Темы для этих историй вынимались из виртуальной шляпы, придуманной в одном довольно закрытом сетевом сообществе, которое я был бы рад назвать, но не имею на то полномочий. Шляпа-генератор исправно прикармливала муз, разметывая корм для нас, рыбок хрупких и не от мира сего. Конечно, она была ни к чему; мы и сами вполне себе шляпы, способные напридумывать темы вроде "бежать вприпрыжку", "табак" или "водоросли", но мы ленивы и нуждаемся в пинке. Я доил эту шляпу добросовестно, пока не решил, что достаточно. Что даже виртуальное вымя нуждается в отдыхе и боится мозолей.

Темы свалились с неба, все остальное я напел с земли; темы обозначены курсивом и предваряют собственное развитие; на эти темы не распространяются мои авторские права.

Мы решили поставить ветряк. И поставили. Окупится за год! Нас пригласили в управу. Наша затея привела чиновников в хорошее настроение.

- Откуда ветряк? - Чиновник спросил с недоуменным весельем. - Оглянитесь. Где вы видите ветряки?

- В том-то и дело. Нигде не видим. У нас будет первый.

- Нет, - покачал головой тот. - Это невозможно.

- Вот взятка.

- Спасибо. У вас нет санитарного разрешения.

- Есть. Вот график прививок. От чумы, белой горячки, беременности.

- Все равно. У вас очень маленький участок.

- Ничего подобного! Нас двадцать семей, и еще тридцать на вокзале.

- Тогда очень большой.

- Снова мимо. Детей четырнадцать штук. Из них трое с волчьей пастью, четыре - с заячьей губой. Грамота от президента за программу "Семья".

- Вы не заплатили налог.

- Мы не платим налоги. Мы заслуженные артисты науки и техники, инвалиды и ветераны.

Чиновник посмотрел на нас хитро:

- Я говорю про налог на ветер. У нас особенный ветер. Суверенный Ветер Перемен. Это торговая марка. Импорт и экспорт.

- Ах, так? А вот вам справка. Читайте. Это справка о том, что нам можно ВСЁ.

Чиновник взял бумагу, пожевал губами.

- Действительно, можно. Все равно ничего не выйдет.

- Выйдет, увидите! Стоял и будет стоять.

- Нет, не будет, - чиновник начал нам сочувствовать. - Посмотрите в окно, вон он горит.

Мы посмотрели и убедились: да, ветряк горел, превращаясь в облако дыма.

- Мы не виноваты, честное слово, - искренне объявил чиновник. - Это молния. В него попала молния. Специфика географии.

Писателя воссоздали в музее-квартире. Понадобился лаптоп в соединении с инкубатором, куда положили добытую из мощей сесамовидную косточку. Конвертация прошла успешно. Писатель съехал по языку выпускника, словно с горки, встал, запахнул халат и обвел присутствующих довольным взглядом.

- Добро пожаловать, - сказали ему. - У нас к вам много вопросов.

- У меня к вам тоже, - писатель озирался по сторонам и постепенно темнел лицом. - При мне, между прочим, здесь все выглядело немного иначе. Например, эта чашка. Я использовал ее в качестве пепельницы, а у вас она стоит под стеклом.

- Мы вынуждены напомнить, что это в некотором роде музей.

- И тем не менее. Я, как-никак, у себя дома. Вы позволите мне закурить?

Не дожидаясь разрешения, писатель отодрал крышку и вынул чашку. Взвыла сигнализация. Хозяин квартиры похлопал себя по карманам.

- Спички! И трубка. - Его взгляд упал на экспонат номер два. - А! вот они.

Хранитель экспозиции содрогнулся, и сигнализацию отключили. Писатель устроился в кресле, утрамбовал табак.

- Здесь всегда царил творческий беспорядок, - сообщил он. - Ничего - не пройдет и часа, как я верну этому помещению жилой вид. А пока уберите все эти таблички. И указатели. Я прекрасно помню, где у меня что.

- Точно все помните?

- Конечно. Вот тапочки, вот халат. Вот диплом. Совмещенный санузел. Вон там, направо. Я помню решительно все. Кроме... - Писатель уставился на колоду карт, хранившуюся под стеклом на самом видном месте. - Кроме этой колоды. Она не моя. Я никогда не играл в карты.

Оператор выглядел озадаченным.

- Разве? Видите ли, эти карты сыграли - простите за каламбур - решающую роль в вашей судьбе.

Писатель, попыхивая трубкой, пренебрежительно махнул рукой:

- Бросьте. Ничего подобного.

- Вы просто запамятовали. Вы застрелились в хмельной и шумной компании. Сказали, что застрелитесь, если проиграете. И проиграли в дурака. Пистолета вы тоже не помните?

- Пистолет мой, а карты - нет.

- Но вы же славились страстью к игре! Вы слыли азартным человеком и вообще выдумщиком.

- Чушь, - писатель улыбнулся собственному портрету. - Это домыслы придурковатых потомков. Азартный - не спорю, грешен, но в карты не играю. Мне нравятся скачки.

Потомки зашевелились и зашептались. Хранитель экспозиции подался к оператору:

- Вы все испортили. Почему он не помнит?

Оператор держался нахально:

- Небольшой сбой. Подумаешь, какие пустяки. Спросите у него еще что-нибудь.

Хранитель выразительно посмотрел на комиссию. Выступил один:

- Скажите, что вы хотели сказать вашим незавершенным романом "Бастионы рассудка"? Вы сожгли эпилог и намекнули, что это неспроста. И унесли ответ в могилу. Человечество считает ваше произведение шедевром и бьется над ним уже много лет.

Писатель махнул рукой:

- А, это... Да я пошутил.

- Простите?

- Херня это все, - писатель поднялся из кресла. - Вы ничего не поняли, это розыгрыш. Принесите мне выпить. Здесь нет ни капли, мои запасы не доживали до вечера.

Хранитель экспозиции налился яростью, повернулся к оператору, шепнул:

- А вот это уже недопустимо. Что теперь с ним делать?

Теперь оператор был смущен.

- Я думаю, в расход. Пистолет у нас есть. Уважаемый! - окликнул он писателя. - Не желаете в картишки? Спорим, что вы не застрелитесь, если проиграете.

В глазах писателя зажегся азарт.

- Не застрелюсь? Давайте сюда ваши карты. Объясните мне правила...

Добро пожаловать в преисподнюю. Мы - Спящие, и мы приветствуем вас.

Если выразиться точнее, мы - Спящие Ангелы, они же - Падшие.

Мы спим людей.

Вашему глазу странно такое читать, вашему уху - слышать. Вы привыкли считать глагол "спать" непереходным, тогда как сами же позволяете себе выражения вроде "спать день", "спать ночь", "спать сутки". Мы открываем вам, что спать можно не только что-то, но и кого-то, равно как и проспать. Именно этим занимаются Спящие Ангелы.

Вас не спасти, и откровенность - наша награда, ибо другой мы не имеем.

Книга Жизни, прообраз книг человеческих, написана буквами, слагаемыми в слова; слова же разделены пробелами. Иначе их трудно прочесть, вы знаете сами. Поставить пробел - такая же работа, как набить букву; на эту работу поставили нас, Падших Ангелов. Наш издатель жаден и за пробелы не платит, поскольку считает, что они ничего не стоят.

Говоря откровенно, так оно и есть. Вы ничего не стоите. Вы - скрепляющее вещество, соединительная ткань. Совершенно не важно, чем вы занимались при жизни. Вас проспали. Почему отобрали именно вас, мы не имеем понятия; вас назначили на просып. Может быть, методом тыка. Кто-то из вас жил долго, кто-то коротко; одни добились впечатляющих по вашим меркам успехов, другие не достигли ничего. Все это не имеет никакого значения, потому что вы заведомые пробелы.

Мы спали вас. И вот проспали. Не ваше ли выражение - "проспать всё на свете"? А вы - далеко не всё, так что нечему удивляться.

Ваши соседи жили не хуже, хотя и не лучше, но они были либо буквами, либо знаками препинания. Нищие духом означали восклицания, а земные цари - апострофы. Впрочем, среди вас есть и те, и другие, потому что пробелом могут назначить кого угодно.

Книга есть книга, текст остается текстом; сообща вы играете важную роль, но каждый в отдельности не имеете смысла. Вы одинаковы и называетесь легионом.

А мы, как нам велено, стучим по длинной клавише.

Вот и все. Мы высказались и этим удовлетворены.

Впрочем, ваша участь еще не самая неприятная. Трудно поверить, но бывает хуже. Например, когда вставляют картинку - сейчас, кстати, именно этим и займутся наши коллеги. Но вам сии сведения ни к чему, этого не понять даже буквам, а вам и подавно.

Полковник Безопасности отмечал юбилей.

Сослуживцы приготовили сюрприз: большой художественный торт в виде пакета с секретными бумагами, который приходится есть перед лицом наступающего врага. На торте так и было написано: "Секреты".

В кондитерской игриво шутили:

- Это чей же секрет? Это для кого же секрет?

- Это ни для кого не секрет, - буркнули заказчики.

Майор поднял тост:

- Выпьем за нашего юбиляра! Выпьем за его вечную пионерскую молодость, которой свойственно есть пакеты!

Полковник смущенно раскланивался и сыпал шутками:

- Попробуйте! Возьмите ложечкой. Ах, постойте! у вас же нет допуска к таким секретам!...

Его следственные замашки, однако, не дремали:

- И кто это догадался?

- Это все товарищ генерал, - добродушно пробасил майор. - Он у нас выдумщик.

Генерал обиделся:

- Я? Я ничего не выдумывал. Это не моя идея.

Гости переглянулись.

- Но как же? От вас пришла бумага...

- Я не писал никакую бумагу!

- Да вот же она!..

Майор сунул руку за пазуху и вынул конверт. Развернул, высыпался пепел. Воцарилась тишина.

- И кто же заказал этот торт? - зловеще спросил генерал.

Полковник покрывался смертельной испариной.

- Там было что-то твердое. Секрет. И я его раскусил.

- Все понятно. Тревога! - гаркнул генерал. - Мои соболезнования, полковник. Что это за секрет - скоро покажет время. Хотя, скорее, пищеварение.

Не двигайтесь, очень просим. Замрите.

Вам нельзя шевелиться.

Вы часто говорили, что на вас держится небо. Что вы отвечаете за все. Что ваше дыхание аукается катаклизмами. А если не говорили прямо, то думали так. Это было написано у вас на лице. Вы излучали такую уверенность, были настолько убедительны, что вам верили.

Вам нравилось думать, что мы не винтики. Что судьба мироздания в наших руках. Особенно - в ваших. Вот и дождались. Наступил момент, когда малейшее ваше движение отзовется катастрофическими последствиями. Вы шли к этому всю свою жизнь. Двигались. Теперь стойте тихо. Вам запрещается моргать, вам запрещается дышать.

Если вы дернетесь, то в эфире, атмосфере и прочем вакууме распространятся тонкие колебания, которые чуть искривят пространство и время. Этого не заметит ни один телескоп. И даже микроскоп. Но этого хватит, чтобы начался неприятный и необратимый процесс. Солнце погаснет, Земля остановится, звезды взорвутся, и случится много чего еще, хотя нам до этого уже не будет никакого дела.

Так что двигаться незачем.

Вас даже к черту опасно послать - вдруг вы пойдете?

Не огорчайтесь, просто стойте на месте. Вам это к лицу. В вашем случае статика ничем не хуже динамики. Вам должно быть приятно узнать, что вздор, который вы несли, оказался правдой. Судьба мира зависит от вашего чиха - вы так считали, правильно? Оказывается, вы угадали.

Вот и стойте.

Вы опасная фигура.

Утешает то обстоятельство, что вы монумент. Мы посетили вас, высказались и двинулись дальше, потому что нам пока можно. Хотя вы придерживались иного мнения.

Так что мы спокойны. Замри, умри, а третьего, что там дальше, мы не допустим.

Лучше бы вас вообще не было, конечно.

Старуха угомонилась к утру, а старик так и маялся бессонницей. Он ворочался на печи, вздыхал, сползал выпить капель, вскарабкивался обратно и снова ворочался, страдая от бабкиного храпа. Уже светало, когда он, в сотый раз отвернувшись от стены и старухи, обнаружил в горнице незнакомую бабу средних лет. Баба сосредоточенно рассматривала на свет стакан, в котором плавали его вставные челюсти.

- Что за черт, - бормотала баба, не замечая старика.

Тот кашлянул, гостья вздрогнула.

- Ты кто? - прошамкал дед.

- Зубная фея, - рассеянно отозвалась баба. - Что это такое, дедушка?

- Это протезы, - ответил хозяин.

- Как же я оплошала? - расстроилась фея. - Очень похожи на настоящие. Я впервые попадаю в такое идиотское положение.

Старик приподнялся на локте.

- Оставь подарок и ступай, - предложил он. - Я никому не скажу.

- Какой же подарок? - вспылила фея. - Это же искусственные зубы. Мне нужны натуральные.

- Странное дело, - не сдавался старик. - Зубы нужны натуральные. А подарки твои - резиновые. Вот, например, мячик. Помнишь, как ты подарила мне мячик, когда я был маленьким?

- И что? - возразила фея. Но видно было, что она колеблется.

- Ты не имеешь права уйти без подарка, - дед поднажал и понял, что попал в точку.

- Это верно, - признала фея. - Но за искусственные зубы я не смогу подарить тебе искусственный мячик. Только естественный.

- Валяй, - согласился дед. - Пусть будет естественный мячик.

- Ты пожалеешь, - предупредила фея.

- Это мы посмотрим, - успокоил ее тот.

- Хорошо, - гостья поставила стакан на стол. - Закрой глаза и спи. Подарок появится, когда ты проснешься. Таковы правила.

- Естественный мячик?

- Естественный мячик.

Старик послушно закрыл глаза и через минуту заснул.

Когда он проснулся, естественный мячик уже вовсю катался по комнате, а старуха всплескивала руками и умиленно кудахтала, приговаривая, что боженька сжалился и послал им на старости лет утешение.

Колобок ухмылялся, но до поры помалкивал и только посматривал на дверь.

Мне хотелось развлечься, и я завернул в кафе.

Там я немного выпил и подсел к нарядно одетой барышне. Она откровенно скучала.

- Коньячку? По случаю знакомства? - предложил я.

- Но мы не знакомы, - возразила барышня.

- Сейчас познакомимся. Меня зовут Петр Иванович. А вас?

- Анна Петровна, - улыбнулась она.

- Да вы мне в дочки годитесь. Ваше здоровье!

Мы чокнулись.

- Чем вообще занимаетесь? - осведомился я, разваливаясь посвободнее. Барышня была ничего себе, довольно изящная. Слишком накрашенная, но это необходимое и достаточное условие.

- Я работаю ночью, - она потупилась. Меня покоробил ее неуклюжий эвфемизм.

- А где же ужас, летящий на крыльях ночи? - я оглянулся в поисках сутенера.

Она жеманно рассмеялась.

- Думаю, мы поладим, - обнадежил ее я. - Договоримся. Как насчет Госпожи?

- Пока не доверяют, - вздохнула она.

- Жаль. Ну, не беда. И сколько денег это стоит?

- Тысячу рублей. Заходите.

- Что-то дешево, - отозвался я деловито. - За анал, конечно, доплата?

- Нет же, - она вскинула брови. - Я работаю ночью. Я играю Ночь в Театре Юного Зрителя.

Я встал. На мое плечо легла большая рука и усадила обратно. Я покосился: надо мной нависал огромный бугай - кавалер барышни, ненадолго отлучившийся.

- А вот и Ужас, - сообщила барышня. - Он играет Ужас.

- Очень убедительно, - голос мой дрогнул.

И я не ошибся в оценке.

Призрак, поселившийся в дальнем углу комнаты, мне не сильно мешал. Он никому не мешал, потому что ничего не делал, кроме как проступал на фотографиях уродливым пятном.

Я заметил его случайно; в дальнейшем не однажды фотографировал с разных точек, под углами косыми, прямыми и тупыми. Проверял объектив - нет ли пятнышка, не закрываю ли пальцем; ощупывал пустоту, на глаз остававшуюся пустотой, угол и угол, в нем ничего не было. Но снимки показывали, что это не так, что-то есть. Я накрывал призрака кастрюлей, пинал, поливал водой, ставил блюдечко с молоком, изводил расспросами, ругал, хвалил, выдавливал мебелью, но он никуда не девался и продолжал маячить.

- Что с ним делать? - спросил я у приятеля.

- Это неупокоенная душа, - ответил тот. - Я думаю, это душа какой-то вещи. Поэтому она ни хрена не делает и молчит. Что у тебя здесь стояло?

Я пожал плечами.

- Пианино. Давным-давно.

- А что с ним стало?

- Выбросил. Оно сгнило насквозь.

- Что ж - вполне может быть! - воскликнул приятель. - Очевидно, его что-то мучает. Наверное, совесть.

Я посмотрел на него недоверчиво:

- Совесть? У пианино? Скорее, его мучает то, что я свез его на помойку.

- Нет, это будет мучить тебя, когда призраком станешь ты... А сейчас мучается пианино. Что-то оно тебе сделало нехорошее.

Мне пришлось напрячь память.

- Оно прищемило мне пальцы, - припомнил я. - Когда я был маленьким. Когда оно еще только прививало мне любовь к музыке.

- Это серьезно, - кивнул приятель.

- Но у меня все прошло. Слышишь, ты! - я обратился в угол. - Давно все зажило! Я прощаю тебя. К тому же ты искупило вину, ведь ты мне привило любовь к музыке.

Мы сделали пару снимков; пятно упорствовало в раскаянии. Казалось, что призрак даже немного сгустился.

- Плевать оно хотело на твое прощение, - объявил товарищ. - Оно само себя не прощает. Это самое трудное - простить себя.

- Ну, я тоже наплюю. Черт с ним! Пошли репетировать. Эй, пианино! Можешь заниматься самоедством, сколько хочешь, но учти: я тебе очень признателен. Любовь к музыке - откуда ей было взяться без тебя?

Мы перешли в соседнюю комнату, там у меня стояла ударная установка. Я оседлал ее, мой товарищ начал настраивать бас. Я проехался по тарелочкам, и дом замер в ожидании неизбежного-ежедневного.

Пишу вам жалобу.

Начну с того, что Ко и Фе - это ноты. Нот больше, чем вам кажется. Эти две ноты различают лишь люди с очень тонким слухом, хотя воспринимают все подряд.

Основная масса догадывается, что где-то в Эмпиреях играет высокая музыка, имеющая аналог в мире грубых предметов: кофе. Поэтому люди, развитые эстетически, относятся к кофе с благоговением. Я и сам такой. Есть Штраусы кофе, есть Малеры кофе, а я его Бетховен.

Для грубых умов священнодействие, которым делается приготовление кофе, давно является поводом грубо и плоско шутить. Они довольствуются эстрадным растворимым эрзацем.

Но я слышу ноты, звенящие в вышине днем и ночью, летом и зимой: Ко и Фе.

Ими проникнуто мироздание.

Интуитивно с этим согласны даже глухие. Кофе пьют по любому поводу. Даже самое важное - размножение - никогда не обходится без кофе. Вы начинаете с того, что предлагаете попить кофе, а сами начинаете размножаться.

За нотную грамотность я, собственно, здесь и сижу.

Вам не понравилась симфония, которую я написал с добавлением этих нот. Вы имеете дерзость утверждать, что помимо кофе я употребляю внутрь другие неизвестные ноты. Даже если так - а это так, потому что нот, вообще говоря, очень много, - не вам об этом судить, потому что бисер не для свиней.

Да черт с вами. Здесь полным полно композиторов, и мне приятно и лестно находиться в их обществе.

А жалуюсь я на то, что вам медведь наступил на ухо, и вы прописали мне в капельнице бездарную музыку, которая нарушает контрапункт и создает какофонию.

Царь был деятельным человеком и трудился, не покладая рук. Больше всего он любил рубить окна в государственном заборе.

Он одевался в кепку и фартук, запрягал собак и ехал по периметру, высматривая, где бы еще чего прорубить.

Его стараниями окон стало видимо-невидимо.

И наступил момент, когда это перестало нравиться царю. В стране, где прежде господствовал лютый континентальный климат, возникло брожение атмосферных фронтов. Начались сквозняки. Из одного окна тянуло вольномыслием, из другого - каким-то дерьмом, из третьего - нетрадиционными международными отношениями.

Дровосеческий зуд, однако, не унимался, и царь продолжал путешествовать. Однажды его сани остановились возле глухой стены, которую он по непонятной причине еще не успел осчастливить ударами голландского топора.

Царь поплевал на руки и взялся за дело. Когда дыра была готова, он высунулся наружу, так что придворные, уже изрядно продрогшие, забеспокоились и начали шепотом обсуждать, как бы им половчее вынуть эту затычку. Царь никак не мог налюбоваться картиной, открывшейся ему одному, и лишь огрызался, когда его тянули за штаны. Наконец, он высвободился и приказал заколотить все окна, кроме этого, единственного. И вообще превратить его в царские врата.

- Что же там, государь? - изумились придворные.

- Да там Рай, - небрежно ответил царь, но видно было, что он очень доволен и просто скромничает. - Рай! Классический. Надо же, как повезло. Чтобы только нам, и никому больше! Отозвать все посольства, закрыть командировки. Теперь наши люди поедут прямо сюда...

Над последней версией "Комнаты матери и ребенка" мне пришлось попотеть.

Прежнюю я проходил шутя.

Вполне безобидная игра: лабиринт, и в каждой ячейке - солнце, то есть по матери и ребенку, а сам ты, соответственно, вроде султана, и все эти дети твои, ну и матери тоже, только жены; надо сбежать от них как можно быстрее.

Начальный уровень примитивен: "дитям мороженое, бабе цветы"; бежишь из камеры - из комнаты - в комнату; погладил по головке - можешь идти дальше, нанес поцелуй - свободен, ступай, все довольны. По дороге, естественно, вооружаешься артефактами - конфетами, букетами, просто кошельком; женщины неприхотливы, дети послушны.

Но продвинутый уровень, когда идешь в первый раз, вынуждает понервничать. Это не бабы, а пиявки. Букетов им мало; требуют извращений, и ты подбираешь новые артефакты - страпоны, наручники, вазелин; дети вооружаются рогатками, курят, пьют, хулиганят, попадают под арест, а милиция вымогает взятки. Ты несешься по лабиринту, и только успеваешь поворачиваться: там заплатил алименты, тут увернулся от камня, а в следующем месте выполнил небольшую операцию: достал из ребенка сломавшуюся иглу от шприца.

Не уложился в норматив - появляется адвокат с иском о разделе имущества, и матери с детьми пускают тебя по миру.

Но я с этим справился. Решение оказалось неожиданным, но довольно приятным. Сунувшись за очередным артефактом - для этого мне пришлось купить очередной жене шубу и полюбить ее в этом наряде камасутрой, - я обзавелся помповым ружьем. Да, именно! Доброе старое помповое ружье, стреляющее в низу монитора, как принято в квестах. Ничего особенного, но неожиданно и приятно. С этим ружьем я быстро выскочил из лабиринта, оставив позади дымящиеся руины.

Выключил машину и, довольный, отправился погулять.

Я не выношу ни детей, ни женщин. Я и в реальной жизни сбежал от них чрезвычайно удачно. Виртуозный побег. Полтора метра ростом, девяносто килограммов весом; псориаз, синдром Туретта и храп. Ловко! Попробуй, возьми меня. Мастерство не пропьешь, хотя я большой любитель крепкого пива.

Жили-были две страны. В одной стране пили, а в другой - ели.

У них была общая граница, даже две, морская и сухопутная; на границе стоял железный занавес. Их столицы были городами-побратимами. Страны засылали друг дружке шпионов, так что в одной школе будущих агентов откармливали, а в другой - спаивали. Так им было легче раствориться среди резидентов.

Еще у них имелись обоюдные посольства. В посольстве страны, где ели, политическим беженцам можно было закусить, а в посольстве страны, где пили, - выпить.

В стране, где ели, жили долго, но скучно. В соседнем государстве жили недолго, но весело.

Время от времени эти государства воевали между собой. Иногда начинала страна, в которой пили, потому что она становилась немного буйной. Зато в стране, где ели, иногда становилось тесно, и приходилось либо прирастать землями, либо убывать населением.

В стране, где пили, господствовали галлюцинации. В стране, где ели, правил сон разума.

Бывало, что обе страны объединялись в коалицию против государства, где пить запрещалось, а жрать было нечего. Коалиция неизменно проигрывала, и страны ссорились.

Но потом мирились, руководимые торговыми соображениями. Между ними был хорошо налажен импорт, и экспорт тоже, а какие были товары - это, наверное, ни к чему объяснять.

Жизнь продолжалась своим чередом, пока оба государства не начали нюхать.

Если бы не это - стоять им еще и стоять.

Товарищество оккультистов при Жилкомсервисе номер два проводило собрание. Доклад Председателя о качелях, установленных в отдаленном уголке парка, вызвал смущение.

По словам Председателя, с этими качелями было неладно. Опытный лозоходец открыл ему, что качели наскрипывают жалобы мертвых деток, свалившихся и сломавших себе шею.

Пожилая активистка поджала губы:

- Мы не располагаем соответствующей статистикой. И если мое мнение кому-то важно, то уважающий себя оккультист пользуется столиком или спиритической доской, но никак не ржавыми качелями.

- А пойдемте проверим, - предложил второй активист.

...В парке было ветрено, и качели поскрипывали. Оккультисты, за исключением Председателя, встали вокруг и взялись за руки. Председатель записывал.

- Точка, тире... тире... нет, точка... или тире?... точка...

Он увлеченно шевелил губами.

- Это азбука Морзе, - пробормотал он. - Ш. Ш-у-к-а... Т-в-а-р-ь... Б-л-я-т-с-в-о...

- Пойдемте отсюда, - нервно попросила пожилая активистка. - Это никакие не дети. Это всего лишь демон низшего порядка.

Площадка опустела, качели скрипели.

Дело было в том, что однажды в зимнюю стужу их лизнул один идиот-волшебник. О нем говорили в том духе, что умная голова досталась дураку, но это было мягко сказано. Волшебник шел по городу, завернул в парк и лизнул. Насилу отодравшись, он устремился прочь, изрыгая ругательства. Между прочим, он действительно заколдовал качели с тем, чтобы они сломались в неподходящий момент и кто-нибудь свернул себе шею, но колдовать ему было больно, заклинания получались невнятные, и толком ничего не вышло.

Мы решили провести медовый месяц на Земле, а если понравится, то прикупить и землицы. Земляне - безнадежные бюрократы. Их визовая служба выставляет коварное условие: приезжие должны быть совсем как люди. Казалось бы, нам-то что? Мы ксеноморфы. Мы можем быть кем угодно. Но не тут-то было.

Им нужны доказательства, справки.

- Повернитесь в профиль. Другой стороной. У вас торчит хвост.

- Извините, сейчас уберу.

- Покажите анализы.

- Извольте. Кровь, моча и все остальное. Мазок. Соскоб. Снимок черепа.

- Отпечатки пальцев?

- Вот они. Двадцать штук. Три на четыре, без уголка.

- Выписка из банка.

- Пожалуйста. Мы неимущие. У нас нет счета.

- Но деньги у вас имеются?

- Конечно. В носке. Вот справка. Вот носок.

- Воинская обязанность?

- Сержанты запаса. Вот белые билеты. Вот боевые награды.

- Судимости?

- Вот справки. Поджог, два убийства, хулиганство, агитация и пропаганда. Подготовление к изнасилованию. Недонесение о самогоноварении.

- Отличия?

- Будьте любезны. Грамоты. Спасение утопающего, отвага в лесу, искусственное дыхание. Вот благотворительность. Вот санитарное просвещение, вот охрана общественного порядка. Вот мученичество.

- Вероисповедание?

- Экуменическое в широком смысле. Вот выписка из приходской книги.

- Вы атеисты?

- Разумеется. Извольте, бумага. Подпись куратора.

- У вас есть хобби?

- Бабочки. Альпинизм. Совмещаем. Вот четыре копии.

Чиновник мучил нас до обеда, но мы его сделали. Мы были совсем как люди, куда ни сунься. Он пропечатал нам визы и пожелал хорошо провести время.

Мы облегченно расправили крылья и щупальца.

Люди в городе, где мы остановились, вовсю щеголяли щупиками, хоботами, рогами. Они были совсем как мы. Собственно говоря, это мы и были. Наши давно облюбовали это место.

- Кто-то курит, - сказал директор.

Мы сидели и молча смотрели на него.

- Курит! - директор сам удивлялся тому, что говорил. - В нашем офисе это запрещено. Но кто-то все равно.

Мы возмущенно заозирались, пожимая плечами.

- Я запираю лестницу, - объявил директор. - Я знаю, там у вас ведро. И туалет.

На следующий день, с утра пораньше, устроившись за своей перегородкой, он снова потянул носом и включил громкую связь.

- Курите, - сказал он убежденно. - Кто-то курит. Выверните карманы и выложите все на стол.

Он вышел из закутка, обошел помещение, изучил наши носовые платки.

- С сегодняшнего дня вам запрещается покидать рабочее место, - распорядился директор. - В рабочее время. Вы сами виноваты, кто-то курит.

И лично запер офис на ключ. Изнутри.

Наступило новое утро.

- Кто-то курит! - развел руками директор. Выдернул ящик стола, высыпал наручники. - Все будут в наручниках. Руки и ноги. Я вижу, гуманные меры не помогают.

Еще через день он принес рулон скотча.

- Я заклею вам рты, - молвил он доверительно. - Кто-то курит.

Сказано - сделано.

Директор вернулся на место. Он сел и принялся наблюдать, как мы работаем. Мы тем временем отлепили скотч, отстегнулись. Как обычно, бродили туда и сюда. Пепел стряхивали в ладошку.

Директор сидел с довольным видом. Вскоре он вышел к нам:

- На всякий случай мне придется отобрать у вас сигареты.

И отобрал.

Мы курили, не обращая на него внимания. Один из нас покосился на клетку директора и что-то шепнул другому из нас. Прыснул смешок.

Ожила громкая связь.

- Кто-то хамит, - озабоченно сообщил директор.

В этом году Имущественная Суббота пришлась на воскресный вечер второй половины сентября.

Мы побрились, купили цветы, погрузили венки; отстояли службу в Церкви Маленьких Кошелечков, вручили поминальные описи; вышли, щурясь на бабье лето под возвышающий перезвон бубенчиков.

Задержались посмотреть на работу криминалистов: неустановленные вандалы снова установили шест с оскорбительным фанерным плакатом: "Свалка". У этих ночных негодяев отсутствует некий душевный орган, ответственный за светлую трогательность. Их надо стрелять без суда.

Насмотревшись, мы продолжили путь по песчаным тропинкам и шли, пока не дошли до нашего участка. Там царил Беспорядок, если вы понимаете, что значит это слово. Оно живет обособленно и вовсе не означает противоположности Порядку. Противоположность Порядку есть Непорядок, то есть отсутствие Порядка с заменой чем-то нехорошим. А Беспорядок есть чистое отсутствие Порядка без примеси неодобрения.

Ребенку понятно, что мы имеем дело с Беспорядком, если на пятачке земли собраны продавленные диваны, просроченные билеты, заплаканные письма, растленные плюшевые медведи и надкушенные обручальные кольца. Но в этом нет ничего дурного, потому что мы находимся на Имущественном Кладбище. И здесь, под сенью папоротников, мы начинаем с энтузиазмом догадываться, что Беспорядок может быть Небеспорядком, то есть Небесным Порядком.

Мы помянули покойничков, огляделись. Могил прибавилось. По соседству похоронили ногти, поставили временный памятник - деревянный; чуть дальше какой-то толстосум упокоил целое здание. Нужник, выросший за витой оградой, тоже был памятником, а вовсе не тем, чем мы поначалу решили и чуть не воспользовались.

Мы протерли эмалевые фотографии: кресла, соски и провода USB.

Места было маловато, и на надгробье уже заранее значился миксер с указанием года покупки и многозначительным прочерком.

Мы попрощались с нашими вещами; мы помахали руками еще одному, далекому кладбищу, постепенно объединившему домашних животных и их владельцев. Все это было разумно и хорошо, отражало Небесный Порядок в применении к общечеловеческому.

Пословица про вылетевшее Слово не нравилась Воробью.

"Так что получается, что меня, в отличие от Слова, воротить можно. Куда? Зачем? На каком основании? Кто меня воротит? Я вольная птица. Я не сею, не жну. У меня нет мозгов. Разве я канарейка или попугай? Сдохну, но не вернусь..."

Слово тоже недоумевало:

"Почему не воротишь? Да, я не воробей. Я голубь. Зато я вернусь. Я только устрою тут так, чтобы меня все надолго запомнили, и обязательно вернусь, откуда пришло. Кстати о "воробье" - это тоже Слово, давным-давно мною сказанное. Сдохнет - вернется, как миленький..."

Близорукий наступал, а дальнозоркий пятился.

Секунданты надрывались:

- Слишком далеко!

- А теперь слишком близко!

Дуэлянты никак не могли сойтись; дальнозоркий притормозил, но не выдержал уже через пять шагов близорукого и выстрелил в воздух.

- Вообще не буду, если так...

- Стоп! - крикнули секунданты. - Это никуда не годится.

