Bryn Greenwood

NOBODY KNOWS YOU’RE HERE

Copyright © Bryn Greenwood, 2025

All rights reserved

Август 2017 года

Голова болела, во рту пересохло, но спасибо хоть я проснулась не на сдувшемся матрасе на полу. С минуту казалось, что меня сейчас вырвет. Пока тошнота не прошла, я лежала неподвижно, зажмурившись от солнца. Мне не справиться с наступлением утра. Или дня. Или ночи. Мне не справиться с любым временем.

Накануне я отогнала машину к банку. Могла бы подождать, когда ее заберут за долги, но не выношу неожиданностей. Нечаянных новостей. Киноужасов. Вечеринок-сюрпризов. Что за радость, когда люди выскакивают из-за мебели и орут во все горло? Ничего смешного. Оставь я всё как есть, однажды утром проснулась бы, а моей машины нет как нет. Поэтому, не дожидаясь от банка письма с угрозами, я сделала то, что сотрудница клиентской службы назвала добровольной передачей имущества.

«Если вернете машину сами, это не слишком испортит вашу кредитную историю», – заверила она меня. Она лукавила, но я не стала уличать ее во лжи. В конце концов, не ее вина, что я потеряла работу и перестала выплачивать кредит за автомобиль.

В главном офисе банка я отдала ключи от машины и, попрощавшись с ней, на пяти разных автобусах добралась до квартиры, за которую задолжала за два месяца – владелец уже предъявил мне требование освободить помещение в трехдневный срок.

Последние несколько кварталов от автобусной остановки я прошла пешком, уставшая и истекающая потом, и возле дома обнаружила сидящего на крыльце Райли.

Он знал, как я ненавижу сюрпризы, и однако явился без предупреждения, чтобы забрать вещи, которые оставил в квартире, когда съехал. Райли выглядел слабее и бледнее обычного, вихры отросли. Как будто жизнь с родителями снова превратила его в подростка.

Напились мы вчера, что ли? Поэтому мне так погано? Неужели переспали? Я пошарила рукой возле матраса, нащупывая телефон, но вместо ковра наткнулась на деревянную поверхность. Тумбочка.

Я сплю. Или перенеслась во времени в тот период, когда еще не успела продать мебель в спальне. Комоды, тумбочка, кровать, матрасы – всё за триста долларов. Достаточно, чтобы оплатить телефон, автомобильную страховку и купить продукты еще на один месяц.

Поскольку путешествие во времени было маловероятным, я открыла глаза, чтобы выяснить, где я.

Симпатичная спальня: светлые обои на стенах, мебель темного дерева, тюлевые занавески на окнах. В последние две недели я писала всем подряд, интересуясь, не найдется ли у кого-нибудь дивана, где я могла бы притулиться, или угла, куда мне позволят бросить мой дырявый матрас, но оказалось, что друзей у меня нет. Одни только знакомые, которые говорили: «Рад бы помочь, но вряд ли мои соседи по квартире согласятся».

Так чей же это дом?

Я могла бы запаниковать, не зная, где нахожусь, но все вокруг расплывалось в тумане. За правым глазом пульсировала зверская боль, и, когда я села, снова накатила тошнота. В открытую дверь виднелась ванная. Свесив ноги с кровати, я встала на толстый узорчатый ковер, покрывающий паркет. Я спала в обуви на чьей-то кровати.

Зажимая ладонью рот, я прошаркала в выложенную желтой плиткой ванную с сантехникой персикового цвета. На обоях красовались тропические цветы с прячущимися тут и там розовощекими неразлучниками. Встав на колени перед унитазом, я мысленно составила опись того, что находилось в поле зрения. Потрескавшийся кафель на стене, раскрошившийся цемент между плитками на полу, протершийся до меди хром на ручке спуска. Все старое, но чистое. На бачке стоят в ряд полноразмерные бутылочки со средствами для душа. Значит, не отель.

В конце концов меня так и не вытошнило. Также я не вспомнила, где нахожусь. Вымыв руки, я попила из крана: меня мучила жажда. Потом снова направилась в комнату, чтобы взять телефон. Только вот моей сумки с мобильником и ноутбуком нигде не наблюдалось. Под гул головной боли я попыталась мыслить логически. Отсутствие сумки означало отсутствие телефона, а также бумажника, паспорта и денег, которых и так кот наплакал. Я села на край кровати, пытаясь припомнить, что случилось после появления Райли, но остаток того дня тоже тонул в тумане.

Когда ноющая головная боль стала стихать, растерянность превратилась в тревогу. Я проверила все выдвижные ящики в комнате, предположив, что сумка может быть в одном из них, но там лежала лишь чья-то одежда.

В комнате были еще две двери. За одной находился стенной шкаф, вторая не открывалась. Я подергала дверную ручку, сначала осторожно, потом сильнее, стараясь понять, как отсюда выйти. Наверняка я кручу ручку неправильно, поскольку плохо соображаю. Должно же быть безобидное объяснение, почему моей сумки здесь нет, а я заперта.

Я постучала в дверь и окликнула:

– Эй, кто-нибудь!

Мне не ответили.

Продолжая дергать ручку и давить плечом на дверь, я размышляла, насколько сильно надо толкнуть, чтобы вышибить ее. Такое показывают по телевизору, но это не дает ни малейшего представления, как нечто подобное проделать в реальной жизни. Кроме того, это… просто беспредел. Грохот. Агрессия. Вандализм.

Стало темнее. Значит, сейчас не утро, а вечер.

Я подошла к окну и раздвинула занавески. Комната находилась на втором этаже, окно смотрело в просторный, обнесенный забором двор. За ним, там, где я ожидала увидеть очертания небоскребов Канзас-Сити, были одни только деревья. Глядя на закат, я вдруг заметила на окне решетки. Черные железные решетки сверху донизу на обоих окнах. Окошко в ванной тоже оказалось зарешечено.

– Проголодалась? – раздался женский голос.

Я бросилась назад в комнату, но там никого не оказалось. Зато возле двери в стену обнаружился вмонтированный маленький металлический динамик.

– Талия? – спросила я. Имя без труда пришло на память.

– Да или нет? – спросила женщина.

Нет, у Талии британский акцент. А обладательница этого голоса кажется американкой.

– Да, проголодалась.

Если эта женщина принесет еду, ей придется открыть дверь. Я смогу увидеть обладательницу голоса, поговорить с ней, выяснить, где я.

– Сядь за стол лицом к двери и жди.

Приказ. Я заперта и получаю приказы. Значит, я здесь не на правах гостьи.

Как же я тут очутилась?

Когда, оставив машину возле банка, я добралась домой, Райли ждал меня на крыльце, сияя улыбкой, когда-то казавшейся мне милой. Нездешней. Теперь это была улыбка человека, задолжавшего мне за аренду тысячу долларов, которую он не собирался возвращать. И все равно я обрадовалась бывшему, даже обняла его, вот как мне было одиноко. Райли источал незнакомый запах стирального порошка, которым пользовались его родители.

Насколько я понимала, после окончания университета мы с ним сложили все яйца в одну корзину. Жили вместе, работали вместе и так далее. Но когда стартап провалился и мы оба потеряли работу, я поняла, что у Райли всегда есть запасная корзина. Та, в которой для меня места нет.

Мы вошли в квартиру, я показала ему, где свалены его вещи, – в кухонном уголке, пустовавшем с тех пор, как я продала стол и стулья. Остались только составленные друг на друга коробки и дорогой геймерский монитор.

– Странно, что ты не продала мой монитор, – удивился Райли. – По доброте душевной?

Если я относилась к кому-то по-доброму, Райли считал, что из меня вьют веревки, и называл меня Бемби. Имелось в виду: «Хватит быть безотказной и позволять людям использовать тебя». Но когда он сам меня использовал, это считалось в порядке вещей, тут моя «доброта душевная» не была помехой.

Это даже не он придумал про Бемби. Я совершила ошибку: рассказала ему, что отец стал называть меня так после того случая, когда я отдала свое новое пальто однокласснице, у которой не было никакой теплой одежды. «Ты растишь Бемби», – сказал тогда отец матери.

Теперь, с опозданием на несколько лет, я увидела, что из Райли растили такого же человека, как мой отец. Что там противоположно Бемби? Эгоист. Черствый поганец, всегда остающийся в выигрыше.

Мне не пришло в голову продать монитор Райли, потому что я действительно была доброй. По крайней мере, с виду – в душе-то я всегда находила, к чему придраться в людях. Кроме того, мне и хотелось быть доброй, поскольку в противном случае я и с виду была бы злюкой. То есть стала бы как мой отец.

Особенно раздражало то, что прозвище Бемби даже не подходило для оскорбления. Вряд ли отец или Райли вообще видели этот мультфильм. Им было невдомек, что Бемби – мальчик и в детстве его готовили к роли лесного принца. Оба просто имели в виду, что я слабая, хотя я никому не позволяла вытирать о себя ноги. Вот и помогать Райли носить вещи в машину не стала. Правда, стоять посреди кухни в бездействии, пока он бегает вверх-вниз по жаре, оказалось мучительно.

Когда осталась последняя коробка, я ожидала, что он возьмет ее и быстро уберется с глаз долой. Вместо этого мой бывший еще несколько минут топтался, с прищуром глядя в телефон.

– Слушай, ты переименовала вайфай? – спросил он.

– У меня больше нет вайфая.

У меня многого больше не было.

– То есть… – Кажется, он лишь сейчас заметил, как пусто в квартире, которую мы называли домом в течение двух лет. – Ты съезжаешь?

– На следующей неделе.

Если я не уеду сама, управление шерифа устроит мне вечеринку-сюрприз.

– А, ты расторгаешь договор аренды?

– Нет.

Был момент, когда я могла напуститься на него. Выместить обиду за долгие месяцы безысходности и тревоги, пока мой счет в банке таял, а счета множились. Однако нужные слова не приходили на ум, даже те, что я без конца прокручивала в голове, пока не отточила до бритвенной остроты.

– Ну, дай мне знать, куда переедешь, ладно? – обронил он.

– Хорошо.

Я не сказала: «В приют для бездомных, если повезет и для меня найдется место». Мое имя значилось в списке ожидания в трех разных приютах. Все они были переполнены. Когда я пожаловалась на это своей подруге Джине, та ответила: «Да все у тебя будет хорошо. Найдешь что-нибудь. Наладится». Но не предложила ночевать пока у нее на диване. То ли считала, что я преувеличиваю, то ли просто предпочла отвернуться и не замечать моего бедственного положения.

Я не боялась оказаться в приюте: в одном из них мне уже случалось жить. Я боялась оказаться на автобусной остановке. Или в парке на скамье. Или в картонной хибаре возле помойки.

Когда Райли уходил в первый раз, я, заливаясь слезами, сошла за ним по лестнице и проводила взглядом, пока он не сел в машину. На сей раз, как только он ступил на площадку, я захлопнула дверь и заперла ее. Я любила его, а ему просто было со мной удобно. Худо ли, когда кто-то покупает продукты, оплачивает половину счетов, убирает в квартире, да еще и не прочь заняться сексом. Ну чисто Бемби.

Теперь мне нужно было перенаправить энергию добра на себя. Подходя к кофейне, я надеялась на чудо. И тут появилась Талия с ласковыми словами. Талия с «мерседесом», где работает кондиционер. Талия с отравленным кофе.

Я выложила ей все то, что должна была сказать Райли. Потом то, что мешало мне спать по ночам. Что меня не принимают на низкооплачиваемую работу из-за высшего образования, поэтому мне не удалось устроиться ни в торговлю, ни в общепит. Что при попытке устроиться на более высокооплачиваемые места меня изнуряли многочисленными собеседованиями, но в итоге выбирали другого кандидата. Что те, кого я считала своими друзьями, пропали, когда я нуждалась в них больше всего.

Талия обнимала меня, ее золотые браслеты бренчали, соприкасаясь с моей спиной.

– А как же ваши родные? – спросила она. – Они не могут ненадолго приютить вас? Пока вы снова не встанете на ноги.

Испытывая странное головокружение, видимо из-за того, что раскрыла все свои секреты, я включила ей запись с автоответчика – недавний выговор от отца: «Беатрис! Мне звонила Синтия и сказала, что волнуется за тебя. Что ты оставила у нее на телефоне сообщение, которое ее встревожило. Надеюсь, ты не просила у нее денег. Она тебе больше не мачеха, и не смей нагружать ее своими проблемами. Вместо того чтобы просить подаяния, тебе следует обивать пороги в поисках работы. Распечатай стопку резюме и методично обходи те организации, куда хочешь устроиться. Нечего ждать, когда тебе позвонят. Взрослая жизнь трудна. Ты должна нести ответственность за себя. И за образование хореографа. С тем же успехом ты могла бы освоить подводное корзиноплетение. Нужно было выбирать более практичную профессию, например учителя или маркетолога. К тому же ты позволяешь своему парню вытирать об тебя ноги. Сама виновата в своих проблемах. Принимай более разумные решения. Позже поговорим».

– Речь отъявленного засранца, – заключила Талия.

Меня при этом рассмешили два обстоятельства: во-первых, она назвала моего отца засранцем, а во-вторых, ее акцент казался все более фальшивым, чем дольше я ее слушала. Не прекращая смеяться, я зевнула.

– Вы согласны?

– Отъявленный засранец, – повторила я.

– Дайте мне ваш телефон. Я поставлю его на зарядку.

И я отдала ей мобильник, размякнув оттого, что кто-то, пусть даже незнакомка, обо мне заботится.

– Значит, в университете вы изучали танец? – спросила Талия.

– И современные языки.

– Ах, вы знаете языки?

– Испанский, французский, корейский и немецкий – в таком порядке по степени беглости речи.

Мне стало неловко, что я будто бы хвастаюсь, и я покраснела; голова кружилась. Мы ехали. Она везет меня домой? Не помню, чтобы она заводила машину, но мы ехали.

– Впечатляет. Большинство американцев говорят только по-английски. Вы, видимо, много путешествовали?

– Нет. Это дорого. Была только в Мексике и Канаде. А куда мы едем?

– В мой офис, поговорить о работе.

Я хотела спросить, далеко ли ее офис, но не смогла открыть глаз.

– Вот и умница. – Талия похлопала меня по ноге. – Поспите.

Когда я проснулась, стоял день. Я потянулась за телефоном, но рука скользнула по верху тумбочки и ничего не нашла. Мобильник у меня был с четырнадцати, почти десять лет подряд, и странно было оказаться вдруг без него. Все равно что проснуться с ластами вместо рук. Я села и попыталась рассуждать логически. У меня отобрали и телефон, и ноутбук, значит, я отрезана от общения с кем бы то ни было. Дверь на замке, окна за решеткой. Меня накормили. Слова женщины не вязались со здравым смыслом. Если я пленница, то почему камера такая уютная? Что Они собирались со мной делать? Кому надо похищать человека, чтобы нанять няню?

Я бросила попытки найти логику, вылезла из кровати и пошла в ванную. Звук смываемой в унитазе воды, видимо, оповестил мою тюремщицу, что я проснулась, поскольку она объявила завтрак, сказав в интерком:

– Сядь за стол.

Я прикинула, что произойдет, если я оставлю стул под дверной ручкой. Вероятно, явится бугай с пистолетом. Я убрала стул. Помня об электрошокере, села за стол и положила на него ладони. Установленный распорядок, даже такой извращенный, как этот, всегда придавал мне уверенности. Вошла та же женщина с тележкой, на сей раз одетая в красную кофту. Она вынула из кармана электрошокер.

– Усвоила вчерашний урок? – спросила она.

Я вздрогнула и на случай, если этого недостаточно для ответа, подтвердила:

– Да.

– Хорошо. Направишься ко мне или мне не будет видно твоих рук, и я шарахну тебя снова.

Спрятав электрошокер, она подняла крышку подноса со вчерашним ужином и нахмурилась:

– Что не так с картофельным салатом?

– Я подумала, – мне было стыдно вслух признаться в этом, – что вы туда что-то подсыпали.

Она фыркнула.

– Мне не нужно тебя усыплять. Идти тебе некуда. Где стаканчик?

– Оставила его себе, чтобы пить.

– Я буду каждый раз приносить новый. Его нужно возвращать с подносом.

Новое правило.

– Принести его? – Я оставила стаканчик на краю раковины.

– Нет. Положишь его на этот поднос, когда все съешь.

Она поменяла вчерашний поднос на новый и покатила тележку к двери одной рукой, держа вторую в кармане.

– Подождите, – окликнула я. – А что мне делать?

– Пока не приедут дети, ничего. Считай, что у тебя каникулы. Ешь, спи и читай. – Ее взгляд метнулся к роману на тумбочке.

– Спасибо. За завтрак.

Она закатила глаза и проворчала:

– Не старайся. Я знаю все фокусы. Сама их пробовала.

– Меня зовут Беатрис.

– Я знаю, как тебя зовут.

Видимо, у нее моя сумка с водительским удостоверением и паспортом.

– А вас как зовут?

– Тебе не нужно ни с кем обо мне говорить.

– Должна же я как-то вас называть.

Женщина раздраженно вздохнула, но ответила:

– Можешь звать меня Исабель.

Как только она ушла и заперла дверь, я сняла крышку с подноса. Завтрак состоял из яичницы-болтуньи и жареных колбасок, немного остывших, теплого черничного кекса и разделенного на дольки клементина в миске. Между тарелками лежал новый пластиковый стаканчик.

Ей не нужно меня усыплять, сказала она, хотя могла и солгать, но дверь запрета, а у охранника пистолет. Я поела и стала расхаживать по комнате, ища, за что уцепиться. Хоть какие-то детали, которые намекнут мне, где я нахожусь и кто такие Они. В кино обязательно находится зашифрованное сообщение, нацарапанное на каркасе кровати или под столом, либо секретные заметки, наспех сделанные в книгах. Я проверила всю мебель и пролистала книги, но ничего не обнаружила.

Потом прибыл обед, я вернула оба использованных стаканчика и получила новый. Узница с примерным поведением. Бемби.

– Чьи это книги? Те, что поновее. Ваши? – поинтересовалась я, когда Исабель меняла подносы.

Она не ответила.

– Куда отдавать белье в стирку? – попыталась я вывести ее на разговор.

– Тебе нужно что-то постирать прямо сейчас?

– Нет. Спрашиваю на будущее.

После ужина она принесла корзину – холщовый мешок на колесиках, – которую закатила в стенной шкаф, пока я сидела за столом, держа руки на виду.

– Когда приедут дети? – спросила я.

– Через несколько дней.

– Вы сказали, здесь есть классная комната. Можно ее посмотреть? Чему я должна буду учить?

– Можешь учить их хоть тарабарскому языку, мне без разницы, – бросила Исабель, но у дверей оглянулась на меня. – Пойдем.

Не вынимая одной руки из кармана, она придержала другой дверь, пропуская меня вперед. Едва ступив в коридор, я поняла, что никак не смогла бы вышибить дверь. Внутренняя ее часть была деревянной, но внешняя обшита металлом и запиралась на три железных засова, которые располагались поперек от края до края. Как в старой психиатрической лечебнице. Возможно, это она и есть.

Прямо напротив моей комнаты находились две жалюзийные двери.

– Это прачечная. – Потом Исабель указала в конец коридора: – Последняя дверь слева – классная комната.

Я двинулась по коридору, пытаясь ухватить взглядом как можно больше. Справа было еще три помещения с такими же прочными дверьми, как у меня. Слева, за прачечной, размещалась столовая. Внутри стоял стол с шестью стульями. В углу – большой шкаф с единственной дверцей и стеклянным оконцем. За столовой находился класс, примерно в два раза больше моей комнаты. Он напоминал учебное помещение начала двадцатого века: четыре парты и учительский стол из массивного темного дерева. Встроенные книжные шкафы занимали внутреннюю стену, позади учительского стола на меловой доске висела карта мира. Некоторые учебные материалы, включая ту же карту, явно устарели, но были и новые, например стопка сборников задач по математике, упакованных в прозрачную пленку.

На всех окнах стояли решетки.

– Как я понимаю, они хотят, чтобы папочка этого мальчишки был доволен. Будто бы ребенок ходит в частную школу или типа того, – сказала Исабель.

Я неплохо различаю акценты, но ее выговор не смогла распознать. Явно не нормативное произношение: в нем было намешано всего понемногу, но громче всего звучал цинизм.

– Еще кое-что тебе покажу. Чтобы удовлетворить твое любопытство. – Она жестом велела мне идти впереди нее, мимо столовой, потом мимо моей комнаты. Вернее, не моей, а той, в которой меня заточили.

В конце коридора, где должна была располагаться лестница, оказалась большая железная дверь с ригельным замком и электронной панелью. Я предположила, что снаружи запоров еще больше. В углу висела камера наблюдения, направленная на дверь и на часть коридора.

– Это единственный выход со второго этажа. Он всегда заперт, даже если я здесь. Сбежать ты не сможешь, так что даже не думай об этом. Если попытаешься дать деру или напасть на меня или если вообще будешь плохо себя вести, для тебя это добром не кончится.

– Меня убьют? – спросила я.

– Вот именно. Выполняй свою работу, и будешь цела.

Мудрые советы Исабель не сильно отличались от напутствий моего отца.

За следующие четыре дня я усвоила и другие правила, которым должна была следовать. Некоторые из них я постигала на горьком опыте, например, что делать, когда Исабель поднимается на этаж. Стук в дверь моей комнаты был всего лишь предупреждением, а не признаком вежливости. Услышав его, я должна была немедленно сесть за стол и ждать ее появления. Однажды я совершила ошибку: когда Исабель постучала, я чистила зубы и решила закончить процедуру, вместо того чтобы тотчас же, с полным ртом зубной пасты, бежать за стол, а потому, когда дверь открылась, я была на пути от ванной к столу и мгновенно получила удар током.

Если, находясь за пределами своей комнаты, я слышала, как открывается дверь с лестницы, я должна была выйти в коридор, чтобы Исабель меня видела. Она пригрозила, если я не стану подчиняться, отправить кого-нибудь «разобраться со мной». Мордоворота с пистолетом как пить дать. Однажды, выйдя из прачечной со стопкой чистого белья, как раз когда открывалась лестничная дверь, я чуть было не получила третий удар электрошокером. К счастью, я находилась достаточно далеко от Исабель, чтобы успеть бросить одежду и показать ей пустые руки, пока она не саданула в меня электричеством. Дважды испытав на себе действие зловещего оружия, я без ее поучений уяснила правила: не подходить близко и никогда ничего не держать в руках, если Исабель заходит на этаж.

Когда мне позволили свободно ходить по второму этажу – «моей зоне», – я прихватила из класса карандаш, прикинув, что он может стать оружием, но потом отказалась от этой мысли. Также представлялось большой натяжкой, что я буду, как каратист, рубить кого-то пластиковой вешалкой. В своей комнате я выбрала один из романов: не «Холодный дом», который пугающе соответствовал ситуации, а «Крошку Доррит» того же Чарльза Диккенса, и на заднем форзаце начала вести учет дням, начиная с даты, когда встретила Талию, – 25 августа 2017 года.

В день, который ознаменовал неделю моего пребывания в доме, я проснулась от жужжания газонокосилки. Мгновение все казалось вполне нормальным. Август в Канзасе. Жарко и солнечно. Я перевернусь на бок и разбужу Райли и, если он не засиделся допоздна за игрой, возможно, уговорю его пойти завтракать в кафе «У Кози». После еды мы можем посидеть у бассейна, пока не пройдет самый изнурительный зной и не выползут остальные обитатели жилого комплекса. Я любила так проводить субботнее утро.

Потом я вспомнила, где я. В доме с запорами на дверях. Со строгими правилами. Делай, что тебе говорят, или сыграешь в ящик. Возвращай всю посуду. Никаких карманов. Исабель забрала мою личную одежду в стирку, и, когда вернула ее, в карманах брюк, которые на самом деле принадлежали мне, был отрезан низ. Если цель была в том, чтобы внушить мне чувство беспомощности, это сработало только наполовину. Дырявые карманы каждый раз напоминали мне, что нужно найти помощь. Я должна сбежать.

Встав с постели, я перешла по коридору в столовую. Газон перед домом косила не Исабель и не великан-мордоворот, которого я видела лишь однажды, в первый вечер. Это был парень в бейсболке и клетчатой рубашке. Согласится ли он помочь мне? Когда он снова развернул машину к дому, я помахала ему. Он ответил тем же и продолжил работу.

Я вернулась в комнату, чтобы принять душ и одеться. Когда я была готова, газонокосилка переместилась на задний двор, как я и надеялась. Парень подстригал края огороженной лужайки, пробираясь под низко висящими ветвями двух больших елей. Когда он заглушил машину, чтобы удалить слабые ветки, я отперла оконный шпингалет и подняла нижнюю раму. Поскольку снаружи окна защищали решетки из кованого железа, вряд ли Они будут возражать против открытого окна.

– Бог в помощь! – крикнула я, выбрав это приветствие вместо «помогите». «Помощь» и «помогите» – однокоренные слова. – Я здесь, наверху! Здравствуйте!

Он повернулся и поднял голову. Увидев меня, снял бейсболку и улыбнулся. Светлые, подстриженные под бокс волосы примялись под кепкой. Я прикинула, что он примерно мой ровесник, максимум двадцать пять лет.

– Привет. Я Беатрис Медоуз. А кто вы?

– Салют, Беатрис. Я садовник.

Я не случайно назвала ему свое полное имя, а он явно не случайно вообще не назвал своего.

– Ты здесь живешь?

– Ага, над гаражом. – Он указал на юг, но я ничего не разглядела за деревьями. – Так что, не иначе будем видеться.

– Ты мне поможешь?

Он определенно хотел что-то сказать, но тут я услышала, как под моим окном открылась дверь.

– Уже заигрываешь с ней? – спросила Исабель.

– Просто болтаем, – ответил садовник.

– Твоя работа – стричь лужайку, а не болтать.

– Да брось, нельзя винить ее за то, что ей скучно, когда она заперта там, как Рапунцель.

Спина у меня похолодела, словно по ней пробежали пауки. Он знал, что я узница.

Через несколько минут Исабель сказала в интерком:

– Полагаю, ты готова завтракать.

– Косилка разбудила меня.

Ответа не последовало, но я пошла садиться за стол, поскольку обычно внезапное молчание означало, что она везет мой поднос.

Войдя в комнату, Исабель ничего не сказала, так что и я не раскрыла рта. Я уже знала, что она не любит, когда я ей улыбаюсь, или справляюсь, как у нее дела, или говорю «доброе утро». Фокусы – вот что она об этом думала, и отчасти была права, потому что попытки подружиться со своей тюремщицей не могут быть искренними. Проведя неделю в неволе, я выяснила, что стокгольмский синдром понимается совершенно неправильно. Он проявляется не в том, что ты начинаешь испытывать чувства к своему похитителю. Нет, ты начинаешь понимать: твое существование, выживание, счастье, безопасность, здоровье – абсолютно всё – зависит от того, насколько хорошо ты научился читать настроение человека, который держит тебя в плену. Я пыталась раскусить Исабель, изучить, что ее злит, как я могу если не расположить ее к себе, то хотя бы умерить враждебность. Я нуждалась в общении, а она была единственным человеком, с которым я контактировала.

– Его зовут Эйден. Он тебе не друг. И ничем не поможет. – Последнее слово прозвучало с презрением.

– Ладно. Спасибо за завтрак.

Это ей тоже не понравилось, однако я решила держаться вежливо, даже если она того не заслуживает. В душе я старалась быть столь же любезной, как с виду, но Исабель усложняла мне задачу. После ее ухода я сняла крышку с подноса. Яйца бенедикт, фруктовый салат и булочка с корицей. Без кофе. Я уже просила его и получила отказ, но в остальном еда была хорошей. Интересно, готовит ли Исабель на свой вкус или следует установленному меню. Но спрашивать я не собиралась. Как и садовник Эйден, Исабель не была мне другом. И не собиралась помогать мне.

Спустя два дня, едва я легла спать, снаружи донеслись шорох затормозившей машины и мужская перебранка. Вскочив, я побежала в столовую, чтобы выглянуть в окно на передний двор. На подъездной дороге был припаркован черный джип. У заднего борта стояли двое мужчин, один из них – мордоворот, которого я видела в первую ночь. Второй был коротышкой, а значит, это не Эйден, а кто-то еще. Он курил, пока бугай доставал из багажника большую спортивную сумку.

Через несколько минут после того, как оба вошли в дом, на лестнице раздались голоса. Я метнулась в свою комнату и закрыла дверь. В коридоре раздался голос Исабель:

– Он воняет мочой.

– У него теперь есть няня, так что это не твоя проблема. – Еще один мордоворот. Его акцент отдаленно напоминал бостонский. Про себя я назвала его Лазло.

– Нехилая берлога. Вот как я собираюсь выбиться в люди. Меньше разъездов, больше бизнеса, – с усмешкой произнес другой мужчина. В его выговоре слышалось что-то восточноевропейское, но давно потускневшее. Я решила назвать его Густавом.

– Этот дом – помойка. А для бизнеса у тебя мозгов не хватит, – отрезала Исабель.

Обычно она два раза быстро стучала в дверь, но сейчас по ней шарахнули с такой силой, что запоры задребезжали. Я оцепенела, боясь выходить. Здесь, в отличие от всех других мест, где я бывала, неожиданное не просто пугало, а внушало ужас. Мне был известен только порядок приема пищи, а об остальном я не имела представления.

– Выходи, Трикси! – крикнула Исабель.

Когда я выглянула за дверь, трое тюремщиков сгрудились вокруг спортивной сумки. Исабель была в своем обычном наряде, а бугаи в одинаковых спортивных костюмах «Адидас», словно принимали участие в мафиозных олимпийских играх. Густав был лишь немногим выше меня и так бесстыже ощупал мою фигуру глубоко посаженными глазами, что я посетовала про себя, почему не переодела пижаму.

Дело было не в том, что я не знала настоящих имен Лазло и Густава: я и не хотела их знать. Хотя Исабель била меня электрошокером, ее я не боялась, но эти двое внушали нешуточный страх. Под спортивными куртками я заметила очертания пистолетов.

– Отнеси это в соседнюю комнату. – Исабель указала пальцем, куда именно.

Лазло взял сумку и сделал, что было велено. Выйдя из комнаты, он остановился и посмотрел на меня.

– Беатрис, да? – спросил он, улыбаясь из-под густой щетины. – У нас не было возможности познакомиться, когда я тебя забирал. Меня…

– Закрой рот, – рявкнула на него Исабель. – У нее здесь другая работа.

Я старалась не думать о том, что это может быть за работа. Лазло еще какое-то время улыбался мне, словно мы мило перешучивались. Меня чуть не вырвало, когда я поняла, что он, скорее всего, заносил меня сюда без сознания. Затем, не говоря ни слова, он направился к лестнице, но Густав остался стоять, уставившись на меня, пока Исабель не шуганула его. Когда оба удалились, она сказала:

– Ну, вот твой ребенок. Судя по запаху, его нужно выкупать. Свежая одежда в его комнате.

– Мой ребенок? Что это… – Меня вдруг пронзило ужасное понимание того, что она имела в виду. – В сумке малыш? Они сунули ребенка в сумку? Он там…

Я хотела спросить, не задохнулся ли он там. Жив ли он. Но вместо этого рухнула на пол рядом с сумкой и дернула молнию, и оттуда ударил еще более густой запах рвоты и мочи. Внутри, свернувшись как цыпленок в яйце, лежал мальчик лет шести или семи. Влажные черные волосы прилипли ко лбу, на шее и вороте рубашки засохла кровь. Приложив руки к его щекам, я ощутила тепло. Задержав дыхание, я дождалась, пока ребенок начал делать вдохи и выдохи.

– Кто он? Откуда? – спросила я, стараясь говорить спокойно, чтобы Исабель не отмахнулась от меня, как от истерички.

– Не мое дело. И не твое. Хватит задавать вопросы, приступай к своим обязанностям.

Как только она ушла, я включила верхний свет и снова села на пол.

– Все хорошо, – произнесла я, пытаясь подбодрить хотя бы себя.

Глаза у мальчика под веками слегка двигались из стороны в сторону. Он только притворялся, будто спит.

– Привет. Меня зовут Беатрис. А тебя?

Он молчал, поэтому я повторила то же самое по-испански, по-французски, по-корейски и по-немецки. Потом на русском и на китайском языках, хоть и не представляла, что буду делать, если он ответит: два последних языка я изучала всего по семестру.

Наконец мальчик открыл глаза и заморгал, ослепленный светом.

Я потянулась к нему, намереваясь взять за руку, но он свернулся еще крепче, как будто ожидал удара. Я отпрянула, а потом снова наклонилась к нему, уже с большей осторожностью. Когда мальчик немного расслабился, я медленно протянула ему руку. Он принял ее, и я помогла ему встать. Теперь он стоял передо мной, дрожа и чуть не плача.

– Прости. Я не… я не знаю, почему ты здесь. Я даже не знаю, почему я сама здесь. Но я тебя не обижу. Хочешь принять ванну? Можешь помыться и переодеться в чистое.

Я повторила это еще на нескольких языках. Он не отвечал, но и не сопротивлялся. Я проводила его в ванную, которая была оформлена как зеркальное отражение моей: голубая плитка, зеленая сантехника, клетчатые сине-зелено-золотые обои.

Когда ванна наполнилась, я задумалась, как подступиться к задаче. Я никогда не купала ребенка и вообще понятия не имела, как быть няней. Мальчик раскачивался на месте и, кажется, не собирался мне помогать. Для начала я сняла с него грязную одежду и проверила кожу там, где были пятна крови. Все его тело покрывали синяки и ссадины, включая два лиловых следа на бедре. Кое-где кровь пропитала одежду насквозь, но ран в тех местах не было. Эта кровь принадлежала другому человеку. На ногах у него были только носки. Я свалила грязные вещи на полу возле ванны и перенесла ребенка в горячую мыльную воду. Он оказался тяжелее, чем я ожидала. Все время, пока я его мыла, он сидел оцепенев и смотрел на меня.

Закончив процедуру, я завернула его в полотенце и усадила на край кровати. Как и было обещано, в ящиках комода лежала новая чистая одежда со срезанными этикетками. Я выбрала темно-синюю пижаму с динозаврами и вдела вялые руки ребенка в рукава, а ноги в штанины.

Потом я засунула окровавленную одежду в спортивную сумку. На дне лежала нарядная мальчиковая туфля, три гильзы от пули и пропитанная кровью мятая газета. Я вынула ее и развернула. Она называлась «Excélsior» и была отпечатана в Мехико. Слева вверху значилось: «Lunes, 4 de septiembre de 2017». По моим подсчетам, понедельник 4 сентября наступил бы завтра. Наверно, я пропустила день, когда меня похитили. Или два дня?

Как бы то ни было, газета вышла в Мехико и попала туда, где я находилась. Доказательство от похитителей, что заложник жив? Родители получили фотографию своего окровавленного и до смерти напуганного ребенка рядом со свежей газетой? Сумку с грязной одеждой я отнесла в прачечную, а газету и гильзы спрятала в глубине своего стенного шкафа. Я не знала, какую пользу эти улики могут мне принести, но решила сохранить подтверждения того, что пришлось пережить мальчику.

Исабель, судя по всему, не собиралась приносить еду, поэтому я взяла из своей комнаты стаканчик с водой и остатки булочки со своего подноса. Мальчик съел булочку в три укуса и осушил стаканчик. Под ногтями у него осталась засохшая кровь, которую мне не удалось отмыть.

– Tú vienes de México?[1] – попыталась я разговорить его.

Он помотал головой. Может, он говорил по-испански, а может, просто узнал слово «México».

Я догадывалась, что мне полагается сделать дальше: уложить его спать и запереть дверь на засов. Я должна была стать его тюремщицей, как Исабель была моей. Но я не смогла. Не выключая света, как я сама поступила в первую ночь, я уложила ребенка в постель. Потом легла рядом и натянула на себя край одеяла.

– Знаю, ты напуган, – проговорила я. – И очень тебе сочувствую. Нам надо просто подчиняться правилам, и все будет хорошо.

Затем я повторила это на испанском, французском, корейском и немецком. Мальчик не ответил, но позже, когда я уже думала, что он заснул, прошептал:

– Soy Nestor.

– Te llamas Nestor?

– Sí.

– Encantada, Nestor. Soy Beatrice.

– Encantado, señora[2].

Больше мы не разговаривали, но я заснула с облегчением от мысли, что смогу с ним общаться.

Одевшись и успокоившись, я пошла к Нестору в комнату и разбудила его.

– Уже утро? – спросил он.

– Нет, но Исабель велела нам одеться. Наверно, мы куда-нибудь поедем. – Я говорила «нам» и «мы», чтобы не слишком пугать подопечного, чтобы он не чувствовал себя одиноко. Будь моя воля, я поехала бы с ним куда угодно.

Темно-синий костюм покроем напоминал школьную форму. Он висел в шкафу в комнате Нестора со времени его приезда, но мальчик никогда его не надевал: костюм был великоват. Когда Нестор оделся, я протерла ему лицо мокрой салфеткой, причесала и надела галстук. Как только мы подошли к двери лестницы, Исабель открыла ее.

Впервые ступив на площадку, я увидела, для чего предназначалась камера слежения в коридоре. На стене с внешней стороны был установлен небольшой черно-белый монитор, чтобы Исабель могла видеть нас, прежде чем откроет дверь.

Когда мы спускались по ступенькам, Нестор заплакал. Мне тоже хотелось плакать, поскольку я не знала, к чему готовиться. Лестница вела в длинное, выложенное плиткой фойе, где нас ждали мордовороты. Нестор вцепился мне в руку и попытался спрятаться за меня, а я не знала, чего боюсь больше: веселой улыбки Лазло или акульих глаз Густава.

Исабель привела нас в сдержанно оформленную столовую с пустыми буфетами, длинным столом и стульями с высокими спинками. Как только мы вошли, она закрыла тяжелую раздвижную дверь. На мгновение мы оказались отделены от мордоворотов. На одном конце стола стоял ноутбук, и Исабель усадила перед ним Нестора. Сама она села на стул справа от него, а я без приказа села слева, чуть в стороне.

– Тебя не должны ни видеть, ни слышать, – рявкнула мне Исабель. – Ты меня хорошо поняла?

Я кивнула. Она нажала несколько клавиш на ноутбуке, и на экране появился одетый в костюм мужчина с темными волосами, седеющими на висках. В правом верхнем углу находился серый квадрат с силуэтом человека.

– Как обещали, – произнес неизвестный голос позади пустого квадрата.

– Нестор! Hijo![7] – воскликнул мужчина в костюме.

– Papá! – Нестор, который только что успокоился, снова заплакал.

– Como estas? Estas bien? Estas a salvo? – Отец Нестора тоже боролся со слезами.

– Sí, Papá.

– Tú ves bien. Te ves saludable. Tú estás comiendo bien?

– Sí, Papá. Y…[8] Я говорю по-английски с Беа…

Исабель нажала на кнопку выключения звука и покачала головой. Нестор нервно сглотнул.

– Tutora[9]. Твоей учительницей, – шепнула я. Испанское слово «няня» выпало у меня из головы.

Когда Исабель выключила звук, отец Нестора нахмурился. Я кивнула мальчику, чтобы он продолжал.

– Я… Я учу английский с твоей… моей учительницей.

– Это хорошо. Молодец, что усердно занимаешься. – Отец Нестора без труда перешел на английский. – Какая она, твоя учительница?

– Она добрая. У меня уютная комната. У нас есть книги.

– Что ты ел сегодня на завтрак?

– Мы не едим завтрак todavia[10].

– Y para cena anoche?[11]

Он хочет определить, в какой временной зоне мы находимся? Я-то точно хочу.

– Курица с картошкой и овощами, – сказал Нестор. Он все еще не отводил глаз от Исабель. Боялся.

– Bueno. Muy saludable. Estoy tan orgulloso de ti.

– Papá, cuando…

– Satisfecho, señor ministro?[12] – спросил неизвестный голос.

Господин министр?

– Да, но прошу вас, трубопровод не…

– Давайте обсудим это без посторонних.

– Te amo, Nestor, – произнес министр. – No será mucho más. Pronto, mi hijo. Prometo.

– Te amo, Papá, – сквозь слезы проговорил Нестор. – Amo Mamá y Sophia y Tío Ronaldo.

– Por favor…[13] – Не знаю, о чем я хотела умолять, но экран уже потух: обладатель неизвестного голоса прервал связь.

Исабель захлопнула ноутбук, а Нестор зарыдал. Теперь, когда мне не нужно было прятаться, я пересадила его к себе на колени, и он прижал голову к моей груди.

– Я велела тебе держать рот на замке. Только попробуй еще раз такое отмочить, – пригрозила Исабель.

Не вынимая одной руки из кармана, другой она постучала мне по лбу, словно в дверь.

– Не думай, – добавила она, – что я не шарахну тебя током, потому что ты держишь Нестора на руках. Теперь марш наверх.

– Он же ребенок. Неужели вы не видите, что он напуган?

– Мне плевать. – Она недовольно поджала губы, но прочитать выражение ее глаз было труднее. Сочувствует ли она Нестору?

– Пожалуйста, дайте нам перекусить. Хотя бы теплого молока.

Она злобно зыркнула на меня, но пожала плечами и сказала:

– Ладно. Пришлю что-нибудь.

Как только мы вошли в дверь второго этажа, Исабель захлопнула ее и заперла. Я отвела Нестора в его комнату и помогла снять костюм. Когда мальчик переоделся в пижаму, я притянула его к себе и утешительно похлопала по спине. Он доверчиво прильнул ко мне, и это напугало меня не меньше неизвестности. Я была здесь для него единственным близким человеком.

– Хочу к маме, – пробормотал он, переходя на испанский. – Когда я увижу маму?

– Не знаю. Хотела бы я знать.

Словно из самой глубины груди у него вырвалось рыдание. Мне была знакома тоска мальчика.

– Mamá.

– Я тоже потеряла маму, когда была немногим старше тебя, – сказала я. Я не могла его утешить, но хотела показать, что он не один.

Мальчик, притихнув, слушал.

– Мне пришлось жить с чужими людьми. Так что я понимаю, как страшно быть в незнакомом месте с теми, кого ты не знаешь.

– Но тебе удалось снова увидеть маму?

Я так громко сглотнула, что он наверняка услышал. Я выбрала неправильные слова? Или такое иносказание не используется в испанском? Нет, просто Нестор был еще маленьким и не понимал: фраза «потерял кого-то» означает, что человек умер. Я не могла сказать ребенку правду. Это было ни к чему.

– Да! Конечно, – солгала я, но горло перехватили слезы. – И ты тоже вернешься домой к своей семье. И снова увидишь маму.

Вообще говоря, я действительно снова увидела маму. После того как меня отдали в службу опеки, мама металась между приютом и больницей, пока местный хоспис не согласился принять ее. Дважды приемная мать возила меня повидаться с ней: один раз в парке возле приюта, другой – в хосписе. Следующую встречу пришлось перенести, потому что состоялся суд по поводу одного из других приемных детей. А до новой встречи мама не дожила. В этом никто не был виноват, но Нестору я такое рассказать не могла. Ему нужна была упрямая надежда, а не скорбь, которая впиталась в меня, как сигаретный дым в волосы.

Шум подъемника в столовой избавил меня от необходимости подбирать слова. Исабель не сразу прислала еду, потому что грела молоко, чтобы подать его с покупным печеньем. Может, она и не настолько бессердечна, как кажется. За столом мы с Нестором молчали, и, когда ребенок закончил есть, я отвела его в комнату и уложила в постель. Будь моя воля, я осталась бы с ним, но не осмелилась рисковать и давать Исабель повод для гнева.

Вернувшись к себе в комнату, я взяла экземпляр «Крошки Доррит», в котором вела календарь, и сделала несколько новых заметок на полях страниц. Раньше я уже записала все, что поведал мне Нестор, – где он жил, имена его родителей, – но сейчас присовокупила обращение «господин министр» к его отцу. Значит ли это, что он министр правительства Венесуэлы? Он сказал «трубопровод не…». Что «не»? Венесуэла добывает нефть, так что, возможно, речь идет о нефтяном трубопроводе. Может, выкуп как-то связан с этим? Я всегда думала, что выкуп платят деньгами, но, если кто-то похищает сына могущественного и влиятельного человека, полагаю, выкупом может стать использование этого могущества и влияния для собственной выгоды. Тогда история получится долгая, и заложника будут держать длительное время, периодически предоставляя доказательства его жизни. Видимо, министру станут устраивать разговор с сыном каждый раз, когда он должен что-то для Них сделать. В качестве награды или мотивации.

«Pronto», – сказал отец Нестора. Скоро. Ребенок находился в доме уже два месяца, так что же означает «скоро»? Когда его вернут домой? И что после этого случится со мной?

Через несколько дней после первого звонка нас отвели днем в гостиную на первом этаже, чтобы сфотографировать Нестора в костюме. На минуту Исабель приколола ему на пиджак какую-то нашивку, и на снимке его наряд выглядел как школьная форма.

Фотографии, как я предполагала, предназначались для семьи Нестора, чтобы поддерживать легенду, будто мальчик учится в школе-интернате, а не взят в заложники. Узнай кто-нибудь правду, его отец наверняка лишится своего поста, а вместе с ним и власти. А тогда какая участь ждет Нестора? Трудно представить, каково это – когда у тебя похитили сына и принуждают играть роль довольного отца. Прикрывать людей, которые тебя шантажируют. В каком бы аду я ни жила, судьба, по крайней мере, уберегла меня от такого несчастья.

Отец Нестора продолжал твердить: «Скоро». То же самое обещание он дал, когда ему устроили разговор с сыном в ноябре. На третий раз, в декабре, я перестала верить в «скоро», и мир омрачился еще больше. На следующее утро я, не обращая внимания на сигналы кухонного подъемника, стояла у окна в своей комнате и смотрела на тонкий слой снега, покрывший задний двор. Я находилась в плену с лета, а уже пришла зима.

Я думала об Аманде, однокласснице, у которой не было пальто. На переменках она стояла у стены школы, дрожа от холода. Я знала, что она из бедной семьи. У нее вечно не было денег на экскурсии, а пахло от нее сигаретами и грязным бельем. И все же мне казалось, что пальто есть у всех. Даже у бедняков.

– Ты замерзла? Где твое пальто? – спросила я Аманду.

– После школы иду в элитный бутик, чтобы купить его.

– Вот как. Я не знала.

– Ну и дура, – бросила она, раздраженная моей неосведомленностью. – Кроме того, лучше мерзнуть, чем одеваться в ширпотреб, как ты.

Вообще-то мое пальто было из хорошего магазина в торговом центре, но я уразумела суть оскорбления и в долгу не осталась: толкнула Аманду в сугроб, пока учительница не видела. Оказалось, однако, что учительница как раз все видела, и меня на день отстранили от занятий. Маме пришлось отпроситься с работы и приехать в школу забирать меня.

В свое оправдание я рассказала, что Аманда издевалась над моей одеждой и надо мной самой.

– А ты не подумала, почему у нее нет пальто? – спросила мама.

– Нет.

– Потому что оно стоит денег, а ее семья, вероятно, не может себе позволить такие покупки.

Я была потрясена. Мы жили небогато, но у меня имелось все необходимое и бо́льшая часть желаемого. Вот какая счастливая была у меня жизнь в семь лет. Даже катастрофа одиннадцатого сентября, случившаяся той осенью, донеслась до меня лишь невнятным гулом: горящие здания в далеком городе. Родители никогда не разговаривали об этом при мне.

– Девочка, у которой нет пальто, сказала обидные слова, и потому ты толкнула ее? – спросила мама.

– Да. – Я уже не была столь уверена, что меня обидели, и столь горда, что защитила себя.

– Мне стыдно, что ты такая бесчувственная.

Я запомнила эти слова как первый строгий выговор, который услышала от матери. Всю дорогу домой я плакала. Через день, когда мне разрешили пойти школу, мать положила в бумажный подарочный пакет мое прошлогоднее пальто и велела отдать Аманде. Одеваясь, чтобы выйти на перемену, я вынула выстиранное пальто из пакета и увидела лоснящиеся на локтях рукава и распускающуюся нитку на правом кармане. Какое-то чудовище, гибрид стыда и гордости, укусило меня настолько крепко, что я, кажется, так и не оправилась от того случая. Я положила свое новое пальто в пакет и отдала его Аманде.

Когда родители узнали об этом, мама хотела купить мне другое пальто, но отец запретил ей.

– Ты воспитываешь из нее размазню, – сказал он.

– Она толкнула одноклассницу в сугроб. Это не повод для гордости.

– Это та девочка так говорит. Насколько я знаю, она лжет. Раз Беатрис нравится быть дурочкой и раздавать свои вещи, пусть носит старое пальто. Думай, что делаешь. Ты растишь Бемби. Простофилю.

Это был не первый и не последний их спор о моем воспитании.

К весне старое пальто стало мне тесно в плечах, а правый карман окончательно отвалился. Что касается Аманды, то мы не дружили до этого происшествия и не подружились после него.

На следующий год мне купили новое пальто, но я знала, что каждый раз, глядя на меня, отец видит нелепую жалостливую мямлю, на шее у которой катаются все, кому не лень. А еще через год я не получила нового пальто. Теперь уже у меня не было денег на экскурсии, и пахло от меня нестираным бельем.

Как быстро все меняется. Как быстро можно переселиться из надежного дома среднего класса в приют для бездомных. В один год ты оказываешь благотворительность, а на следующий сама получаешь ее. Помня об этом, я помнила также и о том, чему меня научила мама после случая с пальто: «Мы не выбираем ситуации, в которые попадаем, но как на них реагировать – исключительно наш выбор».

Оказавшись запертой в чужом доме, я никак не могла повлиять на ситуацию, но могла самостоятельно решить, как с ней справляться.

Единственное расписание, которое Исабель навязала нам, – время приема пищи. Мы ели, когда она считала нужным и то, что она приготовит. Иногда она подслушивала нас через интерком и поднималась на этаж несколько раз за неделю – в основном для того, чтобы дать нам указание помыться или убрать беспорядок, но временами она рыскала по комнатам, как будто без того не знала, что там находится. В первый раз она нашла и забрала из моего стенного шкафа гильзы и газету. На «Крошку Доррит», стоявшую на полке между «Большими надеждами» и «Оливером Твистом», Исабель ни разу не взглянула.

Также она не проявляла ни малейшего интереса к обучению Нестора. Она не шутила, когда сказала, что я могу преподавать ему хоть тарабарский язык, ей без разницы. Если бы я не учила его ничему, меня бы никто не заставлял.

Утром после декабрьского разговора с министром я бросила притворяться, будто игра в «Рыбалку» является уроком. Я пропустила завтрак и написала на доске английские слова. Разместила их в три колонки. В первой было: «мой, твой, его, ее, их, наш». В средней – «мать, отец, брат, сестра, друг, сосед». В третьей – «счастливый, грустный, красивый, противный, высокий, низкий, добрый, жестокий». Закончив завтрак, Нестор пришел в класс и удивленно уставился на доску.

– Qué es esto?[14] – спросил он.

– Пора тебе пойти в школу.

Я немедленно пожалела, что выразилась именно так, потому что в детстве походы в школу заставляли меня сильно нервничать. Но Нестор ничуть не расстроился. Глаза у него загорелись, и он поспешил сесть за парту. Когда я положила перед ним карандаш и чистый лист бумаги, он начал списывать слова с доски.

– Сначала запиши перевод каждого слова на испанский. Потом составь предложения, используя слова из всех трех колонок, – дала я ему задание.

Это упражнение заняло половину утра: после того как мой воспитанник написал по предложению из каждого ряда слов, мы их перемешали, чтобы он попрактиковался заменять существительные, притяжательные местоимения и прилагательные. Я волновалась, что задание получилось слишком легкое, но Нестор ни на минуту не заскучал. Обучение давало ему возможность отвлечься, в которой он нуждался. После английского мы изучали испанскую лексику и грамматику. Языки казались самыми важными предметами, кроме того, я лучше всего умела преподавать их, но после обеда пришлось ступить на более тонкий лед. Разорвав полиэтиленовую обертку, я вынула из стопки первый математический задачник. Нестору было семь лет, так что из арифметических действий он учился только сложению и вычитанию, но ему нравилось решать задачки.

С того дня мы делали уроки каждое утро. Как только я чувствовала упадок духа, тут же напоминала себе, что я единственный здесь человек, который заботится о Несторе. Если я не стану заниматься с ним, как ему учиться? Я не знала, сколько мальчика будут держать в этом доме, но представляла его в восемь, потом в десять, а то и в двенадцать почти неграмотным и не знающим мира. Моя важная роль придавала мне решимости.

Я учила Нестора всему на свете, что только приходило мне в голову. Когда позволил его запас английских слов, я добавила к нашим урокам географию и естествознание. Он изучал позы йоги и названия растений. Мы чертили планы нынешнего дома и тех, где жили раньше. Он даже научился стирать белье. Когда, по моим расчетам, приблизилось Рождество, мы читали вместе «Рождественскую песнь» Диккенса – своего рода зимние каникулы.

Как только Нестор одолел первый задачник, мы принялись за второй. Я завидовала длительному процессу заучивания таблицы умножения. К зиме я начала надеяться, что теперь, когда у меня нет мобильного телефона, мозг образует новые нейронные связи и станет более продуктивным. Вместо того чтобы играть в глупые видеоигры или истерически скролить чужие страницы в соцсетях, я буду больше читать, думать, учиться. У меня был целый набор пластинок 1960-х годов от Военного института иностранных языков, чтобы совершенствовать знание русского языка. Записи устарели, но по ним я могла, по крайней мере, выучить основы.

Несмотря на мои благие намерения, зима прошла совсем не так. По вечерам, уложив Нестора спать, я обычно включала на переносном проигрывателе русскоязычную запись и слушала ее, раскладывая снова и снова пасьянс «Солитер». Бессмысленно убивала время, пока не сморит сон. Отвлекалась как угодно, только бы не думать о своем положении.

В течение дня я все-таки читала: в одиночестве я без зазрения совести часами била баклуши, но испытывала чувство вины, лоботрясничая на глазах у Нестора, пока он делал уроки. Я начала осваивать литературную классику, занимавшую много места на полках в классе. Никогда в жизни я не писала в книгах, но, уже исчирикав «Крошку Доррит», принялась делать пометки в других книгах в процессе чтения: подчеркивать фрагменты и набрасывать вопросы. В конце концов, если мне суждено умереть, это будет единственное, что от меня останется и позволит однажды выяснить, что со мной стряслось.

Потом наконец пришла весна. Засияло солнце, растаял снег, снова зазеленела трава. Когда я открывала окно в своей комнате, воздух был еще прохладный, но пахло нарождающейся жизнью. В апреле, когда Исабель вызвала Нестора поговорить с отцом, я попыталась поторговаться с ней.

– Может, теперь, когда потеплело, нам разрешат выйти на задний двор?

– Нет, – буркнула она и закрыла передо мной дверь столовой. Иногда мне разрешали присутствовать при разговоре Нестора, иногда нет. Тогда я ждала в фойе, где Густав и Лазло грызлись, как осточертевшие друг другу супруги. В отличие от Исабель, в доме они не жили, но, когда Нестору звонил отец, всегда приезжали.

– Я не сказал, что она должна принести мне кофе. Я сказал, что было бы неплохо, – бубнил Густав.

– Почти полночь. Зачем тебе вообще пить кофе? – спросил Лазло.

– Потому что я хочу.

– Нахлебаешься и будешь до утра играть в свои тупые видеоигры.

– А что еще мне делать? Я просто хочу кофе.

Горло мне защекотал ползучий усик канзасской любезности, который чуть не заставил меня предложить: «Я могу сварить тебе кофе». Это была плохая идея по двум причинам: я подозревала, что моя услужливость разозлит Исабель, а также будет способствовать наведению мостов между мной и мордоворотами, чего мне не хотелось. Поэтому я промолчала.

Дверь столовой открылась. Нестор после разговора с отцом выглядел неплохо. Он явно плакал, но не сильно. Мальчик сразу же бросился ко мне, желая поскорее удалиться от Исабель и компьютера.

– Можем мы договориться, чтобы завтра нас выпустили гулять во двор? – спросила я у Исабель.

– Нет.

Она не удостоила нас больше ни словом, и я покорно повела Нестора наверх, но в душе у меня нарастала ярость. Мы провели взаперти всю зиму. Согласно моему календарю, начинался девятый месяц нашей неволи.

С Эйденом я не разговаривала с того дня, как познакомилась с ним, но часто использовала его как магический шар для предсказаний. Увидев парня из окна, я пыталась догадаться по его поведению, каким будет день. Если я махала ему и он отвечал тем же, день предстоял хороший. Временами он махал первым, что давало мне необъяснимую надежду на будущее. Несколько раз садовник в качестве приветствия прикоснулся к своей бейсболке, и это обычно означало, что дела идут неважно. Порой он не обращал на меня внимания, поскольку не видел меня, сосредоточенно толкая снегоочиститель или тачку. Случалось, Эйден замечал, что я ему машу, но предпочитал не отвечать, благодаря чему становилось ясно: Исабель пребывает в дурном настроении и денек выдастся непростой. А однажды он как ошпаренный выбежал на улицу, показывая дому средний палец. То был страшный день, прошедший в попытках представить, что вынудило садовника поссориться с нашей тюремщицей, и подготовиться к тому, чем это может аукнуться для нас, обитателей второго этажа.

В то утро, когда Исабель отказала нам в прогулке, я не стала ждать предзнаменований от Эйдена, иначе потеряла бы запал. Но представься случай высказать свои мысли прямо в лицо Исабель, я бы определенно струсила.

Вместо этого я отослала вниз тарелки после завтрака вместе с запиской: «Нестору восемь лет, и ему нужны солнечный свет и свежий воздух. Пожалуйста, разрешите нам выйти на прогулку». Я не стала складывать лист бумаги и положила его поверх посуды, чтобы наша тюремщица не могла его не заметить.

Она не ответила, поэтому на следующий день я написала снова: «Если суть в том, чтобы Нестор оставался здоровым, разве вас не беспокоит, что его развитие тормозится из-за постоянного нахождения в доме?»

И опять ответа не было.

Я подождала три дня, убедилась, что Эйден помахал мне рукой, и осмелилась написать еще одну записку, уже не столь кроткую, как предыдущие: «Даже к собакам относятся лучше: их не заставляют жить в конуре, никогда не видя солнца».

Через несколько минут после того, как записка опустилась в подъемнике на кухню, интерком щелкнул.

– Я не читаю твои гребаные записки, – прорычала Исабель.

– Читаете, иначе не знали бы, что я их посылаю. – Это был мой самый дерзкий ответ с тех пор, как она пригрозила мне электрошокером, когда я держала на коленях Нестора. Живот так свело, что я опасалась, как бы завтрак не полез наружу.

– Я сказала «нет». И не собираюсь пререкаться по этому поводу.

– Не понимаю, в чем проблема. Задний двор обнесен забором. На воротах висячий замок. Мне это видно из окна моей комнаты.

Щелк. Интерком отключился.

Я достаточно смотрела в окно на задний двор, чтобы разглядеть его в подробностях. Забор высотой метра два с половиной был из кованого железа и с такими узкими секциями, что туда пролезла бы только моя рука. Единственные ворота отпирались лишь в тех случаях, когда Эйден завозил во двор газонокосилку. Чего боялась Исабель? Правда, во дворе росли две большие ели; одна из них стояла довольно близко к забору, и ее при желании можно было использовать как лестницу. Но я уже знала, что за оградой находится лишь дикий лес. Попытайся я вскарабкаться на дерево и сбежать, Исабель могла просто выйти и выстрелить в меня электрошокером.

Меня одновременно терзали гнев и отчаяние. Я почти признала поражение, поскольку, попроси я витамины, Исабель бы их прислала, как присылала ибупрофен, когда у меня были болезненные менструации. Но я заботилась о Несторе, который каждый день наблюдал из окна второго этажа восьмое лето своей жизни и безнадежно упускал его.

На следующий день записка была короткой: «Даже убийц в тюрьме водят на прогулки».

Может, я чересчур драматизировала, но конца нашему заключению не предвиделось, и мне надоело притворяться, что это в порядке вещей.

На следующее утро, прислав нам завтрак, Исабель сказала:

– Ешьте и через полчаса подходите к двери.

Я расслышала гнев в ее голосе и заключила, что она намеревается проучить меня за дерзкую записку. Иногда она заставляла меня в качестве наказания делать уборку. Или ограничивала нас в еде: если мы сильно шумели, нас лишали десерта. Порой, когда Исабель считала, что я задаю слишком много вопросов, она присылала ужин только Нестору. Какой будет кара за упрек, что безнравственно держать ребенка под замком без доступа к свежему воздуху?

Часов у нас не было, а потому со стороны Исабель глупо было рассчитывать, что мы знаем, когда пройдет полчаса, но позже она обратилась к нам снова:

– Подойдите к двери. Оба.

Мы повиновались и вместе с ней спустились в главное фойе. Свернув направо, она повела нас к гостиной, в том же направлении была входная дверь. Слева, за столовой, фойе разделялось на два коридора, один из которых приводил к заднему выходу.

– Наслаждайтесь, – проговорила Исабель, как только мы ступили во двор, и заперла за нами дверь.

Мы с Нестором переглянулись и уставились на двор. Это наказание?

Если Исабель думала, что нам не понравится прохлада, так это потому, что она не сидела безвылазно девять месяцев в доме. Температура была градусов десять, а мы были одеты легко, но это нас ничуть не смущало. Наконец-то мы на прогулке!

В тот первый день мы только и делали, что бегали туда-сюда, гонялись друг за другом, скакали и радостно кричали. От холода носы у нас покраснели, зато над головами сияло солнце. В воздухе пахло свежей зеленью, трава радовала упругостью. Между нами и остальным миром был глухой забор, но нахождение вне дома казалось свободой.

Теперь я поняла, почему нас все время запирали наверху: на окнах первого этажа не было решеток. Это наблюдение натолкнуло меня на размышления над открывшимися возможностями. Я пыталась как можно лучше осмотреть дом снаружи, не привлекая внимания, ведь Исабель наверняка следила за нами через просвет между занавесками.

Мы с Нестором зачем-то собирали еловые шишки, как вдруг я подняла глаза и увидела, что кто-то сидит на корточках снаружи от забора возле угла дома. Это был садовник, прикреплявший шланг к крану. Он был в синих джинсах, фланелевой рубашке, ботинках и, как и раньше, в бейсболке.

– Привет! – окликнула его я, поскольку пребывание на улице снова вселило в меня надежду. – Я Беатрис. Помнишь меня?

Он улыбнулся и кивнул. Я подбежала к забору, но Нестор остался на месте. Мы оба боялись охранников, и, насколько нам было известно, Эйден входил в их число, хотя выглядел до абсурда симпатичным. Вблизи я разглядела, что он неоправданно хорош собой. Зачем человеку, который стрижет лужайку, быть таким красавчиком? Почему он здесь, а не в голливудском кино?

– Я Эйден, – представился он, когда я добежала до забора.

Видимо, Исабель разрешила ему назвать свое имя. Как бы то ни было, он явно не знал, как реагировать, когда я просунула руку через забор. Я сделала это неосознанно, поскольку отец научил меня, что так здороваются взрослые. Мгновение поколебавшись, Эйден пожал мне руку. За последние девять месяцев я прикасалась только к Нестору и по удивленному выражению лица Эйдена догадалась, что для него физический контакт тоже был редкостью. Наши руки были одинаково холодными: его грубая от работы, моя нежная от японского лосьона. Он держал меня за руку, пока я не отступила назад. Когда моя рука выскальзывала из его ладони, он на миг сжал кончики моих пальцев, словно пытался удержать меня.

– Ничего такой двор, опрятный. Полагаю, это все благодаря тебе, – сказала я, разглядев у парня в глазах грусть, как у щенка в рекламе Общества защиты животных. – Нестор, хочешь поздороваться с Эйденом?

Мальчик помотал головой. Эту глупую мысль я почерпнула в детективах, которые раньше все время смотрела: что, произнося наши имена, я смогу убедить Исабель, а теперь и Эйдена в том, что мы с Нестором тоже люди. Если бы они прониклись к нам сочувствием, то помогли бы нам. Впрочем, с Исабель прием не сработал: после стольких месяцев она по-прежнему звала меня Трикси или няней, а Нестора называла не иначе как мальчишкой.

– Приятно, наверно, весь день трудиться на свежем воздухе, – заметила я.

– Только не зимой. – Эйден засмеялся, показывая аккуратные белые зубы и ямочки на щеках. Если кому-то удавалось сфотографировать меня смеющейся, я обычно выглядела как тролль со срезанным подбородком, но садовник, как ни странно, казался еще более привлекательным, когда улыбался.

– А ты… давно ты работаешь здесь?

Он перестал улыбаться и отвернулся от меня.

– И где вообще это «здесь»? Не знаешь, сколько мы тут пробудем?

– Ей не понравится, что ты задаешь вопросы, – пробормотал Эйден.

Я это уже знала, но надеялась, что он к моему любопытству относится иначе.

Садовник снова присел на корточки, чтобы прикрутить шланг, и включил кран.

– Мы еще увидим тебя? – Может, ему и не нравятся вопросы, но я не собиралась сдаваться.

– Не иначе. Бритни сказала, в хорошую погоду вас будут выводить на прогулку.

Я чуть было не ляпнула: «Кто это, Бритни?», но воздержалась от очередного вопроса, а потом поняла, что парень, видимо, имеет в виду Исабель. Какое же имя настоящее, Бритни или Исабель? Если садовник знал, что мы выйдем на улицу, не намеренно ли он пришел с нами повидаться? Я собиралась задать еще один вопрос, но Эйден уже огибал угол дома, таща за собой шланг. Нашим тюремщиком он не был, но и на роль спасителя тоже не годился.

Август 2018 года

В конце концов Исабель отказалась от мысли выводить нас во двор в качестве наказания и позволила гулять днем, когда потеплело. Иногда мы занимались на траве калистеникой или йогой, но частенько, как и в первый день, предавались беззаботной беготне. Мы нашли применение еловым шишкам, придумав новую игру: гибрид бочче[15] и ярмарочной забавы «Накинь кольцо».

Однажды, выйдя во двор, мы обнаружили в траве новенький футбольный мяч. Нестор так обрадовался, что, объясняя мне правила игры, не сдержался и стал изображать свои любимые ситуации из матчей. Я при этом в основном орала дурным голосом «Го-о-о-о-о-о-о-ол!», а он бегал вокруг и выбрасывал кулаки в воздух.

Я попыталась поблагодарить Исабель за мяч, но она отрезала:

– По-твоему, я похожа на Санта-Клауса?

Было сомнительно, что доброе дело совершили мордовороты, а значит, оставался только Эйден.

Через несколько дней, когда мы с Нестором валялись, отдыхая, в траве, позади нас открылась дверь дома. Я решила, что это вышла Исабель, но, перекатившись на бок, чтобы посмотреть, увидела на узкой террасе Эйдена. Он выглядел приветливым, но неуверенным: сочетание, которое мешало мне понять, как вести себя с ним.

– Эй, можно поиграть с вами в соккер? – спросил он.

– Fútbol, – поправил его Нестор, вскакивая на ноги. Он мучился теми же сомнениями, что и я. Приемлемо ли грубить тем, кто держит тебя в заложниках? Не опасно ли это?

Чтобы облегчить воспитаннику задачу, я встала и пнула мяч Эйдену. Он отбил его, более умело, чем я, и, после очередного моего броска, передал Нестору. Эйден ловко владел мячом, и только на время футбола Нестор соглашался принять его в нашу компанию.

Когда Эйден спросил, что это за игра с еловыми шишками – он видел, как мы их бросаем, – Нестор огрызнулся на него. Позже, сидя на моей кровати, мальчик объяснил:

– Он подарил мне мяч, поэтому в футбол с нами пусть играет.

Нестор посещал мою комнату не каждый вечер, но достаточно часто, чтобы это стало обыкновением. Переодевшись в пижаму, мальчик садился в изножье моей кровати и рассказывал о своей семье. Иногда мы обсуждали происходящее вокруг нас. Для заложников не существовало инструкций, но мне казалось важным говорить о его положении. Положение у нас, в общем-то, было одинаковое, но я предпочитала сосредотачиваться на чувствах ребенка.

– Ты знаешь, что такое союзник?

– Это как Америка и Англия во Второй мировой войне, – ответил он.

Конечно, он знал. Одним из первых текстов, которые Нестор самостоятельно прочитал на английском, была книга для юношества о войне, изданная в 1950-х годах. Не знаю, насколько исторически точной она была, поскольку, как по мне, представляла сплошную военную пропаганду, но Нестору понравилось.

– Совершенно верно! Мы здесь одни, а значит, нам нужен союзник. Тот, кому мы нравимся и кто может нам помочь. Взгляни на Эйдена с этой точки зрения.

– Он нам поможет? – нахмурился Нестор.

– Пока не знаю. Но чтобы это выяснить, надо с ним подружиться.

Летние дни шли своим чередом, и мы оба вовсю старались не потерять бдительность в отношении Эйдена. Он был молод и, хотя на вопросы отвечать отказывался, много смеялся и шутил с нами. Подобно нам, он не был полностью свободен, поскольку подчинялся Исабель. Много дней тем летом он играл с нами, но так же часто Исабель открывала заднюю дверь и ворчала: «Займись делом», и садовнику приходилось приступать к своим прямым обязанностям.

Работа Эйдена предполагала наличие пикапа, что отличало его от нас. Он водил старый синий «форд» со ржавыми колесными нишами. Также ему требовался мобильник. Однажды, когда мы играли в футбол, садовник демонстрировал нам удар ножницами, и трубка выпала у него из кармана. Он поспешно сунул ее назад, но мы с Нестором переглянулись, отмечая наличие телефона – пуповины, соединяющей с внешним миром. С тех пор Эйден, вероятно, оставлял мобильник в машине, поскольку больше мы телефон не видели.

Мы с Нестором торчали во дворе столько, сколько позволяла Исабель. Я даже не волновалась о том, что могу обгореть на солнце. Иногда, вместо того чтобы попроситься в дом хлебнуть воды, мы уговаривали Эйдена позволить нам попить из шланга. Он просовывал нам шланг через забор и смеялся над тем, как мы хлебаем тепловатую воду с привкусом резины.

Думаю, Исабель стала относиться к лету как к своего рода каникулам. Ни беготни в коридоре над головой, ни прыжков на месте, ни записок в подъемнике. Ни, кстати, обеда, который надо было готовить и отправлять наверх: все лето днем мы перебивались сэндвичами и картофельными чипсами, временами с десертом в виде фруктового салата или мини-моркови.

Где-то в июне, мы точно не знали, в какой день, Нестору исполнилось восемь лет. Мой двадцать четвертый день рождения в апреле прошел незамеченным, но Нестора мне хотелось чем-нибудь порадовать.

– Никаких праздников, – отрезала Исабель, когда я попросила ее об этом.

Желая ясно дать понять, что послаблений не будет, на той неделе она не пекла кексов на десерт, как делала обыкновенно, и вообще старалась нас не баловать, чтобы мы ошибочно не истолковали поблажку как торжество в честь Нестора. Несмотря на запрет дней рождения, те летние месяцы были лучшими за все время нашего пребывания в доме. Это, однако, должно было закончиться, и в конце сентября, по моим расчетам, резко похолодало. Беготня по двору уже не согревала нас.

Однажды Эйден подстригал кусты, окружавшие заднюю ограду, и я подошла и прижалась лицом к решетке.

– Мы когда-нибудь уедем отсюда? – произнесла я, зная, что спрашивать об этом бесполезно.

– Я всего лишь садовник. Меня в дела не посвящают.

– Но ты ведь работаешь на Них, правда?

Эйден молча уставился на меня. Все лето я притворялась, будто он не входит в число тех, кто держит нас с Нестором в неволе.

– Да, – неохотно подтвердил он.

– Ты можешь уехать. – Это был не вопрос, но раньше я никогда не осмеливалась говорить с Эйденом напрямую.

– Нет, не могу.

Мы помолчали; я смотрела на него, а он опустил глаза на садовые ножницы, которые держал в руке. У меня стали неметь щеки, прижатые к прутьям решетки.

– Не знала, что ты тоже пленник. – Это прозвучало злобно, словно моя любезность истощилась. Я и чувствовала злость, торча за забором, в то время как Эйден стоял снаружи с ключами от пикапа в одном кармане и мобильником в другом.

– Все не так-то просто. Люди вроде нас с Бритни не пленники, но и не свободны. Нам не позволят уйти. – Он бросил беспокойный взгляд на дом, словно боялся, что его застанут за опасным разговором.

– Почему ты зовешь ее Бритни? – спросила я.

– Это ее имя.

– Мне она представилась как Исабель.

– Иногда так бывает. – Он пожал плечами.

– Ты не очень хорошо ее знаешь, да?

– С тобой я разговаривал больше, чем с ней. Но она здесь главная. Может сказать Им, что я не справляюсь со своей работой. Тогда у меня будут проблемы.

Нестор, стоявший в нескольких шагах позади меня, спросил:

– Как тебя зовут на самом деле?

Не отвечая, Эйден поднял ножницы и снова стал подстригать кусты. Я с облегчением вздохнула, потому что не хотела, чтобы Нестор слышал, как я говорю о наших похитителях.

– Время вышло! – крикнула Исабель с порога задней двери. Не подслушивала ли она нас?

Нестор побежал через двор, чтобы забрать футбольный мяч. Эйдену он не доверял, но терять мяч не хотел.

Следующие несколько дней выдались холодными и дождливыми. Потом подморозило и пошел снег. Я дерзнула поинтересоваться у Исабель, нельзя ли нам обзавестись пальто и перчатками, чтобы играть во дворе. Ответ был «нет», причем такое «нет», которое не располагало к дискуссиям. Такое «нет», которое значило: если я не выброшу эту мысль из головы, меня отправят чистить плитку в ванной или оставят без ужина.

Через несколько дней посреди ночи она велела мне одеть Нестора для разговора с отцом. Такое случалось десятки раз, и мы уже не беспокоились по этому поводу. Когда мальчика привезли, костюм был ему велик, к маю сидел на нем идеально, а теперь стал тесен, потому что ребенок вырос. Я гордилась этим. Ведь я заботилась о своем подопечном, как только могла.

Однако в ту ночь Исабель не позволила мне сопровождать Нестора на первый этаж и сама повела его, оставив меня одну. Я, дрожа, сидела в коридоре, страх неизвестности захлестывал меня. Что означает эта перемена? Нестора увозят? Исабель обнаружила мой самодельный календарь и пометки в «Крошке Доррит»? А может, я слишком много сказала Эйдену или он мне?

Когда через какое-то время Исабель привела Нестора назад, он молчал и почти не шевелился, как в день своего появления здесь. Мне удалось отвести мальчика в его комнату и переодеть, но он мне не помогал.

– Qué pasó[16], Нестор? – спросила я, но он не ответил.

Я вернулась в свою комнату, хотя заснуть не смогла. Поворочавшись с боку на бок, я решила навестить Нестора; он лежал в кровати, и свет из коридора отражался в его открытых глазах. Я не хотела, чтобы меня застигли за нарушением правил, поэтому, вместо того чтобы остаться с ребенком, отвела его к себе и уложила в свою постель. Таким образом, когда утром явится Исабель, я буду на месте.

Когда я снова спросила мальчика, что случилось во время разговора с отцом, он задрожал.

– Ellos me mostraron un video[17], – сказал он.

– Какое видео?

– Cuando… cuando me tomaron[18].

Они не только похитили Нестора, но и сняли это, чтобы позже показать ему самое страшное событие в его жизни. Чтобы напомнить об ужасах того дня. Чтобы заставить его отца подчиняться Им.

В ту зиму я балансировала на грани депрессии. Каждое утро просыпалась с мыслью о том, что нахожусь в этом доме больше года. Скучает ли кто-нибудь по мне? Интересно ли кому-нибудь, куда я пропала? Ищут ли меня? Нестор, по крайней мере, знал, что родители его любят. Я же была одна. Мне казалось, я уже справилась с тоской, но я ошибалась.

Я не солгала Нестору, сравнив его похищение со своим удочерением, потому что тогда это ощущалось именно как похищение. Чужие люди приходили и уводили меня, плачущую, из больничной палаты матери. Отвозили меня в дом, где воняло лизолом и где я делила комнату с тремя незнакомыми девочками, тоже удочеренными. Мое имущество, уже тогда умещавшееся в пластиковой коробке и мешке для мусора, так и осталось в приюте.

В ванной приемного дома лежал коричневый коврик, на синих стенах висели панно с вышитыми крестиком цитатами из Библии. Две двухъярусные койки и два комода. Каждая девочка имела спальное место и три выдвижных ящика. Нам разрешалось брать в кровать по одной плюшевой игрушке.

Гарберы не были плохими людьми. Они нас не обижали, как случалось, по словам моих новообретенных сестер, в других приемных семьях, но они и не стали нам близкими людьми. У них были двое своих отпрысков и комната, полная сменяющих друг друга разбитых сердец. Дети, чьи родители умерли, как вскоре умерла моя мама. Дети, чьи родители нарушили закон. Дети, чьи родители их бросили, как поступил мой отец, хотя тогда я так не думала. Он просто развелся с матерью, переехал в Калифорнию и женился снова. Мне никогда не приходило в голову, что он за мной приедет, и на самом деле это было на пользу, поскольку он и не приехал.

Гарберы нас кормили, водили в школу и заботились о том, чтобы мы были относительно ухоженными и сносно одетыми. «Будь доволен тем, что имеешь, и не капризничай» – таков был девиз миссис Гарбер. Если тебе не нравились запеченные сырные буррито, до следующего приема пищи ничего другого есть не давали.

Если приемный ребенок плохо себя вел, его отправляли куда-то в другое место. Те, кто вел себя хорошо и выполнял свои обязанности, могли остаться. «Научись ладить с людьми, чтобы наладилась жизнь», – повторяла миссис Гарбер. Среди прочих у них жила девочка, чья судьба сложилась хуже, чем у нас всех. Поскольку она постоянно пряталась в нашей комнате и много плакала, я выполняла за нее все обязанности, чтобы ей не влетело. Когда меня за этим поймали, ее отослали в другую семью, а мне прочитали лекцию. Приемным детям не позволялось тосковать. Если ты не выпрыгивала из кровати и не принималась немедленно трудиться, Гарберы считали, что ты ленишься. Если ты вдруг расстраивалась или злилась, к тебе относились неласково.

Обычно в доме жили четыре приемные девочки, пустая кровать вскоре легко занималась очередной сироткой. Девочки сменяли друг друга так часто, что к тому времени, когда я ушла от Гарберов, я пробыла там дольше всех. Характеристика, которую дала приемная мать, гласила: «Милая девочка. Тихая». Прочитав эту рекомендацию, я впервые почувствовала себя невидимкой. По выходным, когда не надо было идти в школу, я иногда за весь день не говорила ни слова. Я была призраком, который мыл посуду, выносил мусор и читал библиотечные книги.

Я прожила у Гарберов год и три месяца, а потом однажды мой куратор из службы опеки привела в дом странную женщину, которая забрала меня. Это была не очередная приемная мать, а моя новая мачеха Синтия.

– Ее отец очень занят на работе, а мне не понравилось, что девочке придется лететь в самолете одной, – объяснила она. По пути в Сан-Диего она сказала мне то же самое: что приехала, потому что у отца много работы. Она уже тогда обманывала себя в отношении того, что за человек мой отец. Потребовалось семь лет и диагностированный рак, чтобы она перестала питать иллюзии на его счет.

Короче говоря, я знала, как чувствует себя ребенок, которого отрывают от матери, но не была готова к тому, чтобы заменить своему воспитаннику родителей. Скажешь или сделаешь что-то не так – и невольно заставишь Нестора страдать еще больше. Бывали дни, когда мне хотелось лежать в кровати и плакать, но я не могла этого себе позволить из-за ребенка. Он не был мне сыном, но я несла за него ответственность и обязана была каждое утро вставать и ради него делать довольное лицо.

Если бы дело касалось только меня, вероятно, я бы не нацеливалась сбежать. «Милая девочка. Тихая». У Гарберов я подчинялась правилам, и то же самое я делала тут, в доме посреди леса. Однако теперь я была не одна и начала волноваться, что Нестор никогда не вернется домой, что Они будут вечно удерживать мальчика, чтобы манипулировать его отцом. Тогда я начала ломать голову, как нам покинуть это место. Первой мне на ум пришла мысль найти заболевание, которое нельзя вылечить в доме. Одной женщине в Германии удалось сбежать из подземелья, где держал ее отец, потому что один из ее детей заболел.

Загвоздка была в том, что нужно было найти такую хворь, которую можно убедительно симулировать. Пока Нестор корпел над картой мира, запоминая страны и столицы, я штудировала изданный в шестидесятых годах справочник по оказанию первой помощи, пытаясь подобрать что-нибудь подходящее: аппендицит, кисту яичников, ангину. Чем дальше я читала, тем больше сомневалась, что смогу убедить Исабель. Она была слишком подозрительной, чтобы верить мне на слово в чем бы то ни было.

И вот однажды утром в октябре Нестор проснулся с опухшей левой щекой, и, заглянув ему в рот, на одном из зубов я увидела темную полость. Когда я сказала об этом Исабель, она прислала обезболивающие и антибиотики. Лекарства вроде бы помогли, но, как только курс препаратов закончился, щека снова опухла.

Затем отек увеличился, и у Нестора поднялась температура.

Я попросила Исабель посмотреть на его зуб, но она отказалась. Она стояла в дверях комнаты мальчика и наблюдала за нами с подозрением, словно мы каким-то образом симулировали флюс и лихорадку. Руку она не вынимала из кармана, как будто ждала, что мы вот-вот набросимся на нее.

– Наверно, надо вырвать зуб, – сказала она.

– Вы умеете рвать зубы?

Исабель не ответила. Раз она решила удалить зуб, это предстояло сделать мне.

– Его нужно отвести к стоматологу.

– Посмотрим, – протянула Исабель и отправилась к двери на лестницу.

С ужином она прислала еще обезболивающие, которые не возымели действия, разве только позволили Нестору заснуть.

Вернув тарелки с нетронутой мальчиком едой, я присовокупила записку: «Флюс увеличился, дыхание гнилостное. Если ничего не сделать, инфекция может распространиться в мозг, и ребенок умрет. Если не верите, погуглите случай Диамонте Драйвера»[19].

Хоть я и надеялась получить таким образом шанс связаться с внешним миром, меня всерьез волновало, что, подобно Диамонте, Нестор может умереть от абсцесса. Я даже не возражала, чтобы Исабель наказала меня, пусть только предпримет что-нибудь для спасения ребенка.

В тот вечер ответ не пришел, но на следующее утро я проснулась от гула вертолета. Это разъяснило некоторые вопросы, которые у меня были, но породило новые. Не таким ли образом меня доставили сюда? На кого зарегистрирован вертолет? В отличие от машины, вертолету требуется лицензированный пилот, а не два примитивных мордоворота. Пилот тоже работает на Них?

Человек, вышедший из кабины, не походил на мордоворота, и под курткой у него был медицинский костюм. Эйден помог Лазло выгрузить два больших медицинских чемодана и занес их в дом. Я оделась, приготовившись, когда Исабель позовет, отвести Нестора на первый этаж. Написала маленькую записку, хотя спрятать ее было трудно. Поскольку карманов в одежде не было, я зажала листок между указательным и средним пальцами, стараясь не выронить. Я сделала послание как можно короче, но сложила в форме лебедя, чтобы оно не выглядело как ненужный клочок бумаги. Как передать записку врачу, я не знала.

В гостиной стоматолог разложил инструменты вокруг большого кресла, опертого в наклоненном виде о козлы для пилки дров. Нестор, накачанный обезболивающим, откинулся назад, глаза у него быстро бегали, пока врач работал с нарывом во рту.

– Я назначу фторсодержащие препараты, но ему следует лучше чистить зубы и пользоваться зубной нитью, – сказал мне доктор, поставив еще две небольшие пломбы и сделав чистку полости рта.

– Хорошо. – Видимо, я плохо следила за гигиеной Нестора. У меня не было опыта работы няней.

После того как он закончил и я помогла мальчику добраться до дивана, врач спросил меня:

– А давно вы сами посещали стоматолога?

– Несколько лет назад.

Я не проверяла зубы с тех пор, как мне исполнилось восемнадцать и отец вычеркнул меня из своей страховки. Стартап, над которым я работала, не предоставлял соцпакета.

– Садитесь. – Врач похлопал по креслу.

Я взглянула на Исабель, ожидая ее возражений, но она кивнула.

Я так волновалась, как передать доктору записку, и вот он усаживает меня перед собой и моя рука находится в нескольких сантиметрах от кармана медицинского костюма. Когда врач наклонился ко мне, чтобы заглянуть в рот, оставалось только вытолкнуть записку большим пальцем, сунув его между указательным и средним, и опустить листок в карман доктора. Пока он чистил мне зубы, мой маленький лебедь пустился в полет прямо под носом у Исабель. Из-за прилива адреналина я даже не чувствовала манипуляций стоматолога.

– Вам я тоже назначу фторсодержащие препараты, но нужно лучше работать нитью. – После этого врач покопался в своем сундучке и вынул полиэтиленовый пакетик с зубными щетками, пастой и флоссами. – Есть кто-нибудь еще?

– Эйден, – ответила Исабель.

Садовник, видимо, топтался в коридоре вместе с мордоворотами, потому что, как только прозвучало его имя, ступил в гостиную. Тогда Исабель повернулась ко мне:

– Наверх.

Когда Эйден проходил мимо меня, чтобы занять мое место в кресле, мне показалось, что он собирается заговорить со мной. Но он только едва слышно произнес мое имя. На мгновение наши глаза встретились, и я вспыхнула, еще даже не понимая почему. Оказавшись вблизи, его грустные глаза взглянули на меня с затаенной нежностью, и он не отводил взгляда достаточно долго, чтобы создать интимность в этот случайный момент, в присутствии Нестора, врача и Исабель. Моя тюремщица нарочито кашлянула, и Эйден покосился на нее. Потом мы разошлись в разные стороны, и я попыталась вести себя как ни в чем не бывало.

С пакетом туалетных принадлежностей в руке я отвела Нестора наверх и уложила в постель. Потом вернулась в свою комнату и предалась надежде. Слушая, как взлетает вертолет, я представляла, как в ближайшее время здесь приземлятся полицейские. Воображала, как меня спасут, и всё благодаря записке, переданной стоматологу во время визита. Так я мечтала, пока садилось солнце.

Вскоре после этого Исабель позвала меня вниз. Ковровая дорожка в фойе была скатана. На длинном плиточном полу стояло ведро со шваброй, лежали тряпка и зубная щетка, еще в пластиковой пленке от стоматолога.

Исабель сунула руку в карман – не в тот, где лежал электрошокер, а в другой. Когда она раскрыла ладонь, в ней оказался мой маленький лебедь. Я оцепенело наблюдала, как большим и указательным пальцами она разворачивает его и записка с моей просьбой о помощи медленно падает на пол.

– Думала, ты очень умная, да? Он даже не стал читать ее, потому что ему заплатили достаточно, чтобы он этого не делал. Никто из тех, кто приезжает сюда, тебе не поможет. Все, кто появляются здесь, работают на Них. Теперь ты понимаешь?

– Да. – Теперь я действительно все поняла, и это меня убило.

– Раздевайся.

Голова у меня была опущена, но, услышав это, я удивленно вскинула ее.

– Что смотришь? Снимай одежду.

Меня затрясло. Я не могла сдержать дрожь. Исабель вынула из другого кармана электрошокер.

– У тебя есть выбор: сделать, что я говорю, или получить удар током и все равно сделать, что я говорю.

Исабель не шутила. Пока я раздевалась, она вынула пачку сигарет и закурила. Хотя дрожь не унималась, я даже не пыталась прикрыться, когда осталась голой. Исабель оглядела меня, оценивая с неизвестной мне целью, потом указала на ведро.

– Теперь скреби пол.

И я стала скрести. Нагая, стоя на четвереньках, я надраивала пол зубной щеткой от передней двери до задней, а Исабель тем временем сидела на стуле и курила. Когда одна сигарета догорала, она бросала ее на пол, и я собирала тряпкой пепел, пока она зажигала другую. Моего маленького лебедя постигла та же судьба: он был сожжен дотла, и пепел утонул в ведре с грязной водой. К тому времени, как я добралась до задней двери, колени у меня покрылись синяками, кончики пальцев сморщились и меня трясло от холода. Тогда Исабель развернула меня и велела повторить процесс в обратном направлении. Как только она решала, что пришло время, я должна была нести ведро в кухню и менять воду. Потом она заставляла меня начать сначала.

В танцах мне нравилось, что одно и то же движение повторяется снова и снова и скоро мышцы выполняют его автоматически. Это утомительно и порой болезненно, но в конце тренировок получается нечто мощное и красивое. Нечто многозначительное. Чистя пол таким образом, тоже повторяешь одни и те же движения, пока все тело не начинает ныть, но ничего не создаешь. В этом нет никакой красоты, и через несколько часов колени деревенеют, руки опухают, спину ломит, плечи горят, а если ты плачешь, кто-нибудь вынимает электрошокер и, как раньше делал твой отец, грозит: «Хватит ныть, или я устрою так, что заплачешь по-настоящему».

Не знаю, сколько времени прошло. Достаточно много, и я уже давно надеялась, что Исабель вот-вот наскучит пытка, но ей никак не надоедало. Она продолжала курить и наблюдать, как я ползаю на карачках, пока я снова не добралась до входной двери. Там я остановилась в ожидании приказаний. Она наклонилась надо мной – так близко она еще не подходила ко мне, сигарета изящно качалась у нее между пальцев. Я затаила дыхание, собираясь с силами перед тем, что последует дальше. Через мгновение Исабель бросила сигарету в ведро.

– Даже не помышляй снова выкинуть что-либо подобное. Твоя жизнь для Них не стоит и гроша, так что не вздумай навлекать на Них проблемы. – Я ожидала, что она спросит, поняла ли я, но она не спросила. – Теперь тащи свою задницу наверх.

На дрожащих ногах я поковыляла к подножию лестницы, где была свалена одежда. Когда Исабель снова подошла ко мне, я была почти одета.

В темноте своей комнаты я рухнула на ковер и заплакала, как в тот день, когда меня похитили и в первый раз ударили током. То, что меня поймали, что моя записка оказалась смятой в руке Исабель, нанесло мне сокрушительный удар. Он оставил рану, через которую утекла вся моя надежда. Почти вся моя надежда. Выплакавшись, я открыла ящик тумбочки и достала еловую шишку, которую хранила там.

В конце лета мы попросили разрешения принести в нашу зону еловые шишки.

– Зачем? – спросила Исабель.

– Чтобы они напоминали нам о прогулках, пока мы будем в доме.

– Да вы просто помешаны на этих прогулках. – Она закатила глаза.

– Шишки вкусно пахнут, – сказал Нестор с улыбкой, которую я узнала. Он улыбался так, когда старался быть вежливым с Исабель и мордоворотами. Эта маска скрывала его истинные чувства, а именно страх. Представьте, каково приучиться так лукавить к восьми годам.

Каждому из нас позволили взять по одной-единственной шишке. Нестор хранил свою на подоконнике, где мог видеть ее с кровати. Я прятала шишку в ящике тумбочки, чтобы каждое утро можно было открыть его и глубоко вдохнуть запах свободы.

В ту ночь я держала шишку в руках, прокручивая в голове то, на что могла влиять, в отличие от стоматологов, бумажных лебедей и Исабель. Синяки на коленях расцвели пурпурным цветом, и я вернулась мыслями к поискам возможностей сбежать. Как же это сделать?

Круговая подъездная дорожка перед домом находилась к востоку, а дорога, которая вела к ней, шла с севера. С той стороны прибывали мордовороты на своем джипе. Если удастся сбежать отсюда, нужно будет незаметно двигаться по той дороге.

Но сначала надо найти способ выбраться из дома. Задний двор вовсе не представлял собой надежную крепость, сколько я ни убеждала Исабель, что бежать оттуда невозможно. Правда, мне недоставало проворства, как в те времена, когда я лазила по деревьям, но я ничуть не сомневалась, что сумею залезть на ель и перемахнуть через забор.

Я гадала, приходят ли Нестору в голову такие же мысли, поскольку по молчаливому соглашению ни один из нас никогда даже не пытался вскарабкаться на дерево. Хотя этот маленький секрет мы держали при себе.

После жестокого разочарования с передачей записки стоматологу и последовавшего наказания ноябрь стал особенно гнетущим. Нестор растерял былой энтузиазм и порой сидел за столом, бессмысленно глядя в книгу и не переворачивая страниц. Его маленькое грустное лицо убедило меня обратиться к Исабель через интерком. Столовая была единственным местом, где находилась кнопка вызова, и я не осмеливалась злоупотреблять этой привилегией. В противном случае мне грозило новое наказание.

– Я бы хотела кое о чем поговорить, – сказала я, когда она ответила на звонок.

– Сколько продлится этот разговор?

– Не знаю. Я помню, что вы запретили дни рождения, но можем мы устроить празднование Рождества?

Нестор сидел за столом, ожидая, когда я накрою на стол к обеду, но при этих словах оживился.

– Нет. Никаких дней рождения. Никакого Рождества.

– Нестор – ребенок, и он застрял здесь вдали от своей семьи. Пожалуйста, позвольте нам как-нибудь отметить праздник! – Я всегда смелее разговаривала с Исабель через интерком, чем лицом к лицу, но знала, что она может устроить мне свидание с ведром и шваброй, если я буду давить на нее. Что ж, по крайней мере, во второй раз это не станет неожиданностью.

Этажом ниже, в кухне, она поворчала и сказала:

– Я поднимусь.

Она говорила мне, что я могу звонить, если что-то понадобится – в пределах разумного, – но узнать, что разумно, а что нет, можно было только обратившись к ней.

Пока мы с Нестором обедали, она стояла в дверях со скрещенными руками.

– Елки не будет. Слишком много грязи, – произнесла она, прежде чем я упомянула об этом. Какая несправедливость, ведь на втором этаже убирала не она, а я.

– Можно нам сделать украшения из цветного картона?

– Полагаю, для этого вам понадобятся ножницы.

– Безопасные ножницы. – Мне позволялось пользоваться ими, чтобы стричь Нестора под наблюдением Исабель.

– Посмотрим.

– А как насчет игрушек? У него их совсем нет. У нас есть только колода карт.

Я промолчала о том, что детство Нестора зависело от ее решений. Он уже потерял год в этом ужасном доме.

– Каких еще игрушек?

– Не знаю. Может, посмотрим в интернете?

– Нет.

– Тогда вы сами можете посмотреть в интернете и выбрать что-нибудь для него. А может, устроить рождественский ужин? Скромный, чтобы для вас не было дополнительной работы. Я готова помочь готовить.

– А что плохого в моей стряпне? – возмутилась Исабель, расправляя руки. В ее цинизме наметилась крошечная трещина, напоминавшая обиду.

– Ничего плохого. Вы очень хорошо готовите, но разве в детстве у вас дома не было праздничных блюд? Моя мама всегда готовила на рождественское утро датское кольцо. И сахарное печенье. А на обед у нас был большой окорок и…

– Посмотрим. – Это казалось обнадеживающим началом переговоров. Если я проявлю осторожность и не разозлю Исабель, возможно, мне удастся ее уломать. Но прежде, чем я успела предпринять попытку, у нее зазвонил телефон, и она вышла в коридор, чтобы ответить.

Мы с Нестором закончили обед, а когда Исабель снова появилась, уже пришли в класс заниматься. Губы у нее были раздраженно сжаты, рука в кармане.

– Отведи мальчишку в его комнату, – приказала она.

Я повиновалась. Она ждала меня в коридоре. Когда я вышла из комнаты и закрыла дверь, она задвинула засов.

Мы вернулись в столовую, и она приказала:

– Жди здесь.

Из-за внезапной перемены распорядка дня обед у меня в животе перевернулся.

Когда она ушла, я выглянула в переднее окно и увидела, как прибыли мордовороты.

Они поднялись на второй этаж, Исабель явно злилась, а у Лазло в руках опять была спортивная сумка. Я закрыла рукой рот, чтобы не закричать, но думать могла только о том, что было в предыдущей сумке. Неужели и в этой тоже ребенок?

– Не смотри на меня так, – буркнул Лазло Исабель. – Нам позвонили в то же время, что и тебе. Мы приехали прямо из аэропорта.

Я никогда не слышала, чтобы раньше они упоминали аэропорт, но это было логично. Вряд ли мордовороты везли Нестора на машине от самого Каракаса в этот холодный северный край, где бы он ни находился, а вертолеты наверняка так далеко не летают.

– А меня наконец с ней познакомят? – поинтересовался Густав, уставившись на меня.

– Нет, – отрезала Исабель.

– Это Беатрис, – сообщил Лазло. – Она из Канзаса.

Исабель провела нас по коридору в комнату за спальней Нестора. Лазло шагал следом со спортивной сумкой. Я шла за ним, глядя на его ношу. Густав топал позади меня и воспользовался этим, чтобы ущипнуть меня за зад. Я чуть не выпрыгнула из кожи, и непроизвольный звук, вырвавшийся у меня, был чем-то средним между криком ужаса и визгом. Достаточно громким, чтобы Исабель остановилась и недовольно оглянулась на нас. Не знаю, что я сделала бы в реальной жизни, если бы незнакомец вот так меня ущипнул. Однако в той ситуации, видя очертания пистолета под курткой у Густава, я ничего не осмелилась предпринять.

– И что ты с ней сделала, Бритни? Она какая-то припадочная, – оскалился он.

– Оставь ее. И прекрати вести себя как кобель.

На мгновение я испытала облегчение, пока Исабель не зыркнула на меня, держа руку в кармане.

– А ты перестань вести себя как цаца.

И она снова пошла по коридору, а мы следом за ней. В третьей спальне Лазло поставил сумку на пол и наклонился, чтобы открыть ее.

– Ты свое дело сделал. Пора на выход. – Исабель оттолкнула его руку.

Я еще не видела, чтобы кто-то из них прикасался к другим.

Лазло мгновение поколебался и вышел из комнаты. Я хотела, чтобы он поскорее убрался и можно было открыть сумку.

– Наслаждайся своим новым проектом, – сказала Исабель.

– Нормальные люди не суют детей в сумки. – Когда я закончила фразу, она уже ушла.

Лежащая внутри девочка была совсем маленькой, годика два, с кудрявыми темными волосами и неправдоподобно длинными ресницами. Она была в грязном розовом комбинезончике и казалась мертвой. Я не могла даже уловить ее дыхание. Уже плача, я собралась с силами и проверила пульс у нее на шее.

Жива. Она была жива, но пострадала еще сильнее, чем Нестор. Неужели они вообще не приняли во внимание, что она совсем крошка?

Как и Нестор, она описалась, и комбинезон весь промок. Поскольку малышка была без сознания, я обтерла ее теплой влажной салфеткой. Чистой одежды для нее не подготовили, поэтому я натянула на нее свою футболку и отнесла к себе в комнату. На бедрах у девочки виднелись следы от уколов. Такие же, как и у Нестора. Подгузника на ней не было, но я уложила ее в кровать, на всякий случай подсунув свернутое полотенце. Когда я вышла в коридор, чтобы бросить ее комбинезон в стирку, Нестор окликнул меня:

– Беатрис, это ты? Что случилось?

– Все в порядке. У нас появился новый друг.

Я отперла его дверь, и пустота на лице мальчика сменилась любопытством, что хоть как-то утешало.

Второй этаж был и его зоной, поэтому я отвела Нестора посмотреть на спящую малышку. Я снова проверила у нее пульс. Она была жива, но я боялась, что однажды Лазло доставит в спортивной сумке труп. Мысли об этом так растревожили меня, что я не смогла оставить девочку одну. Нестор чуть не плакал. Я не знала, о чем он думал, глядя на крошку, которую привезли в нашу тюрьму, но явно ничего хорошего.

– Семнадцать минус четыре равно?.. – спросила я.

– Тринадцать.

– Правильно. Семнадцать умножить на четыре?

– М-м… Шестьдесят четыре.

– Почти. Иди принеси задачник, и мы проведем урок здесь.

Остаток дня мы с Нестором сидели за столом в моей комнате и занимались математикой. Девочка проспала до вечера, но вскоре после ужина проснулась. Увидев, что она в незнакомой обстановке и с чужими людьми, она испугалась и принялась громко плакать, пока ее не вырвало.

– Не! Не! Не! – рыдала она, пока я, подавляя рвотный рефлекс, вытирала с ее груди водянистую желтую кашицу. «Не» явно означало «нет». Я догадалась об этом, поскольку девочка шлепала меня по рукам, пытаясь прогнать. Она забилась в угол между моей кроватью и стеллажом, а я перебирала все известные мне языки, из которых знала хотя бы несколько слов. Девочка не ответила ни на один из них.

Слова «Bubo» я не знала, но по тому, как она его произнесла дрогнувшим тоненьким голоском, я догадалась, что это значит «мамочка». Я гадала, где ее мама, но мне невольно вспомнилось, что стало с людьми, сопровождавшими Нестора, когда его похитили. Была ли мама малышки с ней?

Я отослала Нестора в его комнату, чтобы он не видел отчаяния девочки, но знала, что он слышит ее рыдания через стену между нашими спальнями. В конце концов она довела себя до изнеможения. Когда я взяла ее на руки и положила на кровать, она затихла там со стеклянными от утомления глазами и только шептала «Bubo, Bubo, Bubo», пока я тоже не заплакала.

Чего бы ни требовали правила, в ту ночь я оставила девочку у себя, и, когда утром проснулась, ее маленькая ручка стискивала мою рубашку. Она не хотела меня отпускать. Раз ее Bubo рядом не было, я стала ее Bubo. В классной комнате она сидела у меня на коленях, крепко вцепившись мне в рубашку, а мы с Нестором пытались выведать ее имя.

Когда он присел перед ней и сказал:

– Я Нестор. А как тебя зовут? – она лишь внимательно на него смотрела. Мы еще несколько раз повторили наши имена, показывая: Нестор, Беатрис, Нестор, Беатрис, – но, когда указывали на нее, она молчала.

После обеда, от которого она отказалась, Нестор перечислял нам американские штаты и их столицы. Когда он дошел до Миннесоты, она отпустила меня и указала сначала на него, потом на меня, потом на себя.

– Миннесота? – спросила я.

Нестор проговорил по слогам:

– Мин-не-со-та. Сент-Пол, Миннесота.

– Мину, – произнесла девочка.

– Мину? – уточнила я, указывая на нас всех по очереди: – Нестор. Беатрис. Мину?

– Мину.

Было это ее имя или нет, мы звали ее так, и она откликалась. В тот же день я начала учить ее английскому. Тем же словам, с которых начала бы с любым маленьким ребенком: молоко, ванна, горшочек, кровать, спать.

Назавтра Исабель отправила нам завтрак и обед рано утром, потом села в серый седан и уехала. Мы остались в доме одни, надежно запертые на втором этаже.

Разбудив Нестора, я посадила Мину в ванну в ее желто-синей ванной комнате с велосипедами на обоях, чтобы искупать как полагается и помыть ей волосы. Я жалела, что у меня нет для нее резиновых уточек или других игрушек, но пришлось удовольствоваться сочинением незамысловатой песенки с ее именем: «А ну, искупаем мы Мину. А ну, водичкой мы польем Мину. А ну, помоем ножки мы Мину. А ну, помоем ручки мы Мину. А ну, помоем пальчики Мину». И далее в таком духе. Другие слова были ей непонятны, но она повторяла свое имя каждый раз, когда я его пела.

Выпрямившись, чтобы взять полотенце, я бросила взгляд на окошко над изножьем ванны. Как и на окне в моей ванной, как и на всех окнах второго этажа, на нем были решетки. Но, в отличие от остальных окон, на этом были заметны головки шурупов. Повсюду в других помещениях они были утоплены в рамы или спилены, но здесь явно виднелись плоские шляпки шурупов, с помощью которых решетка была прикручена к оконной раме. Всего восемь штук, все с тонким слоем краски. Они более новые? Или их просто забыли закрасить?

Мозг немедленно начал оценивать возможность побега. Можно ли использовать край ложки как инструмент? Столовые приборы у меня были только в течение дня. Получится ли открутить шурупы и снять решетку днем, а сбежать ночью? Что делать с Нестором и Мину? Мне придется пуститься в бега одной и привести помощь. По словам Исабель, вокруг ничего нет, кроме леса, и мы больше чем в ста километрах от цивилизации, но я молодая и здоровая. Физически я была в хорошей форме и могла идти пешком, вероятно, довольно долго.

До возвращения Исабель я не успела продумать все возможности, а она, вернувшись, прислала нам полную корзину новой, но без этикеток одежды для Мину. Разбирая ее для стирки, я поддалась искушению прочитать что-то в выборе Исабель. Пижамы с единорогами. Розовая кофта с перламутровыми пуговицами. Как она выбирала покупки – недолго думая, просто хватая одежду нужного размера? Или размышляла над каждой вещью, прикидывая, как маленькая девочка будет в ней выглядеть?

Одежда, которую она приобрела для Нестора несколько месяцев назад, выглядела довольно расхожей, на любого мальчика, а не лично на него. Вещи, которые она покупала для меня, были такими же, какие она надела бы сама, носи она такой размер.

Одежда для Мину казалась подобранной специально для малышки.

– Они сказали вам, как зовут девочку? – спросила я, не желая делиться с ней тем, что мы с Нестором выяснили.

– Нет. И спрашивать бессмысленно.

– То есть Они время от времени подкидывают вам ребенка и ничего не говорят? – поднажала я, любопытствуя, смогу ли заставить ее выплеснуть раздражение.

– Не знаю. Я здесь ровно на три недели дольше тебя.

– Вы раньше этим не занимались?

– Этим? Нет.

– А как тогда вы начали на Них работать? – Я попыталась произнести это как ни в чем не бывало, словно интересовалась карьерными перспективами.

– Зря стараешься.

– Но вы…

– Хватит вопросов, – отрезала Исабель. – Чем больше знаешь, тем меньше вероятность, что рано или поздно ты вернешься домой.

– Думаете, есть шанс, что меня отпустят?

– Может быть.

Я хотела спросить, почему не уезжает она сама. Интересно, как она ответит: так же, как Эйден, или снова ткнет в меня электрошокером. Или напомнит, что мне некуда возвращаться. Где мой дом? Ищет ли меня кто-нибудь? Новости до меня не доходили, так что мне неоткуда было узнать, заметил ли кто-нибудь мое исчезновение.

Зря я задумалась об этом, потому что мне захотелось плакать.

Однако, купая перед сном Мину, я осмотрела шурупы, которыми была привинчена к окну решетка. Мне нужны были подходящие инструменты и счастливый случай.

Одним из преимуществ отсутствия телефонов и компьютеров было то, что нас легко веселили самые простые вещи. Загадки, рисунки, забавное раскрашивание лиц, прятки – хотя Исабель запретила эту игру, после того как Нестор притаился в шахте лифта-подъемника и напугал ее до смерти. Какое-то время я надеялась, что через него можно сбежать, но Исабель отпирала нижнюю дверцу, только когда пользовалась ею.

По-видимому, мои переговоры по поводу Рождества не увенчались успехом, а на дворе уже стоял ноябрь. Исабель с ворчанием принесла нам новые игральные карты, цветные карандаши, бумагу, пластиковые игрушки для ванной, несколько настольных игр – «Змеи и лестницы», «Спаси пингвина». Я испытывала вину за то, что больше не учила ничему детей, но из-за сильной психической травмы любимым занятием Мину было сидеть у меня на коленях и сосать палец. Поэтому я радовалась всему, что помогало нам скоротать время. Даже Мину смеялась, когда пластиковым молоточком выбивала куски льда в игре.

Я так отчаянно нуждалась в том, чтобы отвлечься и получить информацию, что решилась на хитрость. Подняла крышку туалетного бачка и сломала пластиковую цепь, которая регулировала поплавок. Потом бросила обрывок туалетной бумаги в сток и направилась в столовую звонить Исабель.

– Извините, что беспокою, но у меня в туалете не смывается вода, – пожаловалась я.

– Засор? Ты забила унитаз? – Голос у нее звучал злобно и с подозрением, это был ее обычный настрой.

– Нет, но я жму на спуск, а вода не смывается.

Длинный раздраженный вздох.

– Я пришлю Эйдена попозже.

– Спасибо. – Благодарить Исабель всегда было опасно. Простое проявление вежливости ее напрягало. Возможно, это напоминало ей об ответственности за удержание меня против воли.

Через какое-то время явился Эйден. Дети спали, а я была в классной комнате. Направляясь к своей комнате, я услышала, как за дверью на лестницу Исабель проворчала:

– Код от двери тебе не нужен.

– Я думал, тебе так будет проще: не надо бегать каждый раз, когда я прихожу ремонтировать что-нибудь, – ответил он.

– Беспокойся о себе. – Какая же она была колючая!

Я ожидала, что она войдет вместе с Эйденом, но, когда дверь закрылась, он оказался в нашем коридоре один с ящиком для инструментов в руках. Я пыталась не смотреть на ящик, но в голове неотвязно крутилась мысль, есть ли там отвертки и как бы добыть одну из них.

В отличие от Исабель, постоянно держащей руку в кармане с электрошокером, Эйден направился в ванную так, будто мое присутствие его вообще не волновало. Но он был моложе ее и сильнее меня: широкие плечи, мускулистые руки. Моя мачеха называла таких «дюжий детина».

– Значит, не смывается, – протянул Эйден.

– Не-а. Жму на кнопку, и ничего.

Поставив ящик с инструментами на пол, он оседлал унитаз и положил руки на крышку бачка, будто хотел ее снять, но не стал.

– Как поживаешь, Беатрис? – Он посмотрел на меня дружелюбно, но я не знала, что ответить.

– Да так, ничего.

– Вся в заботах?

– Почитываю кое-что. Учу Нестора делению в столбик. Пытаюсь привить Мину правила поведения за столом. – Когда основное было перечислено, я засомневалась, хватит ли у меня смелости сказать что-нибудь менее нейтральное. И все же рискнула: – С тоской гляжу в окно, мечтаю о свободе.

Он неловко, даже немного смущенно засмеялся. Я подумала, не подслушивает ли нас Исабель через интерком.

– Знаю, это хреново, но есть вещи и похуже.

– Исабель так и говорит мне, когда хочет припугнуть.

– Да, взаперти невесело. Я через это прошел.

Наконец-то я определила его акцент, от которого осталось только озвончение глухих согласных в некоторых словах и тенденция заменять межзубные звуки альвеолярными. Парень был из Луизианы.

– Значит, тебя… – Я понизила голос. – Тебя тоже похитили?

