обрабатывать? У нас ничего нет.

– Вода в кранах ледяная, умоем тебя, это поможет предотвратить отек.

– Ты не хочешь выучиться на доктора? – спрашиваю я с улыбкой.

– Я так и планировала, но мои родители решили иначе. Думали, таким образом они уберегут меня от плохой компании.

– У тебя был парень? Там, на воле.

– Томаш, – отвечает Злота. Ее взгляд расцветает, на лицо пробирается смущенная улыбка. – Я здесь уже полгода. Наверное, он меня забыл.

– Хочешь вернуться к нему? – шепотом спрашиваю я.

– Тише ты, – толкает она меня в плечо. – Маленькая революционерка!

– Я сомневаюсь, что Иисус одобряет здешние методы воспитания. Возможно, он хотел бы, чтобы вы с Томашем были счастливы.

– А у тебя есть парень? – интересуется Злота, когда мы идем к раковине.

– Из-за него я здесь, – признаюсь я.

– У вас с ним было?

Я мотаю головой, и мы хихикаем.

– Значит, ты отбываешь наказание ни за что? – спрашивает она.

– Иногда мне кажется, что вся моя жизнь – наказание. Но Ян подарил мне силы бороться. Он такой… знаешь…

– Так, значит, Ян? – Злота играет бровями.

– Да.

– Умывайся давай. – Она включает воду.

– Он не такой, как все, – говорю я.

– Ну да. Естественно, – смеется Злота.

Если бы она его увидела, сама бы все поняла.

День проходит вполне сносно. Мы привычно мерзнем на молитве, скучаем в учебных классах и устаем в прачечной. Ливень так и не затихал, словно задумал смыть это чертово место с лица земли. Вечером, когда на деревья опускается сизый туман, мы приступаем к уборке спальни.

– Марыля! – зовет одна из монахинь, войдя в помещение.

– Да? – Я бросаю тряпку в ведро и вытягиваюсь по струнке.

– Идем со мной.

– Хорошего не жди, – шепчет кто-то из девчонок.

– Удачи, – тихо произносит Виола.

Я выхожу из спальни и иду следом за монахиней.

– Тебя вызывает к себе преподобный отец Теодор, – объясняет она, открывая передо мной двери на улицу.

– Зачем?

– Из-за того, что случилось утром, – отвечает монахиня, нахмурившись. – Кто просил тебя вступаться за ту блудницу?

Я ничего не отвечаю. Бесполезно сотрясать воздух.

– За мной, – велит она, ступая на дорожку.

Дождь лупит нас по лицу и плечам, но монахиня даже не пытается прикрыться от него, словно никогда и не слышала про зонт. Она идет неспешно, а я чуть не подпрыгиваю от желания подтолкнуть ее в спину, чтобы двигалась побыстрее.

Возле каменного пристроя, где живет и служит каноник, стоит загон для собак. Они начинают лаять, заслышав наши шаги. Бросаются на металлическую сетку, угрожающе клацают зубами.

– Входи, – открывает мне тяжелую дверь монахиня.

– А вы? – наивно спрашиваю я.

Она не отвечает. Дожидается, когда я войду, и уходит.

Внутри под сводчатым потолком весьма скромное убранство. Повсюду горят свечи, в углу на постаменте лежит богослужебная книга. У окна – стеллаж с церковной литературой, у противоположной стены – стол, из-за которого, заметив мое появление, поднимается отец Теодор.

– Марыля, – произносит он.

Я почтительно склоняю голову. С моих волос капает вода, платье противно липнет к телу. Я слышу, как шелестит его сутана, когда каноник приближается ко мне, и совершаю крестный знак. Мне приходится прикусить губы, чтобы он не заметил, как трясется моя челюсть. Но плечи все равно ходят ходуном – то ли от холода, то ли от напряжения.

– Мне поведали об утреннем инциденте, – тихо произносит он, стоя позади меня.

Его голос напоминает мне шипение змеи.

– Я заступилась за Луизу, святой отец, – бормочу я. – Сила, которую применяли к ней монахини, была чрезмерна.

– Ты признаешь свой грех? – спрашивает он, обойдя меня.

Его пальцы касаются моих волос. Он заводит прядь мне за ухо и внимательно разглядывает сечку на моей скуле и рану на припухшей губе. Мне приходится приподнять голову, и я смотрю в стену.

– Признаю, – отвечаю я чужим, сдавленным голосом.

– Ты получишь покаяние и божественное прощение, Марыля, но для избежания повторных грехов мне придется назначить тебе дополнительные испытания.

– Благодарю, – выдавливаю я.

Он замирает прямо напротив меня. У него желтоватое, покрытое морщинами узкое лицо и мерзкая ухмылка.

– На колени, – приказывает отец Теодор.

И я покорно опускаюсь. Мой взгляд упирается в четырехконечный крест, на котором у распятого Иисуса крепко сжаты кулаки.

– Открывай любую страницу и читай, – он протягивает мне молитвослов.

Взяв книгу, я раскрываю ее посередине и в мелькании дрожащих свечей начинаю читать:

– Боже, предвечная мудрость…

Каноник становится сбоку от меня и кладет ладонь на мой затылок. Я спотыкаюсь на полуслове, ощутив, как его пальцы путаются в моих волосах.

– Что вы делаете? – спрашиваю я.

Мой голос звучит испуганно и высоко.

– Продолжай, – отвечает он тихо.

Встает вплотную, и я чувствую, как что-то твердое упирается мне в плечо.

– Что вы делаете? – Я отклоняюсь назад.

Его глаза становятся злыми.

– Ты ведь хочешь уехать отсюда, Марыля? – Его рука снова оказывается на моем затылке. Отец Теодор больно стискивает мои волосы. – Я могу тебе помочь.

– Как? – Я отклоняю голову назад как могу.

Молитвослов падает из моих рук на пол.

– Святым причащением, – с улыбкой отвечает он, притягивая мою голову к своим бедрам. – Ну же, не строй из себя дурочку, подними сутану.

– Уберите руки, – рычу я, сопротивляясь.

– Хочешь сгинуть без вести, как те, что были до тебя? – произносит каноник, наклоняясь к моему лицу. – Они тоже строили из себя праведниц. – Он облизывает свои тонкие сухие губы. – Я советую тебе быть послушной, Марыля. Ведь если ты пропадешь, даже твоим родителям будет плевать. Ну, сбежала и сбежала. Оторванный кусок, гореть ему в геенне огненной.

– Отпустите! – требую я, дергая головой.

– Открой ротик и будь хорошей девочкой, Марыля. Это последнее предупреждение, не гневи Бога.

– Бога? – фыркаю я. – Вы, что ли, Бог?

Ударяю его кулаком меж ног и, воспользовавшись тем, что его пальцы разжались, высвобождаюсь и отползаю.

– Ах ты, сука… – цедит он сквозь зубы, корчась.

Затем выпрямляется и сжимает пальцы в кулаки. Я тоже встаю и хватаю со стола подсвечник. Он делает шаг, и тут раздается скрип двери.

Мы оборачиваемся на звук. В помещение врывается звук дождя и запах влаги, а вместе с ними в дверном проеме вырастает темный силуэт.

Ты нашел меня…

Я вздыхаю, чувствуя, как неистовая дрожь проходит через все мое тело.

Ты. Меня. Нашел!

Дверь распахивается от удара ноги, и я вижу тебя – маленькую, несчастную, но не сломленную. На тебе все тот же бесформенный сарафан, который я видел вчера, когда наблюдал за периметром, – всех местных девушек обряжают в это убожество. Твои волосы убраны в пучок, а на ногах какие-то стремные башмаки. Но, черт подери, детка, твои глаза воинственно блестят, и ты готова дать отпор этому уроду или умереть, и это вызывает у меня прилив нежности и гордости за тебя.

Не представляю, как ты все это вынесла, Мара.

Синяки и ссадины на твоем лице – словно удар под дых, меня корежит, когда я их вижу. Словно кто-то скребет ржавым лезвием по моим внутренностям.

Кто посмел сотворить это с тобой?

Моя ярость закипает, закручивается вихрем, будто ураган. Моя жизнь – в твоих глазах. Я понимаю это сразу, как вижу твое лицо. Ты ждала меня. Ты знала, что я приду!

Больше ни один мужчина не причинит тебе вреда. Я обещаю. Больше ты не будешь плакать из-за них, моя девочка. Я тебе клянусь.

– Преподобный, – произношу я, делая шаг в душную келью.

– А ты еще кто? – свирепеет он.

– Я пришел отпустить вам ваши грехи, – говорю я, вынимая нож.

Его глаза округляются, святой отец, а вернее, совсем не святой, бросается к столу – очевидно, за чем-то потяжелее, чтобы защититься. Ему страшно, и это хорошо. Сейчас он узнает, что такое бороться с крепким мужчиной, а не с беззащитной девушкой.

– Не спешите, – я преграждаю ему путь.

Каноник явно не ожидал от меня такой прыти. Он тяжело дышит, медленно пятится назад и чуть не теряет равновесие, наступив на собственную сутану.

– Самое время исповедоваться, – говорю я, медленно стягивая с головы капюшон.

– Мне не в чем каяться! – трусливо взвизгивает он.

Приятно видеть, как суетливо бьется венка у него на лбу. Она извивается, будто хочет сбежать, но ей тоже некуда деваться. Как и ему.

– Ты лжешь, – говорю я, помахивая перед его лицом своей новой игрушкой: это боуи – крупный тесак со скошенным у острия клинком. – Я наблюдал за тобой двое суток. Тебя не назовешь безгрешным.

– Я ничего не сделал! – продолжает пятиться преподобный.

– И снова ложь. Мне трудно будет отпустить твои грехи, если ты не покаешься. – Я перевожу взгляд на тебя и тихо спрашиваю: – Как ты?

Все внутри меня тает, когда я вижу свет твоих глаз. Ты медленно опускаешь руку с подсвечником, на твоих губах проступает усталая улыбка. Я узнаю прежнюю тебя.

– Нормально, – едва слышно отвечаешь ты.

– Эта сволочь тебя не тронула? – указываю я в сторону несвятого отца кончиком лезвия.

Ты отрицательно мотаешь головой.

– Но собирался? – подсказываю я.

Ты киваешь.

Я снова перевожу на него взгляд, мои глаза наливаются гневом.

– Только не говори, что ты хотел запихнуть свой вялый член в рот моей девушки, – цежу я сквозь зубы.

Каноник начинает лихорадочно мотать головой из стороны в сторону. Его башка болтается, словно у китайского болванчика. Вот умора!

– Ты пытался осквернить ее священное тело, – говорю я, делая шаг.

Преподобный вжимается в стену, на его лбу выступает испарина.

– Я видел, как ты заставлял делать то же самое другую девушку вчера, – произношу я, подходя к нему вплотную. Кивком указываю на окно: – Отсюда все видно, больной ты выродок. Она плакала, умоляла тебя не делать этого, но ты все равно продолжал.

– Нет, нет, – причитает он.

– Что, если я попрошу тебя встать на колени и засуну тебе в рот помимо твоей воли, скажем… вот этот нож. Уверен, Господь бы одобрил.

– Нет, нет…

Одним ловким и резким движением я срезаю цепочку на его шее, и крест с его груди со звоном падает на каменный пол.

– Ты недостоин этого знака, – торжественно говорю я. – Пришло время освободить тебя от сана.

И тут преподобный начинает молиться. Натурально. Молиться!

– О чудо! – восклицаю я, взглянув на тебя. – Он вспомнил о Боге!

Каноник бормочет молитвы, а ты смотришь на него с отвращением.

– Я больше не буду, – говорит он, когда я возвращаю на него взгляд.

– Правда? – искренне спрашиваю я.

– Да, – несвятой отец кивает как заведенный.

У него трясутся поджилки, он не отрывает взгляда от лезвия моего ножа.

– Ты ему веришь, любимая? – я поворачиваюсь к тебе.

Ты мотаешь головой.

– Мы тебе не верим.

– Я клянусь! – вопит он, когда лезвие приближается к его лицу.

– Ты. Посмел. Тронуть. Мою. Девушку, – четко разделяя слова, произношу я. – Только Господь прощает все подряд. Но не я.

На этих словах клинок глубоко входит в его шею. Преподобный вздрагивает. Его глаза округляются, а руки машинально поднимаются к горлу.

– Ой, нет-нет-нет-нет! – останавливаю его я. – Вынимать нельзя. Истечешь кровью моментально.

Я отпускаю рукоятку, и он съезжает вниз по стене. Его дрожащие пальцы касаются ножа, но несвятой отец боится вынуть клинок – просто сидит и трясется всем телом.

– Покорность и смирение – христианские благодетели. Ты – молодец.

Я перевожу взгляд на тебя. Ты смотришь на это действо завороженно, твои зрачки расширены и темны. Ты намного сильнее, чем кажешься, Мара.

– Знаешь, почему я тебя сразу не убил? – спрашиваю я каноника.

Тот булькает вместо ответа. Тоже приемлемо.

– Хочу, чтобы ты видел, что будет дальше.

Я хватаю его за ногу и рывком, точно кукольного и невесомого, протаскиваю по помещению и бросаю в центре комнаты. Преподобному тяжело дышать, но он старается изо всех сил. Хрипит, цепляется за жизнь. Я наклоняюсь и смотрю в его измученные глаза.

– Знаю, больно. Ты уж прости, – по-приятельски тепло говорю я. – Мне пришлось добираться сюда издалека, и я тоже устал, но надо сделать все как следует. Задача минимум: дать тебе почувствовать унижение и страдания, которым ты подвергал девушек. Максимум: лишить тебя этой мерзкой штуки, которая не давала тебе покоя, заставляя снова и снова совершать эти гадкие поступки.

Заметив, что я надеваю перчатки, преподобный выпучивает глаза. Возможно, он догадался, что будет дальше, и умоляет остановиться. Кто ж теперь разберет – в его горле клокочет, как в аппарате для изготовления попкорна.

– Сомневаюсь, конечно, что тебя примут в рай, – рассуждаю я, хмыкнув, и разрезаю на нем сутану. – Может, сразу направишься в ад? Договориться с чертями на входе будет значительно проще, да и с тамошними обитателями ты быстрее найдешь общий язык.

Его тело слабнет, он дергается, чувствуя, что нужно сопротивляться, чтобы не потерять самое ценное, но руки и ноги слушаются плохо. Кровь все же вытекает из его шеи тонкой струйкой, постепенно забирая с собой жизнь.

– Извини, не знаю ни одной молитвы, – говорю я, пожав плечами, и достаю из кармана второй нож – керамбит с изогнутым, как коготь, клинком. Не могу дождаться, когда испробую его в деле. – Бабуля не ходила в церковь, а зря. Там, где я вырос, почти все верят в Бога. Даже те, кто не ходит на мессы. Дивное место, славные люди. Но дерьма тоже хватает, как и везде.

Он взвывает, когда серповидный клинок отсекает его крохотный, сморщенный член. Пытается дергаться, сопротивляться. Но это ненадолго, теперь кровь будет покидать его быстро.

– Тише, тише, расслабься, – шепчу я ласково.

И вынимаю первый клинок из его шеи. Теперь темно-красная кровь хлещет оттуда толчками, словно из фонтанчика. Очень скоро и этот поток иссякнет.

– Как зовут твоего любимого пса, Теодор? – спрашиваю я, поднимаясь. Преподобный извивается в моих ногах, но уже не так активно: последние его силы на исходе. – Это важно потому, что сегодня он будет лакомиться тем, что было дорого его хозяину.

Я спешу к двери, ведь мне хочется, чтобы каноник успел насладиться этим зрелищем вместе со мной. Прямо с крыльца я швыряю мерзкий отросток в собачий вольер. Псы встречают подачку радостным лаем и дерутся за право надкусить добычу.

– Смотри-ка, им понравилось. Собаки вообще неприхотливы. – Я возвращаюсь к несвятому отцу. – И еще они намного лучше некоторых людей.

Преподобный бьется в агонии, а я внимательно смотрю, как гаснет свет в его бессовестных маленьких глазенках. Пульсирующая, злая боль отключает его сознание и забирает все мысли. Идеально.

Забрав ножи, я поворачиваюсь к тебе. Ты напряженно наблюдаешь за последними секундами жизни твоего обидчика. Не отводишь взгляд и не трясешься от страха. Ты так внимательна к деталям, что я снова ловлю себя на мысли, что без ума от тебя. У меня даже пересыхает во рту.

Бога нет. Но если и есть высшая сила, то это определенно Любовь.

– Спасибо, что пришел. – Нина встретила его у лифта и пожала руку.

Она была немного полноватой и всегда одевалась исключительно в рубашки и мешковатые джинсы. Вероятно, именно поэтому в свои тридцать пять так и не нашла себе никого. Каждый раз, глядя на нее, Марк думал о том, что стоит ее переодеть, причесать, и Нина посвежеет и помолодеет.

– Пойдем, познакомлю с операми, – сказала она.

Марк вежливо улыбнулся и последовал за ней. Он прекрасно понимал принципы работы органов внутренних дел, но предпочитал сначала как следует во всем разобраться, составить профессиональное мнение, а затем уже делиться выводами. Необходимость обсуждать свои беседы с задержанной на этом этапе вызывала у него легкое раздражение.

– Михаил, Виктор, а это Олег Анатольич, – представила она мужчин, сидевших за столом в комнатке для совещаний.

Новак, конечно, ни одного имени не запомнил.

– Добрый день, – он пожал руки каждому по очереди. – Очень приятно.

– Как вам удалось заставить ее говорить? – спросил один из оперов. – Ребята, которых приставили охранять ее, говорят, она болтает с вами без умолку, а до этого молчала, словно воды в рот набрала.

Психотерапевт положил папку со своими записями на стол и занял один из свободных стульев.

– Просто я умею расположить к себе, – ответил он, пожав плечами, затем улыбнулся. – Вообще, я думаю, она хотела говорить, но ждала кого-то, кому сможет открыться. Того, кто не будет слишком давить.

– Марк, будешь кофе? – спросила Нина.

– Да, спасибо, – отозвался Новак.

– Сначала мы думали, может, дело в незнании языка, – говорит один из оперов, – вызвали переводчика, но Зелиньская тупо молчала и смотрела в одну точку. Ни с нами, ни с врачами, ни с психологом не проронила ни слова, последний и рекомендовал поместить ее в больничку, а не в камеру.

– Такое часто бывает с теми, кто получил психические травмы, – объяснил Марк. Повернувшись, он уставился на информационную доску, к которой были прикреплены фотографии по делу. – Таким… э… пациентам требуется время, чтобы прийти в себя после травмирующих событий.

Вид крови и мертвых тел в очередной раз заставил Новака поежиться.

– Как она вообще? Вы уже говорили об убийствах?

– Не особо, – признался Марк. – Мы продвигаемся постепенно, я боюсь ее спугнуть: нельзя, чтобы она опять закрылась.

– Она осознает значение слова «виновата»? – спросила Нина, поставив перед ним чашку кофе.

– Единственное, что Зелиньская сказала по поводу убийств, это то, что она невиновна и «никого даже пальцем не тронула», – ответил он.

Следователь села рядом, она продолжала внимательно смотреть на него.

– А ты что думаешь? Считаешь, Мара действительно могла быть его заложницей? Почему тогда она не сбежала?

– Обычно все намного сложнее, чем просто «белое» и «черное», – произнес Марк, размешивая сахар ложечкой. – Вы ведь видели раны на ее теле?

– Медики, которые обследовали ее при поступлении в больницу, сказали, что раны старые. Вряд ли это Копач нанес их ей.

– Если то, что она говорит о своей семье, правда, то это многое объясняет насчет ее психотипа и темперамента. Родители Мары крайне религиозны. Она посещала церковно-приходскую гимназию, где царили не менее строгие правила, чем дома. В юности девушка подвергалась издевательствам со стороны матери и отца: ее били, наказывали за малейшую провинность. Те шрамы на руках – результат ожога: родители облили ее кипятком за мастурбацию, так как это грех, по их мнению. Вполне вероятно, что, вырвавшись из дома и оказавшись в плену у убийцы, она чувствовала, будто оказалась на свободе.

– Этого нет в той информации, что передали нам поляки, – заметил один из мужчин.

– Зато у нас есть материалы по убийству в приюте Святой Магдалины, – произнесла Нина, поднялась со стула и отправилась к дальнему столу, где стоял компьютер.

– Еще очень рано делать выводы, – сказал Марк, глотнув кофе. – Мы еще в процессе обсуждения вопросов, касающихся истоков ее психологических травм, но я изучил бумаги из клиники, куда ее привезли сразу после задержания. Ей давали снотворное потому, что она не могла уснуть после допроса. То есть Мара не спала вообще и отказывалась принимать пищу. Это признаки сильнейшего стресса и тревоги. Возможно, следствие психологических испытаний, которым она подвергалась, находясь во власти преступника.

– Хорошо, – сказал один из оперов, взмахнув руками. – Допустим, она, как и утверждает, никому не причинила вреда. А что насчет Копача? Зелиньская что-нибудь говорила?

– Я уже сказал, мы мало общались на эту тему. Только подходим к этому этапу, – ответил Марк, прочистив горло. – Но она довольно тепло отозвалась о нем вчера. И это о многом говорит.

– Вот как, – прищурился тот.

– На самом деле это тоже вполне объяснимо. Я пока не знаю деталей, но жертвы нередко испытывают благодарность к мучителям за то, что те сохранили им жизнь. Они делают все так, чтобы заслужить снисхождение, винят себя и пытаются помочь злодею – это механизм выживания и адаптации к долгосрочной угрозе жизни. Люди со слабым типом нервной системы – например, меланхолики – не умеют противостоять психологическому давлению. Я допускаю, что преступник заботился о ней каким-то образом, и, лишенная всего, она могла принять его заботу за любовь.

– Вот. Первое убийство, где они засветились. – Нина вывела на экран на стене фотографии из материалов дела. Все обозначения под снимками на польском языке. – Приют Святой Магдалины. Монастырь в небольшом поселении под Фромборком. Совершено убийство священнослужителя. Подозреваемые расправились с ним особо жестоким способом: святому отцу отрезали член и нанесли удар ножом в шею. Скончался от потери крови.

– Член так и не был найден, – добавил один из оперативников. – Судя по всему, его скормили собакам.

Марк сглотнул и ослабил галстук. Фотографии мертвого тела в луже крови вызывали у него ужас, дышать было все труднее.

– Согласно отчету, смертельные раны были нанесены разными орудиями. Предположительно ножом с крупным лезвием и серповидным клинком. На месте преступления они обнаружены не были. По характеру ран судмедэксперт не исключил, что погибший в Эльблонге недалеко от своего дома Войтек Морачевский мог пострадать от рук того же, кто убил святого отца. Адрес дома Морачевского также связывает это дело с Яном Копачем, который подозревался в убийстве Войтека, но был отпущен благодаря алиби на вечер убийства, которое предоставила ему Зелиньская. Копач и его мать Надя проживали некоторое время в доме Войтека, поэтому связь очевидна. Надя, кстати, заявила, что не видела в тот вечер Морачевского, и вскоре после допроса исчезла из города.

– Да, я прочел в деле, что Копач предположительно явился в монастырь за Зелиньской, – заметил Марк, кашлянув. – Даже если он взял ее в заложницы, для девушки это еще один повод считать его благородным.

– Или они убили святого отца вместе, – парировал один из оперативников. – Два ножа – два убийцы.

Нина поменяла снимок на следующий.

– По словам девушек, содержавшихся в приюте, условия там были не сахар, – продолжила она. – Многие разбежались еще до приезда полиции, и их следы затерялись. Но те, кто не успел унести ноги, не сказали ни слова о том, кто выбил двери в спальню и открыл для беглянок ворота. Всего по подсчетам полицейских в ту ночь сбежали двадцать две девушки, включая Зелиньскую. Монахини в своих показаниях описали человека, который ворвался в обитель, как великана в капюшоне. «Это был дьявол – с копытами и хвостом, – сказала одна из них, – и он увел одну из девушек с собой в ад, держа ее за руку». Вероятно, из-за ее слов Копач и получил в прессе такое прозвище. – Нина посмотрела на Новака и сложила руки в замок на груди. – Марк, я хочу знать, так ли Мара Зелиньская чиста, как говорит. Если ее место за решеткой, мы должны иметь доказательства ее вины.

