— Я вчера засыпал, думал о золоте, и сегодня проснулся с теми же мыслями, — проговорил Высоцкий. — А тут ты арии распеваешь и самородки походя достаёшь.

Владимира продолжала колотить нервная дрожь. Он затрясся ещё в воде и еле выбрался на берег. Сначала я думал, что это от холода, потому что и сам продрог. Потом понял, что и меня поколачивает «золотая лихорадка».

Удивительно, что золотые слитки на меня такого эффекта не произвели. А вот самородок, самолично поднятый со дна речки, возбуждал. Я протянул его Владимиру.

— Дарю, — сказал я. — На память!

Он оторвал взгляд от золота, подняв взгляд от моей ладони и чуть прищурив левый глаз, посмотрел мне в лицо.

— Тут граммов десять. Я уже видел самородки. А это рублей на пятьсот. Хотя… Это чистое золото, значит, — дороже в два раза. Ты держишь тысячу рублей.

Я пожал плечами.

— И что?

— Ты настолько богат, что можешь делать такие подарки? Не думаю, — тихонько пророкотал Владимир.

Высоцкий нахмурился.

— Всё равно его нужно будет сдать, а нам с тобой придётся кучу бумаг написать и ответить следователям на кучу вопросов. Ребята-старатели рассказывали, что не дай Бог найти и, главное, поднять золотой самородок.

Владимир помолчал. А я продолжал стоять с протянутой рукой.

— Не, — покрутил он головой. — Не возьму. И тебе не советую. Выкинь лучше, и забудем про него, словно ничего и не было.

Мы посмотрели друг другу в глаза. Я качнул рукой вниз, замахиваясь, и, послав её вперёд, бросил золото в озеро. Самородок булькнул метрах в двадцати. Мы оба некоторое время смотрели на это место, потом снова посмотрели друг другу в глаза. Высоцкий вздохнул.

— А какое хорошее было с утра настроение, — бормотнул он и, накинув на плечи полотенце и взяв кеды, осторожно ступая босыми ступнями по тропинке, пошёл к нашей избе.

Я, посмотрев на облепивших меня комаров, тоже засобирался, но вещей у меня было побольше. Поэтому я обтёрся и оделся. Одежда была пропитана репеллентом и комары от меня отстали.

Завтракали мы молча.

Высоцкий на газовой плите вскипятил чайник, заварил кофе. Заварка оставалась с вечера.

— Никогда не думал, что в тайге, за тысячу километров от цивилизации, можно разместиться с таким комфортом, — задумчиво произнёс он, когда вынес чайник и кофейник.

Я уже порезал сыр, колбасу и хлеб. На столе стояла маслёнка. Ирина, умытая и пахнущая мятной зубной пастой, сидела рядом со мной и делала бутерброды. Я сделал себе чай, Владимир с Ириной налили кофе. Почему-то настроения не было. Мы с Высоцким периодически вздыхали. Владимир Семёнович поглядывал на меня, чуть кривя губы.

— И что с вами случилось? — наконец-то спросила Ирина Юрьевна. — Какая муха вас укусила? Я же слышала, как вы, м-м-м, резвились на озере. Что-то произошло?

— Хм! Какая ты чувствительная, — сказал Владимир, дёрнул головой, поджал нижнюю губу и пошевелил бровями.

Я едва не рассмеялся его переживаниям, отразившимся на лице.

Сам-то уже отошёл, убедив себя, что расстраиваться из-за десяти граммов, имея уже пятьдесят килограмм, а в перспективе — пятьсот, смешно и глупо. Рвать из-за такого инцидента нервы? Да, ни Боже мой! Просто сидел и вздохами подыгрывал Владимиру Семёновичу в его игре.

— Так, что случилось?

— Михаил золото нашёл, — сказал Высоцкий, взглянув на меня и опустил взгляд на чашку.

— Какое золото? — насторожилась Ирина Юрьевна и посмотрела на меня.

— Маленький самородок, — сказал я.

— Где нашёл?

— В речке. Там, — махнул я рукой.

— И где он?

— Выкинул в озеро. Мне он не нужен.

— Так, государству бы сдал, — ещё больше нахмурилась Ирина.

— Владимир Семёнович сказал, что с ним греха не оберёшься. Вот я и подумал, что мне чужие грехи не нужны. И выкинул.

— Большой самородок?

— М-м-м… Граммов на десять, — ответил я и пожал плечами.

— Хм! Так, м-м-м, теперь ещё больше греха не оберёшься. Зачем выбросил? Это же государственная ценность. Нашёл? Неси в казну!

Я снова пожал плечами.

— Фиг знает. Не подумал, что это ценность. Будут здесь старатели, достанут.Пусть лежит до поры до времени. Думаю, что не один он здесь такой.

— Да-а-а…

Ирина Юрьевна задумалась.

— Очень всё плохо, — сказала она. — Зря мы сюда приехали. И я — дура. Захотелось со староверами пообщаться, да на прииск посмотреть. Посмотрела…

— Да, что тут такого? — спросил я. — Напишем объяснительные. Место, где он лежит известно. Любым металлоискателем его найдут.

— А если не найдут? — «улыбнулась» правым уголком рта Ирина.

— Пусть лучше ищут, — сказал я. — Владимир Семёнович видел, как я бросил.

— А что ты бросил, он видел? — так же продолжая «улыбаться», спросила Ирина. — Сможет Владимир утверждать под присягой, что это был именно золотой самородок?

Она посмотрела на Высоцкого. Тот пожал плечами и улыбнулся.

— Разыграли мы тебя Иришка! — сказал Высоцкий. — Ну, подумай, какой разумный человек выбросит тысячу рублей. Ха-ха… Да и выработано тут всё. Сеяно-просеяно многократно. Мне старатели говорили, что самородки не лежат на поверхности песка. Они же тяжёлые и проваливаются до скальной породы. Поток воды их обмывает и они проваливаются. Ещё там на верху реки. Тут, если, что и есть, то мелкий-мелкий золотой песок. Чешуйки.

Ирина облегчённо вздохнула и замахала на себя ладонями, словно её бросило в жар и она остужает лицо.

— Фу, дураки! Ведь о самородном золоте, если нашёл, надо сообщать немедленно, а значит, как приехали, так и уехали бы.

— Так, что золото тут есть, следователи сообщили уже, наверное, — сказал я.

— О каждом самородке сообщается индивидуально, вплоть до описания обстоятельств находки и зарисовки места.

— Даже такого маленького?

— Какого маленького?

— Десять граммов.

— Где есть один, может быть и другой. А уж песок в том месте — точно есть. Ладно! Хватит о пустом! Нет и нет! На нет и суда нет! Ха-ха… Вот уж точно к месту присказка.

— Мы, хм, почему разыграли тебя, Иришка? — начал Высоцкий свою игру, а то, что он что-то затеял, я понял давно.

— Михаил и правда нашёл…

Он сделал паузу, снова улыбнулся и продолжил.

— Камешек, — сказал Высоцкий. — Простой речной камешек.

Ирина, до этого снова задержавшая дыхание, выдохнула.

— Я, точно, убью кого-то, — буркнула она и погрузила нос в кофейную чашку.

— Хе-хе-хе, — довольно хехекнул Высоцкий. — Я вот подумал, что тут ведь точно может быть золотой песок. Так, почему бы его не пособирать. Давно хотел попробовать. Даже на Вачу собирался… Помните? Я на Вачу ехал плача, возвращался, веселясь…

Я улыбнулся. Кто не помнил слова этой песни?

— Это ведь настоящий случай был. Из жизни, как говориться. Старатели рассказывали. Они тогда втроём подцепили, э-э-э… Ну, не об этом…

Высоцкий смущённо улыбнулся.

— Прошу пардону, Ириша. Но из песни слов не выкинешь, кхм. Так и вот… Подумалось мне, что можно попробовать попромывать песочек. Вряд ли, что намоем, но сам факт… Будет чем заняться и рассказать друзьям. Особенно, если, вдруг, что-то найдём. Хоть бы один грамм… Пройдёмся по речке… Рыбачить я не особо люблю, как и охотиться… А вот золотишко намыть…

Высоцкий потёр ладони одна о другую и скорчил забавную «зверскую» физиономию.

— Там комарья… Мы ж с тобой вчера даже заходить под деревья забоялись, — со вздохом нашла слабый аргумент Ирина.

— Ну… Мы же не голые пойдём. Твой репеллент — мощная штука! Смерть фашистским оккупантам, я бы его назвал.

— Дурная затея, — сказала Ирина.

— Ира, я так думаю, что по возвращению, нас наверняка проверят во всех, даже интимных местах. Не знаю, как тебя, но нас с Михаилом — однозначно. Так чего тогда, м-м-м, опасаться? Намоем… Если намоем… Сдадим всё государству. Сразу напишем заявление…

— Явку с повинной ты напишешь, — буркнула Ирина. — Потому, что это прямой умысел нарушения существующего законодательства. Запрещено заниматься вольным старательством, без заключения договора с государством. Положение о старательских артелях от семьдесят третьего года…

— Во-о-о…

Высоцкий поднял указательный палец вверх.

— Значит, есть-таки, у нас законное право на добычу золота! А формальности можно и позже соблюсти. А умысел… Умысел был бы тогда, когда мы сюда летели бы с определённой целью. Инструментарий везли… Так, если да, так и нет, как говорят в Одессе. Мы сюда прибыли, хм, отдыхать. И даже вещи не мы сами собирали. Это уже здесь я увидел лотки во-о-н в том сарайчике…

Высоцкий показал пальцем на склад, где когда-то хранилось золото и хозяйственную пристройку к нему.

— Вот и навеяло мне сия находка, попробовать добыть для государства золото.

— Навеяло ему, — буркнула Мрина. — Я не хочу, чтобы меня обыскивали. Особенно в, кхм, интимных местах. Думаешь, отец меня пощадит от этого унижения? Как бы не так. Он специально почти ежемесячно звонит главреду и требует, чтобы тот загружал меня самой трудной работой. И не только требует, но и спрашивает отчёт…

— Хе-хе… Тогда совсем не понятно, чего ты, раздумываешь, — Высоцкий улыбался, демонстрируя хорошую работу зарубежных дантистов. — Всё равно позора не избежать. Так хоть будет понятно, за что страдать.

— Ну… Не знаю, — сказала и поморщилась Ирина. — Меня золото не интересует. Я тогда попишу. Взяла с собой кое-какие материалы для обработки… Так, что занимайтесь, чем хотите, а меня в это не втягивайте.

— Вот и ладненько! — воскликнул Владимир и снова потёр ладони, но уже с большим «остервенением».

— Ты со мной? — спросил меня он.

— Хм! Естественно, — улыбнулся я.

Это была уже моя игра. Хе-хе… Не я, как говорится, это предложил.

— Когда начнём? — спросил меня Высоцкий.

Я пожал плечами и ответил неопределённо:

— Когда захотим.

— Мне уже сейчас хочется.

— Тогда, что нас останавливает? Берём лотки и вперёд к победе коммунизма.

Мы поднялись и пошли к сарайчику. Лотки оказались тяжёлыми. Но мы не обратили на это внимание и подхватив их направились к озеру. Вдоль его берега уходя в заросли шла тропинка. По ней мы и дошли примерно до того места, где вчера я «нашёл» самородок.

— Я ведь его вчера из под песка достал, — пока шли, говорил я Владимиру. — Однозначно надо оттуда начинать.

— Начнём. Почему не начать? — согласился Высоцкий.

Самородок вчера я, конечно же, подбросил. А сегодня, когда одевался, захватил с собой мешочек золотого песка, граммов на пятьдесят. Мы же тогда поделили золото. Слитки Ефрем забрал, а золотой песок и самородки — я. На всякий случай. Как говорится, — чтобы не класть яйца в одну корзину. Ну и, хм, чтобы поделить уголовную ответственность.

Песка у меня было килограмма на полтора. Взвешивать мы его не стали. Самородки весили явно больше. Все они были большие, грамм на пятьсот каждый. На ладони, как три свинцовых грузила, отлитых в столовой ложке. А вес грузила я знал. Взвешивал на весах, что были в бабушкиной ветлечебнице. Я тогда много чего навзвешивал. Сто шестьдесят семь граммов! Вот и придя домой после Бикина, сравнил вес самородков с грузилами, собрав простейшие весы из линейки и верёвок.

Большие самородки я не брал, а вот три самых маленьких и мешочек с песком — взял. А то как бы я потом объяснял наличие на моих ладонях следов золота. Почему-то я был уверен, что такая вероятность имеется. Вернёмся во Владик, сделают смывы с ладоней и крындец. Вот мне и пришла в голову провокация Владимира Семёновича. Кто удердитсяот того, чтобы не поковыряться в песке в поиске золотишка, если при тебе достали самородок?

Понятно, что после того, как мы «добудем» то количество золота, что я запланировал, прииск признают сверхрентабельным и пошлют сюда старателей, но свою работу по сокрытию пятиста килограммов золота я сделаю. Как? Там видно будет. Скорее всего просто закопаю там же в землянке. Вырою яму, уложу туда золото и зарою. Остальное не трону. Винтовки, патроны. Пусть лежат. Провалится землянка, отроют винтавки и успокоятся. Чья землянке? Охотников каких-то. Всё, что имело отношение к белогвардейцам тоже уберу. А нефиг! Не нужны нам нездоровые сенсации. Может никто и не вспомнит про побитых ЧОНовцами беляков. Так я рассуждал, планируя, хм, «мероприятие прикрытия».

Мыть золото было тяжело. Нагребаешь песок со дна, поднимаешь, промываешь круговыми движениями. По принципу центрифуги тяжёлые фракции оседают по краям, лёгкие в центре. Но промыть-то каждую порцию песка нужно до чистой водицы. Благо, тут песок был мелкий. Не приходилось многократно выбирать крупные камешки. Хотя за ситом, дуршлаком и парой пластмассовых тазов сбегать всё-таки пришлось, когда поняли, что только одними лотками не обойдёмся.

Всё это оставили на берегу, а песок черпали на середине устья ручья. Первое золото обнаружилось после первой же окончательной промывки, которую закончили минут за сорок. Его я подсыпал в тазик с «отбитой» тяжёлой песчаной фракцией. Её мы и промывали, сидя на бережку.

— Ты смотри ка, Машка! — воскликнул Высоцкий. — Это же золото! Точно — золото!

— Покажь! — попросил я.

— Во! Вот, смотри! Крупинки по краям

Он ещё раз колыхнул большую деревянную миску и я увидел жёлтые песчинки.

— А как же их выбрать-то? — озадачился я.

— Спринцовкой его выбирают, — сказал Владимир, и вынул из кармана резиновую’грушу'.

— Ну, ты хитрый! — деланно возмутился я.

Владимир довольно осклабился.

— Мужики подшутили надо мной, — сказал он. — Спрашивают: «Для чего старателю клизма?» Ну, я начал предполагать. Они ржали, как кони. А оказалось…

Владимир нажал на «грушу» и отпустив, втянул в неё песчинки золота.

— Да, тут грамма два будет! — возбуждённо сказал Высоцкий. — И крупное какое!

Из своего таза промытого от камней песка, я намыл примерно столько же. Что ещё больше возбудило Высоцкого, который продолжил мыть песок с особым азартом.

Ирина Юрьевна не выдержала испытание неопределённостью, сопровождавшееся нашими возбуждёнными воплями, пришла к нам часа через три, когда у нас скопилась прилична горка драгоценного металла.

Увидев золото, она, почему-то, не обрадовалась, а чуть не заплакала. Ну, как, почему-то? Понятно было, почему. Особенно, если посмотреть на Высоцкого. Его глаза блестели, как самородки граммов на сто. Его зелёные глаза, когда он смотрел на золотой песок, приобретали золотистый оттенок и я пообещал себе написать его портрет с таким цветом глаз.

Я сказал ему об этом.

— Да? Ты пишешь портреты?

— Пишу. Ничего особенного. Как любитель. Не сильно похоже получается.

— Напиши обязательно. Только и ты будем знать, почему у меня глаза такого цвета. Остальные пусть гадают. И назовём картину — «Золотой телец».

— Прикольно! — отреагировал на предложение. — Сегодня и займусь. Попозируете после обеда?

— Ой, не знаю, даже. Спина уже колом. Мыть сегодня уже точно не пойдём. Хорошего помаленьку.

— Ничего себе, — помаленьку, — сказала Ирина и грустно сообщила. — Мы сейчас сообщим о намытом вами золоте, и нас отсюда выдернут, как морковки из грядки. Вот увидите.

— Значит, надо рвать когти, сказал Высоцкий. — Может уйдём в тайгу, пока не началось?

— Хм, здравая мысль, — сказал я.

— Я вам уйду! Всем оставаться на местах! — проговорила Ирина решительным голосом и рассмеялась.

— Не… Сделаем по-другому, — сказал я. — Это я уйду в тайгу, типа, на охоту. А без меня вас не вывезут. А вы, Ирина Юрьевна, просите разговора с Юрием Владимировичем. И просите его от меня лично нас никуда не перемещать. Думаю, он всё поймет, и пойдёт нам на встречу. А местные нас точно выдернут. Права Ирина Юрьевна. Поэтому, я беру винторез и пошёл, а вы сообщайте куда следует.

— Понаедут сейчас, — вздохнул Высоцкий.

— Да и ладно, — улыбнулся я. — Зато будет, что рассказать.

— Ха-ха, — хохотнул Высоцкий. — Это точно! Значит, портрет отложим на потом? Жаль. Забудешь ты мой алчный взгляд.

— Ха-ха. Такой взгляд разве забудешь? Вам бы царя Мидаса сыграть теперь.

— А ты знаешь, что Мидас потом потерял свой дар превращать всё в золото? — спросил Высоцкий.

Я покрутил головой.

— А, во-о-о-т… Мало кто знает. Все думают, что так Мидас и умер от голода, потому сто даже пища становилась золотой.

— А на самом деле? — спросил я, и взглянул на Ирину.

Она улыбнулась.

— Знает, — подумал я.

— На самом деле, Мидас обратился к богу Дионису, а тот сказал, искупаться в реке Пактол. Мидас искупался, избавился от дара, а река стала золотоносной.

— Круто! — восхитился я. — А золото у него осталось?

Высоцкий пожал плечами.

— Наверное.

— Так ты даже не пообедаешь? — спросила Ирина.

Она явно не хотела, чтобы я уходил.

— Не. Я мотану через долину. Там мы на плато в июне огромного лося встретили.

— Будет он тебя там дожидаться, — сказал, фыркнув, Высоцкий.

— Звери не уходят далеко. Зачем? А может рядом встречу? Может кто тропу перейдёт, так я по следу…

— Тоже мне, охотничек, — недоверчиво произнесла Ирина, но поймав мой взгляд, поняла, что погорячилась.

— Извини, Миша. Я забыла.

— Что ты забыла? Нельзя его отпускать. Он пацан ещё!

Я улыбнулся и Владимиру. Тот тоже «засмущался».

— Мы же все понимаем, для чего я ухожу? — спросил я. — Поэтому, не переживайте.

— Найдут тебя, — сказала Ирина Юрьевна. — Они спецназ пришлют.

— Вот мы и поглядим, какой это, хе-хе-хе, Сухов.

Я ещё раз улыбнулся, пошёл в нашу с Высоцким избу, взял карабин, сумку с патронами, рюкзак, игравший у меня функцию «тревожного чемоданчика», со всем необходимым, переоделся в мой шёлковый камуфляж. Помахав рукой, я быстрым шагом двинулся по тропе к деревне. А там, действительно, поднялся на плато. Спецназовские секреты остались на месте. За мной во след никто не отправился. Не ожидали они от меня такого «финта ушами». Не отреагировали.

Поднялся-то я на плато, поднялся, и даже, оставляя явные следы, спустился вниз к Бикину, но свернул в устье «того» притока, на котором встретил лося, и нашёл одну из лодок «чёрных старателей». Она так и лежала, перевёрнутая вверх днищем, а под ней лежали и мотор и канистры с бензином и «сухпай».

Лодка была обкопана неглубокой канавкой, что уберегло содержимое «тайника» от намокания.

Мотор, раз двадцать чихнув, завелся и я, зная, что мне надо, поплыл вниз по притоку и вышел в Бикин. Спустившись по течению километров на двенадцать, я зашёл в другой приток. В своё время мы исходили эти места вдоль и поперёк. Спокойные, заросшие ряской и хвощем притоки были отличным местом кормёжки лосей и кабанов. Метров через пятьсот начинался распадок по которому стекала эта река и по ней, сильно обмелевшей, можно было подняться на плато чуть южнее, а потом спуститься в долину Бачелазы на шесть километров ниже поселения староверов. На другом склоне «Золотой горы» и находилась конечная точка моего десятикилометрового пешего марш-броска.

Вечером этого же дня я уже расположился «лагерем» у того камня, который когда-то, пятьдесят лет вперёд, выбрал ориентиром. До землянки от камня было сорок пять шагов строго на юго-запад.

Рядом с камнем протекал бурный ручей, берущий начало с самых верховьев Золотой горы. Эта возвышенность, которую по праву называли горой, так как она имела высоту под тысячу метров над уровнем моря, имела довольно пологие склоны, что обеспечивало большую площадь водосбора. Именно поэтому ручьи стекавшие с горы и впадавшие в Бачелазу, огибавшую гору почти по кругу, в своих устьях больше походили на небольшие реки.

Вот и этот ручей, бравший начало в четырёх километрах выше и вбиравший в себя около десяти притоков, был довольно обильным. И мне нравилось располагаться именно здесь, под огромным камнем, «прикрывавшим спину» и от зверья, и от ветра. А зверья здесь было достаточно. Имелись и тигры. Хм… Тигр-то, естественно, один на тысячу квадратных километров, а остальные пять-шесть тигриц и у каждой по два тигрёнка. Ну, как тигрёнка? До двух лет тигр считается тигрёнком. А значит, в тайге встретить тигра совсем не проблема. И встретить — не значит увидеть. Я сколько раз видел заполняющиеся водой следы, а живого тигра видел всего раза три.

Вот и сейчас, сидя у костра, когда я услышал тигриный рык и собачий визг, то не удивился, понимая, что тигр, или, что более вероятнее, тигрица прихватила волка. Волков тигры любят, как деликатес и чаще всего ловят их летом, когда волки живут и выхаживают волчат парами. Зимой волки, как известно, собираются в стаи и взять их тиграм сложнее. А вот летом… Да, к тому же, волчат… Это с большим тигриным удовольствием. Вот и сейчас тигр кого-то из волков прихватил себе на ужин.

— Наверное, потому в Приморском и в Хабаровском краях так мало волков, что много тигров,- подумал я. — А вот в Амурской области с волками настоящая беда. Ведь тигр берёт в тайге только то, что может съесть сейчас, а волк вырезает стада оленей и косуль под ноль.

Где-то очень близко раздался волчий вой. Да не простой, а какой-то певучий.

— Неужели красные волки? — подумал я. — Ни разу не встречал. А русские переселенцы встречали волков на всей территории в больших количествах. Да-а-а… Не видел, и не увижу. Сожрал тигр моего волка!

Я поразмыслил над бренностью бытия и пришёл к заключению, что тигр теперь сытый и я ему на ужин теперь не нужен. Хотя… Их ведь трое. А красные волки несколько меньше серых. Что там есть-то?

Встав я попытался разглядеть своим фасеточным зрением окружавших меня крупных животных. «Зрение» послушно вычленяло объекты нужного мне размера. Это было забавно, убирать из поля «зрения» сначала мелкую живность, потом крупнее и крупнее. Мелкие пятна таяли и растворялись, а оставались крупные. Это были плоские силуэты, дистанцию до которых только с его помощью определить было не возможно. Пришлось активировать «ночное зрение».

Ночное зрение, хоть и было узко направленным, как обычное, но, объединившись с фасеточным, они дали мне чёткую картинку окружающей местности, растений и выбранных фасеточным зрением живых объектов. Причём, объекты, если их не приблизить, проступали сквозь растения контуром.

— Словно квантовый радар, — подумал я.

Про квантовый радар я читал, что он способен проникать сквозь препятствия и благодаря программному обеспечению, разработанному российскими специалистами, «выкладывал» на монитор картинку объекта в «разрезе» на глубину до десяти метров. Так же, как компьютерная томография.

— Может и у меня так работает, и Мишка Иванович прав? Я, как летучая мышь посылаю излучение и принимаю его обратно, а мозг обрабатывает и выдаёт нужную мне картинку? Хм! Летучий Миш, хе-хе-хе…

Ни тигра, ни волков я не обнаружил.

— Наверное, закрыты от меня соседним распадком, — решил я.

Там дальше протекал ещё один ручей, поменьше размерами.

— Однако, спать сегодня не придётся. Меня сонного кошка придушит, как мышонка и не проснёшься.

Прислонившись спиной к камню, я сидел, смотрел сквозь костёр и видел, как серебрится вода ручья в лунном свете, как копошатся в ручье еноты, и как на противоположном склоне укладывается спать медведица, атакованная двумя «медвежатами», вцепившимися в неё соски своими жадными губами. Она весь день отбивалась от двухлетних переростков и вот, наконец, сдалась.

Приблизив изображение почти вплотную, я внимательно разглядывал семейство, пока они не заснули.

— Да-а-а… Жаль, что нельзя, то что видишь, снимать на видеокамеру, — подумалось мне, но я тут же одёрнул себя. — Не гневи Бога, Миша! И так тебе дадено столько, что надо ещё постараться унести и не расплескать.

Я сидел, осматривал погрузившиеся в ночь окрестности и думал, зачем это всё мне?

— Ну, целительство, положим, вещь нужная и полезная, а зрение? Или что это такое вообще? Радар, млять! Нахрена он мне сдался? Спецназ в прятки обыгрывать? Так это случай частный. Побочный эффект целительства? Сила через края прёт? Так, лучше бы мне видеть, что у людей внутри происходит. Или ну его нафиг? Ещё начну умничать и править по-своему. А так… Наложил руку, и отдался на волю всевышнего. Но для врачебной практики диагностика бы пригодилась. Диагноз как ставить? По

Незаметно для себя я уснул, но видеть, что передо мной происходит, продолжил. Интересно, что во сне я это отметил и даже поблагодарил кого-то за то, что позволил вздремнуть, но не потерять бдительности. Мне так и продолжало сниться, что я смотрю в долину ручья и эта картина сопровождалась его журчанием. Очень хороший получился сон. Дал отлично выспаться.

Когда я открыл глаза, сон будто бы продолжился. Передо мной лежала покрытая розовеющим от восходящего солнца туманом долина реки Бачелаза. Именно за такие виды я любил эти места. Я любил море и восходы над ним. Тайга тоже мной воспринималась как море. Особенно, если на неё смотреть сверху. А охота… Что подводная, что таёжная — принцип один, набрал воздуха, нырнул, вынырнул. Главное вынырнуть… И не понятно, какого моря я опасался больше. Но и к тому, и к этому относился очень уважительно и с высокой степени осторожностью.

Костёр, естественно, затух, но стоило положить в него припасённые заранее дрова, и он воспылал. Продрог. Поставил на камни большую кружку с водой и услышал скулёж и тихое певучее подвывание. Причём, в три голоса подвывание. Но тихое-тихое. Плачущее.

Подвывание слышалось примерно с юго-запада, как раз оттуда, куда мне нужно было идти. Но ещё не слишком рассвело и…

— А что и? Мне что, не видно куда идти? Очень даже видно. Я так привык к своему ночному зрению, что даже не «выключил» его. И вполне себе неплохо видел и обычные вещи. Только словно в подсвеченном аурой изображении.

«Выключив» его, увидел долину в настоящем предутреннем свете. Тоже оказалось красиво. Снова включил, взял карабин и пошёл на звуки. Всё равно туда идти. А если там в старой, обрушившейся землянке нашла приют волчица с волчатами, то разбираться с ними так и так придётся.

— Вот, пока чаёк вскипит, и разберёмся, — подумал я.

Волков я, почему-то, не любил больше, чем тигров. Странно, почему? Наверное, потому, что волки — почти собаки, но не собаки. Собаки — друзья человека, а волк — совсем не друг. У него и взгляд такой… Мимических мышц совсем нет. У собак появились, а у волков нет. И взгляд. Умный, зараза. Хищник же.

Бредя по азимуту компаса вниз по склону я высматривал скуливших и подвывающих, но не видел. Звуки тоже прекратились. Зато впереди я увидел волчью тропу и… красную шерсть на примыкающих к тропе кустах. Красные волки. М-м-м-м-м… Вот же хрень! Красных волков я убивать не хотел, а тропа вела точно в «мою» землянку. Её, правда видно не было, заросла, всем, чем можно. Но тропа и нора просматривалась. Нора. Вот же млять!

— Там она сидит, сука! — подумал я и огляделся.

Волк отец должен быть где-то рядом. Вдвоём они выхаживают волчат.

— Хрена себе — волчат! Три месяца? Апрель, май, июнь, июль, август… Пять месяцев! Хрена себе — волчата! А их у мамаши до десятка может быть. Да-а-а… Хорошее логово они себе выбрали! Мою землянку!

Никого вокруг я не увидел, ни простым, ни другим зрением. А вот скулёж… Тихое поскуливание имело место, но слишком уж жалобное. И чем ближе я подходил к норе, явно уходившей в землянку, тем поскуливание становилось жалобнее. Вскоре оно превратилось в жалобное подвывание с подвизгиванием, ойканьем и айканьем. Не зря красных волков называют «поющими». И сейчас слышались именно звуки «ой!» и «ай», словно старухи-плакальщики плачут по покойнику.

Выставив ствол карабина, как копьё, заглянул в логово. Хоть там и было темно, но я увидел несколько небольших волчат, сидящих вокруг тела большого волка. Большой волк смотрел на меня. Я смотрел на него. На неё. Скорее всего, это была волчица. Морда волчицы была изодрана и, наверное, испачкана в собственной крови, но красное на красном…

— Я что делать? — спросил я сам себя, выпрямляясь. — Перестрелять всех? Шкуры у них, говорят, — ценный мех. Как раз конец лета. Зимняя шерсть вылезла… Бах-бах-бах… Сколько их там, волчат? Штук пять. С той стороны ещё лаз есть. Разбегутся… И пусть разбегаются.

Я поднял ствол вверх.

— Дурак, что ли? — спросил я сам себя. — Спецназ сразу вычислит, где я. Хоть я и с другой стороны сопки, звук выстрела они услышат. Они же в долине сидят. А эхо по распадку в долину скатится и на пять километров запросто. Плюс туман. Утро. Тишь да гладь…

Снова заглянул в землянку-логово. Волчица смотрела на меня. Волчата тоже. Все молчали.

— И что нам делать? — спросил я, вспоминая, что красные волки не приручаются. Читал где-то.

Волчица, посмотрела-посмотрела на меня и, опустив голову на лапы, закрыла глаза.

— Так она дуба даст, — не понятно кому сказал я.

— Хм! А чем я рискую? Ну, укусит она меня. И что? Вытащить её надо из землянки и перенести в сторону. Волчата за ней. Хм! А мужинёк, то ейный, наверное, вчера тигрице на ужин достался. А может ещё и пара волчат, если мамаша котят охотиться учила. Что-то маловато их там внутри. Хм. Доест их тигрица сегодня.

Меж тем я отложил карабин в сторону и, став на колени, вполз в землянку. Волчата просто смотрели на меня и не шевелились.

— Хм! Дела…

Протянул к волчице руку. Глаза она не открыла.

— Издохла, наверное, — подумал я.

Дотронулся. Почувствовал, как ладонь, что-то не пускает.

— Живая, значит. Полечить, что ли?

Залез глубже и лёг рядом, руку положил на холку. Десять минут, всё-таки. Не стоять же на карачках. Положил руку и незаметно для себя уснул. Ночь-то то ли спал, то ли не спал… Проснулся от того, что по лицу вдруг мазнули мокрой наждачной бумагой. Раз, второй, третий… Открыл глаза. Волчица. Здоровёханькая такая. Снова лизь-лизь…

— Ну, хватит, тебе, — закрылся от ласк локтем.

И вдруг волчица оскалилась.

— Ты чо⁈ — удивился и испугался я. Горло–то вот оно. Моё горло. И клыки вот они…

Она снова зарычала, но смотрела не на меня, а наружу. И тут сзади рыкнуло так, что я тут же, не зная как, сбивая волчат, очутился в землянке. Развернулся лицом к звуку и увидел свой карабин, лежащий на входе. А чуть дальше карабина тигриную морду.

— Она нас сейчас как кильку из банки когтями повытягивает, — подумал я и рывком выбросил тело из логова, схватил карабин, завалился на правый бок, развернул ствол на сто восемьдесят градусов, и с левой руки направил тигрице в морду. До морды было метра полтора, блин!

— Она же могла меня за ногу схватить! — взорвалась в голове мысль.

Спасла меня волчица! Я — её, а она меня. А так… Кошке меня бы сегодня точно хватило бы и на завтрак, и на ужин. Здоровый я, как лось…

— Брысь отсюда, — сказал я отплёвываясь от земли, которая как-то попала мне в рот. Хотя я точно мордой землю не пахал. Или так передние руки пробуксовали при старте?

— Хе-хе! Передние руки! Хе-хе! И задние ноги… — похихикал я и вдруг как заору: — Пошла! Бл*дь! Шмальну сейчас!

И тигрица исчезла. У меня даже рот сам собой раскрылся. Только что была, и нету. Я и моргнуть не успел. Или моргнул? Оглянулся, встретился взглядом с волчицей. Та подошла и неожиданно лизнула меня в нос. Я отпрянул от неожиданности и завалился на спину. И тут на меня напали со всех сторон.

Волчата лизали меня остервенело. Кому не досталось лицо, лизали ноги, руки и другие части тела. И их было много. Мы стали валяться по землянке, то и дело натыкаясь на свисающие с потолка и уходящие в пол корни. Для волков нормально было в землянке, а для меня тесновато.

Мы игрались с волчатами, я осматривался вокруг.

Землянка когда-то была большой. И волчий лаз в неё был входом с покосившейся дверью. Низ двери не был сцеплен с проемом и был отодвинут в сторону. Вход в землянку, засыпанный землёй, не имел ступенек, хотя землянка заглублялась примерно на метр. От входа шёл пологий земляной спуск, по которому мы с волчатами и катались, пока не скатились вниз.

Тут я сел, огляделся и увидел стоящие друг на друге оружейные ящики. В одном из них должно было находиться золото. В деле имелись фотографии этих ящиков. Я поднялся на ноги и подошёл к стеллажу.

— Пятьсот килограмм? — подумал я. — Наверное, внизу.

Так и оказалось. В трёх верхних лежали, завёрнутые в промасленную бумагу, японские карабины «Арисака». По десять штук. В нижнем ящике: коробки с патронами, обоймы и небольшие кожаные мешочки с золотом. Я заглянул в один.

— Сбылась мечта

Однако, посидев-подумав, мне пришло на ум, что закапывать золото тут же, — плохая идея. Скорее всего, здесь всё перероют и проверят металлоискателями. А значит? Значит, золото надо перепрятывать. Тут же возник вопрос, куда?

Эти места я знал неплохо. Сопку излазил вдоль и поперёк и Бачелазу исходил в поиске, возможно ушедших на другое место, староверов. И нашёл-таки одного отшельника. И с ним случилось интересное приключение. Вернее, не с ним, а с моим другом, которого я отправил к этому отшельнику, но это, как говорится, другая история, да и не моя.

Подумал-подумал, да и не нашёл другого места, как под тот же «мой камень» и положить золото. Здесь ведь никто, кроме меня ходить не будет. А по объёму полтонны золота — это всего-то двадцать пять литров. Удобно, что в землянке нашлись несколько кирок, у которых даже деревянные кучки сохранились.

Взял я одну такую и, оглядываясь вокруг в поисках тигрицы, пошёл к камню. Тигрицы, к моему удивлению, не было видно. Хотя, могла, конечно, затаиться, но я доверял чутью Ракши. Так я прозвал «свою» волчицу. Так в мультфильме «Маугли» звали волчицу, защитившую «человеческого детёныша». Ракша с хинди так и переводится — защита.

Волчицу с собой я не звал, но Ракша пошла за мной, как обычная собака. Эти волки, и правда, не были похожи на серых волков. Они походили одновременно на лис и на шакалов, как их показывают в фильмах про природу. Так же они и выли, как шакалы, а не как волки. Щенки, а их оказалось шесть штук, тоже побрели вслед за матерью.

У камня я достал из рюкзака семь кусочков копчёного мяса и угостил Ракшу и волчат. Они вполне себе уверенно сожрали угощение и завиляли хвостами, которые у них пушистостью напоминали веники.

Пока я вгрызался в землю прямо у плоской каменной стенки, волки исчезли. Мало, конечно, для них моего угощения, чтобы насытится. Углубившись на метр вокруг камня, я перетаскал мешочки с золотом и, прикопав их землёй, хорошенько притоптал и уложил сверху тот дёрн, который снял.

Полностью раздевшись и омывшись в ручье от пота и грязи, я вернулся к разведённому ранее костру, заварил и с удовольствием «испил кофею» вприкуску с печеньем «Зоологическое». Тигрицу я не наблюдал, но на всякий случай прямо на коленях у меня лежал карабин. А сам сидел по-турецки. Из этого «седа» я мог вставать, лишь один раз оттолкнувшись рукой. Или кувыркаться, хоть вперёд, хоть назад, хоть вбок…

Это и спасло меня от нападения «шерханихи». Сидел бы я просто, как обычные люди, капец случился бы однозначно. Как она подкралась невидимой на расстояние прыжка, я не знаю, ведь постоянно осматривался, но выпрыгнула она справа и сверху, а ствол у меня был направлен налево.

Она прыгнула, но периферическим зрением движение я уловил и нырнул чуть ли не в костёр головой, перекатываясь через левую руку и левое плечо. Одновременно тело моё развернулось и карабин, подхваченный коленями, тоже изменил положение, упёрся прикладом о землю и выстрелил тогда, когда тигрица пролетала надо мной.

Пуля ударила её в правый бок, но она её не заметила. Изменив в полёте траекторию броска и положение тела, она приземлилась не на передние лапы, а на задние. Передней лапой она мазнула в мою сторону и карабин едва не вылетел у меня из рук.

Однако, получив импульс, я последовал за ним вправо и вместе с карабином катнулся уже через правую руку и продолжая её движение вывел ствол карабина на нужную траекторию выстрела. Ещё два «бабаха» прозвучали в распадке, а я понимал, что надо «рвать когти» не от тигрицы, а от гэбэшных спецназеров. Пули прошили большую кошку на вылет и она заскулила. А я поднялся.

— Вот дура! — сказал я, обращая внимание, что штанина на правом бедре располосована её когтем.

Обе пули попали тигрице в грудь и, скорее всего, поразили сердце, потому что, упав, она не мгла подняться и лежала, закрыв глаза.

Я шагнул к ней, сел на колени и положил ладонь ей на холку.

В долину Бачелазы спускаться было нельзя. Я уже видел группу спецназа, подорвавшуюся в сторону выстрелов.

— Не-е-е… Врёшь, не возьмёшь, — время от времени бормотал я, удирая вверх по ручью.

Тут везде были пробиты «путики», на которых староверы зимой соболевали. Они пролегали, в основном, по ручьям. Это скорее были не тропы, а пропилы, освобождённые от сухостоя и иных препятствий.

Вокруг сопки, если перевалить хребет и выйти к Бачелазе севернее и спуститься по ней к деревне староверов, было всего километров двадцать. Я ходил по этому маршруту, когда всю зиму жил здесь один. Был у меня такой жизненный период, когда решился проверить себя на предмет: «а смогу ли я». Сподвигло меня на подвиг то, что в заброшенной деревне я нашёл кучу капканов. Вот и ходил я по кругу мимо «моего» камня, через водораздел и по Бачелазе вниз.

Вот и сейчас я шел проверенным путём, выискивая пропилы-прорубы уверенным взглядом. Да и свежие они были сейчас. Ходили людишки тут совсем недавно. Так и простым охотникам, зачем по чащобе продираться? Всё равно зверь на водопой выходит. Вот и ходят охотники по одним и тем же тропам веками.

Так шли по затёсам на деревьях и Ермак, и Дежнёв, и Поярков с Хабаровым. Уходили и раннее них на восток и на север староверы. Уходили, но оставляли на деревьях зарубы, чтобы другие шли за ними следом.

Так и тут… Но топором я не пользовался. И даже веточки старался «обтекать». И получалось неплохо. А что, зря, что ли по лесу бегал-тренировался? Развивал гибкость, липкость, чувствительность и изворотливость… Хе-хе-хе…

Следы я, конечно, оставлял. Но на реке они меня потерять должны. На Бикине.

От Бачелазы я уйду на восток другим притоком, пройду ещё двадцать километров и выйду к тому притоку, где лежат ещё три лодки чёрных старателей. Я возьму ещё одну лодку и даже без мотора справлюсь к первому правому притоку, оставлю там лодку и вернусь на плато. Вот такой у меня на сегодня наметился маршрут забега по пересечённой местности. И я был уверен, что где-нибудь, но я от спецназеров оторвусь. Но, в конце концов, если они будут такими настырными и грамотными, залягу, пропущу мимо себя и… Я же их видел, а они меня нет.

Я бежал и думал, что так вот и тигры с волками мотаются по округе в поисках добычи, как эти спецназеры. Ведь что такое тысяча квадратных километров? Это квадрат со стороной тридцать один и шесть десятых километра. Всего-то. Я его могу пройти по периметру за четыре дня. Э-э-э… Ну, за пять, ладно. А тигр? Плюс на этом участке ещё и пять-шесть тигриц и у каждой свой участок. Так что, участки то, оказывается очень даже небольшие.

Бежал и шёл, бежал и шёл, бежал и шёл. Без привалов. И чувствовал я себя прекрасно. Всю жизнь бы так бежал и бежал… В небе несколько раз стрекотал вертолёт. Первый раз, когда привёз следаков по нашу душу по поводу найденного золота, а второй раз, когда я свернул на Бачелезе направо и он высадил на моём маршруте группу, но я свернул на восток. А больше топлива у них не было. Ха-ха-ха…

И всё-таки они мой сворот вычислили и пошли тоже на восток. Пришлось применять запрещённые приёмы, однако у второй группы спецназеров, как оказалось, была собака.

— Вот сука! — подумал я, когда услышал за собой лай.

— Ракша, — сказал я волчице и показал пальцем в сторону лая. — Прикрой.

Не поняла. Побежала снова за мной.

— Млять, — выругался я и посмотрел на тигра.

— Ты хоть, Шерхан, не тупи.

Я выставил ладони, преграждая им путь.

— Место! Там цель!

Я сфокусировал зрение на собаке, отстающей от меня километра на полтора. И Шерхан меня понял. Он развернул голову в сторону собачьего лая.

— Заодно и перекусишь, — сказал я и побежал дальше. Ракша побежала следом. Тигр остался прикрывать тыл.

Ага! Тигрица оказалась тигром. Он очнулся, как происходит со всеми, кого я излечивал, раньше полного исцеления. Очнулся и лежал спокойно, словно прижатый моей рукой. А я все десять минут убеждал его, меня сразу не есть.

То, что это был хозяин этих мест, а не хозяйка, стало понятно, когда тигр после исцеления, лизнув мне руку, ушёл прочь, повернувшись ко мне задом.

Вскоре собачий лай прекратился. И я спокойным шагом к вечеру достиг того Бикинского притока, где видел лося, спустил лодку на воду и вскоре уже спрятался в следующем притоке. Умотался я капитально, поэтому перекусил тем, что было в рюкзаке.

Мой костюм из крашенного парашютного шёлка выдержал жёсткие испытания и нигде не порвался. Значит, надо будет сшить ещё пару костюмов и особенно зимние. А ещё надо попробовать покрасить под камуфляж. Краска на этом, добытая на типографии и закреплённая раствором уксуса, лежала ровно и практически не смывалась.

Ночью я снова спал и видел сон про окружающую меня природу. Там же во сне я увидел, как ко мне приближается Шерхан и за ним следом Ракша.

— И почему он её так и не сожрал? — сквозь сон подумал я, имея ввиду волчицу. — Наверное, от неё мной пахнет? И от волчат…

Шерхан лёг в стороне, а Ракша прямо у меня под спиной.

— Вот, же! — подумал я во сне и отключил, чтобы не мешали спать, ночное и фасеточное зрение. — Маугли, блин! Кому рассказать, не поверят. Хотя… Те кому надо поверят.

Когда Шерхан через пару километров встретился мне на пути, моё сердце дрогнуло, но ломать темп было нельзя, и я просто, почувствовав тигриное дыхание, пробежал мимо. Потом тигр некоторое время бежал параллельным курсом, то исчезая, то появляясь в поле обычного зрения. Бежать и уворачиваться от веток с включённым ночным зрением было, всё-таки, не очень удобно. Потом исчез совсем. Оказалось, он пристроился в хвост Ракше, которая совсем его не боялась. Так и бежали.

Волчата остались на попечении стаи, которую Ракша привела со мной познакомиться. Для этого она и уходила, оставив меня у костра. А может, она привела стаю, чтобы расправиться с тигром, да не успела? Похоже, в стае она была альфа-самкой, а её супруг вожаком. Почему я так решил?

После того, как тигр исцелился и ушёл, помахивая достоинством, а я, оглядевшись, увидел стаю из не менее двадцати взрослых и молодых волков, Ракша подошла ко мне, сунула морду в руки и заскулила. Подошли и другие волки и стали меня обнюхивать. Сначала издалека, потом всё ближе и ближе.

Кто-то из нежелающих знакомиться демонстрировал клыки, но стоило Ракше рыкнуть и они тоже подошли и ткнулись носом в мои открытые ладони. Я в это время «смотрел» в долину Бачелазы и не особенно обращал внимание на волков, но увидел главное. Всё как один волки после обнюхивания меня, принимали позу покорности, оседая на передние лапы. Мне даже смешно стало, когда я обратил на это внимание.

Тогда-то я и вспомнил знаменитый мультфильм и обозвал себя «Лягушонком»[1]. Уже потом, на бегу вспомнилось имя защитившей малыша от тигра и приютившей его волчицы. Так и сложилась моя стая. Которая, кстати, тоже бежала за нами, только сильно поодаль и гораздо медленнее. Вслед за спецназовцами.

Утром я убил лося. Не того лося, которого хотел, а другого. Понял, что стаю надо было кормить. Они же думали, что мы на охоте. А зачем ещё так далеко бежать? Только за лосем. Остального зверья и в долине Бачелазы было сколько угодно. Лось вышел на стаю сам и стая могла бы и сама «взять» волка, но они ждали, промахнётся вожак стаи Акела или нет. Волки часто выгоняют зверя в реку, чтобы лишить его подвижности. А тут лось в реку зашёл по своей, хм, доброй воле. Вот и встала стая на обоих берегах в ожидании моих решительных действий.

Я не промахнулся. Лося стая выволокла на берег и в ожидании меня, от добычи отступила. Волчата повизгивали от нетерпения. Шерхан лежал на берегу со стороны сопки, снисходительно наблюдая за охотой, словно цезарь с трибуны амфитеатра.

Я отделил от трёхсоткилограммовой туши левую заднюю конечность и вернулся к месту, где спал. Там развёл костёр, нарезал мяса на очень маленькие кусочки, посолил, поперчил, завернул в фольгу и положил рядом с костром запекаться. Любил я использовать для таких целей фольгу. Её ведь можно многократно использовать, помыв и разровняв. Главное — в огонь не класть. Прогорит фольга.

Вскипятил воду, попил чай с печеньем. Подошёл Шерхан. Выдерживал марку. Думал, мясо поднесут. Ага…

Прямо при нём отрубил от ляжки голяшку и предложил тигру. Тот подошёл и, взяв угощение, отошёл в кусты. Вскоре оттуда раздался хруст перегрызаемых костей.

Полдня я отдыхал, а после обеда, «законсервировав» лодку, тронулся в обратный путь. От этого притока до деревни староверов было тоже, примерно, четыре километра и их я преодолел, не торопясь и не особо напрягаясь, хоть и весел у меня за плечами рюкзак с пятидесятикилограммовым лосиным окороком.

Спецназеры встретили меня на спуске с плато в долину сидя в секрете, но не вышли, а только сопроводили. Я их словно бы и не заметил, а потому и стая прошла мимо них, не трогая, но обходя стороной. Только Шерхан и Ракша шли рядом. Ракша бежала впереди, Шерхан сзади. Меня не заботило, что по этому поводу скажут или подумают гэбэшники. Да и не мог я запретить моим новым «друзьям» отстать от меня. Пусть сами решают, что делать.

По деревне староверов мы, прошли вместе. Взрослые селяне здоровались со мной издали, ребятня таращилась на неожиданно прибывший «зоопарк» из-за спин взрослых или из-за плетней-заборов. Но никто особо не удивлялся нашему тройственному союзу волка человека и тигра.

А вот в лагере старателей при нашем появлении возникла нездоровая суета. Кроме Владимира и Ирины там находились закамуфлированные вооружённые люди и нас, похоже, ждали, так как на поляне между домов находились все. Причём, вооружённые люди целились в моих друзей.

— Если кто-то выстрелит, сильно пожалеет, — сказал я. — Это мои друзья.

Ко мне с восхищением на лице подошёл Высоцкий.

— Ну, ты брат, даёшь! — сказал он громко и продолжил совсем тихо. — Тут такая суета! Это — атас!

С опаской подошла Ирина. И было чего, или, вернее, кого опасаться. Шерхан был большим тигром. Так как был уже стар. Это я определил по клыкам. Он сегодня, пообедав, подошёл ко мне и, лапой отогнав Ракшу, прилёг рядом. Сначала мы лежали спокойно, потом я начал гладить его и мы с ним немного, э-э-э, «повозились». Тигр добродушно скалился и я замети, что все четыре клыка у него обломаны, а это значит, что ему явно за десять лет, что для тигров, живущих в дикой природе, срок максимальный. Наверное, он и напал на меня, как на лёгкую добычу, по этой причине.

— Зачем ты привёл их? И откуда они?

— В тайге встретил, — сказал я. — Пришлось и тигра и волчицу вылечить. Они и привязались. Помогли мне лося завалить. Владимир, примите рюкзак, пожалуйста.

— Лося⁈ Ух ты! Лося я давно не ел.

Он взялся за лямки, и мы осторожно поставили рюкзак на землю.

— Тяжёлый, — сказал и мотнул головой Владимир. — Мы не слышали выстрелов.

— Я не здесь его стрелял. У Бикина.

— Это же далеко! — сказала Ирина.

— Десять километров, — пожал плечами я. — Для охотников это не расстояние.

— Но ты же не, — начала говорить Ирина, глянула мне в глаза и осеклась.

Я улыбнулся.

— Помыться бы.

— Банька греется, — сказал Владимир. — Я тоже вчера не парился. Тут так пропарили, что не до бани было.

— А я предупреждала, — нахмурилась Ирина.

— Связалась с Юрием Владимировичем, — спросил я Ирину, почему-то переходя на «ты».

— Связалась. Сказал, что подумает, но эвакуацию придержал. Ты прав был.

— Ладно, пойду сразу в баню, там и разденусь. Присмотрите за моими друзьями. Чтобы не обидел никто. И пусть к ним не подходят близко. Вас они точно не тронут. Вы теперь в моей стае, а других — не уверен.

— В твоей стае? — удивился Высоцкий.

— А ты, как думал⁈ — вздохнул я и показал на волчицу. — Это — альфа-самка волчьей стаи. Вожака убил этот… Я назвал его Шерханом, а её — Ракша. Вот и… Короче, стая где-то рядом. Мы вместе охотились.

И Высоцкий, и Ирина уставились на меня словно на чудо-юдо. Потом Владимир рассмеялся.

— Ха-ха-ха! А ты, значит у нас, Акелла⁈

— Вот именно, — сказал я и, кивнув, двинулся к бане.

Остановился и, снова устало вздохнув, попросил.

— Ирина Юрьевна, вы скажите следователю, что я с ним завтра поговорю. Я, наверное, прямо там, в бане и усну. И уносить меня никуда не надо. Они не поймут.

Я мотнул головой в сторону сидящих рядом тигра и волчицы.

[1] Маугли — лягушонок (хинди)

— Следователь вцепился в меня как клещ, — говорил Владимир, охаживая меня веником. — Что, да, как, да, кто первый нашёл золото, да, куда самородок бросили. Нашли они его, кстати, самородок твой. Покололи они меня.

Высоцкий вздохнул и улыбнулся.

— Как и договаривались, да. И я присутствовал на месте, как сказал следователь, «преступления».

— Ты же сказал, что я хотел пошутить и потом сильно пожалел о случившемся?

— Конечно. И что потом мы решили компенсировать нанесённый государству ущерб упорным трудом. А на то место специально не пошли, чтобы не затоптать самородок.

— Хе-хе… Всё правильно! Так и было! — произнёс я и, обведя стены взглядом, показал на ухо.

Высоцкий понимающе кивнул.

Я не стал засыпать в бане. Хотелось есть, и мы поужинали вместе с Высоцким и Ириной. Они, узнав, что я возвращаюсь, ждали меня, и за это я им был благодарен.

Шерхан и волчица ушли. После бани я потрепал их по загривкам, похлопал по спинам и, подтолкнув под задницы, сказал: «домой». И они ушли по своим делам.

— Интересно, как они уживутся? — думал я, жуя макароны «по-флотски» и запивая их сладким чаем.

Спалось мне спокойно и крепко, а на утро меня, попытавшегося уйти на пробежку, остановил следователь, поджидавший у самой двери нашего с Высоцким, домика.

— А вас, Штирлиц, я попрошу остаться, — сказал он тоном Мюллера. — За пределы лагеря до окончания следствия выход запрещён. Ты ведь, куда-то убегать собрался?

— Ну-ну, — подумал я. — Посмотрим, какой ты Мюллер-Шеленберг.

— Я каждый день бегаю. Режим.

— Сегодня отдохнёшь. Не набегался ещё?

— Мне нравится бегать.

— Особенно по пересечённой местности, да?

— Особенно. Э-э-э… Хоть здесь зарядку можно сделать?

Здесь можно. После завтрака ко мне на допрос.

— Я, между прочим, несовершеннолетний, — напомнил я.

— Отказываешься отвечать на вопросы? — удивился следователь.

— Отказываюсь исполнять незаконные указания, — сказал я.