– Да, так это и происходит. Тебе хватает книг?

– А что, у тебя тоже есть?

– Конечно, могу одолжить. Что тебе нравится? – спросил он.

– Я всеядна.

Он сдвинул крышку бачка, но не снял ее. Я заподозрила, что он, как и я, соскучился по разговорам со взрослыми людьми, помимо Исабель. Мне почему-то казалось, что с ним она не любезнее, чем со мной. Или я ошибалась: не исключено, что они были друзья не разлей вода и он передавал ей все мои слова. Тогда я увидела свое наказание в виде надраивания пола в другом свете. Не получила ли я дополнительные унижения за болтовню с Эйденом? За тот неожиданный жаркий взгляд, который он бросил мне в день приезда стоматолога? Может, между Исабель и садовником что-то было?

– А чем ты занимаешься, кроме ремонта и стрижки лужайки? – поинтересовалась я.

– Ну, пытаюсь читать, но в старом доме до черта работы вроде вот такой, и это кроме двора, стрижки кустов да кормления карпов Бритни.

– Она держит карпов?

– Да. Ты можешь увидеть пруд в окно, он окружен подъездной дорогой. В хорошую погоду – только я тебе ничего не говорил – она любит сидеть там по утрам и пить кофе. Зато ухаживать за прудом – это не по ней. Так что чищу его я. А на зиму переношу рыб в аквариум в гараже. Иногда, когда она думает, что я не замечу, приходит их навестить.

– Трудно представить, что у нее могут быть питомцы, тем более рыбы. Она даже не позволяет нам отмечать дни рождения и Рождество.

– Ну не знаю, питомцы не питомцы, но это геморрой. Потом еще нужно чистить водосточные желоба, красить наличники, латать крышу, убирать снег, разравнивать дорогу, начищать все до блеска. Приходится чинить каждую мелочь, которая сломается, или поправлять то, что ей не нравится. Скрипучие двери. Перегоревшие лампочки. Перед твоим приездом она заставила меня законопатить все щели в ванных и поставить новые сливные механизмы в унитазах.

– Ты меня в чем-то обвиняешь? – Я попыталась произнести вопрос в шутливой манере, но, возможно, для него было очевидно, что я намеренно повредила унитаз.

– Ничуть, но меня слегка удивило, что смыв так быстро сломался.

– Может, я с излишним усердием жала на кнопку.

Эйден засмеялся и снял крышку. Поставив ее себе на колени, он заглянул в бачок.

– Цепь порвалась. Дешевый пластик.

Он вытащил цепочку сливного клапана, обнаружив сломанное звено. Моя простая проблема имела простое решение. Он соединил два конца цепи хомутиком и отхватил длинный конец кусачками. Они появились из ящика для инструментов и вернулись назад прежде, чем я успела рассмотреть, что еще там есть.

Приладив крышку бачка на место, Эйден замялся.

– При другом раскладе я бы смыл воду, чтобы убедиться, что клапан работает, но, как только я это сделаю, она придет за мной. Давай сначала посмотрим твои книги. Я гляну, что меня интересует, а ты скажешь, чего бы тебе хотелось.

Мы вышли в комнату и встали перед книжным шкафом. Я все время пыталась придумать способ увести Эйдена подальше от ящика с инструментами, но он поставил его у двери, на виду. Я показала ему полдюжины книг, понравившихся мне больше всего, и он записал их названия в маленький блокнот, который вынул из нагрудного кармана. Также он выбрал несколько книг, которые не читал. Я чувствовала, как мы оба тянем время, чтобы подольше побыть вместе. Моей целью было размягчить Эйдена, сделать его своим союзником, призвать на помощь все свое очарование, чтобы использовать садовника в своих интересах. А какая цель была у него?

– Как ты научился чинить разные вещи? – спросила я, когда беседа о книгах начала затухать.

– Кое-что узнал от своего отца, но многое подхватил у других ребят за долгие годы. К тому же, если я чего не знаю, могу посмотреть на «Ютубе».

Я понимала, что он не хвастается, но выглядело это почти похвальбой: смотри, у меня есть доступ в интернет.

– Значит, Они похищают и рукастых мужчин тоже, а не только нянь?

– Не совсем. Скорее, начинаешь с одного, а потом учишься другому.

– И с чего ты начал?

Слабая непринужденная улыбка, игравшая у него на губах с момента появления на этаже, мгновенно увяла; губы плотно сжались, глаза потухли.

– Ладно, иди проверь слив. Надо убедиться, что он работает, – проговорил он.

Он подошел к двери и подождал, пока я смою воду. Разумеется, все работало. Когда я вернулась в комнату, Эйден со своим ящиком уже исчез.

Мои поиски, чем бы отвлечься, оказались излишними, поскольку через несколько недель прибыл очередной новичок. Когда мы с Нестором и Мину обедали, перед домом приземлился вертолет, и оттуда выпрыгнули два человека. Так же как я сразу определила, что стоматолог не входит в отряд мордоворотов, теперь я немедленно увидела, что эти двое как раз входят. Я назвала их Наполеоном и Тоддом. Первого потому, что он был коротышкой и походил на корсиканца. У другого было совершенно стертое, незапоминающееся лицо, идеальное для преступника[20]. Они поднырнули под крутящиеся лопасти винта и с трудом вытащили из салона вертолета сумку. Она была больше и тяжелее, чем прежние, и бандиты несли ее вместе, держа за края, так что она больше напоминала мешок для трупа. Тот, кто находился внутри, сопротивлялся, пока им не пришлось бросить ношу.

– Думаю, вам лучше разойтись по комнатам, – сказала я детям.

– Но я еще не доел. – Нестор подошел к окну, чтобы посмотреть, из-за чего сыр-бор.

Во дворе Тодд пинал сумку, пока она не перестала шевелиться. Мальчик взглянул на меня и снова уставился в окно на сумку и двух стоящих над ней мужчин.

– Доешь в своей комнате.

Пока Нестор собирал остатки обеда, я взяла на руки Мину. Заперев мальчика в комнате, я понесла Мину в ее спальню, но малышка пронзительно кричала и хваталась за меня, так что пришлось отцеплять ее пальцы от моей руки.

– Извини, солнышко, это ненадолго. Для тебя там опасно. Тебе нужно быть в своей комнате, когда они к нам поднимутся.

То же самое я всегда говорила Нестору. Никогда не попадайся на глаза мордоворотам, если это возможно. Двигайся медленно и не приближайся к Исабель. Следи за рукой, которую она держит в кармане.

Услышав, как мордовороты, матерясь и топая, поднимаются по лестнице, я от страха оттолкнула Мину от двери, не рассчитав силу.

Она покачнулась и чуть не упала, но удержалась на ногах.

– Бити! – закричала девочка (так она меня называла) и ринулась к двери, которую я закрывала. Мне удалось запереть засов прежде, чем распахнулась лестничная дверь. За спиной у меня Мину колотила в дверь маленькими кулачками.

Исабель привела мордоворотов в коридор нашего этажа, где Наполеон бросил свой конец сумки и немедленно усвистал вниз по лестнице. Наверно, это был его Ватерлоо. Тодд тоже разжал руку и снова пнул сумку. Из нее послышался вопль боли.

– Пожалуйста, не надо. Пожалуйста, – взмолилась я достаточно громко, и Тодд взглянул на меня. Без всякого сочувствия, просто обратив внимание, что я подала голос.

– Открой, – велела мне Исабель, поскольку расстегивать молнии на сумках явно было моей обязанностью.

– Я открываю. Не шевелитесь, пожалуйста. – Я положила руку на сумку туда, где, как мне казалось, находилось плечо пленника, и он успокоился.

Расстегивая молнию, я бы не удивилась, если бы оттуда выпрыгнуло дикое животное.

Однако внутри лежал мальчик-подросток; он вырвался из сумки и, шатаясь, встал на ноги. Босой, в тренировочных штанах и рубашке с пуговицами на воротнике. Спутанные черные волосы всклокочены. Увидев Исабель, он кинулся на нее, хотя руки у него были связаны спереди. Я потянулась к пленнику, намереваясь его остановить, но было уже поздно.

Так же хладнокровно, как проделывала это со мной, Исабель вынула электрошокер и ударила парнишку током. Он застонал и рухнул на пол неуклюжей кучей дергающихся конечностей, как получивший дозу транквилизатора жираф в передаче о живой природе.

– Это было необязательно, – сказала я Исабель, когда Тодд ушел.

– Хочешь составить ему компанию?

Я не ответила, поскольку мне не улыбалось снова испытать на себе действие электрошокера.

Весь день парнишка лежал в коридоре возле моей комнаты. Я сидела рядом с ним и читала, временами поглядывая на него, чтобы убедиться, что он дышит. Мне было очень жаль держать Нестора и Мину взаперти, но я не была уверена, что новый мальчик будет вести себя смирно, когда очнется. Он проснулся с ругательствами на устах, по крайней мере для меня его слова прозвучали как брань. А еще его речь напоминала арабский язык, которого я не знала.

– Ты в безопасности, – сказала я, хотя вообще-то это была неправда. По крайней мере, я не собиралась его пинать и бить электрошокером, так что со мной он был чуть в большей безопасности. – Меня зовут Беатрис. Я здесь няня, но меня тоже держат в плену. Мы все тут заложники. Ты не пострадаешь, если…

– Плавали – знаем, – произнес он вдруг на почти идеальном английском.

– Тебя уже похищали?

– Не пытайся меня запугать.

– Меня не нужно бояться. Я тебя не обижу. Скоро будет ужин, а до того можешь посмотреть свою комнату, отдохнуть или принять душ.

От него немилосердно воняло, будто недельным потом.

– Мою комнату? – Он недоверчиво прищурился, затем поднял руки, чтобы напомнить мне, что они связаны.

Я бы предложила помощь, но я ему не доверяла, и это было взаимно. Когда он встал на ноги, я отвела его в столовую, откуда позвонила Исабель.

– Мне нужно что-то острое, разрезать стяжку у его на руках. Пришлите хотя бы кухонные ножницы, я сразу отправлю их назад.

– Ты еще поблагодаришь меня за то, что я этого не сделаю, – сухо ответила Исабель. Она думала, парень набросится на меня, если дать ему в руки оружие. Может, и так, но мне в это мало верилось. – Я пришлю Эйдена.

Пока мы ждали, я провела парня по этажу. Вот прачечная, вот моя комната, вот непроницаемая дверь на лестницу. Столовая, класс и, в самом конце, его комната и ванная, выложенная розовой и серой плиткой, с сантехникой бордового цвета и серебристыми арлекинами на обоях.

Ухмылка не сходила с лица паренька, но он взял шампунь с крышки унитазного бачка и, кажется, одобрил его. Точно так же он изучил комнату, проверил матрас, совершенно новый, как и у меня в комнате в день моего прибытия. Мальчуган был младше, чем показалось мне на первый взгляд: почти одного роста со мной, щуплый, костлявые запястья торчат из рукавов.

– Как я уже говорила, я Беатрис. А тебя как зовут?

– Эмир Садик ибн Абдулазиз ибн Салман Аль Сауд. Можешь звать меня «ваше высочество».

Я засмеялась, поскольку ситуация выглядела весьма комичной. Мало мне тех безумств, которые уже случились, теперь я должна заботиться о саудовском принце?

В коридоре открылась дверь на лестницу, и я услышала шаги Эйдена.

– Привет, – сказал он, когда я вышла из комнаты. – Говорят, я должен что-то разрезать.

Тон у него был не грубым, но сдержанным. Мы сблизились, почти подружились, пока я не задала неудачный вопрос. Теперь мы вернулись к прежнему статусу: заложница и молодой тюремщик.

– Подойдите сюда, ваше высочество, – позвала я.

Эйден посмотрел на меня, как на чокнутую, но я не отреагировала.

Садик ответил длинной раздраженной тирадой на арабском.

– Вы хотите освободить руки или нет?

Он вышел из комнаты и опасливо приблизился. Эйден что-то ему сказал, из чего я уловила только последние слоги: «моо-ха-ду-бун». Что это значило, я не знала, но язык определенно был арабский, потому что эмир оторопел.

Я бросила Эйдену взгляд, означающий «что это было?», но он не удостоил меня вниманием. Юнец протянул ему руки, и Эйден разрезал стяжку перочинным ножом.

– Ты говоришь по-арабски? – спросила я у садовника.

– Немного. – Он сунул стяжку и нож в карман и направился к двери на лестницу.

– Спасибо! – крикнула я ему вслед.

Он обернулся и коротко кивнул, но не остановился.

Позади меня новичок уже вернулся к себе в комнату. Я пошла за ним и сказала:

– Я позову вас на ужин, ваше высочество. Если захотите принять душ, полотенца в стенном шкафу. Я могу одолжить вам пижаму и постирать вашу одежду.

Когда Исабель прислала ужин, я пошла к принцу и сообщила ему об этом. Он лежал на кровати, уставившись в потолок, и ничего не ответил. Я растерялась, не зная, что делать, поскольку не умела общаться с подростками.

Ждать его мы не стали, но, когда уже заканчивали трапезу, он явился в столовую и огляделся вокруг. Увидев тарелку с нетронутой едой на конце стола, он взял ее и удалился в свою комнату. После того как я отправила вниз на кухню грязную посуду, Исабель сообщила в интерком:

– Нет одной тарелки и набора столовых приборов.

– Извините. Новенький еще не поел.

Она недовольно вздохнула, но ничего не сказала. Непонятно, почему она все еще беспокоилась о столовых приборах: я уже знала, что они не помогут отвернуть шурупы в окне ванной комнаты Мину.

Края ножей для масла и ложек были слишком толстыми и не проходили в прорези на головках шурупов, а вилок нам никогда не давали. Может, это просто нарушало заведенный распорядок? Моя мать считала необходимым вымыть посуду, прежде чем лечь спать. Она верила, что грязные тарелки, оставленные на ночь, – это не по фэншую. Возможно, Исабель тоже волновалась о своем ци.

Через некоторое время я зашла в комнату эмира. Пустая тарелка стояла на столе, и я ее забрала.

На следующее утро я пригласила его на завтрак, который он проигнорировал. Затем я позвала его в класс, но он лишь презрительно фыркнул в ответ. В обед подросток повторил свой путь за едой. Стоя в дверях с тарелкой в руках, он спросил:

– Почему ты не приносишь мне пищу?

– Можете приходить за ней или есть вместе с нами, ваше высочество. А когда поедите, посуду нужно возвращать сюда.

Он пропустил мои слова мимо ушей, и мне пришлось снова забирать тарелку и приборы, чтобы не злить Исабель.

За ужином повторилось то же самое, и я поняла, как мне повезло, что первым здесь появился Нестор. Было неразумно сердиться на юнца, которого взяли в заложники, но я все же сердилась. В комнате эмира тарелки по-прежнему стояли на столе, а сам он лежал на кровати.

– Пожалуйста, приноси посуду назад в столовую. Ее нужно возвращать на кухню, – попросила я как можно вежливее. Существовали правила, и я была бы рада объяснить их эмиру.

Он не удостоил меня вниманием.

– Если не будешь возвращать посуду, женщина, которая шарахнула тебя током, поднимется сюда.

Он нахмурился, скорее всего не поняв слова «шарахнуть».

Я сыграла пантомиму, будто тыкаю в него электрошокером, и увидела в его глазах понимание.

– Так что, пожалуйста, отнеси пустые тарелки в столовую.

– Ты уже здесь. Почему бы тебе их не забрать?

Я поразмыслила над вопросом, пытаясь отодвинуть в сторону ключевую причину нежелания выполнять эту обязанность. В конце концов я пришла к тому, что я точно такая же пленница, и ответила:

– Потому что я тебе не служанка.

Ушла в столовую и стала ждать. Парень не явился, но позвонила Исабель и спросила:

– Где тарелки?

– Он еще их не вернул.

– Да твою же мать. Ну ты и размазня.

А я как раз чувствовала себя не тряпкой, а ябедой, но я ведь пробовала по-хорошему. Пыталась объяснить ему последствия. Едва услышав, как открывается дверь на этаж, я пожалела, что позволила раздражению пересилить побуждение защитить ребенка, пусть даже строптивого.

Старательно держа руки на виду, я вышла в коридор. Исабель приближалась. Через руку у нее была перекинута одежда, пальцами она держала спортивные шлепанцы.

– Все хорошо, – сказала я. – Мы обо всем договорились. Не нужно ничего делать. Я справлюсь. Пожалуйста, не трогайте его.

Она проплыла мимо, словно меня не существовало, вошла в комнату новичка и закрыла дверь. Через минуту дверь распахнулась, и вышел парень с грязной посудой в руках. Исабель заглянула в столовую и сердито зыркнула на нас обоих.

– Отныне будешь есть в столовой вместе со всеми. Таковы правила. Если не хочешь им следовать, я отошлю тебя назад.

Парень поморгал и кивнул, потом вернулся к себе.

– Если ты не сумеешь его приструнить, он не сможет здесь остаться, – пробурчала Исабель мне.

Это напомнило мне, как в первый вечер она сказала Лазло, что «приструнила» меня. Теперь каким-то образом мне вменялось в обязанность приструнить эмира. Хотя мысль о том, чтобы избавиться от него, была заманчивой, мне не понравилось, что его «отошлют назад». Он сказал, что его уже держали в заложниках. Не бывал ли он в «месте похуже», которым Исабель любила угрожать мне?

– Он еще только привыкает. Мы пока притираемся друг к другу.

– Эйден хочет принести тебе почитать книги. Не подпускай его слишком близко.

– Да, хорошо. Спасибо, – поблагодарила я, скрывая удивление. Во время последней встречи садовник держался отстраненно, но не забыл про книги.

Единственным предупреждением о том, что он пришел, был звук отпираемой двери на лестницу.

– Приятного общения, книголюбы, – произнесла Исабель с фальшивым радушием.

Через мгновение Эйден стоял у моей двери со стопкой книг в руках. Он был чисто выбрит и свежо пах гелем для душа, но, возможно, он всегда приводил себя в порядок в конце дня. Прежде я видела его только за работой.

– Можно взглянуть на книги? – спросила я. Эйден, конечно, не Исабель, но я на горьком опыте научилась всегда спрашивать разрешения.

– Да, конечно.

Он сложил книги на стол, и я стала смотреть, что он принес. Свежие триллеры, пара толстенных романов в жанре фэнтези и научпоп о мумиях. Парень взял последнюю книгу, придвинувшись так близко, что наши руки соприкоснулись.

– Вот эта типа стремная, но интересная. Оказывается, мумии были не только у египтян, а полно у кого. У инков, у болотных людей. А некоторые буддийские монахи мумифицировали себя еще при жизни.

– Действительно интересно. Извини, если в прошлый раз чем-то тебя обидела, но я не знаю…

– Погоди. – Эйден подошел к интеркому и, достав из кармана отвертку, быстро снял крышку динамика. Из другого кармана он вынул смятый обрывок чего-то вроде алюминиевой фольги, обернул ею динамик и снова прикрепил крышку. Отвертка вынырнула у него из кармана и вернулась обратно так же быстро, как в прошлый раз нож. – Она, видишь ли, иногда шпионит за тобой, и от этого… динамик слегка гудит. А так ты будешь знать, что тебя подслушивают.

– Большое спасибо. – Интересно, а в его комнате есть интерком? Его Исабель тоже подслушивает? – Я удивляюсь, что здесь больше нет камер, кроме той, что в коридоре. Или я в упор их не замечаю, или они очень хорошо спрятаны.

– Может, камеры еще есть, хотя черт знает, может, и нет. Вообще-то, если за тобой следит камера, то запись кто-то должен смотреть. К тому же если все записывается, то это доказательство преступления. Так что не стоит риска и прочих проблем, если только Они не планируют срубить за видео денег или получить какую-то другую выгоду.

Я хотела спросить, какую выгоду он имеет в виду, как вдруг вспомнила про запись похищения Нестора: видео, которое Они использовали, чтобы напугать Нестора и манипулировать его отцом. У меня было еще много вопросов, но я боялась, что Эйден уйдет, поэтому снова занялась книгами. На некоторых остались липкие следы от этикеток, отклеенных, чтобы скрыть, откуда их привезли.

– Ну так вот, ты меня тогда не обидела, – продолжил Эйден. – Но есть вещи, о которых лучше не говорить.

– Как скажешь. – Я была не согласна, но не собиралась с ним спорить.

– Ну ладно. Я дочитал книгу, которую взял у тебя.

– Которую?

– «Фиеста». Ты ее читала?

– В колледже.

– Я не такой умный, но должен спросить: а что, этот самый Хемингуэй ненавидит женщин? Создается такое впечатление.

– Но не главную героиню. Как там ее зовут? Леди какая-то. Я давненько читала, – призналась я.

– Леди Бретт.

– Мне не кажется, что он ненавидит леди Бретт, но действительно многие полагают, что он считал всех женщин стервами.

Эйден еще мгновение постоял у стола, потом пересек комнату и сел на ковер. Так и начались заседания нашего книжного клуба.

Поскольку правила гласили, что эмир должен есть вместе с нами, если вообще хочет есть, я позволила ему пропустить завтрак. Он сам так решил. Во время обеда я подошла к его комнате и сказала:

– Если хочешь есть, нужно прийти в столовую. Прямо сейчас.

Я его не ждала, но, когда дошла до столовой, эмир уже брел позади меня, шаркая шлепанцами. Он сердито скользнул на свое место и быстро начал есть. Парень был голоден, но стремился поскорее уйти.

– Давайте все по очереди представимся. Как ты уже знаешь, меня зовут Беатрис. Я няня. Или учительница. Зависит от того, в чем тебе нужна помощь: вытереть нос или решить задачу по математике.

– Меня зовут Нестор. Я из Венесуэлы, – нетерпеливо выпалил мой первый подопечный, едва дождавшись очереди. Потом, слегка смутившись, добавил: – Мне восемь лет. Приятно познакомиться.

– Пузики-тузики-коржики-моржики, – произнесла Мину и восторженно расхохоталась. Она любила рифмовать всякую чепуху.

– Как тебя зовут? – подсказала я ей.

– Минутка-утка.

– А сколько тебе лет?

Девочка подняла два пальца и выкрикнула:

– Три!

Похоже, я угадала ее приблизительный возраст, основываясь на поведении и росте.

Настала очередь новичка. Я уставилась на него, и он не смог меня проигнорировать.

– Я эмир Садик ибн Абдулазиз ибн Салман Аль Сауд. Можете звать меня «ваше высочество», – пробурчал он и отправил в рот очередную ложку с пастой.

– Сколько тебе лет? – поинтересовался Нестор, с подозрением разглядывая нового соседа.

– Почти четырнадцать.

Значит, всего тринадцать.

Нестор повернулся ко мне и спросил:

– Сколько эмир пробудет здесь?

– Эмир – мой титул. Зовут меня Садик ибн Абдулазиз ибн Салман Аль Сауд.

– Сколько Садик пробудет здесь? – исправил свою ошибку Нестор, определяя таким образом, как мы будем называть новенького мальчика.

– Не знаю. Я ведь не знаю даже, сколько сама здесь пробуду. – Я не стала упоминать о том, что и срок пребывания Нестора нам неизвестен, поскольку он и так достаточно об этом волновался. Видимо, мальчик задал вопрос, пытаясь выяснить, когда сможет вернуться домой.

Я беспокоилась, как бы появление Садика не нарушило равновесия в нашей маленькой компании. Представившись друг другу, мы почти не разговаривали. Садик был в том же жалком положении, что и мы, но его равнодушие почему-то заставляло меня чувствовать свою уязвимость. Я заметила, что с Нестором происходит то же самое. То, как Садик вошел в наше пространство, с показным безразличием к ситуации, обострило наши собственные страхи. Он обладал бравадой, которой у нас не было. Мне хотелось сказать Нестору, что Садик не такой бесстрашный, каким кажется. Ведь Исабель не пришлось бить его током второй раз, чтобы призвать к порядку: хватило и угрозы.

Когда я составляла тарелки в подъемник, Мину повернулась к Садику и потребовала:

– Сделай лошадку. – Поскольку он не ответил, она повторила свое требование.

– Что это значит? – спросил паренек.

– Она хочет, чтобы ты покатал ее на спине, – объяснил Нестор.

Обычно она просила Нестора поиграть с ней в лошадку.

– С чего бы?

– С того, что ей всего три года, – ответила я. – Покатай ее.

– Я иду в свою комнату.

– Лошадку!

– Помнишь про «пожалуйста»? Надо быть вежливой. Говори «пожалуйста», – напомнил девочке Нестор, так точно имитируя мой тон, что мне стало неловко. Может, я и правда веду себя как размазня.

– Лошадку, пожалуйста! – крикнула Мину. Если честно, она говорила едва ли не с угрозой, но маленькие дети не умеют управлять эмоциями. Учитывая, что пережила малышка, мы с Нестором в основном потакали ей.

Садик вышел из столовой, Мину поковыляла за ним, все громче требуя, чтобы ее покатали, пока я не услышала из коридора приглушенный сердитый плач. Мы с Нестором вышли посмотреть, что случилось, и обнаружили, что Садик стоит возле своей комнаты.

– Она вопит за дверью. Заставьте ее замолчать.

– У тебя есть возможность заставить ее замолчать. Покатай ее на спине, – посоветовала я.

– Нет. – Садик зашел в комнату, взял девочку на руки – к моему удивлению, довольно осторожно, – выставил в коридор и захлопнул дверь.

– Пойдем, Минутка-утка, я тебя покатаю, – сказал Нестор.

Все еще плача, она подошла к мальчику и протянула руки. Потом были обычные полчаса, когда они галопом скакали туда-сюда по коридору, пока Мину не сморил сон, а Нестор не засел за географию и математику. Знания по обоим предметам мы использовали, чтобы рисовать карты различных мест. Задание было призвано научить Нестора понятиям широты и долготы, а также ориентированию по компасу. Это также давало мне законный повод изучать погодные графики и климатические таблицы из «Британской энциклопедии», чтобы постараться вычислить, где мы.

Судя по погоде и продолжительности дня, мы находились где-то севернее тридцать девятой параллели, но это была только догадка. Исабель ясно дала понять, что часов на нашем этаже мы не дождемся. С часами дело обстояло так же, как с беконом: проси сколько душе угодно, все равно не получишь.

Однако я рискнула еще раз напомнить о праздновании Рождества, хотя имелась серьезная вероятность разозлить нашу тюремщицу.

– Рождество? – переспросила она скорее в недоумении, чем с раздражением.

– Просто маленький праздник. Новые игрушки и книги. Может быть, особое угощение на ужин. Что-нибудь…

– Тебе ведь известно, что Рождество уже прошло, да?

– Не понимаю, какое это имеет значение. – Меня потрясло, что я, оказывается, настолько ошиблась в подсчете дней и пропустила Рождество.

– Не понимаешь?

– У нас нет ни часов, ни календаря. Вы можете сказать мне, что Рождество на следующей неделе, и я вам поверю.

– Так вот, Рождество не на следующей неделе, а у меня сейчас полно проблем, – заявила Исабель с такой странной извиняющейся интонацией, что я заколебалась. Но потом вспомнила, что ее слабость – мое преимущество.

– Если устроить Рождество, проблем будет меньше. У меня двое новых детей, и мне нужно как-то научить их ладить друг с другом и чувствовать себя… если не как дома, то хотя бы не такими несчастными. Это моя работа, и у меня ничего не получится, если вы мне не поможете.

– Посмотрим. – Похоже, ее уязвил мой намек, что ей тоже следует выполнить свою работу.

Мы кое-как справлялись, пытаясь привыкнуть к присутствию Садика, который ел с нами только потому, что ему не оставили выбора. Я напомнила Исабель, что он мусульманин и не употребляет свинину, но наше меню ничуть не изменилось.

– Так пусть не ест, – фыркнула она.

Садика это волновало меньше, чем меня. В некоторые дни он отказывался от основного блюда, если оно включало свинину, но в другие дни ел все, что предлагали. Чаще всего он уминал обед за обе щеки, словно боялся, что больше кормить не будут.

Каждый раз после обеда я приглашала его прийти в класс, но он не приходил.

Однажды он мне ответил:

– Мне не нужны уроки.

– Ты уверен? Чем тебе помешают новые знания?

– Чему меня может научить девчонка? Я уже знаю и твой язык, и свой. А ты не говоришь по-арабски.

– Нет, но зато говорю по-испански, по-французски, по-корейски и по-немецки. И изучаю русский. Ты уже знаешь все эти языки?

– Плевать мне на них.

– Сколько будет сорок семь умножить на тринадцать?

– Для арифметики я использую калькулятор в телефоне.

– И в каком же? – спросила я так же ядовито, как и он.

Он пожал плечами и потащился в свою комнату, где проводил дни, уставившись в потолок. Он мог притворяться, что положение заложника ему нипочем, но я на собственном опыте знала, что при этом чувствуешь себя в ментальной трясине.

В другой день Садик пришел в класс, чтобы взять колоду игральных карт с моего стола.

– Я их забираю.

– Вот видишь, тебе не помешает усовершенствовать твой английский, – поддела я.

– У меня идеальный английский. Что я сказал неправильно?

– Если хочешь взять карты, следовало сказать: «Извините, можно мне одолжить колоду на время?»

Садик стоял с картами в руках, ощетинившись и, вероятно, прикидывая, какую неучтивость он может себе позволить, чтобы я не позвала Исабель. Мне не нравилось использовать нашу мучительницу как грубую силу, но единственный способ повлиять на Садика, которым я располагала, – это возможность запереть парня в его комнате, чего я делать не хотела.

– Можно мне одолжить на время эту колоду? – произнес он наконец. – Пожалуйста.

– Конечно, можно. Только верни.

Он направился к двери.

– Правильный ответ: «Спасибо».

– Спасибо, – проворчал он.

Как бы я ни хотела, чтобы он пришел в класс или почитал книгу, я терпеливо приняла новый этап адаптации подростка. Лежать в кровати и швырять карты в ящик тумбочки куда лучше, чем лежать в кровати и притворяться, будто ты где-то в другом месте. Это хороший знак, сказала я себе. С Садиком все будет в порядке. Со всеми нами все будет в порядке.

Январь 2019 года

На следующий день вместе с ужином в подъемнике прибыл рождественский каталог. Я не видела таких с детства, когда мы обычно получали «Книгу желаний» от магазина «Сирс». Этот был заказан через маркетплейс. Прежде чем отправить его нам, Исабель оторвала угол задней обложки, где, видимо, был напечатан почтовый адрес.

Пока я накрывала на стол, каталог отложила в сторону. Садик немедленно начал загребать еду. Как только закончит, сразу же улизнет в свою комнату, а то там по нему скучает потолок.

– Смотри, – сказала я, показывая журнал.

– Что это? – спросил он.

– Каталог. Я думала, ты захочешь выбрать себе рождественский подарок.

– Рождество? – Нестор был очень разочарован, когда в прошлый раз из разговора с Исабель на эту тему ничего не вышло.

– Я мусульманин, – возразил Садик.

– Необязательно называть подарок рождественским.

– И я не ребенок. Мне игрушки без надобности.

– Хорошо, но ты можешь выбрать такую штуку, которая поможет тебе коротать время. Вместо того чтобы лежать в кровати и пялиться в потолок.

– В предыдущем месте делать было больше нечего.

– Тебя держали где-то еще? – поинтересовался Нестор.

– Да. А с тобой это впервые?

Тот кивнул. Думаю, Садик хотел произвести на мальчика впечатление, но Нестор загрустил.

Поскольку Садик не заинтересовался, я передала каталог Нестору. Может, господин Почти Четырнадцать и не хотел никаких игрушек, но Нестор мгновенно нашел страницы с «Лего» и машинками на дистанционном управлении. Этот дом совсем не был приспособлен для детей, но, наблюдая, как Нестор и Мину весь вечер разглядывают каталог, я почувствовала себя немного лучше. Хоть что-то приятное напоминало мне о детстве.

Теперь, когда зима вступила в свои права, за ночь на внутренней стороне окна нарастала наледь, а в украшенных орнаментом медных батареях что-то лязгало, словно там поселились призраки. А мы на втором этаже день изо дня переживали целый спектр эмоций.

Настроение у Мину резко переключалось, как по щелчку, с радостного смеха на гневный крик. Со мной творилось то же самое, хотя я пыталась сдерживаться. Впрочем, удавалось не всегда.

Мальчики стали заклятыми друзьями и закадычными врагами: один день ссорятся и дерутся, другой заговорщически шепчутся и хихикают. Только мы сами были друг у друга, и этого оказывалось достаточно в одно время и слишком много в другое.

Садик оставался безразличным к урокам, но его угрюмость сгладилась. Ел он вместе с нами и попеременно с Нестором катал на спине Мину. Регулярно принимал душ и чистил зубы, что было прогрессом по сравнению с первыми неделями. Он сидел с нами в классе и читал комиксы, и Эйден, приходя на заседания нашего книжного клуба, приносил юному эмиру новые.

Иногда, если интерком молчал, после обсуждения книги Эйден закрывал дверь моей комнаты, и мы целовались.

Это напоминало старшую школу. Всегда был риск, что нас застукают, и опасность обостряла чувства. Ему даже не обязательно было целовать меня, чтобы мое сердце понеслось вскачь. Сидя на ковре, опершись спиной на кровать, он протягивал руку и пробегал пальцами от моего запястья до локтевой ямки.

– Наклонись, – просил он потом, жадно буравя меня взглядом, словно вампир. Когда я наклонялась, он целовал мне шею, горло, углубление за мочкой. Если я слишком долго не отвечала, Эйден брал мою руку и прижимал ладонь к своему свежевыбритому затылку. Во время обсуждения книг одна лишняя пуговица у него всегда была расстегнута, так мне было удобнее сунуть пальцы под рубашку, чтобы прикоснуться к его груди, поросшей такими же светлыми, как на голове, волосами.

В этом смысле мы тоже походили на старшеклассников. Каждый предмет одежды создавал препятствие. Он мог коснуться моей груди через бюстгальтер, но не снимал его с меня. Лишь один раз, из желания проверить теорию препятствий, я не надела лифчик. В тот вечер Эйден касался моих голых грудей и даже задрал на мне футболку, чтобы поцеловать их, но остальные препятствия остались неприкосновенными. На следующем книжном клубе я уже снова была в бюстгальтере.

Иногда я подумывала зайти настолько далеко, насколько он позволит, но откуда мне было знать, чем спровоцированы чувства, которые я испытываю: обаянием Эйдена или ситуацией. В тот первый день, когда я с ним заговорила, Исабель спросила: «Уже заигрываешь с ней?» «Уже» – будто она ожидала, что садовник станет со мной флиртовать, но не так скоро. А если это часть его работы? Может, ему поручено совратить меня. Сделать покорной.

Так или иначе, в самый длинный и самый темный период зимы для меня что-то изменилось. Я чувствовала себя лучше, чем год назад, что вообще-то было бессмыслицей, ведь мое положение осталось прежним. А Исабель, в чьей жизни тоже не предвиделось перемен, выглядела подавленной, словно я переложила свою тоску на нее.

Теперь, войдя в колею, я не возражала против работы. Знай я, что способна исполнять роль няни, я бы выбрала такую профессию осознанно. Учить Нестора и Мину было по большей части интересно и увлекательно. Наблюдая, как дети узнают новое и начинают оперяться, я гордилась тем, что приложила к этому руку. Ведь на примере Садика я видела, как ребенок, которого держат в заложниках жестокие люди, закрывается и становится озлобленным.

В предыдущий год я не знала, сколько сумею протянуть, но теперь мне казалось, что я могу выжить и в таких условиях. Я замечала это и в Несторе. Он по-прежнему хотел вернуться домой, но после разговоров с отцом грустил меньше.

Присутствие Садика и Мину ему помогало: теперь эмоции мальчика не замыкались на мне. Он меньше говорил о доме и больше о лете, об играх на заднем дворе. Мне пришлось убрать футбольный мяч, чтобы они с Садиком не гоняли его по коридору и не делали в стенах новых дыр, которые Эйдену приходилось латать.

Однажды днем – по моим подсчетам, стоял конец марта – Исабель позвонила по интеркому в класс.

– Запри мальчишек в их комнатах и приведи вниз девочку. – Ее отказ называть детей по именам решительно меня раздражал. Ко мне она тоже не обращалась по имени: кличка Трикси служила скорее знаком пренебрежения.

– Вы слышали? – сказала я мальчикам. – Идите в свои комнаты и закройте двери.

Нестор и Садик переглянулись: молчаливое общение заговорщиков.

Я повела Мину к двери. Чтобы не нести малышку на руках и она набралась смелости самостоятельно спуститься по лестнице, держа меня за руку, я подбадривала воспитанницу: молодец, хорошая, храбрая девочка.

Исабель заперла за нами дверь, и я повернула к столовой, ожидая, что предстоит запись очередного видеосообщения. В отличие от Нестора и Садика, Мину не общалась напрямую с родителями, для них записывали видео. Я всегда тщательно пряталась от камеры, но то и дело обращалась к девочке, задавала вопросы, чтобы Мину говорила, а не просто елозила на месте.

Она делала успехи в английском, и я надеялась, что семья малышки владеет этим языком, потому что свой родной язык, каким бы он ни был, Мину уже совершенно забыла. С этим я ничего не могла поделать.

В столовой оказалось пусто: ни ноутбука на столе, ни сластей, которыми обычно угощала девочку Исабель, желая изобразить заботу. Похоже, наша тюремщица была не в себе, поскольку, как правило, демонстрировала идеальную организованность и никогда не звала нас на первый этаж, пока все не приготовит.

– Исабель! – окликнула я, понимая, что нарушаю неписаный закон, называя ее имя.

– Закрой рот и иди сюда, – гаркнул из гостиной Густав.

Выводя Мину из столовой, я встретила Исабель в фойе. Случайно я взглянула ей прямо в лицо и вдруг увидела ее по-новому. Вид у нее был по-настоящему несчастным. Выходит, и у нее есть душа. Ни слова не говоря, Исабель повернулась, и мы с Мину проследовали за ней в гостиную, где Лазло и Густав развалились, как пара бездомных котов, на старинной, обитой бархатом мебели.

– Отведите ее в машину. Не в моем доме, – нетвердым голосом произнесла Исабель.

– А это твой дом? – издевательски переспросил Густав.

– Это мне приходится здесь жить.

– Думаешь, столько хватит? – Лазло показал ей шприц с закрытой колпачком иглой. Цилиндр выглядел совершенно полным.

– Этого слишком много, – вмешалась я, хотя меня никто не спрашивал. За себя я не всегда могла постоять, но дети – другое дело. – Она совсем малышка. Посмотрите на нее. Вы можете ее убить.

Густав засмеялся.

– Заткнись, – рявкнула Исабель, – и отведи ее в машину.

– Мы ехаем, Бити? Мы на улицу? – спросила меня девочка.

Лазло, казалось, удивился, что она понимает по-английски.

Исабель кивнула мне, и я почувствовала крупицу надежды. Я никогда еще не выходила на передний двор, не обнесенный забором, и рассчитывала увидеть новые подробности, которые помогут мне выяснить, где мы находимся и как отсюда сбежать.

– Да, милая. Мы идем на улицу. – Я сжала руку Мину и повела девочку к входной двери.

Мордовороты поплелись за нами, и один из них пискнул ключом сигнализации, чтобы отпереть машину.

Когда мы пересекали подъездную дорожку, Мину скакала рядом со мной, но чем ближе мы подходили к джипу, тем более подозрительным все это выглядело. Мне еще не случалось отправлять похищенного ребенка домой, но я ожидала, что это будет как-то иначе. Лазло и Густав хрустели позади нас гравием.

– Нет, не на сиденье. Назад, – бросил Лазло, когда я потянулась к ручке дверцы. Он открыл заднюю дверцу машины.

Я приготовилась увидеть спортивную сумку, но там лежал синий брезент. Я резко остановилась и сделала несколько шагов назад, таща за собой Мину. От мысли о том, что малышку сунут в сумку, мне становилось дурно, но синий брезент разбудил страх, который я не могла выразить словами.

– Может, тогда Трикси и сделает укол? – ухмыльнулся Густав.

– Я же сказала: слишком много.

– В том-то и суть.

До меня не сразу дошло, что это значит. Мину не едет домой.

– Что происходит? – спросила я.

– Видать, папочка оказался несговорчивым, так что он не получит свою дочурку.

– Полегче, – буркнул Лазло.

– Идиоты. – Исабель наблюдала за нами с крыльца. – Пусть один займется девчонкой, а другой хватает эту размазню, пока она не наделала глупостей.

Она говорила обо мне. Это я размазня, которая вот-вот наделает глупостей. Я обхватила Мину за плечи, зная, что не смогу ее защитить: Исабель вооружена электрошокером, Густав пистолетом, Лазло шприцем. Они собираются убить девочку. Если я посажу Мину на этот скользкий пластиковый брезент, то стану свидетельницей ее смерти.

За неповиновением всегда следовало наказание, но я просто не могла выполнить приказ, тело не слушалось. Меня так трясло, что дрожь передалась Мину. Она ведь была совсем малышкой. Я наклонилась к ней и прошептала:

– Беги, Мину. Беги как можно быстрее. Беги в лес и спрячься там. Это игра в прятки.

Она отошла от меня на несколько шагов и поскакала.

– Беги! – крикнула я. – Беги!

– Тупая стерва. – Густав обогнул Лазло и ударил меня в челюсть с такой силой, что в глазах потемнело от боли. Я упала навзничь на гравий, и свет окончательно померк.

Когда я очнулась, где-то вдалеке раздавался голос Исабель:

– Лови девчонку, идиот.

– Пошла ты, – рявкнул Густав. – Не собираюсь я за ней гоняться.

Я не знала, бежит ли еще Мину. Шагов девочки слышно не было.

Теперь между ней и смертью стояла только я. Когда я попыталась повернуться на бок, челюсть и затылок запульсировали болью. Мне удалось встать на четвереньки, хотя голова ужасно кружилась. Густав вынул пистолет из кобуры, висевшей у него под мышкой, и я протянула руку, намереваясь схватить его за запястье, но он ударил меня рукояткой пистолета прямо в лоб. Потом кто-то толкнул меня сзади.

Я упала ничком и, прежде чем успела снова подняться, услышала выстрел.

У меня вырвался крик. Без слов: просто вопль.

Шаги по гравию – широкие шаги – и еще один выстрел.

– Черт, вот дерьмо, – выругался Лазло.

– Сука, грохнуть бы тебя на хрен. – Густав наступил мне на плечо.

– Мину, – выдохнула я. Во рту у меня были гравий и кровь: похоже, прикусила язык.

– Убери эту грязь, идиот. Ты совсем дебил? Неужели думал, что шмакодявка и правда сбежит? Ты такой же истерик, как эта мамзель. – Исабель оттолкнула Густава и сама придавила меня ногой. – А ты живо в дом. Я с тобой позже разберусь.

Если я встану, то увижу Мину. Мне представилось, как она спит, закутавшись в одеяло. Только сейчас она не спала. Она была мертва. Я не пошевелилась.

– Мину, – повторяла я, – Мину, Мину, Мину. – Так же отчаянно, как в первый день она звала свою Bubo, теперь я звала свою воспитанницу.

В какой-то миг я услышала голос Эйдена:

– Твою мать! Что случилось? Что они с ней сделали? – Потом тише: – О господи.

– Наконец-то явился, – пробурчала Исабель. – Помоги мне отвести ее наверх.

Должно быть, именно Эйден перевернул меня и приложил что-то к моему лбу, чтобы остановить кровь, потому что рука была нежной.

Вместе с Исабель они поставили меня на ноги, но я не открывала глаз. Боялась увидеть, что Они сделали с Мину. Что я позволила Им сделать с Мину. Когда меня, поддерживая с обеих сторон, волокли к дому, Исабель сказала:

– Ну ты и дура.

После того как за мной заперли дверь второго этажа, из класса вышли мальчики с бледным и потрясенным видом. Я не заперла их в комнатах, и после нашего с Мину ухода оба побежали к окну, выходящему на передний двор, и всё видели. Я сняла с головы импровизированную повязку – фланелевую рубашку Эйдена, – и некоторое время мы с мальчиками смотрели друг на друга с разных концов коридора.

– Они убили ее? Она умерла? – Голос Нестора дрожал от слез.

Садик промолчал.

– Идите в свои комнаты. – Челюсть так болела, что мне пришлось придерживать ее рукой и говорить сквозь зубы.

– Нас тоже убьют?

– Нет, – сказала я, хотя теперь понимала, что ответ может быть и другой: не исключено, что убьют нас всех. – Пожалуйста, идите к себе.

На сей раз они послушались, и я заперла за ними двери. Когда я подошла закрыть дверь Садика, он признался:

– Там, где меня держали до этого, кормили собачьей едой, но такого никогда не было.

Бравада впервые сползла с него, и в глазах стоял настоящий страх.

Войдя в свою комнату, я закрыла дверь и опустилась на кровать, пытаясь не шевелить головой, потому что при любом движении боль от челюсти отстреливала в шею. Снаружи медленно просочилась темнота. Я ждала, что начну плакать: как только пройдет шок, появятся слезы, – но глаза оставались сухими. Я чувствовала лишь опустошение и задавалась вопросом, не испытывает ли Исабель того же. Не пустота ли позволяет ей существовать. Выдолбленное изнутри чудовище, называющее убитого ребенка грязью, которую надо убрать.

Я тоже знала, что такое грязь, и умела управляться с оружием. Отец считал, что есть вещи, которые должен знать каждый: как поменять масло в машине, как стрелять из пистолета. Когда мы жили неподалеку от Сан-Диего, практически в деревне, отец построил на склоне холма собственное стрельбище. Там я научилась стрелять, и мой сводный брат Оуэн тоже. Отец был очень строг насчет обращения с оружием. Всегда относись к пистолету так, будто он заряжен. Стволы и патроны надо хранить отдельно. Целься, только если собираешься выстрелить. Пистолет не игрушка, с ним не шутят.

Из-за этого Оуэну однажды крепко досталось. Он хвастался стрельбищем, пальбой из пистолета, и двое школьных друзей назвали его вруном. Тогда Оуэн позвал их в гости. Когда Синтия вернулась с работы, трое мальчишек на заднем дворе стреляли по мишеням: не всерьез, просто баловались.

Потом домой пришел отец, и я, ожидая канонады совсем другого рода, спряталась в своей комнате, но он вытащил меня оттуда.

– Она тут ни при чем, – сказала Синтия. Оба были в рабочей одежде: отец в костюме, мачеха в платье в горошек и темно-синем блейзере.

– Плевать. Она должна это видеть. Пусть посмотрит.

Тем, что мне надо было видеть, оказались четыре арбуза, выстроившиеся вдоль забора стрельбища, каждый размером с голову. Отец купил их по дороге домой. Он выстроил нас – Оуэна, его друзей и меня – в своем кабинете, сфотографировал каждого и распечатал лица в натуральную величину.

После этого он выгнал нас на стрельбище и заставил приклеить наши портреты к арбузам, а потом стрелять в своих двойников. Я стреляла, как учили: приняла правильную позу, дождалась, пока руки не перестанут дрожать, прицелилась в мишень и нажала на спусковой крючок. Помню, как пуля пробила дыру в фотографии моего смущенного лица. Помню звук: влажный взрыв, вызванный проходящей насквозь пулей. Отец, широко улыбаясь, повел нас осматривать арбузы.

– Вот почему мы не балуемся с пистолетами: это не игрушки, – сказал он, подталкивая лоснящейся модельной туфлей остатки разбитого арбуза к Оуэну. – Представь, что это твоя голова. Или голова твоей матери. Вообрази, как мозги и кровь текут из черепа.

Я представила это так ясно, что меня вырвало, и школьный обед забрызгал арбуз и отцовские туфли.

– Господи, Беатрис. Не будь такой неженкой, – проворчал отец.

Я как раз вспоминала тот случай, когда заработал интерком.

– Ужин в столовой, – сказала Исабель.

Ребенка убили, и ужин слегка запоздал.

Я пошла в столовую и открыла дверцы кухонного подъемника. Но, вместо того чтобы достать поднос с едой, крикнула в шахту:

– Зачем они убили ее?

– В отличие от тебя, я не идиотка, поэтому не спросила.

– Вы знали, что ее хотят убить.

Интерком у меня за спиной загудел, и Исабель сказала:

– Это ты виновата, что ее застрелили. Неужели ты думала, что пуля лучше инъекции?

Как будто я прикидывала, какая смерть лучше. Я пыталась спасти Мину жизнь.

– Чего требовали от ее отца? – спросила я.

– Хватит вопросов! Ответов нет! Ты слышишь меня?

Я никогда не слышала в голосе Исабель такой безысходности. Она словно кричала в бездну. Без всякой надежды. Интересно, плакала ли она, оставшись одна. Если она вообще способна плакать.

– Слышу. Что мне сказать мальчикам?

– Ничего.

– Как ничего? Они же видели, как Мину…

– Сама виновата. Надо было запереть их по комнатам.

– Я им не тюремщица. Это ваша работа.

– Так ты собираешься кормить детей или будешь морить их голодом? – поинтересовалась Исабель. Словно это я бездушное чудовище.

Еда как наказание. Еда как извинение. Еда как награда.

В тот вечер у нас было и то, и другое, и третье. Сухие куриные грудки с разваренной брокколи и перемасленным картофельным пюре, а еще куски шоколадного торта со слоем крема вдвое толще обычного. Знала ли Исабель утром, когда готовила торт, что Мину никогда его не попробует?

Вместе с ужином она также прислала пакет со льдом. Я перемещала его между челюстью и лбом. Что будет делать Исабель, если у меня сломана челюсть? Болело так жестоко, что, даже если удавалось засунуть в рот пищу, разжевать не получалось. Пока мальчики возили свою еду по тарелкам, я едва могла смотреть на них. Я обманывала себя, воображая, что могу хоть как-то защитить детей. Даже себя не сумела защитить. Я так гордилась Мину: она учила английский, стала более уверенной в себе. А потом я отвела малышку прямо на казнь.

– Тебе лучше, Беатрис? – прошептал Нестор.

Я смыла с лица кровь, но челюсть распухла и расцвела фиолетовым.

– Справлюсь.

– А что будет с нами?

– Пиф-паф, – вполголоса произнес Садик, глядя в тарелку с тортом.

– Никаких пиф-паф, – возразила я.

– Мой папа говорит, я скоро поеду домой. Это правда?

– Думаю, да. – Мне бы очень хотелось, чтобы так и вышло, но Señor Ministro говорил «скоро» слишком долго.

– Пиф-паф, – повторил Садик.

В обычной жизни пустой флакон из-под шампуня отправляется в мусорное ведро, в лучшем случае сдается на переработку. Мне понадобилось два года, чтобы посмотреть на него иначе. Обычно я снимала крышку, чтобы использовать остатки шампуня до конца – мама научила меня бережливости, – и только тогда флакон считался пустым. Это была не первая бутылочка шампуня, которую я истратила с тех пор, как попала сюда, но впервые я разглядела в ней потенциальную пользу.

Исабель никогда не давала нам ничего острого или того, что можно заострить, а также не присылала воду или сок в бутылках. Собственно говоря, мы вообще не получали еду в многоразовой таре. Только сейчас я поняла почему.

Сколько раз она предупреждала меня, что я умру, если попытаюсь сбежать? И как же мне увеличить свои шансы выжить? Мне нужно тепло. Мне нужна еда. Мне нужно питье. И теперь у меня была бутылка, чтобы налить туда воды.

Осознав это, я всю неделю откручивала шурупы, крепившие решетку в ванной Мину. Я занималась этим методично, один шуруп за ночь, после того как дети заснут, а потом возвращала отвертку в тайник позади словаря.

К концу недели решетка держалась на единственном верхнем шурупе. Через несколько дней после этого мне представился удобный случай. Отправив нам завтрак, Исабель села в машину и уехала, не заперев меня в комнате. Мальчики еще спали, так что я закрыла их двери на засов. Потом пошла в ванную Мину и вывернула последний шуруп решетки. Я очень торопилась, надеясь, что Эйден не появится на заднем дворе и не увидит меня.

Как только шуруп был вынут, я положила его туда же, где хранила остальные, – в сток ванной. Потом приступила к тому, чем боялась заниматься, пока Исабель находилась в доме, – к самой шумной части работы: схватилась за решетку и принялась расшатывать, пока тонкий слой краски, удерживавший ее на месте, не осыпался.

Сложнее всего было повернуть решетку так, чтобы не выронить ее в кусты внизу, а втащить назад через окно. Зимой Эйден редко ходит на задний двор и может не сразу заметить, что решетка на окне пропала.

Я открыла стенной шкаф Мину, ища, где спрятать решетку. Оказалось, Исабель так и не забрала вещи девочки, и пушистый розовый халатик все еще висел внутри. Я чуть не вскрикнула, поскольку он еще источал запах Мину: пудрово-сладкий аромат только что выкупанного малыша. Однако, не зная, надолго ли уехала Исабель, я не могла позволить себе раскисать, поэтому поскорее приставила решетку к стене, подперев ее велосипедом, который Мину так сильно и так недолго любила.

Избавившись от решетки, я вознамерилась бежать как можно скорее. Исабель не позволяла нам иметь пальто и перчатки, но, если пуститься в бега в холодную погоду, воды понадобится меньше. К чему тянуть и рисковать, что кто-нибудь заметит пропавшую решетку? Сколько возможностей я упустила из-за малодушия? И почему? Потому что не умею действовать спонтанно? Нет. Я ненавижу спонтанность, но это не значит, что я не отважусь на решительные действия. Я потратила всю жизнь, чтобы подготовиться к непредвиденным обстоятельствам, а значит, всегда готова. Как бойскаут.

Я не могла сбежать, пока Исабель в отлучке, потому что нельзя было предсказать, как она поведет себя по возвращении. Больше всего меня пугало, что она устроит очередной видеозвонок родителям или привезет новую жертву – тут-то мое отсутствие и обнаружится. Значит, самое безопасное время для побега – когда все лягут спать. К тому моменту, когда Исабель вернулась, я уже уговорила себя выбраться отсюда ближайшей ночью.

Перед ужином, прежде чем накрыть на стол для Нестора и Садика, я потихоньку умыкнула с тарелок все три булочки. Немного, но на первые день-два хватит. Я сложила булочки в полиэтиленовый пакет, оставшийся после посещения стоматолога, – это Исабель проморгала. Когда все легли спать, я сполоснула пустые флаконы из-под шампуня и кондиционера и налила в них воды.

Потом я сделала самое трудное – написала записку Нестору и сунула ему под дверь.

Как вы уже поняли, я не умерла в лесу.

Незадолго до сумерек я услышала шаги и голос Эйдена.

– Ты забралась дальше, чем я ожидал, но будешь страшно разочарована, когда обнаружишь, что пошла не той дорогой, – сказал он.

После стольких дней в одиночестве я уже начала дичать. Вскочить бы и побежать, но я так вымоталась, что только и могла молча смотреть на садовника из-под дерева.

– Пойдем. Мой пикап примерно в пяти километрах отсюда в той стороне.

Он сказал, что я пошла не той дорогой, но, если его пикап в той стороне, значит, дорога тоже там, верно? Неужели я не дошла совсем чуть-чуть?

Эйден помог мне встать и отряхнул с меня сосновые иголки. В кедах хлюпало, а ноги так закоченели, что больно было ступать. Эйдену пришлось держать меня под руку, чтобы я могла идти. Я подумывала, как Мину, потребовать, чтобы он понес меня на спине, но земля была слишком неровная.

Пикап оказался не на дороге. Он стоял в лесу в конце тропы, слишком узкой для машины. Выходит, дорогу я пропустила. Мне пришло в голову, что удастся разглядеть номерной знак пикапа, но пластины на бампере не оказалось.

– Пожалуйста, не отвози меня назад, – взмолилась я, когда Эйден открыл пассажирскую дверцу. Я мечтала посидеть в теплом сухом автомобиле, но мысль о том, чтобы вернуться в дом, приводила в ужас.

– Ты же знаешь, что иначе никак.

– Не надо!

Эйден сунул руку в машину и вытащил термос. Ему пришлось самому отвернуть крышку, поскольку руки у меня совсем онемели. Из термоса поднялся пар с запахом кофе. Я хотела жадно выпить все содержимое, но сделала только три глотка горячего черного сладкого напитка и отдала Эйдену, чтобы он закрутил крышку. В свете кабины он выглядел иначе. Старше.

Под глазами у него залегли тени, и он явно несколько дней не брился.

– Выглядишь усталым, – сказала я, пытаясь умилостивить его.

– Ну да, трое суток в лесу – не праздник.

– Ты тут уже трое суток? – Я провела здесь пять дней.

– Я точно не знал, где ты. Пришлось искать. Странно, что ты не учуяла дым моего костра вчера ночью.

– А давай… – Я удивилась, что мне уже совсем не холодно. – А давай поедем в ближайший город и позвоним…

– У меня не хватит бензина, чтобы добраться в такую даль, не останавливаясь у дома для дозаправки.

– Тогда поезжай и заправься. Скажи ей, что продолжаешь искать меня и…

– Нет. Не могу, – покачал он головой.

– Почему? Ты говорил, что все очень сложно, так расскажи мне. Внеси ясность. Почему ты не можешь уехать? Ты же знаешь, чем Они занимаются. Это ты похоронил Мину? Почему тогда не хочешь уехать?

Он немного подумал и вынул бумажник – почти пустой, но я разглядела несколько купюр и край чего-то вроде водительских прав. Из-за банкнот Эйден вынул фотографию, которая долгое время была сложена пополам. Он развернул ее и протянул мне. Мужчина и женщина стояли позади двух маленьких мальчиков, складка разреза́ла их по поясу. Все они были в поношенных праздничных костюмах и с кустарными стрижками. Я ощутила дух бедности: от фотографии веяло барахолкой, на которой семья купила одежду. Женщина выглядела печальной, мужчина – сломленным. Внизу золотыми буквами было напечатано: «Джеймс и Молли Юбенк», ниже – «Лоуренс и Генри. Апостольская церковь Святого Спасителя. 2008».

– Мои мама, папа и младшие братья. Мы поехали на ярмарку в Накитоше, и одна женщина пообещала дать мне деньги на игральные автоматы, если я сяду в ее машину. В итоге меня похитили.

– Как это случилось?

– Я не собираюсь рассказывать свою сопливую историю. Но когда я подрос и начал составлять планы вроде тех, что ты попыталась осуществить, Они вручили мне эту фотографию. Дали понять, что могут убить мою семью. Или сделать с моими братьями то же, что сделали со мной.

– Пожалуйста…

– Послушай, Беатрис. Ты мне действительно нравишься. Очень нравишься. Ты самый хороший человек из всех, кого я встречал с тех пор, как меня похитили. Ты говоришь, что не такое уж солнце, но мне ты и в самом деле светишь. Поэтому я даю тебе три варианта на выбор. Первый: ты садишься в машину, и я включаю радиатор, чтобы обратный путь был приятнее. Второй: ты идешь дальше. Я вернусь в дом и скажу, что не нашел тебя.

– Ты меня отпустишь?

– Ты не дойдешь, даже если я укажу тебе верное направление, а это несложно. Ты сделала такой крюк не в ту сторону, что до города придется преодолеть еще восемьдесят километров. Думаешь, у тебя остались на это силы? Я уверен, что ты не справишься, даже если я отдам тебе термос с кофе. Или свою куртку. Или оставлю тебе перочинный нож. Но ты не дойдешь. Есть здесь нечего. Пить тоже. Если разведешь огонь, перевозчики тебя найдут. Если не станешь разводить огонь, замерзнешь. Ты и так уже почти замерзла. Даже дрожать перестала. – Голос у него сорвался, и Эйден ненадолго от меня отвернулся.

– А какой третий вариант?

– Ну, ты можешь взять мой перочинный нож и убить меня. Забрать мой пикап. Только там не хватит бензина, чтобы добраться куда бы то ни было.

– Я не буду убивать тебя, – заверила я.

– Спасибо. Я тебя тоже не буду, а вот перевозчики обязательно убьют. Если я вернусь без тебя, она отправит их по твоему следу. И тебя застрелят. Или ты умрешь от переохлаждения, сидя под деревом. Я пытаюсь спасти тебе жизнь.

– Я не вернусь. – Мысль о том, чтобы сдаться, была невыносима. – Просто не могу. Отдай мне куртку.

– Садись в пикап, Беатрис.

– Я серьезно. Давай сюда куртку, – повторила я.

Он понурил голову и наполовину расстегнул молнию. Я было подумала, что он и правда собирается снять куртку, но вместо этого он сунул руку во внутренний карман и вынул стяжку.

– Подлый лжец! – Я хотела ринуться прочь, но стояла слишком близко к нему. Не успела я сделать и двух шагов, как Эйден схватил меня за руку и сграбастал. У меня не хватило сил вырваться. Он потащил меня назад к пассажирской дверце и, пока я старалась оторвать от себя его руки, бросил меня в пикап. Я попыталась выбраться, но Эйден это предвидел: когда я уже почти вылезла, он схватил меня за правую руку и прижал к открытой двери.

– Извини, – сказал он.

Я так ослабела, что ему осталось лишь поднять мою руку и прикрепить запястье к потолочной ручке у дверной рамы.

У меня хлынули слезы. Моя затея провалилась. Я подвела не только себя, но и Нестора, и Садика тоже. Даже Мину. Я плакала, а Эйден обнимал меня, похлопывая по мокрой спине, пока снова не начал опускаться туман. Наконец я оттолкнула Эйдена, но он схватился за край моей верхней футболки. Прежде чем я успела сообразить, что происходит, он снял ее с меня через голову, и футболка повисла на прикованной стяжкой руке. Потом он стащил нижнюю футболку и расстегнул на мне джинсы.

– Что ты делаешь? – пролепетала я слабым невнятным голосом.

– Тебе нужно согреться, а в мокрой одежде ничего не выйдет.

Слой за слоем снимая одежду, он раздел меня, пока я не осталась возле пикапа босиком и в одном белье. Штаны полетели на землю, а футболки так и свисали с прикованной руки. Когда я села в пикап, Эйден потянулся к моему сиденью и застегнул ремень безопасности. Потом разрезал стяжку перочинным ножом, чтобы стащить футболки с плеча. Я опустила руку, чтобы растереть ее, но он снова поднял запястье к поручню и закрепил новой стяжкой. Я была практически голой, а он обращался со мной так, словно я могу сбежать. Полностью расстегнув куртку, он снял ее и укутал меня до колен. Потом закрыл дверцу и бросил мою одежду и кеды в кузов.

Прежде чем завести мотор, Эйден включил радиатор на низкую мощность, чтобы не дуло холодным воздухом. Опустив голову на руль, он подождал несколько минут, затем положил руку на приборную панель, проверяя температуру.

– Ты и не собирался давать мне никакого выбора, верно? – спросила я.

– Нет. Потому что я не хочу, чтобы ты умерла.

– А если Они убьют меня, когда ты привезешь меня назад?

– Не убьют, – твердо ответил он. Но я, после того как увидела другие могилы в лесу, не была в этом так уверена.

Пока мы ехали по узкой тропе между деревьев, Эйден включил радиатор на полную мощность, и из решетки подул горячий воздух.

Я думала, что уже выплакала все слезы, но зарыдала снова, когда он вынул телефон и позвонил Исабель сообщить, что нашел меня. После этого мы ехали молча, и я допивала кофе. Возле дома Эйден вылез из машины и подошел открыть для меня дверцу. Исабель стояла на крыльце, держа руки в карманах, и ждала.

– Надеюсь, оно того стоило, – процедила она.

Не знаю, кому из нас предназначались эти слова, но Эйден задержал на мне взгляд, словно пытаясь решить, стою ли я его усилий. К какому бы заключению он ни пришел, но разрезал стяжку вокруг моего запястья и жестом велел мне вылезать из машины. Выбора у меня не было, так что я ступила босыми ногами на гравий.

Когда я проходила мимо Исабель, она бросила:

– Иди в свою комнату.

Вернувшись в дом, я испытала облегчение, хоть и ненавидела себя за это. К утомлению примешивалась благодарность, даже по отношению к Исабель, которая напомнила мне отца: когда-то он вот так же отсылал меня в мою комнату. Я сидела на краю кровати, пытаясь собраться с силами, чтобы принять душ, когда она вошла ко мне. Я знала, что еды мне не принесут, но у Исабель в руке оказался длинный тонкий черный предмет. Что это, я не поняла, пока она не замахнулась им и не ударила меня по лицу.

Хлыст.

Упав спиной на кровать, я приложила руку к горячему рубцу, протянувшемуся через щеку. Глупо было думать, что инцидент исчерпан, как в детстве, когда отец шлепал меня за провинность: раз – и готово.

Она ударила меня еще трижды, прежде чем мне хватило ума перевернуться на бок и защитить лицо. Хлыст был жестким, но на гибком конце имелся твердый узел, который при определенном угле замаха разрезал голую кожу. Остановилась Исабель только раз, чтобы расстегнуть на мне лифчик и сдернуть трусы до лодыжек.

Сначала я представляла, что запомню каждый удар, но к тому времени, как экзекуция закончилась, горящие полосы наложились друг на друга и тело от шеи до коленей превратилось в сплошной кусок сырого мяса.

Закончив порку, Исабель распластала меня на кровати, растянув руки и ноги в стороны, и схватила за волосы. Я пыталась сбросить ее, но она встала коленями мне на поясницу и вжала мое лицо в матрас.

Я была слишком слаба, чтобы сопротивляться, и совсем не могла дышать. Мелькнула мысль: «Так вот как я умру».

– Из-за тебя нас всех могли убить! – проорала мне в ухо Исабель три или четыре раза подряд, а потом слезла с меня.

Я втянула воздух так быстро, что задохнулась и закашлялась. Исабель, часто дыша, осела на край кровати. И вдруг заплакала. Казалось, десятилетия боли и горя вырвались наружу. Выплакавшись и помолчав, она вынула из кармана пачку сигарет и закурила.

Потом заговорила.

– Ты думаешь, я не знаю, каково это – быть запертой, но я знаю. Куда лучше тебя. Дело было сразу после моего дня рождения. Мать отправила меня выполнить кое-какие поручения. Вместе с сестрой мы сбегали на почту, потом в церковь, чтобы отнести чистые рясы для певчих. Мне хотелось пойти в торговый центр, купить себе что-нибудь на деньги, полученные в день рождения, но мама запретила. Только почта, а потом церковь.

«Не доверяй незнакомцам», – учили нас в семье, но Мартина я знала. Он был партнером отца, они вместе вели строительный бизнес. К тому же Мартин служил дьяконом в церкви. Там часто затевали всякие благотворительные проекты, нанимали на работу парней из тюрьмы, приглашали их в церковь, помогали завязать, начать жизнь сначала. Всякая наивная херня.

До моего рождения отец был одним из подопечных Мартина: тот спас отцу жизнь, помог снова встать на ноги после тюрьмы. Так папа и говорил о нем: «Если бы не Мартин, кормить бы мне червей». Мама тоже его уважала. Он считался почти членом семьи. Дядя Мартин, вот как мы его звали, хотя он не был дядей. Но умел внушить тебе, что ты особенная и он тобой дорожит. Это Мартин подарил мне деньги на день рождения. Вынул бумажник и вручил купюру в пятьдесят долларов. Для меня это было целое состояние.

Когда мы с сестрой пришли в церковь, он спросил, что я собираюсь купить в торговом центре. Я пожаловалась, что мама не разрешила нам туда пойти. Вместо этого надо возвращаться домой и помогать делать уборку. «Вредная старая командирша» – вот как он звал мою мать у нее за спиной. Это был наш секрет. Вот и тогда он сказал: «Может, вредной старой командирше и не нужно знать, что вы ходили за покупками». Мартин пообещал прикрыть нас. Если мама спросит, он заверит ее, что мы поздно вернулись домой, поскольку помогали ему в церкви. Все равно как получить разрешение нарушить заповеди у самого Христа. Мы не испытывали вины за то, что отправились гулять по магазинам, ведь дядя Мартин разрешил, если только мы не скажем маме.

В молле мы отправились в музыкальный магазин. Я купила диски «Jars of Clay» и альбом Бритни Спирс «…Baby One More Time», который, как я знала, маме не нравится. Думала, спрячу его и буду слушать, пока родителей нет дома.

Когда мы вышли на парковку торгового комплекса, там был Мартин. Он припарковал свой фургон возле нашей машины и сказал: «А хотите я покажу вам кое-что интересное?» Конечно, мы хотели. Но когда Мартин открыл дверцу, сзади в машине сидел парень. Один из тех, кого перевоспитывали в церкви. Он схватил меня, а Мартин – мою сестру.

Сначала они использовали хлороформ. Потом в ход пошли средства потяжелее.

На следующий день пришел человек и заплатил за нас Мартину. Купил нас. Снова накачал и сунул в другой фургон. Я не знала, чем меня пичкают, пока не началась ломка, и тогда Они окончательно завладели мной.

Исабель замолчала, возможно ожидая от меня какой-то реакции. Потом сделала длинную затяжку сигаретой, как будто собиралась с силами.

– Нас с сестрой держали вместе две недели, пока ее не продали кому-то еще. Больше я ее не видела.

Меня отправили туда, где были и другие девушки. В городскую квартиру, не знаю где. Мы слышали шум шоссе, но окна были закрашены и щели законопачены. В день приходилось принимать по десять – пятнадцать клиентов. Тот дом называли дворцом, а женщина во главе именовалась императрицей. Некоторые клиенты звали ее Дианой, но нам разрешалось обращаться к ней только по титулу. Если мы ходили по струнке, она нас не обижала.

Там была женщина, которая готовила и убирала, но, если мы чем-то сердили императрицу, нас наказывали, например заставляли скрести пол нагишом. Другие наказания были хуже. У меня на глазах одну девушку так сильно избили, что у нее кровь пошла из ушей. Еще одну, которая грубила клиентам, императрица заперла в чулане и морила голодом, пока у несчастной не начались судороги. Не знаю, умерла она или ее отправили в место похуже.

Я привыкла к тому, что Исабель использовала фразу «место похуже» как угрозу, но сейчас в ее словах звучал страх. И я верила ей, как никогда раньше.

– Через несколько месяцев мне высветлили волосы, и врач – императрица сказала, что он врач, – увеличил мне грудь прямо в спальне, превращенной в операционную. Он работал еще с несколькими девушками: пластика груди, перевязывание труб. По словам императрицы, девушки, над которыми он потрудился, получат место получше. «Служить подстилкой любая тупая шалава может, – объяснила она. – А вы будете хостес».

В новом дворце мебель оказалась дороже, одежда красивее, клиенты богаче. Однако новой императрице подчиняться надо было точно так же, как и на прежнем месте. Днем мы не работали, но приходилось каждую ночь участвовать в вечеринках. Начинались они в девять и продолжались до утра: выпивка и столько клиентов, сколько тебя закажут. Иногда находился тип, который платил дополнительно, чтобы снять девушку на всю ночь, но чаще всего там царил полный хаос. Весь день спишь, потом тебя имеют, снова и снова. Отключаешься, и в следующую ночь все повторяется. Отказаться нельзя. Ни от чего.

Там я наконец услышала альбом Бритни – тот, что купила в торговом центре. Обычно в пересменок между клиентами я включала диск на полную громкость и танцевала под музыку. Вот почему Они назвали меня Бритни.

Через четыре или пять лет я познакомилась с девушкой, которая в Гонконге присутствовала на вечеринке с участием моей сестры. Хозяин привел ее туда, чтобы похвастаться и поделиться с друзьями. Настоящее имя сестры было Кристабель, но Они звали ее Серен. Клиент обращался с ней как с болонкой, водил повсюду на поводке.

Раньше она была для меня просто милой сестренкой, но к тому времени я уже понимала, какой видят ее мужчины: темно-синие, почти фиолетовые глаза, длинные каштановые волосы и рот как у херувимчика.

Во время той вечеринки один из клиентов открыл дверь балкона, чтобы выйти покурить. Кристабель пошла за ним, перелезла через перила и спрыгнула. Полиция соскребла ее останки с тротуара и положила в карман деньги, полученные от хозяина апартаментов.

Даже если бы шея не болела так отчаянно и я могла повернуть голову, я бы побоялась смотреть на Исабель. Она наклонилась вперед, под ее весом матрас прогнулся, и на мгновение мы оказались совсем близко, так что она уперлась в меня коленями. По спине у меня сбежала струйка крови. Я напряглась, ожидая новых ударов, но Исабель лишь затушила сигарету о мою тумбочку и зажгла новую.

– Я знаю, что ты думаешь. Что мне якобы здесь нравится. Что мне, видимо, доставляет удовольствие работать на Них, раз я не уезжаю, но нет такого места, где Они меня не достанут. Куда мне ехать? Домой? Заявиться туда и рассказать маме с папой, что я позволила насиловать сестру, которую должна была защищать?

В конце концов я стала слишком стара для роли хостес. Мне не так много лет, но карьера заканчивается быстро: такая жизнь скоро изнашивает тело. Но я была на хорошем счету. Делала свою работу. Не доставляла неприятностей. Поэтому меня повысили.

Примерно десять лет я служила императрицей, распоряжалась в собственном дворце своими хостес. Регулировала прием препаратов и проверяла, что девушки выполняют свои обязанности с улыбкой. Пользовалась для дрессуры хлыстом, вроде вот этого, чтобы наказывать тех, кто отказывался подчиняться, кто грубил клиентам. Кто сопротивлялся. Так и делается карьера. Если у тебя симпатичная мордашка и ты способна оставаться любезной, когда десяток незнакомцев в день пользуются твоим телом, получаешь повышение. Возможно, в конце концов даже станешь императрицей, но все равно останешься Их собственностью.

Я работала в Берлине, прекрасный город. Они доверяли мне, так что мне разрешалось выходить на улицу, делать покупки и самой решать проблемы. Мне помогли слезть с иглы – с помощью метадона. Вот как Они держат тебя под контролем. Я хорошо относилась к своим хостес и не потеряла ни одной. Никто из них не пытался сбежать или сознательно умереть от передоза. Я хорошо выполняла свою работу.

Пока не облажалась. Примерно три года назад мне прислали новую девочку, и она до боли напомнила мне Кристабель. Я должна была приготовить бедняжку к приходу гостя. Вымыть, сделать прическу, приодеть. Это часть работы: убедиться, что клиент доволен. Полагаю, раньше мне везло, потому что в мой дворец никогда не привозили детей.

Она надолго замолчала, и я решила, что исповеди конец. Но потом Исабель откашлялась.

– И я не смогла, потому что все время думала о Кристабель.

Я поскандалила с клиентом, и перевозчики меня отметелили. Так сильно, что я не могла ходить. Сломали нос… Вот почему я здесь. Прежде чем дать мне эту работу, Они отправили меня в Манилу. Вся в синяках, я сидела в грузовом контейнере на верфях и брала по пятьсот песо с портовых грузчиков и моряков за право развлечься с девицами самого низкого пошиба. Однажды моя подопечная умерла, а я не заметила. Девушки умирали постоянно, но к этой я целый день посылала клиентов, пока один из них не вернулся с жалобой.

Так что здешняя работа не так уж и плоха. Хотя бы не надо мириться с ужасами. Знаю, ты не согласна, но, не устрой ты тогда сцену, мне бы не пришлось смотреть на кровь того ребенка на подъездной дороге.

Мне показалось, что Исабель вот-вот снова заплачет, но она, похоже, взяла себя в руки.

– Ты не захочешь этого слышать, но той малышке и правда лучше было умереть. Ее отца убили, а без него ее не могли использовать как рычаг давления. Единственная ее ценность теперь состояла бы в том, чтобы продать какому-нибудь извращенцу. Можешь ненавидеть меня сколько угодно, но я оказала ей услугу. – Даже теперь Исабель не могла заставить себя называть заложницу по имени. – И умей ты держать свое дерьмо при себе, она бы не умерла у нас на глазах. Ей бы просто вкололи большую дозу и убили тихо, как топят котят в мешке. Иногда только на это и остается надеяться: не видеть самого страшного.

Из-за сравнения Мину с мешком никому не нужных котят слезы навернулись мне на глаза, и я ожидала, что Исабель рявкнет, чтобы я заткнулась или «выключила водокачку», как она обычно выражалась. Но она позволила мне поплакать. Потом взяла меня за запястье и положила мою руку себе на колено ладонью вниз. Я еще никогда не прикасалась к Исабель, и мне стало неловко.

– Чтобы ты не забывала, – сказала она. – Каждый раз, когда увидишь это, помни: попытаешься выкинуть нечто подобное еще раз – я не стану посылать за тобой Эйдена и ты сюда не вернешься. Тебя убьют. Если повезет, быстро, если нет, медленно. Без обид, но ты не настолько смазлива, чтобы работать во дворце.

Она сделала последнюю долгую затяжку и прижала горящий кончик сигареты к тыльной стороне моей ладони. Запах паленой кожи был даже хуже боли.

– Вставай и садись за стол, – сказала Исабель в интерком на следующее утро. Точно так же, как в первый день. Голос у нее снова стал нормальным: ровным и недовольным, а не хриплым и надломленным.

Я застонала. Все болело. Болела каждая клеточка тела. Накануне ночью я худо-бедно натянула халат, прежде чем заснуть лицом вниз.

Через несколько минут мне удалось сползти с кровати и встать на колени на полу, как делал Эйден во время наших встреч. Потом дверь открылась.

– Раз ты не сидишь за столом, есть не будешь, – заявила Исабель. Доверие, которого я удостоилась вчера вечером, улетучилось. Если я не встану, она уйдет и унесет завтрак с собой.

Я с трудом заставила себя подняться на дрожащие ноги. До стола я добиралась еле-еле, шаркая и спотыкаясь, но, едва коснувшись задом стула, сразу же подскочила от боли. Так и стояла, уставившись на тележку с накрытым подносом. Голод мучил немилосердно.

– Сядь, – приказала Исабель.

– Не могу.

Она развернула тележку в сторону двери. Я села, хотя изо рта вырвалось жалобное поскуливание. Никак не удавалось унять дрожь в ногах. Пока тюремщица ставила передо мной поднос с завтраком, я изо всех сил цеплялась за край стола.

Как только Исабель заперла за собой дверь, я вскочила. Меня все еще трясло, но боль отступила. На завтрак были ветчина и яйца, рассыпчатый шоколадный круассан, фруктовый салат и гранола с йогуртом. Видимо, такая форма извинения.

Я съела всё до крошки, хотя меня подташнивало. Потом поплелась в ванную налить воды в стакан. Зеркало над раковиной отразило налитые кровью глаза и фиолетовые рубцы, оставленные на щеке и шее хлыстом. Ожог на кисти руки не кровоточил, но из него сочилась прозрачная вязкая сукровица.

Чтобы принять душ, пришлось собрать все оставшиеся силы. Руки были слишком слабы, а струи воды, стекающие по спине, причиняли нестерпимую боль, и я не смогла вымыть голову. Так и вернулась в кровать с грязью и сосновыми иглами в волосах.

На второй день пришел Эйден. Выглядел он так, что я почему-то почувствовала укол вины. Мину умерла, но я осталась в живых благодаря ему.

– Как ты? – спросил он.

Интерком тихо загудел: Исабель подслушивала.

– Жива. Как мальчики?

– Нормально. Она дала тебе обезболивающие?

– Мне не надо. – Хотя, конечно, было надо.

– Я принес перкоцет из своих запасов, жидкость для компрессов и мазь. Сделаю тебе ванну, ладно?

Я хотела отказаться, но не смогла. От его доброты я ослабела еще больше. Приняла таблетку, которую он мне дал, даже не спросив, что это. Сил на стыдливость у меня тоже не осталось, поэтому я позволила Эйдену раздеть меня и посадить в ванну. Пока я опускалась в воду, он тихо присвистнул:

– Ого.

– Восхищаешься художествами Исабель?

– Меня тоже били хлыстом, но не так сильно.

– Она была зла как собака.

– Зла, и расстроена, и напугана. – Может быть, он просто демонстрировал Исабель свое сочувствие, зная, что она слушает, но какая разница. Спорить не имело смысла.

Подложив под шею свернутое полотенце, я нашла удобное положение и опустилась в воду. То ли ванна помогала, то ли таблетка, но после того, как первая обжигающая боль ослабла до тупой пульсации, стало даже приятно. Эйден сидел на краю ванны и вынимал сосновые иголки из моей шевелюры.

– Она сказала, что из-за меня нас всех могли убить. Они бы действительно так поступили, если бы мне удалось сбежать?

– Возможно. Чтобы зачистить это место, пока копы его не нашли.

– Помню, ты сказал, что я зашла намного дальше, чем ты предполагал. Ты волновался?

– Я был уверен, что найду тебя. Отец научил меня выслеживать зверя, и я догадывался, куда ты направишься. Ты не знала про петлю на дороге, потому и заблудилась.

Выудив всю труху из моих волос, он налил себе на ладонь немного шампуня. Я позволила вымыть мне голову, представляя, будто это мама купает меня в ванне, как в детстве.

– Сколько тебе было, когда та женщина похитила тебя с ярмарки? – спросила я.

– Одиннадцать.

– Ясно. А сколько тебе сейчас?

– Мне… – Он усмехнулся. – Хм, двадцать пять. Пришлось посчитать.

Он находился в плену дольше, чем жил с родителями. Я знала, что Эйден не позволит мне задавать много вопросов и при очередном закроется, а потому следующий построила в утвердительной форме.

– Не понимаю, почему ты так любезен.

– Не так уж я и любезен. К тому же не хочу злить Бритни, так что приходится вести себя смирно.

– Ну, не любезен, а добр. Ты добр ко мне.

– Давай ты сполоснешься и ляжешь в кровать, а я натру тебя мазью.

Когда вернулись в комнату, интерком молчал. То ли Исабель надоело нас подслушивать, то ли она отвлеклась на более важные дела. На другую медсестру, помимо Эйдена, я вряд ли могла рассчитывать, но все же немного застеснялась, когда размотала полотенце и легла, а он стал мазать мне спину.

Мазь была слегка прохладной, но неожиданно согревала. Эйден втирал ее так осторожно, что я чуть не попросила его не деликатничать. Будь его прикосновения грубыми или просто уверенными, это казалось бы нормальным, но он распределял снадобье мягкими поглаживаниями, особенно в тех местах, где хлыст вспорол кожу.

По задней поверхности бедер он водил руками медленнее, и вдруг край ладони скользнул мне между ног. Намеренно или случайно? Я не знала, но вздрогнула. После этого Эйден наносил мазь еще осторожнее. Закончив, он накрыл меня одеялом и заявил:

– Теперь раны заживут быстрее.

– Спасибо.

Он встал у кровати на колени, чтобы мы оказались лицом к лицу, но я закрыла глаза, избегая смотреть на него. Тогда он взял мою руку и смазал ожог от сигареты. И вдруг сжал кончик моего указательного пальца, а потом среднего. Достаточно сильно, будто ущипнул, но не больно.

Наконец Эйден закрыл банку с мазью крышкой и поставил на тумбочку рядом со следом от потушенной Исабель сигареты. Потом замер, и я открыла глаза посмотреть, что он делает. Оказалось, он взял с тумбочки «Отель “Нью-Гэмпшир”». Я положила туда книгу, намереваясь ее перечитать, но она пролежала нетронутой достаточно долго, чтобы оставить прямоугольный отпечаток в пыли.

– Ты говорила, что читала ее, да?

– Да, в старшей школе. У меня был экземпляр в мягкой обложке, который я купила на дворовой распродаже и бесконечно перечитывала, так что обложка в конце концов отвалилась.

– Я тоже. В смысле, я читал все, что нашлось во дворце. У прачки был целый ящик таких старых дешевых изданий, и она меняла их на массаж стоп. И вот Ирвинга я зачитал до дыр. Он помог мне поверить, что я смогу вынести любые беды. Я понял: что бы ни делали с моим телом, во мне все равно остается мое «я». Знаю, сейчас у тебя другой настрой, но, если ты перечитаешь книгу, возможно, тоже это осознаешь.

Он снова положил томик на тумбочку, но ближе, чтобы я смогла дотянуться. Когда он вышел, я услышала, как задвигается засов. Каким бы добрым Эйден ни казался, он все равно работал на Них – на тех, кто когда-то похитил его. Впрочем, у меня не было сил об этом думать. Я заснула, и мне приснилось, будто за мной по холодному темному лесу гонится медведь. Потом я сама стала медведем.

День за днем я только спала, ела и размышляла о судьбе Исабель. Ее похитили и многие годы принуждали к повиновению, пока не превратили в одну из Них. Ее держали в неволе, а теперь она обязана держать в неволе меня. Это почему-то пугало еще больше, чем похищение. Мама учила меня поступать с другими так же, как я хотела бы, чтобы поступали со мной, но в детстве это правило звучало не так зловеще.

Каждый раз, принося еду, Исабель заставляла меня садиться за стол, хотя знала, как мне больно: вкусно кормила в качестве извинения, но продолжала наказывать.

– Меня теперь убьют? – спросила я однажды.

– Нет. Потому что для тебя здесь есть работа. И никто не знает, что ты уходила. Кроме меня и Эйдена.

– Ты не известила Их, что я сбегала? – Меня накрыла такая мощная волна облегчения, что на минуту я забыла о боли.

– Эйден обещал, что вернет тебя. И вернул.

– Спа…

– Шла бы ты со своей благодарностью. Сообщи я Им, что ты пыталась сбежать, Они бы наверняка зачистили всех обитателей дома: меня, Эйдена, может, даже детей. Лежать бы нам жмуриками в яме в лесу из-за того, что тебе вздумалось пойти в турпоход. Будь моя воля, я бы тебя пришибла, имей это в виду. Но Эйден заставил меня пообещать, что я тебя не убью, если он привезет тебя назад. Так что сейчас ты сидишь на самом коротком поводке в мире.

В другой раз, когда она принесла еду, я спросила:

– А вас с сестрой искали? Когда вас похитили.

– Дядя Мартин бросил машину на междугородном автобусном вокзале, поэтому копы решили, что мы сбежали. Я прочитала об этом в газетах. Так Они дали понять, что никто не собирается меня спасать. Копы прекратили поиски, а у родителей не было денег, чтобы продолжать искать своими силами. Я все еще значусь в списках пропавших без вести, но меня занесли туда как виновницу исчезновения сестры. Мило, а? – Исабель захлопнула рот, словно случайно наговорила лишнего.

– Вряд ли кто-то разыскивает меня, – заметила я, чтобы отвлечь ее от сожалений о невольной откровенности. – Мама умерла, отец говнюк, так что всем наверняка до лампочки. Еще одна пропавшая без вести.

– Ой, думаешь, кто-нибудь подавал заявление о твоем исчезновении?

– Ну, вдруг кто-то заметил, что я больше не перезваниваю.

– Ты доела?

Она поставила поднос на тележку и молча укатила ее. Раньше Исабель никогда не сидела со мной, пока я ела.

В один из дней она сказала:

– Тебе пора вернуться к детям. Надоело, что они присылают записки с вопросами о тебе вместе с грязной посудой. И стирать мне осточертело.

Сейчас, когда я поняла, какому риску подвергла мальчиков своим глупым планом, мне было донельзя стыдно.

– Извини, что испортила кеды. – Я надеялась вывести Исабель на разговор о покупке новых. Поскольку я была заперта в своей комнате, мне пришлось доверить тюремщице стирку моей одежды, включая и мокрые грязные вещи, в которых я бродила по лесу, однако кеды стирки не перенесли.

Исабель разразилась жестким смехом, означавшим, что я идиотка.

– Обуви ты не получишь. Больше никогда. Скажи спасибо, что я позволяю тебе оставить носки.

После этого разговора мою дверь перестали запирать, и на следующее утро я в носках отправилась в класс. Увидев, как я вхожу, Нестор подбежал и обнял меня. Не как обычно, а со смертельным страхом, но и с ужасной надеждой. Сетка рубцов у меня на спине вспыхнула болью, и все же я стиснула мальчика настолько крепко, насколько хватило силы в руках, ощущая вину, которую Исабель внушила мне. «Из-за тебя нас всех могли убить».

– Ты вернулась! С тобой все хорошо? Ты… Они побили тебя? – Нестор отступил назад, чтобы оглядеть меня.

Синяки на лице и шее невозможно было отрицать. Они уже зеленели, но мне предстояло ходить с ними еще несколько недель. А ссадины на спине заживали еще медленнее.

– Все нормально, – заверила я, стараясь защитить его от правды. – А как вы?

– Мы тоже нормально, она не пытала нас, чтобы получить информацию, ничего такого, – ответил Садик. Он медленно приближался, пока я не сообразила, что он тоже намеревается обнять меня. Это был неуклюжий жест, его плечи уперлись мне в грудь, затем он пожал ими. – Почему ты оставила письмо Нестору, а не мне?

– У меня было время написать только одному из вас. К тому же я и к тебе обратилась.

– Да, P. S. Что бы это ни значило.

– «Постскриптум». То, что прибавляется в конце…

Садик сердито хмыкнул.

– Как же тебе удалось сбежать? – спросил Нестор с проблеском обожания во взгляде. – Она нас заперла и ничего не рассказывала.

– И я не стану рассказывать, потому что совершила ужасную ошибку, о которой жалею. Я думала, что смогу привести помощь, но поступила безответственно. Вы понимаете?

Оба мальчика неуверенно прищурились на меня.

– Я серьезно. Никогда не пытайтесь совершить что-нибудь подобное. Я могла погибнуть в лесу. Мы так далеко от ближайшего города, что раньше сдохнешь, чем доберешься туда. – Меня коробило оттого, что приходится читать подопечным эту лекцию, упрочивая идею, что отсюда не сбежишь, но еще больше я беспокоилась, как бы они сами не решились на авантюру. Даже если бы Исабель не убила меня, я определенно протянула бы ноги, не отыщи меня Эйден.

– Действительно очень далеко? – спросил Садик.

– Очень.

– Я рад, что ты вернулась, – сказал Нестор. – Жаль, что не удалось сбежать, но я рад тебя видеть.

– Как и я тебя. – Я тоже жалела, что не смогла сбежать, но, если выбирать между смертью в лесу от холода и заключением в доме вместе с Нестором и Садиком, последнее все же лучше. – Ну ладно, давайте почитаем.

– Можно мне? Я сам почитаю. – Нестор побежал в свою комнату и принес книгу, сел за парту и начал читать вслух:

– «М.» – это не буква, а сокращение слова monsieur, что по-французски значит señor, – вмешалась я.

Нестор продолжил:

Вот так запросто мы вернулись к прежнему распорядку дня: уроки, игры, приемы пищи, гимнастика. Все дни мы проводили вместе, пока нас не начинало тошнить друг от друга. Иногда во время уроков, когда мальчики тихо занимались, я брела по коридору в ванную Мину. Там я стояла, глядя в окно, которое забрали новой решеткой, прикрепив ее шурупами с круглыми головками без прорезей. Вероятно, решетку ставил Эйден, ведь это была его обязанность.

Теперь сбежать через это окно было нельзя. Вообще никак нельзя было сбежать. Я ходила туда, только чтобы осмыслить выученный урок, который отличался от того, что пыталась преподать мне Исабель.

Я взяла себе на заметку: если впредь доведется бежать, кое-кого придется убить.

В ту весну из всех находившихся в доме самой усталой выглядела Исабель, будто навсегда изнурила себя устроенной мне поркой. После возвращения к своим обычным обязанностям я редко разговаривала с ней и нечасто слышала ее голос, если не считать ежедневных приглашений к приему пищи, да и те свелись к односложным объявлениям. «Завтрак», – будила она меня по утрам.

Когда погода улучшилась, я отправила нашей тюремщице вежливую записку.

«Понимаю, – писала я, – что меня не допустят на улицу, но прошу не держать взаперти мальчиков. Знаю, что это прибавит вам с Эйденом работы, но для детей очень важен свежий воздух».

За обедом Исабель сообщила через интерком, что днем нам позволят выйти во двор. Я ожидала, что останусь в доме, но, когда подвела своих подопечных к двери на лестницу, Исабель нетерпеливым жестом указала мне, что я тоже могу выйти.

– Никакой обуви, только носки, – предупредила она.

Я так обрадовалась возможности вырваться из четырех стен, что стянула даже носки и бегала по двору босиком: теперь у Исабель не было повода жаловаться.

Самой очевидной переменой на заднем дворе были спиленные нижние ветви стоявшей у забора ели. Ближайшая ветка теперь находилась на одном уровне с верхом ограды, над которой тянулась колючая проволока. Я чуть не засмеялась: вот теперь это настоящий тюремный двор.

Возможно, именно новые меры предосторожности позволили Исабель спокойно оставить меня на улице с мальчиками, но я истолковала ее уход как очередной знак крайнего утомления. Ближе к вечеру поиграть с нами пришел Эйден, так что мы находились под официальным наблюдением.

Как и прошлой весной, уроки отошли на задний план и мы проводили бо́льшую часть дней на улице, впитывая как можно больше солнца. Исабель опять стала выносить нам сэндвичи и чипсы, а иногда добавляла по яблоку или банану. Видимо, она больше не считала меня склонной к побегу, потому что стала менее строгой во всех отношениях.

Вопреки прежнему обыкновению неделями торговаться после каждой моей просьбы, тем летом Исабель отвечала проще: либо незыблемое «нет», либо непринужденное «да». Обувь мне так и не выдали, но бадминтонную сетку, ракетки и воланы потребовалось попросить всего один раз.

Однажды вечером в середине лета я сидела в кровати, а Нестор рассказывал мне истории. Они с Садиком теперь дружили, но мальчик все равно любил сидеть у меня в ногах и болтать о доме, подкрепляя надежду однажды туда вернуться.

– И я такой – вжух! Прямо с перил и в стену! И руку сломал! Пришлось носить гипс.

Не знаю, сколько раз я слышала, как он скатился по перилам на лестнице и сломал руку, но готова была слушать этот рассказ снова и снова, потому что понимала: Нестору невероятно важно сохранять связь с семьей. Со своей настоящей жизнью.

– И Mamá очень рассердилась и в больнице плакала и кричала на Papá: «Это ты виноват!» А Papá сказал: «Меня там даже не было. Я был на работе». А Mamá говорит: «Но он твой сын! Тоже любит рисковать, как и ты!»

Нестор всегда рассказывал об этом как о забавном случае, и я обычно смеялась, но сейчас встревожилась: мне совсем не хотелось, чтобы мой воспитанник рисковал.

Мальчик широко улыбался, а потом вдруг зевнул, поэтому я наклонилась к нему и обняла, желая ему спокойной ночи. Тут в дверь постучали. Ожидая увидеть Садика, я ответила:

– Да, ваше высочество.

Но в тот вечер пришел не Садик.

Дверь с улыбкой распахнул Эйден.

– Угадай, кто… – Увидев Нестора, он осекся и сказал: – А, привет.

– Привет.

Нестор слез с кровати, но потом подошел и снова обнял меня. Это и без того было необычно, но мальчик, проходя мимо Эйдена, обнял и его. Тот с удивлением ответил тем же. Теперь, когда мой подопечный знал, что Эйден спас меня от смерти из-за переохлаждения, он испытывал к садовнику противоречивые чувства. Мы с мальчиком снова пожелали друг другу доброй ночи, Нестор вышел и закрыл за собой дверь. Достаточно плотно, даже засовы задребезжали.

– Все в порядке? – спросил Эйден. Одну руку он держал за спиной.

– Да, мы просто болтали. Он все равно уже собирался идти спать.

– Я принес тебе кое-что.

Он вытащил руку из-за спины и протянул мне пион. Ярко-розовый, полностью распустившийся, с тяжелой, клонящейся книзу головкой. Я протянула обе руки и бережно обхватила цветок ладонями. На заднем дворе клумб не было, так что он, вероятно, рос перед фасадом дома. Я поднесла пион к носу; он пах сладко, как роза, но с оттенком лимона. Подняв глаза, я увидела, что Эйден улыбается мне.

– Спасибо. Мне еще никогда не дарили цветов, ни одного.

– Ни разу? Никто?

Я пожала плечами, стесняясь своего признания. Да, мне никто никогда не дарил цветов. Даже Райли.

– А что ты хотел сказать, когда вошел? – спросила я. – Что-то вроде «Угадай, кто…»

– Ах да! Угадай, кто получил код от двери.

Я выпрямилась, по спине побежал холодок. Что я должна продемонстрировать? Удивление? Восторг? Облегчение? Или надо расхохотаться? Как я на самом деле отношусь к тому, что у Эйдена появился ключ от моей темницы?

– Я сказал ей, что сегодня у нас заседание книжного клуба, а она говорит: «У меня нет времени на эту херню». Вынула телефон, и – би-бип! – теперь я гордый обладатель кода от замка.

Он взглянул на меня с ожиданием, и я поспешила изобразить веселье. Мы оба засмеялись, а я тем временем пыталась вычислить лучший способ уклониться от очевидного развития событий. От того, какой оборот примут мысли Эйдена дальше. Может ли он доверять мне? Ожидаю ли я, что он поделится со мной кодом?

– Между прочим, сегодня у нас по расписанию нет книжного клуба, – заметила я.

– Знаю. Мне просто захотелось поговорить с тобой, а мы и так пропустили несколько недель.

– Ты же видел меня сегодня днем. – Положив пион на тумбочку, я уселась по-турецки на кровать и похлопала по одеялу рядом с собой.

– Нет. Я весь день играл с двумя потными мальчишками.

– Я тоже была там и наблюдала за вами.

– Правда?

Не прерывая разговора, он сел на край кровати, снял ботинки и растянулся на постели, как золотистый ретривер, спрятав лицо у меня в коленях.

Подобные моменты меня обескураживали. В другой жизни Эйден был бы весьма завидным кавалером: такой душевный, внимательный, красивый. Меня восхищала бы мысль о романе с таким парнем.

Вот только наш роман был ненастоящим. В лучшем случае одиночество подружило нас, а отчаяние привело к чему-то большему. Я пленница, а с Эйденом все гораздо сложнее. В реальной жизни он не обратил бы на меня внимания, но там, в доме, мы были словно на необитаемом острове, где не водилось никаких других девушек, кроме меня. И поскольку я не совсем уж отвратительное чудовище, Эйден включил обаяние и любезность и целовал меня с нежностью, которая подчас меня смущала.

– Хочешь, я что-нибудь сделаю для тебя? – предложил он, потираясь щекой о мое бедро в пижаме.

«Да, помоги мне сбежать», – подумала я, но вместо этого сказала:

– Что, например?

– Ну, массаж стоп, или спины, или… – Он как будто перечислял список доступных услуг. Чтобы отсечь дальнейшие поползновения, я, не думая, ответила:

– Вообще-то, массаж спины будет в самый раз.

Я начала переворачиваться, но он сказал:

– Давай-ка сними рубашку.

Он видел меня после порки голой как минимум дважды, поэтому следы от хлыста его не удивят. Как и остальные части моего обнаженного тела. Чего мне стесняться? И все же я отвернулась от него, потом сняла верх пижамы и легла на живот. Он оседлал меня и стал медленно, согревающими движениями водить руками, двигаясь вниз по спине.

– Где ты потянула спину? Слишком много играла в бадминтон сегодня?

– Вообще-то еще вчера, но вечером никто не предложил мне размять мышцы.

Эйден скользнул руками вверх по позвоночнику и нажал большими пальцами мне на плечи.

– Вот тут, – произнес он, когда я застонала.

Мне стало интересно, в какой степени нечто подобное являлось частью его обязанностей: профессиональный массаж с таким градусом флирта, какого профессиональный массажист никогда бы не допустил. Я ничуть не сомневалась, что в таких делах он крупный специалист, и оттого в голове сработал сигнал опасности. Кто из нас дурачит другого?

– С Исабель что-то происходит? – поинтересовалась я.

– Будем говорить о ней? – Он не любил ее обсуждать, но больше мне спросить было не у кого.

– Необязательно. Но она теперь какая-то странная.

– Странная?

– Другая. Измученная.

– Твое бегство из дома сильно ее подкосило. Не иначе дело в этом.

– Значит, вот как мы это называем? Бегство из дома? Как будто я подросток, который остался ночевать у приятеля, не позвонив родителям. – Я сразу же перепугалась, что разгорится ссора, но Эйден только рассмеялся.

– Лучше сказать «побег»?

Замечание не показалось мне ядовитым, поэтому я кивнула.

– Ну хорошо, твой побег ее подкосил.

– Тогда почему она стала относиться ко мне не строже, а мягче? Меня это нервирует.

– Потому что она знает, что больше ты не сбежишь. Так ведь?

– Ну да.

Не прекращая массажа, он заметил:

– Я надеялся на более уверенный ответ. Послушай, я ведь укрепил решетки и спилил ветки у дерева.

– И натянул колючую проволоку.

– Верно. Даже если тебе удастся вылезти, ты уже знаешь, что никуда не доберешься. Пешком тут чертовски далеко. Особенно без обуви.

Я решила не упоминать о том, что в скором времени Садик будет носить почти мой размер.

– К тому же она больше не станет посылать за тобой меня, как в прошлый раз, а позовет перевозчиков. Может, они и не умеют выслеживать зверя, но гарантирую, что они тебя найдут. Пожалуйста, скажи, что понимаешь это.

– Понимаю, – пришлось ответить мне. – Я просто говорю, что Исабель изменилась.

Его руки остановились у меня на пояснице, и он стянул мне пижамные брюки до копчика.

– Мне нравятся эти впадинки у тебя на попе. – Он прижал большие пальцы к каждой. Разговор об Исабель был закончен. – Они еще называются венерины ямки.

– Звучит намного романтичнее, чем «впадинки на попе».

– Точно. – Он засмеялся. – Как поясница, лучше?

– Да, спасибо. Хочешь, чтобы я тебе тоже помассировала спину?

– Нет, но можешь сделать для меня кое-что другое.

– Что? – спросила я.

Вместо ответа он лег рядом и поцеловал меня.

Обычно во время наших ласк наступал момент, когда требовалось по взаимному согласию пересечь границу, но мы всегда останавливались. В тот вечер я почувствовала, что Эйден хочет большего, но, поскольку я могла и отказать, он не стал просить напрямую. Мне самой пришлось догадываться, чего он желает. Я потянулась к его ремню, понимая, что связь с садовником обеспечит мне бо́льшую безопасность. Поэтому я не собиралась лишать его желаемых удовольствий – в пределах разумного. Может, работы рукой и недостаточно в качестве благодарности за спасение моей жизни, но я надеялась, что ничего серьезнее он от меня не ждет.

Когда я расстегнула пуговицу у него на джинсах, Эйден резко выдохнул, и я испугалась, что ошиблась в догадках насчет его желаний.

– Подожди, – произнес он, и я ждала, но он молчал.

– В чем дело? Скажи мне.

– Э-э, у меня там ужасный шрам. Боюсь, он тебя шокирует или вызовет отвращение.

Он не преувеличивал. Рваный пурпурный рубец тянулся от тазовой кости через живот. По обеим сторонам от шрама были едва заметные крапинки там, где рану стягивали швы.

– Как это случилось? – Мне не пришел в голову более деликатный способ задать вопрос.

– Клиент остался недоволен моими услугами. После этого меня перевели на другую работу. А вообще рана не слишком серьезная. Ну, конечно, кровь хлестала и пришлось накладывать много швов, но я сохранил все жизненно важные органы.

Я поостереглась спрашивать, что подтолкнуло клиента к попытке кастрировать парня, иначе Эйден мог бы замкнуться.

– Все жизненно важные органы? Или все жизненно важные органы? – пошутила я, надеясь рассмешить его.

– Все жизненно важные органы.

– Дело нешуточное. Болит?

– Нет, уже нет.

Я расценила это как приглашение продолжать, и Эйден не отодвинулся, как, думаю, поступила бы я, если бы пережила нечто подобное. Вместо этого он притянул меня ближе, чтобы продолжить целовать, и показал, чего хочет. Но постоянно держал руку поверх моей – то ли для руководства действием, то ли ради чувства безопасности. Кончив, он еще некоторое время не отпускал мою руку.

– Кстати, теперь мы близнецы. – Напоследок он ущипнул меня за мизинец и потянул вниз воротник рубашки, чтобы показать мне свой шрам от сигареты: поблекший след под левой ключицей, который время превратило в неровный овал. Мой ожог тоже зажил и принял форму луны во время затмения: темно-красный полумесяц на фоне белого круга.

Эйден привел свою одежду в порядок и встал, собираясь уходить, словно мы только что обстряпали выгодное дело. Может, так он и видел случившееся, однако потом вдруг вернулся к кровати. После того как я надела пижамную рубашку, он наклонился и поцеловал меня в лоб.

– Мне очень понравилось, Беатрис. Спасибо.

Я чуть было не поблагодарила его в ответ, поскольку он доверил мне нечто весьма личное. Меня поразило, что после такого ранения Эйден вообще способен расслабиться. Я не испытала и малой доли пережитого им, а мне до сих пор снились кошмары. О том, как меня похищают. О том, как я заблудилась в лесу. О Мину. Снился хруст гравия, выстрел. Когда я просыпалась от звука шагов мордоворотов по подъездной дороге или от хлопка входной двери, сердце выпрыгивало из груди, и приходилось садиться и выравнивать дыхание. Как же Эйдену удается функционировать после всего того, через что он прошел? Просыпается ли он посреди ночи, чувствуя, как на него давит чудовищный груз? Но об этом я не спросила, потому что не хотела знать. Боялась, что он скажет: да, от этого кошмара тебе никогда не избавиться.

В июле, вскоре после того, как у Нестора состоялся ежемесячный разговор с отцом по видеосвязи, Исабель снова позвала нас на первый этаж, но вместо столовой отвела на кухню. От дверей были видны плита, раковина и большой разделочный стол в центре. По одну сторону от двери стоял холодильник, по другую – шкаф с подъемником и встроенный стол с книжной полкой. Романами Исабель, может, и не интересовалась, но у нее было множество кулинарных книг.

– Посмотри рецепты, приготовишь что-нибудь, – сказала она мне и повернулась к Нестору: – Тебе пора поговорить с отцом.

Когда она уводила мальчика, тот помахал мне. Я улыбнулась и тоже помахала ему, но сердце забилось в груди, как выброшенная на берег рыба. Это выбивалось из заведенного распорядка: Исабель никогда не предлагала мне что-нибудь приготовить, кроме того раза, когда я помогала ей с рождественским ужином.

Потом я услышала, как кто-то расхаживает туда-сюда по фойе. Поскольку Исабель привела меня на кухню, чтобы посмотреть рецепты, я сняла с полки одну из книг и открыла ее, но невольно прислушивалась к звукам, доносившимся снаружи.

В фойе ходил, скорее всего, Лазло: шаг у него был шире, чем у Густава. Потом открылась наружная дверь и вошел кто-то еще. Я решила, что это Густав, но Лазло вдруг сказал:

– Туалет дальше по коридору. С правой стороны.

С чего бы ему напоминать Густаву, где туалет?

Я выбралась из-за стола и прокралась к двери, гадая, кто еще находится в доме. Мимо кухни прошел незнакомый мужчина в синей рубашке с воротником на пуговицах и в брюках хаки. На мгновение мы встретились глазами, и я ощутила тот же прилив надежды, что и при появлении стоматолога. Но потом вспомнила слова Исабель: «Все, кто приезжает сюда, работают на Них» – и поспешно вернулась к столу, взяла кулинарную книгу и попыталась сосредоточиться на ней.

– Это компьютерщик, – произнесла Исабель от двери.

Как ни странно, она вроде пыталась меня успокоить, хотя я и правда стиснула края книги рецептов до белизны в костяшках пальцев.

Когда незнакомец вышел из туалета, Исабель, видимо, отвела его в столовую, потому что я услышала, как разъехались и снова сошлись большие двойные двери. Густав и Лазло несколько минут шептались в фойе, затем ушли, хлопнув входной дверью.

Снаружи захрустели гравием шины джипа. Обычно, когда мордовороты уезжали, я уже была наверху. Исабель еще ни разу не оставляла меня на кухне одну. Решила, что мне можно доверять? Или просто забыла про меня?

Меня подмывало порыскать по всему дому, но я не хотела попасться, поэтому осмотрела только коридор за кухней. Там находился, как и было сказано, туалет, а еще кладовка, в основном наполненная, как мне показалось, коробками с продуктами. Ни одну из них не удалось бы открыть незаметно: даже канцелярского ножа нигде рядом не завалялось.

Проходя на обратном пути мимо туалета, я увидела то, что с трудом могла осмыслить: на краю раковины лежал мобильник. Незнакомец, посещавший туалет, забыл свой телефон. Если только это не ловушка. Проверка. Способ выяснить, можно ли мне доверять. Мобильник наверняка запаролен. Или оснащен сигналом тревоги. Тут явно что-то подстроено.

Я юркнула внутрь и закрыла за собой дверь, будто просто пошла в туалет. И потянулась к телефону. Шрам от ожога на тыльной стороне кисти почти выполнил свое назначение: увидев его, я заколебалась, и рука зависла над телефоном. Если меня поймают, произойдет ужасное. Однако ужасное уже произошло с Мину, невинным ребенком. Лучше уж заслужить тот кошмар, который со мной происходит.

Я взяла в руки мобильник впервые с той минуты, как села в машину к Талии. Это был не смартфон: ни приложений, ни интернета. В записной книжке всего пять контактов, каждый обозначен единственной буквой: A, Б, K, С, В.

Во рту у меня пересохло, и я положила телефон на место, после чего приоткрыла дверь. Уж слишком я боялась, что меня подставляют. Однако в коридоре никого не было, и голосов я не слышала. Тогда я снова закрыла дверь и заперла замок, надеясь, что почувствую себя в относительной безопасности, но стала только больше нервничать: на втором этаже я нигде не могла запереться изнутри.

Я села на унитаз, опасаясь, что дрожащими руками случайно нажму на кнопку вызова. Сначала я убедилась, что смогу потом стереть информацию о звонке: пролистала в конец списка исходящих вызовов и действительно нашла соответствующую кнопку. Удалила строчку с последним вызовом, чтобы удостовериться, что никаких следов не остается. Если только это не одноразовый мобильник, любой совершенный мною звонок отразится в детализации вызовов, но с телефона я могу удалить запись о нем.

Нужно было звонить сейчас, пока меня не поймали. Но кому? Я не знала, работает ли здесь служба спасения. Да и вообще не знала, где это «здесь», а поскольку звонок будет с мобильного телефона, диспетчер не сможет отследить мое местонахождение. Я представила себе, как воспримут мои слова: «Не знаю, где я. Зимой тут темно и холодно, а вокруг много сосен».

Экран телефона потух. Я снова включила его.