– И спроси, где может прятаться этот хрен с копытами, – сказал, усмехнувшись, один из мужчин.

Только автомобиль Новака пересек границу, все стало совершенно другим. Не хуже и не лучше – просто иным. Разве что количество трамвайных путей и велосипедных дорожек на польской стороне росло с каждым годом, ведь бензин заметно дорожал. Но Марк видел в усовершенствованиях инфраструктуры лишь плюсы, особенно для здоровья жителей. Себя же он пока никак не мог заставить даже минимально двигаться, не то что пересесть на двухколесного коня.

До Эльблонга было около часа езды, и природа истекала жарой, словно кровью. Совсем не по-августовски. А кондиционер работал плохо: Марку следовало послушать совет механика и заправить его фреоном, но он так и не приехал – некогда, улетал во Владивосток по работе. И теперь вот мучился от духоты. Не выдержав, он, наконец, открыл окна, и в салон потянуло дорожной пылью. Опять не слава богу.

Мужчина ужасно нервничал, стучал пальцами по рулю, кусал изнутри щеки. Ему нужно было обратиться к Касии, задать ей все интересующие его вопросы, узнать о деталях бесед с родителями Мары, но это дело странным образом все больше приобретало личный оттенок, и, даже понимая, что нарушает правила, Марк хотел разобраться во всем сам. Ему важно было понять, доверяет он задержанной или нет. Убедиться, что она не играет с ним. Удостовериться, что он все еще профессионал, а не заложник внезапно нахлынувших чувств, мешающих мыслить объективно.

Эльблонг во многом напоминал Калининград. Старинные здания из красного кирпича с цветными фасадами, тихие улочки, памятники, статуи, многочисленные костелы. Думая о зле, представляешь шумные городские джунгли, полные преступников, но дьявол иногда находит себе идеальное убежище именно в таких тихих и уютных уголках. И это многое говорит о его коварстве.

Оставив машину на парковке, Марк решил прогуляться. Сверившись с материалами дела, отыскал нужную улицу, затем и подворотню, где было совершено первое убийство. Он огляделся по сторонам, попытался представить, что сейчас вечер. Неужели здесь все и произошло? Преступник сильно рисковал, его могли заметить прохожие. Касия была абсолютно уверена, что эта смерть – дело рук Копача, но почерк не совпадал. Мужчину избили до смерти, а в деле Войтека Морачевского уже присутствовали следы от колюще-режущего предмета.

Марк прогулялся дальше по улице. Маршрут удивительным образом привел его к дому Мары. Он проверил сведения из дела. Выходило, что Копач жил прямо напротив нее. Психотерапевт остановился посредине дороги. Все верно. Вот ее дом, вот его. Окна смотрят друг на друга. И Морачевского убили недалеко отсюда. Все сходится, убийства определенно связаны этим клочком земли, и тут повсюду невидимые следы убийцы.

Новак остановился возле нужной двери. Фасады домов здесь словно врастали друг в друга, и ошибиться с адресом было нетрудно. Номер на табличке кто-то будто специально заклеил: видимо, газетчики день за днем осаждали семью девушки, охотясь за горячими подробностями дела. Ему повезет, если они еще не съехали, как было до этого, когда семья из-под Торуня переехала в Эльблонг.

Он нажал на звонок. Никакой реакции: возможно, его отключили. И тогда Марк постучал, но даже через минуту никто не спешил открывать двери. Тогда он постучал еще и еще. Ему ужасно не хотелось уезжать ни с чем. Мужчина вспотел, рубашка противно липла к телу, но он все же стоял и чего-то ждал. Тогда за дверью вдруг послышалось грубое:

– Уходите!

Женский голос.

– Майя? Майя Зелиньская? – Марк прислонился ухом к двери. – Я не из прессы, мне нужно поговорить.

– Кто там еще? – слышится мужской голос.

– Опять эти стервятники, – ответила женщина, вздохнув.

– Сейчас им не поздоровится.

Новак отскочил от двери и как раз вовремя: из-за нее показался мужчина с битой в руке.

– Пожалуйста! – Марк поднял руки, показывая, что они пусты. – Простите, я не из газеты и не с телевидения, мне нужно поговорить о вашей дочери!

– Убирайся и забудь сюда путь, – прорычал тот, поднимая биту перед собой.

– Якуб и Майя Зелиньские? – произнес он, заикаясь, вытащил свои документы и показал им. – Я – психотерапевт. Работаю сейчас с вашей дочерью Марой в психиатрическом отделении клиники в Калининграде. Мне нужно…

– Ее зовут не Мара, – поправил его отец девушки.

– И она нам не дочь, – бросила ее мать, презрительно наморщив нос, – она – проклятье нашей семьи!

– У меня всего пара вопросов, – примирительно сказал Марк. – Я очень хочу разобраться в деле. – Он неосознанно сложил ладони в молитвенный жест. – Это отнимет у вас всего пару минут!

– Ни за что, – ответила женщина.

– Хорошо, входите, – вдруг сдался мужчина, за что тут же был награжден раздраженным взглядом жены.

– Девочки, марш к себе в спальню! – скомандовала Майя Зелиньская, и от лестницы послышался топот детских ног. Затем женщина обернулась к Новаку: – Хотите чаю?

Вид у нее был такой, что никакого чая из рук этой сухощавой женщины с седоватой гулькой на голове не хотелось, но Марк кивнул:

– Да, спасибо.

Возможно, в ее отсутствие мужчина будет более словоохотлив.

– Проходите, – Якуб Зелиньский указал на диван в гостиной, – присаживайтесь. Как, вы сказали, вас…

– Марк, – ответил тот, присев. – Марк Новак.

Его фамилия и хороший польский должны были расположить к нему родителей Мары, но Якуб все еще хмурился. Глубокие складки на его лице напоминали разломы горной породы. Вероятно, события, связанные с исчезновением его дочери и ее путешествиями по стране в компании убийцы, заставили его немало переживать.

– Как она? – спросил он тихо, чтобы жена не услышала.

– Мара в безопасности, – ответил Марк и тут же поправился: – Простите, Марыля, – вытер потные ладони о брюки и прочистил горло. – Она в охраняемом психиатрическом отделении, к ней допускают только врачей и полицейских. Я только начал свою работу с ней, и поэтому мне хочется многое понять… из того, что она рассказывает.

Марк обвел комнату взглядом. Простая обстановка, распятие на стене. Совершенно обычный дом. И совершенно обычный хозяин – на вид Якубу лет сорок с небольшим, даже несмотря на морщины. Серые брюки, голубая рубашка в клетку, кольцо на безымянном пальце. Типичный семьянин и католик.

– После задержания ваша дочь вообще не говорила ни с кем. Судя по всему, она глубоко травмирована.

– То, что пишут в газетах, правда? – спросил Якуб, щурясь.

Он нервно сцепил пальцы в замок.

– Газеты – это газеты, – сказал Марк, мотнув головой. – Даже полиция еще не составила своего мнения, хотя и собирается предъявить ей официальное обвинение. У них есть версии и догадки, но многое будет зависеть от слов вашей дочери и доказательств, если те будут найдены.

– Марыля не такая, – почти прошептал Якуб, – она бы и мухи не обидела. Но ее характер… она всегда все делала нам назло. Язвила, противилась учению и молитве. Ей важно было поступать так, как хочется, а не как ей указывают.

– Она всегда была не такая, – ядовито произнесла Майя, появившись в гостиной с подносом, и ее муж тут же притих. – Всегда думала только о себе. Марылю искушал грех. Она была плохим примером для сестер, подстрекала их к непотребствам своим поведением. Бог избавил нас от нее, она выбрала свой путь, и пусть так и останется.

Якуб закусил губу и опустил взгляд в пол. Женщина уселась на диван рядом с ним.

– Вы причиняли ей боль? – спросил Марк прямо.

– Ничего такого, чего не хотел бы Господь, – уверенно ответила она.

– Ее руки в ожогах, я видел. А колени, согласно записям врачей, осматривавших ее после задержания, в шрамах. Могли бы вы пояснить, какого рода эти шрамы? Как она могла получить данные травмы?

Родители Мары переглянулись, Якуб вздохнул, Майя же не повела и бровью.

– Это семейное дело, – произнесла она.

– Вы били ее?

Женщина слегка улыбнулась.

– Мы не собираемся обсуждать с вами методы нашего воспитания. С этой девочкой было очень непросто. Если бы вы только видели, что она делала, и слышали, что говорила, то вы бы нас не осуждали.

– Когда вы видели вашу дочь в последний раз? – спросил Марк.

– Она приезжала забрать свои вещи. С этим, – Майя поморщилась.

– Ян Копач был с ней?

– Мы бы не пустили дьявола за порог. Но да, он был с ней, ожидал за дверью.

– И вы не пытались остановить ее? Вызвать полицию? Вы просто отпустили ее с ним?

– Она ушла с ним по своей воле.

– Когда это было?

– В мае. Через неделю после того, как Марыля сбежала из приюта.

– Но ведь вы тогда уже должны были знать, что произошло убийство? Вы не переживали, что убийца похитил вашу дочь?

– Она не походила на ту, кого держат силой, – произнесла Майя, ухмыльнувшись. – Она ведь дала ему алиби на вечер убийства Войтека.

– Копачу?

А вот этот момент Марк упустил. У него не было подробных материалов по этому убийству, лишь несколько копий из дела, полученных от Касии.

– Сказала, что они провели ночь вместе, – дрожащим голосом сообщил Якуб. – В ее спальне наверху.

– Это правда?

– Я бы не удивилась, – ответила за него Майя.

– После этого мы и перевели ее из гимназии в приют Святой Магдалины, – объяснил ее муж. – Я думал, так мы спасем ее.

– У них государственное финансирование, нам дали их контакты в храме, – перебила его жена. – Мы надеялись, Марыля станет послушницей и со временем посвятит себя служению Богу.

– То есть вы не собирались забирать ее оттуда?

– Мы хотели уберечь младших девочек от ее влияния, – твердо сказала она. – Мы все сделали правильно.

Якуб вздохнул и добела сжал пальцы.

– Скажите, Марыля когда-нибудь пыталась ранить себя? – Марк адресовал этот вопрос отцу девушки.

– Нет, – ответила за него Майя. – К чему вы опять клоните? Мы делали для нее все возможное, у Марыли было хорошее детство! Просто она неблагодарная. И слабая. Дьявол искушает каждого, но не всякий поддается его искушениям!

– Она пыталась повеситься, – тихо сказал Якуб.

У его жены чуть пар не повалил из ноздрей, она начала ерзать на диване, тяжело задышала и покраснела.

– Не преувеличивай, – процедила Майя сквозь зубы. – Ей просто хотелось привлечь внимание.

– Я вытащил ее из петли, Майя. Она почти это сделала. – Он шумно выдохнул, окунаясь в воспоминания того дня. – Я вошел в сарай, а она стояла с петлей на шее. А потом сделала шаг.

На глаза мужчины пробрались слезы.

– Фарс, – отмахнулась Майя. – Мы говорил про человека, который оклеветал святого отца!

– Может, мы действительно были несправедливы по отношению к ней? – спросил он, посмотрев на жену.

– Я делала для нее все! – вспыхнула та. Затем повернулась к Марку: – Пожалуй, вам пора. Вы вносите разлад в нашу семью, ваши вопросы оскорбительны!

– Хорошо, – сказал Марк, поднявшись. К чаю он так и не притронулся. – Может быть, вы хотели что-то передать вашей дочери?

– Пусть истово молится, уповая на спасение Иисуса, – холодно произнесла Майя, встав и направившись к двери.

Якуб не произнес больше ни слова.

– Можно последний вопрос? – спросил Марк прежде, чем переступить порог их дома. – Не знаете, куда делась Надя?

– Не знаю, – ответила женщина, открыв ему дверь. – Сразу после убийства Войтека собрала чемодан и уехала. Наверное, к себе на родину. И слава богу, без нее тут стало чище.

– Спасибо, – ответил Марк и вышел.

– Каждый раз мне так страшно, – произнесла Мара.

Это было первое, что она сказала, когда Марк вошел в ее палату.

– О чем вы? – спросил он, остановившись в дверях.

Она сидела на постели, привычно обняв ноги.

– Я боюсь, что вы придете, начнете меня спрашивать и я утону в слезах, рассказывая и переживая все это снова и снова.

Наконец девушка посмотрела на него.

Марка словно прострелило насквозь этим взглядом, только никак не получалось понять, что он при этом чувствовал.

– Слезы – это хорошо, мы ведь с вами уже говорили об этом, – хрипло проговорил он. – Вы сказали, вам становится легче после наших бесед.

– Это так, – облизав губы, Мара выдохнула. – Но меня учили не плакать на людях.

– При мне можно, – сказал Марк и получил практически смертельную дозу электричества от блеснувшего в ее глазах игривого огонька.

– Вы думали обо мне? – спросила девушка, не стесняясь присутствия охранника за его спиной.

Психотерапевту пришлось сглотнуть ком в горле и вспомнить, что он в первую очередь специалист, а не мужчина, перед тем как ответить.

– Конечно. Я изучал материалы дела.

Выражение ее лица изменилось, стало печальным.

– Ах, ну да, – она кивнула и сжала свои соблазнительные губы.

– Я принес вам бургер, как и обещал. – Марк опустил руку, что была заведена за спину, и протянул ей угощение в бумажной обертке.

– Ммм, – безэмоционально протянула Мара.

– Можете съесть его.

– Вообще-то я не особо голодна. – Она покрутила бургер в руках. – Но эта штука как привет из настоящего мира. Мне давно хотелось подержать в руках что-то, что напомнило бы о реальной жизни. Без… этого всего.

– Я знаю, что делать, – воодушевился Новак. – Идемте, прогуляемся по двору. На улице снова жара, будто в июле. Это поможет отвлечься.

– Нам точно можно?

– Да, – он кивнул.

– А… – замешкалась Мара.

– Не волнуйтесь, территория лечебницы под охраной. Никто посторонний сюда не сможет проникнуть. К тому же, – Марк обернулся к молодому охраннику, приставленному к ней полицией, – с нами пойдет Валентин.

– Василий, – поправил его охранник.

– Ах, ну, если Василий пойдет, – хихикнула Мара.

И Марк тоже улыбнулся. Ему нравилось видеть, как с каждым новым его визитом девушка все больше оживала и открывалась.

– Ангел! – снова проорала одна из пациенток, увидев ее в общем холле.

Мара спряталась за его плечо, и Новак приосанился. Когда они вышли из отделения, к Василию присоединился еще один охранник, и теперь они шли вчетвером.

– Ух ты, – едва слышно пробормотала девушка, когда они вышли на задний двор и направились в специально отведенный для прогулок участок, по периметру которого высился неприступный забор.

– Нравится? – спросил Марк.

Солнечные лучи рассыпались по ее лицу и ключицам крохотными пятнышками веснушек, а ветер наполнял воздухом волнистые светлые волосы. Теперь он видел, как она была бледна и измождена, а стены психушки никак не способствовали ее излечению и обретению покоя. Что с ней станется, если ее признают виновной в соучастии в преступлениях и посадят за решетку? Там условия еще хуже.

– Очень нравится, – ответила Мара. – Здесь так красиво: деревья, цветы. И так много солнца. – Она обвела взглядом двор, затем уставилась на внушительный забор и закусила губу.

– Вы в безопасности, – произнес он.

– Спасибо, – устало улыбнулась девушка.

– Аппетит не появился? – вернул ей улыбку психотерапевт.

– Есть немного, – призналась она.

– Тогда, может, присядем?

– Нет, давайте, лучше прогуляемся. – Мара первой начала движение, увлекая его за собой. – Когда мы идем рядом, мне не нужно смотреть вам в глаза.

– Вам сложно выдерживать мой взгляд?

Она сняла упаковку с части бургера и откусила небольшой кусочек. Неторопливо прожевала и затем уже ответила:

– Очень.

– Почему?

– Из-за чувства вины. Я же не дура. Я понимаю, что могла помешать ему. – Мара вздохнула и уставилась на небо. – Я вижу ночами лица всех этих людей.

– В чем конкретно вы вините себя?

Она посмотрела на бургер с обреченностью приговоренного к казни. Эти разговоры не способствовали появлению аппетита.

– Во всем. – Мара перевела взгляд на Марка. – Почему они держат меня здесь, а не за решеткой? Почему я гуляю без наручников?

– Потому что ваш статус пока не определен. Но они ждут, что вы будете сотрудничать. Им необходимо поймать преступника. Это и вам необходимо тоже – чтобы чувствовать себя в безопасности.

– Я скажу все, что знаю, – сказала она, кивнув. – Я помню все, кроме разве что последнего дня – он словно в тумане. И я расскажу.

– Это правда, что вы обеспечили ему алиби? – спросил Марк, взглянув на нее. – На вечер убийства Войтека Морачевского.

– Да, – ответила Мара, не увиливая.

Она выглядела при этом вполне искренне.

– Почему?

Девушка откусила бургер, и на ее нижней губе остался след кетчупа – словно крохотная капелька крови. Она смущенно слизнула ее и, прожевав, ответила:

– Я думала, это спасет меня.

– От чего?

Мара вздохнула.

– Я видела, как он убил человека.

Новак чуть не споткнулся.

– Вы застали его на месте преступления?

Ее плечи дернулись, как от озноба.

– Я шла из магазина вечером и услышала шум в подворотне. Было темно, и я шагнула туда, чтобы понять, что это за звук, или увидеть того, кто его издает… и у меня… – Девушка откинула волосы назад и сделала глубокий вдох. – Знаете, я думала, это образное выражение – кровь стынет в венах. Но это именно то, что я тогда почувствовала.

– Что вы увидели?

– Человека на земле в луже крови. И его, – она сглотнула. – Когда смотришь во тьму, она тоже смотрит в тебя.

– Это был Копач?

– Я тогда не знала, как его зовут. – Мара тряхнула головой, словно пытаясь отогнать видение. – Я побежала домой, а он пошел следом. Только позже я поняла, что это мой сосед. И он знал, кто я. Мне было очень страшно. Нужно было рассказать родителям или позвонить в полицию, я даже пыталась, но не смогла, – она взглянула Марку в глаза. – И с того дня он начал преследовать меня повсюду. Я видела его на улице, в магазине, в окне. А потом он пришел ко мне домой, хотел убить. Ян душил меня.

– Но не убил.

– Что-то его остановило. – Мара пожала плечами. – Но он не оставлял меня в покое. И… – она зажмурилась. – Боже, я не знаю, почему обеспечила ему алиби!

– Все хорошо, – успокоил ее Новак, заметив, что ее глаза заблестели от подступающих слез.

– Нет, ничего хорошего, – замотала головой Мара. – Совершенно ничего! Ведь я хотела вернуть ему долг. Хотела понравиться ему. Сделать так, чтобы он мне доверял. Не знаю… я не знаю, зачем это сделала! Наверное, он стал единственным человеком, которому было до меня дело. Я хотела быть важной для кого-то. Нужной. Я… А потом умерло столько людей…

Она все-таки расплакалась. Марк достал из кармана платок и протянул девушке. Ему пришлось взять ее бургер, пока она вытирала слезы.

– Господи. Этот мир – отвратительная сточная канава, – пробормотала Мара, шмыгнув носом. – И почему я не умерла вместе с ними?

– Может, чтобы мир узнал о преступлениях Копача, – предположил Новак.

– Мне одной не справиться со всем этим, мне нужна помощь, – пропищала она.

– Поэтому я здесь.

– Спасибо вам, – ответила Мара, почти успокоившись.

Они продолжали идти по кругу вдоль клумб с цветами, охранники плелись следом.

– А что было перед тем, как вы попали в приют?

– После того как я сказала, что мы провели с Яном ночь, родители страшно взбесились. Заставляли меня часами молиться, стоя коленями на рисовых зернах, а когда я падала в обморок, били по щекам и снова заставляли читать молитвы. В основном мать. Отец вообще не желал меня видеть. К счастью, кто-то в храме подсказал им про монастырь, и пытки закончились. Я не догадывалась, что самое страшное еще впереди. Эти монашки в приюте – настоящие изуверы, а каноник… он принуждал девушек к сексу.

– Стало быть, когда явился Ян…

– Он явился как избавление от мук. Как спаситель, – Мара пожала плечами. – Убийство – это страшно, но так Ян вершил свое правосудие. В тот день благодаря ему десятки девушек обрели свободу от пыток и унижений. Я не оправдываю его ни в коем случае. Там было столько крови… – Она шумно выдохнула и провела ладонями по своим щекам. – Но иначе бы никто оттуда не выбрался. И я… я восприняла это так, словно он вернул мне долг. За алиби. И…

– Вы боялись его?

– Невероятно.

– Он проявлял к вам жестокость?

– Он и был ею.

– Испытывал ли он чувства?

– И да и нет, – с горечью ответила Мара. – Ко мне испытывал.

– А вы?

– Моя жизнь до него была тьмой. Чем больше я его узнавала, тем больше понимала и тем сильнее он мне нравился. Знаю, что это какое-то извращенное чувство, но как есть.

– Вы искали в нем нормальность?

– Он казался мне нормальнее моих родителей, – сказала она с усмешкой. – Ай!

Девушка отшатнулась, когда ветвь акации уцепилась за ее рукав. Марк подхватил ее под локоть, помогая ей сохранить равновесие, и это прикосновение заставило его пульс разогнаться до предела.

– Спасибо, – произнесла девушка, взглянув ему в глаза. – Я испугалась. Мне показалось, кто-то хочет схватить меня за руку.

– Вы испугались, что это он?

Она рассмеялась, но очень быстро на ее лицо вернулось напряженное выражение.

– Он придет за мной. Я знаю. Он меня не отпустит.

– Почему вам так кажется?

Мара убрала волосы за уши и посмотрела на раскидистый дуб, возле которого они остановились.

– Потому что я – его единственная маленькая слабость.

Сейчас я еще не знаю о том, что буду часто вспоминать этот момент. Ян, вытирающий кровь с лезвий ножей о сутану убитого священника, а затем протягивающий мне ладонь.

Это было что-то столь же судьбоносное, как предложение руки и сердца. Соглашайся или беги. Сделай этот шаг или умри.

Вложив свою ладонь в его, я принимала Яна целиком – вместе с его звериной сутью и тысячами демонов, управляющими его душой. И я сделала это.

Он сжимает мою ладонь, и я, перешагнув огромную лужу крови, оказываюсь прижатой к его груди. Мы смотрим друг на друга, и мое тело мелко дрожит.

– Я надеялась, что ты придешь, – хрипло произношу я на русском.

Он только что зверски убил человека. Ради меня. У него два ножа в кармане, и лезвие каждого из них может сейчас вонзиться в мою плоть. Но ведь он явился сюда, чтобы освободить меня, так?

– Я не мог не прийти, – шепчут его губы на польском.

У меня не получается отвести от них глаза. Разве у дьявола могут быть такие красивые, полные губы? Они так и манят припасть к ним и попробовать их сладость на вкус.

– И ты очень вовремя, – замечаю я на смеси двух языков, продолжая дрожать всем телом.

Ян кладет свои руки мне на плечи и прижимается лбом к моему лбу, забирая часть моего волнения. Ему приходится горбиться, чтобы стоять в таком положении, а мне встать на кончики пальцев, чтобы быть ближе к нему. В келье густо пахнет кровью и плавленым воском, а я чувствую лишь запах своего спасителя: перец, табак и хладнокровие. Он даже не вспотел, расправляясь с насильником.

– Скоро здесь будет куча полицейских, – тихо произносит Ян, не сводя с меня глаз.

Я чувствую головокружение. Он решительно впускает пальцы в мои волосы, наклоняется. Его дыхание обжигает мне лицо. Мое сердце и так бешено стучит, но теперь еще и рвется из груди. Я мягко оседаю в руках убийцы, подаваясь навстречу. Ян слегка прикусывает мою губу – это еще не поцелуй, но его обещание. Мое тело, теряя контроль, требует продолжения. Возможно, мне следовало бежать от этого мужчины, и как можно дальше, но я бессильна против него – во всех смыслах.