Дуэлянты остановились. Близорукий подслеповато всматривался в дуло; дальнозоркий любовался дымящимся пистолетом, отставив руку.

- Моя очередь, - объявил близорукий. - Я вам, мерзавец, не спущу.

- Лорнет наведите, - презрительно отозвался противник.

Тем временем секунданты развернули повязки.

- Завяжите глаза, - приказал доктор, томившийся в стороне при лошадях и санях. - Обоим.

Дальнозоркому сунули в руки новый пистолет. Дуэлянтов развернули, развели, повернули через плечо. Лица у обоих, с повязками на глазах, сделались донельзя глупыми.

- Теперь сходитесь...

Выстрелы грянули одновременно, и оба повалились в снег.

- В чем было дело-то? - осведомился доктор, приседая на корточки и констатируя смерть.

Секунданты развели руками, ответили хором:

- Да все из-за зрения. Первый пришел в оперу и навел на второго лорнет. И пригнулся. А у второго все расплылось, и он решил, что это поручик N. Ну, дал ему по морде, естественно...

В легенде всегда присутствует толика правды. Последняя, как правило, ограничивается главным героем и далеко не всегда бывает сюжетообразующей. Что до мифа, то черт его знает. Вероятно, он тоже не голый вымысел, однако правдив на каких-то далеких антресолях бытия, недоступных рассудку.

Считается, что из легенды выросла целая Набережная Розового Слона.

Некий сказитель сложил легенду об одном известном правителе, любившем выгуливать своего личного Розового Слона по этой самой набережной - тогда еще вовсе не набережной, а просто берегу; выгуливать непринужденно, на поводке, в структуре моциона и променада.

Впрочем, это очень запутанная ситуация.

Во-первых, сам этот сказитель есть чистый миф, потому что его никто никогда в глаза не видел, и рассказов его тоже никто не слышал.

Во-вторых, у правителя в помине не было никакого Розового Слона. Да и в городе этом пресловутый правитель ни разу так и не побывал, потому что и по причине чего наш город всегда был и остается неописуемой дырой.

Так что в итоге мы наблюдаем, как легенда оборачивается мифом.

Но мифы, как мы заметили в начале, тоже не возникают на пустом месте. В них что-то содержится - не то высокое, не то глубокое. А в нашем с вами случае присутствует еще и подлинная истина жизни, так как Розовый Слон - абсолютная реальность.

Его в нашем городе наблюдают без исключения все, даже дети, и не только на набережной. Событие, столь близкое населению внутренне, естественным образом связалось с отеческой фигурой правителя и покровителя.

Ну и в результате мы получаем чистую правду.

- Излагайте, - разрешил председатель национального комитета по счастью.

Проектировщик встал.

- Уважаемая комиссия! Нам, собственно, все это дело видится так...

Фломастер лихо забегал по ватмановскому листу.

- Вот здесь, допустим, будут резервуары. Мы исходим из тысячи кубометров. Один, второй, третий... - Высунулся кончик языка. - Четвертый. Пятый и... и... шестой. Вот здесь расположим, допустим, пропеллеры. Вот это - пульверизатор. Сопла находятся тут и... наверное, еще вот тут. Здесь - растяжка. Ресторан поставим сюда. Одно крыло, другое... размах произвольный... вот тут - запасное. Оперение... - Проектировщик начал быстро заштриховывать схему. - Внутренний гироскоп. Это у нас корзина... Перекидываем раму... Радары, скорее всего будут здесь.

- А это что?

- Это сигнальные огни. Ну, дальше кожух... сюда ставим стяжку... сюда вторую... Примерно вот так оно все задумано, в общем принципе.

Председатель полез пальцем в ухо.

- То есть, насколько я правильно понял, все готово? Будет разбрызгивать?

- Ну да. А куда оно денется? Осталась небольшая проблема, но это техническое.

- А точнее нельзя?

- Не хочется нагружать вас мелочами. Маленькая проблема. Просто непонятно, говорю, как это сделать технически. Как оно полетит.

- Да, это не мой уровень, - с облегчением согласился председатель.

...Годом позже проектировщики стояли на улице и пялились в небо.

- Ну и где?

- Ну и нет ничего.

- И ладно. Забудь! Видишь, летит что-то?

- Это вон там, маленькое?

- Тебе-то какое дело? Скажем, что оно.

- Да легко. Оно и есть.

Сообщения, поступавшие с Ленты Мёбиуса, приобретали тревожный оттенок. Налицо был пограничный конфликт между двумя сторонами - Оборотной и Лицевой; возник он, в первую очередь, по поводу того, какую считать которой.

Давным-давно эта Лента была обычной полоской для проверки на беременность.

Результат оказался положительным. Испытуемая ошеломленно рассматривала итог, механически скручивая его на разный манер. Доигравшись до Ленты, скрепила кончики, благо имела высшее образование и понимала, что вышло; не лишенная чувства юмора, она удалилась, по случаю напевая что-то про билет в одну сторону.

А Лента осталась лежать, пока не свалилась за умывальник.

И на ней, как и внутри испытуемой, расплодилась кросс-культурная, в меру рассудочная биология. Поначалу конфликт разгорелся между Цветными и Белыми: первые кичились фертильностью, вторые - целомудрием, но уровень цивилизации постепенно повысился до осознания расового равенства. Тогда агрессия перенаправилась на поверхности - Наружную и Внутреннюю, Лицевую и Оборотную, Изнаночную и Парадную, Верхнюю и Нижнюю. Началось социальное БДСМ с паритетным участием Цветных и Белых. В размытой зоне демаркации сосредоточились оппортунисты разных мастей, тоненькая прослойка пятой колонны, разжигавшая соглашательские представления о Единстве Поверхности и Общем Доме. Они выступали за поиск других Лент Мёбиуса с целью слияния в космполитическую Бутылку Кляйна. Кроме того, они распространяли бредни о существовании других, абсолютно непредставимых измерений - второго, третьего и четвертого, причем четвертое именовалось Богом.

Лента постепенно загнивала, так как каждая из сторон, предпринившая набеги на противницу, в конечном счете страдала сама.

С линии демаркации раздавались предупреждения о скором Апокалипсисе, который и наступил, когда Ленту случайно нашли. Сперва ее познакомили со вторым измерением, разъединив. А потом и с третьим, когда скомкали в шарик. После этого ее отправили в помойку знакомиться с четвертым и всеми остальными измерениями, но этого откровения уже никто не сумел вместить - да и некому было.

Демиург был деревом. Он именовал себя Носителем Информации. Он богато ветвился душами, обмакивая их в материальное существование, как в соевый соус, а после обсасывая и обгладывая. Если нравилось - прирастал слоем памяти, годичным кольцом. Если не нравилось - плевался. Слывя гурманом, однажды он погрузился в материю целиком и после сам себя съел, обогатившись собою.

- Так... посмотрим, что у нас тут!... чем милее душа, тем острее соус...

Демиург приходил за душами ночным вором, когда не ждали, и строго следил, чтобы те ничего не припрятывали, не зарывали в землю. Нищие души образовывали гарнир, создававший чувство объемного насыщения; они беспрепятственно проваливались в глотку. Богатые считались солью соли. Главному элементу блюда полагалось дойти, поджариться, упреть до готовности быть поглощенным демиургом. Иначе оно не лезло в горло - узкое, как игольное ушко.

- Вернулась моя любимая душа! С чем прибыла, чего добыла? Посмотрим, заслужила ли она праздник! Запишем ли мы ее путешествие в книгу жизни...

Демиург, принарядившись в фартук и повязав себе салфетку, шелестел пышной кроной.

Душа вернулась из командировки изрядно потрепанной. На периферии ей пришлось туго: ее там кромсали, валяли, отбивали, размалывали. Окунули в горчицу, посыпали перчиком, нафаршировали голубями. Душа капризничала и ныла. Извращенная обработкой, она просилась обратно и не желала расставаться с приобретенными язвами. Демиургу нравилось ее сопротивление.

Наконец, душа угомонилась. Она смирилась перед неизбежностью поглощения. Противоборство показалось ей сущим адом.

Демиург крякнул, прирастая в окружности очередным обручем.

- Будет тебе праздник! - пообещал он душе. - В следующий раз поедешь дебилом. И проживешь сто лет. Никаких забот! И ничего не жалко.

- Нам нужен диалог.

- Да, нам нужен диалог! Как это верно!

- Со всеми. С отдельными заинтересованными силами.

- Нет, нам пора вести диалог с выразителями мнения.

- Я думаю, что лучше с носителями информации.

- Но вернее - с общественностью.

- По моему мнению, оптимальнее круглый стол.

- Разумеется, для диалога. Разбрасывать и собирать камни за круглым столом.

- Мне больше по нраву полифонический диалог...

- А мне - многополярный.

- Но в первую очередь - кросс-культурный...

- А мне...

...А как не лепо ли ны типа бяшеть братие нам лебедью на пузе простилаясь, и дикой зверью распространяясь, и мысию древесной возносясь, и ниспадая гадом, поставить правду, извести кривду, да неправде не быть.

Витучею повиликою, березою плачущею, оглоблей стоячей, от океана до моря и дальше вниз, не посрамляя дедов, ярилой на педрилу, через костер на Ивана Купалу вкруг майского шеста с сапогами, налаживать кросс-культурный диалог.

И вышли, топнув; и глядь - не видать берегов.

И взяли тово жыдовина за одну ногу, а за другую дернули.

И все.

Бо короток путь ратоборца до правды, длиною в прочерк, от а до б, аз и буки - а, бля; а прочее от лукавого.

Я стоял перед ним, размеренно ударяя битой по распахнутой ладони. Я дал ему полминуты на осмысление.

Он изготовился лизать мне сапоги.

В его глазах появилось несчастное выражение. Он стал похож на декоративную собачку.

И я ушел. Во мне что-то сломалось.

Потом я заглянул в одно присутственное место и уже начал отводить для удара ногу, когда на меня посмотрели - такими собачьими, печальными глазами, что я плюнул. Не иначе, во мне что-то сломалось. Я ушел и оттуда.

Не прошло и часа, как она мне сказала:

- Какая же ты все-таки сволочь.

Я поплевал на руки, замахнулся. Она подняла на меня глаза, полные слез. Мое сердце потерянно екнуло. Что-то сломалось, подумал я. Вот в чем дело! Надо же. Где тонко, там и рвется. Мои руки опустились, и я стоял растерянный.

Первый подал на меня в суд, вторые не заплатили, третья собрала чемодан.

Тут-то и вышло, что во мне что-то сломалось.

Я приготовил канистру бензина и спички. Две сломались, а третья зажглась, но тут что-то сломалось во мне. Я ушел, а мэрия осталась стоять, как стояла. И суд. И дом ее мамы.

Я пригласил мастера:

- Поставьте мне внутрь железный стержень. Без него во мне постоянно что-то ломается.

- А я уже принес, - отозвался мастер и показал длинный штырь. - Снимите штаны и встаньте на четвереньки.

Я насторожился, но он так на меня посмотрел, что во мне словно что-то сломалось.

И я подчинился.

Тут-то во мне и сломалось все и навсегда. И стержень тоже, он оказался с изъяном.

Сыщик уверенно поднырнул под ленту, выпрямился, направился к телу. Нахохленный, с поднятым воротником и руками в карманах, он мрачно остановился в паре шагов, пыхнул окурком сигары.

Криминалист, сидевший на корточках, обернулся и угодливо осклабился.

- Тот же почерк, - сообщил он, заглядывая сыщику в глаза и подбирая подходящее выражение лица. Хотел победное, но побоялся и предпочел унылое.

- Пуля в лоб?

- Немного ниже, но калибр такой, что разницы нет.

Сыщик присел рядом, деловито огляделся по сторонам. Полиция сдерживала напиравшую толпу. Накрапывал дождик. Потянувшись, сыщик поднял и уронил руку трупа.

- Ручку держал?

- Держал. Выпала, откатилась.

Авторучка лежала неподалеку, в пакете, с маленькой следственной линейкой по соседству. Криминалист вынул из кармана мел и повел его вкруг распростертой фигуры.

- И книга была?

- Вот она. Та же самая.

Криминалист отвлекся от своего занятия, вынул из-за пазухи толстый том с надписью "Антология", тоже в пакете. Сыщик вытряхнул книгу, полистал.

- Убийца пришел за автографом, - протянул он задумчиво.

- Это не вызывает сомнений, - кивнул криминалист.

Сыщик перелистнул страницу, другую, еще полсотни. Палец его замер напротив очередного заглавия.

- Вот, - изрек сыщик. - Отмечено: nota bene. Это он?

- Он самый, - криминалист пыхтел, стараясь повторить на асфальте форму ушей.

Сыщик бросил книгу на грудь покойника и пошел прочь.

- О чем хоть они все пишут? - спросил криминалист, не рассчитывая на ответ.

- Черт их знает, - ответил сыщик через плечо. - Ничего же не прочесть. Этот маньяк снова вырезал дыру. Для пистолета.

Некий перетянутый ремнями подпоручик, накануне Брусиловского прорыва, пробрался в рощицу, где вынул заветный кисет и забил косячок, как сказали бы нынче. Увлеченный домашней махрой, он был застигнут врасплох здоровенным голодным ежом, проглотившим поручика в оба присеста.

И еж побрел себе, попыхивая, округлившись. Он думал о спячке, сопряженной с неутомимым размножением - слава богу, во сне, ибо ежиха была редкая уродина.

...На поверке подпоручика вызвали, но не дождались.

И сделали вид, будто ничего не случилось, а выкликали всякий раз. И продолжали выкликать в Отечественную, получая неизменный ответ: «Навечно зачислен в строй».

Он, тот подпоручик, был пломбированным агитатором-большевиком.

Вот почему такие почести.

Гуляют слухи, что где-то в нынешнем Кенигсберге, в школе прапорщиков, и по сей день стоит изрезанная парта с художественной фигурой Ежа, а Сент-Экзюпери из нормандии-немана срисовал с нее своего Слона в Удаве.

«Эх ты, шляпа», - говорили однополчане.

Сейчас конкретный пункт упокоения Ежа упорно разыскивают. Не остановленный заградотрядом белых, к нему, до наживы алчный, приближается наш Черный Следопыт, помахивая саперной лопаткой.

«У нас не бывает безымянных героев», -заявляет он нагло.

Песенка маньяка-убийцы по прозвищу «Парикмахер» была спета.

Группа захвата суетилась у входа в парикмахерскую. На крыше лежали снайперы. Майор, командовавший операцией, дал отмашку, и страшные гоблины навели автоматы на дверь.

- Спокойно, - приказал майор. - Я сажусь в кресло и вынуждаю его проявиться.

Автоматчики прилепились к стене, а майор толкнул дверь и строевым шагом вошел в мужской зал.

Гнусный, уродливый Парикмахер с яйцеобразным черепом изогнулся и зашипел:

- Постричься? Побриться?.. Освежиться?

- Побриться, - твердо сказал майор и сел в кресло.

- Побриться! - восторженно вскричал Парикмахер, победно завернул майора в простыню, намылил майору лицо. Взмахнул бритвой и перехватил ему горло.

- Тревога... тревога... - захрипел майор, валясь на бок.

Маньяк ударил ногой в оконную раму, высадил ее и, как был, в белом халате выпрыгнул на набережную.

- Стой! - послышалось сзади.

Парикмахер осклабился, оттолкнулся, прыгнул в канал и быстро поплыл. Защелкали выстрелы, взбивавшие вокруг голого черепа фонтанчики воды.

Молодежь, которая курила и распивала на мосту напитки, стала швырять в Парикмахера пустые бутылки. Улица улюлюкала:

- ПЛАВАЮЩАЯ БРЕЮЩАЯ ГОЛОВКА! ПЛАВАЮЩАЯ БРЕЮЩАЯ ГОЛОВКА!

Говорят, что такая же история случилась у Липскерова, но я у него не читал, и потом -там был жук, да вообще все иначе наверняка.

«...Чудесно... Сейчас я пойду конем... А теперь - слоном... А теперь - королем... А теперь - королевой... Шах!... Шах!... А теперь -опять конем... А теперь - ладьей... Шах!... А теперь - слоном... А теперь - пешкой... А теперь - конем... И - мат! мат! мат!...»

Наставник, поглаживая усы, подвел Брусилова к новенькой электричке.

- Вот, парень, - сказал он взволнованно. -Последняя модель. Цени доверие.

Брусилов с трепетом погладил вагон цвета спелой брусники. В горле образовался ком.

- Я не подведу, - прошептал он уверенно.

Наставник шагнул в кабину, провел мозолистой ладонью по тумблерам.

- Вот тебе вместо иконки, - он сунул руку за пазуху и вынул фотографию Брюса Ли. Косоглазый дракон изготовился бить.

Брусилов благоговейно закрепил снимок на панели управления.

- Метро, парень, это великая ответственность, - в сотый раз повторил наставник. - Помни про время пик. Массовое скопление людей на платформе чревато бедой. Каждая пустая ступенька эскалатора - это неперевезенный пассажир. Каждый пассажир, не успевший попасть в вагон, - это незаполненная ступенька эскалатора.

Брусилов, охваченный предвкушением, только кивнул.

- Красный тумблер, - продолжал наставник. -Видишь его? Только в часы пик.

- Я помню, - Брусилову очень хотелось поблагодарить старика за науку, но все слова вылетели из головы.

- При повернутом тумблере двери поезда должны быть открыты, - подсказал ветеран подземного сообщения.

- Я не забуду, - заверил его Брусилов.

- Ну, все, - лаконично молвил наставник и обнял Брусилова. Тот замер, сраженный этим отеческим проявлением чувств. Суровая маска инструктора испарилась, под ней оказался усталый пожилой человек, преданный вагоностроению.

- Поезжай, паря, - мастер тихо благословил Брусилова и вышел из поезда.

Брусилов поиграл раздвижными дверями, проверил экстренную связь с пассажирами. Потом, на миг смешавшись, повернул красный тумблер.

Из стенки последнего вагона выполз железный брус. Его длина равнялась ширине платформы. Брусилов распахнул двери, откашлялся и сдавленным голосом объявил:

- Не задерживайтесь на посадке, проходите в середину вагона.

Поезд тронулся. Едва брус приблизился, наставник ловко запрыгнул в салон и устроился на месте для инвалидов. Нажал кнопку связи:

- Молодец! Не забудь его втягивать на въезде в тоннель.

Брусилов улыбнулся, выставил табличку с надписью «Обкатка» и решительно прибавил ходу. Состав, замыкаемый втянутым брусом, рванулся в рейс.

- Итак, ты вернулся, Эдвард. Блудный, неверный сын. Посмотри на себя!..

- Отец, я...

- Не смей оправдываться. Тебе было ясно велено не соваться в Россию. Колоссальные риски в сфере услуг.

- Ты прав, отец. Плевать они хотели на кусты и фигурную стрижку.

- И чем же ты промышлял?

- Я выполнял частные ветеринарные заказы. Кастрировал котов.

- Доходное дело?

- Очень, отец. Россия - щедрая душа. Но я не ограничивался котами.

- Вот как? Что же еще?

- Одеваясь то муллой, то раввином, я совершал заказное обрезание.

- Эдвард, я поражен. Это же Эльдорадо!

- Да, отец. Еще я был дамским парикмахером...

- И мужским?

- Нет, мужчины бреются наголо.

- Но я не понимаю в таком случае...

- ???...

- ...почему ты так отвратительно выглядишь. Откуда этот гнусный запах? Ты что, не мылся? И до чего же ты довел свои ножницы! Они ржавые и совершенно тупые!... У тебя вши!... Ты опустился на самое дно!...

- Это так, отец. Наступил день, когда от меня отвернулись все клиенты.

- Но как же ты допустил?

- Я не мог купить себе ни мыла, ни одежды, ни точильного брусочка. Я вообще не мог ни покупать, ни продавать.

- Неужели так дорого? Не могу поверить!... У них же нефть...

- Вовсе нет. Нефть не при чем.

- Тогда что же?

- Их собачьи традиции. Расплачиваясь, они совали мне деньги в карман. Только наличные.

- И?

- Я шарил в карманах, чтобы их вынуть...

- Не понимаю тебя, Эдвард. Успокойся, не плачь. Рассказывай внятно.

- Но у меня же не руки!... У меня ножницы, ножницы, ножницы!!...

- Здравствуйте, дорогие друзья! В эфире - очередной выпуск народной передачи «Почему так названы?». У нас в гостях - Иван Иваныч Николашин, член городского комитета по топонимике. Иван Иваныч, здравствуйте.

- Добрый день.

- Расскажите, пожалуйста, нашим радиослушателям о своей деятельности.

- Наша работа, не побоюсь этого слова, многогранна. Многие ошибочно полагают, будто наш комитет состоит из Иванов и манкуртов, не помнящих родства, которые только и занимаются перечеркиванием прошлого. На самом деле это не так. Мы не перечеркиваем, а большей частью возвращаем былые наименования. Кроме того, мы ведем активную поисковую работу, восстанавливаем историческую справедливость, разыскиваем забытые культурные памятники, проводим исследования.

- Даже исследования? Весьма интересно, Иван Иванович. Что же вы исследуете?

- Например, мы устанавливаем исторические корни тех или иных наименований. Как почетный гражданин нашего города, я отлично разбираюсь, почему Кумындровка стала Кумындровкой, а Волосяные Яблоницы -Волосяными Яблоницами.

- Чрезвычайно занимательно! Это приближает нас непосредственно к теме нашей передачи. Пожалуйста, ваш сюжет.

- Что ж, с удовольствием. Сюжет получил развитие как раз на углу Малой Кумындровской и Большой Волосяной.

- Вы шли...

- Я шел, размышляя о последних археологических находках, согласно которым данный район - древнейшая из ныне известных первобытных стоянок.

- И что же произошло?

- Неизвестный мне молодой человек стоял на углу, сильно выпивший. Его тошнило прямо на пешеходную дорожку. Я сделал ему замечание.

- И он назвал вас?...

- Мудаком.

- Отлично. Теперь мы знаем, почему вы так названы. Дорогие радиослушатели, позвольте мне от вашего имени поблагодарить Ивана Ивановича за участие в программе. Наш выпуск подошел к концу, до новых встреч.

- Против знатоков играет пенсионер общества эрудитов из деревни Большие Ляды. Уважаемые телезрители, напоминаем вам, что сегодня клуб «Что-где-когда» справляет свой 90-летний юбилей. Играют ветераны, поаплодируем им! Я, Леонид Якубович, присоединяюсь к аплодисментам.

Аплодисменты.

- Черный ящик - в студию!

Бодрая издевательская музыка.

- Итак, уважаемые знатоки, вопрос телезрителя: что это такое? Минута пошла!

Возбужденный гул, стук по столу, ржание случайно запущенного волчка.

Угрожающий зуммер.

- Кто будет отвечать?

- Вот он.

- Мы вас внимательно слушаем.

- А мы не знаем.

- Внимание, правильный ответ. Это черный ящик. Пять один в пользу телезрителей, десять тысяч долларов отправляются в Большие Ляды. Вопрос капитану команды: чем показался трудным этот вопрос? Ведь я вам намекнул ответ, когда его объявлял!

- А какой был вопрос?

- Я лучше скажу вам, какой вопрос будет. Итак, против знатоков играет телезритель из города-героя Гусь-Кристальный. Он спрашивает: когда и где вы родились? Вопрос понятен?

- Просьба к ведущему: повторите, пожалуйста, вопрос.

- Повторяю вопрос. Уважаемые знатоки: когда и где вы родились?

- Мы берем дополнительное время и помощь зала. И еще пятьдесят на пятьдесят.

- Звонок другу?

- Мы запамятовали номер друга. Да и друзья наши, знаете, уже давно того...

- Волею ведущего объявляю музыкальную паузу. Поприветствуем Юрия Шевчука с песней «Рожденный в СССР». Настоятельно советую вам подумать во время паузы.

- Я берусь угадать мелодию с десяти нот!

- А я с одиннадцати!

Звучит тихая, тихая песня над городом слез.

- У вас готов ответ?

- Мы просим минуту молчания.

- Тишина в студии. Объявляется минута молчания.

Минута молчания.

- Кто отвечает?

- Отвечает капитан команды. Это песня Льва Лещенко «Последняя осень».

- Сектор приз на барабане!

- Мы просим убрать две правильные буквы.

- Тогда останется всего одна!

- А есть такая буква в этом слове.

- Поздравляем знатоков! Вы выиграли суперигру!

Палата была без окон и без дверей.

- Вот, прошу любить и жаловать, - профессор кивнул на тщедушного мужичка, забившегося в угол и горевавшего там. Простыни были смяты, и профессор внимательно пригляделся - не ладит ли себе пациент самоубийственный жгут. Подушка лежала на полу. - Этот человек, - продолжил профессор, - боится царя.

- Которого царя? - спросил отличник.

- Ну, какой-такой у нас царь? - обратился профессор к мужичку.

- Да уж такой он царь, - жалобно ответил мужичок.

Профессор помолчал и подвигал челюстью. Потом резко оживился и дружелюбно погрозил пальцем.

- Оставьте ваши радостные жесты, -взмолился тот.

- Увеличьте галоперидол, - велел профессор сестре. - Инсулиновые комы мы тоже продолжим.

Он вывел студентов в коридор.

- А побочное действие у такого лечения бывает? - закудахтала отличница.

Профессор посерьезнел.

- Конечно, бывает. Пройдемте в следующую палату, там есть еще один, который боялся царя.

В соседней палате сидел идиот и ронял слюни.

- Не было царя? - подозрительно осведомился профессор.

- Не было, - восторженно заулыбался идиот.

- Ну вот, - профессор махнул рукой в его сторону. - Именно то, о чем вы спрашивали. Теперь уже все, без царя в голове.

У входа на эскалатор собралась толпа.

Неожиданно появившиеся милиционеры приволокли железные заборчики. Они соорудили отводной рукав, куда с готовностью хлынул пассажиропоток. Самые ловкие молодые люди подбегали сбоку и подныривали под заборчики, а то и перепрыгивали через них.

Звучали деловитые шутки.

Раздавались увещевания:

- Пройдите вперед, много желающих!

- Еще капельку потеснитесь!

Поток, удаляясь от эскалатора, изливался на платформу и перетекал в маленькую дверь, откуда никто и никогда больше не выходил.

По вечерам, когда съедена запеканка, врачи и больные, прислушиваясь к вою ветра, людей и кухонных собак, сдавленными голосами рассказывают друг другу истории о Черном Докторе.

Черный Доктор приходит ночью, когда его не ждут.

На нем черный халат, черные бахилы, черная шапочка, грязно-белая марлевая повязка и ослепительно белый галстук. В одной руке он несет черный фонендоскоп, а в другой -чемоданчик с черным крестом.

Когда Черный Доктор проходит тихими коридорами, в реанимации кончается кислород, в гинекологии наступает семинедельная беременность, а в детском отделении начинается поголовный понос. Дежурные врачи и сестры засыпают мертвецким сном в друг у друга в объятиях. Черный Доктор минует пищеблок, и там обнаруживается недостача масла.

Тех больных, кто клянется, будто видел Черного Доктора, переводят в психиатрический стационар. А докторам, которые его видели, велят заткнуться под страхом строгого выговора.

Однажды Черный Доктор задержался у одного дежурного врача.

Сели они играть в шахматы.

А Черный Доктор и говорит:

- Давай халатами поменяемся.

Ну и поменялись.

Дальше все пошло, как обычно: понос и агония, но никто и не пикнул, потому что все видели, как ходит Белый Доктор, а значит - все под контролем.

Штаб натуралов располагался на окраине села.

Дюжий и грубый капитан едва успел опрокинуть стакан горилки, когда в горницу приволокли штабного писаря. Писарь был связан по рукам и ногам, глаза попрятались в фиолетовые мешки, а нос ему скособочили и расколошматили в кровь.

- Шпион, ваше благородие! - хором доложили солдаты.

Следом вошел особист, бесшумный очкарик со змеиными губами.

- Как же это так получается, товарищ капитан? - спросил он зловеще. - Не вы ли давеча употребили этого фрукта? А он оказался разведчиком голубых!

Капитан икнул и мелко задрожал.

- Но я... но ведь иногда допускается... замкнутый мужской коллектив... четвертые сутки пылают станицы, а мы без баб... одни старухи вокруг... простительно уестествить на безрыбье...

- Допускается? Вот вы и допустили до себя шпиона!

Капитан опустился на стул и обхватил голову руками.

- Что делать, что делать? - забормотал он в отчаянии. - Он в курсе диспозиций и дислокаций... Нарочного ко мне! трубить отступление... Сейчас они будут здесь.

Натуралы в спешном порядке покинули село, предварительно расстреляв лазутчика голубых на гумне. Капитан, седлая коня, корил себя за полупрезрительное отношение к особистским плакатам и агиткам. Классическое внедрение! об этом написано во всех учебниках, на первой странице,в предисловии... А он утратил бдительность. К вечеру голубые займут село - попробуй потом их выкури...

Селение осиротело.

Когда наступили сумерки, из ближайшего леса с гиканьем и свистом вылетели брички, подводы и тачанки. Бисексуалы, фроттажисты, вуайеристы и зоофилы потирали руки и пускали слюни в ожидании легкой наживы. В ужасе завыли собаки, загоготали гуси. Некрофилы, сидевшие на подводах свесивши ноги, восторженно указывали пальцами на мертвых с косами, стоявших вдоль дороги. Пользуясь междувластием, в село вступала банда зеленых под управлением атамана Страпона в звании батьки-ангела. 

Рогова начинало тошнить, а у Макарова открылось носовое кровотечение.

Рогов покосился на счетчик Гейгера:

- Уже половину взяли. Надо поторапливаться.

Макаров шел по колено в зловонной жиже, зажимая пальцами нос. Он прогнусавил в ответ:

- Ничего. Спускаться - не подниматься...

Высотное здание, залитое бетоном с первого до последнего этажа, вздымалось перед ними, переходя - повинуясь монументальному замыслу архитектора - в остроконечную стелу, конечный пункт их путешествия.

Далекий репродуктор рассказывал:

- Прошло уже сорок лет с того рокового дня, когда оператор котельной Хударгалиев повернул вентиль и вызвал величайший техногенный катаклизм в новейшей истории. Лаборатория радиоизотопного исследования фекалий, расположившаяся на берегу этого живописного водохранилища, взорвалась вместе с канализационным коллектором. Гордость современного зодчества умерла, в ее недрах остановился производственный цикл... Критическая масса, достигнутая за считанные секунды...

Макаров и Рогов уже добрались до стен бывшей лаборатории и заколотили в стену первые костыли. Макаров истекал кровью, а Рогова рвало.

Они уже почти не слышали репродуктор, а то продолжал объяснять:

- Подвиг отцов по сложившейся ежегодной традиции повторяют юные верхолазы, выпускники Университета ДОСААФ...

Рокотал и нарезал круги вертолет.

С Макарова и Рогова капало, они карабкались из последних сил. Им было очень тяжело в просвинцованных фартуках. Счетчик горестно завывал.

- Последние метры., последние дюймы... И вот уже свежий флаг развевается над побежденной стихией!

Макаров и Рогов, разорвав старое полотнище пополам, обмотались им поверх фартуков и победоносно махали руками высоким гостям и случайным прохожим.

Экспедиция, имевшая целью насаждение Космического Разума, близилась к завершению. Уже во многих областях юной Земли торчали индукторы - высокие, непроницаемо черные столбы-четырехгранники, которые зудели в неуловимом диапазоне и собирали вокруг себя заинтересованных обезьян. Напитавшись жужжанием и облизавши столбы, обезьяны располагались к рациональному мышлению, подбирали палки и упоенно ими орудовали.

На последнем континенте пришлось задержаться.

Местное племя продемонстрировало полное равнодушие к обелиску, который Миссионер-Навигатор и Биолог-Контактер вонзили в чистое поле.

- Не знаю, что и делать, - в отчаянии пробулькал Биолог после недели безуспешных трудов. - Апогей перигелия переходит в зенит, и мы рискуем никогда не увидеть родную звезду.

Миссионер огорченно втягивал и вытягивал уроподии, угрюмо созерцая непрошибаемое стадо.

- Попробуем повысить частоту, - предложил он неуверенно.

Он сомневался не напрасно: частоту жужжания повысили, но положение не изменилось. Ее понизили, но и это не помогло.

Времени оставалось в обрез. Обезьяны похаживали вокруг столба, почесывались, вылавливали друг у дружки блох, плодились и размножались, бездумно свергали и назначали вожаков.

Тогда Биолог решился на отчаянный шаг. Переливаясь и хлюпая, он вскарабкался на верхушку индуктора и привязал туда хромовые сапоги.

- Получается! Получается! - закричал он возбужденно, любуясь жадным огнем, загоревшимся в глазах приматов.

...Улетели вовремя, когда зенит перигелия перешел в апогей. Местное население штурмовало четерехгранник и не обратило внимания на их отлет.

- Главное - не сапоги, - объяснял Биолог Миссионеру долгими и страстными межзвездными вечерами. - Намечается очень самобытная цивилизация. Сапоги им быстро наскучили. Главное было намазать столб маслом...

- Почему вы тут идете?

- Я шествую.

- Зачем?

- Чтобы привлечь внимание к моим проблемам.

- К каким проблемам?

- К проблемам, которые возникнут из-за того, что я шествую.

- Тогда не шествуйте!

- Не могу.

- Почему?

- Потому что я ликую.

- Из-за чего же вы ликуете?

