- Мой муж меня убьет! Вы слышите, что я говорю, месье Видам? Мой муж меня убьет!

Ты это повторила уже как минимум три раза, мама.

Мой муж меня убьет!

Мой муж меня убьет!

Мой муж меня убьет!

Видам тебе не ответил. Он лишь взглянул на свои часы — большие золотые часы, — чтобы дать понять, что ему нужно спешить. Он также вздохнул, поднял глаза к небу — то есть к потолку нашей квартиры, к паутинам и кусочкам краски, отслаивавшимся хлопьями, словно проткнутый пакетик с чипсами.

Это было больше десяти лет назад. Я не любила Видама. Ты тоже, мама, я знаю, ты его не любила! Но тебе пришлось притворяться.

В тот вечер Видам снова посмотрел на часы.

Может, он проверял, не соскользнули ли они с его запястья? Не проник ли невидимый человек в нашу гостиную, чтобы их украсть? Он ответил через десять секунд.

— Прости, Мая, я социальный работник, а не полицейский. Единственный совет, который я могу вам дать, — это подать заявление в полицию. Это единственный способ защитить себя.

Мая…

Мне всегда было странно, мама, когда Видам называл тебя по имени.

Мая.

Как будто он был другом или принадлежал к нашей семье. А ты всегда называла его господин Видам. Я тогда даже не знала, как его зовут по имени.

Ты дрожала, мама.

Ты разбрасывала перед собой листки — я их узнавала, это были те самые, которые заставляли тебя плакать каждый раз, когда ты находила их в почтовом ящике. И каждый раз, когда ты вскрывала новый конверт, ты шептала: - Я не могу с этим справиться. Боже мой, я не могу с этим справиться.

Я видела, как твои руки приближались к рукам Видама.

Я догадалась, что ты хотела сделать: схватить его за запястья, как тогда, когда злилась на меня. Заставить его посмотреть тебе в глаза! Но ты ограничилась тем, что положила их на стол и стала его умолять.

— Мне нужны только деньги, месье Видам. Всего лишь немного денег. Мой муж скоро вернётся. Он будет требовать у меня деньги. Если он не найдёт ничего, чтобы купить выпивку, он меня убьёт.

Твои руки всё ещё дрожали, мама, но тебе удавалось их контролировать, держать их прижатыми к столу, ровно, пальцами в стороны. Видам в последний раз взглянул на часы. Мне не понравилось, как он с тобой разговаривал, когда встал.

— Мы уже сто раз это обсуждали, Майя. Вы находитесь под опекой.

Я здесь, чтобы помочь вам управлять вашим бюджетом. Чтобы ваш муж не тратил все ваши деньги на выпивку. Чтобы вы могли обеспечить…

Мне не понравилось, как Видам смотрел на отклеивающиеся обои, на треснутую плитку в прихожей, на каждое чёрное пятно плесени, на остатки макарон, прилипшие ко дну кастрюли, на меня.

— … нужды вашей дочери.

Я доедала свою тарелку. У меня было только одно желание, клянусь тебе, мама, у меня было только одно желание в мои семь лет. Всадить вилку ему в руку! Ты заметила мой гнев. Ты всегда всё угадывала, мама. Ты встала и подошла ко мне. Ты взяла меня за запястья, сжала их так крепко, что мне стало больно, и велела мне идти спать.

Я пошла, не споря. Ты столько раз мне это говорила, когда приезжали господин Видам или госпожа Губер: - У меня и так хватает хлопот, Фолетт, умоляю тебя, не добавляй к ним ещё и это. - Когда я приоткрыла дверь своей комнаты, я услышала, как ты повторяла:

— Но вы же не понимаете? Если моему мужу нечего пить, он сойдёт с ума!

На этот раз я не видела, как Видам вздохнул, поднял глаза к потолку или посмотрел на часы. Из своей комнаты я видела только его спину и длинное пальто, которое он даже не успел снять.

— Я выскажусь ясно, Майя. Я не дам вам денег. Я делаю это для вашего же блага. И для его блага. Это моя работа — защищать вас.

— Тогда останьтесь. Он скоро вернётся.

— Я не могу.

Уже в тот момент я ненавидела Видама. Ты продолжала его умолять, а он стоял там, не шевелясь, словно испытывал угрызения совести, словно ЗНАЛ, что произойдет той ночью, словно догадался обо всём и колебался. Недолго, всего мгновение, ровно столько, чтобы ты успела предложить ему кофе.

Он ЗНАЛ.

И всё же он ничего не сделал.

Я поднялась по маленькой деревянной лесенке на свою высокую кровать и легла прямо под потолком. Болдук проснулся, едва сдвинулся с места, словно это было его место, а не моё, а когда он увидел, что я забираюсь под одеяло, залез на меня, мурлыча ещё громче, чем водонагреватель. С моей кровати, расположенной так же высоко, как лампочка, висящая на потолке, я всё видела!

Через приоткрытую дверь я видела, как ты наливала Видаму чашку кофе. Он не осмелился отказаться, но и задерживаться тоже не стал, так что выпил его стоя. Наверное, обжег руки, ведь у всех чашек, которые бабушка Метте подарила нам на Рождество, уже были отломаны ушки.

Видам смочил губы и поморщился.

Поделом ему!

Наверное, он обжёг и всё остальное тоже. Ты всегда переваривала кофе, по крайней мере, так папа говорил каждый раз. Я заерзала в постели: подвинься, Болдук, подвинься…

С моей обзорной площадки я также охватывала взглядом весь квартал. Наша квартира находилась на десятом этаже дома «Сорано»: самом верхнем! Из окна я могла подглядывать аж до улицы Райму, аллеи Жуве и пешеходного моста над скоростной трассой. В тот вечер я заметила мужчину, выгуливающего собаку, возможно, это был месье Лазарь, я также увидела даму, которая входила в одну из лестничных клеток, влюблённую пару, которая целовалась, десятки машин, проезжавших под пешеходным мостом, и парней наверху, которым нечем было заняться, кроме как смотреть на них. Я видела, как мопед остановился перед продуктовым магазином господина Фама, как раз когда он начинал убирать фрукты.

Я записываю эти детали, чтобы вспомнить их, мама, спустя годы. Я понимаю, что мой мозг всё запечатлел в тот вечер. Может быть, я тоже догадалась, что должно было произойти… А может быть, всё наоборот. Если я помню все детали, если всё запечатлелось в моей памяти, то это из-за всего того, что произошло потом. Чтобы никогда не забыть! Чтобы найти объяснение, подсказку, свидетеля, как тот парень, который курит сигарету перед баскетбольной площадкой, или тот другой, который сидит в своей машине под фонарём. Вспомнить всё, мама, каждую фигуру, каждую тень, каждый лист на дереве, каждый листок, лежащий на столе перед тобой.

На этот раз Видам опустошил свою чашку. Ты в последний раз умоляла его.

— Останьтесь, чтобы поговорить с ним. Пожалуйста. Останьтесь, чтобы всё ему объяснить. Мне он не верит.

Видам поставил чашку на стол. Болдук залез под одеяло, чтобы лизнуть мне пальцы. Я позволила ему, хотя мне это не нравилось.

— Я не могу, Мая. Уже поздно, я же вам говорил. Я не посредник, я просто уполномочен управлять вашим бюджетом.

Я его ненавидела! Сильнее, чем когда-либо! Что у него было такого важного? Сходить за хлебом, пока пекарня не закрылась? Принести цветы своей жене? Или он просто боялся встретиться с папой? Он предпочитал читать тебе нотации и оставлять тебя одну разбираться с ним. В этом заключалась его работа? Привязать тебя к столбу и свалить?

— Ричард, он меня убьет.

Так Видама звали Ричард… Я впервые услышала его имя, впервые ты его так назвала, по крайней мере, мне так показалось.

Это не вызвало у него никакой реакции. Он сделал вид, что не слышал, и отступил на три шага, чтобы выйти. Трех шагов хватило почти от дивана до входной двери.

Он положил руку на ручку.

— Пожалуйста, Ричард, помоги мне.

— Я и помогаю, Мая. Клянусь, я именно это и делаю. Я помогаю тебе и многим другим весь день напролёт. Но я не могу спасти тебя. Ни тебя, ни твою дочь. Только ты сама можешь это сделать!

— Он меня убь…

Ричард Видам уже вышел. Дверь закрылась.

Я прижала Болдука к себе еще крепче. Его шершавый язык устремился к моей шее. Я выглянула в окно и ждала довольно долго. Надо сказать, у нас лифт постоянно ломается! Наконец я увидела, как Видам вышел, прошел немного по тротуару, пересек парковку и подошел к черной машине. Его машина! Я ее знала — это была самая большая машина в районе. Когда он открыл дверцу, я увидела, что внутри его кто-то ждал. Женщина. Женщина, которую, как ни странно, мне казалось, что я знаю, но я не могла хорошо разглядеть ее лицо. Я отложила всё это в угол своего сознания: большую машину, женщину, скрывавшуюся в тени, то, как Видам поцеловал её, как положил руку ей на бедро. Так вот почему он не мог остаться? Потому что ему нужно было встретиться с другой женщиной?

Клянусь тебе, мама, в тот вечер я всё запечатлела в памяти, даже точнее, чем камера.

Чёрная машина тронулась с места и исчезла. Марку я узнала только гораздо позже. Volvo 244, Black Star.

А ты, мама, осталась склонившейся над столом. Ты плакала над своими бумагами. Папа, между тем, скоро должен был вернуться.

Больдук почти заснул у меня на руках. Я нежно гладила его, чтобы не разбудить. Ему было шесть месяцев, ему нужны были ласки. Мне тоже это было нужно, поэтому я тихонько позвала тебя.

— Мама, ты почитаешь мне сказку?

Даже спустя годы я никогда не забуду твою улыбку, когда ты подняла на меня глаза, словно яркое солнце после дождя.

Я проснулась с испугом.

Ты кричала!

Моя книжка «Красная и Золотая» всё ещё лежала рядом со мной, точно так же, как ты её оставила, мама, после того как прочитала мне «Маленькую Пальчику. - Кажется, я сразу же уснула, может быть, даже до конца, в тот момент, когда Маленькая Пальчику получает в подарок на свадьбу два крыла и становится Майей, королевой крошечных летающих существ. Я знала эту историю наизусть, она была моей любимой.

Болдук спал. Только его маленькие лапки шевелились. Наверное, ему снилась какая-то история про кошек, мышей или про серебристую нить, свисавшую с перекладины моей кровати. А я не видела снов. У меня были широко открыты глаза, но я лежала, не шевелясь, чтобы не разбудить его, и главное — чтобы папа подумал, что я тоже сплю.

Я слышала, как ты теперь говорила тише, мама, словно после того крика, который ты издала, ты всё ещё надеялась, что всё успокоится. Ты объясняла папе, отчётливо произнося каждое слово.

— Ты не понимаешь, Джо? У нас больше ничего нет! Ни денег. Ни одного франка.

Я вытянула шею, чтобы лучше видеть через приоткрытую дверь. Ты хватала листы с стола и трясла ими перед носом папы. Можно было подумать, что ты изучала их всю ночь.

— Долги, Джо. Одни только долги! То, что нужно вернуть, ты это понимаешь? То, что мы не заплатили.

Ты продолжала ему объяснять, глядя то на телевизор, то на видеомагнитофон, то на диван, то на сервант. Папа тебя не слушал, он, наверное, услышал только последнее слово, буфет, и у него появилась идея. Папа выпил. Я умела распознавать, когда он выпивал. В такие моменты было так, будто он отдавал своё тело, свой голос, свои ноги и руки кому-то другому. Еще одному неуклюжему, неуклюжий, который не мог идти ровно, не очень ловкий и пальцами, который не мог прикоснуться к предмету, не разбив его, который тогда ворчал, словно не понимая, как открываются папины губы, и который, когда ему наконец удавалось заговорить, пропускал каждое второе слово.

Папа слишком сильно дернул за ящик серванта. Ящик остался у него в руке, и всё, что в нём было, выпало на пол. Мотки ниток, ткани, иглы, пуговицы, разкатившиеся повсюду. Всё, что ты собрала, чтобы сшить мне платье феи.

— Я уверен, Мая… Ты прячешь бабки… Где-то!

Папа пинал пуговицы, раздавливал катушки, а потом открыл ещё один ящик. На этот раз это был ящик с играми, карты «Тысяча миль» и «Семь семейств» разлетелись по комнате.

— Где ты его прячешь? Я же получаю пособие по безработице, чёрт возьми! Я вполне могу себе позволить пивка и косячок.

Ты боялась, мама, я это видела. Ты боялась того, кому папа одолжил своё тело. Но ты всё же нашла в себе силы показать ему листы на столе.

— Они забирают у нас всё, Джо! Ещё до того, как деньги поступают на наш счёт. Да и то, что нам должны выплатить, кстати…

Ты часто объясняла мне, мама, что убираешь в домах, когда только можешь, что папа тоже всегда много работал, в порту, но из-за проблем со спиной ему пришлось искать другую работу, и что в итоге у нас почти не осталось денег. Сейчас немного тяжело, моя Фолетта, но всё наладится, тебе ничего не будет недоставать, моя принцесса, я обещаю.

Папа бросил буфет, открыв все дверцы и вывернув все ящики.

— Чёрт, Мая, на каком языке тебе это сказать? Я знаю, что твои клиенты оставляют тебе наличку, когда ты у них убираешься. Просто дай мне купюру, чтобы я сходил за упаковкой пива и травкой!

— Мне кажется, ты уже достаточно выпил. Иди спать, Джо. Прошу тебя.

Папе не понравилось, что ты ему перечила. Он подошел к тебе, поднял руку, замялся, а потом опустил ее. Может быть, внутри его тела сражались двое: мой отец и тот незнакомец, который овладел им. Может быть, на данный момент папа всё ещё брал верх.

— Купюру, черт возьми. Просто одну банкноту!

И широким жестом руки папа разбросал все листы по столу. Потом он ушел в вашу спальню. Не спать! Я слышал, как матрас свалился на бок. Как опрокинулись тумбочки, как он сдвигал шкаф. Он искал, будучи уверенным, что у тебя есть тайник. Как только он исчез, я увидела, как ты схватила телефон. Я слышал, мама, как ты шептала в трубку, прижав обе руки ко рту:

— Он как сумасшедший, господин Видам. Вы должны приехать, быстро. Копы мне сказали, что больше не приедут, они меня больше не слушают. На этот раз он меня убьет, вы должны мне поверить, вы — единственный, кто может его уговорить.

Ты повесила трубку, как только услышала шаги за спиной. Я хотела тебя предупредить: папа был там, позади тебя, но ты на меня не смотрела. Я закрыла глаза и очень крепко прижала Болдука к себе, когда папа, точнее, тот незнакомец, который овладел им, подошел. Я подумала, что он собирается тебя ударить, но нет, папа все еще мог его контролировать, он просто взял тебя за плечи и встряхнул:

— Кому ты звонила?

Теперь твоя очередь закрыть глаза.

— Кому ты звонила? — повторил папа. — Полиции? Ты же знаешь, что они больше ни слова не верят из твоей чепухи! Так кому же? Мадам Губер? Нет, это было бы слишком хорошо. Ты звонила Видаму, да? На что ты надеешься? Твоему Ричарду плевать на тебя! Он такой же, как и все остальные, падальщик.

Ты держала глаза закрытыми, но я видела, как шевелились твои губы. Как будто ты молилась. Кому ты молилась, мама? Кому? О, как бы я хотела, чтобы это был не он…

Папа внезапно выпрямился. Я поняла, что на этот раз он перестал сопротивляться и что тот другой взял верх, в том числе и над его мозгом.

— Я знаю! — сказал он. — Я понял! Ты спрятала свои бабки в комнате Офелии.

Он сделал шаг в сторону моей комнаты. Один лишний шаг. Я услышала, как ты закричала ему в спину:

— Нет!

Он обернулся. Ты бросила на него вызывающий взгляд.

— В моей сумке. Там 50 франков.

Я не смогла увидеть его торжествующую улыбку. Он подошёл ближе, ты позволила ему подойти…

И ты ударила первой.

Как только он наклонился к твоей сумке, ничего не подозревая. Ты схватила кастрюлю из раковины, словно специально оставила её там, и ударила. Резкий удар по голове, ужасный. Это, наверное, разбудило всех соседей, если кто-то ещё спал. Это разбудило и Болдука. А папу это даже не оглушило! Он всё-таки сел на диван, ошеломлённый, потирая голову, не понимая, что происходит. У него было время подумать о том, какое наказание он тебе наложить. А ты, мама, не задумывалась, ты схватила сумку и побежала, не оглядываясь, прямо к входной двери.

С тех пор я много думала. Я тоже, кажется, поняла. У тебя была только одна мысль, верно?

Не спасти себя. А спасти МЕНЯ.

Ты была уверена, что папа пойдёт за тобой, привлечённый той купюрой, которую ты делала вид, что защищаешь. В твоей сумке не было денег, никто их так и не нашёл. Ты просто хотела отдалить папу от меня как можно дальше.

Входная дверь хлопнула. Дважды. С интервалом в несколько секунд. Потом наступила тишина.

Я слезла с кровати.

Веди себя хорошо, Болдук, я сейчас вернусь.

Я должна была кого-нибудь предупредить, как можно быстрее. Выйти на улицу, сбежать по лестнице, позвать кого-нибудь на улице. Я прошла через гостиную босиком, стараясь как можно осторожнее обходить иглы, карты и разбросанные осколки стекла. Именно тогда я увидела листы, разложенные на полу, те самые, над которыми ты провела весь вечер. Я видела только цифры, которые ты обвела красным, восклицательные знаки, вопросительные знаки… такие же красные, как мигающая кнопка автоответчика на телефоне. Я не смогла удержаться, нажала на кнопку, одновременно в спешке надевая кроссовки.

Я быстро поняла, что ты звонила Ришару Видаму несколько раз, пока я спала, до того как папа вернулся домой. Как будто ты заранее предвидела, в каком состоянии он окажется. На автоответчике его голос звучал так же плохо, как при записи на магнитофон.

- Перестаньте меня преследовать, Мая. Я никогда не должен был давать вам свой личный номер! Перестаньте им пользоваться. У меня есть личная жизнь. Перезвоните мне в понедельник утром. В офис, в 9 часов. Но сегодня вечером я не приду. - Вы понимаете, Мая? На этот раз я не приду!

Я попыталась заглянуть в окно. Ничего не было видно. Ни тени, ни силуэта вокруг света фонарей. Весь квартал спал. Или притворялся, что спит. Я бросила взгляд на часы над холодильником.

2 часа 10 минут ночи.

Я не колебалась. Я высунула голову из двери своей спальни.

Веди себя хорошо, Болдук. Обещаю. Я вернусь. Очень скоро.

Я верила в это, Болдук, я действительно верила в это в тот момент. Как я могла представить, что никогда не вернусь?

Я думала только о том, чтобы найти тебя, мама. Итак, в пижаме, не надев ничего сверху, я бросилась вслед за тобой и папой по лестнице.

Улица Даниэля-Сорано была пустынна. Это первое воспоминание, которое у меня осталось от той ночи. Почти все спали! Из двухсот девяноста окон фасада дома Сорано — я любила их считать каждый раз, когда возвращалась из школы — свет горел лишь в семи. Бежав вдоль парковки, я искала способ запомнить их. Седьмой этаж подъезда № 2, восьмой — подъезда № 3, шестой — подъезда № 6, четвёртый — подъезда № 8…

Я так часто об этом вспоминала, мама, на протяжении всех этих лет. Только они могли видеть, как ты проходила мимо, как папа бежал за тобой, как я бежала в пижаме. Они — мои единственные свидетели! При условии, что они смотрели в окно в нужный момент, при условии, что они не предпочли остаться смотреть фильм или не заснули при включенном свете — это слишком много условий, я знаю…

Я мчалась по парковке, между машинами, не находя ни следа тебя, ни папы. Я решила направиться к пешеходному мосту. Это был единственный мост, позволяющий перейти над скоростной трассой, отделяющей наш район от остальной части города. Объездная дорога, пролегающая ниже, была скрыта шумозащитными стенами и не была видна ни с парковки, ни из дома «Сорано. - Я слышала лишь редкие проезжающие машины — ничто по сравнению с дневным движением.

Я закричала изо всех сил: - Где ты?, - но никто мне не ответил. Мне хотелось кричать ещё, хотелось разбудить весь жилой комплекс, чтобы все окна зажглись, как звёзды… но я вдруг остановилась. Вот оно, я наконец-то вспомнила о семи зажженных окнах! Я смотрела на них, заворожённая. Я была вся в поту под пижамой, но мне не было холодно. Я понятия не имела, какая сейчас температура. Я вглядывалась в темноту.

Где ты, мама?

Должна ли я была продолжать идти к пешеходному мосту или, наоборот, углубиться в квартал Шато-Блан, к улицам Райму и Жуве? Или вернуться по своим следам, подняться по лестнице, найти Болдука — я обещала ему не задерживаться. В конце концов, может быть, ты и папа уже вернулись домой, помирившись.

Я решила изменить направление, повернуть на улицу Дюллен в самом сердце квартала. Я снова побежала, всё быстрее и быстрее. Я убеждала себя, что приняла правильное решение. Здесь тебя знали все, мама, ты обязательно пошла бы за помощью в самое сердце квартала — достаточно было, чтобы кто-нибудь не спал.

Я добежала до перекрёстка улиц Морено и Синьоре. Я запыхалась, но не хотела останавливаться. Ты могла зайти в любую лестничную клетку и спрятаться. Ты могла бы…

Я не заметила, как справа из ниоткуда выскочила фигура, и врезалась в неё, не замедлив шага, не успев даже среагировать. Я оказалась лежащей на земле, не успев даже подумать, что это могла быть ты, мама, или папа… Собака, которую я хорошо знала, кружилась вокруг меня, запутывая поводок вокруг моих ног.

Арго! Голден-ретривер господина Лазаря.

Я поднялась, нигде не чувствовала боли, не казалось, что у меня идет кровь, и мне было даже всё равно. Господин Лазарь с беспокойством наклонился ко мне.

— Офелия?

— Простите, месье, но…

Он посмотрел на мою пижаму, на мои кроссовки… В то время месье Лазарю было уже не меньше семидесяти пяти лет, он был бывшим полицейским и проводил свои дни — да и ночи тоже — выгуливая собаку по окрестностям.

— Офелия, что ты делаешь…

— Простите, сэр, прости, Арго. Это моя мама… Я должна её найти! Она… она в опасности. Сообщите в полицию. Умоляю вас.

Он уставился на меня, как будто я сбежала из сумасшедшего дома.

— Твоя мама? Я встретил её всего пять минут назад. Но…

Мне захотелось его поцеловать. Помню, как про себя пообещала принести Арго косточку или столько же корма, сколько она весит.

— Куда, господин? Быстрее!

Он замялся. Он догадывался, что что-то не так. Нельзя же позволять семилетней девочке бегать в два часа ночи одной по микрорайону.

— Останься со мной, малышка. Мы позвоним в полицию. Всё будет хорошо. Твоя мама…

— В какую сторону она ушла, пожалуйста?

Он почесал затылок. Он понял, что если ничего не скажет, я сбегу. Ни Арго не сможет меня остановить, ни он не сможет меня догнать.

— Пойдём туда вдвоём, Офелия. Твоя мама наверняка недалеко. Когда я её встретил, она бежала в сторону пешеходного моста…

Пешеходный мост! Какая я дура! Почему я передумала?

Бежав быстрее, чем когда-либо, я крикнула:

— Спасибо.

Я снова оказалась перед домом «Сорано.

В конце — пешеходный мост. Внизу — скоростная трасса.

Сколько времени прошло с того момента?

Секунда? Минута? Десять минут?

Как долго я бегала по району?

Секунда? Вечность?

Достаточно, чтобы все начали просыпаться. В нескольких десятках окон горел свет.

Достаточно, чтобы десятки людей стояли у подножия пешеходного моста. Блеск мигалки ослеплял меня. Если господин Лазарь вызвал полицию, то она прибыла с молниеносной скоростью. Я слышала, как приближается сирена машины, видела, как бегут полицейские в форме. Я подумала, что раз они здесь, мама, с тобой больше ничего не могло случиться.

Всё закончилось!

На этот раз они обязательно тебе поверят. Я всё расскажу полицейским. Все смогут дать показания. Мы сможем вернуться домой вдвоём. Ну и ладно, что у нас не так много денег, ну и ладно, что квартира не большая, мне было всё равно, главное, что мы были в безопасности вместе.

Мигалка пожарной машины разгоняла остатки ночи.

Я подошла к свету. Перед пешеходным мостиком стояло не меньше двадцати взрослых. Никто не заметил, как я подошла.

Сначала я увидела троих пожарных, склонившихся над папой. Он выглядел так, будто спит. Я не волновалась, я привыкла, что он бывает в таком состоянии.

Именно в этот момент меня заметил один из взрослых — пожарный в серебристом шлеме; он закричал и раскинул руки, чтобы остановить меня, чтобы не дать мне пройти дальше. Потом мне показалось, что всё происходит как в замедленном кино. Я проскользнула мимо, но руки и объятия всё равно схватили меня. Я сопротивлялась как сумасшедшая, их было не меньше четырёх, и они пытались меня успокоить, но у них ничего не получалось. Они пытались оттащить меня от пешеходного моста, пытались закрыть мне глаза руками, пытались оттащить меня от тебя, пытались сделать всё, чтобы я тебя не увидела.

Им это не удалось.

Я увидела тебя, мама, на три метра ниже. Я увидела тебя, лежащую с распростёртыми руками на асфальте объездной дороги, среди остановившихся машин. Я продолжала сопротивляться, чувствовала, как дрожит всё моё тело, с головы до ног, словно меня ударило током, словно весь пешеходный мост, весь район, вся земля задрожали, а потом я вдруг замерла, не в силах сделать ни малейшего движения, как перенатянутая резинка, которая рвётся. Четверо пожарных, которые хотели затащить меня в кузов своей машины, справились с этим без труда.

Я больше не сопротивлялась. Я больше не плакала. Все мои силы покинули меня. Пожарные, жандармы, люди — все уже поняли. Мне больше никогда не захочется есть, играть, смеяться, ничего — я стану просто призраком. Грустной снаружи и мёртвой внутри.

Так они думали!

Именно в это я собиралась заставить их поверить, всех, начиная с этой секунды.

Но тебе, мама, я могу признаться.

О нет, мои силы не исчезли! Я их спрятала. Я собрала их все где-то в своём мозгу в одну точку.

Чёрную точку!

— Добро пожаловать в «Прерию, - Офелия.

Дама протянула мне руку и повторяла:

— Добро пожаловать в «Прерию. - Это твой новый дом. Увидишь, тебе здесь будет хорошо. Меня зовут Бенедикт, но в «Прерии» все называют меня Бене. Я твоя воспитательница. Именно я буду заботиться о тебе. - Прерия, - понимаешь, это дом, где принимают таких детей, как ты, детей, у которых больше нет родителей, которые могли бы о них позаботиться. Он называется «Прерия, - потому что раньше, очень давно, здесь было поле, а потом город разросся вокруг «Прерии, - но остался парк, большой парк для игр, только для вас, прямо в центре Руана, ты представляешь?

Я ничего не отвечала, и тогда дама повторила.

— Увидишь, тебе здесь понравится.

Эта дама — это была ты, Бене. Сегодня я могу признаться тебе: в то утро ты мне не понравилась. Мне не нравилось, как ты со мной разговаривала — слишком любезно, мне не нравилась твоя улыбка и тем более твой тихий смех, хотя там не было ничего смешного, действительно ничего. Мне не нравились твои глаза, которые следили за мной, не показывая этого, но я прекрасно знала, что ты выслеживаешь меня, чтобы всё рассказать психологу и врачу, может, даже копам — я видела их столько, целый парад, за последние семь дней. Мне не нравилась твоя рука в моей, она казалась мне слишком большой, ты казалась мне слишком высокой, всё в «Прерии» казалось мне слишком большим. А я была Маленькой Пальчишкой из своей сказки, последней, которую мне читала мама, я была крошечной, я просто хотела вернуться в свою крошечную квартиру в доме «Сорано, - в свою крошечную комнату, запереться где угодно — в коробке, шкафу, ящике, в темноте — и больше оттуда не выходить.

— Вот и тот самый парк, — сказала ты, не переставая улыбаться. — Менее чем через месяц вишни созреют.

И ты снова разразилась своим нелепым смешком.

Я застыла как вкопанная. Я смотрела на десять мальчиков, всех выше меня, играющих в футбол между вишневыми деревьями. Я смотрела на девочек, сидящих кругом и оживлённо болтающих. Одни смеялись, другие играли в догонялки. Мне казалось, будто я попала на школьный двор, заполненный чужими детьми, детьми, которых я не знала и с которыми не хотела разговаривать, потому что я больше не хотела смеяться, бегать и тем более играть. Мне не нравился парк «Прерия, - мне не нравились вишни, мне не нравился футбол…

— Дай мне свой чемодан, если хочешь.

У меня остался только он — мой чемодан. С несколькими вещами внутри. И еще моя книжка сказок «Rouge et Or. - Единственное, что теперь имело значение. - Маленькая Пальчишка» и мои другие сказки. Единственное, что я хотела сохранить навсегда. Я потеряла всё остальное, даже Болдука. Я не вернулась в квартиру в доме «Сорано. - Никто не сказал мне, что с ним стало. Кто бы об этом позаботился. Я не осмелилась спросить. Может, он тоже сбежал. Или что существуют такие дома, как «Прерия, - но для потерявшихся кошек.

— Можешь отдать мне свой чемодан?

Я не ответила, но очень крепко сжала ручку, чтобы никто не смог вырвать его у меня, даже ты, Бене.

— Ладно, держи его. Мы почти пришли. Пойдем, поднимемся по лестнице. Я покажу тебе твой новый дом.

Мы прошли через большой застеклённый коридор и поднялись по ступенькам. На уровне моих глаз висели детские рисунки в рамках. Море, солнце, лес, горы, дорожки, ведущие в никуда, машины с квадратными колёсами, лодки без парусов, самолёты без крыльев.

Я думала про себя, что даже если бы я не очень хорошо рисовала, у меня бы получилось лучше!

Я несла всякую чепуху.

Я не могла себе представить, что с этого утра я буду жить здесь.

Мне ведь всё объяснили. Перед тем, как приехать сюда, я была у психолога — молодого парня с вьющимися волосами и круглыми очками, он всё мне рассказал, не торопясь, успокаивающими словами. Моя мама умерла. Она упала с мостика. Наверняка это был несчастный случай. Наверняка, потому что никто ничего не видел, свидетелей нет, поэтому ведётся расследование, чтобы понять, что произошло. Пока что — психолог действительно не торопился, словно исчерпал весь свой запас успокаивающих слов, — пока что твой папа в тюрьме. Твой папа был на месте, когда твоя мама упала с пешеходного моста, но он ничего не помнит, он слишком много выпил, по крайней мере, так он говорит, поэтому нужно подождать, чтобы узнать… Узнать что? — хотелось мне ответить психологу с глазами совы, хотя я ничего не сказала.

Я и так уже знала.

— Здесь, Офелия, в каждом доме по восемь детей. Самым младшим по три года, а самым старшим — четырнадцать или пятнадцать. Увидишь, тебе будет хорошо.

Кажется, ты повторяла это уже в третий раз, Бене. Увидишь, тебе здесь понравится. А в моей голове всё, что ты мне показывала, пугало меня. Панический страх, от которого хотелось бежать со всех ног. Всё было слишком большим, слишком холодным, даже слишком красивым для такой крошки, как я. Я крепко сжимала ручку своего маленького чемодана.

— Видишь, вот здесь — кухня. Вы все вместе обедаете, все восемь детей в доме.

Я посмотрела на белые стены, без отклеивающихся обоев и без потолка, покрытого пузырями. Я поняла, что здесь для меня нет места. Вокруг стола было слишком много стульев, в шкафчиках — слишком много тарелок, слишком много столовых приборов, слишком много ящиков, слишком много детей, устроившихся на диване перед большим телевизором, слишком много пар глаз, которые поворачивались ко мне, чтобы пристально разглядеть, словно я пришла украсть у них их место, их хлеб, их постель и даже воздух, которым они дышали.

Тогда я задержала дыхание. Ты сжала мою руку ещё сильнее, и я поняла, что эти пары глаз упрекали меня ещё и в том, что я пришла украсть тебя, Бене. Что и тебя тоже придётся делить. Еще один рот, который нужно накормить, еще одна рука, которую нужно держать, еще одно сердце, которое нужно заставить улыбнуться. - Не беспокойтесь об этом, — хотелось мне им сказать, — «я не буду стоить вам дорого в смехе и улыбках. - Я постепенно дам своему сердцу остыть. Просто нужно будет оставить для него чуть-чуть места в холодильнике.

Ты не отпустила мою руку, потянула меня в первый коридор и открыла первую дверь направо.

— А вот здесь, Офелия, твоя комната. Вас будет двое. Познакомлю тебя с Ниной.

Комната была маленькой, и мне она нравилась, хотя я и не хотела в этом признаваться. Из окна были видны и парк, и улица прямо внизу. Там стояли две двухъярусные кровати, и Нина занимала нижнюю. Нина была моего возраста. Она была блондинкой с большими голубыми глазами, круглым лицом и ручками розовыми, как чиполата. Нина была из тех, кого я не любила в школе, из тех, кто выпендривается, кто считает себя красавицей, кто считает себя умнее всех, из тех, кого я бы никогда не хотела видеть в роли своей сестры.

— Может, я дам тебе разобрать вещи? Позволю вам познакомиться.

На этот раз ты отпустила мою руку, вышла, я слышала, как твои шаги удалялись по коридору.

Я ничего не говорила. Мне хотелось как можно быстрее забраться на верхнюю койку, чтобы меня никто не видел, и уж тем более не эта Нина.

Я хотела взять с собой чемодан, но он был слишком тяжёлым, поэтому я оставила его внизу и взобралась по деревянной лестнице, как испуганная ящерица. Я спряталась под простынями, только глаза выглядывали и смотрели в потолок. Я думала о Болдуке, который так любил играть со мной в «кошки-мышки, - я думала о своей книге в чемодане, я думала об иллюстрациях к «Пуцетте» на 30-й странице и говорила себе, что я такая же крошечная, как она. Я думала, что проведу остаток своей жизни именно так. Буду лежать под простыней, читая и перечитывая свою книгу «Rouge et Or. - Мне оставалось только спуститься за ней, как только этой Нины больше не станет.

И наконец, перед тем как заснуть, я подумала о тебе.Ты шумела на кухне, шутила с другими детьми, я слышала тебя.

Я не любила тебя, Бене, в то утро. Но ещё меньше я полюбила тебя, когда ты отпустила мою руку. Думаю, это была моя последняя мысль. Желание, чтобы ты снова взяла её и больше никогда не отпускала. Я уже поняла, Бене, что всё, что у меня осталось, чтобы удержаться за жизнь, — это те крохи любви, которые ты мне дарила.

И мой океан ненависти.

МеттБене пришла за мной, когда я сидела одна на кровати и смотрела, как за окном танцуют тени деревьев из парка.

— К тебе пришли гости, Офелия!

Гости? Я спустилась с деревянной лестницы, не спросив, кто, — я не произнесла ни слова с тех пор, как прибыла в «Прери» три дня назад.

— Твоя бабушка! — уточнила Бене.

Бабушка! Это действительно ты? Я сразу подумала, что ты пришла за мной. Я уже открыла дверцу своего шкафчика, чтобы убрать книгу и одежду в чемодан, но Бене остановила меня.

— Иди за мной.

Бабушка Метте?

Ты сидела в маленькой комнате, рядом с входом входа в «Прери, - с одной стеклянной дверью, выходящей в парк, а другой — на парковку. Ты показалась мне старой, когда я увидела, как ты одна ждешь меня в этой комнате. Да, старой. Я думала, что ты наверняка похожа на маму, на такую маму, какой она никогда не станет. Ты поцеловала меня, прижала к себе и посмотрела на меня. Может, ты тоже думала, что я похожа на маму. Раньше мне это довольно часто говорили.— Садись, Фолетт.

Я села. Сначала ты стала говорить мне всякие глупости: что я очень изменилась, что у меня отросли волосы, что я тоже выросла, что стала ещё красивее, что я очень храбрая девочка, а потом, наконец, перешла к делу.

— Мы не часто виделись все эти годы.

Я и понятия не имела, я не считала, бабушка.

— Три раза до сегодняшнего дня. Последний раз — когда тебе исполнилось шесть лет. Это нелегко, ты понимаешь. Я живу далеко. На юге. У моря.

В тот момент мне показалось, что ты говоришь это потому, что собираешься отвезти меня туда, на юг, у моря.

— В моем возрасте уже не выносишь холода (ты засмеялась, глядя на серое небо). Моя маленькая Фолетт, я должна возвращаться. У меня там своя жизнь. Но я хотела увидеться с тобой перед этим. Чтобы всё объяснить.

Что объяснить?

И тут ты вывалила на меня целую лавину аргументов, словно огромную волну, чтобы окончательно меня затопить: что тебе очень жаль, что ты не можешь оставить меня у себя, что ты слишком старая, что живешь слишком далеко, что место такой полной жизни девочке, как я, не рядом с пожилым человеком, как ты, что обо мне здесь хорошо позаботятся, что это лучшее решение для всех. Мама ушла на небо Нормандии, она смотрела на меня, видела всё, что я делала, и я тоже не должна была слишком отдаляться от папы — так гласил закон, он оставался моим папой, даже из глубины своей тюрьмы…

Твой голос задрожал.

— Невозможно предсказать, сколько времени он там пробудет. Неизвестно, моя дорогая. Неизвестно, что будет с твоим папой. Неизвестно, был ли он тем, кто толкнул твою маму. Может быть, он сам этого не знает. Так он и говорит, что не помнит. Это так ужасно. О, моя Фолетт, моя Фолетт.

Ты обняла меня. Ты плакала. Ты плакала и покидала меня. И что ещё хуже, сквозь слёзы ты поклялась мне:

— Я вернусь за тобой. На каникулы. На юг. Ты приедешь к нам.

К нам? О ком ты говорила, бабушка? Дедушка уже давно умер, так мне сказали.— Я буду писать тебе, внучка.

Ты так и не вернулась ко мне, бабушка. Ты мне так и не написала. Только позвонила, один или два раза, в первый год.

Теперь, когда ты уже достаточно извинилась, я ясно видела, что тебе не терпится уйти. В парке мальчишки играли в футбол. Они занимались только этим с утра до вечера. Глядя на них, я думала, что все мальчишки с Прерии станут чемпионами мира: только в детских домах можно найти достаточно игроков, чтобы играть в футбол целый день.

Прежде чем ты встала, я осмелился спросить тебя:

— А что стало с Болдуком?

— Кем?

— Болдук, мой котик?

На этот раз я ясно увидела, что ты не лгала.—

А? Не знаю… Понятия не имею.

— Ничего страшного, бабушка.

А я-то лгала! И ты это прекрасно поняла. Ты посмотрела мне прямо в глаза, откинув в сторону каштановую прядь волос. И без предупреждения задала мне единственный вопрос, который мог меня удивить:

— У тебя ещё есть книга со сказками Андерсена?

Ты знала об этой книге, бабушка Метте?

Я кивнула — так было проще, чем сказать «да. - Ты улыбнулась.

— Береги её. Я подарила её тебе, чтобы мама читала тебе из неё. Храни её всегда, это важно.

Я просто покачала головой, как кошка, просящая ещё ласки. А я просто хотела, чтобы ты сказала ещё пару слов. Ты это тоже поняла.

— Андерсен, тот, кто написал эти сказки, был датчанином. Как и мы. Я родом оттуда, из этой холодной страны. Вот почему я назвала твою маму Майей. А она назвала тебя Офелией. Если ты будешь читать эти сказки до тех пор, пока не выучишь их наизусть, они пригодятся тебе на всю жизнь.

Ты, казалось, задумалась, словно колебалась между всеми сказками, прежде чем выбрать, а потом спросила меня:

— Мама читала тебе «Гадкий утенок»?

Я снова кивнула. Я не часто видела тебя, бабушка, всего четыре раза за всю жизнь, но если бы мне пришлось выбрать одно воспоминание о тебе, я бы выбрала именно это. Тот момент, когда ты сказала мне:

— Ты, наверное, чувствуешь себя как гадкий утенок, да? Не на своём месте. (Ты снова подняла мою каштановую прядь.) Но, даже если тебе сегодня трудно в это поверить, послушай меня внимательно: ты станешь самым красивым лебедем, как твоя мама, от чего позавидуют все куры и индюшки в мире, а самые красивые павлины будут сражаться за право расправить перед тобой хвост.

И на этот раз, навсегда, ты поцеловала меня и ушла. Я слышала короткие разговоры в коридоре, а потом через стеклянную дверь увидела, как ты снова появилась на парковке. Ты подошла к большой серой машине, у которой работал двигатель. За рулем тебя ждал какой-то парень. Пожилой, элегантный. Седые волосы. Очки в темных оправах. Что-то вроде шелкового шарфа, помятого, обмотанного вокруг шеи, чтобы не простудиться. Кольцо на пальце. Я поняла, что означало слово «мы» и почему для меня не было места на Юге, где теплее, чем в Дании и в Нормандии.

Крупная машина пыталась выехать с мини-стоянки, твой старик возился с ней. Судя по тому, как он вел, вы так и не добрались до твоего Юга. Глядя, как ты исчезаешь, не оборачиваясь, словно улица «Контрат-Сосьяль» — это автомагистраль, а «Прери» — место отдыха, где бросают животных, я вновь вспомнила твои слова.

Неизвестно, моя дорогая. Неизвестно, что с твоим папой. Неизвестно, был ли это он, кто толкнул твою маму.

Если бы ты только знала, как мне на это наплевать, бабушка. Папа в тот вечер был другим человеком, им овладел кто-то другой. Мама предупреждала меня: когда он слишком много пил или курил, папа становился похожим на ребенка, который вытворяет глупости.

Ребенок, который вытворяет глупости, это не его вина.

Настоящий виновник — тот, кто не присмотрел за ним.

Тот, кто не откликнулся, когда его звали на помощь.

Единственный, кого мама умоляла, единственный, кто мог бы спасти её.

Единственный виновник — это Ришар Видам.

Я не проронила ни слова целую неделю, с тех пор как приехала в Прерию, ни с кем, кроме бабушки Метте. Я лежала на кровати и читала.

В тот вечер я открыла книгу «Красный и Золотой» на главе о Пусетте и смотрела на иллюстрацию, где Мая получает крылья, прежде чем стать королевой летающих существ. Потом, как и в другие вечера, я повернула голову. Не для того, чтобы следить за прохожими на улице, которые шли под моим окном! Я то бросала взгляд на книгу, то — на небо. Я наблюдала за облаками и самыми высокими ветвями цветущих вишневых деревьев в парке, пока у меня не начали болеть глаза, потому что, может быть, Мая, моя мама, была там, порхая между двумя цветками, не больше божьей коровки.

Это меня хорошо занимало! Я должна была оставаться сосредоточенной! Бене, как и другие воспитатели, психолог в очках и даже директор «Прерии, - господин Боколини, пытались заставить меня говорить. Пусть настаивают сколько угодно, мне было всё равно. Они могли заставлять меня есть, вставать, мыться, одеваться, но только не говорить!

— Вот, это для тебя.

Твоя маленькая ручка задвигалась у меня перед носом. Я узнала твой голос, Нина. Твой голос и твою ручку, испачканную следами от фломастеров. Наверное, тебе пришлось балансировать на нижней койке, чтобы дотянуться рукой так высоко.

Ты настаивала.

— Возьми. Это для тебя.

Я немного ворчала про себя. Из-за тебя мне пришлось отложить книгу и, главное, отвлечься от неба. Я присмотрелась к тому, что ты держала в руке, и ничего не увидела, или почти ничего: всего лишь маленькую деревянную коробочку, чуть больше кубика для игры в «Шашки, - но совсем чуть-чуть. Мне не терпелось спросить тебя: - Что это? , - но сдерживалась. Я не молчала целую неделю, чтобы сейчас сломаться. И если бы мне и пришлось с кем-то поговорить, то это была бы Бене, в крайнем случае — моя сова-психотерапевт, но только не такая нахалка, как ты.

— Чего же ты ждешь? Бери!

Я колебалась. Я была уверена, что это ловушка. Оттуда что-то выскочит и набросится мне на голову. Но ты продолжала махать коробкой у меня перед глазами, так что думать о чём-то другом было невозможно. Ладно, если ты этого хочешь, Нина! Я схватила маленькую деревянную коробку, даже не поблагодарив. Мама не учила меня быть такой невежливой, но мне было всё равно. Я больше никогда не буду говорить «спасибо, - ни «здравствуй, - ни «до свидания, - ни чего-либо другого.

Я держала маленькую коробку в ладони, рука Нины исчезла, и она больше не издавала ни звука.

Она, наверное, прислушивалась, так же сосредоточенно, как я, когда высматривала Маю в небе. Как можно тише.

Кончиками обоих больших пальцев я открыла шкатулку.

Щелчок.

Совершенно крошечный щелчок, недостаточно громкий, чтобы ты его услышала, Нина, по крайней мере, я на это надеялась. Я широко раскрыла глаза и увидела маленькое странное существо, испещренное чёрными точками, отдаленно напоминавшее божью коровку. Оно было словно на пружине, с шестью шевелящимися лапками. Остальная часть коробки была пуста, совершенно пуста.

Может, ты думала, что я спрошу тебя: - Что это, Нина? . - Твой тихий голосок, словно прочитав мои мысли сквозь мой череп, простыни и матрас, начал мне объяснять:

— Это коробка для печалей. Каждый вечер ты можешь рассказывать о своих печалях этому маленькому зверьку. Потом закрываешь коробку и прячешь её под подушку. Ночью зверёк съест их, и утром они исчезнут.

— …

Тишина, наверное, длилась целую вечность. Может быть, ты даже уснула. А потом я сказала:

— Спасибо.

Это было первое слово, которое я произнесла на Лугу. И оно было адресовано тебе, Нина! И я повторила его три раза.

— Спасибо, спасибо, спасибо.

Мне кажется, что после этих первых трёх слов мы болтали всю ночь напролёт. Слышались шаги Бене в коридорах, она прекрасно знала, что мы не спим, но в нашу комнату не зашла. Наверное, она просто думала, что победила, что я больше не молчу, словно всё это было заранее спланировано.

Помнишь, Нина, о чём мы говорили в тот вечер? Я рассказала тебе о Болдуке, а ты не знала, что это такое — ну, ты знала, что такое кошка, но не знала названия той ленты, которой обвязывают подарки и с которой он так любил играть. Я рассказала тебе о маме, о доме «Сорано, - о сказках Андерсена, о Маленькой Дюймочке и о Гадком утенке. Я спросила, не умерли ли и твои родители, а ты просто ответила: - Нет, они живы, - и больше ничего не добавила.

В тот момент я подумала, что тебе повезло. Я не знала. Я хотела задать тебе ещё вопросы, но ты быстро сменила тему и сказала:

— Ну ладно, покажи мне, твою знаменитую книгу?

— Поднимайся!

Мы оказались вдвоём в постели, под потолком. Ты уже занимала гораздо больше места, чем Болдук!

— С какой начнём?

Ты быстро пробежала глазами названия.

— «Королева снегов, - подойдёт?

Когда я открыла книгу «Rouge et Or, - выпал листок. Я о нём забыла.

Ты удивлённо посмотрела на меня. Это единственное, о чём я забыла тебе рассказать, Нина. Моё расследование!

— Что это?

Я видела, что ты ничего не понимаешь из этого листа в клетку: таблица длиной в двенадцать клеток и высотой в десять, на которой были начертаны семь жёлтых крестиков, словно семь звёзд, светящихся в ночи. Седьмой этаж входа № 2, восьмой — входа № 3, шестой — входа № 6, четвёртый — входа № 8, второй — входа № 9, второй — у входа № 11, пятый — у входа № 12.

— Это? Этим я и буду заниматься всю оставшуюся жизнь!

Твой палец следовал за звёздами. Я продолжил объяснять тебе.

— Эти семь звёзд — это семь окон, в которых горел свет в ту ночь, когда убили маму. Это семь человек, которые, возможно, видели, что произошло. Я должна их найти.

— Как ты это помнишь?

Я взяла твой палец и направила его на первую звезду, а потом провела воображаемую линию, соединяющую все зажженные окна.

— Посмотри. Посмотри внимательно, тебе это ничего не напоминает?

Мне пришлось повторить этот жест несколько раз, прежде чем ты поняла и, наконец, улыбнулась.

— Это… это Большая Медведица?

— Это Большая Медведица! Видела, Фолетт? Это Большая Медведица!

Ты танцуешь в ночи, пока фейерверк взрывается в небе над Руаном. Сегодня 14 июля 1989 года. Сейчас 11 часов вечера, а температура всё ещё не ниже двадцати градусов. С нашего наблюдательного пункта, на вершине холма Сент-Катрин, виден весь город, озаренный огнями. Сотня колоколен, мосты, башни жилых кварталов и, главное, парусники…

Я не узнаю свой город! За последние пять дней прибыли десятки кораблей — это называется «Паруса Свободы» — а вместе с ними тысячи моряков в форме, некоторым из которых всего на три года больше, чем нам. Кадеты! По крайней мере, так ты рассказываешь, Нина.

С самого начала «Парусов» ты, кажется, ни разу не спала всю ночь напролёт в «Прерии. - Бене и остальные воспитатели всё время гоняются за тобой. Как только они закрывают одну дверь, ты открываешь другую. А я следую за тобой! Это самая прекрасная неделя в нашей жизни!

Ты танцуешь, Нина, и хохочешь во весь голос. Я сижу на траве, у подножия панорамы.

Над нами десяток моряков в форме фотографируются. Смуглая кожа, костюмы в полоску, зелено-бело-красный герб на вышитых кепках. Кто они? Гватемальцы? Сингапурцы? Кортомальцы? Признаюсь, в географии и флагах я ни черта не смыслю. Они просто выглядят примерно вдвое старше шестнадцати лет, чем твои младшие товарищи, но это тебя не пугает. На тебе только микрошорты и футболка Не трогай моего приятеля с напечатанной на ней большой жёлтой рукой, которая лапает твои груди. Ты включаешь a-ha на полную громкость на магнитофоне и извиваешься, пока эти старые кадеты не устанут на тебя смотреть.

Мне снова хочется сказать тебе будь осторожна, Нина! Даже если ты выглядишь на шестнадцать, тебе всего тринадцать, и ты слишком красива! Из какого бы королевства они ни пришли, они никогда не видели такой принцессы, как ты…

… но я знаю, что ты меня не послушаешь. Я просто протягиваю к тебе руку.

— Дашь сигаретку?

Ты бросаешь мне пачку «Мальборо. - Я вытаскиваю одну, ты зажигаешь ту, что держишь между губами, делаешь длинную затяжку, а потом соединяешь наши сигареты, чтобы зажечь мою. Наконец ты садишься рядом со мной, вся в поту, не обращая внимания на аргентинских моряков, которые, находясь на десять метров выше, наверняка продолжают на тебя пялиться.

— А пивка мне тоже дашь?

Ты открываешь две бутылки. Мы пьем за каникулы, за парусники, за моряков и за страны, в которых мы никогда не побываем, за семьи, в которых мы никогда не будем жить, за паруса и за нашу свободу!

Как не дать ребенку из приюта играть с огнем?

Я написал это крупно в своей тетради по математике и порвал её в последний день занятий, уходя из колледжа «Морис-Леблан.

Полпервого ночи.

Бене, наверное, бегает за нами по всему городу. Может, она в конце концов даже вызовет копов. Я затягиваюсь «Мальборо.

— Если бы она нас увидела, Бене бы нас убила!

Ты сжимаешь обе ладони, словно держишь невидимый мяч, и кладёшь их перед животом.

— Ей лучше позаботиться о своём будущем ребёнке, чем беспокоиться о тех, кто ей не родной.

У меня слегка сжимается сердце.

— Она вызвала меня на завтра. Говорят, там будет сам большой директор.

— Сам Брокколи? Вау! Как ты думаешь, что ему от тебя нужно?

Понятия не имею, Нина…

— Постарайся!Вариант а: он хочет поздравить тебя с переходом в четвертый класс со средним баллом 7,3!

— …

— Вариант б: тебе нашли приемную семью!

— …

— Вариант в: они…

— Забудь! Я уверена, что это касается моего отца.

— Твоего отца? Разве он не в тюрьме?

— По последним данным, да…

Ты допиваешь пиво, моя Нина, делаешь ещё одну затяжку, а потом прижимаешь голову к моему плечу. Твоя футболка сползает до линии груди. Уверена, кадеты это ценят. Вспыхивают фотоаппараты. Скажем так, они снимают парусники или толпу, толпящуюся вдали на набережной. Ты кладёшь руку мне на джинсы. Похоже, наступает момент откровенности.

— Давай подведём итоги? Если я всё правильно поняла, твоего отца приговорили к семи годам лишения свободы без права условно-досрочного освобождения за непредумышленное убийство при отягчающих обстоятельствах. Только вот он так и не признался ни в чём.

Я мгновенно реагирую. Как раз в тот момент, когда в небе взрывается ракета.

— Да! Он признался! Сначала он сказал, что ничего не помнит, потому что слишком много выпил, а потом, после двух дней содержания под стражей, он признал, что толкнул маму — случайно — и она упала с мостика. А ещё через несколько дней он отказался от своих слов, заявив, что его воспоминания слишком смутные. Ему никто не поверил, и его осудили. Точка. История закончена.

Ты пронзаешь меня насквозь своими чёртовыми голубыми глазами. Мне кажется, именно благодаря им и придумали сканер.

— История закончена? Да ну на фиг! А как же твои семь горящих звёзд? А письма от твоего бывшего полицейского? А этот ублюдок Видам, представитель органов опеки твоих родителей, которого ты так и не простила?

Ты открываешь ещё две банки. Над нами слышны смех моряков и фразы на странном языке, похожем на африканский. Малинуа? Только вот ни один из них не черный. Может, только белые африканцы имеют право путешествовать на парусниках?

Ты бросаешь мне фразу, протягивая пиво:

— Может, пора вернуться к отцу?

Занимайся своими делами, Нина! Или, вернее, делами тех, кто тебя наблюдает…

За шесть лет я ни разу не видела папу! Господин Рампонно, психолог, госпожа Неввиль, судья по делам несовершеннолетних — все они предлагали мне: можно организовать встречу на нейтральной территории, они называют это «встречей под наблюдением, - но я всегда отказывалась. Они не настаивали.

Я приму твоё пиво, но не твои советы, Нина, извини.

— Мне нечего сказать отцу! Не он расскажет мне правду. И не он настоящий виновник. Настоящий виновник — это Видам…

— Ты не можешь хоть немного отпустить своего воспитателя?

Я улыбаюсь. Если бы ты только знала, Нина…

Отпустить его? Именно сейчас, когда мой план начинает сбываться? Когда тиски зажимаются? Когда я наконец получу свои ответы?

Именно ему мама позвонила! Именно он мог бы спасти её. Где он был, этот ублюдок, в тот вечер? С кем? Мне осталось подождать всего два месяца, до начала учебного года, и я тебе всё расскажу, Нина. В моем плане тебе отведена самая важная роль.

Шум мопеда вырывает меня из раздумий. Мотоциклист с визгом заскрипел шинами на парковке у «Панорамы, - словно у него не было тормозов. Я оборачиваюсь. Peugeot 103 заставил индокитайских моряков разбежаться быстрее, чем стая воробьёв.

— Привет, девчонки, я знал, что найду вас здесь!

Стив!

— А я был уверен, что вы уже всё выпьёте.

Он ставит мотоцикл на подножку и снимает пластиковый пакет, балансирующий на багажнике и удерживаемый лишь двумя стяжками. Он открывает его и достаёт бутылку текилы.

— Специальный урожай от месье Фама. Ты знаешь, Фолетт? Лучший винный торговец во всем Шато-Блан!

Стив! Стив — парень из моего района. Мы ходили вместе в детский сад, ну, так говорят, потому что я этого совсем не помню. Стив нашел меня на улице Гро, когда я гуляла с Ниной. Меня он и узнал, но влюбился именно в тебя, Нина.

И, как ни странно, хотя Стив — самый хрупкий парень на свете, с глазами сумасшедшего голубя, кривыми зубами, рыжими волосами, которые он стрижёт в виде гребня с прорехами, с внешностью карлика, забытого в саду на всю зиму, — короче говоря, полной противоположностью красавчиков из средней школы и даже из лицеев «Корнель» и «Сен-Санс, - которые теряют голову от одного твоего взгляда. ну, у меня такое ощущение, что ты тоже на него загляделась, моя Нина. Хотя ты скорее бы приклеила свои губы суперклеем, чем призналась бы в этом! Кстати, ты кричишь ему:

— Иди сюда, Стив Остин. Надеюсь, ты не забыл тоник?

Стив спускается к нам, на шее у него викингский кулон — молот Тора, — он сгорбился под тяжестью рюкзака, который кажется тяжелым, как менгир. Я всегда задавался вопросом, что он там может носить.

— Не волнуйся, дорогая. Я всё помню наизусть.

У меня самой кружится голова. В небе взрывается последняя ракета. Вдруг все сирены парусников звучат в честь окончания фейерверка. С набережных раздаётся оглушительный шум. Адский гам. Я никогда не видела такого праздника в своём городе! Это красиво, это народно, это необыкновенно, и всё же я чувствую себя такой чужой.

Я слишком много выпила, слишком много курила.

Стив всё предусмотрел для охлаждённой текилы. Деревянная дощечка, стакан, кухонное полотенце, соль для обмакивания и лайм.

Нина видит, как я кривлю лицо. Она очень крепко сжимает мою руку в своей.

— Не переживай насчёт завтрашнего дня. Какую бы новость тебе ни сообщил Брокколи, Бене будет рядом. А если это действительно плохая новость, у тебя есть твоя «коробка для печали»…

Моя маленькая божья коровка, моя старая «коробка для печали»,

Я не горжусь этим, ты знаешь.

Мне страшно. Мне действительно страшно за завтрашнее утро. Моя встреча с Бене и Броколи. Я уверена, что это связано с моей историей. И что это серьёзно. Когда мы вернулись на Лугу, около двух часов ночи, Бене должна была устроить нам отповедь всей нашей жизни. Такую отповедь, как она обычно устраивает, от которой дрожат стены и с вишнёвых деревьев опадают все листья. И тем не менее она просто сказала: - Идите спать, разберёмся с этим позже.

Мы с Ниной заранее подготовили свои аргументы: что хотели посмотреть фейерверк, а потом заблудились, спасли заблудившихся моряков, хотели попрактиковаться в английском, а ещё Бене: - Паруса Свободы» — они не вернутся ещё сто лет; мы проглотили по три коробки «Тик-Так» каждая, надеясь замаскировать наш запах пива, текилы и «Мальборо, - хотя и знали, что Бене не даст себя обмануть; мы уже поняли, что на нас обрушится одна тонна наковальни: без лагеря, без трансфера, без бассейна, без пони, без всего, как любой ребёнок, чьи родители работают летом и который два месяца скучает в своём районе… Мы были к этому готовы, моя божья коровка, и Бене просто сказала «Разберемся с этим позже.

Наверное, завтрашняя встреча будет серьёзной, очень серьёзной.

Ты не против, моя коробка печалей, если я сегодня вечером поговорю с тобой чуть подольше? Совсем тихо, я шепну тебе свои секреты. Хотя Нина вряд ли услышит, учитывая шум мотора на этаже ниже. Она храпит, как скоростной поезд.

Я хотела бы поговорить с тобой о Болдуке, я скучаю по нему, ты же знаешь. Сегодня ему, наверное, исполнилось бы семь лет. Для кота это почти пятьдесят лет. Ты представляешь? Даже если он жив, это значит, что он уже прожил без меня почти половину своей жизни. Если бы я его встретила, как думаешь, он бы меня узнал?

Я бы хотела поговорить с тобой и о бабушке Метте. Я скучаю по ней меньше, тебе я могу это признаться, но бабушка никогда не спала в моей постели, она никогда не обнимала меня, свернувшись калачиком рядом со мной, я никогда не плакала, уткнувшись в её шерсть. Бабушка Метт умерла, в этом я уверена. Рак толстой кишки, три года назад. Я даже не знала, что в нашем теле есть толстая кишка; для меня «толстая кишка» — это название, которое дают ребенку, которого отправляют в детский лагерь, чтобы от него избавиться. В глубине души бабушка была права, когда говорила, что она слишком старая, чтобы заботиться обо мне или взять меня с собой на юг. В данном случае у неё было веское оправдание.

Именно Брокколи сообщил мне о смерти бабушки Метте в своём кабинете, вместе с Бене. Возможно, завтрашняя встреча тоже для того, чтобы сообщить мне о чьей-то смерти… только я больше никого не знаю за пределами «Маленького домика на прерии, - как здесь говорят.

Никого, кроме папы…

Моя божья коровка, не забудь, позаботься о Мае, моей маме, ставшей королевой летающих существ. Мне никто не верит, но я часто вижу, как она летает над розариями или вишневыми деревьями. Она похожа на тебя, такая же крошечная, как и ты. Может быть, ты тоже сбегаешь, вылезаешь из своей коробки, когда я отворачиваюсь, и идёшь играть с ней, как я с Ниной.

Бедняжка моя, тебе наверное надоели мои плохие новости! Каждый вечер, вот уже шесть лет, переживать одни и те же печали. Хотелось бы сменить меню, правда?

Ладно, я расскажу тебе о малыше Бене. О том, которого она носит в животе. Честно говоря, мне очень странно осознавать, что она станет мамой. Я не ревную, ничего подобного, наоборот: если это в твоих силах, моя божья коровка, сделай всё, чтобы защитить малыша, чтобы Бене была счастлива. Честно говоря, я желаю только этого, а ещё, когда у неё появится своё собственное дитя, о котором нужно будет заботиться, может быть, она немного отстанет от нас с Ниной, потому что выносить её на себе уже шесть лет — это не подарок, поверь мне!

Кстати, раз уж речь зашла о счастье других, моя маленькая божья коровка, не забывай про Нину. Ты же знаешь, что на протяжении многих лет, не говоря тебе об этом, я заставляла тебя проглатывать все её горести вместе с моими — двойную порцию! У тебя просто потрясающий аппетит, моя малышка!

Так что я ещё раз шепчу тебе: позаботься о Нине, проглоти все несчастья, в которых она никогда не признается, которые она утопит в полбутылки текилы, которые она заглушит в объятиях любого новозеландского моряка, потому что моя история по сравнению с её — мелочь, потому что мой отец — святой по сравнению с его отцом, потому что когда мой отец толкнул маму с мостика, это, может, и был несчастный случай, но у него это не было несчастным случаем, когда он вставал, чтобы прикоснуться к ней в постели, а его мать ничего не говорила. Так что позаботься о ней как следует, проникни в её маленькую головку и шепни ей, чтобы она не влюбилась в Стива. Она лучше него! Скажи ей, что в начале учебного года в колледже «Камиль-Се» появятся парни в десять раз лучше — куча папочкиных сыновей, и мы будем там королевами среди маленьких принцесс, которые занимаются нотной грамотой и выбирают латынь в качестве дополнительного предмета, как, наверное, Консуэло. Но о моем плане я тебе расскажу позже, не торопись… Просто позаботься о моей сестре по сердцу до тех пор.

Кажется, я засыпаю, моя божья коровка. Хотя я выпила меньше текилы, чем Нина. Похоже, алкоголь, даже если я этого не показываю, мне не подходит. Пойдём спать, моя пятнистая зверюшка?

Хорошо отдохни!

Есть вероятность — ну, скорее, чертовски высокая вероятность, — что завтра я вернусь, чтобы накормить тебя самой большой из всех печалей.

— Присаживайтесь, Офелия.

Месье Боколини подставляет мне стул (все в «Прерии» зовут его Броколи, даже воспитатели иногда ошибаются). Мы находимся в комнате прямо рядом с его кабинетом, на втором этаже, с видом на парк; ему достаточно открыть окно и протянуть руку, чтобы сорвать вишни.

Я понимаю, что со своей обзорной площадки Броколи также может за нами наблюдать. Однако он никогда не открывает окно. Из всех, кто работает в «Прерии» — воспитателей, экономки, поваров, водителей — он единственный, кто носит галстук. Он также единственный, кто никогда не кричит. Всегда обращается к нам на «Вы, - как только нам исполнилось двенадцать лет. Всегда вежлив, даже когда мы вытворяем самые ужасные глупости. Он больше похож на продавцов, которых можно увидеть за витринами автосалонов «Мерседес, - чем на человека, ответственного за управление детским домом. Его наняли, когда ассоциацию выкупила, насколько я поняла, более крупная организация — такая, которая не идет на уступки, по крайней мере, так ты, Бене, рассказываешь другим воспитателям за чашкой кофе; ты часто очень злишься на Броколи. Говорят, у него есть дочь моего возраста.

У твоего малыша тоже, ты мне говорила, что это будет девочка. Ты стоишь позади Броколи, словно следишь за ним не меньше, чем я. Я не могу отвести взгляд от твоего круглого живота. Броколи ждёт, пока я сяду, чтобы начать.

— Итак, Офелия, это случилось раньше, чем ожидалось, поэтому я должен вам об этом сообщить.

Похоже, он говорит о недоношенном ребёнке.

— Ваш отец только что вышел из тюрьмы.

Броколи отрезал мне обе ноги без анестезии.

— Условно-досрочно. Ты знаешь, что это значит, Офелия?

Если он думает, что сегодня подходящий день для загадок. Спасибо, что помогаешь мне, Бене! Я вижу, как ты закатываешь глаза и вздыхаешь за его спиной.

— Вы сможете увидеться с отцом не в тюремной камере для свиданий. Он сам об этом попросил. Провести время с вами. С юридической точки зрения нет никаких препятствий для того, чтобы вы вернулись жить к нему.

На этот раз Броколи только что отпилил мне обе руки. Пусть отрежет мне голову и покончит с этим. Ты не можешь сдержаться, Бене. Ты кладешь обе руки на живот и вмешиваешься без его разрешения.

— Не волнуйся, Фолетт, никакое решение не будет принято без мнения судьи. И без твоего мнения! Тебе скоро исполнится тринадцать лет. Решать будешь ты, только ты!

Броколи извивается, но кивает в знак согласия. Он выдает мне ещё несколько банальностей, настолько нелепых, что я уверена: он не читал моё дело. Он напоминает мне учителей средней школы на родительских собраниях (так это называется, даже для тех, у кого нет родителей), которые уже не помнят твоего имени и болтают общими фразами. Прежде чем Броколи ушел, запершись в своём кабинете, он выдал мне свою последнюю заготовленную тираду. Самое худшее он приберег на конец.

— Я оставляю вас с Бенедикт. Никуда не торопитесь. У вас есть время, Офелия. Помните, что наша задача — не разлучить вас с семьёй, а помочь вам воссоединиться с ней в наилучших условиях.

Какой придурок!

Ты выдвигаешь диван, это производит невообразимый грохот, тебе, похоже, наплевать на то, что ты поцарапаешь лакированный паркет на этаже Броколи, и ставишь его передо мной. Ты опускаешься на него. Я понимаю, что ты уже не могла больше стоять. Ты снова кладёшь руки на живот — то ли как на подушку, то ли как прижимаясь — и смотришь на меня так, будто можешь читать мои мысли.

— Что ты об этом думаешь, Фолетт?

Раз уж ты читаешь мои мысли, мне не нужно выбирать слова с осторожностью.

— Вы хотите меня выгнать, да? Отправить обратно к отцу?

— Никто этого и не говорил. И ты достаточно умна, чтобы это понять. Ты прекрасно знаешь, что у тебя всегда будет выбор.

— Но всё равно вам было бы очень удобно избавиться от меня!

— Ты действительно так думаешь?

Ты смотришь на меня с настоящей материнской нежностью. Твои глаза кажутся искренними, но твои руки лгут, прижатые по всей ширине живота.

— Да! Я думаю, что в вашей профессии учат не привязываться. Думаю, в глубине души вам плеватаь на меня и на Нину, и вы совершенно правы, учитывая, как мы обе доставляем вам столько хлопот. Думаю, ваша единственная забота — это ваш ребенок, и в этом вы тоже совершенно правы, потому что у вашей маленькой куколки будет гораздо больше шансов, чем у нас. И что, по крайней мере, ваш ребенок ответит вам взаимной любовью!

Вы спокойны, умиротворены.

— Фолетт, не путай всё. Я здесь, чтобы поговорить о тебе, а не обо мне.

Как бы мне хотелось увидеть, как ты взорвёшься…

— Прекрасно, Бене. Вы не хотите говорить о себе, я не хочу говорить о себе.

… услышать, как ты признаёшь, что ненавидишь меня.

— Я никогда не заставляла тебя со мной разговаривать, Фолетт. Никогда. Но я просто объясню тебе. Потому что в одном ты права: я заботилась о других девочках до тебя. И буду помогать другим после тебя. Так что послушай меня. Я знаю по опыту, что твой отец будет настаивать. Он обратится к судье, будет преследовать господина Боколини. Он сохранил за собой родительские права на тебя. У него есть права.

— Права на меня?

— Да, как у любого отца. Но между вами есть много взрослых, которые защитят тебя от него. И даже от тебя самой.

Я начинаю глупо смеяться. Я себя ненавижу!

— Защитить меня от меня самой? Я думала, что я свободна в своих решениях.

На этот раз, кажется, мне удалось начать тебя раздражать.

— Я понимаю, Фолетт, что тебе совершенно не хочется снова видеть своего отца. Что это, наверное, самое трудное решение в твоей жизни. Я здесь только для того, чтобы помочь тебе его принять… Так что послушай меня: если твой папа когда-нибудь протянет тебе руку, будет важно, чтобы ты ее взяла. Если ты хочешь начать жизнь заново.

— Начать жизнь заново? Что это за слово такое? Вы тоже используете такие слова?

Ты кусаешь губы и сжимаешь пальцы, на мгновение отпуская свою мягкую подушку. Ты понимаешь, что проговорилась.

— Ладно, тогда давай скажем «создать. - Создать себе будущее. Профессию. Жизнь. Семью. Предстоящие годы будут решающими, Фолетт. С начала учебного года ты пойдёшь в четвёртый класс. Именно там всё и решится, поверь мне…

— Я знаю, у вас есть опыт. Вы уже занимались кучей девочек, таких же чокнутых, как я!

Ты делаешь вид, будто не слышала.

— Всё решится по мелочам, Фолетт. Твоя жизнь будет зависеть от одного-двух решений, не больше. Начиная с того, с кем ты и Нина будете общаться. Начиная с вашей способности устоять перед желанием выжечь себе мозги алкоголем, травкой или наркотиками. Кстати, мы ещё поговорим о ваших глупостях прошлой ночью и сообщим вам о наказании, когда обсудим это на собрании команды. Не думай, что тебе это сойдёт с рук (ты поглаживаешь свой живот, чтобы наглядно показать мне, насколько он круглый). Тебе ещё четыре месяца придётся терпеть меня на шее. Да, Фолетт, подтверждаю: я наблюдала за девушками, гораздо более чокнутыми, чем ты. Некоторые вышли из этого, другие — нет, но одно можно сказать наверняка: я буду рядом, чтобы ты делала правильный выбор! И ещё одно, ещё одна деталь — тебе это, может, покажется советом старой дуры, но всё будет зависеть от того, будешь ли ты заниматься в школе или нет. Все девчонки, о которых я заботилась, переживали свой подростковый кризис, все, без исключения, но единственные, кто выбрался из этого, — те, кто не бросил учебу в средней школе, а потом и в старшей. А остальные, накопив отставание, так и не смогли его наверстать.

