Я вздохнул. Снова мой язык был не готов к быстрым и правильным ответам. Да и не было здесь ответов правильных. Что передо мной стоит Чайка, и фамилия ее, кажется, Самсонова, я догадался с первых секунд. Описанию Весериуса вполне себе соответствовала: юная шатенка с голубыми глазами, губами, накрашенными не в меру ярко. Худенькая, грудь, ну… обозначена чисто символически, но с намеком на возможный рост. Приодета по последней молодежной моде, юбка короткая — такую себе позволяет себе только Ольховская, и то дома. На шее то ли бархатный, то ли замшевый ошейник, точно у сбежавшего щенка. Но эта Лариса, надо признать, барышня красивая. Не удивительно, что Весериус ей вставил.

Вот только с какого хрена она беременна? И даже если реально так, то как она может знать об этом, когда прошло всего несколько дней. Точно меньше недели. Врет?

— Это… — начал отвечать я, глядя в сторону унесшейся повозки Сбруева. Там, где-то в сумерках, раздалось еще два выстрела. Видно, Аня очень нервно восприняла появление Чайки. И хотелось мне сказать: «Это моя очередная несостоявшаяся невеста. Несостоявшаяся благодаря тебе. Третья по счету! Третья, если учитывать Ольгу в Перми и рыжую стерву Самгину! Какого хрена ты приперлась именно сейчас⁈» Однако я проявил сдержанность и ответил: — Это была баронесса Ольховская. Нет, она не сумасшедшая. Она вполне нормальная, но иногда бывает излишне нервной. Пойдем, дорогая, — я взял магессу за руку. — Пойдем, нас ждет ужин и сложный разговор. Ты же никуда не спешишь?

— Талиар, я же из дома сбежала! Куда мне теперь спешить. Тебя еле нашла. А почему разговор сложный? — она придержала мою руку у порога дома.

И вовремя, иначе Марфа, неожиданно открывшая дверь, могла бы крепко приложить нас со своей немалой силой.

— Вот, она вас уже часа два как дожидается! Я ее не хотела пускать, Александр Васильевич! Но девица начала тут плакать! Говорит, ваша невеста и… беременна! — последние слова Булгова выдала едва ли не с лязгом зубов. — Беременна она, видите ли! Хотя вас называет Талиаром! Ну какой вы Талиар, если с пеленок были Александром Васильевичем! Из жалости ее пустила! Как теперь будем с ней разбираться?

— Разбираться буду я, а вы, Марфа Егоровна, в эти вопросы не лезьте. И вообще, возьмите выходной, лучше два. Переночуйте у себя, — решил я, потому как мне по горло хватит объяснений с этой залетной птахой Весериуса. Объяснять что-то Марфе — это уже перебор. И нечего служанке греть уши на моих проблемах.

А Весер мудак! Ультра-мудак! При мысли о нем у меня сжались кулаки. Из-за него меня чуть не задушила демоница. Из-за него Поля разбила табуретку об ее голову. Из-за его идиотских похождений я только что расстался с Ольховской. Очень хреново расстался! Гандон, бля, ходит по округе, моим же членом осеменяет девиц! Хотя, Лариса беременной быть не должна. Скорее всего, она просто гонит и столь же просто решила выйти замуж, по классической бабской схеме. С этим разберемся.

И Анна… смогу я все ей это объяснить позже, ведь она же знает про Весера, про его гуляния в моем теле. Очень надеюсь, что смогу.

— Как же так, барин? Не нужен мне выходной! — подбоченившись, засопротивлялась Булгова. — У вас здесь такие неприятности! Я не могу вас оставить! И на кухне еще не убрано, и на втором этаже я полы не мыла!

— Лариса уберет и помоет! — резко решил я. — Не портите мне настроение, Марфа Егоровна! Когда у вас выходной, решаю я. И я сказал выходной! Через пять минут чтобы вас здесь не было. В среду придете!

Похоже, прежний Рублев с ней так никогда не разговаривал. Несколько мгновений Марфа стояла передо мной, опешив, со странным изумлением глядя на меня и на Чайку.

— Я уберу и полы помою. Я умею, честное слово! — обняв меня, заверила магесса. — Талиар, мы же будем жить у тебя? — влажные, нежно-голубые глаза с девичьим умилением смотрели на меня.

Бля*ь! Вот что мне ей сказать? Я не хочу делать ей больно своим ответом. Не могу! Хотя ее визит крепко испортил мне вечер, корень-то проблем не в ней. Я мог сказать сейчас лишь одно: «Я вовсе не Талиар. Не надо со мной тут жить. А твой Талиар — гандон!» — но под взглядами двух очень разных дам лишь тяжко вздохнул.

— Если бы ты только знал, что я пережила! — Лариса прижалась ко мне, и я почувствовал, что моя сорочка на груди мокнет от ее слез. — Меня изнасиловали, дорогой мой. Вечером, ударили по голове, отобрали деньги и… — она зарыдала.

— Марфа Егоровна! Уйдите отсюда нах*й! — прорычал я, прижимая к себе Чайку и сердито глядя на служанку.

Наконец, до Булговой дошло, что она нежелательная свидетельница нашего разговора. Качнув могучим задом, Марфа отправилась к своей комнатке.

— Обо мне потом. Потом все расскажу, — всхлипывая, проговорила Самсонова. — Как ты, Талиар? От полиции смог сразу уйти? Прости, я не могла помочь. И кто такая я для великого магистра шести стихий высшей ступени!

— Идем на кухню, Ларис. Я проголодался за весь день. Ты, наверное, тоже? — я снова взял ее руку. Мне стало жалко эту красивую девушку, увы, очень и очень заблуждавшуюся. Не знаю, насколько серьезен вопрос с ее беременностью, но юная магесса явно пережила серьезные потрясения.

— Да, дорогой. Сегодня съела только один пирожок — остался со вчера, и чай без варенья. Меня же ограбили. Денег совсем нет. Я обязательно найду их и убью. Но сейчас главное ты! Ты нашелся! — она снова обняла меня, и я побоялся, что мы так и не доберемся до кухни.

— Ларис, сейчас самое главное не я, а ужин. Для нас двоих главное вкусный ужин, — я открыл дверь в столовую.

Магесса рассмеялась моим словам. Ее слезы, явно искренние страдания так неожиданно быстро переходили в мимолетную радость.

— Ты же умеешь пользоваться плитой? — спросил я, направляясь через столовую к приоткрытой двери на кухню.

К своему стыду, за все эти дни я так и не научился пользоваться плитой, хотя видел, как это делала Ольховская, но ее маленькая плитка на небольшой кухне была другой конструкции. Я лишь слышал, что разогрев здесь происходит посредством взаимодействия кристаллического храна и эфирных потоков. Принцип, близкий к тому, что в двигателях домканов или рельсоходов, только здесь магическая энергия превращается не в механическую, а тепловую.

— У нас служанки дома. Три, — заметила Чайка. — Но я могу. Это даже интересно.

— Очень. Давай тогда сделаем ужин вместе. Смотри, что там в хранильнике. Я так хочу есть, что на все согласен, — вполне откровенно сказал я, поведя ее на кухню.

— Я тоже согласна на все. Талиар, с тобой так интересно! Ты самый необычный из всех людей! — Самсонова было собиралась меня снова поцеловать.

— Сначала ужин! — я приложил палец к ее губам. — Я боюсь, что мы оба так голодны, что сожрем друг друга.

Лариса прыснула смехом, словно и не было недавних слез, открыла холодильник и начала доставать из него кастрюльки с едой, приготовленной Марфой, овощи в коробке, молоко и большой кусок сырой говядины, сыр, яйца. Я тем временем думал, как удобнее донести до магессы мысль, что я не Талиар.

— А давай просто пожарим мясо? — предложила Самсонова. — Я очень люблю мясо. Жареное, конечно. Но, наверное, могу сырое. Талиар… — она повернулась ко мне, поставив на стол миску с говядиной, на дне которой алел мясной сок. — Сейчас скажу тебе что-то… — она сделала шаг ко мне и, сверкая глазами, произнесла: — Вчера я пила человеческую кровь. Представляешь? Мне понравилось. Если бы вампиры на самом деле существовали, я бы хотела стать вампиром.

— Ну… гм… да. Кровь, это круто. Особенно, если человеческая, — выдавил я. А что должен был сказать в ответ? Я — не Весериус. Адекватность его подруг не в моей компетенции. Хотелось добавить, мол, лучше всего пить кровь младенцев или девственниц, на худой конец, но я побоялся, что в этом мире не оценят мой юмор. И, не дай Перун вместе с Марией Магдалиной, примут это буквально.

— Знаешь почему пила? — продолжила она. — Чтобы тебя найти через хрустальную сферу. Я там такое видела!

— Это прекрасно, моя прелесть. Но давай сначала займемся ужином. А то после твоего упоминания о свежей кровушке у меня вовсе разыгрался аппетит. Включай плиту. Я пока порежу мясо. Люблю резать, — хотя шутить мне после уезда Ольховской не хотелось, ситуация была более чем идиотской. Оставалось лишь скалить зубы: подруге Весериуса, миру вокруг и самому себе.

Лариса трещала без умолка, рассказывала, как сбегала из дома, как искала меня, вернее, Весериуса. Если честно, я проникся. Бедная девочка. Видно, она влюбилась по уши в этого мудозвона. Вот, что будет, когда она узнает правду⁈ На фоне этих проблем, мои проблемы с Ольховской — это не более чем неважный, рядовой эпизод. Поговорю с Аней — не дура, поймет, что моей вины нет, и зря она так психанула.

Когда же Лариса рассказала о том, что с ней случилось после покупки второй хрустальной сферы, я руку обжег о сковороду. Просто охренел, схватился за горячее.

— Так, моя девочка… Говоришь, они увязались за тобой с «Боровицких Столпов»? — я не знал, где это, судя по названию, где-то в центре. — Завтра же под вечер пойдем туда. Походим по тем местам, постараемся их найти. Ты же лица запомнила?

— Пойдем, Талиар! Только я хочу убить их сама! Пожалуйста, оставь их мне! — острые коготки Чайки вцепились в мое запястье.

Тут же она неожиданно быстро поцеловала меня. В этом порыве я даже почувствовал ее зубки на собственной скуле. И добавила:

— За то, что ты на все готов ради меня! Ты же мой мастер!

— Мастер… — я потер щеку. — Сначала их нужно найти. Потом решим, как с ними поступим, — уклончиво сказал я, думая, что предоставить возможность правосудия над тремя подонками этой юной, хрупкой особе — не очень здоровая идея. Да, она что-то там умеет в магии, Весер говорил, будто прокачал ей какие-то спеллы холода, но вряд ли это чего-то стоит при серьезной заварухе.

— Ростбифы готовы. Должны быть с кровью. Дай тарелки! — я указал на шкаф. — И сейчас мне придется сказать тебе кое-что очень важное…

С этим важным я пока не спешил. Все думал, как подвести магессу к откровению, которое при ее влюбленности в чертова Талиара и перенесенных ей страданиях станет слишком жестоким. Однако тянуть с ним было нельзя. Что бы хоть как-то подсластить мою неизбежную речь, я решил прихватить к ужину бутылочку вина от тети Поли.

Скоро мы уселись в столовой. Ужинали при свечах. Мне нравится при свечах, хотя здесь вполне себе нормальное освещение на селенитовых кристаллах.

— Лариса, ты же магесса, — начал я, когда Самсонова выпила с пол бокала вина и немного порозовела. — И ты должна понять кое-что необычное, что я сейчас скажу. Сразу предупреждаю, тебе такое очень не понравится. Но, увы, мне придется сказать эту правду.

Чайка замерла, не донеся до пунцово-красных губок кусок мяса.

— Говори, Талиар… Ты любишь ту… блондинку… — отрывисто заговорила она, словно каждое следующее слово ей давалось с огромным трудом. — Баронессу… которая стреляла из пистолета…

— Подожди. Вопрос совершенно в другом. Как магесса, тем более такая умная и опытная, ты должна знать, что тонкое тело мага может выходить из физического, — продолжил я приближаться к главному издалека. — Правда, если маг оставит тело больше, чем на несколько минут, тело умрет, и воскресить его станет сложно или невозможно. У меня есть друг. Он призрак. И он очень сильный, опытный маг, много веков живущий вне тела.

— Святые угодники! Как интересно! — ее белые зубки вонзились в кусок мяса. — Дальше, Талиар! Скорее говори дальше!

Нет, эта Чайка точно волчица. Я смотрел на нее с умилением и очень не хотел говорить то, что предстояло сказать.

— Этот мой друг, иногда берет мое тело. Берет его примерно, как одежду поносить. Я выхожу из него и летаю призраком. А он вселяется в это тело, — я ткнул себя пальцем в грудь, — чтобы хоть немного пожить обычной человеческой жизнью. Как мы сейчас: выпить вина, съесть кусок мяса, просто хоть немного походить по городу, чувствуя землю под ногами и воздух в легких. Понимаешь? — я сделал несколько глотков крымского. В горле пересохло.

— Конечно, понимаю, Талиар! У тебя хороший друг! Свет Темной Звезды! У тебя очень хороший друг! И ты очень добр, если даешь ему самое дорогое — свое тело! — с восхищением произнесла она. — Я тебя люблю, Талиар!

— Когда-то… Не так давно, это тело не было моим. Оно досталось мне при не очень приятных обстоятельствах. Только, магесса, то, что я сейчас говорю, должно остаться, между нами! — строго предостерег я, постукивая вилкой. — Сам я пришел в этот мир из другого мира. Родной мой мир не похож на этот. В нем больше техники, есть компьютеры и смартфоны, даже машины, похожие на людей. Еще есть такие… как бы маленькие дирижабли, которые летают в… космос! — я поднял палец. — Могут долететь до Луны, даже до Марса!

Может, мне не стоило пускаться в сложные для понимания откровения о себе и покинутом мной мире, но говоря это, я надеялся удивить магессу. Удивить, тем самым увести ее внимание от этого чертова Талиара; заинтриговать побольше иным, чтобы следующие слова она не восприняла слишком болезненно. Ясно, что она девочка с большим воображением и живет во многом своими фантазиями. Если так, то пусть сейчас зацепится воображением за прелести фантастического для нее мира.

— Я знала, что ты не такой, как все! Святые угодники, как же это прекрасно! Скорее говори дальше, Талиар! — Самсонова забыла про ужин и зачарованно смотрела на меня.

— Ларис, позже я расскажу о покинутом мной мире много интересного, но сейчас, чтобы между нами не осталось недопонимания и все было по-честному, мне придется назвать имя моего друга, который иногда разгуливает в моем теле, — я глотнул вина. Допил весь остаток. — Его имя… Весериус.

— Как Весериус? — Чайка вздрогнула. — Весериус — это же второе твое имя — имя Талиара! Как может быть его имя таким! — в ее голубых глазах появились ледяные иглы.

* * *

— У него там служанка. Две, кажется. Одна точно. Толстая бабища ростом с Дубину, — известил Конопатый, искоса поглядывая на стоянку при Лужковской площади. Он ожидал увидеть повозку, на которой обычно разъезжал Рублев — ее пока не было.

— Э-э, не надо баб со мной равнять! — сердитым баском отозвался Дубровин, сплюнул лузгу семечек и шмыгнул носом.

— Если две, то дважды хреново. Бабы — это всегда много визгу. Как ты его возьмешь по-тихому? Тут только валить, — с видом мрачного философа Крапуль пыхнул папироской, дым которой сильно припахивал ароматом очень дурной южной травы. — Дело, конечно, простое, если бы его оттуда не надо было бы тянуть. Говоришь, Кошка там может быть? — он прищурился от папиросного дыма. Хотя Кошку он не знал, но слухи про нее ходили разные. Большей частью не очень добрые.

— Эт не угадаешь. Может быть, может не быть. Если там, то как бы хорошо — не придется туда к ней ехать. Вообще, брать ее из квартиры — дурость глупейшая. Ее надо у дома караулить. Но это не нам решать. Есть дело, надо его делать, — Конопатый повернулся к рынку — там уже горели фонари, закрывались некоторые лавки.

Смеркалось. Возле Лужковки стало меньше прохожих. Экипажи извоза отчасти разъехались. В дальнем конце Каменистой появилось два ярких желтых глаза, длинными полосами освещавших мостовую — домкан. Скорее всего, ехал Упырь, а значит, делу сегодня быть. Не то, чтобы Конопатый этому расстроился, но как-то душа в этот вечер не лежала к подобным приключениям. Ясно же, что снова придется пролить кровушку. И очень важно, чтобы не собственную. Потому как недобрые слухи ходили не только про Кошку, но и ее приятеля. Так, конечно, не бывает, чтобы был человек полным пентюхом, а потом раз — и морды начал всем бить, еще убивать египетских магов. Не, так вообще не бывает. Но так было, если разговоры о Рублике хоть на копейку верны.

Насчет Упыря и грядущего дела Конопатый не ошибся: у газетного киоска остановился старенький «Тавр-6» с примятой крышей салона, из него выбрались Упырь и Шомпол. И еще кто-то… Третьего Конопатый разглядел, когда тот подошел ближе. Им оказался тот самый мерзавец-поляк, Борецкий или Борвицкий. Он тер с Упырем насчет сегодняшнего заказа еще в субботу — наглый, с гонором.

Хотя говаривают, за всем этим стояли вовсе не сволочные поляки, что барыжили аполисом, а сам барон Карпин. Мол, снюхались с ним варшавские говноеды, дела общие вяжут. А насчет этого Рублева, никому неизвестного ранее, тут тоже почему и отчего: ведь барончик жидко обосрался с этим Рублевым на дуэли. Вот и решил преподать ему урок, как всегда, чужими руками. Эти подлые дворянишки все и всегда делают чужими руками, потому как собственные ни на что не годны. Впрочем, раз платят, можно руки немного испачкать. Вот только денег, как обычно, будет только на пару вечеров в кабаке — остальные осядут в бездонном кармане Упыря.

Упырь подошел своим обычным шаркающим шагом, негромко переговариваясь с поляком. Жестом руки велел Дубровину освободить ему место на лавочке. Сел и, запрокинув голову, уронив назад длинные сальные волосы, молчал пару минут. Потом сказал:

— В общем, сегодня. В девять начнете. Запомните адрес: Карьерная тринадцать. Тринадцать! — подчеркнул Упырь. — Смотрите, бл*ди, не перепутайте! — он перевел взгляд на поляка и хохотнул. — Представляешь, Вац, эти бляди в прошлом году дом перепутали. Вломились к одному… В общем, не важно. А у того не то что красивых шиванских камешков не нашлось, у него даже сейфа отродясь не водилось. И нахрена ему сейф, если в карманах гуляет ветер?

— У них там даже жратвы не было, — весело подметил Конопатый. — Нищета темная! Зато, говорят, Кулич бабенке его в рот дал. Ну а чо, если она голодная?

— Кого я пасу, бля! Шайка ублюдков! — Упырь тяжко вздохнул.

Борецкий усмехнулся как бы для приличия, будто поддерживая тупое веселье людей Упыря, и сказал:

— Тут надо бы посерьезнее. Перед бароном нам никак нельзя выглядеть идиотами.

— Да будет тебе посерьезнее. Все решим, — отозвался Упырь. — Я самого Кренделя привлек. Тот, сам знаешь, мастер по всем вопросам. И уложит он вашего Рублика, и баб его уговорит заткнуться, раньше, чем посмеют рты открыть.

— А чего в девять? Оно бы правильнее часика в три ночи, когда крепкий сон, — с недовольством высказался Крапуль, пыхнув папироской и роняя искорки едва ли не на штаны. От ядреного курева глаза его осоловели.

— А того в девять. После трех ночи и у барона сон крепкий, и он не хотел бы, чтобы его будили. Будет ждать вас с Рубликом на Холщах. В крайнем случае с доброй вестью, что Рублик помер. Только второе очень нежелательно — тогда деньжат будет всем нам в три раза меньше. Поэтому в девять и никак по-другому! — Упырь снова запрокинул голову, глядя на первые звезды. — Поскольку дело нужное, и важно правильно угодить уважаемому человеку, как я сказал, с вами пойдет еще Крендель. Уже должен быть. С ним обсудите, что к чему. Баб, какие в доме будут, по возможности не трогать. Свяжите, вафлерские рты тряпьем набьете. Тряпьем — не ху*ми! Ясно⁈

— И это… полячку, как ее, Кошку не трогать? — уточнил Дубровин. — Может ее?..

— Ты идиот, бля⁈ Кошку, если она только там будет, брать в первую очередь. Она нужна обязательно живой, — настоял Упырь, помня особые пожелания насчет баронессы.

Примерно через час Дубина, Крапуль и Конопатый остановились на углу межу Карьерной и Санной. Чуть поодаль, под разбитым фонарем, стоял их потрепанный фургон, на козлах покуривал Бурич, тихо шептался с Хасаном. Крендель зашел с другой стороны. Прошел мимо дома Рублева, поглядывая на окна. Вернулся и прошел еще раз. Выждал момент, когда уйдет подальше пара ночных прохожих, и подал знак своим. Можно было начинать.

— В моей комнате, — решил я, отодвигая тарелку. — Уголь можно взять в камине или в гриле. Сама выбери, какой и сколько нужно, и поднимайся на второй этаж. Я пока приготовлю свечи и бумагу.

Со знаками Чайка провозилась около часа, испортив несколько листов: что-то у нее не получалось, что-то нарисовалось не так — в этих вопросах я понимал еще меньше, чем неделю назад в вопросах устройства ранполей. Когда же все стало готово, магесса расставила свечи и потребовала нож.

— Пусть кровь будет моей, — сказал я, взяв со стола нож, прихваченный на кухне. В тот момент я еще не знал, что крови прольется много, и она будет принадлежать этой милой, и без того много страдавшей девочке.

— Нет! Талиар мой! Я должна заплатить! Дай сюда нож! — Чайка протянула руку, и мне пришлось подчиниться, слишком велика была ее решимость.

— Включить свет? — спросил я. Мне показалось, что пламя свечей слишком слабо освещает листы бумаги со знаками — их магесса разложила на полу посреди комнаты.

— Я и так все хорошо вижу, — отозвалась Самсонова, опустившись на колени перед первым листком со знаками, коряво начертанными угольком.

Она слабо вскрикнула, порезав ладонь. Порез вышел неглубоким — лишь рассечение кожи, малость мягких тканей — крови почти не было.

— Говорю, давай лучше я, — подняв нож с пола, я ждал ее согласия.

— Нет, я сама, — проявила упрямство Чайка.

Морщась, она размяла ладонь пальцами другой руки, и несколько темных капель упали на первый лист бумаги. Кое-как Лариса смогла оросить каждый из пяти листов каплями крови, казавшейся в полумраке черной. Затем начала произносить неведомые мне, весьма неблагозвучные слова. Проговаривала их негромкого, с хищным рычанием. В эти минуты Самсонова в самом деле походила на ведьму: волосы растрепались, в глазах появился желтоватый блеск. Не могу сказать, что я залюбовался ей, но сейчас избранница Весериуса казалась существом волшебным и вполне демоническим.

Слова призыва Чайка завершила трехкратным повторением имени хетайлы:

— Ириэль! Ириэль! Ириэль! Каурраг!

И наступила тишина.

В ней необычно ясно слышалось наше дыхание, потрескивание свечей, легкий шорох листвы за окном. Комнату, знакомую мне каждым углом, каждой незначительной деталью, в эти минуты большей частью скрывала темнота, и она представлялась чужой. Горячей медью пламя свечей отражалось на оконном стекле и на чайной чашке, оставленной на тумбочке.

Слабо шевельнулся занавес. Мне показалось, что внизу тихо скрипнула входная дверь. Я не слишком верил, что ритуал призыва сработает. С куда большей вероятностью сейчас мог появиться Весериус, а не Ириэль. Неужели она пожаловала на самом деле? Разве хетайла когда-то входила в двери как обычный человек?

— Она идет! — прислушиваясь, прошептала магесса. — Святые угодники! Она идет! — с благоговением повторила она. — Готов поговорить с ней⁈ Ты должен! Прояви отвагу — заступись за нашего магистра!

— Вас тут спрашивали, ваша милость. Полчаса не прошло, — известил консьерж, когда Ольховская прошла мимо поста у начала лестницы.

— Кто спрашивал? — Анна нахмурилась, полагая, что ее ищет полиция по делу пропавшего Тихомирова. По-хорошему следовало заехать в театр, узнать, не появился ли Стас. Однако, из-за чертова Аппельсина, столь простая, даже обязательная мысль не пришла ей в голову.

Всю дорогу от дома Рублева к Зеленопрудному баронесса не удосужилась вспомнить о Станиславе, хотя то, что стряслось с ним, было никак не менее важно, чем случившееся с Рублевым. И что, собственно, стряслось с Аппельсином, который снова мотал ее нервы?

Неожиданно появилась девица, беременная от него. Вот это подарочек! Анна помнила лицо Рублева. О, да, пан Аппельсин такого никак не ожидал! Несчастный: побледнел, покраснел, потом едва ли не позеленел. А девушка юная, наивная, пылкая и явно искренняя. Жалко ее. Ольховская подумала, что в чем-то сама была такой в ее годы. Жалко!

И всю дорогу, всю бешеную скачку, по прихоти баронессы устроенную Ильичом, Анну раздирали противоречивые чувства: возмущение, злость — чертова злость! — и жалость к этой девчонке, ясно же, совсем не знающей коварства мужчин и этой непростой, теперь уже взрослой жизни. Лишь после того, как повозка Сбруева, содрогаясь и громыхая, вылетела из туннеля в вечерние сумерки, а в лицо ударил свежий ветерок, Анна подумала, что она все-таки погорячилась. Не стоило с такой поспешностью уезжать от развернувшегося у дома Рублева спектакля. Ведь интересно же, что на все это скажет Аппельсин. И может, все не совсем так, как заявила неожиданная гостья. Ведь помимо мужского коварства случается еще женское.

— Парнишка, — прерывая мысли баронессы, ответил консьерж. — Лет двадцать или чуть больше. Он не назвался, но мялся здесь у подъезда, вас поджидал. Видно, очень спешил, все на дорогу поглядывал. А потом… Ах, да, у него левое ухо будто надорвано или порез такой на мочке и выше, — спохватился он.

— Тулик?.. — удивилась Анна. Уж с такой редкой приметой мог быть только один из знакомых ей людей: Леня Тульский. Пожалуй, один из немногих в окружении Малевича, о котором художница не отозвалась бы скверно. Она знала, что он влюблен в нее. Влюблен крепко и без всякой надежды. Правда, когда это было. Давно, в тот год, когда она перебралась в Москву или чуть позже.

— Потом он попросил бумагу и карандаш. Написал вам что-то. Попросил, чтобы я передал вам. Еще умолял меня не читать это. Я и не читал, раз такое личное и слишком важное, — подрагивающей рукой консьерж протянул ей свернутый несколько раз листок бумаги.

— Хорошо. Благодарю, — баронесса взяла записку и положила ее в сумочку, решив, что прочтет за ужином: лестничные марши в их подъезде были плохо освещены, а читать при консьерже не хотелось. Хотя любопытный старик наверняка уже сунул нос в эту записку.

Поднявшись на пятый этаж и войдя в свою квартиру, Анна на какое-то время забыла про записку — ее мысли снова занял Аппельсин, снова баронессу наполнило возмущение. Вспомнила о странном послании, лишь когда достала с хранильника вчерашний расстегай с рыбой и собралась его разогреть.

Прикурила у окна и развернула помятый листок. «Ваша Миласть Ана! Прашу не будьте сейчас дома! Уежайте! Скорее! Вас они хатят наверно убить! Вас точно и какогота Рублика! Сегодня! Я боюсь за вас! Буду малиться! Я вас помню и люблю!» — очень коряво, печатными буками было нацарапано на желтоватой бумаге.

— Меня убить… Ну, спасибо, милый Тулик… — Ольховская выпустила длинную струйку дыма и улыбнулась.

Сбив пепел с сигареты, она открыла сумочку, оставленную на столе, и извлекла «Макс». Черная сталь, тяжелая и опасная, приятно легла в ее руку.

— Убить меня… Это очень хорошо, — сказала баронесса вслух, подумав, что сейчас это ей как раз нужно. Нужна, разумеется, не ее смерть, а маленькое смертельно опасное приключение. Кто кого еще убьет — вопрос очень спорный. Тем более она предупреждена. Мысленно Ольховская еще раз поблагодарила своего воздыхателя, подумала, что следует перезарядить револьвер и немного пообщаться с Сехмет. Обязательно дать ей куриную лапку, чтобы стали острее ее огненные клыки. В этот самый момент улыбка слетела с лица художницы, а палец самовольно взвел курок «Макса». Только сейчас Анна поняла, что опасность угрожает не только ей, но и некому Рублику. Ведь ясно же, что этот Рублик, упомянутый в записке, не кто иной, как пан Аппельсин!

— Пьеролич… — прошептала она и громче выдохнула, едва не нажав на спуск. — Курва мачь!

Она тут же затушила сигарету. Забежала в спальню, чтобы взять патроны к револьверу и «Яну Лею». И надо было бы переодеться во что-то более удобное, но каждая минута могла оказаться равной кое-чьей жизни. Кое-как нацепив портупею, забежав на кухню и взяв холодный пирожок, Ольховская поспешила из квартиры. Сейчас было не до Сехмет. Очень похоже, баронессе все-таки придется провести ночь с Рублевым — уж так распорядились боги.

От слов подруги Аксинья залилась смехом.

— А зелье созреет только после полуночи, — с неожиданной серьезностью сказала Нэнси. — У нас еще много времени! Жаль, режиссер только один!

Взяв с высокого пня миску, она подошла к костру и принялась кидать в закипавшую воду мухоморы, медвежью траву и лапки сверчков.

Станислав Георгиевич не посмел спорить: раз ведьмы решили, что Аксинью нужно раздеть и наказать, то значит, нужно. Он принялся распускать завязки ее платья, в то время как Даша и Марго схватили ее за руки, не позволяя Аксюте сопротивляться.

— Нет! Нет! — кричала та, мотая головой, широко разбрасывая длинные волосы цвета сухой травы. Акси будто вырывалась, а сама едва сдерживала смех.

— Божественная! О, божественная! — причитал Стас, спеша освободить ее тело от одежды.

Едва перед ним появилась полная, белая в ночи грудь Аксиньи, как Марго схватила Тихомирова за волосы и заставила сделать то, что он сам страстно желал: схватить губами крупный темно-розовый сосок. Втянуть его в рот так глубоко, что он достал почти до самого горла. Может быть, от этого бесстыдства, а может потому, что у Аксиньи кончились силы к сопротивлению, ноги ведьмы подкосились, и она со слабым стоном опустилась на траву.

— Съешь ее! Съешь! — прошипела Даша, ее цепкие пальчики принялись стаскивать с Тихомирова тунику — ту самую, расшитую золотом, что когда-то принадлежала императору Нерону — ее подарила режиссеру Ириэль взамен прогоревшей одежды.

Ведьмы повалили Станислава Георгиевича рядом с поваленной Аксиньей.

— Съешь! — настояла Анэта, положив ладошку на затылок режиссеру и толкая его голову вперед, так что он уперся носом в голый живот Аксюте.

— Пощадите! Не ешьте меня! — притворно застонала ведьма, едва почувствовав, как жесткий, шершавый язык режиссера проникает ей между ног. Расставила их шире и подалась вперед.

— Сожри ее! Иначе мы сожрем тебя! — прошипела Стасу на ухо Даша, и он почувствовал ее укус в шею. Укус очень приятный, от которого член его окончательно одеревенел, а яйца налились невыносимой тяжестью.

— Моя королева! Богиня! — причитал Станислав Георгиевич, целуя голые бедра Аксиньи и ее лоно, погружаясь в него языком, отчего ведьма извивалась змеей и сладко вскрикивала.

Стас безумно хотел войти в Акси. Войти немедленно! Вонзить в ее мокрую, хлюпающую от удовольствия норку бугристый член, но ведьмы крепко держали его в столь неудобной позе, что он никак бы не смог исполнить желаемое. Кто-то из них целовал его, а кто-то щипал, правда, не слишком больно.

Лишь когда Аксинья закричала и затряслась от оргазма, эти стервы отпустили его, и тут же повалили на спину.

— Почему ты так поступил с ней⁈ — Нэнси нависла над ним, прижимая плечи Стаса к земле.

— О, несчастная Акси! Ее до сих пор трясет! — вторила ей Дарья, при этом ее ладошка крепко сжала торчавший отросток режиссера.

— А если я с тобой сделаю то же самое⁈ — вопросила Нэнси и, подняв юбку, села верхом на Станислава Георгиевича.

Стас знал, что все это игра, похожая на ту, что была вчера! Прекрасная, чувственная игра, от которой он сейчас взорвется! Голым животом он ощутил такой же голый зад Нэнси. Гладкий, теплый, и кажется немного влажный. Эту ведьмочку, как и многих других, он еще не пробовал, и поэтому его наполнило особо горячее желание.

— Не бойся ее! Она не дрыгнет тебя до смерти! — сказала сквозь смех Анэта и поцеловала его в губы. — Мы не позволим!

Тем временем Нэнси приподнялась, открыв ротик в сладком предвкушении. Чья-то рука помогла направить крепкий отросток Тихомирова к ее лону. Дразня Нэнси и Тихомирова, поводить тугой головкой по мокрым губкам, и лишь потом протолкнуть между них. Ведьма опустилась на его х*й с пронзительным криком. Громким настолько, что из кустов вспорхнула перепуганная птица. Часто и хрипло дыша, Нэнси принялась подниматься и резко опускаться, всякий раз вскрикивая, но уже не так страстно.

Руки Тихомирова кое-как нашли ее грудь. Кто-то из подруг ведьмы помог — разорвал ее декольте, и Стас, сжимая эти божественные полушария, тут же кончил. Бурно, дико вытаращив глаза и издав хриплый стон.

— Ах, какой ты быстрый! — возмутилась Даша. — Так дело не пойдет! — она вскочила, поспешила к пеньку, где стояла склянка с особым зельем, которое должно было превратить театрального режиссера в неутомимого жеребца.

Я приложил палец к губам, не разделяя вдохновения Самсоновой:

— Тсс!..

Кажется, магесса «призвала» кого-то не того. Абсолютной уверенности, что у нас гости, не было, но после звука скрипнувшей двери послышалось нехорошее шевеление внизу. Входная дверь… Я обычно не запирал ее на ночь — подобные мелочи висели на Марфе Егоровне, но Марфа ушла на ночь к себе, а значит, дверным замком сегодня никто не командовал.

— Хетайла идет! — прошептала мне в ответ Самсонова. — Хетайла, Саша!

— Хрена с два. Это не Ириэль, — едва слышно произнес я, все больше утверждаясь, что внизу кто-то есть.

Ясно, что не Ириэль. Только вот кто? В такое время добрые люди без приглашения в чужой дом не заходят.

— Стой здесь. Нет, в угол давай, к шифоньеру, — распорядился я. — Посмотрю, кто там.

Я указал магессе на темную часть комнаты. Мысли в голову полезли самые хреновые, ведь «доброжелателей» у меня набралось много. Поболее, чем в прошлой жизни в Перми. Вполне могли пожаловать и люди барона Карпина — говорят, он в тесной связи со всякой сволотой; могла и нагрянуть братва от Малевича; и хреновы визитеры от купцов Собачеевых, очень злых за сегодняшнее, так же очень даже могли.

На мое требование отойти подальше, в темноту, Чайка не отреагировала — так и стояла в круге жидкого света, я, выжидательно глядя на приоткрытую дверь.

— Лара, иди в угол! — сердито настоял я, мой шепот стал громче, чем того бы хотелось. — В угол, бля!

— Ты мне не магистр! Без тебя разберусь! — отозвалась магесса и начала что-то кастовать, сложив вместе ладони и беззвучно шевеля губами.

— Ну и дура, — я едва сдержался, чтобы не выматериться, но спорить с ней не стал и тихо двинулся к двери.

С каждым острожным шагом уверенность, что в доме кто-то есть, нарастала.

Причем этот «кто-то» не один. Внизу как минимум два или три ночных гостя, и они стараются не издавать звуков, крадутся как кошки, что тоже не очень приятный знак. Визитеры вполне могут быть вооружены не только холодняком, но и пистолетами или обрезами. Если предстоит стычка с каким-то уебком с ножом, то я справлюсь без проблем. И двоих положу, если они не слишком натасканы в боевых навыках. А вот если они с огнестрельным оружием, тогда все намного хуже. Тут самое время вспомнить не только о силе кулаков, растяжке и ловкости ног, но и о том, что теперь я маг милостью Весериуса. Плохонький, наверное, маг, но уж какой есть. И очень похоже, что навыки, подаренные мне призраком, придется сегодня испытать по-серьезному.

Я их тренировал с немалым усердием. Однако несколько дней прокачки вряд ли можно считать серьезной базой для боевого мага. С другой стороны, сам Весер признал, что я уникальный перец — схватываю быстро, и процессы во мне идут не так, как в других. Только бы сейчас свою уникальность не слить в одном шумном выбросе «Грома Титанов» — ведь потом останусь совсем безоружным.

Все эти мысли пронеслись в голове за секунду. Я замер, касаясь носком ноги дверной створки, прислушиваясь. Пока лишь слышал дыхание Чайки за спиной. Хотел заставить ее вернуться, спрятать тощий зад в темном конце комнаты, но поднимать шум сейчас стало бы неразумным. Я лишь обернулся и показал ей кулак, за что поймал отблеск сердитого несогласия в глазах магессы. Упрямая сучка, еще не понимающая, каких опасных сюрпризов полна жизнь. Неудивительно, что отгребла по башке в темном переулке. Ладно, я предупреждал, как мог. Теперь пусть Весер занимается ее воспитанием, а мне нужно приложить руки к воспитанию незваных гостей внизу.

Уж из немалого опыта на ринге знаю: самое главное, первоочередное — это обеспечение надежной защиты. Поскольку надежной у меня не водилось, я, еще не выходя из комнаты, активировал «Камнекожу». Из точки за спиной пошел поток, теплый, похожий на дуновение ветра. Почти мгновенно в области солнечного сплетения родился вихрь, пока еще неторопливый, но набирающий ход. Таившуюся в нем силу я бережно направил по тонким энергоканалам, чувствуя, как она разлилась по поверхности тела. Даже волосы встали дыбом, и не только на голове. «Камнекожа» — хрень несколько неудобная: накатило ощущение, словно я надел тяжелую одежду, плотную, сковывающую движения. В воздухе вокруг меня появилось слабое свечение. Днем его практически не видно, но сейчас в полумраке я светился примерно как призрак-Весериус.

