Шерсть на загривке Вирра встала дыбом, из глотки пошел низкий ровный гул, и черное пламя тонкими языками само поползло по хребту. Он стоял неподвижно и буквально гудел, как гудит натянутый трос, глядя туда же, куда смотрел я.

Нечто на воде продолжало медленно двигаться вдоль берега. Расстояние по ночной глади обманывало, но то, что я сначала принял за все тело, оказалось только частью: за ней из темноты проступила следующая, а за той еще одна. Лунная дорожка лежала на воде ровной полосой, но там, где она ложилась на эту спину, полоса терялась в черноте силуэта.

Встречное внимание никуда не делось. Я свернул восприятие в первую же секунду, но ощущение осталось: спокойное, огромное, как будто на весь горный кряж разом опустили ладонь.

Нас увидели. И продолжали держать где-то на краю этого нечеловеческого взгляда.

— Уходим, — сказал я. — К Ольге Петровне.

Вирр развернулся раньше, чем я договорил.

Пять километров до форпоста мы промчались минуты за две. Я летел на взрывной тяге, выжимая из Ядра все, что оно отдавало без надрыва, Вирр стелился рядом черной тенью. На этот раз ему было не до ехидства от превосходства скорости: он то и дело оборачивался на бегу, глядя в сторону того места, откуда мы ушли, и гул в его груди не стихал.

Стена выросла из темноты серым монолитом. Я перемахнул ее с одного толчка, Вирр взял в два прыжка через уступ, и дозорный на гребне только начал разворачиваться на звук, когда мы уже стояли во дворе.

Окно кабинета коменданта светилось, единственное во всем административном корпусе.

По уставу мне полагалось доложить по форме дежурному офицеру и ждать, пока обо мне доложат выше. Устав остался на скале.

Дежурный у входа шагнул наперерез, но раньше чем он набрал воздуха я увидел стоявшую на верху лестницы Ольга Петровну в расстегнутом кителе, смотревшую на меня. Потом мотнула бритой головой, показывая внутрь, и ушла в кабинет.

Вирр, разумеется, в коридор не прошел бы. Так что он свернул вдоль корпуса, к светящемуся окну второго этажа. Когда я вошел, Ольга Петровна уже толкала створки наружу. В проем, заслонив почти весь ночной двор, вдвинулась черная лобастая голова. Комендант оглядела ее без выражения, просто кивнув.

В кабинете пахло каленым металлом и старой костью. Где-то далеко за стеной ворочался прибой, и от этого звука, привычного за два года до глухоты, по спине прошел холодок: теперь я знал, что может быть за этим прибоем.

— Докладывай.

— Мы с Вирром были в горах над бухтой. Меньше четверти часа назад по воде вдоль берега прошло нечто. Оно идет и сейчас. Огромное. Ольга Петровна, я один раз стоял рядом с Магом Эфирной Сферы. Это было очень похоже. Не берусь утверждать наверняка, но мне кажется, что это — Демон.

Она стояла у стола, опершись на столешницу костяшками, и смотрела мне в лицо.

— Где именно?

— Напротив кряжа. Километров пять от берега, может семь — точнее не понять.

— Куда шло?

— Вдоль берега, на восток. Скорость небольшая.

— К берегу поворачивало?

— Нет.

— Что ты успел разглядеть из его формы?

— Не так много. Спина торчала над водой, вся какая-то будто бы мохнатая. Но с учетом размеров, эти «волосы» высотой со здание. Сколько его еще под водой, я с кряжа рассмотреть не мог, но вода расходилась так, что, скорее всего, снизу его явно больше, чем сверху.

— Кто еще знает?

— Никто. Мы пошли прямо к вам.

— Правильно пошли, — кивнула она, слегка улыбнувшись.

У меня свело челюсть. Я докладывал ей о твари уровня Эфирной Сферы в семи километрах от ее форпоста, а она уточняла курс, как будто речь шла о запоздавшем каботажнике. Пальцы сами сжались в кулак, и я разжал их усилием, по одному.

Она заметила: скользнула взглядом по моей руке, потом по челюсти, и уголок ее рта дрогнул еще сильнее. Шрам над левой бровью сместился вместе с морщинами от улыбки.

— Сядь, — сказала она и сама опустилась в кресло. Спинку его венчал клык в локоть длиной, а на стене за ее затылком висел большой надколотый кусок панциря. — Выдыхай, глава клана. Ты принес хорошую новость.

Я медленно сел, не спуская с нее глаз.

Она вытащила из тумбы стола темную бутыль и два граненых стакана. Плеснула в оба на палец, один подвинула мне. По кабинету пошел резкий дух — спирт и какие-то травы.

— То, что вы видели, — это не тварь на охоте, — сказала она. — Это черепаха.

Я взял стакан и поставил его обратно. Перед глазами стоял горб, что был длиной с небольшой горный хребет.

— Черепаха, — повторил с очевидным скепсисом.

— Морская черепаха. Гигантская, старая. Издали ее часто принимают за остров, который сорвало с места и понесло течением. Она заходит к этому участку берега примерно раз в десять-пятнадцать лет и стоит недолго. На этот раз, правда, чуть раньше положенного. Но все равно за всю историю форпоста она ни разу не напала первая, так что ее принято считать безобидной.

— Она Демон. — Собственный голос я услышал будто со стороны. — Ольга Петровна, я это давление чувствовал очень четко. Безобидных Демонов не бывает.

— Демон, — согласилась она, — но это просто уровень силы. Демон — это не обязательно что-то агрессивное.

— Но все равно, что в этом хорошего?

Она подалась вперед, и лампа положила тени в старые белые шрамы на ее голове. В открытое окно сильнее потянуло ночным морем.

— Потому что Дух на ней плотнее, чем где-либо еще на этой планете. Ты два года растешь на форпосте и сам знаешь: здесь Дух гуще любой Звериной чащи, здесь люди поднимаются быстрее, чем где бы то ни было. Так вот, на ее спине Маг растет еще быстрее, чем в форпосте. На порядок. То, что здесь берется годом, там берется неделями. Раз в десять лет к этому берегу приплывает не угроза. Приплывает окно, которое почти никому на планете не выпадает вовсе. Для моих людей и, возможно, для твоего клана.

Узел, который затянулся у меня между лопаток еще на скале и держался всю дорогу, разошелся, хотя и не до конца. Плечи опустились сами. А следом, откуда-то снизу, теплом по жилам поднялось другое: ладони зачесались, и я поймал себя на том, что сижу на самом краю кресла, подавшись вперед. Это чувство я знал хорошо. Азарт.

Два года мой уровень стоял на месте, пока Столп залечивал трещины, и только в последние месяцы рост сдвинулся. И вот, в нескольких километрах от берега появилось место, где год ужимался до недель.

— Надо, получается, доплыть до нее?

— Да. — Она кивнула на окно, за которым лежала ночь. — Она не стоит на месте: курсирует вдоль берега, потом уходит в открытый океан. Простоит у берега несколько дней, самое большее. Те, кто поднимется на нее, уйдут в океан вместе с ней.

— А если она нырнет? С людьми на спине.

Она посмотрела на меня поверх стакана.

— Просто сядут на корабль, на котором приплыли, и вернутся.

— И все?

— И все. Завтра совет офицеров. Приходи, там узнаешь побольше, пока что мне нужно сообщить о ее прибытии куда следует.

— Мои ребята смогут пойти?

— Это и предстоит решить в том числе.

От офисного корпуса до казармы клана мы шли уже шагом. Ночь стояла душная, как все ночи Рекара, воздух лип к коже даже в темноте, и от нагретых за день камней двора поднималось тепло, как от остывающей печи.

Вирр держался у моего плеча, и я чувствовал через связь, что успокаиваться он, в отличие от меня, не собирается: гул из его груди ушел, но внутри все стояло торчком, как и шерсть на загривке.

У дверей казармы он улегся сам, положив голову на лапы. Дежуривший у входа парень поднял глаза от точильного бруска, кивнул мне и вернулся к ножу. Внутри пахло нагретым деревом и оружейным маслом, и поверх всего стоял густой дух казармы, полной спящих. Духовный фонарь у входа был прикручен до тусклого янтарного зерна, и в его свете два ряда коек уходили вправо и влево ровными горбами одеял. Я отправился туда где спали мильские.

Я прошел до середины прохода и хлопнул в ладоши. Один раз, несильно.

— Всем подъем. Есть новость.

Казарма зашевелилась слоями. Ближние сели сразу, дальние только заворочались под одеялами. Кто-то со сна потянулся к сапогам, как по тревоге. Зина оказалась на ногах первой, уже с ремнем в руке. Но, разглядев меня, спокойного и без признака спешки, медленно вернула ремень на спинку койки.

— Раз стены целы и это не тревога, значит, новость интересная.

— Стены целы, — кивнул я. — Собирайтесь ближе.

Они стянулись к середине казармы, кто на койках, кто на полу, — сонные, с отпечатками подушек на щеках.

— Мы с Вирром были ночью у океана, — начал я. — По воде вдоль берега шел Зверь. Демон. Тот самый уровень, про который вы слышали от старожилов. Размером эта тварь с остров, и она идет вдоль нашего берега прямо сейчас.

Сон с лиц снесло разом. Роман приподнялся, Зина снова взялась за ремень.

— Сидеть, — сказал я. — Тревоги нет. Я был у коменданта, и вот что она рассказала. Это черепаха. Огромная. Она заходит к этому берегу раз в десять плюс-минус лет и за всю историю форпоста ни разу никого не тронула. А теперь главное. Если тренироваться на ее спине, то год тренировок сожмется в пару недель. Она пробудет у берега несколько дней и уйдет, и за это время на нее можно будет подняться.

Секунду висела тишина, в которой было слышно, как за морской стеной ворочается прибой.

— Недель… — протянул Роман. Он смотрел в пол и шевелил губами, гоняя в уме числа. — Это же… Мы тут за два года взяли столько, сколько в Вязьме копили бы лет пять-семь. А там….

— А кто сказал, что нас вообще пустят? — вздохнул Илья. — Такой шанс комендант раздаст аристократам.

— Откуда ты уверен? — фыркнул Слава. — Мало ли как обернется, что ты сразу. Лично я готов покорять черепаху. Расскажу потом внукам: ваш дед стоял на Демоне. Звучит же.

— Внуки сначала должны случиться, — сказала Маша, и по казарме прошел смешок.

— А есть можно то, что на ней растет? — спросил Кирилл от фонаря, тихо и последним. — Ну, если она остров. На острове что-то же растет.

— Не знаю, — честно сказал я. — Знаю то, что рассказал. Остальное завтра решит совет офицеров.

Нина посередине разговора поднялась с койки, чтобы притащить с тумбы кружку воды, и теперь слушала стоя, прислонившись к столбу, попивая водичку. Теперь она заговорила.

— Сколько мест дадут и кто решает состав?

— Неизвестно, опять же.

— Тогда до совета три вещи, — сказала она, обращаясь к остальным, уже давно свыкнувшись и приняв свою роль лидера, загибая пальцы. — Первое: по форпосту не трепать. Узнают от других, не от нас. Второе: завтра все встают по распорядку и работают так, будто ничего не слышали. Третье: спать. Сейчас же. Кто хочет мечтать о черепахе, мечтает лежа.

— А ты сама полезла бы? — спросил Слава.

— Я сначала узнаю, чем за это платят, — ровно сказала Нина. — Бесплатный сыр, сам понимаешь.

Слава открыл рот, уже набирая воздуха для целой речи, и я поднял ладонь.

— Нина права. Спать. Разошлись.

Разошлись они, разумеется, не сразу, еще гудели вполголоса, растекаясь по койкам. И вообще, надо было, по-хорошему, говорить им уже утром, но мне не терпелось. Фонарь Кирилл прикрутил обратно до зерна, и казарма минут за десять улеглась. Я вышел наружу, отвел Вирра к зверинцу, потрепал по загривку на прощание и пошел обратно.

Разделся и лег, но сон не шел. Я сбил подушку поплотнее и лег на спину.

Казарма дышала глубоко и успокаивающе. Я лежал на спине, смотрел в темный потолок и слушал, как остывает под ночным воздухом железо крыши, потрескивая по краям.

Вирр тоже не спал — я чувствовал теплый узел на краю восприятия, через связывающую нас нить. Но сейчас эта нить вдруг протянулась дальше, через стену и через воду, уходя туда, в темноту.

И на том ее конце лежало то самое ровное, огромное внимание. Ослабленное расстоянием, разбавленное, как звук чужого разговора через две стены, но оно было. Оно никуда не делось с той самой секунды на скале.

Я лежал и слушал его, не в силах ни усилить, ни отпустить. Нить просто была, но спокойнее от этого не становилось. Уснул уже под утро, потому что тело взяло свое.

Когда с утра я вышел из душа, как всегда чуть раньше пробуждения всех остальных, в казарму вошел посыльный из штабных.

— Глава клана, вас к коменданту, — выпалил он. — Совет офицеров. Срочно.

Зал совета занимал торец второго этажа, над архивом. Я в нем еще не бывал, но от этого ничего явно не потерял: просто длинная комната.

Во всю дальнюю стену растянута карта побережья, исколотая булавками с выцветшими флажками, посередине тяжелый стол на два десятка мест. Окна стояли распахнутыми, и вместе с утренним светом в зал тек все тот же соленый воздух и ровный гул прибоя.

За столом уже сидел полный сбор старшего состава. Хвостиков глянул на меня из-под бровей и коротко, почти незаметно кивнул. Рядом с ним и дальше по обе стороны стола сидели капитаны остальных подразделений. У дальнего края устроился седой интендант. Больше десятка людей, и самый слабый из них был на Четвертом Круге.

Столько сильных в одной комнате я не видел со дня церемонии награждения после турнира. По затылку прошел знакомый холодок, тот самый, с которым я жил последние пять лет: чем меньше сильных глаз смотрело на меня разом, тем спокойнее мне дышалось. Форпост на краю континента до сих пор был для этого лучшим местом на планете.

Свободных стульев за столом было два. Я к ним не пошел: встал у стены у края карты, и вопросительно посмотрел на Ольгу Петровну во главе стола. Она на секунду подняла глаза от бумаг, кивнув на мой немой вопрос.

Кое-кто из капитанов обернулся на меня, задержал взгляд — кто-то с любопытством, кто-то без выражения вовсе. Рядовой боец первого подразделения на совете офицеров в принципе быть не должен. Но глава клана, направленного на Стену, постоять у стены право имел, и все в этой комнате знали и то и другое.

Ольга Петровна отодвинула бумаги.

— Все в сборе, начинаю, — сказала она. — Предисловий не будет, о черепахе вы уже должны были изучить информацию. Вопрос у этого совета один: кто на нее отправится. Для тех присутствующих, кого не было в форпосте в ее прошлый приход, — она глянула на Ирматова, капитана подразделения Яна, Артема и Наташи, потом на меня. — Черепаха не бесконечна. Людей на ее спине помещается ограниченно: перегрузи ее чужим Духом, и она просто уйдет под воду раньше срока, а то и сагрессировать может. Задача экспедиции, наоборот, продержаться на ней как можно дольше, до последнего дня, что она даст. Каждый лишний день на спине стоит недель здесь. Принцип простой: чем ниже уровень, тем больше человек сможет отправиться. К тому же рост сильного Мага от внешнего Духа почти не зависит. Мой Седьмой Круг черепаха не поднимет на Восьмой никогда, проживи я на ней хоть десять лет. Пятые и Шестые Круги тоже вряд ли сдвинутся, им она даст крохи. А вот Сердцу и начальным Кругам она за одну стоянку даст невероятный рост. И вдобавок черепаха не любит плотный чужой Дух: сильные Круги на спине давят на нее, и она уходит под воду тем раньше, чем их больше. Стандарт прежний: Третий Круг и ниже. Чем выше Круг, тем меньше мест.

Ирматов кивнул, вопрос для него был закрыт. Интендант перелистнул ведомость, приложил палец к строке.

— Тогда по составу, — сказал он. — Отбираем как обычно?

В зале стало тихо, и тишина была недоброй. Несколько капитанов разом посмотрели не на интенданта, а на Ольгу Петровну, и кто-то у дальнего края стола тихо кашлянул. Все здесь, кроме меня и, похоже, Ирматова, знали, что значит «как обычно» и что об этом думает комендант.

— Разрешите вопрос, — подал я голос. — Что значит «как обычно»?

Взгляды снова сошлись на мне и на этот раз задержались дольше. Ольга Петровна ответила, поморщившись:

— Как обычно значит, что приоритет дается выпускникам академий. Среди выпускников — приоритет детям уездных родов и Кавелиным. Среди тех — приоритет детям главных ветвей. Остальные добирают места, которые останутся. — Она сделала паузу. — Форпосту этот порядок в каком-то смысле полезен, скажу честно. Рода помнят, кто продвинул их детей. А благодарность родов — это обозы с эликсирами и деньги на пушки.

— Треть пушек на морской стене куплена на такие благодарности, — вставил интендант, не поднимая глаз от ведомости.

— Ага, — сказала Ольга Петровна, хмурясь еще больше. — А теперь моя позиция для тех, кто ее еще не выучил. Мне этот принцип не нравится. Черепаха приходит на моей памяти четвертый раз. Четвертый раз я предлагаю его отменить, и до сих пор всякий раз оставалась в меньшинстве. Причина у меня одна, и она не поменялась: место на черепахе должно определяться потенциалом роста и больше ничем. Ни фамилией, ни тем, чей отец пришлет обоз с эликсирами.

— Обозы, между прочим, лечат наших раненых, — сказал немолодой капитан с выжженным солью лицом, третий от Хвостикова. — Прости, комендант, но это не грязный расчет, это хозяйство. Форпост живет в том числе на этих благодарностях. В прошлый заход решали так же, и никто не жаловался.

— Жаловаться было некому, — сказала Ольга Петровна. Она поднялась, оперлась костяшками о стол, и разговор перестал быть обменом доводами. — Отвечу на аргумент про хозяйство. Да, все правда. Но наш форпост держит континент. Это его единственная служба, и она не продается и не принадлежит никаким родам. Кормить его благодарностями можно, но торговать местами на черепахе за благодарности нельзя, потому что еще через десять лет континент будут держать не сильнейшие из выросших, а удобнейшие из пристроенных. Это довод разума. А вот вам довод силы, — в ее голосе прозвучала довольно редкая для нее сталь, — в прошлый заход меня продавили в этом вопросе. Но тогда я стояла на Шестом Круге. За восемь лет прорвалась на Седьмой. Кто хочет попробовать продавить меня снова, может начинать прямо сейчас. Я слушаю.

— У меня в подразделении лучшие бойцы как раз из уездных детей, — сказал еще один капитан, лысый, с перебитой переносицей. — Им теперь соревноваться на общих основаниях? С поварятами из снабжения?

— Именно, — сказала Ольга Петровна. — И если поварята их обойдут по потенциалу, значит, не такие они и лучшие.

Она не торопясь обвела стол глазами, от лица к лицу. Хвостиков, который был безродным, за весь совет не сказавший ни слова, огладил бороду, и мне показалось, что в этот жест он спрятал усмешку.

Тишина простояла секунд десять.

— Возражений нет, — сказала Ольга Петровна и села. — Тогда решаем честно. Отбор через большое соревнование. Участвуют все, кто сейчас в форпосте и проходит по уровню: Третий Круг и ниже. Формат и число мест доведу отдельным приказом.

— Я доложу об этом в свой клан, — тихо проговорил командир отряда снабжения у дальнего края.

— Докладывай, — сказала Ольга Петровна равнодушно. — Когда хоть кто-то доберется сюда, черепаха уже уйдет за горизонт. Она никого не ждет, и я не буду. Все, совет закончен. Капитаны, списки годных по уровню от каждого подразделения мне через два часа.

Стулья задвигались, заскрипели. Офицеры выходили по двое и по трое, вполголоса споря уже между собой, интендант у дверей что-то втолковывал снабженцу, прижимая ведомость к груди.

Хвостиков, проходя мимо, задержался на полшага. Встретился со мной глазами и качнул головой, как бы говоря: «Да, вот такой у нас комендант».

Я остался у карты. Зал опустел, стулья остались стоять вразнобой, как их отодвинули. Ольга Петровна складывала бумаги, не глядя на меня. Когда дверь за последним капитаном закрылась, она подняла голову.

— Спрашивай, Пламенев. Ты же не карту остался рассматривать.

Я отошел от стены.

— Вчера вы сказали: если черепаха уйдет под воду, людей снимут корабли, которые будут рядом. Но она уходит в открытый океан, на сотни километров. Обратная дорога через воду, где водится все то, с чем мы каждую волну деремся у берега? Как вообще можно вернуться?

Ольга Петровна отложила бумаги и присела на край стола. Регистр сменился: на совете она говорила как комендант, сейчас — как человек, у которого есть четверть часа и хорошая история.

— Правильный вопрос, — сказала она. — У черепахи, как у Демона, есть особая аура. Ее Дух настолько плотен и ужасающ для Зверей, расходясь от нее на километры, что обычная морская тварь в этот круг не сунется: ей там физически тошно. Пока черепаха стоит у берега, форпост, скорее всего, вообще не увидит нападений: твари уходят от ее ауры, как рыба от сети. И эта аура наполняет все ее тело. Достаточно забрать с собой небольшой кусок панциря или отслоившейся кожи, в котором останется след ее ауры. Она продержится около двух недель, потом выветрится. Но двух недель кораблю на духовной тяге хватит вернуться до берега хоть за тысячу километров, и всю дорогу морские твари будут обходить его стороной, как обходят саму черепаху. Так возвращались все прошлые экспедиции. Потерь на обратной дороге не было ни разу.

— Тогда еще вопрос. На самой черепахе есть чего опасаться?

— А это правильный вопрос номер два. — Она подровняла стопку ударом о стол. — На ее спине есть своя живность, которая к ее ауре приросла и никуда с черепахи не девается. Что это и как с этим быть, расписано по прошлым заходам, и каждый, кто пройдет отбор, получит выписку перед отбытием. Пересказывать по памяти не возьмусь, там важны частности. Скажу одно: простых носильщиков я туда не пошлю.

— Тогда последнее, — сказал я. — Соревнование. Третий Круг и ниже, все, кто на форпосте. Я могу участвовать?

Ольга Петровна посмотрела на меня, и уголок ее рта дрогнул точно так же, как вчера ночью.

— Все, кто Третьего Круга и ниже, Пламенев. Ты у нас, если ничего не путаю, Второй Круг. — Она соскользнула со стола и вернулась к бумагам. — Готовься. Поблажек на статус главы клана не будет.

— На них и не рассчитывал. Спасибо, Ольга Петровна.

Я коротко поклонился и вышел из зала, и уже на лестнице поймал себя на том, что считаю в уме своих: кто из клана проходит по уровню и кого из них хочу видеть рядом на спине Демона. Такой шанс я никак не мог упустить.

Сирена оповещения ударила в районе полудня. Не боевой протяжный вой, от которого форпост за секунды перетекает на стену, а три коротких ровных гудка: общий сбор. За два года я слышал этот сигнал раза четыре, и всякий раз после него так или иначе менялась жизнь форпоста: так объявляли новые нормы довольствия и так объявили когда-то приговор изгнанным.

Двор пришел в движение весь разом. Из казарм и мастерских стекались люди, на ходу дожевывая перекусы и застегивая форму. Людской поток стягивался к площади, где на утоптанной земле уже строились подразделения.

Я встал со своими, во вторую шеренгу первого боевого. Через несколько минут на площади стояло все население форпоста, все сотни и сотни человек плотными коробками, а на помосте появилась Ольга Петровна.

Она заговорила обычным ровным голосом, но Дух подхватил его и разнес над площадью так, что слышно было, наверное, и у самого берега.

— Форпост, слушай приказ. Все вы уже знаете от своих командиров, что к берегу подошла Демон-черепаха, и что это значит. Совет решил. На черепаху пойдет экспедиция, состав которой определит соревнование, открытое для всех, кто сейчас на Третьем Круге или ниже, до Сердец включительно. От боевых подразделений до снабжения и обслуги. Ни звание, ни фамилия не важны. Только то, что вы покажете на поле. Соревнование состоится сегодня в пять на прибрежной полосе. Порядок и категории будут в приказе, который капитаны доведут по подразделениям, плюс я еще раз объявлю перед началом. До тех пор решите, хотите ли вы участвовать. На этом все. Разойтись!

Площадь загудела. Коробки ломались на кучки еще до команды капитанов, и по гулу было слышно, что форпост разорвало надвое. Рядом со мной немолодой пушкарь из расчетов стены хлопнул соседа по спине с такой силой, что тот качнулся. Я знал обоих. Их сыновья, на Сердце, тоже приехали служить, но в снабжении, и до сегодняшнего дня место на черепахе им никоим образом не светило, а теперь появился какой-никакой, но шанс.

У полевой кухни, наоборот, кто-то ворчал в котел, что порядок был порядком много лет и нечего его ломать под настроение, и что уездные рода такое запомнят.

Мимо нашей шеренги прошли трое из последнего октябрьского набора. Я помнил их по построению: у одного, высокого, с породистым узким лицом, на форме был приколот родовой знак.

— Соревнование, — сказал он своим, не понижая голоса. — С поварами и обозными! До чего мы докатились.

— Ты на Втором Круге, так что с какими ты там поварами собрался соревноваться? — отозвался второй, пониже.

Высокий фыркнул, и они прошли дальше к своим казармам. Я проводил их взглядом без всякой злости.

Через час на прибрежной полосе, южнее линии окопов, уже расчищали поле. Обычно там стояли переносные ежи последней линии обороны, теперь духовные подъемники таскали эти ежи в сторону, как игрушки, и за подъемниками шли солдаты с граблями, выравнивая песок и выбирая из него кости и обломки панцирей.

Море лежало вдалеке, пустое до самого горизонта, и я вспомнил слова Ольги Петровны про ауру: даже здесь, в десяти километрах от черепахи, она действовала на морских Зверей.

К назначенному часу поле очистили и разметили, нарисовав известью по песку четыре огромных круга — по кругу на категорию: Сердца и Первые Круги ближе к воде, вторые и третьи ближе к брустверам.

Вокруг кругов вкопали столбы с натянутой между ними просмоленной веревкой — простое ограждение, чтобы зрители не лезли за разметку. У каждого круга поставили по столу с писарем из канцелярии, чтобы желающие могли записываться.

Стена над полем быстро превратилась в трибуну: весь гребень между пушками усеяли люди, свободные от нарядов. Они сидели на станинах, свешивали ноги между зубцами, кто-то даже просто висел, уцепившись руками за дула пушек на стометровой высоте. И внизу, вдоль веревки, тоже толпился народ.

Недалеко от кругов выставили длинные стойки с тренировочным оружием: тупые мечи и топоры, рядом шесты и молоты с деревянными бойками — все пользованное, с обмотанными рукоятями. У стоек уже толклись первые претенденты, прикидывая чужой инструмент на руку. Пахло каленым песком и потом полутысячи человек.

Участники собирались у столов. Их было много, куда больше, чем я ожидал: очередь к писарю у круга Сердец загибалась подковой, у столов Кругов народу было и того больше.

Правда, записывали не всех желающих. Тех, кто был старше определенного предела, разного для каждого уровня соревнований, не допускали. Я отстоял свою очередь к столу Вторых Кругов, назвал писарю имя и подразделение, и он, не поднимая головы, вписал меня в список.

Ровно в пять часов со стены ударил одиночный гудок.

Ольга Петровна поднялась на помост из снарядных ящиков между кругами, и поле стихло без команды.

— Правила простые, повторять не буду, — разнесся ее голос над песком. — Четыре категории идут по очереди, сверху вниз: Третьи Круги, Вторые, Первые, Сердца. Площадки отдельные, чтобы не было сложностей с развороченным песком с первых секунд. Внутри категории свалка до сигнала: кто стоит на ногах, когда я остановлю бой, тот и прошел. Мест: у Третьих Кругов пять, у Вторых — пятнадцать, у Первых — тридцать, у Сердец — десять. Чем ниже уровень, тем больше человек возьмет от черепахи и тем слабее он будет ее саму раздражать, потому и мест больше. Но Сердец всего десять, потому что о Сердцах придется беспокоиться остальным, а им бы самим уцелеть. Оружие тренировочное, со стоек. Доспехов нет, магия любая, какой владеете — это соревнование на определение силы в рамках уровня, что, по большому счету, самый простой способ понять потенциал. Теперь запреты. Сговор и кооперация в любом виде: если мы заметим, что двое работают заодно, оба вылетают без разбирательств. Халтура: уклоняешься, вместо того чтобы сражаться, отсиживаешься, чтобы не рисковать шкурой, — вылетаешь так же. Мы с офицерами будем внимательно следить, так что не надейтесь схитрить. И ценз по возрасту, но его вы уже прошли при регистрации. Возражения не принимаются. Сначала Третьи Круги. Выбирайте оружие, кому нужно, и в круг.

Я прошелся вдоль стойки, выбирая себе топор на будущее. Секир на ней стояло три, и я взял самую большую. Рядом Наташа так же деловито перебирала мечи, отбрасывая один за другим, пока не нашла прямой, без изгиба — под свою рубящую манеру.

Офицеры встали редкой цепочкой по окружности арены между зрителями, и над полем впервые за день стало по-настоящему тихо. Миша нашел меня у стойки, уже с коротким тренировочным посохом в руке, взвесил его, поморщился и взял другой, потяжелее.

— Пять мест на семьдесят участников, — сказал он. — Худший расклад дня, между прочим.

— Тебе ли жаловаться, — хмыкнул я.

— Я не жалуюсь, я говорю, что, когда выиграю, это будет самая эффектная победа за вечер. Смотри внимательно, командир. Учись, пока показываю.

Третьих Кругов было около семидесяти, и уже по тому, как они расходились по песку, было видно людей, которые дерутся не первый год: никто не жался к соседу, каждый брал себе пространство и обзор. Гудок ударил коротко, и песок вскипел.

Над кругом вспухли стихии. У дальнего края поднялась стена воды в три человеческих роста, поперек нее хлестнул воздушный серп, срезав ей гребень, и брызги снесло ветром на зрителей у веревки.

Ближе к нам кто-то закрутил из песка вихрь, продержал его два вдоха и потерял, сбитый ударом в спину. Стена над полем отозвалась ревом. Люди на гребне вскакивали со станин и тыкали руками в круг, спорили до хрипа о том, кто выбыл заслуженно, а кто — нет.

Кто-то засвистел в два пальца — длинно, с переливом. Так свистели мальчишки еще на мильском рынке, когда стража гоняла лоточников. Люди везде были одинаковыми, хоть Круги, хоть Вены.

Мишу было легко найти по кристаллу, но сейчас он не создавал больших конструкций. Кристалла было ровно столько, сколько требовалось: парящая в воздухе пластина, ловившая на себя все лишнее, и короткая тупая грань поверх костяшек правой руки, чтобы атаковать в ближнем бою, если понадобится.

В остальном он создавал кристаллы только в момент атак. Шел по внешней линии круга ровным хозяйским шагом и атаковал по большей части тех, кто явно проседал. Не с целью победить — было очевидно, что он сильнейший. Скорее, его задачей было отсеять тех, кому нечего делать на демоне-черепахе.

— Он даже темп ни разу не сменил, — сказала Наташа.

Она стояла рядом, опершись плечом о столб ограждения, тренировочный меч держала острием в песок и следила за кругом с прищуром, явно откладывая что-то себе в память на потом.

— Незачем, — отозвался Ян с другой стороны от меня. — Ты посмотри, как от него шарахаются.

Количество людей в кругу тем временем уменьшалось, но выбывали не только из-за поражений. В какой-то момент немолодой капитан из офицерской цепочки перешагнул веревку и прошел через свалку насквозь, никого не задев.

Там он взял за плечо парня, который третью минуту кружил по внешней кромке, старательно оказываясь подальше от любого замаха. Парень начал что-то говорить, пытаться оправдаться. Капитан показал ему раскрытую ладонь, и разговор закончился. Их проводили взглядами до самой веревки, и в центре круга сразу стало теснее: желание отсидеться пропало у всех разом.

Под конец, когда осталось человек пятнадцать, на Мишу все-таки решили выйти двое одновременно. Но это не сработало. Первому, ближнему, он подставил пластину под рубящий и, присев, достал посохом под колено, а пока тот заваливался, ударил в него кристаллом, одновременно окутывая все тело блестящим в свете солнца конструктом — слишком гладким для обычной магии.

Причина гладкости быстро стала очевидна. Второй закрылся локтем от блеска и на один вдох потерял круг из виду. Этого вдоха хватило, чтобы и он оказался на песке.

Гудок ударил со стены коротко и ровно. На песке стояло пятеро. Миша среди них единственный стоял с ровным дыханием, а пот у него выступил только на висках.

Он вернулся к нам, поставил посох на стойку и посмотрел на меня с ожиданием.

— Ну?

— Могёшь.

— А то.

Писарь у соседнего круга поднялся из-за стола со списком в руке, начав объявлять Вторых Кругов. Полторы сотни человек потекли через веревку, и я в том числе. Тренировочная секира лежала в руках привычно и непривычно разом: баланс был хороший, но весила она от силы килограммов двадцать, что было меньше даже, чем у моего старого, сломанного Мишей на турнире топора. Так что ладони все норовили довернуть замах под другую тяжесть.

Полторы сотни на таком же пространстве, что и семьдесят, стояли вдвое плотнее, и воздуха на каждого приходилось вдвое меньше. Но с учетом разницы сил масштаб соревнования не должен быть сильно больше.

Место я выбрал ближе к морской стороне. Наташа встала левее и дальше, у нее над плечом торчала рукоять прямого меча. Ян ушел правее, через два десятка голов от меня. Артем оказался почти напротив, у сухого края, и уже присел на корточки, положив раскрытую ладонь на песок.

Мы разошлись, как чужие, и это было правильно: всем офицерам давно было известно, что у нас единая компания, и, начав рядом, мы рисковали схлопотать дисквалификацию, не успев даже разгуляться.

Гудок ударил.

Первые полминуты свалка была самой густой. Полторы сотни человек одновременно решали одну и ту же задачу: как выбить соседа и не оказаться выбитым самому. Слева от меня ожесточенно столкнулись двое, справа кого-то уже уронили, и он покатился под ноги третьему.

Плечистый парень с молотом, явно не узнав, выбрал меня, шагнул и ударил сверху, без хитрости. Рукоять моей секиры приняла ручку молота вкось, увела ее в песок, и я, взорвав пламя за левым плечом, правым коротко толкнул парня в грудь, проложив уже привычным движением прослойку Духа между телами, чтобы не травмировать его случайно.

Сила удара тем не менее была передана полностью, и от столкновения он буквально улетел, снеся еще пару человек, прежде чем наконец упал на песок.

Миша среди Третьих Кругов был сильнейшим, но ему хотя бы требовалось прикладывать некоторые усилия, чтобы справиться с соперниками. Я среди Вторых Кругов после двух лет тренировок чувствовал себя как взрослый в детской песочнице.

Второй мой соперник — жилистый, с парными топориками, — которого уже выбрал я сам, был заметно быстрее первого и успел атаковать дважды, прежде чем я подловил его на отступлении и, не забыв прослойку, вмазал плашмя лезвием секиры в район копчика, отправив в затяжной полет за пределы круга.

За Наташей я следил краем глаза. На первого соперника у нее ушло два удара крест-накрест — по плечу и по бедру. Второй продержался три, потому что успел закрыться.

Она уже разворачивалась к следующему, когда за ее спиной появился широкий парень с руками, объятыми зеленоватым пламенем. Она развернулась всем корпусом, атакуя буквально себе за спину, и парень отправился искать соперника попроще, зажимая кровоточащий локоть.

Однако когда я заметил, что на нее через половину круга, взлетев над толпой, понесся один из старожилов форпоста, видимо решив, что недавняя студентка слишком много о себе возомнила, я все-таки решил вмешаться. Но не напрямую, разумеется.

Просто мне неожиданно захотелось атаковать бойца на другой стороне круга, и так сложилось, что моя траектория пролегла ровно мимо того старожила. А когда мы встретились в воздухе, я, чтобы он не мешался, сбил его на землю одним ударом секиры.

Ян работал в круге черного песка. За эти два года он хоть и не прорвался на Третий Круг, но кратно улучшил контроль своих теней, а также теперь мог использовать магию ухода во тьму больше десятка раз за бой, оставаясь при этом невредимым. Так что за него я волновался меньше, чем за кого-либо другого, даже при том, что у него была всего одна рука и один кинжал.

Собственно, кинжалом он почти не пользовался: соперники заканчивались раньше, чем дело доходило до него. На него насели двое, причем оба старались держаться с правой стороны, где у него был пустой рукав.

Одного он буквально спеленал тенями, подавив начавшую вспухать водную волну, и вырубил точным ударом пятки в челюсть. Второго уделал, растворившись в тенях и возникнув у того прямо под ногами, проведя идеальную подножку и обозначив смертельный удар кинжалом в сердце.

Артем за эти два года тоже поднаторел в магии. Прибрежный песок каменел под его ладонями и вставал косыми плитами, которые принимали чужие удары и тут же осыпались градом небольших каменных звездочек прямо в лица соперникам. Он бы никогда в этом не признался, но я знал, что немало трюков Артем подсмотрел у Миши, адаптировав приемы магии кристалла под себя.

Он не гнался ни за кем, стоял на своем пятачке и подбирал тех, кто налетал сам. Против него встал тяжелый молотобоец, выше меня на полголовы, и начал бить по плитам всем весом, будто забивал сваи. Первая плита выдержала. Вторая дала трещину.

А на третьей я оказался неподалеку и, когда атаковал стоящего рядом с молотобойцем Мага дерева огненной бомбой, слегка промахнулся. Взрыв отправил соперника Артема мордой в песок.

Ольга наблюдала за состязанием очень внимательно, и за мной — особенно. Я чувствовал ее взгляд и могучий Дух на себе настолько остро, будто она стояла прямо надо мной.

И был уверен: она прекрасно понимала, что эти «случайности» были далеко не случайны. Но также я понимал, что, пока не палюсь слишком сильно, она не станет вмешиваться. Играл роль мой особый статус.

Да и в целом за эти два года уже стало более чем очевидно, что мои принципы и взгляды Ольге явно близки и симпатичны, и это было взаимно. Взять хоть давнишнюю историю с насильниками, позарившимися на девочку из моего клана.

А совсем недавно была ситуация между двумя младшими офицерами. Возник мелкий бытовой спор из-за очереди на обслуживание их доспехов в кузне, и они не придумали ничего лучше, чем пойти к Ольге Петровне.

Она, явно крайне раздосадованная тем, что ее вынуждают разбираться с такой мелочью, вызвала меня и сказала принять решение за нее. А на возмущение офицеров заявила, что если они не примут моего решения, то в принципе потеряют допуск в кузню на ближайший год.

Да, с одной стороны, это было просто спихивание неприятного и нежеланного дела, так как требовалось не просто ткнуть в одного из спорщиков, а разобраться в проблеме. Но то, что она выбрала для этого меня, а не кого-то еще из офицерского состава, уже говорило о многом.

Так что я не слишком переживал о том, что она меня дисквалифицирует за такие вот «случайности».

Свалка редела и от этого делалась злее. Оставшиеся уже посмотрели друг на друга в деле, случайных среди них почти не осталось, и каждый следующий размен становился суровее предыдущего.

Но Вторых Кругов на черепаху допускалось пятнадцать, а не пять, так что до прямо-таки ожесточенного боя не дошло. Когда уже начало казаться, что между оставшимися участниками сейчас полетят искры от эмоционального напряжения, прозвучал гонг, обозначающий конец раунда.

Пятнадцать Вторых Кругов были выбраны, и наша четверка: я, Наташа, Ян и Артем, — оказалась в их числе в полном составе.

На самом деле, это было вполне заслуженно. Я бы ни за что не сказал, что кто-то из ребят получил место на черепахе только благодаря мне.

Наташа обладала особым телосложением и была гением уездного рода.

Артем и так относился к развитию своих навыков с куда большей серьезностью, чем в целом к жизни. Но после смерти Якова, которую он переживал тяжелее всех, кроме, разумеется, Кати, он хоть и остался главным нашим весельчаком и балагуром, внутри него что-то переклинило.

Он стал почти что маньяком тренировок, выкладываясь даже побольше меня. В результате не только уничтожил малейший намек на свою былую дрыщавость, но и своей магией сейчас пользовался на уровне, которому могли позавидовать многие бойцы форпоста, находившиеся на Втором Круге годами.

Про Яна и говорить нечего лишний раз. Первый Круг в шестнадцать, Второй — в восемнадцать. Семейная магия теней, которую он, не обладая особым телосложением, собственным талантом и гением вывел на высоту, далеко превосходящую уровень волостного рода.

Да, на турнире нашу команду процентов на пятьдесят-шестьдесят тащил лично я. Но уже то, что ребята в финале с минимальным отрывом, но одолели шестерку Кавелиных, многое говорило об их навыках. Если бы турнир провели прошедшим летом, а не два года назад, уверен, даже без моего участия они без труда вышли бы как минимум в финал.

Следующим этапом шло сражение Первых Кругов. И вот им на поле уже стало довольно тесно. Три с лишним сотни участников на тридцать мест — пропорция примерно та же, что у нас, но это все-таки многовато.

Пытаться наблюдать сразу за всем, в такой свалке было невозможно, так что офицерская цепочка у этого круга встала вдвое плотнее, через каждые несколько шагов. И даже сама Ольга встала в ряд, чтобы не упустить ничего из происходящего.

Солнце к тому времени уже начало опускаться и било вдоль берега, и тени трех сотен тел сплелись по песку в одну шевелящуюся сеть. Отсидеться в такой давке было попросту негде: даже внешняя кромка, на которой в прошлых кругах пробовали пережидать, не была гарантом безопасности.

Своих ребят я находил в этой каше без ошибки, и тут уже нельзя было сказать, что они отличались какими-то феноменальными успехами.

Двух лет могло быть достаточно, чтобы сделать из и так талантливого и сильного Мага вроде Артема по-настоящему мощную боевую единицу, одного из сильнейших на своем Круге во всем форпосте. Но к сожалению, сделать полноценных боевых Магов из тех, кто недавно был просто членом банды, было уже куда сложнее.

Тем не менее, хотя я не мог сказать, что они раздавали налево и направо лещей, ни за одного из них мне не было ни на секунду стыдно. Их сбивали с ног, как и всех, но поднимались они раньше, чем сбивший успевал отвернуться к следующему, и били уже с подъема, не теряя ни мгновения.

После второго такого подъема соперники начинали коситься с недоумением, а после третьего уходили искать добычу посговорчивее. Подобная манера была результатом далеко не одного боя без правил, судей и гонга. И что-то мне подсказывало, что большинство моих ребят, вспоминая суровые времена начала службы в форпосте теперь, падая на песок от чужих ударов, просто смеялись про себя.

По-настоящему успешно сражалась одна только Нина. Получив реальное академическое образование, пускай и длительностью всего в год, она достигла Круга первой из всех, и уже вскоре должна была перейти на Второй, всегда держась дольше большинства на наших тренировках. А еще, получив мое одобрение, взялась изучать магию пламени по тому же руководству, которому следовал я сам, так что теперь активно раздавала взрывные удары направо и налево.

Парня из недавних студентов, который налетел на нее с разбега, она просто пропустила мимо, доведя его же разгон толчком в лопатку. И даже не посмотрела, куда он укатился по песку с обожженной спиной.

Помимо нее, стоило отметить еще троих.

Илья Зуев, непонятно в какой момент и каким образом закорешившийся с Петром из моего боевого подразделения (тем самым, что сломал мне руку в самом начале службы), за эти два года стал очень хорош в силовой борьбе. За несколько минут сражения он опрокинул на землю и вывернул или сломал уже то ли пять, то ли шесть конечностей, пускай и заплатил за это множеством порезов, ожогов, ссадин и нездоровой зеленоватостью кожи на всей левой стороне тела.

Наконец, Зина со Славой, брат и сестра, и так всегда прекрасно работавшие в паре, за два года тренировок вывели этот навык на какой-то иной уровень. И то, что они умудрялись кооперироваться в состязании, где это было официально запрещено, причем делали это так мастерски и настолько неочевидно, что ни один из судей так ни разу и не смог их подловить, было более чем красноречивым доказательством этого их умения.

Выпускников среди Первых Кругов более чем хватало, и со стороны они смотрелись куда выгоднее моих ребят. Но когда прозвучал гонг и в круге остались стоять тридцать победителей, из них я насчитал восемь своих и всего четырнадцать студентов. С учетом того, что в начале соотношение было двадцать на почти три сотни, становилось очевидно, какая «школа» давала лучшие результаты: академическая или «уличная».

В кругу Сердец набралось всего пятьдесят человек. Разгадка была простой. Все, кто прибыл в форпост, находясь на Сердце, по большей части определялись на сравнительно мирные задачи: снабжение, уборка, мастеровые. Желающих по доброй воле лезть на спину к Демону среди них набралось совсем немного.

Стояли за веревкой и двое моих. Набралось бы и куда больше: желали отправиться на черепаху буквально все. Но большинство срезало возрастное ограничение, и остались только Гриша, взявший пик Сердца этой весной, и парень по имени Леонид, прибывший в форпост на Венах и совершивший за эти два года невероятный по масштабу рывок.

Дрались Сердца дольше всех. Опять же потому, что среди них не было никого с чисто боевой специализацией, а значит, и сильной атакующей магией или навыками боя мало кто владел. Хотя Сердца по меркам обычного человека были сверхлюдьми, для меня или Наташи этот раунд выглядел как куча-мала детсадовцев.

Так что не было ничего удивительного в том, что Гриша с Лёней без особого труда выдержали до самого конца и вошли в десятку победителей.

— Итого пятнадцать из шестидесяти, — сказал Артем, стоявший рядом. — Ровно четверть уникальной возможности, которая раз в десять-пятнадцать лет предоставляется горстке людей на всей планете, ты, Сашка, захапал себе и своим людям. Что думаешь по этому поводу?

Я хмыкнул.

— Думаю, что этого мало. Если бы «моих» было больше, мы бы забрали все места. К тому и будем стремиться.

— Грамотный подход, — хмыкнул Ян.

Ольга поднялась на помост в последний раз за день.

— Состав определен, — разнесся ее голос над полем. — Прошедшим сдать наряды, привести снаряжение в порядок и дальше ждать распоряжений о подготовке. Остальным — служба завтра по расписанию, форпост никуда не делся. Разойтись.

Утро после соревнования началось не с горна, а с гула голосов. Клан поднялся раньше сигнала, сам. Когда я вышел во двор, ребята, те, кто прошел отбор, уже активно собирались, окруженные теми, кто по разным причинам оставался на суше.

Общие сборы начались с того, что всех отбывающих, все шестьдесят человек, собрали на площадке между пакгаузами.

Форпостовские ветераны с выгоревшими на солнце затылками, вчерашние выпускники в форме, которая еще не села по плечу, мои клановцы отдельным плотным островком.

Ольга Петровна вышла вперед.

— Инструктажа не будет, — начала она, и по рядам прошло короткое оживление. — Не потому, что мне лень, а потому, что устный инструктаж затянется, и я, скорее всего, забуду половину, потому что рассказывать нужно будет много и долго. Поэтому каждый сейчас получит справочник по фауне и флоре черепахи, собранный за все прошлые экспедиции, и руководство по тому, как себя в принципе на ней вести. К этим документам отнестись как к личному оружию. Кто поленится прочитать и зазубрить, тот сдохнет в первую же неделю. Все меня поняли?

— Так точно! — грянул ответ.

Раздача прошла буднично, под перекличку. Справочник и руководство оказались увесистыми книжками в непромокаемых чехлах.

Миша свой экземпляр взвесил на ладони, пролистнул от корки до корки одним длинным движением большого пальца и убрал за пазуху. Он прочтет все за минут пятнадцать и запомнит с одного раза. Мне придется пройтись раза три-четыре, и то лишь благодаря Оку. Остальных, скорее всего, ожидал долгий день.

К полудню лагерь сборов у берега перестал напоминать причал и стал похож на разоренный склад.

Грузили на корабль столько всего, что я довольно быстро перестал даже пытаться запомнить содержимое трюмов. Отдельным, особо охраняемым грузом ставили ящики с противоядиями — оптовый запас на несколько месяцев на каждого.

На палубе складывали материалы для лагеря. Металлические балки в человеческий рост, связанные по шесть, с проушинами под быструю сборку. Рулоны плотного тента, ящики с крепежом, где болты лежали в масле, как рыба в рассоле, пятиметровые доски, огромные хомуты, чтобы охватывать деревья…

Грузили провизию, потом оружейные пирамиды и инструмент — от кувалд до точильных станков. Отдельной вереницей, на катках, к трапу подали четыре пушки на лафетах. Не стенные громадины, а укороченные полевые стволы, примерно похожие на те, что использовали жители Рятки против змея, но на порядок более продвинутые и мощные.

Я проводил их взглядом до трюма. Там, куда мы шли, эти четыре ствола будут всей нашей артиллерией и единственной защитой для Первых Кругов и Сердец на случай, если более сильные не успеют вовремя.

Причал гудел от шагов, дерево настила прогибалось и хлопало под сапогами, и над всей этой работой стояла плотная влажная жара, в которой рубахи темнели на спинах за несколько минут. Над мачтами скандалили чайки.

К вечеру штабеля на причале растаяли, и корабль погрузился в воду на несколько метров от утреннего состояния. Сам он был среднего размера, не чета тому белому гиганту, что вез нас через море на турнир, но это все еще был внушительных размеров фрегат: две палубы, широкий трюм, духовная машина, чтобы судно не зависело от ветров. Шестьдесят человек он должен был принять без проблем, несмотря даже на груз.

В кузню я пошел, когда солнце перевалило зенит и работа у причала встала на обеденный перерыв. Жар встретил меня на пороге знакомым толчком в лицо.

По тому, как бьют молоты, вразнобой или в лад, можно было сказать, что за работа идет и в каком настроении мастера. Сегодня кузня возилась с заказами экспедиции, а потому гул был гулом аврала.

Старший кузнец Егор Леонидович нашелся у дальней наковальни. Он правил кромку чьего-то тесака и на меня не обернулся, хотя о том, что я подошел, конечно, знал. Я встал рядом и подождал. Тесак прошел последний проход, лег в масло, зашипел.

— Пришел прощаться? — спросил он, все еще глядя в бочку.

Я кивнул, зная, что он и не особо ждал ответ.

— Ну пойдем.

Мы отошли к его верстаку. Он вытер руки о передник и оглядел меня с головы до ног.

— Броню смотрел перед отбытием? — спросил он.

— Вчера. Жилы прозвонил все до одной, крепеж перетянул.

— Левый наплечник?

— Заменил посадку, как вы показывали.

— Ну и все тогда. — Он помолчал. — Инструмент на месте твоем оставлю. Вернешься — продолжим с закалкой по кости.

— На черепахе, говорят, можно такие материалы добыть, каких в обычных волнах ни в жизнь не встретишь. Если выйдет, привезу вам на пробу.

— Ты сперва себя привези. — Он ткнул щипцами мне в грудь. — Материалы я и без тебя добуду. А вот второго такого дурня мне взять будет неоткуда.

— Договорились, — кивнул я, улыбнувшись.

Вот и все прощание. Два года это место было единственным в форпосте, где от меня не ждали ни силы, ни решений. Здесь я был не главой клана и не первым рядом первого боевого. И от этого, как ни смешно, отдыхалось даже лучше, чем от сна.

Главный кузнец Роман Павлович спустился со своей верхней площадки, когда я уже шел к выходу. Со мной за два года он говорил считаные разы, но это не значило, что мы не были знакомы.

— Пламенев. — Он подал руку. — Будет жаль тебя потерять. Не геройствуй там.

— Не могу обещать, — развел я руками. — Кто знает, что там будет.

— Тогда хотя бы риски рассчитывай.

— Это как всегда, Роман Павлович.

— Ну и добро.

Я вышел из жара в жару. У порога обернулся. Егор Леонидович уже стоял над следующей поковкой, Роман Павлович вернулся на свою площадку. Определенно, мне будет не хватать этого гула и этих людей.

Хвостиков перехватил меня на полдороге от кузни к казарме.

— Пламенев. Две минуты.

Мы отошли к стене, в полосу тени.

— Строй без тебя просядет, — сказал он. — Это не похвала, это неудобство, которое ты мне устроил.

— Виноват, капитан.