- Из-за того, что могу шествовать.

В одном заплеванном дворике образовался пень, довольно художественно опаленный грозой. Местный столяр, он же рубщик и сварщик, не чуждался прекрасного и вырубил витязя: тупого, по бороду в почве, во шлеме, но очень похожего на настоящего из тех, что имеют обыкновение усеять поле мертвыми костями. Он сделал это ради искусства, на забаву детворе, которая, однако, была противоестественно равнодушна к развлекательному пню. И не хотела думать, его созерцая, о былой славе Русской Земли. Пень смотрел на мастера деревянными глазами и словно бы намекал, что явился из будущего спасти Русскую Землю от порабощения всеми, на кого вдруг найдет подобный стих.

Вопреки намерениям рубщика, живейший интерес к его детищу проявили местные подростки, которые, гуляя в лунном свете, запечатали ему уста корявым словом «ХУЙ».

Изуродованный витязь торчал, гордо сомкнувши изуродованные губы, которые и без того были так себе, и даже казались теперь говорящими на осмысленном человеческом языке.

Но двумя днями позже виновных подростков нашли неподалеку, в бойлерной, изнасилованными и предварительно растоптанными.

Слухи поползли самые разные, а рубщик, недолго думая, явился к витязю и продолбил ему на месте срамного слово трухлявое дупло. И долго нашептывал, вменяя в обязанность калечить, но не убивать.

Витязь повиновался и покалечил первого же прохожего, который вздумал помочиться в его ротовое отверстие. Явившийся рубщик, который ночевал неподалеку и приходился пострадавшему, вообще-то, близким товарищем, приник к устам витязя, обретшим временное подобие языка, и разобрал нечто вроде слов о последних временах, когда он уже не сможет никому помогать, ибо появится Она.

А Она и вправду явилась под видом нового фонтана с юной бронзовой русалкой внутри, из которой систематически извергалась вода и орошала пень, подвергая его гниению. Этот фонтан открывали под веселый оркестр, совершенно забыв о витязе. И некоторые даже открыто высказывались в том смысле, что пора бы теперь уже выкорчевать это убожище.

И тогда задрожала земля дрожью, которую не учли какие-то проектировщики фонтана, и налилась соками теплокоммуникация, и витязь подземно напрягся подземными же чреслами, принимая на себя тяжесть бетона, и все задрожало, и рухнуло, и сокрылось в глубоком котловане, а тут и дождь зарядил, и оркестру стало совершенно нечего делать.

«Да, убивать на пике восторга. Так убивают свою спящую семью. Потому что достигнут предел блаженства, лубок, гармония, уподобление Абсолютному Прообразу. Дальше будет только хуже, неизбежен распад. Время нужно остановить, когда оно еще не приступило к разрушению. Как было в той книге... когда счастье заполнило собой все, и дальше могло лишь идти на убыль... тогда появился топор, и всех зарубили... Солнце необходимо остановить, пока оно в зените. Пока тебя распирает от удовольствия, пока ты видишь, как все стабилизировалось и наладилось, как мы поднялись с колен. Уже заработала ипотека... Впервые за всю историю принят бездефицитный бюджет. Возрождается армия, из-под арктических льдов произведен пуск баллистической ракеты. Мы вплотную приблизились к тому, что стоимость потребительской корзины уравняется с МРОТ. На южных рубежах построено сорок новеньких пограничных пунктов. Настало время вздохнуть полной грудью и задержать дыхание, понимая, что совершенство недолговечно. Другие тебя не поймут, но ты всегда будешь знать, что уловил его, совершенство, как насекомое в жидкий янтарь... Все!»

Приклад уперся в плечо, палец лег на курок. Кортеж стремительно приближался по главной улице.

- Итак, Амундсен, что там с полюсом?

- Я иметь неважно говорить по-русски. Я хорошо искать полюс, но нет его, нет нигде.

- Как же так? Как вы можете говорить, что полюса нет? Вы приехали в российское географическое общество и говорите, что нету полюса?

- Увы! Я ехать и не знать. Полюс искать везде, я не могу знать.

- Ничем не могу вам помочь. Ступайте в ваше общество, ищите полюс.

- Они не знать! Они приглашать меня, они посылать меня сюда...

- Что это за географическое общество, если нет полюса? Они обязаны, если приглашают!

- Я посмотреть хорошо еще один раз, но прошу пропустить.

- Без полюса это просто смешно. Пропустить не могу.

- Но у меня очень сильно, сильно болеть живот. Я не спать, не есть, только бежать. Туда и сюда, туда и сюда, весь ночь.

- Найдите полюс и приходите. Доктор выгонит вас без полюса.

- Умоляю!

- Видите - очередь? И все с полюсом. Идите отсюда, Амундсен.

- Позвольте мне поприветствовать гостя нашей студии Бориса Борисовича, который любезно согласился выступить с интервью. Борис Борисович, телезрители живо интересуются вашей личной жизнью. Не угнетает ли вас то обстоятельство, что вы -компьютерная программа?

- Добрый день. Дискриминация заложена уже в самом вопросе. Нет, не угнетает.

- Но как же тогда?...

- За участие в параде-выставке гордости меня наградили правом полежать в футляре из-под диска с песнями казачьего хора. Мой муж - хардуар, обычный человек из мяса и костей, и он же жена. Мы пребываем в счастливом браке и играем друг в друга. Если вас интересует его пол, то в настоящий момент мы стоим перед выбором. Пока я не берусь ответить на этот вопрос.

- А как вы перенесли оцифровку?

- Я копил на нее деньги десять лет.

- Вы не тоскуете по времени, когда еще не были пиратской копией самого себя?

- Мне не нравится ваша формулировка. Я вам не какой-нибудь МР-3. У меня есть дорожка DTS, хотя прискорбный уровень толерантности в нашем обществе вынуждает постоянно бояться, что ее отберут.

- Борис Борисович, вы известный правозащитник и прославились борьбой за равноправие между хардуарами и софтуарами. Поделитесь, пожалуйста, вашими ближайшими планами.

- В настоящее время лично я активно борюсь за право стать ночной гипнопедической программой.

- Не мешает ли вам ваше нынешнее состояние? Мне всегда казалось, что диску, который засунут в дисковод, нелегко бороться с людьми.

- И вы ошибаетесь. Я уже много лет ебу им мозги. А теперь собираюсь делать это на законных основаниях.

- Ну что же, удачи вам. Поаплодируем Борису Борисовичу, дорогие гости и телезрители.

У него прорезались крылья.

Но они прорезывались неравномерно. Одно протиснулось сразу разом, огромное, с отливом синевы.

А второе вылезло махоньким, от слова махать, величиной с кулачок.

Его, конечно, показывали и обсуждали, и предлагали операцию, но у него не было денег.

Тогда он устроился сторожем в церковь, где худо-бедно мел основным крылом, но платили ему гроши, и долгими зимними вечерами они со старостой прикармливали макаронами крысу из мальтиийской столовой.

Он мел крылом.

Потом он собрал-таки денег на одно крыло, и его отрезали, большее, но зашивать не стали, благо не было денег на кетгут и прочий шовный материал.

Потом отобрали больничный костыль.

И он, выписанный, вмиг завалился без крыла. И пал. И многие суки, которых он кормил макаронами вместе с крысом, сбежались к нему, охочие до падших. И отъели в страсти второе крыло. Многие суки говорили человеческими голосами.

И остались две дыры. Он всех приглашал плакать и каяться.

Влагать персты.

Он всем предлагал вложить персты в его отверстия и уверовать, и многие влагали.. Но это уж были грязные персты, и его сжег антонов огонь.

На скамейке сидело четверо: Тазепамовый, Эфедроновый, Бутербродный и Пивной. Чуть поодаль, поближе к урне, хлопотала и суетилась Пшенка.

Два молодых человека благообразной наружности, сидевшие напротив, доброжелательно созерцали компанию.

Тазепамовый зевнул и уронил голову в руки; Эфедроновый вдруг захохотал, сорвался с места и убежал. Пивной отошел к водопроводной трубе и откупорил бутылку, пользуясь заостренным болтиком. У бутербродного было муторно на душе, там скребли кошки, и он их выкуривал, и что-то шипело-хрипело в нем.

Пшенка нашарила в урне веточку и дощечку, положила в пакет и побрела домой.

- Обычная компания, не правда ли? - заметил первый молодой человек. - А ведь это не просто разные люди, а разные существа.

- Биологически разные? - уточнил собеседник.

- Ну да. Каждое существо строит себя из того, что употребляет внутрь. Совершенно разные источники молекул и атомов. И разве Пивной когда-нибудь сможет договориться с Пшенкой?

Второй молодой человек поморщился:

- Нет, не представляю. А ты из каких?

Тот пожал плечами:

- Икра, лосось, немного кокса.

Второй покачал головой:

- Я больше по корейской кухне - по собачатине, знаешь.

- Так что все люди разные, - подытожил первый, и оба поднялись со скамеечки, на который были крупными буквами вырезаны их депутатские имена.

Доктор вприпрыжку несся по коридору. Он был огромный и белый, как и его грязный халат, заляпанный кровью.

За ним на одной ноге и колотя протезом, гнался сурового вида бородатый старик.

Он ловко метнул костыль, и доктор, уже слегка продавленный костылем, пустил фонтан.

- Обещал, сам Христенко отрежет! Денег собрал восемь тысяч! А сегодня велел готовиться: через неделю вторую отхватит!

Безрукий сосед догонял старика и утешал его:

- Ну и что? Он отрезал мне руку, Ахав. У меня семья, и я более не стремлюсь к встрече с ним.

Команда, ну и команда подобралась!

Все, как один, кричали: не ты создавал Левиафана, не тебе и соперничать!

Старик осклабился и начал отстегивать протез, чтобы метнуть доктору под колпак, в морщинистый глаз, наполовину прикрытый колпаком.

В парке было безлюдно и пасмурно, свидетели Иеговы вышли на охоту.

Навстречу им брела старушка Полина Карловна.

Свидетели Иеговы гуляли по парку, намечая себе собеседников. Это были две женщины: молодая и старая, нехорошо одетые, в тощих рюкзачках. В глазах у них светилось газовое пламя.

Им годилась любая фраза. Прозорливый Иегова научил их изменять тему.

- Я все теряю, - бормотала Полина Карловна.

- И это очень хорошо! Ибо вам подают свыше знак. Вы находите не вещь, а себя.

- Так значит, надо поднять? - с надеждой спросила Полина Карловна.

- Конечно! Начинать надо с малого и после вознестись. Вы читали Библию? Вы слышали о приближении Антихриста?

Полина Карловна подняла, что обронила.

Это был кал.

С ним в руке она побрела в булочную через Дорогу.

Красная Шапочка пятилась, а Вольф наступал, не сводя глаз с ее корзинки.

- Млеко? Яйки? - прошипел он, выкатывая желтые глаза.

Шапочка замотала головой.

- Там! - Она выставила средний указательный палец. - Там! Нах!...

- Вас фюр айн «Нах»? - изумленно прищурился Вольф, не веря своим ушам.

- Ну почему у тебя такие большие уши? Я хотела сказать - Нах Ост! Дранг! Там бабка... Зи хат... и млеко, и яйки...

- Гут, - кивнул Вольф и рысцой побежал по тропинке.

...Добежав до Бабушки, он принялся царапать дверь.

- Дайне Тохтер, - завыл он гиперборейской вьюгой. - Млеко-яйки, кушать-сосать...

Дверь сразу отворилась, на пороге нарисовалась взволнованная Бабушка, и Вольф засосал ее внутрь, кушая.

...Когда Красная Шапочка привела Охотников, Вольф спал. Он умер в своей постели, не успев ничего понять.

- Спасибо, товарищи, - Красная Шапочка сняла шапочку, вынула булавку и размотала красное боевое знамя полка. Охотники оскалились:

- Партизанен?...

Только тут Красная Шапочка заметила у них на рукавах повязки с надписью «Хилфсполицай».

- Найн! - закричала она и указала на мертвого Вольфа. - Даст ист айн руссишер партизан-большевик!

Она поспешно перевернула красное знамя обратной стороной, и Охотники

удовлетворенно воззрились на белый круг со свастикой в центре.

Закончив мастурбировать в соус, Ахмет рассеянно свернул очередную шаверму. Мыслями он был далеко: мечтал о гуриях.

С минуты на минуту он ждал приказа. Приказ поступил на сотовый, и в следующую секунду павильон наполнился вооруженной милицией.

Ахмет победно оскалился и закричал: «Аллах акбар!»

Он распахнул халат, обнажая свое внутреннее устройство, выполненное в виде тротиловых шашек. Павильон разлетелся на атомы.

Ахмет обнаружил себя стоящим перед Ангелом, и Ангел вопросительно смотрел на него.

- Чего тебе? - осведомился Ангел.

- Мне бы гурий, - прорычал Ахмет, содрогаясь.

- Сколько штук?

Сминусовав одну гурию на счет шавермы, Ахмет выпалил:

- Четырнадцать.

Ангел поворотился:

- Шаверма четырнадцать раз!

Тут же пришел с подносом еще один Ангел, тайный поклонник Иблиса. Штаны у него были расстегнуты. С минуты на минуту он ждал приказа взорвать эти райские кущи и думал о гуриях, в уме вычитая четырнадцать.

Обливаясь слезами, Лошарик плелся к вокзалу.

Позади него зажигал огни цирк.

«Я не такой, как все, - горевал Лошарик. - Я не похож на них. Я другой».

Шарики, составлявшие его существо, переливались в печальном свете уличных фонарей.

...На вокзале Лошарика остановил человек в кепке, с татуированными пальцами. От синих перстней разбегались лучи, рот скалился в золоченой улыбке.

- Какая проблема, земляк? - метнулся к Лошарику человек.

- Я Лошарик, - прошептал тот. - Я не похож на остальных...

- Конечно, брателло, - удивился тот. - Базара нет, совсем не похож. Какой ты Лошарик? Ты другой. Ты правильный пацан...

Приговаривая «Это они лошары, а ты правильный босяк», он разобрал Лошарика на шары, уселся на тротуар, расставил стаканчики.

Начал катать:

- Здесь пусто, там капуста... мишка-райка-перестройка...

Вокруг собиралась толпа лошариков.

Ну и взял я, стало быть, языка. Потому как язык мой - враг мой, отчего не взять?

Он проповедовал языкам, как помело без костей. И вот его не стало - словно корова слизнула говяжьим языком.

Взял я его, значит, и он обещал довести до Киева, где враг стоял.

Конечно, он мне не сразу пообещал, сперва я этим языком поболтал. На войне как на войне.

А мне и говорят: не болтай языком!..

Я отвечаю на это: как же им не болтать?

Это же колокол.

Это было очень доброе и умное волшебное зеркало.

«Свет мой зеркальце, скажи», - обращались к нему. И оно показывало. Оно умело прочитывать мысли и точно знало, кого кому показать.

Красавец видел в нем еще большего красавца. Урод видел тоже красавца, того же самого. Сумасшедший видел экстрасенса. Заморыш -богатыря. Бухгалтер - Президента. Дьякон -Господа Бога. Проститутка - мать-героиню. Мать-героиня - проститутку. Самоубийца -трещину; она, в свою очередь, отражалась в нем, и он самоубивался, а зеркало затягивалось. Жизнелюб видел столетнего долгожителя-деда. Импотент наблюдал Дон Жуана. Дон Жуан наблюдал Командора.

И только с дебилом возникали проблемы. У дебила вовсе не было мыслей, и зеркало, как ни старалось, не могло их вытянуть из его головы. Там гудела напряженная пустота.

Поэтому зеркало становилось обычным зеркалом и показывало дебилу его самого, то есть правду.

Федорино Горе - белая горячка, Мойдодыр - обыкновенный полтергейст. Но жил на свете человек, которого действительно ненавидели его вещи. Носки перепутывались, штаны обоссывались, из ботинка вылезал гвоздь. Любая обнова незамедлительно расползалась по шву. Шляпы натирали голову, шарфы душили, и все это невыносимо пахло.

А он любил свои вещи.

Ибо сказано: возлюби ближнего своего, как самого себя. А что может быть ближе того, что на тебя надето? Сказано еще, что надобно любить и врагов, вот потому он и любил все это поганое барахло. К которому крепко привязался.

Он выходил на улицу сущим пугалом, и его принимали за сумасшедшего, а иногда на всякий случай забирали в милицию.

Но человек слаб, и наступил день, когда он сказал себе: достаточно. Он хорошо натерпелся, и в нем созрело желание принять какие-то меры. Он начал мстить. Умышленно отращивал ногти и дырявил носки, неделями не менял белье, специально стоял в глубоких лужах, намачивая ботинки. Дома он расхаживал голым, мстительно поглядывая на осиротевшие, взбешенные вещи. Спустя какое-то время он начал появляться голым и на людях, и вот тут-то его по-настоящему прихватили и заперли навсегда.

А вещи раздали бедным. Он был одинок.

И вещи служили беднякам верой и правдой, потому что этим бомжам было наплевать на свою одежду, они даже старались ее поскорее изгадить. Ведь прежний владелец не выполнил главного: раздай все и следуй за Мной. Он слишком любил свои вещи. А от любви до ненависти - один шаг.

Милицейский майор доброжелательно рассматривал Дядю Степу. Тот поискал пальцем в ухе: испорченная лампа дневного накаливания жужжала и действовала на нервы.

- Ваш рост открывает перед вами новые перспективы, - поделился новостью майор. - Я думаю, вам надоело быть обычным постовым.

- Так точно, - гаркнул Дядя Степа. -Скучновато. Никаких возможностей для роста.

- Такие возможности теперь есть, - успокоил его майор. - Как вы смотрите на то, чтобы занять Пост Номер Один?

- Это у Мавзолея? - деловито спросил постовой.

- Именно, - кивнул майор. - Ваша, так сказать, продолговатость... в смысле вытянутость... превращает вас в подходящего кандидата. Вы будете Лежачим Полицейским.

- С удовольствием, - отреагировал Дядя Степа. Он был склонен к мягкому мазохизму и сладко поежился, подумав о шипованной резине.

- Завтра и ложитесь, - распорядился майор. -Ато гоняют. Ошалели.

...Юсуф натянул на голову чулок и передернул затвор. Магомет, сидевший за рулем, кивнул на величественную панораму, открывавшуюся за лобовым стеклом.

- Смотри, брат, Лежачий Полицейский.

- Гони, - приказал Юсуф недовольным тоном.

Джип, битком набитый гранатами и джигитами, помчался вихрем.

Магомет, не выпуская рулевого колеса, оглянулся.

- Был Лежачий Полицейский, а стал Неизвестный Солдат, - сказал он удовлетворенно.

САБЖ. Марсианин растлил кавалера десяти орденов Славы в подъезде его собственного дома.

Проснувшись, позевывая, я вышел на кухню. Там сидел я. Изрядно постаревший, в простреленной каске, в тельняшке со странными знаками различия, без руки и с необычным устройством на месте уха. Я курил и ласково рассматривал меня. Я сразу догадался, в чем дело, и привалился к косяку.

- Ты ведь из будущего? - спросил я осторожно. - И что ты мне хочешь сказать?

- Да так, ничего, - в ответ я скорбно улыбнулся, затягиваясь и выдыхая. - Мудак ты, братец.

- А почему?

-Да так уж.

Я прикрыл глаза. Когда открыл, меня уже не было. Разгоняя ладонью дым, я пошел ставить чайник.

Трофим Ахмет бен-ибн-Карлос Парабапхат был в папахе и бурке. На выходе из метро его остановил жандарм, но Парабапхат показал ему освобождение от разрешения, разрешение на освобождение и удостоверение Лучшего Друга Госбезопасности.

Подхватив чемодан, Трофим Ахмет зашагал к Федеральной Управе.

Прибыв на место, он наполнил силою легких резиновый молитвенный круг, положенный Инокам Юдоли Лотоса и Кактуса. Совершив намаз под ядовитые реплики, летевшие из правоохранительных органов, он распахнул чемодан. Тот был битком набит динамитными шашками. Сокрушаясь о будущих жертвах, Парабапхат приготовился зажечь шнур.

Во дворе Управы началось обыденное утреннее построение. В головном строении, не чуя беды, скрывались офисные помещения и коммерческие перемещения.

Трофим Ахмет зажмурил глаза, щелкнул зажигалкой, но тут заблеял баран, и Парабапхат опомнился. Баран, невесть откуда взявшийся, топтался в кусте акации, где застрял рогами. Должно быть, в Управе нашелся праведник. Трофим Ахмет был рад, что ему не придется взрывать людей.

Парабапхат, окрыленный и благодарный, приторочил чемодан к барану, запалил шнур. Затем он привычно взвалил на себя ответственность, свернул за угол и растворился в толпе. Баран сонно побрел во двор Управы.

Благословляли Набат.

Вся деревня высыпала на улицу и благоговейно расступилась, когда подоспел крестный ход во главе с Предстоятелем. Окрестность огласилась трубным пением, хоругви одобрительно кивали.

Предстоятель выступил и сосредоточено двинулся вкруг пожарного рельса, новенького и красного. Прошло четыре дня с того торжественного момента, когда глава МВД, купаясь в огне рампы, вернул этот предмет директору Эрмитажа.

Отступив на шаг, Предстоятель взмахнул кропилом и от души увлажнил металл.

Хор грянул с утроенной силой.

Премьер-министр, смиренно дожидавшийся очереди, вразвалочку подошел, упал на колено. Постояв со значением в этой позе, он выпрямился и с чувством поцеловал рельс.

Погода сыграла с ним злую шутку. Он остался стоять. Зима в том году выдалась лютая, впервые за 140 лет.

Дрессированный утконос Рауль, изощренно предсказывавший результаты победы правящей партии, был расстрелян в подъезде собственного дома, куда приехал в гости к любовнице. Первые две пули попали в случайного телохранителя, третья настигла Рауля уже в постели.

Компетентные органы не исключают заказного характера этого убийства.

По мнению источника, пожелавшего остаться неназванным, не исключена и другая версия: преступление связано с коммерческой деятельностью покойного, который по совместительству был владельцем, покупателем и продавцом крупной сети магазинов. Оперативная собака, сумевшая взять и потерять след, показала, что тот ведет в Лондон.

Западная пресса дружно выступила с опровержением последнего заявления. Источники, близкие к последствиям, утверждают, что не однажды встречали Рауля на страницах таиландских порнографических изданий. Педофильский след, оборвавшийся у ворот монастыря, попросившего не называть его имени, вызвал гневную отповедь и анафему со стороны духовенства.

«Неча на зеркало пенять, коли рожа крива» -так выразился архидьякон Пономарев, отдававший покойному последние воинские почести.

- Черный ребенок! У нее черный ребенок!...

Осатаневшая толпа неслась по железнодорожным путям. Продажная пресса наступала на пятки. Жилеты расстегнулись, шляпы сбились, сигары подпрыгивали в зубах.

Паровоз сосредоточенно пыхтел и гудел.

-Держитесь!

Мелькнул цилиндр. Из тамбура протянулась рука. Заплаканная белокурая женщина вцепилась в нее намертво. Косметика размазалась по лицу, накладные ресницы отвалились и затерялись между шпалами. Чулок распустился по шву, каблук отломился, из сумочки высыпались разнообразные предметы дамского обихода.

Сверкая моноклем и попыхивая сигарой, надменный господин в черном втянул беглянку в двухместное купе.

- У меня черный ребенок! - выдохнула она, порылась в сумочке и вынула справку.

Господин покосился на ее огромный живот.

- Ли-то-пе-ди-он, - прочел он сквозь сигару.

- Он мертвый, - плачущим голосом объяснила женщина. - Уже четыре года. Он почернел. Я танцевала в группе поддержки на испытаниях атомной бомбы в Неваде. Но все равно он мой! Кому он мешает?

Господин задумчиво провел пальцем по окружности шара.

- Я еду делать один гастроль, - сообщил он. -В прекрасный и свободный паноптикум. Я не знаю другого такого, где можно так вольно. Там клоун Петрович катайся на мотоцикле. Он пастух. Он играй джаз перед корова и свинья.

Женщина хлопала глазами, смаргивая слезы. Господин бесцеремонно похлопал ее по животу, сладко и хищно улыбнулся:

- Мы едем вместе делай номер. Дер Пушка. Дас Ядро.

Лицо женщины озарилось надеждой:

- Я из пушки в небо уйду! Хау ду ю ду?

Господин кивнул и поднял палец:

- Кончается антракт, и начинается контракт, - он отломил ложечкой немалую часть бисквита и положил себе в рот, прямо под усы.

Весь день у Петра Назарыча был расписан по часам.

Только поворачивайся хлопотать.

В Час Земли он погасил свет.

В Час Воды отвернул кран.

В Час Неба распахнул ставни.

В Час Леса нацепил плюшевые рога и бегал вокруг стола.

В Час Космоса выпустил на свободу маленькую птичку.

В Час Разума вздремнул.

В Час Памяти запалил фейерверк.

Он очень не любил, когда переводили стрелки. Какой-то час то прибавлялся, то выпадал, и он не понимал, какой.

Ткаченко топтался, сопел, одергивал гимнастерку. Комиссия, стоявшая перед ним, громко прочитывала распоряжения.

- Пограничник Ткаченко! Боевая собака Джульбарс у вас изымается. По настоянию общества межвидовых отношений.

Ткаченко хмурился, бурчал:

- Басмачи же пошаливают...

- Это не басмачи. Это президентская свита. У них свадьба, гуляют четыре месяца. Пожалуйте винтовку. Она тоже изымается.

- Винтовка-то почему?

- По настоянию общества «Наши жены -ружья заряжены». Снимите сапоги.

- А это зачем?

- Доктор отпилит вам ноги. Инвалиды обижаются. Служат, говорят, ненастоящие люди.

Ткаченко сел на пригорок, начал разматывать портянки.

- Я доложу командованию...

- Придется повременить. Командование осознало себя женщиной и принимает парад.

Выступил доктор с пилой.

Тут портянки отвалились, комиссия отшатнулась. Полезла за кокаином.

Ткаченко улыбнулся:

- Я состою в обществе защиты грибов. У нас семья. Они уже пишут петицию в суд.

Комиссия потопталась и вскоре ушла в расстроенных чувствах. Но вскоре, наевшись в полевой кухне полевой почты юности, утешилась.

С утра пораньше Семен Иванович увидел в зеркале вместо себя Любимую.

Он смотрел туда, а она загадочно смотрела оттуда. На него.

Семен Иванович с замиранием сердца изучил себя и обнаружил, что переменился и в остальных отношениях. Мохнатая грудь раздвоилась. Появилась талия, которую Семен Иванович по былому пристрастию к самоуничижению обозвал перемычкой. Бедра двинулись вширь. В Семене Ивановиче зародилось смутное подозрение, что он когда-то рожал. Оно укреплялось метаморфозами, обнаруженными между ног. Семен Иванович поворачивался так и сяк - всюду была Любимая.

Все это не могло не возбудить Семена Ивановича.

Такого с ним не было никогда!

Все рядом, родное - достаточно протянуть руку. Его возбуждение достигло небывалого градуса.

Роняя мебель, Семен Иванович пустился в пляс. Потом выделил молоко. Дальше уселся писать стихи.

Когда написал, связался с Любимой и прочел.

- Не понимаю возбуждения, - возразила Любимая. - Ты пишешь, что у тебя на меня стоит. Но что?

Семен Иванович задумался.

- Хуй, разумеется, - ответил он.

- Откуда же он взялся, если ты превратился в меня?

- А это твой! - сообразил Семен Иванович. -Посмотри на себя в зеркало.

- Да, да, - рассеянно ответила Любимая, уже не особенно думая о Семене Ивановиче.

Но в зеркало заглянула. Как обычно, она не увидела там никакого Семена Ивановича. Вообще никого, кроме себя.

Генитоморфы прилетели в треножниках. Высыпались, как горох. И разбрелись.

Их изощренный половой аппарат изменялся по ситуации.

После встречи с генитоморфами всех настигал катарсис, от которого невозможно было оправиться. Половые различия не имели значения. Биологические тоже. Генитоморфам нравилось все - от людей до блох. К ним выстраивались очереди из людей, кроликов, собак, насекомых. Поэтому генитоморфы, не будучи неистощимыми, предпочитали не задерживаться на одном месте и пребывали в постоянном пешем странствии. Немногочисленное движение сопротивления отметилось серией диверсий и захлебнулось под наплывом повального коллаборационизма.

Понести от пришельцев не удавалось из-за отсутствия ДНК. Высший разум развился на основе лиганда, украшенного атомом свинца. Всякое размножение на Земле прекратилось, резиденты находились под неотвязным впечатлением от контакта.

Никто не обращал внимания на безобразное в остальном поведение пришельцев: генитоморфы не мылись, харкали на тротуары, курили в детских, подворовывали, ходили с единым липовым документом и отличались отталкивающей наружностью.

Люди, когда имели дело с генитоморфами, говорили:

- Пойду за тобой на край света!

Вот это генитоморфам уже не нравилось. Именно там, на краю света, они и жили, и люди им были совершенно не нужны.

...Секс-туристы отчалили, оставив позади мертвую планету. Усталые, но довольные, они продолжили космическое путешествие. И побывали много где еще, пока не очутились в мире стабилизаторов. Там их немедленно посадили на цепь и приучили довольствоваться сырой морковкой универсального применения.

Жил да был однажды Нарцисс, ходивший к омуту.

Там он любовался собой.

Невдалеке шумел океан, журчал ручей; округа изобиловала озерами и прудами, однако Нарцисс предпочитал исключительно омут. Тот был глубок и темен, так что Нарцисс отражался в нем замечательно и мог рассматривать себя сутками.

А в омуте водился черт.

Нарцисс его не видел, и черт обижался. Ему не нравилось, что Нарцисс созерцает себя одного. Черт старался и так, и сяк, высовывался, строил рожи, но без толку. Он даже не умел толком взбаламутить воду, потому что оставался не вполне материальным.

Тогда черт осатанел и свистнул. Явились люди и звери: пришел слон, сунул хобот и попил, а после помылся. Прибыла на купание рота солдат. Налетели утки, проснулся сом. Вообще, всякая сволочь повадилась на водопой и водные процедуры.

Смотреть стало невозможно. Нарцисс встал и пошел прочь.

Тут черт спохватился.

- Стой! - закричал он. - Куда это ты собрался? Ладно, приходи, когда пожелаешь! Обещаю полный штиль.

Он хотел погубить Нарцисса и знал, что при омуте тот рано или поздно околеет, загипнотизированный. Но тут-то Нарцисс и разглядел черта, ибо тому пришлось высунуться по самые яйца. Нарцисс постоял, посмотрел, а потом отправился дальше.

Он много путешествовал, нигде не отражаясь и не находя себя. На склоне дней присосался к зеркальной мастерской, кое-как выучился на мастера. Зеркала у него получались немного кривые, зато было весело.

Николай замолчал, и все ходили на цыпочках.

Потом он начал невнятно мычать из самой своей глубины, и окружающие всполошились.

Они прислушивались:

- Что с тобой, дорогой?

Николай не говорил ничего вразумительного, и его отвезли к доктору.

Никем не ставились под сомнение ранимость и чувствительность Николая. Это объяснялось его строением. В отличие от других, он был вывернут наизнанку. Поверхностью Николая выступала не кожа, а серое мозговое вещество. Спинной мозг, обычно скрытый внутри позвоночника, в его случае обнажился и равномерно растекся, окутывая Николая наружным коконом. Под серым веществом находилось белое, еще - ниже - внутренние органы, сосуды и так далее. Поэтому понять, на что он жалуется, было трудно из-за удаленности речевого аппарата. В целом Николай представлял собой округлое образование, похожее на светлый огурец и сочившееся трепетным перламутром. На малейшие прикосновения он отзывался болезненной дрожью. Николай всегда сидел в кресле, так как ходить ему было нечем.

Родные и близкие боялись, что вдруг он выбросится из окна.

- Что ж, - сказал доктор, - посмотрим!

Он уложил Николая на стол и разрезал серое вещество скальпелем. Потом вскрыл белое, рассек мышцы и фасции, осторожно раздвинул органы - иные вынул, чтобы не мешали смотреть. В сердцевине обнаружилось лицо, которое безобразно гримасничало и материлось.

- Голова! - хрипело лицо. - Весь исчесался. Доктор понимающе кивнул и рассек лицо.

Открылась всклокоченная шевелюра.

- Да у него вши, - с облегчением вздохнул доктор и отправил сестру за специальным шампунем.

У театральной кассы на выходе из метро топтался мужчина.

Он сунулся в окошечко.

- Мне бы уродов посмотреть смешных.

Билетерша машинально потянулась за зеркальцем, отдернула руку.

- Желаете в цирк?

- Я же не ребенок, - обиделся мужчина.

- Ну, посмотрите афиши. Гастролей много. Эстрада, певцы.

- Этих я давно знаю. Мне бы каких-нибудь новых.

- Сходите в клуб.

- В какой посоветуете?

- Дав любой.

- Мне денег не хватит по клубам ходить, -сообразил тот.

Билетерша пожала плечами:

- Тогда берите билет все равно куда, на балкон. Возьмите бинокль и смотрите в партер. Или вон встаньте у эскалатора и наблюдайте.

- Я стоял, - потерянно ответил мужчина и отошел.

Он потоптался, направился прочь, но вдруг задержался у пикета полиции. Потянул на себя дверь, заглянул. Лицо его расплылось в блаженной улыбке. Он любовался, пока невидимая не сила не втянула его внутрь.