– Там другие девушки, – шепчу я ему в губы. – Нельзя оставлять их здесь, нужно им помочь.

– Веди меня, – говорит он.

Ян снимает куртку и набрасывает мне на плечи. Словно ребенку, заботливо поднимает капюшон. Рукава висят до колен, я буквально тону в ней, но это самое уютное место из всех, где мне хотелось бы оказаться. В нем я окружена его запахом и чувствую себя защищенной.

Мы выходим под ливень, держась за руки. Я веду Яна к спальному корпусу, он вышибает двери с одного удара. Дверь в саму спальню подается не с первого раза, но в конце концов тоже ему уступает.

– Что происходит? – спрашивает монахиня, прибежавшая на шум.

Но, увидев нож в его руке, отшатывается к стене.

– Вы свободны! – кричу я.

Девушки толпой выбегают из спальни, бросаются на улицу и разбегаются кто куда. Даже не представляю, как далеко они успеют убежать под таким ливнем.

– Это он? – спрашивает Злота, бросив на Яна восхищенный взгляд.

Я киваю, а затем крепко обнимаю ее и остальных подруг.

– Самая короткая дорога во Фромборк тянется вдоль леса, – говорит им Ян. – Главные ворота открыты. Удачи.

В коридоре собирается все больше монахинь, а мне не хочется, чтобы он прирезал кого-то из них, поэтому я тяну его за рукав. Злость в его глазах при взгляде на меня меняется на покорность, и он опускает нож. Я беру его за руку и вывожу из здания под причитания сестер. Небо разрывают гром и молнии, а мы бежим, продираясь сквозь мутную пелену, к воротам, а оттуда дальше – в никуда.

Приподняв капюшон, я вижу, как два десятка девушек разбегаются в стороны: кто в поле, кто в лес, кто к дороге, надеясь поймать в этой глуши попутку. Смотрю и понимаю, что мы дали им на самом деле совершенно ничтожный шанс вырваться. Те, кто посильнее, доберутся до Фромборка и сумеют спрятаться, остальных вернут в приют – если не полиция, то их же собственные родители. Часть из них смирится с судьбой, другие сойдут с ума, а третьи, приняв послушание, станут такими же садистами и будут измываться над бедными девушками, преданными семьей и оставленными в этой дыре без связи с внешним миром.

Нужно было сжечь этот чертов монастырь. Перебить всех его обитателей. Нужно было…

Я оборачиваюсь, бросаю взгляд на огни приюта и вдруг испытываю колоссальное облегчение. Желание отомстить никуда не исчезает, но постепенно притупляется – чем дальше мы уходим от этого зловещего места, тем легче мне становится дышать.

– Сюда, – Ян уверенно направляет нас в лес.

Здесь, под кронами деревьев, дождь не так беспощаден. Почва под ногами проседает при каждом шаге, воздух пахнет прелой листвой и хвоей. Никаких тропинок, мы просто продираемся сквозь тьму. Я следую за Яном и не задаю вопросов. Мне так спокойно, словно не мой самый страшный кошмар ведет меня сквозь лесную чащу в неизвестность.

Я почему-то знаю, просто знаю, что мне ничего не грозит, пока я рядом с ним. Хотя, возможно, это такое же обманчивое чувство, какое бывает у дрессировщика, который кладет голову в пасть тигру: он просто надеется, что сегодня киса не голодна, что киса достаточно привязана к нему и ей можно доверять. Но киса – все еще жестокий дикий зверь, который, почувствовав голод или охотничий азарт, легко перешагивает границу между «мой хозяин» и «мой обед».

– Как ты нашел меня? – спрашиваю я, когда на границе леса, вдалеке вдруг появляются огни города.

– Пришлось спросить у твоих родителей, – отвечает Ян.

Я останавливаюсь. Ему тоже приходится.

– С ними все в порядке, я не тронул их, – говорит он, обернувшись.

Я пытаюсь понять по его глазам, правда это или нет. По моей спине пробегает холодок, руки немеют.

– Тогда как? – у меня в горле пересыхает.

Ян нависает надо мной, его пальцы нежно касаются моего подбородка.

– Посмотри на меня, – требует он.

Я поднимаю на него взгляд.

– Они живы, – произносит Ян.

– Правда?

Он кивает.

– Твоим сестрам нужны родители. Я сам рос в детдоме и знаю, что лучше жить в семье, чем в таком месте.

– Спасибо, – выдавливаю я.

Ян гладит меня большим пальцем по щеке, его губы трогает улыбка, кажущаяся слегка безумной и очень нежной одновременно.

– Я никого не трону без твоего разрешения, Мара, – обещает он. – Но если ты составишь список людей, которых нужно лишить жизни, я сделаю это без промедления.

– Хорошо, – облегченно выдыхаю я.

Теперь мне окончательно ясно, что ему можно доверять. Он не какой-то там псих, он – обычный парень, которому я небезразлична. Ну ладно. Необычный. Но разве Бог не учит нас принимать друг друга вместе с нашими недостатками? Любить не за что-то, а вопреки всему?

Я кладу ему ладони на лицо и притягиваю к себе для поцелуя. Чувства внутри меня бушуют со сверхъестественной силой – это Ян пробудил ее во мне. Я касаюсь его губ, а он крепко стискивает мои бедра. Боже…

Ян захватывает мой рот, грубо вторгается в него, глотает мое дыхание с таким остервенением, будто хочет выпить меня до дна. Я не уступаю: моя страсть превращает этот поцелуй в схватку. Мы целуемся так жадно и отчаянно, будто вот-вот наступит гребаный конец света. У меня в груди все содрогается от близости Яна, я чувствую волны жара, хлынувшие между ног. Всего лишь один поцелуй заставляет меня истекать соком желания, и мне приходится отстраниться, чтобы не завалить его прямо тут – под деревом. Причем для того, чтобы «завалить» его в том смысле, какой я имею в виду, мне даже не понадобится нож.

– Нужно спешить, – словно прочитав мои мысли, соглашается Ян.

Его сильная рука сжимает мою ладонь, и мы пускаемся вниз по холму сквозь заросли кустарника. Ветки бьют меня по ногам, рвут платье. Дождь хлещет по лицу, затекает за шиворот. Мы мокрые до чертиков, но счастливые не менее. И в этом нет сомнений, ведь я вижу отражение своих эмоций в глазах моего спутника.

– Это твоя? – спрашиваю, когда мы подходим к черной «Тойоте», припаркованной у обочины узкой сельской дороги, и Ян открывает для меня пассажирскую дверцу.

– Нет, но я выбрал ту, что может тебе понравиться.

– Ты что, угнал ее? – мои глаза широко распахиваются в удивлении.

– Прыгай, – усмехается он.

Я сажусь, Ян обходит автомобиль и усаживается на водительское. Заведя мотор, он включает печку:

– Пара минут, и ты согреешься.

– Ты реально ее угнал?

– Это плохо? – спрашивает Ян, сорвав тачку с места.

– Нет, – после паузы отвечаю я.

– Я выучился на механика и пару лет работал в мастерской, для меня это не слишком большая проблема – вскрыть и завести чужую тачку.

– Круто, – срывается с моих губ.

– Правда? – лукаво улыбается он.

Господи, если что гениального и создал дьявол для искушения, так это его улыбку. Ей просто невозможно противостоять. Видеть, как беспощадный монстр превращается в смущенного мальчишку, – самый настоящий кайф, получив дозу которого хочется повторить снова и снова.

– Да, – отвечаю я. – А куда мы едем?

– Я видел одно местечко по пути сюда, – говорит Ян, сжимая сильные руки на руле. – Ты поспи пока, тебе нужно отдохнуть.

Удивительным образом я соглашаюсь и вырубаюсь почти тут же.

Дорога стелется черной лентой, утопая в тумане. «Тойота» жадно глотает километр за километром. Мы едем в полной тишине, и я то и дело поглядываю на спящую тебя. Ты прекрасна, Мара. Ты – идеальное создание, клянусь. Даже в этих адских тряпках, со спутанными волосами, с приоткрытым во сне ртом. Ты ангельски красива – глаз не оторвать. Хотя я оторвал бы глазные яблоки любому, кто посмеет пялиться на тебя вот так – жадно и неприкрыто, как я сейчас.

Никому, кроме меня, не позволено задерживать на тебе взгляд. Ты – моя, и только я могу бессовестно пялиться на тебя, умирая от неизвестных мне прежде чувств – от нежности, страсти, восхищения и желания.

Я думал, у меня нет сердца, Мара, пока оно не забилось так сильно в день нашей встречи. Ты растопила его одним своим взглядом. Затем твои слова заставили его встрепенуться, а прикосновение наполнило мое сердце силой, и теперь оно бьется лишь для тебя. Пока наша смерть нас не разлучит, мой ангел.

– Уже приехали? – сонно бормочешь ты, открыв глаза и приподнявшись, когда мы паркуемся возле большого коттеджа.

– Да. Добро пожаловать в дом мечты, – произношу я, ловя взглядом твою реакцию.

Ты смотришь на дом. Затем смотришь на меня. Потом опять на дом.

– Чей он?

– Судя по письмам в ящике – четы Каминских. Они в путешествии по Африке, вернутся только на будущей неделе – это я узнал, прослушав их автоответчик.

– Ты вломился к ним в дом? – твои глаза вспыхивают азартом.

Натурально.

Я так боялся, что то, что я сделал со священником, тебя оттолкнет. Ну, знаешь, людям свойственно впадать в оцепенение или панику при виде крови. Некоторые кричат, бьются в истерике или валятся в обморок. Но то, как ты наблюдала за каждым моим действием, с каким интересом ждала развязки и не дрогнула перед видом мертвого тела, делает меня твоим преданным поклонником. Я восхищен и пленен тобой, Мара.

– Подумал, нам нужно будет где-то остановиться, переждать пару дней, – говорю я, пожав плечами. – Этот дом идеален, стоит на отдельном участке, посторонние сюда не сунутся.

– Кроме нас, – усмехаешься ты.

– Представим, что он наш.

– Мне нравится.

Мы выходим из машины, и ты бежишь ко входу.

– Неужели у них нет сигнализации?

– Многие экономят на этом, а еще на страховке. Восточная Европа, детка!

– Как здесь красиво! – Ты кружишься, разглядывая фасад, входную группу и цветы, растущие на клумбах. – Когда-нибудь я тоже хочу жить в таком доме!

И вновь я ощущаю, как заряжаюсь от тебя электричеством и буквально потрескиваю. Вот оно. Мне хочется исполнять твои желания. И любоваться тобой до бесконечности долго. И слушать тебя. И уступать тебе. И заботиться. И быть твоей опорой. Мы оба прежде не знали настоящей любви, Мара. Что, если это судьба? Вдруг мы созданы, чтобы стать спасением друг для друга, а?

– Открывай уже! – нетерпеливо просишь ты, переступая с ноги на ногу.

Словно и не было никакого убийства полтора часа назад. Словно мы с тобой двое юнцов, сбежавших из дома и планирующих заняться сексом в отеле.

Я открываю двери, и ты входишь.

– А свет? Можно его включать?

– Включаю, – отвечаю я, повернув выключатель.

– Ого-о! – тянешь ты, оглядывая холл. – Потрясающе!

Нет, это ты потрясающая, детка. В этом мешке и моей куртке сверху, с прилипшими к лицу волнистыми прядями. Даже ссадины и отеки на лице ни капли тебя не портят. Ты – настоящее совершенство. Чудо как хороша!

– Надеюсь, у госпожи Каминской найдется приличное платье? – хихикаешь ты, рассматривая фотографии в рамках.

Снимаешь промокшую куртку, бросаешь на спинку кресла.

– Если нет, я куплю тебе все платья мира, пока мы не найдем идеальное.

Ты оборачиваешься и внимательно смотришь на меня, словно пытаешься понять, искренен я или нет. По тому, как улыбка постепенно захватывает твое лицо, я понимаю, что ответ, который ты нашла, верный.

– Здесь точно никто не найдет нас?

– Никто, – обещаю я. – Здесь была пара камер, но я зациклил изображение на них, так что если хозяева и подключатся к трансляции, то ничего интересного не увидят, – и, заметив, как ходят ходуном твои плечи, добавляю: – Ты замерзла, я наберу тебе ванну.

– Было бы здорово, я воняю мокрой псиной, – смущенно замечаешь ты, убрав пряди волос за уши.

– Не волнуйся, такой запах ассоциируется у меня со спокойствием и теплом. – Улыбнувшись, я указываю на кухню: – В холодильнике есть еда.

– Хорошо, – ты киваешь.

Включив теплую воду и добавив в ванну пену, я возвращаюсь обратно. Застаю тебя на кухне, сооружающей бутерброд из хлеба, салатных листьев, помидоров и ветчины. Мне нравится наблюдать за тем, как твои ловкие пальчики подхватывают мясные ломтики и водружают их на самый верх башни из начинки, а потом прижимают хлебом всю конструкцию.

– Я и тебе сделала, – мягко говоришь ты, придвигая ко мне тарелку.

Я бы с удовольствием съел тебя саму, но радуюсь бутерброду, словно голодный пес.

– Спасибо, – откусываю, жую. – Мм, вкусно.

– Ты не сказал почему. – Ты продолжаешь внимательно смотреть на меня.

– Что «почему»?

– Почему запах уличной собаки ассоциируется у тебя со спокойствием и теплом? – Улыбка обнажает милые ямочки на твоих щеках.

– В детстве я жил у бабушки с дедушкой. У них был беспородный пес. Когда меня запирали в сарае, он ложился рядом, чтобы согреть. Иногда мы по трое суток могли сидеть там голодными, пока бабка с дедом пили не просыхая.

Я первые произношу это вслух и чувствую себя невероятно уязвимым. Ни перед кем в целом мире я бы не произнес этих слов, Мара, ведь целому миру плевать на меня. Но не тебе. Ты смотришь так, словно все понимаешь. Словно знаешь, каково это – быть отвергнутым.

– Это ужасно, – хрипло произносишь ты, откладывая бутерброд обратно на тарелку.

– Нужно обработать твои раны, – замечаю я, почувствовав, как пересохло в горле под твоим взглядом.

Нахожу в одном из ящиков гарнитура аптечку и достаю из нее все необходимое.

– Сейчас, только вымою руки еще раз. – Я иду к раковине, заодно выкладываю из кармана ножи – нужно будет отмыть их позже.

Вытерев руки полотенцем, перехватываю твой взгляд, направленный на ножи. Твои зрачки темнеют, когда ты видишь следы крови на клинках. Я замираю, не зная, чего ожидать. В голове проносятся разные мысли: может, ты напугана? И тебе хочется убежать? Или ты сейчас схватишь один из них и всадишь мне в грудь?

Мой пульс взмывает до небес.

– Можно? – тихо спрашиваешь ты.

– Что? – уточняю я с осторожностью.

– Подержать их, – отвечаешь ты, сделав нерешительный шаг и замерев. – Ножи. Я… хочу подержать их в руке.

Я делаю глубокий вдох.

– Конечно.

Ты подходишь ближе, но не спешишь брать ни один из них. Разглядываешь лезвия, испачканные кровью, тяжело дыша. Я как будто даже знаю, о чем ты думаешь: ты прокручиваешь в мыслях то, что случилось в келье, – снова и снова. Я и сам так делаю. Это доставляет мне удовольствие.

Наконец, ты решаешься.

Берешь боуи. Твои пальцы дрожат, ты сглатываешь. Поднимаешь клинок выше, рассматриваешь со всех сторон, затем сжимаешь рукоять увереннее.

– Ну как?

– Он… красивый, – с придыханием говоришь ты. – И смертоносный.

– Не бойся, нанеси удар. – Я встаю сзади тебя, прижимаюсь к твоей спине, беру твою руку и направляю ее. – Вот так.

Ты плавно разрезаешь ножом воздух. А я вижу, как ты медленно повторяешь движение, которым я всадил этот клинок в горло несвятого отца.

– Теперь попробуй быстрее, – шепчу я тебе на ухо.

И ты наносишь резкий удар, поражая невидимого противника. Я вижу, как бьется венка на твоей шее, слышу, как учащается твое дыхание.

– Отлично.

– Что ты почувствовал, когда сделал это? – спрашиваешь ты.

Твоя грудь высоко вздымается на вдохе и опускается на выдохе. Моя рука осторожно ложится на твою талию, пальцы впиваются в твою кожу через ткань платья.

– Облегчение. Удовольствие. Свободу.

Ты кладешь боуи на место и решительно берешь керамбит.

– С ножом действительно удобнее, – говорю я, помогая тебе правильно расположить рукоять в ладони. – А этот – настоящее произведение искусства. Хорошо лежит в руке и незаметен под одеждой или в рукаве.

Я вожу твоей рукой, имитируя отсекающие удары. Слева направо, справа налево. А затем помогаю тебе вспороть брюхо твоему невидимому противнику одним резким движением.

– Он как коготь, – восхищенно произносишь ты на выдохе.

– Давай, попробуй сама, – шепчу я. Отпускаю твою руку, и моя ладонь свободно скользит вниз по твоему животу. Твое дыхание сбивается с ритма. – Давай, детка.

Ты делаешь все, как я и учил, затем смеешься, наполняясь восторгом до краев.

– Можно я сама их вымою? – просишь ты, позабыв о том, что мы собирались обрабатывать твои раны.

Моя сильная девочка.

– Конечно, – разрешаю я.

И, сидя на столе, наблюдаю, как твои пальцы аккуратно скользят по острым лезвиям, омывая их водой и натирая до блеска чистящими средствами. Не думал, что это настолько завораживающее и возбуждающее зрелище.

Я появляюсь в ванной, когда ты, разомлевшая и распаренная, пытаешься брить ноги, держа одну из них, правую, на весу. Ты ойкаешь, услышав шаги, и лезвия бритвы ранят твою кожу.

– Черт…

Капельки крови падают, оставляя в воде мутные розовые разводы.

– Не хотел тебя напугать, – вру я. Иногда мне хочется застать тебя врасплох, увидеть, как расширяются твои зрачки, услышать, как сердце пускается галопом. Хочется сыграть с тобой в прятки: ты прячешься, я ищу.

– Хорошо, что это ты.

– Давай помогу. – Я придвигаю стул, сажусь, беру из твоих рук бритву и провожу вдоль твоей икры. Тонкие светлые волоски оседают на лезвиях, и мне приходится сполоснуть станок.

Ты расслабляешься, ложишься удобнее. Мне нравится, что ты не противишься и не стесняешься. А тебе нравится ловить мой взгляд, блуждающий по изгибам твоего тела, по торчащим, возбужденным соскам, по мягкому животу и тому, что ниже. В моих брюках становится тесно, по венам разбегается жар, а фантазии о том, что я сделаю с тобой дальше, буквально сводят с ума.

– Почему ты меня не убил? – спрашиваешь ты, облизнув губы.

Твои влажные волосы красиво струятся по твоим плечам. Мне нравится, как они завиваются колечками на концах. Я тащусь даже от того, как крестик на тонкой цепочке лежит, почти касаясь ложбинки на твоей аккуратной маленькой груди. Он как метка ангела. Ты такая и есть – слишком совершенная для этого грязного мира.

– Я догадывался, что не смогу, но шел убедиться в этом, – отвечаю я, ведя станком по твоей коже. Наклоняюсь и целую подъем твоей ноги. Одно касание, два, три – мне все мало. Затем обвожу языком большой палец твоей ноги и слегка прикусываю. – А почему ты меня не сдала?

– Не знаю, – отвечаешь ты. Над водой от потяжелевшего дыхания поднимаются упругие вишенки твоих сосков. – Наверное, хотела, чтобы это был наш секрет.

– Скажешь мне, что это? – я глажу пальцами шрам на твоем колене.

По тому, как вспыхивают твои глаза и как ты нервно поджимаешь губы, я понимаю, что ответ будет болезненным для тебя. Помолчав немного, ты начинаешь рассказывать: об истязаниях молитвами на рисе, об избиениях, об ожогах, о том, как пыталась покончить с собой. Ты не жалуешься, тебе не хочется, чтобы тебя жалели. Ты констатируешь факты.

Слушая тебя, я понимаю, что мы заблудшие души, Мара. И все это время наши пути вели нас навстречу друг другу. Все ради того, чтобы мы соединились в одно живое целое. Без связи с высшими силами такое не может случиться. Нам точно кто-то помог. Может, Бог, в которого ты веришь?

– Ты ненавидишь его из-за этого? – спрашиваю я, убирая бритву.

Ты медленно ведешь пальцами по гладкой коже, где не осталось ни единого волоска.

– Кого?

– Бога.

– Нет. Он тут ни при чем. – Твоя рука машинально касается крестика на шее.

– Оставь его, – произношу я, боясь, что ты его снимешь. – Он тут как будто на месте.

– Разве ты веришь в него? – ты наклоняешься на бортик, и часть воды льется на пол.

– Я верю в тебя, и мне этого достаточно.

– А я сама не знаю, во что верю.

– Твой дух не усмирить. Как и твои волосы, – хрипло говорю я, проведя по ним рукой. Затем достаю с полки мочалку. – Вставай, я помою тебя.

– Что? – смеешься ты.

– Возражения не принимаются.

Ты вытягиваешься во весь рост, вода стекает с тебя потоком. В тебе ни капли стеснения. Ты ловишь кайф, видя, с каким восхищением я смотрю на тебя.

– Может, и там мне побреешь? – дерзко ставишь ногу на бортик.

Черт, теперь я не могу думать о мочалке, мне хочется запустить в тебя пальцы, язык и член – весь свой арсенал.

– Нет, мы оставим это, – произношу я с улыбкой и отмечаю, что пушок между твоих ног на пару тонов темнее. Может, из-за воды. – Мне нравится.

Я облизываю губы, таращась на тебя. Наношу на мочалку гель и медленно веду от твоей талии к бедрам. Мысли путаются.

– Ну, если нравится… – Твои шаловливые пальчики крадутся вниз, пробираются меж розовых складок и касаются самой горячей точки.

Черт.

Ты закусываешь нижнюю губу. Искусительница! Резко втягиваешь ртом воздух и с тихим стоном запрокидываешь голову. Все происходит прямо перед моими глазами. Я задыхаюсь, не в силах оторвать взгляда от того, как ты ласкаешь себя. Твои пальцы скользят вниз и вверх, движутся по кругу, требовательно надавливают. Возбуждение пронзает меня, словно тысяча иголок. Мое тело будто подожгли, член болезненно ноет.

Я роняю мочалку в воду и завороженно наблюдаю, как плавно изгибается твой живот, как раскачиваются в такт движениям груди, как мелькает во рту твой розовый язычок, когда ты стонешь.

Что же ты делаешь со мной, Мара? Я собирался отнести тебя в спальню, чтобы ты могла отдохнуть и выспаться, но теперь… Черт, теперь я могу думать только, чтобы мой член поскорее оказался в тебе.

Я приподнимаюсь и жадно припадаю к твоему клитору языком, мои пальцы находят убежище в твоих плотных стенках. Я пробую тебя на вкус, и ты хрипло стонешь. Мой язык трахает тебя так, словно у него были права на тебя с первой нашей встречи. Твои пальцы впиваются в мои плечи, на меня стекает вода с твоего тела и волос. Ты толкаешься навстречу моему языку, крепко обхватываешь изнутри мои пальцы.

Мой взгляд туманится. Здесь только мы. Я никогда не смогу отпустить тебя, Мара. Ты – моя. Обещай, что никогда не будешь сдерживаться рядом со мной. Обещай, что будешь такой же открытой, дикой и ненасытной.

Я толкаю в тебя свои пальцы – сильно и быстро, будто трахаю тебя своим членом. Ускоряю движения языком, заставляя тебя стонать все громче. Я овладеваю тобой, полностью забирая себе весь контроль над твоим телом. Ты не сможешь остановить это, даже если очень захочешь. Тебе нравится, когда я подчиняю тебя своей воле.

– Ах…

Твои пальцы стискивают волосы у меня на затылке, ты вжимаешь меня в себя с удвоенной силой. Тяжело дышишь и хнычешь. Ты – средоточие всего, о чем я даже не мог мечтать. Моя одержимость. Мой соблазн. Мой воздух. Я впадаю в зависимость от тебя.