— Тогда мы доставим тебя во Владивосток и будем допрашивать там в присутствии родителей, — угрожающим тоном сообщил следователь.

Я, почему-то, не любил гэбэшных следователей. Опера мягче и приятнее в общении. А эти… Костоломы-психологи, мля…

— Надо, значит надо, — сказал я и пожал плечами. — Это Высоцкому захотелось золото помыть, чтобы знать, о чём писать песни и друзьям рассказывать. А мне это золото нахрен не вдалось.

— Не ругайся! — сказал он.

— Чего это? — удивился я. — Вы, что, из родительского комитета? Или из лиги защиты наций? И матом я не выругался, хотя, имею полное право. Шестнадцать мне уже есть. Или я оскорбил ваш слух?

— Ты с родителями так же разговариваешь.

Я посмотрел на него и, скривив лицо, хмыкнул.

— Папу и маму я люблю и уважаю.

— А меня, значит, не уважаешь? Почему? — следователь смотрел на меня с явно выраженным интересом.

— Мне ваш тон не нравится. Вы со мной заговорили, словно я вам что-то должен. И даже не так… Словно перед вами не человек, а червь навозный. Вы бы лицо своё видели. Я с такими лицами не разговариваю, а, обычно, по таким лицам бью.

Следователь произнёс:

— Ну-ну.

Я посмотрел на его пренебрежительно-брезгливое лицо и сказал:

— А знаете, что? А не пошли бы вы все на х*й?

Сказал и… Зашел в баню, надел поверх спортивного костюма высохший шёлковый камуфляж, переобулся в кирзачи, взял там же свой не опустошённый до конца рюкзак, набил его, хранящимися там же сухарями и «налегке» выбежал из лагеря.

— Стой, млять! Пи*дец тебе! — крикнул следователь. — Взять его!

Из кустов мне наперерез вышли бойцы с оружием. Я качнул маятник и, крутнувшись вокруг оси на триста шестьдесят градусов, обтёк правого, чуть толкнув его рюкзаком в сторону левого. Они запутались друг в друге, а я, как колобок-колючий бок, побежал по тропинке дальше, туда, где меня ждали более дружественные звери.

Преследовать меня «запутавшиеся» в себе бойцы не стали, а передали меня по рации следующему посту. Однако, я сошёл с тропы в чащобу, нырнул в соседний правый распадок. Мне нужно было поднялся по нему на перевал и спуститься к своему волчьему логову. А там я пропаду, как говорится, с радаров. Я не опасался, что место моей стоянки у большого камня нашли. Костерок у меня был разведён в глубокой ямке и не только был впоследствии аккуратно присыпан землёй, но и прикрыт снятым дёрном. И земля и дёрн были предусмотрительно предварительно уложены на кусок брезента, чтобы не оставлять в траве свежую землю. Следы борьбы и крови присутствовали, но может быть здесь была случайная встреча охотника с добычей. Причём, кто был кем, по следам не определить. Гильзы я подобрал, пули улетели. Следы тигра остались, да. Но тот ли это тигр, что пришёл со мной? Пусть гадают. А вот «Арисаки» надо перепрятать. Я бы и перепрятал, да Шерхан напал. И после выстрелов «ноги надо было делать». А вот теперь займусь.

Не думаю, что меня сегодня станут искать там. Не могли они спозиционировать меня со стрелком. Внизу будут искать. И дальше у Бикина. Здесь, они думают, места мне неизвестные. Да и с лагерем рядом. А перепрячу «Арисаки», снова перемахну водораздел и вернусь к Бачелазе с севера. Где уже шёл вчера. Ага, хе-хе… Такой вот у меня получается бег по кругу. Мельница, едрить её налево!

Без меня все эти следаки и спецназ, вряд ли, улетят. По крайней мере, Ирина не улетит, пока я не вернусь. А мне сейчас лететь во Владивосток и там подвергаться допросам в душных кабинетах? Да, пошли они все! Я и не отдыхал ещё толком! До школы, мать её, осталось хрен да маленько, а мне даже вспомнить нечего.

Я вдруг рассмеялся и даже остановился, переводя дух. Дыхание сбилось.

— Да, уж, нечего вспомнить! Ха-ха-ха! Ох…

Переведя дух, я снова почапал в сопку, преодолевая перевал. Следом чапали тигр, волчица и вся моя стая. Чапал и думал про тигра. Про его зубы. Умер бы он без моей «инъекции». А так, новые клыки отрастут, и станет, он как молодой «самэц»! Ха-ха! Но… Пока отрастут клыки, чем ему питаться? Эти-то, хоть и обломанные, но работали кое как… Так и они выпадут! Как у Ефрема порченные и пиленные зубы выпадали. Там, где зубов не было — просто выросли. А негодные зубы выпадали под напором новых. Ефрем даже опасался, что у него по два рядом зубы встанут, но нет.

— «Всё ненужное на слом, хе-хе, соберём металлолом», — вспомнил я девиз пионеров из мультфильма про Чебурашку.

Землянка показалась родным домом. Как только мы подошли к волчьему логову, Ракша с сородичами обнюхалась и стая разбежалась по своим жилищам. Шерхан, словно понимая, что без меня не выживет, остался рядом.

— С другой стороны, как-то же выживал до этого, — подумал я. — Мелких животных можно и без клыков ловить. Свинок, например, косуль…

Вскрыв первый ящик, я посмотрел на карабины с прикладами светло-жёлтого цвета. А потом посмотрел на блестящую, очищенную от ржавчины моим копанием в земле кирку.

— Ха! Вот и прокол! — подумал я и обругал себя. — Лошара, млять!

Поразмыслил ещё немного и решил, что чем сложнее конструкция, тем она ненадёжнее. Решил и стал прямо в землянке рыть яму. Под слоем земли и разного мусора, в основном — соломы из рваных тюфяков, перемешанной с красной волчьей шерстью, лежал довольно толстый слой серой глины. Долбать её было не в тягость, и даже удобно, и часа через два все четыре ящика были аккуратно прикопаны.

Для себя, на всякий случай, я оставил два карабина, но оба припрятал снаружи. Ничего им не сделается в смазке, как и патронам.

В землянке без ящиков стало просторно, и я продолжил наводить порядок. Раз я собирался здесь жить хоть какое-то время, натаскал лапника для лежанки. Ни гнилую солому, ни шерсть убирать я не стал, а наоборот, присыпал ею место своего клада. А вот остатки вещей, среди которых были и сапоги, и шинели, и другое обмундирование, я вынес и прикопал подальше от логова и от камня. Теперь, если и найдут землянку, то подумают, что она была временным прибежищем староверов-охотников. Охотничьей заимкой, так сказать. А почему, нет? До деревни тут рукой подать по охотничьим меркам. И путик соболиный рядом. А потом заимка стала волчьим логовом. Бывает, что…

Пока я «прибирался по дому», волчица сводила стаю на охоту, и приволокла к логову заднюю ляжку косули. Обычно волки в логове не едят, а используют его для вывода волчат. Поэтому чтобы не выдавать их местонахождение, детские экскременты съедают, и сами испражняются далеко за пределами. То же и с едой. Поначалу щенки кормятся молоком волчицы, потом когда волчата начинают выходить из логова, отрыжками, которые приносит вся стая. Ведь не все волки и самки щенятся. В стае много молодых волков и волчиц.

А тут мне было сделано исключение. Хотя… Не в логово была принесена ляжка, а к нему.

И тут я задумался. Как готовить-то? Как жарить-варить? Можно в логове костёр развести, в землянке даже сохранилась труба, изготовленная из глины, и остатки очага, но как воспримет огонь и дым волчица? С другой стороны, волчата выросли, и делать им в логове нечего. Захотят зайти — милости просим, не захотят — гуляйте с Богом. Мне с ними детей не крестить. Я не тешил себя иллюзиями, что мне удастся приручить волков.

Так случилось, что они пока рядом. Пока волчица со мной, а они ещё маленькие. Изображать из себя Акеллу я не собирался. У стаи своя жизнь, у меня своя. Ракша осенью выберет нового мужа и будет жить долго и счастливо. Сюда я, естественно ещё приеду и не раз и не два. Куда же я от золота? Хе-хе-хе… Перетаскаю, э-э-э, лет за десять, да. А может и не перетаскаю. Что там будет в будущем? Кто знает?

Мне, почему-то, не верилось, что Юрию Владимировичу удастся подавить контрреволюцию. Уберёт он Яковлева, Горбачёва и Ельцина? Найдутся другие Яковлевы. Тем более, что если он сейчас начнёт проявлять себя непослушным, Брежнев его быстренько задвинет. А значит, сидеть сейчас Юрию Владимировичу надо тише воды и ниже травы. Как он и вёл себя до моего пришествия. И притворяться немощным и больным. А это труднее. Анализы вдруг улучшатся. Но я ему рекомендовал иметь рядом кого-нибудь с похожими, как у него, болячками. Чтобы, хотя бы, анализ мочи можно было сдать «нормальный».

Подумав о будущем, я поморщился и продолжил заниматься восстановлением очага, решив сделать из него настоящую печь. Глины я добыл столько, что впору было «русскую печь» строить.

Давно я хотел попробовать повыживать в тайге. Построить землянку, печурку из глины. Много видел роликов, как в джунглях строят из глины жилища с крышами из тут же обожжённой черепицей и печами. Вот и я решил сделать своей печке плиту, на которую можно было бы поставить и кастрюлю и чайник. Ведь следующий раз мы в октябре с Ефремом решили сюда приехать. Хотя и не факт уже что приедем. Это я же хотел золото перепрятывать. А я его уже перепрятал. Так и что сюда ехать? Зачем внимание привлекать? Тем более, что с нашей с Владимиром, рентабельностью тут место закроют.

— Хм! Не тут место закроют, а там место закроют, — подумал я. — Пороют-пороют, да и успокоятся. Хрен они там золото больше найдут! Хе-хе-хе! Всё уже давно украдено до нас!

Стал ходить со стаей на охоту. Но не в качестве охотника, а в качестве загонщика. Зверя я видел издалека, а потому мы выходили на северную сторону «Золотой горы», я осматривал долину Бачелазы и вёл стаю к намеченным целям. Косули и олени паслись стадами. Вот я и заводил стаю с подветренной стороны, когда она начинала чуять её сама. Мы же с Шерханом обходили стадо стороной, и начинали шуметь, спугивая его в сторону охотников. Одного тигриного рыка хватало, чтобы стадо снималось с места и начинало улепётывать в нужном направлении. Интересно, что мы с Шерханом понимали друг друга с полуслова. А вот с Ракшей так не получалось. Всё она как-то по-своему делала.

Печку я переложил полностью, переместив её в угол, где по стене проросли корни нескольких рядом стоящих елей. Вот между них я и вывел трубу, чтобы дым рассеивался в их плотно смыкающихся ветвях. Так и жили примерно с неделю. И я даже свыкся с такой жизнью. Всё-таки я стал чем-то похожим на Маугли. Даже порыкивал на волков из стаи, если они не понимали, куда надо бежать. Ха-ха… И они всё лучше и лучше чувствовали мой посыл, когда я глядя волку в глаза, концентрировал своё внимание на конкретной цели в своей периферийной сфере.

Сначала такое получалось с Ракшей и с Шерханом. Тот словно вместе со мной видел то, что видел я и слышал мои мысли. Но постепенно и другие члены стаи, с которыми я провёл сеанс оздоровления, стали слышать мои мысленные команды. А Шерхан, тот вообще стал кем-то вроде вожака стаи. Второго после меня. Я так надеялся. Потому, что стая с Шерханом и без меня справлялась неплохо.

Наблюдал я как-то, глядя сверху на долину реки, как Шерхан командовал волками. Так командовал, словно у него у самого имелось такое же фасеточное зрение. И главное, что я заметил полезного в наших совместных охотах, это то, что резали волки не всё стадо оленей поголовно, а только тех, что указывал им я.

Как оказалось, и Шерхан стал придерживаться такой же тактики. И жёстко наказывал тех волков, кто ослушивался его. Клыки то у тигра за неделю отрасли новые и он даже вести себя стал по-другому. Как и человек без зубов, до восстановления клыков тигр чувствовал себя неполноценным и вёл себя соответственно. А теперь о-го-го!

Уж кому-кому, а ему моя терапия точно пошла на пользу. Хотя и волки, которые дали себя «полечить», окрепли о приросли мышечнй массой. Особенно Ракша. Той я каждую ночь жизненные силы восстанавливал. И волчатам. Волчья семья собиралась вокруг моей лежанки, которую ради этого пришлось перенести в центр землянки.

Шерхан свою лёжку обосновал на крыше землянки, где когтями повыдирал с корнем кусты. Шикарное у него получилось ложе. Не стыдно и даму привести, хе-хе… Так я подшучивал над тигром время от времени.

— Вот зубы отрастут, и можно будет идти знакомиться, — подначивал я тигра шуткой моего знакомого пенсионера Вовчика, царство ему небесное, вспоминая, как тот раскошелился на полное протезирование полости рта. Долго размышлял, мечтая о «последнем счастье». Вставил зубы и вскоре застрелился. И без зубов никому был не нужен старый танкист, и с зубами, как оказалось, тоже.

— Не в зубах счастье, — сказал другой мой и Вовчика знакомый и тоже пошутил, — а в их количестве.

— Но без зубов не до него, — подумал я тогда. — Раньше надо было озадачиваться Вовчику протезированием полости рта. Говорили ему это мужики, собираясь в зимовье на Люцихе поохотиться, видя, как он перемалывает передними зубами мясо.

Как сказала как-то одна тётка в очереди к стоматологу:

— Не честь мне надо беречь смолоду, а зубы. Глядишь, сейчас бы и с зубами была, и в мерседесе ездила. А так, ни того, ни другого.

Я вышел из леса тридцатого августа в обед. В лагере старателей было спокойно. И Владимир с Ириной встретили меня тоже спокойно, без ажиотажа.

— О! — воскликнул Высоцкий. — Как раз супчик с потрошками поспел.

— Где взяли потрошки? — удивился я.

— Я рябчиков тут намедни настрелял, — небрежно произнёс Владимир. — Так их всех закоптили и поели, а потрошки переварили и в холодильник.

— В холодильник? Какой холодильник? Ледник?

— Холодильник «Розен лев»! Импортный!

Высоцкий поднял вверх указательный палец и рассмеялся.

— Шучу. Какой-то «Океан» местные ребята привезли. Даже не холодильник, а морозильный ларь. Классная вещь! Себе такой заказал. Обещали… Хорошие ребята оказались местные чекисты. Того следователя, который тебя… м-м-м… прессовал, отозвали. Другой приезжал. Но улетел сегодня.

— Ага. Я видел вертолёт, — сказал я. — Так и понял.

— Хорошо отдохнул? — спросила Ирина Юрьевна.

— Отлично, — улыбнулся я.

— Ты возмужал ещё больше, — улыбнулась Ирина и добавила. — Маугли прямо. Как в мультфильме нарисован.

— Да, какой, же он Маугли⁈ — возмутился Высоцкий. — Он Акелла. Вожак стаи.

Я покрутил головой.

— Маугли ушёл к людям. Акеллу убил Шерхан. Он теперь стал вожаком стаи. Моей стаи. Киплинг великий писатель! Он знал, о чём писал.

— Я слышала от индусов, что в Индии часто находят в джунглях детей, похожих на волков. — сказала Ирина. — Даже поросших шерстью.

— Там традиция такая, — сказал я, кивая головой.

— Какая? — спросила Ирина.

— Странных младенцев относить в джунгли и подкидывать в логово волкам, или медведям.

— Каких это, странных? — спросил Высоцкий.

— Волосатых, например, — сказал я. — У Русичей, кстати, тоже такая традиция была.

— Да⁈ — удивлённо покрутила головой Ирина. — Не знала.

— У нас похожие с индийцами традиции. Даже многие слова.

— Ну, это, да, — сказала Ирина. — Индийский санскритолог Дурга Прасад Шастри, посетив Москву в шестидесятом году, заявил, что русские говорят на «изменённой форме санскрита». Тут ты прав.

— А я слышал, что Волгу древние русичи называли «Ру». А Античные авторы, например Клавдий Птолемей — «Ра». Как египетского бога солнца.

— Широка страна моя родная, — сказал я. — Пойду сполоснусь. А-то, чувствую, волками пропах.

Высоцкий улыбнулся и кивнув головой тихонько подтвердил:

— Что — есть, то — есть. Немного. Но в бане с вечера осталась тёплая вода. Вчера много нагрели. В озере разве помоешься с мыльцем?

— Ну, да, — улыбнулся я. — Одичал слегка.

После приведения себя в порядок и переодевания в чистую одежду, я вышел к столу. Меня ещё ждали, и суп с рябчиковыми потрошками ели вместе. Кроме потрошков в супе присутствовал и сам рябчик. Отличное у Владимира Семёновича получилось варево. Изысканное.

— Вы, Владимир Семёнович, великолепный кулинар, — сказал я. — Как, кстати, ваше самочувствие?

— Моё самочувствие, Михаил, прекрасное. Имели место неприятные моменты, но только до того момента когда свыше разрешили продолжать мыть золото. И даже то, изъятое в ходе выемки, вернули. Правда опечатали.

— Да? — удивился я. — Хм! И как успехи?

— Ха!

Высоцкий широко улыбнулся.

— Ещё плюс сто граммов.

— А того сколько мы намыли?

— Пятнадцать граммов. И твой самородок — десять. Ты его точно определил. Вот и считай. Подняли мы с тобой золота на семь тысяч. А по договору нам, как старателям, причитается двадцать процентов, то есть — почти полторы тысячи рублей.

Я с удивлением глянул на Высоцкого.

— По какому договору?

— Мы с тобой, — улыбнулся во весь рот Высоцкий, — артель старателей. И за нами этот участок закреплён. На целых пять лет.

— Иди ты, — вырвалось у меня.

— Хе-хе-хе-хе… рассмеялся Высоцкий.

А у меня было такое лицо, наверное, что даже Ирина улыбнулась.

— Юрий Владимирович устроил! — сообщил Владимир. — За полторы недели полторы тысячи. Нормальный куш. Да, с моей ставкой в тринадцать пятьдесят при ежедневных выступлениях я едва четыреста в месяц зарабатывал бы. Но где эти ежедневные концерты? Бывает, правда, что удаётся заработать, если, хм, мимо филармонической кассы…

Высоцкий посмотрел на Ирину и, продолжая улыбаться, шевельнул бровями. Та нахмурилась.

— Да, все знают, Ириша, что на ставку артисту не выжить. Все левак гонят. Даже Любимов умудряется. Сами власти загоняют артистов в тупик. Они хотят, чтобы мы работали даром.

— Оставим эту тему, — серьёзно проговорила Ирина.

— Ха! Да! Золото манит нас, — пропел Высоцкий.

— На пять лет? Но я не совершеннолетний…

— Шестнадцать-то есть уже, — удивился моей тупости Владимир. — Подписывай договор и получишь семьсот рубликов.

— Хм! Ну, не семьсот, а значительно меньше.

— Не-не… Мы артель! — сказал он серьёзным тоном.

Но не выдержал и снова рассмеялся.

— Расскажу в Москве, как я золото мыл, уржутся все. Вот спасибо тебе Мишка, что ты меня сюда вытащил! А золото поделим поровну.

— Не поровну, а по справедливости, — сказал я и улыбнулся. — Согласно коэффициенту трудового участия. Или вообще подписывать ничего не буду.

— Коэффициенту трудового участия? — сделал задумчивое лицо Высоцкий. — Но ведь если бы не ты, я бы и рыть ничего бы не стал. Делать мне нечего, что ли? А ты… Хе-хе… Простимулировал…

— Что и требовалось, — подумал я. — И получилось!

— Впрочем, как знаешь! — легко уступил Высоцкий. — Уважаю чужие принципы.

— Когда домой полетим? — спросил он Ирину.

Она посмотрела на меня и спросила:

— Сегодня?

Я кивнул.

— Соберёмся и вперёд!

— Тогда я скажу ребятам.

Она встала и отошла к домику «вертолётчиков» там постучалась и что-то сказала в приоткрывшуюся дверь.

— Так и не выходили? — усмехнулся я.

— Почему не выходили? — усмехнулся Высоцкий. — Вместе столовались. Нормальные ребята. Это сегодня, почему-то, к столу не вышли. Стесняются тебя, наверное.

Через десять минут в лагере началась суета: появились бойцы спецназа, была собрана палатка, какие-то вещи, мешки и коробки, морозильный ларь, не пригодившуюся резиновую лодку с мотором…

Я только головой крутил озадачено.

— Знаешь, Владимир Семёнович, а не стану я договор подписывать. Получай все деньги сам, а потом сочтёмся. Не хочу суетиться.

Высоцкий покрутил головой

— Не получится, брат. Как мне на себя взять то золото, что добыл ты?

— Кто знает, кто сколько чего добыл?

— А протокол допроса?

— Какого допроса? — спросил я. — Разве есть уголовное дело?

Высоцкий почесал затылок.

— Да, вроде, нету.

— Ну, так и вот, — сказал я, пожимая плечами. — Зачем разводить лишнюю бухгалтерию?

Высоцкий тоже пожал плечами. Дурной пример заразительный.

— Да, и ладно. Переведу потом.

— Не спеши, — сказал я. — Пусть у тебя побудут.

Высоцкий посмотрел на меня и хитро улыбнувшись спросил:

— А если пропью?

— Об этом даже шутить не стоит, — сказал я серьёзно и сказал, тыкая вниз указательным пальцем. — Это всё его происки.

Высоцкий снял с лица улыбку.

— Трудно вам придётся первые лет пять. Но и потом лишь чуточку легче. Но, бывало, люди срывались и через двадцать лет. Даст слабину, и всё. Подумает: а пиво — ерунда, шампусик — водичка кислая. И всё! Для вас ничего этого не должно существовать.

— А друзья? — спросил Высоцкий.

— Анекдот про воробья знаешь? — спросил, улыбнувшись я.

— Про которого?

— Про того, на которого корова насрала.

— Я не знаю, — сказала Ирина.

— И я не припомню такого, — заинтересовался Высоцкий.

— Тогда слушайте. Воробей на дороге что-то клевал. Шло стадо коров и одна корова уронила на воробья свою «лепёшку». Большую такую. Сидит воробей, чирикает, ругает корову по чем свет, а выбраться не может. Кошка услышала чириканье, увидела воробья и коготками его из лёпёшки выдернула. Обрадовался воробей, но не тут-то было. Кошка отряхнула воробья от, хм, грязи и слопала. Так вот, не всякий кто случайно посадил тебя в дерьмо твой враг. И не всякий, кто вытянул тебя из, хм, оного, твой друг.

— Это ты к чему? — нахмурился Высоцкий. — Из дерьма-то ты меня вытянул.

— Но я ведь тебя не съел, — сказал я. — А вот некоторым «друзьям» твоим ты нужен в неадекватном состоянии. И я не говорю о собутыльниках. С ними всё понятно. Речь о Любимове. Это он клюёт твою печень, Владимир Семёнович.

Высоцкий нахмурился.

— Я не могу без театра.

Я дёрнул плечами и подумал:

— Избавлюсь ли я когда-нибудь от этой дурацкой привычки?

— Кто вас от него отговаривает? Играйте. Но не будьте марионеткой в его руках и не терпите хамство. Это вас разрушает. И ещё… Потерпите немного. Скоро вас станут выпускать в Соединённые Штаты и там вы станете собирать огромные залы. И зарабатывать за концерт по три тысячи долларов. Сберегите здоровье. Не падайте духом, Владимир Семёнович.

Я взял свою гитару, которую при моём появлении отложила Ирина Юрьевна, и, наигрывая, запел:

Четвертые сутки пылают станицы[1],

Горит под ногами Донская земля.

Не падайте духом, поручик Голицын,

Корнет Оболенский, налейте вина.

Над Доном угрюмым идем эскадроном.

На бой вдохновляет Россия-страна.

Поручик Голицын, раздайте патроны,

Корнет Оболенский, налейте вина.

Мелькают Арбатом знакомые лица,

Шальные цыганки заходят в дома.

Все будет прекрасно, поручик Голицын,

За все, тот кто должен, получит сполна.

А где-то ведь рядом проносятся тройки,

Увы, мы не знаем, в чем наша вина.

Поручик Голицын, так будьте же стойки

Корнет Оболенский, налейте вина.

А где-то уж кони проносятся к яру,

Ну что загрустили, мой юный корнет?

А в комнатах наших сидят комиссары,

И девочек наших ведут в кабинет.

Ах русское солнце, великое солнце,

Корабль 'Император" застыл, как стрела.

Поручик Голицын, а может вернемся?

Зачем нам, дружище, чужая земля?

Четвертые сутки пылают станицы,

Горит под ногами Донская земля.

Раздайте патроны, поручик Голицын,

Корнет Оболенский, надеть ордена.

Раздайте патроны, поручик Голицын,

Корнет Оболенский, надеть ордена.

— Что за песня? — с удивлённым выражением лица спросил Высоцкий. — Почему не знаю? Снова твоя?

— На плёнке слышал, — сказал я. — Из окна во дворе дома.

— Хорошая песня.

— А говорил, что не диссидент, — сказала Ирина с кривой усмешкой. — Ещё какой махровый диссидентище.

— Хм! А значит, они вернулись, — задумчиво сказал Высоцкий.

— Почему так подумал? — спросила Ирина.

— Раздайте патроны, говорит. И ордена надевают в последний бой.

Почему-то стало грустно. Совсем не хотелось отсюда уезжать.

— Слушайте, Владимир Семёнович, а зачем нам этот участок на пять лет? — спросил я. — Где вы, а где этот участок? Приедете, разве, сюда ещё? В такую глухомань? Ведь без Ирины вертолёт не дадут.

— Да, если я скажу ребятам, что у меня свой золотоносный участок, они пешком сюда придут из самой Москвы.

Я вздохнул, подумав:

— Бедные ребята. Надо будет тут осенью золотишка рассыпать по речке. Килограмма два можно пожертвовать.

Я прикинул-посчитал… Получается двадцать две тысячи рублей чистыми можно поднять с двух килограммов. Может зря я от участка отказался? Сейчас пока ещё нет восемнадцати, но потом-то можно официально легализовать то золото. Куда мне столько? Семьдесят миллионов долларов в двадцать шестом году будет стоить пятьсот килограммов золота. А сейчас два миллиона. Есть разница? Есть.

Но, если честно, я так далеко свою жизнь не загадывал. Она, как бурный водный поток, не внушала мне уверенности в завтрашнем дне. И я больше на свои руки рассчитывал, а не на золото. Золотые руки, — как говорил кто-то про героя фильма «Москва слезам не верит». Вот это про меня, да. Хотя… Где я и где мои руки? Они словно своей собственной жизнью жили. Я-то каким боком отношусь к тому что они творят? Вот так бы токарь работал… Или у футболиста моги бы сами играли в футбол. Как-то стыдно мне было за себя.

— Эх, — вдруг сказал Высоцкий, отрываясь от вида «зелёного моря тайги». — Ты ж так и не нарисовал меня.

— Нарисую. Обязательно нарисую. Вот приеду домой и нарисую. Я помню тот взгляд. Хорошо помню. А что подзабуду, выдумаю.

— Хе-хе-хе… Ну, да… Это у нас не отнять. У творческих личностей. Такого порой понавыдумываешь, что самому страшно становится… Позвонишь мне, как в Москве будешь?

— Я не только позвоню, но и приеду, — пообещал я. — И вы. Не забудьте, Владимир Семёнович. Как только сомнения возникнут, сразу звоните. Я приеду. Прилечу обязательно.

— Так никаких денег не напасёшься, — проговорил, кривясь, Высоцкий. — Не наездишься. Я знаю себя.

— И хорошо, что знаете.

— Думаю, Михаила скоро режиссёр вызовет, — сказала Ирина. — А может тебя, Миша в Москве в интернат определить?

— С какой это стати? — спросил я, в буквальном смысле «опешив». — Тогда и Владивосток сразу вместе с Тихим океаном.

— Эх! Так и не покупался я в вашем море! — с сожалением произнёс Высоцкий.

— А что вас останавливает? — спросил я. — У нас сейчас самый сезон купания. На Шаморе ещё сцену не разобрали. Может, ударим автопробегом по бездорожью и разгильдяйству? Ирина пусть едет. В смысле летит… А мы пару дней у моря проведём.

— А школа? — спросил Высоцкий.

Я так посмотрел на него, что он замахал руками.

— Понятно-понятно-понятно…

— Сядем на мотоцикл и…

— Я вас одних не оставлю, — сказала Ирина.

Я посмотрел удивлённо на неё, потом на Высоцкого. Мы оба пожали плечами.

— У меня мотоцикл без коляски, — сказал я и развёл руками.

— Хм. — хмыкнула Ирина. — У тебя машина с багажником. Уже должна была прийти. Её в контейнере, как спецгруз, отправили в тот же день. Максимум семь суток пути.

Я стукнул себя по лбу, но спросил.

— Так, э-э-э, меня же не было. Кто её получил?

Ирина посмотрела на меня так, что уже я замахал на неё руками.

— Понятно-понятно-понятно…

— Полагаю, она уже будет ждать тебя на том аэродроме, откуда мы взлетали и куда сейчас направляемся.

— На четырнадцатом километре? — сказал задумчиво я. — Так это же здорово! Мы перегружаемся на машину и едем на Шамору!

— Ты, что, даже домой заезжать не будешь⁈ — удивилась Ирина.

— А что я там не видел? — удивлённо спросил я.

— Ну, ты, орёл! — восхитился Высоцкий.

— Вам на Шаморе потребуется охрана, — сказала Ирина. — Тебя там разорвут на маленькие кусочки.

— Фу! — фыркнул Высоцкий. — Меня в Ялте не разорвали, а во Владивостоке люди культурные живут. Да, Миша?

— Однозначно! — заверил я, улыбнувшись.

Ирина фыркнула в свою очередь.

— Отобьёмся если что, да Миша?

Я понимал, что Высоцкий остаётся во Владивостоке.

— Если вы собрались музицировать, то я точно хотела бы это увидеть. Ты ведь тоже сыграешь, что-нибудь, Миша?

Меня бил озноб предвкушения чего-то грандиозного.

— Э-э-э… Тогда, если вы с нами, Ирина Юрьевна, размещаемся в большой армейской палатке на том же самом месте. Сцену ещё точно не разобрали. А если и разобрали, соберут. Тогда мы устраиваемся на берегу и организовываем концерт. Я позвоню тем музыкантам, с которыми должен был играть на той сцене и мы устроим Владимиру Семёновичу оркестровое сопровождение. А! Как идея?

Высоцкий посмотрел на меня с недоумением и опаской.

— Ты это серьёзно? Инструментал? К моим песням? А они смогут?

Я разулыбался так, что мог бы поспорить с самим Владимиром Семёновичем.

— Я вас умоляю, Владимир Семенович, — сказал я игнорируя звук «ё». — Ваши песни давно стали народными и хоть они сложны в композиции, наши ребята смогут. Лёгкие ударные сбивки, щёточки, простейшая бас-гитара, ну и я в сольной партии. Вы же слышали как я играю…

Всё это было сказано с таким еврейским акцентом, что Ирина буквально заржала в голос. Высоцкий тоже долго хехекал, вытирая слёзы.

Вертолёт не позволял говорить обычно. Мы сидели, почти обнявшись и склонив головы друг другу, и мне вдруг стало так тепло, что у меня проступили слёзы не от смеха, а от умиления.

[1][1]https://my.mail.ru/mail/4ank/video/531/1044.html

На моих синих «Жигулях» красовался регистрационный знак чёрного цвета «00–54МОС».

— Подождите, ребята, — «тормознула» Ирина, когда мы переносили свои вещи из вертолёта в мою «копейку». — А в чём мы сегодня будем ночевать?

— В моей палатке. Она двухместная, но это для раскладушек, а так и трое поместимся. В спальники запакуемся и всё. Ночью уже прохладно без спальника. Тем более у моря…

— Ну-у-у… Нет! Всё-таки я сегодня в гостинице переночую, а завтра приеду. Хоть ванну нормальную приму. Д-у-у-у-ш… Нормальный, а не через баночку с дырочками.

— Да, ладно тебе, Ириша. По-моему, всё очень шикарно было. Главное, в баню воду носить не надо было.

— А на кухню надо было таскать! — сказала Ирина. — Хорошо хоть ты не чурался, да ребята помогали. Короче, ждите меня завтра. А я как раз на счёт аппаратуры в филармонии договорюсь. А то, чувствую, ничего у твоих ребят не получится до завтра.

Да-а-а… К выступлению с Высоцким Серёга Громов отнёсся индифферентно. Не его это были песни. Но он-то мне и не был нужен. Мне были нужны ребята, что с ним играют. Хотя, Серёга мог бы и на басу слабать. Да и что там «лабать»? Гони гамму и всё. Главное, иногда в тон попадать. Это мне предстояло «повыёживаться».

Соляк гонять по гамме, это полная шняга. Высоцкий такое исполнение не примет. После первой же песни прогонит в зрительный зал. Хорошо, что я любил песни Высоцкого и пытался их перекроить. Услышал, помню его какой-то зарубежный концерт, где гитарист пытался что-то сольное выдать, и озадачился. Ещё в молодости. Ну и здесь, конечно, тоже аккомпанировал магнитофонным записям. Чему я только тут уже не аккомпанировал? Или кому? Даже Громов оценивал мои потуги на троечку. Да и Владимиру Семёновичу понравилось.

Так что мы с Высоцким сели в «Жигули» и поехали не по направлению в город, а в обратном направлении. Настроение у нас было… Ух!

Когда мы некоторое время проехали, Владимир сказал.

— Ириша, хоть и хорошая, м-м-м, девушка, но с ней даже девчонку не склеить. Это она правильно сделала, что дала нам этот вечер. Поняла, что у меня трубы горят. Умная она…

В голосе Высоцкого прозвучало что-то похожее на восхищение. Он глянул на меня.

— Ты ведь мужик уже? — спросил он.

— В каком-то смысле, да, — замялся я, — но нет.

— Да? — удивился Высоцкий. Потом покивал.

— Ну, да. Шестнадцать. Только-только… ну, ничего мы тебе склеем девушку.

— Не-е-е… У меня девчонка есть. Намотаю ещё чего-нибудь. Презиков у меня нет.

— Презиков? Гандонов, что ли? Я дам тебе. Всегда ношу в обоих карманах рубашки. Любой рубашки. Во!

Он нырнул двумя пальцами в нагрудный карман джинсовой рубашки и вытащил пакетик с иностранными надписями.

— Кондом! — прочитал он. — Так по-русски и написано…

Он рассмеялся.

— С фруктовым вкусом. За жевательную резинку некоторые принимают. Клубникой пахнет. Так и напсано: «Строубери». Ха-ха… Бери, пишут. Я так и говорю. Ха-ха-ха…

— Прикольно, — посмеялся и я.

Одетые в хорошую джинсу и тёмные очки «капли», мы с Владимиром очень походили на братьев. Владимир сильно помолодел, а я повзрослел.

— Как выгляжу? — спросил Владимир. — Вроде неплохо? Да?

— Очень даже неплохо, — подтвердил я.

Он пошевелил губами, словно взял в рот кислятину и сказал:

— Представляешь, старый я уже для молодых девчонок. А по привычке продолжаю пытаться их кадрить. Позы разные принимаю, на руках хожу, а… Они кривят носики. Папа я для них. Или, как говорят сейчас, — «папик». Потом, конечно, когда подопьют… Но это ведь не то совсем… Не так как у тебя сейчас. Тебе сейчас любая девчонка даст, а мне — херушки.

Я вздохнул и сказал:

— Так бывает. Да-а-а….

Настроение у меня было отличное и я запел:

Так бывает: обещает[1]

Утро ясный, тёплый день,

А к обеду дождь со снегом

Затевают канитель.

Я-то знаю, что скрывает

Дождевая пелена

Гнев и горе, — всё проходит,

Вслед зиме глядит весна.

— А «Соли» вы знаете? — спросила милая девчушка лет двадцати.

— «Соли»? — спросил Высоцкий, оценив просительницу.

Их было трое. Симпатичные.

— Мы «Соли» знаем? — спросил он меня.

Я кивнул.

— Мы «Соли» знаем, — сказал Владимир и улыбнулся.

— А вы, точно, какой-то певец! Я вас в Москве на афишах видела, только имя забыла.

— Володя меня зовут.

— А фамилия? — продолжила допытываться знающая.

— Фамилия моя слишком известна, — сказал Высоцкий, делая жест, как поправлял волосы Куравлёв в фильме «Иван Васильевич меняет профессию».

— Куравлёв, — сказала вторая и, выпучив глаза, зажала свой рот ладонями.

— Дура, что ли? — отреагировала третья девчушка. — Куравлёва не знаешь?

— А у них и номера московские на машине, — сказала первая.

— Так, э-э-э, вам «Соли», или покататься? — спросил Высоцкий.

Девчонки все разом рассмеялись.

— Соли-соли, — сказала третья.

— Тогда присаживайтесь в зрительный зал, — произнёс Владимир бархатным баритоном.

— Он, — точно артист, — сказала первая студентка.

Я тронул струны и девчонки, как подкошенные, упали на песок.

— «Salut»[1] — начал своим голосом околдовывать публику, коей прибавилось, Высоцкий.

Высоцкий сам сыграл и исполнил «Ça va pas changer le monde»[2], «Il faut naître à Monaco»[3], «Le Jardin du Luxembourg»[4], «À toi»[5] и «L’été indien»[6]. Я лишь подыгрывал.

— На этом мой репертуар французских песен исчерпан, — сказал Высоцкий и поклонился.

Публики уже собралось достаточно много. Кто-то из парней приволок ещё две «катушки» и народ расселся на них.

— А какой у вас весь репертуар? — спросил кто-то из парней.

— Весь? — усмехнулся Владимир и, сделав ударение на «е», предложил. — Могу Гамлета почитать.

— Гамлета и мы можем почитать, — сказала одна из вновь прибывших девушек. — Мы на филологическом учимся.

— У вас в репертуаре есть «Гамлет»? — спросила ещё одна филологичка. Они рядом сидели. Три девчонки.

— Есть, — грустным тоном арапа из «Сказа про то, как царь Пётр арапа женил», ответил Владимир.

Фильм вышел в прошлом семьдесят шестом году. В спустившихся сумерках загорелое лицо Высоцкого очень походило на тот образ и среди зрителей прошёл шёпоток: «арап Петра», «Высоцкий»… А филологичка сказала:

— Так вы Владимир Высоцкий?

— Да, — таким же грустным тоном ответил Высоцкий.

Такого взрыва, который вдруг взорвал остывающий воздух, я не ожидал. Не ожидал и Владимир, потому, что вздрогнул от рёва, что разнёсся от нашей палатки на всю Шамору: «Высоцкий!»

Молодёжь орала и скандировала его фамилию минут пять. Народу было столько, что казалось, что к нам стянулась вся Шамора, и люди всё прибывали и прибывали. Они начали скандировать: «Песен! Песен! Песен!»

Мы с Высоцким по-настоящему были испуганы.

Потом рядом раздался спокойный, до боли знакомый голос:

— Да-а-а-а-а-а… Оставь вас одних…

— Ирина, — с облегчением выдохнул Высоцкий. — Что делать? Они просят песен!

— Вы открыли ящик Пандоры, — сказала она и усмехнулась.

— Что делать, Ириша? Я же их не перекричу!

— Эх, что бы вы без меня делали? — сказала она и сказала за спину. — Устанавливайте, мальчики.

«Мальчики» — крепкие строгие мужики — подняли и поставили на «нашу» катушку звуковую колонку, на другую, согнав публику, поставили стойки с микрофонами.

— С этой катушки ты не грохнешься? — спросила Ирина Юрьевна Владимира.

Высоцкий ловко запрыгнул на деревянный круг с дыркой посередине. Я нырнул в палатку, где лежал найденный мной здесь кусок фанеры, и, вытащив его на свет, прикрыл дыру.

— Нормально, — сказал Владимир Семёнович. — Не пьяный же. Не свалюсь!

— Тогда пой. Радуй публику. Миша, подай ему гитару.

Высоцкий пел, радовал публику, «мальчики», обступив катушку, его профессионально охраняли, а мы с Ириной Юрьевной сидели под скалой метрах в пятидесяти и слушали, практически, один шум прибоя. Как шум моря умудрялся заглушать хриплый голос, разносившийся через мощную акустику, для меня оставалось загадкой. Белый шум, мля.

— С тобой совсем не скучно, Миша, — сказала Ирина Юрьевна без тени сарказма, словно просто констатируя известное.

Я промолчал.

— Я ведь слышала сейчас его исполнение песен Джо Дасена. И мне понравилось. Полагаю, что и другим женщинам понравится, не только этим, э-э-э, студенткам. Ведь его песни, честно говоря, не для женщин. А эти… Это очень правильный ход. Ты специально придумал? Вспомнил, что бытие определяет сознание? Такие песни могут успокоить его. Если он примет их.

— Думаю, примет, — сказал я. — Это ведь французский, а не русский, язык. И ему есть, для кого их петь.

— Только…

Ирина вздохнула.

— Хороших песен мало. Даже французских. Тот же Джо Дасен в семьдесят четвёртом году едва не покончил собой. У него не было нормальных песен, пока он не наткнулся на Кутуньо и Паллавичини.

— Поискать надо, — неопределённо сказал я. — Во Франции много композиторов.

— В будущем поискать? — спросила Ирина, пытаясь разглядеть мои глаза.

Я промолчал.

— Ты так и не расскажешь про себя ничего?

— Всё давно рассказано, — вздохнул я. — Мне нечего добавить. Я как на ладони. Ничего не прячу. От вас с Юрием Владимировичем не прячу. Не вижу смысла.

— А ты не боишься, что кто-нибудь кроме нас с отцом узнает про твой секрет. Выкрадет тебя и станет «доить». Чтобы ты не сопротивлялся, возьмут в заложники близких.

Я помолчал.

— Боюсь! — сказал я честно.

— Так зачем же ты направо и налево размахиваешь своими способностями.

— Где это я размахивал? — удивился я.

— Зверей, зачем привёл в лагерь?

— Случайно получилось. Тогда не знал, как им запретить.

— Сейчас знаешь?

— Сейчас знаю.

— Не исцеляй больше никого. Что бы ни случилось. Привыкай жить с этим. Даже врачи не кидаются спасать всех.

— И это — неправильно, — сказал я.

Молча послушали опускающуюся на Шамору ночь.

— Тебе, если ты хочешь применять свои способности, лучше стать врачом. Я, кстати, видела того Николку, которого ты, хм, оперировал, и говорила с ним. Я, конечно, не поверила. Но и следов, которые бы остались от медвежьих когтей он не показал. Только смеялся. Улыбка у него хорошая.

Она замолчала, ожидая, что я скажу, но я молчал. Думал над её словами.

— Значит, то, что он сказал — правда, — со вздохом сказала Ирина Юрьевна.

— Про медицинский вуз я тоже думаю. И даже не о вузе, а о среднем медицинском образовании.

— О среднем? — удивилась Ирина.

— А зачем мне высшее? Образование мне нужно для изучения анатомии. Чтобы хорошо знать, строение человека. Я это понял, когда Николкой занимался. Лепил, хм, как с завязанными глазами.

— Со средним образованием тебя в какую-нибудь деревню отправят. Фельдшером.

— Ну, и нормально, — сказал я, пожимая плечами. — В Красный Яр уеду.

— Там ты уже всех вылечил, — не весело хмыкнула Ирина Юрьевна.

— Тогда в какое-нибудь другое село.

— Ты такой не амбициозный? Неужели тебе не хочется жить в Москве?

— Зачем? — искренне удивился я. — Чтобы просто жить и Красного яра достаточно.

— Ну… Ходить в театры? Встречаться с интересными людьми…

— Это с кем?

— Странный ты, — сказала Ирина так, что я рассмеялся.

— Что вы говорите? Неожиданный вывод!

Потом я перестал смеяться.

— Я такой странный, Ирина Юрьевна, что мне хочется вернуться в тайгу и жить с волками. Чтобы не демонстрировать свою странность. Ведь вы совершенно правы. Скоро может случится взрыв. Как случилось сегодня, когда узнали Владимира Семёновича. Бах! И все рванут ко мне. Представляете? Я ведь не могу, как вы говорите, не исцелять. А за это, некоторых целителей, на крестах распинали, помните?

— Ты себя позиционируешь с «Ним»? — спокойно спросила Ирина.

— Да, ни Боже мой!

Я перекрестился.

— Скорее, я лжемессия. Правда я не обманываю никого, не объявляю себя ни миссией, ни пророком, но ведь сама моя, хм, э-э-э, «странность» может ввести людей в заблуждение.

— Да ты и о вере иногда высказываешься. Да и пророчишь…

— Я пророчу, если это так назвать мои рассказы о будущем, не о человечестве в целом, а об одной стране.

— Извини. Я попробовала пошутить.

— Неудачное вы выбрали время для шуток, — буркнул я. — Мы же о серьёзном…

— Извини. По-моему, мысль о среднем медицинском образовании здравая.

— И мне всё равно нужна практика прямо сейчас, — сказал я. — Именно в хирургии. Мне кажется, что в ней я смогу научиться контролировать свои действия.

— А мне кажется, что тебе не стоит торопиться.

— Вы не представляете, как чешутся руки, — сказал я. — Мне и раньше нравилось ощущать под пальцами чьё-то тело. Нравилось делать другим массаж. Не знаю, откуда это? От отца, это понятно, но и в…

Я хотел сказать, что и в зрелости, мне нравилось этим заниматься. И многие отмечали, что мои пальцы, вроде, как бы, проникают сквозь кожу. Но тогда я должен буду рассказать Ирине про себя всё. А я этого почему-то не хотел делать. И про чешущиеся руки я не преувеличивал. Как хорошо было с волками. Я мог мять их сколько угодно. Они только «балдели». Но и то, пресыщаясь, уходили. Но волков было много. В конце-концов они все распробовали мой массаж и получили полное исцеление. И Шерхан… На тигра я просто садился верхом и мял его, как тесто. А он в буквальном смысле растекался под моими руками. И я привык к этому. А сейчас. Кого мне мять? Окончить курсы лечебного массажа?

И тут меня осенило. Точно! Получить среднее медицинское образование и пройти специальную подготовку по лечебному массажу, а потом и по спортивному. И работать с нашими спортсменами! Спортивный массаж я «в своё время» изучал, применял и знал, что без него многие наши спортсмены не показали бы таких высоких результатов. И об этом говорили они сами, спортсмены — победители чемпионатов мира и олимпиад.

Фактически приняв решение, я облегчённо вздохнул.

— Что-то придумал? — спросила Ирина.

Её голос прозвучал, как шелест накатившейся на берег волны успокоившегося моря.

— То и придумал, что сказал. Поможете сейчас в медучилище поступить? Экзамены вступительные я сдам. Только закончились они.

— Сейчас? — недоумённо спросила Ирина Юрьевна. — Вряд ли у меня получится. Да и представляешь, какая поднимется волна? Оно тебе надо? В Москве может быть и получилось у Юрия Владимировича, но он противник, э-э-э, всего этого. Поступай на следующий год. После десятого класса берут сразу на второй курс. На первом всё равно только общеобразовательные предметы будут. Так хоть нормальный аттестат о среднем образовании получишь. Ты же хорошо учишься. Потом поступай в мединститут. Там и военная кафедра есть. Всё в жизни пригодится. Дар, извини, даром, но жизнь штука не предсказуемая. И встречать тебя в ней будут не по одарённости, а по одёжке. В смысле, по аттестату и другим документам. Это потом люди оценивают человека по его способностям и деловым качествам. А ведь ты мог бы подняться до врача всесоюзного значения. Вдруг тебе удастся разобраться в своём даре и создать новую методику исцеления. Ведь существует же иные способы лечения. Восточная медицина, например…

Помолчали. Резон в словах Ирины Юрьевны был. Я не знал, что первый курс в медучилище посвящён школьной программе.

— Тогда какой смысл дёргаться? — подумал я.

Да. Я именно, что дёргался. Я почувствовал, что могу поддерживать исцеляющий контакт при движущихся руках. Главное — удерживать его мысленно. На пользу пошли массажные процедуры волкам и Шерхану не только им, но и мне. Чуть больше я узнал о своём дале и хотелось узнать ещё больше.

— Не надо торопиться, — мысленно сказал я сам себе.

— А зачем на машине оставили номера Московские? — спросил я, чтобы сменить тему.

— Не оставили, а поставили, — уточнила Ирина. — А зачем тебе эксцессы на дороге? Говорю, же, жизнь такая сложная штука. В ней так много подводных камней. И один из них — чиновничий произвол. А так… Слухи о тебе, как о целителе расползутся всё равно… Ты же, не удержишься. Ребятам-самбистам массаж будешь делать. Я бы тебе посоветовала почитать про точечный массаж китайцев и японцев. Я передам тебе книги. Можно на его эффект ссылаться при исцелении. Главное — «правильные» точки нажимать.

Я знал точечный массаж и практиковал его раньше, но большого проку от него не видел, если честно. Хотя, кое-что у меня получалось. Но Ирина былаправа. Восточной ересью можноприкрыть эффект исцеления. Оставить ложный след, как говорится.

— Согласен. Буду признателен, — сказал я и посмотрел на часы. — Скорее уже закончилось это представление.

— Сам закрутил, — сказала и похихикала Ирина. — Но мне показалось, что ты сам хотел попеть со сцены. Я ведь увезла тебя от вашего фестиваля. У тебя, кстати, очень хорошо получается. У тебя очень приятный тембр и проникновенный голос. Под него, наверное, хорошо засыпать.

— Ха-ха-ха… Вот это комплимент! — рассмеялся я.

— Почему нет? — удивилась Ирина. — Будоражить любой может, а вот успокоить, — не каждому дано. Я, например, рядом с тобой прихожу в состояние абсолютного покоя.

— Не убедила. Зажигательные песни тоже нужны. Но у меня они не получаются.

— Зато у тебя получилось организовать вот это, — Ирина махнула рукой в сторону собравшейся толпы, светящей карманными фонариками и подпевающей песни Владимира Семёновича.

Вдруг песня про «корабли постоят» смолкла и раздалось: «Спасибо, друзья! Выпрекрасные слушатели», а потом голос кого-то другого: «Всё, товарищи! Владимир Семёнович устал. Будем к нему милосердны!».

— Милосердие — поповское слово, — произнёс я, машинально, отмечая, что фонарики задвигались не из стороны в сторону, а поступательно-отступательно.

От нашей палатки отделилась фигура и подошла к нам.

— Вот вы где? — сказал, отдуваясь, словно пробежал двадцать миль, Высоцкий.

Он остановился рядом снами и сел на траву лицом к морю. Закурил.

— Умотался, — сказал Владимир.

— Хм! Два часа без передыху! — сказала Ирина. — Нормально себя чувствуешь?

— Глотка подсела. Нормально.

Он обернулся ко мне.

— А ты говорил, молодёжь… Фирма нужна…

— Так была же фирма, — подумал я, но не возразил.

Помолчали.

— Хорошо получилось! — произнёс Высоцкий возбуждённо, продолжая смотреть на чернеющее и шуршащее во тьме море.

— Искупаться не хочешь? — спросил Владимир, обращаясь, почему-то ко мне. — Девчонки зовут.

— Понятно, — подумал я и сказал. — Не… Спать уже хочу. Да и подмёрз. Что-то.

— А из меня жар прёт! — воскликнул Высоцкий. — Пойду тогда.

— Ты только одежду в машине оставь, — сказала Ирина. — Халат свой возьми. Сопрут твои джинсы.

— Фу, Ириша! Какая проза! — сказал, поднимаясь Высоцкий.

— Это проза жизни, — вздохнула Ириша. — И по чужим палаткам не шляйся. Миша в большой палатке сегодня спать будет. Правда, Миша?

Я промолчал.

— Э-э-э… Там про тебя спрашивала одна…

— Не совращай малолетних, ловелас. Всё Марине расскажу.

— У нас с ней договор, — хмыкнув, сообщил Высоцкий. — Всё, я пошёл, тогда.

— Халат надень. И паспорт сначала спроси.

— Они студентки.

— Техникума?

— Вредина! — смеясь отрубил Высоцкий. — Люблю, целую.

— Пошёл вон!

— Ухожу-ухожу-ухожу…

Высоцкий растворился в темноте.

— Пошли уже, — вздохнула Ирина Юрьевна. — Надо же, какая темень, ничего не вижу. Где луна делась?

— Тучи затянули.

— Дождь будет?

— Сезон тайфунов.

— У вас то туманы, то тайфуны… Как вы здесь живёте?

— А у вас то жара, то холод. Наполеон то от жары страдал, хе-хе, то от мороза. Германцу тоже досталось…

Я взял Ирину Юрьевну за руку и повёл к высокой, светившейся изнутри, палатке, у которой, как часовые, маячили две фигуры.

— Не вернётся Владимир Семёныч сегодня в палатку. Пойду я к себе, — сказал я.

— Если что, тебе в том же углу постелено. Спокойной ночи.

— Спокойной ночи.

Однако, вместо того, чтобы уснуть, я взял гитару и пошёл по берегу мимо редких палаток и костров. Ещё не хватало, спать в такую ночь.

[1] https://rutube.ru/video/314bbd734e0341f3d585dcbe187dad62/?r=plwd

[2] https://rutube.ru/video/747ce6e8ace3957eeacd0e6bd7ab1f71/?r=plwd

[3] https://rutube.ru/video/da798b8c724da00d20a15a9bcd7f00b3/?r=plwd

[4] https://rutube.ru/video/33840c84267e413de82cec9208dfb99a/?r=plwd

[5] https://rutube.ru/video/4a50a5382a2762ebc94aed77f8d9da73/?r=plwd

[6] https://rutube.ru/video/7c233feb08a8dd4b6b6d84535e495fd7/?r=plwd

Высоцкого и трёх девчонок далеко искать было не надо. Во-первых, я их всех видел своим ночным фасеточным зрением, а во-вторых, их палатка стояла самой ближней к нашей, хоть и не рядом. Это мы отдалились от «народных масс» и встали там, куда смог проехать автомобиль, то есть не на песке и в «некупальном» районе. А другие-то приехали на «своих двоих» и раскинули палатки в пляжно-песочной зоне.