Он был любитель поесть. Разное.

Ягнят, костлявых коней, а однажды съел даже сына, но тот не усвоился. Тех, кому лично нравилось идти ему в пищу, он целенаправленно разводил.

Агнец или старый козел - это его не волновало, ему нравилось кипятить в котле и проверять вилкой готовность, в зависимости от блюда. Любил молодых, и старых, независимо от заслуг, ибо пищевая пригодность исповедимой не являлась.

Главной была проваренность, в отдельных случаях - прожаренность.

Поторкает - еще сырое. Еще не пропиталось специями. Не брезговал и пожамкать, а то и лизнуть, и отъесть кусочек. Обстоятельства едомого его не тревожили, ибо не влияли на пищеварение и находились ниже блага насыщаемого, которое не было ни добрым, ни злым. Оно просто парило выше. Случайности он не учитывал, ибо находился над суетой.

В минувшем веке он особенно наелся, так что готовил ныне пир на весь мир. Званых было много. Но фейс-контроль.

Вообще, любил пожрать, так что время от времени лопался.

- Мне сказали, вы знаменитый психолог.

У меня проблема.

- Я знаю. Понадобится лишь немного Пока.

- Я не пойму: меня уже нет или я еще есть? Или наоборот: еще нет или я уже есть?

- Есть хорошая игра. Давайте, будто вас нет еще, а я есть уже.

- Вам все бы смеяться.

- В общем, это как посмотреть с точек зрения.

- Так посмотрите!

- Я этим и занимаюсь. Попробуем так: вы уже есть, но вас еще как бы нет.

- А вы сами как считаете лучше - мне быть или не быть?

- Это к делу не относится. Если настаиваете, то Уже - не самое хорошее для вас.

- Почему?

- Потому что в скором времени вас не станет Уже и больше не будет Ещё.

- Почему?

- Потому что вы ставите ударение на букву «У», а весите тридцать четыре килограмма.

- А вы меня научите?

- Сомневаюсь. Дело в том, что я Ещё. И время нашей с вами беседы уже закончилось.

Он любил ее и в доказательство вешал замки. Он прилаживал их повсюду, прихватывал парковые ограды, качели, скамейки, лестничные перила. Надевал железные когти, взбирался на деревья; пометил даже высоковольтную линию, где провисел довольно долго. Он сделал себе пирсинг, обвесившись разнокалиберными замками. Замкнул себе рот, а ей вручил ключик, чтобы она отмыкала замок, когда захочется услышать слова любви. Но он догадывался, что она не захочет, и второй ключик оставил себе, чтобы говорить слова любви без спросу. Она узнавала его приближение по звону за дверью и нарочито громкому металлическому лязгу под окнами. Двор ощетинился железом.

Еще ее любил Резак. Резак приходил и разрезал все, что понавешивал Подзамочник. Однажды он изловил самого Подзамочника, когда тот запил от безответной любви, и лишил нательных замков, но ненадолго.

А она хотела полевых цветов. Было дело, такой появился, с букетом, очень застенчивый. Но Подзамочник заковал его в кандалы, а Резак отчекрыжил голову, после чего оба встали под окна непередаваемо гордые, в ожидании любви.

Ей пришлось смириться. Она была Магнит.

Сергей-Сергеичу прислали из-за кордона ковер-самолет. Сергей-Сергеич зажил славно: пылесосил ковер, выколачивал его во дворе. Выколотив, садился и неторопливо вплывал обратно в окно. Выпивши - описывал круги, метил с ковра территорию и ругался.

Завистливые соседи написали на Сергей-Сергеича жалобу. Ковер отобрали. Для Сергей-Сергеича наступила пора мытарств. Его обвинили в связях с ваххабитами и приуготовлении массового недовольства.

В судах и тюрьмах Сергей-Сергеич лишился волос, зубов, здоровья и ума. Вышел он окончательным инвалидом и записался в очередь на льготы. Когда очередь дошла, ему выдали талон на получение ковра-самолета.

Сергей-Сергеич начал летать с полным правом, однако характер у него испортился, и он вел себя хуже, чем прежде. Но соседи радушно приветствовали победителя и наливали стакан.

Однажды его похвалил Губернатор, пролетавший мимо.

- Вот же у нас старички молодцы! - сказал Губернатор. - Пандусы, говорите? В жопу пандусы!

- Это что же, все ваши дочки? - недоверчиво осведомилась зловещая личность в капюшоне. - Не может быть. Я знаю, есть еще...

Доминиканец выпрямился и щелкнул пальцами. Стражники метнулись в кладовку и выволокли оттуда чумазую Золушку. Инквизитор хищно улыбнулся.

- Садись, дитя мое. Давай сюда ножку.

Хрустальная туфелька пришлась, как влитая.

Принц, кутавшийся в плащ и державшийся поодаль, глухо вскрикнул. Он привалился к стене и медленно сполз на пол.

- Ваше высочество, не тревожьтесь, -доминиканец пытался его утешить. - Мы нашли ведьму. Мы подвергнем ее испытанию водой. А умертвим без пролития крови.

Но принц по-прежнему трясся от страха. Ужасная картина вставала перед ним вновь и вновь: бьют часы, наступает первое ноября. Роскошная карета разваливается на глазах, превращаясь в оскаленную тыкву. Гаснут огни, падает тьма. Кучер с лакеями преобразуются в крыс и разбегаются. Нетопыри бьют крылами.

- ...Крибле, крабле, - бормотал в углу безутешный отец, пока его не заткнули ударом пики.

- На счет три, - прошептал старший.

И начал выкидывать пальцы, упрятанные в обрезанные перчатки.

Маньяк Перфоратор засел в квартире с утра и не чуял беды. Ужасный рев сотрясал здание, и отряд спецназа почти не таился.

Раздался хлопок. Дверь окуталась дымом и повалилась в прихожую. Попирая ее, внутрь хлынула группа захвата, разбавленная понятыми, журналистами, собаками и врачами.

Перфоратор в наморднике стоял у стены. Он обернулся и глупо замер с дрелью в руке. Хозяева лежали под окном, умотанные в скотч. В стене зияла устрашающего вида дыра, а на табурете уже был приготовлен навесной крючок для полотенца, пятидесятый по счету.

- На пол! На пол, сука! - закричал старший.

Перфоратор неуклюже повалился в пыль.

Сверкали вспышки. Стены щетинились крючками, иные уже были заняты фартуками, хваталками-рукавицами, халатами и поясами. Все это Перфоратор принес с собой. Врачи оказывали помощь взбесившимся псам.

Понятые не выдержали:

- Повесить! На кол!

- Нет, - с очевидным усилием возразил старший. - Его будут судить.

Маньяк, довольный, глухо хрюкал. Он подсознательно давно хотел быть пойманным и присужденным к деревообрабатывающему Цеху.

Гремели заключительные аккорды государственного гимна.

Игроки выстроились в шеренги, равномерно разбавленные малышами из группы поддержки. Все прижимали руки к сердцу, струились слезы.

Музыка стихла, судья встряхнул головой. Бросили жребий, и выступил свежий иностранный форвард. Он обошелся спонсору в триллион.

Форвард коснулся затылка, и теменная кость отпрыгнула со щелчком. Звезда аккуратно извлекла увесистый мозг без единой морщинки. Поцеловала. Губы задвигались в лаконичной молитве.

Мозг уложили на поле. Взвыла сирена, судья дал отмашку, и поединок начался.

Не прошло и минуты, как мозг улетел в сектор противника, где был немедленно растерзан, однако игра не прервалась. Вмешались подавальщики-юниоры: защелкали черепные коробки - и вот на поле плюхнулся новый снаряд.

Им сразу же поразили ворота, трибуны наполнились ревом.

Один болельщик встал. Он звякнул навесным крючком, откинул маковку вместе с фирменной клубной кепкой. Вскинул руки, бережно вынул начинку, широко размахнулся и метнул.

Стадион накрыло атомной вспышкой.

Поскольку личность метавшего установить не удалось, обеим командам засчитали техническое поражение.

- Ну, где же твой сюрприз? - недоверчиво спросила Анастасия Тихоновна.

- Под ёлочкой, - улыбнулся Семен Андреич.

Анастасия Тихоновна хищно прошла к ёлке, села на корточки и принялась шарить вокруг крестовины. Коробочку с бантиком она нашла сразу. Обмирая, Анастасия Тихоновна разгрызла узел, сорвала обертку и вынула большую музыкальную открытку.

- Большая скидка! - запела открытка. - Большая скидка! Подари себе большую скидку! Позвони нам сейчас!

Анастасия Тихоновна не верила глазам.

- Неужели большая скидка? - прошептала она, готовая приобнять Семена Андреича.

- Конечно, - улыбнулся тот. - Звони уже, она диктует.

Открытка и в самом деле диктовала номер.

Телефон прыгал в дрожащих руках Анастасии Тихоновны.

- Здравствуйте! - сказали ей. - Ваш звонок принят. Выходите и встречайте.

Уже ничего не соображая от возбуждения, Анастасия Тихоновна набросила шубу и выбежала на улицу. Семен Андреич высунулся в окно, задрал голову.

- Фархад! - позвал он. - Давай!

На кровле маячила фигура, едва различимая в темноте. Она кивнула и ударила ломом.

- Большая скидка? - крикнули с крыши.

- Большая! Скидывай!

Огромная глыба льда полетела вниз. Семен Андреич прислушался к звуку. Услышав, что чавкнуло, он удовлетворенно втянулся в помещение.

Степан Сергеич напоролся на хрящик и сломал себе зуб. Он завернул зуб в бумажку и спрятал, как учила мама. Ночью явилась Зубная Фея.

- Тысяча рублей, - сказала Фея. - Она в рубашке, в нагрудном кармане. Ты про нее забыл и выстирал.

Степан Сергеич стал спать дальше. Утром он все вспомнил, проверил и убедился, что Фея не соврала.

«А за палец, наверное, я все десять найду», - подумал Степан Сергеич и отправился в каттинг-салон.

К нему вышел задумчивый человек в черном. Степан Сергеич знал его. Раньше тот работал в поликлинике хирургом.

- Ухо? Фаланга? - осведомился стилист.

- Палец, - отозвался Степан Сергеич. - Для начала.

Тот управился быстро, зашил, выдал таблетки, пощелкал калькулятором. Степан Сергеич выложил деньги, и стилист начал рыться в поисках сдачи.

- Рубля не будет? - спросил он.

У Степана Сергеича не было.

- Да ладно, - махнул он рукой.

Дома он завернул палец в тряпочку и спрятал, как завещала мама, под подушку.

Фея пришла, но другая.

- Пальцевая? - сонно улыбнулся Степан Сергеич.

- Нет, - помотала головой Фея. - Мозговая. Ты рубль искал? Он за подкладкой.

- Давайте фокус-группу, - сказал кондитер.

Дизайнер вышел. Через минуту он вернулся, уже не один.

Фокус-группа исчерпывалась одной персоной. Это был толстый человек с выпуклыми глазами. Ему дали стул, он сел.

- Начинайте, - пригласил дизайнер.

Человек высунул язык. В этом было много удивительного. Язык расстелился ковром, заняв целую комнату. Вкусовые сосочки, увеличенные в сотни раз, слагались в слово «говно», выписанное печатными буквами.

Дизайнер достал из ящика «лего» и принялся надевать на сосочки. Он действовал быстро, дело было привычное. Детали садились плотно, и слово обретало объем.

- Лужа натекла! - закричал кондитер. - Он слюни пустил! Маша, слюни потекли, живо тряпку!

Прибежала уборщица, начала вытирать. Когда стало сухо, дизайнер достроил слово и отступил полюбоваться. Язык подрагивал.

- Настилайте, - велел кондитер.

Дизайнер накрыл трафарет полимерной пленкой.

- Ну, показывайте, - кондитер присел на корточки.

Дизайнер распечатал коробку, тот заглянул.

- Святые угодники! Да вы с ума сошли? Зачем так много? Пленка просядет! Он не распробует или подавится. А то и сблюет.

- Жалко, задумка богатая, - возразил дизайнер и начал выкладывать на пленку поверх трафарета узор.

- Плевать на задумку, это всего лишь пирожное. Убирайте вот это. И это.

- Тогда лучше просто повторить матрицу.

- Нельзя, это государственный бренд. Нужно свое. Вот этот вензель оставьте. И здесь. Мы все-таки грант осваиваем. Вот так. А это все уберите.

Дизайнер отошел на пару шагов и полюбовался.

- Как хотите, - пожал он плечами. - Шаблону соответствует, читается легко. Но изюминки нет.

- И не надо. Вполне достаточно, пирожное без изюма. Снимайте все.

Обратный процесс пошел быстрее, дизайнер воспользовался специальной лопаточкой. Фокус-группа втянула язык, встала и вышла.

Кондитер сидел и заполнял документы.

- Интересно, - сказал дизайнер, - а что у него в глазах, какой трафарет? Там тоже палочки, колбочки.

- Не проверял, - рассеянно пробормотал кондитер. - Но он ни на что не жалуется -наверное, его все устраивает.

Промчавшись по проспекту Боромира, лимузин остановился перед дворцом. Охрана засуетилась. Арагорн вышел и рассеянно посмотрел на утренний Минас-Тирит. Горожане сновали туда-сюда, вращались билборды, гудели машины. В ослепительном небе таял рыхлый реактивный след. Король перевел взгляд на площадь: забальзамированное Белое Дерево в вечном цвету стояло под пуленепробиваемым колпаком. Рядом высился флагшток. Синее полотнище реяло на ветру, сверкая Кольцом Всевластья из мелких звездочек: Гондор, Ханд, Хородрим, Рохан, Фангорн, Ривендейл, Шир, Лориэн и Мория.

Подошел озабоченный Фарамир.

- Биржа закрылась, ваше величество. Рохан на грани дефолта.

- И Гондор придет на помощь, - кивнул Арагорн. - Если Рохан заморозит вклады.

- Рохан этого не сделает, - покачал головой тот. - Эомер вылетел в Барад-дур.

- Зачем? - встрепенулся Арагорн.

- Продавать конюшню.

Бормоча проклятья, Арагорн оттолкнул Фарамира и устремился в тронный зал. Там он навис над Палантиром, еле сдерживая гнев. Шар включился, сверкнуло Око.

- Саурон, ты забыл меч Элендила, - зарычал Арагорн.

- Постой, не кипятись, - забеспокоился шар. -Что случилось?

- Ты покупаешь у конокрадов конюшню. Мы так не договаривались. Я закрывал глаза на твои дела с Роханом, пока ты занимался сбытом краденого. Но ты замахнулся на активы!

- Да не волнуйся, - моргнуло Око. - Нам не из чего делать тушенку. Ты же сам ее у нас покупаешь за полцены!

- Это верно, - Арагорн успокоился. - Отбой.

Он накрыл Палантир носовым платком, позвонил, и горничная вошла с подносом на котором лежал последний сэндвич с назгулятиной.

- Но как же, Холмс? - воскликнул я. - Как такое возможно? Мориарти повесился?

Мой друг сочувственно посмотрел на меня.

- Ватсон, - мягко проговорил Холмс. -Прочтите, что написано на шарфе.

- «Зенит», - прочел я по складам.

- Ватсон, мало-мальски культурный человек должен знать, что этот клуб в последнее время преследуют неудачи. Мориарти тяжело это переживал.

Подошел Лестрейд.

- Мистер Холмс, я прошу, пусть это останется между нами...

- Конечно, Лестрейд. Поздравляю вас. Вы блестяще раскрыли это дело.

- Снова вся слава Лестрейду, - вздохнул я. -А что же вам?

- А мне - кокаин, - улыбнулся Холмс, насыпая две дорожки.

Я смотрел, как он нюхает.

- Но все-таки как же? - Какая-то мелочь не давала мне покоя. - Мориарти пошел в ванную, повесился там на шарфе, бросил его на пол, лег сам и умер?

- А вот так!

Холмс пустился в пляс.

- Кокаин, кокаин! - кричал он радостно.

Биоэнерготерапевт путешествовал по округе и занимался экзорцизмом. Работа была скучная. Чаще он бывал лаконичен:

- Выдайте ее замуж.

- Ослабьте резинку.

- Выбросьте телевизор.

И так далее. Но иногда ему жаловались по существу.

- Федора наша! - приговаривали деревенские, за руку проводя биоэнерготерапевта в избу. - Кривляется, пищит, хрипит, матюкается. Ссытся. Икотка у нее!

Экзорцист рассеянно кивал.

- И посуда летает. Тарелки, кастрюли. Ухват! Еще подушки и одеяло.

Тот, обнаруживая легкий интерес, поднял брови:

- Неужели? Посуда летает? Икотка?

- Да! Наваждение. Батюшка пришел отчитывать и уже лежит без чувств...

-Ладно, ведите...

Экзорциста оставили с Федорой наедине. Батюшка, распростершийся в беспамятстве на полу, в счет не шел. Биоэнерготерапевт сел напротив Федоры, которая корчила рожи, и некоторое время наблюдал. Потом вздохнул:

- Давай, рассказывай, довольно предисловий.

Лицо Федоры закаменело, и она вдруг заговорила посторонним басом:

- Я застрял. Мне плохо здесь. Грязь, свинство - я хочу выйти.

Экзорцист пожал плечами:

- Так выходи, если тошно.

- Говорю же - застрял, - напомнила Федора. -Меня надо позвать по имени.

- Тогда назовись.

Федора осклабилась, черты ее исказились в предельно демоническом модусе:

- Не дождешься. Кто знает имя - имеет власть.

- Ах, так... - Биоэнерготерапевт помолчал и подумал. - А знаешь, как тебя называют?

- Как?

- Икоткой, - мстительно улыбнулся тот.

- Как??.. - взвыл демон.

- Икоткой, - удовлетворенно кивнул экзорцист.

- Этому не бывать! Я Бафомет, повелитель высот и пустот!

- Ну, выходи, Бафомет, - облегченно вздохнул тот.

Федора разинула рот, и наружу пополз удушливый черный дым.

- О, как ты хитер! - стонал демон, растекаясь по грязному полу. - О, сколь силен! Но все равно спасибо. Знал бы ты, как я настрадался!

Он извивался, клубился, тыкался в отверстия и щели.

- Приказывай, могучий чародей! Куда мне теперь? В него?

Бафомет завис над бесчувственным батюшкой.

- Не советую, - покачал головой экзорцист. - Там уже десять тысяч таких мигрантов.

- Тогда, может быть, в тебя?

- Я тоже не резиновый.

- Горе, горе, - запричитал демон и скрылся в углу среди прочего мрака и мусора.

Биоэнерготерапевт вышел.

- Все в порядке, - молвил он и пошел из избы. - Посуда больше не будет летать.

За воротами его нагнали.

- Она снова кривляется, - доложили ему. - Опять обоссалась. И матом сказала.

- Ну, такая она у вас.

Следствие не спало всю ночь и наносило последние штрихи. Наутро пригласили сержанта.

- Будем брать этого хищника, - объявил инспектор. - Мы следили за ним пять лет, еще пять - собирали доказательства. Дело очень сложное. Маньяк изобретателен и умен. Его зовут Ядовитый Плюш. Он научился вырабатывать смертельный яд собственными гонадами. Вопросы есть?

- Есть, - поднял руку сержант. - Что такое гонады?

- Яйца. Применив новейшую технологию, он оборудовался генитальным вайфаем и носит в кармане пульт. Вопросы есть?

- Есть, - кивнул сержант. - Как это и зачем?

- Он жмет на кнопку, поступает сигнал, образуется яд. Плюш впрыскивает отраву жертве и спит. Утром съедает яичницу, прощается и уходит. Жертва погибает в адских мучениях часа через два. Вопросы есть?

- Конечно, - отозвался сержант. - Как же он сам не отравится?

- Вы плохо учились в школе. Яичная начинка не сообщается с телесными соками. Еще вопросы есть?

- Так точно. Почему его называют Плюшем?

- За фактуру головки. Неужели и это приходится разжевать? Надеюсь, больше вопросов не будет.

- Один остался, - сказал сержант. - Но он философский. Это же очень сложно, соорудить такое устройство, да еще в деликатном месте. Столько времени, сил, напряжения мысли! И ради чего? Не отвечайте, я спрашиваю риторически и поражаюсь глубинам человеческого зла. Я сам у него узнаю.

Постовой священник остановил меня на первом же перекрестке. Он встал, ибо до этого притворялся лежачим полицейским.

- Нарушаем! - пробасил он церковным басом. - Дышим в трубочку.

Я подышал.

- Промилле! - восхитился постовой.

- Вчера разрешили, - парировал я.

- Уже запретили. - Он вынул яблочный планшет, вышел в сеть и проворно изменил правило.

Плащ-палатка отъехала, мелькнул значок постового депутата.

- Ничего, - произнес я зловеще, вынимая деньги. - Я напишу Президенту.

- Я уже в курсе, - улыбнулся постовой и снял темные очки.

Конечно, я сразу его узнал.

- Езжайте с богом, - произнес он, махнув кадилом и кропилом.

Я тронулся, наблюдая в зеркальце, как он снова ложится. Ехал я с черепашьей скоростью, впереди растянулся еще один.

Депутат был похож на ошпаренного дородного воробья, которого два часа кряду приучали к горшку. На лице у него застыла детская удивленная улыбка, готовая в любую секунду смениться негодованием. Он намертво вцепился в трибуну.

- День Охоты на Копрофага, - громко сказал депутат, - станет ярким событием в жизни нашего города. Смета скромная...

- Что вам сделали копрофаги? - закричал с места кто-то оппозиционный. - Надуманная сепарация и сегрегация! Пусть занимаются чем хотят!

Депутат улыбнулся и подождал, пока крикуну отключат микрофон. Затем продолжил:

- В программе акции - выступление дружинников и показательная поимка нарушителя. Казачьи патрули, военно-полевые кухни, угощение зрителей кашей. Молебен и крестный ход. Реконструкция берестяной грамоты, в которой описано нечто подобное...

- Доколе? - закричал другой, совсем радикальный и сочувствующий гонимым, но его тоже отключили. - Это нормально! -вопил он уже соседям. - Даже звери едят! У меня жил хомяк...

Встал третий:

- Не забывайте, что мировое сообщество возмутится и бойкотирует нас...

- Тишина! - протрубил спикер и обратился к инициатору: - Давайте, пожалуйста, закругляться. В целом мы уловили. Что у вас дальше, чем завершится праздник?

- Праздник завершится колоноскопией преступника.

И депутат вдруг замолчал, не находя больше слов от избытка государственного томления.

В зале тоже стало тихо.

- Зачем? - осторожно осведомился спикер.

- Ну как же? - удивился депутат. - Он же копрофаг! Без колоноскопии невозможно.

- Но почему, зачем? Вы знаете, что это такое? Погодите кричать, мы же не против, -взмолился спикер. - Только объясните, зачем?

- Невозможно!

Депутат вдруг начал визжать. Пальцы, впившиеся в трибуну, побелели. Он визжал на одной ноте, не меняя выражения лица, и топал в трибуне ногами. Не добившись больше ни слова, его отодрали. Он сделался невменяем и был уведен в бешеных слезах.

Вопрос перенесли.

Высокий, румяный и статный, королевич Елисей обливался потом.

Хрустальный гроб стоял нараспашку.

Три девицы лежали в нем. На одной сарафан был красный, на другой синий, на третьей - белый.

Кащей хохотал на троне:

- Думай скорее! Которую целовать? Таймер включен!

Королевич заламывал руки: белую? Он вытянул губы в дудочку и подался вперед, но звериное чутье остановило его. Красную! Или синюю? Нет, белую!

Кащей хлопал себя по острым коленкам:

- Сорок секунд! Тридцать пять! Двадцать восемь!

Бомба, примотанная к Елисею, оглушительно тикала.

Красную, белую или синюю?

- Пятнадцать! - ликовал Кащей. - Двенадцать!

Королевич Елисей решительно выпрямился, откинул намокшие пряди. Он шагнул и поцеловал Кащея.

Тот осел на троне кулем. Королевич ждал. Кащей досидел до последней секунды и выключил бомбу.

- Просыпайтесь, - буркнул он девицам. - Бери любую, хоть всех, - обратился он к Елисею. - Мне они ни к чему, я в последнее время больше по лебедям и лягушкам. Только ни шагу со двора.

- Скажу вам честно, - признался главврач. - Я нахожу этот почин обременительным.

- Почему? - быстро спросил репортер и весь подобрался.

- Потому что колошматят и мешают рожать. Что ни день, то доска. Роддом трещит, фундамент проседает! Являются делегациями. Возлагают цветы, читают стихи, играют скрипичные концерты. Окуривают, кадят, устраивают молебны!

Репортер повернулся к камере и зачастил, делая большие глаза:

- Как видите, не каждому по душе такая слава родильного дома! Но что же делать? В старину можно было не покривить душой, сказав, что такой-то поэт, писатель, политик или композитор родился в таком-то доме. Вешалась мемориальная доска. Все было просто. Другое дело современность! Выяснилось, что в этом роддоме родилось... подскажите мне поточнее?

- Десять поэтов, - скорбно отозвался главврач. - Четырнадцать прозаиков. Восемь композиторов. Три художника. Двадцать четыре деятеля партии и правительства. Это пока! Нас еще ждут открытия! И еще здесь выступал Ленин.

- Вы полагаете, что доски опасны для здания?

- Сами полюбуйтесь - живого места нет. Роддом скоро рухнет. И невозможен никакой режим. Никто не спит. Младенцы не берут грудь. Сплошные мероприятия - то в пионеры принимают, то вечную память поют, то просто окружат и молчат. Это производит неприятное впечатление. Вот вы? - набросился вдруг главврач на пышную даму, сунувшуюся с бумагой. Репортер отступил, изнемогая от своей удачливости. - Что? Опять доска? Для кого? Кто еще народился?

- Умер, - надменно молвила дама.

Главврач попятился.

- Что, еще кто-то умер? - спросил он хрипло.

- Будущий композитор. Акушерка утопила его в ведре, чтобы не мучился. Две с половиной головы. У нас музыкальная династия!

Доктор начал визжать, и репортер поспешно увлек просительницу в коридор. «Надеюсь, ваше дело решится, когда выйдет сюжет», - донеслось из-за двери.

Министр потянул за веревочку, и дерюга сползла. Правитель впился глазами в свой портрет.

- Шедевр, - молвил он. - Мир еще не видел такой красоты.

- Истинно так, - поклонился министр.

Правитель полистал айфон, развернул к нему:

- А как же пишут, что премьер прекраснее и белее?

- Не беспокойтесь, ваше превосходительство. Его уже доставили в лес. Поживет пока с гномами.

- А фотограф? Его ослепили?

- Разумеется. Камеру под пресс. Он больше никого не сфотографирует.

Правитель помолчал, пожевал губами.

- Все это какое-то средневековье. А население? Вдруг население увидит кого-то еще?

Министр изобразил беспомощную судорогу и согнулся вдвое.

- Заливайте в инстаграм, - велел Правитель. - Покажите всем. И распорядитесь насчет метилового спирта. Наладьте выпуск недорогой водки. А этот портрет - на этикетку, для верности.

Раздавали Жизнь.

Она была как две капли воды похожа на капустные кочаны. Жизнь свалили в телегу. Средь кочанов хозяйничал дюжий молодец в картузе и с фиолетовым карандашом за ухом.

Вокруг телеги колыхалась людская каша. Тянулись руки, там и сям была давка. Кого-то убили. Молодец раздавал кочаны, какие подвернутся. Они были разные: лохматые, крепкие, мелкие, крупные, гнилые, надкусанные, давленые. Да, молодец вскарабкивался на них и давил. Часто оскальзывался. Жизнь отвратительно скрипела под его сапогами. Потом детина перестал совать кочаны в руки и начал швырять их в кого придется. Иным досталось прилично, по голове, некоторые упали.

Николай поднырнул под локти и принял последний кочан. Тот был маленький, грязный, с фиолетовой восьмеркой на подгнившем боку. Молодец наподдал осклизлые ошметки и крикнул:

- Все! Кончилась Жизнь!

Николай прижал Жизнь к груди. Отскочил. Рассвирепевшие соискатели, которым больше не было Жизни, раскачали телегу, перевернули. Детина ловко прыгнул в сторону, выдернул из-за голенища кнут и оглушительно щелкнул. Народ побрел жить дальше кто чем сумеет. Николай остался. Он робко подошел к молодцу и протянул кочан:

- А подписать можно? Николаю.

Детина покосился на него, подумал, вынул из-за уха карандаш. Нацарапал: «Николаю на добрую память о встрече». Проставил число, расписался крестиком, отдал кочан и пошел на козлы. Там он чмокнул, тронул вожжи, и кобыла снялась.

Николай подождал, пока он отъедет, и впился в кочан, где не было надписи. Во рту сделалось горько, но чрево через минуту притихло, а через две - насытилось.

- Здравствуйте, доктор! У меня неприятности. Капает, жжет, покраснело и вообще.

- Дело житейское. Была ли у вас половая связь?

- Виртуально-сенсорная. Полный комплект. Шлем, напальчники, нагубники, на...

- Понятно. Скорее всего, у вас Псевдотриппер.

- А что это такое?

- Виртуально-сенсорное заражение. Компьютерный вирус. Он вызвал у вас не триппер, а Представление о Триппере.

- Ничего себе представление! Вон все какое стало!

- Ничего удивительного. Сознание порождает реальность. Вам известно, что под гипнозом возникают ожоги? Тут еще хуже. Можно заработать Псевдозаворот кишок, Псевдобеременность или Псевдогангрену.

- Ну, хорошо. Вы, главное, вылечите!

- Сейчас я возьму мазок и посмотрю микробов. Если их нет, это точно Псевдотриппер. Слияние с машиной, голубчик, дело небезопасное!

- Мне лечь?

- Не надо. Подойдите ближе и стойте тихо. Вот так. Ну, посмотрим! Знаете, голубчик, ваши дела не так уж плохи. Даже эрекция у вас. Так... Минуточку... Теперь на стеклышко и под линзу... Ну вот! Ни одного микроба! То есть немножко шевелятся, но это другие, чепуха. Плюс мандавошки. Вот вам мазь, и все пройдет. С вас десять тысяч.

- А подешевле никак?

- Вы стеснены в средствах?

- Отчасти. Я еще вызвал компьютерного мастера. Подруга-то тоже чешется и вьется ужом.

- Спит еще, - прошептал Седьмой.

- Я больше не могу, - простонал Двенадцатый. - Голова идет кругом от этих колес. Уже четыре штуки в желудке!

- Терпи. Слыхал, ему деньги перевели?

- Как не слыхать!

- Теперь он нами займется! - подал голос Второй.

- А может, и пополнение будет! - подхватил Двадцать Пятый.

- Мудачье, - проскрипел старый и мудрый Тридцать Первый. - Надежды юношей питают!

- Больно уже снова, сил нет, - снова заныл Двенадцатый.

- Терпи! Помнишь Девятого?

- Еще бы не помнить! Ну и где он теперь?

- Хана Девятому, - сказали хором Третий и Девятнадцатый.

- Тихо! - зашипел Седьмой. - Проснулся, пошел куда-то! Деньги взял!

- Точно займется, - возликовал Второй.

- Что это? - вмешался Двадцать Восьмой. -Опять! Опять! Берегись!...

Хлынула сладковатая волна, растекся отвратительный смрад.

- Сука! - захлебнулся Второй. - Сука, он снова за свое!

Тут накрыло всех.

Потом они вынырнули.

- А это что?! - успел спросить в ужасе Двенадцатый.

Но тут в щербатую пасть врезался кулак, сломав Седьмого с Двенадцатым и выбив Первого, Второго, Третьего, и Шестого.

Тридцать Первый, будучи зубом мудрости, вздохнул из своего далека и укоризненно покачался. Мечтатели никогда ему не верили.

Сказки бывают интересные и не очень, получше и похуже - эти такие же. Общее в них одно: все они написаны «недрожащей рукой» и имеют в себе от ныне модного «римейка». Я надеюсь, что ныне покойные и доныне здравствующие авторы, чьими героями я воспользовался, не вчинят мне иска (вторые) и не нашепчут обо мне плохого там, где меня дожидаются в Зазеркалье (первые).

Ну и конечно, это сказки для взрослых. Оговариваю особо для мам и пап во избежание недоразумений.

Этот сборник отличается от своего тезки, гуляющего в Сети. Он сокращен, так как в многое в первой версии перестало меня устраивать.

Алиса вздремнула, но тут ее растолкал Белый Кролик.

Глядя на большие часы с цепочкой, он тараторил:

- Совершенно нет времени! Совершенно! Поедешь ты и возьмешь с собой Соню. Срочный вызов. Выгодный заказ.

Приехав на место, Алиса и Соня увидели по намазанным маслом часам, что уже далеко заполночь.

За столом сидели клиенты: Болванщик и Мартовский Заяц.

- Выпей меня, - велел Болванщик.

- Это можно, - кивнула Алиса.

- Съешь меня, - попросил Мартовский Заяц.

- И это сумеем.

- А Соне налейте стакан и посадите на чайник. Мы устроим «Золотой Дождь».

- Оформим, как скажете, - не возражала Алиса. - Оплата вперед. Нам раздеваться?

- О да, - единогласно выдохнули клиенты.

Алиса и Соня скинули шубки, сдернули платья и стали скатывать чулки.