Нервозность мешала ясно думать, и спокойствию отнюдь не способствовало, что в памяти не осталось ни одного телефонного номера. Я пользовалась мобильником слишком долго и разучилась запоминать номера. К тому же я не относилась к тем счастливчикам, чьи родители всю жизнь сохраняют номера, затверженные детьми наизусть еще в садике. Единственный номер, который засел в голове, – пиццерия времен учебы в колледже: дешевое заведение, работавшее допоздна, где можно было заказать доставку в общежитие. Телефон пиццерии размещали повсюду: на радио и телевидении, на билбордах, в соцсетях. К концу первого курса эти цифры навсегда врезались мне в память. Без всяких усилий я набрала номер на клавиатуре и нажала на кнопку звонка. Послышались два гудка, потом мне ответили:

– Пиццерия «Челнок». Что желаете заказать?

– Мне нужна помощь. Меня похитили, и…

– Что?

Я боялась говорить громче шепота, но на заднем плане в трубке было слишком шумно. Скрючившись, чтобы приглушить голос, я повторила свои слова.

– Похитили? Слушайте, вам нужно звонить в девять один один.

– Не могу. Я не знаю, где нахожусь, и это буквально единственный телефон, который я помню. Пожалуйста, не вешайте трубку. Меня похитили, и…

Я прижала телефон к груди и прислушалась. Это наверху ходят или возле двери? Я уставилась на дверную ручку, ожидая, что она задергается. Но ничего не произошло, и я снова поднесла телефон к уху.

– …И перестаньте хулиганить, – говорил парень из пиццерии.

– Пожалуйста. Клянусь вам, это не розыгрыш. Я не могу позвонить в полицию, потому что не знаю, где меня держат. Можете передать сообщение кому-нибудь? Меня зовут Беатрис Медоуз. Меня похитили в Канзас-Сити. Это легко проверить. Беатрис Медоуз.

На протяжении мучительной минуты динамик был явно прикрыт рукой, и я услышала, как говорит кто-то еще. Коллега. Я прижала ухо к двери туалета, прислушиваясь к звукам снаружи.

– Беатрис Медоуз? – наконец уточнил парень из пиццерии.

– Да, это я. Клянусь, что не разыгрываю вас.

– Черт знает. Может, и развод, – произнес рядом его коллега.

– В интернете сказано, что вы пропали, а не похищены. Пишут, что мать сообщила о вашем исчезновении.

Синтия сообщила о моем исчезновении. Она хватилась меня.

– Мачеха, – уточнила я. – Поверьте, на самом деле меня похитили. Пожалуйста, попробуйте связаться с моей мачехой. Можете записать мои слова?

– Ну ладно.

– Меня похитила женщина по имени Талия в серебристом «мерседесе». Возле кофейни на Антиок-роуд в Прейри-Виллидж. Мою мачеху зовут Синтия Рейнс…

– Это сказано в статье.

– Если бы вы могли найти ее и связаться с ней…

– Вы не знаете ее номера телефона?

– Черт, да я и сам не помню никаких номеров, – засмеялся другой сотрудник. – Кроме этого.

– Моя мачеха живет в Сан-Диего.

– И вы хотите, чтобы я нашел ее?

– Прошу вас. – Я заплакала.

– Хорошо. Попробую найти ее и сообщить, что вас похитили.

– Мне нужно закругляться, пока Они не выяснили, что я кому-то звонила.

– А вы… вы в безопасности? – осведомился парень из пиццерии.

– Вообще-то нет.

– Перезвоните?

– Если смогу. Пожалуйста, не пытайтесь набрать этот номер, иначе Они узнают, что телефон попал ко мне в руки.

– А я и не смогу. Номер скрыт. Меня зовут Уэнделл.

Его коллега снова засмеялся и сказал:

– Уэнделл Лох.

– Спасибо вам огромное, Уэнделл. Пожалуйста, сообщите кому-нибудь. Прошу вас.

Я нажала на отбой и прислушалась к тишине в доме. Потом удалила информацию о вызове из списка исходящих, стерла свои отпечатки с телефона и положила его на раковину в точности на то же место, откуда взяла. Я думала, что телефонный звонок свяжет меня с миром хотя бы тонкой ниточкой, но теперь чувствовала себя еще более одинокой. Нужно было убираться подальше от мобильника, как от бомбы, которая взорвется, если меня обнаружат рядом с ней. Я посмотрелась в зеркало. Глаза красные, из носа течет. Если Исабель застанет меня в таком виде, наверняка заподозрит неладное.

В коридоре никого не было, и я поспешила в кухню, где принялась брызгать в лицо холодной водой, пока не успокоилась. Потом села за стол и снова начала перелистывать кулинарную книгу. Приближался день рождения Садика, а у Нестора он уже прошел. Если не заикаться Исабель, что я хочу устроить праздник, она может позволить мне приготовить что-нибудь особенное. Кокосовый торт, решила я. И ягненок: там был рецепт таджина из ягненка. Я записала номера нужных страниц в небольшом блокноте.

Если верить часам над раковиной, я изучала кулинарные книги еще как минимум час, прежде чем двери столовой открылись. Исабель вошла в кухню и направилась прямо к панели интеркома. Она собиралась нажать на кнопку, связывающую кухню с моей комнатой, когда я перевернула страницу.

– О господи! – Она резко обернулась ко мне, прижимая руку к груди. – Забыла, что ты здесь. Он готов идти наверх.

Я направилась в столовую, но тут входная дверь распахнулась и в дом с раздраженным видом ввалились Густав и Лазло.

– Что вы здесь делаете? Разве вы не должны увезти его? – разозлилась Исабель.

– В чем дело? – В дверях столовой стоял незнакомец, а позади него маячил Нестор.

– Готов ехать? – осведомилась Исабель у парня.

– Конечно.

– Ты должен был позвонить нам, – буркнул Густав.

– Я собирался, но, видимо, где-то выронил телефон.

– Ты совсем дебил? – задала Исабель свой любимый вопрос.

Лицо незнакомца исказилось от страха.

– Где телефон? – гаркнул на меня Густав. – Я, на хрен, шею тебе сверну.

– Какой телефон? – Я надеялась, что моего страха достаточно, чтобы замаскировать ложь.

– Где вы оба были? – спросила Исабель у мордоворотов.

– Он захотел кофе, – пробормотал Лазло.

– Это ты взяла его телефон? – повернулась Исабель ко мне.

– Как… как я его взяла бы?

Два мордоворота двинулись ко мне. Лазло прошел мимо, но Густав схватил меня за плечи и притиснул к стене. Наверно, можно было попытаться снять с себя подозрение, но от ужаса я не могла выговорить ни слова, ведь, допусти я малейшую оплошность, меня бы убили. И Нестора с Садиком, вероятно, тоже. Так что я просто застыла, как олень в свете фар, пока Густав тряс меня со такой силой, что чуть шею не свернул.

– Ты оставил его в сортире, – буркнул Лазло, выходя из туалета с мобильником в руке.

– Ты брала телефон? – Вблизи Густав пах мылом, одеколоном и кофе. А я почему-то думала, что он пахнет смертью.

– Я даже не знала, что он там, – пролепетала я.

Исабель вроде бы поверила мне, ведь она считала, что я все время сидела в кухне и листала кулинарные книги.

Проверив журнал звонков и не найдя недавних исходящих, которые могли бы уличить меня, Лазло сунул телефон в руку незнакомцу и проворчал:

– Больше не лажай.

– Сам виноват, – ткнула Исабель пальцем в Густава. – Вечно косячишь. – После того как мужчины ушли, она повела нас с Нестором наверх и на ходу предупредила: – Скоро пришлю ужин.

Примирительный, предсказала я про себя.

– Как ты? – спросила я Нестора, когда мы поднимались по лестнице. Он выглядел выжатым как лимон.

– Нормально, – ответил мальчик, но, когда мы входили с лестницы на этаж, я увидела у него на руке бинт. Что с ним сделали? Прежде чем я успела спросить об этом Исабель, она закрыла за нами дверь; звучно щелкнул замок.

Садик выскочил из класса и выдохнул:

– Вернулись. – Пока нас не было, он смотрел в окно на передний двор.

– Да, вернулись, – кивнула я. – Давайте отдохнем перед ужином.

Садик удалился в свою комнату, а я пошла следом за Нестором к нему. Мы вместе размотали бинт у мальчика на руке и посмотрели, что под ним. Там обнаружился разрез длиной сантиметров пять, стянутый пластырем-бабочкой.

– Что они с тобой делали? – спросила я.

– Не знаю, мне не разрешили смотреть. Тот человек, которого привезли, с чем-то там возился.

– Мне сказали, что он компьютерщик.

Нестор пожал плечами. Я очень осторожно ощупала двумя пальцами рану и ощутила под кожей маленький предмет, прямоугольный со скругленными углами, размером примерно с сим-карту, но толще. Что же там такое? К моему ужасу, мозг упорно искал параллели с судьбой Мину: девочку прошили пулей, а теперь что-то вшили в руку Нестора.

Август 2019 года

После провалившейся попытки побега я так и не возобновила ведение календаря. Порой спрашивала Эйдена, какой сегодня день, но не всегда записывала число. В глубине души я уверилась, что следить за датами не имеет смысла. Если мне не суждено покинуть это место, какая разница, сколько я здесь нахожусь? Но одним августовским утром Исабель позвонила по интеркому в классную комнату.

– Приведи мальчишку вниз, – велела она.

– Которого? – уточнила я, как делала каждый раз.

– Мексиканца. – Мексика, Венесуэла – ей было все едино.

– Как одеть?

– В дорогу.

– В смысле? – удивилась я, но ответа не последовало.

Я замерла лицом к интеркому и спиной к мальчикам, пытаясь успокоиться. Сердце металось в груди, ища убежище. Но убежища не было. Когда я повернулась, Нестор неотрывно смотрел на меня; белки глаз ярко контрастировали с темной радужной оболочкой.

– Идите к себе. Оба. Немедленно.

Они послушались, что для Садика было редкостью, и я заперла за ними двери: бессмысленное действие, учитывая, что Исабель легко откроет засовы, но это хоть немного оттянет неизбежное.

Однако я не собиралась вести Нестора на казнь, поэтому принесла единственное доступное мне оружие – стул – и села в коридоре возле комнаты мальчика.

Через несколько минут дверь на лестницу распахнулась. Исабель обогнула угол, за ней шли мордовороты. Мне так и не удалось понять, зачем они находятся в доме в тот или иной день. Доставляют продукты. Или новых жертв. Или смерть.

– Что ты делаешь? – спросила Исабель.

– Говорил же, с этой стервой будут проблемы, – прошипел Густав. – Дай мне разобраться с ней.

– А я говорила, чтобы ты заткнулся.

Я вскочила и схватила стул, намереваясь замахнуться на Лазло, но у него были слишком длинные руки, и у меня ничего не вышло. Когда он вырвал у меня стул, Густав схватил меня за шею и дернул вверх, так что пришлось встать на цыпочки. Я вцепилась ему в руку, стараясь отодрать ее, но он лишь сильнее стиснул мне шею, так что я едва могла дышать.

– Угомонись, – бросила мне Исабель. – Пацан едет домой.

– Я тебе не верю, – задыхаясь, прохрипела я из-под руки Густава. В ушах стучала кровь, и я уже начала терять сознание.

– Отпусти ее, – сказал Лазло.

Колени у меня подогнулись, и увеличившийся вес заставил Густава разжать руки. Высвободившись, я припала к двери, кашляя и пытаясь обрести равновесие. Лазло без малейшего усилия поднял меня, перекинул через плечо и понес куда-то, будто ребенка. Я пыталась сопротивляться, но он притащил меня в мою комнату и бросил на кровать.

– Не смей, – раздался от двери голос Исабель. – Пока еще я здесь главная.

– Я ее не обижу. Мы просто немного поболтаем.

Я села, пытаясь решить, что делать. Бежать назад к двери Нестора невозможно, поскольку Густав загораживает дорогу. В комнате нет ничего, чем можно было бы отбиваться от Лазло, кроме книг. Я попыталась вспомнить, чему учат на курсах самозащиты: например, вдавить большой палец в глаз нападающему. Но Лазло на меня не нападал, просто сидел рядом, стиснув одной рукой оба мои запястья. Потом он обхватил меня за плечи, возможно намереваясь утешить, но мне стало еще страшнее. Казалось, он вполне способен убить меня голыми руками и, возможно, имеет в этом большой профессиональный опыт.

В таком положении его кобура соприкоснулась с моим плечом. Не держи он мои руки так крепко, я бы обязательно попыталась дотянуться до пистолета – настолько я перепугалась, распалилась и отчаялась.

– Обещаю тебе, что мы не собираемся никого убивать, – сказал Лазло. – Мы везем мальчишку в аэропорт. Даю слово. Помнишь, ему вшили в руку маячок?

– Это маячок? – Я ухватилась за соломинку надежды.

– GPS-трекер. Его активируют после того, как парень покинет дом, чтобы отец мог отследить его местонахождение. Так родители узнают, что он едет домой. Я уже видел такое.

– Вы засунете его в сумку? – спросила я.

– Да, потому что…

– Не надо в сумку. Раз Нестор едет домой, просто завяжите ему глаза, пока он не сядет в самолет.

– Тебя не спрашивают! – рявкнула Исабель.

Видимо, мой отчаянный вид все-таки возымел действие, потому что Лазло уступил:

– Ладно. Не в сумку. Повязка на глаза, и пусть едет на заднем сиденье.

Несмотря на его слова, я понимала: они сделают так, как захотят. Он наконец отпустил меня, но потом схватил за плечо и повел назад к комнате Нестора.

По приказу Исабель я отперла дверь. Когда я распахнула ее, мальчик уже ждал. Исабель велела одеться «в дорогу», и, что бы это ни значило, Нестор выбрал костюм с галстуком. Глаза у него были красные и опухшие, темно-синяя шерсть оттеняла бледность лица. Я не знала, много ли он слышал из разговора в коридоре и к чему приготовился, и попыталась ободряюще ему улыбнуться, но ничего не вышло. Я ведь не знала, правда ли его везут домой, как утверждала Исабель.

– Estoy listo, – произнес Нестор и прерывисто выдохнул. – Я готов.

Потрясенная такой храбростью, я еле сдержала слезы.

Мы попрощались там же, в коридоре: проникновенное рукопожатие от Садика, объятия от меня. Нестор очень вырос с тех пор, как приехал сюда. Стал мне почти по плечо.

– Я не забуду тебя, Беатрис Медоуз, – прошептал он мне в ухо.

– Я тоже тебя не забуду.

Потом Лазло взял мальчика за руку и повел к лестничной двери.

Через окно класса мы с Садиком наблюдали, как Нестор идет к джипу между двумя мордоворотами. Руки ему стянули спереди, глаза завязали чем-то вроде кухонного полотенца. Из-за этого казалось, что его ведут на расстрел. После того как Нестор сел на заднее сиденье джипа, Лазло обернулся к дому и на мгновение встретился со мной взглядом.

Когда машина тронулась, у меня хлынули слезы. Я рыдала так отчаянно, что запросто могла притворяться, будто не замечаю слез Садика. На ужин Исабель приготовила наше любимое лакомство – вафли со взбитыми сливками. Я пыталась улыбаться и вести себя так, словно верила, что Нестор едет домой. Иначе пришлось бы отобрать у Садика надежду, что он тоже когда-нибудь вернется к нормальной жизни.

Первые несколько месяцев после отъезда Нестора прошли тяжело. Беспокойство за воспитанника не утихало, и его отсутствие постоянно напоминало, что я заперта в этом доме уже два года. Без Нестора я страдала от одиночества, несмотря на присутствие Садика. Хотя подросток уже не проявлял враждебности, как вначале, я сомневалась, что мы когда-нибудь сблизимся так же, как с Нестором.

Когда Садик бывал не в духе, я заставляла себя оставаться доброй и приветливой: в конце концов, он всего лишь ребенок, хоть ему вроде бы исполнилось четырнадцать лет. Он нуждался в друге, готовом выслушивать взбалмошное хвастовство его высочества или утешительно похлопывать его по спине, когда он предавался самой угрюмой тоске. Я изучила, как выглядит юношеская хандра и как с ней справляться. Когда Садик совсем уходил в себя, мне приходилось пробиваться к нему, поддразнивая и подшучивая, чтобы вытащить парня из мрачного уныния. И собственное уныние тут только усложнило бы задачу.

Эйден старался не появляться, если Садик куксился, но в другие дни они до заката играли в футбол на заднем дворе. Когда-то Исабель возражала против этого, а теперь только время от времени отпускала в адрес Эйдена ехидные замечания вроде: «Если у тебя найдется время между футбольными матчами».

Однажды, когда они играли во дворе, Исабель вызвала меня в кухню. Я ожидала мелких придирок или требования выйти в носках понаблюдать за Садиком, чтобы Эйден мог вернуться к работе. Но вместо этого она поставила меня у разделочного стола возле раковины и села в уголок с кулинарными книгами.

– Меня не будет несколько дней, – сообщила она. – Стряпня ложится на тебя.

– Ладно.

– В мое отсутствие Эйден будет за главного. Не пытайся его провести. Тебе, конечно, кажется, что он к тебе неровно дышит, но это не значит, что он готов нарушить правила.

– Ладно, – повторила я, явно вызвав у нее раздражение. Но что тут еще скажешь: она отдавала приказы, я по большей части исполняла их.

– Расскажи мне, что ты усвоила насчет своего положения.

Меня словно вызвали к доске в воскресной школе, которую я посещала, только когда жила у приемных родителей. Детей по очереди спрашивали, какие уроки они вынесли из фрагментов Писания, изученных на этой неделе, но любой мой ответ оказывался неправильным.

– К чему этот экзамен?

Исабель угрожающе посмотрела на меня, и я поспешно отчиталась:

– Урок номер один: задавать вопросы бессмысленно. Урок номер два: если буду выполнять свою работу, меня не тронут. Урок номер три: если не буду выполнять свою работу, меня пошлют в место похуже. Урок четыре: если я сбегу, то умру в лесу.

– Лучше, чем я ожидала. Пока я в отъезде, станешь готовить еду для себя и детей. Эйден тоже может есть с вами, если захочет.

– Для мальчика, – поправила я.

– Что?

– Ты сказала «для детей», но тут только Садик.

– Для детей. Везут еще одного.

– Ох. – К этому я не была готова. Мне не приходило в голову, что, забрав Нестора, Они пришлют нового ребенка. После Мину никого не привозили.

– Теперь отведи…

– Погоди. Они привезут нового ребенка до твоего отъезда или когда тебя не будет?

– Как там насчет того, что бессмысленно задавать вопросы? – напомнила Исабель.

– Но сейчас это очень даже осмысленно. Чтобы я могла выполнять свою работу.

– Новый ребенок должен быть здесь завтра вечером.

– Ладно.

– Теперь отведи пацана наверх. Скоро пришлю ужин.

За столом я сидела напротив Садика, размышляя над новостью, пока он не заметил мою задумчивость. Обращать внимание на других людей и интересоваться чужим настроением он научился совсем недавно. Как ни горько, потребовалась общая трагедия, чтобы выдернуть принца из эгоистического пузыря.

– Что-то случилось? – спросил он. – Я же вижу.

– У нас будет новый… сосед. – Я запнулась, не сразу сообразив, как назвать очередного заложника.

– Мальчик или девочка? Сколько лет?

– Бессмысленно спрашивать, потому что я ничего не знаю. – Как ни противно, я невольно повторила слова Исабель.

– А скоро?

– Завтра вечером. Больше мне и правда ничего неизвестно.

– Надеюсь, привезут мальчика, – вздохнул Садик.

Хотя дверь я не заперла, Джеки и Ли Сюэ сидели в своей комнате. К моему облегчению, они съели рис и поджарку. Но самое удивительное, что Садик вызвался пойти забрать у них тарелки. Конечно, ему хотелось поглазеть на новеньких, но, раз уж он согласился попутно помочь мне с уборкой, я охотно разрешила.

На следующий день я составила перечень необходимых покупок и, спустившись на кухню готовить еду, отдала список Исабель, попросив приобрести все это как можно скорее, особенно китайско-английский словарь. Я сочувствовала новичкам: должно быть, ужасно застрять в чужом месте, когда толком даже не можешь общаться со своими тюремщиками.

– Не понимаю, зачем они прислали старуху, – пробормотала Исабель, проглядывая мой список. Хотя она намеревалась построить утвердительную фразу, в ней звучало любопытство, которого она обычно не проявляла.

– Но ее забрали совсем не случайно, верно?

– В каком смысле?

– А в таком, что Ли Сюэ могли убить. Как поступили с водителем и телохранителями Нестора.

Она подняла на меня глаза и нахмурилась. Было заметно, до чего ей хочется задать вопрос, и я не стала ее мучить.

– Он сам мне рассказал. Нестора похитили по пути в школу и застрелили его водителя и охранников. И раз Ли Сюэ не убили, а привезли вместе с девочкой, значит, на этот счет существует некая договоренность. Видимо, было условлено, что она будет сопровождать Джеки.

Изабель крякнула и недовольно потрясла головой. Слишком много информации.

– Начиная с четверга ты будешь ответственной за приготовление еды, – сообщила она.

– Откуда мне знать, когда четверг. – Я никогда не упускала случая попенять, что она держит от меня в тайне календарь и время.

– Сегодня вторник.

– Значит, ты уезжаешь послезавтра?

– Да, но, как я уже говорила, не думай, что сможешь провести Эйдена. Он приветливый, но не тупой и следует приказам.

– Знаю. Все останется по-прежнему, просто тебя не будет несколько дней.

В следующие два дня Эйден держался отстраненно. Провожал меня вниз, но уходил с кухни, пока я готовила; отправлял меня наверх поесть с Садиком, а сам ел внизу один. Может, я слишком надавила на него.

Потом предохранитель его внутреннего выключателя перезапустился, и, пока я готовила ужин, Эйден ошивался в дверном проеме кухни, рассуждая о последней книге, которую позаимствовал из классной комнаты: «Сердце – одинокий охотник» Карсон Маккаллерс.

– Как-то глупо и депрессивно, – охарактеризовал он прочитанное.

– Не согласна, что роман глупый.

– Я говорю не про саму книгу; я считаю, это депрессивное чтение, поскольку напрашивается вывод о том, как глупы люди. Грустно.

– Люди страдают от одиночества по глупым поводам? – уточнила я.

– Именно! Они выбирают одиночество, потому что существует куча причин, по которым они не могут быть вместе, дружить или… или… не знаю. Книга хорошая, но меня она привела в уныние. Особенно когда Сингер остался один после смерти друга. Ему ведь даже жить не хотелось.

– То есть смерть – глупая причина для одиночества?

Эйден наконец-то снова улыбнулся.

– Да, самая глупая, – подтвердил он.

– Ты сегодня ешь наверху или здесь?

– Наверху, если не возражаешь.

– Конечно нет.

Я с облегчением выдохнула, поскольку боялась, что он будет избегать меня все оставшееся до возвращения Исабель время. Я ведь тоже страдала от одиночества. С Садиком мы ладили лучше, чем раньше, но близки не были. А у нас с Эйденом, хоть мы и стояли по разные стороны баррикад, было больше сходства, чем различий. По крайней мере, мы могли разговаривать о книгах.

Садик, видимо, тоже не чувствовал особой близости со мной, потому что обнял Эйдена, когда тот пришел на ужин. Так обнимают лучшего друга, которого давно не видел. Хотя Эйден и задолжал мне несколько бесед о книгах, я позволила Садику монополизировать нашего друга на весь ужин.

Бедному садовнику приходилось ублажать нас всех.

Когда мы поели, Садик быстренько сбегал за тарелками Джеки и Ли Сюэ и прикатил тележку в столовую.

– Уже уходишь? – спросил он Эйдена.

– У меня внизу есть дела.

– Останься. Погоняем машинки.

– Я могу погонять с тобой машинки, – встряла я, но принц не обратил на меня внимания.

Пусть Садик никогда бы в этом не признался, но он скучал по Нестору.

– Может быть, завтра поиграем во дворе, – пообещал Эйден.

Садик что-то проворчал и отправился к себе в комнату, после чего начал катать свою машинку туда-сюда по коридору, так что она вреза́лась в стену в дальнем конце. Дверь в комнату Нестора чуть приоткрылась, но изнутри тут же раздался строгий голос, и дверь закрылась. Садик продолжал гонять машинку и с разбега посылать ее в стену, а я тем временем проводила Эйдена до лестничной двери.

– Помоги мне с посудой, – попросил он у порога.

– Тебе нужна помощь?

– Да, пойдем. – Он взял меня за руку и, не дожидаясь возражений, вывел на лестницу.

Пусть я поступала нечестно по отношению к Садику, но не могла отказаться провести еще десять минут за пределами второго этажа, пусть даже на кухне.

– Хочешь пойти на свидание? – спросил Эйден, ополаскивая тарелки и передавая их мне, чтобы поставить в посудомойку.

– В смысле? Какое свидание?

– Ну, я… я не могу… – Он залился краской. – Я особо не могу никуда тебя пригласить. Ты же знаешь.

– Знаю.

– Но, если хочешь, можем пойти ко мне в гости. Посмотрим кино или еще чем займемся.

Или еще чем займемся. Это могло означать бездну всего, но главное – я смогу выйти из дома, увидеть гараж, где стоят автомобили, а то и получить доступ к средствам связи или информации, например к интернету. Эйден, конечно, подразумевал совсем другое, но мне приходилось хвататься за любую соломинку. Я не хотела его обижать, но жаждала найти путь спасения из этого дома. Он провел пятнадцать лет под Их властью, Исабель – как минимум двадцать. Я была узницей два года, и мысль о следующих тринадцати, а то и восемнадцати годах вызывала у меня желание биться о стену головой, пока из черепа не вывалится весь мозг. Стоило только представить такое будущее, и меня ослепляли слезы, словно я смотрела прямо на солнце.

– Было бы здорово, – произнесла я осторожно, чтобы невзначай не выболтать своих подлинных мотивов. – Слушай, это, конечно, дурость, но у тебя не найдется попкорна? У Исабель не допросишься: она не переносит его запаха.

Эйден улыбнулся, передавая мне скользкую пригоршню столовых приборов.

– Нет, но я собирался проверить ячейку, чтобы посмотреть, не пришли ли твои книги на китайском. Могу заодно и попкорн захватить.

– Чудесно.

– Давай ты пойдешь наверх, а я позвоню, когда вернусь.

– Ладно. – Мне очень хотелось возразить, но бунтовать было рано. Эйден был за главного три дня и пока стеснялся отдавать мне приказы.

– Вернее сказать, не позвоню, а вызову, – уточнил он.

– Как вызовешь?

Из кармана пальто, которое было накинуто на спинку стула у стола с книгами, он вынул блестящий черный предмет с пластиковым корпусом, похожий на телефон. Рация.

– Нарушаешь правила, Бернест?

– Типа того, Беатрис. Сигнал охватывает километров пять, но из гаража до дома связь хорошая. Так я могу разговаривать с тобой, не используя интерком. А ты можешь связаться со мной, если тебе что-нибудь понадобится.

– Спасибо. – Я действительно испытывала искреннюю благодарность. Страшно сидеть запертой наверху без всяких способов коммуникации с миром.

Пока он вел меня на второй этаж, я крепко сжимала рацию в руке. Это еще не свобода, но хоть что-то. После того как Эйден запер за мной лестничную дверь, я ринулась в свою комнату делать заметки.

Выражения «проверить ячейку» я раньше не слышала: Исабель не упоминала, каким образом доставляются покупки. По моим ощущениям, одежда и еда сами собой появлялись в кухонном подъемнике, словно по мановению волшебной палочки. Я просила прислать тампоны или блеск для губ, и они приходили. Однако, поскольку мы были далеко от любого населенного пункта, наверняка поблизости имелось здание или почтовая ячейка, где получали посылки. Густав с Лазло тоже должны были где-то жить, так что, возможно, заказы доставляли туда, а потом их забирала Исабель или привозили мордовороты.

Раз до города путь неблизкий, я предположила, что Эйден будет отсутствовать несколько часов. В ожидании его возвращения я погоняла с Садиком машинки, потом немного почитала. Примерно в то время, когда я обычно ложусь спать, рация зашуршала.

– Приветик, детка, – проговорил Эйден слащавым фальшивым басом. – Спускайся.

Все двери в коридоре были уже закрыты, и я, мгновение поколебавшись, заперла засовы, чувствуя одновременно неловкость и возбуждение. Я, конечно, не была тюремщицей для своих подопечных, но и не хотела, чтобы кто-то из них застукал меня, когда я выскользну наружу.

Пока мы шли по подъездной дороге к гаражу, Эйден вел меня за руку. Может, это и предполагалось как романтический жест, но я подозревала, что, кроме прочего, это была осознанная мера безопасности: ведь я, известная склонностью к побегу, сейчас расхаживала по двору.

– Черт! – внезапно воскликнул Эйден, да так громко, что я вздрогнула. Он заключил меня в объятия, и наши сердца забились рядом. – Извини. Я забыл, что у тебя нет обуви. Давай, забирайся.

Последние пятьдесят метров до гаража он нес меня на спине. Построенный из красного кирпича с белыми вставками, сочетавшимися с отделкой дома, гараж состоял из трех секций. Пикап Эйдена стоял в одной, средняя пустовала – видимо, предназначалась для машины Исабель, – а в третьей хранились газонокосилка, бензонасос и большой оцинкованный резервуар, в котором зимовали карпы кои. Рыб было полдюжины, и они тыкались рыльцами в стенки емкости, пока Эйден не бросил им корма в гранулах.

Квартира над гаражом выглядела так, как я и представляла жилище двадцатипятилетнего холостяка: единственное длинное помещение с несколькими переборками, делящими его на зоны по назначению. Ванная была в углу напротив лестницы. Диван и телевизор стояли над центральной частью гаража, там же вдоль стены выстроилась кухонная мебель. В дальнем конце еще одна переборка отгораживала кровать. В углу втиснулся тренажер со штангами. В полную высоту потолок был только над коридорчиком шириной два метра посередине квартиры.

– Это для Джеки и Ли Сюэ? – спросила я. На кофейном столике была составлена гора посылок.

– Черт, я и в самом деле нарушаю правила. Не смотри, ладно? Подожди, я их открою. Не смотри.

Решись я его ослушаться, могла бы увидеть адрес ячейки, но после этого дороги назад уже не было бы: Эйден уже никогда не стал бы мне доверять, а сообщить адрес доставки мне все равно было некому. Поэтому я закрыла глаза и слушала, как Эйден разрезает упаковку и вываливает содержимое на кофейный столик. Когда он сложил коробки и убрал их в стенной шкаф, я приблизилась.

Одежда для Джеки и Ли Сюэ. Не Гуччи, но новые носки и белье плюс удобные брюки и рубашки. Учебник китайского для меня, учебник английского для Джеки, китайско-английский словарь, который нужен нам обеим, и кулинарная книга с традиционными рецептами китайской кухни.

– Исабель обычно срезает все этикетки с одежды, – подсказала я.

– Не говори ей, что видела ярлык магазина, ладно? – Эйден уселся на диван и с помощью перочинного ножа стал отпарывать бирки.

– А ты знаешь, что я больше двух лет не сидела на диване? – Садовник расположился по центру, поэтому мне пришлось втиснуться рядом с ним.

– Серьезно?

– С тех пор, как меня выдворили из квартиры.

– Тебя выселили?

– Я уже продала диван, и меня вот-вот должны были вытурить. Тогда меня и похитили. Машину изъяли за долги, и я пошла в кофейню, где одна милая дама купила мне кофе и предложила работу. Надеюсь, теперь тебе легче.

Он поднял на меня непонимающий взгляд.

– Ну, я про твое похищение на ярмарке. Ты ведь был ребенком. А я, взрослая баба, сама согласилась, чтобы меня подвезла незнакомка, вот меня и похитили.

– А. – Он обнял меня одной рукой и привлек к себе.

Мне очень хотелось раствориться в его утешающем тепле, но нужно было сохранять бдительность, чтобы сориентироваться, как посещение его квартиры поможет мне сбежать.

– Ну что, посмотрим кино? – спросила я.

– Я привез тебе попкорн.

Я позволила Эйдену самому выбрать фильм на «Нетфликсе». Доступ в интернет был прямо у меня под носом, но что толку?

Начали мы с кино, а закончили в постели.

Препятствия, мешавшие нам в доме, потеряли значение в квартире Эйдена. Пока мы целовались, он скользнул рукой вверх по моей спине и расстегнул на мне бюстгальтер. Я уже успела стащить грязные носки, в которых шла по двору, а он снял с меня лифчик и рубашку. Потом легинсы и трусы. Я не возражала, когда Эйден сбросил рубашку и джинсы, и меня не смущало, что мы окажемся полностью голыми под одеялом на его кровати. Он, однако, остался в трусах, что дало мне возможность ровно дышать и сохранять спокойствие, пока он гладил меня, исследуя самые чувствительные места.

– Ты же знаешь, что всегда можешь сказать «нет»? И я обещаю надеть презерватив, но заставлять тебя не хочу, – прошептал он.

Я прижалась лицом к его обнаженной груди, провела большим пальцем по его тазовой кости над местом, где заканчивался жуткий пурпурный шрам. Я верила в искренность Эйдена, но понимала, что, кроме презервативов, в его тумбочке имеются еще два предмета: мобильный телефон и ключи от пикапа. Я могла сказать «нет» – и даже хотела это сделать, потому что мне было страшно, – однако считала, что, буквально и метафорически приблизившись к презервативам, я приближусь и к остальному содержимому тумбочки.

Поэтому я решила сказать «да», но в конце концов заплакала. Причем не пустила умильную слезу, а почти истерически разрыдалась.

– Ничего страшного, – заверил Эйден, обнимая меня, – я же говорю, ты можешь отказаться.

– Но я хочу объяснить почему, ладно? – Мне потребовалось время, чтобы составить связную фразу, и он терпеливо ждал. – А вдруг я забеременею? Ведь презервативы не всегда защищают.

– Ну не знаю. Не в курсе, как женщины выходят из положения. Дворцы раздельные.

– Ну ты же можешь предположить? То есть ты ведь представляешь, как Они обычно действуют и что предпримут в таком случае.

– По всей вероятности, пришлют врача, который обо всем позаботится. – Он не отпускал меня, но голос у него неуловимо изменился, как будто Эйден стал отдаляться от меня.

– Ты говоришь об аборте?

– Да. По всей вероятности.

– Или что? Ты говоришь «вероятность», значит, есть и другие варианты? – не отставала я.

Он молчал, и теперь пришла моя очередь ждать. Я была уверена, что знаю ответ, но хотела, чтобы Эйден произнес его вслух.

– Черт. Думаю, Они могут тебя убить, – признал он.

– Весьма распространенная мера, когда женщина некстати беременеет.

– Проклятье, сам знаю. Извини. Я не должен был просить.

– Ничего страшного, что ты попросил, но я хочу услышать ответ. Значит, мне сделают аборт или просто убьют.

– Или заставят родить.

– А что потом?

– Подозреваю, ребенок стоит кучу денег. Особенно белый.

– Приятный бонус для Них. – Может, таков и был план: через беременность привязать меня к садовнику, а заодно предотвратить возможный побег. Если только Эйден не примет мое «нет».

– Не будем испытывать судьбу, – заключил он. – Это самое разумное решение, потому что я не хочу узнать, что Они предпримут.

Я позволила ему утешить меня, он прижался ко мне и стал целовать в лоб, но беспокойство не исчезало.

– Как ты можешь так жить, зная все это? Понимаю, ты хочешь защитить родителей и братьев, но все равно. Я говорю это не для того, чтобы обидеть тебя. Я пытаюсь выяснить, как мне жить дальше в таких условиях. Или что там Они придумают для меня в будущем.

Он сел и взял меня за руки.

– Я бы рад найти для тебя какие-то волшебные слова, но у меня их нет. Я просто хочу выжить, поэтому и принимаю правила. Хотя не всегда получалось. Раньше меня одолевала мысль о самоубийстве. Тогда я думал: если мне придется все время мириться с этим, я сойду с ума. Потому-то «Отель “Нью-Гэмпшир”» и оказал на меня такое влияние.

– «Проходи мимо открытых окон», – процитировала я.

– Вот-вот. В первые годы меня держали взаперти в так называемой оранжерее. Окна были из стеклоблоков, высоко на стене, чтобы мы не могли выглядывать наружу. Собственно говоря, тюрьма. Там стояла кровать, большая кровать, ведь ради этого такие места и существуют. Вереница мужчин приходила ко мне, чтобы… ну, сама понимаешь.

– Не извиняйся за то, что с тобой произошло. – Мне была невыносима мысль, что Эйден стыдится учиненного над ним насилия.

– Нас было человек двадцать мужского пола, но я подозревал, что где-то есть такое же место для женщин. Нас выпускали из комнат, чтобы посетить ванную, давали чистую одежду, кормили. Порой клиент хотел устроить вечеринку для друзей и заказывал сразу двоих. Туда меня отправили сразу после похищения.

– Бедняга!

– Да уж… В оранжерее я думал о самоубийстве постоянно. Сразу после моего приезда один из наших покончил с собой, выпив средство для чистки унитаза, после чего император запер всю бытовую химию в шкаф. Вот почему Бритни не отправляет вам наверх солонки: солью тоже можно отравиться. Другой парень повесился. Помню, я пытался выяснить, как это делается, но потом меня перевели.

– В место похуже? – предположила я.

– В каком-то смысле там было лучше, потому что я немного привык. Как ни чудовищно это звучит, человек ко многому способен привыкнуть. И та книга, «Отель “Нью-Гэмпшир”», помогла мне увидеть, как можно выжить. На протяжении всего времени Они отсортировывали тех, кого собирались сохранить. Кому могли доверять. Оглядываясь назад, я вижу, что отчасти благодаря этому и выжил. Делал то, что от меня требовалось.

Ребятам, не желающим подчиняться, не нужно было убивать себя: их отдавали клиентам с садистскими наклонностями. Каждому из нас время от времени попадались клиенты-отморозки, но тех, кто отказывался повиноваться, отправляли к худшим из худших.

– По-моему, люди, которые платят за насилие над другими, в любом случае отморозки, – заявила я. Отчаянно желая сбежать, я все-таки сочувствовала Эйдену и хотела, чтобы он тоже смог вырваться отсюда.

Эйден сжал мне руки и поцеловал их.

– У Них были и другие способы наказания. Например, отменить «PrEP».

– А что это?

– Укол для профилактики ВИЧ. Когда Они решали, что ты не стоишь усилий, инъекции переставали делать. Если же ты выполнял все приказания, получал лучшее лечение и больше возможностей.

– Каких, например?

– Когда мне исполнилось девятнадцать лет, один человек увез меня в Дубай на два года. Так я и выучил арабский. Многие там говорят по-английски, но клиент был старый и нанял мне учителя.

– А под клиентом ты имеешь в виду…

– Да. Но мне дозволялось выходить на улицу самому. Я научился играть в футбол и водить машину. За эти годы я буквально вымахал на двадцать сантиметров. Паспорта у меня не было, так что уехать я никуда не мог, но мне нравилось гулять по городу, смотреть разные места. Разговаривать с людьми. Потом клиент заболел, и Они послали за мной перевозчиков.

– Хочешь сказать, тебя изъяли за долги?

Едва сказав это, я пожалела о своих словах, но Эйден засмеялся.

– Именно. Изъяли, как твою машину. Если честно, та работа была не так уж плоха. Клиент оказался достойным. Никогда меня не обижал.

– В отличие от того, кто хотел тебя покалечить.

– Тот человек… – Эйден долго молчал, и я решила, что вечер откровений закончен. Но потом он откашлялся и сказал: – Он был полный псих, издевался над всеми. И вот однажды Они послали одного из наших к этому психованному чуваку, и он разошелся не на шутку. Я всерьез испугался, что он убьет парня, и просто… схватил его за руку, чтобы оттащить.

– О-о-о, – протянула я, потому что так стонал ужас у меня в голове.

– Да. Тогда он совсем остервенел. Нам не давали в руки ничего стеклянного, но клиент разбил бутылку из-под пива и пырнул меня в живот.

– Ты попытался вмешаться в драку?

– Ну да, нужно было остановить убийство. Короче, суть в том, что он распорол мне живот, но ему ничего за это не было. С богатыми людьми не случается ничего плохого. Убей он меня, мое тело просто уволокли бы, а с него в следующий раз взяли бы больше.

– О господи.

– Кстати, деньги, конечно, сила, но иногда суть в шантаже. Когда клиент кого-то убивает – это одно дело, но, если заполучить видео, где он развлекается в борделе, его можно держать на крючке вечно. Вот что я имел в виду, когда объяснял, почему у Них нет камер на втором этаже. Иначе остались бы доказательства преступлений, которые Они совершают. Таких, которые могут озолотить шантажиста.

– А что случилось с тем парнем?

– Не знаю, – тихо проговорил Эйден.

– Не знаешь или не хочешь мне говорить?

– Не знаю. Меня больше не посылали в тот дворец, потому что после ранения я стал бракованным материалом. Но лицо у меня было приличное, поэтому Они решили сделать из меня ловчего.

– Что это значит?

– Иногда они в открытую похищают людей, колют наркоту и суют в багажник, но такое бывает редко. Ловчий же во время свидания убеждает новичка работать на Них.

– Понятно… Что же, немудрено, ты ведь безумно привлекательный.

Он покраснел и засмеялся.

– А жертвы часто бывают очень одиноки. На это и расчет. Я должен был убеждать их взять клиентов. Чтобы помочь мне. Доказать, что они меня любят. Подсадив таким образом беглеца на крючок, ловчий перестает быть милым, а его жертва обслуживает одного клиента за другим и сбежать уже не может.

– Кажется, это называется сутенерством, – заметила я.

– Пожалуй. Ну так вот, Они хотели, чтобы я этим занимался, но я не мог. Встречал подходящих для обработки кандидатов – но не мог… – Он поводил рукой, подбирая слова.

– Вряд ли тебе трудно влюбить в себя кого-то.

– Не знаю. В общем, я знакомился с людьми, играл в бойфренда, но не мог нажать на спусковой крючок, чтобы запустить остальное.

– Потому что ты добрый.

– В конце концов я всегда саботировал дело, потому что иначе мне пришлось бы… Когда находишься в рабстве, есть только два пути развития событий. Либо смиряешься, привыкаешь думать: что поделаешь, такова суровая реальность, – и сам участвуешь в беззаконии. Либо осознаешь, как это ужасно, и не можешь обречь на такую участь другого человека.

Я попыталась понять, что он хотел сказать, и уже собиралась спросить его напрямую, но вдруг сообразила, о чем речь. Похоже, я сжимала его руку слишком крепко, но он не жаловался.

– Так что я не преуспел как ловчий, потому что не смог этим заниматься. Даже если бы мне приставили пистолет к виску, думаю, я предпочел бы смерть. Возможно, меня выставили бы работать на улицу, но и это казалось не настолько страшным, как разводить доверчивых жертв.

Когда меня отправили сюда, все вели себя так, словно эта работа, это место – наказание за неудачу. Но мне разрешено выезжать отсюда каждый день, это уже привилегия. По большей части я сам решаю, чем заниматься, при условии, что работа выполнена. Я могу читать сколько влезет и смотреть телик хоть до посинения. Могу играть с детьми. Здесь я встретил тебя. Это как… как счастливое детство. Которого у меня не было.

– Я рада, что ты снова чувствуешь себя ребенком. Ты этого достоин, – сказала я.

– Хоть я и плохой человек.

Мне было больно каждый раз напоминать себе, что он работает на Них, но как иначе отделить душу Эйдена от его поступков, совершенных по принуждению или по собственной воле?

– А ты когда-нибудь пытался связаться с семьей?

– Нет. Не хочу подвергать родных опасности.

– Даже по телефону?

– Мой телефон прослушивается. Они узнают, если я позвоню.

– Но можно позвонить с другого телефона. Одноразовые мобильники продаются на любой заправке. У тебя полно возможностей обойти Их контроль. – Уму непостижимо, как легко Эйден мог поговорить с родными и насколько немыслимо это было для меня.

Он взглянул на меня прищурившись, и легкий трепет передался от его руки моей. Впервые я осознала, как основательно ему промыли мозги. Он попался на Их россказни: если он сбежит, если откажется повиноваться, Они найдут его и убьют, расправятся с его семьей. Они всезнающие, всевидящие, всемогущие. У него нет способа опровергнуть Их слова.

– Прости, – произнес он. – Не хотел вываливать все это на тебя. Просто ты мне как друг.

– Я и есть твой друг.

– Хотя я негодяй, который помогает держать тебя в плену.

Это признание казалось опасным, но многообещающим. Сможет ли Эйден также признать, что в его власти изменить собственную судьбу?

– Сомневаюсь, что Они по-прежнему следят за твоей семьей. Каким образом? Сколько человек на Них работают?

– Тысяча. Пять тысяч. Больше. Без понятия.

– Нельзя контролировать стольких людей. Ты можешь сменить имя, получить новый паспорт, – предложила я.

– Может, меня Они и не поймают, но семью? Необязательно следить за ней все время. Они могут просто найти моих родных, когда понадобится. Всё есть в интернете.

С этим я не могла спорить. Зная имена его родителей и имея доступ в Сеть, даже я сумела бы обнаружить их место жительства всего за пять минут.

– Им нужно всего лишь разыскать мою семью и отправить туда перевозчиков. И я, где бы ни скрывался с новым паспортом, прочту в новостях об убийстве моих близких. Знаю, ты считаешь меня трусом…

– Вовсе нет, – возразила я.

– Но если из-за меня убьют маму, папу, младших братьев, как я буду с этим жить?

Я кивнула, признав его рассуждения логичными, хоть и не была уверена, что Они обладают такой властью.

– Я соврал тебе о том, как меня похитили, – признался он. – Я сам виноват. Мы не ездили на ярмарку. В то лето меня поймали за воровством в магазине, и сотрудники социальной службы заявились к нам домой и устроили родителям головомойку. Даже дважды. Меня ловили на краже дважды. У отца не было работы, дела обстояли хреново. В тот вечер, после второго раза, папа ударил меня. Не побил, просто дал пощечину. Не сильно. Но я ужасно разозлился. Поэтому ночью улизнул через окно спальни.

Так вот, меня не похищала женщина на ярмарке. Наша машина не заводилась, и мама не смогла поехать меня искать. Она позвонила прикрепленному соцработнику, и он пообещал меня найти. В нескольких километрах от нашего дома на шоссе была заброшенная бензозаправка, где мы обычно прятались, чтобы перекантоваться. Там соцработник меня и нашел. И сказал: если я не готов ехать домой, могу переночевать у него. Вместо этого он отвез меня в дом к другому парню – не знаю куда, – и мы вместе напились. Я думал: как прикольно, что двое взрослых мужиков взяли меня в компанию. Я был глуп и не понимал, что происходит. Они уверяли, что так и поступают друзья. А я был пьян. Утром соцработник сообщил мне, что родители не хотят меня видеть и мне придется остаться там. В тот вечер они с другом снова напоили меня, а когда я отключился, отвезли в другое место. Так я и оказался в оранжерее.

– Тебя похитил соцработник? Который занимался твоим делом? – спросила я в ужасе. Мной занималась усталая женщина по имени Марта, от которой пахло коричной карамелью.

– Ага.

– Тогда ты ни в чем не виноват.

– Как сказать. Я сам прыгнул ему в руки. Как последний лох.

Я обняла его; может, Эйден и ловчил со мной, но история казалась правдивой. Она производила впечатление исповеди человека, который слишком долго винил себя в том, что оказался в таком положении.

– Ты тем более не виноват, поскольку тебя обманул человек, которому ты доверял. Даже размахивай ты плакатом «Пожалуйста, похитьте меня», это не сделало бы тебя виноватым.

Эйден засмеялся мне в шею и наклонился вбок, увлекая меня за собой, пока мы снова не легли рядом друг с другом.

– А с тобой было именно так? Ты размахивала плакатом «Пожалуйста, похитьте меня»?

– Типа того. – Как я могла быть такой наивной?

– Нет. Ты не виновата, Беатрис. Мне жаль, что с тобой такое произошло, но я рад, что ты оказалась здесь.

Я позволила ему обнимать меня много часов, ради настоящего утешения, но и ради совершенно фальшивого чувства общности. Эйден слишком боялся Их, чтобы помогать мне. Наконец я задремала, но резко проснулась от внезапного страха. Я оставила Садика, Джеки и Ли Сюэ запертыми наверху.

– Что с тобой? – спросил Эйден. Он так и не сомкнул глаз.

– Я выключила плиту после того, как приготовила ужин?

– Не иначе.

– А вот я не уверена. Вдруг нет? Я заперла всех по комнатам, а теперь не помню, выключила ли плиту.

– Ты серьезно? – Это могло выглядеть как пренебрежение, но Эйден с встревоженным видом гладил меня по спине.

– Глупо, да? Я просто подумала: вдруг начнется пожар, а они заперты.

– Но они в любом случае заперты наверху, даже когда ты там.

– Теперь у меня есть рация. Можно было бы вызвать тебя.

Я села, чувствуя ледяной озноб; сон как рукой сняло. Аккуратно подбив Эйдена увести меня из дома, я очень гордилась собой, но теперь прежний страх неожиданного засел в горле и перехватил дыхание.

– Отвести тебя назад? – спросил он с неподдельной добротой – или с гениальным притворством.

– Извини. Не могу выбросить плиту из головы.

– Ничего страшного.

Мне невольно вспомнилось, как Райли даже после малейшего беспокойства с моей стороны не переставал ворчать, но Эйден оделся, ничуть не хмурясь и не выражая недовольства, и отнес меня на спине в дом. В кухне я убедилась, что все ручки плиты выключены, а Эйден тем временем наклонился и проверил конфорки под новыми сковородками Исабель.

– Все в порядке, – объявил он. – Полегчало?

– Да, наверно. – Горло все еще сводил спазм.

– Хочешь вернуться наверх?

Чувствуя себя глупо, я кивнула. От неловкости я даже не могла взглянуть на Эйдена. Мне действительно хотелось вернуться на второй этаж. Вернуться в свою тюрьму.

На верхней площадке я обняла его. Отчасти от нежелания, чтобы он смотрел на меня, отчасти из благодарности за понимание. Как только он ушел, я исправила ошибку, которая грызла меня на задворках сознания: потихоньку отодвинула засовы на дверях спален. Изнутри комнат я не услышала никакого движения, но, по крайней мере, могла лечь спать, зная, что не сделала очередного шага к превращению в Исабель.

Райли по утрам обычно дулся, если накануне я его продинамила, но Эйден принес книги и новую одежду, которая осталась у него в квартире, и загрузил старую в стиральную машину. Гул крутящегося барабана разбудил меня, и, войдя в прачечную, я обнаружила Эйдена, опершегося на сушилку и смотрящего в пустоту. Поняв, что я застала его в мечтательном настроении, он покраснел.

– Хорошо спал? – спросила я.

– Да, жаль только, что ты не осталась у меня.

– Может, в другой раз получится. – Я не знала, как правильно ответить, и прочитать выражение его лица не смогла. – Готов к завтраку?

– Конечно. Я оставлю дверь на лестницу открытой. Спускайся, когда соберешься.

Я сунула в духовку кексы, а пока они пеклись, с помощью нового словаря составила несколько вопросов на английском и чудовищно корявом китайском: «Хорошо ли вы себя чувствуете? Нужны ли вам лекарства или туалетные принадлежности? Подошла ли новая одежда? Не хотите ли вы прийти на уроки? Какая еда вам нравится?»

Листок с вопросами, словарь и кулинарную книгу я положила на тележку, которую вкатила в комнату китаянок. Джеки уже встала и оделась, но Ли Сюэ лежала в постели, что меня встревожило. Я привыкла иметь дело с детьми, впадающими в тоску из-за положения заложника, но не знала, как помочь пожилой китайской женщине.

– Вчера ночью моя дверь была заперта, – проворчал Садик, когда мы сели завтракать.

Эйден ел внизу один: отдаление было естественным следствием его откровенности прошлой ночью.

– Знаю. Извини.

Я чувствовала свою вину. Кроме прочего, еще и из-за того, чем закончилось наше вчерашнее общение с Эйденом. Я только все усложнила, тогда как должна была попытаться упростить.

Впору было пожалеть об отсутствии Исабель, поскольку наши с ней отношения были предельно ясны: моя главная задача состояла в том, чтобы отстаивать перед ней интересы детей. Я напомнила себе об этом, когда Эйден повел меня вниз готовить обед.

– Можно Садику сегодня погулять во дворе? – спросила я.

– Там довольно холодно.

– Знаю, но он не был на улице всю неделю. Если тебе некогда, я могу пойти с ним.

– Нет, я выведу его днем. У тебя даже обуви нет.

Я вместе с ним засмеялась, хотя впору было кричать от досады. Очень смешно, что я чуть не оказалась на кухне разутой и беременной.

Не желая обнадеживать Садика, я ничего не сказала ему за обедом о прогулке: разочарование хуже монотонного гула скуки. После того как мы поели, я отправила паренька за тарелками Джеки и Ли Сюэ.

– Помнишь, как грозно ты со мной поначалу обходилась? Можно подумать, эти две китаянки важнее эмира, – проворчал он.

– Не верится, что я тебя поправляю, но слово «грозно» здесь не подходит. Лучше сказать «строго».

– Строго, – повторил он с сомнением.

– Забери посуду.

Он ушел, но через несколько мгновений ворвался назад в столовую.

– Она идет!

Я было подумала, что он имеет в виду возвращение Исабель, но вдруг услышала дребезг посуды. Джеки неуверенно сделала шаг в столовую, держа в руках поднос с тарелками. Она выглядела меньше, чем представлялось раньше, футболка Нестора висела на ней мешком. Надеясь задержать девочку, я сделала знак, чтобы она отнесла посуду в шкаф подъемника. Кроме тарелок, на подносе лежали словарь, кулинарная книга, лист бумаги и карандаш. Джеки аккуратным почерком написала ответы на вопросы по-английски. Похоже, мои попытки составить фразы по-китайски получились такими жалкими, что девочка не стала утруждать себя и дублировать предложения на своем языке.

«Хорошо ли вы себя чувствуете? – Нельзя лактоза».

Я нахмурилась: все, что готовила Исабель, содержало молочные продукты. Обжарено на сливочном масле, или посыпано сыром, или приправлено сливочным соусом. Неудивительно, что бедняжки смели мою немудреную поджарку из яиц с помидорами.

«Нужны ли вам лекарства или туалетные принадлежности? – Сердечные таблетки паста для зубных протезов».

Об этих двух вещах мне не приходилось заботиться, когда я присматривала за детьми. Чистящее средство для протезов достать было нетрудно, но лекарства для сердца…

«Подошла ли новая одежда? – Большой рост».

И без того очевидно: брючины Джеки были подвернуты три раза. Как решила бы эту проблему Исабель? Доверят ли мне работу за швейной машинкой?

«Не хотите ли вы прийти на уроки? – Тетя нет Джеки да».

«Какая еда вам нравится? – Яйца помидоры хорошо. 14, 31, 56, 107».

Числа, как я полагала, означали номера страниц из кулинарной книги.

Интерком щелкнул. Мы все втроем вздрогнули. Нервы у нас в нынешних обстоятельствах были не железные.

– Садик, иди к двери и захвати футбольный мяч. – Голос Эйдена звучал бодро, что меня утешило.

– Ура! – Садик стрелой умчался, оставив меня наедине с Джеки. Девочка переминалась с ноги на ногу, тоже собираясь ретироваться.

Когда юный эмир снова промчался мимо двери, она испуганно сделала шаг ближе ко мне.

– Не бойся. Пойдем в класс. – Я взяла книги и список и жестом пригласила следовать за мной. Если Эйден будет во дворе с Садиком, посуда может подождать.

В классе я положила книги на парту Нестора, стоявшую впереди. Так было лучше всего: я не хотела, чтобы местные ужасы мешали девочке учиться.

– Непереносимость лактозы, я поняла. Молоко нельзя. Больше молочных продуктов не будет, – пообещала я.

Джеки улыбнулась и кивнула. Придется убедить Исабель позволить мне готовить для китаянок, ведь сама она ни за что не станет менять ассортимент блюд.

– А какие лекарства? – Я указала на записанный ответ. – Shénme?[25]

Она приложила палец к нижней губе.

– Не знаю. Тетя не знать назвать.

– Ладно. Выясним и найдем для нее лекарство. Сколько тебе лет?

– Десять. – Она растопырила пальцы обеих рук. Мала для своего возраста. Потом Джеки указала пальцем на слово «уроки».

– Я хочу, чтобы ты также ходила на уроки. Это наш класс. Вот твой стол, – терпеливо объяснила я.

Используя словарь, чтобы восполнить недостаток слов, мы обсудили учебу. Английский, китайский, география, математика. Возможно, испанский.

С целью оценить знания новой ученицы я дала ей учебник по математике для средней школы. Она сделала финальный тест, и все ответы оказались правильными. Это означало, что надо брать учебник следующего уровня, к чему я не была готова. Придется составлять программу самостоятельно.

Затем мы составили список слов друг для друга. Мой был очень приземленный и включал слова вроде «дверь», «замок», «посуда», «стирка», «завтрак», «обед», «ужин», «второй этаж», «первый этаж», «видеозвонок». Список девочки получился более экзистенциальным: «страшно», «проголодалась», «незнакомец», «темно», «тюрьма», «дом».

Когда Эйден привел Садика, я оставила Джеки листать новый учебник английского, а сама отправилась на кухню готовить ужин. По пути к двери на лестницу я заглянула в комнату, где Ли Сюэ лежала в кровати. Мне очень не хватало Исабель: ее я уже научилась мотивировать на решение подобных вопросов.

– Похоже, Ли Сюэ требуются лекарства от сердца, которых она не принимала с тех пор, как приехала сюда, – сообщила я Эйдену.

– Ли Сюэ?

– Пожилая женщина, которую привезли с Джеки. Не знаю, действительно ли она ее тетя, или вроде няни, или еще кто, но ей нужны таблетки. Джеки не знает, как они называются.

– Ох. Боюсь, это проблема.

– Можно вызвать врача?

– Какого врача? – спросил Эйден.

– Ну, как в тот раз, когда Нестору понадобился стоматолог.

– Я не знаю, как вызывать сюда врача.

– Если ей нужны лекарства от сердца, плохо, что она их не принимает. – Это был один из редких случаев, когда я всерьез разозлилась на Эйдена, потому что он не хотел помочь. Правда, позволить себе показать, что сержусь, я не могла.

– Пожалуй, сообщу Бритни. – Бесхребетный ответ, но я затолкнула поглубже свое раздражение, поскольку надеялась на новое приглашение в его квартиру. Вдруг там обнаружится нечто такое, что поможет мне найти выход отсюда.

Видимо, я успешно скрывала свои чувства, поскольку после ужина Эйден отвел меня вниз, чтобы убрать посуду, а потом на спине снова потащил к себе. Правда, сначала мы убедились, что плита выключена.

Мои мотивы, вероятно, оставались для Эйдена загадкой, потому что он искренне веселился, кормил меня попкорном по штучке и хвастался португальскими ругательствами, которым научился в одном из дворцов. Поддерживая атмосферу потерянного детства, мы устроили борьбу на ковре перед диваном. В каком-то смысле наше веселье казалось искусственным, как нарезка кадров из романтической комедии, но Эйден выглядел неподдельно счастливым. А я за время своего заточения, похоже, стала такой же циничной, как Исабель.

Где-то в глубине души мне было стыдно использовать садовника как средство найти путь побега, но я сознательно отмахивалась от угрызений совести. Мне было необходимо сбежать отсюда.

Я подождала, когда Эйден перевернется во сне, и выдвинула ящик тумбочки. Увы: презервативы есть, но ни ключей, ни телефона.

Как только его рука соскользнула с меня, я выбралась из постели и, обогнув перегородку, на цыпочках пробралась в гостиную. Сначала я не знала, куда заглянуть, пока не вспомнила про картонные коробки, которые он разобрал и сложил в стенной шкаф. Знать адрес, куда доставляются посылки, будет полезно, если мне в руки еще когда-нибудь попадется телефон. Я уже хотела открыть дверцу стенного шкафа, когда услышала скрип кровати.

– Беатрис, – позвал Эйден сонным голосом.

В мгновение ока я метнулась к находящейся в трех шагах ванной.

– Я в туалете, – отозвалась я и, сдернув трусы, плюхнулась на унитаз в надежде, что получится пописать по заказу. Страх поспособствовал позывам, так что я вовсю журчала, когда тень Эйдена заслонила лунный свет, падавший из слухового окна.

– Извини. Я не собирался шпионить за тобой.

– Все нормально.

Он отвернулся, и я потянулась за туалетной бумагой. Когда смыла воду и вышла из туалета, Эйден ждал меня в темноте. Желая усыпить любые подозрения, я обняла его.

– Ты замерзла, – сказал он. – В этой квартире все время холодно.

Я позволила ему отвести меня в постель и подсунула ступни под его икры, но на самом деле дрожала из-за того, что чуть не попалась. Эйден больше ничего не сказал об этом эпизоде и на следующий день вел себя как обычно: ел с нами, без напоминания вывел Садика на прогулку, но после ужина не пригласил меня к себе. Это могло означать, что Исабель скоро вернется или что он осознал опасность моих ночевок у него в квартире. Так или иначе, я спала в своей постели, когда кто-то стал колотить во входную дверь.

Я подскочила на кровати, пытаясь сообразить, что происходит. Дверного звонка я здесь ни разу не слышала, так что нежданный гость просто колотил кулаком в дверь. На мгновение вернулся давний страх, что дом загорится, когда мы заперты наверху. Однако запаха дыма я не ощущала, к тому же перед сном трижды проверила, выключена ли плита: не хотелось умереть в кромешном аду, запертой в комнате, как Зельда Фицджеральд[26].

Спеша по коридору в столовую, я пыталась представить разные сценарии, объясняющие стук: Исабель забыла код от двери; стоматолога наконец замучила совесть, и он позвонил в полицию.

На подъездной дороге на обычном месте стоял джип перевозчиков. Наверняка они должны были сообщить Эйдену о своем появлении, но они продолжали дубасить в дверь, пока я не увидела, как садовник бежит к дому от гаража. Изо рта у него шел пар.

– Что случилось? – спросил у меня за спиной Садик.

– Не знаю.

Невзирая на холод, я слегка приоткрыла окно и услышала, как Эйден спрашивает:

– В чем дело?

– Это ты мне скажи, – гаркнул Густав. – Ни тебя, ни Бритни.

– Я здесь.

– Отведи нас наверх. У нас приказ, – велел второй перевозчик. Это был не Лазло.

– Иди в свою комнату, – велела я Садику.

– Не запирай меня. Вдруг тебе понадобится помощь?

От мысли, что придется рассчитывать на помощь наивного четырнадцатилетнего подростка, мне стало не по себе, но я бы не хотела, чтобы меня запирали в комнате, когда происходит непонятно что.

– Хорошо, но обещай, что выйдешь, только если я позову тебя по имени.

– Обещаю.

Оставалось лишь надеяться, что паренек послушается. С лестницы донеслись громкие голоса и топот.

– Может, вернетесь утром? – предложил Эйден. – Я ей позвоню, и мы выясним…

– Открывай чертову дверь. – Голос незнакомый. Кто это и где Лазло?

– Я не слышал никаких…

– У нас приказ.

– А у меня нет, – возразил Эйден.

– Я тебе задницу надеру. У меня приказ, и мне плевать, если ты недостаточно важная птица, чтобы ставить тебя в известность! – заорал Густав. – Открой гребаную дверь, или, клянусь, спущу тебя с лестницы.

Я вовсе не хотела, чтобы Эйден пострадал, но мысленно умоляла его не открывать. Запертая дверь защищала нас от перевозчиков. Послышались новые крики и нечто вроде шума потасовки, потом дверной замок запищал. Я в пижаме застыла посреди коридора, дрожа от страха. Перевозчики ворвались первыми: Густав и Наполеон. Эйден вбежал следом, запыхавшийся и взъерошенный. Он что, дрался с ними?

– Почему она не в своей комнате? – спросил Наполеон, увидев меня. Он что, думал, меня тоже запирают на ночь? Так положено?

– Как будто можно спать под такой грохот.

– Нам нужны девчонка и старуха. – Густав подошел ко мне вплотную, так что пришлось попятиться, чтобы он не коснулся меня. – У нас приказ.

– Какой приказ?

– Спустить тебя с лестницы, если не захлопнешь пасть.

– Где Бритни? – вмешался Наполеон. – Она не ответила на звонок.

– Ее здесь нет. – Не осознавая этого, я все еще пятилась от Густава дальше по коридору.

– Что значит – ее здесь нет?

– Уехала. Давай я позвоню ей. – Эйден держал в руках телефон.

– Мы уже звонили, она не отвечает.

Я была почти у комнаты Джеки, когда Густав обошел меня. Я попыталась преградить ему дорогу, но он толкнул меня в грудь.

– Убери руки, мудила! – крикнул Эйден, влезая между Густавом и мной.

– Хочешь помериться со мной силами, красавчик? Да я тебя по стенке размажу.

Думаю, Эйден собирался заехать ему кулаком в лицо, когда из его телефона внезапно раздался голос Исабель:

– Что происходит?

Эйден поднес трубку к уху, потом передумал и включил громкую связь.

– Где ты? – гавкнул Наполеон.

– У нас приказ забрать девчонку и старуху, – подключился Густав, – а эти два идиота болтаются под ногами.

– Подождите, – сказала Исабель. Около минуты из динамика доносилась приглушенная возня, а на заднем плане слышалось смутно знакомое пиканье. Она в больнице? – Господи боже мой. Значит, так. Вы все, кретины, держите свое дерьмо при себе, пока я буду звонить.

Мы вчетвером толпились в коридоре, зыркая друг на друга, и ждали. Дверь Садика медленно открылась, и он выглянул. Я помотала ему головой.

– Только посмотри на этого мелкого засранца. – Густав сделал шаг к Садику.

Эйден сказал что-то по-арабски, полагаю, «вернись в кровать» или «закрой дверь», и Садик послушался. В итоге Густав зыркнул на Эйдена с еще большей злостью и подозрением.

– У них приказ, – сообщила Исабель, перезвонив, – забрать девчонку и старуху. Это всё.

– А ты… – Но Эйден не успел задать вопрос: она повесила трубку.

Густав отпихнул меня и потянулся к ручке двери.

– Где тара? – Наполеон изобразил надеваемый на голову мешок.

Я протиснулась мимо Густава в комнату, где возле своей кровати с ужасом на лице топталась Джеки. Она, видимо, хотела бежать в ванную, где, по словам Садика, они прятались в первые дни, когда он входил, но остановилась, оглянувшись на лежащую в постели Ли Сюэ. Девочка застыла на месте, быстро переводя взгляд с меня на мордоворотов и обратно. Ли Сюэ удалось сесть, но она выглядела совершенно потерянной.

– Пошевеливайтесь, – рявкнул Густав.

– Вам нужно встать и одеться, – сказала я. – Наденьте одежду и обувь. Yīfú. Xié[27].

– Не парься, – бросил Наполеон и произнес что-то по-китайски – последовательность злых слов, которых я не знала. Теперь я поняла, почему он, а не Лазло приехал сегодня: Наполеон говорил по-китайски.

Джеки бросила мне умоляющий взгляд, поэтому я проигнорировала мордоворота и пошла через комнату, чтобы вытащить обувь китаянок из-под кровати.

Джеки надела туфельки, потом мы с ней вместе встали на колени и помогли Ли Сюэ влезть в балетки. Ноги у пожилой женщины были распухшими и холодными. На пальто больше всего походил шерстяной пиджак от школьной формы, так что я взяла его из шкафа и передала девочке. С полки в платяном шкафу я достала одеяло и набросила его на плечи Ли Сюэ, которая выглядела ужасающе слабой и бледной до серости.

– Хватит валандаться, – подхлестывал нас Густав.

– Мешки, – повторил Наполеон.

Понукания не давали мне ясно соображать, но я отправилась в прачечную и нашла мешки – пару черных наволочек, которые остались там после стирки. Когда я вынесла их в коридор, Джеки и Ли Сюэ уже вывели из комнаты. Пока Наполеон закреплял стяжки на запястьях пленниц, Густав надевал им на головы мешки.

Потом они ушли, и Эйден последовал за ними. Пиликнул замок. Садик тут же выскочил в коридор и вопросительно уставился на меня.

– Я ничего не знаю. А ты обещал не высовывать носа из своей комнаты.

Тогда паренек побежал в класс, чтобы выглянуть в окно, и я присоединилась к нему. Мордовороты вышли из дома, наполовину ведя, наполовину таща Джеки и Ли Сюэ, Эйден шагал следом. Вместо того чтобы сесть в джип, они пошли по подъездной дорожке в лес. Легкая дрожь началась у меня в кистях рук, поднялась до плеч, потом до лица, и наконец меня затрясло целиком, но вовсе не от холода.

– Куда их ведут? – спросил Садик.

Он не знал о могилах в лесу. Не знал о самой маленькой могиле, в которой лежала та, кого я держала на коленях и учила алфавиту; та, кого юный эмир с такой неохотой катал на спине.

Я опустилась на колени, чтобы приложиться ухом к щели окна, зажмурилась и сосредоточилась на звуках. Это ухнула сова или кто-то заплакал? А этот щелчок – сломанная ветка или выстрел? Или просто игра воображения? Я сидела, прислушиваясь, пока трое мужчин не вышли из леса. С такого расстояния я не видела, кто есть кто, но разглядела, что шедший посередине несет ребенка. Это, наверно, был Эйден, потому что перевозчики не стали бы держать Джеки так бережно. Я затаила дыхание, но не могла унять дрожь. Садик стиснул мою руку. Почему Джеки несут на руках? И где Ли Сюэ?

Когда троица дошла до дорожки, Эйден отделился и направился к дому, а перевозчики сели в свой джип. Густав напоследок сказал что-то, чего я не разобрала, а Эйден ответил:

– Да пошел ты. Пошел на хер. Чтоб твой болт сгнил и отвалился, кусок дерьма.

Что бы я ни думала о садовнике, сейчас я его обожала за эту вспышку ярости.

Я закрыла окно и побежала к лестнице встречать Эйдена. Ему пришлось опустить Джеки на пол, чтобы отпереть замок, и, когда дверь открылась, девочка с закрытыми глазами сидела на ступеньках, безвольно прислонившись к стене. Я придерживала дверь, пока Эйден поднимал малышку и заносил в комнату.

– Что с ней? – шепотом спросил Садик.

– Ее они не тронули, – ответил Эйден.

В комнате он положил девочку на кровать и отошел, предоставив маленькую китаянку моим заботам. Мне очень не хотелось включать свет, но нужно было убедиться, что Джеки цела. Я сняла с нее пиджак, с облегчением увидев, что он сухой и чистый. Пижама с динозаврами под ним тоже выглядела нетронутой. Сняв с девочки туфли, я провела руками по ее ступням. Она не надела носков, и ноги у нее были ледяные.

– Что случилось?

Я ожидала ответа от Эйдена, но он сидел уронив голову на стол. Джеки подняла правую руку и молча изобразила, как наводят пистолет и стреляют. Потом подняла другую руку, как будто держит смартфон. Видеосъемка. Перевозчики записывали, как они казнят Ли Сюэ. Или снимали Джеки, наблюдающую за казнью. Так было задумано заранее? Позволить Джеки взять с собой тетю и убить женщину на глазах у малышки, демонстрируя ее родителям, что Они не шутят? Или что-то произошло и заставило Их устроить показательный расстрел? Может, Ли Сюэ стала слишком большой обузой из-за того, что ей требовался врач?

Джеки уронила руки на колени, и я закинула ноги девочки на кровать, под одеяло. Она вся продрогла. Когда Джеки легла на подушку, волосы откинулись со лба, обнаружив темные пятна. Брызги крови. Я принесла из ванной полотенце, которым вытерла малышке руки, шею и лицо.

Споласкивая полотенце в раковине, я услышала приглушенные рыдания. Я подумала, это Джеки, но она неподвижно лежала на кровати.

– Бернест, – позвала я.

Он как будто захлебнулся и встал, отвернувшись от меня.

– Мне нужно еще кое-что сделать.

Конечно. Похоронить Ли Сюэ.

– Пожалуйста, – произнесла Джеки, садясь в кровати. – Возьми. Положи. Для тети. – Она сняла с запястья браслет и протянула его мне.

Я на секунду сжала ладонь девочки в руках, потом взяла браслет и пошла за Эйденом в коридор. Когда я протянула ему браслет, садовник замялся.

– Что мне с ним делать? – спросил он.

– Просто закопай вместе с телом.

Он взял браслет и положил в карман.

– Не знаю, умеешь ли ты молиться, но хорошо бы сказать что-нибудь о ней. Ее звали Ли Сюэ. – Я жалела, что не смогла проводить в последний путь Мину и толком даже не помнила, что произошло после ее убийства.

Эйден уже пошел к двери, но потом вернулся и обнял меня, а затем привлек к нам и Садика. Мы стояли, прижавшись друг к другу, пока Эйден не отправился выполнять свою скорбную обязанность.

Поскольку Исабель, которая могла наказать меня, отсутствовала, я провела ночь рядом со свернувшейся клубочком Джеки на той половине кровати, где раньше спала Ли Сюэ. Едва задремав, девочка тут же вздрагивала и просыпалась, дрожала и плакала. Сознание снова и снова увлекало ее назад в лес. Где-то перед рассветом я встала в туалет и чуть не наступила на Садика, который принес подушку и одеяло и устроился на ночь на ковре. Каждый раз, когда мы переживали ужасные события, пареньку все труднее было оставаться одному.

Солнце вставало, но, посетив туалет, я вернулась в кровать. Джеки во сне перекатилась на мою половину в поисках утешения, в поисках Ли Сюэ. Я снова скользнула под одеяло, не разбудив малышку.

Эйден пришел за мной позже обычного. Мне удалось взять себя в руки, чтобы спуститься на кухню и приготовить завтрак, который в итоге ел только он. По моей просьбе Джеки пришла в столовую, но отрешенно сидела, глядя в миску с рисовой кашей. После убийства Мину я находилась в таком же ступоре, но сейчас вполне могла держаться. По большей части. Может, я очерствела? Притерпелась к жестокости?

Поскольку завтракали мы поздно, обеда не было. Во время ужина Эйден ел внизу, а мы втроем ковыряли еду наверху.

Я отправила наши тарелки с почти не тронутой пищей на кухню, зная, что Эйден и сам уберет посуду. Он был прав, что уединился. Пригласи он меня к себе в квартиру на очередное «свидание», я бы наверняка попыталась сбежать. Шарахнула бы его по голове, посадила Садика и Джеки в его пикап и уехала. Вероятно, он это чувствовал. В его защиту надо сказать, что сцена убийства Ли Сюэ, похоже, потрясла его. Я невольно гадала, сколько таких смертей ему довелось видеть, сколько других злодеяний. Он говорил, что ради выживания нужно уметь «отключаться». Но что именно надо отключить, я не знала. Сердце? Мозг? Представление о добре и зле? Или способность чувствовать?

В ту ночь я снова спала с Джеки, и Садик тоже притулился на ковре, то ли намереваясь защищать нас, но ли не желая оставаться в одиночестве. Я лежала в кровати, слушая, как дети дышат, и мучительно ожидая наступления утра. Если справочник по оказанию первой помощи из шестидесятых не врал, нормальная частота сердечных сокращений у женщины моего возраста примерно семьдесят пять ударов в минуту. Ночь казалась нескончаемой, и отсчитывание каждой минуты ничуть ее не укорачивало.

Наконец встало солнце. Я приготовила завтрак. Мы поели. Кто-то больше, кто-то меньше, но все, включая Джеки, немного поклевали. Так природа помогала нам справиться с травматическим опытом: тело требовало пищи, настаивало на выживании, и мозг в конце концов согласился продолжать функционировать. После завтрака мы остались в столовой, на нейтральной для нашего горя и страха территории. Садик листал комиксы, я изучала китайский, а Джеки сидела, бессмысленно уставившись в свой блокнот. Я предложила ей записать воспоминания о Ли Сюэ в качестве некролога. Когда Эйден пришел забрать меня на кухню перед обедом, лист бумаги перед девочкой по-прежнему был пустым.

Стоя у плиты, я думала о том, как скорбь иссушает душу, и вспомнила, что после смерти матери чувствовала себя призраком, – как вдруг услышала, что открывается входная дверь. Фойе пересекли нетвердые шаги. В измученном мозгу всплыло видение: Ли Сюэ, восставшая из могилы в поисках отмщения, волочит ноги по плиточному полу.

– Что ты делаешь? – раздался голос Исабель.

– А на что это похоже? Готовлю обед.

– Он оставил тебя здесь одну?

– У меня нет ни машины, ни телефона, ни обуви. Куда, по-твоему, я могу отправиться, если разобью окно твоей навороченной сковородкой? Я уже знаю, что пешком отсюда не уйти.

Я повернулась и взглянула на нее. В кухонном свете она выглядела бледной и изможденной. Пальто было распахнуто, и я увидела, что грудь у Исабель почти плоская, а на животе торчат две выпуклости, которые я сразу узнала: дренажные сосуды, какие носила мама после двойной мастэктомии. Под одним из них на рубашке растеклось розовое пятно размером с монетку.

– Разве тебе можно вставать? – спросила я.

– Похоже, иначе никак, поскольку за время моего отъезда все покатилось к чертям.

– У тебя… у тебя дренаж потек.

Взглянув на пятно крови, Исабель постояла неподвижно, раздумывая, отвести ли меня наверх, пока она опорожнит сосуд, или оставить на это время без присмотра. Я видела, что она прикидывает, насколько необходимо дважды подниматься и спускаться.

– Оставайся здесь, – велела она в конце концов.

Пока Исабель отсутствовала, я продолжала готовить обед. Вернулась она в новой рубашке и выглядела совершенно обессиленной. Я выдвинула из-за стола стул и потащила его через кухню к ней. Поначалу я думала, что Исабель откажется садиться, просто из вредности, но она со стоном упала на сиденье.

При виде ее слабости мне пришло в голову, что сейчас нашу тюремщицу очень легко убить, у нее ведь даже нет электрошокера в кармане. Но кому это было бы легко? Густаву, несомненно. А мне? Представилось, как я беру нож, которым разделяла брокколи на соцветия, и втыкаю в Исабель, но способна ли я на такое на самом деле? Я умею обращаться с пистолетом, но огнестрельное оружие – другое дело. Застрелить человека можно издалека. Нож же потребует подойти вплотную, и отделить себя от совершенного преступления уже не удастся.

Была я способна на убийство или нет, в тот день я ничего не предприняла. Кромсала ножом говядину и брокколи, но Исабель не тронула. Когда я начала составлять блюда в подъемник, она, шатаясь, встала, будто собиралась отвести меня наверх. Я взяла рацию и сказала в нее:

– Обед готов.

– Буду через минуту, – ответил Эйден.

– Рация? – нахмурилась Исабель.

– У меня же нет телефона, а нам надо было как-то коммуницировать, пока тебя не было.

– Ну, теперь я здесь.

– И, насколько я вижу, не в состоянии бегать вверх-вниз по лестнице, – возразила я не из желания огрызнуться, а лишь констатируя факт. Может, Исабель и поспешила выбраться из больницы, но не была готова приступить к своим ежедневным обязанностям.

Эйден, вероятно, бежал, потому что, миновав входную дверь, оказался на кухне уже через пару секунд.

– А, ты вернулась, – запыхавшись, проговорил он.

– А ты позволил ей готовить обед без присмотра.

– Куда она денется? У нее даже обуви нет.

– Вижу, вы сговорились.

Я закатила глаза. Именно Исабель приложила все усилия к тому, чтобы доказать бесполезность побега, а теперь прикидывается, будто мое нахождение на кухне в одиночестве представляет реальную угрозу.

– Будешь есть здесь или наверху? – спросила я у Эйдена. Потом повернулась к Исабель: – Хочешь пообедать?

– Нет, лучше прилягу. А он будет есть внизу.

После того как я отправила подъемник наверх, Эйден проводил меня на второй этаж.

– Чуть не описался, когда увидел ее машину у дома, – признался он. – Бритни устроила тебе выволочку?

– А то. Когда она упускала такую возможность?

– Она взяла с меня обещание, что я глаз с тебя не спущу.

– И ты его выполнил. – Я хотела приободрить парня и, видимо, справилась, потому что, отперев дверь этажа, Эйден поцеловал меня.

– Поговорим позже.

Потом дверь закрылась, и власть снова перешла в руки Исабель.

– Встань и отведи девочку к двери.

Я резко проснулась и по привычке захлопала левой рукой по тумбочке в поисках мобильника. В комнате было темно.

– Что? – спросила я, практически уверенная, что еще сплю.

– Отведи девочку к двери, – повторила Исабель.

– О господи. Ты собираешься уморить нас голодом?

Но она уже отключила интерком.

Я оделась и подошла выглянуть из окна столовой. На подъездной дороге стоял джип с выключенным мотором.

Возле двери Джеки я помедлила. Неделю назад малышку выволокли посреди ночи, и перевозчики убили ее тетю. Что с ней собираются сделать теперь? И все же надо ее привести. Если я этого не сделаю, за ней придут мордовороты.

В комнате Джеки на ковре спал Садик. Я переступила через него и села на кровать. Девочка немедленно проснулась.

– Нет. Нет. Нет.

– Ничего страшного. Мы спустимся на первый этаж поговорить по компьютеру, хорошо?

– Нет. Bù. Qǐng bùyào[28].

– Обещаю. Просто позвоним твоим ǔmqīn и fùqīn[29]. – Мне хотелось, чтобы это было так, но я понимала, что последние мои слова могут оказаться ложью.

Джеки наконец успокоилась и встала с кровати. Я помогла ей надеть школьную форму, влажным полотенцем пригладила девочке волосы и умыла после сна.

– Вот какая красавица. Māmā и Bàba[30] будут счастливы увидеть тебя.

Она пыталась не плакать, и я, широко улыбнувшись, обняла ее. Потом мы пошли к двери на лестницу.

– Пришли мне код от двери, – произнес кто-то с другой стороны.

– Я иду! – Может, Исабель и шла, но как черепаха, потому что пришлось некоторое время ждать, пока пикнет замок.

За дверью стояли Наполеон и Исабель, которая нанесла толстый слой косметики и подложила в пустой бюстгальтер вату.

– Форма, хорошо, – одобрила она, как будто заранее озаботилась сообщить мне, во что одеть девочку.

Я вывела Джеки на площадку, но Исабель помотала головой, давая понять, что мне следует остаться.

– Я иду на кухню готовить. – Не отпуская руку Джеки, я втиснулась между Исабель и Наполеоном, уже приготовившись к тому, что меня ударят кулаком или шарахнут током.

– Еды я вам прислала, – проворчала Исабель.

Я не остановилась.

– Мне вмешаться? – спросил Наполеон.

– Нет. Пусть идет.

Внизу лестницы нам пришлось ждать Исабель, которая вцепилась в перила так, словно от них зависела ее жизнь. Когда она догнала нас, я отвела Джеки в фойе, где возле столовой со скрещенными на груди руками стоял Тодд.

На столе виднелся ноутбук, и я чуть не вскрикнула от облегчения: к счастью, я не солгала Джеки.

– Значит, вы у нас слишком привередливы, чтобы есть арахисовое масло и джем? – процедила Исабель, усадив Джеки перед экраном.

– При чем тут привередливость? – возмутилась я. – Посчитай. Ты дала нам буханку хлеба, из этого можно сделать одиннадцать сэндвичей. На троих. На пять дней. Один сэндвич на человека на один прием пищи – уже получается девять сэндвичей в день. В последние два дня у нас вообще не было еды. Так что я иду готовить.

Я направилась в кухню, не дожидаясь ответа. Сначала я поставила на плиту воду для риса. Потом открыла холодильник и вынула овощи и пакет с курицей. Часы на плите показывали 00:14, но мы так изголодались, что могли съесть полный обед посреди ночи.

Пока готовилась курица, я нарезала овощи. Дальше, под сердитое урчание желудка, стала рыться в шкафах. Упаковки картофельных чипсов. Еще одна буханка хлеба. Еще джем. Пачка крекеров. Пачка печенья. Тунец и лосось в упаковке из фольги. Банка майонеза. Консервированная ветчина. Три банки консервированных персиков. Я загружала все это в подъемник, когда заметила черный провод, свисающий из нижнего ящика стола. Выдвинула ящик и обнаружила рацию Эйдена и зарядное устройство. Сунула их в подъемник под пакет с чипсами, но, закрывая ящик, услышала голос Исабель:

– Побереги задницу, Трикси. – Она бессильно таращилась на меня от кухонной двери. – Не смей больше так со мной разговаривать. Поняла?

Мне стоило проявить осторожность, но я с трудом сдерживала гнев. Она подошла к плите, держа руку в кармане кофты. Нарумяненные ярко-розовым щеки симулировали доброе здравие.

– Ты поняла? Не смей больше так со мной разговаривать. Ни в присутствии перевозчиков, ни в присутствии детей, ни в присутствии Эйдена. Никогда. Скажи мне, что ты по…

– Нет. Я не понимаю, как можно оставить двух детей запертыми на этаже почти без еды на пять дней.

Из кармана появился электрошокер. Мне следовало закрыть рот, но вместо этого я продолжила:

– Хватит говниться, Бритни. – Я выделила интонацией ее кличку. – Делай свое дело. Если не можешь сама, позволь мне этим заниматься. Нельзя морить нас голодом из-за того, что тебе отрезали сиськи и ты блюешь, гребаная стерва. Ну что, теперь я говорю с тобой на одном языке?

Трясясь от ярости, я вылила овощной соус в курицу, ожидая электрического разряда, но его не последовало. Когда я взглянула на Исабель, она так и стояла с вытащенным из кармана электрошокером, но рука безвольно висела вдоль тела. Я устыдилась того, что вышла из себя, потому что Исабель выглядела измученной и, кажется, даже обиженной.

Как только еда была готова, я выключила конфорку и переложила курицу в большую керамическую миску. Рис я оставила в кастрюле и накрыла то и другое фольгой. Потом открыла буфет и вынула три тарелки. Чтобы достать столовые приборы, мне пришлось пройти мимо Исабель, но я даже не дрогнула, когда она пошевелила рукой, чтобы убрать электрошокер в карман.

– Что за фокусы? – спросила она, когда я ставила пищу в подъемник.

– Это не фокусы, а еда. Потому что тебе я больше не доверяю. Не факт, что проснусь утром и у нас будет еда, если только я сама не отправлю ее наверх.

– Надо же, какая истерика из-за того, что вы всего-то пару раз пропустили обед.

Если бы я стояла ближе к плите, а в доме не ошивалась пара мордоворотов, я бы забила Исабель до смерти одной из ее новых сковородок. Видимо, этого мне и не хватало всю дорогу – ярости. «Милая девочка, тихая» ушла в прошлое.

Я захлопнула дверцу подъемника, заперла ее и нажала на кнопку «вверх». Мы обе стояли молча, пока не услышали, как открывается дверь столовой.

– Отведи девчонку наверх, – велела Исабель.

В фойе Джеки с распухшими от слез глазами стояла рядом с Наполеоном. Когда я знаком позвала ее к себе, она в страхе взглянула на мордоворота. Потом поклонилась ему и сказала:

– Xièxiè.

– Bù kèqì[31], – ответил он.

На верхней площадке пришлось ждать, пока Исабель заползет по ступеням, чтобы отпереть нам дверь.

– Мы едим сегодня? – спросила Джеки, как только мы оказались внутри.

– Да, я приготовила. Если только Садик уже не слопал.

Не слопал, но разложил всё на столе, включая рацию.

– Думал, вы никогда не вернетесь, – проворчал он, увидев нас. Потом снял фольгу с кастрюли и салатника и стал быстро накладывать еду на тарелку.

К моему удивлению, Джеки подбежала к стулу и села. Как только Садик поставил перед ней тарелку, она начала есть. Я не побежала, но и времени не теряла. Юный эмир поухаживал и за мной, и мы молча приступили к первой полноценной трапезе за неделю.

После того как мы разделались с курицей, я раздала печенье. К тому времени, когда мы добрались до кроватей, предполагаю, было часа три или больше, поэтому утром я не удивилась, что от Исабель не поступило ни звука. Когда позже она позвонила, голос у нее звучал устало, но с обычным ехидством:

– У вас достаточно еды? С голоду не помираете?

– Нам хватит на сегодня и на завтра, так что можешь отдыхать.

– Вот спасибо за разрешение.

Мы не слышали ее трое суток, но припасов, которые я сделала, пока хватало. В следующие несколько дней мы мельком получили представление о самочувствии Исабель. Завтрак из яичницы-болтуньи, ветчины и булочек с корицей фабричной выпечки: дешево, приторно, но вкусно. Спагетти с соусом из банки. Гамбургеры и простой салат из латука и помидоров. Либо она махнула рукой на свои амбиции шеф-повара, либо была слишком слаба. Я послала ей вежливую записку, прося какой-нибудь другой еды для Джеки. В ответ мы получили непромытый переваренный рис, который мало чем отличался от клейстера.

Хотя каждый день мы проводили много времени, молча глядя в пустоту, Джеки начала понемногу открываться. Она рассказала нам об их доме в Пекине. О своей школе. О семье. О Ли Сюэ, которая не была ей родной тетей, но работала в семье еще до рождения отца Джеки. А вот разговаривать по-китайски девочка отказывалась.

– Я учу английский. Больше английского. Потом я еду за границу в школу, – заявила она.

Многие состоятельные родители в Китае стремились отправить детей учиться за рубеж, чтобы у отпрысков были преимущества в бизнесе, обществе, в браке. Я могла как минимум дать Джеки беглый английский, поэтому перестала просить учить меня китайскому. Вместо этого по утрам мы занимались английским, а днем математикой и географией. Энтузиазм девочки увлек даже Садика. Разговорные навыки у него были достаточно хорошими, но он начал совершенствовать письменные и взялся читать первую англоязычную книгу без картинок.

В то время как дети постепенно расслаблялись, у меня нарастала тревога, поскольку я знала, чего ожидать. Исабель перенесла операцию, но, как только она придет в себя, ей предстоит дальнейшее лечение. Мама тяжело оправлялась после мастэктомии, однако это была лишь слабая тень того, что последовало дальше. Когда Исабель приступит к химиотерапии и облучению, для нас на втором этаже ситуация может значительно ухудшиться.

Бросив самостоятельные попытки вести календарь, я привлекла в помощь Садика и Джеки. Теперь не только я копалась в мозгу, пытаясь припомнить, какое сегодня число, а мы втроем удостоверялись, что каждый день учтен. Через пять недель после того, как Исабель оборвала наши контакты с Эйденом, она позвонила и велела мне спуститься, хотя сама уже без труда ходила по лестнице. Я ожидала, что меня заставят помогать с приготовлением пищи, но она повторила ритуал, когда я стою в углу кухни, а она сидит за столом.

– Я не буду спрашивать, что ты усвоила, поскольку ты знаешь, что от тебя требуется, – сказала она. – Вопрос в том, можно ли тебе доверять.

– Когда это я нарушала правила?

– А ничего, что ты срываешься с цепи каждый раз, когда показываются перевозчики, а в прошлый раз устроила истерику?

– Я срываюсь с цепи, потому что они постоянно убивают людей. И я жалею о словах, которые сказала тебе в прошлый раз. А «истерику» я устроила потому, что ты перестала нас кормить.

– Нет, не извиняйся. Меня впечатлила фраза «тебе отрезали сиськи, и ты блюешь, гребаная стерва». Оказывается, ты не такая размазня, как я думала, но тебе лучше вести себя примерно, когда на следующей неделе я уеду.

– Химия или облучение? – спросила я.

Она таращилась на меня, пока я не почувствовала необходимость заполнить паузу.

– У моей мамы был рак груди. Ей поставили диагноз, когда мне было восемь лет. Двойная мастэктомия. Химиотерапия. Облучение. Я все это наблюдала.

– Может, ты и наблюдала, но сейчас лучше помалкивай. Держи свои выводы при себе.

Зря она рассчитывала, что я буду ради нее врать.

– Эйден должен знать, что происходит. Лучше, если ты сама ему расскажешь, но я не собираюсь хранить твой диагноз в тайне от него.

– Ему не надо об этом знать, – возразила она.

– Нет, надо. Перевозчики заявились посреди ночи, тебя не было, Эйден не имел понятия, где ты, и вышел полный бардак. Неужели это надо объяснять? Ты должна все рассказать Эйдену.

– Ладно. Я поговорю с ним, но больше никто не должен знать. Ни дети, ни перевозчики – никто. Ты и Эйден, и всё.

– Хорошо, тут я соглашусь.

– Согласишься, значит? Ты в курсе, что ты самодовольная сучка?

Я пожала плечами. Какое мне дело, что она обо мне думает?

– Так что, облучение или химия? – снова спросила я.

– И то и другое.

– Тебе сказали про жир эму?

Она посмотрела на меня пустым взглядом.

– Радиация будет сжигать кожу. Жир эму поможет быстрее заживить ожоги.

– Хм. Я уезжаю, вероятно, завтра и буду отсутствовать как минимум неделю. Веди себя как положено и не пытайся выкидывать номера с Эйденом.

– Не собираюсь. Я и во время твоей прошлой отлучки была хорошей девочкой. Ты застала меня за тем, как я выполняла твою работу.

– Ну вот и продолжай. Приготовь ужин и составь список покупок, – заключила она.

Я принялась исполнять указание и каждый раз, поднимая глаза от плиты, видела, что Исабель наблюдает за мной. Оценивает. Размышляет о том, насколько может мне доверять. Я и сама была в себе не уверена.

Исабель не сообщила мне, когда уехала. Однажды утром я проснулась от звука отпираемого с лестницы замка. Потом кто-то тихо пробрался по коридору и толкнул мою дверь. Не дожидаясь приглашения, Эйден плюхнулся на кровать рядом со мной и прижался лицом к моему затылку.

– Какой холодный нос, – пробормотала я.

– Знаю. Я прибежал, как только она укатила. Соскучился.

Я повернулась к нему и позволила растянуться в любимой позе золотистого ретривера.

– Я тоже скучала. – Хотя я не упомянула, что думала о нем в первую очередь из-за отсутствия еды в течение нескольких дней и сумасбродного поведения Исабель. – Уже пора завтракать?

– Нет, но я хотел увидеть тебя.

– Только не забывай, что моя дверь не запирается изнутри.

– Давай просто пообнимаемся.

– Исабель рассказала тебе?

– Не надо про нее. – Он застонал. – Совсем свихнулась. Заставила меня всю неделю сидеть в квартире. Грозилась запереть.

– Ничего себе, ты тоже стал почти пленником?

– Я не говорю, что был в такой же тяжелой ситуации, как ты, но просто удивительно, насколько у нее снесло крышу. Заявила мне, что, если увидит мою рожу, сразу застрелит, а у нее и правда есть пистолет, и я решил не рисковать. Не знаю, что я такого сделал или в чем она меня подозревала, но запретила мне приближаться к дому. И вдруг вчера говорит: «Я ненадолго уеду, а ты присмотри за вторым этажом». И перепрограммировала дверные коды, как будто ничего не случилось.

– Она объяснила тебе, почему уехала? – повторила я свой вопрос. Иногда Эйден был как ребенок: болтал без остановки и не мог сосредоточиться.

– Сказала только: «Короче, у меня была операция, а теперь мне надо на процедуры».

– И всё?

– Больше ничего не объяснила.

– У нее рак груди.

– Серьезно? – Он сел и нахмурился.

– Ей сделали двойную мастэктомию. Ты в самом деле не заметил, что она вернулась с плоской грудью?

– Я стараюсь не смотреть на нее, чтобы она не обвинила меня в домогательствах. Однако дело плохо, да?

– Может быть. Многим женщинам удается выжить. Моей маме не удалось.

– Ох, Беатрис.

Сколько бы я ни убеждала себя, что все поведение Эйдена – актерство, трогательные щенячьи глаза придавали ему искренний и сочувственный вид. Он обвил меня руками и прижался подбородком к макушке. Объятия длились дольше, чем мне довелось горевать в реальной жизни; он гладил меня по волосам и целовал в макушку. Я не плакала, но вбирала в себя его доброту, заполняя ею пустоту в душе.

– Тебе, наверно, нелегко пришлось, – пробормотал он.

– Это было давно, но, что касается Исабель, у нее впереди очень тяжелые процедуры. Вот почему тебе надо заботиться о нас.

– Как, например?

Я рассказала ему, что она на несколько дней оставила нас без пищи.

– Извини. Я даже не подозревал, что она совсем вас не кормит.

– Не знаю, что там с ней было: тошнило после операции или штормило от депрессии, но из-за невозможности связаться с тобой было страшно.

– Когда она отменила мои коды, то заставила сдать и рацию, – пожаловался он. Очередное напоминание, что Они промыли ему мозги, внушив чувство бессилия. И присвоили кличку. Бернест – имя действительно энергичное, как глагол, а Эйден – служебная часть речи.

– Рация у меня, вместе с зарядкой.

– Она отдала тебе рацию?

– Нет. Исабель хранила ее в ящике кухонного стола, а я стащила. Но не позволяй снова забрать у тебя рацию. И если она прикажет тебе не приближаться к дому, ты все равно должен прийти: страшно подумать, что случится, если мы останемся только с ней.

Эйден некоторое время молчал, медленными кругами гладя мне спину.

– Думаешь, она может вам навредить?

– Ты здесь единственный человек, который, как мне кажется, не может нам навредить. – Я старалась говорить убедительно, хотя и лукавила.

Поскольку его наказали за беспечность, я была готова к тому, что впредь Эйден проявит строгость, но он, наоборот, стал более расслабленным надсмотрщиком, чем раньше. По его словам, в этом доме он чувствовал себя ребенком, и вел он себя именно по-ребячески. Каждое занятие, которое он предлагал нам, напоминало о детстве. В первый вечер отсутствия Исабель мы с детьми смотрели мультфильм, хрустя попкорном. С помощью небольшого проектора, подключенного к его телефону, Эйден вывел на стену столовой «Красавицу и чудовище».

– Уверен, что фильм про заложницу уместен? – прошептала я, когда шли вступительные титры.

– Черт. Об этом я не подумал.

Слишком поздно: если Джеки чем-то заинтересовалась, ее уже было не остановить. Садик, видимо, единственный из нас не смотрел этот мультфильм, потому что остальные подпевали. Я тоже пела, стараясь сосредоточиться на экране, а не на близости телефона, который лежал на столе прямо у нас над головами – мы устроились на полу в гнезде из подушек. Оставалось надеяться, что рано или поздно Эйден пойдет в туалет, но, кроме как насильственным путем, заполучить его трубку я не могла. Так что мы смотрели мультфильм, пели песни и в конце притворялись, будто настоящая любовь способна спасти положение. Я определенно в это верила, когда была моложе, и сейчас отчасти хотела внушить такую же веру Джеки и Садику.

В другой вечер Эйден принес на ужин колу и замороженную пиццу, которыми Исабель никогда нас не баловала. Одна из пицц даже была без лактозы, специально для Джеки. После того как все поели, Эйден оглядел нас и сказал:

– Что будем делать дальше?

– Шалить! – воскликнула Джеки.

– Играть в покер, – предложил Садик.

– Танцевать.

Садик застонал: он притворялся, будто ненавидит танцевать.

– А что плохого в танцах? – удивился Эйден.

– Ты не слышал, какая тут отстойная музыка.

– Меня не вини. Не я выбирала пластинки, – возразила я.

– Мы можем поставить любую музыку. – Эйден помахал телефоном, словно не понимал, насколько присутствие гаджета лишает нас равновесия.

Он проиграл композиции в разных жанрах, причем некоторых песен и даже групп не существовало, когда меня похитили, – вот как давно я находилась в плену. Я больше не знала, какая музыка нынче популярна.

– Что еще хочешь послушать? – спросил меня Эйден, когда мы потанцевали под полдюжины мелодий.

– Только не ставь ей стариковскую музыку! – взмолился Садик.

– Это почему же сразу «стариковскую»? Я вообще-то всего на десять лет старше тебя. – Сказав это вслух, я сообразила, что мои подсчеты неверны. Сколько дней рождения я пропустила с тех пор, как оказалась здесь? Сколько мне сейчас – двадцать пять? Двадцать шесть?

– Она слушает древнюю тухлятину вроде «Люси в небеса-ах с алма-а-азами»[32]. – Он пропел фразу забавно заливистым голосом, который, если честно, меня рассмешил.

– Ну ладно, «Битлз» – древняя тухлятина, но я люблю эту песню, потому что мою бабушку звали Люси.

Какую бы песню я ни выбирала, Садик упирался.

– Хорошо, – сказала я тогда, – если Эйден сможет найти «Билли Джин»[33], то пора вам получить от меня самый важный урок.

Пока Эйден возился с телефоном, дети выжидательно смотрели на меня.

– Лунная походка. Вы будете круче всех, если освоите ее. – Я и сейчас так считаю.

Джеки подхватила движения мгновенно, скользя в носках по линолеуму классной комнаты. Эйдену пришлось показывать элементы по отдельности, но он оказался самым успешным учеником: ухватив наконец суть, начал двигаться без всяких усилий. Садик злился: он один не мог научиться танцу, даже когда я объяснила природу иллюзии, при которой глаз воспринимает движения тела иначе, чем они есть на самом деле. Потом Эйден напомнил мальчику, что тот умеет ходить на руках. Спасая собственную гордость, Садик дважды прошелся на руках туда-сюда по коридору, после чего я объявила, что вечеринка закончена и пора спать.

Доброта Эйдена по отношению к детям всегда размягчала меня, отчего я начинала нервничать. Равнодушие Исабель и жестокость Густава казались естественными, их и следовало ожидать, но, когда Эйден старался развеселить детей, мне приходилось напоминать себе, что он может притворяться. Пускать в ход навыки ловчего, позволяющие втереться в доверие. Я терпеть не могла, когда меня посещали такие мысли: словно Исабель со своим цинизмом влезла мне в мозг. Иногда, чтобы не обольщаться, приходилось напоминать себе, что я серая мышка и во мне нет ничего особенного. Иначе сладкие слова Эйдена грозили пробуравить мою броню.

– Черт возьми, Беатрис, ты реально умеешь танцевать! По-настоящему. Ты так артистично двигаешься! – воскликнул он, когда мы оказались одни в его квартире.

– Я училась этому в колледже. Хотела стать танцовщицей. Профессиональной. – Признание получилось болезненным, потому что эта мечта была обречена с самого начала.

– Почему же не стала?

– Физических данных не хватило. В колледже учительница танцев говорила мне: «У тебя шея и плечи великой балерины. Жаль, что остальные части тела подкачали».

– И что это значит?

– Значит, что танцовщики должны быть гибкими и стройными, а не с фигурой в форме груши. Профессиональных танцоров с такими внешними данными, как у меня, не встретишь ни в балете, ни в джазе, ни в современном танце, ни в бальном. У исполнительниц хип-хопа большие задницы, но никто не захочет видеть на сцене белую девушку вроде меня, с крошечной грудью, непримечательной талией и широкими бедрами.

– Ерунда. У тебя чудесное тело, – возразил Эйден.

Я поспешила перебить его, чтобы ему не пришлось лгать.

– Я не рассчитывала поехать в Нью-Йорк и прославиться, ничего такого. Не стремилась стать знаменитой. Просто хотела так или иначе заниматься танцами. Но мой бойфренд получил работу в молодой компании, разрабатывающей обучающее языкам приложение, и там сказали: «Слушайте, Беатрис ведь знает языки. Давайте наймем ее внештатным сотрудником». И вот вместо того, чтобы искать работу в области танцев, я вернулась с Райли в Канзас-Сити. Там я выросла. Конечно, можно было бы танцевать, например, в самодеятельном ансамбле, но на это никогда не хватало ни сил, ни времени.

– Не знал, что у тебя есть бойфренд.

Я не понимала, как интерпретировать его тон. Эйден ревнует? Или это спектакль, часть методики обольщения?

– Был. После того как фирма развалилась и нас уволили, мы расстались. Он съехал.

– Вот как? Но ты его любила?

– Думала, что люблю. Но теперь вспоминаю, что он разочаровывал меня на каждом шагу. Может быть, конечно, это уловка ума, чтобы смягчить печаль после разрыва. Кроме того, если тебе от этого будет легче, ты намного привлекательнее Райли.

Эйден засмеялся и ущипнул меня за кончик мизинца, потом за кончик безымянного пальца и постепенно добрался до большого. Он уже так делал, и я терялась в догадках, что это значит. Очень необычно. Иногда его жесты выглядели так, будто он им где-то научился, подсмотрел в кино. Но не в этом случае.

– И зачем ты так делаешь? – спросила я. – Что это значит, когда ты щиплешь меня за пальцы?

– Извини. Когда ты бегаешь или танцуешь, кончики пальцев у тебя становятся ярко-розовыми. Мне это нравится. К ним приливает кровь, и мне хочется их ущипнуть. Без понятия почему. Если тебе неприятно, я не буду.

– Я не возражаю. Просто интересно.

Эйден пощипал мне все кончики пальцев на другой руке и приложил мои ладони к своим щекам.

– Давай-ка я тебе покажу, – произнес он.

– Что покажешь?

– Тебя. Позволь мне показать тебе тебя.

Он принялся раздевать меня и рассказывать, чем чудесно мое тело: не только изящество шеи и плеч, но и сила в ногах, и мягкость живота.

– Видишь? – спросил он.

– Вижу.

В ту минуту я действительно видела себя его глазами, но, посмотрев в зеркало, смутилась от того, кем была на самом деле. Кем становилась. Как там насчет того, чтобы не позволить ему пробуравить мою броню?

С помощью Эйдена я отправила наверх припасы. Консервы (мясо, фрукты, овощи), пачки крекеров и печенья, пакеты отваренного риса – достаточно еды, чтобы мы продержались несколько недель. Как считал Эйден, продукты предназначались на тот случай, если Исабель снова впадет в анабиоз от стресса и перестанет нас кормить, но в глубине души я надеялась, что припасы пригодятся на случай побега. Еще я вернула ему вторую рацию, и мы договорились, где будем прятать аппараты и когда использовать.

В тот день, когда должна была вернуться Исабель, мы приготовились в любой момент снова оказаться в изоляции. Эйден провел все светлое время суток, расчищая для нее дорогу от снега и свободно разъезжая вокруг, тогда как я, хлопоча у плиты и делая уборку, наслаждалась своей долей свободы в виде незапертой лестничной двери. Я как раз готовила ужин, когда рация щелкнула.

– Едет, – сообщил Эйден.

– Ясно. Надеюсь, мы с тобой еще увидимся.

Я выключила рацию и прикрепила ее на пояс, потом поспешно убрала следы своей готовки: стейк на разделочной доске поставила на полку холодильника, дуршлаг с мытыми овощами сунула в соответствующий ящик. С рисом было сложнее: я выключила нагрев и отодвинула кастрюлю на дальнюю конфорку. Либо мне удастся скоро вернуться и забрать рис, либо он там стухнет. Я быстро протерла все поверхности и выключила в кухне свет.

Выходя, я услышала скрип шин на гравии во дворе, взбежала по лестнице и захлопнула за собой дверь. Если оставить ее открытой, Исабель снова придет в бешенство, но, закрывая дверь, я чувствовала сокрушительное поражение. Я была так близка к свободе и все же снова оказалась взаперти. Как же так: я сама себя запираю?

Я заставила себя нажать на кнопку замка, и через несколько мгновений он пикнул.

В своей комнате я сунула рацию в тайник, находившийся в плафоне светильника в ванной. Потом легла на кровать и рыдала до тех пор, пока Исабель не позвала меня готовить ужин.

– Будь осторожна, – прошептал Эйден, провожая меня вниз. – Она сегодня странная. Заставила меня почистить ее пистолет.

Пока я раздумывала над ответом, мы спустились в фойе.

– Я буду наблюдать за тобой оттуда, как ястреб. – Он подмигнул мне и направился в гостиную.

Рис еще можно было спасти, так что я снова поставила его на огонь и довела до ума мясо и овощи.

– Ты знаешь, какая кнопка на интеркоме связывает с комнатой Исабель? – крикнула я через фойе.

– Нет. В первый же день она меня предупредила, чтобы не прикасался к этим кнопкам. Других указаний не поступало, так что я не в курсе.

Я засмеялась, но в глубине души мне было страшно.

Каждая кнопка интеркома имела рычажок переключателя: вверх, чтобы говорить, вниз, чтобы слушать. Главные кнопки, соединяющие с верхним этажом, были помечены буквами: «КМ», «КД» и «Н» – я удостоилась целой буквы, пусть не той, что отсылала к моему имени. На кнопках нижнего этажа маркировка отсутствовала. Я щелкнула первой и произнесла:

– Исабель?

– Это гостиная, – откликнулся Эйден.

Я нажала следующую, и он ответил:

– Столовая.

Я перебрала еще две кнопки, пока Исабель не рявкнула в ответ:

– Что?

– Хочешь поесть? Я приготовила жаркое из говядины. Еще есть куриный суп с сухариками. А от завтрака остались кексы с черникой.

– Нет. Не хочу.

Следуя ее же традиции, я выключила интерком, не отвечая. Когда ужин был готов, я составила блюда в подъемник и позвала Эйдена, чтобы он проводил меня наверх.

– У нее действительно есть пистолет? – спросила я, как только мы оказались на лестнице, где Исабель не могла нас слышать. – Я видела только электрошокер.

– Да, но вряд ли она умеет стрелять.

– А у тебя есть?

– Нет. Вероятно, я недостоин доверия.

– Почему? Что ты стал бы делать с оружием?

Я сразу пожалела о своем вопросе, вспомнив, как он рассказывал о попытках самоубийства. Пока что Эйден «проходил мимо открытых окон», но не остались ли у него мысли о суициде?

– Без понятия, – ответил он, когда мы поднялись на площадку. – Убил бы кого-нибудь. Не для того ли предназначены пистолеты?

– Мой отец настаивает, что у него оружие для самозащиты.

– Ну, будь у меня пушка, я бы «самозащитил» Густава.

– Я бы тоже, – согласилась я, представляя ненавистную рожу пришпандоренной к арбузу.

Январь 2020 года

Пока медленно тянулась зима, Исабель появлялась и исчезала по непредсказуемому расписанию. Я предполагала, что она ездит на процедуры и на консультации к врачу, иногда надолго, иногда нет. Самое длительное ее отсутствие продолжалось неделю, самое короткое – ночь.

Рождество в тот год не праздновали, и мне было интересно, догадалась ли моя тюремщица, что средства к попытке побега я нашла во время прошлого Рождества.

Все чаще и чаще Эйден водил меня на кухню готовить еду. Пока пища варилась и жарилась, я иногда использовала две посудины среднего размера как гантели. Сковорода весила добрых два килограмма, сотейник тоже примерно около того, что делало их довольно уравновешенной парой. Чтобы убить время, я накачивала с их помощью бицепсы и плечи.