— Не виноват. Дело нужное. — Он огладил бороду, и в бороде шевельнулась та самая спрятанная усмешка, которую я видел у него на совете офицеров. — Я на этой черепахе был. Не в прошлый ее приход, а еще на один раньше. Скажу одно, остальное, скорее всего, будет в бумагах у коменданта. Тамошних тварей не недооценивай. С корабля увидишь черепаху и решишь, что страшнее нее там ничего нет. Но сожрет тебя не она, а тварь ростом с собаку. В руководстве будет сказано про них много всякого, но я скажу еще раз и еще: эти твари, хотя и мелкие, опаснее морских громад. Никогда об этом не забывай, понял меня?

— Так точно! Тварей бить в полную силу.

— Правильно, — кивнул он. — Не знаю, на каком Круге ты будешь, когда вернешься, учитывая то, что ты уже сейчас мало чем уступаешь Четвертым. Возможно, мне самому придется потесниться. Я уже седьмой год без достойной кандидатуры заместителя. Понял намек? Но для этого нужно вернуться.

— Я вернусь, Игнат Семенович.

— Верю, — кивнул он.

Наташу я нашел ближе к вечеру, а вернее, мы нашли друг друга. Сели на штабель бруса за пакгаузом, в стороне от общего муравейника.

Она принесла две кружки холодного отвара с кухни седьмого подразделения. Свою выпила в три глотка и достала из-за пазухи сложенный лист, весь исписанный ее мелким и прямым почерком.

— Я посчитала ночью, — сказала она. — Если на черепахе рост действительно такой, как говорит Ольга Петровна, то к возвращению у меня будет в худшем случае Третий Круг. Тогда тестовую группу можно собирать не за год до конца службы, а раньше, и остается запас на вторую попытку, если первая провалится.

— Не провалится.

— Может провалиться, — ровно сказала она. — Ты не хуже меня знаешь, что военные не любят бывших студентов в командирах. Значит, группа должна быть такой, чтобы нелюбовь стала невыгодной. Мне понадобятся твои люди, Саша.

— Бери. — Я повертел кружку в руках. — С одним условием: это будет договор клана с командиром. Не одолжение.

— Само собой, — улыбнулась она. — Одолжений мне хватило дома.

Со стороны причала протяжно крикнули. Звали такелажников на последнюю партию. Мы посидели еще, переключившись с деловых разговоров на чисто бытовые, а потом уже протрубили отбой.

Вирра я забрал из зверинца, когда форпост уже отгорел закатом и втянулся в короткие сумерки. Мы ушли за стену, на гряду над бухтой, на то самое место, где несколько ночей назад стояли вдвоем и смотрели, как по лунной дорожке идет то, что я тогда принял за оживший остров.

Черепаха и сейчас была там, пусть и сместилась ближе к берегу перед форпостом. Днем с причала ее горб казался далекой черно-зеленой полосой, легшей на воду. С высоты хребта была видна она настоящая.

Над водой в семи километрах от берега лежала овальная масса, длинная, как горный отрог, и на ее спине, если долго смотреть, различалось шевеление более светлых пятен — лес, гнущийся под морским ветром.

Дух от нее шел непередаваемый. Даже отсюда, со свернутым восприятием, я чувствовал эту плотность, как чувствуют жар от печи через комнату, не глядя и не касаясь.

Я позволил себе на несколько секунд приоткрыть Око. Монстров в воде было мало, в основном мелкота. Аура черепахи выгнала отсюда всех крупных, а там, где лежала она сама, духовное зрение упиралось в сплошное марево. В стену без верха и краев, будто кто-то залил горизонт ровным светом такой густоты, что он перестал быть светом и стал материалом.

Вирр лежал рядом и пристально вглядывался туда же, куда смотрел я. Зов я чувствовал через него все время. Ровную тягу, как течение под гладкой водой, — туда, к черной массе на горизонте. Меня это течение тоже касалось, но как бы по касательной. И все равно это было заметно, так что сложно оценить, насколько мощным был этот зов в его случае.

И я не понимал главного. Зачем? Зачем Зверь уровня, при котором весь наш форпост со стенами и пушками был в худшем случае помехой, звал к себе волка на малом Камне. Но спросить было некого, и рассказать было некому. Любой разговор об этом упирался в вопросы, на которые мне было бы очень сложно ответить.

Я положил ладонь Вирру на загривок и открыл нашу связь настежь.

Свое сомнение передать легко. Я не строил картинок, просто пустил по нити то, что лежало на душе. Тягу с той стороны, свою тревогу вокруг этой тяги, и поверх всего простое «останься». Пусть идет корабль, пусть иду я, а ты останься на берегу.

Вирр ответил не сразу. Он вообще стал отвечать медленнее с тех пор, как прорвался на Камень. Не потому, что думать стало сложнее, а потому, что думать он стал дольше и обстоятельнее.

Потом по нити пришел ответ. Он не отрицал свою собственную нервозность по поводу этой тяги. Но также говорил, что должен пойти и посмотреть, что на том конце. Просто должен.

— Даже если на том конце огромная пасть? — спросил я вслух.

По нити пришло короткое, почти веселое: пасть он видел, много их. Но запретил себе бояться и не собирался изменять себе на этот раз.

Спорить дальше стало бессмысленно. В нашей паре я был главнее по праву старшего, но это главенство работало только в критических ситуациях. Когда нужно было принять взвешенное и обдуманное решение, Вирр был готов согласиться с любым моим выбором, и я не собирался отказывать ему в том же.

Так было заведено между нами с той ночи в Рятке, когда он выбрал дикий мир, а я отпустил. Тогда он ушел щенком-переростком, полным стыда. А вернулся равным мне, моим шерстяным братом. Так что это было правильно. Осталось продумать план действий, потому что на корабль Ольга его, разумеется, не пустила бы.

Утро отбытия выдалось безветренным, и бухта лежала гладкая, как остывшее олово. Корабль стоял у причала, готовый к отправлению в любой момент, а на самом причале строилась экспедиция — все шестьдесят человек уже в броне и при оружии, с мешками личных вещей у ног и жестяными коробами противоядий на поясах.

Строй вышел неровный, по группам, но никто и не думал его править.

Провожать вышло половина форпоста. Экспедиция уходила минимум месяца на два в место, из которого ни одна предыдущая не возвращалась в полном составе. Так что это не было праздником.

Ольга Петровна произнесла напутственную речь:

— Долго болтать не буду. Каждый день на той спине стоит недель здесь, и каждый день там может стоить головы. Помните две вещи. Первая: справочник умнее вас, потому что он написан кровью. Вторая: рядом с вами люди, и это единственное, что там будет на вашей стороне. Так что держитесь друг друга. Всё, на борт!

Вирра на причале не было — он ждал на той самой площадке в скалах. Я не смотрел в ту сторону, старался даже не думать о нем лишний раз, потому что шанс у него и у меня будет всего один.

Погрузка заняла меньше получаса. Шестьдесят человек по двум трапам, перекличка по группам, мешки в рундуки. Плыть предстояло всего ничего, так что спальных мест на корабле не предполагалось, хотя в трюме лежало немало свернутых спальников.

Машина набрала обороты, настил под ногами задрожал, и полоса воды между бортом и причалом начала расти. Провожающие не махали. Просто стояли и смотрели, а мы с палубы смотрели на них.

Форпост уходил назад: серые стены с пушками и два года моей жизни. А впереди росла другая полоса. Темный горб поднимался из моря пологой горой, и то, что с гряды казалось шерстью, вскоре развернулось в лес.

Настоящий лес во весь склон, темно-зеленый с прожелтью, с деревьями высотой в приличную башню. Деревья эти были гнутые и перекрученные вкривь и вкось, искаженные сверхплотным Духом Демона. Над ним висело марево испарений.

У подножия этого леса, там, где панцирь входил в воду, тянулась полоса голого края — серо-бурого, изрытого бороздами и наростами, как старый мол. Волна набегала на этот край и стекала с него лениво, словно и она здесь двигалась через силу.

Око я не открывал вовсе. Хватало того, что виделось через духовное зрение и ощущалось телом. Давление росло с каждой сотней метров, как жар при подходе к горну, и к середине пути его чувствовали уже все на борту. Разговоры на палубах смолкли.

Километрах в двух от берега с кормы крикнули, но я заранее знал, что это было.

К борту корабля по гладкой воде двигалось темное пятно и двигалось быстро. Вирр плыл по-собачьи, вкладывая в гребки всю звериную силу разом, без экономии. Голова шла над водой, за ней тянулся бурун, как за хорошей шлюпкой. Расстояние между ним и кораблем таяло на глазах.

Почти сразу с берега докатился голос. Усиленный Духом и в нем не осталось ничего от ровного утреннего тона.

— СТОЯТЬ!!!

Ольга Петровна уже была в воздухе. Темная точка оторвалась от берега и пошла к нам на невероятной скорости.

Она шла наперехват волку, и я не мог ее осуждать за попытку «лишить» Вирра шанса попасть на черепаху. С ее стороны это выглядело как незапланированный Зверь, идущий прямиком к Демону. Расчет всей экспедиции ломался у нее на глазах о мокрую волчью голову.

Но черепаха отозвалась раньше, чем Ольга Петровна добралась до волка. Это произошло без единого движения. Гора впереди не повернулась и не подняла головы. Просто Дух над ней взбурлил. Давление, которое всю дорогу нарастало плавно, как пологий подъем, разом встало стеной.

Воздух загустел в ушах, вода вокруг черепахи пошла крупной, взявшейся ниоткуда зыбью, и эта зыбь покатилась от нее кругами, качнув корабль. Марево над лесом задрожало и поплыло. У меня заломило виски, а те, кто послабее, начал оседать на палубу. Сердца и вовсе попадали без сил.

Ольга Петровна остановилась в воздухе, не долетев до Вирра километра два. Зависла, невероятно маленькая против того, что лежало впереди, и несколько долгих секунд там, над водой, шел молчаливый разговор двух величин, из которых одна была несоизмеримо больше. Потом она медленно, всем корпусом, развернулась к кораблю.

— ПЛАМЕНЕВ! — Ее голос ударил по палубе так, что зазвенели снасти. — КОГДА ВЕРНЕШЬСЯ, МЫ ОБ ЭТОМ ОБЯЗАТЕЛЬНО ПОГОВОРИМ!

Я набрал воздуха и толкнул ответ Духом через воду:

— Виноват, госпожа комендант!

Секунду висела тишина, только зыбь шлепала о борт. Потом с той стороны долетело нечто среднее между выдохом и ругательством, смазанное расстоянием до неразборчивости, и темная точка пошла назад. Давление вокруг черепахи опустилось, как шерсть на загривке успокоившегося пса.

Вирр нагнал нас уже через пару минут, без труда запрыгнув на палубу, встал посреди кормовой палубы и отряхнулся, окатив всех в радиусе десяти шагов теплой морской водой.

Люди подались от него, кто на шаг, кто на три, но и начали бросать на него и на меня недовольные взгляды. Кто-то из недавних выпускников открыл было рот, посмотрел на меня, но в итоге закрыл. Волк шел со мной, а кто я такой на корабле знали все. И оправдываться или извиняться я не собирался.

Причалили мы к западному краю панциря, где борозды складывались в подобие уступов и край выходил из воды пологой каменной губой. Из щелей тянуло теплом и гнилой зеленью, а сама серая поверхность была не камнем, а фактически частью панциря, отполированной морем до тусклого блеска.

Швартовы завели за нарост в два обхвата. Корабль встал на якорь, машина смолкла, и в этой тишине сделалось слышно, как гора перед нами звучит. Низко, на самом краю слышимости. Не голос и не гул: звук шел не в уши, а в подошвы и в кости, будто очень глубоко внизу ворочалось что-то огромное. Собственно, так и было.

К сходням на верхней палубе экспедиция стянулась сама, и, несмотря на ситуацию с Вирром, пятьдесят восемь человек из разных подразделений повернулись к сильнейшим. Ко мне и к Мише.

По справочнику выходило, что первым делом убивать нас тут будет не фауна, а флора.

Яды расписывались по типам на четыре страницы. Зеленый туман студил легкие. Бурый — заставлял кипеть кровь. Белесый — ослеплял. Бесцветный, но пахнущий мясом, — покрывал кожу волдырями. Также в списке значились кислотная слизь, выделяемая некоторыми местными деревьями, и еще много чего похуже. И против каждой проблемы в розданных нам коробах была своя склянка.

При этом, хотя местных Зверей вполне можно было истреблять в любых количествах, деревья на этой спине нельзя было трогать вовсе. Ни жечь, ни рубить, максимум — срывать листья и плоды.

Собственно, именно для этого нам с собой были положены немаленькие запасы материалов для постройки лагеря.

— Командир, — первой спросила Нина. — Порядок высадки?

Я оглядел уступы, полосу голого края, стену кривых деревьев над ней.

— Первым делом ищем место и ставим лагерь. Первые Круги тащат материалы. Каждый берет столько, чтобы, если что, иметь возможность со всем этим сбежать обратно на корабль. Не жадничайте: лучше сделаем на несколько ходок больше. Бросать материалы, которых у нас ограниченное количество, нельзя. Вторые и Третьи их защищают. Сначала укрепляемся: заграждения, пушки, крыша над головой. Пока основательно не окопаемся, никто не отдыхает. Вторым делом обживаемся: провизия из списков того, что тут есть съедобного, дозоры, расписание дежурств и так далее. Тренировки в последнюю очередь, когда все остальное устаканится. Кто хочет расти быстрее всех, пусть сперва доживет до тренировок. Если вопросов нет, то вперед! На корабле остается расчет из одного Третьего, трех Вторых, шести Первых Кругов и всех Сердец для охраны и поддержки остальных в случае экстренного отступления.

Палуба пришла в движение. Вирр поднялся с носа и встал у сходней первым. Перед сходнями я поднял руку, и гомон на палубе стих.

— Первый и последний раз спрашиваю, дальше ответственность на вас, — обвел всех взглядом. — Принципы использования противоядий все помнят? Кто замешкается сам, тому вливает сосед, поэтому своей ошибкой вы можете решить не только свою, но и чужую жизнь.

Ответом был нестройный, но всеобщий гул. Короба у всех висели на бедрах или груди, кому где удобнее, а каждый пятый нес сверх личного набора запасной ящик. Я кивнул, и мы наконец высадились.

Спина черепахи приняла меня как обычный, шершавый и чуть теплый камень. А вот воздух ее принял как чужого.

Первый же вдох дался с усилием, будто дышать пришлось через мокрую тряпку. Дух здесь стоял такой плотности, что тело отвечало на него, как на агрессивную среду. Каждая жила, каждый узел, каждая мышца гудели в разлад с этой средой и сопротивлялись движению, будто я все время тянул руку через воду.

Я сделал десять шагов по уступу, а ощущение было, будто пробежал сто. Позади так же тяжело дышали остальные тридцать девять человек. Кто-то выругался шепотом, кто-то остановился, пережидая головокружение.

Поверх этой густоты лежала жара в районе пятидесяти градусов, а поверх жары — стопроцентная влажность, при которой пот был бесполезен и просто выступал, образуя на коже пленку.

— Бодрит, — выдохнул Артем рядом, поправляя лямку короба с противоядиями.

Лес начался в полусотне шагов от края. Вблизи он был еще неправильнее, чем с воды. Стволы шли из земли винтами, кора на них закручивалась спиралями, а ветви росли густо и вкривь.

Между стволами стоял полумрак и пахло сладковатой прелью с примесью чего-то аптечного, резкого.

Первые твари покрупнее вышли на нас уже через пару минут. Из-под корней поднялись три штуки — голые и влажно блестящие, на четырех суставчатых ногах. Ростом они выходили с собаку, глаз не имели вовсе, а спереди разворачивалась непропорционально большая воронка рта.

Они пошли на нас молча, без разведки и без страха. Ближнего я развалил секирой надвое. Лезвие прошло тело почти без сопротивления — эта тварь даже до Камня не доросла. Двух других сняли соседи. Из разваленных туш потекла бурая жижа, задымившаяся на земле. Такой дым означал кровяной яд, разжижающий кровь даже просто при попадании на кожу.

Плешь нашли минут через двадцать — прогалину шагов тридцать на двадцать, где деревья расступались, оставляя более-менее чистое пространство.

— Начинаем строить, — сказал я, когда группа стянулась на прогалину. — Крепим за деревья хомутами, выводим этажи, перетягиваем тентами. Инструкции тоже были в руководстве, так что, надеюсь, все всё помнят. Для ускорения процесса Вторые Круги включаются в работу, мы с Третьими распределяемся по периметру и караулим тварей. Если есть возможность убивать на месте — так и делайте. Если чувствуете волну — подавайте сигнал, чтобы все вооружались и это не стало неожиданностью.

Так начались полтора суток, которые слиплись в памяти в одну длинную полосу, как большая волна. Благо стройкой занимались не обычные рабочие, а Круги, и даже в плотном Духе черепашьей спины любой из участников стройки мог поднимать, таскать и крепить конструкции весом по несколько сотен килограммов.

Тем не менее логистика все-таки стала большим вопросом. Материалы доставлялись с корабля партиями, потому что выгрузить все разом было немыслимо, и каждая партия шла через лес под прикрытием сильнейших. Притом что надо было также защищать и сам лагерь.

Твари прощупывали нас все это время, но поначалу по большей части поодиночке или малыми группами. Выскочит из-под корней нечто вроде четвероногой пиявки в рост ребенка, через полчаса с другой стороны выйдет тварь на паучьих ногах, с телом, похожим мешок мокрой шерсти, и первым делом плюнет перед собой зеленым туманцем.

На вид они были мерзкими до тошноты, почти все разными и довольно слабыми. Подавляющее большинство на низшем Камне, малая часть на Росте, но размерами ни одна тварь не превосходила человека.

Тем не менее каждая обходилась чуть дороже, чем должна была, из-за плотности Духа, который съедал всю резкость движений. Замах выходил тяжелее, шаг короче, и это подыгрывало им, чувствовавшим себя в этой атмосфере, похоже, совершенно вольготно.

Драться приходилось с оглядкой еще и на деревья, что было очередным усложнением. Мой обычный ответ числу, широкий всплеск пламени по площади, здесь был под запретом, так как такое пламя обязательно задело бы деревья. Вот и приходилось огонь использовать точечно.

Благо как таковое пламя мне никто не запрещал. Дух по-прежнему плескал из второго лезвия и разгонял голову секиры для замахов, а взрывные снаряды размазывали тварей склизкими каплями. Рывок на взрывной тяге тоже никуда не делся, бросая меня через прогалину быстрее любого бега.

Но я все равно поймал себя на том, что дерусь как будто в тесной комнате с низким потолком. Тварям в этом смысле опять же было вольнее. Они дрались телом и ядами, от плевков до кислой слизи, и лес от такого оружия почти не страдал. А даже если страдал, их атаки по флоре черепаха игнорировала.

Пушки встали на лафетах по углам лагеря еще до темноты первого дня. Они были специально рассчитаны на мелкокалиберные выстрелы, но даже такие вполне могли прошить почти любой местный ствол. Так что ставить за них можно было только тех, кто умел с такими обращаться, а таковых в экспедиции не так много. Собственно, только поэтому Ольга не отправила с нами сразу двадцать таких.

К ночи зажгли духовные фонари, и стройка пошла дальше без паузы, в янтарных кругах света под черным, беззвездным из-за марева небом. Лес вокруг светился тоже: гнилушечными пятнами по стволам, бледными, как утопленники.

Люди работали смену за сменой, отдыхая не сном, а перекусом, которых при постоянном сопротивлении давлению Духа нужно было куда больше обычного, и кратким разговором. К середине ночи даже самые здоровые двигались медленно и устало, потому самых истощенных пришлось, опять же под конвоем, отправлять обратно на корабль, чтобы они могли-таки выспаться. Благо руководство гарантировало, что твари никогда и ни при каких обстоятельствах не покидали спину черепахи, так что корабль, стоящий всего в пяти метрах от берега, был в безопасности.

Волну я, контролировавший весь процесс от начала и до конца, почувствовал утром, когда небо над лесом только начало сереть.

Ощущение пришло через Око раньше любого звука. В лесу с одной из сторон прогалины разом ожили десятки точек и пошли к нам.

— Общая готовность! — крикнул я, и лагерь сразу ожил. — Волна! Первые Круги внутрь, остальные — цепь плотнее!

Они вышли из леса десятками, и с первых же секунд стало ясно, что ожидание, полученное после прочтения справочника, и живая картина — это разные вещи. Хотя в справочнике действительно было указано, что в группах твари становятся умнее.

Часть тварей по-прежнему тупо и грубо била в цепь в лоб. А часть, я видел это Оком совершенно ясно, отвалила в стороны еще на кромке, растеклась двумя рукавами вдоль леса и пошла охватом к флангам, где цепь была реже.

Третьи вообще остались под деревьями и оттуда начали заплевывать кислой слизью. Это уже была стая. Не свора, а организованная группа, поделенная на таранных бойцов, загонщиков и стрелков.

Я читал про это в справочнике и все равно ощутил, как по хребту прошел холод. Числом волна была меньше любой форпостовской минимум раз в десять. Но опасностью, особенно с учетом отсутствия у нас подкрепления и прикрытия, не уступала почти нисколько.

И в ту же минуту поверх боя, через нить в затылке, ведущую к Вирру, который готовился драться вместе со мной, пришло то, чего я не ждал и чему не успел подобрать определения. От самой горы под нами, от Демона-черепахи донеслось нечто вроде выдоха.

Безадресного, ни к кому не обращенного облегчения, будто из-под шкуры вытащили зудящую занозу. Это совпало с тем, как первые твари легли под ударами цепи Магов. Я не успел ни удивиться, ни додумать. Левый фланг просел, и стало не до того.

Я двигался вдоль периметра челноком. Взрывной рывок туда, где линия обороны проседала под организованной атакой тварей, два-три удара, рывок дальше. Ком Духа с ладони метнул за все время лишь два раза, и оба туда, где гарантированно не задел бы деревьев.

Миша дрался скупо и максимально эффективно. Кристалла он почти не тратил, кроме как на движение, но бил редкими, сосредоточенными ударами, каждый из которых прошивал тварь насквозь.

Наташин двуручник я слышал через полоаину поля — сталь пела, рассекая воздух, а четыре ее коротких клинка ходили над флангом и снимали плевунов на кромке леса. Тени Яна валили тварей под ноги их же соседям, создавая заторы, в которые другие били мощной магией. Артем гнал из панциря низкие каменные гребни, в которые твари упирались и были вынуждены перелезать.

Вирр метался по лесу, разбираясь с тварями еще на подходе. Его яды не брали, потому что он окутывал все тело тонким слоем черного пламени, сжигавшего любую заразу, так что мог рвать тварей даже клыками.

В какой-то момент между двумя рывками нить в затылке снова отозвалась. По ней прошло то же огромное облегчение, но теперь протяжнее, словно выдох стал длиннее.

Я отметил это, но снова не задумался. Бой еще шел, и прикидывать, что это значит, было роскошью. Волна выдохлась только к рассвету, когда мы уничтожили уже несколько сотен этих тварей. Последние особи, потерявшие слаженность, разбежались обратно в лес.

Из наших благо никто не умер. Но ран, травм и отравлений было предостаточно, так что еще пара часов ушла на то, чтобы позаботиться обо всех пострадавших.

Стройку дожали уже часам к трем. Вся прогалина оказалась занята трехэтажным лагерем, окруженным стенами из досок вперемешку с камнем и сталью, созданными Артемом, Наташей и прочими Магами. На лафеты встали все четыре пушки. Сверху это все закрыл огромный тент, поддерживаемый металлическими стойками, и в его тени впервые за полтора суток появилось место, где воздух казался чуть легче.

Прибыли мы утром, работали весь день, всю ночь при фонарях и весь следующий день. Когда последняя оттяжка легла на свой крюк, я оглядел лагерь, лес за частоколом, серую полосу моря за кромкой, и только тогда разрешил отдых.

Дозорных расставил сам, по восемь человек на смену — с фонарями и коробами. Спать легли все вповалку, не разбирая ярусов. Я уснул последним — в спальнике на земле, спиной к теплому боку Вирра — и уходящим сознанием еще успел почувствовать, как под всеми нами глубоко внизу медленно и мерно дышит огромное нечто.

Первые дни после стройки лагерь жил вполсилы. Люди отсыпались, привыкали дышать и просто ходить в здешнем воздухе так, чтобы не выдыхаться к полудню. Полноценные тренировки я пока держал под запретом, как и обещал на палубе, и запрет этот никто не оспаривал: среда сама была тренировкой, от которой к вечеру гудели кости.

Но на третий день Роман, парень из последнего набора студентов, подошел ко мне после утренней смены караула.

— Командир, я чувствую, что вот-вот прорвусь. — Он потер грудину костяшками, будто там жало. — Первый Круг у меня полон под завязку уже месяца два. На форпосте я бился о границу каждый вечер, и все без сдвига, а тут воздух сам подпирает. Держать тяжелее, чем пустить в дело.

— Настолько?

— Спать мешает, — скривился он.

— Давай, — кивнул в ответ. — Я присмотрю.

Он сел на утоптанной земле, стянув сапоги. Особого объявления никто не делал, но к началу его работы у площадки собрался почти весь свободный лагерь.

Люди рассаживались на ящиках и наростах панциря полукругом, но поодаль, чтобы не мешать. Смотреть они пришли не на Романа, а на то, ради чего плыли сами.

Первые минуты шли тихо. Роман мерно дышал, воздух над площадкой стоял неподвижный и вязкий, а потом я увидел происходящее Оком, а еще через вдох это стало видно всем безо всякого Ока.

Обычно втягивание Духа телом Мага глазу незаметно даже при прорыве. Но здесь плотность была такой, что течение сделалось зримым. Воздух над площадкой поплыл, как над летним раскаленным камнем, только не вверх, а внутрь, к сидящему человеку.

Получалась широкая, медленная воронка с Романом в горле. Листва на ближних деревьях за частоколом качнулась, и Круг внутри Мага начал наливаться плотностью на глазах.

По полукругу зрителей прошел общий вздох. То, что видел я, они не видели, но воронку должны были чувствовать очень отчетливо. Тех, кто сидел ближе, буквально потянуло слабым, но ощутимым сквозняком к площадке, и передний ряд невольно отклонился назад, как от края обрыва.

— Да он же его почти пьет, — севшим голосом сказал кто-то из форпостовских ветеранов. — Ведрами.

— Тише ты. Собьешь.

Ступень лопнула на исходе первого часа. Роман просто вздрогнул всем телом, воронка над площадкой разом опала, и он открыл глаза уже Магом Второго Круга. Посидел, прислушиваясь к себе. Потом встал, и движение вышло очень легким, будто из него вынули лишний вес, который он таскал месяцами.

— Взял, — сказал он и сам, кажется, не поверил. — Взял за час!

Площадку накрыло гулом, Романа окружили: его хлопали по спине, тормошили, у него требовали подробностей. Азарт пошел по лагерю волной.

Люди прикидывали на себя, спорили, у кого когда случится прорыв, и уже выстраивали в головах очередь. У некоторых, я видел, к азарту примешивалась и зависть — легкая, беззлобная, но живая.

За провизией пошли на пятый день, когда стало ясно, что все более-менее освоились с местной атмосферой. Повела Наташа. С ней ушли шестеро — все со справочниками на груди и с пустыми корзинами за спиной. У прохода в частоколе я остановил их и предупредил:

— До полудня. Потом отправляем за вами спасательную экспедицию.

— Поняла тебя, — сказала Наташа, кивнув на середине, и увела группу в лес.

Я остался в лагере и занял руки делом. Перебирал крепления на своем доспехе после последней стычки, а заодно гонял вторую смену по укреплениям. К одиннадцати поймал себя на том, что считаю время.

Но ничего тревожного в этом еще не жило. До полудня оставался час, лес за частоколом молчал, нить в затылке лежала ровно. Просто рука сама тянулась прикрыть глаза, чтобы поглядеть на солнце, чаще, чем требовало дело.

Вернулись они за четверть часа до срока, с корзинами, оттягивающими плечи.

— Докладываю, — сказала Наташа, сгружая корзину у кухонного навеса. — Съедобного набрали: листья с сизой каймой, те, что по справочнику под обжарку, желтые плоды и коренья с белым узором. Все опознали по описанию.

— Молодцы, — кивнул я.

У навеса корзины разбирали в шесть рук. Листья были крупные, с ладонь, и мясистые, с сизой каймой по краю. Укладывали их слоями, пересыпая от прения. Плоды были размером с кулак — тяжелые, в грубой коре, которую по справочнику полагалось не счищать до самой печи. Коренья следовало очистить от верхней коры, и это был единственный продукт на спине черепахи, который можно есть сырым.

Кухонный наряд тут же затребовал пробную партию, и первую сковороду листьев обжарили под присмотром Наташи со справочником. Жарить полагалось до прозрачности, и потом еще от полуминуты до минуты. На вкус, неожиданно, оказалось похоже на жареную рыбу — очень даже неплохо.

Ссору я услышал раньше, чем увидел, — через полдвора от кухонного навеса.

— … и я, кажется, ясно сказала, что таким пусть занимаются те, кто к этому привычен. — Голос был женский, поставленный, с холодной аристократической вежливостью. — У вас в снабжении полно людей, которые всю жизнь делали подобное. Распоряжаться моим временем можно намного разумнее!

Анна Кавелина. Из октябрьского набора, выпускница столичной академии, Второй Круг. Я видел ее в деле, и она была более чем неплоха. Но сейчас стояла перед Ниной и разговаривала с ней поверх невидимой стойки, как с прислугой, — глядя чуть мимо и заранее устав, чего я терпеть не собирался.

— Наряд общий, — спокойно сказала Нина, дослушав. — Очередность по списку. Завтра ваша тройка.

— Ты, похоже, плохо расслышала, с кем говоришь.

— Расслышала. С третьей тройкой завтрашнего наряда.

Я подошел на этом месте.

— Есть вопрос по нарядам? — уточнил.

Анна повернулась ко мне с видимым облегчением, будто уровень собеседника наконец выровнялся.

— Есть, — сказала она. — Ваш интендант ставит выпускников академии на задачи по сбору корешков. Я не отказываюсь работать. Я говорю, что работу разумно делить по тому, кто к чему годен. Мои руки нужнее в бою.

— Ваши руки нужны там, куда их ставят, — сказал я. — Нина здесь распоряжается не своим временем и не вашим, а временем лагеря. Ее список подписан мной. Спорите со списком — спорите со мной.

— В столице…

— Мы не в столице. Мы на спине Демона, который терпит нас из милости. Тут нет Кавелиных, Пламеневых или Растоповых. — Это была фамилия Нины. — Завтра ваша тройка. Вопрос закрыт.

Она смотрела на меня несколько секунд, и по глазам, слишком неподвижным для спокойных, было видно, что все еще не согласна, и это мягко говоря. Но крыть ей было нечем. Меня признали старшим экспедиции все, и она в том числе.

— Как скажете, — произнесла она тем же ровным голосом, которым начинала, развернулась и пошла прочь. Неправой она себя, судя по всему, не признала ни на волос.

— Спасибо, командир.

— Не за что. Список твой, слово мое — так и работаем. — Я посмотрел вслед Анне. — А за ней присматривай.

К концу первой недели кухня доросла до настоящего стола.

Повод сложился сам. Провизии с двух выходов набралось с избытком, справочник был зачитан до пятен, и вечером у большого костра под навесом готовили уже более разнообразную еду.

Желтые плоды со страницы сорок два, запеченные в специальной печи, пахли так, что очередь к решетке выстроилась загодя, с мисками наготове.

У решетки колдовал один из форпостовских — пушкарь со шрамом через все предплечье. Гонял помощников за водой и требовал соли из общего запаса. Пробовал с ножа, щурясь, и добавлял в котел щепоть чего-то своего, привезенного с большой земли в жестянке.

— Ты гляди-ка, — сказал он, снимая пробу. — Дрянь ядовитая, с виду лопух лопухом, а уварилась лучше казенной капусты.

Ели уже почти все вперемешку. Первые дни лагерь садился есть островками: форпостовские со своими, выпускники кучкой, мои отдельным табором. Сегодня островки расползлись и перемешались сами собой, без чьей-то команды.

Гриша, устроившись на перевернутой корзине, рассказывал двум выпускникам про «сырную ночь», и по размаху жестов выходило, что нападавших было уже не триста, а тысяча. Выпускники ржали и не верили, но сидевшая тут же Зина молча кивала на каждом повороте сюжета, и от этих кивков их брала оторопь. Выходило, что верить надо.

Роман выменял у Славы на добавку плодов историю про то, как Женя утопил лучший нож в фонтане и остался в убытке. Историю эту Слава рассказывал каждому новому слушателю бесплатно и с удовольствием.

Смеялись негромко и много. Подначивали пушкаря за жестянку. Наташа сидела напротив меня с миской на коленях и переговаривалась с Ниной о завтрашней смене.

Анна ужинала поодаль на своем ящике у палатки, с книгой при фонаре, и к общему костру не подходила.

Я ел, слушал и ловил себя на странной мысли. Восьмой день на спине Зверя, подобных которому боялся весь берег и, по сути, весь мир, а у костра стоял обыкновенный гарнизонный вечер с мисками, подначками, очередью за добавкой и спором о том, чья смена завтра.

Экспедиция перестала быть событием и стала бытом, буднями с расписанием и кухонной очередью. Дозоры стояли, короба висели на груди даже у сидящих у костра, но никого это уже не удивляло.

Пушкарь объявил вторую порцию, и очередь у решетки перестроилась с легким гулом.

С Наташей мы совпали свободным временем на десятый день. Ее дозор кончался в полночь, мой начинался с рассвета, и между ними лежало несколько часов, которые мы потратили друг на друга.

Сидели на небольшом холмике у восточного угла частокола. Лес за частоколом стоял черной шевелящейся массой, по этой массе редкими пятнами проступало гнилушечное свечение.

За лесом, далеко и ниже, лежало море. Ночью его было будто бы больше, чем днем. Темная вода ловила ту малость света, что сочилась сквозь марево, и по ней ходили длинные тусклые полосы.

И было слышно то, чего днем не давал расслышать лагерь: очень медленный, очень длинный ритм, с которым спина под нами едва заметно поднималась и опускалась. Вдох в несколько минут, выдох в несколько минут. К этому качанию мы тоже уже привыкли.

Мы сидели плечом к плечу, ее висок время от времени касался моей скулы, и разговор был ленивый, без какой-либо цели и смысла. Про волну, про то, что у пушкаря в жестянке, по ее данным, тмин с солью, про то, что Зина взялась учить двух выпускниц шитью и делает это строже любого академического инструктора.

Но и молчать было так же ладно, как говорить. Все стояло на своих местах. Ее дежурство кончилось, мое еще не началось, Зверь под нами вез нас сквозь ночь.

Наташа доела сушеный плод, которым запаслась еще с ужина, поднялась и протянула мне руку, помогая встать, хотя из нас двоих в помощи не нуждался никто.

— Пойдем. Тебе на рассвет, а я спать.

Я взял ее руку и встал, потом притянул к себе и поцеловал.

К исходу второй недели ночной дозор стал ремеслом, обкатанным до зевоты.

Моя смена выпала на глухие часы, с двух до рассвета. Сменялись без слов. Гриша сдал мне сектор кивком, ткнул пальцем в журнал, где напротив его часов стояли два прочерка, передал фонарь и свисток на шнурке и ушел спать.

Со мной заступили двое: Зина с коротким копьем и тот самый немолодой ветеран из третьего боевого, что обычно сам вызывался готовить (к нему уже прочно приклеилась кличка Кухарь).

Вирр дежурил с нами. Это, разумеется, никем не назначалось. Он сам выбрал себе ночную службу еще в первые дни и держался ее, обходя периметр своим маршрутом, — почти бесшумный для существа его веса.

Ночь стояла обычная. Душная, черная, в гнилушечных пятнах на стволах деревьев. Мы разошлись по своим точкам, и потянулись почти пустые часы дозора, где весь напряг был в том, чтобы не перестать смотреть на лес, который не меняется.

Первый обход я сделал по полному кругу, как заведено. Лес за кольями жил, шуршал и поскрипывал на десятки ладов, и все они мне уже были знакомы. Что из них шаг мелочи по листве, что — капли с мясистого листа, а что — просто дерево ведет от остывания. Тревожных этой ночью пока что было ноль.

Вирр закончил обход и лег возле моей точки мордой к лесу. И я, глядя на него сверху, уже поднявшись на второй ярус, в который раз за эти недели зацепился за его восприятие.

Он слушал. Не лес, а что-то еще — всем собой. По самому краю нашей связи, как по кромке воды, ходило чужое ровное внимание.

Оно стояло вокруг Вирра, но Вирр к нему уже привык и никак не реагировал. Родство Зверя со Зверем, возможно. Впрочем, я в этом варианте очень сильно сомневался.

Это внимание не отпускало его ни на одну из ночей, ни днем при свете солнца. Чувство было неприятное, фоновое, как гудение под подошвами. Дело тут не только в общей Звериной крови. Чем это кончится? Я не знал, но варианты были не слишком оптимистичными.

— Северо-восток! — Кухарь уже разворачивался от своей точки. — Одиночка идет!

Тварь перевалила через внешний ряд кольев влажно блеснувшим в свете фонаря узким телом на шести ногах. Внутренний ряд ее, однако, задержал, как и было задумано. Она завозилась между косых кольев, вкручиваясь в щель.

Я даже вмешиваться не стал, позволив Зине потренироваться. От своей точки она взяла тварь на копье через щель, пригвоздив к колу. А потом Кухарь подошел и снес ей переднюю треть тела коротким ударом.

Все закончилось за секунду, и лес замолчал. Вирр, приподнявшийся было на передние лапы, оценил происходящее и лег обратно.

— Тьфу, гадость, — сказал Кухарь, посветив на дымящуюся у кола жижу. — Никогда не привыкну.

— В журнал занести: одиночка, четвертый час, северо-восток, снята у внутреннего ряда, — сказал я. — Потерь ноль, травм ноль.

Зина выдернула копье, обтерла наконечник о шкуру твари и вернулась на свою точку прежним шагом. Я тоже вернулся на свою.

К исходу второй недели в лагере произошел уже третий прорыв, и последним был Гриша. Пик Сердца, о который он бился с весны, лопнул, и с площадки он ушел Магом Круга, оглушенный этим настолько, что впервые на моей памяти молчал целый вечер. Спина черепахи держала слово, данное за нее Ольгой Петровной: люди вокруг меня росли как грибы после дождя.

Все, кроме меня.

В тот вечер я сдал смену, поужинал и сел тренироваться у восточного нароста. Со стороны моя тренировка выглядела скромнее любой другой: человек просто сидит и дышит, и даже не особо заметно, чтобы к нему стягивалась энергия.

Но на самом деле все было наоборот. Всем вокруг плотный Дух черепахи приходилось пропускать через Круг и распространять по Венам, отсеивая звериное. Мне это делать было незачем: Око принимало здешнюю энергию как родную, так что я мог поглощать Дух всем телом, что приводило к куда меньшей плотности энергии конкретно в районе груди.

И при всем этом рос я медленнее всех. Как минимум потому, что тройное Ядро и тело, вычищенное белым пламенем, требовали столько энергии, сколько Магу «такого же» Второго Круга хватило бы на три-четыре прорыва.

Но не рос я не поэтому. Симонов вбил мне еще в Вязьме: Практик, имея выбор, не спешит с прорывами. Ведь каждую новую постройку из Духа надо сперва срастить с телом так, чтобы не осталось и волоса расхождения.

У меня гармонии Духа отродясь не водилось. Ядро я собирал в спешке, Столп мне и вовсе почти что вбили силой, к тому же вся постройка была куда сложнее, чем у обычного Практика: три Ядра вместо одного, расщепленное надвое Кольцо, Столп, разодранный на нити, чтобы имитировать Вены.

Я уже заживил трещины на Столпе, так что в теории мог бы двигаться дальше, но, раз мне представился шанс, не мог себе позволить не завершить для начала полную гармонию тела, разума и Духа.

В обычном режиме, просто за счет концентрации и времени, это заняло бы еще года два, не меньше. Или годы можно было заменить внешним давлением.

Поэтому при каждом удобном случае я впускал этот тяжелый Дух в себя, но не копил его, а прогонял по всем энергетическим постройкам разом. И швы между аспектами моего Я начинали сходиться сами, миллиметр за миллиметром, с поистине феноменальной скоростью.

И сейчас я чувствовал все свое почти собранным. Оставался последний зазор, тонкий, как волос, между Кольцом и Столпом. Вот-вот. Может, завтра, может, через три дня.

Крик Нины выдернул меня из состояния покоя, как крюком.

— Тревога! Волна по всему периметру!

Я открыл глаза уже на бегу.

Ночь за частоколом кипела. Око развернуло поле боя, пока я бежал к периметру, и картинка вышла такая, какой здесь еще не видел. К лагерю шло около полутысячи тварей.

Два широких крыла охватывали частокол с юга и севера, третья группа давила в лоб, плюс по флангам держались плевуны, и их зеленый туман уже полз через колья. За две недели мы выучили их манеру, но такого числа не видели ни разу.

— По секторам! — Мой голос лег поверх лагеря.

Первую сшибку я принял на лобовом направлении, где давили гуще всего. Ночь сузилась до полосы света от ближнего фонаря, в которой из темноты одно за другим возникали влажно блестящие тела. Благо мне фонарь был не нужен: я прекрасно все видел даже при беззвездном небе.

Секира ходила коротко, без широких дуг: разгон толчком Духа, небольшой взрыв в точке касания. Драка была тесная: поверхность под подошвами быстро стала скользкой от бурой жижи, а надо всем висел сладковатый смрад раздавленных тел. Дым от жижи ел глаза, так что я быстро залил в рот несколько склянок.

Убедившись, что первый натиск сдержан и остальные выстоят, я пошел челноком по периметру, как ходил всякую волну. Око показывало, где цепь обороны тончает: рывок туда, три удара, рывок дальше.

У южного пролета парень из моих мильских припал на колено, наглотавшись тумана, и сосед вливал в него склянку прямо посреди размена, зажав копье под мышкой. Благо их успели прикрыть и никто не пострадал. Оба устояли.

На северном пролете дралась Анна Кавелина и дралась, стоило признать, красиво. Гроздь тонких кристальных лезвий висела над ней веером и била по одному лезвию за раз — экономно, как и у Миши, — в глазницы и сочленения, а сама она стояла прямо, как во время смотра.

Поймав мой взгляд, чуть приподняла подбородок: смотрите, мол, где мои руки нужнее.

Драться приходилось уже привычно вполсилы, хотя досада от этой привычки до сих пор сидела во мне, как заноза. Широкий всплеск пламени или тем более взрывов, который снял бы тварей десять разом, был заперт лесом за их спинами. Оставались рывки, разгон секиры и точечные взрывы.

Если бы такая волна накатила в один из первых дней, когда мы еще не успели освоиться и полностью привыкнуть к атмосфере удушливого Духа, нам бы, скорее всего, сильно не поздоровилось. Их слаженность и я бы даже сказал разумность этой ночью дошла до уровня, от которого холодело в груди.

На южном фланге две твари покрупнее подхватили третью, помельче, и швырнули ее прямо на купол лагеря. Тварь порвала когтями верхний слой тента и свалилась внутрь периметра.

Броски повторились еще несколько раз с разных сторон, так что было очевидно, что это не случайность, а спланированная диверсия. Но твари не учли того, что все бойцы стояли по периметру лагеря, поэтому сразу после падения они никого не смогли достать. А через секунду на них уже среагировали и атаковали стоящие на верхнем ярусе, самом опасном, Маги Вторых и Третьих Кругов.

Тем не менее сам факт появления у на вид совершенно безмозглых тварей таких задумок действительно холодил кровь. Мясо училось не просто атаковать, а буквально штурмовать крепость, а справочник о таком писал одной строкой про «возрастающую слаженность при скоплении».

Однако цепь защиты держала. Худший момент пришелся на середину боя, когда оба крыла нажали разом, как клещи. Цепь на флангах прогнулась, между кольями встало месиво из тел, живых и мертвых вперемешку. Минуты на три все свелось к сплошному размену без пауз, где любая достаточно серьезная ошибка могла стоить кому-то если не жизни, то точно здоровья.

Я стоял в эти минуты на южном сгибе и бил, бил, бил, а рядом хрипло и ровно ругался Кухарь. Перелом наступил на исходе получаса. Лобовая группа тварей легла почти целиком, и порядок в оставшихся стал расползаться.

Крылья попятились, туман плевунов осел, и твари, потеряв слаженность, начали откатываться к лесу. Мы провожали их ударами, но за колья не шли — это тоже было выучено за две недели накрепко.

Опустив секиру, я уже поворачивался к куполу, чтобы начать считать повреждения, когда закричала Нина:

— ЛЁНЮ! ЛЁНЮ УТАЩИЛИ!

На юго-восточной кромке, уже за кольями, уходила в лес тесная группа тварей, и в середине этой группы волочилось человеческое тело. Леонид. Последнее Сердце из моего клана. Аура его билась, живая, но приглушенная, и уходила от меня в темноту.

Не думая, я перемахнул оба ряда кольев с одного толчка и ушел в лес следом.

Джунгли ночью были черным месивом, но мне их чернота не мешала. Око держало ауру Лёни впереди ровной меткой, а все, что шевелилось между нами, я прекрасно видел и так.

Стая, несмотря на потерю значительной части состава, уходила грамотно. Основная группа с телом парня шла ходко, не отвлекаясь, а мелочь из арьергарда разворачивалась мне навстречу, тварь за тварью, покупая своим по нескольку секунд.

Наскакивали они из-под корней и с ветвей — слабейший низший Камень или даже Рост, самое дно здешней фауны. Одна сорвалась на меня сверху, с наклонного ствола, и умерла в воздухе о встречный кулак.

В любом другом месте я прошел бы сквозь них не заметив. Но здесь плотный воздух и теснота стволов брали пошлину с каждого движения. Лес хлестал по плечам мясистой листвой, и где-то в этом мельтешении я снес плечом трухлявый нарост, с запозданием порадовавшись, что нарост оказался, по сути, уже мертв.

Зато драться здесь можно было более свободно. Ни лагеря за спиной, ни цепи людей, которую нельзя задевать. Короткий взрыв под ступней бросал меня вперед сквозь любую гущу, а тварей на пути встречал либо кулак с подушкой Духа, либо узкий выброс пламени в упор.

К тому же уклоняться в этой тесноте было проще, чем бить. Стволы здесь играли за меня: твари не могли полноценно навалиться скопом и шли в одну-две морды, а для меня это вообще не было числом.

Вирр догнал на первой минуте. Пришел не сзади, а сбоку, параллельным курсом, и пристроился в мой темп, на полкорпуса позади. Через связь от него шло короткое и злое: вижу, чую, успеем. Плотный Дух черепашьей спины шел ему на пользу не хуже, чем людям, и местная мелочь расступалась перед ним еще на подходе.

По ровному месту я покрыл бы это расстояние меньше чем за минуту. Погоня съела аж две: каждый десяток шагов приходилось брать с боем или обходом, и аура впереди слабела, а потом вдруг стала уходить куда-то вниз.

Я вылетел на них через десяток шагов и увидел, как твари одна за другой ныряли под корень дерева-гиганта в черную щель между корнем и землей. Тело Лёни, очевидно, уже было затянуто туда, в темноту. Последняя тварь оглянулась на меня безглазой мордой и нырнула следом.

Вход был неприметный настолько, что днем, без метки, я прошел бы в трех шагах и ничего не увидел. Корень нависал козырьком, щель под ним выглядела простой промоиной. Но теперь я все видел и не собирался отступать.

Примерился. Пролезть можно, но впритирку, а секира, даже протащи я ее, оказалась бы бесполезна. Махать ею в норе шириной с дверной проем было бы все равно что драться копьем в шкафу.

— Ко мне, — сказал Вирру.

Он все понял раньше слов, и по связи навстречу уже шло глухое, упрямое нет. Он порыл лапой землю у щели, но в нее с трудом пролезала даже его голова. Я взял его за морду обеими руками и развернул к себе.

— Туда я пройду, а ты нет. Секиру отнеси в лагерь. Я вернусь, брат. Обещаю.

Мгновение он стоял неподвижно, и в янтарных глазах горело все, что думал об этом раскладе. Но сейчас была именно критическая ситуация, и он знал, что в такие моменты мои слова не обсуждаются.

Взял секиру поперек рукояти, как палку (сто десять килограммов стали повисли в его пасти легкой ношей), и пошел назад, сперва шагом, оглядываясь, потом рысью.

Я лег на живот, просунул голову под корень и втянулся в щель следом за угасающей аурой. Лаз шел вниз наклонно метра три, а потом расступился, и я встал на ноги уже в тоннеле.

Тоннель был круглый, метра два в поперечнике, с гладкими, словно отполированными стенами, и уходил в обе стороны в полную черноту — такую, что даже мои глаза пасовали.

Я поднял левую ладонь, и над ней встал язычок алого пламени с кулак, давая света шагов на десять. Воздух стоял теплый, недвижный, даже плотнее наружного, и пах глубиной и прелью, а поверх шло что-то сладковатое и подтухшее, от чего хотелось дышать ртом.

Аура Лёни тянула влево и вниз. Я пошел на нее сначала быстрым шагом, потом бегом, пригибаясь там, где свод проседал.

Первые твари встретили меня на второй сотне шагов. Из темноты в круг света вошли сразу три, плечом к плечу, и за ними в черноте шевелились еще.

Но здесь, в трубе двухметрового сечения, вся наука боя сжималась до простого факта: спереди и сзади, больше им заходить неоткуда. И мне впервые за две недели было можно все. Никаких деревьев. Никого из своих за спиной.

Взрывы тратить не стал, но только оттого, что отдача в каменной кишке пришла бы мне же в уши и глаза. Вместо этого я открыл поток. Алое пламя пошло с обеих ладоней сплошной струей, заполнило тоннель от стены до стены и покатилось вперед ревущим поршнем.

Тварей смело: тела вспыхивали, скручивались и оседали на камень черными комьями, и все, что шевелилось за ними в темноте, попало под тот же вал. Я продержал поток четыре удара сердца, погасил и прошел сквозь горячий, воняющий горелым коридор по хрустящим останкам. Так я не дрался с самого форпоста, и это определенно было очень приятно, но додумать мысль я не успел: аура впереди дернулась, будто в агонии, и я поспешил вперед.

Вскоре тоннель начал ветвиться. Развилка, за ней вторая, потом косой колодец вниз, из которого расходились сразу три хода. Место оказалось не трубой, а лабиринтом в несколько уровней.

С Оком, впрочем, заблудиться было нельзя: аура Лёни двигалась впереди меткой сквозь любую толщу, и я шел на нее, ориентируясь в том числе на остаточный след этой ауры прямо в тоннеле. Твари попадались еще четырежды, поодиночке и парами, и с каждой встречей я тратил на них все меньше: узкий язык пламени в упор, шаг через тушу, дальше.

Среда менялась с глубиной. Становилось жарче: сперва как в кузне у дверей, потом как у горна, и запах густел, из сладковатой ноты вырастая в плотный дух крови и теплой плоти. И стены в какой-то момент тоже поплыли. Не на глаз, на ощупь: там, где я касался их плечом на поворотах, камень подавался — сначала едва, потом уже заметнее, как вяленое мясо.

Однако аура Лёни становилась все слабее, и у меня не было времени обдумывать это тщательнее. На последнем участке она истончилась до нитки. Я прибавил так, что свод пару раз чиркнул меня по затылку. А потом нитка оборвалась.

Только что была, тонкая, но живая, и не стало. Я встал на половине шага и три удара сердца слушал пустоту Оком на всю глубину. Ничего. Там, где она оборвалась, оставалось пятно тепла, и я рванул на это пятно, уже зная, что бегу к худшему, но все равно быстрее, чем бежал до сих пор.

Ход вывел в пещеру размером метра четыре на четыре, высотой в те же два. Мой огонек осветил ее всю разом.

Их было шестеро. Они сидели на теле Лёни тесной кучей и ели — деловито, вперебой, как свора свиней у кормушки. Одна подняла испачканную в крови морду на мой свет. Тело под ними было безоговорочно мертвым.

Злость поднялась внутри медленно и страшно, и с ней вместе поднялись обе ладони.

Поток вышел широким, ярким. Он смел всех шестерых с тела, вбил их в дальнюю стену и горел на них, пока они не перестали быть цельными, и еще немного сверх того. Но когда пламя, проникнув через их туши, коснулось стены пещеры, я почувствовал, как пространство вздрогнуло.

Все разом: пол и свод, стены и воздух. Не так, как дрожит камень от удара, а как вздрагивает кожа, одной длинной живой судорогой. И я догадывался, кто мог так вздрагивать. Я погасил все, вплоть до огонька над ладонью, и замер в полной темноте.