Я хихикаю ещё глупее.

— Ну, видите, вам не о чем беспокоиться. С начала учебного года я пойду в «Камиль-Се.

Ты впиваешься в меня глазами. Хотя ты и привыкла читать мои мысли как открытую книгу, я чувствую, что есть что-то, чего ты не понимаешь. Некая тёмная зона, которую твой взгляд профессионала по помятым мозгам не может проникнуть.

— Именно, я не поняла, почему ты вместе с Ниной так настаивала на том, чтобы сменить школу и пойти в «Камиль-Се. - Лучшая частная школа во всей агломерации! Но предупреждаю тебя: там не шутят ни с дисциплиной, ни с успеваемостью. Если ты не поднимешь свой средний балл с 7, ты там не продержишься и триместра.

Про себя я думаю: даже месяца мне хватит, но лаю, чтобы ты этого не заметила.

— Тогда почему они меня приняли?

— Потому что в «Ла-Прери» у нас пятьдесят семь детей, которых нужно устроить в школу, и мы же не будем всех вас отправлять в районную школу. Мы распределяем вас по разным школам, и все учебные заведения города должны участвовать в этой игре. Я тоже участвовала в ней, Фолетт, я отстаивала твое дело ради Камиль-Се, так что не разочаруй меня…

Я бы хотела по-настоящему разозлить тебя, хотя бы один раз.

— Я на каникулах, Бене. Я хотя бы на это имею право? Тогда поговорим об этом, когда пойдём выбирать мои карандаши и рюкзак! А пока перестаньте…

— Перестать что?

— Прилипать к нам как к липучке.

— Даже не думай об этом! Я тебя не отпущу.

Ты пытаешься поймать мой взгляд, но я отказываюсь, ускользаю, как угорь, и смотрю только на твой круглый живот.

— Да! Я точно знаю, что так!

Мы долго молчим. Я часто вспоминала, знаешь, Бене, о нашем разговоре в то утро. Простишь ли ты меня когда-нибудь? Простишь ли ты меня когда-нибудь за то, что я была с тобой такой злой?

Ты наконец с трудом встаёшь, и я догадываюсь, что ты бы предпочла остаться на диване. Ты роешься в сумке, тянешь время, словно хочешь немного помучить меня, и протягиваешь мне конверт.

— Вот, тебе письмо!

12 июля 1989 года

Дорогая Офелия,

Прошу прощения за мое долгое молчание. Моё последнее письмо, наверное, было написано уже больше десяти месяцев назад. Я обещал держать тебя в курсе, как только у меня появятся новые сведения. Как ты, наверное, догадываешься, я не связывался с тобой, потому что не получил никаких новостей. Ни одна новая звезда в нашей Большой Медведице до сих пор не засияла, хотя я не жалел сил.

Если я пишу тебе, то, как ты, наверное, догадываешься, это потому, что твой отец вышел на свободу. Я узнал об этом вчера. По правде говоря, в квартале Сорано все только об этом и говорят. Вернее, старики из квартала только об этом и говорят. Все остальные уже забыли ту ночь 29 апреля 1983 года.

Наверное, так даже лучше, Офелия.

Ты позволишь мне говорить с тобой откровенно, как я всегда делал?

Одно можно сказать наверняка: твой отец — последний, кто видел твою маму живой. Что бы ни видели семь звёзд нашей Большой Медведицы, ни один свидетель не знает столько, сколько он. Единственная камера, запечатлевшая то, что произошло в тот вечер, — это его глаза, и эта запись хранится в его голове.

Не знаю, захочешь ли ты с ним встретиться, но если хочешь знать моё мнение, я думаю, это была бы хорошая идея. Возможно, Жоселин, то есть твой отец, подарит тебе ключ. Признается тебе в том, чего не признался полиции. Раскроет ту правду, которую ты ищешь уже много лет.

Но не волнуйся, Офелия, что бы ты ни решила, твой старый Лазарь продолжает расследование!

Я на мгновение отрываю взгляд от письма. Разорванный конверт зажат между моими коленями. Я сижу на верхушке горки в детском парке, как и сотни раз с тех пор, как я попала в приют. Теоретически туда не пускают детей старше десяти лет, но я не прожила шесть лет в «Прерии, - чтобы не устанавливать свои правила по отношению к младшим. Кстати, остальные ребята из «Прерии» уехали кататься на пони, в лагерь или к родителям… почти все уехали, кроме Нины и меня. А Нина не собирается вставать, разве что для того, чтобы дойти до туалета, поблевать и снова лечь.

Я одна! Настоящая привилегия. Парк весь в моем распоряжении. Я перечитываю последние слова Лазаря.

Не знаю, захочешь ли ты с ним встретиться, но, если хочешь знать моё мнение, я думаю, это была бы хорошая идея.

Похоже, с самого утра они все сговорились, чтобы я пошла поговорить с отцом! Вы что, не поняли? Увидеть его — это последнее, чего я хочу! Я думала, что Лазарь, по крайней мере, сможет это понять.

Когда Лазарь впервые пришёл ко мне на «Прери, - мне ещё не было и восьми лет. Он появился со своим голден-ретривером, и это стало главным событием того дня. Пока дети играли с Арго, Лазарь успел поговорить со мной. Сначала он сказал, что очень любит маму, что все в квартале Сорано её любят, что она такая красивая, что то, что с ней случилось, просто ужасно — короче, я почти не слушала его, пока он вдруг не объявил, вдруг, что он собирается провести расследование. Лазарь Кередерн был бывшим жандармом из бригады Пон-де-л’Арш, находящимся на пенсии уже как минимум двадцать лет.

— Я просто обязан это сделать для твоей мамы, — заверил он меня. А ты и я в ту ночь, кроме твоих родителей, были единственными, кто находился на улице в этом квартале. Ни ты, ни я ничего не видели, но наверняка есть другие свидетели. С всех квартир дома «Сорано» виден пешеходный мост, перекинутый через объездную дорогу. Их больше ста, — сто тридцать восемь, если быть точным, — подумала я про себя, — я постучу в каждую дверь! У копов нет времени, а у меня есть! И если кто-то что-то видел, я это найду, поверь мне.

Я поверила тебе, Лазарь. Я сказала тебе подождать, помчалась в свою комнату, открыла книгу «Красный и Золотой» и вернулась с листом в клетку, засунутым между страниц.

Мои семь звёзд. Единственные окна, в которых горел свет в тот вечер.

Ты выглядел невероятно поражённым, крепко обнял меня и пообещал:

— Мы найдём, моя малышка, клянусь, мы найдём!

Я тебе поверила! О да, я тебе поверила! Я так надеялась…

Это было почти пять лет назад…

… но ты ничего не нашел.

Я продолжаю, Офелия, я держусь за наши звёзды. Я регулярно возвращаюсь, чтобы посмотреть на них. Со временем мы даже подружились.

Мадам Белмади, седьмой этаж, квартира № 2, которая в ту ночь смотрела видео на телевизоре; господин и мадам Пехливан, четвёртый этаж, квартира № 8, которые не могли заснуть без включенного света; мадемуазель Тьер, второй этаж, квартира № 9, которая дочитывала «Голубой велосипед, - госпожа М’Барек, второй этаж, квартира № 11, которая встала, чтобы принять третью таблетку «Теместа, - господин Персень, пятый этаж, квартира № 12, который вставал, чтобы успеть на автобус и на свою смену на заводе «Рено Клеон.

Я часто их вспоминаю. Все спрашивают у меня о тебе и все повторяют: - Нам очень жаль, нам так жаль, Лазарь, но мы ничего не заметили той ночью — я был в душе, я уткнулся носом в последнюю главу книги, я храпел на диване…» Ни один житель дома «Сорано» не выглянул на улицу, никто не услышал шума. 290 окон — теперь я знаю точное число, 512 жильцов — столько же потенциальных свидетелей, и никто ничего не видел.

Но я не сдамся, Офелия. Остались Алиот и Мизар. И пока я жив, я буду их искать!

Мизар, восьмой этаж, квартира № 3.

Алиот, шестой этаж, квартира № 6.

Единственные две звезды в созвездии Большой Медведицы, которые тебе не удалось идентифицировать, Лазарь. Ты начал своё расследование через семь месяцев после смерти мамы. Жильцы этих двух квартир уже переехали. Их имена найти было несложно.

Алиот — это Сюзанна Бюиссон, об этом категорически утверждает представитель агентства социального жилья, сдававшего ей квартиру. Пожилая женщина, которая, по словам соседей, было не меньше девяноста лет. Они встречали её в лифте или на лестничной площадке, когда лифт не работал, — она с трудом поднималась на шестой этаж со своей сумкой. Всем было ясно, что она не сможет долго там прожить. Однажды утром перед домом «Сорано» припарковался грузовик для переезда. За два часа они всё увезли, включая Сюзанну. Больше о ней никто ничего не слышал. Ты говорил мне, что искала её повсюду: в телефонных справочниках, в местных газетах, в муниципальных бюллетенях, в рубриках некрологов — всех возможных Сюзанн Бюиссон. Но ничего не нашёл! Это было шесть лет назад, значит, Сюзанне уже почти сто лет…

Если она ещё жива…

Если она что-то видела той ночью…

Если она это помнит…

Слишком много «если. - Если мама, если…

Мизар зовут Валери Пети. По словам соседей, ей было около двадцати лет. Студентка. Ничем не примечательная внешность, ненормированный график, не из тех, кто завязывает разговор на лестничной площадке. Незаметная фигурка, каких в таких жилых кварталах большинство. Она съехала из своей квартиры менее чем через месяц после смерти мамы. Валери Пети ты обнаружил тридцать семь, Лазарь, по всей Франции и даже одну в Новой Каледонии. Ты связался со всеми ними: ни одна из них никогда не жила в этом районе!

Наверное, существовала и тридцать восьмая… которая исчезла, которая скрывается, которая сменила фамилию, которой запретили говорить…

За шесть лет я все себе представляла.

В первый год, Лазарь, ты приходил ко мне каждую неделю. Чтобы держать меня в курсе своего расследования. Потом, через некоторое время, тебе уже нечего было мне сказать, и ты стал просто звонить мне раз в месяц. Потом прошло время, нам не осталось, о чём говорить по телефону, ты старел, и я тоже, но ты никогда не бросал меня: ты писал мне на день рождения, на Новый год, посылал записку, когда ездил к своим внукам в Пиренеи, открытку или вырезку из газеты.

Так ты и продолжаешь, Лазарь

Ты продолжаешь искать мои две последние звезды — Алиот и Мизар

Мои две последние надежды.

Береги себя, Офелия. Знаешь, жизнь проходит так быстро.

Целую тебя, как старик, которым я теперь стал. Арго тоже.

Лазарь

Я складываю письмо, чтобы положить его в конверт, и тут замечаю, что ты вложил внутрь небольшую газетную вырезку, чуть больше почтовой марки. Несколько строк в Paris-Normandie, в рубрике «Новости жизни, - где сообщается об освобождении Жоселена Кроше.

Спасибо, Лазарь!

Я бережно беру клочок бумаги между большим и указательным пальцами, а затем единственной свободной рукой открываю рюкзак и достаю большой папку. На мгновение задумываюсь, в какой кармашек положить эту статью.

В папке, посвящённой моему отцу, всего около десяти статей, почти исключительно те, что ты мне прислал: - Paris-Normandie, - Liberté-Dimanche, - колонка в «Libération, - довольно длинные статьи в дни, последовавшие за ночью 29 апреля 1983 года, затем всего лишь несколько строк, один-два абзаца во время суда, а потом больше ничего, ничего уже пять лет. Я вставляю бумагу в прозрачный пластиковый файл и, как по привычке, листаю остальные.

Тот, что мамы, куда я сложила свои рисунки, любовные записки, стихи, божьих коровок-оригами, стрекоз, пчел — всё, что летает и над чем ты царишь, Мая, моя королева всех существ, порхающих от цветка к цветку.

Я переворачиваю ещё один пакет.

Самый толстый.

Тот, что принадлежит Видаму!

Тот, в котором я храню все статьи, посвящённые ему.

О его впечатляющей карьере, как пишут в Paris-Normandie, о его восхождении, как подчеркивают в Bulletin de l’Arrondissement de Rouen. Начав с должности простого сотрудника по опеке, он стал начальником отдела, а затем директором социального учреждения — сначала небольшого, - Места жизни и приюта» посреди природы, — прежде чем железной рукой взял под свой контроль реабилитационный институт, находившийся на грани краха. Наконец он создал собственную структуру по защите семей — ASTUR, Ассоциацию по опеке Руана (ASTUR), специализирующуюся на попечительстве, опеке и судебной защите. Во всех биографиях Ришар Видам описывается как мудрый, но глубоко человечный руководитель, умеющий поддерживать хрупкий баланс между социальной политикой и бюджетными ограничениями. Преданный гуманист. Современный и инновационный руководитель. Образец для подражания, который не отступает ни перед каким вызовом. Кульминацией всего этого стало его назначение два года назад на должность директора Департамента социальных служб. Бюджет почти в миллиард и тысячи сотрудников, которыми нужно управлять. С тех пор я вырезала из газет не менее пятнадцати его интервью, в которых он снова и снова, с той же улыбкой, те же самые дурацкие фразы: приверженность Департамента, приоритет детей и уязвимых взрослых, доверие к общественным организациям, солидарность превыше всего.

Я перечитываю эти слова снова и снова, каждое прозвище, которое эти идиотские журналисты с удовольствием ему придумывают: - господин Защита, - король АСТУР, - Ричард Сердце-Связь, - чтобы ненависть проникла в каждую пору моей кожи, текла в моей крови, чернила моё сердце.

Наслаждайся, Ричард. Наслаждайся в полной мере.

Конечно, никто меня не послушает, никто не поверит такой девчонке, как я, если бы она пришла и рассказала этим журналистам, что в тот вечер мама умоляла тебя, звонила тебе, звала и звала снова и снова, а всё, что ты смог ей ответить, это «Перестань меня преследовать. Мне нужно идти! У меня есть личная жизнь.

Кто бы мог поверить, что за твоей улыбкой «уважаемого человека, - как они говорят, скрывается такая сволочь?

Наслаждайся, Ричард. Наслаждайся в полной мере.

Потому что я скоро приду и выставлю тебе счёт.

Тебе придётся заплатить.

Убирая папку в сумку, я смотрю на большой фасад «Маленького домика на прерии. - Я вижу, как Бене вытряхивает одеяло из широко открытого окна. Нину, должно быть, в конце концов выгнали.

Бедная Нина! Если бы она знала, какую программу я для неё приготовила…

Не дождусь начала учебного года!

Я делаю глубокий вдох. Когда мне было семь лет, эта горка казалась мне гигантской, я чувствовала себя, будто сижу на вершине горы, когда добиралась до её верха, и была в ужасе, прежде чем спускаться.

Я отталкиваюсь руками. Меня уносит по детскому склону.

Сегодня я уже ничего не боюсь.

— Объясни мне, что мы здесь делаем?

Я стою перед воротами средней школы имени Камиля-Се на улице де л’Эколь. Первый день учебы! Мы с Ниной пришли пешком — школа находится менее чем в двадцати минутах ходьбы от «Прерии. - Думаю, остальные ученики тоже, наверное, живут в этом районе, ну, скорее, в этих окрестностях, потому что окрестности не слишком похожи на то, что я называю «районом»: здесь нет высоток, нет обрисованных граффити автобусных остановок, нет обветшалых молодежных центров, нет арабов, которые бы нас, Нину и меня, освистывали. Улица де л’Эколь — это, скажем так, гораздо менее красочно. Или, может, пастельные цвета: осенние листья, анисово-зелёные, розовые, как те, что напечатаны на шелковых шарфах и плиссированных юбках, которые носят школьницы.

Ты с ума сошла, Нина.

— Подожди, моя Фолетта, мы же не пойдём туда?

Ты даже не удосужилась шепнуть мне на ухо.

— Посмотри, одна только кожаная сумка, которую та девчонка носит на спине, стоит больше, чем весь мой бюджет на одежду с самого рождения.

Ты, как и я, в джинсах и свитере. Нам повезло, Бене настояла, чтобы мы не надевали наши дырявые штаны и футболки Motörhead.

Перед средней школой «Камиль-Се» — восторженные встречи в честь начала учебного года. Мы целуемся, прыгаем от радости, кричим, восторгаемся. Спасибо за открытку, Мари-Кристал! Вау, какая ты загорелая, моя Аполлина! Куда ты ездила этим летом? На Маврикий? Какая удача! А я застряла на Корсике на паруснике…

Моя бедная Нина, мы как две инопланетянки. Ты не можешь сдержаться, хватаешь меня за плечи:

— А ты, моя Офелиииия, тоже ездила на юг? На левый берег Сены? Ты даже доехала до Сен-Этьен-дю-Рувре? До дома «Сорано» в «Шато-Блан»? Настоящее сафари! Ты даже видела чернокожих? Я в это не верю, моя дорогаяааа.

Никто не слышал, никто на нас не обращает внимания. Шум скутеров и моторов заглушает всё. По-моему, мы единственные, кто пришёл в кроссовках, всех остальных подвезли. На узкой улице де л’Эколь, между фасадами с деревянными переплётами, мы наблюдаем настоящий парад «Мерседесов» и «Ауди» для спешащих пап, а также «Мини Куперов» и «Автобьянчи» для нервничающих мам.

Ты тянешь меня за руку в сторону, противоположную входным воротам.

— Ладно, Фолетт, мы хорошо повеселились. А теперь нам надо убираться отсюда, пока они не собрались во дворе, чтобы спеть «Аве Мария. - Я не выучила слова и…

— Подожди.

— Чего ждать?

— Двигайся! Спрячь меня!

Не задумываясь, ты выпрямляешься, а я приседаю за твоей спиной. Вот что мне так нравится в тебе, Нина. Ты никогда не споришь, когда дело доходит до того, чтобы выкинуть какую-нибудь глупость. Ты, бунтарка, когда дело срочное, ты подчиняешься!

- Мерседес» только что припарковался, частично выехав на тротуар. Из него вышла девчонка нашего возраста с загорелым лицом, длинными чёрными волосами, завязанными фиолетовой лентой, и облегающим платьем в тон. Она тоже собирается помчаться к асфальтированному двору «Камиль-Се, - чтобы не пропустить начало молитвы, когда опускается электрическое стекло водительской двери.

— Ты не поцелуешь папу?

Девушка с лентой наклоняется, папа высовывает голову, раздаются четыре чмоканья. Передо мной Нина качается, как кегля, которая не хочет закончить страйком. Ты ворчишь на диалекте, который могу понять только я.

— Чёрт возьми, не говори мне, что это он?

Перед нами девочка и её отец не затягивают с прощальными объятиями.

— Хорошего дня, папа.

— Удачного начала учебного года, Консуэло.

Хорошо, что я выбрала Нину в качестве первого иностранного языка.

— Чёрт возьми, это же он!

Как только «Мерседес» скрылся за углом улицы, а Консуэло была поглощена толпой подруг, столь же загорелых и развязных, ты поворачиваешься ко мне.

— Это был Видам, я уверена! А эта стерва — его дочь. Не пытайся впарить мне, что это просто случайное совпадение. Давай, выкладывай, объясняй!

— Позже, Нина. Позже. Нам пора, а то пропустим «Аве Мария.

Ты первой бросилась к выходу, как только зазвонил колокол — да, в «Камиль-Се» конец уроков до сих пор объявляют настоящим колоколом, как в Средневековье!

— Я не выдержу и недели. Предупреждаю тебя, Фолетт. Я не выдержу даже ни одного дня больше.

Ты зажгла свою «Мальборо» сразу же после выхода, чтобы все тебя увидели: папы, мамы, няни, старшеклассники и младшеклассники. Как и следовало ожидать, все посмотрели на тебя косо, хотя у тебя всё на месте, чтобы тебя приняли за ученицу одиннадцатого класса.

Я выдуваю дым, чтобы он рассеялся.

— Не перегибай палку, Нина. Нас в классе едва ли двадцать два человека. Учителя разговаривают с нами так, будто у нас золотая карта этой школы. Половина учеников — сыновья врачей или адвокатов, которым учиться ещё меньше хочется, чем нам. В столовой подают свежие креветки, курицу с карри и ананас карпаччо. А мы даже «Аве Мария» не прочитали.

— Ладно, это «Академия Династии. - А теперь объясни мне, что мы здесь делаем.

Я жду, пока рой школьников, гудящий вокруг нас, немного рассеется. Ты предлагаешь мне сигарету, которую я не хочу. Мне нужно вести себя незаметно. Я замечаю Консуэло на тротуаре напротив. Она удаляется, окружённая группой девочек из нашего класса. Мерседеса не видно — Видам сегодня вечером за ней не приедет. Тем лучше! Не думаю, что он сможет меня узнать — мне было семь лет, когда мы виделись в последний раз, но мало ли что. На перекрестке улиц де л’Эколь и Гантери Консуэло целует в щеку кудрявого, очень худого парня лет семнадцати. Полагаю, это должен быть Антуан, её старший брат.

Ты пользуешься тем, что я отвернулась, чтобы выпустить облако дыма прямо в нос дежурному, охраняющему выход из «Камиль-Се. - Маленький старичок с бородой, как у Корбье из «Клуба Доротеи. - Несмотря на его внешний вид курильщика трубки, это, похоже, его раздражает. Ты затаптываешь окурк кроссовком.

— В любом случае, Фолетт, как только мы вернёмся, Бене сразу почувствует подвох. Видела, сколько бумаг нужно подписать? Она ни за что не поверит, что мы смогли выбрать такие факультативы, как мандаринский, древнегреческий, скрипка и бальные танцы.

Корбье с возмущённым видом смотрит на окурк. Я дарую ему свою самую извиняющуюся улыбку, одновременно объясняя тебе.

— Только вот я обо всём подумала, моя Нина. Бене выходит на смену только сегодня вечером, в 22:00. Когда мы, как и каждый год, появимся в «Маленьком домике в Прерии, - документы подпишет стажерка, которая даже не знает наших имён!

Ты кривишь лицо, но прекрасно знаешь, что я права.

— Ладно, умница, я попалась! Ну так давай, просвети меня. Что мы будем вытворять у этих аристократов?

— Я прошу тебя продержаться десять недель, Нина. Ни на одну больше.

— А что будет через десять недель?

— Через десять недель, ровно в субботу, 11 ноября, Консуэло будет отмечать свой тринадцатый день рождения.

— Кто это?

— Консуэло. Дочь Ричарда Видама! Она учится в нашем классе, если ты ещё не заметила…

— Нет, извини, я скорее пристально разглядывала тех трёх симпатичных оставшихся на второй год парней в конце класса. Ладно, мы учимся в одном классе с твоей «Команчеро. - И что с того?

— И вот тут-то ты и вступаешь в дело!

— В дело? На её день рождения? Какой план? Собрать деньги, чтобы подарить ей прыжок с парашютом? Все принесем по свечке перед битвой с взбитыми сливками?

— Почти так, моя Нина (я смотрю тебе прямо в глаза). Я могу на тебя рассчитывать?

— Ты меня пугаешь, Фолетт. На что ты на меня рассчитываешь?

— Чтобы нас пригласили!

На секунду у тебя перехватило дыхание. Чтобы перевести дух, ты зажигаешь новую «Мальборо, - как раз в тот момент, когда мимо проходят трое самых неторопливых парней из компании Камиль-Се. Джинсы «Levi’s, - кожаная куртка «Chevignon, - стрижка «под ослик. - Они смотрят на тебя глазами голодных волков. Вернее, волчат. Кстати, наверное, они и вправду такие — с детства скауты с татуированными тотемами: - Хвастливый Бобр, - Ленивая Утка» или «Коварная Панда. - Но тем не менее они почувствовали свежую добычу, я уже вижу, как они с сожалением удаляются, слышу их хихиканье и догадываюсь, о чём только и будут говорить после каникул: - Новенькая неплоха, с таким бунтарским видом. - И еще осмелиться курить на глазах у Камиль-Се, вау, у неё есть яйца, да ещё и сиськи большие.

Бедные маленькие дикарьки с молочными зубами…

Достаточно одного звука взорвавшегося выхлопа трубы, чтобы рассеять стаю. Peugeot 103 едет по улице де л’Эколь в встречном направлении. Стив преодолевает последние метры, едучи по тротуару. Корбье сделает из этого настоящий скандал! Стив прислоняет свой мопед к мусорному баку — подножка у него не работает — и бросает нам:

— Эй, девчонки, чем занимаетесь? У буржуа всё в порядке?

Твой Стив Остин выглядит как выживший после аварии, у которого не хватило бы трёх миллиардов, чтобы оплатить бионическую пластическую операцию. У него не хватает двух резцов, веко правого глаза опухло, как яичная скорлупа, а левая щека, напротив, выглядит так, будто её пригладили утюгом. Ужаснее, чем когда-либо! Интересно, как ты вообще смогла в него влюбиться… хотя мы и смеялись целыми ночами над последним подвигом твоего Стиви.

Это было во время твоего лагеря в Вандее этим летом, в единственном кемпинге на побережье, который принимает группы «социальных случаев. - Твоя группа жила бок о бок с бандой из Ла-Курнёва — высокими чернокожими парнями, которые все без исключения заглядывались на тебя, королеву бассейна в Роплопло-ле-Фло. А ты приукрашивала всё по полной по телефону, когда каждый вечер Стив звонил тебе: - Они кружат вокруг меня, как комары, мой Стиви, или как мухи цеце, я действительно в конце концов подхвачу жёлтую лихорадку или чёрную…» Не долго думая, Стиви отправился на своём мопеде в путь — четыреста километров. Ему понадобилось одиннадцать часов, чтобы добраться до твоего кемпинга, и когда он приехал, едва сняв шлем, он прикоснулся к молоту Тора, висевшему у него на шее, чтобы проникнуться его силой, и сразу же помчался к бассейну, чтобы поиздеваться над чернокожими. Им понадобилась минута, чтобы понять, кто этот дворняга, а потом банда мордастых парней из Сен-Сен-Дени, каждый из которых был на три головы выше него, начала его избивать, чтобы успокоить. Ты забрала его в виде отдельных частей. Он пролежал час на шезлонге у бассейна, потом поднялся, замахнулся кулаком в сторону чернокожих, предупредив их, что если кто-то из них подойдёт к тебе ближе чем на десять метров, он вернётся, а потом уехал на своём мотоцикле. Одиннадцать часов езды в обратную сторону. На следующий день ему нужно было вернуть мопед своему дяде.

Я понимаю, Нина, ты никогда не найдёшь любовника, более преданного, чем твой Стиви. И более находчивого… Без него я бы никогда не смог узнать столько о семье Видам. Но признай, что твой рыцарь больше похож на Франкенштейна, чем на д’Артаньяна.

Перед воротами школы остались только мы трое. Даже Корбье исчез. Стиви смотрит на табличку, выгравированную на фасаде школы, прочищает горло и спрашивает:

— Вы знаете, кем был Камиль Се?

Понятия не имею…

Я отвечаю, не зная почему, с агрессией.

— А ты-то знаешь?

Ты шутишь, Нина, ты уже знаешь его фокус.

— Нет, — говорит Стиви, — но я могу спросить у своего «портативного мозга.

На глазах у меня, ошеломленной, он открывает рюкзак и достает огромную книгу.

Quid 1989.

Он стремительно листает её и менее чем через двадцать секунд произносит: Камиль Се, французский писатель, родившийся в Руане 26 октября 1878 года и умерший в Париже 12 июня 1959 года.

Я в это не верю! Этот сумасшедший таскает с собой энциклопедию, которая, наверное, весит не меньше десяти килограммов!

— Всё, чего нет в моём мозгу, — объясняет мне Стив, убирая книгу, — у меня есть в рюкзаке! Так я сохраняю свои нейроны для размышлений.

Ты смеёшься, Нина. Ты смотришь на своего Стиви глазами Девы Марии перед Иисусом Христом и говоришь:

— А если бы придумали достаточно длинные удлинители, ты бы тоже таскал с собой компьютер?

— Это ещё будет, — уверяет Стив, — это ещё будет, моя дорогая!

Он снова прочищает горло, убирает свой фолиант на 1863 страницы и целует тебя. Я отворачиваю взгляд, чтобы не видеть, как твой язык скользит, словно угорь, в щель между его резцами.

— Девочки, вы не спите?

Бене только что вышла на смену. Сегодня она работает с 22:00 до 8:00 утра. Дурацкий график, как любит напоминать Бене, когда она злится на весь мир, на учреждения, на службу социальной защиты детей, на начальников отделов, на психологов, на Брокколи… Только вот сегодня вечером Бене выглядит умиротворённой.

— Ну, как прошёл первый день?

Ты забираешься ко мне в постель, моя Нина. Мы с тобой оказываемся ровно на одном уровне с Бене. Я собираюсь ей ответить, но ты опережаешь меня.

— Всё прошло чудесным образом под присмотром Господа Бога! Завтра утром, перед уходом, тебе придётся заставить нас прочитать «Аве Мария. - И чтобы над кроватью тоже повесили распятия.

Бене, мне кажется, она любит священников ещё меньше, чем психологов, заведующих отделениями и Брокколи. Я пытаюсь подобрать слова, чтобы сгладить твой рассказ о прошедшем дне, но ты продолжаешь.

— И меню в «Маленьком домике на Прерии» тоже придётся изменить. Теперь мы хотим курицу с карри, лосось, экзотические фрукты, как в школьной столовой. И если бы ты могла попросить Броколи поменять наши матрасы. Я говорю это не ради себя, а ради Принцессы на горошине, которая спит прямо надо мной.

Я смеюсь сама с собой. Это одна из наших старых шуток. Сказка номер семь из моей книги «Красный и Золотой. - У «Принцессы на горошине» кожа настолько чувствительная, что она способна почувствовать горошину, заложенную под двадцатью матрасами и двадцатью пуховыми одеялами.

Бене тоже смеется, ничего не обещая.

— Я рада за вас, девочки. Хотя я до сих пор не понимаю, почему вы захотели учиться в «Камиль-Се, - и тем более — что у вас на уме…

Ничего, совершенно ничего, — я уже готова поклясться Бене, но в очередной раз, словно ты решила не дать мне слова сказать, ты выпаливаешь, не дав мне даже открыть рот:

— Бене, у меня к тебе вопрос…

С самого начала я насторожилась.

— Давай, Нина, я слушаю.

— Сколько времени ты уже работаешь воспитателем?

— Десять лет. Из них семь — в «Ла-Прери.

Не предупредив, ты коварно щипнула меня за ягодицы и, пока я сдерживала крик, бросила:

— Значит, ты наверняка знаешь Ришара Видама?

Я застыла, словно поражённая током.

— Конечно, — отвечает Бене, — он главный босс социальной сферы в департаменте. Все его знают.

Мне с трудом удаётся удержаться от того, чтобы не задушить тебя, не придавить подушкой, и, главное, не показать свою ярость Бене. Ты продолжаешь, как ни в чём не бывало.

— Расскажи мне о нём.

— Зачем? Что тебе от него нужно?

Ну вот! Прокляну тебя, Нина. Ты всё испортишь. Бене не знает, что Видам был опекуном моих родителей — по крайней мере, я всегда так думала, как бы она могла догадаться? Только вот теперь…

Ты отвечаешь как можно естественнее.

— Его дочь учится в нашем классе, в средней школе.

Мозг наполняет прилив жара. Ты заранее все подготовила! Я все равно тебя ненавижу, но должна признать, что это был хороший ход. В полумраке комнаты мы обе замечаем, что Бене улыбается. Тысяча вопросов жгут мои губы, но я позволяю тебе самой справиться с ситуацией.

— Почему ты улыбаешься, Бене?

— Ничего. Просто мысль о том, что Видам отдал свою дочь в самую буржуазную и самую католическую школу во всей агломерации.

Бене больше ничего не говорит. Ты настаиваешь со всей дипломатией, на которую способна.

— Давай, рассказывай подробнее.

— Извини, это не ваше дело!

Ты взрываешься от гнева, и я догадываюсь, что каждое слово было тщательно взвешено.

— Как это «не ваше дело»? Разве не мы в первую очередь затронуты социальной политикой департамента? И разве ты не Бене-Красная? Воспитательница, известная даже в министерстве своей прямолинейностью?

Бене немного колеблется, но соблазн слишком велик, и на карту поставлена её честь как «болтливой.

— Ладно… В конце концов, тут нет никакого секрета. Какого Видама ты хочешь узнать? Прежнего или нынешнего?

Я навострила уши.

— Если можно, то и о том, и о том.

Ты заслужила огромный поцелуй, моя Нина! Ты просто гений! Я бы никогда не осмелилась расспрашивать Бене!

— Я хорошо знала Видама, когда только начинала. Он был, наверное, на десять лет старше меня. У него уже была солидная репутация. Трудолюбивый. Целеустремленный. Участвовал во всех собраниях, тренингах и мероприятиях. Из тех, кто не стесняется высказываться перед начальством. Умел красиво говорить и, главное, был красавцем. Самый привлекательный из всех социальных работников, и он не стеснялся этим пользоваться. Похоже, половина коллег его поколения с ним переспала.

— Даже ты?

Бене отмахивается от замечания Нины.

— В те времена я была еще малышкой!

Я пользуюсь моментом, чтобы проанализировать информацию, которую только что предоставила мне Бене. В тот вечер, когда мама убежала, в машине Видама ждала какая-то женщина. Женщина, чьего лица я не видела, но которую мне показалось, что я уже где-то видела. Кто она была? Не его жена — в этом я всегда была уверена. Его любовница? Одна из его любовниц? Как понять, какая именно?

Ты, похоже, ждешь, пока я закончу размышлять, чтобы продолжить.

— Ладно. А что насчёт следующего Видама?

Бене прислоняется к окну и вздыхает. Она, кажется, немного колеблется, но потом начинает рассказывать, словно избавление от всего этого облегчает её.

— Что касается личной жизни, по слухам, красавец Ришар успокоился. Точно с тех пор, как женился на Розе-Анне д’Озувиль, девушке из знатной руанской семьи, типа богатой, она разводит ангорских кошек, кажется. Этот брак стал для него трамплином. За несколько лет он, как говорится, изменился до неузнаваемости. Он перешел на сторону тех, кто дергает за ниточки, кто принимает решения, кто обедает с политиками, кто держит в руках чековую книжку меценатов. Он поднялся быстро, очень быстро. И я могу тебя заверить, что все те, кто помогал ему подняться или протягивал ему руку, остались внизу, пока он взлетал. Ришар Видам знал, чего он хочет добиться.

Я впитываю каждое слово Бене, как полный котел волшебного зелья. Всё, что она мне рассказывает, я и так подозревала! Ришар Видам — подлец, отребье, которое не колеблется давить других. Приносить их в жертву. Он построил свою карьеру на лжи. Паразит. Паразит, которого я раздавлю!

— Ладно, — заключила Бене, — хватит болтать. Завтра ты должна быть на высоте, чтобы достойно представлять «Прерию» перед священниками из Камиль-Се. И ещё должна тебе сказать, Фолетт, твой папа продолжает преследовать судью по делам несовершеннолетних и Боколини. Они хотят вместе что-то устроить, организовать вашу встречу в один из дней, в месте, которое могло бы заставить тебя сказать «да. - Они думают о ярмарке Сен-Ромен. Уверяю тебя, я к этому не имею никакого отношения.

Видит ли она, как я кривлюсь под простыней? Никто ничего не добавляет. Мы целуемся. Перед тем как выключить свет, она кладёт конверт у моей постели.

— Для тебя, Фолетт, опять почта.

Как только Бене вышла, я бросилась к конверту. Я узнала почерк Лазаря! Но ещё не успела я его вскрыть, как услышала треск у окна нашей спальни.

Выстрелы из автоматов!

Нам понадобилось две секунды, чтобы понять: кто-то на улице развлекается, бросая в нас гальку. Мы бросаемся к окну, открываем его, собираемся выпалить нашу лучшую порцию ругательств, но в тот момент, когда наклоняемся, наши оскорбления застревают в горле.

Я не верю своим глазам.

Это Стив!

Он прислонил свой мопед к стене. Должно быть, он толкал его или доехал на педалях прямо под наше окно, чтобы мы не услышали звук его сломанного глушителя. Он поднимает к нам свою помятую голову.

— Как дела, девчонки?

И, не дожидаясь ответа, словно фокусник, собирающийся проделать фокус, он щелкает пальцами. Загорается единственная фара его мопеда, освещая тротуар. Стив выпрямляется в свете фонаря, открывает свой Quid, наверное, на странице «Шедевры романтической поэзии, - и начинает декламировать.

Нина, пойдём посмотрим, не распустилась ли роза,

Которая сегодня утром раскрыла

Своё пурпурное платье под солнцем…

И цвет её, подобный твоему…

Стив уехал, Нина уснула, я читаю одна в постели.

1^-е сентября 1989 года

Дорогая Офелия,

У меня для тебя хорошая, очень хорошая новость. По крайней мере, я на это надеюсь. Не буду больше держать тебя в напряжении.

Я нашла Алиот!

Да, Сюзанну Бюиссон, ту самую, которую мы искали шесть лет. Могу я объяснить тебе в двух словах? Я думала, что она умерла. Это было самым логичным объяснением её исчезновения, но, как я тебе и обещал, я продолжал расследование. Честно говоря, оно сводилось к тому, что я каждый день читал некрологи в газете «Paris-Normandie, - на всякий случай…

Если бы я прочитал там имя Сюзанны Бюиссон, это не было бы очень хорошей новостью, как ты сама понимаешь.

Пять дней назад я наконец прочитал её имя в газете, но не на той странице, которой я так боялся. О Сюзанне писали в местных новостях! Кантон Клер. Коммуна Кенкампуа. Как и каждый год, мэрия там отмечает столетние юбилеи.

Трем женщинам из этой общины достались шампанское, пирожные и речь мэра. И одна из них звалась Сюзанна Бюиссон.

Она жива, Офелия! По крайней мере, на прошлой неделе она ещё была жива. И она живёт именно в доме престарелых «Кокelikots.

Должен признаться тебе ещё в одном — в новости не такой хорошей.

Я болен. Хотя я и моложе Сюзанны, не уверен, что проживу так же долго, как она. Не буду утомлять тебя своими болями и стариковскими бедами, но хочу тебя предупредить. Я уже почти не выхожу из дома. Мне придётся расстаться и с Арго, и я не смогу добираться до Кенкампуа. Автобус, междугородний автобус, пешие прогулки — теперь для меня это слишком сложно.

Теперь твоя очередь, Офелия, а я, со своей стороны, продолжаю искать Мизар. Валери Пети. Никогда не знаешь. Я так надеюсь, что Сюзанна что-то заметила в тот вечер и сохранила это в памяти.

Мне не терпится это узнать.

Целую тебя со всей той скудной силой, что у меня осталась, Офелия.

Лазарь, твой старый друг

Стив высадил меня за триста метров до жилого комплекса «Кокelikots. - Ни за что не позволила бы ему поднять шум в районе своим пробитым глушителем.

— Подожди меня здесь!

Он даже не возразил, да и вопросов не задал, когда я попросила его отвезти меня на багажнике на расстояние в двадцать километров от Руана. Он просто сказал не торопись, широко улыбнулся мне своей беззубой улыбкой, сел на тротуар, прислонившись к мопеду, и достал свою волшебную книгу, раздел «Правосудие, - глава «Нераскрытые дела. - Похоже, он может просидеть так часами.

Я иду. Домики в микрорайоне «Кокelikots» похожи на домики из «Лего, - только чуть-чуть побольше. Все они построены по одному образцу: плоская крыша, без второго этажа, голубая дверь в конце небольшой гравийной дорожки, бальзамины, придающие цвет бежевой штукатурке, окна, выходящие друг на друга, чтобы все могли следить друг за другом… И ни души в квартале!

Пока я иду, меня охватывает странное ощущение: мне кажется, что все жители «Кокelik» прячутся за занавесками и высматривают меня. В каком доме живет Сюзанна Бюиссон? Придётся разглядывать названия на каждом почтовом ящике.

Я иду дальше, когда сзади меня внезапно появляется машина. Наконец-то жизнь! «Рено 5» паркуется, частично выезжая на тротуар, видимо, спеша. Из неё выходит женщина лет пятидесяти, с растрепанными волосами, почти без макияжа, из тех, кто больше заботится о других, чем о себе. Она могла бы быть учительницей, воспитательницей или медсестрой.

— Ты кого-то ищешь, девочка?

Какая удача!

— Да… Сюзанну Бюиссон.

Она оглядывает меня с головы до ног, словно я инопланетянка.

— Первый дом направо. Ты… Ты из её семьи?

Какое ей дело, этой медсестре?

— Не совсем. Скорее… бывшая соседка.

Это, похоже, её не успокаивает. Она снова осматривает меня взглядом и, должно быть, в конце концов признаёт, что я не представляю никакой опасности.

— Прости, что выгляжу удивлённой, но, наверное, уже несколько лет как к Сюзанне никто не приходил. Знаешь, в «Кокelikots» редко бывают такие молодые люди, как ты.

— Почему?

— «Кокelikots» — это не совсем дом престарелых, но на него похоже, хотя у каждого жильца есть свой домик. И когда меня нет, чтобы сделать обход (она поворачивает голову к окнам), все заботятся друг о друге.

Мы начинаем идти в сторону дома Сюзанны. Белая кошка проносится между нашими ногами, я на секунду вспоминаю о Болдуке, не больше того, медсестра отвлекает меня, она не перестает говорить, она, наверное, привыкла вести монологи.

— Сюзанна — наша самая пожилая жительница, неделю назад ей исполнилось сто лет, но в «Кокelikots» она переехала всего шесть лет назад. Раньше она жила в городе. Она годами ждала места, поэтому в тот день, когда освободился домик, она не стала медлить. Так ты и познакомилась с ней, в её квартире в доме «Сорано»?

Эта медсестра меня просто поражает. Как она всё это помнит? Она что, наизусть знает биографии всех своих пожилых жильцов? Мы подходим к дому Сюзанны. К тому, у которого самые высокие мальвы. Кроме кошки, которая следует за нами на приличном расстоянии, в квартале ничего не шевелится.

— Ты хорошо знаешь Сюзанну?

Ой! Медсестра только что задала мне ТОТ самый каверзный вопрос! Какая я дура, я не подготовила никакого ответа.

— Ну… э-э…

— Как тебя зовут? — спрашивает медсестра, чтобы выручить меня из неловкой ситуации.

В конце концов, мне нечего скрывать. Я просто называю ей своё имя.

— Офелия…

Медсестра замерла и посмотрела на меня, как на привидение.

— Офелия Кроше?

Черт, да она ещё и знает моё имя.

Она улыбается мне. Долго. Потом пристально смотрит на меня с состраданием, которое мне не нравится, — таким взглядом, каким на нас смотрят начинающие воспитатели, таким, каким она, наверное, смотрит на своих старичков, когда те находятся на излете жизни.

— Офелия, моя малышка. Сюзанна часто мне о тебе рассказывает. И о твоей бедной маме. Авария произошла прямо перед тем, как она переехала. Она сохранила все газетные статьи. Сюзанна сегодня многое забывает, но ту ночь она помнит. Знаешь, разговоры пожилых людей — это как сериал, который они повторяют в кругу. Мне не следовало бы тебе этого говорить, но та ночь, когда умерла твоя мама, — её любимый эпизод.

Мы собрались у Сюзанны Бюиссон. Нас трое: мадам Пьетральба (так зовут медсестру), Сюзанна и я. По телевизору идет какой-то сериал, возможно, - Санта-Барбара. - Перед каждым окном стоят тарелки, наполненные кошачьими кормами. На столе Сюзанна достала несколько печеньиц и белые бумажные салфетки. Вопросы задает мадам Пьетральба, она говорит громко, так же, как учителя, когда обращаются к Нине или ко мне, подчеркивая каждое слово, словно слишком сильно нажимая на клавиши фортепиано.

— Это Офелия Кроше, дочь Майи Кроше, той дамы, которая скончалась перед домом «Сорано. - Вы помните, Сюзанна? Вы часто мне о ней рассказываете. У неё к вам есть вопросы, она хочет узнать, видели ли вы что-нибудь в ту ночь.

Сюзанна уставилась на невидимую кошку за окном или на призрак, проплывающий через комнату. Я уверена, что за своими очень светлыми серыми глазами, почти такими же белыми, как у слепых, она видит то, чего мы не видим. Её пальцы схватили карандаш, лежавший рядом с журналом с кроссвордами. Её губы наконец задрожали.

— Я не видела твою маму в ту ночь.

Мои губы, напротив, остаются сжатыми. Я кусаю их до крови.

Значит, Сюзанна тоже ничего не видела! Прямо как и пять других звёзд моей Большой Медведицы. Наверное, она спала при включённом свете, а очки лежали на тумбочке. На что я надеялась? Старушка за девяносто и…

— Но я видела твоего отца!

Меня пронзил электрический разряд, от которого сердце чуть не разорвалось. Мой отец?

Сюзанна продолжает говорить, не глядя на меня и не обращаясь к мадам Пьетральба. Кажется, она по-прежнему уставилась на невидимый фильм, который проецируется только для неё за белой завесой её глаз. Её пальцы, сжимающие карандаш, набрасывают чёрные каракули на одну из бумажных салфеток.

— Я не спала. Я почти никогда больше не сплю.

Я понимаю, что больше не должна говорить, просто нужно дать ей посмотреть её фильм. Даже болтушка мадам Пьетральба это поняла.

— Твой отец стоял на мостике. Он часто туда приходил. По крайней мере, каждый второй вечер. Он стоял там и курил. Я видела, как проходил и Лазарь со своей собакой Арго. Но это было за несколько минут до этого. Я слышала, как господин Фам опускал свою металлическую рольставню. В какой-то момент я пошла в туалет. Возможно, именно в тот момент, когда твоя мама упала. Человек в капюшоне тоже был там, на пешеходном мостике, рядом с твоим отцом.

Человек в капюшоне?

Новая волна шока пронзает меня. Потише, Сюзанна, мое сердце этого не выдержит. Кто этот тип в капюшоне? Мне об этом никто никогда не рассказывал! На этот раз я не могу удержаться от вопроса.

— Как он выглядел, этот человек в капюшоне? Чем он занимался с моим отцом?

Сюзанна не отвечает. Мадам Пьетральба продолжает, повторяя мои же слова, но повышая голос. Сюзанна прокручивает события в голове. Её губы снова дрожат.

— Он всегда носил тот же чёрный свитер. Каждый вечер.

Я спрашиваю, повысив голос так же, как профессиональная медсестра:

— Он был пожилым? Молодым?

— Наверное, молодым. Раз он так одевался.

Чёрт! Сюзанна видела лишь тень в свитшоте с капюшоном… и, наверное, в джинсах и кроссовках… 99 % жителей этого района одеваются именно так, даже девушки…

— Вы не видели его лицо?

Сюзанна всё сильнее наклоняет голову, не отвечая, словно катушка, крутящаяся в её мозгу, слишком тяжела. Её пальцы выпустили карандаш. Я замечаю, что госпожа Пьетральба начинает нервничать и раздражаться. Встреча скоро закончится, но я всё же настаиваю.

— Сюзанна, вы заметили какую-нибудь деталь? Что угодно. Какую-нибудь…

— Было что-то вроде вспышки. На пешеходном мосту.

Та самая, которая сломает мне сердце!

— Вспышка?

— Да. Как луч от мощной лампы, или когда делают фото. Вспышка. Она осветила их на секунду. Но они стояли ко мне спиной, твой отец и тот другой.

Мадам Пьетральба встает, давая понять, что на этот раз беседа действительно закончена; у меня создается ощущение, будто я оказалась в детективном сериале, в тот момент, когда хирург выгоняет детектива из палаты главного свидетеля, лежащего на больничной койке с интубационной трубкой. Я тоже встаю, как можно медленнее, чтобы успеть задать ещё один-два вопроса.

— А у вас больше ничего нет? Ничего, что помогло бы мне опознать мужчину в чёрном свитере?

Сюзанна дрожит всем телом, а не только губами. Мадам Пьетральба права: разговор вызвал у неё приступ гипертонии. Тем не менее ей удаётся положить руку на бумажную салфетку, лежащую перед ней, и подтолкнуть её ко мне.

— У него на спине были вышитые символы. Что-то вроде букв.

Взволнованная, я наклоняюсь. Сюзанна нарисовала эти два символа на салфетке карандашом. Если это буквы, то они принадлежат… неизвестному алфавиту!

Вот так, Лазарь, вот в чем дело. Ты знаешь не больше меня. Мой папа не был один на мостике в тот вечер. С ним был ещё один человек. Или женщина, почему бы и нет. Незнакомец стоял рядом с моим отцом. В какой-то момент времени он сделал снимок. И единственная зацепка, позволяющая установить его личность, — это надпись на спине его чёрного свитера. Две каракули, нарисованные на той самой салфетке, которую я вложила тебе в конверт

.

На первый взгляд можно было бы подумать, что это арабский, но эти символы не соответствуют ни одному из знаков алфавита, которые Стив нашёл в своём Quid. Ты даже не представляешь, как Стиви был расстроен. Может, это какой-то диалект? Или древнеарабский? Может, поищем каждый по-своему? Я никогда не смогу достаточно отблагодарить тебя за всё, что ты для меня делаешь, Лазарь.

Главное, будь здоров, ты меня напугал в своём последнем письме.

Если бы ты был серьёзно болен, ты бы мне об этом сказал?

Крепко целую тебя.

Твоя Фолетт, которая расследует

— Господин Кроше? Я Нина, лучшая подруга Офелии. Я пришла предупредить вас: она не придет.

Жоселин Кроше выглядит ошеломлённым. Он ожидал увидеть свою дочь в сопровождении воспитателя… Или, что более вероятно, не увидеть никого — он не особо верил, что Офелия согласится снова с ним разговаривать. Но эта девушка?

Он смотрит на её джинсы с дырками на коленях, на её толстую потертую жёлтую пуховую куртку, на её светлые волосы, завязанные в хвост, на её веки, накрашенные пастельными тенями, на её губы, блестящие от бесцветной помады или защитного геля от обветривания. Девушка, которая должна кататься на автодроме с подростками своего возраста, а не проводить день с отцом своей лучшей подруги.

Вокруг них ярмарка Сен-Ромен сопротивляется ночи и холоду. Она занимает все набережные левого берега Руана — несколько километров аттракционов, огни которых тянутся в искажающем зеркале Сены. Жоселин Кроше по-прежнему наблюдает за девчонкой. Похоже, он не знает, как реагировать.

— Я могу рассказать вам о Фолетт, — настаивает Нина. — Это не будет так, как будто она здесь, но всё-таки немного похоже. И ещё я должна признаться, Джо, можно я буду звать вас Джо? Я обожаю ярмарку! Но в «Маленьком домике в прериях» мы всегда ходим семьями, то есть группами по восемь человек вместе с детьми. Никакой самостоятельности!

Да и с 10 франками на каждого далеко не уедешь: один круг на карусели, сахарная вата — и всё. Так с чего начнём?

Джо Кроше в ужасе оглядывается по сторонам. Наверное, ему кажется, что за ним следят полицейские или сотрудники службы защиты детей, что это ловушка, устроенная судьёй, чтобы проверить его. Но нет, вокруг него только семьи, детские коляски, проходящие мимо компании подростков, которые не отрывают взгляда от Нины. Она отвечает им улыбкой; Джо готов поклясться, что она предпочла бы пойти с ними, чем остаться с ним, но тем не менее продолжает смотреть ему прямо в глаза.

— Я должна тебя предупредить, Джо, в «Прерии» об этом никто не знает, даже Офелия. Но я обещаю, я ей всё расскажу!

Джо должен признать, что в словах этой девчонки есть логика. С тех пор как он вышел из тюрьмы Бон-Нувель, он преследовал судью и приют, где находится Офелия, но каждый раз получал один и тот же ответ: Офелия не хочет с вами встречаться! Ей тринадцать лет, её нельзя заставлять, но мы обещаем вам: - Сен-Ромен» — это отличная идея, мы предложим ей эту встречу с участием СМИ, будем пытаться до последнего момента… и в самый последний момент появляется её подруга!

— Пойдём в «Кинг»?

Это скорее приказ, чем вопрос. Нина поднимает голову и уже замечает огни американских горок над аттракционами. Жо следует за ней. Сколько времени он не ходил на ярмарку? Конечно же, больше шести лет! В последний раз Офелии было три года. Она выиграла золотую рыбку в игре «ловля уток. - Шёл дождь, она бегала по лужам, а потом уснула в коляске. Это было на следующий день после Дня всех святых, Офелия, наверное, ничего об этом не помнит. Дети никогда не помнят всего того, что мы для них делаем. Но стоит только наломать дров — сразу вспомнят! А для него ярмарка в Сен-Ромене десять лет назад — это, пожалуй, лучшее воспоминание из его прошлой жизни. Воспоминание, которое всплывает в День мертвых, словно кто-то наверху развлекается, преследуя его угрызениями совести!

Неоны ослепляют его, музыка оглушает, толпа толкает — он колеблется, растерявшись среди такого количества людей, среди такого шума, но потом вдруг принимает решение. Подруга Офелии пообещала ему всё рассказать, так что он покажет своей дочери, что шесть лет за решёткой изменили его.

— Ладно, Нина. Предупреждаю, - Кинг» — это только для разогрева!

Джо и Нина переходят к «Тагада, - Максимуму, - Экстрему. - Они хохочут во весь голос в дворце зеркал, четверть часа мерзнут на вершине колеса обозрения. Джо теряет все свои мелочь, вися вниз головой в «Мегалупе, - они набивают себе животы чурросами — по десять на каждого! — А когда мы ходим с «Прери, - ты радуешься, если получаешь даже половину такого, — Нина дергает за веревочку, чтобы достать гигантского плюшевого единорога, и ругает девушку, которая объясняет ей, что ей разрешено унести только миниатюрного И.Т. Джо берет пиво, Нина даже не думает о том, чтобы покурить, и, наконец, умоляет его:

— Давай, Джо, мы же не можем расстаться, не прокатившись на «Поезде-призраке»!

Конечно же, это единственный аттракцион, которого Жоселин избежал. Кровь, трупы, День мёртвых, его угрызения совести… Нина тянет его за руку — вход стоит 10 франков. Джо старается не думать о том, что на то, что он потратил за один день, хватило бы наполнить тележку и прожить, включая напитки, до самого Рождества. Ну и ладно, он попробует эту новую столовую, которую только что открыли Колюш и остальные уроды.

Как только они оказываются перед «коридором смерти, - Нина проскальзывает между вагонами, уходящими вглубь папье-маше. Джо следует за ней, проверяя, не заметил ли их кто-нибудь. Нина прислоняется к дереву, из которого валит дым, а Джо останавливается между Франкенштейном с бензопилой и вампиром с окровавленными зубами. Они стоят там, скрывшись от посторонних глаз. Внутри невыносимо жарко. Нина распахивает парку и указывает пальцем.

— Теперь, когда мы стали близки, Джо, ты должен сказать мне правду. Маму Фолетты — это ты убил?

Джо пошатывается под ударом. Ему чуть не пришлось прислониться к стене и наколоться на зубы зомби с головой акулы. Он выглядит разочарованным, грустным, как будто вся магия ярмарки в одно мгновение испарилась.

— Так это Офелия тебя послала? У неё не хватило смелости прийти и спросить меня сама?

— Ничего подобного! Я же тебе говорила, она не знает, что я здесь! Она вычеркнула тебя из своей жизни. Так что можешь мне всё рассказать, давай.

Мимо проходит спешащий Фредди и, надевая перчатки с когтями, говорит им, чтобы они не задерживались здесь. Он исчезает, а они стоят на месте.

— Это не я, Нина. Клянусь тебе. Я не убивал мать Фолетт. Можешь передать ей это.

Нина достает «Мальборо. - Курить в такой картонной декорации — это верный пожар. Джо ничего не говорит. Нина выдыхает клубы дыма. Дерево, к которому она прислонилась, делает то же самое. Она долго смотрит на Жоселина.

— Я тебе верю, Джо. Знаешь что, я тебя не такой себе представляла. Не таким классным. Не таким милым. Я тебе верю, ладно, но тогда расскажи мне.

Они слышат крики в туннеле, вопли, звуки цепей. Потом снова наступает тишина, и Джо продолжает.

— В тот вечер я слишком много выпил. И слишком много курил. Я не ангел, не буду это скрывать, бывало, я немного тряс Маю в некоторые вечера, когда был в плохом состоянии. Но я никогда не трогал Фолетт. Никогда! У меня были свои пределы. Я бы никогда не причинил вреда Мае. Я любил её, Нина. Если бы ты знала, как сильно я её любил… Если бы ты видела, какой она была красивой. Настоящее чудо для такого придурка, как я. Возможно, в тот вечер я переборщил, она испугалась, убежала в квартал, я побежал за ней — ну, ты, наверное, знаешь, Офелия, наверное, тебе рассказала. Когда я добрался до пешеходного моста над объездной дорогой, Мая уже упала. Машины вокруг неё остановились. Кто-то, наверное, вызвал скорую, полицию — пожарные появились очень быстро.

Фредди снова появляется, с косо надётой кепкой, и указывает когтями на Джо и Нину. Здесь точно не стоит задерживаться! Нина едва успела спрятать сигарету, а Джо протягивает свой билет. Фредди пожимает плечами — у него есть другие клиенты, которых нужно напугать.

— Ты меня обманываешь, Джо, — бросает Нина, снова дыша, как «живое дерево. - С тобой кто-то был. На пешеходном мосту.

Нина надеется воспользоваться эффектом неожиданности, она приготовилась следить за каждым выражением лица Джо, но ничего. Никакого видимого удивления.

— Ты права! Ты чертовски хорошо осведомлена. Даже копы мне об этом никогда не говорили. А я помню это смутно. Я был пьян, не забывай. Но я снова вижу, как рядом со мной на пешеходном мосту появляется тень. Парень, я бы сказал. Почти незаметный в ночи. Это был первый, кто пришел посмотреть на зрелище. За исключением тех, кто на объездной дороге уже вышел из своих тачек, конечно. Сколько времени прошло, прежде чем собралась толпа зевак, привлечённых мигалками, как детей огнями ярмарки, — этого я не знаю.

— Была вспышка. Он сделал снимок.

Джо перестаёт сопротивляться и прислоняется к голове акулы.

— Прости, об этом я тоже не помню. Тот, кто тебе рассказал, наверное, перепутал. Потому что потом пожарные и копы сделали тысячи фотографий. Или я просто не заметил. Кажется, я уже несколько раз тебе говорил, но я был пьян.

Знаешь, в тюрьме есть время всё обдумать. Прокрутить всё в голове. Я прекрасно знаю, что полицейские мне не поверили, что они даже выбили из меня признание, о котором я сразу же пожалел, что судья им поверил, потому что мои показания были бессвязными. Возможно, они были правы, я тогда был в шоке. Я терял всё. Мая. Фолетт. Но, постоянно об этом размышляя, я в конце концов получил чёткое представление о том, что произошло, понимаешь, как пазл — мне понадобилось шесть лет в тюрьме, чтобы его сложить.

— Я тебя слушаю, Джо, раз уж, судя по всему, ты расставил все кусочки по местам.

— В тот вечер Мая была далеко впереди, когда ушла из нашей квартиры. А я едва мог ставить одну ногу за другой. Так что могу тебе сказать, что она добралась до пешеходного моста намного раньше меня. У неё было время дойти до центра города ещё до того, как я спустился по лестнице. Так что повторяю: когда я, шатаясь, добрался до пешеходного моста, Мая уже упала. Я ничего не понял. Ладно, я не был идеальным мужем и не намного лучше как отец, но я не убийца. Скажи ей, скажи Фолетт, и что я тоже скучаю по ней.

Нина затушила окурок о корень «курящего дерева. - Жоселин высвободился из пасти акулы, спрятал кошелек в карман пиджака, но Нина потянула его за руку.

— Пойдём обратно, Джо? С шести лет я мечтаю покататься на «Мега Кинг Тауэр.

Вот, Нина, ты мне всё рассказала: про аттракционы, про смех, про стофранковую купюру, которую Джо потратил на тебя, о том, как он тебе нравится, как сильно ты ему веришь, и, главное, моя Нина, ты досконально изложила мне свою дешёвую теорию — почти профессиональную привычку, сформировавшуюся от постоянных посещений психологов с самого твоего рождения: если я не хочу снова видеть своего отца, то не потому, что я убеждена, будто он убийца — в глубине души я этого не знаю, — а потому, что моё подсознание не хочет идти ни на малейший риск! Это для того, чтобы защитить меня! Чтобы избежать сомнений. Чтобы не задавать себе постоянно вопрос: этот папа, который приехал бы за мной, угостил бы меня в «Макдональдсе» и подарил бы подарки, стал бы просить обнимашек, вел бы себя как приятель — разве он не просто актер?

И чем дольше я буду жить с ним, тем больше я буду ему доверять, и тем больше я буду в опасности, потому что никогда не узнаю правду. Поэтому я предпочитаю держать дистанцию, выбираю равнодушие, несмотря на то, во что оно мне обходится, и переношу всю свою ненависть — потому что она есть, внутри меня, и мне нужно отомстить за Майю — Ричарду Видаме. Видам — идеальный ублюдок. Потому что, по-твоему, Нина, я смогу полюбить своего папу только тогда, когда заставлю кого-то другого расплатиться за всё!

Посмотрим, Нина. Давай сначала разберёмся с Видамом, а насчёт остального — посмотрим…

Потому что я тоже умею выдумывать дурацкие теории. Я тоже хожу к психологам с тех пор, как оказалась в «Прерии, - так что если ты считаешь моего папу суперклассным, если ты веришь всему, что он тебе рассказывает, потому что он покупает тебе сахарную вату и аттракцион «Кинг, - то это потому, что у тебя самого нет папы, потому что твой — чудовище, которое ты хочешь вычеркнуть из своей жизни, потому что ты никогда не знала, что такое отцовская любовь, и тебе, наверное, кажется, что я такая эгоистка — мне подают столько любви, а я даже не пробую её, как эти стервы из «Камиль-Се, - которые не трогают картошку фри на своей тарелке, потому что у них дома она вкуснее.

Кстати, раз уж речь зашла о Камилле-Се, наслаждайся последними днями каникул, моя Нина.

Потому что с началом учебного года начнется настоящая суматоха.

Операция «Консуэло»!

И нас двоих будет как раз кстати…

3 ноября 1989 года

Дорогая Офелия,

Наконец-то я нашел время ответить тебе. Надеюсь, моё письмо дойдёт до тебя до конца твоих каникул на День всех святых. Ты их вполне заслужила!

Мне было трудно в это поверить, когда я прочитал: ты, моя маленькая Офелия, за всё то время, что мы переписываемся, стала ученицей средней школы в Камиль-Се!

Какой долгий путь ты прошла с тех пор, как мы жили в доме «Сорано»! Я так горжусь тобой!

Ты также написала мне, что не хочешь больше видеться со своим отцом, даже несмотря на то, что он вышел из тюрьмы. Ты знаешь моё мнение: это жаль, ведь нет ничего важнее прощения, учёта смягчающих обстоятельств и, прежде всего, презумпции невиновности. Эта презумпция существует, ты не можешь мне это отрицать, иначе ты бы не ввязалась со мной в это безумное расследование, которое длится уже столько лет. Так что пообещай мне, моя упрямая девочка, что подумаешь об этом, когда твой папа снова пригласит тебя…

Я не настаиваю. Полагаю, я тебя уже раздражаю. Ты с нетерпением ждешь продолжения. То, что я узнал. Так что давай. Это займет совсем немного времени.

В твоём последнем письме ты прислала мне салфетку, на которой были нарисованы два символа. По словам Сюзанны Бюиссон, нашей Алиот, это те самые символы, которые были пришиты к свитеру неизвестного человека, который, возможно, был первым свидетелем, прибывшим на место после твоего отца. Свидетель, которого нет ни в одном полицейском отчёте, поверь мне.

Как ни искал, так и не смог понять, что означают эти два рисунка. Буквы? Марка? Чьи-то инициалы? Политическое послание? Религиозный символ? Секта?

Я обыскал весь район. Везде. Задал кучу вопросов старикам и постоянным посетителям, но никто не дал мне ни малейшей подсказки. Похоже, твоей Сюзанне просто приснилось.

Я знаю, что ты сейчас подумаешь. В последнем письме я признался тебе, что болел, что все реже выходил на улицу, никогда не садился в автобус, едва ли выводил Арго на прогулку, так как же я мог проводить расследование в «Шато Блан»? Я все тебе признаюсь. Мне помогли. Я, так сказать, нанял напарника. Ты его не знаешь, он переехал в «Сорано» после того, как ты уехала. Ему, наверное, на несколько лет больше, чем тебе. Его зовут Карим. Карим Зеддин. Он довольно часто тусуется возле многоквартирных домов. Сначала ему понравился Арго, а потом мы с ним сблизились. Думаю, это первый раз, когда он разговаривает с копом, ну, с копом на пенсии. Не уверен, что всё, чем он занимается в районе, абсолютно законно, но он хороший парень.

Я рассказываю тебе о нём, Офелия, потому что, если со мной что-то случится, ты сможешь с ним связаться. Вопреки внешнему виду, он заслуживает доверия. Но не волнуйся, со мной всё в порядке, даже лучше, чем в моём последнем письме. Я учусь жить со старостью, с ежедневными болями, с подъёмом на три этажа и всё более длительными перерывами на каждой лестничной площадке, с отказом от привычного, с маленькими дверцами, которые закрываются и больше никогда не откроются — будь то дверца шкафчика с виски или ящика с табаком.

Я хотел дать тебе ещё один совет. Я сразу же об этом подумал, когда получил твоё последнее письмо. Почему бы тебе не пойти к лейтенанту Кэмпиону? Он входил в группу, которая вела расследование после смерти твоей мамы. Оставляю тебе его контактные данные. Он тоже хороший человек. В отличие от других, он так и не был убеждён в виновности твоего папы. Тебе стоит пойти к нему и рассказать о новых обстоятельствах: о свидетеле в свитере с капюшоном, о символах, вышитых у него на спине, о вспышке… У него будет больше возможностей для расследования, чем у нас с тобой.

Береги себя, Офелия.

Целую тебя так крепко, как только позволяют мои старые руки.

P.S.: Важно, что ты стремишься узнать правду, я никогда не упрекал тебя за это, но не забывай при этом жить, общаться со своими сверстниками. Нельзя взрослеть, позволяя прошлому тянуть нас за ноги.

Мы так давно не виделись. Ты, наверное, стала настоящей девушкой, которую я уже не узнаю.

Спасибо, Лазарь!

Хотя твое письмо и странное…

Как будто, вопреки тому, что ты говоришь, ты не вылечился… как будто ты подхватил болезнь ностальгии.

Может быть, однажды мы все ею заразимся, как ревматизмом и сединой.

Но я сделаю то, о чём ты меня просишь. Я свяжусь с ним. Не с моим папой, о нет, что ты себе думаешь? Но я позвоню твоему полицейскому, лейтенанту Кэмпиону.

В школе с самого начала учебного года единственной темой разговоров является День рождения. День рождения с большой буквы «Д»!

Твой день рождения, Консуэло!

Ты умело поддерживала интригу, оставляя в неведении тех, кто будет приглашен, тех, кого, возможно, пригласят, тех, кого, скорее всего, не пригласят, и тех немногих, у кого нет ни малейшего шанса — к числу которых отношусь я вместе с Ниной.

Ты раздавала приглашения одно за другим, строго наставляя всех никому об этом не рассказывать, чтобы быть абсолютно уверенной, что все об этом знают. Ты дозировала информацию по капельке, чтобы твои поклонники задавали себе тысячи вопросов и были прикованы к твоему сериалу.

Пусть они, во-первых, гадают, где ты живешь — на Мон-Фортене… Дом, построенный на холме, единственный во всей агломерации Руана, окруженный полями, соснами и даже виноградниками. Где бы вы ни находились в агломерации, его невозможно не заметить!

Пусть затем они задаются вопросами о самом празднике: ты им так гордишься. Это будет не просто день рождения — слишком банально, — а «Чанниверс»! И на глазах у изумлённой твоей личной свиты ты объясняешь и снова объясняешь, что именно ты придумала «Чаннивер»: каждый должен прийти в костюме кошки. В тот день будет масса сюрпризов, и не только кошачьи лакомства, ха-ха-ха, какая ты забавная, Консуэло, — ты уточняешь, что без ума от кошек, как и твоя мама, Роза-Анна, которая разводит ангорских кошек, настоящие ходячие сокровища; по-твоему, помет котят стоит больше, чем один из папиных «Мерседесов.

Во время перемен после начала учебного года ты раздала одиннадцать пригласительных открыток — ровно половину от числа учеников в классе, чтобы аккуратно разделить его пополам.

Я ждала подходящего момента, чтобы поймать тебя на слове, на это у меня ушла почти неделя. Непросто подойти к тебе, Консуэло… Бедняжка, какая у тебя звездная жизнь! Никогда не бываешь одна, вокруг тебя всегда толпа поклонников. Ни минуты передышки, даже чтобы сходить в туалет — твои подружки сопровождают тебя, чтобы хихикать вместе с тобой вплоть до туалета. Ах, кто же когда-нибудь поймет княжеское одиночество популярных школьниц? Но сегодня днем у тебя нет выбора! Через два часа контрольная по французскому. Устный экзамен — «топор» может упасть на кого угодно, в том числе и на тебя. Так что тебе придётся открыть эту чёртову книгу, - Нелепые принцессы, - чтобы хоть понять, на каком языке говорит этот Мольер. Ради этого ты уединилась на четверть часа в читальном зале.

Ты не услышала меня и не заметила, как я подошла,

погружённая в свою книгу. Я сажусь рядом с тобой и, едва успев сесть, говорю:

— Ты забыла пригласить меня на свой «Чанниверс, - Консуэло.

Ты опускаешь книгу и смотришь на меня, ничего не понимая, как будто я не важнее кошачьего дерьма, или нет, даже не кошачьего — это для тебя это уже слишком ценно, разве что как крысиный кал. Ты смотришь на меня с каким-то нездоровым состраданием и даёшь мне несколько секунд, чтобы прояснить роль каждого.

— Я не забыла. Просто тебя не пригласили. Не сердись на меня, я не могу пригласить весь мир.

— Я не весь мир.

На этот раз я тебя раздражаю. Ты откладываешь книгу, все твои жесты направлены на то, чтобы донести до меня, что у тебя нет времени на пустую болтовню и что тебе придётся без обиняков объяснить мне, как обстоят дела.

— Ты хочешь, чтобы я поговорила с тобой откровенно, да, Фолетт? Ну что ж, начну. Всем известно, что ты и Нина — из приюта. Я знаю, как это устроено: мой отец этим и занимается, представь себе, организовывает всё это, защищает детей, которых бьют родители, или которых насилуют, или которые просто чокнутые. Именно благодаря ему у приюта, где ты живёшь, есть деньги. И я тоже знаю, что тебе нелегко: вы живёте по несколько человек в общежитиях, у вас нет собственной комнаты, нет личных вещей, нет карманных денег. Понимаешь, я думаю, мне было бы немного стыдно показать тебе свою комнату — она, наверное, размером с этаж твоего интерната. Было бы некрасиво с моей стороны заставлять тебя завидовать всему, что у меня есть, а у тебя никогда не будет…

Ты даёшь понять, что разговор закончен, снова взяв книгу. Я даю тебе всего лишь время прочитать одну строку, в которой ты, наверное, ничего не понимаешь.