— Магический щит? — спросила Чайка, стоявшая за моей спиной и порывавшаяся выйти первой в коридор.

— Ни слова! — я обернулся. Поднял палец, призывая ее к тишине, прислушиваясь.

Кажется, кто-то тихо поднимался по лестнице…

Нет, показалось. Звуки снизу были слишком тихие: то скрип половицы, то шорох одежды или чего-то похожего, то невнятный шепот. Сложно определить, откуда именно эти звуки доносились. Вероятнее всего, со стороны столовой. На кухне я не выключил свет и, возможно, освещенное помещение привлекло хреновых визитеров в первую очередь. Это как бы логично: прежде, чем подняться на второй этаж, они собирались зачистить низ. Как же хорошо, что я отправил Марфу домой. Иначе судьба ее могла бы оказаться менее определенной, а у меня — появиться лишние сложности.

Поскольку каждая минута удержания «Камнекожи» капля за каплей забирала магический ресурс, ждать долго я не мог. Мне следовало либо свернуть защитный спелл, либо действовать. И встретить ночных гостей разумнее не в своей комнате, а когда они будут подниматься по лестнице.

Почти бесшумно я двинулся по коридору и, начав активировать «Гром Титанов», через десяток шагов обнаружил, что Чайка уже не держится у меня за спиной, а крадется рядом. Вокруг ее ладоней мерцало бледно-голубое свечение. От него повеяло холодом.

— Если там твои враги, всех заморожу! — шелестящим шепотом произнесла она.

Вот же неугомонная сучка! Я не мог тратить больше на нее внимание и нервы, и без того напряженные. Чувствуя, что внизу лестницы кто-то есть, я осторожно выглянул. Выглянул и…

Надо же случиться такой оказии: в этот самый момент какой-то пидор, крадущийся по лестнице, смотрел в то самое место, где появилась моя голова!

Он был освещен тусклым блеском селенитового светильника: высокий, нескладный, с черными волосами до плеч, и столь же черными глазами, похожими на битум. Поскольку свет кристалла за стеклом не обошел мою физиономию, меня он тоже увидел. На секунду наши глаза встретились. У пидорка даже брови стрельнули вверх от неожиданности.

Глянув на него, я успел заметить, что на первых ступенях лестницы обозначился еще один, в кожаной жилетке, что были в моде среди братвы. Кажется, еще кто-то замер у входной двери. И кто-то еще справа со стороны столовой. Твою мать, прямо-таки ночное нашествие гандонов!

Опасаясь поймать пулю лбом, я тут же убрал голову, и снизу донеслось:

— Эй, Рублик, ты что ли? Чего притаился? К нам давай!

Тут же ему вторил голос второй, потоньше:

— Спускайся, чаю попьем, за твою Кошку поболтаем! А то… — на несколько мгновений возникла пауза, ее разбавил едва слышный шепот — слов я не разобрал.

— Держим мы ее за хвост тут неподалеку, а она воет, тебя зовет, — продолжил тот же голос.

— Дрыгаться наверное хочет! — хохотнул кто-то. — Какая же она ебли*ая тварь!

Другой же голос продолжил:

— Ага! Очень! Вот заглянули по еешной просьбе. Тебя просила привести, а то, понимаешь ли, ей совсем худо станет без тебя. Мы же не умеем быть нежными. Ты ей нужен!

Как они упомянули Кошку, сразу стало понятно кто эти ублюдки. Я-то знал, что Кошкой называл Малевич и его люди Ольховскую. Если в словах ночных визитеров была хоть капля правды, то дело приобретало хреновый оборот. Крайне хреновый! Ведь они вполне могли взять Анну и использовать ее, чтобы вытянуть меня. Даже, полагаю, она для них была важнее, чем я. Ведь основные счета у Малевича с Анной.

С другой стороны, весть, будто баронесса у них, могла быть лишь приманкой, что гораздо более вероятно. Если бы они взяли Анну, то вряд ли бы столь тихо крались по моему дому, рискуя схлопотать пулю. Ведь они вряд ли осведомлены, что оружия у меня нет. Разумнее было им, не входя в дом, проорать, мол, твоя красотка у нас, выходи!

— Чайку можно попить, — ответил я, сердито глядя на Самсонову — она все норовила высунуться, посмотреть, кто пожаловал на ее магический призыв.

— Только чашек у меня мало. Две есть. Тебе и мне. Пусть твои соколики на улице подождут, пока мы чаи гоняем, — предложил я, затягивая время и отслеживая движение магических потоков в себе.

И как же хорошо, что я не пустил сразу поток в область трансформации! Удерживать его долго в той зоне нельзя. Это примерно как долго держать натянутым тугой лук: если тетиву натянул, то стреляй, иначе начнут дрожать руки, и выстрел выйдет пустым.

— Та ни, за это не волнуйся. Мы со своими чашками. Даже со своим самоваром! — хохотнул кто-то снизу.

— Выходи, сука! Бить не будем! Просто поговорим, определимся по судьбе твой шлюшки! — раздался голос резче и грубее.

Знаю, я эти «просто поговорим» — уж подобное было на моей памяти много раз. Вот теперь пришло время продолжить наше общение с помощью «Грома Титанов». Не знаю, насколько ударов меня хватит. На два? Три? Знать бы еще, у кого из сволочуг внизу огнестрельное оружие, но увы тут мне только остается бить наугад по удобным целям.

Чайка, наверное, поняла мой замысел и пискнула:

— Оставь мне ближнего! У меня «холодный поток» — далеко не достану!

Я не ответил. Просто не мог. Вихрь невидимой силы во мне пошел в зону трансформации. Не весь как прежде, а дозированно. Примерно четверть или треть. Хотя мне и этого оказалось много. Было ощущение, словно во мне завертелась адская карусель, готовая спалить меня изнутри. Кое-как удерживая резисты, соблюдая выверенный прежде баланс стихий, я выждал пару мучительных секунд, концентрируясь на узлах напряжений, как учил Весер. Отслеживая все неравномерные всплески и магические перетоки.

— Уже иду! — хрипло произнес я, одновременно из зоны трансформации поток хлынул в руки.

Пошла жара, электрическая, от которой, казалось, лопнет кожа, и от плеч до запястий к чертям собачьим выгорят вены. Я высунулся, несмотря на «Камнекожу», сковывающую движения, сделал это достаточно быстро и ловко. Мигом нашел взглядом того, что в жилетке. Интуиция подсказывала, что нужно первым валить его.

Успел вскинуть правую руку. Свечение вокруг пальцев превратилось во вспышку, осветившую лестницу, прихожую и коридор. В этой вспышке лица двух ближайших ко мне мудаков стали бледно-голубыми. Ярко вспыхнула каждая пылинка в воздухе. Тут же пизда*уло!

Знатно пиздануло! И попал я очень правильно: разорвало кожаную жилетку на госте и его грудь под ней. Во вспышке пламени, опалившем его волосы, одежду и ковровую дорожку, были видны дико выпученные глаза.

Все бы хорошо да удачно, но вернуться столь же проворно за угол я не смог. На несколько секунд мышцы рук и ног словно одеревенели. Я и раньше замечал подобный эффект после «Грома Титанов», но сейчас он оказался более выражен. Возможно, причина в надетой «Камнекоже» или резистах, которые я раньше не применял.

Я замешкался всего-то на пару мгновений, но этого хватило, чтобы раздались пистолетные выстрелы. Завоняло пороховой гарью, жидкий дымок затянул часть лестницы. Одна из пуль провизжала у моего уха и брызнула мелким крошевом штукатурки. А вот другая дура все-таки меня нашла. Ее я сполна почувствовал животом. От хреновой неожиданности, хрипло вскрикнул и присел. Прогремели выстрелы еще, но я успел откатиться за угол.

— Ранили⁈ — испуганно прошипела Чайка. — Уроды! В черный лед превращу! Всех! Сдохните!

Остановить Ларису я не успел, да и не мог. Она выскочила из-за угла на край лестничной площадки. Между ее ладоней вспыхнула, завертелась синеватая сфера, лопнула и потекла потоком лютого холода. Мне в лицо ударило колючим ледяным ветром.

— Назад! Назад, сучка! — я вскочил на ноги, не так быстро, как хотелось, не обращая внимание на боль в животе.

Думал оттолкнуть Самсонову, даже врезать ей кулаком, но снова загремели выстрелы, и чей-то пистолет оказался быстрее. С опасным визгом пуля пронеслась мимо меня. Лариса же упала. Все, что я смог, схватить ее за руку, ледяную и необычно твердую ладонь, оттянуть за угол. Краем глаза видел: ближайшего урода она достала. Он на самом деле почернел, рука его будто примерзла к перилам, одежда серебрилась от инея, и над ним в свете селенитового кристалла поблескивали кристаллики льда. Ниже почему-то горела ковровая дорожка.

Оттянув Самсонову еще на пару шагов, бегло оглядел ее. Кажется, девчонка умерла или умирала. Из приоткрытого рта по накрашенным губам и подбородку потекла струйка крови. Произошедшее с юной магессой пробудило во мне ярость. Я умел держать ее, но в этот раз не захотел. Мышцы руки затрясло от потока магической силы, я выскочил из-за угла мгновенно оценивая обстановку, расположение напавших на мой дом мерзавцев. Один, тот длинноволосый, совсем рядом, ступеней на пять ниже по лестнице. Его трогать не стал, потому как секундой позже смогу достать его ногой. Ударил «Громом Титанов» другого, прижавшегося к перилам — он как раз наводил на меня револьвер.

Промазал! И я промазал, и он! У него, видно, рука дрогнула от страха или ослепила яркая вспышка, сошедшая с мох пальцев. Громыхнуло как от разрыва гранаты — снова я не выдержал нужные резисты и разрядился почти в чистую. Лестничные перила снесло, выбило окно и переломило оконную раму. Тот, что стрелял в меня из револьвера, на ногах не устоял — кувырком полетел вниз. Справа, со стороны столовой громыхнуло три выстрела. Правда после «Грома Титанов» они казались тихими щелчками. Затаился там кто-то еще — его я пока не видел. И не до него было.

Ближний ко мне, длинноволосый, растерявшийся в первые мгновения, уже ловил меня в прицел дрожащей ручонкой. И благо, я смог до него дотянуться раньше, чем его палец нажал на спуск. Отклонившись чуть влево, ударом ноги снизу вверх я выбил у него пистолет. Маятником качнулся вправо, шагнул вперед, не обращая внимание на выстрелы из коридора. И тут же провел убойный фронт-кик — пяткой в морду растерявшемуся пидору. Давно я так не бил. По суставам ноги пошел зуд. Голова негодяя дернулась, запрокидываясь назад. Думаю, я переломил ему шейные позвонки.

Кто-то еще остался внизу. Затих, наверное, перезаряжал пистолет. Ах, да, еще один, слетевший с лестницы… Магии во мне почти нет, но есть руки-ноги. Может, их даже хватит, чтобы наказать этих скотов за Чайку. Теперь боли в животе я не чувствовал. Поначалу острая и глубокая, она как-то быстро притупилась, ушла. Все-таки «Камнекожа» работает? Неужели пуля не пробила ее до конца, и мои кишки пока целы? Хотя сейчас не до этих пустых вопросов!

Не успел я сбежать на несколько ступеней, как входная дверь распахнулась. В клубах дыма, рассеявшегося от сквозняка, я увидел Ольховскую. Дикими глазами она оглядывала побоище, часть которого скрывал сумрак и еще не рассеявшийся дым. В руке баронессы темнел «Макс», на портупее висела «Яна Лея».

— Слева! — крикнул я ей.

И очень вовремя: со стороны столовой грянул выстрел. В дыму и полумраке я не разглядел, в кого стрелял затаившийся там негодяй: в меня или в Анну. Баронесса среагировала мгновенно. Дернулся в ее руке, громыхнул «Макс», и я заметил, как там, в коридоре падает на пол чье-то тело.

— Есть еще там? — спросила Ольховская, не опуская револьвера и глядя в сторону столовой.

— Не знаю! — отозвался я и подхватывая пистолет, выроненный длинноволосым.

Сбежал вниз, перешагивая через труп, разорванный «Громом Титанов». Внизу с ноги пыром зарядил скоту, пытавшемуся встать на ноги. Думаю, ребра его треснули, кольнули внутренности острыми осколками. Он заорал, захрипел, упал на колени, попытался отползти.

— Ублюдина! Сколько вас здесь? — еще одним ударом, я перевернул его на спину и наступил на грудь. Увидел ужас в его глазах и для большей внятности вопроса навел на него ствол.

— Чет… веро! Не уби… вай! Не надо! — заскулил он. — Еще Бурич на улице! Бурич он слабый!

— Кажется, здесь никого, — все еще держа «Макса», Ольховская выглянула из столовой. — За углом стоит чей-то фургон. Думаю, их.

— Это Бурич! — простонал, лежавший на полу ублюдок. — Не убивайте! Умоляю! Ради всех богов!

Я очень хотел нажать на спуск, чтобы пуля разорвала его мерзкие мозги. Он стрелял в Ларису или не он, я не знал, но достаточно того, что пистолет у него был. И пришел он в мой дом точно не пить чай.

Жива магесса или нет — вот в чем сейчас был главный вопрос, а жизнь воющего от страха скота меня мало интересовала. Наверное, пусть еще поживет — есть к нему много вопросов. А сейчас бегом к Ларисе!

— Через какие испытания она прошла, чтобы разыскать того, кого она принимала за Талиара — так представился Весериус! Жестоко разочароваться и после всего этого вот так жестоко и глупо погибнуть! — добавил я. — И сейчас совсем не важно, был ли у нее ребенок или нет, и от кого он, если был.

— Прости, Аппельсин… — я почувствовал руки Ольховской. Нежные и в тоже время сильные, они обняли меня, баронесса прижалась ко мне сзади. — Я сейчас заплачу! Я не имею права плакать! Мне Анджей запрещал. Я сама себе запретила! Но я иногда не могу быть послушной, — она шмыгнула носом, ее лицо прижалось к моей спине.

Мы так стояли с минуту. Молча, неподвижно. Я смотрел на мертвую Чайку и чувствовал, как руки Ольховской обнимают меня с истинно душевным теплом. Не знаю, куда смотрела Анна, что чувствовала, но сердечко ее билось часто.

— Ань, ладошку чуть выше… — попросил я, ощутив, что ее пальцы близки к тому месту, куда попала пуля.

— Почему? — не поняла она.

В эти минуты, да и весь сегодняшний вечер мы как-то не всегда понимали друг друга. Что она имела в виду под «почему»? Почему все вышло так несправедливо? Почему на долю Чайки выпала такая судьба? Или почему там нельзя держать руку?

— Там у меня, наверное, рана. Пуля попала, — ответил я, придерживая ее ладонь.

— Пуля? Естэс хоры умыслово⁈ — встрепенувшись, снова повторила Ольховская. — Что там у тебя⁈

Я повернулся и начал расстегивать сорочку. Пальцы баронессы поспешили помочь.

— Как это может быть пулей? — Анна с изумлением смотрела на лиловый, почти черный синяк на моем животе.

Тут ее губы вздрогнули, ротик приоткрылся и издал сдавленный звук: «Оо!». Тонкий палец Ольховской указал на едва заметный кружок в центре синяка. Похоже он и был той самой пулей. Все-таки сработала моя «Камнекожа»! Отлично сработала! Сейчас появился тот самый нечастый случай, когда я должен благодарить Весериуса: защитная магия магистра на самом деле оказалась на удивление эффективной.

— Наверное, рикошет, — осторожно предположила Анна.

— Нужно водкой обработать, — сказал я, решив не объяснять ей про «Камнекожу», а то еще снова обвинит меня во лжи.

— Какой водкой! Тебе нужно арроис, красный лед или сперид хелд! Есть в аптечке? — глаза баронессы стали строгими.

— Может и сперид х… — я не знал, что это за хрень, и не стал уточнять. Из-за Чайки на душе творилось такое говно, что лишняя порция боли станет попросту незаметной. Вцепился ногтями в металлический цилиндрик и выдернул его из себя, лишь прорычав и сделав звериную морду.

— Аппельсин… Как ты похож на моего брата! Анджей сам вынимал из себя арбалетный болт! Только ты, к счастью, жив! И тебя, — ее ладонь нежно погладили мою грудь, — не берут ни пули, ни смертельные пальцы хетайлы. Где у тебя аптечка? Посмотрю, что есть.

— Внизу, в столовой. Там, где свет горел, — ответил я, совсем не возражая против лечебных процедур ее руками. Ради такого мог бы пулю принять еще. Только без глубокого проникновения.

— Это внизу от лестницы налево? — уточнила Анна.

— Да. Сама не сможешь найти. Пойдемте, ваша милость, — я подумал, что ситуация в этот вечер не та, в которой можно позволить даме без опаски ходить по незнакомому ей дому. Ведь помимо трех трупов внизу лежал еще связанный Крапуль. Хоть я затянул надежные узлы, мало ли. Вдруг, он такой ловкач, что смог освободиться. И фургон, который дожидался этих выбляд*ков, успел уехать раньше, чем я выбежал из дома. Кучер явно их человек и вполне мог поехать за подмогой. Да, теперь у меня имелся трофейный пистолетик марки «Добрыня». Однако теперь, какое бы оружие ни имелось в арсенале, следовало быть настороже.

Кстати, Анна знала одного из убитых. Того, которого я снес ударом магии. Якобы его называли Кренделем и слыл он человеком очень опасным, профессионально промышлял убийствами и прочими мерзкими делишками. Работал Крендель вовсе не на Малевича, а на некого Упыря. Однако моя голова в этот вечер была занята другими мыслями, и я не старался поместить в нее взаимосвязь всех этих упырей, кренделей и прочих малевичей.

— Саш… — Ольховская назвала меня по имени, когда мы спускались по лестнице как раз мимо разорванного тела Кренделя. — Скажи правду, тебе Чайка очень дорога?

Сложный вопрос. Охренеть, какой сложный. Я даже не знал, как на него ответить быстро и честно. И нечестно тоже не знал.

— Я вижу ее первый раз и знаю лишь один вечер. Хотя где-то там, — я приложил руку к голой груди. — Есть что-то такое… Остаточное. Наверное, это память тела. Память, которую оставил во мне Весериус. Да, Лариса мне дорога. Дорога, Ань, — неожиданно для самого себя решил я. — За этот короткий вечер как-то зацепила, стала близка. Не подумай, речь не о том, будто она меня зацепила как женщина. Зацепила, как человек, прошедший через большие страдания в поисках своего возлюбленного.

— Меня это тоже зацепило, — признала Ольховская — некоторые словечки она переняла от меня. — Представляешь, ее история, рассказанная тобой всего в несколько слов, вызвала слезы. Я очень редко плачу. Почти никогда, а тут… — сойдя с последней ступени, Анна вдруг выхватила шпагу и подскочила к стонущему Крапулю. — Еще раз спрашиваю, кто в нее стрелял⁈ Отвечай, быдлячий выродок! — острие Яна Леи вспороло его сюртук и неглубоко порезало бок мерзавца.

Он заверещал, словно из него жилы вытягивали:

— Не я, ваша милость! Всеми богами клянусь! Не я! Дубина, наверное! Он ближе всех был!

— Есть один способ. Только не знаю, насколько он верный, — сказала баронесса, отходя от Крапуля.

Я потерял ход ее мысли, не понимал, куда она сейчас клонит. Ведь пару минут назад говорили о том, насколько мне дорога Чайка.

— Я все думаю про эту девочку, — пояснила Ольховская, идя за мной к столовой. — В общем, у меня в сундучке хранятся свитки. Древние магические свитки. Анджей считал, будто они древнее первых пирамид. Несколько свитков его, и несколько моих — купила их за очень большие деньги в Варшаве, когда деньги у меня еще были. Два свитка из тех будто способны воскресить мертвого, если прошло не слишком много времени после смерти. Попробуем?

— Ну… Попробуем, — я остановился. Не то, чтобы я верил в подобные чудеса, но в этом мире начинаешь верить во всякое невозможное. И почему бы не попробовать⁈ — Только сундучок твой где? — спросил я, пропуская ее в столовую. — Ты же без него как бы приехала.

— На Павелецкой. Поступим так, — баронесса легко коснулась моего живота. — Рану сейчас намажу, если есть что-то подходящее. Еще повязку нужно наложить. И сразу побегу искать повозку. Ближе вашей Лужковки, наверное, экипажа не найду?

— Ближе не найдешь. Только поедем вместе. Тебя одну в ночь не отпущу! — решительно отверг я.

— Пан маг, ты не можешь бросить свой дом с выбитым окном, связанным негодяем и мертво спящей Чайкой! — не согласилась Ольховская. — Спасибо, конечно, за заботу, но я не боюсь ночи. Более того, я люблю ночь, и в моей сумочке револьвер, шпага демоницы на портупее.

— Пани художница, в этом доме нет ничего особо ценного, чтобы опасаться воров. Ничего ценного, кроме Чайки, разумеется. Но она спит мертвым сном, — я повторил слова художницы — уж слишком не хотелось считать Ларису потерянной навсегда. — Не будем спорить — поедем вместе. Тем более, ты сама сказала, что в записке было предостережение, что убить хотят тебя. И тебя могут караулить друге мерзавцы от Малевича или Упыря. Или еще кого-то. Поедем вместе! — настоял я, открывая ящичек, в котором Марфа держала вскую лечебную хрень.

Ольховская, как в недавнем прошлом алхимик, мигом перебрала склянки и тюбики, что-то отложила, приготовила бинты. Кстати, ранка после извлечения пули начала неприятно кровить. И чем дальше, тем больше.

На Павелецкую мы смотались часа за два с небольшим, и то благодаря тому, что я за пару червонцев уговорил водителя домкана свозить нас туда и обратно. Цена грабительская, но я был готов заплатить любые деньги. Все-таки от того, как быстро мы вернемся со сказочными свитками художницы, зависело, удастся ли вернуть Чайку к жизни или нет. Анна не знала, какой срок допустим от момента смерти и до начала ритуала с темной египетской магией. Брат ее якобы говорил что-то про три часа, но все это неточно. Факт в том, что похожий свиток не смог вернуть к жизни самого Анджея. Прада, Анна узнала о его смерти лишь через четыре часа и еще долго добиралась в предместье Варшавы, нещадно гоня свою любимую лошадь. Все это Ольховская рассказала мне по пути в Зеленопрудный.

У дома баронессы обошлось без приключений: ни одна мразь Анну там не поджидала, и, как сообщил консьерж, больше визитеров по ее душу не было. А вот у меня дома к нашему возвращению образовалась неприятная неожиданность. Крапуль, хитрый мерзавец, сбежал. Как он смог избавиться от веревок, я понял позже, проследив его кровавый след в сторону столовой. Каким-то образом он дополз до другого ублюдка, застреленного Анной в финале нашего сражения. У того имелся нож. Этим ножом Крапуль умудрился разрезать веревки.

Да, это мой косяк. Нужно было предусмотреть подобное: хотя бы привязать пленника к перилам у лестницы. Ведь к нему было очень много вопросов. Вопросов важных, быть может, даже судьбоносных для меня и баронессы Ольховской. Но хрен с ним. Сбежал, так сбежал. Уверен, еще свидимся, и эта встреча станет ему не в радость, как и Упырю, и всей их сволочной банде. Мы с Анной много говорили об этом во время спешной поездки на Павелецкую. Обсуждали произошедшее, строили предположения, и твердо решили, что ответный визит вежливости следует организовать обязательно и в ближайшее время.

Кстати, хотя я с Крапулем не успел толком поговорить, кое-что интересное выяснилось. Оказывается, к налету на мой дом каким-то боком причастен сам барон Карпин. Это вообще-то странно. Причем здесь Карпин, если изначально угроза исходила от Малевича и некого Борецкого? Ну да ладно, сейчас это не имело важного значения — сейчас и я, и Анна думали о том, может ли древний свиток каким-то образом воскресить мертвую магессу. Еще я думал о Весериусе. Мысленно я несколько раз призывал магистра. Ведь должен был появиться в понедельник! Должен! А часы в моей комнате, когда мы вернулись, показывали без десяти час скверной ночи вторника.

Самсонова лежала на моей кровати, будто в самом деле спала. Только личико ее стало бледнее, и засохшая кровь на щеке говорили о том, что магесса вовсе не спит.

— Что нужно для ритуала? — я бросил взгляд на потухшие свечи на полу и листы бумаги со знаками.

— Только свечи и кровь, — ответила баронесса. — И прочитать правильно свиток. Текст на древнеегипетском. Это сложно, но я должна прочесть. Раньше изучала книги с их алхимическими рецептами эпохи Среднего царства. И читала уже такой свиток… Читала над телом Анджея. Тогда, увы, не вышло. Прошло слишком много времени… — она закрыла глаза, поджала губы и горестно качнула головой. — Хотя, знаешь… — Анна вздохнула. — В те минуты мне казалось, что душа Анджея рядом. Казалось, мечется вокруг меня, кричит! Казалось, он гладит мои волосы и требует, чтобы я не плакала! Мне же нельзя плакать! Во мне, как и в нем, дух воина! Дух непобедимого воина, основавшего наш род! Но я плакала!

Из закрытых глаз Ольховской потекли слезы. Она шмыгнула носом и сердито сказала:

— Ставь свечи! Надо скорее! Нет, стой, ты не знаешь как. Давай пять книг из своего шкафа — они будут подставками для свечей, чтобы они не упали на постель. Кровь лучше использовать твою — я буду занята чтением свитка. Будешь капать ей прямо на лицо. Особенно на глаза и губы. Рот ее надо приоткрыть. Кровь должна попасть ей на язык и во внутрь. Кровь — это жизнь. Не важно, чья. Давай скорее!

Я поспешил за книгами к шкафу.

Снова свечи и кровь! Мне подумалось, что эти чертовы магические ритуалы все одинаковы, и все требуют свечи и кровь. Ладно, и в том, и в другом недостатка нет. Вопрос лишь в том, будет ли какой-то толк от грязно-желтого свитка, который уже многие сотни лет рассыпается на кусочки.

Следуя указаниям Ольховской, я разложил книги и установил на них свечи. Зажег их и приготовил нож, который должен пустить мою кровь — уж для такого дела не жалко. И еще раз мысленно призвал Весериуса. Даже ментально проорал этот призыв.

Анна развернула свиток и несколько минут молчала, вглядываясь в иероглифы, беззвучно шевеля губами.

Затем начала читать.

Нэнси первая опустила голый зад на табурет, что стоял возле большого дубового стола. Другое сидение заняла Белла. Ее лицо и волосы в свете костра казались медно-красными. И тут для Тихомирова стряслось неожиданное: табурет вместе с Нэнси подпрыгнул, завис на несколько секунд над поляной, затем полетел над лесом в сторону гор. Следом за Нэнси над поляной поднялась Белла, и другие ведьмы быстро оседлали табуреты и полетели куда-то на восток.

— Акси! Акси, а как же я! — причитал Тихомиров, подняв руки к уносящейся в ночь Аксинье.

— Лети за ними, — вдруг раздался из темноты очень знакомый голос.

Тот голос, который Станислав Георгиевич предпочел бы слышать как можно чаще. Тихомиров был готов даже слышать только его и не слышать других, но увы, Ириэль не баловала режиссера своим присутствием. За все время пребывания во владениях хетайлы, он видел ее лишь дважды, если не считать нескольких мимолетных появлений.

— Моя богиня! — Тихомиров был готов упасть на колени.

— Лети за ними! — настояла Владычица Тени. — Разве ты не хотел приобщиться к ритуалам ведьм? Лети! — она указала на лавку, стоявшую возле колоды. Лавку старую, шаткую, с подгнившими ножками.

— Но моя богиня! Я же!.. — Тихомиров, полностью раздетый, но от зелья ведьм не ведавший ни капли смущения, сделал шаг к Ириэль.

— Не надо ко мне приближаться! — хетайла с усмешкой глянула на его вздернутый член. — Ты пугаешь меня, Стас, своим видом! Лети! Поспеши, потом твоих подруг будет трудно найти! Садись на лавку, я помогу.

Тихомиров сел. Ириэль подошла сзади и слегка шлепнула его по плечу. Неожиданно лавка под Стасом понеслась по поляне. Точно ретивый жеребец, встала на дыбы и оторвалась от земли.

Даже зелье ведьм не приглушило страх в Тихомирове, когда он поднялся в воздух. Под ногами были уже верхушки деревьев. Звезды стали еще ближе, а в легкие врывался черный ночной воздух.

Диким волшебством лавка уносила Стаса за ведьмами, куда-то в сторону гор. Выпучив глаза, он заорал то ли от ужаса, то ли от восторга.

Голос баронессы казался чужим. Из него напрочь исчез тот шелковистый шелест — мне он был особо приятен. Взамен появились звуки, похожие на скрежет камней. Может, дело не в голосе, но в звучании неведомых слов, которые она произносила. Произносила иногда с запинками, делая длинные паузы, водя пальцем по иероглифам, не всегда различимым на древнем папирусе.

Когда баронесса замолчала и свободной рукой подала условный знак, я рассек ладонь ножом, протянул ее к личику Ларисы. Первые ярко красные капли упали на лоб магессы и глаза. Затем я постарался так, чтобы больше крови смочило ее губы и затекало в рот. Жутковатый ритуал. Явно, не божественный. Черная магия или какая-то подобная хрень. Я даже почувствовал, как в солнечном сплетении — том самом месте, где обычно начинал вихрь силы при активации спелла — что-то сворачивается в темный комок. Не знаю, насколько Анна компетентна в таких вопросах, но я бы предпочел, чтобы сейчас рядом с нами был мудозвон и распиз*яй Весериус. При всей вопиющей несерьезности магистра, в подобных вопросах я доверял ему несоизмеримо больше.

Ольховская тронула меня за плечо — я перестал лить кровь на мертвую магессу. Анна продолжила чтение, и пламя, срывавшееся со свечей, затрепетало, затрещало. Быть может, в необычном поведении огненных языков виновата магия или так повлиял сквозняк из приоткрытого окна.

Я ждал, глядя на личико Самсоновой, красное от крови; глядя на ее губы, блестевшие от этой мистической жидкости, что течет в наших венах; смотрел и вспоминал, что Чайка в своих фантазиях мечтала стать вампиром. Печальные и темные мечты девочки, слишком заблудившейся в этой жизни.

— Все… — тихо сказала баронесса.

— Должна ожить сразу или как? — спросил я после минуты молчания, не отводя взгляда от магессы.

Я ждал, надеялся, что на ее лице дрогнет хоть какая-то мышца или Самсонова шевельнет рукой. Ожидать подобного в мире, откуда я родом, стало бы крайней глупостью, но здесь возможны всякие чудеса, и я начинаю принимать их как должное. Увы, пока желаемых чудес не происходило.

— Ты неправильно читала свиток, — раздался голос из темного конца комнаты.

Анна вздрогнула.

— Весер! — я резко повернулся, чуть не сбил с ног баронессу. — Немедленно помогай нам!

— Как это вышло уже не спрашиваю, — призрак подлетел ко мне, мрачный и при этом какой-то слишком прозрачный — обычно он выглядел плотнее. — Разверни свиток на столе и держи края — я посмотрю, что это за писанина, — сказал он, обращаясь к баронессе.

— Это на древнеегипетском, — отозвалась Ольховская, нисколько не смущаясь появления Весериуса и подходя к столу.

— Я знаю три разных древнеегипетских наречия, хотя их на самом деле намного больше. В магии часто произношение слов имеет большое значение. Имеет значение даже интонация, — магистр согнулся, нависая над папирусом. Несколько минут молчал, изучая его. Затем, обернувшись ко мне, сказал: — Готовься снова пролить кровь. Попробуем еще раз. Твоя кровь должна быть не только на Чайке, но и на свитке. Здесь! — полупрозрачным пальцем маг указал на чашу и Анубиса, изображенных в самом низу, там, где край папируса рассыпался.

— Только это нужно делать скорее! — поторопила баронесса. — Я слышала, что может сработать не позже, чем через три часа. Позже душу вернуть нельзя.

— Вопрос очень спорный, — не согласился Весериус. — Душа душе рознь. Здесь проблема несколько в ином — в процессах, происходящих в мертвом теле.

— Рублев и так потерял много крови. Я дам, — решила Ольховская, потянувшись к ножу.

— Аня, не будем спорить. Кровь будет моя, — решил я, приготовившись сделать еще один порез. — Ты держи свиток, чтобы Весериусу было удобно читать.

Магистр читал как-то иначе. С иным акцентом, что ли. Его голос был едва отличим от шепота, взамен я слышал его речь ментально. Ко второй трети свитка Весериус прервал чтение и подал мне знак, как бы рассекая свою левую ладонь ребром правой. Я сдернул повязку с порезанной руки, сделал еще один надрез и начал орошать кровью лицо мертвой магессы. Весер не объяснил, как это следует делать. Возможно, здесь каждая мелочь имела значение, но спрашивать его я не посмел, опасаясь прервать ритуал — просто повторил все то, что делал, когда папирус читала Ольховская.

Призрак молча и хмуро наблюдал за мной, затем махнул рукой и продолжил озвучивать пиктограммы древних египтян. В конце он жестом подозвал меня и указал на изображение черной чаши рядом с фигуркой Анубиса. Прямо на чашу я уронил несколько капель крови. Как только упала пятая капля, к моему изумлению, папирус начал меняться. Сначала от нарисованного сосуда поползла чернота. Выглядело это так, словно изображение ритуального сосуда бесформенно расширялось, или будто свиток начал поедать невидимый огонь. Меньше чем за минуту папирус почернел весь, края его осыпались рыхлым пеплом. Дыма не было, но при этом в воздухе стоял неприятный запах гари и тлена.

— Это черная магия, мои друзья. Штука скверная и опасная. Похоже, свиток написан слугами Анубиса или жрицами тайного культа Херет-Кау, — сказал Весериус.

Мне показалось, что призрак тоже принюхивается.

— Получилось? — дрогнувшим голосом спросила баронесса, глядя на магистра.

— То, что свиток сгорел, говорит лишь о том, заклинание прочитано правильно. Но будет ли ожидаемый результат, я не могу знать, милейшая, — отозвался магистр, поднялся выше и подлетел к Чайке.

Я же, после прочтения папируса магистром, не отрывал взгляда от Ларисы. Я с трепетом ждал, когда египетская магия — черная она или серая — проявит силу. Увы, пока не происходило никаких видимых изменений.

— Весер, ты говорил, что в мертвое тело возвращаться неприятно, а через некоторое время и вовсе невозможно, — вспомнил я. — Не слишком ли много прошло? Уже часа три. Может, она не хочет возвращаться? Может, не слышит? Что вообще может быть не так?

— Да, прошло уже много, — отозвался призрак. — Слышит она или нет — здесь дело в другом. Эту магию я не знаю. Говорю же, она исходит от слуг Анубиса или Херет-Кау. Их знания доступны лишь узкому кругу посвященных, и времени разобраться с текстом у меня не было. Был лишь выбор, рискнуть или оставить все как есть. В таких случаях я всегда выбираю риск. Сейчас одно могу сказать точно: Ларисы здесь нет, — магистр приподнял руки и зачем-то начал водить ими вправо-влево. — Увы, увы… нет моей девочки. И есть опасения, что заклинание может притянуть кого-то другого. Может, сущность из свиты Анубиса. Это опасная игра. Но все мы приняли эти риски. Так же?

Ольховская кивнула, поглядывая на мертвую магессу.

— Как мы определим, если в тело войдет что-то потустороннее и что тогда делать? — предостережение мага мне не понравилось. Очень не понравилось! Мне вполне хватило хрени с визитом людишек Упыря. Еще не хватало здесь каких-то темных сущностей в теле Ларисы.

— Пока ничего не сделаешь. Извини, мой друг, я не мог прийти раньше. И как же я виноват перед Чайкой! Я очень виноват! — призрак опустился перед ней на колени. — Почему я не нашел ее раньше! Ведь мог выбрать время! Игра в Жизнь… Она часто приводит к Смерти. Иногда смерти не твоей, а дорогого тебе человека. Можете оставить меня с ней наедине? Минут на десять-двадцать, — попросил он.

Поведением Весера я был удивлен. В нем и капли не осталось от прежней веселой беззаботности. Повлияла ли на него так смерть Чайки или встреча с Ириэль — если она уже была — я пока не знал. Мы с Анной вышли, спустились в столовую.

— Как тебе мой друг? — спросил я, прерывая молчание.

Может вопрос неуместный, но хотелось поговорить о чем-то хоть немного отвлеченном, не связанном с произошедшим в этот вечер.

— Не знаю, — она пожала плечами, усаживаясь на диване. — Наверное, он очень опытный маг. Если ты так быстро научился от него магии, то без сомнений опытный. Даже великий. Но то, что ты рассказывал о нем, делает его слишком странным. Будто в нем сразу живет и умудренный жизнью магистр, и мальчишка, этой жизни совсем не знающий. Сделай, кофе. И лучше выключи свет. Свечи зажги, задерни шторы. У твоего дома могут появиться люди Упыря, а мы тут расселись напротив окна на виду.

Что эта братва может пожаловать по горячим следам, я понимал и без слов баронессы. Учитывая случившееся, мы вообще вели себя слишком беспечно. И причина более чем очевидная: мысли были заняты смертью Чайки и попыткой вернуть ее с того света. Теперь сказанное Весериусом лишь добавило крайне хреновых мыслей и опасений.

— Давай на кухне похозяйничаешь ты? Я пока закрою окно, разожгу свечи. Ань, если честно, пользоваться плитой не умею, — признал я.

— Аппельсин, ты меня не перестаешь удивлять. Конечно, у тебя есть служанка, такие мелочи, как веник с тряпкой и плита, тебе не нужны. И поскольку у твоей служанки выходной, прислуживать тебе должна баронесса Ольховская. Ладно, я не привередливая, выдай мне что ли передник, — она встала.

— Ань, я тебя люблю, — я обнял ее.

— Ты меня просто хочешь дрыгнуть. Не дурочка, понимаю, — она закрыла глаза, позволяя себя целовать, и признала: — И я не против этого. Только не сегодня. Слишком много потрясений. Не хочу смешивать то приятное, что может быть между нами, с тем, что произошло. Это как краски… Если их бездумно и без души класть на палитру, цвет выйдет неприятный.

— Еще больше люблю за эти слова, — признал я, и это было от души и вполне осознанно. На моей палитре сейчас лежали честные краски, хотя художница считает меня лжецом. Она будто даже привыкла к моему вранью, которое случает не так часто, как ей кажется.