Мелкая, ровная дрожь держалась во всем, чего я касался подошвами и чем дышал. И в этой черноте до меня наконец дошло то, что собиралось по кусочкам всю дорогу вниз и не успело сложиться. Податливые стены. Жар. Запах живой плоти. Это были не пещеры в камне, это было тело самой черепахи, и я только что прошелся по нему огнем.

Нить в затылке отозвалась. Через нее, через Вирра, издалека пришло тупое и тяжелое недовольство, и направлено оно было на то, что я сделал секунду назад.

Какое-то время я стоял не дыша, с холодом между лопаток, которого не бывало у меня со времен Рятки, и слушал дрожь. Стихала она долго, почти полминуты по счету. Потом пол под ногами снова стал полом, нить опустела, и глубина вернулась к своей глухой тишине.

Я медленно выдохнул и зажег огонек снова, самый малый. Подошел к тому, что осталось от Лёни.

Смотреть на это было тяжело, но я смотрел, потому что кто-то был должен. Твари пировали недолго, но яростно и жадно, да и мой поток, слишком широкий от злости, не помог.

Нести это наверх и класть перед кланом было нельзя. Не потому, что тяжело. Потому что ребята должны были запомнить Лёню парнем, который дергал их за ремни перед дозором и бурчал про заточку клинков, а не вот этим.

Я опустился на колено, положил ладонь ему на грудь и позвал пламя. «Горн и тигель», самую тонкую свою науку — жар, запертый в точных границах, послушный до градуса.

Огонь пошел от ладони внутрь и по телу ровным глубоким накалом, не выплескиваясь наружу ни единой искрой. Вокруг лежало тело Демона, и второй раз будить его я не имел права.

Тело занялось изнутри и стало распадаться в пепел, слой за слоем, тихо, без дыма и рева. Я держал границы до самого конца, пока на полу не осталось только продолговатое пятно белесой золы да пряжки с ремней, оплавленные в капли.

— Твоя служба принята, — сказал вслух то, что говорил в форпосте капитан над погибшими.

Голос в пещере прозвучал глухо, как в подушку. Больше говорить было нечего и некому.

Пряжки я собрал в подсумок. Золу просто разметал по сторонам, чтобы она навсегда осталась в теплой темноте, в теле самого большого существа этого мира. Как ни поверни, а лежать Лёня остался в одном из самых поразительных мест на планете.

Из пещеры, помимо хода, которым я пришел, уходило еще четыре: три поднимались в сторону камня, и лишь один вел вниз, глубже. Я постоял перед этим нижним. Оттуда тянуло жаром гуще здешнего и тем же духом живого, и меня охватило любопытство.

Что там, ниже? Почему тоннели, прогрызенные в живом, не зарастают?

Но именно поэтому я развернулся. Идти дальше в одиночку, без секиры, после того как хозяйка этих стен уже раз выразила мне свое недовольство, было не смелостью, а глупостью. К тому же меня ждали: каждый лишний час моего любопытства ребята у частокола оплачивали бы нервами и ожиданием.

Обратную дорогу я собрал по памяти. Развилок тут немало, но и не слишком много, к тому же они были довольно просто устроены. Это не был лабиринт, скорее просто ветвящаяся сеть тоннелей, и ситуаций, когда тоннель, ведший в одну сторону, в какой-то момент заворачивал в обратную без возможности продолжить двигаться прямо, почти не случалось.

Твари пробовали меня еще трижды. Первую пару я сжег по-старому, узким языком, и уже на второй раз заметил за собой, что веду пламя скупее прежнего, короче — только по телам, подальше от стен. Не из страха. Из вежливости, если это слово тут годилось. Третью, мелкую, и вовсе разобрал руками, без огня.

Наверх, к щели под корнем, выбрался уже в глухой предрассветный час. После тоннелей лесная духота показалась свежестью. Я отдышался, взял направление на лагерь и побежал.

Меня увидели еще на подходе к кольям. Дозор не спал, как не спал, похоже, никто из моих: у ворот стояли люди, а Вирр темной горой лежал у самого прохода, мордой в лес.

Он поднялся навстречу первым, ткнулся лбом в грудь, и по нити прошло короткое: живой, целый, дома. Секира моя стояла прислоненной к одной из опорных балок, рукоятью вверх.

Нина вышла из ворот и остановилась в шаге. За ней молчали остальные, и по лицам в свете фонаря было видно, что надежду они держат из последних сил.

— Не успел, — сказал ровно, потому что иначе бы не выговорил. — Лёня погиб. Эти твари забрались в тоннели под панцирем. Я догнал их уже внизу. Тварей, что его взяли, больше нет. Тело я похоронил там, по-боевому. Вынести было нельзя.

Тишина стояла долго. Потом кто-то сзади глухо выдохнул, кто-то сел на корточки у кольев, и Нина, бледная, с сухими глазами, кивнула одним подбородком.

— Поняла.

— Они его сожрали, да? — хрипло спросили из задних рядов.

Голос был Славин, и впервые на моей памяти в нем не было ни одной лишней краски.

— Нет, — покачал я головой, произнося ложь с тяжелым сердцем. — Он отбивался и умер в бою, как настоящий боец.

Слава вздохнул, кивнул и отступил в темноту за фонарем. Вопросов больше не было. Я снял с плеча подсумок и вложил Нине в ладонь оплавленные пряжки.

— Это его. Больше у меня ничего его нет.

Старших я собрал через час под штабным навесом. Пятерых Третьих Кругов, включая Мишу. Начал сразу с того, что видел, и чертил по ходу углем прямо на тентовом полотнище: вход, лаз, ярусы.

— Вход в полусотне шагов от юго-восточной кромки, под корнем большого дерева. Не отличишь от десятка других таких же деревьев. Вероятно, именно поэтому ранее подобные тоннели никто не находил. Внутри лаз на три метра вниз и круглый тоннель два метра в поперечнике, а дальше ходы. Плотность Духа там выше поверхностной и растет с глубиной. Твари там живут, я снял десятка два, но в узком тоннеле они куда менее опасны, чем наверху, так как не могут навалиться стаей. А еще с какой-то глубины стены перестают быть камнем и становятся мясом самой черепахи. Когда мое пламя легло в пещере на стену, вздрогнуло все, и дрожь держалась полминуты.

Под навесом стало совсем тихо.

— Да… — протянул Миша. — Мы почувствовали.

— То есть это не пещеры в панцире, — кивнул Андрей Аверин, — это ходы в ней самой.

— Верхние ярусы, думаю, в панцире, в мертвом слое. Нижние идут в живое. — Я помолчал. — Теперь зачем я вас собрал, помимо доклада. Мы и так растем в десятки раз быстрее форпоста. Но внизу Дух еще гуще. Если тренироваться там, хотя бы в верхних каменных ходах, прибавка к скорости развития выйдет процентов тридцать. Минимум.

— К скорости, что позволяет нам сократить год в недели? — хмыкнул Демид.

Он не сомневался в моих словах, скорее оценивал подобные перспективы.

— Допустим, если в среднем это будут сутки внизу и два-три дня наверху. Даже с таким режимом это прибавка на несколько дней в месяц в пересчете. С учетом того, что мы должны использовать каждый шанс на спине Демона, эту возможность нельзя игнорировать.

— Если у нас получится там закрепиться.

— Как я и сказал, в тоннелях твари не так опасны. А еще тоннели можно просто забаррикадировать толстым слоем камня, как мы укрепили лагерь.

Обсуждали долго. Так как в справочнике информации об этих тоннелях никакой не было, нам предстояло проверять все на собственной шкуре, и это крайне рискованно уже само по себе. Но итогом обсуждения стало довольно ожидаемое, с учетом жажды роста всех присутствующих, решение: идем в тоннели.

Вечером того же дня Нина переставила смены так, чтобы у всех из клана появился свободный час одновременно. Сбора она не объявляла, так как это было скорее локальное дело. Лёню не из наших мало кто знал, и потеря Сердца почти никого не тронула.

Собрались на восточном краю лагеря. В середину, на плоский камень, Нина положила точильный брусок. Обычный, в деревянной оправе, сработанный до седловины.

Все, кто стоял вокруг, ходили с Лёней в дозоры, и каждый хоть раз слышал над ухом его ворчливое «дай сюда», когда он забирал у человека нож, меч или топор и возвращал через минуту бритвенно острым.

Я опустился на колено и вызвал пламя на палец. «Горн и тигель», тот же огонь, которым я сжег само тело. Брусок начал медленно темнеть. Я не ставил целью именно сжечь его — скорее, это была символическая «смерть» предмета, ассоциировавшегося с покойным, раз уж не мог вернуть его тело и кремировать в присутствии остальных. Когда камень полностью почернел, я поднялся. Помолчал.

— Внизу, там, где осталось его тело, я произнес слова, предназначавшиеся члену моего клана и подчиненному. Но здесь и сейчас скажу то, что предназначено товарищу и другу. Спи спокойно, брат.

Больше никто говорить не стал. Гриша подошел первым, присел и положил рядом с бруском свой нож. Постоял и забрал обратно: нож нужен живым, но жест был понятен. Это была будто бы последняя заточка от Лени. За ним потянулись остальные, по одному. Зина задержалась дольше всех, и я впервые за два года увидел, как у нее, всегда державшейся кремнем почище многих парней, дрожит подбородок.

Вирр все это время сидел у меня за правым плечом. По нити не шло ничего оформленного, он просто держал связь открытой настежь и подпирал меня с той стороны, будто эмоциональным плечом. Когда Зина хотела заплакать, он повернул голову, и она, поймав янтарный взгляд, выпрямилась.

Никто не решался уйти первым. Это было моей задачей. Я тронул Вирра за загривок, кивнул Нине и пошел вдоль частокола проверять смену, не забыв забрать свое оружие. За спиной люди начали двигаться, хоть и не сразу. У пролета я присел и первым делом проверил остроту секиры.

На следующий день начали готовить экспедицию.

— Первое. Лагерь без защиты не остается: вниз идет малая группа. Второе. В ходах толпа бесполезна, и больше пяти-шести человек брать нет смысла. И третье, без исключений: никто со стадией Сердца не пойдет. Дух там такой плотности, что Сердцу будет попросту не вздохнуть.

Миша молча шагнул вперед, так что пришлось разворачивать его перед всеми.

— Ты остаешься за старшего по лагерю. Из нас двоих один всегда должен оставаться дежурить.

— Скучно мне, — сказал Миша немного недовольно, но спора в голосе не было. — Ладно.

Наташу я взял вторым номером, третьим был выбран Ян, потому что его тени куда аккуратнее моего пламени, и в тех тоннелях он мог бы использовать свою магию без ограничений. Так как я был лидером экспедиции, такое право выбора мне было предоставлено без вопросов.

Но на вторую половину состава я уже не мог так активно влиять — это было бы откровенным перетягиванием одеяла. Так что четвертой вызвалась Анна Кавелина, без моего приглашения. Поднялась со своего ящика, закрыла книгу и сказала в тишину:

— Я иду.

С точки зрения силы возражать было бессмысленно: Второй Круг, одна из сильнейших среди них. По всему остальному мысли у меня были, но я оставил их при себе.

— Принято.

Пятым записался Павел — военный форпоста, тоже Второй Круг, и тут я также не стал спорить. Он был вполне достойным кандидатом.

— Больше Вторых-Третьих Кругов не возьму, ни к чему. Но нужен подопытный на Первом Круге, чтобы понять, сможет ли Первый Круг в тамошней плотности нормально держаться и тренироваться. Сразу скажу: я не знаю, станет ли вам внизу плохо или нет. Так что подумайте дважды, прежде чем вызываться.

Подвисшую паузу нарушил Гриша.

— Командир, если никто не против, то я пойду. Я совсем недавно на Круге, если со мной все будет хорошо, то и с остальными тоже. А если Первым вниз нельзя, пусть это узнают на мне, а не на ком-то из ребят. Я хоть орать умею громко.

Смех толпы вышел коротким, но настоящим, так что вопрос закрылся сам.

— Значит, решили. Выходим завтра с рассветом, готовьтесь. Идем налегке, на несколько часов, не больше: спуск, проверка Гриши на глубине, разведка, и назад. Никаких подвигов в этот заход.

За несколько минут дороги нас попробовали трижды. Первую тварь снял Ян, даже не сбив шага: тень выметнулась из-под корней и сломала ей бросок, а кинжал закончил дело. Вторая бросилась на Гришу с ветки, но тот встретил ее резким взмахом топора. И хотя он пока что был слабоват для полноценного противостояния с низшим Камнем, отбить атаку смог, а дальше уже я закончил. Третью Анна покрошила на подходе. Кристальное лезвие свистнуло, и тварь осыпалась кусками мяса и костей.

Вход под корнем мы нашли нетронутым. Я спустился первым, принял остальных внизу, и тоннель обнял нас своим ровным жаром.

Первые несколько десятков шагов шли молча, привыкая. Свет несли двойной: мой огонек впереди и духовный фонарик у Павла в хвосте. Потом плотность энергии начала расти.

Гришу я проверял через каждые десять — пятнадцать метров. Первый Круг внутри него держался, Дух ходил по Венам. На четвертом привале велел ему не держаться, а попробовать впустить внешний Дух, как на тренировке. У него получилось. Медленнее, чем наверху, с натугой, но получилось. В каменных ходах Первому Кругу возможно тренироваться — это уже была отличная новость.

Мы не торопились на этот раз. Изучали все проходы, отмечали развилки, пытались составлять примерные карты этого лабиринта.

В итоге вырисовывалась структура, отдаленно напоминающая виденные мной на пути от столицы до форпоста перекати-поле. Единый «корень» — там самая пещера, от которой вверх и в стороны расходились, ветвясь, тоннели. При этом ближе к поверхности они снова сходились почти к одной точке, но все, кроме одного, заканчивались тупиками.

В саму пещеру мы полноценно вышли часа через три. Вниз из нее вел только один ход. Стены в этом проходе выглядели так же, как и в самой пещере: более мясистые и живые, хотя, конечно, на настоящее мясо это было похоже очень отдаленно.

— Тут кончается панцирь, — пояснил я на всякий случай. — Это уже не пещера в камне, это тело. Живое, ее собственное. Отсюда и глубже никакой мощной магии.

Пятеро по очереди кивнули. А я внимательно посмотрел на Гришу.

Он стоял, тяжело дыша, сначала пытался держаться, потом не выдержал и наклонился, уперся ладонью в колено. Его лицо начало постепенно сереть, лоб покрывался потом.

Око показало мне все раньше его слов: Дух внутри него больше не ходил по Венам. Встал стеной по границе тела, как оборона против давления чуждого Духа.

— Ты как? — спросил я.

— Держусь. — Голос у него был ровнее, чем лицо. — Врать не буду, командир, именно что держусь. Все, что есть, уходит на то, чтобы меня не плющило. Тренироваться здесь… — он коротко, зло усмехнулся, — вообще не вариант.

Итак, принцип оказался довольно простым. Сердцам вниз нельзя вовсе. Первым Кругам можно в камень. А живое нутро для Вторых Кругов и выше.

— Ну и ладно. Мы узнали, что хотели, составили более-менее полную карту. Возвращаемся наверх.

— Простите, командир, — глухо сказал Гриша, но я оборвал его взглядом: извиняться было не за что.

И вот тут, как я отчасти и ожидал, заговорила Анна.

— Все вместе. — Она произнесла это медленно, с расстановкой, и в тесноте тоннеля ее поставленный голос прозвучал неожиданно громко. — Все разворачиваются, потому что одному стало нехорошо. Ему же не смертельно — сам сказал, держится. Разворачивать всю группу у самого порога чего-то настолько важного… Вы всегда так бережетесь? На турнире, говорят, вы дрались иначе. А тут печетесь о каком-то случайном парне, как нянька. Мне начинает казаться, что осторожность для вас важнее дела.

Слово «трус» не было произнесено. Но аккуратно звучало между строк, и теперь девушка ждала, пойму ли я.

Я понял. Но злости не было.

— Можете идти дальше, — сказал ровно. — Одна. Я вас не держу. Я возвращаюсь с Гришей.

— Мы возвращаемся с Сашей, — сказала Наташа. Спокойно, будто сообщила расписание.

— Возвращаемся, — подтвердил Ян.

Анна обвела нас взглядом, и на ее ровном лице что-то дрогнуло. Расклад «одна» в ее понимании отличался от расклада «мы» сильнее, чем ей хотелось. Тогда она повернулась к Павлу.

— Ну а вы? — Голос наигранно смягчился. — Вы ведь военный, сильный мужчина. Хотя бы вы здесь не для того, чтобы разворачиваться от такого пустяка?

Павел молчал пару секунд. По его лицу, простому и легко читаемому, угадывалось, что давление глубины весило меньше, чем женщина рядом. Причем красота Анны далеко не факт что была критическим аргументом. Скорее, играла роль ее фамилия.

— Я пойду с госпожой Кавелиной, — ответил он твердо.

— Дело ваше, — сказал им двоим, потому что остальных это уже не касалось. — Но послушайте меня оба до конца. Когда вы поднимались на эту спину, вы признали меня старшим как минимум тем, что не оспорили это. Как старший я имею право приказать вам развернуться, и вы обязаны подчиниться. Но я этого делать не стану. Я вам не отец, вы мне не дети. А тащить вас наверх силой, чтобы потом весь лагерь месяц дышал вашей обидой, тем более не буду. Там, глубже, могут жить твари, которых никто из нас еще не видел. Риск сгинуть у вас двоих далеко не мал. И также скажу: если вы сгинете, жалеть вас в лагере будет некому и незачем. Вы пойдете туда против слова старшего, по своей воле, и ваша смерть станет для остальных наглядным уроком, что с этим местом не шутят. Если вас это устраивает, идите.

Тишина в тоннеле воцарилась такая, что показалось, будто я услышал дыхание черепахи-Демона.

— Устраивает, — сказала Анна.

Голову она держала все так же высоко, однако голос стал на тон тише.

Павел просто кивнул, стараясь не смотреть на меня.

Мы молча развернулись и пошли: я впереди, за мной Гриша, которому после возвращения в тоннели быстро становилось легче, дальше Наташа и замыкающим Ян. Свет фонарика за нашими спинами постоял на месте, качнулся и ушел в другую сторону, вглубь.

Наверх вышли быстро. Тварей мы почти всех зачистили, дорогу уже знали. Лес встретил нас парной духотой, которая, однако, после жара тоннелей глоталась, как ключевая вода.

На полдороге к лагерю спина черепахи под нами вздрогнула. Длинная волна прошла под панцирем, качнула лес, сбросив с листвы воду, и мелочь в подлеске разом смолкла. Мы встали. Гриша ухватился за ствол, Наташа — за мое плечо, и несколько секунд все слушали, как волна идет дальше к морю.

А я слушал по нити, через Вирра, уже знакомое тяжелое недовольство. То самое, что поймал в пещере над телом Лёни. Тот же знак, та же нота. Сомнений не было: Анна с Павлом на что-то напоролись.

Разворачиваться не собирался. Они выбрали сами, после всех слов, какие я сумел сказать. И они не были «моими», чтобы пытаться их спасать вопреки всему.

К частоколу мы вышли вчетвером.

Дозорный крикнул внутрь «четверо». Вирр вылетел навстречу первым, обнюхал меня, потом Гришу и пошел рядом с ним, будто подбадривая.

Миша встретил нас у ворот. Взгляд прошел по четырем лицам, запнулся на пустоте за спиной Яна.

— Где Анна?

Я не собирался что-либо скрывать ни от него, ни от остальных и рассказал все без прикрас. Себя при этом тоже не выгораживал — согласился, что мог бы приказать, но сознательно этого не сделал.

Миша слушал не перебивая, потом просто кивнул.

— Понятно. Что же, ладно, она явно сама напросилась. Павла жаль немногим больше: служака, а купился на девчонку, как мальчишка. Не казнись за них даже из вежливости.

— Подождем до утра, — сказал я. — Дорогу они знают. Если живы, вернутся в итоге.

— Подождем, — согласился Миша и, уходя, добавил: — Но ужин я бы на них не откладывал.

Ужинал лагерь тихо, я съел свое, не чувствуя вкуса. Себя не винил за потенциальные смерти Анны и Павла, но на душе все равно было гадко.

Так что, когда лагерь затих, я сел на землю и, чтобы отвлечься, вернулся к тому, что делал каждый вечер.

Дух черепахи вошел в меня привычной тяжелой волной, и я повел его по своему Столпу: не копить, а утрамбовывать. Все, что форсированные прорывы оставили во мне несведенным, я который вечер обжимал этим внешним давлением, как на оправке горячий шов.

Но сегодня тело приняло волну иначе. Легче. Дух прошел от Ока вниз, через Кольцо к Ядру, и нигде не зацепился. Я прогнал волну второй раз.

Ничего.

Долгую минуту сидел неподвижно и слушал себя. А внутри впервые все было полностью идеально и стабильно. Ядро в животе, Кольцо в груди, Око в голове и Столп, пронизывающий все три, стали будто бы единым целым. Дух тек по этому целому, сам выбирая дорогу, как вода в улегшемся русле, и тело отзывалось сразу, без малейшего крошечного запаздывания.

Никакого грома или вспышки силы. Но мне было более чем достаточно.

Фиксация. Симонов называл это гармонией тела, Духа и разума. Столп наконец сросся со мной весь, до последней нити. А дальше открывалась дорога к уровню Чар. Копить теперь можно было спокойно, не боясь, что следующий шаг снова заставит меня ждать годы.

Глаза я открыл уже в глухой час. Поднявшись, размял затекшие плечи и пошел проверять дозор.

Ночью гора вздрогнула еще раз.

Я не спал и почувствовал это всем телом. Короткая волна, вдвое слабее дневной, прошла под лагерем далеко за полночь, качнула фонари и стихла.

Остаток ночи я пролежал с открытыми глазами. В какой-то момент поймал себя на том, что жду третьего толчка почти с надеждой: дерутся, значит, живы. Но третьего толчка не пришло.

К утру стало можно называть вещи своими именами. Анна Кавелина и Павел не вернулись, став второй и третьей жертвой этой экспедиции.

Как и ожидалось, по Анне никто не горевал. Кроме нее и Миши, Кавелиных в экспедиции не было. Так уж совпало, что единственная причина для того, чтобы заступаться за высокомерную девушку, — родство — была неактуальна. В остальном же лагере не было никого, кому она бы нравилась и кто нравился бы ей.

У Павла было куда больше связей и знакомых среди участников экспедиции, но все были взрослыми людьми и понимали: раз уж он согласился пойти за Анной сам, то и в своей смерти виноват сам. Тем более что все с самого начала знали, что спина Демона — это не место для самодеятельности.

Разведку каменных ярусов под тренировочную точку мы начали на третий день. Тоннели уже успели изучить довольно прилично, осталось закартографировать несколько боковых ответвлений. И когда стало окончательно понятно, что попасть в этот сектор тоннелей можно либо с поверхности через тоннель под деревом, либо через пещеру и никак иначе, мы, истребив всех тварей и выставив дозоры, почувствовали себя почти расслабленно.

Однако постоянно дежурить в пещере оказалось тяжко даже для Вторых-Третьих Кругов, к тому же там было сложнее обороняться из-за живых стен. Так что куда более логичным вариантом было выбрать для тренировочной зоны Первых Кругов тупик каменного тоннеля.

Таких нашлось немало, но подходящих — с ровным полом, достаточно длинных и без резких изгибов, чтобы еще загодя видеть приближение тварей, — только с полдесятка. Выбрали в итоге два наиболее близких к выходу на поверхность, чтобы оптимизировать логистику.

Стройка заграждения заняла пару дней. Полностью на магию полагаться никогда не стоило, тем более что в таком случае, чтобы входить и выходить, обязательно нужен был Маг, устанавливавший заграждение. Так что каркас соорудили из остатков материалов для лагеря. Принесли с поверхности остатки балок, крепеж, полсотни стальных кольев.

Отступив от самого тупика десяток метров, соорудили что-то вроде искусственного коридора, сужающего и так далеко не широкий тоннель до меньше чем метра, чтобы твари никак не могли подбираться к двери по двое. Сделали саму дверь толщиной в полметра, сплавив несколько стальных балок и проложив пустое пространство между ними армированным камнем.

К вечеру рама стояла намертво, за ней сложили запасы: воду, короба с едой, медикаменты, противоядия и прочее. Решено было, что в тупике по очереди тренируются Первые Круги — по десять человек сменами по двенадцать часов, а их, встав перед дверью с узкой бойницей и атакуя через нее подходящих по коридору тварей, защищают Вторые Круги, по двое на смену.

Однако уже на второй день такого режима Демид явился с докладом:

— В третьей десятке один из Кругов вырубился после девяти часов. Увлекся и переборщил с поглощением. С трудом его вытащили на поверхность, еще немного — и помер бы от переизбытка Духа.

— И неизвестно, будет ли такое повторяться дальше, — пробормотал я.

— Ага.

— Значит, двенадцать часов — много. Сколько сделаем? По восемь?

— Лучше по шесть вообще, чтобы с запасом.

— Тогда давай по три смены по шесть часов, и еще шесть часов всем на отдых от тоннелей. Все-таки и в лагере есть дела. И тогда не по десять, а просто на три группы пусть разделятся.

— Хорошо.

Вскоре процесс встал на поток. Тридцать с небольшим Первых Кругов шли через тоннель, тринадцать Вторых держали дверь и лагерь, и машина крутилась уже без моего пригляда.

Не хватало в ней только одного — хода глубже. Живое пространство лежало под нами, и я все чаще ловил себя на том, что смотрю на последний тоннель из пещеры с любопытством и жаждой исследований. Но группу нужно было собрать посерьезнее.

Со мной в итоге пошли семеро: Демид и Аверин — Третьи Круги, Ян с Наташей, как уже стабильные участники вылазок. А также еще трое Вторых: Кухарь и двое его сослуживцев по третьему боевому, из которых один, Сежин, был знаменит тем, что за все время на черепахе произнес, по общему счету, одиннадцать слов.

Мише я предложил пойти вместо меня лидером отряда. Но на этот раз он отказался.

— Не, неохота.

— Тебе же скучно было?

— Может быть, но для таких вещей ты все-таки лучше подходишь. Сходи, разведай. А когда все станет понятно, я уже тоже схожу — просто поглядеть.

Я пожал плечами. Иногда его логику было очень сложно понять.

Добрались до пещеры уже зазубренным маршрутом. В ход, ведущий вниз, из живых спускались только двое, и обратно пока не поднялся никто. Я встал у устья первым, и группа перестроилась за мной без команды.

— Порядок прежний. Стихию наружу только точечно. К стенам без нужды ничем острым не прикасаться. Пошли.

Первый поворот прошли быстро. Стены здесь еще больше стали мясом: теплые, чуть подающиеся, и от их запаха у всей группы, я слышал, менялось дыхание на короткое и придыхающее.

Твари пошли с третьего поворота, но снова штучно, особо не представляя угрозы: одна из бокового хода, пара рванула прямо на нас из далекой тьмы коридора, снова одна. После лагерных волн это должно быть очень просто, если бы не две проблемы.

Во-первых, мы не могли использовать сильных стихийных атак или особо размахивать оружием. Собственно, я в принципе не взял с собой секиру, ограничившись одноручным топориком. Вторая же причина заключалась в том, что в этих коридорах плотность Духа была такой, что, даже привыкнув к атмосфере тоннелей, мы все равно ощущали, как руки и ноги движутся будто сквозь кисель, а магия в принципе не работала нормально.

Проще всех приходилось Яну: его тени и так били точечно. Но и он вел свою свору на коротком поводке, потому что, если отводил тени далеко от тела, они начинали просто рассыпаться.

Самая тяжелая стычка случилась на пятом повороте, где ход изгибался локтем и твари вышли на нас с обеих сторон разом: две спереди и аж пятеро из-за спины. Ян временно запечатал пространство сзади тенями, Кухарь с Сежиным приняли передних, а потом уже мы с Демидом и Авериным переместились в тыл и встретили пятерку настолько слитной атакой, насколько было возможно в таком узком пространстве.

В итоге разведка шла медленно, но медлительность эта была осознанной. По живой стене мел не писал, так что пометки ставили на листах, а на развилках выкладывали на полу мелкие камешки.

Наташа, обладавшая из всех нас лучшим чувством направления и дистанции, считала шаги и время.

К четвертому часу устройство живого пространства прорисовалось. Живые тоннели шли под всем панцирем сетью в три, а местами в четыре слоя. Слои пересекались косо, узлами, как корни под лесом.

Дважды мы выходили в пещеры, вздутые пузыри на сети, и из каждой вверх, в панцирь, уходила своя связка каменных ходов. Одну связку Демид с Кухарем быстро пробежали вдвоем и вернулись с данными: эта сеть каменных тоннелей замкнута сама на себя, как и «наша», в форме перекати-поля, с одним заросшим выходом на поверхность.

Получалось, что они были будто цветы, распустившиеся на корневой системе живого пространства. Вопрос, который висел над всей этой паутиной, задал Аверин:

— Вот вопрос у меня возникает… А где все твари? Мы исследовали уже значительную часть тоннелей и встретили сколько? Тварей тридцать пять? Сорок? Даже если пятьдесят. С учетом того, в каких количествах они продолжают то и дело налетать на лагерь, их тут должны были быть минимум сотни, если не пара-тройка тысяч.

— Вопрос правильный, — кивнул я, последние пару часов думая о том же самом. — И ответ у него, похоже, один. У сети есть еще выход туда, где мы не были, и там их дом — гнездо, лежбище, как ни назови.

Была у живого пространства и небольшая «милость» по отношению к нам: плотность Духа в живой сети не росла. В тоннелях она находилась на том же уровне, что и в пещерах, так что, по сути, нам не нужно было осваивать ее самые глубокие части, достаточно было и первой пещеры.

К шестому часу листы для записей банально кончились, да и все, а особенно Вторые Круги, уже откровенно устали. Так что на сегодня мы закруглились и вернулись в лагерь через «нашу» сеть тоннелей.

В лагере после доклада остальным Третьим Кругам о результатах разведки мы перешли к планированию дальнейших ходов.

— Решение предлагаю такое. В наш первый лабиринт тоннелей твари приходят только снизу, ну либо могут забраться через проход с поверхности, мы это теперь знаем твердо. Значит, если закупорить оба входа наглухо, весь лабиринт станет закрытой зоной и Первые Круги смогут там тренироваться даже без охраны.

— А чего мелочиться? — спросил Демид. — Наберем провизии с запасом и переедем в тоннели все, целиком. Лагерь наверху сжирает время и людей, дозоры, частокол, волны эти. А там камень, тишина. Весь отряд тренируется, никто не воюет.

Я хмыкнул.

— Идея неплохая, но я ее бракую пока что. Полный переезд возможен, только когда в отряде не останется никого ниже Второго Круга: Сердцам в тоннели нельзя вовсе, Первые Круги там вырубаются через полдня. К тому же поверхность нам нужна: добыча питания как минимум, да и вахту у корабля никто не отменял. Дорастут все до Второго Круга — вернемся к разговору. По здешним темпам это, к слову, не такой уж дальний срок.

— Ловлю на слове, — сказал Демид. — Как последний Первый Круг шагнет на Второй, я с этим вопросом вернусь. И попробуй тогда откажи.

— Тогда и поговорим.

Вторую причину, почему мне не особо нравилась эта идея, не озвучил. Полный переезд под панцирь означал бы еще одно: зачистка поверхности закончится. Твари, которых мы убиваем у частокола сотнями, останутся жить, и та, кому они явно досаждают, судя по облегченным «вздохам», может спросить с нас за это по-своему. Но пока условие не выполнено, мысль была не срочной, и я убрал ее на полку.

Тем не менее закупорить сектор тоннелей мы все-таки закупорили. Снизу наглухо, каменно-металлической пробкой почти пятиметровой толщины, а сверху организовали заградительный пост.

Теперь Первых Кругов действительно не нужно было защищать, кроме как по пути до тоннелей, а в пещере у живого пространства, сменами по четыре-пять человек, тренировались Вторые и Третьи Круги. И на ближайшие недели это должно быть стать стабильной нормой.

А за ответом на вопрос Аверина мы пошли через три дня той же восьмеркой.

Нижний слой живого пространства встретил нас жаром гуще верхнего. Стены здесь были еще более теплыми, мягкими и влажными, и уже откровенно создавалось впечатление, что мы находимся в кишке.

— Идем почти под серединой панциря, — сказала Наташа на очередной развилке, — чуть к голове. Так низко мы в прошлый раз не забирались.

И почти сразу, будто отреагировав на ее слова, тоннель вывел нас в обширную пещеру сразу с семью выходами, в полу которой открывался самый настоящий провал.

Круглый, метра четыре в поперечнике, с гладкой кромкой, будто толщу здесь не прогрызали, а вдавили внутрь. Стены его были уже полноценно живыми и уходили вниз отвесно, в темноту, которая тоже будто бы была живой, потому что даже мои глаза при поддержке света от огня не могли увидеть дно.

Мы встали по кромке, не сговариваясь, на шаг дальше, чем требовала осторожность.

— Вот и родильня, — негромко сказал Демид.

— Погоди с выводами. — Аверин присел на корточки и тронул кромку ладонью. — Может, просто дыра. Мало ли что у нее в теле.

В глубине заскреблось, звук пошел по стенкам колодца вверх, и от кромки мы отступили к стенам пещеры, выхватывая оружие. Через минуту из провала, цепляясь когтями за живую стенку, выбралась тварь, за ней — вторая. Обе перевалились через край, встряхнулись, как собаки после воды, и обе умерли, не сделав и трех шагов: Ян снял их тенями тихо, без единого лишнего движения.

— Просто дыра, говоришь? — сказал Демид.

Аверин промолчал.

Уходить, не разведав, было нельзя. Слишком многое зависело от того, что там ниже. Плюс, надо выяснить, можно ли туда спускаться хотя бы в теории, или это место следует обвести на карте жирной чертой и забыть о нем на весь оставшийся срок.

— Демид, со мной, — сказал я. — Остальные контролируют кромку. Кухарь, веревку.

Спускались мы не торопясь, упираясь ногами в мягкую плоть. Я подумал, что так, наверное, чувствует себя кусок, идущий по горлу.

Плотность Духа пошла вверх с первых же метров. Не плавно, как росла она в каменных тоннелях, а ступенями. На пятом метре я услышал собственное дыхание. На восьмом Демид над моей головой выдохнул сквозь зубы.

— Командир, меня плющит.

— Насколько?

— Прям жестко. Уши давит, тело ломит. Еще пара метров, и я отсюда сам не вылезу.

— Понятно. Тогда поднимаемся.

Мне и самому было тяжело. Защита ела Дух ровным непрерывным потоком. Второй Круг потерял бы сознание уже метре на третьем, Демид, Третий Круг, по его словам, продержался бы до десятого.

Я задержался ровно настолько, чтобы прощупать Оком пространство на всю доступную глубину, во много раз ограниченную плотностью окружающей энергии. Но Око почти не дало информации. Колодец уходил от моего положения еще минимум метров на пятнадцать. Ни дна, ни ответвлений зрение не нашло — одни стенки и дыхание, поднимавшееся из-под предела видимости.

Вылезали мы куда медленнее, чем спускались. Наверху Демид сел у кромки прямо на пол, стянул с головы бандану и выжал ее, как после ливня.

— Глубоко там? — спросил Аверин.

— Глубже, чем я вижу, — честно сказал я. — И с каждым метром Дух все плотнее. Без минимум Четвертого Круга соваться туда — верная смерть.

— И как они только держатся? — сказал Кухарь, пнув тушу твари.

— В том и дело. — Я посмотрел в черноту еще раз. — Они там не гости. Они оттуда родом: или живут там, или их там держат — выбирайте, что нравится. И остается надеяться, что там не живет ничего сильнее малого Камня.

Наташа обвела место на листе двойной чертой и подписала «Провал».

— Правило будет такое, и, думаю, никто не будет спорить, — сказал я, когда все отдышались, — сюда, к провалу, не ходит никто.

Возражений не было.

Гриша прорвался на исходе второго месяца.

Прорывы к тому времени шли чередой и из событий превратились в статистику. Второй Круг он взял ночью, и утром просто вышел к завтраку с новой силой в груди. Из клановых он стал последним, кто достиг этого уровня, и у кухни его после такого начали буквально качать, невзирая на сопротивление и крики прекратить. В конце концов он отбился, одернул куртку и ушел, но было видно, что ему такое внимание очень даже приятно.

После осталось всего четверо Первых Кругов.

Миша прорвался неделей позже, и вот его прорыв стал событием. Готовился он довольно обстоятельно, да и на Третьем Круге находился уже, считай, два с половиной года.

Страховкой на случай непредвиденных ситуаций встал я, но благо ничего такого не случилось. Дух из живого пространства пошел к нему таким потоком, что в пещере буквально подул ветер. Кристальная пыль, повисшая около него тонкой взвесью, вскоре собралась вокруг сидящего в сферу и вращалась, уплотняясь, пока не стала почти зеркальной.

На шестом часу сфера осыпалась. Миша открыл глаза и поднялся, потянувшись всем телом. Четвертый Круг в двадцать пять. Впрочем, особого смысла в таких подсчетах после прибытия на черепаху уже не было. Но пожалуй, если бы не тоннели и не пещера, на достижение того же результата им всем понадобилось бы минимум на месяц больше.

Однако было у всего этого и неприятное последствие. Дух на черепахе по очевидной причине и так был перенасыщен звериной энергией. А уж внутри ее панциря и тела в еще более плотной энергии «грязной» составляющей стало больше.

Я отчетливо видел Оком постепенно накапливающиеся в телах всех нечистоты. На прогресс или силу они пока что никак не влияли — видимо, была не та концентрация. Но эффект все-таки имелся.

За эти два месяца значительно выросло число внутренних конфликтов, стычек на пустом месте, каких-то споров и высказываемых недовольств. Это при том, что твари на черепахе все-таки были не бесконечные, и, истребляя их день за днем, мы в итоге добились того, что крупных волн больше в принципе не случалось и в целом спина Демона стала куда безопаснее в том числе и из-за общего роста силы экспедиции.

Энергия Зверя влияла на сознание людей совершенно однозначным образом. Рост агрессивности, нетерпимости, чувства соперничества — всего того, что для Зверей было, собственно, вполне естественным.

Однако пока я не замечал, чтобы подобные накопления Духа черепахи были непоправимыми. Да, негативную энергию было невозможно вывести полностью в условиях атмосферы, наполненной ею, но, когда мы покинем спину Демона, она естественным образом вымоется из их тел, как инородный элемент.

Еще через полмесяца последний человек прорвался на Второй Круг и, наконец, снова зашла речь о переезде в тоннели. Однако до того, как я что-либо утвердил по этому поводу, было решено разобраться с чуть менее сложным делом.

Наш фрегат стоял на якоре рядом с черепахой, и хотя вахты на нем урезали до минимума, в них в любом случае больше не было особого смысла. Артем, как и Наташа с Яном, прорвавшийся на Третий Круг, вывел от воды две каменные направляющие, и мы просто вытащили корабль на берег. Со скрипом и руганью, но к полудню он встал на панцире целиком, накрененный на подпорах, как кит на берегу.

Уже было четко выяснено, что тварям было неинтересно неживое и несъедобное, так что после того, как с него сгрузили все продовольствие, его просто оставили, закрепив опять же Артемовой магией.

И вот, дело дошло до разговора о переезде. Доводов за было огромное количество, доводов против — всего два, и оба исходили от меня. Правда, если первый довод — Вирру не протиснуться в тоннели — был моим личным, то вот второй уже был куда более серьезным.

— Если лагерь уходит под панцирь целиком и мы там баррикадируемся и выходим только для пополнения припасов, то зачистка тварей закончится.

— И что с того? — спросил Демид вполне резонно с его точки зрения. — Нам-то внизу какая разница?

— Нам нет разницы. А черепахе есть. — Под навесом стало тихо. — Сами подумайте, зачем она вообще нас на себя пускает? Я уверен, что она просто позволяет нам жить на себе и пользоваться ее энергией, потому что параллельно мы уничтожаем тварей, которые настолько адаптировались к ее Духу, что она сама ничего не может с ними сделать. Сейчас мы, по сути, платим ей за постой, но что будет, если прекратим убивать тварей?

— С чего вообще такие выводы? — спросил Аверин. — Почему ты так уверен, что эта твоя теория правдива?

— С того, что Демоны — это не просто Звери. Они крайне умны. И лично я не могу придумать иных вариантов, почему эта черепаха раз в десять-пятнадцать лет приплывает к людям и позволяет некоторым из них перебираться на свою спину.

На самом деле я был уверен, потому что четко чувствовал облегчение черепахи от каждой убитой нами пачки тварей. Но вслух этого, разумеется, сказать не мог, так что оставалось выстраивать логические цепочки.

Все помолчали в задумчивости, но спорить никто не стал — довод действительно был здравым.

— Тогда переезжаем, но зачистка не прекращается, а становится службой: раз в три-четыре дня сводный отряд поднимается и устраивает бойню в джунглях.

— Думаю, так можно, — кивнул я, решив пока не жестить и для начала посмотреть, как отреагирует на замедлившуюся зачистку тварей сама черепаха.

Дальше спорили уже по мелочам, так как главное решение уже было принято и одобрено. Переезжали два дня, и переезд больше всего походил на работу муравейника, взявшегося перенести себя самого на новое место.

Вниз ушло все, из чего состоял наш быт: тюфяки и короба, котел, копченая рыба, которую мы с какого-то времени начали активно ловить, спальники и прочий скарб.

Внизу же благодаря этому всему каменные мешки на глазах становились жильем. Сильно менять структуру тоннелей было чревато недовольством черепахи, но как минимум разгладить скругленный профиль тоннелей до квадратного пола она не мешала.

И вечером второго дня каменный сектор, и так уже довольно неплохо обустроенный за эти два месяца, полноценно превратился в жилую зону. Наверху остался один только Вирр.

Верхний лагерь был очищен и брошен без особого сожаления, несмотря на то что два месяца был нашим домом и крепостью. Я не был уверен, но подозревал, что тут тоже не обошлось без влияния звериной энергии.

Две недели после переезда прошли без эксцессов, и вот следом за Мишей на Четвертый Круг прорвались еще двое.

Первым прорвался Рогов, каменный Маг из второго боевого, широкий и тяжелый. О прорыве узнали по самому прорыву: дальний мешок загудел, по жилому сектору прошла мелкая дрожь. А через три дня за ним прорвался Зимин — тихий и въедливый, из расчетной команды пушкарей.

По отдельности каждый из них значил немного. Вместе они сложились в то, чего в экспедиции до сих пор не было. Противодействующая мне и Мише сила.

Совет они собрали сами, не спрося меня, и уже это было показателем. Рогов и Зимин встали по обе руки от Миши, который, даже понимая ситуацию, пока что не особо стремился что-либо исправлять.

— Дело такое, — начал Зимин, — экспедиция выросла. Когда мы отплывали, старших, Третьих Кругов, на борту было пять. Сейчас за этим столом Третьих Кругов уже больше десятка, и в том, чтобы они считались старшими при наличии трех Четвертых, нет никакого смысла. Это надо привести в соответствие.

— В соответствие чему? — спросил я. Спокойно, потому что помогать им не собирался.

— Уставу любого сводного отряда. Совет есть совет старших Кругов. При отбытии порогом был Третий Круг. Но теперь порог смещается на Четвертый. Все, кто ниже порога, в совет также не могут больше входить.

Он не назвал меня. Ему и не нужно было.

Кто-то кашлянул. Кто-то с преувеличенным вниманием изучал собственные руки. Смотреть на меня в эту минуту не хотелось никому, и по этому нежеланию я прочитал итог раньше всякого голосования: решение здесь было принято до того, как меня позвали.

— Скажи прямо, Зимин, — попросил я. — Ты умеешь.

Прямо сказал Рогов.

— Ты хороший командир, Пламенев. Никто этого не отнимает, и я первый скажу спасибо. Но ты даже не Третий, а Второй Круг. Да, твоя сила несравнимо выше реального Второго, но теперь у нас целых трое Четвертых Кругов. И на нашем фоне ты смотришься уже блекло, без обид.

— Конечно, — кивнул я, усмехнувшись, — какие обиды?

— Да Саша почти всю эту экспедицию на острие был! — резко встряла Наташа. — Установкой и жизнью лагеря руководил он, тоннели нашел он, карту составил он, правила, которыми мы все пользуемся, написал он. К провалу первым спускался тоже он, к слову. Не находите во всем этом некоторой нескладности?

— Находим, — неожиданно легко согласился Зимин. — И предлагаем ее устранить. Карта останется картой, правила правилами, заслуги заслугами. А членство в совете станет вопросом Круга, как и положено. Одно другому не мешает.

— Мешает, — сказал Демид.

Он произнес это в стол, но произнес, и даже за этот тихий бунт я был ему благодарен.

— Чем же?

Демид поднял глаза, поискал слова и не нашел. Аверин рядом с ним сосредоточенно разглядывал фонарь.

С дальнего конца скамьи поднялся Клюев, недавно прорвавшийся Третий Круг из пушкарей.

— Я скажу, можно? Я за порядок. Не против командира, поймите правильно. Но порядок есть порядок.

Он сел, явно довольный тем, что сказал.

Я просто слушал. В теории мы с Мишей и Вирром справились бы с Роговым и Зиминым. Но штука была в том, что это, в отличие от Анны, был не личный бунт, а полноценная революция. И так как убивать их я в любом случае не собирался, после появления еще одного-двух Четвертых Кругов, даже если я их одолею и где-нибудь запру, чаша весов обязательно качнется не в мою пользу.

Миша молчал до самого конца, но, видимо, не выдержал моего молчания.

— Говорите вы грамотно, — сказал он, — придраться не к чему. Ты что думаешь, командир?

— Если им там хочется придерживаться формальностей, кто я такой, чтобы сопротивляться? К тому же у меня есть ты. Ты ведь проконтролируешь, чтобы они не натворили дел?

— Разумеется, — усмехнулся Миша.

— Ну и все.

Лица Рогова и Зимина после этого краткого диалога будто свело судорогой. Но, чтобы сохранить имидж, они оба молча решили это просто проигнорировать.

— Тогда решено, — выдохнул Зимин. — Совет теперь состоит из нас троих.

Я кивнул, поднялся и уже развернулся к выходу.

— Один вопрос напоследок, — сказал Зимин. — Провал. Ты всегда был против того, чтобы его закупорить.

— И против до сих пор, — я обернулся на него. — Мои доводы не поменялись: черепаха, скорее всего, использует нас для очистки своего тела от тварей. Если мы закупорим провал, она почти наверняка будет очень недовольна, вряд ли кому-либо из нас хочется столкнуться с этим. Так что к провалу по-прежнему не ходит никто. Это вопрос не старшинства, Зимин, это вопрос выживания. Если захочешь что-то сделать поперек, я уже не уступлю так просто.

Зимин вздрогнул. Хотя он и стал Четвертым Кругом, до сих пор явно меня побаивался. Что же, тем лучше.

Наташа на выходе тронула меня за рукав.

— Ты чего-то не договорил там. Я видела.

— Договорю позже. Не им.

— Ладно. — Она просто кивнула.

Расходились буднично. Никто не сверг никого, это был не захват власти в классическом смысле. Я просто передал контроль над уже вполне стабильно работающей системой, чтобы не думать об этом больше и сосредоточиться на чем-то поважнее.

Миша нашел меня где-то через полчаса.

— Злишься?

— Нет конечно. Они просто жадные до власти идиоты, и их «переназначение» ни на что не повлияет. А если начнет влиять, ты мне скажешь.

— Конечно.

— Ну и все.

На очередную зачистку я отправился сам, вдвоем с Вирром. В том числе и потому, что соскучился по волку и мне хотелось провести с ним побольше времени.

Первые несколько часов мы прошли большим кругом по лесу. Тварей без зачисток набиралось немало, даже с учетом того, что их в целом стало куда меньше. Но, хотя я еще и не прорвался, мое тело успело заметно адаптироваться к атмосфере Демона, не говоря уже про Вирра, так что и вдвоем мы без особого труда справлялись даже с группами в пять — семь голов.

К полудню счет перевалил за полсотни, и, пожалуй, на этом можно было заканчивать. Если в джунглях и остались еще твари, их точно было немного, а охотиться за ними поштучно — удовольствие ниже среднего.

На привале у кромки воды я развернул сверток с обедом, поделившись с Вирром жареными корешками и вяленой рыбой. Он за эти месяцы наловчился ловить водную фауну, ныряя со спины черепахи и буквально гоняясь за рыбами в морской толще, но вяленая рыбка была совершенно другим делом, и он сожрал ее с огромным удовольствием.

После обеда я занялся тоннелями, по очереди зачистив три других сектора-«цветка». Опять же, не начисто, но часам к шести вечера счет убитых тварей перевалил за сотню, и я решил, что на этом можно заканчивать.

Выбрался на поверхность, где меня уже ждал Вирр с кучей наловленной рыбы. Костер разводить было не из чего, но мне это и не было нужно. Я нашел пару подходящих камней, раскалил их пламенем, быстро разделал рыбьи тушки, и вскоре перед нами уже жарилась пара десятков крупных рыбных стейков.

Мы умяли их в один присест: мой организм с учетом роста, веса, объема мышечной массы и в целом обмена веществ мог с легкостью переварить несколько килограммов мяса. И хотя я часто питался чистой энергией, поглощая ее из пространства, такие вот пиры были для меня не более чем перекусами.

Но когда я встал, чтобы уже направиться обратно в сторону входа в наши тоннели, от Вирра или, вернее, через него пришел очень четкий зов.

Не то ровное фоновое течение, что месяцами стояло вокруг связывающей нас нити, а именно зов — направленный, ясный, как свист псу. Вирр встал на полушаге, развернулся к воде, и по нити плеснуло настороженностью, но и совершенно осознанным желанием отозваться.

При этом я четко понимал: Вирр не был загипнотизирован или что-то подобное. Он прекрасно понимал, что происходит и кто его зовет, но ему, как и мне, на самом деле было дико любопытно.

Мы переглянулись, и он пошел, а я пошел с ним: отпускать его одного к этому зову не собирался. Пройдя где-то две трети длины черепахи, мы остановились в том месте, где у нее, по идее, где-то под водой должна была начинаться шея. Море лежало ровной гладью, и с минуту не происходило вообще ничего.

А потом вода вспухла.

Сначала это было просто место, где зыбь пошла не в такт волнам, — круг метров в сто. Потом из круга встал гладкий бугор, вода с которого побежала в стороны. Бугор начал расти с такой скоростью, что сознание не успевало верить, и на счете «пять» из моря вышла голова.

Я видел ее всю и при этом не мог удержать взглядом целиком. огромный череп, обтянутый серо-зеленой шкурой в разводах и шрамах, каждый из которых был длиной с наш корабль. Шея за ним, уходящая в воду колонной, толщиной с крепостную башню, вся в складках, по которым вода сходила слоями, с грохотом близкого водопада.

Воздух уплотнился брызгами и гулом, лунный свет потускнел, потому что голова заслонила кусок неба, мелкая водяная пыль дошла до нас через секунды и легла на лицо — теплая, пахнущая глубиной. Поверхность под ногами качнулась: тело внизу перераспределяло свой вес.

Голова тем временем двинулась к нам. Не рывком, а с неторопливой неотвратимостью всего по-настоящему большого, и по мере ее приближения росли подробности, которые я не мог перестать считывать.

Глаз. Один, повернутый к нам, с дом величиной, темно-янтарный, со зрачком, стоящим вертикальной прорезью, и зрачок этот был наведен на нас. Ноздри выше клюва — две пещеры, из которых мерно тянуло теплом. Каждый выдох доходил до нас ровным движением воздуха, будто кто-то применял магию ветра. Клюв. Роговая кромка пасти, серо-желтая, стертая, способная перекусить наш корабль поперек киля.

Вирр ощерился. Шерсть встала по хребту гребнем, уши прижались, тело припало к земле и сдвинулось чуть вбок, закрывая меня плечом от воды. Из груди волка пошел низкий, на одной ноте рокот. Я сжал пальцы у него на загривке и послал по связи лишь одно слово: нет. Не шевелись.

Захоти она нас убить, мы умерли бы уже очень давно, даже не узнав об этом. Все, кто был на этой спине, жили в ее власти с первого дня.

И Око, которое я держал развернутым до рези в глазах и лбу, повторяло то же самое: зла и жажды убийства в Демоне нет. Внимание, интерес, что-то взвешивающее, но ни одной жесткой ноты.