– Нужно ли мне знать, что ты делаешь? – спросил Эйден, когда в первый раз застал меня за этим занятием.

– Не у всех есть тренажер со штангами. А это единственная замена гантелей, которая мне доступна.

– Дай взглянуть. – Я передала ему сковороду и сотейник, и он попробовал их на вес. – Неплохая тренировка. Для твоей комплекции.

– Ладно, качок.

Он засмеялся и поставил посуду на разделочный стол.

– А может, нам втайне затеять небольшой рождественский праздник? – предложила я. – Приготовим домашний…

– Нет. Она сказала «нет».

Я взглянула на Эйдена с невольным удивлением: он никогда не разговаривал со мной таким строгим голосом.

«Она здесь?» – одними губами произнесла я. Он кивнул, и дальше мы помалкивали, пока не подошли к лестничной двери, где не было интеркома.

– Она должна быть здесь, – сказал он. – Написала мне пойти привести тебя, но машина стоит в гараже. Может, ее тошнит?

– Вероятно. Химия очень тяжело переносится организмом.

– Лучше считать, что она в доме и подслушивает. Она так и рвется в бой, так что не будем нарушать правил и давать ей поводы для скандала.

Сказав это, он обвил меня рукой и привлек к себе, прижавшись лицом к моему плечу: тут Эйден охотно нарушал правила. Я не отстранилась, более того: не дожидаясь, пока он поцелует меня, я встала на цыпочки и сама поцеловала его. Он стиснул меня в объятиях, и был момент, когда Эйден казался всецело моим. Не то чтобы я владела им – в этом месте я не владела ничем. Он был моим в том же смысле, как была моей кровать, когда я спала в ней, как одежда была моей, пока я ее носила. Эйден был моим, пока я обнимала его, поэтому я крепко прижимала его к себе, сколько осмеливалась, – мне требовался друг.

После того утра случались и другие дни, когда Исабель находилась в доме, но оставалась недоступна. Я в ней, конечно, не нуждалась, но чувствовала неопределенность ситуации. Календарь, который мы вели в классе, говорил, что скоро предстоит очередной разговор Джеки с родителями, но предсказать точную дату было невозможно.

До одного вечера, когда после ужина Эйден сказал:

– Я бы хотел пригласить тебя вечером ко мне, но у Джеки будет разговор.

– Сегодня?

Неопределенность меня злила, хотя сердилась я не на Эйдена, а на Исабель. Почему она не может просто рассказать, что происходит? Зачем постоянно терроризирует меня неизвестностью? Ответ напрашивался сам собой: потому что в состоянии страха меня легче контролировать.

– Как одеть Джеки? – поинтересовалась я.

– Как обычно, наверно.

Ответ прозвучал весьма неуверенно, но я все-таки решила, что школьная форма дает иллюзию большей безопасности. В ночь, когда мордовороты убили Ли Сюэ, Джеки вышла на холод в пижаме.

Вечером я встретила Эйдена у лестничной двери с радостью, пока не разглядела выражение его лица. Внизу я поняла, почему он нервничал: Наполеон и Густав находились в фойе без присмотра. Исабель не было видно.

– Мне надо взять свой ноутбук, – спохватился Эйден. Видимо, он сообразил, что перепутал порядок, потому что со всех ног помчался по коридору в сторону комнаты Исабель. Оставшись в фойе с перевозчиками, я отчетливо ощутила опасность и притянула Джеки поближе к себе, чтобы прочно стоять между ней и ими.

– По-моему, Бритни слишком хорошо тебя кормит, – осклабился Густав и, прежде чем я успела что-нибудь сообразить, со всей силы ущипнул меня за бок. – Ты разжирела.

– Я приехала сюда толстой. И уеду тоже толстой. – Он явно меня недооценивал, если думал, что шутки насчет комплекции могут ранить мои чувства.

– Ты отсюда не уедешь.

Я изо всех сил пыталась не реагировать на его предсказание, но, видимо, безуспешно, потому что Густав гадко рассмеялся.

– Оставь ее в покое. – Эйден подошел с ноутбуком под мышкой; выглядел он встревоженным.

– А что ты мне сделаешь, если не оставлю, красавчик?

– Понятно. Считаешь меня привлекательным? На твоем месте я бы в таком не признавался.

До того времени Наполеон стоял в стороне, не вмешиваясь, но тут испустил сдавленный смешок. Это, по-видимому, взбесило Густава больше шутки садовника.

– Почему Бритни не вышла? – спросил Наполеон, пока Эйден пытался установить ноутбук, подключая провода, что Исабель всегда делала заранее.

– Она здесь, но велела мне самому заняться техникой. – Эйден нажал на кнопку включения и с облегчением выдохнул, когда появился пустой экран.

– О, малыша продвигают по службе, – язвительно процедил Густав.

Я подвела Джеки к ее месту перед экраном и хотела сесть слева от нее, однако Наполеон отрицательно покачал головой.

– Нет, она не должна присутствовать при разговоре, – пояснил он, словно я была предметом мебели.

– Она может посидеть вон там. – Эйден указал на три стула, стоявшие у стены.

– Нет. Раз ты выполняешь работу Бритни, сам и садись там. – Наполеон указал на крайний справа стул. – А она пусть ждет снаружи.

Я направилась к двери, но, вероятно, недостаточно быстро, с его точки зрения, потому что коротышка стал поторапливать меня, щелкая пальцами. Когда я выскочила в фойе, он закрыл за мной дверь.

Я прислонилась к стене, изо всех сил стараясь игнорировать Густава. Хорошо бы Исабель не пряталась в своей комнате, потому что обычно она не позволяла перевозчикам цепляться ко мне. Она обладала властью над ними; во всяком случае, они обычно ее слушались.

– Не сваришь мне кофе? – спросил Густав.

Я не хотела с ним препираться; я вообще не хотела с ним разговаривать. Поэтому пошла в кухню и включила кофеварку, но прогадала, поскольку он увязался следом. Мне надо было оставаться в фойе, поближе к столовой, чтобы в случае чего поднять шум, а теперь я оказалась в ловушке. Пока варился кофе, Густав перегородил проход, ехидно наблюдая, как я ищу пути побега.

Я подумывала позвонить в интерком, но кому? Исабель, которая так больна, что перепоручила свои обязанности Эйдену? Садику, который заперт наверху? В столовую, чтобы на меня напустился Наполеон?

Когда кофе закипел, я взяла кружку и спросила:

– Сливки или сахар?

– Черный.

Я налила кофе в кружку, но не передала ее Густаву, а поставила на разделочный остров, который находился между нами, как щит.

– С такой пышной задницей из тебя вышла бы хорошая хаусфрау, если бы ты научилась держать рот на замке, – заявил мордоворот.

Я не проронила ни слова. Когда он допил кофе, я, оставаясь на расстоянии вытянутой руки, налила в кружку еще. Он осклабился и, наклонив голову, покосился в сторону столовой.

– А вот она наверняка хорошая девочка, в отличие от тебя. Азиатские женщины умеют подчиняться мужчине. По крайней мере, когда их дрессируют.

– Это мерзость, – не выдержала я. – Ей всего десять лет.

Мысленно я пыталась молиться, чтобы к тому времени, когда он допьет кофе, разговор Джеки закончился, – но только пыталась, потому что уже потеряла всякую веру в божественное вмешательство. Ни одна из моих предыдущих молитв не получила ответа; глупо было думать, что сейчас выйдет по-другому.

Через несколько минут Густав поставил кружку на стол и сделал шаг ко мне. Я хотела отступить, но тут сообразила, что тогда отдалюсь от единственного оружия, до которого могу дотянуться: магнитной подставки с ножами возле раковины. Мое решение было быстрым и не вполне осознанным. Большие ножи казались слишком громоздкими, но рукоятка самого маленького ножа для овощей легко ложилась мне в руку, а лезвие у него было достаточно длинное, чтобы проткнуть мерзавцу сердце. Или бедренную артерию.

Густав засмеялся, когда я выхватила нож из подставки.

– Это еще для чего? – Он продолжал надвигаться на меня.

– Если дотронешься до меня, я тебя пырну.

– Такой фигулькой можно только в носу поковырять. Надеешься сделать мне такой же шрам, как у твоего бойфренда?

– Может, лезвие тебя и не убьет, зато поранит точно, – парировала я, но в мозгу всплыл вопрос, откуда Густав знает про шрам Эйдена.

– Ничего ты мне не сделаешь, тупая стерва.

Увы, он был прав: быстрее, чем я успела выбрать место для удара, не говоря уже о том, чтобы нанести его, мордоворот схватил меня за запястье и вывернул его так сильно, что я услышала хруст хряща. За вспышкой дикой боли последовало пульсирующее онемение, распространяющееся от предплечья в кончики пальцев. Я выронила нож, но вспомнила важную вещь, которой научилась на курсах самозащиты: вытянув здоровую руку, сцапала Густава за ширинку, прихватив изрядную часть плоти. Сдавила изо всех сил и повернула.

Он издал визгливый крик, который показался бы забавным, если бы я не боялась вот-вот погибнуть. Мысли отчаянно метались по кругу, ища способ вырваться из ловушки. Густаву удалось шарахнуть меня кулаком по голове – не очень сильно, но я потеряла равновесие. Плечом я упала на угол острова, сбив со столешницы на пол кружку, и та разбилась. Мгновение мы оба оставались в ловушке: он держал меня за руку, я его за промежность, но, прежде чем ударить снова, Густав меня отпустил. Лишившись опоры, я повалилась вперед и едва успела подставить руку, чтобы не приложиться головой об пол, и чуть не взвыла от новой боли.

Когда я приподнялась, над Густавом стоял Эйден: одной рукой он заламывал мордовороту руку за спину, другой держал его за воротник куртки. Поскольку Густав сопротивлялся, Эйден еще больше завернул ему руку и сильнее вздернул воротник.

– Она пыталась пырнуть меня, – сквозь стиснутые зубы процедил Густав.

– И чем же ты ее вынудил?

Эйден не отпускал его, а когда мордоворот попытался вырваться, придавил ему коленом поясницу. Теперь я посмотрела на Эйдена другими глазами. Он был крупнее Густава, но выглядел более слабым, возможно из-за отсутствия жестокости, однако их стычка изменила мою точку зрения. Я с трудом села, прижимая правую руку к груди.

– Я просто пил кофе, – прохрипел Густав.

– Мог бы пить кофе, не приставая ко мне. – Строго говоря, он и не трогал меня, пока я не начала угрожать ему ножом, но намеревался.

Как только Густав перестал сопротивляться, Эйден его отпустил. Пошатываясь, негодяй встал на ноги и стал яростно одергивать куртку. Лицо у него побагровело. Было заметно, что он размышляет, стоит ли драться с садовником. Это меня встревожило, потому что жестокость давала Густаву преимущество.

– Иди на улицу, – велел ему Эйден.

– Гребаная сучка, ты заплатишь за это. – Мордоворот изобразил, как целится в меня.

– Вон! – От громкого окрика садовника я вздрогнула, а Густав убрался.

Потом Эйден навис надо мной, качая головой.

– Ты действительно пыталась его пырнуть?

– Нет, но я взяла в руки нож и пригрозила пустить его в ход, если Густав дотронется до меня.

– Ты не… так нельзя. Нельзя так себя вести. – Сейчас он выглядел как мой отец, злой и разочарованный, отчего я невольно вспылила.

– Меня достало, что он лапает меня, щиплет, пихает, шлепает, и я больше не собираюсь с этим мириться! – выпалила я, потому что тоже разозлилась.

– Перестань. Нельзя. Ты… Он мог тебя убить, понимаешь? Достаточно будет сказать, что ты пыталась сбежать или убить его, и он тебя застрелил. Ты помнишь это, Беатрис? Помнишь, что у него есть пистолет, а у меня нет? Есть определенный предел, до которого я могу тебя защищать. Сегодня нам повезло, но больше не смей так делать. Поняла?

Я не ответила, потому что внутри у меня бушевал гнев и протест против такого порядка. Против Густава. Против Эйдена. Против всей долбаной ситуации.

– Ты меня поняла?

– Да, я поняла тебя, Исабель.

– Нет. Я не Исабель. – Он присел передо мной и склонился к моему лицу почти угрожающе близко, видимо действительно намереваясь меня напугать, поскольку в голосе у него звучала неподдельная злоба. Щенячьи глаза теперь смотрели сердито и сверкали гневом. – Я не Исабель. Я тот, кому ты на самом деле небезразлична. И я не переживу, если тебя убьют из-за пустяка.

– Это не пустяк. Или я должна была позволить ему делать все, что заблагорассудится?

– Я так не сказал.

– Сказал.

Я упорно не смотрела ему в глаза, и через минуту Эйден встал, подошел к двери и выглянул туда, куда послал Густава. Опираясь на островок, я тоже поднялась. Выключив кофеварку, левой рукой смела осколки кружки в одну кучу, но не смогла правой подставить совок. Тогда я открыла холодильник и начала складывать в полотенце лед, и Эйден спросил:

– В чем дело?

– Кажется, он сломал мне запястье.

– Черт. Ты серьезно? – Он направился ко мне, но я использовала стол-остров как препятствие между нами и начала двигаться в другую сторону, не позволяя ко мне приблизиться. Наконец Эйден бросил попытки меня поймать, смел осколки в совок и вытер разлитый кофе. Он домывал пол, когда двери столовой раздвинулись и снова со стуком вернулись в пазы.

– Какого хрена? Что здесь происходит? – заорал Наполеон. Едва войдя в кухню, он напустился на нас: – Где Кайл?

– Я выгнал его на улицу, – ответил Эйден.

– Ты что, теперь тут главный, да? Потому и устраиваешь здесь погром, пока я пытаюсь выполнять свою работу? Видеозвонок – серьезное дело. А вы тут на заднем фоне орете, бьете посуду и…

– Это Кайл побил посуду и устроил ор. Вот я и выгнал его на улицу.

Некоторое время Наполеон молча осмыслял услышанное. Потом ткнул в нас пальцем и прошипел:

– Не знаю, что там случилось с Бритни, но передайте ей: чтобы больше никакой фигни, когда я приезжаю на переговоры.

Мы стояли оцепенев, пока не услышали, как за коротышкой захлопнулась входная дверь.

– Кайл? – спросила я. – Густава зовут Кайл?

– Что тут скажешь? Они просто навешивают каждому первое попавшееся имя.

– Беатрис, – тихо окликнула меня Джеки из фойе.

– Я здесь, дорогая.

Девочка вошла в кухню. Хотя Джеки не плакала, в глазах у нее таилась какая-то скрытая тревога. Проскочив мимо Эйдена, она бросилась ко мне и обхватила руками за талию. Я, как могла, тоже обняла ее одной рукой.

– Ты правда думаешь, что у тебя сломано запястье? – спросил Эйден.

– Угу. – Не хотелось обсуждать стычку при девочке.

– Дай мне посмотреть.

Джеки отпустила меня и отошла, а Эйден приблизился. Он бы все равно не отстал, поэтому я положила руку на стол и развернула полотенце. Запястье распухло почти вдвое.

– Можешь пошевелить рукой?

Мне удалось немного подвигать кончиками пальцев, несмотря на боль, но покрутить рукой в суставе и сжать ее в кулак не получалось.

– Ты пойдешь к врачу? – спросила Джеки.

– Посмотрим. Пока приложу лед.

– Можно идти наверх?

Эйден еще не закончил разговор, но отвел нас на второй этаж. Однако, когда Джеки прошла через дверь, он придержал меня за руку и шепнул:

– Я не могу привести к тебе сюда врача.

– Знаю. Только дети настолько важны, что для них вызывают доктора.

– Если я попытаюсь, Они могут заметить. И тогда ты станешь для Них проблемой.

– А Они проблем не любят.

– Насколько все плохо, по-твоему? Шина не поможет?

– Ну, осколки костей не торчат, так что, возможно, заживет само. А шина поможет, – ответила я.

– Хорошо. – Он наклонился и поцеловал мое запястье, как детскую болячку. Этот жест утвердил меня в мысли, что доброта служит для Эйдена недостатком.

Когда я пошла укладывать Джеки в постель, дверь в комнату Садика была закрыта, но его подушка и одеяла валялись на ковре рядом с кроватью девочки.

– Разговор прошел успешно? – спросила я у Джеки.

Она кивнула, стоя у края кровати, пока я левой рукой неуклюже взбивала и поправляла подушки. Я никогда не пропускала этого этапа: мне казалось, для девочки важно соблюдать некоторые ритуалы комфорта.

– А что у тебя случилось с Эйденом? – спросила я. – Похоже, ты его избегаешь.

Она легла в кровать, подождала, пока я подоткну ей одеяло, и только потом ответила.

– Я слышала, как он орал на тебя. Он злился. Это Эйден повредил тебе руку?

Он орал на меня? Не припомню.

– Нет, не он, а Густав. Эйдену можно доверять, – сказала я.

Я не рассказала Джеки, что именно он принес ее назад в дом после убийства Ли Сюэ. Если она этого не помнит, то и к лучшему.

– А Густаву можно доверять?

– Густав опасен. Держись от него как можно дальше. – Я не хотела ее пугать, но девочка должна знать, чего следует остерегаться.

– А здесь мы в безопасности?

– В полной. В основном сюда могут прийти только Эйден и Исабель.

– Садик сказал, что Исабель бьется током, – неуверенно произнесла Джеки.

– А, да, она однажды ударила его электрошокером. Это такое оружие, которое причиняет сильную боль, но не убивает. Исабель всегда носит его в кармане, и поэтому мы должны ее слушаться.

– Рука болит?

– Совсем чуть-чуть, – пришлось солгать мне. Я разгладила одеяло и поцеловала девочку в лоб. – Засыпай.

Когда я вернулась в свою комнату, ко мне заглянул Садик.

– А когда у меня будет разговор с отцом? – спросил он.

– Не знаю. Меня не посвящают в такие планы.

– С тех пор как я последний раз разговаривал с ним, у Джеки были уже три звонка. – Он стоял, прижав руки к туловищу, сдерживая себя.

– Мне жаль, – пожала я плечами. – Если бы это зависело…

– У моего отца еще шестеро сыновей. Что, если он мной не дорожит? Вдруг он решит, что один из моих братьев может стать его наследником?

– Уверена, что ты ошибаешься. Вряд ли твой отец так рассуждает. Он любит тебя.

Садик коротко фыркнул и замолчал.

– Может, он просто не хочет меня видеть, – пробормотал он позже. – Если он перестанет делать то, что Они ему велят, наверно, меня тоже убьют. Как Мину.

Я обняла паренька, и он бессильно прижался ко мне. Вся пища, которую он съел за последний год, ушла исключительно в рост. Он так и остался щуплым и весь тянулся вверх, как шея жирафа.

– Почему у тебя рука мокрая? – спросил он.

– Извини. У меня там компресс. Полотенце со льдом. – Я показала ему запястье.

– Что случилось?

– Один из мордоворотов постарался. Ты все еще спишь у Джеки на полу?

– Нельзя, да?

– Если она не возражает, можно.

– Это чтобы она не боялась.

– Ты очень добрый.

Садик покраснел и поспешил выйти в коридор, закрыв за собой мою дверь.

Позже, уже собираясь лечь спать, я услышала тихий треск по рации. Я вынула аппарат из плафона настенного светильника в ванной, где прятала его, отнесла в комнату и ответила:

– Я здесь.

– Привет, – сказал Эйден и вдруг замолчал. Может, подбирал слова, чтобы извиниться за выходку Густава и свою реакцию на нее?

– Все хорошо? – спросила я.

– «Ни один человек не может достаточно долго сохранять одно лицо наедине с собой, а другое на публике: рано или поздно он задастся вопросом, какое из них истинное».

– В каком смысле? – растерялась я.

– Ты подчеркнула это место в «Алой букве», которую я у тебя взял почитать. Хотела обратить мое внимание?

– Нет… необязательно. Просто мысль мне показалась интересной.

Я не помнила, как подчеркивала фразу, и теперь задумалась, много ли пометок, которые я сделала в книгах, выглядят тайными посланиями.

– Ясно, – сказал Эйден. – Спокойной ночи.

– И тебе.

Пожелание, однако, не сбылось. Запястье болело, и я волновалась о последствиях стычки с Густавом, так что о покое приходилось только мечтать.

Эйден приладил мне шину на запястье, и я снимала ее только во время душа. С ней мне вполне удавалось готовить, но с остальной домашней работой управляться одной левой рукой было неловко.

Как-то раз я с грехом пополам нареза́ла ингредиенты для жаркого на обед, и тут с холода вошел Эйден и прижал к плите ладони, согревая их. Когда я положила куриное мясо в сковородку, он взял меня за бедра и поцеловал сзади шею.

– Жаль, что у тебя нет юбок, – сказал он.

– Почему?

– Если бы ты носила юбку, я бы обязательно приложился к твоей попке, пока ты готовишь обед.

Я засмеялась, но он не обиделся.

– Не стоит прикладываться к моей попке, пока я стою у плиты. Мне нельзя отвлекаться, к тому же это нарушение санитарных норм.

– Ладно, – ответил он и сунул холодные ладони мне под рубашку, но мигом убрал их, услышав «кхе-кхе» Исабель.

Я не видела ее несколько дней и была потрясена тем, насколько лицо, которое она представляет перевозчикам, отличается от реального. Она выглядела не настолько плохо, как моя мама, когда попала в хоспис и лежала, точно скелет, под застиранной простыней, но все же Исабель очень исхудала. Брюки хаки она сменила на тренировочные, а остатки волос прикрывала розовая бейсболка с вышитым стразами словом «Стерва».

– Стул, – бросила Исабель Эйдену, и он покорно выполнил приказ. – Пришла посмотреть, что вы, детишки, тут поделываете.

– Я готовлю обед. Хочешь есть? – спросила я.

– Не говори мне про еду. – Утром Исабель позволила мне прислать ей завтрак, что в последнее время было редкостью. – Тебе нравится, что он домогается тебя прямо у плиты, или ты просто миришься с его приставаниями?

Я взвесила возможные ответы и остановилась на таком:

– Вдвоем не так скучно.

– А меня бесило бы, что мужик меня лапает, когда я пытаюсь готовить еду. В кино у парочек получается так кокетливо, но наверняка это раздражает до чертей.

– Я ее не лапал, – уточнил Эйден.

– Я не слепая. Лапал.

Курица приятно подрумянилась и зашипела, когда я стала переворачивать кусочек за кусочком.

– О боже, – ахнула Исабель.

Поначалу я подумала, что она сейчас закашляется, поскольку она закрыла рукой рот, но ее тошнило. Я схватила со стола первое, что попалось под руку, – пустую миску – и сунула ей. Ее немедленно вырвало.

– Ой, не… – начала я, ощутив подступающую тошноту.

– Что «не»?

– Не на… – Слишком поздно. Я подбежала к раковине, и из горла изверглась в основном вода с еле различимыми остатками завтрака. – Я не могу… От чужой рвоты у меня тоже рвотный рефлекс.

Исабель издала жуткое скрежещущее клохтание – это был смех. Эйден оказался крепче меня: он забрал у Исабель миску, отнес к раковине и вылил содержимое в измельчитель отходов. От мысли об этом меня чуть снова не вывернуло, но я ополоснула рот и сумела сдержать позыв.

– Ты проявляешь слабость самым странным образом, – заметила Исабель.

– А какой нормальный способ проявлять слабость?

– Вот Эйден слабый, потому что втюрился в тебя. Он твой преданный щеночек.

– Пошла ты, – рявкнул Эйден. – Слушай, нечего тебе здесь делать. Иди ложись.

Я с удивлением увидела, как он взял Исабель под руку, но еще больше изумилась, что она оперлась на него и позволила отвести себя в комнату. Как только они вышли в фойе, я совершила безрассудство: закрыла дверь кухни и нажала кнопку интеркома, связывающую с комнатой Исабель. Таким образом, когда они доберутся туда, связь уже будет установлена. Если Эйден не проложил фольгой и ее динамик, они даже не узнают, что я подслушиваю.

Сначала раздались глухие звуки: Исабель ложилась в постель. Потом Эйден спросил:

– Тебе что-нибудь принести? Воды, обезболивающие.

– Ничего не надо.

– Позвони мне, если передумаешь.

Я ждала звука открывающейся двери, но его не последовало.

– Не жертвуй собой ради нее, – сказала Исабель.

– Я такого и не делаю.

– Очень даже делаешь. Если солжешь ради нее, подвергнешь себя риску. Потому что, если Они решат ее зачистить, тебя зачистят вместе с ней. Ей нельзя доверять.

– Можно. Со времени того побега она ничего не предпринимала.

– Потому что у нее не было возможности.

– Это не совсем так, – возразил Эйден.

– Господи боже. Что ты натворил?

– Ничего. Просто говорю, что было несколько моментов, когда она при желании могла бы попытаться сбежать. Когда вроде бы представлялся шанс. Хоть и мнимый.

Меня стало подташнивать, потому что я не могла знать, где он говорит правду, а где пытается усыпить бдительность Исабель. Вечерами в своей квартире он действительно предоставлял мне мнимые возможности побега, которые на самом деле были ловушкой?

– Ты в курсе, что Кайл позвонил наверх? – спросила Исабель. – Позвонил и сказал Им, что я больше не справляюсь. Он что-то замышляет.

– А ты справляешься?

– Очень мило. Большое спасибо.

– Ты больна и действительно не можешь работать. Это не твоя вина. – Несколько минут они молчали, потом Эйден сказал: – Отдай мне пистолет.

– Даже не думай. – Она засмеялась так, что у меня по спине побежали мурашки.

– Тогда хотя бы одолжи, и я разберусь с Кайлом.

– Ты в жизни ни в кого не стрелял.

– Пусть он станет первым.

– Ты слишком мягкотелый, – возразила Исабель. – Я вижу, как ты смотришь на нее. Тебя будут спрашивать, можно ли ей доверять.

Я ждала ответа, но Эйден молчал, что немного меня напугало. Я не знала, как работают преступные организации, но не планируется ли что-то вроде совещания, где будут принимать решение относительно меня? И если заключат, что доверять мне нельзя, что тогда?

Опасаясь, что меня застанут за подслушиванием, я переключила рычажок интеркома на режим разговора одним движением, чтобы раздался только один щелчок.

– Да? – отозвался Эйден.

– Кто-нибудь из вас будет обедать?

– Конечно. Я приду через минуту и возьму для нее поднос.

– Я не хочу, – возразила Исабель. – Меня от одного запаха тошнит.

Я выключила интерком и поспешила открыть кухонную дверь. Через несколько минут Эйден вернулся. Он хмурился, но, переступив порог кухни, натянул улыбку: сделал лицо для публики.

– Ты с нами будешь есть? – поинтересовалась я.

– Она запретила, так что, если положишь мне обед на тарелку, я поем здесь.

Я кивнула, изо всех сил стараясь вести себя как ни в чем не бывало. Иногда эти усилия меня изматывали: хотелось, не фильтруя, выпалить все, что приходит в голову. Но в тот день пришлось прикусить язык, чтобы не выдать свои мысли.

Вечером я сочла, что мне повезло прожить этот день без происшествий, но уже после того, как я легла спать, Эйден разбудил меня по рации.

– Что случилось? – спросила я.

– Хочешь ко мне?

– Когда она в доме?

– Я посмотрел, какие она принимает лекарства, и она сейчас наверняка спит как убитая. Ты же видела ее сегодня. Обдолбана в хлам.

– Ты уверен, что мы не спалимся? – Я надеялась отговорить его от свидания: то, что безопасно для Эйдена, необязательно безопасно и для меня.

Он, однако, не отступил, и через час я распласталась голой на его кровати. Как только мы переступили порог его квартиры, он стал снимать с меня одежду, словно мы спешили. Я пыталась замедлить процесс, но два бокала вина изменили мое настроение, и сил на сопротивление уже не хватило. Тот поцелуй на лестнице меня выдал. Одурманенная вином и удовольствием, я почувствовала себя беззащитной. Надо было уравнять шансы.

– Между прочим, – произнесла я, толкнув Эйдена на кровать и расстегивая его ремень, – Густав обмолвился кое о чем, и я хочу задать тебе вопрос.

– Ты пьяна.

– Самую малость.

– Что он сказал?

– Прошелся насчет твоего шрама. Меня удивило, что он в курсе. Густав видел шрам? – Казалось, спрашивать об этом опасно, но я пересилила себя.

– Видел, подонок, – ответил Эйден, но рассмеялся и сам расстегнул брюки. – В мою первую неделю здесь, когда я только осваивался, он тоже тут околачивался. Наблюдать за мной ему поручили, что ли. Поэтому мне приходилось делить с ним квартиру. Густав должен был спать на диване.

– Ах вот что. – Как в общежитии колледжа: нравится тебе сосед или нет, иногда вы видите друг друга голыми.

Я стащила с Эйдена брюки и поцеловала края шрама. Садовник был красив, а вино лишило меня стыдливости.

– Ну вот, и где-то во вторую ночь я вышел из душа и наткнулся на него. Он сдернул с меня полотенце и попытался повалить на диван.

– Подожди. Хочешь сказать, что он… он собирался принудить тебя к чему-то? – ужаснулась я, мгновенно протрезвев.

– Не знаю, может, он рассчитывал на легкую добычу, но, когда я стал сопротивляться, определенно собирался меня принудить.

– Даже притом, что ты крупнее его?

– Я не крупнее его эго. В общем, завязалась потасовка, и я ему заехал. Кончилось тем, что пару ночей я спал в своем пикапе с запертыми дверьми, пока перевозчикам не сняли квартиру в городе. Самое забавное, что, судя по некоторым оговоркам, Густав прошел тот же путь, что и я.

– Значит, ты тоже мог стать мордоворотом? То есть перевозчиком.

– Нет. Мне не нравится убивать.

– Может, убивать тебе и не нравится, но ты не постеснялся учинить насилие надо мной. Бросить в свой пикап. Приковать к поручню. Содрать с меня одежду.

– Потому что я пытался спасти тебе жизнь, а ты вела себя глупо. И я уже попросил прощения. Прости еще раз.

Я немного посидела неподвижно, но не потому, что собиралась спорить: я пыталась понять, какой он видит мою попытку побега. Не обнадеживающей, а угрожающей. Похоже, из дальнейшей дискуссии не вышло бы ничего хорошего, так что я вернулась к изначальной теме разговора.

– А Лазло? Он тоже работал во дворце?

– Нет-нет. Думаю, он бывший военный. Может, у Них на него компромат, а может, он задолжал Им кучу денег.

– Для твоей работы нет кодового названия? Просто садовник?

– Собственно, я олень, – ответил он.

– Как животное? Или что это значит?

– Понятия не имею, но так называются люди вроде меня, которые в основном выполняют для Них ежедневную работу. Ты тоже олень.

– О боже, неужели Бемби всю жизнь будет меня преследовать?

– Почему Бемби?

Я пересказала раздражающую историю о том, как меня называл отец, но Эйден выглядел растерянным.

– Бемби ведь был принцем леса, – напомнил он. – А мальчик, который его озвучивал, стал морским пехотинцем.

– Вот именно! О чем и речь. Ты явно знаком с мультфильмом.

– Да, и куда лучше, чем хотелось бы.

– Значит, стоматолог, который сюда приезжал, тоже олень?

– Нет, он заплатка. Тот, кому не нужно работать на Них все время. У таких людей есть обычная работа, но время от времени им платят за особые услуги. Иногда деньгами, иногда чем-то еще.

– Ты все сочиняешь. – Я засмеялась, чтобы скрыть злость на стоматолога, обычного человека, которого подкупают, чтобы он не задавал вопросов и не читал тайных записок. Ведь этот мужик, вылечив Нестору зуб, вернулся домой.

Эйден тоже засмеялся и снова положил мою руку туда, где ему было приятно ее ощущать.

– А тот компьютерщик, который устраивает звонки для детей?

– Ну, это бизнес.

– Какой бизнес?

– Так называются те, кто всем руководит. Кто принимает решения. Бизнес – это и есть Они.

– Вот почему Густав сказал, что хочет заниматься бизнесом.

– Хватит о Густаве. Только настроение портишь.

Я сидела, но Эйден снова повалил меня на кровать и начал целовать. Потом, после того как я ответила ему любезностью на любезность, мы лежали обнявшись, и я почти забыла подлинный расклад. Сонное тепло беззащитности рядом с человеком, который доставляет тебе наслаждение, очень утешает. Пока не задумаешься о его мотивах.

Я вздрогнула и проснулась, услышав трель телефона. Эйден повернулся на бок и, вместо того чтобы протянуть руку к тумбочке, сунул ее под матрас и вытащил мобильник. Он всегда хранит мобильник там? Или только когда я здесь?

– Что случилось? – спросил он в трубку.

Я не поняла, кто на другом конце линии.

– Хочешь, чтобы я пришел?

Потихоньку, чтобы его собеседник не услышал ничего подозрительного, я села.

– Хочешь, чтобы я привел Беатрис?

Ответом была либо длинная тирада, либо долгое молчание.

– Скажи, чего ты хочешь, – попросил Эйден.

– Не знаю, – тонким завыванием послышался из трубки голос Исабель.

В конце концов она решила призвать на помощь нас обоих.

У дверей ее комнаты я отвернулась, пока Эйден набирал код замка. Всегда ли он его знал? Когда мы вошли, стало ясно, что Исабель упала по пути в душ или обратно. Она лежала голая на полу возле кровати, куда ей удалось доползти. Невозможно было не смотреть на нее – изнуренную, искромсанную, лысеющую, – но она ничего не говорила и не поднимала на нас глаз.

В попытках достать до телефона она наполовину стянула с кровати постель. Я попыталась набросить на нее простыню, чтобы прикрыть наготу, но она испуганно и пронзительно вскрикнула. Простыня частично была под ней, и даже это незначительное движение, видимо, причинило ей боль. Моя мама случайно сломала руку, когда ее тошнило: врезалась в дверной косяк. Исабель, вероятно, тоже что-то сломала.

Эйден присел с другой стороны от нее, но Исабель ждала решения от меня.

– Нужно тебя посадить и поднять на кровать, – сказала я.

– Я не могу ду… ду… – Полагаю, она имела в виду «дышать», но, поскольку задыхалась, не могла правильно выговаривать слова.

Мы посадили ее, взяв под мышки, а дальше надо было оторвать тело от пола. Попытались поднять Исабель за руки, но каждый раз она охала и кричала, чтобы мы прекратили. Даже заключенное в шину, мое запястье сочувственно отзывалось острой болью на каждую попытку.

– Мы ведь не можем вызвать скорую? – Я понимала, почему не можем, но понятия не имела, что делать дальше.

– Не можем, но, даже если бы и могли, никто не приедет в такую даль, – ответил Эйден. – Нужно звонить наверх и просить прислать врача.

– Нет, – отрезала Исабель, собрав все силы.

– Значит, придется самим как-то тебя поднять, правильно? Можешь встать на ноги?

Мне показалось, что Исабель кивнула, но она вся дрожала и хватала ртом воздух, а потому уверенности у меня не было.

– Давай постараемся побыстрее, – сказала я Эйдену. – Обхвати ее за плечи покрепче и поднимай по моему сигналу.

Я поменяла положение ног больной так, чтобы колени были согнуты, а ступни стояли на полу. После этого Эйден дернул ее кверху. Думаю, она бы закричала, если бы хватило воздуху. Мы переместили Исабель на кровать, но, чтобы она сохраняла сидячее положение, Эйдену пришлось ее придерживать.

Отступив назад, я разглядела, что дело плохо. На правой стороне груди уже формировался кровоподтек, а под ним двигалась часть грудной клетки: при выдохе выпячивалась, при вдохе проваливалась внутрь.

– Хреново, – заметил Эйден, когда я указала ему на это.

– Что? – Исабель могла только шептать и едва втягивала воздух.

– Кажется, ты сломала ребра, – объяснила я.

– Ванна. – Это был скорее стон, чем просьба.

– Ты ударилась о край ванны?

– Угу. – Теперь она только кряхтела.

– Я пригоню машину ко входу, ладно? – сказал Эйден.

– Телефон.

Он порылся в клубке одеял на полу, выудил телефон и сунул его в карман. Потом оставил меня одевать Исабель. Поскольку она была совершенно беспомощной, я не стала возиться с изысками вроде нижнего белья. Достаточно было просто прикрыть наготу.

Я медленно продела ее левую руку в фуфайку, но правую Исабель прижала так близко к боку, что я даже не стала пытаться надеть рукав. Пришлось натянуть фуфайку через голову со всклокоченными остатками волос и оставить правую руку внутри.

Со штанами было сложнее: я продела в брючины ноги, но, пока Исабель сидела, натянуть штаны выше не получилось бы. Она обняла меня левой рукой, и я подняла ее на ноги. Как только она встала на пол, дрожа и наваливаясь на меня, я нашарила в районе колен пояс штанов и дернула его кверху.

Исабель заскулила и стала клониться назад, будто хотела сесть.

– Нет. – Я сцепила руки в замок у нее за спиной. – Если сядешь, придется снова вставать. Теперь шагай.

– Туфли.

– Извини. Надо было надеть их тебе, прежде чем ты встала, но сейчас нельзя садиться, пока мы не доберемся до машины. Придется идти босиком. – Мой ответ был на шестьдесят процентов продиктован практическими соображениями и на сорок – мелочной мстительностью.

Словно в самом долгом медленном танце в восьмом классе, я обхватила ее рукой и повела шаг за шагом из комнаты в фойе. Эйден встретил там нас обеих, шаркающих ко входной двери. Как бы я ни желала его поддержки, он ничем не мог помочь.

Каждый шаг по пути из дома Исабель сопровождала коротким стоном. Он стал чуть громче, когда я повела ее босиком по гравию. Мотор машины уже работал, и я, придерживая больную, мельком представила возможный сумасшедший поступок. Как я толкаю Исабель в руки Эйдена, прыгаю в машину и уезжаю. Вместо этого я забралась назад, чтобы помочь моей тюремщице, когда она будет опускаться на сиденье. Мы уложили ее сзади с согнутыми коленями, прижав правый бок к спинке сиденья. Отбросив бесплодные фантазии, я выбралась из машины с противоположной стороны и, прежде чем закрыть дверцу, взглянула Исабель в лицо. Неподвижные глаза были широко распахнуты, из них текли слезы.

Я стояла, дрожа в носках и легкой одежде, а Эйден колебался. Потом повернулся к входной двери. Конечно же, он собирался отвести меня на второй этаж. Я последовала за ним, ведь другого выхода не было, разве что прыгнуть за руль и рвануть прочь отсюда вместе с лежащей на заднем сиденье Исабель. Дойдя до крыльца, я сообразила, что на машине наверняка есть номерной знак, а я упустила случай взглянуть на него.

– Не надо, пожалуйста, – попросил Эйден, отперев дверь этажа.

– Что не надо?

– Сама знаешь. Я люблю тебя и прошу ничего не предпринимать. Пожалуйста.

Я молча опустила глаза. Какие бы цели Эйден ни преследовал, его слова меня потрясли. Если это спектакль, то большего актерского искусства я еще не видывала. Никаких попыток ловчить. Он поцеловал меня в лоб и, когда я сделала шаг назад, закрыл дверь и запер замок. Через мгновение я услышала, как задвигается тяжелый засов.

После того как Эйден с Исабель уехали, я долго сидела на ковре в своей комнате, размышляя о возможном побеге. Сколько времени понадобится, чтобы отвезти Исабель в больницу? Позвонил ли кто-нибудь из них перевозчикам? Позвонят ли? Возможно ли выломать дверь? А если возможно, что нам делать дальше? Видимо, найти ключи от пикапа Эйдена. Предполагал ли он такой исход? Почему умолял ничего не предпринимать? Это реальный шанс сбежать – или мнимый, чтобы испытать меня?

Когда встало солнце, я пошла в комнату Джеки. Садик спал, растянувшись на ковре, но девочка уже проснулась.

– Ты не возражаешь, что он спит здесь? – спросила я.

Она помотала головой.

– Пора завтракать?

Как будто услышав свое имя, Садик перевернулся и сел.

– Завтрак?

– Может быть. Но нам придется обойтись припасами, поскольку меня некому отвести вниз, чтобы приготовить еду.

– А где все? – поинтересовалась Джеки.

Я уже собиралась солгать, но вовремя вспомнила, что решила быть честной с детьми, ведь и сама не хотела, чтобы мне врали. Получалось не всегда, но я пыталась.

– Изабель упала и разбилась, и Эйден повез ее в больницу.

– Сколько они будут отсутствовать? – В глазах у Садика мелькнул проблеск, который я узнала: точно так же он смотрел в те дни, когда Исабель перестала нас кормить и мы обсуждали самые отчаянные планы.

– Не знаю. Могут вернуться в любой момент. – Я надеялась, мальчик понял, что я имею в виду, поскольку мне не хотелось пересказывать тщательные расчеты, которыми я занималась до восхода солнца.

Пока мы открывали банки с консервированными персиками и упаковки крекеров, я почувствовала исходящее от Садика напряжение невысказанного. Наконец он выпалил:

– Почему мы не пытаемся сбежать?

Джеки с удивлением уставилась на него.

– Если бы я хоть примерно представляла, сколько они будут отсутствовать, попробовать стоило бы, но я ничего не знаю.

– Когда она нас не кормила, ты говорила, что можно выломать дверь.

– Я говорила, что можно попытаться, но я не уверена, что получится. А если и получится, что потом? Я не знаю, где Эйден хранит ключи от пикапа. И тебе известно, что уйти пешком мы не можем: посреди зимы, без пальто. У меня даже обуви нет.

– Все равно надо попробовать, – сердито буркнул Садик. Какая большая перемена по сравнению с прежней апатией. Не я ли заронила в душу паренька семена бунта?

– Это слишком опасно, – возразила Джеки. – Нас могут убить.

– Но есть шанс сбежать!

– Если сумеем выбраться из дома, найти ключи и выяснить, куда нам ехать. Если, если, если… И все это надо провернуть до возвращения Эйдена или до появления мордоворотов.

Было невыносимо разрушать мечты Садика. Да что говорить, было невыносимо разрушать собственные мечты, но я много часов мысленно перебирала в уме варианты. Подросток выскочил из-за стола и вихрем вылетел из столовой. Потом раздался отчетливый грохот: Садик пинал и лупил кулаками лестничную дверь. Я уже хотела пойти остановить его, как вдруг интерком щелкнул.

– Там у вас все в порядке? – Эйден, видимо, пришел из гаража, потому что на подъездной дорожке машины не было.

– У Садика приступ гнева, а в остальном все как обычно.

– Извините, не успел к завтраку.

– Ничего. Еда у нас есть.

Чуть позже удары Садика в дверь сменились криками: они с Эйденом ругались по-арабски. Оставалось надеяться, что пареньку не придет в голову разговаривать с садовником свободно. Наконец оба направились по коридору в столовую, но Садик сердито протопал мимо в свою комнату и хлопнул дверью, прежде чем я успела что-либо сказать.

– Давай поговорим наедине, – попросил Эйден, хотя Джеки была погружена в чтение, обгрызая по кругу персик, насаженный на столовый нож.

Эйден закрыл дверь моей комнаты, но, когда я села на кровать, принялся расхаживать взад-вперед.

– Как Исабель? – спросила я.

– Неважно. С ребрами беда. Кажется, это называется флуктуация грудной клетки. Нет, флотация грудной клетки. Ребра отломились и болтаются. У нее внутреннее кровотечение и разрыв одного легкого.

– Звучит довольно серьезно.

– Ну да. Ей придется какое-то время провести в больнице. И еще врач сказал, что, вероятно, потребуется реабилитация.

– А что это значит для нас? Мы же не можем держать в тайне такое происшествие, правда? – спросила я.

– Пока можем. В конце концов ей придется кому-то сообщить. Но пока здесь только мы. Если приедут перевозчики и станут задавать вопросы, говори, что ничего не знаешь. Это самый безопасный ответ.

– Ладно.

Эйден наконец перестал метаться по комнате и несколько минут смотрел в окно. Потом спросил:

– Можно воспользоваться твоим туалетом?

– Конечно. – Раньше он никогда не спрашивал разрешения, поэтому я терялась в догадках, что может означать внезапный поворот к формальностям.

Пока Эйдена не было, я услышала в коридоре громкий разговор и вышла узнать, не нужно ли вмешаться.

– Нет, нет, – говорил Садик.

– Да, – возразила Джеки и заливисто расхохоталась. Парень тоже засмеялся; видимо, они играли, а не ссорились.

Я уже хотела вернуться в свою комнату, как вдруг поняла, что нахожусь с противоположной стороны запирающейся двери. Хватило бы доли секунды, чтобы задвинуть засов и запереть Эйдена внутри. Да, но, если у него при себе телефон, он может позвонить перевозчикам. Принес ли он с собой мобильный? Или я упускаю шанс?

– Беатрис. – Эйден открыл дверь ванной, и на лице у него мелькнул сущий ужас, когда он осознал свою ошибку. Хорошо бы он не понял, что я тоже ее осознала.

– Ты, наверно, устал, – проворковала я с самой сладкой улыбкой, которую удалось изобразить. – Всю ночь на ногах. Может, приляжешь?

– Да, пожалуй.

Когда он неторопливо двинулся к выходу, вместо того чтобы рвануть во всю прыть, я чуть не расхохоталась. Но придержала для него дверь и по пути поцеловала. Похоже, нескоро он снова войдет в мою комнату.

– Ты знаешь, как завести двигатель без ключа? – ни с того ни с сего спросил Эйден, когда несколько дней спустя пришел проводить меня на кухню готовить завтрак.

– Нет. По-моему, в современных машинах это невозможно, там же все компьютеризировано, разве нет?

– Хорошо, потому что сегодня мне нужно навестить Исабель, а я не хочу закрывать тебя наверху, пока меня не будет. Знаю, что ты боишься оставаться взаперти.

– Ты оставишь дверь на лестницу открытой?

– Да, если пообещаешь хорошо себя вести. – Он подмигнул мне. – Так ты сможешь спуститься в кухню приготовить обед, а если дом загорится, успеешь разбить окно и спастись.

– Странно, почему-то из твоих уст это звучит глупо.

– Вовсе нет. Я понимаю, чего ты боишься. Потому и оставляю дверь незапертой. Но ключи от машины забираю с собой.

– Ага, теперь понятно, зачем ты спрашивал, умею ли я заводить ее без ключа.

– Надеюсь, ты мне не солгала.

Его искренняя улыбка смутила меня. Эйден вел себя беззаботно и дружелюбно, словно не понимал, что нарушает, в моем понимании, первое правило похитителя: держи заложников под замком.

– Это проверка? Ты испытываешь меня? – прищурилась я.

– В каком-то смысле. Но дело не совсем в проверке, скорее обстоятельства поменялись и уже не могут быть прежними. И не будут. Так что нелишне подумать о том, как нам жить в будущем.

Ничего загадочнее я от Эйдена не слышала за все время нашего знакомства и долго еще после его отъезда пыталась разгадать смысл этого замечания. Когда пришло время спуститься на кухню и приготовить обед, Садик и Джеки бросились ко мне с расспросами, пытаясь определить, не уловка ли это, а то и предательство с моей стороны.

– И ты действительно не хочешь попытаться сбежать? – с подозрением протянул Садик.

– Мы это уже обсуждали. Я хочу сбежать, но не хочу снова потерпеть неудачу. Иначе меня убьют. Кроме того, Эйден забрал ключи от машины с собой, а заводить мотор без него я не умею. А ты?

– Нет.

– Джеки, как насчет тебя?

– А как это делается? – спросила она.

– Надо соединить проводки, – объяснил Садик.

– Если только знаешь, какие и каким образом, – добавила я. – А никто из нас не знает. Без машины же мы окажемся в лесу и замерзнем насмерть.

– Почему тогда он не запер дверь?

– Потому что доверяет нам. А кроме того, случись что-нибудь, например дом загорится, мы не окажемся в ловушке на втором этаже. Вот и все. Так что, пожалуйста, никаких попыток к бегству. Давайте просто наслаждаться редким днем на свободе. Можем приготовить что-нибудь особенное на обед. Вам разрешается погонять машинки внизу или вздремнуть на мягком диване в гостиной.

Садик разочарованно вздохнул и поплелся на первый этаж, где задумчиво принялся ходить кругами по комнатам, выглядывая в окна. Вскоре после отъезда Эйдена пошел снег и к обеду покрыл землю глубоким рыхлым слоем, отчего наша неожиданная свобода показалась надувательством. Мы могли спуститься на первый этаж, но на улицу хода не было.

Между обедом и ужином я пыталась усадить детей за уроки, но ребята совсем скисли. После ужина мы собрались наверху возле окна столовой и смотрели, как падает снег. Я включила на крыльце свет, и он озарял каждую снежинку, создавая впечатление снежной стены. Обычно во время обильного снегопада Эйден прикреплял к своему пикапу грейдер и расчищал дорогу, но сегодня он уехал на машине Исабель. Вместо него дорогу было расчистить некому. Поскольку тут я ничего не могла поделать, то легла спать, как только уложила детей. Рацию я оставила включенной, но она молчала.

Только на следующий день, убирая посуду после обеда, я услышала, как открывается входная дверь. В фойе Эйден затопал ногами, стряхивая снег с ботинок. Уезжая, он, по крайней мере, надел теплое пальто и перчатки, а вдобавок кутался, как в плащ, в занесенное снегом одеяло.

– Все нормально? – спросила я.

– Ну, как сказать. Мне надо отбуксировать машину, и я вроде бы отморозил ноги.

Я отвела его в кухню, усадила за стол с книгами и стала развязывать шнурки на ботинках.

– Что случилось?

– Я застрял. Всю ночь провел в машине, а утром пошел пешком. Глупо. Нужно было проверить погоду, прежде чем отправляться. Эта БМВ хреново ездит по снегу, а Исабель принципиально не ставит зимнюю резину: мол, ей не нравится. Можно сунуть ноги в плиту?

– Нет, нельзя, особенно если у тебя обморожение.

– Пальцы на ногах онемели, но с руками все в порядке.

Пальцы на ногах у него были ярко-розовые, поэтому я принесла ведро с теплой водой, чтобы отпарить ноги. Руки оставались теплыми, но побледнели, особенно кончики пальцев. Я подошла к интеркому и позвонила в класс.

– Джеки! Садик!

– Да, – с интонацией Эйдена ответил Садик. Впервые на меня снизошло понимание, почему акценты наших тюремщиков так трудно определить. Подражание похитителю дает иллюзию дополнительной защиты. Интересно, насколько мой акцент успел измениться в попытках говорить как Исабель и Эйден? Заставить их доверять мне.

– Принесите, пожалуйста, кто-нибудь большую книгу по оказанию первой помощи. Она стоит на полке с энциклопедиями.

Через несколько минут оба воспитанника с топотом сбежали вниз и ворвались в кухню. Садик с книгой в руках был впереди, но, увидев Эйдена, внезапно остановился.

– А, ты вернулся?

– Он пробирался пешком по снегу. Посмотри, есть ли там что-нибудь про обморожения, – попросила я, кивая на справочник.

Джеки отобрала у Садика книгу, но продолжала прятаться у него за спиной.

– Нас занесло? – спросил юный эмир.

– Довольно сильно. Сейчас можно ездить только на машине с полным приводом. А может, и она увязнет, – вздохнул Эйден.

– Издалека ты шел?

– Чуть больше шестнадцати километров. Шагал около семи часов.

– Ты не боялся умереть по пути? – с нездоровым восторгом поинтересовался подросток.

Эйден засмеялся и пожал плечами, но что стало бы с нами, если бы он замерз насмерть? Еды у нас хватит на несколько недель, а что потом? Приехали бы перевозчики до окончания этого срока?

– Вот. Обморожение. – Джеки положила книгу на кухонный островок, и мы вместе стали читать статью.

– Так. Судя по тому, что здесь написано, с пальцами на ногах у тебя все в порядке. Розовый цвет и онемение говорят о том, что они просто сильно замерзли и постепенно отогреются. А вот пальцы рук, кажется, действительно обморожены.

– Вот черт.

– Они отвалятся? – встрял Садик.

– Нет, обморожение поверхностное. Здесь говорится, что позже могут образоваться волдыри, но несерьезные. Давай отмочим и руки тоже.

Я поставила Эйдену на колени сотейник, а сама принялась носить теплую воду в кастрюлях поменьше, попросив детей по очереди читать статью вслух.

– Ты знаешь, что значит «поверхностное»? – спросила я.

– То, что на поверхности, – ответил Эйден.

– Вопрос был не для тебя.

– Ну извини.

– Но ты правильно сказал. Значит, затронута только поверхность кожи. То есть обморожение неглубокое, и это хорошо.

– Сколько придется отмокать? Мне надо отбуксировать машину и поставить ее в гараж.

– Не сегодня. Первым делом тебе нужно поесть и согреться. К тому же снегопад еще не кончился, – сказала я.

– Это меня и беспокоит. Когда я доберусь туда, снег будет еще глубже. Мы можем поговорить наедине?

Мне удалось отправить детей наверх, пообещав позже какое-нибудь развлечение. Когда они ушли, Эйден вынул руки из воды и отставил сотейник в сторону.

– Дело в том, что у Джеки сегодня намечен разговор с родителями.

– И как его устроить, если нас занесло?

– Потому-то я и должен отбуксировать машину и расчистить дорогу.

– Успеешь до вечера?

– И то и другое нет, но я не хочу бросать машину на дороге, – пояснил он. – Боюсь, перевозчики что-то заподозрят, особенно если мы будем притворяться, будто Исабель у себя в комнате.

– А если солгать им?

– Как, например?

– Ты говоришь, что дорогу замело. Допустим, ее замело так, что машина не проедет. – Я начала опорожнять сотейник, постепенно вычерпывая и выливая в раковину остывшую воду.

– У перевозчиков полный привод, – возразил он.

– Но захотят ли они выезжать в такую пургу, когда есть опасность застрять на дороге? Или ты не хочешь прикрывать Исабель?

Мы еще не обсуждали, как будем врать про Исабель, но впервые мне пришло в голову, что Эйден не против устроить ей проблемы. Может, он рассчитывал как-то выиграть от ее неприятностей.

– Нет, я не собираюсь ее выдавать. Лучше позвоню ей и расскажу про заносы. Исабель лжет лучше меня, так что сможет убедить перевозчиков не приезжать.

Ложь, видимо, и в самом деле оказалась убедительной, потому что мордовороты не показывались несколько дней. Эйдену хватило времени расчистить дорогу и отбуксировать машину к дому. Кончики пальцев у него на руках всего лишь покрылись волдырями, а разговор Джеки на время отложили. Обе угрозы миновали.

В ночь, на которую перенесли звонок, я хотела сопровождать девочку, но Эйден покачал головой.

– Сегодня оставайся здесь, Рапунцель. – Он хотел пошутить, но я только разнервничалась. Джеки так крепко вцепилась мне в руку, что запястье заболело.

– Что происходит? – спросила я.

– Ничего особенного, но Бритни не хочет, чтобы ты сегодня спускалась. После стычки с Густавом так будет лучше.

– Я могу держать себя в руках.

– Дело не в тебе. Он ищет повод подмешать нам дерьма, давай хотя бы не будем ему помогать.

Джеки заплакала, и я с болью в сердце вынула ее руку из своей и передала Эйдену. Девочка тут же выдернула ладошку.

– Не бойся, Джеки. Я буду рядом, – пообещал Эйден, но она продолжала плакать.

– Пожалуйста, только не оставляй ее одну с Густавом, – взмолилась я. – Ни в коем случае. Если тебе нужно будет выйти в другую комнату, забери Джеки с собой.

Эйден кивнул. Властью над перевозчиками он не обладал, но прекрасно понимал, почему я их боюсь.

Когда после разговора он привел Джеки назад, то лишь слегка приоткрыл дверь, чтобы девочка могла проскользнуть внутрь, и потом, не сказав ни слова, запер замок. Едва оказавшись в коридоре, Джеки бросилась ко мне и заплакала. В своей комнате она точно так же кинулась на шею к Садику и снова залилась слезами. Паренек смутился, но, по крайней мере, попытался утешить малышку. Успокоившись и обретя способность говорить, она попросила Садика подождать снаружи: что бы ни произошло, она не хотела рассказывать об этом в его присутствии.

Оставшись наедине со мной, Джеки повторила оскорбления, которые говорил ей Густав, и меня затошнило от гнева. Щеки у меня вспыхнули, словно кровь превратилась в лаву. Я не знала, каким образом, но твердо решила отомстить Густаву. Надо найти способ уничтожить его. Мне с трудом удавалось сдерживать ярость, чтобы не пугать Джеки.

– Ужасно, что такое случилось.

– И потом удары, – добавила она.

– Он бил тебя? Или ты его?

Она помотала головой и прерывисто вдохнула.

– Эйден ударил его. Они бац-бац-бац. – Она сжала маленькие кулачки; гнев вытеснил страх. – Ненавижу его. Ненавижу их. Ненавижу их всех.

– И Эйдена тоже?

– Он был там, – объяснила она.

– Где?

– Когда застрелили тетю, он был там. Я забыла, но теперь вспомнила. Эйден был там.

Она опять заплакала, отдавшись скорби, и я обняла бедняжку. Разубеждать ее не имело смысла: сколько бы я ни уговаривала себя, что Эйден не участвовал в убийстве Ли Сюэ, он действительно был там. Разве могла Джеки после этого ему доверять?

Страшные события ночи и эмоциональный рассказ о них изнурили девочку. Как только я взбила ей подушки и подоткнула одеяло, она мгновенно заснула.

Открыв дверь, чтобы впустить Садика, я обнаружила, что он стоит в коридоре с Эйденом, и задалась вопросом, много ли они слышали. Правый глаз у Эйдена заплыл, на щеке и на подбородке виднелись ссадины.

– Помоги Садику перенести матрас, – попросила я.

– Куда?

– В комнату Джеки. Парень все равно там спит, так пусть ему хотя бы будет удобно.

Садик покосился на меня с притворным удивлением, словно для него это была новость, но через несколько минут матрас из его комнаты переместился на пол возле кровати Джеки. После того как подросток улегся, я закрыла дверь. Эйден протянул руку и задвинул засов. Я догадалась, что он хочет остаться со мной наедине.

– Полагаю, это работа Густава, – сказала я, указывая на его лицо, когда мы вошли в мою комнату.

– Да. Жаль, мне не удалось разукрасить его сильнее.

– А мне жаль, что ты его не убил.

Эйден слегка присвистнул, но промолчал.

– Джеки рассказала мне, что случилось. Не смей больше оставлять меня наверху. Нельзя беречь меня за счет ребенка.

– Я не знаю, как нужно поступить.

– Пожалуйся Исабель.

– И что она сделает? Видела бы ты ее в больнице. На ладан дышит, – вздохнул он.

– Может, и так, но ты должен рассказать ей, а она должна доложить еще кому-то. Тому, кто в силах остановить Густава. «Позвонить наверх», как вы говорите. Почему ему позволено такое поведение? Почему Они его не остановят? Или почему Тодд не может присутствовать во время разговоров Джеки? Почему присылают именно Густава?

– Потому что он идеальный работник.

– Что за хрень? – Меня затрясло от гнева.

– Они ничего ему не сделают, потому что он выполняет любые приказы. Он застрелил ту пожилую китаянку, застрелил Мину, и, можешь не сомневаться, это не мешает ему крепко спать по ночам.

– Я знаю, что он застрелил Мину! Я была там! – На первом этаже было пусто, и никто не мог слышать моего крика, но Эйден поднял руки, стараясь успокоить меня. – Если он такой послушный, почему бы Им не приказать ему оставить Джеки в покое?

– Потому что Им плевать. Может, Они даже хотят, чтобы она пугалась и плакала при каждом разговоре с матерью и отцом. Не знаю, чего Они добиваются от ее родителей, но, может быть, те недостаточно расторопны.

– Испуг – это еще ладно. А если он причинит ей физический вред? На это Им не плевать? Какой смысл в моей заботе о детях, если перевозчикам позволено делать с ними что угодно?

– Благодаря тебе Они могут сказать родителям, что ребенок в безопасности, пока те следуют указаниям. Я не знаю. У меня мало опыта в таких делах.

Я опустилась на кровать, поскольку ноги меня не держали. Эйден протянул руку, чтобы дотронуться до моего плеча, но потом, видимо, передумал.

– Завтра же обязательно позвоню Бритни, – пообещал он.

Раз в неделю Эйден ездил навещать Исабель сначала в больницу, потом в реабилитационный центр. Она, видимо, приняла меры против Густава, потому что после того случая сопровождать Джеки в «родительские» дни вместе с Наполеоном приезжал Лазло. Мне не позволяли находиться в комнате во время разговоров, но я была благодарна и за передышку от Густава. Ждать в фойе с Лазло было скучно, но безопасно. Хоть он и оставался соучастником убийства Мину, но вел себя вежливо.

Я рассказала ему, как Густав оскорблял Джеки, поскольку надеялась, что приятель может приструнить мерзавца.

– Он ничего такого не имел в виду, – возразил Лазло.

Мне пришлось изо всех сил сдерживаться, чтобы не назвать его в лицо трусом. Лазло не хотел связываться с Густавом и нажить себе проблемы.

Когда наконец пришла весна, подавлявшая нас темнота рассеялась. Мы снова могли выходить на улицу – что еще надо для счастья? Открытое небо над головой ощущалось как свобода по сравнению с унылым зимним заточением. Солнце сияло, мы играли в бадминтон и футбол, а Эйден привозил нам мороженое и фруктовый лед. Конечно, на разговоры Джеки с родителями по-прежнему являлись перевозчики – с этим мы ничего не могли поделать, – но обычно мы их видели всего раз в месяц по ночам.

Если Исабель добилась того, чтобы Густав больше не показывался, когда Джеки отводят вниз, то с Садиком это не работало. В мае, после перерыва в несколько месяцев, его тоже вызвали на разговор. Эйден взял за правило заранее предупреждать нас о сеансе видеосвязи, и весь вечер Садик места себе не находил. Он был возбужден, но и напуган. Раз отец звонит, значит, дорожит сыном, а Садик уже начал в этом сомневаться.

У лестничной двери, когда я собиралась спуститься вместе с ними, Эйден покачал головой.

– Кайл здесь.

– Ничего. Просто не стану лезть на рожон. – Я была готова сдерживаться, поскольку искала слабости Густава, которые могла использовать. Вот бы он попросил кофе с сахаром, хоть я и не знала, сколько антифриза нужно, чтобы отравить мерзавца.

– Нет. – Садик выпятил грудь. – Я не хочу, чтобы ты спускалась. Сам справлюсь.

Мне было не по душе отправлять парнишку вниз без моего сопровождения, но не хотелось и умалять его рыцарский порыв.

– Будь осторожен. Не ввяжись в драку. – Я обращалась скорее к Эйдену, чем к Садику, но кивнули оба.

В ожидании возвращения эмира мы с Джеки играли в карты. Заблаговременное извещение о звонках упростило жизнь: вместо волнений о том, что нас внезапно разбудят и потребуют спуститься, в ночь звонка мы просто не ложились.

Примерно в то время, когда Садик должен был вернуться, снизу послышались несколько глухих ударов, но я не могла понять, откуда они доносятся. Отослав Джеки в ее комнату, я подскочила к лестничной двери. Когда та открылась, у Садика был недовольный, но достаточно спокойный вид, Эйден же явно нервничал, однако не похоже было, чтобы кто-то из них дрался.

– Что там был за шум? – спросила я.

– Пойди проведай Джеки, – подтолкнул Эйден Садика, который спиной вперед пошел по коридору, продолжая глядеть на нас, пока не добрался до комнаты девочки. – Он дубасил в дверь Бритни.

– Садик?

– Кайл. Сказал, что хочет с ней поговорить, и я посоветовал позвонить ей. Тогда он заявил, что хочет ее увидеть, и принялся колотить в ее дверь. В конце концов мне удалось его прогнать, но он почуял неладное.

– Что будет, если он обнаружит отсутствие Исабель и сможет это доказать? – встревожилась я.

– Не знаю.

– Когда она вернется?

– Две недели назад врач обещал, что через две недели. А на днях снова сказал, что через две недели.

На следующий день я продолжала метаться в аду тех же мыслей. Весь мир казался хрупким, готовым в любой миг разбиться вдребезги. Я сама готова была развалиться на части. Кое-как мне все же удалось собраться с силами, улыбаться детям и разговаривать с ними, будто и не я заключила сделку с дьяволом.

Пережив второй день в качестве Их наемного работника, я уже собиралась ложиться спать, когда услышала, как открывается лестничная дверь. В мою комнату вошел Эйден, и я испытала мгновенное облегчение. Он поможет мне понять, на что я подписалась, выслушает жалобы на мои сомнения и страхи. По крайней мере, так я думала, пока не увидела его тревожное застывшее лицо. Смотреть мне в глаза он избегал: явно принес дурные вести. Что-то не так. Они изменили свое мнение по поводу меня.

Как только Эйден закрыл за собой дверь, я услышала узнаваемый скрип задвигаемого засова: нас запирали вдвоем. Я села на край кровати, пытаясь выровнять дыхание, но никак не удавалось.

– Там снаружи Исабель? – Я едва могла говорить.

– Да. И Кайл.

Эйден тоже сел на кровать, но подальше от меня: между нами мог поместиться еще один человек. Реальная дистанция, символизирующая метафорическую. Я привыкла, что он отдалялся от меня, когда мы становились слишком близки, но сейчас это казалось зловещим знаком.

– Так что, ты пришел убить меня? – спросила я, пытаясь обратить все в шутку.

– Ты же знаешь, что нет.

– Значит, сообщить, что кто-то, Густав например, отведет меня в лес и пристрелит?

– Нет, Беатрис. Клянусь, что дело не в этом.

– Так почему у тебя такой вид?

– Потому что меня прислали сюда с другой целью, – ответил он.

Я терпеливо ждала, и через несколько минут Эйден придвинулся ближе и взял меня за руку. Пытаясь сохранять спокойствие, я стиснула кулак, но он прижал мою кисть к своей ноге и расправил.

А потом, сделав глубокий вдох, произнес:

– М-м, Бритни велела мне обуздать тебя. Они так хотят.

– Это то, о чем я думаю? – У меня словно остановилось сердце, и я сомневалась, что оно снова запустится.

– А о чем ты думаешь?

– Что ты пришел трахнуть меня с целью что-то мне доказать. – Я резко отняла у него руку: нечего сидеть как голубки, когда он принес мне такую новость.

– Примерно так.

– Вот, значит, как Они видят ритуал посвящения? Когда меня последний раз принимали в команду, мне подарили корзину с кофе и кремом для рук. – Шутка умерла по прибытии. Ничего смешного в сложившемся положении не было.

– Нет, – покачал головой Эйден, – так Они видят демонстрацию тебе идеи, что Они владеют тобой. Контролируют тебя. Решают, что с тобой будет.

– Подозреваю, что времена, когда я могла сказать «нет», позади.

– Я не собираюсь этого делать. Не могу. – Он наклонился вперед, уперев локти в колени, и уронил лицо на руки.

– Ну и прекрасно, – встрепенулась я. – Скажи Им, что исполнил поручение, и всё.

– Не выйдет. Я никак не смогу солгать об этом.

– Почему нет? Ты же лжешь по другим поводам.

– Потому что я должен все записать, а Бритни отошлет видео Им.

– Они хотят видео того, как ты меня насилуешь? – неожиданно громко воскликнула я, словно ко мне вернулась способность дышать.

– Я не собираюсь насиловать тебя, Беатрис. Я надеялся обойтись без принуждения. Мне кажется, я тебе нравлюсь. И ты знаешь, как я к тебе отношусь. К тому же мы, типа, уже почти… Но я не собираюсь тебя заставлять. Если скажешь «нет», я уйду.

– Тогда нет. Нет!

Эйден снова потянулся к моей руке, но я ее отбросила. Он хотел удержать меня за запястье, но я встала, и он не успел.

– Послушай меня, пожалуйста. Ты можешь сказать «нет» мне, но не можешь сказать «нет» Им. Кайл сейчас стоит за дверью, и, если я выйду отсюда без видео, Бритни впустит его. Такой у тебя выбор.

Я ушла в ванную, потому что хотелось где-то спрятаться, а уйти было некуда. Однако и оставаться там не имело смысла: дверь даже не запиралась изнутри. Когда я вернулась в комнату, Эйден сидел на кровати, ожидая моего решения.

– Ты уже делал это? Обуздывал кого-то?

– Нет. Никогда.

– Но такое проделывали с тобой.

– М-м, да, определенно.

– Ну ладно. Если сравнить с твоей ситуацией, это не так уж и страшно. Плевать. Давай. – Я позаимствовала у Садика браваду, хотя никакой смелости не ощущала.

Эйден прислонил к стопке книг на столе свой телефон, который предназначался для записи видео. Ничуть не более изысканно, чем любое другое хоум-видео.

– Камера работает, но звук я отключил, так что об этом не беспокойся, – сказал он.

Свет он не погасил: романтики не предполагалось.

– Что теперь?

– Можешь раздеться, а хочешь, я тебя раздену.

– Лучше я сама.

Мне почему-то казалось, что так я больше контролирую ситуацию, будто бы напрямую ко мне она не относится. Как прием у врача. Сначала я сняла рубашку и бюстгальтер. Потом брюки и носки. Эйден, не глядя на меня, сел на стул и снял ботинки и носки. Мучительно осознавая, что за мной следит камера, я стянула трусы и села в угол кровати с таким видом, словно меня ничем не прошибешь.

Эйден еще раз наклонился к телефону, вероятно поправляя кадр, и, приблизившись к кровати, снял рубашку. Я надеялась, что он разместится ближе к камере, но он сел за мной, выдвигая меня на первый план. Плевать, говорила я. Не так уж и страшно, говорила я. Но, когда он обвил меня руками и начал целовать, я поняла, что ошибалась. Я в буквальном смысле не могла сказать «нет». Иначе пришлось бы иметь дело с чем-нибудь похуже – с кем-нибудь похуже.

– Может, обойдемся без предварительных ласк? – предложила я.

– Извини. Я хотел быть нежным. Не иначе зря.

В глубине души мне хотелось, чтобы Эйден обманул меня – соблазнил и втайне сделал запись, – но я понимала, почему он выбрал другой вариант. Ведь иначе бремя легло бы целиком и полностью на него, осталось бы неразделенным. Не то чтобы он был слабаком, но это слишком уж тяжкий груз. И все же я жалела, что Эйден так не поступил, потому что тогда все могло бы пройти гораздо лучше. И я невольно сопротивлялась, как бы мне ни хотелось поскорее покончить с мерзостной процедурой.

Когда я оттолкнула его руку и сжала бедра, он сказал:

– Даже лучше, если ты притворишься, будто сопротивляешься. Не иначе Они этого и ждут.

Вот только я не притворялась. Тело приняло самостоятельное решение сопротивляться.

Потом он снял ремень и штаны, но, в отличие от меня, похоже, совершенно не стеснялся своей наготы перед камерой. Конечно, он ведь говорил, что его уже снимали. Хоть и не по своей воле, но Эйден уже имел такой опыт. Я развернулась на кровати, чтобы сохранить хоть какую-то благопристойность, но он передвинул меня. Чтобы предоставить Им наилучший обзор или доказать, что все это не симуляция?

– Без презерватива? – Это было первое, что я смогла сказать с тех пор, как мы начали.

– Извини. Ты же знаешь, будь моя воля, я бы его надел.

Я кивнула, и он без колебаний вошел в меня. Лицо у него было пустым, непроницаемым, и глаза, будто мертвые, смотрели мимо меня. Я вспомнила его слова: «Нужно уметь отключаться». Вот что он делал: отключал эмоции. Просто выполнял приказ. Я пыталась не плакать. Вполне терпимо, убеждала я себя. Мне было противно, но боли я не чувствовала. Закрыв глаза, я попыталась «думать об Англии»[34], но могла думать только о том, как профессионально действует Эйден. Что было несправедливо по отношению к нему: он тоже делал это не по своей воле.

Закончись все по-быстрому, может, я отнеслась бы к случившемуся легче, но процесс затянулся. С каждой проходящей секундой мне все отчаяннее хотелось высвободиться, вырваться из-под Эйдена. Я уперлась ладонями ему в грудь и попыталась оттолкнуть его, но не ожидала, что он схватит меня за руки и пригвоздит их к кровати.

– Мне больно в запястье, – пробормотала я, стараясь вывернуться.

– Потому что ты вырываешься.

– Потому что я хочу, чтобы ты прекратил. Пожалуйста, прекрати. – «Пожалуйста» прозвучало так глупо, что я чуть не засмеялась над собой. Кажется, у меня начиналась истерика. Эйден и правда остановился, а когда я снова стала дергать руками, отпустил их.

– Ты действительно хочешь прекратить или просто так говоришь? – На меня он не смотрел.

Вопрос поставил меня в тупик. Я сама не понимала, почему так сказала, – хотела доказать себе, что достаточно сопротивлялась? Запомнить, что все случилось против моей воли?

– Нет, правда, пожалуйста, я хочу, чтобы ты прекратил.

Он скатился с меня и сел. Несколько мгновений мы сидели на краю кровати. Эйден вспотел и часто дышал. Я напрягала чуть ли не каждый мускул в теле, пытаясь не дрожать, не развалиться на части.

– Они в итоге приставили тебе пистолет ко лбу, чтобы принудить к этому? – спросила я, силясь отыскать внутри гнев, однако ощущала только засасывающую воронку страха и безысходности. Хороший же союзник вышел из Эйдена.

– Прости. – Казалось, он сдерживает слезы. – Прости. Я не смогу ничего сделать, если ты будешь сопротивляться по-настоящему. Просто не смогу.

Не знаю, сколько мы так просидели, отделенные друг от друга, молча, но потом тишину прервал звук отпираемого засова. Эйден встал и сделал шаг туда, где на стуле была свалена его одежда. Дверь чуть приоткрылась.

– Ты еще не закончил? – спросила Исабель.

Густав заржал.

– Пошевеливайся, или я пришлю кого-нибудь попроворнее. – Голос Исабель звучал мягче, чем обычно, как в ту ночь, когда она рассказывала мне о своей сестре. В ту же ночь, когда она выпорола меня. Мягкость в голосе ничего не значила.

– Обещаю тебе, что буду попроворнее и отдеру маленькую сучку как надо, – с явной ухмылкой глумился Густав.

Потянувшись за рубашкой, Эйден обернулся и посмотрел на меня впервые с тех пор, как мы разделись. Не просто посмотрел, а увидел меня. Никогда в жизни я не чувствовала себя такой уязвимой, сидя голышом на кровати и слушая, как мордоворот в подробностях расписывает, что собирается со мной сделать. Я не плакала, но не знала, долго ли еще смогу сдерживаться.

– Твою мать. Дай мне гребаное время. – Эйден подошел к двери и захлопнул ее. Потом вернулся к кровати и сел между мной и камерой.

– Нет, Беатрис, Они не приставляли пистолет к моей голове. Они держат пистолет у твоей головы. Ты его не видишь, но он там. Если сюда войдет Густав и ты будешь с ним бороться, тебе придется очень худо. И я не знаю, что мне делать. Скажи сама.

– Просто закончи с этим поскорее, пожалуйста, – прошептала я. Микрофон на телефоне Эйдена, может, и был выключен, но я не хотела, чтобы Исабель и Густав слышали меня. Потом, чтобы убедить саму себя, добавила: – Я даю тебе разрешение.

Я снова легла на спину, но Эйден покачал головой:

– Перевернись. Поверь мне, лучше, если тебе не придется смотреть на меня или чувствовать мое дыхание на щеке.

Я послушалась, потому что это был голос опыта: Эйден знал, что я испытываю, едва ли не лучше меня самой.

Не желая, чтобы Они видели мои слезы, я отвернула лицо от камеры, но Эйден ухватил меня за волосы, поднимая голову и поворачивая мое лицо к камере, что показалось мне самым жестоким предательством на свете.

– Прости, но тебе нельзя скрывать лицо. В этом вся суть.

– Твою мать, нельзя ли поскорее? – процедила я сквозь стиснутые зубы и попыталась отползти от него. В ответ Эйден схватил меня за бедра и выпрямил мне ноги. Он как будто вколачивал меня в матрас, но теперь хотя бы дело пошло быстрее. С десяток грубых толчков, и все закончилось.

Я перекатилась в сторону, перепачкав одеяло, но мне нужно было отодвинуться, чтобы он меня не касался. Он, видимо, понял это, потому что встал и подошел выключить камеру. Потом, совершенно голый, постучал в дверь. Исабель распахнула ее целиком и воззрилась на нас обоих, освещенных безжалостной верхней лампой. Я прикрылась подушкой, ожидая услышать очередную мерзость Густава, но мордоворота там уже не было: видимо, Исабель его отослала. Когда она протянула руку, Эйден положил ей на ладонь телефон.

– После того как отправишь Им запись, удали ее, – попросил он.

– Не лучшее твое представление, а?

– Ты знаешь, что я имею в виду. Лучше избежать утечки.

Я подумала о видео с похищением Нестора, с убийством Ли Сюэ. Теперь у Них была и запись со мной. С помощью которой Они могли мучить меня и манипулировать мной.

Исабель, ничего не ответив, закрыла дверь, но, по крайней мере, не заперла. Впрочем, я не могла уйти, но Эйден мог, и тогда я останусь одна. Вместо того чтобы одеться, он вернулся к кровати и сел. Не рядом со мной, но все равно слишком близко.

– Прости меня, – произнес он.

– Уходи.

– Пожалуйста. Ты имеешь право злиться. Я пойму, если так и будет. Я знаю, каково это. И если тебе обязательно надо ненавидеть меня, я тоже пойму. Но, пожалуйста, не навлекай на себя беду.

Я действительно злилась, хотя не знала, ненавижу ли Эйдена. Мне хотелось этого: ненависть открывала широкие возможности. Сколько раз я сдерживалась, стараясь быть с ним помягче?

– Прости меня, – повторил Эйден.

– Перестань извиняться. «В этом вся суть», верно?

– Нет. Вся суть в унижении. Так Они доказывают свою власть над тобой. Заставляют тебя выполнять Их команды, чтобы показать, на что способны. Они заставили меня выполнить приказ, и за это я прошу прощения.

Поскольку Эйден никак не уходил, я отправилась в ванную, чтобы смыть с себя эту мерзость. Даже волосы хотелось помыть, потому что он их касался. Никогда я не чувствовала себя настолько грязной. Надраившись с ног до головы, я еще долго стояла под душем и рыдала. Теперь у меня появились новая запись для календаря на страницах «Крошки Доррит» и новый повод для беспокойства: обратный отсчет до предполагаемого дня цикла.

Выйдя из ванной, я обернула волосы полотенцем и закуталась в халат. Эйден, полностью одетый, сидел за столом. Судя по виду, он разделял мои чувства, что меня взбесило. Какое право он имеет выглядеть таким израненным и опустошенным?

– Почему ты все еще здесь? Забыл, где выход? – рявкнула я.

Протопав через комнату, я распахнула дверь с такой силой, что она ударилась в ограничитель и отскочила мне в руку, отчего в запястье стрельнула боль.

– Возьми, Беатрис.

Я отвернулась, когда Эйден подошел к двери, но он схватил меня за руку и попытался что-то вложить в нее.

– Пожалуйста, возьми это. И не показывай Исабель.

Я сжала кулак, отказываясь принимать от него что бы то ни было, и какой-то предмет упал на пол. Эйден не стал его поднимать и вышел, закрыв дверь, но не заперев ее.

После того как он скрылся с глаз, я посмотрела, что он пытался мне всучить. Упаковка контрацептивов «План Б».

Именно это мне и требовалось: запасной план.

Я приняла таблетки и не забеременела, так что одной заботой стало меньше. Остальная часть мозга была склеена стыдом и гневом, но этот крошечный уголок начисто отмыло четырехдневное кровотечение.

Одного я никак не могла взять в толк: каким образом подобное «обуздание» могло сделать меня преданным членом организации. Я ведь просто няня. Олень. По словам Исабель, для роли хостес мне недостает привлекательности. Что Они приобрели, унизив меня? Или смысл в том, чтобы вбить клин между мной и Эйденом? Но, какой бы ни была цель, я давно не чувствовала себя настолько опустошенной и одинокой. С тех пор, как убили Мину.

Самое противное, что детей тоже лишили радости: Исабель объявила, что выходить во двор нам больше не позволено. Теперь свежий воздух, который мы получали, ограничивался тем, что проникал в открытые окна. Садик перестал ходить в класс и часами стоял у окна в комнате Джеки, неподвижно глядя на задний двор. Несколько раз он подбегал к двери класса и спрашивал: «Вы слышите вертолет?» Тогда мы с Джеки вскакивали и молча стояли, прислушиваясь. Возможно, нам запретили выходить именно потому, что дом вовсе не был настолько обособлен от мира, как Они думали.

Когда Исабель не отсиживалась в своей комнате, она в основном занималась тем же, что и Садик, только в гостиной на первом этаже: в пижаме и халате, с кружкой чая в одной руке и сигаретой в другой, она смотрела в окно на пруд с карпами кои.

Теперь, когда у меня был собственный код от двери, мне в основном удавалось избегать Эйдена, поскольку больше не было необходимости водить меня вниз и вверх по лестнице. Однажды, когда я готовила обед, входная дверь открылась, и я услышала в фойе его знакомые шаги. Я надеялась, что он направляется в комнату Исабель, но Эйден вошел на кухню.

– Я знаю, что ты не хочешь со мной разговаривать, но пришел узнать, как ты держишься, – сказал он.

– Жива.

– Я рад.

– Не стоило беспокоиться.

– Просто хотел убедиться, что таблетки подействовали. Что ты не… вдруг надо еще чем помочь.

– Подействовали. Я не беременна.

– Ясно. Хорошо. Береги себя.

Как я ни старалась избегать Эйдена, его забота смягчила мое сердце. Он единственный подумал о возможных последствиях для меня. Своих воспитанников я любила, но не могла возложить на них такой груз.

– Спасибо, – сказала я, когда Эйден выходил из кухни.

Не останавливаясь, он слегка кивнул.

Я не знала, что делать со своими чувствами. Гнев, одиночество, отчаяние словно висели в воздухе, не привязываясь ни к чему конкретному. Как в игре «Прицепи ослу хвост»[35], я никак не могла направить их в нужное место. Если я слишком долго варилась в своих мыслях, они всегда возвращались к словам Эйдена: «В этом вся суть». Я не собиралась его прощать, но потом мне вдруг пришло в голову, что я играю по Их правилам. Мне и не полагалось его прощать, а полагалось быть израненной, одинокой и напуганной.

В следующий раз я увидела Эйдена, когда он удобрял переднюю лужайку, открыла окно в кухне и крикнула:

– Хочешь печенья?

Исабель любила печь торты, я предпочитала готовое печенье с кусочками шоколада и арахисовым маслом, к которому дети воспылали своего рода любовью-ненавистью.

Оставив сеялку на месте, Эйден прошел по лужайке, глядя куда-то ниже меня.

– Конечно. Я бы с удовольствием съел штучку. – Он пролез через кусты, чтобы добраться до окна, но не протянул руку, а открыл рот, после чего объяснил: – У меня руки грязные.

Он снова открыл рот, я сунула туда печенье и придержала его, пока Эйден откусывал половину.

– Вкусно, – прошамкал он. Потом открыл рот снова, чтобы принять вторую половину. – Ты когда-нибудь причащалась?

– Нет. Наша семья не религиозна.

– Теперь я хочу пить.

– Желаешь причастного вина?

Он улыбнулся.

– А молоко есть?

Молоко было, потому что Садик с недавних пор полюбил макать в него печенье. Я налила немного в маленький стакан и передала его через окно Эйдену. Выпив, он вернул стакан с грязными отпечатками пальцев.

– Что готовишь на ужин? – спросил он.

– Ло-мейн с курицей.

– Звучит аппетитно.

– Хочешь поесть с нами? – Несколько недель я не задавала ему этого вопроса, да и вообще почти не разговаривала с ним с той самой ночи. Я не знала, позволено ли ему теперь есть наверху, и не была уверена, что хочу видеть Эйдена у нас за столом, но приглашение само по себе казалось подрывающим Их замысел.

Если Они хотят сделать из нас врагов, значит, я буду стремиться к обратному.

Мы возобновили регулярные встречи книжного клуба, но и в самом деле проводили время за обсуждением книг. Или, вернее, Эйден обсуждал книги и поедал меня сладострастным взглядом, тогда как я пыталась подобрать убедительные слова, чтобы предложить отравить Густава.

– Кажется, я придумал, – сказал Эйден однажды вечером, и волоски у меня на загривке чуть ли не буквально встали дыбом от страха и возбуждения.

– Что именно? – Мне не хотелось торопить его: вдруг ему нужно набраться храбрости, чтобы предложить мне свой план.

– Как показать тебе и детям пруд с карпами.

Я уже забыла, что просила об этом. Наверняка рыбы радостно плавали в своем пруду, знать не зная о гнусных людишках, живущих поблизости.

Идея Эйдена включала детский бассейн, который он купил в городе, и емкость на двадцать пять литров. Когда он тащил бассейн через дом на задний двор, Исабель вышла из своей комнаты и спросила:

– Что ты делаешь?

Я приготовилась к нотациям или категорическому отказу: если нам запрещено выходить во двор, то и уличные развлечения не положены.

– Рыбы едут на детский праздник, – ответил Эйден.

Я была уверена, что Исабель встретит его идею с цинизмом, но она как будто растерялась.

– Ты переносишь карпов на задний двор?

– Ненадолго. Чтобы Беатрис и дети могли на них полюбоваться.

Очевидно, оба уже забыли, что меня перекрестили в Мэнди и что детям нельзя на улицу.

К тому времени, как Эйден наполнил бассейн водой и понес емкость с карпами через дом, Джеки чуть не пританцовывала от нетерпения. Ее недоверие к садовнику испарилось, и она семенила рядом с ним, заглядывая в кадку и не замечая, что сталкивается локтями с Эйденом.

Как только рыбы оказались в бассейне, девочка встала рядом на колени и опустила руку в воду. Каждый раз, когда карпы тыкались ей в ладонь или легонько прихватывали ртом палец, она восторженно хихикала.

Садик присел рядом с ней, бросая в воду по одной грануле корма.

– Не перекармливай их, – окликнула его Исабель. Несмотря на теплую и солнечную погоду, она стояла на краю террасы в джемпере и вязаной шапке.

– Я отмерил их дневную норму, больше не получат, – успокоил ее Эйден.

– Можешь принести мне стул?

Поскольку садовник следил за рыбами, я сама вошла в дом и вынесла с кухни стул для Исабель. Хотела поставить его на террасе, но она указала туда, где на солнечном месте стоял бассейн. Усевшись рядом, она наклонилась и опустила руку в воду.

Когда рыбы коснулись ее пальцев, Исабель с удивлением отпрянула.

– Они такие холодные. Я не ожидала.

– Кои могут жить зимой в замерзшем пруду, – объяснила Джеки.

– Правда?

Кажется, Исабель впервые напрямую обратилась к девочке, не считая тех случаев, когда отдавала приказы во время ночных звонков.

– Мы держим своих кои в пруду круглый год.

Я села на траву рядом с Джеки, и Садик отсыпал мне часть рыбьего корма. Какое-то мгновение мы были счастливы, наблюдая за кружащими карпами и сверкающей на солнце поверхностью воды.

– Что еще за гребаная веселуха?

Мы все вздрогнули, услышав голос Густава. Он стоял по ту сторону кованого забора, щурясь на нас, словно посетитель зоопарка.

Исабель встала, сунув руку в карман джемпера.

– Смотрим на рыб, пока их снова не запустили в пруд, – сказала она.

– На хера тебе рыбы?

– Что ты здесь делаешь?

– С главного входа никто мне не открывал, и я услышал, что вы здесь, – пояснил он.

– Вот только я так и не поняла, что ты здесь делаешь.

– По правилам мне не запрещено здесь появляться. Но правилами запрещено, чтобы мелкие гуляли во дворе.

Пока они с Исабель сверлили друг друга взглядами, я поспешила отвести детей в дом. Мы стояли у задней двери, пока не услышали, как джип завелся и уехал. Если бы мы не плескались у бассейна, то услышали бы и как он приехал.

Через мгновение Исабель распахнула дверь, держась за бок.

– Отведи их наверх, – сказала она так, словно ей тяжело было дышать. Потом попыталась прикрикнуть на Эйдена, но голос у нее сорвался. – Унеси рыб и прибери здесь.

Эйден несколько раз сходил туда-сюда, чтобы отнести стул, вернуть рыб в пруд и опорожнить бассейн. Мы с детьми наблюдали за ним с лестницы, пока он не подошел и не встал перед нами.

– Идите наверх, – угрюмо произнес он, указывая на Садика и Джеки.

Дети повиновались, но без радости. Мне Эйден сказал:

– Тебе тоже нужно подняться.

– Скоро готовить ужин.

– Лучше поешьте наверху. На случай, если Кайл вернется.

– А ты думаешь, вернется?

– Возможно. Детям не разрешено гулять. Это моя вина, но заправляет тут Исабель, значит, это еще одна ее промашка, о которой перевозчик Им доложит.

То, что я приняла за раздражение, оказалось тревогой: Эйден хмурился и говорил более низким голосом, чем обычно. Я поднялась на второй этаж, и на ужин мы, несмотря на жалобы детей, довольствовались крекерами с соленой семгой и консервированными грушами.

Поскольку никакой новой информации не было, на следующее утро я направилась к лестничной двери, намереваясь приготовить завтрак. Но когда я ввела код, замок сердито пискнул, и на нем зажглись красные лампочки, а не зеленые. Исабель отменила мой код.

Вернувшись в комнату, я легла на кровать, стараясь не накручивать себя. Меня снова заперли. Я опять беспомощно торчала в ловушке. Лежала и дожидалась, когда проявится Исабель, пока не пришла Джеки узнать, почему подъемник не доставил завтрак.

– Думаю, сегодня мы снова будем есть здесь, – сказала я.

– Она пришлет нам еды?

– У нас полно припасов.

Чтобы приободрить девочку, я отвела ее в класс и показала два низких шкафа, забитых провизией. На завтрак она выбрала пакет отварного риса и упаковку миндаля с ароматизаторами.

Садик завтракать отказался и ходил по этажу, сердито топая и бормоча:

– Ненавижу это место.

Следующие два дня мы не получали новостей от Исабель, но дважды видели на подъездной дороге джип перевозчиков и один раз Эйдена. Когда он шел от дома, я постучала в окно, чтобы привлечь его внимание. Он поднял на меня глаза, но не остановился.

На третий день я проснулась от голоса Исабель по интеркому:

– Отправляю завтрак.

В шахте подъемника нас ждали горка вафель с горячим сиропом, взбитые сливки и тарелка крокетов с ветчиной. Исабель давно нас так не баловала, и я не знала, что это означает: извинение за то, что уже произошло, или предупреждение о том, что еще только случится?

Август 2020 года

Время обеда миновало, а снизу не поступило ни единого звука. Мы продолжали уроки, но скоро пришлось решать, подождать еще или снова залезть в наши запасы.

– Итак, какую важную роль выполняют растения? – спросила я. Мы были весьма далеки от тех предметов, в которых я разбиралась, но при любом раскладе дети оттачивали навыки английского. Утро началось с разговора о карпах кои и чтения текста об основных жизненных функциях из старого учебника. Карпы вывели нас на беседу о растениях, фотосинтезе и дыхании.

Тут я услышала, как открывается дверь на лестницу, и предположила, что это Эйден пришел отвести меня вниз, чтобы приготовить обед.

– Они выделяют кислород, который нужен людям, чтобы дышать, – ответила Джеки.

– Правильно.

– И животным. Животным тоже нужен кислород. И они едят растения, а потом мы едим животных, – добавил Садик.

– Тоже верно. Растения жизненно необходимы для человека. Нам нужны вода, кислород и пища. Растения по большей части обеспечивают нас всем этим. А что…

– Гы, только посмотрите на эту училку, – произнес кто-то от двери.

Повернувшись к двери, я почувствовала себя героиней фильма ужасов. Как в «Сиянии», когда Венди обнаруживает, что ее муж все время печатает одну лишь фразу: «Сплошная работа без развлечений делает Джека скучным парнем».

Это были не Эйден и не Исабель.

Это был Густав. Один. Без намордника.

– Пора тебе спуститься на кухню, – сказал он.

– Хорошо. – Я изо всех сил пыталась сохранять спокойствие. – Садик, Джеки, прочитайте следующую главу вместе и составьте список ключевых слов для обсуждения. Я позвоню вам, когда обед будет готов.

Я надеялась, что успешно скрываю ужас. Чувствуя себя так, словно выхожу из тела, я направилась к двери класса. Когда я проходила мимо Густава, он ущипнул меня. По венам прокатилась ледяная волна, но я даже не моргнула.

По пути к двери на лестницу мордоворот остановился у моей комнаты.

– У тебя уютная кроватка, Трикси? Или вы с красавчиком уже расшатали пружины? Должен признать, он неплохо тебя отделал. Не думал, что он так умеет.

Узнав, что Исабель показала ему проклятое видео, я могла бы взбеситься, но сейчас мне было наплевать. Мысли целиком занимало беспокойство из-за того, что Густав находился наверху. Такого я никак не ожидала. Слушая стук крови в ушах, я забилась в угол возле лестничной двери.

Подойдя сзади, мордоворот схватил меня за руку и, отдернув от двери, рыкнул:

– Отвернись.

«Пи-пи-пи-пи-пи» – и знакомый щелчок замка. Живот свело, в горле появился кислый вкус.

Густав знает код. Исабель дала ему код, и теперь он может свободно приходить наверх. У него есть ключ от двери, которая хотя бы наполовину защищала нас от него.

– Шевели ногами! – Он схватил меня за руку и пихнул в открытую дверь. Я пошатнулась и ухватилась за перила, ожидая, что он исполнит давнее обещание спустить меня с лестницы. – Топай, тупая стерва!

Я встрепенулась и как можно быстрее стала спускаться по ступеням. В коридоре было пусто. Ни Исабель. Ни Эйдена. Ни Лазло. Я юркнула в кухню и надела фартук, в котором, в отличие от моей одежды, был карман. Потом вынула с подставки нож, что было глупо, но приободряло. Однако Густав не пошел туда за мной, и через несколько минут я услышала, как открываются двери столовой.

– Ну, ты получил, что хотел, – донесся до меня усталый голос Исабель.

– Еще нет, но это только начало, – процедил Густав.

Держа в руке нож, я подошла к двери и выглянула в фойе, где столпились Исабель, Густав, Эйден, Лазло, Наполеон и Тодд. Никто из них не выглядел счастливым. Я ни разу не видела тюремщиков в полном составе, и сейчас все мои проблемы могла бы решить ручная граната. Я отступила назад в кухню, но осталась у двери, чтобы подслушивать.

– Мне плевать, что ты делаешь, но не переходи мне дорогу, – сказал Наполеон.

– Мы вернемся в четверг, – сообщил Тодд.

Через мгновение входная дверь открылась и захлопнулась. Потом завелась и уехала машина.

– Какое же ты ничтожное дерьмо, – произнес Эйден.

– Но такое ничтожное дерьмо, которое будет давать тебе указания, – рявкнул Густав. – Кстати говоря, мне не нравится хлам у ворот. Иди и убери.

Я никогда не слышала, чтобы кто-то упоминал ворота, и по привычке сделала мысленную заметку. А заперты ли ворота? И есть ли там камера?

– Я занимаюсь уборкой осенью, – возразил Эйден.

– А я хочу, чтобы это было сделано сейчас.

Через мгновение я услышала, как хлопает входная дверь: безропотный Эйден ушел выполнять приказ нового босса.

– Давно ты была наверху? – спросил Густав.

– На прошлой неделе, – солгала Исабель. На самом деле я даже не могла вспомнить, когда она в последний раз поднималась на второй этаж.

– Значит, после обеда устроишь мне экскурсию. Покажешь все места, где мне следует поискать контрабанду.

– Откуда, по-твоему, дети возьмут контрабанду? – удивился Лазло.

– Не дети. Эта сучка. А берет она ее у своего бойфренда.

Лазло вздохнул, и послышались шаги, но входная дверь не открылась. Видимо, он направился в гостиную, оставив Густава и Исабель одних.

– Куда ты собралась? – поинтересовался Густав у Исабель.

– Не твое собачье дело, – ответила она. – Ты мне не босс.

– Значит, оставляешь ее здесь без присмотра?

– А разве ты за ней уже не присматриваешь? Не можешь проследить, чтобы она не сбежала? Или мне сообщить Им, что тебе такая задача не по зубам?

– Пошла ты, – гаркнул мордоворот.

Ответа не было – вероятно, Исабель ушла в свою комнату.

Значит, Густав теперь стал моим надсмотрщиком. Я находилась в тюрьме почти три года, жила под замком и без обуви. Немыслимо было предположить, что ситуация может стать еще хуже, но Густава я боялась до ужаса. С самой нашей первой встречи у него была своя цель: не добиться покорности или промыть мне мозги, чтобы я плясала под Их дудку, но постоянно мучить меня. Теперь, когда у него появился код от двери, он мог делать со мной абсолютно что угодно.

– Опять прячешь ножичек, – услышала я.

Оказалось, я задумалась с ножом в руке, и вдруг Густав с ухмылкой вырос в дверях.

– Собираюсь готовить обед.

Я отвернулась от него и открыла холодильник. Сунув нож в карман фартука, я вынула куриные сосиски и овощи, которые думала приготовить на обед несколько дней назад. До того, как мой код аннулировали. Под неотрывным взглядом мордоворота я сосредоточилась на работе: положила разделочную доску на стол и очистила болгарский перец от зерен. Потом, представляя, что рублю на части Густава, отрезала кончики у цукини. Все это время я ожидала, что он на меня набросится.

– Принеси мне кофе. Я буду в гостиной.

– Ладно.

Как только он ушел, руки у меня затряслись. Пришлось положить нож и сделать несколько глубоких вдохов, пока сердцебиение не замедлилось и руки не стали меня слушаться. За спиной раздались шаги, и я резко обернулась. Эйден. Он, видимо, отпер ворота во двор и вошел через заднюю дверь.

– У меня только минута, – выдохнул он.

– Что происходит? Он теперь за главного?

– Да. И нацелился на тебя. Постоянно говорит, что я… я тебя не обуздал. И Они дали ему разрешение на любые меры, чтобы тебя приструнить.

Я была в таком шоке, что эмоции сильно запаздывали.

– Знаю, ты не хочешь об этом слышать, но умоляю тебя не сопротивляться ему. Он из тех, кто от этого только заводится. От гнева и страха жертвы. Не рискуй, иначе мы оба попадем в беду.

– О боже. Ты ловчишь. Разводишь меня прямо сейчас, – пробормотала я. Поверх страха и гнева легло осознание тотального предательства Эйдена. Сначала он сделал так, что я размякла, а теперь манипулирует мной. Мол, я должна подчиниться Густаву, иначе «мы» попадем в беду.

– Я не развожу тебя, Беатрис, а только предупреждаю. Вместо того чтобы распалять его, лучше вести себя смирно. Если будешь с ним вежлива, станешь ему угождать, может, он передумает к тебе вязаться.

– Ты именно так собираешься поступить? Станешь ему угождать?

– Да, если придется. – Он оставался большеглазым Бемби, а у преследующих его охотников были ружья. Глядя на его страх, на его поражение, я почувствовала себя так, будто меня переехала машина.

– А как насчет детей? Если он придет и за ними, ты тоже отвернешься?

– Я этого не говорил. Пожалуйста, послушай меня. Не высовывайся. Держи рот на замке. Делай все необходимое, чтобы выжить.

– Какой сегодня день недели? – спросила я.

– Понедельник. А что?

– Что за хрень тут происходит? – В дверях стоял Густав с видом наполовину самодовольным, наполовину злобным. – Тебе велено убирать хлам у ворот. Хорош трепаться со своей подружкой, иди делом займись.

Не сказав больше ни слова, Эйден отвернулся от меня и вышел из кухни. После того как он скрылся из виду, Густав приблизился ко мне вплотную. Я сделала шаг назад, он двинулся за мной, пока я не уперлась в разделочный стол.

– Я не поведусь на твои фигли-мигли, как Бритни, – заявил он. – Ясно?

– Ясно. – Паника поглотила меня целиком, и другой ответ на ум не пришел.

– Пожалуй, сегодня я поднимусь к вам и познакомлюсь там со всеми. Что ты на это скажешь?

– Ладно. – Я не смотрела на него, потому что была уверена: он различит страх у меня в глазах.

– Где мой кофе?

– Скоро принесу.

После того как он ушел, я поставила вариться кофе. Это был единственный выход в нынешней кошмарной ситуации. Мне придется подчиняться Густаву до тех пор, пока я не найду выход. Я стояла перед кофемашиной, пытаясь совладать со страхом. Налью кофе, уйму дрожь в руках и возьму кружку. Потом, стараясь не расплескать, понесу ее по коридору в гостиную. Прежде чем взяться за колбу кофеварки, я представила, как все это проделаю.

Лазло торчал у окна, явно скучая. Густав сидел в одном из кресел спиной к двери. Я направилась к столику около его кресла и поставила туда кружку с кофе. Уже поворачиваясь, чтобы уйти, я услышала:

– Подожди.

Я остановилась. С того места, где я находилась, мне был виден экран его смартфона. Густав прокрутил открытую интернет-страницу вниз и кликнул на красную кнопку «Сделать ставку». Потом положил телефон лицом вниз на колени и потянулся за кофе.

– Что скажешь? Думаешь, она хорошо сосет? – спросил он у Лазло.

– Оставь ты ее в покое. Ей надо работать.

– Ну так как? – Густав уставился на меня со своей обычной мерзкой улыбочкой. Я вспомнила рассказ Эйдена о клиентах, которых интересовал не секс, а издевательства. – Ты хорошо сосешь?

Я подумывала ответить «Вероятно, не так хорошо, как ты», но последовала совету Эйдена. Не высовывайся. Держи рот на замке. Делай все необходимое, чтобы выжить. Доверяла я Эйдену или нет, но он выжил. И я ответила:

– Нет. – Жажда жизни оказалась сильнее, чем желание, чтобы последнее слово осталось за мной.

Лазло засмеялся, и через мгновение Густав тоже.

Я вернулась в кухню, где накрошила овощи, нарезала сосиски и высыпала в большую сковороду «Ле крузе», чтобы обжарить. Но забыла налить оливковое масло. Пришлось выложить ингредиенты. Я достала масло, налила его в сковороду и поставила на конфорку. Но забыла ее включить.

Следовало сосредоточиться на работе, но в мозгу непрерывно крутились ужасы, которые теперь, когда Густав получил свободу действий, стали более чем вероятными. Перед глазами у меня стояла картина, как он поднимается наверх и открывает дверь. Еще страшнее было представлять, как мордоворот делает это снова и снова, а я нахожусь полностью в его власти.

Но ужаснее всего была мысль о том, что он может сделать с детьми. Мы для Густава как шведский стол: пленники, которых можно терзать без всяких последствий.

Кто его остановит – Исабель? В бытность императрицей она уже попробовала пойти против Них, но была жестоко избита. Эйден? Густаву достаточно поменять дверные коды, и садовник на этаж не попадет. Лазло? Этот готов стоять в стороне и не обращать внимания на бесчинства Густава.

Я была одна. И только я могла что-то предпринять. Не это ли имел в виду Эйден, когда говорил: «Делай все необходимое, чтобы выжить»?

– Что готовишь на обед? – поинтересовался Лазло от двери кухни.

Я стиснула кулаки, чтобы не дрожали руки.

– Пасту. С куриными сосисками.

– Вроде бы аппетитно.

– Вы остаетесь? – спросила я.

– Он говорит, да. Знаешь, он просто дурака валяет с тобой. Ничего серьезного.

Лазло улыбнулся мне так, словно чего-то ждал. Чтобы я улыбнулась в ответ? Вряд ли бы у меня получилось. Не дождавшись ответа, он пошел дальше по коридору, и я услышала, как закрылся замок в туалете.

Сковорода «Ле крузе» выглядела превосходно: красная эмаль, сияющая на огне, массивный чугун. Однако, кроме того что в ней кипело оливковое масло, она была слишком тяжелой, особенно для моей правой руки со слабым запястьем. В сушилке стояли сковородка поменьше и среднего размера ковшик – те, что я когда-то использовала в качестве гантелей. Я подняла две пустые емкости за ручки и подержала их немного, стараясь собраться с силами. Потом поставила ковшик обратно в сушилку: сковородка удобнее лежала в руке.

Все были на местах. Джеки и Садик наверху. Эйден на улице. Исабель в своей комнате. Лазло в туалете. Густав в гостиной. Беатрис в кухне. Одна.

Я попыталась визуализировать задачу точно так же, как с чашкой кофе, но не смогла. Мозг просто наблюдал, как двигается тело, но не управлял им. Внутренний голос молчал, словно я отступила в дословесный период. Эйден говорил, что ради выживания надо «отключаться», и я последовала его совету: отключила те части своей натуры, которые не требовались для предстоящей задачи. Все то время, пока я выжидала, стало подготовкой к этому моменту. Каждая мысль о насилии, которая приходила ко мне с тех пор, как меня привезли в этот дом, служила тренировкой. Я уподобилась луковице, и страх снял с меня шелуху милой, цивилизованной Беатрис. Сердцевина же оказалась неотесанной и дикой. Я превратилась в доведенное до отчаяния животное с единственным стремлением – спастись.

Как можно быстрее я направилась в гостиную, изо всех сил стараясь ступать бесшумно – что довольно просто, когда тебе не позволено носить обувь.

Густав навис над своим телефоном, кружка с кофе стояла на столике. Он не обернулся и не поднял головы. Я обеими руками замахнулась сковородкой и обрушила дно ему на макушку. Мордоворот закряхтел и повалился вперед, но усидел в кресле. Мне не хотелось оставлять работу незаконченной, и я повернула ручку сковороды в ладони. При втором ударе кромка посудины раскроила Густаву череп.

Кровь обрызгала потолок, залила мне руки и лицо: горячо, липко и ужасающе интимно. Теперь, когда я пролила кровь Густава, мы с ним навсегда связаны. Телефон вывалился у него из рук на ковер, потом и сам Густав последовал за ним и грохнулся ничком.

Я поставила сковороду на столик возле его кружки с кофе и принялась за дело. Телефон отскочил к дивану, в пределах досягаемости, и я подняла его и сунула в карман фартука. Потом я перекатила тушу в луже крови, расползающейся вокруг головы и впитывающейся в ковер. Ключей не было. Видимо, они у Лазло. Напряженно прислушиваясь, не приближаются ли шаги, я вынула из кобуры под мышкой Густава пистолет и проверила его. Девятимиллиметровый «ругер». Не та модель, из которой отец однажды заставил меня стрелять в собственное лицо, прикрепленное к арбузу, но подобная. Обойма, спусковой крючок, затвор, предохранитель. Густав держал в патроннике пулю. Я сняла оружие с предохранителя, вышла из гостиной и направилась по коридору мимо кухни.

Открыв дверь туалета, Лазло заулыбался мне. Он продолжал улыбаться, даже увидев, что я направляю на него пистолет.

– Ух ты, поиграем? Что это Кайл задумал? – Похоже, мордоворот решил, что это шутка.

Он не потянулся за своим пистолетом, но руки у меня так дрожали, что я, вероятно, не казалась ему опасной. Почему выстрелить труднее, чем шарахнуть по голове сковородой? Я сделала шаг вперед и уткнула дуло в грудь Лазло.

– Ты хорошая девочка, Беатрис. Ты меня не убьешь, – проговорил он.

Я выстрелила в упор, проделав черную дыру в середине его груди, в результате чего из спины брызнул фонтан крови и залил весь туалет. Мелькнула мысль, что на лицах у нас, должно быть, отображается одно и то же – шок, – но после того, как Лазло упал на пол, я уже не тратила времени на какие бы то ни было чувства. Если смерть Мину меня опустошила, то сейчас я сама стремилась к опустошению. Я и была пуста, только потому и оказалась способна на такое.

Обшарив карманы Лазло, я нашла ключи, пистолет, бумажник и мобильник. Потом побежала в кухню и нажала на переключатель интеркома.

– Садик, Джеки. Подойдите в столовую. Прямо сейчас. Скорее!

– Я уже здесь. Она идет, – ответил Садик.

– Вы поместитесь в кухонный подъемник?

– Что… Зачем?

– Скажи мне, если влезешь, Садик. – Иначе придется выстрелом сшибить замок с двери.

– Да, кажется, я помещаюсь. Что случилось?

– Мы уезжаем. Посади Джеки в подъемник. Потом я пришлю его назад.

Я слышала шепот детей, потом возню, которая означала, как я надеялась, что Джеки залезает в поддон.

– Всё. Она села, – сообщил Садик.

Я нажала на кнопку «вниз», и через несколько мгновений подъемник привез Джеки с широко распахнутыми глазами. Как только ноги девочки коснулись пола, я услышала, как Исабель выходит из своей комнаты. Мне не хотелось расправляться с ней, но другого выхода не было. Она не позволит мне уехать. Может, остановить меня она и не сможет, но наверняка позвонит другим мордоворотам. Оставалось надеяться, что она этого еще не сделала.

Я нажала на рычаг, отправляя подъемник наверх, но, прежде чем он достиг второго этажа, Исабель ступила в кухню. Пижама с синими кошечками висела на ней как на вешалке. Парик сидел набекрень, словно она напяливала его в спешке, как оно, конечно, и было.

– Значит, теперь ты планируешь отвести детей в лес, чтобы они умерли от обезвоживания? – спросила она. Цинизм опередил гнев, но руку она держала в кармане.

Неужели она не заметила ноги Лазло в коридоре? Или она не чувствует запаха пороха и крови? Я ощущала только их.

– У меня есть ключи от джипа.

– Ты же знаешь, я не могу тебя отпустить.

– Можешь. Поехали с нами.

Она фыркнула и сделала неуверенный шаг ко мне. Я толкнула Джеки за кухонный островок. Только бы Исабель не захватила пистолет, который, по словам Эйдена, у нее был, но она вынула из кармана кофты электрошокер.

– Почему ты сказала мне свое настоящее имя? – спросила я, заговаривая ей зубы.

– Потому что снова хотела быть собой.

– Тогда почему ты не можешь уехать? Раз уж снова стала собой.

Опираясь на край стола, Исабель сделала следующий шаг. Еще два – и она окажется на расстоянии, с которого сможет ударить меня током. Я подняла пистолет и направила на нее.

– Они убили твою сестру. Ты ничего Им не должна.

– Ты не представляешь, что со мной будет. Лучше я умру здесь. – Она сделала еще один шаг.