Анна появилась из кухни, неумело неся поднос. На нем пускали пар две чашечки ароматного кофе. Рядом на тарелке лежали оладьи, розовые сверху от варенья. Сделать оладьи так быстро Ольховская никак не могла, наверное, разогрела те, что приготовила утром Марфа Егоровна.

— Прошу, пан Аппельсин, — ставя подношение на стол, баронесса даже коленочки согнула точно служанка.

— И почему не берешь роли в Савойском? А то играли бы с тобой в одном спектакле, — пошутил я, решив немного развеять гнетущее настроение.

— Мы и так играем в одном спектакле, — она присела рядом. — Выспаться сегодня нам не судьба. С утра нужно ехать в полицию. А лучше это сделать прямо сейчас. Я бы советовала тебе обратиться к графу Старовойтову. После того, что случилось, тебе не повредит высокородный покровитель.

— Да, Ань. Я уже об этом думал, — глоток кофе — напитка неуместного ночь, будто немного прояснил мои мысли. Их набежало много, и не так просто разом разложить все по полочкам.

— Еще лучше, если ты сможешь поговорить с Ириэль, при условии, что она не бросится тебя душить. Как заявила Ириэль, она легко решает любые вопросы с полицией. К тому же… — услышав звуки за окном, похожие на скрип остановившейся недалеко повозки, баронесса положила на стол револьвер и лишь потом взялась за чашечку кофе, — учитывая то, что мы собираемся сделать, в скором будущем у нас могут возникнуть серьезные трения с полицией.

Я кивнул. Здесь Анна была права. Разборки с Малевичем, тем более месть Упырю — деяния серьезные, и скорее всего очень громкие. Вряд ли после них не последует полицейского разбирательства. И в этом вопросе мне бы очень не хотелось, чтобы хоть как-то был замешан граф Старовойтов. Лучше, если о наших замыслах, как и об их последствиях, он не будет ничего знать. Пока я над этим размышлял, пережевывая разогретый оладушек, появился Весериус. Возник как всегда беззвучно. Единственное, что его отличало его явление от прошлых, это полное отсутствие улыбки на лице.

— Как она? — сразу спросил я, словно речь шла не о мертвом человеке, но о пока еще живом.

— Все так же. Ничего не изменилось. Ни ее души, ни каких-либо посторонних в доступном мне пространстве. Только это пока еще ничего не значит, — магистр завис над стулом, словно собирался сесть на него.

— Весер, ты поможешь нам отомстить за Чайку? — спросил я, глотнув кофе.

— Мы справимся сами, — сказала Ольховская. — Но если к такому делу приложит свою прозрачную руку призрак, то я только за. Тогда наша месть может выйти более эффектной и зловещей.

— Как я понял, убийцы Чайки уже мертвы. Здесь была душа одного из них. Я сделал так, что он будет в мучениях много дней. Да, с местью я помогу. Обязательно помогу, — заверил магистр. — Мы это обговорим позже, но не ранее, чем следующим вечером — пока у меня есть кое-какие неотложные дела. Расскажи, как все это получилось, — попросил он меня.

Я рассказал. В подробностях. Второй раз пересказывая то, что уже говорил Ольховской. И о том, как Самсонова бежала из дома, как искала его, и как на нее напали возле Боровицкого — все это рассказал, отчего Весериус приуныл вовсе.

Он покинул нас под утро, пообещав поговорить с Ириэль. От хетайлы нам-то нужно было лишь одно: чтобы она своими хитростями решила вопрос с полицией. С гребаной полицией, которая, наверное, одинакова во всех мирах: не появляется, когда очень нужна; и настойчиво сует нос, когда отчаявшиеся люди решают вопросы справедливости и правосудия собственными силами.

Мы с Анной уснули в гостевой комнате на старой кровати. Гостевая давно уже не использовалась по назначению и была полна всяким хламом. Однако, чистоту Марфа Егоровна здесь поддерживала. Уснули почти сразу, обнявшись, и было это совсем по-дружески, потому что об иных отношения в эту ночь не могло быть и речи.

Проснулся я от крика Булговой. Еще бы: зашла Марфа Егоровна, а на нижних ступенях лестницы труп, почти разорванный пополам, его обгорелые потроха темнеют на прожженном коврике. Перила внизу в щепы, выше еще один труп. И к столовой просто так не пройдешь: придется переступать через лужицу крови, что вытекла из приунывшего мудозвона — его застрелила Ольховская.

Анна тоже проснулась от ее крика, привстала, непонимающе глядя на меня.

— Ты спи, — шепнул я ей и поцеловал в щеку. — Это Марфа. Пойду объясню ей, что к чему.

Я проворно вскочил с кровати и поспешил вниз. Спешил от понимания, что если Булгова подумает, что и я в числе этих жмуриков, то ее точно хватит инфаркт. Она на самом деле переживала за меня, как мать. Уж я знал, что в этом не было ни капли фальши. Еще издали я подал голос:

— Марфа Егоровна! Марфа Егоровна! Вы там без паники! Все относительно хорошо!

Булгову я застал, сидевшей на табурете у входной двери. Причем сидела она как-то странно: лишь одной половинкой своего крупного зада. Такое ощущение, что она опускалась на табуретку экстренно и немного промазала. Лицо ее накрыла мертвенная бледность, зрачки разрослись до невероятных размеров.

— Видите, как хорошо, что я вас заставил ночевать не в этом доме. Ведь все могло быть намного хуже, — сказал я, подходя к ней.

— Саш… — ее рука потянулась ко мне.

Вот это ее обращение «Саш…» для меня стало крупной неожиданностью, ведь совершенно всегда прежде я был для нее или «барин» или «Александр Васильевич». Я сжал ее протянутую ладонь, чувствуя, что она неожиданно холодна.

— Все хо-ро-шо! — как можно более внятно произнес я, не отпуская руки служанки и понимая, как насколько безбожно я сейчас вру. Ну какой нах*й «все хорошо», если мертва Чайка⁈ Если в доме четыре трупа, лужи крови, куски человеческого тела, выбито окно и еще всякое разное⁈ Какой нах*й «все хорошо», если неизвестно, что нас ждет дальше⁈ А дальше явно, что-то будет хотя бы потому, что я не оставлю случившееся как оно есть. Я не из тех людей, которые легко прощают.

— Марфа Егоровна, я попрошу вас, сходите сейчас в полицию… Где тут у нас поближе… Куда вам удобнее… — память прежнего Рублева отказывала мне в подсказке, где здесь ближайший полицейский участок. — Пусть придут, засвидетельствуют нападение на дом.

— Да, барин. Сейчас же пойду. Сейчас… — она встала, затем закрыла лицо руками и завыла, как-то совсем по-бабьи.

Я молча ждал, когда она придет в чувство.

— Сейчас пойду! Все, все, иду! — запричитала она, всхлипывая.

— Может, Ильич поможет с этим… с полицией. Посмотрите его на Лужковке, — посоветовал я. — Будет лучше, если вы с ним.

— Хорошо, с ним, — она закивала, нервно растирая слезы по лицу.

— И вот еще. Девушка, что приходила ко мне вчера. Которая якобы беременна. Ее убили. В полиции скажите, ее фамилия Самсонова. Лариса Самсонова, — добавил я, зная, что ее ищут родители и представляя, с каким ужасом они встретят эту весть. О том, кем я стану для них, даже думать не хотелось.

Впрочем, зря я сейчас выдал про Ларису. Снова накатила глупая надежда: а вдруг египетский свиток сработал, и к Чайке вернулась жизнь. Нет, наверное, это невозможно, но все же, а вдруг⁈

Я проводил Булгову за дверь. Даже постоял немного на пороге, глядя как она медленно, несвойственной ей походкой удаляется в сторону Старосельской.

И потом поспешил в дом, в свою комнату. Разумеется, мне не терпелось проверить состояние магессы. Ну мало ли… Ведь свиток читал сам Весериус. А он — теперь признаю — великий маг! И проклятый папирус превратился в пепел — значит, Весер сделал все правильно. Может, требовалось всего лишь время, чтобы оно вступило в силу.

— А ты здесь чего делаешь? — спросил я, подходя, хотя ответ был вполне очевиден.

— Работаю, господин Рублев! Со всем старанием работаю, на наш «АпПельсин». Нашла подходящую нам продавщицу. Сегодня вечером приедет ко мне для более обстоятельного знакомства. И еще, выяснила важное: растет признание Ксении Бестужевой. Она на самом деле хороший модельер, и мне кажется в близкое время может превзойти того же Леруа и Шиллера. Мне особо приятно, что она — женщина. Женщина, которая может своими талантами отодвинуть немного в сторону мужчин. Иди сюда, — она взяла меня за руку и повела вдоль витрины, на которой сияли атласом и шелками дорогие платья.

Когда мы остановились недалеко от манекена в вечернем платье, усыпанном бисером, Самгина жестом подозвала продавщицу и попросила ее снять с витрины наряд, висевший в центре — зеленое платье с золистыми вставками и вышивкой в области груди.

— Правда, интересное? — спросила Настя. — Кажется, интересное очень. Летнее от госпожи Бестужевой. Между прочим декольте вышито ее руками лично. Вот здесь написано, — Настя повернула картонный прямоугольник на котором значилось: «Андина — изумруд. Май 7 234…»

Я не стал вчитываться в мелкий текст, но цену глаза сразу отметили: 165 рублей… Неслабо! Внутренний калькулятор быстро пересчитал: одно платье — это почти 17 ящиков астраханского мыла по старой цене. Если же сорок таких гламурных тряпок, то они в куче стоят почти, как домкан «Витязь–3»! А вышивка волшебными ручками некой госпожи Бестужевой, ну, это, конечно, полный пиздец, за такое можно и душу заложить! Только, чур, не мою!

— Саш, правда прелесть? Хочу померить. Посмотрим, как смотрится не на вешалке, а вживую на красивой девушке. Идем к примерочным, поможешь, — она снова взяла мою руку, второй прихватила с прилавка платье.

Все-таки меня удивляло, как вольно Настя вела себя со мной. Понимаю, она привыкла быть хозяйкой положения с прежним Рублевым, но ведь и я повелся! Пошел за ней словно щенок на поводке. При этом у меня возникло хреновое подозрение. Подозрение, что Настя решила, будто я должен ей купить это платье. Нет, я никогда не был жадным, тем более для дам. Но сейчас не тот случай, когда можно позволить такие траты. Тем более после Иванграда мой кошелек похудел. Акции «АпПельсина», распродажи, грядущие доходы от продаж мыла я старался не брать в расчет и не смешивать с деньгами личными. Если не проводить строгие бюджетные границы, то успешный бизнес сложно построить.

— Жди здесь, я позову! — сказала Самгина и скрылась за ширмой тяжелого бархата.

Я слышал ее возню, шуршание одежд и думал, что хочу эту сучку. Вот хочу и все! Это желание иррациональное! Это гребаный каприз, который не так легко преодолеть. Нет, у меня все хорошо с силой воли. Я воспитывал ее в себе с детства. Я делал то, что не хотелось, я терпел боль и надрывал силы в длительных тренировках, когда другие сдавалась. Но и у меня есть уязвимые места, и каким-то чудом Настя попадает в них. В один миг мне даже подумалось, что я хочу ее больше, чем Ольховскую. Однако, я тут же отогнал эту неприличную, даже кощунственную мысль.

— Заходи! — бархатный полог шевельнулся, рука Самгиной поймала меня за рукав. — Как я тебе? — зеленоватые глаза лисы прищурились, а я почему-то отметил, что она спрашивает, не «как тебе платье», а «как тебе я».

— Прелестно, — признал я, легко проводя ладонями по ее выраженной талии, будто разглаживая складки платья и в тоже время борясь с желанием знать, что скрывается под ним.

— Саш… — Настя не остановила мою руку, когда коснулся ее груди.

— Волшебная вышивка декольте от госпожи Бестужевой, — прошептал я, давая рукам больше смелости, слегка сжав Настину грудь.

— Рублев… Ты мучаешь меня… — она прикрыла глаза, ее губы потянулись к моим. — Я снова думала о тебе этой ночью. Хотела, чтобы… Нет, нет… Зачем тебе знать о моих желаниях, у тебя же в голове только Ольховская. Еще и тетушка, да? — глаза Самгиной приоткрылись, она обняла меня и поцеловала в губы.

— Настя! Тише! Больно! — в самом деле она слишком тесно прижалась ко мне, к тому самому месту, которое до сих пор побаливало от пули.

— А что такое? — Настя отстранилась, откинула край моего расстегнутого сюртука.

Вот не хотел я говорить ей про ночные неприятности. Конечно, она узнает все равно, да и не было особых причин скрывать случившееся. Тем более в нем замешан ее недавних любовник — барон Карпин. Но я не хотел говорить об этом сейчас, потому как расспросы могли стать долгими и мне не хотелось лишний раз вспоминать о смерти Ларисы.

— Ничего. Бандитская пуля, — как бы в шутку сказал я, хотя эта шутка была 100 % правдой. — Потом, Настя, расскажу.

— Саш, мы же с тобой очень близкие люди. Я тебе почти как Поля или еще ближе — ее же долго не было, как перебралась в Крым, — пальчики Насти принялись расстегивать сорочку. — И я должна знать. Что у тебя стряслось? — она расправилась с еще одной пуговицей. Взору моей подруги открылся здоровенный синяк темно-лилового цвета.

— Иисус Милосердный! — с изумлением выдохнула Настя. — Что это, Саш⁈ Как получилось⁈

— Да так. Вчера ночью у меня были проблемы. Давай, об этом потом. История длинная — сейчас не то время, чтобы ее пересказывать, — мне показалось, что в ее прозрачных глазах на самом деле немало сострадания, хотя мне оно точно было не нужно.

— Мой герой! — произнесла Настя и медленно опустилась на колени. — Последнее время ты меня удивляешь. Ты меня восхищаешь, Саш. Ну почему ты раньше не был таким? Боги, а как ты вчера с этими Собачеевыми! А это… — ее палец осторожно коснулся синяка. — Наверное, было очень больно?

Теплое дыхание Анастасии Тихоновны я почувствовал животом. Губы коснулись лилового края гематомы, и тут же я ощутил влажное прикосновение ее языка. Снова губ. Было приятно настолько, что захотелось выругаться. Какого черта? Нет, от Самгиной я таких шалостей точно не ожидал. Для прежнего Рублева были за счастье скромные поцелуи. А тут поцелуи с очень нескромным намеком на продолжение.

— Настя, — я положил ей руку на голову, пальцы запутались в рыжих волосах.

— Я пока не буду спрашивать, что случилось. Раз не хочешь говорить — не надо. Но потом расскажешь? Пойми, мне не все равно, — глядя снизу вверх она лизнула меня, и боец мой воспрял вовсе. — Хочу, чтобы тебе было приятно… Да, Саш?

Что, «да»? Бля*ь! Я поднял глаза к потолку, а ее ладошка будто нечаянно коснулась крепкой шишки, в моих брюках.

— Настя, давай… не сейчас, — сказал я, услышав шаги и голоса возле примерочной. Меня не пугало, что нас застукают в такой позе, но очень не хотелось продолжения в этот день. Вернее, не так: продолжения невыносимо хотело мое тело, но я — нет. После того, что случилось ночью в моем доме; после нервотрепки, полицейских разборок; а главное, после смерти Чайки, вот так вот вдруг дать в рот Самгиной!.. Нет — не могу и не хочу! Потом! И вообще меня ждет Ольховская!

— Настя… — я погладил ее волосы.

— Купи мне это платье, — попросила она, все еще стоя на коленях и водя пальчиком по дикому напряжению в моих брюках.

Кому-то это покажется глупым, но я побоялся, что ее пальчики сейчас расстегивать ширинку.

Чайка знала, что ей не нужно сейчас просыпаться. Она не понимала, откуда в ней это знание. Но оно было таким же глубоким, как знание, что человеку чтобы жить нужно дышать. Магесса знала, что проснуться ей лучше после того, как зайдет солнце и сумерки станут достаточно густыми. Во рту магесса чувствовала очень знакомый приятный вкус крови. И еще… Почему-то у нее болели десны, особенно нижняя десна, в тех местах, где были клыки.

Постепенно она погрузилась в сон, слыша голос отца и Ахмета, но при этом даже не понимая, о чем они говорят. Прошло, наверное, несколько часов, прежде чем Чайка снова услышала звуки, в этот раз они казались намного яснее. Она различала каждый малый шорох: шорох штор на окне, звуки с улицы, голос служанки в соседней комнате.

Во второе пробуждение в этом мире многое стало иным. Прежний холод, тяжесть, не позволявшая ей шевелиться, исчезли. Теперь Чайка чувствовала необычную легкость, словно она превратилась в птицу и была способна взлететь. Вместе с этой волшебной легкостью пришло кое-что неприятное — голод. Он родился где-то в ее глубинах, и был так силен, что магессе казалось, будто неведомая сила тянет из нее жилы прямо через живот. Тянет пока еще потихоньку, но это лишь пока…

Вместе с этим к Чайке пришло еще одно знание. Теперь она точно знала, что недавно была мертва. Да, да, она точно была мертва! Ее душа вырвалась из тела, пробитого пулей, и металась над ним, в первые минуты не понимая происходящего. А потом ее понесла прочь неведомая сила, похожая на черный ветер. Но то, что произошло не так давно, теперь не имеет значения, потому что она, Чайка, стала совсем другой.

— Хватит здесь пить! — услышала Лариса голос матери. — Уйди в свою комнату! Сейчас придут Фактулины и Кузьмичев! Придут студенты из ее группы, а ты здесь и как свинья пьяный!

— Оставь меня в покое! И Ларочку мою оставь! — слабо сказал отец. — Никуда не уйду. Буду сидеть, пока она не проснется.

— Ты пропил свой последний ум! Убирайся! Вон! — голос мастер-магессы стал резким и опасными.

Лариса открыла глаза и медленно повернула голову к матери.

Запахи… их и раньше было много, но сейчас большая красная роза коснулась ее щеки, и аромат ее стал сильнее аромата крови, исходившего от матери и отца. Алевтина Григорьевна пока не видела, что дочь смотрит на нее, и кричала на Семена Емельяновича. Лишь когда он сказал: «Ларочка проснулась!» и попытался встать, мастер-магесса замолчала. Ее взгляд скользнул по цветам, разложенным вокруг ложа, и остановился на лице дочери.

Когда Алевтина Григорьевна поняла, что глаза ее дочери открыты и та в самом деле смотрит на нее, из груди ее вырвался слабый вскрик. Мастер-магесса замерла с открытом ртом, дрожащими губами. Дернулась, словно ее поразило электричеством и сплела пальцы охранным знаком.

— Мам, я проголодалась, — с тихой улыбкой сказала Чайка и приподняла голову, чувствуя, как необычная сила наполняет ее тело, превращая его в сжатую пружину.

Алевтина Григорьевна попятилась, еще больше бледнея, отступая к книжному шкафу. Она точно знала, что дочь ее мертва. Уж кто-кто, а мастер-магесса может различить теплые токи жизни и холодный омут смерти. Что произошло с ее умершей дочерью сейчас, она не могла понять, но произошедшее вселяло в нее такой ужас, что мышцы одеревенели, язык прилип к небу, и Самсонова-старшая больше не могла издать ни звука.

— Мама, я хочу есть! — повторила Чайка, и опустила ноги на пол.

— Ларочка, сейчас Соне скажу! Ужин немедленно подадут! Ахмет! — громко позвал отец, кое-как встал, пошатываясь, опираясь на письменный стол. От потрясения, хмель начал отпускать его, но не так быстро и не так полно, чтобы он мог осознать происходящее.

Алевтина Григорьевна так и не поняла, как так вышло, что дочь вдруг оказалась рядом с ней. В следующий миг, руки Ларисы сильно и твердо обхватили ее, а зубы вонзились в шею. Толчками из прокушенной вены потекла теплая кровь. Мастер-магесса почувствовала, как силы покидают ее и темнеет перед глазами. Она попыталась вырваться, но руки и ноги стали так слабы, что мать не смогла оказать даже незначительного сопротивления дочери.

— Ларис! Ларочка, что ты делаешь⁈ — услышала Чайка изумленный и добрый голос отца.

— Я ем, — отозвалась Самсонова-младшая. Еще несколько глотков крови приятнейшей сладостью разлились по желудку.

Наконец Лариса оторвалась от шеи матери, отпустила ее и повернулась к отцу. Алевтина Григорьевна упала на пол словно огромная тряпичная кукла.

— Прости, папа, но я стала вампиром. Вампиром, которых на самом деле не бывает. Она же об этом говорила много раз, — Чайка указала на лежавшую на полу мать. — За нее не беспокойся. Она останется жива — в ней еще много крови. А я пойду. Пока Фактулины и Кузьмичев не пожаловали — я их так не люблю.

— Ларочка!.. — Семен Емельянович бросился к ней, насколько позволили его непослушные ноги. Чтобы не упасть, схватился за ложе, на котором недавно лежала дочь, нечаянно смахнул на пол цветы и венок. — Пожалуйста, не бросай нас!

— Пап, ты очень пьян, — Лариса подхватила его, чтобы отец не упал следом за венком. — Тебе нужно выспаться. Иди в свою комнату. Прости, я тебя люблю, но я не могу оставаться здесь. Мне нужно идти.

— Ларис! — по щеке Самсонова потекла слеза.

— Иногда, пап, я буду приходить. К тебе! Когда ее нет дома, — Чайка бросила сердитый взгляд на мать и направилась к двери. Уже у самой двери, вампирша остановилась и повернулась к отцу: — Пап, ты не мог бы дать мне немного денег? Хотя бы на первые дни на извоз.

— Ларочка! Как же ты будешь теперь? Где будешь жить? Пожалуйста, не уходи, — Семен Емельянович поспешил к своему сюртуку, который валялся на полу. Хотя Самсонов отчасти протрезвел, ноги едва слушались его. Все же он на них устоял, кое-как поднял сюртук и вытянул из него толстенный бумажник. — Возьми, доченька! Возьми все!

— Ого! Пап! Спасибо! Ты самый добрый! Самый, самый! — Чайка набросилась на отца, расцеловала его небритое лицо. — Я обязательно буду приходить к тебе! Обещаю!

— А я собирался купить тебе домкан ко дню рождения. «Грифон». Золотистый. «Грифон Сигма» — это лучшая модель, надежная и красивая, — сказал он, обнимая дочь и удивляясь, что ее тело такое холодное и необычно сильное.

— Правда? Пап… Она же не разрешала мне домкан, — Лариса покосилась на мастер-магессу — так шевельнулась и похоже, приходила в чувство. Чайка больше не хотела задерживаться в родном доме. В добавок звякнул колокольчик у входной двери: возможно пришли знакомые, выразить соболезнование в связи с ее смертью.

— Я бы все равно хотел купить. У дочери Козина домкан есть и тебя должен быть. Только бы взял бы с тебя обещание ездить медленно и аккуратно! И только днем! — Самсонову казалось, что его грудь сейчас лопнет, голова тоже вот-вот лопнет. Он не совсем понимал происходящее. Он не был уверен, что все случившееся ему не привиделось. И не был уверен, что сам он сейчас жив. Если все, что сейчас происходило перед его глазами — пьяное наваждение из-за выпитой водки, то Семен Емельянович не хотел трезветь.

— Пап, а мой день рождения как раз сегодня, — неожиданно сказала Лариса. — Ведь я же на самом деле родилась заново. Если купишь мне домкан, я буду очень рада. Только не золотистый, а черный с красной отделкой. Хорошо?

Чайка слышала, что Ахмет впускает в дом пришедших: чету Фактулиных. Они были друзьями ее матери, тоже преподавали в университете, и их юная магесса не любила особо.

— Прости, пап, но мне нужно скорее уйти! — вампирша метнулась к окну, открыла его сильным толчком ладони, ломая задвижки. Ловко вскочила на подоконник, обернулась, чтобы улыбнуться отцу, и прыгнула в густые сумерки.

Ее холодное сердце радостно затрепетало, в предвкушении ночных приключений.

— Я куплю тебе черный «Грифон Сигма»! Черный! С самой красивой красной отделкой! — крикнул ей в след отец. — Если такого цвета не будет, закажу на заводе!

Я не стал исполнять угрозу — отпустил ее. Отпустил и вышел к чертям из примерочной, оставляя Анастасии Тихоновне возможность переодеться без моих жадных глаз. Она сильно меня раздразнила, однако память о том, что произошло прошедшей ночью, особенно о том, что случилось с Ларисой, заставила меня отодвинуть шалости с Самгиной подальше. Ведь не хорошо это! Это кощунственно и не по-человечески!

И еще я понимал: когда подобное случится между нами, то этот факт Настя может использовать в своих интригах. Поэтому, надо сто раз подумать, прежде чем натянуть ее киску на мой член. Да, сделать это было бы нереально сладким! Я очень хочу! И я это обязательно сделаю! В моих планах, трахнуть Самгину становилось таким же важным как обязательные этапы развития «АпПельсина»! Но не сейчас — это принципиально! И я тоже не буду для Насти простым, доступным по первому капризу. Ведь я чувствую, как она сама хочет моего члена. Пусть хочет! Несколько раз я ей показывал свой характер — ее это задевало, она ныла, не понимала, почему Рублев вдруг стал с ней таким. Она начала меня ценить и с каждым днем все больше уважать. Вот и хорошо, повожу ее немного за нос.

— Спасибо, милый! — Настя чмокнула меня в краешек губ, когда мы вышли из лавки с дорогой покупкой. — Ты же со Сбруевым? Отвезешь меня домой?

Завезти ее на Беговую мне было несложно, практически по пути. Заодно решил посвятить ее в идею с подиумом и залом для модных показов — его я планировалось устроить на втором этаже. Там же собирался открыть небольшой бар с подачей элитных напитков и коктейлей, что станет полезным для респектабельных гостей. Высокие цены отсекут местную пьянь, что кучковалась напротив «Богатея» у трактира, упиваясь пивком в «Ешь да пей!». Самгина, конечно, моей идеей прониклась. Особенно мыслью о зале для демонстрации мод и подиуме, вдававшемся на половину этого зала.

Я живописно обрисовал ей картину, как по подиуму дефилируют девушки в самых модных, дорогих платьях. Все это божественное представление освещено яркими театральными огнями, возможно, часть пространства занимают какие-то эффектные декорации — этот вопрос решит Ольховская. В то время, как те же самые платья будут пылиться на скучных витринах одежных лавок в центре Москвы, наши будут представлены со всем возможным блеском и востребованы самыми богатыми дамами столицы. Полагаю, после модных показов новой коллекции, эти тряпки будут улетать за 2–3–4 цены от закупочной! А ценники на элитную одежду от известных модельеров велики — уж такое я прочувствовал сегодня на толщине собственного кошелька.

Упырю казалось, что он в войне со всем миром. Может, оно так и было. Малевич с Вацем стали его врагами. Хотя друзьями они никогда не были — так, клиенты, с которыми он поддерживал до недавнего времени неплохие отношения. За этим все шло к тому, что и барон Карпин, станет него врагом. Обязательно станет, если барон посмеет не заплатить деньги. Ведь он как бы должен. Если дело с Рубликом провалилось, то вовсе не по вине Упыря и его людей. Виноват в этом сам Малевич, а значит, оплата за дело с этим драным купчонком должна быть, и в полном размере.

Разумеется, злейшим врагом и причиной всего беспокойства стал человек, о существовании которого до недавнего времени Упырь даже не подозревал. Да, да, тот самый Саша Рублев, оказавшийся человечком очень непростым и убивший его людей. К подобным неприятностям Упырь относился очень серьезно. Дело даже не в никчемной жизни Конопатого, дурачка Дубины и какого-то там Хасана. И даже не в жизни Кренделя, которого Упырь особо ценил — Крендель был ему на самом деле важен и очень полезен. Но дело в том, что подобное нельзя прощать никому. Стоит хоть раз не ответить достойно на такую оплеуху, как тебя перестанут бояться, а за этим перестанут уважать.

— Так что, все-таки сегодня? — спросил Упырь, сосредоточенно и нервно глядя на вошедшего Шомпола. — Или, может, дождаться Бориски? Он-то уже завтра вернется. Че тут до Подольска.

— Бориска мало что решит. На кой он нам хрен? Надо, как говорят, по горячим следам. Не ждать, а ударить сегодня ночью. И знаешь, что я думаю? — Шомпол устало опустился в кресло возле окна, вытряхнул из коробки папироску. — Не убивать его.

— Как не убивать? Ты чего, Сань, сейчас несешь? — Упырь наморщил лоб, старясь понять друга. В голове было полное говно — уж слишком много он сегодня всякого думал. Еще и весточка от Иваницкого. Полицай снова напоминал о долге, рисовал неприятные сроки. И все эти чертовы мысли одна злее другой совсем изъели его ум.

— Так не убивать. Ты же знаешь, как Карпин поступает со своими врагами. Не важно, там дуэль через подставных или как бы несчастный случай. Во многих случаях людишек, слишком насоливших ему, барончик не убивает, а жестоко калечит, — напомнил Шомпол то, что приятель, разумеется, знал без него. Ведь на этот счет о Карпине среди лихого люда ходили даже легенды. — Согласись, это намного умнее и полезнее, — продолжил Шомпол. — Смерть — она быстро забывается, а вот беспомощный, вечно страдающий враг — во многих случаях куда полезнее.

— А здесь ты прав, — согласился Упырь. — Правда, есть те, кого опасно оставлять в живых, какими бы жалкими они ни стали.

— Не думаю, что Рублика можно отнести к таковым. У него нет серьезных связей, чтобы до нас дотянуться. Ну кто он такой? Просто молокосос, каким-то образом научившийся магии и дрыгающий эту блядушку — Кошку, — Шомпол прикурил, бросил длинную спичку в пепельницу.

— Говорят, его отцу когда-то покровительствовал граф Старовойтов, — заметил Упырь. — Хотя это было давно и Старовойтов — человек тихий и не слишком важный.

— Да, на графа вообще можно наплевать. Он нам никто — ручонки его коротки. Нам главное, чтоб с исправником не было трений, — продолжил Шомпол, дымя папиросой. — В общем, я так думаю: купчишку этого надо сегодня немного поломать. Поломать в самом правильном смысле: сломать ему руки, ноги, ребра. Морду его разукрасить. И это будет всем полезно, многим станет уроком и как бы весточкой барону Карпину, что мы тоже так умеем. Умеем при надобности еще злее, если с нами кто-то не желает решать по-доброму. Особенно, если нас кто-то решил кинуть.

Упырь кивнул, роняя на лоб длинные сальные волосы.

— Что там с магами? — спросил он, приоткрыв створку окна.

— Будет Лоррис и Аристарх. Последнего ты знаешь. Он участвовал в деле с Куницыным — убирал его охрану, — напомнил Шомпол. — Оба эти очень сильны. Тут у Рублика точно нет никаких шансов. Лоррис очень силен холодом. Заморозит его, чтоб тот и шевельнуться не мог. Наши с ним спокойно без спешки пообщаются, объяснят ему, что к чему, косточки переломают. Стоит ли его такого везти к Карпину — ты решай. Я думаю, что барона можно просто известить, мол, сделали так и потребовать деньги. Пожелает так с Кошкой, тоже сделаем, но за отдельную плату. И конечно, пусть сначала компенсирует наши потери. Все-таки Крендель дорогого стоит.

— Сколько маги возьмут? — Упырь сжал кулаки, готовясь услышать кое-что неприятное.

— По сто пятьдесят рублей, — Шомпол пыхнул папироской, вытянул ее изо рта и потянулся к пепельнице. — Дорого, но они очень сильные маги.

— Совсем оху*ли! Триста рублей за полчаса работы! Боги, бля, куда вы смотрите! — Упырь запрокинул голову, взгляд устремился к потолку.

Шомпол молчал, понимая, что деньги сейчас очень больная тема. Больная из-за вконец охреневшего исправника, который требовал от них все больше. Была даже мысль тихонько кончить этого лысого ублюдка в высоких полицейских погонах.

— Эти денежки надо тоже на Карпина повесить. Или на Малевича. Из-за сволочных поляков все, — Шомпол сбил пепел с папиросы.

— Повесим. С магами пусть идут Добрыш, Малой и Кент. Маги вряд ли умеют правильно бить. Наши умеют. Ближе к полуночи пусть начинают, — окончательно решил Упырь.

* * *

Когда повозка Сбруева остановилась возле Беговой, 53, и я вышел, чтобы проводить Настю до дверей ее дома, она вцепилась в мою руку и потребовала:

— Рублев! Идем ко мне!

— Нет, Настя, извини, я не могу. Еще много дел на сегодня. Нужно заехать в банк, — соврал я, хотя уже навещал «Южный капитал». — И в издательство «Сударыня-столица» — договориться о тираже рекламной статьи, — добавил я. Не хотелось Насте говорить, что собираюсь провести вечер и ночь с Ольховской. Быть может, это сразу бы охладило ее пыл, но я не хотел его охлаждать.

— Так поздно в банк? Можешь заехать это завтра. Я сама хочу устроить модный показ, правда без подиума, за то лично для тебя, — она не отпускала мою руку. — Хочу, чтобы ты видел, как все это может быть. Хочу порадовать тебя, Саш, отблагодарить за подарок. Представь, — она заговорила тише, чтобы ее слова не долетали до Тимофея Ильича, — ты будешь сидеть на диване — у меня есть бутылка игристого — а я буду показывать свои лучшие платья. Я буду надевать из попеременно и ходить перед тобой так…

Она отпустила меня, и хитровато поглядывая на меня, сделала несколько шагов по бордюру. Уж эта лиса умела играть позами; знала, как вильнуть жопой. Когда она хотела, то могла пройтись так, что х*й вставал колом. Ведь прежде Настя занималась балетом, кстати, очень успешно. Ей даже пророчили больше будущее на столичных сценах. Правда, как мать Самгиной перебралась в Иванград к любовнику, Настя бросила балет.

Бросила, но искусство движений у нее осталось, и оно было поставлено выше всяких похвал. Раньше, когда я только вынашивал идею с подиумом и модным показом, то как-то не думал, что девушки, которые будут представлять платья, так важны. Только сейчас я понял, что их внешность, манеры, искусство движений едва ли не важнее самих нарядов, которые будут на них.

А кто лучше Самгиной знает эти хитрости? Поэтому, подиум и модный показ — это родная стихия Анастасии Тихоновны. Черт возьми, мне на самом деле нужна Настя! Да, кстати, это в моем мире такое шоу с легким эротическим подтекстом — явление вполне заурядное, здесь же оно станет маленькой революцией, меняющей старые парадигмы. Мне даже подумалось, что с этим представлением, этот мир станет более раскрепощенным и… извините, порочным.

— Ты великолепна! — с совершенной искренностью сказал я ей. — Вижу, Насть, тебе нравится идея с модным показом при «АпПельсине».

— Да! — с вдохновением выдохнула она, возвращаясь ко мне.

— Продвижение всех вопросов с модным показом будет на тебе. Разумеется, после согласований со мной. Подумай, каких девушек можно под это дело привлечь. Может кого — то из твоей балетной группы. И, прости, но на сегодня расстанемся, — я подумал, что мне следует поторопиться. До поездки к Ольховской принять душ, привести себя в порядок, заехать в лавку, чтобы купить нам что-то к ужину.

— Жаль. Бросаешь меня, да? Саш, ну почему ты сейчас такая зануда? — она подошла вплотную, однако видя упрямую решимость в моих глазах, смирилась. — Девушек я подберу. Уже знаю кого.

— Вот и хорошо, — я обнял ее — захотелось.

— Скажи мне «сучка», — попросила она, прижавшись и потянувшись губами к моему лицу. — Мне нравится, когда ты мне так говоришь.

— Сучка… — шепотом произнес я.

— Для тебя хочу быть сучкой, — она поцеловала меня, повернулась и пошла к дому.

Обычно болтливый Ильич большую часть дороги к моему дому молчал, только когда мы свернули на Старосельскую, сказал:

— Вижу, барин, Анастасия Тихоновна, снова вам голову вскружила. Какая же она!.. — он не договорил, сокрушенно качая головой.

— Да, нет. Как бы не вскружила. У меня же баронесса Ольховская, — отозвался я, выходя из задумчивости.

— Баронесса-то, да. Она удивительная девушка и большой человек. Только Анастасия Тихоновна хвалилась, что вы ей пятнадцать процентов своего доходного дела дарите, — заметил Сбруев.

Я не ответил. И что здесь возразишь. Насте, не Ольховской я делаю такие щедрые подарки. Хотя это неправильно. Но все правильно и ровно бывает только в наших фантазиях, а в жизни часто многое переворачивается с ног на голову, так, что сам потом охреневаешь с произошедшего.

Когда же я приехал домой, то у меня даже возник порыв, выскочить на порог и крикнуть в след отъезжающему Сбруеву:

— Эй, Тимофей Ильич! Отвези-ка меня назад! К Самгиной!

Нет, причина крылась не в том, что мне резко захотелось видеть рыжую сучку, но в том, что меня ожидала записка, принесенная посыльным. На конверте красовалась изящная подпись Ольховской, а послание оказалось таким: «Аппельсин, извини, наш ужин, как и совместный вечер отменяется. Лукшин загрузил меня срочной работой. Боюсь, я не вынесу его очередных капризов, просто повернусь и уйду, разрядив в него барабан „Макса“. Но я сильная и пока держусь. Буду ночевать в театре. Не обижайся. Надеюсь, завтра мы сможем отужинать вместе. Анна».

Вот так… Хотелось бы в конце ее записки видеть хотя бы «Твоя Анна» и еще «Целую», но нет… Несколько обидно. Да, жаль, только баронесса Ольховская именно такая, и к этому надо привыкнуть к ней именно такой. Моя художница вся устроена на противоречиях. В некоторых вопросах, вспыхивает, превращается в пожар, а в некоторых, когда ждешь от нее хоть немного тепла, остается показательно холодна. Ладно, с таким тоже справлюсь, ведь я не прежний Рублев.

И к Насте я бы, конечно, не поехал — это лишь секундная вспышка эмоций, которые я выплеснул после прочтения записки. Просто бесит, что всякий раз, когда, до единения с моей художницей остается один шаг, меня поджидает неожиданный облом. И это повторяется снова и снова!

Придется провести вечер одному. У меня есть, чем заняться. Этих занятий столько, что хватит на множество вечеров. Нужно качать магию, да и само тело Рублева еще слабовато, хотя «Дергунчик» его неплохо подтянул. Нужно многое додумать по «АпПельсину», сделать наброски рекламных статей, разобраться с банковскими хитростями и правилами ведения бизнеса — на этот счет из Иванграда я привез несколько толковых книг, указанных Полиной Борисовной. Да, кстати, журналы «Магия и механика» почитать тоже нужно. В них я нашел много интересного лично для себя — не всю же жизнь заниматься продажей женских тряпок. Модный дом для меня — это так, интерес временный и реализация взятых обязательств.