Голова остановилась над нами и наклонилась. Клюв медленно пошел вниз и вперед и замер в полуметре. В полуметре от моей груди стояла роговая кромка высотой с многоэтажный дом, я чувствовал ее тепло лицом, и из щели пасти тянуло мерным глубинным дыханием, запахом моря, ила и чего-то незнакомого, сладковато-минерального.

Это оказалось самым тяжелым из всего, что я испытал на этой спине. Не удержать удар, не пройти лабиринт, а просто стоять. Тело хотело отступить на шаг или, раз уж я не отступал, броситься в бой, пусть даже без малейшего шанса на выживание.

Желание это шло не от страха в голове, а исходило из самих костей, из того слоя, где живут команды старше человека и человечества. Спина взмокла в одну минуту, от лопаток до пояса.

Ладонь на загривке Вирра свело. Я дышал на счет: четыре вдоха, четыре выдоха. Вирр дрожал мелкой, непрерывной дрожью, как натянутый канат, но тоже стоял, терпел.

Сколько это длилось, я не знаю. По внутреннему счету выходило вдохов сорок, по ощущению прошли где-то сутки. А потом внимание, лежавшее на нас всей своей массой, изменилось.

В нем не появилось ничего нового, впрочем. Из него ушла… оценка. Нечто примеривающееся, то, что все это время осматривало и оценивало нас, как монету на ладони, исчезло и сменилось чем-то почти теплым. И слово для этого теплого нашлось само: зачтено.

Голова ушла. Только что клюв был в полуметре, и вот уже шея складывается вниз, вода принимает череп с прежним водопадным грохотом, волна от погружения бьет в берег, взлетает и накрывает нас с Вирром сплошным теплым пластом.

И все. Зыбь. Горизонт.

Я осел, будто мешок. Вода стекала с меня ручьями, а я сидел в этой луже и слушал, как по телу, догоняя событие, идет запоздалая дрожь, которую я не стал давить.

При единственном свидетеле можно было позволить себе дрожать. Свидетель тем временем отряхнулся всем корпусом от ушей до хвоста, окатив меня второй волной, и сунулся мордой мне в лицо, требовательно, с нажимом: жив, целы, ура.

Я подтвердил, обхватив его голову покрепче. Рокот у него в груди стих не сразу, еще с минуту докатываясь остаточными волнами, и по связи шли вперемешку и гордость, что устоял, и злость, что пришлось.

Внимание черепахи никуда не делось. Оно перестало быть направленным, плотным сосредоточением, но не вернулось в прежнюю размытость. И где-то в глубине его теперь жила постоянная узкая нить, что шла ко мне. Не через Вирра, а напрямую.

Она смотрела теперь и за мной тоже, отдельно. Зачем я ей понадобился? Вопрос.

Мы не двигались еще довольно долго. Потом Вирр оторвал от меня башку и в его уже плюс-минус успокоившихся глазах я даже без связи прочитал куда менее эмоциональное, скорее просто ошарашенное: «Ну ни хрена себе…»

— Полностью с тобой согласен, — сказал вслух.

Тело все еще слегка подрагивало, наполненное чужой энергией, ворвавшейся в меня просто от движения Демона. И когда она немного устаканилась, я вдруг понял, что ее количество превысило критическую массу, что была нужна для моего прорыва.

Фиксация Духа открыла мне дорогу, и с тех пор я, не прекращая, копил: тихо, каждый вечер. И к исходу третьего месяца внутренняя мера подошла к черте. Впереди стояла первая Чара. То, что Симонов называл делом далекого будущего, лежало теперь на расстоянии одного усилия.

Направленное внимание черепахи стало последней каплей. Я тут же сел, закрыл глаза и пошел вниз по собственному Столпу.

Чары, в отличие от Кругов, не брались штурмом. Они открывались благодаря чистому накоплению энергии. Когда та достигала определенного значения, всю эту накопленную силу нужно было собрать в одной точке и «распахнуть» критическим давлением двери Чары.

Звучало, возможно, сложно, и это действительно было непросто. Но при должной подготовке все же куда проще, чем все мои предыдущие прорывы, так как тут именно что не было натужного «прорыва».

Мне оставалось только выбрать, какую Чару открыть первой. Вообще, Практики в подавляющем большинстве случаев открывают первой Чару Живота. Банально потому, что она находится в том же месте, где и Ядро, и открыть ее проще и выгоднее всего.

Но у меня как минимум были еще Кольцо и Око, в равной степени подходящие для более удобного и простого прорыва. Тем не менее открытие Чары Ярло, находящейся в груди, которая, помимо увеличения объема Духа, должна была упрочить мой контроль над энергией и, скорее всего, прорезонировав с Кольцом, усилить пламя, на черепахе было немного не к месту, так что оставались Ядро и Око.

Изначально я планировал пойти по классическому пути и открыть Чару Живота. Но после встречи с черепахой, в прибытии которой к берегу форпоста всего через две недели после прибытия Вирра был некий секрет, изменил свое решение. И в будущем, возможно даже ближайшем, мне куда больше Чары Живота, усиливающей тело, пригодится Чара Чела, которая в целом влияла на восприятие и должна была заметно усилить Око.

Так что из двух вариантов, подумав, решил в первую очередь открыть Чару Чела. Сколько прошло часов, я не знал. Изнутри они прошли одним длинным усилием без начала и конца и завершились не вспышкой, а скорее глубоким и слитным выдохом где-то на самом дне меня.

Чара была открыта, и из точки за лбом по телу пошла первая волна нового порядка. Ее я сразу перелил в Кольцо, и то, уже подготовленное, расщепилось второй раз.

Теперь замкнутых через Ладу и Лелю контуров стало три, и рисунок Духа, читаемый снаружи, перестроился, имитируя Третий Круг.

Я открыл глаза. Уже занимался рассвет — на прорыв ушла вся ночь. Вирр лежал совсем рядом, караулил. Когда я открыл глаза, он поднял голову, почувствовав, что все закончилось, и, придвинувшись, поздравительно лизнул меня в лицо.

Погладил его по носу, поднялся, потянулся. Сила в теле раскрывалась постепенно. Объем Духа вырос далеко не так значительно, как при прорыве на Столп, но я точно заметно перерос обычный Четвертый Круг. Оставалось вопросом, справился бы я сейчас с Мишей с учетом его особого телосложения, но любой обычный Четвертый Круг легко скрутил бы в бараний рог.

К тому же первая Чара не только расширила мои резервы Духа. Она в целом по умолчанию работала на углубление восприятия, но, как и ожидалось, это наложилось на Око с синергетическим эффектом. В результате не только радиус восприятия энергии вырос почти вдвое, но и точность его возросла в разы.

Я перевел внимание обновленного Ока на Вирра, намереваясь проверить эффект на более сложном «конструкте», и замер.

Звери, в отличие от людей, редко когда скрывают свой Дух. Если это не была охота, где сокрытие становилось необходимостью, или если это не был какой-то особый вид, энергия обычно обильно исходила из тела Зверя в пространство и рассеивалась сама по себе. Вирров след я, разумеется, видел и раньше: широкий сплошной ореол, теряющийся в нескольких метрах.

Но теперь я видел дальше и тоньше: свечение не рассеивалось. В трех-четырех метрах от его тела ореол начинал загибаться, как загибается дым под тягой, сходился книзу в единый поток и уходил в землю.

Весь. Без остатка, без потерь, единой непрерывной струей сквозь панцирь, в глубину. К черепахе.

Вывод пришел вместе с картинкой. Она пила его Дух. Не случайно, не пассивно, как пьет земля дождь. Тяга была оформленная, направленная на него одного, потому что мой след, я проверил тут же, рассеивался как положено, во все стороны.

Тогда, три месяца назад, когда она подняла из лунной дорожки свой горб у форпоста и ее внимание легло на Вирра раньше, чем на что-либо еще, это было не любопытство. Теперь я был в этом уверен на сто процентов. И проверка на берегу, глаза в глаза, тоже росла из того же корня, чем бы этот корень ни был.

Он сам при этом явно ничего не ощущал и никак от поглощения черепахой Духа не страдал. Что бы она ни брала у него, делала это без боли и, похоже, без вреда.

Наоборот, он, как и мы, рос все эти месяцы как на дрожжах, ел за троих. Зла ему она не хотела, по крайней мере сейчас. Но вопрос «зачем» никуда не исчезал. И на него у меня не было даже приблизительного ответа.

Говорить Вирру ничего не стал. Картинку, которую он не чувствует сам, не переведешь на язык связи, не напугав и не насторожив. Я похлопал его по плечу, взял секиру, и мы пошли обратно к входу в тоннели — он впереди, я следом.

Формально я стал Третьим Кругом. Технически в совете Четвертых при этом я был по-прежнему неуместен, и Зимин с его любовью к порядку первым это отметил бы. Но по правде картина была иной.

С Чарой в голове я стоял выше любого из них, даже выше Рогова с Зиминым вместе взятых, на одном уровне с Мишей. Захоти я место за тем столом, его не пришлось бы даже просить. Хватило бы одного открытого спарринга, и за столом все подвинулись бы.

Но тут снова вставал вопрос «зачем». Правда, уже совершенно иного рода. У меня был клан: за этих людей я отвечал, и эти права и обязательства у меня никто забирать не собирался.

А вот экспедиция своей не была. Сорок три человека, с которыми мне просто приходилось жить. То, что мы были из одного форпоста, не означало, что я стану жертвовать ради них чем-либо. В том числе и временем, которое теперь можно было потратить на тренировки или на близких людей.

Единственный довод за был один, и звался он черепахой. После того как меня сместили из совета, зачистки поверхности становились все реже. Зимин и Рогов хоть и вряд ли забыли мои слова об «арендной плате» Демону, явно не воспринимали их так уж всерьез.

Насчет закупоривания провала они пока что не заикались, если верить Мише. Но стоит в их партии появиться еще одному Четвертому Кругу (а при здешней скорости роста это вопрос недель), и Мишу пересилят числом.

Тогда, если они все-таки решат самодурствовать и пробка встанет и на провал, как ответит на это существо с нечеловеческим запасом терпения (и в здесь имелось в виду, что резервы терпения черепахи могли быть как безгранично огромными, так и довольно небольшими — людям их было в принципе не осмыслить), не знал никто, включая меня.

Решение сложилось, когда я уже подходил к дереву, под которым находился вход в тоннели. В совет не заявляться, пока Четвертых трое и Миша двоих держит. А вместо стола идти туда, где, как я все отчетливее понимал, лежали ответы на все вопросы. Вниз, в провал.

Кто-то должен был посмотреть на глубину своими глазами раньше, чем ее замуруют, и с Чарой над переносицей я рассчитывал выдержать тамошнюю плотность. Новость подал за ужином, начав с приятной части.

— Да, чуть не забыл. — Я отставил миску с кашей из мясистых листьев и корешков. — Я ночью, пока дежурил, прорвался. Третий Круг.

Артем поперхнулся, прокашлялся и уставился на меня, ожидая продолжения. Продолжения не было, и до него дошло.

— А голову ты не забыл⁈ — Он вскочил, уронил ложку, сгреб мою руку двумя своими и затряс. — Нет, вы посмотрите на него. Последний из нас, кто до сих пор на Втором Кругу сидел! Я уж думал, ты после того раза в столице все, спекся.

— Ну спасибо, — хмыкнул я.

— Ой, кончай вредничать, — фыркнул Артем.

Все рассмеялись.

— Зимину сказать не забудь, — вставил Ян, салютуя кружкой. — Пусть готовит тебе обратно место в совете.

— Я сам доложу! — тут же вызвался Артем. — Лично схожу, прям сейчас. Хочу посмотреть на его лицо.

— Поздравляю, командир, — сказала Нина, тепло улыбнувшись.

Наташа промолчала. Посмотрела на меня поверх кружки, долго и без улыбки, и вернулась к каше. Вопросы у нее наверняка появились. Она знала меня лучше парней, несмотря на то, что с ними я провел последние два с лишним года, а с ней — только последние три месяца. Но задавать их при всех она не стала.

До совета весть дошла к утру, и ответ пришел в тот же день, письменный. Будто мы были все еще в форпосте. Зимин прислал с посыльным лист, где аккуратным почерком значилось, что совет Четвертых поздравляет Александра Пламенева с прорывом, но напоминает, что совещательное собрание открыто лишь для Четвертых Кругов.

Я прочитал, хмыкнул и спалил лист пламенем. Миша, узнав, пришел сам, для начала хлопнув меня по плечу так, что дрогнул фонарь на поясе, и сказал одно: «Вовремя».

Два дня после прорыва я отдыхал. Спал и ел, а в промежутках гонял по телу новый объем Духа, пока он не перестал плескаться и не улегся. А потом снова созвал своих ребят.

— Я иду в провал.

Резко стало тихо.

— Саш, не шути так, — пробормотал Артем.

— Я не шучу.

— Ты ведь сам всем запретил туда соваться, командир, — подал голос Гриша.

— Без подготовки и без достаточной силы. Сейчас силы у меня должно быть с лихвой.

— С лихвой у него… — Артем поискал поддержки вокруг глазами, но не нашел. — А если твоей силы не хватит? Кто тебя оттуда потащит? Я не спущусь. Никто не спустится, в том и дело.

— Когда? — спросил Ян, проигнорировав Артема.

— Да прямо сейчас и пойду.

— Саш, это крайне рискованно, — проговорила Нина, в кои-то веки обратившись ко мне иначе чем «командир».

— Я знаю. Но из-за замедления зачистки ее недовольство снова растет. Я не собираюсь лезть на рожон, но мне нужно как минимум проверить, что там внизу, чтобы понимать, как действовать дальше.

Помолчали. Артем сдался первым, по-своему. Потребовал, чтобы я взял его веревку с каменными узлами-упорами, и тут же ушел ее проверять.

— А совету что говорить, если хватятся? — спросил Ян.

— Правду. Пламенев на зачистке.

— Удобная у тебя правда. — Он наконец поднял голову от ремня. — Ладно. Удачи, Саш. Не помри там.

Наташа опять досидела до конца молча и вышла за мной, когда я уже поднялся.

— Ты что-то скрываешь, — сказала она спокойным тоном.

— К сожалению, — кивнул я, не став отнекиваться от самого факта.

— Ты ведь знаешь, что, что бы там ни было, ты можешь рассказать мне все?

— Конечно. — Я приобнял ее и поцеловал в лоб. — Но мне нужно разобраться с этим самому, иначе никак.

— Это неправда. Ты просто опять хочешь всех уберечь, закрыв собой, забывая, что мы не дети и не балласт.

Я улыбнулся. Говорить вот так, искренне и с эмоциями, без налета обычной флегматичности, она могла и позволяла себе только со мной. И я видел в этом величайший из возможных комплиментов в свой адрес.

— Ну что поделать, если, потеряв вас, я останусь совершенно один, и тогда все остальное потеряет смысл?

— Но так не может продолжаться вечно, Саш.

— Не может. Но пока у меня получается, позволь мне побыть в этом смысле эгоистом. Я ведь не запираю тебя или ребят. А когда мы все вместе станем достаточно сильны, я обязательно вам все расскажу.

— Обещаешь?

— Клянусь.

— Тогда второе. — Она взяла мою ладонь, развернула ее кверху и вложила что-то маленькое, теплое от ее руки. Гладкая стальная пластинка размером с монету, со сточенными краями. — Моя сталь. Станет совсем худо — сломай пополам. Я узнаю и попытаюсь что-то придумать.

— А если сломаю случайно?

— Значит, узнаю, что ты косорукий, и зря заработаю пару седых волос. — Она загнула мои пальцы поверх пластинки.

Я скрыл пластинку в ладони. Говорить «со мной ничего не случится» было нельзя, это обесценило бы подарок, и я сказал правду:

— Я тебя ни за что не напугаю.

Поцеловав ее на прощанье, я пошел собрался, забрал у Артема веревку и, больше ни с кем не заговаривая, ушел вниз.

Вниз по каменной системе, через нижний живой ярус к центру тела, туда, где сходились, как жилы к сердцу, самые глубокие ходы.

Дорога успела заметно перемениться со времени моего первого попадания в тоннели. В каменных ходах, где раньше тут и там встречались следы жизнедеятельности тварей, теперь было почти идеально чисто.

И не то чтобы мы особо старались вычищать эти необитаемые коридоры. Это сами твари активно подчищали полы, собирая любые следы органики, которые еще могли содержать питательные вещества. А так как их становилось все меньше, обратно загаживать пространство они банально не успевали.

Зато нижний живой ярус встретил меня сладковато-минеральным запахом, которым месяц назад тянуло только от самого колодца провала. Теперь он стоял по всему нижнему ярусу. Я отметил это на ходу, приложил к растущему недовольству черепахи и прибавил шагу.

Колодец начинался в полу центральной пещеры правильным четырехметровым кругом, слишком ровным для норы и слишком живым для шахты. Кромка его дышала теплом, и из глубины тянуло тем самым духом гнезда, который был мне знаком теперь еще и по личной встрече с головой черепахи.

Веревку Артема я заякорил за каменный клык, выращенный им же у кромки еще при первом нашем с Демидом спуске, и сбросил моток в темноту. Темнота приняла его без звука. Дна отсюда не было видно даже с моим усиленным Чарой Оком.

Свет у меня был с собой свой. Фонарь на такой глубине мне был не помощник — руки требовались обе, — так что я вытянул из Кольца малую искру и подвесил ее у левого плеча на коротком поводке Духа.

Пламя здесь было под запретом как оружие, но не как свеча. Жечь я не собирался ничего, а видеть хотел все, что только возможно. Искра висела смирно, но от плотности Духа в провале колебалась, как свеча на ветру.

Первые метры спуска дались легко. Но легкость эта кончилась быстро. Плотность росла метр за метром, и тело отзывалось на это давление. Сперва заложило где-то в основании черепа, потом дыхание стало даваться с трудом, потом трудным стало вообще все.

Я шел по узлам веревки, перехват за перехватом, упор за упором, и с какого-то момента заметил, что Дух из Столпа течет наружу сам, без моей команды — сплошной пеленой вдоль кожи. Тело само выставило защиту.

Связь с Вирром истончалась с той же скоростью, с какой густел воздух. Наверху у входа она ощущалась привычным теплым фоном, пусть и слегка заглушенным. На первом десятке узлов стала тонкой, как паутинка, на втором пошла рваться, как голос против ветра. Где-то на третьем я услышал последнее от него: короткий колючий толчок, вопрос без слов.

Успел ответить «жив», но не узнал, дошло ли. Потом была лишь тишина. Стены колодца сменились по дороге два раза. Верхняя треть шла живой тканью нижнего яруса, теплой, чуть подающейся под упором сапога. Средняя стала плотнее и суше, волокнистой, как канат.

А нижняя треть уже не была похожа ни на что из виденного выше. Стена шла гладкая, тугая, горячая по-настоящему, как бок печи, градусов восемьдесят, не меньше. И глубоко под этой гладью толчками ходила мерная, тяжелая пульсация. Ее пульс.

На гладкой трети случился и единственный за весь спуск сбой. Сапог соскользнул, веревка провернулась, и меня приложило плечом о стену.

Это, разумеется, не было больно, скорее неожиданно и непривычно от того, насколько неуклюжим я стал из-за критически возросшей плотности энергии. Я повис на узле, пережидая, и в эту паузу, в тишине между двумя моими вдохами, снизу пришел звук. Короткий, утробный, объемный, как будто где-то очень глубоко переложили с места на место что-то весом с дом.

Я провисел на узле дюжину вдохов, но звук не повторился. Разжал одну руку, потрогал спрятанный под доспехом кусочек Наташиной стали, после чего продолжил спуск.

Дно появилось внизу, выхваченное из тьмы светом моей искры, ровным, почти сухим кругом пола. Я встал на него, отпустил веревку и первым делом осмотрел себя, проверяя.

Расход на защиту держался прежний: немаленький, но терпимый. Если не буду сражаться, пелена вдоль кожи продержится сутки, а то и двое.

Жара при этом стояла уже откровенно адская. Пол под ногами был градусов девяносто, воздух — явно за сотню при стопроцентной влажности. Обычный человек тут не продержался бы и минуты даже без учета Духа.

Пещера, в которую я спустился и которую осветил зажженной поярче искрой, была заметно крупнее всех верхних — метров двадцать в поперечнике. От нее лучами расходились тоннели, и я обошел устья по кругу, считая: шесть, причем очень симметрично расположенных друг напротив друга. Шесть лучей, шире любых верхних ходов (в три моих роста шириной и высотой каждый), гладкостенных и без поворотов, насколько хватало света.

Я прошелся по одному метров тридцать и наткнулся на поперечный ход, чуть более узкий. Пройдя по нему, понял, что это было что-то вроде кольца, пересекающего каждый из главных тоннелей-лучей. А когда прошел по очередному лучу еще метров сорок от поперечного тоннеля, наткнулся на второй такой же.

Это была словно паутина. Круглая середина, шесть нитей, поперечные мостики. Да, далеко не такая изящная и тонкая, как у настоящих пауков, но форму этих тоннелей слово описывало идеально.

Первым от начала и до конца я прошел луч, направленный, по моим прикидкам, к хвосту. Луч шел метров на сто пятьдесят, чуть под уклон, и кончался тупиком — цельной вогнутой стеной без единой щели.

Я прошел перемычку в соседний луч, прошел его до конца в обе стороны: тупик и тупик. Четвертый луч, пятый, шестой. Мои шаги не давали эха, глохли, как в снегу, зато пульс в разных лучах слышался по-разному: где глуше, где ближе.

И ничего. Пространство было замкнутым и совершенно пустым.

Ни одной твари. Ни туши, ни лёжки, ни помета, ни звука, кроме моих собственных шагов, дыхания и мерных толчков в стенах. И это было совершенно неправильно.

Твари шли из этого провала, это подтвержденный факт. Им неоткуда было больше браться. Но здесь их не было. В тупике последнего луча я сел передохнуть, привалившись спиной к перемычке-стене.

Второй обход решил провести иначе. Я вернулся в круглую пещеру, сел на пол в ее середине, закрыл глаза и развернул Око до предела, влив в восприятие столько Духа, сколько позволяла внутренняя система.

Паутина проступила сквозь закрытые веки, после чего я встал и медленно, не раскрывая глаз и не отпуская концентрацию, пошел на второй круг обхода. И в одном из лучей, что был направлен примерно к левой передней лапе, я обнаружил пятно. Причем ногами в этом месте ничего не ощущал. Пол был такой же гладкий и теплый, как везде, возможно чуть теплее, но это легко можно было списать на общий разброс.

А через Око пятно отчетливо фонило мощным Духом Демона. Причем не в полную силу: он не давил и не напрягал. Но именно в этом месте я ощущал силу Зверя высшего уровня, и эта сила уходила вглубь, вниз.

Открыл глаза, поднес искру, присмотрелся.

Вблизи пятно было видно и простым зрением, если знать, куда смотреть. Пол на этих десяти шагах был чуть темнее и глянцевитее, и воздух над ним плыл, как над банной каменкой, даже с учетом окружающего жара.

Я остановился на кромке этого пятна. Бить было нельзя. Подо мной, под этой глянцевой поверхностью, лежало не препятствие, а ткань, налитая силой черепахи. Может быть, сама причина, по которой весь этот провал существовал. Любой удар сюда был ударом по ней — с последствиями, которые я не взялся бы просчитать.

Уйти и доложить было правильным и, по сути, единственным, что я сейчас мог. Но пока стоял на границе круга с искрой у плеча и секирой, опущенной лезвием в пол, нить ее внимания, направленная на меня лично, натянулась и стала шире.

Она смотрела. Так, как смотрела на берегу.

Ее сознание опустилось на меня сверху и отовсюду сразу, но это уже было не просто внимание. Она начала диалог.

И в первый же миг стала ясна разница между Зверем и Демоном. Вирр говорил со мной картинками и порывами: да, вполне понятными, но все-таки по-животному простыми и наивными.

А с черепахой все было по-другому. Она по-прежнему не знала языка как такового, но этого и не было нужно. Смыслы читались четко, будто сказанные напрямую, отдельными законченными фразами, между которыми лежали паузы, явно вставленные намеренно.

Она говорила, что внизу есть еще одно место, и предлагала впустить меня. Но в ответ требовала обещания: не вредить ей изнутри намеренно и истребить «паразитов». Всех до единого, чтобы не осталось чему плодиться.

«Паразиты». Не твари, как мы звали их три месяца, не Звери, как звал их справочник. Вот чем они были для нее. Вшами, которые заводятся на теле, пьют кровь и досаждают, но которых невозможно стряхнуть.

— Я согласен. — Голос неожиданно прозвучал до неприличия буднично. — Согласен не вредить тебе. Бить их. Но хочу услышать про цену. Что я получу за такую зачистку?

Понимала ли она слова, я не знал, но смысл она явно восприняла. Я ожидал гнева, вспышки ярости, как минимум недовольства тем, что такая мелочь, как я, ставит ей условия.

Но похоже, той встречи на пляже и устроенной проверки было достаточно, чтобы Демон согласился с тем, что любая работа требует соответствующей платы. Ответ пришел незамедлительно.

Если я преуспею, доведу дело до конца, она исполнит мою волю.

Я взвесил обещание. Все подряд она точно исполнять не станет. Это будет скорее услуга, чем долг, и границы этой услуги она назначит сама, по своей нечеловеческой мере.

Но даже так. Одно обещание такого существа буквально было бесценным. За подобное на большой земле роды резали бы друг друга поколениями.

— И еще одно, — сказал я, сам удивляясь собственной наглости. — Ты пьешь Дух моего волка. Я видел. Я хочу знать зачем.

Пауза вышла длиннее прежних. Потом пришел прямой ответ, без торга: да. Объяснение будет. После, когда паразиты кончатся. Не раньше.

Порядок оплаты меня не удивил. Я кивнул, потом сообразил, что кивок здесь вряд ли что-то значит, и подтвердил вслух:

— После так после.

В последний момент она еще добавила. Пламя, которое я направлю против паразитов, она потерпит и также снизит нагрузку своего Духа на меня. Внизу без этого мне не выдержать.

Но при этом она будет смотреть неотрывно на каждый мой шаг и каждую мою искру. И если огонь хоть раз пойдет не в паразита, а напрямую в нее, в ткань, разбирать она не станет и убьет меня на месте.

— Согласен, — сказал я, — по всем пунктам. Веди.

Глянцевое пятно, у кромки которого я так и стоял, дрогнуло по всей своей ширине, пошло складками от середины к краям, и пол разошелся. Слой за слоем, открыв вниз и вбок, примерно в сторону головы, ход. Темный, тесный лаз с оплывшими краями и такой узкий, что войти в него можно было единственным способом: ползком.

Я снял искру с плеча и пустил ее вперед. Секиру перехватил за пятку и положил на пол, после чего примотал ремнем, намереваясь протянуть ее за собой в лаз. Другого способа не было. Настолько большую бандуру было не протащить в этой кишке.

После чего опустился на четвереньки, потом лег и полез в темноту.

Лаз оказался еще теснее, чем выглядел сверху. Первые же метры съели всю мою прыть.

Ползти получалось только по-червячьи, на локтях и животе, отталкиваясь носками сапог от упругого пола. Панцирь скреб по низу хода, наплечники цепляли свод, и каждое движение выходило вполовину короче, чем я ожидал.

Секиру я тащил за собой на ремне, пропустив его под наручем. Она шла позади рывками, как упирающийся бык на веревке, то и дело цеплялась за живую стенку. Я чувствовал эти зацепы через ремень и всякий раз давил в себе желание дернуть сильнее. Стенка была телом Демона, и царапать его еще сильнее, чем сейчас, я не хотел.

Искра плыла впереди, на длину вытянутой руки. Огонек на поводке Духа выхватывал из черноты сырой блестящий свод, кусок оплывших стен, и на этом свет кончался. За его границей мира просто не было.

Стенки подавались под ладонями, теплые и влажные. Края хода оплыли, будто воск у фитиля, и я старался не думать о том, что этот ход черепаха раздвинула в собственном теле. Получалось плохо.

Ремень к тому времени успел намять запястье из-за тяжести секиры. Я перекинул петлю на другую руку, не останавливаясь. Перчатки липли к полу и отдирались с тихим причмокиванием.

Сердце я слышал все отчетливее. Глухие мерные толчки шли откуда-то снизу и спереди, через всю толщу. Поначалу они отдавались только в ладонях. Через десяток метров уже стучали в локти и колени. Еще через десяток я перестал понимать, где кончается его ритм и начинается мой собственный пульс.

Жара продолжала прибывать с глубиной. Уже на первом изгибе спине под панцирем стало по-настоящему горячо, а к третьему пот шел ручьями, заливая брови. Стенки сейчас были явно горячее сотни градусов, и значительно. Я слизывал с губ соль пополам со сладковатой сыростью здешнего воздуха и полз дальше. Снять с себя хоть что-то, тут было попросту негде, да и не собирался я жертвовать безопасностью ради минутного комфорта.

Ход вел вниз, изредка изгибаясь. На каждом изгибе лаз чуть проседал, и приходилось складываться, проталкивая сначала плечи, затем таз, а после выбирать ремнем секиру, пока она с чавканьем проходила поворот за мной.

И, сосредоточившись на этих усилиях, я не сразу заметил, что перестал ощущать давление Духа. До сих пор все время чужой Дух лежал на плечах, как мокрая шуба, и я сжился с этой тяжестью настолько, что перестал замечать. Но теперь ее сняли.

Не целиком, но процентов восемьдесят пропало. Мой Дух отзывался с полуслова, легко, как когда-то в форпосте. Черепаха не только убрала свою тяжесть с меня, но и, похоже, вывела ее из всей этой части тела, чтобы моя магия развернулась в полную силу.

От этой легкости было не по себе. Так бывает, когда после долгого перехода снимаешь заплечный мешок. Спина еще с полчаса ждет подвоха. И нить чужого внимания никуда не делась. Она неспешно шла следом за мной по лазу, как взгляд сквозь воду за плывущей рыбой.

Ход в одном месте сузился совсем уж сильно. Я выдохнул, вжал голову в плечи и протиснулся, чувствуя, как наплечники прочертили две борозды и как стенки мягко, всем окружьем, обжали панцирь. На пару ударов сердца я застрял. Потом носки нашли упор, и я выдавил себя вперед.

С секирой на этой узости пришлось повозиться отдельно. В сжатое горло хода она входить отказалась, встала враспор, и ремень натянулся, как струна. Пришлось сдать назад, кое-как дотянуться, развернуть ее вслепую за пятку и провести через узость «вручную».

Со стороны, наверное, это выглядело бы дико. Смотреть, впрочем, было некому. Почти некому.

А потом стенка двинулась сама. Сокращение прошло по всей длине лаза волной, подхватило меня и протащило вперед на добрых два метра. Я успел только прижать подбородок и выставить ладони.

Сердце стучало куда чаще, чем мне хотелось бы. Но давить меня ход явно не собирался. Судя по всему, черепаха просто подгоняла медленного гостя. Я полежал секунду, дожидаясь, пока уляжется дрожь в руках, и пополз сам.

Воздух густел. С каждым десятком метров он делался теплее и слаще — приторным до тяжести, как в погребе с подгнившими яблоками. Дышать приходилось глубже обычного, и все равно казалось, что тянешь воздух через тряпку.

Искра впереди тоже это чувствовала. Огонек подрагивал, вытягивался в нитку при каждом моем выдохе и заметно потускнел, будто и ему в этом воздухе горелось через силу. Я прибавил Духа. Остаться на такой глубине без света не хотелось даже на миг.

Толчки сердца стали давлением. Они теперь проходили через все тело разом, через панцирь, через зубы и наручи на каждом ударе еле слышно звенели о живой пол.

Близко. Уже совсем близко.

За очередным вздутием свет искры впервые не уперся в свод. Впереди была пустота.

Лаз распахнулся раструбом, и я вывалился из него на четвереньки. Под ладонями был все тот же теплый упругий пол. Но стен рядом больше не было.

Я поднялся, но, с учетом толщины подошв и высоты шлема, пусть и плоского, уперся в потолок. Метра два, не больше.

Свод был неровный, в пологих буграх, с которых свисали и тяжело срывались вниз мутные капли, и стоять под ним приходилось с пригнутой шеей, как в землянке. Зато вширь пространство уходило во все стороны разом, и свет искры тонул в этой шири, не достав ни одной стены. Низкий живой свод висел над самой головой и давил уже не Духом, а просто собой.

Я поднял искру к своду и запалил поярче.

Пахло здесь иначе, чем в лазе. Та же сырая сладость, но к ней примешивалось что-то еще — кислое до рези, как в хлеву, который год не чистили.

И было от чего. Пол впереди был засажен. Другого слова я подобрать не мог. Из живого пола рядами, как репа на грядке, росли кожистые наросты, каждый в колено высотой, а иные и по пояс. Книзу они раздувались, кверху сходились в тупой мысок. Сидели прочно, приросшие основаниями, и матово блестели в свете искры.

Что это такое, я понял почти сразу. Яйца. Кладка.

Ряды уходили в темноту за границу света, и сколько их там было дальше, я мог только прикидывать. Между рядами оставались проходы шириной в шаг, ровные, как межи на пашне, вытоптанные до глянца.

Часть была раскрыта. Верхушки их разошлись лоскутами наружу, вывернулись, как лепестки увядающего цветка, и внутри чернела пустота. А часть стояла целая, налитая, с тугими боками. В двух или трех ближних, когда свет лег на них, внутри медленно повернулась тень.

И между рядами шло движение. Твари. Их было много: не десятки, сотни. Куда бы я ни повел искру, всюду свет цеплял то спины, то лапы, то гнутые пластины панцирей. Все те, кого я недосчитался на уровне паутины, были здесь, внизу, у самого сердца.

Ближняя ко мне тварь стояла на шести суставчатых лапах, и жвала у нее свисали до пола, как у жука-переростка. За ней по меже перетекал кто-то вовсе безногий и гладкий, со спинным гребнем из костяных зубцов. Со свода, шагах в десяти, вниз головой свисала третья, сложив лапы под брюхом, как паук в углу сарая.

Ближе к краям света я разглядел, что часть тварей не копошилась между кладкой, а стояла мордами к изуродованным, кровоточащим стенам. В живой плоти шли длинные выеденные борозды с мокрыми пятнами по краям, как след зубила по сырому дереву. Они ели. Ели черепаху-Демона прямо изнутри.

Теперь становилось понятнее, отчего она звала их паразитами и отчего в ее сообщениях всякий раз проступала эта тяжелая, ледяная неприязнь. Десятки, возможно сотни лет ее внутренности грызли, а она могла лишь растить новую плоть взамен выеденной. Я на миг перенес такое на себя, и мне стало откровенно тошно.

Открыл Око на полную.

Пространство вспыхнуло россыпью энергий. Сотни более мелких огоньков вперемешку, как угли в разворошенном костре. Их точно было больше тысячи, а возможно, что и полторы, и даже две.

Но на Чаре я уже был достаточно силен, чтобы особо не обращать на них внимания. Важнее были другие. Крупнее прочих раза в полтора, кость шире, пластины на спинах толще и темнее, и мелочь вокруг них держала расстояние, обтекая по краю межи. Малые Камни Духа. Я прошелся по ним отдельно и насчитал три десятка, может, чуть больше, раскиданных по полости без всякого порядка.

Ближние твари начали разворачиваться. Свет искры полз по ним слишком долго, и теперь морды, у кого они были, поворачивались к огоньку одна за другой. По ближним рядам прошла волна: шевельнулись лапы, приподнялись сегменты, у стен смолк скрежет.

На вдох и выдох полость замерла вся.

Этого времени мне хватило. Дух уже шел из Столпа через Кольцо в ладони — широко, свободно, как не шел на черепахе никогда. Тело само собой село в низкую стойку, ступни встали врозь, спина чуть согнулась.

Секиру я оставил лежать у выхода из лаза, за спиной. Для первого хода она мне была не нужна, а вот свободные руки нужны обе. Я развел их в стороны, ладонями вперед, и жар собрался в них так охотно, что кожу закололо изнутри.

Последним вдохом я набрал побольше сладкого, тяжелого воздуха. Решение было принято еще в лазе, и пересматривать его я не собирался. Ни разведки, ни пробной первой стычки. Сразу. Всем, что есть.

Огонь!

Пламя пошло от меня стеной.

Алая волна развернулась веером во всю ширь полости, гребнем легла под самый свод и покатилась по рядам кладки, как огонь по сухой степи. Я вливал в нее Дух не скупясь, и пламя брало.

Тяжесть Духа Демона была снята со всего этого пространства, и огонь, который еще вчера горел вполсилы, словно дорвавшись ел все подряд, жадно, с ревом.

У стен я его, однако, осаживал. Вел кромку, загибая волну внутрь, и она не доставала до живой плоти на локоть — полтора. Тяжелый труд при таком напоре: все равно что гнуть на весу стальной прут. Но стены оставались нетронутыми, а все, что между ними, тонуло в алом.

В огне визжало. Не одна глотка и не десять — сотни разом, на все лады, от комариного писка до низкого рева, и по гребню волны метались черные тени, вспыхивая и оседая. Кто-то ломился сквозь пламя к стенам, но таких я бил, уже не щадя черепаху: она все-таки разрешила.

Кладка занялась следом за тварями. Раскрытые пустышки скручивались лоскутами, как береста в костре. Полные лопались изнутри с тугими хлопками одна за другой, и то, что в них было, вспыхивало, не успев даже развернуться.

В какой-то момент до меня дошел запах, и его я точно запомню надолго. Горелая сладость пополам с паленым рогом, а под ними, слоем, кислая вонь кипящей слизи, густая настолько, что ее чувствовал язык. Меня аж качнуло. Я задавил рвотный позыв на полпути и заставил себя мелко, по глотку дышать ртом.

Но тут вскрылась и очевидная проблема применения огня в закрытом пространстве. Уже на исходе первой волны грудь стянуло, как обручем, воздух был скудный, прогорклый, и огонь в ладонях сам собой просел.

Пламя жрало не только тварей. Оно жрало воздух, мой воздух. Я убрал волну, хотя собирался держать ее дольше, и пару долгих вдохов просто стоял, пригнув голову, слушая, как звенит в ушах.

Из лаза за моей спиной почувствовался настоящий ветер: похоже, черепаха не закрыла проход наверху, чтобы как раз в эту полость поступал воздух. Но этого было маловато для компенсации масштабного огненного цунами.

Так что дальше я жег иначе, благо большинство паразитов уже было подожжено. Короткими накатами, в четверть прежней силы, с паузами на дыхание, волна за волной прокатывая огонь по дальним углам, куда первая атака могла и не достать. Полость отвечала все тише. Визг сходил на одиночные голоса, потом на скулеж, а потом смолк.

Ряды кладки осыпались пеплом. Ровные серые гряды на месте яиц, кое-где еще с языками огня поверху. Между ними лежали черные и оплывшие, спекшиеся туши, уже не разобрать чьи. Под сводом плавал сизый дым.

А потом пепел зашевелился.

Они поднимались из серых гряд по одному, по двое. Обгоревшие, в окалине по пластинам, со скрученными огнем наростами, но живые и на ногах. Я прошелся по полости Оком.

Три десятка ярких огней. Все те, кого я отметил еще до удара. Малые Камни. Пламя сняло мелочь подчистую, а этих только ошпарило, и теперь они разворачивались ко мне все разом. Я сделал два шага назад и поднял секиру от устья лаза.

Первый размен вышел коротким. Ближний малый Камень пошел на меня напрямую через гряду, и я встретил его на взрывной тяге. Рывок в плоскости, низко, стелясь под сводом, голова секиры широким горизонтальным махом. Тварь, еще, кажется, дезориентированную пламенем, снесло с межи вместе с пеплом.

Следующие пошли умнее. Трое сбились клином и надавили массой, встречая махи секиры пластинами брони, продавливая меня к стене, где мне нельзя было ни жечь слишком ярко, ни бить со всей дури.

Я ушел тягой вбок, вдоль меж, выиграл себе ширину и ударил всех троих за раз длинным махом на уровне их ног. Они, однако, успели увернуться, хоть и не все. Один из троих лишился-таки одной из ног, не успев разорвать дистанцию, так как врезался в товарищей.

Некоторые держались на расстоянии и плевались ядом. Первую плюху я увидел вовремя и просто шагнул с линии, вторую сжег в полете коротким языком пламени, и она лопнула брызгами, не долетев.

Третья пришла с фланга, пока я рубил, и легла шипящей полосой поперек наплечника. Броню повело белесым разводом. Четвертая достала по запястью, в стык между наручем и перчаткой, и кожу под обмоткой зажгло.

Я выдернул из жестяного короба на поясе вощеную пилюлю, раздавил зубами, и горечь пошла по языку, глуша жжение за несколько вдохов. О том, как действовали разные яды тварей, я успел узнать более чем достаточно, и теперь для того, чтобы выбрать и использовать нужное противоядие, мне даже не особо нужен был мозг — тело делало все само.

Еще несколько зашли со спины. Тихо, по-крысиному, вдоль пепельных гряд. Но Око вело всех разом, и разворачиваться я успевал всякий раз вовремя. Одному такому, плоскому и многоногому, всадил взрывной снаряд точно в морду с трех шагов. Даже добивать не пришлось.

Пламя я в этом бою тратил скупо, только в упор, хотя и не только взрывами. Пламя их не убивало, но ошпаренная тварь на пару мгновений теряла ориентацию, и этих мгновений для стали хватало с запасом.

Плечи постепенно наливались привычной тяжестью, но это была рабочая усталость, более чем знакомая по форпосту. Сейчас ситуация далеко не стандартная, но и не критическая при этом. Паразиты в целом были слабее обычных Зверей того же уровня, и я, теперь имевший возможность применять свои приемы и магию в полную силу по милости Демона-черепахи, справлялся с ними без какой-то значительной сложности.

Пятого смял об гряду. Седьмого и восьмого развел в стороны снарядом и добил по одному. К дюжине пепел на межах был перепахан в кашу, а я перестал считать убитых и начал считать оставшихся. Их становилось меньше с каждой минутой, и финал уже виделся вот-вот.

Но где-то на двадцатом убитом, когда в полости оставался неполный десяток ярких огней, из дальнего конца, из черноты за границей света донесся скрежет. Тяжелый, протяжный.

Там, я помнил по картинке, выхваченной из тьмы самой первой и самой яркой волной пламени, был второй ход — единственный, кроме моего лаза, ведущий из этой полости. И теперь через этот ход с хрустом двигалось что-то большое.

Очень большое.

Я повернулся туда всем корпусом, не выпуская из внимания Ока оставшихся тварей. Из темноты хода в полость протискивалась тварь крупнее всех, кого я здесь видел.

Сначала показались ноги. Тонкие, суставчатые, они нащупывали пол одна за другой, как пальцы слепца. Следом пошло тело. Раздутое, тугое, оно продвигалось через ход, и живая стена вокруг устья ходила волнами, пропуская эту тушу.

Когда тварь встала на все шесть лап, я смог оценить размер. Она была мне по грудь, длиной около четырех метров. Примерно с Вирра времен до змея в Рятке.

Только Вирр при таком росте был зверем, а это было насекомым, раздутым до совершенно неположенной насекомому величины. Больше всего тварь походила на муху. Шесть тонких ног, огромное вздутое тело, мелкая голова при этой туше, сидящая как пуговица на подушке. Благо крыльев у нее не было.

Спину ее покрывал хитин. Серый, в буграх и наростах, цельным колпаком от головы до хвоста туши. А вот брюхо было голым. Сизое, мягкое даже на вид, оно свисало между ногами и едва не волочилось по полу.

Око сказало остальное. Средний Камень. По чистому Духу эта туша была сильнее меня, и не на волос.

В наружный лаз, которым спускался я, она бы не протиснулась даже наполовину. Выходило, что отсюда она не поднималась вовсе. Жила внизу безвылазно. А вокруг стояла перепаханная огнем кладка в сотни яиц, ряды и ряды.

И судя по всему, передо мной была матка этого улья. Та, что несла весь этот выводок, год за годом. Сколько же лет она тут сидела, у самого сердца?

Уцелевшие малые Камни стянулись к ней. Полукругом, как псы к вожаку, и замерли, развернувшись на меня. Я перехватил секиру пониже и двинулся вбок, выбирая ширину для маха.

Однако сделать его не успел.

Увидел только толчок. Шесть тонких ног разом продавили пол, и туша, которой полагалось быть неповоротливой, за мгновение оказалась рядом со мной.

Я еще разворачивал секиру, когда передняя нога хлестнула снизу вверх, и роговая шпора на ее сгибе пробила доспех на моем бедре.

Укол я почти не почувствовал. А вот то, что пошло за уколом, почувствовал сразу. По жилам вверх, от бедра к паху, поднялся жар, и следом за жаром потянулось онемение.

Я ушел взрывом назад, разрывая дистанцию. При приземлении нога показалась ватной.

Тоже яд. Медленный, ползучий, из тех, что валят не сразу, а берут тело по частям. Рука сама дернулась к жестяному коробу на поясе, и там же остановилась. Что из наших средств берет эту дрянь и берет ли хоть что-то, я не знал, а выяснять это посреди боя, перебирая пилюли на авось, было самоубийством.

Оставался Дух. Я развернул часть потока из Ядра внутрь, на подавление, и почувствовал, как он встал против яда, глуша его и сдерживая. Получилось. Нога вернула чувствительность, хоть и не до конца. Но это был постоянный расход: ручей из Ядра, который теперь будет течь весь бой, что бы я ни делал.

А бой начался куда более яростный и опасный.

Теперь они шли все разом, матка и неполный десяток малых, и первый же размен показал, насколько все поменялось. Пока уворачивался от нее, малый Камень, которого я вел краем Ока, достал меня сбоку, врезавшись всей массой пластин. Наплечник смялся вовнутрь, и смятый край вошел в мышцу. Руку до локтя прошило болью.

Матка одна создавала больше угрозы, чем два десятка убитых до нее. Она била с любой из шести ног, с места, без замаха, а тело ее при всей громадности двигалось на совершенно невероятной скорости. И низкий свод, который резал мне половину движений секирой, ей не мешал вовсе.

Хитиновый колпак при этом отлично держал удары секиры. Атаковать сверху вниз я не мог из-за высоты, а брюхо, единственное мягкое, она ревностно оберегала. Стоило мне присесть для замаха туда, как навстречу либо шли сразу две ноги, либо она отступала с яростным шипением, отправляя вместо себя малых.

В какой-то момент малый Камень повис на мне слева. Я снес его и на долю мгновения потерял ее из виду. Толчок уже не увидел, только почуял сдвиг воздуха. Шпора шла мне в грудь, в середину панциря. Там броня была толще всего, поэтому до конца ее не пробило, но оставшаяся дыра недвусмысленно намекала, что меня ждало, если бы броня не выдержала. К тому же ударный импульс сломал мне три или четыре ребра.

Пропуски пошли один за другим. Мои пропуски.

Ее таран я встретил уже на сломанном ритме, успев только сгруппироваться. Туша врезалась откинув меня на десяток метров, и панцирь на левом боку вмялся внутрь — снова в ребра. Хрустнуло глубоко в груди.

Потом была ступня. Я уходил от ее сдвоенного удара, но шестая нога пришла сверху. Ступню припечатало к полу через сапог, и кости в ней хрустнули со звуком ломаемого хвороста.

Боль пришла белая, до искр в глазах. Я устоял, но рывки с этого мгновения стали другими. Каждый толчок правой шел через этот хруст, и меня каждый раз корежило.

Еще одно точное попадание прошло по стыку панциря на правом боку. По ребрам вниз потекла горячая кровь. Но я проигрывал не всухую. Все это время, принимая удары, я продолжал убивать малых Камней.

Первого развалил махом поперек спины, второго дожал снарядом в упор. Тут же, не разгибаясь, ушел дальше по дуге, к следующим.

Она шла за мной, и каждый такой размен обходился недешево. Но малых становилось меньше. Пять. Четыре. Три. С тремя оставшимися я решил уже не разбираться, так как мои травмы накапливались и стоило уже переходить к «основному блюду».

Она была быстрее меня по прямой, но гряды пепла, межи и спекшиеся туши не позволяли ей сильно разгоняться. И пусть она легко сносила все препятствия на пути, это ее все-таки тормозило.

Я пошел по этому полю не от нее, а вокруг, срезая ей углы, встречая махом каждый ее разворот, тесня ее от середины к дальней стене, где чернел ее ход. Отходить ей в какой-то момент стало некуда.

Секира пошла на замах с полного разворота корпуса, но не обычным хватом. Я ухватил ее прямо под лезвиями, будто метательное копье и, размахнувшись и взорвав у пяты секиры заряд пламени такой мощности, что хватило бы на развал малого Камня, запустил секиру по прямой траектории вперед.

Сто десять килограммов стали ушли с руки с коротким свистом, и увидеть атаку она успела, даже дернулась, но это не помогло. Лезвие прошло по правому боку, через две ноги разом, срезав их у второго сустава, как секатор срезает лозу.

Секира ушла дальше и с чавканьем вошла в стену почти всем лезвием. Но черепаха явно была готова терпеть, потому что матка осела правым бортом в пепел и заорала.

Звук был высокий, режущий, на грани того, что ухо вообще воспринимало. И от этого звука три последних малых Камня прыснули от нее в стороны, как от огня. У меня, кажется, из ушей потекла кровь, но благо слуха полностью я не лишился. Да и в любом случае на такую «атаку» мне было все равно.

Потому что нормально двигаться она больше не могла, и это было главным. Тяжело, рывками вертелась на четырех оставшихся лапах, разворачиваясь ко мне то головой, то уцелевшим боком, и брюхо поджимала под себя, закрывая его ногами при каждом моем шаге и подставляя спину.

Я же пошел ломать ноги.

Первый подход обошелся мне в удар по предплечью, так что аж кость загудела. Зато мой кулак со взрывом на костяшках пришелся в сустав ее передней ноги, и сустав лопнул, вывернувшись не в свою сторону. Второй подход она встретила разворотом, зацепила меня по сломанным ребрам, и в глазах поплыло. Но последняя нога с того бока, где секира отрубила две, хрустнула под взрывом.

На двух ногах с одной стороны она уже не могла стоять. Туша просто рухнула набок, открыв мне все брюхо разом. То, что пошло дальше, на бой уже не походило.

Я бил кулаками. В мягкое, сизое, со взрывом на каждом ударе, и брюхо принимало удары, как куль сырого теста, проседая и выплескивая изнутри жижу тяжелыми толчками. Она орала не переставая, но уже скорее от боли, жалобно.

Уцелевшие ноги скребли по моей спине, по бокам, но в них уже не было силы, чтобы пробивать доспех.

Яд гудел в крови, ступня выла на каждом упоре, дыхание срывалось от сломанных ребер, но я бил, пока под кулаками не перестало толкаться в ответ, и еще какое-то время после, пока крик не оборвался и туша не осела. Вся, целиком, как проткнутый бурдюк.

Стало необычно тихо. Только сердце за дальней стеной все так же мерно толкало толщу плоти.

Трое малых Камней еще были живы, но они, похоже, полностью потеряли волю к сражению и боевой дух после гибели своей королевы, так как просто стояли на месте и тупо смотрели на меня.

Я доковылял до стены, уперся ногой и в два приема выдернул секиру. Плоть отпустила ее с чавканьем и сомкнулась за лезвием почти сразу, оставив только темный рубец.

Когда я атаковал, твари попытались сбежать, но тоже без особого энтузиазма. Первого я догнал и развалил с одного маха. Второго — на подступах к лазу на поверхность, а третий попытался спрятаться в груде обгоревших тел, но это у него, разумеется, не вышло.

После чего я еще раз, тщательно прошелся Оком по всей полости, чтобы никого не упустить. Пусто.

Только после этого позволил себе рухнуть прямо там, где стоял, на горячий пепел, на спину, раскинув руки.

Столп был почти пустым. Не досуха, на донышке еще плескалось, но это был уже критический уровень. Будь малых Камней штук на семь-десять больше, я бы, скорее всего, не вытянул.

Как раз собирался с духом, чтобы взяться за выведение из организма яда, когда пришло обращение — готовый смысл, вложенный прямо под череп. Смысл был простой: сделано. Я отработал.

Не благодарность. Даже не одобрение. Просто констатация факта. Но следом, без паузы, пришел и второй смысл. Вопрос: чего я хочу взамен?

Разговаривать с существом такого порядка полагалось бы стоя или как минимум уважительно. Еще час назад я бы, наверное, так и сделал. Но этот час выдался очень сложным, так что остался лежать как лежал, раскинув руки на пепле, и ответил в свод ленивым от усталости голосом:

— Начнем с простого. Ее яд все еще во мне. Можешь помочь убрать?

Ответ пришел коротко. Нет.