«Все чудесатее и чудесатее, - подумала Алиса. - Откуда бы у меня - хвост?»

Удар костылем привел ее в чувство.

- Просыпайся, - буркнул Базилио, пряча темные очки в нагрудный карман пиджака. -Смеркается. Нам пора на Поле Чудес.

- Волька! - кричал Хоттабыч в сотовое устройство. Ответы же он выслушивал, чуть сдвинув чалму. - Волька! Мне очень не нравится капитализм. Мне нравилась страна Советов. Ты не тот Волька... Зря он обменял меня на марки...

- Хоттабыч, миленький! - кричал Волька. -Убери своих ифритов с Кавказа! Страны Советов больше нет.

- А хочешь, будет? - ответил Хоттабыч.

Волька хребтом ощутил натяжение волоска, готового оборваться.

- Я подумаю, Хоттабыч, - сказал он быстро. -Я хорошенько подумаю. Но только убери ифритов...

- Хорошо, ифритов не будет, - волосок, выдернутый из белой бороды, тоненько зазвенел. - Но и ты, Волька...

- Конечно, конечно. Я отведу авиацию. Но знаешь, Хоттабыч, этот саммит... он очень важный, не трогай его.

- Нет! - вскипел старик. - Они противны Аллаху!

- Хоттабыч, я ведь тоже там буду, - умоляюще выпрашивал Волька.- Ты же хочешь снова страну Советов? Так вот: я ее постепенно, постепенно...

- А я могу сразу! - крикнул Хоттабыч. И Волька понял, что дед снова вцепился в бороду.

- Не надо! - завопил он, вспоминая, как сразу образовалась страна Советов.

- Ну, как хочешь, - обиделся старик. - Я думал, как лучше. Хорошо, я не трону саммит, если ты туда поедешь. Но этих империалистов...

- Черт с ними, с империалистами, - разрешил Волька. - Круши, но только не заражай соседей.

- Твое слово для меня закон, - Хоттабыч отключился.

«Оно для всех закон», - подумал Президент, укладывая кремлевскую трубку.

Усама бен Ладен огладил бороду и вычеркнул саммит из перечня намеченных целей. Затем взял очередной конверт, накрошил туда белой пудры из бороды, нацарапал: «США, Техас, ранчо...»

- Смотри, она гибнет, - прошептала Принцесса. - Люди больше не верят в Фантазию. И я погибну вместе с ней.

- Гляди, - вторил ей добрый дракон Фухур. -От целой страны остался один кусочек, метеорит с Королевской Башней...

- Что же мне делать? - в отчаянии воскликнул Бастиан.

- Дай мне новое имя, - прошептала угасающая Принцесса. - Дай мне его, и Фантазия возродится.

- Дай же ей имя! - грянули хором все: Фухур, Атрей, Эргамуль, Энгивук и даже злобный Гморк.

Ничто наступало со всех сторон. Одинокая белая башня плыла во мраке, как барабанная косточка из слоновьего уха.

Бастиан заметался из угла в угол. Ни одно имя не шло на ум. Как возродить Фантазию? Как продолжить Бесконечную Книгу?

- Имя! - чуть слышно сказала Принцесса.

И вдруг Бастиан - когда казалось, что все уже кончено и Ничто победило - вспомнил кипы книжек, которые видел в букинистическом магазине господина Карла Конрада Кореандра. Да и у папы-дантиста их было полно, их забывали обезумевшие от боли пациентки. И всюду, на каждой, стояло одно и то же красивое имя.

Этих книг - а стало быть, и Фантазии - хватит на все и на всех!

Налетел вихрь, Башня стала крошиться, начался камнепад.

- Имя, - одними губами вымолвила Принцесса.

И Бастиан решительно выпрямился. Он возродит Фантазию. Минутная стрелка огромных часов прицелилась в цифру «двенадцать».

- Дарья! - выкрикнул он. - Дарья Донцова!

И моментально вернулся в букинистический магазин, где господин Кореандр лукьяненько подмигнул ему из-под очков.

Они вышли на крылечко рука об руку. Они только что поженились. Первая брачная ночь давно миновала, зато первая брачная жизнь лежала вся впереди нетронутой целиной.

Ступени доверчиво скрипнули. Вдалеке чернел лес: дремучий и кислый от сырости и соков ельник.

- Ку-ку, - послышалось сверху, со стороны леса.

- О! - сказала Она и улыбнулась. - Давай считать! Кукушка-кукушка, сколько нам жить осталось?

Он снисходительно улыбнулся в ответ, поправил на Ней наброшенный пинжак и начал загибать пальцами, то есть пальцы.

- Ку-ку!...

- Раз...

- Ку-ку!...

- Два...

- Ку-ку!...

- Три...

- Ку-ку!...

- Четыре... (затруднение сгиба объяснилось непривычным обручальным кольцом).

Руслан спешился и прогулялся по сцене, помахивая мечом. Конь выпустил газы, и огромная напольная Голова поморщилась, но Руслан ее как бы не замечал.

Из партера полетели смешки.

- О поле, поле, кто тебя усеял... мертвыми костями, - озадачился Руслан, упорно не замечая Головы.

Наконец, до него дошло.

- Я еду, еду, не свищу, а как наеду - не спущу! - и Руслан бросился к Голове, метя в нее копьем.

- Еще бы ты спустил, - пробормотала Голова перед тем, как дунуть. Она оскалила желтые обезьяньи клыки; партер не расслышал этих слов, но суфлер в будке схватился за голову, разве что за свою.

Голова вяло дунула, и теперь поморщился Руслан: из Головы скверно пахло.

Руслан ударил копьем в голову, и та завалилась. Победитель затеял поклоны под гром рукоплесканий. Головотяпство свершилось. Занавес ненадолго опустили для перемены декораций.

- Сильно ушиблись? - подскочил директор театра, лично приставленный к Голове.

- Да, весьма неудачно упал, - жалобно отозвался профессор Доуэль, за недостатком финансирования науки проданный в любительский театр на вес, исчисленный в кило. - В самом деле - кто это усеял поле костями?

- Да это же Тик-Так!

Действительно: профессор ударился об огромный, специально для него слепленный, шар Тик-Така, специально приготовленный, чтобы профессор сосал его для освежения дуновения, но головотяпы забыли засунуть шар профессору за щеку. Для обмана публики шар замаскировали под богатырский череп.

Четыре дюжих молодчика погрузили Голову на тележку, за бортиками которой скрывался питательный бульон, и повезли назад, в гримерную.

Директор театра на ходу делал Голове компресс в том месте, которым она приложилась, падая.

- Все деньги, проклятые, - сокрушался питающий Голову директор. - Были бы деньги, мы бы взяли Черномором Дэвида Копперфилда. Вот бы он полетал! Вот бы поколдовал... Есть Людмила... нет Людмилы... Снова есть Людмила! А с вами, Доуэль, столько возни... Ну потерпите, сейчас я добавлю бульончика в вашу среду. Мы и не гадали, что вы так вымахаете, почтенный профессор...

Тут директора осенило.

- Будет нам Черномор, - прошептал он. - Это же магические кубики «Магги», - уже уверенно воскликнул директор. - Ишь, как тебя с них разнесло! На сцену вчетвером волокут, тележка нужна. Я тебя в рекламу продам, вот что я сделаю, - пообещал он ликующе, переходя на фамильярное тыканье в силу беспомощности Головы и напевая рекламные позывные Галины Бланки.

Одна маленькая девочка ужасно хотела огромный воздушный шар. Который занимает сразу полкомнаты и насажен на палку. Такие шары продаются в час пик, в метро. Продавцы пролетают по вагонам легко и непринужденно, раздвигая пиковую публику, будучи сами масти иной.

Разумеется, в этом шарике девочке моментально отказали. У папы были слабые легкие. И девочка затаила мечту.

А потом она посмотрела доисторический мультфильм про другую девочку, которая тоже хотела, но не шарик, а собаку, да ей запрещали, потому что это еще хуже. Девочка из мультфильма взяла варежку на поводок и стала выгуливать, а мама, если память не врет, растрогалась и купила-таки собаку, хотя варежка и без того научилась в нее превращаться. И можно, наверное, было этой варежкой ограничиться для пользы воображения.

Поэтому девочка, мечтавшая о шаре, отправилась на прогулку и стала искать предмет, хотя бы отдаленно напоминающий шарик. Таких предметов было много, и все они были заполнены какими-то соплями, но девочка догадалась вывернуть одну такую вещь наизнанку и вытереть варежкой.

А потом стала дуть.

Она дула битый час, жалея папины легкие, пока не надула шарик еще большего размера, чем продается в метро пиковой публике.

Держа его в зубах, она позвонила в дверь: попросить, мыча, своего хворого папу хотя бы перевязать шарик ниточкой, пока тот не сдулся, и сунуть какую-нибудь палку..

Папа увидел шарик, под шариком - дочку, на шарике - название фирмы, изготовившей изделие; правда, смутно, изнутри, ибо шарик был вывернут.

И у папы открылась варежка.

А у девочки появились опасные комплексы, потому что прокололи не только шарик, но и ее саму, многочисленными уколами.

Самоделкин, как известно, все умел, а все, что писал и рисовал на стенах Карандаш, оживало. В том числе и слова - известно ведь, что слово материально.

- Заточи-ка меня, - попросил Карандаш.

У Самоделкина было неважное настроение, потому что уже многое из того, что написал и нарисовал на стене Карандаш, ожило и разгуливало по комнате. Самоделкин уже притомился давить своей железной пятой двусложные и односложные слова с их графическими аналогами.

Но просьбу исполнил, а после взялся за бока и стал хохотать, потому что схалтурил:

- Какой же ты вышел тупой! Тупой и еще тупее!

- Зачем это ты? - разобиделся Карандаш. - Чего это на тебя нашло?

- Рисуешь всякую дрянь, какой и в сортире не встретишь.

- Конечно, не встречу. Я туда и не хожу, мне там нечего делать. Что же мне нарисовать?

- Меня нарисуй, какой я мастер!

- Мастер? - мстительно прищурился Карандаш. - Само-делкин? Self-made-man? Вершина самоактуализации?

- Вот именно это и нарисуй.

- Договорились. Но только весь процесс, от начала и до конца.

Карандаш вернулся к стене и принялся рисовать. Стадии самосотворения Самоделкина множились, делаясь все скандальнее и скандальнее.

- Ты что же это рисуешь? - угрожающе спросил позировавший товарищ.

- Как было, так и рисую. Ты же не СамоСделкин? Ты же СамоДелкин! Процесс не прекращается ни на секунду. И делаешь ты себя так: сюда, сюда и сюда при помощи этого, этого и этого...

- И еще очень не хватает вот этого! Конца! Ты обещал до конца! - Самоделкин схватил Карандаш и начал бегать, делая им себя и не забывая про масленку. Он видел, как этим занимались Капитан Буль-Буль и шпион Дырка. Но Карандаш отомстил Самоделкину, заточившись, как надо.

Маленький Мук висел на дыбе. Палач гремел инструментами, жаровня пылала.

Король восседал на троне, специально установленном в пыточном подземелье для супервизии.

- Итак, Маленький Мук, - обратился к нему король, - ты упорно отказываешься сказать нам, откуда у тебя взялись такие большие, мясистые нос и уши.

Мучения Маленького Мука были столь велики, что впору было назвать его Большим Муком.

- Вы мне не поверите, ваше величество, - простонал он. - Я съел фигу. И у меня вырос мясистый нос и такие же уши.

- Ну, предположим, - кивнул король. - Я думаю, ты догадываешься, что уши и нос меня не особенно интересуют. Меня интересуют органы, похожие на них по форме, но расположенные гораздо ниже. Я хочу доставить удовольствие королеве, и ничто не заставит меня отказаться от моего намерения. Что ты на это скажешь?

- Я думаю, ваше величество, - захрипел Маленький Мук, дернувшись от прикосновения раскаленного железа, - я думаю, что фигу следует ввести в организм с другого конца. Тогда вы непременно добьетесь желаемого результата.

- Ты в этом уверен? - вскинул брови король.

Терпение и силы Маленького Мука были на исходе. Он только кивнул.

- Отлично, - король ударил в ладоши. - Палач! Проткни ему язык раскаленной спицей, чтобы он больше никому не выболтал этот важный секрет.

Маленький Мук взвыл, но палач был опытен и силен. Теперь Маленький Мук только мычал.

- Чтобы эффект был побольше, фига тоже должна быть побольше, - Король состроил фигу и критически осмотрел ее. - По-моему, вполне недурна. Или мне пригласить какого-нибудь богатыря? Нет, - рассудил король, - все должно оставаться в тайне.

Он велел палачу отвернуться и спустил панталоны.

Маленький Мук отчаянно мычал и мотал головой.

Король присел и ввел себе фигу в намеченное место. Затем стал ждать на корточках, задумчиво глядя, как мерно покачиваются предметы его недостаточной гордости.

- Оно не увеличивается! - воскликнул он. - Ты обманул меня!

Мыча, Маленький Мук качал головой.

- Может быть, все-таки съесть?

Маленький Мук чуть успокоился, прищурился и согласно кивнул. Король присмотрелся к пальцам самого Мука, но после трудов палача они все превратились в обрубки и огрызки.

Король вынул фигу, потянул носом, поморщился. Обученный технике визуализации, чем занимался придворный психолог, он вообразил себе сыр сорта рокфор. Затем вздохнул и впился фарфоровыми зубами в фигу. Кровь хлынула ручьем.

- Оооооооо!... - заорал король, в ужасе глядя то на укоротившийся палец, то на Мука. Его горестное восклицание было эквивалентно волшебному слову «мутабор». - На плаху! На плаху сию минуту! Сначала уши, потом нос, потом голову!...

Маленький Мук слабо улыбнулся. Из глаз его потекли слезы облегчения.

Девочка только что закончила Школу Милиции, и ее направили в один райотдел.

Там, понятно, ее встретила вся орава - известные каждому Дукалис, капитан Ларин, майор Соловец, Казанова. Плюс всякая шушера на подхвате.

И никому она не дала.

Сентябрь прошел, октябрь, уже и ноябрь миновал - не дала. Наступил декабрь.

- Пойдешь за подснежниками, - приказал ей майор Соловец.

А куда денешься? Служба есть служба. Пошла девочка в лес, как была - в полушубке, шапке-ушанке, перепоясанная ремнем с кобурой. В кобуре - пистолет по фамилии Макаров. Да какой с него толк в такой темнотище? Ни зги не видать. Вот уже и лесопарк: огромный, черный. Застывший пруд. Вьюга, мороз, да девичья гордость, такой расклад. Вдруг видит девочка - костер. «Ну, - думает, - везет мне на бомжей». Подходит ближе - и вправду бомжи: жарят на прутике какую-то собачатину. Одни помоложе, иные посолиднее, в бороде. Оробела девочка, но все-таки звонко спросила:

- А ну, кто такие? Документики предъявим?

Закряхтели бомжи, полезли за справками об освобождении. А в них прописано: Январь, Февраль, Март, и так далее.

- Двенадцать Месяцев мы, девонька, -отвечают они. - Вот, питаемся. Но, в общем-то, мы бомжи, в этом ты не ошиблась. Чего тебе надобно здесь в такую лютую пору?

- Подснежников, - робко говорит девочка и перетаптывается: ноги замерзли, и обострился аднексит.

- Ха, - говорит Братец Декабрь, - да ведь Подснежников прежде Апреля не бывает. Уступим, братцы? Или на хор поставим?

- Делайте, что хотите, - твердо отвечает девочка, - но хора у вас не выйдет.

И - пистолет к ушанке.

- Ну, - говорит братец Декабрь, - за такое целомудрие устроим мы тебе часик-другой Апреля.

Ударил посохом Январь, и пошел сосулечный звон. Ударил Братец Февраль - и тихо сделалось, да бесшумно падают хлопья снега с ветвей. Ударил Март - и все покрылось настом. А как ударил ладный, но только чумазый от собачатины Братец Апрель - зазеленели почки, хлынули ручейки, растаял пруд. И всплыли Подснежники - все шесть утопленных тел, по которым не были закрыты дела у майора Соловца.

- Они всегда по весне всплывают, Подснежники, - шмыгнул носом Братец Апрель. - Раздутые! Надо бы, Братец Январь, санями помочь. А то как она их потащит. Не волоком же.

Месяцы, вооружившись корягами, вытянули Подснежников на бережок. И стук повторился в обратном порядке: не успела девочка нарадоваться зеленой травке, как вновь потянуло стужей, повалил снег. И тройка коней стоит, запряженная в роскошные сани. Побросали туда Подснежников, а после Месяцы расселись по местам у костра, затянули песню: «И уносят меня, уносят меня, в звенящую снежную даль три белых коня, ах, три белых коня - Декабрь, Январь и Февраль».

Так, напевая, девочка и подъехала к райотделу милиции. Вышел подполковник по прозвищу Мухомор, прослезился:

— Молодчина, девонька. Не посрамила отдел. Сберегла свою честь. И честь отдела. А вы свою честь, — сказал он Соловцу, Ларину, Дукалису и Казанове, - сейчас пойдете терять. Ко мне в кабинет.

И повел их.

- Посмотрите, какой кафтан, - сказал первый портной, приобнимая короля за плечи.

Король взглянул в зеркало и ничего не увидел.

«Правильно ли я его понял?» - подумал он и оглянулся на придворных. Те усиленно закивали; придворных король набирал сам и в их мнении не сомневался. Он полностью доверял их мнению.

- Так, а панталоны? - осведомился король.

- О, разумеется - панталоны! - второй портной подскочил и легчайшим касанием провел рукой по ногам короля, от самой талии.

Король прищурился и снова заглянул в зеркало. Никаких штанов он там не увидел.

«Не хотелось бы выставиться окончательным дураком», - засомневался король. Он еще раз сверился с придворными: те выставляли большие пальцы.

- Да, великолепный наряд, - задумчиво молвил король, внимательно изучая портных.

Те согнулись в низком поклоне.

«Не могут же все ошибаться в этих портных», - король успокаивал себя и так, и сяк.

- Хорошо, - согласился король. - Ваша работа меня устраивает, и я принимаю вас на королевскую службу.

Через день состоялось торжественное шествие.

Процессию возглавлял голый король, который гордо вышагивал, осыпаемый цветами, летевшими со всех сторон.

Какой-то несмышленыш высунулся и завопил:

- А король-то - голый!

- Верно, малыш, - отец втянул его обратно в толпу. - Ты все схватываешь на лету.

За королем шли портные, тоже голые. Король не ошибся в портных.  Следом шагали придворные, привычные к парадам и шествиям геев. Дальше уже валила чернь - всякий сброд, накачанный, размалеванный и надушенный.

- Пусть едят пирожные! - кричала королева с балкона.

Королю была не нужна королева, но она ему полагалась. Она готовилась к собственному параду, что был намечен на страстную пятницу.

ПАВИАН {спикер}: Коллега Слоненок! Извольте соблюдать регламент!

СЛОНЕНОК: Но я только задал вопрос! Это заняло полминуты!

ПАВИАН: Коллега, ну будем же соблюдать правила! Мы же их сами выработали...

СЛОНЕНОК: Я протестую! Я внес, в конце концов, депутатский запрос...

ПАВИАН: Я вынужден просить вас...

СЛОНЕНОК: Нас, кстати, смотрят все джунгли...

ПАВИАН: Что? Ах, да... ну, что же... по правде говоря... Я предлагаю поставить обсуждение вопроса на голосование. (ропот в зале)

СЛОНЕНОК {слегка тараща глаза}: Меня вот что интересует: что ест Крокодил на обед?

ПАВИАН: Давайте уважать друг друга. Почему сразу - Крокодил. Это товарищ Кракушев, мы все его хорошо знаем. (Видно, что знают все: гул неопределенной направленности). Голосуем, коллеги. Кто за?

ПАВИАН: Я так вижу, что за нет. Кто против?

СЛОНЕНОК {запальчиво}: Нас смотрят все джунгли!

ПАВИАН: Так что, коллеги, я попросил бы вас все обдумать... не торопиться... Нас, знаете, все джунгли смотрят. Давайте подумаем вместе: правильно ли будет в таких условиях отказаться от прений. Итак, голосуем повторно. Кто за рассмотрение запроса Слоненка? Ну вот, коллеги, единогласно! Уже записались Страусиха, Бегемотиха... я сам собираюсь сказать несколько слов...

СЛОНЕНОК: Когда же они успели? Ведь и получаса не прошло...

ПАВИАН {машет на него ногой}: Уважаемая Страусиха, прошу к микрофону. Что? После какого-такого основного доклада? Ну, хорошо. Прошу вас, коллега Слоненок.

СЛОНЕНОК: Уважаемое собрание! У меня, собственно, не доклад. Я всего-то и спросить хотел, что товарищ Кракушев ест на обед? Мне непонятны ваши затруднения... Вот он тут сидит собственной персоной, в Президиуме, так пусть он скажет! Если кратко, то у ряда обитателей побережья возникли подозрения в некотором искажении Крокодилом санитарных заветов великого Рикки-Тикки-Тави, истребившего Нага и Нагайну. Гуляет мнение, что Крокодил узурпировал права общественного санитара, о чем, в частности, косвенно высказывается Тамбовский Волк, именующий в недавнем открытом письме Крокодила своим товарищем...

(СТРАУСИХА и БЕГЕМОТИХА спешат к трибуне и сталкивают с нее СЛОНЕНКА)

ПАВИАН: Коллеги, это не методы. Критика, с чьей бы стороны она не исходила, должна вестись парламентскими методами. Прошу вас, уважаемая Страусиха! Я предоставляю вам слово.

СТРАУСИХА: Высокое собрание! Нападки на нашего уважаемого товарища Кракушева мне кажутся странными. Свойственные Крокодилу функции необходимы джунглям. В любом биоценозе принято выделять фактор, максимально ответственный за экологическое равновесие. Товарищ Кракушев, по представлению Высшего Исполнительного Органа, успешно справляется с этой задачей. Поясню примером: недавно, совершая обычный для Страусов спортивнооздоровительный бег вдоль побережья, я, при виде отдыхавшего Крокодила, остановилась, дабы не нарушать его заслуженный сон, и сунула голову в песок. Засовывая в песок голову, я разбила крокодильи яйца. Ужаснувшись, я сама непроизвольно снесла яйцо. Многоуважаемый товарищ Кракушев, проснувшись, мигом его проглотил, после чего великодушно позволил мне уйти. Он объяснил, что, съев яйцо, в достаточной степени восстановил экологическое равновесие, и у него нет оснований задерживать меня.

СЛОНЕНОК (с места): При чем тут яйцо?

СТРАУСИХА: Вопросы питания товарища Кракушева требуют, несомненно, детального изучения. Необходима разработка научных таблиц калорийности. Предлагаю создать для этого специальную комиссию, включающую Слоненка, Антилопу-Гну, Лемура-Соню, Рыжего Опоссума и, конечно же, товарища Кракушева в качестве председателя.

ПАВИАН: Предоставляю слово коллеге Бегемотихе.

БЕГЕМОТИХА: Я не понимаю, о чем идет речь. Нынешний Крокодил совсем не плох, и я даже предлагаю в качестве чрезвычайной меры переизбрать его заново сразу на три полных срока. Крокодилов, как известно, на переправе не меняют. Сегодня у нас Крокодил хороший, а какой будет завтра?.

СЛОНЕНОК {добившись слова}: Я ведь не возражаю против института Крокодилов, не прошу ничего невозможного, пусть только он сам честно скажет - что он ест на обед?

КРОКОДИЛ: Да ладно, я скажу.

ПАВИАН: Вот видите, коллеги. Все мы растем, учимся. Это нелегкий процесс, и мы находимся в самом его начале. Итак, уважаемый товарищ Кракушев, что вы кушаете на обед?

КРОКОДИЛ {неожиданно выпрыгивая из Президиума, злобно}: Слонят! Маленьких Слонят!

Яростно впивается зубами в нос-обрубок СЛОНЕНКА. СЛОНЕНОК, отпрянув, упирается; нос медленно, но верно вытягивается в хобот. Вопли: «Вот ваше истинное, носатое лицо!» Топот, рык, звон колокольчика. Панорама парламентского зала сменяется заставкой, изображающей джунгли в Сезон Дождей. Голос за кадром сообщает, что по техническим причинам для всех телезрителей поет птичка Дарзи.

- В общую камеру их! - приказал капитан милиции. - Которую Громосека держит. Какая низость! Украли у маленькой девочки миелофон. Возьми его девочка, беги домой.

Алиса убежала, а космические пираты Глот и Весельчак У попытались трансформироваться в руководителей МВД, но у них ничего не вышло. Оба сидели в наручниках и противогазах, трансформировавшись, таким образом, всего лишь в «слоников» - на время допроса и прочих следственных действий.

Они во всем признались, а когда им пережимали хоботы - послушно расписывались в показаниях.

- ...Кто к нам пожаловал! - загремело в камере, едва та захлопнулась.

Смотрящий камеры, хорошо оснащенный для этого дела Громосека, ущипнул Весельчака У.

-Этого - мне!

Через десять минут в камере вспыхнул ослепительный свет, и возникла строгая и стройная дама в обтягивающем комбинезоне. Она держала волшебную палочку и напевала: «прекрасное далёко, не будь ко мне жестоко».

Среди общего онемения дама, взглянув на Глота и Весельчака У, произнесла:

- Похоже, в этой эпохе уже овладели техникой консервации, и я здесь не нужна.

- Нужна! Еще как нужна! - заревело сто голосов.

Но гостья из Будущего уже растаяла. Вместо нее втолкнули зачем-то капитана Зеленого.

- Ну, что у нас нехорошего? - спросил он печально.

И ему объяснили.

- Введите его.

Седобородый старец в красном, с мешком за спиной, рухнул на пол, направляемый мощной десницей.

- Как твое имя?

- Дед Мороз. Иногда - Санта Клаус.

- Что тебе здесь понадобилось?

- Я хотел увидеть Лето. Я никогда его не видел.

- Ты видишь его. И что?

- Ничего, господин.

- Так-таки ничего?

- Я полностью удовлетворен, господин.

- Смотрите, он весь мокрый, этот старик! Он просто тает на глазах!

- Это говорит о его вежливости и благородстве. Он отдает нам свою воду. Соберите ее всю до последней капли. Что у него в мешке?

- Бессмысленные предметы, мы проверили их на яды и взрывчатые вещества. Напоминают детские игрушки.

- Чего ты хочешь, старик?

- Я хочу мороженого, - пролепетал Дед Мороз.

- Это невозможно, - рассмеялся герцог Лето Атрейдес. - Что это за штука такая -мороженое? Дункан Айдахо! Пол!

Айдахо и Пол Атрейдес приблизились.

- Я не думаю, что это лазутчик Харконненов. Покажите ему Дюну. Возьмите в орнитоптер, слетайте на буровую. Если повезет, он увидит Червя. Слышишь, старик? У тебя есть шанс познакомиться с Шай-Хулудом! - подмигнул деду Лето.

Дед Мороз благодарно кивал, но все мельче, и становился все ниже.

Пояснение: если верить писателю Данилу Корецкому, то в уголовной иерархии «апельсином» называют скороспелого вора в законе, который себе корону или купил, или получил в счет совместных бел и расчетов - короче, из «новых», баклан, чье место у параши...

К Малышу прилетел Карлсон.

Он прилетал давно, и все этому поверили, даже мама с папой; и никого этого не удивляло, потому что Малыш нюхал клей.

- Полетаем? - с надеждой спросил Малыш.

- Нет, давай-ка мы лучше пошалим, - возразил Карлсон.

- А как? Сделаем паровую машину?

- Фу, - Карлсон скривился. - Это неинтересно.

- Ну, тогда построим башню из котлеток?

- Нет, - поморщился Карлсон. - И потом: что скажет твоя мама?

- Значит, на крышу, - догадался Малыш.

- Чего я там не видал, - зевнул Карлсон.

- Ну... ну, нарядимся привидениями?

- Я и есть привидение, - напомнил Карлсон. - Мы давай вот что устроим. Ты позвони в милицию и скажи, что заминировал вокзал.

- А зачем?

- Знаешь, как они забегают! С собаками! Ты ведь давно хотел собаку?

Малыш снял трубку.

Через час, когда Малыша вели в камеру, Карлсон летел рядом и жужжал:

- Пустяки! Дело житейское!

Уже в камере Карлсон присел на шконку и повторил:

- ...житейское. Кто не был, тот побудет, а кто побыл, тот не забудет.

Малыш присмотрелся и увидел, что это уже вроде не Карлсон, или Карлсон изменился. Его трехлопастный пропеллер на спине превратился в церкву о трех куполах.

- Мы сейчас пошалим, - сказал Карлсон.

Шляпа-колокольчик валялась на полу; сиреневый галстук был плотно закручен вокруг тощей, немытой шеи.

- Где ты держишь сейф? - задал вопрос Первый.

- Не знаю, - прохрипел человечек, привязанный к стулу.

- Хорошо. Я задам другой вопрос: где ты держишь ключи от сейфа?

- Не знаю...

- Когда состоится собрание акционеров?...

- Не знаю...

- В какой стадии находятся переговоры с интересующими нас партнерами?

- Не знаю...

- Давай сюда паяльник, - сказал Первый. - Включи утюг. Пристегни его к трубе. Засунь ему галстук в пасть. Лживая рожа! - Первый размахнулся и свалил человечка на пол вместе со стулом.

Второй - такой же бритый, как Первый - уже подключал паяльник и утюг.

В коридоре послышались веселые голоса и дружные шаги.

- Рвем отсюда когти, - прошипел Первый.

Оба выскочили за дверь, успев одновременно бросить взгляд на привинченную к ней табличку. Они свернули за угол и остались незамеченными

Дверь распахнулась; вошли, оживленно беседуя, Доктор Пилюлькин, Пончик и Цветик. При виде паяльника, утюга, пятен крови и связанной жертвы они вдруг истошно завизжали.

Бритые бежали по булыжной мостовой.

- Связь плохая, - бурчал на бегу Первый. - Не разберешь - Знайка или Незнайка... Хрипит, шумит, воет...

- Да, хреновая связь, - согласился Второй.

Их направили разобраться сугубо к Знайке, который успел сделаться председателем ООО «Солнечный Город» и уже выпустил акции, подкрепленные реальными участками на Луне.

У Короля с Королевой было три сына. Двое уже поженились и своими королевствами обзавелись для междоусобных увеселений, а младший Принц все страдал. По причине перенесенной в детстве золотухи все его так и звали: Золотушка. У него были плоские шутки и недержание мочи. По этому случаю Король затеял бал.

Перед балом Принц, которому Король, не сыщи тот себе невесту, посулил «После бала», сидел, горевал, мрачно скабрезничал и недержался.

Внезапно ему явилась фея, которая сказала:

- Мне жаль тебя, Золотушка. Все будут в красивых нарядах, напудренные, надушенные, нарумяненные, а на тебя, страшного, никто не посмотрит. Я сделаю тебя настоящим красавцем, но только до полуночи. В полночь ты должен покончить и с помолвкой, и с энурезом. И побольше молчи. Иначе все снова сделается мерзким и отвратительным.

Фея дотронулась до принца волшебной палочкой, и тот приобрел аполлонически-дионисийские черты.

Когда на бал прибыла знатная дама с дочкой на выданье, Золотушка не отходил от нее ни на шаг. Он даже, напрягшись, пообещал юной деве вечную любовь на земле. И вдруг увидел, что на часах уже без одной минуты двенадцать.

- Мне нужно в туалет! - закричал он и пустился бежать по лестнице. Один сапожок соскользнул с его затянутой в лосину ножки. И это было все, что осталось от прекрасного Золотушки. Поэтому он, не в силах смириться с судьбой, ушел из дворца и даже не оставил записки.

Но мама с дочкой цепко взялись за дело и начали разъезжать по городу, возя с собой сапожок. Король с Королевой выделили им в помощь церемониймейстера, ибо тоже имели свой интерес. Король назначил молодоженам, буде найдутся, награду в географическом исчислении.

Каждому встречному они примеряли сапожок, но тот не налезал.

Наконец, переехали гнусного, покрытого язвами, ничему не обученного недотепу голубых кровей, который был бос на одну ногу. А на второй красовался грязнющий башмак. При виде знатных дам бродяга сразу же обмочился, но дамы задрали подолы и все же примерили сапожок. Он пришелся в самую пору!

Через минуту из кареты неслось радостное гоготание. Прохожие зажимали носы. Карета летела и постепенно превращалась в тыкву.

- Все будет по-прежнему, - приговаривал медведь, изучая руины Теремка и прикидывая размеры освободившегося участка. - Заживем еще лучше. Мы построим новый Теремок. Я тут лес держу. Я, вообще, хотел подпалить, но дай, думаю, сяду...

...И новый Теремок начал расти, как на дрожжах. Медведь похаживал да порыкивал на таджиков, которых набрал на станции. Он не отнимал от уха лапу, отдавливая его мобилой.

Приезжали грузовики, приползали бульдозеры. Замешивался и густел бетон, росли кирпичные стены, в ближайший пруд выдвигалась купальня с сауной. Скоро Теремка было не узнать: красный, кирпичный замок с башнями - такой настоящий, что петушок отказался от внутренних покоев и вызвался жить на самой верхотуре, флюгером. Были шпили, были окна с мозаикой, были ворота с фотоэлементом и подземный гараж, а медведь все названивал, и вот уже привозили антикварную мебель, натирали полы. Глупый зайчик носился со щеткой.