– Ян!

Ты кончаешь с моим именем на губах, изгибаешься всем телом, дрожишь. А затем обессиленно обрушиваешься в мои объятия.

Я поднимаюсь и взваливаю тебя себе на плечо, словно добычу. Вода из ванны льется во все стороны, стекает по моей одежде. Ты что-то бормочешь, но мне не разобрать что именно. Кажется, я украл у тебя способность ясно выражать свои мысли. Не удержавшись, я шлепаю тебя по упругой мокрой заднице. Ты жалобно скулишь, но не сопротивляешься, просто висишь на мне дальше, и я отправляюсь в спальню.

Сейчас я покажу, для чего ты создана. Для меня.

Ян бросает меня на широкую постель и наваливается сверху. Налегает грудью на грудь, больно вдавливает меня в матрас. Кусает меня за губы, или это поцелуй – уже не понять.

Мы боремся друг с другом и нашей страстью на мокрых от воды простынях, словно в схватке, и он снова превращается в дикого зверя, доведенного до крайней точки кипения. Я сама раздразнила его, и мне теперь отвечать. Не понимаю, ужас или восторг меня захлестывает в этот момент, понимаю только, что мне не хочется останавливаться. По крайней мере, не сейчас, не в этой точке, где боль граничит с удовольствием, унося мои мысли прочь и заставляя тело мучительно гореть.

Я сдираю с него футболку, а Ян целует так, будто хочет содрать с лица мои губы. Я расстегиваю на нем джинсы, он кусает меня в шею и тут же дует в место укуса, чтобы погасить боль. Я кусаю в ответ, чтобы показать, как это больно. Ян довольно стонет, в его глазах настоящее пекло. Боже, да мы оба отбитые на всю башку! Нам нравится одно и то же. Главное, чередовать боль и ласку. Боль, ласку, боль, боль и боль…

Я впиваюсь жадным поцелуем в его губы. Ян помогает мне справиться с молнией на его джинсах, освобождается от них и грубо пригвождает мои руки к кровати. Он атакует мою шею, ключицы и грудь поцелуями, языком выбивает из меня умоляющие стоны, которые эхом разносятся по стенам пустого дома. Я закрываю глаза и отпускаю все свои чувства на волю, будто падаю с обрыва – нет ни стеснения, ни страха, остается лишь всеобъемлющее чувство свободы и доверия.

Ян посасывает мои соски, затем спускается ниже, к животу. Ему приходится отпустить мои руки, и я тут же пытаюсь вернуть себе контроль над ситуацией.

«Ну уж нет», – говорит его угрожающий взгляд.

Мы оба тяжело дышим, я заставляю его подняться выше, моя цель – избавить его от этих чертовых боксеров. Его цель – удержать власть. Он щиплет мой сосок, я царапаю его спину и медленно стаскиваю ткань его трусов вниз. Мы вдыхаем друг друга. Целуем, прикусываем кожу, испепеляем друг друга взглядами.

Черт, да!

Его боксеры выбывают из игры. Пошли вон! Я с готовностью раздвигаю перед ним ноги. Но Ян насмехается надо мной. Чертов садист! Мои руки мечутся по его лицу, гладким черным волосам, цепляются за его шею. Но только ему решать, когда притянуть меня или оттолкнуть, когда сделать больно, а когда наградить нежным поцелуем и наполнить собой.

– Сделай это, – прошу я.

Совсем как в тот вечер в моей спальне.

Желание нарастает у меня между ног, требуя разрядки. Затуманенным взглядом я вижу Яна над собой. Его крепкие мышцы, твердый живот, сильные бедра. Вид его торчащего члена заставляет меня сглотнуть. Внизу моего живота скопилось уже слишком много огня. Мне кажется, я начинаю терять разум.

– Ты – моя, – шепчет Ян.

Этот хриплый шепот отправляет тысячи мурашек путешествовать по моему телу.

– Я – твоя, – тихо подтверждаю я, чувствуя, как он гладит мою обнаженную плоть головкой своего члена.

Он водит им вверх и вниз между моих влажных складок, и я вижу дьявольскую улыбку на его губах. Почему мне хочется, чтобы было больно? Почему я хочу, чтобы меня наказали? Эти мысли пугают. Как и рука Яна на моем горле, которую я сжимаю сверху, чтобы указать ему пределы моей чувствительности. Вот так, отбери весь мой чертов кислород. Он мне не понадобится, сейчас мне нужен только ты!

Не отпуская моего горла, Ян опускается ниже. Я чувствую головку его члена между своих ног, и это вызывает у меня новый приступ дрожи.

– Не закрывай глаза, – приказывает он.

И в следующее мгновение, стремительно качнув бедрами, врывается в меня. Я вскрикиваю, широко распахнув веки, и натыкаюсь на его черный, пробирающийся в самую душу взгляд. Внутри все горит, словно меня разорвали на части. Боль такая острая, что на моих глазах выступают слезы. Я чувствую его внушительное твердое естество, заполнившее меня до последнего сантиметра и растянувшее до предела, и мне кажется, будто я сейчас потеряю сознание.

– Эй, – Ян кажется растерянным. Он ослабляет хватку. – Ты что…

– Да. Девственница, – тихо отвечаю я.

– Черт!

– Нет-нет, продолжай, – шепчут мои губы. – Я хочу эту боль. Я ее заслужила.

– Мара…

– Я требую.

Ян втягивает мою нижнюю губу зубами, втягивает ее себе в рот и целует нежно, будто извиняется. Вместо ответа я возвращаю его ладонь на свою шею. Его пальцы сжимаются. Крепче, еще крепче.

– Да. Вот так, – хвалю его.

Он усмехается. Каждый из нас так и будет бороться за власть, и никто не уступит.

– Только не закрывай глаза, мне нужно видеть, – просит Ян.

Переживает, чтобы я не откинулась. Но я и не собираюсь. Мне слишком нравится то, что происходит, и я собираюсь насладиться каждой секундой. Пусть боль остается, она важна. Я обвиваю ногами его талию. И пусть к этой боли приложится удовольствие.

Ян двигает бедрами, и мое дыхание сбивается. Он целует меня, наши языки переплетаются, и каждое движение внутри меня заставляет меня двигаться навстречу. Боль постепенно замещается теплом, а глубина проникновения вызывает какие-то новые ощущения, уже никак не связанные с дискомфортом. Это чертовски приятно.

– Мара, – шепчет Ян, глядя мне в глаза.

Но недостаток кислорода уносит меня куда-то далеко, где трудно сохранять сознание, где нет слов, есть только ощущения, умноженные во сто крат. Я сама вся превращаюсь в ощущения. Меня больше нет.

Своим натиском Ян заставляет меня биться головой о изголовье кровати. Он трахает меня с остервенением, все ускоряя темп. Овладевает мной, но это лишь сильнее распаляет мой внутренний голод. Боль давно ушла, она превратилась в эйфорию. Я сжимаюсь вокруг него и отчаянно пытаюсь вдохнуть, но уже не понимаю, получается или нет. Меня уносит куда-то далеко, где нет места рассудку, где удовольствие собирается огненным шаром внизу живота и грозится разнестись по всему телу.

Ян входит в меня мощными толчками, и накатывающее удовольствие заставляет его сжимать мою шею еще крепче. Кажется, я хриплю при попытке сделать вдох, но он толкается в меня все быстрее и резче. Отлично, не сбавляй темпа. Скрип чертовой кровати – вот единственное, за что еще цепляется мое сознание. Даже если я умру, оно стоит того. Каждая секунда рядом с ним того стоит. Даже на том свете я буду помнить его запах, его хриплый голос, вкус его поцелуя и этот дикий черный взгляд.

Крепко обхватив его член, я взрываюсь ярким, необузданным оргазмом, непохожим на те, что были у меня раньше. Сознание, разбитое вдребезги, уносится в облака, тело пульсирует, мышцы еще пытаются удержать Яна внутри. Меня еще сотрясает в конвульсиях, когда он ослабляет хватку на моем горле, сжимает одной рукой волосы на моем затылке, другой – мою задницу и продолжает вбиваться в меня, а потом бурно кончает.

Мы оба в каком-то бредовом состоянии.

Все в поту, тяжело дышим. Я чувствую себя так, словно несусь с обрыва, но пытаюсь цепляться взглядом за своего Монстра. Какой же он чертовски красивый! Взъерошенные волосы, приоткрытый рот с чувственными мягкими губами, крепкие мышцы, широкие плечи. Его грудь от дыхания ходит ходуном, на лбу блестит пот.

– Не вздумай вынимать его, – говорю я, когда Ян приподнимается, чтобы вытащить из меня свой член. – Он теперь мой. Навсегда.

И мы смеемся, утопая в объятиях друг друга.

– Что ты делаешь? – спрашиваю я, просыпаясь в объятиях своего чудовища.

Он водит пальцем по коже под моей грудью.

– Здесь должна быть татуировка.

– А еще где?

– Тут, тут и тут, – Ян касается пальцем разных частей моего тела.

Мне щекотно, и я сонно хихикаю.

– А еще?

– А еще тебе пойдут браслеты и разные фенечки. И помада.

– О, у меня была помада.

– Знаю, – говорит он, целуя меня в живот. – Видел твою коробку с трофеями.

Мои глаза широко распахиваются, я приподнимаюсь на локтях, чтобы бросить в него негодующий взгляд.

– Что? – усмехается Ян. – Мне покаяться в том, что я слегка помешался на тебе?

– Слегка?!

– Ладно, я порядком шизанулся. Я – шизанутый маньяк. Конченый сталкер-фетишист. Долбаный психопат! У меня даже есть твои трусики.

– Боже.

– Кружевные, из коробки.

– И что ты с ними делал? – спрашиваю я, хмурясь.

– Мм, разное, – довольно отвечает он и закатывает глаза.

– Я запрещаю тебе брать мое белье, – строго говорю я, шутливо стукнув его по руке, – понял?

– Оно мне теперь ни к чему, у меня есть ты. – Ян наклоняется и прикусывает кожу над моим пупком. – Вся.

– Что-то я теперь сомневаюсь, привлекает ли меня парень, от которого нужно прятать свои трусы, – наигранно фыркаю я.

– У тебя нет выбора, – хрипло произносит он, стиснув мои бедра. – Теперь ты принадлежишь мне.

– Пока смерть не разлучит нас? – смеюсь я.

– Да. – Ян поднимается с постели. – А сейчас вставай, соня, я приготовил завтрак.

– Что? Серьезно?

– У них прикольная вафельница, я не мог не попробовать испечь на ней вафли!

– Тогда я хочу еще кофе.

– Это приказ? – он выгибает бровь.

Я любуюсь его каменным прессом. В голову лезут мысли о прошлой ночи, по телу разливается возбуждение.

– Да. Выполнять! – шутливо командую я, указывая на дверь. – И еще.

– Да, моя госпожа?

– Не смей надевать футболку, я хочу любоваться твоим роскошным телом за завтраком!

– Ты точно выросла в семье католиков? – прищуривается Ян.

– Подозреваю, что меня им подкинули, – хихикаю я.

Приняв душ, я спускаюсь на кухню. Так-с, пардон.

И как пугающий меня до чертиков убийца в капюшоне в такой короткий срок смог превратиться в домашнего лапочку? На Яне розовый фартук – на голый торс – и пушистые розовые тапочки. И он пританцовывает у плиты!

Ох, госпожа Каминская, простите, у моего парня дурной вкус на наряды и такое же дурацкое чувство юмора!

Но, если честно, мне нравится. Только он умеет превратить обычное утро в семейный завтрак с дурачествами. Я даже и не знала, что под черным капюшоном может скрываться столько веселья. Только боюсь, если я кому-то расскажу, Ян меня убьет. Но это мелочи. Пока я собираюсь насладиться его улыбкой и хорошим настроением.

– Твои вафли, мой ангел, – говорит он, поставив на стол тарелку и полив ее содержимое сиропом.

– Спасибо, – отвечаю с улыбкой. – Только, боюсь, я великая грешница.

– Ты еще не сделала ничего плохого, – мурлычет Ян, наливая кофе в мою чашку. – И я запрещаю тебе использовать чужую систему ценностей для самооценки.

– Твой польский не так хорош, как ты думаешь, – произношу я, хрюкнув от смеха. – Что ты сейчас сказал?

– Я сказал, – он наклоняется ко мне, – ты свободна от них. От твоих родителей. Не думай о том, чтобы им угодить. Думай о себе. Слушай себя. – Ян наклоняется, и его губы оставляют горячий отпечаток на моей шее. – Ты не грешница. Распустить волосы – не грех. Надеть короткое платье – не грех. Любить – тоже не грех. Даже если ты любишь себя.

– А если тебя? – спрашиваю я с улыбкой.

– А вот это входит в обязательную программу.

И тут мелькнувшая за окном фигура вдруг превращает прекрасное утро в сущий ад.

– Кто это? – подскакиваю я.

– Сейчас посмотрю, – бормочет Ян.

И как ему удается оставаться таким спокойным? Пока я, скованная льдом страха, сползаю под столешницу, он спокойно подходит к окну.

– Какой-то мужик, – произносит Ян и машет ему рукой. – Да-да, привет, урод.

– Нам конец, – выдавливаю я.

– Все нормально. Сядь и ешь свой завтрак, я все улажу, – приказывает он.

Уладит? Серьезно? Как?!

Сейчас этот мужик вызовет полицию, и они уладят все быстрее, чем Ян!

Но, похоже, я недооценила своего парня. Пока мое бедное сердце отплясывает чечетку, а поджилки трясутся, как от разряда тока, он берет себя в руки, идет к двери и открывает ее для незнакомца. Я делаю глубокий вдох в попытке успокоить дыхание, а из коридора в это время доносятся их голоса.

– Да, здравствуйте. Анджей? Ах, очень приятно! – радушно встречает гостя Ян. – А я – Петр!

Мне хочется встать, подбежать к двери, чтобы услышать, о чем говорит тот мужчина, но я боюсь ослушаться Яна и остаюсь сидеть перед чашкой остывающего кофе и тарелкой с вафлями.

– Мы с моей невестой Зофьей остановились здесь на пару дней. Ее тетя сказала, что не будет против. Странно, что она не предупредила вас.

Они еще о чем-то говорят, и я слышу:

– Проходите, конечно! Я только что сварил кофе. Вы любите вафли? Это отлично, я испек Зофье несколько штук, мы вас угостим. Если честно, вы застали нас в самый романтический момент.

– Ваш акцент… это? – слышится мужской голос.

– Вы меня поймали, – смеется Ян, – я с юга России, но активно учу польский. Зофья – хороший учитель. Вот она, кстати, – говорит он, когда они появляются на пороге кухни. – Моя красавица!

– Ой, привет, – произношу я, посильнее запахнув халат. – Знала бы, что у нас будут гости, оделась бы приличнее.

– Здравствуйте, – представляется мужчина. Ему лет пятьдесят. Пузатый, лысеющий, невысокого роста. Его глазки бегают по кухне, затем ныряют в вырез моего халата. – Я – Анджей, сосед Кароля и Марты.

– Тот самый Анджей? – восклицаю я. – Ох, мне очень приятно познакомиться лично! Тетя вас упоминала.

– Правда? – его глаза округляются.

– Да, – заверяю я, – что у вас прекрасный сад или что-то вроде того. Да садитесь же. Будете кофе?

– Да, спасибо. Черный, без сахара, – говорит он, взбираясь на высокий стул.

– Вафли с сиропом или медом? – интересуется Ян.

– Без разницы, – отвечает Анджей, оглядывая кухню. – По правде говоря, мне очень неловко. Я не ожидал здесь никого застать. Марта просила зайти полить цветы и забрать почту, они с Каролем не упоминали, что вы можете приехать.

– Мы и сами точно не знали, получится ли, – говорит Ян, поставив перед ним вафли и кофе. – Конечно, хотелось бы застать тетю, повидаться и все такое.

– Значит, вы – ее племянница? – спрашивает Анджей, обратив на меня взгляд.

– Да, – отвечаю я, продолжая вежливо улыбаться.

Мне кажется, я хорошо справляюсь с ролью.

– Получается, вы… дочь ее… брата?

– Верно.

– Забыл, как его…

У меня скручивает желудок, по спине пробегает ледяная волна.

– Бартош, – хрипло говорю я первое имя, пришедшее в голову.

– Ах, да… – Анджей хмурится. Он опускает взгляд в тарелку, затем снова поднимает на меня. – А разве… у Марты не сестра? Она еще упоминала, что та одинока и ужасно занудлива… – Его зрачки расширяются.

Улыбка стирается с моего лица. Я смотрю на Яна, затем указываю ему взглядом направо, где стоит подставка, полная кухонных ножей.

– Что здесь происходит, ребят? – озадаченно спрашивает Анджей.

Мне жаль, но это его последние слова. Если бы он не лез, куда не следует, то остался бы жив. Если жизнь чему нас и учит, то цепляться за нее обеими руками. Так что, извини, мужик, но либо ты, либо мы.

Анджей не успевает ничего понять, не слышит даже трения лезвия о край подставки: Ян делает все так быстро, что укладывается в долю секунды. Хоп, и нож, взрезав воздух, тонет в груди нашего гостя. Даже вытаращившись в ужасе на убийцу, Анджей еще до конца не понимает, что происходит. А Ян уже вынимает клинок и коротким отрывистым движением возвращает его в плоть жертвы. Снова достает и снова погружает в тело, множа тонкие, но глубокие отверстия в груди Анджея, на месте которых тут же выступает кровь.

Воздух удушливой волной застревает в моем горле, сердце сжимается, а волоски на руках встают дыбом. Я вцепляюсь пальцами в столешницу и смотрю, смотрю не в силах отвести взгляда, как нож раз за разом врезается в грудь мужчины.

Анджей стонет. Валится со стула на пол. Может, он и попытался бы дать отпор, если бы речь шла о рукопашной, но лезвие, мелькающее в воздухе, а затем многократно опускающееся в его тело по рукоять, не дает ему ни единого шанса на сопротивление. Жизнь покидает его сквозь алые отверстия, а глаза полны потрясения и ужаса.

Интересно, о чем он думает в последние секунды перед смертью? Мысленно прощается с теми, кто дорог? Жалеет о чем-то?

Я поднимаюсь с места и подхожу ближе. Ян стоит рядом с умирающим мужчиной, кровь капает с его ножа на пол. Измученные глаза Анджея полны мольбы. Он еще верит, что это не конец. Надо же. Тянет ко мне руку. Бедный.

Я опускаюсь возле него на корточки и внимательно наблюдаю за тем, что происходит. Нежно стираю слезинку с его щеки. Даже немного завидую, ведь Анджей раньше меня узнает, существует ли на самом деле загробная жизнь.

Он испускает последний вздох, и свет в его глазах меркнет.

Я ощущаю что-то странное. Смесь тревоги и… облегчения.

Мне все кажется, что он сейчас шевельнется, но этого не происходит. Был человек, а превратился в ничто.

– Ну, что такое? – спрашивает Ян, тронув меня за плечо.

Он уже сполоснул в раковине нож, а я так и сижу, пялюсь на труп, под которым образовалась уже приличная лужа крови.

– Как будто это все нереально, – тихо произношу я, выпрямившись и взглянув на него.

– Вот что реально, – говорит Ян, вкладывая рукоять ножа мне в руку. – Только это и реально, Мара.

Он поднимает свою левую ладонь, затем мою руку с ножом упирает лезвием в самый ее центр.

– Держи крепче, – велит он и надавливает своей ладонью на острие ножа. – Вот что реально, – повторяет Ян.

Я держу нож крепко. Держу изо всех сил. Он нанизывает свою ладонь на лезвие, пронзая себя клинком. Сумасшедший! Нож входит в плоть ниже безымянного и среднего пальцев. Я вижу, как на его коже выступает кровь, но продолжаю давить, и лезвие проходит все глубже. Господи!

– Ты чувствуешь? – спрашивает Ян.

Его взгляд темнее ночи, он кажется безумным в этот момент.

– Да, – рычу я, из последних сил сдерживая натиск и позволяя клинку вонзаться все глубже.

И когда нож входит до середины клинка, я, наконец, сдаюсь. Ослабляю хватку и отпускаю рукоять.

– Все хорошо, молодец, – говорит Ян.

Вынимает нож из ладони и неуклюже оборачивает руку полотенцем.

– Что? – усмехается он, поймав на себе мой взгляд.

– Ничего, – отвечаю я.

Притягиваю его к себе и целую.

Мне нравится этот огонь в твоих глазах, Мара. Тебя не только не шокирует произошедшее, ты понимаешь, что мой поступок – необходимость. Кто-то должен был заставить этого лысого жирдяя заткнуться. Я боялся, что ты испугаешься. Боялся разочаровать тебя. По-настоящему. Но ты принимаешь меня, мой ангел, и более того – твой взгляд указал мне решение. А теперь, когда на полу разливается лужа крови и остывает труп, ты награждаешь меня своим поцелуем.

Вот черт, а ты здорово завелась! Такая влажная, пылкая и горячая. Жаждущая меня.

Я терзаю твой рот, грубо тискаю бедра, но нам обоим этого мало. Моя левая рука, из которой, пропитывая повязанное вокруг кисти полотенце, сочится кровь, медленно пробирается под твой халат. И я обнаруживаю, что на тебе нет трусов. Проклятье! Мое возбуждение моментально достигает предела.

Ты охаешь, когда я усаживаю тебя на стол. Ложишься на спину и раздвигаешь ноги. Слегка вздрагиваешь, когда я с размаху вонзаю в столешницу нож – всего в двадцати сантиметрах от твоего лица. По нему все еще стекают капли моей крови. Ты бросаешь на него затуманенный страстью взгляд и снова смотришь на меня. Нетерпеливо прикусываешь губу, и мне сносит башню. Как же ты хороша, детка. Как ты красива!

Я избавляюсь от дурацкого фартука и притягиваю тебя ближе к себе. Распахиваю на тебе халат. Господи… Боюсь кончить прямо в боксеры от одного только взгляда на тебя. Разметавшиеся по столешнице волосы, припухшие от поцелуев губы, торчащие вверх затвердевшие соски, плоский живот. Блестящая влага меж твоих ног так и манит, а твои большие, невинные глаза твердят, что я могу делать с тобой все, что захочу. И у меня земля уходит из-под ног, и кровь все сильнее приливает к члену от мысли, что я сейчас окажусь в твоей манящей, горячей глубине.

– Не заставляй меня угрожать тебе ножом, – просишь ты, погладив свою грудь. Тянешься к животу, затем ниже и начинаешь ласкать себя между ног.

Тебе нравится видеть, что со мной происходит, когда я вижу, как скользят, описывая круги, твои тонкие пальцы. Ты выгибаешься передо мной, тихо стонешь. И это окончательно сносит мне крышу.

– Тебе конец, – рычу я, расстегивая джинсы.

Рывком подтягиваю твои бедра к самому краю и вхожу. Ты стонешь, зовя своего Бога. Мой член выскальзывает из тебя – настолько ты влажная.

– Боже! – кричишь ты, когда я врываюсь в тебя снова. – Твою мать!

Ты так возбуждена, что готова позвать на помощь и дьявола. Хотя кто знает – может, он уже в тебе.

– Да! – стонешь ты, когда я ускоряюсь, выходя и вновь погружаясь в твою тесную глубину.

Нож, всаженный в древесину, раскачивается вместе со столом. Я засаживаю в тебя свой член, продолжая трахать, словно обезумевший. Твои стоны становятся все громче. Ты кричишь, никого не стесняясь. И правильно – Анджею уже плевать, он так себе наблюдатель.

– Проклятье, – рычу я, двигая бедрами все резче и быстрее, снова и снова.

Наклоняюсь и сжимаю пальцами твое горло. В природе лев тоже держит свою самку зубами за шею. Он полностью контролирует, она – полностью подчиняется. И ты тоже не можешь сейчас сопротивляться. Твое лицо краснеет, глаза лезут из орбит. Это опасная игра, Мара. Очень опасная. Но так мы показываем друг другу наши истинные чувства. Я держу тебя крепко, детка, и никогда не отпущу, слышишь? Никогда.