Я нажала на спусковой крючок. Пуля прошила ей живот внизу справа. Хватаясь левой рукой за стол, Исабель осела на колени, словно собиралась молиться.

Пятно крови на ее рубашке росло, расползаясь к штанине. Она судорожно вдохнула и отпустила стол. Я положила левую руку на пистолет и приняла положенную позу для стрельбы – почти жест уважения. Вторую пулю я всадила в самую середину груди Исабель. Со странным выражением облегчения на лице она завалилась влево и упала на бок.

Я повернулась к подъемнику и вызвала его на кухню. Когда за стеклом показалось лицо Садика, я ощутила волну облегчения. Паренек рос такими темпами, что через месяц-другой уже не поместился бы в кабине. Джеки, присев и плача, пряталась за островком, но Садик, ступив на кухонный пол, сразу взял ее за руку и поставил на ноги. Увидев, что я сделала с нашей тюремщицей, девочка в ужасе ахнула.

Я бы предпочла не касаться Исабель, но нужно было вынуть у нее из рук электрошокер. Охлопав ее бок и найдя телефон, я подсчитала трофеи. Электрошокер, два пистолета, три телефона, бумажник Лазло и ключи от джипа. Мобильники Исабель и Густава были запаролены, у Лазло – нет. Я открыла ящик стола и достала два полотенца. На одно положила пистолет, заблокированные телефоны и электрошокер, после чего связала полотенце узлом. Вторым стерла с рук и лица кровь. С рубашкой уже ничего нельзя было поделать. Бумажник и телефон Лазло я сунула в карман фартука и вынула оттуда ключи и пистолет Густава. Узел с трофеями я отдала Садику.

– Пойдемте. Надо ехать.

Я переступила через ноги покойницы, и дети последовали за мной. Никто из них не оглянулся, в отличие от меня. Исабель была третьим человеком, которого я убила, и единственной из них, кому я желала обрести покой.

Входная дверь была заперта, а коды я не знала, но, не сговариваясь, мы с Садиком пришли к одному и тому же решению. Он метнулся в гостиную и поднял окровавленную сковороду.

– Закрой шторы, прежде чем…

Одним махом он разбил окно и, ударив еще несколько раз, очистил раму от стекла.

Я отперла джип с помощью брелка, и машина издала обнадеживающее «би-бип», подавая сигнал, что дверцы открыты.

После того как Садик выбрался из окна, я провела Джеки мимо трупа Густава. Девочка протянула руки, и Садик вытащил ее на улицу. Я вылезала менее уверенно, потому что приходилось ступать по битому стеклу в носках. Сначала я хотела кинуться наружу с размаха, но вместо этого сделала четыре осторожных шага к свободе.

– «Проходи мимо открытых окон», – процитировала я фразу из «Отеля “Нью-Гэмпшир“», которая когда-то помогла Эйдену выжить. Однако не все открытые окна сулили смерть. Некоторые вели к свободе.

– Чего? – не понял Садик.

– Ничего. Сядьте на заднее сиденье и пристегнитесь.

Я не хотела, чтобы они заметили бегущего к нам Эйдена. Он был вооружен граблями. Или просто сгребал мусор и забыл бросить инструмент, когда сообразил, что происходит. Его пикап стоял в конце подъездной дорожки, ближе ко мне, но не настолько близко, чтобы я успела вынуть ключи из замка зажигания.

Добежав до края дороги, Эйден снизил темп, но продолжал идти, стискивая в руках грабли. Теперь это точно было оружие.

– Не делай этого, – сказал он. – Пожалуйста, не надо.

– Ты можешь поехать с нами.

– Ты же знаешь, что не могу.

– Я не хочу стрелять в тебя.

Он поставил зубья грабель на гравий и отпустил черенок, чтобы поднять обе руки. Я целилась не прямо в Эйдена, но довольно близко, чтобы показать серьезность своих намерений.

– Не надо, Беатрис. Я знаю, как всё исправить.

– И как же? Волшебным образом воскресить убитых Мину и Ли Сюэ? Ты знал, что Исабель дала Густаву код от двери?

– Да, но это не значит…

– Я не хочу закончить как Исабель. Или как ты. Но и тебя убивать не хочу. Поедем с нами.

– Я могу позвонить Им. Вот что я должен сделать, – заявил Эйден, явно не гордясь своей угрозой.

– Чтобы Они послали людей убить меня? А то и тебя тоже. И детей. Пожалуйста, поедем с нами. В тебе еще остался ты сам, Бернест. Я верю в это.

– Все не так просто.

Он казался напуганным, но вдруг сделал шаг ближе ко мне. Я подняла пистолет и прицелилась. Потом, поскольку действительно не хотела стрелять в Эйдена, сделала несколько выстрелов в его пикап, метить в который было легче, чем в живого человека: все равно что учебная стрельба по мишеням, в которой я когда-то добилась определенных успехов. Я всадила две пули в переднюю решетку и по одной в передние колеса. Может, это и не остановит Эйдена, но задержит преследование.

– Я сказала, что не хочу стрелять в тебя, но не рассчитывай, что не стану.

– Ты не сделаешь этого. – Он, однако, отступил на два шага назад.

– Лазло тоже думал, что у меня не хватит духу.

Эйден резко повернул голову в сторону дома.

– Он мертв?

– И Густав тоже, и Исабель. А если она пока и жива, то умрет к тому времени, как ты довезешь ее до больницы. Брось мне свой телефон.

– Я не захватил его.

Мое терпение было на исходе, и силы практически тоже, поэтому я крикнула:

– Бернест Юбенк, не смей врать мне, когда я направляю на тебя пистолет! Отдай телефон!

– Да, мэм.

Он покраснел, словно застыдился из-за моей отповеди, но вынул из кармана телефон и бросил его к моим ногам. Я подняла мобильник и направилась к джипу.

– Ты не плохой человек, – произнесла я на ходу. – Не знаю, какие усилия тебе потребовалось приложить, чтобы остаться таким добряком после всего, что Они с тобой сделали, но ты топчешься на месте. Ты не трус, но приучился к беспомощности. Стоишь в сторонке, ожидая, что будет дальше, а пора бы уже не ждать чужих решений, а действовать самому.

Дойдя до джипа, я открыла водительскую дверцу и бросила телефон внутрь.

– Что ты собираешься делать? – спросил Эйден.

– Что-нибудь придумаю.

– А как же кои? – встрепенулась Джеки.

– Какие, к дьяволу, кои? – фыркнул Садик.

Я бросила взгляд на пруд, где рыбы собрались вдоль стеночки, вероятно приняв меня за садовника, который пришел их кормить.

– Если остаешься, позаботься, пожалуйста, о карпах! – крикнула я Эйдену.

Он посмотрел на меня с недоумением, но кивнул.

Как только я завела джип, навигатор показал мне, откуда приехали Лазло и Густав. Туда нам точно не надо. Отъезжая, в зеркале заднего вида я видела Эйдена, который с паническим выражением лица стоял на подъездной дорожке, держась за голову. Я рассудила, что в конце концов он пойдет за ключом от машины Исабель, но надеялась, что спохватится он нескоро и не успеет нас догнать. Если же догонит, его я тоже пристрелю. Другого выхода нет.

Ворота, которые упоминал Густав, представляли собой узорчатую чугунную решетку, установленную между двумя кирпичными столбами. Они были не заперты, словно Эйден специально открыл нам путь.

Начинавшаяся за ними гравиевая дорога растянулась на сто километров и местами была так размыта, что я боялась увязнуть. Хотелось нестись стремглав, как летучая мышь из ада, но развить скорость больше шестидесяти пяти километров в час не удавалось. На протяжении всего пути я поочередно смотрела в зеркало заднего вида – не догоняет ли нас Эйден – и вглядывалась в дорогу впереди, опасаясь появления Наполеона и Тодда. Если Исабель позвонила им до того, как я ее застрелила, они уже мчатся к дому. Если же нет и Эйден не смог сообщить Им о побеге, у нас есть немного времени, прежде чем Они хватятся мордоворотов.

Глядя в салонное зеркало, я видела бледные испуганные лица Джеки и Садика. Похоже, побег потряс их не меньше, чем похищение. Ну еще бы: человек, которого ты едва знаешь, убивает кого-то у тебя на глазах и увозит тебя в дикий лес.

Когда мы добрались до асфальтированной дороги, я остановилась на первой же автозаправке, где также продавали рыболовные принадлежности. Взяв в бумажнике Лазло наличность, я заполнила бак, беспокоясь о том, что их с Густавом машину здесь знают. Но кассир едва взглянул на меня, и я еще никогда не была так рада оказаться невидимкой. Забрызганной кровью рубашки никто не заметил. Я купила закуски, воду и футболку с принтом, изображающим Малое Невольничье озеро, который казался излишне символичным, но выбора не было. Снова пустившись в дорогу, я промчалась мимо города, откуда приезжали Лазло и Густав. Там они и жили в ожидании приказов? А где квартируют Наполеон и Тодд? Есть ли там аэропорт или безопасный дом? Но для нас не существовало безопасного дома. Наверняка в полиции, больнице и любой гостинице поблизости у Них есть свои люди. Вроде стоматолога, которому хорошо заплатили, чтобы он отвел глаза.

По крайней мере, теперь мы хотя бы знали, где находимся.

– Альберта? – Садик наклонился вперед, чтобы заглянуть в карту навигатора.

– Это в Канаде. – Джеки любила географию.

– Столица Альберты? – спросила я.

– Калгари, – предположил Садик.

– Эдмонтон, – поправила его Джеки.

– Ты канадка? – спросил меня Садик.

– Нет. Я из Канзаса, а это в Соединенных Штатах.

– Я говорила тебе, что она американка, – напомнила Джеки. – Куда мы едем?

– В более населенный и отдаленный город. Где есть американское посольство или консульство. – Возможно, я ошибалась, но мне казалось, что Им будет сложнее достать нас в подобном месте. Кроме того, если вдруг совершаешь преступление в чужой стране, посольство – твой друг.

– Наверняка оно есть в Калгари. Это большой город. – Похоже, Садик не зевал на наших уроках по географии.

Я передала детям мобильник Лазло. Использовать телефон было рискованно, Они могли отследить звонок, но нам требовалась информация.

– Найдите, где ближайшее посольство или консульство и сразу выключите телефон. И два других тоже. И вот этот. – Я бросила им трубку Эйдена.

В течение минуты дети нашли консульство в Калгари и назвали мне адрес, чтобы ввести его в навигатор. К тому времени, когда мы доехали до Эдмонтона, я вела машину уже почти восемь часов. До полуночи нам было не добраться в Калгари.

Настроение детей ходило по кругу: страх, возбуждение, утомление. Они спали, когда я остановилась, чтобы заправиться и купить кофе, в Ред-Дире, где поглядывала на всех с подозрением. Эйден явно не позвонил Им, иначе нас бы уже нашли. Я не училась на шпионку и ничего не знала о том, как скрываться от погони. Могут Они столкнуть нас с дороги в темноте? Или послать вертолет с реактивными снарядами, чтобы подорвать джип. Я представления не имела, на что Они способны.

Чуть раньше трех ночи я въехала на крытую стоянку в Калгари, которая казалась достаточно надежным местом, чтобы спрятаться. На случай, если джип краденый, я припарковалась на цокольном этаже. Оставалось надеяться, что сквозь такой слой бетона сигнал не проходит. Я позволила детям поспать еще три часа. Проснувшись, Садик спросил:

– Что теперь?

– Они придут за нами? – забеспокоилась Джеки.

– Я не позволю Им забрать нас назад. Сначала мы поедем в американское консульство и расскажем, кто мы такие, чтобы там могли связаться с вашими родителями. Потом вы сможете вернуться домой.

– А как же ты? И как насчет того, что случилось? – забеспокоился Садик.

Он не упомянул имени Исабель, за что я была ему благодарна. Я и сама не знала, было ли это убийство или самозащита и сумею ли я доказать правомерность своих действий.

– Думаю, вам лучше помалкивать о том, каким образом мы сбежали. Я сама всё объясню. Однако, пока мы не добрались до консульства, запомните: если кто-то спросит, я ваша учительница мисс Медоуз, а вы мои ученики и мы едем на экскурсию.

– Ты наша учительница, и мы едем на экскурсию, – как попугайчики, повторили дети.

– Когда доберемся до консульства, не говорите ничего, пока я вам не разрешу. Затем назовете только свои имена, имена ваших родителей и страну проживания. И всё. Это консульство Соединенных Штатов, а вы не его граждане, так что не болтайте, пока мы не окажемся внутри.

Они кивнули. Вот и образовались новые правила, и я испугалась того, как легко стала человеком, вводящим их.

Пока мы ехали через Калгари, я подумывала сбросить пистолеты и телефоны, но на них могли остаться свидетельства преступлений. Улики, которые способны кому-то помочь, с помощью которых кого-то можно наказать. На такой случай я заперла телефоны и оружие в бардачке, но пистолет Густава обмотала фартуком и привязала на талию под футболкой. Дети топтались рядом с джипом, пока я протирала все поверхности в салоне, чтобы избавиться от наших отпечатков. Заперев машину, я сунула ключи в лючок бензобака.

Мы пересекли железнодорожные пути и прошли в темноте несколько кварталов к парку Олимпик-Плаза. В одном здании с консульством располагалась закусочная «Тим Хортонс», и она уже открылась. Хотя вид у нас был потрепанный – носки у меня так запачкались, что выглядели как обувь, – мы вошли внутрь. Я с детства не была в Канаде и почти не помнила ее, но чувствовала себя пришельцем с другой планеты.

На прилавке стояли прозрачные пластиковые щиты, отгораживающие посетителей от сотрудников. Не такие, как на заправках в Канзас-Сити, где пуленепробиваемое стекло защищает кассиров, а высокие листы плексигласа на краю прилавка. Еще меня удивило, что все три сотрудника носят медицинские маски. Потом я заметила, что и клиенты тоже в масках, словно готовятся лечь на операционный стол.

Невозможно было спросить, в чем дело, не обнаружив, что мы инопланетяне, поэтому мы просто подошли к прилавку.

– Клубничный смузи, – нетерпеливо потребовала Джеки, глядя в меню. – Ой, у них есть безлактозный.

– Можно мне сэндвич? – попросил Садик.

– Там есть свинина. Это ничего?

– Можем сделать и вегетарианский, – предложил кассир.

– Нет, с мясом годится.

Мы взяли два сэндвича, мне с дополнительным беконом, плюс несколько пончиков, безлактозный смузи для Джеки и два переслащенных кофе. Я хотела сесть за столик, который не виден от входной двери, но каждый второй стол был перетянут желтой лентой с надписью: «В целях поддержания социальной дистанции этот стол недоступен». Знать бы, что за чертовщина тут творится.

Мы сконфуженно топтались посреди зала, и наконец двое в дальнем углу встали, надели маски и направились к выходу. Проходя мимо, они неодобрительно на нас покосились, но ничего не сказали. Не дожидаясь, пока уберут их столик, мы сели поесть и скоротать время до открытия консульства.

Дети бессильно оперлись друг на друга, но мне нервозность придавала бодрости. Если Они доберутся до нас здесь, начну орать благим матом. Если этого будет недостаточно, я готова совершить убийство. Снова. В конце концов, у меня есть пистолет Густава, в котором, по моим подсчетам, еще остались пули.

Я предполагала, что в консульстве нам придется пройти через металлоискатель, поэтому переложила пистолет в пакет из-под пончиков, чтобы легче было выкинуть. Мы завернули за угол, где перед зданием уже выстраивалась очередь. Прямо у дверей стояла урна, и я, прежде чем войти, опустила в нее пакет с оружием.

– Вход только в масках, – предупредила женщина у дверей.

– У меня… У нас нет масок.

Она нахмурилась, но потянулась к себе за спину, где на полке стояла картонная коробка с хирургическими масками, и передала мне три штуки. Как только мы их надели, она пропустила нас.

Пройдя через рамку, мы увидели мужчин в форме морской пехоты и стеклянные двери со столом возле них, за которым сидел человек в костюме. Все они тоже были в масках. Когда подошла моя очередь приблизиться к столу, я подозвала детей и положила руки им на плечи.

– Ваше имя? – спросил служащий.

– Беатрис Медоуз.

Он с минуту смотрел в экран компьютера, потом взглянул на меня.

– Вы записаны на прием?

– Нет. А надо?

– Нынешняя политика консульства предполагает прием по записи, кроме чрезвычайных случаев. У вас чрезвычайный случай?

– О боже, да. Самый что ни на есть. Пожалуйста, нам нужна помощь. – Я так дрожала, что зубы стучали, но, насколько я могла судить, выражение лица собеседника ничуть не изменилось. Общаться с человеком в маске оказалось сложнее, чем можно было представить.

– Какова конкретно природа вашей чрезвычайности?

– Меня зовут Беатрис Медоуз, я гражданка Соединенных Штатов. У меня забрали паспорт, поэтому удостоверения личности у меня нет. Меня похитили. Нас всех похитили. И мы сбежали. Я не знаю, ищут ли нас похитители.

Мужчина встал и оглянулся через плечо.

– Попрошу вас пройти туда. – Он указал за спину пехотинцам.

Мы стояли и смотрели, как он разговаривает по телефону. Я не слышала, что он говорил, но через несколько минут после того, как он положил трубку, появилась женщина в деловом костюме. Она открыла стеклянную дверь и сделала приглашающий жест:

– Пойдемте со мной.

Нас отвели в комнату для переговоров и усадили за большой стол. Мы все трое сгрудились с одной стороны, а женщина села напротив, внимательно глядя на нас поверх маски.

– Я сотрудник консульства. Меня зовут Мелисса Чандра. Вы утверждаете, что вас похитили.

– Да. Меня из Канзас-Сити, а их… – Я кивнула Садику.

– Я эмир Садик ибн Абдулазиз ибн Салман Аль Сауд. Меня похитили из отеля в Дубае, – сообщил он. – Можете звать меня «ваше высочество».

Покосившись на него, я закатила глаза, но мисс Чандра выпрямила спину и, моргая, уставилась на странного подростка.

– Джеки? – подсказала я.

Девочка нервно поерзала на стуле и взглянула на меня.

– Не стесняйся.

– Меня зовут Ван Цзя И, но можете звать меня Джеки. Как Джеки Кеннеди. Меня похитили на школьной экскурсии в Пекине.

– Вы, мисс Медоуз, гражданка США, а они нет? – уточнила мисс Чандра.

– Нет, но они со мной. Мы сбежали вместе, и я не знала, куда еще их везти. Девочке десять, юноше четырнадцать.

– Почти пятнадцать, – уточнил Садик.

– Хорошо. Сейчас отдыхайте, а я скоро вернусь.

Мисс Чандра ушла, и мы стали ждать.

Меня перестало трясти, но ладони были потными. Я знала, что Лазло и Густав не войдут в эту дверь, но подсознательно ожидала увидеть Эйдена. Или еще кого-то, кто работал на Них, кто мог сказать: «Она лжет. Она убила трех человек и похитила этих детей».

Однако мисс Чандра вернулась с мужчиной в костюме, и мы повторили ему все, что уже рассказали.

– Хотите поесть, попить? – предложила мисс Чандра.

– Нет, мы позавтракали.

– Я хочу в туалет, – прошептала Джеки.

– Давай отведу тебя. – Работница консульства подошла к двери и остановилась в ожидании Джеки.

– А нельзя нам пойти всем вместе? – взмолилась я. Похоже, всю оставшуюся жизнь мне придется преодолевать этот страх: я не могла отпустить от себя Джеки, боясь, что она не вернется.

Мисс Чандра слегка растерялась, но согласилась. Мы проследовали за ней в туалет, и, пока Джеки была внутри, мы с Садиком ждали в коридоре. Потом мисс Чандра отвела нас назад в комнату для переговоров.

Там нас снова оставили одних. Прошло несколько часов, дети уснули на полу, съежившись в углу спина к спине. Если верить часам над дверью, мы прождали почти пять часов, когда мисс Чандра принесла нам пакеты с едой из «Макдоналдса». Вкус картошки фри служил своеобразным доказательством, что мы на свободе. Мы жадно проглотили угощение и в честь нашего спасения чокнулись пластиковыми стаканчиками с колой.

Наш пир еще не закончился, когда прибыл новый человек: высокий, лысоватый, в простом сером костюме и голубой медицинской маске. Однако, в отличие от мисс Чандры, он выглядел начальником. Встав у стола, мужчина прочитал с листа бумаги, который держал в руках:

– «Беатрис Медоуз, Прейри-Виллидж, Канзас. Пропала без вести в августе две тысячи семнадцатого года». Это вы?

– Да.

– В две тысячи семнадцатом году? – удивилась мисс Чандра.

– Да, мэм. Джеки похитили десять месяцев назад, а Садика полтора года назад.

– Нет, я еще был в другом месте три месяца.

– Значит, всего год и девять месяцев. Там еще был мальчик из Венесуэлы по имени Нестор, которого отпустили около года назад. И девочка по имени Мину. Не знаю, откуда она была, но ее убили. Как и тетю Джеки.

Не представляясь, мужчина сел и сказал:

– Попрошу вас рассказать с самого начала, что именно произошло.

– Сначала можно мне… Я беспокоюсь за наши семьи. Люди, которые удерживали нас, угрожали моим родным, и я хочу убедиться, что они в безопасности.

– Мы обязательно свяжемся с правоохранительными органами, чтобы обсудить, какую защиту могут предоставить вашим родным. Дайте нам контактную информацию о членах вашей семьи.

– Я не помню их телефонов. Знаете, вбиваешь номера в мобильник, а потом его теряешь, и всё. Глупо, конечно. – Смутившись, я назвала имена Синтии и моего отца.

Садик произнес имя своего родителя, и безымянный мужчина с любопытством наклонил голову к плечу.

– Сомневаюсь, что ему угрожает какая-то опасность, – заметила мисс Чандра. Полагаю, то же самое они думали и о семье Джеки, хотя и не произнесли этого вслух. Семьи моих подопечных были слишком богатыми, чтобы за родителей стоило волноваться, однако их детей все же похитили: всего-то и надо было найти слабое место в системе безопасности. По той же причине удалось сбежать и нам.

– И еще был человек, которого пришлось оставить в доме. Не знаю, удалось ли ему выбраться. – Я засомневалась и взглянула на Садика. Если Эйден по-прежнему с Ними, он наш враг, разве нет?

– Он был нашим другом, – сказал Садик.

– И о его семье вы тоже беспокоитесь?

– Да, если он все-таки сбежал, – ответила я. – Его имя Бернест Юбенк. Родителей зовут Джеймс и Молли Юбенк. Кажется, они живут или жили в приходе Накитош, это Луизиана.

Мисс Чандра записала мои слова, после чего безымянный мужчина вышел и его заменил очередной собеседник: постарше, с седыми волосами и в дорогом костюме. Это, объяснила мисс Чандра, посол Соединенных Штатов, который специально прилетел на вертолете, чтобы лично услышать нашу историю. Я чувствовала себя по-дурацки, повторяя одно и то же, поскольку ему уже явно сообщили все подробности.

– Мы связались с семьей мисс Ван и запланировали телефонный разговор с семьей его высочества. Надеемся поспособствовать их скорейшему возвращению домой, – доложил посол. – Мы также свяжемся с представителями власти в Штатах по поводу вашей семьи. Все будет хорошо, мисс Медоуз.

Дверь снова открылась, и безымянный мужчина принес еще один листок бумаги, который вручил послу. Тот взглянул на него и передал его через стол мне.

«ПРОПАЛ БЕЗ ВЕСТИ. Помогите вернуть меня домой», – было напечатано наверху. И ниже: «Бернест Юбенк».

На одной стороне листа размещалась фотография Бернеста со светлыми всклокоченными волосами. Он улыбался, демонстрируя ямочки на щеках. На обратной стороне находилось изображение с реконструкцией внешности в нынешнем возрасте. Вышло довольно похоже, хотя программа не приняла во внимание, что он сохранил кроткое выражение во взгляде. Под портретом был сжатый текст, описывающий, как он пропал и где его видели в последний раз. Там также приводилась дата его рождения. Эйден солгал, что он мой ровесник: он был на год младше.

– Это он, – подтвердила я.

– Вы уверены?

– Сто процентов, это Эйден, – сказал Садик.

– Эйден?

– Такой псевдоним ему дали, когда похитили, – объяснила я. Потом вспомнила еще одну очень важную подробность, которую следовало упомянуть: – Он рассказывал мне, что его похитил человек из соцслужбы, занимавшийся его делом. Имя куратора должно быть известно, верно?

– Очень много информации, которую надо обработать, – поежился посол. – Но мне интересно, каким образом вам удалось сбежать.

Садик открыл было рот, но посмотрел на меня и закрыл.

– Я пока не готова это обсуждать, – отчеканила я.

Последовало долгое молчание, потом посол кивнул:

– Понимаю.

– Сейчас мы пойдем в другой кабинет и сделаем фотографии для ваших семей и для документов. Это много времени не займет, – пообещала мисс Чандра. – Когда закончим, устроим вас на ночь.

– Вместе, – вставил Садик. – Мы хотим поселиться вместе.

– Это несложно организовать, ваше высочество.

Еще раз бросив на меня взгляд, Безымянный вышел из комнаты. Посол и мисс Чандра последовали за ним, оставив нас втроем, как мы и провели последние десять месяцев.

Теперь, когда на высшем уровне шли переговоры о Джеки и Садике, я практически ничего больше не могла для них сделать. По крайней мере, в ту ночь нас вместе отвезли в отель, где поселили в смежных комнатах на этаже без других постояльцев. Мы заказали еду в номер, и вооруженные охранники, стоявшие у нашей двери, обыскали сотрудника отеля, который привез нам ужин.

Хотя у Садика была своя комната, он спал на кровати в нашем с Джеки номере, а мы с девочкой устроились вдвоем на другой постели. Допоздна мы молча смотрели телевизор, пока дети не заснули. Однако я слишком утомилась, чтобы спать, все нервы были обнажены.

Я убила троих. Одного совершенно хладнокровно. Я вспоминала удар сковороды о череп Густава. Удивление на лице Лазло. Смерть Исабель с электрошокером в руках. Панику в глазах Эйдена, когда я уезжала. Что он будет делать? Предпринял ли уже какие-то шаги? Не грозит ли ему опасность?

Я подняла трубку телефона, но не знала, кому позвонить, пока не вспомнила Уэнделла. Я тщательно вбила коды, позволяющие связаться с Америкой, и затем набрала номер лучшей дешевой пиццерии в Манхэттене, штат Канзас.

– Пиццерия «Челнок». Что желаете заказать?

– Можно попросить Уэнделла?

– Вообще-то у нас не позволено использовать рабочий телефон для личных звонков.

– Он там? Пожалуйста, можно мне поговорить с ним всего минутку? Меня зовут Беатрис Медоуз, и я…

– Охренеть! – воскликнул парень. Потом громче: – Полный улет! Уэнделл! Это Беатрис Медоуз!

Послышались еще крики, и потом трубку передали, кому я просила.

– Это я, Уэнделл. А это правда ты, Беатрис?

– Правда я.

– Как ты? Я позвонил твоей мачехе, и тут начался полный пипец. Понаехали федералы. Я, блин, думал, меня повяжут. Или уволят. Или сгноят в секретной тюрьме.

– Ты говорил с моей мачехой? – изумилась я. – Нашел ее номер?

– Да. Да. Погоди. А с тобой точно все в порядке?

– Похоже на то. Я сбежала. Вместе с другими заложниками, которых тоже там держали.

– Реально? Сбежала? Но у тебя так и нет номера мачехи?

– Нет. Я не успела попросить. Денек выдался тот еще.

– Ну да. Он у меня тут есть на стикере. – Уэнделл пошуршал бумажками и продиктовал мне номер Синтии, который я записала в гостиничном блокноте.

– Спасибо. Я очень тебе благодарна.

– Да без проблем. Я рад, что ты выбралась.

– Наверно, не стоит никому говорить, что ты со мной разговаривал, если в прошлый раз случился такой ажиотаж.

– Ха! Ну да, пожалуй, ты права. Но когда будешь у нас в городе, с меня пицца.

Еще раз поблагодарив парня, я попрощалась. Наверняка мне еще долго не светит оказаться в Манхэттене. Закончив разговор, я взглянула на часы: за полночь. Ощущение времени у меня совершенно сбилось, но казалось неприличным звонить Синтии так поздно. Только засыпая, я вспомнила, что Сан-Диего находится в другом часовом поясе.

Странно было вернуться в мир после столь долгого нахождения вне его, и я не знала, готова ли к тому, что время снова существует.

Утром, после того как нам привезли завтрак, прибыли мисс Чандра и Безымянный. Увидев нас, помятых после сна и поедающих вафли, он нахмурился.

– Мы уже договорились о том, что мисс Ван через пару часов отбывает домой, так что нужно срочно выезжать.

Джеки с тревогой посмотрела на меня.

– Ей нужно поговорить с родителями, прежде чем она сядет в самолет, – решила я.

– В этом нет необходимости. Мы уже…

– Конечно же, необходимость есть. Мы хотим точно удостовериться, что, куда бы Джеки ни летела, место выбрали ее родители. Что они встретят ее на том конце пути. Я не могу позволить вам просто взять девочку и сунуть в самолет.

– Это частный самолет, который ее родители…

– Мы даже не знаем имени этого человека, – я указала на Безымянного, – почему мы должны ему доверять?

– У вас нет права голоса в этом вопросе, – буркнул Безымянный, но имени своего не назвал.

– Я не поеду, – заявила Джеки.

Садик оставил недоеденный завтрак, встал и сердито уставился на Безымянного и мисс Чандру.

– Вы осложняете нам задачу, – сказала она мне.

Я была готова отступить, но вспомнила, что эти люди не могут меня убить. И выпороть не могут. А также сорвать с меня одежду и заставить скрести пол зубной щеткой. Я их не боялась.

– На пару слов, пожалуйста. – Я встала и жестом пригласила мисс Чандру в соседнюю комнату. Безымянный увязался с нами.

– Вы что, пытаетесь нам помешать? – спросил он.

– Я пытаюсь защитить девочку от повторной травмы, которую вы ей обеспечиваете. Когда нас держали в заложниках, по приказу похитителей человек, чьего имени она тоже не знала, увел ее с тетей в лес и убил женщину прямо на глазах у Джеки. Поймите, очень важно, чтобы она поговорила с родителями и они ее успокоили. Чтобы она знала: теперь решения принимают ее мама и папа.

Безымянный по-прежнему смотрел на меня волком, но мисс Чандра кивнула.

– Мне кажется, просьба вполне резонная. Полагаю, те же требования касаются и эмира?

– Это не требования. Я прошу вас относиться к моим воспитанникам с той же заботой, с какой вы отнеслись бы к своим детям в подобной ситуации.

– А чего вы просите для себя? – поинтересовался Безымянный.

– Ничего. Как только вы отправите ребят по домам, можете посадить меня в самолет до Штатов и забыть обо мне. Только сначала оформите мне новый паспорт.

Женщина снова кивнула, но ее спутник презрительно усмехнулся.

Я ожидала, что мы обойдемся простым телефонным звонком, но дело вылилось в бесконечную канитель, которая наконец вернула нас в консульство в той же одежде, которую мы не меняли три дня. Там Джеки усадили перед ноутбуком в комнате для переговоров, пока мы с Садиком ждали в кабинете по соседству. Девочка вернулась в слезах, но счастливая, и после нее в ту же комнату отправился Садик, чтобы побеседовать с отцом.

Звонки заняли бо́льшую часть утра, а потом, с неожиданной для меня внезапностью, пришло время прощаться. В переулке позади консульства ждали четыре черных джипа. Под наблюдением двух пехотинцев, мисс Чандры, Безымянного и представителей семей Садика и Джеки мы обнялись и заплакали. Я сунула каждому из своих подопечных обрывок бумаги с моим электронным адресом, хотя никто из нас не знал, скоро ли у меня снова будет к нему доступ. Прощание казалось ужасно окончательным. Так же, как это было с Нестором.

– Если не получу от тебя вестей, я вернусь. Сяду на самолет и примчусь искать тебя, – пообещал Садик, стискивая Джеки между нами так сильно, что я испугалась, как бы мы ее не задушили.

– Я тоже вернусь. Приеду учиться в США и навещу тебя, – заверила Джеки.

Я не стала напоминать ей, что это будет еще через семь лет, просто обняла их снова, вместе и по отдельности.

Как только детей посадили в джипы и увезли, Безымянный повернулся ко мне и сказал:

– Теперь я хочу услышать всё.

Он повел меня назад в небольшой кабинет, где я ждала до этого. Я села на неудобный стул и оглядела комнату, где не было ничего, кроме мебели. Ничего личного.

– Давайте начнем сначала, мисс Медоуз. Как долго вы работали на организацию?

– Я никогда не работала на организацию, и мне нужен адвокат, – заявила я.

Он откинулся назад на более удобном стуле с другой стороны стола и засмеялся.

– Простите, вы неправильно истолковали ситуацию: вы не арестованы. Адвокат вам не нужен.

– Значит, я могу идти? – Я встала.

– Нет. Если попытаетесь выйти отсюда, вас остановят.

– То есть я не арестована, но уйти не могу.

– Теперь вы правильно понимаете.

– Кто вы?

– Почему бы вам не сесть, чтобы мы могли обсудить ваше положение?

– Вы работаете на Них?

– Это зависит от того, что вы имеете в виду.

– Вы работаете на Них? – повторила я довольно громко, хотя старалась не кричать.

– Вы думаете, что я работаю на организацию, которая, по вашим словам, вас похитила?

– Вы ведете себя точно так же, как Они, со всей этой вашей гребаной секретностью и допросом без адвоката. Я не чувствую себя в безопасности, разговаривая с вами с глазу на глаз.

Прежде чем он успел обойти стол, чтобы помешать мне, я открыла дверь кабинета и выскочила в коридор. Безымянный пошел следом за мной, но я не остановилась. У меня есть деньги. Если Они не нашли джип, то есть и машина. И пистолет Лазло. Можно просто дойти до гаража, уехать, купить одноразовый телефон и позвонить Синтии. Можно придумать и другой план, как вернуться в США. В конце коридора у дверей в вестибюль стояли два пехотинца.

– Вернитесь, и давайте поговорим спокойно! – крикнул мне в спину Безымянный.

– Наедине – нет. Я хочу, чтобы мисс Чандра присутствовала. Я не буду разговаривать с вами без свидетелей.

– У мисс Чандры нет допуска к той информации, которую мы будем обсуждать.

– Это глупо, Джордж. Я могла выболтать ей всё в первые полчаса своего пребывания здесь. И что тогда? – парировала я.

– А с чего вы решили, что меня зовут Джордж?

– Ни с чего, но, раз вы не хотите называть своего имени, я придумаю вам какое-нибудь. Последние три года я сидела взаперти в таком месте, где у каждого были фальшивые имена, так что мне по барабану, Джордж, как вас зовут на самом деле.

– Позвольте мне внести ясность, мисс Медоуз. Или вы вернетесь в кабинет сами, или эти пехотинцы препроводят вас туда.

Я окинула охранников взглядом. Кроме того факта, что оба выглядели как тинейджеры-переростки, я совсем недавно прикончила двух куда более опасных бугаев. Но если я еще не под арестом, стоит ли нарываться на неприятности? Я развернулась и направилась к кабинету мимо Джорджа, который сощурился так, что я поняла: он ухмыляется под маской.

Мы сидели напротив друг друга долгое время. Он задавал вопросы. Я разглядывала свои грязные носки и вела себя в духе Исабель: та всегда пропускала мимо ушей вопросы, которые ей не нравились. В конце концов Джордж вздохнул и откинулся назад.

– Мисс Медоуз, если вы совершили какие-то преступления в процессе побега, то сделали это в Канаде. В США не могут привлечь вас к суду. Поэтому, что бы вы мне ни рассказали, это не может быть использовано против вас.

– Даже я, ни разу не юрист, знаю, что это фуфло.

– Почему Джордж?

– Потому что, как я предполагаю, вы из ЦРУ или вроде того. А Джордж Буш – старший был директором вашей конторы.

– Умно.

Мне пришло в голову, что теперь можно следить за временем: в кабинете висели часы. Сейчас было начало третьего, а я с утра не ела.

– Вы голодны? Вам нужно сделать санитарную паузу? – спросил он.

– Да и да.

– Расскажите мне некоторые подробности, и мы…

Какое бы обучение он ни проходил, какие бы особые навыки ни осваивал, его не учили двигаться быстро. Я встала и снова выскочила из кабинета. На сей раз я пошла в противоположном направлении, в сторону туалета. Я добралась туда прежде, чем Джордж меня догнал, и успела закрыть дверь и запереться. Пока я облегчалась, он стоял снаружи и бубнил что-то невнятное.

Я вымыла руки и попыталась хоть немного пригладить волосы. Во время побега у нас с Джеки и Садиком была единственная на троих резинка для волос, и я отдала ее Джеки, так что теперь волосы у меня торчали во все стороны. Я добавила к списку желаемого настоящую стрижку у профессионального парикмахера.

– Мои условия таковы, – заявила я, выходя из туалета.

Джордж стоял там с другим мужчиной, который перебирал висящие на кольце ключи.

– Так-так.

– Адвокат, соглашение о неприкосновенности, обед, чистая одежда, стрижка и какая-нибудь обувь, ради всего святого. Кроме того, я хочу, чтобы мне оформили новый паспорт. И желаю поговорить со своей мачехой. И…

– Давайте-ка все это запишем, – прервал меня Джордж. Либо он намеревался предоставить мне требуемое с самого начала и лишь испытывал мое упрямство, либо я действительно изнурила его своим напором и он сдался. Как только мы вернулись в кабинет, он велел мисс Чандре снять с меня мерки одежды и обуви.

После этого Джордж принес мне обед и лист бумаги с каким-то нелепым вздором насчет неприкосновенности за «действия, совершенные под давлением».

– Этого мало. – Для детей я сделала все, что могла, теперь пришла пора постоять за себя. – Любые действия, совершенные мной начиная с двадцать пятого августа две тысячи семнадцатого года и до того дня, когда я вошла в это консульство, имели целью сохранить свою жизнь и защитить детей, находившихся под моей опекой. Я хочу иммунитет в отношении всего, что произошло между этими двумя датами.

Джордж несколько минут смотрел на меня, но потом встал и забрал листок. Вернувшись, он принес новый документ, подписанный послом США, где говорилось, что я получаю полную неприкосновенность в отношении всех действий, совершенных в указанный срок. Я не знала, будет ли эта бумажка иметь хоть малейший вес в уголовном суде, но на большее рассчитывать не приходилось.

Джордж, хоть и был поганцем, слушать умел. На протяжении моего рассказа он прерывал меня только в тех случаях, когда хотел пояснений. Он делал заметки, и, когда я дошла до конца, признавшись, что забила сковородой Густава и застрелила Лазло и Исабель, выражение его лица, насколько я могла судить, ничуть не изменилось.

– Вы можете сказать, где находится тот дом? – спросил он.

– Не могу, но навигатор в машине, на которой я добралась сюда, должен показать. Если только джип еще там, где я его оставила.

– Навигатор? В машине? Вы приехали сюда на автомобиле?

– А как, по-вашему, нам удалось сбежать?

– Вы полны сюрпризов, мисс Медоуз. Поедемте посмотрим вашу машину.

– Я скажу вам, где она, но с вами не поеду. – С момента побега прошло сорок восемь часов, и я опасалась, что Они могли уже отследить джип. Вдруг мордовороты только и ждут, когда мы покажемся на стоянке?

Джордж, видимо, понял, о чем я думаю, потому что сказал:

– Обещаю вам, мы сможем вас защитить. Вам даже не придется выходить из автомобиля.

Поскольку выбора у меня не было, я стащила грязные носки и сунула босые ноги в сиреневые кроссовки, которые принесла мисс Чандра. Потом я поехала на крытую стоянку с Джорджем и двумя парнями в костюмах и с пистолетами. Нас сопровождала другая машина с еще четырьмя вооруженными охранниками в костюмах. Когда мы въехали на цокольный этаж парковки, я попыталась унять дрожь. Забрызганный грязью джип стоял там, где я его оставила. Поблизости никого не было, но я съехала вниз на сиденье под тонированные окна автомобиля.

– Ключи в лючке бензобака, – сообщила я.

Джордж вышел и заглянул в салон джипа через стекло. Потом открыл лючок и вынул ключи. По его знаку наш водитель увез меня обратно, оставив на месте Джорджа и вторую машину с его свитой.

В отеле я снова заказала ужин в номер и провела ночь одна под охраной двух стражей, стоявших снаружи у двери. Я планировала позвонить Синтии, но, подняв трубку, обнаружила, что связи с внешним миром больше нет.

На восьмом этаже отеля в номере с закупоренными окнами, где я не имела доступа к телефонной связи, а два незнакомца несли снаружи караул, у меня возобновился приступ паники, начавшийся в тот момент, когда я обнаружила, что у Густава есть код от замка. Я по-прежнему была пленницей.

Лежа на кровати, я вжала лицо в подушку и заорала во все горло, выталкивая наружу каждую крупицу страха, безысходности, горя и подавленного гнева, которые копились годами. Я кричала, пока не сел голос. Хорошо, что окна были закрыты. Не знаю, как бы я поступила, если бы они открывались. Мне просто хотелось свободы.

Рано утром прибыл Джордж с дипломатом и пакетом одежды для меня. Обычно я не надевала новые вещи, не постирав их, но выбор был либо переодеться, либо остаться в одежде, которую я не меняла четыре дня.

– Можно позавтракать, прежде чем мы поедем? – спросила я, приняв душ и натянув свежую одежду. Горло саднило после ночного крика, но паническая атака не прошла. Я изнурила себя до крайности, однако острая тревога все еще гнездилась в глубинах мозга.

– Смотрите, как бы не привыкнуть к такому образу жизни.

– Я давно привыкла к положению узницы.

– Вы не узница.

– Значит, я свободна?

Он не ответил, поэтому я подняла трубку и заказала завтрак. Доступ к внешней телефонной линии мне перекрыли, но доставить еду в номер согласились.

Пока мы ждали официанта, Джордж поставил дипломат на стол и открыл его. Я села рядом, и он вручил мне фотографию.

– В этом доме вас держали?

Это был тот самый дом, но сожженный дотла. Верхний этаж обвалился, осталась только часть крыши и торчащая труба. Окна нижнего этажа смотрели пустыми черными глазницами, и живая изгородь под ними была опалена. Мне показалось, что пожар никто не тушил, а если учесть, как далеко от любого жилья находилась наша тюрьма, вероятно, так оно и было.

– Когда сделан этот снимок? – поинтересовалась я.

– Вчера. Сняв данные с навигатора машины, мы отправили туда группу. Она обнаружила пепелище. Там работают наши криминалисты, но канадцы об этом еще не знают.

– Вы ищете… останки? – Я подумала о Лазло, Густаве и Исабель, вспомнила о могилах в лесу.

– Да. Это вы устроили пожар?

– Нет. Я думала только о том, как сбежать. У меня не было времени даже надеть обувь, не то что поджечь дом.

– Считаете, организация сама сожгла дом? – спросил Джордж.

– Не знаю.

Он произнес это совсем буднично – «организация», – и я предположила, что его-то организация знала об Их существовании еще до моего появления. Кроме того, я не могла избавиться от опасений, что эти две конторы – две части одного целого или как минимум тесно связаны. Разве ЦРУ не участвовало в обороте наркотиков и политических убийствах? Почему бы его сотрудникам не заниматься торговлей людьми и похищениями ради выкупа?

– Или это ваш друг Бернест устроил пожар?

– Не знаю. Когда я уезжала, дом не горел. – Я не помнила, выключила ли конфорку под сковородой с овощами и сосисками. Может быть, пожар все-таки на моей совести.

– Вы упоминали могилы в лесу. Это они? – Он подвинул ко мне другое фото.

По моим подсчетам, после убийства Ли Сюэ холмиков должно было стать четыре, но их оказалось пять, причем пятый такой свежий, что земля выглядела сырой.

– Вот эта могила неглубокая, ее копали в спешке, – подтвердил Джордж. – Мы планируем вскрыть ее до того, как оповестим канадцев. У вас есть какие-нибудь догадки, которые могут нам помочь?

Он подождал, пока я поборола слезы. Потом я рассказала то немногое, что знала. Две могилы были вырыты до моего прибытия в дом. Еще в одной лежала Мину. В четвертой, по моим предположениям, похоронена Ли Сюэ. Про пятую я ничего не знала.

– Теперь про Исабель. Это Исабель Фонсека? – уточнил Джордж, просматривая заметки, сделанные накануне.

– Я не знаю ее фамилии. Что знала, я рассказала. Она представилась как Исабель, а ее сестру звали Кристабель.

– Как вы думаете, это они? – Он вручил мне еще одну распечатку из базы данных пропавших без вести. Реконструкция взрослой внешности была неточной, но в другом отношении, чем у Бернеста: Исабель на компьютерной симуляции выглядела не такой прожженной и побитой жизнью, как реальная.

– Очень похоже. По словам Исабель, ее сестра погибла в Гонконге через четыре года после их похищения. – Я умолчала о том, как это произошло: если их родители живы и однажды узнают историю, которую я поведала Джорджу, лучше им не представлять глубину отчаяния младшей дочери. – Исабель говорила, что похитил их человек по имени Мартин. Он был другом их отца.

– И вы убили Исабель?

– Из самозащиты. Она была вооружена.

В дверь постучали, и один из охранников открыл ее. Тот же официант, что и прошлым утром, вкатил тележку с завтраком. Пока я ела, Джордж пролистывал свои записи. Я уже выложила ему все, что только можно, и даже пересказала заметки в книге «Крошка Доррит», которые помнила.

– Интересно, – протянул он. – Несколько месяцев назад мы получили сигнал с GPS-трекера.

– От Нестора? – Сердце у меня запрыгало.

– Я не могу назвать вам источник, но несколько недель мы облетали территорию, надеясь уловить след этого сигнала. А потом появляетесь вы и отвечаете на многие наши вопросы. Прямо-таки счастливый случай.

Значит, Садику не почудился вертолет и власти подошли достаточно близко к тому, чтобы обнаружить дом. Может, со временем нас бы и спасли?

Меня держали в отеле еще неделю. Хотя чистую одежду мне выдали, стрижки, о которой просила, я так и не дождалась: вероятно, мои новые друзья не хотели, чтобы я контактировала с кем-то извне. Каждое утро вооруженные охранники отвозили меня в консульство, где я весь день сидела в маленьком кабинете, отвечая на вопросы и просматривая снимки. В основном это были фотографии людей, которых я никогда не видела. Иногда Джордж рассказывал мне что-то про них, но не очень часто. Человек с длинной полуседой бородой был имамом в мечети Хьюстона; его убили, жена и дочь пропали. Может, это отец Мину? Чего Они от него хотели? Имама убили, потому что он отказался выполнить требования, или по другой причине? Джордж не знал или не хотел мне говорить. Также он не отвечал на мои вопросы про Нестора или Señor Ministro, хоть я и умоляла подтвердить, что мальчик благополучно добрался домой. К таким сведениям у меня не было допуска.

Однажды вместе с художником-криминалистом я составила портреты Лазло и Густава, вероятно, чтобы выяснить их настоящие личности. В другой раз, весь день просматривая сотни фотографий, я увидела знакомое лицо. Стоматолог, прилетавший на вертолете, чтобы вылечить Нестору зуб. И это был не фоторобот со стенда «Их разыскивает полиция», а снимок из паспорта. Опознав негодяя, я ощутила острое, беспредельное чувство удовлетворения. Пусть мне никогда не сообщат его имени, приятно было думать, что на сей раз он не сможет отвести глаза и преспокойно вернуться к своей жизни. А еще я прикинула, смогу ли сейчас передать кому-нибудь записку. Сомнительно: охрана, скорее всего, обыскивает мои подносы из-под еды, когда их уносят.

Опознание стоматолога весьма обрадовало Джорджа и развязало ему язык; он даже принес мне кофе с пончиками, как будто мы были коллегами, отмечающими успешную сделку во время обеденного перерыва. Пока мы перекусывали, он откинулся на стуле и посмотрел на меня.

– Чем планируете заняться, когда выйдете отсюда?

– А вы планируете когда-нибудь меня отпустить? – съязвила я.

Он засмеялся и покачал головой, словно я задала глупый вопрос.

– Мы почти закончили, но мне нужно убедиться, что вы дали нам всю возможную информацию. Потом мы посадим вас на самолет до Штатов. Или куда захотите.

Куда захочу. А куда мне лететь? И что будет со мной после того, как я туда прилечу? Я представила, как один из халдеев Джорджа высаживает меня на углу улицы в каком-нибудь городе. Ни работы, ни квартиры, ни денег, ни друзей. Примерно то же состояние, в котором я была, когда меня подобрала Талия.

– Я по-прежнему жду, когда вы позволите мне связаться с мачехой.

– Ну мы ведь уже договорились. Теперь разговор с ней вряд ли помешает расследованию, – сказал он, когда мы начали собирать бумажные стаканчики и салфетки.

– И что же?

– Я попрошу Мелиссу этим заняться.

Как по мне, от меня просто отмахнулись. Бросили пустое обещание, чтобы я отвязалась. Но вечером, когда я, подобно инопланетянину, изучающему странную новую культуру, пялилась в телевизор, зазвонил телефон. Я села на кровати и стала искать пульт, чтобы выключить звук телевизора. Телефон продолжал звонить. По какой-то дурацкой причине я ждала, что сейчас в номер ворвется охрана и… не знаю, что сделает. Начиная со второго вечера звонить я не могла и меня ограждали от общения с внешним миром. Однако ничего не случилось, разве что телефон замолчал. Через минуту на нем замигала красная лампочка.

Когда я собралась с духом, чтобы прослушать сообщение, меня подташнивало от страха и неуверенности.

– М-м… Добрый вечер. Алло? Это… Меня зовут Синтия Рейнс, и я ищу свою дочь Беатрис Медоуз. Она пропала без вести три года назад. Мне позвонила некая Мелисса Чандра и сказала, что Беатрис вроде бы в консульстве. В Канаде. Будто бы я могу связаться с ней по этому номеру. Не знаю, может, меня разыграли. Буду благодарна, если вы мне перезвоните. – Синтия продиктовала свой телефон, последовало длительное молчание, затем я услышала шелест бумаги, после чего моя мачеха коротко вздохнула и повесила трубку.

Прекрасно понимая, что чем дольше я тяну, тем менее вероятно, что Синтия ответит, я долго стояла у закупоренного окна и смотрела на огни города. Мне там не было места. И в Канзасе тоже. Набирая номер Синтии, я не знала, что скажу ей и как объясню все, что со мной произошло.

В конце концов я ничего не стала объяснять.

Когда она ответила, я сказала:

– Это я, Беатрис. Можно мне приехать домой?

Когда машина остановилась у терминала аэропорта, мисс Чандра вручила мне конверт с деньгами, словно меня условно-досрочно освободили из тюрьмы. Я прошла через зону досмотра и таможню в купленной за государственный счет одежде, с тысячей долларов наличными, письмом к судье, визиткой Джорджа, документом о неприкосновенности и временным паспортом на имя Даниэль Мерсер. Больше у меня в целом мире ничего не было.

В терминале стоял гвалт: объявления, работающие телевизоры, кричащие незнакомцы в неизменных масках.

В аэропорту Сан-Диего меня встречал человек с табличкой «М. Чандра», и на платной стоянке парковщик подогнал черный джип, который повез меня к Синтии. Я скрючилась на заднем сиденье, думая о Несторе с завязанными глазами и скованными руками. Узнаю ли я когда-нибудь, добрался ли он живым и невредимым домой?

Приняв за туристку, водитель повез меня по Харбор-драйв вдоль залива и к югу от парка Бальбоа, прежде чем свернул обратно на север на 15-е шоссе. Я не узнавала дороги, пока мы не свернули к Эль-Кахону и я не увидела знак с названием улицы Синтии.

Маленький коттеджик в испанском стиле с красной черепичной крышей ее родители купили в шестидесятых. Будучи замужем за моим отцом, Синтия его сдавала, но после развода снова переехала в дом своего детства.

Когда водитель вылез из машины, чтобы открыть мне дверцу, Синтия вышла на крыльцо. Выглядела она лучше, чем при нашей последней встрече: она поправилась, волосы отросли и теперь были выкрашены в ярко-рыжий цвет. Я двинулась по тротуару, и она ринулась мне навстречу.

– Ты вернулась! Ты дома! – воскликнула она и бросилась мне на шею.

Я не хотела плакать, но чувство облегчения оттого, что я приехала в место, похожее на дом, захлестнуло меня. Я никогда не жила в этом доме, но он был более знакомым, чем тот, где я провела последние три года.

Джип уже давно уехал, а мы с Синтией все стояли обнявшись на улице. Она покачивала меня туда-сюда и похлопывала по спине, как ребенка. Шрамы на том месте, где ей удалили пораженную раком кожу, тянулись от правого уха до плеча. Эту руку она не могла высоко поднимать, но прижимала меня ею к себе.

Если бы в юности мне сказали, что я буду цепляться за эту женщину и плакать навзрыд, я бы ему не поверила. Мне было десять лет, когда я познакомилась с Синтией, и семнадцать, когда отец развелся с ней, но она практически заменила мне мать. Когда у меня начались месячные, именно она объяснила мне, что происходит. В процессе развода с моим отцом, проходя курс лечения меланомы, именно она помогла мне подать заявление на прием в колледж.

Наконец Синтия отвела меня в дом, и я села на диван, мечтая никогда не подниматься. Мысль о том, чтобы встать и начать жить заново, была невыносимой. Синтия села рядом и взяла меня за руку.

– Прости меня, – сказала она. – Когда, перед тем как пропасть, ты оставила мне сообщение с вопросом, можно ли приехать, мне просто нужно было купить тебе билет на самолет. Я ничего не знала. Ты была такая грустная, что я встревожилась и позвонила твоему отцу. Думала, он объяснит мне, в чем дело, ведь ты ничего не рассказала. Но он меня только высмеял. Теперь, когда нет твоей матери, над которой он мог глумиться, я сама превратилась в чокнутую бывшую. Он заявил, что это меня не касается.

Я тебе перезвонила, но ты не ответила. А потом вдруг я перестала получать от тебя голосовые сообщения. Никто понятия не имел, куда ты делась. Твой отец заявил, что ты просто дуешься, а полиция вела себя так, словно я делаю из мухи слона. «Скорее всего, зависает где-нибудь с друзьями», – ответили мне в участке, но я не знала твоих друзей.

Никто не принимал моих опасений всерьез, пока не позвонил тот юноша из пиццерии. Тогда ФБР вроде как заинтересовалось, но и федералы ничего не знали.

– Не кори себя, – попросила я. – Все хорошо. – По крайней мере, самое страшное уже позади.

– Нет, не хорошо. Нужно было позвонить тебе, а не твоему отцу. Я знаю, что его не стоит слушать. И знаю, что он за человек. Почему я сразу не позвонила тебе? Только и надо было, что позвонить.

Потом я обнимала ее, пока она плакала, так что теперь мы были на равных.

– У меня только тысяча долларов и то, что на мне надето, – призналась я, чтобы Синтия поняла мое катастрофическое положение. Впрочем, это было на шестьсот долларов больше, чем я имела на момент похищения.

– Неважно. Теперь твой дом здесь.

Через час мы все еще сидели на диване, когда входная дверь открылась. Из чистого инстинкта я вскочила и стала отчаянно осматриваться в поисках оружия и путей отхода. Я не позволю Им снова забрать меня.

– Это Оуэн, – представила гостя Синтия. – Он обычно приходит на ужин по вторникам.

Оуэн, мой сводный брат. Мы неохотно сосуществовали под одной крышей в течение семи лет. Сейчас волосы у него были длиннее, он носил очки, но лицо осталось узнаваемым.

– Ух ты, – удивился он, увидев, как я мечусь, точно загнанное животное. – Ты вернулась.

– Я подумала, что можно заказать тайской еды, – предложила Синтия.

– А как насчет того вьетнамского заведения, которое тебе понравилось в Эль-Кахоне?

Они оба смотрели на меня, ожидая, что я сделаю выбор.

– Меня устроит любой вариант.

– Вот только придется съездить в ресторан: доставки теперь нет, – сказал Оуэн.

– Из-за пандемии многие заведения сейчас работают только навынос, – объяснила мне Синтия.

– Она знает про пандемию, мама.

– Нет, не знаю, – возразила я.

– Я же говорила тебе, она была далеко.

– Насколько далеко? На другой планете?

– Давайте сначала закажем ужин, а потом поговорим, – решила Синтия.

Когда Оуэн передал мне телефон, я не смогла сориентироваться. Передо мной был сайт в интернете. Ресторан находился по соседству, и мне разрешалось выбрать блюда из меню на четырех страницах. Потом Оуэн сел бы в машину и привез их. Вот как теперь была устроена жизнь.

– Выбери что-нибудь для меня, – попросила я, отдав телефон назад, и сводный брат уставился на меня, словно никогда не слышал большей глупости.

– Может, хочешь поехать со мной? – предложил он.

У дома Синтии была крытая терраса, и я прошла по ней следом за Оуэном, но дальше не смогла сделать ни шага.

За пределами дома лежал целый мир, а это место казалось безопасным. Пройдя полпути к машине по тротуару, Оуэн остановился и оглянулся на меня.

– Съезди один, – махнула ему Синтия. – Мы подождем здесь.

Не знаю, как она поняла мое состояние, но после отъезда Оуэна Синтия взяла меня за руку и усадила в кресло на террасе.

– Посиди отдохни. Чего хочешь выпить? – Я не ответила, и она решила: – Давай откроем бутылочку вина.

Когда вернулся Оуэн, мы сидели, обдуваемые вечерним ветерком, и потягивали вино.

– Ну, что у нас тут происходит? – спросил он, как только мы приступили к еде.

– Я же тебе говорила, – прошептала Синтия.

– Нет, не говорила. Ты заявила об исчезновении Беатрис, но вот она здесь, так что, полагаю, вовсе не пропадала без вести.

– Она была пропавшей без вести. А теперь нет.

– Не понимаю.

– Меня похитили, – объяснила я.

Оуэн засмеялся, но Синтия шлепнула его по руке.

– Ой, так ты не шутишь?

Я в два больших глотка прикончила порцию вина, взяла бутылку и снова наполнила бокал.

– Ну, хватит об этом, – объявила Синтия. – Давайте поговорим о чем-нибудь другом.

Некоторое время они болтали о жене Оуэна, которая сменила работу, и его детях-близнецах, только что пошедших во второй класс. Когда снова воцарилась тишина, брат спросил:

– Чем собираешься заняться? Уже нашла работу?

– Дай ей спокойно поесть.

– А что? Я просто хотел предложить: моя подруга Стеф ищет сотрудника, могу с ней поговорить.

– Что за работа? – поинтересовалась я. Как только я сменю имя и номер страховки, диплом и стаж будут аннулированы. Придется начинать с нуля.

– У нее фирма по выпечке макарунов. Знаешь, такие модные печенюшки. Она торгует ими в магазине и онлайн. Раньше ты любила печь.

– Не сейчас, – осадила сына Синтия. – Давай отложим этот вопрос на завтра и дадим Беатрис отдохнуть.

После того как Оуэн ушел, она отвела меня в гостевую комнату, где подготовила для меня свою пижаму.

– Это твоя комната. Располагайся, чувствуй себя как дома и не беспокойся ни о чем. В ванной я положила для тебя зубную щетку, а когда ты переоденешься, я брошу твою одежду в стиральную машину, чтобы завтра ты могла надеть чистое.

Он уложила меня в кровать, как я никогда не позволяла делать ей в детстве: поцеловав в лоб и подоткнув одеяло.

Лежа в темноте под легким ветерком из открытого окна, я слышала гул транспорта на шоссе и тихий храп Синтии из комнаты напротив. Я думала, что сутки просплю как убитая, но перед рассветом проснулась в холодном поту и с грызущей мозг паникой. Казалось, я снова в ловушке и не могу дышать. То же самое повторилось на следующую ночь, и дальше тоже. Длинная вереница ночей, которым я потеряла счет.

Порой я даже задавалась вопросом, удалось ли мне вообще сбежать.

Днем, пока Синтия была на работе, я сидела у окна, спрятавшись за занавеской, и смотрела на улицу. При виде любого проезжающего мимо автомобиля сердце начинало бешено колотиться. В каждой машине могли быть Они. Я постоянно думала, что нужно уехать и не подвергать опасности Синтию, но всякий раз, когда я об этом упоминала, мачеха отговаривала меня. Даже зная, что за мной могут охотиться, она просила меня остаться. Как я когда-то не верила словам Бернеста, Синтия тоже сомневалась, что Они обладают такими возможностями. Когда я объяснила ей, что мне для острастки показали фотографию отца и его новой семьи, она рассмеялась:

– Ах, дорогая. Кто угодно может нанять частного детектива, чтобы тот проехал мимо дома и сделал снимок. Намного больше хлопот с тем, чтобы нанять киллера. Как бы ни чесались руки с кем-то разобраться.

Ее скептицизм не сумел пересилить мой страх, а вот прагматизм взял верх. Синтия уверяла, что теперь мне никто не может навредить, а когда я не поверила, отдала мне «дерринджер» своей матери, рассчитанный на два выстрела. У самой Синтии имелся пистолет, купленный моим отцом, когда они были женаты, и каждый раз, когда я заговаривала об отъезде, она возражала:

– Если эти негодяи явятся сюда, чтобы тебя обидеть, я им устрою фейерверк!

Хотя нависшая надо мной угроза существовала лишь в моем воображении, я дважды видела одну и ту же машину, припаркованную напротив нашего дома. Причем внутри подолгу сидел один и тот же человек. К тому времени я изучила все соседские машины, так что после второго раза поделилась своим беспокойством с Синтией, когда она вернулась с работы.

– У соседей напротив есть домофон с видеокамерой, – вспомнила она. – Пойду спрошу, не знают ли они, чья это машина. – Таким уж она была человеком: никогда не боялась пойти и спросить.

Нет, ответили соседи, они не знают ни машину, ни ее водителя. И никто в окрестностях, похоже, тоже был не в курсе, поэтому оставалось загадкой, что это за тип и зачем он сидит в машине по нескольку часов, а потом уезжает.

Я уже решила, что мне мерещится, но потом незнакомец появился в третий раз. После того как в течение часа он просто сидел в машине, его присутствие перестало казаться случайностью. В тумбочке, на дне ящика, рядом с «дерринджером», хранилась визитка Джорджа. Я вынула и то и другое.

Кто бы мог подумать, что мне когда-либо захочется снова поговорить с Джорджем, но больше было некому позвонить: полиция не стала бы меня слушать, пока не произошло что-нибудь ужасное, а то и тогда не захотела бы вмешиваться.

– Джордж, это Беатрис, – сказала я, когда он поднял трубку. Последовало молчание, во время которого я перебрала в голове возможные ответы. Притворится, что не знает меня? Рассердится, что я позвонила? Существует ли вообще Джордж?

– Беатрис! Как дела?

Весь воздух разом вышел из легких, хотя я почувствовала себя глупо из-за испытанного облегчения. Что сделает Джордж, если Они послали кого-то забрать меня? Он ведь уже говорил мне, что не может меня защитить.

– Я звоню, потому что кто-то крутится возле моего дома. Этот человек сидит в машине больше часа, причем не в первый раз. Такой здесь не живет.

– Что за машина? – Голос у него был настолько невозмутимый, что я чуть не повесила трубку, пока он не назвал меня паникершей.

– Серая «тойота-камри». Почти новая.

– Водитель в костюме?

– Не знаю. Может быть.

– Это мой парень, – объявил Джордж.

– Ваш парень? – Внутри пронеслась буря эмоций, но под конец осталась только злость. – С чего бы вам оставлять здесь сотрудника? И откуда вы знаете, что это именно он? Может, это кто-то другой в серой «тойоте».

– Тогда выйдите и поговорите с ним. – И Джордж отключился.

Первым инстинктивным побуждением было драпануть. Выскользнуть через заднюю дверь, пересечь переулок и затеряться в оживленном квартале. Совершить очередной побег. Но, пусть я и спланировала маршрут, идти мне было некуда.

«Дерринджер» оказался очень маленьким, и я сомневалась, что смогу удержать его в потных ладонях. Сунув руку с пистолетом в карман фуфайки, я проверила, можно ли выстрелить через ткань. Вроде да.

Прежде чем дремлющее глубоко в мозгу здравомыслие успело отговорить меня, я вышла на крыльцо, стискивая в кармане пистолет, и направилась к проезжей части. Водитель смотрел на меня через открытое окно. Я на всех парах пересекла улицу и подошла прямо к машине. Не вынимая «дерринджера» из кармана, я направила дуло на незнакомца.

– Она здесь, – сообщил тот в свой телефон и протянул мобильник мне.

Я взяла его другой рукой и уставилась на водителя, который был один в один как Тодд: вообще без примет.

– Не направляйте на меня, пожалуйста, пистолет.

Не опуская «дерринджера», я поднесла телефон к уху.

– Ну привет, Беатрис, – сказал в трубке Джордж.

– Если это ваш парень, зачем он пугает меня, ошиваясь возле моего дома?

– Я не виноват, что вы пугаетесь каждой незнакомой машины, но он там для наблюдения.

– За мной?

– Не столько за вами, сколько за теми, кто придет к вам. На случай, если Они пошлют своих людей.

– И чем мне поможет ваш сотрудник? – возразила я. – Он появляется тут время от времени, какой от этого толк? Не проще ли договориться, чтобы я позвонила вам напрямую?

– У меня нет возможности установить постоянное наблюдение. Остается полагаться на волю случая. Но если кто-то нарисуется, мой боец воспользуется шансом захватить его.

А я-то уже преисполнилась глупой благодарности, представив, что незнакомец призван охранять меня, но теперь осознала настоящее положение вещей.

– Значит, я всего лишь приманка и вы ждете, не придут ли Они за мной?

– Давайте не будем обострять, – хохотнул Джордж. – Как я уже сказал, дело случая. Мой парень заскакивает, когда есть время. К тому же вы ведь позвоните мне, если заметите что-то подозрительное. Вот как сейчас.

– Ладно, – буркнула я и вернула телефон подчиненному Джорджа.

В следующую ночь – не прошло и месяца со времени моего освобождения – я проснулась от другого кошмара. Густав, забрызганный кровью, своей или Мину, гонялся за мной по дому посреди леса, а я искала пути побега. Выбравшись из постели, я прошаркала через гостиную, открыла дверь и вышла на террасу. Сделав глубокий вдох, закрыла глаза. У меня всего два варианта: либо лечь и умереть, либо найти способ выжить.

Тысячу долларов, полученную от мисс Чандры, я потратила на одежду из секонд-хенда, проездной на автобус, телефон, аквариум и пошлину за смену имени. Я долго размышляла, какое имя выбрать, но в итоге пошла простым путем: «Люси» в честь бабушки по материнской линии и «Рейнс», чтобы стать частью семьи Синтии. Мы решили, что она будет представлять меня всем как свою племянницу, дочь старшего брата, который на самом деле умер бездетным двадцать лет назад. Меня впечатлило, как легко она лжет. «Это моя племянница Люси», – говорила Синтия людям, которые, скорее всего, знали, что это не так. Мачеха вела себя так уверенно, что и я приучилась называть ее тетей: истина померкла перед ее решимостью. Даже Оуэна уломали звать меня кузиной Люси.

Сразу после приобретения телефона я восстановила пароль к старой электронной почте. Там оказались тысячи непрочитанных сообщений, в основном спам. Но попадались и приветы из прошлой жизни, включая письмецо от Райли и пару строк от моей подруги Джины, которая когда-то уверяла меня, что все наладится. Каждый из них вскользь заметил, что я куда-то запропала, но, не получив ответа, ни один не стал бить тревогу. Письма, которыми я действительно дорожила, пришли в последние несколько недель: три от Джеки и одно от Садика. Я скопировала их в блокнот, удалила старый почтовый ящик и завела новый.

Джеки и Садику я написала общее письмо, чтобы у них были адреса друг друга:

Август 2022 года

Время шло, и у меня стало больше хороших дней, чем плохих, но незнакомая машина, дважды проехавшая по нашей улице, могла выбить меня из колеи. С некоторой помощью медикаментов я спала довольно хорошо, но бывали ночи, когда я просыпалась от грохочущего в ушах выстрела, убившего Мину.

Хватит, говорила я себе. Я свободна, меня любят. Пока Синтия юридически была моей мачехой, я не хотела ее любви: это казалось предательством по отношению к родной матери. Теперь же, когда она говорила, что любит меня, я обязательно отвечала тем же. Я обнимала мачеху каждый день, массировала ей плечи, когда она по много часов проводила за рабочим столом, раскладывала ей на неделю многочисленные лекарства в таблетницу, потому что Синтия жаловалась, как это утомительно для нее.

На следующий год после моего возвращения домой она отмечала шестидесятилетие, из-за пандемии скромно. Еще через год ей захотелось возместить упущенный праздник, устроив в доме вечеринку. Конечно, скажи я ей правду насчет моей социофобии, она бы отменила празднование, но зачем портить день рождения? Я лишь иногда и частично рассказывала Синтии о тех трех годах в плену, и теперь, когда она считала, что я «оправилась от своих злоключений», мне не хотелось признаваться, как мечется у меня в груди сердце, если вокруг слишком много незнакомых людей.

Я была полностью поглощена этими мыслями, пока в день вечеринки шла по улице от автобусной остановки. Перед домом вдоль тротуара теснился десяток машин, и каждая символизировала незнакомца, с которым мне придется общаться.

Когда я открыла внешнюю дверь и шагнула внутрь, гул голосов был уже достаточно громким, чтобы мне захотелось сбежать. Поверх шума, однако, слышался смех Синтии, и я не могла обидеть ее.

Я выглянула из-за двери, чтобы спланировать свое появление. Подносы с закусками, которые я подготовила утром и убрала в холодильник, были расставлены на кофейном столике и уже наполовину опустели. В гостиную набилось около двадцати человек, заняв диван и дюжину складных стульев, позаимствованных у соседей. Я узнала нескольких соседей плюс Оуэна, его жену и их двоих детей. Остальные были мне незнакомы.

– С днем рождения! – воскликнула я, подошла прямо к креслу Синтии и наклонилась обнять ее с закрытыми глазами, чтобы не думать о толпе чужаков, глазеющих на меня.

– Спасибо, милая.

– Пойду переоденусь. – Я выпрямилась и повернулась к кухне, надеясь выиграть несколько минут тишины, чтобы успокоить нервы.

Позади меня грянул смех.

– Ой, она его не узнала! – воскликнула миссис Альварес из дома напротив. – Ну и дела.

– Люси, разве ты не узнаешь своего друга? – спросила Синтия. – Из колледжа, да? Вы вместе учились в Канзасском университете.

Я обернулась к ней и посмотрела на сидящих рядом людей.

– Да, но это было давно, – сказал, вставая, сидевший справа от нее мужчина.

Время как будто замедлилось, и я оцепенела. Тело не понимало, что делать: бить или бежать.

Бернест, которого я знала в лесном доме, был стриженным под бокс и гладко выбритым блондином. Он носил исключительно джинсы и клетчатую рубашку.

У этого Бернеста были дорогая стрижка и светлые усы, напомаженные и с загнутыми кончиками. Из-под пиджака безупречно пошитого костюма красно-коричневого цвета виднелся расшитый жилет. Лавандовая рубашка была расстегнута у горла, оттеняя загар.

Я бросилась в кухню.

Следовало сбежать через входную дверь, но животный инстинкт побуждал меня спрятаться. За кухней находился коридор, ведущий к спальням, и я надеялась запереться в своей комнате.

– Люси! – крикнула мне вслед Синтия.

– Ничего страшного, – сказал Бернест. Он был у меня за спиной, преследовал меня. Я кинулась к задней двери, но он зажал меня между стеллажами кладовки и стиральной машиной с сушилкой.

Я ждала, что он схватит меня, как тогда, когда нашел меня в лесу, но он и не собирался. Бернест был выше и плотнее, чем я помнила: достаточно крупный, чтобы удерживать меня там, где ему хотелось.

– Беатрис, это я. Извини. Надо было сбрить усы.

– Нет. Нет. Не может…

– Я пришел не для того, чтобы навредить тебе. Я бы никогда тебя не обидел. Не бойся.

Мне хотелось заорать, но я едва дышала, к тому же крик мог подвергнуть опасности других людей. «Дерринджер», который дала мне Синтия, лежал в тумбочке, слишком далеко отсюда.

– Смотри. – Он расстегнул пуговицы на пиджаке и распахнул его. – Я ничего не прячу.

Он взял мою руку и положил себе на грудь. Прижимая своей ладонью, переместил ее вниз к левому боку, потом к правому. Я напряглась, когда он провел моей рукой по своей талии, а потом завел за спину. Под пиджаком он весь источал жар, а поясница была влажной от пота.

– Я не вооружен. Ни пистолета, ни электрошокера, ни шприцев. Они меня не посылали. Я не работаю на Них с того дня, как ты сбежала. Поверь мне.

Он так и держал мою руку у себя за спиной, и я была загнана в угол. Пять минут назад я была разгорячена прогулкой от автобусной остановки, но теперь дрожала всем телом. Он снова положил мою руку себе на грудь, которая вибрировала у меня под пальцами.

– Это мобильник. Я покажу тебе.

Он отпустил меня, чтобы вынуть телефон, но все еще преграждал мне путь, не давая сбежать.

– Мой начальник, Серхио. – Он показал мне входящее текстовое сообщение и пролистал список ниже. – Вот моя квартирная хозяйка. А это Феликс, мой сосед. Иногда я с ним и другими парнями играю в футбол. Здесь нет никого, кроме обычных людей. Никого, отмеченного инициалами. Никого с фальшивыми именами. – Он открыл галерею фотографий, положил телефон мне в руку и стал листать. – Мой новый диван. Уличный кот, который любит спать на моей машине. Это я не знаю что. Сколько, оказывается, я делаю случайных снимков. Вот Феликс со своей девушкой. Я помогал им красить стены в квартире. О! В этом проекте потребовалось засы́пать бассейн и засадить участок растениями. Мы использовали низкорослые суккуленты и кусты разных оттенков синего и зеленого, чтобы напоминало поверхность воды. А вот мои кои, водяные щеночки.

Я ничего не соображала. Слишком много, слишком быстро и слишком похоже на Бернеста.

– Можешь отойти в сторону? – Меня неприятно поразил собственный тоненький голосок, ведь я больше не была трусихой.

– Извини. – Он отступил на два шага, чего было недостаточно. – Я все неправильно делаю.

– Точно.

Он нервно засмеялся.

– Пожалуйста, – взмолилась я, – мне нужен воздух.

– Собираешься падать в обморок? – спросил он.

Я помотала головой.

– Сбежишь?

Но у меня не было сил на бегство. Бернест сделал еще шагов пять спиной вперед, пока не оказался возле кухонной раковины, так что теперь я могла выйти из прачечной.

– Пардон, я только возьму пару бутылок пива. – Один из незнакомых гостей неловко протиснулся к холодильнику. Шум из гостиной стал громче.

– Все хорошо? – спросил Бернест, как только мы снова остались одни.

– Вообще-то нет.

– Извини. Хочешь, чтобы я ушел? Я пойму, если так.

От его интонации у меня сжалось сердце: он заранее признавал поражение. Но я все равно кивнула. Потом заметила, что все еще держу в руках телефон, и протянула его Бернесту.

– Я оставлю твоей… тете свою визитку, ладно? Вдруг ты захочешь мне позвонить.

У меня мелькнула мысль, что уходить он не собирается, но он убрал телефон в карман и вернулся в гостиную.

– Уже уезжаете? – спросила Синтия, будто хотела задержать гостя.

Когда я услышала, как закрывается входная дверь, мне удалось сделать полноценный вдох, и страх, который грозил вот-вот меня задушить, разжал клешни. Я сдвинула с запястья манжету и посмотрела, как секундная стрелка часов двигается по своему сверкающему кругу. Наблюдение за тем, как течет время, всегда меня утешало. Отсчитав пять минут своей жизни, я успокоилась и направилась в гостиную, чтобы извиниться перед Синтией и сказать ей, что мне нужно прилечь. Но кресло именинницы пустовало.

– Такой красавчик, наверняка актер, – говорила миссис Альварес.

– Я бы такого не упустила, – промурлыкала другая дама, поигрывая бровями и глядя на меня.

На столе рядом с креслом Синтии лежала визитка фирмы, занимающейся ландшафтным дизайном. Ли Харрис, было напечатано на ней. Выглянув в окно, я увидела, что Синтия стоит на тротуаре и беседует с Бернестом. Он сунул руки в карманы, нарушая безупречный силуэт своего костюма. Он, казалось, угодил в ловушку: так иногда случалось с людьми, на которых Синтия наседала с разговорами. А еще вид у него был грустный и одинокий. Даже с модными усами он олицетворял три года моей жизни.

Когда я открыла дверь, Бернест увидел меня и смущенно пожал плечами.

– А вот и ты, – обрадовалась Синтия. – Ли рассказывал мне, что камелии еще можно спасти, а вот эвкалипт надо выкорчевать.

Я пересекла террасу и села, поскольку ноги меня не слушались. Теперь, когда паника отпустила, мне было стыдно, что я прогнала его, не выслушав.

– Дерево достигло такого возраста, когда начинает представлять опасность, – объяснял Бернест. – Оно очень близко к дому и, если упадет, может нанести вред. Причем это случается неожиданно: ствол просто опрокидывается, и всё.

– Мне знакомо это чувство, – засмеялась Синтия, но потом, видимо, заметила, что мы оба даже не улыбнулись. – Ну, вам, ребята, наверно, надо поболтать, так что пойду-ка я к гостям.

После того как она скрылась в доме, мы с Бернестом с минуту молчали. Я не могла злиться на Синтию за то, что она пустила его в дом: она не страдала подозрительностью, а он без приглашения заявился на вечеринку. Лощеный вид и очарование вызывали доверие, какую бы дичь про нас с ним в колледже он ни городил.

Бернест сделал шаг к дому и, поскольку я не возразила, вернулся на террасу.

– Как? – только и спросила я.

Прежде чем ответить, Бернест придвинул ближе ко мне одно из кресел и сел. Потом снял пиджак и закатал рукава рубашки. Как будто собирался приступить к работе.

– Ты не очень-то прячешься, и это меня беспокоит, – начал он. – Я искал твою мачеху, думая спросить ее, нет ли от тебя вестей. И вдруг вижу, что ты прямо здесь. Ходишь по району, ездишь на работу.

– Ты следил за мной?

– Я скучаю. И мне хотелось убедиться, что тебе ничто не угрожает.

– Вопрос был не об этом. Не как ты меня нашел, а как ты вырвался.

– Взял машину Исабель и поехал в Ванкувер. Бросил там тачку и пересек границу с паспортом, с которым Они когда-то перевезли меня в Канаду. Он хранился у нее в комнате. Оттуда я в основном продвигался на попутках на юг по Восточному побережью, пока не добрался сюда. Потом один мужик устроил меня. Дал деньги на квартиру и машину, сварганил новый паспорт. И подарил море костюмов. – Он покраснел и прикрыл рот рукой.

– Мужик. Могла бы и сама догадаться, – заметила я.

Он засмеялся и пригладил усы.

– Хороший костюм. Я такого не ожидала. И усов тоже.

– Ну, ему они нравились, и он платил барберу. Я не сбрил усы, потому что на новый паспорт сфотографирован с ними.

– Значит, теперь ты Ли Харрис?

– Да. Я не могу жить под старым именем, не выскочив в базе пропавших без вести. Не говоря уже о безопасности. Рад, что ты тоже сменила имя, но зря ты живешь так открыто со своей мачехой. Тебя легко найти.

– Все, что я сумела, – это сменить имя. К тому же сейчас уже поздно. Если бы Они за мной гнались, разве не нашли бы меня уже давно?

– Не знаю, – задумчиво протянул он. – Может, ты была права и Они не настолько всемогущи.

Шум вечеринки смолк, и вокруг нас повисла тишина, пока я не решила ее нарушить:

– На тех снимках в твоем телефоне действительно рыбки Исабель?

– Нет, это не те же самые кои.

– Ох. – Я с грустью подумала, что карпы остались в пруду и умерли с голоду.

– Но тех я забрал. Ты же просила меня позаботиться о них. Я переместил карпов в два двадцатилитровых ведра и пристегнул ремнями на заднем сиденье. Оказалось, однако, что перевозить рыб через границу – жуткий геморрой. У меня не было нужных документов, поэтому я продал карпов одному человеку в Ванкувере. Выяснилось, что два из них довольно ценные. Помнишь такого черно-белого – это оказался широ уцури, не знаю, как правильно произнести. У того парня в Ванкувере был хороший водоем для его коллекции, и я подумал, что отдаю своих рыб в добрые руки. Тех, что в телефоне, я купил позже, когда у меня появилась здесь квартира.

– Почему здесь? – Я ограничилась коротким вопросом, поскольку чуть не плакала. Надо будет утешить Джеки. Вообще-то я не верила, что Бернест будет спасать карпов Исабель.

– Потому что здесь ты.

– И ты занимаешься ландшафтным дизайном? Что-то не похож ты на садовника.

– В основном я занимаюсь продажами, но и на земле работаю время от времени. Разумеется, в другом костюме.

– Это твой приятель устроил тебя на работу? – поддела я.

– Нет. Моя самостоятельность не входила в его планы, он предпочел бы меня содержать. Но, если честно, именно благодаря костюмам я получил работу. Я имею дело с богатыми людьми, а они не любят, когда к ним в дом заявляются в грязных ботинках.

Я хотела расспросить его о многих вещах, но удовлетворилась вопросом:

– Ты связывался со своей семьей?

– Нет. Не знаю, что бы я им сказал.

– А что мне скажешь, знал?

– Ты же слышала мою невнятицу. Разве похоже, что я заранее подготовил речь? – Он нервно потер руки и торопливо заговорил: – Я не появился сразу, потому что хотел сначала устроиться. К тому же смущало, что поначалу я был с Эдгаром, тем другом, но сейчас уже нет. Мне потребовалось много времени, чтобы набраться храбрости, я ведь не знал, не следят ли за тобой и захочешь ли ты вообще меня видеть, но и в стороне тоже не мог держаться. Сегодня, проезжая мимо, я увидел, что здесь полно народу, и подумал: была не была. Сегодня или никогда. Я пойму, если ты злишься на меня. Думаю, когда Исабель заболела, мне следовало помочь тебе и детям сбежать, но я слишком боялся. Ненавижу себя за это, так что не удивлюсь, если и ты меня ненавидишь.

– Никакой ненависти у меня нет. – Я давно уже избавилась от нее. Страх остался и был порой очень мощным, а я ведь испытала только малую часть того, что пришлось пережить Бернесту.

Он наклонился и положил руку мне на колено. Прикосновение было нежным, дружеским, но я думала только о том, что мы сидим перед окном, на виду у всех гостей. От ощущения, что за мной наблюдают, что я как на витрине, в груди теснило сильнее обычного. Я обеими руками вцепилась в подлокотники кресла, словно боясь потерять земное притяжение и улететь в космос, если отпущу их. Я смотрела на руку Бернеста, лежащую у меня на колене, пока он не убрал ее.

– Извини, – сказал он. – Ты прекрасно выглядишь.

– Это ты прекрасно выглядишь. А я как обычно.

– Иногда я проезжаю мимо парка, где ты ждешь автобуса. Мне нравится видеть, что у тебя все хорошо. Я подумал, что ведь и не знал, как ты выглядишь на самом деле, потому что привык видеть тебя несчастной и напуганной. Ты ведь счастлива?

– Я над этим работаю, но не уверена, что достойна счастья.

– Почему ты так говоришь?

– Потому что я убийца, – ответила я.

– Ничего подобного.

– Ты забыл, что я убила троих?

Я пристально посмотрела на Бернеста, пытаясь представить, как он вошел в тот дом после моего отъезда. Увидел кровь, тела. Но ничто из этого не отражалось у него в глазах.

– Тебе удалось доставить детей в безопасное место?

– Да. – Единственное, что я знала точно.

– Значит, это было не убийство, а вынужденная оборона. У Джеки и Садика все благополучно?

– Они дома, и им ничто не угрожает. Иногда я думаю, что мне пора их отпустить, перестать отвечать на их письма, чтобы они могли жить дальше. – Было большим облегчением сказать это вслух тому, кто понимал, о чем речь. Я пыталась ходить к психологу, но у меня была слишком богатая предыстория, которую не удалось бы объяснить, не показавшись сумасшедшей. Да и сама предыстория казалась безумной.

– От этого не избавишься, – возразил Бернест. – Ты все еще нужна детям. Возможно, всегда будешь нужна. А что Нестор?

– Я даже не пыталась связаться с ним. Мне кажется, не стоит его волновать воспоминаниями.

– Ты правда так считаешь? – В его глазах что-то изменилось, какая-то тень заслонила свет.

– Думаю, Нестору лучше ничего не знать обо мне. Я и так беспокоюсь, что для Джеки и Садика всегда останусь напоминанием о самом страшном периоде их жизни.

– Не надо было мне сюда приходить. Прости. Наверно, это эгоистичный поступок, но я не ожидал, что будет так тяжело в одиночку пытаться стать цельным человеком. Я думал, может, если ты… Но я понимаю, почему ты не хочешь пускать меня в свою жизнь. – В его взгляде, однако, не было никакого понимания. Только печаль, напоминающая открытую рану.

– Я такого не говорила.

– И все же ты считаешь, что Нестору без тебя лучше. Разве это справедливо не в обоих направлениях? Если ты плохое воспоминание для детей, разве это не значит, что я плохое воспоминание для тебя? Только еще хуже. Ты-то никогда не обижала их, в отличие от того, что сделал с тобой я.

Я взвесила его слова как можно более беспристрастно. Теперь, когда изначальная паника убавилась до низкого гула сомнений, я спрашивала себя: обижал ли меня Бернест? Оставил ли он по себе только плохие воспоминания? Я не смотрела на него и потому вздрогнула, когда он внезапно наклонился вперед и встал.

– Я поеду, но слушай… даже если ты не можешь простить меня, прости хотя бы себя. Ты была единственным лучиком света в том месте. Я понимаю, что мое мнение мало значит для тебя, но мне кажется, неплохо бы спросить Нестора, хочет ли он поговорить с тобой.

– Подожди, – остановила я его.

Бернест постоял, стискивая одной рукой пиджак, но потом снова сел и придвинул кресло ближе, так что наши колени соприкоснулись. Когда пиджак соскользнул на пол террасы, он даже не обратил на это внимания. Взяв мою руку, по-прежнему стискивающую подлокотник, он сжал ее между своими ладонями. Костюм не сочетался с его руками: такой наряд к лицу людям, не занимающимся физическим трудом, а у него ладони были в мозолях.

Сердце сжалось так, что я ожидала приступа, но узел внутри меня развязался сам по себе. Я провела слишком много времени, мучаясь от стыда и ненавидя себя, но не могла ненавидеть Бернеста после всего того, что ему пришлось пережить. Но почему же тогда я так строга к себе?

После этого молчать стало легче.

– Почему ты не сбежал вместе с нами? – спросила я, когда снова обрела дар речи.

– Я привык, что события совершаются без моего участия, и не умел принимать решения. Прости, что не помог тебе. Я должен был помочь.

– Ты ведь и помог. Спас мне жизнь в лесу, а в конце сказал именно те слова, которые мне были нужны.

– Правда? – Он прищурился, глядя на меня, и постарался улыбнуться, но у него не вышло.

– Ты сказал: «Делай все необходимое, чтобы выжить». Я так и поступила. Рада, что и ты тоже.

– После вашего бегства я подумал: все прошедшие годы я только и делал, что был покорным, но наградой мне будет разве что пуля, не иначе. А я хотел жить и вспомнил, как ты однажды сказала: Бернест – это глагол.

– И ты сжег дом, – кивнула я.

– В то время это казалось мне хорошей идеей. Избавиться от улик. Я похоронил Исабель, поскольку считал себя обязанным, но надеялся, что пожар даст нам преимущество. Им будет сложнее выяснить, что произошло.

– Думаю, ЦРУ предпочло бы, чтобы дом остался цел.

– ЦРУ? – встревожился он.

– В консульстве, куда я привезла детей после побега, был один человек. Джордж. Я уверена, что он цэрэушник или из какой-то другой секретной службы. Он знал о Них и расспрашивал меня обо всем, что мне известно. Я отдала ему мобильники мордоворотов и показала, где оставила их джип. Потом я видела статьи об арестах торговцев людьми. Думаю, это работа Джорджа. Ты искал упоминание пожара в новостях?

– Да, но нигде не нашел ни слова.

– Джордж всё подчистил, чтобы Они не узнали, кто выжил, а кто сгорел. А про твою семью тебе что-нибудь известно?

Бернест продолжал смотреть на наши переплетенные руки, но не отвечал.

– Твой младший брат Генри окончил школу. Не знаю, насколько тебе интересно мое мнение, но, по-моему, неплохо бы спросить родных, хотят ли они получить от тебя весточку.

– Ты же знаешь, что твое мнение важно для меня.

– Я не говорю, что ты должен позвонить им прямо сегодня, но однажды стоит решиться.

– Однажды.

– Если пообещаешь связаться со своей семьей, я постараюсь найти Нестора.

– Хорошо, – кивнул Бернест после паузы, которая показалась мне вечностью. – Я много думаю о твоих словах про трансформацию. О том, как носить костюм медведя или стать медведем, чтобы защитить себя. И еще о том, какой храброй и сильной ты была во время нашей последней встречи. Поэтому у меня вопрос: ты еще медведь?

– Обычно нет. – Я удивилась, что он запомнил мои слова, хотя чего удивляться: ведь разговор шел о его любимой книге. – Порой я чувствую себя так, словно я все еще в том доме с пистолетом в руках. В такие дни я как дикое животное, но в основном лишь надеваю костюм медведя, чтобы защитить себя. В хорошие же дни я – это просто я. А как насчет тебя? Ты еще медведь?

Бернест нахмурился, но потом поднял глаза и улыбнулся.

– Нет. Я просто ношу этот дорогой костюм медведя. Но сам больше не медведь.

– Вот и славно. Не очень-то хочется дружить с медведем.

– Думаешь, мы сможем дружить? – Он провел пальцем по круглому шраму от ожога на тыльной стороне моей кисти.

– Если я – это я, а ты – это ты, то мы уже друзья, – заключила я.

– А сможем ли мы стать больше чем друзьями?

– Например, кем?

– Например, всем. Я хочу быть твоим другом, любовником, братом. По полной программе. – Поскольку я молчала, он смущенно добавил: – Извини. Я прошу слишком много, да?

Я не знала, как ответить, потому что не могла решить, кто он для меня. Но понимала, что имел в виду Бернест, когда говорил, как тяжело в одиночку пытаться стать цельным человеком. Мне тоже было трудно своими силами справиться с пережитым. И я не хотела, чтобы Бернест остался в мире один.

– Только намотай себе на ус: я в курсе, что ты солгал мне насчет своего возраста, а значит, ты мой младший брат.

Он отпустил мою руку, откинулся на спинку кресла и испустил смешок, не боясь привлечь внимание.

– Я не нарочно. Просто у меня плохо с математикой.

Дверь открылась, и Синтия высунула наружу голову.

– Мы собираемся резать торт, – сообщила она. – Вы с Ли идете?

Бернест встал, но не двинулся с места, пока не получил моего разрешения. Я последовала за ним и Синтией в дом, как вдруг в кармане завибрировал телефон. Я вынула его, ожидая, что звонит моя начальница, но это была не она.

Я внесла его в список контактов под именем Джордж на случай, если его помощь снова мне понадобится, но сам он связывался со мной впервые. Я снова вышла на террасу и ответила на звонок.

– Слышал, что у вас сегодня особый гость, – сказал Джордж. – Прекрасно выглядит, правда?

– Что вы собираетесь… – Из-за появления Бернеста у меня и так уже крутило живот, но сейчас внутренности и вовсе сжались. – Не смейте его арестовывать. Вы не знаете, сколько он выстрадал. Он такая же жертва, как и я. Даже в большей степени. Вы не представляете, что Они сделали с ним.

– Расслабьтесь. – Джордж издал свой обычный пренебрежительный смешок. – Если бы мы хотели его арестовать, то сделали бы это, когда в первый раз заметили, как он курсирует возле вашего дома.

– Вы знали, что он следит за мной? Преследует меня? – Я услышала намек на страх, прорывающийся сквозь гнев, и прихлопнула его. Не знаю, что встревожило меня больше: то, что Бернест следил за мной, или то, что Джордж следил за тем, как Бернест следит за мной.

– Мне не показалось, что дошло до преследования. Он вас не беспокоил, так что мы просто присматриваем за ним. Не хотим его спугнуть.

– Так чего же вы хотите?

Через окно я видела, как Оуэн несет к столу торт и гости собираются вокруг. Бернест оглянулся через плечо, ища меня. Я помахала ему, пытаясь выглядеть спокойно и непринужденно.

– Рад, что вы спросили.

– Нет, – буркнула я.

– Что «нет»?

– Что бы вы ни попросили меня сделать, мой ответ «нет».

– Понял. У вас к нему чувства, – заключил Джордж.

Сначала я хотела возразить, но зачем? У меня действительно были очень сложные чувства по отношению к Бернесту. И, вероятно, всегда будут.

– Я не прошу сделать ничего такого, что нанесло бы ему вред.

– Чего вы от меня хотите?

– Уговорите его дать информацию. Поскольку сведения, которыми он обладает, все еще очень ценны. И они помогут нам спасти многих людей.

Я почувствовала, как на меня ложится груз ответственности. Но ведь я и хотела остановить Их, чтобы Они больше не мучили людей. Наверняка Бернест тоже захочет этого.

Он шел по гостиной к двери. У него за спиной Синтия что-то говорила. Все ждали меня.

– Мне надо идти, – сказала я в трубку.

– Мы еще поговорим. Поздравьте от меня вашу мачеху с днем рождения.

Мне понадобились все силы, чтобы сдержаться и не обернуться через плечо туда, где подчиненный Джорджа сидел в своем неприметном седане, наблюдал за нами и передавал информацию. Потом Бернест дошел до двери, и я убрала телефон в карман. Он открыл дверь, как раз когда я потянулась к ручке, и получилось так, будто я потянулась к нему. Может, это вышло случайно или из-за того, что я отчаянно стремилась скрыть замешательство, но в конце концов наши руки встретились.

– Прошу прощения. Нужно было ответить на звонок, – извинилась я перед гостями, когда мы вернулись в гостиную.

Свечи были зажжены, «С днем рожденья тебя» спето, торт разрезан, и все это пока я пыталась сообразить, что именно сказать Бернесту. Я еще держала его за руку, когда Синтия протянула нам по картонной тарелке с куском торта.

Я развернула Бернеста и увела к прачечной, зажав в угол точно так же, как раньше он удерживал там меня. Поставив тарелку на стиральную машину, я заявила:

– Есть разговор.

– Все в порядке? – Он выглядел озабоченным, но спокойным.

– Мне звонил Джордж.

– Цэрэушник? – Вот теперь он занервничал.

– Он хочет с тобой встретиться.

– Думаешь… меня арестуют?

– Он обещал, что нет. Сказал, что арестовывать не хочет, но просил меня поговорить с тобой. Убедить дать показания.

– О Них.

Это был не вопрос. Бернест точно знал, что интересовало Джорджа: мельчайшие подробности того, что с ним произошло с тех пор, как он исчез. Хоть я и считала, что об этом нужно рассказать, но не собиралась лгать Бернесту, вовлекать в разговор хитростью. Достаточно ему лгали и хитрили с ним.

– Он считает, что любые сведения, которые ты дашь, будут полезны, помогут ему… Он пытается разоблачить Их. Чем больше у Джорджа информации, тем ближе он подбирается к Ним.

– Ты ему доверяешь?

– Пожалуй, да, но я понимаю, почему ты опасаешься. Так что, похоже, теперь я предоставляю тебе выбор. – Я быстро заговорила, пока слова пытались догнать мысли: – Я дам тебе красную футболку и бейсболку, и ты сбежишь. Выскользнешь через заднюю дверь в переулок, пройдешь через жилой комплекс за нашим домом, и на северо-востоке в паре кварталов будет школа. Там сегодня первый футбольный матч, так что народу будет полно. Если оставишь мне ключи, я где-нибудь встречу тебя на твоей машине, при условии что у Джорджа не найдется сотрудника следить за мной. Не знаю, что будет потом… я могу дать тебе немного денег, но уезжай подальше.

Бернест нахмурился, возможно просчитывая варианты, но спросил только одно:

– Для чего красная футболка?

– Талисман школы – красный кардинал, птица. Все будут в красном.

– Ясно. А другой выбор?

– Ты остаешься и ешь торт. – Прозвучало более легкомысленно, чем я рассчитывала, и он ответил в том же тоне:

– Торты я люблю.

– Могу дать тебе кусок на дорожку, – чувствуя нетерпение, предложила я. Мне казалось, Бернест будет паниковать, но он и бровью не повел, даже откусил кусок торта. – Я знаю, что по традиции всегда существует и третий вариант, но вряд ли ты убьешь меня пластиковой вилкой.

– Я не собираюсь тебя убивать.

– Спасибо. Я тебя тоже.

– Но мне все равно не нравится первый вариант. – Он откусил еще кусок торта.

– Ну, он предполагает, что тебе не придется рассказывать человеку из правительства о самых тяжелых годах своей жизни.

– Понимаю. Но, кроме прочего, я могу больше никогда тебя не увидеть.

– Не исключено.

Он поставил тарелку на стиральную машину рядом с моей и протянул мне руку. Я дала ему свою и собиралась пошутить насчет нашего предыдущего прощания, но мне стало дурно, когда я вспомнила о том, как наставляла на него пистолет и сколько смертей оставила позади.

Бернест сжал мне пальцы и, когда я уже ожидала, что он их отпустит, произнес:

– Думаю, я лучше останусь здесь и поем с тобой торта. Годится?

Я ничего не могла сделать для Мину или Исабель, но Нестор, Джеки и Садик благополучно добрались до дома. Да и я тоже, хотя это случилось иначе, чем я представляла. Того же мне хотелось и для Бернеста. Я не желала, чтобы его изгнали из дома, который ему удалось построить. Чтобы он потерял работу, друзей, своих карпов.

– Оставайся, – сказала я.

© Н. Б. Буравова, перевод, 2025

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2025

Издательство Иностранка®

Джордин: Отправляюсь к Коре в шесть вечера

Вайолет: Я тоже. Надеюсь, не сачканешь?

Джордин: Нет-нет

Вайолет: Неужели у нас все получится???

Джордин: А то! Если только ты сама не перетрусишь

Вайолет: А если нас поймают?

Джордин: Держи язык за зубами, и все будет чики-пуки

Воздух холодный, но она это едва замечает. От окружающей темноты грудь наполняется ужасом, конечности тяжелеют от страха. Но к испугу примешивается и другое чувство. Она не может его назвать; похоже на ощущения накануне дня рождения или в сочельник, а все-таки не совсем то же самое. При мысли о дне рождения или Рождестве становится хорошо, тепло. А тут скорее тревожное ожидание, как если поднимаешься на вышку, чтобы прыгнуть в бассейн, или сжимаешься в вагончике американских горок, медленно ползущем на самый верх, чтобы рухнуть в бездну. Но сейчас она знает, что умрет.

Бледный месяц подслеповато щурится, скупо освещая выпотрошенное здание депо и остовы служебных корпусов. Она вытягивает шею и прикладывает ухо к рельсам, надеясь понять, куда делись остальные, но слышит только шепот ветра в высокой траве.

Прошло уже очень много времени. Возможно, их ищут. Сейчас или никогда, мелькает лихорадочная мысль. Надо рискнуть, иначе он никогда не появится. Таков был уговор. Вдвоем, закрывшись в спальне на ключ, они тщательно все распланировали, вплоть до дня и часа.

В правой руке у нее садовый нож, который они утащили из кухонного ящика. Другая рука свободна, слегка прижата к боку. Сначала они хотели взять лом, но потом решили, что он слишком большой: тяжело таскать и поднимать. Нож удобнее ложится в ладонь, придавая руке уверенность и силу, пальцы ловко обхватывают рукоять. Она воспользуется оружием, если понадобится.

За последний месяц он отправил ей немало сообщений, настоящих любовных посланий. Нежные, ласковые слова, которые она, будь такая возможность, спрятала бы в специальной коробке из-под обуви, заполненной «секретиками»: счастливыми монетами и камешками в форме сердечка, найденными за многие годы. Но он сказал, что у них могут быть неприятности, поэтому она просто вызубрила каждую фразу сообщений и по ночам перед сном шепотом повторяет их, и тогда кажется, будто он рядом.

Она ускоряет шаги и движется к рельсам, потускневшим и источенным временем и стихиями. Полузасыпанные шпалы, словно выгоревшие на солнце кости, проглядывают сквозь бурьян. Она тяжело дышит и вдруг понимает, что по щекам катятся слезы. На противоположной стороне путей распростерлось поле, где когда-то сеяли озимую пшеницу, а теперь растет один бурьян – чернобыльник да лебеда. Там что-то виднеется. Силуэт прячется в тени, но она знает: это он. Пришел. Он манит ее поднятой рукой, и сердце у нее подпрыгивает.

Краем глаза она видит на путях знакомую фигурку, которая сидит, упершись подбородком в согнутые колени. Она подходит, и сидящая девочка поворачивает голову, вытягивает ноги, прижимает к боку раненую руку. Они не обмениваются ни единым словом. Она доверяет этой девочке. Конечно, доверяет.

Фигурка в сухой траве резко задирает подбородок, как бы говоря: «Вперед. Рискни. Или слабо?» И она идет, с трудом переставляя ноги, словно чужие; нож слегка подпрыгивает на бедре. Останавливается перед девочкой, которая поднялась и криво улыбается ей сквозь слезы, сверкая мелкими белыми зубками. Земля под ногами вибрирует, предупреждая о приближающемся поезде. Нужно торопиться: как только локомотив появится, станет слишком поздно. Потому что он уйдет.

Где-то вдалеке лает собака. Поезд грохочет все громче.

Она быстро, не задумываясь, наносит удар. Холодный металл легко пронзает ткань и кожу. Она думала, что будет сложнее, потребуется больше усилий. Девочка растерянно смотрит на нее, прижимает руку к животу и тут же отдергивает. При виде пальцев, испачканных в крови, на лице у девочки появляется удивление.

Локомотив все ближе, рельсы дрожат и гудят. Девочка пытается вывернуться, но она дергает ее назад, гладкая рукоятка ножа выскальзывает из рук, оружие падает на землю; она бьет девочку головой о рельсы, и ржавые болты разрывают жертве щеку, нежную кожу под глазом. Снова и снова она бьет девочку головой о рельс, пока у нее самой мышцы не начинают гореть, а жертва не обмякает. Она собирается так и оставить тело на рельсах, но в приливе острого возбуждения сталкивает в сторону.

Она прерывисто дышит, глаза ищут его, но он ушел. Скользнул обратно в высокую траву. Нет, он не мог ее бросить. Он же обещал. Из самых глубин души рвется отчаянный вопль, но она понимает, что не имеет права издать ни звука.

Товарный поезд несется на нее с долгим скорбным завыванием, и ей хочется замереть и дать локомотиву затянуть ее под железные колеса, но ноги почему-то сами несут ее по рельсам. Она продирается сквозь стебли несжатой пшеницы, окрашивая их красным, и тут наконец замечает его. Он останавливается и поворачивается к ней лицом. Он доволен.

5 сентября 2017 года

Сегодня был мой первый официальный день в шестом классе, и он прошел просто отлично! Средняя школа намного больше начальной, где в одном здании собираются ученики из трех маленьких городков. Теперь я буду учиться с ребятами, которых не видела с детсадовских времен.

Здорово, что здесь не будет Мелоди Дженкинс: вот уж с кем мы с пятого класса были в бесконечных контрах. Это ведь она тогда разослала по всей школе целых четыре дурацких списка и на верхнюю строчку каждого поставила меня: как самую тупую, самую уродливую, самую странную девчонку и самую очевидную девственницу. Последнее просто глупо. Я пыталась уговорить себя, что мне фиолетово, но не сработало. А с Джордин Петит мы будем встречаться только в обед и на одном уроке. Джордин, вообще-то, получше Мелоди, но в прошлом году всем растрепала, будто мне нравится Дакота Рихтер. Вот уж вранье!

А самое приятное – на обеде и на уроке обществознания мы будем вместе с Гейбом Шенноном. Вот он-то мне давно нравится; думаю, и я ему немножко тоже. Этим летом я помогала маме в канцелярии начальной школы, где она работает секретарем, а Гейб вместе со своей матерью готовил подготовишек к новому учебному году. Мы отлично тусили и вроде бы неплохо узнали друг друга.

Кстати, уроки обществознания у нас ведет мистер Довер, он остроумный, симпатичный и, наверное, очень прикольный, а еще я подумываю начать играть в волейбол. Мама говорит, в средней школе очень важно быть «активисткой», чтобы познакомиться с новыми людьми и понять, чем мне интересно заниматься.

Моя сестра Кендалл считает, что мама прозрачно намекает: мол, не тормози, Кора; если не заведешь друзей сейчас, то не заведешь их никогда. И Кендалл, пожалуй, права. Она-то симпатичная, бойкая и пользуется успехом. Я, конечно, тоже не урод, но определенно не такая красотка, как Кендалл. И по характеру почти полная противоположность ей. Хорошо, что в средней школе в спортивные команды берут любого. Никому не отказывают, и это здорово, ибо мы с волейболом плохо совместимы. Есть, правда, еще один вариант: бег по пересеченной местности, но, по-моему, бежать невесть куда и невесть зачем – несусветная глупость. Итак, волейбол. Завтра первая тренировка. Пожелайте мне удачи – она мне понадобится!

К тридцати шести годам как меня только не называли: дрянью, шлюхой, разлучницей. А то и похуже. Думаю, это справедливо, если уж быть совершенно честной. Но единственное, чего я никогда не позволю сказать о себе, – что я плохая мать. За такие слова могу и в морду дать. Для своих детей я делаю всё. В отношении мужчин – да, могу быть дурой, но мать я хорошая.

Семь месяцев назад я уволилась с должности секретаря в компании канцтоваров для офиса, погрузила вещи в нашу старую, изъеденную ржавчиной машину, втиснула туда же сопротивляющуюся Вайолет, разъяренного Макса и нашего бассет-хаунда Бумера и отправилась в двадцатипятичасовой путь из Алгодона, штат Нью-Мексико, на северо-восток, в Грин-Бэй. План заключался в том, чтобы начать новую жизнь с моим дружком Джерри, который переехал туда несколькими месяцами ранее, намереваясь устроиться на работу в «Проктор энд Гэмбл».

Мне еще предстояло основательно запудрить детям мозги, но к тому времени, когда мы добрались до Канзас-сити, я почти убедила их: лишившись парка «Пик Пикачу», мы получим взамен знаменитый стадион «Ламбо филд» и клуб американского футбола «Грин-Бэй пэкерс». И хотя мы делаем ручкой прекрасной Рио-Гранде, нас ждет замечательное озеро Мичиган, где можно рыбачить и кататься на водных лыжах. Пусть мы не сможем гонять по долине Месилья и любоваться полями хлопка – такого белого, пушистого, умягчающего сухую пыльную землю, – зато в Висконсине у нас будут груды хрустящего чистого снега: знай себе лепи снеговиков или играй в снежки.

Макс не купился, а вот убедить Вайолет оказалось легче. Всегда в собственном маленьком мирке, моя девочка с головой погружалась в свои рисунки и рассказы в блокноте, а если отрывалась от него через несколько часов, то быстро моргала, словно пытаясь вновь сосредоточиться на окружающем. Макс, надо признать, абсолютно не хотел никуда ехать. Он был доволен жизнью в Нью-Мексико и даже не пытался скрыть ненависть к Джерри. Правда, к чести сына, он не стал и скулить «я же предупреждал», когда посреди Айовы наша машина сломалась, а Джерри внезапно передумал и вернулся к бывшей жене.

Короче говоря, мы застряли в Питче, умирающем железнодорожном городке с населением около двух тысяч человек. Нас выручила милая дама по имени Тесс Петит: ее внучка – ровесница Вайолет.

Звонит телефон, нужно ответить на звонок, но впервые почти за год подо мной и внутри меня – мужчина. Наши пальцы переплетаются, мы движемся как одно целое. А телефон все звонит, и в голове мелькает мысль о детях. Вайолет ночует у Коры, а Макс, надеюсь, крепко спит внизу. Обычно Бумер предупреждает меня, когда дети приходят или уходят, но в последний час я несколько отвлеклась. Сэм протягивает руку и обхватывает мое лицо ладонью, его пальцы прижимаются к моей щеке, я не спускаю с него глаз и отбрасываю всякие мысли о детях.

Наконец сердце перестает бешено колотиться, Сэм прижимается лицом к моей шее, щекоча бархатистой бородкой, и только тут я вспоминаю о телефоне. Уже поздно. Или рано, как посмотреть: час ночи. Для хороших новостей однозначно слишком поздно.

– Не волнуйся, перезвонят, если что-то важное, – шепчет мне на ухо Сэм, читая мои мысли. Мы задремываем. Затем внутренний голос – голос хорошей матери, которым я так горжусь, – начинает зудеть: «Одевайся! Ты ведь не хочешь, чтобы Макс или Вайолет застали тебя в таком виде?» Но лишь теснее прижимаюсь к Сэму, вспоминая, когда меня в последний раз вот так обнимали.

Будят нас не Макс, не Вайолет и не телефон, а сирены. Сначала вдалеке взвывает одиночный сигнал, затем присоединяются еще несколько. Я вскакиваю с кровати, завернувшись в простыню, подбегаю к окну и, вытягивая шею, кручу головой влево и вправо, надеясь увидеть аварийные огни. Но безуспешно. На нашей улице фонарей нет, а в домах через дорогу все еще темно.

– Макс, – выдыхаю я, почему-то уверенная, что сирены гудят из-за него. Что сын попал в автомобильную аварию или занимается какими-нибудь глупостями: слоняется по железнодорожным путям, выпивает с друзьями. – Макс! – кричу я, торопливо накидывая вчерашнюю одежду. – Макс!

И бегу мимо перегородки, отделяющей мою часть спальни от обиталища Вайолет. На моей стороне импровизированной стены висят фотографии сына и дочери, а также старый снимок моих родителей. Со стороны Вайолет прикноплены несколько нарисованных от руки изображений единорогов и фей и странные эскизы железнодорожных путей к западу от города.