— Добрый вечер, — поздоровался я с третьей девчонкой, которая «шуршала по хозяйству», пока её «товарки» резвились в воде и заливались смехом от шуток, отпущенных баритональным басом Высоцкого.

— Добрый! Ой! А вы, наверное, Михаил? Про вас Владимир сказал. Что вы чуть позже подойдёте.

— Чем это так вкусно пахнет? — спросил я, чтобы завязать разговор.

— Так, гребешком же. Видели сколько его. Мы жарили-жарили, ели-ели, и всё равно осталось.

— Помочь чем?

— Не надо. Я так… Прибралась немного. И костёр развела. Тут с дровами совсем плохо. Но мы с собой привезли. Нас на машине папа Татьяны Марковой привёз. Он и с дровами помог. Мы с практики только вернулись.

— Интересно, где проходит практика у филологов? — спросил я, усаживаясь на раскладной стульчик-табуретку.

— Да, как где? В пионерлагере, естественно. Мы же на четвёртый курс перешли. Педагогическая практика. На следующий год в школе учителями литературы будем. Страшно-о-о… А вы где учитесь?

— В меде, — соврал я. — Тоже на четвёртый перешёл.

— У вас там шесть лет учиться… Я бы не выдержала. А тоже хотела. Передумала.

Девчонка трещала без умолку, со стороны моря продолжали доноситься обрывки девичьего смеха и голоса, любимого студентами, как оказалось, артиста. Я сидел и отдыхал, впитывая в себя звуки Шаморовской ночи. Из-за туч вышла луна и осветила своей убывающей половинкой и песок, и палатки, и трёх резвящихся в воде людей.

— Ой, смотрите, как красиво! — воскликнула девушка, показывая на лунную дорожку и лунные брызги. — А меня Наташа зовут.

— А меня можно на ты, — сказал я и взял гитару в руки.

— Я слышала, как вы поёте. Мы подумали, что вы тоже артист.

— Не-е-е… Я будущий лекарь, — сказал я. — Раз не надо помогать, буду развлекать.

Тронув струны, я начал свою сольную программу.

He’s a real nowhere man[1]…

Sitting in his Nowhere Land

Making all his nowhere plans

for nobody.

— А ведь это грустная песня, — сказала Наталья.

— Знаешь английский?

— Я «англичанка».

— Понятно.

Пока Владимир с двумя нимфами развлекался, возле нашего с Наташей костра собралась приличная толпа. Все они сидели и лежали прямо на песке и слушали песни Битлз в моём исполнении.

— А мы подумали, магнитофон играет, — сказала одна из девчонок Высоцкого, которых тот, выйдя из воды, поддерживал за талии.

— О! Мишка! — воскликнул Высоцкий. — Не бросил друга в беде!

— Ха-ха-ха! — засмеялась другая девчонка Высоцкого. — Да-да! Мы девушки бедовые!

— А мы парни хоть куда! — засмеялся Владимир. — Где мой халат?

Девчонки метнулись к палатке и схватив белый махровый халат, который я приметил у Высоцкого ещё в тайге, накинули Владимиру на плечи.

— Шоб я так жил, — произнёс я «завистливо» и, чуть трогая струны, запел.

When I get older losing my hair[2].

Many years from now

Will you still be sendind me a valentine

Birthday greetings, bottle of wine…

Наталья засмеялась.

— Что такое? — не понял прикола Владимир.

— Это он на твой возраст намекает, — сказала девчонка Высоцкого. — Поёт, что и ему тоже когда-нибудь стукнет шестьдесят пять и ты будешь присылать ему бутылку вина на день рождения.

— Да? Хм! Дай бог, дай бог… Он знает, о чём поёт. Так, мне надо переодеться. Я сейчас. Ты играй-играй, Миша. Мы скоро.

Это «мы» всё расставило на свои места. Я знал, зачем меня звал Высоцкий. Для этого я и пришёл. С гитарой. Как флейтист, уведший за собой из города всех детей, я собрал их всех у нашего костра.

Я играл и пел всё, что мне приходило в голову, луна катилась по звёздному небу, пожирая и воспроизводя звёзды, проносились метеоры, а ночь всё продолжалась и продолжалась.

Кто-то из зрителей-слушателей ушёл, кто-то завернулся в одеяла и спал прямо на песке. Было тепло и уютно. Тучи совсем ушли, а с ними и сырость.

— Девчонки, наверное, твою палатку заняли, — тихо сказала Наталья. — Можешь в нашей лечь.

— Так и сделаю, если ты не против, — сказал я.

— Не против, — прошептала девчонка.

— Тогда, спать?

— Спать.

Костёр притушил свой огонь. Лишь редкие всполохи пробегали по чёрно-серым угольям. Над Шаморой висела тишина. Устали все. И я в том числе. Но день был потерян не зря.

Я с удовольствием встал, потянулся и подрыгал ногами.

— Затёк весь, — сказал я.

— Я умею делать массаж, — тихо сказала наташа. — Хочешь?

— Конечно. Я в долгу не останусь. Мы изучали лечебный массаж.

— Хм. Есть и такой?

Она шагнула ко мне. Я, обхватив её правой рукой, прижал к себе. Наташа, едва соприкоснувшись с моим телом, ловко вывернулась и шмыгнула в палатку. Нырнул в темноту и я. Рука девушки «вжикнула» молнией створок, а я «вжикнул» молнией штанов. Получилось почти «в терцию».

— Прикольно, — подумал я, садясь и стягивая с себя рубашку. Штаны сползли с меня сами, и я не сразу понял, что «виной» этому была Наташа. Я лёг на спину и вскоре почувствовал на себе её горячее тело. Мои пальцы пробежали по чужой спине, как по гитарным струнам.

— Оздоровительный, хе-хе, массаж, — подумал я, мысленно улыбаясь.

— У тебя горячие руки, — сказала она.

— У тебя тоже всё горячее, — подумал я, плотно прижимая её к себе, держа ладони на круглых упругих ягодицах.

Девушка ритмично задвигалась. Я, иногда попадая в такт, а иногда намеренно отставая или ускоряясь, вёл свою партию. Мысленно, чтобы не взорваться быстрее положенного, я вспоминал свою стаю. Мужику в этом отношении просто. Если он нормальный, то долго играть ему не надо. Первый акт пролетает мгновенно. Если его не контролировать и думать только о себе. Второй, третий, акты, те — да продолжительные. Но мне хотелось сразу большего от близости с этой девушкой, чем удовлетворить свои, хм, первичные сексуальные потребности. Я, одновременно растягивая удовольствие, вслушивался в свои руки.

Сцену собирали весь день. Помогали все. Доски нашлись во дворе того единственного частного дома, стоящего под сопкой на въезде нашего пляжа, там где с утра пели петухи, разбудившие нас с Натальей, только что заснувших.

— В суп тебя, — пробормотал я, переворачиваясь на другой бок и дотрагиваясь до чужого голого тела.

Сон слетел махом. Я открыл глаза и увидел милое личико, улыбку и хитрые глаза.

— Понедельник начинается в субботу? — спросила она.

— Вы проходите и такие книги? — спросил я сонным голосом.

— Я люблю читать.

— Ты не спала, что ли? — спросил я.

Девушка, на удивление, была бодра. Хотя… Какое может быть удивление, когда я её пол ночи подпитывал волшебной силой.

— Спала. Петух, сволочь!

— Хе-хе! Ну, да, — сказал и вздохнул я. — Он, похоже, всех разбудил, не только нас. Одеваться надо.

— Зачем? — удивилась девчонка. — Думаю, они сейчас станут заниматься тем же чем и мы. Раз уж проснулись.

— А мы? — начал, было, я, но на меня снова накатилось голое тело и всё закрутилось снова.

— Мельница, — проговорил я и мысленно пропел. — Крутится-вертится, всё переменится, только любовь никогда.

Весь день мы купались и не касались строительства сцены. Руководила всем Ирина. Мы развлекались с девчонками. И нам было весело. С нами фотографировались и мы были не против. Народ уже знал, что вечером будет концерт. Сначала бардовская часть, а потом танцевальная. На афишах, привезённых рано утром из города, так и было написано: «Концерт Владимира Высоцкого и Михаила Шелеста 'Рокот и Шелест прибоя». И наша с Высоцким фотография, на которой мы стоим с гитарами на фоне вертолёта. Это Ирина сама придумала и организовала.

— Такие же афиши и в городе пришлось развесить. Филармония настояла. Так что с вас ещё два концерта завтра и послезавтра. Но платных. Есть у вас песни?

— Я даже не удивляюсь, почему вы спрашиваете об этом меня только сейчас, — сказал я, хмыкнув.

— А я не удивляюсь, почему ты не удивляешься, — хмыкнула и улыбнулась Ирина Юрьевна.

— Вот сегодня и посмотрим-послушаем, — сказал я. — Публику послушаем. Жаль, что в филармонии танцевать негде. Чёрт! И там уж, точно, не совсем мой контингент будет. Ладно! Прорвёмся как-нибудь. Может, просто немного разбавим выступление Владимира Семёновича моими песенками и всё. Не будет сольного концерта. Жаль, что музыкантов не будет.

— Почему не будет? Филармония пришлёт какую-то свою группу.Поговорите. Они, как говорят, профессионалы и Высоцкого песни знают и даже исполняют. По кабакам.

— Хм. Логично. Ладно-ладно… Посмотрим-посмотрим…

Это мы разговаривали с Ириной во время обеда. Высоцкий развлекался с девушками, отрываясь по полной программе. Я тоже не отставал от их компании. Было весело. День стоял великолепный. Ярко по-летнему светило и грело солнце. Едва шуршали волны, кричали чайки, пируя на берегу и поглощая вскрывшиеся за ночь ракушки.

Народ, не смотря на рабочий день, прибывал и прибывал, палатки на песке появлялись как грибы. Наша территория была ограничена столбиками с верёвочной оградой и двумя охранниками. Что убеждало вновь прибывших о серьёзности наших намерений. К охранникам, не смотря на их грозный вид, всё же подходили и интересовались: «правда ли, что на концерт вход бесплатный».

— Бесплатный, да, — отвечали спокойные охранники.

К пяти часам на песке перед сценой, тоже попавшей за верёвочное ограждение, прямо на песке сидели сотни человек. Концерт начался в семь.

Владимир прогнал своё стандартное выступление, с которым он гастролировал по нашим и не нашим городам и весям. Его концерт продлился около двух часов. Он рассказывал истории создания песен, случаи из своей жизни и жизни театра, говорил о своих творческих планах, например о готовящихся съёмках нового телевизионного фильма, отвечал на вопросы зрителей. Атмосфера была непринуждённой. Мне очень понравилось его вступление. Владимир выглядел молодым и бодрым.

От использования музыкантов мы отказались, и они сидели в «зрительном зале». До поры до времени.

Владимир, закончив выступление, представил меня, и я вышел на сцену.

— Мы с Владимиорм посовещались намедне, вчера, вечером, когда давали неофициальный концерт, — я позволил себе засмеяться. — Кто был вчера, слышал.

— Слышали! Слышали! — крикнули из «зала». — Битлз давай! Танцы!

— Ну, да. Пришло время размять ваши чресла. Сейчас будут танцы. Заходи, ребята!

На сцену выбежали бодрые «ребята» от тридцати и выше. Патлатые, а некоторые и бородатые.

— Даже странно, что такие выступают в нашей филармонии, — подумал я, когда увидел их утром.

Я им раздал «партитуры», в смысле «аккорды» с текстами песен и мы чуть-чуть порепетировали, но от них мне много и не надо было. Немного баса, немного ударных, немного клавиш, немного ритма. Всего очень немного.

Взяв электрогитару, я сказал:

— Начали! — и дал гитарное вступление песни «За тех, кто в море»[3].

— Ты помнишь, как всё начиналось?

Встречена песня была на «ура». Все повскакивали и начали, извиваясь, топтаться на песке.

А потом мы сразу врубили «Поворот».

— Мы себе давали слово не сходить с пути прямого, но…[4]

И сразу вслед за ним «Кого ты хотел удивить».

— Ты можешь ходить как запущенный сад, а можешь всё наголо сбрить[5]

Потом спел: «Костёр»[6], «Однажды мир прогнётся под нас»[7], «Скачки»[8]. Встал за клавиши, сыграл и спел «Пока горит свеча»[9]. А потом взял акустическую гитару и исполнил «Ночную птицу»[10] и «Музыканта»[11], «Капитана»[12], «Я сам из тех»[13].

Публика уже не «Птице» танцевать перестала, а снова стала слушать.

«Так бывает»[14] провожали аплодисментами. Под «Кто виноват?[15]» некоторые снова стали подтанцовывать, седалища не выдерживали. «По дороге разочарований»[16] вызвала восторженный свист и неопределённые возгласы. «Ветерок»[17] под рок гитару взбодрил. Исполнение под одну акустическую гитару «Я привык бродить один»[18] «прибило» слушателей так, что когда я гитара замолкли, над Шаморой повисла тишина. А потом я сказал:

— Звучит последняя, этим вечером песня, — и спел «Сон»[19].

[1] https://my.mail.ru/mail/yuriy.lata/video/1694/4031.html

[2] https://rutube.ru/video/45160b149c2ad74d100f83e02a253c7b/?r=plwd

[3] https://rutube.ru/video/c7136392f92d0002aecbc293ad52a9a1/?r=plwd

[4] https://rutube.ru/video/5943874ba56172ce7200ce2f1e8a5877/?r=plwd

[5] https://rutube.ru/video/b22ccc1ce1a7e0a519bd914dcfb30c55/?r=plwd

[6] https://rutube.ru/video/9e1f038185d2b55c417740fc1d437eb2/?r=plwd

[7] https://rutube.ru/video/80813adb3edfb1cfe61c882a9e53b06d/?r=plwd

[8] https://rutube.ru/video/2831def9100e75f6bcadd474ce1139f0/?r=plwd

[9] https://rutube.ru/video/332831a46018882a0edd46ed26f6f221/?r=plwd

[10] https://rutube.ru/video/59afd3328101e8fff49b41bd0d1d576f/?r=plwd

[11] https://rutube.ru/video/16ac6f283a3da66e1ccab96dc1d13a5c/?r=plwd

[12] https://rutube.ru/video/3b2a849d7ed0faf350a0423090f46e5f/?r=plwd

[13] https://rutube.ru/video/36a649fbb0aed2e9e7425c6369a31d66/?r=plwd

[14] https://rutube.ru/video/a1706eb34ceb6cc60342cbaca4987e86/?r=plwd

[15] https://rutube.ru/video/3220a370326c5c3903895d1df7d62e25/?r=plwd

[16] https://rutube.ru/video/2f300e412cf6df30748baeb61a78de54/?r=plwd

[17] https://rutube.ru/video/e67581e9e8eb10fdd74e2666c79ef34d/?r=plwd

[18] https://rutube.ru/video/ae44fd68af9d685dc892975eec8ad8a2/?r=plwd

[19] https://rutube.ru/video/071047b893cc59ec6b4a9faba95d27ac/?r=plwd

— Да-а-а-а-а… — сказала Ирина Юрьевна. — Ожидала я что-то подобное, но такого, э-э-э, демарша предположить не могла. А ведь там люди с магнитофонами были и всё записали. Теперь такая волна пойдёт, что… Похлеще, скорее всего, той, о которой мы с тобой говорили у скалы.

— Что-то не так? — спросил я.

— Всё не так, — сказала Ирина, хмурясь. — Это же типичный андеграунд. За такиепесни в Москве сажают на пятнадцать суток.

— За что? — удивился я.

— За хулиганство, — пожала плечами Ирина. — И за пропаганду антисоветского образа жизни. Не наши это песни. Не советские. Это, как ты говоришь, «фирма».

— Значит, вам понравилось? — спросил я.

— Понравилось, — со вздохом проговорила Ирина.

— И мне! — проговорил Высоцкий. — Я просто восхищён! Это было так здорово, что я поймал себя на том, что сижу с открытым ртом! И это надо хорошо записать, а, Ириша?

— Отстань! — отмахнулась Ирина Юрьевна. — Я сейчас думаю, как отменить его завтрашнее выступление?

— Да, всё просто, — сказал я. — Владимир Семёнович, думаю и на три часа может растянуть свой концерт. Правда, Владимир Семёнович? А я в филармонии и не хотел, честно говоря, выступать. Там ведь кто соберётся. Аристократия. А им петь такое, всё равно, что бисер разбрасывать… Кхм! Одно дело тут на пляже, а другое дело за деньги в филармонии. За такие песни и по шапке можетприлететь.

— Вот-вот. А ты говорил, что ты не диссидент. Свиньями руководство партии и правительства называть, это даже не… Это антикоммунизм!

— Не правда. Суть не в том, кто свиньи по своей коммунистической сути. Хотя в большинстве своём это идейные предатели-перерожденцы. Я-то знаю, что они первыми предадут и коммунизм и сам СССР. Суть в моих словах та, что им эти песни не нужны, как животным жемчуг и поэтому я с удовольствием откажусь от завтрашнего и вообще любого другого выступления.

— Хорошо, что ты это понимаешь, Миша, — облегчённо выдохнула Ирина Юрьевна. — Я-то думала, что ты чуть-чуть, а у тебя вон сколько песен. Да каких…

— Про свиней и развал СССР… Это вы о чём? — спросил Высоцкий.

— Не берите в голову, Владимир Семёнович, — отмахнулся я. — Это у нас с Ириной Юрьевной давний спор. Долго пояснять.

— Всё это твоё? — спросил Высоцкий. — Имею ввиду песни.

Я скривился, пожал плечами и ответил неопределённо.

— Типа того…

— Очень качественные стихи. И музыка оригинальная. Дай пожму твою руку.

Я дал. Он пожал.

А я задумался, что, как вот так получается, что, вроде, не хотел чужиепесни петь, да ещё и на публике, а взял и забубенил так, что сейчас точно большая волна пойдёт. У музыкантов я плёнку с ревербератора забрал. Они для реверберации и эха использовали старый магнитофон с несколькими воспроизводящими головками. Ленту не закольцовывали, а просто меняли, как закончится. Заодно и голос записывался. Его можно было потом прослушать, да и другие звуки, которые попадали в микрофон. Получалась, вроде, как концертная, хоть и хреновенькая, но запись.

И эту плёнку я никому не собирался показывать, но народ в первом ряду сидел с микрофонами и с портативными магнитофонами «Весна 306», «Томь 401» и 'Электроника 302. А колонки кричали громко… Записи разойдутся,права Ирина Юрьевна. И очень мне это не нравилось. Почему? Да, потому, что не собирался я музицировать. А сейчас пойдёт-поедет. Андропову, ведь, однозначно, дадут послушать. А песни ему, возьмут и понравятся. И что тогда делать?

— Надо будет подсказать Ирине, что можно создать рок-группу и дать ей эти песни, — подумал я и мысленно скривился.

— Да похер, что будет! — сказал я сам себе. — Сыграл-спел и ладно. Это не попса. Нафиг они никому не нужны эти песни. А народ пусть на гитарах брынчат-напевают. Музыкантов только несколько песен заинтересовали: «За тех кто в море», «Свеча», «Сон», «Музыкант», «Поворот». Попросили разрешения исполнять. Сказал, что потом поговорим. Зайду к ним. Телефон оставил. Просил звонить через месяцок. В Москве, типа, буду. Сам время на подумать взял. Поблагодарил за помощь. Меня поблагодарили, за приятный вечер. Были взаимовежливыми при расставании.

Я понимал, и этопоказали произошедшие события, что удержаться от исполнения своих любимых песен я не смогу. Ну, нравиться мне играть на гитаре и петь. Нравиться петь и самому себе, но и друзьям. И друзьям нравиться моё исполнение. Хм! Нравилось, да.

— Душевно, они говорили, — ты поёшь, Михал Васильевич.

И… Я пою чужие песни чуть-чуть по-своему. Авторские интонации повторяю, конечно, в этом и красота этих песен, но чуть-чуть сдвигаю акценты. Совсем чуть-чуть. Даже сам Никольский положительно оценил моё исполнение. Был случай. Пересеклись мы как-то на даче Александра Абдулова, да-а-а… Я там жил, пока был в командировке, а Никольский заехал на огонёк, думая, что если окна светятся, то там Абдулов. Там были мы с ребятами из «Синей Птицы». А Абдулова-то и не было. Но это другая история.

— Хотите я вам настоящую «диссидентскую» песню спою? — спросил я и не дожидаясь ответа взял гитару.

Мы сидели в нашей большой армейской палатке, где одна её часть была отгорожена и отведена под столовую. Тут мы ужинали и проводили «разбор полёта». Ирина только пожала плечами.

— Добивай уж, — сказала грустно она.

— Я только один раз и больше не буду, — пообещал я. — Красивая песня. И когдаписалась, ни о чём таком не думалось. Просто… Ну, вы сами всё поймете.

Тронув струны и поймав ритм, запел:

— Знаю я есть края, — походи, поищи-ка, попробуй[1].

Там такая земля, там такая трава,

А лесов как в местах тех нигде, брат, в помине и нет.

Там в озёрах вода, будто божья роса,

Там искрятся алмазами звезды и падают в горы.

Я б уехал туда, только где мне достать бы билет?

А билету цена — медный грош да простая копейка,

Hо его не найти, но его не купить,

Билетершу в окошке об этом проси, не проси.

Мне один пассажир говорил, будто ехал туда,

Hо была кем-то сломана стрелка,

А другой рассказал о каком-то случайном такси.

Мне один пассажир говорил, будто ехал туда,

Hо была кем-то сломана стрелка,

А другой рассказал о каком-то случайном такси.

Я давно разузнал много малых и средних, и дальних маршрутов,

Только все не туда, хоть купе и СВ,

И всегда есть билеты на рейсы в различных портах.

Только в этих портах и на станциях тех

У меня никого почему-то,

Может быть потому, что все мои в тех прекрасных местах.

Только в этих портах и на станциях тех

У меня никого почему-то,

Может быть потому, что все мои в тех далёких местах.

И теперь для меня нет ни сна, ни покоя, ни места —

Как доехать туда, как туда долететь,

И кто сможет теперь мне помочь или все рассказать

О местах что нет в карте

От Владивостока до Бреста,

Все об этих краях, куда мне очень надо попасть.

О местах что нет в карте

От Владивостока до Бреста,

Все об этих краях, куда мне очень надо попасть.

Но знаю я, есть края — походи, поищи-ка, попробуй.

Там такая земля, там такая трава,

А лесов как в местах тех нигде, брат, в помине и нет.

Там в озёрах вода, будто божья роса,

Там искрятся алмазами звезды и падают в горы.

Я уеду туда, только где мне достать бы билет?

Я уеду туда, только где мне достать бы билет?

Я уеду туда, только где мне достать бы билет?

После того, как гитара смолкла возникла тишина. Потом Владимир сказал:

— Очень красивая песня. Я бы такую спел.

— Я тебе спою! — воскликнула Ирина. — Вы совсем с ума спятили⁈

— Там такая трава… Хе-хе-хе… — развеселился Высочкий.

— Кому что, а… — Ирина не договорила и с возмущением посмотрела на меня. — Ну, знаешь! Такого я, точно, от тебя не ожидала!

— А какого вы от меня ожидали? — спросил я спокойно. — От меня, пришедшего из будущего, которое вы испохабили. Вы, Ирина Юрьевна, ваш отец и его соратники.

Ирина глядя на меня выпученными глазами, судорожно сглотнула.

— Вы думаете я шутил, всё это время, рассказывая вам о…

Я искоса глянул на Высоцкого и, мысленно послав всё к «такой-то матери», продолжил:

— О грядущем развале Советского Союза и социалистической системы? О зверском капитализме в нашей стране? О гибели тысяч и тысяч стариков от голода и от рук чёрных реэлтеров? О войне с Украиной в конце концов. И о третьей мировой войне!

— К-к-к-какой третьей мировой войне? — чуть заикаясь, проговорила Ирина.

— Обычной. СССР то развалится и вся его промышленность и оборонка пойдёт лесом. А империалистам того и надо ведь. Для этого они затеяли, млять, перестройку ваших умов. Взрастили таких, как Яковлев и иже с ним перерожденцев. Это вам, что, млять, хиханьки-хаханьки⁈ Не туда смотрите! Диссидент… Антисоветчик… Да вы все сами антисоветчики. На себя посмотрите! На детей и внуков ваших партийных бонз посмотрите. С них начните! С себя начните! Рыба гниёт с головы! Не я сказал! Закон!

Я помолчал, переводя взгляд с опешивших Ирины и Владимира. Усмехнулся.

— Извините за резкость. Но если Владимир Семёнович или я антисоветчики, то вы, Ирина Юрьевна — французский лётчик. Лично я, так люблю наш Советский Союз, что глотку готов порвать любому.

— Но поёшь ты…

— А откуда вы знаете, о чём я пою? — перебил её я. — Может я пою о Байкале, или о Чукотке? Что, у нас мало мест, где «в озёрах вода, словно божья роса»? Нет, чтобы придать произведению нужный вам смысл вы боретесь с автором, загоняя его в андеграунд. Хотите, я вам ещё одну песню спою, которую будет петь молодёжь.

Не ожидая ответа, я ударил по струнам.

Вместо тепла зелень стекла[2]

Вместо огня дым

Из сетки календаpя выхвачен день

Кpасное солнце сгоpает дотла

День догоpает с ним

Hа пылающий гоpод падает тень

Пеpемен тpебyют наши сеpдца

Пеpемен тpебyют наши глаза

В нашем смехе, и в наших слезах, и в пyльсации вен

Пеpемен, мы ждём пеpемен

Электpический свет пpодолжает наш день

И коpобка от спичек пyста

Hо на кyхне синим цветком гоpит газ

Сигаpеты в pyках, чай на столе

Эта схема пpоста

И больше нет ничего — всё находится в нас

Пеpемен тpебyют наши сеpдца

Пеpемен тpебyют наши глаза

В нашем смехе, и в наших слезах, и в пyльсации вен

Пеpемен, мы ждём пеpемен

Мы не можем похвастаться мyдpостью глаз

И yмелыми жестами pyк

Hам не нyжно всё это, чтобы дpyг дpyга понять

Сигаpеты в pyках, чай на столе

Так замыкается кpyг

И вдpyг нам становится стpашно что-то менять

Перемен требуют наши сеpдца

Перемен требуют наши глаза

В нашем смехе, и в наших слезах, и в пyльсации вен

Пеpемен, мы ждём пеpемен

Пеpемен тpебyют наши сеpдца

Пеpемен тpебyют наши глаза

В нашем смехе, и в наших слезах, и в пyльсации вен

Пеpемен, мы ждём пеpемен.

После нескольких секунд тишины, возникших после окончания песни, Ирина сказала:

— Всё-таки ты оттуда.

Я вздохнул.

— Я отсюда. Только… М-м-м… Жил долго и снова вернулся в то же тело.

— Как долго? — спросила Ирина.

— Долго, — не стал я уточнять. — Так долго, чтобы увидеть и лично пережить всё то, о чём говорю. Лично!

Я вздохнул.

— Вы так и не поняли одну простую истину, о которой народ придумал простую поговорку. На каждый роток не накинешь платок. А вот британцы поняли и используют все идеи в своих интересах Все! Даже коммунистические! Правда им проще. Они не отягощены моральными принципами, вроде десяти христианских заповедей.

Ирина сидела, поникнув головой и опустив плечи.

— Извините, если обидел или расстроил, — проговорил я. — Но кому я ещё это могу сказать.

Ирина подняла на меня глаза, в которых стояли слёзы.

— Никому не говори, — сказала она и продолжила с интонацией «жены Семёна Семёновича Горбункова». — Пошлите спать.

Мы с Владимиром вышли, но я прошёл мимо нашей палатки, а Владимир, так и промолчав все десять шагов, так же молча и нырнул в пахнувший каким-то женским парфюмом тёмный проём. У чужой палетки у костра сидела одна Наташа.

— Ты, наверное, не голодный? — спросила она.

— Ой! Не знаю пока!

Мы, вроде и поели, но, что-то я от злости проголодался.

— У нас суп гороховый из концентрата. С обеда остался. Хочешь?

— Не-е-е, — рассмеялся я. — Суп гороховый на ночь не хочу.

Наталья тоже похихикала.

— Я и днём суп не ела. Макароны с тушёнкой делали.

— Я помню.

— Ты что такой смурной? Вроде бы хорошо концерт прошёл.

— Да, так… Устал немного, — соврал я.

— Здорово ты спел. И на гитаре играл… И на своей, и на электрической… Как зарубежный артист. Даже лучше, чем вчера. Мне нравится Битлз, но сегодня ты пел такие песни… Все просто пищали от восторга. И слова такие… Смелые… е как в обычных песнях. Тили-тили, трали-вали… Или «адрес не дом и не улица». От твоих песен думать хочется, а под те — маршировать. У тебя нет магнитофонной записи?

Я покрутил головой.

— Надо сделать, — сказала Наташа. — Надо чтобы такие песни все слушали. «Снилось мне» мне очень понравилась. Там такие слова грустные!

— Да. Хороша песня, — согласился я. — Мне тоже нравится.

Мне подумалось

— А какого чёрта! Раз уж так получилось, значит это всё записать надо и вывалить на всеобщее обсуждение. Просто вывалить и всё. Деньги сейчас есть. Попросить Зару достать всё, что нужно для записи. Пульт, микрофоны, аппаратуру… Сделать группу и пусть играют. Баламутят это болото! Поставить правительство перед фактом. На следующий год снова здесь собраться.

— Не-е-е… Платить музыкантам из какого кармана? Из моего? Заметут-повяжут. «Там» не дураки работают. Сразу мои деньги с золотом, хм, ассоциируют. Нет, глупая идея. Туда-сюда… Мотает тебя, Мишка. Угомонись-успокойся и медленно сходи с горы. Вон утебя девчонка под боком, а ты о мировой революции думаешь.

На следующий день мы разъехались в разные стороны. Высоцкий с Ириной в гостиницу Приморье, я домой.

— Проводить хоть приедешь в аэропорт? — спросил Владимир.

— Да мы же не надолго расстаёмся, — сказал я.

— Ну… Мало ли? — сказал Высоцкий. — Я к тебе так привык, Мишка. Ты мне как брат стал. Приезжай, звони, не теряйся.

— И ты… И вы, Владимир Семёнович, не теряйтесь, — сказал я, заглядывая ему в глаза. — Помните, как у Градского в «Как молоды мы были»?[3] Чтоб тебя на земле не теряли, постарайся себя не терять.

— Помню, Миша. Постараюсь. Но и ты не оставляй меня в покое.

— Не оставим, да, Ирина Юрьевна?

— Это уж точно! К чему тогда были все эти жертвы?

— Какие жертвы, — деланно удивился Высоцкий слегка, уголками губ улыбаясь. — Вроде все жив-здоровы.

— Это она про то, что после моего выступления Родина в опасности, — сказал я.

— Не шути так, Миша, — тихо проговорила Ирина Юрьевна.

Она на меня, после вчерашнего моего выступления со сцены и в палатке, старалась не смотреть.

— А я не шучу. Разве вы видите, что я улыбаюсь? Только да, Родина вопасности, и это я первый сказал. Но не от песен, а…

— Пожалуйста, хватит, — попросила Ирина. — Я услышала тебя. И так, как ты сказал, не думаю.

С Ириной Юрьевной расстались сухо. Без обнимашек. Ну и ладно. Даже если после этого со сценарием обломится, и хрен с ним. У меня сейчас есть чем заниматься. Школой! Уроками! Спортом! Надо расти над собой. Или под собой? В высь или в ширь? Или прорастать в глубь? Хе-хе…

— Там видно будет, — решил я, удобно размещаясь на водительском сиденье своих «Жигулей». — Ну, что, тронулись, девушки?

— Тронулись, — хором ответили филологички, которые решили вернуться в город вместе со мной и попасть сегодня на концерт Высоцкого.

[1] https://rutube.ru/video/880cc47cf24882d252e2e3c0c101af38/?r=plwd

[2] https://rutube.ru/video/ac36b776c0d4eca9045fba4fcf7c2b36/?r=plwd

[3] https://rutube.ru/video/f820797503883913ff13aa992dd9155a/?r=plwd

К моему ужасу Наталья жила в соседнем, с моей Светланой, доме. И ужаснее всего, что проезжая мимо Светиного подъезда, я увидел Светлану, стоящую на балконе. Стоящую на балконе и разглядывающую проезжающую под ней синюю автомашину марки «Жигули» со странными «не нашими» госмерами.

— Писец мне, — подумал я. — Не вернуться и не остановиться — смерти подобно.

И Наталья, вышедшая у первого подъезда, как на грех, не собиралась уходить, а стояла и смотрела мне в след.

Я сделал выбор и, как ни в чём не бывало, сдал назад, остановился под балконом своей возлюбленной и вышел из машины.

— Привет, Светик! — сказал я, улыбаясь. — Давно приехала?

— Привет. Неделю как, — сказала она, сдвинув чёрные брови. — А ты это на чём катаешься?

— Виходы! Увидишь! — сказал я с «грузинским» акцентом и интонациями Аркадия Райкина.

Светлана моментально исчезла и через минуту выскочила из подъезда в коротеньком светлом платьице в какой-то мелкий голубой цветочек и светлых, явно новых, босоножках.

— Ты почему за рулём? — зашипела Светлана. — Тебе же ещё нельзя. У тебя нет прав.

— Есть, — сказал я, передавая, заранее вынутый из нагрудного кармана джинсовой рубашки документ.

Светлана окинула меня каким-то особенным восхищённо-недоумённым взглядом.

— Ты такой фирмовый!

Потом она нахмурилась.

— Так это мы твоё фото с Высоцким на афише видели? Мама ещё сказала, не твой ли это Миша Шелест с Высоцким? А это и правда ты! Но ты там такой взрослый. И с гитарой. Вы, что концерт вместе давать будете? Маме билеты достали в филармонию. Три штуки. Она хотела соседку пригласить, но та сказала, что «надух не переваривает» Высоцкого.

Светлана строчила, как из пулемёта, а на балкон вышла Светланина мама — Надежда Евгеньевна.

— Здравствуйте, — Надежда Евгеньевна.

— Здравствуй, Миша. Пришёл нас на концерт пригласить? А мы уже и так идём. Как это тебя угораздило с Высоцким выступать? Ты же и не артист, вроде бы…

В голосе женщины прозвучало сомнение.

— Или мы чего-то про тебя не знаем?

— Да, это я так, случайно. Мы вчера на Шаморе выступали, а в филармонии я не буду петь.

— Светлана рвалась вчера на Шамору, но как туда добраться? Я не отпустила. Жаль, что не будет тебя на сцене. Света только ради тебя согласилась пойти. А так… Как мне одной идти? Соседка отказалась. А мне нравится Высоцкий. Может, с нами пойдём?

Оказаться со Светланой на концерте Высоцкого, там где появится и Наталья с подругами? Не-е-е… Я не такой смелый, не смотря на скрытый возраст и явный пофигизм.

— Вы знаете, Надежда Евгеньевна, мы ведь только из тайги прилетели. В верховьях Бикина были. Набегался по тайге, как волк, а устал, как собака, — пошутил я. — Ещё и петь вчера заставили… Думаю дня два отлёживаться буду.

— А школа? — спросила она.

— Ну, и школа, как без неё, — вздохнул я.

— А машина? Купили, что ли?

— Зачем купили? Падарыли, да! — снова сказал я «по-грузински».

— Но тебе же нет, — начала Надежда Евгеньевна.

— Тс-с-с, — сказал я и приложил палец к губам.

— Он уже и девок каких-то катает. С Шаморы привёз?

— С Шаморы. По пути подбросил. Поклонницы мои. Аж три штуки были. Остальных кого где высадил.

— Он дево уже штуками считает! Щас как дам больно! — замахнулась на меня маленьким кулачком Светлана и посмотрела на продолжавшую стоять и смотреть на нас Наталью. — Что она стоит? Зыркает!

Я пожал плечами.

— Может ждёт кого?

— Не тебя?

— Не меня, — я покрутил головой и тихо сказал. — Могу в доказательство поцеловать.

— Хм! У вас уже и до этого дошло? — хмыкнув, подала голос Светина мама.

Я и забыл про неё. Хе-хе… Облом.

— Да, это я так, фигурально! — сказал я.

— Как дам сейчас! — ещё раз сказала, покрасневшая как рак, Светлана.

— Ну-ну, — сказали сверху.

— Садись, поехали, — сказал я почти шёпотом. — Дома нет никого.

Сели поехали. Развернулся, сдав задом по свороту к гастроному и выехал со двора. Спустился к своему дому. Оставил машину с южной стороны у «булочной». Взял рюкзак домой. Дома родителей не было.

— Я в душ, Свет. После тайги толком и не мылся. Сразу с вертолёта на Шамору. Поставь что-нибудь сама.

— На вертолёте летали⁈ — удивилась Светлана. — А кто ещё с вами был?

— Женщина одна.

— Опять женщина! — возмущённым тоном сказала Света.

— Она из КГБ. Мы на золотой прииск летали. Я тут в историю одну в июне попал. Потом расскажу. Когда из душа выйду…

Сам залез в ванну и включив воду осмотрел себя в поисках засосов. Вроде, везде чисто. С облегчением выдохнул. Наталья пыталась наделать отметин, но я вовремя пресекал провокации.

— Допресекался, млин! Они же точно пересекутся. «Пасти» будут друг дружку, — подумал я и разулыбавшись сам себе показалл «рожу». — А! Будь, что будет! Нам ли быть в печали?

Но… Что-то, как-то с Натальей я про Светлану даже и не вспомнил. А в тайге, живя с волками, часто вспоминал. Хм… А тут два дня, как стёрли из памяти. Беда-а-а…

Завернувшись в полотенце, я прошлёпал босыми и мокрыми ногами по прохладному полу к шкафу за чистыми трусами и «трениками». Резиновых тапочек-сланцев «нормального вида» к которому я привык, в это время не существовало. Продавались резиновые тапки на тонкой подошве с резинкой между большим и вторым пальцами. Как у японских деревянных гэта. Мерзкая штуковина! Навернуться в таких было запросто.

— Ну, ты какой ста-а-а-л, — сказала Светлана, вставая с кресла, где сидела и слушала какой-то из танцевальных сборников-медляков со спокойными балладами.

Она подошла и коснулась сначала «кубиков» моего пресса, а потом внутренней и наружной косых мышц живота, которые у меня прокачались за это лето так, что выделялись особо рельефно. Бегал, уклоняясь от веток из стороны в сторону, хе-хе? Из-за этого, что ли? Забавно…

— Ты это брось! — отшатнулся я от девчонки. — Что я тебе, железный?

— Мы с тобой даже не поцеловались ещё, — сказала моя девушка и сделала пальцы как тигриные лапы, нацелив их мне на грудь.

— Какие аппетитные мышцы!

— Э-э! Держи себя в руках. Сейчас оденусь и поговорим.

— Не о чём мне с тобой разговаривать, — сказала Светлана и шагнув ещё ближе, прижала меня спиной к «стенке», откуда я доставал вещи.

— Ой, — ойкнул я, натыкаясь спиной на вставленный в дверку «бара» ключ.

Я машинально дёрнулся вперёд и очень плотно прижался к её животу, тем, что уже начинало выпираться.

— О! — сказала моя любимая. — Вот ты какой!

— Ну, тебя! — сказал я и, обтекая, как препятствие в тайге, я обошёл её сбоку, крутнулся вокруг своей оси и метнулся в ванную комнату.

— Что такое с ней? — подумал я. — Чувствует она, что я «развязался», что ли? Как кобель, ага. Чёрт! Может, надо было ещё потерпеть? А смысл? Да и сколько можно было мучиться? И, главное, зачем, если есть возможность выпустить, хм, пар. Правда, как и для, пардон, кобелей, «развязка» чревата постоянно-периодическими определёнными потребностями, неудовлетворение коих чревато, вплоть до медицинских последствий. Природа, мать её…

Вместо треников я влез в плотные джинсы на размер меньше моего родного тридцать первого, с трудом впихнув в них невпихуемое. Хотя, это я так раньше шутил. Невпихуемое уже стало впихуемым. Тьфу! Что-то я отвлёкся на всякую хренотень. Надо думать, что Светлане рассказывать про «Жигули».

— У нас девчонки, с которыми я в седьмом классе училась, а сейчас они в десятый перешли, у которых есть парни, все уже не девчонки, — сказала Светлана тихим голосом и пряча глаза.

— И что? — спросил я и уверенно добавил. — И позалетают они в том же десятом классе. И… И что это ты такие разговоры заводишь?

— Ты странный какой-то. Папа мне сказал, что тарни в этом возрасте хотят от девчонок только одного, а ты…

Она подошла ко мне вплотную и снова прижалась ком не своим хрупким тельцем и спрятала лицо у меня на груди.

— Ты меня не хочешь, да?

— Ага. Не чувствуешь, что ли, как я тебя не хочу? Только я хочу на тебе жениться. Когда ты к этому будешь готова.

— А пока ты будешь, э-э-э, того самого, взрослых девок? — тихо спросила она. — Я же по твоим глазам вижу, что между вами «это» было. И по её поведению.

— По какому её поведению? — спросил я ощущая, что я попал.

— Она стояла удивлённая. Как и я. Мы обе стояли удивлённые. Я была удивлена, что появилась она, а она была удивлена, что появилась я. И она была готова разорвать меня на кусочки. Ты ведь не говорил ей, что у тебя есть я?

— Выдумываешь ты всё, — сказал я не очень уверенным тоном.

— Я чувствую её запах. Я как волчица.

Я вздрогнул. Она продолжила.

— Я читала, что у некоторых парней слишком много тестестерона и они быстрее взрослеют.

— Тестостерона, — машинально поправил её я, думая, что будет дальше.

— Какая разница? — буркнула она и, немного помолчав, продолжила.

— И таким парням трудно терпеть и даже вредно.

— Слушай, хватит, а? Тебе не стыдно? Мне — да.

— Не перебивай. Я не хочу, чтобы ты, м-м-м, встречался с кем-то кроме меня. Это до добра не доведёт. Тебя кто-нибудь из таких обязательно уведёт. Они хитрые. И у них есть то, чего нет у меня. Пока нет.

— Чего у тебя нет?

— Опыта.

— Ну ты и…

Я чуть не сказал: «Дурочка», но вовремя сдержался. Легко мне не быть дураком и то… Сие ещё отнюдь не факт.

— Сумасшедшая, — сказал я, подобрав не очень обидное слово.

— Ага, — согласилась она просто. — У меня мозги совсем набекрень от таких мыслей. Я просто не доживу до…

— Я тебя очень люблю, — сказал я и не покривил душой.

— Я тебя тоже очень люблю. Соври мне, что у тебя ещё ни с кем этого не было.

— У меня «этого» ни с кем не было, — уверенно сказал я.

— Врёшь, — вздохнула она и заплакала.

— Дурочка.

Я стал целовать её лицо, глаза и лоб, и снова глаза. Слёзы были солёные как Тихий океан, и я вспомнил Наташу.

— Млять! — ругнулся я. — Вот ведь дурак! Она права! Как у меня она вылетела из головы? Если бы вспомнил, может быть и удержался. Ага… Может быть… А теперь всегда между нами будет вставать Наталья и её гладкая кожа под моими пальцами и, принимающий меня жар.

Я взял её на руки и понёс в родительскую спальню.

Это случилось просто и естественно. Она сама стянула с себя платье трусики и лифчик. И хорошо, что она вспомнила, что нужно постелить под себя полотенце. Иначе испачкали бы кровать. И всё у нас произошло. И я был нежен, аккуратен и осторожен. И мы оба были на вершине блаженства. У неё была правильная «конституция». И я знал некоторые её особенности.

Когда она попросила «сделать это ещё», пришлось объяснять про живучесть маленьких хитрых живчиков. Мы посмеялись и просто повалялись в кровати голые, ещё стесняясь друг друга, но постепенно исследуя, как дети, играющие в «больничку». Всё у нас со Светланой было на своих местах. И всё в рабочем состоянии, да… Потом, я «увидел» спускающуюся от остановки маму, сказал об этом Светлане и мы быстро всё привели в порядок. Я даже застирал испорченное полотенце, которое нифига не отстиралось. Но у меня в рюкзаке было такое же и я постирал и его. Словно вытирался им и намочил. «То» полотенце засунул в рюкзак.

— О! Приехал, наконец! — воскликнула с порога мама. — А мы с отцом всё думаем, куда ты запропастился. А тут мне Томочка сегодня позвонила на работу. Говорит, видела афишу с твоей фамилией и твоим фото с Высоцким на филармонии. Концерт какой-то в филармонии… Что за дела? Какой-такой концерт? Кто Высоцкий и кто ты? О! Светик! Привет!

— Хочешь на концерт Высоцкого? — спросил я, думая о том, что и бог с ней, с Наташей… Что же делать, если так вышло. Никто никому ничего не обещал ведь.

— Я его не очень, но отцу нравится. А я давно никуда не ходила.

— У Чаусовых есть два лишних билета на концерт. Надежда Евгеньевна не знает, с кем сходить.

— Папа не успеет с работы прийти, — вздохнула мама. — Не успеем мы.

— Концерт в семь. Папа приходит в шесть. Как раз успеем. Мы сейчас на машине съездим к ним домой, чтобы предупредить, а потом за вами заедем.

— На какой машине? — не поняла мама.

— Ты готовься к концерту. Потом узнаешь, — сказал я, и мы умчались.

Было всего четыре часа дня, но билеты надо было перехватить.

Отец воспринял машину неоднозначно. Мама — испуганно, отец — лишь нахмурился. Я оставил Свету с её мамой в машине, а сам поднялся в квартиру.

— Что у тебя за машина? — спросил отец.

— «Жигули», — ответил я.

— Это понятно, — поморщился отец. — Откуда?

Я пожал плечами.

— На меня оформлена. Но, судя по внутренностям, раньше была гэбэшной.

— Что это значит?

— В ней стоит более мощный мотор, радиотелефон, второй бензобак и усиленные задние амортизаторы.

Отцовские брови вскинулись вверх.

— С чего такая, м-м-м, милость?

— Я поправил Юрию Владимировичу Андропову здоровье.

— Понятно. Документы о сотрудничестве никакие не подписывал?

Я покрутил головой.

— Всё равно странно! Спецтранспорт должен стоять у них на особом учёте. И раздаривать его… Тебе ведь и восемнадцати нет. Ты не можешь быт собственником. И как ты водишь? А права?

— Права вот, — я отдал права. — Категория «В». Собственником по закону быть могу. Всё по закону.

— Но ездить то ты когда научился?

— Правила движения я знаю. Управлять научился. На мотоцикле сложнее. Сам сядешь увидишь.

— Ну-ну… Не нравится мне всё это.

Я пожал плечами.

— Я теперь для них ценный кадр.

— Для кого это, — для них?

— Для Андропова.

— Это понятно. Ладно, поехали. Тёща твоя уже заждалась, наверное.

— Почему, тёща? — опешил я.

— Как почему? Чем вы тут, пока матери не было, занимались на нашей кровати?

— Э-э-э…

— Вот тебе и «э». Проходили мы всё это в свои годы. Мать полотенце в крови нашла. А вы, вроде как, не пораненные? Или как?

Я мысленно им аплодировал, и потому молчал

— Рановато начали. Ты-то ладно… О девчонке подумай. Ей ещё два года учиться.

— Подумаю, — сказал я.

— Ну-ну. Подумает он. Чем ты думаешь, видно. Всё! Поехали! Седьмой час уже.

Стал понятен мамин испуг в глазах. Не из-за машины, а из-за полотенца.

— Вот, ведь умный, вроде, а дура-а-а-к, — подумал я. — Ещё раз получил по носу. И не понятно, чего во мне сейчас больше? Меня старого, или меня молодого, юного? Получается, что молодого меня больше. Ведь к Светлане тянет так, что думать ни о ком не могу. Ага! Ни о ком… Хм! А что? Так и это качество: «думать не той головой», не привнесённое мной оттуда, а здешнее, юношеское. В своём-то временя «это всё» стало скучным не интересным. А тут во мне всё так и кипит. Всё кипит и дымится. Хе-хе…

Так я думал, когда вёз родителей к филармонии. Отец в джинсовой рубашке и джинсах с важным видом сидел впереди, мама с Надеждой Евгеньевной сзади. Стройная Светлана уместилась между ними.

Я посматривал в водительское зеркало заднего вида и всё время натыкался на Светланин взгляд. На лице её, в буквальном смысле, сияла улыбка. Мама косилась на неё. Надежда Евгеньевна что-то без умолку говорила. Голос у неё был высоким и немного скрипучим.

— Хочешь узнать жену, посмотри на её мать, — подумал я и спросил сам себя. — Готов ты, Миша, чтобы у тебя была такая жена? Хм! А, какая, нахрен, разница? Главное, Надежда Евгения с Виктором Владимировичем прожили в браке долгую и счастливую жизнь, а это, лично для меня, много значит. Да и не вредная эта Надежда Евгеньевна… А Светлана? Она долго тогда любила меня, когда я, оставил её. Не по своей прихоти и ветрености, а по воле небес, встретив ту, к которой прикипел на всю оставшуюся жизнь. Проскочила вспышка и наши сердца приварились друг к другу. Но наши характеры… Эх, если б не наши характеры…

Сейчас мне не светил тот ВУЗ и та встреча. И я не хотел терять то, что имел уже сейчас. Я, сейчас страстно любил Светлану, поэтому и склонялся к тому, что во мне больше меня сегодняшнего, чем завтрашнего. Не хотел ничего менять и потому, что понимал: боги очень часто шутят с людьми, ставя перед ними неразрешимые задачи и наблюдая, как они справятся с ними. Смотрят спектакли, так сказать, сверху из бельэтажа и балконов. А людишки эмоциями пышут, страстями искрят, сходятся-расходятся, дерутся и убивают. Мыльная опера переходитто в комедию, то в драму. Отелло с Дездемоной и Ромео с Джульеттой в одном сериале… Ещё, наверное, и друг с другом делятся событиями, происходящими в нашей «Санта-Барбаре».

Вот и меня забросили назад, потому что понравилось кому-то, как я сыграл свою роль. Эмоционально! Страстно! Горячо! Сюжет, насыщенный событиями. Да-а-а…

— Вы не с нами? — спросила мама.

— Мы покупаемся лучше на Набережной, — сказал я. — Светлана и купальник взяла.

— Сиденье в машине испортите.

— Они кожаные, мам. На их, кстати, чехлы пошить надо будет.

Они вышли у филармонии под знаком «остановка запрещена», мы со Светланой поехали дальше. Припарковались у входа в стадион «Динамо». У фонтана и в фонтане играли дети. Туда-сюда фланировали парочки и стайки девчонок. Все радовались Владивостокскому сентябрьскому лету. Солнце закатывалось за сопки противоположного берега Амурского залива.

— Вода, наверное, тёплая, — сказала Светлана, беря меня под руку и заглядывая в глаза. — Ты же меня не бросишь, да?

— Я тебя люблю, — сказал я. — И тебя не брошу никогда.

Я был совершенно уверен в своих чувствах. Совершенно. Я знал, что такое любовь. И чувствовал, что не хочу терять эту девушку. И мало того, хочу быть рядом с ней постоянно. Быть рядом и слышать её голос, видеть её лицо. Она была умная, начитанная, музыкальная, любила рисовать, любила мотоциклы, любила заниматься спортом, любила походы и не боялась комаров, жуков и мошек с лягушками и змеями. Ну, всё, как я.

— Так чего же тебе было ещё надо, собака? — спрашивал я себя, имея ввиду свой второй выбор.

Впрочем… Второй выбор был сделан точно не мной, а за меня кем-то на верху. За нас, да. Потому, что и моя «вторая любовь» нашей встречей была буквально сражена как молнией. Но мы с ней были совсем не сочетаемы, а потому, друг друга больше мучали. И больше я не хотел снова мучить ни её, ни себя. Сейчас у меня была Светлана, светлый и чистый человечек, активистка, спортсменка и просто красавица, которая в той жизни чрез меня тоже стала пострадавшей.

Вот я и подумал, придя в этот мир, ради чего страдать троим? Когда всем троим может быть хорошо. По другому, и хорошо… А вдруг получится? Может ради этого меня и вернули назад? Чтобы сделать счастливым, может не троих, а хотя бы одного человека. Может быть причина страданий во мне? Может быть я сам по себе не уживчивый? Так лучше, хм, «помучить» одну, и если не получится, уйти в лес. Или в море. И не надо будет никому «ставить памятник при жизни за мучения-страдания». Сам такой! И живи тогда один! Не мучай никого!

Так я не сейчас думал, а ещё зимой, когда проверив себя, понял, что Светлану люблю по настоящему. Сейчас эти мысли проскочили мгновенно. Когда Светлана взяла меня под руку.

— Я говорил, что он не простой парняга, — раздался сзади голос с хрипотцой. — У него даже на тачке номера МОСовские, а это даже по Москве крутяк. Их гаишники в упор не замечают.

Голос звучал уверенно, но не сильно громко. Просто у меня с моим неправильным зрением и слух стал неправильный. У меня со службы выработалась привычка постоянно осматриваться. Времена были неспокойные и неопределённые. Где свои, где чужие порой разобрать было трудно. И управление, и отдел у нас были специфическими. ОПГ оно на то и организованная преступная группировка, что бандиты срасталась и судебными органами, и с органами власти, и с органами правопорядка. Поэтому «прилёта» можно было ожидать даже от «своих». И прилетало не слабо, между прочим. Сначала наш отдел расформировали, а потом и службу, боровшуюся с оргпреступностью ликвидировали. Слишком много мы знали про власть имущих и про то, как они пришли к этой власти.

Поэтому и оглядывались, и осматривались, и прислушивались.

Вот и у меня сегодняшнего привычка эта сохранилась, а возможности расширились. Сначала «визуальные», а потом и аудиальные. Когда я стал пытаться подключить ночное зрение к фасеточному, всматриваясь им вдаль, то услышал и звуки.

Я не стал оборачиваться. Зачем, если я и так видел трёх парней в спортивных костюмах? Вполне знакомых мне парней: Гарика, Филла, и Стаса.

— Ты, куда? — спросил Филл — Гарика, который, вместо дверей спорткомплекса, двинулся вслед за нами.

— Пошли извинимся, и, заодно, познакомимся. Мужской конфликт отличный повод завязать дружбу. А это парень очень не простой.

— Да водила это какого-то начальника! — с хмыком сказал Филл.