Твои груди колышутся, когда я врезаюсь в тебя, каждый раз погружая член до самого основания. Ты глухо стонешь, позволяя мне владеть тобой. Погубить тебя. Заставляешь меня испытывать эту всепоглощающую страсть, которая сводит с ума. Эту яростную похоть, затуманивающую разум. Ты ничего не боишься, Мара. К черту весь остальной мир, если ты рядом. К черту всех!

Твои бедра дрожат, мышцы живота напрягаются, я продолжаю трахать тебя, подчиняясь какой-то неконтролируемой животной потребности. Вряд ли протяну долго. Давай же, Мара, кончи для меня. Сделай это красиво.

Ты издаешь хриплый крик и, запрокинув голову, кончаешь. Я отпускаю твою шею, и ты жадно вдыхаешь ртом воздух. Мои толчки становятся все жестче, я приближаюсь к разрядке. Сжимаю твои ягодицы и в последние несколько раз погружаюсь в твой влажный жар. Черт, как же хорошо!

Достаю свой член, обхватываю ствол пальцами, провожу ими несколько раз вверх-вниз и изливаю свое семя на твой гладкий живот и мягкие груди.

Это было потрясающе. Ничего подобного в жизни не испытывал.

Пытаясь отдышаться, я любуюсь тобой. Ты до сих пор лежишь с раздвинутыми ногами и выглядишь слишком маняще. Так у меня не получится быстро успокоиться, но я не могу отвести глаз. Чувствую себя единственным, кому ты доверяешь, в целом мире. А все потому, что мы с тобой одинаковые и только друг другу можем показать наши истинные сущности.

Мы нашли друг друга, Мара.

Взглянув на пол, я с неудовольствием замечаю, что лужа крови добралась до моих ног. Тапочки испачканы. Анджей непонимающе глядит в пустоту.

– Нам нужно убираться отсюда, – замечаю я.

– Сначала я съем свой завтрак, – мурлычешь ты, поднимаясь.

Стираешь с живота мою сперму краем халата, спрыгиваешь на пол, подходишь к дальнему краю стола и садишься на свой стул. Твои волосы идеально растрепанные, а кожа румяная. Просто загляденье. Мой член сразу понимающе дергается тебе навстречу.

– Ты не подогреешь мой кофе, любимый? – хлопая ресницами, спрашиваешь ты.

И откусываешь край вафли.

– Конечно, любимая, – отвечаю я с улыбкой. Затем бросаю взгляд на труп. – Анджей, ты видишь? Девчонка взяла меня в оборот!

Кажется, он глядит на меня понимающе.

Эти женщины вертят нами как хотят!

– Мне нужна нормальная одежда, – ты хмуришься, разглядывая себя в зеркало. Одежда Марты Каминской тебе велика и к тому же старомодна. – Не могу же я ходить в этом?

– Дорогая, подбери хоть что-то, в чем можно выйти. Потом купим что-нибудь симпатичное в универмаге.

Ты морщишь свой симпатичный носик и отправляешься дальше рыться в шкафу. Обожаю тебя, моя капризуля.

Я обчищаю шкатулку в хозяйской спальне, забираю деньги, часы, браслет и запонки. На первое время нам понадобятся средства, и я беру только то, что можно легко продать. Ну, и еще то, что просто понравилось. Как, например, вот эта курительная трубка из красной древесины и запас табака к ней. И еще кепка с эмблемой в виде головы волка и надписью «Варг веум» – прикольная.

А вот резать труп совсем не прикольно – мертвые не истекают кровью, и если нет подходящего инструмента, а такового не нашлось в гараже Каминских, то еще и невозможно. Поэтому я оставляю несчастного Анджея валяться на кухне. Черт с ним, найдут как найдут. Нас тут уже не будет.

Складываю ножи, беру бутылку шампанского из погреба. Чем еще тут можно разжиться?

– Смотри, что я нашла! – хвастаешься ты, появляясь в холле в коротком платьице, подол которого сама укоротила при помощи ножниц – это видно по неровному краю. – Опа!

Надеваешь широкие солнцезащитные очки.

– Огонь! – одобрительно отзываюсь я.

– А как тебе эта штука? – поднимаешь вверх камеру и наводишь на меня.

– Будешь снимать фильмы?

– Я говорила, что в детстве у меня был фотоаппарат и я с ним не расставалась? Разве это не знак?

– Может, тебе выучиться на режиссера?

Ты подходишь ко мне, встаешь на носочки и целуешь меня взасос.

– А ты кем мечтал стать? – спрашиваешь с улыбкой.

Мара, ты прекрасна. А эти сосочки, просвечивающие сквозь тонкую трикотажную ткань, как две пули, – они выносят сейчас мой мозг. В хорошем смысле. Любая мысль о тебе – это отвал башки и вынос мозга. Любой взгляд на твое тело – мгновенный стояк. Прости, но мои руки уже путешествуют по твоему телу.

– Мне нравилось разбирать игрушки, – признаюсь я. – Докапываться до сути, понимать, как все устроено. Отсюда, наверное, и страсть к механизмам, к двигателям и различным приборам. Может быть, я однажды открою свою автомастерскую.

– Мне нравится, – говоришь ты, ведя носом вниз по моей шее.

А мне нравишься ты, Мара. Ты вызываешь привыкание. Иногда я боюсь, что мне придется тебя уничтожить, чтобы ты никому не досталась.

– Что мы будем делать дальше?

Этот вопрос не застает меня врасплох.

– Есть одна мысль, – отвечаю я.

Ты берешь мою руку, перевязанную бинтом, подносишь к своим губам и целуешь.

– Больше не делай так, – просишь ты.

– Почему?

– Только я могу тебя резать.

Ты улыбаешься, ведя моей рукой по своей шее, затем ниже, к ключице, а оттуда к соску. Ладонь сводит от боли, но я все же сжимаю твою правую грудь. Ты охаешь, чтобы подразнить меня.

– Давай-ка, собирайся, – говорю я, развернув тебя и шлепнув по округлой попке. – Пора валить.

Ты подхватываешь с кресла шляпу, водружаешь ее на голову и крутишься, демонстрируя новый образ.

– А я уже готова!

Мы выходим вместе из дома и прыгаем в тачку. Нужно будет поменять ее, как окажемся в городе. Эту, скорее всего, уже подали в розыск.

«Тойота» прыгает по сельским ухабам, а ты жуешь жвачку и подпеваешь песне по радио, словно не замечая неудобств. Я закуриваю, но тут же лишаюсь сигареты – ты вынимаешь ее из моих пальцев, вставляешь меж губ, делаешь затяжку, выдыхаешь дым мне в лицо и хохочешь. Вот такой я тебя и видел с первого дня – настоящая ты проглядывала даже сквозь маску, которую заставляли тебя носить твои родители. В отличие от них, я не собираюсь тебя переделывать, Мара. Для меня ты идеальная такая, какая есть.

И я с трудом сдерживаюсь, чтобы не остановить машину и не выйти – чтобы тут же войти в тебя. Похоже, я стал слишком озабоченным. Но рядом с тобой по-другому и нельзя.

– А как бы ты хотел умереть? – спрашиваешь ты, убавив громкость.

– Быстро, – отвечаю я. – Разбиться или получить пулю.

Видимо, мой ответ тебя устроил, потому что ты выкручиваешь громкость обратно.

– А ты? – интересуюсь я, снова убавив ее.

– А я… – ты мечтательно смотришь в лобовое. – Ну…

– Задохнуться?

– Не-а. – У тебя уходит еще полминуты, чтобы придумать ответ. – Вообще, без разницы, если рядом с тобой.

Такой ответ мне нравится.

Мы едем дальше, подпевая глупой песне из динамиков.

Уже во Фромборке мы останавливаемся, чтобы заправить машину. Я оплачиваю бензин, ты идешь в местный супермаркет, чтобы взять нам перекусить. Тебя долго нет, и я начинаю волноваться, но вот ты выходишь с бумажным пакетом и бутылкой колы. Идешь, плавно покачивая бедрами, и собираешь на себе все мужские взгляды на заправочной станции. Наблюдая за тобой, я разрываюсь от двух противоположных эмоций – зависти к самому себе и желания выколоть глаза каждому, кто тоже сейчас смотрит, пуская слюни на твою хорошенькую фигурку.

– Ты не поверишь! – сообщаешь ты, усевшись на пассажирское. – Мы в газетах!

– Что? – У меня пересыхает в горле.

Ты достаешь из пакета одежду, чипсы, белье, шоколадные батончики и, наконец, находишь на дне то, что искала, – свежий выпуск местной газеты. И тычешь пальцем в первую полосу.

– Только послушай. – Ты придаешь лицу драматичное выражение. – Он появился из тьмы. Это был дьявол – с копытами и хвостом! – Ты хохочешь, трясешь головой и продолжаешь: – И он увел одну из девушек за собой в ад, держа ее за руку. Боже, а почему не за копыто?

– Это все? – усмехаюсь я.

– Нет, дальше про бойню в монастыре. И ни слова про условия, в которых нас содержали, и про отрезанный член, конечно. Такое они афишировать не станут.

– Еще бы.

– И здесь написано, что большинство воспитанниц приюта исчезли без следа! – радостно восклицаешь ты и бросаешься мне на шею. – Без следа, Ян!

Ты целуешь меня, и я начинаю понимать чувства чудовища из сказки. Белль тоже готова была оттрахать его и в образе монстра, даже не зная, что он может превратиться в человека.

Мне нравится быть твоим любимым монстром. Ты видишь во мне больше, чем остальные. И тебе нравится быть особенной и желанной в моих объятиях. Пусть даже они и похожи на смертельную ловушку. В этом вся ты – ничего не боишься.

Все самые ценные вещи в жизни – хрупкие.

Я впервые ощущаю себя безгранично счастливой, и это чувство настолько огромное, что ему тесно в груди – оно рвется наружу. Но вместе с тем мне страшно, что это счастье скоро закончится, у меня его отберут. Потому что люди не бывают постоянно счастливы, жизнь непременно заставляет их страдать, словно это обязательное условие существования.

Детство и юность человека – базовая прошивка: мои родители считали сбоем программы любую радость, улыбку, смех или удовольствия. И меня запрограммировали автоматически сторониться всего, что вызывает радость, как от вредного и опасного. И вот теперь я могу себе позволить все, что угодно – хоть на голове стоять. Но постоянно слышу их голоса, которые твердят, что это грех, грех, грех!

И единственное, чего мне хочется, чтобы сбежать от чувства вины, – это грешить еще больше. Грешить им назло. Потому что могу себе позволить и помаду краснее, и юбку короче, и секс вне брака. Все, что угодно! Но эти голоса всегда будут со мной. Распутница, блудница, грешница! Как тебе не стыдно!

Они как сигнал тревоги: отключаешь звук, а лампочка продолжает мигать красным. И даже в момент эйфории это тревожное, деструктивное мигание не отступает, оно мелькает где-то на границах подсознания, заставляя постоянно оценивать и переоценивать свои поступки и внешний вид, цепляясь к каждой детали, скребясь в душе червячком сомнения. Его нельзя заглушить. Психика просто саботирует счастье, чтобы защититься от боли.

– Что ты делаешь? – спрашивает Ян, открыв один глаз.

У него рассерженный вид. Но его можно понять, не каждый захочет, проснувшись, обнаружить, что его снимают на камеру.

– Любуюсь тобой, – отвечаю я.

Мы в номере придорожного отеля. Мы провели тут уже трое суток, кувыркаясь в этой самой постели, смотря телик и поедая фастфуд. И это были самые счастливые дни в моей жизни.

– Зачем?

– Потому что мне нравится тебя снимать, – говорю я, усаживаясь на него верхом и проводя рукой по его груди, испещренной мелкими шрамами.

Ян так и не сказал, откуда они у него. Мелкие инциденты в детдоме – не ответ. Мужчины не любят говорить о своей боли, поэтому я не настаиваю. Но мне и без слов понятно, что он прошел через настоящий ад.

– А что тебе еще нравится? – его хриплый голос прокатывается по моему позвоночнику, вызывая волны жара внизу живота.

Я смеюсь, ответ и так понятен без слов. И он передо мной. Вызывает вожделение и страх.

– Ты, – отвечаю я, продолжая снимать его лицо.

Прямой нос, упрямый подбородок, черные как ночь глаза. Когда я смотрю в них, мне кажется, что у меня роман с самой смертью. А когда он кладет мне на бедра свои сильные руки, я чувствую, что ловушка захлопнулась и держит меня крепко. Хочу ли я бежать? Нет. Лучше умереть от его рук, чем от пыток в приюте или родительском доме. Хотя я знаю, что меня он не тронет. Я – самое ценное, что у него есть.

– Я? – переспрашивает он.

Я нацеливаю объектив на его твердый живот с проступающими сквозь кожу кубиками пресса, затем веду дальше, чтобы заснять дорожку темных волос, тянущихся от его пупка и уходящих ниже, к паху. Сдвинув край одеяла, высвобождаю его член – большой, красивый и твердый. Готовый для меня.

Кадр скачет потому, что я слишком взволнована, мои руки дрожат от возбуждения.

– Ты, – повторяю я, коснувшись его члена пальцами.

Провожу ими вниз и вверх вдоль ствола, и он подергивается мне навстречу. Томительное ожидание разливается влагой между моих ног. Когда мы будем пересматривать это видео, звуковым сопровождением будет мое неровное, частое дыхание.

Я бросаю взгляд на Яна. Он лежит, заложив руку за голову. В его глазах тот же сумасшедший блеск, что и в моих. Мы оба двинутые, и это идеальное совпадение. Кто-то проживает свои жизни, так и не найдя подходящего человека. Так что нам повезло.

– Давай ее сюда. – Ян забирает камеру.

К счастью, он продолжает снимать, и я забираюсь на него верхом.

– Готова, детка? – спрашивает он. – Покажи, как ты меня любишь.

Я ласкаю свою грудь и двигаю бедрами, дразня его. Головка его члена трется о мою влагу. Всего одно движение, и он окажется внутри, но я не спешу. Улыбаюсь в камеру и, закусив губу, продолжаю водить пальцами по шее, груди, животу, распаляя его все сильнее.

– Вот стерва, – усмехается Ян.

Его сексуальный рот кривится, дыхание тяжелеет. Я и сама дрожу всем телом, предвкушая наше слияние. Опускаюсь все ниже, подливая масла в огонь желания. Головка его члена скользит в меня, но не входит полностью. Мои бедра дрожат от желания почувствовать его на всю длину, но я сдерживаюсь из последних сил.

– Какая ты красивая, Мара. Чертовски красивая. Горячая. И влажная, – его голос поджигает мои вены. – И непослушная. Давай, детка, сделай уже это. Ты ведь видишь, как он хочет тебя!

Я смотрю вниз. Головка его члена заметно покраснела, из нее сочится смазка, а на стволе проступили вены. Представив, как он растягивает меня изнутри, когда входит, я сглатываю и бесстыдно опускаю бедра. Иисусе, он нужен мне больше, чем воздух.

– Вот так, – хвалит Ян.

Его член скользит в мою тесную глубину. Мучительно медленно, пока не оказывается в ней на всю длину. Мы стонем оба, не стесняясь того, что все пишется на камеру: каждый вздох, каждый взгляд, каждое движение. Мое сердце колотится так, что шумит в ушах. Я приподнимаюсь и опускаюсь на него снова. Боль при растяжении вширь и блаженство при касании в конце. Боль и блаженство.

Я немного наклоняюсь назад, чтобы в кадр попало именно то, что потом так возбуждающе будет смотреться на экране. Момент, когда его член полностью выходит из меня, а затем врывается обратно – кажется, еще даже глубже. Сладкий и завораживающий момент, когда мы становимся единым целым и составляем части единого механизма, самого правильного организма во всей вселенной.

Я приподнимаюсь и опускаюсь снова и снова. Ловлю опьяненным страстью взглядом глаза Яна, в которых снова вижу ту тьму, что преследовала меня на улицах Эльблонга. Ту тьму, что даровала мне спасение. Тьму, наполненную вожделением. Он желает меня так сильно, что вены пульсируют на его шее, а дыхание становится неровным. Ян хочет власти, более быстрых и ритмичных движений, но сейчас мой момент, и я предпочитаю до конца насладиться этим восхитительным чувством полного проникновения и контроля над ситуацией.

– Боже, детка, – стонет он, удерживая камеру из последних сил.

И я тоже это чувствую. Откидываю голову, позволяя сумасшедшим ощущениям проноситься по телу. Я стону уже практически беспрерывно. Пытаюсь найти равновесие, упираюсь ладонями в его бедра. Затем наклоняюсь вперед – к самому объективу, царапаю пальцами грудь Яна, ищу его губы. Не знаю, что сейчас снимает чертова камера, ведь я, раскачиваясь на нем, впиваюсь в его рот. Мы жадно целуемся, и язык Яна скользит жадно и требовательно в такт моим бедрам, словно имитируя сексуальный контакт.

– Черт! – всхлипываю я. – Господи!

Мне плевать, кого призывать в этот момент, все равно никто не поможет, и я просто не могу молчать. Двигаюсь все энергичнее и быстрее, часто дыша, почти до хрипа. И в момент, когда приходит оргазм, ощущаю во рту привкус крови от сладкого укуса Яна. Я плавно кручу бедрами, усиливая ощущения до предела, и кончаю так ярко, что забываю, как нужно дышать.

Мой сдавленный крик тонет в новом поцелуе, а бедра Яна продолжают двигаться. Он сминает мои ягодицы руками, стонет, а потом содрогается и кончает вслед за мной. Его сильные руки едва успевают приподнять меня, когда горячее семя начинает изливаться, толчками выходя наружу. Я падаю рядом с ним на кровать и смотрю в его раскрасневшееся от страсти, красивое, мужественное лицо, и мое сердце наполняет нежность.

А где камера?

Найдя ее рядом с подушкой, я останавливаю запись, перематываю и с удовольствием обнаруживаю, что он удачно установил ее и она отлично засняла финал. Глядя на эти неуклюжие, но полные настоящей страсти кадры, я понимаю, что буду пересматривать их снова и снова.

– Моя девочка. – Ян гладит мое бедро.

– Твоя, – протягиваю я, испытывая наслаждение от просмотра видео.

– Ого… – Я выпрямляюсь и внимательно вчитываюсь в газетную статью.

От волнения строчки плывут перед глазами.

– Что там? – спрашивает Ян.

У нас новая тачка, мы подъезжаем к Эльблонгу. Чудесный, солнечный день, а тут эта хрень в газете.

– Они нашли Анджея, – говорю я, продолжая бегать глазами по строчкам. – Пишут, что он был зверски убит в доме соседей под Фромборком. Полиция связывает это дело с убийством священника в монастыре. – Я поднимаю на Яна взгляд: – Ты же говорил, что там нет камер? Где мы засветились?

– Читай дальше, – не теряя самообладания, просит он.

– Здесь сказано, что преступник увел с собой из монастыря одну из девушек, предположительно он же в сопровождении похищенной засветился на одной из камер, установленных на въезде в особняк Каминских… – Я перелистываю страницу. – Тут фото.

– Покажи.

Я поворачиваю газету.

– Да тут же ни хрена не видно.

– Ну да, – вынуждена согласиться я. – Только силуэты. – И после паузы добавляю: – Но сестры наверняка назвали полицейским мое имя. Они видели, как я уходила с тобой.

– И что?

– Поездка к родителям может быть небезопасна.

– Мы можем не ехать.

Я чувствую, как в груди огненным цветком разрастается ярость.

– Поедем. Убедимся, что возле дома никого, и зайдем.

– Хорошо.

Через полчаса мы уже в городе.

– Нам больше нельзя светиться, – говорю я, закуривая. – Нужно позаботиться о маскировке.

– Мне прилепить бакенбарды? – шутливо спрашивает Ян.

Я толкаю его локтем.

– Нет, но к этой кепке можно добавить очки. Я не хочу, чтобы полицейские сцапали нас. Не сейчас, когда я только почувствовала вкус свободы.

Достав из подстаканника солнцезащитные очки, цепляю их на нос.

– Они называют меня изувером, – говорит Ян, взяв газету и уставившись на статью. – Что такого изуверского в убийстве того козла?

– Еще они называют тебя Демоном в капюшоне. Так что никаких капюшонов больше.

– Тут пишут, что личности преступников устанавливаются.

– Пусть делают что хотят, – отмахиваюсь я. Затягиваюсь и выпускаю дым в окно. – Я их не боюсь.

Ян улыбается. Он знает, что это всего лишь бравада. Мы оба боимся, но этот страх возбуждает. Мы такие, какие есть, и будем делать что хотим. Никто нас не остановит.

– Идем, – говорю я, швырнув окурок в окно.

– Ты уверена?

– Мы сидим тут полчаса и не заметили ничего подозрительного.

– Ладно.

– Ты взял нож?

Его брови приподнимаются.

– Хочешь, чтобы я убил их?

– Я еще не решила, – говорю честно.

– А как же девочки?

– Детей мы не трогаем.

– Да ты вошла во вкус, – усмехается он.

– Идем уже.

Мы подходим к двери, озираясь. Я надвигаю шляпу на лоб, Ян держится намного спокойнее, но его ладонь лежит на кармане, где спрятан нож. От волнения у меня покалывает в груди. Мне столько хочется им высказать! За то, что предали, не защитили, не любили. За холод, который я чувствую всякий раз, просто вспоминая о них. Мои пальцы сжимаются в кулаки. Мне кажется, во мне столько сил, что я легко могу вышибить сейчас дверь.

Но вот я стучу, и на пороге появляется отец.

В его тихом вздохе столько невысказанных эмоций, что весь мой пыл тут же улетучивается. Я стою, не в силах вымолвить ни слова или пошевелиться. И чувствую себя такой крошечной, что меня может сдуть ветром. Мне так плохо, так больно, что не получается даже вдохнуть.

– Марыля…

Отец переводит беспокойный взгляд на Яна, стоящего за моей спиной, и у него вытягивается лицо. Секунда, и он берет себя в руки. Его лицо сковывает напряжение, пальцы сжимаются в кулаки.

– Подожди в машине, ладно? – вдруг чужим, сиплым голосом прошу я, обернувшись к Яну.

– Подожду здесь.

– Я только возьму вещи.

Отец отступает на шаг, и я переступаю порог отчего дома.

– Кто там? – выходит из кухни мать.

– Наша дочь, – отвечает отец.

Дверь закрывается, и я оказываюсь наедине с ними. У меня сохнет в горле, руки и ноги словно немеют. Я ощущаю себя ничтожно маленькой и уже жалею, что дала слабину. Нужно было хвататься за миг решимости и покончить с ними двумя. Они должны ответить за то, что творили со мной. Должны сами вкусить этой жестокости.

– Как ты… где ты была? – мать отходит от шока, и ее голос сразу же приобретает стальные нотки. – Нам звонили из приюта! К нам приезжала полиция!

– Вам это точно интересно? – спрашиваю я, прищурившись. Мои плечи дрожат. – Разве вы не хотели избавиться от меня?

– Что там произошло? – Мать подходит ближе, ее бледное лицо испещрено морщинками, которых прежде я на нем не замечала. – Мы думали, тебя похитили. Нам сказали, этот зверь убил святого отца.

– Он сейчас за дверью, – замечает отец. – Приехал с ней.

– Этот зверь – любовь всей моей жизни, ясно? – говорю я матери с вызовом. – И он защитил меня. Хотя это была ваша обязанность! – Жар поднимается к моим щекам удушливой волной. – И, если будет необходимо, он и от вас меня защитит!

– Что же это творится? – театрально затрясясь всем телом, мать обращается к отцу. И начинает то ли причитать, то ли молиться.

– Я пришла забрать свои вещи, – отмахиваюсь я и бросаюсь к лестнице.

– Якуб, мы должны что-то сделать! Демон явился в наш дом!

Последнее, что я вижу, как она виснет на его плече. У меня не особо много времени: доверия к этим людям нет, им ничего не стоит сдать полиции собственную дочь. Поэтому, войдя в комнату, я сразу иду к шкафу. Беру коробку и иду к лестнице.