Я скатываюсь по лестнице в гостиную. Дверь в спальню Макса открыта, я хлопаю по выключателю на стене. Постель не убрана, но это ничего не значит: сын редко застилает кровать. Поворачиваюсь и толкаю вторую дверь, в ванную, – пусто – и третью дверь, ведущую в узкую кухню, где тоже пусто, если не считать небольшой горки грязной посуды в раковине. Значит, Макс заходил сюда, пока мы кувыркались у меня в спальне.

– Попробуй позвонить ему, – советует Сэм, подходя сзади и кладя руку мне на плечо. Его пальцы давят, словно свинцовые гири, и я стряхиваю их. Мне вдруг хочется, чтобы он исчез из моего дома. Вся страсть улетучилась.

Сирены затихают, и я позволяю себе момент надежды. Питч – затерянный городишко, слишком крохотный, чтобы в нем имелись экстренные службы вроде больницы, скорой помощи или пожарной части. Ближайшие есть в Оскалусе к югу от Питча или в Грейлинге, примерно в получасе езды к северо-востоку. Зато у нас есть отдел полиции, который состоит из начальника, одного штатного и двух внештатных сотрудников.

Я бегу обратно наверх, рыщу в поисках мобильного и наконец нахожу его на полу рядом с кроватью. Набираю Макса и слышу, как телефон звонит и звонит, пока не переключается на голосовую почту. Позади меня Сэм натягивает ботинки.

– Не отвечает, – говорю я, стараясь не паниковать. Макс ведь не первый раз болтается незнамо где после полуночи. Я надеялась, что в маленьком городке посреди Айовы – по сути, в большой деревне – он остепенится после Алгодона, где связался с компанией хулиганов и начал курить, выпивать и бог знает чем еще заниматься. Но даже в Питче есть своя стая диких подростков. Так что теперь я опять беспокоюсь, что сын шляется по ночам, влипая в очередные неприятности, только уже не в горах, а на кукурузном поле или железнодорожных путях. Старая погудка на новый лад.

– Да он, верно, у друга заночевал, – замечает Сэм, натягивая через голову толстовку. Я киваю, отчаянно желая, чтобы это было правдой. – У тебя есть его фотография? Могу поискать его по окрестностям.

– Нет-нет, все в порядке, – отказываюсь я. – Мне известно, куда он ходит. – Это не совсем правда. Я знаю, что Макс общается с мальчиком по имени Клинт, который постоянно носит камуфляжные штаны: значит, либо они у него одни-единственные, либо их целая стопка и он их просто меняет на точно такие же. Приходя к нам, Клинт никогда не смотрит на меня и на вопросы отвечает как можно короче. У него близко посаженные глаза хорька, а на лице всегда сердитое выражение. О его семье я знаю только одно: Клинт живет в трейлере к востоку от города с мамой и двумя братьями.

– Хочешь, я останусь? Подожду и посмотрю, вернется ли он.

Да ни за что. Нечего этому человеку делать в моем доме, когда меня нет.

– Думаю, тебе лучше уйти, – отвечаю сдержанно. – Я сама поищу сына. Впрочем, за участие спасибо.

– Дай хоть провезу тебя по округе, – настаивает Сэм. Вид у него такой, словно он действительно хочет помочь. – А ты из машины попытаешься дозвониться.

Он прав. Питч – всего лишь точка на карте, и далеко не все проселочные дороги мне ведомы.

Припоминаю знакомую Макса; он не в курсе, что я про нее знаю.

– Есть одна девица, – говорю задумчиво. – Живет, наверное, недалеко от ярмарочной площади. Зовут, кажется, Никки. Хорошенькая, только слишком ярко красится и брови выщипаны едва не налысо. Несколько раз в неделю заходит в круглосуточный магазин, где я работаю, «Пойло и харчи». Серьезно, так и называется. Никки почти всегда покупает одно и то же: банку «Ред булл», жвачку со вкусом корицы и упаковку пончиков с сахарной пудрой. Иногда приходит одна, а иногда с девочкой лет пяти, у которой синдром Дауна. Наверное, сестра.

Никки всегда терпеливо ждет, пока малышка, зажав в руке долларовую купюру, бродит по проходу. Не закатывает глаза, не вздыхает тяжело, пока сестра то берет пачку мармеладных червячков, то кладет ее обратно и тут же тянется за пакетом картофельных чипсов. Девочка три-четыре раза хватает разные закуски, но в конце концов всегда останавливается на мармеладных червяках. Никки просто ждет, рассеянно крутя металлическую стойку, на которой лежит всякая всячина от цепочек для ключей до солнцезащитных очков. Когда сестра наконец принимает решение, они выкладывают покупки на прилавок, и я рассчитываю их.

Мне ужасно хочется, чтобы Макс рассказал мне о Никки, но на каждый вопрос о его друзьях сын просто отвечает, что в Питче все тупые. Я не настаиваю, стараюсь не давить, опасаясь, что в противном случае он вообще перестанет хоть что-то рассказывать.

Сэм открывает передо мной дверь и ждет рядом, пока я размышляю, запирать дом или нет. У Макса есть ключ, а вот Вайолет, уходя на ночь к подруге, свой не взяла.

– Все будет хорошо, – успокаивает меня Сэм. – Тебя и не будет-то всего полчаса, не больше. У дочери же есть телефон, верно?

– Да, но лучше оставить записку, – говорю я и, бросившись назад, нацарапываю несколько слов на обратной стороне попавшегося под руку конверта: «Вайолет, я пошла искать Макса. Запри за собой дверь, если вернешься домой раньше нас. Мама».

Когда я выхожу на улицу, Сэм уже сидит в работающей машине. Моя – не та, на которой мы приехали в Питч, а та, у которой меньше миль пробега и меньше вмятин, – припаркована на подъездной дорожке прямо перед внедорожником Сэма. Ночной воздух холодит; напрасно я не прихватила толстовку. Сажусь рядом с Сэмом, который, видя, как я дрожу, включает печку на максимум.

– Куда? – спрашивает он. Я благодарна ему за предложенную помощь, за готовность отправиться со мной на поиски, однако внутренний голос настойчиво советует мне пересесть из его машины в свою.

– Давай сначала заедем к его приятелю Клинту, – говорю я. – Его дом примерно в четырех милях отсюда по шоссе.

Сэм дает задний ход по засыпанной гравием подъездной дорожке и останавливается посреди улицы.

– Давай-ка лучше, – говорит он, переводя взгляд на меня, – съездим посмотрим, с чего там сирены вопили. Может, тогда ты поуспокоишься.

А в его предложении есть смысл. Мы можем объехать всю округу и не встретить Макса, но если поехать туда, куда вроде бы направились машины скорой помощи, я точно буду знать, что Макс в безопасности. Или нет.

– Думаю, нам на запад, – соглашаюсь я, и Сэм, выжимая сцепление, мчится к железнодорожным путям, разделяющим Питч пополам. Никто не может сказать, что одна сторона Питча лучше другой. На северной есть лютеранская кирха, библиотека и магазин «Пойло и харчи», а на южной – католический храм, средняя школа и старый театр. В обоих концах городка есть дома, изъятые за долги и выставленные на продажу.

Сэм сворачивает на Мейн-стрит, и я начинаю нервно притопывать ногой, когда мы проезжаем сначала мимо хозяйственного магазина, а потом – антикварной лавки со старинным автоматом для газировки, стоящим перед входом. Сэм тянется к моей руке, но я отдергиваю ее, якобы закашлявшись.

Не следовало приглашать его к себе. Хотя сегодня вечером было наше первое официальное свидание, мы с Сэмом встречаемся довольно часто. Он заходит в «Пойло и харчи» дважды в неделю: первый раз, когда едет навестить родителей, а второй – когда возвращается домой. Покупает чашку кофе или пакет семечек, и мы болтаем.

Он узнал, что я, оказавшись в этом городе, вместо того чтобы починить машину и отправиться дальше в Грин-Бэй, устроилась на работу в круглосуточный магазин, сняла облупившийся дом с двумя спальнями без кондиционеров и с плохо работающим обогревателем и записала детей в школу. Я, в свою очередь, узнала, что Сэм вырос в Питче, сейчас живет в сорока милях отсюда, в Норт-Либерти, и работает научным сотрудником в стоматологическом колледже частного университета Грейлинга.

Сегодня вечером, когда Макс гулял с друзьями, а Вайолет отправилась с ночевкой к Коре, мы с Сэмом поехали в Вашингтон поужинать в итальянском ресторане, о котором он был наслышан. Увлеклись неплохим вином и оказались в постели. Большая ошибка. Впрочем, и удовольствие немалое.

Мы скользим мимо почты и двух пустых, давно не мытых витрин, мимо гриль-бара Петитов. Чем ближе мы к железнодорожным путям, тем нетерпеливее моя нога стучит по резиновому коврику. Меня разбирает желание попросить Сэма развернуться и ехать назад в дом. Макс, случалось, и прежде отсутствовал всю ночь и появлялся лишь в предрассветные часы, помятый и с воспаленными глазами, вероятно с похмелья, но всегда возвращался домой.

Я боюсь того, что могу обнаружить, когда мы доберемся до полицейских машин или скорой помощи. Изо всех сил пытаюсь расслышать, не гудят ли опять сирены, даже опускаю стекло, но слышу лишь рокот мотора и скрип веток, трущихся друг о друга, когда мы едем по Мейн-стрит.

Пересекая железнодорожные пути, Сэм ползет медленно, но машину все равно раскачивает и трясет на рельсах. Я жду, что он повернет налево к вокзалу, на улицу, которая идет параллельно путям, но он продолжает двигаться прежним курсом. По-прежнему проезжая вдоль рельсов, мы минуем банк и крошечный продуктовый магазин, а затем три квартала, целиком состоящие из домишек на одну семью.

Я вглядываюсь в Джунбери-стрит, где живет лучшая подруга Вайолет, у которой дочка сегодня ночует. Кора Лэндри пригласила Вайолет к себе, чтобы завтра вместе провести свободный от занятий день. Я с облегчением вздыхаю. Машин скорой помощи там нет.

Питч заканчивается внезапно, как будто основателям городка было откуда-то известно, что он никогда не станет тем развитым многолюдным железнодорожным городом, который планировался изначально. Мейн-стрит превращается в обычную проселочную дорогу с безлесыми обочинами и глубокими канавами, петляющую по гектарам сельскохозяйственных угодий, теперь укрытых черным покрывалом ночи. Дорога извивается, постепенно поднимаясь, а я поворачиваюсь на сиденье, чтобы взглянуть в заднее окно. Отсюда под ногами виден весь Питч.

– Вон там! – вскрикиваю я, хватая Сэма за руку. На западной окраине Питча, в старом квартале столярных мастерских прямо вдоль железнодорожных путей ритмично кружатся красные огни. Сэм точно знал, что делает, направляясь сюда.

Не сбавляя скорости, он резко разворачивается, и я хватаюсь за приборную панель, чтобы не свалиться с сиденья на пол. Поезда не видно. А он наверняка стоял бы, если бы с каким-нибудь из товарняков, четырежды в день проезжающих через Питч, случилась авария. Или машинист вдруг обнаружил, что кого-то сбил. Сэм съезжает на обочину и ударом пальца включает аварийку.

– Попробуй позвонить Максу еще раз, – советует он, я подношу телефон к уху, и на этот раз меня сразу же переключают на голосовую почту. – Хочешь спуститься туда? – спрашивает Сэм.

Предчувствие, вязкое и темное, как грязь, наполняет грудь. Я всегда знала, что у меня никогда не будет много денег, не будет большого дома, в котором можно жить припеваючи, хорошей работы и что я, возможно, больше никогда не выйду замуж. И поскольку я так мало ждала от жизни, то считала, что просить у Бога безопасности для моих детей не так уж и зазорно. У нас с Богом всегда были сложные отношения, хотя я никогда ничего не имела против Него. Но если с Максом или Вайолет случится что-то плохое, сделке конец. Даже думать не хочу об этом. Гипнотизирую телефон, но он недвижен и безмолвен.

– Поехали, – выдавливаю я наконец. Вряд ли мы подберемся достаточно близко к месту происшествия, но я должна любым способом узнать, что случилось. Сэм выруливает на шоссе и мчится к станции, не боясь, что его штрафанут за превышение скорости. Похоже, все полицейские и помощники шерифа округа Джонсон собрались у вокзала.

Менее чем через три минуты Сэму удается припарковаться всего в квартале от того места, где сгрудились все экипажи скорой помощи. Две машины шерифа и внедорожник начальника полиции забаррикадировали единственный вход в здание вокзала, пусть и заколоченный, где толпились пустые товарные вагоны, брошенные тут много лет назад. Немного в стороне передом к дороге стоит машина скорой помощи, готовая в любую минуту рвануть с места. Завидев машину Сэма, к нам шагает помощник. Он молод, высок и широкоплеч. Глаза бегают туда-сюда, словно высматривая что-то или кого-то. Вид у него испуганный. Скорбный.

– Вам нельзя здесь находиться, ребята, – произносит он, подталкивая нас обратно к машине.

– Но мы слышали сирены, видели огни, – объясняет Сэм. – Что случилось? Все в порядке?

– Извините, вам здесь нельзя, – повторяет полицейский. Позади него кто-то включает фары, которые внезапно выхватывают из темноты кусок станции и путей, где кипит деятельность. Женщина в лосинах и теннисных туфлях разговаривает с другим полицейским. Руки у нее упрятаны в рукава толстовки, как в муфту. Высвободив одну, женщина указывает на шпалы, а затем трет глаза, оставляя на лице странную красную полосу.

– Это кровь? – спрашиваю я громче, чем собиралась. Услышав меня, женщина смотрит на свои руки и вскрикивает.

– Мэм, – более строгим тоном произносит молодой сотрудник, – прошу, покиньте это место.

Тут мимо нас проходят врачи скорой помощи, неся к машине носилки. К ним надежно привязано небольшое девичье тело. Я забываю дышать, в горле встает ком. Пострадавшая похожа на мою Вайолет. Худенькая, с длинными темными волосами, такими же, как у дочери, но лицо девочки почти неузнаваемо. Окровавленное, опухшее, страшное.

Я пытаюсь оттолкнуть полицейского, но он скалой встает передо мной, и я отскакиваю от его твердой фигуры и спотыкаюсь. Сэм все же умудряется обойти полицейского и рассмотреть получше.

– Все в порядке, вряд ли это Вайолет! – кричит он мне.

– Ты уверен? – говорю я, изо всех сил желая ему поверить, да только Сэм ведь еще не знает моих детей…

– Какие у Вайолет волосы? – спрашивает он.

– Темные. – Сердце у меня бешено колотится.

– Тогда точно не она. Эта девочка блондинка.

У меня на глаза наворачиваются слезы облегчения.

Со своего места на утрамбованной грязи я и сама теперь вижу, что это не Вайолет. У моей дочери совсем другие уши. И волосы, которые на первый взгляд показались мне похожими на кудри Вайолет, гладкие и не темные от природы, а почернели от крови. Эта девчушка немного тоньше дочери. И все же… есть в ней что-то знакомое… но нет, не может быть. Бессмыслица какая-то.

Сэм вновь поворачивается ко мне и помогает подняться на ноги. В животе у меня крутит. Что случилось с этой девчушкой? Отчего могут быть такие повреждения? Она не попала в аварию: кроме кареты скорой помощи и полицейских машин других транспортных средств здесь нет. Упала с велосипеда? Девочка мертвенно-неподвижна, и непонятно даже, дышит ли. Ее словно растерзала собака или другое крупное животное. Со щеки свисает лоскут кожи, а на губах пузырится кровь.

Врачи торопливо поднимают пострадавшую в скорую, которая тут же срывается с места, и вопль сирены снова нарушает ночную тишину. Фургон уносится прочь, вздымая колесами клубы пыли, а я смотрю вслед и думаю, откуда же врачи узнают, кто эта раненая девочка. И как раз собираюсь задать вопрос копу, когда понимаю, что все остальные оглядываются на железнодорожные пути.

Появляется еще один маленький силуэт. Хоть и еле-еле бредет, но все же своими ногами – из поля высокой озимой пшеницы по другую сторону путей.

Снова сердце у меня почти замирает.

Вот теперь это Вайолет.

Она движется к нам, словно в замедленной съемке. Глаза расфокусированные, невидящие. Перед белой футболки расцвечен красным. Руки словно омыты кровью. Что-то выпадает из пальцев Вайолет и со звоном приземляется у ног.

– О боже мой, – выдыхаю я. – Она истекает кровью! Вызовите еще скорую!

Кажется, проходит целая вечность, пока я наконец добираюсь до Вайолет. Я подхватываю ее на руки и пробегаю глазами по телу, ища источник потоков крови.

– Помогите же ей кто-нибудь! – всхлипываю я, осторожно укладывая дочку на землю. – Пожалуйста, – умоляю стоящих вокруг людей. – Что, что случилось? – спрашиваю я у Вайолет. – Кто это сделал?

И тут внезапно понимаю, кто та другая девочка. Это же лучшая подруга Вайолет, Кора Лэндри. Меня тянут назад, а Сэм просит позволить полиции делать свою работу. Губы Вайолет шевелятся, но слов не разобрать.

У каждого врача есть свой неприятный, постыдный случай. Пациент, который занимает мысли, пока вы потягиваете утренний кофе, неотступно следует за вами на обходах и сидит за спиной на приеме. Прислоняется к вашему плечу в минуты отдыха, а ночью укладывается рядом и шепчет на ухо, что вы могли бы сделать больше. Постараться лучше.

У меня это случай с девочкой с железнодорожной станции. Она стала точкой отсчета времени «до» и «после».

Расстройство ведь нетрудно определить, верно ведь? Спутанность сознания. Нарушение, влияющее на работу психики или тела. Обсессивно-компульсивное расстройство, тревожность, СДВГ, расстройство пищевого поведения, расстройство аутистического спектра, шизофрения, расстройство настроения, ПТСР. И еще сотни разных расстройств.

Каждый день, сочетая разговорную, поведенческую и лекарственную терапию, я старалась использовать весь известный мне клинический опыт, чтобы оценивать состояние, ставить диагноз и лечить детей, подростков и их родственников.

За двадцать с лишним лет, что я топтала коридоры и кабинеты детской больницы Грейлинг – сначала студенткой-медиком, а затем дипломированным психиатром, – повидать пришлось немало. Мне попадались дети, которые с маниакальной страстью ели грязь, остатки краски или острые гвозди; истощенные шестнадцатилетние подростки, которые вообще отказывались есть. Я консультировала детей, которых выгоняли из дому, избивали и подвергали сексуальному насилию.

Если в моих словах слышна гордость, должна признать: да, именно ее я и испытываю. Психиатры, в конце концов, тоже ученые. Нас зачаровывает мозг и все его тонкости. И нередко – между нами, врачами, говоря, конечно – мы воспринимаем и помним не пациента, а его диагноз: «У меня в девять расстройство настроения, а в десять трихотилломания [37]».

Мы ведем себя так, словно все эти расстройства и нарушения – наши собственные. Иногда сложно сохранять отстраненность, подходить к каждому случаю беспристрастно, со строгой объективностью. Ведь мы работаем с детьми. Легко увлечься идеей поиграть в бога. Отчаявшиеся родители не знают, как помочь своему ребенку, который страдает от боли. Ведь душевная боль мучительна не меньше физической, если не больше.

Девочка со станции. По словам направляющего врача, случай был простой. Я припомнила две-три встречи с этой пациенткой. Выслушала ее историю. Конечно, страшную и травматичную, но не худшую из тех, с коими мне доводилось сталкиваться. Кивала во всех нужных местах и задавала вопросы о том, что произошло на железнодорожных путях. Но ни на чем особо не заостряла внимание, опасаясь, что ей станет неловко разговаривать со мной и она замкнется.

Потом объяснила родителям, чего ожидать от дочери в ближайшие недели: навязчивые мысли, избегание, плохое настроение, тревожность. И посоветовала обратиться к хорошему специалисту, если хоть один из этих симптомов останется.

Сама я при этом ничуть не волновалась. А была скорее заинтригована. Чем больше я узнавала, тем глубже погружалась в это дело, тем больше сил ему отдавала. На вокзал приходят три двенадцатилетние девочки, а невредимыми остаются две. Какой врач не увлекся бы?

Теперь же я часто спрашиваю себя, что было бы, позвони доктор Сото другому психиатру. Возможно, конечный результат был бы иным. Но трубку взяла я и неторопливо направилась в отделение скорой помощи.

9 сентября 2017 года

Короче, волейбол продержался аж четыре дня. Я, конечно, знала, что игрок из меня отстойный, но полагала, что и другие будут не лучше и мы просто окажемся в команде глубоко запасных. Но не повезло. Такой команды нет, а играю я и в самом деле хуже всех.

Джордин, конечно, тоже в команде и очень хороша. Чертова девка то и дело подавала мяч прямо на меня, а я не смогла отбить ни одного. Восемь раз подряд. Сначала девочки из моей команды меня всячески подбадривали: «Все в порядке, Кора, ты сможешь!» и «Соберись!». Но через некоторое время стало совершенно ясно, что ничего у меня не выйдет, и они примолкли.

Я пыталась, честное слово. Даже попыталась метнуться дельфинчиком к одной из подач Джордин и в итоге потянула лодыжку. Было не очень-то и больно, но я расплакалась. Зачем? Тренерша велела попить водички и посидеть, пока лодыжка не успокоится. Остаток тренировки я просидела в стороне. Потом, когда мы переобувались, все наперебой восхищались Джордин, какая она хорошенькая да ловкая. А мне никто не сказал ни словечка, даже не поинтересовались, как там моя злосчастная лодыжка.

Родителям я сообщила, что получила травму и, наверное, не смогу больше играть. Конечно, папа тут же заявил: «Не смей сдаваться! Лэндри не слабаки и никогда не пасуют. Все будет хорошо!», и на следующий день пришлось-таки пойти на тренировку. И на следующий. И на следующий.

Все словно ополчились на меня. Джордин стала не единственной, кто норовил подать мяч мне прямо в голову или хотя бы просто кинуть его в меня. Теперь меня доставали буквально все. Причем с какой-то очевидной злобой. Даже у Джеммы, которая обычно ведет себя мило, перед самой подачей на лице появилось этакое ехидное выражение. Клянусь, она смотрела прямо на меня и прицеливалась. А я даже увернуться не пыталась. Тупо стояла, и мяч угодил мне в плечо. И все засмеялись. Кроме тренерши – и то наверняка только потому, что ей по должности не положено смеяться над детьми.

В машине после тренировки мама спросила, как дела. Я сказала, что больше туда не пойду. «Нельзя же все бросить», – возразила она, а я расплакалась и не могла остановиться. Когда мы вернулись домой, мама пыталась меня разговорить и выяснить, что случилось, но я не смогла объяснить. Мне было слишком стыдно. В конце концов я соврала, что снова повредила лодыжку и, возможно, вывихнула ее или даже сломала.

Мама принесла мне пакет со льдом и пообещала записать к врачу. Врач ничего плохого не нашел, но предупредил, что несколько недель тренироваться не следует.

Сегодня в школе Джордин спросила, почему меня не было на тренировке, и я сказала, что доктор запретил мне играть, а она заявила, что это очень плохо. Причем заявила так искренне и так мило, что я подумала, будто она действительно сочувствует, и на секунду даже засомневалась, не попробовать ли снова начать тренировки.

С Гейбом мы не могли поговорить с самого начала занятий. За обедом он сидит со своими друзьями, и на уроках обществознания мы оказались не рядом, но в коридоре он со мной здоровается, и мой желудок всякий раз делает сальто.

Вот это да! Сегодня в школе появилась новенькая. Не могу вспомнить, когда в последний раз кто-то приезжал в Питч. Обычно люди отсюда уезжают. Или умирают от старости. Моя лучшая подруга с детского сада в прошлом году переехала в Иллинойс, когда ее отец нашел новую работу. Мама Элли сказала, что Питч – вымирающий город, и, по-моему, она права. После того, как закрылся упаковочный завод, уехало много семей с детьми, но больше всех я жалею именно об Элли.

Мы с ней какое-то время переписывались и по обычной, и по электронной почте, но потом, думаю, у Элли появились новые друзья, и на меня времени совсем не осталось. Я не слышала о ней с лета. И до того скучаю, что аж зубы сводит. Так сложно привыкнуть к тому, что сегодня тебе совершенно не с кем пообщаться, хотя еще вчера было с кем поговорить о чем угодно.

После того, как уехала Элли, вокруг внезапно стало очень тихо. День проходит за днем, а никто из однокашников со мной не заговаривает. Я сказала маме, что с мобильным телефоном поддерживать связь с Элли было бы намного проще, мы могли бы хоть переписываться. Но мама, конечно, тут же встала на дыбы. Родители считают меня слишком маленькой для мобильного.

– Вернемся к этому разговору, когда тебе стукнет пятнадцать, – заявил папа. Я ответила, что к тому времени все забудут о моем существовании, поэтому и париться незачем.

Новенькую зовут Вайолет, у нее красивые черные волосы, она из Нью-Мексико. Джордин сказала, что ее бабушка спасла Вайолет с мамой и братом, когда у их машины на подъезде к городу накрылся двигатель. Мол, бабушка ехала мимо на своем грузовике, а они застряли в темноте на обочине. Она, конечно, остановилась, попутчики закинули вещи в кузов, а сами погрузились в кабину, и миссис Петит отвезла их в город и высадила у гостиницы.

Не знаю, верить ли Джордин. Она и соврет – недорого возьмет. Но Вайолет, думаю, останется, потому что, по ее словам, мама устроилась работать в магазин на заправке, и они сняли дом на Хикори-стрит.

От такой новости мне взгрустнулось. Вайолет вроде милая, но в гости к ней мама меня никогда не отпустит. А моя сестра Кендалл и ее лучшая подруга Эмери говорят, что на Хикори живут одни наркоманы. Я спросила у Эмери, откуда такие сведения, и она посоветовала мне хорошенько рассмотреть зубы приезжих. Я попыталась – незаметно, конечно, – но у Вайолет зубы показались мне нормальными. А Эмери велела проверить еще раз через несколько месяцев. Чтобы эмаль превратилась в кашу, нужно время.

Не хвастаюсь, но мы живем в довольно хорошем доме. Из кирпича цвета сомон, как говорит мама. Мне он кажется скорее розоватым, но тем не менее. У меня есть собственная спальня, а в подвале имеется комната отдыха с настольным футболом и караоке-системой. На заднем дворе стоит огромный батут с сеткой вокруг, чтобы никто не вывалился и не сломал себе шею.

В прошлом году, после того как батут установили, многие мои одноклассники приходили попрыгать, но все прекратилось, как только в школе снова начались занятия и на улице похолодало. По мнению Кендалл, беда в том, что я странная, но, если бы я лучше старалась, у меня появились бы друзья. На уроках обществознания мы сидим группами, и мистер Довер вытащил из угла пустую парту и поставил ее в моей группе, чтобы Вайолет было где сесть. Говорит она мало, просто наблюдает за всеми.

Вчера мистер Довер сообщил, что завтра нам предстоит экзамен по общеобразовательной подготовке и что он очень важный; Министерство образования заставляет каждого ученика его сдавать, чтобы проверить, сможем ли мы поступить в колледж. Мне показалось, что Вайолет вот-вот заплачет. Она сказала, что последние пару месяцев почти не ходила в школу из-за сборов, переезда и всего прочего.

Я шепнула, чтобы она не беспокоилась, что на самом деле экзамен не так уж и важен, а учителя вечно бубнят про колледж и будущую карьеру. Я изобразила пальцами воздушные кавычки, и Вайолет улыбнулась. Я надеялась, что за обедом она сядет рядом со мной, но Джордин добралась до нее первой. Ну, может, завтра.

В итоге я оказалась рядом с Джой Уиллард, и это тоже неплохо. Вот что мне нравится у нас школе: каждый может садиться, куда захочет, и нет такого, чтобы кто-то заранее «забил» местечко или не разрешил тебе сесть рядом. Если миссис Моррис, заведующая нашей столовой, увидит, что тебе не с кем сесть, тут же вмешается. Клянусь, стоит выйти из очереди с подносом и начать отчаянно вертеть головой в поисках подходящего места, как у нее прямо какая-то суперсила срабатывает. Налетает коршуном и показывает пальцем на свободный стул. «И не спорь, Лэндри, – заявит непременно. – Садись и начинай есть. Тут тебе не ресторан». Ей не перечат даже отпетые придурки.

За обедом я вдруг почувствовал, как что-то шмякнулось мне в спину. Обернулась посмотреть, в чем дело, и увидела на полу позади себя крокет из картошки. Я снова повернулась к столу, но бросок повторили еще четыре раза. Шлеп, шлеп, шлеп, шлеп. Последний крокет попал в голову и прилип к волосам. Я вытащила его и опять обернулась, чтобы выяснить, кто их бросает. Позади за столом сидела Джордин и еще несколько девочек, едва сдерживая радостный хохот. Я знаю, что крокетами кидалась Джордин. Вайолет же просто смотрела на свой поднос с обедом, как будто не видела, что происходит. Но хотя бы не смеялась.

Дома, когда я сняла рубашку, на спине было четыре жирных пятна. Словно четыре темных пулевых отверстия. Не знаю, почему Джордин так зла на меня. Я никогда ничего плохого ей не делала. Ни единого разочка.

Зато почти на всех уроках я сижу с Вайолет. На всех, кроме математики и классного часа. Моя мама – секретарь в начальной школе, куда я ходила в прошлом году. Немного странно быть с ней теперь в разных зданиях, но я даже рада. Правда, никогда не скажу об этом маме. Она-то постоянно задает вопросы вроде: «А ты, Кора, разве не скучаешь по тем временам, когда мы виделись в школе каждый день?»

Вот уж точно не скучаю. Ведь на самом деле мне было очень неловко постоянно находиться рядом с мамой. Она видела каждое мое движение. К тому же, позвольте напомнить, школьный секретарь знает всё. То есть вообще всё.

Так, в прошлом году мне стало известно, что у моей учительницы второго класса роман с физкультурницей. Конечно, мама не объявила об этом именно мне: она говорила отцу, а я услышала. А еще выяснилось, что у мистера Саймона, школьного сторожа, рак мозга, а у Даррена Моэра, моего одноклассника, в третий раз появились вши. Понятное дело, когда твоя мама – секретарь, это дает определенные преимущества, зато сейчас я дышу гораздо свободнее, зная, что она в нескольких милях от меня (а не на расстоянии двух кабинетов) и не может посреди бела дня в любой момент заглянуть в класс, просто чтобы проверить, как я там.

Прозвенел последний звонок, и я стала открывать кодовый замок на шкафчике: 56 влево, 13 вправо, 2 влево. И тут вдруг ко мне сзади подскочила Табита, протянула руку, повернула замок не в ту сторону и все испортила. Пришлось крутить по новой, но тут меня подставила Шарлотта, тоже крутанув диск. Мама ждала снаружи, и я знала, что она рассердится на меня за задержку. Я пошла на третий заход, но явилась Джордин и снова сбила программу.

Я прислонилась головой к дверце шкафчика и попыталась не заплакать, а потом услышала, как Гейб говорит:

– Ну что за детский сад, Джордин.

И в животе у меня опять запорхали бабочки, как всегда, когда я вижу Гейба. Он заступился за меня!

– Мы же просто шутим, – улыбнулась Джордин и поинтересовалась этаким фальшиво-ласковым голоском: – Ты ведь на нас не злишься, Кора?

Я покачала головой, хотя мне до ужаса хотелось наподдать как следует по этой лживой физии.

– Вот видишь? – сказала Джордин, с абсолютно невинным видом глядя на Гейба.

– Дай помогу. – Гейб подошел ближе. – Какой у тебя шифр?

Меньше всего мне нужно было, чтобы Джордин знала код моего шкафчика, поэтому я дождалась, пока она уйдет, и только потом назвала ему цифры. Гейб открыл дверцу и сказал:

– Просто не обращай на нее внимания. Джордин бывает жуткой стервой. Увидимся завтра.

Я покраснела как мак, щеки у меня горели. Может, Джордин и некоторые другие девочки меня терпеть не могут, но Гейбу я точно нравлюсь. Я схватила ранец, закрыла шкафчик и тут заметила, что за мной из дверей своего класса наблюдает мистер Довер. Желудок у меня снова скрутило, но уже в нехорошем смысле.

Нас запихивают на заднее сиденье полицейской машины, уверяя, что быстрее сами доберутся до больницы, чем приедет другая скорая. Я прижимаю Вайолет к себе, изо всех сил стараясь, чтобы она не подпрыгивала на сиденье, пока мы мчимся по сельским колдобинам. Ближайшее отделение неотложной помощи находится в двадцати пяти милях от Грейлинга, и сотрудник полиции полон решимости доставить нас туда в рекордно короткие сроки, а мне боязно, как бы ухабистая дорога не травмировала дочку еще больше.

Я оставила попытки найти, откуда у нее по груди растекалась кровь, но совершенно уверена, что рана больше не кровоточит. Сейчас мне важнее, чтобы моя девочка не закрывала глаза и смотрела на меня.

Вайолет пугающе, мертвенно бледна и пребывает, похоже, в каком-то плавающем состоянии. Она не теряет сознание – проблема не в этом, – но каждые несколько мгновений свет в ее глазах гаснет и она исчезает в каком-то тайном укромном уголке.

– Вайолет, доченька, – я слегка встряхиваю ее, – все будет хорошо, обещаю. Скажи, где болит? – Молчит. – Не отключайся. Смотри на меня.

Ее темные ресницы трепещут, отбрасывая на щеки веерообразные тени. Я убираю ей волосы со лба и прошу полицейского ехать еще быстрее. Голова пухнет от вопросов. Кто мог это сделать? Что за больной монстр напал на двух невинных девочек? Травмы Коры ужасны. Она хотя бы жива? Добралась до реанимации? А ее родителям сообщили? С этими двумя девочками должна ведь была ночевать еще и третья, Джордин Петит. Куда она-то делась? На нее тоже напали?

Воздух наполнен насыщенным влажным ароматом свежевспаханного поля. Прежде плотно утрамбованная, земля теперь стала рыхлой и бархатистой на ощупь. Сильно отличается от красной почвы тех мест, где мы жили прежде. Подъезжаем к городу Грейлингу, полицейский выруливает на шоссе, и остальные машины поспешно забирают вправо, пропуская автомобиль с мигалкой. Вывески местной университетской клиники сообщают, что мы почти на месте. Чем ближе мы к больнице, тем больше пробок, и, несмотря на сирену, они не рассасываются целую вечность.

Наконец, миновав несколько ресторанов, университетских полей для софтбола и целый ряд учебных корпусов, мы прибываем в недавно отстроенную детскую больницу: красивое сооружение из стали и стекла, возвышающееся над остальными. Полицейский минует главный вход и направляется прямо к приемному покою.

– Нас уже ждут, – отрывисто бросает он, резко тормозя.

К нам бегут трое санитаров, и дочку осторожно, но решительно вынимают из моих объятий и укладывают на носилки, которые втягивают внутрь, а я остаюсь снаружи. Полицейский прикасается к моей руке:

– Я Кит Грейди. Скоро вернусь. Пожалуйста, постарайтесь узнать от нее хоть что-нибудь о происшедшем.

Я киваю и бросаюсь к дверям, озираясь по сторонам и стараясь понять, куда увезли мою дочь. Вайолет исчезла.

– Вы мать этой девочки? – Из-за стойки поднимается грузная женщина.

– Да, – отвечаю я. – Где она? – Голос у меня дрожит, я прижимаю руку к горлу, словно пытаясь удержать рвущиеся слова. – Меня пустят к ней?

– Прямо сейчас ее осматривает врач. Мне нужно вас кое о чем расспросить, а потом вас отведут к дочери.

Я как можно быстрее отвечаю на ее вопросы, а затем сажусь заполнять стопки бумаг. Дойдя до графы, где нужно перечислить членов семьи, вспоминаю о Максе.

Напрочь о нем забыла. Вытаскиваю из кармана телефон. Сын по-прежнему не отвечает, и я отправляю ему еще одно сообщение с просьбой немедленно позвонить мне.

– Убью паршивца, – бормочу сквозь зубы, тут же пожалев о сказанном. Разве можно так говорить после того, что случилось с Вайолет и Корой?

– Миссис Кроу. – Ко мне подходит регистраторша. – Я могу отвести вас к дочери.

Она ведет меня по коридору в квадратную комнату, где на смотровом столе, отвернув лицо от двери, лежит Вайолет. Окровавленную одежду с нее срезали и бросили на пол. На ней только трусики и спортивный лифчик, который на самом-то деле ей и не нужен. И то и другое в красных разводах. Кисти выглядят так, будто их окунули в красную краску, что резко контрастирует с бледными предплечьями. Я обшариваю ее взглядом в поисках каких-либо ран, но ничего не нахожу. Смотрю на доктора, высокого мужчину, который ободряюще мне кивает:

– Похоже, всего несколько шишек и синяков, но мы ее тщательно осмотрим. – Он поворачивается к одной из медсестер: – Давайте-ка укроем ее одеялом с подогревом, а вымоем потом.

– Но вся эта кровь… – начинаю я.

– Она чужая. – Врач решительно взмахивает рукой, и от облегчения я едва не теряю сознание. – Меня зовут доктор Сото. Вы можете подойти к ней, – приглашает он, и я подхожу к дочери.

Наклоняюсь и кладу ладонь ей на щеку. Кожа холодная на ощупь.

– Вайолет, милая, – шепчу я, – что случилось?

Она моргает, глядя на меня, но я не вижу в ее глазах узнавания. Открывает рот, но из него не вырывается ни слова, только слабый хрип. Мелькает мысль о травмах головы, наркотиках и всяких чудовищных действиях, которые могут лишить ребенка дара речи. В панике смотрю на доктора Сото, который стаскивает с рук окровавленные перчатки и швыряет их в контейнер для опасных отходов.

– У нее шок, – объясняет он, словно читая мои мысли. – Ее согреют, напоят, прокапают ей физраствор и проверят все жизненно важные органы. Если не будет никаких осложнений, уже сегодня вечером девочку, скорее всего, можно будет забрать домой.

– Но пока я остаюсь с ней, – напруживаюсь я, готовясь к схватке. Ни за что не оставлю ее.

– Конечно-конечно, – легко соглашается доктор Сото, вытаскивает из угла комнаты стул и ставит рядом со смотровым столом. – Джуди о вас позаботится. А я скоро вернусь. – Ободряюще похлопывает меня по плечу и выходит из комнаты.

Я сажусь рядом с Вайолет, которая, кажется, до сих пор не замечает моего присутствия. Джуди, примерно моя ровесница, в уголках рта которой жизнь прочертила две глубокие запятые, тихим успокаивающим голосом разговаривает с моей дочерью.

– Сейчас тебя, Вайолет, комарик укусит, – произносит она, втыкая иглу в сгиб руки Вайолет, и я вздрагиваю, а моя девочка даже не дергается. Джуди набирает несколько пробирок с кровью, а затем ставит капельницу с прозрачной жидкостью. Потом складывает разрезанную одежду Вайолет, причем не в мусорную корзину, как я думала, а в пластиковый пакет, запечатывает его и спереди прикрепляет этикетку. Тянется к телефону, лежащему на металлическом подносе, опускает его в другой пакет и тоже запечатывает.

– А теперь, Вайолет, мы приведем тебя в порядок. Как считаешь, это подойдет? – спрашивает медсестра. Дочь никак не показывает, что слышит вопрос.

– Почему она не отвечает? – едва не плачу я. – Что с ней?

– Как и сказал доктор Сото, у нее, скорее всего, шок. Так иногда случается после травмы или сильнейшего потрясения. Но ты ведь придешь в себя, правда, Вайолет? – Медсестра улыбается моей дочери. – Ты у нас быстренько и сядешь сама, и заговоришь. А пока мы тебя согреем, помоем и в порядок приведем. – В руках у медсестры появляется голубой больничный халатик. – И первым делом наденем на тебя этот чудесный наряд. – Джуди проворно одевает Вайолет, ловко переворачивая ее, чтобы застегнуть халатик. Девочка в нем почти утонула.

– Вы не знаете, как там Кора? – спрашиваю я Джуди, которая ставит рядом с кроватью Вайолет металлическую тележку с бумажными конвертами, банками разных размеров, большим пинцетом, камерой и еще несколькими предметами, совершенно незнакомыми мне.

– Кора? – переспрашивает сестра, а я смотрю на Вайолет, проверяя, не отреагирует ли она на имя подруги. Никакого отклика. – А кто это?

– Другая девочка, которую сюда привезли перед нами на скорой помощи, – объясняю я. – У нее были ужасные раны.

– Мне о ней ничего не известно. Давайте сейчас сосредоточимся на Вайолет, – отвечает Джуди, держа в руках небольшой шпатель. – Видишь это, Вайолет? Я собираюсь вот этой лопаточкой хорошенько почистить тебе ноготки, хорошо? Это не больно. – И она шпателем выскребает из-под ногтей комочки засохшей крови и складывает в один из бумажных конвертов.

Именно в этот момент я понимаю, что медсестра не просто лечит мою дочь от шока или обезвоживания, а и собирает улики. Вот почему окровавленную одежду и мобильный телефон Вайолет упаковали в специальные пакеты. Вот для чего здесь камера, и мысль, что другие увидят фотографии моей дочери, полуодетой и залитой кровью ее лучшей подруги, не умещается у меня в голове.

Желудок сжимается, и я вскакиваю со стула, не в силах выдавить ни слова. Выбегаю в коридор в поисках туалета. Правильно истолковав выражение моего лица, женщина, везущая тележку с чистящими средствами, указывает мне нужное направление. Я успеваю в туалет как раз вовремя, пока меня еще не вырвало. Горло наполняется кислым вкусом цыпленка в вине, которого мы с Сэмом ели в ресторане.

Кто мог это сделать? Моя дочь почти в ступоре, а в нее втыкают иголки и что-то у нее выискивают, собирая улики. Снова думаю о Коре, которую где-то в этой же больнице лечат от ужасных травм. Мне нужно знать, что происходит, и в то же время я не хочу ничего знать. А хочу только одного: побыстрее забрать Вайолет домой и постараться больше ни о чем таком не думать.

С минуту сижу на полу на коленях, переводя дыхание, потом с трудом поднимаюсь и спускаю воду в унитазе. Пытаюсь под краном прополоскать рот и смыть скопившуюся там горечь. Провожу пальцами по волосам и делаю несколько глубоких вдохов, прежде чем снова выйти в коридор. Я все еще не готова вернуться в палату Вайолет. Боже, какая же я трусиха.

Доктор Сото стоит возле дверей палаты и разговаривает с полицейским, который вез нас в больницу. Доктор смотрит в мою сторону с мрачным выражением лица. Моя первая мысль: наверное, Вайолет стало хуже, и я хватаюсь рукой за стену, чтобы устоять на ногах. Полицейский оборачивается, и я замечаю тревогу в его глазах, напряженно стиснутые губы. Пытаюсь переставлять ноги, но при этом не хочу слышать, что они собираются мне сказать. Меня не было всего несколько минут. Что могло произойти?

Доктор Сото и полицейский приближаются, и на мгновение мне хочется убежать. Если они меня не догонят, то не смогут и сообщить новости. А мысли уже промчались по всем известным мне тяжелым последствиям травм: коллапс легких, кровоизлияние в мозг, разрыв селезенки, внутренние повреждения, которые могли остаться незамеченными. Я не могу отдышаться и по мере того, как эти двое приближаются, все сильнее прижимаюсь к стене, словно стараясь слиться с ней, раствориться, исчезнуть.

– Миссис Кроу, – медленно начинает полицейский. Я смотрю на доктора Сото, который, должно быть, понимает мой ужас и успокаивающе кладет руку мне на плечо. – С Вайолет все хорошо, – говорит он.

У меня в горле ком, на глаза наворачиваются слезы. Они так меня напугали, что я готова наброситься на них.

– В чем дело? – возмущаюсь я, не в силах сдержать гнев, но тут же сожалею об этом. – Значит, Кора? Как она?

Грейди мой вопрос игнорирует.

– Мне необходимо допросить Вайолет, – говорит он. – Нам нужно как можно больше информации о том, что произошло.

– Я объяснил, что сначала нужно поговорить с вами, а уж потом с ней, – пытается извиниться доктор Сото.

– Не знаю, – колеблюсь я. – Дочь в шоке. Вряд ли она вообще в состоянии отвечать на вопросы. Она пыталась что-то сказать еще там, на станции, но я не расслышала. Может быть, другие копы поняли, что она сказала.

Грейди переминается с ноги на ногу, проводит большим пальцем по губам, но ничего не говорит.

– Так что? – вскидываюсь я. – Вы что-то знаете? Она сказала, кто это сделал?

– Мне просто очень нужно расспросить вашу дочь. Чем больше времени пройдет, тем сложнее будет разобраться в случившемся. Так вы разрешаете поговорить с Вайолет?

– Нет, – отрезаю я. – Никто не будет разговаривать с Вайолет. Никто, пока вы не скажете мне, что вам известно. Кто он? – И опять в голове вертятся самые черные мысли. Банда секс-торговцев, сумасшедший бродяга, серийный убийца. – Если вы не знаете, я хочу поговорить с тем, кто знает.

– Один из полицейских слышал, как Вайолет называла имена, – нехотя, через силу сообщает полицейский.

– Имена? – Желудок снова сжимается. – Этот выродок был не один? – Мысль, что на Вайолет и Кору напал маньяк, ужасна, но если чудовищ было двое, это уже слишком.

– Да, Вайолет называла два имени. Джозеф Уизер и что-то похожее на Джорджа или Джордана.

– Господи. – Я прислоняюсь к стене, чтобы не упасть. – Джордин Петит. Подруга Вайолет. Значит, она тоже была там. Вы нашли ее? Она не пострадала?

– Я ничего не знаю о других жертвах, но в Питче остался наш человек, который все проверит.

– Дочь говорила о Джордин Петит. Я точно знаю. Вы должны послать кого-нибудь узнать, все ли у нее хорошо.

– Не волнуйтесь, мы этим занимаемся, – успокаивает полицейский, а мне хочется кричать. Как тут не волноваться? Я уже готова накинуться на парня с упреками, когда до меня доходит, что он упомянул другое имя.

– Подождите, – говорю я. – Вы же называли еще одного человека – Джозеф…

– Уизер, – заканчивает за меня Грейди.

Я уже слышала это имя. Кажется, речь шла о школьным проекте. В последнее время я столько работаю. И действительно уделяю детям слишком мало внимания.

– Кто он? – спрашиваю. – Это он сделал? Его ищут?

Грейди вздыхает и вдруг с подозрительным спокойствием заявляет:

– Нет никакого Джозефа Уизера.

Вовсе не такого ответа я ожидала.

– Что вы имеете в виду? – спрашиваю в замешательстве. – Он тут ни при чем?

Кит Грейди качает головой.

– Нет. Он не существует. Во всяком случае, больше не существует. Джозеф Уизер, даже окажись он жив, был бы сегодня глубоким стариком. С какой стати ему нападать на девочек? – Полицейский видит, что мои мысли все еще сосредоточены на этом человеке, Джозефе Уизере, и поднимает руку, предупреждая дальнейшие вопросы: – Поверьте мне, Джозефа Уизера не существует. Зато с каждой минутой мы теряем драгоценное время, необходимое для поисков Джордин и того, кто это сделал. – В его голосе звенит нетерпение, поэтому я пока откладываю Джозефа Уизера в сторонку.

– Им всего двенадцать, – размышляю я. – Представить не могу, кто хотел бы причинить им вред. Нет таких. Как по-вашему, может, их пытались похитить? – И желудок опять скручивается узлом, когда мысли о сексуальных преступлениях, торговле людьми и других темных и мерзких делишках вновь поселяются в мозгу.

– Не сомневайтесь, у нас есть кому проверить эту версию. А сами девочки? – спрашивает Грейди. – Какие у них были взаимоотношения?

Я не сразу понимаю вопрос. Неужели он полагает, будто на Кору напала Джордин? Открываю рот, собираясь сказать, что он свихнулся и зря тратит время, и тут же закрываю. Я всего несколько раз видела Джордин, и хотя со мной она всегда вежлива, чувствуется, что в группе она королева и заводила. А Вайолет с Корой внимательно за ней наблюдают, оценивая ее реакцию на их слова, поступки, наряды. Но жестокость? Ни за что.

– Миссис Кроу? – Грейди поднимает брови, ожидая моего ответа.

– Нет, – решительно заявляю я. – Джордин прекрасно ладит с и Вайолет, и с Корой. Представить не могу, чтобы она кому-то причинила боль.

– А как насчет Вайолет? – многозначительно спрашивает он. – У нее были стычки с кем-нибудь? С одноклассниками? Друзьями?

– Что? Нет! – возмущаюсь я. – Вайолет никогда ни с кем не дралась. Вы же не думаете, что она имеет к этому хоть какое-то отношение?

– Я должен спросить, – настаивает Грейди. – А не мог ли кто-нибудь целенаправленно отомстить девочкам? – И он даже подается вперед. Ему вроде и неловко, но идея родилась, и родилась у него в голове. Значит, Грейди считает, что за нападением могут стоять Вайолет и Джордин.

Пронзительный звон вырывает Томаса из сна. Когда сыновья выросли, а работы в гриль-баре заметно поубавилось, Томас решил, что теперь он, пожалуй, может позволить себе поспать и после 6:00 утра. Прежде-то график у него был весьма жестким. Долгие годы он прокрадывался в постель на цыпочках много позже часу ночи, стараясь не разбудить жену и детей. Обоим супругам всего через несколько часов предстояло встать и отправиться в свое находящееся прямо за стенкой заведение «У Петита», чтобы подготовиться к утреннему наплыву посетителей.

В доме он один. Ощущение незнакомое, непривычное и оттого тревожное. Тесс, с которой они прожили сорок пять лет, неудачно упала и теперь лежит в реабилитационном центре в Грейлинге, а внучка Джордин сегодня ночует у подруги Лэндри. Трезвон не прекращается, и Томас понимает, что нынче поваляться под одеялом не удастся. С усилием садится, отбрасывает пуховое одеяло и перекидывает ноги через край кровати, нащупывая пальцами холодный деревянный пол. После теплого пуха дрожь пробирает его сквозь тонкие трусы и футболку.

Каждый шаг простреливает подошвы болью, которая вместе с кровью течет по вздувшимся фиолетовым венам на голенях – результат многолетнего стояния за барной стойкой. В течение дня боли чуть ослабнут, но поначалу Томас будет ковылять, цепляясь за тяжелые предметы мебели, чтобы держаться прямо.

– Черт побери, – бормочет он, едва не споткнувшись о футбольный мяч Джордин, и тут домашний телефон замолкает.

Томасу на мгновение хочется вновь заполучить смартфон, который младший сын Донни привез ему на прошлое Рождество.

– Этот же еще отлично работает, – и Томас продемонстрировал телефон-раскладушку, который Джордин назвала архаичным. Это словечко она выучила на уроке английского.

– Значит, очень старый, дедушка. Такой же, как и ты, – поддразнила она.

– И зачем мне модный телефон? – скептически поинтересовался Томас.

– Звонить в МЧС, – сказала Тесс.

– Делать покупки, – предложил Донни.

– Сидеть в снэпчате, – хихикнула Джордин.

Томас строго посмотрел на них, давая понять, что тема закрыта, и телефон исчез в коробке, чтобы вновь появиться через несколько месяцев, на двенадцатый день рождения Джордин. А вот сейчас Томас подумывает, не купить ли сразу два смартфона. Один Тесс, другой себе.

Когда в доме снова воцаряется тишина, Томас размышляет, вернуться в постель или доковылять до кухни, куда манит мысль о кофе. Внезапно телефон снова заводит сводящую с ума трель, заставляя Томаса принять третье решение. Он ускоряет шаг, пытаясь не обращать внимания на острые иглы боли, к которым давно мог бы и привыкнуть, но не тут-то было.

– Здравствуйте, – говорит Томас в трубку, не пытаясь скрыть раздражение.

– Мистер Петит? – спрашивает незнакомый официальный голос.

– Что-то с моей женой? – вздрагивает Томас, чувствуя, как по спине пробегает дрожь страха. Он знает, как быстро травмы бедра могут привести к жутким осложнениям, например к пневмонии, тромбозам и инфекциям костей.

– Мистер Петит, меня зовут Блейк Бреннер, я помощник шерифа округа Джонсон. В вашем доме проживает девочка по имени Джордин?

– А что случилось? – спрашивает Томас. Он, безусловно, любит Джордин, но неприятности, похоже, цепляются к его внучке, как репей. В прошлом месяце местная полиция привезла Джордин домой, после того как ее поймали на восхождении на водонапорную башню Питча к востоку от города. «Расслабься, дед, – сказала ему тогда Джордин. – Ничего особенного».

– Сэр, Джордин Петит проживает в вашем доме? – настойчиво и нетерпеливо повторяет полицейский, в его голосе чувствуется напряжение.

Томас прислоняется к углу кухонной стойки.

– Да, это моя внучка. У нее все хорошо? Она должна была ночевать у подруги.

– А родители у девочки имеются? – интересуется полицейский.

– Нет. Ее законными опекунами являемся мы с женой. Родители Джордин не в состоянии позаботиться о ней. – Томасу больно признаваться, что его старший сын и мать Джордин – бездельники. Только и могут, что жить на пособие, где уж им содержать дочь. – Что-то случилось? – спрашивает Томас, наконец улавливая беспокойство в голосе полицейского.

– Это мы и пытаемся выяснить. Так вы хотите сказать, что Джордин сейчас нет дома?

– Нет, она у подруги. У Коры Лэндри, – сообщает Томас, но на краю сознания мелькает неуверенность.

– В доме Лэндри Джордин сейчас нет. Это известно точно, – говорит помощник шерифа.

– Пойду проверю ее спальню, – бормочет Томас. – Может, она пришла домой, а я не слышал. Подождете секунду?

Томас кладет трубку на столик и на негнущихся ногах спешит к лестнице.

– Джордин, ты там? – кричит он. Ответа нет. Со вздохом он начинает восхождение; в одном колене пощелкивает и похрустывает при каждом шаге, другое вовсе отказывается сгибаться. До площадки он добирается запыхавшись, мокрый от пота и сильно раздраженный.

– Джордин! – грохочет он, толкает дверь спальни и обнаруживает, что там никого. Судорожно цепляясь за перила, Томас спускается по ступенькам и берет трубку, надеясь, что полицейский с тем же нетерпением ждет его возвращения.

– Ее здесь нет, – сообщает Томас, и грудь сжимает тревога. – Скажите же, что происходит.

– Мы пришлем к вам сотрудницу, мистер Петит. Она расскажет все, что нам известно.

Звучит отбой, и Томас медленно отводит трубку от уха. Они с Тесс воспитывали Джордин с четырех лет, после того как старший сын Рэнди вернулся домой с девочкой и бросил ее здесь.

– Я с ней не справляюсь, – заявил он, – и мамашу ее мне не отыскать. – И ушел. Теперь Рэнди дает о себе знать всего несколько раз в год: телефонным звонком, обычной почтовой или красивой поздравительной открыткой.

Томас даже хотел попросить Рэнди вообще не звонить. Потому что от его писем и даже просто от голоса у Джордин портилось настроение, и она начинала кукситься. Но Тесс объяснила, что совсем исключать Рэнди из жизни девочки будет ошибкой, за которую Джордин однажды упрекнет их. И дед придержал язык.

Практически Джордин им как дочь, которую они с Тесс когда-то потеряли. Бетси, их третий ребенок, даже года не прожила, и Тесс так и не оправилась от утраты. Она любила своих мальчиков, но девочка – это же совсем другое, и Джордин напоминала им ушедшую дочку.

Если Джордин не у Лэндри, то где она тогда? Может, в гриль-баре, думает Томас. Забежала в соседнее здание. Она ведь много времени проводила и в конторе, и в зале. Томас кое-как добирается до спальни, достает из комода джинсы, а из шкафа – рубашку и с кряхтением натягивает одежду.

Несмотря на недавние проблемы с местной полицией, капризы, скандалы, хлопанье дверьми, ледяное молчание и прочие сложности, характерные для девочки-подростка, Джордин на протяжении многих лет доставляла больше радости, чем проблем. Тесс, дочь иммигрантов из России, научила внучку вязать, а также печь пряники и русский торт «Птичье молоко». Она заплетала ей косички и рассказывала истории про свое деревенское детство, сказки про Бабу-ягу и Домового, Лешего и Кикимору.

Томас, со своей стороны, учил Джордин вести бизнес. Ее привлекали к уборке помещения и переучету. К большому огорчению Тесс, научили и смешивать напитки – безалкогольные, разумеется.

Томас протискивается через входную дверь; только что взошедшее солнце на мгновение ослепляет его, ветерок мягко дует в лицо. Крепко держась за кованые перила, он спускается к тротуару по четырем бетонным ступеням. Его гриль-бар расположен по соседству. Двухэтажные здания-близнецы построены из красного кирпича.

Когда мальчишки были маленькими, семья жила прямо над баром в тесном помещении второго этажа, но в конце концов Петиты купили здание по соседству, после того как Тесс пожаловалась, что шумные посетители до поздней ночи не дают мальчикам спать и вливают им в уши грубые выражения, а в головы – предосудительные идеи.

Поднявшись наконец по другим ступенькам к бару, Томас уже взмок и тяжело дышит. Выглянув в окно, он видит Кевина, молодого помощника, который теперь каждый день управляется в баре. Парень старательно протирает обшарпанную стойку из красного дерева. Томас дергает дверь, но та не поддается. Кевин держит ее запертой, пока не приходит время открывать заведение, чтобы никто не забрел внутрь в надежде с утра пораньше поживиться выпивкой.

Он стучит в дверь, но Кевин даже не поднимает глаз. Томас слышит слабую трель телефона и стучит сильнее; стекло дрожит от каждого удара. Должно быть, музыку слушает, паршивец, думает хозяин. Потому-то и не слышит ни телефона в баре, ни его стуков. Он машет перед окном руками, и Кевин наконец-то поднимает глаза. Но дверь отпирать не торопится, а когда открывает, Томас протягивает руку и вырывает наушники у него из ушей.

Кевин потрясенно таращится на него сверху вниз.

– Господи, как ты меня напугал. Что случилось? – спрашивает он.

– Джордин, – говорит Томас дрогнувшим голосом. – Джордин здесь?

– Она там, – и Кевин большим пальцем указывает на кухню. – А что?

– Джордин! – окликает Томас, проходя мимо Кевина. – Выйди-ка.

– Боже ты мой, да в чем дело? – Явно раздраженная, Джордин огибает угол и останавливается, увидев разгневанное лицо дедушки. На ней фланелевые пижамные штаны, футболка и шлепанцы, словно она только что встала с постели. – Сейчас-то я в чем провинилась?

– А сама не знаешь? – щурится Томас, уперев руки в боки.

Джордин смотрит ему прямо в глаза, нахально пожимает плечами, словно провоцируя на возражения, и заявляет:

– Понятия не имею.

Томасу хочется стряхнуть с лица внучки вызывающее выражение. Ему хочется, чтобы здесь была Тесс. Уж она-то знала бы, что делать и говорить. Жена подходила к внучке, обнимала, и Джордин сразу извинялась, что заставила стариков волноваться. Но Тесс здесь нет, а Кевин снова занялся уборкой в баре, опять воткнув наушники.

– Тебя полиция ищет, – говорит Томас. – Что ты здесь делаешь? Почему ты не у Коры в гостях?

– Полиция? – переспрашивает Джордин, и уверенности в голосе больше не слышно.

– Да, полиция. Они сейчас едут сюда. Что случилось, Джордин?

– Не знаю я, не знаю! – восклицает та в панике, с полными слез глазами. Томас почти верит ей.

Раздается стук в дверь, дед с внучкой оглядываются и видят, что на них смотрит капрал Бри Уилсон. Кевин с любопытством снимает наушники. Рыжеволосая веснушчатая хохотушка Бри время от времени заглядывает в бар отдать должное своему любимому коктейлю «Бушмиллз айриш бак» [38]. Томас кивает ей, дверь со скрипом открывается, и капрал заходит внутрь.

– Доброе утро, – говорит Уилсон. – Рада видеть тебя дома в целости и сохранности, Джордин. – И поворачивается к Томасу: – У нас тут кое-что произошло, Том, и Джордин, наверное, могла бы нам помочь.

В отношениях Томаса с полицейским управлением Питча поровну раздражения и уважения. Хотя местные полицейские, как правило, проявляют сверхбдительность, то и дело задерживая его клиентов и тестируя их на степень алкогольного опьянения, но, с другой стороны, приходится признать, что, когда в баре периодически случались драки и Томас звонил в полицию, копы всякий раз появлялись в мгновение ока.

– Мы всегда готовы помочь. А что произошло-то?

– Расследование только началось, поэтому мне пока нечего вам сказать, но, похоже, сегодня рано утром произошел какой-то несчастный случай и есть пострадавшие.

– Пострадавшие? – переспрашивает Джордин, терзая ноготь большого пальца.

– Боюсь, да, – кивает Уилсон.

– Это Кора? – спрашивает Джордин. – И сильно она пострадала?

– Ты что-то знаешь, Джордин? – настораживается Бри. – Если да, расскажи мне прямо сейчас, это очень важно. Одну девочку избили, а другая в шоке. Кто-то напал на них, Джордин, и нам нужно выяснить, что произошло.

Джордин качает головой и медленно отступает к дедушке.

– Я ничего не знаю.

– Но у тебя-то все хорошо? Ты не пострадала? – уточняет Бри, и Джордин кивает. – Прошлую ночь ты провела с Вайолет Кроу и Корой Лэндри?

– Да, – отвечает Джордин еле слышно. – А они умрут?

Томаса коробит такой вопрос в устах двенадцатилетней девочки, ему хочется, чтобы внучка замолчала. Вместо этого он кладет руку ей на плечо, и Джордин бросает на него недовольный взгляд.

Уилсон проводит пальцами по губам, словно пытаясь отыскать там нужные слова.

– Они в надежных руках, – произносит она наконец. – Но сейчас нам нужна твоя помощь, Джордин. Не могла бы ты ответить на несколько вопросов?

Поскольку Джордин молчит, вмешивается Томас:

– Конечно, она ответит на твои вопросы. Верно, Джордин?

Уилсон осторожно, словно к раненому животному, приближается к девочке.

– Садись, Джордин, – приглашает она, и они устраиваются на круглых табуретах перед стойкой. – Когда ты в последний раз видела Кору и Вайолет? – Голос у Бри мягкий, теплый.

– Не знаю. Уже поздно было, – говорит Джордин.

– Поздно вчера вечером? – уточняет капрал ласковым голосом.

– Да, я уже собиралась домой.

– Значит, ты ушла? А в котором часу, можешь вспомнить?

– Не знаю, поздно. После полуночи, – бормочет Джордин, уставясь в пол.

– И всю дорогу от дома Коры ты шла пешком? Это же почти в двух милях отсюда. Почему ты не осталась? – Томас раздражен и говорит резко. В последнее время его обожаемая внучка дерзила и огрызалась все чаще, и понять причину враждебности и справиться с ней он был не в силах.

– Я просто хотела вернуться домой. – Глаза Джордин наполняются слезами. Она упирается лбом в барную стойку.

– Не знаю, что там случилось, но она пришла около получаса назад, – встревает из-за стойки Кевин. – Сказала, что дома закончились молоко и хлопья, и собиралась позавтракать здесь.

Уилсон умолкает, дожидаясь, пока Джордин перестанет плакать. Не дождавшись, вздыхает и поднимается.

– Давай-ка вы с дедушкой приедете в участок, Джордин, и там мы еще поговорим. Нам бы очень пригодилась твоя помощь. Где-то ходит мерзавец, который причинил боль твоим подругам. Все, что ты нам расскажешь, поможет его поймать. Поняла?

Джордин смотрит искоса, всхлипывает и кивает.

– Иди умойся, – говорит Томас, – а потом поедем в участок. Хорошо?

– Но я ничего не знаю. – Джордин вытирает глаза. – Не знаю, что сказать.

– Просто говори правду, – советует Томас. – А в полиции сами решат, важно это или нет.

Трое взрослых наблюдают, как девочка, сгорбившись, уходит в уборную.

– Господи, – бормочет Кевин, когда Джордин уже достаточно далеко и не может их слышать. – Что же случилось с детьми?

– Не знаю, – отвечает Уилсон, – но крови было чертовски много. Когда мы приехали, Кору Лэндри уже загружали в машину скорой помощи. Выглядела она очень-очень плохо. Другая девочка появилась через несколько минут тоже вся в крови. Ее посадили в полицейскую машину и отвезли в ту же больницу.

– Джим Лэндри ведь, кажется, держит магазин бытовой техники? – спрашивает Кевин.

– Да, а ее мама работает в начальной школе. Хорошие люди, – говорит Томас. – Это произошло у них дома?

– Нет, на старом железнодорожном вокзале, – поясняет Уилсон.

– На вокзале? – удивляется Томас. – Что они делали на путях так поздно ночью?

– Одна женщина выгуливала там собаку, обнаружила Кору Лэндри и позвала на помощь. – Уилсон качает головой. – Никогда не видела ничего подобного.

Джордин выходит из дамской комнаты. Лицо в пятнах, глаза красные.

– Жду вас и Джордин в участке через час, – говорит Бри, и глаза Джордин снова наполняются слезами.

– Я не хочу… – начинает она, но капрал жестом останавливает ее.

– Это не просьба, Джордин. Кто-то здорово уделал твоих подруг, – говорит она и направляется к выходу. – До скорого.

– Пошли, Джордин, – тянет внучку за руку Томас. – Тебе нужно одеться, а потом мы поедем в полицию. Справишься один, Кевин?

Кевин заверяет, что у него все под присмотром, и Томас с внучкой молча переходят в соседнее здание. Дома Джордин бежит вверх по лестнице в свою спальню. Запах свежесваренного кофе притягивает, и Томас, жаждущий бодрящей порции кофеина, слишком резко хватает колбу и выплескивает обжигающую жидкость на рубашку. Ну вот, ошпарился, да еще рубашку промочил. Ругаясь, он быстро скидывает ее, идет в маленькую прачечную и бросает рубашку в корзину, уже переполненную грязной одеждой. С тех пор, как Тесс попала в больницу, до всякой повседневной домашней работы вроде стирки и даже простой уборки руки почему-то не доходят.

Томас достает из сушилки чистую клетчатую рубашку. Мятая. Нет, он, конечно, и сам умеет гладить, очень даже умеет, просто Тесс всегда говорит, что ей не в тягость, вот он и разбаловался. Томас смотрит на часы. Гладить уже некогда: Уилсон ждет их в ближайшее время. Он натягивает мятую рубашку и пытается разгладить складки пальцами.

Пара кроссовок и куртка Джордин небрежно брошены рядом со стиральной и сушильной машинами. Сколько Томас ни напоминает внучке, чтобы убирала за собой, никакого толку. Он часто складывает разбросанные вещи Джордин в корзину для белья и ставит ей на кровать, надеясь, что мимо такого короба она не сможет пройти.

Как бы не так. Со вздохом он наклоняется и поднимает куртку из светло-голубого флиса, которая стоит примерно на пятьдесят долларов больше, чем должна бы. Подумать только, даже в их богом забытом городишке фирменный ярлык имеет значение. Томас находит это смешным, но Тесс говорит, что для Джордин важно вписаться в коллектив, особенно когда рядом нет мамы с папой.

Томас бросает грязную куртку и кроссовки в корзину, наполненную другими вещами своенравной нерадивой внученьки, но тут его внимание привлекает темное пятно на голубом флисе. Он выуживает куртку из общей кучи и принимается рассматривать кляксу на манжете. Большая, сантиметров десять. Его первая мысль, что это шоколад и удалить его с ткани будет непросто, но пятно скорее красное, чем коричневое. Он подносит манжету к носу, и вместо приторного аромата сластей в нос бьет металлический запах меди.

Он трет пятно пальцем, и на коже остается ржавый налет. Кровь. Томас осматривает всю куртку, но, похоже, пятно только одно, на самом краю рукава.

Джордин ничего не говорила о травмах, не жаловалась, что недавно упала или поранилась. И крови-то немного. Говорить не о чем. И все равно. Он думает о Коре Лэндри, лежащей на больничной койке с ужасными кровавыми ранами.

Томас отворачивается от корзины, куда давеча сложил туфли Джордин, расческу для волос, пару носков, футбольный мяч и стопку книг и журналов, несет куртку к раковине и включает холодную воду. Потом лезет в шкаф за пятновыводителем и нашатырным спиртом. Было бы обидно, думает он, энергично оттирая упрямое пятно, совсем испортить хорошую вещь.

По поводу Коры Лэндри мне звонили в апреле прошлого года. Я ворвалась к себе в кабинет, чтобы проверить сообщения и кое-что исправить в некоторых документах перед следующей встречей. У меня оказалось четыре голосовых сообщения. Один от родителя пациента с просьбой перенести прием, два от фармацевтических представителей и один от коллеги-врача из больницы – Лео Сото, врача приемного отделения с грудным бархатистым голосом и мягкими тактичными манерами. Он просил меня подъехать к ним, если будет время. Рано утром на машине скорой помощи привезли девочку с ножевыми ранениями. Ее мгновенно перевели в хирургию, чтобы зашить раны, полученные в результате нападения. И кроме того, предстояло изрядно потрудиться над восстановлением лица.

Поскольку девочка подверглась нападению, доктор Сото предполагал, что пострадавшей и ее родным понадобится психологическая поддержка. Помню, как посмотрела на часы. Я была связана по рукам и ногам бумажной волокитой, к тому же вскоре предстоял следующий прием. Но случай, о котором рассказал доктор, вызывал интерес.

После звонка доктора Сото я двинулась по лабиринту больничных коридоров и переходов, которые в год пропускали через себя более двадцати тысяч обычных пациентов и более тридцати тысяч экстренных. Я была всего лишь одним из примерно семисот врачей, работающих в больнице, но мне нравились здешняя суматоха, напряжение умственных сил и разнообразие случаев. К тому же для меня, разведенной и бездетной, персонал клиники оставался единственной семьей. Чтобы добраться из башни, где располагалась психиатрия, в приемное отделение, я спустилась на лифте на три этажа и прошагала около мили по коридорам.

– Спасибо, что пришли, Мадлен, – поприветствовал меня доктор Сото, высокий и стройный темнокожий мужчина с аккуратно подстриженными седыми волосами и такими же усами. Мы были почти одного роста: он со своими ста восьмьюдесятью тремя сантиметрами и я на небольших каблуках. – Отведу вас к Коре и ее родителям, – сказал врач. – Девочка сейчас под сильными седативами, но если вы просто скажете родителям несколько слов и поясните, как им помочь дочери, уверен, это будет полезно.

– Конечно, – согласилась я.

После осмотра и анализов каждого пациента в отделении неотложной помощи кладут в отдельную палату, чтобы защитить от безумного темпа больничной жизни. За раздвижной дверью из оргстекла на койке лежала девчушка, еще даже не подросток. Раны на лице были скрыты бинтами, но я все равно поняла, что повреждения значительные.

– Мы не осмелились ее зашивать, – пояснил доктор Сото. – Скорее всего, это работа для пластического хирурга, и не самая простая. Мы же на данный момент лишь лечим спавшееся легкое и даем антибиотики. Самая большая моя забота – спасти левый глаз пациентки. Скоро ее повезут на операцию. Честно говоря, я очень волнуюсь за родителей. Мать, конечно же, убита горем, это понятно, но отец еще и невероятно зол. – Доктор Сото помолчал, словно не решаясь говорить дальше.

– Злость понятна, – подключилась я, чувствуя себя вуайеристкой. Через стеклянную дверь мне было видно, как навзрыд плачет мать, сидя рядом с кроватью и держа дочь за руку. Отец стоял спиной к стене, скрестив руки на груди. Невысокого роста, широкогрудый, крепко сложенный, он был, похоже, готов лезть из кожи вон, чтобы наказать обидчика.

– В полиции уже знают, кто напал на девочку? – спросила я, и доктор Сото покачал головой. – Сами родители под подозрением? – Мне до дрожи не хотелось об этом спрашивать, но пришлось. Уж очень много я видела детей, которым причиняли самые разнообразные страдания, и потому не могла исключать из круга подозреваемых ближайших родичей, которые, по идее, должны любить своих малышей больше всего на свете.

Доктор Сото не мог мне ответить. Он вообще мало что знал, кроме того, что маленькая девочка подверглась зверскому нападению.

– Что ж, – глубоко вздохнула я. – Пойду узнаю, удастся ли помочь и чем.

31 октября 2017 года

Круто: на уроке обществознания мистер Довер поручил нам по-настоящему классный проект. Сначала я подумала, что он опять заставит нас писать сочинение про Хэллоуин, как мы делаем каждый год. Но вместо перечисления любимых конфет или самых удачных костюмов мистер Довер предложил нам выбрать напарника и поработать над исследовательским проектом.

Вчера он заявился в класс в костюме какого-то чудака из старых времен: белая рубашка, жилет, короткие штаны, гольфы и туфли с пряжками. На нем даже была высокая шляпа, которые носили в колониальные времена. А в руках мистер Довер держал фонарь и серебряную чашу. Но мы все уже успели сообразить, что он не собирается просто так рассказывать нам про свои задумки, поэтому, когда мы перестали смеяться, Эндрю крикнул:

– Эй, да это же Джордж Вашингтон!

А Гейб возразил:

– Нет, это Александр Гамильтон! – и принялся читать рэп из мюзикла.

Тут Джордин громко расхохоталась, как будто в жизни ничего смешнее не слыхала. Они с Гейбом в прошлом году встречались, но он, должно быть, ее раскусил, потому что теперь практически ее игнорирует. Гейб из тех, кто любит повыпендриваться, но ему это сходит с рук. Все ребята считают его крутым, потому что в бейсбольной команде он далеко не последний, а еще играет на трех разных инструментах и поет. И к тому же всегда носит старомодную шляпу с полями, причем умудряется выглядеть в ней круто. Вот надень такую шляпу кто другой, выглядел бы донельзя глупо. Кроме того, Гейб милый. И учителя его любят, потому что он знает меру, понимает, когда нужно остановиться.

Вот и сейчас, стоило только мистеру Доверу дернуть бровью, глядя на Гейба, и тот умолк.

– Век угадали правильно, – сообщил мистер Довер, как только стало тихо. – Позвольте дать еще одну подсказку. – Он опустил фонарь на стол, поставил одну ногу на стул и низким голосом продекламировал: – Слушайте же, дети мои, рассказ о полуночной скачке…

И мы хором закричали:

– Пол Ревир! [39]

Мистер Довер рассказал, что стихотворение было написано почти через сто лет после самой скачки и что та поездка – не такой уж подвиг. Вообще-то, учитель любит поболтать, поэтому до сути добрался примерно через пол-урока. Мы не только обсудили ложные новости, которые распространялись во время последних президентских выборов, но и поговорили о том, как важно уметь отличать правду от вранья.

За две минуты до звонка мистер Довер дал нам задание: провести групповое исследование какой-нибудь городской легенды и выяснить, где в ней правда, а где вымысел. А потом прочитать доклад перед всем классом.

Меня чуть не вырвало, когда я об этом услышала. Я не против работать в команде, но стоять перед классом и говорить не выношу.

Ненавижу больше всего на свете. Сразу краснею как рак, и голос начинает дрожать. Меня тошнит от одной мысли о публичном докладе.

В средней школе нас разбивают на группы тремя способами: либо учитель сам назначает пары, либо ученики рассчитываются по порядку номеров (опять же, заданных учителем), либо действует принцип живой очереди: кто успел, тот и съел. Я надеялась, что мистер Довер сам нас распределит – так гораздо проще, – но перед самым звонком он произнес этак по-старомодному:

– Нуте-с, школяры мои любезные, а теперь извольте урядиться о сотоварище.

К счастью, я уловила, о чем речь, и сразу же повернулась к Вайолет и спросила ее, не хочет ли она быть моей напарницей, и она согласилась! Когда мистер Довер раздает проекты, это работа не на день или два, а, как правило, на несколько недель, значит, в ближайшее время о напарнике можно не беспокоиться, и это здорово.

Джордин как раз что-то шептала на ухо Дине, и обе смотрели на меня и Вайолет. Я знала, что они говорят о нас, но в кои-то веки мне было плевать. Я выбрала себе напарницу, и мы с Вайолет отлично поработаем вместе. Обычно я всеми способами стараюсь не попасть в поле зрения Джордин. Почему-то она всегда заставляет меня чувствовать себя идиоткой. Нужно обязательно предупредить Вайолет, чтобы держалась от нее подальше. Этой Джордин ни в чем нельзя доверять.

В четвертом классе она пригласила на день рождения всех девочек из класса, кроме меня. Мама, должно быть, спятила, потому что кинулась звонить бабушке Джордин, а та сказала, что это ошибка, притащила Джордин к нам домой и заставила лично передать мне приглашение. Просто кошмар!

У Джордин был такой вид, будто ее сейчас стошнит, а мне хотелось сквозь землю провалиться. В день вечеринки я заболела и все равно не смогла пойти, что вполне устроило и меня, и, уверена, Джордин тоже.

Короче, мы с Вайолет уже составили список городских легенд, из которых могли выбирать: йети, гигантский аллигатор в канализации или Джонни Яблочное Семечко [40]. После занятий ребята еще говорили о Кровавой Мэри [41], Няне [42], Кукле-клоуне [43] или Человеке-мотыльке: по словам моей сестры, это жуткого вида двухметровый мужик с красными глазами и крыльями мотылька; он появляется перед каким-нибудь ужасным событием.

Гейб спросил нас с Вайолет, о чем будет проект, и Джордин, конечно, тут же влезла:

– Ой, да наверняка что-нибудь малышовое. – Ну вот нравится ей меня гнобить. Но тут Гейб встал на мою защиту и поинтересовался у нее, иронично улыбаясь:

– А твоя гениальная идея в чем?

Джордин сразу заткнулась, и мы с Вайолет рассказали Гейбу о нашей городской легенде.

Вот опять… Только что случилась странная вещь. Сестра сказала, что мне кто-то звонит, но, когда я подошла ответить, на том конце линии никого не было. Я несколько раз сказала «алло», но там молчали. В конце концов я повесила трубку, а когда спросила у Кендалл, кто меня спрашивал, она закатила глаза и заявила, что она мне не секретарь. Очень, очень странно.

– Ну как, – спросил доктор Сото, – хотите познакомиться с Корой?

И я, помнится, согласилась.

Доктор Сото легонько постучал костяшками в окно, предупреждая о нашем приходе, а затем открыл дверь.

– Мистер и миссис Лэндри, это доктор Гидеон. Она специалист по психическому здоровью, я вам о ней говорил. Доктор Гидеон, это Мара и Джим Лэндри, родители Коры.

– Здравствуйте, – произнесла я, протягивая руку отцу девочки. – Сочувствую, что с Корой случилось такое несчастье. Как она?

Джим стиснул мою руку. По сравнению с моей, кожа у него казалась грубой и сухой. Почти как у рептилии.

– Так себе. Только посмотрите на нее. – Голос у него дрожал. – Какой-то маньяк изрезал и изуродовал ее.

– Ее скоро повезут на операцию, – всхлипнула Мара, вытирая глаза и нос промокшей салфеткой. Казалось, мать вот-вот рухнет под тяжестью тревоги. – Доктор Сото говорит, что здесь очень хорошие хирурги.

– Он прав, – подтвердила я. – Специалисты мирового уровня. Кора в лучших руках. Она прошла через ужасное испытание, и вы тоже. Знайте, что здесь многие готовы оказать помощь и поддержку и Коре, и вам…

– Послушайте, доктор Гидеон, – Джим еле сдерживался, и потому его голос звучал сдавленно, – не хочу показаться грубым, но, честно говоря, психиатр – это последнее, что нужно Коре. Да и нам. Пусть дочку прооперируют, а потом врачи должны попытаться восстановить ей лицо. – Он с каждым словом говорил громче, пока жена не схватила его за руку и не шикнула на него. У меня сложилось впечатление, что ей приходилось делать это часто. – А лично мне нужнее всего, – Лэндри слегка понизил голос, – лом и пять минут наедине с тем, кто напал на мою дочь.

– Джим, прекрати, – взмолилась Мара, снова заливаясь слезами.

– Извини, – сказал Джим, словно удивившись силе собственного гнева. – Пойду-ка справлюсь, нет ли у полиции каких-нибудь новостей. – И он резко выскочил вон из палаты.

– Муж напуган, – объяснила Мара. – Безумно тяжело видеть Кору такой. Вот Джим и бесится, что не оказался рядом и не помог ей.

– Не извиняйтесь, я понимаю. – Я сунула Маре в руку свою визитку: – Пожалуйста, звоните, если вам что-нибудь понадобится или если я смогу ответить на какие-то вопросы. Я часто работаю с детьми и семьями, пережившими травмирующие события.

– Спасибо, – фыркнула Мара, – но вряд ли ваши услуги понадобятся.

– Я могу пригласить ваших родных или друзей побыть здесь во время операции, – предложила я. Во время подобных трагедий поддержка близких крайне важна.

– Мои родители как раз едут сюда с нашей старшей дочерью, – сказала Мара. – Скоро будут. Но спасибо за заботу.

Я улыбнулась, слегка коснулась ее плеча и пошла за доктором Сото, который уже распахнул дверь.

В молчании мы подошли к лифтам.

– Может, после операции родители будут воспринимать вас более благосклонно, – заметил доктор Сото. – Хотя меня беспокоит мистер Лэндри. Он очень озлоблен.

– Да, миссис Лэндри кажется более отзывчивой, – согласилась я. – Но звонка не стоит ждать ни от матери, ни от отца. Я могу сегодня проведать их у Коры в палате.

– Еще раз спасибо, Мадлен, – поблагодарил доктор Сото, отводя взгляд. – Я ваш должник.

Двери лифта открылись, и мы увидели молодую пару, держащуюся за руки. У мужчины – почти мальчика – в другой руке печально висело пустое автокресло, а в плечо ему уткнулась лицом такая же юная супруга. Парень старательно отводил взгляд, словно стесняясь красных опухших глаз.

– Поеду на следующем, – сказала я и отвернулась.

Чуть поодаль в коридоре мистер Лэндри разговаривал с полицейским. Хотя лица я не видела и слов не разбирала, разочарование в голосе отца слышалось явственно. Полицейский спокойно стоял рядом, позволяя ожесточенному отцу высказаться. Гнев любого родителя понятен, даже нормален, но Джим Лэндри, казалось, совсем обезумел. Наконец полицейский поднял руку, словно призывая его замолчать.

– Не смей меня успокаивать! – Громовой голос мистера Лэндри заполнил коридор; пробегавшие мимо сотрудники клиники начали оглядываться на скандалиста.

Двери лифта скользнули в сторону, и я неохотно вошла внутрь. Мне хватило нескольких минут общения с Лэндри, чтобы распознать признаки семьи, отношения в которой уже давно накипели и котел готов взорваться. Было кое-что и в самом Джиме Лэндри, очень знакомое по работе. Мне пришлось повидать немало злых, агрессивных мужчин, которые стремятся контролировать ситуацию любой ценой.

Жаль, что не удалось поработать с этой семьей до трагедии. Сложилось бы тогда все по-другому, я не знаю. Возможно, и нет. Но я настолько зациклилась на Коре и на том, как ей справиться с психологической травмой, вызванной нападением и страшными ранами, что упустила из виду важный вопрос: что и, главное, по какой причине произошло перед тем, как девочку нашли.

4 ноября 2017 года

Вчера после школы Вайолет пришла ко мне в гости, и мы отлично повеселились. Сначала немного попрыгали на батуте, а потом я показала ей свою спальню. Вайолет заявила, что у меня самая крутая в мире комната.

Как оказалось, у нас много общего. Мы обе обожаем пиццу с сыром и любим рисовать. У меня-то получается разве что неплохо, а вот у Вайолет выходит действительно потрясающе. Она показала мне несколько фотографий, которые сделала в своем ноутбуке. Я посоветовала ей, когда вырастет, обязательно заняться комиксами. От этих слов Вайолет вспыхнула, но я точно знаю, что она оценила комплимент.

Потом я призналась Вайолет, что ненавижу волейбол, и она ответила, что тоже не любит командный спорт. Я сказала, что мой любимый предмет в этом году – обществознание и единственный минус, что с нами учится Джордин.

– Ну, не так уж она и плоха, – заметила Вайолет. – На днях помогла мне открыть шкафчик. К тому же в эти выходные я собираюсь к ней в гости. А ты в курсе, что ее дедушка владеет баром?

Меня так и подмывало сказать: «Ха, когда свой шкафчик пытаюсь открыть я, Джордин чморит меня без зазрения совести, но, когда помощь нужна другим, она сама милота».

Я хотела предупредить Вайолет, чтобы была поосторожнее, поскольку Джордин двулична и коварна. Я могла бы рассказать, как во втором классе Джордин подложила мне на стул шоколадное пирожное как раз перед тем, как я села, и выглядело так, будто я наделала в штаны, а еще о том, как жестоко она вела себя на волейбольной тренировке.

Но больше всего мне хотелось поведать Вайолет, как в прошлом году Джордин увела Гейба у Джеммы, которая якобы была ее лучшей подругой. Джемма первая заметила Гейба, и они вроде как «встречались», что полная ерунда, поскольку в пятом классе это означает лишь сидеть рядом на школьных футбольных матчах.

Потом Джемма заболела мононуклеозом, а когда через несколько недель вернулась в школу, Гейб уже встречался с Джордин. Джемма целую неделю с ней не разговаривала, а Джордин, как всегда, изображала из себя невинную жертву. Как будто Джемма сама во всем виновата. А та, конечно же, простила подругу.

Честно говоря, я бы на месте Джеммы, наверное, поступила бы так же. Кому охота враждовать с Джордин.

Но не успела я раскрыть Вайолет глаза, как в дверь постучала сестра и крикнула, что за Вайолет приехала мама.

А потом зазвонил домашний телефон, я подошла ответить и сто раз переспрашивала, но на другом конце провода молчали, поэтому я просто повесила трубку.

Это происходило раз пять, пока не вмешалась мама и не заявила звонящему, что у нас есть определитель номера и она сообщит в полицию о домогательствах. Определителя у нас нет, но телефонные звонки прекратились. Бьюсь об заклад, это была Джордин.

Томас вытаскивает мокрую куртку Джордин из стиральной машины. Кровь, похоже, полностью отмылась. Он подносит ткань к самому лицу, чтобы лучше рассмотреть. Тянет залить пятно отбеливателем, но он быстро отказывается от этой идеи. Подумаешь, пятнышко крови. У детей то и дело течет кровь. Вот и оба сына в детстве вечно ходили заклеенные пластырем, поскольку собирали все порезы, царапины и ссадины.

Но мучительные сомнения продолжают тесниться в голове. Как бы Томас ни любил внучку, дьявольская жилка в ней всегда была. Острый язык и вспыльчивый нрав. Как-то раз – Джордин тогда не было еще и шести – позвонили из подготовительной школы и сказали, что внучка до синяка ущипнула одноклассницу.

– Почему? – спросила Тесс, желая понять.

Джордин нахмурилась и ответила:

– Она заняла мое место на ковре. Я ей велела убираться, но она даже не двинулась.

В другой раз на футбольной тренировке Джордин отправили на скамейку запасных за то, что подставила подножку противнику. Внучка клялась, что сделала это не специально, и Томас хотел ей верить, но в прошлом году был и другой инцидент, когда Джордин хлопнула дверцей шкафчика по руке одноклассницы, сломав той два пальца. Опять же, внучка настаивала, что это несчастный случай, но пострадавшая не согласилась, как и ее мать. Джордин на день отстранили от занятий.

Но все же эти примеры несопоставимы с тем, чтобы ударить кого-то ножом, и Томас отбрасывает сомнения. Бросает влажную куртку Джордин в сушилку, выбирает нужную скорость и выходит, чтобы наконец выпить чашку кофе. Голова раскалывается от недостатка кофеина и резкого запаха чистящего средства.

Томас смотрит на часы. Через пятнадцать минут им нужно быть в полицейском участке, а Джордин все еще копается у себя в спальне. Томас хватает метлу, прислоненную в углу, и яростно стучит ручкой в потолок, а Джордин в ответ два раза топает ногой. Раньше Тесс ругала их обоих за такой шумный способ общения, но с годами перестук превратился в своеобразную веселую игру между дедом и внучкой. Вот только сегодня ему совсем не весело.

Томас наливает кофе в кружку, которую Джордин сделала для него во втором классе, и делает неуверенный глоток. Желудок крутит на нервной почве. Когда мальчики были маленькими, полицейский, а то и помощник шерифа частенько заглядывали сюда. Да и неудивительно, учитывая отсутствие контроля над Донни и Рэнди.

Очередная уловка-22 [44], как считал Томас. Если пускать мальчиков в бар, где они с Тесс могли бы за ними присматривать, то сомнительные клиенты (а таких большинство) наверняка заразят их дурными привычками. А если позволить сыновьям расти без надзора, то с их нравом они сами найдут на свою голову неприятностей, и ни Томас, ни Тесс не смогут защитить их. Неудивительно, что Донни и Рэнди нередко попадали в передряги и оказывались не в ладах с законом.

Сколько раз шериф Тейт доставлял ребят к родному крыльцу в подпитии, а то и пьяными в лоскуты, после того как они залезали на участок какого-нибудь бедного фермера и дразнили коров. «Да ладно, просто безобидные шалости», – говорил Томас жене, когда мальчики, бледные с похмелья, уходили к себе и не могли его слышать.

«Ага, пока кто-нибудь не пострадает», – отвечала Тесс, и этот обмен репликами превратился в семейную шутку. В то время им было совсем не весело, но, когда Рэнди наконец окончил среднюю школу и поступил в ближайший двухгодичный колледж, родители испытали огромное облегчение. Донни пошел своим путем и уехал из Айовы в колледж в Орегоне. С глаз долой, из сердца вон, думал тогда Томас. И все улеглось – по крайней мере, на несколько лет. Пока Рэнди не появился на пороге с четырехлетней круглолицей вспыльчивой малышкой, и тревога вновь поселилась в сердцах супругов. На этот раз о Джордин.

Томас снова стучит в потолок ручкой метлы. С годами он обнаружил, что с девочками, во всяком случае с Джордин, все по-другому и гораздо сложнее. У мальчиков бывало только два настроения: легкомысленное и сонливое. У Джордин же настроений слишком много, даже считать не стоит. Но Томас обожал эту девчушку.

Он был уверен, что и Тесс испытывает те же чувства, хотя они никогда об этом не говорили. Может быть, потому, что Бетси они так и не успели толком полюбить. А у Джордин были такие же круглые щеки, такой же вдовий мысок волос на лбу и такая же манера хохотать до колик в животе, как у их дочери.

Томас понимает, что Джордин вступает в пору взросления, что в ближайшие годы дерзостей будет гораздо больше, чем нежностей, и до смерти боится, что Тесс не окажется рядом в такой сложный период. Она нужна Джордин. Она нужна ему. Томас старается не думать о жизни без Тесс. Жена просто упала, неудачно упала, но она вынослива. Черт, она ведь терпела его все эти годы. Неужели не сумеет пережить такую досадную неудачу, как сломанное бедро?

Вздохнув, Томас перестает стучать в потолок и поднимается по лестнице. Толкает дверь внучкиной спальни и обнаруживает, что она пуста, но вокруг царит характерный беспорядок. Наверное, Джордин в ванной.

Школьный ранец, который внучка брала с собой к Коре Лэндри на ночь, стоит посреди пола. Томас наклоняется и вытаскивает спортивные штаны и футболку университета Грейлинга, которые Джордин носит вместо пижамы, и кидает в постоянно растущую кучу белья для стирки. Рука задевает что-то мягкое, и Томас обнаруживает Эллу – серо-розовую плюшевую слониху, которую, по словам самой Джордин, она давно переросла, но которая почему-то постоянно оказывается у нее в постели. Он прижимает Эллу к носу и вдыхает знакомый запах внучки: сочетание ароматов ее шампуня и любимой жвачки «Джуси фрут».

Продолжая копаться в ранце, Томас вытаскивает пару носков и нижнее белье, а также расческу и зубную щетку, запечатанные в пластиковый пакет. Под руку попадается учебник обществознания. Тяжелый, он выпадает из неловких пальцев и сильно ударяется о пол, выпуская в воздух сложенный листок бумаги цвета слабого чая, тонкой, как луковичная шелуха. Томас тянется за листком. Распухшими, артритными пальцами его трудно поднять, но после нескольких попыток все-таки удается подцепить бумажку.

Томас отодвигает стопку книг в изножье кровати Джордин и садится, чтобы рассмотреть листок получше. Осторожно разворачивает бумагу и сразу же узнает летящий почерк внучки. Вверху аккуратно выведено: «Питч», а ниже – удивительно подробная карта места, похожего на заброшенный вокзал. Под ромбовидным компасом в правом верхнем углу изображены заколоченное здание станции, сеточка железнодорожных путей и полдюжины прямоугольников, обозначающих товарные вагоны.

Томасу очень хочется верить, что карта – это домашняя работа Джордин для урока обществознания, но если накануне ночью его внучка с двумя подружками пробрались на станцию, какое уж тут школьное задание. Две девочки – одна с косами, у другой с волосы собраны в высокий хвост – прячутся за одним из товарных вагонов, их круглые рожицы кривятся злорадными ухмылками. Джордин и Вайолет. Третья девочка, поменьше двух других, стоит совсем одна посреди рельсов, вместо рта у нее круглое черное пятно, по-видимому изображающее вопль.

Он внимательнее рассматривает рисунок, и среди тонких карандашных штрихов, изображающих озимую пшеницу рядом с вокзалом, обнаруживает какое-то пятно, скорее даже смутную тень. Томас подносит бумагу к окну, где посветлее. Да. Там, среди трав, вырисовывается смутная, безликая фигура человека, которая отчего-то наполняет необъяснимым трепетом.

Томас снова думает о пятне крови, которое только что отстирал с куртки Джордин. Потом складывает листок пополам, еще раз пополам и еще, пока тот не становится размером с толстую почтовую марку. Кладет в карман и выходит в коридор.

– Джордин, – хрипло окликает он. – Нам нужно идти. Уже пора.

9 ноября 2017 года

Мы с Вайолет последние несколько недель каждый день обедаем вместе. Она молчаливая, как и я, но иногда мы все же разговариваем. Я даже призналась ей, что мне нравится Гейб, и, затаив дыхание, ждала ее возражений, что для меня он слишком клевый или пользуется слишком большим успехом, но она ничего такого не сказала. А просто кивнула, как будто это само собой разумелось.

Нам даже не нужно постоянно болтать. Иногда мы просто сидим и молча едим, и это не кажется странным. Вайолет обычно берет горячий обед, а я приношу еду из дома. Вайолет, наверное, питается по талонам. Я так думаю, потому что последние три дня официантка давала ей только бутерброд с арахисовым маслом, несколько долек яблока да пакет молока. Как говорит моя сестра, именно так кормят детей, чьи родители не оплачивают вовремя счет за обеды.

Мама всегда упаковывает мне бутерброд, мандарин, пакетик чипсов и какой-нибудь десерт. Сегодня она положила печенье в виде Коржика из «Улицы Сезам». Я разломала его пополам и предложила Вайолет, но она поблагодарила и отказалась. А я все равно положила половинку печенья ей на поднос.

На днях мама подбросила нас с Вайолет на школьный баскетбольный матч. Я волновалась, потому что почти никогда не хожу на баскетбольные матчи. Гейб уже был там и помахал нам, приглашая сесть рядом с ним и его друзьями. Джордин устроилась позади, и я чувствовала, как она с третьего ряда сверлит меня взглядом.

Во время игры Гейб попросил у меня номер моего мобильного, и пришлось сказать, что у меня нет телефона. Вайолет тут же дала Гейбу свой номер и предложила нам в любое время переписываться с ее смартфона. Никто раньше не делал для меня столько хорошего.

Вайолет решила для нашего исследовательского проекта взять городскую легенду о шипучей карамели и газировке. Оказывается, брат рассказывал ей, что мальчишка из старой рекламы хлопьев съел такие конфеты и запил их кока-колой, а потом желудок у него взорвался и он умер. Я никогда не ела шипучую карамель, и Вайолет пообещала, что попросит маму принести домой несколько пачек из магазина с заправки, где она работает, и даст мне попробовать.

За ужином я рассказала маме, папе и сестре о нашем проекте и о том, какой мистер Довер крутой, потому что не разрешил Гейбу с напарником делать проект о женщине, у которой лопнули ягодичные импланты. Кстати, многие хотели исследовать мерзкие легенды об убийствах, призраках, сексе и прочем. Тогда мистер Довер заявил: если мы не хотим, чтобы наших бабушек тошнило от таких докладов, следует выбрать другую тему.

Позже Кендалл сообщила мне, что мистер Довер извращенец. И велела приглядеться, как он пялится на девушек с большими сиськами, – тогда, дескать, сама пойму. Но от ее слов меня аж замутило. Мистер Довер преподает здесь всего несколько лет. Некоторые говорят, что он перешел к нам из-за проблем в прежней школе. Но вряд ли там было что-то серьезное. Его бы не взяли в нашу школу, сделай он что-то плохое, правда же?

Мистер Довер славный. Высокий, с длинными волосами, которые он во время урока то и дело убирает с глаз. У него молодое лицо, но одевается он как учитель (за исключением тех случаев, когда наряжается как Пол Ревир или Эйб Линкольн): брюки цвета хаки, рубашка на пуговицах, непременно галстук. Я велела сестре заткнуться, потому что мистер Довер – самый хороший учитель в школе и действительно заботится об учениках. А потом поднялась в свою комнату и расплакалась, сама не знаю почему.

Но следующие несколько дней я все-таки приглядывалась к мистеру Доверу. И не заметила, чтобы он особо смотрел на какие-то там сиськи; правда, на уроке он вроде бы чаще говорит с девочками, чем с мальчиками. На уроке обществознания я шепнула Вайолет, что моя сестра назвала мистера Довера извращенцем, но она только рассмеялась. И в ответ прошептала:

– Эй, а ведь отличная тема для наших городских легенд. «Мистер Довер: учитель обществознания или растлитель малолетних?»

Я тоже рассмеялась, но стало противно, что я вообще заговорила об этом. Ведь мистер Довер мне нравится.

Джордин тут же сунула нос и поинтересовалась, над чем мы смеемся, но Вайолет, слава богу, ответила, что над всякой ерундой. Могу себе представить, как Джордин всем растреплет, что я назвала мистера Довера извращенцем. Джордин присела и несколько минут говорила с нами о нормальных вещах. Даже похвалила мои сережки.

Но тут внезапно раздалось многозначительное покашливание, и когда я обернулась, к нам шел мистер Довер. Он встал позади Джордин, совсем близко, положил обе руки ей на плечи и произнес:

– Дамы, не хочется прерывать ваш разговор, ведь он явно очень важен для вас, но у нас есть работа.

У Вайолет глаза стали квадратные, и она бросила на меня взгляд, говорящий: «О боже, ты права, он действительно извращенец!» А потом залилась смехом, и я тоже. Джордин посмотрела на нас как на сумасшедших, но тоже засмеялась, хотя не понимала над чем. А Вайолет хохотала так, что дошло до икоты. Тут уже развеселились все.

– Иди выпей воды, Вайолет, – посоветовал мистер Довер, снимая наконец руки с плеч Джордин. Остальным он сказал: – Все, отбой, шутки кончились, откройте учебники на двадцать четвертой странице.

Вайолет поспешно выскочила из класса, не переставая икать. Я вытащила учебник по обществознанию и посмотрела на Джордин, а она мне улыбалась. Причем вполне по-дружески. Может, она и впрямь не так плоха, как я думала.

Мара Лэндри появилась у меня в кабинете в тот же вечер. Я сидела за письменным столом и просматривала заметки, которые делала в течение дня. По опыту, мои маленькие пациенты обычно беспокоятся, когда во время наших сеансов я записываю наблюдения, и, как правило, начинают сосредоточенно пытаться понять, что я о них пишу, вместо того чтобы делиться своими чувствами.

Солнце уже спускалось за липы, растущие вдоль улиц кампуса, когда в дверь неуверенно постучали.

– Входите! – крикнула я, думая, что один из интернов или моих приятелей зашел поговорить о своем пациенте. Дверь открылась; на пороге нерешительно мялась Мара Лэндри. – Миссис Лэндри? – удивилась я. Вот уж не ожидала, что она придет после первой же нашей встречи, особенно если учесть реакцию на меня ее мужа. – Прошу вас, заходите. Как там Кора?

– Мне не хочется вас отрывать. Я знаю, уже поздно, и вы, наверное, торопитесь домой, – извиняющимся тоном произнесла она.

– Вы меня нисколько не отрываете. Садитесь, пожалуйста, – пригласила я.

Мара Лэндри выглядела измученной. Осунулась и побледнела, плечи поникли, словно события дня давили на нее непомерным грузом, под которым она задыхалась. И такой взгляд я не раз замечала у родителей, сходящих с ума от тревоги.

– Я ненадолго. Просто хотела поблагодарить, что зашли, и попросить прощения за мужа. Я знаю, что Джим не совсем… – Она изо всех сил пыталась подобрать нужное слово, поэтому я вмешалась, чтобы спасти ее:

– Не извиняйтесь. Я все понимаю. Расскажите о Коре. Операция была удачной?

– Врач сказал, что все прошло хорошо, учитывая тяжесть травм. – Лицо Мары на мгновение скривилось: она изо всех сил пыталась сохранить самообладание. Я терпеливо ждала, и она продолжила: – Но останутся шрамы… – Мара помахала пальцами возле щеки. – Однако все могло быть намного хуже, а Кора – девочка сильная, хоть и невысокая. Она придет в норму. Мы все придем в норму.

– Кора очнулась от наркоза? – спросила я. – Боли сильные?

– Не очень, – покачала головой Мара. – Ей дают успокоительное, и она пока еще не совсем в себе. Но боится. Сильно напугана, я вижу. Вроде задремывает, а потом резко просыпается и плачет. Я снова и снова говорю, что теперь никто ее не тронет, что она в безопасности, но… дочка продолжает умолять своего мучителя остановиться, перестать, больше не делать ей больно. Джим прямо с ума сходит. Полицейские нам сейчас мало что рассказывают. Просто говорят, что ведется расследование и нам сообщат, как только появится информация, которой можно поделиться.

Я сочувственно кивала: не раз слышала такое от родственников жертв преступления.

– Моя старшая дочь Кендалл плачет не переставая, не может смотреть на Кору, говорит: «Мне даже сидеть рядом с ней в палате страшно». Моя семья разваливается, доктор Гидеон. – Голос у Мары дрогнул. – Вот только что мы пожелали Коре и ее подругам спокойной ночи, а через какой-то час нашу доченьку находят рядом с железнодорожными путями полуживую и всю в крови.

– Остальные девочки не пострадали? – поинтересовалась я.

– Нет, насколько мне известно. В приемном покое мы столкнулись с мамой Вайолет, но она сказала, что у дочери просто шок. Вайолет продержали в палате какое-то время, успокоили и отпустили домой. – Мара прижала пальцы к губам, а потом пролепетала дрожащим голосом: – О боже, я говорю ужасные вещи. Я только рада, что Вайолет цела. Действительно рада.

– Конечно, – откликнулась я.

– Мне пора к Коре. – Мара взялась за ручку двери. – Но завтра с утра… у вас найдется время зайти к ней?

– Конечно, – отозвалась я. – Часов в восемь или около того подойдет?

– Пожалуй, лучше ближе к девяти, – предложила Мара, а я подумала, что тогда ее мужа, скорее всего, не будет рядом. Плохой знак, если один родитель готов работать со мной, а другой нет, но еще не все потеряно.

– В девять будет в самый раз, – заверила я несчастную мать. – Попробуйте сегодня немного поспать, а утром увидимся.

Я смотрела, как Мара устало бредет по коридору. Я видела такое сотни, а то и тысячи раз: нетвердую, почти пьяную походку тех, кого судьба неожиданно занесла в самый центр трагического события. Душевное равновесие Мары сейчас нарушено, но со временем, если ей помогут и если повезет, она соберется с силами и позаботится, чтобы ее семья прошла и через это, и через все остальное, что еще им предстоит.

Хоть я и клялась себе уйти с работы в разумное время, но в тот вечер вернулась домой много позже девяти. Там, как обычно, было темно и тихо. Я проворно раздевалась, торопясь в душ, но не могла отогнать мысли о Коре Лэндри, о том, что с ней случилось в заброшенном депо. Мир оказался опасным местом даже для маленькой девочки из захолустного городка в Айове.

После душа я облачилась в любимые спортивные штаны и толстовку с логотипом команды «Волки» Университета Грейлинга. Больше всего мне хотелось лечь спать, но вместо этого я налила бокал вина, открыла ноутбук и вошла в защищенную онлайн-систему больницы. Просмотрев медицинские карты Коры Лэндри, я узнала, что девочка родилась в больнице на пять недель раньше срока. Некоторое время провела в отделении интенсивной терапии и за минувшие годы несколько раз наведывалась в специализированное педиатрическое отделение. Причем в последний раз – как раз незадолго до нападения.

Я открыла ее файл на этом отделении. Восемь месяцев назад Кора была на плановом осмотре и в целом выглядела здоровой. Правда, девочка была мелковата: по росту и весу немного отставала от сверстников. Врач написал, что все беседы о школе и отношениях с одноклассниками вызывают у пациентки сильнейшую тревожность и смятение. Он обратился с этой проблемой к ее родителям, но те именно тогда и решили отказаться от любого психологического или медикаментозного лечения.

Врач также отметил у Коры на внутренней стороне предплечий множество царапин на разных стадиях заживления. Девочка объяснила, что это кошка постаралась, и доктор предложил безрецептурную мазь с антибиотиком.

Я закрыла ноутбук и включила телевизор. Просмотрела каналы в надежде найти какой-нибудь бессмысленный ситком, но наткнулась на видеорепортаж журналиста перед приемным отделением больницы. Слоган гласил: «Главный подозреваемый в нападении на подростков на вокзале – городская легенда?»

Я увеличила громкость. Репортер вещал на камеру, а вокруг ярко-красного огонька скорой помощи у него над головой мельтешил рой насекомых.

– Два подростка стали предполагаемыми жертвами персонажа старой городской легенды, известного как Джозеф Уизер, – рассказывал журналист. – Наши источники сообщают, что сегодня утром две двенадцатилетние девочки были госпитализированы после жестокого нападения на путях заброшенного железнодорожного вокзала в Питче, штат Айова. Хотя полиция и сотрудники больницы хранят молчание о расследовании и состоянии пострадавших, анонимный источник сообщил нашему каналу, что одна из жертв указала на Джозефа Уизера.

– О господи, – пробормотала я и увеличила громкость.

Репортер сверился с блокнотом, а затем снова перевел взгляд на камеру:

– Согласно легенде, Джозеф Уизер начал свою преступную деятельность еще в сороковых годах прошлого века, более семидесяти пяти лет назад. И хотя официально Уизеру приписывали пропажу всего нескольких молодых девушек, жители округа Джонсон на протяжении многих лет уверяли, что именно в дни исчезновения девушек видели некую призрачную сущность, по описанию похожую на Уизера. Сегодня вечером небольшое сообщество Питча находится в состоянии повышенной готовности и с нетерпением ждет официального заявления правоохранительных органов о том, что случилось с девочками. Оставайтесь на нашем канале, чтобы не пропустить самые свежие новости об этом странном и пугающем деле.

Репортаж окончательно укрепил меня в намерении заняться случаем Коры. Омерзительно, я знаю. Тут смешалось все: уязвимая маленькая девочка; преступление, совершенное явно вымышленным злодеем; семья на грани распада. Сложная и интересная задача. Я была готова к ней. Если честно, мне прямо-таки не терпелось приступить.

10 ноября 2017 года

Вот так: в группе нас вдруг стало трое и тема теперь совсем другая. Дина Салас со всем семейством внезапно перебралась в Сент-Луис, поэтому мистер Довер спросил у нас с Вайолет, можно ли Джордин присоединиться к нашей команде.

Как будто у нас был выбор. Конечно, мы не стали отказываться, хоть я и хотела. Мы с Вайолет за это время очень сдружились, и появление Джордин – не самая приятная новость. Иногда ее очень трудно понять. Сегодня она целится тебе волейбольным мячом в голову, а на следующий день улыбается, будто вы лучшие подруги.

К тому же Джордин совсем не обрадовалась, когда мистер Довер предложил ей подключиться к нашему проекту. Бросила:

– Вы действительно намерены возиться со всякими карамельками и колой? – И добавила, что все это детский лепет.

Мы с Вайолет переглянулись, не решаясь возразить. Я хотела предложить Джордин найти другую группу, если ей не нравится наша идея, но, конечно же, не произнесла ни звука.

– Вот послушайте-ка, над чем работали мы с Диной. – Она огляделась, проверяя, не подслушивает ли кто.

Я покосилась на Вайолет и закатила глаза, она тоже посмотрела на меня, словно говоря: «Ну и чумовая». Джордин наклонилась так близко, что я почувствовала в ее дыхании запах тако из закусочной.

– Джозеф Уизер, – прошептала она, как будто мы должны были знать, о чем речь.

Конечно, я слышала о Джозефе Уизере. Знала, что это какой-то призрак, но не понимала, почему все должны его бояться. К счастью, тут заговорила Вайолет и спросила, кто такой этот Джозеф Уизер, так что я не почувствовала себя полной дурой.

Разумеется, как только Джордин собралась нам рассказать, сработала пожарная сигнализация, и следующие пятнадцать минут нам пришлось провести на улице. К тому времени, как мы вернулись в класс, прозвенел звонок, и Джордин так и не успела объяснить нам суть легенды.

Вот это да! Когда мы с Вайолет и Джордин собирались на следующий урок, Гейб пошел с нами. Причем протиснулся между мной и Вайолет. Джордин моментально скуксилась. Гейб спросил Вайолет, нравится ли ей Питч, она покраснела и ответила, что, в общем, тут неплохо. Затем он сказал: «Увидимся за обедом» – и, клянусь, смотрел прямо на меня! Джордин фыркнула и до конца дня обходила нас стороной, что меня вполне устраивало.

Вайолет разрешает мне когда угодно переписываться с Гейбом по ее телефону, но я стараюсь не занимать трубку слишком часто и надолго. Конечно, лучшие подруги не должны отказывать в помощи только потому, что у одной есть парень, а у другой нет, хотя и меру надо знать. Ладно, может, Гейб еще не мой парень, но, думаю, не прочь позвать меня на свидание. Если Джордин не станет путаться под ногами. У меня никогда раньше не было парня, а Гейб идеально подходит. Жизнь-то налаживается! Это будет хороший учебный год. Я чувствую.