— Если ты пригласишь меня с Ниной, я помогу тебе с домашней работой!

Ты поворачиваешься ко мне, ошеломлённая. Мои оценки повысились с тех пор, как я учусь в «Камиль-Се, - но я всё ещё очень далека от того, чтобы войти в число лучших учениц класса. Ты же, напротив, входишь в число тех, у кого самые низкие средние оценки. Я продолжаю, не давая тебе времени перевести дух:

— Я готова стать твоей учебной рабыней, только чтобы пойти на твой день рождения!

Ты попалась на крючок! Я в этом уверена. Мне понадобилась целая неделя, чтобы подобрать это слово — учебная рабыня, — и я уверена, что тебе эта идея очень нравится. Что кто-то может так прийти к тебе, умолять, встать перед тобой на колени, завидовать тебе до такой степени, что готов унизиться. У других подростков в классе тоже есть деньги, может, меньше, чем у тебя, но в любом случае, они не смотрят на тебя как на недосягаемую принцессу. А я…

— Что это значит, учебный раб?

В твоем голосе по-прежнему слышится большая настороженность.

— Ты просишь меня делать всё, что захочешь, до конца года. Переписывать твои домашние задания. Носить твои книги. Готовить твои доклады.

— Мне это ничего не даёт! Ты почти такая же никудышная, как и я.

Я улыбаюсь. Не спеша наклоняюсь и достаю из сумки последнюю контрольную, которую нам вернула учительница французского. Нужно было придумать продолжение рассказа Мопассана «Буль де Сюф. - Я подношу оценку, написанную красным, прямо к её носу.

18 из 20.

Ты, поражённая, присвистываешь сквозь зубы, но не убеждена.

— У кого ты списывала?

— Ни у кого! Я просто потрудилась. Если захочу, могу быть хорошей ученицей. Мне просто нужен хороший повод, чтобы потрудиться.

— А мой день рождения — это такой повод?

— Да. Отличная причина.

Ты снова закрываешь книгу. Я догадываюсь, что ты в растерянности, разрываешься между двумя мыслями: мое предложение тебя привлекает, но где-то в твоём мозгу сработала сигнализация. Заключать такой договор с девчонкой из приюта…

Твои глаза в конце концов снова останавливаются на мне, будто я снова превратилась в обычный крысиный помет.

— Я хорошо всё обдумала. Нет! Извини, я тебе не доверяю. Как только праздник закончится, ты меня бросишь. Я не верю в твою историю про рабыню. И к тому же, пойми, что, отказываясь, я делаю тебе одолжение…

— А да?

— Ну да! Там будут только представители знатных семей, те, кто отправляет своих детей в «Камиль-Се, - а ещё двоюродные сестры, подруги из хора — ты меня понимаешь — дети адвокатов, коммерсантов, врачей, так что ты среди них будешь выглядеть немного… (ты задумываешься, какое слово подобрать, потом улыбаешься, потому что нашла). Это будет немного похоже на то, как будто моя мама приютила бездомную кошку среди своих ангорских кошек, понимаешь?

— Понимаю.

Ты снова открываешь Мольера, чтобы дать мне понять, что я уже должна быть рада тому, что ты уделила мне столько своего драгоценного времени. Что теперь я должна тебя отпустить. Ты думаешь, что избавилась от меня, ни на секунду не представляешь себе мой план Б. Я бросаю фразу, не вставая со стула:

— Среди всех твоих гостей, кажется, только два парня?

— Это не твое дело!

— Нет, это то, о чём все говорят. Что твой «Чанниверс» — это девчачья выдумка, и что, кроме твоих подруг, приглашены только два лучших ученика в классе… Жан-Кома и Томаса. Ты права, они не настоящие тигры, они вас не съедят.

— К чему ты клонишь?

— К тому, что если Кловис, Хиппо и Стэн не придут на твою вечеринку, она провалится!

Кловис, Хиппо и Стэн — трое самых красивых парней в школе, те самые с причёсками «под козла, - которые никогда не снимают свои кожаные куртки Chevignon и общаются только с девчонками из одиннадцатого класса. Конечно, ты об этом мечтаешь, тебе не терпится их пригласить, но ты слишком боишься, что они будут смеяться тебе в лицо над твоей «Kitten Party, - и ты краснеешь, как только они подходят к тебе ближе чем на пятьдесят метров. Особенно Кловис, сын директора Руанской оперы — ты просто без ума от того, как он поёт «Кармен» своим красивым низким голосом, но для него ты вообще не существуешь.

Ты всё ещё сопротивляешься, обидевшись.

— Зачем мне их приглашать? Я с ними почти никогда не разговаривала!

— Именно, день рождения — это же повод познакомиться, разве нет?

Ты обижена, но заинтригована. Пусть ты и живёшь в сверхзащищённом мире, но ты, по крайней мере, поняла одну деталь, подсказанную тебе инстинктом выживания: деньги не всё покупают. Как бы ты ни старалась это от меня скрыть, я знаю, что увидеть у себя дома троих самых красивых парней из школы — с твоими котиками, твоим хихиканьем десятилетней девочки, твоими кольцами на зубах, словно ты проглотила искусственные бриллианты, — это был бы самый прекрасный трофей, самый прекрасный из твоих дней рождения, тот, который действительно означал бы, что в тринадцать лет ты наконец-то играешь в лиге взрослых.

Я встаю и направляюсь к доске в информационном центре. Мы здесь одни, все на перемене. Я беру мел.

— Смотри, я нарисую тебе схему.

Я рисую картошку и пишу внутри три буквы: C, H и S.

Это Кловис, Хиппо и Стэн.

Стрелка, указывающая на букву N.

— Давай поговорим откровенно, Консуэло, как девчонки, ладно? Во всей средней школе, а может, и во всей старшей школе, есть только одна ученица, которая не готова следовать за тобой, как твои собачки: Нина. И не выкладывай мне свою теорию о водосточных желобах и ангорах — у Нины есть то, чего ни у тебя, ни у меня никогда не будет: она притягивает парней так же, как дверца холодильника притягивает магниты.

Ты онемела от удивления. Я пользуюсь моментом, чтобы нарисовать кота, а затем ещё одну стрелку между буквой «N» и котом.

— Вот, всё просто: пригласи Нину, и все парни будут там, даже если ты попросишь их воткнуть себе в задницу страусиные перья.

— Переодевшись в кошек, этого будет достаточно.

Я с трудом сдерживаю улыбку, не могу позволить себе растрогаться. Добавляю букву «F» и третью стрелку, указывающую на «N»:

— Подвожу итог: пригласи Нину на свой «Кошачий день рождения, - и я гарантирую тебе, клянусь жизнью, что она приведет с собой Кловиса, Хиппо и Стэна на твою вечеринку у «Аристокошек. - Но если ты пригласишь Нину, я тоже приду. Об этом не обсуждается. Это пакетное предложение, полный набор: она плюс я.

Ты не спешишь с ответом, сосредотачиваешься на моих стрелках, буквах и кружках на доске, которая открывает перед тобой новые горизонты.

Чтобы помочь тебе принять решение, в этот момент Нина входит в информационный центр. Она снимает парку, снимает свитер через голову и остается только в майке на бретельках — с обнажёнными плечами, обнажёнными руками, обнажённой шеей. Трое мушкетеров из «Камиль-Се» входят через несколько секунд, словно привлечённые обнажённой плотью. Они, видимо, не бывали в информационном центре с начала учебного года, но вдруг с увлечением изучают журналы на стойке, ближайшей к Нине. Я шепчу Консуэло на ухо.

— Видишь, магниты на холодильнике! Тебе лучше приготовить кубики льда на свою вечеринку.

Ты наклоняешься ко мне, не сводя глаз с мушкетеров, и принимаешь решение.

— Ладно, вы обе пойдете, но при двух условиях. Во-первых, если парни скажут «нет, - я всё отменяю. Во-вторых, ты всё равно обязуешься быть моей школьной рабыней до конца года. Это не подлежит обсуждению. Это в подарочном наборе, как ты сама говоришь.

Я раскрываю ладонь, ты раскрываешь свою, и они радостно хлопают друг о друга.

Сделка заключена!

Если бы ты только знала, какие дополнительные подарки я приготовила в твоём подарочном наборе, моя маленькая любимая.

Я обожаю, когда план сбывается без сучка и задоринки!

- Чанниверс» состоится завтра в укреплённом лагере Мон-Фортин, который по исключительности будет открыт для друзей Консуэло. Эта привилегия предоставляется лишь раз в год тщательно отобранным гостям. Нина уже в восторге от своей роли. Трое мушкетеров ни секунды не колебались, согласившись прийти на праздник «Аристокошек, - как только узнали, что там будет Нина. Мы поговорили об этом с Бене, всё официально. Она просто не поверила своим ушам, когда мы сообщили ей, что нас пригласили к дочери Видама. Видам? Ришар Видам? Он приглашает девочек из приюта к себе домой? Она погладила свой округлившийся живот, словно её малыш толкался, чтобы тоже поучаствовать в вечеринке.

— Знаешь, Бене, — сказала я, придав своему лицу как можно более наивный вид, — Видам, наверное, об этом даже не знает. Ведь у нас на лбу не написано, что мы из ASE!

— Ты совершенно права. Я так горжусь вами!

Она поцеловала нас. Нина добавила:

— Ты же так хорошо шьёшь, Бене, а раз нам нужно прийти в костюмах, не могла бы ты вышить нам на футболках: - маленькие потерявшиеся котята, которых можно усыновить»?

Мы разразились смехом. Давно уже мы, все трое, не чувствовали себя так хорошо.

Стив тоже, хотя и по-своему, был в восторге.

Как только мы рассказали ему о Channiversaire, он несколько раз ездил на разведку на Мон-Фортен на своей «103-ке. - Склон был настолько крутой, что трех лошадиных сил его двигателя не хватало, чтобы подняться на него без педалей. Он подтверждает: это один из самых красивых домов в Руане, окруженный частным лесом, площадь которого превышает совокупную площадь всех городских парков, откуда открывается великолепный вид на весь городской массив: две башни и шпиль собора на переднем плане, а на заднем — изгиб Сены, словно серебряный пояс. - Руан — это амфитеатр, — объяснил Стив, — а Мон-Фортен — лучшее место! Первые ряды на балконе, все зарезервированы для одной семьи. - Однажды вечером, после очередной очереди гравия, чтобы заставить нас открыть окно, он достал свой Quid на тротуаре и спросил нас:

— Вы знаете, что значит «Видам»?

Нина была в пижаме. Термометр показывал три градуса. Она дала знак своему любимому Стиви поспешить, если он не хотел, чтобы она захлопнула ему ставни прямо перед носом. А я ждала, удивлённая. Видам, на мой взгляд, был всего лишь фамилией.

Беззубый рот влюблённого, который стоил три миллиарда, проглотил свет его единственного источника света, а затем провозгласил, словно выступая на сцене шоу «Au théâtre ce soir.

— Видам. Происходит от латинского vice-dominus, что означает «вице-господин. - Это был довольно редкий дворянский титул. Видам, если коротко, — это тот, кто взимал налоги вместо монахов или священников. Должно быть, это была выгодная работа, да? Получать бабки, даже не нужно молиться!

У Стиви всегда есть дар удивлять меня! Нина всё же захлопнула перед ним ставни.

Завтра же «Чанниверс, - мой лейтенант, я только об этом и думаю, а тебе всё равно. Ты даже не в курсе, ты даже не знаешь, что Консуэло существует, и даже того, что Видам мог бы спасти мою мать в ту ночь.

Я сижу в баре «Де Флёр» на площади Карм. Когда я связалась с вами, мой лейтенант, вы сразу же согласились поговорить со мной.

— Конечно, Офелия, я вас помню. Согласен встретиться с вами, но не в полицейском участке. Дело было рассмотрено, дело закрыто, ваш отец осуждён и даже сегодня уже на свободе. Но я все же должна с вами поговорить. Эта история, наверное, не даёт вам покоя. Так же, как она не даёт покоя и мне, но я вам всё объясню…

Что же так не даёт вам покоя, мой лейтенант?

Вы, наконец, пришли с десятиминутным опозданием, заказали пиво из крана, а я — мятный лимонад. Ты похож на старых копов из фильмов: носишь слишком мешковатые джинсы, слишком жесткий бежевый плащ, только твой зеленый, как лазер, взгляд по-прежнему искрится. Ты как будто воплощение фильма «Ripoux» в одном лице — с уставшим видом Филиппа Нуаре и очаровательными глазами Тьерри Лермитта. Я же одета в прямое платье и серый пиджак, одолженный у подростков из «Дома № 3» в Ла-Прери, чтобы выглядеть старше. Это не помешало тебе удивиться, когда ты меня увидел, словно ты ожидал встретить перед собой девушку постарше. К Кстати, ты сразу же перешёл на «ты.

Ты бросаешь несколько банальностей, задаёшь пару вопросов о моей жизни в приюте, восхищённо присвистываешь, когда я упоминаю Камиллу-Се, понимающе киваешь, когда я говорю тебе, что ещё слишком рано снова видеться с папой, что у меня есть сомнения, что именно поэтому я продолжаю задаваться вопросами, что я нашла кого-то, свидетеля, не говоря тебе ни о моей Большой Медведице, ни о моих семи звёздах, ни о Мизар, она же Валери Пети, единственной ночной птице в доме «Сорано, - которую я так и не нашла

(прости, лейтенант, но маленький голосок внутри меня шепчет, чтобы я была осторожна, чтобы не класть, как говорится, все яйца в одну корзину… особенно перед копом! ). Повторю тебе то, чему меня научила Сюзанна Бюиссон. Свидетель в чёрном свитшоте на пешеходном мостике, фотография… Я сдвигаю к тебе по столику в кафе рисунок с двумя символами. Очевидно, если только ты не играешь лучше, чем Нуаре и Лермитт вместе взятые, это тебе ничего не говорит.

— Твоего свидетеля уже не было на месте, Офелия, когда прибыли спасатели. Я просмотрел десятки фотографий, но твоего парня в толстовке с капюшоном ни на одной из них нет. Я проверю ещё раз, если хочешь, но, честно говоря…

Вы не договорили, лейтенант, но я догадываюсь, что вы имеете в виду. Вы, наверное, задаётесь вопросом, насколько надежен мой источник спустя шесть лет после трагедии. Хорошо, что я не призналась вам, что ей недавно исполнилось сто лет! К ’кстати, и ты, лейтенант, не рассказал мне всего. Я устремляю свои карие глаза на твой пронзительный взгляд.

— Вы сказали мне по телефону, что это дело не даёт вам покоя.

Ты выпиваешь добрую треть своего пива.

— Ты не против, если я расскажу тебе о твоём отце?

Я качаю головой, давая понять, что нет.

— Ты должна понять, Офелия. Твой отец сначала сказал нам, что ничего не помнит. Алкогольный провал в памяти. Классика. А потом, после сорока восьми часов в изоляторе, он наконец сломался и признался нам во всём, что мы хотели знать. Он иногда избивал свою жену. Это, заметь, мы и так знали, но что мы могли сделать, пока твоя мать не хотела его бросить? К сожалению, в тот вечер на пешеходном мосту он ударил слишком сильно, и она выпала за перила. - Это был несчастный случай, — утверждал он. Но после встречи со своим адвокатом, через два дня, он отказался от своих слов. По его новой версии, он прибежал слишком поздно и ничего не видел.

Это тоже имело смысл. Он был бы не первым подозреваемым, который говорил нам то, что мы хотели услышать, чтобы избавиться от нас. Особенно с тремя промилле алкоголя в крови.

Вы очень милы, лейтенант, но всё, что вы мне рассказываете, я и так уже знаю… Я покусываю соломинку, стараясь выглядеть максимально расслабленно.

— А вы…? Ваше мнение?

Ты допиваешь вторую треть пива. Ты выпил ровно столько же, сколько и за первый глоток. Похоже, ты довольно методичный парень.

— То, что я тебе сейчас скажу, будет немного тяжело. Ты сможешь это выдержать?

Я киваю головой. Ты наклоняешься и достаёшь из портфеля папку, завязанную резинкой.

Ты приоткрываешь ее ровно настолько, чтобы вытащить один лист, но не настолько, чтобы я могла увидеть фотографии, сложенные внутри.

— Это отчет о вскрытии. Я буду краток и пощажу тебя от снимков, сделанных судебно-медицинскими экспертами. Твоя мать умерла от черепно-мозговой травмы. Исходя из этого, можно выдвинуть две гипотезы. Либо смертельный удар был нанесён до того, как она упала с мостика, и она сама перевалилась или была сброшена через перила. Либо всё наоборот: её толкнули, и она разбилась при падении.

Ты больше не смеешь смотреть на меня, лейтенант. Не волнуйся, продолжай, я терплю.

— И что это меняет, что моя мать умерла после падения или до него?

— Это меняет всё, или почти всё. Если она скончалась при падении, твоему отцу будет проще доказать, что это был несчастный случай или непредумышленное убийство. А если она скончалась от нанесённого удара, это явно убийство. В итоге твой отец не выбрал ни того, ни другого — он заявил о своей невиновности. Это был риск «всё или ничего. - Он поставил на кон всё… и всё потерял.

Ты мне не всё рассказываешь, лейтенант, я это чувствую по тому, как ты цепляешься за свою пивную бутылку.

— Вы сказали мне, что это дело преследует вас уже шесть лет.

Ты допиваешь третью треть своей пивной бутылки.

— Да… Во время расследования мы все играли в пинг-понг, выбирая между двумя версиями: смерть до или после падения с пешеходного моста. Но, как ни странно, я в конце концов понял, что есть ещё третья версия, о которой никто и не догадывался.

Я неловко проглатываю свою мятную воду. Третья версия? Что ты ещё придумаешь?

Ты смущённо смотришь на свой пустой стакан.

— Я понял это спустя несколько месяцев, снова и снова просматривая фотографии.

Ты меня раздражаешь, лейтенант, когда ходишь вокруг да около. Наконец ты поднимаешь на меня свои морские зелёные глаза, блестящие, чуть слишком ярко.

— Представь, Офелия. Представь, что твоя мать умерла не от смертельного удара и не тогда, когда она упала с мостика…

— …

— Но что она умерла позже!

— …

Извини, я не понимаю. Ты жестикулируешь руками, пристально смотришь на меня.

— Представь, она перелезает через перила и прыгает с пешеходного моста, чтобы сбежать от твоего отца. Высота всего три метра, это не обязательно означает смертельное падение, далеко не всегда. Твоя мать оказывается на почти пустой объездной дороге посреди ночи. Представь: она поднимается на ноги или просто, ещё находясь в оцепенении, приседает. И её сбивает машина.

Я онемела. Ты продолжаешь излагать свою теорию.

— Я ознакомился с отчетами о вскрытии, смерть могла быть вызвана автомобилем, у которого не хватило времени, чтобы затормозить. От удара тело опрокидывается, череп ударяется об асфальт, жертва катится, оставляя следы смолы на каждой ране. Тогда об этом никто не подумал, поэтому судмедэксперты, прежде чем выдать разрешение на захоронение, никогда не проводили анализы в этом направлении… Сегодня, даже несмотря на значительный прогресс в судебной медицине, уже слишком поздно, чтобы это выяснить.

— А… А водитель?

— Одно можно сказать наверняка: если моя теория верна, он не остановился. И его так и не разыскали.

Ты суешь отчет о вскрытии в папку и с щелчком затягиваешь резинку.

— И его никогда не найдут. Разве что… (ты с сожалением смотришь на пустую пивную бутылку). Разве что твой знаменитый свидетель в чёрной кофте сделал снимок как раз в нужный момент. Снимок, который он никому не показывал.

Я бы с удовольствием предложила тебе ещё одну пинту пива, просто чтобы поблагодарить тебя, мой лейтенант, но ты уже встал.

— Я разберусь, Офелия. Обещаю.

Моя божья коровка, моя маленькая шкатулка для печалей,

Завтра — великий день! Я войду в дом Видама, так же как он столько раз входил в мой дом. Я так часто доверяла тебе эту печаль. Это ощущение, когда мне было всего семь лет, что к нам приходил людоед, жил у нас, питался нашим несчастьем, пожирал наши единственные радости, уходил, но обещал, что вернётся, — невозможно было закрыть ему дверь, невозможно было не впустить его, он имел право жизни и смерти над нами, мама повторяла мне это из-за опеки или попечительства — всех этих слишком сложных слов.

Завтра настала моя очередь войти к нему! Покопаться в его личной жизни, понюхать её, проникнуть в неё, раскрыть его секреты.

Помнишь ли ты, моя божья коровка, все те вечера, когда я мечтала о нём, когда искала способ найти его, приблизиться к нему, чтобы он ни о чём не догадывался? На это у меня ушли годы, но я добилась своего!

Что будет дальше?

Что я найду у него дома?

На что я осмелюсь, оказавшись там?

Буду импровизировать!

Я закрываю глаза и слышу, как мама кричит: - Он меня убьет, он меня убьет, - и слушаю ответ Видама: - Перестань меня преследовать, Мая. У меня есть личная жизнь. Позвони мне в понедельник утром. Сегодня вечером я не приду.

Личная жизнь?

Жизнь, которой была лишена мама!

Тебе придётся выслушать ещё одно из моих размышлений, моя божья коровка. Это семя сомнения, которое лейтенант Кэмпион посеял в моей голове. Эта третья версия. Безумный водитель…

И что с того, что это изменит?

Если бы папа не угрожал маме, она бы не сбежала, она бы не прыгнула с моста. Если бы Видам ответил ей, вмешался, папа не угрожал бы ей, она была бы в безопасности!

Что это меняет?

Наличие третьего виновного не оправдывает первых двоих.

Странно, завтра не мой день рождения, но у меня всё же ощущение, что что-то подходит к концу. Что-то, похожее на конец моего детства, как у тех путешественников, которые годами готовятся к путешествию, а однажды утром покидают всех, кого любили.

Сегодня вечером у меня такое ощущение, будто я покидаю всех, кто был со мной с самого моего рождения. Всех вас, мои товарищи из «Rouge et Or, - Пуссе, Гадкий утенок, Оловянный солдатик, Русалочка, Снежная королева, Девочка со спичками, Принцесса на горошине…

И ты тоже, Болдук, может быть, ты видишь меня оттуда, наверху, в кошачьем раю.

И ты тоже, Нина, ты тоже покинешь детство, даже более резко, чем я. Ты спишь, как и каждую ночь с тех пор, как нам исполнилось семь лет, под моей кроватью. Я ни в чём тебя не виню, Нина. Ты следуешь за мной в моём безумии, не задавая ни одного вопроса, не колеблясь ни на мгновение, просто потому, что ты моя подруга. Смогу ли когда-нибудь отплатить тебе хотя бы за тысячную долю того, что ты мне дала? Я снова вижу, как уже шесть лет назад ты подарила мне эту «коробку печали, - как я произнесла свои первые слова на Лугу. Это был первый день той жизни, которая сегодня заканчивается.

Как я могу злиться на тебя, Нина? И всё же я знаю, ты хочешь снова увидеть моего папу. Может быть, ты даже уже видела его, но не сказала мне об этом, чтобы я не заплакала. Я не сержусь на тебя, Нина, я понимаю, что тебе может понадобиться другой отец после того, что с тобой сделал твой. Хотя это причиняет мне невыносимую боль. Не могла бы ты, моя божья коровка, принять и эту печаль?

Ну же, уже поздно, почти полночь, даже Стиви уже лег спать и не будет петь нам серенаду под окном. Завтра Бене предложила накрасить нас, нарядить, как в те времена, когда мы были маленькими, — на рождественские вечера, на Масленицу, на день рождения, на всех тех праздниках, когда под шквал конфетти и серпантинов тебе удавалось заставить нас забыть, что мы сироты.

Без веры и закона, без рук и без крыши над головой.

Я должна этим насладиться, я это знаю. Через несколько дней у Бене начнется отпуск, очень долгий отпуск — декретный отпуск. Я хорошо знаю, что из такого отпуска никогда не возвращаются полностью.

Мать и ребенок — только смерть может их разлучить.

Ты тоже переживешь эту печаль, моя божья коровка, обещаешь мне?

Стиви не солгал мне. Твой дом, Консуэло, похож на замок!

Крепость, возвышающаяся на самом высоком холме Руана, словно чтобы наблюдать за его тысячами жителей. Руан — средневековый город с его фахверковыми домами, мощеными улочками, сотней колоколен, донжоном… но также, хорошо спрятанный среди елей, Мон-Фортен! Только сеньор может жить здесь, в окружении своих крестьян и подданных. Дворянин, граф, герцог, великий герцог, эрцгерцог или, что ещё реже… видам!

Само по себе попасть туда — уже привилегия. Усадьба, или парк — трудно назвать это садом, — невидима снаружи. Одно только зрелище открывающихся больших ворот — это исключительное явление, подобное солнечному затмению или пролету кометы Галлея.

Он открывается для нас. Двадцать маленьких кошек.

Ты тоже встречаешь нас в костюме, затянутая в длинное ангорское платье, это настоящий кошачий мех, — это первое, что ты нам говоришь, и твоя мать подтверждает это, стоя позади тебя со сложенными руками и вежливой улыбкой. Роза-Анна. Заводчица кошечек. Баронесса, которая живет в замке, или, скорее, бродит по нему призраком. Я уверена, что она носит своё длинное платье, застегнутое до самого горла, только потому, что под ним она прозрачна, как призрак.

— Входите.

Три дамы в униформе официанток, сдержанно замаскированные с двумя кошачьими ушами, розовым носом и усами, нарисованными черным карандашом, стоят позади Консуэло и Розы-Анны. Они указывают нам путь, хотя его трудно не заметить. На мраморных плитах, ведущих к замку, нарисованы кошачьи лапы, а на кипарисах, платанах и тысячелетних дубах висят разноцветные воздушные шары.

Мы идём за ними. В нашей маленькой группе есть один Азраэль, два Кота в сапогах, три Женщины-кошки, один Гросминет, настолько вжившийся в свою роль, что всё время говорит с шепелявым акцентом, один Том без Джерри, один Томас О’Мэлли, один Гарфилд, которого играет единственный рыжеволосый в классе — как раз кстати, — и около десятка маленьких, очень послушных кошечек… в том числе и я! Когда Бене закончила рисовать мои миндалевидные глаза, такие же узкие, как у египетской принцессы, я впервые заметила в зеркале, что считаю себя красивой. Хотя ни один кот и не обратил на меня внимания.

Все смотрят только на Нину!

Она не поддалась Бене, дошла до конца своей затеи и пришла в костюме… мышки! В образе Минни, такой милой. Ноги в чёрных чулках, крошечное красное платье в белый горошек, ультракороткое, подходящий бантик в волосах… Невероятная Нина! Эффект от этой единственной мышки посреди всех этих кошек, в том числе пяти котиков, облизывающих губы, просто сюрреалистичен!

Ты не могла в это поверить, Консуэло. Ты посмотрела на Нину, поморщилась, но ничего не сказала, и мы все проводили тебя до твоего дворца. По дороге, среди кошачьих лап, ты сочла нужным уточнить, что твоего старшего брата здесь нет, что ты позаботилась о том, чтобы он убрался с глаз долой, уф, потому что он — какая заноза, он не умеет веселиться, моего отца тоже нет, у него слишком важная работа, чтобы проводить послеобеденное время, присматривая за стайкой котят.

Я вздыхаю с облегчением. Я сделала ставку на отсутствие Видама или на почти полную уверенность в том, что он меня не узнает.

— Идите за мной.

Когда мы входим в большой зал, у меня создается ощущение, будто я попадаю в парк развлечений. Мы сразу же расходимся по сторонам. Кто-то решает проверить устойчивость пирамиды из зефирок, кто-то — порыться в фонтанчиках с конфетами, а потом пойти полюбоваться трюками фокусника или броситься к джойстикам видеоигр — Prince of Persia или Dragon’s Curse.

Ты царишь на этом ярмарочном празднике как настоящая королева.

— Здесь всё для нас. Чувствуйте себя как дома!

Хотя ты и уточняешь, глядя на испуганные глаза Розы-Анны:

— Только туда нельзя!

Ты указываешь взглядом на зимний сад, примыкающий к гостиной; я вижу там всевозможные растения, цветы, деревья… и настоящих кошек.

— Это мамин питомник! Никто, кроме неё, не имеет права туда заходить. Если кто-то тронет её ангорских кошек, они сразу же умрут.

Нина подошла ко мне поближе.

— Мы не у буржуа, — шепчет она мне, — мы у сумасшедших…

Она долго смотрит на призрачный силуэт Роуз-Анны, остающейся равнодушной к крикам и взрывам смеха подростков, захвативших её замок. Она подмигивает мне.

— По крайней мере, пощади маму, человек, который разводит кошек, не может быть злым.

Я ей не отвечаю. Она знает свою роль, теперь твоя очередь, Нина.

В комнате раздались гитарные аккорды песни Rock this Town группы Stray Cats. Нина бросилась на середину сцены, увлекая за собой Тома, Гарфилда и Азраэля. Мы танцуем, смеёмся, кричим — все на танцполе.

А я тем временем ускользаю…

Я поднимаюсь наверх и сразу понимаю, что за оформление отвечала Роуз-Анна. Уже одно то, что она назвала своих детей Антуан и Консуэло… Я замечаю беспорядочное смешение пастельных тонов, обои с звёздами, розы, приклеенные к мебели, самолёт, висящий на потолке, постеры с астероидами, плюшевую лису. Я вспоминаю слова Нины: - Тот, кто выращивает кошек, не может быть злым»… А тот, кто так любит «Маленького принца, - тоже?

Надо быть осторожным… «Маленький принц» сам сказал: главное невидимо для глаз, нужно опасаться внешних проявлений!

Я вхожу в первую комнату. Твоя, Консуэло, как по случайности. И случайности тоже нужно опасаться! Я всё рассматриваю, всё фиксирую в памяти, я пока только осматриваюсь, это просто первый осмотр. Я стараюсь быть холодной, как кубик льда. Месть — блюдо, которое подаётся именно такой температуры. Я заставляю себя запоминать всё без эмоций, так же, как заучивают наизусть стихотворение, смысла которого не понимают, а воспринимают лишь звуки.

Мои глаза превращаются в камеры и останавливаются на постерах на стенах — Том Круз в «Коктейле, - Патрик Суэйзи в «Доме на дороге» —, на одеяле «Акира» размера XXL, на стопках компакт-дисков, лежащих на аудиосистеме: Dire Straits, Джимми Сомервилл, Принс… Несмотря на мою волю, даже если я сопротивляюсь изо всех сил, даже если задерживаю дыхание, в мои лёгкие проникает ядовитый воздух, яд, у которого есть чёткое название: зависть.

У тебя есть всё! Всё, чего я только могла бы пожелать.

В глубине души ты была права, когда я подошла к тебе в информационном центре, мне было бы немного стыдно показать тебе свою комнату, она, наверное, почти такая же большая, как весь твой интерната, было бы некрасиво с моей стороны заставлять тебя завидовать всему, что у меня есть, а у тебя никогда не будет. Я посчитала твои слова жестокими, но на самом деле они такими не были…

Жестока только сама жизнь.

С высоты моей комнаты в моей квартире в доме «Сорано» моя жизнь никогда бы не стала похожей на твою. Но это не давало твоему отцу права украсть её у меня!

Я выхожу из твоей комнаты, слышу, как голос Мадонны доносится с по лестнице, аплодисменты, смех. Я ни о чём не беспокоюсь — вы все заняты, Нина, наверное, отлично справляется.

Следующая комната. Родительская! Я сразу же разочаровалась. Я так долго мечтала об этом моменте — подойти как можно ближе к самому сокровенному в жизни Ришара Видама.

В этой комнате я не обнаруживаю ничего сокровенного!

Постельное белье на кровати выглядит настолько гладко, без единой складки, что мне с трудом верится, что её можно каждый вечер так гладить. Прикроватные тумбочки с обеих сторон пусты — ни одной книги, ни каких-либо других предметов. Двери шкафа заперты на ключ. Вешалки пусты. Зеркало отражает только белые стены. Может, хотя бы Видамы спят в этой кровати? Может, Ришар Видам иногда заглядывает сюда? По словам Бене, раньше у него было множество любовниц. До того, как он женился на Розе-Анне, богатой и прекрасной «Спящей красавице»?

Я выхожу в коридор. Я знаю, что не должна задерживаться в каждой комнате слишком долго. У меня есть всего несколько минут, чтобы осмотреть их все, и кто-то обязательно в конце концов заметит мое отсутствие. Я уже прикоснулась рукой к ручке последней спальни на этаже, самой близкой к лестнице, когда услышала шум за спиной.

Здесь кто-то есть! Кто-то заметил меня, проследил… и собирается меня выдать. Сердце бьётся со скоростью сто ударов в минуту. Всё пропало! Моя месть обернётся фиаско, даже не успев начаться. Я поворачиваюсь, ошеломлённая, пытаясь придумать в голове какой-нибудь правдоподобный оправдательный аргумент.

На меня смотрят два глаза!

Два кошачьих глаза…

Два глаза настоящей кошки.

МОЕЙ кошки!

— Болдук?

Я не смогла сдержаться и повысила голос.

Болдук? Неужели это возможно? Это действительно ты?

Да, конечно, это ты! Я узнаю каждую твою полоску, эти маленькие пятнышки между усами, твое неправильно сформированное правое ухо — ты просто хорошо откормился, живя так среди богачей. Кстати, ты тоже меня узнаешь — ты мурлычешь так громко, что заглушаешь плач «Скорпионов» в гостиной.

— Болдук! Что ты здесь делаешь?

Я беру его на руки, он не сопротивляется. Он узнал мой запах, мой голос… Мои мысли стучат в голове так же, как риффы Still Loving You на лестнице. Как Болдук оказался здесь? Может, Ришар Видам его подобрал? В конце концов, это не так уж и нелогично — к нам приходил почти только он. Он всем заправлял. Что он мог сделать с этим котенком? бросить его? Отдать? Или оставить? Ведь его жена не против кошек.

Хотя ты и не похож на ангорскую кошку…

И я осыпаю Болдука поцелуями! Я хотела бы, чтобы он всегда оставался таким — теплым и мягким у меня на груди. Я хотела бы украсть его и увезти в Прерию, но знаю, что это невозможно…

Я шепчу ему, чтобы ещё немного насладиться его присутствием:

— Пойдёшь со мной?

Я открываю последнюю комнату, комнату Антуана; он учится в выпускном классе, значит, э-э, я быстро посчитала, он на четыре года старше меня. Ух ты, в его комнате настоящий беспорядок! Болдук устал от того, что я его слишком крепко обнимаю, и вырывается из моих объятий. Даже если бы у меня вместо мозга был компьютер, я бы не смогла всё это запомнить. Я пытаюсь, но у меня ощущение, будто я играю в «Мемори» для гениев: здесь разбросаны десятки комиксов, во всех углах валяются гитара и ноты, виниловые пластинки, CD и книги — сотни книг, которые вываливаются отовсюду, толстые тома, учебники со сложными названиями, книги по политике или философии, а то и по обоим предметам сразу. И посреди этой пещеры, которая оставляет меня в таком же ошеломлении, как и Али, — трусы, носки, грязные футболки, нагроможденные так, будто они столь же ценны, как эти антологии Сартра, Юрсенар или Сен-Экзюпери.

Ни одной его фотографии!

Я уже собираюсь позвать Болдука, который занят вдыханием запаха шерстяного носка старшего сына, как вдруг одна деталь,

среди впечатляющего хлама привлекает моё внимание. Деталь, если мои глаза меня не обманывают, ещё более невероятная, чем то, что я нашла Болдука в этом доме.

Я перешагиваю через стопки книг, обхожу трусы и добираюсь до прикроватного столика. Как могу, одной рукой удерживаю «Пизанскую башню» из книг и направляю взгляд на переплет, который привлек моё внимание.

Красный и золотой переплет. Переплёт, который я узнала бы среди тысячи.

Я либо не сосредоточилась, либо слишком торопилась — «Пизанская башня» рухнула с таким грохотом, что Болдук убежал под кровать. Может, кто-то ещё это слышал? Я позаботилась о том, чтобы закрыть за собой дверь спальни Антуана. Я прислушиваюсь, но не слышу ни звука, даже громкой музыки из гостиной, которая, по крайней мере, так же оглушительна, как обрушение башни из книг.

Я успокоилась, наполовину. Мне нужно торопиться… но невозможно не поддаться любопытству.

Я беру «Красную и Золотую» обеими руками.

Без сомнения, это именно она.

- Сказки Андерсена, - издание в твёрдом переплёте 1949 года, с золотым тиснением на корешке, красная обложка из искусственной кожи. Та же самая книга, абсолютно та же самая, но это не моя! В моём сборнике Андерсена некоторые страницы загнуты — те, где рассказывается о Майе, о Маленькой Дюймочке, о Уродливом Утенке; в книге Антуана тоже некоторые страницы повреждены, но это страницы из других сказок. Я сдерживаю желание посмотреть, какие именно — у меня нет времени, только на то, чтобы в голове снова закрутились вопросы. Сказки Андерсена — классика детской литературы, но какова вероятность того, что сын моего заклятого врага имеет точно такое же издание, с точностью до года?

И чтобы, к тому же, среди сотен книг в его комнате именно эту он держит на прикроватной тумбочке?

Ну и ладно, я должна идти дальше. У меня ещё будут дни и ночи, чтобы об этом подумать, найти логическое объяснение. Я выхожу на лестничную площадку. Кошки во всю глотку поют « Сердце волка. - Я замечаю ещё одну дверь, наверное, кабинета или гостевой комнаты, но она заперта на ключ. Что они там прячут? Я взломаю её позже, а сейчас мне действительно нужно спуститься вниз к гостям.

В гостиной, судя по всему, никто не заметил моего отсутствия. Нина ведёт шоу. Она взобралась на стул и орет, прижав кулак ко рту, словно это микрофон. Все хлопают в такт. Мальчики, которые уже давно сняли свои кожаные куртки Chevignon, кажутся самыми возбуждёнными — уши у них насторожены, а губы приподняты.

Я ищу тебя взглядом, Консуэло, и мне нужно немного времени, чтобы тебя разглядеть. Ты стоишь в стороне, рядом с буфетом, где сложены твои нераспакованные подарки. Ты поочерёдно смотришь на своих подруг, на парней, которых так хотела пригласить, словно тебя исключили из происходящего, словно Нина забрала на себя всё внимание… Твой взгляд останавливается на ней. Неистовая, потная, она имитирует соло, прижавшись к своей невидимой гитаре, — такая же красивая, как ты уродлива, такая же блестящая, как ты бледна. Ты, кажется, заворожена Ниной, у которой есть всё, чего у тебя никогда не будет, и в равной мере возмущена тем, что она отняла у тебя внимание на твоей собственной вечеринке.

Поделом тебе! Молодец, Нина. Не останавливайся, займи её!

Незаметно я пересекаю комнату и направляюсь в кухню. Лестница ведёт в подвал. Я спускаюсь по ней, не включая выключатель — слабого света достаточно, чтобы не сломать шею на ступеньках. Тем не менее, когда я добираюсь до подвала, у меня широко раскрываются глаза. Там припарковано несколько машин. Я замечаю «Мини Купер» Роуз-Анны, а затем белый «205 GTI, - которого я никогда не видела у школы. Это машина Видама или его сына? Это как раз тот тип семьи, где тебе дарят машину ещё до того, как ты получишь права. Впрочем, откуда мне знать — может, Антуан уже совершеннолетний.

Я спускаюсь по последним ступенькам. В более тёмном углу припаркована третья машина, накрытая серым брезентом. Отсюда невозможно определить марку. Я могу только догадаться, что это довольно длинный автомобиль, что-то вроде седана, и черного цвета, судя по нижней части кузова, торчащей из-под брезента. Ничего общего с «Мерседесом» Ришара Видама, который иногда паркуется перед домом Камиль-Се. Я подхожу ближе.

В моей голове крутится один образ: Видам, уезжающий из моей квартиры в доме «Сорано» в тот вечер, когда умерла мама; образ той женщины, которая ждала его в машине, и Видам, который тронулся с места. Мне было семь лет, я лежала в постели, испуганная, прижимая Болдука к себе, я не умела определять марку машины, помню только, что она казалась мне большой, высокой, тёмной… Скорее всего, это та же самая машина, но тогда почему он никогда ею не пользуется? Почему накрывать её брезентом? Почему…

— Что ты тут вытворяешь?Свет внезапно включился.Консуэло? Я вижу твою фигуру, стоящую рядом с метлами, висящими у верха лестницы. Ты похожа на ведьму, которой ещё не разрешено летать.

— Я… я ищу туалет.

— Не принимай меня за дуру! Надя видела, как ты поднималась наверх. А теперь ты рыскаешь в подвале. Какую грязную аферу ты затеваешь?

— Ничего, говорю же.

Я поднимаюсь по ступенькам. Пытаюсь принять как можно более растерянный вид, но гнев искажает твоё лицо.

— Ищешь что-нибудь, что можно стащить, да? Пока твоя подруга разыгрывает свою сценку. Вы работаете в дуэте?

Я стою перед тобой. Поднимаю руки. Ты можешь убедиться, что я ничего не скрываю. Ты выглядишь немного разочарованной, с приоткрытым ртом и серебряными зубными коронками. Похожа на вампира, которому ещё не разрешают кусать своих гостей.

— В любом случае, я больше не хочу тебя видеть у себя дома. Звони своему опекуну, сама разбирайся, как хочешь, но убирайся отсюда.

Я смотрю на тебя свысока. Ты, наверное, на два сантиметра ниже меня. Ты почувствовала опасность, да? Ты знаешь, что твой дом пахнет плесенью, спрятанными трупами, ложью и секретами. Остальные ослеплены духами, блестками и конфетти. Но я, ты знаешь, я всё поняла.

Я ничего не говорю, ты настаиваешь.

— И свою подругу тоже забирай с собой. Я больше не хочу её видеть у себя дома!

Я улыбаюсь тебе. Мне твоя месть кажется такой мелочной.

— Почему? Ты действительно думаешь, что парни будут интересоваться тобой, когда её больше не будет?

Ты не моргнула глазом. У тебя есть хотя бы это качество — ты умеешь терпеть. Ты показываешь мне выход — сзади, через кухню, чтобы никто не заметил нашего поспешного ухода.

— Это праздник кошек, а не мышей. Убирайтесь, говорю я вам.

Мы забрали свои пальто, попрощались с Роуз-Анной, как примерные девочки, которых жизнь не баловала, извините, мадам, нам пора домой, приют — это как тюрьма, там нужно соблюдать расписание, а затем направились в кухню. Выход для изгнанников и прислуги. Нина шепнула мне на ухо:

— Ну, ты всё увидела, что хотела?

Я подтверждаю рассеянным кивком. В голове я уже начинаю придумывать, как разыграть следующий ход. Нина остановилась посреди кухни. Перед нами, на столе, восседает огромный кот, целиком сделанный из заварных пирожных с кремом и взбитыми сливками.

— Нет, Нина…

Слишком поздно — Нина уже съела ухо, два уса из лакрицы и нос из клубничных конфет «Тагада. - Она улыбается мне с набитым ртом.

— В любом случае, ты видела, какая у меня фигура? Меньше чем через десять лет я стану толстушкой, и ни один парень больше не будет на меня смотреть. Так что до тех пор нужно этим наслаждаться.

Она ломает пополам палочку из сахарного ячменя. Я не реагирую, меня занимает только один вопрос. Как вернуться в Мон-Фортен? Как снова проникнуть сюда? Чтобы узнать больше об этой машине под брезентом, чтобы открыть дверь этого кабинета, чтобы освободить Болдука, чтобы…

Я внезапно хватаю Нину за руку.

— Пойдем.

Она успевает лишь вырвать правое глаз кошки, а затем бежит за мной. Мы мчимся по парку.

Вдали открылись ворота. Там припаркована серый Mercedes, и из него вышел высокий и широкоплечий человек.

Я узнала бы его среди тысячи.

Ришар Видам.

Он с довольной улыбкой наблюдает за дорожкой, усыпанной кошачьими лапками, за воздушными шарами на деревьях, за музыкой и смехом, доносящимся из открытых окон.

Он выглядит таким гордым той жизнью, которую построил.

Я обрету покой только тогда, когда разрушу её.

— Почта, Фолетт!

Как только Бене передала мне письмо, я вышла на улицу, чтобы его прочитать. На «Прерии» невозможно найти тихое местечко. Даже горка занята шестилетними малышами, в коридорах шумно, а Нина, которая должна убирать нашу комнату, пылесосит с энергией зомби — у неё сегодня дежурство. Я иду по улице «Шам-де-Фоар-о-Буассон» в сторону Сены. Я смотрю на набережную напротив, на её жёлтые краны, красные склады, серые силосы. Каждый раз, когда я дышу, из моего рта вырываются облачка пара.

Это просто от холода, а не от сигарет. Я вышла, не надев ничего — ни свитера, ни пальто, только футболку, а на улице, наверное, не больше пяти градусов.

- Ты ещё смерть себе наживёшь» — часто повторяет мне Бене.

Не волнуйся, смерть я уже нажила.

Я держу её между пальцами, чтобы она не ускользнула от меня.

1^-е декабря 1989 года

Дорогая Офелия,

Ты будешь удивлена этим новым письмом. В течение года я не часто писал тебе, а тут за менее чем месяц отправил тебе сразу два письма.

Так бывает в расследованиях. Дни, недели, а порой и годы ничего не происходит, а потом вдруг, когда тянешь за нужную нить, всё распутывается. Как я тебе и обещал, я продолжил расследовать эту историю со свидетелем-фотографом на пешеходном мосту.

Кстати, когда я говорю, что расследовал, я преувеличиваю, потому что сам почти ничего не сделал, запершись в своей квартире, из которой я почти никогда не выхожу, разве что чтобы выгулять Арго или сходить за чем-нибудь перекусить к господину Фаму. В остальное время я просто наблюдаю за городом из окна и делать выводы — у меня создаётся ощущение, будто я в фильме Хичкока. Я даже не знаю, знаешь ли ты, кто это. Извини, моё письмо блуждает в разные стороны, возможно, это для того, чтобы лучше удержать тебя, знаешь, я очень люблю писать тебе — это способ немного удержать тебя при себе.

Прости, я забегаю вперед.

Это Карим Зеддин, знаешь, тот парень, о котором я тебе рассказывал, он проводил для меня расследование. Его знают все в районе! По словам господина Фама, он там как бы верховодит. Думаю, я ему нравлюсь: я даю ему подсказки, рассказываю истории про полицию, а он в обмен оказывает мне услуги.

Так вот, когда я рассказал ему о свидетеле в чёрной кофте, он сказал, что устроит шумиху. Понимаешь, как будто он расклеивает на каждой лестничной клетке плакаты с надписью «Разыскивается мёртвым или живым, - но всё происходит устно, не оставляя никаких следов. Похоже, метод Карима оказался довольно эффективным. Уже на следующее утро я получил конверт в почтовом ящике. Без имени, без адреса, только несколько слов, написанных ручкой: - Оставьте меня в покое после всех этих лет.

Я поспешил открыть конверт, точно так же, как и ты, Офелия, наверное, поспешила открыть мой.

Тебя ждёт такой же сюрприз!

В ней находится фотография, которую я прилагаю к этому письму. Я внимательно изучил её, прежде чем отправить тебе. Не уверен, что она даёт нам какие-то новые сведения, но одно можно сказать наверняка: она была сделана за несколько минут до прибытия спасателей. Фотограф оказался первым свидетелем на месте происшествия! Кто он? Почему он прислал мне эту фотографию? Что означают эти символы, вышитые у него на спине? Почему он хочет остаться анонимным? Полная загадка…

Офелия, я знаю, что эта фотография причинит тебе ужасную боль в тот самый момент, когда ты на неё посмотришь. Но я также знаю, что взгляд на неё поможет тебе справиться со своим прошлым. Секунда боли в обмен на всю жизнь счастья — вот на что я делаю ставку.

Поскольку ты не приехала, я с нетерпением буду ждать твоего ответа.

Я очень сильно о тебе думаю.

Ты можешь на меня рассчитывать.

Ещё раз обнимаю тебя своими старыми руками.

P.S.: У меня по-прежнему нет никаких новостей о Валери Пети, нашей Мизар, нашей последней звезде, но клянусь, что я её найду!

Я убрала твоё письмо, Лазарь, и достала фотографию.

Без сомнения, она была снята с пешеходного моста, именно там, где стоял папа, хотя на снимке его и не видно. Видна только объездная дорога и лежащее тело с распростертыми руками, словно ангел, который так и не научился летать.

Это ты, мама, я узнаю тебя — это ты до того, как стала Маей, королевой, правящей всеми летающими существами.

Снимок мрачный: ночь, серый асфальт, тени деревьев по бокам, твое лицо, испещрённое гравием, ужасная лужа, стекающая под твоей головой, словно ещё не застывшая подушка… и прямо перед тобой, возвышаясь над твоим хрупким, словно кукольным, разломанным телом, — большая тёмная масса. Чёрный автомобиль, цвета катафалка.

Первый, кто остановился, чтобы прийти тебе на помощь. Или…

Я вновь вспоминаю слова лейтенанта Кэмпиона, его третью гипотезу: смерть могла быть вызвана автомобилем, у которого не хватило времени, чтобы затормозить.

Ничто на фотографии не позволяет так думать.

Ничто на фотографии не позволяет утверждать, что этого не произошло.

Я продолжаю идти, словно лунатик, по краю тротуара, не отрывая глаз от фотографии, и не замедляю шага, пересекая шесть полос на набережной Мон -Рибуде, не замедляю шага и при приближении к Сене. Думаю, если бы какой-нибудь бегун не окликнул меня, я могла бы упасть в реку, даже не заметив, что под ногами больше нет асфальта.

Я по-прежнему заворожена этой чёрной машиной. Длинная. Широкая. Снимок достаточно чёткий, чтобы разглядеть марку. - Вольво. - 244. - Блэк Стар. - С помощью лупы, наверное, даже можно было бы разглядеть номерной знак.

Я стою здесь, на берегу реки, на грани головокружения.

- Вольво Black Star.

Такая же, в какую в тот вечер вскочил Ришар Видам.

Такая же, как та, что прикрыта брезентом в его гараже на Мон-Фортене?

Я прекрасно знаю, Лазарь, что ты бы мне сказал: нужно с осторожностью относиться к совпадениям. Нет никаких оснований полагать, что эта чёрная «Вольво, - припаркованная посреди кольцевой дороги перед безжизненным телом мамы, принадлежит Ришару Видаме в большей степени, чем любому другому владельцу чёрной «Вольво» в агломерации Руана. Почему Видам оказался там именно в тот момент, когда мама прыгнула? Он уехал из «Шато Блан» несколько часов назад, зачем ему было возвращаться? Почему никто его не узнал? Почему бы ему не дать показания?

Я смотрю, как вода Сены плещется о бетонные набережные, покрытые пеной и илом — сейчас отлив. Я не должна выдумывать себе в голове какой-то фильм, тем более фильм ужасов, даже если назойливый, настойчивый голосок подсказывает мне решение: в конце концов, есть только один способ это проверить!

Тебе бы это не понравилось, Лазарь, совсем не понравилось. Ни в коем случае нельзя говорить об этом бывшему полицейскому. Но, может быть, Кариму Зеддину это понравилось бы?

В «Камиль-Се» «Одноглазый кот» дуется. Именно так вся школа прозвала Консуэло после её дня рождения. - Одноглазый кот. - Из-за уже наполовину съеденного торта, который она подала своим гостям. Восхитительная маленькая месть — в престижных кварталах никто никому ничего не прощает.

В понедельник после её дня рождения Консуэло устроила нам скандал в столовой, прямо перед большим портретом Иоанна Павла II, но Нина ничуть не вышла из себя: она клянется головой папы, что не она трогала этот большой кремовый пирожок, это наверняка одна из твоих кошек, одна из них, должно быть, сбежала с питомника Розы-Анны. И добавляет: - Знаешь, я стараюсь избегать всего, что слишком жирное, — при этом кладя на свой поднос самый большой из шоколадных эклеров.

Консуэло всё чаще говорит о том, что хочет сменить школу. По утрам она терпеливо ждёт в «Мини Купере» своей мамы, пока прозвенит звонок, а как только вечерний звонок освобождает её от занятий, она выходит первой. Но если Консуэло стала главным предметом насмешек в школе, то Нина и я, в другом плане, находимся не в лучшем положении. Нас стали избегать как прокажённых! Нас вычеркнули из всех возможных списков на пижамные вечеринки, послеобеденные игры в боулинг или походы в кино.

Мне кажется, что директор школы ждёт от меня малейшего промаха, чтобы нас выгнать. Тем более что за последние несколько недель моя средняя оценка резко упала. Просто чтобы дать понять «Одноглазой, - насколько она просчиталась со всей этой чепухой про школьное рабство. Чтобы дать понять учителям, насколько мне плевать на уравнения, спряжение глаголов и Наполеона. Чтобы дать понять Бене, что ей лучше сделать ставку на образование своего малыша, потому что со мной у неё ничего не вышло! Чтобы успокоить Нину: я с тобой солидарна — ты не зубришь, и не зубрю!

Есть вещи поважнее этого.

Мы устроились в «Этуаль-дю-Сюд» — ближайшем к лицею кафе, куда ученики почти никогда не заходят, потому что там слишком много говорят на арабском, волофском или португальском. Только Стиви, Нина и я. Это стало нашим штабом. Хозяйка, Абир, даже угощает нас горячим шоколадом или чаем, когда температура опускается ниже нуля градусов.

Именно так и сегодня утром.

Мы не сняли перчаток и шапок. Я заканчиваю своё обобщение.

— Итак, прежде всего нужно найти этого Карима Зеддина. По словам моего старого полицейского, это парень, всегда готовый помочь, который знает всех в районе Сорано и который…

— Карим? — перебивает меня Стиви. — Ты же говоришь именно о Кариме Зеддине? Ты уверена, что твой старый полицейский не перепутал? Потому что тот Карим Зеддин, которого я знаю, не совсем из тех, кто носит сумки старушкам, выходящим из дома господина Фама. Скорее из тех, кто их грабит. Вместе с кошельками. Всегда готов помочь бандам из «Шато-Блан, - когда дело доходит до того, чтобы напомнить о правилах района какому-нибудь бедняге, который осмелится сделать шаг в сторону. Насколько я слышал, настоящий универсал: наркотики, кражи, вымогательство у выхода из школ, торговля тачками…

Я хлопаю в ладоши, чтобы согреться. Дверь «Южной звезды» то открывается, то закрывается.

— Здорово, это именно тот парень, который нам нужен!

Стив смотрит на меня так, будто я предлагаю ему поехать в Румынию, чтобы договориться с Чаушеску.

— Ты с ума сошла. Я к этому парню и близко не подойду!

— Мне нужна твоя помощь, Стиви. Ты знаешь этот район лучше меня. Вся твоя семья живёт там со времён Средневековья. Он тебе доверится.

— Дом «Сорано» построили в 1964 году, Фолетт.

— Тем более! Это значит, что ты живёшь там с доисторических времён. Да и твоя семья — это же не родословное древо Далай-ламы, у вас наверняка есть общие друзья.

Стив залпом допивает чай и встаёт. Его лицо красное, как пион, словно он проглотил поток лавы, кажется, что из его ноздрей и ушей вот-вот пойдет дым.

— Я, во всяком случае, пойду, — заверила Нина, осторожно обдувая свой горячий шоколад. — Я тебя не брошу, Фолетт.

Она улыбается. Она просто очаровательна со своим розовым румянцем, светлой гривой волос, выбивающейся из шапочки, и голубыми глазами, чистыми, как зимнее небо. Стиви ерзает.

Я уже поняла, что если Нина пойдет, то он пойдет тоже.

Мы втроем ждём у пешеходного моста над объездной дорогой, напротив здания «Сорано. - Я не была здесь уже как минимум четыре года. Кажется, однажды я проезжала мимо на автобусе. Мне кажется, что ничего не изменилось, но мои воспоминания — как пластилин, так что, возможно, десять этажей длинного фасада здания, высотой более ста метров, и тогда были такими же обветшалыми. Возможно, мусорные баки и тогда были разорваны, автобусные остановки исписаны граффити, а объездная дорога — как железный занавес, отделяющий остальную часть города от этого ада.

Ты уже должен был быть здесь десять минут назад, Карим. Чтобы занять нас, Стив достает свой Quid, листает страницы, как может, в варежках, и с удовольствием комментирует названия улиц этого района. Райму, Жуве, Синьоре…

— А вы хотя бы знаете, кем был Сорано?

— …

— Нам плевать, Стив, — отвечает Нина, менее дипломатичная, чем я.

— Даниэль Сорано, — читает Стив, — французский актёр, родившийся в 1920 году, умерший в 41 год на пике славы во время съёмок последней сцены фильма «Le»…

Я уже не слушаю его, а Нина — тем более. Ты появляешься перед нами.

Несмотря на холод, на тебе только поношенная кожаная куртка, расстегнутая поверх футболки, которая так облегает тело, что похожа на гипсовый слепок твоей мускулатуры. На голове у тебя шапка с звездой Красной Армии — тот самый экзотический штрих, который почти скрывает твои карие глаза, способные растопить весь снег Килиманджаро и Сибири вместе взятых.

Как только я тебя увидела, Карим, я поняла, что Нина влюбится в тебя. Есть вещи, которые не поддаются объяснению. И я поняла, что именно этого и боялся Стиви, а не тебя!

Я поняла, что Нине понравится в тебе всё: твоё ангельское лицо, твой рост в метр восемьдесят, и твоё спокойствие либеро, забивающего головой гол при каждом угловом, твоя неподражаемая непринуждённость, благодаря которой она всегда будет чувствовать себя в безопасности, твои руки, похожие на лианы, твоя детская улыбка, которая готова на всё ради объятий… Да, Нине понравится в тебе всё, даже если в тот декабрьский день ей было всего тринадцать, а тебе — двадцать два, и ей придётся ждать целую вечность и тысячи ночей, повторяя мне, что ты — тот, о ком она всегда мечтала.

Есть такая химия, которая граничит с магией.

— Я Карим. Это ты, Фолетт? Так старик Лазарь рассказал тебе обо мне?

Ты подходишь к пешеходному мосту, смотришь на машины, мчащиеся внизу со скоростью более ста километров в час, а потом поворачиваешься ко мне.

— Это ужасно, что случилось с твоей мамой. Помню, мне тогда было семнадцать, в районе поднялся настоящий переполох. Повсюду полицейские, допрашивавшие всех подряд. Помню, тогда я просто думал, что это плохо скажется на делах. Потом всё улегло. Копы снова исчезли. С тех пор я тоже потерял людей, которых любил, и понял, что ты, наверное, чувствовала. Может, я и сам стал чуть менее бестолковым.

Нина смотрит на тебя, как на Мессию. Даже если бы ты взял журнал Quid у Стиви и прочитал ей страницу о коллекционных марках из рубрики PTT, я думаю, она всё равно пила бы твои слова как воду. Стив переминается с ноги на ногу, пальцы ног замерзли в его протертых кроссовках. Ты продолжаешь, глядя на окна здания «Сорано.

— Я в курсе вашего расследования, старик Лазарь мне рассказал. Лазарь — это, можно сказать, мой информатор в этом районе. Не стоит думать, что если у копов есть осведомители среди бандитов, то почему бы у бандитов не могло быть осведомителя среди копов?

Ты смеешься, обнажая все свои белые зубы, словно в оскорбление коллекции отсутствующих резцов у Стиви.

— Лазарь — хороший парень. А его собака Арго — тем более. Полицейская собака — это всё-таки собака, а полицейский — это всё-таки полицейский.

Ты снова смеешься. Нина выдыхает кучевые облака из-под губ, так как держит рот широко открытым, и я догадываюсь, что Стив пытается придумать, как сбросить тебя с пешеходного моста. Прости, Стиви, я обойдусь без реконструкции событий. Я заставляю себя шутить. Я не должна позволить эмоциям захлестнуть меня.

Я. Шесть лет назад. Здесь. В вихре мигалок.

Ты выглядишь таким уверенным в себе, Карим. Ты засунул руки в куртку и продолжаешь:

— Я знаю, что Лазарь тебе писал. Он рассказал мне о том парне в чёрной кофте, которого ты ищешь. Он прячется где-то неподалёку отсюда, потому что, как только я начал раскачивать сливовое дерево, этот трус отправил свою фотографию Лазарю, чтобы сказать нам: - Это всё, что я знаю, разбегайтесь, здесь не на что смотреть.

Ты наклоняешься ко мне, как искренний старший брат.

— Знаешь, малышка, может быть, в тот вечер твоя мама просто неудачно столкнулась с наркоторговцами или контрабандистами. Может быть, она увидела то, чего не должна была видеть, и твой отец здесь ни при чём.

Ты раскрываешь объятия.

— Посмотрите на меня, вы мне доверяете, но я мог бы быть идеальным подозреваемым. Есть секреты, и я бы не хотел, чтобы они вышли за пределы района.

Нина на мгновение застывает, как загипнотизированная, пока ты снова не скрещиваешь руки. Наконец она поворачивается к тебе и набирается смелости заговорить. Ты, кажется, впервые обращаешь на неё внимание. Пушистый помпон на её шапочке не доходит тебе даже до подбородка.

— Карим, у нас для тебя есть предложение!

— Что именно?

— Дело, если хочешь.

Ты тоже, похоже, заворожён маленьким блондинистым комочком, укутанным в шерсть, который с тобой разговаривает. Плюшевая игрушка с ярмарки, которую тебе очень хочется выиграть.

— Какое дело?

— Ограбление, в частном доме.

Ты свистишь сквозь зубы.

— И это всё? А что там можно украсть?

Нина играет роль девушки Джеймса Бонда, в стиле «Из России с любовью, - словно она занималась этим всю свою жизнь. Голос волчицы и взгляд змеи.

— Кошки!

У тебя нет времени даже ахнуть, Нина уже продолжает.

— Ангорские кошки. И не только. Еще персы, шотландские вислоухие, британские вислоухие, индокитайские и даже бирманские священные кошки. Каждая стоит как минимум 4 000 франков. Я говорю о питомнике из двадцати трех кошек. Посчитай сам. Это выгоднее, чем ограбить заправку или кассу ближайшего «Маммута.

Ты всё ещё не выглядишь убеждённым. Наверное, задаёшься вопросом, как увезти двадцать три кошки, где их держать, кто согласится их сбыть?

Именно в этот момент Стив решает вмешаться.

— Если у тебя нет мужества это сделать, мы обойдемся без тебя!

И он открывает свой Quid, страница 1463a, цены на породистых кошек.

Шартрез, 4 500 франков

Ангора, 5 000 франков

Бирманская священная, 5 500 франков

шотландский фолд — 6 000 франков

саванна — 15 000 франков

…

Нина закатывает глаза, а мне хочется задушить Стиви его же викинговским ожерельем — он всё испортит. Ты смотришь на него с высоты своих метров восемьдесяти, наверное, принимаешь его за пигмея из неизвестного племени, который оказался в твоем районе и не говорит на том же языке, что и ты. Ты обращаешься только к Нине и ко мне.

— Твой приятель везде ходит со своей энциклопедией?

Стиви не даёт нам времени ответить.

— Запомни это, брат. В ограблении всегда нужен мозг!

Ты улыбаешься, мне кажется, Нина сейчас упадет в обморок.

— Ага, и специалист по сигнализациям. И водитель тоже.

— Водить я умею, — отвечает Стиви. — И могу одолжить тачку у дяди.

Я смотрю на тебя, Карим. Никто из нас троих пока не знает, согласишься ли ты, но все мы ведем себя так, будто дело уже решено.

— Значит, нас будет четверо, — подсчитывает Стиви. Плюс двадцать три кошки. Мы дадим тебе знать, когда…

— Ограбление состоится 24 декабря! — внезапно вставляет Нина. Одноглазая Кошка, то есть Консуэло, проводит Рождество с семьёй в отеле за полярным кругом, уже несколько недель она занудно рассказывает всему классу о северном сиянии… Бедная кошечка не осмеливается признаться, что едет туда, потому что надеется увидеть Санта-Клауса!

Ты до сих пор ничего не сказал, Карим, но мы все всё поняли.

Это ради денег? Или чтобы не разочаровать Нину?

Или и то, и другое?

Неважно, мы и так знаем, что ты не будешь колебаться.

Скажешь «да.

Совершишь самую большую глупость в своей жизни!

До Рождества осталась неделя, ты проходишь мимо украшенного магазина и тебе хочется купить всё, Нина. Маленькие ёлочки, имбирные пряники, украшения из солёного теста, гномы из фетра, глиняные фигурки. Тебе хочется прокатиться на карете, почему бы не зайти в собор посмотреть на рождественский вертеп, и даже бросить монетку нищему, сидящему у входа. На площади невидимые динамики без перерыва транслируют Jingle Bells, мерцающие огни отгоняют наступающую ночь, которая постепенно поглощает конец дня, и тебе почти кажется, что это самое прекрасное Рождество в твоей жизни.

— Давай, Джо, сфотографируй!

Дед Мороз сидит в своём красном кресле на углу улицы Гро-Орлог, бородатый и пухлый, с двумя большими коленями, готовыми принять детей. Фотограф в мигающей рождественской шапочке пытается задержать прохожих и объясняет, что проявят снимки ровно за три минуты.

Я знаю, Нина, что ты снова встречалась с моим отцом, и не раз. Ты этого не скрываешь. Даже если ты не хочешь этого признавать, проводить с ним среду днём или субботу, возможно, стало самым важным в твоей жизни. Стиви просто сходит с ума от ревности, у него остаются только те дни, когда ты не видишься с моим отцом, и в эти дни ты игнорируешь его, погружённая в свои мысли, в ожидании 24 декабря, снова и снова повторяя каждую деталь нашего плана. И Карим сказал, что, и Карим сделает это, и Карим думает, что если…

Стиви несчастен. Стиви всегда знал, что однажды потеряет тебя. Что однажды утром ты скажешь ему, глядя в глаза, что он навсегда останется старшим братом, другом на всю жизнь, но что ты больше не влюблена в него. И в то утро Стиви не станет настаивать, не задаст ни одного вопроса, боясь, что ты признаешься ему в самом худшем — что ты никогда его не любила. Он ограничится твоим поцелуем в щеку, как будто это уже чудо, которое дарит ему жизнь.

— Если хочешь, Нина, — соглашается Джо. Хорошо, давай сфотографируемся.

И вот вы оба увековечены на снимке. Ты показала мне эту фотографию, но не решилась повесить её на доску для объявлений в нашей спальне, просто призналась, что была сбита с толку, когда дама в мигающей шапочке сказала вам: - Не шевелитесь, ты и твой папа — вы такие красивые!

Я прекрасно знаю, что ты хотела бы иметь папу, моя Нина… Я тоже, но не такого.

— Не хочешь глинтвейна? — спрашивает Джо.

Ты говоришь «да, - Нина. Ты не задумываешься о том, что папа не предлагает алкоголь своей тринадцатилетней дочери, особенно папа, который только что вышел из тюрьмы и у которого серьезные проблемы с выпивкой.

Джо и ты устраиваетесь на террасе, немного в стороне от толпы. Он заказывает два куглофа. Ты смотришь на мерцающий город, словно впервые открываешь для себя рождественские огни. А ведь мы ходили туда каждый год… Это была традиционная прогулка в первое воскресенье декабря: гирлянды, большая ёлка, Санта-Клаус, вместе с другими детьми из дома № 2 «Маленького домика в прериях, - группами по двенадцать человек с двумя воспитателями, сопровождающими нас, так что мы никогда не расходились, бродили стадом с этим ярлыком, всегда висящим на спине: - дети из детских домов.

Сидя там, где ты сидишь, ты смотришь на проходящие мимо семьи, коляски, слезы мальчишки из-за того, что ему не купили сахарную палочку, жалобы подростка на то, что слишком холодно, но на этот раз никто не смотрит на тебя.

Ты просто обычная девочка со своим папой.

Может, чуть слишком ласковая, но я знаю: если ты и показываешь Джо свои чары, то не для того, чтобы он купил тебе ещё кренделей, а потому, что хочешь, чтобы он согласился выслушать твои вопросы — те вопросы, которые я, его дочь, никогда не осмелилась бы ему задать, и на которые ты принесешь мне ответы.

Спасибо, Нина, даже если я повторяю это снова. Будь осторожна!

Ты снимаешь перчатки и греешь руки об кружку с горячим вином. Ты пьешь его впервые и находишь его довольно… пряным. Ты смотришь, как на поверхности плавают апельсиновые корки и гвоздики, прежде чем начать.

— Джо, ты помнишь того нового свидетеля, о котором я тебе рассказывала на ярмарке, того в чёрной толстовке с капюшоном?

Жоселин обмакивает губы в глинтвейн, а затем в бокал рождественского пива, который он заказал вместе с ним — так он делает, чтобы не обжечься.

— Да… Но, как я уже говорил, я его не помню.

Жоселин не злится. Он отвечает спокойно, без раздражения. По-твоему, с его неаккуратно подстриженной бородой и шапкой докера он походил на старого Санта-Клауса, страдающего болезнью Альцгеймера. Просто прелесть! Повторяю тебе, Нина. Будь осторожна.

Ты настаиваешь.

— Помнишь, я тебе также рассказывала о каком-то вспышке. Возможно, это была вспышка фотоаппарата. Так вот, Фолетт нашла эту фотографию! Она была сделана сразу после аварии. Мама Фолетт, то есть твоя бывшая жена, лежит на объездной дороге перед чёрным «Вольво.

Как ты думаешь, Джо действительно пытался сосредоточиться. Лоб морщинистый, руки ровно лежат на столе, не касаясь двух стаканов, словно он пытается пробить туман, затуманивающий его мысли.

— Я уже говорил тебе, Нина… Когда я подбежал к пешеходному мосту, Мая уже упала. Несколько машин остановились. Я совершенно не помню ни их марки, ни цвета — ты же понимаешь, что я смотрел на тело Майи, а не на кузова рядом. Но копы сделали десятки фотографий.

Продолжай, задавай ей вопросы, которые я тебе продиктовала.

— По словам Фолетт, машина того парня, который занимался вашей семьёй в рамках опекунства, была такой же. Чёрная «Волво»…

Джо по-прежнему не шевелится.

— Если она так говорит… Я никогда не видел его машину. Я даже не знаю, приезжал ли он на проверку в дом «Сорано» на машине, на автобусе или на велосипеде. Мерзкий придурок, любитель поучать других. У него было такое коварное лицо, которое мне не нравилось. Я избегал его, как только мог. Как его звали? Витрам? Или Видам, что-то в этом роде? Ричард — это я помню, его имя ему очень шло! Богач до ушей, а нас просит экономить!

Мне очень понравились слова, которыми папа отзывался о Видаме, мне очень понравилось, когда ты их мне повторила. Это не означало, что я прощала папу. Далеко не так. Зато то, что было дальше, меня удивило.

— Как только я узнавала, что Витрам будет там, я не возвращлся домой. Мне больше нравилось, когда к нам приходила мадам Губер, социальная работница, чтобы помочь нам свести концы с концами. Но это бывало редко, она приходила только тогда, когда у той гиены не было времени.