– Марыля! – выбегают за мной сестры.

Я опускаюсь на колени, обнимаю и целую обеих по очереди.

– Ты опять уйдешь? – спрашивает Ханна.

– Не уходи, – всхлипывает Божена.

– Мне придется, – говорю я, обнимая их еще крепче. – Всегда помните, что я вас люблю.

– И мы тебя!

– И не верьте всему, что они говорят. Особенно про Бога. Он совсем не такой, каким они его себе представляют. Бог хочет, чтобы вы были счастливыми, ясно?

– Да…

– Ну все. Мне пора. – Я утираю им слезы и целую в щеки. – Люблю вас!

Быстро сбежав по ступеням, я останавливаюсь перед родителями. Нервно прижимаю коробку к груди, тяжело дышу.

– Ты попадешь в ад, Марыля, – цедит сквозь зубы мать, качая головой.

Отец так и застывает с открытым ртом, не сказав, чего хотел. Возможно, он попросил бы меня остаться, не будь здесь ее. Теперь я уже не узнаю.

– Значит, встретимся там, – я подмигиваю матери и ухожу.

– Ну как? – спрашивает Ян, когда мы идем в машину.

– Все отлично, – стараясь сохранять спокойствие, отвечаю я.

Внутри меня все дрожит от гнева и обиды. Нужно куда-то выплеснуть эти эмоции. Нужно что-то сделать.

– Куда едем? – сев за руль, Ян кладет ладонь на мою руку.

Я сглатываю. Открываю коробку, достаю помаду и крашу перед зеркальцем губы в кроваво-красный.

– На юго-запад. Мы едем в Торунь.

– Что это?

– Роллы, – ответила Касия, улыбнувшись, и потрясла в воздухе пакетами.

– Тебе разрешили подняться ко мне в номер с собакой? – удивился Марк, заметив позади ее питомца.

– Пес очень тихий и вежливый, – заверила девушка, усмехнувшись. – Он так тихо прошел мимо стойки, что администратор его просто не увидела. – Она переступила порог и обернулась: – Ну, что ты, дружище, давай, заходи.

И тот послушно вошел в номер, куда его, по правде говоря, даже не приглашали. Новак недовольно почесал затылок, но ничего говорить не стал. С одной стороны, красивая женщина в его холостяцком номере – это уже неплохо, с другой – какая разница, если он планировал выпить снотворное и попытаться выспаться, а теперь этим планам не суждено сбыться?

– Ну, рассказывай, какие новости? – расположившись на диванчике, потребовала Шиманьская.

О тайне врачебной беседы она, конечно, слышала, но переть как танк – это всегда было у нее в крови. Поэтому, может, Касия и сделала карьеру.

– Мы движемся постепенно, – ответил он, закатав рукава рубашки и сев в кресло напротив нее.

– Русские так и не предъявили ей обвинений?

Марк выгнул бровь.

– Срок почти вышел, скоро они это сделают, но им нужны доказательства.

– Или ее признание, – хищно улыбнулась Касия. – Так что давай, обрабатывай ее хорошенько.

Она достала из одного пакета контейнеры с едой, а из другого бутылку виски. Пес развалился у их ног и опустил голову на лапы. Видимо, еда его не интересовала.

– Стаканчики найдутся?

– Вот. – Он поставил пару стаканов на стол. – Вы ведь тоже не нашли доказательств тому, что она причастна к убийствам.

– Прямых – нет, – ответила Шиманьская, пожав плечами. – Но это ничего не значит, я уже говорила тебе. Девчонка могла сбежать, но не сбежала. Значит, ее что-то держало. Может, чувства к убийце?

– Это не делает ее соучастницей.

– Разве? А если она знала об убийствах? Если она присутствовала? Если помогала скрывать следы? – Касия подхватила ролл, окунула в соус и сунула в рот. – Хотя следов на всех местах преступлений было предостаточно. Взять хотя бы дом супругов Каминских. На столе – потожировые отпечатки, даже сперма. Думаешь, они трахались там до того, как совершили убийство, или после?

– Не исключено, что он насиловал ее, – устало заметил Марк, подцепив палочками ролл.

Касия разлила виски и подвинула к нему стакан.

– Я думаю после. – Она ухмыльнулась. – Непохоже, что у них был какой-то план, они даже не пытались прятать трупы. Обычные мокрушники, которые убивали всех, кто попадался на пути.

– Не думаю, – поправил ее Марк. Он выпил виски и поморщился. – Среди убийств четко прослеживается линия мести. Копач убивал тех, кто причинил ей вред. Девушка для него много значит.

– Я же говорю – парочка убийц.

– Может быть. Но необязательно. Я все еще не разобрался, но мы уже сделали большой шаг вперед. Думаю, в конечном итоге Мара будет сотрудничать со следствием и многое нам расскажет. Пока что она напугана. Если девушка даст показания против своего мучителя, а полиция его не арестует, она будет находиться в смертельной опасности.

– Мучителя, – фыркнула Касия и залпом выпила виски. – Ха, как бы не так. Вот ты вроде взрослый мужик, Новак, а млеешь перед этой ведьмой, словно мальчишка. Они – кровавые любовнички, зуб даю.

– Я просто не спешу с выводами, – попытался оправдаться он, наблюдая за тем, как она разливает виски по стаканам.

– Думай не членом, – сказала детектив. – В моем опыте уже была парочка примеров, где хладнокровная и мстительная женщина обретала власть над более импульсивным и нетерпеливым мужчиной. Что, если Зелиньская указывала ему жертв? А он расправлялся с ее обидчиками.

– Не спорю. Может, и так, – ответил Марк, взяв стакан и опрокинув в себя его содержимое. По его желудку тут же разбежалось приятное тепло. – Моя задача сделать так, чтобы она вышла на контакт со следствием и преступник был пойман и осужден, а ей стало легче. Мара определенно травмирована. Человек не засыпает нормальным, а просыпается убийцей. Это так не работает. Прежде чем почувствовать вкус крови, он долго эволюционирует. И социальная среда, в которой он растет, играет роль. Копача это тоже касается.

– Ну, он-то точно серийный убийца, хоть тут мы сходимся. – Касия умяла ролл и запила виски, даже не поморщившись, словно это была вода. – Ян Копач убивал мужчин. Хладнокровно, с особой жестокостью. Без сексуального подтекста. Но что, если он – сущее зло, а она – талантливый манипулятор, имеющий над ним власть?

Марк пожал плечами. Неприязнь и предвзятое отношение Касии к госпоже Зелиньской вполне можно было объяснить завистью к ее женской красоте. Хотя Шиманьская тоже весьма привлекательная девушка, пусть и грубоватая. И при взгляде на нее у психотерапевта учащалось дыхание.

– Биография Копача – тоже мрак, – заметила Касия. – У матери с отцом его забрали соцслужбы, передали бабушке с дедушкой в Смоленск. Он прожил у них пару лет, затем был передан в детский дом. И тут и там, по слухам, ему приходилось нелегко. Особенно у бабки с дедом: причиной изъятия было указано насилие – они его били и закрывали в холодном сарае, где он сутками находился без еды и воды.

– Идеальная среда для будущего маньяка.

– Да уж.

– Три основных вида матерей, которые могут воспитать маньяка. Бабушку, как женский образ, сюда тоже включаем. – Марк стал загибать пальцы. – Антимать: повторяющиеся сценарии насилия и агрессии. Контролирующая мать: дарящая ребенку чувство превосходства, ограждающая, заставляющая достигать и планировать. И пассивная. Плывущая по течению, не замечающая, как дети начинают переходить границы, и отрицающая все плохое, что видит.

– Бабушка – агрессия, мать – пассивность, – Касия покачала головой.

– Мальчик ждет от мамы безусловной любви – иначе сам никогда не научится любить. Отомстить матери-агрессору нельзя, вот ненависть и выплескивается на других.

– Плюс выживание в детдоме: там тоже жизнь не сахар.

– Кстати, что насчет Нади? Ее местонахождение так и не определили? Она могла бы рассказать о сыне.

– Судя по всему, сбежала, и мы больше ее не увидим.

– На ее месте я бы поехал на родину в Смоленск. Вдруг и дом сохранился? Нужно подкинуть идею Нине.

– Ваши следователи это что-то, – Касия закатила глаза. – Такие неповоротливые, безынициативные. Задержали Зелиньскую – так давите! Выбивайте из нее признание, выдвигайте обвинение! А они церемонятся. В больничку положили, беспокоятся за ее душевное состояние.

– А как твоя служба? – решил сменить тему Марк.

Шиманьская глотнула еще виски и поставила стакан на стол. Стряхнула с губ кунжутные семечки.

– У меня новый напарник. Тот еще тип.

– В каком смысле?

– Ой, неважно.

Марк усмехнулся.

– А знаешь, что важно? – Касия откинула волосы с плеч.

– Что?

– У меня полгода не было секса, и ты единственный симпатичный и одинокий мужчина у меня на примете.

– О… – выдавил он.

– Ты ведь развелся? – уточнила она.

– Да.

– Вот и отлично.

Касия подошла, забралась к нему на колени и поцеловала его. Она приятно пахла и была такой же на вкус. Марк ощутил, как возбуждается.

– Презервативы я захватила, – стаскивая с себя рубашку, пробормотала детектив.

– Как предусмотрительно, – отозвался он.

Ощущение, что его используют, не покидало, но секса хотелось сильнее, чем придираться к ситуации. Теперь лишь бы прошло без осечек.

– А, это вы. – Мара вздохнула, увидев психотерапевта в комнате для бесед, куда ее привели. Она натянула рукава на пальцы, тревожно дернула плечами. – Спасибо, что пришли.

На ее лице читалось беспокойство.

– Здравствуйте.

Новак ощутил некоторое облегчение, убедившись, что с ней все в порядке. А еще стыд за то, что провел ночь с другой женщиной, и вот это было уже совсем нехорошо. Чувства к пациентке только мешали делу.

– Вы уже знаете? – Девушка топталась на месте.

– Они предъявили вам обвинение?

– Да, – нервно закивала она.

– К сожалению, так и должно было произойти, – с горечью сказал Марк. – Законом оговорен срок, на который вас могут задержать. По истечении его вас либо должны отпустить, либо предъявить вам обвинение. Почему вы отказались от адвоката?

– Не знаю, – Мара замотала головой, обняла себя руками, словно хотела согреться. – Просто не хотела с ними разговаривать. Ни с кем. Но на заседании меня защищал какой-то бесплатный представитель.

– Ну, сейчас вам придется нанять адвоката. Я знаю хорошего специалиста, если вы не против, могу с ним связаться.

– Да, – кивнула она и подняла на него измученный взгляд. – Они надевали на меня наручники. Я думала, меня увезут в тюрьму. Почему они этого не сделали?

– Изначально вы оказались здесь из-за своего психического состояния. Полагаю, и следственные органы не до конца уверены в вашей виновности. – Он шумно выдохнул и едва удержался от того, чтобы коснуться ее руки. – Срок вашего пребывания в лечебнице продлен на время экспертизы. Затем, к сожалению, вас переведут в исправительное учреждение, но я буду просить прокурора ходатайствовать о дальнейшем продлении срока пребывания в клинике.

– Они ведь не найдут у меня психических отклонений, так?

Марк печально кивнул.

– Но я никого не убивала, – обреченно произнесла девушка.

Ее губы задрожали.

– Тогда вам нужно начать говорить. Сотрудничество со следствием смягчит последствия. К тому же, узнав какие-то детали, они могут прекратить дело против вас.

– Вы же понимаете, почему я молчала, – сказала Мара шепотом. – Если я сдам его, он достанет меня даже из-под земли, и мне конец.

– Тогда вам придется сесть за соучастие, если не докажете, что вы ни при чем.

Она опустилась на стул, закусила губу и уставилась в стену.

– Главный врач сообщил мне, что вчера вас застали в палате с полиэтиленовым пакетом на голове, – произнес Марк, придвинувшись к столу. Между ними был всего метр. Все еще в рамках приличий, но опасно близко для того, кто намерен держать дистанцию с пациентом. – Вы собирались свести счеты с жизнью?

– Я не… я не знаю, как вам это объяснить.

– Где вы его раздобыли?

– При желании тут многое можно раздобыть.

– Василий дал? Его ведь могут за это уволить, – прошептал Новак.

Мара смотрела на него, тяжело дыша, но не спешила отвечать. Она то и дело косилась в сторону двери, за которой стоял охранник, но затем уступила:

– Мне сказали, что завтра меня повезут в суд, и мне стало очень страшно. А вас рядом не было. Не с кем было поговорить. Я просто хотела успокоиться, понимаете? Тем способом, которым привыкла.

– Лишив себя воздуха?

Она кивнула.

– Я хотела оказаться на грани. Не знаю, как объяснить…

– Он душил вас? – спросил Марк, нахмурившись.

– Я сама этого хотела, – ответила девушка, виновато взглянув на психотерапевта. – Я этого заслуживала.

– Родители внушили вам эту вину?

– Доктор, я не ищу исцеления, – ее голос повысился на несколько тонов от волнения. – Я безнадежна. Сломанная игрушка, забытая, заброшенная. Меня уже не починить.

– Не говорите так.

– Я знала, что он монстр, но возбуждалась, когда мне причиняли боль, – призналась Мара, глядя ему прямо в глаза. – Смесь сексуального влечения и желания сделать больно или почувствовать боль – вот чем были эти странные отношения, Марк.

– Между вами была эмоциональная близость?

– Черт возьми, да, – отчаянно выпалила она. – С каждым днем мы сближались все сильнее. Вот почему Ян меня не убил! Он знал, что я никому больше не нужна и что я никуда не денусь. Он понимал меня. Я была в полной зависимости от него, и Ян не выпускал меня из виду, постоянно был рядом. Я боялась его каждую минуту, но при этом знала, что он никогда не даст меня в обиду. Это больные чувства, неправильные. Как русские горки: страшно до ужаса, но, когда останавливаешься, хочется еще!

Мара смахнула выступившие слезы и продолжила:

– Нормальному человеку не понять того, что происходило между нами. Как отреагируют присяжные, когда узнают, что я могла сбежать, но не сделала этого? Или что я боялась убийцу, но добровольно раздвигала перед ним ноги и кончала в его объятиях? Даже когда он делал мне больно. Нет, особенно когда он делал мне больно!

Новак кашлянул. Он и сам не понимал, что чувствует по поводу услышанного.

– Несмотря на это, вы все еще остаетесь жертвой, которая находилась в психологической зависимости от преступника.

– Насилие было нашим языком любви, доктор. Как это можно оправдать?

– Вы знали об убийствах? – спросил он.

Его голос дрогнул, а ладони вспотели.

– Я видела большинство из них, – призналась Мара, всхлипнув. – Мне каждый день снятся кошмары об этих бедных людях. Я виню себя в том, что не смогла спасти никого из них! Пережитое уже никуда не денется, и это мое наказание.

– Вы помогали скрывать следы преступлений?

Она отрицательно мотнула головой.

– Ян и не пытался их скрывать.

– Почему он убивал этих людей?

Мара пожала плечами.

– Он считал, что делает то, что необходимо.

– А зачем ему нужны были вы?

Она горько улыбнулась, и ее большие грустные глаза заглянули Марку в самую душу.

– От меня он получал любовь, а от убийств – удовольствие.

– Зачем вы поехали в Россию?

– Чтобы скрыться, – Мара пожала плечами, – ваша страна большая. К тому же здесь его родина. И моя в каком-то смысле, моя бабушка была русской, родилась в маленьком городке где-то в Сибири. – Она задумчиво скрестила руки. – Ян сказал, что мы должны пересечь границу, и я не задавала вопросов.

– Как вы это сделали?

– Через залив, он договорился с какими-то людьми, чтобы нас перевезли.

– Вы осознаете тяжесть преступлений, в которых вас обвиняют?

Мара кивнула.

– Осознаете, какое получите наказание в случае признания вас виновной?

Она кивнула еще раз.

– Тогда необходимо сотрудничать со следствием.

Девушка шумно вдохнула и выдохнула, крепче стиснула руки. Ее лицо напряглось.

– Посмотрите, – сказал Марк, достав фотографии из материалов дела и разложив перед ней. – Это снимки с мест убийств.

Мара медленно подняла на них взгляд и сглотнула.

– У этих людей есть семьи, – продолжил он. – И они тоже хотят знать правду и чтобы убийца понес заслуженное наказание. Я уверен, его поймают. Но полиции важно ваше содействие.

Она провела ладонями по лицу и снова посмотрела на снимки. Ее руки дрожали, с лица схлынула кровь. Прошло, наверное, полминуты, прежде чем она тихо произнесла:

– Хорошо, я буду говорить, пусть приходят.

– Вы молодец, – поддержал ее Марк. – Вы все делаете правильно.

– Я хочу поехать на место последнего убийства, – вдруг сказала Мара, глядя на последнее фото. – Туда, где меня задержали. Я покажу и расскажу, как все было.

– Отлично.

– Но вы должны обещать мне, – попросила она, подняв на него свои красивые глаза. – Обещайте, что будете рядом. Вы единственный, кому я могу доверять, Марк. Обещайте, что будете там со мной. Иначе я сойду с ума!

– Хорошо. Конечно, – ответил он.

– Открывай глазки, – напевно говорю я.

Но он лишь что-то мычит во сне, слегка подрагивая всем телом.

– Видимо, я слишком сильно приложил его по башке, – с деланым сожалением произносит Ян.

Я навожу объектив на холеную рожу моего пленника. Он посапывает, досматривая свой сон, поэтому мне приходится как следует приложить его ладонью по щеке.

– Мм… – начинает очухиваться мужчина.

– С пробуждением, отец Бенедикт, – мурлыкаю я.

Тот открывает глаза, видит меня и хочет что-то сказать, но ему мешает кляп, всунутый в рот. Он дергается, собирается опустить руки, но, увы, они крепко привязаны веревкой к изголовью кровати.

– Не волнуйтесь, все в порядке, – ласково говорю я, продолжая снимать его полные ужаса мелкие глазенки. – Вы у себя дома, или как вы называете это место? Для скромного жилища при храме оно слишком навороченное. Тут так много места и современной техники. Приятно, что вы оказались любителем рока, вот уж никогда бы не подумала! Моих родителей вы учили тому, что любая нехристианская музыка оскорбляет Бога.

Святой отец дергается, пытаясь освободить конечности, но его руки и ноги крепко привязаны к кровати веревками.

– Сделай погромче, любимый! – восклицаю я. – Заценим вкус ксендза Бенедикта!

Запрыгиваю на кровать и начинаю танцевать. Ян стоит возле кровати и восхищенно смотрит на меня.

– По-моему, очень по-христиански! – ору я.

Песня заканчивается, и мне приходится остановиться. Дыхание сбилось. Я опускаюсь на колени рядом с распластанным на кровати мужчиной и беру его лицо крупным планом.

– Узнали меня? – спрашиваю у него.

Его глаза распахиваются.

– Конечно, узнали, – говорю я. – У меня запоминающаяся внешность.

Он стонет.

– Не надо, не тратьте силы. Сейчас я все объясню. – Провожу пальцем по колоратке, этот воротничок – единственный предмет одежды, который мы оставили на нем. – Ваш затылок может немного побаливать, простите за неудобства. Пришлось отоварить вас битой, чтобы вы не сопротивлялись. А еще вам может быть немного прохладно. Это потому, что вы без одежды – так сказать, чтобы быть обнаженным перед Богом во время исповеди. Вы ведь хотите исповедаться, отец Бенедикт? Хотите покаяться перед ним в своих грехах?

Священник дергается с удвоенной силой, но веревки крепки. С моими нервами сложнее: я едва удерживаюсь, чтобы не облить его бензином и не поджечь.

– Помните, вы называли меня юной грешницей? Говорили, что я соблазняю вас, словно дьявол.

Он мотает головой.

– Конечно, помните. – Я смотрю на него не через глазок камеры, а прямо в лицо. – Садовые ножницы или кусачки по металлу?

Тот начинает биться в истерике, и я улыбаюсь.

– Ну-ну, и то и другое – отличный инструмент. Надежный. – Я оборачиваюсь к Яну: – Что бы ты выбрал, дорогой?

– Честно? – усмехается Ян.

– Ну конечно.

Он берет в левую руку кусачки, а в правую здоровенные ножницы, смотрит на них по очереди и пожимает плечами.

– Слишком гуманно. Чик, и палец долой. Быстро и аккуратно. – На его лице рождается садистская улыбка. – Я бы предпочел небольшой топорик. Размахнулся и…

Святой отец дергается и визжит, словно свин.

– Мне нравится твой вариант, – говорю я. – А что бы выбрали вы, ксендз Бенедикт?

Его стоны – услада для ушей. Такие мучительные, протяжные. Одно удовольствие их слушать, аж мурашки бегут.

– Так сколько их было? – наклоняюсь я над его лицом.

– Мм! – мычит он.

– Парней и девчонок из приходской школы.

– Мм!

От него воняет потом. Люди всегда очень сильно потеют от стресса.

– Я нашла эти фотки в шкафу, – беру с тумбочки стопку полароидных снимков и высыпаю на него. Карточки разлетаются по кровати, несколько прилипает к его мерзкому, жирному телу. – Что бы на это сказал Иисус?

На его глазах выступают горошинки слез. Он так трясется, что его сморщенный старый член колышется в такт. Вот умора.

– Вряд ли бы он согласился с тем, что женщины виноваты во всех бедах человечества. – Я вытягиваюсь над ним в полный рост и глажу свое бедро, заходя ладонью под подол короткой юбки, под которой у меня нет белья. – Ведь мы такие соблазнительные, да?

Бенедикт хнычет, как девка. Мне ни капли не жаль его. Как и ему не было жаль тех, кого он растлевал прямо в доме Божьем.

– Еще я нашла в твоем тайнике всякие разные штуки… – говорю я. И Ян высыпает на него из коробки кучу плеток, наручников и прочих девайсов для различных отверстий в человеческом организме. – Покруче, чем четки, правда? Ух, а эти шарики – забавное изобретение. Попробуем их с тобой?

Слеза скатывается по его щеке. Бенедикт дергается всем телом, неотрывно глядя на разложенные на столике ножницы, кусачки и ножи.

– Сыграем в игру? – предлагаю я, поставив ногу ему на грудь. Каблук впивается в кожу, заставляя его стонать еще сильнее. – Мой парень – жутко ревнивый. Если твой член поднимется, он лишит тебя пальцев, которые ты засовывал в меня без моего разрешения. Моргни, если согласен.

Он таращится на меня, тихо скуля.

– Не моргать не получится, отец Бенедикт. – Я терпеливо жду, пока это случится. Наконец его веки смыкаются на короткое мгновение. – Вот и отлично. Значит, играем.

Под его глухие рыдания я медленно стягиваю с себя юбку, затем топ. Глажу себя левой рукой, а правой продолжаю снимать.

– Смотри! – приказываю ему, когда он пытается воздеть взгляд к потолку. – Ты ведь это хотел видеть, когда лез мне под платье? К этому хотел прикоснуться?

Облизываю средний палец и ласкаю им свой клитор в метре от его лица. Закусываю губу и хрипло стону. Бенедикт всхлипывает, но его тело начинает реагировать на это зрелище, не подчиняясь ему. Сухой стручок потихоньку оживает.

– Давай, скажи, как ты делал это со мной, – требую я, вынув кляп у него изо рта. – Скажи!

– Простите! – вопит он. – Простите меня!

– За то, что сказал моим родителям, будто я солгала, или за то, что засунул в меня свои чертовы пальцы? – ору я. – За то, что ты остался святым, а я стала виноватой?

– Я сделаю все, что скажете, только отпустите меня! Ради бога! Я во всем признаюсь, обещаю!

Я сую кляп ему обратно в рот и отворачиваюсь.

– Ну, что ты, – успокаивает меня Ян, подойдя вплотную к кровати.

Я смахиваю слезы, обвиваю руками его шею, прижимаюсь к его груди, жарко целую его в губы.

– Только скажи, и… – В руке Яна поблескивает острый нож.

Я встаю на колени на постели и подманиваю его пальчиком. Он подходит ближе. Отец Бенедикт наблюдает за этим во все глаза.