Капрал Уилсон: Итак. Мы в полицейском управлении Питча, присутствуют капрал Бри Уилсон, Джордин Петит и ее дед Томас Петит. Для протокола, мистер Петит: вы разрешаете своей внучке Джордин ответить на вопросы о событиях пятнадцатого и шестнадцатого апреля, верно?

Томас Петит: Да.

Капрал Уилсон: Вы отказываетесь от права на присутствие адвоката при допросе?

Томас Петит: Мы хотим сделать все возможное, чтобы помочь. Джордин ответит на любые ваши вопросы.

Капрал Уилсон: Еще раз для протокола, мистер Петит: вы отказываетесь от права на присутствие адвоката на допросе?

Томас Петит: Да.

Капрал Уилсон: Кроме того, наш разговор записывается. Назови, пожалуйста, свое полное имя.

Джордин Петит: (неразборчиво)

Капрал Уилсон: Пожалуйста, говори четко и громко.

Джордин Петит: Джордин Энн Петит.

Капрал Уилсон: Сколько тебе лет, Джордин?

Джордин Петит: Двенадцать.

Капрал Уилсон: Какого числа ты родилась?

Джордин Петит: Второго февраля.

Капрал Уилсон: Значит, не так давно у тебя был день рождения?

Джордин Петит: Да.

Капрал Уилсон: Что тебе подарили?

Джордин Петит: Кое-какую одежду. Мобильный.

Капрал Уилсон: Смартфон? Какой замечательный подарок. А у многих твоих друзей есть такие?

Джордин Петит: У некоторых. Что случилось с Корой? Она в больнице?

Капрал Уилсон: Ты беспокоишься о Коре?

Джордин Петит: Вы сказали, что ее ранили.

Капрал Уилсон: Я?

Томас Петит: Да, Бри. В баре ты упомянула, что Кору и Вайолет увезли в больницу.

Капрал Уилсон: Пожалуйста, мистер Петит, пусть отвечает Джордин. Здесь нет верных или неверных ответов. Важен любой.

Джордин Петит: Вы сказали, что кто-то ранил Кору и Вайолет.

Капрал Уилсон: Хорошо. Ты ночевала у Коры?

Джордин Петит: Да.

Капрал Уилсон: В воскресенье вечером?

Джордин Петит: Сейчас весенние каникулы, поэтому на той неделе уроков не будет.

Капрал Уилсон: Во сколько ты отправилась к Коре?

Джордин Петит: Гм. Думаю, около шести. Дедушка меня отвез.

Капрал Уилсон: И Вайолет Кроу тоже была там? А она когда приехала?

Джордин Петит: Позже меня. Около половины седьмого. Ее брат с друзьями подвезли.

Капрал Уилсон: Брат Вайолет?

Джордин Петит: Да. Макс. И его друзья.

Капрал Уилсон: Как зовут друзей, ты знаешь?

Джордин Петит: Кажется, парня зовут Клинт.

Капрал Уилсон: А его фамилия тебе известна?

Джордин Петит: Нет. В машине была еще девушка, подруга Макса, Никки.

Капрал Уилсон: Ты знаешь, на какой машине они приехали?

Джордин Петит: Точно не скажу.

Капрал Уилсон: Хотя бы какого цвета или сколько у нее дверей.

Джордин Петит: Не помню. Цвет синий, а может, черный.

Капрал Уилсон: Хорошо. После приезда Вайолет чем вы занимались?

Джордин Петит: Ели пиццу и болтали.

Капрал Уилсон: О чем говорили?

Джордин Петит: Да так, о школе и всякой ерунде.

Томас Петит: Какое это имеет отношение к делу? Джордин, ты знаешь что-нибудь о том, что случилось с Корой и Вайолет? Ты что-нибудь видела?

Капрал Уилсон: Мистер Петит, прошу вас воздержаться от комментариев. Слушайте молча, пожалуйста. Мы доберемся и до этого. Я просто пытаюсь составить хронологию событий. А теперь… Джордин, что вы делали после того, как съели пиццу?

Джордин Петит: Играли. В «Галиматью» и «Говори!».

Капрал Уилсон: Родители Коры были дома?

Джордин Петит: Да, и ее сестра тоже.

Капрал Уилсон: Они провели дома всю ночь?

Джордин Петит: Ее родители точно спали. Насчет Кендалл не знаю.

Капрал Уилсон: А что вы с подругами делали дальше?

Джордин Петит: Фильм смотрели.

Капрал Уилсон: Какой?

Джордин Петит: «Сплит», и ели попкорн.

Капрал Уилсон: «Сплит»? О парне со множественным расщеплением личности? Довольно взрослый фильм для двенадцатилетних.

Джордин Петит: Наверное.

Капрал Уилсон: Вы посмотрели фильм, а потом что?

Джордин Петит: Да в общем-то и ничего. Просто сидели у Коры в комнате и болтали. Потом спать легли.

Капрал Уилсон: В котором часу?

Джордин Петит: Думаю, в полночь.

Капрал Уилсон: Ну а дальше?

Джордин Петит: Нам не спалось и стало скучно. Мы решили пойти прогуляться.

Капрал Уилсон: А это когда было?

Джордин Петит: Не знаю. Поздно.

Капрал Уилсон: Уже после полуночи?

Джордин Петит: Да.

Капрал Уилсон: Значит, вы оделись?

Джордин Петит: (неразборчиво)

Капрал Уилсон: Кора предупредила родителей, что вы уходите?

Джордин Петит: Нет.

Капрал Уилсон: Может, хоть записку оставила?

Джордин Петит: Нет. Мы просто ушли. Думали, что вернемся до того, как кто-нибудь проснется.

Капрал Уилсон: И куда вы направились?

Джордин Петит: Да куда глаза глядят. Дурацкая идея. Я хотела вернуться, но Кора и Вайолет отказались.

Капрал Уилсон: Отказались?

Джордин Петит: Они надумали пойти на вокзал, а я сказала, что это слишком далеко. Я продрогла и хотела вернуться. И устала.

Капрал Уилсон: Итак, ты решила пойти к себе домой?

Джордин Петит: Да. Мы живем недалеко от вокзала.

Капрал Уилсон: Значит, ты была на вокзале?

Джордин Петит: Нет. Я же говорила вам, что не ходила туда.

Капрал Уилсон: А Коре и Вайолет ты сообщила, что собираешься домой?

Джордин Петит: Нет. Они будто взбесились. Я просто ушла.

Капрал Уилсон: Взбесились? Как это?

Джордин Петит: Не знаю… просто злобничали, и все. Не слушали меня, когда я звала их вернуться.

Капрал Уилсон: Вы кого-нибудь видели во время прогулки? С кем-нибудь разговаривали?

Джордин Петит: Нет.

Капрал Уилсон: А какие-нибудь машины во время прогулки вам встречались?

Джордин Петит: Не знаю. Было поздно и темно. Не припомню, чтобы мимо нас проезжали машины. Но одну я все-таки видела. Не рядом, в конце соседней улицы. Машина не двигалась, но внутри горел свет.

Капрал Уилсон: На какой улице?

Джордин Петит: Не знаю. Вроде на Двадцать второй.

Капрал Уилсон: Значит, ты была на Двадцать второй улице?

Джордин Петит: Нет, я, типа, просто видела там машину. Но не уверена. Не знаю я! Не помню!

Капрал Уилсон: Хорошо, Джордин, успокойся, все в порядке. У тебя отлично получается. Итак, ты ушла, не дойдя до вокзала. Как ты добралась домой? По каким улицам шла?

Джордин Петит: Не знаю. Просто шла, и все. Срезала через дворы, чтобы быстрее добраться до дому.

Капрал Уилсон: А когда вернулась домой, дедушке сказала?

Джордин Петит: Нет. Просто легла спать.

Капрал Уилсон: Расскажи подробно, что именно ты делала.

Джордин Петит: Открыла дверь…

Капрал Уилсон: У тебя есть ключ от дома? Джордин, смотри на меня, а не на дедушку. У тебя есть ключ от дома?

Джордин Петит: Да, в школьном ранце. Я открыла дверь. Переоделась в пижаму и легла спать.

Капрал Уилсон: И впервые услышала о Коре и Вайолет, когда я пришла к твоему дедушке в бар?

Джордин Петит: Да.

Капрал Уилсон: Что ты можешь мне рассказать о вашем проекте, связанном с легендой о Джозефе Уизере?

Джордин Петит: Ничего. Просто школьное задание.

Капрал Уилсон: Один из телеканалов сообщает, что на Кору напал человек, выдававший себя за Джозефа Уизера.

Джордин Петит: Это уже показали в новостях? Нет, я ничего такого не знаю. Мы просто пошли гулять.

Капрал Уилсон: Недалеко от того места на путях, где обнаружили Кору, мы нашли несколько пивных бутылок. У тебя в ранце, случайно, не было спиртного?

Джордин Петит: Что? Нет!

Капрал Уилсон: Но ранец у тебя с собой был?

Джордин Петит: Да.

Капрал Уилсон: Почему? Ты же сказала, что после прогулки вы собирались вернуться к Коре домой. Зачем брать с собой на прогулку школьный ранец, если в нем нет ничего нужного?

Джордин Петит: Не знаю. Я просто взяла его, и все.

Капрал Уилсон: У тебя пока нет проблем, Джордин. Но они непременно появятся, если я узнаю, что ты мне лжешь. Мы должны выяснить, кто оставил рядом с вокзалом пивные бутылки. Они служат доказательством.

Джордин Петит: (неразборчиво)

Томас Петит: Просто скажи правду, Джордин. Это важно. Ты взяла пиво из бара? Знаешь, я ведь могу проверить кладовку и пересчитать бутылки.

Джордин Петит: (Слышен плач.) Да. Я взяла пиво. Прости меня. Мы просто хотели попробовать.

Капрал Уилсон: Значит, вы отправились на вокзал и там выпили пива?

Джордин Петит: Нет, по дороге туда. На прогулке.

Капрал Уилсон: Но бутылки бросили на путях?

Джордин Петит: Не знаю. Видимо.

Томас Петит: Господи, Джордин. Почему ты сразу не сказала?

Джордин Петит: Прости меня. Мы попробовали пиво, но нам не понравилось. Тогда мы его выбросили, и я сказала Коре и Вайолет, что иду домой. И ушла. Клянусь.

Капрал Уилсон: Джордин, нам понадобятся твои отпечатки пальцев. Не волнуйтесь, мистер Петит, это обычное дело. Итак, Джордин, вы пошли на вокзал, там выпили немного пива, и ты ушла. А Кора и Вайолет остались. Больше ты ничего не хочешь мне рассказать?

Джордин Петит: Нет, больше ничего. Они хотели остаться, а я не хотела, поэтому пошла домой. Честное слово.

Капрал Уилсон: В здании вокзала или на путях вы никого не видели? Вообще кого-нибудь видели?

Джордин Петит: Нет.

Капрал Уилсон: Как по-твоему, кто мог преследовать Кору?

Джордин Петит: Даже не представляю. А что с Вайолет? Все хорошо?

Капрал Уилсон: Ну, обе твои подруги в больнице, и это все, что я могу тебе сейчас сказать. Напомни-ка, во сколько ты ушла из дома Лэндри?

Томас Петит: Ты уже задавала этот вопрос. Может, нам пригласить адвоката?

Капрал Уилсон: Вы, безусловно, имеете право вызвать адвоката. Вопрос в том, нужен ли он Джордин. Если считаете, что да, тогда пожалуйста. Я же, со своей стороны, всего лишь пытаюсь получить как можно больше сведений, чтобы помочь в расследовании. Джордин, вероятно, единственный человек, который прошлой ночью видел или слышал нечто важное. Она может и не понимать, насколько важны детали, потому-то мне и приходится задавать подобные вопросы, а иногда и не по одному разу.

Томас Петит: Я хочу помочь. И Джордин тоже.

Капрал Уилсон: Значит, вы разрешаете мне разговаривать с Джордин?

Томас Петит: Да. Конечно-конечно.

Капрал Уилсон: Итак, Джордин, во сколько вы с подружками отправились на вокзал?

Джордин Петит: Думаю, около полуночи.

Капрал Уилсон: Ты сказала, что Кора и Вайолет злобничали. Вы подрались? Дошло до физического воздействия?

Джордин Петит: Нет! Все было совсем не так!

Капрал Уилсон: Мне сказали, что ты обижала Кору, издевалась над ней.

Джордин Петит: Вовсе нет! Кора – моя подруга.

Капрал Уилсон: Значит, не издевалась? А вот свидетели, с которыми я разговаривала, утверждают, что ты ее обзывала, постила о ней всякие гадости в соцсетях. Они лгут?

Джордин Петит: Да ну, это просто глупости. Ну да, было дело некоторое время назад. Но теперь мы снова дружим. Честное слово!

Капрал Уилсон: Я слышала, возникли некоторые разногласия по поводу мальчика. Это правда, Джордин? Вы с Корой ссорились из-за мальчика?

Джордин Петит: Нет! Он тут вообще ни при чем. Дедушка, я хочу домой. Давай просто уйдем!

Томас Петит: С меня хватит! Мы можем уйти?

Капрал Уилсон: Разумеется, но вскоре придется снова поговорить. Джордин, советую тебе в следующей беседе отвечать откровеннее. Правду мы все равно узнаем, и в твоих интересах нам помочь.

11 ноября 2017 года

Сегодня я спросила Кендалл, знает ли она, кто такой Джозеф Уизер. Сестра закатила глаза и фыркнула:

– Пф-ф, да о нем любой слышал. Ты когда-нибудь гуляла по рельсам во время ночевки в гостях? – Но тут же скривилась и демонстративно прикрыла рот рукой, будто сказала что-то неприличное: – Ой, я и забыла, ты же не ночуешь в гостях.

Я возразила, что ночевки в гостях никто больше не устраивает, но она только бросила на меня весьма выразительный взгляд: мол, да-да, заливай дальше. А ведь я и в самом деле давным-давно не ночевала ни у кого в гостях. С тех самых пор, как уехала Элли. Да и тогда это было всего два раза, и мы просто смотрели фильмы и ели мороженое. А однажды поехали на велосипедах в парк, но на железнодорожные пути никогда не спускались. Я терпеть не могу паровозный гудок: вопит, словно старуха во время грозы.

Кроме того, когда я была в первом классе, два мальчика играли на путях в «кто первый струсит», и один не успел спрыгнуть и попал под поезд. Иногда мне снится, что я стою на рельсах и не могу двинуться. Машинист свистит снова и снова, а я не в силах даже пальцем пошевелить. Когда мне снится этот кошмар, я в результате падаю с кровати и просыпаюсь на полу, а мама, папа и Кендалл стоят надо мной. И мне стыдно.

Того мальчика, по-моему, звали Чарли, и вскоре после похорон его семья уехала. Может, и не стоило спрашивать у сестры о Джозефе Уизере и о том, зачем дети по ночам гуляют на железнодорожных путях, но любопытство пересилило, к тому же мне не хотелось выглядеть полной дурехой (хоть я и вовсе не такая) на следующий день, когда мы с Вайолет и Джордин начнем работать над проектом.

Кендалл продолжала меня поддразнивать тем, что я не знаю Джозефа Уизера; ей будто нравилось напоминать мне об этом. Она вообще обожает тыкать меня во что-нибудь носом.

Я хотела пропустить ее подколы мимо ушей и притвориться, будто мне все равно, но потом сдалась и взамен пообещала целую неделю делать за нее работу по дому. Кендалл даже позвала меня к себе в спальню, а уж это просто чудо из чудес: сестра давно перестала меня туда пускать. Мы сидели на ее кровати, как в детстве. Сестра поведала, что Джозеф Уизер жил в Питче миллион лет назад – на Хикори, той самой улице, где живет Вайолет. Я спросила Кендалл, в котором доме, но она велела мне заткнуться и просто слушать.

В общем, он жил в доме на Хикори-стрит с мамой, папой и двумя младшими сестрами. Джозефу Уизеру тогда было семнадцать лет, и он был влюблен в пятнадцатилетнюю девушку, которая жила напротив через улицу.

Я спросила: «А девушка его тоже любила?» – но мигом прикусила язык, когда Кендалл строго на меня взглянула.

Сестра ответила, что да, девушка отвечала ему взаимностью, но их родители сочли влюбленных слишком молодыми и приказали им больше не встречаться. Тут Кендалл замолчала и пошла закрывать дверь спальни. Тем временем в комнату прокралась наша кошка Скиттлз, и я была уверена, что Кендалл взбесится, но она даже не заметила. Было приятно вот так болтать с сестрой. Кендалл снова села рядом и, хоть дверь была закрыта, глухим шепотом дорассказала, как ночью Джозеф и девушка улизнули, спустились по железнодорожным путям и сделали это.

Должно быть, выражение лица у меня было дурацким, потому что Кендалл посмотрела на меня как на идиотку и повторила:

– Да. Они сделали это. У них. Был. Секс. – Она произносила слова раздельно и медленно, чтобы я уж точно поняла.

Я огрызнулась, что знаю про секс, хотя желудок у меня сжался, когда я произнесла это слово вслух. Мне казалось, в старые времена к таким вещам относились довольно строго, но Кендалл заявила, что во все времена многие пятнадцатилетние занимаются сексом.

Я внимательно на нее посмотрела. Кендалл как раз пятнадцать, и она очень хорошенькая. У нее длинные светлые волосы; многим женщинам, по словам мамы, за такой цвет приходится выкладывать по сто баксов в месяц в парикмахерской. Тело у Кендалл уже обретает привлекательные изгибы, а летом она покрывается золотистым загаром. Я же – бледная и никогда не загораю, сколько времени ни торчи на солнце: кожа просто краснеет и облезает, а потом снова белеет. И привлекательных изгибов у меня нет, плюс в своем классе я самая мелкая. Люди всегда считают меня младше, чем на самом деле. Интересно, а Кендалл уже делает это? Мальчишки-то нам все телефоны оборвали.

Затем я подумала о Гейбе: интересно, а занимался ли он сексом.

Кендалл велела мне закрыть рот и не притворяться удивленной. Заявила, что сексом не занимается, что в нашем городе сплошь одни неудачники и никому из них она не позволит к себе и пальцем прикоснуться. И ждет не дождется, когда свалит отсюда в колледж. Потом еще раз велела мне заткнуться и дать досказать историю, потому что ей еще домашку делать.

И поведала, что Джозеф Уизер и девушка Люси ускользнули и занялись сексом на железнодорожных путях, причем делали это не раз, но однажды ее отец их поймал. Дочь он утащил, а Джозефу пригрозил, что убьет его, если тот еще хоть раз приблизится к Люси.

Тут я задумалась о школьном проекте и о том, как мы выступим с докладом о двух подростках, делающих это на железнодорожных путях. Почему-то мне кажется, что мистер Довер не позволит нам говорить об этом. Интересно, не поздно ли поменять тему на Джонни Яблочное Семечко или Сонную Лощину [45].

Тут в спальню вошла подруга Кендалл, Эмери, и поинтересовалась, о чем мы говорим. Сестра объяснила – конечно же, попутно выставив меня полной идиоткой, – а Эмери, прыгнув на кровать, воскликнула:

– О-о-о, это же такая страшная история!

Эмери – когда не смотрит на меня как на пустое место – на самом деле довольно милая. У нее длинные густые каштановые волосы, которые, по словам Кендалл, она каждый день разглаживает утюжком. Это занимает чуть ли не целый час.

Кендалл стала рассказывать дальше. Однажды Джозеф и Люси собирались ночью встретиться на путях возле станции, но девушка так и не пришла: родные увезли ее, собравшись в одночасье и не дав даже попрощаться с возлюбленным.

Тут подключилась Эмери и сказала, что Джозеф был безутешен. Он не мог есть, не мог спать, не ходил в школу. Глаза у Эмери расширились, взгляд стал взволнованным, и она заговорила шелестящим, едва слышным голосом, словно у призрака, и я поняла, что наступает кульминация истории. Оказывается, Уизер начал околачиваться на железнодорожных путях, просто бродил там, дожидаясь Люси. Однажды он исчез, а его дом ночью сгорел дотла вместе с родными. Представляю: Джозеф Уизер в поисках потерянной любви бредет по рельсам, разбегающимся в разные стороны, увлекая его за собой. Очень романтично.

Интересно, каково это, когда любишь с такой силой, что готов на все, лишь бы быть с любимым человеком.

По словам Эмери, тогдашний шериф был уверен, что парня быстро поймают, но Джозефа так и не нашли. Сначала все думали, что он в конце концов вернется домой, но не тут-то было. А однажды ночью, несколько месяцев спустя, с церковного собрания шли домой две сестры. Ни луна, ни звезды не светили, поэтому темно было хоть глаз выколи. Девочки ничего не видели, но они все время ходили одним и тем же маршрутом, к тому же вместе им было не страшно. Однако время шло, а сестры все не возвращались домой.

Наконец глава семейства отправился на поиски и через несколько часов обнаружил тело одной из дочерей на железнодорожных путях. Ее забили до смерти. Я собиралась спросить, что случилось с другой сестрой, но побоялась, как бы Кендалл опять не шикнула на меня.

На улице темнело, и комната наполнилась тенями. Ветки большого дерева снаружи начали скрестись в окно, точно длинные пальцы. Мне хотелось включить свет, но тогда Кендалл и Эмери сочли бы меня трусихой, поэтому я взяла Скиттлз на руки и принялась ее гладить, потом прижалась лицом к шелковистой шерстке и сразу почувствовала себя лучше.

Кендалл сказала, что вторую сестру так и не нашли; она словно в воздухе растворилась. А потом добавила: через год после гибели первой девушки умерла еще одна. А потом еще и еще. И всех находили у железнодорожных путей. Одну забили до смерти, другую задушили, третью зарезали, четвертую утопили. И всех убил Джозеф Уизер. Еще сестра предрекла, что каждые несколько лет будет исчезать девушка: тех, кто понравится Джозефу, он забирает с собой.

Я даже не заметила, что затаила дыхание, пока Скиттлз не принялась царапать меня по тыльной стороне кисти, потому что я ее слишком крепко стиснула. Я разжала руки, и кошка убежала под кровать. Я решилась спросить, скольких девушек Уизер убил и скольких в итоге забрал. Кендалл только пожала плечами и велела мне убираться вон из ее комнаты: им с подругой есть чем заняться.

Но Эмери попросила Кендалл быть со мной помягче. Ей самой этот Уизер в детстве постоянно являлся в кошмарах. Я же говорю, иногда Эмери очень добрая. Вот бы хоть частичка ее доброты передалась моей сестрице!

Короче, вскоре я обнаружила странный чат под названием DarkestDoor, посвященный городским легендам и мифам. Только и нужно, что разместить вопрос по теме, и люди со всего мира поделятся своими мыслями и рассуждениями. Довольно круто. У меня пока не хватило духу создать там новую тему. Увы, мама имеет обыкновение то и дело заглядывать мне через плечо, проверяя, что я ищу и читаю в интернете.

Она прямо параноик какой-то. Знай она, что я сижу в чатах, наверняка взбесилась бы. Но на этой неделе у мамы внеклассное собрание, и она вернется домой не раньше пяти. Так что немного времени у меня будет. Кроме того, Вайолет научила меня включать режим инкогнито, чтобы никто не мог узнать, какие сайты я посещала.

Сегодня на уроке Гейб очень пристально на меня смотрел, я это заметила, и мистер Довер, очевидно, тоже, потому что заявил:

– Гейб, может, тебе стоит поговорить с Корой после занятий, а не пялиться на нее. – Даже сам Гейб рассмеялся. И все остальные, кроме Джордин.

После школы мы с Вайолет гуляли на улице, когда ей по снэпчату пришла фотка. Кто-то поймал меня с полузакрытыми глазами и дурацким выражением лица, а через весь экран было крупно написано «сука». Я даже толком не понимаю, за что меня обозвали. Вайолет пыталась меня успокоить, говоря, что Джордин просто шутит, что она постоянно всех фотографирует и пишет поверх фото глупости.

Как раз в этот момент Джордин подбежала к нам и затараторила как ни в чем не бывало. И даже пригласила меня в гости в эти выходные. Ничего не понимаю. Все очень запутано.

Когда я возвращаюсь в палату Вайолет, в дверях меня уже ждет сержант Грейди. Медсестра закончила собирать образцы крови, волоски и прочие мелкие улики, которые могли остаться.

Дочку укрыли согревающим одеялом. Она лежит на боку, лицом к стене, свернувшись калачиком, словно мохнатая гусеница. Трубка для внутривенных вливаний тянется из-под одеяла к пакету, откуда прозрачная жидкость медленно сочится в кровоток моей дочери. Вайолет выглядит невероятно маленькой и хрупкой.

– Ничего не понимаю, – подхожу я к сержанту Грейди. – Джозефом Уизером вроде звали персонажа легенды, о которой девочки делали школьный проект. Почему Вайолет заявляет, что на них напал придуманный мужик?

– Юноша, – поправляет Грейди. – Джозеф Уизер – юноша. Был юношей, – поправляется он, замечая вопросительное выражение у меня на лице. – Его никто не видел уже несколько десятилетий.

– Знаете, у меня нет времени обсуждать всякую ерунду. Мне нужно к дочери.

– Миссис Кроу, пожалуйста, – просит сержант. – Я должен поговорить с Вайолет. Нужно выяснить, что произошло, а Кора Лэндри не в лучшей форме.

Я думаю о Коре и о том, как ужасно выглядело ее лицо. Кто-то пытался убить девочку, тут не поспоришь.

– Хорошо, – решаю я наконец, – вы можете поговорить с дочерью, но только в моем присутствии.

Грейди как будто хочет возразить, но быстро понимает, что я вряд ли передумаю, и кивает в знак согласия.

– Вы можете присутствовать, но попрошу вас не вмешиваться. Некоторые вопросы будут не самыми приятными, но задать их необходимо. Как я уже говорил, уходит драгоценное время. Чем дольше мы тянем, тем труднее будет поймать это чудовище. Насколько я знаю, Вайолет – единственный свидетель, который может нам рассказать, что произошло.

Мы вместе заходим в палату, и я смотрю на медсестру.

– Девочка вроде как пришла в себя, – говорит она. – Попила воды и спрашивала вас.

Я чувствую укол совести, что сбежала, когда дочь нуждалась во мне.

– Вайолет, детка моя, – произношу я, и она ерзает на кровати, чтобы повернуться ко мне. Глаза у дочки слипаются от усталости, но медсестра права: похоже, она уже оправилась. – Можешь поговорить с сержантом Грейди несколько минут? У него есть к тебе пара вопросов.

Вайолет кивает и отодвигается, давая мне сесть.

– Ты себя хорошо чувствуешь? – наклоняюсь я к ней. – Нигде не больно?

– Нет, я в норме, – отвечает она, но взгляд бегает из стороны в сторону, будто ища кого-то.

Грейди откашливается, придвигает стул прямо к кровати и достает из кармана блокнот и ручку.

– Вайолет, мне нужно задать тебе несколько вопросов о нынешнем утре. Вы с Корой Лэндри вместе ходили в заброшенное депо? – Дочь кивает, но сержант уточняет: – Вайолет, надо отвечать вслух, словами, поняла?

Вайолет снова кивает, и я обнимаю ее за плечи.

– Да, – произносит она, а затем еще раз: – Да, мы ходили туда.

– Вас было только двое?

– Нет, и Джордин. Она тоже ходила. – Я с тревогой смотрю на Грейди, который с невозмутимым видом записывает слова Вайолет. Но ведь Джордин на вокзале не было. Она тоже пострадала? Ее забрали раньше?

– Ты помнишь, куда делась Джордин? – спрашивает полицейский, и я рада, что он задал этот вопрос. – Ее ведь не было там, когда мы нашли вас с Корой.

Вайолет прикусывает нижнюю губу.

– Не знаю. Она была с нами, а потом исчезла.

– Вы с Джордин ночевали в доме Лэндри?

– Да.

– Как вы добрались до вокзала?

– Пешком, – отвечает Вайолет и смущенно косится на меня. Она знает, что должна спрашивать разрешения, прежде чем куда-то пойти. Я многому научилась, пока воевала с сыном, и теперь пытаюсь с Вайолет установить твердые правила. У меня чешутся руки глянуть в телефон, чтобы узнать, не объявился ли Макс, но не хочется сейчас перебивать дочку.

– А депо далеко от дома Коры? Полторы мили или две? – уточняет Грейди. Вайолет пожимает плечами, и он продолжает: – Когда именно вы вышли?

– Около полуночи, – без колебаний отвечает она.

– В полночь? – встреваю я, не в силах сдержаться. – С какой стати вас понесло бродить по городу среди ночи? – и чувствую, как Вайолет напрягается.

Грейди ласково похлопывает ее по колену:

– Держись, Вайолет, ты отлично справляешься. А мы с твоей мамой поговорим в холле. – Он встает, я соскальзываю с кровати и следую за ним в коридор.

Отойдя подальше, чтобы нас никто не слышал, сержант набрасывается на меня:

– Мы же договорились: я задаю вопросы, а вы слушаете, верно? Как я узнаю, что произошло, если вы и дальше будете перебивать? – Краснота заливает его мясистую шею, и я понимаю, что он прав. Мне лучше заткнуться. Он пытается получить любую зацепку, чтобы поймать ублюдка, а я зацикливаюсь на том, как Вайолет сбегает среди ночи.

– Простите, – каюсь я. – Я буду молчать.

– А знаете, что было бы еще лучше? – вдруг говорит он. – Если бы вы позволили мне закончить беседу без вас. Дети говорят откровеннее, если рядом нет родителей.

И снова он прав.

– Ладно, – вздыхаю я. – Подожду здесь, но сразу же позовите меня, если она попросит, хорошо?

– Договорились, – соглашается он, возвращается в палату и закрывает дверь, прежде чем я успеваю передумать.

Я пытаюсь различить хоть слово через дверной проем, но слышу только глухое бормотание. Сдаюсь и проверяю, нет ли на телефоне сообщений от Макса. Ни буковки. Посылаю эсэмэску, что его сестра в больнице и пусть он немедленно мне позвонит. Нажав «Отправить», вижу, как по длинному коридору идут родители Коры Лэндри, и спешу за ними.

– Мара! – окликаю я.

Не помню, как зовут ее мужа, знаю только, что он управляет магазином сельхозтехники. Глаза у Мары покраснели и опухли от слез, а светлые волосы собраны в небрежный хвост. Как и я, она, похоже, одевалась в спешке. Обычно подтянутая и элегантная, сегодня утром она щеголяет в растянутой толстовке, заляпанных краской штанах для йоги и разношенных мокасинах.

– Мара, – говорю я, и ее имя застревает у меня в горле, – какой кошмар творится! Как дела у Коры?

Дрожащими пальцами миссис Лэндри прижимает салфетку к покрасневшему носу.

– Ее ударили ножом. В лицо и вот сюда, – дрожащими пальцами она указывает на точку прямо под ребрами. Лицо у нее сморщивается, и она прижимается к мужу.

– Просто ужасно, – лепечу я, тоже глотая слезы. – Кора смогла объяснить, что произошло?

Муж Мары качает головой:

– Нет. Она была не в том состоянии, чтобы говорить с полицией. Но свидетельница сообщила, что незадолго до того, как нашла Кору, видела машину с тремя пассажирами.

– Это мой муж, Джим, – представляет Мара, не забывая о манерах даже на грани нервного срыва. – Это Бет, мама Вайолет.

Мне стыдно, что я не познакомилась с семейством Лэндри получше. Моя смена на заправке обычно заканчивается в пять, и Вайолет почти каждый день после школы торчит у них. Мне следовало быть внимательнее к этим добрым людям, благодаря которым моей дочери есть куда пойти, кроме пустого дома.

Мара выуживает из сумочки еще одну салфетку.

– Медсестра сказала, что Вайолет тоже здесь, но не знает, как она себя чувствует. Вашу девочку тоже ранили?

– Нет, у нее просто шок, но ей уже оказали помощь, и сейчас все в порядке. – Я чувствую себя почти виноватой, что моя дочь может уже сегодня выйти из больницы. – С ней прямо сейчас разговаривает полицейский, пытается собрать крохи сведений о случившемся. – Я беру Мару за руку, холодную и сухую на ощупь. – Просто не верится. Чем, черт возьми, девчонки занимались на путях среди ночи?

Мара вырывает у меня руку.

– Я заходила к ним, прежде чем лечь в кровать. Они спокойно спали в комнате Коры.

Меня поражает ее оборонительный тон. Я вовсе не собиралась критиковать чьи-то родительские навыки, поскольку и сама понятия не имела, где моя дочь болтается рано утром, и до сих пор не представляю, куда мог запропасть мой шестнадцатилетний сын.

– Я хотела сказать, не верится, что здесь, в Питче, могут произойти такие ужасы.

– Вряд ли идея погулять ночью пришла в голову Коре. Быть того не может. Она раньше никогда не убегала, – заявляет Джим. Голос у него сдавленный от гнева, и я вдруг понимаю, что он обвиняет Вайолет. Она ведь новенькая в городе. И мы здесь чужаки. – Кора знает, что нельзя уходить, не отпросившись у нас. – Он тянет Мару за руку: – Пойдем, нам нужно подняться на операционный этаж.

– Удачи, – желаю им я. – Пожалуйста, сообщите мне, если вам что-то понадобится.

– Спасибо, – отвечает Мара, позволяя мужу вести себя по коридору.

Я понимаю, что Лэндри беспокоятся о дочери, но злюсь из-за намеков на Вайолет. Джим почти прямо сказал, что виноваты Вайолет и Джордин. Но нам же неизвестна вся история. К тому же я знаю свою дочь: она скорее ведомая, чем ведущая.

Как же хочется вернуться в палату к Вайолет и сержанту Грейди! Терпеть не могу быть не в курсе происходящего. У меня столько вопросов. Кто напал на девочек, почему они оказались вне дома посреди ночи? Все, больше не выдержу. Я на цыпочках выбираюсь из смотровой, тихонечко открываю дверь и сажусь в уголке палаты: помалкиваю, но хотя бы слышу, о чем они говорят. Грейди раздраженно косится на меня, но продолжает разговор с Вайолет:

– Ты ведь не пострадала? Тебе никто не сделал больно, не поранил, верно?

– Нет, – шепчет Вайолет. Она сидит в центре большой кровати, подтянув колени к подбородку и скорчившись, и выглядит совсем маленькой. Длинные темные волосы скрывают лицо, но по дрожи в голосе я понимаю, что девочка расстроена.

– Но Кору кто-то очень сильно поранил, – мягко продолжает полицейский. – Ты можешь мне рассказать, что видела или слышала? Вообще любые детали.

Вайолет упирается лбом в колени, сцепляет руки на щиколотках. Грейди ждет. Надо отдать ему должное, он очень терпелив.

– Ты сказала, что вы с девочками разделились. Куда направилась ты?

– Искать Джордин. Она разозлилась и ушла, – бормочет Вайолет себе в колени.

Это меня не удивляет. Джордин вроде милая, но у нее семь пятниц на неделе. Сейчас девочки вместе над чем-то истерически хохочут, а через минуту Джордин тяжелым шагом уже топает прочь из-за какой-то воображаемой обиды.

– Почему Джордин разозлилась? – спрашивает Грейди, опуская руки на колени и наклоняя голову, чтобы увидеть лицо Вайолет, все еще скрытое за кулисой волос. Девочка пожимает плечами. Сержант ждет.

– Она сказала, что мы ведем себя глупо, – наконец выдавливает Вайолет.

– И почему же она так сказала? – Полицейский придвигает свой стул на несколько дюймов ближе к кровати.

Вайолет поднимает голову, заправляет волосы за уши. Теперь, когда руки у нее отмыты от крови, видно, что она обкусала ногти до мяса. Мне казалось, она избавилась от этой вредной привычки. Похоже, нет.

– Джордин сказала, что он не появится, – говорит Вайолет, и у меня стынет кровь в жилах.

Не глядя на меня, Грейди поднимает руку в моем направлении, как бы предупреждая: «Я сам разберусь».

– Кто «он», Вайолет? – спрашивает сержант.

Она опускает голову. Грейди выжидает несколько секунд. Дочь молчит, поэтому он спрашивает дальше:

– Итак, Джордин убежала, а ты что потом делала?

– Пошла ее искать, но не нашла и поэтому вернулась. Я хотела быть там, когда он придет. И он пришел: Джордин ошиблась.

– Кто? – невольно вырывается у меня. – Кто пришел?

Вайолет смотрит на меня так, словно впервые понимает, что я вернулась в палату.

У Грейди потрескивает рация, он неохотно снимает ее с пояса и вслушивается в приглушенные, неразборчивые слова, но мое внимание по-прежнему приковано к дочери.

– Кто пришел? – вновь спрашиваю я, когда сержант убирает рацию, но внимание Вайолет обращено на Грейди.

– Вайолет, это очень важно, – говорит он. Голос потерял всю прежнюю теплоту. – Кого ты видела на вокзале?

Вайолет опускает голову.

– Не знаю.

– Но кого-то видела? – уточняет Грейди, и девочка кивает. – Незнакомца? Или ты знаешь этого человека?

Она снова кивает.

– Так ты его знаешь или нет? – Сержант раздражен.

– Вы ее путаете, – вмешиваюсь я. – Вайолет, ты узнала того человека?

– Ты мне не поверишь, – мямлит она, покачивая головой.

– Вайолет, мы просто хотим выяснить правду, – увещевает Грейди, пытаясь вернуться к прежнему мягкому тону, но Вайолет эту правду говорить явно не хочет и прячет лицо в ладонях.

– Думаю, девочке нужен перерыв. – Я не в силах сдержать гнев в голосе. – Нельзя ли вернуться к разговору позже?

– Мне только что передали по рации: помощник шерифа подобрал вашего сына и еще одного парня. – Сержант Грейди вздыхает. – Вам придется проехать в участок. Нас там встретят.

– Зачем? – недоверчиво спрашиваю я. У Макса хватает неприятностей, но в участок его еще не забирали.

– Мне не сказали, – отвечает Грейди.

– Да что ж за хрень! – выпаливаю я. – Помощник шерифа не станет наугад, без причины, хватать двух подростков. Что случилось?

– Честно говоря, не знаю, – пожимает плечами сержант. – Свидетельница на вокзале сообщила, что видела черную двухдверную «хонду» примерно в то время, когда нашла Кору. А вашего сына вместе с другим мальчиком обнаружили в машине, которая соответствует описанию. Помощник привел их, чтобы они ответили на несколько вопросов. Как только доктор выпишет Вайолет, я отвезу вас обратно в город.

– Должно быть, это какое-то недоразумение, – заявляю я в отчаянии, уверенная, что женщина, нашедшая Кору, попросту ошиблась. Вокзал не освещен, и вокруг слишком темно, тут любая машина покажется черной. – Но для начала внесем ясность: я не хочу, чтобы кто-то разговаривал с Вайолет или Максом без моего разрешения. Вам понятно?

Сержант Грейди кивает.

– Нет уж, – настаиваю я, – будьте любезны немедленно подключиться к этому вашему радио и сказать, что ни при каких обстоятельствах никто не будет допрашивать Макса, пока я не приеду.

– Понятно, – ворчит полицейский, открывая дверь смотровой. – Спускайтесь к главному входу, и мы вернемся в Питч.

Полное безумие думать, будто Макс мог причинить кому-то вред. Да, у него случались небольшие неприятности, но он никогда не проявлял агрессии, кроме разве что одного случая в Нью-Мексико, но то была лишь глупая драка на школьном дворе.

Медсестра вынимает иглу капельницы из руки Вайолет и, поскольку одежду забрали в качестве улики, выдает ей хирургический костюм (брюки и блузу) маленького размера, чтобы добраться домой из больницы.

– Извини, обуви у меня для тебя нет, – улыбается она, – но есть вот эти чудесные желтые носки. – Вайолет в ответ тоже слабо улыбается. Мне медсестра говорит: – Все документы оформлены, так что можете идти. Удачи, и не стесняйтесь звонить, если возникнут вопросы.

Я благодарю ее, но жду, пока она уйдет, потому что мне нужно поговорить с Вайолет наедине.

– Во время своей прогулки ты Макса нигде не встречала? – спрашиваю я дочку, пока она натягивает носки.

– У вокзала, что ли? – Вайолет качает головой и будто хочет рассказать мне больше, но сдерживается.

– Ну и?.. – подталкиваю я. – Это важно, Вайолет: ты видела сегодня утром возле вокзала машину?

– Не могу вспомнить, – отвечает она, пока мы выходим в коридор и направляемся к вестибюлю, где должны встретиться с сержантом.

– А придется, – требую я резким тоном, и дочь вздрагивает, будто я ее ударила. – От нас ждут помощи, и мы просто обязаны сделать все возможное, – продолжаю я уже мягче. – Ради Коры.

Мне хочется взять Вайолет за руку. Вернуться в то время, когда тепло наших прижатых друг к другу ладоней помогало многое переносить. Но дочь, конечно же, ни за что не допустит такого публичного проявления привязанности. Вместо этого она все больше отстает от меня, пока мы не оказываемся почти в противоположных концах коридора.

Когда мы наконец подходим к дверям, сержант Грейди стоит снаружи, прислонившись к машине, и разговаривает по телефону. Увидев нас, дает отбой и открывает заднюю дверцу полицейского автомобиля. Мы забираемся внутрь, и я замечаю любопытные взгляды прохожих.

– Я только что говорил по телефону с помощником шерифа. Макс знает, что вы уже едете, – сообщает Грейди, включая двигатель. – Пристегнитесь.

– Где она? – подает вдруг голос Вайолет.

– Кто? – недоумеваю я. – Кора? Она в другом отделении, врачи ею занимаются.

– Джордин, – поясняет Вайолет, теребя ремень безопасности, пока я не протягиваю руку и не защелкиваю его на дочери.

Ее интерес кажется мне немного странным, хотя не знаю почему. Конечно, девочке любопытно, что случилось с подругой. Может быть, дело в тоне голоса: не то чтобы озабоченном или встревоженном. Я пытаюсь понять выражение лица Вайолет, но оно мне ничего не говорит.

– Ее возили в участок на допрос, но она, наверное, уже дома, – объясняет Грейди, выруливая со стоянки перед больницей.

– И что она сказала? – произносит Вайолет, глядя в окно. Интонация такая, словно она интересуется, что сегодня на обед.

Грейди зыркает на меня через зеркало заднего вида, и наши взгляды встречаются. Сержанта тоже смущает реакция Вайолет, и в глазах явственно читается просьба о помощи.

– Вайолет, дорогая, – вмешиваюсь я, – ты себя хорошо чувствуешь? – Может, девочка до сих пор в шоке; может, рано я ее домой забрала, нужно было оставить в палате еще на пару часов.

Вайолет изучает костяшки пальцев, потом принимается выскребать из бороздок кожи запекшуюся кровь, невычищенную в больнице. Кровь Коры. Меня передергивает, и я тяну дочь за пальцы, а потом снова спрашиваю:

– Когда ты в последний раз видела Макса? Прошлым вечером, когда они с Клинтом отвезли тебя к Коре?

– И с Никки, – добавляет она.

– Ты вообще видела Макса? – От разочарования я невольно повышаю голос. Почему нельзя ответить прямо? – Послушай, Вайолет, у твоего брата могут быть большие неприятности. Ты видела его после того, как он тебя подбросил?

Вайолет на мгновение морщит лоб, забеспокоившись.

– Нет, – лепечет она едва слышно и снова отворачивается к окну. Явно врет. Вот только понять бы в чем. Остаток пути обратно в Питч проходит молча. Мне очень хочется поговорить с дочерью начистоту о том, что может грозить Максу, но совсем не хочется выкладывать лишнее перед сержантом Грейди.

Я знаю, мой мальчик не может иметь никакого отношения к ужасному происшествию с Корой, но вдруг его все равно арестуют? Мы ведь в городе чужаки. Макс со своим скейтбордом, длинными темными кудрями и полуулыбкой, которую люди принимают за ироническую ухмылку, выглядит опасным. Но это далеко не так.

Он добрый, любящий мальчик. Девять лет назад, когда ему было семь, мы с его отцом развелись, и с тех пор Макс старался быть главой семьи и хозяином в доме: выносил мусор, следил за тем, чтобы двери запирались на ночь. Незадолго до того, как мы сюда переехали, у него начались проблемы, а теперь, познакомившись с Клинтом и Никки, сын стал еще и скрытным.

Когда мы наконец добираемся до города, полицейский снижает скорость и спрашивает, не хочу ли я сначала заехать домой. Я колеблюсь. Конечно, неплохо бы отвезти Вайолет к нам, вымыть в душе и переодеть в собственную одежду, но прежде всего нужно повидать Макса. Я совсем не уверена, что копы выполнят мое распоряжение не допрашивать сына без меня.

– Нет, поехали лучше прямо в участок, – решаю я.

Через несколько минут машина останавливается перед участком, и я смотрю на ноги Вайолет. На ней только желтые носки, которые дала медсестра. Не тащить же девочку в полицию в таком виде.

– Может, вы хотите, чтобы я отвез Вайолет к родственникам или друзьям? Все-таки полицейский участок – не место для ребенка.

Я качаю головой:

– У нас нет родных в городе. А лучшая подруга Вайолет – Кора, так что тут без вариантов. Пожалуй, можно позвонить соседям.

Вайолет хватает меня за запястье.

– Позволь мне остаться с тобой, – просит она.

– В чем дело? – удивленно спрашиваю я. – Я думала, тебе нравится бывать у Джордин.

Вайолет качает головой, плотно сжав губы.

– Просто не хочу. Пожалуйста, не заставляй меня идти.

– Ты выглядишь очень расстроенной, Вайолет, – отмечает сержант. – Джордин тебя обидела?

– Нет, я просто хочу остаться с мамой, – настаивает дочь. Она явно врет, пусть и не во всем. Я точно знаю, потому что она заговорила этаким нарочито тонким, детским голоском, который появляется у Вайолет, когда она понимает, что попала в беду, и старается ко мне подлизаться. А я хочу услышать подробный рассказ о том, что произошло, но упорно молчу, ибо Грейди внимательно наблюдает за нами обеими.

– Я тебя не оставлю, детка. – И я целую дочь в макушку, а она лихорадочно стискивает мне руку. – Спасибо, – благодарю я сержанта, – но сегодня девочка через многое прошла. И ей лучше остаться со мной.

Всего несколько дней назад, когда Джордин в последний раз была у нас в гостях, девочки, похоже, прекрасно ладили. Они заперлись в комнате Вайолет и два часа оттуда не вылезали. Даже когда я крикнула им, что поставила в духовку печенье.

Когда они наконец соизволили появиться, я спросила у дочери, почему не пришла Кора. Ведь они трое – закадычные подружки. Вайолет сказала, что Кора занята, но я заметила, какую гримасу скроила Джордин, заслышав имя девочки. Как будто откусила гнилой фрукт. Я еще хотела позже расспросить об этом Вайолет, но забыла.

А теперь вот корю себя, что не расспросила. Ведь еще в детстве миллион раз видела на лицах знакомых девочек такое выражение – отвратительную ухмылку, которая появляется ровно перед тем, как тебе вонзят нож в спину.

Corareef12: Нужна помощь! Я работаю над школьным проектом и пытаюсь найти больше информации о Джозефе Уизере. Он жил в Питче, штат Айова, в 40-х годах прошлого века и, говорят, убил нескольких девушек, потому что его возлюбленной запретили с ним встречаться. Не могу найти реальных доказательств. Кто-нибудь в курсе?

4leafclover: Вот так школьный проект! Нам таких не задают!

Lazydazey: Никогда не слышала о Уизере.

Dutchman007: Мой дед вырос недалеко от Питча и рассказывал нам про Джозефа Уизера. Вроде бы парень сжег свой дом, а затем сбежал. А после этого на железнодорожных путях стали появляться мертвые девочки и пошли слухи, что за убийствами стоит Джозеф Уизер. Но, по словам деда, большинство жителей считали, что чувак покончил с собой или сбежал и не имеет никакого отношения к мертвым девочкам.

Corareef12: Спасибо! Примерно так я и думала. Никаких доказательств нет – сплошные слухи. А вдобавок местные тут уверяют, будто Уизер по-прежнему убивает девочек, хотя сейчас-то ему было бы уже под девяносто!

4leafclover: Corareef12, а тебе самой сколько лет? Лучше бы не выкладывала здесь информацию о том, где живешь…

Следуя за сержантом Грейди по пятам, мы с Вайолет поднимаемся по ступенькам крыльца в полицейский участок – приземистое одноэтажное здание красного кирпича; на большом зеркальном окне оранжевыми буквами выведено: «Отделение полиции города Питча». За двойными дверями перед деревянной скамейкой висит телефон-автомат.

– Присядьте-ка на минутку, – Грейди указывает на деревянную скамью, заваленную газетами и журналами. – Я проверю детей и вернусь за вами, а потом поговорим.

Мы садимся на деревянную скамейку и ждем. Я размышляю, не позвонить ли адвокату прямо сейчас, просто на всякий случай, но я не знаю ни одного адвоката и уж точно не могу его себе позволить.

– Мам, а что, по их мнению, натворил Макс? – спрашивает Вайолет.

– Да ничего такого. Просто недоразумение, – успокаиваю я ее. – Мы все исправим и поедем домой.

Тут открываются двери и входит женщина с маленькой девочкой, в которой я узнаю младшую сестру Никки. На женщине платье цвета яичного желтка: форма официантки из круглосуточного кафе, расположенного на шоссе к югу от города. Волосы с проседью собраны в тугой пучок, а толстый слой тонального крема и помады не в силах скрыть усталость на лице.

– Вы мама Макса, – произносит женщина. Ее сильно накрашенные глаза останавливаются на мне. Она говорит без малейшего дружелюбия, почти обвиняя, и я понимаю, что разговор вряд ли заладится.

– Да, меня зовут Бет Кроу, – представляюсь я, и мы с Вайолет поднимаемся со скамейки. Я стараюсь, чтобы в голосе не проскользнули оборонительные интонации. – А вы?..

– Лорена Добрич, мать Никки. В какие неприятности ваш сын втянул Никки на этот раз? – спрашивает она. Маленькая девочка отодвигается от матери, словно уходя с линии перекрестного огня.

– Погодите, – говорю я, – давайте просто подождем и послушаем, что нам скажут. Сотрудник только что отправился за Максом.

– Я и так знаю, что нам скажут: ваш сын и тот, другой парень, Клинт, втянули мою дочь в неприятности. – Лорена перегибается через стойку и кричит: – Есть здесь хоть кто-нибудь? Сейчас же приведите мою дочь!

– Мам, а мам? – неуверенно подает голос Вайолет.

– Все в порядке, – успокаиваю я и протягиваю свой телефон: – Сядь и поиграй пока. И не волнуйся.

Вайолет неохотно возвращается к скамейке, садится и принимается стучать по экрану телефона.

Сестричка Никки устремляется к ней.

– А где твои туфли? – слышу я вопрос, когда малышка подсаживается к Вайолет.

– Эй, вы там? Есть кто живой? – еще громче кричит Лорена. – Где моя дочь?! – Потом поворачивается ко мне: – Некогда мне здесь рассиживаться. Мне на работу пора.

В комнату входит женщина в полицейской форме с вышитым на переднем кармашке именем: капрал Бри Уилсон. Рыжие волосы заплетены в длинную косу, которая змеится между лопатками.

– Мы подойдем к вам через минуту, – обещает сотрудница. – Пожалуйста, проявите терпение.

– Где моя дочь? – снова с запальчивостью спрашивает Лорена, не оставляя позиции перед стойкой. – Я хочу видеть ее прямо сейчас.

– Присаживайтесь, прошу, – с напускным терпением произносит женщина-капрал. – Прямо сейчас мы расследуем покушение на убийство. Я позову вас, когда мы будем готовы.

Ее слова врезаются в меня, словно кулак. Покушение на убийство.

– Мне тоже надо увидеть сына, – вскидываюсь я. – Он ведь не арестован? – Вайолет рядом дергает меня за рукав. – Минутку, Ви, – прошу я и снова обращаюсь к полицейской: – Я хочу видеть сына. Прямо сейчас. – Мужества в моем голосе куда больше, чем в душе. Сердце бешено колотится. Мысленно вижу, как Макс в наручниках сидит в здешней камере, и с трудом удерживаюсь, чтобы не перелезть через барьер и не кинуться искать мальчика.

– Успокойтесь, – произносит сотрудница с подчеркнутым спокойствием, от которого мне хочется дернуть ее за косу. – Он не арестован, и никто его не допрашивал. Во всяком случае, пока Макс еще ни с кем не беседовал. – Она исчезает за другой дверью, а Вайолет снова тянет меня за руку.

– Да подожди же ты! – рявкаю я, и тут вновь появляется Грейди.

– Прошу вас, дамы, – и он придерживает для нас дверь. – Последняя комната справа.

Я опрометью мчусь по коридору, Вайолет за мной по пятам. Мы резко тормозим перед открытой дверью допросной. Макс, Никки и Клинт ссутулились на стульях, расставленных вокруг длинного, покрытого глубокими царапинами деревянного стола, занимающего бо́льшую часть маленькой каморки.

– Макс, ты в порядке? – Стараюсь, чтоб голос не дрожал.

– Да, – отвечает он. Мальчик выглядит усталым, сбитым с толку и немного напуганным, но не более того. И кудри уже не такие упругие. Верный признак того, что он ерошил волосы пальцами: нервная привычка еще с детства.

Лорена, подоспев сзади, набрасывается на Никки:

– Где, черт возьми, ты болталась всю ночь? Знаешь ведь, что мне нужно на работу и я не могу оставить твою сестру одну.

Глаза Никки, и без того опухшие и красные, наполняются новыми слезами, но она молчит. Я вижу, как Макс украдкой тянет руку и сцепляется мизинцами с Никки.

– Моя дочь свободна? – вздергивает подбородок Лорена.

– Мы хотели бы задать каждому из молодых людей несколько вопросов о нынешнем утре, – сообщает Грейди, – но для этого нам нужно ваше разрешение…

– Нет, – обрывает его Лорена. – Мы уходим. Никки, пошли.

Та неуверенно смотрит на полицейского, который кивает:

– Она может идти, но было бы замечательно договориться о времени беседы.

– Она выпивала? Употребляла наркотики? – резко спрашивает Лорена.

– Нет.

– Ребята превышали скорость? Нарушили какие-либо законы?

– Нет, никоим образом, – вынужден признать сержант.

– Тогда мы уходим. Не о чем тут говорить. – Лорена хватает дочь за руку, рывком поднимает ее со стула и тащит к дверям. – Мисти, – командует она младшей девочке, – пойдем.

По дороге к выходу Никки вырывается из хватки матери и выбегает из допросной.

– Может, объясните мне, что происходит? – спрашиваю я, как только дверь за Лореной и девочками захлопывается, словно отсекая изрядную часть воздуха. Комнатка внезапно становится еще меньше, стены как будто смыкаются, вызывая удушающую клаустрофобию.

– Машина, которую свидетельница видела сегодня утром у заброшенного вокзала, совпадает по описанию с той, где находились Макс и его друзья. Помощник шерифа заметил ее на шоссе и остановил. Клинт стал огрызаться, и в результате помощник привез всех троих в участок.

Тут Макс впервые открывает рот:

– Мама, что творится? Что случилось на вокзале? – Он бросает взгляд на сестру, которая внимательно наблюдает за происходящим. – Почему Ви так одета?

– Ему никто не рассказал? – удивленно спрашиваю я.

– Нет, – отвечает Грейди. – Мы ведь расследуем преступление. И сначала хотели выяснить, известно ли что-нибудь ребятам.

– Прошлой ночью на путях кто-то напал на Вайолет и Кору Лэндри, – объясняю я сыну, и на лице у него сначала отражается потрясение, а затем гнев.

– Кто?! – вскрикивает он, уставившись на Вайолет, которая затравленно блуждает взглядом по сторонам.

– По словам свидетеля, это могли быть вы и ваши друзья, – поясняет Грейди.

Макс открывает рот, чтобы возразить, но я вскакиваю и приказываю:

– Не говори ни слова. – Потом поворачиваюсь к сержанту Грейди: – Послушайте, я же вполне четко объяснила, что никто не станет допрашивать сына без моего разрешения.

Полицейский поднимает руку, призывая меня замолчать, и сообщает ребятам:

– Подруга Вайолет в плохом состоянии. Ее ударили по голове с такой силой, что череп треснул.

– К хренам, – цедит сквозь зубы Клинт, вставая и протискиваясь за моим стулом к двери. – На меня вы это не повесите. Я сваливаю.

Сержант продолжает, словно не слыша его:

– Девочке раздробили челюсть и выбили почти все зубы. Один из наших ребят сейчас ищет их там, на путях.

Клинт замирает в дверях, злобное выражение пропадает, а Макс выглядит так, будто его вот-вот вырвет.

Хотя Грейди говорит тихим, размеренным голосом, шея у него побагровела от гнева.

– Кора сейчас в больнице на отделении пластической хирургии, и врач пытается снова собрать ей лицо, поэтому если вы можете сказать, где были между полуночью и часом ночи, то я спокойно вычеркну вас из своего списка и сосредоточусь на поисках виновного.

Мальчики обмениваются быстрыми взглядами. О боже, у них нет алиби на прошлую ночь. Никто не сможет подтвердить их слова.

– Тебе нечего сказать? – Грейди повышает голос.

– Мам, – сын смотрит на меня в поисках помощи.

– Просто скажи, где ты был, – настаиваю я. – И говори правду. Это важно.

– Да мы катались по округе, – мямлит Клинт; вся его бравада улетучилась.

– Возле станции?

– Нет, – произносит Клинт.

– Да, – одновременно говорит Макс.

– И кто из вас врет? – возмущается Грейди, глядя на Макса. – Либо да, вы были на вокзале, где напали на двенадцатилетнюю девочку; либо нет, вы там не были.

– Так он и пытается вам сказать! – Я тоже повышаю голос. – Не сбивайте ребенка с толку.

– Перестаньте. – Вайолет вдруг закрывает лицо руками. – Пожалуйста, прекратите. Это были не они.

Я тянусь через стол и мягко отвожу ее пальцы от лица.

– Что ты сказала?

– Это были не они. Они тут ни при чем, – шепчет она.

Грейди делает шаг к нам, и на этот раз уже я поднимаю руку, чтобы остановить его.

– Вайолет, ты знаешь, кто напал на Кору? – спрашиваю я, по-прежнему держа дочкины руки в своих. Она кивает, и горячие слезы капают мне на пальцы.

– Кто? Кто это был?

Девочка молчит. Единственный звук в допросной – ее тихий плач. Даже Клинт выглядит смущенным.

– Пожалуйста, Вайолет, – уговариваю я, опустив голову, чтобы видеть ее лицо, но она не в силах взглянуть на меня. – Детка, это важно. Если ты в состоянии помочь Коре, то должна постараться. – Я поднимаю ей голову за подбородок и пальцами вытираю слезы. – Ви, девочка моя, все хорошо. Мама никому не даст тебя в обиду.

– Я же говорила… это был Джозеф Уизер, – шепчет она.

– Милая, но ты ведь понимаешь, что он ненастоящий? – спрашиваю я, а сама гадаю, назвался ли этим именем какой-нибудь извращенец или Вайолет просто не в себе.

Клинт смеется, и я стреляю в него яростным взглядом, от которого он тут же затыкается.

– Почему ты думаешь, что это именно Джозеф Уизер? – Грейди не спускает глаз с Вайолет. – Может, кто-то только притворился Джозефом Уизером?

Вайолет качает головой:

– Нет, это был он. Он пришел, как и обещал.

Сержант скребет в затылке.

– Обещал? – вскидываюсь я. – Ты говорила с ним? Кто он? – Я смотрю на сына, тот пожимает плечами.

Клинт снова смеется, и теперь уже Макс рычит:

– Заткнись, придурок!

– Нет, он существует. – Вайолет грызет ноготь на большом пальце. – Кора показывала мне сообщения от него.

– Вайолет, – говорит Грейди, но та упорно прячет взгляд. – Вайолет, это важно, – настаивает полицейский, – посмотри на меня.

Дочка неохотно подчиняется, и в глазах ее мелькает выражение, которое я все чаще замечаю у нее в последнее время: непокорство.

– Кто-то мог представиться вам Джозефом Уизером, не будучи им.

Глаза Вайолет наполняются слезами, и она вытирает их с сердитым видом.

– Итак, ты видела, как кто-то напал на Кору. Не опишешь, как он выглядел?

Вайолет опять зажимает уши руками и трясет головой.

– Он существует, – твердит она шепотом.

– Да это ж страшилка. – Клинт опять хохочет. – Чудище под кроватью. Он забирался к тебе под кровать, Вайолет? – ехидничает он.

С Макса довольно. Он мгновенно вскакивает со стула и толкает Клинта, прижимая его к ближайшей стене.

– Я же велел тебе заткнуться, – шипит он. Два пацана нос к носу, но Клинт килограммов на двадцать тяжелее. Так что на стороне моего сына только неожиданность и гнев.

– Господи, Макс, – поднимает руки Клинт, – да не заводись ты. Я ведь просто шучу.

Судя по виду, Макса так и подмывает хорошим тумаком стереть с лица приятеля мерзкую ухмылку, и в глубине души я жажду, чтобы он это сделал.

– Все видели: он напал на меня, – тут же заявляет Клинт, отталкивая товарища.

– Ты ведешь себя как придурок, – парирует Грейди. – Нравится дразнить маленьких девочек? Иди отсюда, сядь у входа и жди, пока мать за тобой заедет. Но если сбежишь до того, как я с ней поговорю, жди ареста.

– Ушлепок, – бормочет себе под нос Клинт, направляясь к двери. – Дурища, уродка, – бросает он Вайолет на ходу.

– Сам ты урод, а он существует! – кричит ему вслед моя дочь, брызжа слюной, и пытается пнуть парня, но промахивается.

– Вайолет! – возмущаюсь я.

Клинт останавливается и прищуривается, глядя на нее фальшиво-ласковыми глазами, и снова гаденько усмехается.

– Так ты, деточка, пошла его искать? И действительно думала, что он заберет тебя с собой? Ну тогда ты полная идиотка.

Вайолет резко вскакивает со стула и бросается на Клинта. К счастью, сержант Грейди успевает ее перехватить.

– Выметайся, Клинт. Немедленно, – командует он, и подросток уходит, почем зря сыпля ругательствами.

Макс смотрит на сестру так, словно та сошла с ума.

В комнату входит Уилсон с наручниками в руках, отчего у Вайолет снова начинается истерика.

– Вы ее еще больше расстраиваете! – кричу я.

– Я сам разберусь, Уилсон, – машет рукой Грейди. Капрал колеблется. – Я серьезно, убери наручники и можешь идти. У меня все под контролем.

Уилсон, похоже, хотела бы возразить, но Грейди постарше ее и по возрасту, и по званию. Неохотно она вновь прицепляет наручники к поясу. – По-моему, здесь десять девяносто шесть [46], – говорит она, глядя на Вайолет.

– Что это значит? – спрашиваю я, заранее не предполагая ничего хорошего.

– А, неважно, – машет рукой сержант Грейди и командует Уилсон: – Подожди снаружи.

Капрал, покачав головой, выходит из комнаты и встает в коридоре так, чтобы видеть происходящее внутри. Грейди мягко придерживает Вайолет одной рукой, а другой толкает створку двери. Меня обвевает ветерок легкого удовлетворения, когда та захлопывается прямо перед носом капрала Уилсон.

– Хорошо, Вайолет, – говорит Грейди. – Успокойся, девочка. Я тебя понимаю. Был человек, заявивший, что он Джозеф Уизер. Я тебе верю. И знаю, что ты боишься.

Вайолет снова пытается отстраниться от полицейского, но понимает, что сопротивляться бесполезно, и постепенно успокаивается, ее истерика стихает, дыхание замедляется, и вот она уже обмякает в руках сержанта. Как только он ослабляет хватку, я притягиваю дочь к себе и успокаиваю:

– Все в порядке. – Сержанту же Грейди говорю: – Я знаю, вам нужно поговорить с ней, но вы же видите, как она расстроена. Никакой помощи от нее сейчас не будет. Пожалуйста, отпустите нас домой. Девочка отдохнет, а потом вы поговорите с ней, обещаю. Пожалуйста, – дрожащим голосом умоляю я.

– Ладно, – наконец смиряется Грейди. Я знаю: отпуская нас домой, он наступает себе на горло. Ему действительно нужно получить от Вайолет всю возможную информацию. Ведь только она и Кора знают, что́ на самом деле произошло на железнодорожных путях, и Вайолет единственная, кто может более или менее связно рассказать ему хоть что-то. – Заберите Вайолет домой, пусть поспит. Но поговорить с ней мне нужно в ближайшее время. Лучше всего сегодня вечером, самое позднее – завтра утром. Понятно?

Киваю и глажу Вайолет по волосам, а она беззвучно рыдает у меня на груди.

– Я отвезу вас.

Вот уж чего мне хочется меньше всего, так это возвращаться домой в полицейской машине, но моя осталась у дома, так что другого варианта у нас нет.

– Спасибо, – говорю я.

Грейди открывает дверь допросной, и мы медленно выходим. Уилсон ушла от двери и вернулась к стойке.

– Я отвезу миссис Кроу и детей домой. Вернусь минут через двадцать, – сообщает сержант, и Уилсон небрежно машет рукой, давая понять, что уяснила, но не отрывает глаз от стопки бумаг перед собой.

На улице Грейди поворачивается к Максу:

– Держись подальше от этого парня, Фелпса, понял? От него одни неприятности.

– Да легко, – соглашается Макс. Надеюсь, предупреждение полицейского сработает. Я уже несколько месяцев пытаюсь втолковать сыну то же самое. Может, отвратительное поведение Клинта в допросной и гнусные насмешки над Вайолет наконец раскрыли Максу глаза на истинную сущность приятеля.

Мне Грейди говорит:

– Послушайте, я помню, что мы имеем дело с детьми, и пытаюсь быть чутким к состоянию Вайолет, но я провожу расследование. Вы это понимаете, не так ли?

– Пытаюсь. – Я стараюсь не выдать голосом раздражения, которое испытываю. – Но главное для меня – мои дети и их здоровье.

Грейди открывает заднюю дверь полицейской машины, и Вайолет с Максом забираются внутрь. Я уже собираюсь последовать за ними, но он останавливает меня, беря за плечо.

– Согласен, а для меня главное – Кора Лэндри и безопасность каждого жителя города. Мне придется задавать трудные вопросы, и чем раньше я смогу это сделать, тем быстрее мы поймаем того парня, – говорит он. – Но я не могу задавать эти вопросы Вайолет, если у меня нет вашего разрешения и поддержки.

Я киваю. Понятно, что он просто делает свою работу. Однако результат пока не впечатляет. Может, оттого, что отделение полиции у них невелико и насильственных преступлений происходит не так много.

– Я поговорю с Вайолет, – обещаю устало. – Я знаю, что она тоже хочет помочь Коре. Ей просто нужно немного отдохнуть.

– Спасибо, – кивает Грейди, и я наконец усаживаюсь в машину. Дети вжались в сиденье, опустив головы: Вайолет старается скрыть слезы, а Макс пытается стать невидимым для любого проходящего мимо человека, который может его знать. Я закрываю глаза и поднимаю лицо к мягкому теплу здешнего слабого солнца, настолько непохожего на безжалостное, всегда палящее светило Нью-Мексико, и впервые с тех пор, как наша машина сломалась на въезде в Питч, сожалею, что оказалась в этом городишке.

JW44: Только что наткнулся на твой пост, Corareef12. Я знаю все о Джозефе Уизере. Говорят, он просто легенда, но не верь: он существует. Просто совсем не такой, как о нем рассказывают. Он очень одинок. Ищет людей, которые могли бы стать его друзьями и путешествовать вместе с ним.

4leafclover: Не слушай его, Corareef12, он полное дерьмо.

JW44: 4leafclover, я не с тобой разговариваю.

Corareef12: Все хорошо, 4leafclover, я просто хочу знать.

4leafclover: Все как раз НЕ хорошо!

JW44: Вот именно, 4leafclover, девочка хочет знать. Отличный повод для юного ума расширить границы.

4leafclover: Супер! Но если что – пеняй на себя. А я сваливаю.

JW44: Скатертью дорога. Corareef12, что ты хочешь знать?

Corareef12: Я вот чего не понимаю… зачем убивать, если он хочет завести новых друзей?

JW44: Он убивает только тех, кто ему не подходит, не нужен, а остальных забирает с собой. И они не умирают, а живут вечно. Становятся его тенями.

Corareef12: Но это же невозможно.

JW44: Да неужели?

Corareef12: Ну да! А тебе-то откуда знать?

JW44: Оттуда, что Уизер – это я.

Клинт: Дело Уизера живет! Спросите-ка у Макса.

Эбби: ???

Райан: А что случилось?

Клинт: Девчонку порезали ножом на путях. Уизер снова с нами!

Эбби: Да ну тебя! Врешь как дышишь.

Клинт: Сестрица Макса там была. Твердит, что это сделал Уизер. Ха-ха-ха!

Райан: Обалдеть! Что за девчонка-то?

Эбби: И что с ней стало? Умерла?

Клинт: Пока нет.

Я беседовала с Марой Лэндри в одной из семейных палат, расположенных на третьем этаже детской больницы. Хотелось поговорить с матерью наедине, прежде чем встречаться с Корой, но понятно, что та не собиралась слишком далеко уходить от дочери.

Мара уселась на двухместный диванчик, обтянутый очень прочной полосатой тканью, способной выдержать ерзанье сотен встревоженных и убитых горем родителей и посетителей. Я села на стул рядом с ней лицом к двери, чтобы видеть, не стоит ли там кто-нибудь, мешая приватности нашего разговора.

Мара выглядела получше, чем накануне вечером: похоже, ей удалось хоть немного отдохнуть. Да и сознание, что травмы Коры не опасны для жизни, наверняка ее успокоило. Светлые волосы гладко причесаны и заправлены за уши, а лицо искусно подкрашено. Должно быть, кто-то принес ей сменную одежду. Забрызганные краской штаны для йоги и толстовка исчезли; вместо этого она в сшитых на заказ джинсах, балетках и черной футболке с длинными рукавами.

За пятнадцать минут нашего общения Мара нарисовала мне счастливую двенадцатилетнюю девочку, которая случайно оказалась не в том месте и не в то время. Я обратила внимание, что мать не упомянула ни о какой тревожности, которая между тем была отмечена в медицинской карте Коры.

– Полиция продвинулась в расследовании? Вам что-нибудь еще сообщили? – уточнила я.

– Всего лишь обрывки, – пожала плечами Мара. – И это очень мучительно. Полицейский сказал, что вряд ли мотивом было ограбление. То есть это же само собой разумеется. Кому нужно грабить двенадцатилетнего подростка? Но потом он добавил, что медсестры приемного отделения нашли в кармане Коры двести долларов. С какой стати у нее были с собой такие деньги?

– А сама Кора что сказала?

– Сказала, что не знает. Не помнит. – Мара покачала головой. – Ничего не понимаю.

– Зачем девочки пошли на вокзал? – поинтересовалась я. – Вы выяснили, что они там делали? – Ответ на этот вопрос не только удовлетворил бы мое любопытства, но дал бы некоторое представление о Коре и ее личности: нравится ли ей рисковать, или она скорее ведомая.

– Не представляю, зачем они туда отправились, – сразу ощетинилась Мара. – Но уверена, что это была идея Джордин или Вайолет. – И продолжила, неодобрительно поджав губы: – У Коры раньше не было близкой подруги. Девочка, которая могла бы ею стать, уехала в прошлом году. И Коре в школе пришлось очень трудно. Одна из ее одноклассниц оказалась весьма неприятной особой. Она обращалась с Корой просто отвратительно, но дочка продолжала терпеть, пока я наконец не позвонила в школу и родителям обидчицы. Возможно, следовало позволить девочкам разобраться самостоятельно, – вздохнула Мара, – но я просто не могла смотреть, как дочь страдает. Ей было трудно найти новых подруг. Вы же знаете, как бывает в захолустье.

Она ждала, что я соглашусь: дескать, о да, мне знакомы сложные социальные ритуалы, характерные для городков с населением менее тысячи человек. Но я понимала, что лучше сохранить нейтралитет. Ведь, согласившись с нею, я подвергла бы критике сообщество, которое она называет своим домом, а не согласившись – не отдала бы должное ее переживаниям.

– Расскажите мне о подругах Коры, – попросила я вместо этого. – О тех, кто ночевал у вас.

– Ну, Джордин Кора знает с детского сада, но маленькими они никогда не играли вместе. Бабушка и дедушка Джордин держат один из местных баров в городе. По-моему, мой муж ходил в среднюю школу с одним из их сыновей. – Она на мгновение задумалась. – Впрочем, я могу и ошибаться. В любом случае до этого года Кора и Джордин почти не общались. Они слишком разные. Кора замкнутая, застенчивая. Джордин шумная… – Мара нахмурилась. – Любит быть в центре внимания.

– А другая девочка? – подсказала я. – Вайолет.

Мара нервно потеребила мочку уха.

– Она новенькая. Ее мама работает на заправке, и вот с Вайолет Кора очень подружилась. Вайолет теперь почти каждый день после школы приходит к нам. Мама у нее, правда, несколько грубовата, но с Вайолет проблем нет. Милая девочка.

– Итак, вы считаете, что по части отношений со сверстниками учебный год был для Коры хорошим? – уточнила я.

– Пожалуй, да, – согласилась Мара. – Она почти подросток, и, видит бог, в этом возрасте дети – непостижимая загадка. Но Кора никогда и словом не обмолвилась о каких-либо проблемах. Да я и сама точно заметила бы.

– Хотите, чтобы я пообщалась с Корой прямо сейчас? – спросила я. – Она знает, что я к ней пришла?

– Я сказала, что ее хочет навестить другой доктор. – Мара встала и обхватила себя за плечи, словно вдруг продрогла. – Наверное, будет лучше, если вы сами объясните, чем занимаетесь.

– Конечно, – согласилась я и пошла за ней из семейной палаты, мимо стола медсестер и через холл в палату Коры. Мать толкнула дверь, открывая затемненную комнату с выключенными лампами и опущенными жалюзи. Единственный свет исходил от экрана приглушенного телевизора, висевшего на стене.

В углу сидела девочка-подросток, а на кровати лежала миниатюрная неподвижная фигурка пациентки.

– Кора, голубка, – наклонилась над ней Мара. – Ты проснулась?

Если Кора и ответила, я ее не услышала.

– Пришла доктор, о которой я тебе говорила. Я впущу чуточку света, хорошо? Так вам будет приятнее разговаривать. – Она подошла к окну и приоткрыла жалюзи, чтобы через них в комнату проникало немного туманного утреннего солнца, слегка развеивая мрачность обстановки.

Левая сторона головы Коры была выбрита, а череп усеивали десятки швов. Левый глаз и щеку закрывала плотная повязка, а другая половина лица была баклажаново-фиолетовой. Распухшие губы пестрели стежками, левая рука закована в фиолетовый полимерный гипс.

Совершенно непонятно, как выглядела Кора до нападения. Ее черты были настолько искажены, что я невольно задалась вопросом, как полиция вообще ее опознала. Может, на месте происшествия оказалась совсем другая девочка, которая назвалась спасателям Корой.

– Привет, Кора. – Я медленно подошла к постели, чтобы не напугать девочку: меньше всего ей нужны непонятные подкрадывающиеся незнакомцы. Приблизившись с правой стороны, я встала так, чтобы она могла меня видеть. – Я доктор Гидеон.

Глаз Коры, небесно-голубой, вяло моргнул, окидывая меня взглядом, притупленным болеутоляющими.

– Я знаю, к тебе приходило уже много разных докторов, но я совсем другой доктор. И пришла не для того, чтобы осматривать твою руку или другие травмы. Тебя ведь раньше частенько поддразнивали, верно? – Кора застенчиво кивнула. – Ну а я такой доктор, который тебя выслушает.

– Мозгоправ, короче, – буркнула старшая девочка, сидевшая в углу.

– Точно, – улыбнулась я.

– Кендалл, невежливо так говорить, – пожурила Мара. – Это сестра Коры, ей пятнадцать, – сообщила она, как будто это все объясняло.

Мне было интересно, где же мистер Лэндри. Вышел ненадолго? Сегодня вторник; возможно, его не отпустили с работы. Я сделала мысленную пометку просмотреть документы и узнать, чем Джим Лэндри зарабатывает на жизнь.

– Привет, Кендалл, очень приятно познакомиться. – Я снова повернулась к Коре: – Иногда, получив серьезные травмы, люди начинают испытывать множество разных чувств. Испуг, злость, отчаяние, растерянность. Ты чувствуешь что-то подобное прямо сейчас? – Пациентка никак не реагировала. – Думаю, тебе не очень-то и хочется говорить, но не сомневайся: когда ты захочешь и будешь готова, я тебя обязательно выслушаю. А пока у меня для тебя небольшой подарок. – Я полезла в свою объемистую сумку и вытащила стопку блокнотов и набор фломастеров. – Иногда детям, с которыми я работаю, легче писать о своих ощущениях или рисовать картинки. Тебе нравится какой-нибудь из этих блокнотов?

Неповрежденным глазом Кора искоса посмотрела на блокноты, которые я разложила веером по краю кровати. Я всегда предлагаю пациентам на выбор разные записные книжки: с обложкой, разрисованной бледно-пастельной акварелью, с принтом под зебру, с изображением белой медведицы и медвежонка и прочие, а одну – обязательно однотонную синюю. Кендалл поднялась и встала рядом со мной.

– Ой, Кора, гляди-ка, – воскликнула она, словно обращаясь к маленькому ребенку, – тут есть блокнотик с белыми мишками. Держу пари, он тебе понравится.

– Ну как, Кора? – спросила я. – Выбираешь этот?

По-прежнему нет ответа. Тут не было ничего необычного. Дети, пережившие насилие, часто не желают, а то и просто не могут выразить себя, по крайней мере вначале.

– А как насчет вот такого? Ладно, я оставлю тебе все блокноты вместе с фломастерами, и когда ты будешь готова, то выберешь, какой понравится. И можешь записывать туда все, что придет в голову, а когда увидимся в следующий раз, можем поговорить об этом. Согласна?

Кора кивнула.

– И вы, конечно, прочтете ее писанину? – вызывающе поинтересовалась Кендалл.

– Нет, это будет ее личный дневник. Никто не станет его читать, я обещаю. И знаю, что и вы сохраните конфиденциальность этих записей. – Я посмотрела на Мару и Кендалл, которые дружно закивали, соглашаясь. – Кора, твой дневник смогут прочесть только в одном-единственном случае: если ты сама этого захочешь. – Я опять сделала мысленную пометку, чтобы на следующей встрече мы были только вдвоем. Старшие братья и сестры часто пытаются говорить за младших, но, если я хочу понять, что на самом деле чувствует Кора, нужно заставить ее саму за себя отвечать.

– Мне следует что-то узнать прямо сейчас, Кора? Хочешь мне что-нибудь сказать? – Хотя девочку постарались привести в порядок, от остатков волос пахло йодом и кровью, а дыхание было несвежим и отдавало медью.

Неповрежденный глаз Коры заполнился слезами.

– Я не умерла, – прошептала она, демонстрируя обломки зубов, выбитых нападавшим. – Я все еще здесь.

Corareef12: JW44, у меня есть еще несколько вопросов. Куда вы делись после того, как исчезли из Питча? И если вы действительно Джозеф Уизер, то разве еще не умерли? И тогда вы, наверное, очень старый?

4leafclover: Вряд ли он вернется, и это только к лучшему. А тебе, деточка, нужно быть осторожнее в таких чатах. Тут никогда не знаешь, с кем на самом деле разговариваешь.

Теперь Томас стоит у двери спальни Джордин и прислушивается. Мальчики, когда были расстроены, убегали из дома часа на два-три, но всегда возвращались, как только в животе у них начинало урчать.

С одной стороны, ему хочется немедленно выдернуть Джордин прямо из постели, а с другой – дать внучке поспать. Прошлым вечером она не спустилась к ужину, хоть и не обедала. Томас попытался представить, как в такой ситуации поступила бы Тесс. Вероятно, принесла бы девочке перекусить, но Томас надеялся, что, проголодавшись, внучка и сама выйдет.

Однако Джордин не вышла; по крайней мере, Томас об этом не знал. Вчера перед сном он стоял на том же самом месте и слушал. И был уверен, что сквозь тяжелую дубовую дверь слышит горестный внучкин плач, но так и не решился войти к Джордин и попытаться ее утешить, а вместо этого, сгорбившись, побрел к себе.

– Джордин! – выкрикивает он наконец, не в силах больше терпеть. – Открой дверь немедленно. – Не отвечает. – Джордин Энн Петит, если ты не откроешь дверь, клянусь богом, я сниму ее с петель.

По-прежнему молчание.

Вздор какой, думает про себя Томас. Резкие перепады настроения Джордин словно выкачивали из дома воздух.

Когда он успел так постареть? Почему все стало так сложно? Закрывая глаза, Томас видит себя все тем же сильным парнем, который с легкостью таскал из холодильной камеры бочонки с пивом. Он мог проработать восемнадцать часов в баре, проспать шесть, а затем начать все сначала. Куда делся тот парень?

Лестница в подвал шаткая, и Томас решает, что поиски отвертки не стоят второго сломанного бедра в семье. Вместо этого он ковыляет через кухню к шкафу и выдвигает широкий и глубокий ящик, в котором вперемешку лежит всякая всячина, наклоняется и принимается в нем шарить.

Пальцы натыкаются на разводной ключ, какие-то разрозненные винты, большой венчик, щипцы и половники.

Наконец он находит отвертку и поворачивается, чтобы подняться по лестнице обратно к двери Джордин, но возвращается к ящику. Всматривается в беспорядок. Чего-то явно не хватает, хотя непонятно, чего именно. Он задвигает ящик и гораздо медленнее ковыляет наверх.

К тому времени, когда Томас добирается до спальни внучки, у него на рубахе под мышками и на спине расцветают пятна пота. Отвертка выскальзывает из влажной руки и скачет по ступеням вниз, с грохотом приземляясь на деревянный пол.

Разочарование и гнев вспыхивают в груди, и этого достаточно, чтобы толкнуть его вперед.

– Джордин Энн Петит! – кричит он, со злостью ударяя кулаком по деревянной дверной раме. – Сейчас же открой!

Дверь медленно открывается, но вместо непокорной Джордин с сумрачным взглядом, которую Томас ожидает увидеть, перед ним стоит до смерти напуганная, дрожащая девчушка с перекошенным личиком.

Боже мой, думает Томас, да она же меня боится. Он тут же раскаивается, готовый извиниться. Он вовсе не хочет, чтобы Джордин его боялась. Здоровое уважение – да, неплохо, но страх – это уж слишком.

– Дедушка, – лепечет Джордин, лицо у нее сморщивается, и она кидается к Томасу, с трудом обхватывая руками его широкую талию.

Томас на мгновение замирает, ошеломленный, раскинув руки в стороны, словно в него неожиданно ударила волна холодной воды.

– Что с тобой? – спрашивает Томас, опуская наконец руки и заключая Джордин в ответные объятия, правда не такие яростные. – В чем дело? – Он ждет от внучки извинений за то, что ушла без разрешения посреди ночи, а потом заперлась в своей комнате на несколько часов; раскаяния в отчаянном нежелании проведать Вайолет и Кору.

Но она только плачет ему в живот. И это не обычные страдания по поводу размолвки с подружками, не попытка попросить прощения за строптивость. Это пронзительные, берущие за душу, горестные рыдания.

– Ох, дедушка, никто не должен был пострадать. Это была просто глупая игра, – хрипит она.

Слова Джордин не сразу доходят до Томаса, но и тогда он их понимает не до конца. Какая игра могла довести двух девочек до больницы? Он вспоминает предыдущее признание Джордин, что они взяли немного пива из бара. Алкоголь сыграл свою роль? Депо завалено всяким старым хламом; может, подвыпив, девчонки принялись шалить.

– Я вовсе не хотела ничего плохого, – скулит Джордин.

Томас неловко гладит внучку по голове, мысли у него мчатся галопом. Она вырывается из объятий и протягивает ему телефон:

– Мы ничего такого не делали. Клянусь. Это не мы.

Томас берет у нее телефон и всматривается в экран. Там застыло ужасное изображение, на котором Джордин и Вайолет, все в крови, держат в руках ножи.

– Мы не виноваты. Это фальшивка, но ее рассылают всем и говорят, что Кору порезали мы, – лепечет Джордин, наклоняясь к нему, с каждым всхлипом ее плечи вздымаются и опускаются.

Томас щурится на изображение на экране и, присмотревшись, понимает, что фотография действительно сфабрикована. Вопросов у него множество, но он начинает с простого:

– Так что все-таки произошло?

– Мы улизнули, чтобы найти Джозефа Уизера, – всхлипывает Джордин.

Томасу эта игра известна. Мальчики в отрочестве занимались тем же самым. Крадучись выбирались из дома и бежали к железнодорожным путям, шныряя между товарными вагонами.

– А еще я взяла пиво из холодильника. – Джордин смотрит на дедушку. – Знаю, что не должна была. И на вкус оно противное. Мы рассказывали друг другу истории о привидениях и собирались отыскать Уизера. Я хотела убежать и спрятаться в поле, а потом выпрыгнуть и напугать их, но до этого не дошло.

Мы уже почти добрались до вокзала, и тут нам послышалось, будто за нами кто-то идет. Мы испугались и разбежались в разные стороны. Через несколько минут я пошла назад и хотела поискать Вайолет и Кору, но потом услышала крик и гул приближающегося поезда и побежала домой. Да, конечно, нужно было вернуться и помочь. Но я подумала, что кого-то из девочек, наверное, сбил поезд, и пришла в ужас. – Джордин закрывает глаза и мотает головой из стороны в сторону. – Мне страшно было даже представить, что я увижу это.

– Но Кору не сбил поезд, Джордин, – терпеливо возражает Томас. – Ее кто-то изрезал ножом и побил. Жутко. Как ты думаешь, что произошло? И не говори мне, что виноват Джозеф Уизер. Его не существует.

– Я знаю и никогда и не верила, что он появится. Это была игра, но Кора-то и Вайолет действительно верили. Они об этом постоянно говорили. Прости, что так вышло.

– Так, значит, ты и понятия не имеешь, что случилось? А что вы собирались делать, если бы встретили его? – пытает внучку Томас, но Джордин колеблется слишком долго. – Ну? Ты должна мне сказать, – настойчиво требует он.

– Мы просто хотели защититься, – говорит Джордин. – И прихватили с собой такую острую штуку.

– Защититься? Это как же? – Джордин молчит, но он уже понял. – Ты взяла оружие? – спрашивает Томас.

Джордин кивает:

– Ага, ту острую штуку наподобие ножа из кухонного ящика.

Томас думает о Коре: о ее ранах, о разбитом лице.

– И где нож теперь?

– Не знаю. Последней его держала Вайолет. Но она неспособна причинить вред Коре, – торопливо добавляет Джордин.

На него накатывает волна тошноты. Этого не может быть.

– Джордин, – говорит он, беря девочку за подбородок и заставляя смотреть прямо на него. – Есть еще что-нибудь? Что-нибудь важное, о чем мне нужно знать, – спрашивает Томас, молясь, чтобы ничего такого не нашлось.

Джордин качает головой:

– Нет, клянусь.

Томас выпускает ее подбородок, и девочка снова припадает к нему.

– Что мне теперь делать? – сопит она Томасу в рубаху, и шершавая ткань приглушает ее голос.

– Пока ничего, – шепчет он ей на ухо. – Не волнуйся, мы все уладим.

Джордин поднимает голову и смотрит на деда, ожидая дальнейших утешений.

– У тебя очень усталый вид, – замечает Томас, но в действительности ему нужно хоть минутку побыть одному и обдумать слова внучки. – Иди приляг, поспи немного.

Джордин колеблется, но позволяет Томасу отвести ее обратно в спальню и уложить в постель. Он укутывает девочку одеялом, выключает ночник, и спальня погружается в серый полумрак.

Томас садится на край кровати и слушает, как Джордин медленно затихает. Веки у нее тяжелеют, пока глаза не закрываются совсем. Он дожидается, пока внучка крепко заснет, а затем осторожно встает с кровати, наклоняется и поднимает с пола школьный ранец.

Потом, порывшись в корзине с чистой одеждой, находит флисовую куртку и другую одежду, в которой Джордин была вчера, и запихивает вещи в ранец. Под небольшим деревянным столом, за которым внучка делает домашнее задание, лежат ее кроссовки. Томас наклоняется, поднимает их и осматривает подошвы. Микроскопические темные пятнышки могут быть как просто грязью, так и кровью. Он думает о фотографии на телефоне Джордин и ее окровавленной куртке.

Впрочем, Джордин, скорее всего, будет спать всего несколько часов, так что лучше поторопиться. У него есть дело.

JW44: ПРИВЕТ, CORAREEF12, ПРОСТИ, ЧТО НЕ ОТВЕТИЛ ПОЗАВЧЕРА. ПОЖАЛУЙ, ОБЩАТЬСЯ В ОТКРЫТОМ ЧАТЕ – НЕ САМАЯ ХОРОШАЯ ИДЕЯ. 4LEAFCLOVER, НАПРИМЕР, УЖАСНО РАЗДРАЖАЕТ.

Corareef12: Да ну, ничего страшного. Ей просто охота везде совать нос.

JW44: А ТЫ УВЕРЕНА, ЧТО ЭТО ПИШЕТ ДЕВУШКА? В ИНТЕРНЕТЕ СЛЕДУЕТ БЫТЬ ОСТОРОЖНЕЕ. Я ХОЧУ СКАЗАТЬ, ЧТО 4LEAFCLOVER ВПОЛНЕ МОЖЕТ ОКАЗАТЬСЯ ГРЯЗНЫМ СТАРИКАШКОЙ, ПРИСМАТРИВАЮЩИМ СИМПАТИЧНЫХ ДЕВОЧЕК ВРОДЕ ТЕБЯ.

Corareef12: Да ладно! Ерунда это!

JW44: ПРОСТО БУДЬ ОСТОРОЖНА. ТАК ТЕБЕ НУЖНЫ ОТВЕТЫ?

Corareef12: Да! Если вы действительно Джозеф Уизер, сколько же вам лет? Разве не 90?

JW44: БЫЛО БЫ, ЕСЛИ БЫ Я БЫЛ КАК ВСЕ. НО Я НЕ ТАКОЙ. МНЕ КАК БЫЛО СЕМНАДЦАТЬ, ТАК И ВСЕГДА БУДЕТ.

Corareef12: Ну допустим. Тогда куда вы отправились, сбежав из Питча? И где живете сейчас?

JW44: Я НИКОГДА НЕ ЗАДЕРЖИВАЮСЬ ДОЛГО НА ОДНОМ МЕСТЕ, НО ВСЕГДА ВОЗВРАЩАЮСЬ В ПИТЧ.

Corareef12: А я бы сюда ни за что не вернулась. Здесь такая скука.

JW44: Я ПОЕЗДИЛ ПО ВСЕМУ МИРУ. ПИТЧ НЕ ТАК И ПЛОХ.

Corareef12: А в Нью-Йорке были?

JW44: БЫЛ, А ЕЩЕ В ЛОНДОНЕ И ПАРИЖЕ.

Corareef12: Всегда мечтала побывать в Париже.

JW44: КОГДА-НИБУДЬ ПОБЫВАЕШЬ. ПОТРЯСАЮЩИЙ ГОРОД.

Corareef12: Что означает число 44?

JW44: СТОЛЬКО ДЕВУШЕК Я ВЗЯЛ К СЕБЕ ЗА ЭТИ ГОДЫ.

JW44: ХА-ХА-ХА! ЭТО ШУТКА. ПРОСТО В 1944 ГОДУ МНЕ ИСПОЛНИЛОСЬ 17. У ТЕБЯ ЕСТЬ ЕЩЕ ВОПРОСЫ?

Corareef12: Вот так сразу больше ничего в голову не приходит.

JW44: А ВЕДЬ ТЫ НЕ ВЕРИШЬ, ЧТО Я УИЗЕР, ВЕРНО?

Corareef12: Да. Думаю, вы пудрите мне мозги.

JW44: Я ОБИДЕЛСЯ, CORAREEF12. ЕСЛИ ПЕРЕДУМАЕШЬ, ДАЙ МНЕ ЗНАТЬ.

Corareef12: Хорошо.

JW44: ЭХ, Я ДАВНЕНЬКО Я НЕ БЫЛ В ПИТЧЕ. А СЬЮЗИ КЬЮ ЕЩЕ РАБОТАЕТ? Я ЗАХОДИЛ К НЕЙ ЗА ГРИН-РИВЕР.

Corareef12: Работает. А что такое «Грин-ривер»?

JW44: СЕВЕН АП С ЛАЙМОМ. ТОЛЬКО НЕ ГОВОРИ МНЕ, ЧТО НИКОГДА НЕ ПРОБОВАЛА!

Corareef12: Звучит мерзко.

JW44: ТЫ ДОЛЖНА ПОПРОБОВАТЬ. А ПОТОМ СКАЖЕШЬ МНЕ, ПОНРАВИЛОСЬ ЛИ.

Corareef12: Может быть.

JW44: СВОЮ ПЕРВУЮ ДЕВУШКУ Я ПОЦЕЛОВАЛ ПОСЛЕ ТОГО, КАК МЫ ВЫПИЛИ ГРИН-РИВЕР ИЗ ОДНОГО СТАКАНА. А ТЫ УЖЕ ЦЕЛОВАЛАСЬ?

Corareef12: Мне не хочется об этом говорить.

JW44: ПОЧЕМУ?

JW44: ДА ЛАДНО, МНЕ-ТО МОЖЕШЬ РАССКАЗАТЬ. КОМУ Я РАЗБОЛТАЮ?

Corareef12: Я стесняюсь. Моя подруга Джордин говорит, что целовалась с кучей парней. Даже Вайолет сказала, что у нее в Нью-Мексико был парень.

JW44: ТУТ НЕЧЕГО СТЕСНЯТЬСЯ.

Corareef12: Есть один мальчик, которому я вроде бы нравлюсь, но непохоже, чтобы он собирался меня целовать в ближайшее время.

JW44: ПЕРВЫЙ ПОЦЕЛУЙ ДОЛЖЕН БЫТЬ ОСОБЕННЫМ. С ТАКИМ ЖЕ ОСОБЕННЫМ ПАРНЕМ, КАК И ТЫ САМА.

Corareef12: А теперь вы говорите как папочка или типа того.

JW44: Я СОВСЕМ НЕ ПАПОЧКА, УЖ ПОВЕРЬ МНЕ.

Макс вчера смылся сразу же, как только сержант Грейди высадил нас у дома, и часа три мальчика не было дома. Я опасалась, как бы он не отправился к Клинту, а потом подумала, что сын, скорее, пошел к Никки. Позже хотела расспросить Макса, где он был и что ему известно о Джозефе Уизере, но он за весь день не сказал ни слова, а просто ушел в свою комнату и закрыл дверь.

Вечером я устроила Вайолет вместе с Бумером в постели и лежала рядом, пока дочка не уснула. Сама немного задремала, но то и дело просыпалась, тревожась о Вайолет, о Максе и даже по поводу злоумышленника. А вдруг он знает, где мы живем? Вдруг сейчас он околачивается рядом, следит за нашим домом, выжидает?

Снизу доносится голос. Потом тишина. Спускаясь по ступенькам и стараясь не издавать ни звука, я слышу из комнаты Макса еще один голос. Девичий. Никки. Как Максу хватило наглости в такое время украдкой притащить к себе девушку? Ну что за эгоист, сердито думаю я. Мне хочется забарабанить в дверь, приказать девице убраться из моего дома, запретить Максу с ней видеться, но вместо этого я усаживаюсь на ступеньку и пытаюсь продышаться, прежде чем бросаться фразами, о которых потом пожалею.

Дверь спальни открывается, и Никки с Максом выходят, держась за руки. Бумер на коротких лапках следует за ними, и мой гнев тут же улетучивается. Они не похожи на подростков, пытающихся уйти от ответственности; оба выглядят грустными, встревоженными и очень усталыми – именно так чувствую себя и я. Они одновременно смотрят на меня и резко расцепляют руки, словно обжегшись.

– Мама, – оправдывается Макс, – мы просто разговаривали, клянусь.

Я верю ему, и меня вдруг окатывает волна благодарности к этой девушке с размазавшейся на глазах тушью и плохо прокрашенными волосами, которая рисковала столкнуться с гневом двух матерей, лишь бы повидаться с моим сыном среди ночи. Случившееся с Вайолет, должно быть, тяжело для Макса. Он во всей этой неразберихе уже потерял лучшего друга, хоть я и не собираюсь лить слезы из-за того, что Клинт исчез из нашей жизни.

– Ребята, проголодались, небось? – спрашиваю я, устало кивая. – Могу кинуть пиццу в духовку.

Лицо Макса расслабляется, а Никки облегченно вздыхает.

– Нет, спасибо, – отказывается она. – Мне пора домой.

– Ты ведь ее отвезешь? – спрашиваю Макса.

– Да, я возьму машину, если не возражаешь, – говорит он.

– Ключи на кухонном столе, – отвечаю я, и он спешит за ними на кухню. – У тебя не будет проблем, что ты гуляешь так поздно? – спрашиваю Никки.

Девушка морщит нос и пожимает плечами.

– Да мама, скорее всего, и не заметит, как я вернусь. Она что угодно способна проспать.

– Можешь не сомневаться, Никки: она беспокоится о тебе не меньше, чем я беспокоюсь о Максе и Вайолет, – уверяю я, а тут и Макс как раз возвращается с ключами в руке.

– Готова? – спрашивает он, открывая входную дверь. – Я вернусь через несколько минут, мама.

– Никки, пожалуйста, впредь приходи лучше днем, – говорю я, и она смущенно улыбается мне, после чего оба выходят в темноту.

Я закрываю за ними дверь и тут слышу голос Макса.

– Что за черт? Мам! – зовет он.

Распахиваю дверь настежь:

– Что, что случилось?

Я оглядываю двор и улицу, ища любые признаки неприятностей. Макс и Никки стоят лицом ко мне, и тут я понимаю, что смотрю не в том направлении. Оборачиваюсь, и хотя на улице темно, лампа на крыльце отбрасывает слабый свет, подсвечивающий штрихи красной краски на алюминиевом сайдинге стены. Мне приходится сделать несколько шагов назад, чтобы в полной мере осознать увиденное: «Убийца, теперь твоя очередь». И подпись под этими словами: «Уизер».

– Я убью этого Клинта! – рычит Макс с самым решительным выражением лица, заставляя меня поверить, что именно так он и намерен поступить.

– Не обращай внимания. – Никки тянет его за руку. – Он пытается тебя достать.

– Как я могу не обращать внимания? – восклицает Макс, указывая на фасад дома. – Вот же говнюк.

– Макс, – предупреждаю я, – не смей ходить к Клинту. Ты меня понял? Меньше всего мне сейчас нужно, чтобы тебя арестовали. Кроме того, откуда тебе знать, что это написал Клинт? Мог постараться и тот, кто напал на Кору. Не сходи с ума! Вернись в дом.

– Мне и в самом деле уже пора. – Никки с тревогой глядит на Макса. – У меня будут большие неприятности, если я не вернусь до того, как проснется мама.

– Мам, все будет хорошо, – настаивает Макс. – Обещаю, что не пойду к Клинту. Но если я поймаю его в нашем дворе, точно надеру задницу.

Как только они отъезжают, я принимаюсь внимательнее рассматривать граффити. Краску однозначно распылили из баллончика, и она уже высохла. Я оглядываю темную улицу, гадая, не прячутся ли в тени вандалы. Дело рук кучки хулиганствующих подростков? Или все-таки реальная угроза жизни Вайолет? Меня бьет дрожь.

Бумер обнюхивает двор и застывает около какого-то предмета в траве. Я подхожу посмотреть, что он там нашел. На земле валяется баллончик с краской. Я оставляю его на месте и иду в дом звонить в полицию.

Полицейский появляется через несколько минут и записывает мои показания. Он в курсе случившегося на станции, поэтому в подробности мне вдаваться незачем, но я рассказываю, как в тот день вел себя в участке Клинт Фелпс.

Потом смотрю, как полицейский надевает перчатки, кладет баллончик в полиэтиленовый пакет и делает несколько снимков фасада. Слова, ярко-красными полосами разлетающиеся по стене, заставляют меня чувствовать себя испачканной, виноватой. Не хочу, чтобы соседи увидели.

– Послушайте, а вы не поможете мне прикрыть все это? – спрашиваю полицейского.

Он соглашается, и я бегу внутрь, нахожу две старые простыни и моток изоленты, и мы вместе принимаемся закрывать граффити, а к тому времени, когда остается закрепить последние углы, к дому подъезжает Макс.

Полицейский ободряюще улыбается мне и протягивает остатки изоленты.

– Я проедусь по окрестностям, а потом загляну в дом Фелпса и проверю, не происходит ли там что-нибудь подозрительное, – говорит он. – А вы пока убедитесь, что все двери заперты, и звоните нам, если что-нибудь понадобится.

Пока я у дверей благодарю полицейского и прощаюсь, подходит Макс. По выражению его лица я понимаю, что мама Никки устроила ему ад.

– В чем дело, Макс? – спрашиваю недоуменно. – Что случилось-то?

Он ждет, когда отъедет полицейская машина, а затем поворачивает ко мне телефон:

– Сама посмотри.

С экрана на меня смотрит ужас. Кто-то прилепил к двум забрызганным кровью фигурам с ножами лица Вайолет и Джордин, а количество лайков от пользователей приближается к трем сотням. Меня начинает мутить.

– Вероятно, те же придурки, которые разрисовали дом из баллончика, – говорю я сыну, а желудок у меня скручивается узлом. – Постарайся не переживать.

Макс протяжно вздыхает.

– Кроме Никки, я ненавижу здесь всё и всех.

– Я тоже, – откликаюсь я. – Но мы есть друг у друга, и пока этого достаточно.

Мы заходим внутрь. Я запираю входную дверь, а потом проверяю еще и каждое окно. Желаю Максу спокойной ночи и поднимаюсь наверх, чтобы взглянуть на Вайолет. Она крепко спит. Я долго сижу на краю кровати, наблюдая, как вздымается и опускается грудная клетка дочери.

22 ноября 2017 года

JW44 на самом деле, конечно же, никакой не Джозеф Уизер. Скорее всего, просто случайный человек, который увидел мой пост на DarkestDoor и решил, что будет забавно притвориться Уизером. Ха-ха, очень смешно. Я больше не собираюсь с ним общаться. Не зря же нас учили цифровой грамотности. И новости я смотрю, а об опасных незнакомцах наслышана еще с детского сада.

К тому же он как-то подозрительно живо интересовался, целовалась ли я с кем-нибудь. Иногда я представляю, каково это – поцеловать кого-то. Раньше думала о Гейбе, а теперь о Джозефе. Причем почему-то чувствую себя виноватой перед ним, если представляю, как целуюсь с Гейбом, – словно Джозеф может заглянуть мне в голову и увидеть, о чем я мечтаю. Интересно, он тоже мечтает поцеловать меня?

Я спросила сестру, пробовала ли она когда-нибудь «Грин-ривер», и она спросила, что это такое. Было круто знать то, чего не знает Кендалл. Но не успела я рассказать ей про коктейль, как в комнату вошла мама и воскликнула:

– А, это же севен ап с лаймовым сиропом! – И еще сказала, что давно не вспоминала о «Грин-ривер», но в детстве обожала этот коктейль.

– Фу, гадость, – заявила Кендалл.

Сегодня День благодарения, всех отпустили из школы рано, и я предложила Джордин и Вайолет заглянуть к Сьюзи Кью. Девочки согласились. Мы расположились в кабинке в глубине кафе и принялись читать меню. «Грин-ривер» там не было, но я попросила официантку принести. При этом ожидала, что мне откажут, но она ответила:

– Конечно, милая. А дольку лайма к напитку не хочешь?

Я согласилась, чувствуя себя вроде как взрослой.

Джордин выбрала «черепашку» – мороженое с фруктами и орехами, а Вайолет – маленькую порцию горячего шоколада, самое дешевое блюдо в меню. Я потихоньку заказала еще большую картошку фри и изобразила самое искреннее удивление, когда официантка принесла огромную корзинку. Вайолет слегка улыбнулась мне, словно все поняла. Я притворилась, что не заметила.

За едой я спросила у Вайолет и Джордин, не приходило ли им в голову, что Джозеф Уизер может существовать на самом деле. Вайолет сказала: еще чего, это же просто страшилка, которую рассказывают, чтобы попугать друг друга, а вот Джордин заявила, что он вполне может оказаться настоящим. И добавила: то есть не совсем настоящим, конечно. Скорее, в виде призрака.

Ответ Джордин меня удивил. Я была уверена, что она рассмеется и брякнет, что в реальность Уизера верят только полные кретины. Потом мы болтали о привидениях и фильмах ужасов и долго-долго смеялись. Было ужасно весело. Но не успела я опомниться, как в кафе приплелась Кендалл и заявила, что в машине меня ждет мама и пора закругляться.

Отношения с Вайолет и Джордин складываются чудесно. Я уж и забыла, каково это, когда у тебя есть лучшие подруги, и как это приятно. На днях в школе, когда мы гуляли по коридору, Мелоди Дженкинс принялась ходить за мной по пятам. У меня развязался шнурок на кроссовке, и она то и дело пыталась на него наступить, чтобы я споткнулась. Я старалась не обращать на нее внимания и просто идти быстрее, но она не отлипала. Тут из-за угла вышла Джордин и увидела, что происходит. Подбежала к Мелоди и потребовала прекратить. Та огрызнулась, а Джордин велела ей отвалить. Мелоди аж рот раскрыла, потом закрыла, как рыба, но ничего не сказала, а просто утопала прочь.

Никто за меня ни разу не заступался. Никогда. Даже Элли, пока еще была здесь. И сейчас мне нравится ходить в школу.

Плохо только то, что между нами с Джордин по-прежнему стоит вся эта странная история с Гейбом. Она показывает мне все сообщения, которые он ей отправляет. В текстах на самом деле ничего такого нет. Просто болтовня насчет заданий, и Джордин всегда пишет ему первой.

Мы с Гейбом до сих пор переписываемся с номера Вайолет. Она даже как-то одолжила мне телефон на всю ночь. Мы и вживую с Гейбом разговариваем, и это намного лучше, чем переписываться. Каждое утро мы вместе идем в школу, и он ждет, пока я уберу вещи в шкафчик. Мы ни о чем особенном не говорим, но приятно просто общаться.

«Грин-ривер» оказался на вкус ничего так, похоже на севен ап, но сильно кислее. Я даже хотела написать JW44, что у Сьюзи Кью по-прежнему подают «Грин-ривер», но потом решила, что лучше не стоит. А вот что стоит сделать, так это рассказать о нем кому-нибудь. Взрослому, которому я доверяю. Не маме и не папе – те просто взбесятся. Может, мистеру Доверу. Впрочем, нет, никому я о Джозефе не расскажу. Это мой секрет.

В ту ночь, когда Вайолет одолжила мне телефон, я с него зашла на DarkestDoor и отправила сообщение Джозефу. Сказала, что пишу с номера подруги, и тут Джозеф кое-что предложил, отчего я слегка напугалась. Он попросил меня сфотографироваться и отправить снимок ему. Я перетрусила и написала, что мне уже пора. И потом не общалась с ним несколько дней.

Но даже когда мы не переписываемся, я думаю о Джозефе. Укладываясь спать, придумываю в голове всякие разговоры. Он всегда говорит правильные вещи. И всегда оказывается поблизости, когда я в нем нуждаюсь. Я почти чувствую, как он лежит рядом.

Corareef12: Привет! Я попробовала «Грин-ривер». Неплохо!

JW44: Я ЖЕ ГОВОРИЛ. А ТЫ ПИЛА ЕГО ВМЕСТЕ С ОСОБЕННЫМ ДЛЯ ТЕБЯ ЧЕЛОВЕКОМ?

Corareef12: Только с Джордин и Вайолет.

JW44: НАДО БЫ НАМ КАК-НИБУДЬ ВЫПИТЬ КОКТЕЙЛЬ ВМЕСТЕ.

Corareef12: Ага, как же.

JW44: ТЫ ЧТО, СОМНЕВАЕШЬСЯ? ДУМАЕШЬ, МЫ НЕ СМОЖЕМ ВСТРЕТИТЬСЯ ЛИЧНО?

Corareef12: Я думаю, что, как только закончится мой школьный проект, ты, скорее всего, просто забудешь обо мне.

JW44: НИ ЗА ЧТО. Я ТАКОГО НЕ ДОПУЩУ. А КАК ПРОДВИГАЕТСЯ ТВОЙ ПРОЕКТ? Я ТУТ ВСПОМНИЛ ОДНУ ДЕТАЛЬ, КОТОРУЮ ВЫ МОЖЕТЕ ВКЛЮЧИТЬ В ДОКЛАД. О НЕЙ БОЛЬШЕ НИКОМУ НЕИЗВЕСТНО. ТЕБЕ ИНТЕРЕСНО?

Corareef12: Ладно, расскажи.

JW44: А ЧТО ТЫ СДЕЛАЕШЬ ДЛЯ МЕНЯ ВЗАМЕН?

Corareef12: В каком смысле?

JW44: НУ, ЕСЛИ Я ПОДЕЛЮСЬ С ТОБОЙ СВОИМ СЕКРЕТОМ, ТЫ ДОЛЖНА ПОДЕЛИТЬСЯ СВОИМ.

Corareef12: Нет у меня никаких секретов.

JW44: ДА ЛАДНО, ОНИ У КАЖДОГО ЕСТЬ. Я ОТКРОЮ ТЕБЕ СВОЙ, ЕСЛИ ТЫ ОТВЕТИШЬ ТЕМ ЖЕ.

Corareef12: Даже не знаю. Мой секрет тебе и так известен. Никто ведь не в курсе, что я с тобой общаюсь.

JW44: НУ ЭТО НИКАКОЙ НЕ СЕКРЕТ. МНЕ УЖЕ И КОЕ-ЧТО ДРУГОЕ ИЗВЕСТНО. ПОДОЙДИ-КА К ОКНУ.

Corareef12: Что?

JW44: К ОКНУ ПОДОЙДИ И ПОСТОЙ ТАМ. ХОЧУ НА ТЕБЯ ПОСМОТРЕТЬ

Corareef12: А как ты меня увидишь? Ты где-то рядом на улице?

JW44: ПРОСТО ПОСТОЙ ПЕРЕД ОКНОМ МИНУТКУ, А ПОТОМ ВОЗВРАЩАЙСЯ НАЗАД.