Ты небрежно поднимаешь эту тему.

— Мадам Губер?

— Да… Милая, молодая, понимающая, которая просто делала свою работу, ну и к тому же довольно симпатичная. Внимание, Нина, здесь не было никакой двусмысленности, даже если она и приходила ко мне время от времени. Я любил Майю, а у мадам Губерт был муж. Мы немного поддерживали связь во время суда и в первые месяцы тюрьмы. Потом она сообщила мне, что её перевели на юго-запад, и я больше никогда не получал от неё известий (Жо краснеет, делая глоток вина между двумя глотками пива). Что поделать, красавица, такая вот жизнь. Ты знаешь это лучше меня. Воспитателей учат не привязываться к нам, но кого учат нас не привязываться к ним?

Джо опустошает остатки своего стаканчика и пинты, почти не делая вдоха.

— За здоровье Флоренс Губер!

И за здоровье пап, — захотелось мне поднять бокал, когда ты мне всё рассказала. За пап, которые учат нас, что к ним не стоит привязываться.

В последний раз, Нина, будь осторожна с Джо. Ты думаешь, что нашла кого-то, кто заботится о тебе, почти как папа. Но не забывай: папа с болезнью Альцгеймера — это подозрительно: он ничего не помнит, всегда приходит слишком поздно, извиняется, сожалеет и, чтобы компенсировать это, покупает…

Ты вернулась в «Маленький домик в прериях» вся гордая, с плюшевым оленем под мышкой. Кто бы мог подумать, что ты позволишь ему спать в своей постели?

Кто бы мог подумать, что я тоже так поступлю?

Джо купил одного для меня.

Я не выбросила его в мусор, потому что это ты подарила его мне, Нина, и пообещала, когда я его приняла, что никогда не расскажешь об этом папе. Ты вернулась с розовыми щеками. От тебя пахло вином. Ты была похожа на эльфа. Я радовалась за тебя и грустила за себя. Вечером мы улеглись на свои кровати, как всегда, я сверху тебя. Термостат радиаторов был выкручен на максимум, чтобы они как можно сильнее обогревали комнату, несмотря на широко открытое окно. Мы хотели слышать, как Стиви на тротуаре кричит нам «С Рождеством» на всех языках, которые знает его Quid. Сто пятьдесят четыре, как говорят!

Я зарылась под одеяло, чтобы не замерзнуть. Мой олень тоже, только его рога торчат наружу.

А вдруг папа говорил правду? А вдруг он действительно ничего не помнит? А вдруг Ришар Видам был не просто трусом, а убийцей?

В свете ночника я смотрю на тыльную сторону своей ладони.

Начертанная мной там последовательность букв и цифр почти стерлась, но я переписываю её каждый раз, когда она блекнет, шариковой ручкой «Бик» с очень твёрдым стержнем, нажимая всё сильнее.

Я знаю, что это глупо, я знаю её наизусть.

5265 JD 76.

Это номерной знак чёрного «Вольво» на фотографии, присланной Лазарем. Я разглядела его с помощью лупы, одолженной в кабинете Броколи — я сказала ему, что она мне нужна для домашнего задания по технологии.

5265 JD 76.

Сегодня 21 декабря. Через три дня я всё узнаю!

Сегодня 24-е, настал тот самый вечер. Никогда ещё мы не чувствовали себя так спокойно.

Большинство детей с Прерии уехали домой на Рождество. Даже брошенные дети в вечер 24-го находят приют в настоящей семье. Тетя, дальний кузен, папа или мама, которые соглашаются, хотя бы раз в год, сыграть роль родителя.

В результате с самого утра мы с Ниной остались на этаже совсем одни. Я, конечно же, отказалась проводить сочельник с папой! А судья по делам несовершеннолетних, чтобы защитить Нину, год за годом продолжает выносить в отношении её родителей постановление об отстранении. Отец осуждён за инцест, мать — за соучастие, ни сестры, ни брата, с кем можно было бы разделить своё горе, далекие кузены, едва знакомые с ней, — Нина уже давно поняла, что её жизнь здесь, в «Прерии. - Что она уйдёт отсюда только по достижении совершеннолетия, чтобы наконец воспользоваться самым важным, по её мнению, правом, которого её лишили: свободой!

Нас, застрявших в «Прерии, - не должно быть больше тринадцати детей, и тем не менее сегодня вечером никто не заметит нашего отсутствия.

Бене в отпуске. Она вернётся только через несколько недель после родов. Когда её нет в доме № 2, там дежурят стажёры, временные работники, не имеющих диплома, тех, кто плачет, как только читает наши дела, и смотрит на нас, будто мы — Хайди или маленький Реми. Или, что ещё чаще, тех, кто не выдерживает оскорблений, как только пытается проявить хоть какую-то авторитетность, и пакует чемоданы при первом же кризисе.

Среди редких штатных сотрудниц никто не рвётся дежурить в рождественский вечер, поэтому мы отправляем тех, у кого нет выбора. Я даже не уверена, что Элоди, новая координаторша, прибывшая вчера утром — ей, наверное, всего на пять лет больше, чем нам, — знает наши имена, а тем более количество стульев, которые нужно расставить вокруг стола для рождественского ужина.

Что касается способа побега, мы с Ниной решили пойти по классическому пути: две простыни, завязанные узлом и подвешенные к радиатору под открытым окном.

— Семь лет я об этом мечтала! — сказала мне Нина с блестящими глазами, вешая простыни. Нельзя же провести всё детство в приюте и ни разу не сделать чего-то подобного!

— Мы уже идём, Стиви.

Как всегда, Стив, ты пунктуален. Ты припарковал фургон своего дяди — сантехника, жестяного мастера и скупщика краденного — на тротуаре под нашим окном. Ты заверил нас, что если умеешь водить «103-ку, - то умеешь водить всё. В рождественский вечер до полуночи ни один коп не выйдет на улицу. Они, как и все, будут жрать индейку в полицейском участке и выйдут только после десерта, чтобы ловить тех, кто возвращается домой, выпив лишнего. С Рождеством, штраф — в подарок.

Ты качаешь головой, чтобы молот Тора, твой Мьёльнир, как ты пишешь в своём Quid, раскачивался у тебя на груди. Ты утверждаешь, что в нём заключена сила всех твоих предков-викингов, а я больше всего боюсь, что он размозжит тебе грудь. Ты выглядишь уверенным в себе, Стиви. Нина тоже кажется решительной.

Карим до сих пор не пришёл.

А я дрожу. Неужели я настолько сошла с ума, что втягиваю вас в это безумие? Я удерживаю Нину за руку, прежде чем она ухватится за простыню. Говорю достаточно громко, чтобы ты тоже услышал внизу.

— Ещё можно всё остановить.

Ты и Нина смотрите на меня с удивлением. Остановить всё? Мы готовим наш план уже шесть недель. Мне приходится уточнить.

— Вы прекрасно понимаете, что я имею в виду. Мы не просто вытворяем какую-то глупость. Мы готовим ограбление. Если нас поймают…

Нина толкает меня, чтобы схватить простыню.

— Нам ничего не грозит, мы несовершеннолетние.

Как бы в подтверждение этого, ты наклоняешься к пассажирскому сиденью, чтобы взять свой Quid.

— Ладно, Стив, не надо мне читать раздел «Уголовный кодекс для несовершеннолетних. - Мы не попадём в тюрьму, ладно, но… (я делаю глубокий вдох)… это слишком рискованно! Это моя история. Это я хочу проникнуть в дом Видама, обыскать его, прочитать номерной знак той чёрной машины в его гараже. Вам тут нечего делать.

Ты свистишь сквозь последние оставшиеся зубы, глядя в открытую дверь.

— Просто куча денег — десять номерных знаков, которые можно разделить на четверых.

На улице ледяной холод. Мне следовало бы увидеть в этом знак того, что всё пойдёт наперекосяк.

— Ладно, — говорю я, — план остаётся прежним. Вы получите свою долю. Но я пойду одна, с Каримом. Вы и так уже достаточно рисковали.

— И позволить этому придурку Кариму вести дядюшкин грузовик? Ни за что! Нет, и обсуждать не будем!

Ты, по крайней мере, заслужил восхитительный взгляд, которым Нина смотрит на тебя. Мгновение тепла перед сильным холодом. Нина поворачивается ко мне, крепко, на этот раз, сжимая простыни.

— И ни в коем случае не оставлю Карима наедине с тобой, моя Фолетта! Я же тебе с самого начала говорила, он мой!

Кстати, Карим здесь. Он, конечно, всё слышал. Я вижу только раскалённый кончик его сигареты, светящийся в чёрной ночи. Она краснеет, когда он делает последнюю затяжку, и исчезает, как ночная бабочка.

— Всё в порядке, ребята? — бросает нам Карим, потирая руки.

Он, должно быть, действительно замерз. Впервые за всё время, что я его знаю, его кожаная куртка застегнута.

Карим — профессионал.

Хотя во время подготовки к ограблению он уверял нас, что завязал с этим делом, что уже много лет не играет в «грузчиков, - что делает это в последний раз ради нас, а также немного ради кошек и, без сомнения, во многом ради Нины.

Ты тоже неплохо справляешься, Стиви. Ради прекрасных глаз Нины — чего только не сделал бы мужчина?

Ты выключаешь фары грузовика за двести метров до Мон-Фортина, чтобы не насторожить соседей, объясняя нам, что у тебя ночное зрение, как написано на странице 157c книги Quid, - кто видит ночью, - как кошки, совы, ежи, пауки, осьминоги… прежде чем признаться, что ты каждый день в течение четырёх недель разведывал местность на мопеде, пока не выучил наизусть тупик, ведущий к логову Видам. Ты добавляешь, что заметил привычки единственного человека, который присматривает за домом, пока вся маленькая семья Видам отправилась на поиски пещеры Санта-Клауса за полярным кругом: женщины, чья главная задача — кормить кошек утром и вечером, а потом возвращается домой.

Карим обнаруживает сигнализацию над воротами и отключает её так же легко, как будто это был будильник. Взломать ворота ему кажется ещё проще. Я думаю про себя, что наняла самого образованного парня в районе Сорано: диплом специалиста по демонтажу сигнализаций, профессиональное свидетельство анти-слесаря.

Теперь твоя очередь, Стиви. Ты подъезжаешь на фургоне, все ещё в темноте, как можно ближе к дому. На заднем ходу — чтобы ещё немного оживить твой номер «водителя с закрытыми глазами, - чтобы легче загрузить кошек и чтобы уехать, не делая разворота.

Новое чудо Карима с волшебными пальцами: дверь дома открылась, и ни одна сирена не завыла. Дальше каждый знает, что ему делать. У тебя с Каримом задача — по возможности не слишком ругаясь, погрузить кошек в кузов грузовика, в двадцать три дырявых коробки, которые мы забрали у господина Фама. Задача Нины — всё сфотографировать. Идея пришла мне в голову, поскольку я знала, что это, вероятно, единственный шанс для меня побывать в доме Видама, и у меня не хватит времени, чтобы снова всё там перерыть. Ты доверил ей «Минольту» одного из своих кузенов, который работает в порту и имеет весьма своеобразное представление об импорте-экспорте.

А я займусь своими делами!

Мы не торопимся, заверил Карим. Не стоит паниковать. Как только мы окажемся на территории парка, выключим весь свет и отключим все сигнализации, никто не сможет нас заметить.

Как только я вошел, я увидел два маленьких огонька, светящихся наверху лестницы.

Я сразу их узнала.

Больдук.

Он — единственный страж этого дома. Остальные двадцать три кошки — всего лишь постояльцы, запертые в зимнем саду.

Мой кот тоже меня узнает. Я щелкаю языком о нёбо, а потом зову его.

— Иди сюда, Болдук. Это я, Фолетт, я вернулась. Тебя всё ещё зовут Болдук, да?

Он помнит своё имя, спускается по ступенькам с походкой неторопливого тигра.

— Я тебя обниму, но забрать с собой не могу. У меня дома для тебя места нет. Но я вернусь, обещаю, в другой раз.

В зимнем саду я слышу, как ты ругаешься…

— Чёрт, этот идиот-скоттиш меня поцарапал.

… и Карим успокаивает тебя голосом парня, который учится на профессионального перевозчика кошек:

— Не торопись, Стиви. Если будешь действовать осторожно, эти пушистые комочки даже не проснутся, когда ты будешь их класть в коробку. Только будь осторожен, чтобы не сорвать у них ошейники.

Я сажусь на первую ступеньку лестницы. Сижу там некоторое время, Болдук трется об меня.

— Ты настоящий кот, а не как эти буржуазные кошки.

Вокруг меня щелкает вспышка «Минолты» Нины. Хотя снаружи эти вспышки не видно — все ставни закрыты, — каждое освещение создаёт иллюзию, будто в доме завелись привидения, и призраки, подключённые к переменному току, развлекаются, появляясь и исчезая по своему желанию.

— Мне пора, Болдук. Мне нужно кое-что проверить в погребе. Смотри.

5265 JD 76.

Я рефлекторно убираю руку, прежде чем Болдук успевает её облизнуть, а затем открываю дверь в погреб. Я жду, пока спущусь на одну-две ступеньки, чтобы включить фонарик, который лежит у меня в кармане. - Мини Купер» всё ещё здесь, как и «205» и «Мерседес. - Может, Видамы улетают на вертолёте аж до полярного круга?

Очень далеко, в сторону зимнего сада, я слышу, как ты считаешь.

— Двадцать один, двадцать два, двадцать три, счёт верный. Все упакованы в коробки. Можно их загружать!

Мой фонарик освещает чёрный низ кузова четвёртой машины под брезентом. Похоже, к ней никто не прикасался со дня рождения Консуэло. Или за последние шесть лет, с той ночи, когда мама исчезла?

Продвигаясь вперёд, направляя свет фонарика на серый брезент, я пытаюсь мыслить рационально. Нет никаких оснований полагать, что Ришар Видам сбил маму после того, как она спрыгнула с пешеходного моста. Только моя ненависть к нему заставляет меня верить в эту версию…

И даже… Даже если, как бы невероятно это ни было, эта гипотеза верна, если чёрная «Вольво» на фотографии Лазаря действительно принадлежит Ришару Видаму, и даже если он сбил маму на ней, умышленно или нет, Видам к тому времени обязательно отремонтировал бы машину и, что ещё более вероятно, сменил бы номерной знак. Обнаружение автомобиля без единой вмятины, с другим номером, не даст ответа ни на один из моих вопросов и ничуть не изменит моих убеждений…

Я вижу, как вверху лестницы снова вспыхивает вспышка.

А тут же после этого начинает вопить сирена.

Невыносимый шум, который за считанные секунды разбудит весь квартал.

— Уходим! — кричит Карим.

Я поднимаюсь по лестнице так быстро, как только могу. В главной комнате звук сирены еще более оглушительный. Белый мохнатый комок проскальзывает между моих ног, а остальные разбегаются по всем комнатам. Ужасающее зрелище.

Что ты наделал, Стиви?

Когда сработала сигнализация, ты, застигнутый врасплох, бросил коробки на месте. Некоторые из них опрокинулись или разорвались, и кошки вырвались на свободу. Они бегают повсюду, испуганные шумом и этой внезапной свободой, пока, наконец, не находят выход и не выбегают в парк.

100 000 франков, десять кошек, которые удирают на четвереньках. Большинство мчится по траве, другие неуклюже пытаются укрыться на дереве.

— Сворачиваем лагерь, — повторяет Карим. — Брось это, Стиви!

Ты, тем не менее, пытаешься задержать ангорскую кошку, чтобы хотя бы одного притащить, при этом выкрикивая свой гнев в адрес Карима. Ты орешь, чтобы заглушить шум сигнализации:

— Что ты налажал? Ты должен был отключить сигнализацию!

— Я отключил, — отвечает Карим, размахивая руками, чтобы мы побыстрее сваливали. — Но в их ошейниках чертов датчик! Как только котенок выходит из дома, всё срабатывает.

Чёрт! Никто об этом не подумала. Что Роза-Анна может так любить своих кошек, что оснастила их системой сигнализации на случай кражи или, проще говоря, побега одного из своих питомцев.

Я хватаю Нину за руку, её «Минолта» болтается у неё на шее.

— Пошли!

Мы мчимся по коридору к входной двери. Ты уже отказалась от идеи поймать кота, хотя бы одного, и уже сидишь за рулём. Карим, сидящий на пассажирском сиденье, держит для нас открытой заднюю дверь и кричит нам, когда мы добегаем до ступенек крыльца:

— Осторожно, девочки, скользко.

Но мы всё равно бежим, бок о бок, держась за руки. Подтверждаю, там гололед, аллея в парке — настоящий каток, но с Ниной мы образуем четвероногое существо, настолько устойчивое, что оно могло бы танцевать танго на льдине. Мы заскакиваем на заднее сиденье фургона. Двери хлопают. Ты трогаешься с места, не включая фары.

Кроме слабого лунного света в парке нет никакого освещения.

— Включи фары, — приказывает Карим. — Мигалок нигде не видно. Мы опережаем копов… так что лучше их оставить включенными.

Ты не слушаешь его и мчишься прямо вперед, в полумраке, словно запомнил каждый поворот и тебя ведут одни лишь воспоминания. Мы выезжаем из парка, даже не задев ворота. Нина аплодирует. Звук сирены уже стихает, но остаётся достаточно громким, чтобы разбудить окрестные улицы. Кстати, в тупике Мон-Фортин в нескольких окнах горит свет. Одно можно сказать наверняка: в этом районе пенсионеров все, наверное, спят с телефоном на прикроватной тумбочке. Они, должно быть, вызвали копов, даже не успев понять, что происходит.

Ты ускоряешься на тёмной улице, круто спускающейся вниз, и при этом кричишь пронзительным голосом:

— Нам нужно выехать из тупика, пока полиция не появилась напротив!

Ты ведёшь машину, Стиви, как можно быстрее. Чудом нам удаётся выехать, и ни один сосед не стреляет в нас. И не встречается ни одной машины, едущей навстречу. Как только мы сворачиваем на перпендикулярную улицу, круто спускающуюся с холма, новый звук сирены разрывает нам уши.

Полиция! Синие вспышки прорезают темноту. Мигалка. Полицейские уже здесь, совсем рядом, где-то в лабиринте переулков.

Ты не колеблешься. Никогда бы не подумал, Стиви, что ты способен на такое хладнокровие.

— Если я включу фары, — утвердительно говоришь ты, — они нас заметят. У меня есть другая идея.

Наш фургон медленно спускается по склону едва освещённой улицы. Слишком медленно. Карим, сидящий рядом с тобой, выглядит раздражённым. Похоже, он топает ногами, хочет остановиться, чтобы сесть за руль, не оставляя его ребенку, но всё произошло слишком быстро. Ты объясняешь, продолжая снижать скорость.

— Не уверен, что на этом фургоне мы сможем обогнать копов, если вступим в погоню. Лучше ехать медленнее, но исчезнуть, как тень.

Действительно, ты снова тормозишь. Карим, похоже, не убеждён твоей стратегией.

— А как ты будешь ориентироваться в ночи?

— Благодаря рождественской магии!

Взглядом ты указываешь на единственные видимые огни с тех пор, как мигалки удалились: светящиеся гирлянды, которые каждые пятьдесят метров перекинуты через улицы. Санта-Клаусы, ёлки, подарки, звёзды. Словно моряк, ориентирующийся по положению созвездий, ты ведёшь грузовик, следуя за мерцающими украшениями. Ты осторожно едешь по сменяющим друг друга крутым спускам.

На соседней улице снова слышны сирены, вспышка синего мигающего света окрашивает фасады домов в синий цвет, а затем всё снова погружается в темноту.

Они проехали, даже не заметив нас!

— Ты гений, Стиви, — аплодирует Нина.

Она наклоняется, чтобы поцеловать тебя в шею. Даже Карим, похоже, впечатлён и позволяет себе восхищённо присвистнуть. Я же просто кладу руку тебе на плечо.

Отлично сработано! Мы ускользнули от них.

Ты продолжаешь осторожно следовать за рождественскими огнями, улицы становятся всё круче и круче, но ты набираешься уверенности. Мигают синие гирлянды, потом красные, потом зелёные, потом золотые. Ты ускоряешься прямо вперёд, нацеливаясь на созвездие шаров и диадем. Одинокая звезда кажется висящей в ночи. Ты рефлекторно поворачиваешь руль вправо, к звёзду, прежде чем осознать, что дорога резко поворачивает налево, в темноте.

Ты понимаешь — слишком поздно.

Ты следовал за светом, сиявшим за обочиной, на склоне холма, в лесистой долине, где некоторые ели тоже украшены.

Отчаянным движением руля ты пытаешься свернуть, но колеса пробуксовывают на гололеде, и фургон продолжает свой путь прямо. Полный спуск .

Успели ли мы закричать?

Успели ли мы осознать, что происходит?

У нас было всего несколько мгновений, чтобы понять, что мы набираем слишком большую скорость и что тормозить на ковре из замерзшей травы будет невозможно.

Ты выиграл одну-две секунды, объехав сначала одно дерево, потом второе, прежде чем фургон перевернулся на два колеса на откосе спуска.

Дальше всё произошло ещё быстрее.

Фургон, падающий на бок, как раненое животное, но не останавливающийся, продолжающий катиться, словно стальной шар; Нина, падающая на меня, один раз, два раза, три раза, и при каждом ударе наши помятые лица, сестры по крови, в последнем вздохе.

Прежде чем всё остановилось.

Успели ли мы закричать, прежде чем этот жестяной гроб врезался в последнюю рождественскую елку?

Прежде чем Карим вылетел из машины, а кузов скрутился, словно смятая бумага.

Прежде чем я успела заметить, как водительское сиденье прогибается под тяжестью капота, двигателя и приборной панели. Прежде чем я закрыла глаза, чтобы не видеть, как твое худое тело раздавливается, как твои руки опускаются, как твоя голова поворачивается, чтобы твой последний взгляд был обращён к Нине, а не к железному чудовищу, которое пожирало тебя.

У нас было всего несколько мгновений, Стиви, чтобы понять, что ты умрёшь в тринадцать лет, в рождественский вечер, из-за моего безумия.

А плакать у нас будет вся оставшаяся жизнь.

Огромный синяк деформирует половину моего лица, раздувает левую щеку. Боль при каждом моргании.

Это ерунда. Бывает и хуже, гораздо хуже.

Прекрасное лицо Нины было изрезано шрамами, и на нем навсегда останется большой шрам — от нижнего края правого глаза до уголка улыбки. Если она когда-нибудь снова улыбнётся… Ещё на сантиметр — и она осталась бы одноглазой. И всё же ни она, ни я не высказали ни малейшей жалобы. Ни малейшего вздоха.

Есть вещи похуже, гораздо хуже.

А Стив больше никогда не сможет страдать, больше никогда не сможет увидеть себя уродливым в зеркале, больше никогда не сможет заговорить с девушкой своей беззубой улыбкой.

Стиви ушел, чтобы присоединиться к Майе в её царстве летающих существ.

Передо мной стоят мои три судьи. Боколини, молодая и авторитарная сотрудница АСЕ, и пожилой и молчаливый психолог. Как будто они специально выбрали самую жестокую из всех сотрудниц социальных служб округа и самого сдержанного из всех психологов. За последние три дня я видела полицейских — часами, судью по делам несовершеннолетних — несколько раз, психологов, конечно же, — настоящий парад, но на этот раз будет вынесен вердикт. Присяжные выскажутся.

Если бы они только знали, насколько мне плевать на то, что они решат.

Дело берет на себя Боколини. Он поправляет галстук, подтягивает свой костюм цвета траура и устраивается в кресле. Мы находимся в его кабинете, он лишь немного переставил мебель, чтобы комната напоминала зал суда. Я одна сижу на стуле, спиной к двери, а трое судей — за единственным столом, напротив меня.

— Мадемуазель Кроше, — начинает он, словно забыв, что меня зовут Офелия, — после недавних событий я не могу оставить вас в «Прерии.

Я не слушаю остальные его аргументы — страхи других детей, опасения родителей, я хочу думать только о Стиви. О живом Стиви. У Стиви могла бы быть другая судьба, если бы он родился в другом районе. Стиви мог бы интересоваться школой, если бы его мотивировали. Стиви был находчивым, любознательным, смелым. Стиви мог бы усердно трудиться, если бы кто-то в него поверил. Стиви мог бы учиться, сдавать экзамены, сдавать их успешно, даже не списывая. Стиви мог бы стать инженером или учителем, в Стиви была такая жажда узнавать всё, понимать всё, в нём было то безумие, которое присуще только первым и последним в классе. У Стиви могла бы быть прекрасная жизнь, прекрасная профессия, он мог бы создать прекрасную семью, завести детей, у каждого из которых была бы своя комната, вдали от того района, где он родился.

У Стиви могла бы быть прекрасная жизнь, если бы он не встретил меня.

— Мадемуазель Кроше, вы нас слушаете? Итак, как я уже говорила, мы не сможем оставить вас в «Прерии. - Думаю, вы осознаете всю серьезность своих поступков. Госпожа Шнайдер, присутствующая здесь представительница Службы социальной защиты детей, нашла для вас место в реабилитационном институте. Судья по делам несовершеннолетних дала свое согласие. Нам кажется важным, чтобы вы были изолированы от других детей «Прерии, - в особенности от Нины Корси. И чтобы вашу опеку взяли на себя другие воспитатели, а не те, кто вас воспитывал.

Господин Боколини, стоящий передо мной, снова превращается в Броколи. В овощ. Только на этот раз его пугают не те дети, которые слишком громко кричат, оскорбляют взрослых, угрожают всё разбить или сбежать. Нет, он до смерти боится госпожи Шнайдер из Службы социальной помощи детям — своего единственного спонсора. Он боится скандала, плохой репутации, того, что будут говорить в узком кругу детских домов для «потерянных» детей. Обычно его девиз, как только в «Прерии» что-то идёт не так — воспитательницу толкают, ребёнка избивают, — заключается в том, что ничто не должно выйти за пределы дома. Никаких жалоб, никаких волн. И бац! Мало того, что самая чокнутая из его воспитанниц организует кражу с участием целой банды, втягивает в это свою соседку по комнате, становится причиной смертельного несчастного случая с третьим несовершеннолетним… так она ещё и не находит ничего лучше, чем ограбить… дом Ришара Видама. Главного босса Службы социальной помощи детям. Непосредственный начальник мадам Шнайдер. Тот, кто имеет власть над жизнью и смертью в «Прерии.

Кстати, мадам Шнайдер бросает ему змеиную улыбку:

— Мы ни в чём вас не обвиняем, месье Боколини, ни вас, ни ваших сотрудников. У вас есть обязанность приложить все усилия, но не обязанность добиться успеха. Мы знаем, насколько деликатна ваша задача. Однако я получила чёткие инструкции и…

И снова я перестаю её слушать. Чёткие инструкции? Это Видам их дал? Он не приезжал. Я с ним не встречалась. Тем не менее он наверняка установил связь между девчонкой из приюта, которая проникла к нему домой, и Офелией из дома «Сорано, - с тех пор, как он занимался делом семьи Кроше. Если он не приезжал, если ни один полицейский не упомянул в моем присутствии об этой связи с моим прошлым, и тем более о версии мести после смерти моей матери, значит, Видам ничего не сказал. А если он ничего не сказал, значит, ему есть в чём обвинять себя.

Для этих идиотских полицейских моя единственная связь с Видамами — это Консуэло, девочка из моего класса, которая пригласила на свой день рождения. Именно тогда мне пришла в голову идея украсть кошек — глупая идея, да, да, господин комиссар, я это признаю. По крайней мере, одно я знаю наверняка: я больше никогда не пойду в Камиль-Се! Да, да, если бы я знала, господин комиссар, клянусь, я бы пожалела!

Мне жаль, что всё пошло наперекосяк.

Мне жаль, что Стиви погиб зря.

Мне жаль, что Ришар Видам выйдет из этого без единой царапины, просто несколько ангорских кошек разбежались по окрестностям, а наши с Ниной жизни испорчены, без будущего.

Мне жаль, потому что я потерпела неудачу, потому что теперь Видам будет настороже, раздавит меня, как обыкновенного маленького паучка, который пытался сплести свою паутину у него дома на Мон-Фортене. Мне жаль, потому что он будет и дальше пользоваться всем, он украл у меня, в то время как я потеряла всё.

— Мадемуазель Кроше?

Мадам Шнайдер стукнула своей серебряной ручкой по деревянному столу Боколини.

— Мадемуазель Кроше, вы понимаете, что ваше поведение, эта ваша манера делать вид, будто вас это не касается, только усугубляет ваше положение? Вы несете ответственность за смерть ребёнка, который был вашего возраста. Вы понимаете?

Тот трусливый психолог, сидящий рядом с ней, слегка вздрогнул, но ничего не сказал. Госпожа Шнайдер продолжает свою тираду; я уверена, что её послал Видам и что её хорошо проинструктировали.

— Лучше предупрежу вас, мадемуазель Кроше, свободе и безнаказанности пришел конец. В тюрьму вы не попадёте, вы это знаете не хуже меня, но воспитатели Института перевоспитания не будут с вами церемониться. Когда совершаешь преступление, мадемуазель Кроше, будь ты несовершеннолетней или нет, за это нужно отвечать!

Старый психиатр закатывает глаза. Очевидно, это самый смелый акт сопротивления, на который он способен. А Боколини ритмично кивает головой в такт каждому слогу, произносимому мадам Шнайдер. Когда она наконец закончила свою обвинительную речь, он почувствовал себя вправе говорить с такой же авторитетностью. И даже, как ни странно, перейти на «ты.

— Твои вещи собраны, Офелия. Забери свой чемодан из коридора и уходи с мадам Шнайдер. Два воспитателя из Института перевоспитания ждут тебя у входа.

Я знаю, мои вещи собраны. Это несложно — вся моя жизнь помещается в рюкзаке. Пока меня допрашивали полицейские, Броколи перебрал вещи в моей комнате. Наверное, чтобы тоже отомстить. Он оставил только то, что поместилось в сумку, а остальное выбросил в мусор: мои рисунки, тетради, письма от Лазаря, мои последние игрушки, одежду, которая мне стала мала, оленя, которого Нина подарила мне на Рождество, и даже «коробочку для печалей» — мою божью коровку; я везде её искала, но так и не нашла. Мне удалось спасти только мою книгу «Красный и Золотой, - потому что Нина по инстинкту успела её спрятать. Нину, которую я, возможно, больше никогда не увижу…

— Ты слышала? — настаивает Броколи. Можешь вставать. Всё кончено.

Всё кончено, я знаю. Я поняла это уже давно, Броколи. Мне тринадцать лет, а всё уже закончилось.

Я встану, позволю двум гориллам из Института перевоспитания увести меня. Все выглядят облегчёнными: психолог Рампонно убирает свои бумаги, мадам Шнайдер пожимает руку Боколини, она, похоже, торопится. Броколи не торопится и достаёт из маленькой жестяной коробки таблетку, какую-то мятную пастилку от стресса?

В этот момент хлопает дверь кабинета. Мы все оборачиваемся, как будто кто-то опоздал на урок.

Тяжелые шаги грохочут по паркету. Раздается голос, он взрывается в комнате, заставляя вибрировать окна, словно гром перед молнией.

— Ах, нет, я в это не верю!

Гром следует сразу за молнией — лазерный приказ, который я не оспариваю.

— Оставайся здесь, Фолетт. Ни слова не говори и садись.

Броколи выглядит так, будто он неправильно проглотил свою пастилку.

— Бе… Бенедикт? Я думал, вы…

— В декретном отпуске? — взрываешься ты. — Ну, видите ли, господин Боколини, я вернулась!

Мадам Шнайдер бросает на Броколи раздражённый взгляд, который означает но кто эта сумасшедшая, которая только что ворвалась сюда с таким огромным животом, что кажется, будто она вот-вот родит прямо на столе? Что это за беспорядок? Есть хоть кто-нибудь во главе «Прерии»?

Психолог ухмыляется под бородой. Очевидно, это самый смелый акт солидарности, на который он способен. Боколини понимает: если и есть момент, когда ему нужно проявить авторитет, то это сейчас или никогда.

— Вам здесь нечего делать, Бенедикт. Особенно в вашем состоянии.

— В моём состоянии вам лучше принести мне стул.

Никто не реагирует. Ты остаёшься стоять. Мне так даже больше нравится. В фильмах адвокаты не сидят, когда приступают к своей речи. Ты указываешь пальцем на Броколи, потом на мадам Шнайдер, потом на психолога, который, кажется, окаменел от твоего устремлённого в него указательного пальца.

— Вы хотите испортить жизнь этой девчонке, да?

Броколи, наверное, черпает знания из своего руководства по выживанию, чтобы справиться с кризисной ситуацией. Он произносит заученный наизусть текст.

— Пожалуйста, Бенедикт, без скандала. В любом случае, вы опоздали, решение уже принято. Единогласно. Мадемуазель Кроше не может остаться здесь. Особенно после…

Ты поворачиваешься ко мне.

— Фолетт, подожди меня в коридоре.

Никто не спорит, даже я. Когда я встаю, я вижу, как ты обеими руками прижимаешь свой большой живот. Я тихо выхожу и ещё тише закрываю за собой дверь. Что было дальше, я не слышу, но ты мне об этом рассказывала столько раз.

Мадам Шнайдер, похоже, в ярости; она смотрит на часы, чтобы ясно дать понять, что встреча закончена и что она сделала тебе одолжение, выслушав тебя.

— Полагаю, вы — Бенедикт, куратор Офелии Кроше. Вы должны были воспитывать её или, по крайней мере, присматривать за ней. Учитывая недавние события, я действительно не думаю, что вы находитесь в лучшем положении, чтобы…

Ты взрываешься, как никогда раньше. Мадам Шнайдер выглядит крошечной рядом с тобой.

— За что? За то, что защищаю жизнь девчонки? Я её знаю: если она попадёт в исправительное учреждение, её жизнь будет испорчена. Она бросит всё! Среди правонарушителей она обязательно сойдёт с пути. Ей всего тринадцать лет, чёрт возьми, тринадцать лет!

Мадам Шнайдер выглядит искренне потрясённой.

— Не будьте грубой…

— Мы говорим о жизни девчонки, а вы говорите о вежливости?

Мадам Шнайдер сносит это без ропота, но Броколи уже не знает, куда деться. Если бы он мог целиком залезть в свою коробку с мятными леденцами, он бы это сделал… Сотрудница «Видама» бросает на тебя вызывающий взгляд, не сдаваясь.

— Речь идет о жизни девчонки, которая стала причиной смерти другого ребёнка. Ваша Фолетт, как вы её называете, не совсем ангел.

Броколи бросается в открытую брешь и пытается воспользоваться этим аргументом, чтобы вернуть инициативу.

— Госпожа Шнайдер права. Офелия — подросток, с которым трудно справиться. У неё уже, если можно так сказать, солидный список правонарушений. Побеги из дома, употребление алкоголя и наркотиков, сомнительные знакомства…

Ты делаешь ещё один шаг к столу, словно качалка, которая раскачивается, но не опрокидывается, а затем удерживаешься за ближайший стул. При этом ты пристально смотришь на Броколи, словно собираешься его расстрелять.

— Вы читали её досье?

Ты поворачиваешься к психологу, единственная забота которого, похоже, состоит в том, чтобы не оказаться под прицелом.

— Эй, Жан-Пьер, я с тобой тоже разговариваю! Вы читали её дело?

Психолог, застывший от ужаса, кивает головой. Ты добиваешь его ударами слов-молотков.

— Мне напомнить вам вкратце? Её отец убил её мать! Ей было семь лет. И она видела это собственными глазами!

Наступает тишина.

Ты продолжаешь держать Броколи на мушке своим яростным взглядом.

— Ей столько же лет, сколько вашей дочери, месье Боколини! Представьте на секунду, всего на секунду, вашу Лауру. Да, вашу Лауру, которая целует вас каждый вечер, которая занимается фигурным катанием и верховой ездой, которая так хорошо учится, представьте на секунду, если бы с ней произошло то же самое! Её мать убита на её глазах собственным отцом! Как можно пережить такое, когда тебе семь лет? Как можно с этим жить? Вы думаете, это исправится одним щелчком пальцев? (Ты на мгновение отводишь взгляд от Броколи и устремляешь его на психолога.) А ты не смог им это сказать?

Жан-Пьер кашляет в бороду. Он прочищает горло — целая церемония, прежде чем произнести первое слово, — но ты не даёшь ему на это времени.

— Фолетт ни в чём не виновата. Ни в ЧЁМ. А нам просто платят за то, чтобы помочь ей!

Броколи онемел от удивления. То, что ты затронула тему его Лауры, сразило его наповал. Мадам Шнайдер понимает, что больше ничего из него не вытянешь, и пытается возразить.

— Именно, именно чтобы помочь ей…

Ты кричишь ещё громче.

— Вы меня послушаете? Я знаю Фолетт с тех пор, как ей было семь лет. Она натворила огромную глупость, мы все это знаем, так что у нас сегодня два варианта. Либо мы закапываем ее еще глубже, либо пытаемся вытащить ее из воды. А чтобы вытащить ее из воды, ей нужны ее ориентиры, ее дом, ее друзья, и все они здесь, в «Прерии.

Страх заставляет Броколи отреагировать.

— Нет, Бенедикт! Оставлять ее здесь слишком опасно. Это я принял решение расстаться с Офелией.

Ты снова смотришь на него, а потом внезапно не выдерживаешь. Твои глаза наполняются слезами. Ничего не было запланировано, по крайней мере, ты мне об этом никогда не признавалась. После гнева ты тонешь в реке. Ты цепляешься за стул. Ты дрожишь, будучи на грани того, чтобы потерять равновесие.

— Послушайте меня, пожалуйста. Прошу прощения, что вышла из себя, но я знаю своё дело — я видела немало девочек и мальчиков. Безнадёжных, неисправимых… но Фолетт — девочка не такая, как все. Она сможет справиться, обещаю вам. Вы смотрели её школьные оценки? Они, как правило, катастрофические, но как только она решает заняться учебой, она способна быть среди лучших. Эта девчонка ещё не потеряна. У неё есть потенциал! Ей просто нужно время и чтобы о ней позаботились!

Брокколи, мадам Шнайдер и Жан-Пьер, психолог, опустили взгляд на мою папку, словно проверяя мои оценки и комментарии учителей. Они по-прежнему предпочитают столкнуться с твоим гневом, чем со своим собственным чувством вины. Спустя долгое время Брокколи пристально смотрит на твой живот. В этот самый момент ты понимаешь, что дело сделано.

— А кто о ней позаботится?

Ты выпрямляешься и пробиваешь последний барьер Броколи.

— Я! И клянусь вам, что не отпущу её! Ладно, я буду немного занята в другом месте в течение месяца-двух, но вы же сможете продержаться несколько недель без меня?

Мадам Шнайдер смотрит на Броколи уже безразличным, отстранённым взглядом, словно у неё есть дела поважнее, чем тратить время на эти перипетии, и она уже перешла к другому делу. Одним словом, решение остаётся за директором приюта, Службе защиты детей (ASE) всё равно, главное, чтобы Офелия Кроше была устроена, и судья по делам несовершеннолетних последует их решению.

Броколи начинает понимать. Управлять «Прерией» может оказаться ещё сложнее, если он меня отпустит, чем если оставит. Ты способна настроить всех сотрудников против него. За годы работы в приюте я поняла, что работа воспитателя — это прежде всего командная работа. А ещё, Бене, может быть, в момент прозрения он сумел осознать… что ты более компетентна, чем он!

Ты очень быстро выбегаешь из кабинета Броколи. Ты уже не можешь стоять на ногах, сдерживаешься уже больше получаса; тебя терзает невыносимое желание пописать. Ты даже не задерживаешься, чтобы закрыть дверь зала судебных заседаний.

Я ждала в коридоре.

Ты промчалась по нему как бешенная, лишь бросив мне на ходу пару слов.

— Ты остаешься!

А потом ещё кучу слов, прямо перед тем, как закрыть дверь туалета.

— Но предупреждаю тебя, Фолетт, я тебя не отпущу!

Как мне тебя отблагодарить, Бене?

Без тебя что бы произошло?

Я бы всё бросила. Среди правонарушителей я бы сбилась с пути. Точно так же, как в твоём предсказании!

Мне тоже так стыдно.

Потому что в тот момент я думала только о том, чтобы подчиниться тебе…

…добиться успеха, учиться, стать хорошей ученицей, одной из тех, кто больше не выделяется.

И взрослеть, становясь все красивее.

Но я делаю это не для того, чтобы тебе угодить, и не для того, чтобы выпутаться…

Я делаю это только для того, чтобы…

Отомстить!

Из кармана, как только ты ушла в туалет, я достаю фотографию — ту, которую Нина, перед тем как мы расстались, сунула мне; ту, которую она успела сделать в погребе Мон-Фортина, пока я гладила Болдука, до того как сработала сигнализация у Видама.

Номерной знак чёрной машины, Volvo 244 Black Star.

5265 JD 76.

Нам всем по восемнадцать, максимум двадцать лет. Нас сотни, а может, и тысячи, и мы все держимся за руки.

Мы занимаем всю ширину улицы Жанны д’Арк, которая, между прочим, является самой широкой улицей Руана. Ни одна машина больше не может проехать. Сотрудники CRS наблюдают за нами, спрятавшись в сквере Вердрель, словно играя в «прятки, - колеблясь между серьезностью и доброжелательными улыбками. В их глазах мы, наверное, не выглядим особо опасными. И все же…

Первый ряд демонстрации остановился. Я в нем. Я держу за руку девушку в национальном костюме и парня с вьющимися волосами; мы образуем цепь из примерно тридцати студентов, протянувшуюся от одного тротуара до другого, словно живая дамба, сдерживающая за нами потоки неукротимой реки.

Где-то девушка кричит команды в мегафон.

— Стооооп!

Толпа студентов сжимается, как на концерте. Я чувствую бедра, животы, руки, дыхание и рты у себя за спиной. Мы больше не что иное, как животное с двумя тысячами ног, плотное и тёплое, мощное и компактное, дышащее в одном ритме, с единым сердцем для всех. Мир принадлежит нам. Мы — наводнение. Мы чисты и невинны. Жизнь здесь, перед нами, и мы решили бежать к ней вместе, единым целым, попирая прошлое. Ничто не сможет нам противостоять.

— Прямо сейчас!

И мы бежим, мчась вниз по склону улицы Жанны д’Арк, не разжимая рук. А за нами бегут десятки живых цепей. И мы смеемся, кричим, поем — ощущение абсолютной силы наполняет наши лёгкие. Мы уже забыли, чего мы требуем.

12 миллионов, кажется, вот что я запомнилА. 12 миллионов, которые государство задолжало университету Руана и так и не выплатило. объяснил мне кудрявый парень, за руку которого я держусь; он собирается защищать диплом магистра по физике. Это сложная история с большими деньгами, не очень вдохновляющая для участия в демонстрации, но в этот день начала учебного года в октябре 1995 года, а точнее 9-го числа, в стране всё спокойно, так что почему бы не повеселиться.

Шествие, подойдя к Сене на уровне улицы Гро-Орлог, начинает расходиться. Студенческие демонстрации — настоящая радость для посетителей уличных кафе. Девушка в национальном костюме отпустила мою руку и ушла покупать пластинки в «Virgin. - Наверное, она учится на факультете современной литературы, музыковедения или прикладной филологии — я ещё увижу её, ведь в аудиториях быстро снова встречаешь знакомые лица.

А парень с вьющимися волосами меня не отпустил. Статисты проходят мимо нас, позади нас, только мы стоим на месте, плывя, как пробки по течению.

— Как тебя зовут?

Я смотрю на него, немного задерживая взгляд. Он довольно симпатичный парень. Одет со вкусом. Брендовые кроссовки, брендовая футболка. Густая шевелюра, почти афро-прическа, но на лице цвета кухонной раковины. Бледно-белый, или, скорее, робко-белый. Лицо милого парня, у которого никогда не было проблем, идеалиста, который много читал и мало жил, обремененного своими убеждениями, но готового оставить их в гардеробе — ведь никто не владеет истиной, все равны, сестры и братья.

Только вот этот кудрявый химик-физик не смотрит на меня так, будто я его младшая сестра. Не дождавшись ответа на свой первый вопрос, он осмеливается задать второй.

— Мы ещё увидимся? Ты будешь завтра на общем собрании?

Я отпускаю его руку. Участники демонстрации продолжают расходиться вокруг нас. Я притворяюсь птичкой, которая вот-вот улетит.

— Пока не знаю…

Он вдруг принимает серьёзный вид.

— Надеюсь. Каждый голос имеет значение.

Очень серьёзно.

— Важно, чтобы мы все были солидарны.

Как будто от этого зависит судьба мира.

— Никогда не знаешь, что может случиться, — утверждает он. — Май 68-го начался именно так. С какого-то ничтожного митинга. Представляешь, если бы это повторилось? И что в Руане мы были первыми?

Я догадываюсь, что он не верит ни единому слову из того, что говорит. Забастовка в университете, отказ возобновить занятия в начале семестра из-за этой истории с 12 миллионами — это просто способ продлить каникулы, повеселиться, втянуться в приключение, которое является частью студенческого фольклора. И познакомиться с кем-нибудь. С симпатичными людьми. На факультете естественных наук 90 % парней, на гуманитарном — 90 % девушек, как бы мы узнали друг друга без всей этой суматохи?

— Я подумаю.

Он смотрит, как я ухожу, застыв, словно статуя. Последние демонстранты проходят мимо него, словно капли дождя, на которые ему наплевать. Я удаляюсь и знаю, что его взгляд не отрывается от меня. Что он следит за вихрем моих волос, развевающихся на ветру и едва удерживаемых индийским шарфом, за танцем моей груди под богемным свитером, за волнами моей крестьянской юбки, облегающей бедра. Я знаю, что стала красивой. Я знаю, что стала объектом мужского вожделения. Особенно для тех, кто из хороших семей, немного зажатых, чуть-чуть слишком хорошо одетых. Я знаю, что от меня исходит что-то естественное, неукротимое, чересчур радостное, что скрывает трещину. Мужчины без ума от таких ран, когда они прячутся в внутри красивого тела, за милой улыбкой, в тумане красивых глаз. Должно быть, это льстит их доисторическому мужскому инстинкту, реагирующему на сигналы бедствия испуганной самки.

Я исчезаю за углом улицы Массакр.

Ты ждёшь меня на террасе паба «Биг Бен. - Перед тобой двойной эспрессо и блинчик с «Нутеллой.

— Привет, Нина!

Ты надела свой гранж-наряд, не забыв ни о чём — от «Док Мартенс» на ногах до глубоко надвинутой шапки. Двойник Мадонны! Ты прижимаешь меня к себе, как будто нам по семь лет, или как будто я только что вернулась из Гватемалы, и мы не виделись полгода. Действительно, с начала учебного года мы впервые не живем в одной комнате: каждая из нас сняла свою квартирку, ты — на улице Оур, а я — в маленькой студии под крышей на улице Бовуазен. Но мы по-прежнему видимся каждые два дня.

Неразлучные…

Хотя наши жизненные пути разошлись. Я сдержала обещание, данное Бене, я продержалась, меня даже оставили в «Камиль-Се, - а Консуэло ушла в другую частную школу. Каждый год я получала оценки выше среднего, как прыгун с шестом, который касается перекладины, но не сбивает её: мой средний балл колебался от 10,01 до 11,13. Я преодолевала все высоты с первой попытки. Быть средней ученицей в «Камиль-Се» означало быть среди лучших в другой школе. За несколько месяцев до сдачи аттестата те, кто мог ухудшить статистику, отсеивались.

Я получила аттестат о среднем образовании по гуманитарному профилю с оценкой «хорошо. - А ты, Нина, просто бросила учебу. От CAP до BEP, от договоров о профессиональном обучении до случайных подработок, продавщица, официантка, парикмахерша — всё ради того, чтобы заработать немного денег и остановиться, чтобы их потратить. Время, чтобы переходить от одного парня к другому, и всегда возвращаться к одному и тому же. Единственному, для которого с самого начала билось твоё сердце.

Твои любовные приключения только подтвердили это, и с приближением совершеннолетия ты вернулась к нему, словно вы ждали друг друга с самого начала.

Единственный парень, тот самый, на всю жизнь.

Карим.

Ты никогда не теряла его из виду. После той ночи, когда произошло ограбление, ни ты, ни я не сдали его. Он сбежал ночью, и никто так и не узнал, что он был с нами, что нас было четверо, а не трое, во время нашей мрачной поездки.

— Ну, как прошла твоя демонстрация?

Молот Тора от Стива висит у тебя на шее с тринадцати лет, ты никогда не носила никаких других украшений. Я тоже заказываю кофе.

— Как по-студенчески. Едва начались занятия, как вы уже решили сделать перерыв! Если бы я знала, что достаточно проучиться пять лет в «Камиль-Се, - чтобы потом жить без забот… По крайней мере, у тебя будет время приготовить завтра тосты и пирожные?

— Завтра?

— Эй, не забудь: завтра вечером мы все нагрянем к тебе, чтобы отпраздновать твои девятнадцать лет и твою квартиру.

Да, Нина, знаешь, я и забыла. Для меня всё это так ново. Одиночество. Свобода.

Официант приносит кофе. Ты устраиваешь своё представление и протягиваешь свой наполовину съеденный блин, просишь добавки «Нутеллы» и взбитых сливок, с шариком ванильного мороженого и печеньем «пальмира. - Наслаждайся, Нина. Ты немного поправилась — бедра, ягодицы, хотя лицо у тебя по-прежнему такое же милое. Карим любит тебя такой, как ты есть, — так ты говоришь. Надеюсь, это будет правдой всю твою жизнь.

Ты наклоняешься ко мне так, что твой «викингский молоток» чуть не окунается в мою чашку с кофе.

— Посмотри на парня за твоей спиной. Очень незаметно.

Я оборачиваюсь.

— Видишь того, с мобилкой в руке? Он, наверное, просто купается в деньгах! Черт, я бы с удовольствием имела такой же телефон, как у него, но эти штуки стоят целое состояние.

Я делаю вид, что не поняла. Никогда не знаешь…

— Кого?

— Не прикидывайся дурочкой. Красавчик, сидящий со своими друзьями за тремя столиками от нас. Он с самого начала не спускает с тебя глаз. Не говори мне, что ты его не заметила? Высокий кудрявый!

Да, Нина, конечно, я его заметила, но я больше не хочу втягивать тебя во всё это. Я уже причинила тебе достаточно боли. Ты уверена, что я отказалась от мести, что вся эта история осталась в прошлом, и это очень хорошо. Это мой единственный секрет от тебя, только для того, чтобы защитить тебя. Отныне я буду действовать в одиночку.

Официант возвращается с твоим блинчиком, с шариком мороженого и «пальмой, - никто никогда не мог тебе противостоять. Ты собираешься проглотить гору взбитых сливок за один присест. Ты не смотришь на парней, сидящих за тремя столиками позади нас, которые встают. Ты не слушаешь их разговор, те несколько слов, которые они произносят, прежде чем расстаться.

— Увидимся завтра на общем собрании.

Ты не слышишь, как они кричат кудрявому парню, единственному, кто остался за столом, в громком хохоте:

— Пошли, приятель! Позвонишь нам на мобильный, как только перестанешь застывать от удивления? И убирай язык, а то на него наступишь! Пока, Антуан.

Моя мансарда, наверное, не больше двадцати пяти квадратных метров. Большая комната, где и живут, и спят, под самой крышей, длинная балка, скорее коварная, чем гостеприимная, пересекающая её, крошечное окно в крыше с видом на собор, если взобраться на табуретку, миниатюрная ванная, туалет как у куклы.

Мой дом!

Мне это кажется таким странным после двенадцати лет жизни в приюте!

Я знаю, что мне не стоит жаловаться: я оставалась в «Прерии» до конца учебы в лицее, вплоть до июля. Обычно, как только им исполняется восемнадцать, большинство беспризорных детей оказываются на улице. Служба защиты детей (ASE) занимается детьми, находящимися на попечении, только до достижения ими совершеннолетия. Ну что ж, на следующий день после дня рождения — и до свидания. Таков закон: государственные средства должны направляться на помощь несовершеннолетним, находящимся в опасности, а поскольку государственных средств и так не хватает на детские дома, их не будут тратить на помощь взрослым, которым нужно просто справляться самим. Становимся ли мы взрослыми в восемнадцать лет? Разве это не, напротив, возраст, когда человек особенно уязвим? Я видела, как уходили Манон, Каро, Думия де ла Прери… никто не знает, что с ними стало. Они просто ушли однажды утром со своими чемоданами, поцеловав нас на прощание.

Мне повезло больше, чем им.

У меня было немного денег на счёте после смерти бабушки Метте. Не так уж много — несколько тысяч франков, но этого хватило бы на оплату аренды как минимум на год.

Хватило бы и на аренду «Минителя, - телефонную линию и электричество.

Я зажигаю странный куб, позволяющий общаться со всей Францией. Он работает не очень быстро — наверное, соединение поднимается к моей мансарде по лестнице. Я жду. Мне некуда спешить. Это моя маленькая церемония в конце дня, своего рода ритуал, чтобы не забыть о своей вечерней звезде.

Мизар. Последний свидетель.

На случай, если она вдруг вновь появится где-нибудь в тайнах электронной телефонной книги. Я начинаю набирать её имя на клавиатуре, двумя пальцами, неуклюже.

Валери Пети.

Спустя двенадцать лет я прекрасно понимаю, что у меня нет ни малейшего шанса её найти. Я осознаю, что это становится уже навязчивой идеей…

… стук, стук

Чёрт, кто-то постучал!

Я смотрю на время на дисплее микроволновки. 20:05.

Чёрт, я и не заметила, как время пролетело.

Я выключаю «Минитель.

— Иду, Нина, иду!

Я засунула под диван письма от Лазаря, разложенные на журнальном столике. Их всего три или четыре — старый полицейский почти не пишет мне, хотя никогда не забывает поздравить с Новым годом или днем рождения. Его последнее письмо пришло вчера. Страница милых банальностей. Уже давно он не присылает мне никакой информации по нашему расследованию. Почему же тогда я их прячу от Нины? Потому что шесть лет назад я приняла решение: действовать в одиночку! А значит — скрывать всё, что связывает меня с прошлым!

Я открываю дверь.

Нина прячется за огромным букетом. Карим, стоящий рядом с ней, держит бутылку вина.

— Я сорвала их в саду твоего хозяина, — говорит Нина, передавая мне цветы. — Они же снова вырастут, так зачем же отказываться?

Карим ставит бутылку на стол в гостиной. Я достаю бокалы, кубики льда, штопор, картонные тарелки и пачки чипсов, мы садимся по-турецки на ковер. Мне кажется таким странным принимать Нину вот так… У меня возникает ощущение, будто я девушка, вышедшая из тюрьмы и вынужденная заново придумывать всё. Самые простые действия. Ходить за покупками, убираться, приглашать гостей, готовить.

Например, час назад, до прихода гостей, я варила спагетти, следя за тем, чтобы вода не вылилась из кастрюли.

Не удалось! Вода перелилась через край кастрюли, залила газовые конфорки, которые, промокши, отказались зажигаться. Кто бы мог подумать, что в девятнадцать лет даже варить макароны — это сложно?

Я перешла к плану Б и поставила в микроволновую печь блюдо с замороженной лазаньей.

Слишком долго. Внутри микроволновки всё взорвалось — отвратительные брызги свежего мяса, как у недалекого серийного убийцы. Тщательно соскребая со стенок, мне удалось собрать всё и восстановить блюдо, более или менее приличного вида.

Карим встает, чтобы открыть бутылку.

— Осторожно, балка!

Мы чокаемся, набиваемся чипсами, смотрим на часы и задаемся вопросом: но чем же она там занимается? Нина еще более нетерпелива. Она опустошает свой бокал, колеблется, а затем достает из кармана маленький кубик, завернутый в подарочную бумагу.

— С днем рождения, моя Фолетта.

Я улыбаюсь, целую её — почему она выглядит такой смущённой? Я срываю оберточную бумагу и обнаруживаю очаровательную стеклянную Русалочку из Копенгагена, сидящую на скале. Вещь явно китчевая, мне трудно представить, как Нина заходит в магазин, чтобы купить её, но я понимаю её намерение. Это одна из героинь моей книги «Красное и Золотое, - одна из моих любимых.

— Спасибо, Нина.

— Благодарить нужно не меня. А… твоего отца.

Я сдерживаю желание разбить эту безделушку об одну из балок мансарды. Я сдерживаюсь, ухватившись за бокал, который подношу ко рту.

— Ты с ним видишься?

— Да. Время от времени.

— Это он нам посоветовал вино, — вставляет Карим.

Я кашляю, словно только что выпила глоток яда. Нина бросает на своего возлюбленного гневный взгляд. Страсть моего отца к алкоголю — это последнее, о чём стоило упоминать. Она пытается исправить ситуацию.

— Он очень хотел бы тебя увидеть. Он всё ещё надеется. Теперь, когда ты уже совершеннолетняя. Теперь, когда всё закончилось. Когда ты отказалась от мести.

Я улыбаюсь. Отставляю бокал и вытираю губы салфеткой.

Нет, Нина, не всё закончилось. Всё только начинается. Но я не могу тебе об этом рассказать. Не в этот раз.

Подарок от Джо вверг всех в неловкость.

Сколько бы мы ещё просидели здесь, не осмеливаясь произнести ни слова, если бы ты не пришла?

Тук, тук, тук.

Я едва успеваю открыть дверь, как между моих ног проскальзывает эльф и врывается в комнату. Точнее, эльфийка. На голове — шапочка феи, на ней — плащ Красной Шапочки, а на ногах — сапожки-скороходки. Она мчится прямо к Русалочке.

— Ариэль, это Ариэль!

Ты едва реагируешь, когда твоя дочь хватает хрупкую стеклянную безделушку. Когда я подумаю, что если бы в её возрасте мы подошли ближе чем на метр к такому хрупкому предмету, ты бы нас убила!

— Потише, Зия, потише.

Дети из детского сада — это ещё хуже, чем дети учителей, у них все права!

— С днём рождения, Фолетт. Познакомься, это Зия!

До этого я видела твою пятилетнюю крошку только на фотографиях. Ты не из тех, кто смешивает работу и личную жизнь — по-твоему, это было минимальным требованием профессиональной этики, хотя мы с Ниной так часто тебя умоляли: - Мы хотим увидеть твоего малыша, Бене! - Теперь, когда мы больше не в «Прерии, - всё по-другому. Мы стали настоящими маленькими взрослыми.

А кем ты для нас стала, собственно? Не мамой. И не подругой тоже. Мы не знаем. Неважно, мы что-нибудь придумаем. Зия уже залезла Нине на колени.

Подумай только, мы были почти в её возрасте, Бене, когда ты нас встретила!

Садимся за стол, то есть сжимаемся ещё чуть-чуть — все пятеро, присев на ковре. Только Зия по-настоящему ценит мою лазанью. Надо сказать, что ты отдала ей единственный кусочек, который был тёплым и слегка запечённым, а остальным достались обжигающие края и ледяная середина замороженного блюда. Мы шутим, как старые супружеские пары среди гостей.

— Это твоя вина, Бене, ты должна была научить нас готовить!

— И что ещё? — защищаешься ты, поднимая бокал. Научить вас шить? Гладить трусы и запускать стиральную машину? Мы же уже не в Средневековье!

Карим не решается высказаться. Нина целует его, как только он открывает рот. Зия, играя со стеклянной «Русалочкой, - нашла способ отрезать ей голову. Ты едва ли отчитала её. Недостойная мать! А я сдержалась и не поцеловала её.

В конце ужина Зия спрыгнула с колен Нины прямо на мои.

Ты встала, чтобы подойти к холодильнику. Осторожно, балка. Ты вернулась с яблочным пирогом, в который воткнула одну большую свечу и девять маленьких. Пляшущие языки пламени смотрят на тебя грустными глазами. Может, это просто меланхолия. Может, это просто потому, что твоя жизнь, Бене, та, о которой ты нам никогда не рассказываешь, не такая уж и весёлая. График работы в интернате, проблемы всё более и более измученных детей, которых тебе приходится оставлять на лестничной площадке, когда ты возвращаешься домой…

Сразу после того, как мы с тобой задули свечи, Зия ушла спать на диван.

Нина, Карим и ты почти дочитали «Шато Бель-Вю» Жо. Я к ней не притронулась, но достаю бутылку игристого за 10 франков, которую купила наугад у торговца. Я не знала, что его нужно пить охлаждённым. Половина бутылки выливается в раковину, как только Карим открывает её, другая половина — тёплая и отвратительная.

Ты всё равно поднимаешь бокал.

— Я так горжусь вами, мои два больших малыша, — говоришь ты, глядя на нас сквозь пузырьки в своём треснутом бокале. Горжусь тобой сегодня, моя Фолетта! Знаешь, теперь я могу тебе это сказать: я пошла на большой риск в день твоего суда, перед ASE, в кабинете Броколи. Я устроила целый цирк, но шла по тонкой грани. Я знала всё о тех пауках, которые грызли твой подростковый мозг. Я никогда не говорила об этом с тобой, я никогда никому об этом не говорила, но сегодня могу признаться: ты меня тогда пугала. Я была единственной, по-моему, кто связал эту кражу с твоим прошлым. И у этой связи было имя: Ришар Видам. Это не могло быть совпадением — то, что ты решила ограбить именно дом представителя опекунского совета, присутствовавшего в тот вечер у твоих родителей, точно так же, как и твоя одержимость идеей вернуться в «Камиль-Се, - где училась дочь Видама. Этот идиот Броколи тоже должен был понять — всё было написано в твоём деле, но, по-моему, он его так и не открыл.

Ты поднимаешь бокал ещё выше.

— Вот так, Фолетт, я горжусь тем, что ты поставила точку над прошлым. Ты слишком молода, чтобы оглядываться назад. Ты красива, умна, целеустремленна. Вперед, красавица, вперед! Перед тобой широко открыто будущее.

Если бы ты только знала, Бене. Если бы ты знала, как сильно я лгала тебе все эти годы…

Но ты всё равно настаиваешь.

— Ты — мой самый большой успех!

Нина демонстративно кривит лицо. Спасибо, Нина! Ей удалось отвлечь внимание. Ты с нежностью поворачиваешься к ней.

— И ты тоже, Нина, я горжусь тобой. Но в твоём случае у меня никогда не было никаких сомнений!

Нина прижимается к толстым татуированным рукам своего возлюбленного. Ты продолжаешь, ласково глядя на неё.

— Я никогда не питала никаких иллюзий насчёт твоих успехов в учёбе, но никогда не беспокоилась о твоих успехах в любви.

— Ты по-прежнему такая сильная, Бене. Мы на мгновение замолкаем, наслаждаясь моментом.

— Кстати, а что там с Видамом? — внезапно спрашивает Нина.

Я делаю вид, что понятия не имею, хотя не могу не думать о десятках газетных вырезок, сложенных в папке, спрятанной под диваном-кроватью. Ты вздыхаешь, словно эта тема тебя утомляет.

— Он не заслуживает того, чтобы мы на нем зацикливались. Видам по-прежнему руководит Службой социальной защиты детей, но, общаясь с политиками, он начал стремиться стать похожим на них. Три года назад его избрали членом департаментского совета. Затем он поднялся до поста вице-президента департамента и, наверняка, уже поглядывает на ступеньку выше. Президент. Если только он не решит побороться за пост главы региона или агломерации Руана.

Думаю, я отлично изображаю удивлённую девушку, которая ни о чём не знала, была чуть ли не шокирована, но в итоге ей всё равно. Взрослеть — значит учиться лгать!

Ты берёшь меня за руку.

— Забудь о нём, Фолетт. Выкинь его навсегда из головы. В социальной сфере всем известно, что Видам заботится только о себе. Ты чуть не испортила себе жизнь из-за этого придурка, хватит уже. Да и первое, что узнаёшь о Видаме, когда выходишь с дипломом педагога, — чем ты красивее, тем дальше от него держись!

Я вздрогнула. Об этом ни в одной газете не упоминается. Я не могу удержаться от вопроса:

— Я думала, что с девушками он успокоился с тех пор, как женился?

Уф, ты ничего не заметила.

— Я тоже так думала, моя Фолетта! Но во всех профессиональных кругах ходят слухи. Видам несколько лет назад даже чуть не попал в переделку. Ты, наверное, её не помнишь, но Флоранс Губер, социальная работница, которая работала с ним в районе Сорано, была его любовницей. Уже пять или шесть лет. Только вот она была замужем, и господин Губер в конце концов что-то заподозрил. Он незаметно проверил расписание Видама и с приятным удивлением обнаружил, что его жена была не единственной фавориткой короля Ричарда. Дело замяли, но из-за скандала супруги предпочли сбежать куда-то на юг.

Я продолжаю улыбаться, как будто меня это едва ли касается.

Мадам Губер. Да, конечно, Бене, я помню. Это та социальная работница, которую папа очень любил… столько же, сколько ненавидел Видама. Она была любовницей Видама? Это она ждала его в чёрном «Вольво» в тот вечер?

Вечер тянется бесконечно, пока ты, наконец, не разминаешь затекавшие ноги.

— Уже поздно, девочки. Мне пора.

Ты встаёшь. Осторожно, балка.

Ты обходишь ее с ловкостью профессионалки, привыкшей дарить вечерние поцелуи на всех ярусах двухъярусной кровати. Ты останавливаешься передо мной. Я замечаю, что сегодня я всего лишь чуть-чуть выше тебя.

— Ах, чуть не забыла. Это для тебя, Фолетт. С днем рождения!

Ты протягиваешь мне крошечную коробочку. Ты даже не потрудилась её упаковать. Твоя единственная рука служит шкатулкой. Ты поочерёдно разжимаешь пальцы, медленно, словно боишься того, что я обнаружу…

Как только твой указательный и средний пальцы разжались, я её увидела.

Я её узнала.

Моя шкатулка для печалей!

Самый первый подарок от Нины.

Значит, Брокколи не выбросил её. Это ты её украла.

Ты передаёшь мою маленькую божью коровку из своей ладошки в мою.

— Тебе было тринадцать лет, — объясняешь ты. — Тебе пришлось в одиночку справляться со своими печалями! Я не считала, сколько ночей ты провела, плача в подушку, мне сто раз хотелось вернуть тебе её, но я должен был держаться. Это тебе предстояло проглотить и переварить свои страхи и боль, а не какой-то божьей коровке в горошек.

Ты проводишь пальцем под одним из моих глаз, чтобы вытереть слёзу.

— Ты на меня не злишься? Видишь, я была права. Сегодня они ушли, навсегда! Никогда больше не позволяй им проникнуть в твою голову, моя Фолетта.

Ты наклонилась к дивану, и Зия прижалась к твоему шее, даже не проснувшись. Ты слегка помахала нам рукой, прежде чем выйти. Нина посмотрела на твою дочь, прижавшуюся к тебе, и я поняла, что у неё было только одно желание. Пережить это! Чтобы и у неё был малыш-кенгуру, висящий у неё на шее. Дарить ему всю ту любовь мамы, которую ни одна мама ей никогда не давала. Я радовалась за Нину. Карим — классный парень, он будет хорошим папой.

А что касается меня…

Вот они, печали, Бене.

Прости.

Они никогда не выходили у меня из головы.

Все мои гости ушли. В моей крошечной квартирке снова воцарилась тишина. Я убираю стеклянную «Русалочку» без головы в ящик, выливаю остатки вина в раковину, подметаю крошки от чипсов; мне кажется странным, что до восемнадцати лет, пока я жила в «Прерии, - мне так нравился беспорядок в моей комнате, а теперь, когда я дома, став чуть старше, не могу терпеть ни одной крошки на ковре или ни одной складки на простыне.

Так вот как люди становятся более сдержанными? Когда больше нет запретов, мы сами их придумываем?

Я возвращаюсь в свою мансарду, снова включаю «Минитель» и кладу тебя рядом с клавиатурой, моя божья коровка. Надеюсь, ты проголодалась, у тебя, наверное, аппетит как у людоеда за все эти годы.

Ты даже не представляешь, сколько печалей мне нужно тебе поведать!

Как обычно, - Минителю» понадобится несколько минут, чтобы подключиться. Пока экран загорается и появляются первые буквы, я протягиваю руку и беру с полки книгу «Красный и Золотой.

Ты её узнаёшь, моя божья коровка? Помнишь, вы были лучшими друзьями в мире, вы двое, бок о бок, у изголовья моей кровати, на протяжении многих лет.

Минитель продолжает с трудом работать. Каждый раз, когда я его включаю, я неизбежно думаю о Стиве. Стиву бы очень понравилась эта технология. Ему бы очень понравилось иметь возможность так погрузиться в этот океан знаний. Сколько Quid содержит этот маленький чёрный кубик? Десять? Сто? Тысячу? И, похоже, это только начало, что скоро мечта Стиви сбудется, что мы сможем использовать свой мозг исключительно для того, чтобы мечтать, а вся остальная полезная информация будет храниться где-то в «облаках, - и для того, чтобы получить к ней доступ, достаточно будет просто подключиться к компьютеру.

Мне это, честно говоря, немного наплевать, прости, Стив, это меня не касается. Я использую свой «Минитель» только для одного: чтобы заглянуть в телефонный справочник. Каждый вечер. Моя электронная причуда. Но сегодня он, похоже, не торопится.

Я механически листаю свою книгу сказок. Задерживаюсь на «Новом платье короля, - раньше мне она не нравилась, я её не понимала, кажется. Но сегодня это, пожалуй, моя любимая сказка. Помнишь, моя божья коровка? Два мошенника продают королю очень дорогие одежды, обладающие необыкновенной силой: их могут видеть только глупцы. Разумеется, этих одежд не существует, но никто не осмеливается признаться, что их не видит, даже самому королю, боясь прослыть идиотом… и король так и бродит по улице, голый, перед всеми своими молчаливыми подданными.

Я вспоминаю всё, что Бене только что рассказала мне о Ришаре Видаме. Так ли обстоят дела и в реальной жизни? Никто не осмеливается высказаться, сказать вслух то, что все видят или знают, из страха прослыть идиотом? Неужели именно так такой тип, как Видам, оказывается на самом верху, хотя все знают его истинную сущность, все видят его таким, какой он есть, но ни у кого нет мужества заговорить… и он может ходить голым и оставаться королём!

В сказке, моя божья коровка, только один ребёнок из всей толпы осмеливается воскликнуть правду: король – голый!

Я буду этим ребенком, обещаю тебе.

Все, что я делала последние шесть лет, каждый урок, который я выучила, каждая сданная работа, каждый цент, который я сэкономила, каждый километр, который я пробежала, каждый обед, который я пропустила, чтобы стать стройнее, красивее, увереннее в себе, все эти усилия каждый день с тех пор, как ты исчез, моя «коробка печали, - преследовали только одну цель — чтобы однажды смочь воскликнуть Видаму: - Король голый!

Я смотрю на себя в чёрное зеркало экрана. За шесть лет я так изменилась. Я выросла на тридцать сантиметров, подстригла волосы, увеличила грудь, напудрила скулы — никто бы не узнал тринадцатилетнюю Фолетт, а тем более семилетнюю. Из хрупкой, опрометчивой и импульсивной я стала сильной, холодной и расчётливой.

Можно я на секунду отвлекусь, моя божья коровка? Электронная адресная книга наконец-то подключилась.

Ввожу имя и фамилию — всё те же.

Валери Пети.

На случай, если ты где-то прячешься, Мизар.