Лисичка-сестричка, глядя на все это дело, сказала волчку-серому бочку:

- А ведь нам полагается компенсация. Денежное вознаграждение. Попроси-ка у него телефон.

И позвонила куда-то.

Все собирались чаевничать в готовом уже Теремке, но тут в просторную горницу, давя сапогами лягушку-квакушку и мышку-норушку, ворвались вооруженные бронированные чудовища в масках.

- Всем лечь! Всем к стене! К стене, косолапый, лапы раздвинь, - и сапогом между лап, с медвежьей спины. - Налоговая полиция.

Следом чинно вошла птица-Секретарь из Петербургского Зоопарка.

Лейтенант криминальной полиции упер руки в боки.

- Итак, вы продолжаете утверждать, что проглотили Солнце?

Очень тучный, убитый горем джентльмен в наручниках и пиджаке в елочку, закивал наголо обритой головой.

Второй полицейский толкнул первого локтем:

- Почему он в браслетах?

- Приставал к прохожим, - пожал плечами тот. - Падал на колени. Сопротивлялся при задержании.

- Пригласи психолога, - посоветовал второй.

Но кругленький психолог уже входил, сияя ярче проглоченного Солнца и показывая, что без труда сумеет его заменить. К тому же он был лысенький, да еще в пигментных пятнах.

- Ну, что у нас? - воскликнул бодрячок с порога. - Вы проглотили Солнце? Но как же? -он указал на окно. - Оно же светит! Вы же видите - очень светло и жарко! Полдень, isn't it?

- Я проглотил Солнце, - заплакал тучный арестант.

- Но не Лектор же ваша фамилия, - усмехнулся психолог. - Да и тому такие подвиги были не по зубам. - Он пожал плечами и обернулся к полицейским:

- Два пальца в рот?

- Только не здесь! - отшатнулись те.

- Но у вас же есть помещение для усиленного допроса...

- Да, там можно, - согласился первый полицейский.

- И закажите рвотного, и воды, - распорядился психолог.

Когда в холодной комнате без окон, из железа и камня, все было готово, с задержанного сняли наручники, пиджак; дали выпить большую бутыль воды и четыре таблетки.

- Меня нарекли Крокодилом, - всхлипывал тот. - Еще вчера. А утром...

Вдруг он повалился на колени и полез рукой в рот. Психолог победоносно отступил.

- Учитель... - объяснял толстяк между спазмами. - Сказал мне сегодня на заре...

- Это секта какая-то, - догадался психолог.

- ...сказал, что он, раскладывая камни в саду камней....там даже бродят ручные медвежатушки-толстопятушки... допустил непростительную ошибку...

Рвота началась, и полицейским забрызгало брюки.

- Смотри, - прошептал первый, - указывая на что-то белое, тряпочное, вылезавшее из безутешной пасти нареченного Крокодилом, и эта тряпка чуть не задушила его, пока не выползла вся: грязная, наголовная повязка с красным кругом посередине.

Тучному стало легче, и он заговорил живее:

- Желая исправить ошибку... меееее.... он произвел харакири... предварительно взяв с мееееееееня клятву... вобрать его, мое Солнце, в себя, и перед этим отсечь голову... И я ел, ел, и ел... мое Солнце...

- Гляди, гляди, что из него прет, - шептали полицейские. Но речь уже шла о психологе, которому тоже стало дурно, так что наружу выходило еще худшее. Незадолго до прибытия он успел плотно перекусить в Макдональдсе.

- В этих снегах полным-полно троллей, - буркнул Леголас. - А между тем уже смеркается.

- Разведем костер, - отозвался Гимли. -И никогда не забывай, что мой топор всегда при мне.

- Как и мой лук, - согласился Леголас.

Арагорн провалился ухом в глубокий снег и прислушался. Он слушал долго, и, когда поднялся, лицо его искривилось в горькой улыбке.

- Они уже близко. И мне обеспечен средний отит.

- Тебя исцелит Арвен, - успокоил его Леголас. - Или - как там у вас, у людей, выражаются: на худой конец - Галадриэль.

- Будет битва, - Арагорн обнажил клинок, а Гимли тем временем развел огонь.

Вскорости костер заполыхал, зато среди снежных отрогов сгустилась тьма.

- Тени ползут! - вскричал Леголас. - Это тролли!

Звякнула тетива, и первая тень опрокинулась со стрелой в левом глазу, не разбиравшем бревна, но разбиравшем соломинку. Вторую тень молча перерубил топор гнома, а меч Арагорна рассек остальных.

Гимли подкинул дровишек, стало светлее.

- Стойте же, - устало сказал Арагорн, созерцая вражеские трупы. - Это же Мумми-тролли.

- Был бы с нами Гэндальф, - всхлипнул Гимли.

На свет костра из леса бесшумно выплыла массивная, грузная Морра. И села.

Жаба и Крот залегли в высокой траве невдалеке от дома, где жила одинокая и бездетная женщина.

- Темень какая, - пожаловался Крот. - Ни хрена не видать.

- Очки надень, - посоветовал Жаба. - Вон они, видишь? Целая грядка.

Крот отмахнулся от какого-то предмета.

- И летает какая-то нечисть. Не то жуки, не то светлячки. На человечков похоже.

- Не надо ширяться перед важным делом. Еще не то померещится. Давай, поползли! Ты что сюда, жениться пришел? - Жаба кивнул на окно бездетной женщины.

Перемещаясь по-пластунски, они внедрились в траву и скоро уже были на огороде.

- Вот они, - прошептал Жаба. - Просто праздник какой-то!

Крот всматривался в темноту, пытаясь сосчитать маковые головки.

Жаба достал бритву и бинт, Крот сделал то же.

- Ща мы их покоцаем, - прошептал он. - Ща мы им целки попортим.

- Может, сгребем все, высушим, да кукер сварим? - озаботился Жаба. - Чтоб не возиться.

Крот подслеповато и презрительно уставился на него.

- Кукер - это же грубо, чувак! Это мутный приход! Сварил, заглотил. Нет, нам нужна чистая, прозрачная тяга...

Он привстал и сделал несколько надрезов на маковой головке. Выступил белый сок; Крот аккуратно собрал его на край бинта, подвернул и перешел к следующему цветку.

Жаба, не боясь старой бездетной женщины, встал во весь рост и трудился, слегка пригнувшись.

- Тю! - присвистнул Крот, отнимая бритву от головки. - Смотри, чего у меня.

Вышла луна. Жаба и Крот смотрели на кровавую росу, проступившую из надрезов.

- Знаешь, я однажды варил герыч, - возбужденно заговорил Жаба, - так у меня получилось красное. Я им ширнулся, так перся потом часов двенадцать. Может, тут чистый герыч скопился.

- Герыч не красный, - пробормотал Крот. - Но раз ты перся...

Он нанес еще несколько ударов бритвой, и темная красная жидкость хлынула ручьями.

- Собирай, чего ты ждешь, стечет все, - зашипел Жаба.

Крот собрал жидкость на бинт, подвернул край и притянул к себе следующую головку.

Жил-был один старик, и не было у него детей. Ну, в самом деле - откуда бы им у него взяться без старухи, которую он давно похоронил в разбитом корыте. Чтобы у деда завелись дети, обязательно нужна старуха.

Но вдруг появился один: вчера еще не было, а сегодня - тут как тут. Крохотный, с половинку ногтя, в рубашонке с пояском, в лаптях, под горшок стриженый. Бегает, и болтает, и лепит, короче, и лепит, и лепит что-то без умолку, так что деду даже прикрикнуть на него пришлось: цыц! Хотя и рад был дед - все-таки живая душа! А это была не живая душа, это был бес. Ребенку ясно, но деду не ясно. Слушал себе новоявленного сынка, нарек Лепунюшкой. Лепунюшка ввернется деду в волосатое ухо и поучает.

- Тормози лапти, - не выдержал дед. - Мне пахать пора.

- А я, батя, сам и вспашу! - вскинулся Лепунюшка.

- Ты? Такой махонькой? Да куда тебе!

Тот, ни слова более не лепя, побежал, ввернулся лошади в ухо и принял командование. Дел в окно глядит, глазам не верит. И не нарадуется глазам, что видят еще.

А мимо ехал барин. Смотрит: дивное дело - самостоятельное возделывание чернозема животным. Спешит он к деду: что за притча?

- Так она не сама пашет, - усмехается дед, благостно размягчаясь мозгами. - Там сынок мой, Лепунюшка.

Побежал барин, заглянул в ухо - и точно, Лепунюшка.

- Продай мне, - говорит, - сынка за сто рублей.

- Что ты! - возмущается дед. - Детьми торговать!

Лепунюшка рядом вертится:

- Соглашайся, батя, я от него убегу.

Ударили по рукам. Ста рублей у барина не было, но он выдал деду фальшивый вексель на двести. Сунул Лепунюшку в ухо - и со двора прочь. А лошадь, понятное дело, лишенная навигатора, устроила себе перекур и тут же издохла от капельки никотина.

Барин же втиснулся в карету и приказал, беседуя с Лепунюшкой, ехать в кабак. Там, в кабаке, он вынул револьвер, вытряхнул из барабана все патроны, кроме одного, и барабан провернул, дабы уважить, по совету Лепунюшки, теорию вероятностей. Сунул в ухо ствол.

- Ну, господа хорошие, кто сыграет со мной в рулеточку?

- Давай, начинай! - кричат посетители.

Барин застрелился в ухо, а Лепунюшка вылетел из другого верхом на пуле.

Перебрался к одному разночинцу, начал лепить да советовать. Этот постоялец позвал полового:

- Принеси-ка мне, братец, графинчик, да пивка со снетками...

Плохо кончилось дело.

Серый Волк не хотел ничего плохого, он просто думал сыграть в садо-мазо: нарядился беспомощной козой и явился к козлятам, желая, чтобы его бичевали и насиловали.

Но те не признавали в нем маму Козу, как он ни блеял: «Козлятушки мои, ребятушки мои».

- Это козел какой-то, - говорили из-за двери козлята.

И тогда Волк догадался, что одной лишь козлиной шкурой ему не обойтись.

Он пошел в сомнительный, полуподпольный косметический салон к Айболиту, который в свободные часы подрабатывал, как умел: делал пирсинг, каттинг, выдавливал прыщи, занимался стоматологией.

Доктор, вообще, предпочитал хирургию.

Волк уселся в кресло; Айболит участливо спросил:

- А почему это у нас такие большие глазки? А почему это у нас такие большие ушки? А почему же это у нас такие огромные зубы?!!

Айболит начал с каттинга: подрезал уши, да под ноль купировал хвост. Потом сузил и растянул глазки, подтянул кожу, везде побрил. Под видом пирсинга Волк продел себе кольца во все отверстия. После чего Айболит густо татуировал его овечьими завитками. Волк стоял перед зеркалом, а доктор смотрел на него, качал головой-колпаком и бормотал:

- Овца овцой.

- Вообще, я хотел быть мамой-козой...

- Ты теперь ею обязательно будешь, не переживай, - заверил его Айболит. - Разве что голос... Небольшая операция каттинга с целью коррекции... Нагнись...

В дверь уже колотили.

- Сейчас, сейчас, - закричал доктор, берясь за цельнометаллические бедренные протезы. - Это зайчик, - объяснил он Волку. И крикнул: - Я пришью тебе новые ножки! Ты опять побежишь под трамвайчик...

Волку он выдал склянку:

- Потом еще примете вот это. У вас немедленно откроется язва и состоится так называемый «козий стул». Мы, медики, любим образные выражения.

Косметический Волк стоял и что-то пищал в благодарность. Айболит настолько полно удовлетворил его надобность в садо-мазо, что даже к козлятам уже не особенно хотелось, но он все-таки пошел.

При виде Волка, направлявшегося к дому Козы, встречный Медведь с коробом за плечами встал на дыбы и вожделенно заревел. Козий стул, обещанный доктором, случился немедленно. Из медвежьего короба посыпались пирожки с потрохами и выскочила девочка. Она схватила Волка за лапу и сказала:

- Бежим!

- Нас не догонят, - вопил на бегу Волк, который был сплошное Тату.

- Детей! Гоните их в шею отсюда, этих детей! Что здесь у них? Ну, ясно...

Сержант остановился.

Хоботом и линзами он уставился на Чудо-Дерево, с которого юные сталкеры ободрали последние туфельки и калошки, по сто рентген в каждой.

Потом затопотал ногами, заорал:

- Кто-нибудь приведет мне этого Тянитолкая? Кто-нибудь разыщет мне этого психа- ветеринара? И Тараканище?

Из-под резиновой маски сержанта нет-нет, да и выбивалась густая борода.

- Им же велели сидеть дома. А он их обучает занимательной ботанике и зоологии...

Ближе к полигону сержант с хоботом сумел ухватить за подол Муру.

- Это я, Мурочка, Бармалей, ты меня не бойся, - забормотал он. - Меня даже крокодил выплюнул - пожалел. Это твоя тетрадка? Что это у тебя за чудовище нарисовано?

Мура всхлипнула:

-Это Бяка-Закаляка ужасная...

- Отлично, Мурочка. И где ты ее видела?

- Вон там... - Мура указала на густой подлесок в полукилометре от берега.

- Вот и замечательно... Степанов! Тетрадь -в дезинфекцию, остальное и остальных -туда же... Всем выдать йод и по чарке водки... Отделение! Стройся! К подлеску, короткими перебежками!... Прочесываем на предмет... Степанов, покажи им еще раз тетрадь... Стрелять очередями, особо не целиться... По этой вот штуке... и по всему прочему... Бегом марш!

- Крошка Енот, сходи к пруду, налови рыбки, - попросила мама.

Крошка Енот захватил с собой все, что положено рыбаку, и отправился к пруду. Уже стемнело, в пруду отражалась луна.

Енот закрепил удочку в специальной рогульке, уютно пристроился рядом, развел костерок. Хлебнул из фляжки, забил косяк -хорошо! Рыба не клевала, и Крошка подошел заглянуть в пруд и выяснить, в чем дело. Из пруда на него таращилась дикая, перекошенная харя.

- Ай! - заверещал Крошка Енот и, позабыв об удочке, помчался домой.. Он поминутно спотыкался и падал; ему мерещилось, что Сидящий в Пруду его вот-вот схватит.

- Обкурился до чертей, - встретила его мама. - Кто же там может быть? Подумай сам, дурачок! Вернись за удочкой, загляни еще раз и улыбнись ему! Тебе-то уже давно с ним пора подружиться!

- А он меня не утащит? - боязливо прошептал Крошка Енот.

- Может, если за луной полезешь, -согласилась мама. - Запомни: там, в пруду, нет ни сыра, ни дыни. Там только луна.

Шарахаясь от каждой тени, Енот поплелся обратно.

Рожа была на месте. Крошка через силу растянул губы в улыбке, и незнакомец поделился с ним той же гримасой.

Тут подоспела Обезьяна.

- Чего дрейфишь, - сказала она. - Я, когда обсаженная, да еще и вздринчу, вообще глазам не верю.

- А ты сейчас такая? - спросил Крошка Енот, не веря глазам.

- Именно такая, - закивала Обезьяна и протянула ему косяк. - Давай улыбнемся вместе.

И они дружно улыбнулись своим рожам, которые пруд отразил настолько же равнодушно, сколь и луну, которая тоже там, недосягаемая, неизвестно чем занималась.

Обратно новые друзья шагали в обнимку и пели:

«Я никогда не ловил луну в реке рукой,

Но я почту за честь.»

- Мама, я телку привел! - заявил Крошка Енот с порога.

- Наконец-то, - облегченно вздохнула мама.

От гражданского брака родилось существо, вызвавшее у всех Улыбку, от которой всем стало светлей - и Слону, который приперся, и Удаву, и Попугаю: словом, всей местной тусовке, которые, к огорчению мамы, устроили в ее доме притон. И даже Маленькой Улитке стало светлей, потому что косяк ей забили в самую раковину, да там и забыли.

Мэри Поппинс сидела прямая, как ее зонтик с головой попугая в виде ручки.

- Джон и Барбара Бэнкс! - произнесла она ровным голосом.

Близнецы вскочили.

- Вы продали Варфоломея собачнику и получили за него деньги, - отметила Мэри Поппинс. - Между тем, вам отлично известно, что с недавних пор Варфоломей состоит в частном владении. Итак?

Джон и Барбара непроизвольно разжали кулачки. Монеты со звоном посыпались на пол.

- Хорошо, - кивнула Мэри Поппинс. - Вы вернете эти деньги собачнику с процентами из вашей свиньи-копилки.

Близнецы бросились собирать пенсы и полупенсы.

- Джейн Бэнкс, - продолжила Мэри Поппинс. - Тебя опять видели на улице Пикадилли. Как это понимать?

Джейн потупилась. Мэри Поппинс сдвинула брови:

- Джейн Бэнкс! - повысила она голос. - Я не слышу ответа!

- Я больше не буду, - прошептала та. - Я больше туда не пойду. Меня заставил бакалейщик...

- Хорошо, - Мэри Поппинс сделала пометку в своей записной книжке. - Мы будем считать, Джейн Бэнкс, что это никогда не повторится.

- Конечно, Мэри Поппинс, - прошептала Джейн.

- Ну, а с тобой, Майкл Бэнкс, случай особый, -Мэри Поппинс произнесла это тоном, не предвещавшим ничего хорошего. - Боюсь, что завтра тебе придется повидаться с мисс Эндрю, - она посмотрела наверх, где был второй этаж. - Обычные меры воспитания на тебя не действуют.

Майкл угрюмо молчал, ковыряя носком ботинка пол.

- Вы все поняли?

Дети дружно закивали.

Мэри Поппинс улыбнулась неожиданно нежной улыбкой:

- Ну, тогда на сегодня все. Вы можете уйти отсюда и заняться полезным трудом.

Дети стайкой вылетели из детской комнаты милиции, на бегу вопя:

- Мэри Поппинс, до свидания! Мэри Поппинс, до свидания!

- Мэри Поппинс, прощайте, - уже на улице процедил Майкл Бэнкс, нащупывая в кармане выкидной нож. Он послюнил палец и выставил его: все верно, дул западный ветер.

- Откройся, Сезам!

Тишина.

- Откройся, ты... Персик? Дынька? Оливка?

Гробовое молчание.

- Да я же знаю, что все-таки - Сезам!

Ни звука.

- Тыковка?

Ни слова.

- Свеколка?

Ни смешка.

- Сезам, ну откройся же!...

Похоронное безмолвие.

- Сезам, в бога душу мать, открывайся!

Презрительное затишье.

- Сезам, ну хотя бы чуть-чуть приоткройся...

Чадра откинулась волосатой рукой. Из женских одежд высовывался Одноглазый Хасан. Он протянул руку и отобрал у Али-Бабы винтовку со штыком.

- Верещагин, не заводи баркас! - успел прокричать Али-Баба.

Но его уже пригвоздили штыком к булыжной мостовой, а голос Окуджавы запел за кадром: «Спой! Песенку! Всем Друзьям! На улице Сезам, на улице Сезам!»

Баркас приближался, медленно переваливаясь.

Бурлила пена.

Сорок разбойников спешили на помощь Хасану, высматривая с лошадей кресты на дверях омоновцев и собровцев.

«Сейчас поближе подойдем», - пробормотал Верещагин

Раздался звонок.

- Мы взяли Змея, - сказали в трубке.

- Мы взяли его с поличным, даже пальцы сохранились, - сказали дальше. - И он уже раскололся до самой развилки.

- Под кем? - тяжело задышал капитан. - Под кем он ходит? Кто круче Змея?

- Под Никитой Кожемякой.

- Едем! - капитан вскочил, схватил и надел шапку, а шинель надевал уже на бегу.

...Полуподвальная квартира была обставлена с дешевым и низкопробным шиком. Фарфоровые кошечки, поеденные молью покрывала с вышитыми павлинами и райскими птицами.

- При чем тут я, у меня массажный салон! - орал Никита Кожемяка, прикованный наручником к водопроводной трубе. - Я кожи мну, я известный специалист, у меня есть лицензия и санитарная книжка от грибка и чесотки!

- Ты, падаль, притон здесь содержишь! - орал в ответ гоблин, прикрытый маской. - Не стыдно - здоровый такой кабан, а без регистрации, с Киева, девок себе понабрал, они на тебя ишачат, сутенер сукин! Девчонки, он вас не обижал?

Пятерка девчонок годами от шестнадцати до сорока шести жалась по углам.

- Паспорта отобрал, - пропищала средняя. - Иначе, говорит, кожу намну. Две трети отбирал, что платили.

- Врут, врут они! - скрежетал Кожемяка. - Я массажист, у меня клиентура. Я мануальный терапевт, я остеопат! Да ты знаешь, какие надо мной люди? От Киева до Черного моря - это все моя территория, я ее контролирую.

- Вижу, - капитан как раз листал записную книжечку. - Тебя сдал Змей... - Одна из девиц осмелела, подошла и что-то прошептала капитану на ухо. - Ого! Оказывается, тебя и самого заказывали! На дом! С доставкой! Теперь я знаю, кто над тобой!

Никита Кожемяка обмяк.

- У меня педикюр, пирсинг, тату, - бессмысленно бормотал он.

- И под тобой. Все с тобой ясно, - заулыбался капитан. - В зоне будешь Никитой Кожедвигой. Давай, Никита, меняй погоняло... Сделают тебе и педикюр, и тату насчет педикюра.

А дернешься-то и пирсинг...

Мужчинка в трениках вбежал во двор, помавая мусорным ведром. Хотел закурить, да забыл дома спички.

- Эй, служивый! - окликнул он солдата, который шел себе мимо в парадной дембельской форме и слегка покачивался. -Огонька не найдется?

- Все найдется! - уверенно молвил служивый. Неспешно вынул замысловатую зажигалку, достал портсигар: - Бери, угощайся! Я только что с юга, с курорта, с таджикской границы... Позывные - Насруллла! Я нынче добрый, гуляю!

- Да я... - Мужчинка помялся, махнул рукой и поставил ведро. - Благодарю.

Сержант чиркнул зажигалкой, и, стоило им прикурить от нее папирос из портсигара, явились три чудища, три здоровущие собаки с глазами-блюдцами: поменьше, средняя и самая большая.

- Кусь! - шутливо притопнул служивый. Собаки присели. - Отставить. Не боись, -успокоил он мужчинку. - Мои это, оттудова. Щенками взял, верблюжьим молоком выпаивал. Взял, когда с ними еще одного духа взяли. А собачатина расселась по его шакальим мешкам: один - с медной деньгой, второй - с серебряной, третий - с золотой. Духа - в дупло, как в сказке, потом в расход. Мешки - в комендатуру, щенков - мне... И чиркальце прихватил.

Мужчинка судорожно курил, не сводя глаз со свирепых животных.

- Ну что, по пивку? - предложил солдат. - Сказки любишь? - И обратился к собакам: - Ну-ка, живо сюда мне Три Толстяка из вон того шалмана!

Собаки бросились прочь и через секунду вернулись, держа в зубах пластиковые бутылки пива «Толстяк», изъятые в полном согласии со сказочной собачьей иерархией: классическое, забористое и крепкое.

- За нашу победу! - солдат и мужчинка сделали по большому глотку.

- Что такое? - спросил мужчинка, рассматривая этикетки. На одном Толстяке было написано «Тибул», на другом - «Суок», на третьем - «Доктор Гаспар», с предупреждением Минздрава.

Служивый расхохотался, и мужчинка увидел, что ни собак, ни бутылок уже почему-то нет.

- Мы что, по-твоему, курим? - спросил дембель. - Три Косяка-Толстяка! Ты такой дури не пробовал! А у нашего брата ее... прямо оттуда... - он усмехнулся. - Иди, выноси свой мусор. Пора мне.

- Ага, - сказал мужчинка и поплелся выносить пустое ведро.

Он очень некстати забыл, что и сам мусор.

Наф-Наф торопливо поставил в очаг котел с кипятком, и первый же спецназовец, пошедший через трубу, заорал благим матом.

В той же манере орал и Наф-Наф:

- Волки! Волки позорные! У меня все на тещу записано! И дом, и джип, и участок! Кровным трудом!...

- Кровавым, - послышалось с улицы. - Выходи, свинья! Налоговая полиция!

- Братаны, братаны, - Наф-Наф поочередно кидался то к Ниф-Нифу, то к Нуф-Нуфу. -Скажите им!

Треснуло стекло: в окно ворвались кованые сапоги. Кто-то, зацепленный тросом, пошел иным путем экспроприации.

- Мы в твоих проблемах не при делах, - братья мрачно отворачивали пятачки. - Наши точки уже разнесли. А ты зарвался...

- Эй, в доме! - раздалось снаружи. - Ложись! Сейчас вдуем!

- Волки!... - застонали поросята и рухнули на пол копытцами врозь - задними. Передними они прикрыли румяные рыла.

На лужайке что-то ухнуло, чем-то дунуло; на пол упал какой-то предмет, и роскошную гостиную Наф-Нафа заволокло ядовитым дымом.

- Так-то вы, падлы, встречаете налоговую службу, - клокотало в котле. Спецназовец, попавший туда, уже почти выбрался. - Сейчас мы вам устроим опись имущества.

Рухнула дверь. В хоромы, прикрываясь маской, вошел высокий чин.

- Я в поросятах знаю толк, - прогнусавил он. -Сейчас разберемся с этими и поедем выкуривать из нор мелкоту... в Шир поедем. Там будет проще: воткнем при дверях ультразвуковые шесты - они сами полезут из нор, эти хоббиты. Старшой говорит, что у них там какое-то паленое рыжье, велел доставить в местное РУВД.

Священники молча следили за левитацией. Девочка, донельзя обезображенная бесом, парила над постелью.

Потом тот, что постарше, специально приглашенный экзорцист, начал творить молитвы и кропить помещение святой водой. Дьявол не изгонялся, но левитация прекратилась. Бес ослабил хватку, и малышка ненадолго пришла в себя:

- Я видела его, - прошептала она своим обычным голосом. - Он волосатый, рогатый и пьяный. У него козлиные ноги и запах... Ооооооо! - завопила она, так как дьявол взялся за старое.

Старый священник не выдержал и упал, держась за сердце.

- Как твое имя? - не унимался молодой экзорцист.

- Легион, - прохрипела девочка басом. - Нас много. Зови меня: Пан.

- Тогда войди в меня, в меня, Пан! - возопил экзорцист. - Оставь ее и войди в меня!

- Это удачная мысль, - проскрежетала одержимая.

Священник схватился за голову, и в рот ему влетело черное облако.

Священник взвился под потолок. Освобожденная девочка следила за ним с нескрываемым ужасом, но и не без интереса.

- Я Пан! - воскликнул тот. - Меня зовут Питер. Но куда подевалась моя тень? Непорядок.

Он описал несколько кругов. Его сутана развевалась и зеленела в полете.

- Венди, мы отыщем мою тень и полетим в Неверландию. Там много таких, как я, и они наигрывают детям на своих свирелях сатирические песни. У нас есть шалаш.

- А как же родители...?

Питер Пэн озабоченно ловил свою тень:

- Да хрен с ними.

Печь Ильи Муромца освободилась, и ее передали Емеле.

С Емелей все было по правде, у него завелся обыкновенный полтергейст, и все бы Емеле сочувствовали, когда бы он не пил недельным запоем. Отсюда и пошла поговорка: мели, Емеля, твоя неделя. Тогда и рыбы у него разговаривали, и ведра гуляли, и поленья порхали. И печка вела себя странно, вот разве что никак ей было не выбраться из избы, и Емеля, наведавшись в государственный кабак, принялся разбирать избу.

Конечно, он сперва думал, чтобы та рухнула по щучьему веленью, но полтергейст был вредный и притаился в жаркой печи, так что осталось единственное хотенье.

Соседи, видя, что делается, позвали воеводу. А про Емелю к тому времени в городе Санкт-Питербурхе уже написали запрещенную диссертацию: «Случай наружной проекции алкогольного психоза».

Воевода явился, когда стена уже была разобрана по бревнышку, а сам Емеля восседал на печи и всячески оттуда, с верхотуры, оскорблял воеводу, бранил его, вышучивал, хотя тот был добрый и семейный человек, с бородой и усами.

- Иль голова с плеч, или пляши, изба и печь! -кричал Емеля, будучи, между, прочим, недалеко от истины.

Изба поскрипывала тем, что уцелело, а печь и в самом деле порывалась непристойно пританцовывать, быстро двигая заслонкой, как языком.

Ехать печь отказалась, и воевода приказал запрягать коней, чтобы тащить ее вместе с Емелей, куда положено, в самый Санкт-Питербурх. Полтергейст иногда помогал, в самых трудных местах, и лошади бежали резвее, вызывая недоумение воеводы и ликование у седока.

А в Санкт-Питербурхе проживала всем известная Царевна Несмеяна с биполярным, то есть маниакально-депрессивным, расстройством, и была она обещана в жены любому, кто ее рассмешит, но все было тщетно. Принцесса вешалась и надрезала запястья, прыгала из окна и бежала к пруду. И вышло так, что когда под ее окнами проехали воевода с Емелей, депрессивная фаза резко закончилась, и началась маниакальная фаза. Принцесса принялась хохотать, так что свадьбу сыграли немедленно.

Жизнь в государстве потекла по сезонному плану. Когда царица маньячила, бывало все: балы, фейерверки с карлами, ряженые в ледяных домах, и даже сам Бирон наезжал в гости. А уж в пору депрессии ничего не попишешь, и головы стаями летели с плеч. Емеля продолжал пить горькую, и после нескольких лет супружеской жизни заразился от царицы ее расстройством, как это случается в коммуналках: величал себя Емельяном Пугачевым и Рабочим Емельяновым, а царица устроилась квасить не хуже Пугачевой Аллы. Пока их всех не удавили и не подняли на вилы прямо из колыбели.

Рассказывают, что осиротевшую печь подарил потом Ленину тот самый печник, что сделал ему грубое замечание на покосе. И по ночам из печи неслись то плач, то хохот, а Ленин кутался в одеяло, припоминая рассказы семинариста Джугашвили о бесах. Он прижимался к Надежде Константиновне, но толку в том было чуть.

- Ну, погоди!

- И это все, что он говорит?

- Да, профессор. Рука уже поправилась, и нога нормально ходит. Он все понимает, но выговаривает только это.

- Знаете, у него было счастливое детство. Такая штука называется эмболом. Сохраняется только то, что въелось глубже прочего. Обычно это бывает какое-нибудь матерное слово. А у него - прелесть какая!

- Профессор, но вы возьметесь?

- Да, мы поковыряемся в черепе, подсадим сальник... сосуды прорастут, кровоснабжение усилится... Операция тяжелая, но я надеюсь на положительную динамику. Речевой диапазон должен расшириться...

- И дорого обойдется?

- Недешево. Но игра стоит свеч, согласитесь?

По прибытии в аэропорт Великан тяжело отдувался. Пот лил с него градом. Он еле выкарабкался из такси. Таксист уже, багровея от натуги, вытаскивал из багажника огромный рюкзак.

Потом Великан заполнил таможенную декларацию и вразвалочку подошел к стойке.

- Наркотики? Оружие? - спросила у него миловидная мулаточка в таможенной форме.

Великан облизнулся.

- Боже меня упаси. Здесь у меня продукты, -он указал на рюкзак. - Я большой любитель покушать.

Великана огладили длинными палками, раздался звон.

- Ах, простите, - Великан вынул ключи от родового замка, монеты, портсигар, снял ремень и сразу сделался в два раза толще.

- Я попрошу вас развязать рюкзак, -вздохнула таможенница.

Тот повиновался. Рюкзак был доверху набит сырами, колбасами и президентскими куриными ногами, завернутыми в фольгу.

- Все в порядке, - улыбнулась досмотрщица.

На сей раз ее улыбка была гораздо шире. В ней сквозило непонятное и неприятное для Великана торжество. Он обернулся направо и увидел, что его уже теснит офицер полиции. Такой же громила теснил Великана справа.

- Потрудитесь объяснить нам, что это такое, -полицейский указывал пальцем куда-то вниз, на пол. - Имейте в виду, что все, что вы скажете или не скажете, может быть и будет использовано против вас.

Великан заглянул себе под ноги. Прямо из-под него в зал ожидания, через который он только что прошел, убегала струйка белого порошка.

Полицейский нагнулся, дотронулся до порошка пальцем, лизнул.

- Чистый кокаин, - заметил он укоризненно.

Послышался слабый треск рвущейся материи. Из рюкзака выполз мальчик размером с пальчик; с большим трудом он вытянул следом корочки сотрудника Интерпола, которые были немногим больше, чем он сам.

- Остальное в брюхе, - пропищал мальчик, отдуваясь.

Великана схватили под локти и поволокли на рентген. Мальчик поспешал следом.

- Нафаршировал братьёв пакетиками, словно гусей, и сожрал. Сволочь. Я тебя упеку на двести лет! - закричал он снизу вверх.

Рентген показал в животе у Великана нечто, напоминавшее многоплодную беременность.

- Это Ганс, - начал объяснять мальчик-с-пальчик. - Это Фриц. Еще шевелится. Это Фридрих. По-моему, пакетик разорвался - смотрите, какое блаженное лицо, даже на рентгене видно. Это Генрих... Это Иоганн...