— Какого-то? — презрительно сплюнув, спросил Гарик. — Говорю же тебе — номера на машине московские и очень мощные. Кого он возит, я про это даже думать не хочу, и тебе не советую. Главное, что он свою девку на ней катает свободно.

— Да-а-а-а… Девка зачётная. Я бы такой попользовался, — сказал Стас.

— Забудь, Стас. В следующий раз он тебе башку открутит и скажет, что так и было. Мало получил тогда? Не послушался старших…

Гарик рассмеялся.

— Ничего, мы его ещё прищучим, — буркнул Стас.

— И этот туда же, — хмыкнул Гарик.

— Пуле пох*й, — прошептал Стас. — Мы его с Витьком завалим.

— Дурак, что ли? — спросил Гарик. — Ты это серьёзно, придурок?

— Серьёзнее некуда, — буркнул придурок.

— Тогда отойди от меня и не приближайся ближе пяти метров, — серьёзным тоном сказал Гарик.

— Ты чего, Гар? — опешил Стас. — Мало мы таких…

— Я сказал! — бросил Гарик. — Пошли, Филл, извиняться.

— Так, мы, вроде, на него не лезли, — недовольным тоном сказал Филл. — Зачем нам-то извиняться?

— Тоже дурак, что ли? Как этот? Сказано, же — повод познакомиться. А то, что не сами лезли, так нам в зачёт пойдёт. За других извиняться проще.

Эти двое уже шли за нами, ускоряя шаг и постепенно догоняя. Мы шли не торопясь и вскоре к нам обратились:

— Эй, парень, погоди, — окликнул Гарик.

Светлана вздрогнула. Обычно, такие оклики добром не кончаются. Она покосилась на меня. Я повернул голову к ней и улыбнулся, дескать: «Мы не ссым с Трезором на границе». Я-то знал, что ребята с добрыми намерениями обращаются, а она нет. Развернулись к Гарику и Филу передом.

— Что хотели? — спросил я, сразу «перекидывая им мостик» для начала разговора.

— Извиниться хотели, — сказал Гарик. — Мы тогда были не правы.

Сейчас ему тридцать лет. Он подтянут и уверен в себе. Взгляд самоуверенный до наглости. Такой взгляд у моего Шерхана.

— Это вы про что? — спросил я, делая вид, что не понимаю о чёмразговор.

— На «Динамовском» пляже наши ребята, немного неправильные комплименты твоей девушке, э-э-э… отпустили. С тобой повздорили, подрались…

— Ну, да, ну, да, — вспомнил я. — Припоминаю. Было дело… Как у них здоровье?

— Более-менее, — кивнул Гарик. — Где таким приёмчикам обучают?

— На секции самбо, — сказал я.

Гарик покрутил головой.

— Я сам пять лет самбо занимался. Нет там таких приёмов. В самбо ударной техники вообще нет.

— Самбо — самбе рознь, — сказал я и ухмыльнулся, а сам подумал, что вот такие сейчас нахватаются приёмчиков и…

А потом я понял, что бандитам и бокса вполне хватает. Чтобы ударом «вырубить» обычного человека, большой силы не надо. Нужна концентрация движения в одной точке при жёсткой руке. Чему и учит, как раз, каратэ. В боксе к этому на более поздних уровнях доходят. А то и не доходят. А вот в каратэ уже через три года я ломал кулаком кирпичи. А через пять лет пробивал пальцами пятимиллиметровую фанеру. И для улицы, такие удары опаснее, да. Смертельно опаснее. Но этим ударам учить мы не станем. Каратэ — спорт, друзья мои!

В более позднем возрасте, если в свободном спарринге я попадал пальцем в почку, соперник уходил в нокдаун. А для нокаута лоукиком нужен был только один правильный удар. И это я не говорю про удары по точкам. Это другая история.

Бокс был спортом. И боксёров учили не «вырубать», а зарабатывать очки. Технике нокаутов не учили.

— Такой самбе абы в какой секции не научат. То, что ты делал, сильно похоже на каратэ. Я в Москве видел. Там у них Штурмин есть. Вот у него настоящая секция каратэ. Слышал и у нас скоро тоже откроют. Не слышал про такое?

— Про какое?

— Про то, что каратэ разрешат…

Я кивнул.

— Слышал. Э-э-э… Тебя как зовут?

Настоящее его имя звучало как — Петрачков Георгий Егорович, но он сам назывался Гарик, так и приклеилось. И даже в более позднем возрасте его так и встречали по прозвищу. Однако, я услышал:

— Георгий меня зовут, — сказал он. — Георгий Егорович Петрачков. Я тренер по боксу в «Динамо». Не хочешь бокс освоить?

— Зачем мне его осваивать? — удивился я. — Соревноваться я не собираюсь.

Вдруг кто-то похлопал меня по плечу и сказал:

— Привет Мишка.

Я обернулся. Городецкий.

— О, Колька! Привет!

— Привет, Николай, — поздоровался с Городецким Гарик. — Знаешь этого парня?

— Наш борец. Свекий чемпион Союза по юношам!

— Как, по юношам? — в голосе Петрачкова послышалось изумление. — А сколько ему лет?

— Э-э-э-э… Сколько тебе? — спросил Николай. — Шестнадцать же, вроде?

— Шестнадцать⁈ — воскликнул Петрачков. — Не может быть.

Николай осмотрел меня и улыбнулся.

— И я вот смотрю и не верю глазам своим. Ты, Мишка, вроде, помельче был. Качаешься, что ли? А! Слышал я про методику твою. Продолжаешь?

Я кивнул.

— Так, не про этого бойца ты мне говорил? — спросил Петрачков.

— Про этого, Георгий Егорович. Готов сразиться с вашими перворазрядниками.

Глаза Петрачкова округлились как пятаки. Потом сощурились от смеха.

— Сразился он уже с моими хулиганами. Три ноль в его пользу.

Николая это не смутило.

— Тогда надо с КМСов начать. Да, Мишка? Готов с КМСами сразиться?

— Можно и с КМСами, — пожал я плечами.

— Разницы нет, — покрутил головой Петрачков. — Как он ногами работает, так ну его нафиг! Он своими крюками любого кэмээса на жопу посадит.

Они переглянулись с Филлом. Филл криво усмехнулся.

— Так вот ты какой спец, — сказал Петрачков, оборачиваясь ко мне. — А мы уж подумали, что из спецназа парень. А это вы его натаскали.

Городецкий покрутил головой.

— Никто его у нас не натаскивал. Где он натаскался, никто не знает. А он не сознаётся.

— Ладно, ребята, вы тут беседуйте, а мы купаться шли, — сказал я. — Приятно было познакомиться.

Теперь уже я подхватил Светлану под руку и повлёк за собой.

— Вот же Коля, нехороший человек! Всю малину обгадил! А Петрачков-то каков! Тренером, оказывается работал! Играющий тренер, ха-ха… Хм! А ведь в девяностых он в явный криминал не полез. Книжек понаписал… И быстро так! Издавался даже. Картины малевать начал. А я ведь встречал тренера по Боксу Петрачкова, только не понял, что это Гарик. Не узнал, да… Значит, по молодости так волчат натаскивал? Нокауты нарабатывал. Ну и морячков обирали. На тренерские в рестораны не походишь, а хочется.

— Я ничего не поняла, — сказала Светлана. — Городецкого я знаю. А этот? Он же летом с теми, кто напал на нас, был! Он за них же извинялся?

— За них, за них, Света. Забудь. Мы купаться пришли.

— Мороженого хочу.

— Пошли, купим.

Людей на Набережной площади было немного. Вечер пятницы СССР, это не наш вечер пятницы. Здесь все после работы спешат по магазинам и домой, чтобы приготовить ужин, накормить детей и мужей. Такого количества кафешек, как у нас в двухтысячных, нет. Да и ценник, в тех, что есть, ресторановский, что основной массе трудящихся не по карману. По ресторанам ходят по каким-то поводам и, в основном, по субботам.

И дети-школьники сидят по домам делают уроки на субботу. Учебный, между прочим, день. Шестидневка, будь она не ладна. Но я завтра в школу решил не идти. С понедельника начну учиться. Отоспаться хотелось.

Вода в Амурском заливе зашкаливала за двадцать восемь. Так было написано на небольшой информационной, похожей на маленькую классную, коричневой доске. Ну и на осязательные ощущения, вода тоже соответствовала заявке. Заняв кабинку-переодевалку и там раздевшись, мы погрузились в воду и плавали долго, пока солнце совсем не закатилось за сопки противоположного берега залива и стало темнеть. Зажглись фонари. Объявили о закрытии пляжа через полчаса.

— Ну, как тебе? — спросил я Светлану, когда мы выбрались на берег.

— Отличный денёк. Хорошо, что я уроки сделала.

— Да-а-а… Уроки… Как вспомню, так вздрогну… Экзамены…

Мы быстренько вытерлись полотенцами и вытерли друг друга. Я не удержался и, обняв Светлану сзади, стал целовать в шею и худенькие плечики.

— Уйди, противный, — застонала она.

— Молодые люди, мы зарываемся, сказал сквозь тонкую сбитую из досок дверь, старушечий голос.

— Выходим-выходим, — уверенно проговорил я.

И мы вышли.

В девять часов мы снова стояли напротив филармонии, где, впрочем, под знаком стояли не только мы, но и несколько чёрных «Волг», и «Жигулей» с номерами серии ПКК и даже один черный «Мерседес» с номером 00–05 ВЕР. Движение в центре было затрудненно. Строили здание будущей администрации Приморского края и подземные переходы на главномперекрёстке Приморской столицы. Трамваи объезжали памятник «Борцам за Власть Советов» не справа, а слева. А значит, заезд к филармонии был только со стороны улицы «Двадцать пятого Октября». Но зато, автобусная остановка была перенесена за памятник, и парковочного места перед «очагом культуры» было предостаточно для всех любителей творчества Владимира Семёновича. Вообще-то семьдесят седьмой год был знаковый на завершающее строительство. Открыли театр «Горького», цирк. Здесь сейчас строят… К моему ужасу, я совершенно не помнил, чтобы трамваи так объезжали памятник.

Понятно, что я увидел эту картинку не сейчас, а тогда, когда прилетел из Москвы. На мотоцикле по городу рассекали… Но, как только я видел эту стройку века, поражался, что из моей памяти она стёрлась совершенно. Я даже подумал, что попал не в свой мир, а в параллельный. Но потом подумал-подумал и понял, что никак иначе подземные переходы не построишь. Значит, и в моём мире их строили тоже так, а я не помню.

Чаусовых отвезли домой, и только сейчас я понял, что машину ставить некуда. Гараж занят мотоциклом. Решил оставить возле дома со стороны моего балкона.

— У нас так мотоцикл уже угоняли, — сказала мама. — Сейчас не хватало, чтобы машину угнали в первый же день. Хотя… Я так и не могу поверить, что у нас есть машина. Галина лопнет от зависти.

Отец вздохнул и сказал:

— Аккумулятор сними и щётки. И гайки на колёса нужно сделать хитрые. У нас мужики точат. Попрошу.

— Ничего. Постоит. Стоят же машины под окнами. Не у всех гаражи есть.

Я мысленно перекрестился, теша себя мыслью, что разговора с мамой на счёт Светланы не состоится. Однако, не тут-то было. Разговор состоялся и едва не закончился скандалом и маминой истерикой. Но рассказывать в подробностях о том, что случилось дома, я не буду. Но в итоге виновником всего остался Высоцкий. Это, дескать, он своим примером сбил меня с панталыку. С кем поведёшься, от того и наберёшься.

— Чем вы занимались на Шаморе ещё надо спросить⁈ Он же пьяница! — кричала мама.

— Уже нет, — сказал я, и мама, наконец-то, вдруг успокоилась.

— Ты и его исцелил? — спросила она.

— Ну, хм, как исцелил? — пожал плечами я. — Восстановил его здоровье. У него же и печень, и почки, и сердце, всё на последнем, хм, издыхании работало. Зависимость от алкоголя тоже сбил. Но это на время. Надо постоянно «откат на предустановки» делать. Вот мы и спрятались подальше от людей на Бикин, чтобы не было раздражающих фаакторов.

— Предустановки — это как?

— Ну… Как у человека при его рождении. У всех, кого я исцеляю, так происходит. Мне так Ирина Юрьевна сказала. А ей врачи сказали, что у неё анализы, идеальные как у здорового младенца.

— А причём тут «предустановки»?

— Это я так назвал. Как настройки у телевизора, вышедшего с завода. Заводские настройки.

— Интересное сравнение. Но люди не все ведь здоровыми рождаются. Наследственные болезни есть, или мать вдруг болеет, когда дитя вынашивает.

Мать глянула на меня и у неё снова глаза наполнились слезами.

— Мама, не начинай, — попросил я спокойно. — Я очень разумен. Свадьюба только после окончания института, а ребёнок ещё позже.

Мама хотела открыть рот.

— И как предохраняться я знаю. Что поделать, если твой сын повзрослел немного раньше чем ты ожидала?

— Так! Меня будут сегодня кормить ужином? Или одними песнями обходиться?

Мама посмотрела на меня немного ещё немного, помолчала и, с относительно успокоившимся видом, пошла на кухню собирать на стол. Пока она ждала отца успела приготовить борщ из тушёнки что мы наварили из «убоины» и пожарить котлеты из фарша, что передал Дядя Ваня из своих замороженных запасов. Свеженину, добытую мной, они тоже перекрутили.

Заморозку с зимы он хранит в Чалданке на леднике, а летнее мясо в каком-то продуктовом магазине, где у тёти Жени знакомая завмагша. Без связей в СССР никуда. А со связями — хоть на Луну.

Моё предложение сделать из старых холодильников большой стоячий морозильный шкаф, под самый потолок, с двумя камерами и двумя холодильными компрессорами, пока отцом не рассматривалось.

— Эту зиму как-нибудь переживём, а там видно будет, — сказал он, выслушав тогда меня.

Это я к чему? И котлеты и борщ были такими вкусными, что отец ел и меня похваливал. Мама успела поужинать перед концертом, так что мы с отцом ужинали вдвоём, с трудом уместившись в малюсенькой, мать её, кухоньке.

Родители, да и тот я, радовались этой двухкомнатной квартире так, словно это были царские палаты. Этому мне не хватало приватного пространства, а проще говоря, отдельной комнаты, где можно было бы уединиться хоть одному, хоть с кем-то. Почему меня и потянуло резко в тайгу, что постоянное присутствие рядом бдящих меня родителей, угнетало мою, и так травмированную переходом в прошлое, психику.

Для родителей я оставался хоть и со странностями, но сыном подросткового возраста. Как они меня ещё на рыбалку на Бикин отпустили? Хотя, не отпускали они меня на Бикин. Это я сам «придумал» ехать дальше, уже в Чалданке. Поставил перед фактом, так сказать. Юриком прикрылся. Родители потом выговаривали мне. Но я вернулся с мясом, с рыбой, а победителей, как известно, не судят. Живой и слава богу.

А тут ещё несколько фортелей. ТО к Андропову на ковёр, то из Москвы снова на Бикин с Высоцкис на вертолёте, а потом концерт на Шаморе, и осквернённая родительская кровать. М-м-м… Хотя… Не знали они наверное про свою кровать.

Так я лежал и думал, перемалывая все эти мысли в голове.

— Идти, или не идти в школу? — думал я.

Очень не хотелось, но куда без аттестата, мать его, зрелости? Хоть в школе, хоть в училище, всё равно учиться надо. Зато потом всего два с половиной года учиться на фельдшера. Я, лёжа с закрытыми глазами, поморщился. Слово такое…

— Спросят, кем ты работаешь? Фельдшером отвечу я. «А на врача выучиться мозгов не хватило?», спросят меня. И не факт, что я потом захочу учиться дальше. Высшее получать… Вот, млять, млять и млять!

Я злился на себя из-за того, что не мог себя заставить относиться спокойно ктому, что нужно заново получать аттестат о среднем образовании, а потом диплом о высшем. Хрен бы с ней с этой медициной. Не факт ещё, что я вытяну учёбу в мединституте. Там же названия внутренностей человеческих учить надо. Одних костей человеческих больше двухсот. Читал в энциклопедии. И все названия на латыни. Мускулюс глютус[1], млять!

Пытался учить названия мышц. Когда решил заняться их прокачкой. Ну и ради прикола. Чтобы одноклассников удивлять. Только одну эту и запомнил. Но самуюглавную. Но пригодилось, Когдапрививки нам делали, ходил и орал: «Подставляйте свои „мускулюс глютус“ для уколов». Тогда врачиха, уставшая от моего ора, обещала уколоть меня самой толстой иглой и я затих. А после меда сам буду врачом работать? Ведь заставят отрабатывать. У нас сейчас так. Распределение. Три года отдай где-нибудь в «чигирях». И не факт, что в Приморское село пошлют, — если фельдшером…

Мне вдруг вспомнился фельдшер-кореец на рыбомучной базе Кио Хан. Мы его звали Юра. Пятьсот человек экипажа, тоже маленькая деревушка, где положен медработнк. Чуть не уморил меня этот Кио Хан, вколов от дальневосточной лихорадки какую-то жижу, от которой я впал в кому… Но выздоровел, да, хе-хе-хе… А так пластом лежал, все суставы болели.

— Хм! А в море я бы поработал врачом. А что? Вахты не стоять. Можно подрабатывать на подвахтах. Печень собирать, то-сё… Деньгу зашибать. Так можно потихоньку легализовать золото. Простым врачом работать на сто двадцать в месяц, — хрен ты что легализуешь. Но это если у нас со Светланой не сладится, тогда море. Хотя… У неё отец «морской». Может и она согласится на судьбу морячки. А что? Полгода в море, три месяца отпуск. Ялта, Сочи…

Думая так, я почему-то, игнорировал стопроцентную вероятность попытки того же Андропова держать меня при себе. И буду я, как медсестра у Брежнева, привязан к Андропову, как собачка на поводке. Но ведь ту медсестру направила «кремлёвская больница»… Не Брежнев выбрал. И была она не только медсестрой, но и последним, как говорят, «утешением» больного Леонида Ильича. А я у Андропова. Какие слухи тогда пойдут. Особенно если я буду «обласкан» квартирами и всем остальным. Машину я себе уже, хм, налечил. Да-а-а… Э-хэ-хе…

Шлёпнут тогда меня, а не Андропова. Хотя, и его тоже могут, если он не даст совершить контрреволюционный переворот, но меня в первую очередь. У него-то охраны побольше будет, а у меня? Не по статусу…

Не-е-е… Море — это самое то, что для меня. И есть кому здоровье поправить, и зарплата, и кооперативная квартира, и, вполне возможно, заграница. А там, кстати, целительство, если оно не связано с выпиской рецептов и назначением лекарств — вполне разрешённая практика. Можно было бы вполне себе неплохо устроиться. Может предложить Андропову заслать меня нелегалом? Стану имитировать передачу внутренней энергии. Магический шар… Наложение рук… Это именно то, что нужно… Там это будет работать и никого не удивит. Где-нибудь в «кремниевой долине» пристроюсь. С Возняком познакомлюсь. Акции «надкусанного яблока» выкуплю.

— Тьфу, млять! А тебе оно надо? Заграница? Северные американские штаты? Их масляные лживые улыбки. Даже не лживые, а безразличные. С такими улыбками они звонят в полицию и закладывают своих гостей, уехавших на автомашине домой выпившими. А потом снова, как ничего не было, улыбающиеся. И там ведь не поохотишься. И как же моя стая? Мы ответственны за тех кого приручили, да? А мама с папой? А бабушка с дедушкой? А родичи? А Ефрем? А Дункай? А Бикин? А море? Не-е-е-е… Пристроимся как-нибудь.

Мне сильно полегчало и я уснул с мыслью, что в школу всё-таки завтра пойду.

— О шелест какой вымахал, — сказала Танька Зорина, когда увидела меня, входящим в класс, и продолжила прикалываться. — Дяденька, вы ничего не перепутали? Учительская этажом ниже.

Я только улыбнулся.

— Ещё один Рошкаль объявился, — сказал Ерисов, лыбясь. — Привет, Мишка! Куда тебя прёт? Что ты ешь такое? Ини анаболики колешь?

— Привет, Андрюха. Ты знаешь, что такое анаболики?

— В Америке культуристы себе что-то вкалывают, чтобы мышцы росли.

— Какие туристы? — подкатился крепыш Варёнчик. — Туристы завтрак туриста в себя, хе-хе, вкалывают. А Шелест качается по собственной методике. Уже все про неё говорят. Но никто не видел. Да, Миха?

— Да, Саша. Пока — секрет фирмы.

— В спортдиспенсере про тебя врачи легенды сочиняют.

— А я вчера видела Шелеста за рулём синих «Жигулей», — сказала Людка Соловьва. — Подъезжающим к своему дому, между прочим, с какой-то девушкой. Это что такое, Шелест⁈ А как же я! Ты обещал на мне жениться!

Людка «вставила» кулачки в бока и притопнула ногой. Она мне сильно нравилась в шестом классе. И в седьмом… Я, как говорилось, «бегал за ней». И она иногда напоминала мне об этом в шутливой, естественно, манере.

— Люд, ведь свято место пусто не бывает, — сказал я разведя руками и пропел. — Ты отказала мне два раза, «Не хочу», — сказала ты. Вот такая ты зараза девушка моей мечты.

— Это ты кого залазой обозвал, палазит! — взвилась Зорина.

— Во, Шелест даёт! На ходу песни сочиняет, — сказал Ерисов.

— Так, он на Шаморе как выдавал, слышали? — сказал Валерка Лисицын. — Нет? А я видел и слышал. Мы на Шамору с пацанами на моциках погнали на концерт Высоцкого, а там Шелест на сцену вылез после. Такого жару выдавал! С настоящими музыкантами на электрогитарах. А до этого, говорят, он Битлов пел. Девчонки рядом с нами стояли, рассказывали, как они с Высоцким приехали на синих «Жигулях» с московскими номерами и тут же закатили концерт под простые гитары. Высоцкий песни Джо Дасена пел, а Миха — Битлов.

У Ерисова, заядлого меломана-битломана, отпала челюсть.

— Врёшь⁈ — сказал он и сглотнул.

— Миша хорошо на гитаре играет и поёт… Мы с Людой слышали, когда у него на дне рождении были.

— И я слышал. Играет он классно! Но чтобы Битлз, — сказал Ерисов.

— В городе афиши расклеены, где Миша с Высоцким стоят вместе, — сказала Наташка Терновая. — С гитарами. Мы ходили на концерт в филармонию, но Миши там не было.

Наталья покраснела. Она всегда краснела, когда ей приходилось говорить для всего класса. Она была комсоргом и в таких случаях сильно волновалась.

— На афишах⁈ С Высоцким⁈ — Людка Фролова выпучила свои круглый глаза. — На Шаморе⁈ Ах! Где я была⁈ Валера, почему ты за мной не заехал на моцике⁈

Людка, стоящая рядом с Лисицыным картинно прикрыла лицо рукой и упала к нему в объятья. И чуть не убилась, потому, что Лисицын отпрыгнул от неё, как от падающего дерева. Но Фролова не упала. Она же не дура падать по-настоящему.

Ловко подставив под своё падение свою же ногу, Фролова выпрямилась и сказала:

— Нет у нас в классе парня, кому бы я могла упасть на руки.

— Похудей сначала, — сказал Валерка Гребенников.

Фролова и правда была немного, хм, «пухловата». Не толстуха, конечно, но и не худышка. «Кровь с молоком», как мама говорила о себе, глядя в зеркало.

— Было бы хорошо, если бы ты, Миша, рассказал бы нам, как познакомился с Владимиром Семёновичем.

— Мы познакомились с ним в Москве у театра «на Таганке». А потом вместе летали на нашу реку Бикин. На вертолёте. Там живут староверы. У них там в тайге целая деревня.

Почти все постепенно раскрыли рты. Зашла учительница по русскому языку и литературе Лидия Фёдоровна.

— Где это ты, Шелест, староверов у нас в тайге нашёл? — спросила она серьёзным тоном.

— С какой целью интересуетесь, Лидия Фёдоровна?

У русыни резко округлились глаза и резко взлетели брови. Не привыкли учителя, чтобы ученики задавали им вопросы.

— Э-э-э… С фольклорной, Михаил. Если они настоящие, как ты говоришь, староверы, то они жили в тайге обособленно и могли сохранить культурные традиции народного творчества старой Руси.

— Да… Они и говорят странно, — кивнул я. — Это мы их с одним удэгейцем нашли с Красного Яра, когда поднялись в самые верховья Бикина. Случайно наткнулись.

— В тайге наткнулись случайно? — саркастически ухмыляясь, спросил Гребенников. — Где же это вы шлялись?

— Говорю же в самых верховьях. Почти у устья Зевы. Но ам ещё в тайгу десять километров пешком от реки.

— Прекрасно, Миша. Обязательно опишешь своё путешествие в сочинении, как я провёл лето.

— У-у-у-у… загудел класс.

— Мы же не младший класс, — сказала Мокина. — Какое лето? Если я напишу, как я провела лето, меня из школы выгонят.

Все «заржали». Я улыбнулся.

— Смелая девчонка, — подумал я. — Оторва, конечно, но…

— И мне что-то совсем не хочется писать с кем я проводила лето, — скаала Людка Фролова.

— И мне, — сказала Наташка Дыба.

— Страно, — задумчиво произнесла русыня. — Мальчики, значит не против описать своё лето, а девочки опасаются осуждения.

— Как в «Доживём до понедельника», — заржал Ерисов. — «Счастье это…»

— Счастье это — только лето в ожидании весны, — машинально произнёс я нараспев.

— Во-во! — сказал Лисицын. — Эту песню он тоже пел. Мы на магнитофон записали если что…

— Кто пел? — не поняла ничего русыня.

— Шелест на Шаморе концерт давал вместе с Высоцким, — крикнула Людка Соловьёва.

— В филармонии, — уточнила Лидия Фёдоровна и посмотрела на меня.

Глаза её сова расширились и брови снова полезли верх и стали «домиком» над очками.

— Так это ты на афише вместе с Владимиром Семёновичем?

Я вздохнул.

— Эта песня хороша. Начинай сначала, — подумал я.

— И у тебя есть свои песни? — продолжила пытку русыня. — И стихи?

Я вздохнул и пожал плечами.

— Не прочтёшь? Раз уж у нас так пошёл урок…

— Про лето? — спросил я.

— У него шикарная песня по майский дождь, — сказала Людка Соловьёва.

— Ну, да, — замялся я. — Это не стихи, а песни. Читать их я не умею.

— Тогда спой, — крикнул Гребенников издеваясь.

— А, действительно, спой, — сказала Лидия Фёдоровна. — Если не страшно.

Я усмехнулся.

— Ну смотрите, сами напросились, — сказал я почти беззвучно хлопая в ладоши, отбивая ритм, запел:

— Вся земля, вся земля теплом согрета

И по ней я бегу босиком

Я пою, и звезды лета

Светят мне даже днем, даже днем

Я так хочу, чтобы лето не кончалось

Чтоб оно за мной умчалось, за мною вслед

Я так хочу, чтобы маленьким и взрослым

Удивительные звезды дарили свет

Лето, ах, лето

Лето звездное, звонче пой!

Лето, ах, лето

Лето звездное, будь со мной!

Дождь грибной, играет в прятки

С ручейком и со мной, и со мной

Ветерок, ветерок, надев крылатку

Манит в лес за собой, за собой

Я так хочу, чтобы лето не кончалось

Чтоб оно за мной умчалось, за мною вслед

Я так хочу, чтобы маленьким и взрослым

Удивительные звезды дарили свет

Лето, ах, лето

Лето звездное, звонче пой!

Лето, ах, лето

Лето звездное, будь со мной!

Выше птиц, лететь хочу я

Чтоб взглянуть с голубой высоты

На страну, на страну мою большую

На леса, на луга, на цветы

Я так хочу, чтобы лето не кончалось

Чтоб оно за мной умчалось, за мною вслед

Я так хочу, чтобы маленьким и взрослым

Удивительные звезды дарили свет

Лето, ах, лето

Лето звездное, звонче пой!

Лето, ах, лето

Лето звездное, будь со мной!

[1] Мускулюс глютус — Большая ягодичная мышца (лат. musculus gluteus maximus) — самая большая и массивная мышца в теле человека, наиболее поверхностно расположенная среди ягодичных мышц.

Последний припев пел весь класс, и Лидия Фёдоровна тоже тихонько подпевала.

— Вот это песня! — заорал, как белый медведь в тёплую погоду Ерисов. — Настоящий шлягер!

— Тихо Андрей! Ты чего так возбудился⁈ — воззрилась на него русыня.

Она вообще-то была строгим учителем и к тому же — завучем, а это всё-таки статус, и то, что происходило сейчас на уроке — был нонсенс. Невероятное событие!

— Эту песню нужно срочно опубликовать в газете! — сориентировалась Наташа Терновая. — В «Комсомольской правде».

— Комсомолка не печатает таких стихов, — сказал Юра Алексеев. — Ей патриотичные подавай.

— Правильно, Наташа. Попробовать надо. Но начать лучше с наших газет. В «Рыбаке Приморья» с удовольствием возьмут, я думаю.

— Или «Тихоокеанский комсомолец», — вспомнила Терновая.

— Во! Правильно, Наташа, — поощрила учительница. — Очень хорошие стихи и песня. Молодец, Миша. Всегда у тебя хорошие сочинения получались.

— Писателем станет, — сказал Варёнчик.

— Поэтом-песенником, — добавил Грек.

— Да у него уже песен, как у дурака махорки, — сказал Лисицын.

Русыня поморщилась, как от зубной боли.

— Валера! Что за… вульгарность? Учишь, вас учишь…

Прозвенел звонок.

— Ладно! Странный у нас был урок, но интересный, — сказала Лидия Фёдоровна. — А ты, Миша, зайди сейчас к директору.

— Зачем? — удивился я.

— Про песни твои поговорим. Я только журнал занесу в учительскую и тоже спущусь.

— А давайте, я журнал отнесу, — предложила Ирина Новикова.

— А? Отнеси, Ира. Пошли, Миша.

Мы пошли. Светлана Яковлевна встретила нас удивлённым взглядом.

— Что-то натворил? — спросила директриса.

Русыня улыбнулась.

— Как сказать… Я по поводу той афиши Высоцкого, что мы обсуждали вчера. Вот полюбуйтесь. Это он. Повзрослел как, да?

— Шелест⁈ А ведь, точно, он. И в тех же джинсах, наверное. Они там как близнецы-братья с Высоцким.

Я даже обиделся за себя, что сам не видел плаката. Не видел, и не имею.

— И сейчас на уроке, Миша исполнил прекрасную песню собственного сочинения.

— Под гитару⁈ — удивилась Светлана Яковлевна.

— Да, нет, — улыбнулась Лидия Фёдоровна. — До гитары дело не дошло, но предлагаю, чтобы дошло. Предлагаю устроить творческий вечер.

— Чей творческий вечер? — не поняла Светлана Яковлевна.

— Его, — русыня показала пальцем на меня.

— Вы, Лидия Фёдоровна, извиняюсь, — директор школы, что-то хотела ещё сказать, но посмотрела на меня и нахмурилась.

— Иди, Миша на урок. Мы с Лидией Фёдоровной сами этот вопрос обсудим.

Я кивнул и вышел. Сам же отошёл к окну напротив кабинета и включив все средства коммуникации, какими владел, стал смотреть и слушать разговор директора и завуча.

Сначала директриса постучала себя по голове средними костяшками пальцев правого кулака.

— Вы, Лидия Фёдоровна, совсем с ума сошли? — тихо спросила завуча Светлана Яковлевна. — Какой творческий вечер? Ученика нашей школы? Он, что, лауреат премии Ленинского комсомола? Член союза писателей? Известный поэт? Вы читали его стихи?

— Читала, — спокойно сказала русыня. — Увидела у Татьяны Зориной в тетрадочке-дневнике. Там, где они записывают пожелания всякие, стишки… Вот и прочитала я там стихи, подписанные Шелестом. Сами стихи Зорина переписала, а подписал Шелест. Очень хорошие стихи: «Майский Дождь», «Осень» и ещё несколько. Зорина сказала, что сначала он сказал, что стихи написал какой-то парень по фамилии Шевчук, но… Я уверена, что это его стихи. Но даже и пусть они будут не его, но другие…

Завуч сделала паузу и со скрытым значением показала пальцем куда-то вверх.

— Я когда позвонила в филармонию и спросила, какого Михаила Шелеста они ждут на сцене с Высоцким, знаете, что мне сказали?

— Что?

— Что знать не знают, кто такой этот Шелест, но за эти концерты просила сама дочь Андропова. И что один концерт на Шаморе — бесплатный — уже прошёл с очень большим успехом. И что они собираются приглашать этого Артиста на гастроли. Они предположили, что это не фамилия, а творческий псевдоним. Но я-то ведь видела афишу. А сегодня пришёл он… Вы видели сами, как он… возмужал… и это он, да. Он и про вертолёт рассказал. Они, оказывается, на Бикин летали с Высоцким.

— Чего? — открыла рот директриса.

— Того, Светлана Яковлевна. И если нашему ученику протежирует сама Ирина Юрьевна, то оно точно стоит того. Даже сегодняшняя его песня стоит дорогого. И мы должны первыми распознать в нём талант.

— У меня что-то голова закружилась, Лидия Фёдоровна. А дочь, м-м-м, председателя, м-м-м, она кто?

— Какая-то известная в узких кругах журналист. Публикуется под псевдонимами.

— Понятно.

— Что им понятно? — подумал я, хмыкнув.

— Наверное, вы правы, — задумчиво произнесла директор школы. — И как вы его видите, творческий вечер?

— В виде концерта. Стулья расставим… Восьмые, девятые и десятые классы в спортзал войдут…

— А вы уверены, что у него песни, хм, правильные?

— А как может быть по-другому? Раз в филармонии разрешили.

— Ой не знаю… Хоть тексты попросите у него почитать. Вдруг там — Мандельштам.

— Вы и сами стихами заговорили, — улыбнулась русыня.

— Хм! Заговоришь тут! — сказала Светлана Яковлевна и вздохнула. — Я всегда от него чего-то подобного ожидала. Нестандартный ребёнок.

— Нестандартный, согласна. Вот она и вылезла его нестандартность. В песнях и стихах.

— И в спорте, — добавила директриса. — Это-то каким боком к стихам?

— Да-а-а… он слишком многосторонний. И рисует, и поёт, и пляшет, и вяжет, и шьёт.

— Нда-а-а… И вы стихами… Как бы нам всем не запеть про «море — священный Байкал и омулёвую бочку».

— Хм. Чертовщиной пока, вроде, не пахнет.

— Запахнет — поздно будет, — вздохнула директриса. — И… Вот, что… Посоветуйтесь в филармонии. Свяжитесь с ними. Если они хотели предложить Шелесту свою сцену, так может, лучше пусть они первые?

— Тогда теряется весь смысл нашего, хм, творческого начинания.

— Пусть хоть репертуар его проверят и утвердят. Как это у них делается? Я не знаю. И мы тогда…

— М-м-м… Хм! Да… Наверное, так будет лучше.

— Так будет правильнее, — директриса вздохнула. — А лучше, не лучше, — покажет время.

— Ну, вот! Без меня, меня женили, — подумал я, и не собираясь убегать от выходящей из директорского кабинета Лидии Фёдоровны.

— О! Миша! Ты не ушёл! Правильно сделал.

— Хотел дождаться. Я не понял на счёт творческого вечера…

— Всё просто. Ребята говорят, что у тебя хорошие песни.

— Извините, Лидия Фёдоровна, что перебиваю, но я не хочу никакого творческого вечера.

— Но как?

Завуч нахмурилась и даже отступила от меня на шаг.

— Как это: Хочу-не хочу? Так надо! Мы должны приветствовать творческие начинания наших учеников.

Я пожал плечами.

— Приветствуйте. Я-то здесь причём? Почему я должен входить на сцену и выступать перед своими одноклассниками, как какой-нибудь Роберт Рождественский? Представьте, как ко мне потом станут относиться ребята. Я не хочу быть пупом земли, потому что я не пуп, а прыщик на… хм, теле у слона.

Хотел сказать на заднице слона, но воздержался.

Лидия Фёдоровна посмотрела на меня более внимательно.

— Твоя скромность тебя украшает, но как нам тогда, кхм, проявить участие в твоём, хм… Надо использовать твоё творчество для того, чтобы подтолкнуть творчество других учеников. Это очень хороший пример для подражания.

— Всё просто, — сказал я. — Не думаю, что я один пишу стихи. Нужно устроить конкурс стенных газет, посвящённых, например, прошедшему лету. И сделать упор не на художественное оформление, а на стихи. Или просто стихотворный конкурс. На свободную тему. И пусть все читают. И призы выдать всем. За разные, м-м-м… Романтизм, например… За творческую находку, за… что там ещё в стихах может быть? Раскрытие образа… За смелость, за отвагу, за мужество… Как медали… Как боевые награды… Так никому не будет обидно.

Я говорил, смотрел на Лидию Фёдоровну, и видел, как до неё доходит смысл моего предложения. Она улыбнулась.

— Молодец, Миша. Так и сделаем.

— А потом можно переложить стихи на музыку и сделать из них песни. И песни исполнить на школьном вечере. У нас же неплохой вокально-инструментальный ансамбль.

— Был неплохой, да, — она вздохнула. — Но… Ушли ребята. Выпустились… Вы сейчас самые старшие. И так получилось, что заново собирать его надо. Ансамбль…

Она посмотрела на меня сквозь стёкла очков в дорогой роговой оправе.

— Может быть, ты и возьмёшься за него. Проявишь себя на благо, так сказать, нашего коллектива? На Шаморе, говорят, ты очень хорошо в ансамбле играл на гитаре.

— М-м-м… Так там же настоящие музыканты были. А у нас?

— Ничего. Если долго мучится, что-нибудь получится

Глядя на Лидию Фёдоровну, я понял, что попал в свою же ловушку. И одновременно отметил, что и эту Пугачёвскую песню можно схитить. Раз уж на то дело пошло.

— Или её уже записали на диск «Зеркало души»? — задал я сам себе вопрос.

— Не обещаю, что смогу организовать коллектив, — сказал я и подумал. — Чёрт! Придётся озадачиться покупкой электрогитары. И кстати… Не факт ещё, что филармония возжелает меня выставить на своей сцене, когда узнает, что я ученик десятого класса. Да и Ирина Юрьевна могла приостановить своё «протежирование» после того, что услышала от меня на Шаморе. И у меня совершенно не было времени на занятия в художественной самодеятельности.

Одно дело работать с готовым профессиональным музыкальным коллективом, который что угодно сыграет, дай только тональность. И другое дело — учить кого-то играть. Даже готовых музыкантов научить играть в коллективе — семь потов сойдёт, а школьников? Нафиг-нафиг… Но сделаем вид, что согласился. Но времени на школьный ВИА не найдём.

Первый день в школе выдался тяжёлым. Приходилось постоянно кому-то что-то объяснять, рассказывать. Не пошлёшь же нормальных ребят откровенно и грубо. А у меня знакомые были и в десятых классах, и в девятых, и в восьмых. Кто-то рядом жил, с кем-то бегал на соревнованиях по ориентированию, с кем-то в хоккей играл, кто-то просто приходил на школьную площадку летом. Девчонкам вообще никакого повода не надо было. Знали, не знали меня, всё равно приходили, пялились, тыкали пальцем и хихикали. Учителя почти не отставали от девчонок.

После школы я переставил в гараже мотоцикл, и оказалось, что туда спокойно заходит и машина. Гараж был длиной шесть метров и шириной три, а ВАЗ 2101 — в длину — чуть больше четырёх. А мотоцикл был в ширину сантиметров восемьдесят, а в длину чуть больше двух метров. Ещё и для колёс место оставалось.

С появлением машины на мотоцикле ездить расхотелось, а вот на машине наоборот. Во всём теле чувствовался зуд. Хотелось куда-то ехать, но куда? Не на тренировку же? Однако, поехал.

— Так совсем разучусь ходить, — подумалось мне. — С этого всё и начинается. Надо ставить машину на прикол. На Шамору ещё поездим со Светланой. Хм! А зачем на Шамору? А Тихая чем тебе не море? И сегодня можно было пойти. Пацаны, вон, пошли, а я в гараж.

Но сегодня нужно было с тренером поговорить до начала тренировки. Машину поставил напротив окон зала, где обычно ставил мотоцикл. Выйдя и глянув на окно, где стоял тренерский стол, увидел Городецкого-старшего.

— Хм! Надо же! Стоял и ждал? — подумал я. — От стола там прилично. Ещё и весы мешают…

Точно — ждал, потому что кивнул. Обычно, на нас он не реагирует. Да и в окна не смотрит. Что в них смотреть? На автобусы и трамваи? Он в газету смотрит или, когда вдруг очнётся, начинает нас «гонять». Я вздохнул. Что-то мне вдруг почудилось, что идея с приморской краевой федерацией спортивных единоборств «дохлая». Не руководитель Григорич. Надо оно ему? Понятно, что доплата к зарплате. Но так много оргвопросов…

Но нам главное что? Нам главное, чтобы получить статус инструктора и утвердить наши правила и методики тренировок. А их ещё надо согласовать с медиками-врачами. Но это Ирина Юрьевна «пропихнёт» в Москве. А мне нужна корочка «инструктора». Хоть и краевого уровня, да и пофиг.

— Здрасьте, Георгий Григорьевич! — поздоровался я с тренером.

— Здравствуй-здравствуй. Совсем пропал! Бросил старика под танки, а сам?

— Я нанай-красноармей! Как война — фыр тайга! — пошутил я. — В тайге был, Георгий Григорьевич. И по нашей федерации вопросы решал.

— С кем это ты вопросы решал в тайге? С медведем, что ли. Закон — тайга, прокурор — медведь?

— С дочерью Юрия Владимировича Андропова, — скромно проговорил я.

— С кем? — недоверчиво скривился и улыбнулся Городецкий. — Откуда ты с ней знаком?

— И не только с ней, но и с самим Юрием Владимировичем. Я в Москве был. Там и встречался. Он её определил куратором нашего нововведения.

Тренер нахмурился.

— Ты не шутишь, что ли? — спросил он.

Я покрутил головой.

— Не шучу.

— Но откуда ты… Ты же пацан ещё…

— А через ту цыганку и познакомился. Сначала с Ириной Юрьевной, а потом и с Юрием Владимировичем.

— Через цыганку? — Городецкий скривился недоверчиво. — Быть такого не может.

Он помолчал-подумал.

— Хотя-я-я…

Он посмотрел на меня.

— И что вы там нарешали?

Я пожал плечами.

— Решили — саду цвесть! Когда такие люди, — я показал ладонью на тренера, — в стране Советской есть.

Тренер улыбнулся.

— Балабол ты, Мишка, — проговорил он добродушным тоном. — Что делать будем?

— Как что, Георгий Григорьевич? В ваших документах же всё расписано. Даже план мероприятий на остаток этого года. Федерацию зарегистрировали? Печати, штампы, удостоверения заказали-получили? Счёт банковский открыли?

— Получили, открыли. Я даже уже выписал тебе.

Городецкий открыл ящик письменного стола и взял одну, покрытую красным коленкором корочку и передал мне. Понюхав, пахнущую типографией книжечку, я открыл и прочитал:

— Инструктор первой категории. Ага… Вид единоборств: боевое самбо, каратэ. Ага… Фотография три на четыре… Аттестация пройдена, дата подпись…

Я посмотрел на тренера.

— Нормально! Всё идёт, как по маслу!

— То-то меня и беспокоит, — вздохнул Городецкий. — Или это твоих кураторов рук дело?

Я кивнул и улыбнулся.

— Однозначно. Письмо в школу у нас подписано?

Городецкий кивнул.

— С РОНО согласовано?

Кивок и улыбка.

— Вот и отлично! Завтра отнесу директору.

— Ты, как Иосиф Виссарионович.

— Ха-ха… Не-е-е…

Я закрутил головой.

— Какой из меня Иосиф Виссарионович? Я прыщик по сравнению с ним.

— И откуда ты взялся такой, Мишка? Вроде бы оболтус-оболтусом был. А как чемпионом стал, так откуда что берётся?

Городецкий помолчал.

— И откуда ты так хорошо каратэ это знаешь?

— Рассказывал же уже, — пожал плечами я. — В соседнем доме парень…

— Помню я про твоего парня, — отмахнулся Городецкий и скривился. — Ладно, проехали… Сегодня объявим о начале тренировок по твоему каратэ. Пока в вечерние часы. Мы уже получили разрешение на реконструкцию соседнего помещения. Можно приступать ломать, чистить, выносить мусор. Мы померили. Приличное получается помещение. Но деньги обещали только через месяц. Ты уверен, что маты стелить не надо?

— Не. Не надо!

— Значит, деревянный пол нужен. А стелить его не так уж и просто.

Я отмахнулся.

— Мы с отцом перестилали в квартире. Ерунда!

— Это в квартире. В спортзале его раздолбают за месяц. Видел же, какой пол в школьном спортзале? Такой надо.

Я покрутил головой.

— Такой — дорого. Да, я и не за деревянный пол. Надо бетонную стяжку делать. Покрасить хорошенько. На бетоне можно и в кедах позаниматься. А там видно будет. Есть такие маты пенополиуретановые. Вот ими если застелить самое то будет.

— Забыл, как мы из матрасов ковёр собирали и перестилали его постоянно? А ты замахнулся. Видел я такие маты. Сказка.

— Так я, почему и затеял всю эту канитель, что под это дело можно наше тут всё перестроить. Ещё позавидуют другие!

Городецкий вздохнул.

— Нам потом головы не пооткрутят?

— С чего это? — удивился я. — У нас все ходы записаны. То помещение чисто каратэковское будет. А что мы там бороться будем, так это нормально. У нас же не просто каратэ, а боевое самбо. План развития спорта утверждён министерством физкультуры. Сейчас ищем помещения. И уже нашли. Передачу его оформить, проект реконструкции утвердить. Ничего несущего мы не ломаем. Поэтому утвердят за здрасте.

Городецкий покрутил головой.

— Кабинет нам выделили в Спорткомплексе «Труд». И время для занятий.

— Это на Шмидта семнадцать? — переспросил я, отлично зная, где это. Сам ведь и просил, потому, что именно там, я знал, помещения были. Яхтклуб жировал не по-детски. Я предложил его «раскулачить» и его раскулачили.

— И борцовский зал предложили забрать. В «Труде» секция самбо хиленькая.

— Конечно, будет секция самбо хиленькая, — подумал я. — Там вокруг и «Динамо», и «Спартак», и не так далеко «Буревестник», и ДЮСШа. «Портовики» и «пароходские» комсомольцы там хрен знает, чем занимаются. Окна высоко… Чисто для себя… А мы их призовём в наши ряды.

— Отлично. Вот ими я и займусь. И кабинет когда поедем смотреть?

— Ты, я вижу, за рулём «Жигулей». Есть право на вождение?

— Есть.

— Тогда, давай завтра и поедем. Заезжай за мной после школы.

— Есть! — сказал я.

— И как ты всё успевать будешь? — покачал головой Городецкий.

— Так на машине же. День в школе, день в «Труде».

— Фигаро здесь, Фигаро там… — пробормотал Георгий Григорьевич. — Хотя… Я в твои годы тоже крутился, как белка в колесе с работу на работу, а потом на учёбу. И на другой конец города, и без машины, да-а-а…

— А вы говорите, Фигаро, — я улыбнулся. — Везде поспеем.

— Наш пострел везде поспел, это, точно, про тебя, Мишка.

— Хе-хе-хе… Так, может я и сейчас в «Труд» успею? Времени-то, четырёх нет. Я и на свою тренировку успею. Дадите мне мандат и я как нагряну к ним!

— Смотри, через горисполком решение не прошло. Как бы не взъёрипенился местный профсоюз.

— У нас целое постановление Президиума ВЦСПС! Здание их собственность. Местные профсоюзы просто заведуют санаториями, базами отдыха и профильными спортивными сооружениями. А собственником считается ВЦСПС.

— И откуда ты всё это знаешь? — покрутил головой Городецкий.

— Газету «Труд» читаю, — сказал, хихикнув я. — Так, э-э-э, я поеду?

— Езжай, — вздохнул Городецкий. — Но ты не сильно там буянь.

— Только обозначу нашу позицию и оглашу приговор.

Георгий Григорьевич фыркнул.

— Прокурор — медведь, — точно.

— Не узнаю я тебя, Мишка. Ты ли это, или не ты? Вон, и вымахал как… И говоришь, словно с трибуны выступаешь. Что не слово, хоть сразу в газету. Будто статью-передовицу читаешь. Постановление Президиума ВЦСПС…Местные профсоюзы заведуют санаториями… Собственником считается… Ты у кого таких слов-то набрался? По газеты н е ври мне. «Труд» он читает… Ты «Комсомольскую правду» когда читал? Что там написано? Ну, ка, скажи ка? Или ты по спецзаданию работаешь? Так, мал, вроде ты ещё? Не уж-то постарше в комитете не нашлось, чтобы каратэ это ваше продвигать?

Я даже удивился.

— Не каратэ я продвигаю, а самбо, — Георгий Григорьевич. — Каратэ Штурмин продвигал, продвигает и будет продвигать. Отдельно от всего. И с не понятно, какими правилами. Они ещё сами не определились, а уже одеяло тянут. А этого джина нельзя из бутылки выпускать, если не приготовить ему клетку. Уже сейчас из Жириковской секции растекаются инструкторы по подвалам и спортзалам. Год-два позанимался, и тренировать пошёл. А что он дать может? Как вырубить с одного удара беззащитного гражданина? Вот в чём проблема, Георгий Григорьевич. Вот с чем надо бороться. И в первую очередь пригласить Жирикова и взять у него данные его учеников. А потом вызвать их, призвать к ответственности и организовать их мозги.

— И кто этим заниматься будет? Не я же.

— Почему нет? Вы — авторитет. У вас есть я. Я ваш ученик. В смысле — спортсмен. Чемпион Союза по самбо. Кандидат в мастера. И неплохой каратист. Другого тренера у меня не было, нет и не будет. Я вас не брошу. Значит, это вы меня воспитали таким. Думаю, я на неплохом уровне владею техникой каратэ. Но это легко проверить. Можно устроить что-то типа аттестации тире — соревнований. На базе того же «Труда». Пусть каждый тренер выставит по спортсмену. А может и сам выставиться. Регламент соревнований и правила у нас есть. Первый тур — демонстрация техники. Второй — свободные бои.

— Думаешь, всех победишь? — Городецкий улыбнулся.

— Не думаю, — покрутил я головой. — Жириков может сам выступить. Он ещё мужик молодой и он — мастер. Все остальные у него тоже сильные. Года по три занимаются.

— А ты? — спросил Городецкий. — Сколько ты занимаешься?

— Мы с Валеркой Колотом, помните такого, года три назад начали. Он меня увлёк, кстати. Вот с тех пор я каждый день долблю технику. Ну и за последний год сильно, хм, «вырос». У Жлобинского очень хорошая техника.

— Это тот, который в лесу? Жириковский?

Я кивнул.

— У него всё, чётко, точно и понятно. Только повторяй.

— Ну, ты и уникум, Мишка.

— Ерунда вопрос. Каратэ — не борьба, а танец. Как казачий пляс. Учи движения и нарабатывай технику. А спарринг потом.

— Ладно, — махнул рукой Городецкий. — Езжай в «Труд», поговори с директором. Посмотрим, что он скажет.

— Не думаю, что он что-то сможет сказать против. Скорее всего, его уже предупредили. Постановление Президиума ВЦСПС июньское. Они уже нас ждут, не дождутся. Уже и кабинет освободили.

— Думаешь?

Я посмотрел на тренера и улыбнулся.

— Знаю.

Городецкий только покрутил головой.

— И откуда ты такой взялся, Мишка? И кто тебя всему этому учит?

Посмотрев на тренера очень серьёзно, я сказал:

— Вы, Георгий Григорьевич, учите.

Городецкий вскинул свои кустистые брови.

— Сколько раз вы нам рассказывали, как вам пригодилось самбо на фронте? И ваш друг Юрий Иванович Дроздов?

— Ты где эту фамилию услышал? — спросил тренер. — Юрий Иванович просил не упоминать его так. Или там сказали?

Я покрутил головой.

— Там не говорили. Вы, как-то, оговорились.

Так и было. Я долго не знал с кем мы в марте ездим на границу. Только когда я уже учился на третьем курсе института, Городецкий предложил мне пообщаться с Юрием Ивановичем и назвал его по фамилии. Тогда я редко захаживал в клуб, но по привычке зашёл именно в марте. А они готовились поехать на заставу, а Юрий Иванович, в разговоре со мной представился по званию и должности. И предложил. Да-а-а… Но я, от испуга, отказался. К тому времени я уже собирался жениться и думал только о том, чтобы не сорвалась наша «помолвка». Мы подали заявление в ЗАГС аж в ноябре восьмидесятого, а дату «росписи» выбрали четвёртое апреля восемьдесят первого. Будущая «благоверная» чудила уже тогда. Но сейчас не об этом.

Юрий Иванович предложил «работу» в его системе. Штатную работу. И ещё до «помолвки» я бы ухватился за такое предложение двумя руками, ибо болел единоборствами, хотел в спецназ и переживал за наших в Афганистане.

Однако в тот раз я от предложения Дроздова практически отказался, но взял время на «подумать». Но и это совсем другая история. Главное, что в это время фамилию Дроздова знать я не мог, но проговорился. Или не проговорился, а сказал намеренно, чтобы перевести разговор на него. Интересный был человек — Юрий Иванович Дроздов и близкое знакомство с ним мне бы точно не помешало. Но сейчас он должен был находиться в Нью-Йорке резидентом советской внешней разведки. Я много сейчас знал про него. Да, и не только про него. И про предателей и про… Много чего знал, но делиться ни с кем не хотел. Или по крайней мере, инициировать У Юрия Владимировича своя голова на плечах, вот и пусть разбирается.

— Я оговорился? — удивился Городецкий. — Хм! Старею! Ну, да ладно! Потом договорим! Езжай уже! Ребята за дверьми уже топчутся.