Я всегда начинаю с поиска по Руану, потом блуждаю по окрестностям — просто меняю название коммуны и жду несколько секунд. Обычно я просматриваю около десяти населённых пунктов каждый вечер…

Пти-Кевилли. Кантеле. Маром. Ле-Ульм. Гран-Куронн…

Я механически ввожу Дарнеталь. Ещё неделю назад там не проживала ни одна Валери Пети… Несколько секунд ожидания — кажется, я даже не смотрю на экран, настолько я привыкла к ответу: ни один абонент не соответствует вашему запросу.

Кажется, мои глаза едва осознают то, что читают.

Валери Пети

1853 route de Roncherolles

76160 Дарнеталь

Кажется, мой мозг не может до конца принять тот факт, что она живет менее чем в десяти километрах от меня.

Разве она не уехала в Австралию двенадцать лет назад? Мне кажется столь невероятным, что она так волшебным образом вновь появилась, и тем не менее именно за эту единственную надежду я и ухватилась.

Не будем задаваться вопросами, да, моя божья коровка, просто пойдем к этой Валери.

Скрестив пальцы, чтобы она оказалась последним свидетелем, Мизар.

Сегодня вечером я хочу поделиться с тобой не печалью, моя божья коровка, а надеждой!

Я вхожу на самый верхний ярус аудитории «Аксельрад. - Шестьсот мест — самая большая аудитория на всем кампусе. Он забит до отказа, словно на сцене должен выступить Принс. Студенты сидят даже на лестницах, стоят в проходах. Повсюду разбросаны листовки, на каждой стене приколоты плакаты, а широкое транспарант, растянутое по всей сцене, сообщает о программе дня.

25 ОКТЯБРЯ 1995 ГОДА – УНИВЕРСИТЕТ В БОРЬБЕ

Я понимаю, что утром занятий не будет. У меня впереди всё утро, встреча с Валери Пети назначена только на начало дня. У неё дома. Мне даже не пришлось оправдываться: как только я позвонила, она спросила, не успев я сказать ни слова: - Это чтобы посмотреть дом? - Я просто ответила: - Да. - Сегодня. В половине третьего.

Я ставлю сумку с учебниками и сажусь на последнюю ступеньку лестницы. Места, по сути, нет, но мы как-то втискиваемся. На сцене я насчитываю всего три стула, которые, по всей видимости, занимают три лидера, избранных открытым голосованием на последнем общем собрании.

Первый — худой парень, который тонет в большом красном свитере, второй — симпатичный бородач в такой помятой одежде, что кажется, будто он спал здесь и только что проснулся,

третья — рыжеволосая и очень бледная девушка в шароварах и просторной африканской тунике.

- Худенький» первым берет слово.

— Товарищи, — кричит он, — мы одержали первую победу. Прямо сейчас пятнадцать наших товарищей оккупируют ректорат в Руане!

Новость встречают бурными аплодисментами.

— Они провели там ночь, — продолжает «Худенький. — И мы не сдвинемся с места, пока Байру не вернёт нам наши миллионы.

Новая волна оваций. У «Худенького» мощный голос, словно его худое тело — лишь полая труба мощного музыкального инструмента. Наконец-то я тебя вижу,

Антуан. Ты стоишь рядом с первым рядом и внимательно оглядываешь аудиторию. Как только кто-то поднимает руку, ты что-то записываешь в свой блокнот. Я понимаю, что тебе поручено фиксировать заявки на выступления во время общего собрания, а затем распределять их.

А пока «Худенький» ещё не закончил.

— Но мы не остановимся на требовании этих 12 миллионов, товарищи! Сегодня Франция смотрит на нас. Мы — первые студенты Франции, которые поднялись на борьбу. Завтра за нами последуют все университеты, и не только университеты. Осень будет жаркой для Ширака! Через две недели будет объявлен план Жюппе. А вместе с ним — разрушение всего того, за что до нас боролись столько товарищей. Я говорю о демонтаже системы социального обеспечения, о приведении пенсий государственных служащих в соответствие с частным сектором, о ликвидации специальных пенсионных режимов…

Речь Бриндиль, похоже, будет продолжительной. Рядом со мной, у дверей аудитории, студенты заглядывают, вдыхают атмосферу, слушают минутку, задают несколько вопросов ближайшим слушателям: - А когда, они сказали, возобновятся занятия?, - а потом уходят. Шум в вестибюле не мешает сосредоточиться сотням других собравшихся студентов.

- Бриндиль» продолжает своё выступление, но с тех пор, как он заговорил, поднялось ещё около пятнадцати рук, и ты все их отметил. Я понимаю, что общее собрание продлится часами, если все будут говорить так же долго, как первый оратор. - Худенький» всё же заканчивает, отдав дань уважения пятнадцати товарищам-сопротивленцам из ректората. Громкие аплодисменты! Ты ждёшь, пока они утихнут, чтобы предоставить слово второму студенту на трибуне.

Бородач не спеша затягивается сигаретой, а затем усталым взглядом устремляет его на «Бриндюля.

— Нам плевать, Макс. Мы же не бакалейщики. В нашем возрасте мы не станем считать миллионы, ни пенсионные баллы, и тем более возмещение за лекарства, которые позволяют фармацевтическим компаниям быстрее нас убить. Нужно свергнуть всю эту систему!

Аудитория колеблется, разделившись во мнениях.

Несколько возгласов «ура, - несколько свистов.

- Худенький, - явно обидевшись на то, что его назвали бакалейщиком, пытается ответить, но ты даёшь ему понять, что его время истекло. Если он хочет ответить, ему нужно поднять руку и дождаться своей очереди — перед ним уже запросили слово пятнадцать человек. Макс Бриндиль слушает и извиняется с покорностью.

Пристально вглядываясь в ряды, ты наконец заметил меня на самом верху аудитории. Ты подарил мне свою самую прекрасную улыбку и кивнул головой спуститься. Я принимаю свой самый сожалеющий вид. Невозможно подойти к тебе, Антуан, я же не буду толкать всех и вести себя как привилегированная…

Рыжая девушка в этническом наряде продолжает, словно то, что только что рассказал второй оратор, не представляло никакого интереса.

— Товарищи, вы помните, что нам обещал Ширак?

— Ешьте яблоки! — кричат несколько студентов, сидящих вдали от меня, вызывая истерический смех у выхода.

Поближе девушка с пирсингом в носу спрашивает свою подругу достаточно громко, чтобы весь ряд услышал: - Мы действительно обязаны называть друг друга «товарищами»? - Но не настолько громко, чтобы их пересуды были слышны с трибуны. Рыжеволосая девушка в этническом наряде продолжает задавать вопросы и давать ответы.

— Ширак обещал нам сократить «социальный разрыв»! (она делает паузу, словно набираясь сил перед прыжком) А теперь, что он нам представляет вместе с планом Жюппе, так это «социальный счет»!!!

Тишина, затем несколько немного натянутых аплодисментов, несколько смешков. Ты спешишь предоставить слово следующему оратору. Выступления следуют одно за другим: то более, то менее краткие, то более, то менее восторженные, то более, то менее повторяющиеся, почти все встречают овации шестисот слушателей. Среди студентов затерялся молодой преподаватель. Ему, наверное, всего на десять лет больше, чем нам. Сначала он извиняется за то, что отнимает время, обещает быть кратким, горячо поздравляет нас и уверяет, что весь преподавательский состав на стороне студентов, что нужно продолжать, не сдаваться, что ему очень жаль, не может остаться, ему нужно закончить статьи, у него важные встречи, очень плотный график, но теперь дело за вами. И он встает, заставляя всех, кто стоит рядом с ним, тоже встать, словно надоедливый тип, покидающий кинозал посреди фильма.

— У тебя пинг-понг или аква-пони? — бросает Макс «Худенький» с нижней части трибуны, как раз в тот момент, когда доцент выходит из аудитории.

Молодой преподаватель покидает общее собрание под смех и свист. Ты делаешь вид, что расстроен — ведь это была не очередь Макса выступить. Но между уважением к демократии и хорошей шуткой…

Выступления следуют одно за другим, многие перебивают друг друга, все поняли, что это лучший способ выиграть в «аплодисметре. - Один особенно смелый студент медицинского факультета, напротив, осмеливается плыть против течения: Руан — единственный университет, где идет забастовка. Пока в аудиториях переделывают мир, студенты других вузов занимаются учебой. А у Руана и без того не самые блестящие показатели в рейтинге… Он хочет сдать вступительные экзамены в конце года, не стесняется в этом признаться, и считает, что забастовка — это как выстрел себе в ногу!

Я ожидаю, что его засыпят ругательствами и оскорблениями, но, вопреки всем ожиданиям, как только раздаются первые свистки, Макс Ла Бриндил и его подруга на трибуне делают широкие жесты, пытаясь их успокоить. У каждого есть право высказаться! Ты тоже, Антуан, кричишь во всю глотку: мы уважаем мнения всех, но быстро передаёшь эстафету следующему в своём списке.

И ты поднимаешь глаза в мою сторону, чтобы тщательно следить за тем, что я всё ещё здесь и не пропускаю ни одного твоего жеста, ни одного твоего быстрого и точного решения, ни одного твоего нахмуривания бровей. Спокойный, эффективный, взвешенный. Как будто ты играешь в спектакле только для меня, а остальные шестьсот не имеют значения.

Иногда это комедия. Последний, кому ты даёшь слово, встаёт — его зовут Жюльен, и ему нечего сказать.

— Я просто поднял руку сорок минут назад, — объясняет он, — на всякий случай… Но нет, пока всё в порядке, я согласен практически со всем.

Ты не можешь удержаться от того, чтобы вмешаться.

— Тогда побыстрее. За тобой ещё семнадцать желающих выступить.

— А…

И Жюльен снова поднимает руку.

— Чего тебе нужно? — настаиваешь ты.

— Ну, чтобы ты снова внес меня в список. На восемнадцатое место. На всякий случай…

И мы продолжаем. После того как ещё пять студентов и студенток рассказали о своих повседневных тяготах, пожилой мужчина наконец-то получает право выступить. Он — активист CGT, работает во «Франс Телеком, - кратко извиняется, а затем долго рассказывает о слиянии борьбы, о товарищах из EDF, SNCF и «Ла Пост, - которые готовы присоединиться к нам. Впервые со времён послевоенного периода FO и CGT пришли к согласию. Если мы объединимся, почта больше не будет доставляться, мусор не будет вывозиться, поезда не будут ходить — ничего не будет, страна окажется парализована…

На трибуне бородач придавил окурок носком ботинка и вышел из аудитории, бормоча: - Пока, придурки. - Я не совсем понимаю, почему он так реагирует, да и что только что рассказал этот активист. Мне этот призыв к гражданской войне кажется немного сюрреалистичным. Я просто спрашиваю у своего соседа, крепко сложенного студента факультета спорта и физической культуры, что такое FO и CGT — не столько потому, что мне хочется это узнать, сколько потому, что знаю, что ты не спускаешь с меня глаз, и хочу заставить тебя завидовать до смерти.

Снимаю шляпу, Антуан, тебе всё-таки удаётся снова сосредоточиться. Ты обращаешься к «Худенькому» посреди трибуны.

— Твоя очередь, Макс, ты хотел отреагировать на слова Лео, сказанные час назад, в начале общего собрания. Но поскольку он только что ушёл, я предлагаю сэкономить время и пропустить твою очередь.

Увидев, как на тебя смотрит Макс, ты не настаиваешь. Парень в красном свитере не зря ждал целый час и никогда не испытывает недостатка в идеях. И вот он снова пускается в длинный анализ роли просвещённых элит по отношению к эксплуатируемым народным массам.

Ты благоразумно ждёшь, пока он закончит. Я замечаю, пока Макс выступает, и как и с самого начала общего собрания, что подавляющее большинство из шестисот студентов остаётся сосредоточенным. Лишь немногие покинули аудиторию. Значительная часть даже делает заметки. Должен признать, что за час общего собрания я узнаю о гражданственности больше, чем за пять лет уроков обществознания в «Камиль-Се. - И общие собрания не только учат политике: на них мы больше отрабатываем устную речь, чем во время докладов, теоретизируем об истории, экономику, социологию, учимся расшифровывать различные уровни дискурса… Я начинаю понимать, почему Байру, Жюппе и Ширак не хотят возвращать нам эти миллионы. Университет — это машина, придающая политическое сознание целому поколению, в то время как они, несомненно, мечтают управлять лишь стадом овец.

Парень из факультета спорта, сидящий рядом со мной, кладет руку мне на колено. Он ещё меньше меня разбирается в профсоюзах, но, похоже, не против, чтобы мы вместе готовились к экзамену. Я с обиженным видом снимаю его блуждающую руку, и спортсмен краснеет, как ребёнок. Я встаю, простите, извините, спускаюсь по ступенькам, стараясь не растоптать всех, кто там устроился.

Это занимает чертовски много времени. Достаточно, чтобы тебя заставить понервничать, тем более что ты только что объявил, что уже 11 часов, что выступления закончились и нам предстоит приступить к составлению резолюций и листовок. Кто хочет этим заняться?

Никто не рвётся…

Мне осталось спуститься всего несколько ступенек и перешагнуть через дюжину студентов, прежде чем я доберусь до тебя, когда вдруг твой взгляд резко отрывается от кончиков моих грудей, за нежным покачиванием которых ты следил уже добрую минуту.

Ты наклоняешься к своей сумке и достаёшь из неё… свой мобильный телефон! Ты, наверное, единственный в аудитории, у кого он есть. В глазах всех ты будешь выглядеть как буржуа — которым, кстати, и являешься! — но в этот момент тебе плевать, ты просто кричишь: - О, черт! - а потом протягиваешь свой мобильник Максу «Худенькому. - Ему требуется некоторое время, чтобы понять, где микрофон, а где наушник, а потом все видят, как его лицо бледнеет. Когда он разговаривает, он становится ещё бледнее, чем рыжая девушка рядом.

Никакие правила ведения дискуссии больше не действуют, и он кричит, задыхаясь.

— Префект приказал CRS штурмовать здание! Они ворвались в ректорат. Некоторые из наших товарищей, которые его удерживали, получили ранения!

Сначала в аудитории воцаряется ошеломление, а затем по рядам проносится ветер гнева.

На улицу! На улицу!

Я смотрю, как аудитория опустела за считанные секунды, и меня охватывает уверенность.

Революция только что началась.

Мой бедный Антуан, революция началась без тебя.

Мы остались в аудитории одни. Я не сдвинулась с места, а ты, чтобы не следовать за товарищами, сослался на то, что взял на себя обязательство составить текст листовки.

— Один больше или меньше на улице, — оправдывался ты, — ничего это не изменит. Но если никто не найдёт времени, чтобы написать, чего мы требуем…

Ты подходишь ко мне, не решаясь прикоснуться, словно простое прикосновение к моей коже может обжечь тебя. Ты больше запинаешься, чем спрашиваешь:

— Ты… Ты действительно учишься на филологическом факультете?

— Да.

— Наверное, ты лучше меня справляешься с французским.

— Возможно.

— Не хотела бы ты… э-э, помочь мне составить листовки?

— Если хочешь. У меня есть одно дело в начале дня, но потом я свободна.

— Тогда сегодня вечером? Заходи ко мне, если сможешь, у меня есть компьютер и принтер.

— А твои родители?

Так сказала бы любая, любая студентка, даже очень влюблённая в тебя, если бы она не знала, что у твоего отца сегодня вечером заседание в качестве председателя областного совета, что твоя сестра Консуэло уехала на три месяца по программе «Эразмус» в Глазго, а твоя мать уже пять недель находится в доме престарелых.

— Моих родителей не будет. Там только горничная, которая заходит, чтобы убрать, приготовить еду и уходит. Понимаешь, ты окажешься в доме буржуа. Если хочешь, пойдем к тебе.

— У меня нет своего дома.

Мой бедный Антонио, ты так выглядишь, будто стыдишься денег своего папы. Я бы никогда не подумала, что так легко сделать из тебя марионетку и дергать за ниточки.

Ты спешишь согласиться, боясь, что я передумаю.

— Тогда договорились на 8 вечера? Улица Мон-Фортин, не пропустишь — это самый большой дом в квартале, настоящий бункер, его видно за километры, но чтобы туда попасть, нужен пропуск министра.

— Ладно.

— Кстати, ты мне не сказала, как тебя зовут?

Конечно, я была готова к твоему вопросу.

— Элиза.

Однако я не ожидала твоего ответа.

— Элиза… Как Элиза и дикие лебеди из сказки Андерсена?

Только сейчас я вспомнила ту книгу «Красный и Золотой» на твоем прикроватном столике. Ты выглядишь так же удивлённым, как и я, этим новым совпадением; наверное, ты видишь в этом знак судьбы.

В конце концов, это ещё больше облегчит мне задачу.

И это мне понадобится.

Шесть лет спустя я победила.

Спустя шесть лет я снова войду в Мон-Фортен.

На этот раз одна.

Я не повторю ту же ошибку второй раз.

Два с половиной часа. Ровно.

Я стою перед воротами обычного домика, окруженного рядом домов, все одного поколения, чуть старше меня. Мне кажется, что город заканчивается здесь, несколькими жилыми кварталами посреди полей. Один из последних отростков мегаполиса — без машины здесь жить невозможно. Автобус высадил меня более чем в километре отсюда. Взрослеть здесь в подростковом возрасте — значит быть обречённым на то, чтобы пережить пубертатный период без свободы. Ещё хуже, чем в «Прерии»!

На воротах висит табличка «Продаётся.

Как только я позвонила в дверь, она открылась. Ты ждала моего приезда, Валери. Я ожидала, что ты будешь моложе. В мыслях я всё ещё ищу ту студентку, которую жильцы дома «Сорано» описывали Лазарю. Женщина, которую я вижу на пороге её квартиры, уже похожа на измученную учительницу. Унылая одежда, потухшие волосы, усталая улыбка. Буду ли я такой же, как ты, через двенадцать лет?

Судя по всему, ты, со своей стороны, ожидала, что я буду старше. Ты ничего не говоришь, но всё же пропускаешь меня внутрь. Коридор дома завален сложенными в стопки коробками. Картины со стен сняты. Две маленькие девочки, четырёх и шести лет, выбегают из одной из комнат и встают на цыпочки, чтобы посмотреть на меня поверх коробок.

— Это та дама, которая пришла покупать дом?

— Да, — отвечаешь ты.

Они тут же уходят обратно играть.

— Вообще-то нет, — говорю я, как только дверь закрывается.

Ты удивлённо смотришь на меня.

— Я хотела с вами встретиться, но это никак не связано с продажей вашего дома.

Ты, похоже, слишком устала, чтобы злиться, и позволяешь мне рассказать свою историю, не перебивая меня. Я рассказываю всё: начиная с ночи 29 апреля 1983 года, когда в твоей квартире горел свет, о моих поисках на протяжении двенадцати лет, и заканчивая вчерашним днём, когда твоё имя чудесным образом появилось на «Минителе.

Ты ведёшь меня на кухню. Вся бытовая техника отключена от розеток, за исключением кофеварки. Ты предлагаешь мне чашку кофе, уточняя, что у тебя нет ни сахара, ни молока.

— Давай поспешим. Через полчаса у меня ещё один визит. На этот раз настоящий.

Мне нравится твоя смиренная улыбка перед лицом жизненных сюрпризов. Как будто ты ещё не знаешь, хорошая я или плохая. Мы садимся на две коробки напротив складного стола. В пустой комнате после каждого слова раздаётся лёгкое эхо.

— Я только что развелась, — объясняешь ты мне. — Нам придётся продать дом. Девочки родились здесь, они ничего другого не знают, им тяжело. Нам приходится продавать его за бесценок… После всех усилий, которые мы в него вложили, у меня болит сердце. Мы с мужем всё построили сами, до нас здесь ничего не было. С моей зарплатой учительницы и двумя дочерьми на попечении — сама понимаешь, я не могу себе позволить выкупить свою долю.

Я вдруг понимаю, в чём заключается чудо «Минителя. - Я вздрогнула так, что зашатался шаткий кемпинговый столик.

— Вы только что вернули себе девичью фамилию?

— И… Да…

— Я искала вас годами под именем Валери Пети. Но вы вышли замуж.

Ты снова даришь мне свою покорную улыбку, улыбку потерпевших кораблекрушение, которые научились довольствоваться бутылками, на три четверти пустыми.

— Верно. По крайней мере, мой развод принес вам какую-то пользу.

Ты пристально смотришь на меня. У тебя красивые глаза. Ты могла бы снова стать красивой, если бы захотела.

— Значит, вы та девочка, которая потеряла маму во время трагедии в доме «Сорано»? Я помню, вам тогда было семь лет, почти столько же, сколько моей маленькой Шарлотте. Развод — это ужасно для неё, я даже не знаю, как она с этим справится. Но по сравнению с тем, что пережили вы, это кажется таким ничтожным. Это даёт мне надежду — вы, похоже, отлично с этим справились.

Спасибо. У меня появилось ещё одно доказательство того, что теперь меня воспринимают как уверенную в себе, элегантную и целеустремлённую студентку. Никто больше не читает на моём лбу надпись девочка из приюта.

— Я уехала из района Сорано сразу после смерти вашей матери. Это не имело никакого отношения к тому, что я встретила своего мужа, переехала к нему, а потом мы воспользовались первой же возможностью, чтобы построить здесь дом. Любовь всей моей жизни! Мы прожили вместе тринадцать лет. В конце концов, по меркам всей жизни это не так уж и много… Но я вас утомляю. Попробую рассказать вам то, что я помню об этой печальной ночи. Вы правы, я не спала. В то время я много работала, до поздней ночи, готовилась к экзамену на получение сертификата CAPES. Должно быть, было около двух часов ночи. Я услышала шум с улицы. Подошла к окну…

Именно в этот момент в ворота позвонили. Видимо, риэлтор пришел раньше времени. Ты пойдешь ему открыть. С ним пара: она на шестом месяце беременности, а он держит за руку пятилетнюю девочку.

— Вы знакомы с домом, — произносишь ты своим мягким, разочарованным голосом. Я нахожусь на кухне. Шарлотта и Жюли играют в своих комнатах, но они знают, что кто-то придет на осмотр.

Ты закрываешь за нами дверь кухни. Ты медленно дышишь, чтобы успокоить волны рыданий, которые грозят захлестнуть тебя, а затем обращаешься ко мне за поддержкой.

— Они что, не могут прийти без своих детей?

Я киваю, чтобы тебя успокоить, я понимаю, что ты чувствуешь, что, наверное, чувствуют твои маленькие сокровища, Шарлотта и Джули, но я тебя уверяю, Валери, твои два сокровища справятся. Знаешь, есть по крайней мере одна вещь, которую я поняла за двенадцать лет жизни в Прерии. Никто не пойдет на уступки, когда речь идет о защите своей семьи! Даже самые кроткие превращаются в волков. Даже самые идеалистичные ведут себя как ужасные эгоисты. Каждый готов на все ради счастья своих детей, в том числе и на то, чтобы отречься от своих ценностей. Предложи кому угодно выбрать между убийством миллиона человек и тем, чтобы позволить умереть своему ребенку, — он выберет геноцид! Вот почему у священников нет семьи: стать матерью или отцом — значит сразу же превратиться в потенциального монстра.

Я поднимаю глаза. Ты тоже, Валери, погружена в свои мысли.

— Итак, — говорю я, — вы стояли у окна?

— Да, простите. Я подошла ближе и посмотрела, что происходит. Я видела твоего папу, он стоял над пешеходным мостиком.

— Он… он был один?

— Нет… Их было двое. Я очень хорошо это помню, как вы думаете. Там был ещё один мужчина. Впрочем, я говорю «мужчина, - но на самом деле не знаю. На нём был капюшон от чёрной кофты. Больше ничего не было видно, только силуэт в темноте.

Значит, Сюзанна не бредила, даже в свои сто лет! Этот незнакомец действительно был на пешеходном мосту после того, как мама упала, но до прибытия спасателей.

— Зато я не видела вашей мамы. Никого другого тоже. Кроме старого Лазаря, за несколько минут до этого. Он выгуливал свою собаку, как часто бывало. Но это было так давно, может, я путаю ночи.

Нет, Валери, ты не ошибаешься.

Мимо кухонного окна промелькнула тень. Пятилетняя белокурая девочка, словно ракета, с хохотом пронеслась по саду, запрыгнула на качели и висела на них, пока не сорвалась.

— Мама, я хочу жить здесь!

Ты берешься за голову.

— Давай покончим с этим. Больше я ничего не видела в тот вечер. Вот почему я не рассказала об этом полиции.

— Вы заметили вспышку, как будто кто-то, например, тот парень в чёрной кофте, сделал снимок?

— Нет, я уже не помню. Или, может, я не разглядела.

— Но ведь другой свидетель сказал нам, что…

Входная дверь хлопает. По коридору раздаются детские шаги.

— Папа, я хочу большую комнату с балконом.

Делаешь вид, будто ничего не слышала, сосредотачиваешься на своём рассказе.

— Я смотрела всего несколько секунд, отвлеклась от уроков только потому, что услышала крик. Не могу сказать, кто его издал. Женщина? Мужчина? Молодой или пожилой? Потом, конечно, я осталась и наблюдала за всем, когда завыли сирены и приехали полицейские.

— А парень в чёрной кофте? Вы заметили что-нибудь ещё — рисунок, знак, символ, по которому его можно было бы опознать?

— Опознать, может, и нет, но я помню рисунок, вышитый у него на спине.

Меня охватила сильная волна жара. Ты — моя последняя надежда, Валери. Я протягиваю тебе рисунок, выполненный по показаниям Сюзанны Бюиссон.

— Эти два символа? Что-то вроде перевернутых букв «P» и «Q»?

— Да, это они, но это ни «P, - ни перевернутая «Q»!

— Мы тоже думали, что это арабский, но…

Ты перебиваешь меня, вдруг обретя уверенность.

— Это ни арабский, ни латинский, ни греческий. Это два предмета, которые я преподаю, наряду с французским, поэтому я умею их распознавать. Лучше я вам их нарисую. Они действительно похожи на две буквы, но принадлежат к последнему из алфавитов, который можно было бы ожидать увидеть в квартале Сорано.

Пока она старательно рисует, я тупо повторяю, не понимая, к чему ты клонишь.

— Последний из алфавитов, который мы…?

— Это иврит! Буква «Коф» и буква «Мем, - девятнадцатая и тринадцатая в этом алфавите… они соответствуют буквам «К» и «М» в нашем алфавите.

מק

— На иврите? Вы уверены? В нашем районе не было ни одного еврея!

— Нет, насколько я знаю. Но ведь не все из них ходят с кипой на голове. Сегодня я уже почти ни в чём не уверена, но у меня остался хотя бы один навык, кстати, никому не нужный, а тем более моим ученикам: знание классической литературы! Я умею распознавать буквы древнего алфавита. И я уверена, что именно их я видела на чёрном свитере того мужчины в ту ночь. K и M.

Я молчу, погрузившись в раздумья. В дверь кухни стучат. Риэлтор просовывает голову.

— Хорошие новости, мадемуазель Пети. Господин и госпожа Грамон, похоже, заинтересовались.

Госпожа Грамон открывает дверь за ним.

— Мы просто очарованы, мадемуазель Пети. Здесь всё так мило! И обставлено с таким вкусом. Мезонин в девичьей спальне просто божественен! Наша маленькая Маева уже представляет себя там…

Чувствую, что на этот раз ты не сможешь сдержать слёз.

Мизар, моя последняя звезда.

Пользуясь случаем, я ухожу.

Семьи между собой бывают ещё более жестокими и безжалостными, чем стаи голодных хищников.

Лучше никогда не создавать семью!

— Отойди, Болдук!

Ты пытаешься отогнать моего кота, словно завидуешь ласкам, которые я ему обещаю. Я в знак протеста позволяю ему сесть на листья, разложенные на столе.

— Оставь его, Антуан. Мне нравится твой толстый кот!

— Да, я вижу! Обычно он убегает под кровать, как только в «Мон-Фортин» появляется посторонний. Но тебя, Элиза, он, наверное, уже встречал в другой жизни…

Элиза…

— У кошек их семь, не забывай!

Я улыбаюсь. Ты рассказывал мне, не вдаваясь в подробности, что твой отец подобрал его чуть больше десяти лет назад. Его звали Болдук, он потерял своих хозяев, и твоя мама сразу же его усыновила.

Я знаю, что мой кот меня не выдаст. Он может приходить ко мне за лаской сколько угодно — как ты можешь себе представить, разве он не спал в моей постели, когда был котенком? Он мой, навсегда!

И слышать, как он так мурлычет, прижимаясь ко мне, даёт мне мужество, которое мне нужно, чтобы продолжать.

Мы сидим с тобой за гостиным столом. Тихо и сосредоточенно. Рядом друг с другом, но ты не сделал ни одного неуместного движения, едва ли - ты слегка коснулся моей руки, протягивая мне ручку, или моего бедра, поддвигая свой стул, чтобы мы могли прочитать слова, которые ты набросал своим аккуратным, почти женственным почерком, с аккуратными завитками и кружочками вместо точек над «i.

Мы сидим уже тридцать минут, а с листовками для завтрашней демонстрации дело почти не сдвинулось с мертвой точки. Впрочем, эти клочки бумаги и не нужны, чтобы привлечь людей. После штурма ректората ты рассказал мне, что сегодня днём по улицам Руана шествовало более десяти тысяч студентов. И завтра утром всё повторится!

Я поднялась пешком до Мон-Фортина. Целый час ходьбы от центра города. Я сдерживала слёзы, погружаясь всё глубже в лабиринт наклонных улочек, откуда открывался вид на покрытые лесом склоны холмов. Мне не удалось определить точное место, где грузовик съехал с дороги, где ели манили нас, словно рождественские сирены, где погиб Стиви. Возможно, с тех пор эту ель срубили и построили на её месте один из тех современных домов, таких же кубических и плоских, как гробы.

Ты оставил ворота Мон-Фортина открытыми, высматривал меня из окна веранды. У меня сжалось сердце, когда я вошла в парк. Это был третий раз, когда я входила сюда, к своему злейшему врагу. К человеку, который придавал смысл всему, что я воображала, планировала и на что надеялась на протяжении многих лет.

Вернуться. Наказать.

Я видела, как ты не спускаешь с меня глаз, пока я шла по аллее. Я надела простое платье в цветочек под ультракороткую замшевую куртку. Волосы распущены. Розовый опал колыхался на моей груди. Полагаю, именно таких девушек ты мечтаешь целовать. Раздевать и обладать ими. Девушку, которую ты представляешь себе необычной и независимой, чья нотка фантазии в одежде позволяет надеяться на оригинальную личность.

— Я знаю, — наконец отвечаешь ты мне. — Я знаю о кошках всё, представь себе! Моя мама их разводила! Но это уже в прошлом, её ангорский период, они все сбежали.

Ты смотришь на деревья в парке с улыбкой, словно там до сих пор прячутся какие-то драгоценные коты. И снова у меня возникает ощущение, будто я снова переживаю ту роковую рождественскую ночь. Срабатывающая сигнализация, наша безумная гонка — Карим, Нина и я, а Стиви — на полном газу.

Твоя рука впервые касается моей под предлогом того, что мы одновременно гладим Болдука.

— Ты попала в странную семью, Элиза, лучше сразу предупрежу. Несмотря на всё это (ты неопределённым жестом указываешь на парк, дом, панораму), я здесь никогда не чувствовал себя как дома.

Я догадываюсь, что настал момент для твоих откровений, и заранее знаю, что они мне не понравятся. Потому что все плохое, что ты расскажешь мне о своей семье, ничего не изменит, потому что твои ласки на кончиках моих пальцев — это первый раз, когда я позволяю парню так прикасаться ко мне, — не вызовут у меня смятения. Потому что как бы ты ни старался сыграть роль застенчивого раскаявшегося, готового отречься от своего происхождения, ничто не заставит меня свернуть с моего пути.

— Я не люблю эти деньги, — заявляешь ты своим мягким и спокойным голосом.

Даже гнев у тебя напоминает доклад отличного ученика.

— Я ненавижу эти бабки, хотя и знаю, что это похоже на каприз богача. Я всегда знала свою мать депрессивной, неспособной ни на малейшую доброту и не интересующейся ничем, кроме своих проблем. Каких проблем, кстати? Моя младшая сестра презирает весь мир, за исключением тех, у кого денег ещё больше, чем у неё. Она сейчас в такой фазе: Франции мне мало, а тех, кто здесь добился успеха, мы не любим. Пусть она мне объяснит, чего же она вообще добилась в своей жизни! Что касается моего отца, я не знаю, что хуже. То, что он изменяет моей матери, даже не пытаясь это скрыть? Или то, что он готов пожертвовать всем ради своих амбиций? Он якобы большой босс в сфере социальной помощи, но только посмотрите, как он говорит о бедности у нас дома. Помощь? Деньги, выброшенные в бездонную яму! Но он никогда не скажет этого публично, тем более с тех пор, как занялся политикой. Как только я затрагиваю эту тему, он называет меня наивным или мелким придурком. А ведь, судя по всему, он был довольно компетентным и целеустремленным социальным работником, когда только начинал, до того как женился…

Компетентным и целеустремлённым? Если бы я только могла раскрыть тебе то, что знаю, Антуан. Твои пальцы всё время теряются в шерсти Болдука, играя в прятки с моими.

— Может, я тоже закончу как он, может, все наивные мелкие придурки заканчивают как большие придурки. Тебе не хочется сбежать, Элиза?

Это новое имя удивляет меня каждый раз. Я не должна ничего выдать.

— Нет, Антуан… Ты не такой, как они, это видно.

Это правда, это видно, ты не такой, как они, я ничего не имею против тебя. Ты всего лишь инструмент моей мести. Средство. Ты — не более чем острое оружие, которое я всажу в нужный момент.

— А ты? — спрашиваешь ты. — Твоя семья?

— О, тут не о чем говорить. Я выросла в пригороде. Я люблю свою семью, в отличие от тебя, но всё равно сделала всё, чтобы больше не жить с ними. Сложно сбежать из этого района.

Твоя рука обхватила кончики моих пальцев. Болдук воспользовался моментом, чтобы ускользнуть.

— Это то, что мне в тебе нравится. Ты… ты настоящая! Ты — первый настоящий человек, которого я встретил. И самая красивая. Это тоже правда.

Не знаю, способна ли я покраснеть по команде. По крайней мере, я пытаюсь. Румянец от стыда и от застенчивости, наверное, похожи. Мои пальцы выскальзывают, пытаясь вырваться. Мой взгляд останавливается на разбросанных листовках, которые почернели больше от выпавших у Болдука волосков, чем от написанных на них слов.

Я кокетничаю.

— Разве мы не пришли сюда работать? По-настоящему?

Ты отбрасываешь листки тыльной стороной ладони. Наклоняешься, чтобы поцеловать меня.

Не так быстро, Антуан…

— Только на секунду… у тебя… у тебя… есть туалет?

— Конечно же, нет! У Видам мы не опускаемся до таких тривиальных занятий!

Я улыбаюсь и встаю.

Пойду посмотрю. Я ласково глажу твою щеку, прежде чем отойти.

— Когда я вернусь, я хочу, чтобы ты уже нашел формулу, которая выведет пять миллионов человек на улицы против плана Жюппе!

— Нет, Болдук, уходи, я должна пойти одна!

С сожалением отгоняю своего кота. Бедняга, я вижу его три раза за двенадцать лет, а уже снова его отталкиваю. Открываю дверь в подвал, спускаюсь по лестнице при свете одного лишь вентиляционного отверстия. Его достаточно, чтобы осветить подвал слабым светом. Сначала я разглядываю верстак, инструменты для ремонта и садоводства. Спускаюсь ещё на несколько ступенек. Мне кажется, что я знаю этот гараж наизусть — столько раз представляла его в голове. Количество ступенек, мешки с землёй, сложенные на полках, лопаты и грабли, прислонённые к стенам… три машины, одна из которых с чёрным кузовом, накрытая брезентом…

Наконец я останавливаюсь, охваченная чувством головокружения.

Пространство передо мной пусто. В гараже больше нет ни одной машины под брезентом, ни одного чёрного «Вольво, - только «Мерседес» и «Мини Купер» Роуз-Анны.

Я переживаю шок. Я не была к этому готова. Мой последний визит был шесть лет назад. Видам уже двенадцать лет назад ездил на этой машине. Она, без сомнения, ушла на свалку — в этом нет ничего необычного: люди предпочитают новые машины, когда у них есть средства их менять. Только вот с исчезновением «Volvo Black Star» исчезает и последнее доказательство. Как теперь доказать, что машина, сфотографированная рядом с телом мамы на объездной дороге под пешеходным мостом у дома «Сорано» — чёрная «Вольво» с номерным знаком 5265 JD 76 — действительно стояла в этом подвале шесть лет назад? Фотографии, сделанной Ниной, будет недостаточно…

— В подвале нет туалета, — раздаётся голос за моей спиной.

Антуан…

Я сразу вспоминаю, как Консуэло выгнала меня из Мон-Фортина в день своего дня рождения. Ты тоже так поступишь?

— Мы прямо сейчас выкопаем яму в глубине парка, — с юмором уточняешь ты, словно мои «исследования» у тебя дома не беспокоят тебя больше, чем это.

Я пытаюсь дать неуклюжее объяснение.

— Э-э… я смотрела на машины. Я… Я фанатка… Мой отец обожает красивые машины. Знаешь, в наших районах парни мечтают только об этом и о футболе.

— И не только в наших районах. Мой отец тоже любит. Ну, не футбол. Но машины — да…

— Какие у него были машины?

Ты смотришь на меня как-то странно, но, может, это просто потому, что ты ненавидишь всё, что ездит, имеет двигатель и шумит. И что ты даже не мог себе представить, что будешь вести со мной такой разговор.

— Уже не очень хорошо помню. 205 GTI, кажется. Тот «Мерседес. - И давным-давно ещё и «Вольво» 244…

Я притворяюсь восторженной девочкой.

— Volvo 244! Один из моих двоюродных братьев отреставрировал такую! У него её больше нет?

— Нет… Шесть лет назад у нас была кража со взломом. Именно в тот день сбежали кошки моей мамы, а машину моего отца помяли. По крайней мере, я так думаю. В любом случае, он от неё избавился.

Надеюсь, мне удалось скрыть своё удивление. Volvo Black Star, помятая во время ограбления? Невозможно! Ни я, ни Нина к ней не прикасались. Видам солгал. Своей семье. И полиции тоже? Почему? Потому что он испугался? Он наверняка знал, кто я такая, и, следовательно, зачем я сюда пришла. Он хотел избавиться от этой машины… потому что боялся, что я расскажу, и полиция начнёт расследование? Что бы они нашли на бампере его «Блэк Стар»?

Ты кладёшь обе руки мне на талию.

— Какая разница, что там с этой машиной, да?

Я понимаю, что поспешила, что в очередной раз проявила неосторожность. Ты наивен, Антуан, но не глуп. У меня нет выбора. Я поворачиваюсь и нежно прижимаю свои губы к твоим. Мои груди прижимаются к твоему торсу, мой живот слегка касается твоего — как раз настолько, чтобы почувствовать твое желание.

— Пойдем, — шепчешь ты. — Не здесь, здесь мрачно!

Ты тянешь меня за руку, заставляя подняться наверх. Я бросаю последний взгляд на подвал — слишком пустой, слишком аккуратный, слишком…

Я замечаю, спрятанный за инструментами, старыми папками, цепями для шин и фонариками, странный подсвечник. Я не отрываю взгляда от серебристого металла.

— Что это?

Ты следишь за моим взглядом.

— Менора. Семисвечник, если хочешь. Это от моей прабабушки по материнской линии. Я её никогда не знал, как ты и догадываешься. Я не более еврей, чем ты, это было четыре поколения назад. Но во время войны хватало одной капли крови…

Мы оставили листовки разложенными на столе. Ну и ладно, к черту революцию. Ты захлопнул дверь своей спальни перед носом Болдука, который, тем не менее, очень хотел войти. Ты сел на край кровати, не решаясь лечь, не решаясь погладить простыню ладонью, чтобы пригласить меня. А я осталась стоять, разглядывая твою комнату. Насколько я помню, шесть лет назад она была гораздо менее убранной. Я подозреваю, что ты прибрался в преддверии моего визита. Листы бумаги были слишком поспешно сброшены в мусорное ведро, слишком высокие стопки книг грозят обрушиться, из ящика торчит носок, который, без сомнения, вместе с остальной грязной одеждой был вынужден там спрятаться.

Ты мне кажешься милым. Но я не должна поддаваться этим чувствам.

— Присядь рядом со мной, — наконец осмеливаешься ты попросить меня. У меня… у меня есть подарок для тебя.

Я сажусь. Ты наклоняешься к ящику прикроватной тумбочки и достаёшь оттуда ещё нераспакованный телефон Motorola GSM. Я на полсекунды теряю дар речи, а потом искренне протестую.

— Ты шутишь? Это стоит целое состояние. Я не могу это принять.

— Мне подарили два таких на прошлое Рождество. Видишь, как мы общаемся в семье. Мне было бы приятно, если бы ты приняла этот. Это важно. Для… Для революции! Мы должны быть на связи постоянно. Это азы взаимоотношений между двумя активистами…

Я сжимаю пластиковый чехол между пальцами, смотрю на телефон, а потом осторожно кладу его на кровать.

— Спасибо.

— Спасибо тебе за то, что ты здесь.

Ты целуешь меня, целуешь с незнакомой мне страстью, но я знаю, что моя кровь должна оставаться холодной, как у змеи.

Ты нежно нажимаешь на мои плечи и, словно нежный рестлер, опрокидываешь меня на кровать.

Моё сердце не должно поддаваться панике. Мои мысли не должны мчаться вперед.

Ты снова целуешь меня — в щеки, в шею, твои руки проскальзывают под моё платье.

Мои чувства не должны ускользать от меня, я должна всё контролировать — и дрожь в шее, и затвердевшие кончики груди.

Ты спускаешься вниз, целуешь мой живот, цепляешься за мои бёдра.

Я не должна дать вырваться всем этим суматошным бабочкам в моём животе. Твои руки скользят вверх и вниз по моим ногам, укутанным в шерсть. Я должна контролировать это желание, я не должна позволить этой неизвестной сладости захлестнуть меня, я занималась любовью только один раз, на Лугу, с проезжим парнем, которого не любила, чтобы избавиться от этого первого раза, чтобы не отдать его тебе. Моя шерстяная кожа скользит по моим бедрам, скатывается комочком на лодыжки, кружится где-то по комнате, твои губы снова нашли мои губы, твои руки не решаются проникнуть под мою кружевную одежду.

Мой мозг должен собраться с мыслями, я должна спасти то, что можно спасти, дело срочное, я должна разделить всё на два герметичных отсека. В один из них поместить мою месть, мою ненависть к Видамам, мою судьбу, мой замысел — всё то, что делает меня женщиной, которая не привяжется ни к чему и ни к кому.

И как только эта половина моего мозга заперта на замок

Поцеловать тебя.

Ты удивлён моей внезапной смелостью.

Моё платье взмывает над головой, твоя рубашка развевается, а потом падает на пол. В твоей комнате снова беспорядок. Ты швыряешь свои штаны послушного мальчика и оба носка.

Ты смотришь на меня в оцепенении, как мальчик-подросток перед своим первым бикини.

Наверное, в твоих глазах я не кажусь красивой.

Ты произносишь неслышные, невыразимые слова, глупости, продиктованные порывами тела, а не сердца.

Я не должна их слушать, а те, что всё же доходят до меня, те, что рифмуются со словом люблю, — их я тоже должна бросить в мешок, который в конце концов утонет в Сене.

Ты говоришь и одновременно пожираешь меня, ты ласкаешь меня и одновременно расстегиваешь, ты довольно ловкий для неопытного, всё твоё тело опирается на меня, ты довольно жёсткий для застенчивого.

Я не должна поддаваться головокружению, я не должна скатиться в пустоту.

И все же я приглашаю тебя, я молюсь, чтобы все поскорее закончилось. Ни один Бог меня не слышит. Ты довольно вынослив для новичка.

И когда, наконец, ты позволяешь своему желанию взорваться во мне, словно пораженный током любви, ты опускаешь голову на мою грудь и плачешь.

Я не должна позволить этой сладкой эйфории овладеть мной, я не должна терять пальцы в шелке твоих вьющихся волос, я не должна прикоснуться губами к твоей влажной коже, я не должна хотеть повторить это, я не должна привязываться, я не должна…

Мои руки умудряются схватить книгу с тумбочки. Я сбрасываю девять других, сложенных на ней, но хватаю ту, у которой корешок красно-золотой. Шум даже не заставляет тебя вздрогнуть. Ты мягко поворачиваешься, прижимаешь щеку к моей шее, подбородок — на мой живот, откуда открывается полный вид на мою грудь, а рука, словно лук, лежит на моем животе.

— Это так странно, — говорю я. — В детстве у меня была такая же.

— Я тебя люблю!

Я улыбаюсь.

— Я серьезно. Точно такая же. Сказки Андерсена. Издание 1949 года. А ты знаешь, откуда у тебя твоя?

Ты целуешь нижнюю часть моей шеи, а твоя рука играет «Четыре сезона.

— Не знаю, она у меня всегда была…

В очередной раз это совпадение кажется мне невозможным. Эту книгу мне подарила бабушка. Почему ты получил такую же, в том же возрасте, что и я? В очередной раз ты переворачиваешь мои представления.

— Из всех историй какая тебе нравится больше всего?

Это ловушка? Мне рассказать о Мальчике-спальчике и Мае, королеве летающих существ? Или о Гадком утёнке? О Русалочке? О Девочке со спичками? О Принцессе на горошине? Об Элизе и диких лебедях?

— А мне, — говоришь ты, видя, как я колеблюсь, — нравится «Храбрый оловянный солдатик.

Ты целуешь один из моих сосков.

— Тебе не кажется, что они похожи на нас? Одноногий солдат влюбляется в танцовщицу, которая балансирует на одной ноге. Он думает, что у неё такой же недостаток, как у него, и убеждает себя, что она станет идеальной женой. Он и не подозревает, что она еще совершеннее, чем он думает.

Ты целуешь мой второй сосок. Я должна что-то ответить, быстро. Иначе все мои решения, спрятанные в запертом на замок сундуке моих мыслей, вырвутся наружу.

— Ты действительно хочешь, чтобы мы закончили как они?

— Сгореть вместе в дровяной печи. Чтобы от нас остались лишь блестка и свинцовое сердце? Почему бы и нет?

Почему бы и нет, действительно… Но ты ошибаешься, Антуан, это ты — танцовщица, а я — бесстрашный солдат со свинцовым сердцем! Мне нужно сейчас одеться. Мне нужно придумать, как будет развиваться мой план дальше. Мне нужно найти другие улики, раз Видам избавился от чёрной «Вольво. - Мне нужно…

Я слышу шаги в коридоре.

А ты нет, слишком погружённый в свои мысли, слишком сосредоточенный на оттачивании своих поцелуев, на совершенствовании своих прикосновений.

Я выпрямляюсь. Кто-то идёт по ту сторону двери.

— Что ты делаешь?

Я выпрыгиваю из постели, совершенно обнажённая. Мои ступни чуть слишком громко стучат по паркету.

— Подожди меня, Антуан. Я сейчас вернусь.

— Куда ты идёшь?

Я не отвечаю тебе, а просто тяну за простыню и укутываюсь в неё. Поворачиваю ручку, выхожу и закрываю за собой дверь.

Ты здесь.

Ты только что пришел. Стоишь наверху лестницы. Ты всего в двадцати метрах от меня.

Ты высокий, красивый мужчина. Что тут сказать, Ришар, у тебя есть все.

Ты смотришь на меня, удивленный, и я сразу понимаю, что ты меня не узнал, что не сопоставил эту почти обнаженную девушку, семилетней девочкой в детской кроватке, и тринадцатилетней девочкой, с которой ты не осмелился встретиться.

Я застала тебя врасплох, не дала тебе времени сориентироваться. Только столько, чтобы понять, что девушка перед тобой вышла из комнаты твоего сына, что она только что занималась с ним любовью. Что она красива, и что любовь делает её ещё красивее. Что ты, без сомнения, смог бы сделать её ещё красивее — ведь ты гораздо лучше разбираешься в женщинах, чем твой сын.

Я впиваюсь взглядом в твои глаза.

Двенадцать лет я ждала встречи с тобой, Ричард. При любых других обстоятельствах преимущество было бы за тобой, но не в этом случае.

Я угадываю каждую твою мысль.

Кстати, они отчаянно банальны и сосредоточены на том, что я неуклюже пытаюсь скрыть за слишком большой, развевающейся, почти прозрачной тканью.

Я угадываю в твоем взгляде сначала удивление, а затем очень быстро — вожделение. Нарастающий гнев, гнусную ревность к тому, что именно твой сын покорил меня.

Мы оба молчим.

В любой момент Антуан может открыть дверь своей комнаты.

Любой отец извинился бы или убежал.

А ты стоишь здесь, оценивая меня.

Не сдерживайся, Ришар, только не сдерживайся, я даже отодвину простыню ещё шире, чтобы ты мог лучше меня осмотреть. Чтобы ты не упустил ничего из того, что тебе никогда не принадлежит.

Мои полные груди, едва прикрытые ягодицы, выбритая интимная зона.

Если ты ничего не скажешь, если я повернусь и открою дверь в комнату Антуана, если я исчезну, а ты не произнесешь ни слова, — тогда наш молчаливый договор, заключенный взглядами, будет скреплен.

Ничего не говорить, дать волю желанию — это уже переступить черту запретного.

Ты будешь думать, что покоряешь меня, но на самом деле это я буду держать тебя в своих руках.

И в тот момент, когда я захочу, я их сомкну. Чтобы лучше раздавить тебя.

Я вхожу в комнату Антуана. Он по-прежнему голый, лежит на матрасе без простыни, наша смятая одежда валяется у изножья кровати.

— Ну, что это было?

— Твой отец!

Мне кажется, что глаза Антуана вот-вот вылезут из орбит.

— Мой… Мой отец? И… он тебя видел?

— Нет. Не волнуйся. Когда я вышла, он уже ушел.

Панический страх сменяется улыбкой маленького мальчика, облегчённого тем, что ему удалось избежать худшего.

— Иди сюда. Иди сюда, Элиза. Поцелуй меня.

Прости меня, Антуан. Прости меня.

В конце ноября на Францию внезапно обрушилась волна холода. Сухой и ледяной холод. Холод в 6 баллов, как ты говоришь, Нина, а то и в 7 или 8! Ты стоишь на набережной Руана, рядом с портовыми силосами, такими же высокими и бетонными, как жилой блок, только без окон. Ветер дует порывами, ты пытаешься укрыться как можно лучше за ангарами.

Демонстранты пересекают Сену над тобой и направляются к префектуре. На мосту Гийома-Завоевателя все поют в унисон. Колонна кажется тебе бесконечной. Студенты Руана шли первыми, все профессиональные союзы и профсоюзы позволили нам возглавить колонну — как символ того, что именно мы были пионерами, начавшими «осеннюю революцию.

Наш час славы, навеки!

Я была там, вместе с Антуаном.

Ты помахала мне кончиками варежек, когда я проходила над тобой. Я пыталась убедить тебя присоединиться к нам, Нина, я пыталась объяснить тебе: бедственное положение университетов, план Жюппе, о том, что социальное обеспечение и пенсии находятся под угрозой, о межпрофессиональном забастовочном дне, о миллионах французов на улицах, а ты просто рассмеялась мне в лицо.

— Хватит, Фолетт! Ты не больше интересуешься политикой, чем я! Это просто роль, чтобы твой Антуан проявил к тебе интерес. Будь осторожна, Фолетт, береги себя.

Ты права, Нина, ты права во всём. Это роль, которую я играю. Но роль хорошая, правда? Эта парализованная Франция, эти миллионы французов, марширующих по улицам, когда на улице не больше трех градусов?

Я уже далеко, на правом берегу, на площади Кошоаз, едва четверть демонстрантов дошла до моста, когда Жо выходит из силоса. Как всегда, ты мне всё рассказала, Нина. Он уже несколько месяцев работает докером на зерновом терминале. Как только он выходит вперед, десятки голубей, которые клевали зерна пшеницы, упавшие между брусчаткой причала, взмывают в воздух. Жоселин бросает длинный взгляд, как бы пробегая взглядом по колонне, задерживая взгляд на оранжевых флагах CFDT, смешанных с ярко-красными флагами CGT, и бормочет сквозь зубы.

— Поверь, этих на мосту долго не удержишь!

Ты выглядишь удивлённой.

— Ты интересуешься политикой, Джо?

— Политика — плевать. Но я довольно горжусь тем, что ещё столько людей хотят бороться. А я уже не могу.

Все вместе! Все вместе! — кричит промерзшая толпа.

— Так гордись же, Джо! Твоя Фолетт — одна из этих людей. И в первом ряду, вместе со студентами.

Это вызывает у Джо лишь грустную улыбку. Он протягивает тебе бумажный пакет.

— На, я принес круассаны. У меня была ночная смена в полночь, так что я всю ночь ничего не ел. Бери, я могу поделиться.

Ты берешь один кончиком варежки. Джо с аппетитом откусывает кусок, а потом, выплевывая крошки, спрашивает тебя:

— Как прошел день рождения Фолетт? Она хорошо устроилась? Ей… ей понравилась моя русалка?

— Хочешь, чтобы я ответила честно, Джо?

— Нет, не слишком.

— Ну, тогда я всё равно скажу. Фолетт не захотела твой подарок. Твоя «Русалочка» закончила с отрезанной головой. Прости. Я тоже думала, что Фолетт со временем успокоится, забудет, но нет… Хотя сегодня она и делает всё, чтобы скрыть это от меня, держать меня на расстоянии, она как никогда одержима местью. Она разыскала сына Видама и кружит вокруг него, как богомол. Если бы ты только видел, с какой любовью смотрит на неё этот большой кудрявый кретин! Она также нашла последнего свидетеля, но больше ничего не захотела мне рассказывать, кроме того, что он всё подтверждает. Ты действительно был на мостике в тот вечер в компании парня в чёрной кофте…

Жоселин не отвечает сразу.

Ты подробно описала мне каждое его движение, Нина. У тебя нет от меня никаких секретов. Ты показала мне, как морщится лоб моего отца, словно он пытается вызвать цунами в своём уме и вытащить воспоминания из самых глубин бездны. Ты показала мне, как он сжимал губы так, будто собирался проглотить половину волосков своей бороды, и как его глаза пытались не обращать внимания на окружающий пейзаж — уродливые, холодные, бетонные набережные, полная противоположность тем, что на противоположном берегу, на правом берегу, — совершенно новые после прохождения парусников «Армады Свободы.

— Прости, Нина, я не помню этого парня. Помню только, что Мая уже упала, когда я прибежал. А потом прибыли спасатели. А что было между тем — я не знаю, я уже не помню, не могу сказать тебе, прошло ли три минуты или полчаса…

— Четверть часа, Джо. Всего-то четверть часа. Было бы хорошо, если бы ты вспомнил! Было бы хорошо, если бы у тебя было что рассказать Фолетт, чтобы она перестала строить домыслы.

— Но я же тебе говорю, что…

— Так придумай ей что-нибудь. Что угодно. Раз мы никогда не узнаем правду, то почему бы не придумать такую, которая нанесет как можно меньше вреда.

Джо дует на ладони, берет еще один круассан — ты же не притронулась к своему, Нина —, затем смотрит на шумное шествие демонстрантов, а потом следит взглядом за голубями, кружащими вокруг силоса. Ты мне все рассказала, Нина, даже когда предложила моему папе солгать — только ты одна могла на такое решиться!

Ты смотришь на свой круассан с отвращением.

— А в остальном, Джо, у меня есть хорошая новость.

— Ах… А у меня, скорее, плохая…

— С какой начнем?

Джо не колеблется.

— С плохой!

Джо бросает последний взгляд на голубей, равнодушных к крикам демонстрантов. Птицы танцуют, а колонна проходит мимо. Затем она начинает говорить.

— У меня рак.

Твои руки сжимают круассан так, что он превращается в кашу.

— Ты… Ты…

— Успокойся, я лечусь. Я подозревал это, знаешь. Алкоголь, доки, где каждый день вдыхаешь ещё больше дерьма, чем выкуривая пачку сигарет… Рак не застал меня врасплох, он ещё малыш, я разберусь с ним, прежде чем он разберётся со мной.

— Я могу… Я могу сказать об этом Фолетт?

— Нет… Лучше не надо. Я лучше напугаю её, чем вызову у неё жалость. Да и я ещё не умер.

Ты ничего не обещала, Нина. Ты всё-таки рассказала мне о раке папы. Это глупо, как ты сама говоришь, — этот страх людей вызвать жалость. Это просто неуместная гордость!

— А твоя хорошая новость? — спрашивает мой отец.

— Мне как-то странно тебе сейчас об этом говорить сейчас.

Колонна на мосту наконец поредела. Последние несколько демонстрантов замыкают шествие, не торопясь, чтобы довести до бешенства полицейские машины, которые едут за ними шагом, с включенными мигалками.

Ты колеблешься.

— Давай, выкладывай, — нетерпеливо подталкивает Джо.

— Еще нет.

— Ещё не что?

— Я беременна!

Папа чуть не подавился последними крошками круассана. Голуби вокруг него взлетели, испугавшись его хриплого голоса, похожего на голос людоеда.

— Что? Тебе же всего девятнадцать лет!

— Да. Но я этого хотела.

— Твой парень в курсе?

— Почти… В общем, скоро узнает.

— А Фолетт?

— Думаю, она узнала об этом даже раньше меня!

Ты права, моя Нина, моя соучастница, моя близняшка, моя кошечка, я всегда это знала, и я так боялась, что ты не дождешься своих восемнадцати лет, что не дождешься того самого «хорошего папы» — и Карим, надеюсь, именно он и есть тот самый, — я так много боролась вместе с тобой, и Бене помогала мне каждый раз, когда ты отдавала себя незнакомцу на одну ночь, с надеждой, что этот малыш станет для тебя вторым шансом.

Проходит последний демонстрант, бросает вызов десяткам полицейских взглядом и кричит им: Все вместе, все вместе.

Ты рассеянно наблюдаешь за ним, потом опускаешь взгляд на раздавленный полумесяц, свисающий на конце твоей руки, и роняешь его.

Сразу же десятки голубей устремляются к нему, чтобы съесть его.

- Добрый вечер, Элиза, мы не знакомы. По крайней мере, вы никогда не слышали мой голос. Я — Ришар Видам, отец Антуана, именно благодаря ему я нашел ваш номер. Признаюсь, я рылся в его телефоне. Он подарил вам этот мобильный Motorola. Это очень великодушно с его стороны.

Антуан, похоже, очень влюблён в вас. Я никогда не видел его таким. Я рад за него, но — и именно поэтому я звоню — также беспокоюсь. Обычно он сдержанный, замкнутый парень. Антуан уязвим, он живёт больше книгами, чем реальностью. Мечтатель в поисках идеала, как в политическом, так и в личной сфере. Элиза, я не знаю, какие чувства вы испытываете к моему сыну, и мне ужасно неловко оставлять вам такое голосовое сообщение, но я предпочитаю быть осторожным. Если вы не влюблены, не играйте с ним. Вот и всё, это было просто сообщение обеспокоенного отца. Я даже не знаю, послушаете ли вы его. Возможно, вы не взяли трубку намеренно, чтобы не разговаривать со мной. Хорошего вечера.

Так вот как, ты клюнул на крючок, Ричард?

Я была в этом уверена! Я прочитала это в твоём взгляде, в твоих глазах хищника, устремлённых на свою следующую добычу. Я была уверена, что ты сделаешь первый шаг. Что найдёшь любой повод, чтобы связаться со мной.

- Добрый вечер, Ричард. Нет, извини, я не специально не ответила. Я не привыкла ходить с телефоном в сумке и не услышала, как он зазвонил. Но на этот раз, раз ты не отвечаешь, может быть, это ты не хочешь со мной разговаривать? Не волнуйся, я со всем согласна, Антуан очень чувствительный, и именно поэтому мне тем более непонятно, что вы имели в виду под «не играйте с ним. - Разве мы оба не взрослые? Я имею в виду Антуана и меня. И я считаю, что мы свободны в своих чувствах и желаниях. Не поймите меня неправильно, напротив, должна признаться, что очень трогательно видеть, как отец так заботится о любовных порывах своего сына. Может быть, до скорой встречи. Элиза.

Теперь твоя очередь ответить, Ричард…

Не думай, что я облегчу тебе задачу! Тебе стоит быть начеку…

Теперь твоя очередь раскрыться. Я за тебя не переживаю, ты, наверное, к этому привык. Медленное приближение охотника, привлечённого запахом добычи.

- Добрый вечер, Элиза. Похоже, мы общаемся только через посредника. Может, так даже лучше? Это немного похоже на то, как будто мы обмениваемся бумажными письмами. Я перейду сразу к делу. Что я имел в виду, написав «не играйте с ним»? Вы заставляете меня расставить все точки над «i, - да, как в бумажном письме. Не будьте слепы, я тоже не слеп. Вы — очень красивая женщина, современная, гордая, уверенная в себе и в своих достоинствах. Влюбиться в вас несложно. У вас, наверное, много других поклонников, и я не уверен, что Антуан — самый неотразимый из всех «прекрасных принцев, - которые появятся под вашим балконом. Даже если Антуан вас очень любит. Он быстро привязывается, слишком быстро. Он унаследовал меланхоличный и мучительный характер своей матери. Боюсь, что ваши характеры не будут сочетаться в долгосрочной перспективе. Я пойму, если вы захотите повеселиться. Поэкспериментировать. Не закрывать дверь перед возможностями, без которых невозможно расти. Прости, что говорю с тобой так откровенно, Элиза, но ты из тех женщин, которые не заслуживают того, чтобы увядать в тени единственного и ревнивого парня. С искренней дружбой. Ричард.

Я растягиваюсь на диване под коварной балкой моей мансарды. Я слушаю твое сообщение снова и снова. Ты рискуешь, Ричард… А вдруг я действительно влюблена в Антуана? А вдруг я все ему перескажу? Заставлю его послушать то, что ты мне рассказываешь о нем? Ты настолько уверен в себе? Какой же ты подонок, Ричард, раз так отнимаешь у своего сына ту, которую он выбрал? Неужели ты настолько изъеден ревностью?

- Добрый вечер, Ричард, сегодня моё сообщение будет кратким. Спасибо за все ваши комплименты, искренне, но я не уверена, что я такая же красивая, гордая и современная, как вы подразумеваете. Мне кажется, вы меня переоцениваете, а своего сына, напротив, недооцениваете. Могу заверить вас, не вникая в подробности нашей интимной жизни, что Антуан гораздо менее мучится и не так закомплексован, как вам кажется, и что, чтобы поставить все точки над «i, - как вы, похоже, это цените, наши тела прекрасно гармонируют, и мы с жаром и смелостью пробуем всё, что только можно. До скорой встречи, несомненно. Элиза, счастливая.

Если ты не подлец, Ричард, ты остановишься на этом. Ты порадуешься за Антуана. Ты не будешь вожделеть девушку, которая моложе тебя на двадцать пять лет. Мое сообщение не возбудит твои мужские гормоны, которым ничто не может противостоять. Которые, когда встречают девушку, которую считают симпатичной, не выносят мысли, что она может получать удовольствие с другим мужчиной, а не с ним. Который воображает, что простая улыбка — это приглашение довести её до оргазма. Если в тебе осталось хоть капелька человечности, Ричард, ты не будешь мне отвечать.

Потому что у меня человечности уже не осталось.

- Добрый вечер, Элиза. Я звоню вам в последний раз, чтобы извиниться. Я поступил нетактично. Будь счастлива с Антуаном, и пусть будет, что будет. У меня, тем не менее, есть последний вопрос. Вернее, предложение. Антуан много рассказывал мне о вас. По правде говоря, он никогда так много не рассказывал. От него я узнал, что вы участвуете в общих собраниях, что вы протестуете против плана Жюппе. Вы знаете, что я сам являюсь избранным представителем, что я посвятил свою жизнь, и много энергии, на отстаивание более амбициозной социальной политики для этой страны, и что на следующих выборах я планирую взять на себя ещё большую ответственность. Думаю, наши позиции не так уж далеки друг от друга, и даже если бы это было не так, я был бы рад поговорить об этом с вами. Хотя бы потому, что, увы, Антуан отказывается обсуждать это со мной, замкнувшись в своей радикальности. Я, напротив, убеждён, что по-настоящему бороться с несправедливостью можно только, сочетая прагматизм и идеализм. Только смешивая опыт — и я позволяю себе считать свой достаточно богатым — с твоей энергией и смелостью. С глубоким уважением. Надеюсь, до скорой встречи. Ришар.

До скорой встречи, Ришар, будь в этом уверен.

Я чуть не закричала от радости, когда среди листовок и рекламных проспектов, накопившихся в моём почтовом ящике за последнюю неделю, нашла твоё письмо.

Я бросилась вниз по лестнице. Твой конверт пахнул детством, а в твоём почерке читались черты невинности. Мне это было так нужно, так очень нужно.

Я писала тебе неделю назад, чтобы рассказать тебе всё о Мизар, то есть о Валери Пети, и так боялась, что ты мне не ответишь. Я не могу довериться Нине, рассказать ей об этих письмах на иврите — я хочу оставить её в стороне от всего этого. У неё своя любовная история с Каримом. И она живёт полной жизнью. Насыщенно. Прекрасно. Как в самом романтичном из всех романов. Он, кажется, ещё больше, чем она, с нетерпением ждёт появления их ребёнка. Она не задаёт мне никаких вопросов об Антуане, но я знаю, что она всё поняла и не одобряет того, что я ей лгу.

Любовью не обманывают, Фолетт, это слишком серьёзно, с такими вещами не шут ят.

Твоя мама тоже любила твоего папу, Нина, и ты видишь…

Я виню себя, я так сильно виню себя за то, что не способна любить.

Я разрываю конверт и падаю на диван.

Лазарь, помоги мне.

4 декабря 1995 года

Дорогая Офелия,

Спасибо за твое последнее письмо, которое доставило мне безграничное удовольствие. Такие письма теперь редкость. Сколько лет, по крайней мере три года, мы не обменивались письмами?

Молодец, Офелия! Видишь, у нас получилось, как мы и обещали друг другу. Мы нашли все звёзды твоей Большой Медведицы. Твой поиск завершён! Кто бы мог подумать? Признаюсь, что насчёт Мизар я уже не надеялся. Но ты не сдалась, ты никогда не сдаёшься, Офелия. Этому я тоже научился.

Валери Пети. Она сменила фамилию, вышла замуж. Мне стоило догадаться… Но даже если бы я был настолько сообразительным, у меня не было бы больше шансов её найти. Нужно было просто подождать.

Итак, сегодня у нас есть все кусочки головоломки, которые, по сути, сводятся к одному. Этот мужчина, а может, и женщина, ведь свидетели видели лишь силуэт, чёрную кофту, капюшон и две буквы: Коф и Мем.

Я живу в доме «Сорано» уже почти тридцать пять лет. Ни разу я не слышал о какой-либо еврейской семье. Мусульмане — да, люди без вероисповедания — возможно, даже несколько камбоджийцев, о которых я не знаю, кому они молятся. Я подумал. В конце концов, носить на спине буквы на иврите не обязательно означает, что ты еврей, это всего лишь алфавит…

Я не ответил тебе сразу, потому что хотел поискать. Расспросить соседей. Поинтересоваться у стариков, у господина Фама, владельца продуктового магазина — помнишь, он здесь всех знает. Ничего! Никто ничего не знает, и все убеждены, что этот свидетель — чужак. По крайней мере, чужак в этом районе.

Что ещё можно сделать, Офелия?

Это конец следа!

Мы больше никогда не найдём ни одного нового свидетеля. В ту ночь больше ни в одном окне не горел свет. Все, кто мог что-то видеть, рассказали всё, что знали.

Я буду с тобой откровенен: разве не пора сдаться? Живи ради себя, а не ради прошлого. Ты зашла так далеко, как только могла.

Я знаю, что ты мне ответишь.

А эта фотография! Та фотография, которую я прислал тебе шесть лет назад. Наверняка снята тем загадочным свидетелем, который запаниковал от мысли, что Карим может его найти. Кстати, я уже не так часто вижу Карима с тех пор, как он встречается с твоей подругой. Нина, верно? Один визит каждые три месяца или быстрое приветствие, когда мы пересекаемся у входа в мой дом. У него есть другие дела, я понимаю.

Но вернёмся к этой фотографии. Что на ней видно? Машина, Volvo 244 Black Star, и отлично различимый номерной знак. 5265 JD 76.

Идентичный номеру Ришара Видама. Та же марка, тот же номер. От этой машины, как ты мне написала в последнем письме, Ришар Видам избавился.

У нас нет доказательств и по этому поводу.

Что у нас осталось?

Гипотезы?

Я знаю, о чём ты думаешь, Офелия. В тот вечер твоя мама умоляла Видама вернуться, она чувствовала, что ей угрожает опасность. Она оставила ему несколько сообщений на автоответчике. А что, если бы он их прослушал? А что, если бы он вернулся?

И что дальше, Офелия, какова твоя версия? Он едет слишком быстро по объездной дороге, не замечает, как твоя мама прыгает с пешеходного моста, и сбивает её. Затем он сбегает, как самый презренный из безрассудных водителей. Это та история, ты выдумываешь в своей голове? Потому что профессиональной халатности Видама тебе недостаточно, того, что он не услышал крики о помощи твоей матери, — этого мало. Он должен быть ещё и убийцей! Лучше пусть это будет он, чем твой отец, не так ли?

Я понимаю твою ненависть к Ришару Видаму, Офелия, ей же нужно на кого-то выплеснуться. Но заслуживает ли он того, чтобы ты из-за него портила себе жизнь?

А что, если ты забудешь об этом? А что, если бы ты простила? А что, если бы ты признала, что никогда не узнаешь правду, и что, возможно, так даже лучше? Посмотри на свою подругу Нину и на Карима. Они идут вперёд, они пытаются построить себе будущее.

Почему бы и тебе не заглянуть в своё будущее?

У тебя ещё есть папа, друзья, твоя жизнь только начинается.

Улетай, Офелия, улетай, не глядя вниз. Этого бы хотела Мая!

Твой старый друг

Лазарь

P.S.: Ты не спрашиваешь об этом в своём письме, но у меня всё хорошо. Просто я старею. Арго ушёл в прошлом году — почечная недостаточность, печальный и банальный конец.

Забудь об этом расследовании, Фолетт, забудь о мести.

Как быстро, как быстро пролетает жизнь.

Я закрываю письмо.

Так что и ты, Лазарь, даже ты, бросаешь меня?

— Элиза? Это действительно вы, Элиза? Твой номер отображается на экране, но я тебя не слышу.

Я немного отошла от толпы, примерно на уровне кольцевой развязки «Эммуре. - Шествие проходит в карнавальной атмосфере. Воздушные шары, барабаны, белые халаты и красные жилеты, разноцветные транспаранты с логотипами всех объединенных профсоюзов, картонные манекены с лицом Жюппе, которые освистывают.

— Ришар? Теперь меня лучше слышно?

— Немного… Но ведь тут такая толпа! Говорят, нас в шествии больше восьмидесяти тысяч. Ты только представь, самая массовая демонстрация в истории Руана! А во всей Франции нас два миллиона. На этот раз Жюппе не сможет устоять, ему придётся уступить.