Направляясь к столовой, я отметил, что на первом этаже Булгова тщательно убрала последствия буйной ночи. Перила, разумеется, починить она не могла, но возле лестницы не лежало ни щепки. Выбитое окно Марфуша закрыла большим куском картона. Убрала ковровую дорожку, прожженную моей магией, взамен ее постелила старую, но чистую и вполне приглядную. И нигде глаза не находили следов крови, хотя утром их было немало.

— Марфа Егоровна, что там у нас на ужин? — спросил я, заходя в столовую.

— Жаркое. Ваше любимое из фазана. Могу пельмени сварить. Или желаете, пожарю цыпленка? — отозвалась она.

Вид у моей служанки был как-то не очень. Похоже, сегодняшнее утро с трупами и полицией серьезно дернули ее нервишки.

— Не надо ничего жарить. Мне по-простому, что там есть готовое подайте, — попросил я. — Жаркое вполне устроит. Еще чай с вареньем. И все это примерно через… А давайте через час, — решил я, прикидывая, как правильнее распределить вечернее время. После послания Ольховской спешить мне было некуда. Пока желудок пустой, уместно провести тренировку, как следует помучить тело Рублева, и уже потом насытить его калориями. Сяду за стол, расслаблюсь, почитаю за сытным ужином и чаем ранее отмеченные статьи.

К ужину Булгова звала меня дважды. Первый раз я хоть и выбился из сил, отрабатывая удары после «Дергунчика», но решил потерпеть еще немного, довести упражнения до конца. А второй, когда я как раз собирался в душ. Спустился я в столовую, когда за окнами вовсе стемнело, и небо наполнили звезды. Придвинул тарелку, втягивая ноздрями ароматы фазаньего жаркого. Трудно выразить словами, как мне хотелось жрать. Я даже не стал открывать свежий номер «Магии и механики» — со статьями потом — начал часто орудовать ложкой. Когда тарелка почти опустела и я хотел попросить добавки, звякнул колокольчик входной двери.

Уж не Ольховская ли? Гостей я точно никаких не ждал. Если бы Картузов, то приехал бы раньше — в такое время он давно у себя; если бы Настя вдруг решила провести модный показ у меня, то она никогда не звонит, просто заходит. Я было приподнялся, но Марфа Егоровна опередила меня:

— Вы ешьте, барин, ешьте! Сама посмотрю, кого принесло.

Шурша накрахмаленным передником, служанка вышла в коридор. Меньше, чем через минуту раздался странный звук, словно упало что-то тяжелое и мягкое. Я насторожился, встал, и когда повернулся, то увидел, как дверь медленно открылась, в столовую вошла… Чайка.

Мне в этот миг показалось, что мое сердце превращается в лед. При этом сердечко мое не только не бьется, но становится хрупким. Уж, не дай боги, дернется, так сразу разлетится на куски. Холод от него растекается во все стороны, охватывает руки и ноги.

Нет, я не трус. Никогда не был трусом. Скорее был даже чрезмерно смелым, из-за чего немало отгребал. Я на собственной шкуре знаю, что такое смерть. Однако, сейчас меня пронял мистический ужас. Ужас иррациональный, никак не подвластный уму и пониманию того, что древний свиток с заклинанием, прочитанный самим магистром, мог сработать с некоторой задержкой. Это понимание витало где-то отдельно, а ледяной страх был здесь, со мной, всецело во мне. Прежде никогда так сильно я не хотел, чтобы поскорее появился Весериус, однако пути этого мудака неисповедимы. Его не было. Была лишь мертвая Чайка. Как бы мертвая.

— Что с моей служанкой? — севшим голосом спросил я, видя кровь на губах и подбородке недавней покойницы.

Вспомнилось: Весериус что-то говорил о потусторонних сущностях, которые могут прийти в тело Чайки после заклинаний призыва. Так Чайка сейчас передо мной или какой-то очень хреновый подарок от Анубиса?

Глядя на жаркие объятия ведьм с Тихомировым, хетайла еще раз утвердилась: этим похотливым стервам в самом деле не хватает мужчин. Она выждала еще несколько минут и, сложив вместе ладони, медленно развела их в стороны, разрывая пространство, сосредотачиваясь на том месте, где находился Савойский театр в Москве.

В десятке шагов от хетайлы воздух сгустился, превращаясь в мутную линзу. Сквозь нее проступила городская площадь и здание театра на ней. За тем появился зрительный зал, сцена, освещенная желтыми и красными лучами селенитовых кристаллов. Шел какой-то спектакль. Теперь лишь оставалось выбрать место, куда перенести Тихомирова, да так, чтобы он не сломал ноги и не разбил голову. Выбрала рядом с серым фанерным замком и сказала:

— Поторопись, Стас! Ступай прямо в туманный круг!

— Да, моя прелесть! Люблю тебя! Пожалуйста, чаще вспоминай обо мне! — режиссер подбежал к ней, целуя руки дочери Малвии. — Люблю больше всех в этом мире и во всех существующих! Ты одна для меня богиня!

— Темная богиня! — усмехнулась Нэнси. — Владычица Тени и заблудших душ! Мы ее все любим больше, чем самих себя!

— Вон отсюда! — Ириэль сердито толкнула его к раскрывшемуся порталу.

Толкнула не сильно, но этого хватило, чтобы Тихомиров влетел в круг тумана — тот пошел слабым вихрем. Режиссера тоже завертело. Еще через несколько мгновений Стас увидел, как сквозь расступающийся туман на него налетает очень знакомый зрительный зал и сама сцена. Еще увидел даму в пышном бледно-голубом парике — Елену Сафину, игравшую сейчас роль княгини Воропаевой.

— Леночка! — дрожащим от умиления голоса произнес он.

А еще через миг зад Тихомирова больно встретился с настилом сцены. Его невольный вскрик совпал с грянувшим громом. И, кажется, при этом над сценой сверкнула молния. В зале повисла тишина. Тишина глубокая. Оркестр перестал играть. Многие в зале даже перестали дышать. Только Трутнев как-то стукнул тарелками и сообразно всем тоже замер.

Тихомиров кое-как поднялся на ноги. Задница болела, а над головой все еще был открыт портал: свозь синеватый туман просматривались башни замка Малруф. Там же он увидел лица возлюбленных ведьм: Нэнси, Дарьи, Аксиньи. А вот Ириэль — той, по которой больше всего будет страдать его сердце; той, которой, он так и не добился, увы, не было. Неожиданно из овала пока еще не закрывшегося портала начали падать лепестки цветов, темно-красных и желтых. Кажется, их бросали ведьмы.

— Где ты все это время был, негодяй⁈ — услышал Тихомиров злой шепот своей любовницы.

Сафина подскочила к нему. Следом ожила вся сцена и зрительный зал. Театралы повскакивали с мест, воздух вздрогнул от оваций и криков: «Браво!»

— Не поверишь! — сказал Тихомиров и тут же заработал звонкую пощечину от дамы в бледно-голубом парике.

— Она упала, Саш. Увидела меня и сразу упала, — пояснила Чайка, мелкими шажками приближаясь ко мне. — Я могла бы ее поднять — у меня сейчас очень много силы — но она все равно без чувств, и снова упадет.

Я отступил на шаг, активируя «Камнекожу», хотя, может следовало вооружиться «Громом Титанов». Кто сейчас в этой милой с виду девочке?

— Боишься меня? — Самсонова остановилась.

— Как тебе сказать? Лично ты на моем месте как бы отнеслась к встрече с покойником? — я кое-как улыбнулся, возвращая контроль над телом. Переключил все внимание на активацию защитного спелла. Руки и ноги вполне слушались меня, хотя теперь стали тяжелы и не так подвижны — увы, неприятное свойство «Камнекожи». Однако, благодаря ей, я обошелся лишь синяком на животе после попадания пули.

— Не бойся. Саш, это же по-прежнему я. Я не опасна для друзей. Тем более для тебя. Ты же для меня почти как Талиар Сан Эллур, — она протянула ко мне руку. Протянула с пониманием моих опасений, осторожно. Словно к испуганному щенку, боясь, что тот пустится в бегство или цапнет.

— Кровь у тебя на губах, подбородке. Почему? — я заставил себя тоже протянуть руку навстречу ее бледной ладони. Черт, пожалуй, это было едва ли не самым сложным, что давалось мне в этой и прошлой жизни.

— Кровь, он ней последнее время так много мыслей и разговоров. Это кровь моей матери. Представляешь, пришлось поужинать ей, — на лице Чайки появилась какая-то особая улыбка, подобия которой я раньше не видел. — Не бойся, Саш. Не бойся, — повторила она и медленно коснулась моих пальцев. — Знаешь, почему именно ей? Алевтина Григорьевна — так звать мою мать. Она мастер-магесса. И она мучила меня своими правилами, наверное, с пеленок. Заставляла делать то, чего я не хотела. За все прошлые годы я была счастлива не так много дней. В дни, когда Алевтина Григорьевна уезжала в командировки — она иногда ездила в Тобольск и Новгород. Там отделения нашего университета — она их курирует. Когда ее не было, только тогда мне становилось хорошо.

Я сжал пальцы Чайки. Сделал это уже почти без опаски. Большей частью мой страх отступил, хотя в этом первом прикосновении приятного было крайне мало. Помню, как в детстве мне пришлось целовать мертвую бабушку. Меня, пятилетнего пацана, трясло от мысли, что мои губы должны прикоснуться к желтому лбу покойницы — телу, в котором нет жизни и нет моей бабушки. А что в нем есть? Этот вопрос казался настолько страшным, что я сторонился его и всячески выкидывал из головы.

Так вот сейчас тот самый мальчишка во мне должен был прикоснуться тоже к покойнице, но ожившей. К покойнице, в которой что-то, вернее кто-то есть. Да, я уже далеко не мальчишка, но ведь во многих из нас страхи детства живут очень долго, иногда всю жизнь.

Прикасаясь к ней, я рассудил, что все, что Самсонова сейчас говорит, о матери, своих недавних проблемах с ней — сказать такое не способна посторонняя сущность. Может я жестоко ошибаюсь, но по моему мнению, Лариса — это все та же Лариса. Хотя она ведет себя странно, все равно ее эмоции и воспоминания мне казались настоящими. Пальчики Чайки были тонки и холодны.

— Боишься… — произнесла магесса. Скорее всего это было не вопросом, а неуверенным утверждением.

— Как тебе сказать? — я усмехнулся. — Ты же знаешь, что случилось. Помнишь, как на нас напали? Ты была мертва. Совсем. И не один час. А потом мы пытались тебя воскресить. Сначала моя подруга — баронесса Ольховская. Читала заклинание на древнеегипетском. У нее не получилось. Потом твой Талиар. На нашу удачу он знал, как читать свиток воскрешения правильно.

— Талиар⁈ Он все-таки был! — воскликнула она. — Свет Темной Звезды! Я знала, он не оставит меня! Мой мастер должен был появиться, и он пришел!

И вот после этой вполне искренней радости, выплеснутой Чайкой, я успокоился, понимая, что бледная девушка с холодами пальцами — все же человек и она — все та же Лариса Самсонова. Ну кто еще мог так воспринять весть о мудозвоне Весериусе! Мне даже захотелось обнять ее. Вот такая неожиданная странность! Обнять, как дорогую подругу, вернувшуюся после долгой разлуки, когда казалось, встреча больше невозможна!

— Был. Талиар был, — охотно признал я. — Если бы не он, то заклинание не подействовало. Он вытащил тебя с того света! Ларис, ты… — я смотрел на кровь на ее губах. Быть может, мне показалось, но в какой-то момент, когда она говорила, в ее ротике будто мелькнули клыки. — Ты стала вампиром?

— Да! — бледное лицо Самсоновой стало еще светлее от улыбки. — Да! — повторила она. — Святые угодники! Представляешь! Я стала вампиром! Самым настоящим! Я пью кровь и мне от этого хорошо! В теле такая сила и легкость! Я окно в своей комнате выломала, просто толкнув его рукой! Я счастлива, Саш! Ты представляешь?

— Наверно, да, — крайне неуверенно ответил я

— Я всю жизнь хотела стать вампиршей! Мечтала об этом! Читала истории про них. Мне нравилось! А мама все время говорила, что это глупые сказки, и вампиров не бывает! Но видишь, мастер-магесса не права! Бывают или нет, но я вот она! И вообще они в своем университете ни черта не знают ни жизни, ни смерти, ни настоящей магии! Только Талиар ее знает! Расскажи мне про Талиара! Как он меня сделал такой? — ее холодные и очень быстрые пальчики поймали мой халат немного ниже воротника. — Расскажи, как все было! Я помню только как упала, увидела себя со стороны. Ты, кажется, кричал на них или мне показалось? А потом меня куда-то понесло черным ветром. Дальше не знаю.

Я рассказал ей. Рассказал лишь после того, как привел в чувства Марфу Егоровну. Булгову я снова отправил на ночь домой. Самое сложное заключалось в том, чтобы объяснить воскрешение Ларисы моей служанке. И объяснять его потребовалось срочно, потому как Марфа начала думать, будто она повредилась умом.

Объяснил я так: усадил Марфу на табурет в коридоре, поднес ей воды и флакон с какими-то успокаивающими каплями. Затем сказал:

— Марфа Егоровна, странная вы. Ну подумайте сами: вот есть призрак — мой приятель Весериус…

— Призрак театра. Да, — она слабо кивнула. — Как он? Последние вечера что-то не появляется. Не болеет? Ведь старый уже.

— Он — отлично. Просто сейчас занят — много призрачных дел. Так вот, значит, есть хорошо знакомый нам всем призрак Весериус, — продолжил я изначальную мысль. — И почему вы не пугаетесь его появления, но так испугались Ларису?

— Но ее же утром выносили мертвую! — Булгова с опаской покосилась на вампиршу, стоявшую у двери в столовую. — Вы, барин, сам мне говорили, что ее убили, и нужно сообщить полиции ее фамилию. Самсонова…

— Да ладно вам, Марфа Егоровна! Это было утром. Я немного ошибся, на ее счет. Понимаете, смерть — эта штука очень относительная. Мы ошиблись насчет ее смерти, — сказал я, видя, как Чайка скалит зубки и клыки у нее точно есть. — Смерть в ее случае вышла однозначно клиническая. Не знаете, что это такое? В общем, с магами оно случается. Кажется, что мертвый, на самом деле живее всех живых. Как видите, и Лариса вполне жива. Одно крепкое заклинание от нашего Весериуса, и Лариса снова на ногах. В общем, давайте так: сегодня вы тоже домой на отдых, — предложил я. — Если желаете, возьмите отпуск. Лизу навестите. Отдохнете несколько дней у дочки. Вы же тут устали. Тем более с этими неприятными событиями. А мы пока здесь сами. Вот, Лариса мне будет завтраки готовить и поддерживать порядок.

— Ага… — отозвалась вампирша и, усмехаясь, шепнула: — По ночам только.

— К Лизе… Нет. Позже попрошу у вас несколько дней. Пойду к дому. Правда что пойду, если так хотите, — Марфа Егоровна, по-прежнему бледная, встала, протянула мне чашку с остатком воды. Затем, поглядывая на Ларису, едва слышным шепотом спросила: — Так беременна же она? Вас, барин, в таком обвиняет?

Интересный вопрос. Я как-то не задумывался как с проблемой беременности у вампирш. Наверное, никак.

— Нет. Не беременна. Это ей померещилось на нервной почве, — заверил я и, взяв за локоть служанку, проводил ее ко входной двери.

После ухода Марфы Егоровны нас с Ларисой ждало чаепитие. Вернее, чай пил только я. А Самсонова снова слушала мой рассказ о том, что с ней случилось, и как мы пытались ее вернуть к жизни — теперь уже рассказ подробный, расспрашивая меня обо всех деталях. К его финалу, я заметил в темном конце столовой слабое свечение. Причиной его оказался Весериус. Неужели этот мудак снова подслушивал и подглядывал?

— Друг мой, — сказал я не без усмешки, поворачиваясь к нему. — И чего мы там висим? Давай уже явись во всей красе. Тут дама тебя дожидается.

«Не так быстро, Саш. Надо было ее как-то сначала подготовить, — ментально отозвался он. — Ведь если в истинном облике я внешне староват, непригляден. И обманывать ее, превращаясь в красавчика, как-то не хочется».

Все это он говорил мне беззвучно, в тот момент, когда Чайка сорвалась с места. Едва ли не как птица вспорхнула и поспешила в тот темный угол, который кое-как подсвечивал этот черт.

— Талиар! Талиар Сан Эллур! — воскликнула она, остановившись в нескольких шагах от него.

Я не видел, что в этот очень важный для них двоих момент выражало лицо вампирши: то ли восторг, то ли жестокое разочарование. Лариса так стояла несколько долгих секунд, вытянув чуть вперед голову, будто вглядываясь в Весериуса. А чертов магистр сейчас выглядел бесплотным больше, чем обычно. Он светился ярче, но при этом его лицо и очертания тела казались слишком размытыми, чтобы его можно было хорошо разглядеть. Полагаю, он намеренно предстал таким перед Чайкой, опасаясь ее разочарования.

— Талиар Сан Эллур… Да, дорогая моя. Прости, но это я, — наконец признал Весериус и стал еще бледнее.

— Так вы это, обнимитесь что ли, — тихо посмеиваясь, предложил я. Хотя я по-прежнему не видел лицо вампирши полностью, мне показалось, что Чайка Весера принимает.

Да! К счастью, я не ошибся: в следующий миг Самсонова бросилась на него с тем же страстным порывом, как недавно на меня. Бросилась, но ожидаемо схватила пустоту. Ее руки прошли сквозь бледное свечение и мутную субстанцию, которой сейчас был магистр.

— Прости, дорогая, но я такой. Увы… — Весер коснулся ее волос, делая ладонь плотнее — я уже знал подобные хитрости. Прикосновение его пальцев словно легкий ветерок прошлось по волосам вампирши.

— Саш, дай тело? Пожалуйста! — попросил призрак.

— Бля… — я прошелся от стола к двери на кухню, поглядывая на них двоих. — Весер, ты же понимаешь, что это полная хрень! Это не решение вашей проблемы!

— Саш, пожалуйста дай! — вступилась Самсонова. — Я сейчас заплачу! У меня уже слезы есть! Я хочу потрогать Талиара! Саш!

Вот же насели сразу с двух сторон. Тут уже не отвертишься. Тем более я не умею отказывать женщинам. Настя сегодня с меня платьице очень легко вытрепала.

— Я все понимаю. Но только я же — это я. Это… Как бы тебе сказать… Как вам сказать… — я подошел к ним двоим. — Вы хоть понимаете, это не решение проблемы!

— Ты же знаешь, как я его искала! Саш! — вспыхнула Чайка.

Мне показалось, бледное личико вампирши раскраснелось от волнения, хотя такого не могло быть.

— Так, давайте, на почве сердечных волнений, не будем отпускать здравый смысл, — я вернулся к столу, взял чашку с недопитым чаем. — Допустим… Допустим, я сейчас дам тело. Ладно. Дам. Улечу отсюда к чертям. А дальше что? Дальше что, Весер? Она будет видеть во мне тебя. Так же? Или как все это? Как, Лариса? — я перевел взгляд на Самсонову. — Допустим, я дам ему тело еще раз, потом еще, и еще. И как ты потом будешь воспринимать меня, когда я в своем теле? Вы хоть понимаете, что эта полная хрень⁈ Это мое тело. Оно — не пиджак, который можно надевать по очереди. И дело здесь не в том, что мне жалко его или нет. Дело даже не в том, что Весер бывает с этим телом не слишком бережливым. А дело в том, что я для тебя, — я указал пальцем на Самсонову, — буду становится как бы им, — мой палец сместился к призраку. — В общем, это сложная проблема, которая не помещается в мою голову. И вряд ли она поместится в головы ваши.

— Дай сейчас, а потом разберемся. Я придумаю что-нибудь, — полупрозрачная рука магистра обвила Ларису.

— А ты знаешь, что она стала вампиром? — глотнув чаю, я подошел к ним.

— Друг мой, мне ли такое не понять? — отозвался Весериус.

Кажется, он уже не стеснялся своего облика: лицо его больше не походило на размытое пятно.

— Талиар — маг шести стихий высшей ступени! Он сразу понял, что я — вампир! — воскликнула Самсонова, едва не вызвав мой хохот.

— Предлагаю такое решение. Вы идите на ночную прогулку в том виде, в котором сейчас есть. Кстати, можете прогуляться по памятным для вас местам: «Замок Лакрус», «Ночные Сады», — я глотнул немного остывшего чая, поглядывая на эту ненормальную парочку с улыбкой. — Там вы находите какого-нибудь мерзавца. Допустим из прежних приятелей Ларисы. Тех самых, Весер, которые разбили как бы твою физиономию. Ну и госпожа Вампирша выпивает кровь из наиболее ей приглянувшегося паренька. А ты… Ты — чпок — занимаешь его тело!

Чайка молча замотала головой. Кровавая магесса явно не соглашалась со мной.

— Ты же понимаешь, жизнь моя такова, что я не могу все время быть в плотном теле, — напомнил маг то, что уже говорил как-то. — Мне придется его покинуть. Причем очень скоро. И что потом, искать новое? И так снова, и снова, оставляя за собой вереницу трупов? Это плохая идея, мой друг. Помимо того, что она до крайности бесчеловечна, она не по вкусу ни мне, ни Чайке, — он переглянулся с Самсоновой, и та кивнула. — Дай тело! Не жмись! Дай на сегодня, а потом, будет потом. Мы что-то придумаем.

О веренице трупов я как-то не подумал. В самом деле мое предложение было, мягко говоря, кровавым и слишком хреновым. Может у Весера несколько раз в день будет возникать потребность в соитии — уж я-то понимал, для чего ему тело.

— Сань, дай! — Весер сегодня был особо прилипчив. — Если угодно, это будет твоим подарком на мой юбилей. И я тебя приглашаю. С Ириэль мы это согласовали.

— Когда вечеринка, — магистр меня уже убедил. Не только магистр, но и просящие глаза вампирши-магессы. Я решил, что тело сегодня дам.

— В субботу первого июля. Хотя может сместится на день, — отозвался маг.

— Так тут осталось три дня! — удивился я. — Чего раньше не сказал⁈

— Я сказал. Но с датой тут не все так просто. Помер-то я в другом мире. Там годы имеют иную длительность и само время течет иначе. Кстати, у Ириэль время тоже не такое, как здесь. Но это не важно. С датой мы уже определились — Ириэль смогла рассчитать вроде как правильно. Кстати, ты не забыл, как влияет на нее красное альшерское винишко? Если готов рискнуть с ней, то мой юбилей может стать для тебя торжеством с особым наполнением. Я лично для тебя раздобуду пару бутылок альшерского. Кстати, в вашем мире такого нет.

— Ладно, Весер. Хотя я тебе уже предоставлял тело в подарок. Этакий досрочный подарок. Пусть это случится еще раз. Карлсон, бля*ь, — тихо добавил я, вспоминая его последнюю прогулку в моем теле. — Пошли в мою комнату. Лягу на кровать, чтобы ты снова не разбил мне физиономию очередным падением.

Я направился к двери. В этот момент мне показалось, что какой-то тип, проходящий по улице, как-то странно приглядывается к моему окну. Хотя это могло лишь показаться: ночь уже вступила в полные права, а свет фонаря возле моего дома слабоват.

Пружину резкую, распрямившуюся в одно мгновение. Будто необъяснимая сила подняла магессу над кроватью. С жутким визгом она метнулась к здоровяку, державшему магистра. Зубки вампирши разорвали его горло, а пальцы вырвали куски трепещущей плоти из руки, той, что держала ее возлюбленного. Весериус, хотя кровь заливала его глаза, вмиг определил: сейчас главная угроза исходила вовсе не от верзилы, еще не отпустившего его ногу, а от двух скотов с пистолетами.

Клыки Ларисы очень быстро сделали свое дело. Быстро, но несколько невовремя. Лучше бы на пару секунд позже! Амбал рухнул на пол, отпуская Весериуса, как раз в тот миг, когда правая рука магистра породила «Нити Смерти». Тонкие и яркие росчерки электроразряда ударили мимо цели — угодили в стену. Лишь одна из них вошла в тело ближнего негодяя с пистолетом. Ее хватило — роняя оружие, он тут же упал замертво, только дернулся напоследок в отчаянных конвульсиях. Его морда почернела.

Грянул пистолетный выстрел из коридора. Пуля ушла куда-то в окно.

— Лариса, назад! Я сам! — крикнул магистр, опасаясь, что ее подстрелит мерзавец, отступивший в коридор.

Своего мастера Чайка будто не услышала. Бросилась на ближнего мага, расстояние метра в три одолела длинным прыжком. Задумка вампирши не удалась — защитная полусфера отбросила ее назад. Отбросила сильно, так что Самсонова, перевернувшись в воздухе, отлетела в дальний угол комнаты. Снова прогремели пистолетные выстрелы — разлетелось стекло на окне и хрустальная чаша люстры.

Весериус успел распахнуть «Зеркало Тени». Щит его спас — пули ушли в сторону. Слева рванул мощный фаербол, пущенный Лоррисом. В особо жарком магическом пламени вспыхнули письменный стол и табурет. Если бы не «Зеркало Тени», быть ты телу Рублева изрядно обгоревшим. Прикрывая себя и Чайку магическим щитом, Весериус снова ударил «Нитями Смерти». По расчету магистра они должны были прошить весьма плотную защиту враждебного мага.

Прошили! Но не до конца. Аристарх вскрикнул, когда к его полной неожиданности фиолетовые струйки проникли сквозь сферу высшей защиты. Руку его поразило жгучим разрядом.

— Отходим! Не удержу его! — крикнул он Лоррису, видя, как тончает защитная сфера.

Друг его, переполненный злостью, успел пустить еще один фаербол. Он разорвался яркими снопами искр, едва столкнувшись с темным эллипсом «Зеркала Тени». В этот раз Чайка вела себя благоразумнее, не рвалась вперед, однако даже сквозь защиту магистра ее обдало жаром, от которого по бледной коже вампирши вполне могли пойди ожоги.

Не имея сил оставаться в стороне, Самсонова активировала спелл «Холод Эллура». Скрюченные пальцы вампирши вспыхнули холодной синевой. Еще миг, и ледяной поток сорвался с них, ударяя в защитную сферу Аристарха. В то же время Весериус сделал резкий пасс правой рукой — половая доска под Аристархом переломилась. Повинуясь воле магистра, ее острый край вонзился в ногу названного гостя, разрывая на том брюки, пронзая мышцы, царапая кости.

Аристарх заорал, теряя контроль над защитной сферой — она схлопнулась. Через секунду его тело затряслось от электрического удара Весериуса, вдобавок покрылось ледяной коркой — негодяя накрыл морозный поток, что срывался с рук разгневанной магессы.

— Стой! — магистр успел схватить Самсонову за руку, видя, что она собирается бежать в коридор. Там был как минимум еще один сильный маг и стрелок с пистолетом. Возможно, притаились еще какие-то незваные гости.

— Хочу их крови! Талиар! Пожалуйста! Я разорву их! — взмолилась вампирша, но не посмела вырвать руку.

Ухнул еще один фаербол, разбрасывая снопы искр. Лоррис знал толк в температурной магии, и удары его фаерболов были особо сильны. Языки пламени объяли дверь, загорелся коврик. Пламя с горевшего стола перекинулось на шторы. От едкого дыма стало невозможно дышать.

Пассом руки магистр выбил дальнее окно.

— Сможешь уйти? В окно! — Весериус перешагнул труп амбала, отводя вампиршу подальше от разгоравшегося пламени. — Вижу, дорогая, ты неплохо прыгаешь! Бери платье и в окно! Спрячься внизу в темноте!

— Нет! Я должна быть с тобой, мастер! — говоря это с жутким напряжением и несогласием, магесса даже задрожала.

— Скорее! Не смей спорить со своим мастером! Выпорю, как с ними разберусь! — магистр схватил с пола ее платье — край его уже загорелся.

От вспыхнувших штор и кресла валил густой дым.

— Талиар! — вампирша закашлялась, глаза ее стали мокрыми.

В коридоре ухнул мощный фаербол. Похоже, негодяи, напавшие на дом Рублева, решили сжечь дом.

— Я умею делать лед! Это поможет… от огня! Потушим… — кашляя, отступая от огня к окну, Самсонова свела ладони, и попыталась кастовать какой-то университетский спелл.

— Вон отсюда! — всерьез разозлившись, заорал Талиар Сан Эллур. Качнув сразу двумя руками, он направил поток ледяных игл на пламя, охватившее письменный стол и шторы.

Острия льда зашипели, на лету превращаясь в воду, отчасти сбивая языки пламени. Но этого оказалось слишком мало, пожар охватил уже половину комнаты. Не первый раз Весериус пожалел, что магия воды до сих пор оставалась его слабым местом, и как он слаб по сравнению со своим учителем — Астерием.

— Прыгай! — бросил он Чайке, обернувшись на миг. — Я сразу за тобой!

Она, все еще голая, густо измазанная кровью, прыгнула, прижимая к груди платье. Магистр тоже метнулся к окну. Убедился, что Лариса приземлилась удачно. Воскреснув вампиршей, Самсонова стала ловчее кошки, и для нее прыжок со второго этаже такой же пустяк, как обычному человеку спрыгнуть с трех ступенек. Весериус переживал за другое: внизу его девочка могла встретиться с негодяями, напавшими на дом. Наверняка, кто-то из них остался жив.

— Спрячься! В темноту! — крикнул магистр сверху, отмечая, что улицу озаряют всполохи пламени, которые виднелось через окна первого этажа.

Он же еще раз попытался потушить пламя ударами ледяной магии, однако понял, что только зря тратит силы — с разгоравшимся пожаром справиться быстро ему не по силам.

Справа ревело пламя, охватившее книжный шкаф и шифоньер. Сзади, в распахнутое влетел резкий голосок Чайки:

— Талиар! Талиар, немедленно сюда!

Выругавшись, глотая густой дым и кашляя, Весериус метнулся к окну. Забрался на подоконник, видя вампиршу, протягивающую к нему руки. Теперь нужно было умудриться спрыгнуть так, чтобы не слишком пострадало тело Рублева. Хотя бы тело! Дом его уже не спасти!

Где-то там в ночи со стороны соседнего дома грянул выстрел.

Найти Ольховскую оказалось еще той задачей! И не думал я, что Савойский театр так огромен. На трех этажах всяких комнаток, залов, закоулков набралось как в питерском Эрмитаже. Все это я осматривал, путался, начинал сначала. Пару раз даже в подвал нырял, искал баронессу в полумраке и хаосе старых декораций. Мало ли, может среди ночи в срочном порядке рисует вампирский замок на картоне, а тяготы театрального подземелья — это так, для творческого вдохновения, чтобы нарисованные ужасы выглядели ужаснее. Нашел Ольховскую я лишь через полчаса утомительных метаний, когда мой внутренний GPS окончательно сбился, и голова пошла кругом. Ах, да, у призрака нет головы, но сути это не меняет.

В общем, нашел я все-таки Анну Якубовну. И кто бы мог подумать, сидела она в кабинете Тихомирова! Том самом, куда я уже заглядывал в день, когда Ольховская угрожала режиссеру пистолетом и требовала деньги. Я пролетал мимо этой двери дважды, в полной уверенности, что Тихомиров осел где-то во владениях демоницы, и может никогда уже не порадует театралов своими спектаклями.

Остановился я у двери с табличной «Главный режиссер-постановщик…» потому, что мне померещился голос Ольховской. И да, во многом особенный слух призрака меня не подвел! Подлетев к двери ближе, уже ясно услышал голосок с едва заметным польским акцентом. После чего я решительно просочился сквозь створку двери.

Баронесса сидела в кресле с бокалом вина в левой руке и дымящейся сигаретой в правой. Напротив нее восседал Тихомиров, тоже с бокалом красного вина, оливковым венком на лысоватой башке, облаченный в странные тряпки, похожие на одеяния римских патрициев. Цезарь, бля*ь! Они что тут, друг перед другом сценки разыгывают?

Дюжина свечей в огромном бронзовом канделябре разгоняли вполне себе интимный полумрак, и делали обстановку, так сказать, непринужденной. Причем настолько непринужденной, что мне сразу захотелось обозначить себя так явно, чтобы главный ловелас Савойского обоссался от страха.

— Ты меня не понимаешь, Аннушка! — произнес Тихомиров, горестно качая головой. — Это нельзя передать словами!..

— Стас, дорогой, я все понимаю, — Ольховская сделала глоток и отставила бокал на кофейный столик. — Холера, кх… мачь… Наверное, это очень больно, — глаза баронессы, явно захмелевшие, похоже выражали неподдельное сострадание.

— Ты даже представить не можешь, какая это боль! Тем более для такого мужчины как я! Моя девочка, моя принцесса, пожалей меня! — сдавленно произнес он и снял венок с головы. — Все эти ведьмы… Ну их! Темные развратные души — что с них взять. Только ты для меня лучик света во мраке этой жизни.

— Вот давай только без лести и без фальши! — баронесса выпустила струйку дыма, и ее взгляд, беспокойно переместившийся с фанерных щитов к входной двери, остановился ровно на том месте, где сейчас зависал я.

Как и Настя Самгина, Ольховская чувствовала мое присутствие.

— Моя девочка, мне так не хватало там тебя. Ведь у замка Малруф… Знаешь, какое это жуткое место? Горгульи, химеры, бессонные ночи! Так вот там я вспоминал не Голубеву или Сафину, а тебя. Наш вечер в L'amour pour deux. Ведь все началось с него. После него меня унесло к Ириэль, — Тихомиров тяжко вздохнул, словно воспоминания о случившемся давили его, хотя при этом на тонкие губы Станислава Георгиевича тронула улыбка. — Пожалей меня, Ань. Сними мою боль!

— Стас, ты слишком много уделяешь этому внимания, — Ольховская все-таки встала и подошла к нему. Держа сигарету правой рукой, она погладила режиссера по голове, потом по щеке. — Поверь, это забудется. Пройдет несколько дней, может недель и будешь над этим смеяться. В том числе и над козлами. То есть сатирами.

— Как можно над этим смеяться, Ань⁈ Как⁈ — он обнял ее ноги, прижимаясь щекой к ее животу.

Мне такой натюрморт их общения совсем не понравился. Нет, я, конечно, мерзавец. И с тетей Полей в Иванград вышла у меня не во всем скромная поездка, и на Настю я начал заглядываться, имея отнюдь не светлые мысли. И вот когда Тихомиров обнял Ольховскую, посапывая у самого низа ее живота, меня заколбасило. Да, я не прав! Я до глубины души эгоистичен и несправедлив! И хотя сейчас ничего излишне возмутительного между Тихомировым и баронессой не происходило, во мне начала закипать ревность. Тут же вспомнился и ресторан с французским названием; за ним вспомнился рассказ Анны про игру в «барсучка», хотя она случилась задолго до моего знакомства с художницей.

— Все, Стас, хватит! Все! — Ольховская поцеловала его в щеку и вырвалась из наглых рук Тихомирова.

— А еще больнее мне, Ань, оттого что мою выстраданную пьесу хотели отдать Лукшину! Ну зачем же так⁈ Ведь я вполне жив и вернулся к вам! — Станислав Георгиевич горестно вздохнул и схватился за бутылку вина, стоявшую на журнальном столике.

Я решил больше не тянуть со своим святейшим явлением. Самое время напугать до поноса похотливого, лысого черта Тихомирова, поскорее увести от него Анну. Ольховская тоже хороша, сучка! Поскольку Стас вернулся, думаю, нужда переделывать декорации отпала. А раз так, какого хрена она со Стасиком здесь вино попивает, да еще играет с ним в обнимашки⁈ Отлетев к дальнему простенку — там во множестве располагались театральные декорации — я опустился ниже, прячась за фанерный замок. Там уплотнился до того состояния пока ясно не увидел собственные руки. Как учил Весериус, придал им и телу больше текучести, одновременно сохраняя мета-плотность. Чтобы привлечь внимание Тихомирова, издал звук подобный тому, какой издают привидения в забавных фильмах моего прежнего мира:

— У-у-у-у! А-а-а! У-у-у! — примерно с такими идиотскими переливами.

Режиссер дернул головой, приподнялся. Следом за ним резко ко мне повернулась Ольховская, быстро вернулась к своему креслу и схватилась за сумочку. У пани художницы в ней помимо косметички и пачки сигарет револьвер. Как интересно! Надеюсь, она меня признает и до пальбы не дойдёт.

Издав еще одно «жуткое у-у-у!», я начал просачиваться в оконца замка. Они были вырезаны в фанерных стенах. Едва голова моя вынырнула из темной дыры, я позаботился сделать физиономию максимально злой. Такой опыт у меня имелся — уже пугал народ в «Ешь да пей!»

Наверное, в этот раз вышло еще злее, потому как едва разглядев призрака, выползающего из-за декораций замка, Тихомиров истерически заорал. Вскочил с кресла, отшатнулся, переворачивая бутылку с вином и канделябр, разбивая бокал.

— Спокойно, Стас! Без паники! — баронесса выхватила револьвер, щелкнула курком. Не больше пары секунд она вглядывалась в темноту, которая стала гуще после падения канделябра.

Вывалившиеся из канделябра свечи подожгли бумаги на столе. Похоже, начинался пожар. Пока еще маленький.

Неожиданно грянул выстрел. Первая же пуля попала в меня. Я заорал.

— А я вот буду честен: я очень разозлился, что ты обнималась с Тихомировым. Сразу вспомнилось про вашего «барсучка», — немного обогнав ее, я разглядывал экипажи на стоянке: двуколка и повозка вроде той, что у Сбруева, только ошарпанная.

— Давай не будем об этом! Стас мой друг, и я веду себя с ним так, как считаю нужным, ни от кого ничего не скрывая, — по тону Анны я понял, что ей этот разговор не нравится.

Похоже, извозчик на козлах двуколки услышал ее голос: повернулся, даже привстал, не понимая, с кем говорит дама, одиноко идущая по тротуару к стоянке.

— Приятной ночи! На Карьерную отвезете? — спросила Ольховская еще издали.

— Полтора рубля, добрейшая госпожа! Всего полтора рубля в такую темную ночь, — первым отозвался возница с двуколки.

Цена за столь небольшой проезд была непомерно завышенной, но у моей художницы нет манеры торговаться — Анна сразу согласилась.

— Сказать ему, ехать помедленнее? — шепотом спросила она меня.