Я поехал. Да-а-а… На машине было гораздо удобнее и шустрее. Привыкнув в своем времени к пробкам, я ехал по свободным городским улицам быстро, то и дело обходя грузовики, которым, по действующим на данный момент правилам, дозволялось ехать не более пятидесяти километров в час, и не обгоняющие их, почему-то, легковушки. В пределах шестидесяти ехал, но казалось, что несусь, «сломя голову». На меня поглядывали.

Я кстати, подумал, что машину мне Андропов «подарил» не без умысла, а с учётом моей нынешней деятельности. План работы Приморской федерации спортивных единоборств у него ведь был. А там чёрным по серому писчему листу все наши ходы были расписаны. Там же в плане, между прочим, закладывалась поездка в город Токио, где губернатором сидел член социалистической партии Японии. А с ней у КПСС были связи лучше, чем с японскими коммунистами, скатившимися к экстремизму.

Я даже имя губернатора указал — Рёкити Минобэ. Он как раз до семьдесят девятого года будет губернаторствовать. Закончится его третий срок, а баллотироваться на четвёртый он откажется по состоянию здоровья. В нашей короткой беседе с Юрием Владимировичем, он специально на этом заострил вопрос. И я сообщил ему, что Минобэ умрёт в восемьдесят четвёртом.

— Если ему не помочь выздороветь, — уточнил Андропов, задумчиво кивая головой.

— Готовься к поездке на международный чемпионат Японии по дзюдо. Его проведут в следующем году в Токио вместо отменённого в этом году чемпионата мира в Испании.

— Чемпионат мира отменили? — удивился я. — Жаль. Так хотел посмотреть. Причина отмены?

— Испанцы не допустили Тайвань под флагом КНР. Просто не предоставили визы. Тайвань обжаловал решение испанской стороны в Международной федерации дзюдо. Там посчитали позицию тайваньской стороны справедливой и постановили отменить чемпионат. Японцы тут же предложили провести международный турнир в Токио. В следующем году. Мировые первенства проходят ведь только по нечётным годам. Вот японцы и подсуетились. Решение международная федерация уже приняла. Наша сборная готовится.

— Но я-то не член сборной! И мне всего шестнадцать! Будет семнадцать! А чемпионаты мира для юниоров проходят…

— Нас не интересуют чемпионаты сами по себе. Нас интересует твой контакт с Минобэ. И по правилам чемпионатов мира спортсмену должно быть больше пятнадцати лет. Я не читал правила. Мне так сказали. Но я уточню по поводу возраста. В конце концов, кто там знает, сколько тебе лет.

Андропов голосом выделил слово «там».

— Напишем столько сколько надо. И ещё… Не думаю, что многие страны поддержат этот новый японский чемпионат. Спортсмены весь год усиленно готовились к этому мировому первенству, и на следующий год вряд ли будут готовы. Да и… Как мне сказали, не любят дзюдоисты выступать в Японии. Очень уж японцы агрессивно борются. А тут… Первый кубок, как его…

Юрий Владимирович заглянул в бумаги.

— Дзигоро Кано — японский мастер боевых искусств, создатель дзюдо, основатель школы Кодокан.

Кто такой Дзигоро Кано мне было известно, но про кубок в его честь — нет. Мало ли в Японии разных соревнований? Но идея Юрия Владимировича мне понравилась. Тем более, что на первый кубок, скорее всего, не потребуется международный рейтинг. Прав Юрий Владимирович на счёт кубкового «ажиотажа».

Про кубок по дзюдо в Японии Георгий Григорьевич ещё не знал. Я решил, что пусть узнает, когда ему придёт запрос из сборной. Хотя, какая сборная?

— Хм! Чемпионат СССР по дзюдо уже прошёл в июле. Чемпионат мира не состоялся. Какая сейчас сборная? Не пошлют наши в Японию никого. К Московской олимпиаде готовятся. Берегут руки-ноги от травм. Престиж же-ж! А мы в Афганистан войска введём и получим бойкот Олимпиаде-80. Да-а-а…

— Один я буду представлять СССР в Японии. Никто же не знает, что Московская олимпиада пройдёт в «лайтовом режиме».

На эту тему я думал, пока не приехал на улицу «Лейтенанта Шмидта», где располагался спорткомплекс «Труд» общества «Трудовые резервы». Это было отдельно стоящее четырёхэтажное здание на самом берегу Амурского залива. Здесь же находился Владивостокский яхт-клуб и относящийся к нему бетонный «ковш», внутри которого на водной глади «парковались» парусные яхты, и на котором они, извлечённые из воды, пережидали зиму.

Сейчас яхты находились в море. Проходила какая-то местная завершающая сезон Владивостокская «регата». Почему местная? Да потому, что Владивосток был закрытым пограничным военно-морским форпостом, а попросту — базой флота. Поэтому, яхтам запрещалось покидать Амурский залив, а в нём «погоняться» можно было только номинально.

В этот период парусный спорт во Владивостоке, как и ранее, был сосредоточен вокруг яхт-клуба Тихоокеанского флота и других местных секций. Соревнования носили скорее локальный характер — это были городские и краевые первенства. Однако яхт-клуб в «Труде», не смотря на его малозначимость, существовал и занимал, не понятно по каким причинам весьма обширные помещения, часть которых мы с Городецким и решили «оттяпать». Ибо, нам нужнее. Весь третий верхний этаж.

Городецкий самолично убедился в том, что верхние кабинеты «Яхт-клуба» используются, в основном, для «водкопития» и приёма гостей во время соревнований и не только, ибо их окна выходили на море и имели шикарный вид на Амурский залив и, собственно, на двигающиеся по морю паруса яхт. Красиво — да. Девушки и сейчас крутились у катеров и внимательно оценили меня, вышедшего из новеньких «Жигулей». Э-э-э-х! Жизнь моя жестянка!

— Может, ну её, эту женитьбу⁈ — подумал я. — Что я себе такое вбил? Чувствую вину, что испортил жизнь девчонке? Ещё не известно, станет ли от нашей свадьбы ей лучше. И сколько мне при такой регенерации отмеряно лет жизни? Вдруг я, как Дункан Маклауд, после своей смерти стал бессмертным? И куда я тогда? Тогда — точно в тайгу.

Девушки помахали мне руками, позвав с собой. Они садились в катер с надписью «Главный судья». Я скорчил огорчённую физиономию, пожал плечами и развёл руками. Откуда-то сверху раздался голос, пропущенный через «громкоговоритель»:

— Судебный катер, срочно займите место на старте.

Я поднял голову и посмотрел на окна «нашего» кабинета. Они были распахнуты. В одном из них стоял мужчина с микрофоном. Звук его голоса исходил из металлического «колокола», установленного под крышей.

— Там у них судейская комната, — сказал я сам себе. — Но она им нафиг не нужна. Так… Понты больше. Чтобы девчонок кадрить и там в кабинетах знакомиться ближе. Всё судейство происходит в море. А для судей внизу кабинеты имеются. Так даже удобнее будет. Не надо всем участникам на третий этаж пешком забираться по крутым, кстати, лестницам.

Я туда и поднялся. Прямо на четвёртый этаж. Застал примечательную картину. Стол-фуршет в левом углу на вертикально опускающейся дверке, встроенного в стену бара. На «столике» стояли рюмки, наполненные разного цвета жидкостями. Почти все присутствующие смотрели в открытые окна, как с «вип» трибуны. Ею этот кабинет, в общем-то и был. Что и требовалось доказать. Я щёлкнул фотоаппаратом. Все оглянулись. Я щёлкнул ещё раз, и ещё.

— Вы что себе позволяете? — пробасил один из присутствующих.

— Вы кто такой? — спросил другой, лысоватый спереди мужчина в светло-сером галстуке с чёрными пятнами и в темно-сером костюме-тройке. — Корреспондент?

— Я хозяин этого кабинета, — сказал я. — Вот мой мандат.

Я протянул выписку из постановления.

— Вот моё удостоверение.

Протянул красненькую книжечку.

— Вот приказ о назначении меня помощником председателя Приморской федерации спортивных единоборств. А вы что здесь делаете?

— Мы? — спросил первый меня спросивший. — Соревнования проводим.

Все и я тоже посмотрели на открытую дверку бара. Все и я тоже сглотнули.

— Почему не освободили помещение, как было предписано? Сроки установлены конкретные. Кто из вас Николай Иванович Голубь?

— Я! — сглотнул в очередной раз первый вопрошавший.

Я вздохнул.

— Что же вы, Николай Иванович, не выполняете решения президиума ВЦСПС? Игнорируете?

— Мы писали… У нас соревнования… Мы звонили…

— И что? — спросил я добродушно и совершенно ровным голосом.

— Ничего, — поник головой председатель Приморского краевого совета Всесоюзного добровольного спортивного общества «Трудовые резервы». — Сказали — исполнять.

— Я пойду, наверное, — сказал мужчина в пиджачной тройке и с красивым галстуком. За окнами, приглушённый расстоянием, раздался рев старта парусной гонки, и взлетела красная осветительная ракета. Все оглянулись на море.

— Раз уж пошла такая, э-э-э…

Я глянул на рюмки.

— Разрешите к вам присоединиться? Потом решим все вопросы.

— Да, конечно! — воскликнул председатель «Трудовых резарвов».

Все дружно засуетились. Мне плеснули коньяка. Все подняли рюмки и влили в себя нолитое. Разобрали блюдца с закусками. Выдали и мне из резерва ставки, так сказать. Лимончик, сервелат колечками, сырок ломтиками. Присутствующие уставились в окна. Хватило и мне места.

Помещение мне было знакомо. Почему я и нацелил на него свой взор, как говорится, потому что в будущем, уже при открытом городе Владивостоке, когда к нам «хлынули» яхты со всего СССР, а потом и мира, для участия в международных регатах, яхт клуб вполне себе справлялся без этих кабинетов, сдавая их в аренду. Что и делал наш фонд «Содействия борьбе с организованной преступностью 'Щит-М», которым мне пришлось поруководить уйдя на милицейскую пенсию.

Потому-то я себя и чувствовал, как у себя дома, и вёл соответствующим образом. И все это сразу почувствовали. И, несмотря на продолжающуюся гонку, постепенно ретировались. Остался со мной только Николай Васильевич, который составил рюмки, блюдца и бутылки в бар, закрыл его и присел в кресло, стоящее в правом углу напротив дивана.

— То помещение, — он кивнул в сторону входной двери, напротив которой через лестничную площадку находилась другая дверь в помещение площадью побольше, — мы освободили. Мебель, как предписано, оставили…

Голуб помолчал и с тоской в голосе добавил:

— У нас там холодильник японский, — вздохнул Голуб. — Двухкамерный.

— Всё примем по описи, согласно приложению к постановлению, — «успокоил» я его и достав из красной кожаной папки лист бумаги. — Вот список лиц, которым можно выдавать ключи от кабинетов. Подписан Председателем федерации, заверен печатью. Всё как положено. Акт приёмо-передачи оформим завтра. Мы с Георгием Григорьевичем подъедем в четырнадцать. Так удобно будет?

— Удобно, — со вздохом согласился Голуб. — Жаль, что Георгий Григорьевич не согласовал со мной ваш переезд. Мы бы вам внизу хорошее помещение отвели. Мы же знакомы с ним. Договорились бы…

— Какое помещение нам выделят, мы не знали, — соврал я. — Это министр спорта спросил, а ему ваши предложили. А наше дело простое — исполнять предписание. Мы-то здесь пешки. Куда пошлют, туда и идём. Кстати, алкоголь мы тоже по описи примем.

Лицо Голуба вытянулось.

— Шучу-шучу, Николай Иванович. Пойдёмте борцовский зал посмотрим. И надо согласовать время тренировок в игровом зале.

— Он у нас почти свободный. Волейбол, бадминтон мы соединили. Вам оставили понедельник среду, пятницу, воскресенье. У нас в воскресенье, обычно, никого не бывает, а вы прямо так настроены, что массово пойдут? Заполните все залы?

— Не сразу, наверное, — будем посмотреть, как говорится.

Мы вышли и Голуб закрыл за собой железную дверь.

— Мы тут и ценные подарки хранили. Для этого такую дверь поставили, — пояснил Голуб. Увидев мой одобрительный взгляд.

Я помнил эту дверь и воспринял её, как дверь в будущее. Вздохнул. Открыл сам дверь напротив. В большом, метров сорок квадратных помещении стоял большой письменный стол с телефоном, приставленный к нему длинный стол для совещаний, стулья, кресла, телевизор, холодильник, диван. Кожаный, между прочим, как и кресла. Шикарный такой диван!

— Здесь, вообще-то, мой был кабинет, — сказал Голуб. — Но ничего-ничего, я уже на первый этаж переехал. Заодно и мебель поменял, холодильник, опять же трёхкамерный… Нет худа без добра, хе-хе, как говорится.

Голуб улыбнулся и улыбка у него получилась лучистой.

— Средства были, а повода их освоить не было. Спасибо вам за инициативу.

— Всегда пожалуйста! — улыбнулся я. — Хорошо, что вы не в обиде.

— Что вы, что вы! — замахал руками Николай Иванович. — Мне, честно говоря, эти гонки, вот где стоят!

Он провёл ребром ладони по горлу.

— Это ведь знаете, кто был? — спросил он. — Председатель краевого исполкома, первые секретари крайкома и горкома партии… Очень они, хм, парусный спорт уважают! И разве откажешь? Это вы вовремя успели. Чуть позже бы ещё и девки вернулись. Они покататься уехали.

— Так может подождём? — пошутил я улыбаясь.

Голуб вздохнул.

— Тут летом этих девок… Ещё прятаться будете. Хотя… Вы же не яхтсмен, а борец… Но на борца вы не сильно похожи.

— «Свежий» чемпион Союза по самбо.

— Да⁈ — удивился Голуб и стукнул себя по лбу. — Ах, ну да, Шелест! Помню-помню. Но вы же по юношам выступали. В мае чемпионат был. А как же вы, ты, извиняюсь, коньяк…

— Мне уже есть шестнадцать, а значит можно. Да, я и пригубил только.

Голуб покрутил головой.

— Всё равно — неправильно это. Тв, вы к алкоголю не привыкайте. Этого змея ещё никто не победил.

— Я не привыкаю. У меня режим и постоянный врачебный контроль в диспансере. Методику тренировок нарабатываем.

— И про это слышал. Интересно глянуть.

— Скоро. А сейчас посмотрим борцовский зал?

— Посмотрим, — согласился Голуб. Мы спустились в фойе и поднялись с противоположной стороны на второй этаж. В борцовском зале, к моему удивлению, шла тренировка самбистов младшего возраста. Поздоровались с тренером.

— Это от Городецкого, — сказал Голуб. — Эмиссара прислал. Помощника.

Николай Иванович, узнав про мой возраст, сразу почувствовал себя расслабленнее. Я представился.

— А! Чемпион! — покивал тренер. — Значит, это ты у нас в крае будешь каратэ продвигать?

— Почему я? Георгий Григорьевич.

— Из Георгия Григорьевича каратист, как из меня балерина. Что я, Городецкого не знаю? Он и дзюдо-то толком не освоил. А ты говоришь — каратэ… У кого сам-то каратэ учился?

— Я? — спросил я.

— Ну, не я же? Я каратэ ваше не знаю, зато дзюдо знаю и в сборную с семидесятом входил, с шестьдесят восьмого по семидесятый в призах на СССР был. Городецкий!

— Меня обучал Георгий Григорьевич, — с улыбкой сообщил я и добавил. — Что бы вы о нём не думали.

— А почему тогда только тебя одного он выучил?

— Это тайна сия есть, — продолжая улыбаться, сказал я.

— Не ожидал я от Григорича, что он мину под самбо самолично заложит. Ведь сейчас все самбисты в каратэ убегут, а у меня и так их…

В зале, действительно, занималось всего двенадцать пацанят.

Я покрутил головой.

— Не убегут. Потому, что наше каратэ — это не каратэ, а боевое самбо. И только самбисты будут изучать его в качестве дополнительного развития.

Тут я немного лукавил. Моё каратэ подразумевало чередование бросковой подготовки с ударной сразу, а не после освоения самбо. Два дня в неделю самбо, один день — каратэ. Воскресенье — «чистое» каратэ. И самбо будут обязаны знать даже те, кто считает себя знатоком каратэ. Об этом я и рассказал Новикову Анатолию Терентьевичу, который тренировал самбистов в «Труде». Самбистов, которые разбегались от него, как черти от ладана по другим спортивным обществам.

— Хотя… Я уже и заявление на увольнение написал, — сказал он. — Вот, вас ждал. Так, что принимайте, распишитесь.

Он показал на своих подопечных.

— А я ему говорю, где я ему замену найду? — пожаловался мне Голуб.

— Вот, пришли и пусть сами! — чуть не выкрикнул Новиков. — А я прямо сейчас ухожу. Раз никому не нужно моё самбо!

И он, собака такой, взял и ушёл. Я посмотрел на понурившихся ребят. Посмотрел на Голуба. Посмотрел на часы. Пожал плечами.

— Давно тренировка началась? — спросил я Голуба.

— Э-э-э… С четырёх.

— Размялись только, — сказал самый большой из ребят и, видимо, самый старший.

— Переписывайте их, Николай Иванович, на меня.

— Как это переписывайте? — неуверенным голосом спросил Голуб. — Мы- «Труд», а вы — ДЮСШа.

— Да, какое мне ДЮСШа? — усмехнулся я. — Я, кстати, собираюсь в медучилище поступать после десятого, а это ваша епархия. «Трудовых резервов».

Голуб расплылся в улыбке.

— Благодетель! — театральным голосом произнёс он.

Я скинул туфли и шагнул на ковёр. На мой ковёр!

— Так ребята, с этого дня тренером у вам буду я. Меня зовут…

Я представился ребятам «по полной». Рассказал и про то, как стал чемпионом РСФСР и СССР, занимаясь по разработанной самим методике, про боевое самбо, про то, что собираюсь участвовать в следующем году в Японии на первом кубке имени основателя дзюдо Дзигоро Кано, про то, что всем им выдадут настоящие дзюдоги… В общем, даже Голуб раскрыл рот, а уж ребята…

Но Николай Иванович опомнился раньше. Он похлопал меня по плечу и удалился, тихо прикрыв за собой дверь. А мы с ребятами провели полноценную тренировку, во время которой я посмотрел, как они умеют страховаться при падении, как кувыркаются, какие приёмы знают? Разбил на пары и сказал отрабатывать любимые броски. Пятеро были совсем новенькими. Пришли на первое занятие. Они сидели вместе со мной на скамеечке и смотрели.

Потом мы сделали разминку по-моему, где было много упражнений на растяжку и махи руками и ногами. Потом я показал, для чего нужны эти упражнения, «прогнав» несколько ката. Смотрели они на моё представление раскрыв рты и распахнув глаза. Потом ребята немного «помесили» конечностями воздух и мы расстались.

После тренировки я спустился вниз, узнал у вахтёра, что Николай Иванович у себя и зашёл к Голубу.

— По новым правилам я могу принять тебя на работу инструктором, но только на пол ставки. Ты же ещё школьник?

Я кивнул.

— Согласен.

Голуб радостно потёр ладони.

— От тебя документы, анкета, автобиография, фотокарточка для личного дела.

— А от вас — типографское объявление о наборе в секцию боевого самбо. Макет я нарисую.

Голуб удивился, но быстро сориентировался.

— Правильно! — сказал он, хлопнув ладонью по новому столу. — Надо быстрее, чтобы другие не очухались раньше. Сарвановы, Полукаровы…

— Вы не радуйтесь, Николай Иванович. Скоро в двери ваши биться будут желающие, как пчёлы о стекло.

— Хорошо, хоть не мухи, — ухмыльнулся он.

— Дзюдо «Труда» поднимем на небывалую высоту и проведём в этих стенах первый межкосмический турнир, — сказал я поднимая указательный палец вверх.

Лицо Голуба расплылось в такой улыбке, что я побоялся, что оно у него треснет.

— Хе-хе-хе-хе… Остап ты наш Ибрагимович… Хе-хе-хе-хе… И откуда ты такой, Шелест, взялся? Теперь я понял, кто инициатор этой затеи.

— Не наговаривайте на меня, Николай Иванович, — замахал я на него руками. — Я тут совершенно не причём.

В тот день я ещё успел на свою собственную тренировку. Ребята-спортсмены смотрели а меня с интересом. Я остался в клубе самым старшим. Женька Поздняков поступил в Политех и перешёл в «Буревестник», Сергей Буряк весной ушёл в армию. Остался «молодняк»: Кауфманы, Баулин. Кто-то из младшей группы, кого я не знал, перешёл в старшую. Но было нас на тренировке всего восемь человек.

Я как-то по-новому посмотрел на нашу ДЮСШа. Мало чем она отличается от «моего», теперь, «Труда». И только то, что Городецкий прислонился к «Динамо» и знаком лично с начальником погранокруга и, наверное, с начальником КГБ, делает его спортсменов выездными. Вон, и меня как-то вынесло на самый верх Российских турниров. Совершенно случайно ведь!

Городецкий воспринял мой переход в «Труд», как закономерный факт.

— Так совершенно случайно вышло, Георгий Григорьевич, — оправдывался я. — Мы пришли в зал, а Новиков психанул, хлопнул дверью и ушёл. Нельзя было оставлять ребят без тренировки.

— Понимаю я всё, Миша. Не сейчас, так через год бы всё равно ушёл бы. Но Кауфманов и Валерку ты мне обещал натаскать.

— Натаскаем. По моей методике они запросто чемпионами станут.

— Не-не-не, — сказал Сашка. — Я в чемпионы не рвусь. Пусть вон Игорь жопу рвёт. У меня столько здоровья нет, как Шелест себя изводит.

— Меня натаскаешь, — сказал Баулин.

— Тогда может быть я заберу их у вас, Георгий Григорьевич? Вместе будем тренироваться. Там и побегать есть где и остальное. Помогут нам, опять же. Голуб обещал объявления напечатать в типографии. Развесим по городу.

— Что за объявления?

— Показательные выступления секций каратэ и боевого самбо Приморского края. Приглашаются все желающие продемонстрировать своё искусство. Кстати, я не спросил. Звонил кто-нибудь из подпольных тренеров? Жириков, Ким?

— Звонили, а как же. Сразу после в июле публикации в «Советском Спорте» постановления комитета по физкультуре и спорту о назначении меня, хм, председателем Приморской федерации.

— Ну, да, ну, да… Была такая статья, — подумал я, — где «в качестве эксперимента» уже сейчас такая федерация создана. В других субъектах РСФСР и союзных республик сие только предстоит с нового года. А пока: «ведётся работа по подготовке материальной базы и подбору инструкторских кадров». Скоро меня потянут на инструкторский семинар.

— И как они настроены? — поинтересовался я.

— Джут с тех пор сигнальной ракеты. А я тебя ждал.

В голосе Городецкого прозвучала тень обиды.

— Ну, никак раньше не мог, Георгий Григорьевич, честное слово. Сам дома только два дня.

— Зато только появился, уже столько нагородил.

— А что, можете уже завтра переезжать на «Лейтенанта Шмидта».

Городецкий вздохнул.

— А оно мне надо? — спросил он, хитро глядя на меня. — У меня машины нет. А туда добираться двумя автобусами. Вот ты там будешь тренировать, ты и сиди. А я так… Наездами… Проведем совещание и ладно. Я тут пешочком ещё добираюсь, а туда? Да ещё зимой… Только, братец Мишка, с тобой на машине.

— Естественно, Георгий Григорьевич. Моё авто всегда в вашем распоряжении.

— Да? — вскинул брови тренер и улыбнулся. — А я уж думал что ты старого тренера под танки бросил, а сам в кусты.

— Георгий Григорьевич, как вы могли такое подумать? Но главное, никого не допустить к руководству федерацией. Я везде позиционирую вас, как моего тренера по каратэ и на показательных мы расставим точки над всеми буквами.

— Кхм! Заставляешь ты меня на старости лет врать! Но я уже и проникся твоим каратэ. И правила выучил и твои первые ката.

— Не мои они, Георгий Григорьевич. Общие.

— Да, ладно. Где ты их вот только взял?

— Ну, как, где? У Жлобинского подсмотрел. Потом сам себя сфотографировал.

— Вот я и говорю, что твои ката, — вздохнул Городецкий. — Ты же на фотокарточках.

— Скоро обещают методичку отпечатать, — сообщил я. — Ирина Юрьевна обещала. — С правилами, первичной техникой, катами.

— Вишь, как… Ирина Юрьевна… Юрий Владимирович… Запросто так…

Городецкий покачал головой и сказал задумчиво.

— И ему ещё только шестнадцать лет. И ничего, и никого не боится.

Я улыбнулся.

— Так и вы ничего и никого не боялись в шестнадцать лет.

Тренер вздохнул и покивал.

— И то верно, Мишка. Прав ты везде.

Раскрылась дверь, она была прямо напротив стола, за которым сидел тренер и в зал вошёл его младший сын.

— О! Привет, Мишка! Значит, прав был Гарик. И это твоя машина стоит! — сказал Николай. — А ты мне нужен! Так и знал, что ты сегодня здесь будешь.

— А где мне ещё быть? — хмыкнув, спросил я. — Сам-то что прогуливаешь?

— Да, встречался тут…

Коля зыркнул на отца, улыбнулся, как всегда, и спросил.

— Домой едете?

— Едем-едем, — сказал Георгий Григорьевич. — Поговорили, вроде.

Когда подъехали к дому Городецких, мы попрощались с тренером, договорившись о завтрашней поездке в «Труд». Тренер вышел, а Николай остался в машине.

— Мышкуете что-то? — недовольным тоном произнёс Георгий Григорьевич — Смотри мне, Колька!

Он погрозил сыну кулаком, вздохнул и скрылся в подъезде.

— Я вот о чём, — начал Николай. — Помнишь, мы говорили о твоих боях с боксёрами?

— Конечно помню. Я же не упал с полки: «тут помню, тут не помню».

— Хе-хе-хе… Говорил я с ребятами. Ты видел, мы с Гариком знакомы, и я ему про тебя говорил. И он, вроде как был не против поставить кого-нибудь против тебя. У него пацаны драчливые. Но он про тебя, как оказалось уже знает. Ха-ха… И мне рассказал, как ты его ребят отбуцкал. Так что с простыми боксёрами тебе уже не драться. Но идея боёв без правил Гарику понравилась. А тут ещё я узнал, что нам «Труд» отдают. Так это же то самое, что нам нужно!

Глаза младшего Городецкого в свете подъездного фонаря возбуждённо блестели.

— Можно там и проводить бои!

Я посмотрел на Колю с сожалением.

— Коль! Херня это! — оборвал я его.

— Почему? — Коля перестал улыбаться.

— Как почему? Ты же говоришь про платные бои? Про тотализатор?

— Про что? — не понял Коля.

— Про ставки на бои, да?

— Ну, да… Мы же про то и говорили с тобой.

Я вздохнул.

— Говорили-то говорили, но, во-первых, это было до того, что есть сейчас. А сейчас есть федерация, во главе которой стоит твой батя. А во-вторых, — мы говорили о разовой, так сказать, акции. Собрались на полянке в лесу, помахали руками-ногами, выяснили, кто сильнее, и разошлись. А ты предлагаешь организовать «бои без правил». Это же…

Я задумался, вспоминая уголовный кодекс РСФСР.

— Статья двести двадцать шесть. Организация или содержание игорных притонов! Наказывается лишением свободы на срок до пяти лет с конфискацией имущества или без таковой.

— Да, ладно? — недоверчиво возразил Коля. — Какой притон?

— Я точно говорю! — подтвердил свои слова я. — Самый настоящий притон с целью получения дохода. Главное, что есть «железный» умысел. Даже не «железный», а «железобетонный». И сдадут нас с тобой на первом же скачке. В картишки нет братишек. Я пойду «паровозом», ты за мной прицепом, а твой батя лишится всех званий и заслуг. И уж, поверь, на нём оттопчутся все теперешние доброжелатели.

Коля почесал затылок.

— Бли-и-и-н, такая задумка была классная.

— Гарик твой, жук навозный. Сам бы точно в стороне остался. Ставки втихаря ставить — хрен докажешь. Что он и делал бы мимо нашей с тобой кассы.

— Бли-и-и-н, — снова затянул Коля. — Можно было бы бабок срубить.

— Нас сейчас, Коля, так пасти будут, что шаг вправо, шаг влево всё учтут и задокументируют. И своих спортсменов подставят и технику.

Я обвёл рукой салон машины и прислонил палец к губам.

— И зачем нам это, а. Что тебе деньги нужны. Так инструктором будешь. Ты уже кое что умеешь. Деньги небольшие? Так на следующий год поедем с тобой золото мыть и подзаработаешь.

— Какое золото? — Коля раскрыл рот.

— Обычное, — пожал я плечами. — Я этим летом почти штуку заработал. За неделю.

— Пи*дишь⁈ — от неожиданности выругался Николай.

— Вот тебе крест, — сказал я и перекрестился. — Мы с Высоцким намыли.

— С-с-с… С каким Высоцким? — настороженно спросил Коля. — Гонишь, что ли?

Я вздохнул.

— С, млять, Владимиром Семёновичем! Я тебя что, хоть раз наё*ывал? Или шутил так по дурному? Фотки покажу. Этот участок ему отписали на пять лет. Можно и сейчас поехать, но далеко очень. На Бикине. И холодно уже. Там в речке мокнуть надо. А по лету там самое то.

— Точно не пи*дишь?

— Да, иди ты! Задолбал! Не веришь — иди спать ложись! Потом фотки покажу, продолжим беседу.

— Если не пи*дишь, я с тобой. За неделю штукарь⁈ Ох*еть!

— Всё! Иди уже! И забудь про лапшу, что тебе Гарик и иже с ним вешать станут. Это такие жуки зубастые. Паразиты. Свяжешься с ними… Капец котёнку!

Коля вздохнул-выдохнул, покачал-покрутил головой.

— Да-а-а, Шелест. Можешь ты расставить точки над «и».

— Ага… Над «ё».

— Чего? Над какой «ё».

— А над какой «и»? — я засмеялся, увидев на лице Николая непонимание. — Всё! Иди уже! Спать хочу!

Коля Городецкий был на два года меня старше, и уже год как учился в Политехническом институте. В Политехе была военная кафедра и служить он не пошёл. А значит, мог составить нам с Владимиром Семёновичем компанию следующим летом. Коля парень был крепкий и совершенно, после моего массажа, здоровый, а потому очень полезный в нашем деле.

В той моей жизни он пошёл по «плохой дорожке» и его в девяносто третьем убили на какой-то бандитской «разборке». Тогда многих спортсменов «отсеяли». Не привыкли они убивать, привыкли драться, поэтому убивали их. Это чуть позже стреляли все и во всех без разбора. А тогда ещё пытались выяснить, кто прав, кто не прав, кулаками.

Подтягивая Колю к себе, я пытался его спасти в первую очередь от алкоголя и наркоты, в зависимость от которых он попадёт чуть позже. Но теперь я постараюсь быть рядом и не дать ему пропасть. Мне нравился Николай Городецкий за его характер, стальной стержень и постоянно улыбающееся лицо. Хотя глаза у него иногда были страшными. Но он всегда улыбался. Даже когда его убивали.

На удивление с первого дня работа «нашей федерации» пошла гладко. Никто не бузил, не возмущался, почему так, а не иначе, не протестовал против кандидатуры Городецкого. Во вторник шестого сентября мы подписали акт приёма-передачи помещения и мебели-оборудования, а в среду провели первое совещание по приёму в федерацию секций каратэ, коих оказалась одна, которой руководил Жириков Алеквсандр Андреевич. Заместителем председателя федерации нам заранее «рекомендовали» Бузынного Вадима Михайловича, «юриста», и работника «транспортной прокуратуры». Он тоже присутствовал на совещании, но только смотрел и слушал. После этого мы его и не видели.

Название «Приморская федерация спортивных единоборств» было придумано мной, но оно не соответствовало содержанию устава, где черным по белому было прописано, что в неё входят те виды спорта, которые применимы при эффективной самозащите или боевого применения. Однако слово «боевых» вместо «спортивных» мы Городецким решили в названии не использовать, но вольную и греко-римскую борьбу из перечня видов убрали. Понимая, что постепенно Федерауия каратэ всё-таки образуется, но только уже на расчищенной и подготовленной нами почве, и пойдёт по проторенному нами пути.

Почва, на мой взгляд, была правильной и на ней должны были взойти не чертополохи, а колосья, несущие полезные зёрна. Мне так думалось… Но в конце концов я даже больше переживал не о каратэ, как таковом, а о моём месте в нём. Откровенно говоря, я, такая сволочь, готовил почву для себя любимого, собираясь уже сейчас заявить о своих способностях. В том числе и организаторских. Александр Андреевич Жириков был назначен председателем тренерско-инструкторского совета. Тренеров-инструкторов каратэ пока имелось только трое: сам Жириков, которому Городецкий заранее выписал удостоверение, и мы с Николаем. На нас с Колей Жириков посматривал скептически и предложил сегодня выдать удостоверения его лучшим ученикам.

— Сдадут аттестацию, получат, — спокойно сказал Городецкий.

— Кто в аттестационной комиссии? — спросил, скептически улыбаясь, Жириков.

— Вы, я, он, — тренер ткнул в меня пальцем.

— А его кто аттестовал?

— Я, — просто сказал Городецкий-старший.

— Позволите, сначала глянуть на квалификацию вашего протеже?

— Странно, — подумал я. — Вроде бы гэбэшник, а ведёт себя как «независимый игрок».

— А мою квалификацию вы не оспариваете? — хмыкнул Городецкий.

— В зависимости от уровня вашего ученика, Георгий Григорьевич, — в свою очередь хмыкнув, ответил Жириков.

— Разумно. Тогда пошли в игровой зал. Там сейчас как раз пусто. Наше время. Переодевайся, Миша. И пусть ваши тоже переодеваются, Александр Андреевич.

— А мои уже должны быть там.

Он посмотрел на меня. Я кивнул, так как собственноручно открывал им спортзал и пошёл переодеваться в дзюдогу. У каратэков ткань на форме потоньше, но на моей покрепче. Всегда предпочитал дзюдогу.

Проделав сокращённый, но классический разминочный комплекс стиля «Шотокан», я сообщил:

— Готов к демонстрации техники!

— Приступай! — разрешил Городецкий.

Они сидели каждый за своим столом на которых лежали стопки чистых бумажных листов, пастовые и простые карандаши в стаканчиках. По правую руку от стола Городецкого пустовал, ожидая меня третий стол и тоже с пишущими принадлежностями.

Кроме Жлобинского и Мыльникова, к моему удивлению, в зале присутствовал и Степанской Сергей, ученик знаменитого в Приморье Александра Михайловича Пояркова, капитана китобойной флотилии «Советская Россия» и единственного, пока, в Приморье обладателя «настоящего» чёрного пояса, выданного японским мастером. Мы посылали Пояркову приглашение, но он отбил ответную радиограмму, что находится в рейсе и обязательно посетит Федерацию по прибытию в порт Владивосток.

Увидев Степанского, я вдруг вспомнил про трагедию, случившуюся с дочерью Пояркова, которая умерла в двенадцатилетнем возрасте от какого-то вируса, в то время, когда отец находился в рейсе.

— Не сейчас ли это случится. Как это я раньше про это не вспомнил? — подумал я, начиная с первого «хейана».

В темпе выше среднего, но исключительно акцентированно откатав все пять базовых ката, я продолжил демонстрацию техники и дошёл до «канкку шо», когда Жириков спросил:

— Вы, молодой человек, всего сколько комплексов боевых действий знаете?

— Все двадцать семь, Александр Андреевич.

— И все в таком же качестве?

— Примерно. — ответил я, чуть сгибаясь в пояснице, но не сводя взгляда с «сэнсэя».

— И этому научил вас ваш тренер? — не отставал Жириков.

— Так точно, — по-военному ответил я.

Жириков, нахмурившись, посмотрел на Городецкого. Тот с совершенно непроницаемым лицом посмотрел на Жирикова.

— Разведка, ёпта, — подумал я.

— Боюсь спросить, Георгий Григорьевич, а вы где изучали стиль Шотокан?

— Боитесь спросить? — ухмыльнулся Городецкий и, сощурившись, как японец, сказал. — И правильно делаете, Александр Андреевич, что не спрашиваете.

Сейчас он своим широким лицом сильно походил на японца. Жириков крякнул и повернулся ко мне.

— Спасибо, молодой человек. Вы сумели меня удивить. Однозначно — мастерский уровень.

— Тогда, раз аттестационная комиссия в сборе, приступим к аттестации? — спросил Городецкий, когда я, не переодеваясь в «цивильное», уселся на своё «заслуженное» место за столом.

Приступили.

Ученики Жирикова дальше пятого «хейана» не продвинулись, но базовую технику демонстрировали неплохую. Сильнейшим, как я и предполагал, был Владимир Жлобинский. Степанской, кроме пяти ката «Хейан», знал два первых «Тэкки», но не очень хорошо, но стойки, удары и блоки выполнял правильно, резко и концентрированно. М ы заполнили протокол, и всем им я тут же выписал удостоверения с заветной квалификацией «тренер-инструктор по каратэ», а Георгий Григорьевич заверил их своей подписью и печатью федерации.

Теперь у нас официально открывалось три «центра силы» во Владивостоке: на бухте Тихой в моей школе с тренером Жлобинским, в Труде со мной во главе, в школе ДОСААФ, где вел секцию Степанской, и в городе Артёме. Мыльникова Жириков от себя не отпускал, а Жлобинскому в Артём ездить уже надоело.

По завершении совещания федерации председатель напомнил, что для занятий в секциях каратэ и боевого самбо допускаются только лица со справками из милиции. Инструкторы понимающе покивали головами и разошлись «ковать спортивные кадры».

В раздевалке мы с ребятами познакомились поближе, и я спросил Степанского:

— Как здоровье дочери Александра Михалыча, слышал, болела?

— Ты знаешь Михалыча? — удивился Сергей.

— Мой отец его знает. На китобазе работал. Занимался у него.

— Да? Понятно тогда, почему ты так хорошо каратэ знаешь, — уважительно покивав, сказал Сергей. — С детства отец учит.

— Что-то типа того, — сказал я.

Как не странно, я нисколько не соврал. Отец действительно работал на «России» и рассказывал мне о капитане, который в белом кимоно с чёрным поясом занимался на палубе каратэ и боксом, подбрасывая в воздух маленькие бумажки и молотя их кулаками. Только у меня в голове тогда не «отщёлкнулось», что это Поярков. Забыл я про него потому, что с Александром Михайловичем мы в этот период жизни не встречались! А позже, он сначала отошёл от каратэ после семейных проблем, а потом он работал в системе гэбэ. А сейчас, увидев Степанского, — вспомнил.

— Почему ты тогда интересуешься здоровьем дочери Михалыча?

— Отец сказал. Он слышал, что болеет она, а мне удэгейцы снадобье одно дали. На себе попробовал. Простуду, как рукой, сняло.

— Врачи говорят, — с явной неохотой сказал Сергей, — вирус какой-то подцепила, как весной простыла, так и не вылечится. То проходит кашель, то возвращается. Три раза курс антибиотика пропила.

— Во-во, — перебил я Сергея. — В Красном Яре такая же фигня была. Поперезаболевали там все, и даже два человека умерло в этом году. Тоже кашель не проходил- не проходил, а потом резкая температура три дня и человека нет. Пока шаман их Дункай не подобрал травяной сбор. Я был у них в июне в гостях и тоже этот вирусняк подцепил. Шаман своим лекарством выходил. Ну и заговор мне написал особый. Сказал, с ним сильнее поможет.

Степанской смотрел на меня недоверчиво, потом в его лице что-то дрогнуло.

— Двое умерло, говоришь?

Я кивнул.

— Заговор? Хм! Михалыч в шаманство верит. Японцы все в шаманство верят. Хм! А давай съездим? Только я сначала сам поговорю с Людмилой Петровной.

— Позвонишь мне тогда, — я написал в блокноте свой номер телефона, вырвал лист и отдал Степанскому.

Домой, взяв попутчиком Владимира Жлобинского, мы возвращались вчетвером. Когда завезли обоих Городецких домой, Владимир спросил:

— И что дальше?

— Дальше всё просто. У меня есть письмо от федерации, подписанное Городецким, о предоставлении спортзала в нашей школе, согласованное с РОНО. Это будет ваше помещение. Занимайтесь. На счёт документов Григорич сказал. Завтра принесёте, завтра и оформим принятие на работу. Я в федерации буду с четырёх часов. Телефон вы знаете, если что.

— Документы ты примешь?

— Да.

— И оформишь приём на работу?

— Да.

— Хм! — Жлобинский покрутил головой. — Ты и швец, и жнец, и на дуде игрец?

— Что-то типа того, — сказал, вздохнув я.

— А откуда ты знаешь, как всё это делать? Вот я, например, ни бум-бум. Там же приказы нужно печатать, в трудовую книжку записи вносить… У меня, допустим, и трудовой нет.

— Заведём. Разберёмся. КЗОТ я купил. Мама алгоритм действий мне расписала.

— Чёрт! — он снова покрутил головой. — Ты же в десятом классе. Школьник. Какой такой алгоритм? Какой КЗОТ?

— Что вас смущает? — нахмурился я.

Он был старше меня на пять лет и по нынешним нормам, я обращался к нему на «вы». Но по моим взрослым мозгам, он был молод, так как ещё учился на третьем курсе Политеха. А Степанской, кстати, учился на таком же курсе в ДВИМУ. По стопам Пояркова пошёл.

— Меня всё смущает, — сказал Жлобинский.

Меня, честно говоря, тоже всё смущало. И больше всего меня смущало моё психическое состояние.

С того момента, как сюда попал, я существовал словно в водовороте. В водовороте событий, которые происходили со мной и вокруг меня. Про такое я и читал, и сам испытывал, когда ты живёшь-живёшь, и вдруг случается что-то, что переворачивает твою жизнь. Например: болезнь близкого человека, неожиданное попадание под сокращение, «наезд» бандитов, попадание на войну.

Тогда разум словно проваливается в туман и кажется, что всё то, что происходит, происходит не с тобой. Возникает ощущение, что можно проснуться, и всё вернётся на круги своя. Но ты не всё просыпаешься и не просыпаешься, но что-то делаешь и делаешь, словно и не ты, а кто-то за тебя.

Сейчас к тому, что я очутился в другом мире, добавилось и то, что я могу исцелять, но не исцеляю. И это угнетало психику. Мне было жалко людей. Всегда было жалко. Поэтому и пытался в той жизни овладеть различными, в том числе и восточными, способами воздействия на человеческие организмы с помощью нетрадиционной медицины. Но достиг, откровенно говоря, не многого. Не уделял достаточно времени. Зато сейчас…

Однажды, еще в той жизни, мне приснился сон, что какой-то мальчишка провалился под лёд. И я побоялся броситься за ним в воду. Лёд, почему-то, оказался такой толстый, что я, лёжа на краю проруби не мог достать его рукой и, прыгнув вводу, не смог бы выбраться на лёд. Я пытался до него дотянуться, а мальчишка барахтался-барахтался, его лицо, почему-то, всё время было в воде, и, когда я всё-таки уже решился прыгнуть в прорубь, перестал барахтаться.

Это был всего лишь сон, но мне было так тяжело, когда проснулся, что я долго вспоминал его и спрашивал себя, почему я не прыгнул сразу, а струсил и пытался схватить его за руку, понимая, что это бесполезно. Странное было ощущение на душе. Вроде бы, всё это происходило во сне, а чувствовал я себя последним подлецом очень долго. Да и сейчас порой сон этот вспоминался и на душе становилось тяжело.

Так и здесь в своём новом старом теле… Я одновременно чувствовал себя и во сне, и наяву. Ещё и не реализовывающиеся способности эти мои, исцелять людей и животных… Хм! Животных. А растений, не хотите?

Мама у меня была любительница комнатных «цветов», или скажем так, комнатных растений. Потому, что не все «цветы» цвели. Хотя, вроде бы должны цвести все. Но кактусам, например, по жизни положено цвести не часто, и они очень требовательны к условиям, при которых цветение возможно. А некоторым кактусам нужно взрослеть лет десять и я покупал именно старые кактусы у старых бабушек.

В той жизни я любил кактусы и добивался, чтобы они цвели, а в этой у нас они не цвели. Ни кактусы, ни алоэ. Алоэ тоже начинали цвести при достижении десяти лет. Ну и температура для их цветения в нашей квартире была совсем не подходящая. Я использовал даже дополнительную подсветку, потому что алоэ нужно яркое солнце в течении двенадцати часов в сутки.

А тут все наши цветы вдруг зацвели. И кактус, и алоэ, и декабрист, и какая-то бело-зелёная остроконечная высокая трава, которая вообще никогда не цвела. От мощного запаха нектара алоэ у мамы разболелась голова. Я снял боль наложением руки, но налетели цветочные мухи, которых мы в детстве называли «музыкантиками». Пришлось выставить алоэ на балкон.

Но суть не в музыкантиках, а в моих способностях оживлять всё, что живёт. Я даже стал опасаться прикасаться ко всему. Стало казаться, что, как в сказке про Урфина Джуса и деревянных солдат писателя Волкова, от моего прикосновения вдруг оживут неодушевлённые предметы: столы, стулья… А уж с рукопожатиями у меня просто возник комплекс. Ведь, оказалось, что это для полной регенерации организма требуются десять минут моего прикосновения, а любая боль, например, проходила моментально.

У Валерки Лисицына зуб болел до нашего рукопожатия и он собирался отпроситься с уроков, а тут я. Ещё и флюс сдулся. У Ерисова живот прошёл, у Балдина, Варёнова и того же Ерисова прыщи с лиц сошли. У всех ребят прыщи сошли, но эти-то отличались «нечистотой кожи» и вдруг стали, как девицы красные! Даже девчонки не отличались особой прелестью, а парни «цвели и пахли». Приятно пахли.

И учителя это заметили. Людмила Давыдовна — математичка — особо не стеснялась в выражениях и как-то сказала, что в наш класс ей заходить стало безопаснее для обоняния, чем в остальные. Особенно после физкультуры. Ещё стояла такая жара, что мы вместо трудов — трудовик заболел — бегали на море купаться. Да и после уроков мы с парнями сразу бежали на дамбу водозабора ТЭЦ-2. Морской водой турбины охлаждали.

Всё бы ничего, в конце концов, какое отношение я могу иметь к чужим юношеским прыщам, но ребята стали замечать, что от меня исходит тепло. От моих рук, да. И тепло необычное, а, как сказал Саша Балдин, проникающее по руке. Почти, как электрический ток, только мягче и даже приятнее.

Вот и как мне со всеми здороваться без рукопожатия? Никак. Не поймут-с. Во дворе парни стали коситься: Витрюк Сашка, Тиханов Андрей, Громов Серёжа, Славка Федосеев стали здороваться со мной тоже с осторожностью. Из-за этого из моей жизни исчез комфорт, и в душе поселилась тревога. Такая то-о-нкая, постоянно вибрирующая струна. А может не от этого, а от того, что я вдруг понял, что много на себя взвалил обязанностей?

Когда я добирался до своей постели, было заполночь. Уроки, ох эти «чёртовы» уроки… Все предметы давались мне тяжело. Да, память у этого меня была намного лучше. У своей я наблюдал начало ухудшения запоминания в тридцать лет процентов на пятнадцать, по сравнению со школьной, а в пятьдесят лет на пятьдесят процентов от меня тридцатилетнего.

Однако всё равно читать и вникать приходилось, а это требовало времени. Особенно для математики, и, будь она неладна, химии, которая, кстати, станет чуть ли не основным предметом в медицинском институте. В медицинском вузе химия — это не просто отдельный предмет, а фундаментальная база, которая помогает студенту «перевести» биологические процессы на язык молекул и понять, как всё работает в организме.

Цель курса химии в медицинском вузе — сформировать у студента системное понимание физико-химических процессов в живом организме: как в норме, так и при разных патологиях. Без этого сложно осмысленно изучать биохимию, фармакологию, клиническую диагностику. Химия даёт ключ к пониманию: действия лекарств, механизмов метаболизма и биоэнергетики, кислотно-щелочного баланса, роли биогенных элементов, процессов в живых системах.

Это я всё прочитал в медицинской энциклопедии. Но мне это разве было нужно? Разве я собирался быть настоящим врачом? Это тоже нервировало меня, потому, что медиком я никогда быть не планировал и тяги к медицинскому искусству не испытывал. Конфликт интересов разрывал меня на мелкие кусочки и раздражал и так возбуждённый мозг.

Я успокаивал себя, что всё может быть, как-нибудь с этой не нужной мне медициной образуется, но тревога с каждым днём нарастала. Тренировки и заботы-хлопоты по федерации отвлекали, но засыпалось с трудом. Всегда я был излишне эмоционален и обладание новой, но неконтролируемой мной внутренней силой, не сделало меня менее, хм, экспрессивным. По сути, я находился в постоянной депрессии и душил её только физическим самоистязанием.

Объявления, или, скорее, — афиши, о показательных выступлениях всех желающих себя показать доморощенных каратистов, вызвали в городе ажиотаж. Желающие выступить и записаться звонили на телефон федерации, куда я приезжал к четырём часам. К концу сентября в каратисты записалось почти двести человек, которых мы предварительно распределили по трём залам. Жириков сказал, что в Артёме он сам разберётся с набором и развитием каратэ. На что я только пожал плечами.

Записать-то кандидатов в каратисты записали, но к занятиям мы с Владимиром Владимировичем Жлобинским решили приступить после показательных. А в показательные выступления решено было включить небольшой турнир по свободному кумитэ, от которого я отказывался, но вновь принятые инструктора настаивали. Каждому из них хотелось проверить именно моё «кунг-фу», то есть мастерство. Ката — катами, а спарринг дело особое. Некоторые, даже японские чемпионы по ката, никогда не выступают в схватках с соперниками.

Мне драться с теми, кто меня учил, а, и Степанской, и Жлобинский были моими тренерами, мне казалось не правильным, не честным, но отказаться от предложенных дуэлей я не мог. Я утешал себя тем, что от того каратэ, что давали они, у меня практически ничего не осталось. Как сказал один мастер по айкидо, у которого я учился его искусству и который посмотрел мой свободный спарринг: ' У тебя нет стиля'. И я был с ним абсолютно согласен. Жесткие и мягкие стили во мне к тому времени уже перемешались, превратившись в непонятного содержимого кашу. Мне, кстати, и крупы нравится смешивать. Интересные каши получаются.

И «всему виной», полагаю, было моё базовое самбо. Мне, всё-таки, больше нравилось бороться, чем бить. Самбо потому и названо так, что это самозащита. То есть, оно настроено работать от обороны. Мне больше нравилось прервать атаку, перейти к захвату, контролю. А для того, чтобы взять захват, блок должен быть не рубящим, как в шотокане, а мягким, круговым, с протяжкой-проворотом кисти и предплечья, а движения тела «липкими», встраивающимися в движения противника.

Но далеко не всякого противника, при его ударной атаке, можно взять на прием. Поэтому, чаще всего два мастера «рубятся». Особенно, если они равны по мастерству. И пробуют разные стили. Как Джеки Чан в каком-то фильме для того, чтобы нанести урон противнику, менял стили. Только в реальном бою это происходит гораздо быстрее. Соперники при первом же соприкосновении-столкновении понимают, в чём проигрывают сопернику и переходят к другим действиям. Например, как «борцы» к проходу в ноги «боксёрам».

Но этот пример самый простой. Так будет чуть позже, когда в каратэ пойдут разные спортсмены: самбисты, боксёры, гимнасты, футболисты, тяжелоатлеты, разной степени гибкости, скорости, силы. И у каждого из них «родится» свой стиль. Своё «кунг-фу».

Поярков начинал с бокса и был классическим ударником. Я принял его манеру рубящих блоков и максимально акцентированных ударов сразу, но гораздо позже понял, что и блоки — это удары. Или, вернее, что удары могут быть блоками. И что при правильной технике можно «выключать» ударные конечности. Только нужно не блокировать атаку «вообще», а знать, куда, в какую часть тела противника, направлять блок-удар.

И я сейчас упорно тренировал ударные поверхности рук и ног, особенно пальцы,на которых, в основном пока, отжимался. В спортивном карате «тэмэ-цуки» — удары пальцами — запрещены или не приносят очков, но они очень эффективны в реальной схватке, если, опять же, знать, куда и как бить.

Но сначала нужно ставить фундамент — базовую технику: стойки, стойки, стойки, стойки и дыхание: нагарэ, ибуки. Уметь правильно напрягаться в стойках, расслабляться, двигаться и снова напрягаться. И ни в коем случае не торопиться, не «перешагивать» через базу. Я на себе знал, что для понимания основы каратэ нужен год: полгода низких стоек и блоков-ударов, полгода на первые два хейяна и короткие, называемые ипон, тренировочные спаринги. А при изучении определённых связок, можно уже сдавать на жёлтый пояс, или на третий разряд. И кто бы когда бы меня не убеждал, что в настоящем каратэ стойки не нужны, считаю, что без правильных стоек нет каратэ. А то, что делают многие мастера будущего, это не каратэ. Это какой-то другой вид боевого искусства.

— Импульс в стойке кибадачи направлен от ступней вовнутрь, словно мы стягиваем ими землю. Если нам нужно двигаться влево отрываем правую ступню и переносим её влево, когда тело выстреливается в ту же сторону. При постановки правой ступни на пол, колено левой ноги поднимается максимально вверх, ступня скользить вдоль правой ноги, и левая нога выпрямляется влево. Так у нас получается удар йоко гери левой ногой.

Ну, а как же? Надо ведь показать ученикам, для чего мы часами ползаем, как крабики. Они потом дома начнут пробовать выполнить это удар, и пусть пробуют.

— И чем ниже вы сидите в стойке кибадачи, тем сильнее у вас будет удар и длиннее подшаг. Это если надо буде достать кого-то, кто находится дальше рабочей дистанции. Например, вот так.

Я развернулся к стене правым боком, до которой было метра три, и, сделав выпад в стойке кибадачи, выстрелил правой ногой так, что по залу эхом пронёсся «пистолетный» выстрел, образовавшийся от движения и «хлопка» правой штанины.