Чтобы его заменили такие, как ты, Ричард? Какая разница? Ты, тем не менее, выглядишь искренне воодушевлённым, как будто тебе есть какое-то отношение к этой исторической акции. Увидев, что я молчу, ты вынужден продолжить разговор.

— Ты с Антуаном?

— Нет. Именно поэтому я тебе и звоню. Чтобы пойти с вами на марш. Он занят межотраслевой координацией. Он сейчас уходит из UNEF. По его мнению, традиционные профсоюзы неспособны понять, что сейчас происходит, он хочет присоединиться к G10.

— К этим мелким группировкам? Sud-PTT? Sud-Rail? И они хотят создать Sud-Éducation и SUD-Étudiant? Это никогда не сработает! Надо оставаться едиными. Надеюсь, вы более разумны, чем он. Никогда с мая 1968 года народ не находился в столь сильной позиции — сейчас самое время вести переговоры, а не всё взрывать.

Если бы ты только знал, как мне наплевать, Ришар, на UNEF, на CFDT, на CGT, на SUD или на EST…

Мимо меня проходят демонстранты, толкают меня, дуют в свистки, танцуют и смеются. Это не революция, это фарандола. Весёлая и шутливая. Два века назад на пиках поднимали отрубленные головы, а сегодня размахивают воздушными шариками. Это и есть прогресс?

— Где ты, Элиза?

— На улице Эммуре. В конце шествия. Мы до сих пор с места не сдвинулись.

— А начало колонны уже добралось до префектуры! Такого ещё не было, говорю вам. Хотите, чтобы мы где-нибудь встретились? Нам очень нужны такие активистки, как вы, чтобы омолодить партию.

— Как я? Вы меня же не знаете.

Вокруг меня продолжают кричать и петь. Человеческий поток чуть не сбивает меня с ног. Мне кажется, что я — Гаранс, уносимая праздничной толпой в последней сцене фильма Дети рая. Я всего лишь пробка, которую бросают из стороны в сторону волны, моя маленькая история, утонувшая в большой истории.

Твой голос, Ришар, в отличие от моего, не заглушается никакой какофонией. Ты вообще на митинге? Ты туда хоть заглянул? На несколько минут, как будто мочишь ноги, чтобы попасть на фото, чтобы сказать «я там был, - а потом ты нашел себе тихую пивную, чтобы поговорить со мной.

— Да, как и вы. Могу я быть с вами откровенным?

— Откровенным? Я думала, вы политик?

Я слышу, как ты сдерживаешь глупое хихиканье. Как будто тебе понравилась моя такая легкая колкость.

— Да, откровенен. Хотите поспорить?

— Нет, но будьте осторожны. Если вы будете откровенны, я тоже буду! Так что же такое активистка, такая как я?

Я иду посреди шествия. Вокруг меня развеваются красные и оранжевые флаги. Вся эта суматоха придает мне невероятную силу, я чувствую себя неуязвимой. Франция заблокирована уже три недели. Нет поездов, нет бензина, нет занятий, нет грузовиков, на прилавках магазинов пусто. Я плыву на этой уверенности, что всё дозволено, что ты не будешь настороже, что всё переворачивается с ног на голову и что ты тоже позволишь себе унестись этим движением.

— Активистка, такая как вы. Вы действительно хотите знать?

Я представляю тебя сидящим вдали от барной стойки, с пивом в руке, наблюдающим за тем, как проходит история, и за товарищами, которые идут вместо тебя.

— Да… если мне суждено закончить жизнь, растоптанной толпой, то лучше хотя бы не умереть дурой.

Ты снова смеешься своей идиотской улыбкой. Не самый убедительный трюк в твоем арсенале самоуверенного старого бабника. Я сжимаю телефон между замерзшими пальцами.

— Готов поспорить, что ты искренна. В тебе нет никакого расчета, только сочувствие. Ты хорошо выглядишь. Не слишком похожа на барышню. Близка к народу. И при этом…

Я не услышала продолжение — группа демонстрантов прошла мимо меня, толкая Жюппе в гробу и исполняя веселый реквием на барабане и трубе. Хотя, может, ты и не сказал ничего.

— И при этом обладая чем?

— Очарованием! Ты знаешь это не хуже меня. И к тому же умеешь им пользоваться!

— Не думаю. Я обещала быть откровенной. В прошлый раз это был случай. У вас дома. Когда я выходила из комнаты Антуана. Неловкий момент и для вас, и для меня.

Чувствую, ты не ожидал, что я так прямо выскажусь. Ты на мгновение задумываешься, как поступить.

— Тогда давай больше об этом не будем говорить. Хотя некоторые образы будет трудно стереть из памяти, мне очень жаль. Вы придете ко мне? Я в баре «Мадлен, - на улице Константина.

— Прости, я искренняя активистка, это вы сами сказали. Я должна идти вместе с остальными, и мне предстоит ещё три часа пути до префектуры.

— В другой раз?

Я чувствую, что ты не хочешь вешать трубку. Ты слышишь вокруг меня ликование. Я как рыба в бушующем море, на конце твоей лески. Если ты отпустишь, будет ли у тебя ещё шанс?

Ты, наверное, помнишь, что это я тебе позвонила, но не для того, чтобы поговорить наедине. У тебя в голове, наверное, все перепуталось. Я с тобой флиртую или нет? Ты считаешь меня притягательной? У тебя есть шанс?

— Не знаю. Антуан очень хотел бы, чтобы я тоже присоединилась к SUD…

Я понятия не имею, о чём речь.

— Неслушайте его! Он хотя бы упомянул о нашем уик-энде в Буа-де-Сиз?

— О чём?

— В Буа-де-Сиз. Наш загородный дом, на вершине утесов, между Нормандией и Пикардией, в полутора часах езды отсюда.

— Нет… Он довольно сдержан, когда речь заходит о его буржуазном происхождении. Он мне тоже не рассказывал ни о своей «Феррари, - ни о золотых слитках, спрятанных под кроватью.

Ты всё больше и больше совершенствуешь свой идиотский смех. Я уже почти начинаю верить, что тебе действительно нравятся мои шутки.

— Мы проведем там следующие выходные, — уточняешь ты. — Всей семьёй. Мне было бы приятно, если бы вы присоединились к нам.

Вот и мы… Мне нужно провести последнюю проверку.

— Консуэло будет там?

Она единственная, кто мог бы меня узнать.

— Нет, к сожалению. Она всё ещё по программе «Эразмус» в Глазго. Там будут только моя жена Роза-Анна, Антуан, вы и я.

— Если я приду, вы обещаете выйти из душа передо мной, только в полотенце, чтобы мы были квиты?

Почти идеальный глупый смех.

— Антуану действительно очень повезло, что он вас нашёл, Элиза. Так вы придёте?

— Да. Договорились. Отпразднуем отмену плана Жюппе!

Я жду в «Бар де Флёр, - в том же месте, на том же месте, что и шесть лет назад. Ты опаздываешь, точно так же, как на нашем первом свидании. Я заказываю тот же мятный чай с водой. Ты наконец появляешься, торопясь. На тебе по-прежнему тот же поношенный плащ полицейского. Ты кажешься мне постаревшим, может, с более глубокими морщинами, но как только ты пристально смотришь на меня своим зеленым лазерным взглядом, я понимаю, что и ты, мой лейтенант, никогда не изменишься. Ты можешь ссохнуться, оказаться в инвалидном кресле, сойти с ума в доме престарелых — но всё, что останется в памяти о тебе, даже в старческом слабоумии, — это твой зелёный взгляд, который никогда не потускнеет.

— Здравствуй, Офелия. Прости, мы все задействованы в связи с демонстрациями, мне с трудом удалось вырваться.

— Не паникуй, это не надолго, все говорят, что Жюппе отступит и отзовет свой план.

— Возможно, и я буду первым, кто этому обрадуется! Ты же знаешь, что полиции не разрешается участвовать в демонстрациях. Но пока что…

— У вас хотя бы есть право выпить пива. Я вас угощаю.

Ты соглашаешься! Пшеничное рождественское пиво, как шесть лет назад. Может быть, когда мир переворачивается с ног на голову, время останавливается? Я ещё немного подожду, прежде чем начать тебя расспрашивать. Ты и не подозреваешь, мой лейтенант, но ты — моя последняя надежда. Моя последняя надежда. Завтра меня ждут в Буа-де-Сиз, у Видама. Антуан был удивлён приглашением своего отца, но согласился.

Увидишь, Элиза, зима на утесах — это великолепно.

Завтра будет последний прыжок в неизвестность. Момент истины, я так решила. Миг, когда маски должны упасть, когда виновный должен поплатиться.

Мне так жаль, Антуан, так очень жаль. Ты во всех отношениях похож на прекрасного принца, ты думал, что сделаешь из Золушки принцессу, а наткнулся на ведьму. Неудачный выбор! Ты оправишься, будешь проклинать меня и полюбишь другую, а не меня.

Менее сумасшедшую, чем я.

Моя маска тоже упадет, и ты обнаружишь, что та, которую, как ты думал, любил, была всего лишь чудовищем, опьяненным ненавистью и жаждой мести.

Чудовищем, созданным своим отцом.

Ты сможешь ненавидеть нас обоих в равной степени.

Мой лейтенант теряет терпение. Резко вырывает меня из раздумий.

— Пожалуйста, Офелия. Я действительно очень занят. Что вам от меня нужно?

— Помните, в прошлый раз, когда мы встречались. Вы говорили мне о третьей версии: моя мать могла погибнуть не от удара или падения с моста, а позже. Её могла сбить машина.

Я подвигаю к тебе фотографию. Ту, где запечатлена «Вольво Блэк Стар» с хорошо различимым номерным знаком, а мама лежит на объездной дороге, положив голову на подушку из крови.

— Это могла быть она, не так ли?

Ты внимательно рассматриваешь снимок. На этот раз ты не принес с собой свое досье.

— Как вы ее получили? Когда она была сделана?

— Наверное, сразу после того, как моя мама упала. И до того, как приехала скорая.

— Фотография принадлежит вашему знаменитому свидетелю? Тому парню, которого нигде не видно, в чёрной кофте со странными символами, вышитыми на спине.

Вы это помните? Снимаю шляпу, лейтенант!

— У вас потрясающая память! С тех пор я узнала, что это буквы на иврите. Эту фотографию, скорее всего, снял именно он. Еще один свидетель видел вспышку.

— Почему вы не показали мне её раньше? Я просмотрел десятки фотографий — все, что сняли полицейские и пожарные.

— А вы видели на этих фотографиях ту чёрную «Вольво»?

— Вы мне не ответили, Офелия, почему не показали мне этот снимок раньше?

— Вы тоже мне не ответили.

Разговор глухих. Что-то здесь не так. Я сразу это почувствовал, когда ты взглянула на фотографию.

— Тогда я тебе отвечу, Офелия. И даже сам задам вопросы и дам на них ответы. Ты не показала мне этот снимок раньше, потому что хотела сама вершить правосудие, в своём маленьком, разбитом мозгу. Возможно, я в этом виноват, с этими мыслями, которые я вам вбил в голову. Вы убедили себя, что эта «Вольво» принадлежала Ришару Видаме, опекуну, который курировал дело ваших родителей. И что именно он — тот безрассудный водитель. Вы хотели навестить его под предлогом ограбления. Один из ваших сообщников, парень вашего возраста, погиб. Вы действительно думали, что я не сопоставлю факты? Почему вы сразу не рассказали всё полиции?

Я выхожу из себя.

— Потому что вы бы мне не поверили!

— Это правда, вы правы. Но это ничего не оправдывает.

— Оправдывает!

Я показываю вторую фотографию — снимок Нины, сделанный в подвале Мон-Фортина. Увеличиваю номерной знак.

5265 JD 76.

Добавляю:

— Эта фотография сделана у Видама. Это доказательство того, что он был там в тот вечер. С тех пор он избавился от этой машины. Но доказательство налицо!

Ты не выглядишь особенно удивлённым. А зря. Что-то здесь не так. Ты просто ставишь пиво и снова спрашиваешь:

— Повторю свой вопрос, Офелия, почему ты не показала эту фотографию мне или какому-нибудь другому полицейскому раньше?

Сама ли я это знаю?

— Потому что мне было тринадцать лет. Потому что никто бы меня не воспринял всерьёз. Потому что я только что организовала ограбление, которое закончилось смертельной погоней. Потому что я думала, что моя жизнь испорчена. Потому что я хотела, чтобы обо мне забыли, чтобы стать сильнее, укрепить свою защиту, подготовиться к атаке…

Ты смотришь на меня, как на сумасшедшую. У тебя спокойный голос медбрата, который вот-вот наденет на меня смирительную рубашку.

— Или просто вы не показали эту фотографию, потому что в глубине души, в самой глубине души вы ни на секунду не верите в свой неправдоподобный сценарий. В это нелепое совпадение. Ришар Видам, человек, которого вы ненавидите, как по случайности, оказался тем самым лихачом?

— Этот номерной знак… он тот же самый.

— Вы знаете, кто такой Ришар Видам?

Во что вы играете, лейтенант? Вы даже не ждете, пока я отвечу.

— Ришар Видам — избранный представитель Республики. Награжден Национальным орденом «За заслуги. - Политик, имеющий большой вес в регионе. Так что послушайте мой совет, Офелия, оставьте его в покое! Не навлекайте на себя неприятности, вступая с ним в конфликт. Это дело произошло более десяти лет назад. Мне очень жаль. Я бесконечно сожалею, что заговорил об этой третьей версии. Это было глупо. Но хорошо запомните: Ришар Видам не мог убить вашу маму. Он не имеет к этому никакого отношения.

Ты отводишь взгляд, и я уверена, что ты что-то от меня скрываешь. Что ты боишься. На тебя давили последние шесть лет? Тебя отчитывали? Тебя официально просили забыть об этой третьей версии, особенно если она оправдывает бедного алкоголика-докера, моего отца, и обвиняет влиятельного человека, который, наверное, обедает за одним столом с начальником полиции?

— Как вы можете быть в этом уверены?

Это твой последний шанс, лейтенант. Твой последний шанс избежать трагедии. Шесть лет назад это была всего лишь разведывательная операция. А не месть.

Ты допиваешь пиво.

— Даю вам слово.

Извините, лейтенант, этого мне недостаточно.

Вилла семьи Видам, возвышающаяся на вершине ущелья Буа-де-Сиз, открывает один из самых прекрасных видов на побережье между Нормандией и Пикардией. Контраст между отвесными утесами на переднем плане и бесконечной равниной залива Соммы на заднем плане поразителен. Ты объяснял мне, Антуан, что именно здесь, в Оле, где нормандские утесы заканчиваются, разорванные устьем реки. Под нашими ногами исчезает последний дикий берег, уступая место на севере болотам и пляжам.

— Элиза, не подходи слишком близко.

— Не волнуйся.

Нет, ты волнуешься. Ты удерживаешь меня кончиками пальцев, обнимаешь. Ты выглядишь счастливым, Антуан. Полностью удовлетворённым. Ты похож на маленького мальчика, примирившегося с любовью, со своей семьёй, с жизнью, со всем миром. Ты, наверное, думаешь, что существует закон Мерфи — закон череды неприятностей, — но есть и обратный закон: закон хороших новостей, которые приходят целым букетом и наполняют жизнь ароматом.

Жюппе начинает отступать. Возможно, улица одержит победу. Ты празднуешь эту борьбу у себя дома, с девушкой, которую любишь и которую твой отец согласился пригласить. А ведь всего неделю назад вы уже не могли разговаривать друг с другом.

Солнце исчезает в море, прямо перед нами, только для нас, словно у твоего отца тоже были средства, чтобы сделать этот закат частным. Последние лучи озаряют одним и тем же огнем залив Соммы и утесы. Ты дрожишь перед такой красотой, вся твоя жизнь кажется выровненной по этой золотой линии побережья. Тем не менее ты заставляешь меня отступить на несколько шагов, отойти от обрыва. Утес возвышается над пляжем почти на восемьдесят метров. Мне нравится это ощущение головокружения так же, как ты его ненавидишь. Мы стоим на бетонной плите, почти полностью покрытой травой. Я поворачиваюсь к тебе.

— Этот бункер построили пятьдесят лет назад. Он ещё продержится несколько мгновений.

— А может, и нет… Будь осторожен.

Твой взгляд охватывает усаженный деревьями сад, выходящий прямо на утес, и, в тридцати метрах от него, семейную виллу. Небольшое чудо приморской архитектуры — барочное смешение эркеров и башенок, кирпича и кремня, башенок и балок. Ты по-прежнему держишь меня за руку, боясь, что я наклонюсь чуть сильнее над пустотой.

— Когда мне было шесть лет, — объясняешь ты мне, — наш сад был в два раза больше. Утес отступает почти на метр каждый год. Наш дом обрушится в море ещё до того, как я стану дедушкой!

Солнце скрылось за линией горизонта. Мне вдруг кажется, что температура упала на несколько градусов.

— Пойдём домой?

— Ты уверена?

Ты обнимаешь меня, чтобы заглушить все мурашки, которые бегут по моей коже.

— Твои родители нас ждут.

— Разве здесь не лучше?

Влюблённые чайки забавляются, бросаясь с вершины утесов. Вдали проплывает паром. Из отлива, на полной ширине залива, прямо на севере, выныривают чёрные головы — скалы или тюлени? Это могло бы походить на счастье.

Ты, конечно же, в это веришь.

— Я люблю тебя, Элиза.

Ты целуешь меня. Ты принимаешь мое молчание за приглашение продолжить.

— Мне хорошо с тобой, Элиза. Это самый прекрасный день в моей жизни. Здесь. И сейчас. Мне не хочется возвращаться к родителям, чтобы отпраздновать будущий отказ от плана Жюппе, попивая шампанское и обсуждая последствия для предстоящих выборов. Мне не хочется такой жизни. Я больше не выношу всего этого лицемерия.

Ты снова целуешь меня. Ты принимаешь мое смущение за подтверждение того, что ты думаешь о том же.

— С тобой всё так просто, Элиза. С тобой всё так искренне.

В этот момент в моём кармане звонит телефон. Сообщение. Я знаю, кто его прислал.

Твой отец.

С начала выходных он оставил мне уже больше десятка таких сообщений. Все они недвусмысленны, словно игра в соблазнение возбуждает его ещё сильнее в присутствии его жены и сына. Я ничего не удаляю, всё сохраняю.

— Ты не отвечаешь?

— Нет. Это неважно, ведь это не ты мне звонишь.

Мой комплимент пополняет список мелких удовольствий, связанных с обратным законом Мерфи.

Мой бедный Антуан… Что останется через несколько часов от твоего ожерелья из мелких радостей? Разорванная цепочка? Десятки жемчужин, которые катятся и падают в пустоту?

Я вздрагиваю.

— Пойдем домой? Мне немного холодно.

Если бы ты только знал, какой лед сковывает меня изнутри.

Я — всего лишь глыба льда.

Без единого чувства. Острая, как алмаз.

Я больше не дрожу. Твой отец, словно все угадав, разжег большой огонь в камине. Можно было бы подумать, что мы настоящая семья. Просторная гостиная, открытая кухня, открытые балки, уютный салон, удобные кресла, старинные переплёты, выстроенные в ряд на книжных шкафах, покрывающих стены, нормандский шкаф, открывающийся на полки с виски, - Бенедиктином» и многолетним кальвадосом. Хотя в семье Видам предпочитают отмечать вечер шампанским.

Роза-Анна ставит на стол «мендианты. - Она готовила их весь день с раздражающей медлительностью. Каждую из своих задач — накрывать на стол, убирать со стола, садиться, вставать, мыть посуду, убирать — она выполняет с одинаковой трепетной скрупулезностью.

Твой отец подходит ко мне.

— Налить тебе ещё бокал, Элиза?

— Почему бы и нет!

Я уже выпила четвертый. По крайней мере, на вид. Мне удалось вылить один в раковину. Следующий я сбегаю в туалет. Это не избавит меня от головокружения, но будет не так сильно, как подумает Ришар Видам.

Твой отец наполняет мой бокал.

А ты не пьешь.

— Правда, Антуан, даже глоток? — настаивает твой отец. Чтобы выпить за победу?

Я была уверена, что твой отец будет тебя дразнить. Это часть его плана. Всё заранее обдумано. Каждое движение, каждый бокал, который он мне наливает, каждое сообщение, которое он оставляет мне, как только выходит из комнаты.

Вы сегодня особенно красивы. Антуан — настоящий везунчик.

Я не хочу его разочаровать. Алкоголь, тепло камирна… Сначала я бросила свой свитер на одно из кресел, а потом размотала шарф, словно длинную шкуру мертвой змеи, чтобы освободить шею.

— Могу я снять и туфли?

— Устраивайтесь поудобнее, Элиза, пожалуйста.

Я кончиками пальцев ног играю с ворсом ковра. Серые балетки, прямая юбка цвета слоновой кости, лиловая блузка с глубоким вырезом. Мы играем в комедию, Антуан, а ты ничего не видишь, ослеплённый любовью и своими убеждениями. Я завидую твоей наивности!

— Какая победа? — отвечаешь ты.

Ты с головой попадаешь в расставленную ловушку.

Роза-Анна уже поняла, что всё пойдёт наперекосяк. Она осторожно собирает несколько крошек «мендиантов, - разбросанных по столу, держит их в ладони, словно это золотые блестки, бросает их в мусорное ведро и объявляет, что пойдет спать.

Твой отец открывает барный шкаф, наливает себе бокал «Бенедиктина 1888, - а затем небрежно опирается на спинку кресла, чтобы ответить тебе.

— Самая последняя из побед. Наслаждайся, сынок, наслаждайся. Все реформы Жюппе рано или поздно будут приняты. Но одно можно сказать наверняка: больше ни одно правительство не уступит перед демонстрантами.

— Решает не правительство, а улица!

Твой отец одним глотком опустошает бокал и улыбается.

— Ты слишком молод, чтобы это понять. Эта застрявшая Франция — лебединая песня мира, которого больше не существует. Завтра мы навсегда перейдем к либерализму и индивидуализму.

Твой отец достает свой мобильный телефон — тот самый, с помощью которого он тайно общается со мной, — и поочередно смотрит на нас обоих. Последняя провокация.

— Именно из-за этого, — продолжает он, показывая на аппарат, который держит в руке. Цифровая революция. Конец коллективной борьбы и идеалов. Добро пожаловать в мир сетей.

Конечно, ты не согласен! Конечно, ты цепляешься за свои убеждения, а твой отец боится будущего и цепляется за прошлое. Мир завтрашнего дня ещё предстоит изобрести. Конечно, самодовольная улыбка твоего отца приводит тебя в ярость. Пусть он уступит место, пусть уступит дорогу.

Я ничего не говорю, просто слушаю, как те дети, которым не следует вмешиваться в разговоры взрослых. Я сижу напротив камина. Мне кажется, что мои чулки растают, а вместе с ними и ноги. Я опустошаю очередной бокал — пятый. У меня отскакивает ещё одна пуговица на блузке, и твой отец сразу же это заметил.

Но не ты.

Тон продолжает повышаться. Твой отец умеет подбирать нужные слова, чтобы вывести тебя из себя, словно ноты на фортепиано. Прагматизм, консенсус, принцип реальности, политика маленьких шагов, союзы по обстоятельствам…

С каждой новой нотой ты выглядишь всё более возмущённым. Он бичует твоё сердце, твою плоть.

В конце концов ты отказываешься от спора.

— Ты действительно слишком тупой, папа. Иди сюда, Элиза. Пойдём спать.

— Иду.

Вот мы и остались вдвоём, Ричард.

Ты снова пьёшь, я снова пью, по крайней мере, на вид. Ты считал, сколько стаканов ты мне налил? Шесть? Семь?

— Могу я тебе кое-что показать, Элиза?

Что угодно, Ричард… Я иду босиком, по привычке хватаю сумку. Ты принимаешь это за невинный жест. Ты не знаешь, что в ней. Диктофон, который записывает всё, и самая маленькая из всех моделей видеокамер, чуть толще карманной книги.

С бокалом в руке ты открываешь дверь в комнату, примыкающую к гостиной.

— Сюда, кроме меня, никто не заходит.

Это тренажерный зал. Я вижу велотренажер, скамью для силовых упражнений, беговую дорожку, гребной тренажер… Ты закрываешь за мной дверь, подходишь слишком близко, твои губы касаются моей шеи. Твоя рука ложится мне на плечо, я отталкиваю её.

— Я перебрала. Не пользуйтесь этим, Ричард.

Ты оглядываешь меня с ног до головы, от моих босых ног до накрашенных глаз.

— Вам идет, когда вы пьёте. Антуан — окончательно зажатый человек.

— Замолчите. Вы тоже перебрали.

Ты прислоняешься к стойкам для гантелей.

— Ты права. Мне нужно прийти в себя. Это и твоя вина тоже.

Твои глаза снова раздевают меня взглядом, но ты меня не трогаешь.

— Ты будешь ждать меня, обещаешь?

Ты исчезаешь за ближайшей дверью в тренажерном зале. За матовой стеклянной дверью. Я понимаю это только тогда, когда слышу, как течет вода и бьет струями по стеклу.

Ты принимаешь душ!

У меня есть несколько минут, по крайней мере одна. Я роюсь в сумке и кладу видеокамеру на полку напротив меня, заваленную журналами и газетами. Я беру одну из них, чтобы прикрыть камеру. Объектив не упустит ни одной детали сцены, но его не видно, если не смотреть именно в этом направлении. Я едва успеваю поставить сумку, как ты уже выходишь.

Голым.

Даже без полотенца, чтобы прикрыть свой член. С твоей кожи стекают капли воды, ты едва вытерся, и, похоже, тебе на это наплевать. Ты громко смеёшься, будто в твоём поведении нет ничего сексуального.

— Просьба исполнена, Элиза. Теперь мы квиты.

— Вы с ума сошли!

— Почему? Тебя смущает нагота?

Ты делаешь несколько шагов вперед, но остаёшься на приличном расстоянии. Это, конечно же, твой план — чтобы я могла полюбоваться твоим идеальным телом: ни грамма жира, рельефные грудные мышцы, плоский живот, упругие бедра и ягодицы. Хищник за сорок во всём своём великолепии.

Ты переигрываешь, медленно выпиваешь свой бокал, запрокинув голову назад.

Продолжай, Ришар, ни в коем случае не сдерживайся, тебя покажут по телевизору, моя камера запечатлеет всё.

— Нет, — говорю я. — Не особо…

Ты поднимаешь бокал за моё здоровье.

— Вот ещё одна вещь, которую Антуан не понял бы. Он с детства полон комплексов: слишком худой, ягодицы недостаточно упругие, грудь без рельефа, но он никогда не прилагал усилий, чтобы с этим бороться. Он приходит сюда уже пятнадцать лет и ни разу не прикоснулся ни к одному из этих тренажёров.

Незаметно ты приближаешься ко мне.

— А ты?

— Это же вопрос вежливости, разве нет? Быть красивым. Поддерживать форму. Мы делаем это не для себя, а для других. Пренебрегать собой — значит проявлять к ним неуважение. Мы вынуждены смотреть друг на друга, терпеть друг друга, оценивать друг друга. Вы так не считаете?

Ты стоишь прямо передо мной. Нас разделяет менее двадцати сантиметров, но ты по-прежнему не прикасаешься ко мне. Камера снимает, Ричард, ты даёшь мне гораздо больше, чем я мог бы надеяться. И это ещё не конец.

— Не знаю…

— Да, знаешь. Вы, женщины, знаете это гораздо лучше, чем мы. По сравнению с вами я всего лишь дилетант.

На этот раз твой палец ложится мне на щеку.

— Я открою тебе секрет, Элиза.

Физический контакт, кажется, позволяет тебе обращаться ко мне на «ты.

— Секрет, известный всем. Или, скорее, секрет Коломбины. Я не совсем то, что можно назвать верным мужем. У меня были другие женщины, много других женщин, помимо Розы-Анны. Что касается неё, то она, наверное, изменяла мне только своими ангорскими кошками, своей страстью к астероидам и своими экологическими виноградниками на склонах Мон-Фортина. Мое поведение, возможно, шокирует тебя, Элиза, но я ничуть не стыжусь этого, скорее наоборот. Эти женщины всегда были не против. Я всегда старался сделать их счастливее. В сущности, это немного похоже на общественную деятельность или политику — это попытка проявить щедрость. Если они сказали мне «да, - значит, сами этого хотели.

Продолжай, мой Ричард, продолжай. Роуз-Анна будет в восторге! И твои коллеги, друзья, да и избиратели тоже.

— Никакого стыда? Даже под вашей крышей? Даже рядом с вашей женой, с вашим сыном?

Твоя ладонь ласково гладит мою щеку.

— Это, моя красавица, будет впервые.

Я не шевелюсь, но пристально смотрю тебе в глаза.

— Кто сказал, что это будет первый раз?

Твоя рука плавно скользит по моей шее. Проходит вдоль плеча, проникает под рубашку.

— Решать тебе!

Я сдерживаю желание сбежать. Посмотрим, Ричард, простит ли тебя твоя жена. Деньги у неё, а не у тебя. Выживешь ли ты после развода? После скандала?

Твоя рука обхватывает мою грудь.

Да, ты выживешь, но твоего падения мне недостаточно.

Я шепчу тебе на ухо умоляющим голосом.

— Не здесь. И я слишком много выпила.

Твоя рука сжимает мою грудь. Другая рука хватает мою и прижимает к твоим влажным бедрам.

— Именно. Наслаждайся. Сделай что-нибудь безумное. Завтра ты уже не захочешь.

Я снова впиваюсь взглядом в твои глаза. Как будто внезапно протрезвела.

— Мне не нужно пить, чтобы совершить безумие.

Твоя рука опускает мою вниз. До тех пор, пока она не коснется твоего члена. Я знала это, ожидала этого, готовилась к этому, но инстинкт отвращения сильнее моей воли. Я резко отстраняюсь, едва удерживаюсь, чтобы не закричать, не дать тебе пощечину.

Ты не понимаешь всего, что происходит у меня в голове, тебе, наверное, кажется, что ты поспешил. Или, наоборот, не был достаточно напористым. Я догадываюсь, что ты колеблешься между тем, чтобы сдаться и тем, чтобы настаивать. Изнасиловать меня? Я произношу слова, которые столько раз повторяла про себя.

— Не здесь. Не с Антуаном, который спит рядом. Не так близко к твоей жене. Завтра. Завтра утром. На улице, в бункере. Когда все будут спать.

Ты пристально смотришь на меня, словно пытаясь понять, является ли моё предложение уловкой или настоящим обещанием. Ты целуешь меня в губы. Затем шепчешь мне на ухо — у меня возникает глупое ощущение, что ты делаешь это, чтобы ни камера, ни диктофон не услышали тебя:

— До завтра, Элиза. Я буду ждать тебя. Надеюсь, ты сделаешь правильный выбор. Я могу тебе помочь. У меня есть для этого средства, ты же знаешь. Твоя жизнь может измениться. Профессия, карьера, жизнь — это всего лишь умение воспользоваться возможностями.

Я задерживаю дыхание, как при погружении в воду, и отвечаю на твой поцелуй.

Ты уверен, что победил.

Ты только что всё потерял.

Антуан спит рядом со мной, как младенец. Сном чистых, наивных, тех, кого жизнь ещё не измучила до крови. Он не проснулся, когда я ложилась спать, и не проснется, когда я встану завтра утром. А потом он больше не будет спать, никогда больше, таким безмятежным сном.

У меня широко раскрыты глаза. Я смотрю в потолок, сжимая в кулаке свою божью коровку. Как бы мне хотелось, чтобы Нина была здесь, как все те годы в «Прерии, - лежала ниже меня, гонялась за привидениями под моей кроватью, давила пауков, дула на чёрных овец… но нет, наши ночи больше никогда не пересекутся. Вечером Нина оставила мне сообщение, набранное на «Минителе.

- Привет, моя хвастушка,

мне так странно писать тебе слова, которые ты будешь читать на своём знаменитом буржуазном мобильнике!

Это и есть прогресс? Писать сообщения, тогда как раньше достаточно было просто поговорить?

Их изобретение никогда не сработает! Это штука для стариков. Подростки быстро устанут печатать текст на телефоне!

Ну, ладно… Пожелай мне удачи, красавица! Сегодня вечером я ужинаю у родителей Карима. И впервые я расскажу им о маленьком червячке в моём животе…

Как думаешь, они захотят взять меня в невестку? Да, клянусь, это звучит безумно, но это правильное слово для обозначения невестки: - bru»! Мне пора. Целую.

Конечно!

Конечно, они захотят тебя, Нина. Для них ты — неожиданное счастье. Та, кто превратила их сумасшедшего мальчишку в милого щенка.

Наслаждайся, действуй — у вас с Каримом вся жизнь впереди.

А для меня завтра всё закончится.

Остался решить лишь один последний вопрос.

Как далеко зайти?

Что я с тобой сделаю, Ришар Видам?

Уничтожу тебя?

Или убью?

Родители Карима, Саид и Анисса, уехали из квартала Сорано три года назад. С сожалением.

Компания «Logi-S.E.R. - объявила, что квартиры непригодны для проживания, и решила переселить жильцов этих домов в небольшие одноэтажные домики, выстроенные в ряд за их маленькими садиками. Саид и Анисса скучают по лестницам, по городу, видимому с высоты, по детям, играющим в тени высоток, по шуму под их окнами и по жизни в сообществе.

Жить в коттедже, не поднимаясь по лестнице, — это удел пенсионеров. Словно маленькая смерть. Почти как в склепе — Анисса даже подумывала посадить хризантемы в садике.

В конце концов Саид посадил мяту, поставил садовую мебель и выложил из кирпичей мангал. Их пенсия обрела смысл с тех пор, как появилась ты, Нина. С тех пор, как ты вошла в жизнь Карима, а главное — в их жизнь.

— Мне нужно вам кое-что сказать, — заявляешь ты с видом заговорщицы.

Вы все четверо сидите за маленьким круглым столиком, каждый перед своим бокалом из марокканского хрусталя, пока чай медленно настаивается. Карим чувствует себя неловко. Анисса убрала со стола, приготовила месфуф, к которому Карим едва прикоснулся, но ты съела за двоих. Или за троих.

— Я беременна.

Саид тут же берет Аниссу за руку. Анисса берет за руку своего сына, а Карим — твою. Вы образуете нерушимую цепь, цепь, которая, тем не менее, дрожит и плачет.

— Моя Нина! — с трудом выдыхает Анисса. — Моя Нина! Если бы мы когда-нибудь могли представить, что наш большой олух заведет нам ребенка. Ты — чудо, доченька. Чудо в его жизни. Чудо в нашей жизни.

Ты тоже плачешь, Нина. Тебе хочется сказать им, что они тоже — чудо в твоей жизни, что Саид и Анисса — та семья, которой у тебя никогда не было, что ты и не мечтала, что родители смогут принять тебя так — с их потрясающим гостеприимством и обезоруживающей простотой, тебя, девочку из приюта с разбитым детством. Никогда ты не чувствовала себя такой счастливой, никогда не чувствовала себя настолько на своём месте.

— Иди сюда, моя сокровище, — сказала Анисса, испачкав тушью три коробки салфеток. Иди, я тебе покажу, как выглядел твой большой дурачок-будущий муж. Потому что, признаюсь тебе, пока ты его не вернула на путь истинный, он натворил у нас кучу глупостей!

Все смеются, даже Карим.

Анисса достала большой пластиковый ящик, в котором хранится около десяти фотоальбомов, пронумерованных и подписанных, от рождения их сына до сегодняшнего дня. Вы вчетвером усаживаетесь на диван.

— Надеюсь, твой малыш будет красивее этой ходячей мясной колбаски, — бросает Саид, нежно глядя на фотографию Карима в родильном отделении.

— А я, главное, надеюсь, что ты родишь нам девочку, моя Нина, — отвечает Анисса. — Воспитывать такого хулигана мне хватило.

Карим по-прежнему смеётся, глупо. С тех пор как он представил тебя своим родителям, ты занимаешь всё внимание. Ему нравится оставаться в тени, он это любит.

На фотографиях проносятся годы. Район Сорано строится, а потом стареет. Модели 205 сменяют 204, AX — 2CV, R5 — 4L, больше ничего не меняется. Карим и его компания друзей растут. В шесть лет они играют в футбол на парковке перед домом, в десять лет тоже, в двенадцать лет тоже, а в четырнадцать, с сигаретой во рту, смотрят, как играют младшие.

Вдруг ты показываешь пальцем.

— А кто это?

Молодые люди болтают, стоя у лестничной клетки. Рядом с Каримом стоят девушка с дредами и пирсингом, рыжеволосый парень в кожаной куртке и ещё один, спиной к тебе, в чёрной толстовке с капюшоном.

Черная толстовка с двумя буквами на спине.

— Кто это?

Ты не можешь в это поверить, Нина, и все же эти две буквы здесь, перед домом «Сорано, - на этой фотографии.

Парень в чёрной толстовке, которого мы ищем с тринадцати лет, с тех пор как появилось свидетельство Сюзанны Бюиссон!

— Кто этот парень, Карим? Тот, у которого на толстовке вышиты эти две буквы. Фолетт ищет его уже много лет.

Карим удивлённо смотрит на тебя.

— Наверное, какой-то чудак, раз он разгуливает по Шато-Блан с еврейскими буквами на спине.

— Это… это еврейские буквы?

Я тебе ничего не рассказывала, Нина, я не говорила тебе, что Мизар, последняя звезда в моей Большой Медведице, открыла мне несколько недель назад. Ты уже ничего не понимаешь.

— Это бессмысленно, Карим. Зачем еврею бродить перед домом «Сорано»?

Саид хмурится, Анисса строго смотрит на сына. Карим широко улыбается тебе.

— Я никогда не говорил, что этот парень еврей, просто у него на спине вышиты буквы на иврите. K и M. Коф и Мем.

Помнишь, Нина, как мы с Стиви проводили ночи, пытаясь выяснить, что означают эти две буквы… а Карим с самого начала знал ответ?

— Все очень просто, Нина. Эти две буквы, К и М, — логотип клуба крав-мага. Это стиль рукопашного боя, который пользуется огромной популярностью в пригородах. Он основан на техниках самообороны израильской армии. Понимаешь, оптимизация рефлексов, анализ уязвимых точек противника, поиск кратчайшего пути для атаки… Я тоже занимался этим год или два, прежде чем перешел на капоэйру.

Анисса кивает головой, немного обеспокоенная.

— А того парня в толстовке ты знаешь?

— Еще бы! Он из бара «Жуве. - Тот, что рядом с «Сорано. - Это Набиль, единственный араб, достаточно тупой, чтобы ходить с надписью на иврите на спине!

— Он… он всё ещё живёт в этом районе?

На этот раз Саид ответил быстрее всех.

— Да. Этот бездельник так и не уехал от родителей!

Ты не можешь в это поверить, Нина.

— В жилом комплексе «Жуве»?

— Да, моя сокровище! Но я не советую тебе идти его будить. Его отец наконец заставил Набиля работать: он разгружает грузовики с овощами в порту, на рынке MIN в Руане. Каждое утро он садится на первый автобус в шесть часов.

Ты прикасаешься к животу. Готова поклясться, что почувствовала, как шевелится твой малыш, моя Нина.

— Мы будем там!

Было уже за полночь.

Как я могла знать, я, бодрствуя с широко открытыми глазами, пока Антуан спал рядом со мной, что ты установила личность последнего свидетеля?

Как я могла представить, что ты встанешь на рассвете вместе с Каримом, чтобы заставить его признаться, в тот самый момент, когда и я сама собиралась встать?

Как я могла догадаться, что ты откроешь правду, которая поставит под сомнение всё, во что я верила, всё, во что я верила с самого начала, именно в тот момент, когда я собиралась встретиться с Ришаром Видамом… чтобы покончить с этим.

Ты стоишь здесь, на краю бездны. Уверенный, самоуверенный.

Стоит сухой, пронизывающий холод. Солнце едва поднимается за скалами. Первые лучи пробиваются сквозь деревья Буа-де-Сиз, отфильтрованные, словно ослепительные лазеры. Сумеречный пейзаж. Можно ли использовать это слово, чтобы описать ясный рассвет?

Ты одет в простую белую рубашку и хлопчатобумажные брюки. Элегантен. Мощен. Как Антуан, как Роза-Анна, даже Консуэло смогли вырасти в тени такого ублюдка, как ты?

Впрочем, они и не выросли.

Ты видишь, как я иду к тебе, ты улыбаешься мне. Я знаю, что на этот раз мы не будем разговаривать. Любовная игра закончилась, между нами больше нет игры в соблазнение, ты больше не ждешь моих жестов. Я теперь всего лишь рот, кожа, половой орган, которым нужно обладать.

Трава скользкая, покрытая инеем, усыпанная острыми кремневыми камешками, но ты, похоже, не беспокоишься об этом…

Где ты планировал, что мы это сделаем?

Здесь, стоя, на краю обрыва, ты осмелишься? Одно движение — и мы сорвёмся? Или лежа, так, что замерзшая трава будет хрустеть под нами, а тела будут замерзать от холода? Нет, это не в твоем стиле. Может, ты устроил себе пристанище в бункере, прямо внизу. Секретное укрытие. Бетонный уголок с видом на море… Это больше по тебе.

Я продолжаю приближаться к тебе. На этот раз, не волнуйся, Ричард, камер нет. Мне больше не нужны дополнительные доказательства. Что бы ни случилось, будет уже слишком поздно отступать. Я воспользовалась своей бессонницей прошлой ночью. Я записала аудиофайлы и отправила самые компрометирующие на телефоны Антуана и Розы-Анны. Я Я вложила видеокассету в конверт и очень рано утром пошла отправить его по почте. Обратный отсчёт начался, Ричард, и ничто уже не сможет его остановить. Можешь попрощаться со всем. С семьёй, с карьерой…

Но, к сожалению, мне этого недостаточно.

Я долго размышляла этой ночью: ты получил право на справедливый суд; я прокрутила в голове все возможные варианты, все показания, все свои воспоминания, все факты…

И на рассвете был вынесен вердикт.

Ты приговорён к смерти.

Ты не шевелился, увязнув ногами в траве, которую первые лучи солнца начинают разогревать. Подошвы слегка намокли. Ты отвернулся от утеса, от пустоты, от головокружения, смотришь только на меня. Едва удивлённый. Довольный. Тебе даже не придётся гоняться за газелью, чтобы пожрать её — она сама бросается в твои клыки, по собственной воле.

Я иду к тебе.

Всё произойдёт очень быстро, Ричард, не бойся. Ты ничего не заметишь.

Ты протянешь мне губы, предложишь мне свои объятия.

Я подниму свои руки к тебе.

Но не для того, чтобы поцеловать тебя.

А для того, чтобы ты почувствовал то же, что почувствовала Мая.

Когда она улетела.

— Набиль?

Сейчас 6 часов утра. Карим и Нина ждали, пока ты выйдешь из лестничной клетки, блок «Жуве, - дверь № 3. Ты смотришь на них, удивлённый.

— У нас к тебе есть вопросы.

Ты немного колеблешься, Набиль. Вопросы? Какие вопросы? Карим всегда был криминальным авторитетом, к которому ты относился с недоверием. Ты никогда не верил тем, кто говорил, что он завязал из-за какой-то девушки. Кстати, это она и есть та девушка? У неё голос, как у торговки, продающей овощи для таджина на рынке, — крикунья, из тех, кому ты не доверяешь.

— Речь идёт об аварии двенадцатилетней давности. Мая Кроше. Помнишь?

— …

— Мы знаем, что ты там был! Что ты всё видел! Ты предпочитаешь, чтобы допрашивали тебя мы или копы?

На этот раз ты не колеблешься. Надеясь воспользоваться эффектом неожиданности, ты начинаешь бежать, прямо перед собой. Ты не думал, что Карим окажется таким быстрым. Успокоился, но не потерял форму, этот босс. Он бросается бежать за тобой, а девушка делает три шага и останавливается, прижимая руку к животу, уже запыхавшись.

Погоня длится недолго, ты быстро понимаешь, что Карим быстрее, что он даёт тебе немного опережения, чтобы загнать тебя в более тихое, более укромное место. Тебя заманили в ловушку! Ты осознаёшь, что последовал по маршруту, который он заранее предусмотрел, — тому, по которому ты каждое утро идёшь, чтобы успеть на автобус, или просто чтобы побродить по центру города, через пешеходный мост, перекинутый через кольцевую дорогу.

Карим догоняет тебя чуть раньше, словно идеально рассчитал свои силы. Его блондинка ещё далеко, в шестистах метрах позади вас, на уровне «железной завесы» у господина Фама.

На мгновение тебе становится страшно, что Карим схватит тебя и сбросит с вершины пешеходного моста. Но нет, он просто хватает тебя за воротник.

— Я… я ничего не видел в тот вечер.

— О да, Набиль, — отвечает Карим. — И ты нам всё расскажешь!

Я улыбаюсь тебе, до тебя остался всего метр. Ты не шевельнулся, не подозреваешь ничего. Мне достаточно лишь коснуться тебя, чтобы вывести тебя из равновесия. Ты опрокинешься вниз, на восемьдесят метров.

Я поднимаю руки на уровень твоих плеч, словно хочу притянуть тебя к себе, чтобы поцеловать.

Именно в это я и хочу, чтобы ты поверил.

Мои две раскрытые ладони резко опустятся на несколько сантиметров, прикоснутся к твоему торсу и с силой надавлят на него. Это займет меньше секунды, у тебя не будет времени среагировать. Эффект неожиданности! Ты настолько уверен, что это я попалась.

Мне нужно лишь разделить свой мозг на две части: одно полушарие, рисующее каждую черту моего улыбающегося лица — маску ангела, — а другое, полное решимости убить, управляющее каждой моей мышцей, словно смертоносным оружием.

Мне это удаётся, мне это удаётся так легко. Ты превратил меня в чудовище, Ричард. Я думаю о Стиви, я думаю о Майе, я думаю и о тебе, Нина, и о ребенке, которого ты носишь, я думаю о Бене, прости, это убийца, которую ты опекала все эти годы. Я думаю о Лазаре, без тебя я бы никогда не собрала столько доказательств. Я думаю о папе, может быть, у тебя хватит мужества, которого не хватило мне, может быть, ты приедешь навестить меня в тюрьме, когда всё закончится. Я думаю об Антуане, как ни странно, но именно тебе я посвящаю свою последнюю мысль…

И я толкаю тебя!

Со всей силой, удесятерившейся за эти годы, когда я представляла себе ту секунду, когда ты наконец поплатишься.

Ты не шелохнулся.

Не больше, чем если бы я прислонилась к дереву, балансируя над обрывом.

Еще до того, как я успела до тебя дотянуться, ты схватил меня за запястья.

Ты оказался быстрее меня… словно все это предвидел.

Ты держишь меня, скованную в тисках твоих рук. Ты сильнее, мощнее. Я сопротивляюсь, но ты не сдаёшься. Ты повышаешь голос — думаешь, крик сможет меня успокоить?

— Чего ты хочешь, Элиза? Убить меня? За то, что я захотел тебя?

Я продолжаю сопротивляться, суетливо жестикулируя, но ты сдерживаешь меня без агрессии. Ты пытаешься разглядеть черты моего лица сквозь развевающиеся волосы и отчаянные гримасы.

— Если бы ты не согласилась, я бы никогда тебя не тронул.

Я плюю, и ветер отбрасывает мою слюну обратно ко мне.

— Отпусти меня!

И вдруг, не ослабляя объятий, в твоей голове загорается огонек, освещающий твои глаза.

— Мы знакомы?

Ты по-прежнему держишь меня на расстоянии, одной лишь силой своих пальцев, сжимающих мои предплечья, но ты только что понял, что свободна я, а тебя я держу в плену.

— Отпусти меня, ублюдок! Ты что, не понимаешь? Я всё сняла на камеру, всё записала. Я всё отправила на электронную почту твоей жене и сыну. Завтра видео нашего вечера окажется в почтовых ящиках всех журналистов. Представляешь себе картину? Безупречный Ришар Видам, голый, пытающийся изнасиловать свою падчерицу, пока его сын и жена спят рядом.

Я тайно надеялась, что этот шок сразит тебя наповал. Что ты ослабишь бдительность. Что я смогу этим воспользоваться, чтобы вновь взять верх. До края обрыва всего два метра. Но ты всё это перенёс, не моргнув глазом, словно ничто из того, что я тебе только что набросала, тебя не беспокоит. Напротив, твои черты лица кажутся более раскованными, почти расслабленными, облегчёнными от того, что ты наконец всё понял. Ты пытаешься поймать мой взгляд под водопадом моих волос.

— Так это ты? Фолетт? Маленькая Офелия Кроше? Ты… сильно изменилась.

Ты смотришь на меня, и, кажется, тебя интересует только то, как изменилось моё тело. Ты чуть ли не делаешь комплимент моим формам. Мне трудно поверить, что ты можешь оставаться таким непринуждённым.

— Чего ты хочешь, Фолетт? Зачем ты всё это делаешь?

На этот раз я дарю тебе свой взгляд. И всю свою ярость. Всю свою ненависть.

— Ради Майи!

Ты улыбаешься, и я ненавижу тебя сильнее, чем когда-либо. В моей голове зарождается новый план. Я не смогу освободиться от твоих рук, ты слишком силен для меня. Но что, если вместо того, чтобы пытаться вырваться, я, напротив, постараюсь присоединиться к тебе? Опуститься на тебя всем своим весом, стать с тобой единым целым и увлечь тебя за собой. В пустоту…

— Ради Майи? — повторяешь ты.

Ты едва даёшь себе время на раздумье.

— Я очень любил твою мать, Фолетт. Ты стала почти такой же красивой, как она. Но послушай меня, послушай внимательно: я её не убивал.

Ублюдок! Подонок!

— Ты лжешь!

— Нет, это ты лжешь себе с самого начала. Потому что в глубине души ты знаешь, кто настоящий убийца. Я готов признать, что я не самый порядочный человек, что в жизни я совершил кучу ошибок, но я не убийца.

— Ты лжешь!

Ну и ладно, мы улетим вместе, Ричард.

Мы присоединимся к Майе.

Она даст показания!

Я резко перестаю сопротивляться.

И вдруг я толкаю тебя. Ты этого не ожидал! Ты всё ещё сопротивляешься, но теряешь равновесие, находишься на грани срыва, словно дзюдоист, утративший опору.

Ты сильнее, но я более решительна.

Я уже чувствую, как наши тела теряют равновесие.

Зов небытия. Тебя больше ничто не удерживает.

Ты отпускаешь мои запястья в последнем рефлексе, пытаясь вырваться, но я цепляюсь за тебя.

Мы умрём, оба.

Земля избавится от двух чудовищ.

— Ты нам всё расскажешь, Набиль, — повторяет Нина, задыхаясь.

Она добежала до пешеходного моста, но дорога до него тянулась целую вечность. Бедный Набиль… Карим усадил тебя на перила, так что ты балансируешь, а голова и туловище свисают над кольцевой дорогой. Если ты занялся крав-мага, чтобы тебя оставили в покое в районе, то это не сработало. В руках Карима ты похож на парализованного ребенка, который даже не смеет пошевелиться из страха, что он тебя отпустит.

Нина подходит и прикладывает указательный палец к твоему лбу. Тебе кажется, что ты наклоняешься ещё на несколько сантиметров.

— Тебе было семнадцать лет в ночь аварии, так что ты обязательно помнишь.

— Нет… Нет…

— У нас есть свидетели! Мы знаем, что ты был там, вместе с отцом Офелии Кроше. Ты даже сделал фотографию — ту самую, которую передал старику Лазарю.

Как только Карим немного ослабляет хватку, ты видишь только небо, слышишь только шум машин на кольцевой дороге.

— Ладно, — наконец выпалил ты. — Ладно, я был там. Я был на этом чертовом пешеходном мосту в тот вечер. Как и в большинстве вечеров. И не для того, чтобы продавать лук-порей, если вы понимаете, о чем я. Другой вид садоводства.

Нина сильнее прижимает палец к твоему лбу. Все твоё тело по-прежнему наклонено вперёд. У тебя возникает ощущение, будто ты превратился в песочные часы и вся твоя кровь вот-вот выльётся на одну сторону.

— Ну так рассказывай нам, быстрее!

— Когда… когда я прибежал, мать твоей подруги, Офелии, уже упала. Её тело разбилось в три метра ниже, на объездной дороге. Головой вперед. Череп раскололся об асфальт.

— А отец Офелии?

— Он появился позже. Был совершенно пьян. Но я могу вас заверить в одном: он к ней не прикасался.

— Почему ты ничего не сказал! — взорвался Карим, удерживая его теперь лишь одной рукой. — Он за это шесть лет отсидел!

Ты кривишься, бледнее фасада «Сорано.

— А я бы сколько отсидел за сбыт травки? Каждому своё дерьмо!

— А фотография? — вступает Нина. — А чёрная «Волво»?

— Я снял её до того, как приехали копы. Всё равно можно было на этом заработать. Потом я свалил. Не собирался ждать копов с травой в карманах. Я свалил, как только этот парень из социальных служб, Видам, вышел из своей тачки. Я его знал, он часто бывал в районе, занимался несколькими семьями, не только Кроше.

— Может, это он и был убийцей? Может, он её переехал?

— Кого переехал? Маю Кроше? Вы с ума сошли!

Ты смотришь на Нину и Карима, начинаешь понимать, к чему они клонят, и вдруг тебе становится спокойнее. К тому же Карим наконец ослабляет объятия, и тебе удаётся выпрямиться. Ты снова ставишь ноги на пешеходный мостик.

— Я же вам говорил, я прибежал первым. Спустя всего несколько секунд после того, как Мая Кроше прыгнула. Потом у меня было время обдумать всё, послушать, что говорят в районе, вопросы копов, расследование. Если Видам появился так быстро, то это не совпадение — это потому, что мать твоей подруги, Офелия, не переставала ему звонить. Так что, как только он получил сообщение, он примчался так быстро, как только мог. Логично, что он прибыл раньше копов… но всё равно слишком поздно, чтобы спасти её.

Карим отпустил тебя. Ты смотришь на него, потом на Нину. На этот раз козыри на твоей стороне.

— Чего вы ищете? Виновного? Очнитесь, это был несчастный случай! Чёртов несчастный случай! Так что, если вы действительно хотите помочь своей подруге, вам лучше найти её. И не дать ей наделать глупостей!

Мы падем вниз.

Я чувствую, как белая известковая земля, скользкие кремни и замерзшая трава скользят под нашими ногами. Я чувствую, как пустота засасывает нас.

Мы оба умрём.

Это моя последняя мысль.

Мы отправимся в царство летающих существ, и тебе придётся отвечать перед Майей. Я с нетерпением жду, когда она обнимет меня. Я уже чувствую её руки вокруг моей талии. Вокруг моей груди. Я борюсь с этим последним ощущением, отгоняю эту последнюю галлюцинацию: руки, целый лес рук, обвиваются вокруг меня, словно лианы, выросшие из ниоткуда. Они обхватывают наши ноги, цепляются за нас, запутываются, удерживают нас и прижимают к земле. Связывают меня и надевают на меня наручники.

Наконец-то я понимаю!

Я считаю их про себя. Восемь полицейских только что выскочили из ближайших деревьев — густой рощицы из дубов и каштанов.

Они ждали там с самого начала.

Кто мог их предупредить?

Они отпускают тебя, Ричард, почти извиняются за то, что прижали тебя к земле, за то, что запачкали твои брюки, едва ли не отряхивают их, в то время как двое копов с руками, как у рестлеров, силой поднимают меня. Я потеряла свои балетки, когда меня бросили на землю.

Двое полицейских тянут меня назад. Мои ноги поцарапаны о камни. Им на это наплевать, как и мне наплевать на боль. Я вижу только две красные полосы, которые оставляю за собой — кровавый след, ведущий к прыжку смерти.

Мне нельзя!

Неподалеку, в углублении пешеходной тропы, притаился фургон. Прежде чем эти рестлеры силой затащили меня туда, я заметила, что во всех окнах виллы «Буа-де-Сиз» горит свет. Я вижу Розу-Анну, одетую в ночную рубашку, бегущую к тебе с легкостью призрака. Быстро, как я её ещё никогда не видела. Она летит над камнями и приземляется в твоих объятиях. Влюблена, как я её ещё никогда не видела.

И ты, Антуан, выскакиваешь, с обнажённой грудью, неловко укутанный в простыню.

Ты не обращаешь внимания на своих родителей, смотришь только на меня. Я читаю тысячу вопросов в твоём взгляде. Тысячу «почему? - Тысячу «кто ты, Элиза? - Тысяча «какое преступление я совершила? - Наши взгляды наконец сливаются, но у меня нет сил выдержать твое разочарование. Я опускаю глаза на свои изрезанные ноги, на две красные линии — две параллельные кровавые судьбы, ведущие только к обрыву…

Прежде чем копы захлопнут за мной черные двери фургона.

Как только я вошла в полицейский участок, ты приказал моим телохранителям снять с меня наручники, а затем вывел из кабинета всех остальных полицейских. Комната в мгновение ока опустела. Ты сам принес мне кофе. Ты уже мало чем напоминаешь того «Норе-Рипу» из «Бар де Флер. - Ты надел костюм темно-синего цвета, побрился, причесался, может быть, у тебя даже есть галстук в кармане, и ты достанешь его, когда пойдёшь отчитываться перед судьёй или перед журналистами, которые, наверное, ждут за дверью.

Твой лазерный взгляд ещё никогда не был таким зелёным, словно ты его тоже почистил.

— Я попрошу вас выслушать меня, Офелия. Затем другие полицейские зададут вам вопросы, много вопросов. Обычно так и проходит допрос под стражей, как вы сами понимаете: нас допрашивают, а вы отвечаете. Но перед этим я получил разрешение поговорить с вами.

— …

— Только не благодарите меня, пожалуйста! Мне пришлось чуть ли не подать заявление об увольнении начальнику полицейского управления, чтобы он дал мне это разрешение.

Ну так давай, чего же ты ждешь?

— Я расскажу вам одну историю, Офелия. Вообще-то, несколько историй. Первая — довольно недавняя. Она произошла в ноябре 1995 года.

Господин Ришар Видам лично пришёл подать жалобу на домогательства. Его принял один из коллег. Тот был, скажем так, удивлён. Я расскажу вам вкратце, но показания Ришара Видама занимают около двадцати страниц. Видам утверждал в ней, что некая Офелия Кроше, молодая женщина из семьи, о которой он заботился пятнадцать лет назад, питала к нему желание мести после трагической смерти своей матери. Он напомнил, что шесть лет назад вы уже несколько раз пытались проникнуть в его дом, причём вторая попытка даже закончилась смертельным несчастным случаем с молодым мальчиком, Стивом Колине.

Ришар Видам тогда попросил социальные службы не раздувать из этого дела скандал, чтобы защитить свою семью, в частности дочь Консуэло, и дать вам ещё один шанс. На протяжении многих лет он считал, что сделал правильный выбор. Находясь под опекой компетентных специалистов, вы получили нормальное школьное образование. Воспитательная работа принесла свои плоды, и это отчаянное стремление к мести, казалось, было забыто.

Но несколько недель назад, в конце октября, он был удивлён, вновь оказавшись лицом к лицу с вами у себя дома, когда вы вылезали из постели его сына, которого вы соблазнили, представившись под вымышленным именем. Он, конечно же, узнал вас, на что вы надеялись, Офелия? Он сразу же обратился в полицию. Когда мы предложили ему задержать вас, вызвать вас на допрос, он рассердился. В одном я с вами согласен: Видам не всегда бывает очень приятным человеком, когда дела идут не так, как ему хочется. По сути, он напомнил нам, что вы преследуете его с тринадцати лет и что вряд ли это прекратится простым предупреждением о нарушении закона. Хотя это может показаться мелочью, он добавил, что его жена так и не оправилась от исчезновения своих ангорских кошек и с тех пор погрузилась в медленную депрессию. Наконец, он напомнил нам, что шесть лет назад, чтобы проникнуть в его дом, вы манипулировали его собственной дочерью Консуэло, что серьезно сказалось на её учебе. Сегодня вы использовали Антуана, его сына — уязвимого человека, ищущего признания. Признайте, Офелия, что у Ришара Видама были веские причины для гнева.

Я опускаю голову, жду продолжения, лейтенант. Голос в моей голове заглушает ваш и кричит мне: Какая же ты была дура, Фолетт! Конечно же, Видам следил за тобой! Конечно же, он тебя узнал!

Вы продолжаете просвечивать меня лучами своих двух лазеров.

— Вы понимаете, Офелия? Вы втянули нас в чертовски неприятную ситуацию! Мы не имели к вам никаких претензий. Антуан Видам выглядел совершенно согласным. Ришар Видам уверял нас, что если бы его сыну пришлось выбирать между отцом и этой интриганкой, в которую он безумно влюблён, он прислушался бы к вам, поверил бы вам. Поэтому, по согласованию с ним, мы решили подождать. Позволить вам прийти. Я не буду вам это подробно объяснять. Видам хотел, и мы тоже, поймать вас с поличным. Совершить достаточно тяжкое преступление, чтобы засадить вас за решетку, открыть глаза бедному Антуану — короче говоря, чтобы семья Видама наконец-то избавилась от этой психопатки, которая зациклилась на них.

Я не психопатка! — хочется мне крикнуть тебе.

— Должен признать, Офелия, что план Видама сработал на все сто. Он в режиме реального времени передавал нам ваши SMS-сообщения. Все ваши разговоры. Включая тот, что был вчера вечером в тренажерном зале. Для нас у него не было никаких секретов. Надо признать, его методы не отличаются изяществом, но он заманил тебя в ловушку. Как там говорят, кто копает яму, в ту же яму и сам попадает? Только его сын и жена не были в курсе. По его мнению, это был единственный способ вызвать у Антуана шок. И собрать достаточно доказательств против тебя. Достаточно, чтобы отправить тебя в тюрьму. Технически покушение на убийство наказывается так же строго, как и убийство; с юридической точки зрения нет никакой разницы между намерением и деянием. Если будет признан умысел, вам грозит пожизненное заключение.

Это Видам заслуживает пожизненного заключения! — хочется мне крикнуть ещё громче. Он убил мою мать! У меня есть доказательства: эта чёрная «Вольво, - номерной знак — я же вам их показывала, лейтенант!

Ваш взгляд словно сканирует мой мозг.

— Подождите, Офелия. Подождите, прежде чем выходить из себя. Я обещал вам рассказать ещё одну историю. Когда мы виделись два дня назад, вы отказались меня слушать. А я всё же пытался вас предупредить. Убедить вас, отговорить от встречи с Видамом. Возможно, это моя вина — шесть лет назад я не должен был вбивать вам в голову эту нелепую историю о третьей версии, о безрассудном водителе. Если бы я знал… Так что на этот раз выслушайте меня до конца.

Конечно же, - Volvo 244 Black Star» на снимке этого анонимного свидетеля — это машина Ришара Видама! В этом нет ничего загадочного. Он вернулся по конкретной причине. Подумайте, Офелия. Это ваша мать позвонила ему! Но на этот раз вы должны мне поверить: Видам не мог убить вашу мать! Я всё проверил. Судебные медики точно определили время смерти: 2 часа 15 минут ночи. Ришар Видам позвонил нам, как только смог прослушать свои сообщения, вернувшись домой — довольно поздно, я согласен. У нас есть доказательство, что он позвонил нам из Буа-Гийома, с улицы Бельвю, в 2 часа 07 минут. В то время он он ещё не жил на Мон-Фортен. Он сообщил нам, что вашей матери угрожает опасность, а затем сразу же направился в район Сорано. Невозможно пересечь агломерацию Руана за восемь минут, даже пролетая на красный свет. Я всё просчитал — потребуется как минимум вдвое больше времени, даже при самых благоприятных условиях. Офелия, вам нужно отказаться от этой бредовой навязчивой идеи: Ришар Видам не мог убить вашу мать!

Один за другим аргументы пробивают мою броню. Я всё ещё пытаюсь отрицать очевидное, но понимаю, что кирпичи моего невроза трескаются один за другим. Ладно, лейтенант, Видам не мог сбить мою мать своей машиной. Но в конце концов, что это меняет?

Я начинаю кричать.

— Да! Да, Видам убил мою мать. Она звала его на помощь. Она повторяла ему это несколько раз, я была там. Она умоляла его: - Он убьёт меня, он убьёт меня, месье Видам. - А он уехал, заскочил в свою машину, уехал трахать свою любовницу и вернулся только шесть часов спустя, когда всё уже было кончено. Да, лейтенант Кэмпион, он убил её, так же несомненно, как если бы вонзил ей нож в горло.

Ты вдруг смотришь на меня по-другому, и я ненавижу сострадание, которое читаю в твоём взгляде. Я догадываюсь, что на этот раз это ты, кто вот-вот вонзит мне нож в горло. Перед тобой стоит не девятнадцатилетняя убийца, а маленькая девочка, которая в свои семь лет ничего не поняла.

— Офелия, я буду точен. После смерти вашей матери, до суда, в результате которого ваш отец оказался в тюрьме, велось расследование — долгое расследование, в котором я участвовал вместе с более чем десятком коллег. До той ночи, когда произошла трагедия, ваша мать подала семь заявлений, все по поводу домашнего насилия. Крики, побои. Но ваш отец никогда не заходил дальше того, чтобы трясти её или угрожать ей. Мы ничего не могли сделать. Таков был закон, да и сейчас он такой, кстати, я надеюсь, что он изменится. А теперь послушайте меня внимательно: в месяцы, предшествовавшие 29 апреля 1983 года, Ришар Видам почти каждый раз сопровождал вашу мать в полицию, а несколько раз даже ходил туда без неё, чтобы подать жалобу на вашего отца. Все заявления о подаче жалоб фигурируют в деле, вы сможете с ними ознакомиться. Видам приложил все свои усилия, чтобы ваша мать была под защитой, чтобы её мужа отдалили от неё. У нас есть письменные и официальные доказательства этого!

Что-то только что сломалось в моём мозгу. Сломался механизм. Все детали вышли из строя. Я в последний раз пытаюсь сопротивляться.

— Нет! Я была там! Но не в тот вечер!

— Вечером 29 апреля, — продолжаешь ты как можно спокойнее, — Ришар Видам покинул район Сорано в 20:15, чтобы, как вы говорите, - переспать со своей любовницей» или заняться чем-то ещё — это его личная жизнь. Но ещё до 20:30, то есть задолго до того, как ваш отец вернулся домой, он снова позвонил в полицию и предупредил нас, что Мая Кроше в опасности, что её муж может вернуться пьяным, что он будет недоступен в течение нескольких часов и что в любом случае у него нет навыков, чтобы противостоять агрессивному мужчине. Он настаивал на том, чтобы мы осознали всю крайнюю серьезность ситуации.

У меня такое ощущение, будто гайки, болты, винты — весь этот металлолом — сыплется в моей голове. Ничто больше не связано между собой. Я едва могу думать.

— Офелия, вечером 29 апреля мы записали её звонок, всё зафиксировано, и мы не вмешались. Потому что это был одиннадцатый раз, когда Ришар Видам или ваша мать предупреждали нас, и мы не поверили, что это будет последний раз. Вы поняли на этот раз? Ваши адвокаты ознакомят вас с документами, у вас будет доступ ко всем бумагам, но в этом деле есть только одна уверенность. Что бы вы ни думали о Ришаре Видаме, о том, как он обманывал свою жену, тратил свои деньги, занялся политикой, управлял социальными делами этого департамента, он вел себя как настоящий профессионал. Он сделал больше, чем сделал бы кто-либо другой. Ему не в чём, абсолютно ни в чём, упрекнуть. И если и есть виновный, помимо вашего отца, я имею в виду, ведь я по-прежнему убеждён, что именно он убил вашу мать, — короче говоря, если в этой истории и была допущена ошибка, то ответственность за неё лежит на нас, полиции, без сомнения, слишком мужской, слишком шовинистичной. Но не на Ришар Видам.

Я теперь всего лишь сломанная игрушка, разбитый будильник, заикающаяся музыкальная шкатулка. Если я поворачиваю голову, я слышу, как все пружины, все шестерни, все детали моего мозга стучат друг о друга.

Ты смотришь на меня с глубокой меланхолией. Во мне уже нет даже гнева, осталась лишь бесконечная апатия, как в том фильме, - Полет над гнездом кукушки, - когда Джеку Николсону перерезают нервы в мозге, и после того, как он так долго боролся, так упорно сопротивлялся, он становится просто овощем.

Я теперь не более чем это — овощ.

Может быть, ещё и красивый плод — я догадываюсь об этом по нежному взгляду, который ты бросаешь на меня, словно и ты тоже пытаешься меня защитить.

— Хочешь хотя бы одну хорошую новость, Офелия?

— …

— На улице забастовка закончилась. Жюппе только что объявил, что отзывает свой план. Улица победила!

Дорогие все,

Вот и всё, мой рассказ закончен.

Вы сопровождали меня каждый час, каждый день, каждую ночь на протяжении шестнадцати дней, с тех пор как меня заключили в следственный изолятор Руана, тюрьму «Бонн-Нувель, - как её здесь называют, в женское крыло. Из моего окна, сквозь решётки, я могу разглядеть мужское крыло, где Жо провёл шесть лет.

Какой отец, такая дочь!

Последние шестнадцать дней я посвятила тому, чтобы писать вам, делиться с вами историей своей жизни с семи лет, с той ночи 29 апреля 1983 года. Я перебирала в памяти всё, чтобы понять, в какой момент я заблудилась, в какой момент свернула не в ту сторону, в какой момент мои чувства, инстинкт и интуиция обманули меня.

Всегда можно оглянуться назад, но нельзя изменить направление течения реки. Можно только плыть вверх по течению. Можно изложить прошлое на бумаге, но нельзя его изменить.

С момента моего заключения, как и заверил меня лейтенант Кэмпион, я получила доступ ко всему делу. Моя адвокат тоже — мадемуазель Да Коста, бедная, дрожащая молодая выпускница, назначенная судом, которая напоминала мне начинающих воспитательниц, слишком склонных к сочувствию. Она мне всё объяснила. Нет никаких сомнений: Ришар Видам не совершил никакого проступка. Как отлично организованный профессионал, он сохранил всё: каждую поездку в полицейский участок с моей матерью, каждое обращение с жалобой, каждое письмо в полицию, в котором он сообщал о насилии со стороны моего отца. Психологи, судьи и полицейские объясняли мне снова и снова, что он делал свою работу, насколько мог, и что мое восприятие было искажено, потому что мне было всего семь лет, потому что я пережила травму и, чтобы справиться с горем и защитить себя, я построила в себе это желание мести. Скрывая это от всех, кроме тебя, Нина.

Мадемуазель Да Коста уверяет меня, что к моему делу будут применены смягчающие обстоятельства, если мне удастся убедить судью, что я осознала свою ошибку. В конце концов, это в равной степени моя вина, как и вина психологов, воспитателей и всех учреждений, призванных защищать детей, находящихся в опасности. Именно они не сумели распознать мой невроз. В конце концов, я никого не убила.

Никого? А ты что об этом думаешь, Стиви? Кто ещё о тебе помнит, кроме меня и, возможно, Нины?

В тюрьме у меня есть время писать. Есть время и читать. Моя единственная книга — «Красный и Золотой. - С момента заключения я перечитываю одну из сказок Андерсена — ту, которая раньше нравилась мне меньше всего. Ту, которую я раньше не понимал: - Девочка со спичками.