Ян берет камеру и снимает нас сверху. Я закрываю глаза, и он проводит холодным лезвием по моей щеке, затем по шее и, наконец, чертит дорожку меж грудей. Я постанываю от нахлынувшего возбуждения, когда клинок касается моего мягкого живота, и его острие тонет в пупке. Но это не конечная точка. Лезвие опускается ниже, задевает меня между ног, и я охаю. Мне жутко. И приятно. И очень хочется прикоснуться к нему еще раз, даже несмотря на то что есть риск порезаться.

– Оближи, – велит Ян, поднося нож к моему лицу.

Я покорно открываю рот и провожу языком вдоль лезвия.

– Хорошая девочка. Еще.

Я аккуратно облизываю холодный острый металл еще раз.

– Вот так.

– Возьми меня, – прошу я, глядя на Яна снизу вверх.

Расстегиваю его ширинку, высвобождаю член, облизываю проступающие на нем вены и гладкую головку, затем поднимаю на своего парня хитрый взгляд. Ян тяжело дышит, он сжимает мои волосы в кулаке. Глядя то на него, то в объектив я высовываю язык и облизываю его член еще раз. Ему кажется, будто я в его власти, но на самом деле все контролирую я. Беру его на всю длину – до самого горла и выпускаю. Втягиваю губами и провожу языком под головкой, заставляя Яна рычать.

Плотно обхватив губами, я втягиваю его член в рот до задней стенки горла – так глубоко, что на глаза пробираются слезы, а затем отпускаю и, глубоко вдохнув, прихватываю снова. Ян пытается удерживать меня в таком состоянии, двигая бедрами вперед, но я сдаю назад, выпуская его, и от моих губ к головке тянется тонкая ниточка слюны.

Видя в его глазах безумное, почти отчаянное желание, я продолжаю. Позволяю ему трахать свой рот, стараясь не обращать внимания на нарастающее между ног напряжение. Ян проталкивается между моих зубов все неистовее и резче, я пытаюсь глотнуть воздуха, но у меня не получается. Мы стонем вместе, и по моим щекам бегут слезы. И в тот момент, когда он приближается к пику, я высовываю язык и позволяю ему кончить на него. Ян делает это, несколько раз пройдясь пальцами вдоль члена. Похлопывая меня им по языку, он извергает свое семя, и я глотаю его.

По моему лицу все еще бегут слезы, когда я слышу:

– Что будем делать с этим? – Ян указывает на Бенедикта.

Оборачиваюсь и сквозь мутную пелену вижу перепуганного и возбужденного пленника. У него встал на эту сцену.

– С него хватит, – отмахиваюсь я.

Ян подбирает нож и одним выверенным движением перерезает ему глотку. На подушки льется кровь, Бенедикт хрипит и извивается. А я наблюдаю за этим, встав на четвереньки и ощущая, как у меня пульсирует между ног.

– Ну, где ты? – бросаю Яну раздраженно.

– Уже в тебе, – отвечает он, отложив нож на подушки и прихватив мои бедра.

Он резко входит, и я стону, обхватывая его мышцами изнутри и наблюдая за агонией святого отца.

– Мне хочется выколоть ему глаза, чтобы он перестал смотреть на тебя, – рычит Ян, вколачиваясь в меня все быстрее.

– Пусть увидит хоть что-то прекрасное перед смертью, – говорю я.

И смерть забирает его, оставляя в крохотных глазенках лишь пустоту. Он умирает в окружении своих секс-игрушек и тошнотворных фотографий со свидетельствами его преступлений. Может, мы и извращенцы, но не настолько, поэтому я отвожу глаза от ужасных снимков и возвращаю взгляд на его остекленевшее лицо. Он заслужил такую смерть, и мне не стыдно за то, что мы сделали.

Ян погружает в меня свой член до самого основания, и я чувствую, как жар, скопившийся внизу живота, рвется наружу. Его толчки становятся все жестче и жестче, и я кричу, чувствуя, как меня накрывает волной. Обхватываю его сильнее и взрываюсь ярким оргазмом.

Говорят, добром отвечают на добро, а на зло нужно отвечать справедливостью. Я считаю, пусть моя справедливость и чудовищна, но иногда только так можно победить зло.

Я просыпаюсь от того, что мне холодно. Там, где ты лежала, теперь только прохладные простыни. Мое сердце испуганно толкается в ребра, но тут же успокаивается, ведь я вижу тебя на подоконнике. Ты сидишь, обняв ноги. Твой профиль в синей рассветной дымке кажется полупрозрачным, невесомым, словно силуэт на выцветшем старом фото. Я приподнимаюсь, смотрю на тебя и пытаюсь запомнить каждую деталь. Жаль, тебя не было в моем прошлом, но ты – мое будущее, и оно уже наступило. Оно здесь.

– Ты чего? – спрашиваю я.

Ты оборачиваешься, и на твоем лице расцветает улыбка. Ты всегда улыбаешься, когда смотришь на меня.

– Просто не спится, – объясняешь.

– Иди ко мне, – я хлопаю ладонью по постели.

Тебя не нужно долго уговаривать, ты спрыгиваешь и забираешься ко мне под одеяло. Прижимаешься, закидываешь на меня ногу, засыпаешь меня поцелуями.

– Моя девочка, – шепчу я, целуя тебя в макушку.

Ты сделала меня жутко сентиментальным. Мой гребаный мир был уныло-черно-белым до тебя, а сейчас в нем столько красок, что я с непривычки все время хожу пьяный от счастья.

– Когда ты захотел впервые убить? – твой голос звучит странно, и я улавливаю в нем нотки сожаления или тревоги.

– В смысле, серьезно подумал об этом?

– Нет, вообще.

– Не знаю, лет в двенадцать, наверное, – рассуждаю я. – Это не была ярость к обидчику или что-то вроде. Мне просто было интересно, что я почувствую, если увижу, как теплое, живое, думающее и говорящее существо вдруг превратится в остывающую плоть, не способную двинуться или произнести слово. И чем старше я становился, тем сильнее делался этот интерес. – Я глажу твою ногу, мне нравится ощущать твое тепло под подушечками пальцев. Хочу, чтобы ты всегда была теплая и живая. Уже не представляю жизни без тебя. – А почему ты спрашиваешь?

– Просто задумалась.

– О чем? – Легонько щипаю тебя.

– Да так, – смеешься ты, – просто.

– Ну, говори.

– Думаю о нашей жизни. Сейчас все так хорошо, но… непрочно. Меня тошнит от этой неопределенности. Мы все время куда-то едем, нигде надолго не задерживаемся. А что, если однажды мне захочется иметь дом, печь тебе пироги? Что, если я захочу семью?

– Значит, у нас все это будет, – искренне отвечаю я.

Цель моей жизни – исполнение твоих желаний.

– Разве такие, как мы, заводят семьи? – Ты смотришь на меня с грустью.

– Мы с тобой уже семья.

– А если я захочу стать мамой?

– Тогда я буду самым счастливым сукиным сыном на всей планете! – восклицаю я, обнимая тебя крепче.

Ты улыбаешься. Эмоции разворачивают во мне самую настоящую войну. Разумеется, я не идиот и понимаю, что вечно скитаться от отеля к отелю не получится. Нам все равно нужно будет где-то осесть.

– Мне кажется, я теперь все время хочу убивать, – признаешься ты.

– Я мог бы сказать, что это пройдет, но увы – стоит войти во вкус, и уже невозможно остановиться.

– А если нас поймают?

– Этого не будет, – обещаю я.

– Я чуть с ума не сошла, когда тебя арестовали по подозрению в убийстве Войтека!

– Но ведь все обошлось.

– Как у тебя все просто! – Ты бьешь меня своей крохотной ладошкой в грудь. – Я говорю серьезно!

– Ты вытащила меня, – шепчу я, сжав рукой твое лицо и целуя тебя в губы.

– Обещай мне, – строго требуешь ты, забравшись на меня сверху. – Что, если нас повяжут, мы умрем вместе. Пусть лучше нас застрелят, чем сидеть до конца жизни в разных камерах.

– Я скорее отрежу себе яйца, чем позволю тебе умереть, – отвечаю я, перекатившись и оказавшись на ней. – Если нас достанут, я возьму все на себя, ясно? Ты никого и пальцем не трогала, тебя отпустят.

– Нет, – ты мотаешь головой.

– Да, – жестко говорю я. – И только попробуй ослушаться.

– Пф.

Ты закатываешь глаза. Упрямица.

– Если меня арестуют, ты не высовываешься, поняла?

– Ни за что! Я не буду сидеть и смотреть, как тебя пускают в расход!

– Мара. – Моя ладонь сжимает твое горло. – Посмотри на меня. – И, дождавшись, когда твои глаза вонзятся в меня, продолжаю: – Не смей подставляться, если меня сцапают. Ясно?

– Ясно, – цедишь ты. – Но тогда это правило работает в обе стороны. Не смей высовываться, если я попаду в их лапы.

– Что за разговоры вообще? – злюсь я.

– Не смей, – повторяешь ты с угрозой, – это будет предательством с твоей стороны.

– Вот дурочка, – усмехаюсь я.

Но ты так яростно бьешь мне кулаком в бок, что меня прошивает болью. Я стискиваю челюсти. У тебя такой взгляд, будто ты собираешься уничтожить меня и весь мир заодно.

– Мы договорились? – хмуришься ты.

И я целую тебя вместо ответа, еще даже не зная, как близко мы к краю пропасти.

– Я буду здоровенный омлет! – тараторишь ты. – И бекон! И самый черный кофе, какой только можно придумать!

Я по привычке закидываю в рюкзак твою камеру. Надеваю черные очки, кепку, футболку, кеды. Мы с тобой словно обычные туристы, никто не обратит на нас внимания. Перед выходом из номера я любуюсь тем, как соблазнительно узкие шортики обтягивают твою круглую попку. Ты выглядишь аппетитно. Даже чересчур – твой топ больше походит на бандану, и мне опять придется наблюдать, как все мужчины вокруг пускают на тебя слюни.

– Может, мне выучиться на режиссера? – спрашиваешь ты, хихикнув.

– А это мысль, – отвечаю я, прихватив тебя за талию, – ты умеешь передать в кадре чувства. Я бы тобой гордился.

– Что такое? – спрашиваешь ты, когда я резко останавливаюсь.

Но вместо ответа я грубо хватаю тебя за локоть и утягиваю за угол здания.

– Да что с тобой? – Ты приподнимаешь очки.

Я закрываю тебе рот ладонью.

– Тс-с!

Твои глаза широко распахиваются.

– Тихо, – велю я и осторожно высовываюсь из-за угла.

Проклятье! Двое полицейских обходят нашу тачку кругом, сверяют номера. Один из них что-то передает по рации.

– Нужно валить, – говорю я, хватая тебя за запястье.

– Да что, блин, такое? – сопротивляешься ты.

– Они нашли нашу тачку, нужно уезжать отсюда.

– Тогда нужно вернуться в отель, забрать наши вещи!

– Исключено, – резко отвечаю я, ускорив шаг. – Сейчас там будет куча полицейских, они узнают, где мы остановились, и вломятся в номер.

– Предлагаешь все бросить? – твой голос дрожит, ты на грани истерики. – Там твоя коллекция ножей, все наши шмотки и побрякушки из дома Каминских!

– А документы?

– Во внутреннем кармане рюкзака. Там же, где остатки денег.

– Отлично.

– Ян, а что мы будем делать? – спрашиваешь ты, едва поспевая за мной.

– Все нормально, не переживай, – твердо говорю я.

У меня в кармане лежит стилет. Привычка всегда брать с собой хоть какое-то оружие меня не подвела.

Квартирка над супермаркетом. Окно разбито и заделано фанерой. Я договорился с одним типом в баре, чтобы он пустил нас переночевать, и вот мы здесь, пока он надирается в хлам за наш счет.

– Не волнуйся, завтра я найду тачку, и мы уедем.

– От простыней пахнет плесенью и табаком, – вздыхаешь ты. – Почему нельзя было остановиться в каком-нибудь отеле?

– Потому что это опасно. – Я передаю тебе газету, которую прихватил в магазине на углу. – По всему городу развешаны ориентировки. Они ищут миниатюрную блондинку и высокого брюнета. И еще полиция назвала наши имена.

– Дай-ка сюда, – ты выхватываешь газету и исступленно водишь глазами по строчкам. – Черт, они нашли кого-то из приюта, кто дал им интервью. «Одна из девушек, пожелавшая остаться неизвестной, сообщила, что Зелиньская показала себя упрямой и конфликтной. Она постоянно спорила с монахинями, вела себя вызывающе и просила звать ее Марой. А Яна Копача она называла своим парнем, так что мне слабо верится в то, что тот удерживает ее силой». Что? Вот сука! И кто эта тварь?

– Какая разница?

– Это все неправда! Ну, или… не все.

– Плохо то, что они напали на наш след, и нам теперь придется быть осторожнее.

– И что мы будем делать?

– Поедем в Россию. Там легче скрыться. К тому же у меня есть счеты с тем, кто сделал мою жизнь в детдоме невыносимой. Я хочу навестить его.

Всю свою жизнь я чувствовал себя изгоем, Мара, и думал, мне никогда не обрести того, кто будет заботиться обо мне, гордиться мной, кто полюбит меня без оглядки. Но теперь все изменилось, и я знаю, что иногда приходится делать плохие вещи, чтобы плохие люди получили по заслугам, и справедливость внутри меня жаждет одержать новую победу.

– Они окрестили тебя Эльблонгским хищником, – теперь ты усмехаешься. – А меня твоей Кровавой невестой. Бу-у!

Я включаю маленький допотопный телевизор, стоящий на подставке у окна. Изображение идет рябью, сигнал прерывается, но звук хороший.

– Касия, дайте комментарий! – вопит журналист, следуя за какой-то женщиной.

– Ждите официальных заявлений, – сухо бросает она, даже не обернувшись.

«Касия Шиманьская – детектив, возглавляющий расследование по делу „кровавой парочки“», – указано в самом низу дергающейся картинки.

– Правда, что они скрывались в Эльблонге и полиция нашла орудия убийств в отеле, где они останавливались?

Но женщина уходит, не ответив.

Ты подходишь, встаешь рядом со мной, и мы вместе досматриваем сюжет, в конце которого на экран выводят наши портреты.

– Да и плевать, – говоришь ты. – Эти идиоты думают, что знают о нас все. На самом деле не знают ни черта.

Но по твоему голосу я чувствую, насколько ты встревожена.

– Иди ко мне, – шепчу я, сгребая тебя в охапку.

Я не хочу, чтобы ты боялась, и сделаю все, чтобы ты была в безопасности. Я подхватываю тебя, кружу в колыбели своих рук и аккуратно опускаю на постель.

– Мы выберемся, – обещаю я, медленно покрывая поцелуями твое тело.

Наша любовь – самое ценное, что у нас есть. Нужно ее сберечь. Я не прощу себе, если с тобой что-то случится, Мара.

Мы трахаемся, словно восхитительные и необузданные дикие животные, и после ты сладко засыпаешь на моем плече. Если придется, я уничтожу весь мир ради тебя, мой ангел.

– Надеюсь, вино стоило хотя бы штуку? – спрашиваю я.

– И близко нет, – отвечает Ян, усмехнувшись.

– Ладно, давай его сюда, – нетерпеливо тяну руку.

Он открывает для меня бутылку, и я делаю жадный глоток.

– Осталось совсем немного, – замечает татуировщик, – посидите спокойно еще пару минут.

– Я и сижу, – ворчу ему в ответ.

Мы в какой-то грязной дыре на задворках Бранево. Не знаю, как Ян нашел этого безумного бородатого чувака, который согласился в час ночи бить мне тату под сиськой, но, надеюсь, он свое дело знает. По крайней мере, судя по фоткам на стенах, работы у него достойные, и клиенты уходят отсюда довольными.

– Ай, – недовольно тяну я.

Все-таки место очень чувствительное, и кожа под грудью довольно тонкая. Когда игла вонзается в нее, мне неприятно.

– Потерпи еще, малыш, осталось совсем чуть-чуть, – просит Ян.

– Ну что ты делаешь? – Я устало склоняю голову.

Он достал камеру и кружит вокруг кресла.

– Снимаю твои шикарные сиськи.

– Мы тут не одни вообще-то, – смущенно напоминаю я.

– Я уже представляю, как ты ходишь по дому и из одежды на тебе только эта татушка, – игнорируя замечание, произносит он.

Я корчу рожицы на камеру и представляю, каково ему сейчас: какой-то левый тип смотрит на мою обнаженную грудь. Готова биться об заклад, Яну хочется свернуть ему шею.

– Эй, посмотри, как круто вышло! – восклицает он, когда все кончено.

Мастер подносит зеркало, и в отражении я вижу два сердца, соединяющихся друг с другом.

– Ну как?

– Улет, – отвечаю я, сделав глоток из бутылки.

Он еще что-то доделывает, закрывает рисунок на моем теле защитной пленкой и дает указания по уходу.

– Сколько мы должны, чувак? – спрашивает Ян.

– Я не возьму с вас денег, – решительно говорит бородатый. – Вы же они, так? Дьявол и его Невеста. Я сразу узнал вас. – Его глаза округляются, когда он видит, как Ян тянет руку к карману, чтобы вытащить нож. – Эй, брат! – Мастер поднимает руки. – Ты чего? Я вас не выдам. Честно. Я – ваш фанат. И ты… ты правильно поступил с тем развратником в Торуне, я вчера смотрел сюжет по телику: он годами насиловал своих воспитанников. Если бы не вы, этот урод продолжал бы еще долго, и церковь бы его покрывала!

– Ян, – говорю я, чтобы привлечь внимание своего парня.

И отрицательно мотаю головой. Он немного успокаивается, медленно опускает руку.

– Я никому не скажу, что вы здесь были, – обещает мастер.

Он тянет ладонь, и Ян, помешкав немного, пожимает ее.

Бар. Посетителей все меньше, и я в очередной раз смотрю на часы. Ян велел мне подождать десять минут, а самого нет уже полчаса.

– Привет, красотка, – подсаживается ко мне какой-то пьяный тип. – Скучаешь?

– Вообще-то нет, – отвечаю я, взглянув на него из-под ресниц.

Ему лет тридцать, на пальце кольцо. Женат, а сам уже вовсю трахает меня взглядом, скотина.

– Что ты пишешь? – мужчина заглядывает на салфетку, исписанную ручкой.

– Сочиняю стихи, но что-то никак не клеится, – сворачиваю ее вдвое и ставлю сверху стакан.

И дальше зачеркнуто.

– Ты типа кто… поэтесса? – удивляется незнакомец.

– Нет. Так, балуюсь, – отвечаю я.

И замечаю Яна, который появляется в дверях. Мы обмениваемся взглядами, и он исчезает. Дальше не нужно придумывать, план созревает моментально.

– У тебя деньги есть? – спрашиваю я, наклонившись к уху мужчины.

– Для тебя найдется немного, – он ухмыляется.

– Не хочу ходить вокруг да около, – придвигаюсь к нему и шепчу: – Три сотни, и мы прекрасно проведем время.

Тот что-то прикидывает в уме. Сомневается. Наверное, ему дорого.

– За две дам присунуть за баром, еще успеешь домой к жене.

– Идет, – соглашается он.

Мы выходим из заведения, и я увлекаю его за собой – за угол, где в ряд стоят большие мусорные баки. Веду его до темного угла, где никто нас не увидит. Нам идти еще пару метров, но он уже нетерпеливо лапает меня за задницу.

– А резинка у тебя есть? – интересуюсь я.

– Не-а, – отвечает мужчина, подумав.

Беспечный урод.

– Эй, только без поцелуев! – возмущенно восклицаю я, когда он, грубо лапая меня, тянется к губам.

– Ну, что ты, сладкая, – мычит он, покачиваясь.

Его руки забираются мне под юбку, по-хозяйски там шарят.

– Куда ты торопишься? – я пытаюсь его притормозить, легонько отталкиваю.

– Ты чего, шалава? Договорились же! – рычит он.

Боковым взглядом вижу, как за его спиной скользит тень, она приближается, нависает над нами и в следующее мгновение сильным росчерком клинка рассекает мужику шею.

– Твою мать, мое платье! – сокрушаюсь я, опустив взгляд на брызги, попавшие на ткань.

Мужик в шоке. Он оседает на колени, так и не поняв, что случилось. Кровь толчками бьет из его шеи.

– Прости, – говорит Ян. – Как увидел на тебе его руки, так забыл, что мы договаривались все делать чисто.

– Один удар – в сердце, порепетируй в следующий раз, – раздраженно бросаю я.

– Не сердись. – Ян притягивает меня к себе и больно прикусывает мне губу.

Зашибись, теперь еще и губа вспухнет. Как мне в таком виде перебираться через границу?

Тем временем лужа крови под ногами растет. Мужчина перестает дергаться и больше не моргает. Ян обчищает его карманы, вытирает нож о рубашку убитого и прячет его за пазуху.

– Идем.

Он уводит меня к машине. Нужно уходить, пока нас не заметили.

– Ты договорился? – спрашиваю я.

– Да, нас уже ждут на пристани.

Через час мы выходим в море. На горизонте занимается рассвет, лодку тихо качает на волнах.

– Я написала тебе стих, – признаюсь я.

– Правда? Прямо настоящий стих? – Ян укутывает меня пледом.

– Да, – я киваю. – Только уже не помню его. Я никогда не запоминаю свои стихи.

– Придется купить тебе записную книжку, – говорит он, целуя меня в нос.

– Пора, – капитан подзывает нас к борту.

Мы встаем, и я вижу подплывающее судно примерно такого же размера, как наше.

– Быстро, быстро, – торопит он.

Лодки сближаются, капитан перекидывает съемный трап, и мы, раскачиваясь и рискуя свалиться в море, осторожно перебираемся на другое судно. Ян крепко держит меня за руку, но я все равно дрожу всем телом. Лодки расходятся, и я в последний раз смотрю в ту сторону, где остается польский берег.

– Ну, прощай, – произношу практически беззвучно.

Я просыпаюсь и не сразу понимаю, где мы. Какой-то летний домик, мы набрели на него на рассвете, когда сошли на берег. Тут на километры никого вокруг, и, надеюсь, никто не помешает нашей идиллии.

Пока Ян спит, я выхожу в сад, собираю клубнику и листья смородины. Завариваю чай на веранде, принимаю душ, долго разглядываю книги на стеллаже. Может, нам купить такой же маленький дом у моря? Тут так тихо и спокойно. Есть время выдохнуть и побыть просто влюбленной парой. Не находиться постоянно в движении. Хотя нам это и не нужно будет, если мы будем друг без друга.

Я сажусь на постель и глажу волосы спящего Яна. Солнечные лучи прыгают по одеялу, ласкают его кожу. Этот человек понимает меня как никто другой. И он единственный, кто меня любит.

Ради него я готова на многое. Даже умереть. Если знать, что нас похоронят вместе, то не страшно и попрощаться с жизнью. Мы вместе противостоим целому миру. Двое против всех.

– Где мы? – спрашивает Ян, открыв глаза.

– В раю, – отвечаю я.

Его пульс бьется у меня под пальцами, и у меня такое чувство, будто он бьется для меня.

– Я хочу этот! – говорю я, указав на дом.

Мы в Мамоново уже неделю и вроде как нужно двигаться дальше, но это чудесное местечко затягивает. Если в доме окажется достаточно денег и ценностей, обещаю, что мы поедем дальше.

– Признавайся, ты всегда выбираешь дома, в которых хотела бы жить сама, – подначивает меня Ян, доставая самодельную отмычку, чтобы вскрыть замок.

В футболке, шортах и с рюкзаком он похож на юнца. Такой простой и приземленный. Вряд ли кто-то признал бы в нем опасного убийцу.

– И, оказавшись внутри, всегда представляю, что он мой, – подтверждаю я.

Мы входим, и я разглядываю детали интерьера. Пока Ян методично обыскивает шкафы, я слоняюсь по дому и скучаю. Заметив во дворе шезлонги и качели, распахиваю стеклянную дверь в сад, делаю шаг и… отшатываюсь обратно, попав под лавину раскатистого собачьего лая.

– Боже!