«Ань, даже если я отстану, что я свой дом не найду? Поезжай, я постараюсь удержаться рядом с тобой на сидении. А нет, так следом полечу», — я ответил ментально. Опыт езды на повозке призраком мне был еще незнаком.

Я устроился на диванчике, слегка уплотнил руку, схватился ей за поручень — как бы не должно было снести меня ветерком.

«Наша приятная ночь все-таки состоится, — беззвучно шепнул я Ольховской, обнимая ее второй рукой. Увы, баронесса это прикосновение не почувствовала. — И спать будем снова вместе. Теперь уже на моей кровати», — добавил я, тогда еще не зная, что больше нет ни моей кровати, ни моего дома.

«Как ты это представляешь, Аппельсин? Я хоть пойму, что ты есть рядом?», — усмехнулась она. — «Если честно, я немножко пьяна. Надо было не открывать Стасу вторую бутылку „Госпожи Люзар“. Наверное, усну сразу, как только голова почувствует подушку».

Повозка, поскрипывая, тронулась в сторону Лужковки.

Как я вскоре понял, путешествие в повозке для призрака не доставляет никаких проблем. Однако, проблемы совсем иного рода обозначились, едва мы выехали на Карьерную. Еще издали, от угла Старосельской я почуял неладное: кажется там, в стороне моего дома в темное ночное небо поднимался дым. Там виделось небольшое столпотворение, неожиданное для поздней ночи на нашей тихой улице: две или три больших повозки и какая-то суета.

— Как бы не пожар там, — заметил извозчик.

Ольховская привстала, вглядываясь вперед. Я вылетел из повозки. Брошенным голубем взвился в небо и понял: беда стряслась именно с моим домом. Крыши у него точно не было: в темно-синей ночи чернели лишь ребра обгоревших стропил. А повозки… Те, две, что побольше — это из команды пожарных. Кажется, они уже отъезжали.

Весер… еба*ый мудак! Доверил ему тельце порезвиться! И да, как в преферансе! Только в преферансе ходят парами мизера, а тут, видите ли, пожары. Правда, Савойский театр почти никак не пострадал. Подумаешь, у Тихомирова сгорело несколько бумажек, штора и одежонка под его нечестивые пьесы. Я же лишился дома и, по сути, всего! От мысли, что в сейфе сгорели все мои бабки и документы, мое сердце остановилось. Вернее, не так: в месте, где оно должно быть, я почувствовал дыру. Пустоту темную и холодную. Ну почему Весер такой мудак⁈ Почему⁈ Он же магистр! Ему пять сотен лет! Но при этом он мудак в пять раз больше, чем это можно вообразить при самой больной фантазии.

К останкам своего дома я подлетал медленно. Может оттого, что не хотелось все это видеть. Хотя поначалу имелась надежда, что пожар пощадил мою комнату. Эта надежда растворялась по мере того, как я приближался к тому, что раньше считал своим домом. Пожалуй, именно моя комната пострадала больше всего. Остались лишь закопченные стены. От шифоньера, где находился сейф, не было и следа. Сгорел стол с моими документами, набросками по «АпПельсину» и всяким нужным, полезным. Сгорели все мои шмотки. Но главное деньги! Это полный пиз*ец! Да, от банка «Южный Капитал» кое-что начнет поступать при продаже акций, но это случится не сразу. А мне нужны деньги в ближайшие дни, чтобы провести вторую часть выплат Габреляну и заплатить издательствам за рекламные статьи. И дом, бля, мне же жить где-то надо? Или ночевать теперь в «АпПельсине» в строительной пыли?

Весера я уже видел. Он скромненько стоял у соседского палисадника вместе с Ларисой. На три четверти раздетый… Вернее так: торс его был голым, густо измазанным сажей, ноги босые, жопу и член прикрывало что-то вроде набедренной повязки. Кажется, чтобы спрятать его позор, кто-то из соседей пожертвовал рваный пиджак. Я сказал Его позор? Бля! Но ведь для все в округе это Мой позор — позор Саши Рублева. И никому невдомек, что я здесь вообще не при делах.

Повозка с Ольховской остановилась, не доезжая метров тридцать, как раз напротив дома Шориных. Сама Анна, отступив к изгороди, пропустила последний экипаж пожарных с тяжелой жестяной бочкой и поспешила к Весериусу. Баронесса-то знала, кто сейчас в этом теле. На миг она остановилась возле трупа, лежавшего в аккурат у дверей моего дома. Дверей, кстати, уцелевших, как и большая часть первого этажа. Я повисел еще с минуту, оглядывая печальное пожарище, затем спустился ближе к трупу. Очень похоже, что пиджак, прикрывавший жопу Весериуса прежде принадлежал вовсе не соседям, а этом мертвяку. Горло убитого оказалось нещадно разодранным, остекленевшие глаза полны запредельного ужаса, рядом валялся револьвер.

Это кто ж так, с его горлом? Волков и столь свирепых собак в нашем Слободском не водится. Чайка выклевала? Похоже, что так. Вот теперь произошедшее начало окрашиваться для меня в иные цвета. Я не Шерлок Хомс, но штрихи ночных событий приобрели вполне вероятные очертания: Весер кувыркался с Ларисой в постели, когда в мой дом очень тихо пожаловали ночные гости. Снова посланцы Карпина или Малевича, неудовлетворенные прошлым итогом? Магистр и Чайка не слышали их, потому как слишком были увлечены друг другом. И тем не менее, убить себя не дали, смогли дать отпор. Отпор такой, что сгорела хата. И не факт, что в пожаре виноват Весериус. Так что Весер… Нет, он в любом случае мудак, но при этом раскладе не такой ебо*утый как я себе поначалу нарисовал.

Как бы ни было, на волне происшествия душонка моя рвалась на части. За недолгую жизнь в этом мире я успел пережить множество крайне хреновых событий, но событие текущей ночи стало самым хреновым. Как жить дальше, бля⁈ Где жить⁈

Мне захотелось кого-нибудь убить! Например, Весериуса.

Нет, его нельзя: он как бы я. Да и вина его может оказаться мизерной. Если трезво да честно взглянуть на все прежнее, связанное с магистром, то не так уж много глупостей он сделал — я иной раз глупил не меньше. Но набить кому-нибудь морду мне все равно хотелось. Так и чесались несуществующие кулаки.

Еще до того, как к Весериусу и Чайке подошла Ольховская, вокруг них собрались соседи: старик Кирьянов, Шорины всей шумной толпой и Семен Лепнин. Как обычно в таких случаях сыпали советами, соболезновали, утешали. Я решил выпустить пар, заодно очистить ночную улочку от посторонних. Схема простая, успешно обкатанная дважды. На минуту я спрятался за обгорелой стеной, уплотнился до достаточно ясной заметности, морду сделал жуткую, точно не похожую на свою — было в ней что-то от Сехмет. Удлинил конечности, да так, чтобы вышло нечто подобное загнутым когтям, и с ревом устремился вниз.

— А-а, попались, с-суки! Брызнет теплая кровушка! Порву как Тузик грелку! — я орал вскую дурь, размахивая лапами и налетая на них.

Разумеется, этот спектакль с интересом и милой улыбкой смотрела только Ольховская. Чайка, наверное, не сразу догадалась, что полупрозрачное чудовище — я, стала в боевую стойку и начала кастовать ледяной спелл. Весериус ментально заорал мне в ответ:

«Сань! Ну не дури! Я все сейчас объясню!»

Остальных как ветром сдуло. Причем ветром, похожим на ураган. Как только окрестность у моего дома очистилась от нежелательных лиц, я снова стал невидимым и сказал магистру:

— Весер, сука, ты! Если я тебе сказал, что не надо тратить мои деньги, то это не значит, что надо сжигать мой дом! — подлетев ближе, я разглядел: рожа у Весера разбита. Губы — вареники, лиловый фингал от глаза на всю щеку. Ну, это как обычно. Разве могло с ним быть иначе⁈

— Какого хрена здесь произошло⁈ — продолжил я с еще большим запалом. — Вы что, ебетесь в моей постели так, что крышу уносит и стены горят? Да еще моим же ху*м!

Кажется, от моей гневной речи Ольховской стало весело. Она отвернулась и рот прикрыла ладошкой, чтоб не засмеяться в голос.

— Сань, извини, так вышло. Каюсь, признаю, вышло нехорошо… — начал сбивчиво объяснять гребаный Талиар, магистр ста сорока стихий, всех ведомых магий, тайных и явных наук. — Но вышло, что вышло…

— Саш, мы не виноваты! Они напали! Талиар пытался тушить и я пыталась, — вступилась Самсонова. — Ты представить не можешь, что здесь было!

— Уже могу! Вот смотрю, на то, что осталось от моего дома и представляю! Вопрос первый и почти главный… Где мои бабки? — обретая частичную видимость, я завис напротив Весериуса.

— … Там, — после долгой заминки он указал на черные дыры окон комнаты на втором этаже.

— Ясно. И состояние их примерно такое же, как занавесок на окнах, успешно сгоревших и разлетевшихся пеплом? — уточнил я, памятуя, что мой сейф — просто железный ящик с хреново прилегавшей дверцей.

— Увы, деньги горят. Кстати, как и рукописи, — магистр печально опустил голову.

— А что с еба*ом? — не без ехидства полюбопытствовал я. Мой иномирный сленг понял только магистр.

— Ну, видишь ли, во всеобщей суматохе немного пострадало. Удар коленом. Но зубы и нос целы! — заверил магистр.

— Да ты молодец, Весер! Спасибо тебе, такую мелочь как зубки! Сохранил важное — хоть жрать теперь смогу! — продолжил ехидничать я. Злость вроде понемногу угасала, но мысли о будущем стали чернее копоти, что в моей комнате. — Жрать смогу, только непонятно на какие шиши теперь жратву покупать!

— Саш, не ругай его! Пожалуйста! — вампирша подступилась ко мне, даже попыталась меня схватить ловкой ручкой. — Ты не знаешь, как все было. Талиар сделал все что мог. Никто бы другой на его месте такого не сделал. Они вошли тихо: два очень сильных мага и еще несколько с пистолетами…

— Апельсин, курва мачь! — неожиданно подала голос Ольховская. — Будь справедлив! Если бы ты был на месте Весериуса, то тебя бы уже не было! Или ты считаешь себя круче двух сильных магов и быдлюков с пистолетами?

В общем-то, Анна была права: я не справедлив в наездах на Весера. Да, так бывает, когда мы в порыве злости или отчаянья спешим назначить кого-то виноватым.

— Вот, ты понимаешь, — Талиар Сан Эллур даже просиял. — Как говорил мой великий наставник Астерий: втоптать человека в грязь легко, но попробуй потом вытоптать его обратно! Прелесть моя, дай сигарету, — попросил он баронессу, украдкой глянув на меня.

— Кури, хрен с тобой, втоптанный, — согласился я. — И давайте по порядку, что тут было. Во всех бляд*ких подробностях. Я должен знать как вы, в самом прямом смысле проеб*ли мое состояние.

Вместо Весериуса за рассказ принялась Чайка. Мы даже прошли с ней в дом, я осмотрел первый этаж. Кухня и столовая уцелели, только были основательно залиты водой. Подгорели двери, кое-где мебель, потолочные балки. Еще пожар не добрался до комнатки, где обычно ночевала Марфа Егоровна. Раз так, значит не пострадал и сейф в ней. Правда в нем денег водилось немного — только те, что я выделял на хозяйственные нужны, там же хранились документы на домовладение, что-то еще из важных бумаг. Возле той комнаты я вспомнил о кладовке, что находилась напротив. В ней, помимо всякого хлама, лежало кое-что из моей старой одежды. Туда я и направил Чайку, чтобы нашла во что можно приодеть Весериуса — не голяком же мне завтра разгуливать.

Пока Лариса ковырялась в старых вещах, я еще раз облетел первый этаж, поднялся к своей комнате, убедился, что там пепелище. О том, сколько потребуется денег на восстановление дома, думать не хотелось. Наверное, проще снести этот и на его месте построить что-то новое, под свои вкусы и с более разумной планировкой. Такое решение, даже если по скромному, потянет на тысяч 8–10. А где их взять, если мне бабла не хватает на «АпПельсин»? В общем, интересна моя жизнь, так, что охреневаешь с ее сюрпризов.

Полицию я дожидаться не стал. Пожарные должны были вызвать цепных, но не стоять же мне возле пожарища всю ночь, посыпая голову пеплом — уж его имелось с избытком. Тем более неуместно было там торчать в облике призрака и с такими друзьями, нормальная среди которых только Ольховская. Странно, но в свое тело я возвратиться не спешил.

Мы направились к Лужковке, чтобы нанять там повозку и поехать к Ольховской. Наняли четырехместную извоза «Столичный тракт» — я, разумеется, держался в невидимости. По пути на Павелецкую завернули в кабак и купили две бутылки вина — такую инициативу проявила сама баронесса. И вообще, эту ночь я гулял на ее деньги ввиду полного отсутствия собственных.

Лишь когда мы поднялись на пятый этаж и дверь с номерком «81», лязгнув замком, открылась, я сказал Весеру:

— Все хватит осквернять мое тело — возвращай!

Чайка после моих слов надулась. Однако у меня на собственное тело тоже имелись кое-какие планы. Я твердо вознамерился осуществить их в спальне баронессы, вместе с ней и в ее постели. Надеюсь, в этот раз нам ничто не помешает: ни всякие режиссеры, ни Настя Самгина, ни прочие катаклизмы.

У меня такая забота о вампирше, да еще с указанием на ее возраст, вызвала улыбку. Ольховская имеет такой ненормальный пунктик: меня иногда называет мальчиком, намекая, что она мол старше. Аж на 4 года. Правда, старше не меня, а прежнего Рублева.

— Да, я в деле, — с необычной для него серьезностью ответил Весериус. — Днем встречусь с Ириэль, отложу там кое-что запланированное. Заодно напомню ей, чтобы решила вопросы с полицией.

— Вот это правильно! — поддержал я. — Если Ириэль избавит нас от внимания полиции, я на нее молиться буду.

Посидев еще минут двадцать и составив планы на грядущий день, мы отправились спать. Мы — это я и Ольховская. У призрака с вампиршей отношения ко сну оказалось несколько иным, и они остались ворковать на кухне о чем-то своем.

Зайдя в спальню, Ольховская остановилась у зеркала, повернулась вполоборота и, глядя на свое отражение, произнесла:

— Аппельсин, все-таки я пьяная и выгляжу жутко. Даже синева под глазами. Знаешь…

— Ты прекрасно выглядишь, Ань. Ты просто не умеешь плохо выглядеть, — я подошел к ней сзади, прижался к ее ягодицам, пальцы нащупали уже знакомую застежку на платье.

— Ну зачем ты снова врешь? Не льсти мне, чертов ирландец — я это очень не люблю! Ты же не Тихомиров, и вообще ты не Савойского театра, — она оглянула на меня в зеркало и замерла от моего поцелуя в шею и отклонила голову на бок, давая мне больше воли.

— Хочешь, поделюсь с тобой кое чем, пока пьяная? Потом такого не скажу… — прошептала она с еще большим желанием подставляя свою шейку.

— М-да… — я же целовал ее с особой нежностью, едва касаясь. И причина в том, что я не проявил естественную жадность была в моих разбитых губах. Нет, они не болели — Весериус успел как-то подлечить мое тело, большей частью снять отеки с лица. Но все равно ощущения губами, увы, были не те, которые хотелось бы.

— С самого начала нашего знакомства, — продолжила Анна, — я знала, ты меня рано или поздно дрыгнешь. Даже такое было будто перед глазами. Старалась выкинуть эти мысли… То не впускала их, то смирялась, то убегала от них подальше. А еще не хотела, чтобы это случилось так, должно случиться сейчас.

— Не понимаю тебя. Что не так сейчас? — спросил я, слегка сжав ее небольшие, но упругие груди, которые пока прятались под тонкой тканью.

— Сейчас ты меня просто возьмешь как пьяную, уставшую и на все согласную бабу, — простонала баронесса.

— Нет, Ань! Зачем ты так говоришь? — я повернуть ее к себе. — Ну-ка посмотри на меня.

Она медленно подняла взгляд. Задержала на моем подбородке. Через миг наши глаза встретились.

— Аппельсин, у тебя лицо разбитое. Кажется, оно у тебя разбито почти всегда. Оно такое… Эти опухшие губы… — баронесса коснулась их кончиком пальца. — Я не могу тебя даже поцеловать в эти губы.

— Ань, хочешь, мы просто ляжем спать? Как в прошлый раз. Прижмемся друг к другу и сразу уснем, — предложил я. — Отложим то, что тебя так беспокоит.

Боги, как же непросто мне дались эти простые слова. Кажется, я даже произносил их с запинками. Непросто, потому что я очень хотел пани Ольховскую. Я ее хотел и с нежностью, и со страстью. Страстью такой дикой, что у Анны, наверное, захрустели бы косточки, если бы я решил не сдерживать себя. Ведь желание соединиться с ней мучило меня с первого дня знакомства. И что, отменить ЭТО в Очередной Раз⁈ Мое стремление к ней в эти минуты не могли отменить даже мысли о моем сгоревшем доме. Скорее наоборот: случившийся пожар нашел какое-то странное продолжение в моей душе. С одной стороны, я очень хотел поквитаться с негодяями, устроившими эту беду, а с другой я очень хотел единения с человеком, который мне был особо дорог — найти долгожданное удовлетворение в объятиях пани Ольховской.

— Нет… — она качнула головой и начала расстегивать мою сорочку. — Апельсин, Аппельсин… Ты должно быть в самом деле очень сладкий, — баронесса лизнула меня в ямочку на шее. — Не хочу больше мучить тебя и себя. Раздевай же меня! Чего ждешь?

Да, я чего-то тормознул. Мне сложно понять полет мыслей художницы и изменчивый вектор ее настроений — от этого всегда такие сложности! Но раз Анна сказала, что ее надо раздеть, то… В общем, сейчас, детка! Минутку!

Платье с шелестом сползло по ее ножкам на миг позже, чем Анна спустила с меня брюки. Я подхватил баронессу на руки, затаив дыхание, вовсю наслаждаясь моментом, что снова держу ее на руках. Такое уже было в первый день нашего знакомства — не зря это Анна сейчас упоминала. Только тогда я нес ее от театра к повозке Сбруева, которую ее милость называла каретой. И тогда тело Ольховской скрывало платье, сейчас же только волосы, прикрывшие левое плечо. На миг вспомнил о Сехмет, но тут же отбросил мысль о львице. Не верю, что она вцепится мне в жопу в тот миг, когда я буду делать приятно ее хозяйке.

Бережно я положил Ольховскую на постель. «Яну Лею» пришлось столкнуть с кровати с полной бесцеремонностью — теперь я здесь главный.

— Не спеши, Аппельсин. Не спеши, — шепнула мне Ольховская, гладя мои плечи, хотя я чувствовал, что она сама подрагивает от нетерпения.

Когда же я лизнул ее сосок, втянул его в своими распухшими губами, художница сладостно застонала. Движения ее ладоней, гладивших мою спину, стали резче. Моя рука проникла между ее бедер, и Анна в первые мгновения будто неохотно развела их, позволяя прикоснуться к сокровенному. Ее бутон, влажный, горячий, распустился от первых прикосновений. Мой палец скользнул вглубь, и баронесса дернулась, ущипнув меня. Ее ладошка нащупала мой член, несильно сдавила его.

— Понимаешь, что у меня давно не было мужчины? — шепнула Ольховская, оторвав голову от подушки. Ее губы нашли мочку моего уха. — Я бы сказала, что это непривычно. Глупо, да?

Странные вопросы. Я не хотел их слышать, не хотел на них отвечать и даже не хотел понимать. Я возлег на нее. Анна оплела меня ногами, и вышло так, что мой нетерпеливый воин сам нашел вход. Нашел его в один миг, будто путь туда ему был давно известен. С приятнейшим напряжением он погрузился больше, чем наполовину, еще больше, твердея в плену нежных и тесных стеночек ее естества. Мы одновременно выдохнули от резких, сильных ощущений.

— А-пельсин! Знала, что ты очень сладкий! — простонала Ольховская, целуя меня в шею, плечо.

Я двинулся в ней неторопливо, дразня горячие глубины баронессы глубокими тычками. Она постанывала, все чаще и громче. Согнула ножки так, что пятки ее ударили в мои ягодицы, будто пришпорили жеребца. Вот тогда я пустился в галоп, больше не щадя наездницу, которая пока была подо мной.

Ольховская кончила первая. Громко, бурно. Извиваясь змеей, царапая меня от наслаждения. Я же не слез с нее даже после того, как взорвался обильными потоками восторга. Не знаю, можно ли было в нее. И это сейчас неважно, тем более Анна не возражала.

Отдохнув немного, мы поменялись местами. Теперь уже наездница была на мне, и эта скачка вышла долгой, и дорога, по которой мы неслись к небесам, для пущего удовольствия вышла очень неровной.

Окончательно обессилев, мы повалились на подушки, натянули на себя упавший на пол плед. Уже светало, и нужно было бы поспать хоть несколько часов. Все-таки день обещал быть непростым. Наверняка, меня снова будет искать полиция. Мне снова придется давать долгие, в моем случае совсем неполезные пояснения. Не люблю я эти процедуры с полицией. Еще с прошлой жизни не люблю.

— Сань!.. — едва я прикрыл глаза, как услышал голос Весера.

— Бля*ь! Что? — глаза я снова открыл.

Призрак висел между кроватью и шифоньером.

— Знаю, еще не уснул. Вот решил заглянуть. Понимаешь ли, дело есть… — полушепотом сообщил он, поглядывая на Ольховскую.

Анна, кажется, еще не успела уснуть.

— Прям так срочно? — я высунул ногу из-под пледа.

— Ну, чтоб ты мог строить планы на ближайшие дни, лучше сразу скажу. А то мне как бы пора. Даже с Чайкой уже попрощался, — еще тише донес он.

— Сейчас выйду. Лети на кухню, — осторожно, чтобы не светить перед магистром наготу баронессы, вылез сам.

— Говори уже здесь, — подала голос Анна, и повернулась на левый бок.

— Да я хотел бы наедине, — призрак замялся.

Раз он сказал так, наверное, были к этому причины. Однако, мне не хотелось показывать перед Ольховской, что у нас с Весером могут быть тайны от нее, и я настоял:

— Говори! Здесь посторонних нет.

Он помедлил несколько секунд, подлетел ближе и начал:

— Сань, я всю ночь ломал голову, как помочь тебе с деньгами. Понимаю, ущерб серьезнейший. Если не считать «Богатей», вернее, «Аппельсин», то все твое состояние превратилось в дым.

— Давай без печальных присказок, а то спать уже охота, — поторопил я его.

— Без присказок так: есть несколько вариантов, где можно взять золотишко или очень дорогие вещицы. Все это есть в избытке. И есть много сложностей, но они преодолимы, — Весериус опустился на пол, тронул рукой «Яну Лею». — Подарок Ириэль? — он покосился на Ольховскую и продолжил. — Вещей, может, не столь знатных, но их здесь можно будет очень хорошо продать. Цену сгоревшего дома возьмешь с лихвой. Даже будешь в приличной прибыли. Но все это как бы вам с Чайкой на двоих. Хочу, чтобы моя девочка тоже не бедствовала и не просила деньги у отца.

— Ты меня заинтересовал, подлый черт, — я свесил ноги с кровати, член тоже как бы свесился, поскольку Ольховская была сзади, а на Весера он не мог топыриться в принципе. — Деньги край как нужны. Прямо сейчас пойду! Босой!

— Аппельсин, спокойнее! — рассмеялась Ольховская, ее рука обвила меня, шутливо удерживая на месте. Губы поцеловали мою спину. И жезл мой шевельнулся.

— Места эти далекие, мой друг. Тут сразу да босым не получится. Места заповедные, находятся в иных мирах. И без помощи Ириэль я тебя туда никак не перенесу. Возможно, даже у Ири сил не хватит, чтобы тебя перекинуть через портал и потом забрать назад. А надо тебя не одного, а с Чайкой, — заметил маг. — Ты этого не знаешь, так вот сообщу: в прошлый раз, когда тебя перетягивали с твоего компьютерного мира, Ириэль держала портал не одна — помогали ей Улирон и Аирла. Как понимаешь, даже хетайлам такие фокусы даются не просто. Тут зависит, в какое время и в какое именно место нужно открывать портал.

— А Ириэль согласится помочь? Если узнает, что я снова давал тебе тело, ее снова не понесет? Или теперь похрену? — заволновался я.

— Теперь похрену. Подожди, с этими вопросами не суетись, — жестом руки прервал меня магистр. — Есть еще одно место, где можно разжиться кое-чем ценным. Добраться туда в разы проще — оно во владениях самой Ириэль. Здесь как бы Ириэль не придется беспокоить просьбами. Ведь ты на мой юбилей приглашен — Ири это одобрила. Вечеринка будет проходить в Малруфе — это ее замок, который многие называют дворцом. Вот… и там. Там уже надо додумать, как все это провернуть. Кое-какие соображения есть. Я найду, чем отвлечь хетайлу.

— Постой, Весер, ты сейчас что несешь? Хочешь сказать, что предлагаешь мне ограбить Ириэль? — я нахмурился. Поначалу весьма вдохновившая меня речь магистра теперь уже не казалась столь приятной.

— Нет, там все как бы чисто, практически без грабежа. Вещицы, которые тебе нужны, можно сказать, не принадлежат Ириэль. Их натаскали в одну удаленную пещерку горгульи, — пояснил призрак. — Хетайла знает о них, но… Она сто раз успела забыть об этой пещере и ее содержимом. В общем, если ты кого и ограбишь, так это горгулий, которые давно мертвы. Не все, но почти все. Но Ириэль лучше о наших вольностях в ее владениях не знать. Мало ли, что ей стукнет в голову — может не позволить все эти прелести забрать. Поэтому разумнее нырнуть туда тайком и с большим, прочным мешком. И вот что… почему я не хотел говорить об этом при ее милости баронессе, — Весериус грустно улыбнулся, поглядывая на Ольховскую. — Ириэль не давала согласия на ее присутствие в замке Марлуф, а без этого никак, потому как портал открывает хетайла.

— Это жаль, — с искренним огорчением сказал я. — Не, Весер, это полная хрень!

— Владение демоницы… Сокровища… Я бы тоже хотела! Очень! — всполошилась Ольховская. Она приподнялась, почти не прикрываясь пледом, не стесняясь своей наготы перед Весериусом.

— Друг мой, может, замолвишь словечко за Анну? Ириэль-то какая разница, меня одного терпеть у себя или с баронессой? Если всяким Тихомировым можно было, то пани Ольховской прямо обязательно как можно! — я даже на кровати не усидел от возмущения.

— Друг мой, ты прикройся! Чего ты на меня прешь с ху*м наперевес? Второй раз увещаю: я — не педик! — шутливо завозмущался Весер. — Хотя эту балысю я могу условно считать своей. Чайка не даст соврать, — указывая мне ниже пояса, магистр расхохотался.

— Ее милость, баронесса Ольховская тоже должна быть в деле! — настоял я, прикрываясь сорочкой.

— Сань, это не от меня зависит. Говорю же, Ириэль может не одобрить. Я-то скажу, но Ири — девочка со своими большими тараканами — хетайла, мать ее. Так что, может повернуться так, что пани в деле будет, но только заочно. Понимаете ли… У Ириэль есть некоторое недовольство тобой, Ань, — призрак снова перевел взгляд на Ольховскую. — Оно с той ночи, когда ты отказалась служить ей.

— Но мы же с ней вполне по-доброму расстались. Я сказала, что служить не буду, но готова выполнять поручения, которые мне будут по душе! — не согласилась Ольховская. — Ириэль устроил мой ответ!

— Хорошо. Я поговорю с ней, но ничего не обещаю. Все, голубки, на этом вынужден откланяться. Дела, бля… суровые призрачные дела. А за бабки, Сань, не переживай. Будут они у тебя. И на дом хватит, и на домкан, — Весер подмигнул мне и растворился.

— Когда у него этот юбилей? — Ольховская погрустнела.

— Первого июля. Хотя могут перенести на воскресенье. В этом вопросе тоже все зависит от Ириэль. Демоница для нас становится почти богиней, — ответил я и бросил сорочку на кресло — прикрывать свое беспокойное достоинство теперь не было никакого смысла.

— Ап — пельсин, а ты ненасытный. Правда, мне очень многое в тебе нравится. Вот только бы не влюбиться, — Анна как-то не слишком искренне улыбнулась.

— А хочешь сыграем в игру? — я забрался на кровать и пополз к ней.

— В «барсучка»? Да, можно, — художница отодвинулась, откинув плед и давая мне больше места.

— Нет. Есть у меня свои игры. Первая называется «Угадай, что это», а вторая… — я ненадолго задумался. — Вторая — «Рембрандт». И для нее потребуется одна из твоих кисточек.

— Принести сюда? — спросила Ольховская.

— Может, утренний трах? — я задержал ее левой рукой, одновременно сжимая ее грудь правой. Что такое «трах» в моем понимании, Ольховская уже усвоила.

— Нет, ирландец. Много тебе будет. Только кофе, и больше никаких удовольствий, — она выскользнула из-под пледа. — За чашкой кофе расскажешь, кто такой Рембрандт. Хочу знать, в чем суть твоей игры — может, мне понравится. Но сейчас нам нельзя слишком расслабляться: у тебя впереди сложный день. Не забыл, что ты кое-чего лишился? Включая документы, в том числе и на купечество. И у меня день не простой. Ведь я же начала переделывать декорации под этого идиота Лукшина, теперь снова многое менять под Тихомирова. Стас не такой капризный, но тоже, бывает, становится в позу. Ах, да: по твоему «АпПельсину» нужно многое согласовать с Габреляном! Придется ехать к нему.

Брюки я надевать не стал. Только трусы и сорочку, застегнув ее на три пуговицы. Вышел из спальни за баронессой и увидел, что она остановилась у статуи Сехмет. А еще через миг увидел, что прямо на полу лежит Чайка.

— Черт! Что с ней! — я подскочил, опустился на колени. Схватил ее холодную руку. Пульса не было…

Нет, он все-таки был. Вот… один слабый удар. Секунд через тридцать еще.

— Думаю, просто обычный сон — сон вампира. Хотя откуда мне знать. Не беспокойся за нее. Если было с Ларисой было что-то не так, магистр это, наверное, определил, — предположила Ольховская. — Почему она не легла на диване? Может, ее привлекло что-то в статуе. Попрошу Сехмет, чтобы не считала ее чужой и не трогала. За тебя, кстати, уже попросила. Она знает, что ты свой.

Анна, завязав халат, положила обе руки на плечи египтянки и что-то зашептала. Потом мы пошли на кухню. Скоро потянуло ароматом отменного кофе.

— Так что ты такое обо мне знаешь? — спросил я, увиливая от разговора про игру в «Рембрандта» — решил немного подразнить баронессу, как она в свое время дразнила меня «барсучком».

Она молчала.

— Ань, скажи. Игры играми, но, если речь о вопросе серьезном и касающемся меня, я должен об этом знать, — настоял я, поднимая с блюдца парившую чашку.

— Я знаю, что у тебя еще кто-то есть, и я пока с этим мирюсь, но не уверена, что с этим готова мириться и дальше. У Анджея всегда было несколько женщин, они ругались между собой, иногда с ним, чувствуя себе обделенными вниманием или обманутыми. Тогда мне такие отношения казались нормальными. Я даже гордилась, что брат такой притягательный, желанный, окружен женским вниманием. Его очень любили девушки. Я считала, что сильный мужчина может взять столько женщин, сколько в силах удержать. Сам Анджей много раз говорил об этом. И я, поскольку с раннего детства всегда была на его стороне, понимала его даже в этом вопросе. Но сейчас…

— Говори, Ань! — я уже вполне понимал, что она скажет. Разговор неожиданный, и не во всем приятный, хотя то, что Ольховская в этом вопросе занимала позицию куда более удобную и приятную для мужчины, чем для женщины, меня очень удивило. Похоже, ее брат был для нее почти богом.

— Я не хочу так думать, что это нормально. Я имею ввиду, как мой Анджей… В общем… — она вздохнула, будто без желания отпила кофе и отвела взгляд, что-то выискивая глазами на стене за плитой, — мне такое больше не нравится. Хоть ты очень похож на моего брата, меня это задевает. Я же знаю, что с Самгиной у тебя еще не все закончилось. Не понимаю, как ты мог простить ее после ухода к барону. Это же самое злое предательство! Но это ваше дело. Я в него не лезу, и не хочу ничего знать о том, что между вами сейчас. Захочешь рассказать мне, буду рада выслушать, может дам какой-то совет. Нет, так нет. Еще я знаю, о твоих отношениях со служанкой. Той, молодой, что уехала. И кое-что о путешествии в Иванград.

— Все это с подачи Самгиной? — спросил я, особо сожалея, что она упомянула Иванград. — Ань, у меня нет прежних отношений с Настей, что бы она тебе ни говорила. Ты не думала, что во всем этом правда может быть не такой, как преподнесла Настя?

— Думала. Ирландец, расслабься. Я же тебя ни в чем не обвиняю. Ты очень похож на моего брата, — повторила она. — Не внешне, конечно, а тем, что в тебе очень много мужчины — тех качеств, которые я ценю и люблю. Ты не понимаешь, что это для меня значит. Я рада, что ты появился в моей жизни. Может, боги со мной сыграли такую шутку, может демоны. Кто бы ни был — я благодарна им. И я понимаю, что мы с тобой можем заиграться, а потом мне будет больно. Но я уже решила для себя, что готова принять эту боль. Только не предавай меня хотя бы как друг.

— Ань, обещаю! — я даже вскочил с места. — Как друг, я тебя точно не предам! Клянусь перед всеми богами! А в остальном постараюсь сделать так, чтобы… — я не знал, как и что ей сейчас сказать. В голове сразу всплыла тетушка Поля, отношения с которой должны остаться тайной для всех. Знала ли Ольховская о ней, упомянув Иванград. Еще Самгина, которую я хотел попробовать хотя бы раз. Ириэль… ну это что-то запредельное. Просто мечты, которые во мне всячески провоцирует Весериус. В общем, в голове была несусветная путаница, и я не знал, что сказать баронессе. Вдавил из себя: — Очень постараюсь чтобы тебе было хорошо со мной. Ты для меня самая-самая.

— Не ври. Вот не надо этого! Есть вопросы, в которых ты надежен, и я верю тебе, как себе. Но есть иные вопросы, в которых я тебе не верю. Я тебе уже не раз говорила, что происходит у нас в Савойском. У того же Тихомирова или Ильина не менее трех-четырех любовниц. У их любовниц есть любовники. Все это в постоянных скандалах, ненормальных страстях, интригах. Такова театральная жизнь. Я привыкла к этому. Но не смей думать, что я такое приемлю, тем более, будто я во всем этом могу участвовать, — Ольховская погрозила мне пальцем, словно заподозрила меня в порочных мыслях на ее счет.

Несмотря на то, что вопрос, поднятый Анной о моих связях с другими дамами, в первые минуты очень напряг, итог его стал как бы вполне удовлетворительным. Ольховскую с ее завихрениями не всегда можно понять, но из того, что я усвоил сейчас, она оставляла мне немало свободы. Она вообще будто не считала, что случившееся между нами ночью чем-то обязывает меня по отношению к ней. То ли так на нее повлиял в прошлом брат, то ли разгульная театральная жизнь — это не столь важно.

После затянувшегося и почти пустого для желудка завтрака Анна написала записку для Ларисы. Крупными красными буквами на куске черного картона — у Ольховской иной раз очень хорошо с чувством юмора. Написала так: «Мы ушли. Днем люди не спят. Придем не ранее чем после семи. Девочка-вампирша, дожидайся нас и здесь слишком не шали. Не вздумай съесть консьержа или моих соседей. В хранильнике две куриных лапки: одна тебе, одна Сехмет. Если ждать в квартире будет невмоготу. Вот ключи». Художница изобразила изящную стрелку и положила под ней запасной комплект ключей.

Когда мы вышли из подъезда, Ольховская открыла сумочку и сказала:

— Возьми это, Аппельсин. Знаю, ты остался голодный. Найдешь, где позавтракать. И чтобы было на извоз, — она протянула мне две купюры по десять рублей.

— Ань, не надо! — засопротивлялся я. — Подвези меня только к Лужковке. Дождусь там Сбруева. В любом случае он там появится.

— Возьми, я сказала! Потом отдашь. После того как вернешься от Ириэль с мешком сокровищ, дашь мне жменьку, — она рассмеялась. — Будем считать, это мои вложения в тебя. Как ты говорил, это называется?

— Бизнес, высокодоходные инвестиции, — я обнял ее и деньги взял. Альфонс, бля. Конечно, отдам все. Обязательно и многократно.

Я поцеловал Анну, и мы направились к стоянке, что находилась рядом со сквером у ее дома.

Баронесса высадила меня на Лужковской площади, двуколка извоза помчалась дальше, к Савойскому театру. Мне же пришлось поскучать минут двадцать в надежде, что появится Сбруев. Я уже собирался пешком пойти к своему дому, вернее тому, что от него осталось, как в переулке замаячила очень знакомая повозка с не менее знакомым извозчиком. Оказалось, что Ильич не один: на сидении за ним виднелась Марфа Егоровна и… Самгина! Вот это воистину невероятное сочетание! Даже если бы в одной повозке рядышком с Настей сидела Полина Борисовна, я бы удивился куда меньше, чем видеть вместе Марфу и свою бывшую невесту.

— Александр Васильевич! — Булгова едва ли не выскочила из экипажа на ходу, завидев меня.

При ее-то комплекции и возрасте такие порывы опасны для жизни! Тимофей Ильич остановил лихо и резко, завернув к тротуару. Машка его всхрапнула, глядя на меня большим красноватым глазом, ударила брусчатку копытом. Понимала кобылка, что причиной сегодняшних метаний стал я.

— Что за суета, Марфа Егоровна? — полюбопытствовал я, честно говоря, немного валяя дурака в своем «непонимании».

— Как что? — служанка моя едва не набросилась на меня. Полагаю, с лучшими побуждениями — хотела обнять. Однако сдержала себя в полушаге и выпалила: — Ваш дом! Разве вы не знаете⁈ Ведь знаете! Кирьянов сказал, вы раздетый из дома выбежали со своей… — вот здесь она слово проглотила, явно имея ввиду Чайку. — Александр Васильевич!.. — Булгова, заламывая руки, застонала, и я не понял, что она бормочет еще.

— Марфуш, что ты в самом деле? — подбежавший Сбруев обнял ее за плечи. — Нашелся барин. Вот совсем живехонький! С ним все хорошо.