— Запомните это звук, — сказал я. — Этот звук подтверждает, что движение было ровным, быстрым и акцентированным, то есть, вовремя остановленным вашей массой тела, ставшей основой катапульты. Помните, как у древних римлян, метательные орудия? Так и тут. Пятка — это только снаряд. И должна вылетать расслабленной, но потом нога в точке соприкосновения с целью на мгновение застывает. Но об этом мы поговорим потом, когда будем изучать удары по-серьёзному. Пока мы изучаем и выстраиваем основу для очень сильных ударов — стойки.

И я ведь сам не прошёл ещё «школу молодого бойца». Сколько я тренирую это тело? Чуть больше полугода. И оно, это тело, только-только стало ползать правильно, по-шотокановски.

Скорость и сила удара, — это одно, а классический шотокан — это совсем другое. И ката я показывал в длинных стойках. Вот мои бывшие тренеры на это и попались. Я предложил на показательных выступлениях для зрелищности показать поединок один против двоих, то есть — нападать на меня вдвоём.

— Думаешь, справишься? — усмехнувшись, спросил Степанской. — Жалеть ведь не будем. По крайней мере, по корпусу я сдерживать удары не стану. Какой тогда смысл в спарринге? И в голову может прилететь не слабо, когда будешь разворачиваться, можешь и нарваться. Не боишься?

— Волков бояться, в лесу не заниматься, — сказал я, вспомнил свою стаю и понял, что уже соскучился. — Можем попробовать сначала тренировочный поединок. На сближение.

— Это как это? — спросил Жлобинский, странно поглядывая на меня.

— Сначала без нанесения ударов, но с попыткой захвата за что угодно. Захватил — победил. Потом с ударами только по корпусу. Потом ногами. Потанцуем, короче.

— Ну, давай потанцуем, — согласился Степанской.

Потанцевали. Я не стеснялся вращаться, и выбрасывать при вращении руки-ноги и это удивило обоих. Вообще-то мне всегда нравился удар ногой микадзуки, который я использовал для блокировки прямых ударов ногами и руками. Это такой отбивающий боковой удар всей подошвой. Его очень удобно делать передней ногой при отходе, или задней при нападении. Сбил удар и шагнул той же ногой вперёд или выпрямил в сторону противника, пробив йоко гери.

Я не скрывал своих финтов в тренировочном бою. Зачем? Нам ли соревноваться друг с другом? Выяснить для себя ху из ху, и ладно. И с тем, и с тем, в своё время я спарринговал. Не боялся. Получал, конечно, не без этого, но и сам было дело доставал. Сейчас я двигался гораздо быстрее.

Ну и знал я их любимые приёмчики и отвлекающие внимание финты. Например, Жлобинский любил вытягивать на себя, разворачиваться и встречать задним ударом уширо или задним боковым ура маваси. Степанской мало работал ногами, а тоже, как и я любил сбивать атаки ударом микадзуки и атаковать руками. Правда, они учились очень быстро.

Вскоре, как это часто бывает, тренировочный бой перешёл во вполне себе не тренировочный, и мне с трудом удавалось уворачиваться, блокировать и отвечать. Когда я применил для блокировки атаки из нескольких прямых ударов руками удар ура микадзуки и после этого успешно контратаковал своей серией ударов руками в голову, не донося их до цели буквально милиметры, Степанской отступил, развёл руками и, приложив их к бедрам сделал поклон.

— Мне достаточно. Я, как говорится, умываю руки.

— Это значит, что мы спаррингуем на показательных выступлениях? — спросил я.

— Спаррингуем, — кивнул Степанской, — но предлагаю это сделать в виде ката и ката-бункай. Можно втроём исполнить все пять ката, что мы знаем, потом я выполню тэки, ты — парочку из высших ката. Потом мы исполним бункай на те ката, что показали.

— Тогда уж лучше не потом, а сразу. Сделали хейян шодан, сделали бункай. И так далее.

— Но только не ко всем ката, — поморщился Жлобинский. — Долго это. Скучно будет зрителям.

— Скучно? — я удивился. — Кому скучно пусть уходят.

— Ломать будем что-нибудь? — спросил Степанской, явно с прицелом. Он это дело любил. И кирпичи ломал и доски.

— А как же, — покивал я. — Напилим сухеньких досок. Кирпичей со стройки принесём.

— Я пас, — сказал Жлобинский.

— А я — раз, — улыбнулся Степанской.

— Я только доски, и то с обмоткой на кулаке, — сказал я. — Не набил ещё суставы.

— Вот мы и смотрели на твои костяшки, и не внушали они к тебе, хе-хе, большого уважения, — сказал Степанской. — Ошиблись, да-а-а…

Голова от этой жизни шла кругом, но спасала Светлана. Она полностью поддерживала меня в моих, хе-хе, здешних «начинаниях». Я забирал её из дома и увозил в спорткомплекс «Труд». Там мы принимали звонки, принимали заявления на запись в секцию, отбирали тех, кто хотел продемонстрировать своё «кунг-фу», занимались самбо с детворой, а потом с ней вдвоём занимались каратэ. Вдвоём, пока не набрали достаточное количество учеников и не открыли секцию.

На показательном выступлений, которое мы назвали «Фестиваль боевых искусств», кроме нас — инструкторов, выступило ещё восемь человек. Троим из них прямо на фестивале были выписаны и вручены удостоверения тренеров-инструкторов. Кроме нас — каратистов, выступили представители секций самбо-дзюдо и бокса. Получилось зрелищно.

Вести фестиваль взялся Жириков и неплохо с этим справился. Он тоже показал немного из того, что знал сам, а именно — несколько экзотических кат из Окинавских стилей. Фестиваль провели второго октября в воскресенье, а с понедельника третьего «заработали» наши первые «официальные» секции каратэ.

Требования к ним были жесткие. Никаких свободных спаррингов до сдачи на жёлтый пояс, а именно до изучения базовой техники, на которую было отведено ровно год от дня записи адепта каратэ. Приём в секции прекратился, и дополнительный приём не допускался. Это как приём в общеобразовательную школу. Не попал в первый класс, жди следующего года. Полную программу обучения должен пройти каждый ученик, а как он её усвоит, покажет экзамен. Кто не сдаст, останется на второй год в том же классе. Получившие жёлтый пояс, пройдут практику в качестве кандидатов в инструкторы и лучшие из них станут инструкторами первого уровня, а другие «сэмпаями» — то есть — помощниками тренера.

По своему опыту я знал, что при правильной методике обучения, какое, например, получил я у Жлобинского Владимира Владимировича, ученику «вбивается» база каратэ, являющаяся фундаментом всего, что выстроится дальше. Только после неё можно приступать к изучению техники «свободных» перемещений, практикуемых в свободном спарринге.

По моей методике на втором году обучения к тренировкам будут привлекаться боксёрские инструкторы, которые должны будут «поставить» каратистам технику бокса, а именно перемещений. В каратэ это называется «тай-сабаки» и тоже изучается после освоения базовой техники, так что мы не далеко отходим от классической техники каратэ. Попутно к ударам руками к боксёрским перемещениям «прикручивались» удары ногами и дальнейшая наработка силы и скорости ударов с помощью «правильных» стоек каратэ. Принцип «одним ударом наповал» в методике был «девизом» или, если хотите, красной нитью.

Мы категорически настаивали на обучении каратистов по методике, однако, понимая, что искушение «ускорить процесс» и недоверие к чужому опыту во все времена имеет место, отдали его, то есть «процесс», на волю инструкторов.

— Снег сойдёт, там видно будет, — думал я, жёстко придерживаясь собственноручно написанных инструкций. Потому, что и самому иногда хотелось «забежать вперёд».

— Обратил внимание, что ты намечаешь удары в некоторые места, — проговорил Степанской после того, как мы остановили тренировочный бой. — Затылок, промежность, солнечное сплетение — это понятно, но зачем ты бьёшь пальцами в район спины, в корпус? Причём, специально выводя меня в удобную тебе позицию. Не эффективно же!

Я на мгновение задумался:

— Говорить или не говорить?

Решил сказать.

— Это летальные точки.

— Где? — Удивился Сергей и продолжил, усмехнувшись. — На заднице?

— М-м-м… Да. Я бил в крестец. Вернее, ниже крестца. В первую точку «управляющего сосуда»: «чан-цян». При правильном попадании, хоть пальцами руки, хоть кулаком или ногой, — гарантировано повреждение крестца, а это, между прочим, позвоночник.

Я посмотрел на Степанского, ожидая реакции. Он удивился. Я улыбнулся.

— В точке третьего межреберного промежутка, вот тут, — я ткнул пальцем слева снаружи от края грудины, — травмируется сердце вплоть до остановки. Сюда очень сильного удара не надо. Здесь располагается двадцать четвёртая точка левого канала почек — «лин-сюй».

Глаза Степанского расширились ещё больше.

— Меридиан почек и сердце? Какая зависимость?

Я улыбнулся.

— Это сложно объяснить простыми словами. А вот воздействие на сорок седьмую точку канала мочевого пузыря: «чжи-ши» парализует почки и человек умирает от почечного шока. Она расположена тут…

Я ткнул пальцем в задненаружную поясничную область спины на уровне третьего поясничного позвонка.

— Ох! — охнул Сергей и присел. — Ничего себе!

— Тут ещё важна траектория удара. Она не всегда направлено перпендикулярно к поверхности.

— Интересно, откуда ты это знаешь? — спросил Жлобинский, стоявший рядом и внимательно слушавший моё объяснение.

— Владимир Владимирович! Ну, как откуда? — улыбаясь, спросил я. — Вы же слышали, как я рассказывал про удэгейского шамана Дункая. Я познакомлю вас с ним при первой же возможности.

— Кстати, обязательно этому шаману передай огромное спасибо за то снадобье, что помогло дочери Михалыча. Представляешь, Володя, — обратился Степанской к Жлобинскому, — выпила она заварку из трав, Михаил что-то пошептал минут десять и всё. Здоров человек. Даже кашель прошёл сразу. А так месяца три не могли вылечить. Жалко было смотреть, как ребёнок заходился. Семь лет всего девчонке. Чахлая была как белая плесень, а сейчас, цветёт и пахнет, как роза алая.

— Да, вы поэт, Сергей Владимирович, — сказал я, улыбаясь.

— Что шептал? — спросил Жлобинский.

— Не говорит, — дёрнул из стороны в сторону головой Степанской.

— Нельзя говорить, — серьёзно сказал я. — Так шаман сказал. Не сработает заговор тогда.

— Даже сейчас? — спросил Степанской.

— Даже сейчас, — кивнув, сказал я. — В обратку всё пойдёт. Пока её организм не окрепнет, болезнь может вернуться.

— Бред какой-то! — хмыкнул Жлобинский. — Колдовство? Мистика?

— Шаманизм, — вздохнув, сказал Степанской. — Ладно с ним. Скажи лучше, как ты успеваешь отреагировать на наши движения? Я и за вашим с Володей боем наблюдал, и за тобой сейчас… Не понимаю, почему я тебя обмануть не могу. Ты ведь и не убегаешь далеко. Твой стиль на стиль Пояркова очень похож. Ты же, когда один на один, даже с места почти не двигаешься. Как так? Всё ловишь на блоки, да ещё с прихватом и атакой на локтевые суставы. Даже боксёрские серии не проходят. Так ведь не бывает.

— Разве у Пояркова не так? — спросил я.

Степанской посмотрел на меня с удивлением.

— Но ты же не Поярков⁉

— Я-то не Поярков, но учился я больше не у Степанского, а у Пояркова, когда он приходил из рейса и приходил в нашу секцию, — подумал я, но сказал почти не соврав. — Я видел, как он работает. Они с отцом спарринговали. А потом отец со мной.

Степанской стукнул себя по лбу.

— А я-то думаю, почему мне так всё похоже. Ощущения один в один. И когда мы с Володей за тобой гоняемся, тоже очень похоже. Михалыч тоже иногда перекатами уходит.

А я подумал, что от Пояркова я взял, конечно, понимание защиты и технику двойных блоков, от Жлобинского расслабленные руки, но крепко сжатые кулаки, которые позволяли рукам вылетать очень быстро, но главное ведь не в этом. Главным моим преимуществом было то, что у меня к сорока годам в бою стали работать все органы чувств и даже способность «чувствовать сердцем».

Занимаясь медитацией, я развивал в себе чувства, которые помогали мне определять эмоциональное состояние противника. Во время нервного возбуждения учащается дыхание, пульс, повышается потенциал мышц сердца, и других мышц. Они создают биополе, которое, воздействуя на мои рецепторы, которые получили в результате тренировок повышенную чувствительность, и передавали мне это возбуждение. Как говориться, я чувствовал противника сначала всеми своими внутренними органами, а от них сигнал поступал в мозг.

А ещё вспомнил, что мои «расслабленные» руки пришли не от Жлобинского, который заставлял нас, «старшаков», бегать с плотно сжатыми кулаками и выполнять различные движения руками, а потому, что они у меня всегда были такими. Отец приучил меня к массажу, который делал мне, а я делал ему. Из-за этого у меня окрепли пальцы. Поэтому я легко лазил по скалам и заработал второй разряд по скалолазанию. И поэтому у меня был смертельный' захват за куртку во время борьбы.

Мой захват никто не мог сорвать, тем более, что рука, захватившая куртку оставалась совершено расслабленной. У меня получалось не «зажиматься» во время исполнения техники рук и поэтому скорость ударов у меня была очень приличной — восемь ударов в секунду. Причём, мы считали суммарное количество за тридцать секунд, а значит, первые секунды скорость была значительно выше.

Сейчас той скорости я ещё не достиг, но ударов восемьдесят за десять секунд делал, причём из разных положений, с уклонами и сменой позиций ног. Такую технику каратэ я и демонстрировал своим бывшим тренерам, и сегодняшним оппонентам.

— Всё равно не понимаю, как это у тебя получатся, — проговорил Степанской.

— Что именно?

— А при боксёрской технике выполнять правильные движения не только руками, но и ногами. Ведь для удара рукой нужна опора обеих ног, доворот пятки задней ноги при разноименном ударе. А ты его бьёшь с оторванной от пола ступнёй, и удар у тебя получается очень сильный.

— Удары руками можно бить даже в прыжке.

Я подпрыгнул вверх и нанёс четыре удара по воздуху. Рукава послушно отреагировали хлопками. Степанской с Жлобинским переглянулись.

— Они находятся только в начале пути, — подумал я и улыбнулся.

— Но как ты угадываешь наши движения? — продолжил доставать меня Степанской. — А я твои, — нет.

Почему-то Владимир Владимирович больше молча смотрел и слушал, но смотрел и слушал очень внимательно, и, я бы сказал, напряжённо.

— Отец меня учил, что взгляд должен быть неопределённый. Такой взгляд должен напоминать взгляд пьяного человека, что достигается прижатием языка к небу. Язык имеет непосредственные нервные связи с глазами. Движение глаз передается языку и наоборот. Отец говорит, что так языком закрывается вход в душу.

Неопределенный взгляд не фокусируется на конкретном твоём действии, а позволяет видеть все сразу периферийным зрением. Отчетливо отмечаются лишь быстро движущиеся части тела противника. В результате можно одновременно видеть и обманные движения и настоящую атаку, если удар не спрятан за телом, руками и т.д. и попадает в поле зрения.

Часто взгляд предварительно прослеживает движение руки или ноги, перед ударом обращен на руку или ногу. Во время удара изменяется мимика лица, отмечается напряжение ударной конечности.

Перед ударом вы переносите центр тяжести с одной ноги на другую, чтобы освободить ударную, перед ударом рукой начинаете движение плечом, коленями, например ты, Сергей, перед ударом ногой выносишь вперед колено, Владимир меняет положение ступней.

Кроме того, я замечаю твой вдох, который производится перед ударом или прыжком. Вдох определяется по крыльям носа, а также по ямочке у вершины груди на гортани — во время вдоха она углубляется.

— Ну, а как бить незаметно, если движение руки начинается от таза?

Я покрутил головой.

— Движение руки начинается от кулака, — сказал я и добавил. — У мастеров. Остальные части тела тоже начинают двигаться одновременно с кулаком и максимально вкладываются в удар в момент его соприкосновения с целью. Так можно и шаг сделать чуть длиннее или короче, или вообще поменять направление движения. Вот так.

Я показал несколько вариантов и вот тут Жлобинский не выдержал.

— Охренеть! А я думаю, почему Жириков нас бьёт? И ведь не раскрывал секрет, хм. А тебе не жалко такие секреты выдавать?

— Для вас не жалко, — сказал я серьёзно, а сам подумал. — Должен же я вас как-то отблагодарить за первичные знания?

— Для нас? Почему для нас не жалко? — спросил Степанской.

Я пожал плечами и улыбнулся.

— Мне с вами не соревноваться, — сказал я.

— Это почему же? — с тенью обиды спросил Степанской. — Считаешь себя сильнее?

— Не собираюсь здесь в Союзе никому ничего доказывать, — сказал я. — Когда разрешат международные соревнования, тогда да, а здесь не буду…

— Но ведь чтобы узнать чьё каратэ правильнее, нужно доказывать.

— Пусть мои ученики доказывают, — усмехнулся я.

— Странная установка, — пожал плечами Степанской. — А в ката?

— В ката? А какой смысл? — спросил я, а сам подумал, что вот выеду в Японию на турнир по дзюдо, обязательно выступлю и по каратэ.

Я знал, что в тысяча девятьсот семьдесят восьмом году и тоже в ноябре, как и первый кубок Дзигоро Кано, пройдёт чемпионат Японии по киокушин каратэ. И знал также, что на чемпионаты Масутацу Ояма ещё допускал на свои чемпионаты спортсменов не только из других стилей каратэ, а и других видов единоборств, например: рестлеров, боксёров, кикбоксёров, и ушуистов. Я бы там позиционировал себя как представитель советского самбо. Я сообщил об этом Юрию Владимировичу, но тот сказал: «Посмотрим». Но я предполагал, что у мне на следующий год удастся выступить и по дзюдо, и по каратэ.

Довольно часто звонили друзья из Москвы: Ирина Юрьевна и Владимир Семёнович. Первая раза три Ирина напоминала, что я обещал приехать в Москву на осенних каникулах, а Высоцкий тоже три раза отчитывался, что «ещё держится», об этом мы с ним договаривались ещё во Владивостоке, а один раз сообщил, что мои семьсот рублей ему «ляшку жгут» и спрашивал меня, когда я приеду. Я сказал, что скоро и попросил ещё немного подержаться. Чувствовалось, что Владимир Семёнович находится на грани срыва, но долбаную школу оставить я не мог.

«Подвисал» с некоторыми предметами. Да, что там с некоторыми⁈ По многим. Почти со всеми устными. Там, где нужна была память. Не работал мой мозг многозадачно, а времени на зубрёжку не хватало. Тройки в четверти выходили аж по четырём предметам.

Времени категорически не хватало, а тут ещё и Лидия Фёдоровна не отставала с «творческим вечером», и Приморская филармония, возбудилась, когда узнала, что Михаил Шелест проживает во Владивостоке. От Лидии Фёдоровны узнала, естественно.

Первый телефонный звонок Ирины Юрьевны был вызван как раз, таки, этим. Тем, что директор филармонии позвонил ей и уточнил на счёт меня.

— Прямо и не знаю, как быть, — со вздохом сказала она. — Выпускать тебя на большую сцену с твоими песнями или нет?

— Или нет, Ирина Юрьевна, — серьёзно сказал я.

— В смысле? — удивилась она.

— В прямом. Нет у меня желания выходить на большую сцену с моими песнями, — сказал я не кривя душой. — У меня и времени-то на это у же сейчас нет, а с октября — точно не будет.

— Хм! Времени нет? М-м-м… — вроде как, задумалась Ирина Юрьевна. — Я подумала про это. Можно приурочить твой концерт к седьмому ноябрю. Тогда и твоя «Ждём перемен» воспримется правильно. Особенно на фоне марширующих на сцене народных масс в красных платках и рубахах с винтовками.

— Что⁈ — прифигел я. — Каких народных масс?

— Революционных, — спокойно сказала Ирина Юрьевна и спросила, разделяя слова чуть дольше, чем обычно. — У тебя же найдутся ещё более-менее патриотические песни? Такие, например, как «Майский гром», «Осень»…

— Прямо таки патриотические? — спросил я, нахмурившись и забыв, что только что говорил о том, что у меня нет на песни времени. Идея Ирины Юрьевны мне сразу понравилась. Мне вспомнились: «Ты неси меня река», «Берёзы» — группы Любэ, «Родина» — Сергея Трофимова… Но я сразу одёрнул себя.

— Не-не, Ирина Юрьевна! Не разорваться же мне между умными и красивыми.

— Точно не хочешь? — удивилась она.

— Я и так со школой зашиваюсь. Мне ещё музыки для полной, э-э-э, — хотел сказать «жопы», но передумал и продолжил более культурно, — полного, кхм, счастья не хватает…

Ирина Юрьевна после этого разговора «отстала», а Лидия Фёдоровна нет. Пришлось таки, записать десяток песен через гитарный звукосниматель и простейший советский микрофон, написать к ним аккорды и отдать «в народ», то бишь, нашему школьному вокально-инструментальному ансамблю. Ну, и пару раз зайти к ним на репетицию, показать нюансы басовых партий и ударных.

Всё моё внимание было сосредоточено на школьных «предметах». В изучении химии я ещё с января стал применять метод «флэш-карточек» с вопросами на одной стороне и ответами на другой. Как в той жизни для английского. Карточки с английскими фразами и словами я и здесь использовал, но английский мне сейчас «подтягивать» не приходилось, и они отправились в коробку, а химические элементы и формулы заполнили квартиру.

Химию я сильно «запустил» с самого начала её изучения и пришлось её, как целину, «поднимать» с учебника седьмого класса. Начал я, естественно, с таблицы «Менделеева», которую нарисовал на половине большого листа ватмана и повесил на туалетную дверь изнутри. В десятом классе рекомендовалось знать двадцать первых элементов таблицы, но даже отличники знали максимум десять.

Мне, после месяца раздумий, удалось выстроить методику запоминания, основанную на схожести по свойствам, то есть — по группам. Потом разделил таблицу на логические части: щелочные металлы, галогены, благородные газы…

Отец, когда учил меня «морзянке», заставлял запоминать фразы: «три тебе мало», «четвёрочка-ч», «лунатики», «филимончик», первые звуки означали цифры или буквы, короткие или длинные слоги — тире и точки. Так и в запоминании таблицы я использовал мнемоническую технику, придумав короткие фразы. Как в древней азбуке: «Аз буквы ведаю, глаголю добро есть».

Например, для Li, Na, K, Rb, Cs, Fr: «Лена На Колесе Работает С Фонариком». Для галогенов (F, Cl, Br, I, At): «Филипп Чистит Бриллиант И Атлас». И так далее. Но неорганическую химию я более или менее помнил и понимал, поэтому к концу девятого класса более-менее освоил.

Но в десятом началась органическая. А это разные углеводороды: предельные, непредельные, ароматические… На ней-то, в смысле — на органической химии я и «засыпался» в той жизни. Хотя, сейчас, читая учебник, я понимал, что она хорошо «привязана» к неорганической химии и хорошо, что я восстановил по неорганике свои знания. Хорошо было и то, что моя мама органическую химию знала превосходно и у нас даже имелась химическая энциклопедия. Но дело не в ней, а в том, что я «припахал» маму к моему обучению.

В той жизни я сторонился родителей и тем более не допускал их к учёбе. Чтобы они не заставили меня учиться. В восьмом классе родители, увидев моё рвение в изучении английского языка и хорошие результаты по другим предметам, отстали от меня и ослабили контроль. А зря, хе-хе-хе… Тут-то мне масть и попёрла, как в том анекдоте про Петьку и Василия Ивановича. Сначала я ударился в спорт, потом в любовь и мало того, что «скатился на тройки», но и сильно отстал в понимании и химии, и математики. Это потом сильно отразилось на первых трёх институтских годах.

Мама легко откликнулась на призыв о помощи любимого сына и с удовольствием уделяла мне своё внимание. Она была настоящим преподавателем и поэтому грамотно и доходчиво излагала материал. А я думал, каким же я «тогда» был балбесом, что не использовал такие ресурсы. В том числе и отцовские, ведь он же, действительно обладал какими-то, хоть и очень специфическими, навыками единоборств, обретённых на срочной военной службе в подразделении морского осназа «Холуай». А тогда ведь четыре года служили…

Так что, я и отца привлёк к своим, а на самом деле, к его тренировкам. А что? Он у меня имел очень неплохую форму даже в свои сорок лет, а к нам в секцию записывались и более старые, хм, «энтузиасты». И отцу понравилось моё каратэ. Так я приблизил себя к родителям, от которых, откровенно говоря, в той жизни, наоборот, в эти годы стал отдаляться. Не было бы счастья, как говорится, да несчастье помогло.

Родители знали про деньги, полученные нами с Владимиром Семёновичем за добытое золото и нормально отнеслись к моему желанию «взять с собой» в Москву Светлану. Я просто подумал-подумал и решил, а почему бы и нет? В конце концов, любовь у нас или где? А времени у нас друг на друга почти совсем не было. Только то, что мы на мою работу и с работы вместе ездили? Так это совсем не то, что нам хотелось. Хотя мы радовались любому совместному времяпровождению

В Светлане мне нравилось то, что она совсем не капризничала и не жеманничала, как другие девчонки её возраста. Я понимал, что она меня искренне любила и это, дорогого стоило. Кстати, совместная трудовая деятельность, — это серьёзная проверка отношений, мы привлекли Светлану к ведению протоколов заседаний тренерских советов и правления федерации. Она с восьмого класса изучала стенографию и, хоть и сикось-накось, но с успехом применяла скоропись для документирования протоколов. Осваивала Светлана и пишущую машинку, с удивлением глядя как я тарабаню десятью пальцами практически вслепую.

Родителям Светланы мы объявили, что у нас любовь и о намерении пожениться. Надежда Евгеньевна охнула и, прикрыв ладонью рот, привалилась к дверному косяку. Виктор Владимирович, который гулял н а берегу свой долгий отпуск, делая бесконечный ремонт в квартире, только нахмурился. С ним мы разговоры о моих серьёзных намерениях уже вели.

Светин отец, откашлялся и спросил без особых политесов:

— Вы ребёнка ещё, кхм, случайно, не ждёте?

Надежда Евгеньевна закрыла глаза и затаила дыхание.

Светлана покраснела как рак и опустила «очи долу». Виктор Владимирович побледнел.

— Нет! — сказал я коротко. — Не ждём. И до женитьбы не планируем.

— Фу-у-у-х, — выдохнул Виктор Владимирович, вытер резко выступившую на лбу испарину и порозовел лицом. Выдохнула и Надежда Евгеньевна.

— Вы ещё слишком молоды, чтобы разумно планировать, кхм, детей, — опустив глаза, сказал Виктор Владимирович. — Да и, кхм, о женитьбе рановато думать.

— О женитьбе может и рановато, а о замужестве девочки думают с детского сада, — сказал я и сумничал. — Или, как сказал известный киногерой Саахов в фильме «Кавказская пленница»: «Никогда не рано и никогда не поздно». Но мы не торопимся, да, Света?

Светлана молча покрутила головой.

— И вы за нас можете совершенно не опасаться, — сказал я спокойным и уверенным тоном. Уже сейчас я спокойно могу обеспечить нашу семью.

Виктор Владимирович снова побледнел, а Надежда Евгеньевна снова прикрыла глаза.

— Как бы не пришлось их обоих реанимировать, — подумал я. — Но лучше уж добить их сейчас, когда я рядом, чем потом они что-то додумают без меня.

— Это я образно выразился. Если бы что вдруг случилось…

— Ах, — сказала Надежда Евгеньевна и стала сползать по косяку.

Я её бережно перехватил и, взяв на руки, перенёс на диван. Произошло это так быстро, что Виктор Владимирович даже не успел «дёрнуться». Уложив «маму» на диван я продолжил держать её за руку на запястье, вроде, как слушая пульс. Светлана уже была в курсе моих экстрасенсорных возможностей и задержала Виктора Владимировича, двинувшегося в сторону жены.

— Подожди! Она сейчас очнётся. Он может. Он особые точки знает. Его шаман научил.

— Какой шаман? О чём ты? — нахмурился «папа».

Надежда Евгеньевна открыла глаза. Реанимация, как я уже говорил, происходила быстро.

— Что со мной? — спросила «мама».

— Сознание потеряли. Полежите ещё немного. Я вас сейчас полностью восстановлю. Мне нужно около десяти минут. Это называется экстросэнсорика. У меня получается. Чувствуете тепло?

— Чувствую. Даже горячо в руке и от неё по всему телу растекается.

Я взял её за вторую кисть.

— А сейчас и отсюда тепло идёт. Очень хорошее тепло.

— Да, что за бред! — возмутился Виктор Владимирович.- Что за мракобесие! Нужно срочно вызвать врача!

— Не надо никакого врача, Витя, — сказала Надежда Владимировна. — Он, действительно, обладает волшебной силой.

— Это не волшебство, — сказал я, улыбаясь. — Просто, в вашем организме сейчас включаются восстановительные процессы или попросту — регенерация. Я уже так несколько человек исцелил.

— Что⁈ — возмущённо вопросил Виктор Владимирович.

— Да, папа! Он Высоцкого вылечил! — сказала Светлана.

— Как-кого Высоцкого? — поперхнулся Виктор Владимирович.

— Владимира Семёновича! Миша с ним на Бикин летал и они там золото добыли.

— Как-кое золото? — так же заикаясь, спросил Светлану отец.

— Обычное, — сказал я, не прерывая сеанс. — Песок и несколько самородков. Владимир Семёнович за него уже и деньги получил. Мы со Светланой на эти деньги в Москву полетим на каникулах. Кстати… Э-э-э… Спрашиваем у вас на это разрешение. На совместную поездку в Москву. Билеты покупаю я. Мои родители не против.

Надежда Евгеньевна снова глубоко задышала, пульс её дрогнул, приостановился и сердце снова заработало. Она прикрыла глаза.

— Вы точно нас убьёте, — сказала она.

— И не надейтесь, — пошутил я. — Сейчас вас подлечу и за Виктора Владимировича возьмусь. А то у него на сердце сегодня, точно, пара рубцов появилась.

— Ты и рубцы можешь, м-м-м, разгладить? — открыла глаза Надежда Евгеньевна и захлопала на меня глазами. — У меня такой шрам от аппендицита…

— Ну, Надя! — с гримасой на лице воскликнул Папа Светы. — Ну, чему ты веришь?

— Я верю тому, что чувствую, — сказала мама Светы серьёзно.

— Он сам рассосётся, — сказал я улыбаясь. — Вот сейчас встанете и увидите.

Почувствовав, как меня отпустило, я отнял руки от Надежды Евгеньевны.

— Всё, можете идти смотреть на свой шрам.

Мама Светы села на диване, прислушалась к своим ощущениям, хмыкнула и встав, сказала:

— Сйчас посмотрим, какой ты, хм…

— Сухов, — подумал я.

— Целитель, — сказала Надежда Евгеньевна.

— Прошу, — сказал я, приглашая на лекарское ложе Виктора Владимировича.

— Если шрам рассосался — лягу, — буркнул тот и вслед за супругой скрылся в спальне, прикрыв за собой дверь. Вскоре оттуда донёсся удивлённый сдвоенный вскрик.

Через несколько секунд из спальни вышел словно ударенный по голове Виктор Владимирович.

— Как ты это делаешь? — спросил он.

Я пожал плечами и честно признался.

— Не знаю. Само как-то. Ложитесь. Надо и вам восстановить здоровье. Как там в «С лёгким паром»? Сам сломал, сам и починю? Ложитесь-ложитесь. Мне тесть здоровый нужен.

Виктор Владимирович оглянулся на улыбавшуюся во всё лицо Надежду Евгеньевну.

— Он точно добить меня хочет, — сказал он.

— Иди-иди, — сказала ему жена и подтолкнула к дивану. — Ты не представляешь, как хорошо я себя чувствую. Никогда не думала, что вернутся мои семнадцать лет.

— Правильно, — кивнул я. — Ещё и внешне помолодеете.

Надежда Евгеньевна, продолжая улыбаться, погрозила мне пальцем.

— Смотри, тебя за язык никто не тянул. Сам пообещал.

— Да, Бога ради! — сказал я, продолжая показывать Виктору Владимировичу направление движения.

Тот, наконец-то, сначала присел на диван «Ладогу», а потом и прилёг.

— А что если в Москву нам поехать всем вместе? — выдал я домашнюю заготовку. — Я вас с Владимиром Семёновичем познакомлю.

— С как-ким, В-владимиром Семёновичем? — стал снова заикаться папа Светы.

— Так, с Высоцким-же, — снова в разговор встряла Светлана.

— Он мне, кстати, обещал дать покататься на своём «Мерседесе», — сделал я «контрольный выстрел». Но он уже не понадобился. Виктор Владимирович отключился.

— Не вынесла душа поэта позора мелочных обид, — подумал я. — Ну, ничего-ничего… И тебя вылечим и… хе-хе-хе… Всех вылечим…

Я специально предложил родителям Светланы поехать с нами, чтобы, э-э-э, мало ли что. Во-первых, чтобы они не тратили себе нервы, как говорят в Одессе, а во-вторых, вдруг меня куда вызовут на конфидент? А оставлять девушку одну я не хотел. Вот и затеял весь этот кордебалет, да с пятью переодеваниями и тремя переобуваниями и всё на лету, хе-хе.

Светлана сначала посмурнела, а потом, глядя на радостное выражение лица матери, и отца, открывшего глаза, повеселела.

У Виктора Владимировича больших шрамов не было, но я посоветовал глянуть на шрамы от прививок и всё «встало на свои места». Они с Надеждой Евгеньевной охали и ахали ещё какое-то время, но мы со Светланой ушли гулять, а заодно обсудить предстоящую поездку.

— Ну, ты и дал! — хихикая, проговорила Света улыбаясь и вдруг стала серьёзной. — Ты такой хитрый, оказывается. Так хитро организовал разговор, что они уже и забыли про то, что им сказали о свадьбе.

— О какой свадьбе? — не понял я.

— Ну… О нашей свадьбе.

— Э-э-э… Мы, вроде, не говорили о свадьбе, — немного опешил я.

— Как не говорили? — удивилась Светлана. — Ты же сам сказал, что никогда не рано и никогда не поздно. Так и давай, как только, так сразу.

— Ну… Не сейчас же? — спросил я настороженно.

— Нет, конечно. Как восемнадцать стукнет.

— Фух! — выдохнул я. — Но мы с тобой говорили о том, что поженимся, когда я институт закончу.

— Это долго-о-о, — скривилась Светлана.

— Ничего не долго. Нам надо окончить институты. Пока я буду учиться шесть лет на медицинском, ты отучишься свою пятилетку. Тогда и распишемся.

Светлана с хитрым прищуром посмотрела на меня.

— А ты никуда не смоешься? — спросила она. — Там в медицинском столько девчонок будет лучше меня…

— А если смоюсь, то нафига я тебе такой сдался? — ответил я вопросом на вопрос и продолжил философствовать. — Девчонок, как и мальчишек, везде полно. Вон они ходят. Может, наоборот, я тебе надоем? Вон сколько мальчишек ходят-бродят в тысячу раз лучше меня.

Светлана покрутила головой и улыбнулась.

— Лучше тебя никого нет.

Я улыбнулся.

— Так, и лучше тебя никого нет.

Снова обретя Светлану, я обрёл покой и некоторую уверенность в завтрашнем дне. Понимая, что «ничто на земле не походит бесследно. И юность, ушедшая, все же бессмертна» я очень ценил эту ушедшую когда-то, но снова вернувшуюся ко мне юность. Просыпаясь, я искренне молился, благодаря бога о дарованном чуде своего второго воплощения и чуде нашей любви. Однако, помня о том, что произошло со мной позже, помня тот гром среди ясного неба, прогремевший при встрече с другим человеком, и ту молнию, которая нас связала на всю оставшуюся жизнь, я понимал, что покой и уверенность не вечны. И поэтому я особо ценил миг сегодняшний.

Я так бережно и нежно обращался со Светланой, что она порой отстранялась от меня и смотрела с непониманием и раздумьем.

— Ты, Мишка, иногда такой странный бываешь, — сказала она как-то. — У тебя иногда взгляд становится такой тоскливый, словно ты, как мой папа, в рейс уходишь, а тебе сильно туда не хочется.

— Я тебя очень люблю, — сказал я тогда.

— Ну и люби себе на здоровье, — улыбнулась Светлана. — Не надо печалиться вся жизнь впереди…

— Ага, — кивнул головой я. — Вся жизнь впереди. Надейся и жди. Я не хочу с тобой расставаться даже на ночь.

Светлана нахмурилась.

— Странный ты. То убеждаешь меня, что нам рано жениться, то говоришь… такое… Ты уж определись.

Она улыбнулась. Наши отношения стали взрослыми и мы стали вести себя как взрослые. И это не только «благодаря» мне. То есть, моему возрастному уму-разуму. Нет. Резко повзрослела Светлана. Она, не стесняясь, вела себя со мной, как с мужем, причём не только один на один, но даже среди своих одноклассников. Я часто заезжал за ней на машине прямо в школу.

Светлана выходила из школы, подходила ко мне, стоящему оперевшись «кормой» на багажник и читающему какую-нибудь книжку, привстав на цыпочки, целовала меня в щёку, я отвечал тем же и мы уезжали, сопровождаемые восхищёнными взглядами школяров. Я перестал изображать из себя малолетку. Юношу бледного с взором горящим, как сказал поэт Брюсов. Во-первых я жил настоящим, а не грядущим, а во-вторых, никому не сочувствовал и не был поэтом, к которому и обращался автор.

По мне было видно, что я хотел от этой жизни, и это видели окружающие, пичём, и школяры, и учителя-взрослые. Даже родители Светланы ко мне прониклись священным «трепетом». Особенно, когда узнали, что тот золотоносный участок отписан Владимиру Семёновичу, и мы с ним собираемся следующим летом снова немного там поработать. Правда, как это у меня получится со всеми моими экзаменами и обязательным «абитурным колхозом-совхозом», я не знал.

— Ну, в конце концов, у меня же будет несколько недель отдыха между сдачей экзаменов в медицинский институт и абитурой, — думал я. — А за пару недель я золота на пару тысяч «намою». А пары тысяч нам с родителями с лихвой хватит на прожитьё.

По совету Ирины Юрьевны фарцовкой я заниматься прекратил. Но кредитом «цыганского банка» пользоваться не перестал. С Зарой у нас имелась договорённость, что в ноябре я приму её пациентов в Москве. И она выполняла все мои запросы и заказы. Я попросил прислать мне несколько каталогов западногерманских универмагов.

«Несколько» — оказалось целой «кучей» каталогов: каталог одежды-обуви-электроники «Отто», каталог одежды-обуви «Квели», гитарный каталог «Греко Гитар и Бас», каталог обуви «Грасшоперс Мокасинс», каталог спортивной обуви «про кедс атлетик продактс», каталог музыкальной аппаратуры «Роланд Дженерал каталог», каталог инструментов «КТС». По ним я сделал массу заказов, разбив их по приоритету. Близилась зима, а мы со Светланой оказались без зимней одежды и обуви. Из того, что подарила в январе Зара, я давно вырос.

Про то, каким — законным или незаконным — образом эти товары будут доставлены в Советский Союз, я не думал. Мне было безразлично.

Прислала мне Зара и несколько каталогов иностранных авто-мотоконцернов: «Шевролет», «Дженерал моторс», «Мерседес», «БМВ», «Вольво», «Ямаха», «Сузуки», «Хонда», но эти журналы пока лежали «мертвым грузом», и использовались мной в, основном, для услады моих глаз и для, мда, развращения умов моих друзей-школяров. Один из каталогов всегда лежал у меня в школьном портфеле-папке и выдавался желающим насладиться картинками зарубежного авто-мотопрома на большой перемене.

К «Жигулям» я привык, и другого автотранспорта не желал, темболее, что они действительно, были сильно доработаны и в плане двигателя, и в плане подвески. Двигатель был мощным, форсированным, подвеска была очень хорошо отрегулирована. Зад машины на кочках с пустым багажником не подбрасывало, а с полным, не пробивало амортизаторы.

Первую четверть я, как уже говорилось, закончил бы с трояками, но в десятом классе отметки выставляли за полугодие и позор сей меня минул. Но темп в подготовке к выпускным экзаменам я взял хороший и намеревался его придерживаться. Тем более, что мама, очень хорошо справляла с репетиторством по химии. Она «вошла в роль» ментора, я не взбрыкивал от её «строгого» тона и требовательности и освоение химии у нас шло опережающими темпами.

Ирина Юрьевна несколько раз намекала мне, что в Москве она нашла бы мне таких репетиторов, что я бы сдал выпускные на одни пятёрки, а заодно бы подготовился к сдаче вступительных, но я от переезда в Москву отказывался, ссылаясь на взятые на себя повышенные обязательства по развитию самбо-каратэ в отдельно взятом крае.

— Всё у нас ещё впереди, Ирина Юрьевна, — успокаивал я её.

А она тогда возьми и предложи:

— Может ты тогда, хотя бы, рассмотришь для поступления московские медицинские институты?

И я серьёзно задумался.

Через год мы уже подготовим первую группу инструкторов по моей методике и строго по нашей программе. Как там будут делать другие, мне всё равно, но у нас всё равно получися лучше, чем у других. Это я знал совершенно точно. И Жлобинский, и Степанской вполне себе сами справятся с подготовкой коричневых поясов. Сейчас они стали приезжать к о мне в «Труд», где мы разбирали первые высшие ката «по косточкам» и нарабатывали связки. Я использовал связки ашихара каратэ.

Этот контактный вид каратэ в восьмидесятом году о сновал японский мастер Хидэюки Асихара. Он долгое время изучал у Масутацу Оямы стиль киокушинкай, дзюдо и айкидо. На основе этого опыта он создал собственную систему, сделав акцент на практичности и эффективности в реальном бою.

Его стиль мне нравился тем, что Ашихара использовал принцип является принцип «сабаки», то есть ухода с линии атаки. В переводе с японского это слово означает одновременно «контроль» и «решение». Суть в том, чтобы в течение двух–трёх секунд принять решение, уйти с линии атаки, взять инициативу в свои руки, вывести противника из равновесия и обезвредить его, как правило, без чрезмерного травмирования.

Стиль сочетает элементы карате, дзюдо и айкидо. В ашихара-каратэ активно применяются: броски и подсечки с использованием ударов коленями и локтями для подготовки броска, захваты одной или двумя руками с последующим выполнением технических действий (удары, броски), удары локтями и коленями как часть тактики выхода на бросок в жёстком контактном поединке.

Этим стилем я в своё время овладел достаточно, чтобы его преподавать, что и делал, получив на то лицензию у сына Хидэюки Асихара — Хидэнори, взявшие на себя бразды правления после смерти отца в девяносто пятом году.

Методика тренировок этого каратэ строится на многократном повторении базовых движений в стойках, отработке техники на снарядах и в парах. Особое внимание уделяется «идо кэйко» — системе отработки перемещений в стойках. По мере продвижения по поясам спортсмены начинают с низких, сложных стоек и заканчивают классическими боевыми, что повышает устойчивость.

Традиционные ката в ашихара-каратэ заменены на связки, максимально приближенные к реальному поединку. Они выполняются по четырём сторонам и представляют собой комбинации защиты и контратаки. Важны акцент в каждом движении и скорость исполнения. Ката отрабатываются не только по воздуху, но и в парах.

В соревнованиях по ашихара-каратэ разрешены захваты одной или двумя руками с одной стороны тела с последующим выполнением технических действий. Разрешён прихват за голову одной рукой. Разрешён подхват ног с последующим выполнением броска или подсечки. Разрешается использовать щитки на ногах. Существует вариант соревнований со всем арсеналом ударов (в том числе руками в голову), но с использованием защитных шлемов.

В Японии этот стиль в моё время называли «хитрое карате», потому что в нём был акцент на уходах с линии атаки, контратаках и умении «читать» действия противника. Ещё его назвали «полицейское карате» потому, что Хидэюки Асихара преподавал в полицейской академии префектуры Эхиме и в Высшей полицейской академии Японии, где занимал должность главного инструктора.

Этот стиль мне был очень близок, но я считал, что без изучения базы Шотокан-каратэ, стиль Ашихара-каратэ изучать нельзя. Шотокан — это программа начальной школы, без которой человек ни писать нормально, ни считать не научится. Но изучая только её, далеко в понимании и освоении этого боевого искусства не продвинется.

И Степанскому, и Жлобинскому ашихара-каратэ, которое я показал инструкторам, но так не называл, естественно, понравилось и они с удовольствием стали разучивать его связки. Другие инструкторы тоже напросились на «повышение квалификации, и у нас возникла 'особая» инструкторская группа, занимающаяся после «обычной». И я думал, что за год я поднатаскаю и инструкторов, до приемлемого уровня.

Мне осталось получить из рук Масутацу Оямы чёрный пояс и заявить в Японии о новом стиле каратэ под названием «самбо». «Каратэ-до» ведь как переводится? Путь пустой руки. А самбо — это как раз и есть «пустые руки». Вот и получается, что самбо, это — советский «путь пустых рук».

Я знал, что Хидэюки Асихара, будучи инструктором кикусина, уже сейчас распространил свой стиль по южным островам Японии и, открывая свои додзе, конкурирует с Киокусинкай каратэ. В марте семьдесят восьмого года его вызовут в головной офис и предложат высокую должность в Оямовской иерархии, но он откажется и в восьмидесятом году создаст «свою» международную федерацию Ашихара каратэ.

В своё время я сам пришёл к пониманию того, что нужно уходить с блокированием с линии атаки в сторону или вперёд, или назад, и разработал много разных связок, заканчивающихся контратакой. Потом, оказалось, что к этому пришёл и Ашихара. Поэтому, когда в двухтысячных годах Ашихара-каратэ России получило официальную аккредитацию, а я ушёл на пенсию и получил возможность всего себя отдавать любимому делу, тогда, продолжая искать свой путь, я и обратил внимание на этот стиль.

С тех пор прошло почти тридцать лет и вот я здесь и начинаю всё заново.

В Москву летали либо на ТУ-104, делая три посадки: в Хабаровске, Иркутске и Омске, либо до Хабаровска на Ил-18, а потом на ТУ-114 без посадок. Наш аэропорт ТУ-114 принять не мог по причине несоответствия ему взлётно-посадочной полосы. Мы выбрали второй вариант. Он был короче по времени. Летели одиннадцать часов.

Ещё зимой билет стоил сто двадцать семь рублей минус ученическая скидка тридцать процентов, а в ноябре уже сто тридцать четыре рубля, минус та же скидка. Цены вдруг повысили с апреля этого года.

В хвостовом салоне в ряду было шесть кресел по три слева и справа. Когда покупали билеты мы выбрали по два крайних места почти в самом хвосте возле туалетов. Туалеты в сто четырнадцатом, кстати сказать, были просторные. Мы со Светланой сидели у иллюминатора правого борта, родители Светланы — левого. Кормили в самолёте три раза и очень хорошо, но мама Светы взяла с собой в дорогу запечённую в фольге «курочку». Виктор Владимирович попросил.

Чаусовы часто летали «на 'запад», летали и в этом году, но в Москве были только пролётом. А тут можно было гарантированно сходить в «Театр на Таганке», познакомиться с Высоцким, сходить в Третьяковскую галерею, в Кремль. Экскурсионную программу, узнав, что я лечу не один, мне обещала Ирина Юрьевна. И я её об этом не просил. Всё поняла сама, быстро сориентировалась и предложила варианты. По тому, что в программе было заложено посещение двухсотой секции ГУМа, стало понятно, что рандеву с Юрием Владимировичем всё же состоится. Я-то туда, точно, не пойду.

В 1953 году, уже после смерти Сталина, министр торговли Анастас Микоян открывает ГУМ после масштабной реконструкции как принципиально новый магазин. Именно здесь возникла легендарная двухсотая секция с особым обслуживанием партийной элиты. Место, где в эпоху дефицита можно было купить костюм Chanel — почти недостижимая мечта актрис, балерин, дипломатов и дикторов телевидения. «Двухсотка» была государственной тайной. У входа в секцию с Красной площади размещался особый пост милиции, внутренний вход из отдела «Ткани» был тщательно замаскирован, продавщицам даны строжайшие инструкции.

Попасть в секретный отдел ГУМа можно было только по разовому пропуску. И получали его исключительно через аппарат ЦК. Секцию открыли не для советских людей, а для иностранцев. Точнее, для глав государств и делегаций. Задумка была самая человеческая и простая: не томиться же беднягам в магазинах для простых граждан, если возникли потребности в покупках бытовых мелочей или одежды.

— Сколько денег брать? — спросил я Ирину Юрьевну с намёком на то, чтобы узнать что можно будет купить.

— Денег? — переспросила она. — Их же будет трое? Пусть и берут на троих. Шапки ондатровые стоят по сорок рублей, джинсы — семьдесят. Дёшево всё.

Когда я сказал про намечающийся поход в ГУМ и уточнил куда, Надежда Евгеньевна и Виктор Владимирович сначала не поверили. Однако, я был спокоен, уверен и убедителен.

— Шубку Светлане купим, — сказала Светина мама.

— Не надо, — сказал я. — Светлана уже выбрала себе вещи по каталогам. Скоро их привезут.

— По каким каталогам? — спросила будущая «тёща».

— По западногерманским.

Надежда Евгеньевна посмотрела на дочь. Та кивнула. Виктор Владимирович «крякнул».

— Ты точно уверен, что тебе нужно самому одевать нашу дочь? — спросил он через паузу и невнятное кряхтение. — Это, всё-таки, наша обязанность как родителей. Ты же ещё пока не, хм, муж. Неудобно как-то.

И он и «тёща» действительно имели смущённый вид. Я молча показал на Светлану, одетую в джинсовые вещи, подаренные мной. Родители переглянулись. Светлана горделиво вскинула подбородок.

— Говорю же, что мои намерения в отношении Светланы очень серьёзные, — сказал я.

— Кхм-кхм, — откашлялся Виктор Владимирович. — Всё-таки, мне кажется, что ты несколько предвосхищаешь события. М-м-м… Торопишься.

Я пожал плечами.

— Если у меня есть возможность сделать моей девушке подарок, почему бы и не сделать? Возраст? Ну, так я мог бы уже после восьмого класса уйти на завод работать и вести вполне себе самостоятельную жизнь. Ведь так?

— М-м-м… Не совсем самостоятельную, — поправил меня Виктор Владимирович, но вдруг тоже пожал плечами и улыбнулся. — Но, в общем, ты меня убедил. Твои доходы вполне официальные, хоть и неприлично большие.

— Это он ещё про мои доходы от целительства не знает, — подумал я.

— Я ведь тоже со средней Одесской мореходки начинал свою жизнь. Помню как с друзьями подрабатывали по ночам, разгружая сухогрузы в порту. А потом я Светину маму в кино водил.

— Вот и хорошо, что все всё поняли, — покивал головой я.

— А много там можно будет купить? — спросила Надежда Евгеньевна и покраснела.

— На все деньги, что у вас будут. Стесняться не надо. Туда, — я хмыкнул, — пускают только один раз. На сколько я знаю, даже Юрий Гагарин в этой секретной секции был пока всего один раз. А Расула Гамзатова, когда он второй раз пришёл без пропуска и попросил заведующую секцией его пропустить, беззастенчиво завернули назад. Поэтому, второго шанса не будет.

Виктор Владимирович поморщился.

— В конце концов есть магазин «Альбатрос», — сказал он.

— Да, что там есть, в том магазине⁈ — отмахнулась Надежда Евгеньевна. — Одна ваша водка.

— Ну, почему, наша, Надя? — покраснел, бросив на меня взгляд, Виктор Владимирович. — Я что, пьяница если рюмку за обедом выпью?

— Привыкли в море с капитаном…

Она погрозила кулаком мужу.

Я мысленно усмехнулся.

— Сколько бы муж не пил, он всегда для жены пьяница, — подумал я. — Особенно, если встречается за рюмкой с друзьями.

Со Светланой долго обсуждали прочитанный ею недавно роман Вальтера Скотта «Айвенго». Мне эту книжку тоже пришлось взять в библиотеке и перечитать. Чтобы было о чём разговаривать. Должны же у нас быть простые общие интересы и темы для разговора, а не только самбо-каратэ? И к моему удивлению, «Айвенго» мне понравился. Или потому, что я читал его и в той жизни в классе десятом, или потому, что теперь я знал об Англии намного больше и смог оценить роман по его достоинству, а они были.

Во-первых, Вальтер Скотт передал атмосферу народного сопротивления, вызванного бесчинствами новой британской знатью, — нормандских баронов, во-вторых — в романе описаны непростые отношения с евреями-ростовщиками. Тема еврейства вообще ранее не упоминалась в литературе. Это к вопросу конфессиональной толерантности в Европе двенадцатого века и Британии в частности. В третьих, — написан роман был на современном уровне понимания.

— А ты знаешь, что когда король Ричард вернулся в Англию, рыцарские турниры были запрещены? Закон о запрете издал отец Ричарда. А Ричард разрешил турниры, чтобы брать сн их налог. Казна Англии была пуста.

— Да? — удивилась Светлана. — Не знала. А как же он тогда участвовал в турнире, как «Чёрный рыцарь»?

— Это художественное произведение а не исторический роман.

— Художественный вымысел?

— Именно, — сказал я, кивнув. — И евреев Вальтер Скотт впервые изобразил как положительных героев. Раньше про них писали только в чёрных тонах.

— Ну… Евреев-ростовщиков все гнали. Я недавно дочитала «Венецианского купца». Это же жуть какая-то, до чего их не любили, если даже Шекспир об этом написал!

— Кстати, Вальтер Скотт жил ровно на сто лет позже Шекспира и учился на его произведениях.

Это я дал Светлане почитать Шекспира, который у нас был в большом формате с прекрасными гравюрами, из-за которых Светлана и попросила у меня эту книгу. Чтобы срисовать себе в альбом несколько картинок. Я уже говорил, что у нас дома была очень неплохая подборка книг. Кроме энциклопедий, имелись и собрания сочинений: Виталия Бианки, Агнии Барто, Корнея Чуковского, Леонида Пантелеева. Плюс ежемесячные приложения к журналам: «Искатель», «Подвиг».

— Ты «Тараса Бульбу» перечитай, — посоветовал я. — Там про ростовщиков-шинкарей много, хым, «хорошего». Им же польские паны на откуп отдали сбор налогов на Украине. И они напридумывали очень много разных налогов, даже на воду. С к4аждого колодца мыть брали

— Что брали?