- Полостное сокрытие, - кивнула мулатка, и Великана заковали в наручники.

- Кто вы такой? - спросила гардеробщица.

- Я? Петя Зубов!

- Петя Зубов? Этого не может быть! Вы, должно быть, дедушка Пети Зубова! Вы посмотритесь в зеркало!

Петя Зубов посмотрелся и ахнул. Из зеркала на него глядел неухоженный, заросший космами дед. «Надо остальных предупредить! - разволновался Петя. - Время! Время!»

Вскоре нашел он Марину Поспелову - старушку семидесяти восьми лет. Она играла в мячик. Схватил ее за руку, и они побежали, чтобы успеть. Еще двоих не хватало: Наденьки Соколовой и Васи Зайцева. Наденьку нашли во дворе, она выглядела годиков на восемьдесят семь и прыгала себе по шашечкам, играя в классики. А после и Васю нашли, который тянул на все девяносто и прицепился к трамвайной «колбасе». Сняли его, обнялись.

- Скорее бежим, - говорит Петя. - Иначе к сроку не поспеем, и все пропало.

Долго бежали, пока не добрались до леса, на границе с которым был тот самый домик, где старички недоброе каркали. Там уже сидели за столом те же самые зловещие личности с именами и отчествами: Сергей Владимирович, Ольга Капитоновна, Марфа Васильевна и Пантелей Захарович. Санитары приосанились, заулыбались:

- Молодцы! К самому ужину поспели! Давайте сюда увольнительные. Маразм не маразм, а ты смотри, как они ориентируются, не то что эти арифметики. Все карцера боятся.

Один санитар сказал:

- Сегодня по радио говорили, что в Америке научились вставлять в башку микрочип для памяти. Но в русской версии он твердит на выходе лишь одну строчку из поэта Вознесенского: «И памяти нашей, ушедшей, как мамонт, - вечная память».

Повар сердито сказал:

- Можно бы и разнообразить для старичков. Для мобил же пишут разную музыку. Вот это скажем: «А годы летят, наши годы, как птицы, летят...»

- Как рыбы плывут, - подхватил санитар. - Эй, Фире! Ты ложку-то переверни, да с другого конца возьми.

Повар, глядя в окно, мечтательно сказал:

- Какой здесь раньше вишневый сад был! И во что превратили? Дерьмократы поганые. Потерянное время!

За горами, за лесами, за колючими стенами сидит ворон на дубу, он играет во трубу: «Подъем!»

- Что тут у вас за базар? - загремели запоры; в камеру вошли, поигрывая дубинками, трое в форме.

А дело началось с очень ответственной операции. Спасти положение мог только Конек-Горбунок.

- Важный вопрос решаем, брателла, - сказал Каюму Смотрящий камеры. Погоняло у Смотрящего было Бай. - Ты понимаешь, что с тобой будет, брателла, если конь не доскачет?

- Очень хорошо доскачет, - кивал Каюм. - Я сделаю Конек-Горбунок. Это такой специальный конь. Он долетит, как птица.

Горбунок, он же малява, касался судьбы очень важного в камере человека. Всякому культурному человеку из современной литературы известно, что конями называют записочки, облепленные хлебным мякишем. И перетянутые нитками. Ими, конями, пуляют через отверстие в решетке в окна напротив, и так общаются. Плюют конем в специальную трубку-газету. Мякиш прилипает, малявная записка изымается, натягивают нитку, проводят дорогу, а менты их потом находят и режут, дороги эти.

Сивка-Бурка был уже перехвачен и подшит к делу. Еще один Конь стал сразу Огонь, потому что свалился точно в горсточку прикурившего прапорщика, который пересекал тюремный двор. Росинантом нечаянно подавились, и счастливчика отвели в санчасть.

- Дддда что-та кони... мне попались... привередливые-е-е-е... - протяжно тянули в углу.

- Конек-Горбунок - особый Конь, - клялся Каюм. - Он долетит.

- Ну, гляди, - сказал Смотрящий. - Я тебя за язык не тянул.

Каюм до посадки играл трубачом в провинциальном оркестре. В трубе он возил героин и был взят прямо в оркестровой яме, когда закладывал пакетики. У Каюма была хорошая дыхалка, и он клево плевался конями. За такое мастерство сокамерники прозвали его Морисом-Мустангером из романа, который перед сном, ежедневно, тискал Смотрящему один петушок.

Каюм тщательно вылепил из мякиша фигурку с загадочными аэродинамическими свойствами - не то Горбунка, не то Пегаса. На выпеченном и разжеванном Горбунке покоилась вся его надежда.

И хлебный Горбунок не долетел. Что-то сломалось - может быть, крылья; а может -мотор, и ангел, как в песне, рухнул, то есть пал.

Так что начальники явились на дикие крики Каюма.

- Папка старый был! Мамка старый был! - вопил Каюм еще на суде. - Судья калым хотел, откуда взять?

А теперь он кричал и жаловался, потому что его волокли к параше:

- Конь хотел! Конь жалел! Бай жениться хотел!...

- Пошли из этого зоопарка, ничего страшного, - сказал старший офицер, и гости вышли. - Террариум, - донеслось уже из коридора.

- Бай уже женится! - донесся до них истошный вой Каюма.

В ведомстве Лилипутии, куда угодил Гулливер, для него быстро нашлись переводчики.

Когда путешественника выбросило на берег, его быстро доставили на место специальным транспортом, которым перевозят баллистические ракеты.

- Из него самого недурная боеголовка получатся, - ворчали сопровождающие. - В шахту - и дело с концом.

Для собеседования включили локатор вместо лампы, задействовали подъемник, расположились по бокам - слева и справа.

- Я думаю, уважаемый Гулливер, что выбор у вас небогатый, - сказал один. - Вы проникли к нам незаконно. Вам остается надеяться лишь на ваши весьма необычные физические данные. Поэтому для начала поработаете в милиции... Получите новый документ.

Кончиками ногтей Гулливер раскрыл книжечку, и ему перевели: «Дядя Степа».

- Ну, а во флоте вы нужны, - крякнул второй. - Послужите для страны.

- Для какой страны? О какой стране вы говорите? - осведомился Гулливер без особенного восторга.

- А вот об этой! - вдруг заорал первый собеседник, выхватил из-за пазухи карту мира и развернул ее перед задержанным. - Вот где наша страна! Раздвиньте пальчики, измерьте! А вот где ваша!

И Гулливер моментально ощутил себя лилипутом среди бробдингнегов. «Они похожи на лапутян столько же, сколько и на гуигнгнмов, - думал он. - Но нет, не они».

Ролевики облюбовали себе скверик с песочницей и грибом. Скверик был благоустроенный: от каждого подъезда тянулись дорожки из желтого кирпича.

Сегодня пришли не все: Дровосек, Страшила, Гудвин, Бастинда, Тотошка и несколько Жевунов. Жевунами была мелюзга, наряженная в колпаки с бубенцами. Остальные -старшеклассники и студенты.

- Ну, куда пойдем? - спросил Страшила.

Ролевики, разодетые на манер своих кумиров, отдыхали под музыку. Элтон Джон прощался с Дорогой из желтого кирпича.

- Я без Элли никуда не пойду, - сказал Тотошка.

- Давайте-ка лучше сегодня без Элли, - негромко заметил Страшила. - После вчерашнего.

- Элли... Элли... - прошептал Дровосек. - Кто такая Элли?

И все дружно подхватили:

«А что это за девочка, и где она живет; а вдруг она не курит, а вдруг она не пьет...»

Дверь дома вдруг распахнулась, и на пороге возникла Элли, только недавно выписанная из шестой психиатрической больницы. Растрепанная, с неумытым лицом, она пускала слюни и тупо смотрела на приятелей. Желтые зубы обнажились в недоброй улыбке.

- Девочка, убивающая домиком! Девочка, убивающая домиком! - закричали Жевуны и бросились врассыпную.

Элли двинулась по дорожке. В руке она сжимала свою любимую с детства игрушку: железный, увесистый, с облупившейся желтой краской домик. Его изготовили и пустили в продажу в середине пятидесятых годов.

- Девочка, убивающая домиком! - вопили со всех сторон.

За Элли, заламывая руки, уже бежали родители. Но та успела догнать убегавшего Гудвина и ударила его самым углом желтого домика в голову, проломив ее насквозь. Гудвин упал.

- Обманщик! Обманщик! - заливалась слезами Элли.

Когда Нильс Хольгерссон, не выпив положенного стакана, увидел гнома и начал его гонять, родные бросились к телефону и позвонили Диким Гусям.

Когда те прибыли, Нильс уже поймал гнома в сачок и собирался убить его кухонным ножом.

В лапах Диких Гусей Нильс Хольгерссон сразу сделался очень маленьким, но санитар Мартин отнесся к нему мягко и связал его не очень больно. Он был добр, да и халат у него был самый чистый, совсем белый.

Гном тем временем выскользнул из сачка и бросился наутек.

- Когда же?... - взмолился Нильс, бившийся в лапах Гусей. - Когда же я снова сделаюсь прежним?...

Гном на секунду задержался и прищурился.

- Когда, - запищал он, - одна палочка и девять дырочек истребят целое войско... Когда король обнажит голову, а ты останешься в шляпе... И когда к обеду подадут твоего самого лучшего друга.... Вот тогда!

Дикие Гуси затащили измельчавшего Нильса в фургон и отвезли в ближайшую больницу с решетками. В ней заведовала отделением знаменитая и опытная Акка Кебнекайсе, которой Нильс Хольгерссон очень не понравился, и ей ужасно не хотелось его принимать.

- Он исправится, - умоляющим тоном сказал санитар Мартин.

И Нильса оставили.

По отделению тем временем разгуливали Лис Смирре, господин Эрменрих, король в самодельной короне из кусочков фольги, старый и добрый Розенбом с застывшей улыбкой и совершенно одеревеневший от галоперидола, и многие, многие прочие.

Нильсу назначили уколы. Гном тайно являлся к нему, стоял в углу, приводил к Нильсу целые полчища демонов, а сам исподтишка кривлялся, показывая язык. Но после первого же укола облик его слегка потускнел, а после второго он убрался быстрее, чем рассчитывал. После девятого укола гном перестал приходить, и демоны его - тоже. Тогда Нильс, изогнувшись и разглядывая дырки на заду, задумчиво изрек:

- А ведь гном говорил: когда одна палочка, -и он кивнул на шприц, - и девять дырочек, - он почесал отверстия, - истребят целое войско...

- Да! - радостно отозвался Мартин. - Ты скоро станешь прежним. Тебя сегодня выписывают.

Нильсу выдали его одежду. С ним прощалось все отделение. Король снял корону и размахивал ею; Нильс потянулся к своей шляпе, однако вовремя вспомнил про второе условие гнома и не стал ее снимать, но король не обиделся.

- И крепкий же ты старик! - крикнул вместо этого король и с треском ударил по плечу Розенбома, который затвердел настолько, что ничего не почувствовал.

Акка выдала Нильсу справку и отпустила домой.

Дома Нильс уселся за стол и стал ждать, когда же ему подадут его любимого друга.

- Ты же только что вернулся из больницы, -попыталась возразить робкая и забитая жена Нильса, но тот только грохнул кулаком по столу. И жена покорно выставила на стол четверть свежайшего самогона.

Отведав друга, Нильс моментально почувствовал, что сделался прежним - большим и сильным. Он вынул нож, положил рядом с бутылью и стал караулить гнома.

Девочка шла и задумчиво вертела стебелек с одним-единственным лепестком. Шесть чудес цветика-семицветика уже сбылись - и что же ей оставалось?

Она кусала губу, придумывая желание.

И вдруг этот цветик запищал тонюсеньким голосом, с мольбой обращаясь к девочке:

- Сделай что-нибудь доброе, а? Видишь, там на скамеечке сидит хромой мальчик в ортопедической обуви? Пусть он поправится?

- Это зачем еще? - нахмурилась девочка.

- Чтобы я вознесся на более высокую ступень воплощения, - ответил цветик. - Иначе мне приходится возрождаться на низшем уровне и постоянно расплачиваться за какие-то грехи, ибо я убил и прелюбодействовал. Меня обрекли числу семь. Я рождаюсь то гидрой -обязательно семиглавой, которую побивает национальный герой-богатырь, то плеткой-семихвосткой для избиения глупых кукол, то этим вот цветиком для удовлетворения идиотских капризов. Сплошное зло! А мне же хочется оправдаться, мне же хочется прелюбодействовать! Я желаю попасть на высшую ступень бытия и обрести человеческий облик.

- А чем же так плох и зол цветик? - удивилась девочка.

- Если бы ты знала, чего желают, - тот горестно вздохнул. - Недавно... впрочем, ты еще маленькая.

Девочка познакомилась с мальчиком, и ей отчаянно захотелось поиграть с ним в догонялки.

Она тяжело вздохнула, оторвала лепесток и повторила заклинание. А потом обратилась к мальчику:

- Встань и беги!

Раздался мелодичный звон, и мальчик побежал.

- И ты лети, - сказала девочка стебельку, пока тот летел в канаву, - на высший уровень.

Наигравшись, она вернулась домой ужинать. Включила телевизор. Там начинался фильм «Семь невест ефрейтора Збруева».

- С Русалочкой вышла накладка, - доложил старший лаборант.

- Почему же? - возмутился профессор. - Принц ждет. Он заказал Русалочку. Уже расколдованную, с ногами. Но и с хорошим голосом. Я не пожалел для этого дела собственного сына, - добавил он, поглядывая на бак, привязанный цепью к кольцу, продетому в стену.

- Во-первых, он так и остался сыном, - печально сознался лаборант. - Жабры прижились, а пол не изменился.

Профессор задумчиво побарабанил пальцами по столу.

- Мне отчаянно нужны деньги, - сказал он строго. - Я думаю, что Принцу все равно. Мы договоримся насчет пола. Возможно, так будет лучше. Что еще?

- Вокальная программа не сработала, - продолжил лаборант. - Сильно мешают жабры. Он, конечно, поет, но дальше шансона дело не двигается.

- Принц любит шансон? - профессор почесал в затылке. - Должен любить. Хотя он ждал, конечно, как минимум, тенора... Это все? Или вы припасли еще что-то, посерьезнее?

Лаборант задрожал, как осиновый лист.

- У него выросли ласты, - прошептал он. -Сначала выросли ласты, а потом они склеились в рыбий хвост.

Профессор побагровел:

- Что? У него вырос хвост? На что, позвольте спросить, сдался Принцу мужик с рыбьим хвостом? Принц - мужчина широких взглядов, но не настолько...

Он сел и взялся за виски.

- Короче говоря, Русалочки не получилось, - констатировал он. - Принц будет в ярости.

- Давайте закажем ему в Таиланде какую-нибудь танцовщицу. Заплатим ей, сделаем пару надрезов - якобы жабры, которые от любви к Принцу начали зарастать.

- Это мысль, - оживился профессор. - Только мы поступим хитрее. Мы не будем тратиться, мы устроим обмен.

Он подошел к баку и пнул его ногой.

- Отец... - пробулькал бак.

- Поедешь, Ихтиандр, в Таиланд, - объявил профессор. - В порядке обмена. Там полно извращенных туристов. Им одним морской милее дьявол...

- Ну, старик, где твое золото? - спросило ГПУ.

- Какое, какое золото, - закудахтала старуха. И старик закудахтал нечто свое, но похожего содержания.

- Да поговаривают, что ты золотишко моешь, - с угрозой напомнил кожаный человек с наганом. Сзади маячил придурковатый красноармеец. Он ковырял штыком иконостас.

- Откуда, мил человек, у нас золотишко? - развел руками старик.

Чекист пощупал оклады - не из золота ли. Выяснилось, что нет.

- Мы ведь тут все вверх дном перевернем, - предупредило ГПУ. - И если найдем хоть крошку...

- Так на то ваша воля, - согласился старик. - Только переворачивать нечего.

Уполномоченный сумрачно осмотрел убогую утварь.

- Иди в подпол, потом на чердак, - велел он красноармейцу. Сам же начал обыск, простукивая древнюю мебель и заглядывая в кастрюли и горшки. Потом приказал деду вывернуть карманы, задрал старухе подол. Пнул подвернувшуюся под сапог рябую курицу.

Нищета престарелых была вопиющей.

- Ладно, дед, - молвил кожаный. - Пока не тронем. Но ты меня знаешь, если хоть краем уха услышу... спалю, короче, родную хату.

Комиссия ушла.

Дед схватил рябу, старуха полезла в шкапчик, налила ложку касторки и насильно влила курице в жестоко раздвинутый клюв.

Через полчаса курица закряхтела, и из нее вывалился бугристый, угловатый самородок в полфунта весом.

- Тяжело тебе было бедной, - приговаривал старик, который самолично запихивал самородок в курицу. - Прямо-таки каменный цветок.

Тут прибежала мышка и хвостиком расколола самородок на куски.

Старик ахнул и стал собирать осколки в нательный мешочек, предусмотрительно снятый перед обыском..

- По цыпляткам рассуем, - зашептала старуха. - Цыплятки это, скажем.

- Да, согласился дед. - Пусть простое яйцо несет. А с детей какой спрос.

С этой Снегорочкой получилось нехорошо.

Слепили дети снежную бабу; вонзили одну морковку, вонзили вторую. Дали ведро и метлу.

А поутру стучится в избу черноокая девица, закутанная в платок по самые глаза, да в платье до пят, плюс полушубок - весь в грязных, чернозеленых пятнах. И в меховой шапочке без оборки.

- Поживу я у вас, - говорит странница бездетным старикам. - Горные тропы круты. Измаялась я... Перезимую.

- За дочку будешь! - обрадовались те. Да та еще так посмотрела, что попробуй не согласись.

Надо отдать девице должное: вела себя смирно, и ни в чем непотребном замечена не была. Работящая, плов готовила. Ровесниц сторонилась, хотя и прислушивалась, а те все о парнях: кто и где служит, да сколько до дембеля. По сеновалам не шастала, и никогда не меняла привычной формы одежды - даже когда лето красное пришло. За эту зябкость ее точно Снегуркой признали.

И вот, на Ивана Купалу, пошли девки в лес венки плести, голышом бегать и через костер прыгать. Приехало поесть шашлыков областное начальство, и еще телевидение. Снегорочка тоже пошла.

- Заголяйся! - кричат ей несостоявшиеся подруги.

- Да что-то мне зябко, - твердит и отказывается она.

- Просим, просим, - рукоплещет начальство.

Встала Снегорочка в очередь. Подождала, пока толпа соберется, пока камеры наведут. Распахнула полушубок, а там - провода и батон в целлофане. И прыгнула.

Только ее и видели. Не стало ее, растаяла.

И остальных тоже больше не видели.

Растаяли. А чего вы хотели? Зеленка, лето.

Кони бежали легкой трусцой; Снежная Королева стояла в санях и метала в прохожих ослепительно белые флаеры-листовки. Она приглашала родителей посетить государственный интернат для умственно отсталых детей и сдавать туда этих отпрысков, как было рекомендовано в президентской программе по подготовке кадров из тех, кому еще нет сорока. В интернате Королева обещала им полный пансион, но только жаловалась, что топят пока отвратительно, и очень холодно, детишки занимаются в шапках и варежках.

Кай прицепился к саням, схватил листовку и сунул ее себе в рот. Он стал жевать и сосать ее, так как давно уже вел себя безобразно, хамил, сквернословил и передразнивал парализованную бабушку, у которой был прописан вместе с сестрой. Может быть, ему попала в глаз какая-нибудь соринка; может быть, нет - история темная.

Герда, когда Кай не вернулся из метро, где скулил по вагонам «люди-добри, поможите пожалуста, нас тут сорок семей, дом сгорел», немедленно пустилась на его поиски и претерпела много лишений и горестей. Лишили ее всего, что она заработала той же просьбой, какие-то разбойники, не тронули только девственности, ибо той уже не было и в помине. Своими повадками и ухватками Герда настолько понравилась одной маленькой стерве, строившей из себя атаманшу, что та взялась проводить ее к учреждению, которым заведовала Снежная Королева.

Снежная Королева была женщина по фамилии Королёва, лет шестидесяти, дореформенной закалки.

- Это твой братик? - спросила она участливо. - Ты посмотри, какой он запущенный. У него насекомые! И стригущий лишай. И он не умеет складывать слова.

Кай при виде Герды мрачно прогундосил, едва та вошла, держа за руку Снежную Королеву:

- Я никуда не пойду. Здесь пожрать дают. И буквы показывают

- Кай, там же бабушка! Ты помнишь бабушку?

Кай сразу встал, демонстративно обмочился и пошел, подволакивая правую ногу, а руку согнул в локте. Он перекосил лицо, придав ему выражение глупее обычного: бабушку помнил, дескать.

Снежная Королева всплеснула руками:

- Герда! Как же так? Ты бросила бабушку? И сколько же дней она одна?

- Да с недельку, - обронила Герда.

- Ты тоже здесь поживешь, - Снежная Королева пошла к телефону и с кем-то поговорила. - Квартира приватизированная? - обратилась она к Герде, отведя трубку в сторону.

- Кто ее знает, - пожала плечами Герда. Она уже помогала Каю отыскать букву «у» для затребованной фамилии.

- Ну и отлично, - Королева отдала еще несколько распоряжений и повесила трубку. -Здесь, детки, - она подошла к обоим и обняла их ледяными руками - топили же плохо, труба поломалась, труба же, говорили в ЖЭКе, - здесь из вас сделают настоящих людей, всему научат. У нас хоть и холодная, да кузница. Фабрика кадров. Лучше на Фабрику Звезд? Все впереди, девонька, все у тебя впереди. Будете потом управленцами хоть куда. Вам же еще нет сорока?

И она стала пристально всматриваться в Кая, чтобы рассеять последние сомнения.

У меня зазвонил телефон.

- Кто говорит?

- Слон.

- Откуда?

- От Верблюда.

- Ты же знаешь, Верблюд и Слон, что два года в завязке он, ваш диспетчер. Отошел я от дел, надоел беспредел. Повесьте, пожалуйста, трубку.

А потом позвонили мартышки:

- Пришлите, пожалуйста, книжки!

- Какие?

- Санитарные! Чтобы нам на работу, пищевую-товарную! Чтоб трудиться - не спать, шаверму набивать...

- Ладно, ждите... Но особенно не шалите...

А один позвонил, как медведь, да и начал реветь: «Му, да Му!»

- Ничего не пойму!.. Утопил ты Му-му - ну и хватит депрессий, Герасим... Продадут тебя новой хозяйке... Нельзя же так по шавке-лайке...

А потом позвонили цапли:

- Пришлите, пожалуйста, капли! Мы вчера в камышах, в воде, простояли всю ночь, и везде заболело, заныло везде, ну-понятно? Везде!...

- Да, везде. Это, девочки, не ко мне - в консультацию; и не надо ля-ля. Лечите, пожалуйста, триппер...

А средь ночи - беда!

- Скорее, спешите сюда! Вы бы знали, в какое болото занесло моего бегемота... Там и пьют, там и бьют, надругаются...

- Не сюда! Позвоните ноль-два. Пусть они разбираются...

- По случаю Водяного Перемирия мы все с вами выкурим трубку мира, - объявил Маугли, и джунгли внимали его речам. - Я слышал, что так заведено у людей.

- Мы не умеем курить, - вздохнул постаревший Акела.

- У меня есть Красный Цветок, - ответил изрядно раздавшийся человеческий лягушонок.

- Что для этого нужно? - осведомилась Багира, изнемогавшая от жары.

- Цветок, - пожал плечами Маугли. - И табак.

Все посмотрели на Шер-Хана, который уже успел оправиться от ожогов и явился на общее сборище. Не смея, да и не особенно стремясь противиться, он запустил лапу за спину и вынул оттуда скрывавшегося там, скулящего шакала Табаки

- Вот и все, - развел руками Маугли.

Табаки скрутили листьями пополам с обрывками лиан, и Маугли поднес к нему Красный Цветок. Довольно скоро Табаки скурили.

- Не промахнись, Акела, - Маугли лично вложил окурок в пасть одряхлевшему вожаку.

Самая малая и самая похожая на трубку часть Табаки досталась Каа, который глубоко затянулся и стал еще мудрее, чем был.

- Теперь бы выпить, - изрек Каа.

- Все хотят пить, - согласились в листве, сверху.

- Ты не понял меня, маленький бандерлог, - смежил веки Каа. - Я сказал «выпить».

- Мне это очень нужно, - сказал слон Хатхи. - Иначе я могу взбеситься, а бешеный слон получает страшное имя Черная Гора...

- Я схожу к людям и возьму, - сказал Маугли.

Вскоре он вернулся.

Каа хлебнул и предусмотрительно уполз в местное варьете, где давали представление бандерлоги.

А слон Хатхи выпил, взбесился, передавил всех вокруг, и Водяное Перемирие закончилось.

- Туча идет, Туча! - в ужасе закричали Карик и Валя, глядя вверх.

Иван Гермогенович с беспокойством посмотрел на небо.

- Действительно, намечается, - пробормотал он. - Когда бы мы не уменьшились до размера жуков, все обошлось бы. Мы бы спрятались. Зачем вы только пили из пробирки! Вкусно было, да? А вот беда бы прошла стороной. Но теперь...

Карик, содрогаясь, еще раз посмотрел, как тяжелое, свинцово-зеленоватого цвета чудище, все приближалось и приближалось.

- Под листик? - спросила Валя. - Под грибок?

- Какие там листики, - проскрежетал Иван Гермогенович, думая, что им, микроскопическим, уже никогда не добраться до шеста с красным полотнищем, где спрятано лекарство роста. - Бежать! Бежать изо всех сил, без оглядки!

Он подхватил Карика и Валю и, насколько хватало его старческих сил, понесся по еле видной тропинке.

На них упала черная, странных очертаний тень.

- Берегись! - взвыл Иван Гермогенович. Карик и Валя зажмурились и зажали уши.

- «Потому, потому что мы пилоты, - пропел майор Туча не в пример лучше безголосого Ивана Гермогеновича. - Небо наш, небо наш родимый дом...»

Он наступил сапогом на пискнувшую троицу и зашагал дальше, наслаждаясь отпуском. Сияло солнце. «Первым делом, первым делом самолеты», - пел Туча. Невдалеке торчал красный флаг - шест, украшенный тряпицей.

«Не иначе, пионеры-герои воткнули, - подумал Туча. - В память о неизвестном истребителе, небесном тихоходе».

Когда Федора заводила на манер «Стеньки Разина»: «Как из маминой из спальни, кривоногий и хромой выбегает умывальник и качает головой...», соседи уже знали, что начинается маниакальная фаза психоза. И даже радовались, потому что иначе Федора грозилась повеситься, а в этом дому не один повесился.

Впрочем, Федора попивала, и на сей раз песней не кончилось; обнаружились дела пострашнее.

Главный в бригаде доктор, которого вызвали, сидел за столом и задавал Федоре уточняющие вопросы:

- Значит, одеяло убежало?

- Убежало.

- (В сторону): Два реланиума. (Федоре): А подушка?

- Как лягушка...

- Ускакала от меня, - докончил доктор. - И от меня, - вздохнул он с неодобрением, потому что собирался этой ночью поспать и не слушать Федору.

Соседи толпились в дверях.

- У нас бывает, - серьезно кивнула одна, в платочке. - Мы даже приглашали бородатого такого, с лозой ходил. Нечисто, говорит, тут.

- Это он правильно говорил, что тут нечисто, - соглашался доктор, пока Федору, спеленатую, вели вниз. - Весьма, - он потянул носом. - И как люди живут? Этому, с лозой, передайте: пусть к нам зайдет. У нас тоже много странного. Если только он уже не у нас.

...В отделении добрая санитарка успокаивала Федору:

- Где же оно убежало? Вот оно, одеяло! Куда же она ускакала? Вот она, подушка!... Мандадыр!... - позвала санитарка. - Мандадыр, работа приехала! Веди ее в ванную!...

Вошел здоровенный, кривоногий и хромой санитарище, сильно заспанный. Ночами он любил прокрадываться в кабинет заведующей, которую все звали мамой, и спать там на удобном диване для научных совещаний.

Взглянув на Федору, он запустил лапу в бороду.

- До дыр, говоришь, мыть, - пробурчал он.

И пошел надевать противочумный костюм. Мимо стенгазеты с нарисованной страшной мухой: «Полтергейст - болезнь грязных рук».

Василису, которая получилась из лягушки -а все-то дело и было в износе металла старческой иглы - совсем задушила Жаба, стоило ей прослышать от старых сплетников Гриммов о железном Генрихе и королевиче-лягушонке. Ведь ее Иван-Царевич ложился с ней и тщетно пробовал дефлорировать как нормальную женщину, и даже шкуру спалил, а вот германская принцесса не побрезговала земноводным соитием; кормила такого же заколдованного лягушонка царскими яствами изо рта в пасть, и вообще вела себя терпимее, прозревая светлую сущность королевича сквозь пупырышки и перепонки.

Василиса подсадила Царевичу в постель простую лягушку: что-то сделает? Дескать, волшебство вернулось на место, и больше не будет ему, Царевичу, ни жареных гусей, ни винных струй из широких рукавов. Возьмешь ли такую? Я уж раздуюсь, за меня не волнуйся, утро вечера мудренее - а уж вечер насколько мудренее, чем утро! Царевича, когда откинул одеяло, аж подбросило. Он до того расстроился, что мигом умучил животное, пробуя ногтем своим, отнюдь не царского вида, силком сковырнуть с амфибии шкуру. Без толку! Да что же это за напасть такая, что за вражеское нашествие - кого еще убить, разгромить, кастрировать?

Этого ему Василиса не простила.

- Поди, - говорит, - туда, не знаю, куда, и принеси оттуда то, неведомо что. Принеси, в общем, голову ихнего фюрера.

Ивана дважды просить не надо - собрал дружину и пошел на германцев, затмевая ратными подвигами домыслы болтливых братьев-сказочников.

Фюрер тамошний, лягушкой побывавший и уже учившийся рисовать акварелью, скромно довольствуясь чином ефрейтора, от ужаса сам себя подпалил, позабывши, что носит уже совершенно другую шкуру. От него сохранились лишь челюсти, опознанные по пломбам. А у верного, железного Генриха от такого позора на сердце лопнул последний железный обруч из тех, что опять наросли для беспощадной войны с соседями. Прямо в городе Нюрнберге и лопнул.

Однажды портняжке повезло удачно прицелиться, да уложить единым ударом черного пояса семерых мух. Гордый собой несказанно, он вышил на поясе белыми нитками: «Одним махом - семерых убивахом» и стал так разгуливать по улочкам. Все перед ним расступались. Мало кто был обучен грамоте, но уж очень важно он вышагивал. Пока портняжку не занесло на местный рынок, где некоторые при виде надписи сразу вручили ему кошельки, полные денег, и стали куда-то названивать, а прочие закрыли ларьки железными шторами.

Тут портняжку окружили семь человек.

- Ты, говорят, братан, собираешь тут арендную плату? - осведомился главный и совершенно лысый. Со слабо уловимым дефектом речи.

Портняжка выставил пузо: нате, читайте!

Те пригнулись и стали разбирать по слогам. Буквы дрожали.

- Я его знаю, - вмешался один. - Шьет и не отстегивает. Ты из какой сказки проснулся, ДРУГ?

- Из «Храброго портняжки», - прошептал портняжка.

- А мы из соседней, - воскликнул говоривший. - Земляки!

- Одним... махом... семерых... убивахом... Надо же! - уважительно молвил бригадир. - Мы так не умеем. Мы умеем семью махами -одного... Да пояса у нас не таких солидных цветов...

И повели его в небольшой шатер, где общая женщина стерегла паяльник и собирала на стол.

Замыкающий привычно лупил себя кулаком в ладошку.

Жил-был на свете уродливый карлик, страдавший привычным вывихом нижней челюсти - это такая болезнь бывает, дорогие читатели. А потому он пользовался невероятным успехом у дам. Он их прямо подряд сшибал, и завистники прозвали его Щелбанчиком. Ибо никакая приличная ёлка не обходилась без него, и всюду он ныл и твердил, что является заколдованным принцем. Дамы принимали его совсем за другого: кормили его, поили, катали в карете и на пони с бубенцами; одевали его, открыли ему счета в сорока банках - большего он не хотел от дам. Во-первых, ему не хватало мужского гормона: у лилипутов частенько случаются разные напасти-мордасти. А во-вторых, при поцелуях у него привычно вывихивалась нижняя челюсть, и приходилась звать лекаря.

Одна простушка все же решилась взять его в оборот - уж больно он ей показался выгодной партией.

- До меня дошли слухи, принц, что вы - великий мастер по уничтожению крыс и мышей...

- Разумеется, - важно ответил ей Щелбанчик, потому что выдавал себя за Щелкунчика. - Вас донимают мыши? Нынче же буду у вас!

Прибывши к даме, Щелбанчик рассыпал на полу в кухне какую-то отраву и назвал это химическим оружием новейшего поколения: бинарным. Нужны лишь два компонента: отрава и мышь. Каждый же из них по отдельности - безопасен.

Не слушая про мышей и не в силах больше себя сдерживать, хозяйка дома - а она была пышная особа - навалилась на Щелбанчика и чуть не задушила его в грудях вместе с челюстью, которая после этого случая стала прочнее держаться на месте.

- Сударыня... сударыня.... Я должен открыться, - забормотал плененный Щелбанчик. - На мне лежит еще одно заклятье...