— Хорошо⁈ — она резко повернулась к извозчику. — У него дом сгорел! Там убитые, сгоревшие! Полиция!

— Марфа Егоровна, у меня все хорошо, — подтвердил я версию Сбруева о состоянии моих дел. — Дом сгорел… Да, есть такая неприятность. Скоро новый поставим. В остальном все очень неплохо. В свете ночных потрясений есть только одна проблемка: жалование я вам задержу примерно на недельку, максимум две.

— Мы тебя с раннего утра ищем, — Самгина, спрыгнув с повозки, коварно и гибко, возникла слева от меня. Ее руки оплели мое тело. — Кто эта девица, что была ночью с тобой? Ясно же, не Ольховская. Ты вообще распустился, Рублев! Это потому, что меня нет рядом! Почему не пришел ко мне ночевать? — ее поцелуй увлажил мою щеку и губы.

— Насть, я же к тебе вчера заглядывал. Помнишь, как это было? Ты только со всей страстью позвала, и я тут как тут, — уж вчерашние сладкие стоны Самгиной в моей памяти отложились во всей полноте.

— Дурак еще, — шепнула она в ответ и отступила.

— А чего это вы все вместе? — полюбопытствовал я, оглядывая святую троицу, в которой Настя смотрелась телом совсем уж инородным. — Странно как-то.

— Мы же вас, барин, с утра ищем. Думали, может вы к Анастасии Тихоновне с горя отправились — ведь своего угла нет теперь, — начал пояснять Сбруев. — А она, только узнала, что произошло, и вызвалась с нами на ваши поиски. Вот на Павелецкую ездили, только оттуда вернулись. Консьерж сказал, что вы с баронессой уже того, вышли.

— Вам, барин, домой скорее надо. Полиция требует, — известила Марфа Егоровна. — Они там дом осматривали, лазали, куда только можно добраться. Нашили три мертвых, обгоревших. От одного одни уголечки, от другого черные косточки. Выносили при мне. Их старший, тот, что из полицейских, кричал на меня. Требовал вас немедленно привести.

Эта новость мне особо не понравилась. Ясно, что нет моей вины во всяких обгоревших косточках, но я уже убедился, полиция здесь бывает дотошной, и объяснения с составлением протоколов могут занять много времени и крепко потрепать нервы. А мне надо не с полицейскими терки устраивать, а скорее ехать к графу Старовойтову. Знаю, что он может посодействовать по восстановлению сгоревших документов. Отцу когда-то помогал, когда у того пропал чемодан при переезде из Новгорода.

— Ладно, давай, Ильич, подвези меня к дому. Потом надо будет еще поездить. Его сиятельство Старовойтова разыскать, завернуть в гильдию насчет копии грамоты. Вы, Марфа Егоровна, пожалуй, к себе идите. Ваша помощь по дому пока, сами понимаете… — я развел руками, объяснять тут ничего не требовалось. — Эти дни я вас точно работой не займу. Может, Лизу съездите навестить?

— Как же я вас теперь оставлю, Александр Васильевич⁈ Да в такой беде! — Булгова замотала головой.

Я же ее не стал слушать. Тяжелая она, когда начинает проявлять эту неуместную заботу. Поспешил забраться в повозку и, чтобы не слушать причитаний служанки, попросил Тимофея:

— Ильич, давай поскорее на Карьерную. Объясню, что требуется, полиции и дальше поедем.

По-хорошему, мне следовало бы подвезти Марфу Егоровну к ее дому, но я не хотел снова выслушивать ее стенания. Настя устроилась рядом со мной, и повозка тронулась.

Хотя дело было к обеду, у моего дома все еще продолжалась полицейская возня. Напротив дома Липниных — там удобная площадка для подъезда — стояло аж два полицейских экипажа: черный фургон с имперских гербом и двуколка. Как я понял позже, на ней приехал младший следственный составитель, все тот же Вальцов Иван Семенович, который прошлый раз досаждал мне вопросами.

Увидев меня, заулыбался даже, но как-то не особо весело.

— Что же такое происходит, Александр Васильевич! — начал он издали. — Задаете вы жару нашему участку!

— Вы немножко путаете, Иван Семенович. Жару задаю не я, а некоторые неприятные личности, которые давно бы должны добывать руду где-нибудь там, в Сибири, — я махнул рукой на восток и сказал Насте: — Посиди в повозке. Или, может, пусть тебя Ильич отвезет домой? Я тут не скоро освобожусь. С полицией быстро не бывает.

— Вы о тех личностях, что найдены в вашем доме до косточек обгорелыми? — не без подковырки спросил следственный составитель.

— Если здесь долго, пусть отвезет к «Аппельсину», — попросила Самгина, перебивая полицейского. — Мне нужен Картузов. Переговорить с ним по последним пунктам договора. Ведь у меня вечером важная встреча с Дарвинским. Кстати, с Дарвинским по эксклюзиву говорила еще вчера. Считай, Лев Самойлович согласен на наши условия. Почти согласен. Мне нужно лишь оказать ему немного внимания для большей сговорчивости.

— Александр Петрович, я вижу разговор с дамой для вас важнее, чем весь этот ночной ужас? — снова тронул меня Вальцов, подходя к нашей повозке. — Странно это как-то. Ведь дело касается не только сгоревшего дома, но и убитых людей. Обычно в таких ситуациях другие люди более внимательны к собственным бедам и тем более, представителям имперской полиции.

— Все это безусловно важно, Иван Семенович, — отозвался я, бросив взгляд на кожаную папку в его руках — кажется, она потолстела еще больше. — Но совпало так, что для меня есть и иные важные вещи. Будьте любезны, подождите у своей повозки. Я сейчас подойду и буду в вашем распоряжении.

Дождавшись, когда он отойдет, я сказал Самгиной:

— Не забыла, что я должен видеть договор? Причем с пояснениями Картузова. Веня, конечно, в этих вопросах черт опытный, но все равно мне нужно понимать, чем мы будем обязаны твоему Дарвинскому.

— Саш, он не мой. Ты мой, — рыжая лиса обольстительно улыбнулась. — И я постараюсь сделать так, чтобы мы ему по договору ничем не были обязаны. Поставки новейших моделей от Леру эксклюзивно в «Аппельсин» со свободным формированием цены продаж. Постараюсь, чтобы и закупочные цены были не выше, чем Лев Самойлович отпускает в «Царевну Лебедь». Это кажется невозможным, но я смогу. Поцелуй меня! Саш, сегодняшний день очень важен! — Настя подалась вперед.

Я обнял ее и поцеловал в губы, слыша при этом за спиной рычание приближавшегося домкана.

— Это Лурецкий! — шепнула мне Настя. — Саш, что-то я волнуюсь за тебя. Чего он приперся? Его Карпин немного знает, и я через него. Нехороший человек.

— Кто такой Лурецкий? — я повернулся, наблюдая, как из черной с бронзовой отделкой машины марки «Кристофер» выходит рослый мужчина лет пятидесяти пяти, лысоватый, в форме никак старшего исправника — чин высокий, для визита по такому пустяку как сгоревший дом какого-то купца. Даже если учесть, что здесь попутно случилось несколько смертей, все равно интерес такого высокого полицейского чина да еще с собственным визитом как бы необычен. Кто я для него такой и нахрена ему мои проблемы?

— Виконт Лурецкий Федор Спиридонович, заместитель управителя четвертого редута имперской полиции, — негромко сообщила Самгина. — С ним даже Карпин особо обходителен.

К нему тут же подбежали два урядника, из тех, что стояли у входа в мой дом. Прижимая к себе папку, следственный составитель торопливо зашагал к Лурецкому. И тут же раздался грубый окрик:

— Эй, Рублев, немедленно сюда! — драл горло один из урядников, видно желая услужить важному чину с красноватой мордой.

— Подождете, — с показной небрежностью ответил. И какого хрена я должен прогибаться перед цепными?

— Саш, иди! — Настя несильно подтолкнула меня к полицейским.

— Ильич, Анастасию Тихоновну доставь к «АпПельсину» и мигом сюда! — сказал я Сбруеву, нацепил на физиономию наглую улыбку и направился к полицейским.

— А что здесь прояснять. Полагаю, вы уже осведомлены: этой ночью случилось втрое нападение на мой дом. Второе всего за три дня! Если вы не осведомлены, то довожу до вашего сведенья: в понедельник в моем доме негодяями, имеющими криминальные связи с бароном Карпиным и поляком с фамилией Малевич, была убита моя подруга Лариса Самсонова. Этот факт, как и факт самого налета на мой дом отражен в протоколе господина Вальцова, — я кивнул в сторону следственного составителя.

Вальцов очень сдержано кивнул в ответ.

— В ту злополучную ночь, продолжил я, — мне повезло — выжил лишь благодаря счастливому стечению обстоятельств. Думаю, много ума не надо, чтобы понять: новое ночное нападение имеет прямое отношение к тем же самым людям. Они остались неудовлетворены итогом первого визита посланных ко мне убийц. Попытались свести со мной счеты еще раз. Что из этого вышло, вы видите. Если бы полиция отреагировала сразу, то, полагаю, и дом мой был бы цел, и не было этих обгорелых косточек. За прошедшие дни ваши люди задали на этот счет хоть один вопрос торговцу аполисом Малевичу? Или, может, барон Карпин уже стал фигурантом дела по первому нападению на мой дом? Нет? Или они для вас лица неприкосновенные?

— Вы много себе позволяете, Рублев! Понимать и делать выводы о случившемся будем мы без ваших неуместных подсказок. И как нам работать, не вам решать! Ваше дело давать показания и не препятствовать следствию! — физиономия виконта покраснела, цепкие глазки стали злее.

— Так я не препятствую. С ночи меня здесь вообще не было — ваши люди были совершенно вольны в своих действиях. Но что касается следствия, хочу заметить, если бы полиция сразу проявила должное внимание к названным мной лицам, то вот этого всего, — я указал на свой сгоревший дом, — не было. А так получатся, протоколы пишутся, только пользы от этого для порядка нет никакого. Вместо того, чтобы…

— Молчать! — неожиданно взвизгнул Федор Спиридонович.

Я и подумать не мог, что этот мудак может брать столь высокие ноты. Худой подпоручик, стоявший левее него, вытянулся по стойке «смирно». Замерли другие людишки в погонах.

— В смысле, «молчать»? Разве не вы хотели меня выслушать и понять произошедшее здесь? Вот я и делюсь своим мнением и фактами, которые вы упорно не принимаете к рассмотрению. Или полиция собирает у нас только те мнения и факты, которые ей удобны? — полюбопытствовал я, понимая, что эти слова больно заденут важного гуся, и понимая, что это чревато проблемами. Но вот такой я: часто лезу на рожон, когда чувствую несправедливость к себе и близким мне людям.

— Да ты! Как смеешь, сопляк!.. — запыхтел худощавый подпоручик. Мне показалось, что от накатившего возмущения он даже немного пополнел. Покраснел точно.

— Служивый, ты мне тут не тычь! Чай при исполнении, а не в кабаке водку жрешь! А смею я потому, как я здесь пострадавший — у меня дом сгорел! И причина в том, что вы свою работу хреново выполняете или… — договорить мне не дал мудило Лурецкий.

— Молчать! — второй раз он умудрился взвизгнуть резче прежнего. И севшим голосом повелел уряднику: — Тяните его в фургон. Наручнике наденьте. В участке, гадкий сучонок, не желает на воле, так у нас будет показания давать!

Оба урядника с грозными мордами двинулись ко мне, у Вальцева, не успевшего выслушать меня под свой протокол, от такого поворота челюсть отвисла. Дверь моего дома распахнулась, из черного от сажи коридора выскочил еще один полицейский — чин его рассмотреть я не имел возможности, потому как он появился почти со спины.

Да, я часто веду себя неразумно. Нахрена было сейчас ерепениться? Другой бы проглотил их неприятные словечки, хитрил, поддакивал, вел бы себя кроткой овечкой. Но я так не умею! С прошлой жизни не умею, потому как не раз сталкивался с беспределом тех, кто, казалось бы, должен защищать закон и порядок, а на деле лишь пользуется своим положением, чтобы подмять мир под себя и вытряхнуть из него что-нибудь полезное. Помню, как в той же моей родной Перми, после стычки с бандюками Али, полиция бросилась винтить меня, хотя прекрасно знали, что я не виноват, а беспредельщиков Али на моих глазах отпустили едва ли не с извинениями.

— Я никуда не поеду! — как можно более внятно произнес я и со стальной твердостью глядя в глазки виконта, произнес: — Убери своих псов, иначе калек из них сделаю, — здравый смысл мне подсказывал, мол, не дури, переломаешь ты их, а дальше что? В бега что ли подашься? И конец твоему «АпПельсину» и всем благим начинаниям. При таком раскладе даже граф Старовойтов не поможет. Но сказал я то, что сказал, при этом имелось у меня крепкое ощущение, будто кто-то тихо подталкивает меня поступить именно так. Даже голосок почудился, мол, Рублев, не ссы! Кто здесь со мной ментально? Весер что ли?

— Тяните его в фургон! Наручники нацепите! — распорядился Лурецкий, и мне показалось, что он, справившись с изначальным охранением от моей строптивости, даже просиял, будто все вышло так, как ему хотелось.

— Он маг, — негромко сообщил старшему исправнику подпоручик. — Как бы не вышло чего…

Первым подскочил ко мне все тот же горластый урядник, что старался выслужиться. Быстро и резко я провел мидл-кик — стопой ему под правое ребро. Удар вышел несильный — не хотел этого мужичка слишком травмировать. Тот громко крякнул, тут же осел, глядя на меня с изумлением и страхом. Я развернулся в пол-оборота, чтобы держать в поле зрения подходившего ко мне со спины. Одновременно активировал «Камнекожу». Не думаю, что эти ребятки пустят в ход пистолеты, но всякое может быть. Грудь и спина тут же онемели, накатила неприятная тяжесть — ее я уже научился кое-как преодолевать.

Упырю пришлось ждать. Ждать он не любил, потому как ожидание всегда мотало ему нервы, и в голову лезли скверные мысли. Особо много их стало в последнее время, как его дела перестали ладиться.

— Если он откажет? — спросил Шомпол, доставая из кармана примятую пачку папирос с ярлыком «Сибирь». — Ведь, барон же, сука! Как я не люблю эту знатную сволоту! Почему, Вань, почему, сука, бля*ь все деньги, все права, привилегии у них, а мы, сука, только на побегушках, чтоб решать их делишки⁈ С кого-то надо долги выбить, кому-то перо сунуть в бочину, так мы это будем делать за них!

— Не дави на больное! — прорычал Упырь — уж в отношении к дворянству у него с Шомполом никогда не было разногласий. И когда в самом начале их дружбы подвернулось дельце: убрать заносчивую мразь — графа Семирского, так они собственноручно заложили взрывчатку под его карету. — Чего ты куришь эту гадость? — левой рукой он сжал руль своего старенького «Тавра» и покосился на друга. Тот прикуривал, в салоне домкана завоняло дымом паршивого табака. — Сигареты кури или полезнее если сигары! Мне «Маркиз Ришар» воняют приятно.

— Вот это нормально воняет, — не согласился Шомпол, подняв выше дымящую папиросу. — А сигареты — говно. Они для баб. Лучше скажи, что делать будем, если Карпин денег не даст. Он, скорее всего, так и сделает. Я бы на его месте послал. Еще бы и в морду дал за наглый наезд. Вань, у нас серьезных козырей нет, чтоб на него нормально наехать.

Упырь ответил не сразу. С минуту он смотрел через лобовое стекло на ажурные, кованные причудливыми завитками ворота и дорожку к особняку барона, и злость поднималась в нем. Шла она тяжелой багровой волной откуда-то из живота. Это состояние преследовало Упыря с того утра, как убили его людей в доме Рублева. Главное, Кренделя убили! Крендель был ему дорог. Ведь даже дело не в том, что он лучший и многое умел, но в том, что вместе с ним когда-то начинали ставить свой порядок. В этом была особая досада.

А сегодняшним утром, когда Шомпол донес ему, что Добрыш и Малой сгорели в доме Рублева, а Кенту какая-то девица перегрызла горло, Упырь сначала не поверил своим ушам. «Как сгорели?.. — вопросил он, подумав, что какую-то оплошность допустили наемные маги. — И какая девица?» Когда же Шомпол, как сам знал, рассказал подробнее об итогах ночного налета на дом Рублева, Упырь поначалу озверел: перевернул стол с посудой, запустил в окно табуретом. Лишь потом его успокоила добрая новость — ее поспешил принести Ефимка. Первая добрая новость за неделю: наглого купчишку Спиридонова все-таки удалось дожать, и денежки он заплатил сразу за три месяца! Вот эти денежки и позволили покрыть большую часть долгов перед старшим исправником Лурецким. Теперь на месяц можно было забыть о проблемах с полицией.

— Я убью его, — процедил Упырь, хмуро глядя перед собой.

— Рублика, что ли? — не понял Шомпол, пыхнув папиросой. — Этот ублюдок какой-то заговоренный. Как это у него получается? Маг, сука! Два раза уходит от… — он вскинул голову и пустил струйку дыма к помятой крыше домкана.

— Карпина, бля*ь! Убью барона Карпина! Если этот скот не отдаст наши денежки! — пояснил Упырь. — Говоришь, козырей у нас нет? Правда на нашей стороне — вот главный козырь!

— Да ты свихнулся! — Шомпол чуть не поперхнулся дымом. — Как ты его? У него серьезная охрана. Это же Карпин! И если его того, то… В общем, разборки будут суровые. Тут наш исправник нам жопу не прикроет.

— Найду способ, как. Повернем дело так, будто его не мы, а Рублик кончил. Ведь у Рублика есть мотив. Ой, как есть! Поэтому мое решение: Рублика пока трогать не будем, — с ухмылкой произнес Упырь, видя, как дверь дома барона открылась, и выбежал дворецкий. Мелкими быстрыми шажками он направился к воротам. Вероятно, чванливая с дворянским титулом все же соизволила принять Упыря с его приятелем.

* * *

В тот самый момент, когда отступил к дороге и был готов сбить с ног менее расторопного урядника, дверь черного «Кристофера» распахнулась, и я увидел… Ириэль! Боги! Моя милая демоница здесь? Неужели она приехала вместе с Лурецким? Вот тут от этой крайне ненормальной мысли мое сознание дало трещину.

Лурецкий, глядя на свой «Кристофер» вытянул вперед не только шею, но и массивную челюсть. По его забавному виду я догадался, что появление Ириэль в салоне черного домкана для виконта такая же неожиданность, как и для меня. Ну и слава Перуну на пару со Сварогом! Такой расклад мне был много приятнее. Попутно возникло подозрение, что милейшая хетайла появилась здесь не позже, чем начался мой разговор с полицейскими. Возможно, рискованная дерзость в моих речах и чрезмерная уверенность в поступках стали отчасти следствием ее присутствия.

— Ну-ка иди сюда! — хетайла поманила пальцем высокочившего полицейского. — Рублев, ты тоже не стой там. Потом им морды набьешь, если останется желание.

— Ваше благо… родие! Что прикажите делать с Рублевым⁈ — нервно вопросил оставшийся на ногах урядник. — Федор Спиридонович!

Второй, все еще сидя на жопе, попытался ухватить меня за штанину, но я взбрыкнул и задел пяткой его нос. Сопельки потекли красные.

— Что делать⁈ — почти истерически повторил вопрос урядник, и глянул на Вальцова, ожидая разъяснений хотя бы от следственного составителя.

Следак молчал, сбитый с толка, потрясенный.

— Ждать! — обернувшись рявкнул Лурецкий. Похоже, он взял себя в руки после появления Ириэль и моего неожиданного поведения.

— Рядом со мной садись! — хетайла указала виконту на свободное место на заднем диване. — Ты, Рублев, на место водителя. Может, покатаемся, — губы демоницы украсила милая улыбка.

— Так это мой «Крис…», — кажется старший исправник снова начал нервничать, и в эту минуту у меня возникла уверенность, что он знаком с Ириэль. Именно это объясняло, что он не разразился возмущениями, что кто-то хозяйничает в салоне его «Кристофера».

— Брось ты, Федор Спиридонович. Он не слишком твой. Этот недешевый домкан куплен тебе купцом Билецким за то, что ты дело то под номером 7895/135… — начала говорить Ириэль.

— Пожалуйста, госпожа Ириэль, не надо сейчас все это!.. — хриплым шепотом попросил он, коротко глянув в сторону следственного составителя, наклонился и еще тише добавил. — Трогать это не надо. Тут же Вальцов — донесет Федотову! Вы же понимаете, как мне трудно между огней! У нас все там с каждым годом тяжелее!..

— Садись в домкан. Побыстрее — спешу я, — дочь Малвии немного отодвинулась, давая больше простора крупному заду виконта. — Рублев, мне два раза для тебя говорить?

— Никак нет, дорогая! — не знаю, отчего у меня вырвалась именно эта фраза. На душе стало весело. Прямо такой дикий перепад от мрачных мыслишек о своем будущем в свете серьезной склоки с важной шишкой полиции до радости, божественного окрыления. А может демонического. Я плюхнулся на водительское сидение, приятно заскрипела под задницей кожа. Руки потянулись к рулевому колесу. На домканах я, разумеется, ездить не умел, хотя читал в «Колесах Времени» про устройство новых моделей.

— Двери закрой! — повелела хетайла. Когда я хлопнул дверью, закрывшейся довольно мягко, дочь Малвии продолжила, повернувшись к Лурецкому: — Буду кратка. Не хотела говорить при всех, чтобы не ставить тебя, Федор, в неловкое положение. Ведь ты же не любишь, когда правда наружу без всякого стыда? Очень не любишь!

— А кто любит, ваше божественное высочество! Вы же знаете, как мне тяжело теперь! Тем более в нашем проклятом редуте! Юг столицы — место самое неблагополучное на весь свет! — запричитал Федор Спиридонович. — Тут чем меньше правды, тем дышать легче.

Я поглядывал на него в зеркальце заднего вида, удивлялся великолепной игре эмоций на его физиономии. И в мыслях не было, что эта важная морда может так преображаться и напускать на себя столь жалобный вид. Вот кого надо в Савойский на первые роли!

— А ты, Рублев, любишь правду? — очаровательные глаза демоницы ласкали мой затылок.

— Правду? Всем сердцем! Только если ее не вываливать при ком не следует! — я рассмеялся, отчего-то сразу вспомнилось мое путешествие с тетушкой в Иванград. Ну, правда, есть вещи, которые не следует знать всем.

— А теперь к вопросу более серьезному, чем всякая правда. Запомните, Федор Спиридонович, то, что я сейчас скажу, очень хорошо, — Ириэль поправила разошедшееся декольте. — Господин Рублев находится под моим покровительством. И это значит, что вам, виконт, следует сейчас же извиниться перед Александром Васильевичем.

— Так я хотел только разобраться… Случай слишком необычный, — промямлил старший исправник.

— Я сказала извиниться! — в строгом голосе демоницы появилась легкая хрипотца. — Я жду!

— Извиняюсь, господин Рублев. Мы слишком… Немного не так себя повели. Слишком все тут непонятное получилось… — Лурецкий повернулся ни миг к останкам моего дома. — И эти трупы, особенно на улице.

— Извиниться! Не нужны ему ваши надуманные оправдания! — теперь голос хетайлы стал злым. — Ведь я знаю, мотив твоего приезда был иным!

— Да, ваше высочество! Да, виноват! Простите, Александр Васильевич! Не прав я! Каюсь! Сто раз не прав! — Лурецкий приложил пятерню к груди и в сердцах смысл мундир. — Черт попутал! Ради Христа простите!

— Ради Христа⁈ — Ириэль рассмеялась. — Не думаю, что Иисус заинтересован в вашем прощении. Но Александр Васильевич иногда способен на доброту, превосходящую божественную. Так же, Рублев?

— О, да! Ради тебя, Ириэль! Хрен с ним, прощаю, — тут же согласился я, едва не расхохотавшись. Слушать фальшивые стенания этого урода было так же невыносимо, как слушать плач младенца, а простить? Да пусть он идет козе в трещину!

— И вот что важно: с этого дня и впредь очень постарайтесь, чтобы у Рублева не было никаких неприятностей с вашим нечистоплотным заведением. С этим все понятно? — Ириэль склонила голову набок.

Я был свидетелем, как ее темный локон дразняще-мягко упал туда, где снова разошлось декольте. Вроде бы мелочь, но у меня встал член.

— Да, ваше божественное высочество! Все силы приложу! Разобьюсь, но исполню! — выдохнул Лурецкий.

— Не надо разбиваться. Виконт, ты нам еще нужен. Рублев, если будут какие-то неприятности с полицией, не надо беспокоить меня — обращайся сразу к его милости, виконту Лурецкому — этот махровый коррупционер и негодяй решает любые вопросы. Уверена, лично для тебя, по душевной доброте, Федор Спиридонович решит твои проблемы с полицией бесплатно, — откровенно забавляясь, сказала дочь Малвии. — А теперь, Лурецкий, вон из домкана. Мы с Рублевым немного прокатимся. Машину скоро вернем.

— Но ваше!.. — занервничал Лурецкий.

— Домкан вернем! — повторила Ириэль и открыла дверь, чтобы пересесть на кресло рядом со мной.

— А может, отожмем? — тихо предложил я. — Мне очень нужна такая штука!

Я обнял Ириэль, заводя за ее спину правую руку. Перед поцелуем глаза на миг зацепились за ее декольте и великолепные холмики грудей, верх которых она оставила для моего любования. От поцелуя с ней по телу будто разлилась сладость. Едва она оторвала свои губы от моих, как я нашел ее шею, а пальцы свободной руки несильно сжали грудь дочери богини.

— Аппельсин, это слишком, — сказала она мне в ухо, но при этом не пыталась отстраниться.

— Хочу тебя! — шепнул я в ответ.

— А это тоже слишком. Слишком откровенно. Думаешь, я не понимаю, чего ты хочешь? Чтобы это понимать, не нужно быть хетайлой, достаточно быть просто женщиной. На этом тебе лучше остановиться, — ее рука сжала мое плечо, и мягкая, но непреодолимая сила вернула меня в кресло.

— В юбилей Весериуса мы же увидимся? — спросил я, не сводя с нее глаз и добавил: — Наедине.

— Будет видно. Гостей на это торжество соберется немного. Я не позову никого из Аурлу, даже не удостою такой части Альхиора. Хотя Весериус очень много сделал для клана и для Альхиора лично. Мои пути и путь Весериуса больше не совпадают с путями Аурлу, чему я несказанно рада. А раз так, то вечер и ночь должны стать приятными, без неожиданностей. Проведем это приятное время в узком кругу. Теперь к моему маленькому делу, — она убрала волосы с лица, хотя эти черные, как вороново крыло пряди, украшали его, придавая истинно демоническую красоту. — На востоке Москвы, на самой окраине есть сооружение, которое называется храм Таири. Тебе следует отправиться туда. И… дальше все проще простого: его нужно сжечь. Причем сделать это завтра между восемью и десятью часами вечера. Время выдержать важно.

— Ух ты! Интересная цена у твоего поцелуя! — я откинулся на спинку кресла. — Надеюсь, сооружение деревянное?

— Деревянное. Находится напротив трактира… Вот название трактира не скажу. Как не скажу в точности адреса. Но найти его будет несложно. Хотя так называемый храм построили недавно, местные его знают. Это место еще называют церковь… — хетайла миг помедлила, будто размышляя, стоит ли мне это говорит. Все же сказала: — Называют церковь Астерия.

— Сжечь храм! Прекрасно! То есть ты мне готовишь славу Герострата? Кстати, что с ним сделали? Просто посадили в тюрьму или сразу повесили? — пока мои вопросы были веселы, но где-то краешком ума я понимал, что это лишь пока.

— У греков не было привычки вешать, обычно они сбрасывали со скалы, травили или забивали камнями. Но этого милого человека, всего-то желавшего стать заметным среди других, убила сама Артемида. Пронзила его ядовитой стрелой. В ногу, чтобы он дольше мучился. Я ненавижу эту дрянь! — в глазах демоницы появились рубиновые отблески. — Но не будем о ней и всяких древних греках. Твоя задача проста: веселая прогулка на край Москвы со спичками в кармане. Хотя могут быть сложности. Я не могу всего предвидеть. И в этот раз вмешиваться я не должна, чтобы слишком не нарушать мозаику будущего.

— О сложностях можно подробнее? Они связаны с полицией? — я стал серьезнее.

Нет, я как бы понимал, что у меня, благодаря Ириэль, теперь есть свой карманный полицейский, причем бесплатный. Да, он аж старший исправник и начальствует в Четвертом Редуте, но вряд ли всемогущ при решении слишком серьезных вопросов. И не факт, что вне присутствия хетайлы хитрый гусь Лурецкий будет полон желания мне помочь.

— Нет, сложность в том, что в храме могут быть маги, — прервала мои мысли дочь Малвии. — А Весериус тебе не поможет — он нужен мне в другом месте. Если заподозришь, что маги там есть, уезжай оттуда. Сделай вид, что ошибся, перепутал логово черного братства с кабаком — кабак почти напротив. И перепутать немудрено: что храм Таири, что трактир не слишком отличаются от деревяных сараев. Просто извинись, уйди, и тогда я назначу сожжение на другой день.

— Черное братство это кто такие? — все больше мне казалось, что дело, порученное демоницей, не такое уж простое. Будут там маги или нет, как я определю? Ведь сам я маг хреновый или, скажем так, маг с большими особенностями. Могу сразу влупить по-взрослому, так чтобы дыра в стене или мерзавца на куски, а вот дальше что? Дальше только рассчитывать на руки и ноги, как в гребаной прошлой жизни. И пистолетов у меня больше нет. Те, которые достались трофеем после первого налета и убийства Чайки, их забрал пожар. Купить что-то в оружейке с пятнадцатью рублями в кармане?

— Служители ордена Эргонта называют себя черным братством, потому как у них мода на черные одежды и кареты их черные. Как ты, милый, слышал, у меня с этим сборищем идиотов не очень хорошие отношения. Недавно баронесса Ольховская оказала мне с ними кое-какую услугу. И вот теперь ты. Можешь пригласить баронессу на этот вояж — она точно не откажется.

— Ири, повтори это еще, — я поймал ее руку, и когда она непонимающе вскинула бровь, сказал: — Ты назвала меня «милый». Еще раз тоже самое.

— Я оговорилась. Иногда женщины могут ронять слова, за которыми ничего нет, — хетайла рассмеялась. — Вернемся к нашему делу. Итак, Ольховскую можешь взять с собой. А также девочку-вампиршу. Мне она нравится, и она с сегодняшнего дня под моим покровительством. Передай ей, что может молиться мне — я услышу. Если она пожелает там поужинать кем-то, я не возражаю, но при этом лучше обойтись без смертей. Я же не кровожадная демонесса, чтобы устилать свой путь телами замученных людей! — Ириэль рассмеялась. — Я всего лишь хетайла, и прошлое мое в Антаре не такое уж темное.

— Хорошо, милая, — мне нравилось, как это слово ложилось на образ дочери богини Ночи. — Я передам твои слова Чайке и предложу ей и Ольховской поучаствовать. Мне кажется, баронесса немного разочарована, что она не успела к началу пожара в моем доме, а пожар в театре вышел уж слишком скромным. Раз так, то полноценный пожар в храме будет ей интересен. У меня небольшой вопрос: почему ты не хочешь, чтобы Анна присутствовала на юбилее Весериуса?

— То, что я не хочу этого, сказал тебе Весериус? — запрокинув голову, роняя длинные черные волосы демоница рассмеялась. — Вот у него и спроси. Я лишь догадываюсь, почему он такое сказал. Детали предстоящего поджога храма Таири тебе донесет магистр. Сегодня же. Все, поехали, вернем домкан и на этом с тобой расстанемся до субботы.

— Ири… — я положил ладонь на нефритовую рукоять и потянул ее — из глубин «Кристофера» послышалось рычание сложного механизма. — Давай отожмем эту машину у виконта? — повторил я свое вполне демоническое предложение. — При его состоянии, потеря для него не так велика. Я буду катать тебя хоть каждый день.

— Не меня, а Ольховскую и Самгину. Нет, пан Аппельсин. Отбирать у Лурецкого домкан нельзя. С моей стороны это будет вредным вмешательством. Когда-нибудь разбогатеешь и купишь свой. Ведь ты хваткий и дела с «Аппельсином» у тебя идут очень хорошо. Мне даже жаль, что твое дело перестало быть мне интересным. Поезжай уже! — поторопила она меня.

Я тронулся, выруливая на Старосельскую. И вот тут случилась история неприятная. Из-за поворота выскочил стремительный дилижанс, ведомый четверкой лошадей. Наш «Кристофер» уже набрал ход. Избегая столкновения, я резко дал руля вправо. Домкан вылетел на тротуар, снося рекламную тумбу, цепляя столб, с грохотом врезаясь в угол дома.

Тот перестал охать, заглядывая под капот разбитого домкана, разогнулся и сказал:

— Получается так… Александр Васильевич, — мое имя-отчество он вставил как-то неохотно. — Будем считать, что ее магическое высочество нам все объяснила. Раз сама Ириэль за вас хлопочет, какие могут быть вопросы с нашей стороны? Никаких. С завтрашнего будем искать негодяев, которые все это устроили, — он кивнул в сторону сгоревшего дома. — Ничего не могу обещать. Найти их будет очень непросто, но приложим все силы. Уж для вас постараемся.

— Не надо прикладывать силы, — усмехнулся я, думая о том, что искать они будут долго и вряд ли успешно. Ведь ясно же: найти барона Карпина или кто там еще замешан со всем этом, им очень не хотелось. Так что пусть лучше не лезут. Я сам без помощи цепных куда быстрее решу вопрос, кто во всем случившемся повинен, и что мне с этими негодяями делать.

— Как не надо? — не понял старший исправник.

— Так не надо. Просто забудьте об этом. Удачи, Федор Спиридонович, с ремонтом «Кристофера» — интересная у вас машинка, — сказал я и, махнув рукой Сбруеву, направился к его повозке. — Да, кстати, — я повернулся к исправнику. — Что я вернул вам домкан в таком виде, на меня не серчайте. Виной тому сумасшедший дилижанс, вылетевший со Старосельской. Если бы я не увернулся, беды еще больше было. И вот еще что… — я помедлил. — Полагаю, нам лучше ладить, чем не ладить. Так же?

— Ага. Да… — он кивнул. Хотел что-то мне сказать, но я повернулся и зашагал к повозке Сбруева.

— Как вы с ним говорите, барин! Это же чин какой! А вы с ним будто со школяром! — выпалил Ильич, едва мы отошли достаточно далеко. — И какая госпожа с вами в домкане была! Ах, какая! Мне трудно понимать, что вокруг вас, Александр Васильевич, происходит, но все это в мои соображения никак не помещается.

— Ильич, не надо об этом слишком много думать. Как это там говорится, я щелкнул пальцами, вспоминая где-то слышаную фразу… — Принимай мир таким, как он есть. Так или типа того, — я забрался в повозку, подумав, что на водительском сидении хорошего домкана моя задница чувствовала себя намного лучше.

— А кто эта важная госпожа? — не унимался Сбруев. — Ведь видел, ей поклонился сам старший исправник Лурецкий. Вы ему домкан вдребезги, а он еще и кланяется при этом!

Вот что ему сказать про Ириэль? Вообще, наш Тимоха в курсе, что у меня в друзьях призрак; посвящен во многие необычные дела вокруг меня, но открывать ему, что госпожа, катавшаяся со мной на «Кристофере» — хетайла, это как бы перебор.

— Просто одна очень важная женщина, — сказал я. — Подруга Весериуса. С некоторых пор и моя подруга. Давай, к «АпПельсину». И сегодня, Ильич, не заплачу. Сам понимаешь, с деньжатами беда. Уж несколько дней повози меня даром. Как только «Южный капитал» что-то выплатит с продажи акций, так рассчитаюсь.

Я еще подумал, что можно было взять небольшую сумму у Картузова, с доходов, что прилетели к нам с продаж мыла, но решил эти деньги пока не трогать. Тем более они все уже назначены как выплата людям Габреляна. Вот попытаюсь пожить на двадцать рублей, жалованных баронессой. Некоторые на такую сумму неделю-другую живут, и я как-нибудь.

Дела с ремонтом продвигались очень бодро, что не могло не радовать. Правда в этом имелся кое-какой негатив. Он в том, что деньги Габреляну придется отдавать раньше, чем я рассчитывал. И негатива немного добавилось, когда я поднялся в кабинет Картузова, в котором теперь совершенной хозяйкой чувствовала себя Самгина.

— Дверь, Рублев, закрывай! Пыль несет и молотками они стучат! — подняла на меня голос Анастасия Тихоновна — решила и мной порулить.

Требование рыжей сучки я выполнил, ведь права все-таки — нечего строительную пыль напускать в единственный уютный и чистый уголок моей двухэтажки. Для верности я даже дверью хлопнул.

— Светлого дня, Александр Васильевич, — встав с табурета, Картузов приветствовал меня поучительным кивком. — Наслышан о вашей беде! Еще до приезда Анастасии Тихоновны, Трохина говорила и мастеровые! Это же надо, дома лишится! Горе, Александр Васильевич! Горькое горе!

— Ладно тебе. Неприятная история, но прорвемся, — я ему уже не стал говорить, что все деньжата в сейфе сгорели. Вместо этого спросил: — Что там Габрелян по деньгам говорит? Когда остальное выплачивать?

— Недели через две обещают закончить, — Вениамин вернулся к столу, за которым он с Настей пил чай. — Видите, слово держат, со всех сил стараются. Кстати, два человека остаются до поздней ночи работают. Но есть неприятности, Александр Петрович. На товарном дворе Морозовых выросли цены на тесаный лес, цемент и песок.

— И на краску, — подсказала Настя.

— И на краску. Получается, нам выйдет на тысячу-полторы дороже оговоренной суммы. Такое в договоре предусмотрено, — Картузов положил пятерню на папку с заметным налетом пыли. — Я уже проверял. Ездил, смотрел цены. Можно закупиться на Линчевке, но возить оттуда неудобно.

— Ладно. Хрен с ними, — смирился я, зная, что стоимость ремонта всегда выходит намного выше изначальных расчетов. И это, скорее всего, не последняя дополнительная тысяча, которая норовит покинуть мой карман. У меня тут дом сгорел, и на фоне этого даже тысяча рублей не кажется слишком грабительским повышением стоимости.