— Мыть. Налог. Подать. Сборщиков подати так и называли — мытари. Слово мытарство — это оттуда. А в Москве есть мытный переулок или улица, не помню. Там в восемнадцатом веке стоял Мытный животинный двор, где брали пошлину за пригнанный на продажу в город скот.

Светлана смотрела на меня с любопытством.

— Ты интересно рассказываешь. Тебе бы учителем истории работать.

Я вздохнул и подумал, что нахрен никому из учеников не сдалась история. Не интересует она детей. А историю знать надо. Кто не знает историю — не знает настоящего и не думает о будущем. Но как научить тому, что не интересно? Заставить. Только, пардон, насильственными методами можно «вбить» хоть какие-то познания и установки. И, на самом деле, первое, что я бы «вбивал» детям — это то, что вокруг СССР и России есть только враги. И это не я сказал про союзников России — её армию и флот, а царь Александр Третий. Но об этом, почему-то нам школьникам никто не говорил. Нас сейчас учили миру во всём мире. Мир! Труд! Май! Ага… А Англия, США и иже с ними не прекращают «инсинуации» ни против России, ни против СССР. «Большая Игра» продолжается, да-а-а. Костры горят высокие, котлы кипят чугунные, ножи точат булатные, Хотят меня зарезати!

— О чём задумался, детинушка? — тихо спросила меня «сестрица Алёнушка», погладив меня по щеке своей маленькой ладошкой и заглядывая в глаза. Светлана…

— Взгляд у тебя… Словно ты мыслями ушёл в прошлое. Про короля Ричарда думаешь?

Я отвалился от мыслей о… О чём? И резко всплыл в реальности.О чём я постоянно думал? О Родине, млять! О Родине я думал постоянно! О Родине, э-хэ-хэ, и о каратэ. Не мог я абстрагироваться от происков империалистов, потому, что я знал, что «Большая Игра» не прекращается ни на минуту.

— И про него тоже, — кивнул я головой. — Ничего не меняется в этом мире, Света. Вот какого лешего короля Англии понесло в Иерусалим? Где Англия, и где тот Иерусалим? Сидел бы и правил на своём острове. Так нет!

— Так, хм, крестовые походы же! — удивилась Светлана. — Освобождение гроба господнего…

— Это только повод, — сказал я. — Настоящая причина всех войн Англии — контроль торговых путей. Суэцкого канала ведь не было. По побережью шёл «Красный» торговый путь. Его ещё называли — Царская дорога. В долине Арава, где как раз находится Иерусалим, Царская дорога пересекалась с Дорогой Специй и Дорогой Благовоний. А специи и благовония стоили в те времена очень дорого. За сто граммов мускатного ореха можно было купить корабль. Или два.

— Да, ладно? — недоверчиво сказала Светлана и улыбнулась. — Мускатный орех? Это же такая гадость. Терпеть его не могу.

— Хм! — я тоже улыбнулся. — Не скажи. Надо просто знать пропорции. И помнить, что приедается любая еда. Хоть мясо оленя, хоть рябчиков, хоть гиппопотама. Мясо и мясо, а вот со специями, это совсем другое мясо. Или салаты… Любишь подсолнечное масло?

Светлана скривилась.

— Бр-р-р…

Я усмехнулся.

— Я тебе когда-нибудь баклажаны стушу на подсолнечном масле. Язык проглотишь! Хотя… На вкус и цвет товарищей нет. А есть ещё кунжутное масло, миндалевое, кедровое, кокосовое. Много из чего масло давят. И запах со вкусом у них разный. Знаешь, какой вкусный салатик вспрыснутый кунжутным маслом⁈ М-м-м-м…

Я даже глаза закатил, как вспомнил.

— Берёшь отварную куриную грудку, мелко режешь. Добавляешь нарезанные тонкими кружочками огурцы и зелёный лук. Вбиваем венчиком соевый соус, лаймовый сок, кунжутное масло, одну чайную ложку мёда и немного молотого чили. Слегка обжариваем семена кунжута. Смешиваем курицу с овощами, поливаем заправкой и посыпаем кунжутом.

Когда я открыл глаза, Светлана смотрела на мою, расплывшуюся от воображаемого блаженства «рожу» даже не удивлённо, а испуганно. Я сглотнул накопившуюся во рту слюну. Светлана тоже глотнула.

— Ты… Ты, словно такое на самом деле ел, — сказала она.

Я снова улыбнулся и с извиняющимся видом пожал плечами. Промолчал.

— И что такое «соевый соус»? Где ты про него слышал ли читал? Соевое масло — это да, а соус… Ни разу не слышала.

— Из Японии дядя привозил. Он у них сёю называется. Забавно, да? Соя — сёю. Очень похоже. Обязательно куплю, когда поеду, и его и кунжутное масло. Я уже и его японское название нашёл в словаре. Гомаабера — они говорят. Но я и иероглифы выписал. Целый блокнот слов и фраз записал. Учу понемногу. Кудасай, хе-хе.

— Что это? — улыбнулась Света.

— Пожалуйста. А вакаримас — понимаю. Вакаримасэн — не понимаю. Аригато — спасибо. А аригато годзаимасу — большое спасибо.

— Ух ты! — восхитилась Светлана. — А что ещё по-японски выучил?

— Не много. Конити ва — добрый день. Комба ва — добрый вечер. До свидания — Сае а. Меня зовут Миша — ватаси но мэйси о до дзо Миса.

— Ха-ха! Миса. Ха-ха…

— Это, кстати, популярное женское имя в Японии. И в зависимости от написания имеет несколько значений: красивый песок, красивое цветение и красивая овощная закуска.

— А-ха-ха-ха, — рассмеялась Светлана так, что оба её родителя развернули в нашу сторону лица.

Я сидел у иллюминатора, потому что от него сильно холодило и Светлана уступила это место мне. Тем более, что там и смотреть кроме облаков нечего было. А если что-то появлялось интересное, Светлана тянулась к окошку, специально задевая меня своим телом. И нам обоим тогда было безумно приятно. А сидя у иллюминатора я контролировал и Надежду Евгеньевну и Виктора Владимировича, то и дело бросавших на нас взгляды. Вот и сейчас они обратили на нас внимание… Да-а-а…

Бедолаги. Как я их понимаю! Пришёл тут, Миша, и совратил их девочку. Хотя, если по правде, кто ещё кого совратил. Мда-а-а… Но ведь не скажешь! Хотя, не стоило, наверное, про нашу любовь-морковь им говорить. Про серьёзные намерения… А вдруг меня снова молния шибанёт?

— Тебе все три имени подходят, — отсмеявшись, сказала Светлана и вдруг стала серьёзной. — Ты у меня очень красивый.

Я фыркнул.

— Ты чего? — вскинула она свои чёрные брови.

Вот удивительно как в ней сочетаются светлые песочно-пшеничные волосы на голове и чёрные брови⁈ И точёные, совершенно правильные, черты лица.

— Помнишь сказку, как львица искала львёнка и говорила всем, что он красивый, большой, сильный, с шёлковой шёрсткой, большими глазами?

— Нет, не помню. И что?

— Ей говорят, что не видели такого, а видели, хилого, хромого, уродца. А львица обрадовалась и сказала: это, что это как раз и есть её сын. Как-то так, примерно.

— Это ты-то хромой и хилый? — рассмеялась Светлана.

— Это я о предвзятости судейства, ха-ха. Нельзя адекватно оценки того, кого любишь.

— Значит, по твоему получается, что я люблю некрасивого, хилого, маленького, с маленькими крабьими глазками?

Светлана сделала из больших пальцев «дули» и, приложив к своим глазам, пошевелила. Получилось очень забавно, и теперь уже я не выдержал и рассмеялся.

— Ха-ха-ха-ха… Не на столько, конечно, маленькими. Хо-хо… Уморила.

Я совсем забыл об этом «здешнем» детском приколе, когда в ответ на нежелательную просьбу показывали не одну фигу, а сразу две и называли это — «на тебе глазки от рака».

И всё равно не душе у меня не было спокойствия. Постоянно-бесконечно «звенела» гитарная струна, передающая телу высокочастотные колебания. Это было что-то психосоматическое.

Неразрешённый психологический внутренний конфликт двух сущностей, и, главное, — негативное отношение моей старой матрицы, по отношению к этому миру, и стресс от этого, постепенно превращающийся в хронический, подавленные эмоции, — всё это находило выход через вибрации тела. Понятно было, что стресс активировал нервную и эндокринную системы: в кровь выбрасывались гормоны (кортизол, адреналин), и их длительное воздействие нарушало работу разных систем организма. Однако что-то во мне восстанавливало «статус кво», не давая ему (организму) разрушиться. Вот от этого меня и «колбасило», мелко-мелко потряхивая. Вот от этого я и прятался в активность.

Особенно хорошо в сопротивлении психическому возбуждению помогала математика. Я ещё из той жизни знал, что мысленный счёт помогал отвлечься. Самое простое упражнение — начиная от ста и далее отнимать семь. Девяносто три, восемьдесят шесть, семьдесят девять, семьдесят два… И так далее. Не может наш мозг одновременно переживать и считать. Вот я и занимался устным счётом практически постоянно. Э-хэ-хе…

Стабилизировать и гармонизировать внутренние колебания с внешними мне бы помог уход в тайгу, и я задумывался об этом всё чаще и чаще, но до совершеннолетия реализовать сию потребность не было возможности. Интересно, что в той своей жизни отшельничать мне не нравилось, хотя иногда и приходилось. Но тогда я устраивал себе испытания и знал, что одиночество когда-то закончится. И хотел, чтобы оно закончилось, потому что мне нужны были люди. Сейчас же, прожив в тайге неделю без людей, мне вдруг показалось, что люди мне не нужны. Что я не воспринимаю их, по-настоящему живыми. Ни своих школьных приятелей, ни родителей, ни, что самое страшное, Светлану.

Я что-то делал, что-то говорил, но сам не чувствовал себя настоящим. Всё чаще и чаще на ум приходили слова «виртуальная реальность». Только кто был виртуальным, я или окружающая меня «действительность»? А вот Ракшу и Шерхана я воспринимал как настоящую реальность. Такие вот дела…

Ещё одно слово стало то и дело «посещать» меня — «шизофрения». Как у Михаила Булгакова в «Мастере и Маргарите». Через тему шизофрении Булгаков поднимает философские вопросы: что есть истина, где граница между реальностью и иллюзией, что такое здравомыслие и безумие. Для поэта Ивана Бездомного, убеждённого в реальности происходящего, столкновение с непостижимым (Воланд и его свита) становится разрушительным опытом, который ломает его психику. Вот и я опасался, что, не смотря на мою внутреннюю силу, исцеляющую окружающих и меня самого телесно, моя психика может не выдержать. Мало ли в человеческой истории было не совсем нормальных целителей? Да сколько угодно. Одно другому, как я уже начинал понимать, не мешает.

И вообще, целителей, реальных или мошенников, кто их знает, всегда было много. Бабки-знахарки и сейчас имеют место почти в каждом человеческом поселении. Кто грыжи заговаривает, кто другие заболевания. И я, заяви сейчас о своих способностях, не сильно «напугаю» общественность. Просто сейчас об этом не принято говорить. Пионеру и комсомольцу не правильно быть целителем. Мы ведь — материалисты. Хотя, как можно воспитать человека нового типа — советского, без идеи, а значит без сознания. Термин — бытие определяет сознание — по своей коммунистической сути порочен.

— Но это я что-то отклонился в сторону, хм, — подумал я, снова переключившись на размышления о своём бытие и беспокоящем меня сознании.

В девяносто седьмом году Российские газеты писали про девочку Наталью Дёмкину из Саранска, обладавшую способности видеть внутренние органы и их патологию. Люди выстраивались к ней в очередь, чтобы получить подтверждение своего заболевания. Через несколько лет её стали приглашать в различные исследовательские центры, в том числе и за границу. Позднее у девочки появились способности и к ясновидению.

Изучением феномена необычайных способностей Натальи Дёмкиной занимались в Японии. Доктора наук из Центра изучения человека Токийского университета аплодировали Наталье стоя, а после эксперимента девушке выдали документ, подтверждающий её способности. В итоге Наталья окончила Московский медицинский университет им. Семашко, а потом несколько лет работала в Центре специальной диагностики человека в Москве. Потом её следы затерялись.

Плохо для моей психики было то, что я, в отличие от людей, заявляющих о себе, как о целителях, не хотел исцелять. Что было странно, ведь в той жизни я хотел научиться исцелять. И даже что-то у меня получалось, но тоже, в общем-то, бездумно и помимо моей воли. То есть я как тогда не контролировал процесс исцеления, так и теперь. И это меня сильно раздражало.

Можно было бы, конечно, начать экспериментировать с точками акупунктуры, воздействуя на них локально, но ведь что получится в результате моего воздействия я не пойму без полного медицинского исследования бывшего пациента. А с другой стороны, если я не собираюсь заниматься целительством на постоянной основе, то зачем мне эти исследования? Исцелился человек полностью? И слава богу! Тем более, что кто знает от чего он ещё исцелился? Пришёл с астмой, ушёл без астмы. Значит, я лечил и вылечил астму. Или ангину. Или воспаление лёгких. Или что там у него было?

Жаль, что диагностировать я не умею. А то скажут, что ангина, а на самом деле рак лёгких или головного мозга. Хренак, и исцелил, а от чего исцелял-то? Точно вычислят, что я не конкретную болезнь лечу, а всё сразу. Обязательно найдутся те, кто захочет проверить меня и будут пытаться ввести меня в заблуждение. Хотя… С другой стороны… Можно ведь и не спрашивать диагноз. Типа — сам всё знаю, но никому ничего не скажу. Принципиально не разглашаю диагноз. Хм! А это вариант! Главное — не сознаваться, что нихрена не понимаю, что делаю.

Москва встретила нас небольшим мелким снегом и минусовой температурой. Но мы были готовы и одеты по-зимнему. Во Владивостоке ещё стояли плюсовые температуры, но не настолько, чтобы стесняться надеть тёплые куртки и пальто.

Я удивился, но нас встретила Зара, а не Ирина Юрьевна. Вернее, Зара и её дядя — «президент соединённых цыганских штатов мира».

— Охренеть! — подумал я, вспомнив про эту иерархию. Я ещё раньше поспрашивал Ирину о Заре и её родичах, и она подтвердила, что такое имеет место. Как в Сицилийской мафии. И его статус тоже подтвердила.

— За что такая честь? Расстались мы с ним в Калуге не то, чтобы очень. Хотя, после того случая в Рязани, когда мы с Зарой считывали коды-пароли и номера счетов…

И тут у меня в голове всё сложилось. Он хоть и называл себя так, но реальной властью на тот момент не обладал. Зато, после того, как я им помог вскрыть «ларчик», всё изменилось в лучшую, для него сторону. И потому-то он здесь, а не в затрапезной Калуге. Хотя, предыдущий «президент» обитал в Рязани.

— Хм! Да, пошли они нахрен! — решил я. — Думать ещё о них!

Поздоровались «официально» без «обнимашек» и рукопожатий. Цыган был одет в очень дорогое пальто с бобровым или ондатровым — не разбираюсь — воротником и такого же гладкого блестящего меха шапку-пирожок. Зара — в короткую, чёрного, тоже хрен знает какого, меха, шубку, шапку и красные лаковые полусапожки.

— Красная шапочка наоборот, — подумал я, мысленно улыбаясь. — Красная тапочка. Хе-хе.

Но, надо было честно признать, Зара была великолепна. Особенно переливались и её карие глаза. Они искрились, словно в них мелкими крупинками имелись вкрапления отполированного золота. И жар от неё шёл особый. Я ведь сразу по выходу из самолёта включил своё и периферийное, и ночное, зрение, и все другие органы чувств напряг так, что сам, наверное, искрился. И Зара тоже меня почувствовала и после пожатия рук, отстранилась.

Я почему так напрягся? Да потому, что увидел в толпе встречающих около тридцати источников силы. Вернее — тридцать два сильных и восемь — так себе. Цыганский «Дон Карлеоне» тоже светился фиолетовым, но не так сильно, как Зарины ведьмы. Когда они окружили нас я вздохнул и, поднапрягшись сильнее, на выдохе прочитал Иисусову молитву. Ведьмы расступились. На губах Зары мелькнула улыбка.

Нас посадили в новую, сияющую чёрным лаком автомашину «Волга» ГАЗ-24 с чёрным кожаным салоном. Цыганский «дон» и Зара сели в другую, такую же шикарную «Волгу».Нас отвезли в знакомую мне гостиницу «Славянка», которая сейчас называлась гостиницей Центрального дома Советской Армии, где мы заселились в номера разнесённые не только по коридорам, но и по этажам. Чаусовы заселились в четырёхместный номер на втором этаже, мне «достался» одноместный «угловой» люкс на последнем этаже с окнами, выходящими на площадь Коммуны, которую я знал, как Суворовскую, и Екатерининский сквер.

Одноместный люкс имел две комнаты и большой санузел с полноценной, а не стоячей, ванной. Ванну я сразу и принял. Вернее — душ. Пока Зара ждала меня, сидя в кресле в холле коридора. В свой номер я её не впустил, хоть она и пыталась прорваться. Ещё не хватало мне Светланкиной ревности. Зара посмотрела на меня уважительно, но фыркнула.

Но я не впустил Зару в номер не только из-за опасения негативной реакции любимой. Постояв в дверях и препираясь с Зарой, я мысленно просканировал помещения и обнаружил несколько предметов, излучающих гораздо большую силу, чем Зарины ведьмы и расположенных в виде кольца. И, похоже, Зара хотела использовать их прямо сейчас, войдя вместе со мною в этот магический круг.

Круг начинался с дверного коврика, на котором я стоял.

Усмехнувшись, я сошёл с него, движением ноги толкнул коврик внутрь помещения и аура магического круга погасла. Сара тоже «погасла» и, молча развернувшись, ушла в холл. Я ничего не стал ей говорить. Каждый из нас играл в «эту игру» по своим правилам. Закрыв дверь, обошёл комнаты и нашёл амулеты. Их было пять: коврик у входной двери, коврик в ванно-туалетной комнате, прикроватный коврик в спальне, салфетка на «журнальном» столике, плед на одном из кресел.

Каждый из предметов сиял фиолетовым и, наверное, был «околдован» заговором или заклятием, но я поступил с ними грубо. Взял и сложил все предметы на кресельный плед, накрыл им сверху и хотел вынести в коридор, но заметил, как от моих прикосновений фиолетовое свечение медленно гаснет и проступает свечение зелёного спектра, которым светились все, прирученные мной волки и Шерхан. И не только они. Все, кого я лечил, светились зелёным и это заставляло предположить, что может быть, когда-нибудь я увижу в других людях болезнь. Почему нет? Надо только работать над этим…

Вот и сейчас, добившись результата, я снова разложил предметы на прежние места и замкнув дверным ковриком магический круг, почувствовал себя словно в колыбели.

— Прикольно! — восхитился неожиданному открытию я и пошёл принимать душ.

Из душа я «увидел», как Зара вдруг снова вернулась к моей двери и постояла несколько минут, словно к чему-то прислушиваясь, потом расставила руки в стороны и некоторое время постояла так. Потом, поникнув головой, побрела, другого слова и не подберёшь, в сторону этажного холла и снова уселась в кресло.

— Прикольно, — снова сказал я сам себе. — Начинаем потихоньку магичить? У-гу-гу…

Не переставая контролировать окружающее меня пространство, я быстро ополоснулся, смыв липучий пот — в самолёте было жарковато — и, уже вытираясь, заметил, как в коридоре появилась Светлана. Она остановилась в холле, вероятно что-то спросила Зару, и подошла к двери моего номера, но постояла перед ней и снова вернулась в холл.

Переодевшись в чистое я вышел к девушкам, которые мило беседовали. Зара на меня лишь взглянула и отвела взгляд в сторону.

— Какие у нас планы? — спросил я.

— Естественно — ужин, — сказала Светлана. — Сейчас здесь три часа дня, а по-нашему полночь. Есть хочу, аж хохочу.

— Ты же ела в самолёте целых три раза. Ещё и маминой курицы три куска съела.

— А-а-а! Так ты считаешь, сколько я съела? Крот-счетовод!

Света в шутку стукнула меня по плечу.

— Ах ты противный!

Зара на наше представление не смотрела и даже не улыбнулась. Она смотрела в сторону хмурясь и закусив губу.

— Какие планы у тебя Зара? Ведь не даром же ты меня… кхэ-кхэ… ждала.

Цыганка посмотрела на меня настороженно с чуть заметным прищуром.

— Есть дело одно очень срочное, — сказала она, — но твоя девушка права, сначала нужно пообедать. В ресторане для вас заказан стол. Вы обедайте. Мы тебя с дядей внизу в холле подождём.

— А тут нормально кормят? — спросил я. — Или нам лучше где-нибудь в другом месте пообедать?

Зара бросила на меня недовольный взгляд и с извиняющимся видом проговорила:

— Думаю, здешняя еда тебе понравится.

— Смотри, Зара, — я усмехнулся, — в последнее время я стал излишне требователен к еде.

— Нормальная будет еда, — недовольным тоном произнесла цыганка.

— Да, ладно тебе, Мишка! Чего ты выёживаешься? Тебя привезли прямо из самого аэропорта, столик заказали в ресторане. А ты выкаблучиваешься.

— Я не выкаблучиваюсь, — сказал я, а говорю вполне серьёзно и Зара знает, что я имею ввиду. Правда, Зара?

— Правда, — вздохнув, ответила цыганка. — Тебе всё понравится.

Светлана фыркнула.

— Надо потом поговорить с ней, — подумал я. — Чтобы держала себя…

А потом подумал, что вот она и начинается притирка-приладка и определение, кто главное звено, а кто второстепенное. Кто ведущий, а кто ведомый. Не может в паре быть два ведущих. Коренные и пристяжные у лошадей, вожак в собачей упряжке, шкипер на корабле… Нет других вариантов, если важен результат. Да-а-а… Никак без этого. Знаю, проходили. Бывает, однако, в собачей упряжке и два вожака, чаще — сука и кобель, но это, как и в жизни людей, большая редкость.

Однако, я Заре не поверил и правильно сделал. Поданная мне «котлета по-киевски» светилась фиолетовым, как болотный цветок ирис. Есть её я не стал. Понюхал для вида и отставил в сторону, а потом встал из-за стола и вышел из ресторана.

— Я скоро вернусь, — сказал я, отвечая на немой вопрос в глазах всех троих Чаусовых. — Руки забыл помыть.

Выйдя из ресторана, подошёл к цыганскому дону и его племяннице.

— Что происходит? — спросил я спокойно.

Цыган смотрел на меня тоже спокойно и с явным интересом.

— Ты, смотри ка! И вправду всё видит?

— А ты не верил, — сказала Зара.

— Что происходит? — снова спросил я, стараясь сдержать эмоции. — Вы мне поесть дадите спокойно, или мне в другой ресторан идти? А может в гастрономе лучше колбасы купить? И Кильку в томате?

— Извини, дорогой, — сказал «дон». — Это проверка была. Нам нужен человек, который видит ловушки. Хм… Лучше, чем Зара, видит.

Цыганка потупилась и вздохнула.

— Не факт, что и он увидит, — сказала она. — Это он мои увидел, а те не мои.

— Да-а-а… Те не твои, — вздохнул «дон».

— Знаете, что? Я на голодный желудок очень злой и никому не верю, — перебил я его. — Поем, тогда поговорим. Есть у вас другой номер. В свой я вас не впущу.

— В твой мы и сами не войдём, — хмыкнув, сказала Зара. — Забарикадировался!

— Будет номер, — кивнув, сказал «дон».

— Только без фокусов, — сказал я. — И это последнее предупреждение.

— А то что? — спросил «дон».

Я ничего не ответил.

Принципиально заказав другую «котлету по-киевски», эту попросил унести. Официант так и сделал, молча, без возмущения и вопросов. Взрослые Чаусовы пожали плечами, Светлана удивлённо похлопала ресницами, но, к моему удивлению, промолчала.

— Ничего, ещё научится молчать, — подумал я, но через мгновение «додумал», — или не научится. Главное, — молчать самому.

Пообедали. Надежда Евгеньевна всегда ела мало и имела весьма стройную фигуру. Виктор Владимирович тоже не был пухликом, но ел не меньше меня. Я-то, понятно, расходовал килокалории, как паровоз, тянущий состав из сотни гружённых углем вагонов, а у него куда всё уходило? Светлана, хитро поглядывая на меня и помня мои слова про курочку в самолёте, съела один салат из креветок и к моему возвращению, маленькими порциями поглощала мороженное и сосала молочный коктейль через трубочку.

Я слупил мясной салат и котлету с картофельным пюре в три прикуса, лихо запил сочное мясо томатным соком и был готов покинуть стол вместе со всеми.

— Что дальше, Миша? — спросила меня Надежда Евгеньевна.

— Думаю, раз Ирина Евгеньевна не появилась, значит появится вечером. Пока у нас свободное время. Можно погулять по окрестностям. Здесь рядом справа театр Советской Армии, а налево и через Садовое кольцо цирк на Цветом бульваре. По ровному, тут совсем не далеко. Мне нужно будет позаниматься чужим здоровьем.

Об этом мы и раньше говорили с Чаусовыми, поэтому они только дружно кивнули, а Светлана вздохнула.

— Тогда, мы пошли одеваться, а ты делай свои дела, — сказала Надежда Евгеньевна, — и до вечера.

— До вечера, — попрощался я, останавливаясь около «дона» и «племянницы», поднимающихся из кресел.

Цыган и правда чем-то походил на дона Карлеоне в исполнении Аль Пачино. Такой же невысокий, худощавый, с высоким лбом и словно нарисованными чёрными глазами, характерным носом и большим ртом, заканчивающимся опускающимися вниз складками. Пышная причёска с баками, переходящими в бороду у него тоже напоминала альпачиновскую в фильме «Серпико». И улыбка… И уверенность…

Вполне вероятно, что цыган подражал Карлеоне, ведь филь уже вышел. Первая часть в семьдесят втором, вторая — в семьдесят четвёртом, а «Серпино» в семьдесят третьем.

— Может быть он смотрел эти фильмы? — думал я неоднократно раньше. Подумал тоже самое и сейчас.

— Вам бы в кино сниматься, — едва не сказал я ему, но сдержался. Всегда хотел сказать эту фразу, но моей «души священные порывы» были не уместны в наших весьма сложных отношениях.

В точно таком же четырёхместном номере второго этажа, как и у Чаусовых, Зара осталась стоять, а мы с «доном» уселись на кровати, уставившись друг на друга едва ли не лицо в лицо. Кресел в этом скромном номере не имелось.

— Свободных номеров в гостинице нет, — через губу процедил цыган. — Мы не собирались разговаривать с тобой здесь. Нас ждёт более достойное для разговора двух серьёзных мужчин место. Я ведь помню, что ты мне говорил о том, что ты и там и здесь не простой человек. По достоинству хотел приветить.

— Не получилось, — сказал я. — Бывает. Не надо мудрствовать лукаво. Переходите уже к делу.

«Дон Карлеоне» скривил губы и вздохнул.

— Говори ты, Зара. Боюсь, я его сейчас зарежу.

— Это ещё суметь надо, — дерзко, но спокойно сказал я, глядя цыгану прямо в его бешенные, наливающиеся кровью, глаза. — И лучше вам, если вы не можете себя прилично вести, выйти. Мы с Зарой сами поговорим.

Цыган дёрнулся, как от удара, скрипнул зубами, метнул в меня глазами молнии, вскочил с кровати и хотел выбежать из номера, но Зара его остановила, придержав за локоть. Словно по волшебству с его лица сошла злобная гримаса, а глаза угасли.

— Ух, ты! — удивился я. — Так он ручной.

— Останься, дядя, — попросила Зара спокойным голосом. — Росиди тут. Не надо тебе показываться людям в таком виде.

«Дон» глянул на меня и, вздохнув, присел на другую кровать.

— У нас очень большая проблема, — сказала Зара, не поднимая на меня глаз, — в которой можешь помочь только ты. Если твоя сила окажется достаточной для этого.

Она тоже вздохнула.

— Есть одно место…

Снова вздох. Я терпеливо ждал. Никуда не торопился. Тем более узнать чужую тайну.

— Это дом старого, э-э-э, цыганского короля. Он находится здесь в Москве. В него должен переехать новый «король». Которым стал мой дядя. С твоей помощью стал, так как он единственный, кто смог с моей помощью, прочитать мысли старого «короля».

Меня мысленно от её слов: король, король, король, и от неприятных воспоминаний, перекорёжило. Но сделав над собой усилие вида я не подал.

— С твоей помощью, да, — поправилась Зара.

— Тьфу, — мысленно сплюнул я, но снова промолчал.

— В этом доме есть святилище, — продолжила Зара. — Хм. Такое же, как ты уже видел у нас в доме.

Тут Зара в первый раз глянула на меня и тут же отвела глаза.

— Но я не могу в него войти. И никто из наших не может. Я бы легко отдала свою старшую власть, если бы кто-нибудь смог.

— Старшая власть? Интересно, — подумал я. — Это она про что?

— То, что ты сегодня сделал с моими чарами, не может сделать ни одна, м-м-м, моя товарка. Мы в июне не смогли провести обряд.

Она посмотрела на меня.

— Двадцать первого июня у нас ритуал. В этот день природа обретает особую силу, а ведающие женщины заготавливают травы, изготавливают обереги и, хм, особые веники.

— Хе-хе! Мётлы, что ли? — подумал я, мысленно веселясь. — Вот, дурь!

— Эти венки используют в следующий день, что приходит в июле. На день Ивана Купалы.

— А-а-а… Не веники, а венки, — понял я.

— Эти венки девушками пускаются по воде… Ещё много чего нужно делать в святилище. А никто из наших войти в круг не может.

Зара жалостливо посмотрела на меня.

— Помоги. Если мы не войдём в круг до Рождества, нам придётся уйти. Другая семья заявит претензию на святилище. А значит, и король тоже будет другой. А это позор, который смывается только кровью.

— Что за бред⁈ — подумал я и, не выдержав, скривился.

— Не кривись, — сказала Зара. — Это очень серьёзно.

— Но, я-то тут причём? — удивился я. — Вы — это вы, а я — это я. Я не член вашей семьи. Я даже не цыган и не верю во все ваши магические чудеса.

Зара удивлённо вскинула брови.

— Как это не веришь⁈ Сам во всю пользуешься силой и не веришь⁈

— То — сила, а то — ритуалы. Магические круги всякие. Что за бред⁈

— Как это бред? А ты сам что сегодня сотворил?

— Что я сотворил? — не понял я. — Твою силу заменил своей, чтобы ты не смогла меня заколдовать. Тьфу, прости, господи. Сделать мне внушение.

Зара рассмеялась.

— Не хотела я тебе ничего внушать. Это простой магический круг, в который никто не зайдёт чужой. Не только не зайдёт, но даже не подойдёт и, тем более, не прикоснётся. А ты не только прикоснулся и разрушил его, но и перенастроил амулеты на себя. Просто так. Без всякого магического круга. У нас так никто делать не может. Да и никто, кого я знаю, не может.

Тут я понял, что злился на Зару и её дядю «Дона Карлеоне» зря. Не хотели они меня подчинять своей власти. Проверяли.

— А сразу сказать нельзя было? — буркнул я. — Сразу пошли бы туда и…

Зара улыбнулась и покрутила головой.

— Прикасаться к тем амулетам опасно. В ком нет достаточной силы, умрёт.

— А во мне есть? — хмыкнув, спросил я.

— В тебе есть, — кивнула головой Зара. — Да и прикасаться должна я. А ты мне просто поможешь. Как в тот раз.

Я недовольно покрутил головой.

— А мне это надо? Не знаешь разве, что током убивает последнего в цепи.

— Мы тебе будем очень признательны, — просто сказала Зара и повторила. — Очень.

— Ага, — я скривил в ухмылке губы. — Квартира в Москве, дом-дача в Переделкино, пять автомобилей мерседес, самолёт…

— Всё? — спросила Зара.

Я, усмехнувшись, кивнул.

— Значит договорились, — сказала, улыбаясь, цыганка.

Мой рот раскрылся сам и чтобы не подать вида что яофигел, я сказал:

— Но деньги вперёд.

— Естественно, — кивнула головой Зара в ответ на кивок «дона».

— А почему не я сам? — спросил я Зару. — В себе я уверен, а в тебе нет.

Мы стояли перед плошками со свечами. Каждая плошка была амулетом и в моём «приборе периферийного видения» пылала фиолетовым пламенем. Не светилась, как Зарины артефакты, а именно пылала, как очень яркая свеча.

— Ты не сможешь снять заговор.

— Как это⁈ — удивился я. — Ведь снял же?

— Не снял, — покрутила головой Зара, — а заменил чужую силу на свою. А амулеты как были заговорёнными сторожами, так и остались.

— Не понял, — сообщил я.

— Что тут понимать? — удивилась Зара. — Амулет — амулету рознь. ТЫ ведь не знаешь заговоров, поэтому сделать амулет не сможешь. А вот переделать на свой — можешь. Правда, как это у тебя получается, фиг знает!

— Ну, так и тут. Что огород городить?

— Ага. А потом ты ворожить в круге будешь? Это ведь не мой круг станет, а твой. Амулеты мощные. Не запустят чужого. Мне свою силу вливать надо. А потом разрушать их и создавать свои.

— Зачем разрушать?

Зара скривилась.

— Мало ли что в них ещё вложено. Я же не знаю.

— Мне отдашь, — сказал я. — Зачем разрушать?

— С ума сошёл⁈ — вылупилась на меня Зара. — Это тебе не простые сторожа. Не помнишь, что с тобой в нашем круге было?

— А что было? — удивился я.

— Мы тебя почти подчинили, — горделиво сказала Зара.

— Почти — не считается, — пожал плечами я. — Может, я поддавался?

— Поддавался? — удивилась Зара. — Да, дадно.

— Да, ладно — снова дёрнул плечами я.

— Хочешь, забирай. Но только потом. Ритуал замены провести надо. А потом забирай, если хочешь.

— Слушай, а почему ты старую ведьму не позовёшь? — вдруг задал я простой вопрос, клторый раньше меня не посещал.

— Старым ведьмаком был сам старый король, — буркнула Зара. — Редко бывает, что мужики достаточной для ритуалов силой владеют. Тот король очень сильным был.

Что-то мне вдруг стало не по себе.

— А может, ну его нафиг? — подумал я. — Не хочу силу отдавать Заре. Может она эту хрень выдумала, чтобы моей силой подпитаться? Так, вроде бы, мне её не жалко. Или ей много силы надо? А вдруг она меня специально заманивает, чтобы в этот круг меня заманить?

Я скривился от гадливого ощущения во рту.

— Что же я такой недоверчивый? — подумал я.

— А знаешь что, — вдруг сказал я. — Мне кажется, мы сможем обойти оту проблему с другой стороны.

— С какой? — нахмурилась Зара.

— Вот, смотри. Я сейчас, э-э-э, перепишу их на себя, а потом мы с тобой весте войдём в круг и ты сможешь сама или с моей помощью их разрушить.

Зара подумал-подумала и посветлела лицом.

— А ведь верно! — сказала она и обрадованно разулыбалась. — Так тоже можно сделать!

Потом она посмотрела на меня и пожала плечами.

— А ты совсем-совсем не боишься?

Я отрицательно покрутил головой.

— Я не верю во все ваши чудеса, — сказал я и прикоснулся к первому светильнику.

Такого удара током я ещё никогда не ощущал, а било меня частенько. Баловались мы по детству с конденсаторами. Мы-то дурни не знали, что они бывают высоковольтные. Я, дурень, не знал… Вернее, знал, но не подумал о последствиях. Как истинный проверял на себе и знал, что к проводам надо прикасаться одной рукой, а другую держать за спиной. Вот я и прикоснулся к шестьсотвольтовому. Отлетел я метров на пять и долго не мог в себя прийти.

Вот и сейчас меня шандарахнуло почти так же, только не откинуло, а присосало, словно к источнику постоянного тока. А поэтому эффект получился «долгоиграющим». С минуту меня не отпускало ни туда, ни сюда, а потом я словно шагнул в бездну, которая разверзлась перед моими ногами, а я, шагнув, завис над ней. И бездна была чёрно-фиолетовой, да. Ну, а какой ещё быть бездне? Зато надо мной сияло яркое солнце. И я понял, что легко могу скользнуть вниз, а вот чтобы подняться туда, откуда пришёл, надо ещё постараться.

И я забился, как лягушонок, упавший в сметану. Причём и руки и ноги у меня имелись, тольк не имелось той массы, которую можно было бы взбить в кусок масла, от которого можно было бы оттолкнуться, чтобы выпрыгнуть из кувшина. Однако я всё-таки нашёл точку опоры. Откуда она взялась? Бог знает…

Я держал плошку с восковой свечой в руках и пламя у ней уже было не фиолетовое, а зелёное. Я оглянулся на Зару.

— Что? — спросила она.

— Всё, — сказал я и поставил плошку на пол и подал Заре ту же руку. Другая у меня была за спиной.

— Пошли.

— Куда пошли⁈ — воскликнула она. — А другие?

Я покрутил головой.

— Всё, — сказал я. — Пошли!

Зара отдала мне свою руку и мы вошли в круг, обозначенный пятью горящими зелёным светом светильниками.

— Не-е-е, — подумал я. — Никому я вас не отдам.

Зара провела ритуал переподчинения святилища, но светильники, как она не просила, я не убрал. Договорились же: «Утром деньги — вечером стулья»…

Поняв, что я не отступлюсь, пока не получу обещанное, Зара сказала:

— Хорошо, что ты ничего не смыслишь в заклинаниях. Сейчас мы оба управляем святилищем, только ты можешь в него войти, а я только с тобой.

— Мне это совершенно ничего не говорит, — махнул рукой я. — А хотел спросить… Про Переделкино вы не шутили?

— А ты? — спросила Зара.

— Это ведь писательский дачный городок, — сказал я, не отвечая на её вопрос.

Я-то, точно, шутил, но как сейчас признаться.

— Именно! — сказала Зара усмехнувшись.

— Ну, так и как вы выполните обещание?

— Легко. Совсем радом с Переделкино есть деревня Чоботы. Переделкино входит в её состав. В Чоботах есть земля, принадлежащая нашей общине. Мы, кстати, и находимся в Чоботах.

Зара широко улыбнулась.

— Да? — я удивился. — А я подумал, что это какой-то посёлок-новостройка.

— И да, и нет. Тут стали строить дачи и дома сразу после революции. Это потом возникло Переделкино. Так что пошли выбирать место для дома. Я тебе покажу одно. Совсем рядом с речкой. Здесь не далеко.

Я почесал затылок.

— Хм! Неожиданно! Ну, пошли.

На самом деле, я помнил, что в конце восьмидесятых годов Переделкино и ещё два ближайших дачных комплексов снесли и на их несте построили жилые массивы Ново-Переделкино, а вот Чоботы остались.

— Что это, если не судьба? — подумал я.

Мы прошли по тропке в сторону леса всего-то метров сто — дом в котором мы «колдовали» стоял на околице посёлка — и Зара ткнула куда-то вперёд и вниз пальцем. Перед нами был довольно крутой спуск.

— Там протекает речка Сетунька. Она хоть и скромная, зато в ней есть рыба. Здесь на пригорке можно поставить дом. Хочешь?

Ещё бы я не хотел! Однако я спросил:

— Всё так просто? — и добавил. — Так не бывает. Это же не волшебство. Ты шутишь? Я спросил и вдруг, ба-бам! Пожалте вам дом в Переделкино.

Зара покрутила головой и пожала плечами.

— Так получилось. Здесь давно цыгане живут. Ещё с семнадцатого века. Как украинские земли к Руси присоединили, так и живут. Чоботы — это обувь такая кожаная. Её тут цыгане шили. И много цыган стали купцами. Им разрешалось приписываться к любому сословию, кроме дворянского. Мои предки здесь поселились в тысяча семьсот восемьдесят четвёртом году.

— Да, ладно? — не поверил я.

Зара улыбнулась.

— Так и есть. Я не хвастаюсь. Мы давно тут живём. Мой пра-прадед купцом был, а прадед революционером и даже прятал у себя товарища Сталина.

— Чего? — не понял я. — Какого товарища…

Я поперхнулся, сглотнул, откашлялся.

— Сталина⁈ — спросил я. — Его, помниться, прятали Аллилуевы.

Зара кивнула.

— Моя двоюродная бабушка Надежда Сергеевна была женой Сталина.

— Нихрена себе, — сказал я и подумал, — Вот, где собака порылась! Вот, где причина приближения этих цыган к Андропову.

У Аллилуевых имелись в роду и партийные, и военные деятели. Брат Надежды Аллилуевой Пётр, как раз и был комиссаром Автобронетанкового управления РККА. Комиссаром и близким другом Сталина. Умер в тридцать восьмом от инфаркта.

Была у Надежды Аллилуевой и сестра Анна. Её муж Станислав Реденс имел отношение к карательной машине Сталина: возглавлял ГПУ в Закавказье, в Украине и Московской области, а в тридцать восьмом стал наркомом внутренних дел Казахстана. Его репрессировали и расстреляли.

Однако, копаться в родственных связях Зары мне не хотелось. Ну, Сталин, ну Аллилуевы… Когда это было? В Москве, куда не ткни, попадёшь либо в члена правительства, либо в какого-нибудь другого члена: политбюро, союза композиторов, писателей… Высоцкий по улицам на мерседесе разъезжает. Кстати, он, когда звонил, сказал, что фирма «Мелодия» собралась выпустить аж двойной диск с его военными песнями. Интересно. Не помню такого при его жизни.

Я стоял на краю откоса, спускающегося к протекающей внизу совсем неширокой — метра два — речушке, и думал о том, какой тут хочу видеть дом. То, что это не Переделкино — даже ещё лучше. Переделкино — дачное товарищество, а Чоботово — деревня с вытекающим из этого статуса адресом, формой собственности и возможным по закону объёмом строительства.

Дома выше первого этажа я не любил, но площадь предпочитал большую.

Вспомнился мой дом с теплицей. Даже не с теплицей, а с оранжереей. Зимним садом, да…

Дачный дом. Получилось скупить брошенные в девяностые годы дачные участки. Там я и построил дом с оранжереей. Об оранжереи мыслей сначала не было, просто дом получился «квадратный» с внутренним двориком. А потом, уже в двухтысячных, когда появились стройматериалы, я соорудил над двориком крышу из прозрачного карбоната и тёплый «пол». И да, росли у меня там и мандарины, и лимоны, и хурма.

Здесь я тоже надумал строить точно такое же жильё.

В Чоботово имелся свой довольно большой лес, а через железную дорогу раскинулся ещё и больший Мещерский парк. Мне были известны эти места. Приезжал в Сколково, а это совсем рядом, поэтому карту изучал тщательно. И в Переделкино возили, да.

— Надо же, какое совпадение, — снова подумал я и спросил. — Какой дом можно поставить?

— А какой бы ты хотел? — улыбаясь, спросила Зара. — Наверное, двух, или трёхэтажный?

— Одноэтажный, но большой. В комнат десять.

Глаза у Зары округлились.

— Шучу. Четырёх спален вполне хватит. Но по площади — то на то и получится. Спортзал в доме построю. Сколько тут земли можно взять?

— Хм! — задумалась Зара. — О чём-то таком я и говорила дяде. Поэтому он и указал на это место. Здесь, ты видишь, когда-то стояли дома. Сгорели. Но цыгане не любят селиться на пожарищах. Вот земля и пустует. Ты не суеверный, поэтому, бери сколько надо. Но если ты хочешь нормальный спортзал…

— Нет-нет, — перебил я Зару. — Я имел ввиду маленький спортзал для себя. Пять на пять, примерно…

Зара пожала плечами.

— Понятно. Мне, хоть десять на десять. Скорее бы святилище передал бы и ладно. Паспорт у тебя с собой. Завтра оформим переход права наследования. Рисуй, что хочешь, и наши строители приступят к строительству. Главное — разметить участок.

— Э-э-э, — опешил я от такой скорости. — А фундамент?

— Дядя сказал, дом можно поставить на сваи, а потом подвести под него фундамент. Но я в этом ничего не понимаю. Тебе лучше с дядей об этом говорить.

— Согласен, — сказал я. — Когда набросаю эскиз, мы его обсудим с твоим дядей. А сейчас мне пора возвращаться в Москву.

— Поехали. До Рождества время много. По мне, так, одноэтажные хоромы, что тут строить? В трое суток пятистенок ставят. Если все наши соберутся, они за дней десять грановитые палаты соберут. А они все тут. Ждали, когда разрешится вопрос со святилищем. Так что, рисуй скорее свой проект. И, как ты говорил? Не мудрствуй лукаво?

— Да, что тут рисовать? Всё предельно просто.

А сам подумал, что на сваях поставить дом — это правильно. Потом под дом любые коммуникации можно подвести.

Чаусовы умудрились даже в цирк сходить, и мы собрались в гостинице, практически, одновременно.

— Никулин! Представляешь? Настоящий Никулин в цирке! — встретила меня возгласом восхищения Светлана. — Жаль, что тебя с нами не было! А ты где был?

Надежда Евгеньевна тоже выглядела довольной. Виктор Владимирович лежал на кровати, прямо на покрывале. Как человек «морской», много ходить «по земле» он не привык и при любом удобном случае принимал горизонтальное положение.

— Участок под дом смотрел, — вроде как, безразлично сказал я.

— Какой участок? — спросила, захлопав «глазами» Надежда Евгеньевна.

— В посёлке возле Переделкино. Завтра там дом начнут ставить.

— Чей дом? — сел на кровати Виктор Владимирович.

— Мой, — сказал я. — Надо сегодня эскиз набросать. Свет, можно у тебя альбом для рисования позаимствовать?

— Да-а-а… Пожалуйста. Он пустой пока. Другой купим завтра. Рисуй себе.

Она достала их своего чемодана обычный альбом для рисования и подала его мне.

— Участок на дом смотрел, это что значит? — спросил Виктор Владимирович.

— У нас тут родственники жили и живут, — соврал я. — Завтра поеду оформлять участок земли на себя.

— В собственность? — удивился Виктор Владимирович. — Помнится по конституции…

— Не в собственность. Конечно в пользование. Бессрочное. Там постройки старые… Они по наследству отошли мне. Вот на их месте и будут строить дом.

— В Переделкино? — недоверчиво спросила Надежда Евгеньевна.

— Остановка электрички «Переделкино», но это по другую сторону от железной дороги. Ближе к Боровскому шоссе. На машине лучше оттуда заезжать.

— На машине только оттуда и заедешь, — сказал Виктор Владимирович. — Помнишь, Надежда, с Леонидом ездили на гостевую дачу?

— Конечно помню, — кивнула Надежда Евгеньевна и я понял, что они говорят про Леонида Быкова, киноартиста и двоюродного брата папы Светы.

— Мля-я-я-ть, куда я попал? Вокруг одни знаменитости. Куда мне со своим «рылом» в калашный ряд?

— Ближе к шоссе хорошо. Там лес… Мы летом были. Там даже речка течёт.

— Вот, с видом на речку на пригорке и будет стоять мой дом.

Родители Светланы переглянулись.

— Да-а-а, уж, — неопределённо выразился Виктор Владимирович.

Зазвонил телефон.

— Да, — сказала Светлана и, помолчав, добавила. — Да, он здесь. Сейчас.

Она протянула в мою сторону трубку телефона.

— Тебя Владимир Семёнович Высоцкий.

— О! — отреагировал я и трубку взял.

— Привет, старик! — сказал Владимир Семёнович не очень радостным голосом. — Как жизнь?

— Нормально. А у вас?

— Да… Хм. Так себе. Ты бы приехал?

— Куда? — спросил я

— В театр. Что-то у меня сердце ломит.

Моё сердце провалилось куда-то вниз, и я почувствовал, как провалился вслед за ним в ту пустоту, в которую шагнул, взявшись за магический светильник в доме цыганского «короля». Далеко внизу лежал ультрафиолет, надо мной светило солнце, в ухе я слышал голос Высоцкого.

— На репетиции перестарался, — просипел Владимир Семёнович.

— Сдуру можно и хрен сломать, — сказал я и понял, что вижу Высоцкого, сидящим на стуле, прямо на сцене. Причём, вижу словно сквозь туманную дымку, но достаточно чётко. Я вытянул в его сторону руку и приблизился к нему. Или он приблизился ко мне? Не важно, потому что я почувствовал прикосновение моей силы в его груди.

— Ты, что, уже лечишь меня? — спросил он удивлённо. — Я чувствую тебя. Тепло разливается по телу. Я его знаю — это тепло.

— Закройте глаза и помолчите немного, — попросил я.

Мы помолчали. Сеанс закончился, на удивление, быстро.

— Всё, — сказал я и спросил. — Как самочувствие?

— Ну, брат, ты и колдун! — сказал поэт.

Сделав мысленное усилие, я «шагнул» к свету и увидел, как Светлана озабоченно смотрит мне в глаза.

— Что там случилось? Почему ты ругаешься? — спросила она.

— Извини. У Высоцкого сердечный приступ был. Как тут не выругаться⁈

— Был? А сейчас как он?

— Хорошо.

— У тебя глаза такие были… М-м-м… Бездонные. И синие-синие. Аж фиолетовые…. Я у тебя никогда таких не видела.

— Да-а-а… Не видела, — подумал я.

Хорошо ли это? Плохо ли? Не знаю, но, всегда считал, что всё, что нас не убивает, делает сильнее. И… В чертовщину я не верил. Даже по простой логике не получалось наличие падшего ангела и его приспешников. Не мог Бог допустить такого безобразия. Это человек скрыл свои пороки происками «тёмных сил». Легко свалить на беса, который «попутал», свой грех. Души, хм, поганые порывы. Не может у Бога быть соперников. Если Бог создал и любит человеков, конечно. А сие дано по умолчанию.

Путь, который уготовил мне «Он» мне не нравился. Да и не «Он», скорее всего его мне уготовил, а я сам себе. Своей прошлой жизнью. Перешёл, скорее всего какую-то черту в своих, хм, экзерсисах, да-а-а… Но, не хотел я себе такой участи, не хотел… Или хотел? Эх! Разобраться бы в своих хотелках.

— Задумался, — сказал я и подумал. — Кстати, надолго ли задумался? Не десять же минут я стоял тут с трубкой телефона у уха. Светлана бы не так меня, хм, спросила.

— Точно, с ним всё хорошо? — спросила Светлана. — Мы же завтра с ним встречаться собирались.

Трубка телефона всё ещё была у меня в руке и яснова прижал её к уху. Гудков не было, слышалось чьё-то дыхание.

— Владимир Семёнович, вы на связи, или это кто-то другой в ухо дышит? — спросил я.

— Хе-хе-хе, — рассмеялся хрипловатый голос и сказал. — Я это ещё дышу. Хе-хе… Твоими, хе-хе, молитвами. По завтрашнему дню всё в силе остаётся. У нас в семь часов вечера «Гамлет». Подходите минут за тридцать. На кассе билеты оставлены на твою фамилию.

— Спасибо, Владимир Семёнович, — поблагодарил я.

— А днём ты что делаешь? С Ириной?

— Да, нет, наверное, — протянул задумчиво я. — Наследство поеду оформлять в Чоботово.

— Наследство? — удивился Высоцкий. — В Чоботово? Это же Переделкино! Что за наследство?

— Да, ерунда! Дом старый.

— Дом старый в Чоботово ерунда? — удивился Владимир Семёнович и рассмеялся. — Ха-ха-ха! Да, ты обалдел, братец! Там сейчас такой ажиотаж. Это же дачная территория. Лес, воздух, природа, прохлада! Летом в Переделкино очень хорошо. М-м-м… Слушай, брат Миша, а поехали туда вместе? Прямо с утра. Что-то устал я. Когда здоровье сбоило, берёг себя, а теперича…

— Во-во, — перебил я его. — Про «сдуру сломать» я говорил уже.

— Хе-хе-хе! Ну, да, ну, да… Перед спектаклем я обычно никуда, но подумал сейчас, что ну его всё… Марина приехала на пару дней всего, а мы с ней… Я же не пью сейчас, ты знаешь… Вот и отказываюсь от посиделок дружеских, хе-хе… Ни капли в рот, ни, сантиметра, хе-хе-хе… Зато Марина приехала. Не верила, что насовсем завязал. Пришлось рассказать ей про тебя. Ну и про нашу поездку за золотом…

Слышно было, как Высоцкий задышал глубже и голос у него стал взволнованнее.

— Никогда не забуду своего первого золота, — сказал он. — Ты, брат, такой мне подарок сделал! Я несколько новых песен написал. Завтра после спектакля ко мне поедем. Спою.

— Я ведь не один приехал, — напомнил я.

— Не забыл, не забыл. Нормально всё. Простой семейный ужин. Марина с Татьяной приехала. Это её старшая сестра. Она на хозяйстве у нас. Тоже актриса бывшая… Но, ладно… Не по телефону об этом. Во сколько ты завтра едешь?

— В девять утра нужно быть в Чоботово.

— Я заеду.

— За мной обещали заехать, но и ты приезжай к гостинице к восьми.

— К восьми? Хорошо. Туда минут тридцать езды. Успеем.

— Успеем, — согласился я. — Давай. Не рви себя, Владимир Семёнович. До завтра.

— До завтра.

Я положил трубку.

Чаусовы молчали потом Виктор Владимирович спросил:

— Ты это точно с Владимиром Семёновичем Высоцким разговаривал?

Я кивнул. Мне не хотелось больше ни о чём говорить.

— Пойду я к себе в номер. Устал я что-то. Да и поздно уже у нас во Владивостоке.

— Ужинать не будешь?

Я покрутил головой. Мы заезжали с Зарой по дороге обратно в какое-то придорожную пельменную, где я плотно перекусил двойной порцией пельменей, стаканом сметаны и двумя стаканами томатного сока.

— Спокойной ночи, — грустно сказала Светлана. — А мы тебя ждали. Хотели вмести поужинать.

— Устал сильно. Извините.

Я и вправду был выжат, как лимон. Эта «дистанционная ворожба» силу вытягивала капитально.