Я оседаю на пол, захлопнув двери. Мое сердце грохочет, в груди сдавливает от страха. Это было так неожиданно, что в голове мелькнула мысль, что это мои последние секунды жизни.

– Детка, что такое? – подбегает ко мне Ян.

– Там собака. Я думала, она меня сожрет, но, похоже… – я сглатываю, – похоже, она на привязи.

Мы смотрим на улицу через стекло. Здоровенный пес, натягивая цепь, оглашает всю округу низким, угрожающим лаем.

– Он сейчас всех на уши поднимет, – говорю я.

– Бедный, – сокрушенно произносит Ян и… бесстрашно открывает дверь!

– С ума сошел?! – ору я.

Бросаюсь за ним, но он уже вышел во двор и направляется к собаке.

– Эй, все в порядке, парень. – Ян опускается на корточки в метре от собаки. – Надо же, какие сволочи. Такой домина, а они собаку в будке на цепи держат. Это ж немец чистокровный. Им что, жалко, если он будет спать в доме? Зачем так издеваться?

– Ян, осторожно! – прошу я.

Но он уже дает ему обнюхать свои руки, и пес моментально успокаивается. Даже виляет хвостом.

– Он не злой, – говорит Ян. – Просто вся его жизнь – сидеть тут и орать, когда видит кого-то. Нет, парень, так нельзя. Такое прекрасное животное не должно жить на привязи.

– Что ты делаешь? – удивляюсь я. – Боже, Ян! Ты что, собираешься его освободить?

– Иди, погладь его, он просто душка.

– Он меня съест!

– Ничего подобного, Гром – добряк.

– Гром, значит? – фыркаю я.

– Да. – Отцепив цепь от ошейника, он треплет собаку за шею. – Иди, погладь, не бойся.

– Может, еще себе его возьмешь? – Я качаю головой.

– Может быть, – смеется Ян, когда пес лижет его в щеку.

– И как ты это представляешь? Как мы поедем дальше с собакой? Он такой большой! Нас не заселят в отель!

– Ты права, – его голос мрачнеет. – Прости, друг.

Я все-таки подхожу и даю собаке обнюхать себя, затем осторожно глажу его мягкую шерсть. Он действительно добряк. Такой разве что залижет до смерти.

– Бармен утверждает, что эти строчки написала Мара Зелиньская, – читает с экрана Ян, когда мы садимся в машину. – В вечер убийства она выпивала в баре вместе с жертвой и забыла салфетку со стихотворением на стойке. Но данная информация не подтверждена следствием.

– Реально? – Я выхватываю у него из рук телефон.

– А ты боялась, что забыла стих. Теперь его обсуждает весь интернет.

– Ого, – вздыхаю я, впиваясь глазами в строчки. – Тут полно комментариев. Нас называют больными ублюдками…

– Может, мы действительно больны?

– Но это только один комментарий, а остальные… – Я смеюсь, трясу головой.

– Что?

– Они нас обожают! Мы настоящие звезды, Ян! Это невероятно!

Усмехнувшись, он заводит двигатель.

– Ты слышал, Гром? – бросает взгляд на заднее сиденье, где удобно расположился и сидит, высунув язык, наш пес. – Мы – звезды.

Это лето с его неумолимыми солнечными лучами дарит нам иллюзию нормальной жизни. Мы ночуем в чужих домах и в машине прямо на берегу. Нам пора двигаться вглубь страны, но море нас не отпускает.

Под Калининградом много жилья отдается под съем. Мы находим его в Сети и, если оно свободно для бронирования, заселяемся. Бесплатно, естественно. Иногда нам удается задержаться где-то подольше, и тогда эти дни становятся самыми спокойными и счастливыми.

Тебе нравится расхаживать по дому голой. Солнце множит твои веснушки, переливается золотом на коже, и каждый твой шаг отдается звоном браслетов, которых у тебя теперь бесчисленное множество. Я пеку тебе блинчики и вафли по утрам, а ты читаешь мне свои стихи, сидя на подоконнике и красиво вытянув ноги.

Мы трахаемся в любом месте, где нас застанет страсть – в душе, на столе, на полу, на кровати. Делаем это без защиты, совершенно не думая о последствиях. Я становлюсь в твоих объятиях таким же беззащитным и уязвимым, но только с тобой я чувствую себя живым и цельным. Ты – мое безумие и моя тихая гавань, куда всегда тянет вернуться после дикого шторма.

Ты настаиваешь, что мы не трахаемся, а занимаемся любовью. Ты вообще склонна романтизировать все вокруг. Но любовь – это не занятие. Это то, чем мы больны. Это наш мир. И сейчас, когда я тебя обнимаю, я очень четко осознаю: твое обнаженное тело должно принадлежать только тому, кто любит твою обнаженную душу. Мне.

Ты раздеваешься и приказываешь мне любить тебя. А я бы за тебя умер – разве это не любовь? Но ты имеешь в виду другое.

Ты садишься мне на лицо, впиваешься пальцами в мои волосы и двигаешь бедрами, насаживаясь на мой язык. Ты стонешь, требуя все больших доказательств любви, но ты не знаешь, что я уже неделю ношу в кармане чертово обручальное кольцо и просто боюсь показаться до смешного банальным, встав перед тобой на одно колено.

Монстры из ада не встают на колени, Мара. Но и ты не земная женщина, ты – мое божество. Поэтому я готовлюсь сделать это, остается лишь набраться смелости и выбрать подходящий момент.

Ты доведена до предела, ты умоляешь войти в тебя. Ты хочешь, чтобы я сделал тебе больно. И я повинуюсь. Грубо переворачиваю тебя и резко вхожу. Ты кричишь, а я прихватываю твою шею, целую тебя и продолжаю вторгаться в твое тело. Ты дрожишь на мне, двигаешься мне навстречу, и мы становимся единым целым. Наши демоны заходятся в диком танце, когда ты бормочешь какое-то заклинание на смеси русского и польского, но это всего лишь мольбы в тебя кончить.

Но я не могу, милая. Мы все еще ходим по краю. Наш мир слишком зыбок. Я – мужчина и чувствую ответственность за нас обоих. Мне придется постараться, чтобы выбраться из порочного круга, в котором мы сейчас застряли, и обеспечить тебе достойное будущее. Ты кончаешь с моим именем на устах, а я шепчу, как сильно люблю тебя. И ты – единственное, что мне нужно.

– Ой, здрасьте. А мы сняли этот дом через сайт.

Ну вот. На пороге молодая парочка. Мы только начали обживаться в этом чудесном доме на сваях. По утрам с балкона открывается шикарный вид на озеро.

– Тут какая-то ошибка, – улыбаюсь я. – Его сняли мы с моей девушкой.

– Странно, мы оплатили. Вот, – он тычет мне в лицо экран смартфона. – А можно посмотреть вашу бронь?

– Конечно, – отвечаю я.

– Вы проходите, – говоришь ты, появившись в гостиной.

На твоем лице ни тени беспокойства.

– Тут молодые люди, – объясняю я, – похоже, они тоже оплатили бронь на этот дом.

– Может, случился сбой при бронировании? – ты пожимаешь плечами. – Хотите лимонада?

– Ой, а он не кусается? – девушка жмется к своему парню, заметив нашего пса.

– Он никого не обидит, – уверяешь ты. – Вы садитесь.

– Покажите вашу бронь, – настаивает парень.

Он начинает меня напрягать.

– Милый, где твой телефон? – спрашиваешь ты.

– Нужно поискать, был где-то тут.

– Я пока позвоню хозяйке дома, – деловито объявляет парень.

– Ошибка, – говорю я.

– Что, простите?

– Ошибка, о которой ты будешь жалеть.

И вот они сидят на полу, связанные.

– Зачем нужно было так сильно его бить? – вздыхаешь ты. – Теперь на ковре пятно.

Люблю твою тягу к эстетике.

– Пепельница оказалась граненой, что поделать, – объясняю я.

– И как поступим?

– Собирай вещи, и валим.

– Эй, что это там у тебя? – Ты подбегаешь к связанной девушке. – У этой суки телефон!

Достав из заднего кармана аппарат, она пытается вызвать полицию.

– Успела набрать?

– Он заблокировался. Черт! – Ты подносишь экран к ее лицу, чтобы разблокировать. – Кажется, звонок прошел.

И в этот момент ее парень подскакивает и бросается на меня – прямо с завязанными за спиной руками. Я успеваю выхватить нож, и он с разбега насаживается на него грудью.

– Нет! – вопит его девка.

Поднимается и бросается на меня, приходится и ее тоже угостить лезвием.

– Господи, – хмуришься ты.

Пес начинает лаять. Парень мычит, корчась на полу. Из его брюха густо вытекает кровь. Его подружка валится на пол, как подкошенная.

Они лежат рядом и смотрят друг на друга, умирая. Тянутся губами для прощального поцелуя, но сил больше нет: они утекают, как вода сквозь пальцы.

– Нужно уходить, – говорю я.

Но ты продолжаешь глазеть на них, словно завороженная.

– Отнесу в машину рюкзак и сумки, – бросаю я на бегу. – Мара, собирайся! – поторапливаю тебя.

– Ага, – отвечаешь ты.

Я хватаю сумки, рюкзак и иду к тачке, предусмотрительно припаркованной в пятидесяти метрах от дома. Издалека слышатся завывания сирен. Черт, черт!

Я швыряю вещи на заднее сиденье, разворачиваюсь и успеваю сделать лишь несколько шагов, как из-за угла появляется полицейский седан. Шины визжат, когда он тормозит возле дома. Я останавливаюсь в растерянности, пытаюсь нащупать нож, но в карманах пусто. Бросаюсь к машине – на заднем сиденье его тоже нет. Куда он подевался?

Полицейские бросаются в дом. Я двигаюсь вдоль обочины, медленно приближаюсь к их машине. У меня ничего нет. Плевать, убью их голыми руками. Делаю решительный шаг, но тут же останавливаюсь. К дому подъезжает еще одна полицейская тачка, и из нее выбегают люди с оружием.

У меня такое ощущение, будто мой мозг сейчас взорвется. Я медленно подкрадываюсь, подхожу все ближе. А дальше происходит то, чего я никогда не прощу себе.

Тебя выводят из дома в наручниках.

Такую маленькую и затихшую.

Я ощущаю ярость, мои пальцы сжимаются в кулаки. Я готовлюсь к прыжку, но тут ты меня замечаешь. «Не смей», – говорит твой взгляд. Ты сжимаешь зубы и мотаешь головой. «Нет. Оставайся на месте».

Но как я могу?

«Нет!» – кричат твои глаза.

Я словно в бреду начинаю пятиться назад. Отступаю за дерево. Все говорят про разбитое сердце, но почему это ощущается так, будто каждая кость в теле переломана?

Я совершенно разбит. Уничтожен. Я мертв.

Один из полицейских выводит нашего пса. Тот рвется ко мне. Чует, парень. Прости, Гром, мне так жаль…

На негнущихся ногах я пробираюсь к машине, сажусь, завожу мотор и давлю на педаль. Как же я ненавижу себя в этот момент! Сука. Сука! Я виноват во всем. Из-за меня тебе придется страдать.

Мы разъезжаемся в разные стороны. Ты больше не обнимешь меня и не поцелуешь, не погладишь мои волосы и не скажешь, как сильно меня любишь.

Ярость и стыд застилают глаза. Я бью ладонями по рулю и ору, пока окончательно не хрипну.

Нельзя. Нельзя сдаваться. Ты бы не простила мне этого.

Черт, Мара, мы и не из таких передряг выпутывались. Я что-нибудь придумаю. Мы справимся. Им нас не разлучить.

Марк очень боялся опять опоздать, ему не хотелось подвести девушку, ведь он обещал, что будет рядом в этот нелегкий момент. И, поняв, что успел вовремя, мужчина с облегчением выдохнул.

– Доброе утро, доктор, – поприветствовала его Мара.

– Вы молились? – спросил он, заметив, что она держится за крестик на шее. – Простите, что помешал.

– Ничего, – улыбнулась она. Что-то прошептала себе под нос и поцеловала крест, затем встала. – Удивительно, да? Мы обращаемся к Богу, но не получаем ни словечка в ответ. Так почему же мы продолжаем верить?

– Вера дает людям смысл, – ответил Марк, пожав плечами. – Она показывает, что во всем, что происходит в мире, есть смысл, потому что есть Бог.

– Вы готовы? – на пороге палаты появилась Нина.

Мара кивнула. Один из оперативных работников надел на нее наручники, и вся процессия двинулась на выход. Новак шел позади, и когда девушка оглянулась, он ощутил уже знакомый трепет в груди.

Эта девушка точно не была просто еще одной из пациенток. Ее история, вся ее жизнь говорили о том, что Мара Зелиньская – особенная. Она словно была «Титаником» в поисках своего айсберга, и эти отношения с убийцей одновременно и поставили крест на нормальной жизни, и стали неким спасением для нее в тот непростой период. Марк не хотел, не мог осуждать ее. Каждый из нас травмирован по-своему. Мара и не ждала, что кто-то поймет ее. А он понимал. И хотел, чтобы она знала об этом.

Дорога заняла больше часа. Наконец они вышли у большого дома в пригороде. Прежде чем войти, девушка остановилась и внимательно посмотрела на него. Как будто пыталась воскресить в памяти события того дня. И ее лицо тут же приобрело напряженное выражение. Очевидно, ей было неприятно и больно.

– С нами был наш пес, – сказала она на польском, зная, что хоть славянские языки и близки, но с точностью до каждого слова понять ее сможет только Марк. – Скажите, что с ним все в порядке. Ян очень любит его.

– Да. Он в хороших руках, – ответил Новак.

– Что она сказала? – встала между ними Нина.

– Спросила про собаку.

– Вы ведь знаете русский? – обратилась она к девушке.

Мара кивнула.

– Тогда говорите по возможности на нем.

– Хорошо, – ответила та кротко.

– Рассказывайте, как все было.

– Мы… мы приехали сюда ночью. Этот дом сдавался через интернет, бронь была доступна, поэтому Ян решил, что здесь никого не будет.

– Как вы вошли?

– Через дверь, – указала Мара, – он хорошо умеет вскрывать замки.

– Идемте.

Вся процессия вошла в дом. Зелиньская была в наручниках, но двое оперативников следовали за ней неотступно. Один из них снимал следственный эксперимент на камеру, другой просто следил, чтобы она не дернулась в сторону.

– Мы переночевали здесь, – сказала Мара, оглядывая гостиную. Она выглядела растерянной, словно ничего не узнавала в доме. – Мне кажется, что все выглядело по-другому.

– Нет, после вашего задержания тут ничего не трогали.

Зелиньская сделала несколько шагов и остановилась. Она шумно выдохнула, впившись взглядом в пятна на ковролине.

– Расскажите, как все было, – попросила Нина.

Но девушка молчала. Просто стояла и смотрела на зловещие пятна.

– Мара, вы слышите?

– А… да, – отозвалась она. – Э… утром… нет, ближе к обеду приехали двое. Парень и девушка. У них был код от двери, потому что они оплатили бронь.

– Вы позволили им войти?

– Да, Ян пригласил их в гостиную.

– Как он объяснил ваше нахождение здесь?

– Сказал, что это, должно быть, ошибка бронирования. Но… – она сглотнула. – Парень попросил показать нашу бронь.

Мара переступила с ноги на ногу, словно ощутив головокружение. Ее взгляд метался по комнате, голос становился каким-то чужим. Марк предусмотрительно подошел ближе.

– Все хорошо, – тихо произнес он.

– Где были вы в этот момент? – строго спросила Нина.

Зелиньская испуганно посмотрела в камеру.

– Я пришла, когда услышала голоса. – Она огляделась вокруг. – Я… я села тут. Кажется, – девушка указала на диван. – И рядом сидел пес. Ян разговаривал с парнем и девушкой и…

– Как начался конфликт?

– Ян не захотел показывать телефон, у него ведь не было брони, и тогда… – Мара сделала глубокий вдох. – И тот парень собирался позвонить хозяйке.

– И что дальше? – выразительно уставилась на нее Нина, когда девушка замолчала.

Зелиньская зажмурилась. Она стояла, пошатываясь, и дышала все тяжелее.

– Ну? – поторапливала ее следователь.

– Он связал их. – Мара закивала. – Он связал их. Да.

– Вы помогали ему?

Девушка вытаращилась на нее и отрицательно замотала головой.

– Нет. Нет! Я… – она будто не могла нормально вдохнуть, – я сидела, спрятав лицо в руках. Вот так, – Мара подняла руки в наручниках и закрыла ладонями лицо.

– И что было дальше? – наседала Нина.

Взгляд Зелиньской метался по гостиной. Казалось, она вот-вот расплачется. Она в ужасе снова уставилась на пятна.

– Девушка, – на выдохе тихо произнесла Мара. – У нее был телефон в заднем кармане. Видимо, она смогла набрать номер экстренной службы. Ян это заметил и пришел в ярость.

– Он ударил ее ножом?

Зелиньская облизнула пересохшие губы, на ее лбу выступили мелкие бисеринки пота.

– Нет. Ян забрал телефон, и тогда парень бросился на него. И… налетел на нож.

– Ясно. И что дальше?

– Он упал.

– И?

Девушка зажмурилась. Ее слегка повело в сторону, она задрожала.

– Мара? – позвал ее Марк.

Он подошел ближе, склонился над ней.

– Я… я не могу… – прохрипела она.

Новак посмотрел ей в лицо, проверил пульс – тот опасно участился.

Зелиньская задыхалась, она могла вот-вот потерять сознание.

– Что с ней? – громыхнул голос Нины.

– Может, вызвать скорую? – спросил кто-то из оперативников.

– Похоже на паническую атаку. – Марк взял ее под локоть. – Ей просто нужно успокоиться. – Он шагнул к балкону, распахнул дверь. – Отойдите, – велел одному из оперативников. – Тут невероятно душно, ей нужно на воздух!

– Может, все-таки скорую?

– Мара, дышите! – взволнованно сказал Новак. Он вывел ее на балкон и развернул к себе лицом. – Просто дышите, и все пройдет. Вы слышите меня?

Девушка сделала несколько прерывистых вдохов, затем медленно подняла на него взгляд, и он тут же все понял по ее взгляду. Но было уже поздно.

– Спасибо за все, доктор, – тихо шепнула она.

Улыбнулась, оставила на его щеке короткий поцелуй, перевалилась спиной через перила и… резко нырнула головой вниз!

Его сердце на миг остановилось.

Марк и сам не успел понять, как все произошло. Только что она была рядом с ним, а потом упорхнула, словно бабочка. Раз, и нет.

Он метнулся к перилам и посмотрел вниз. Расстояние до земли – метров пять. С одинаковой вероятностью Мара могла расшибиться насмерть или переломать себе все кости. Но внизу ее не было. Только куча туго набитых чем-то мешков – штук двадцать или около того. Откуда они здесь?

Это был прыжок веры.

Зелиньская даже не знала наверняка, смягчит ли что-то ее падение, или нет. Просто вслепую сиганула вниз.

Прошло две-три секунды, прежде чем оперативники поняли, что происходит, и подняли шум. Марк смотрел, как две фигуры удаляются меж деревьев в сторону озера. На берегу их ждал быстроходный катер. Пока оперативники выбежали из дома и понеслись к водоему, преступники получили хорошую фору. Все, что оставалось полицейским, – это наблюдать за рябью на воде, которую оставляло небольшое судно.

– Твою же мать, Новак, – прошипела Нина, встав рядом с ним. Она перегнулась через перила и посмотрела вниз. – Ладно, выдохни. Мы сами виноваты, что не предусмотрели этого и заранее не проверили дом.

Но Марк все продолжал смотреть вдаль и никак не мог поверить в то, что его так легко провели.

– Скажи мне, что это шутка, – голос Касии был наполнен негодованием.

– Тебе уже сообщили, – вздохнул Марк.

– Как они могли упустить ее? Что произошло?

Он ощутил горечь, подкатившую к горлу.

– Выпрыгнула с балкона на следственном эксперименте в доме, где было совершено последнее убийство. Копач заранее разложил на земле мешки, набитые пенополистиролом.

– Откуда она знала?

– Один из охранников передал ей записку. Полиция сейчас выясняет, взял ли он за это деньги, или она его соблазнила.

– Новак, я же предупреждала!

– В этом есть и моя вина. Она так умело сыграла паническую атаку. Все произошло так быстро…

– Ну что, теперь, когда эти твари воссоединились, ждите новых убийств, – раздраженно бросила Шиманьская. – Так и знала, что ваша полиция ни на что не способна!

Она выругалась, и на линии что-то зашуршало.

– Давай я приеду к тебе, – предложил он, – выпьем вина, все обсудим. Мне нужно прийти в себя, я в полном раздрае.

– Нет, Марк, прости, – отрезала Касия. – Тебе придется справляться самому. У меня куча дел на работе, сейчас как раз выезжаю на место преступления. Убийство.

– Тогда, может, завтра? Послезавтра?

– Ты не понял, – сказала она, кашлянув. – Это была разовая акция, Марк. Я не ищу отношений.

– Вот как…

– Всего хорошего.

На линии повисла тишина. Мужчина покрутил телефон в руках и спрятал в карман. Ну и ладно. Все равно он представлял бы на ее месте коварную и лживую Мару Зелиньскую, которая запустила ноготки в его сердце, что-то разворошила там и подло упорхнула. Он знал, что она принадлежит другому, и вполне мог ее понять, но сердцу не прикажешь. Оно видит что-то такое в другом человеке, тянется к этому и отказывается воспринимать всех остальных вокруг.

Марк приложил ладонь к щеке в том месте, где все еще ощущался след от ее поцелуя, и в груди сжалось. Он ее отпускал.

Мара вышла из уборной на заправке уже другим человеком. Утонченное платье с поясом, подчеркивающим талию, очки в роговой оправе и не слишком ровное каре до плеч. Ян будет не очень доволен тем, что она отрезала волосы, но из двух зол – перекраситься в брюнетку или отрезать длину – она выбрала меньшее.

– Кто ты? – спросил он, обведя ее взглядом.

Мара покрутилась, театрально похлопала глазами, а затем прыгнула к нему на шею и поцеловала.

– Твой ангел, – прошептала она.

Они повернулись к зеркалу. Щетина, новая стрижка и клетчатая рубашка с жилетом делали из Яна какого-то другого человека. Теперь они оба были кем-то другими.

– Ты точно решил сначала навестить старого друга в Смоленске? – спросила Мара, обняв его за талию.

– Да, никак не могу отпустить эту идею.

– Тогда нам нужно научиться быть осторожными и больше не оставлять следов, – заметила она. – Еще одной разлуки я не вынесу.

– Допустим, мой «старый друг» просто исчезнет?

– И никакой крови?

– Почти. Моя мелкозубчатая ножовка по металлу не только отлично избавляет от наручников, но и делает идеальный срез на человеческих костях.

– Но ты ведь не любишь возиться с трупами?

– Это так, – он кивнул. – Но нам больше нельзя совершать ошибок, я не могу тебя потерять.

– Что это? – ее голос дрогнул, когда она увидела кольцо с блестящим камушком в его руке.

– Я представлял, что сделаю тебе предложение, стоя на краю обрыва. Твои волосы развеваются по ветру, и ты говоришь мне «да». Затем мы разрезаем наши ладони, касаемся друг друга, и наша кровь смешивается.

Он больше не боялся быть романтиком рядом с ней.

– Господи, – Мара нетерпеливо вытянула руку и, дождавшись, когда Ян наденет на ее безымянный палец кольцо, выпалила: – Поехали скорее на обрыв!

Через час они давали клятвы тому Богу, в которого верили, и снимали себя на камеру. Мара нацепила на волосы фату, но ее сорвал ветер. Они смеялись, глядя, как та улетает вниз, качаясь в воздухе, резали ладони и танцевали под пение птиц, пока капли крови медленно скапывали вниз по их рукам.

В своем аду они стали уголком рая друг для друга. И эта убийственная любовь воскрешала их и обещала бесконечное счастье. Удивительно, но всякая любовь хочет быть вечной.

Теперь они вместе, а остальное неважно.

Они любят так, как умеют, а весь мир… пусть горит!