Ни сожаления, ни объяснений в этом «нет» не было, и я не стал их выпрашивать.

— Ясно. Тогда сам.

Садился долго. Ребра на каждом движении горели, бок тянул, но в конце концов я устроился, скрестив ноги и уперев ладони в колени. Развернул остатки Духа из Столпа к очагу яда в бедре и начал выдавливать эту дрянь обратно к пробою.

Это было медленное, нудное дело, и, чтобы не сидеть в тишине, я спросил. Вслух, в пустую выжженную полость, где из собеседников, на первый взгляд, были только пепел, туша матки и то огромное, что слушало меня всей своей толщей.

— Теперь рассказывай. Ты обещала. Зачем тебе мой волк? Что ты такое? И что это было за… хозяйство? — я повел подбородком в сторону перепаханных гряд. — Твои паразиты, откуда они?

Пауза вышла длинной. Настолько длинной, что я успел решить, будто «после» в ее понимании означает какое-нибудь другое столетие.

А потом полость исчезла.

Не по-настоящему. Пепел все так же грел меня снизу, жжение в ребрах никуда не делось. Но перед глазами, прямо сквозь темноту и слабый свет искры, развернулось видение, как если бы мне в голову опрокинули чан с чужой памятью. Она отвечала не словами, а картинами.

Первая картина была про воду. Толща без верха и низа, зеленая тьма, и в этой тьме она сама, только меньше. Гораздо меньше, хотя и тогда рядом с ней кит смотрелся бы щенком.

Эту картину пронизывало чувство, которое я не сразу опознал, потому что не ждал его от такого существа. Голод. Голод роста, тяга вверх, к следующей ступени, та самая, что гонит человека от Круга к Кругу.

Следом пришел образ ступеней. Ступень, на которой стоит она, и над ней еще одна, выше Демона. А я всегда полагал, что Демон — это потолок, край шкалы.

Сколько идти до той ступени, она не знала, как не знала, дойдет ли туда хоть когда-нибудь. Но была уверена, что в своем нынешнем состоянии, даже накопив достаточно энергии, не смогла бы перейти последний рубеж.

И дело было уже не в необходимости смертельных боев, как для перехода к Демону, а в том, что одного звериного Духа для прорыва недостаточно. Нужны были также и другие типы энергии. Если конкретнее, то человеческие.

Тем не менее, как люди не могли усвоить энергию Зверей, просто съев их мясо, так и Звери не могли просто так накапливать в себе Дух людей. И многие годы это инстинктивное знание черепахи оставалось, по сути, бесполезным.

А потом она почуяла Вирра. Она не знала каким образом, но в его Духе содержалась и не рассеивалась человеческая энергия, что означало самый настоящий потенциал развития до уровня выше Демона. И ей почти подсознательно захотелось заполучить этот Дух.

Откуда в Вирре человеческий Дух, я прекрасно знал. Я сам был его источником. По сути, в волке, как и во мне, были все три вида Духа: Магов, Практиков и Зверей, хотя в его случае эти энергии не были примерно сбалансированы, как во мне — звериный Дух в нем преобладал.

Но факт оставался фактом. Удивительнее всего было то, что черепаха сумела почувствовать ауру Вирра, находясь за сотни, возможно тысячи километров от форпоста, когда Вирр прибыл туда.

Я поинтересовался, почему она в таком случае не попыталась съесть Вирра. Это решение было очевидным, тем более для Демона ее размера, так что я не особо боялся, что черепаху «осенит». Тому, что она предпочла более гуманный метод, явно была причина.

Ответ пришел быстро. Вирр для нее был размером с каплю не только по уровню, но и по размеру. Его Духа ей хватило бы на один глоток, и проку от такого глотка не было бы никакого. Живой и довольный, сидящий на ней неделями и месяцами, он приносил в сотни раз больше.

Я молча переварил это. Выходило, что интерес у нее к моему волку долгосрочный, и это можно было использовать. К тому же, пока она пьет его Дух, ей нужно, чтобы Вирр был жив и здоров, что тоже большой плюс.

— Ладно, с волком понял. Теперь паразиты.

Яд к тому времени начал поддаваться. Первая треть уже вышла через пробой. Я по капле гнал остатки дальше и слушал.

Новая картина, родившаяся в мозгу, была еще более старой. В этом видении черепаха была совсем молодой, только взявшей свою нынешнюю ступень, не более метров срока в длину, что для Зверя такого уровня было не так уж и много. Она неторопливо плыла по морю, гордая и даже будто бы высокомерная от своей силы. А потом в картине появился человек.

Я еще не успел его разглядеть, а меня уже прошиб пот. Потому что вместе с человеком в картину вошел страх. Ее страх.

Существо, которое уже было размером с маленький остров, сила, при виде которой любой человек, кроме разве что Аркадия Кавелина и, возможно, того, из Черной Кости, с которым он дрался в небе над столицей, бросится наутек… И вот оно боялось этой фигуры так, что образы вокруг него сжимались и мутнели, как вода от чернил.

Разглядеть его толком не удавалось: то ли она сама не хотела на него смотреть, то ли память берегла себя. Один человек. Невероятно, невозможно сильный даже для нее.

Потом картины пошли рывками. Он ее поймал. Как именно, она не показала. Он вырезал в ней ходы. Ту самую паутину, ровные тоннели с гладкими стенами, из которых я попал в это пространство через лаз, а также заложил основу верхних структур живого пространства и каменных тоннелей, хотя тогда они, кажется, были ровнее и аккуратнее.

Он построил на ее спине себе дом. В одной из картин он неспешно шел по ее панцирю, оглядывая море, как хозяин обходит двор, и она чувствовала каждый его шаг всей своей толщей и не смела шевельнуться. Она была ему просто огромным кораблем и временным домом.

В какой-то момент человек просто исчез, не появлялся несколько дней, и она решилась на бегство. Устремилась на самую глубину огромного мирового океана и залегла там, не смея даже пошевелиться.

Десятки лет в кромешной черноте. Она лежала на дне, вжавшись в ил, и слушала толщу над собой. По идее даже Вирру необязательно было питаться, что уж говорить о Демоне, но все-таки время от времени реальная пища была необходима всем. А она не смела покидать свое укрытие для охоты и даже не решалась использовать Дух, чтобы приманивать к себе мелких рыбок.

Так что голод она глушила тем, что процеживала через себя тысячи тонн воды, ловя мелочь и мусор. А когда все-таки решилась и всплыла, он так и не появился.

Она годами искала его след по всем морям, осторожно, издали. Но нет, пусто. Так что в итоге успокоилась и запрятала эти воспоминания подальше. То, что сейчас она показывала это мне, пожалуй, можно было считать большой честью и доверием.

Кто это был, хотел бы я знать. И когда. Мог ли это быть один из присланных Империей великих Магов, занимавшихся настройкой энергетического фона планеты, когда на Смоленске-2 в последний раз появился Маг Восьмого Круга? Не исключено.

На беду, за те годы, что она пряталась на морском дне, в ее тело через проделанные тем человеком раны пробралось нечто. Мелкое, юркое, вошедшее с водой.

Оно должно было сдохнуть в ней, как дохло все чужое, но неожиданно приспособилось. Начало пить ее Дух и выжило. Разрослось, дало потомство. И потомство пошло вглубь, по тоннелям-дорогам, которые человек так удобно проложил от поверхности к ее нутру.

Я поднял взгляд на выжженные гряды, на борозды у стен, на тушу со срезанными ногами. Кладка. Выеденная плоть. Пульс за стеной.

— Столетия, — покачал я головой. — Они грызли тебя столетиями, пытаясь добраться до сердца.

Подтверждение было тяжелым. Регенерация у Демона огромна: плоть нарастала сама по мере того, как ее ели. Но этим она только помогала им размножаться, а выжечь паразитов не было возможности. И со временем их количество стало таким большим, что скорость, с которой они ее жрали, начала превышать скорость восстановления ее тканей.

Но были также и люди. Поначалу она уничтожала всех, кто к ней приближался, но в какой-то момент буквально отчаялась и решила хотя бы попробовать пустить человечков себе на спину. Их, в отличие от паразитов, она в любом случае могла бы в любой момент убить.

И неожиданно паразиты, почти не выбиравшиеся из того пространства, где засели, и лишь прогрызшие лаз, чтобы у них не кончался воздух, сотнями полезли наверх, к людям. Сами, как идут на кровь комары. Люди для них были чем-то невыносимо притягательным, и орда, до сих пор упорно ползшая к сердцу, начала отвлекаться, поднимаясь на ее спину и погибая от человеческой стали и магии.

Вот тут я хмыкнул, не сдержался. Как и думал, мы для нее были всего лишь чистильщиками.

Люди приходили за плотным Духом, обживали панцирь. Паразиты лезли на людей, и люди их убивали. Но когда паразитов становилось совсем мало, матка улья получала возможность взять жесткий контроль над всеми оставшимися тварями. Те переставали вылезать на поверхность, и смысл для черепахи в людях просто отпадал — она снова уходила на глубину.

А через десять — двадцать лет паразиты снова размножались в слишком больших количествах, и она снова возвращалась к людям ради очистки. Все были при деле, и никому не было обидно.

Узлы недоумений развязывались один за другим, и я только успевал осознавать. Вот почему паутина встретила меня пустой. Вот почему нас терпели, хотя мы почти перестали убивать паразитов.

И вот почему мне было позволено спуститься сюда, несмотря на очевидные риски для самой черепахи. Матка, даже если это была лишь правнучка той первой твари, что забралась внутрь черепахи, пробиралась все ближе к ее сердцу, и Демон решил рискнуть, доверившись человеку. Которого перед этим лично проверил «на вшивость», хех.

Я проверил бедро. Повествование образами и картинами прошлого на самом деле было довольно долгим, так что яд к этому времени уже почти кончился. Последняя капля вышла через пару минут, и бедро осталось просто дырявым.

Посидел еще немного. Ребра, ступня, бок. Все на месте, все болит, все живое. Обернулся туда, где в темноте за грядами чернел дальний ход, из которого выбралась матка.

— Там твое сердце?

Полость сжалась.

Нить внимания, все это время бывшая спокойной и стабильной, разом сгустилась в жгут, и тяжесть на моих плечах стала больше и жестче. Ответа не было. Вместо него воцарилось ожидание, натянутое как тетива.

— Спокойно, — сказал я, не двигаясь с места. — Туда никто не собирается. Я не идиот. Мне просто любопытно.

Жгут держался еще пару моих вдохов. Потом ослаб, растекся обратно в ровное внимание, и пришел ответ. Да. Там, за стеной, ее сердце. И теперь оно в безопасности.

И следом, все так же ровно, она повторила свой вопрос. Тот, с которого начала и который я отложил. Чего я хочу взамен?

А я впервые за эту ночь позволил себе неторопливо, с расстановкой подумать над ответом. Думал, впрочем, недолго. Варианты имелись, но я перебрал их скорее для порядка, чем всерьез.

Просить сокровищ с морского дна? Смешно. Богатство я добуду сам и сделаю это быстрее, чем придумаю, куда его девать. Просить знаний? Она не человек, ее знания мне пришлось бы переводить с языка картин годами, даже если бы они были чем-то полезны. Просить защиты, услуги на будущее, долга? Слишком зыбко и неопределенно. К тому же Демон был морской черепахой, и на суше, где мне предстояло действовать в первую очередь, она не помощник.

Так что ответ у меня был готов, пожалуй, еще с того мгновения, когда она сняла с этого пространства тяжесть своего Духа и я впервые за все время здесь почувствовал, как свободно может двигаться энергия. Единственное, чего я не добуду сам нигде и никогда, лежало прямо подо мной, во всей ее исполинской туше.

— Энергия, — сказал уверенно. — Мне нужна твоя энергия. Много.

Ответа не последовало. Кажется, она ждала, не передумаю ли. Просьба и вправду звучала странно. Она, вероятно, понимала и знала, что я тоже не мог не понимать, что ее Дух, если будет направлен прямо в мое тело, его, скорее всего, просто уничтожит.

Но расчет у меня был довольно простой. Первая Чара легла как влитая. Благодаря тому, что я полностью стабилизировал основу, после одного прорыва технически мне ничто не мешало провести второй.

Правда, для открытия второй Чары нужна соответствующая энергия. Но тут была большая разница по сравнению с Магами и даже по сравнению с более ранними стадиями вроде Ядра.

Круги, Сердце, Ядро, Столп — формировались. Поэтому для прорыва на соответствующие стадии нужна была полностью собственная, чистая, идеально контролируемая энергия.

Чары были структурами, что не формировались с нуля. По сути, они уже существовали в теле любого Практика и просто активизировались в моменты переходов, открывались напором энергии. И штука была в том, что энергия для открытия могла быть далеко не такой чистой.

Конечно, будь это так просто, Практики только этим способом бы и пользовались. По словам Симонова, в этом было множество подводных камней.

Кстати, Симонов за два моих года в форпосте посылал мне еще записки. В том числе дважды с информацией о пути Практика, которую он утаивал раньше «ради моего блага», — оба раза через Наташу.

Так вот, прорыв Чары чужим Духом требовал высочайшего контроля и был крайне рискован, болезненнен, требуя «донора» минимум уровня Зерна Падмы. А еще отданный реципиенту Дух уже не мог быть восстановлен: примерно так же, как в тот раз, когда Симонов пожертвовал свой Дух во время создания мной Ядра, Кольца и Ока.

В результате выходил метод, которым пользовались лишь для самых перспективных ребят, и то с большими оговорками. Я не был уверен, можно ли считать меня перспективным с точки зрения стандартов рода Ясеневых. Но, так как из рода остался я один, возражать было некому.

Когда черепаха поняла, что я серьезен, согласие пришло легко. Даже, как мне показалось, с готовностью. И неудивительно, ведь из всего, что я мог попросить, это было для нее самым дешевым.

Подумав, я лег, чтобы вообще не думать о позе, продышался, насколько позволяли ребра.

— Давай, — сказал я. — Только не всю сразу, постепенно.

Она действительно начала с тонкой, пробной, толщиной с волос по ее собственной мерке, струйки. Я почувствовал, как чужой Дух коснулся моих каналов у самой кожи, помедлил, словно пробуя воду ступней, и вошел.

Меня буквально выгнуло. По моим меркам это оказалась полноводная река. Она вошла в каналы, как входит весенняя вода в ручей, вспухла в них, распрямила их собой, и по всему телу, от макушки до раздавленной ступни, прокатился гул.

Стало дико жарко. Чужая энергия была густой, старой, как мед со дна столетней бочки, и мои каналы, продирались ею, как горло продирается неразбавленным спиртом. Я сглотнул, выровнял дыхание и повел первую волну к Столпу.

Столп принял. Со скрипом, с натугой, но принял, и я почувствовал, как в резерве, где только что плескались остатки после боя, начал подниматься настоящий потоп.

Вкус у этой энергии был совершенно иной. В моем Духе, даже том, что был окрашен силой Вирра, всегда жило что-то от меня самого. В этом жило… море.

Глубина, соль, ил, века тьмы. Поглощать такое, было все равно что пить деготь.

— Еще, — сказал я сквозь зубы.

Она добавила.

Только что выгнутая спина сама выпрямилась в струну, ладони впились в пол, по вискам и между лопаток заструился горячий пот, и капли его, падая на пепел, буквально шипели от переполнявшего их Духа. Меня начало мелко трясти.

Поток входил в меня сдержанно, ровно, без рывков: так бережно, как только может быть бережным существо, чье дыхание топит корабли. Она старалась. Это читалось по самому потоку, который припадал, когда меня начинало трясти.

Но бережный таран остается тараном.

Столп раскалился до боли. Потом боль стала резью, резь полосами пошла по хребту, от крестца к затылку, и в затылке уперлась в глухую стену давления. Челюсти свело так, что заскрипели зубы.

Первой лопнула кость в левом предплечье. Мышцы свело так, что пальцы скрючило, и лучевая треснула изнутри с тихим сухим щелчком. Рука от локтя вниз налилась тяжестью и болью.

Потом сдало что-то в нутре. Глубоко под ребрами справа распустилось горячее пятно, будто там опрокинули плошку кипятка. Внутреннее кровотечение, не иначе.

Пошла носом кровь, уши заложило, и сквозь заложенность собственное сердце стучало, как кулак в стальную дверь. Ребра на каждом вдохе уже просто разрывало.

В какой-то момент в правом глазу, в самой глубине, толкнулось тонко и горячо, а потом мир с правой стороны залило красным, изнутри. Я еще видел сквозь это красное, но размыто, как сквозь слюду, а потом оно загустело до черноты, и половина полости погасла.

Я моргнул раз, другой, третий. Веко ходило, глаз под ним был на месте, теплый и целый по ощущениям. И слепой. Страха не было: на страх не оставалось места. Было злое понимание, что, хотя моя регенерация в итоге излечит почти любую травму, если продолжу вот так просто получать повреждение за повреждением, то сдохну, не успев прорваться.

Так что я перестал считать волны и переломы. Собрал ревущий вал чужого Духа вокруг Столпа, слой за слоем, виток за витком, направляя все в одну точку, в Ядро.

Один раз вал качнуло. Виток сорвался с оси, пошел вразнос, вбок, к каналам левой руки, и на полвдоха я почувствовал, как все это ревущее море примеривается просто взорвать мою конечность изнутри.

Но в последний момент я все-таки поймал сорванный виток. Кое-как втянул обратно, прижал к оси и удержал.

Ядро уже не принимало новой энергии — оно было полно с огромным запасом. Стенки его гудели от напора, но энергия продолжала идти, и Дух, которому некуда было деться, начал давить на врата Чары.

Чара Живота. Та самая, которую Практики испокон веков брали первой и которую я меньше недели назад обошел ради Чары Чела. Но теперь стоял перед ней с чужим морем за плечами и стучался в ее двери.

Первый накат она выдержала. Давление поднялось, уперлось, застонало где-то в глубине меня, глубже костей, и встало, не дожав. Дверь оказалась тяжелее, чем была первая, но это в порядке вещей. Каждая следующая Чара будет требовать лишь больше усилий.

Я откатил вал на полшага, удерживая всю его ревущую массу при себе, дал ему собраться, уплотниться. Тело за эти мгновения передышки успело получить еще пару переломов и кровотечений, но я не стал на это никак реагировать и, только полностью подготовившись, повел Дух черепахи в бой снова, прохрипев:

— Еще!.

Голоса почти не было, но она услышала.

В последнюю секунду вал вырос. Тело под ним заскрипело все разом, как перегруженная телега, где-то в пояснице хрустнуло. Все, что во мне оставалось живого и целого, я сгреб в одно усилие и налег на этот вал сверху, пытаясь открыть врата второй Чары за неделю.

Давление за Ядром выросло до звона, при котором уже не понимаешь, звук это или боль. А потом дверь поддалась. Энергия вдруг получила направление и пошла, и я вместе с нею провалился куда-то внутрь собственного тела — еще глубже.

А потом почувствовал ее. Вторую Чару.

Первая Чара, когда открылась, развернула мое Око вдвое, и мир стал шире. Эта сделала другое.

Ядро стало объемнее, мощнее, глубже. Чужой Дух, который только что распирал меня и трещал костями, вдруг показался пусть с трудом, но выносимым. Тело начало брать эту густую столетнюю энергию и укладывать ее в себя — жадно, голодно.

Чара Живота, как и само Ядро, отвечала за физическую мощь, выносливость и силу тела. За два года тренировок моя базовая сила без использования Духа заметно превысила уровень пикового Тела Духа. Но то был скорее количественный прирост за счет физических нагрузок и банального роста тела и мышц.

Теперь же, с открытием Чары Живота, мой организм переживал качественное развитие. Это не было, да и не могло быть чем-то взрывным. Но укрепление, упрочнение, стабилизация мышц, связок, костей и органов были очевидны.

Какое-то время я просто лежал и дышал, слушая, как оно во мне устраивается.

— Все, — сказал наконец, — хватит.

Поток начал спадать сразу, оставив после себя во всех каналах долгое затихающее эхо.

Причину я ей объяснять не стал, да она и не спрашивала. И следующую Чару даже с идеальным состоянием тела открывать уже было нельзя. После такого прорыва, продавленного силой, а не выращенного, основе снова нужно было время, чтобы устояться.

Остаток, что еще догорал в теле, я на ветер не пустил. Нужно было снова расщепить Кольцо, раз уж теперь я официально стал «Четвертым Кругом». Но работа была знакомая, деланная уже два раза, и все прошло легко и без напряга. Теперь снаружи я теперь читался Магом Четвертого Круга.

Наконец ее Дух ушел из меня, как отступает вода с отмели. И вместе с ним ушла опора. Тело укрепилось, да. Но сил в нем не осталось ровным счетом никаких. Тем более что в процессе прорыва я пострадал даже больше, чем в бою против матки паразитов.

Множество трещин в костях, переломы левой лучевой, правой малоберцовой, нескольких пальцев, кровоизлияния и внутренние кровотечения, в том числе одно довольно крупное в брюшную полость, потеря глаза. Изучив травму Оком, я с облегчением убедился, что там ничего особо серьезного и зрение должно скоро вернуться, но это все равно было, мягко говоря, неприятно.

Пепел подо мной был вымазан моей кровью, панцирь сидел на теле грудой мятого железа. Но губы сами разъехались в улыбке. Плевать. Все окупилось сполна.

Вторая Чара. Всего через несколько дней после первой. Я неторопливо прикинул расклад сил, с удовольствием катая мысль на языке, как леденец.

По чистой мощи я теперь стоял выше Пятого Круга. Не на голову, но выше. Где-то на уровне ректора Вяземской Академии. Того самого, перед дверью которого я когда-то стоял, боясь, что он может увидеть искру.

Если очень сильно утрировать, сейчас я был примерно равен всему клану Железных — по крайней мере, той его части, что оставалась в Вязьме. Сильнейшие Маги рода, как и везде, несли службу на Стенах, и, если бы вернулись сразу все, я бы точно не сдюжил. А вот против отца Георгия и еще парочки Пятых Кругов, если не в открытом бою против всех троих, то вполне сдюжил бы в итоге.

Я поймал эту мысль и усмехнулся ей. Осознание было приятным, но на фоне того, где и в каком статусе я сейчас находился, казалось уже почти детским. На турнире выяснил, что мир куда больше, чем-то, что можно было вместить в такие категории. Настолько больше, что старые мерила вызывали лишь улыбку.

Тем не менее я совершенно точно заслужил право поулыбаться вдоволь, сполна насладившись результатом и мыслью о том, что, если бы я сейчас вернулся в Вязьму, ни Георгий, ни даже его отец не посмели бы что-то вякать про те записи, опасаясь уже не столько за репутацию, сколько за свою жизнь.

С такими вот приятными мыслями я уснул. И проспал, кажется, часов двадцать, не меньше, если судить по степени заживления травм. Для того чтобы зарастить переломы и восстановить глаз, этого было недостаточно, но кровоизлияния уже начали рассасываться, да и усталость по большей части прошла.

Осторожно сел, осмотрелся, не сразу вспоминая, кто я и где. После чего сверху пришел вопрос. Ровный, без нетерпения. Черепахе, прожившей сотни лет, один день явно был не принципиален.

«Это все, что тебе от меня нужно?» — спросила она.

— Нет, — сказал я в свод, вставая и опираясь на секиру. — Если можно, еще одно. Не уходи под воду. Позволь нам пожить на твоей спине еще. Столько, сколько получится.

Согласие пришло сразу. Легкое, без раздумий. Я и не сомневался, что так будет. Пока на ее панцире сидел Вирр и щедро снабжал своим Духом, наше присутствие для нее не было тягостью, скорее наоборот.

Но на этом она сочла разговор оконченным. Внимание надо мной разжалось, растеклось, вернулось в ту ровную ширь, из которой приходило, и стало просто фоном.

Можно было, наверное, остаться тут, чтобы еще немного восстановиться, но мне не хотелось проверять, как долго черепаха будет готова разгонять вокруг меня Дух, да и находиться в такой близости от ее сердца было чревато недопониманием. Так что пришла пора отправляться в обратный путь.

Напоследок я подошел к матке. Туша уже осела, опала боками и в свете огонька казалась сильно меньше, чем была в бою. Хитиновый колпак на спине уцелел почти весь, только одна трещина разделяла его почти ровно напополам — видимо, от одного из моих самых удачных ударов, прошедших ее тело насквозь.

По этой трещине я и отломил кусок. Довольно большой, серый, очень легкий, но при этом невероятно прочный. Я повертел его, взвесил в руке и кое-как присобачил на ремень, так же как и секиру. Пригодится. А нет, так хоть будет что показать своим.

Больше я у нее не взял ничего. Постоял еще пару вдохов над тушей, развернулся и пошел к лазу.

Обратная дорога показалась заметно короче и проще. Может, мне снова помогли, а может, сказывалось достижение второй Чары. Стенки подавались шире, колена прохода распрямились, и пару раз меня опять протянуло вперед услужливой волной сокращения.

Просто полз, толкал перед собой хитин и тянул сталь, через недолгое время вывалившись в знакомый тоннель паутины с глянцевым пятном пола. Пятно сомкнулось за мной наглухо, как и не открывалось.

В паутине стало совсем уж легко. Даже на сломанной ступне ровные тоннели казались трактом. У провала я задрал голову, примерился к далекому серому пятну света и пошел вверх на взрывной тяге.

Связь с Вирром вернулась на середине подъема. Тяжелая, как сам Вирр, волна из тревоги пополам со злостью, и под ней, вторым слоем, облегчение. Я чуть не сорвался, ловя все это разом. Он был наверху и в бешенстве. Судя по накалу, эти сутки мертвой тишины провел, вышагивая по берегу и примеряясь, не начать ли копать.

Я послал в ответ самое простое. Жив. Иду.

Он встретил меня на выходе из тоннелей, в сером рассветном свете, и первым делом наверняка сбил бы с ног, если бы не почувствовал, что я ранен. Три метра волчьей туши ткнулись лбом мне в грудь, в больные ребра — я охнул, и он тут же отпрянул, повел носом и пошел обнюхивать меня всего, обстоятельно, как лекарь.

То, что он унюхал, ему явно не понравилось. По связи прокатилось низкое ворчание, и в нем безо всяких слов читалось все, что он думает обо мне после возвращения с такими травмами.

— Видел бы ты тех, с кем я дрался, — хмыкнув, почесал его за ухом здоровой рукой.

Следующие два дня мы прожили на поверхности, на берегу. Остров делал свое дело. Дух здесь стоял все еще плотный, хотя по сравнению с тем, что я чувствовал внутри панциря и тем более тела, конечно, несравнимый. Плоть, подстегиваемая открывшейся Чарой Живота, поглощающей этот Дух, восстанавливалась быстрее, чем я мог вообразить.

Ребра зажили к ночи, ступня срослась на следующее утро, переломы лучевой и малоберцовой костей — ко второму вечеру, а на третье утро ко мне, наконец, вернулось зрение на оба глаза, чему я был рад, пожалуй, больше всего остального.

Каждое утро и каждый вечер я доставал из-под доспеха кусочек Наташиной стали и посылал в него толчок Духа. Я живой. Я в порядке. Такое она прочтет, в этом не сомневался. Что там сейчас творилось внизу, в лагере, можно только гадать, но я не хотел возвращаться таким побитым, чтобы лишний раз их не пугать.

На третий день я уже и сам почти полностью выздоровел физически, и доспехи успел подлатать своим огнем. Да, кустарно и криво, но достаточно, чтобы, например, полностью скрыть дыру на бедре от удара шпоры матки.

Так что взвалил на одно плечо секиру, на другое — хитин матки, кивнул Вирру, и мы пошли к тоннелям.

Когда я добрался до отсека каменных тоннелей, облюбованных ребятами нашего клана, первой меня увидела и первой закричала о моем появлении Нина:

— Идет! Сашка идет! Живой!

Я улыбнулся. Она всегда старалась сохранять субординацию, но в такие моменты у нее проскакивали чисто человеческие ноты общения еще тех, мильских времен, когда я был просто сыном главаря Червонной Руки, а она — просто студенткой местной академии.

Вскоре вокруг меня собрались все, кто не был на тренировках. Наташа и остальные явно рассказали о том, куда я отправился, так что теперь, чтобы отметить мое возвращение из «адского зева», меня хлопали по плечам, мне жали руку. Да меня бы подхватили и начали качать, если бы тоннели позволяли подобные активности.

— Тише вы, — сказал в конце концов. — Цел и вернулся, чего из этого событие делать?

— А нечего было пропадать на четверо суток! — Наташа пробилась ко мне, и по ее лицу я сразу понял, что легко не отделаюсь.

Она остановилась в шаге, оглядела меня с ног до головы, не нашла особых следов повреждений, но явно этим не удовлетворилась.

— Я ведь посылал сигналы, что со мной все в порядке.

— Надо было не посылать сигналы, а просто вернуться пораньше, — она выдохнула и добавила уже тише: — Ты как? Нормально?

— Нормально. Извини, быстрее не вышло.

— Да что там было-то? — не выдержал кто-то из-за спин. — Рассказывай уже!

Меня усадили в одном из тупиковых тоннелей, чуть более широком, чем большинство, использовавшемся ребятами в качестве столовой, сунули в руки миску с чем-то горячим. Миша пришел одним из последних, без спешки сел напротив, кивнул, потом вдруг всмотрелся внимательнее…

— Погоди, — сказал он таким голосом, что разговоры вокруг резко стихли. — Четвертый?

— Что четвертый? — не понял Ян, но через секунду и его лицо начало вытягиваться.

— Круг у него Четвертый. — Миша подался вперед, посмотрел еще раз, уже не скрываясь. — Я сплю, что ли?

По толпе прокатилось движение, а следом и шепотки.

— Не спишь, — сказал я, усмехнувшись.

Потом какое-то время говорить было бессмысленно. Гвалт встал стеной. Кто-то свистнул, кто-то захохотал, Гриша колотил ладонью по колену, а Артем громко спросил, ставил ли кто-то на то, что я вернусь на Четвертом Круге.

— Так, — Наташа перекрыла шум одним словом, и шум послушался, — по порядку. С самого начала. Ты спустился, и что?

Я отставил миску и рассказал. По порядку, как просили, опустив лишь то, что я активно и довольно близко заобщался с Демоном, на спине которого мы плыли.

— Эта паутина тоннелей пустая. Твари оттуда ушли вниз. Под паутиной есть еще уровень. Я нашел ход. Узкий лаз — глубоко, к самому… к самой глубине. А под ним гнездо.

— Большое? — с азартом во взгляде поинтересовался Артем.

— Огроменное, — кивнул я. — Их там были сотни, и плюс яйца с еще не вылупившимися паразитами.

— Сотни, — сказала Наташа очень недовольным тоном. — И ты туда полез один.

— Я туда не полез. Я там уже был, когда их увидел, — пожал плечами. — Обратно через лаз уходить, пока за мной гонятся и кусают за пятки, было опаснее, чем сражаться.

— И ты дрался с сотнями? — со скепсисом переспросил Ян.

— С сотнями не дрался. Сотни я сжег. Мелочь огонь снял первой же волной, вместе с кладкой. Остались те, что покрепче, десятка три, на малом Камне каждый. Вот с этими пришлось повозиться. А под конец из дальнего хода вылезла хозяйка.

— Хозяйка? — переспросили сразу с трех сторон.

Я стянул из-за спины кусок хитина и показал толпе. В панцире еще оставался Дух твари, так что ее былую силу все присутствующие вполне могли оценить.

— Матка. Та, что несла всю эту кладку. Средний Камень.

Хитин пошел по рукам. Его вертели, стучали по нему костяшками, пробовали на излом, и по мере того, как он полз по кругу, лица делались все задумчивее. Артем взвешивал обломок на ладони дольше всех.

— Ты ее, очевидно, убил. Это ладно. А как на Четвертый Круг прорвался так быстро?

— Использовал кое-что, что нашел в том пространстве, — уклончиво ответил, почти не соврав. — Не хочу раскрывать секрет, чтобы вам всем было неповадно туда самим лезть. Скажу лишь, что это метод лишь для меня, вы просто помрете, так что не лезьте на рожон.

— Получается, — Наташа будто проигнорировала мои слова, — раз ты убил матку их муравейника, то они теперь перестанут плодиться?

— Да. В теле черепахи и в лесах еще могли остаться одиночки, но для нас, если ходить хотя бы по двое, это уже не угроза.

— То есть все, — медленно сказал Ян. — Вот просто все? Теперь можно просто… тренироваться?

— Теперь можно просто тренироваться, — подтвердил я. — Больше скажу: паутина свободна и тоже безопасна, а Дух на ее уровне плотнее здешнего в разы. Кто дорастет до Четвертого Круга, тому туда дорога открыта и можно будет спокойно там заниматься, еще ускорив результаты.

Вот теперь их прорвало по-настоящему.

Обсуждали разом все, перебивая друг друга: паутину, плотность, матку, мой Круг. Я сидел в середине этого гула, доедал из миски и слушал вполуха. Про Демона подробностей не спросил никто, и я был этому рад.

— За Пламенева! — гаркнул кто-то, и клан подхватил вразнобой.

— За Четвертый Круг! — добавил Артем. — Каким бы чудом он ни был взят!

Я поднял свою кружку вместе со всеми. Наташа села рядом, плечом к плечу, и уже не отходила. Обнял ее одной рукой, притянул к себе и нежно поцеловал, пытаясь хотя бы немного искупить вину за то, что заставил всех и ее в особенности волноваться.

Новость разошлась по тоннелям очень быстро, и Зимин с Роговым пришли уже через пару часов.

Я как раз выкроил момент между разговорами с ребятами, чтобы наконец-то переодеться в более свободный и комфортный по сравнению с поддоспешником комплект одежды, когда в мою комнату-тупичок, вошли двое. Рогов впереди, своим тяжелым шагом, от которого, казалось, земля приминается чуть сильнее положенного. Зимин на полкорпуса сзади, подобравшийся, со сложенными за спиной руками. Миша в хвосте, ехидно улыбающийся и подмигнувший мне на входе.

— Пламенев, — Рогов остановился в трех шагах и кивнул, — поздравляю. И с тем, что ты устроил в провале, и, разумеется, с Четвертым Кругом. Такого в твои годы я еще не видел.

— Никто не видел, — подхватил Зимин. — Позволь засвидетельствовать почтение и от меня. Достижение, прямо скажем, небывалое.

— Спасибо, — сказал я просто, не собираясь им помогать.

Они переглянулись. Начал Рогов, и было видно, что слова эти он очень сильно не хотел произносить.

— Мы, в общем, вот зачем пришли… — Он посмотрел мне в глаза прямо, не юля. — Когда исключали тебя из совета, мы с Зиминым против тебя лично ничего не имели.

— Совершенно верно! Мы были не против тебя, мы были за порядок. Нам казалось, что такому походу нужна единая ясная вертикаль, а не… — Зимин поискал слово и нашел не сразу, — не добрая воля одного одаренного юноши. Крепче хотели сделать. Только это.

— А теперь? — поинтересовался я.

— Теперь… мы пришли признать очевидное. Ты более чем заслуживаешь быть лидером этой экспедиции.

Я смотрел на них и читал безо всякого Ока. Раскаяния тут не было и близко. Был трезвый и циничный расчет. Что Рогов, что Зимин были умными людьми, пусть и каждый по-своему, а умные люди не пытаются разбить лбом камень.

Что ж. С умными хотя бы можно иметь дело.

— Ничего страшного, — кивнул им. — Порядок вам нужен был — порядок нужен и мне, тут мы не расходились. Расходились в том, кто его назначает. Но вопрос, как я понимаю, закрылся сам.

— Закрылся, — сказал Рогов с видимым облегчением.

Зимин промолчал.

— Тогда к делу. — Я поднялся, — Расклад вы, возможно, слышали, но повторю без пересказчиков. Гнездо выжжено, матка мертва, выводок кончился. По лесам и дальним тоннелям могут бродить одиночки, но это во всех смыслах мелочь. Помнить про них надо. Бояться — нет.

— Дозоры предлагаешь сохранить? — спросил Рогов.

Разговор про дело шел у него заметно легче разговора про извинения.

— Сохранить, но урезать. Пары вместо четверок, и снять ночные с дальних постов. Людям нужнее тренировки. Также Четвертые Круги могут пробовать спуститься в провал — паутина свободна и тоже чиста.

Рогов хмыкнул. В глазах у него мелькнуло что-то живое и жадное.

— Принято, — сказал он. — Расписание перестроим сегодня же. Зимин оформит.

— Оформлю в лучшем виде, — отозвался Зимин, хищно перебирая пальцами в воздухе, будто уже составлял списки.

Они кивнули оба разом, развернулись и пошли обратно, оставив меня с Мишей наедине. Я проводил их взглядом, кивнул ему. Он кивнул в ответ. Говорить ничего не требовалось, все было понятно и так.

Проснулся я от резкого импульса тревоги, вспыхнувшего в Оке и прошедшегося по всему телу.

Тревога вошла в сон, и вот я уже сидел на спальнике и смотрел в темноту. В тупичок, где мы с Наташей тихо спали под тусклым светом догорающих в жаровне углей, вошли трое вооруженных людей.

Шли тихо, гуськом, погасив свет, и до поворота им оставалось шагов двадцать. Первым двигался тяжелый ровный Дух, который я узнал бы из тысячи. Рогов. За ним второй — аккуратный, подобранный. Зимин. А вот третий заставил меня всмотреться.

Сотников. Степан Сотников, неожиданно прорвавшийся на Четвертый Круг.

Вот, значит, каким тузом они запаслись. Прорыв втайне, без объявления, чтобы в нужную ночь на одного четвертого пришлось три четвертых.

Прятать такое в лагере, где все у всех на виду, явно было непросто. Готовились они, похоже, уже довольно давно. И Дух у всех трех натянут как тетива, готовая к выстрелу.

Они шли убивать. Меня, спящего. Через две ночи после того, как стояли передо мной и признавали мое лидерство. Что ж, умные люди действительно не ломают скалу. Умные люди кивают и возвращаются ночью, чтобы эту скалу подорвать.

Наташу я коротко, двумя пальцами тронул за плечо. Она открыла глаза сразу, беззвучно, по-солдатски, и сон в них сменился пониманием еще до того, как я поднес палец к губам.

Показал в темноту, в сторону тоннеля. Три пальца. Она кивнула и беззвучно потянулась к мечу — даже пряжка ремня не звякнула.

Ждать их в тупичке я не стал. Пошел сам навстречу.

Рывок на взрывной тяге в узком тоннеле был похож на выстрел из ствола. Стены неслись на меня, и те двадцать шагов, что нас разделяли, кончились до того, как первый из троих успел понять, что темнота впереди перестала быть темной.

Я вошел в них на скорости.

Удар в три закованных в доспехи тела отдался в плечо коротким, злым толчком. Рогова, шедшего первым, снесло, как сноп, спиной вперед на тех, кто шел следом, и вся тройка, гремя сталью и доспехами, покатилась назад, за поворот тоннеля.

Но сначала полагалось разбудить остальных, мало ли сколько у этих троих было сообщников.

— Уши! — рявкнул я назад, Наташе.

И вложил Дух в голос.

— БУНТ! К ОРУЖИЮ!

Под открытым небом форпоста звук рассеивался по пространству. Здесь ему рассеиваться было некуда. Рев пошел по тоннелям, как вода по желобам, — весь, без потерь, и камень загудел в ответ, отдаваясь дрожью в подошвы. С низкого свода посыпалась пыль.

Слова били по камню, как таран по воротам, и я чувствовал грудью, как каждое из них уходит в глубину, в развилки, в дальние спальные ходы, теряя буквы, но сохраняя главное. Собственные уши заложило намертво.

Где-то по всей сети тоннелей, я знал, сейчас подскакивали со спальников все, кто еще не проснулся, потому что не услышать такое в этих условиях нельзя. Дело было сделано.

А противники уже поднялись. Надо отдать им должное, поднялись быстро и грамотно, распределившись по тоннелю и взяв дистанцию, чтобы не мешать друг другу, применяя магию. Рогов впереди, за ним Сотников у стены, с рукой, вокруг которой уже нарастала игольчатая наледь. Зимин третьим, с парными кинжалами.

Рогов ударил первым. Пол под моими ногами разом, во всю ширину тоннеля вздыбился каменными зубьями, и одновременно от Сотникова пошел веер ледяных игл — длинных, в локоть.

Слаженно. Отрепетированно. Они явно разучивали эту связку не один вечер. По обычному Четвертому Кругу или даже по Мише с его особым телосложением это сработало бы.

Я же просто двинулся вперед, вложив Дух Столпа через Ядро и Чару Живота в тело. Сотников успел повести рукой следом, довернув веер. Одна игла чиркнула по плечу, распорола рубаху и кожу под ней, и порез тут же занялся ледяным жжением.

Но я уже врезался в Рогова во второй раз.

Он встретил грамотно, выбросив перед собой плотный, слоеный каменный щит. Я ударил. Кулак со взрывом на костяшках прошиб щит насквозь, брызнув каменной крошкой, и Рогова швырнуло спиной о стену. Доспех принял удар, он устоял и тут же ответил снизу каменным копьем.

Копье я принял на предплечье, и хотя рука до плеча загудела от встречи с камнем, на коже осталась лишь глубокая царапина.

Зимин крайне умело зашел сбоку. Тихо, аккуратно, с парными ножами: один в горло, один под мышку. Но у меня было Око.

Его левую кисть я поймал в воздухе, сжал, и хруст в запястье вышел громче, чем его короткий вскрик. Второй нож просто пропустил мимо, разминувшись с ним на ширину пальца, и отшвырнул Зимина в Сотникова локтем.

Лед пришел сбоку стеной. Мощно и размашисто, во всю его тайком взятую силу. Я пробил гребень плечом, взрывом, в туче звенящих осколков. Рассусоливать было некогда. Где-то в тоннелях сейчас, скорее всего, дрались мои, и каждый мой лишний вдох здесь кто-то там оплачивал.

Рогов ждал меня за гребнем. Уже без щита, но с каменной коркой по всему доспеху — утяжеленный, устойчивый, как валун. Первую мою пару ударов он перенес не дрогнув: камень на предплечьях глотал удары, как подушка. И даже ответил тяжелой, размеренной серией, пытаясь теснить меня к ледяной крошке под ногами, где скользила подошва. Умно. Три дня назад сработало бы.

Я сломал его ритм на третьем ударе. Нырнул под размах на скорости, что давала Чара Живота, вплотную туда, где его серия не успевала развернуться, и на выходе из нырка мы сошлись грудь в грудь, как сходились на общих тренировках.

Только теперь между нами не было договоренностей. И сдерживаться я не стал.

Свой удар я направил ему в грудь, прямо в середину нагрудника, со взрывом, с проворотом, всем весом тела и всей силой.

Камень прыснул в стороны, нагрудник лопнул, как лед на луже. А под ним лопнуло и то, что нагрудник берег. Рогова отбросило на шаг, и я последовал за ним, завершая движение. Он ударился о стену спиной, но не сполз по ней, потому что, когда мой кулак наконец замер, пальцы оказались где-то в районе его позвоночника.

Огонь его Духа в Оке дернулся, съежился и погас. Быстро. За один мой выдох.

Над ним я простоял этот выдох, не дольше. Жалеть было не о чем. Он пришел ночью, к спящему, со сталью наголо. Если он и рассчитывал на иной исход, это уже были его проблемы.

В тоннеле стало тихо. Только еще звенело в заложенных ушах, оседала каменная пыль, да похрустывал лед Сотникова. Со стороны тупичка стояла босая Наташа с мечом и смотрела на Рогова, постепенно начавшего оседать после того, как я выдернул из него руку.

Она не спросила ничего и ничего не сказала. По ней было видно: все, что нужно, она уже поняла по одному моему реву, если не поняла раньше.

Я развернулся к оставшимся.

Сотников стоял у стены. Лед вокруг него стек и больше не нарастал. Зимин поднялся с пола, баюкая руку. Мгновение они смотрели на Рогова, потом на меня, а потом оружие легло на камень с двумя короткими звонами.

— Сдаемся, — сказал Зимин. — Слышишь, Пламенев? Мы сдаемся.

Я слышал. Вот только смирения в них не было ни на грош. Дух обоих горел ненавистью, и сильнее этой ненависти был только страх. Простой страх смерти. Той самой, что дожидалась их сейчас у стены, под лопнувшим нагрудником Рогова. Они не передумали. Они испугались.

Впрочем, сгодится и так. Мертвые не отвечают на вопросы.

Вязать их было нечем и некогда, так что я обошелся тем, что было. Шагнул к Зимину, коротко приложил его лбом о собственное колено — ровно настолько, чтобы мысли о ножах вышли из головы вместе с ясностью, — и перекинул обмякшее тело через плечо. Сотникова, шагнувшего было к оружию, встретил взглядом.

— Не надо, — качнул головой. — Я смогу понести и второго. Только нести буду уже не так бережно. Сам пойдешь или будешь затылком все неровности пола пересчитывать?

Он посмотрел на меня, на Рогова у стены, снова на меня. И устремился вперед по коридору сам.

Из глубины тоннелей уже катился шум. Голоса, топот, звон стали о сталь, и шума этого было больше, чем подняли бы просто разбуженные. Там дрались, как я и опасался.

— Наташа, за мной!

Я перекинул Зимина через плечо поудобнее и толкнул Сотникова в темноту, на шум.

Око раскрыл на максимальный диапазон. На всю сеть тоннелей этого не хватало, но для того, чтобы видеть несколько десятков метров ближайших проходов, — вполне.

Возмущения шли по толще толчками, как круги по воде. Ближний в большом спальном зале, второй у Артемова закутка, третий дальше, у Яна, четвертый у кладовых, где спала Нина со своими…

Они ударили по всем разом, одной ночью, и цели выбирали не наугад. Артем. Ян. Нина. Демид. Все, кто в лагере открыто стоял за меня.

По ходам метались огни, навстречу мне выскакивали полуодетые ребята со сталью наперевес. Мой рев свое дело сделал. Лагерь встал на ноги за считаные секунды, и чем дальше я бежал, тем больше встречал уже не спросонья мечущихся, а идущих куда надо парами и тройками.

Заговорщики рассчитывали на сонных одиночек. Но я порушил их планы тем, что выжил.

Сотникова гнал перед собой, Зимин висел на плече кулем. Бросать их было нельзя, хотя с ними я бежал медленнее, чем хотел, и за каждую секунду этой медлительности где-то впереди платили мои.

В спальном зале горел один сбитый фонарь, и в его лежачем свете было отчетливо видно, как трое бунтовщиков теснили к стене Демида с соседями. Демид, босой, с рассеченной бровью, держал проход между спальниками к прижавшимся к стене Петру и Наде, перевязывавшей парню обильно кровоточащее плечо.

Я вошел в эту свалку не сбавляя хода, прямо с Зиминым на плече. Первого снял, врезав между ног так, что того приложило затылком о свод, второго впечатал в стену, и с потолка сыпануло крошкой. Они выживут, но проявлять жалость я не собирался.

Третьего Демид уложил кулаком сам, с чувством, и еще пару раз пнул уже лежачего, пока я не придержал его за плечо.

— Живы? — спросил я зал.

— Фомку… — Демид не договорил и мотнул головой в угол.

Я перевел взгляд туда, куда он показывал. Око ничего не показывало, но глазами я видел, что Фомин лежал на боку у стены, в спальнике, так и не проснувшись. Посмотрел на него мгновение и запретил себе смотреть дольше. Ночь еще не закончилась.

— Этих связать. Всех предателей тащите в пещеру у живого пространства.

У Артемова закутка двое насели на него, грамотно беря в клещи. Артем стоял между ними в каменной скорлупе, наращенной прямо на кожу, сплошной и серой. Разумеется, он мог бы просто закрыть тоннель между собой и нападающими, но не сделал этого, наверняка чтобы они не ушли и не переключились на кого-то другого.

Когда я снес обоих нападавших, одного о другого, Артем наконец остановился, выдохнул и снял корку с рук и головы, тут же прижав ладонь с одной стороны черепа. Из-под пальцев обильно текла кровь.

— Ухо, — прошипел он. — Ухо отрубили, псы.

Ухо лежало тут же на камне, среди каменного щебня, уже, к сожалению, слишком поврежденное, чтобы его можно было нормально приживить.

— Дай, — скомандовал я.

Он убрал ладонь, и я, используя технику «Горна и тигля» и Око для точности, насколько мог аккуратно прижег сосуды, чтобы остановить кровотечение. Артем охнул, но даже не отдернулся. Держался он за счет злости, и злости этой должно было хватить надолго.

Ян со своими гостями управился сам. Когда я добежал, парочка уже лежала носом в камень, а Ян сидел рядом на корточках и разглядывал трофейный нож. Тени вокруг него еще не улеглись и ходили по стенам сами, независимо от источников света.

Я скомандовал ему то же, что и остальным, и поспешил дальше.

Осип, парень, что решил присоединиться к моему клану уже тут, на спине Демона, лежал поперек прохода, лицом к импровизированной двери тупичка, за которой обычно спала Нина с еще двумя девочками. Они к моему приходу уже сами скрутили убийцу, и по ее лицу я понял, что подошел вовремя. Еще немного, и вязать было бы некого.

— Живой нужен, — сказал я. — Для суда.

— Точно? — переспросила Нина, едва сдерживая слезы.

— К сожалению. Но не волнуйся, он получит свое.

Она поднялась с колен, одернула рубаху и посмотрела на Осипа. Потом наклонилась и осторожно, как у спящего, забрала оружие из стиснутых пальцев, отставила к стене.

Основные очаги нападения кончились. Была еще пара стычек, но я их закончил без особых сложностей и уже без потерь. Больше Око не находило в тоннелях ни одного боя, и по ходам уже тянулись цепочки из моих ребят, ведших вниз, к живому пространству, конвоируемых предателей.

Пещера приняла далеко не всех, все-таки ее размер был ограничен, но остальные, кто не вместился, остались стоять в тоннелях. Организацией занялась Наташа — сама, без моего слова.

Пленных приводили, связывали веревками из запасов, занимались перевязкой своих. Зимина, пришедшего в себя по дороге, поставили чуть отдельно, и он сидел с разбитым лбом, глядя перед собой и делая вид, что ничего не видит.

Четырнадцать связанных были в итоге размещены плотной кучкой в центре, и под светом моих огоньков, распределенных по периметру пещеры, смотрелись куда меньше и жальче, чем были на самом деле.

Раненых перевязывали тут же, у входа. Гриша, морщась, держал на весу руку, пока ему стягивали лубком предплечье, Артем сидел у стены с перемотанной наискось головой и смотрел на пленных не отрываясь. От этого взгляда те, кто был в сознании, отворачивались один за другим — к стене, к полу, куда угодно.

Поняв, что тут все плюс-минус под контролем, я быстро добрался до выхода на поверхность.

Миша сегодня дежурил в джунглях, поэтому они и решили напасть. Одновременно меня и его они бы точно не выдержали. Нашел я его быстро, и он уже был начеку, потому что Вирр, почувствовав мое состояние напряжения, едва не за ногу начал тащить Мишу к входу в тоннели.

Когда я выбрался, Вирр метался вокруг дерева — три метра туши, которым в тоннели было не пройти, — и по связи било короткими злыми волнами. Своих не пускать! Чужих рвать! Кого рвать, покажи⁈ Камень у входа он уже поскреб так, что борозды остались с палец глубиной.

Правда, Миша не стал поддаваться панике и просто остался сторожить, что я лишь поддержал. В итоге все обошлось, но кто бы сказал в моменте, какой был у заговорщиков план?

Вирра я успокоил, Мише рассказал расклад.

— Сколько? — спросил Миша.

— Их было пятнадцать. Рогов вел, он мертв. Зимин и Сотников взяты. Сотников, к слову, Четвертый Круг — втайне прорвался. — Я перевел дыхание. — Остальных повязали тоже.

— Потери?

— Артему отрубили ухо. Раненые есть. — Я заставил себя договорить: — Фомин и Осип убиты.

Миша молчал долго, и желваки у него ходили так, что было слышно.

— Сволочи, — сказал он наконец.

— Согласен, — вздохнул я. — Пойдем. Все внизу, ждут суд.

Суд был не то чтобы долгим.

Фомина убили в общем зале, при двух десятках спящих, и убийцу, жилистого, с перевязанной головой после моего удара, взяли там же с ножом, который он даже не успел вытереть. Убийцу Осипа скрутила Нина, прямо над телом.

Этих двоих, лишивших жизни моих людей, я приговорил к равной каре. Смерти. Такая же участь ждала и выживших главных заговорщиков: Зимина и Сотникова.