— Ты, Веня, поезжай насчет прилавка в первый зал, не забудь про устройство примерочных кабин, — повелела Самгина, распоряжаясь моим управляющим, точно личным пажом. И, поднеся чашечку с чаем к приоткрытым губам, с улыбкой глянула на меня. Ну и сучка! Глядя на нее, я даже забыл, что не больше часа бурю в моей душе и теле поднимала Ириэль.

— Да, Анастасия Тихоновна, поеду я. Пора! Нечего мне засиживаться. — он покосился на меня, будто ожидая похвалы за его рвение. — Заодно узнаю насчет штор. Госпоже Ольховской тот образец, что я привозил прошлый, раз не понравился. Нужно искать что-то поплотнее и с другой набивкой, — Картузов выдвинул ящик стола, взял из него какие-то бумаги, затем зазвенел ключами сейфа и через пару минут скрылся за дверью, где орудовали строители.

— У меня сегодня тяжелый день — встреча с Дарвинским, — известила меня Настя, сделав глоток чая. — И, возможно, она будет решающей. Надеюсь, смогу его убедить принять все наши пункты договора. Знал бы, Саш, как мне не легко с ним. Кстати, я нашла подход к Лемешеву. С ним тоже можно договориться насчет поставок. И присмотрела хороших девушек для модных показов и для работы в зале. Это еще вчера, — отставив чашку она встала. — Как я выгляжу?

Самгина, не сводя с меня глаз и не снимая лисьей улыбки, провела ладонями по юбке, затем сделала несколько шагов своей дразнящей походкой.

— Охренительно! — признал я. Мне захотелось схватить ее и прижать к себе, как хищнику желанную добычу.

— Что за слова, Рублев, — она сделала еще несколько шагов, повернулась на носочках, вильнув бедрами и стала удаляться. — Я не просто так спрашиваю. Мне нужно быть безупречной перед Дарвинским. Ты же понимаешь, моя внешность и обаяние многое решает. Решает такое, что ни ты сам, ни твоя Ольховская никогда решить не сможете. Так что цени, молись на меня!

— Насть, — я подошел к ней и взял за руку, не позволяя вернуться в кресло Вени, которое Самгина у того отжала с первого дня.

— Что, Рублев? — ее глаза не скрывали легкой насмешки, той которая всегда дразнит мужчин и при этом так и хочется сказать: «Ну ты и сука!»

— Анастасия Тихоновна, а давайте… Давайте я вас сейчас дрыгну? — предложил я, притянув лису к себе.

— Рублев! Да ты!.. Знаешь, что я тебе по губам могу дать за такое! — выдохнула она, покраснев.

Я чуть не расхохотался от ее слов.

— Потом дашь. А сейчас не обламывай, — я подхватил ее на руки и понес к складу, опасаясь, что в кабинет Картузова может кто-то зайти.

— Рублев! Рублев, пусти! — в первый миг Самгина всерьез пыталась вырваться.

Когда же я переступил порог склада и пяткой захлопнул дверь, ее старания были уже в полсилы или того меньше. Брыкалась моя рыженькая подруга лишь для вида. Вообще, в чем вопрос? Ведь я-то понимал, что она этого сама желает. Одна та сцена в ее спальне чего стоила, когда она, кончая, выкрикивала мое имя.

— Рублев, ты негодяй! Сумасшедший негодяй! — запричитала она, когда я повалил ее на старый стол. — Мерзавец!

— Обожаю тебя, сучка! И чего мы раньше этого не сделали? — я поцеловал ее в губы.

Она ответила, обвив мою шею, прижимаясь ко мне, ответила:

— Потому что ты был дурак. Глупый, ни на что не способный мальчишка. Но ты мне внешне всегда нравился.

Я задрал ей юбку, обнажая великолепные ножки балерины, длинные, ровные, с восхитительной бархатистой кожей. Тут же вспомнилось, как она судорожно дрыгала ими прошедшей ночью, когда кончала. От этого воспоминания едва пуговицы не сорвало с застежки брюк. Держа правую ногу поднятой, я поцеловал ее лодыжку. Левую Настя отвела в сторону, и я понял, что при всей прелести ее позы, трусики просто так не снимешь. Однако принялся стаскивать, неторопливо, потирая пальцем ее мокреющее лоно.

— Рублев! Ну, Рублев!.. — в голосе было все больше сладости. — Ну какой же ты мерзавец! — она облизнула губы.

— Да, вот такой! Тебе же это нравится? — я наклонился, чтобы ее поцеловать и заглянуть в эти прекрасные, уже подернутые поволокой глаза.

— Дурак… — прошептала она.

Я снова принялся за трусики, теперь с большим старанием.

— Порвешь, Рублев! Осторожней! — Настя дернула ногами.

— Так помоги мне! — я вытащил трусики из-под ягодиц Самгиной, нырнул пальцем в ее пещерку.

Балерина громко ахнула, резко сводя бедра, и я мигом стянул трусики.

— Рублев, может у меня, на удобной кровати? — простонала она.

— Можно подумать, ты сама не хочешь этого здесь и сейчас, — мои пальцы мучили ее мокрую ложбинку, и я чувствовал, как Настя все сильнее заводится от каждого моего касания. Поначалу крошечный язычок между ее губок, едва покрытых стриженными волосками, набух. От прикосновений к нему Анастасия Тихоновна поджимала ножки и слабо постанывала.

Больше терпеть я не мог: направил крепкого бойца в ее лоно. Настя дернулась и выгнулась упругой дугой:

— А-а! Рублев! Чуть тише! — она потянулась ко мне губами. Не достала, принялась целовать руку, только что ласкавшую ее грудь.

Я вошел глубже, заполняя ее тесную норку целиком, подхватил рыжую сучку под ягодицы и начал трахать со всей мужской жадностью. Она сдавила мою шею ножками, тихо хныкала от удовольствия, выгибаясь, тихонько виляя задом. Вот же заводная стерва! И кончила Самгина первой. Взвизгнув, задергала ногами, шлепая лобком о мой. Старый стол жалобно заскрипел под ней. И как он не развалился⁈

Еще с минуту я насаживал рыжую красавицу на своего воина, сжимая ее так, что она теперь стонала вовсе не от удовольствия. Вовремя пришла мысль, что в Настю лучше не кончать. Мало ли что эта хитрая стерва выкинет потом. Выдернул член как раз в тот момент, когда был на пределе. Брызнуло знатно! Попало ей на платье, на грудь и лицо. В волосах Насти повисли мои теплые капельки точно жемчужины. Красиво!

— Рублев! Ты свихнулся⁈ Мое платье! — она рванулась, едва не слетела со стола. — Мне в нем к Дарвинскому! Ты это понимаешь! Понимаешь, как это важно! На меня зачем вылил⁈

— А куда надо, на себя что ли? — вполне резонно спросил я.

— Ой, дурак! Платок дай! Скорее! — она протянула руку, сердито глядя на меня.

Настя в гневе прекрасна! Особенно, когда задрана юбка и личико покрыто спермой. Я протянул Самгиной ее же трусики:

— Нет у меня платка. У меня теперь ничего нет. Дом же сгорел.

— Дурак! Какой дурак! — Самгина покачала головой, все-таки принимая трусики, обтираясь ими. Постепенно на ее лицо начала наползать улыбка.

— Ладно, нормально все. Скажу Тимохе, отвезет тебя домой быстро переоденешься и двинешь к своему Дарвинскому, — быстро составил я вполне рабочую схему.

— Сказала же тебе по-человечески: мне нужно быть сегодня безупречной! Я же для тебя стараюсь. Вернее, для нас! — она старательно оттирала платье.

— Настя, дорогая, я тебя люблю! И трахаешься ты хорошо! — выдал я ей вполне весомый комплимент.

— Любишь? Женись тогда! Я снова согласна, — она протянула мне трусики. — Дарю.

Вот нахрена они мне? Руки пачкать не хотелось, я не взял.

— Так женишься? — спросила Самгина, поправляя платье и снова возмутилась: — Вот же дурачок! В таком виде мне и перед Ильичом стыдно появиться!

— Настя, ты же знаешь, у меня Ольховская. Мы все это обсуждали, — напомнил я прежний разговор о наших отношениях. И добавил: — Ты только ей не говори, что мы тут с тобой это…

— Не говорить? Ты думаешь, я должна утаить перед твоей полячкой, что ты со мной сделал? — Самгина уставилась на меня широко открыв глаза.

— Сучка! — я рассмеялся. Ну как ей отказать. — Куплю, моя дорогая дама. Как деньги появятся, обязательно куплю.

— И серьги с колечком! — она, указывая на меня, выставив вперед указательный палец. — Я же правда хорошо дрыгаюсь? Скажи это еще раз — хочу слышать! — в ее волосах все еще поблескивали крошечные жемчужины моей спермы.

О них я не стал говорить, но насчет того, как она дрыгается, с охотой подтвердил:

— Правда, хорошо. Драл бы тебя с утра до вечера! — миг помолчал, любуясь ей и спермой в ее волосах — как она не видела? И как бы становясь серьезнее, попросил: — Насть, слушай, ты же знаешь, у меня деньги все сгорели. Дай рубля три.

Деньги, те, что выдала утром баронесса, у меня еще не кончились, но мне взбрело проверить как к такой просьбе отнесется Самгина.

— Рублев, тебя вообще совесть есть? Хоть немного совести⁈ Поиметь девушку, испортить ей платье, а потом еще деньги просить⁈ — глазища рыжей красавицы снова стали огромными.

— Дорогая, то что с деньгами, это называется форс мажор! Или облом, если угодно. Запиши в своем блокноте, ты же подобные фразы записываешь, — я подошел и обнял ее.

— Ладно, дам тебе три рубля. Даже пять дам. Ты же, Рублев, как ни поворачивай, все равно мой. Все равно потом заберу больше, — она рассмеялась, поцеловала меня и шепнула: — Представляешь, хочу тебя еще. Приходи ко мне вечером.

Я покачал головой. На вечер у нас с Ольховской были серьезные планы: визит к Малевичу.

— Саш, ну пожалуйста, — попросила Самгина, ее ладонь легла мне между ног. — Я вино куплю для нас двоих, приготовлю хороший ужин. А потом… сделаю тебе очень приятно.

— Насть, извини, но нет, — чувствуя, как из нее ревется вопрос насчет Ольховской, я сказал: — Этим вечером буду решать вопрос с негодяями, которые все это против меня затеяли. Понимаешь, это же серьезно, поэтому с тобой никак.

— Думаешь, негодяи — это Карпин? — ее зеленые глаза стали озадаченными, даже немного испуганными.

— Не знаю. Одного из налетчиков опрашивали. С его слов, там как-то все сплелось. И прежние друзья Ольховской, еще какой-то бандюган. Твой Карпин тоже замешан. Только начнем не с него, — кратко пояснил я, поглядывая сквозь грязное окно на переулок.

— Он не мой. Ненавижу его больше, чем ты, — прижимаясь ко мне, сказала она. — Знаешь, что он меня изнасиловал? Почти изнасиловал. Я девствена была, а он… В общем, не ожидала от Жени такого. Думала все будет иначе: добрее, мягче, человечнее, — она закусила губу и отвела взгляд: — Я же тоже еще во многом девчонка и могу совершать ошибки. Карпин — самая большая ошибка в моей жизни. Кстати, он ко мне дважды приезжал после разрыва с ним. Привозил цветы, конфеты. Искал примирения. Я к нему не вышла.

— Меня бесило, когда ты была с ним, — вырвался из меня голос прежнего Рублева, хотя в немалой степени это голос был моим.

— Думаешь, меня не бесит, что ты с Ольховской? А как ты меня унизил перед своей служанкой! Ты сделал мне очень больно. Я плакала. И я тебя все равно люблю. Со школы столько лет вместе, Саш, — она обняла меня и принялась целовать лицо. — Хочу тебя по-настоящему. В постели и до утра, а не на складском столе. Хотя здесь… Неожиданно и как-то по особенному.

Вот что ей сказать? Я тоже ее хочу. После того, что было на этом самом скрипящем столе, хочу еще больше. А еще я хочу Ириэль. И снова хочу Ольховскую. Я жду не дождусь, когда приедет Полина Борисовна… Я очень много хочу от этой жизни. Я запутался. Я не был таким прежде в том мире, который покинул. Не знаю, в чем причина, но что касается баб, меня просто несет. Ведь в Перми я даже близко не был таким: девушек менял не так часто, при Ольге вообще ни с какой другой не встречался. Может быть, причина в прежнем Рублеве — этом несчастном мальчишке, полном под завязку желаний и фантазий насчет женщин, которые он не мог реализовать? Был способен только на одно: яростно дрочить в сортире, представляя то Настю, то тетю Полю, то еще какую-то там Дашу.

— Я тебя тоже хочу. Так, чтобы всю ночь до утра, — признал я. — Ладно, идем, у меня еще много дел и тебя надо завезти на Беговую, — я отпустил Настю и направился к двери.

Поскольку до указанного Ириэль времени имелся кое-какой запас, я попросил Сбруева высадить меня напротив Савойского театра. Ильич должен был свозить Настю домой переодеться, затем доставить к месту, где неотразимую красоту в лице моей бывшей невесты должен был дожидаться фабрикант Дарвинский — владелец заводов, газет, пароходов. Или как там по Маршаку? В общем, магнат еба*ый. Признаться, я ревновал Самгину. Как только представлял, что она с этим богатым кротом заигрывает — ведь наверняка не без этого — так где-то в области живота чувствовался неприятный холодок. А если у них там выйдет что-то потеплее, чем просто деловая встреча? Вот же, рыжая сучка, зацепила она меня все-таки, уже не прежнего Рублева, а нынешнего. Может, не так сильно, но меня Самгина раздразнила.

Кстати, Настя и на своих пяти рублях смогла выжать пользу. Важно помахивая банкнотой, сказала извозчику:

— Вы только посмотрите, Тимофей Ильич! Я вынуждена содержать самого купца Рублева! Со всей душевной доброты на обед ему жалую!

— Так барин наш в трудном положении. Мы все ему помогать обязаны, — отозвался Ильич — его Настина хвальба не проняла.

Когда повозка Сбруева отъехала, постоял пару минут, любуясь колоннами и великолепным фризом Савойского театра. Бросил взгляд на ступени, по которым когда-то нес на руках Ольховскую в первые же минуты нашего знакомства. Был соблазн зайти в театр и найти там баронессу, но я подумал, что вряд ли отыщу ее там достаточно быстро, а там время может пролететь так стремительно, что не успею в харчевню к странному обеду, смысл которого оставался загадкой. Как там сказала Ириэль: «Намного важнее, чем сжечь храм на Колодезной»? Кажется так. Какая чушь! Что может быть важнее сожжения храма⁈ Тем более, когда служишь демонице и имеешь на нее виды!

Неторопливым шагом я обошел Савойскую площадь, заглянул в одежную лавку, посмотрел на женские платья — выбор бедный, всякое такое непритязательное для особо скромных девиц. В мой «АпПельсин» из представленного ассортимента даже заносить такое неприемлемо. Недолго посмотрел одежду мужскую, слушая подсказки немолодой продавщицы. Осознав, что ее вкусы не совпадают с моими, покинул унылое заведение. Глянул на башенные часы, что слева на площади — стрелки прошли рубеж в 14.20, и следовало пуститься на поиск забегаловки под названием «Матвей и Марфа».

Отыскал ее сразу в переулке, как спросил у девочки-цветочницы. В закутке за колбасной лавкой Сельцовых виднелась очень старая, крупная вывеска «Матвей и… арфа». Нырнув под навес, я спустился по крутым ступеням в подвал, где располагался обеденный зал: мрачный, грязноватый, с длинными неубранными столами и, как ни странно, почти полный народу. Правда, народу небогатого или вовсе нищего. Воняло здесь куревом и пивной кислятиной.

Хотя я успел два раза проголодаться, жрать в таком месте как-то не хотелось. Видел, что у других в тарелках: то полба с кусочками неприглядных овощей, то мелкие караси, даже не жареные, а какие-то пареные, пирожки вроде как выглядели поприличнее. В общем, все это неаппетитно, но посыл демоницы отрабатывать надо, и я занял место за вторым длинным столом ближе к окну.

Подавальщица подошла на удивление быстро. Быть может, ее привлек мой относительно приличный вид: даже мои старые шмотки, из тех, что уцелели в кладовке после пожара, выглядели намного свежее, чем одежда на местном люде. Хотя морда-то моя припухшая и с синяком, а значить тоже не слишком барин.

— Что изволите, господин? — обратилась мне светловолосая девица в сером переднике.

— А что есть хорошее? — спросил я, с недовольством глядя на крошки на столешнице и островок пивной пены. — Только по-настоящему хорошее, — подчеркнул я. — Всякую баланду не предлагать.

— Свинина с картошкой и тульские колбаски. Можно с помидорами, — сообщила она, чуть наклонившись ко мне, словно это была информация не для всех.

— Свинина свежая? — я заглянул в ее честные глаза.

— Хорошая. Сейчас у вас вытру, только за тряпкой схожу, — подавальщица догадалась, что грязь за столом мне не по душе.

— Давай свинину и… — мне подумалось, что в этой дыре без выпивки как-то совсем кисло. — Коньяк есть? Нормальный коньяк.

— Из хорошего питья лучше полугар «Невский» или «Киреевский», — сообщила она.

— Давай «Невский». Грамм сто и быстренько, — поторопил я.

Чтобы не смотреть на небритые, зачастую хамоватые рожи, я отвернулся к окну. Правда, вид из полуподвального помещения на улицу тоже не радовал мои глаза, и я их прикрыл, пускаясь в свежие воспоминания. Да, я сейчас в каком-то дерьмовом месте, в ожидании вряд ли вкусной жратвы и какого-то чуда, которое по мнению Ириэль может произойти, а может и не произойти.

Ладно, все не так уж плохо. Вот какими считать в целом сегодняшний день? И ночь тоже! С одной стороны стряслась серьезная беда — мой дом сгорел. Сгорел с моими вещами и деньгами. А с другой… С другой я проснулся в объятия Ольховской, трахнул Настю. Да еще мои отношения с Ириэль стали такими, о которых прежде можно было только мечтать. Вот такие неоднозначные кренделя подала мне жизнь на блюдечке с золотой каемкой.

Ах, да, что важно: я не просто трахнул Самгину, но еще и получил с нее 5 рублей! Не я дал Насте денег, а она мне! Уж поверьте, это дорогого стоит! От мысли, что ради забавы я выудил из Анастасии Тихоновны денежку на душе стало как-то разом теплее. Нет, Настя никогда не была слишком жадной. В школе пирожками со мной делилась. Но при этом эта лиса была на редкость расчетливой: денежки, личная выгода для нее — это почти святое.

— Вот ваше, господин, — услышал я уже знакомый голос и глаза открыл.

Девица в сером переднике поставила передо мной тарелку с картошкой, перемешанной с кусочками жирной свинины. Запахло жареными мясом и луком. Аромат вполне приемлемый. Может, и на вкус не так скверно. Рядом она поставила тарелку с хлебом и небольшой стаканчик из толстого стекла с полугаром. К питью я был не расположен, но так, для атмосферы. Хотя какая в этой дыре атмосфера?

— Сколько с меня? — я сунул руку в карман.

— Сорок пять копеек, господин, — девица заискивающе улыбнулась.

Я дал ей рубль, сказал, что сдачу не надо, от чего блондиночка раскраснелась и отошла с поклоном.

В самом деле, харчевня оказалась на редкость дешевой. Редко, где можно найти такое место, где пообедаешь на сорок копеек да с выпивкой. Разве что на окраине. Здесь, конечно, тоже не центр, но рядом с Савойским театром. Я ковырнул вилкой стряпню в тарелке, отправил кусочек мяса в рот. На вкус вполне приемлемо и порция большая. Даже очень большая.

— Эй, а чего ты такой? — негромко спросил парень, сидевший наискосок от меня.

— Какой «такой»? — я оторвал взгляд от тарелки, посмотрел на небритую, опухшую рожу незнакомца. Вроде не пьян, но вид такой, что в запой ныряет часто. Суда по роже, ему лет 35, хотя вид его слишком неухоженный — могу ошибиться.

— Такой — как бы приличный, прямо барин. И это… — он указал на свою щеку при этом явно имея мою: — Побил что ли кто? Я почему спросил: здесь не бывает таких. В «Матвее» только рвань вроде меня. А ты еще и добрый. Натахе больше трех копеек редко кто оставляет, а ты вон как, — он опустил взгляд зеленоватых глаз к пустой рюмке. Затем снова стрельнул в меня глазами и сказал: — Уважаю, барин. Даже за это уважаю, — он снова указал на щеку.

Я пожал плечами, примерно понимая, что будет дальше. Попросит купить ему выпивку, и я, наверное, куплю. Нет, я не из тех, кто идет на поводу у пьянчуг, но у некоторых из них бывают такие глаза, в которых слишком много печали. И она настоящая, та, за которой жестокий жизненный поворот, а не просто желание выпить. Таким мне трудно отказать.

— Я тоже был приличным. Деньги водились, хоть и немного. На ужины ходил в «Крауф», — продолжил он, убрав с глаз тяжелые, немытые волосы. — Не поверишь, но я ведь не дурак, хотя вот торчу здесь. Еще полгода назад я занимался очень умными вещами. А теперь самая умная вещь, которую я делаю, это перенести мешки да ящики на складе. И то доверяют не всегда.

— Какими «умными вещами»? — спросил я без всякого интереса, наколол на вилку несколько кусочков запечённой картошки.

— Так я ведь магический инженер. Да, вот так. В этой дыре перед тобой сидит магический инженер. И не простой, каковых полно на заводах Гаврилова и прочих воротил. Я у самого Салтыкова учился, пока Иван Тимофеевич жив был! И дорога передо мной была широченная. А теперь вот, все что осталось, это пьяные слезы и пустота, — он качнул головой и снова уронил взгляд в рюмку. — Наверное, сдохну скоро.

— Ну так не бухай. Насильно тебе в рот никто не вливает, — я поднял стопку с полугаром, поднес ко рту, глотнул. Хоть и сдобрили питье лимоном, а все равно гадость. — Возьми себя в руки, приятель. Просто скажи себе: «Стоп! Мужик я или нет⁈» Понимаю, бывает трудно. Жизнь, она сложнее, чем просто благие поступки и умные слова, ее жить надо. Бывает даже так, что надо себя заставлять жить эту жизнь. И помнить, что если сегодня хреново, то через день, два, пусть даже месяц или год станет лучше, — я глотнул еще полугара. — Черная полоса не может быть бесконечной.

— А ты тоже умник. Только мне лучше не будет. Заставить себя жить эту жизнь стоит, когда есть в ней достойная цель. А когда ее у тебя все отняли, то… Можно хлеба? — он указал взглядом на два ломтя серого хлеба, что лежал на пирожковой тарелке.

— Да, возьми, конечно. С хлебом картошку не ем — углеводов много, — я усмехнулся, сомневаясь, что он понял мою шутку и придвинул к нему тарелку. — Может тебе пожрать чего взять? — и не дожидаясь ответа махнул рукой подавальщице: — Наташ! — кажется так ее назвал незнакомец. — Наташенька, милая, а принеси еще вот такое, — я стукнул вилкой о край своей тарелки, едва подавальщица подбежала ко мне. — И еще сто грамм этой отравы. Как ее, «Невская»?

— Мне что ли? — незнакомец уставился на меня мутно-зелеными глазами. Они у него даже увлажнились.

Я кивнул и подумал, быть может, передо мной сидит то самое чудо, о котором так расплывчато говорила Ириэль. Невнятность посыла хетайлы была понятна: для нее иногда имеет важное значение невмешательство. Как бы не слишком лезть в наше земное и бренное, а указать намеком. Ладно, не дурак, сам попробую поймать пользу с ее подсказки, если какая будет. А не будет, то не грех накормить этого человека. Хоть он и опустился, его никак нельзя отнести к числу тех пьяниц, которые вызывают омерзение.

— Тебе, — подтвердил я после кивка. — Звать тебя как, магический инженер?

— Коля, — неожиданно, он протянул пятерню. Вышло это так просто, даже как-то душевно. Обычно в этом мире ладонь не совали при первом знакомстве.

В знак принятия я пожал его руку и тоже назвался:

— Рублев Александр Васильевич. Как бы немного купец. Можешь просто Саша — важничать не люблю, не обижусь.

— Нет, все-таки барин! Не ошибся, что барин, — он заулыбался. — А чего в этой дыре, если купец? И я, кстати, не только Коля, но еще и Николай Рюмин. Тоже Васильевич.

— Приятно, — я кивнул. — Здесь отчасти оттого, что у меня вышла ночью маленькая неприятность: дом сгорел.

— Маленькая? — он открыл рот и засмеялся. — Нет, ты очень шутишь!

— Может и шучу, но дом сгорел на полном серьезе. Причем вместе с деньгами. Вот даже на обед пришлось у подруги денежек взять, — лишний раз говорить о своих бедах не хотелось, и я поспешил перевести разговор на другую тему: — Не будем о пожарах. И так об этом сегодня только и говорю. Лучше поведай, чего ты там магический инженер? Последнее время я пристрастился читать «Магия и механика». Для моей темной личности магическая инженерия — тема малознакомая, но интересная очень. Вот про визирисы и ранполи кое-что читал. Жутко хочу свой визирис. Ах, да и про новые моторные устройства дирижаблей и управления кристаллических хранов тоже читал — интересно. Ты чего такого инженерил?

— «Магия и механика» журнал неплохой, но несерьезный. Я вот… — он полез во внутренний карман грязного сюртука, вытянул блокнот и несколько помятых листков, за ними огрызок карандаша. — Раз ты про ранполи читал, то может понимаешь, что такое портальное открытие второго порядка. Я с Лехой и еще одним товарищем, который оказался гнидой, занимался эфирной изометрией. Такое слышал?

— Не-а, — честно признал я, пожевывая кусок жирнючей свинины. Такие словечки мне встречались в статьях про ранполи, но я как-то не вник. Хоть журнал был научно-популярный, для моего понимания оказалось как-то сложновато.

— Ясно, такое ты не сечешь. И такое очень мало кто понимает. Если по-простому, то мы нашли способ, как управлять перемещением через портал так, чтобы перенос объекта был бережный, вообще без изменения органической структуры. Да еще так, чтоб точку выхода можно было просчитать с точностью до метра, максимум двух, — он развернул один из листков и ткнул пальцем в схему. — Слышал же, как Васильковое море рыли? Это же ужас! Разброс грунта на десятки километров! Несколько деревень погребли вместе с жителями. Горы с неба падали.

Рюмин с досадой шлепнул ладонью по столу. Видно было, что человек он заводной, и горит важной ему темой, так что вот-вот искры полетят в стороны.

— Теперь как бы научились просчитывать портальный выход точнее, — продолжил он. — Однако научились недостаточно точно и что самое хреновое: в момент перехода с объектом на структурном уровне происходят необратимые изменения. Минеральная составляющая, разумеется, не меняется, а вот органика во многом страдает. Ну так, условно, если передать через ранполь апельсин, то апельсин уже станет не совсем апельсином или апельсином совсем не свежим. Мы же с Лехой кое-что придумали. При нашем решении апельсин останется апельсином.

— Апельсины — это моя тема! — еще больше оживился я. — Дальше!

— В общем, придумали такое, что даже живых существ можно аккуратно через ранпольный портал, да и положить в нужной точке. Несколько раз кролика передавали и голубя, так они вполне себе живы и нормально себя чувствовали. Ты хоть понимаешь, насколько это важно⁈ — его глаза широко раскрылись, как это бывает у человека, одержимого безумной идеей. — Как древние маги когда-то могли переносить самих себя через портал и оставаться живы-здоровы, так и мы смогли бы!

— Послушай, так вроде об этом была статья в «Магии и механике», — спохватился я. — Точно была. Будто, несколько энтузиастов… Какая-то там группа что-то там делает. Порталы второго порядка… Эксперименты с переносом грузов в заданную точку.

Я глотнул еще полугара — во рту запекло, в желудке тоже. Но самая высокая температура сейчас была в моем уме, растревоженном откровениями Коли Рюмина. И эту статью я в точности вспомнил. Да, да, была в самом конце журнала, который я читал на «Клеосе» в ожидании Полины Борисовны. И тогда я еще подумал, что как только появятся деньги, я обязательно вложусь в это дело! Еще возмущался, мол, как недальновидна наша наука, что не развивает это невообразимо важное направление. Была даже мысль, что если тему с переносом грузов и тем более людей довести до ума, то «Урал-Транс», который так интересовал Ириэль и ее клан, окажется пустой мелочью.

И очень похоже, что сейчас передо мной сидел именно тот человек, который откроет для меня огромные перспективы! Ведь много раз я думал, что «АпПельсин», торговля женскими платьями — это не мое. Да, раз я взялся за это дело, то доведу его до ума, но не барышничать же мне всю жизнь женскими шмотками! А вот сидящий сейчас по другую сторону стола человек вполне может открыть мне такую перспективу, от которой дух захватывает!

Ай да Ириэль! Хвала тебе, прекрасная хетайла! Я тебя трахну! Упс! Это случайно вырвалось! Ляпнул, не подумавши!

Хотя Ири ушла из клана, она все-таки жила пока не ясными мне, но важными интересами. Полагаю, такими, которые намного выше сожжения храма на окраине Москвы.

— Ну-ка поподробнее об этом, — сказал я, придвинувшись к столу и воткнувшись взглядом в его схему, в которой вряд ли что мог понять.

— В Париже он, гнида-Маган, ничего не продолжит, — уверенно произнес Рюмин, отвечая на мой вопрос об их беглом товарище. — Потому как Леха расчеты сжег. Вот так: взял папку, вытряхнул из нее листы и подпалил прямо на рабочем столе лабораторного образца. Сука, мне так больно было! Я на него орать начал, даже в драку полез. Потом только понял, что он был прав — так лучше для всех. Лучше, потому все расчеты у меня здесь! — Рюмин скривился и указал на свой пошедший глубокими морщинами лоб. — И установку мы тоже уничтожили следом за расчетами. Разобрали по винтикам. Кристаллы и электрику отдали Ерофееву. Когда пришли проверяющие из департамента, у нас стоял только малый ранполь старого образца.

Он приложился к стопке, с жадностью закусил, подбирая с тарелки остатки картошки и продолжил:

— Насчет того, что помню все, эт я загнул. Там много сложного, в голове такое не унесешь, но помню многое. Я для чего к Гаврилову бегал — думал продолжить при нем. У него же лаборатории серьезные и оборудование любое. Но меня его инженеры назвали шарлатаном, выгнали. Если бы теперь был смысл, то смог бы все написать заново. Мне даже… — Рюмин замолчал, несколько секунд дико и пьяно глядя на меня, и произнес потом неуверенным шепотом: — Раз как-то напился, и мне привиделось, как нашу с Лехой идею можно развить. Уменьшить энергетические затраты в разы. Эти мысли были не пьяные. Просто так пришли, как откровение свыше! Я же не идиот, чтобы не понимать в вопросах подпитки эфирных течений, что бред, а что нет! Вот так, Саня!

Он снова ткнул вилкой в тарелку, накалывая последний кусочек картошки, и сказал:

— А Джафаров!.. Сука, бл*дина продажная! Укатил к французам с первыми наработками! Пользы от тех бумаг много не будет, потому как мы три года шли ложным путем. Только в марте двести тридцать второго я начал понимать, в чем наши ошибки. Маган до этого сам не дойдет — тупой он и гнида. С первого дня подбивал меня с Лехой податься к французам. Мол, у него там связи в их Луврийской академии. Я ему в морду дал за такое предложение. Клянусь, бл*ь! Хоть он и здоровее меня, я ему дал!

Выпил я немного: всего сто грамм гадкого полугара, поэтому мысли мои оставались совершенно трезвыми, разве были теперь немного теплее, чем прежде. И мне подумалось, что эта дыра, где собирается всякая пьянь, не такое уж плохое место. А еще, что благодаря Ириэль я нашел не только возможное направление приложения своих сил, но человека, который может стать мне другом. К Рюмину я начал испытывать симпатию с первых минут. Хоть он и сломался на крутом вираже судьбы, но во многом его мысли и жизненные принципы походили на мои. А раз так, то найдем общий язык. Я сам сейчас в глубокой денежной заднице, но я из нее вылезу — это без всяких сомнений! И Колю вытяну! Если будет бухать, встряхну его, дам ему в морду! Я заставлю его стать прежним Николаем Рюминым!

— Слышь, — я прищурился, глядя на него и выдал мудрость, которая мне никак не принадлежит. Ее говорил мой тренер, и я много раз убеждался, что в ней много правды: — Запомни, Коль: то что нас не убивает, делает нас сильнее. Подумай над этим. И может не так плохо, что гребаный департамент закрыл вашу лабораторию. Я очень постараюсь, чтобы ты свою работу продолжил. А еще мы вместе постараемся, чтобы ее плоды не попали в нечистые руки.

— Не убивает… Ведь я почти помер. Был близок к этому, — он схватился за пустую стопку.

— Эй, Рюмин, ты в рюмку больше не смотри. Ты сейчас жив? Вот и все, что требуется сейчас доказать — на этом точка! Ты жив и будешь жить дальше, получив очень полезный опыт, поняв, кто есть кто, и что в этой жизни почем. А это и есть сила, если такое знание верно использовать. Есть еще одна мудрость. Она проста и звучит так: Знание — Сила, — позволил я вспомнить еще один афоризм из родного мне мира.

— Сварог-Держитель! Да ты мудрец, а не купец! — он рассмеялся. — Обещаю, больше упиваться не буду. Я не пьяница, Сань. Это меня понесло от обиды, бессилия, бессмысленности всего. Только вот что… — он повозил вилкой по тарелке, издавая неприятный скрежет. — Понимаешь, расчеты это одно — я их с Лехой быстро восстановлю. Может, за неделю составим таблицы, пересчитаем все. А вот потом… Потом, чтобы был толк от наших таблиц, потребуется оборудование. Одни только кристаллы ныне стоят огромных денег, да и много всякого надо: и генератор, и элементы электрического управления асинхронными хранами, лампы тирона, преобразователь Кузнецова и много-много чего еще! Денег надо много. Очень много. Это все дороже, чем дом построить. Наверное, как два дома или три, а может пять!

— Понимаю, — я кивнул, на самом деле понимая, что с деньгами у меня, мягко говоря, крайне хреново. А я еще тяну за собой человека, в которого придется вкладывать больше, чем в мой «АпПельсин». Но как там у Ницше? Что нас не убивает, то делает сильнее. Я жив, а значит, разрулим, прорвемся!

— На тебе 3 рубля! — едва сдерживая смех, я выудил из кармана банкноту, многозначительно хрустнул ей и поднес к его непонимающей физиономии. — Это на жратву! Слышишь? На жратву! Не на кристаллический хран с лампами тирона! Смотри, не пробухай! Меня запомнил, где искать? — я повторил ему адрес «Апельсина», поскольку домашний давать пока не имело смысла. — Меня не будет — спросишь Веню Картузова. Это если что-то срочное, а так жди меня — заеду, как только разгребу свое. Все ваши вопросы решим, так, чтобы без французов и пидоров из департамента.

— Кстати, если они — эти, из департамента — просекут, то твоя и моя жизнь станет намного неприятнее. В общем, там люди серьезные и опасные, — заметил Рюмин, и хотя он сейчас упомянул, о возможных угрозах, духом Николай явно воспрял, в глазах его полыхал боевой огонек.

— Мы тоже люди серьезные. И куда более опасные, — ответил я, отодвигая пустую тарелку. — Видишь мою побитую морду? Вот! Чтоб не лезли! — я рассмеялся, следом моя шутка дошла до магического инженера.

Вскоре мы распрощались. Клочок бумаги с его адресом — Знаменская, 256/12 — я убрал в карман с особой аккуратностью. Как-нибудь нагряну в гости, посмотрю, чем Рюмин дышит. Хорошо, хоть этот парень свое скромное жилье не пропил. Единственное, что мне в нем не нравилось, это то, что он так быстро сломался, по сути, из-за ерунды. В этом вопросе он мне напоминал прежнего Рублева. А может, для Николая дело разработки портальной установки стало настолько важным, что мне со своей колокольни эту важность никак не понять. Тут каждый сам свой. Это для меня жизнь не закончится, если даже за сгоревшим домом сгорит «АпПельсин», и от меня отвернуться все мои женщины. По большому счету насрать даже на такой темный поворот. Для меня подобное обозначило бы лишь наступление нового жизненного этапа.

Выйдя из харчевни, мы пожали друг другу руки. Рюмин пошел направо к своей Знаменской, что было неблизко, где-то там, в районе старых домов у въезда в Дмитровку. Я же направился к Савойской площади, где должен встретиться со Сбруевым, как только он выполнит все капризы госпожи Самгиной.

Часы на башне показывали 15:45, и Ольховскую забирать было еще рановато. Имелась мысль попросить у нее ключи и проверить, как там наша вампирша, потому как мысли о ней меня беспокоили едва ли не так часто, как сгоревший дом, но я решил обойтись без метаний. Как только появился Ильич, направился по своим неотложным делам: заехал в купеческую гильдию, чтобы запросить копию грамоты и разрешительных документов на торговлю. Может не совсем своевременно, но поскольку в гильдию уже заехал, решил подать прошение на рост купеческого ранга, то есть до купца второй гильдии. Поступить так мне советовала Полина Борисовна, поскольку со становлением «АпПельсина» эта необходимость возникнет, а подобные прошения рассматриваются долго, что может стать серьезным тормозом развития моего бизнеса.

С гильдии заехал в «Южный капитал» насчет акций. Клерк сказал, что первая партия завтра во второй половине дня уже может быть готова. Не то чтоб я с акциями слишком спешил, но они — мои деньги, а такой ерунды как деньги мне сейчас остро не хватало. Если бы получил акции сегодня, то сразу бы устремился к графу Старовойтову. Ведь ему обещал первый пакет. Там вроде кто — то из его друзей тоже собирался купить. Хотя без акций к его сиятельству я все равно поехал. Имелось еще почти час до условленной с Анной встречи, и я подумал, что весть о пожаре на Карьерной до Александра Петровича донесется быстро. Раз так, то с моей стороны было бы правильным самому известить его об этой неприятности. В очередной раз удивить его своей побитой рожей и убедить графа, что в остальном со мной все хорошо, и жизнь вполне себе продолжается. Просто она стала немного веселее, разнообразнее.

«Мы ушли. Днем люди не спят. Придем не ранее чем после семи. Девочка-вампирша, дожидайся нас и здесь слишком не шали. Не вздумай съесть консьержа или моих соседей. В хранильнике две куриных лапки: одна тебе, одна Сехмет. Если ждать в квартире будет невмоготу. Вот ключи» — Лариса прочла записку еще раз. Слова «девочка-вампирша» едва ли не заставили ее засмеяться.