В канун Рождества маленькая девочка, заблудившаяся на улице, по одной зажигает спички, которые должна была продать. Одной-единственной из этих маленьких серных палочек достаточно, чтобы избавиться от холода, голода и ночи. В каждом пламени она представляет себе другую жизнь, пир, другую судьбу, и умирает в конце ночи, предпочтя жизнь из мечты своей убогой реальности.

Я поняла. Я поняла, что зажгла свою последнюю спичку. Я поняла, что на протяжении двенадцати лет всё, что я видела и во что верила, было лишь галлюцинацией, рождённой утешительным и обманчивым теплом крошечного пламени. И подумать только, что я верила, будто я одна из тех легендарных мстительниц — графиня Монте-Кристо, Манон из «Источников, - Элиана из «Убийственного лета.

Холодная, решительная и безжалостная.

Только вот злодей оказался вовсе не злодеем. Просто придурок, чуть слишком амбициозный, может, чуть слишком трусливый, но не макиавеллиевский монстр, которого читатель с удовольствием ненавидит.

Правда, я жестоко поступила с невиновным.

Правда, моя месть была всего лишь глупой прихотью.

Правда, моя жизнь теперь — всего лишь пустая коробка спичек: у меня больше нет ничего, о чём можно мечтать, и ничего, что можно ненавидеть.

Осталось только дописать вам это письмо, сидя в глубине этой тюрьмы, и надеяться, что я отсюда никогда не выйду.

Мне так жаль.

Так жаль, Стиви, что заставила тебя уехать, прежде чем ты успел познакомиться с этой революционной штукой — Интернетом, о котором пишут все газеты.

Так жаль, Бене, что разочаровала тебя, что предала тебя, лучшую воспитательницу в мире. Береги свою маленькую Зию, она заслуживает этого гораздо больше, чем я.

Мне так жаль, Лазарь, наверное, я тебя больше никогда не увижу.

Мне так жаль и тебя, Болдук, кошек не пускают в комнату для свиданий. И если однажды я выйду, ты уже давно будешь в кошачьем раю.

Мне так жаль тебя, Антуан, ты был всего лишь побочным ущербом.

Мне так жаль, прежде всего, тебя, Нина, так что пообещай мне, что будешь заботиться о сокровище, которое ты носишь в своем животе, что дашь ему папу, семью, детство, столь же счастливое, насколько наше было неудачным, жизнь, в которой он не будет довольствоваться тем, что скребёт спички.

Жизнь, как большой огонь в камине!

Ты мне это обещаешь, Нина?

Забудь обо мне и живи именно такой жизнью!

Мне осталось разочаровать только тебя,

моя последняя доверенная, моя божья коровка, моя шкатулка для печалей.

Дверь моей камеры внезапно открывается — хотя, может, это произошло лишь несколько часов спустя или на следующий день. Входит надзирательница, она, кажется, моего возраста.

— Мадемуазель Кроше. К вам посетитель!

— Ты скоро выйдешь, моя Фолетта, не волнуйся!

Ты ждёшь меня в комнате для свиданий, моя упрямая Нина. Ты не смогла удержаться от того, чтобы прийти. Ты даже стоишь по ту сторону стеклянной перегородки, чтобы я хорошо видела твой круглый живот.

— Ты девочка из службы защиты детей! Бедная маленькая сирота, которая ошиблась целью. Ладно, ты не в того прицелилась, но, в глубине души, твоё желание отомстить за маму — присяжные сочтут это таким милым!

Молодец, Нина, тебе удалось вызвать у меня улыбку — первую за шестнадцать дней. И ты продолжаешь.

— Так что тебе лучше защищаться, старушка. Прислушиваться к своему адвокату так же, как мы прислушивались к нашим воспитателям! Я хочу, чтобы тебя выпустили из тюрьмы до того, как мой червячок вылезет из своего кокона.

Менее шести месяцев без условного срока? Невозможно, Нина.

— Или хотя бы к крещению, — настаиваешь ты. — Или к чему-то подобному у мусульман, я даже не знаю, существует ли такое, Карим не верующий, но я сделаю это ради его родителей!

Мадемуазель Да Коста ставит на пять лет без условного срока. Как минимум. Надеюсь, твои тёща и тесть проявят терпение.

— Я…

Ты колеблешься, Нина, но на этот раз всё-таки решаешься.

— Я… я сделаю это и ради Джо тоже.

Я чуть не вскакиваю. Если ты пришла ко мне, чтобы заступиться за моего отца, то лучше сразу прекратить, Нина. Ты сразу замечаешь мою реакцию — ты к этому была готова.

— Подожди! Подожди, Фолетт, прежде чем злиться. У нас не было времени поговорить об этом с тех пор, как ты устроила свой цирковой номер на вершине утеса, но, как я тебе писала, мы с Каримом нашли последнего свидетеля — того парня в толстовке с капюшоном. Его зовут Набиль Бельхадж, и он категоричен: Джо не убивал твою мать. Это был несчастный случай. Твой отец появился намного позже.

Я не пойду туда, куда ты хочешь меня затащить. Я знаю, что мой отец тебя обманул. Ему тоже так просто не отделаться.

— И что это меняет, Нина? Если бы он не гнался за ней, моя мама бы не прыгнула.

— Может быть, но он не хотел её убивать. Это был несчастный случай! Понимаешь? Несчастный случай!

— Откуда тебе знать? Твой Набиль — наркоторговец, наверняка он курил в ту ночь. Может, он был в таком же тумане, как и мой отец, зачем ему доверять?

Ты смотришь на меня. Ты стала гораздо сильнее меня, так уж устроена жизнь. Я стала для тебя обузой. Отпусти меня, Нина, и ты сможешь взлететь.

— Хватит притворяться, Фолетт! И прими правду: тебе больше некого ненавидеть! Больше не на ком мстить! Так что наслаждайся своим маленьким курсом отдыха. Тебе не будет и тридцати, когда ты выйдешь. Все будут ждать тебя. Тебе нужно освободиться. Тебе нужно простить своего отца! Хочешь, я повторю то, что говорят все психологи: пока ты не примиришься с ним, ты не сможешь перевернуть эту страницу, ты не сможешь двигаться дальше.

Я с трудом сдерживаюсь, чтобы не взорваться.

— Чего ты хочешь, Нина? Чтобы я пригласила Джо выпить в комнату для свиданий? Он знает дорогу, он привык! Ты действительно хочешь знать, что у меня на уме? Еще не все ясно! Показания этого Набиля, который появился как с неба… Видам, который предупредил копов как раз вовремя, чтобы его оправдали…

— Хватит, Фолетт!

— Хочешь действительно оказать мне услугу? Вернись в квартал Сорано и найди старика Лазаря. Это не должно быть сложно, у него уже нет сил выходить из дома.

— И я должна попросить его ни в коем случае не прекращать расследование? Ты ничего не поняла! Ты никогда не сдашься?

О да, Нина, я всё поняла.

— Послушай меня. Послушай меня в последний раз, Нина. Тебе не кажется, что в этой истории ещё куча странных моментов? Тебе не кажется удивительным, что старик Лазарь, который знал этот район как свои пять пальцев, никогда не слышал о крав-мага? Тебе не кажется странным, что, хотя они вели расследование вместе, он ни разу не обсуждал это с Каримом?

Я сразу же осознаю, какую ошибку совершила. Я могла сколько угодно набрасываться на Видама, на своего отца, но мне никогда не следовало втягивать твоего возлюбленного в моё безумие. Заставлять тебя выбирать: я или он. Своими бреднями я разорвала последнюю нить, связывавшую меня с жизнью?

Нить, связывающую меня с тобой, Нина.

Ты встаёшь, в ярости.

— Ты сумасшедшая! Тебе нужно лечиться, Фолетт!

Проклинаю тебя, Фолетт!

Я всё-таки поехала в твой проклятый район Сорано, туда, куда ты с тринадцати лет так и не захотела возвращаться, даже чтобы увидеться со своим старым другом Лазарем.

Слишком много плохих воспоминаний: твоя мама, Стиви… Я поехала туда, таща свой огромный живот в автобусе, а выйдя из него, каждые десять метров цепляясь за капот машины, мусорный бак или фонарный столб, чтобы не разбиться об обледенелый тротуар. Я чувствую себя как кашалот, пробирающийся через паковый лед.

К тому же я поехала туда, солгав Кариму. Вернее, ничего ему не сказав — знаменитая ложь умолчанием, ложь лицемеров и фальшивых оправданий.

Мое личное оправдание за то, что я вернулась без Карима в район Сорано, двигаясь как фигуристка в супертяжёлой весовой категории, заключается в том, что ты заставила меня усомниться, проклятая Фолетт.

Тебе не кажется удивительным, что старик Лазарь, который знал этот район как свои пять пальцев, никогда не слышал о крав-мага? Тебе не кажется странным, что, хотя они вели расследование вместе, он ни разу не обсуждал это с Каримом?

Да, Фолетт, да, теперь, когда ты мне об этом говоришь…

Почему ты всегда думаешь о таких извращённых вещах? Почему ты всегда ищешь придирки? Из-за божьей коровки, которую я тебе подарила? Потому что тебе нужны печали, чтобы не дать ей умереть с голоду? Всё могло бы быть гораздо проще, Фолетт, если бы ты больше жила и меньше размышляла.

Наконец-то я добираюсь до жилого комплекса «Сорано. - Хорошая новость: парковка между башнями достаточно просторна, поэтому там солнечно… и не так холодно. Я могу пройти по ней до лестничных клеток, не превратившись в шарик для керлинга. Перед своим большим переходом я цепляюсь за баскетбольную стойку. Трое игроков в пуховиках — единственные признаки жизни в этом районе — без особого энтузиазма закидывают мячи в корзину на противоположной стороне площадки. Я смотрю на впечатляющее высотное здание — сто метров бетона в десять этажей, закрывающее горизонт. Я всё узнаю, я никогда не забывала: ряды и колонны окон, семь из которых стали окнами твоей «Большой Медведицы, - продуктовый магазин господина Фама, пешеходный мост вдали над кольцевой дорогой.

Как можно забыть? Ведь именно здесь я впервые встретила Карима! И как бы я ни проклинала тебя, моя Фолетта, без тебя и твоих причуд я бы никогда с ним не встретилась. С тех пор как родители Карима переехали, я туда больше не возвращалась.

Продвигаясь по пустынной парковке — просто безумие, что напротив меня столько квартир, а припаркованных машин так мало, — я прикасаюсь к молоту Тора на шее.

Именно в этом районе жил Стиви. Из всех жителей Сорано он, наверное, больше всех мечтал сбежать отсюда, и тем не менее так и прожил всю жизнь только здесь. Словно мигрант, утонувший, не доплыв до земли обетованной. Объездная автомагистраль Сен-Этьен-дю-Рувре была для него как Средиземное море…

Вход № 6, лестница B.

Лифт не работает. Я поглаживаю живот, прежде чем подниматься на первый этаж. Даже если нести его обеими руками, он от этого не становится легче. Тебе бы понравился мой мальчик, Стиви, и он тоже полюбил бы тебя. Фолетт и ты составили бы чудесную пару — крестный отец и крестная мать.

Мне требуется пять минут, чтобы добраться до первого промежуточного этажа, и вдвое больше — до настоящего первого этажа. Лазарь живет на третьем. Я понимаю, почему твой старенький полицейский больше не выходит из дома, Фолетт. Прежде чем приступить ко второму этапу подъёма, я усталым взглядом окидываю лестничную площадку.

Мне трудно в это поверить.

Три из четырёх дверей вокруг лестничной клетки выбиты. Вернее, вырваны из петель и отброшены в сторону. Наклонившись, я могу видеть всю квартиру. То есть ничего. Квартиры пусты. Совершенно пусты. Ни шкафа, ни душа, ни раковины. Либо хулиганы пришли и всё украли, либо настала очередь дома «Сорано» попасть под каток пригородных планов и подвергнуться «реконструкции» — это вежливое слово, означающее, что всё будет снесено. Включая прошлое, потому что люди помнят только хорошее, а эти районы к хорошему не относятся, хотя я не уверена, что у жителей спрашивали мнения. Почему их воспоминания об этом месте должны быть менее приятными?

Я нахожусь на втором этаже. Та же атмосфера конца света. Две из четырёх дверей вырваны из петель, квартиры опустошены — наверное, те, что принадлежали добровольцам, таким как Анисса и Саид, которые согласились уехать первыми, чтобы получить новое жильё. Остальные последуют за ними рано или поздно, а последних выгонят с помощью штыков.

Я приступаю к третьему этажу. Вхожу в ритм. Наверное, именно в этом и заключается материнство: входить в ритм, удивляться всему «первым раз, - учиться и привыкать на ходу.

Так вот, Лазарь живет здесь, в этом укрепленном лагере, как последний из могикан?

Третий пролет!

Четыре двери из четырёх выбиты!

Те, кто жил на верхних этажах, сбежали первыми. Лазарь, судя по всему, тоже оказался в числе первых. Его квартира так же опустошена, как и остальные! Даже неоновые лампы на потолке, сантехника и радиаторы сняты. Давно ли ты переехал, Лазарь? Я в последний раз внимательно осматриваю потрескавшиеся стены, лоскуты гипсокартона, пол, выбеленный гипсом. Одно можно сказать наверняка: ты не оставил мне ни одной зацепки.

Я спускаюсь вниз, выпятив живот.

Добравшись до второго пролета, я стучу в обе закрытые двери, но ни один из забаррикадировавшихся индийцев мне не отвечает. Возможно, за ними тоже скрываются лишь пустые оболочки. Возможно, вся лестничная клетка уже опустела. Ни на втором этаже, ни на первом я не добилась большего успеха.

Как только я выхожу на холод, меня охватывает кашель, и я снова проклинаю тебя. Я проглотила три тонны пыли, поднимаясь по твоему разбомбленному дому. Не хватало только того, чтобы они разобрали весь металлолом здания «Сорано» из-за асбеста или какой-то другой дряни, которую наши родители называли прогрессом. Что это значит, Фолетт, это разрушенное здание? Почему с тобой всегда всё идёт наперекосяк? Почему каждый план, даже самый безобидный, заканчивается полной катастрофой, даже в тех кварталах, где никто никогда не пробовал кровяную колбасу?

Я снова смотрю на парковку и теперь понимаю, почему здесь так мало припаркованных машин. Кто мог бы мне что-нибудь рассказать? Я на мгновение задерживаю взгляд на трёх баскетболистах с замерзшими руками. Им ещё нет пятнадцати лет. Вряд ли они знают старого Лазаря. Чуть дальше парень ждёт автобус, наушники от плейера засунуты под шапку. Ещё дальше мать уходит в сторону центра города, толкая коляску по пешеходному мосту. Наконец мой взгляд останавливается менее чем в ста метрах. Продуктовый магазин открыт. Господин Фам не покинул этот район. Карим знал его, Фолетт и Стиви тоже — они часто мне о нём рассказывали. Господин Фам живёт здесь с… по крайней мере, со времён войны во Вьетнаме.

Я вхожу.

Это не продуктовый магазин, а парфюмерная! В лавке господина Фама пахнет кориандром и мускатным орехом. Я вдыхаю полной грудью и поглаживаю свой живот. Наслаждайся, мой червячок, это избавит тебя от вкуса той гадкой пыли, которую я вдыхала.

Продуктовый магазин господина Фама больше наполнен запахами, чем товарами. Полки наполовину пусты. Неужели господину Фаму тоже придётся закрыть лавочку?

Я опускаю взгляд на полку с фруктами и овощами. Аромат бергамота и помело, мой червячок. Чтобы завязать разговор, я ищу что-нибудь, что можно было бы купить. Я беру лоток с черникой — идеально, это моя прихоть на эти девять месяцев, мне не до клубники посреди зимы. Я проглатываю одну ягоду, на вкус как свежеразмороженный пластик, и протягиваю остальное господину Фаму, стоящему за кассой с невозмутимым видом. Я дарую ему свою самую солнечную улыбку, пытаясь «разморозить» и его тоже.

— Вы меня узнаете? Я Нина, подруга Карима, невестка Саида и Аниссы. Я выросла вместе с Фолетт Кроше.

Мне кажется, будто я открыла крышку на лысой голове господина Фама — его глаза цвета кока-колы начинают искриться. Я проглатываю вторую чернику — невозможно устоять, даже если они выглядят так же аппетитно, как лиловые шарики из освежителя для туалета.

— Что же тебя завело в эти края, моя дорогая? Здесь уже ничего не осталось. Они всё снесут. Всё кончено. Говорят, будут строить коттеджи, целый квартал, якобы гармонирующий с окружающей средой. Я приспособлюсь, перейду на экологичный халяль.

Я проглатываю третью чернику, ещё более отвратительную. Я вернусь, чтобы попробовать органические ягоды, обещаю, господин Фам.

— Я… я ищу Лазаря Кередерна.

— Лазаря Кередерна?

Ты смотришь на меня, как будто у меня бубонная чума, может, из-за моего черного языка.

— Лазарь, ой-ой, да он же умер, девочка!

Умер? Чёрт! Я вспоминаю о Фолетте. Последние письма, которые она получала от своего старого следователя, датированы менее чем месяцем назад. Значит, это произошло между декабрем и январем?

— Простите, я не знала. Он… Он умер давно?

— Ах да, милая! Уже целых семь лет!

Семь лет.

Я чуть не упала в обморок. Я сажусь, балансируя на мусорном баке, поставленном между двумя газовыми баллонами.

Семь лет?

Значит, нам было двенадцать или тринадцать лет, когда Лазарь отправился в рай для пенсионеров-полицейских? Значит, это не он писал тебе все эти годы?

Что это значит, Фолетт? Что это за новый бред? Откуда взялись эти письма? На чём основано твоё расследование, твоя «Большая Медведица» и всё остальное? Ты всё это выдумала? Ты ещё более чокнутая, чем я думала?

— Странно, у меня такое ощущение, что за четыре года ничего не изменилось.

— Ничего не изменилось? Не знаю, чего тебе ещё нужно, Фолетт! Моя Снежная королева, ты слишком долго сидела взаперти, читая свои любимые сказки в своём замерзшем дворце. Посмотри на набережные — все склады шин заменили рестораны! И я даже не говорю тебе о магазинах в Руане — половина баров и классных секонд-хендов закрылась. Не говоря уже о том, что с 1995 года Миттеран умер, мы стали чемпионами мира по футболу, цены теперь указываются в евро, лучшая электро-группа в мире — французская, я во что бы то ни стало должна заставить тебя послушать Daft Punk, Фолетт, и…

Я просто дам тебе выговориться, Нина. Перечисляй мне названия магазинов, улиц, людей, живых, мертвых — всё, что происходило в Руане и в мире за эти сорок три месяца, пока я не выходила из дома. Я занималась только тем, что читала и перечитывала свои рассказы «Rouge et Or, - да, как Снежная королева в своём ледяном дворце, ты права.

И сегодня, глядя с высоты панорамы набережной Сент-Катрин, я вижу лишь то, что мой город остался прежним, что Сена по-прежнему течет, что окружающие её холмы не были вырублены, что башни Кантеле и Гран-Маре не обрушились, как и собор или девяносто девять других колоколен… Нет, Нина, ничего не изменилось, за четыре года ничего не меняется, ничего важного, кроме названий нескольких баров или магазинов… ничего не меняется, кроме людей.

Мой взгляд скользит по набережным. Парусники пришвартованы: - Куаутемок, - Дар Млоджежи»»… Они тоже не изменились.

Я вышла из тюрьмы «Бон-Нувель, - досрочное освобождение за хорошее поведение, как раз к приходу старинных парусников.

Я отплыла в день прибытия трёхмачтников! Спасибо за шутку, Нина. Ты закончила перечислять свой список и поворачиваешься ко мне.

— Это ужасно, ты не находишь, это новое название, - Армада»? Мне больше нравилось «Паруса свободы»!

Ты скрещиваешь кулаки, словно они скованы наручниками, а потом освобождаешь их и бросаешься ко мне.

— С возвращением к жизни, моя красавица. Как же я по тебе скучала!

Ты опрокидываешь меня, мы обе катаемся по газону, смеемся, плачем, прижимаемся друг к другу, не переставая дрожать. Ты во весь голос повторяешь: я так по тебе скучала!

Над нами вышли вперед моряки в мундирах с помпонами и галунами — гватемальцы или новозеландцы? Ты толкаешь меня в тень. Шепчешь мне:

— Помнишь? Это было ровно десять лет назад. Первые паруса, нам было по тринадцать лет.

— Ты привезла текилу?

На секунду мы позволяем призраку Стиви заставить нас содрогнуться.

— Мы уже выросли из этого возраста, не думаешь? Я стала мамой четыре года назад. За четыре года меняются только дети.

— Не терпится познакомиться с твоим Феликсом. Карим за ним присматривает?

— Нет, не совсем.

— Он работает? Чем он сейчас занимается?

Твой взгляд затуманивается, и мне это не нравится. Ты приходила ко мне каждую неделю в комнату для свиданий. Ни разу не пропустила. Ты — единственная, наряду с Бене, кто меня не бросил. Визиты в тюрьму были короткими, ты приносила мне фотографии Феликса, честно говоря, ты говорила только о нём, и ещё немного о своей работе в «Bar du Palais, - потом в «O’Kallaghan’s, - в «Bateau Ivre, - в «Vicomté» — ты стала самой востребованной официанткой в городе, меняешь заведение, как только тебе предлагают более выгодный контракт, во время фестиваля «Armada» ты снова подняла цены.

— Я… я не совсем знаю.

— Как это, ты не совсем знаешь?

— Мы… мы расстались с Каримом.

Я чуть не поперхнулась.

Что? Когда? За более чем сто пятьдесят визитов, Нина, ты мне об этом ни слова не сказала.

— Ты шутишь?

— Нет. Ничего страшного, знаешь. Такова… такова жизнь. Я не хотела тебя этим беспокоить, заставлять волноваться, пока ты был в своём ледяном дворце. Но теперь…

— Как давно?

— С… ну, чуть раньше, чем родился Феликс.

На этот раз я действительно почти задыхаюсь. Мне хочется встать и спросить у моряков, есть ли у них текила, кашаса или мескаль. Вместо этого я обнимаю тебя.

— Что случилось? Это был мужчина твоей жизни. Это был ваш ребёнок. Это было…

Ты не плачешь, Нина. Ты стала сильной. Да, за четыре года ты изменилась. Как будто обрела суперспособности. Так вот что значит стать мамой?

— Я тоже так думала, — говоришь ты, переигрывая разочарованность. — Но это уже в прошлом. Мы с Феликсом прекрасно живем вдвоем. С начала учебного года он пойдет в «Ле Турнель» — лучший детский сад в Руане, с методом Монтессори и всей этой ерундой. Мне это обходится в целое состояние. А сейчас он в яслях. А по вечерам, когда я работаю, я переключаюсь между нянями на дому. Это стоит мне вторую руку. Я обслуживаю клиентов, зажав поднос между зубами.

Ты слишком громко смеешься, Нина.

— Не могу дождаться, когда ты познакомишься с Феликсом. Я ему столько о тебе рассказывала. Я даже купила ему иллюстрированное издание сказок Андерсена, он уже годами ждет, когда ты придешь и расскажешь их ему. Сегодня вечером? А потом пойдем вместе посмотреть фейерверк?

Ты говоришь слишком громко, Нина. Ты слишком много болтаешь.

Что ты скрываешь? Чего ты мне не говоришь?

Ты, наверное, замечаешь, что я тебя больше не слушаю, поэтому берешь меня за руку, сжимаешь её слишком крепко и говоришь:

— Мы больше никогда не расстанемся, да? Неразлучные, моя Снежная королева, как две близняшки, как Эльза и Анна? Ты обещаешь, что мы построим две прекрасные жизни вдвоём, теперь, когда всё закончилось? Ты обещаешь, что больше никогда не будешь оглядываться на прошлое?

То, чего ты никогда не узнаешь, Фолетт

— Я обещаю, Нина.

И я верю тебе, Фолетт, я хочу тебе верить, так что прости меня. Прости меня за то, что я не призналась тебе в правде, но как я могла бы тебе это раскрыть? Я просто сообщила тебе в комнате для свиданий, что Лазарь умер. Ты не задавала мне больше вопросов — он же достаточно часто писал тебе, что уже семь лет тяжело болен.

Как я могла признаться тебе в правде?

Надо забыть, Фолетт. Забыть!

Надо перерезать корни, чтобы взлететь, перерезать причальные тросы, если хочешь плыть, перерезать пуповину, если хочешь родиться заново. Вот что я сделала, Фолетт, и надеюсь, что ты никогда об этом не узнаешь.

Это было через несколько дней после твоего заключения.

Я ждала перед кабинетом гинеколога на улице Жанны д’Арк, посреди машин и автобусов, которые душили меня. Карим вышел из «Метробуса, - я видела, как он бежал ко мне, и уже знала, что это в последний раз.

— Прости, моя принцесса. Три «Метробуса» проскочили мимо меня на парковке у Булингрина и…

Карим положил руку мне на живот. Это был один из первых раз. Прием у доктора Белькруа для УЗИ был назначен на 10:15. У нас оставалось семь минут.

Карим взял меня за руку.

— Пойдём?

— Нет.

— …

— У тебя есть семь минут, чтобы всё объяснить, Карим. Семь минут, прежде чем я пойду одна и узнаю, как выглядит мой малыш. Есть ли у него две руки и две ноги, мальчик это или девочка, если…

— В чём дело?

— Дело в том, что Лазарь Кередерн умер семь лет назад! Значит, он не мог писать Фолетте все эти годы. Так же как и не мог быть твоим информатором в этом районе, а ты — его. Ты мне соврал! По всем пунктам, с самого начала. Так что у тебя есть шесть минут, чтобы объясниться!

Карим посмотрел на часы. Он знал, что я не блефую. За всю свою жизнь я ни разу не блефовала.

— Как ты догадалась?

Карим впустую терял время.

— Фолетт показалось странным, что ни Лазарь, ни ты не раскрыли раньше эту историю с крав-мага. Она попросила меня проверить всё на месте.

— Значит, ты всё знаешь?

— Я ничего не знаю, Карим. Кто же писал Фолетт письма от имени Лазаря, если не он сам?

Карим долго вглядывался в мои глаза, как будто оценивая глубину бездны перед прыжком, а потом решился.

— Его отец! Твой старый приятель. Жоселин!

Я отпустила руку Карима. У меня в животе внезапно всё сжалось. Я почувствовала, как будто меня бьют кулаками и ногами.

— Хочешь, я расскажу тебе всё с самого начала?

— У тебя осталось пять минут.

Автобус и прохожие продолжали двигаться, оставаясь равнодушными.

— Это не Набиль был на пешеходном мосту в ту ночь, когда упала Мая Кроше. Это… это я торговал в тот вечер. Это я носил ту кофту с надписью «крав-мага. - Именно меня «седьмая звезда, - Валери Пети, увидела той ночью.

Ты начинаешь говорить быстрее.

— Я не предполагал, что мои родители покажут тебе эти фотографии, я совсем забыл об этих старых снимках. Когда ты узнала буквы Коф и Мем, мне пришлось импровизировать, сказать, что только Набиль, самый трусливый парень во всем районе, носил такую спортивную форму. Я дал ему сбежать, когда мы ждали его у подъезда его дома. Пока ты добиралась до нас на пешеходном мосту, у меня было несколько минут, чтобы напугать его до смерти и подсказать ему, что он должен тебе рассказать, когда я буду трясти его над пропастью. Всё, что он тебе рассказал, правда, Нина. Мая уже упала с пешеходного моста, когда я прибежал, я просто сделал эту фотографию, а потом увидел, как приближается Джо, совершенно пьяный, и свалил оттуда, пока не приехали копы, потому что у меня с собой было триста граммов гашиша.

— И ты так и не дал показаний? Ты позволил Джо зря отсидеть в тюрьме?

— В крови Джо той ночью обнаружили не только алкоголь. Еще и каннабис, можешь проверить. Каннабис, который я ему продал накануне. Не знаю, откуда у него брались все эти деньги, но Джо был чертовски хорошим клиентом. Он ничего не помнил! Зачем мне было бы сдавать себя? Чтобы сесть в тюрьму вместо него?

— Три минуты, Карим. Похоже, тебе есть что мне рассказать. А Лазарь во всём этом?

Ты говоришь всё быстрее и быстрее.

— Я действительно был дружен со стариком Лазарем, поверь мне. Он был моим информатором, как и я — его. Я поговорил с ним, сказал ему, что Джо невиновен, по крайней мере, что он не толкал Майю, но что я никогда не смогу ничего сказать полиции. Лазарь к тому моменту уже был болен — у него была хроническая почечная недостаточность, вызывавшая общую слабость костей, легких, сердца… Он знал, что ему осталось жить всего несколько месяцев, максимум год-два, поэтому он пошел к Джо в тюрьму и сказал ему, что хочет возобновить расследование, собрать доказательства, попытаться найти свидетелей, которые согласились бы дать показания. Именно Лазарь первыми письмами обращался к Фолетт, когда вам было семь лет. Он поехал к ней в «Прери, - она рассказала ему о своей «Большой Медведице» и о семи зажженных окнах. Именно Лазарь вел расследование в первые годы и держал Джо в курсе хода своих поисков. Он надеялся, так же как и Фолетт, заставить заговорить кого-нибудь, кто видел, как появился ее отец, или как прыгнула ее мать.

Я взорвалась.

— Ты! Ты же мог бы рассказать!

— Нет, Нина, я не мог!

— Почему? Твой аргумент про каннабис не выдерживает критики. Ты мог сказать копам, что в тот вечер гулял. У тебя есть две минуты, чтобы мне всё объяснить.

— Тогда дай мне продолжить. Лазарь информировал Джо о ходе расследования, он также читал ему письма от Фолетт — это была единственная связь между Джо и его дочерью. Когда Лазарь умер, за несколько месяцев до того, как Джо вышел из тюрьмы, он завещал ему это досье. У Джо тогда возникла очень простая идея, поскольку Фолетт по-прежнему отказывалась встретиться с ним: писать дочери, выдавая себя за Лазаря. Это не должно было быть сложно подражать его дрожащему почерку, да и у Джо было время попрактиковаться. Таким образом, он был уверен, что она ему ответит. Он смог бы изложить свою позицию. Кстати, в своих письмах он не переставал умолять Фолетт простить своего отца, настолько, что Фолетт или любой, кто читал эти письма, мог бы догадаться об этом. Но это не сработало, Фолетт не простила, хотя и продолжала писать Лазарю. Он постепенно стал немного похожим на своего отца. Джо это устраивало.

Я посмотрела на часы. Пятьдесят секунд.

— Это отвратительно!

— Нет, Нина. Джо сделал это из любви, и…

— Я не о Джо говорю! Джо невиновен, ты сам мне это сказал. И даже если Мая покончила с собой, потому что боялась его, он отбыл свой срок в тюрьме. Я говорю о тебе! Почему ты ничего не сказал полиции?

— Потому что у меня с собой были наркотики и…

— А потом? На следующий день? Через неделю? Через месяц?

— …

— У тебя осталось тридцать секунд, Карим. Ты не говоришь мне правду.

— …

— Двадцать секунд. Я не могу начать новую жизнь с лжи. Я слишком много страдала, я избавлю от этого своего ребенка. Выбор за тобой.

— Это и мой ребёнок тоже, Нина.

— Ты мне не ответил, у тебя осталось десять секунд.

— Ты не имеешь права разлучать меня с моим ребёнком! Он наш общий! Он…

— Пять секунд, Карим, решись.

Я повернула ручку двери кабинета доктора Белькруа. Я надеялась, что Карим что-нибудь скажет. Я просто хотела иметь возможность ему доверять.

— Я хочу войти с тобой, Нина. Это мой ребёнок. Это моё право!

Ноль секунд.

— А кто тебе доказал, что он твой?

И я закрыла за собой дверь гинекологического кабинета.

Мы обе гуляем по набережной Руана, вернее, все трое, только вот твой малыш Феликс уже не бодрствует, он уснул в коляске за четверть часа до фейерверка. Ничто не смогло его разбудить — ни финальный залп, ни сирены кораблей. Он сжимает в своих маленьких кулачках свою игрушку Тинки-Винки. Я подумала, что мне снится сон, когда обнаружила эту ужасную фиолетовую плюшевую игрушку с экраном на животе и антенной на голове.

— «Из глубины своей темницы, — объяснила ты мне, — ты хотя бы избежала Телепузиков! Девять мам из десяти были бы готовы поменяться с тобой местами! - Это самый идиотский сериал в истории, мы все в итоге превратимся в идиоток.

Я ничего не отвечаю. Просто смотрю, как ты маневрируешь коляской среди прогуливающихся людей, толпящихся на набережной. Вдали слышу, как толпа аплодирует концерту Фауделя. Твой Феликс будет смотреть фейерверк на следующей «Армаде, - ему просто придётся подождать пять лет — пять лет — это ничто, когда ты свободен и полон нетерпения; твой Феликс поцелует свою первую подружку на «Армаде, - когда ему исполнится тринадцать, а потом впервые переспит с другой — на «Армаде, - когда ему исполнится восемнадцать. Она будет задавать ритм его жизни, как когда-то задавала ритм нашей.

— Ты больше никогда не видел Карима?

Я задала этот вопрос резко, пока твоя коляска терпеливо стояла перед толпой зевак у «Дара Млоджежи, - польского трёхмачтового корабля.

— Нет!

Категоричный тон твоего ответа не помешал мне настаивать.

— А он не пытался увидеть своего ребенка?

— Да! Но я устояла. И, поскольку я постоянно повторяла ему, что это, возможно, не его ребенок, он в конце концов устал.

Я смотрю на Феликса, на его чёрные вьющиеся волосы и маленькое загорелое личико: точно, ты зачала его не от финского моряка.

— Но он же действительно его, правда?

Ты наклоняешься над коляской, чтобы я не видела, как ты плачешь, но я не могу не заметить слезу, падающую на живот Тинки-Винки.

— Конечно. В моей жизни никогда не было никого другого. Ни одного мужчины, кроме Стиви.

Ты выпрямляешься. Я обнимаю тебя. Толпа течет вокруг нас, мы защищаем коляску, как две мамы-чайки, борющиеся с течением.

— Ты расскажешь мне, что случилось, Нина? Когда захочешь.

Ты высушиваешь слезы на ветру.

— Да! Не волнуйся, это все в прошлом, я хорошо живу без него. У меня хорошая работа, хорошие коллеги, несколько хороших друзей, я строю себе хорошую маленькую жизнь — это уже неплохо, учитывая, с чего я начинала. Именно это повторяет мне Бене, когда приходит пообедать со своей маленькой Зией. Что я — её самая большая гордость!

Я сдерживаюсь. А я, наверное, её самое большое разочарование. Мы подошли к «Миру. - Матросы играют на скрипках на палубе. Я вижу, как ты колеблешься.

— Джо тоже иногда приходит пообедать. Он рассказывает Феликсу истории о пиратах. Если вдруг ты…

Мой крик, наверное, заставил все русские смычки соскользнуть со струн.

— Нет, Нина! Ни в коем случае!

Ты удаляешься, включив пятую скорость на своей «Макларен» — это действительно марка твоей коляски, — но не сдаёшься.

— По крайней мере, выслушай меня. Вспомни! Сегодня мы знаем правду благодаря показаниям… Набиля. Когда твой отец вышел на мостик, твоя мама уже прыгнула.

— А мой отец гнался за ней! Это ничего не меняет, Нина. Он бил её, отбирал у неё все деньги.

— Он был алкоголиком! С тех пор он вылечился, понес наказание, отсидел шесть лет в тюрьме. Он изменился. С тех пор как вышел из тюрьмы, он работает на одной и той же работе — докером на силосах. Сейчас он хороший человек! Ты обещаешь, что подумаешь?

Я пожимаю плечами.

— Если это тебя порадует. Почему ты так хочешь, чтобы мы помирились? Ради него?

— Нет, ради тебя! Он нужен тебе гораздо больше, чем ты нужна ему.

Мы подошли к «Куаутемоку. - Влюблённые целуются на фоне мексиканского парусника, бесспорной звезды «Армады.

— Не думаю, Нина. Педагоги в тюрьме очень хорошо обо мне заботились, не хуже тех, кто заботился о нас в «Прерии. - Они нашли мне отличную работу, чтобы я могла реинтегрироваться сразу после освобождения. Кассирша в «Шопи» на площади Вье-Марше. И квартиру на улице Бон-Энфан, менее чем в ста метрах оттуда. Видишь, мне никто не нужен.

— Даже я?

Я опускаю глаза, чтобы ты не увидела, как мои слёзы во второй раз смачивают этого лилового монстра Тинки-Винки.

— А у тебя есть Феликс. Именно он, а не я, будет нуждаться в тебе.

Мне никто не нужен.

У меня почти такое ощущение, будто я и не вышла из тюрьмы. Или будто живу в чуть более просторной тюрьме, внутри старинных крепостных стен города Руана. Тюремщики поняли, что больше нет нужды следить за мной: я стала покладистой, послушной и уступчивой.

Я серьёзно и усердно выполняю работу, которую мне нашли. Ровно в 8:30 я сажусь за кассу; весь день улыбаюсь покупателям; свои сорок пять минут перерыва я использую, чтобы прогуляться — никогда далеко, перекусывая салатом на фоне голубей на площади Кафедрального собора или аббатства Сен-Уэн; когда коллеги просят меня, я помогаю им распаковывать коробки и наполнять их прилавки. Никто не может мне ничего предъявить. Завтра меня могут освободить за хорошее поведение. Освободить от чего? Освободить от жизни?

Вечером я возвращаюсь домой, немного задержавшись в квартале Бон-Энфан, мне нравятся граффити, тромп-л’ой, рисунки, которые расцветают повсюду в этом альтернативном квартале — так его называют в газетах, — это создает у меня иллюзию, что я не единственная потерянная душа, что всех сумасшедших поместили в одну часть тюрьмы между городскими валами: в крыло для невменяемых.

Потом я возвращаюсь домой. Тридцать квадратных метров под крышей, с лифтом. Педагоги из пенитенциарной системы не обманули меня! Они даже предложили мне микроволновую печь, - Минитель» и телевизор. Я от всего отказалась! Они выглядели удивлёнными. Разве нельзя реинтегрироваться в общество без бытовой техники? Мне хватает моих компакт-дисков, которые я слушаю на повторе, пока они не поцарапаются, как виниловые пластинки, или мои потрепанные книги…

В конце концов они поняли и смирились с тем, кем я стану, хотя мне ещё нет даже двадцати трёх лет. Старая дева! Старый носок. Старый призрак, чьё простыня пожелтеет. Старая роза, лепестки которой завянут.

Без шипов, без сока, без мечты.

Мне никто не нужен.

Я просто поступаю, как все: буду считать проходящие дни, ожидая смерти.

Однако сегодня вечером я задерживаюсь в квартале Бон-Энфан немного дольше. Каждая улица решила украситься цветами одной из национальностей, входящих в состав «Армады. - Моя улица усыпана бразильскими флагами «ауриверде. - Это отвлекает меня на мгновение, всего на мгновение, а потом я открываю дверь своего дома.

Как только я ставлю ногу внутрь, я по глупости чуть не поскользнулась. Какой-то идиот испачкал крошечный вестибюль! Старый паркет покрыт ковром из лепестков — разноцветный дождь, словно какой-то садовод-любитель принес срезанные цветы, нагроможденные в прорванный мешок для мусора. Я осторожно пробираюсь к лифту.

Как только дверь открывается, моя нога зависает в воздухе из страха раздавить…

… букет цветов, оставленный внутри!

Я с удивлением рассматриваю впечатляющий букет из роз, лилий и орхидей, усыпанный гипсофилой. Моей первой мыслью было, что один из соседей забыл его и скоро вернётся за ним, но тут я заметила листок, засунутый между стеблями. Я наклонилась, придержала дверь и прочитала:

Для Офелии.

Я сразу узнаю твой почерк, Антуан, почерк прилежного ученика, слишком округлый, с буквами «L, - похожими на крылья, - F» — как пропеллеры, и кружочками вместо точек над «i.

Прости меня, Офелия,

Уверяю тебя, клянусь, я пытался забыть тебя, пытался возненавидеть тебя, но у меня не получилось. Прости, я даже пытался ненавидеть тебя, но стало ещё хуже: это тебя я люблю!

Это тебя я люблю, Офелия, даже если моя семья больше не хочет слышать о тебе,

Именно тебя я люблю, Офелия, даже если ты предала меня, даже если ты использовала меня самым отвратительным образом, даже если ты меня не любишь и никогда не полюбишь,

Я люблю именно тебя, Офелия, даже если ты не можешь полюбить такого приспособленца, как я, даже если ты возненавидишь меня ещё сильнее, если я скажу тебе, что ты всего лишь жертва,

Я люблю именно тебя, Офелия, даже если ты сочтёшь все мои жалкие попытки извиниться перед тобой проявлением жалости, даже если мы принадлежим к разным мирам, разделяя два противоположных полушария,

Я ничего не могу с этим поделать, я люблю именно тебя, Фолетт.

Я ждал тебя четыре года, но я ждал бы тебя, даже если бы тебя приговорили к пожизненному заключению,

даже если бы ты призналась мне, что ты и твоя подруга съели торт на день рождения Консуэло,

даже если бы ты призналась, что кошки мамы не сбежали, а ты перерезала им горло;

даже если бы ты сбросила моего отца со скалы.

Да, я бы всё равно любил тебя, даже если бы ты убила моего отца. И, может быть, даже сильнее.

Мы так и не помирились по-настоящему, знаешь, особенно с тех пор, как он в очередной раз переметнулся, чтобы избраться региональным советником, а я вступил в ЛКР.

Ты живёшь на четвёртом этаже, я прочитал это на почтовом ящике. Не волнуйся, я не жду тебя там, у твоей двери. Я ни в коем случае не хочу тебя беспокоить. Я буду удивлен, если ты вообще прочитаешь это письмо.

Я жду тебя на третьем этаже, на 45 ступенек выше этого букета, на 15 ступенек ниже твоей лестничной площадки, нужно просто нажать на нужную кнопку — «3» вместо «4.

Я устроил всё просто: небольшая скатерть на полу и две подушки на ступеньках, бутылка шампанского и два бокала, чтобы отпраздновать твое возвращение, или «Армаду, - или что ты захочешь.

Вот так, я устроился здесь, перед лифтом. Чтобы попасть к себе домой, тебе придётся обязательно пройти мимо меня.

Если захочешь остановиться…

Я тебя не заставляю.

Я никогда не буду тебя ни к чему принуждать.

Так же, как и ты никогда не сможешь заставить меня ни забыть тебя, ни сдаться.

Антуан, твой маленький деревянный солдатик

У тебя богатое воображение, Антуан.

Ты талантлив, ты упрям — сколько девушек мечтали бы о том, чтобы за ними ухаживали так рыцарски?

Я перечитываю твою записку, у меня возникает соблазн, я почти готова поддаться. Но это было бы нечестно, Антуан, это было бы снова игрой с тобой.

Мне никто не нужен, и уж тем более не ты.

Если бы я пришла к тебе, это было бы не из любви и даже не из дружбы, а только из жалости. Ты бы этого не хотел, как и я.

Мне очень жаль…

Я оставляю букет, протягиваю палец и нажимаю на кнопку «4.

Лифт примитивный. Две большие железные пластины, а над головой — узкая стеклянная перегородка. Пока он поднимается, я могу разглядеть трос, тёмные стены между светом каждого этажа, видеть их, оставаясь незамеченной, если прижмусь к задней стенке кабины.

Как долго ты меня ждёшь?

Я догадываюсь, что ты, наверное, следишь за каждым движением, что твоё сердце сжимается каждый раз, когда трос натягивается, что ты надеешься при каждом шуме, каждый раз, когда кто-то из моих соседей возвращается домой, надеешься, что лифт остановится, что откроются двери, надеешься, что из него выйду именно я…

Первый, второй, третий.

Я вижу тебя — на одну-две секунды, едва успеваю удивиться твоим волосам, которые ты не подстриг, твоей бороде, которую ты не сбрил, твоим глазам, которые ты не высушил.

Уже четыре года? Моя клетка уже открылась, на пятнадцать ступенек выше тебя.

Я знаю, что ты их не преодолеешь.

Я иду к своей квартире, я все обдумала. Я не хочу оставлять тебе никаких иллюзий, Антуан, я должна поставить точки над твоими кружками на «i.

Мне никто не нужен!

Войдя в свою квартиру, я громко захлопну за собой дверь, чтобы ты услышал, чтобы ты понял.

И чтобы ты никогда не вернулся.

Антуан так и не вернулся.

Сегодня вечером я выхожу впервые за три месяца. Ты же так меня умоляла, Нина!

— Ты не можешь мне отказать, Фолетт! Будет 10 октября. Я приглашаю тебя на твой день рождения. Я должна тебе реванш, помнишь, в прошлый раз это было у тебя! Да, в тот день, когда ты взорвала живого кролика в микроволновке и заставила нас поверить, что это лазанья. Я покажу тебе, что такое настоящая кухня!

Когда я постучала в дверь твоей милой маленькой квартирки на улице Луи-Рикар, с видом на сквер Моруа и фонтан Сент-Мари, мне понравилось, что ты не вышла открывать, а закричала, как сумасшедшая:

— Открытоооо!

Когда я вошла, мне понравилось, что все не бросились ко мне, как будто я заключённая на прогулке, что меня не заметили, что всем почти наплевать на то, что я здесь. Ты снова закричала.

— Я уже идууу, устраивайся!

У тебя дома полный беспорядок, Нина! Можно подумать, что мы будем есть на гладильной доске и что ты приготовила нам подгузники Феликса, запечённые в фольге, раз они разбросаны рядом с раковиной. Ты повсюду по комнатам наклеила стикеры с списком дежурств, как это делали воспитатели в доме № 2 в «Прерии»: понедельник — посуда, Фолетт; вторник — метла, Каро; среда — мусор, Нина… только на твоих стикерах в третьей колонке стоит только твое имя! Тебе придётся завести как минимум семерых детей, если не хочешь, чтобы дела тебя перегрузили.

— Оставь свои вещи в моей комнате. Я включу видеомагнитофон для Феликса и буду в твоем распоряжении.

Я иду из комнаты в комнату, кладу пальто на твою кровать, посреди твоих трусиков и скомканных футболок, а потом присоединяюсь к тебе в комнате Феликса. Твой сын устроился на кровати, а рядом с ним лежат Тинки-Винки и ещё три разноцветных пузатых монстрика. Полагаю, это остальные Телепузики. Ты борешься с пультом, отчаянно направляя его в сторону телевизора.

— Я включу мультфильм для Феликса и Зии. Ты первая, Бене скоро придет.

Бене

— Открытоооо!

Зия даже не дождалась разрешения Нины, она промчалась через квартиру и сразу же прыгнула на кровать к Феликсу и его Телетубикам.

Зии девять лет, на ней мини-юбка фуксии, шерстяные колготки яблочного цвета, свитер цвета клубники, волосы до ягодиц и уверенность принцессы, будто весь мир принадлежит ей: ну-ка, взрослые, прочь с дороги!

Девять лет! Что же произошло, Бене? Мне кажется, что еще вчера Зии было пять, а позавчера она еще грелась у тебя в животе.

Зия уже схватила пульт.

— Не позволяй Феликсу смотреть всякую ерунду, Зия!

Я узнала твой голос. Всё моё тело пронзил электрический разряд.

Двенадцать лет моей жизни взорвались мне прямо в лицо, стоило лишь услышать от тебя восемь слов.

Двенадцать лет ссор, примирений, доверительных разговоров, признаний, секретов, сожалений, хлопающих дверей, ломающихся воспитательных методов, и ты, которая держишься:«Ты останешься! Но предупреждаю, я тебя не отпущу!

Ты стоишь передо мной, Бене, с большой миской в руках.

— Привет, Фолетт.

Ты не целуешь меня — может, из-за неудобной миски между нами, может, из-за тюрьмы, может, из-за своего разочарования.

Зия и Феликс смотрят мультфильм, Нина убрала гладильную доску, нашла три стула, три тарелки, три стакана, и ты наконец поставила свою миску.

— Морской салат! — объявляешь ты.

Ты наконец даришь мне заговорщицкую улыбку.

— Я предпочла приготовить обед. Нине ещё есть над чем поработать на кухне.

Ты окидываешь квартиру взглядом на триста шестьдесят градусов.

— В уборке тоже.

— А кто в этом виноват?

Нина ищет поддержки в моем взгляде и настаивает.

— Нас никто не учил!

— Хватит притворяться Козеттой! Я воспитала целый полк девчонок и могу тебе сказать, что ни одна из них не была такой неряхой!

— И ни одна из них не делится с тобой, спустя четыре года после ухода с «Прерии, - морским салатом!

Ты берешь меня за руку, а потом — Нину.

— Наверное, я слишком много вложила в вас! Так что выбора нет, я снова в игре. Когда-нибудь мне всё-таки придётся вернуть свои вложения…

Ты улыбаешься мне. Мы помирились. А разве мы вообще ссорились? Ты никогда не осуждала меня, Бене. Ты не такая. Ты всегда просто указывала путь.

Посреди обеда Феликс вдруг начинает кричать с самой глубины своей кровати:

— Почему эта дама совсем голая?

Ты вскакиваешь как молния. Твои рефлексы ничуть не ослабли.

— Как это, совсем голая?

Ты бросаешь на Нину гневный взгляд.

— Что ты им включила за фильм?

Нина в мгновение ока помолодела на пятнадцать лет. Она вся покраснела. Хуже, чем в тот раз, когда ты застала её с журналом Newlook под одеялом.

— Ну, мультфильм, вышедший в этом году. - Кикику, - или что-то в этом роде, кажется.

Мы все трое мчимся в спальню Феликса. Он, похоже, больше интересуется своими асексуальными Телепузиками, чем задницами африканских воинов на экране, обнажёнными грудями деревенских жительниц, грудями, опоясанными золотом ведьмы Карабы или даже крошечным половым органом Кирику. Зия, напротив, кажется очарованной. Ты на мгновение смотришь, как маленький, но отважный герой сражается с фетишами, а потом вздыхаешь.

— Ну ладно, это не так уж и плохо.

Нина не может в это поверить.

— Не так уж и плохо? Нам бы никогда не разрешили такое смотреть!

Нина хватает пульт и ставит фильм на паузу.

— Ты должна знать, Зия, твоя мама была с нами такой же строгой, как сейчас она ласковая с тобой!

Зия не выглядит так, будто считает свою маму ласковой, но пользуется паузой, чтобы встать.

— Я проголодалась. Что есть поесть?

Про себя я киваю в знак согласия. Ты бы никогда не ответила нам без таких фраз, как «а “пожалуйста” — это для собак?, - пойди сначала вымой руки, - будешь есть то, что есть!.

— Морской салат, моя малышка! Ты же видела, как я его готовила.

— А что там внутри?

— Креветки, лосось, сурими, рис и овощи.

Зия кривит лицо: - Бене, ты, как всегда, будешь отбирать кукурузные зерна и горошинки из тарелки своей бедной малышки. - Феликс тоже встал.

— Я очень люблю креветки. Спасибо, бабушка!

На этот раз, не задумываясь, мы разражаемся смехом. Даже Зия. Все, кроме тебя, Бене.

— Феликс, я не твоя…

— Но да, — настаивает мальчик. — Мама мне объяснила. Ты немного как её мама. Значит, ты немного как моя бабушка.

Неумолимая логика! Ты всё-таки обиделась, Бене. Нина подставляет ещё два стула. Ты накладываешь по половнику салата каждому ребёнку. Зия догадывается, что сейчас не время просить отделить рис от сурими. Твоя малышка всё равно принимает вид отвращения и бросает нам озорной взгляд.

— Это не морской салат…

— …

— Это бабушкин салат!

Мы во второй раз взрываемся смехом, но на этот раз с набитыми ртами. Взрыв креветок и кукурузы разлетается по всей комнате. Четверг — Нина с метлой; пятница — Нина с метлой; суббота — Нина с метлой!

Мы едва успеваем вытереть слёзы из глаз и рис с салфеток, как в дверь стучат. Зия всё ещё извивается от своей удачной шутки, наверное, уже представляет, как выступает в «Берси» с группой «Les Inconnus, - но Нина и ты тут же застыли.

Я последней это понимаю.

Нина всё же кричит.

— Открыто!

Нина хватает меня за правую руку, а ты пытаешься схватить мою левую.

Я вырываюсь из ваших объятий и направляюсь к двери.

Жо уже вошёл и стоит передо мной.

Жо

Ты стоишь передо мной.

Мы смотрим друг на друга — мы не виделись с той ночи 29 апреля 83-го.

В таких сценах, в таких дуэлях, в фильмах бывают крупные планы на пристальные взгляды, на дрожащие руки, на трепещущие губы, там даже звучит музыка — барабанные удары или гармоника, — чтобы заставить зрителя ждать, чтобы он гадал, кто первым нанесет удар.

Я с самого начала прекращаю всякую интригу.

Я поворачиваюсь к тебе спиной, я даже не взгляну на тебя с презрением, не плюну и не дам пощечину — я уже достаточно за это заплатила, у меня нет никаких счётов с тобой, папа, я просто изгнала тебя из своей жизни.

Делаю три шага, беру сумку возле гладильной доски, вспоминаю, что оставила пальто в комнате Нины, и иду туда, не произнося ни слова.

— Офелия, пожалуйста…

Это голос Бене, а может, Нины — я вас не слушаю.

— Фолетт, подожди.

Я вас не слышу. Я беру пальто, выхожу из спальни, хочу уйти из этой квартиры.

Когда я возвращаюсь в столовую, тебя уже нет.

Зия вернулась к Феликсу смотреть «Кирику. - Повсюду валяются мёртвые креветки.

— Он ушёл, — говорит Нина. — Прости, Фолетт. Это я его пригласила. Я думала, что… ну, по-моему, это была не самая удачная идея.

Я иду дальше, не слишком быстро, даю тебе время сбежать, папа. Только не думай, что я гонюсь за тобой. Я слышу, как Бене, в свою очередь, разыгрывает роль доброй советницы.

— Дай себе шанс, Фолетт. Даже если ещё слишком рано, дай себе шанс.

Я сдерживаюсь, чтобы не закричать. Подхожу к столу и с трудом шепчу.

— Оставьте меня в покое, пожалуйста. По крайней мере это оставьте мне. У меня остался только отец, которого я могу ненавидеть.

Нина смотрит на меня своими большими глазами, в которых почти читается гнев.

— Ненавидеть — значит бежать, Фолетт! Всегда бежать!

Следующий покупатель.

Я уже три часа без перерыва работаю на кассе в «Шопи.

Следующий покупатель.

Мне эта работа нравится всё больше и больше. Она похожа на конвейерную работу, только без коллег, с которыми можно поболтать, но с дополнительной обязанностью раздавать улыбки. Мне это подходит. Мне подходит общаться только с предметами — консервными банками и связками моркови. Большинство моих коллег завязывают разговоры, обладают неиссякаемым воображением, чтобы сказать каждому слово, сделать каждый проход через кассу индивидуальным, рискнуть заняться экспресс-психологией и угадать, какому покупателю нужно успокоить, посоветовать, польстить, развлечения, порицания… А я довольствуюсь улыбкой. Самая симпатичная и самая молчаливая из кассиров! В конце концов, каждый выбирает свою очередь. У меня тоже есть свои постоянные клиенты — молчуны и одиночки.

Следующий покупатель.

Механически я ловлю бутылку, которая опасно катится по ленте.

Шампанское Deutz. Этот покупатель не скучает! А дальше идёт…

Блок фуа-гра. Тапенада с трюфелем. Ароматические свечи. Две маленькие орхидеи.

Романтик! Какая счастливица, которую сегодня вечером ждёт потрясающий сюрприз.

Я механически продолжаю сканировать товары.

Два хрустальных бокала. Палочки сандалового дерева. Книга…

Книга?

Книга «Rouge et Or»!

- Сказки Андерсена, - издание 1949 года, с загнутыми углами страниц и позолоченным корешком.

Наконец я поднимаю глаза — наконец-то поняла. Ты стоишь передо мной, толкая свою пустую тележку. Проходишь мимо и просто спрашиваешь:

— Вы принимаете чеки, мадемуазель?

783 франка. Рекорд дня!

Ты подписываешь чек, даже не глядя на сумму, а потом протягиваешь его мне.

— Полагаю, их выдаёт автомат? Хорошего дня, мадемуазель.

И ты уходишь, толкая свою тележку, даже не взяв ничего, не оглядываясь, оставив мне шампанское, фуа-гра, книгу и всё остальное…

Следующие покупатели улыбаются. Пожилая дама, постоянная посетительница, держащаяся за объёмный мешок с кошачьим наполнителем, даже осмеливается заявить:

— По-моему, ты ему приглянулась, мадемуазель!

Позади неё парень с упаковкой пива аплодирует. Ещё двое покупателей, стоя за своими заполненными тележками, тоже присоединяются. Я, самая незаметная из кассирш, стала главной достопримечательностью дня.

Ты меня бесишь, Антуан!

Сколько раз тебе это нужно повторять?

Мне никто не нужен.

Разве что отец, которого можно ненавидеть, но уж точно не мужчина, которого можно полюбить.

Следующий покупатель.

Моя божья коровка,

Мне кажется, что я не разговаривал с тобой целую вечность.

Ты, наверное, проголодалась. Сколько времени я не предлагала тебе больших печалей, чтобы ты их пожирала? У меня есть фуа-гра и тапенада с трюфелями, если хочешь… холодильник полон!

Да? Ну и что? Коробка печалей не ест аристократические деликатесы.

Я лежу в постели.

Листаю книгу «Красный и Золотой» — не свою, а ту, что Антуан оставил мне у кассы. Эта книга интригует меня гораздо больше всего остального. Почему, с самого детства, у Антуана есть точно такая же книга, как у меня?

В своём экземпляре Антуан загнул углы всех страниц одной сказки, Храбрый оловянный солдатик. Его любимая! Мы говорили об этом в нашу первую ночь на Мон-Фортене. Он сравнил меня с балериной, солдат влюбился в неё из-за недоразумения, из-за недуга, который, как он думал, был у них обоих, и оба, в конце своей трагической судьбы, сгорели в одной и той же дровяной печи.

Моя божья коровка, как ты думаешь, Антуан хочет так закончить свою жизнь? Броситься в огонь ради меня? Ты смогла бы смириться с таким горем? Антуан гораздо лучше этого. Гораздо лучше меня. Это я — лгунья, та балерина, которую он пожалел.

Миру нужен он, миру нужны храбрые солдатики.

Но я ему не нужна.

Я продолжаю листать одну за другой сказки, которые оставили след в моей жизни: - Дюймовочка, - Гадкий утенок, - Девочка со спичками, - Принцесса на горошине, — Антуан, кажется, едва ли их читал, пока я не остановилась, удивлённая, на одной из тех, которые мне нравятся меньше всего,

- Огниво.

Как и в случае с Храбрым оловянным солдатиком, все страницы загнуты и снабжены пометками, но почерк здесь не Антуана. Он противоположен его почерку: жёсткий, холодный, сухой и авторитарный.

Я не разбираюсь в графологии, но вряд ли это почерк его матери. А может, его отца? Я осознаю, что не знаю почерка Ришара Видама. Однако одно можно сказать наверняка: этот почерк мне не незнаком. Я уверена, что уже видела его раньше!

Напрягая зрительную память, я пытаюсь вспомнить историю об этом огниве. Насколько я помню, она похожа на сказку об Аладине. Солдат находит в сокровищнице волшебное огниво, которое исполняет все его желания. Это чудо делает солдата слишком самоуверенным: он оскорбляет короля, прося руки его дочери, и, главное, тратит всё своё золото на выпивку и разгульную жизнь. В конце сказки король приговаривает его к повешению, но ему удаётся избежать наказания, только попросив покурить трубку осуждённого и получив таким образом разрешение воспользоваться своим знаменитым огнивом!

Я бегло перечитываю сказку — я плохо помнила эту слишком нравоучительную историю, — но особое внимание уделяю пометкам. Некоторые фразы подчеркнуты — все те, что касаются советов о том, как правильно распоряжаться своим состоянием.

Он вел беззаботную жизнь, ходил в театр, катался на карете по королевскому саду, давал беднякам много денег.

Деньги — как вода, — отметил неизвестный автор, необходимы для жизни, но испаряются под воздействием жгучих страстей.

Это льстило ему. Но поскольку он каждый день тратил много денег, а в его кошелек они так и не поступали…

Отдавать деньги бедным — значит презирать их. Тратить их умеренно, но с показухой — значит побуждать бедных зарабатывать их.

Настал момент, когда у него почти ничего не осталось. Ему пришлось покинуть красивые комнаты, переехать в мансарду под крышей, самому чистить обувь, браться за иглу, чтобы зашивать дырки. Ни один друг больше не приходил к нему… слишком много этажей нужно было подниматься.

У богатых есть друзья, потому что они богаты. Это печально, но все же не так печально, как то, что у бедняка нет друзей, потому что он беден.

Я поднимаю глаза, потрясённая.

Кто мог написать такие идиотские фразы? Кто мог дать Антуану такие нелепые советы? Его отец? Ришар Видам, может, развлекался, делая такие пометки в сказке, чтобы воспитать сына? Неудивительно, что он стал коммунистом! Но это так не похоже на того Видама, которого я знаю… А этот почерк? Я готова поклясться, что это почерк женщины. Я готова поклясться, что уже читала его, несколько раз, давным-давно, я готова поклясться, что…

Внезапно меня озарило.

Как я могла об этом не догадаться раньше?

Я знаю, кто написал эти предложения, кто написал эти слова, кто подарил эту книгу Антуану!

Я в этом уверена, даже если это последний человек, от которого я этого ожидала, даже если за всю свою жизнь я получила от неё всего пять открыток.

Это почерк моей бабушки.

— Офелия?

— Не перебивай меня, Антуан. Ни в коем случае! И уж тем более не думай, что я звоню тебе из-за шампанского и орхидей.

Я слышу, как твоё дыхание учащается в трубке, но ты — маленький мальчик, по-прежнему такой же воспитанный. Ты ничего не говоришь и даёшь мне высказаться.

— У меня конкретный вопрос! В книге сказок Андерсена, которую ты оставил мне на беговой дорожке, есть пометки и подчеркнутые фразы. Ты знаешь, откуда они взялись?

— Ты хочешь поговорить со мной о любовной истории между храбрым оловянным солдатиком и балериной?

Я улавливаю насмешливую интонацию в твоем голосе. Надменная ирония победителя. Тебе кажется, что мой предлог слишком надуман, ты пытаешься убедить себя, что твои маленькие инсценировки — букет в лифте, фуа-гра у кассы в «Шопи» — сработали? Думаешь, я снова упаду тебе в объятия? Я ставлю все точки над «i» с раздраженной интонацией.

— Нет! Из «Огниво»!

Ты выглядишь удивленным.

— А? Эта? Я не перечитывал её уже много лет.

— С каких пор у тебя эта книга? Кто тебе её подарил?

Ты начинаешь понимать, что эта книга интересует меня больше, чем твое шампанское и цветы. Твоя ирония победителя постепенно превращается в небрежность плохого игрока.

— Понятия не имею! Я же тебе говорил, эта книга у меня всегда была, ещё до того, как я стал достаточно взрослым, чтобы это запомнить.

Я не хочу признаваться тебе, что узнала почерк своей бабушки. Хочу оставить козырь в рукаве — у меня предчувствие, что игра подстроена.

— Ты же, наверное, помнишь загнутые углы страниц в этой сказке? Там на полях написаны слова — целая серия идиотских комментариев о том, как лучше распорядиться сокровищем, по возможности не делясь им. Что это значит?

— Надо быть экономным, полагаю!

Ты искренен или просто издеваешься надо мной?

— Да хватит уже, Антуан! Зачем тебе это писать? Ты же последний ребёнок на свете, у которого проблемы с деньгами.

На этот раз я задела за живое — как всегда, твое чувство вины избалованного ребёнка.

— Почему ты так говоришь?

— Потому что это правда! Потому что ты живёшь в замке. Потому что твоя мама богата, и не благодаря своим кошкам. Это всем известно.

Полагаю, ты обиделся. Я могу сколько угодно критиковать твою сестру или отца, но ты всегда будешь защищать свою маму-ангорку.

— Чепуха! У моей мамы никогда не было денег. Ладно, у неё есть титул, она из старинного нормандского дворянского рода, но из совершенно бедной ветви, поверь мне, и она никогда не работала!

Роза-Анна? Бедная? Ты издеваешься надо мной, Антуан?

— А откуда тогда у тебя деньги?

— От моего отца! Только от моего отца, от его работы, от его махинаций, я сам не знаю.

— Бене? Бене? Это Фолетт, срочно! Ответь мне!

Я вешаю трубку, жду, но ты не перезваниваешь. Я несколько бесконечных минут хожу кругами по всем углам своей квартиры, а потом снова беру трубку.

— Бене? Это снова Фолетт, ты мне очень нужна. Дело в том… дело в Ришаре Видаме.

Ты перезваниваешь мне менее чем через десять секунд, такая же паническая, как будто я объявила тебе, что собираюсь заложить бомбу посреди площади Вьё-Марше.

— О нет, Фолетт! Чёрт! Это что, опять начнётся? Забудь про Видама! Понимаешь? Забудь о нём! Раз и навсегда!

Ты так сильно на меня не кричала со времён нашего побега с Ниной во время первой «Армады. - Я, напротив, совершенно спокойна — по крайней мере, внешне. А внутри моё сердце бьётся со скоростью десять тысяч ударов в час.

— Успокойся, Бене. Мне нужна всего лишь одна информация. Это важно, очень важно.

— Нет, Фолетт! Видам, может, и придурок, но он невиновный придурок. Так что оставь его в покое. Его избрали вице-президентом региона, и он…

— Послушай меня! Пожалуйста! Я просто хочу знать, откуда у него деньги…

Я слышу, как ты вздыхаешь.

— Из его брака. От его жены, Розы-Анны д’Озувиль! Ты же это уже знаешь. Что ты…

— Ну, нет! Так все думают, но у Розы-Анны не было ни гроша!

Я сразу почувствовала, что тебя зацепило. Ты этого не ожидала. Я пробудила в тебе инстинкт активистки, ветеранку всех битв, члену профсоюза CGT.

— Откуда ты это знаешь?

— Неважно. Я просто прошу тебя задействовать свои связи, раздобыть информацию — деньги Видама обязательно откуда-то берутся.

Ты колеблешься.

— Ладно, я посмотрю, что смогу найти… если ты пообещаешь не приближаться к нему.

— Обещаю! Я даже отъеду подальше. Более тысячи километров, судя по моим расчетам.

Я впервые в жизни поехала на скоростном поезде TGV.

Я впервые в жизни увидела Средиземное море.

Невероятно! Это заняло у меня всего одно утро! Я выехала из Руана в 6 утра, ещё не 14 часов, а я уже на месте. Пересечь Францию на TGV занимает чуть больше времени, чем проехать через Руан на автобусе. И это при том, что я не летела самолётом. Говорят, до Ниццы лететь час — это меньше, чем добираться из квартала Сорано до центра города!

В Йере я впервые в жизни увидела томболо. Это песчаная коса, которая превращает остров в полуостров. И даже двойное томболо! Мне особенно понравилось это забавное название.

Затем я обнаружила, посреди приморских сосен полуострова Жьен, жилой комплекс «Ла Бадин»: десятки маленьких бетонных кубов, стоящих на песке, куб «Пивония, - куб «Мимоза, - куб «Лаванда» — уродливые, но всем на это наплевать из-за великолепного вида на море и остров Поркероль. Облака сгущаются в небе, но это не мешает мне потеть под кепкой. Здесь хорошая погода, даже когда небо серое.

Запахи сосны и соленого моря проникают в мои ноздри. Я понимаю, бабушка Метте, почему ты не осталась в Нормандии, почему тебе надоели утесы и галька, почему ты не оставила меня с собой, почему ты бросила меня в «Прерии»…

Я замечаю план перед стойкой регистрации, ищу куб «Мимоза, - запоминаю путь между соснами, немного теряюсь, в конце концов сбрасываю туфли и иду босиком. Я осознаю, что уже целую вечность не ходила так по песку. С тех пор… С тех пор, как мне было семь лет и я играла в песочнице в парке Сорано? Здесь меньше собачьих экскрементов! Бабушка с синими волосами выгуливает своего карликового пуделя. Я вспоминаю Арго, золотистого ретривера Лазаря. Может быть, в Сорано собаки были покрупнее.

Шале «Мимоза.

Наконец-то я нашла.

Кубик, похожий на остальные, с большим панорамным окном, деревянной террасой, выходящей на море и слегка приподнятой над землёй.

Твой возлюбленный ждёт меня, похоже, он неплохо оправился от твоей смерти. Надо сказать, у него было время — это было… тринадцать лет назад? Рак толстой кишки, насколько мне сказали. Мне не составило труда найти твоего Бернарда: на последней открытке, которую ты прислала мне летом 83-го, на обратной стороне конверта был твой адрес. Не волнуйся, я не сержусь на тебя, бабушка Метте. Я больше не сержусь. Представь, если бы ты взяла меня с собой, я бы никогда не познакомилась с Ниной и не поделилась с ней всеми нашими глупостями.

Мой взгляд всё же задерживается на море цвета бассейна, но с добавлением сосен-зонтиков, золотистого песка и белой пены волн, которая щекочет ноги… Зато, бабушка, я бы не была против время от времени насладиться неделей-другой здесь.

— Офелия?

Твой возлюбленный меня заметил и узнал. Я позвонила ему, как только сошла с поезда на вокзале в Йере.

— Заходите, я приготовил вам апельсиновый сок и кофе.

Сколько лет твоему Бернару? Более восьмидесяти? Меньше девяноста? Говорят, холод сохраняет молодость, но, судя по всему, тепло тоже. Рубашка в цветочек, бермуды, шлепанцы без носков — наверное, он целыми днями пьет пастис и играет в петанк со своими восьмидесятилетними приятелями. Ты ушла слишком рано, бабушка Метте, ты могла бы прожить с ним ещё десятилетие счастья.

— Берегись комаров, Офелия. С тех пор как начали тестировать экологичные инсектициды, чтобы отпугнуть их, нас кусают аж до января!

Подтверждаю, от тебя воняет цитронеллой. Мы устраиваемся в тени приморских сосен с двумя стаканами апельсинового сока. Бернар начинает монолог, как будто не разговаривал целый месяц. Возможно, он всё-таки не любит петанк. Он так защищает тебя, бабушка, что это даже трогает. Ты меня любила, судя по его словам, ты винила себя, часто плакала — мне трудно это представить, — ты сожалела, в конце концов ты бы всё-таки привезла меня, но именно он, Бернар, сдерживал тебя, а потом болезнь всё перевернула, очень быстро: томография, чёрные пятна, химиотерапия, короче говоря, лучше было держаться от тебя подальше, изолировать тебя от этой несчастной семьи…

Я поняла, Бернар, как изолируют опухоль.

Я слушаю тебя, вежливо, но мне плевать на душевные переживания моей бабушки. Вдали толпа скапливается у пристани, откуда отправляются на Поркероль. Что может быть лучше на острове? Разве здесь уже не рай?

Бернар всё ещё не перестаёт разглагольствовать, он что, адвокатом был, или как? В конце концов я перебиваю его на середине фразы, той, где он говорит о твоей вечной красоте, даже когда у тебя выпали волосы.