Зимин принял это стоя, только кадык дернулся. А потом заговорил, пытаясь раскачать лодку, которую сам только что пытался потопить:

— Казнь без суда есть произвол, Пламенев. Ты сейчас закрепляешь за собой право резать любого несогласного. Сегодня нас, завтра любого, кто косо посмотрит. Подумайте все над этим!

Попытка, впрочем, была откровенно жалкая. На него смотрели с ненавистью, а не с сочувствием.

— Суд был, — сказал я просто, — ты на нем присутствуешь. А несогласные жили рядом со мной все месяцы экспедиции, спорили в голос, и никто их не тронул. Тронули этой ночью вы. Спящих. Так что не вини меня за самосуд. Вини себя за жажду власти, нетерпимость, жестокость, эгоизм и глупость.

Он поджал губы и больше ничего не сказал.

Я оглянулся на своих. Миша стоял с каменным лицом и на мой взгляд ответил коротким кивком. Наташа смотрела на четверых, которых по моей команде отделили от десяти чуть менее виноватых. Артем с перемотанной головой смотрел туда же с нескрываемой злобой. Нина буравила взглядом конкретно убийцу Осипа. В итоге не прозвучало ни слова против.

— Остальным, — я повел рукой вдоль ряда, — пока жизнь. Все вы шли этой ночью убивать или по крайней мере помогать в убийстве. Но руки в крови не у всех, а из-за звериной дури в головах я вам полную вину приписывать не стану. Но завтра же все мы, весь лагерь, выходим на корабле в море. На две недели. Чтобы очиститься от энергии Демона в теле и от этой ночи. А после я поговорю с каждым из вас и решу остальное.

Десятку помилованных увели. В пещере остались только те, кто был за меня, желавшие увидеть конец этого недолгого бунта, и те, кому было суждено сегодня закончить свою экспедицию.

Секира была поднята и опущена четыре раза. Я не торопился, но и не тянул, не испытывая по поводу происходящего почти никаких особенных чувств.

В первый раз я лишил жизни человека, который не сопротивлялся мне, почти четыре года назад, когда спасал Вику, Катину сестру, из плена Георгия. Сегодня был первый раз, когда я в прямом смысле казнил человека.

А ведь видел их насквозь еще тогда, когда вернулся. Раскаяния там не было ни капли, и я это знал, но отметил и отложил. Решил, что сказать «Ничего страшного» и предложить мир — достаточно.

Надави я тогда сразу, продумай ситуацию получше, разведи их по разным сменам, отбери сталь, отправь на корабль первым же днем, изменилось бы что-нибудь?

Ну как минимум они бы точно взвыли о произволе — да. Но Фомин спал бы сейчас в своем спальнике живой, Осип хвастал бы своей партией в кости, и ухо Артема было бы там, где ему положено быть. Я выбрал поверить поклону, потому что верить было удобнее и проще, чем давить. И вот, за это удобство заплатили двое моих людей.

Я не чувствовал вины. Виниться за преступления, которые не совершал, было делом пустым и мертвым не нужным. Но я должен был впредь помнить о том, чего может стоить пассивность. И вот если в следующий раз также не предприму ничего, тогда вина уже без вопросов ляжет на мои плечи.

И было еще одно. Все месяцы похода я повторял, что я им не хозяин, что меня выбрали голосованием и назначение это не полноценное. Тоже красивые слова, удобные. Они снимали с меня ношу, которую снимать было нельзя.

Раз уж эти люди выбрали меня главным, а я согласился главным быть, то и отвечать за порядок среди них было моим делом. Целиком, со всей властью, которая к такому прилагается. Брать ее наполовину оказалось куда дороже, чем брать всю.

— Саш, — Наташа тронула меня за локоть, — корабль. Он же на подпорках стоит.

— Значит, снимем с подпорок. Завтра спускаем на воду и выходим в море.

Это оказалось куда проще, чем затаскивать его на берег. Уже через час он встал на воду у края панциря, чуть осел, покачался и затих, будто вспоминая, каково это.

Вышли с рассветом. Вирр остался на берегу на всякий случай, так как я не знал, как на его уход отреагирует Демон. Мы отошли от панциря на километров десять, туда, где вода снова становилась просто водой, и выправили курс.

Про эти две недели рассказывать почти нечего. Ветер, соленый и пустой, свободный от того густого Духа, в котором мы варились все месяцы. Первые дни от этой пустоты ломало всех, как ломает с похмелья. Люди спали по полсуток, ели за троих и смотрели на горизонт стеклянными глазами.

А потом начало отпускать.

Я видел это по мелочам. Слава снова стал болтать, и его снова стали слушать, а не шикать. У плиты на юте вернулся смех. Наташа как-то простояла целый вечер у борта, глядя на закат, и лицо у нее было такое, какого я не видел с самого форпоста. Спокойное. Просто спокойное.

Артем на третий день перестал трогать повязку и начал ворчать на кормежку. Из меня самого выходило что-то, чему я даже не знал имени. Хотя это скорее было некое психологическое напряжение, а не Дух Демона.

Отпускало и трюм, в котором держали десятку пленных. Злые, закаменевшие лица размякали день за днем, и на смену злости приходило то, что под ней лежало все это время. У кого стыд. У кого пустота. У кого простой человеческий ужас от того, что недавно казалось правильным и неизбежным.

На вторую неделю, когда понял, что звериная энергия вымылась из всех процентов на восемьдесят — девяносто, я начал говорить с ними. По одному, на корме, без веревок.

Восемь из десяти сказали то, что сказать было труднее всего. Не «нас заставили» и не «мы не знали». Просто: виноваты. Кто-то говорил это, глядя в палубу, кто-то — глядя прямо в глаза. Этим восьми я пообещал вернуть свободу.

Правда, с условием в виде куратора. К каждому из них по возвращении на берег я собирался приставить своего человека, а лучше двоих, с простым наказом. Быть рядом. Работать вместе, тренироваться вместе, есть за одним котлом. Но заметил неладное — тут же доложи мне или решай по месту. И эти восемь приняли такие условия почти с радостью.

Но двое оставшихся не сказали ничего подобного.

Первый, унтер из роговских, служивший с ним еще в форпосте, ответил спокойно, глядя в глаза, что присягал не мне, что суд мой ему не суд и что при первом же случае он закончит начатое. Второй говорил дольше и грязнее, но из всего сказанного по делу было только одно: он ни о чем не жалеет.

Дурная энергия из обоих к тому времени уже выветрилась, море свое дело сделало, так что списать это на Дух Демона больше было нельзя. Это было их собственное решение и выбор.

Держать их под стражей значило караул на месяцы. Смены, которые будут жрать моих людей, и в потенциале нож, который однажды дотянется еще до кого-то из моих ребят.

Был бы это форпост или в принципе земля, я бы еще подумал. Но теперь уже было очевидно, что экспедиция на спину Демона опасна далеко не только самим Демоном. И я уже уяснил, что иногда нужно бить первым.

Казнил их на рассвете. Без сбора, без речей, без свидетелей. Ни к чему остальным в этом участвовать. Это была работа и участь командира. Секира поднялась и опустилась еще два раза, и море приняло обоих.

Легче мне от этого не стало. Я и не ждал. И не собирался становиться человеком, которому такое дается легко.

Обратно шли ходко, с попутным ветром. Вирр встретил корабль на берегу, на том же месте, будто и не сходил с него две недели.

Лагерь вернулся под камень в тот же вечер. Восемь бывших пленных разошлись по своим кураторам. Наутро Наташа взялась составлять новое расписание.

Не караулов. Тренировок. Потому что теперь караулить было нечего и некого. Хотелось верить, что в ближайшие месяцы, которые мне пообещала черепаха, уже не случится ничего особенного.

Разумеется, эти ожидания не оправдались.

Высота держала меня сама.

Вернее, держал Дух. Третья Чара заставляла его слушаться, и я попросту упирался им в воздух, без пламени и без взрывной тяги, и вспоминал о прилагаемом усилии, только когда прислушивался нарочно.

Подо мной лежала спина Демона. Зеленая гряда леса с проплешинами наших полян. За кромкой панциря начиналась вода. С моей высоты было видно, как у самого берега она стоит светлой зеленоватой полосой, а дальше уходит в глухую синь.

А я висел над этой границей и работал.

Ком Духа слепился на ладони за полвдоха. Я швырнул его вниз к воде и рванул следом сам, коротким взрывом под ступнями, обгоняя собственный бросок. Ком догнал на середине падения, подхватил Духом, довернул, сменил направление и отпустил в финальную часть полета.

Взрыв ударил над самой водой. Море просело круглой ямой шагов в сорок, вспухло обратно и выбросило столб брызг метров в десять высоты. Гул пришел в грудь толчком, а следом накатило облако водяной пыли — теплое и соленое.

Соль осела на губах, отдавая кузней, окалиной, форпостом. Пять месяцев я не стоял у горна, и рука скучала по молоту. Ладно. Скоро.

Потом пошли связки. Рывок переходил в разворот, два взрыва веером ложились в резкий маневр. Незримая рука выдергивала из моря целые пласты воды, я крутил их над головой и рвал на огромные капли, просто чтобы нащупать предел контроля. Чара в груди держала каждый поток отдельно, до последней струи, и по сравнению с этим прежний мой контроль над энергией был как рукавица рядом с голыми пальцами.

Я отлетел подальше от берега и вложился в удар сверху вниз всем весом, с полным выбросом. Вода разошлась, волна от удара докатилась до панциря и легла на камень у кромки широким языком. Что снес бы такой удар на земле, проверять было не на чем, и это, пожалуй, к лучшему.

По нити в затылке прошла горячая волна азарта пополам с нахальством, а потом из-за кромки панциря поднялся Вирр. Черное пламя било у него из-под лап тугими жгутами и ревело, как горн на полном дыхании, и на этом реве он шел вверх, будто по невидимому склону.

За прошедшие месяцы он добрал в холке еще метр, четвертый, и Камень в нем горел теперь мощью среднего уровня. Летать он выучился тоже мастерски и теперь ходил по воздуху, как по своему двору.

Вирр вышел на мою высоту, завис в трех корпусах и фыркнул. Пламя под ним убавилось до низкого гула. По нити пришло короткое: «Догони!», и он ушел вбок, в разворот — только черный след остался стоять в воздухе.

Я рассмеялся и рванул следом.

Он жег тягу, я работал взрывами, и получалось почти вровень: он брал разгоном по прямой, я срезал повороты. Мы прошли над берегом, вывернули к морю, и там я его все-таки достал, оттолкнувшись взрывом от гребня волны и хлопнув ладонью по горячему боку.

Тут же пришлось уходить самому. Вирр развернулся всем телом, пламя рявкнуло, и теперь уже он висел у меня на хвосте. Поддаваться он не умел. Я уходил широкими петлями, смеясь в голос, и где-то на третьей петле понял простую вещь.

Мне было легко. Ни дозорных смен, ни счета голов по утрам. Только небо и друг.

Пять месяцев прошло с моей вылазки в недра черепахи и предательства Рогова и Зимина. Хорошие вышли месяцы. Самые спокойные за всю экспедицию и, наверное, самые быстрые.

Тренироваться каждый мог в том режиме, в каком ему было удобно. Кто послабее, дышал в большой пещере у входа в живое пространство. Окрепшие стояли на кромке провала. Сильнейшие спускались в сам провал, к паутине, и возвращались оттуда вымотанные, а на следующий день спускались снова. Впрочем, довольно скоро никого в пещере не осталось, а после третьего месяца не осталось никого и у края провала.

Темпы роста ускорились так, что старые наши рекорды перестали иметь значение, а это значило куда более быстрое накопление Духа Демона. Но я уже не позволял этому перетечь во что-то опасное.

Корабль так и стоял у кромки панциря, и всякого, в ком начинала копиться чрезмерная звериная тяжесть, я отправлял на неделю под соленый ветер, не дожидаясь ни драк, ни жалоб. Возвращались люди собранными и злыми на упущенные дни, но это была правильная злость.

Из восьми помилованных семеро честно постарались заслужить прощение. Кураторы к концу второго месяца ходили при них уже больше по привычке, чем по надобности.

А восьмой оказался лжецом. Раскаяние он, как выяснилось, сыграл, и в одну из ночей напал на своего куратора, намереваясь, кажется, сбежать и уплыть с черепахи на корабле. Его скрутили. Наутро я казнил его сам, как и тех. Больше ничего такого не повторялось.

Нас осталось сорок семь. И почти все, кроме пары самых приверженных своим родам аристократов, в итоге попросились ко мне. Я брал не всех сразу, но в итоге за пять месяцев каждый заслужил свое место.

А недавно черепаха сообщила, что пора собираться. Через месяц самое большее ее спину придется оставить. Дух Вирра, который она принимала в себя и складывала на потом, подошел к какому-то ее внутреннему пределу. Скоро мы станем ей просто не нужны.

Разочарования не было. Высоких Кругов на ней уже стало слишком много: ее Духа, который тело отдает само, уже не хватало на всех, и тренировки в последнее время начали проседать, так что я принял это совершенно спокойно.

Мы и так пробыли на этой спине вдвое дольше, чем кто-либо до нас, и такого роста не видел ни форпост, ни, подозреваю, мир вообще. Четвертый Круг до тридцати считался хорошим результатом даже в роду Кавелиных. А Пятый до тридцати — вообще уровень очень большого таланта.

При этом Мише, Наташе и остальным ребятам, достигшим Пятого Круга, было не больше двадцати пяти, так что их нельзя назвать иначе как гениями поколения. Сам я тоже был на «Пятом Круге», хотя моя сила уже превысила даже мощь Шестого. Три Чары за неполные девять месяцев — это был результат, о котором, вероятно, могли бы мечтать даже отпрыски рода Ясеневых.

И вот, остался месяц. Я собирался прожить его так же ровно, как предыдущие пять.

Но когда мы с Вирром зашли уже на третий круг, игра кончилась. Чужое, огромное беспокойство легло на мое сознание, и я застыл в воздухе, вскинув ладонь. Вирр погасил тягу до тонкой струи и завис рядом, уже серьезный.

За эти месяцы черепаха заговаривала со мной все чаще. Не по дружбе — думаю, она в принципе не воспринимала нас с Вирром как равных. Скорее, просто признавала меня как человека, спасшего ее от паразитов, и считала достойным права отвечать на ее вопросы.

Ее, кстати, действительно занимало человеческое — то, что ей, как Зверю и Демону, не выросшему подобно Вирру рядом с людьми, было неизвестно и незнакомо. Например, зачем люди держат форпост, если море все равно сильнее? Почему Зверей не пускают вглубь материка?

Я отвечал как умел, без прикрас, а взамен так же осторожно спрашивал о ней. О море. О том, какой дорогой Зверь идет к Демону и что стоит на этой дороге. Спрашивал не из чистого любопытства: этой дорогой когда-нибудь предстояло идти Вирру, и любое ее слово могло однажды стоить ему лет.

Но сейчас она обратилась первой, и вопроса в обращении не было.

Сила. К ней шла сила. Люди. Много людей. А во главе человек, сравнимый с ней самой по мощи.

Я перевел это на свой язык за один вдох. Эфирная Сфера.

Это вряд ли был ли Аркадий Кавелин и вряд ли кто-то от империи вообще. Все, кто мог послать сюда Сферу, знали, что подводить большую силу вплотную к Демону опасно. И опасно в первую очередь для тех, кто у него на спине.

Мы прожили тут дольше всякого срока, нас давно можно было числить мертвыми, но даже тогда на разведку выслали бы кого послабее — Тройку, максимум Пятерку, кого не так жалко и кого черепаха стерпит.

Значит, эти люди шли не к нам на выручку и не на разведку в целом. И если вспомнить, у кого хватит и наглости, и Сфер, ответ напрашивался один. Черная Кость.

Черепаха тем временем сообщила свое решение, сразу и без колебания. Встречаться с чужой Сферой она не хочет.

Она уйдет на глубину, переждет, и нам с Вирром лучше спуститься в тоннели, чтобы не захлебнуться. Вход в тоннели давно был расширен, а на верхнем уровне тоннелей мы вырубили в мертвом камне большую пещеру, в которую Вирр спокойно помещался.

Я согласился. Спорить тут было не о чем, против Эфирной Сферы мы с ребятами не стоили ничего, и мы с Вирром двинулись к входу в тоннели, к темному зеву среди корней.

Но дойти не успели. Все ее тело содрогнулось. Коротко и криво, как сводит судорогой ногу. Деревья под нами качнуло, с листвы посыпалась вода, и по нити ударило такой смесью боли и злости, что у меня свело челюсть.

— Что случилось? — я спросил это голосом и мыслью разом.

Ответ пришел с тоном, которого я у нее еще не слышал. У этих людей вещь ТОГО человека. Того, что когда-то поймал ее. И они пустили эту вещь в ход, запретив ей погружаться или убегать.

Слово «запрещено» она «произнесла» со страхом и злобой, но так же с четким осмыслением: она не может этому противостоять. И сразу следом пришло другое.

Ждать их, вжав голову в панцирь, она не станет. Она Демон. То, что она в целом предпочитала более мирное разрешение конфликтов, не значило, что она труслива.

Свою силу черепаха собрала не бегством и не терпением, ее дорога к Камню шла через смертные бои, и этой дороги она не забыла. Раз ей не дают уйти, она встретит их боем.

Сначала осело море. Вода вдоль всей кромки панциря просела, обнажив темный мокрый камень. Потом из глубины пошел гул. А потом за краем спины начала подниматься она.

Голова выходила из воды медленно, и от этой медлительности захватывало дух больше, чем от любой скорости. Сначала темя, широкое, как площадь. Потом глаза. Потом складчатая шея, с которой падали целые водопады, и она все шла и шла из моря, пока голова не поднялась выше собственной спины, выше нас с Вирром — на добрую сотню метров над водой.

Море под ней еще долго не могло успокоиться и ходило кругами, как вода в разболтанной бадье, но это было только начало. После того как из воды показалась голова, от океана начало отрываться и все огромное тело.

Постепенно, метр за метром, в воздухе оказывалось титаническое тело, покрытое ракушками, какими-то водорослями, бородавками размером с мою голову… Отлетев подальше, я наблюдал за тем, как легко и непринужденно взлетает существо, весившее, вероятно, миллионы тонн — по сути, даже не особо прилагая к этому усилия.

Она просто висела в воздухе. Не опиралась ластами, не гребла. Исполинское тело держалось в небе даже более буднично по сравнению с тем, как я сам держался на своем Духе.

Впрочем, хотя зрелище было безусловно поразительное, технически удивляться тут было нечему, и я не удивлялся. Маги Эфирной Сферы могли летать естественным образом. Практики на Зерне Падмы вроде как тоже. На этой высоте сила начинала резонировать с самим миром, и мир перестает тянуть ее вниз. Так что Демон, стоящий с ними на одном уровне, имел на небо те же права.

Но одно дело знать. Другое — висеть посреди пустоты рядом с горой, и чувствовать кожей, как воздух вокруг нее становится плотным от ее одного присутствия.

Голова развернулась туда, откуда шли чужие, за ней начало поворачиваться и тело. Медленно, всей массой, как разворачивается корабль. А потом она просто замерла в ожидании.

Через минуту перед глазами еще стояло пустое небо, но через Око на пределе дальности я уже видел россыпь чужих огней, и с каждым вдохом огни делались ярче. Я насчитал около тридцати, прежде чем увидел их и просто глазами.

Впереди шел старик. Его Дух был вполне сравним с Аркадием Кавелиным. Та же ровная, почти ленивая глубина, у которой не видно дна. Эфирная Сфера, высший уровень нашего мира.

Чуть позади и правее держалась женщина. Тоже Сфера, ошибиться тут было нельзя, но ее Дух был заметно слабее стариковского. Разница читалась даже отсюда, и объяснение у нее было, пожалуй, одно: прорывалась она не с Седьмого Круга, а с Шестого.

Третьего я узнал в лицо. Сильвестр Загородский, черный судья. Тот самый, с турнира. Человек, который поместил в меня черное пламя.

Висел в первом ряду, сложив руки, и тоже смотрел прямо на меня. Не на черепаху, не на гору мяса и Духа в полнеба. На меня. Узнавание вышло обоюдным. Он медленно наклонил голову, и в этом кивке не было удивления. Он знал, что я был на черепахе.

Внутри полыхнуло, злоба поднялась со дна души. Его пламя тогда едва не выжгло искру Звездного, от нее осталась крошка меньше той, с которой все началось, и я до сих пор не был уверен, растет ли искра и есть ли шанс на ее восстановление.

Но, хотя это и было немалой причиной для ненависти, как бы я ни ценил наследие Звездного, куда большую злость во мне вызывала гибель Якова. В его смерти судья не был виноват напрямую, но в его лице для меня воплотилась вся Черная Кость в целом, так что и ненависть была очень адресной.

Я выдохнул через зубы и заставил себя перевести взгляд на остальных.

Кроме этих троих, в строю висел еще один Дух Седьмого Круга. Четверо тянули на Шестой. Остальные были Четвертыми и Пятыми — плотная ветеранская масса.

Расклад собрался сам, и приятного в нем было мало. Да, нас больше, сорок семь против тридцати. Но средний их боец стоял выше среднего нашего почти на Круг, и это не считая того, к чему нам вообще нельзя прикасаться. Две Сферы. Но даже если черепаха свяжет обоих, останутся черный судья и все, кто с ним.

Козырь у нас был один. Мы почти девять месяцев дышали атмосферой Духа Демона и привыкли к нему, а для них это станет петлей на горле. Чужаки войдут в эту толщу с ходу, не имея за плечами ни дня привычки, и их силы неизбежно будут подавлены.

Я мысленно потянулся к черепахе, чтобы привлечь ее внимание.

— Пожалуйста, подними плотность Духа. До предела, до какого можешь.

Она ответила сразу, без раздумья, что сделает. И тут же, не разрывая мысли, сообщила, что с «мелочью» нам придется справляться самим. Хотя запас ее Духа был огромен — за столетия его скопилось столько, что мерить не имело смысла, — тратить его в один миг она могла лишь столько, сколько отпущено ее ступени.

Сильнейших из людей она свяжет и удержит. А вот убивать Духом тех, кто опустится на ее спину, ей уже будет нечем.

— Спину я беру на себя, — ответил я. — Разберемся.

Легко было обещать, но нужно еще исполнить обещание. Я развернулся к зеву тоннелей, набрал воздуха и послал голос Духом вниз, сквозь камень. За эти месяцы выучился и не таким трюкам.

— ТРЕВОГА!

Панцирь выдохнул людей за считаные минуты. Они выскакивали тройками и пятерками, на ходу дотягивая ремни, и взлетали ко мне в небо над спиной черепахи, параллельно поражаясь тому, что мы уже не плыли по океану, а висели метрах в двухстах над его волнами.

Сорок шесть лиц смотрели на меня. Миша встал справа, протянув мне секиру, Наташа — слева. Вирр занял позицию за моей спиной, щеря пасть на приближающихся врагов.

Впереди и сбоку от нас, выше всего строя, висела огромная голова. Черепаха не смотрела на нас, все ее внимание лежало на чужой стае, но сама эта туша меняла воздух, раскаляя атмосферу в прямом и переносном смысле.

Никто ничего не спросил. К тому моменту, когда все выстроились, бойцов Черной Кости, явно намеренно замедливших полет, видели уже все. Я обвел строй взглядом.

— Вы уже, думаю, сами все поняли, — произнес я. — Нас ждет бой. Врать не буду. Средний их боец сильнее среднего нашего почти на Круг. Это ветераны, и пришли они убивать. Но у нас есть шанс, если мы используем Дух черепахи как прикрытие и не дрогнем перед их силой. Я знаю, что вы сможете. Я в вас верю, ребята.

По строю прошли немного неуверенные слова одобрения.

Чужаки сбавили ход и зависли в отдалении, на границе самой плотной «фракции» Духа Демона. Тридцать человек в темном, без знамен, без строя как такового, просто плотная стая.

Старик выплыл чуть вперед один. Остановился, огляделся, и я почувствовал, как его внимание прошло по нашему строю, по каждому Духу отдельно — неторопливо, как пальцы по струнам. Потом он усилил голос Духом, и тот лег на всю спину черепахи разом.

— Признаюсь, я ждал другого! — Голос был глубокий, поставленный, таким читают проповеди. — Многие из нас думали, что вы все давно подохли, а вы, гляди-ка, не только в порядке, но еще и поднялись вон как! Пятые Круги, Четвертые, ни одного слабого звена. Вы выросли так, как не растут за десять лет ни в одной академии вашей хваленой Империи.

Он медленно развел руки, будто обнимал весь наш строй.

— И вот вопрос, дети. Кто вас вырастил? Устав? Родовые эликсиры? Нет. Вас вырастила та самая звериная сила, которой вам с детства велели бояться. Империя зовет ее скверной и грязью, потому что Империи не нужны сильные. А мы зовем ее тем, что она есть. Дорогой. Мы идем этой дорогой давно, и мы предлагаем ее вам. Присоединяйтесь, и расти будете так всю жизнь!

Строй за моей спиной молчал. Старик выдержал паузу и продолжил, и в голосе его ничего не поменялось, та же глубина, та же проповедь, только слова стали другими:

— Разумеется, если откажетесь, умрете. Мы не настолько щедры, чтобы щадить глупцов. И смерть не будет быстрой. Мы умеем делать это долго, и мы найдем ваших родных, ваши дома, ваши деревни, и они умрут так же. Что, хочет кто-то присоединиться к нам? — Он усмехнулся. — В любом случае это не будет так просто. Убейте любого, кто рядом с вами. Любого. И летите к нам. Тогда мы вас примем, и вы выживете. Что скажете?

Море под нами дышало, пламя Вирра гудело, и в этой тишине я услышал, как у кого-то за спиной скрипнула перчатка на рукояти меча. Кто-то сглотнул. Строй держался, но слова старика явно подействовали на них даже при том, что тот явно не пытался как-то особенно ораторствовать. Просто за счет страха смерти, боли и лишений для родных.

Во мне поднялся гнев. Он говорил о моих людях, как о приплоде. Просто назначал за них цену.

— Жадный ублюдок, — прорычал я, и Дух разнес эти слова не хуже его проповеди. — Хочешь приписать результат упорного труда всех нас одному только Духу Зверя? Демон не дал силу, он ускорил рост, но любой из нас смог бы добиться того же сам! И теперь ты просто хочешь купить этот труд угрозами? Купить его предательством⁈

Старик с интересом наклонил голову набок, но без недовольства. Я развернулся к своим.

— Не слушать его! Тот, кто даже подумает о том, что это — допустимый выход…

Договорить не успел. Для некоторых страх смерти был стимулом, перебить который ничто не могло.

За спиной коротко и влажно хрустнуло. Потом еще, левее. Строй смялся, и я развернулся, уже понимая, что опоздал. Начал один, и это тут же спровоцировало еще нескольких.

В общем счете семеро атаковали своих. Я видел, как одному нож вошел под ремень нагрудника, в стык, и как парень обмяк в воздухе. Видел, как второго взяли вспышкой в лицо. Как третьему пробили голову.

Секунда — и трое ребят уже падали мертвыми в лес на спине черепахи. Четверых других нападавших, не таких резких или не таких удачливых, связали боем до того, как они успели атаковать. Благодаря тому, что среди предателей не было никого на Пятом Круге, Артем, Ян и остальные должны были справиться с ними достаточно быстро.

А вот трое, что преуспели в своей гнилой подлости, уже рвали прочь от строя, к чужой стае. Мысли о пощаде во мне не нашлось.

— Миша, Вирр!

Команду я не произнес, и так все было понятно, после чего сам ушел в разгон.

Он летел изо всех сил, но оглядывался на лету пару раз, и оба раза терял на этом скорость. До Черной Кости ему оставалось метров сто, но те не сделали ни единого движения, чтобы помочь, наоборот, многие смеялись над его попыткой.

Я догнал его, чуть обогнал даже, погасил скорость встречным взрывом и ударил под дых, а потом, не позволив пролететь и десяти метров, снова догнал и схватил за шею. Он забился в захвате, сипло, молча, но, поняв, что не вырвется, обвис.

Старик смотрел, и я четко видел, что ему нравится. Спектакль шел по его нотам, и мы в этом спектакле пока играли ровно те роли, что он расписал.

Развернул пойманного лицом к себе.

Я знал его со дня отбора. Лев. Он стоял тогда на песке среди трех сотен Первых Кругов, потом среди шестидесяти на причале. Таскал бревна на первый частокол. Сидел у общего костра в тот вечер, когда мы впервые жарили желтые плоды местных деревьев, и смеялся вместе со всеми. Девять месяцев мы жили вместе, ели из одних котлов. Он наравне с остальными участвовал в подавлении восстания роговцев.

— Зачем? — Но на самом деле мне не был интересен ответ. Просто нужна была пауза, чтобы собраться с мыслями. — Неужели это все ничего не значило?

Он поднял голову и рассмеялся мне в лицо.

— Не значило, — сказал он, отсмеявшись, и в голосе не было ни страха, ни надрыва. — Те двое… струсили — да. Услышали про долгую смерть, представили себе, ну и сломались, бывает. Слабые люди. А я с Костью был с самого начала. Задолго до форпоста. И я тут такой не один был. Из тех, кого твои успели повязать, еще двое наших. Так что можешь…

Что я могу, дослушивать не стал. Просто сжал пальцы.

Хрустнуло, и огонь его Духа погас, как задутая свеча. Я разжал захват, и тело пошло вниз, кувыркаясь, к зеленой массе деревьев. Лес принял его без звука, только качнулась листва.

И вот как после такого можно в принципе верить людям? Впрочем, я не собирался отказываться от этой веры в любом случае, иначе в принципе и жить незачем. Но это определенно был еще один болезненный урок.

Правее и ниже Миша держал своего за грудки. Его пленный не смеялся. Он говорил быстро, взахлеб. Я не слышал слов, но видел, как дергается его рот, и видел Мишино лицо. Он посмотрел на меня, одного, без противника, и все понял без слов. Кристалл пробил висок, и второй предатель замолчал на середине слова и отправился следом за первым.

Вирр со своим церемониться и не собирался. Когда я обернулся, в его пасти уже хрустнуло, и он разжал зубы брезгливо, как выплевывают гнилое.

Четверых, попытавшихся убить товарищей, но не преуспевших в этом, уже тоже скрутили. Если верить Льву, среди них было еще двое агентов Кости. Но я не собирался разбираться.

Страх смерти, возможно, частично оправдывает предательство, но не попытку убить товарища, у которого были своя жизнь и своя семья. Пламя сорвалось с моей ладони четырьмя извивающимися змеями и, добравшись до удерживаемых Наташей и другими Пятыми Кругами предателей, за секунду проникло им в рты, испепелив изнутри. После чего их тела тоже отправились вниз.

Сорок семь человек резко сократились до тридцати семи. Но на лицах оставшихся уже не было сомнений и страха. Была лишь злоба, направленная на спровоцировавшую все это Черную Кость.

Старик рассмеялся. Смех у него был глубокий, раскатистый, под стать голосу, и Дух нес его по всей спине черепахи, как колокольный звон.

— Хорошо! — Он вытер глаз пальцем, не переставая улыбаться. — Быстро, чисто, без соплей. Из тебя вышел бы толк, парень. Жаль, что вы все уже мертвы. Теперь уже все, слышите? Поезд ушел. Умирать будете долго, я обещал, — больше никаких шансов сдаться. Вы сдохните так же, как умирали ваши товарищи из форпоста. О, как они кричали! Некоторые по несколько часов!

Секунду я не понимал, о чем он. Потом понял и не поверил.

— Врешь! — сорвался голос из строя раньше, чем я успел открыть рот. Слава. — Форпост не мог пасть!

Старик даже не повернул к нему головы. Он лениво повел рукой, как подзывают официанта, и один из Шестых Кругов, скинул с плеча мешок, вытянул из этого мешка что-то круглое и поднял над головой.

Мне снова потребовалась секунда, чтобы понять. Голова. Высушенная, потемневшая, со сведенным судорогой ртом. Шестой Круг держал ее за волосы на отлете и покачивал, чтобы разглядели все.

Это лицо я знал отлично. Два года видел чуть ли не каждый день. Капитан первого боевого подразделения форпоста, Игнат Хвостиков. Мой командир. Если Кость дотянулась до него, одного из лучших Магов берега, то что стало с самим берегом?

Жар пошел от Ока вниз, по шее в грудь, и пальцы сами собрались в кулаки до боли в перчатках. Строй за спиной будто перестал дышать. Форпост был для них не словом. У половины там оставались сослуживцы, у кого-то даже невесты.

Но поддаваться было нельзя. Основная аура черепахи кончалась метрах в двухстах перед нами, а дальше начинались чистая вода и чистое небо. Там эти тридцать разберут нас за минуты.

— Стоять! — рявкнул я, не оборачиваясь, и вложил в слово Дух, чтобы дошло до каждого даже через ярость и боль. — Всем стоять! Из Духа Демона не выходит никто! Он этого и добивается. Терпим!

Строй выдохнул. Не сразу, тяжело, со сдавленным стоном где-то в задних рядах, но выдохнул и остался на месте. Кто-то вполголоса раздельно и грязно ругался. Я его более чем понимал.

Старик поцокал языком, и в этом цоканье было почти уважение.

— Выдержка, — сказал он. — Ты второй раз меня радуешь, парень. Только знаешь, что я скажу? Терпение хорошо там, где есть чего ждать. А вам ждать нечего.

И буднично бросил через плечо, как отпускают работников на обед:

— Взять их.

Стая рухнула на нас всей массой, и последние свои полвдоха тишины я потратил на два слова Духом:

— Как учились!

Расклад был роздан как-то сам собой, пока чужие шли над морем: Мише с Вирром Седьмой Круг справа, широкий и каменно-спокойный. Наташе и пятерке Пятых — четверка Шестых. Всем остальным — низ, лес.

Первый обмен прошел еще в воздухе, залпом на встречных курсах. Огонь, лед и чистый Дух хлестнули с двух сторон разом, сшиблись на середине и осыпались вниз рваным дождем.

Взрывная волна дошла до меня горячим и колким толчком в грудь. Кого-то из наших крутануло, кого-то отбросило, один кувыркнулся до самого полога леса и выправился уже у верхних ветвей. Но строй выдержал первый навал и тут же потянул врагов вниз, в переплетение деревьев.

Наши звенья втягивались в зеленую толщу, и бойцы Черной Кости ныряли за ними в чужую для себя чащу. А там их встречала спина черепахи. Вся, целиком.

Плотность Духа прямо над панцирем стояла теперь такая, что даже мне дышалось не без труда. Черепаха сдержала слово с лихвой: воздух сделался густым, как перед грозой.

Я видел Оком, как чужие вязнут в этой толще. Техника, отточенная годами, шла у них с задержкой, магия теряла остроту и мощь, а тела, привыкшие к обычной атмосфере, вязли, как в глубоком снегу. До четверти силы у них съедала сама атмосфера.

А наши в этой атмосфере давным-давно освоились. Она на них тоже воздействовала, бесспорно, но для большинства этот плотный Дух уже стал даже более привычным, чем его отсутствие.

У поваленного ствола с рыжими потеками двое моих приняли чужого Пятого. Он был сильнее любого из них по отдельности и обоих вместе, и он красиво, выученно давил, тесня их к оврагу.

Кухарь, пятившийся первым, вдруг ушел перекатом в сторону, а его напарник срубил над чужаком огромную ветвь. Из слома плеснуло бурой жижей, в сведениях о которой в справочнике стояло три восклицательных знака, и чужой заорал, захлебываясь, когда она поползла по лицу и глазам. Ботаника убивала не хуже стали.

Сежин, наш молчун, стоял в зарослях меч-травы в два человеческих роста, которую весь лагерь научился обходить в первую же неделю. Чужой сунулся за ним напрямик, по стеблям, и уже через три шага взвыл от боли.

Но и наши падали. Знакомый Дух мигнул и погас, и я даже не успел разобрать чей. За ним осел второй, и звено, потерявшее его, было вынуждено начать отступать перед напором врага, пока соседняя пара не вклинилась с фланга.

Чужие Пятые сбились в клинья по трое и шли этими клиньями, круша все на своем пути, взламывая наши узлы по очереди. За каждый их шаг мы платили потерями.

Гриша дрался у русла сухого сейчас ручья. Один, без поддержки, против Пятого Круга. Как так сложилось, было непонятно, но помочь ему я не мог, у меня был свой бой, и в какой-то момент чужой каменный снаряд ударил его в колено.

Нога сложилась в обратную сторону, но он не выпустил меч и успел контратаковать, а потом к ним, наконец, подоспела подмога, и бойца Черной Кости от него оттеснили.

Лес глотал звенья и пары. Сталь звенела в десятках мест разом, вспышки заклятий рушили огромные деревья, поднимали в воздух тонны камня, которые перелетали через край тела Демона и долго падали до поверхности океана.

А поверх всего этого, высоко над панцирем, стояла и дрожала другая нота, от которой вибрировали кости. Черепаха держала напор двух Сфер. Небо то и дело выцветало от вспышек, каждый толчок отдавался в подошвы даже в воздухе. Три неприступных горы сцепились над морем.

Этот бой видели все, кто хоть раз поднимал глаза. Он занимал полнеба.

Голова черепахи закрывала солнце, а напротив нее висели две искры. Просто две светящиеся точки, старик и женщина, но на фоне огромной башки Демона они вообще ни капли не уступали с точки зрения мощности Духа.

Старик бил ветром. Или, если точнее, будто бы целым небом. Воздух вокруг него скручивался в жгуты толщиной с башни форпоста, и жгуты эти хлестали по черепашьей шее и ластам с воем, от которого дрожала листва на всей спине.

Там, где они попадали, по исполинской шкуре шла рябь, как по воде от брошенного камня. Один такой жгут, сорвавшийся мимо цели, прошел по северной кромке леса. Полосу деревьев в сотню шагов длиной выдрало с корнем и унесло в море.

Если он контролировал небо, женщина управляла землей. Или точнее, вулканической лавой. С ее пальцев срывались волны тяжелой оранжевой породы, и хотя это было просто воплощение ее Духа, их жар был совершенно реален.

Одна плеть такой лавы легла на край ласты, зашипела, прожигая плоть. Но черепаха просто дернула ластой, спокойно, как стряхивают искру с рукава, сбросив тонны огненной породы в море. Столб пара вскинулся на почти сотню метров и шел вверх еще долго после того, как плеть погасла.

А черепаха тем временем била в ответ. Ее Дух выходил из нее стенами, пласт за пластом, и в этих пластах вязли и жгуты, и плети, и вообще любая посторонняя энергия. Каждый такой пласт весил столько, что при его рождении панцирь под лесом отзывался толчком.

Она не побеждала, но, кажется, она и не пыталась побеждать. Она просто противостояла им, ожидая, когда можно будет перестать контролировать происходящее на своей спине и полностью включиться в этот бой.

Старик и женщина расходились шире, растягивая ее стены на два фронта, и раз за разом стены поспевали в обе стороны. Их искры кружили вокруг горы, как кружат злые, быстрые осы вокруг медведя, но гора поворачивалась за ними — тяжело и без спешки.

Сколько так могло продолжаться, не знал, наверное, никто из троих. Но пока это стояние длилось, все остальное на спине оставалось нашим делом, и только нашим. О большем ее просить было нельзя.

Наташино звено с самого начала ушло вбок, оттягивая на себя четверку шестых. Я поймал Оком, как эти четверо переглянулись и пошли следом охотничьим веером.

Миша с Вирром встали у самой границы плотного Духа, и Седьмой Круг, широкий и спокойный, поднялся к ним. Этот кадр я тоже отпустил. У каждого блока была своя задача, и лезть в чужую значило провалить свою.

А моей задачей был Сильвестр Загородский.

Черный судья не спустился в лес. Он не торопился. Шел по воздуху, как ходят по собственному двору, сложив руки за спиной, и смотрел не под ноги, не на бой, а на меня. Все время только на меня. Полы его одежды не трогал даже ветер.

Он вообще не изменился с турнира. То же сухое лицо без возраста, тот же пронзительный взгляд, и та же пленка черно-малинового огня, что стояла вокруг него.

— Ты вырос, — сказал он вместо приветствия. Голос был негромкий и все равно доставал в самую душу. — Быстро, очень быстро. Мое вложение окупается даже лучше, чем я рассчитывал. Но не льсти себе, — продолжил он раньше, чем я открыл рот, и махнул кистью в сторону всего боя разом. — Мы пришли не за тобой. Ты тут вообще, как бы это сказать… приятная неожиданность. Давай посмотрим, как выросло мое в тебя вложение?

— Твое вложение чуть меня не убило, — огрызнулся. — И оно сожрало то, что было мне дороже руки.

— Ну что ты. — Он качнул головой, почти ласково. — Оно дало тебе шанс. Без него ты бы не выиграл турнир. Я до сих пор не понимаю, как ты справился с моим пламенем, но то, что это получилось, делает тебя еще интереснее. И долг, к слову, никуда не делся. Растет себе, как и ты.

— Подавись своим долгом.

— Заставь меня! — рассмеялся он.

Черное пламя вышло из него без жеста, без разгона: в один момент было тонкой оболочкой и вдруг стало морем. Оно не ревело, как огонь Вирра, а двигалось почти беззвучно, широкими вязкими полотнищами, и воздух перед ним не грелся, а умирал, теряя цвет.

Я встретил первое полотнище своим алым.

Огонь ударил в огонь, красное в черное, и на стыке зашипело, как вода на раскаленной плите. Но мое пламя не могло полноценно противостоять его. Стоило полотнищу набрать толщину, и алый огонь вяз в нем, как нож в смоле.

А его пламени было все равно, что пожирать.

Первый же язык, дотянувшийся до меня, прошел по наплечнику вскользь, и я почувствовал жар не на броне, а под ней, на коже, будто стали между нами не было вовсе.

Броня не спасала. Ни моя, с ее костяными жилами, ни, подозреваю, любая другая. Все, что она могла, это принять на себя обычный жар, а черноту пропускала внутрь. И я стал уходить от его атак, понимая, что иначе никак.

Но из-за этого он взял инициативу с первых обменов и вел спокойно, без напряжения, как ведет учитель в учебном спарринге. И в этом спокойствии было больше угрозы, чем в самом огне.

Все, что я успевал, — это не дать клещам вокруг меня замкнуться. Секира, охваченная пламенем, разваливала черно-малиновые языки на подходе, взрывы рвали полотнища в клочья, но клочья сходились обратно за моей спиной. Я будто рубил дыры в его море, а море не замечало дыр.

В каком-то смысле это было закономерно: он явно был чисто-стихийным Магом, тогда как я, даже обретя после формирования Столпа возможность частично перегонять энергию между разными воздействиями, оставался Практиком, а значит, немалую часть моей силы составлял физический стиль.

Проблема была в том, что из-за окружающего его коконом черного пламени я не мог к нему подобраться для достаточно мощного удара в ближнем бою.

Один раз нащупал его ритм и вложился в почти идеальную связку. Взрыв под ступней, обманный доворот, секира сверху, в самый его силуэт за пламенем, с полным выбросом через лезвие. Удар, который мог бы вскрыть панцирь среднего Камня, как жестянку.

Секира дошла до цели. Я почувствовал, как лезвие врезалось во что-то плотное. Но черное пламя успело нарасти перед ним щитом в локоть толщиной, и весь мой лучший удар остался в этой смоле. А сам он смотрел на меня сквозь оседающие клочья, наклонив голову, как смотрят на подающего надежды ученика.

— Хорошо, — сказал он. — Еще.

И ударил сам, впервые всерьез.

Полотнище пришло сверху, хлыстом, через всю высоту, и быстрее всего, что он показывал до сих пор. Я ушел взрывом вбок и попал ровно туда, где меня ждали: второе полотнище висело сбоку карманом, растопыренным, как сачок.

Карман тут же начал сходиться. Я рванул вниз, в сужающуюся щель спиной вперед, и черная кромка мазнула по ребрам сквозь панцирь, огненной полосой до самого нутра. Но из кармана все-таки удалось сбежать.

Я снова попробовал сблизиться. Три раза, с трех разных сторон, со всей скоростью, какую давали взрывы. И три раза он оказывался не там, где заканчивался мой рывок.

Он не был быстрее меня, вот что злило сильнее всего. По чистой скорости я его превосходил, это читалось в каждом размене. Но он был опытнее. Он читал рывки по разворотам плеч, по тому, куда я смотрю, и уходил заранее, так что весь мой разгон приходился в пустоту.

На выходе из третьего рывка черное пламя мазнуло меня по бедру. Не обожгло даже: оно въедалось, как въедается кислота, и след его продолжал гореть внутри мяса еще долго после того, как само пламя ушло. Нога полвдоха отзывалась с запозданием, и эти полвдоха мне пришлось выкупать у него явно чрезмерной тратой энергии.

Я пробовал и дальний бой тоже. Ком за комом, веером, с обманом, с доворотом в полете, со сдвоенным подрывом, всей наукой пяти месяцев. Он не уклонялся вовсе. Черно-малиновые полотнища глотали взрывы, вздрагивали, как вздрагивает студень, и двигались дальше, и после каждого размена мой Столп мелел.

Обмен был неравный, и оба мы это знали. Единственной моей союзницей оставалась толща Духа. Плотность спины брала свое и с него, хотя в его случае «штраф» был минимальный. Нужно было что-то, чего он не мог предвидеть.

Но что? Что в этом бою еще не легло на его весы?

Я гонял этот вопрос по кругу между разменами и не находил ответа, а размены тем временем становились короче, как и паузы между ними. Он наращивал темп. Плавно, по волосу за обмен, и заметить это можно было только по собственному дыханию, которое тоже постепенно ускорялось, хотя до одышки мне еще было далеко. Но черное море вокруг меня прибывало, и берегов у него я больше не видел.

— Неплохо! — крикнул он через десяток обменов, не снижая темпа. — Держишься так отчаянно! Но ты же уже все понял, да? Ты ведь умный мальчик, ты считать умеешь.

Я знал, что он прав.

Он был сильнее. Я держался. Достойно, но все-таки просто держался. Кольцо вокруг меня сжималось без спешки. Он никуда не торопился, и это было хуже всего остального, бесило больше всего.

А потом я почувствовал, как мигнула аура Наташи.

Из ее боя я не видел глазами ни одного удара. Его вело Око, поверх моего собственного боя и помимо воли, и в целое он сложился во мне уже потом, из обрывков, которые оно запасло без спроса. В покое память, конечно, работала лучше, но и в процессе боя она собрала достаточно. Больше, чем мне потом хотелось бы помнить.

Четверка шестых взяла их звено в веер над самым пологом леса и попробовала продавить с ходу, сверху, всей разницей в мощи. Первый же общий залп четверых бойцов Черной Кости снес верхушки деревьев на полсотни шагов и разбросал семерку, как разбрасывает ветер стаю птиц.

Но Наташа сориентировалась быстро, поймав тех, кого утащило слишком далеко, своими летающими мечами, снова собрала их вместе. Затем резким прорывом им удалось разделить противников на две пары, и вот тут начался организованный хаос.

Тени Яна били с десятков метров через клубы дыма, поднимавшегося с десятков мест по всему лесу — всякий раз с нового места, всякий раз непредсказуемые. Огненный из четверых Шестых Кругов Черной Кости страдал от этого больше всех остальных, так как его вспышки сами по себе создавали тени, из которых Ян атаковал уже сам, выныривая будто морской котик из лунки.

Наташины мечи ходили веером, по дуге, то и дело возвращаясь, и хотя почти на каждом возврате их становилось меньше, а на чужаках прибавлялись порезы. Артем превратил расчищенную от деревьев землю в настоящий артиллерийский расчет и бил залпами каменных снарядов.

Худой, седоватый Маг воды из Черной Кости, атаковал аккуратно и точно. Его серпы, тонкие полотна воды, били только туда, где вспыхивало чужое усилие, каждый раз ловя момент наибольшей уязвимости.

Один такой серп прошел в шаге от Демида и рассек в лесу под ним три уцелевших дерева ровно, как скальпелем. Другой снял с воздуха сразу четыре Наташиных меча, одним движением. И хотя они не сломались, Наташе пришлось восстанавливать их стабильность в воздухе, тратя на это драгоценные мгновения.

А потом один такой серп нашел Аверина.

Андрей уходил от ледяной полосы третьего Шестого Круга, точно и вовремя. Но его маневры всегда оканчивались встречной вспышкой Духа, чтобы замедлиться. Вот по этому всплеску водяной и атаковал.

Серп встретил Андрея под краем нагрудника, прошел сквозь сталь, и Дух его погас еще до того, как тело долетело до земли.

Аверин, ходивший со мной еще в первую вылазку в живое пространство, покинул этот мир. Без ошибки с его стороны. Просто чужой расчет оказался хитрее.

Строй ребят поплыл, они начали чаще пропускать, потеряли инициативу. И в какой-то момент водяной вышел прямо на Наташу, а поддержать ее оказалось некому.

Первый серп она приняла на клинок, и клинок выдержал, а ее саму развернуло. Второй срезал веер мечей, что она успела поднять. Третий она увидела и сделала все, что можно было сделать: ушла корпусом, довернула плечо, подставила наплечник.

Но серп, срезав сталь, прошел по шее. Буквально на палец от артерии, и по светлой стали нагрудника хлынула кровь. Она продолжила уходить, но долго это бы не продлилось, если бы на водника не налетел Демид.

Он снял с себя защиту целиком, до последней нити, и слил весь свой Дух в один рывок, пройдя поле насквозь по прямой, быстрее, чем по нему успели ударить. Два чужих заклятья легли позади него, в пространство, которое он уже покинул.

На последнем шаге его встретил серп водника. Демид не стал от него уходить и, хотя серп ударил его прямо поперек живота, довел рывок.

Его клинок вошел водяному под подбородок и вышел из затылка. Худое лицо застыло. Они начали падать вместе. Чужак мертвым. Демид живым, но далеко не факт, что надолго.

Маг дерева, стоявший с водяным в паре, судя по слаженности, не первый год, на единый вдох застыл после этого момента. Артему хватило.

Плита весом в телегу вышла из земли и ударила не в корпус, одетый живой корой, а в затылок, со всей силой, какую Артем мог вложить в атаку. Маг дерева покачнулся, потеряв ориентацию, и его тут же достал Ян, появившийся из пустоты и вонзивший кинжал ему прямо в глаз.

Двое легли за три вдоха, и перевес теперь был на стороне наших уже более очевидно.

Огонь и лед, оставшиеся вдвоем, разом отдали поле и встали спина к спине. Пробовать на прочность пятерых моих ребят им явно расхотелось, но и уйти из этого боя было некуда: ребята уже успели взять их в кольцо, снизу была спина черепахи, а сверху хаотично и совершенно непредсказуемо били отголоски сражения Сфер и Демона.

Потом началась самая настоящая осада, но ее финал я уже не застал.

И вот, когда Наташин Дух качнулся, я хотел рвануться туда раньше, чем успел подумать.

Но рывок оборвало черным. Полотнище встало поперек, второе легло сверху и третье — снизу, и мой разгон умер в этой смоле, так и не начавшись. А из-за полотнищ донесся смех.

— Куда? — Судья даже не повысил голоса. — Бой здесь, мальчик. Девочка твоя? Сочувствую. Но у нее свой партнер на этот танец, а у тебя свой.

В полотнище я ударил всем, что было, и пробил, а за пробоиной уже стояло следующее. Ударил снова, взрывом и лезвием разом, прорвал и это, но третье легло внахлест.

— Да не рвись ты так, — сказал он, и в голосе плескалось чистое удовольствие. — Смотри, она вроде как справляется. К тому же ты, как командир, должен уметь смотреть на то, как за тебя умирают.

Он был прав. Демид спас Наташу. Она осталась жива, пусть и с серьезной раной, а чужак мертв. Но этот, передо мной, все еще смеялся. Вот на этом смехе меня и переклинило.

Что было бы, сложись ситуация самую малость иначе? Он бы смеялся, пока я смотрел на тело любимой?

Ну.

Уж.

Нет!

Я хорошо помнил это состояние: оно приходило ко мне считаные разы за жизнь, и каждый раз мир после него приходилось собирать заново.

Злость перестала быть просто эмоцией и стала порядком вещей — тем, из чего теперь состоял воздух. Страх сгорел в ней первым вместе с осторожностью. Осталось простое, даже какое-то тупое понимание: если ударить посильнее, ему будет больно, даже если мне тоже будет. Все остальное было уже не важно. И я перестал уходить.

Его полотнище шло на меня слева, но теперь я шагнул навстречу и принял его на плечо, весь язык целиком. Черное пламя прошло сквозь наплечник в мясо, вгрызлось, поползло по коже, и это было очень больно… И это не значило ничего.