— Тетенька-художница, ты слишком плохо обо мне думаешь, — прошептала Самсонова подняв с пола ключи. «Никакая я тебе не девочка! Меня любит сам магистр Талиар Сан Эллур! А тебя всего лишь дрыгает Саша Рублев. Хотя… это тоже честь для тебя», — беззвучно продолжила она. При этом так и хотелось добавить: «И вообще, таких шлюх как ты, я ем на ужин». Мысль о том, что полька провела ночь в постели с Рублевым Ларису серьезно злила. Магесса прекрасно понимала, что Саша — это не ее Талиар, но все равно, стоило лишь представить ей, как эта белокурая красотка, польским по-змеиному шипящим акцентом, ласкает то же самое тело, что и она, то в душе вампирши что-то переворачивалось и хотелось клацнуть зубками.

Поднявшись с пола и позвякивая ключиками, Чайка обошла комнату, посмотрела картины, висевшие на стене, бросила взгляд на куски раскрашенного картона и направилась на кухню. Вампирше уже хотелось есть. Не так, чтобы сильно, но все яснее проступало ощущение неприятной пустоты внутри, хотя было еще рано, солнце не зашло. А ротик… он до сих пор помнил вкус крови того негодяя, который выбежал из горящего дома Рублева и посмел стрелять из пистолета в ее мастера. Чайка разорвала клыками шею стрелка, но, к сожалению, так и не успела вкусить в достатке его крови — помешали выбежавшие соседи.

Открыв хранильник, Лариса почти сразу увидела две куриных лапки. Они лежали на тарелке, и хоть как-то разбавляли унылую пустоту продуктового шкафа. «Какая же ты бедная, даже нищая, баронесса!», — подумала Самсонова. Взяла обе лапки, поднесла одну ко рту и долго принюхивалась, все больше понимая, что ее такая еда не привлекает. С гораздо большим удовольствием она бы вонзила зубки в кусок жареной курицы, хотя такое желание могла порождать в ней лишь память из прежней жизни.

Еще миг подумав, вампирша все-таки откусила кусочек сырой курятины, немного пожевала его и, чувствуя малоприятный пресный вкус, выплюнула. Если присолить, то может вышло бы вкуснее. А так… Она направилась в мастерскую Ольховской, где стояла статуя Сехмет, и положила тарелку с лапками перед ней.

— Хочешь, клыкастая? — спросила магесса египтянку. В том, что в статуе прячется древний дух, Самсонова знала. Она чувствовала это сама и то же самое подтвердил ей Весериус.

— Лапки — это слишком скромно и невкусно. Мы с тобой можем сожрать весь этот город! — сказала Лариса, придвигая тарелку к постаменту. — Пойдем со мной на прогулку. Она может выйти очень интересной и сытной. Пойдем?

Сехмет молчала. Она даже не появилась, хотя вампирша почувствовала смутное движение на тонком плане, кощей ощущала интерес древнего духа к собственной персоне.

— Не хочешь. Ладно, мы с тобой еще подружимся. Будешь любить меня больше, чем свою тетеньку — художницу, — Самсонова отвернулась, обходя мольберт и стул с высокой резной спинкой направилась к окну.

Тяжелая штора отрезала свет заходящего солнца, но все равно он падал на пол огненной полосой. Чайка специально стала так, что этот безумно яркий свет касался ее бледной руки. С первой секунды вампирша почувствовала жар на тыльной стороне ладони, запястье и выше. Жар неприятный, проникающий глубоко под кожу, однако выносимый. При необходимости его вполне можно было терпеть, даже как-то с ним жить.

Самсонова читала в одной из книг, будто солнечный свет вызывал у вампиров серьезные ожоги и от него отслаивалась кожа. Скорее всего это был вымысел. Вымысел, как и все книги о вампирах. К примеру, в одной из книг Чайка прочла, будто вампиры не отражаются в зеркалах. Но это же вранье! Себя Лариса видела в зеркале очень хорошо. Даже лучше, чем раньше. Наверное потому, что зрение у нее стало острее и глаза теперь могли разглядеть самые мелкие детали.

Убрав руку с полосы солнечного света, вампирша внимательно оглядела ее и ощупала. Ожогов не было, и кожа не отслоилась. Магесса не чувствовала вообще никаких серьезных изменений, если не считать остаточного жжения, которое становилось тише. А раз так, то можно не ждать наступления сумерек, а выйти, хоть немного прогуляться. Ведь это же так интересно, бродить по Москве, осознавая свою силу и невероятные способности! Чайка подумала, что она просто не сможет усидеть здесь в утомительном ожидании Рублева и польки. Вернее, суки-полячки.

Войдя быстрым шагом в спальню, Чайка распахнула дверки большого гардероба, занимавшего весь простенок. Хозяйничать здесь без самой хозяйки было как бы неприличным, но Лариса полагала, что Ольховская не слишком рассердится. Художница же имеет наглость использовать тело Рублева. Так почему бы ей, Чайке, не воспользоваться вещами Ольховской?

Вампиршу интересовало что-то такое, чем можно прикрыть голову и лицо. Хотя бы темный платок. Когда она открыла следующую дверку и увидела приличную коллекцию шляпок, то обрадовалась безмерно. Выбрала из нескольких черных ту, которая была с густой вуалью, примерила ее возле зеркала и едва не взвизгнула от восторга. На руки вполне можно было надеть длинные бархатные перчатки. И вуаля! Теперь можно идти на прогулку, которая должна закончится сытным вампирским ужином.

Самсонова помнила, что вечером намечался поход к одному из тех негодяев, что причастны к нападению на дом Рублева. Она очень надеялась, что успеет вернуться на Павелецкую к этому времени, а если не успеет, то они должны будут ее подождать. Для верности Лариса подняла с пола кусок картона и написала на нем помадой Ольховской:

«Ждите меня! Иначе я загрызу вас!»

Довольная своей шутливой угрозой, вампирша заперла квартиру и сбежала по ступенькам. Внизу в небольшой будочке, тускло освещенной древними лампами накаливания, сидел старичок-консьерж. Чайка мило улыбнулась ему и сказала:

— Темного вечера, милейший! Не знаю, предупредила ли баронесса Ольховская обо мне. Я пока проживаю в ее квартире. Кстати, когда ее милость вернется, передайте ей, что я отлучилась на ужин и скоро вернусь. Мое имя… — здесь вампирша задумалась. Пожалуй, не стоило называть свое настоящее имя. — Чайка! — сообщила она. — Просто Чайка!

Выйдя на улицу, Самсонова опустила вуаль и направилась к стоянке извоза. По пути она старалась не покидать тени, что оказалось достаточно просто, потому как солнце скрывали высокие дома Павелецкой. Вампирша помнила, что с лошадями у нее могут возникнуть сложности. Так уже было. Первый раз, когда она нанимала повозку, чтобы добраться от своего дома к Рублеву, кони у первой же повозки начали фыркать и дергаться. Капризный извозчик отказался ее везти, и Ларисе пришлось обойти несколько экипажей, стоявших у Курганной площади. И потом, когда она ехала к Ольховской, лошади вели себя нервно. Однако, в последней поездке вампирша приобрела полезный опыт и понимание. Она знала: если как бы закрыться, внутренне сжаться в комочек — такой ментальной практике ее учили в академии — то лошади перестают чувствовать, что с ней что — то не так, и ведут себя вполне смирно.

Денег на проезд у Самсоновой не имелось, не было их и в сумочке Ольховской, которую она прихватила с собой. Но Чайка знала, как решить эту мелочную проблему. Наверное, решить ее было проще, чем решить куда сейчас поехать. С одной стороны правильнее сначала направиться домой и попросить у папы еще немного денег. Сказать ему, что с ней все в порядке, попросить, чтобы отец за нее не беспокоился, даже поцеловать его, а с другой… Какой бы дрянью ни была Ольховская, она права: пора ей, кровавой птице Чайке, научиться самой зарабатывать деньги. Да и голод все сильнее давал о себе знать. Лариса подумала, что папу она не тронет, даже если будет умирать от голода. Маму? Тоже больше не тронет. Они в расчете за все, что было. Но пусть теперь не смеет указывать, как ей жить!

Подходя к стоянке, Самсонова сразу выбрала второй по счету экипаж: ей приглянулся сам извозчик — молодой паренек в темно-зеленой жилетке и его лошади. Лариса опустила вуаль, собралась, плотно закрываясь на тонком плане, как бы внутренне сжимаясь в незаметный комочек. Остановившись рядом с повозкой, мягко сказала:

— Милейший!.. Будьте любезны, отвезите меня к самим «Боровицким Столпам»!

Наверное, она зря так сказала, поскольку возница, потрясенный ее вежливостью и странной речью, поначалу обомлел. Лишь потом нашелся и промямлил:

— Да, конечно, м-м-милейшая госпожа! К «Столпам»! К самим! Это я мигом! Эльза, Анна! Но! — с небывалым вдохновением паренек дернул поводья, едва Чайка впорхнула в его повозку.

Лошади бодро тронули. Так, что Самсонову в первый миг прижало к спинке жестковатого сидения. И как бы все выходило ладно, лошаденки вели себя смирно, цокая копытами по мостовой. Возница по началу молчал, переживая приятнейшее обращение к его персоне божественно красивой дамы в черном. Лишь уже на подъезде к «Боровицким Столпам» он попытался заговорить с Самсоновой.

Она же, мягко положив ему руку на плечо и чуть подавшись вперед, подумала, что у паренька слишком часто пульсирует вена на шее. Это так возбуждало!

Она решила, что время сейчас подходящее. Примерно в этот час она покупала хрустальную сферу в одной из лавок магических вещей, что на третьем этаже огромного торгового дома. Там, возле питейной, на нее обратили внимание негодяи, которые преследовали ее в сторону гостиницы. Что произошло с ней в темном проулке Лариса не любила вспоминать, но сейчас все-таки заглянула в свою память. Хотела в полной мере проникнуться злостью и яснее представить лица парней, с кем она давно собиралась поквитаться. Хотя и Рублев, и Талиар просили ее не делать это самой, Самсоновой не терпелось свести с ними счеты без посторонней помощи.

Лоток, где Лариса покупала хрустальный шар, обнаружился без особого труда. Правда, сначала Самсонова ошиблась проходом, но вскоре увидела знакомую книжную лавку, на которую обращала внимание прошлый раз. От нее свернула налево, и лоток со всякими магическими штучками, заговоренными украшениями и амулетами был перед ней, как раз под широкой лестницей на последний этаж. Все та же старуха в синей рясе скучала, на табурете, листая толстую книгу кулинарных рецептов.

Старуха, как и лоток под лестницей, в этот раз магессу не интересовали, она заглянула в питейную, затем прошла немного дальше и остановилась у входа большой галантерейный магазин. Прислонилась к колонне, прячась за ней, чтобы меньше привлекать внимание, и принялась наблюдать за питейной. Увы, знакомый негодяев пока не было. Чайка и не думала, что они толкутся здесь постоянно. Просто рассчитывала на везение, и то, что в это время встретить хотя бы одного из той троицы здесь вероятнее всего, если торговый дом был местом их частого времяпровождения. В двери, открывавшиеся в обе стороны, заходили неухоженного вида мужики, лица помоложе, изредка даже приличного вида физиономии, но знакомых ей мерзавцев по-прежнему не было.

Лариса с сожалением подумала, что ей пора возвращаться. Причем возвращаться голодной. Или отправится в сторону известного места — к гостинице «Короли Реции», сокращая путь темными и грязными дворами — там можно найти какую-нибудь жертву. Не убивать несчастного, конечно, а просто сделать несколько глотков его крови. И потом скорее, скорее возвращаться на Павелецкую! Ведь там должен появиться Талиар. Вдруг мастер не станет ее дожидаться — отправится вместе с Рублевым и полькой куда-то на юго-восток в Обнинский, чтобы найти там негодяев, причастных к нападению на дом Рублева. Пропускать такое приключение вампирша никак не хотела.

Она постояла еще минут пять, потом еще раз заглянула в питейную и, не найдя взглядом ни одного знакомого лица, направилась к выходу. По пути спорила сама с собой: сразу направится к дому баронессы или хоть немного утолить голод — он все сильнее давал о себе знать. Откуда-то к Чайке пришло знание, что такое состояние будет преследовать ее еще около недели, лишь потом голод начнет стихать и в будущем станет мучить ее реже. Возможно настолько, что ей придется пить кровь далеко не каждую ночь. Она понятия не имела откуда в ней это представления о собственной сущности и своих особенностях. Быть может ей все это передало со существо, встававшее из саркофага, которое дважды появлялось в видениях.

Лариса почти дошла до выхода из торгового дома — высокой двери на первом этаже, где продавали газеты, сладости и всегда толпилось много народа, как вдруг глаза ее заметили, кажется, одну из тех морд, ради которых она появилась здесь. Чайка не была уверена: эта физиономия мелькнула и затерялась среди множества других. Самсонова замерла и, приподняв вуаль, с минуту оглядывала людей у киоска, у чайной и лотка со сладостями, а потом увидела, как дальше по коридору от нее удаляется длинноволосый парень. Было в его чертах что-то знакомое.

Быстрым шагом вампирша нагнала его, тронула за плечо, и чуть не зашипела от радости. Это был тот самый негодяй! Один из троих, напавших на нее в переулке! Именно этот черноволосый угрожал ей ножом, в то время как его дружок, рыжеватый с крупной родинкой у виска, вырывал у нее сумочку, а потом ударил магессу по голове.

— Привет, милый! — едва ли не промяукала Самсонова, приподняв двумя пальчиками вуаль. — Узнаешь?

— Ах, ты!.. Магесса!.. сучка! — он, конечно, узнал ее. Еще как узнал! Попятился. Но быстро взял себя в руки. — А тебе понравилось? — его растерянность прошла вовсе, и он нарастающей наглостью добавил, переходя на шепот: — Как мы с Керном драли тебя… Понравилось?

— Какой-то ублюдок из вас меня по голове ударил. Хочешь обсудить, что мне понравилось, а что нет? — промурлыкала Самсонова.

— С кем ты здесь? — длинноволосый схватил ее за руку, крепко сжал запястье.

— Сама, милый. Гуляю сама по себе, как кошка. Хочешь со мной погулять? — Лариса подалась вперед и с придыханием прошептала. — Туда… В тот темный проулок по пути к Лебяжьей?

— Ты больная на голову шалава! — процедил он в ответ, еще сильнее сжимая ее руку и чувствуя даже через бархатную перчатку, что она необычно холодна.

— Я просто голодная, — Чайка обворожительно улыбнулась, и почувствовала, что ей все труднее сдерживать себя. Ее даже не смущал сильный запах спиртного от этого подонка и мысли о том, что в его крови много спирта.

— Ты точно одна? — он повертел головой, но не нашел никого кто стоял бы в сторонке и наблюдал за ними. — Голодная… Хочешь, чтоб я тебя, суку дрыгнул? Сильно хочешь, как тот раз!

— Я сама тебя дрыгну, милый, — Лариса прикрыла один глаз.

— Идем! Идем, бля*ь! — он потянул ее за собой с такой силой, что чуть не сорвав с руки перчатку.

— Лоза! Эй, ты куда⁈ — услышала Чайка окрик сзади, когда они уже вышли из «Боровицких Столпов».

Длинноволосый, тянувший ее за собой, остановился и обернулся. Вероятно, он и был Лозой.

— Туда! Видишь кто со мной? — крупные губешки Лозы растянулись довольной усмешкой.

В парне, появившемся со стороны торгового дома, Самсонова не сразу узнала еще одного из своих насильников — сегодня он был одет как-то приличнее, и подстрижен, что ли. А когда за ним появился третий знакомый — знакомый по тому мерзкому случаю с ее ограблением — то сердечко Ларисы радостно затрепетало. Хотя насчет частых ударов сердца юной вампирше могло лишь почудиться.

— Это твои друзья? — спросила она, прекрасно зная ответ и тут же продолжила: — Так я знаю их! Святые угодники! Этого же звать Пузырем! — Самонова запомнила имя того мерзавца, который среди двух других выделялся выпуклым животом. — А это… Кто ты? — Самсонова указала третьего, рыжеволосого с родинкой у виска. Облачен он был в камзол, надорванный с левого бока.

— Это Керн. Тебя саму как звать, сучка? — спросил ее Лоза, по-прежнему не отпуская руки.

— Чайка, — отозвалась вампирша, поглядывая сквозь вуаль на Керна. Хотя уже темнело, она видела отлично даже через черную сеточку перед глазами. Откуда-то пришло чувство, что она хочет именно его крови. Крови двоих других тоже, но это уже лишь в качестве развлечения и наказания.

— Ты что, нас совсем не боишься? — недоумевал Лоза, дернув ее за руку.

— Так это же… Это так шлюха, что там… — Пузырь кивнул в сторону Лебяжьей. — Мы же ей голову разбили!

— Она, кажется, магесса, — с опаской произнес Керн.

— Вот я ее и держу за руку! Бери за вторую, а вдруг дурить начнет! И она, кажется, ненормальная! Точно свихнулась! — бросил приятелю Лоза.

Керн поспешил тут же схватил Самсонову за вторую руку, с той стороны, с которой висела сумочка, позаимствованная у Ольховской.

— Эй, аккуратней со мной. Я — дама капризная, — заметила Чайка, чувствуя, что ее кавалеры, с ней излишне грубы: тянут ее, так, что она раз споткнулась, на обломках кирпичей, и сумочка чуть не слетела с плеча. Еще магесса заметила, как Керн поглядывает на эту сумочку, не догадываясь, что в ней нет ни копейки и он не сможет в нее заглянуть, потому что умрет намного раньше, чем у него появится такая возможность.

— Ты хочешь, чтобы мы тебя дрыгнули втроем? — Лоза искоса глянул на нее. И раньше, чем она ответила, подумал: «Сука! Какова бляд*на! Такой была только Милка с Куличей! Но та же была толстушкой и прыщавой, а эта как хороша! Шляпка с вуалью делали ее вообще дорогой дамой, о которой можно только мечтать!»

— Я очень голодна! — призналась Чайка и тихо хохотнула.

— Я ей в рот дам! Лоза, я ей в рот дам! — не сдержался Пузырь, почесывая брюхо и то, что имелось под ним. — Уговор, я первый!

— Хочешь в рот? — Керн остановился, думая о том, что сейчас удобнее свернуть в прореху между старым домом и складом.

— Хочу слизывать вкусную теплую жидкость, — нежным голосом сказала Чайка и чуть тише добавила: — с твоей шеи. Давайте только отойдем от окон, — предложила она, видя, что в соседнем доме на первом и втором этаже горит свет и возле окна стоит седая старуха.

Они отошли. Свернули за угол в тупик и там остановились.

— Руку не отпускай! — предупредил Лозу Керн и напомнил. — Она магесса и точно ненормальная.

— На колени, шлюшка! — процедил Пузырь и начал расстегивать брюки.

Член у него топырился уже давно. Наверное, с того момента, как он увидел Чайку. А как вспомнилось, что Керн и Лоза делали с ней они прошлый раз, так небольшой отросток его вовсе раздуло его так, что казалось лопнет. И сейчас имелась еще большая радость: ведь прошлый раз эта сука была в отключке. Сейчас же она в полном сознании, и сама вызвалась на самое грязное бля*ство. Его даже не интересовало содержимое ее сумочки.

На колени Самсонова опустилась. Самое неприятное стало то, что мелкие камешки и соколки бутылочного стекла кололи ей голые коленки. Лоза крепко держал ее правую руку, Керн левую. При этом вампирша чувствовала нарастающий страх Керна. Каким-то образом этот негодяй почувствовал, что дальше все пойдет не так, как им всем хотелось бы. Он даже вцепился в ее руку своей второй, полагая, что магесса не может использовать магию без рук. Отчасти это было верным. Но сейчас Чайке магия вовсе не требовалась. Она хотела только их крови, их страха, и сладкого вкуса мести.

— Ты чего возишься? — спросил Лоза, видя, как Пузырь все еще возится с застежкой штанов. — Давай я первый! Держи ее руку! Только крепко!

— Мы же договорились… — Пузырь наконец выпустил наружу свой короткий, но до предела возбужденный отросток.

— Такой маленький! Никогда не видела меньше! — рассмеялась Самсонова, при этом умолчав, что перед ее глазами был всего лишь третий возбужденный член, который довелось видеть.

— Дура! Соси! — от злости Пузырь чуть не брызнул слюной.

— А можно я сначала потрогаю? — не скрывая ехидства, спросила Лариса.

Неожиданно рука ее, как-то очень легко вырвалась из руки Лозы. В один миг пальцы вампирши сжали отросток толстопузого и…

— Ой, он оторвался! — Самсонова вскочила на ноги, держа истекающий кровью член Пузыря. Шляпка слетела с ее головы, в глазах вампирши, теперь вуалью неприкрытых, появился рубиновый отблеск, острый и страшный.

Пузырь заорал не сразу. Несколько секунд рот его оставался немо раззявленным, глаза до одури вытаращены, лишь потом раздался хриплый вопль, постепенно берущий все более высокие ноты. В следующий миг Чайка на удивление легко освободилась от крепких рук Керна. Она решила, что именно этот рыженький с родинкой у виска станет ее ужином. Раз так, его пока не следовало трогать. Сначала требовалось разобраться с Лозой. Коготки вампирши приткнули черный бархат перчаток. Неуловимое движение, и они вонзились в щеку длинноволосого негодяя. Располосовали ее так, что куски темно-красной плоти повисли рядом с подбородком, в образовавшейся дыре, миг назад бывшей щекой, появились белые зубы. Тут же из глазницы мерзавца вывалилось разодранное глазное яблоко.

Чайка отступила на несколько шагов, наслаждаясь своим творчеством. Лоза почему-то не орал. Глядя на вампиршу уцелевшим глазом, он упал на колени и тоненько завыл.

— Не вздумай убежать, красавчик! — мило улыбаясь, сказала Самсонова Керну. — Ведь мы созданы для друг друга. А эти, — она пренебрежительно кивнула в сторону осевшего толстопуза и Лозы. — Здесь лишние.

Керн сделал едва заметный шажок назад, обернулся. Его и эту сумасшедшую девку, наделенную неведомой силой, разделяло около пяти шагов. Керн бегал хорошо. Нагонит ли она его, если он побежит изо всех сил к «Боровицким Столпам»? Одновременно рука нащупала в кармане нож. Керн, возможно, рискнул бы достать его, даже пустить в ход, вот только то, что произошло дальше напрочь отбило всякую мысль о ноже.

Чайка вдруг прыгнула к Лозе точно огромная хищная кошка и вцепилась зубами в его горло. При этом рука ее успела задеть сидевшего рядом Пузыря. Что стряслось с Пузырем, Керн не понял, видел лишь, как тот повалился на бок и изо рта его повалила кровавая пена. Дико заорав, Керн бросился бежать.

— На помощь! Люди-и-и! На помощь! — сотрясал он истошными воплями густой вечерний воздух. И бежал, бежал к торговому дому, где должно быть спасение!

Самсонова знала, что легко нагонит его. Это понимание просто жило в ней, появившись неизвестно откуда. Поэтому она не слишком спешила. Успев подобрать шляпку, она побежала за своим ужином так, чтобы между ними оставалась дистанция шагов в десять. Ей подумалось, чем больше страха натерпится ее жертва, тем вкуснее будет его кровь. Лишь когда впереди полутемной улицы показались огни, освещавшие фасад и боковой вход «Боровицких Столпов», Чайка рванулась вперед и настигла задыхавшегося от страха беглеца.

Ее пальцы схватили его за волосы, дернули голову назад. Не слишком сильно — так, чтобы не переломить шею. Вместе они упали на землю и откатились к наполовину разрушенной каменной кладке.

— На по… щ-щь! — попытался крикнуть Керн, но из прокушенного горла вышел лишь слабеющий звук.

Первую минуту он дергался, пытался вырваться, но руки вампирши оказались намного сильнее. Чайка пила его кровь, почему-то казавшуюся не соленой, а сладковатой, теплой и дразняще-приятной. Она вытекала толчками из прокушенного горла, пачкала ее платье. Где-то на самом краешке сознания мелькнула мысль, что платье не отстирается. И как она, Чайка, вся измазанная кровью, будет добираться до Павелецкой? Однако сейчас эти мысли казались такими неважными, что вампирша перестала замечать их. Сжимая обмякшее тело Керна, она с жадностью пила его кровь. В какой-то миг особо хищного удовольствия ее пальцы сдавили Керна так сильно, что треснули его кости, и несчастный испустил дух.

Пить кровь из мертвого человека Чайке показалось неинтересным, даже чем-то неприятным. Она отпустила его, встала, вытирая губы и платье платком. Кажется, сюда спешили люди, и чтобы не множить число смертей ей следовало исчезнуть.

Во-первых, ей было так удобно, потому как она потратила время с пользой — подала прошение на получение купеческой грамоты. Между прочим, сразу второго ранга! Настя представляла, как удивится Рублев, что она обставила его в этом вопросе. А во-вторых, важно было подчеркнуть перед Дарвинским свою деловитость, сообщить о некоторых вопросах, которые она якобы решала в казначействе по «АпПельсину», хотя на самом деле никакие вопросы она там не решала. И все, что она сказала фабриканту на этот счет, было подано ей Веней Картузовым и разложено по нужным полочкам в ее весьма живой памяти.

— Настенька, может, ко мне в Ильичевку? — открывая ей дверь домкана, предложил Дарвинский. — Зачем нам этот балаган в «Йоркшире»? У меня там тихо, спокойно, а главное…

— Что главное? — Самгина подняла к нему взгляд, устраиваясь на мягком кожаном сидении. Предложение Дарвинского, прямо скажем, было крайне нескромным. Настя ожидала, что рано или поздно он сделает его. Она понимала, как Льву Самойловичу хочется уединиться с ней. Но это была лишь их четвертая встреча, если не считать тех, которые случались прежде при бароне Карпине. Как бы рано давать ее воздыхателю больше воли.

— Дороги в Ильичевке пустые, — начал пояснять Лев Самойлович. — Особенно возле моего дома. Там же луга и лес сразу, некому ездить, а вы желали поучиться управлять домканом. Отчего же это не сделать сегодня? Моя железная лошадка вся для вас, а вы очень хотели, — напомнил он о ее желании и их прошлом разговоре — он случился позавчера после того, как они обсудили детали подготовленного Картузовым договора.

Вот то, что сейчас сказал Дарвинский, для Насти стало еще тем искушением! Дело вовсе не в том, что она хотела поучиться ездить на домкане — этому ее учил Карпин. Самгина даже каталась под его надзором по ночной Москве и раз чуть не снесла стоявшую у тротуара повозку. Но дело в том, что Настя рассчитывала повернуть этот вопрос так, чтобы ее новый воздыхатель в конце концов пообещал подарить ей домкан. Не сразу, конечно, но через какое-то недолгое время их все более теплых отношений. Самгина даже придумала, как составить беседу о домканах так, чтобы подтолкнуть Льва Самойловича к такому обещанию. Сделать это было несложно: ведь он уже потерял от нее голову. И, несмотря на истинно хищную хватку в денежных делах, во многом другом Лев Самойлович был на удивление добр и простоват. Простоват настолько, что Настя удивлялась, как этому человеку удается делать столь огромные деньги, строить новый завод и даже обзавестись шикарной яхтой и двумя грузовыми быстроходами, бороздившими Васильковое море.

— Лев… — Настя вздохнула и улыбнулась с будто бы затаенной грустью, — Самойлович… Зачем же вы так, мне на самое больное место? Знаете, как я сильно желаю свой домкан, и искушаете. Вы только подумайте: допустим, мы поедем к вашему роскошному особняку в Ильичевке, и там вы позволить мне покататься на «Юритте». Конечно, мне это очень понравится. И как же мне станет обидно, что я пока не имею возможности купить такое чудо! Ведь все мои деньги, все доходы пока идут на развитие «АпПельсина». Я сейчас очень ограничена в средствах. Вдобавок, мой компаньон этой ночью серьезно пострадал — у него дом сгорел, пришлось ему немного помочь, — Настя не стала говорить, что ее помощь Рублеву ограничилась пятью рублями, но при этом ей в тот же миг вспомнилось, что произошло между ней и Сашей на складском столе, отчего ее щеки тут же зарумянились.

— Анастасия Тихоновна, вы сама душа! Душа добрая и светлая! Я не могу допустить, чтобы вы страдали от недостатка чего бы ни было! Едем ко мне в Ильичевку! Немедленно! — фабрикат решительно и грубо дернул рычаг с позолоченной рукоятью. «Юритт» отозвался хищным рычанием и пошел по мостовой.

Настя изумленно и несогласно глянула на Дарвинского, а он, поворачивая руль к Черноморской, пояснил:

— Завтра же с вами навестим в салон Оболенских — выберете любой домкан, какой вам понравится! Тем более Оболенский мой хороший знакомый — он посоветует, что будет хорошо для такой элегантной дамы, как вы. Уж я за ценой не постою. Это будет мой подарок вам в знак нашей сделки с экс… клюрсивом! — последнее слово он снова выговорил с огромным трудом — никак не давалось оно фабриканту.

— Лев Самойлович! — теперь Настя смотрела на него с еще большим изумлением. Самгина рассчитывала на щедрость с его стороны, но не думала, что она окажется столь широкой и случится так скоро.

Сердечко Самгиной затрепетало. От радости, от наплыва чувств, от понимания, что такой невероятно дорогой подарок очень многое меняет в ее отношениях с Дарвинским. И было похоже, что теперь ей придется задержаться в особняке этого грубого и доброго медведя до утра. Наверное, даже проснуться в его постели, оставить в ней часть своей свободы. Стоит ли оно того? Ведь после болезненного урока, который ей преподала жизнь через барона Карпина, Настя решила, что не столько деньги да богатые подарки имеют значение, куда важнее ее независимость и возможность зарабатывать эти деньги самой.

Самгина задумалась на несколько секунд. Какая-то часть ее то ли ума, то ли души шепнула, что Лев Самойлович — прямая противоположность барону Карпину. Насте даже показалось, что к Дарвинскому она на самом деле начинает испытывать теплые чувства. Да, внешне он груб, огромен, даже страшен, особо своей растрепанной бородой, но он очень добрый человек и по-настоящему любит ее!

— Лев Самойлович! Это же так дорого! Вы не должны меня так баловать! — произнесла она, приблизив свои губы к его щетинистой щеке. Выждала миг и поцеловала.

«Юритт–11» не такой быстрый и поворотливый, как «Грифон Альфа» барона Карпина, и, хотя этот «Юритт» был тяжелее в управлении, при повороте руля приходилось прикладывать больше сил, Настя вскоре приноровилась к машине. После первого часа езды, чувствовала себя вполне уверенно.

— Лев Самойлович, уже время такое — вечереет. Мне очень хорошо с вами, да еще вы меня так балуете поездкой на домкане, только нужно уже возвращаться, иначе не успеем в Москву до ночи, — сказала Самгина, включая фары и направляя машину к особняку Дарвинского.

— Так зачем же нам в столицу, Настенька? У меня останемся до утра. Тем более договор-то не подписан. И мы даже не поужинали! Как я смею вас голодной держать! Настенька, там правей берите, поворот сразу и дорога попорчена! — предупредил фабрикант, сжав руль двумя огромным, узловатыми пальцами и помогая Самгиной направить машину. — У меня тут две гостевых спальни. Больших, каждая со своей ванной. Обещаю сделать вам полное удобство.

— Вы не представляете, как мне неловко! Ехала решать с вами вопросы с подписанием договора, а очутилась за городом, да еще… Ах! — Настя едва успела повернуть руль, объезжая рытвину — недостаточно яркие фары выхватили ее из лесных сумерек слишком поздно. Машину тряхнуло, но дальше «Юритт» пошел ровно.

— Вы представляете, что будет, если пожалует ваша жена⁈ — поспешила вопросить Самгина. — Что она о нас подумает!

— Сюда она никак не пожалует! — постарался убедить гостью Дарвинский, хотя сам не был уверен в своих словах. Екатерина Федоровна иногда заезжала сюда, и делала это без всякого предупреждения.

Вскоре они въехали во двор его ильичевского имения, оставили домкан под навесом рядом с конюшней и поднялись в дом, где слуги вовсю хлопотали с поздним ужином, поскольку заведомо не были предупреждены о появлении Дарвинского. Со столовой плыли густые ароматы жареной ягнятины и жирных кусков шипящего над углями осетра. Артемка позвякивал в погребе стеклом, набирая вино. Марья Ивановна раскладывала столовые приборы на белоснежной скатерти.

Пока Лев Самойлович давал указания прислуге, Настя задержалась у зеркала. Неторопливо приводила себя в порядок, страдая от диких мыслей, ворвавшихся в ее голову. Она думала о Рублеве, о том, что будет, если он узнает, что она провела ночь с Дарвинским. Одновременно думала о том, что Саша наверняка будет спать у Ольховской, а раз так, то почему она должна мучить себя мыслями о том, что нехорошо поступает с ним. Думала, что жизнь ее с этого вечера может значительно измениться, и о том, что ее ждет с этим неуклюжим и добрым медведем. Ведь без всяких сомнений он возьмет ее этой ночью. Если, конечно, она не будет слишком против.

А дальше-то что? На ту роль, которую ей не так давно назначил Карпин — по сути роль шлюхи — она не согласится ни за что. Даже за сто домканов! Быть на самом деле любимой любовницей? Разве что при этом такой, чтобы их отношения стали строгой тайной, закрытой для всех. И при этом были соблюдены многие иные ее условия…

— Настенька! — услышала Самгина грубоватый и в тоже время нежный голос Дарвинского. — Фея моя, прошу вас к столу. Уже все готово!

— Да, Лев Самойлович, иду! Папку с договор по «АпПельсину» вы взяли? — спросила она, бросив на себя еще один взгляд в зеркало и при этом подумав, что сейчас, наверное, навсегда прощается с собой прежней. С другой стороны, она уже прощалась с прежней собой, когда расставалась с Рублевым и думала тогда, что навсегда. Прощалась с прежней собой, разрывая отношения с Карпиным, и вот теперь…

Что будет теперь?

— Она идет, — известил Весериус, снова став видимым.

— Мы потеряли почти час! Курва мачь!.. Знала бы, лучше дом Августина дорисовала, — Ольховская не скрывала возмущения и все еще нетерпеливо, нервно расхаживала по залу.

Я промолчал. Слышал, как щелкнул замок, и открылась дверь. В прихожую вошла Чайка, и не задерживаясь в темной прихожей, появилась перед нами.

— Извини, мастер, — сказала она, отведя взгляд от Весериуса, но при этом сохраняя на лице довольную улыбку, словно избалованный ребенок, слопавший без разрешения торт. — Ослушалась тебя. Было очень скучно, и я… В общем, сама расправилась с теми негодяями, что появляются в «Столпах», — будто оправдываясь, Лариса добавила: — Очень хотела есть. Прямо так очень. Куриная лапка… Я их, наверное, не люблю.

— Девочка, у тебя платье в крови. Личико тоже. И руки, и ноги, — заметила баронесса. — Иди помойся, что ли. Мы тебя очень долго ждали, придется подождать еще. Не надо пугать своим видом народ.

— Тетенька, ты же не будешь кричать, что я взяла твою шляпку, — вампирша помахала черной шляпкой, которую с небрежностью держала в руке.

— Вижу, только шляпкой не обошлось. Ты брала и мою сумку. В следующий раз не делай этого без моего разрешения, — сердито ответила Ольховская. — Поторопись, Лариса! Мы ждем только тебя! И ждем лишь благодаря просьбе магистра.

— Ань, не злись на нее. Она же… — я слегка обнял художницу и как-то неубедительно продолжил, — вампир, и наверное, многое воспринимает не так, как мы.

— Благодарю, Саш! С твоей стороны очень приятное замечание, как и забота, — отозвалась Самсонова, доходя до середины зала. — Позволь, я тебя поцелую?

Раньше, чем я успел ответить, Лариса с необыкновенной ловкостью и быстротой оказалась возле меня, а в следующую секунду я ощутил ее холодные и липкие от крови губы на щеке, а потом мимолетно на своих губах.

— Магесса, я ревную! — Весериус рассмеялся, но кажется он был недоволен.

— Мне все равно, кто она, — проговорила Ольховская, не переставала злиться. — Иди мойся, иначе уходим без тебя!

— Иду, иду! — Самсонова поспешила к ванной.

— И мне все равно, как она воспринимает. Позволяет она себе слишком много! — сказала Анна, поправляя портупею со шпагой и отходя к окну, в которое струился вечерний воздух.

— Мои извинения, ваша милость. Извинения за мою магессу, — подал голос Весериус. — И Саша отчасти прав. Ее сознание немного изменилось, слава богам, что не так сильно. Поверь, возвращение с того света далеко не всегда проходит бесследно.

— Верю, — небрежно отозвалась Ольховская. — Но меня это никак не должно касаться.

Чтобы чем-то себя занять, она достала из сумочки «Макс», откинула барабан и начала перезаряжать его, ловко поддевая ноготками патроны. Я забеспокоился, что вспыльчивая баронесса может всерьез рассориться с вампиршей, а это стало бы по-настоящему опасным. Чтобы как-то сгладить возможный конфликт, я поделился опасениями с Весериусом. Разумеется, не вслух, а ментально. Призрак понял меня с полуслова, метнулся в ванную и что-то нашептал Чайке.

Минут через пять мы уже спускались по полутемной лестнице от квартиры Ольховской. Сбруев со своей повозкой покорно дожидался на стоянке. Еще засветло я объяснил ему непростую задачу на сегодняшний вечер и, вероятно, ночь. Пообещал, что все его труды будут щедро вознаграждены, но не сегодня. В общем-то, это можно было не объяснять: Ильич на этот счет никогда не капризничал.

Я одного опасался, что его лошади начнут дуреть в присутствии вампирши. Особенно Машка. Но нет, обошлось. Мы втроем легко разместились на удобном сидении экипажа Сбруева, Весер, сохраняя невидимость, пристроился где-то там сзади, и через пару минут лошадиные копыта бодренько застучали по Павелецкой, унося нас к ночному приключению с неведомым концом.

В голове вертелись мысли, мол, застанем ли мы в этот время Малевича дома, и какова его охрана. Чем они там вооружены и рискнут ли открыть пальбу. Наверное, волнения на этот счет были лишними, если учесть, что с нами магистр, как там его… шести стихий высшей ступени. Однако, я по прежнему опыту знал, что когда ты слишком беспечен и недооцениваешь всяких ублюдков, то даже заведомо выигрышная ситуация может повернуться грязной задницей.