— Прошу тебя, Бернар, я пришла не для того, чтобы ты рассказывал мне о бабушке.

Бернар замирает с поднятым в воздух стаканом ледяной апельсиновой газировки.

— Тогда зачем?

— Чтобы узнать что-нибудь о своём прошлом.

Я достаю из сумки две книги «Rouge et Or. - Протягиваю ему свою.

— Это единственный подарок, который у меня остался от бабушки Метте. Мне было четыре года, когда она мне его подарила. А несколько дней назад я нашла вот эту (показываю ему вторую). Думаю, в ней есть её пометки.

— Можно посмотреть?

Бернар берет книгу, листает страницы, останавливается на загнутых углах страниц с рассказом «Зажигалка» и читает.

— Подтверждаю, это почерк Метте. И она действительно любила записывать подобные фразы.

Моё сердце забилось сильнее. Я была права!

— Вы… вы уже видели эту книгу?

— Нет. Полагаю, если она так любила сказки Андерсена, то это из-за её датского происхождения… Но Метте уже не было того возраста, чтобы читать сказки, да и детей или внуков, которым их читать, у неё не было.

Твой Бернар только что оговорился, бабушка! Он чуть не подавился стаканом апельсинового сока.

— Ну, э-э, у меня нет внуков здесь, в Йере, я имею в виду.

Я даю Бернару ещё немного побороться с песком, а потом вытаскиваю его как раз перед тем, как он погрязнет.

— Понимаю. Значит, вы не знаете, откуда взялась эта книга?

— Нет, понятия не имею.

Пятьсот франков за билет на скоростной поезд — и всё зря! Чего ещё я могу у неё спросить?

— А имя Антуан Видам вам о чём-нибудь говорит?

Он немного поразмыслил, для вида.

— Нет, извините, ничего.

— А имя… Ришар Видам?

— Тоже нет.

Все пропало! Ты унесла свой секрет с собой в могилу, бабушка. Я наклоняюсь, чтобы поднять книгу. Мой скоростной поезд отправляется только через два часа, может, у меня хватит времени тоже заглянуть на тот остров. И, может, остаться там. Но, судя по толпе, скучивающейся в паромных лодках, вряд ли он окажется безлюдным. Вокруг меня кружат комары, но мне всё равно — Мая защищает меня, она королева всех летающих существ. Перед тем как встать, я задаю последний вопрос, почти рефлекторно.

— Раньше, Бернар, когда вы читали пометки на полях «Огнива, - вы сказали: - Это вполне в его стиле — писать такие фразы. - Почему?

Он отвечает рассеянно. Его взгляд следит за бабушкой с синими волосами, которая снова проходит мимо со своим пуделем.

— Просто потому, что твоя бабушка была такой. Экономной. Она не любила, когда деньги тратили бездумно. Все это благодаря ей.

Бернар с удовлетворением окидывает взглядом свой участок леса, террасу, три сосны-зонтика, посаженные перед домом, и небольшой песчаный склон, ведущий к пляжу. — Такой кусок земли стоит дорого?

— С моей пенсией из Почты я бы никогда не смог позволить себе шале за 650 000 франков. Ну, или 100 000 евро, как сейчас говорят.

650 000 франков?

Твой Бернар шутит что ли?

Я запнулась.

— Не верю, что у бабушки Метте было столько денег!

Твой возлюбленный улыбнулся, не скрывая нотки ностальгии.

— О да, и даже гораздо больше. Не забывай, что со стороны матери ты из богатой семьи. Огромное датское состояние лесопромышленников.

Богатая семья? Огромное датское состояние? Это, наверное, уходит корнями в прошлые поколения! Мама мне об этом никогда не рассказывала. Я вопросительно смотрю на Бернарда, а он не торопясь объясняет мне.

— Твоя бабушка уехала из своей страны, чтобы выйти замуж за владельца бумажной фабики из Руана. Твоя мама, Майя, родилась в этом первом браке. Я познакомился с твоей бабушкой только спустя много лет после смерти её первого мужа. Твоя бабушка не часто рассказывала мне о своей дочери. Они были в ссоре, ты догадываешься, почему. Из-за твоего отца! Насколько я знаю, Мая в восемнадцать лет бросила всё, потому что была влюблена в некоего Жоселена, а ни её мать, ни её бывший муж не хотели даже слышать о нём. Когда знаешь, чем закончилась эта история, становится понятно, что они были правы, да?

Я нервно киваю головой — скорее для того, чтобы подтолкнуть его продолжить, чем чтобы подтвердить.

— В общем, ничего особенного. Твоя мама, будучи подростком, чуть слишком бунтарским, влюбилась в первого попавшегося хулигана и с грохотом вышла из своей слишком буржуазной семьи. Твоя мама и твоя бабушка долгое время не разговаривали. Только когда ты родилась, они немного сблизились, и твоя бабушка стала чаще навещать вас.

Чаще? Ты слышишь это, бабушка Метте? Ты приходила не чаще одного раза в год! На Рождество, насколько я помню.

Я ловлю себя на том, что тяну Бернара за рукав.

— Подождите, есть одна вещь, которую я не понимаю. У мамы не было денег, она не могла оплачивать счета, даже был кто-то, кто выступал её опекуном, чтобы управлять её счетами, которые постоянно были в минусе. Если бабушка Метте была богатой датской наследницей, почему она нам никогда ничего не завещала?

Бернар остался с открытым ртом. Может, именно его ошеломлённое выражение лица, словно он только что проглотил комара, и очаровало бабушку?

— Что ты мне тут рассказываешь, Офелия? Метте никогда бы не позволила своей дочери и внучке голодать! Насколько я знаю, она каждый месяц перечисляла 15 000 франков на счет твоих родителей.

Теперь моя очередь разинуть рот от удивления. 15 000 франков в месяц? Более 2 000 евро? Твой возлюбленный бредет!

— Это продолжалось пять или шесть лет, — продолжает Бернар. — До несчастного случая с твоей мамой. Все эти годы твоя бабушка не могла успокоиться, потому что деньги, которые она перечисляла, уходили на пристрастия твоего отца. Алкоголь, наркотики. Чем больше она давала, тем больше он тратил. Бочка Данаид, если знаешь. Бочка — это точное слово. Теперь ты понимаешь пометки в книге: деньги нужно тратить не на выпивку, а на жизнь?

Нет! Я не понимаю!

— Это невозможно! Невозможно потратить 15 000 франков в месяц на выпивку.

— Похоже, что да. Думаю, твой отец ещё и играл. Или тратил бабки Метты на всякую ерунду… Как ты могла об этом знать, Офелия? Сколько тебе было, семь лет? В таком возрасте что ты знаешь о деньгах?

Нет, это не сходится! Ведь именно Видам должен был следить за тем, чтобы наши деньги тратились с умом!

Бернар продолжает, словно читая мои мысли.

— Твоя бабушка часто общалась с тем парнем, о котором ты мне рассказывала раньше, с тем, кто управлял опекунством над твоими родителями. Я уже не помню его имени, но она общалась именно с ним напрямую. Он ей нравился. Мужчина с головой на плечах, женат, с детьми. Именно благодаря ему она знала, что все её деньги уходили на героин, азартные игры или алкоголь, что вам едва хватало на еду. Насколько я понял, поскольку он был вашим опекуном, счета проходили через него, но он стоял перед дилеммой: перекрыть ли кран или нет, давать ли деньги Джо. Это было сложно, твоя мать не хотела уходить от твоего отца, но он избивал её, как только у него начинался ломка. Не имея денег на дозу, он бы её убил.

— Он так и сделал!

— Да, Офелия. Сотрудник опекунства в конце концов убедил твою бабушку давать меньше, больше не наполнять бочку. Какой смысл выкладывать все эти деньги, чтобы они шли на содержание наркоторговцев? Чудодейственный фонтан с купюрами начал течь реже… но если хочешь, чтобы я высказал свои истинные мысли, с деньгами или без них, трагедия все равно бы произошла.

Мне плевать на то, что думает твой возлюбленный, бабушка, я просто считаю про себя: 15 000 франков × 12 месяцев × 5 или 6 лет, это составляет…

— Почти миллион франков! — громко сказала я. Ты думаешь, я в это поверю? Что бабушка Метте перечислила нам целое состояние?

И тут, клянусь тебе, бабушка, твой Бернар начинает хохотать.

— Целое состояние? Ты издеваешься надо мной, Офелия? Всего лишь 150 000 евро за шесть лет — это ничто по сравнению с тем наследством, которое ты получила!

Я почувствовала себя так, будто меня ударило током. Я не могла ни слова сказать, едва ли могла слушать.

— Я не буду тебе все объяснять, Фолетт. Мы с твоей бабушкой не были женаты. У нее была только единственная дочь, Майя. А у Майи была только единственная дочь — ты!

Мне кажется, я проглотила всех комаров с пляжа.

— Сокровище датских лесорубов, Офелия! Золотые монеты и огниво — я не вижу никого, кроме тебя, кто мог бы их найти!

— Извини, Бене, я не могу с тобой разговаривать, я в скоростном поезде!

Да и ещё я еду в первом классе — не обратила внимания при бронировании. Не знал, что до сих пор существуют купе для богатых и купе для бедных.

Купе почти пустое, его практически полностью заняли четверо парней в галстуках и трое геев в костюмах-костюмчиках. У меня четыре места только для меня одной. Я закинула ноги на кресло напротив, тщательно потерев их, чтобы вычистить песчинки, застрявшие между пальцами ног. Я чувствую себя королевой-матерью! Путешествую первым классом! Осталось только дождаться, когда мне принесут бокал шампанского и пакетик с орехами кешью.

— Но я могу тебя слушать, Бене. И отвечать тебе «ага-ага, - если «да, - и одним «ага, - если «нет.

Люди в костюмах и галстуках все работают за своими экранами. Они поворачиваются ко мне, как только я повышаю голос. Похоже, они способны выбросить меня за борт на скорости триста тридцать километров в час, если я еще раз заговорию.

— Ладно, ты меня слышишь, Фолетт?

— Ага-ага.

Я даже не разжала губы, просто произнесла звук, чуть громче гула поезда.

— Как и обещала, я расследовала дело Видама. Я сразу пошла к Боколини. Знаешь, ну, нет, ты не знаешь, но он тоже получил повышение. Ему в конце концов надоело заниматься социальными делами, он нашел себе укромное место в префектуре, в отделе по правовым вопросам. Боколини был вынужден меня принять — у меня осталось несколько досье на него, несколько дел о драках между детьми в «Прерии, - о которых он забыл доложить начальству. Короче, я устроилась в его кабинете, начала говорить с ним о Ришаре Видаме, и тут он вздрогнул. Ты всё ещё здесь, Фолетт?

— Ага-ага.

— По-моему, я должна перед тобой извиниться.

Я с трудом сдерживаюсь, чтобы не воскликнуть «Наконец-то!

— «Брокколи, - клянусь, Фолетт, мне кажется, что на протяжении всего разговора я действительно называла его «Брокколи, — наконец выпалил он, добавив, что Видам находится под пристальным вниманием Агентства по защите детей (ASE) и финансовых служб префектуры, но что это должно оставаться конфиденциальным. У следователей нет ничего конкретного, только сильные подозрения, но без возможности его поймать. Они не станут без доказательств нападать на вице-президента региона.

Я кусаю губы.

— Это было давно. Чуть позже аварии с твоей мамой. Не знаю, помнишь ли ты, но именно тогда он создал свою собственную ассоциацию «ASTUR» — организацию по поддержке семей, которой судьи поручают осуществление опекунства и которая аккредитована Министерством юстиции и службами социальной защиты. Его ассоциация быстро разрослась, и в ней стало работать около десяти сотрудников, а число получателей помощи превысило сотню.

Да, Бене, я помню, смутно…

— Проще говоря, его ассоциация занимается управлением финансами людей, которые не могут делать это самостоятельно и у которых нет семьи или близких, которые могли бы за них это сделать: людей с умственными нарушениями, одиноких пожилых людей, страдающих болезнью Альцгеймера, хронических алкоголиков, несовершеннолетних сирот… Конечно, существует несколько уровней: судебная опека, простая опека, специальная опека, усиленная опека… Это варьируется от простого содействия в управлении бюджетом для семей, обремененных долгами, или открытия заблокированного счета, предназначенного исключительно для расходов на питание, до полной передачи ответственности за банковские операции в случаях полной недееспособности. В этом случае только доверенное лицо, или, если хочешь, опекун, владеет банковской картой, чековой книжкой, правом подписи и кодами доступа к счетам.

— Твою мать!

Это вырвалось у меня невольно. Трое менеджеров в галстуках поднимают головы от экранов и бросают на меня гневные взгляды.

— Ты здесь, Фолетт?

— Ага-ага.

— Уверяю тебя, подавляющее большинство уполномоченных по опеке — честные люди, но, конечно, есть и несколько «акул. - Бывали случаи, когда возвращались счета за телевидение для слепого или за велосипеды для людей с гемиплегией. Даже если не доходить до такого, у опекуна, который делает покупки с помощью чужой банковской карты, может возникнуть соблазн подкинуть в тележку пару вещей и для себя. Часто речь идёт лишь о небольших суммах — пенсии инвалида или одинокого пожилого человека не составляют больших сумм, но если сложить их по десяткам получателей… Итак, если коротко, ассоциация ASTUR Видама находится под пристальным вниманием властей, которые подозревают его в хищении пенсий. Часть его состояния, по-видимому, происходит именно оттуда, но у следователей нет никаких доказательств, только несколько неопределённых показаний. Видам — хитрец. Ты с самого начала была права, Фолетт, этот тип — сволочь! Мы все давно это подозревали, но теперь, Офелия, послушай меня внимательно: его махинации не имеют к тебе никакого отношения! Извини за откровенность, но с твоей домохозяйкой-мамой и безработным алкоголиком-отцом я не понимаю, что Видам мог у вас украсть…

15 000 франков × 12 месяцев × 6 лет.

Я подношу мобильник ко рту, складываю левую ладонь в воронку и шепчу в трубку.

— У меня вопрос, Бене. Представь, что умственно отсталый человек, находящийся под опекой, или больной Альцгеймером получает наследство — как это происходит?

— Так же, как и во всех остальных случаях. Получатель передаёт всю финансовую ответственность, поэтому деньги из наследства поступают на счёт ассоциации. Опекун всё оформляет напрямую с нотариусом, он единственный, кто ставит подпись.

— Чёрт возьми, ублюдок!

Я закричала!

Трое в костюмах и четверо в галстуках обернулись.

На этот раз точно, меня выгонят из скоростного поезда!

Мама

Я всё-таки добралась до вокзала Руана. Пассажиры первого класса пожали плечами и снова устремили взгляд на свои экраны, скорее равнодушные, чем злые. Ни один контролер не прошел мимо, стюарда с шампанским тоже не было, но мне было всё равно.

Погруженная в свои мысли.

Я представила себя семилетней, лежащей в постели с открытой дверью, и видела тебя, мама, склонившуюся над своими банковскими счетами и повторявшую снова и снова: - Я не справляюсь, Боже, я не справляюсь. - Я слышала твои звонки, сообщения, которые ты оставляла. - Мне нужно с вами поговорить, месье Видам…» В тот вечер что-то было не так в том, как ты себя вела, как выражалась. Что-то изменилось. Я это почувствовала, догадалась, но не могла выразить словами.

Спустя столько лет я наконец получила ответ.

Ты поняла в тот вечер! Ты осознала, что Видам тебя обманывает. Что он присваивает деньги, которые давала тебе мама. Может быть, Видам в конце концов допустил оплошность? Может быть, ты наконец заподозрила неладное и заглянула в свои счета?

Боже мой!

Боже мой, мама, я с самого начала ошибалась. Ты умерла не из-за папы. В тот вечер ты разоблачила Видама! Ты собиралась его выдать! Он бы всё потерял, если бы позволил тебе заговорить. У него не было выбора, он должен был тебя устранить. Он нашёл способ создать себе алиби — это было несложно, кто бы мог его заподозрить? А потом он вернулся в квартал Сорано, в самую гущу ночи…

Чтобы убить тебя!

Нина

Я блуждаю по вокзалу, как лунатик по грани кошмара, как канатоходец по лезвию бритвы. Я достаю телефон, звоню тебе, Нина, умоляю тебя, ответь, ответь, ответь.

Ты не отвечаешь!

Пожалуйста, Нина, ты мне нужна!

Я иду, выхожу из вокзала, снова звоню тебе.

Пожалуйста, Нина, возьми трубку. Потом будет слишком поздно, окончательно слишком поздно.

Звонок без конца пищит, словно сирена скорой помощи, над которой все смеются.

Где ты, Нина? Что ты делаешь, Нина?

Папа

Я продолжаю идти по улице Экюйер. На перекрёстке с улицей Гро-Орлог, как, по-моему, уже более ста лет, находится хозяйственный магазин «Деконихут. - Я набираю ещё один номер, пока иду. Тот, который я поклялся себе никогда не набирать, тот, который, как я думала, я вычеркнула из памяти.

Твой, папа!

Мне нужно с тобой поговорить! Я должна тебе всё объяснить. Это из-за Видама ты просидел шесть лет в тюрьме! Неужели этот ублюдок украл у нас и это тоже? Те годы, которые мы могли бы прожить вместе?

Твой телефон звонит, но ты не отвечаешь, как и Нина.

Где ты, папа?

Я подошла к витрине самого старого магазина в Руане, жду, пока ты снимешь трубку, прижав телефон к уху, долго, отчаянно, прежде чем решиться повесить трубку.

Прости, папа, у меня больше нет времени.

Среди медных кастрюль, сковородок Tefal и кастрюль Le Creuset мой взгляд останавливается на ноже.

Pradel. Лезвие 23 сантиметра. 99 франков / 15,09 евро.

Идеальная длина, чтобы поместиться в мой рюкзак.

Я позволяю телефону звонить где-то на дне кармана. Я не отвечу тебе, Фолетт. Ты не поймёшь, чем я занимаюсь, и тем более — где я нахожусь.

Машины спешат мимо меня внизу, по четырём полосам. Я долго разговаривала с Бене. Как только ты повесила трубку, она мне всё рассказала. Ты ещё была в скоростном поезде, где-то между Марселем, Лионом или Парижем — я всегда была никудышной в географии.

Значит, Ришар Видам — всего лишь подонок, присвоивший целое состояние? Твоё состояние, моя маленькая сирота-принцесса.

В конце концов, я не была так уж удивлена. Не забывай, я выросла с уверенностью, что Видам — сволочь. Ты так часто мне об этом напоминала, Фолетт. Мне даже показалось вполне логичным, что он мог украсть все эти деньги, что он мог вернуться, чтобы сбить твою мать, которая все догадалась.

За исключением…

За исключением того, что это не сходится с версией Карима.

Здание «Сорано, - стоящее напротив меня, выглядит так, будто его бомбардировали. Разорванный бетон, выбитые двери, разбитые окна.

Карим заверил меня, что он был первым на пешеходном мосту, что Мая уже упала, что ни одна машина, а тем более чёрный «Вольво, - её не сбила, что Джо появился только потом — пьяный, под кайфом, не помнящий ничего из того, что произошло.

Только вот…

За исключением того, что я всегда была убеждена, что Карим лгал! Что Карим так и не рассказал мне, что он видел той ночью. Возможно ли, что между ним и Видамом существует какая-то связь? Что он скрывал это от нас с самого начала? Что они в сговоре? Что они уже были сообщниками, когда мы предложили Кариму ограбить Мон-Фортин? Что правила игры были сфальсифицированы? Что Карим специально включил сигнализацию? Что смерть Стиви за рулем фургона не была несчастным случаем? Нет! Я схожу с ума! Карим и Видам — сообщники? Почему? Как? Ради какой чудовищной сделки?

— Здравствуй, Нина.

Карим подошёл ко мне незаметно, тихо, как кошка. Он стоит на мостике, лицом ко мне. В обтягивающих джинсах и поношенной кожаной куртке. Он по-прежнему кажется мне таким же красивым, таким же дерзким, таким же раздражающим и таким же трогательным одновременно. Нежный мальчик-дурак, я с трудом сдерживаюсь, чтобы не обнять его.

— Спасибо, что позвонила, Нина. Я был удивлён, что ты захотела меня увидеть, но мне было приятно.

Не поддаваться умилению.

— Нам… нам есть о чём поговорить, Карим.

— Я так и думал. Феликс в порядке?

— Да. Вроде бы. Он только что закончил свой период «Телепузиков. - Теперь он бегает голым повсюду, как Кирику.

— Ты… ты его не привела?

Не давать себя умилостивить.

— Он с Бене. Зия его обожает! Я… Карим, я пришла не для того, чтобы поговорить с тобой о Феликсе. Я пришла поговорить с тобой о… Ришаре Видаме.

Карим выглядит искренне удивлённым, но я знаю — с тех пор, как я узнала о смерти старого Лазаря, — что он вполне способен притворяться.

— Опять этот тип? Разве вы ему уже не причинили достаточно боли?

— Ты его защищаешь?

— Нет. Мне плевать на этого парня. Но Фолетт и даже Стиви всё-таки дорого заплатили за то, что сблизились с ним.

— А ты… ты когда-нибудь сближался с ним?

— О чём ты мне рассказываешь, Нина? Я его не знаю.

Не давать ему передохнуть.

— Послушай меня внимательно, Карим. Я знаю! Я знаю, что ты лжёшь. Я знаю, что ты не рассказал мне, что видел в ночь на 29 апреля 83-го. Ты позволил Джо гнить в тюрьме, не пошевелив и пальцем, хотя он не толкал Майю. Кого ты защищаешь, Карим? Кто ты такой, Карим? Кто был с тобой той ночью?

Я позволяю «Нокиа» звонить, держа его на вытянутой руке. Проверяю номер, прежде чем закрыть крышку.

Офелия

Подумать только, я мечтал об этой секунде целых пятнадцать лет: о том, что ты снова свяжешься со мной, Фолетт, что ты наконец согласишься поговорить со мной. Подумать только, я выдержал — и в тюрьме, и в реабилитационном центре — только благодаря этой единственной надежде… А в тот момент, когда ты звонишь мне, Фолетт, я не беру трубку!

— Ты не отвечаешь, Джо? — спрашивает меня Ришар Видам.

— Позже.

Я кладу телефон в карман и смотрю на странное сооружение, в котором мы находимся. Один из портовых силосов. Пустой. Бетонный собор с потолком высотой почти сто метров. Десятки голубей оказались здесь в ловушке. Они порхают в огромном полом цилиндре, питаясь остатками зерен, прилипшими к стенкам, и парящими в воздухе соломинками. Запах помета, промышленного моющего средства и брожения едва терпим.

— Так давайте поскорее с этим покончим, — продолжает Видам. - Чего вы от меня хотите? Я согласился встретиться с вами на вашем рабочем месте, потому что вы настаивали, но у меня есть не больше десяти минут, чтобы уделить вам внимание.

Я пристально смотрю на Видама. Он продолжает играть роль маленького начальника, привыкшего, что все ему подчиняются, но он блефует. Он знает, что у меня есть козыри на руках, но не знает, какие именно. Иначе он бы не пришёл на эту встречу в заброшенный силос в порту Руана. Как только Нина позвонила мне и всё рассказала, я позвонил в его офис — мне осталось лишь назвать секретарше два имени: своё и имя Метте Олсен.

— Не торопитесь так, Ричард, я, напротив, думаю, что нас ждёт долгий разговор. Понимаете, в течение многих лет, как говорится, я не доверял вам. Меня настораживала ваша высокомерная манера поучать других, и каждый вечер я задавал Мае одни и те же вопросы: почему этот тип управляет нашими деньгами? Почему он оплачивает наши счета? Подписывает наши чеки? Потому что ты всё тратишь на выпивку, — отвечала она мне, вот почему, и мы ссорились, поговорить было невозможно! Мая знала, что мать перечисляет ей деньги — 1 500 франков в месяц, так было видно по выпискам со счетов, — но они были слишком рассержены друг на друга, чтобы об этом говорить; к тому же они никогда не виделись, а Мая была слишком горда, чтобы просить у неё больше. 1 500 франков в месяц — это уже было больше, чем я мог надеяться, вполне хватало, чтобы напиться и купить травку. Как можно было представить, правда, Ричард, что эта старая стерва Метте на самом деле перечисляла нам в десять раз больше?

Видам молчит, улыбается. Он хорошо блефует. Наверное, привык к этому за долгие годы.

— Я обо всём знаю, Ричард. И о наследстве, которое моя дочь так и не получила, тоже. Есть секреты, которые долго не раскрываются, но потом, как видите, новости быстро разлетаются.

На этот раз Видам реагирует.

— У вас нет ни малейшего доказательства. Поверьте мне, кроме вас еще многие пытались меня подставить. Я мешаю, у меня есть враги в этой профессии. Но они так и ничего не нашли.

— Может, они не использовали мои «хорошие методы»?

Видам издает немного натянутый смешок…

— Да? А вы, Жоселин Кроше, вы бы оказались более талантливым, более компетентным, чем финансовые службы префекта?

… смех Видама задыхается у него в горле.

Я достал из-за пояса пистолет — «Глок, - одолженный у бывшего сокамерника, — и приставил его в упор ко лбу этого ублюдка.

— Ни более талантлив, ни более компетентен, Ришар. Но более заинтересован.

Я стою перед воротами Мон-Фортина. Мне потребовалось менее сорока минут, чтобы подняться из центра города на вершину лесистого холма. Перед мной возвышаются железные ворота, столь же непреодолимые, как подъемный мост. Домофон, камера. Я нажимаю на звонок указательным пальцем и не отпущу его, пока мне не ответят.

Я жду, долго жду, пока, наконец, из динамика слева от ворот не раздаётся громкий голос.

— Убирайся!

Я удивлена. Не ожидала, что именно ты меня встретишь.

Так ты вернулась, Консуэло. Из Стокгольма? Из Рио? Из Токио? Твой голос продолжает лаять.

— Убирайся! Зачем ты пришла нас беспокоить?

Видимо, путешествия сделали тебя ещё более вульгарной. Я смотрю в камеру. Я должна выглядеть как можно более решительной.

— Я просто хочу войти. Мне нужно поговорить с твоим отцом.

— Если ты не уберешься отсюда немедленно, я вызову копов.

— Лучше позвони своему отцу. Это дело между ним и мной.

— Не повезло, его здесь нет!

— А твоя мать? А… а твой брат?

— Убирайся, говорю тебе. Или я натравлю на тебя наших трех доберманов. Видишь, из-за таких подонков, как ты, мы в конце концов стали предпочитать разводить боевых собак, а не ангорских кошек.

Ты что, даже научился пользоваться иронией?

Я не шевелюсь, продолжаю смотреть в камеру.

— Я сосчитаю до трех, — нервничаешь ты, — а потом позвоню в полицию.

— Не утруждайся, может быть, они уже в пути.

— …

Ты не можешь не заметить мою широкую улыбку.

— А? Ты не в курсе? Против твоего отца возбудили дело. Хищение средств. Говорят, он оплатил всё это — твой замок, твоё образование, ваших ангорских кошек — на деньги таких бедных подонков, как я.

Ты сделала долгую паузу. Ты не залаяла, не хихикнула — это может означать только одно, Консуэло: я попала в цель! Наверное, не в первый раз такие слухи доходят до твоих ушей.

— Ты ещё здесь, Консуэло? Ну, откроешь мне?

— Нет. Я сама выйду!

Менее чем через минуту ты стоишь передо мной — без добермана и без телохранителя, просто накинув длинное меховое пальто поверх отвратительного спортивного костюма, в котором, наверное, ты и разгуливала по дому. Ты не открыла ворота, а проскользнула через боковую дверь. Ты указываешь на меня пальцем.

— Я разберусь с тобой до конца, Офелия. Множество людей уже пытались очернить моего отца, но никому это не удалось. Так что возвращайся жить в своей грязи, вместо того чтобы приходить и пачкать дом тех, кто живет порядочно. Никогда больше, слышишь меня, никогда больше ты не переступишь порог моего дома.

Ты подходишь ближе, сжимаешь от ярости свои два маленьких кулачка, я догадываюсь, что ты просто умираешь от желания врезать мне одним из них по лицу.

Подойди ближе, Консуэло, прошу тебя.

Ты поднимаешь руку, я хватаю тебя за запястье.

Четыре года в тюрьме, дорогая, я в этом опытна!

Заломом руки я заставляю тебя развернуться, крутиться, как волчок, а потом прижимаю к себе. Тебе этого мало, ты сопротивляешься, как обезумевшая.

Еще один поворот, ты корчишься от боли, пока моя левая рука рыщет в сумке. Тебе больно, твой локоть хрустит, зубы стучат, но ты все еще сопротивляешься, тебе даже кажется, что удастся вырваться, ты мобилизуешь последние силы, чтобы предпринять последнюю отчаянную попытку… как раз перед тем, как почувствовать, как холодное лезвие ножа прижимается к твоей шее.

Ты мгновенно замираешь.

Я чувствую, как дрожит всё твоё тело, словно у курицы, умнее среднего, которая поняла, что ей сейчас перережут горло.

— Никогда не говори «никогда, - Консуэло. Мы спокойно войдём к тебе домой. И поговорим.

Под пешеходным мостом проезжают автомобили. Непрерывный поток машин, мотоциклов и грузовиков, который усиливается к концу дня. Карим опускает глаза и сосредотачивает взгляд на машинах, которые то замедляются, то ускоряются. Какой смысл следить за этими железными остовами? За этими мимолетными судьбами? Потому что ты не хочешь смотреть мне в глаза? Я знала тебя более разговорчивым, Карим, более смелым.

Я отступаю назад и прислоняюсь к перилам пешеходного моста.

— Посмотри на меня, Карим. Я хочу знать правду!

Ты наконец поднимаешь на меня глаза. Я готова поклясться, что внутри ты плачешь. Просто у тебя слишком много гордости, чтобы не дать прорваться дамбе твоего самолюбия.

— Я не могу, Нина! Я не могу тебе ничего сказать. Иначе я тебя потеряю.

— Это уже случилось, Карим. Ты меня потерял.

Плотина начинает давать трещины. Ты пристально смотришь на меня влажными глазами.

— Ты действительно так думаешь?

Если ты думаешь, что я поддамся твоим глазам побитого пса… Тебе предстоит не просто наводнение, а гроза, шторм, 8-я сила ветра. Должен же быть циклон, названный в честь меня, Нина.

Я хватаю тебя за воротник кожаной куртки и трясу.

— Черт возьми, Карим, ты наконец решишься заговорить?

Ты не реагируешь. Ты, главарь, ты, ужас, ты, дилер, который терроризировал всех ребят из квартала Сорано, — и тебя можно трясти, как сливовое дерево, и мять, как бумажный носовой платок. Я тебя больше не узнаю, Карим… Но я знаю, как заставить тебя во всём признаться.

Я отпускаю тебя и, не сказав ни слова, кладу обе руки на перила. Я прилагаю все силы и подтягиваюсь, пока не усаживаюсь, удерживая равновесие, на пешеходном мостике, спиной к дороге.

Один-единственный жест, одно резкое движение — и я соскочу на три метра вниз. Если я не размажусь, четыре непрерывных ряда машин будут играть со мной в бильярд.

— Если ты не скажешь мне правду, я прыгну!

Твоим первым рефлексом становится броситься ко мне. Я тут же отпускаю одну руку.

— Стоп, Карим.

Ты замираешь. Я способна на всё, по крайней мере, надеюсь, что ты в это веришь.

Я отпускаю и вторую руку. Меня удерживают только ягодицы и невероятное равновесие.

Ты больше не смеешь пошевелиться, боясь, что я опрокинусь. Я не прошу от тебя столько, я прошу только слов. Мне кажется, что я сижу на вершине самой высокой башни в мире, а ветер дует со скоростью 130 километров в час.

Я долго не продержусь, Карим…

Ты это понял, ты почти кричишь.

— Перестань, Нина, я тебе всё расскажу.

Видам смотрит на пистолет и громко хохочет. Смех отскакивает от бетонных стен пустого силоса, поднимается ввысь, пока его эхо не теряется в ста метрах над нашими головами, среди соломенных стеблей, развеваемых теплыми воздушными потоками, и тонкого тумана из муки.

— Оружие, Джо? Но чего вы надеетесь добиться? Вырвать из меня признание?

Я продолжаю держать «Глок» нацеленным. Поверь мне, Фолетт, кажущаяся непринужденность Видама нисколько не ослабляет мою решимость.

— Точно, Ричард! Ты расскажешь мне, что произошло той ночью, в ту ночь, когда умерла Майя.

Видам бросает на меня серый взгляд, полный презрения.

— И что с того? Ты же не новичок в судах, верно? Показания, данные под угрозой оружия, не будут иметь никакой юридической силы!

Я противопоставляю его ложной уверенности своё спокойное безразличие. Достаю «Нокиа» из кармана. Включаю диктофон. Я купил эту модель за целое состояние только потому, что в ней была эта функция.

— Прекрасно, тогда я вас слушаю, Ричард. Не стесняйтесь, раз уж вам нечего бояться!

— А если я не буду говорить?

— Я выстрелю. Начну с колена. Или с уха. Или с печени.

Впервые я вижу, как паника промелькнула в глазах Видама.

— Вы совершенно безумны.

— Да… Какой отец, такая дочь.

— Мне следовало раздавить ее. И тебя тоже!

Не переставая держать на него оружие, я протягиваю диктофон.

— Отлично, Ричард, наконец-то я ценю твою искренность. Продолжай! Что произошло той ночью, после того как Мая позвонила тебе? Когда ты понял, что она собирается тебя сдать?

— Офелия?

Консуэло распахнула ворота Мон-Фортина и пересекла сад, прижавшись спиной к моей груди, а мой нож — к её шее. Как только я вхожу с ней в прихожую, я вижу вас — тебя и твою мать.

Вы стоите, бледные и потрясённые.

Роза-Анна словно парит в своём батистовом платье, ставшем ещё более прозрачным, чем шесть лет назад. Мне почти кажется, что сквозь её стеклянное тело проступают расписные стены или лакированная деревянная отделка.

Ты встал рядом с ней, Антуан, чтобы защитить её всем своим ростом, всей своей худобой; ты заботишься о ней, как заботятся о хрустальной скульптуре. Если твоя мама пошатнется, она разобьется.

— Офелия, я тебя умоляю, не делай глупостей!

Ты остаёшься удивительно спокойным, Антуан. Ты импровизируешь в роли переговорщика, как в фильмах о захвате заложников. Лицо из мрамора, голос бархатный, но мозг кипит. Ты пристально смотришь на нож, который я по-прежнему держу у горла Консуэло.

— Не делай ничего, о чём будешь жалеть всю жизнь.

Консуэло тут же напрягается. Её гортань прижимается к лезвию так сильно, что мне приходится ослабить хватку, чтобы не перерезать ей сонную артерию. Она тут же кричит:

— Хватит паниковать из-за неё. Эта психичка убьёт нас всех!

Я ещё сильнее сжимаю руку твоей сестры, она кривится от боли.

— Я хочу увидеть вашего отца. Позовите его!

Консуэло ещё хватает сил выпалить:

— Тебе не кажется, что ты и так его достаточно достала?

— Его здесь нет, Офелия, — тихо отвечаешь ты. — Ему поступил срочный звонок, меньше тридцати минут назад.

— Где он?

Консуэло корчится от боли.

— Мы не знаем, бедная дура! А теперь убирайся!

Я не ослабляю хватку. Зажим за руку. Чем больше Консуэло шевелится, тем сильнее ей больно.

— Она права, Фолетт, — говоришь ты тем же умиротворённым голосом, голосом психолога, пытающегося вразумить сбежавшую сумасшедшую. Уходи! Уходи, пока ещё есть время.

Время на что?

У меня есть всё время, Антуан. Время, чтобы начать объяснения с самого начала. Состояние Видама, присвоенные деньги, мое конфискованное наследство. Ты наконец поймёшь, почему так сильно ненавидел своего отца. Я стараюсь быть такой же спокойной, как и ты, не запнуться.

— Наоборот, я думаю, что нас ждёт долгий разговор, пока Ричард не вернётся.

— Я вызвал полицию, Фолетт.

Ты блефуешь!

Ты блефуешь, Антуан. Я пытаюсь убедиться в этом, глядя тебе в глаза.

— Я позвонил им, как только увидел на экране камеры, как ты достала этот нож. У меня не было выбора. А у тебя есть. Уходи, пока они не приехали.

Ты не блефуешь.

Я знаю, что должна уйти. Не испортить всё.

Ришар Видам не будет подавать жалобу, он погряз в этом деле. Но если меня поймают с поличным, с ножом в руке, он снова станет жертвой.

Консуэло чувствует, что я сдаюсь. Антуан даже намекает на улыбку. Роза-Анна по-прежнему неподвижна, но впервые я вижу, как дрожат её губы.

— Пожалуйста, мадемуазель Кроше.

Уходите. Оставьте нас в покое. Что бы вы ни узнали о моём муже, вы никогда ничего не сможете доказать. Поверьте мне, мой муж — осторожный человек. Вы только наткнётесь на стену. Я не прошу вас простить его, что бы вы ему ни вменяли. Только признать, что он победил.

Сдаться, Роза-Анна? Так же, как сдалась ты? Как вы все сдались? Как вы все закрывали глаза на протяжении многих лет?

Тем не менее я отвожу нож, отпускаю руку Консуэло, отступаю к двери, не поворачиваясь к вам спиной. Я бессмысленно ищу где-то след Болдука, но не вижу его. Мою кошку тоже — Видам украл её у меня. Ты внимательно следишь за каждым моим движением, Антуан, своим жалким, опечаленным взглядом.

— Против него ничего поделать нельзя, Офелия.

Ещё один шаг — я поворачиваю ручку, открываю дверь, как вдруг в кармане зазвонил мой телефон.

Папа.

Инстинктивно, даже не задумываясь, я снимаю трубку.

— Папа?

Это не голос Джо, это голос Ришара Видама. Это не звонок, а сообщение, оставленное на моей голосовой почте. Инстинктивно, даже не задумываясь, я нажимаю кнопку громкой связи.

Меня зовут Ришар Видам,

Сегодня 18 ноября 1999 года, и это моё признание. Я заявляю, что делаю его устно, по собственной воле, и говорю без принуждения. Я хочу лишь облегчить свою совесть.

Кому ещё я мог бы признаться в своих преступлениях, как не Офелии Кроше? Единственной, которая в свои семь лет разоблачила меня.

Всё началось, когда мне было тридцать лет. Я стал уполномоченным по опеке, ответственным за около тридцати семей, находящихся под судебной опекой. Метте Олсен настояла на встрече со мной, хотя я уже год как курировал осуществлял усиленную опеку над её дочерью Майей и её мужем Жоселином Кроше. Классический случай: безработный алкоголик-муж, домохозяйка-мать, огромные долги. Метте поделилась со мной своим отчаянием и желанием помочь дочери. Она практически порвала с ней всякие отношения. С зятем у неё складывались ещё более сложные отношения… но она не могла позволить дочери и внучке умереть с голоду.

Я сразу же нашел с Метте общий язык. У меня всегда был дар успокаивать людей. Она доверяла мне, настолько, что подарила моим детям, Антуану и Консуэло, ту же книгу, которую она подарила своей внучке. Этот сборник сказок Андерсена, по её мнению, содержал больше жизненных уроков, чем Библия, Тора и Коран вместе взятые. Я заверила Метте, что сделаю всё, что в моих силах, чтобы её деньги,

15 000 франков в месяц, были потрачены как можно разумнее. Так продолжалось почти шесть лет. Шесть лет, в течение которых я выступал посредником между Метте и её дочерью, придумывала для Метте долги, которые нужно было погасить, астрономические расходы на алкоголь или наркотики, и объяснял ей, что без тех денег, которые она раздавала, Джо уже давно убил бы Майю. Своими 15 000 франков в месяц она покупала покой — это была цена жизни её дочери.

Я знала, что мои уловки не могли длиться вечно. В конце концов я сам взял дело в свои руки, как только Метте стала задавать всё больше вопросов. Разве давать столько денег безвозвратно не означало потакать зависимости своего зятя и праздности своей дочери? Я предложил постепенно сократить суммы. Таким образом, Метте так и не заподозрила ничего.

Больше всего я опасался её нового спутника, Бернарда, хотя он и держался в стороне от этой истории… но я не подозревал Маю! Я думал, что она под моим контролем, а она постепенно, незаметно ускользала от меня. Она скрывала от меня некоторые расходы, и, главное, связалась с банком, не сказав мне об этом. Наверное, это был инстинкт самосохранения или желание защитить дочь.

Вечером 29 апреля, оказавшись в безвыходном положении, после того как она умоляла меня дать ей денег, она погрузилась в документы, которые сотрудник банка в конце концов прислал ей, минуя мою опеку… и поняла, что что-то не так!

Я тоже сразу понял, что эта ночь будет не такой, как обычно, что назревает трагедия. Выходя из дома «Сорано, - я позаботился о том, чтобы предупредить полицию на случай, если Джо вернется пьяным. Он мог проявлять насилие по отношению к своей жене, но я знал, что, увы, он никогда не окажет мне ту услугу, что убьет её.

Мая снова начала рыться в счетах, как только я вышел, а Офелия уснула. К счастью, она не сразу заподозрила меня, а лишь заметила странные цифры, неожиданные суммы, неизвестные строки в отчетах. Но беда уже была наделана. Она звонила мне несколько раз. Она требовала объяснений! И эти объяснения обвинили бы меня, как только эксперт приступил бы к рассмотрению дела.

Если бы мое мошенничество раскрылось, я бы потерял не только свою работу, я бы потерял всё: свою репутацию, свои амбиции. В то время я был очень занят созданием ASTUR, моей ассоциации по правовой защите. Как только она получит одобрение всех социальных служб, у меня больше не будет начальства, и я смогу напрямую управлять счетами сотен получателей помощи — это означало гораздо меньший риск и гораздо больший доход.

В тот вечер я проводил время со своей любовницей, Флоранс Губер, но оставался начеку и имел код, позволяющий прослушивать мои телефонные сообщения удалённо. С самого первого звонка Майи я понял, что она знает, что собирается заговорить, что на этот раз я уже не смогу ею манипулировать. У меня не оставалось выбора,

я должен был заставить её замолчать! Майя перезвонила мне чуть позже: Жо вернулся домой пьяным, слишком пьяным, чтобы что-либо понять в этой невероятной истории с деньгами, появившимися и исчезнувшими с их счёта; он хотел наличку, немедленно, и угрожал ей.

Я воспользовался случаем, позвонил в полицию — у меня не было другого выхода, иначе меня обвинили бы в неоказании помощи лицу, находящемуся в опасности. Я не должен был отступать от своего безупречного поведения компетентного и оперативного социального работника; я знал, что полицейские не приедут, как и в предыдущие разы. Затем я сразу же вернулся в дом «Сорано. - Полиция с самого начала знала, что я позвонил им из дома своей любовницы, в Оривале, менее чем в десяти минутах езды, а не из моего дома в Буа-Гийоме, на другом конце города. Я сразу же признался в этом комиссару Оргемону, попросив его уважать мою частную жизнь, не раздувать из этого скандал и не упоминать эту деталь в деле. Если бы моя жена узнала, где я был… Он согласился, не только потому, что у меня уже были влиятельные друзья-политики, но главным образом потому, что не было никаких оснований меня подозревать. Я был всего лишь социальным работником, который предупредил их о том, что происходит трагедия. Не собирались же они разрушить мою жизнь, черным по белому раскрыв, что в тот вечер я изменял своей жене.

Когда я подъехал к дому «Сорано» по объездной дороге Сен-Этьена в 2 часа 15 минут ночи, я не поверил своим глазам: Мая перешагнула через пешеходный мост и прыгнула на четырёхполосную трассу. Кроме меня там никого не было. Я не стал долго думать, нажал на газ и сбил её. Как кеглю. Всё было так просто. Ни одного свидетеля! Тело Майи, сбитое моим «Вольво, - взлетело в воздух, а затем упало на землю.

Я припарковался чуть поодаль, под покровом ночи, и убедился, что столкновение не оставило слишком заметных повреждений. Мой усилитель бампера смягчил удар. Я спрятал его в багажнике, а затем подождал несколько минут, пока первый свидетель не поднимет тревогу. Как только я услышал сирену скорой помощи, я спокойно вернулся на место преступления. Все полицейские, все жители района Сорано, спустившиеся на пешеходный мост, могли бы подтвердить время моего прибытия.

Никто никогда не подозревал меня. Ни у кого никогда не возникало ни малейших сомнений. В то время насилие в семье уносило более двухсот жизней в год, чаще всего в семьях, находящихся под наблюдением социальных служб, и следователям никогда бы не пришло в голову, что за смертью может стоять присяжный чиновник. Джо был идеальным виновником!

Сожалею ли я об этом сегодня? Честно признаюсь, что нет. Сожалеть — это означало бы сожалеть о будущем, которое я построил для своих детей, о недвижимости, которую я им подарил; это означало бы сожалеть о своей карьере, об обязанностях, которые я брал на себя, о делах, которые я продвигал каждый день, об убеждениях, которые я всегда отстаивал. Я пожертвовал жизнью, семьёй — семьёй Майи, — но скольким же другим людям с той ночи 29 апреля 1983 года я помог, скольких спас благодаря своей должности и своим поступкам?

Амбициозные люди никогда не ошибаются. Только посредственности испытывают угрызения совести.

Сирены заглушают голос Ришара Видама. Три полицейские машины врываются через открытые ворота в сад Мон-Фортина, поднимая облако гравия, разрывая свежескошенный газон и разбивая декоративные фонари. Из широко распахнутых дверей выскакивают шесть полицейских с пистолетами в руках.

Инстинктивно я выпускаю нож из руки; он сначала колеблется, не решаясь вонзиться в паркет, а затем начинает кружиться, словно потерявшая ориентацию стрелка.

— Ни одного лишнего движения!

Я поднимаю руки, как в кино. Я поднимаю свой мобильный телефон как можно выше и смотрю на вас: на Розу-Анну, Консуэло и на тебя.

Я победила!

Святое семейство разбито навсегда.

Маски упали. Морщины могут углубиться. Сердца могут высохнуть. Роза-Анна сможет исчезнуть навсегда. Консуэло сможет проглотить свою гордость. Ты, наконец, сможешь возненавидеть своего отца, Антуана, за то чудовище, которым он является.

Золотая монета наконец-то упала на другую сторону. Вы всё потеряете, мой поиск закончился.

Жо невиновен. Он не убивал мою мать!

Теперь я могу жить без этого бремени, избавившись от груза, который меня давил.

Свободна.

Свободна жить.

После всех этих лет.

Рассказ Джо

То, чего ты никогда не узнаешь, Фолетт

Заблудившийся голубь пролетел мимо меня, я отмахнулся от него левой рукой, не переставая держать на прицеле свой «Глок, - птица тут же взлетела, укрывшись на вершине силоса. Я просчитал секунды в уме. Фолетт, должно быть, получила на свою электронную почту признания Видама, она, должно быть, сохранила их, а потом прослушала.

Теперь она знает. Все знают.

Тем не менее, стоящий прямо передо мной Ришар Видам ничуть не утратил своей надменности. Он просто выглядит раздражённым тем, что потратил чуть больше времени на такую рутинную работу.

— Вы довольны, Джо? Вы разыграли свой маленький спектакль? Вы отправили своё сообщение своей любимой дочке? А что дальше? Я вам говорил: признания, сделанные под угрозой оружия, ничего не стоят. — Я буду все отрицать, когда ко мне придет полиция. Копы поймут, что эту сказку мне подсказал ты, а я просто повторил её, чтобы спасти свою шкуру!

Видам бросает на меня вызывающий взгляд. Он действительно надеется, что так легко отделается? Он думает, что может просто отвернуться от меня, отрецитировав свой текст? Я поднимаю правую руку, и мой пистолет по-прежнему направлен на него.

— Сказка, Ришар? Думаю, если копы, специализирующиеся на финансовых махинациях, действительно засунут нос в счета вашей ассоциации, им не составит труда раскрыть ваши махинации, начиная с наследства Офелии, о котором она никогда не слышала. Вам придётся объяснить, почему она так и не получила миллионы, завещанные ей бабушкой… И я полагаю, что она не единственная из бенефициаров ASTUR, кто оказался в такой ситуации.

Видам вздыхает. Он изображает льва, раздражённого мошкой. Он с раздражением наблюдает, как на сто метров выше, на серой крыше силоса, разыгрывается отчаянный балет пойманных в ловушку голубей.

— Мы можем поговорить откровенно, Джо? Вы выключили диктофон? Ах да, в конце концов, можете продолжать записывать, если хотите. Мы согласны: я не всегда соблюдал правила нашей святошной администрации, меня даже можно назвать мошенником, аферистом, или даже отбросом за то, что украл то, что мне не принадлежало, — используйте те слова, какие хотите. Но я не убийца! И вы это знаете!

Я не реагирую. Мой взгляд то и дело переходит от Видама к экрану моего «Нокии. - Я жду. Жду последнего сообщения, прежде чем написать слово «конец.

На этот раз Видам начинает нервничать. Ему не терпится? Он спешит домой? Чтобы в последний раз полюбоваться самой красивой панорамой Руана с вершины своей крепости? Чтобы обнять Розу-Анну или одну из своих любовниц? Он делает нерешительный жест рукой, но ствол «Глока» удерживает его от любого движения. Постепенно он позволяет безмолвному гневу взять верх.

— Объясните мне, Джо, я не понимаю. Почему вы заставили меня солгать вашей дочери? Почему вы хотите свалить вину на меня? Разрушить меня, развалить всё, что я построил, — вам этого мало?

Я даже не удосуживаюсь ему ответить.

Звонок.

Сообщение, которого я ждал, только что пришло.

— Чёрт возьми, Джо, кто же поверит, что я мог сбить Маю своей машиной, раздавить её, как какого-то кролика, и сбежать?

Я прочитал твоё сообщение, Офелия.

Теперь ты успокоилась, зная, что твоя ненависть не была напрасной.

Я на мгновение поднимаю глаза и шепчу:

— Офелия поверит.

Потом я снова и снова перечитываю твое сообщение, которое отображается на моем «Нокиа.

Эти три слова, которых я ждала все эти годы.

Я люблю тебя, папа.

Рассказ Нины

То, чего ты никогда не узнаешь, Фолетт

— ХВАТИТ, НИНА!

Ты закричал, Карим! Твой крик затерялся в пустыне нашего района, отскочил от окон заброшенных квартир в доме «Сорано, - эхом разнесся под пешеходным мостом, устремился вдоль четырёх полос кольцевой дороги, чтобы пронзить десятки автомобилей, изолированных в своих пузырях.

Я была единственной, кто его услышал. Я оттолкнула руку, которую ты хотел мне протянуть. Я просто снова положила руки на перила пешеходного моста, чтобы доказать тебе, что у меня нет ни малейшего желания прыгнуть, что я могу так удерживать равновесие вечность, сидя ягодицами на краю пустоты, что я хочу только одного.

Правду!

— Перестань, Нина, — повторяешь ты в третий раз, — я тебе всё расскажу.

Я пристально смотрю на тебя. Я всегда знала, лжёшь ты мне или нет.

— У меня… У меня была встреча с Джо в тот вечер!

Мои кулаки сжимаются вокруг перил. Железный прут твёрдый, холодный, я чувствую, как кусочки краски и ржавчины отслаиваются между моими пальцами. Ты продолжаешь, глядя мне прямо в глаза. Я знаю, что на этот раз ты мне не лжёшь.

— Если подумать, это было очевидно, Нина. Я был дилером в этом районе, Джо — моим крупнейшим клиентом. Мы встречались через вечер на пешеходном мосту, всегда ночью. Чтобы договориться о встрече, ему достаточно было позвонить мне. Время соответствовало количеству гудков, которые он давал прозвучать, прежде чем вешать трубку. Мы никогда не разговаривали по телефону — слишком рискованно. 29 апреля он позвонил мне поздно вечером и дал прозвучать двум гудкам.

Поторопись, Карим. Я чувствую, как судороги сковывают мышцы моих рук, чувствую, как влага проникает между пальцами, чувствую, как мои ладони постепенно соскальзывают.

— Ладно, я и так всё это знаю. Ты торговал наркотиками, Джо курил. Когда ты подошёл к пешеходному мосту, Мая уже упала, ты сделал фото и…

— Нет, Нина!

Нет чего?

— Нет, Нина, — повторяешь ты. — Зачем мне было иметь при себе фотоаппарат в тот вечер? Джо просто нашел спустя годы фотографию, сделанную одним из прохожих из этого района, когда спасатели уже были на месте, с хорошо заметной табличкой «Видам, - чтобы Фолетт поверила, что он вернулся. Нет, Нина, когда я прибежал, Мая еще не упала. Но я был не первым. Джо уже был там.

— Джо?

— Он был пьян, под кайфом. Ему удалось догнать Майю — если только она не ждала его, — но они оба стояли на мостике. И дрались.

Электрический разряд пронзает моё тело. И бунт тоже.

— Они дрались? Ты что, издеваешься? Джо весит сто двадцать килограммов, а Майя, наверное, едва ли пятьдесят. Мышь не будет драться с кошкой!

Твои глаза затуманиваются, Карим, сначала они становятся похожими на грозовое небо — внезапно над ними опускается серый покров, покрывающий всё, — а потом слёзы начинают литься потоком. Я никогда не видела, чтобы ты плакал.

— Это… это поэтому я скрывал от тебя правду, все эти годы, что я угрожал Набилю, что скрывал от вас смерть Лазаря, что позволил Фолетте преследовать Видама. Ты права, Нина, мышь не вступает в драку с кошкой. Джо был пьян, но в полном сознании, абсолютно в полном сознании. Ему нужны были деньги, это была его единственная навязчивая идея — деньги, чтобы купить те двадцать граммов травы, которые я ему приносил. Мая плакала, у неё даже не осталось сил его уговорить. Джо схватил её за руки, прижал к перилам — тем самым, у которых ты стоишь, Нина.

— Ты их видел? Ты же был там. Ты… что ты сделал?

Твои глаза наполняются слезами, непрерывной завесой соленой дождя.

— Нина, пьяные мужики, трясущие своих жен, — это было так часто в нашем районе! Это было… это было почти нормально.

Меня охватило головокружение. Я слышу шум машин в трех метрах под собой. Ожерелье Тора на моей шее весит целую тонну.

— Типы, которые трясут своих жен над пропастью?

— Джо был постоянным посетителем. Почти приятелем. По крайней мере, хорошим клиентом. Я был… я был на его стороне. И тут Мая посмотрела на меня.

— …

— Мая заметила меня через плечо Джо и вновь обрела надежду. Я был единственным свидетелем. Она умоляла меня взглядом, я слышал, как её губы несколько раз шептали: спаси меня, спаси меня.

— …

— А я не шелохнулся. Я просто думал, что Джо преподаёт ей урок — он так часто повторял мне, что любит её, свою обожаемую Майю. Я просто думал, что это его способ проявить к ней заботу. Мне было семнадцать лет, Нина, всего семнадцать, а потом я увидел, как ноги Майи оторвались от земли, понял, что Джо поднял её, увидел, как глаза Майи закатились, и прочитал в них абсолютную панику, Джо больше не контролировал ни себя, ни свою силу, ни свои движения. Кажется, я наконец отреагировал, сделал какое-то движение, протянул руку, но было уже слишком поздно…

Мои кулаки — теперь всего лишь два зажима, вцепившихся в железный прут.

— Мая упала, Нина. Джо тряс её сильнее или отпустил — неважно. Он не хотел её убивать, я в этом уверен, но результат тот же. Он убил её! Своими собственными руками. Он никогда этого не забывал, хотя всегда ссылался на амнезию.

— И ты ничего не сказал?

— Я был его сообщником, Нина. Я приносил ему траву. Тело этой женщины лежало в свете моего фонарика, на три метра ниже — именно эту сцену и увидела Сюзанна Бюиссон. Ты знаешь обо мне только то, что я — парень, избавившийся от своих демонов. Добрый старший брат, возлюбленный, который познакомил тебя со своими родителями, но до того, как встретил тебя, я был всего лишь районным бандитом. Вспомни, как Стиви меня боялся. Я был всего лишь мелким хулиганом без мозгов и угрызений совести, который закончил бы свою жизнь в камере или был бы застрелен киллерами из вражеской банды. Хочешь… Хочешь, чтобы я сказал тебе, что самое ужасное во всём этом, Нина?

— …

— Мая спасла меня! Упав, разбившись о асфальт на три метра ниже, ударившись головой об асфальт, бросив на меня свой последний взгляд, Мая спасла меня. Да, Нина, с тех пор я никому ничего не говорил. Я поделился этим секретом с Джо, Джо отбыл наказание, которое он заслужил. Он никогда не говорил, как и я никогда не говорил — мы были молчаливыми сообщниками, но я никогда не забывал взгляд Майи. Я никогда не забывал её последние слова: спаси меня. В ту ночь я выбросил триста граммов травы в мусорный бак, прежде чем вернуться домой. Я больше никогда не торговал ею. Я больше никогда не поднимал руку на женщину. Я больше никогда не считал это нормальным. Я… изменился. И если бы я не изменился, ты бы никогда не полюбила меня. Без Майи я бы не завоевал тебя. Теперь, когда ты всё знаешь, я окончательно тебя потерял.

По твоему лицу текут слёзы. Ты никогда не был так красив. Долго же ты тянул, прежде чем вывалить на меня свою чёртову правду. Ты стоишь менее чем в двух метрах от меня, я смотрю на тебя, прямо в глаза, а потом вдруг раскрываю обе ладони.

Я чувствую зов пустоты, чувствую, как моя спина откидывается назад, чувствую, как мое тело переворачивается, слышу, как под мной урчат хищные двигатели.

— Спаси меня!

Ты бросаешься вперед.

С поразительной быстротой ты бросаешься вперед, хватаешь меня за одну руку, потом за другую, тянешь к небу и прижимаешь к себе.

И ты снова плачешь, и ты заливаешь слезами мою куртку, и дрожишь, как замерзший младенец, твоя кожа пахнет мокрой кожей ягненка. Ты действительно думаешь, что мог бы стать квартальным авторитетом, мой малыш? Ты был всего лишь маленьким мальчиком, как ведьма Караба в «Кирику, - с ядовитым шипом, торчащим у тебя в спине уже много лет. Я вырвала его, мой любимый, ты выздоровел, сегодня ты выздоровел, у тебя есть маленький мальчик, который ждёт тебя у Бене, маленький Феликс, который даже не вспомнит, что тебя не было рядом в течение его первых трёх лет. Я люблю тебя, Карим! Поклянись мне, что ты больше никогда не отпустишь мою руку, что ты больше никогда не дашь мне упасть.

Рассказ Джо

То, чего ты никогда не узнаешь, Фолетт

Я люблю тебя, папа.

Я глупо перечитываю твои три слова, Фолетт.

Видам пытается воспользоваться моментом, чтобы подойти ближе, но я тут же снова направляю на него пистолет. Он рефлекторно поднимает руки, чтобы ясно дать понять, что не собирается ничего предпринимать, что просто хочет договориться.

— Успокойся, Джо. Времени хватит, поговорим. Ты вдоволь насладился своей маленькой инсценировкой, послал сообщение дочери — это замечательно, но на что ты теперь надеешься? Твоя дочь обязательно узнает, что это ты убил Майю! Я всегда был в этом уверен. Копы тоже, конечно, твоя игра в амнезию никого не обманула. Пьяные типы вроде тебя, которые убивают своих жен, — таких во Франции почти каждый день по одному.

Экран моего телефона плавно становится тусклее.

Я люблю тебя, папа.

Я бы хотел подолже полюбоваться этими тремя словами, но Видам подходит, как только я отвожу взгляд. Ладно, он хочет поговорить?

— Я откроюсь тебе, Видам: ты прав во всём! Офелия всегда знала, если прислушаться к своей совести, что я убил её мать. Она так часто видела, как я вымещал свой гнев на Майе, что в своём детском мозгу понимала: рано или поздно это должно было случиться. И именно поэтому она перенесла свою ненависть на тебя! Чтобы отрицать очевидности. Потому что ей было невозможно простить меня, а я, тем не менее, был единственным спасательным кругом, за который она могла ухватиться. Поэтому она придумала себе другую версию, создала другого виновного: тебя! Она рассказала себе другую историю и в конце концов поверила в неё. Разве не так поступил бы любой отец? Защитить свою дочь, не разрушить её мечты, доказать ей, что феи, эльфы и тот монстр, которого она боялась все эти годы, существуют. Ты понимаешь, Видам? Чтобы моя дочь смогла «восстановить себя, - как говорят психологи, ей нужно, чтобы её месть обрела смысл, чтобы ты был настоящим ублюдком, а я — героем.

Я люблю тебя, папа.

Видам снова подошёл ближе.

— Это восхитительно, правда, Джо. Только убийца — это ты, а не я…

Я заставляю себя смотреть Видаму прямо в глаза, не позволяя взгляду блуждать по круглым бетонным стенам, забывая о летящих над нами голубях.

— О нет, Ричард! Если бы ты не украл у нас всё, ничего этого бы не случилось. Единственные опасные алкоголики — это те, у кого нет средств купить выпивку. Без тебя мы были бы нормальной семьёй, Мая была бы всё ещё с нами, а Фолетт не провела бы своё детство в приюте.

Видам лишь улыбается. Если бы у него не были подняты обе руки, я думаю, он бы мне поаплодировал.

— Браво, Джо. Твоя решимость облегчить свою совесть достойна восхищения, действительно. Но, честно говоря, я не уверен, что Офелия или полицейские проявят такую же недобросовестность, как ты.

Видам снова улыбается, он так уверен в себе. Он смотрит на ствол «Глока» и понимает, что я никогда не выстрелю в него хладнокровно.

— Это моя вина, Ричард, я, наверное, не достаточно ясно выразился, я объясню по-другому. Ты украл у меня жизнь, семью и несколько миллионов франков, так что в обмен я прошу тебя взять на себя ответственность за моё преступление. Это честная сделка, разве нет?

— Это идиотская сделка! Признайся, старина! Мы оба сволочи, каждый по-своему.

— Я знаю… но Фолетт нужен я, а не ты.

На этот раз Видам сделал шаг вперёд, он стоит менее чем в метре от меня. Пистолет направлен на расстоянии тридцати сантиметров от его груди.

— Ты блефуешь, Джо! Ты не выстрелишь в меня. Ты не настолько пьян, чтобы это сделать. Ты только что признался мне, что хочешь избавить свою дочь от травмы, связанной с отцом-убийцей.

Я не отвечаю. Я лишь поднимаю глаза к верхушке силоса и смотрю на соломенные стебли, развеваемые каждым порывом ветра.

— Ты знаешь, Ричард, что зерновые силосы входят в число самых опасных промышленных объектов в мире?

Видам не понимает, я наблюдаю за его обеспокоенным лицом — он гадает, почему я так резко сменил тему.

— Они даже опаснее, чем химический завод или нефтеперерабатывающий завод. Из-за газа, который выделяется при брожении зерна, и взвешенной в воздухе пыли.

Я опускаю взгляд на свой телефон и начинаю неуклюже набирать номер на клавишах своего «Нокиа. - Видам не упустит такой возможности, но я предвидел его последнее колебание. Он пристально смотрит на опущенный ствол моего пистолета и пытается понять, не ловушка ли это.

Я уточняю, на случай, если он не понял.

— Газ и солома — настоящий взрывоопасный коктейль. Смертельных несчастных случаев уже не сосчитать. Малейшая искра…

Видам бросается вперед! Он хватает меня за запястье. От удара мой телефон вылетел из рук. Он выкручивает мне руку, ему удаётся отвести пистолет от своей груди, но не вырвать рукоятку из моей ладони. Мой указательный палец по-прежнему прижат к спусковому крючку.

Малейшая искра…

Я опускаю взгляд на телефон, упавший у моих ног.

Я люблю тебя, Фолетт.

Сообщение отправлено.

Видам наконец понимает, отступает, смотрит на меня выпученными глазами.

Малейшая искра…

— Нет, Джо…

Мой палец нажимает на курок. Я уже знаю, что взрыв будет великолепным, самым красивым фейерверком, что его будут видеть издалека, очень издалека, что ты не сможешь его пропустить, Фолетт, сидя в первых рядах, на Мон-Фортене.

Я держу урну обеими руками и иду по аллеям Монументального кладбища. Вид на Руан отсюда почти так же прекрасен, как с горы Фортин: благодаря странному оптическому эффекту кресты, возвышающиеся над надгробиями, кажутся наложенными на сотни шпилей церквей в центре города… Знаменитые жители Руана из глубины своих могил тоже следят за своим городом. Агломерация простирается до бесконечности, ограниченная лишь изгибом лесистых утесов Сены на краю картины, а в самом центре — почерневшие обломки силоса: разорванная бетонная башня, разъеденная промышленным апокалипсисом.

Нас было всего четверо в крематории: Нина, Карим, Бене и я. Церемония длилась не больше пятнадцати минут. Наверное, твое тело уже было хорошо сожжено, папа, никто не позволил мне его увидеть. Парень в чёрном, который выглядел так же скучающим, как охранник музея, вручил мне металлическую урну, похожую на какой-то гигантский шейкер — тебе бы это понравилось, — а потом ушёл.

Никто не знает, что произошло. Расследованием занимается лейтенант Кэмпион, они опознали твое тело, папа, тело Ричарда Видама и остатки пистолета. Невозможно установить, кто его держал. Кто стрелял. Следователи склоняются к версии, что это был Видам, ведь ты не мог не знать, что выстрел в силосе вызовет смертоносный взрыв. Они прослушали его признания на моем мобильном телефоне. Видам был загнан в угол. А что было дальше, папа? Хотел ли он стереть свои признания, прежде чем ты их мне отправил? Пытался ли он убить тебя после того, как рассказал тебе всё? Такова версия полиции. Бригада по борьбе с мошенничеством всё подтвердила. Видам якобы присвоил 2 миллиона франков, в течение почти двадцати лет, и, скорее всего, они обнаружили лишь верхушку айсберга. Как это проверить спустя столько лет? Потребуется время, много времени.

Никуда не торопимся, лейтенант.

Я попросила Бене, Нину и Карима оставить меня одну. Нина колебалась, но Карим удержал её, не сказав ни слова. Эти двое помирились, не знаю почему. По правде говоря, я вообще не понимаю, почему они ссорились все эти годы. Как Нина могла лишить Феликса отца? Как она могла лишить себя такого парня? У Нины, наверное, есть веские причины скрывать от меня правду. Какие бы глупости ни совершал Карим в своей жизни, он стал хорошим человеком. Человеком, который сделает её счастливой. Ты был прав, у нас всегда есть право на второй шанс.

Мне потребовалось столько лет, но я это поняла.

Ты простишь меня, папа?

Я иду мимо впечатляющих могил, среди барочных скульптур и грандиозных сооружений. Я читаю, высеченные на надгробиях, имена людей, о которых я ничего не знаю: художников, банкиров, военных, которые, должно быть, были знамениты при жизни, которые не смогли смириться с тем, что станут лишь прахом, которые не смогли отказаться от того, чтобы и дальше загромождать землю. Я вспоминаю, именно здесь, рядом с могилами Гастона Ле Бретона и Валериуса Летёртра — двух неизвестных, чьи имена уже даже не фигурируют в Quid, — родители Стиви развеяли его прах.

Сектор U1, я наедине с тобой, папа. Я медленно поворачиваю крышку урны.

Только не думай, что я прощаю тебе всё. Что я прощаю крики, что я прощаю побои. Но, полагаю, время упреков уже прошло. В час прощания вспоминается только самое лучшее. Секреты навсегда похоронены, улетучились, осталась лишь одна правда — та, что передаётся тем, кто остался в живых.

Так что спасибо за твою историю, папа. Она достаточно хорошо скроена, чтобы мне захотелось в неё поверить.

Я снимаю крышку с урны. Несколько тонких серых частиц уже уносятся ветром. Частичка тебя.

Злодей в конце умирает. Раскаявшийся жертвует собой. А героиня выживает.

Я переворачиваю урну, твой прах на мгновение замирает в переменчивом ветре, мне кажется, что он прилипнет ко мне, но встречный поток внезапно поднимает его, и он уносится над пластиковыми цветами, серыми надгробиями и тисами.

Я просто позволяю себе выбрать конец своей собственной истории, папа. Я всегда предпочитала сказки Андерсена обычным сказкам.

Героиня не вышла замуж и не родила много детей.

Я вонзила ядовитый наконечник Карабы в сердце единственного парня, которого я могла бы полюбить.

Я вернулась к своей прозрачной жизни. Я вернулась в свою квартиру на улице Бон-Энфан. Я вернулась к своей скучной жизни, из которой только Бене и Зия, Нина, Карим и Феликс могут вытащить меня раз в месяц. Я читаю, у меня всё хорошо, моя «коробка печалей» спит под моей подушкой и почти никогда оттуда не вылезает.

Однако я не богата. Пока что. Деньги из моего наследства заблокированы. Спор адвокатов, который меня не интересует. Не настолько. Как только разразился скандал с ассоциацией ASTUR, Консуэло переехала, кажется, в Швецию, или в Коста-Рику, или на Аляску. Куда угодно, лишь бы избежать позора. Антуан, со своей стороны, купил оборудованный фургон, - Марауд, - он, как говорят, живёт в нём и объезжает улицы агломерации Руана, предлагая бездомным горячую еду или даря ручки людям без документов. Роза-Анна, напротив, забаррикадировалась в Мон-Фортене. Она преобразилась. Из нежной жены она превратилась в тигрицу-вдову. Свирепая и боевая, она когтями и ногтями защищает своё имя и свой дом.

Адвокаты, которых мне нашла Бене, уверяют, что я выиграю, но только по итогам долгого, очень долгого судебного процесса.

Неважно, Бене…

Мне и так уже хватает.

Я также нашла свою кассу № 3 в «Шопи» и снова встретила своих клиентов.

Моего одинокого пенсионера с его упаковками пива, моих торопливых пап за своими тележками «Кадди» в обеденное время, моих болтушек, моих застенчивых, мою старушку с её мешками с наполнителем, пакетами с кормом и сухими кормами.

Кстати, сейчас её очередь. Я догадываюсь о её присутствии по её любимым товарам, оставленным на конвейере. Сухой корм Ultima, наполнитель Catsan, влажный корм Gourmet.

И…

Кошка!

Кошка, спокойно сидящая на моём конвейере, едва ли удивлённая тем, что оказалась здесь.

Я поднимаю глаза. Никакой старушки. Никаких других покупателей. Просто кот, который, похоже, пришёл за покупками сам!

Старый кот, который выглядит почти парализованным. Который смотрит на меня… как будто узнаёт меня.

И которого я узнаю!

— Болдук?

Болдук, это действительно ты? Ты всё ещё жив? Боже мой, сколько тебе лет? Шестнадцать? Семнадцать лет? Что за… Что ты здесь делаешь?

Я стараюсь не смотреть на соседние кассы, просто продвигаю ленту, чтобы ты подошел ко мне.

— Ты заблудился, мой Болдук?

На шее у тебя ошейник. Небольшая металлическая табличка с гравировкой.

Болдук

Социальный грузовик «Ла Маруд

Центральная парковка. Улица Даниэля Сорано

Сен-Этьен-дю-Рувре

Мой старый кот!

Я наклоняюсь к тебе, обнимаю тебя, улыбаюсь и шепчу тебе на ухо:

— Пойдем. Я отвезу тебя домой к твоей хозяйке.

ПРОСТИ МАМОЧКА ПРОСТИ