Потому что секира с полным выбросом врубилась в выставленный им блок, и я почувствовал через рукоять, как за смолой впервые подалось что-то живое. Он качнулся.

На ладонь, не больше, но этой ладони мне хватило, чтобы понять главное. Достать его можно. Просто за каждый раз надо платить своей шкурой. Но Чара Живота подняла силу моего тела на еще более высокий уровень, и я не боялся немного пострадать.

Второй размен я выкупил ожогом предплечья и вернул ему взрыв в упор, от которого он уже откровенно отшатнулся и даже выставил руку. Третий — ожогом бока, но секира на нем прошла так глубоко, что из черноты уже буквально показалась его ладонь.

Он перестал смеяться, а потом с его лица начала сходить и улыбка. Она сползала, как сползает краска с мокрой вывески, и он начал драться всерьез. Но мне было все равно, как он дерется. Я больше не подстраивался под него.

Расклад был простой.

Его чернота жгла меня сквозь любую броню, но убить быстро она не могла. Ожоги горели, мясо ныло, но тело, закаленное месяцами в глубине провала, потерявшее в объеме мышц, но при этом даже прибавившее в их весе, держалось. На остальное было плевать.

Удар. Ожог поперек спины сквозь панцирь — длинный, от лопатки до пояса. Удар. Секира в его смолу по самую бородку, рывок на себя, разворот всем корпусом почти на триста шестьдесят и еще удар. Взрыв в упор, в то место, где за черным угадывался локоть. Удар.

Весь Дух, что не держал меня в воздухе, ушел в маневры, в лезвие и во взрывы. Тело осталось голым под панцирем, и каждое попадание я оплачивал очень дорого, несмотря даже на то, что предельная пропитка самой плоти Духом ради усиления частично играла и на защиту от черного пламени.

Но я продолжал. Вдох на замах, выдох в удар — вот и все, о чем я думал, и между ними не было ни страха, ни мысли. Один ход легких в груди, биение сердца, сокращение мышц. И в какой-то момент темп сломался.

Его темп, не мой.

Мы пролетели мимо боя Миши и Вирра, и судья попытался взять передышку, использовав их и их противника как буфер.

До сих пор их бой шел на самом краю моего Ока, урывками. Дрались они над дальней частью панциря, причем место выбрал чужак, а им пришлось подстраиваться. Там Дух был жиже всего.

Седьмой Круг, доставшийся им, явно был настоящим ветераном. Широкий, тяжелый, с сединой в короткой бороде, и весь его Дух был направлен на него самого, на физическое усиление его тела. Такого не жег огонь и не резал кристалл.

В самом начале Вирр врезался в него всей тушей, но чужак поднял скрещенные предплечья и принял этот таран, а сам не сдвинулся в воздухе ни на ладонь — наоборот, это Вирра отбросило.

Кулак догнал его еще в отлете, и тогда по нити мне в затылок пришла первая боль, испытанная моим шерстяным братом.

Миша атаковал его полным арсеналом магии Кавелиных, но чужак просто отряхивался от кристаллов, как от инея. И хуже всего для двух моих ближайших друзей было то, что вдвоем у них с самого начала не клеилось.

Мишин кристалл жил точностью. Кромка, выведенная до волоса, линия, рассчитанная до пальца. А пламя Вирра ходило по полю широкими разливами. И хотя после использования Мишей силы особого телосложения пламя волка его кристалл не крошило, он все равно становился более хрупким, что врагу было только на руку. Не один раз Миша гасил готовую атаку, потому что между ним и целью вставал огонь «напарника».

А Вирру кристальная крошка, появляющаяся после атак, лезла в нос, сбивая концентрацию и заставляя морщиться и чихать. Каждый из них дрался в полную силу, но, по сути, они друг другу скорее мешали. Оба это чувствовали, злились, и от злости выходило только еще хуже.

Чужак увидел это и начал вгонять их друг в друга. Смещался так, чтобы Мишина линия атаки легла через Вирра. Нырял в разливы пламени, точно зная, что кристалл туда не пойдет.

Мишины пластины, встававшие под удары, лопались, и каждый лопнувший щит осыпал море крошкой на десятки шагов. Миша менял их, как меняют щиты в осаде, но это помогало не слишком сильно.

Вирру доставалось хуже. Чужак назначил его главной грушей. Ребра, плечо, снова ребра. Каждое попадание отзывалось через нить связи глухим толчком. После третьего левая передняя лапа временно вышла из строя оттого, что начала бесконтрольно дрожать.

Но перелом боя вырос из привычки самого чужака.

Вирр в который раз ушел от кулака нырком сквозь собственный разлив пламени, и чужак привычно шагнул следом. Только в этот раз Миша не стал гасить атаку из-за перекрытой линии.

Он пустил копье заранее, явно почти вслепую, в пустую точку за краем пламени. И попал. Копье и человек сошлись, и кромка чиркнула чужака по плечу.

После этой царапины они пересобрали бой за десяток обменов, потому что один был настоящим боевым гением, а второй — Зверем с буквально нечеловеческими инстинктами.

Они поделили между собой не цель, а поле и время.

Волк забрал пространство. Его разливы перестали гоняться за чужаком и начали резать ему небо, отбирать углы, закрывать обзор, назначать, куда тому можно сместиться и куда нельзя. И чужак смещался, куда было нужно, сам того не замечая, потому что смещался максимально технично, по лучшему из оставленных ему путей.

А такой путь каждый раз заранее знал Миша. Он бросил бить туда, где чужак есть, и бил туда, где чужак окажется.

Мы с черным судьей пролетели мимо них, когда кромка кристального клинка вспорола бедро чужака до кости. Чужак, уже и так явно разозленный происходящим, после такого болезненного и довольно серьезного попадания откровенно взбесился.

И по сути, именно поэтому план моего противника переждать, воспользовавшись их боем, провалился. Потому что чужак буквально сам прогнал черного судью, заорав на него и приказав проваливать.

Возможно, если бы ему дали пару секунд на подумать, он бы и сумел сориентироваться. Но я не собирался этого позволять и продолжил наседать, оттеснив черного судью прочь.

Он попробовал вернуть дистанцию. Полотнище хлыстом сверху, карман сбоку, вся связка, что поймала меня в начале боя, развернулась заново. Но на этот раз я не стал уходить от кармана.

Я вошел в него сам, пробил насквозь, грудью, приняв смыкающиеся кромки на плечи, и вышел с другой стороны прямо ему в лицо, горящий, дымящийся, с секирой уже в замахе. И это был первый раз, когда я пустил ему кровь. Немного, из выставленного чисто инстинктивно предплечья, но я его наконец-то ранил.

Он ушел свечой вверх, к самому пределу высоты, за которой буйствовали Сферы, рассчитывая отдышаться и переставить бой заново. Я догнал его на середине свечи, взрывами, по три под каждую ступню, и буквально вбил обратно, как торчащий гвоздь, ударом секиры плашмя, чтобы наверняка попасть.

Вспышка черноты в упор, широкая, слепящая наоборот, гасящая само зрение — даже мое. Я продолжил бить дальше по Оку.

Полотнища начали опаздывать.

Сначала на волос, потом два, потом уже на полвдоха. Его черно-малиновое море, всю дорогу прибывавшее, впервые пошло на убыль. Смола не успевала нарастать там, где я ее рвал, потому что делал я это теперь без пауз, разменом на размен, и мое дыхание держало этот темп, а его, не использовавшего никакого физического усиления, — нет.

Черный огонь внутри него засуетился. Вся его смола стягивалась теперь к поверхности, в оборону. Он больше не вкладывался в удары. Он закрывался.

— Да что ж ты… — начал он и не договорил, потому что секира врубилась ему с левого бока.

И хотя завязла в итоге в черной смоле, я ощутил, как треснуло его ребро, а может быть, и не одно.

Он отскочил. Не рассчитанно, не аккуратно — просто бросился в сторону, убегая от боли. Я устремился следом, и теперь смеялся уже я.

С этого момента противостояние превратилось в преследование. Над лесом, где внизу мои звенья постепенно дожимали чужую массу, и снизу, сквозь листву, за нами следили десятки глаз. Над ластами черепахи, то и дело уворачиваясь от пробивавшихся через ее барьеры атак Сфер. Просто над чистым морем и небом.

Высота тоже постоянно менялась. Он нырял почти к самым деревьям, и я шел за ним сквозь ломающиеся ветви. Взмывал, ища простора, а я догонял его взрывами и спускал с небес на землю. Опускался под брюхо Демона, но я и там следовал за ним по пятам. Ни на одной высоте ему больше не было хорошо.

Он огрызался, и огрызался страшно. Черное пламя прожгло броню на бедре насквозь, и нога на десяток разменов стала наполовину чужой. Черная плеть хлестнула по кисти, и пальцы на ней онемели. Один его заход я пропустил целиком — широкую косую волну от одного края зрения до другого.

Жизнь я себе спас нырком в собственный взрыв, на одном чутье Ока, и вышел с другой стороны волны, тлеющим с головы до ног, с опаленными под шлемом волосами, но уже с секирой в новом замахе.

И по тому, как он отшатнулся от этого замаха, стало ясно, что бой окончательно сломался. Он начал меня бояться. Не моей силы. Меня. Того, что я не падаю, сколько бы он меня ни жег.

Его полотнища пошли шире и бестолковее, он начал тратить смолу на заслоны там, где я еще и не бил. Его море мелело, и хотя я тоже неизбежно терял силы, в какой-то момент Око показало, что его резервы Духа стали меньше моих, что для стихийного Мага в бою против ближника — смертельный приговор.

— Стой! — крикнул он на каком-то из разменов, выставив перед собой руки. — Стой! Ты ведь мне должен! Ты забыл про долг, на тебе мой…

Секира снесла конец фразы вместе с фалангой его пальца. Про долг я не забыл. Просто выплачивать его собирался вот так.

И вот тогда он побежал.

Развернулся всем корпусом и рванул прочь к кромке панциря, к чистому небу за границей плотного Духа. Сейчас, даже если бы мы покинули спину Демона, это бы ему не помогло. Из-за его уровня штраф за плотность атмосферы изначально был для него меньше, чем для остальных из Черной Кости, и теперь, даже если бы он избавился от этого штрафа, я все равно остался бы сильнее.

Но это не значило, что я был готов позволить ему свалить. Он был Магом Седьмого Круга, и не в бою, а по чистой скорости на длинной прямой я бы его не взял — мои взрывы были заточены под резкие маневры, а не под прямой разгон.

Но, когда он уже преодолел около ста пятидесяти метров от края панциря, стена Духа встала перед ним из ничего, от моря до неба. Черепаха вела свой бой с двумя Сферами, держала обоих, и при всем этом она нашла, чем захлопнуть дверь перед одним удирающим человеком.

Это, разумеется, не была буквально твердая поверхность. Но плотность Духа там оказалась такова, что, даже Седьмой Круг, ворвавшись в нее без подготовки, превратился бы в лепешку. Ему пришлось резко и спешно тормозить.

Продержать эту стену черепаха вряд ли смогла бы долго, продолжая бой со Сферами, но мне было достаточно и мгновения.

Я протянул вперед свободную руку, и невидимая длань Духа схватила его поперек корпуса, через всю дистанцию между нами. Он успел развернуться в захвате. Успел собрать на груди черноту, вскинул руку под несущуюся на него секиру.

Кисть с уже отрубленным пальцем ушла в полет в море вместе с куском предплечья, кувыркаясь, роняя черные капли крови, и я наконец услышал его крик. Короткий, лающий, сразу задавленный зубами. Он умел терпеть, этого не отнять.

А потом он ткнул мне в лицо культей, с которой вместе с кровью сорвалась вспышка черного пламени настолько плотного, что через восприятие Ока ощущалось как что-то твердое.

Я успел залить лицо своим огнем. Алое пламя встало перед глазами сплошной маской: вплотную, от подбородка до лба. Черный огонь вгрызся в него снаружи. Два пламени сцепились в пяти сантиметрах от лица.

Их бой чувствовался сгорающими бровями и ресницами, кожей лица и век. Жар стоял такой, что слезы высыхали, не родившись, и все, что я мог, — это держать маску, вливая в нее Дух без счета. Потому что, стоило потерять концентрацию, и черное пламя впилось бы в глаза, и это не восстановила бы никакая регенерация.

Разумеется, я помнил, что рядом враг, но совершенно не мог ничего с этим сделать. Око орало о его Духе, уходящем вниз и вбок все дальше с каждым вдохом, но я не мог двинуться следом ни на метр.

Когда черное пламя кончилось и маска алого огня опала, мир вернулся не сразу. Перед глазами плавали алые пятна, кожа на скулах саднила, как после мороза. Но глаза видели. Оба.

И я сразу же бросился в погоню, даже не проморгавшись. Дух судьи, ополовиненный после настолько мощной вспышки, рваный, уходил обратно к черепахе, к лесу на ее спине, к темному зеву среди корней. Он шел к тоннелям, без сомнений.

Зачем? Ответа у меня не было. Было расстояние, которое росло из-за того, что мне приходилось набирать темп с нуля, культя, которая не помешала ему держать скорость, и тяжелое, нехорошее чувство, что этот бой еще далек от завершения.

В тоннелях стояла темнота. Лампы, работающие от Духа, были погашены отголосками творящегося наверху хаоса. Мне, впрочем, темнота не мешала — Око распахивало ходы насквозь, да и помнил я почти все. Но при этом его Дух тоже несся сквозь черные проходы уверенно, не касаясь стен.

Он летел, срезая повороты по самой стенке, если не зная сами тоннели, то по крайней мере четко ощущая траекторию. Эхо металось между нами — его шелест впереди, мой грохот взрывов сзади, — и на каждом изгибе грохот нагонял шелест, а на каждой прямой шелест отрывался снова.

В одном из ходов я срезал через нашу рабочую боковую перемычку и вышел ему наперехват, но опоздал на два корпуса. Он даже не оглянулся. Большую пещеру у входа в живое он прошел насквозь, по прямой, безошибочно выбрав нужный тоннель.

Через живое пространство со всеми его поворотами и уровнями тоже пролетел без малейшей запинки, выскочив точно к провалу, в который незамедлительно нырнул рыбкой, прижав культю к груди.

Я упал следом, и колодец сомкнулся надо мной знакомой глухотой. Провал давил. Плотность росла с каждым метром глубины, и даже на третьей Чаре я не мог сказать, что мне нормально тут находиться. Капли крови повисали в плотном воздухе позади него темными бусинами, и я проходил сквозь эту нитку бус лицом.

Паутина встретила нас черным гулом пустоты. После верхней тесноты ее лучи казались трактами: шесть ходов разбегались от круглой середины. Он свернул в нужный луч так же не глядя. Прошел его до половины. И там, на середине луча, выставил руку и ткнул чем-то, что я не успел ни рассмотреть, ни ощутить Оком, в пол.

Дыра лаза открылась перед ним, и он нырнул в нее тоже, совершенно точно прекрасно зная, куда ему надо и для чего. И хотя я не мог прочесть его мысли, после такого уже не сомневался, что тоже понимаю цель.

Ему, а значит, скорее всего, и всей Черной Кости, нужно было сердце Демона.

Я нырнул за ним, поймал в темноте за щиколотку и сжал пальцы. Хруст вышел частый, множественный, как хруст ореха в тисках. Раздался сдавленный крик.

Судья рванулся, забился. Локти его скребли по стенкам, культя оставляла на поверхности черные мазки, а второй ногой он ударил меня в лицо каблуком, наотмашь. И еще раз, и еще, но я терпел. Во-первых, потому, что его физическая сила была для меня просто смешной, во-вторых, потому, что уклоняться в этой кишке было некуда. Я перетерпел три удара, схватил и эту ногу, поймав каблук в ладонь.

Сжал. Хруст.

Он взвыл и пустил мне в лицо черное пламя. В упор.

Уходить, опять же, было некуда, создать свое противодействующее пламя я не успел, сосредоточенный на том, как ломаю ему ногу, так что просто закрылся руками. Обеими, крест-накрест, вжав лицо в упругую стенку. Пламя легло на них от кистей до середины плеч, и дальше я какое-то время просто орал в стенку лаза: черное пламя жгло настолько болезненно, что не кричать было почти невозможно.

Но затем чернота ушла, а боль осталась. Пальцы. Я приказал им сжаться, и они сжались лишь наполовину, чужие, ватные. Правая слушалась через раз. Левая, со старым ожогом, почти не слушалась вовсе. Кулаки было не сжать. Я попробовал еще раз, до дрожи, и у меня получилось согнуть три пальца из пяти на правой.

Ладно. Три так три. А он полз. Впереди, вниз, на локтях, волоча переломанные ноги. Упрямо, как ползет к воде подстреленная тварь, и расстояние между нами снова росло.

Секира встала в лазе на первом же изгибе, и я просто бросил ее, потому что не мог тащить дальше из-за рук. Зато теперь пополз быстрее.

Стенки лаза были живыми, горячими и чуть подавались под локтями. Черепаха уже не уменьшала давление Духа на меня, занятая боем со Сферами, так что дышать здесь получалось с огромным трудом, думать — тоже.

Сердце внизу стучало все ближе, огромнее, словно во все тело разом, и между его толчками я слышал впереди шорох ползущего черного судьи. Он полз, и я полз — два тела в кишке. И вся война наверху, все небо, все звенья и Сферы сжались до этого шороха.

Он полз быстрее, потому что ему не мешал доспех. Я полз быстрее, потому что мог толкаться и ногами тоже. Но подползать ближе, рискуя получить еще один залп в лицо, больше не рисковал.

Уже сейчас был шанс, что руки, обожженные черным огнем, не вернут до конца чувствительность, а если он поднажмет, пламя может и до глаз все-таки добраться. Размен удара на удар — это одно, но остаться слепым и с парализованными руками мне никак не улыбалось.

Впереди лаз кончался. Он выбрался первым. Когда я вывалился следом, во мрак, освещаемый быстро созданным слабым огоньком, он был уже в тридцати шагах.

Полость стояла такой же, какой я ее оставил после убийства матки паразитов. Широкий низкий свод, красноватый цвет живых стен, поле серого пепла с застывшими волнами там, где его перепахал тот бой.

И над всем этим шел звук. Мерные, огромные толчки из-за дальней стены, от которых пепел вздрагивал и оседал. Ее сердце. Отсюда до него оставалась одна перегородка живой плоти.

Дух здесь был настолько плотным, что полет был практически невозможен, и судья не летел, а скорее делал длинные прыжки на сломанных ступнях. Впереди, в дальней стене темнел старый прогрыз — ход, который матка точила к сердцу годами. А я как Практик, все-таки куда меньше приспособленный к полетам по сравнению с Магами, и вовсе мог лишь бежать.

Что и сделал. Но впервые за весь этот бой я догонял и знал, что догоню.

Тридцать шагов. Двадцать.

Пепел летел у меня из-под ног серыми фонтанами, и огромное сердце за стеной ровно стучало в такт моим шагам. Враг услышал меня, обернулся через плечо, и я увидел его лицо в полумраке. Залитое потом, полное ненависти и злобы.

Десять шагов. Он начал тяжело разворачиваться, через плечо, чтобы встретить меня. Пять шагов. Чернота на его культе собралась в тугой темный ком и потянулась ко мне.

Я не стал дожидаться и прыгнул. Просто всем весом, с разбега. Его чернота встретила меня в полете последним сгустком, и я принял ее грудью, а потом повалился на него.

Мы сшиблись и покатились по пеплу сцепившись. Уже не было ни боя, ни техники, Дух Демона давил любую магию, и даже тело двигалось так, будто на меня навесили тонны груза.

Была возня. Худшая, последняя возня двух тел — поломанного и обожженного. У него не работали ноги, у меня — руки. Он бил кулаком и культей, коротко и дико, бил коленом здоровой до колена ноги, пробовал достать пальцами до глаз.

Я давил весом, локтями, всем корпусом, вжимал его в пепел и терял, потому что удержать человека без нормально сжимающихся пальцев было куда сложнее, чем казалось. Пепел стоял вокруг серой тучей, скрипел на зубах, забивал глотку, и мы катались в этой туче, хрипя и толкаясь.

Он извернулся, подмял под себя, ткнул культей с черным пламенем на ней в свежий ожог на бедре так, что в глазах поплыло, и на полвдоха почти выскользнул из-под меня.

Я вернул его на место, прижав коленом поперек пояса, и почувствовал сквозь возню, как под нами обоими мелко дрожит плоть. Черепаха не могла не следить за нами и явно переживала за состояние своего сердца.

Навалившись сверху, я прижал его культю одной рукой, не столько схватив, сколько просто зафиксировав, как строительной скобой. Потом врезал тремя пальцами правой в нос и, когда он откинулся на спину, точно так же прижал его левую руку своей правой.

Он окутался черным пламенем. В ответ я залил себя своим огнем. Два огненных кокона легли один на другой, а потом я ударил его лбом прямо в лицо.

Черное пламя рвануло мне навстречу и сгорело об алое. Его затылок стукнул о пол под пеплом, и вспышка двух огней озарила полость до дальней стены.

Я ударил снова.

Это за Звездного!

Хрустнуло.

Это за Якова!

Огонь на огонь, вспышка, в глазах бело. Он попытался отвернуть голову, но мне было все равно, что бить.

За Хвостикова! За форпост! За Наташу!

Его чернота вгрызалась в мой кокон. При каждом ударе два огня сталкивались и рвали друг друга, и вспышки этих столкновений били по глазам сквозь зажмуренные веки. Но мой кокон держал.

Он держал, потому что я лил в него все, что оставалось в Столпе, — без меры, тем самым выплеском в один миг, которому учила книжица Симонова, только миг этот теперь длился и длился. И мое алое с каждым ударом проходило глубже, а его лицо переставало быть лицом.

Я уже не чувствовал ни своих ожогов, ни жара двух огней, грызущих друг друга. Осталось одно простое, как кузнечный молот, движение, вверх и вниз, и с каждым разом внизу становилось тише.

Где-то в этой череде его сопротивление кончилось. Сначала перестала грызть чернота — ее просто не стало. На каком ударе он умер, я не почувствовал. Просто, когда в очередной раз опустил голову, снизу не пришло ничего.

Око подтвердило: огонь его Духа исчез. Я ударил еще раз, последний, уже зная, что бью мертвого, и наконец разрешил себе остановиться. Его череп был проломлен и вмят вовнутрь.

Я слегка разжал крюк пальцев, потому что они все равно остались согнутыми, не пожелав выпрямляться. Свалился с него набок, перекатился на спину, раскинув руки, и теплый, мягкий, как перина, пепел принял меня.

Только теперь до меня дошли последствия. Алый кокон, спасший жизнь, был моим собственным пламенем, прижатым вплотную к коже. И подушки Духа между нами не было: вся подушка ушла в сам огонь, до последней нити. Мое пламя, никогда не жегшее меня, сожгло все тело.

Грудь, живот, бедра, шею — все стянуло одной сплошной болью. Кожа на груди при каждом вдохе натягивалась и лопалась где-то мелко, по краям, и я быстро выучился дышать неглубоко. Остатки Духа сглаживали боль, но это все равно было ужасно.

С руками дело обстояло еще хуже. Из-за предыдущих ожогов черным пламенем они не болели даже — их будто вовсе не было. Я чувствовал, что это ненадолго и вскоре еще прочувствую всю эту агонию. Но сомнений не было: последствия будут и серьезные, хотя того же, что произошло с моей левой рукой, к счастью, не ожидалось. Даже если заживать все будет заметно дольше обычного, в итоге я отделаюсь в худшем случае рубцами от ожогов, но сила пальцев и кистей не уменьшится.

Сесть попробовал один раз, без большой надежды. Тело ответило так, что я буквально упал обратно и какое-то время учился заново дышать. Броня, спасавшая от стали и когтей, лежала теперь на мне коркой, и снять ее было нечем, так как даже Духа на телекинез почти не осталось.

Я лежал на пепле, смотрел в полумрак, еле разгоняемый моим огоньком, под сводом и не мог шевельнуться.

Где-то наверху надо мной шел бой. Но им всем я больше ничем помочь не мог. Ни рукой, ни взрывом, ни даже голосом. Оставалось лежать и надеяться, что они справятся. Должны были.

Ее голос пришел, когда я досчитал вдохи до второй сотни.

«Помоги».

Я лежал в пепле у ее сердца, обожженный, с руками, которые не сжимались в кулаки, и гора в полнеба просила у меня помощи?

— Чем? — спросил вслух. — Чем я могу помочь Демону?

Ответ пришел не сразу, и в паузе я услышал то, чего не слышал от нее никогда. Стыд.

Потом надвинулся целый калейдоскоп образов. Старик достал вещь. Вещь ТОГО человека. До сих пор он использовал ее только для того, чтобы не позволить ей сбежать, но теперь, когда его люди стали проигрывать, начал применять все активнее.

И она, черепаха, гора, Демон с сотнями лет смертных боев за панцирем, начала уступать. Не потому, что кончилась сила. Потому, что против этой вещи она не могла ничего сделать. Теперь она пятилась, и стены ее Духа проседали одна за другой.

— Что нужно? — спросил я. — Говори прямо.

Она спросила лишь одно: готов ли я.

Я не знал, на что соглашаюсь. Знал только, что наверху мои люди, что между ними и двумя Сферами стоит она одна.

— Готов.

Ее Дух вошел в Око.

Он влился, как вливается река в свое старое устье, но неожиданно мягко и аккуратно. Око само было Духом Зверя, и мой Дух будто узнал в ней родню. Затылок налился теплом, тепло прошло за глаза, глубже, в самый центр, и на один вдох меня не стало вовсе.

А на следующем вдохе я открыл глаза в новом месте и в новом теле. Здесь, наверху, был мир, и мир этот я видел так, как не видел никогда и ничем — ни глазами, ни Оком.

Небо стояло вокруг со всех сторон. Море лежало подо мной полушарием, круглым, выпуклым, до самого изгиба горизонта. Ветер, который рвал облака, ощущался всей кожей, только кожа эта была площадью с город. Две крошечные искры висели передо мной. Старик и женщина. С этой высоты, из этих глаз они были размером с мошку.

Внутри же меня было второе море. Без берегов, накопленный столетиями океан Духа.

Разум черепахи будто встал рядом.

Она отойдет. Вглубь, за спину, и будет подавать мне из океана столько энергии, сколько понадобится. А тело теперь мое. Драться им придется мне. Сама она не может. Страх и сила того предмета держат ее волю, но не силу, и если волей стану я, страху не за что будет цепляться.

Две мошки перед исполинскими глазами перестроились и пошли на новый заход.

Я попробовал пошевелить телом, чтобы ответить, увернуться, контратаковать. Тело было чужим во всем, это очевидно, но оно было настолько чужим и иным, что складывалось впечатление, будто я могу в любой момент сделать что-то не то и просто убить себя неправильной командой.

Ветряной жгут старика мазнул меня по левому переднему плавнику, и боль оказалась чужой, огромной, хоть и приглушенной толстой шкурой. Второй жгут хлестнул по темени. Лавовая плеть женщины легла поперек шеи снизу, и от нее заныло глубоко, до кости.

Я дернул плавниками, пытаясь прикрыться, но это так не работало. Черепаха не могла двигаться так, как двигался человек, и в первую очередь меня смущали именно плавники, которыми я пытался действовать так, как будто это были руки и ноги.

Пытался даже грести ими в воздухе, но быстро понял, что это работало не так. В воздухе черепаху поддерживали и двигали не плавники. Ее держал Дух. Вернее, резонанс между ее Духом и окружающей реальностью. Ласты в небе были даже не веслами, вынутыми из воды, а просто привычкой, за которую я цеплялся, пропуская удар за ударом.

Так что бросил их. Просто выпустил из внимания и оставил себе два инструмента. Тушу и голову. И вот тогда у меня стало получаться.

Дух шел в движение напрямую, минуя мышцы, и его можно было использовать в виде привычных мне взрывов, только не пламени, а чистой энергии. Океан энергии во мне позволял и не такое.

Так что я начал черпать из него горстями, ведрами, реками, тратя так, как не позволял себе тратить никогда и ничего. Впервые в жизни дрался без счета.

Огромное тело, почти игнорируя сопротивление воздуха из-за своих габаритов и веса, пошло вперед тараном. Вся масса — весь остров с лесами, тоннелями и моими людьми на спине — сорвалась с места и понеслась на старика на какой-то умопомрачительной скорости. Воздух перед ней взвыл, не успевая расступаться.

Он ушел, конечно. Но ушел суетливо, и его жгуты на этом уходе распались. Он явно не ожидал такой смены тактики, особенно если до сих пор использовал нечто, что подавляло волю черепахи к сражению.

А голова тем временем уже работала по женщине.

Шея оказалась лучшим оружием из всех. Сто с лишним метров живого хлыста с тараном на конце. Я бил ею так, как бил бы кулаком. Коротко, взрывом, без замаха. Выпад съедал расстояние быстрее, чем глаз успевал его измерить.

Они не понимали оба.

До сих пор черепаха использовала исключительно Дух, и это было противостояние Духа против Духа. И вдруг все переменилось. Демон начал почти буквально драться — грязно, по-человечески, тушей и зубами, — и все, что они до сих пор знали, перестало иметь значение.

Расплата за это была немаленькая, потому что защиты не осталось совсем. Весь Дух, который прежде держал пласты и стены, уходил теперь в движение, и каждое попадание, от которого я не уклонился, доходило до мяса.

Жгут старика вспорол складку на шее, и по зеленой шкуре потекли водопады чуть синеватой крови. Лавовая плеть достала по глазу, и полмира на время залило белым. Тело, не мое тело, а ее, платило за мой стиль, но черепаха молчала, не вмешиваясь.

Очередной выпад пошел в полную длину, и женщина ушла от него уже немного привычно, вбок и вверх. Только выпад был ложный, в две трети. Шея не дошла, замерла, и в тот вдох, когда женщина поверила в промах, туша довернулась следом всей массой.

Уходить ей было уже поздно.

Хруст я не услышал и лишь с помощью Духа ощутил, что что-то сжал роговыми пластинами «зубов». Короткое сопротивление, вспышка чужой энергии, рванувшейся наружу разом, во все стороны, а потом пустота.

Я разжал челюсти, и две половины того, что недавно было Магом Эфирной Сферы, пошли вниз, к морю, а магма осыпалась следом ржавым дождем. Я посмотрел на старика.

Он висел там же, где и в последний раз, не двигаясь.

Посмотрел на две половины, уходящие в море. Потом на меня — в упор, в исполинские глаза, которыми смотрел сейчас я. Затем его взгляд ушел мимо меня, на спину черепахи.

Я точно знал, куда он смотрел и чего ждал. Того, что черный судья доберется до сердца черепахи и сделает то, что собирался. Но этого уже никогда не произойдет. И он, похоже, это тоже понял.

Старик поднял над головой кулак, тот самый, что весь бой держал сжатым, и разжал пальцы. На ладони лежала игла. Костяная, длинная, сантиметров десять, толщиной в полпальца, и от одного ее вида по телу прошла дрожь, которую я не контролировал.

А потом меня смело.

Черепаха вернулась вся разом — из-за спины, со дна, отовсюду. Животный ужас смял мое управление, и туша, только что послушная, рванулась на старика сама, всей массой, с ревом, от которого лопнуло небо.

Но она не успела.

Старик схватил иглу двумя руками и переломил ее пополам, как лучину.

Боль пришла из головы, и была она такой, что сто метров шеи и всю тушу до последней тонны сжало в один судорожный узел. Я закричал, и она закричала, и на середине этого крика меня выдернуло из ее разума.

Пепел, полумрак. Мое тело — маленькое, обожженное, лежащее навзничь у ее сердца. Все вокруг ходило ходуном. Полость сжималась и разжималась в конвульсиях, свод шел волнами, пепел прыгал, как вода на раскаленной сковороде, и сквозь стену, у которой я лежал, сердце колотилось рвано, словно спотыкаясь.

Ее мысли доходили клочьями, вперемешку с болью, и из клочьев складывалось страшное.

Игла была привязкой. Той самой сцепкой, которой ТОТ человек когда-то взял ее Камень Демона и через которую принуждал подчиняться. Сломав иглу, старик не освободил ее. Он порвал привязку вместе с тем, к чему она приросла, и на другом конце сцепки треснул сам Камень Демона.

Параллельно с этими образами мне в мозг просачивалось и то, что черепаха видела в этот самый момент своими глазами — урывками, сквозь дрожащий от боли разум.

Старик развернулся сразу после слома иглы и бросился прочь над морем. При этом его тело в темных одеждах усыхало на лету, съеживаясь, как сухой лист.

Что это такое, было очевидно. Рикошет. Слом иглы ударил и по тому, кто сломал. Драться он больше не мог.

Она его догнала. На чем, я не знаю. Ее тело и так били конвульсии, а запасы Духа были настолько нестабильны, что даже поддерживать себя в воздухе должно было быть сложно. Но она за секунду ускорилась даже больше, чем ускорялся я, сражаясь ее телом, и гора настигла усыхающего человека над открытой водой. Пасть щелкнула, пытаясь перекусить его точно так же, как я перекусил женщину.

Но он успел увернуться в последний момент. Челюсти сомкнулись на правой руке, и рука по плечо осталась в них, а остальное еще быстрее устремилось за горизонт.

Сутки я потратил на то, чтобы тело вспомнило, как подчиняться.

Лежал в пепле рядом с мертвецом, отсчитывал вдохи и слушал. Судороги больше не возвращались. Сердце за стеной к исходу первых часов нашло новый шаг, чуть медленнее старого. На первый взгляд разницы почти не было, но я знал, что теперь до последнего мига буду слышать в его стуке приговор.

С руками дело шло туго. От кистей и почти до плеч их выжгла чернота, и заживать этому предстояло дольше всего остального. Но оно заживет. Мертвым останется только пятно на левой кисти. От остальных ожогов останутся лишь рубцы, если вообще останутся.

Я подвигал пальцами. Сжималось уже получше, хотя до полноценного сжатия в кулак было еще долго. Но на обратную дорогу этого достаточно.

Полз наверх я с передышками. Секиру выдавил из тесного места впереди себя Духом, в паутине закинул за спину, и родной вес лег на плечи как-то даже успокаивающе и легко.

Впрочем, легкость, скорее всего, была вызвана тем, что плотность Духа вокруг таяла с огромной скоростью. Та самая толща, что растила нас почти девять месяцев, за одни сутки поредела в несколько раз, и дышать стало непривычно просто. Хуже знака не придумать.

Вирр сбил меня у выхода из тоннелей, вдавил лоб в обожженную грудь, и от радости внутри него я даже не заметил боли. Потом набежали остальные. Гомон, ладони, что летели к плечам и застывали на полдороге при виде моих рук.

Но радоваться долго не получилось ни у кого. Потому что я не мог не спросить, чем все закончилось, а они не могли не вспомнить, какой ценой им досталась победа.

Из бойцов Кости уцелело меньше десятка, Четвертые с Пятыми и один Шестой. Они сиганули в воду, едва черепаха коснулась моря, и рванули прочь. Вдогонку никто не пошел, и это было правильно. Выживание важнее мести.

Тем более потому, что нас осталось всего двадцать три человека. Именно столько дышало из тридцати семи, встретивших чужой строй.

Демид, спасший Наташу ценой прямого попадания магии Шестого Круга, числился среди живых условно. Распоротый живот стянули, кровь остановили, а живучесть организма Мага Пятого Круга должна была помочь ему протянуть еще минимум месяц, но большего в полевых условиях не сделать. Нам нужно было срочно довезти его в форпост.

Из Пятых Кругов полегло двое. Аверина убили еще у меня «на глазах», а второй, парень, из недавно поднявшихся, погиб уже под занавес во время зачистки, глупо подставившись под удар врага. Двенадцать остальных смертей пришлись на Четвертые Круги.

Но смерти были не единственными потерями. Нина лишилась левого глаза. Гришино колено было раздроблено — прежней походки ему не видать. Наташа получила рубец поперек горла, длиной в ладонь. У Миши свежий шов рассекал лицо наискось, от брови к подбородку. Вирр расстался с половиной уха.

Остальные тоже получили травмы. Без единой отметины прошел только Ян — тени берегли его шкуру.

От шестидесяти отплывших с берега у форпоста оставалась уже, считай, треть. От вчерашних сорока семи один-единственный день отнял половину.

Победа была наша, но досталась она нам очень тяжело. Вскоре, после того как я выбрался, были организованы похороны.

Под некрополь Артем забрал тупики верхней сети каменных тоннелей — тихое место, куда не доносился ни жар глубины, ни морской гул. Он резал камень всю ночь, и стена раскрывалась ровными нишами в человеческий рост. После чего тело в броне и при клинке ложилось внутрь, будто на короткий отдых, и плита в ладонь толщиной вживлялась обратно так, что шов исчезал.

Крепче и почетнее могилы, пожалуй, не существовало в мире. Демон уйдет на дно, в темную глубину, куда не доберется ни зверь, ни человек, ни время, и наши уйдут в ее камне, под охраной существа, что тоже умрет через время.

Ниш вышло семнадцать. Я обошел их по одной и возле каждой стоял, пока лицо погибшего не отпечатывалось в памяти. Смех у котла. Спина в очереди на глубину. Кивок с дозорной ветки. Я хотел запомнить их такими — живыми. Мертвых во мне скопилось уже не по возрасту много.

Позади, заполнив тоннель от стены до стены, молча стояли все, кто мог ходить. Почти два десятка перевязанных людей без всякого строя, с факелами, и свет факелов дрожал на свежих плитах. Нина глядела единственным глазом. Слава с перевязанной головой не издавал ни звука, и это молчание болтуна давило сильнее любого плача.

Возле могилы Аверина я застрял дольше всего. С ним мы успели сработаться больше всех участников экспедиции.

— Твоя служба принята, — произнес я формулу форпоста, положенную каждому, кто умер при исполнении.

Восемнадцатую нишу, крайнюю, вырезали сверх счета. В нее легла голова капитана Хвостикова, обернутая в чистое полотно. К экспедиции капитан не принадлежал, зато смерть за наш берег принял такую, что страшно выговорить. Из выживших, помимо меня и Миши, остался еще один парень из первого боевого, приходившийся Хвостикову дальним племянником, и в момент, когда я отпускал капитана в последний путь, он откровенно разревелся.

Наташа все это время стояла ближе всех. Молчала. Она понимала, что я, как лидер, должен пройти этот маршрут один, но каждый раз, когда оглядывался на нее, я замечал, как сжимаются ее пальцы, желающие, видимо, сдавить мою руку.

Когда наконец все было закончено и мы двинулись в обратный путь, а я остался в хвосте колонны, она подошла поближе и спросила, глядя вниз:

— Оно того стоило? Демон, экспедиция? Все, что тут было?

Ответ созрел во мне еще вчера.

— Сейчас мне сложно ответить честно. Но через месяц, год или десять лет, когда полученная тут сила поможет каждому из нас спасти по столько же жизней, сколько вчера потеряли мы все… наверное, оно будет того стоить.

Она наклонила голову, принимая, и ее пальцы, наконец, на миг сжались на моем предплечье. Мы уходили из некрополя, и тишина за нашими спинами оставалась теперь навсегда.

Мертвецам Кости и предателям достойного погребения, разумеется, не полагалось. Но и просто выбрасывать тела бойцов Кости в океан я посчитал нерациональным. Мало ли как они могли пригодиться имперцам. Так что, даже зная, что это мало поможет от разложения, я сказал Артему закупорить их в каменных саркофагах и убрать в дальний угол трюма. А вот предателей снесли к воде и просто зашвырнули в волны вперемешку, без слов и без прощаний.

Сборы вышли быстрыми. В трюм пошло насущное: еда, пресная вода, раненые, все записи похода, тетради с промерами и выкладками за девять месяцев, которых накопился целый сундук. Также с собой мы взяли осколок панциря, чтобы он оберегал нас в пути от нападения морских Зверей.

Демида четверо несли шагом, как несут стеклянный груз, но он все равно негромко, без пауз честил носильщиков, просто потому, что так было проще терпеть боль. Все это понимали, и четыре улыбки сопровождали каждое его ругательство. Ругается, стало быть, живет.

Наташа перед погрузкой прошла по спине черепахи с последним обходом, сама, никого не взяв, и вернулась со свернутым флагом форпоста, что стоял над частоколом с первой недели, который мы забыли забрать в тоннели и который чудом уцелел, когда лес на спине Демона корчевали взрывы от сражения Магов. Больше отсюда брать было нечего.

Отдали концы на следующее утро, при ровном попутном ветре.

Гряда леса уходила за корму. Черепаха лежала смирно, как-то будто бы осев в воде, то ли отдыхая, то ли провожая. Весь борт молчал у лееров, и Вирр стоял среди людей у самого фальшборта, и не отводил глаз дольше всех. Зелень истончилась в нитку. Нитка подрожала на границе воды и неба и растворилась.

Почти девять месяцев. Лучший рост, какой видел этот мир, и один из худших дней в моей жизни, вне всяких сомнений, хотя мы и победили. Но прощаться было рано. Через полтора десятка километров я скомандовал стоп.

Все удивились, разумеется, но корабль лег в дрейф, и мы с Вирром двинулись обратно над самой водой. Объяснений никто не просил.

Она поднялась нам навстречу. Голова вышла из воды почти беззвучно, и у меня перехватило горло от одного ее вида. Сутки состарили ее на столетие. Зелень шкуры выцвела в пепельно-серый, складки шеи обвисли, и муть затянула глаза.

— Прости меня. — Слово рядом с ней весило меньше пылинки, но другого я не нашел. — Я не могу ничем тебе помочь.

Ее мысль легла спокойно, без малейшего укора. Обещанного мной уже больше, чем она вправе была ждать. Больше, чем Зверю положено просить у человека.

Вода возле шеи расступилась, и с глубины, бережно поддержанное ее Духом, всплыло и поплыло к нам над самой волной что-то не крупное. Оно опустилось мне в ладони, и несколько вдохов я отказывался понимать, что именно держу.

Яйцо. Голубое, засеянное зеленой крапинкой, размером со страусиное. Страусов мне показывали в Поречье, в тамошнем зверинце. Для существа размером с остров эта скорлупка была до слез крошечной.

Дочь. Мысль пришла следом. Когда проклюнется, неведомо: возможно, при мне, возможно, спустя век. Но малышке из этой скорлупы достанется весь ее потенциал, накопленный сотнями лет. С таким приданым ей не понадобится ни одна смертная драка, чтобы прорваться до Демона. А что будет дальше — уже покажет время.

Я держал в обожженных ладонях будущего Демона, и дрожали эти ладони не от слабости. А тем временем черепаха опустила голову ниже. К волку.

Вирр не отступил, остался на месте. Пепельный исполинский лоб коснулся черного, и оба замерли. Око не уловило ни искры, ни тока, ни малейшего движения Духа. И все же это было не просто прощание, я не сомневался. Между ними прошло что-то по руслу, для которого у меня не было ни зрения, ни имени. Что-то старше Чар и всех человеческих мерок.

А потом, взглянув на нас в последний раз, она начала погружаться.

Голова ушла первой, медленно, без плеска. Следом стала оседать спина, краями, и мы с Вирром набрали высоту, чтобы досмотреть. Остров уходил под воду целиком, и вскоре море сомкнулось над ним, не оставив ни единого следа.

Обратно она уже не поднимется. Никогда.

— Я сделаю все, что в моих силах, — сказал я в пустое море вслух, бережно держа в руках яйцо. — Обещаю тебе.

Ответа не было.

Шли домой мы около двадцати дней.

Ветер стоял попутный почти все время море вело себя послушно, будто компенсируя смертный шторм, и дни тянулись длинные, просоленные, пропахшие лекарскими варевами.

Мои руки более-менее ожили к концу первой недели. К концу второй оба кулака сжимались, хоть и медленно, не до упора. Зона без чувствительности на левой руке выросла почти до локтя — видимо, новый ожог усугубил ситуацию.

Гоняли легкие тренировки над палубой — вполсилы, скорее для головы, чем для тела, — и к третьей неделе даже перевязанные тянулись вставать в круг, потому что было слишком скучно.

Однако одного мы все же не довезли. Восьмым днем не стало Матвея, Четвертого Круга, поймавшего в зачистке ледяное лезвие спиной. Неделю он держался, шутил, но в какой-то момент ему стало хуже, он погрузился в забытье, у него поднялся жар и начался бред. В итоге он отошел во сне, между двумя вахтами, так и не придя в сознание.

Единственного нашего ледяного Мага убили, и заморозить тело, чтобы довезти до форпоста, было невозможно. Так что Матвея завернули в парусину, положили в спасательную шлюпку и отдали волне. Двадцать два из шестидесяти.

Демид, с другой стороны, выкарабкивался. Брань его звучала все реже, спокойный сон длился все дольше, но возле его койки все равно постоянно кто-то сидел. Наташа сменяла Артема, Артем Яна, Ян меня, Я Наташу, а между нами втискивались те, кто хотел просто посидеть и ничего не делать.

Берег показался к полудню двадцатого дня, в ясную погоду, при малой волне.

Сперва из дымки проступили очертания гор и Стены, через полчаса показалась линия берега, и в ее глубине серая громада форпоста. Палуба выдохнула разом. Стоит. Однако быстро стало понятно, что не все так просто.

Стены форпоста прятались в строительных лесах. От северной башни осталась половина. У ворот в стене светлела свежим камнем заплата размером с дом. А белый песок берега был изрыт воронками и во множестве мест оплавлен до сине-черного стекла.

Старик из Черной Кости явно приврал, сказав, что они уничтожили форпост, но о самом нападении, очевидно, говорил чистую правду. И все же крепость жила. Ободранная, залатанная, в лесах, она стояла, и флаг висел над воротами, и часовые ходили по стенам. Добить форпост Кость так и не смогла.

Заметили нас загодя. С уцелевшей башни засемафорил сигнальщик, едва мы вошли в видимость, по стене покатился залп пушек, и к причалу корабль подходил под взглядами целой делегации.

Кто-то умный подумал о носилках заранее, так что Демида снесли на берег максимально оперативно и тут же утащили к форпосту в лазарет. Остальные были не в таком сложном состоянии, поэтому решили остаться со мной до официального разрешения.

Вперед встречать нас вышла Ольга.

Пустой левый рукав, подколотый к боку, я разглядел раньше лица. А еще у нее не было ботинка на правой ноге, и я видел подушку из Духа, на которую она опиралась культей. Ну, хотя бы осталась жива, это уже было большой радостью.

— Господин комендант, — отсалютовал я, спустившись на пирс. — Сводный отряд дальнего похода вернулся. Из шестидесяти человек вернуться удалось двадцати двум. В походе нами был выдержан бой против сил Черной Кости — тридцати бойцов и двух Магов Эфирной Сферы. Противник разбит и уничтожен на две трети.

Над причалом повисла такая тишина, что скрип лесов со стены слышался аж здесь. Ольга смотрела на меня долго, после чего тяжело вздохнула.

— Доклад принят, — выговорила она наконец, уставно и твердо. И на этом устав кончился. — Всех раненных следом за Демидом в лазарет, бегом. Всем прочим — бессрочный отдых. Волн Зверей не предвидится, поэтому можете расслабиться. В течение пары дней вас вызовут для сдачи отчетов. Приказы получите после.

Мне и Мише досталось отдельно:

— Пламенев, Кавелин, за мной.

Через пятнадцать минут мы уже сидели в ее кабинете.

Карты висели на прежних местах, стол стоял прежней глыбой, но половину стены закрывала свежая кладка. Ольга села, судя по движению плеча, потянулась к чайнику рукой, которой не существовало, оборвала жест на полпути, хмыкнула и налила правой.

— Рассказывайте. С начала и ничего не пропуская. — Она подвинула нам чашки. — Ваш поход длился вдвое дольше самого длинного в истории. Вас, честно говоря, уже давно отпели. Так что мне очень интересно, что там было, и почему вы… на Пятых, сука, Кругах.

И я рассказал. С самой первой ночевки на панцире и до последнего утра, не пропуская почти ничего, кроме самых сложных для объяснения моментов.

Дольше всего говорил про Кость. Про их появление, про семерку предателей и про то, что сказал пойманный перед тем, как я свернул ему шею.

— Ясно. То есть ничего ясного, но услышано. — Ольга черкнула на листе перед собой два слова. — Надо будет проверить весь форпост еще раз по кругу. Дальше.

Следом пошли описания боев ребят и моего собственного. Финальное столкновение черепахи и Сфер ребята наблюдали с ее спины, и пересказали мне потом в подробностях. Так что не было ничего удивительного в том, что я в курсе всего, включая иглу и бегство старика.

Умолчал, разумеется, о своей личной связи с черепахой, а также еще об одном. О яйце. Оно сейчас уже наверняка лежало в казарме — на дне моих вещей, замотанное в запасную рубаху. Знали о нем только мы с Вирром, а также Наташа. Вирр протащил его на корабль в пасти, чтобы никто другой не заметил.

Причина молчания была не в недоверии, а в устройстве тайн. Стоит словам «яйцо Демона» прозвучать единожды, и они гарантированно дойдут до имперских ушей, а Империя подобное в частных руках не оставляет.

Яйцо отберут. С бумагами, с поклонами, с возмещением, но отберут, и клятва будет нарушена.

Ольге не сказал по той же причине. Не то чтобы я ей не верил. Но она военный человек, и велик был шанс, что ей банально придется доложить. А ставить ее перед выбором, присяга или я, права у меня не было.

Слушала она не перебивая, врезаясь вопросами редко и всегда по делу.

— Тела, — спросила она еще. — От бойцов Кости что-нибудь уцелело? Для опознания.

— Я знал, что вы спросите. Тела Костей на корабле, в каменных гробах. Только за три недели плавания с ними явно успело произойти много неприятного.

— Это не страшно, — отмахнулась она. — Переживем.

Когда я закончил рассказ, она долго сидела лицом к заложенному окну.

— Двадцать два бойца и волк, — сказала она в стену. — Сняли тридцать бойцов Кости и Эфирную Сферу.

— Если бы не Демон, мы бы все подохли за минуту, — развел я руками. — К тому же нас было не двадцать два, а больше. И Эфирная Сфера — заслуга черепахи.

— Тем не менее. — Она устало провела ладонью по лбу впервые за разговор. — Поразительный результат, достойный высочайших наград Империи.

Я подождал, не будет ли она что-то еще спрашивать, но она молчала, и настала моя очередь:

— Ваш черед. Что случилось с берегом?

Ольга отставила чашку.

— Произошло это чуть меньше двух месяцев назад. Они атаковали со стороны моря, посреди ночи. Быстро начался настоящий ад. Гарнизон дрался и дрался достойно. Десятерых из сорока мы положили, отгоняя обоих Сфер пушками. Но с самого начала было понятно, что это проигрышный бой.

Она помолчала, глядя в стол.

— Как погиб Игнат Семенович? — спросил Миша.

— Первое боевое подняли по тревоге, они встали у арсенала, поперек главного прорыва. Потом к ним вышла дамочка на Сфере. Хвостиков скомандовал своим отход и остался прикрывать с двумя Пятыми Кругами. Они выиграли где-то минуту, но погибли все трое.

— Простите, что до дома не доставили его… — я хотел сказать «его голову», но понял, что это лишнее.

— Не извиняйтесь. — Ольга вздохнула.

Помолчали все трое. Потом она вернулась к той ночи.

— Первые пятнадцать минут осады кончились сотнями убитых, пробитой стеной, пожарами в нескольких местах и четким пониманием, что нам конец, если все так продолжится. Так что, когда уже мне самой отчекрыжили руку и ногу и я, сильнейший Маг форпоста, по большей части выбыла из строя, я поняла, что иного выхода нет и придется использовать Артефакт.

— Артефакт? — Я поднял бровь.

Ольга отпила чаю.

— Вы оба знаете, что море посылает к нам Зверей без остановки. Но это не просто случайная прихоть природы. Под форпостом находится Артефакт, что работает приманкой. Он зовет морских Зверей, и Звери идут на зов сюда, под наши стены, под пушки и строй, а не растекаются вдоль северного побережья. Это, правда, привлекает и тех Зверей, что в ином случае в принципе не стали бы выходить на сушу, но это неизбежный побочный эффект. И вот его можно использовать в боевом режиме, для того, чтобы отразить необоримую силу врага.

— Но там же горы, — Миша нахмурился, — кряж, посты. Какой смысл тогда?