- Как? Еще одно? Какое же?

- Если я поцелую вас, я превращусь в медведя, - печально сказал Щелбанчик.

- О Боже? Вы не шутите? Неужели в медведя?

- Да. И вы тоже. Обыкновенное чудо, - пожал плечами Щелбанчик, надевая цилиндр и направляясь к выходу. - Честь имею, сударыня.

- Ему давно пора рога наставить, - сказал Кот Баюн. - Такая девка пропадает.

- Срамота какая, - согласилась Баба Яга, выскребая экскременты из ступы. - Бомжует и с родной сестрицей живет. Родители пьянствуют. Это какая же будет генетика?

- Это такая выйдет генетика, - каркнул Кащей, - что соединятся ущербные рецессивные гены. И выйдет очередной урод, которых в лесу и без него достаточно..

- Надо бы наставить ему рога, - промурлыкал Кот Баюн. Кащей не раз грозился кастрировать конкурента, но больше пугал.

- У меня доминантные гены, - Кащей выпятил грудь. Звякнули латы, упало забрало. - Я долгожитель - я и наставлю.

- Я налью ему в копытце макового отвара, - придумала Баба Яга. - И он поспит.

...- Не пей из копытца, Иванушка, - упрашивала Аленушка, опасаясь родительских генов.

Но тот напился и вырубился, а проснулся рогатым.

Иначе и быть не могло, когда перед Аленушкой предстал Железный Богатырь, почти Дровосек, в латах и при мече.

Сынка, народившегося в дальнейшем, нарекли, по бедности воображения, Иваном.

Тот, не признавая рогатого братца за папу, за дядю, и даже за тезку, пробился в эшелон царевичей, ибо в нем пробудился Эдипов комплекс, и знал он, как уязвить настоящего отца.

И уязвил, привез за собой Премудрую невестку, которая совершенно сжила со свету свекрухиного козла, который давно попивал и попахивал, хотя попробовал только раз.

Отсюда мораль.

Строительство Дамбы снова приостановилось.

Федеральное правительство выделило колоссальный транш, и руководство ломало голову:

- Освоим ли?

- Глаза страшатся - руки делают, - отозвался один из прорабов. - Не так страшен черт, как его малюют!

Он знал, о чем говорит.

И все взялись осваивать транш, который усваивался с неимоверной скоростью.

Когда он усвоился, приехала комиссия - разбираться, куда он пропал.

Помимо исчезновения транша выяснилось, что значительная часть уже готовой насыпи рассыпалась, лишенная опор, оград и преград.

- Известное дело - Дамбо, - объяснил комиссии все тот же прораб. - Как сейчас вижу: ночь. Мы, стало быть, палим костерок, отдыхаем после рабочего дня, умаялись. Корюшку жарим. И тут вдруг он - летит! Розовый-розовый!

- Кто - летит? - не поверила федеральная комиссия.

- Да слон же с ушами, - прораб даже удивился такому невежеству. - Зовут его Дамбо. Он машет ушами и летает, он из цирка.

- Мы-то все знай твердили: дамба, да дамба, -подали голос другие участники. - Заладили. Вот он и решил, что его зовут. И явился, не запылился.

- Да как рухнет, приземлившись! - закричали третьи, тараща глаза. - Вся работа насмарку. Этакий слон, с ушами. Как у орла! Все и рухнуло. Вон какая яма!

- Ну, хорошо, - согласилась комиссия. - Мы

тоже знаем розового слона. И видим яму. Но где же все-таки транш?

- Так он и унес его, этот Дамбо, - воскликнуло руководство. - Содрал с нас за билеты -не даром же ему выступать. Циркачи, известное дело! Ловкая публика.

Пилоты расслабились.

Капитан благожелательно поглядывал на штурвал, который упоенно проворачивался сам по себе, ведомый внутренним роботом. Излучал одобрение и второй пилот. Стюардесса выдала пластиковые стаканчики, и капитан обмакнул усы в кофе со сливками. Пилот разворачивал сандвич. Впереди сияло бесконечное небо. Внизу неторопливо проплывали города, реки и пажити.

Ни с того, ни с сего капитан признался:

- Я понимаю военных. Ничего они не бездушные, а просто слишком высоко, цели ненастоящие.

Пилот не удивился, откликнулся моментально:

- Сбросить боезапас! Да! Постоянно испытываю желание.

Капитан уже забыл, о чем говорил. Он переключился на другое:

- Ребята еле нашли папиросы. Обегали весь город - решили уже, что дело дохлое.

Пилот наморщил лоб:

- Какие папиросы?

-Да «Казбек».

-А, молодцы, - кивнул второй.

По заведенной традиции первый успешный полет нового лайнера отмечался подкладыванием под колесо пачки «Казбека», так что руление превращалось в увлекательную игру. Капитан сделал глоток, прикрыл глаза. После недолгой паузы он снова заговорил:

- Слушай, а как тебе показалось это напутствие?

- Я не прислушивался. Ты о чем?

- Ну, о той бабе. С трибуны. Кто она, кстати, такая? Пожелала, чтобы «этот самолет навсегда остался в небе».

- Во дура-то, - усмехнулся пилот. - Как это -навсегда? Топливо кончится. Полоумная какая-то - я тоже не знаю, откуда она.

- Небо - понятие широкое, - хмыкнул капитан.

- Нет уж, не надо такого, - пилот сообразил на лету во всех смыслах. - Для того неба нас батюшка окропил. Незадача: на взлете - святая вода, а на посадке - табак.

- Нормально, - возразил капитан. - Церковь -она табаком и торгует. Все срослось.

Вновь воцарилось молчание. Штурвал повертывался, самолет мирно и мерно гудел.

- Я не люблю пророчества, - сообщил капитан. - И пожелания не люблю. Любое пожелание можно вывернуть так, что хуже проклятия.

- А формально все правильно, - поддакнул пилот. Он никогда не спорил с капитаном.

Тот продолжал:

- Вот все эти глупости о конце света. Ты в это веришь?

- Конечно, нет, - усмехнулся пилот. И не вмастил.

- А я немного верю. Черт его знает!

Пилот покосился на образок, украшавший приборную панель.

- Ну так мы высоко летаем, нам верить простительно.

- Я видел, как ты по дереву стучал, -осклабился капитан.

Его напарник и здесь согласился:

- Стучал. Я и не скрываю! Стучу, плюю, заговариваю. Я не верю в конец света, а постучать - отчего бы и нет? Спокойнее на душе, сердцебиение ровное, давление хорошее. Чем не польза для дела?

В кабине вдруг стало темно. По небу поплыла огромная тень, затмившая солнце. Приборы вспыхнули разноцветными лампочками, стрелки завертелись. Ни слова не говоря, капитан схватил наушники, которые сидели на шее не то хомутом, не то воротником. Нацепил и начал вызывать Землю. Но в ответ ему слышался лишь истошный протяжный вой, как если бы диспетчер прирос к своему стулу, беспомощно следил за приближающимся ужасом и монотонно выл от тоски.

Вбежала стюардесса.

- В салоне паника!

Тут она увидела, что неба больше нет, осталось одно солнце - и повалилась без чувств.

Второй пилот выругался.

-Земля! Прием!

Стаканчик перевернулся, и капитанские брюки намокли. Самолет летел среди звезд. В кабину ввалился апоплексического вида человек с отвисшей челюстью.

- Куда подевалась Земля? - крикнул он, схватился за сердце и сел.

- Переходим на ручное, - процедил капитан.

Но и это не помогло. Резко похолодало, дышать стало трудно. В салоне вывалились кислородные маски - да и ручная кладь, потому что пилоты зачем-то выполнили крутой вираж, а стюардесса, так и не вернувшаяся в чувство, ничком уехала в проход. Полет между тем продолжался. Наушники смолкли, вой сменился похоронной тишиной. Потом нарушилась сила тяжести, и все взлетело.

Тихон Складочкин проснулся и увидел, что жить ему осталось ровно год. Часы ежедневно напоминали ему о сроке с погрешностью в пару секунд, а ныне включился обратный отсчет.

Настроение было неплохое и даже опрометчиво приподнятое. Складочкин отправился включать разнообразные приборы, все сразу - радио, телевизор, чайник, плиту. Задержался перед экраном и, улыбаясь, выслушал социальную рекламу. Федеральная Программа «Страна Молодая» приглашала граждан к участию. Ниже бежала многозначительная строка: «Все меняется - ничего не меняется». Это означало преемственность государственного мышления, неощутимость перемен и в целом приятное положение дел.

Тихон уселся завтракать. Настриг себе колбасы, отломил булки. Деньги у него водились, спасибо Программе. В холодильнике хранились молоко, борщ и пирожное. Тихон сидел одетый в тренировочные штаны и обутый в тапочки. Вилка у него была из нержавеющей стали. В кастрюле вращались пельмени.

- Але, - ответил Складочкин в телефон. - Доброе утро. Да, все хорошо. Прекрасно. Благодарю, не жалуюсь. До свидания.

Программа «Страна Молодая», усиленная Движением Молодоробов, занималась выдачей ссуд. Можно было сразу получить на руки все, что тебе причиталось. Средняя продолжительность жизни была известна, прожиточный минимум - тоже. После нехитрых расчетов получалась сумма. Любой желающий мог выкупить ее авансом и тратить, как ему заблагорассудится, но дольше уже не жить и ничего не просить, в чем и расписывался.

Когда Складочкину вручили эту сумму, в животе у него сделалось солнцебиение.

Он не обольщался иллюзиями насчет будущего и собирался, как только время выйдет, спрятаться в глухой деревне, где не было не только приставов, но и вообще никого. Целый год оставался в запасе, и он рассчитывал провести его в безмятежности.

Но в самый момент, когда он кусал булочку, ему выломали входную дверь. Складочкин вскочил и попятился, теснимый приставом и двумя вооруженными молодоробами. На рукавах у них красовались шевроны, выдававшие род деятельности.

Складочкин засуетился:

- Что такое! Почему?

- По случаю истечения срока, - объявил пристав, снял фуражку и вытер лоб.

- Что за ерунда? У меня еще год!

- У вас нет года, - возразил пристав. - Нашими стараниями средняя продолжительность жизни сократилась. Ровно на год. Население, как и было обещано, молодеет.

- Погодите, постойте, - закричал Складочкин. - Может быть, лучше возьмете какой-нибудь орган?

Но пристав отказался:

- Не нужен нам орган...

Он посторонился, и молодоробы взмахнули баграми. Радио пело: «Потому что у нас каждый молод сейчас в нашей самой прекрасной стране». Складочкин скакал и визжал, как шавка, а они, соблюдая дистанцию, колотили его крючьями. Брызги мозгов и мяса летели во все стороны.

- Почему меня не предупредили, - шамкал рот, одиноко кровоточивший в нижней половине головы. Верхней половины уже не было.

Пристав, не слушая рот, ходил по комнате и описывал имущество: радио, чайник, колбасу. Программа нуждалась в материальном обеспечении. Все, конечно, менялось, но некоторые вещи - нет.

Я поискал себя в странных местах.

И вот почему.

Ехал я в электричке, а напротив расселся какой-то прохвост, оборудованный шилом -под хвостом. Он и секунды не сидел спокойно, все поворачивался, менял ноги, гримасничал, и еще у него было устройство - гаджет или девайс, я не знаю, телефон с несметными возможностями.

Едва он сел, мне стало неуютно, а когда он вышел, я начал разбираться в ощущениях и понял, что мне не нравится. Этот субъект мог легко и свободно сфотографировать меня. Что-то присочинить и отправить в какую-нибудь сетевую клоаку прямо из вагона. А я ничем не мог ему помешать. И в это самое мгновение меня мог рассматривать и обсуждать кто угодно и где угодно.

Дома я задал поиск по ключевым словам, но это было подобно ловле иголки в траве. Поисковик сделал мне множество предложений в ответ на запросы «урод», «страшная харя», «я видел чудовище», «дебильная рожа в поезде». Я добавил названия станций, которые мы проезжали, но предложения только умножились.

На ютубе мои запросы аукались политиками и певцами.

Но я был настойчив, и в итоге нашел себя в очень странном месте. Фотографию. Все было, как я подозревал: тот самый вагон, и я сижу на лавочке, глазею по сторонам с напускным безразличием. Я прописался на сайте для сексуальных вегетарианцев и активно участвовал в тамошнем форуме, называясь Розовым Патиссоном. К моменту, когда я себя обнаружил в этом гадюшнике, Патиссон отчаянно препирался с каким-то ядовитым анонимом.

Еще в одном странном месте от моего лица рассылались приглашения на собачьи свадьбы. И это был уже не Патиссон, а кто-то посторонний.

К ночи я обнаружил третье место. Моя наружность, в действительности всего лишь лицо скучающего пассажира поезда, побудила неизвестного назваться звериным числом и воевать со Свидетелями Храма Въезда и Выезда. Внешность Свидетелей, судя по многочисленным уродствам, тоже была у кого-то позаимствована.

Я долго стоял перед зеркалом. Согласен, у меня есть некоторые отклонения. Назову их досадными несовершенствами. В сложившемся положении было вполне вероятно, что меня начнут останавливать на улице, принимая за Патиссон.

Спал я тревожно, а утром мои опасения усугубились. Изображение размножилось, и странных мест, где я себя находил, становилось все больше. Последней каплей стал некий форум, где я значился под именем Вазелин-15. Почему-то именно номер меня добил, в нем была уверенная определенность. Вазелин-15 похвалялся тем, что только что послал на имя Президента телеграмму, в которой называл его предателем. Собеседники писали Вазелину в ответ, что за тем уже выехали и пусть никуда не отлучается.

Я понял, что меня затянуло в воронку, и попрощался с собой.

На всякий случай, пока не поздно, мне пришлось пожертвовать всем, к чему я привык. Я купил парик и накладные усы, нацепил очки, оснастился тростью. Сменил имя с фамилией, продал недвижимость и уехал в деревню. Там я женился, поступил на курсы механизаторов и начал новую жизнь в новой реальности. У моей супруги одна нога была короче другой, а на лице угадывались следы от радикальной операции.

Ассистент посмотрел на часы.

-Двадцать минут, начинайте.

Возле мойки на табурете стоял жестяной бак. Третьекурсники повставали с мест, потянулись к раздаче. Ассистент остался сидеть за столом и следить за порядком. Преподаватели и студенты величали его Вечным Ассистентом, когда-то он обучал их бабушек и дедушек. Он был символом института и завещал последнему свой скелет.

Царев удивлялся:

- Кому он нужен? Что в нем нового?

Ехидная Ковалева кривила рот:

- Бессмертие изучать.

Слонов не просто носил слоновью фамилию, но был помешан на всем, что касалось слонов. Все разговоры он рано или поздно переводил на слонов; слоны были всюду - в виде статуэток на буфете, в книгах и фильмах, в открытках и картинах. По обоям ползали маленькие розовые слоны. Если Слонов напивался, то исключительно до них. На всех календарях фигурировал слон, независимо от китайского понимания года. Играя в шахматы, Слонов, стоило пешкам освободить место, двигал слона. Слон был важнее короля. Слон поселился даже во дворе, притворившись детской горкой, и Слонов, не имевший к этому отношения, считал такое соседство знаком и символом.

Перед сном он пересчитывал животных, и первыми шли слоны. За ними наступал черед баранов, верблюдов, ослов и прочих, но слоны неизменно открывали парад. Слонов не успевал отследить, кем завершается процессия, и засыпал.

И вот однажды бараны двинулись первыми.

Ошеломленный Слонов попытался вообразить слонов, но бараны выказали упрямство. Они прошли все до последнего, немалым стадом, и следом маршировали верблюды. Слонов лежал и ждал. Он караулил слонов до утра, созерцая колонны скота. Наконец, слоны прибыли: они замыкали шествие и выглядели неважно. Слонов настолько устал, что заснул, не дождавшись, пока они протопают все.

Следующей ночью все повторилось. Первыми выступили бараны. Слонов пил сонные капли, вставал, ложился, ворочался, снова вставал. Его жена не вытерпела и сделала Слонову замечание. Слова ее были обидны и ядовиты.

Слонов не понимал, в чем дело. Жена ругала его, и он переселился на топчан в коридор. Но и там ему не было утешения, сон не шел, а слоны появлялись последними.

Он отправился к врачу и честно во всем признался.

Тот пожал плечами:

- Кто же знает, уважаемый, что означают для вас эти ваши животные? Вам виднее, почему бараны вдруг стали важнее. Советую вам самостоятельно разобраться в этой замысловатой символике.

Разочарованный, Слонов бродил по комнатам и вопрошал слонов о причинах немилости. Те хранили молчание. Однажды он пришел домой раньше обычного и застал в дверях незнакомого человека. Тот оскалился, раскланялся и спешно удалился.

- Кто это был? - осведомился Слонов.

- Это Баранов, - объяснила жена. - Постоянный заказчик. Я шью из его материала.

Слонов помрачнел и сколько-то маялся, пока в голове не сложились два и два. Дождавшись, когда жена отлучится, он изучил ее записную книжку. Все они были там, наготове стояли строем: Баранов, Козлов, Ишаков.

- Я так тебе верил! - воскликнул Слонов. - Я даже взял твою фамилию! Мои пращуры перевернулись в гробу.

- Жду не дождусь, когда ты отправишься их утешать, - отозвалась жена. - Как же ты мне надоел! Жена лежит рядом, а он пересчитывает животных. Погоди, голубчик, скоро перед тобой полетят насекомые и поползут змеи.

Жилец, обитавший во втором этаже невзрачного дома, каких тысячи, вышел на лестницу, проверил почтовый ящик. Писем не было. Извещений тоже.

- Десятого нет, - непонятно пробормотал жилец. Во всяком случае, старушка-соседка, одолевавшая ступени, не поняла ничего. - Меня ждете, - улыбнулся жилец и устремился к себе. Лязгнул замок, а старушка поползла выше.

Шинкарь пощелкал по сигарете квадратным ногтем. Пепел давно свалился, но он все стучал, бессмысленно и тупо таращась в черную консервную банку.

- Коля, - позвал его Трошин. - Ау, таможня.

Шинкарь очнулся.

- Вот скажи мне, Валера - город у нас бандитский. Но это внешнее. А есть же и внутреннее. Повсюду слышно: неповторимый, особенный, из ряда вон.

- Коля, - сочувственно молвил Трошин. - Мы же менты. На что тебе эти абстракции?

- Ну так что же с того? Есть внешний Петербург, он бандитский, как любой город -Иваново там, Барнаул. А как добраться до внутреннего? Хочется посмотреть.

- Понятия не имею, - Трошин загасил сигарету. - Сходи в музей, что ли.

- Сам иди в музей, Валера. Я серьезно спрашиваю.

Трошин задумался.

- Пишут, что у нас город-призрак. Он рождает болотных чудовищ. Ночами скачет медный всадник, все такое.

- Ты видел хоть раз?

- Откуда? Это же мистика. Мы бы этого всадника мигом приняли. И нос.

- Какой еще нос?

- Какого-то майора, фамилия Ковалев. Разгуливает в шинели.

Шинкарь немного подумал.

- Ковалев - это, что ли, из Красногвардейского РУВД? Да пошел ты, Валера, ориентировок не было.

- Тупой ты все-таки, Коля, вот тебе и внутренний Петербург. Пошли, пора. Сейчас тебе будет призрак, Петрунов нарыл что-то особенное.

...Инструктаж проходил в красном уголке. Подполковник Петрунов высился за столом и давал вводную. Он выглядел откровенно озабоченным и постоянно теребил себе воротник, мешавший толстой шее дышать.

- Источник сообщает, что по указанному адресу поселился вампир... Внешний вид выдает потустороннее происхождение. В полнолуние становится оборотнем, обрастает шерстью; в другие дни имеет вид студня с клыками, шестью конечностями, в черном плаще... Изнанка красная... Из дома не выходит, не переносит солнечный свет. Нельзя исключить способность перемещаться по воздуху, есть перепончатые крылья. Оставляет слизистый след. По имеющейся информации, удерживает у себя молодых женщин. Соседи жалуются на громкую музыку. Обращаться предельно осторожно, явление новое, его намерения и способности неизвестны... Группе захвата выдвинуться на позиции, - Петрунов бросил взгляд на часы, - в двадцать три пятьдесят. Надо успеть, пока не прознали ученые. И пресса. Полная экипировка, индивидуальные средства защиты. Задача ясна?

- Так точно, - ответил нестройный хор.

- Ребята, - Петрунов снял очки, положил на стол. - Аккуратнее там. Черт его знает, что это такое.

- Не волнуйтесь, товарищ подполковник, - сказал Трошин. - Выполним в наилучшем виде.

...Двор-колодец погрузился во тьму, и бронированные тени в шлемах перемещались почти незримо и абсолютно беззвучно. Группа захвата была оснащена огнеметами, автоматами, светошумовыми гранатами.

Шинкарь бесшумно взлетел по лестнице, подавая другим немые знаки: три пальца, два, один палец. Налево и направо, вперед кувырком, на месте, в обход. Верхний этаж, нижний этаж, черная лестница. Он задержался у входа, приложил ухо, постоял, махнул Трошину. Тот подоспел со шнуром и начал крепить его по периметру двери. Бойцы подтянулись муравьиной цепью, вскинули стволы. Шинкарь вновь заработал пальцами: выкидывал их-раз, два, три.

Ахнул взрыв, дверь провалилась в прихожую. С утробным ревом спецназ ворвался в помещение - вспыхнуло, громыхнуло, коридор заволокло молочным дымом.

- На пол! На пол! - орал Шинкарь. - Руки за голову!

Вампир обнаружился в дальней комнате. Он уже распахнул окно, но не успел.

- На пол, гад!

Ответственный квартиросъемщик отполз в угол, оставив за собой дорожку слизи. Крылья подрагивали, многосуставчатые конечности разметались. Клыки беспомощно скалились, студенистое туловище мелко тряслось. Плащ сбился и подвернулся под хвостовую часть.

- Валера, смотри давай, что здесь у него...

- Да ну что? Вот, паспорта. Десять штук... Восемь пакетиков с зеленым порошком. Двенадцать с белым... Автомобильные номера, двадцать штук!

- Ах ты, сука! - Шинкарь ударил студень ногой.

Из прихожей послышался грохот: бойцы вломились в соседнюю комнату. Сразу же раздался женский визг; через пару секунд к Шинкарю и Трошину втолкнули полураздетых девиц.

- Учиться приехали, - саркастически кивнул Шинкарь. - Поступать на экономический факультет. Документы есть?

- Мы школьницы, - расплакалась одна.

- Устроил, гнида, притон! - Шинкарь отвесил студню поджопник. - Все как обычно.

Трошин рылся в шкафах, все интересное выкладывал на стол.

- Еще четыре паспорта, заграничные. Два парика. Вибратор... два вибратора. Порнопродукция. Двадцать фальшивых удостоверений - МВД, ФСБ, помощник депутата, администрация президента...

- Короче, оформляй его и в машину, - Шинкарь пошел к выходу. - Я пойду доложу.

- Скажи, что добрались до внутреннего, - усмехнулся ему в спину Трошин.

- Ага, - с ненавистью хохотнул тот. - Так вот ты какой, Достоевский!

- Телефон, - прошамкал студень

- Телефон тебе? - склонился Трошин. -Хочешь звонок? На!

Он топнул и раздавил телефон каблуком. Потом, пользуясь отсутствием старших, отвел душу, так что в углу долго чавкало и раскаивалось.

В Новый год сбываются желания.

...Торжество расцвело в небольшом полуподвальном кафе, что поселилось при набережной. Столы прогибались под грузом яств; не дав собравшимся разогнаться, явилась Снегурочка и мигом взяла общество в оборот.

Публика медленно разогревалась за столиками, пока еще мало знакомая между собой. Вращался серебряный шар, плясали огни, диск-жокей пританцовывал сам, никем до поры не понятый. Снегурочка вошла под жидкие рукоплескания, нагруженная огромным мешком. Посетители приготовились получить подарки, отложили вилки, поспешно налили себе и дамам. Никто не сомневался, что массовые развлечения начнутся прямо сейчас, и многим мешала врожденная скованность.

- Интересно, чем кончится, - пробормотал одинокий господин в углу. Этого он так и не успел узнать, зато началось все с него.

Господин, одетый подчеркнуто изысканно и державшийся с отменной приветливостью, стал первой жертвой.

Мешок был развязан, полезли белые бумажные ленты.

- Первым делом мы загадаем желания, - объявила Снегурочка, и господин получил первую ленту. - Каждый напишет свое, а потом мы будем тянуть.

- И стё это будет? - спросил японец, охваченный любопытством и сдобренный обществом негра, итальянца и какой-то разбитной петербурженки.

- Стё будет? - передразнила Снегурочка. - Настанет время - сами увидите!

Одинокий господин старательно вывел несколько слов. Тем временем лентами оделили прочих, так что вскорости пары, тройки и цельные малые коллективы принялись записывать желания, прикрываясь друг от дружки локтями. Снегурочка, ломаясь сама по себе и дополнительно преломляясь в пляшущих лучах, двинулась со шляпой в руках. Желания сыпались туда, подобно лапше.

Шляпу снесли куда подальше, и все очень быстро о ней забыли. Пришел Дед Мороз, выступил телевизор, хлопнули пробки. После трех-четырех аттракционов едоки достаточно расслабились, чтобы сказочные гости удалились на перекур - тем более, что первоначальное удовольствие от их появления давно сошло на нет.

Но к двум часам пополуночи о желаниях вспомнили, и шляпа вновь появилась на сцене. Снегурочка объявила условие, необходимое и достаточное для чуда.

- Главное - вытащить свое собственное желание, - подмигнула она. - Тогда оно точно сбудется.

- А остальные? - кокетливо возмутилась публика.

- А остальные - в следующий раз.

Раздались крики негодования - впрочем, шутливые и доброжелательные. Шляпа вторично отправилась по рукам.

Негр улыбнулся:

- Я вытащил свое.

- Не может быть! - вскричала Снегурочка. -Теперь оно точно сбудется! Прочтите же его! Просим, просим!

- Да, просим! - подхватил первый зал, а за ним и второй.

Негр застенчиво прочитал по складам:

- Я пожелаль катер с маленьким пулеметом.

- Налейте ему за это! - крикнули откуда-то сбоку.

Диск-жокей извивался в изоляции, танцы скомкались.

- Позвольте, - одинокий господин встал из-за столика и развернул свою ленту. Его качнуло. - Это было мое желание. Это я написал - катер с маленьким пулеметом.

- Фантастическое совпадение! - воскликнула Снегурочка: она никогда не сдавалась, и ничто не могло вывести ее из профессионального равновесия.

- Нет, мое! - Бородатый мужчина выступил в самый центр танцпола. - Катер с маленьким пулеметом загадывал я. Извольте убедиться.

- И я, - подхватила миниатюрная дама, в начале праздника напоминавшая марабу, а теперь казавшаяся многим райской птицей.

- И я, - сказала хором влюбленная пара.

- И мы! - завопил удаленный корпоратив, сидевший в кафе с позавчерашнего вечера.

Снегурочке не оставалось ничего, помимо растерянности.

- Это странно, товарищи, - она пожала плечами. - Значит, вы все заказали одно и то же.

- Интересно, чем кончится, - в голосе одинокого господина наметился яд.

Новые выкрики с мест явили готовую версию:

- Вы сами все сочинили! С Дедом Морозом! Вы чего-то подсыпали в шляпу!

- Интересно... - Одинокий господин заговорил свое вновь, но не докончил - а потому, как было обещано, не узнал.

Окна кафе взорвались, и шквальный огонь пошел гулять по столам. Японец метнулся к негру, ища защиты, и головы их сплавились в единый конгломерат, попирая теорию расовой разницы. Снегурочка рухнула, сраженная восемью пулями; диск-жокея прошило наискосок. Взрывалось не только шампанское, но и водка, как и вообще все, что было расставлено по столам. Бородач заплясал, чего в жизни не делал: пули жалили его в разнообразные места. Влюбленная пара свалилась в объятиях, помещение заволокло дымом.

Обстрел велся снаружи, с реки Фонтанки. Там, напротив кафе, покачивался в темной воде катер с маленьким пулеметом. Зима выдалась на удивление теплая, и мелкого самовольного судоплавания никто не отменял.

- В Рождество все немного волхвы, - прохрипел, умирая под столиком, известный литературный критик.

- Нынче Новый год, - возразил ему второй, его товарищ, не столь известный, зато живучий.

- Так и стреляют не из яслей...

Последняя очередь поразила нечто огнеопасное, и кафе взорвалось.

Урча и дымя, катер с маленьким пулеметом вразвалочку пятился, намереваясь взять курс на Большую Неву, где спал - как полагается спать ночами - крейсер «Аврора». Об этом даже сложили песню. Кораблям снятся сны, и в Новый год они могут сбываться, как любые другие. А этому крейсеру чаще всего снилось детство, когда он еще был несмышленым и озорным катером с маленьким пулеметом.

Их окна были друг против дружки.

Два дома, разделенные двором и одинокой березой посреди.

Третий этаж.

Это продолжалось четыре года. Изо дня в день, перед сном, Молоканов подходил к окну и наблюдал за женским силуэтом - манящим и черным на фоне ярко освещенной комнаты. Силуэт танцевал под тихую музыку; Молоканову не было слышно, под какую.

Он знал, что она знает, что он следит, все эти четыре года.

Он ни секунды не сомневался, что вечерние танцы затеваются исключительно для него. Но дальше созерцания дело не шло. Молоканов догадывался, что так и было задумано -малейшая попытка завязать знакомство испортит все.

Поэтому он не пытался разрушить очарование тайны, хотя ему очень хотелось. Обходными путями он давным-давно выяснил подробности - номер квартиры, телефон, имя и отчество, однако воспользоваться этими сведениями не смел.

Молоканов стоял и додумывал за танцовщицу разные мысли. Может быть, ему тоже пора исполнить какие-нибудь па? Или, допустим, спеть с подоконника, а то еще просто высунуться и помахать рукой. Может статься, на деле она готова отчаяться, не дождавшись ответа. Настанет день, когда он выглянет в окно и не увидит ничего, кроме черного квадрата напротив, где только что погибла надежда.

И он робел, и бил себя кулаком, но действовать не решался.

Но только не в эту ночь.

В эту ночь во дворе примерно с полуночи жалобно мяукала кошка, и это длилось уже часа полтора. Кошка застряла на березе, куда полезла за каким-то чертом, и теперь оглашала окрестности шальными воплями. Силуэт в заповедном окне отработал обязательную программу, скрылся, а после нарисовался вновь; снова ушел, снова пришел.

Очевидно, проклятая тварь мешала женскому силуэту спать - как и всей округе. И Молоканов понял, что судьба подсовывает ему на редкость удобный случай поговорить.

Силуэт распахнул окно и стоял, наполовину высунувшись и упершись ладонями в подоконник. Молоканов сделал то же самое. Напротив продолжали стоять и таращиться в темноту, так что он расценил стояние как обнадеживающий признак и обнаглел окончательно. Уселся на подоконник, привалился к стене, закурил, нащупал телефонную трубку.

Силуэт не возражал и откровенно маялся бессонницей. Он тоже сел.

Кошка истошно орала.

Молоканов набрал номер, действуя как бы вне тела. Вожжи в нем принял некто другой, кому надоели молокановские колебания. Трубка ответила через пять гудков.

- Але, - голос был приятный и настороженный.

- Здравствуйте, - сказал Молоканов, прекрасно понимая, что хорошо виден на подоконнике с трубкой в руке. - Извините, что я звоню. Я давно любуюсь вашими танцами, а нынче вижу, что вам не спится.

Девушка рассмеялась.

- А я давно гадаю - когда же вы обратите внимание и наберетесь смелости.

- Правда? - глупо спросил Молоканов.

- Честное слово. Вы молодец. Я уже боялась, этого никогда не случится.

Повисла пауза, Молоканов собирался с мыслями.

Девушка сидела и качала ногой. Тапочек соскользнул и полетел с третьего этажа. Молоканов слышал, что это верный признак того, что женщине хорошо и она расслаблена.

- Чертова сука, - сказал он в итоге.

- Кто, простите?

- Да кошка эта. Она же вам спать не дает.

- Совсем извела, - согласилась собеседница. - Мне на работу с утра, а она вопит.

- Мне тоже не заснуть, - пожаловался Молоканов.

- Что же делать? Надо кого-нибудь вызвать, чтобы сняли. Пожарных, например. Иначе мы с вами сойдем с ума.

Молоканов усмехнулся. Смешно начинать знакомство и расписаться в неспособности решить крохотную проблему.

- Не надо никого вызывать, - молвил он покровительственно. - Я сам с ней справлюсь.

- Что вы говорите! И как же?

- Хотите, я ее подстрелю? У меня есть охотничье ружье, я состою в клубе.

- Мне просто повезло с вами. Конечно, хочу. Только я заткну уши, если не возражаете. Я очень пугливая.

Молоканов слез с подоконника, сходил в соседнюю комнату, снял со стены ружье. Кошка не унималась. Молоканов загнал патрон, вернулся к окну, прицелился и спустил курок. Грянул выстрел. Потрясенная кошка заткнулась, но никуда не делась. Силуэт слетел с подоконника в комнату.

- Але, - позвал Молоканов. - Але.

Вскоре он понял, что все равно не заснет. Кошка помалкивала, зато теперь в доме напротив выла собака.