— Хм. А может это простое пребывание в между, э-э-э…

Почему-то пришло на ум слово «междуречье». Хм! Белая река. Чёрная река. А я посередине? Ага. Ножницы. Без окон и дверей, а посередине — гвоздик. И это — ножницы.

В номере разделся, залёг в тёплую ванну и уснул. Минут на тридцать отключился. Пока не зазвонил мой телефон. Вылез из воды, обмотался полотенцем и прошлёпал босыми ногами до аппарата.

— Слушаю, — сказал я хриплым со сна голосом.

— Это ты? — спросила Ирина Юрьевна.

— Я, — сказал я откашлявшись.

— Спал, что ли? — удивилась Ирина.

— Так, м-м-м, у нас же поздняя ночь.

— А-а-а…Ну, да-да. Мы, москвичи постоянно забываем, какая у нас страна большая.

— Кгы-кгы, — «прокомментировал» я её слова, продолжая приводить связки в порядок.

— А почему я не могу подойти к твоей двери? Хотела постучаться, но почему-то вдруг расхотелось. Да так расхотелось, что захотелось подальше отойти.

— В смысле? — спросил я ничего не понимая. — К какой двери?

— Двери твоего номера, конечно же. Я с телефона вашей коридорной звоню. Я на твоём этаже, Миша. Открой дверь, пожалуйста.

— Э-э-э, — завис я, ничего не соображая. — Минуточку.

И тут до меня «дошло». Я же разложил коврики по местам. Снял чужую силу и разложил. Получается, моя защита работает? Как сказала Зара? Сторожа? А Светлана не стала стучать, постояла у двери и к Заре подошла. Интересно…

Я перенёс коврик, лежавший у входной двери к кровати, и увидел, как свечение артефактов сильно померкло. Приоткрыл входную дверь, которая не была закрыта на замок и снова «нырнул» за дверь ванной комнаты.

— Ты моешься, что ли? Ты же говоришь, что спал, — раздался голос Ирины Юрьевны. — Намочил тут. Я не буду разуваться.

— В ванной уснул, — пояснил я через дверь.

Мысли лихорадочно метались в голове в поиске ответа на уже поставленный Ириной Юрьевной вопрос и на те, что обязательно появятся.

— Скоро выйдешь? — донёсся голос из зала.

— Вытираюсь, — крикнул я. — Только у меня чистая одежда в спальне.

— Я закрыла дверь в зал.

— Окей, — подумал я и, прикрывшись полотенцем, прошлёпал в свою комнату, где хорошенько обтёрся и переоделся в чистое. Не люблю после ванны надевать ту же одежду. Хотя, сейчас я вообще одеваться не собирался. В номере было довольно жарко, а я гостей не ждал. Надел спортивный костюм и вышел к гостье.

— Так и как ты ответишь на заданный мной вопрос? — спросила она улыбаясь.

— Во-первых, — здравствуйте, милая Ирина Юрьевна, — сказал я, улыбаясь во все свои зубы.

— Привет-привет. Зуб, что ли, вставил? — спросила она. — Сразу опуская меня «на землю».

— Сам вырос, — сказал я и подумал. — А у неё не выросли, что ли? Или здоровые все были? Вполне возможно.

— Шутишь? Ну-ну, — улыбнулась гостья.

— Забавно, — подумал я. — И Высоцкий не «жаловался», что у него порченные зубы повыпадали, а новые выросли. Процесс-то болезненный. Надо будет не забыть завтра спросить. И предупреждать надо в следующий раз о возможных, хм, «побочных» последствиях.

— Ну, так и что, по заданному тебе вопросу? Я сильно неуютно себя чувствовала. У меня панических атак никогда до сих пор не было. Очень неприятное ощущение.

— Так, это Зара! Она тут наложила артефактов. Меня проверяла. Смогу ли войти в заговорённый ею круг?

— Вошёл?

— Вошёл.

— Покажи, что он из себя представляет.

Я показал на предметы. Последним показал коврик, который перенёс от двери к кровати.

— Если его положить у входа, круг замкнётся и срабатывает защита.

— Да?

На лице Ирины Юрьевны проявилось явное удивление, перешедшее в недоверие

— А ну ка, положи его на место. Мне эе можно будет в нём находиться?

Я пожал плечами, взял коврик и отнёс к входной двери.

— И долго будем ждать? — спросил я.

— Не долго, — сказала Ирина и подойдя к телефону, попросила коридорную зайти в номер.

Я видел, что женщина подошла к нашей двери, постояла, вернулась за свою стойку и, взяв трубку телефона, позвонила нам.

— Не может войти. Боится, — сказала Ирина Владимировна и озадачено посмотрела на меня.

— Не верю, — сказала она и вышла из номера.

Дверь она не закрывала, но войти не смогла. Видно было, что она борется с чем-то внутри себя, то подходя, то отступая от двери, то поднимая, то опуская руку. Лицо ей тоже двигалось, изображая разные гримасы.

— Забавно, — подумал я.

— А теперь убери его, — сказала она, вконец запыхавшись.

Я отнёс коврик к кровати. Гостья снова вошла в мой номер.

— Кому сказать, не поверят, — проговорила Ирина Юрьевна.

— Зачем кому-то говорить? — удивился я.

— Хм! Кому-то сказать всё равно придётся. И этот «кто-то» ждёт тебя у себя на работе прямо сейчас.

— Меня⁈ Сейчас⁈ Я спать собирался! — с обиженными нотками в голосе воскликнул я.

— На пенсии отоспишься. Одевайся, поехали. Куртку накинь. Тепло в машине.

— Да, я не по форме, — брякнул я и Ирина Юрьевна улыбнулась.

— Всё-таки, чувствуется в тебе, Миша военная косточка. Проявляется сущность, хоть ты и скрываешь её.

— Да, ну вас! — буркнул я и, накинув кожаную меховую куртку, сказал. — Готов.

Юрий Владимирович встретил нас у себя дома в домашнем халате.

— Здравствуйте, Михаил! Наконец-то! Вы, что так долго? — спросил он, обращаясь к дочери. — И что это у вас?

— Здравствуйте, Юрий Владимирович. Меня из ванны вытащили.

— Где он спал, — продолжила Ирина. — А что это, мы сейчас покажем.

Когда мы, раздевшись, прошли в зал, где был накрыт стол с самоваром и чашками-плошками, Ирина Юрьевна взяла из моих рук «артефакты», а я разложил их по кругу. Юрий Владимирович наблюдал с интересом.

— Попробуй войти в центр, — сказала ему дочь.

Андропов некоторое время посмотрел на неё и осторожно подойдя сначала хотел взять один коврик, видимо, чтобы его рассмотреть получше. Однако, прикоснуться к нему не смог.

Он нагнулся, протянул руку к коврику и… разогнулся. Обернулся на Ирину. Шевельнул бровями. Снова нагнулся, протянул руку, выпрямился. Шагнул вперёд, но вернул ногу назад.

— Что за чёрт? — спросил он, снова оглядываясь на Ирину, а потом перевёл взгляд на меня. — Что происходит?

— Наша Зара, оказывается, вот какие штуки может создавать. Мы-то считали, что она просто играет в ведьму, а она и есть ведьма.

— Ой, ну не надо, — поморщился Юрий Владимирович. — Какая ведьма? Что за глупости?

— Но ты же не можешь туда войти! И я не могу! Только он может! Он как-то переделал эти артефакты, как он их назвал, под свою силу.

Ирина обернулась ко мне и сказала:

— Войди и выйди.

Я прошёл в центр небольшого, образованного, привезёнными из гостиницы предметами, круга и вышел.

— А теперь введи туда отца, — приказала Ирина.

Я взял Юрия Владимировича за руку и провёл его в круг. Мне это представление не нравилось. И я долго отказывался в нём участвовать, но дочь Андропова настояла, убедив меня, что это сделать нужно. Мы минут пятнадцать препирались, стоя посреди моего номера в гостинице, когда я уже оделся. Я даже взопрел.

— А теперь ты выйди, — сказала она мне.

Я вышел.

— А теперь попробуй выйти ты, папа, — снова скомандовала Ирина.

Юрий Владимирович из круга выйти не смог. Он шагал туда-сюда, но перешагнуть незримую черту не смог. И его лицо выражало такие же движения, как и у Ирины, когда она пыталась войти в мою комнату.

— Выпустите меня отсюда, — наконец попросил он, едва сдерживая дрожь в голосе.

Я зашёл, взял его за руку и вывел. Андропов сел в кресло и, нахмурившись, сказал:

— Уберите, хм, «это» из моего дома.

Я собрал предметы в стопку и отнёс в прихожую, положив на пол.

— Не в круге, а в куче они безопасны, — сказала Ирина Юрьевна и тоже села в кресло.

Андропов молчал пару минут, хмурился.

— У неё же слабый дар, — наконец сказал он. — Она не может так лечить, как он.

— Лечить не может, а всё другое может. Мы же исследовали её. Её гипноз…

Андропов отмахнулся, скривившись.

— Толку-то от её гипноза. Да и… Гипнозом каждый пятый владеет.

Юрина Юрьевна, соглашаясь, кивнула.

— А ты можешь внушать людям свою волю? — спросил Андропов.

Я покрутил головой.

— Хм! — хмыкнул Андропов. — Видишь, он воин и целитель. А им бы, это я про Зару и её тёток, только народу глаза застилать, да по карманам шарить. Что за тяга такая⁈ Тьфу!

Юрий Владимирович, почти что натурально, сплюнул. Потом снова помолчал.

— Я понял тебя, дочь. Только входить в свой дом заручку с Зарой или с ним, — он кивнул на меня, — я не хочу. Да и вряд ли возможно создать большой защитный периметр. Если бы было возможно, думаешь мы одни бы заинтересовались?

Он посмотрел на дочь.

— Но с Зарой обязательно поговори. Хм! А как это всё в ваших руках оказалось?

Я рассказал. Всё рассказал. Когда дошёл до того, что сказал, что разорвал «магический круг» Андропов скривился, как от зубной боли.

— Разорвал магический круг? Что за бред⁈ Мы, что, в сказке живём?

Я ничего не ответил. Он некоторое время смотрел мне в лицо.

— У тебя глаза стали тёмно-синими. Да, ты садись на стул, что ли. Что ты стоишь?

А я, вспоминая, как «отключал магию» в доме «старого цыганского короля» и провалился в междуречье, почувствовал вдруг переполнившую меня силу. Именно переполнившую. Да так переполнившую, что ударило сначала в озноб, а потом в жар.

Чтобы как-то «охладиться», я взял стакан и налил в него из стеклянного кувшина ягодный морс. Выпил. Полегчало. Однако, когда увидел, что и кувшин, и стакан сейчас сияют изумрудным светом, как предметы в «изумрудном городе», удивился и непроизвольно уставился на них и «зависнув» на большее, чем положено время.

— Что не так со стаканом? — спросила, обеспокоено, Ирина.

— Со стаканом-то всё так, — тихо проговорил я. — Задумался просто. Вспомнил свои ощущения там. Очень они неприятные были.

— Ты не договорил, — напомнил Юрий Владимирович. — Потом-то что было?

— Да, ни чего, в общем. Зара что-то пробубнила. Потом сказала, что святилище подчинила и сейчас они будут с товарками магичить-химичить. С какими-то венками и другими амулетами. И мне, желательно, из круга выйти. Зара протягивала за круг руку, ей давали предмет, она заносила его в круг, что-то бубнила. И так раз за разом. Сплошное мракобесие.

— Во-во! Правильное слово! — сказал Андропов. — Ладно! Хватит об этом! Давайте чай пить⁈ А то и у меня что-то в горле пересохло.

— Я, почему позвал тебя сегодня, Михаил? Потому что завтра на Политбюро будут слушать меня с запиской о генерале Григоренко. Слышал про такого антисоветчика?

Я отрицательно покрутил головой, и таким образом соврал. Андропов вздохнул.

— Он просится разрешить ему выехать в США для операции. Наши врачи признали, что операция необходима, но считают, что при её проведении возможен неудачный исход. Это может вызвать нежелательный политический резонанс. На этом основании имеется мнение против выезда Григоренко в США в частном порядке не возражать.

Андропов в отличие о нас с Ириной, чай не пил. Смочил «пересохшее горло» морсом, налил себе чаю и, ожидая его остывания, как только сел за стол, приступил к изложению проблемы и сейчас, сделав вступительное слово, смотрел на меня. Я продолжал молчать.

Про Григоренко не знал только тот, кто совсем не интересовался антисоветсо-оппозиционным движением в СССР. Я интересовался. Тем более, что отец регулярно слушал по радио «Голос Америки из Вашингтона», а про Григоренко там говорили каждый день. Ну, как же? Ведь он: член Московско-Хельсинской группы, жертва Советской карательной психиатрии…

— Но мы считаем, что его нельзя выпускать. Там из него сделают икону. Проведут психологическую экспертизу и раструбят на весь мир, что диагноз наших медицинских специалистов был неверным. Я подумал, что надо делать операцию здесь в Союзе. Ты бы мог помочь нашим медикам? Постоять рядышком и, если что вдруг случится, привести его в чувство. Ты ведь всё равно врачом стать собираешься.

Андропов снова стал меня разглядывать.

— Наши власти с Григоренко такого наворотили, что теперь лет сто не отмажутся, — подумал я.

Григоренко Пётр Григорьевич был настолько амбициозен и идеологически предан делу Ленина-Сталина, что его не смогли сломить никакие репрессии «оттепели». Он очень резко негативно встретил осуждение Сталинского «культа личности», выступив в шестьдесят первом году на районной партийной конференции с вопросом: «всё ли делается, чтобы культ личности не повторился».

Григоренко предложил «усилить демократизацию выборов и широкую сменяемость, ответственность перед избирателями. Изжить все условия, порождающие нарушение ленинских принципов и норм, в частности высокие оклады, несменяемость. Бороться за чистоту рядов партии». Выступление генерала Григоренко было признано «ошибочным», сам он лишён делегатского мандата. После этого Григоренко написал открытое письмо к московским избирателям, в котором критиковал «неразумную и часто вредную деятельность Хрущёва и его окружения», за что был незамедлительно уволен из академии и через полгода переведён с понижением на Дальний Восток.

После этого Григоренко «закусил удила».

Осенью шестьдесят третьего года, будучи в отпуске в Москве, организовал подпольный «Союз борьбы за возрождение ленинизма» (в который вошли сыновья Петра Григоренко и несколько их друзей — студентов и офицеров). Составил семь листовок, распространявшихся в Москве, Владимире, Калуге, в войсках Ленинградского и Среднеазиатского округов. Темами листовок были бюрократическое перерождение советского государства, его карательная политика по отношению к рабочим, причины продовольственного кризиса в стране. В своих листовках Григоренко выступал «за возврат к ленинским принципам», «за отстранение от власти бюрократов и держиморд, за свободные выборы, за контроль народа над властями и за сменяемость всех должностных лиц, до высших включительно».

В феврале шестьдесят четвёртого года его арестовали за «антисоветскую пропаганду», продержали в Лефортово до августа, признали психически больным и отправили на принудительное лечение, попутно лишив всех военных регалий.

Признав Григоренко психически больным, государство само создало условия, когда его нельзя было привлечь к уголовной ответственности. И это я считал серьёзной ошибкой. Хотели напугать, а не вышло.

Дальше — больше. Григоренко нигде не принимали на работу, так как документы унего были изъяты, военную пенсию долго не оформляли, а когда оформили, то гораздо ниже положенной. Он пытался найти справедливость, но правительство СССР тоже «закусило удила» и после шестьдесят восьмого года Григоренко совсем не мог найти работу.

И тут советские «правозащитники» ввели Григоренко в свой «кружок» и стали использовать, как «таран». И Григоренко быть «тараном» понравилось. Тщеславие — любимейший из грехов дьявола, как сказал Аль Пачино в его роли.

— Я вспомнил Григоренко, — сказал я. — Из него, действительно, сделают заграницей идола. Только, кхм, зачем нам операция и, хм, нездоровая сенсация, если он умрёт на операционном столе, а потом от моих прикосновений воскреснет? Можно провести, э-э-э, терапевтическое вмешательство.

Андропов кивнул.

— Можно. Только… Кхм! Ведь он же продолжит здесь свою агитацию. И продолжит с новыми силами.

Я пожал плечами и согласился.

— Продолжит. И что из этого? В чём собственно, проблема? Не работает карательная психиатрия против сильных духом. А русская земля на них не оскудевает. Но том и держится, кстати.

Андропов нахмурил брови.

— То есть, ты считаешь, что против антисоветчиков не надо бороться?

— Надо обязательно. Но не такими методами. СССР проигрывает — в первую очередь, — в информационной войне. И борьба с диссидентами в такой форме льёт воду на пропагандистские мельницы наших идеологических противников, или, если сказать проще и откровеннее, врагов.

— А как с ними быть? — спокойно спросил Андропов.

— В нашем уголовном праве отсутствует такое понятие, как «экстремизм». А ведь действия Григоренко и других «правозащитников» из несистемной оппозиции' легко укладываются в рамки этого понятия.

— Экстремизм? — удивился Андропов и нахмурился. — А что ты понимаешь под этим термином?

— Насильственное изменение основ конституционного строя, нарушение территориальной целостности страны, оправдание терроризма, возбуждение социальной, расовой, национальной или религиозной розни, пропаганда исключительности или превосходства одних людей над другими по признаку их принадлежности к определенной группе, а также публичные призывы к этому, — сказал я так же спокойно, как и до этого собеседник. Часто экстремизм возникает, как реакция на социально-экономические кризисы, резкое падение уровня жизни, социальную несправедливость или жесткие политические режимы, подавляющие свободу слова и оппозицию. Экстремистским идеологиям наиболее подвержены люди, склонные к поиску простых ответов на сложные жизненные проблемы. Как, например, Григоренко, который сам не имел способности руководить, о чём свидетельствовали характеристики с предыдущих мест службы, но считает себя великим специалистом во многих сферах: от военной стратегии до кибернетики.

— Ты много о нём знаешь, — задумчиво проговорил Андропов. — Неужели он станет так знаменит?

— В будущем каждому жителю планеты станут доступны сетевые библиотеки с огромным объёмом информации, который можно будет выводить не только на телевизионный экран, но и распечатывать на бумаге прямо у себя дома.

— Не может быть! — проговорил Андропов.

— Может, — сказал я так же спокойно. — Но давайте вернёмся к цели нашей встречи. Что вы станете делать с этим Григоренко, мне безразлично, но напомню, что и в случае его реанимации его здоровье сильно улучшится. Тогда, какая разница, когда мне его исцелять? До операции, или после?

— На операционном столе он не сможет не допустить тебя к своему телу, а так не допустит. Он опасается отравления.

— Хм! С другой стороны, мне не понятно, почему вы тревожитесь о том, что про СССР скажут за рубежом? Они и сами легко справляются, выдумывая «жаренные» факты. Одним диссидентом больше, одним меньше… Мало их туда, что ли мигрирует?

— Диссидент-диссиденту рознь, — вздохнул Андропов. — В этом году уже отказано в выезде более тысячи гражданам, которые ранее работали на оборонных предприятиях, были связаны с государственными секретами, имеют важные военные специальности или занимали видное положение среди деятелей науки и культуры. Кстати, по поводу экстремизма ты не совсем прав. Я ещё в семьдесят третьем году писал записку о том, какие меры принимались к экстремистам, участвовавшим в проведении антиобщественных акций, активно проявлявших националистические и религиозные взгляды.

— Безусловно, что это понятие существует, но его необходимо закрепить законодательно, — сказал, кивнув головой, я, помня, что это сделали в восемьдесят девятом году, когда всё уже разваливалось.

Андропов вздохнул.

— Не от меня одного это зависит, — сказал он. — Наша законодательная система очень не поворотлива.

Юрий Владимирович помолчал, подумал, постукивая пальцами по столу и сказал:

— Видишь ли, Михаил, мы вынуждены обращать внимание на международное мнение, особенно Израиля и Соединённых штатов, потому что зависим от торговли с ними. Новую волну эмиграции зачем, думаешь, затеяли? В 1974 году Конгресс США принял поправку Джексона-Вэника, связывавшую свободу эмиграции с режимом наибольшего благоприятствования в торговле. Вот мы и вздрогнули. Да-а-а… Знаешь, что это за поправка?

— Поправка к закону о торговле США, ограничивающая торговлю со странами, препятствующими эмиграции, а также нарушающими другие права человека. Предложена конгрессменами Генри Джексоном и Чарльзом Вэником, — сказал я.

Юрий Владимирович посмотрел на дочь и неопределённо сказал:

— О, как! Понятно?

Ирина кивнула.

— Шестнадцать лет, а хоть сейчас в правительство сажай.

— Не надо меня никуда сажать, — сказал я. — Про эту поправку американцы будут часто и долго вспоминать, и грозиться ею. Пока Россия не откроет свободный выезд. И не только против России, в смысле — СССР, её будут применять. Ну, да ладно. Так и что про Григоренко?

— М-м-м. Полагаю, что не стоит, кхм, «огород городить». Пусть его оперируют в Союзе. А на счёт «нездоровых сенсаций» не беспокойся.

— Хм. Не беспокойся… А вдруг всё срастётся, пока я реанимировать буду? Его же оперировать будут. Где хоть операция намечается?

— На головном мозге. Опухоль у него там.

— Ё-моё! — воскликнул я, хватаясь за голову. — Вот уж, действительно, не знаешь, что лучше. Когда решение принимать надо?

— Завтра на Политбюро послушают, примут решение, потом на ЦК утвердят. Дней двадцать есть.

— Но мне же учиться надо.

Андропов посмотрел на меня с интересом, потом хитро прищурился, улыбнулся и спросил:

— Точно, надо?

— Это, кхым, как это? — удивился я и снова откашлялся.

Несмотря на то, что я продолжал попивать чаёк, вприкуску с ванильными сухарями, у меня снова пересохло горло.

— Да, я всё жду от тебя, когда ты у меня попросишь себя от школы освободить.

— Зачем освободить? Не надо меня освобождать, — я вдруг запаниковал, словно и меня затронула паническая атака.

— Но ты же ведь, Михаил, школу уже когда-то оканчивал, верно? И ВУЗ оканчивал. Скорее даже у тебя два высших образования, раз ты ещё и тренировал. Так зачем тебе время терять? Спортивно-тренерский диплом тебе хоть сейчас вручай, да и инженерный. Какое у тебя второе образование было?

— Как он подкрался незаметно, — подумал я и решил сдаться. — Три у меня высших, если считать вашу «лесную школу». Но спортивное не высшее, а профессиональное. Типа переподготовки. Не помню, как оно называлось. Но право преподавать физкультуру и тренировать давало.

— А у нас, что в академии учился? — спокойно спросил Юрий Владимирович.

— Нет, — вздохнул я. — Восемь месяцев.

— А-а-а, недоношенные. Но тоже неплохо. Кто преподавал?

Я назвал.

— Да? И он тоже? Значит, допустят всё-таки. Слава партии.

Он помолчал.

— А первое высшее какое?

Я сказал.

— И что? По своим старым стопам пойдёшь?

Я покрутил головой.

— Понятно. Ну, и зачем тебе тогда школа. Готовься лучше к экзаменам в ВУЗ. В наш ВУЗ, в Московский. Какой? Медицинский? Физкультурный?

— Да, я, Юрий Владимирович, как обезьяна в анекдоте между умными и красивыми.

— То есть?

— Ну… Мечется туда-сюда и говорит: «Разорваться мне, что ли?»

Андропов захехекал.

— Ну, да, ну, да… Между умными и красивыми… Да-а-а… Хе-хе-хе…

— Наверное, всё-таки, медицинский. Там кафедра военная есть.

— Но, шесть лет учиться. Вытерпишь? Мы-то поможем, если надо будет. Но, твоё это? Что-то не вижу я у тебя рвения всех подряд исцелять.

— А надо? — удивился я. — Я пока ещё не до конца понял, как оно действует. Учусь только.

— Так, может быть тебе нужна практика? Мы дадим. Много у нас тяжёлых больных и раненых. Сейчас с Сомали у нас проблемы возникли. Слышал?

— По радио только и передают.

— По какому?

— По «Голосу Америки», естественно.

Юрий Владимирович хмыкнул и посмотрел на Юрину Юрьевну.

— А то вам не докладывают? — спросил я с намёком на прослушку через телефонный аппарат.

— Докладывают-докладывают, — покивал Андропов. — Но всё равно повторение лишним не будет… В июле сомалийская армия вторглась в Огаден. Эфиопия разорвала дипломатические отношения с Сомали только восьмого сентября. Мы пытались урегулировать, но не получилось. Там американцы уже в полную силу орудуют. Их наёмники партизанят несколько лет. «Псы войны» Фредерика Форсайта читал?

Я кивнул.

— Давно.

— Вот, — один в один. Они всегда действуют по одному лекалу. Сейчас сомалийцы собираются разорвать советско-сомалийский договор о дружбе и сотрудничестве. Между Сомали и обороняющейся Эфиопией уже идёт настоящая война. Советники наши там присутствуют. Имеются и потери. Но в основном там наши Кубинские друзья. Наши госпитали уже переполнены. А после нового года перебросим в Эфиопию бригаду ВДВ или ваших Тихоокеанских морпехов. Мы на острове Нокра базу поставим. Там главный госпиталь организуем. Хочешь туда скататься?

— Я! Скататься⁈ В Красное море⁈ — офигел я и у меня вырвалось. — Там же во всех смыслах жарко. Нахер надо! Ой, простите.

— Да, нет, ничего-ничего, — улыбаясь, сказал Юрий Владимирович и, обернувшись к дочери, продолжил. — Что и требовалось доказать. Никакими шестнадцатью годами тут и не пахнет. Старый, умудрённый жизненным опытом мужик.

Обернулся ко мне.

— Если хочешь совета, скажу своё мнение о твоих перспективах. Хочешь?

Я кивнул.

— В то, что ты как-то переправился из будущего — это уже понятно. То, что ты не давишь своими знаниями на меня, — импонирует. Сразу видно — человек нашего круга. То, что ты не хочешь повторять свою судьбу, говорит о твоём понимании того, что два раза в одну и ту же реку не войти. Хочешь заниматься тем, что хорошо знаешь и умеешь, — это правильно. Наши специалисты склоняются к мнению, что твоя методика подготовки самбистов-каратистов — очень похожа на систему. А это, говорят они — дорогого стоит. Девятка уже сейчас готова пригласить тебя инструктором, но я считаю, что пока рано. Пусть они сами, хм, «поковыряются» в ней, а ты пока вырасти и получи международные регалии по дзюдо и каратэ. Потом я бы взял тебя к себе. Будешь учиться в медицинском, и заниматься спортом. К тому времени и твои инструкторы «подрастут». Как тебе?

— Я море люблю, Юрий Владимирович. Боюсь, мои жабры засохнут в вашем климате. Меня ведь и в той жизни приглашали в Москву работать. Не смог. Полтора месяца выдержал и сбежал. Да и, честно сказать, не нравится мне Москва.

— Чем это? — вскинул брови от неожиданной отповеди Юрий Владимирович.

— Суетой. Все постоянно бегут, торопятся. Темп жизни — сумасшедший.

— Это да, — улыбнулся, соглашаясь, Андропов.

— Причем, мы говорим быстрее, даже москвичи иногда не понимают, а живём медленнее.

— Хм. Интересное наблюдение. Значит, не хочешь в Москву.

— Не хочу, Юрий Владимирович. Я там взял баллоны, сел на катер, отошёл на какую-нибудь «баночку», нырнул и тишина.

— На какой остров? Там у вас все острова закрытые, кроме Попова и Рейнике. Но и там аквалангом запрещено пользоваться. Пограничная зона.

— Сейчас да, а потом откроют. А пока можно и без акваланга. Гребешок прямо под берегом, да, Ирина Юрьевна? А то и на берег штормом выносит.

— Что да, то да, — вздохнула Ирина Юрьевна. — Шамору я полюбила. Обязательно приеду на ваши «Приморские струны». Будешь там?

— Полагаю, что да. Мы с Владимиром Семёновичем там поднимем пыль. Э-э-э… В смысле, тряхнём стариной.

— Да, кстати, про твои «старые», хм, песни, — сказал Юрий Владимирович.

— Некоторые из них очень даже неплохие. Мне, например, понравилась «Так бывает, обещает утро ясный тёплыйдень…» Ты в ней на гитаре, как балалаечник-виртуоз играешь. Где такой игре учат?

Я усмехнулся.

— В том-то и дело, что нигде не учат и приходится учиться на зарубежных образцах. И так во всём, кстати. Всё зарубежное, по умолчанию, хуже, чем Советское. Даже профессиональных литераторов в институте имени Горького готовят так, что выхолащивают любое творчество, похожее на зарубежные аналоги. И в инженерных вузах тоже. Потому-то и тянет всех «в ту степь», как говорил герой фильма «Трембита».

— А как надо? — спросила Ирина Юрьевна.

— Сравнивать надо. Анализировать. И брать лучшее. И не подражать. Всё равно не получится. Но получится своё. Надо брать «технику», «инструменты». И не надо в любое произведение вставлять идеологию с цитатами классиков марксизма-ленинизма. Такая грубая форма пропаганды уже смех вызывает. Тоньше на умы влиять не получается? Да, просто не хочется. Бюрократия везде. Профанация.

— Эк тебя понесло, — усмехнулся Андропов.

— Да, потому что! — огрызнулся я. — Сидят клопы в союзах художнико-литераторо-композиторов и иже с ними и плодят свои труды, которые сразу в топку идут. Не так, что ли? А творчество простых народных талантов никто не видит.

— Была такая передача «Алло, мы ищем таланты», — сказал Андропов.

— Была. И где она сейчас? — хмыкнув, сказал я. — Испугались творчества украинских националистов и прикрыли лавочку[1]. И что, сделали этим лучше? По мне, так совершенно наоборот. Все же всё поняли. А враги наоборот на этом заострили своё внимание и акцентировали свою пропаганду. Но шила в мешке не утаишь. Пожар в торфяном болоте погасить практически не возможно, если не перепахать его.

Андропов подумал-подумал и вздохнул.

— Прав ты, Михаил. Но кто этим будет заниматься? Даже не так… Кто этим даст заниматься? Докладываем мы о проявлениях сепаратизма и национализма, но отмахивается руководство страны. Вроде считается, что подавили его на Украине. Многих пересажали. Но ты знаешь, что возрождение интереса к национальной культуре и языку на Украине — это своеобразный протест против русификации. Двадцать второе мая, день перенесения праха Тараса Шевченко, в шестидесятых стал национальным праздником, отмечаемым ежегодным массовым шествием к памятнику поэту. Среди молодых украинских художников особой популярностью пользуется течение живописи двадцатых годов, так называемый «бойчукизм». Украинская Хельсинская группа организовалась. Наш Григоренко и там, и в Московской участвует. Так что, не всё просто.

— Всё равно украинские песни поют, — сказал, пожав плечами я. — У меня родня, что в Приморье живёт, вся с Украины. Как застолье, так и спивают: «Нич яка мисячна», да «Хай на йому цвитэ…». И почему бы их не исполнять по радио, телевизору? Где тут национальный сепаратизм. Хм! Но мы с вами снова отклонились в сторону экстремизма. А я говорю о народных талантах на телевидении и радио, о современных музыкальных школах, обучающих эстрадному пению и игре на современных музыкальных инструментах, о современных литературных и художественных формах, а не только социалистическом реализме. Фантастики советской совсем нет. На чём вы детей фантазировать учите?. На Роберте Хайлайне? Клиффорде Саймаке? Станиславе Леме? Почему не на наших?

Юрий Владимир смотрел на меня по-настоящему изумлённо. Я его так поразил, что он даже часто-часто заморгал. И кровь отошла от его лица. Я даже заволновался.

— Неужели у нас всё так плохо? — наконец вымолвил он и поморщился, словно от зубной боли.

— Закостенело всё, — сказал я. — Застой. Я сейчас не про кризис в экономике, а про кризис в идеологии и культуре. СССР замер, как Русь при Иване Грозном. В шахматы не играйте, балалайки сжечь, скоморохов на кол, медведей по улицам не водить.

Андропов вдруг порозовел и, неожиданно для меня, заливисто рассмеялся.

— Медведи-то тебе, где примерещились на наших улицах?

— А про скоморохов поняли, да, — тоже улыбнулся я.

Юрий Владимирович вытер белоснежно-белой тканевой салфеткой глаза.

— Ох, уморил! — сквозь смех произнёс он.

— А ведь он где-то прав, — сказала Ирина Юрьевна.

— Да, понятно, что прав, только что делать-то? — развел руки Андропов. — Я не генсек. Да и генсек самолично такие решения не принимает. У нас же не самодержавие. Хотя… Цари тоже не очень-то распоряжались. То Малюты Скуратовы, то Морозовы, то Милославские, то Меньшиковы с Потёмкиными…

Мы посмеялись немного. Меня постепенно отпустило. А то что-то разозлился я. Хотя… На кого злиться-то? Разве переделаешь людей? Вот, собрались они у кормушек… У, хе-хе, горнила власти… И, с одной стороны, боятся в нём, в горниле, сгореть, а с другой стороны — выхватывают из того горнила злато-серебро, что плавится в нём, кто чем и сколько может.

И правы, по своему, диссиденты. Свобода волеизъявления — в широком её смысле — народу нужна. Но и власть права. Без колбасы в магазинах никакую свободу давать нельзя: ни свободу волеизъявления, ни свободу совести, ни свободу печати, ни свободу слова. Крындец тогда государству будет. Как в семнадцатом.

— Так и что вы хотели мне предложить, — спросил я у Юрия Владимировича с «одесским акцентом», — начав разговор за мои песни.

Андропов улыбнулся.

— Они хорошие. Надо их распространить. Я так понимаю, — Юрий Владимирович посмотрел на меня с хитринкой в глазах, — что их у тебя очень много?

— Ну-у-у… Штук триста вспомню.

— Триста? — удивлённо покрутил головой Андропов. — Вспомнишь? Хм! Это хорошо. Их можно раздать разным музыкальным коллективам, записать и распространить. Пусть наши люди лучше наши песни слушают, чем западные.

Я покрутил головой и скривил лицо.

— Они всё равно будут слушать английскую музыку.

— Почему? — удивился Андропов.

— По нескольким факторам. Во-первых, — мы понимаем смысл, значит на первый план выходит он. Значит нужны привлекательные тексты. Во-вторых, — фонетические особенности. Английский язык обладает более гладкой, «певучей» фонетикой. В нём меньше сложных скоплений согласных, а гласные часто звучат более открыто и «сплющено», что облегчает их интонирование при пении. В русском языке, напротив, много сочетаний согласных, которые могут резать слух, а гласные часто звучат неясно. Есть ещё факторы. Да и слова в английском короче. Музыкальная аранжировка богаче. Нашим музыкантам, даже тем, кто один в один копирует иностранщину, свою музыку пока писать не умеют. Не научились. Лет двадцать свободного поиска надо, чтобы русский язык переложить на, э-э-э, современную музыку.

— Но ты можешь? Тебя учить не надо?

— Не-е-е-е,- покрутил я головой ещё сильнее. — Я не музыкант. Кое что я умею, конечно, но научить кого-то играть как на западе, или сделать полноценную «музыкальную вещь» с качественной аранжировкой не смогу. Но и не только это важно в эстраде. Пластика артистов, движение на сцене. И учиться этому придется тоже у западных музыкантов.

И тут Ирина Юрьевна встала со стула, молча выла из комнаты и вернулась с простой гитарой. И дала её мне.

— Сыграй пожалуйста, что-нибудь, — просто сказала она.

— Что сыграть? — опешил я.

— А, что хочешь сыграй и спой. Твою любимую.

— У меня много любимых, — сказал я. — Под любое настроение. Но больше грустных.

Я подумал.

— Самая любимая у меня — из фильма «Офицеры». «От героев былых времён»… Но вы её слышали…

— Мне она тоже нравится, — сказал Андропов. — Можешь с неё начать.

Я пожал плечами и… Заиграл и запел:

— На маленьком плоту сквозь бури, дождь и грозы[2],

Взяв только сны и грезы, и детскую мечту,

Я тихо уплыву, лишь в дом проникнет полночь,

Чтоб рифмами наполнить мир, в котором я живу.

Ну и пусть будет нелегким мой путь,

Тянут ко дну боль и грусть,

Прежних ошибок груз.

Но мой плот, свитый из песен и слов,

Всем моим бедам назло

Вовсе не так уж плох.

Я не от тех бегу, кто беды мне пророчил.

Им и сытней, и проще на твердом берегу.

Им не дано понять, что вдруг со мною стало,

Что в даль меня позвало, успокоит что меня.

Ну и пусть будет нелегким мой путь,

Тянут ко дну боль и грусть,

Прежних ошибок груз.

Но мой плот, свитый из песен и слов,

Всем моим бедам назло

Вовсе не так уж плох.

Нить в прошлое порву, и дальше будь, что будет —

Из монотонных будней я тихо уплыву

На маленьком плоту, лишь в дом проникнет полночь.

Мир, новых красок полный, я, быть может, обрету.

Ну и пусть будет нелегким мой путь,

Тянут ко дну боль и грусть,

Прежних ошибок груз.

Но мой плот, свитый из песен и слов,

Всем моим бедам назло

Вовсе не так уж плох.

— А вот и Михаил с Ириной, — встретил нас радостным возгласом Высоцкий. — А я Марине свои новые песни играл. Из твоих, тех, что ты на французском написал.

— Очень хорошие песни, — сказала Марина, глядя на меня слишком пристально, словно стараясь что-то во мне разглядеть.

— Вы словно бы жили во Франции, — сказала она по-французски. — Вы знаете язык?

— Очень слабо, — сказал я.

Во Франции я бывал не раз, и привык в стране пребывания хотя бы самые «нужные» фразы на языке «аборигенов» знать. На уровне: «как пройти в библиотеку». Благо, что из интернета можно было выбрать, распечатать и использовать в общении. Сейчас я эти фразы помнил. Вообще, я многое помнил из моей прошлой жизни, что знал и чем пользовался на момент переноса. А тут ещё молодая и всё впитывающая память…

Я задумывался о том, где и в чём хранились мои знания при переносе, но по тому, как я пользовался «воспоминаниями», которые не все были моими, я предположил, что знания эти не совсем мои, а «облачные». То есть, где-то на «облаках» у каждого человека есть запасные хранилища. Вот ими я пытался научиться пользоваться. Но пока слабо получалось даже в своём хранилище разобраться. Но если сконцентрироваться, как я сегодня ночью, то можно очень даже неплохо «поживиться».

Например, я «вытащил» оттуда все мои любимые музыкальные композиции в «оригинальных» аранжировках. Сейчас они у меня «внутре» играли, как на проигрывателе. Я очень воодушевился предложением Юрия Владимировича, сделать качественную «подпольную» запись и поработал над собой.

— У тебя и так, на простой гитаре, получается весьма прилично. Очень приятный тембр и очень ты, м-м-м, душевно поёшь. Как Высоцкий. Только у негопесни все тяжёлые. Ну и голос, да. А у тебя, хоть и с грустинкой, но лёгкие.

— Ага, — подумал я. — Вы ещё не знаете, как я могу тоской придавить любую, даже весёлую песню. Хе-хе…

Была у меня такая особенность песнопения. Я чуть-чуть притормаживал ритм, и с моей «душевностью» весёлые песни получались грустными. Было что-то магнетически-гипнотическое в моём голосе. Наверное осталось от практики ведения коллективных посттренировочных медитаций, когда я «задушевным» голосом отправлял своих спортсменов в сон. А медитациями я занимался с детства. С класса восьмого уже на «серьёзном» уровне. Вот оттуда и моя всепроникающая душевность. Да… Ещё очень любил читать кому-нибудь книжки вслух. Как в школе на уроках литературы — «по ролям». Всё человеческие поступки и поведение имеют своё объяснение и свои первоосновы.

Вот я после слов товарища Андропова и воодушевился. А что мне, трудно что ли напеть? Да, мне приходилось по два часа музицировать на рыбалке или на охоте. И главное что, мужикам нравилось. Слушали. Пили, разговаривали о своём, слушали, а я, как магнитофон, играл и играл… Мне это было в радость. Попеть для души. Одному дома петь скучно, хотя и пел, да… Бывало. Но редко.

А сейчас, особенно после того, как я сегодня ночью вспомнил все песни с аккордами и их оригинальное звучание я легко мог их исполнить в пару микрофонов. А потом на голос можно и инструменты наложить. Светлане нравилось как я играю и пою, вот она и заставляла меня музицировать. Она даже несколько «моих» песен на аккордеоне разучила. Я показал. Раскладка клавиш-то фортепианная. Вот я и наиграл. А Светлана записала ноты и подобрала «левую руку». Теперь она запросто играла: «Снилось мне», «За тех кто в море», «Ночную птицу», «Музыканта».

А я, кстати, после сегодняшней, почти бессонной ночи, надумал прикупить какие-нибудь электронные клавиши. Вспомнил, что в этом семьдесят седьмом году в Японии компания Yamaha, выпустила синтезатор CS-80, который стал первым японским электронным инструментом, который получил широкую известность. Имелся он и у моих друзей-музыкантов из ВИА «Баллада» в восемьдесят первом году.

Но он весил под сто килограммов, и мои друзья музыканты скоро от него отказались, приобретя тоже старенький но гораздо легче Sequential Prophet 5, которым они пользовались очень долго. Sequential Prophet 5 выйдет в семьдесят восьмом…

— Но зачем мне синтезатор? — думал я ночью. — Мне бы обычные клавиши. Роланд какой-нибудь простенький.

Я видел их в каталоге, но пропустил мимо. Теперь задумался, поняв, что тяга к песнопению во мне не истребима. Так зачем ей противиться. Другое дело, что на «большую» сцену мне совсем не хотелось. Это нужно иметь очень много времени и очень крепкие нервы. А вот наиграть-напеть… Почему бы и нет?

— У вас получились очень душевные песни, — продолжала нахваливать меня Влади. — Я ведь тоже пою со сцены. Может быть и мне вы что-нибудь напишете?

— Может быть. Почему бы и нет.

— Чем это у вас так вкусно пахнет? — перебила нас Ирина Юрьевна.

— Марина привезла баварские сосиски в банках. Пробуем.

— Меня удэгейцы научили делать сосиски. Они заготавливают оболочку для колбас, заполняют рубленным мясом с приправами, а потом коптят, варят. Такой колбасы в магазине не купишь. И, главное, что суеты почти нет.

— В ФРГ многие готовят свою колбасу. У нас во Франции продаётся в магазинах эта оболочка засоленная в банках, но мало кто занимается колбасоварением.

— Не только в ФРГ и ГДР колбасу сами варят, но и в Югославии, Венгрии, Болгарии.

— Везде, где есть хотя бы зачатки капитализма, — сказал Высоцкий, — есть фермерские продуктовые производства. Почему у нас так не сделать?

— Не до собственного производства крестьянину, — сказал я. — Ему бы своё хозяйство хоть немного вытянуть. Кормов-то нет. Свиней хлебом кормят, да комбикормом ворованным на совхозных фермах.

Все уставились на меня, словно услышали нечто антисоветское. Я лишь пожал плечами. У себя в новом доме обязательно поставлю необходимое оборудование по производству колбасы. Я любил и люблю колбасу и мясо. И любил охотиться. Много охотился. Поэтому у меня дома была и полупрофессиональная мясорубка, и маленький куттер для перемешивания фарша, и прессонаполнитель, автоклав, небольшая вакуумная закаточная машина для жестяных банок, коптильня. И морозильно-холодильная кладовая, где хранилась вся, приготовленная мной, продукция. Нравилось мне мясное пищевое производство. И оно приносило неплохой побочный доход, между прочим.

Пожарили сосиски. Так себе продукт, если честно. Натуральные-то намного вкуснее консервированных. Пожарили мясо. Запили хорошим зелёным чаем, принесённым Ириной. Попели квартетом песни: «чёрного ворона», «ой, мороз-мороз», «из-за острова на стрежень».

Я спел несколько песен из «своего» казачьего цикла: «Под ольхой задремал Есаул», «Есаул-есаул, что ж ты бросил коня?», «И покрылся берег», «На Дону, на Доне», «Под зорю вечернюю», и «Вальс Бостон», и «Глухарей», «Извозчик», «Налетела грусть», «Скрипач ростовский Моня», «Утиная охота».

Я пел и пел, словно вдруг дорвался до гитары и песен, словно бегун, почувствовавший второе дыхание. Словно я дышал песнями. Не знаю, что это было. Но после сегодняшней ночи мне по-другому приходили песни. Мои пальцы сами «знали», где прижимать струны и как из них извлекать звук, щипком или боем. Раньше я не все песни играл и пел по памяти. Приходилось подсматривать в «песенник», выкладывая нужную страницу перед собой. Сейчас слова и ноты всплывали, а пальцы двигались сами. А это совсем другое дело. Когда не думаешь о том, куда поставить пальцы и читать полузабытый текст с листа.

— Слушай, брат Мишка, ведь это на полноценный диск. Даже на два. Один можно «Казачий цикл» назвать, или «На Дону, на Доне». А другой: «Вальс Бостон». Очень качественный материал, да, Марина? Записываться тебе надо.

— А вот сегодня и запишем, да, Ирина Юрьевна?

— Неплохие песни, — кивнула головой Ирина. — А ты не устаёшь совсем, что ли?

— Я же говорю, что он настоящий музыкант, — сказал Высоцкий. — Я тоже могу целый день гитару из рук не выпускать и глотку драть.

— Не-е-е, — сказал я и засмеялся. — Моя глотка долго не выдерживает. Часа два всего.

Мы сидели не на улице, там было неприятно слякотно, а в «северном флигеле-веранде», где имелась обычная дровяная кирпичная печь, столы, стулья. По своей сути флигель выполнял роль кухни, чтобы не нагревать комнаты во время приготовления пищи летом и не распространять запахи.

Дача была старая, большая, двухэтажная и, наверное, дореволюционная. Меня она не впечатлила, а Марина с Владимиром охали и ахали. Ах, Есенин, ах, Маяковский… Люди, как люди. Высоцкий — тоже кумир. Точно, не хуже Маяковского. И что кто-то вздыхает-охает? Про себя нынешнего, я вообще молчу, хе-хе. Как сейчас запою из магнитофонов! Хе-хе-хе… Памятник прямо сейчас можно ставить. Нерукотворный, млин.

Погуляли часов до двух. Я поспал даже. Внутри зимней дачи тоже было протоплено. Постели и диваны прибраны и застелены чистым бельём. Но я пристроился во дворе на солнышке, в кресле-качалке, в котором любили отдыхать и Есенин, и Маяковский, и ещё бог знает кто. Кто-то меня заботливо укрыл пледом и мне было жутко уютно, а на душе почему-то спокойно, что бывало очень не часто, а скорее даже редко.

Снилось мне неожиданно выпал снег[1]

В мире наступили тишина и свет

Свет и тишина, покой и белый снег

Жаль что это только снилось мне.

— Прозу начал писать, — сказал Высоцкий, когда мы расставались. — Роман. Рабочее название «Про девочек».

Владимир оглянулся на Марину Влади.

— Много у меня их было. Разные. И почему-то им всем нравилось рассказывать мне историю своей жизни.

Он пожал плечами и дёрнул щекой.

— Ты умеешь слушать, когда не поёшь, — сказал я, усмехнувшись.

— А пою я всегда, — рассмеялся Высоцкий.

— Но не в постели же, — «удивился» я.

— По пьяне обычно всё у нас случалось, — скривился Владимир. — А вот когда я с похмелья был, они мне и приседали на ухо. Столько историй накопилось! Мама дорогая!

— Дашь почитать? — спросил я, помня, что он так и не дописал этот, то ли роман, то ли повесть.[2]

— Немного напишу и дам. Следующим летом когда встретимся.

Он посмотрел мне прямо в глаза.

— Если бы не ты, Мишка, я бы уже лежал прижмурившись. Спасибо тебе. И как это у тебя получилось?

— Да, на здоровье, — сказал я. — Ты сразу звони, если что.

— Иногда мне кажется, что мы с тобой даже не братья, а нечто большее. По крайней мере ты для меня. Да и я для тебя, наверное, не последний человек, раз ты со мной так возишься.

— Для меня ты, Владимир Семёнович, точно, больше чем брат.

— Спасибо, дружище!

Он приобнял меня за плечи.

— Значит сегодня в «Доме Радио» в девятнадцать? — спросил он Ирину Юрьевну, отводя от меня «намокший» взгляд.

Та кивнула.

— Я буду.

— Малая музыкальная студия, — пояснила Ирина. — На Малой Никитской.

Государственный дом радиовещания и звукозаписи осуществлял радиовещание по всем программам на СССР и зарубежные страны, звукозапись всех видов и жанров, копий магнитных записей для местного радиовещания и телевидения, тиражирование фонограмм на магнитной ленте, реставрационные работы по сохранению старых записей. «Дом» располагал специализированными студиями для производства записей и радиовещания из театров, концертных залов, со стадионов. В фонотеке насчитывалось свыше ста тысяч записей, которые использовалось фирмой «Мелодия» для выпуска грампластинок. В конце шестидесятых было расширено здание на Малой Никитской улице, к нему были пристроены большая концертная студия, два литературно-драматических блока, малая музыкальная студия. Вот в ней нас сегодня и ждали в девятнадцать ноль-ноль. И выделили аж целых два часа.

— Ты тоже свою гитару бери, — сказал я Владимиру Семёновичу. — Французские попробуем записать.

— И Марину возьму?

— Естественно!

Что-то во мне после этой ночи изменилось. Радость какая-то. То тревога грызла червём, а то вдруг полегчало. Мне вдруг почудилось, что я могу так же как и песни, вытянуть из «облака» другую информацию. Мою и не мою. Я же много чего и учил и просто читал. Но всего ведь не упомнишь. А своими ночными погружениями в междуречье, я вытянул из облака по музыке всё и не только знания, но и умения. И даже не вытянул, а подключился к облаку из которого вытягивал всё, что хотел.

Я даже попробовал сыграть на гитаре «Полёт шмеля» Римского-Корсакова, которого раньше пробовал учить и играть, но выходило очень криво. Сейчас, не смотря на то, что гитара была «тяжёлой», поучилось вполне сносно. Я даже подумал, что электрогитару всё-таки придётся тоже покупать. Раз уж пальцы зашевелились. Раньше с этим у меня были небольшие проблемы. Аккорды зажать ещё куда ни шло, а вот по ладам побегать это уже сложно, да…

Сейчас я ехал в гостиницу на «Жигулях» Ирины Юрьевны и пытался «вспомнить», что я читал из анатомии, когда изучал акупунктуру. Как и с музыкой практически ничего не вспоминалось, пока я не провалился в междуречье. А там уже в меня полилось, как из рога изобилия, но я снова тут же «выпрыгнул» обратно. Слишком уж поток информации был мощным.

После выхода «оттуда», я сидел с блаженной улыбкой и, прикрыв глаза, не только разбирал анатомический атлас, но и собирал из него объёмную модель хомо сапиенса.

— Ты доволен, — как кот, объевшийся сметаны, — сказала Ирина Юрьевна. — Выспался, что ли?

— И это тоже, — кивнул я, не раскрывая глаз. — Но, так-то, всё очень неплохо прошло. Ты же тоже отдохнула?

— Да. Хорошо было. Давно так не высыпалась.

— Ты тоже спала?

Мы с ней как-то незаметно после тайги перешли на «ты», но по имени и отчеству. Если один на один. А так, по ситуации.

— Даже на кровати. Отлично выспалась. Сюда бы на недельку…

Ирина Юрьевна вздохнула.

— В тайгу бы на недельку, — вздохнул я.

— Ты бы там, наверное, и жил?

Я покрутил головой и улыбнулся.

— Не-е-е… Мне бы ещё море в тайгу, тогда — да…

— И белый пароход.

— Ага, — сказал я и потянулся, точно, как кот.

Потянулся и пропел «барабаня» ладошками по коленям:

— Ах, белый теплоход, бегущая вода, уносишь ты меня, скажи, куда?

— Редкое зрелище: ты в хорошем настроении. С чего это вдруг? Из-за записи в доме радио?

— Так просто, — пожал я плечами. — Хорошо посидели. Владимир Семёнович молодец.

— Ты, как-то, м-м-м, с особым трепетом к нему относишься.

— Великое видится из далека, — сумничал я.

Ирина Юрьевна бросила на меня быстрый взгляд.

— Великое? Даже так? — спросила она и недоверчиво покрутила головой.

— Надо, Ирина Юрьевна, чтобы его двойной диск военных песен вышел к «Олимпиаде».

— Выйдет, — кивнула она. — Он его с оркестром записывать будет. Скоро и приступят. Там просто, м-м-м, некоторые вопросы возникли после его весеннего срыва. Но сейчас вопросы все сняты.

— Хорошо. Спасибо.

— Тебе спасибо.

— А мне-то за что? — искренне удивился я.

— Ну… Мог бы со своими «послезнаниями» и Зариными подношениями просто сидеть на попе ровно и молодёжь своими песенками смущать. На «Приморских» струнах своих выступил бы и… Здравствуй слава! Меня, дочку начальника КГБ, мог бы и не исцелять. Я бы, например, испугалась бы даже общаться с такой, м-м-м, структурой. Так многие и делают.

— Так я же не знал, что ты — это ты. Зара сказала, — дочь какого-то генерала… А в Москве мало генералов?

— А! Ну, да!

— А слава меня не очень интересует. Даже, можно сказать, совсем не интересует. 0Мне за державу обидно.

— Понимаю, — проговорила Ирина Юрьевна, копируя интонацию «товарища Сухова» из «Белого солнца».

Мы рассмеялись.

На самом деле я так и хотел делать. Почему и Зару за язык, как говорили в девяностых, поймал и притянул. Хотел «доить» потихоньку и сопеть в две дырочки, да потихоньку не вышло. Скорее всего, там, в первом магическом круге, где Зара меня пыталась выпотрошить, что-то произошло с моей силой.

Конец третьей книги.

[1] https://my.mail.ru/music/songs/%D0%B2%D0%BE%D1%81%D0%BA%D1%80%D0%B5%D1%81%D0%B5%D0%BD%D0%B8%D0%B5–1979-%D1%81%D0%BD%D0%B8%D0%BB%D0%BE%D1%81%D1%8C-%D0%BC%D0%BD%D0%B5–94a37a2334c44e9d4f7d650258238353

[2]

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15% на Premium, но также есть Free.