— Кряж — это не Стена. Между гор есть расщелины, есть пещеры, есть низменности, долины и так далее. А логистически снабжать и обслуживать горные базы в разы сложнее, чем наш форпост. Так что цепочка малых баз кряжа держится лишь потому, что главный поток забираем мы. Вернее, держалась. Потому что, хотя Артефакт и можно использовать для отражения атаки, на восстановление работы ему нужно около полугода. И все эти полгода морские Звери будут лезть на континент везде, где могут. Форпосту в каком-то смысле легче, ведь прекращение работы Артефакта означает, что волны Зверей кончились. Но теперь со всех баз в горах поступают сигналы о помощи. Четыре пятых всей боевой силы форпоста сейчас там, мотается между скалами. Здесь у меня минимум и строители.

— А почему вы сами не в горах? — спросил я и еще на середине понял, что сболтнул лишнее.

Ольга усмехнулась.

— Потому что я под следствием, Пламенев. Что-то вроде домашнего ареста в форпосте. Боевой пуск Артефакта требует письменной санкции управления в Поречье, а я не могла так долго ждать, очевидно.

Мне хотелось возмутиться, но я глянул на Мишу, увидел его понимающе-разочарованное лицо и промолчал. Бюрократия. Враг похуже Черной Кости.

В кабинете стало тихо.

— Ваш доклад пойдет наверх нынче же, — добавила она после паузы. — Отряд, разгромивший имперскую крепость, почти истреблен, из Сфер одна мертва, вторая изувечена. За тем стариком начнут настоящую охоту. Готовьтесь, что вами заинтересуются на самых верхах.

— А что насчет моих ребят? — спросил я, чувствуя, как пересыхает в горле.

— Живы. Все ваши живы, Пламенев. Даже Пудов твой только царапинами отделался. Маленькое чудо, на самом деле. Одно из немногих чудес той ночи.

Выдох шел из меня долго, сквозь зубы, и лишь на нем я понял, какого размера камень лежал на плечах все эти дни в море.

— Но, — сказала Ольга, тяжело вздохнув, — они забрали Фаину.

— Кость забрала с собой нескольких людей, включая Фаю, и брали явно не наугад. Проверив все впоследствии, мы почти уверены, что они охотились на обладателей особых телосложений. Таким образом, велика вероятность, что они нужны Кости живыми, вот только для какой цели — неизвестно.

Я сидел, тупо глядя в пространство. Пальцы правой руки сами сжались в кулак, впервые за три недели до конца, и я отстраненно отметил, что боли нет.

Ольга осеклась на полуфразе. Перевела взгляд с меня на Мишу, и тот коротко мотнул головой. Не сейчас.

— Пламенев, — позвала она все-таки негромко, и в голосе на этом слове не осталось ни капли от коменданта, — ты меня услышал?

— Услышал. — Собственный голос доносился откуда-то сбоку. — Если есть еще что-то, говорите. Нет — пойду к своим.

Говорить было нечего. Это читалось по ее лицу. Миша молча поднялся вместе со мной, и молча же мы вышли из полутемного кабинета в коридор, где пахло известью и стройкой.

На отбор к черепахе Фая не пошла. Рвалась хотя бы попробовать, хотя бы встать в общую шеренгу на берегу, и запретил ей пробовать я. «Не лезь». «Ехала ты сюда не за подвигами». «У тебя так-то остался муж». «Отслужишь мирно, поднимешь Круг». «За стенами безопасно».

Она тогда не стала спорить. Осталась в форпосте — за стенами, под защитой. В самой охраняемой точке всего континента, над имперским Артефактом, при коменданте Седьмого Круга.

А теперь ее утащили в неизвестном направлении.

Неделя после возвращения ушла на самое простое. Восстановление.

Броню я отдал в кузню в первый же день. Помогать там мне было нечем — с такими руками к молоту не подпускают, — и ее забрали без разговоров. А заодно забрали перечень работ на весь клан, потому что из старых доспехов ребята за походные месяцы повырастали. Заслуг за экспедицией числилось столько, что интендант, принимая список, только крякнул и подписал не глядя.

Форпост вокруг гремел стройкой. Стены латали, восстанавливали здания, туда-сюда сновали Маги, уходящие в горы и возвращающиеся оттуда. Я ходил между этих звуков, и от них становилось легче.

Про Фаю я заставлял себя не думать, потому что все равно ни у меня, ни у Ольги, ни у кого-либо, кого я мог спросить, не было информации, где она. Объективно говоря, не было никакого смысла метаться. Правда, получалось плохо.

А в конце недели пришел караван из Поречья.

Делегация в полтора десятка человек вышла на плац, и Дух тут же сгустился, став таким плотным, что дозорные на ближней вышке подобрались сами собой. Большинство приезжих были Кавелиными — их статус читался просто по позам. Четверо держались своей группой. К ним первой шагнула Ольга Петровна, и по тому, как завязался разговор, я понял, что это ее родня. Островские, из Поречья.

Пятнадцатый шел позади всех, один, без свиты, в темном дорожном сюртуке без знаков. Я мазнул по нему восприятием, привычно, вполсилы, и уперся в ровную глухую поверхность. Не смог увидеть его Круг, хотя чисто по ауре он тянул на сильный Шестой. Интересно. В первый раз такое на моей памяти вообще.

Цель у делегации была изначально одна. Расследование по боевому пуску Артефакта. Но уже к вечеру первого дня стало ясно, что вернувшихся с черепахи хотели расспросить не меньше, чем Ольгу.

Допрашивали по одному, так сказать со дна. Последним был Миша, и только на второй день посыльный принес бумагу с часом, когда на разговор должен явиться уже я.

Кабинет был простой, в административном здании, почти пустой.

Дознавателя звали Всеволод Кавелин. Лет сорока на вид, весь какой-то лоснящийся, со светлыми глазами навыкате, он занял стол сразу и целиком. Слева пристроился писарь. У стены сидели двое наблюдателей, и вторым был тот самый, в темном сюртуке.

— Александр Пламенев, — сказал Кавелин, не спрашивая, а сверяя с листом, — садитесь. Порядок простой: я спрашиваю, вы отвечаете. Но начнем с выхода экспедиции и до возвращения в форпост. Ничего не опуская.

И я во второй раз за неделю рассказал все. С отбора на песке и до дня, когда мы причалили к берегу, глядя на порушенный форпост. Говорил я долго, и Кавелин слушал не так, как слушала Ольга. Ольгу тогда интересовало, что случилось. Этого, судя по вопросам, интересовало, кто что сделал.

— Кто командовал отрядом в день нападения? — спросил он, когда я закончил.

— Я.

— По какому праву?

— По выбору людей. И по факту. — Я не отвел глаз. — Желающих оспорить не нашлось.

— Даже так, — сказал он без выражения и что-то отметил у себя. — Эфирную Сферу противника кто снял?

— Демон. Черепаха.

Кавелин откинулся, и лист под его ладонью лег плашмя.

— Скромно, — сказал он. — Хорошо. Тогда я скажу за вас, а вы поправите, если я совру. Отряд, разгромивший имперскую крепость и вынудивший активировать Артефакт, истреблен почти целиком. Одна Эфирная Сфера мертва, вторая изувечена. Их Седьмой Круг убит лично вами. А бойцы, ушедшие на черепаху с уровнями от Сердец до Третьих Кругов, вернулись Четвертыми и Пятыми. И все это под вашим началом. Я все правильно сказал?

— Демон в данном случае сделал куда больше, чем я.

— Демона к награде не представишь. — Он впервые коротко улыбнулся, одними губами. — Пламенев, вы понимаете, что произошло? Людей с таким ростом в таком возрасте на Смоленске-2 единицы. Ваши люди теперь, по существу, элита. Не рода и не уезда. Планеты. А вы этот поход возглавляли. Империя таких вещей не забывает. Через месяц в столице вручение наград за заслуги перед планетой. Поедете, примете из рук наместника, как положено.

Ну нет, не надо мне такой радости. Я подержал небольшую паузу, чтобы отказ не выглядел заготовленным.

— Благодарю за честь, но ехать мне незачем. Наградите лучше тех, кто погиб. Сферу убила черепаха. Рост дала ее спина, а не я. Я просто оказался старшим.

Глаза навыкате вперились в меня.

— Вы отказываетесь от имперской награды? — Голос у него поднялся. — Вы понимаете, как это выглядит? Есть вещи, от которых не отказываются, юноша. Это не приглашение на чай!

Тут человек в темном сюртуке вдруг поднялся. Неторопливо, без единого лишнего звука подошел к столу и наклонился к уху Кавелина. Я не расслышал ни слова, хотя сидел в трех шагах. Кавелин дернул щекой, начал что-то отвечать, но второй уже шел к двери, и Кавелин, не договорив, поднялся и вышел за ним.

Писарь сидел, не поднимая головы. За окном, в стороне кузни, мерно бил большой молот. Я считал удары. На сорок третьем дверь открылась.

— Награда будет присуждена заочно, — сказал Кавелин с порога. — Бумаги оформят без вашего участия. Протокол закончен. Все свободны.

Он собрал листы и вышел первым, и один из наблюдателей с писарем потянулись следом. Мне никто не сказал уходить, и я остался сидеть. Потому что человек в темном сюртуке остался тоже.

За вчерашний день я успел выяснить кто он. Представитель какого-то столичного клана, даже не рода. Действительно Шестой Круг, но это мало что решало, когда речь заходила о представителях правящего рода. Однако этот человек за минуту разговора за дверью переломил Кавелина, заставив его отказаться от предыдущего решения.

Кто так умеет? У меня был один вариант, но я не мог спрашивать об этом первым.

Он запер дверь на ключ. Спокойно, по-хозяйски, будто запирал собственный кабинет, потом прошел к окну, глянул на двор и только после этого повернулся ко мне.

— Роман Ложкин, — сказал он, — Орел Сияния.

Внутри стало холодно. Вот и все. Внимание наместника мне даже не нужно привлекать. Оно пришло само и село напротив. Повлиять на это было уже нельзя никак, ни одним словом. Можно только выбрать, как его выдерживать.

Я встал и наклонил голову настолько, насколько положено младшему.

— Рад знакомству. Чем могу быть полезен?

— Молодец, — сказал Ложкин без улыбки. — Без лишних вопросов. Садись.

Он сел напротив.

— Вообще, по уставу службы Орлов Сияния, Маг, достигший Третьего Круга, отправляется на обучение. Несколько лет тренировок, наблюдений, преследований, шпионажа, разведки, работы с людьми. Но по тебе пришел отдельный приказ, сверху. Причину, думаю, ты в целом понимаешь и сам. Тратить годы на то, чтобы сделать из тебя среднего агента, глупо, когда ты уже сейчас лучший боец своего Круга на планете. Маг Пятого Круга, в одиночку убивший Седьмой. Подавление Духом Демона, к которому вы привыкли, а Сильвестр Загородский — нет, в данном случае делает твою победу лишь чуть менее феноменальной. Такого не делал никто, кажется, со времен основания планеты.

Я слушал и старался держать лицо. Он сказал «Пятого Круга». Сказал спокойно, без той крохотной паузы, которой люди метят слова с двойным дном. Похоже, для службы я пока что оставался тем, чем читался снаружи. Уникальным случаем, но объяснимым. Наверняка знать я не мог, и проверить было нельзя. Но пока выходило так.

— На чистой земле все могло кончиться иначе.

— Могло, — легко согласился Ложкин. — Но, как я и сказал, это лишь чуть-чуть умаляет твое достижение. К тому же твоя проверка на предмет сотрудничества с Черной Костью закрыта еще после турнира. Сомнений в тебе нет ни у кого. Есть лишь вопрос, как тебя использовать. И по этому поводу у меня есть предложение.

Он помолчал, глядя мне в глаза.

— Черная Кость увела с форпоста людей с особыми телосложениями. Среди них Фаина Топтыгина. Нам известно, что вы были близки, из одного города как минимум. Ты бы хотел ее спасти?

Пальцы правой руки сжались сами, и я разжал их усилием.

— Вы знаете, где она?

— Дойдем и до этого. Но сначала немного контекста, почему все закрутилось именно сейчас. — Ложкин сцепил пальцы на столе. — Ты, возможно, не знаешь, как Империя жила с Костью в последние годы. Они резали по мелочи, мы били по хвостам, но обе стороны следили, чтобы большой крови не было. Расчет простой: никто не хотел начинать масштабное противостояние, потому что это было рискованно для обеих сторон. Но также все понимали, что затишье не будет длиться вечно. И вот, несколько лет назад погиб младший брат Аркадия Кавелина, один из трех Эфирных Сфер Седьмого Круга правящего рода, и Черная Кость решила, что сейчас идеальный момент для атаки. Так произошел теракт на стадионе три года назад. И с тех пор конфликт между нами и ими лишь усугублялся с каждым месяцем. Врата Морского Дьявола были далеко не единственным местом, что подверглось атаке Черной Кости. В ответ мы начали активнее уничтожать их базы и выискивать по всей планете шпионов и спящих агентов, тратя на это огромные средства. Эскалация неизбежна. А тут ваша черепаха убила их Сферу Шестого Круга и ранила Сферу Седьмого и, судя по свидетельским описаниям, он еще не один год будет зализывать раны. Начинается настоящая война, Александр, а не та тихая грызня, что была до сих пор. И у нас в планах нанести по ним еще один серьезный удар уже этой зимой.

— Как это связано с Фаей?

— Терпение. — Он не повысил голоса, но воздух в комнате будто стал тяжелее. — У Кости, кроме главной базы, которую мы ищем годами и до сих пор так и не нашли, есть базы малые. Про одну из них мы знаем. Дальний север, территория Зверей, за Стеной. Это не столько крепость, сколько лаборатория. Там они работают со Зверями. Зверей они любят не больше нашего, что бы ни кричали их проповедники. Они хотят ими пользоваться. За черепахой они пришли, скорее всего, с той же целью: подчинить ее себе и сделать боевой единицей Кости. Там, на севере, они ищут, как подчинять одних и усиливать других, и как усиливать себя в том числе. Черный Дух, которым пользуются некоторые из офицеров Черной Кости, как раз результат подобных исследований. И в том числе в качестве подопытных они используют людей с особыми телосложениями. Наверняка не скажу, врать не стану. Но, скорее всего, Фаину забрали именно туда.

Я нахмурился.

— Почему база еще стоит, если вы про нее знаете?

— Потому что снести ее мало. — Ложкин качнул головой. — Нужно захватить все: записи, людей, образцы. Иначе они просто переместятся и начнут заново в новом месте. К тому же до базы нужно дойти. Это дальний север, Александр. Ледники, тундра, и у Кости там глаза на каждом подходе. Поэтому операция назначена на декабрь. Тогда там встанут морозы, при которых наружу не выходит даже Кость. Дух на землях Зверей крайне плотный, и погоду он усиливает, как и все остальное, так что зимой в окрестностях базы температура легко может опускаться до отметки ниже минус ста. В эти морозы их наблюдение слепнет, и в эти морозы мы войдем. Операция медленно готовится уже почти полтора года. На северный форпост стягиваются люди и ресурсы, каких там отродясь не было. Орлы в этой операции будут далеко не единственными участниками, но будут играть большую роль. И ты участвуешь.

— Согласен, — сказал я.

Ложкин приподнял бровь. Кажется, он готовил еще доводы.

— Даже не спросишь, что от тебя потребуется?

— Спрошу, когда надо будет исполнять. — Я пожал плечами. — Вы предлагаете ударить по тем, кто убил моих людей и увел мою подругу. Тут не о чем думать.

— Хорошо. Тогда о том, что до декабря сидеть здесь тебе незачем. Отправишься на север заранее, на Стену, к месту сбора. Послужишь в тамошнем гарнизоне, притрешься к холоду, потренируешься. Если не сидеть на самой Стене, а совершать вылазки на территории Зверей, то Дух там будет плотнее здешнего. Не черепаха, такого больше нигде нет, но все равно плотнее. Взрывного роста, правда, не жди, все-таки ты уже Пятого Круга. Но польза будет. А польза тебе нужна вся, какая есть. Потому что, если по-честному, служба и наместник смотрят на тебя уже не только как на уникальную боевую единицу, но и как на кандидата для прорыва на Восьмой Круг — впервые за несколько сотен лет. Вообще, возможно, было бы логичнее просто спрятать тебя где-нибудь от Черной Кости, возможно прямо во дворце Кавелиных, на ближайшие лет пятьдесят…

У меня сердце ушло куда-то в пятки. Ложкин усмехнулся.

— По лицу вижу, как тебе этот вариант уже не нравится. Можешь не переживать. Хотя внешний Дух со временем и перестает играть роль, давно доказано, что само по себе окружение очень даже влияет, и чем дальше — тем больше. Если бы ты изначально был таким уникумом, что растет, просто сидя на месте, это еще было бы вариантом. Но ты, насколько я успел изучить вопрос, не можешь спокойно посидеть на месте ни месяца и с самого начала своего развития участвовал в одном бою за другим. Такое уже не «исправить». Ты банально не сможешь расти, пока вокруг не творится хаос. Так что, как бы это ни было для нас неудачно, лучшим способом обеспечить тебе оптимальную среду для развития будет продолжать отправлять тебя из одной горячей точки в другую.

У меня были свои соображения на этот счет. В отличие от Магов, для которых каждый Круг становился вызовом, в том числе и психологическим, Практикам для раскрытия Чар нужна была лишь энергия.

Это как будто была компенсация за несравнимо более сложный, болезненный и напряженный путь телесной закалки, а потом формирования Ядра, который нам приходилось проходить, пока Маги просто сидели и медитировали.

Так что чисто технически, даже если бы меня заперли в просто пустой каменной коробке, но при этом стабильно поставляли камни Зверей, с телом, очищенным белым пламенем, я бы смог взять как минимум шестую Чару вообще не напрягаясь. С седьмой Чарой Родника по идее было чуть сложнее, но даже шесть Чар были бы невероятным результатом.

Разумеется, я бы никогда не согласился на такое, и список причин был даже слишком длинным.

— На месте тебя встретит наш связной. Он введет в курс дела и расскажет более подробно о деталях готовящейся операции. Я тут, признаться, немногое знаю.

— Как я его узнаю?

— Никак. Он узнает тебя. — Губы Ложкина искривились в первой за весь разговор настоящей усмешке. — Кроме него, на той Стене служат еще несколько Орлов, все пойдут в декабре с отрядом.

— У меня просьба, — сказал я.

— Слушаю.

— Со мной поедут мои люди.

— Те, кто был на черепахе? — Он кивнул. — Разумно, возражений нет.

— И те, кто оставался в форпосте.

— Это уже сложнее. Хотя Врата Морского Дьявола считаются самым опасным форпостом с точки зрения противостояния Зверям, несмотря на экваториальную зону тут, как ты сам прекрасно знаешь, вполне нормально жить. Форпост, куда вы отправитесь, Ледяной Улей, куда менее опасен с точки зрения сражений со Зверями, так как расположен на самой Стене и оборону там ведут тоже с нее. Но, с другой стороны, погодные условия там настолько суровые, что есть строгое ограничение по уровню даже просто для того, чтобы служить там носильщиком или уборщиком. Только Третий Круг и выше. Так что, хотя я не против позволить тебе взять с собой бойцов, те, кто ниже Третьего Круга, останутся здесь.

— Ну, раз такие правила, — вздохнул я.

— Да, конечно. — В этот момент он показался даже отчасти участливым. — Не думай, что я ставлю палки в колеса. Самим твоим людям там будет худо, если они не будут отвечать требованиям. И о секретности. То, что вы едете на север, не будет тайной, разумеется. Переезд все равно не спрячешь. Но тайной будет, зачем. Об операции позволено знать лишь тем, кто был с тобой на Демоне и кто после нападения Черной Кости уже гарантированно не является их агентом. Остальным ни полслова.

— Понял.

— Тогда у меня все. — Ложкин встал, и я встал следом. У двери он повернул ключ, приоткрыл ее и уже на пороге обернулся. — Мы с наместником будем внимательно присматривать за твоей службой, Александр. Желаю успехов.

По хребту, от затылка вниз, прошел холод. Это точно было не то внимание, что мне могло понравиться.

— Постараюсь не разочаровать, — сказал я ровно.

Он кивнул и вышел.

Дальше дни пошли быстро. Делегация заканчивала работу, а вместе с ее отъездом должны были уезжать и мы.

С Ольги сняли все обвинения. Разбирательство подтвердило очевидное. Артефакт спас крепость, и тут не было что обсуждать. Так что ее восстановили в должности и в правах, и при первой же возможности она улетела помогать остальным бойцам форпоста в горах.

Но еще до того я попросил у нее, чтобы в Мильск о Фае пока не уходило ни строки, раз уж был шанс вернуть ее живой. Этого не делали раньше, пока шло разбирательство, но теперь технически обо всех потерях должны были сообщить родным, что мне не нравилось. Пусть узнают тогда, когда будет что узнавать, а не хоронят раньше времени. Ольга посмотрела на меня долгим взглядом и молча кивнула.

Клан, несмотря на все потери пополнившийся после нашего возвращения, я собрал в вечер после допроса.

— Мы уходим на север, — сообщил всем. — На Стену, служить. Ценз — Третий Круг, ниже туда не берут, и это не прихоть. Кто едет, тот едет добровольно.

— А чего мы там забыли? — спросил Артем. — Тут море, рыба. А там что?

— Там новое назначение, — просто ответил я, не став вдаваться в подробности при всех.

Не то, чтобы я не доверял кому-то из своих, но о том, что рассказал лишнее тем, кому не было разрешено, могло стать известно Ложкину и Орлам. Так что, пока в этом не было ничего критического, решил не рисковать.

Правду я сказал отдельно и только тем, кто вернулся со мной с черепахи. Слушали молча, и когда я закончил, Ян спросил только одно:

— Когда выходим?

Согласились все, но, к сожалению, не все могли пойти с нами. Демид оставался, и это не обсуждалось. Живот его держали лекарские швы и упрямство, и хотя он уже пошел на поправку, на север его бы не согласились тащить.

Гриша оставался тоже. Колено не угрожало жизни, но срасталось даже медленнее, чем живот Демида, и в любом случае обещало ему долгие месяцы реабилитации. Он выслушал это молча и с каменным лицом.

Итого, не считая меня, на север собирались семнадцать человек (двое аристократов, вернувшихся с нами, но не входивших в мой клан, разумеется, приглашены не были). И в целом меня вполне устраивал такой расклад.

Но потом слух о севере разошелся, и к казарме потянулись люди. Десятками. С одной-единственной просьбой: взять их с собой, для чего они были готовы даже вступить в мой клан и поклясться в верности. Я не отказывал никому, кто имел Третий Круг или выше? и список быстро перевалил за сотню.

К сожалению, забрать столько народу из форпоста, где до того же декабря требовалось как можно больше свободных рук, чтобы затыкать дыры в горах, было невозможно. Ольга, вернувшись из очередной вылазки, просмотрела список и порезала его до тридцати человек, отобрав только Третий Круг, и из их числа — самых молодых и перспективных, кому еще было куда расти.

Из остальных где-то половина, узнав, что поездка на север вместе со мной для них отменяется, разочаровались и предпочли отказаться от вступления в клан. Я, разумеется, не препятствовал.

Но еще где-то человек сорок, причем не только Третьих, но и Четвертых Кругов, не передумали и поклялись мне в верности. Ни Ольга, ни делегация, ни Ложкин не были против, так как после нашего возвращения я, похоже, окончательно стал для Империи тем человеком, с которым ни в коем случае не нужно спорить без веской причины.

А после того как об этом стало известно, ко мне, уже чтобы просто вступить в клан, явилось еще почти две сотни человек на уровнях от Сердца до Второго Круга.

Тут я уже немного напрягся. Все-таки я уезжал, а вместе со мной ехали почти все, кто мог бы контролировать и координировать эту толпу.

Ребята, остававшиеся в форпосте на те девять месяцев, что мы были на черепахе, конечно, тоже успели подкачаться: одиннадцать человек взяли Первый Круг, а Илья и вовсе Второй. Но этого даже близко недостаточно для жесткого управления всеми «новичками» — как по численности, так и по силе.

Отпустило меня только после того, как Ольга, после смерти Хвостикова и возвращения ей статуса, взявшая под свое командование первое боевое, так как уже не могла просто сидеть в кабинете, пообещала проконтролировать мой настолько резко разросшийся клан и не позволить новеньким перетянуть на себя одеяло.

К тому же она подписала перевод Наташи, которая единственная из «наших» технически не являлась членом моего клана, а значит, отправиться на север по моему разрешению не могла.

Вообще, в каком-то смысле все эти ее жесты были логичны и закономерны как минимум, опять же с точки зрения поощрения меня Империей. Но мне казалось, что первостепенной причиной ее поддержки было то, что под моим командованием были убиты многие бойцы Черной Кости, развалившие ее форпост, хотя сама она никогда бы в этом не призналась.

Кузня в дни до отбытия работала, кажется, только на нас. Броню нам уже обновили, но теперь ее еще и спешно готовили к холоду. Подкладки под пластины, мех на ворот и раструбы, перчатки тем, у кого их не было, и все такое прочее, а в грудную пластину каждого доспеха кузнецы сажали обогревную жилу, греющую тело изнутри.

В вечер перед отбытием я наконец нашел время повидать Пудова.

— Значит, опять уезжаешь, — сказал он, тяжело вздыхая. — Девять месяцев ждали, неделю посмотрели на тебя, и будь здоров.

— Такая служба, Гриша.

— Да понимаю я. — Он махнул рукой и отвернулся, голос у него сел. — Ты там осторожнее, слышишь? Не за всех подряд помирай.

— Постараюсь выбирать, — сказал я, и мы обнялись.

Мы уже давно не общались так же близко, как когда-то, и у меня появилось много новых знакомых, друзей и даже подчиненных. Но Пудов, первый человек, что встретился мне в Мильске и стал проводником в этот большой и сложный мир, навсегда занял в моей жизни совершенно особое место.

Вышли мы вместе с делегацией на следующий день. Сорок восемь человек и один Зверь (плюс еще одно яйцо в рюкзаке). Доехали до Поречья, оттуда на поезде до побережья, потом на корабле до того континента, на котором находилась столица Смоленск-Красный.

Вирра грузили последним, по широким сходням для тяжелых грузов, и полкоманды корабля собралось смотреть, как четырехметровый Зверь спокойно, шаг за шагом, сходит в трюм по прогибающимся доскам.

Океан не вызывал эмоций. Я успел на него насмотреться со спины Демона, и теперь, когда стоял просто на корабле, он казался каким-то мелким и незначительным.

Возможно, потому, что мысли уже были не здесь, а там, куда мы направлялись: за полярным кругом, в мире вечных льдов и адских морозов. Возможно, потому, что я знал: сейчас в его недрах медленно умирало невероятное существо, без которого этот мир станет чуть менее удивительным.

Иногда мне казалось, что я чую след ее Духа. Разумеется, просто казалось.

Ложкин раз в день выходил на корму, стоял у лееров с четверть часа и уходил. Однажды мы оказались там вдвоем. Он кивнул мне, я ему, и четверть часа мы простояли молча, глядя каждый на воду. По делу он больше не сказал ни слова.

На столичном континенте наши пути разошлись. Делегация ушла на столичную ветку, а нас ждал состав северного направления. Поезд шел на север, и летний мир за окном менялся, становясь все смурнее и суровее.

Я не боялся холода. Фактически, в отличие от Магов, я мог бы оставаться на Стене в минус восемьдесят даже без утепления. Но после трех лет жизни в тропиках, когда самой комфортной одеждой было ее отсутствие, похолодание ощущалось как что-то очень странное и чужеродное.

Мы прошли узкую перемычку между двумя континентами — столичным Оташу и северным Сайдо — примерно на шестидесятом градусе северной широты. Тут еще стояло лето, но уже далеко не такое жаркое, как я привык.

На Сайдо в Духовщине, столице уезда, мы сошли — дальше пассажирские поезда не шли. Но отсюда к Стене ходил длинный и тяжелый снабженческий состав из вагонов без окон.

И через день в вагоны пришел холод. Дыхание начало вылетать паром, иней пророс по болтам обшивки внутрь белыми колючими звездами. Мы шли уже по-настоящему северной землей. Я задремал под перестук, и разбудило меня то, что поезд начал замедляться.

Выскочив из барака, в который был переоборудован один из вагонов, и выдавив обычно запертую дверь между вагонами, наплевав на правила, я взлетел на крышу и замер, глядя вперед, задрав голову.

Я и раньше видел Стену. Собственно, с одной из сторон оборонную линию южного форпоста тоже ограничивала Стена. Но тогда ходить к ней не было особого смысла, особенно с учетом того, что дни у меня были забиты очень плотно, а в редкие отпускные можно было придумать и что-нибудь поинтереснее. Так что она просто высилась на горизонте, перекрывая половину неба.

Видел я Стену и вблизи, причем несколько раз, когда проезжал ее на поездах, но это было всегда через окно и всегда на скорости. Она увеличивалась и увеличивалась, а потом просто исчезала, когда поезд залетал в тоннель. Со стороны же территории Зверей вид портили ярко сверкающие защитные вышки.

Теперь я мог насладиться этим видом, так сказать, в полный рост. И было это, признаться, совершенно поразительно.

Семьсот метров вертикали. Даже такой гигант, как Демон-черепаха была почти вдвое короче. Серая плоскость уходила вверх и никак не кончалась, врезаясь в низкие тучи.

Где-то там, скрытый теми же тучами, на высоте полукилометра ждал нас Ледяной Улей — полярный форпост. И оттуда, с невидимого гребня Стены, шел звук. Ровный, низкий, непрерывный. Так звучал тамошний ветер.

Мороз начал кусать кожу, как только я выскочил наружу. Справочник обещал тут минус тридцать даже в разгар лета, и, скорее всего, это было даже преуменьшение.

Дух здесь тоже был другой. Пока что не плотнее форпостового, но, так как он накладывался на холод, казался более едким и агрессивным.

У подножия, прижавшись к Стене, находилась снабженческая площадка. Склады, горы стойматериалов под навесами, водокачка. И все это обнесено своей стеной — обычной, метров в шесть, с вышками по углам. На вышках стояли люди и явно не для порядка.

Прямо на моих глазах параллельным с поездом курсом к стене площадки из леса выскочил медведь. Белый, с грязно-желтой шерстью на загривке, тяжелый и мощный, в холке он был выше Вирра. Для моего нынешнего уровня это уже был смешной противник — всего лишь низший Камень, но мы ведь были еще на человеческих землях, а не за Стеной.

На ближней вышке коротко ударил колокол, дважды. Со стен грохнули пушки. Первый залп лег с недолетом — нарочно, поперек хода. Взрыв поднял стену снега и мерзлой земли. Зверь замедлился, но отказываться от идеи напасть не стал.

Второго предупреждения ему не дали. Две молнии сошлись на нем крестом, треск расколол воздух, и туша покатилась по снегу, пропахав борозду шагов в двадцать. От нее сразу пошел густой пар, как над котлом. С вышки уже буднично кричали вниз про сани и разделочный сарай.

Весь бой занял меньше минуты, но боем это никто здесь явно не считал. Рабочая рутина, как у нас были волны. Поезд, к концу замедлившийся до скорости улитки, наконец заехал в ворота базы, проехал по рельсам вдоль почти всей стены, чтобы полностью поместиться внутри, и только потом скомандовали выгрузку.

Меня, естественно, за выбитую дверь по головке не погладили, но мне было все равно — зрелище того стоило. Быстро облачившись в броню и захватив рюкзак, я выскочил на припорошенный снегом плац, за мной посыпались остальные.

— Лифты готовы! — крикнули от Стены. — По сорок человек, груз отдельно!

Лифтовая клеть была грузовая, стальная, в наледи и размером с амбар. Первой партией пошли мы с Вирром и половина людей. Створки сошлись, и пол потянул вверх. Площадка внизу становилась все меньше, потом белое поле еще обычной, человеческой тундры развернулось до горизонта. Ветер за решеткой набирал голос с каждым метром.

Я поднял голову. Сверху, вырастая из серой плоскости, на нас наплывало то, ради чего мы ехали третью неделю. Форпост свое название получил не просто так. Ледяной Улей действительно был похож на соты, налепленные прямо на Стену.

Он выступал из нее слоями, широкий в середине и сходящий на нет к краям. Ярусы окон, галереи в наледи, трубы, из которых столбами валил пар. Клеть вошла в его нижний зев, лязгнула об упоры, и нас встретил свет, гул и, самое неожиданное, тепло.

— Внутрь, внутрь проходим! Не студите мне ярус!

Встретивший нас офицер лет тридцати, с обветренным до кирпичного цвета лицом и белесыми, выгоревшими на снежном солнце бровями, замахал руками, призывая нас к оперативности. Ходил он по своему ярусу враспашку, в одном мундире.

— Тихон Рябов, — представился он. — Дежурный по приему. Комендант в дальнем секторе, увидите его позже. Пламенев который из вас?

— Я.

Он посмотрел на меня чуть дольше, чем требовалось, но ничего не сказал. Только спина у него стала прямее, хотя технически старшим тут был он. По крайней мере, пока.

— Тогда за мной. Покажу, где вы теперь живете.

Форпост изнутри был устроен как луковица. В середине, где толща построек была самой глубокой, лежало жилое ядро. Спальные ярусы, столовые, лазарет, штабные помещения.

Там стояла обычная человеческая температура, пахло хлебом, железом и мокрой шерстью, и по коридорам ходили без верхней одежды. Сами коридоры были низкими и сводчатыми, чтобы держать тепло, и через каждые полсотни шагов в стенных нишах горели духовные светильники без огня и без копоти.

Чем ближе к наружным краям, тем становилось холоднее. Тренировочные пространства, склады, холодильники для продуктов и так далее. Туда ходили одетыми и лишь по делу.

— На периметр без дела не суйтесь, — предупредил Рябов, кивнув в сторону дальнего коридора, откуда тянуло стужей. — К железу голой рукой не прикасаться. На такой верхотуре у внешних стен минус семьдесят.

— Народу у вас сколько? — спросила Нина, оглядывая встречный поток людей в коридоре одним глазом.

— Полторы тысячи человек примерно. И все равно не хватает, даже при том, что две трети этого числа — бойцы, патрулирующие Стену. Спросите, почему так? У вас во Вратах было пятно обороны, берег протяженностью двадцать километров. А тут больше двухсот километров Стены. Сто в одну сторону, сто в другую, и каждый метр нужно оборонять.

— И как вы успеваете? Двести километров ногами не набегаешь.

— А мы не ногами, — ухмыльнулся он.

Ответ он показал уже через час, когда экскурсия наконец добралась до самого главного.

Пассажирский лифт, который поднимал из Улья на гребень Стены, был меньше грузового и шел быстрее, а на последних метрах подъема давление ветра стало слышно сквозь сталь. Створки открылись в тамбур, из которого наружу вела двойная дверь, и Рябов, прежде чем открыть ее, обернулся.

— Духом укройтесь и к полу себя прижмите. Кто без привычки, тот вполне может сознание потерять, и если вдруг что, можно тут же со Стены вниз и полететь.

И это не было преувеличением. Гребень ударил по нам сразу, ветром и холодом.

Ветер здесь не дул. Он шел ровной непрерывной массой, вытягивая тепло с какой-то катастрофической скоростью, и стоять в нем можно было, только окутавшись Духом, плотно защищающим тело. Мороз при таком ветре становился в разы опаснее, и даже мне не стоило рисковать и пытаться принимать его на голое тело.

Я подошел к северному краю и посмотрел вниз, на ту сторону. Облаков и туманной взвеси там неожиданно не было вовсе, так что вид открывался до самого горизонта.

Территория Зверей. Белая, в ломаных линиях торосов, с черными жилами открытой воды и темно-темно-зелеными островками лесов, деревья в которых, похоже, были минимум по сотне метров высоты.

Воздух над этим всем слоился и дрожал, как над горном, особенно вдалеке, где высились уже настоящие горы, черно-белые от смеси скал и ледников. Где-то там, за этой дрожью, в неделях пути по льду, стояла лаборатория. И в ней, если Ложкин прав, находилась Фая.

Я отвернулся от края и осмотрел сам гребень. Ширины тут было метров тридцать. Голый каменный хребет уходил вправо и влево, и по хребту, вылизанному ветром до черного льда, в обе стороны тянулись две колеи рельсов.

По рельсам справа накатил свистящий и низкий звук, и мимо нас, обдав тугой волной, пронеслась вагонетка. Открытая стальная платформа с поручнями и человек десять на ней, все вжаты в пол вагонетки Духом. Она ушла влево и растворилась в дымке за считанные секунды.

— В обычном режиме выдает двести километров в час, — сказал Рябов с удовольствием мастера, показывающего инструмент. — В экстренном — до трехсот. До любого края за полчаса. Бортов нет, крыши нет, держишься сам. Это еще одна причина, почему здесь запрещено служить Вторым Кругам и ниже. Кто Духом на такой скорости не удержится, тому на этой Стене делать нечего.

Он повернулся к нашей полусотне, что стояла на черном льду гребня, укрывшись каждый своим Духом, и повел рукой вдоль рельсов, в обе стороны, до дымки.

— Ну что, южные, тут вы теперь и служите. Добро пожаловать.

С гребня мы спустились тем же лифтом, и внизу нас уже ждали списки.

Мест в Улье было в обрез, и отдельного барака на полсотни человек тут не нашлось. Нас раскидывали по разным, вперемешку с местными, и я попросил только об одном. Начать снизу, с Третьих Кругов.

— Зачем? — не понял Рябов. — Обычно со старших селят.

— Затем, что Третьи у меня новенькие. Хочу знать, где лежит каждый. Старшие потерпят.

— Разумно, — признал он и перевернул листы.

Дело пошло. Тридцать Третьих разошлись по четырем баракам, а Нина активно выторговывала своим нижние ярусы, ближе к печным стоякам. И торговалась она так, что Рябов два раза оглядывался на меня, ища защиты.

Потом настала очередь Четвертых, и вот тут в коридоре стало тихо. По проходу к нам шел человек, и местные при его приближении вытягивались по струнке сами собой.

Невысокий, худой, немногим старше тридцати на вид, он был бы неприметным, если бы не две вещи.

Дух Шестого Круга — плотный, колючий, куда более мощный, чем обычно на этом Круге, явно уже ближе к Седьмому. И еще шрам. Четыре борозды через половину лица от виска до подбородка, старые и глубокие. Угол глаза они стянули книзу.

— Комендант, — сказал Рябов и выпрямился.

— Александр Морозов, — представился тот, глядя на меня снизу вверх и ухитряясь при этом смотреть сверху вниз, — комендант этой крепости.

— Тезки, значит, — сказал я. — Александр Пламенев.

— Я знаю, кто вы. — Он это не сказал, а отрезал. — Весь Улей знает, кто вы. Мне доложили, что вы привезли с собой Зверя. И что эта тварь сейчас лежит в моем грузовом ярусе.

— Лежит, — согласился я.

— В моей крепости? Зверь? — Голос у него лез вверх с каждым словом. — Вы понимаете, где вы находитесь, Пламенев? Это не курорт и не зверинец! Твари не место в моей крепости!

Люди вокруг не расходились. Наоборот, из проходов подтягивались новые, привлеченные спором и зрелищем.

Я смотрел на Морозова и видел два слоя его возмущения. Верхним слоем шла обычная причина, знакомая мне очень хорошо. Молодой комендант, явно куда менее уважаемый, чем Ольга, и чужак с громким именем. Очевидный страх за свой авторитет.

Но под этим слоем лежало другое. Когда он говорил «тварь», в его голосе читалась совершенно искренняя злоба. Зверей он ненавидел по-настоящему, всем собой, и я догадывался, с какого дня.

С одной стороны, спорить на пустом месте было незачем. Вирра я в любом случае собирался выпустить за Стену — мы обговорили это еще на корабле. Запертый в каменных ярусах волк размером с сарай не нужен был ни Улью, ни мне, ни самому волку. Ему нужна была охота.

Но и проглотить наезд молча я не мог. Еще Рогов на черепахе научил меня, что бывает с властью, которая позволяла себя не уважать.

— Зверь смирный, — сказал я спокойно. — Он прошел со мной настоящую войну и ни разу не тронул человека. В грузовом ярусе он никому не мешает.

— Мне он мешает! Самим фактом своего существования!

— Хорошо. Тогда предложите, куда его деть.

— Это не мои трудности, Пламенев. В крепости он не останется, и это не обсуждается!

Морозов не отступал ни на полшага — ни образно, ни буквально. Еще и подался вперед, задрав подбородок, и вот тут я кончил торговаться, шагнув к нему вплотную.

Просто шагнул, без Духа, без угрозы, но при этом я был почти на двадцать сантиметров выше. К тому же рост добавляли стальные сапоги брони, и ему пришлось выбирать: отступить или смотреть на меня совсем уже запрокинув голову.

Он не отступил, надо отдать должное. Но говорил я теперь во всех смыслах сверху вниз, и весь коридор это видел.

— Согласен. В крепости Зверю делать нечего. Сегодня же он уйдет за Стену и внутрь больше не войдет. Но Зверь этот мой, и охотиться он будет со мной. А значит, договоримся сразу. Ни его перемещения за Стеной, ни мои в часы, свободные от службы, вам не подконтрольны. Я выхожу и вхожу, когда нужно мне. Без докладов и без разрешений.

— Что? — Морозов задохнулся. — Да кто вы… Я запрещаю!

— Запрещаете? — повторил я. — Кому? Вы, может быть, комендант форпоста, но это не дает вам право приказывать мне, прибывшему в качестве лидера клана. Если разобраться, кто кому тут может что-то запрещать?

Говорить так было погано. Слова были не мои, а из мира Островских и Кавелиных, из мира гербов и старшинства. Но действовали отлично, нельзя не признать.

Морозов открыл рот. Закрыл. Лицо его пошло пятнами: здоровая половина красным, шрамы — белым. Но он знал, что я прав. По букве старшинства глава клана такой силы стоял вровень с главой уездного рода, тогда как он сам был в лучшем случае членом основной ветви, да и то не факт.

— Хорошо, — выдавил он наконец. — Хорошо, ГЛАВА КЛАНА. — Эти слова были произнесены почти с издевкой. — Но тогда и служить вы будете как глава клана, а не как рядовой боец. За каждый проступок ваших людей, за каждую самовольную отлучку или сломанный замок отвечать передо мной будете лично вы. Всем кланом нагадили — с вас одного спрошу. Устраивает?

— Вполне, — сказал я.

— Тогда наслаждайтесь службой. — Он развернулся на каблуках и пошел прочь.

Рябов выдохнул и посмотрел на меня с новым выражением, которое я не стал разбирать.

— Ну вы даете, — сказал он только. — Ладно. Разбираем койки!

Дальше пошло без происшествий. Четвертых расселили в два барака, а нас, пятерых старших, Рябов повел в офицерский отсек — короткий теплый коридор в самой глубине ядра.

— Комнаты одноместные и двухместные, — сказал он, гремя связкой ключей. — Кому какую?

— Мне одноместную, — сразу сказал Миша.

— Мне тоже, — откликнулся Ян, и Артем следом кивнул.

Я посмотрел на Наташу, разглядывающую таблички.

— Нам двухместную, — сказал я.

Рябов, не моргнув, снял с кольца ключ и вложил мне в ладонь. А Наташа залилась краской — густо и глубоко, от ворота до ушей. Но промолчала.

В грузовой ярус я спустился уже в середине ночи, если это можно было называть ночью.

Вирр ждал меня, стоя мордой к воротам. Он заждался: слышал сквозь ярусы, что наверху что-то происходило, и ему не нравилось сидеть в стороне.

— Идем, — сказал я больше для себя, чем для него.

Грузовой зев открывался в южную сторону. Створки разошлись, впустив мороз и свет, и мы шагнули с края, после чего перелетели Стену под взглядами защитников и устремились вниз.

Падение вдоль Стены заняло на самом деле немало времени. Семьсот метров — это семьсот метров. Вирр расправил пламя, черные полотнища встали по бокам, и мы пошли вниз широкой спиралью, а серый камень тек мимо — бесконечный и гладкий.

Ветер слабел с каждым витком. У гребня он ревел рекой, на середине высоты стал просто сильным ветром, а у самой земли от него осталась поземка, лениво тянущая снег между торосами.

Свет казался странным. Солнца видно не было, но темнота не пришла. Небо от края до края было белесо-молочное, и в этом свете без теней тундра просматривалась до самого горизонта как на ладони.

Это и была белая ночь. Про них мне рассказывали по пути, но рассказ и вот это оказались разными вещами.

Дух тут был плотный. Плотнее, чем на гребне, и заметно плотнее, чем во Вратах Морского Дьявола. Причину я знал, она стояла у меня за спиной серой плоскостью до неба.

Стена держала не только Зверей, но и Дух. Утекать ему было некуда, и он стоял у подножия, как вода у плотины — застоявшийся, старый, копившийся здесь сотнями лет.

Хорошее место. Для любого Мага, да даже для любого Практика этот воздух был бы подарком.

Для любого, кроме меня.

Обычному Практику на моей ступени этой плотности хватило бы для верного, пусть и не быстрого роста. Магу хватило бы с избытком. Но мне с моим устройством, где каждый следующий уровень просит в разы больше положенного, этого не хватало даже близко.

Значит, камни. Все опять упиралось в камни Зверей.

Во Вратах я их не копил, и на то были две причины. Первая была простой. Убитых Зверей на берегу не разделывали: это было запрещено, так как форпост все-таки военная структура и личное обогащение не допускалось.

Вторая была еще проще. Те два с лишним года я не рвался вверх, а стабилизировал основу после прорыва, и камни мне были попросту не нужны.

На черепахе Дух ее собственного тела лился таким потоком, что любые камни рядом с ним казались каплей. Да и не имелось их там. У паразитов, сколько мы их ни жгли, камней не было в принципе.

И вот, спустя, считай, три с половиной года с самого прорыва на Ядро, я снова вынужден вспомнить про этот метод набора Духа. Зверей за Стеной — непуганое море. А право уходить и приходить без доклада я себе сегодня уже выторговал.

Вирр ткнулся мордой мне в плечо и качнул головой на север.

— Да, — сказал я, — до рассвета мы свободны. Пошли охотиться.

Первых Зверей нашли быстро. Вернее, они нашли нас.

Мы не прошли и пары километров, когда поземка справа встала дыбом и из белого вылетело белое. Медведь. Близнец того, что приходил к складам, только моложе, меньше и глупее. Он шел на Вирра, набирая ход, снег летел из-под лап комьями с голову величиной, и низший Камень в его голове разгорался от азарта.

Вирр даже не сбился с шага. Он довернул навстречу, чуть присев, и два зверя сошлись посреди белого поля так, что снег между ними вымело воздушной волной до голой мерзлоты. Медвежья лапа размашисто, со всей дурной молодой силой пошла сверху, но достала пустоту.

Вирр уже был ниже, под замахом, просев на передних, и челюсти его сомкнулись на горле, буквально на секунду. Туша без огромного куска мяса в районе шеи по инерции проехала мимо еще шагов десять, пропахав в снегу траншею глубиной по колено, и осталась лежать.

Весь «бой» занял два удара сердца.

Подойдя, я вскрыл голову секирой и вынул Камень. Он лежал в ладони теплым мутным голышом. Я вобрал его тут же, не отходя, уже даже не глотая, а просто через руку, буквально за секунду…

И почти ничего не почувствовал.

Он дал мне лишь небольшой глоток, теплую каплю в пересохшее горло. Такие камни я активно использовал еще на Теле Духа, и теперь это походило скорее на издевательство.

Я посмотрел на тушу, на дымящееся горло. Бесполезно. Не совсем, конечно, ведь океан все-таки тоже состоит из капель, но по сути бесполезно.

— Нужно крупнее, — сказал Вирру.

Дальше пошло веселее. Звери в этой тундре не особо понимали, что такое человек, так как зачистки в обязанности гарнизона не входили, и большинство не боялись нас, скрывавших свой Дух. За следующий час нас атаковали три раза.

Шесть белых волков на малых Камнях, несмотря на более низкий по сравнению с Вирром уровень бывших крупнее его раза в полтора, взяли нас в кольцо грамотно: из-за торосов, с подветренной стороны.

Вел их матерый самец с разорванным носом. Он держался сзади, гнал молодых парами с двух сторон разом и сам пошел только третьей волной, на уже связанную, по его расчету, добычу.

Я дал кольцу стянуться до двадцати шагов, чтобы никого не пришлось догонять, а потом крутанул секиру в горизонт, вложив в движение пламя. Лезвие прошло круг быстрее, чем волки успели что-либо понять, а потом понимать что-либо уже было поздно.

Вожак единственный успел сориентироваться и хотя бы попытался развернуться в воздухе, использовав морозную стихию. Вирр взял его сверху, накрыв в прыжке всем весом. Малые Камни были извлечены и поглощены, но и они, раньше казавшиеся сокровищем, добавляли преступно мало.

Вне всяких сомнений, мне нужны были минимум средние Камни.

Потом была росомаха. Вернее, это я решил называть ее росомахой, потому что ничего ближе не подобрал. Тварь размером с быка на шести мощных лапах выломилась из-под снега прямо у меня под ногами. Из засадной ямы, о которой я знал за двадцать шагов.

Она была быстрая. Для здешних мест, наверное, очень быстрая. Я поймал ее лапу в захват, довернул корпусом и вбил тварь в ее же собственную яму, а секира закончила остальное одним коротким ударом сверху. Наружу остались торчать только задние лапы.

Вирру Камни тоже могли быть полезны, но он, в отличие от меня, собирался охотиться при любой возможности, поэтому сейчас позволял мне забирать все.

Я вытер секиру снегом и огляделся. Слишком просто. Еще совсем недавно, если подумать, я едва не подох, сражаясь с одним-единственным змеем на низшем Камне, а теперь Звери такого уровня для меня не опаснее котят.

— Глубже, — вздохнул я. — Идем вглубь.

Через несколько минут бега тундра наконец полностью захватила территорию, а мы добрались до леса.

Стволы уходили вверх на сотню метров и выше. Темные, обхватом эти деревья поспорили бы с водокачкой у Стены, и нижние ветви начинались там, где у нормального леса кончаются макушки.

Снег лежал на этих ветвях ярусами, этаж над этажом, целые поля снега, и белесый свет процеживался сквозь них слоями, теряя силу с каждым ярусом. Между стволами было просторно и гулко, как в пустом храме размером в целый город.

Дух здесь ощущался еще плотнее, чем на равнине у Стены. Деревья пили его и дышали им, по их жилам он тек медленными теплыми реками, и второе зрение видело это свечение сквозь кору.

Мы прекратили бежать и просто шли под ними на север и вглубь. Десяток километров, другой, третий. Живности хватало, но средним Камнем не пахло нигде. Ночь шла, молочный свет не менялся, и по нему не получалось угадать час, так что я считал время по внутренним часам. До утра оставалось еще прилично, но уже можно было начать задумываться о возвращении.

И тут Вирр встал. Уши торчком, ноздри заходили, изучая воздух. Связь дрогнула и выдала мне что-то новое, чего я от него не слышал никогда. Не азарт, не угрозу. Узнавание. Растерянное, глухое изнутри, будто он почуял запах дома, которого у него никогда не было.

— Что? — спросил я.

Он не ответил, сорвавшись с места.

Следом рванул и я. Мы неслись между стволов километра три, не меньше, пока лес не расступился и впереди на прогалине не встал торос.

Ледяная глыба высотой с дом торчала посреди леса, вросшая в землю, оплывшая, старая. Таких мы за ночь миновали десятка полтора: тундра была ими утыкана, как поле валунами. И ни один Вирра не заинтересовал.

Но к этому он подошел вплотную, ткнулся носом в лед и замер. Потом медленно обошел кругом, нюхая каждый метр, вернулся к северной грани и лег перед ней, глядя в толщу.

Я подошел и посмотрел туда же. Лед был мутный, слоистый, серо-синий на просвет. Ничего не видно. И Дух молчал: в толще не теплилось ни искры.

Однако связь толкнулась в меня коротко и ясно. Здесь. И следом, с нажимом, какого Вирр себе со мной не позволял: «Помогай. Только очень осторожно».

Он выдохнул на лед первую волну черного пламени, и я, отложив вопросы, встал рядом и добавил своего алого, ужав его до самой малой силы, до широкого мягкого языка, каким не режут, а греют.

Лед зашипел. Потек. Пар повалил стеной, замерзая тут же, оседая инеем на ветвях в полусотне метров над нами. Мы плавили эту грань слой за слоем, медленно, как Вирр просил. Вода бежала из-под пламени ручьями и стыла по краям прогалины горбами свежего льда.

Тоннель рос. Метр, три, пять. Лед внутри пошел чище и старше, и на седьмом метре я начал различать в глубине тень, сгусток чуть темнее толщи. На девятом Вирр сбил оба наших пламени одним толчком связи, и мы остановились.

В двух шагах, в толще нетронутого льда висел силуэт.

Человеческий силуэт.

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15 % на Premium, но также есть Free.