Corareef12: Ладно. Иду.

Corareef12: Ну вот. Глупость, конечно, но я это сделала. И кстати, не видела тебя.

JW44: А Я ТЕБЯ ВИДЕЛ. НА ТЕБЕ СЕРАЯ РУБАШКА, А ВОЛОСЫ СОБРАНЫ В ХВОСТ.

JW44: ТЫ ЕЩЕ ЗДЕСЬ?

Corareef12: Так ты на улице, что ли?

JW44: Я ВЕЗДЕ. ЛАДНО, ТЕПЕРЬ Я РАССКАЖУ СВОЙ СЕКРЕТ. НИКТО НЕ ЗНАЕТ, НО ДАВНЫМ-ДАВНО БЫЛА ЕЩЕ ОДНА ДЕВУШКА. ЕЕ ЗВАЛИ РЭЙЧЕЛ. ВСЕ ДУМАЛИ, ЧТО ОНА СБЕЖАЛА. А ОНА ПРОСТО УШЛА СО МНОЙ.

Corareef12: В смысле умерла?

JW44: НЕТ. ЭТО ВСЕ ПРОСТО СЛУХИ. МНЕ НЕЗАЧЕМ КОГО-ТО УБИВАТЬ. ДЕВУШКИ САМИ ХОТЯТ ПОЙТИ СО МНОЙ. ВОТ И РЭЙЧЕЛ ЗАХОТЕЛА. КАК И ОСТАЛЬНЫЕ.

Corareef12: А как же те, которые умерли? Все ведь говорят, что это ты их убил.

JW44: ВРАНЬЕ. ДЕВУШКИ ШЛИ СО МНОЙ ПО СВОЕЙ ВОЛЕ. А ТЕМ, КТО УМЕР, НЕ ХВАТИЛО СМЕЛОСТИ. Я ЗА ЭТО НЕ В ОТВЕТЕ.

Corareef12: Вряд ли я смогу включить такое в доклад. Доказательств-то у меня никаких. Учитель говорит, что сведения нужно брать только из надежных источников.

JW44: ТО ЕСТЬ МЕНЯ ТЫ СЧИТАЕШЬ НЕДОСТАТОЧНО НАДЕЖНЫМ ИСТОЧНИКОМ?

Corareef12: Мне нужно привести доказательства. Вроде ссылки на книгу или газетную статью.

JW44: НУ ТАК ОТПРАВЛЯЙСЯ В БИБЛИОТЕКУ И ПРОСМОТРИ ЕЖЕГОДНИКИ ЗА 1991 ГОД. ТАМ И НАЙДЕШЬ.

Corareef12: Что найду?

JW44: ДОКАЗАТЕЛЬСТВО. И ТОГДА ПОЙМЕШЬ, ЧТО Я ТОТ, ЗА КОГО СЕБЯ ВЫДАЮ, И МЫ МОЖЕМ ВСТРЕТИТЬСЯ В РЕАЛЬНОСТИ.

Помню, меня озадачило заявление пациентки: «Я не умерла».

– Вот именно, Кора, – подчеркнула я, – ты жива, чему многие безумно рады.

Девочка попыталась сказать что-то еще, но слова превратились в гримасу боли. Я похлопала ее по незагипсованной руке и пообещала зайти ближе к вечеру, чтобы посмотреть, как она себя чувствует. Кора кивнула, затем закрыла уцелевший глаз и погрузилась в сон. Я попрощалась с Кендалл и поманила Мару в коридор.

В коридоре бурлила и гудела больничная жизнь. Медсестры и врачи двигались быстро и целенаправленно, а терпеливые посетители перемещались медленно, словно оцепенев от усталости и беспокойства.

– Я намерена навещать вашу дочь несколько раз в день. Это даст нам возможность познакомиться получше и, надеюсь, поможет Коре не зажиматься, разговаривая со мной. Врачи сказали, сколько времени ее здесь продержат? – спросила я у Мары.

– Думаю, до четверга или пятницы, – ответила она, растирая ладонью затекшую шею. Хорошо, конечно, что родственники могут ночевать с детьми прямо в больничной палате, но спальные места тут не отличаются удобством. – Из-за травмы головы за ней хотят понаблюдать еще несколько дней и убедиться, что швы хорошо заживают и нет инфекции, – пояснила Мара.

– Рада слышать, что за девочкой внимательно присматривают. Отлично, что и старшая сестра здесь. Вчера вечером вы упоминали, что она не решается навестить Кору.

– Не понимаю, что изменилось, – призналась Мара, – но я рада, что она пришла. В мире Коры Кендалл занимает довольно много места, а у старшенькой не всегда находится для сестры хоть минутка.

– Знаете, это довольно обычное явление среди братьев и сестер, – заверила я.

– О, а вот и Джим! – воскликнула Мара, глядя мимо меня. Я повернулась: к нам, неся две одноразовые чашки с кофе, спешил мистер Лэндри, одетый в брюки цвета хаки и рубашку на пуговицах. Он кивнул мне в знак приветствия и протянул одну чашку Маре.

– Я только что разговаривал по телефону с шефом полиции. И кто, по-вашему, у них главный подозреваемый? – Он скептически хмыкнул.

– Кто? – Мара схватила мужа за рукав, отчего его чашка накренилась и кофе выплеснулся на пол. – Его уже арестовали?

Мне стало очень любопытно. Я не знала никаких подробностей преступления, кроме тех, что рассказала Мара, и нелепого предположения в новостях накануне вечером, которое намеренно не стала обсуждать с матерью пациентки, не желая напрасно ее расстраивать. Вытащив из сумки бумажную салфетку, я присела, чтобы вытереть лужицу.

– Джозеф Уизер. – Джим разразился злым, сухим лаем, лишь отдаленно напоминающим смех.

– Серьезно? – изумилась Мара, прижимая пальцы к губам. – Так и сказали?

– Не совсем, – ответил Джим. – Полицейский сообщил, что малышка Кроу заявила, будто Джозеф Уизер восстал из мертвых и пырнул Кору садовым ножом.

– Но почему Вайолет так решила? – спросила Мара. – Это же полная ерунда.

– Конечно, ерунда! – рявкнул Джим, и я прикрыла дверь в палату Коры, надеясь, что она не слышит наш разговор. – Полицейский считает, что малышка Кроу, скорее всего, просто испугалась и растерялась.

Я вспомнила вчерашний выпуск новостей.

– А кто такой Джозеф Уизер? – Мне требовались дальнейшие объяснения. Возможно, на самом деле репортер ничего не напутал.

– Призрак, – буркнул Джим, в отчаянии разводя руками. Мне хотелось выхватить у него чашку с кофе, пока он не облил жену, а то и меня. – Привидение. Он ненастоящий. Просто дурацкий персонаж, о котором болтают дети. С тем же успехом она могла бы сказать, что преступником был пасхальный кролик или лепрекон. Такими темпами полиция никого не поймает.

– А Кора что говорит? – поинтересовалась я. – Она вообще упоминала о нападении?

– Нет, только вскрикивает во сне.

Мара покачала головой.

– Полицейские хотели допросить ее вчера, но дочка была так слаба после операции, что решили подождать до утра. Собирались сегодня прислать сотрудника побеседовать с ней.

Дверь в палату Коры открылась, и Кендалл высунула голову.

– В чем дело? – спросила она шепотом. – Вы очень громко разговариваете.

Эффектная девушка. Высокая, стройная, с фигурой балерины.

– Мы разбудили Кору? – встрепенулась Мара. – Просто твой папа расстроен.

– Просто безобразие, черт возьми. – Джим резко обогнул жену, щедро плеснув кофе ей на грудь.

– Ой! – Мара отпрыгнула назад и оттянула от тела мокрую футболку. – Джим, – прошипела она, – дай ей отдохнуть. Не мешай.

Но тот уже пронесся мимо Кендалл к Коре, а за ним поплелись и остальные.

– Кора, – позвал отец, стараясь говорить тихо и сдержанно, но получилось скорее резко и раздраженно, отчего девочка вздрогнула и проснулась. – Кора, полиции нужно знать, кто тебя избил. Можешь рассказать нам, что ты видела?

– Мама? – неуверенно просипела Кора.

– Перестань, Джим, ты ее пугаешь! Она не готова говорить. Оставь девочку в покое!

– Мистер Лэндри, – произнесла я ровным, но властным тоном. – Чем больше Кора расстраивается, тем труднее ей вспомнить важные детали инцидента.

– Инцидента?! – Джим повернулся ко мне, заставив отступить на шаг. – По-вашему, это называется инцидент?! Кто-то охотился за нашей двенадцатилетней дочерью, избил ее и ударил ножом. Это не инцидент, это покушение на убийство! – Хриплое порывистое дыхание толчками вырывалось из его груди.

– Понимаю, – я попыталась увести его от постели Коры, – и очень сочувствую вам.

Джим не уступил и продолжил говорить с дочкой.

– Это очень важно, Кора. – Он наклонился так, что его губы оказались возле самого лица дочери. – Вайолет сообщила полиции, что на тебя напал Джозеф Уизер. Почему она так сказала? Какой-то человек на путях притворялся им? Ты помнишь, как он выглядел?

– Не помню, – захныкала Кора. Бесполезно. Девочка явно в смятении, и, если заставлять ее обсуждать случившееся, она попросту отключится и уж точно не вспомнит важные детали преступления.

– Папа, перестань! – закричала Кендалл, прежде чем я успела вмешаться и попытаться перевести разговор в нужное русло. Девушка схватила отца за плечо, но он стряхнул ее руку.

– Но ты должна была что-то видеть, – настаивал Джим. – Ты же стояла прямо перед ним, когда он замахивался на тебя ножом. Попробуй припомнить.

– Джим, пожалуйста, – прошептала Мара.

– Мистер Лэндри, – отчеканила я и нажала кнопку вызова медсестры, – посмотрите на Кору. Вы ее пугаете. Такой подход не даст желаемых ответов. Давайте выйдем на улицу и поговорим там.

Мои слова вроде бы привели буяна в чувство. Он взглянул на дочь, которая тихо плакала.

– Ш-ш-ш, Кора, – пробормотал Джим. – Прости, солнышко. Я не хотел тебя расстраивать. – Он стал баюкать ее забинтованную голову в руках. – Прости. Мне не терпится найти мерзавца, который тебя обидел, и я знаю, что это не какой-то дурацкий призрак. Это был реальный человек, и я не желаю, чтобы он причинил вред кому-то еще. – Он поцеловал дочку в щеку, и это ее вроде бы успокоило.

В палату вошла медсестра, и отец бросился вон, а я смотрела ему вслед, понимая, что он потрясен и ощущает себя беспомощным. Тем не менее Джим Лэндри мне не очень нравился. Что-то в нем меня раздражало. Я отошла от кровати Коры, чтобы медсестра могла измерить ей температуру и осмотреть повязки.

– Определи уровень боли, – попросила медсестра. – Ноль – это совсем не болит, а десять – болит нестерпимо.

– Девять, – пробормотала Кора, подбородок ее дрожал. – Все болит.

Когда медсестра ушла за лекарством, Мара опустилась на ближайший стул.

– Девочки делали школьный проект о Джозефе Уизере, – слабым голосом выговорила она. – В ноябре прошлого года. По заданию мистера Довера.

– Извините, я выросла не здесь, поэтому совершенно не в курсе, кто такой Джозеф Уизер, – сказал я. – Какой-то литературный персонаж?

– Городская легенда, – пояснила Кендалл. – Когда я училась в шестом классе, мистер Довер поручал нам такой же проект. Нужно было исследовать какую-нибудь городскую легенду и представить классу доклад. Кора и ее подруги снимали фильм.

– Об этом человеке, Джозефе Уизере? – спросил я, и Мара кивнула.

– Значит, многие могли знать, что девочки работали над проектом?

– Наверное, – пожала плечами мать пациентки. – Мистер Довер и одноклассники Коры наверняка знали. – Она потерла руки, словно пытаясь согреться. – Как вы думаете, кто-то мог притвориться Джозефом Уизером, заманить девочек на вокзал и там напасть на них?

– Боже мой, какой ужас! – простонала Кендалл, грызя ноготь на большом пальце.

– А может, именно из-за проекта, над которым они работали, мысли девочки Кроу сразу обратились к Джозефу Уизеру? – предположила я. – Впрочем, полиция, похоже, изучает любые зацепки. Важно помнить, что теперь Кора в безопасности. Здесь никто не причинит ей вреда.

Джордин: Нет, ну ты видела, как Кора со мной поступила?

Вайолет: Ага, с ума сойти!

Джордин: Просто взяла и одним махом все испортила.

Вайолет: Кошмар. Бедная Кейли.

Джордин: Бедная Кейли и бедная я. Ты лицо Гейба видела?

Вайолет: Думаю, Кора и сама в ужасе.

Джордин: Я ей отплачу. Еще не знаю как, но отплачу непременно.

4 декабря 2017 года

Не могу перестать думать о JW44. Умом понимаю, что кто-то меня разыгрывает, но уж очень хочется верить. Верить в него. Я решила, что, если слова JW44 о ежегоднике в библиотеке окажутся правдой, я, пожалуй, поверю и всему остальному.

Сегодня Джордин пожаловалась мистеру Доверу, что мы зашли в тупик, пытаясь найти информацию об Уизере. Учитель спросил нас, где мы смотрели, и она перечислила все наши источники.

– Продолжай искать, – сказал мистер Довер, приобнимая ее за плечи. – Я в тебя верю.

За обедом я предложила сходить в библиотеку и посмотреть, нет ли чего-нибудь там.

– Ненавижу библиотеки. Туда только недоумки и ходят, – пробурчала Джордин, обхватив себя руками за шею, словно та уже заскрипела от напряжения, хоть мы еще и секунды не сидели за библиотечным столом. – Кроме того, библиотека тут убогая, и вряд ли мы там что-нибудь нароем.

Я возразила, что попробовать не помешает и я в любом случае пойду, с ними или без них. Проект скоро пора сдавать, и надо его закончить. Вайолет тут же согласилась составить мне компанию, а через минуту Джордин пожала плечами и сказала, что тоже пойдет.

Когда мы добрались до библиотеки, я очень хотела сразу взять ежегодники, но Джордин пошла прямо к библиотекарше и рассказала, над чем мы работаем. Та посоветовала просмотреть старые газетные статьи, отвела нас к аппарату с микрофишами и уточнила, какой период нас интересует.

Потом ушла в заднюю комнату и вернулась с коробкой микрофишей за 1944 и 1945 годы. От ускоренного перелистывания страниц на экране у меня закружилась голова, но мы все-таки нашли статью, в которой говорилось, что дом Уизеров сгорел дотла. В сюжете шериф сообщал, что, по его мнению, Джозеф устроил пожар сам, а затем убежал.

Затем мы отыскали еще один репортаж, напечатанный несколько недель спустя; в нем рассказывалось о четырнадцатилетней девочке по имени Лоретта и ее двенадцатилетней сестре Хелен. Лоретту обнаружили мертвой на железнодорожных путях, ее задушили какой-то веревкой, а Хелен пропала без вести.

Так что Кендалл и Эмери мне не лгали. По крайней мере, в этой части истории. А шериф тогда сказал, что хочет поговорить с Джозефом Уизером об убийстве и похищении.

Самое страшное, что семья Уизеров жила на той же улице, где и Вайолет. Дома, понятное дело, уже нет, но все равно довольно жутко. Других статей, где упоминался бы Джозеф Уизер, мы не нашли, и Джордин совсем рассвирепела. Заявила, что нельзя делать доклад про одно-единственное мертвое тело, поскольку никакой легендой здесь и не пахнет.

Вайолет возразила, что доклад мы, конечно, сделать можем, просто нужно найти больше информации. Я предложила посмотреть школьные ежегодники, и Джордин рассмеялась. Вот уж дурость, заявила она. В них не будет ничего о пропавших девушках. Но Вайолет заметила, что там могут быть фотографии.

Она была права. Мы отправились в справочный раздел, где в школьных ежегодниках нашлись портреты Джозефа, Лоретты и Хелен. Джордин сказала, что Уизер симпатичный. Я тоже так подумала, но промолчала. У него были грустные глаза, что вполне логично, поскольку им с Люси не разрешали видеться. Вайолет по фотографии срисовала его себе в альбом. И у нее здорово получилось. Я же говорила, она прекрасная художница.

Пока Вайолет и Джордин копировали на ксероксе данные из ежегодника, я нашла альбом старшей школы Питча за 1991 год и сняла его с полки. Пролистала страницы, не зная, что ищу. JW44 говорил, что девушку зовут Рэйчел, вот с этого я и начала.

Нашла портрет девушки по имени Рэйчел Дейли, которая в 1991 году была старшеклассницей. Хорошенькая, только прическа слишком уж пышная. Впрочем, Кендалл упоминала, что тогда была такая мода. Я так и этак рассматривала фотографию, но никаких признаков, что JW44 говорил именно о Дейли, не увидела.

Я вернулась к указателю и в длинном списке имен учеников наткнулась на другую Рэйчел. Рэйчел Фармер. Рядом с ее именем значилась только одна страница, тридцать шестая. Я ее открыла и сразу увидела снимок. И желудок мигом сделал сальто. Лицо девушки кто-то обвел сердечком и рядом крохотными буковками написал: «ДУ + РФ».

Сзади подошла Джордин и спросила, что я делаю. Я молча захлопнула ежегодник. Она как-то странно посмотрела на меня, а потом сказала, что ей пора домой и мы увидимся завтра.

В общем, JW44 вполне реален. Ежегодник это доказал.

Всю ночь думала о Рэйчел Фармер и JW44. В последнее время я плохо сплю. Постоянно слышу, как кто-то царапается в окно, поэтому встаю и проверяю, думая, что, может, это Джозеф просит впустить его. Иногда я вроде бы даже вижу, как он прячется в тени.

Днем хотя бы не так страшно, а вот ночью тяжко. Из вентиляционного отверстия над кроватью доносятся непонятные звуки. И я опять думаю: вдруг Джозеф Уизер снова и снова зовет меня по имени.

Но такого же не может быть, верно?

Первые несколько ночей я бежала в спальню к родителям и жаловалась, что мне приснился плохой сон. Мама отводила меня назад и лежала со мной рядом, пока я не засну. Но на четвертую ночь папа сказал, что хватит дурить и пора мне уже засыпать самостоятельно.

Я и правда пыталась. Прошлой ночью из вентиляции никто меня не звал и в окно не царапался. Было тихо.

Слишком тихо. Теперь я боюсь, что обидела Джозефа и он ушел навсегда.

Я сижу неподвижно за кухонным столом, передо мной зажигалка, пачка сигарет, чашка кофе и карманный перцовый баллончик. Торчу здесь уже несколько часов, наблюдая, не вернется ли тот, кто расписал наш дом. Наконец всходит солнце, а сил сдвинуться с места у меня по-прежнему нет. Беру пачку сигарет, вытряхиваю одну и верчу в пальцах. Я не курила с тех пор, как узнала, что беременна Вайолет, да не очень-то и хотелось, пока вот сейчас в куртке Макса не нашла начатую пачку и зажигалку. И даже не смогла на него разозлиться.

Курить я начала в девятом классе и не бросала до двадцати с небольшим. А насчет Макса просто понадеялась, что он будет умнее меня и обойдется без вредных привычек. Даже не собираюсь говорить с ним об этом. Полагаю, сейчас курение – наименьшая из наших забот.

Что же до перцового баллончика, то его пришлось купить много лет назад после того, как у меня украли сумочку, когда мы с Максом и Вайолет шли по парковке торгового центра. Была середина дня, мы только что выбрались из кино на солнечный свет, нестерпимо яркий после темного зала. Макс до жути похоже изображал Джима Керри, а мы с Вайолет смеялись. Вдруг мимо пронесся мужчина, резко толкнув меня в плечо. «Виноват», – прохрипел он извиняющимся тоном и помчался дальше, прихватив мою сумочку.

Я даже не успела сообразить, что случилось, как он исчез. Вместе с ним исчезли банковская карта, кредитки, водительские права и немного наличных. Слава богу, ключи от машины в то время были у меня в руке. Позвонив в полицию и написав заявление, я поехала в ближайший «Уолмарт», купила перцовый баллончик и прикрепила его к цепочке для ключей.

Не знаю, работает ли он вообще, но чувствую себя чуть лучше, когда он лежит на расстоянии вытянутой руки.

На верхней ступеньке скулит Бумер. Вайолет прошлой ночью затащила пса к себе в постель, а короткие ноги и круглый животик не позволяют ему самостоятельно преодолевать лестницу. У меня руки и плечи вечно болят оттого, что я таскаю его вверх и вниз по ступенькам.

Я вздыхаю и отодвигаю стул от стола, но встать не успеваю: из своей спальни материализуется Макс. Он босиком, в любимой футболке со «Звездными войнами», потрепанной и полинявшей после сотен стирок, и в старых спортивных штанах, из которых уже вырос. Копна черных спутанных кудрей и заспанный вид делают его намного младше шестнадцати.

– Я спущу его, мам, – говорит Макс, подавляя зевок.

Часы на микроволновке показывают половину девятого. Сержант Грейди будет здесь в девять. Он просил меня привести Вайолет на допрос в участок, но я отказала. Слишком уж тяжелое впечатление осталось у нее с прошлого раза. В конце концов полицейский согласился прийти к нам утром.

Я заставила его пообещать не расстраивать Вайолет, а он, в свою очередь, взял с меня слово держать язык за зубами, пока он будет задавать вопросы. И еще пообещал, что мимо дома несколько раз за ночь проедет полицейская машина. Это чуточку прибавило мне оптимизма, и я немного поспала, но перцовый баллончик все равно держала под подушкой.

А теперь у меня есть полчаса, чтобы одеться самой, собрать и накормить Вайолет, прежде чем прибудет сержант. Я встречаю Макса внизу лестницы. Бумер удобно устроился у него на руках, и эта картинка не может не вызвать улыбки.

– Полицейский будет здесь через полчаса. Давай-ка одевайся, а я сделаю тебе тост.

Макс осторожно опускает Бумера на пол и, морщась, интересуется:

– А мне обязательно присутствовать?

– Думаю, тебе лучше послушать, – отвечаю я и убираю непослушный локон с глаз, а сын откидывает голову назад. – Занятий нет, и ты разве не хочешь знать, что происходит?

– Пожалуй. – Он пожимает плечами и открывает входную дверь, выпуская собаку на улицу.

– К тому же Вайолет, по-моему, будет чувствовать себя увереннее, если мы оба посидим рядом. Кстати, а что еще ты знаешь о Джозефе Уизере?

– Просто какая-то дурацкая городская легенда, – увиливает он от ответа, и я топаю наверх, чтобы одеться и разбудить Вайолет. – Похоже, он уже здесь! – кричит снизу Макс. – Полицейская машина подъехала.

– Вот же черт! Впусти его и скажи, что мы спустимся через минуту. – Я мчусь к спальне дочери, перескакивая через ступеньку. Надежда разбудить Вайолет мягко и постепенно теперь растаяла как дым. Придется торопить дочку, а это задача не из легких.

– Вайолет, солнышко, – я стараюсь, чтобы голос звучал бодро и беззаботно, – пора вставать.

Она только глубже зарывается в одеяло и что-то бормочет.

– Пойдем, милая. – Я откидываю одеяло. – Надо встать. Пришел сержант Грейди и хочет с тобой поговорить.

Дочь тут же навостряет уши, но не в хорошем смысле.

– Я не хочу с ним разговаривать, – стонет она. – Он злой.

– Вовсе он не злой, – возражаю я, стараясь говорить спокойно и ровно. – Сержант лишь пытается выяснить, кто обидел Кору. Разве ты не хочешь помочь ему?

– Я уже все сказала, – жалуется Вайолет.

– Ну, иногда полиции приходится задавать одни и те же вопросы, только по-разному. Просто скажи ему правду, и тогда он от тебя отстанет. Понятно? – Вайолет неохотно кивает и спускает ноги с кровати. – А теперь ты одеваешься, умываешься и причесываешься. И мы вместе спускаемся вниз.

Я иду в свою часть комнаты и роюсь в комоде в поисках чистой одежды. Потом натягиваю джинсы и футболку, сую ноги в кроссовки. По другую сторону перегородки слышно, как Вайолет делает то же самое.

– Позволишь пройти? – спрашиваю, не желая нарушать утренний ритуал дочери.

– Секундочку, – отзывается она.

Когда-нибудь у меня будет достаточно денег, чтобы перебраться в дом с бо́льшим количеством спален, а пока приходится терпеливо ждать либо этого, либо того момента, когда Макс уедет в колледж. Я беру с комода расческу и начинаю водить ею по волосам, дожидаясь разрешения пройти на дочкину половину.

– Мне нужно почистить зубы, – грустно произносит она и уходит, а я остаюсь. Из-под ее кровати выглядывает один из альбомов для рисования. Мне неловко, и я чувствую себя виноватой, словно подглядываю за дочерью, но иногда рисунки гораздо больше рассказывают о том, что с ней происходит. Вайолет – перфекционистка, когда дело доходит до рисования, и первые несколько страниц альбома заполняют картинки, которые она рисовала миллион раз: единороги, феи, лошадки, Бумер.

Надо признать, она очень талантлива, и дополнительные уроки рисования пришлись бы весьма кстати, поэтому безумно жаль, что я не могу позволить себе за них платить. Пролистываю альбом до середины и натыкаюсь на первые нерешительные штрихи какого-то изображения. Бумага замазана ластиком, рисунок не окончен. То же самое и на следующих нескольких страницах, пока не становится ясно, что она пыталась нарисовать портрет, хотя еще непонятно, мужской или женский.

Я продолжаю медленно переворачивать страницы, и в конце на меня пристальным взглядом смотрит молодой человек. У него длинный прямой нос и выступающие скулы. Хотя нарисована только голова, в нем чудится что-то старомодное. Может, дело в том, как зачесаны со лба волосы, или в серьезности лица: такое обычно ассоциируется со старинными портретами.

В любом случае для такой юной особы, как моя дочь, рисунок поразительно реалистичен. По центру внизу страницы значатся инициалы JW. У меня кровь стынет в жилах.

Кто это? Мог ли он притворяться Джозефом Уизером? И почему Вайолет его рисует? Или это просто картинка, которая не имеет никакого отношения к Джозефу Уизеру?

– Мам! – кричит снизу Макс. – Сержант Грейди уже здесь.

Вздрогнув, закрываю альбом и кладу его обратно под кровать, где и обнаружила.

– Иду, – откликаюсь я, на трясущихся ногах направляюсь в коридор и стучу в дверь ванной: – Ви, ты готова?

Вайолет открывает дверь. Хотя дочка оделась, умылась и причесалась, выглядит она по-прежнему измученной. Должно быть, минувшей ночью спала не лучше меня. Тонкая кожа под нижними веками испещрена фиолетовыми пятнышками, а в уголках глаз засохла так и не смытая сонная слизь.

Я обнимаю ее за плечи, и она не отстраняется, что меня радует. Вместе мы спускаемся по ступенькам, где у входной двери нас ждет сержант Грейди. Бумер с любопытством обнюхивает его ботинок, а Макс сидит на диване с таким видом, словно мечтает быть где угодно, только не здесь.

– Доброе утро, Бет, Вайолет. – Полицейский кивает нам. – Я слышал о вандализме. Еще проблемы прошлой ночью были?

– Пойдемте, покажу, – говорю я и вывожу его обратно на улицу. Дергаю одну из простыней, и она опадает вниз, открывая граффити.

– Хорошо, что вы позвонили, – говорит Грейди, рассматривая злые слова, начертанные на стене.

– Страшно, – признаюсь я, не в силах сдержать дрожь в голосе. – Вы узнали, кто это сделал?

– Нет, но узнаем непременно, – обещает полицейский, помогая мне снова закрепить простыню.

– Я почти не спала. И способна думать только о трагедии на станции и о том, как кто-то шурует вокруг нашего дома. Я боюсь за детей.

– Мы уже дали задание патрулю, чтобы машина несколько раз в течение дня проезжала мимо вашего дома.

– А ночью? – с надеждой спрашиваю я.

– Если до тех пор не разберемся, то и ночью, – уверяет меня Грейди.

Мы возвращаемся в дом. Сержант и Вайолет садятся за кухонный стол, а Макс задерживается в прихожей. Я предлагаю полицейскому кофе, и он соглашается. Доставая из буфета чашку и дожидаясь, пока кофеварка выдаст свежую порцию, я замечаю, как гость осматривает помещение. И пытаюсь увидеть свою кухню его глазами.

Разделочный стол и техника начала 1990-х, конечно, давно устарели, но здесь чисто и уютно. На холодильнике висят школьные фотографии детей, а также задание по математике, за которое Макс получил пятерку, и нарисованное Вайолет изображение Бумера.

На столе стоит сухарница, которую мы привезли с собой из Алгодона. Она принадлежала еще моей бабушке, которая когда-то складывала в нее домашнее печенье с арахисовым маслом. Теперь там лежит магазинное печенье, но сержанту это неизвестно. Он косится на пачку сигарет и баллончик с перцовым баллончиком, я их убираю и ставлю перед ним дымящуюся чашку кофе.

– Новости есть? Вы уже кого-нибудь поймали? – интересуюсь небрежным тоном.

Прежде чем ответить, он делает осторожный глоток из чашки.

– Пока нет. Мы обыскиваем ближайшие к вокзалу окрестности и собираем улики на месте преступления и поблизости. Надеюсь, это даст нам информацию, необходимую для выяснения личности нападавшего.

Сидящая напротив Вайолет мерно и бессмысленно звякает солонкой о перечницу, создавая раздражающий ритм. Я накрываю ее руки своими, успокаивая, и она ставит посуду на место в центре стола и прижимает ладони к столешнице.

– Ну что ж, давайте-ка перейдем к делу, – предлагает сержант, вытаскивая из кармана блокнот и ручку. – Бет, вы разрешаете мне задавать своей дочери Вайолет вопросы о событиях пятнадцатого и шестнадцатого апреля?

Я киваю:

– Конечно. Мы хотим помочь всем, чем можем.

– Вайолет, вчера ты сказала, что на Кору напал некто по имени Джозеф Уизер. Почему ты так думаешь?

Вайолет пожимает плечами.

– Я не думаю. Просто знаю.

Полицейскому явно очень хочется спросить, откуда и что именно она знает, и его нельзя винить. Я тоже хочу знать ответ и вспоминаю портрет юноши в альбоме. Но сержант умолкает, делает еще глоток кофе, а затем, положив локти на стол, наклоняется вперед и непринужденно обращается к Вайолет:

– А расскажи-ка мне о ночевке у Коры. Во сколько вы к ней приехали?

– Думаю, около шести. – Она поворачивается на стуле и смотрит на Макса, который уселся прямо на кухонную стойку. – Вы с ребятами ведь примерно тогда меня высадили, да?

– Да, пожалуй, – бормочет Макс, немного ошеломленный, что его втянули в допрос.

– Как вы с девочками провели вечер? – спрашивает Грейди. – Чем занимались?

– Как обычно, – тихо отвечает Вайолет. Когда мы жили в Нью-Мексико, дочь всего два раза ночевала в гостях. А с тех пор, как мы переехали сюда, она, почитай, через пятницу проводит ночь у Лэндри. Их жилище стало для нее вторым домом, виновато думаю я.

Кора у нас ни разу не ночевала, хоть я и твержу Вайолет, чтобы она приглашала ее к себе. Однако этому постоянно что-то мешает и находится оправдание: у Коры болит живот, или рано утром семья уезжает из города, или у них уже есть планы на вечер.

Но я считала, что отправляю Вайолет в хороший дом, к внимательным родителям.

– Мы ели пиццу и смотрели фильм. А потом спать легли, – говорит Вайолет.

– В какое время? – уточняет Грейди.

– Кажется, в полдвенадцатого.

Я разочарована. Какая разница, что они ели и какой фильм смотрели? Я желаю знать, что произошло на проклятой станции. Желаю знать, какая сволочь преследовала девочек. И как раз собираюсь об этом сообщить, когда Вайолет снова начинает говорить:

– Но в полночь снова поднялись, чтобы отправиться на заброшенный вокзал.

Грейди переводит взгляд на меня и слегка качает головой. Я воспринимаю это как сигнал держать рот на замке.

– Что же вам понадобилось на путях? – спрашивает он.

– Это довольно длинная история, – бормочет дочка, опустив голову и крутя пальцем по небольшой горке соли, которую рассыпала на столе.

– Не волнуйся, Вайолет, – успокаивает Грейди. – У нас есть время.

– Ну, мы собирались искать Джозефа Уизера. Подумали, вдруг удастся его найти. Увидеть, как он выглядит, и, может, даже помешать.

– Помешать чему? – уточняет Грейди.

– Убить или похитить очередную жертву, – говорит Вайолет обыденно, будто речь идет об уроках или о мытье посуды.

– Боже мой, – взрываюсь я, – Вайолет, о чем вы думали? Зачем вы это затеяли?

– Из любопытства. Мы думали, будет весело. – Рябь сожаления пробегает по ее лицу.

– Ты его видела? – спрашивает сержант. – Видела, как Джозеф Уизер напал на Кору?

– Было очень темно, – объясняет Вайолет, – ничего не разглядеть. Но я слышала ее крик.

– И что ты тогда сделала?

– Спряталась в траве. Я перепугалась. – Вайолет заливается краской. – Она все кричала и кричала, и я знаю, что должна была помочь ей, но не могла даже пошевелиться.

– Ну что ж, Вайолет, ты поступила разумно, обезопасила себя, – хвалит ее сержант. – Значит, ты услышал крик Коры и спряталась в поле. А где в тот момент была другая девочка, Джордин Петит?

– Не знаю, – говорит дочь. – Она разозлилась и сказала, что уходит, но, скорее всего, они остались.

Грейди отрывается от блокнота.

– Они? С вами на вокзале был еще кто-то?

– Я имела в виду Джордин, – поправляется Вайолет. – Скорее всего, она осталась.

– Почему ты так думаешь? – Полицейский так пристально смотрит на Вайолет, что ее даже передергивает. Дочь явно лжет, что они были на вокзале втроем.

Когда становится ясно, что Вайолет не собирается отвечать на вопрос, наш гость продолжает:

– Итак, ты услышала крик Коры и спряталась. А потом что?

– А потом она вдруг замолчала. Стало очень тихо, поэтому я выбралась из зарослей и нашла Кору. Она была вся в крови. Я думала, она умерла.

– А кровь у тебя на руках и на одежде, – спрашивает Грейди, – как она туда попала?

Легкая неуверенность мелькает на лице девочки, и я вскакиваю.

– Она помогала своей подруге. Правда ведь, Вайолет?

Сержант бросает на меня предупреждающий взгляд, но повторяет:

– Вайолет?

– Не помню, – говорит она.

– Когда Кору обнаружила женщина с собакой, вокруг никого не было. Куда делась ты?

– Убежала и опять спряталась, – говорит она. – Мне было очень страшно.

– Выходя с поля, ты что-то несла. Помнишь, что это было?

Она качает головой.

Мысли возвращаются к тому моменту, когда Вайолет вышла из зарослей пшеницы. Я вспоминаю ее одежду в пятнах крови. И еще вспоминаю, как что-то выскользнуло из ее окровавленных пальцев, но мне даже в голову не пришло, что это может быть важно. Я совсем забыла об этом.

– Это был садовый нож, Вайолет. Ты знаешь, что это такое?

Девочка не отвечает, сложив руки на коленях и упершись в них взглядом. Указательный палец правой руки короткими движениями скользит по бедру. Я знаю, что она делает. Нервная привычка: дочка что-то рисует. Палец вместо карандаша, нога вместо холста.

– Это нож с изогнутым лезвием, похожим на ястребиный клюв. Им обычно обрезают тонкие ветки. Он очень острый, – продолжает сержант. – Именно таким ножом порезали Кору. Как он оказался у тебя в руке, Вайолет?

– Мы просто взяли его на всякий случай, если вдруг понадобится защититься от Уизера, – бормочет она, все еще водя пальцем по бедру.

Я на мгновение каменею от изумления. Оружие, которым едва не убили Кору, девчонки принесли с собой? Что за бессмыслица.

– Вайолет, – просит Грейди, – посмотри на меня.

Она поднимает подбородок и встречается с ним взглядом.

– Человека по имени Джозеф Уизер не существует.

– Существует, – шепчет дочь.

– Настоящий Джозеф Уизер давно умер.

– Нет, неправда. – Вайолет качает головой. – Он не может умереть.

– Да нет же, реальным-то он вполне может быть, – пытаюсь я защитить ее. – Я имею в виду, что кто-то, наверное, просто назвался Джозефом Уизером, но солгал.

Что-то беседа слишком затягивается. С каждой минутой, которую Грейди проводит на нашей кухне, расспрашивая Вайолет, преступник все дальше и дальше.

Полицейский явно злится, а я резко вскакиваю из-за стола, бросив:

– Скоро вернусь, – и спешу из кухни вверх по лестнице в спальню. Там достаю из-под кровати альбом и бегу вниз.

– Вот, взгляните. – Я сую набросок сержанту. – Может, именно этого юношу вам следует искать.

– Мама! – вскрикивает Вайолет, пытаясь перехватить альбом. – Это мое. Зачем ты рылась в моих вещах?

Грейди берет альбом в руки, а Макс соскальзывает со стойки, чтобы заглянуть ему через плечо.

– Кто это? – спрашивает сержант.

– Джозеф Уизер, – понурясь, лепечет дочка.

– Почему ты нарисовала его, Вайолет? Откуда ты знаешь, как он выглядит?

– Это для школьного проекта, – отвечаю я вместо нее, но Грейди красноречивым взглядом тут же пригвождает меня к месту.

– Мы нашли его фотографию в старом ежегоднике в библиотеке, – объясняет Вайолет.

Грейди с силой трет рукой губы и с глухим стуком роняет альбом на стол.

– Джозефу Уизеру сейчас было бы за семьдесят, и он определенно выглядел бы уже не так.

– Нет, – настаивает Вайолет. – Он именно так и выглядит.

– Мы нашли на ноже отпечатки твоих пальцев, Вайолет.

– Ну да, – недоверчиво откликаюсь я, – разумеется. Все знают, что она взяла нож после того, как нашла Кору.

Грейди скептически смотрит на меня.

– О чем речь? Думаете, это сделала Вайолет?

– А что я должен думать? У нас есть телефонная переписка вашей дочери с другой девочкой, – он раскрывает ладони, словно демонстрируя нам эту самую переписку, и вздыхает, – кстати, довольно уличающая. Отпечатки пальцев Вайолет остались на ноже, которым наносили удары, а кровь пострадавшей была на руках и одежде вашей дочери. На что это, по-вашему, похоже?

– На то, что разговор окончен, – говорю я дрожащим от ярости голосом. – Убирайтесь вон.

У меня мутится в голове. Какая телефонная переписка? Другая девочка – это, должно быть, Джордин. Вот почему в приемном отделении телефон Вайолет забрали. Они искали доказательства.

– Зачем Ви нападать на Кору? – вмешивается Макс. – Она ведь ее лучшая подруга. Моя сестра никому не способна причинить вред.

– Вряд ли Вайолет достаточно откровенна с тобой.

– А если кто-то притворился этим парнем? – упорствую я. – Ведь в городе любому известно, кто он такой. И многие знали, что девочки готовят о нем проект. И как насчет ее одноклассников или учителя? Вы мистера Довера допрашивали?

– Ну мама, – сокрушенно тянет Вайолет.

– Помолчи, – машу я в ответ.

– Есть аспекты дела, которые мне нельзя обсуждать с вами, – примирительно поясняет сержант. – Но я вынужден задавать неудобные и неприятные вопросы.

– А если я не разрешу? – Голос понижается почти до шепота. – Если не позволю вам больше с ней говорить? – Я вздергиваю подбородок.

– Тогда придется брать ордер.

– Как это? – Я ошеломлена. – Вы ее арестуете?

– Очень не хочется, чтобы до этого дошло, но если придется… – По ледяному тону сержанта понятно, насколько он серьезен.

– Мама! – Вайолет заливается слезами. – Я не хочу в тюрьму. Пожалуйста, не позволяй ему забрать меня, – плачет она.

– Все будет хорошо, – обещаю я и огрызаюсь на полицейского: – Вам не кажется, что она уже достаточно напугана? Теперь вы угрожаете двенадцатилетней пигалице еще и арестом?

– Я всего лишь прошу о сотрудничестве. – Он поворачивается к моей дочке, которая встала и отошла от стола. – Разве ты не хочешь помочь своей подруге, Вайолет?

Она кивает, но при этом пристально смотрит в сторону входной двери. Я по глазам понимаю, что у нее на уме, но не успеваю подняться и перехватить ее. Дочка выбегает из кухни и распахивает входную дверь.

– Вайолет! – кричу я. – Вайолет, вернись!

Но ее уже и след простыл. Точно так же она однажды поступила в пять лет, когда в детском саду ей показалось невыносимо тяжело.

Она сбежала и прихватила мой перцовый баллончик.

После эмоционального взрыва Джима Лэндри я решила вернуться и проверить Кору. Из-за дверей палаты доносились голоса. Я заглянула внутрь и увидела рядом с кроватью девочки мужчину.

Он наклонился и провел пальцами ей по лбу, мягко откидывая в сторону челку. Кора улыбалась ему, а ярко раскрашенный воздушный шар с надписью «Поправляйся скорее!», привязанный к спинке кровати, мягко покачивался в изголовье. Я не хотела их прерывать и уже собиралась уйти, но мужчина заметил меня у дверей.

– Заходите, – сказал он. – Я как раз собирался уходить. Я Джон Довер, один из учителей Коры.

Я протянула руку, и Джон Довер ее мягко пожал. Передо мной стоял высокий (выше моих ста восьмидесяти двух сантиметров!) красивый мужчина чуть старше сорока, с непринужденной улыбкой, которую все представительницы женского пола, которых он обучал, несомненно, находили привлекательной.

– А я доктор Гидеон, – представилась я. – Нет-нет, оставайтесь.

– Мистер Довер ведет у нас обществознание, – объяснила Кора. – Это мой любимый предмет.

– Ну а Кора у нас отличница, – вернул комплимент учитель, положив руку на укрытую простыней ногу пациентки. – Поправляйся поскорее, Кора, – пожелал он. – Надеюсь, в третьей четверти ты к нам вернешься, потому что без тебя класс уже совсем не тот.

– Попробую. – Кора застенчиво улыбнулась еще одному комплименту.

– Что ж, тогда договорились, – заключил мистер Довер. – А теперь тебе нужно отдохнуть. Береги себя.

– Уже уходите? – произнесла Мара Лэндри, входя в палату с двумя чашками кофе.

– Ну, вы же знаете, что планы уроков сами собой не напишутся, – пошутил учитель, вызвав у Коры слабый смех.

– Я вас провожу, – предложила Мара. – Кора, что нужно сказать мистеру Доверу?

– Спасибо за шарик и спасибо, что навестили меня, – пробормотала девочка, потупившись. Представляю, как это, мягко говоря, неловко, когда любимый учитель видит тебя в больничном халате.

Мара и мистер Довер ушли.

– Со стороны твоего учителя было очень любезно проведать тебя, – заметила я.

– Он славный, – пожала плечами Кора, – но, держу пари, навестил бы любого ученика, окажись тот в больнице.

– Возможно, – согласилась я и поинтересовалась: – А почему тебе так нравится обществознание?

Кора снова пожала плечами.

– Не знаю. Наверное, потому, что у мистера Довера на уроках интересно. Весело.

– Как так? – настаивала я, желая понять, что важно для Коры.

– Иногда он одевается как персонажи, о которых собирается рассказывать, а еще внимательно слушает, когда ты с ним разговариваешь, – пояснила девочка, потянув за серебристую ленту, которой был привязан воздушный шар.

– И о чем вы с ним говорите? – Я устроилась в кресле рядом с кроватью пациентки.

– Ну, о школе, друзьях и всем таком прочем. Я обычно обедаю у него в классе, и мы разговариваем. Сестра считает его странным, но я так не думаю.

– В каком смысле странным? – насторожилась я, стараясь, чтобы голос звучал легко и непринужденно, хотя практика обедать вместе с ученицей вызывала у меня некоторые вопросы.

– Не знаю, просто странным. Кендалл заявила, будто он извращенец, но это неправда. Он просто милый. Ему не все равно, – объяснила Кора.

Я хотела продолжить беседу о мистере Довере – что-то в нем меня все-таки настораживало, – но тут в палату влетела Мара.

– О чем это вы тут болтаете? – спросила она, подходя к Коре.

– Так, ни о чем. – Девочка бросила в мою сторону обеспокоенный взгляд.

– Я просто спросила Кору, как она себя чувствует, – пояснила я, делая очередную мысленную пометку: девочка отчего-то не хочет признаваться матери, что мы говорили о мистере Довере.

Я попрощалась и напомнила матери и дочери, что вернусь утром, но, если понадоблюсь им раньше, они, конечно, могут мне позвонить. Я торопливо бежала по коридорам, боясь опоздать на следующий прием, но возле лифта увидела Джона Довера, сидящего на одном из стульев.

– Я надеялся поймать вас, – сообщил он, поднимаясь. – Можем мы минутку поговорить? О Коре.

Надеюсь, мне удалось не выдать удивление. Видимо, Мара успела рассказать ему про мою врачебную специализацию.

– Разумеется, поделиться какой-либо медицинской информацией о пациентке я не могу, – сразу же предупредила я. – Но если вы знаете детали, которые помогут реабилитации, ее родные, безусловно, будут вам признательны.

– К сожалению, не в моих силах найти того, кто это с нею сотворил… – мистер Довер сунул руки в карманы пальто, – но она такая маленькая, хрупкая девочка. Я опасаюсь, что она не выкарабкается.

– Что вы имеете в виду? – удивилась я. Кора получила ужасные травмы, но, судя по разговорам других ее врачей, опасности для жизни они не представляли.

– Душевную сторону, – пояснил учитель почти извиняющимся тоном, как будто своими словами предавал Кору. – После всего этого ужаса, боюсь, она еще глубже уйдет в себя. Кора ведь обычно погружена в собственный маленький мирок.

– Это видно и в школе? – спросила я.

– Да, – кивнул мистер Довер. – Я несколько месяцев наблюдаю, как Кора отстраняется от одноклассников, вижу это в ее сочинениях и в том, как она общается с окружающими. У нее очень живое воображение. – Я молчала, дожидаясь продолжения. – То есть Кора склонна фантазировать, домысливать действительность. И часто думает, будто ей желают зла, хотят навредить.

– Ну, учитывая нынешние обстоятельства, – слова вырвались у меня ненароком: я не успела удержаться, – так оно, пожалуй, и есть.

– Нет-нет. – Мистер Довер поднял руки, словно желая помешать мне так думать. – Кору явно кто-то сильно обидел. Я вовсе не имел в виду, что она хитрит. И пытаюсь сказать как раз обратное.

Выражение лица у меня, должно быть, было самое скептическое, потому что учитель глубоко вздохнул и начал сначала:

– По ее манере держаться в классе я заметил, что она все принимает близко к сердцу, независимо от того, было ли проявленное к ней пренебрежение реальным или воображаемым. Один неверно истолкованный взгляд одноклассника – и Кора раздавлена. Одно потенциально обидное высказывание – и она заливается слезами и бежит к учителю. Девочка склонна делать из мухи слона, превращать малозначащий эпизод во вселенское событие. Не прочь она и приукрасить. Детей это раздражает и приводит к некоторым трениям. И вот что я с таким трудом пытаюсь до вас донести: сейчас Кора в лучшем случае изо всех сил пытается держать себя в руках, поэтому могу себе представить, как ей на самом деле тяжело. – Мистер Довер еще раз вздохнул и нахмурил брови. – Я просто хочу, чтобы у нее все наладилось. Кора славный ребенок.

– Того же, собственно, и все мы хотим для нее, – согласилась я, выдавив из себя улыбку. – Спасибо, что поделились своими мыслями, но мне уже пора на следующий прием. – Я повернулась к учителю спиной и направилась прочь от лифтов, предпочтя пойти пешком по лестнице.

Мои шаги эхом отдавались от бетонных ступеней, а в голове крутились слова Джона Довера. Судя по ним, Кора то и дело ябедничала учителю об обидах, реальных или воображаемых. Могли на нее напасть в отместку за это? Правда, реакция слишком агрессивная: не по вине наказание.

Кроме того, поведение самого Джона Довера внушало подозрения. Он вроде бы заботится о своей пострадавшей ученице и тем не менее не пожалел времени, чтобы объяснить мне, какая Кора безнадежная недотепа. Она приукрашивает реальность, сказал он. То есть девочка якобы врет. А почему, собственно, подумала я, Джону Доверу было так важно рассказать мне об этом?

Декабрь 2017 года

Мама пришла домой, когда я писала письмо JW44, так что мне пришлось очень быстро делать ноги от компьютера. Я кинулась на кухню и уселась за стол, как будто делала домашнее задание.

Не люблю скрытничать. Из-за этого мне стыдно, но мама точно взбесится, если узнает, что я общаюсь с незнакомцем в интернете. Мама счастлива, что у меня появились две настоящие подруги, и наконец перестала задавать мне тысячу вопросов о школе и о том, с кем я сижу за обедом. Она даже время от времени отпускает меня в гости к Джордин, но только если ее бабушка дома, и в бар мне заходить нельзя.

А вот пойти к Вайолет она так ни разу и не разрешила. Когда я спрашиваю почему, она находит какое-нибудь глупое оправдание, хотя мы обе знаем, что дело в районе, где живет Вайолет, и в том, что они здесь новенькие, а не прожили в Питче сто лет.

Мама так не радовалась бы, узнай она, как Джордин в последнее время ко мне относится. Вечно раздражается. Что я ни сделаю, результат тот же: либо дура, либо дебилка, либо соплячка. Идешь в школу и не знаешь, как Джордин тебя там встретит. Честно говоря, довольно утомительно.

Вчера я проснулась среди ночи, потому что вдруг вспомнила, что не стерла на компьютере историю посещений. Ужас! Если родителям вздумается проверить, куда я заходила, и выяснится про DarkestDoor, меня же навеки лишат доступа к компьютеру и возможности разговаривать с JW. Тогда я погибла. Пришлось красться мимо спальни родителей и комнаты Кендалл и спускаться в компьютерную комнату; половицы, клянусь, скрипели от каждого шага.

Чтобы очистить историю, хватило нескольких секунд, но потом я подумала, не поискать ли сведения о происшествии с Рэйчел Фармер, которое упоминал Джозеф. Но сначала зашла на сайт класса мистера Довера, где он вывешивает задания. Если бы меня засекли, вот и оправдание: забыла сделать домашку и пришлось засидеться допоздна, потому что она нужна уже завтра.

Я даже начала писать электронное письмо мистеру Доверу с вопросом о списке литературы, который следует составить для нашего проекта, чтобы показать маме или папе, если кто-то из них вдруг войдет.

Потом я открыла другое окно и набрала в строке поиска «Рэйчел Фармер». Появилось множество результатов, поэтому я добавила «Питч, Айова» и «1991» и нажала «Вернуться». Это сузило результаты до нескольких ссылок, поэтому я нажала на первую из них, которая вывела меня на газетную заметку о Рэйчел. В ней говорилось, что девушка исчезла однажды вечером после ссоры с мамой. В полиции решили, что она сбежала, и просили всех, кто что-то знает, связаться с копами.

К статье была приложена та же фотография, что и в ежегоднике. Рэйчел совсем не была похожа на беглянку. Выглядела она нормальной и даже не такой симпатичной, как мне сперва показалось. И вдруг меня охватила ненависть к ней, сама не знаю почему.

Я нажала на следующую ссылку и тут услышала голос сестры: «Чем это ты занимаешься?» У меня чуть сердце не выскочило. Я моментально перескочила на школьную страницу мистера Довера и объяснила, что забыла выполнить задание и у меня будут большие проблемы, если я его не сделаю. Сестра проворчала, что мне лучше лечь спать, пока мама или папа не застали меня за компьютером. Когда она ушла, я проверила еще несколько ссылок о Рэйчел Фармер. Насколько я смогла понять, в полиции решили, что она сбежала, но ее так и не нашли.

Итак, Рэйчел Фармер ушла с Уизером. Но почему Джозеф выбрал ее? Что в ней такого особенного?

Я даже отправила письмо мистеру Доверу со своим вопросом о списке литературы, и через две секунды он ответил: «Чем ты там занимаешься в час ночи, Кора? Иди выспись хорошенько, а вопрос задашь утром».

Капрал Уилсон: Спасибо, что пришли, мистер Довер. Постараюсь отнять у вас не слишком много времени.

Джон Довер: Рад помочь.

Капрал Уилсон: Пожалуйста, назовите для протокола полное имя, фамилию, возраст и адрес проживания.

Джон Довер: Джон Филип Довер. Сорок один год, проживаю в доме номер двести шесть по Эппл-стрит.

Капрал Уилсон: Давно вы здесь?

Джон Довер: Года четыре.

Капрал Уилсон: Вместе с вами кто-нибудь проживает?

Джон Довер: Нет, я разведен и живу один.

Капрал Уилсон: Вам известно о нападении на двух ваших учениц?

Джон Довер: Да, на Кору и Вайолет. Как они, кстати?

Капрал Уилсон: У меня нет свежих данных об их состоянии. Что вы можете рассказать о Вайолет Кроу?

Джон Довер: Она приехала сюда прошлой осенью. Спокойная. Застенчивая.

Капрал Уилсон: Какие отношения у нее сложились с одноклассниками?

Джон Довер: По-моему, хорошие. Как я говорил, она была… она спокойная, застенчивая девочка. В классе в основном молчит.

Капрал Уилсон: А подруги у нее есть?

Джон Довер: Чаще всего я вижу ее с Корой Лэндри и Джордин Петит.

Капрал Уилсон: Девочки когда-нибудь ссорились?

Джон Довер: Насколько мне известно, нет. Но Джордин то и дело грызется с одноклассниками.

Капрал Уилсон: Грызется? И дело доходит до рукоприкладства?

Джон Довер: Слава богу, нет. Ничего такого. Обычные детские дела. Просто Джордин любит командовать, а не всем нравится, когда им указывают.

Капрал Уилсон: Значит, физического воздействия не было. А как насчет перепалок?

Джон Довер: Вы когда-нибудь бывали в школьном коридоре? Дети постоянно обмениваются колкостями. В этом нет ничего необычного.

Капрал Уилсон: А Кора Лэндри – какая она?

Джон Довер: Милая девочка. Умненькая, но очень уж тихая и замкнутая. Я пытался научить ее быть поразговорчивее, увереннее делиться своими идеями и планами. Кору очень заботит, что думают о ней окружающие, поэтому она боится лишний раз кого-то побеспокоить. К сожалению, ученики таких тихонь за километр видят.

Капрал Уилсон: Так над ней издевались?

Джон Довер: Даже не знаю, можно ли так сказать. Кора несколько наивна для своего возраста. Как я уже говорил, одноклассники такое подмечают и время от времени прикалываются над ней, причем довольно зло, но издевательством я бы подобные случаи называть не стал.

Капрал Уилсон: Вам не приходилось замечать, чтобы Джордин или Вайолет пренебрежительно или грубо обращались с Корой? Указывало ли что-нибудь на вражду между ними?

Джон Довер: Какое-то время они были неразлучны. Помню, я порадовался, что Кора наконец-то обрела подруг, а то слишком долго она была одиночкой. Правда, перед Рождеством девочки немного повздорили.

Капрал Уилсон: В самом деле? И из-за чего же?

Джон Довер: Уже и не вспомню. Задеть чье-то самолюбие, подколоть – для школьников средних классов это в порядке вещей. С тех пор они несколько охладели друг к другу. Хотя недавно обедали вместе.

Капрал Уилсон: Насколько я понимаю, на ваших уроках девочки вместе работали над проектом – исследованием городской легенды.

Джон Довер: Это было несколько месяцев назад. При чем здесь тот проект?

Капрал Уилсон: Я просто пытаюсь понять отношения между тремя подругами. Какую тему они выбрали?

Джон Довер: О господи, даже и не припомню. Мне за один день надо прочитать лекции по шести разделам обществознания. Подождите… кажется, они писали о Джозефе Уизере.

Капрал Уилсон: А как им вообще пришла в голову идея взять именно эту тему?

Джон Довер: Понятия не имею.

Капрал Уилсон: Вы никаких сюжетов на выбор не предлагали?

Джон Довер: Нет, зачем же. Мы с детьми обсуждаем идеи, но тему для себя они выбирают сами. А что?

Капрал Уилсон: А сайты? Девочки заходили в какие-нибудь чаты или общались с кем-нибудь в сети?

Джон Довер: Нет! Никогда. По крайней мере, мне об этом неизвестно, и если такое и было, то определенно не в школе. А в чем, собственно, дело? И как ваши вопросы связаны с моим школьным курсом?

Капрал Уилсон: Мне бы хотелось взглянуть на заметки девочек и список литературы. У вас остались материалы?

Джон Довер: Должны быть в классе. Могу сходить за ними после нашей беседы.

Капрал Уилсон: Было бы замечательно. Вы ведь живете в нескольких кварталах от Лэндри, верно?

Джон Довер: Вполне возможно. Я не знаю адресов детей. Уверен, что живу в нескольких кварталах от многих моих учеников.

Капрал Уилсон: Вы ведь и от станции всего в нескольких кварталах? Не так ли?

Джон Довер: Да, но какое…

Капрал Уилсон: Где вы были в ночь на воскресенье пятнадцатого апреля?

Джон Довер: Погодите-ка… я не понимаю…

Капрал Уилсон: Мы задаем этот вопрос всем, кто недавно контактировал с девочками.

Джон Довер: И каждому учителю?

Капрал Уилсон: Повторяю: мы беседуем со всеми, кто вступал в непосредственный контакт с девочками.

Джон Довер: После занятий мы с еще несколькими преподавателями решили гульнуть в Грейлинге.

Капрал Уилсон: В Грейлинге?

Джон Довер: Да, не очень-то приятно, знаете ли, натыкаться в местном баре на родителей своих учеников. Мы перекусили в «Авиалайнере», а потом наведались в пару-тройку баров.

Капрал Уилсон: И когда вы вернулись домой?

Джон Довер: Думаю, около полуночи, плюс-минус полчаса.

Капрал Уилсон: В одиночестве?

Джон Довер: В полном.

Капрал Уилсон: Значит, подтвердить ваше местонахождение между полуночью и часом ночи никто не может?

Джон Довер: Получается, так.

Капрал Уилсон: Расскажите, где вы преподавали до приезда в Питч.

Джон Довер: Я не… А это-то какое отношение имеет к происходящему?

Капрал Уилсон: Просто для уточнения. Так где вы работали до приезда в Питч?

Джон Довер: В средней школе в Уиллоу-Крик. В старших классах. Но я все-таки не понимаю, зачем вы расспрашиваете меня об этом.

Капрал Уилсон: А почему уехали оттуда?

Джон Довер: Ну… Хотелось жить поближе к местам моего детства. К родителям.

Капрал Уилсон: Значит, с Уиллоу-Крик вы расстались по-хорошему?

Джон Довер: Насколько мне известно, да.

Капрал Уилсон: То есть вы не уверены.

Джон Довер: Считайте как хотите.

Капрал Уилсон: Ходят слухи, что у вас были неподобающие отношения с ученицей.

Джон Довер: Это ложь.

Капрал Уилсон: Но вы ведь понимаете, что я позвоню в Уиллоу-Крик и проверю.

Джон Довер: Да ради бога. Там нечего искать.

Капрал Уилсон: Тогда вам и беспокоиться не о чем, согласны? Так что же все-таки произошло?

Джон Довер: Одна из учениц влюбилась в меня. Напридумывала себе всякого, чего и в помине не было. Прислала мне несколько сообщений. Родители увидели их и перепугались.

Капрал Уилсон: А как у нее оказался номер вашего телефона?

Джон Довер: Я тогда давал его всем своим ученикам. Хотел быть с ними на связи в любое время. Большая ошибка.

Капрал Уилсон: Но из Уиллоу-Крик вы все-таки уехали. Почему, если ничего плохого вы не сделали?

Джон Довер: Мама той девочки состояла в школьном совете, вот почему. Хоть у меня с ученицей не было абсолютно никаких неподобающих отношений, местные все равно стали относиться ко мне по-другому. Но, к вашему сведению, Экзаменационная комиссия по вопросам образования установила, что я ни в чем не виноват. Совершенно ни в чем.

Капрал Уилсон: А как со здешними учениками – им вы тоже дали номер своего телефона?

Джон Довер: Ни в коем случае. Я усвоил урок. Только лишние проблемы.

JW44: НУ ЧТО, ТЫ НАКОНЕЦ ПОВЕРИЛА МНЕ НАСЧЕТ РЭЙЧЕЛ?

Corareef12: Пожалуй, да.

JW44: СОБИРАЕШЬСЯ НАПИСАТЬ ОБ ЭТОМ В СВОЕМ ДОКЛАДЕ?

Corareef12: Пока не знаю.

JW44: А В ЧЕМ ДЕЛО? ЧТО-ТО ТЫ НА СЕБЯ НЕ ПОХОЖА.

Corareef12: Я сделала кое-что плохое.

JW44: ЧТО ИМЕННО?

Corareef12: Не хочу рассказывать. Ты будешь думать, что я гадкая, скверная.

JW44: ДА НИКОГДА. ВЫКЛАДЫВАЙ.

Corareef12: Я без разрешения взяла мобильник у Вайолет.

JW44: УВЕРЕН, ОНА БЫ НЕ ВОЗРАЖАЛА. ВЫ ВЕДЬ ПОДРУГИ, РАЗВЕ НЕТ?

Corareef12: На самом деле я его, можно сказать, украла. Забрала, не сказав ей. У нас сломался компьютер, а Вайолет случайно забыла телефон в столовой. Я его собиралась отдать ей, но потом решила принести домой на ночь. Всего на одну, а назавтра вернуть. Я же говорила, что поступила скверно.

JW44: УКРАЛА?

Corareef12: Ну да, фактически. Но завтра же отдам. Мне очень худо.

JW44: ТАК ТЫ ВЗЯЛА ТЕЛЕФОН У ВАЙОЛЕТ, ЧТОБЫ ПООБЩАТЬСЯ СО МНОЙ? О, CORAREEF12, Я ТЕБЯ УЖЕ ЛЮБЛЮ.

11 декабря 2017 года

Я все пыталась улучить момент и вернуть Вайолет телефон, но не получалось сделать это незаметно. Раньше она позволяла мне пользоваться своей трубкой, а однажды даже позволила взять ее на ночь, но ее мама узнала и сильно разозлилась. После этого Вайолет сказала, что больше не сможет давать мне телефон домой.

Я была в отчаянии. Наш компьютер несколько дней назад сломался, и отец обещал отдать его в починку, но так и не отдал. Я боялась, как бы Джозеф не рассердился, что я не пишу ему по электронной почте, а тут подвернулся телефон Вайолет. Даже самой не верится, я ведь никогда в жизни ничего не крала. Но мне казалось, если я не поговорю с Уизером, всему конец.

Чувствую себя ужасно.

И Вайолет очень расстроилась. Все твердила, что мать ее убьет за потерянный телефон. Я пыталась ее успокоить: мол, он непременно отыщется, и я помогу искать.

После школы мы снова пошли в библиотеку. Теперь мы точно знали, как именно хотим представить наш проект. В виде фильма. Сначала мы собирались просто сочинить репортаж и сделать постер – Вайолет действительно очень хорошо рисует, – но потом выяснили, что группа Гейба намерена представить свой проект о Бермудском треугольнике в виде поддельного выпуска новостей, а группа Кэти делает настольную игру под названием «Розуэлл» с маленькими пластиковыми фигурками пришельцев, распечатанными на 3D-принтере.

Однако оказалось, что снимать фильм не так просто, как кажется. Целых два дня мы после занятий писали сценарий и сегодня хотели закончить его и уже приступать к съемкам.

Джордин ворчала, что сценарий слишком короткий и что у нас мало информации. Вайолет предложила еще раз пролистать старые газеты, но Джордин заявила:

– Не тупи, в газетах не найдешь ничего интересного. Там печатают только доказанные факты. Нельзя же просто взять и тиснуть заметку, что Джозеф Уизер убивает девушек на железнодорожных путях.

Тон у Джордин был хамский, и это, думаю, задело Вайолет, но она лишь насмешливо попросила ее поделиться собственной блестящей идеей, если таковая найдется. У меня же из головы не шла фотография Рэйчел Фармер, поэтому я подошла к справочному разделу, сняла с полки ежегодник, открыла на той самой фотографии и положила перед подругами.

– А как вам это? – Я указала на портрет Рэйчел с сердечком вокруг головы.

Ответом мне был пренебрежительный взгляд Джордин: дескать, и что с того. Тогда я рассказала об исчезновении Рэйчел Фармер, которая, скорее всего, была одной из тех девушек, что ушли с Уизером.

– Инициалы видите? – показала я. – «ДУ + РФ».

– Это ничего не значит, – фыркнула Джордин. – Их кто угодно мог написать.

Я не согласилась. Очевидно же, что тут постарался Джозеф Уизер и Рэйчел сбежала с ним, но Джордин заявила, что это глупые домыслы. Я разозлилась.

– Да тебе сегодня все кажется глупым. А вот я хочу включить историю Рэйчел в фильм. – И посмотрела на Вайолет, ожидая, что та меня поддержит, но она промолчала.

– Зато мы с Вайолет не хотим, чтобы эта ерунда была в фильме, да? – Джордин говорила так громко, что я не сомневалась: сейчас к нам подскочит библиотекарша и потребует вести себя потише.

Вайолет сказала, что включать Рэйчел Фармер в фильм, пожалуй, не стоит, поскольку добыть доказательства, что именно он ее похитил, мы не можем. Тут опять влезла Джордин и заявила, что и сердечко вокруг головы Рэйчел, и инициалы, скорее всего, я начирикала сама.

Тут уж я взорвалась. То есть натурально взорвалась и во весь голос заорала: «Это не я!» – и тут действительно подошла библиотекарша и сделала нам замечание.

Потом Джордин предложила найти каких-нибудь древних стариканов, которые жили здесь в 1940-х и помнят тогдашние события. Я в ответ промолчала: слишком уж злилась. Злилась и на Джордин, которая назвала мою идею глупой, и на Вайолет, которая встала на сторону Джордин.

А та еще добавила, что для начала надо бы поговорить со старичками, которые постоянно торчат у них в баре и у которых есть история на все случаи жизни. Она предложила завтра после школы заглянуть в бар и порасспрашивать старых хрычей, которые заявляются туда за пивом и гамбургерами часов около пяти, потому что в восемь уже укладываются баиньки.

Я знала, что меня не пустят, можно даже не пытаться спрашивать у родителей. Маме не нравится, если я захожу в «У Петита». Это просто глупо, потому что «У Петита» – не какая-то грязная забегаловка, а очень солидное место, туда многие приходят семьями поесть пиццы и гамбургеров, но мама по-прежнему упирается, утверждая, что бар в любом случае не то место, куда девочкам прилично ходить без родителей. Впрочем, сейчас мне, пожалуй, и идти-то не хотелось. Достало, что Джордин вечно командует и плюет на мои предложения. В итоге я солгала, будто завтра после школы у меня назначена встреча.

С другой стороны, не очень-то приятно, если Вайолет и Джордин будут работать над проектом без меня. Вайолет – моя лучшая подруга, но Джордин умеет влезть в самую гущу событий. Я даже думаю, не улизнуть ли с ними в бар «У Петита», не отпрашиваясь у родителей, да только маму-то все знают и непременно доложат ей.

Мы уже собрались уходить, и Джордин пошла ставить книги на полку, а Вайолет отправилась в туалет. Я решила воспользоваться случаем и сунуть телефон ей в ранец. Увы, Джордин меня поймала. Она поинтересовалась, что это я делаю, а я только и смогла выдавить:

– Ничего.

И Джордин этак простодушно удивилась:

– Ой, а разве это не Вайолет телефон?

Как раз в этот момент вернулась она сама, и Джордин сразу ляпнула:

– А твой мобильный, оказывается, был у Коры.

– Я его на полу нашла, – соврала я. Дура, сама знаю.

– Погоди-ка, Вайолет, – опять притворно удивилась Джордин, – ты же его в школе потеряла, верно?

Та кивнула и с непонятным выражением посмотрела на меня. Похоже, обиделась.

Я повторила, что нашла телефон на полу под столом, а если они мне не верят, так это их проблемы.

И ведь Вайолет явно хотела мне поверить, но Джордин стояла на своем.

– Кора, неужели ты украла телефон у лучшей подруги? Просто свинство.

Я закричала, что не крала его, а нашла, но Джордин быстро утащила Вайолет, а я так и осталась сидеть в библиотеке.

Corareef12: У нас уже через несколько дней презентация.

JW44: ВСЕ ПОЛУЧИТСЯ!

Corareef12: Да, жду не дождусь, когда же этот дурацкий проект закончится.

JW44: ВАЙОЛЕТ С ДЖОРДИН ВСЕ ЕЩЕ ЗЛЯТСЯ НА ТЕБЯ ИЗ-ЗА ТЕЛЕФОНА?

Corareef12: Джордин всякий раз, проходя мимо меня по коридору, притворяется, будто кашляет, а сама шипит: «Воровка». Всем раззвонила, что это я взяла мобильный. Вайолет говорит, что просто потеряла телефон, но, скорее всего, считает, будто я его и в самом деле украла. Она со мной не груба, но и не ласкова. Просто больше почти не разговаривает.

JW44: КАК Я И ГОВОРИЛ, ОНИ ТЕБЕ НЕ НАСТОЯЩИЕ ПОДРУГИ. НО ВЕДЬ ТЫ ВСЕГДА МОЖЕШЬ РАССЧИТЫВАТЬ НА МЕНЯ. КСТАТИ, КОГДА Я УВИЖУ КИНО?

Corareef12: Не знаю. Неловко как-то.

JW44: ПОЧЕМУ? Я УВЕРЕН, ОНО ЗАМЕЧАТЕЛЬНОЕ. БЬЮСЬ ОБ ЗАКЛАД, ТЫ ПОЛУЧИШЬ «ОТЛИЧНО».

Corareef12: Надеюсь. Мы его всю субботу снимали. Я уж думала, никогда не закончим. Мне досталась роль Люси.

JW44: ТЫ И ПРАВДА НЕМНОГО ПОХОЖА НА НЕЕ. НО КРАСИВЕЕ.

JW44: ЭЙ-ЭЙ-ЭЙ, ТЫ ЕЩЕ ЗДЕСЬ?

JW44: А КТО ИГРАЛ МЕНЯ?

Corareef12: Гейб Шеннон. Мальчик из моего класса.

JW44: ТЫ С НИМ ЦЕЛОВАЛАСЬ?

Corareef12: Что?! Нет! Ничего такого и не предполагалось. Мы просто исполняли роли.

JW44: ВОТ И ХОРОШО. ПОТОМУ ЧТО МНЕ БЫ НЕ ПОНРАВИЛОСЬ, ЕСЛИ БЫ ТЫ ЕГО ЦЕЛОВАЛА.

Corareef12: Нет, клянусь, мы не целовались. Только изображали. Да и вряд ли теперь кому-нибудь захочется меня поцеловать. Все меня ненавидят.

JW44: НЕ ВЫДУМЫВАЙ, КОРА.

Corareef12: Откуда ты знаешь мое имя?

JW44: ПФ-Ф. ТВОЙ ЛОГИН НАЧИНАЕТСЯ С КОРЫ. ВОТ Я И СДЕЛАЛ ВЫВОД, ЧТО ТЕБЯ ИМЕННО ТАК И ЗОВУТ. И НЕ ОШИБСЯ, ВЕРНО?

Corareef12: Но ты ведь не просто догадался, а точно знал. Или ты как Господь Бог и всё видишь?

JW44: НЕТ, Я НЕ БОГ, ОДНАКО СПАСИБО. ТРУДНО ОБЪЯСНИТЬ, НО Я ПРОСТО ЗНАЮ. ЗНАЮ, ЧТО ТЫ ХОДИШЬ В РОЗОВОЙ КУРТКЕ И НОСИШЬ ФИОЛЕТОВЫЙ РАНЕЦ В БЕЛЫЙ ГОРОХ. ЗНАЮ, ЧТО У ТЕБЯ СВЕТЛЫЕ ВОЛОСЫ И ГОЛУБЫЕ ГЛАЗА. А ЕЩЕ ЗНАЮ, ЧТО ТЫ ОЧЕНЬ КРАСИВАЯ. НАМНОГО КРАСИВЕЕ ДВУХ ДРУГИХ ДЕВОЧЕК, С КОТОРЫМИ ТУСУЕШЬСЯ.

Corareef12: Ну, с некоторых пор я с ними больше не тусуюсь, а остальные ребята считают самыми красивыми как раз Джордин и Вайолет.

JW44: ЕРУНДА. К ТОМУ ЖЕ И ХАРАКТЕР У ТЕБЯ КУДА ЛУЧШЕ.

Corareef12: А мне все-таки хочется, чтоб мы снова стали подругами.

JW44: ДА НЕУЖЕЛИ? НА МОЙ ВЗГЛЯД, ОНИ ТЕБЯ ЗДОРОВО ОБИДЕЛИ.

Corareef12: В школе опять так одиноко.

JW44: НУ, Я-ТО ТЕБЕ ТОЖЕ ДРУГ, НЕ ЗАБЫВАЙ. МОЖЕТ, НАМ ВСТРЕТИТЬСЯ КАК-НИБУДЬ В РЕАЛЬНОСТИ? КАК ДУМАЕШЬ?

Corareef12: А ты действительно Уизер? У меня такое ощущение, что ты меня просто разыгрываешь.

JW44: НЕТ, КОРА. Я НИКОГДА НЕ СТАЛ БЫ ТЕБЕ ЛГАТЬ. ТЫ МНЕ СЛИШКОМ ДОРОГА.

Corareef12: Уж и не знаю теперь, чему верить.

JW44: Я ТЕБЕ ДОКАЖУ.

Corareef12: Как?

JW44: ПРИХОДИ НА ВОКЗАЛ. ТАМ МЫ ВСТРЕТИМСЯ, И САМА УВИДИШЬ…

JW44: КОРА?

JW44: КУДА ТЫ ПРОПАЛА?

Первая мысль Томаса – чердак. Он ставит табуретку под люком в потолке и дергает за веревку, опуская лестницу. Потом продевает руки в лямки ранца и, пристроив его на спину, хватается за деревянные перекладины прямо над головой и поднимается по ступенькам.

Но, едва высунув голову из узкого отверстия в потолке, понимает, что идея с чердаком не сработает. Широкие доски пола покрыты толстым слоем пыли. Они с Тесс убирали здесь лет пять назад, и с тех пор Томас наверху не бывал.

Если положить ранец сюда, всколыхнется вся эта многолетняя пыль. Его выдадут следы, а внятного объяснения, почему он рискнул подняться по шатким ступеням, у него нет. Томас спускается медленно, опасаясь малейшего неверного шага: не дай бог упасть, сломать ногу и оказаться на больничной койке рядом с Тесс. Что тогда будет с Джордин?

Затем он засовывает ранец за стопку аккуратно сложенных простыней и полотенец на верхней полке бельевого шкафа. Это, конечно, тоже не вариант. В криминальных сериалах полиция туда непременно заглядывает. Томас бродит по дому, пытаясь найти самое безопасное место. В глубине души он знает, что рано или поздно полицейские постучат в дверь, покажут ордер и примутся обшаривать каждый шкаф в доме, заглядывать под кровати и отодвигать мебель.

Его взгляд останавливается на старом камине, который они зажигают несколько раз в год. Держась за каминную полку, Томас опускается на пол и вытягивает шею, чтобы заглянуть вверх, в дымоход. Камин выметен и прохладен на ощупь. Если сейчас кто-нибудь войдет, всегда можно сказать, что в трубу залетел скворец или воробей, вот он и высматривает, не свила ли птичка там гнездо.

Лежа на боку, он запихивает ранец, куда сунул одежду Джордин, учебники и кроссовки, как можно выше в дымоход. Потом, пытаясь отдышаться, выжидает минутку: вдруг тот выпадет обратно. Но ранец сидит крепко, и Томас с облегчением вздыхает, поднимая в воздух облачка пепла.

Понятно, что дымоход – временное решение. При первой же возможности ранец следует вообще убрать из дома. Вокруг Питча много свалок. Можно выбросить в ручей Локаст-Крик: течение там быстрое и достаточно сильное, унесет далеко. Или закопать на кукурузном поле, а там его в конце концов пережует комбайн.

– Дедушка, – раздается сверху дрожащий голос Джордин.

– Я внизу! – кричит Томас, пытаясь подняться на ноги.

Пока Джордин ковыляет по ступенькам, он моет закопченные руки в раковине.

– Выспалась? – спрашивает Томас, когда внучка доползает до кухни и плюхается за стол, потирая глаза кулаками.

– Угу, – бормочет она сквозь зевок.

Томас достает из ящика стола чистое кухонное полотенце и насухо вытирает руки, затем отодвигает стул и садится рядом с внучкой. Он заранее отрепетировал грядущую речь, снова и снова бормоча ее себе под нос последние два часа.

– Джордин, – начинает он, стараясь говорить властно и деловито, – полицейские вернутся и будут задавать еще много вопросов о том, что произошло на путях. – У внучки дрожит подбородок, но Томас отчаянно бросается в бой: – Тебя снова и снова будут спрашивать, чем вы занимались в доме Коры и на вокзале, и очень важно, чтобы ты каждый раз говорила одно и то же. Понимаешь?

Джордин кивает.

– Ты сказала им, что оставила Кору и Вайолет на станции, верно?

Девочка снова кивает, в ее глазах набухают слезы.

– Нет, – строго предупреждает Томас. – Никаких слез, Джордин. Это важно. Сколько бы полицейские ни возвращались к тебе с вопросами, всегда отвечай то же самое. Вы собирались пойти на вокзал, но остановились, не дойдя до него. Выпили взятого с собой пива, бутылки выбросили и разошлись. Когда ты уходила, девчонки были в порядке, а ты сразу вернулась домой.

Томас ждет, пока Джордин понимающе кивнет, а затем проводит мозолистой ладонью по взлохмаченным со сна волосам внучки.

– А школьный ранец ты оставила там, на путях, но не волнуйся: я уверен, его найдут.

– Дедушка… – Джордин в замешательстве морщит лоб. – Но я не…

– Тс-с, я знаю, – перебивает Томас, пытаясь теперь говорить мягче. – Не волнуйся, купим новый, если понадобится. В следующий раз просто будь повнимательнее. Тебя спросят, что было внутри, и ты скажешь: пижама и учебник по обществознанию. И ключ от дома. Поняла? Запомнила? – Он ждет, пока внучка кивнет в знак согласия, но она сидит неподвижно, и тогда Томас говорит: – Джордин, я нашел у тебя в ранце карту и вот этот список. А на куртке была кровь. Ты понимаешь, как это будет выглядеть для полиции?

Девочка закусывает губу.

– Но мы же ничего плохого не хотели, дедушка. Не знаю, отчего так вышло. Я ничего не делала. Клянусь.

– Хорошо. Просто скажи, что забыла ранец на путях, поняла?

Джордин снова кивает. Томас встает, подходит к раковине и смотрит в окно.

Потом возвращается, целует внучку в макушку и с напускной бодростью говорит:

– Я тут позвонил в больницу, и мама Коры сказала, что твоя подружка чувствует себя лучше и к ней пускают посетителей. Одевайся, мы ее навестим.

Джордин встревоженно кривится, она явно против.

– Никаких возражений, – заявляет Томас, хотя где-то там, в подсознании, слышит голос Тесс, который уверяет: не стоит тащить Джордин в таком состоянии к Коре, лучше дождаться, пока ту выпишут из больницы. Незачем причинять внучке лишние страдания.

Он пытается заглушить голос жены.

– Мы поедем в больницу и навестим бабушку, а потом зайдем к твоей подруге. Думаю, будет неплохо, а? Кора ведь одна из твоих лучших подруг, верно?

– Верно, – эхом откликается Джордин.

– Знаешь, – продолжает Томас, – вам, девочки, еще повезло. Даже Коре. Ее мама говорит, что у малышки серьезная травма головы и, возможно, придется делать пластическую операцию на лице, но ножевое ранение оказалось не таким серьезным, как все боялись. А ведь она и умереть могла. Вы все могли умереть.

Он наблюдает за Джордин. И видит на лице внучки страх и отвращение. Вот и хорошо, думает он. Потому-то ее и следует отвести к Коре. Пусть хорошенько поймет, что трем маленьким девочкам опасно выходить на улицу среди ночи. Ей явно не хочется видеть подругу, но и неважно. Всего этого ужаса никогда бы не произошло, если бы они просто остались дома, как и предполагалось.

– Тогда иди и собирайся, – приказывает он.

Джордин смиренно отталкивается от стола и уходит. Томас надеется, что не совершает большой ошибки. Но разве не подозрительно будет, если Джордин не навестит Кору? Разве ее не сочтут виноватой?

Питч – городок маленький, поэтому кажется, будто Вайолет особо и спрятаться-то негде. На самом деле есть несколько вариантов: она может вернуться домой, или укрыться у Джордин, или спрятаться в школе, или убежать в Хикори-парк, а то и вовсе за пределы города, окруженного милями извилистых дорог. Однако Хикори-парк находится на юго-западной окраине, школа закрыта на весенние каникулы, а домой дочь вряд ли вернется.

– Попробуй поискать на вокзале, – предлагает Макс.

– А там-то почему? Разве это не последнее место, куда она вздумает отправиться? – недоумеваю я, полагая, что уж туда-то Вайолет точно не пойдет: вдруг выродок, который искромсал Кору ножом, до сих пор там.

– Она в последнее время часто околачивалась на станции с подружками. Думаю, там они и фильм снимали для своего школьного проекта. Но вообще-то Ви много где может прятаться, – объясняет он.

Я понятия не имела, что Вайолет болтается в депо. У меня куча вопросов, но лучше оставить их на потом.

Звонит телефон, и я передаю его Максу, чтобы он ответил.

– Привет, – говорит он. – Ага… Нет, мы ее еще не нашли. Хотим поехать на вокзал, вдруг Вайолет пошла туда. Это Грейди, – поясняет мне сын, нажимая отбой.

– Да, я поняла.

В глубине души мне жаль, что Макс доложил ему, куда мы направляемся. Одно присутствие сержанта сводит Вайолет с ума, но не приказывать же сыну лгать полицейскому.

Я еду по той же дороге, по которой мы мчались прошлой ночью, и паркуюсь рядом с заколоченным зданием вокзала. Яркий красно-белый знак предупреждает, что прохода нет, но я все равно выхожу из машины, велев Максу оставаться на месте. Днем заброшенная станция выглядит не так страшно, как в темноте ночи, но от вида дремучей пыльной травы и брошенных ржавых товарных вагонов все равно жуть берет.

Одной ногой встаю на ступеньки, ведущие на платформу. Прогнившее дерево громко скрипит и прогибается под моим весом, поэтому я вскарабкиваюсь туда на четвереньках, и грубый бетон впивается мне в колени и ладони. Я поднимаюсь, стряхиваю с рук песок и грязь и оглядываюсь на вокзал. На земле рядом с тем местом, где упала Вайолет, лежит обрывок желтой заградительной ленты. Слышен единственный звук: шелест высокой озимой пшеницы, качающейся туда-сюда под легким ветерком.

Повсюду громоздятся десятки товарных вагонов, испещренных ржавыми оспинами. Вайолет могла укрыться в любом из них – или ни в одном.

Сначала я обхожу здание вокзала. Кирпич потрескался и крошится, но все окна и двери надежно забиты толстой фанерой. Вряд ли Вайолет смогла тут пролезть.

Остаются товарные вагоны. Я спрыгиваю с платформы, иду к ближайшему и заглядываю внутрь. Углы и потолок затянуты паутиной, повсюду валяются конфетные обертки и смятые пивные банки, но дочки тут нет. Перехожу к следующему, опрокинутому на бок. Выглядываю из-за угла, и какая-то зверушка, мышь или суслик, таращится на меня и тут же убегает прочь. Здесь Вайолет тоже нет.

Третий вагон стоит в стороне от остальных и почти полностью скрыт высокой травой, которая выросла вокруг, заслоняя выцветшую, отслаивающуюся краску надписи на стенке «“Первоцвет”. Краситель пищевой сухой». Боковую дверь, похоже, ни разу не открывали, но я все равно решаю проверить. Пробираюсь через траву, и стебли царапают мне подбородок. В отличие от других вагонов, дверь этого чуть приоткрыта.

Из-за высокой растительности солнце не проникает в образовавшуюся щелочку, поэтому я вытаскиваю телефон и свечу внутрь. Ничего. Я уже собираюсь перейти к следующему вагону, когда слышу всхлип.

– Вайолет! – зову я, пытаясь разглядеть дочку во тьме. Нет ответа. Дергаю дверь, пытаясь ее открыть, но она приржавела намертво.

Щель в ширину всего сантиметров пятнадцать, но боком, пожалуй, пролезу. Я протискиваю внутрь плечи и мобильником принимаюсь освещать вагон.

В дальнем углу обнаруживается беглянка. Сидит, скорчившись и зажимая рот руками, словно пытаясь сдержать крик.

– Вайолет, это мама. – Пытаюсь пробиться к ней, но застреваю и снова зову: – Вайолет! Это всего лишь я. Сержанта Грейди здесь нет. Что случилось, милая? Почему ты убежала?

Она смотрит на меня полными страха глазами, но молчит.

– Я знаю, ты напугана, но обещаю, что никому не позволю тебя обидеть. Мы все выясним и быстро отвезем тебя домой. Честное слово.

Снаружи доносится шорох шин по гравию.

– Он идет, – шепчет Вайолет.

– Грейди? – уточняю я. – Это его ты боишься? Обещаю, милая, я не позволю ему тебя обидеть.

Но она не слушает. Не дыша и втянув живот чуть ли не до позвоночника, я каким-то образом умудряюсь протиснуться в вагон целиком, раздирая джинсы о рваные, ржавые края дверей.

– Вайолет, тут только я одна. Все будет хорошо. – Кладу руку ей на колено: дочка вся заледенела и дрожит. – Пожалуйста, скажи мне, что происходит. Почему ты убежала? Почему пришла сюда?

Подсвечивая себе телефоном, я осматриваю стены. С этой стороны грязно-белой краской выведены слова: «Краситель пищевой сухой. Обращаться с осторожностью».

Внутри на удивление чисто. Нет ни малейших признаков какой-либо живности, словно здесь старательно убирали. Может, этот товарный вагон – что-то вроде клуба для Вайолет и ее подруг?

Дочь сидит на одеяле, в котором я узнаю старое из наших. В углу стоит деревянный поддон, а на нем – стеклянная банка с несколькими клочками бумаги.

– Закрой дверь, закрой дверь. – Дочь выбивает телефон из моей руки, и он летит по полу. Вагон погружается в темноту. – Тс-с, мама, он услышит. – Ее голос вибрирует от неприкрытого ужаса.

– Грейди? – переспрашиваю я снова, на этот раз шепотом. – Вайолет, я не понимаю.

Слышу, как вдалеке хлопает дверца машины. Девочку бьет крупная дрожь.

– Вайолет, ну это же смешно. – Рев сирен все ближе. Вряд получится вытащить ее отсюда сейчас. – Оставайся здесь. Я скоро вернусь.

С трудом вылезаю из товарного вагона, ищу полицейского.

Сержант идет ко мне.

– Ваш сын сказал, что вы отправились сюда. Удалось обнаружить какие-нибудь следы ее присутствия? – спрашивает он, глядя поверх моего плеча в сторону товарного вагона.

Я жду, пока стихнут звуки сирен, но они становятся только громче, не давая мне ответить.

– Что вы наделали?! – кричу я.

– Но она ведь сбежала, – пытается объяснить Грейди. – Девочка, похоже, не в себе, Бет. И скорую я вызвал для ее же безопасности.

– Скорую? – переспрашиваю недоверчиво. – Но она же не ранена, – недоумеваю я и только потом понимаю, к чему он клонит. – О нет. – Качаю головой. – Все нормально. Мне просто нужно несколько минут наедине с дочерью, и она успокоится. Девочка не понимает, что происходит. Она напугана.

– Так вы нашли ее? – Грейди делает шаг к товарному вагону, и я киваю, но встаю перед ним:

– Пожалуйста, побудьте снаружи, а я поговорю с Вайолет. Если мне удастся ее успокоить, может, отошлете скорую?

– Не могу обещать, – отвечает он.

Сержант направляется назад к вокзалу, а я возвращаюсь к товарному вагону.

– Вайолет, пожалуйста, – умоляю я через дверь, – ты должна выйти.

Худшее, что можно сделать, это грубо выдернуть ее из укрытия. Вайолет совершенно не агрессивна, но если она слишком растревожена или чувствует себя загнанной в угол, то слегка слетает с катушек. Еще с малышового возраста. В детском саду ее прозвали бегунком. Когда что-то шло не так, как ей хотелось, она подхватывалась и уносилась вон, куда глаза глядят. Могла и на улицу выскочить. Я думал, она это переросла.

Обдирая кожу на бедрах и плечах, пробираюсь обратно в вагон. Несколько минут мы сидим плечом к плечу в тишине, хотя мне не терпится вытащить ребенка отсюда. Не знаю, насколько у полиции хватит терпения.

– Они плохие, – шепчет Вайолет, и меня пробирает холодная дрожь.

– Кто? – спрашиваю. В первый раз она упоминает более одного человека.

– Ты не поверишь, – стонет она со слезами на глазах. – Мне никто не верит.

– Я верю тебе, солнышко, – я и в самом деле полна решимости, – клянусь. Ты знаешь, кто порезал Кору? Сможешь описать этого человека сержанту Грейди? – Интересно, есть ли в таком маленьком отделении полиции художник-криминалист. Скорее всего, нет. Но потом мне вспоминается рисунок в альбоме Вайолет. Авось и его хватит.

– Я же говорила тебе: Джозеф Уизер.

Стараюсь не показать разочарования, ведь пообещала верить дочери.

– Хорошо, значит, Джозеф Уизер. – Припоминаю, как сержант говорил о допросе педофилов, известных в этом районе. Именно педофилов, во множественном числе. Я давно уже не наивная школьница, но откуда в таком захолустье больше одного педофила? – А как он узнал, что вы туда пойдете? – умудряюсь спросить.

– Кора с ним общалась, – поясняет Вайолет, кладя подбородок на согнутые колени. – Они целые беседы вели.

– Кора? – переспрашиваю я, совершенно сбитая с толку.

– В чате и по электронной почте. – Вайолет начинает плакать. – Думаю, в следующий раз он и до меня доберется.

Я обнимаю дочку за плечи.

– Не посмеет. Обещаю, я ни за что не позволю никому причинить тебе даже малейший вред, но ты должна поговорить с полицейским. Помочь ему найти тех, кто изуродовал Кору, чтобы они понесли наказание. Хорошо?

– У меня не получится, – лепечет она, беспомощно глядя на меня.

– Конечно, получится. Ты же у меня смелая девочка, верно?

– Разве можно поймать того, кто уже мертв? – спрашивает она, и только через секунду я понимаю, что она говорит всерьез. Она считает, что этот Джозеф Уизер, этот призрак или упырь, кто бы он там ни был, ударил ножом ее лучшую подругу и растаял в воздухе.

– Кто еще там был, Вайолет? Кто еще увечил Кору?

Она колеблется, но наконец выдавливает:

– Джордин.

– Джордин? – повторяю я. – Она помогала резать Кору?

Вайолет качает головой:

– Нет. Вряд ли. Не знаю. Мы хотели просто подшутить над Корой. Напугать ее, но она не испугалась. Якобы она давно поняла, что мы собираемся над ней подшутить, и ничуть не боится. И знает, что Уизер не причинит ей вреда. Он ее любит. – Вайолет замолкает и судорожно вздыхает. – Джордин назвала ее сумасшедшей, сказала, что он ненастоящий, а Кора возразила, что настоящий. Тогда Джордин толкнула Кору. Со всей силы. Та упала на железнодорожные пути. Вот тут я и убежала. Убежала и спряталась.

Я боюсь говорить. Боюсь, что мой голос прервет ход мыслей Вайолет и она замолчит. Но у меня слишком много вопросов. Поняв, что дочка не собирается продолжать, я спрашиваю:

– Если Джордин толкнула Кору, может, она и ножом ее пырнула?

Вайолет качает головой:

– Нет, Джордин тоже смылась. Я видела, как она бежала.

– Но ведь она могла вернуться, верно?

– Я увидела, как что-то движется в траве. Оно направлялось к Коре, которая сидела на рельсах, держась за руку, и плакала. – Вайолет вздрагивает и прижимается щекой к моей шее. – Я не могла смотреть. Убежала, но слышала крики. Клянусь, там кто-то был. Именно он. Джозеф Уизер.

– Ох, Вайолет, – шепчу я, крепче прижимая ее к себе. – Тебе нужно все рассказать полицейскому. Все от начала до конца.

– Но тогда Джордин меня возненавидит. Она велела мне ничего не говорить.

– Когда? Когда она тебе это велела? – настораживаюсь я, будучи уверена, что после той жуткой ночи Джордин и Вайолет словом не перемолвились.

– Она мне прошлой ночью позвонила. Мы и разговаривали-то всего секунду, – всхлипывает дочь. – И велела ничего не говорить про ссору. Мол, если мы подруги, то я должна быть нема как рыба.

– Да никакая она тебе не подруга, Вайолет! – сержусь я. – Подруги не просят лгать полиции. Просто скажи правду, и все будет хорошо. Пойдем поговорим с Грейди. И послушай, Вайолет: что бы ни случилось, ты должна сохранять спокойствие, самообладание и собранность. Понятно?

Вайолет удается нерешительно улыбнуться, поскольку именно этому я учила ее по пути к школе, когда дочь была помладше. «Помни правило трех “С”, Вайолет, – твердила я. – Сохраняй спокойствие, самообладание и собранность, тогда все наладится».

Я веду Вайолет к двери и смотрю, как она осторожно вылезает наружу. Инстинктивно возвращаюсь, хватаю банку с обрывками бумаги и сую под мышку. Потом втягиваю живот и выволакиваю себя из вагона.

– Ты готова? – спрашиваю дочку, и она кивает.

Вместе мы пересекаем пути и шагаем к станции, где нас ждут Грейди и Макс, а также скорая помощь и еще один полицейский. Фары все еще мигают, но хотя бы замолчали сирены.

– Можно мы с Вайолет поедем вместе? Прямо в участок. Ей есть что вам рассказать, – говорю я.

Сержант качает головой:

– Извините, я должен следовать процедуре. Сначала ее осмотрят врачи скорой помощи.

– Все в порядке, Вайолет, – успокаиваю я, и Грейди ведет нас к машине скорой помощи. Я тянусь взять дочь за руку, но она отстраняется, и тут я замечаю небольшую толпу.

– Что за хрень, – бормочет Макс.

Надо бы шлепнуть парня за сквернословие, но у меня те же чувства.

– Откуда они набежали? – У вокзала собралось с полдюжины человек.

– Наверное, сумели поймать полицейскую волну, – объясняет Грейди, явно испытывая к этому омерзительному явлению – зевакам – не меньшее отвращение.

– Просто не обращай внимания, – бормочу я дочери. – Притворись, что не видишь их, и садись в машину. – Опустив головы и пряча Вайолет между нами, мы с Максом и Грейди спешим к машинам.

– Теперь будь осторожна! – кричат из толпы. – Джозеф Уизер может быть где-то здесь. – Доносится нервный смех зевак.

– Не слушай их, – мычу я сквозь стиснутые зубы, но Вайолет отчаянно оглядывается.

– Думаю, он уже недалеко. – Опять тот же голос, и я оглядываю собравшихся в поисках идиота, который хочет напугать мою дочь. Ну конечно же, Клинт Фелпс.

Вот ведь надоедливая муха, все лезет и лезет.

Макс, похоже, на пределе, вот-вот взорвется.

– Ни с места, – удерживаю я его. Клинт оскаливается одной из своих знаменитых улыбочек, и я с трудом удерживаюсь, чтобы не сбить ухмылку с его лица знатной оплеухой.

– Может быть, даже прямо там. – Фелпс кивает подбородком на озимую пшеницу.

– Заткнись, Клинт! – рычит Макс. По лицу Вайолет неудержимо катятся слезы. Два фельдшера, мужчина и женщина, осторожно приближаются к нам. Мне не нравится такой ход событий. Совсем не нравится.

– Небось, ночью стучится в твое окно? – продолжает свою песню Клинт. – Приходит и садится к тебе на кровать? Жди, ты следующая.

Все, с Макса довольно.

– Козлина! – вопит он, врезаясь в бывшего приятеля кулаками. Пока Грейди пытается разнять драку, медработники все ближе и ближе к Вайолет, которая, похоже, совсем обезумела от страха.

– Я не хочу никуда ехать! – визжит она и, к моему ужасу, вытаскивает перцовый баллончик.

– Вайолет, немедленно убери, – приказываю я. Фельдшеров же умоляю: – Прошу вас, поаккуратнее с ней. Она очень боится.

– Мы не причиним ей вреда, мэм, – заверяет меня женщина-медик. – Наоборот, пытаемся ее уберечь. А теперь, пожалуйста, отойдите назад.

С неохотой я отхожу от дочери. Фельдшер говорит ей:

– Знаю, ты расстроена. Этот мальчик сказал какую-то гадость, и ты перепугалась.

Я смотрю на Макса и Клинта и вижу, что Грейди все-таки разнял парней, но с удовлетворением отмечаю окровавленную губу Клинта и синяк под глазом. И мысленно горячо молюсь, чтобы сына не арестовали. А то и дочь заодно с ним.

– Вайолет, меня зовут Лаура, а это Рэй, – воркует фельдшерица. – И мы хотим тебе помочь, понимаешь?

Вайолет медленно отступает, по-прежнему сжимая в руке перцовый баллончик, пока не прижимается спиной к товарному вагону.

– Пожалуйста, милая, – всхлипываю я, – не убегай. И убери баллончик.

Мои слезы, кажется, действуют на Вайолет. Она медленно опускает руку.

Грейди стоит между двумя мальчиками, раскинув руки и образуя преграду.

– Вы же видели, как он набросился на меня, – жалуется Клинт.

– Марш в машину, – приказывает сержант Максу. – Сию же минуту.

Тот, тяжело дыша, смотрит на Фелпса так, будто собирается врезать ему еще разок, но затем передумывает, распахивает дверцу машины, залезает внутрь и хлопает так сильно, что сотрясается стекло.

– А ты, – сержант тыкает пальцем в Клинта, – поедешь со мной в участок.

– А что я такого сделал-то? – протестует мерзавец, но Грейди одним быстрым движением разворачивает его, толкает лицом к машине и вытаскивает наручники.

– Видишь эту девочку? – шипит коп.

Клинт бросает презрительный взгляд на Вайолет, которая наконец отшвырнула баллончик в сторону и безвольно сползла на землю. Я вздыхаю с облегчением.

– Своим поведением ты помешал официальным действиям, – чеканит Грейди Фелпсу и сует ему под нос наручники. – Поедешь в участок и там дождешься матери. А будешь дальше буянить – арестую.

Кажется, помогло, и Клинт наконец затыкается.

Медработник присаживается на корточки рядом с Вайолет и успокаивающим тоном обращается к ней:

– Все в порядке, Вайолет. Никто не причинит тебе вреда. Сделай два глубоких вдоха. Можешь? – Дочь делает один долгий судорожный вдох, а потом и еще один, но ее тело все еще напряжено.

– Молодчина, Вайолет. Отлично. Теперь, как думаешь, сумеешь сесть?

Девочка кивает и с усилием принимает сидячее положение.

– Очень хорошо, Вайолет, – хвалит фельдшер. – Теперь надо встать, но не сразу. Приготовься и дай мне знать, хорошо?

Она робко выглядывает из-под пелены рассыпавшихся волос и с облегчением обнаруживает, что толпа рассосалась.

Усадив Клинта на заднее сиденье одной из полицейских машин, Грейди осторожно идет к нам, словно приближается к испуганной птице со сломанным крылом.

– В чем дело? – настораживаюсь я. – Что они собираются делать?

– По всем правилам, девочку должны отвезти в больницу.

– Но она уже пришла в себя. Видите? Пожалуйста, не увозите ее.

Тем временем медики помогли Вайолет подняться на ноги и ведут ее к машине скорой помощи. Она выглядит заторможенной, сонной.

– Они ей что-то дали? Успокоительное?

– Вряд ли. Колоть пациенту успокоительное – крайняя мера. Но после вспышки они и без того бывают изрядно утомлены.

Это мне известно. Когда Вайолет была поменьше, то после истерик проваливалась в сон на добрых часа два. Однако весьма странно, что Грейди назвал Вайолет пациенткой.

– Да у нее все нормально, сами посмотрите. – И мы оба наблюдаем, как медики помогают Вайолет сесть в машину скорой помощи.

– Перестаньте, Бет. Разве вы сами не видите, что дело нечисто? Трижды я пытался общаться с Вайолет, и все три раза с ней случался какой-то приступ.

– Да она напугана до смерти. И конечно же, ей тяжело. Пожалуйста, позвольте мне просто отвезти малышку домой.

Коп поджимает губы.

– Не могу. Ее необходимо показать врачу. Убедиться, что все в порядке, и только потом с чистой совестью отпустить.

– Послушайте. – Я понижаю голос, чтобы никто не услышал. – Вайолет сказала мне, что на станции ее подруги поссорились и Джордин толкнула Кору на рельсы. Вы расспрашивали Джордин? Она взяла с Вайолет обещание ничего не рассказывать. Вам не кажется более логичным, что Джордин вместе с сообщником прикидываются Джозефом Уизером и заманивают девочек на станцию? Как насчет того же Фелпса? – Я киваю в сторону полицейской машины, откуда Клинт буравит нас уничтожающими взглядами. – Он же псих. Разве станет нормальный человек дразнить маленькую девочку?

Мои слова о Джордин, кажется, привлекли внимание сержанта, потому что он примолк и принялся что-то записывать в свой блокнот.

– Мы это проверим, обещаю, но Вайолет все-таки нужно показать врачам. Таковы правила. Она была у меня под надзором и сбежала. Уж простите.

– Значит, потом я смогу забрать ее домой?

– Сначала я покончу с расспросами о той ночи, и тогда посмотрим. Идемте, скажете дочери, что приедете к ней в больницу.

Похоже, Грейди наконец начинает меня слушать. Мы идем к машине скорой помощи, где на пороге задней дверцы сидит Вайолет с виноватым видом.

– Прости меня. – Она прижимается лицом к моему животу.

– Ничего страшного, солнышко. Доктора хотят отвезти тебя в больницу и проверить, все ли в порядке.

– Я не хочу мама, – плачет дочь. – Прости. У них я тоже попросила прощения. – Она отчаянно цепляется за меня.

– Вы можете поехать вместе с ней, – приглашает меня фельдшер.

– Тогда я быстренько предупрежу сына, чтобы встретил нас в больнице, хорошо? – спрашиваю я, и медик кивает.

Я обхватываю ладонями лицо Вайолет, и она смотрит на меня снизу вверх.

– Все хорошо, Ви, все хорошо. – Целую дочь в щеку и делаю шаг назад. – Сейчас вернусь.

Как слепая, бреду к машине, где меня ждет Макс.

– А это что такое? – удивляется он.

Я смотрю на банку, которая пригрелась у меня под мышкой. Совсем забыла о ней и удивляюсь, что Грейди как будто ее не заметил.

– Не знаю, – отвечаю я, протягивая банку сыну. – Но может оказаться важным. Я еду с Вайолет. Возьми это с собой в больницу. Встретимся там через несколько минут.

21 декабря 2017 года

Не знаю, что меня больше пугает: завтрашний доклад перед классом или предложение Джозефа встретиться лично. Странно, но у меня такое ощущение, что мы были друзьями всю жизнь. Я могу сказать ему что угодно, говорить обо всем на свете.

Теперь, когда проект доделан, у меня больше не будет повода постоянно торчать за компьютером. Жаль, у меня нет своего смартфона, – тогда я могла бы говорить с Джозефом в любое время, когда захочу. У меня есть кое-какие деньги, но мама нипочем не разрешит мне завести телефон, даже если я сама его куплю. Иногда я ее просто ненавижу.

Вайолет по-прежнему меня игнорирует, а Джордин ведет себя ужасно. Не знаю, как она вычислила код моего шкафчика, но недавно иду по коридору и вижу, что все мои вещи вышвырнуты на землю, а народ даже не обходит эту кучу, а идет прямо по ней. На куртке остались следы чужой обуви, кто-то раздавил калькулятор. Повторяю: понятия не имею, откуда Джордин взяла нужные цифры, но уверена, что это она выбросила мои вещи на землю.

Вот интересно, а Гейб не мог сказать Джордин код замка? Я ему говорила только однажды, когда он помог мне открыть шкафчик, но с тех пор много раз сама открывала замок при нем. Он тоже ведет себя странно. Больше не разговаривает со мной за обедом и здоровается только в том случае, если я заговорю первой.

Мне уже почти все равно. Если Кора и Гейб считают меня такой ужасной и подлой (а так оно и есть), то и не стоит с ними дружить. У меня ведь есть Джозеф. Я каждую ночь встаю в 1:15 и прокрадываюсь к компьютеру в надежде найти сообщение от него.

Я даже начала пользоваться косметикой. Но только в школе. Мама не позволяла Кендалл краситься до четырнадцати лет, да и тогда разрешила только тушь и блеск для губ. Я украла у Кендалл тюбик туши и немного подводки для глаз и подкрашиваюсь, когда прихожу в школу. Сама не знаю зачем. Наверное, чтобы почувствовать себя старше.

На днях, когда я, подведя глаза, выходила из туалета, мне попался мистер Довер. Он как-то странно посмотрел на меня, а потом сказал:

– Надо же, Кора, ты выглядишь такой взрослой.

Должна признаться, что от его слов мне стало и хорошо, и неприятно одновременно. Он ведь учитель. И не должен говорить такие вещи, верно?

Я спросила Джозефа, нравится ли ему, что я начала пользоваться косметикой, и он ответил, что считает меня красивой в любом случае, хоть с макияжем, хоть без, и это заставило меня впервые за долгое время улыбнуться. Потом он спросил, какого цвета у меня бюстгальтер. Я не знала, что сказать. Но он сразу же написал: «Шучу». Чудно. Не поймешь, когда он шутит, а когда говорит серьезно. Я знаю, что поступаю неправильно, общаясь с ним, но не могу остановиться.

Джордин: Только представь, всей этой дрянью Кора теперь мажет себе лицо. А ресницы у нее стали похожи на пауков!

Вайолет: Да уж. Немного чересчур.

Джордин: Где ж немного. Вид просто нелепый. Бьюсь об заклад, она старается для Гейба.

Вайолет: Может быть.

Джордин: А Гейб считает ее вульгарной.

Вайолет: Он же с ней постоянно болтает.

Джордин: Гейб со всеми болтает. Хоть бы кто-нибудь вразумил Кору насчет ресниц. Дождаться не могу, когда мы наконец сдадим дурацкий проект и больше не придется притворяться, будто она нам нравится.

Джордин: Чего молчишь? Она ведь тебе тоже разонравилась?

Вайолет: Кора вроде норм.

Джордин: Да ладно! Она же стырила у тебя телефон! И признай, что она ужасно раздражает. Придешь ко мне в пятницу ночевать? Джемма и Кейли тоже будут. Наверное, и Гейб с Рассом заглянут посмотреть с нами кино. Только Коре не говори. Вот она, небось, нюни-то распустит, если узнает, что ее не позвали.

Джордин: С тобой полиция уже говорила? Надеюсь, ты ничего не сказала?

Джордин: Не знаешь, как там Кора? Дед заставляет меня навестить ее, а я боюсь.

Джордин: Ты чего не отвечаешь-то?

Джордин: Я не шучу, Вайолет. Помалкивай, что мы принесли с собой нож. Иначе влипнем.

По дороге в больницу Томас заполняет тишину безобидными вопросами и комментариями, пытаясь представить, о чем говорила бы с внучкой Тесс.

Он спрашивает Джордин, как она справилась с последней контрольной по математике и решилась ли весной заняться софтболом. Интересуется, есть ли у преподавателя рисования дети и правда ли, что паренька Флетчера отстранили от занятий за то, что он суперклеем приклеивал четвертаки к полу в столовой.

Хорошо, нет, да и да, отвечает Джордин невыразительным, бесцветным голосом.

Миль через пять вопросы у Томаса заканчиваются, а девочка наклоняется вперед и возится с магнитолой, пытаясь найти станцию без хрипов и душеспасительных бесед. В конце концов она останавливается на кантри, хотя Томас знает, что в обычных условиях внучка ни за что не стала бы слушать эту, как она говорит, сопливую чушь. Слезы высохли, и Джордин, похоже, постепенно берет себя в руки, хотя глаза до сих пор красные, а лицо покрыто пятнами.

Впрочем, Томас все равно слушает ответы внучки вполуха. Он погружен в свои мысли, глаза устремлены на дорогу, руки крепко сжимают руль. Не зная в точности всех событий той ночи, Томас тем не менее уверен, что Джордин ничего такого не делала, а всего лишь пыталась разыграть подружек. Однако он боится, что другие могут подумать иначе.

Мара Лэндри в недавнем разговоре сообщила, что Кора не видела, кто на нее напал, и понятия не имеет, что случилось. Томасу станет легче, когда две девочки окажутся в одной комнате и он сможет понаблюдать за ними, увидеть, как они общаются, и определиться с дальнейшими действиями.

Может, следовало сильнее надавить на Джордин и выпытать у нее подноготную, но пока он точно не знает, что же произошло на путях, нападать на внучку нет смысла. Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы понять: девочки все же замышляли нехорошее. Полуночная прогулка, пиво, кровь. Бог знает, для чего они еще и садовый нож прихватили.

И вдобавок то полупризнание Джордин: «Дедушка, никто не должен был пострадать. Это была просто глупая игра».

Ну, Томас-то знает, что людей и за меньшее судят, а то и в тюрьму сажают.

Пока Джордин придерживается своей первоначальной версии, что она бросила подружек на вокзале перед самым нападением – или несчастным случаем, или чем еще, – все будет в порядке. Пока никто не найдет ранец с ее курткой, все будет в порядке. Томас не уверен, что сумел полностью удалить следы крови.

Подъезжая к парковке около «Уолмарта», Томас уже почти убежден, что все образуется. Они бродят между стендами и полками в поисках подарка в больницу для Коры и Тесс.

– Как насчет зверюшки? – Томас берет подушку в форме тигра. – Это же твой школьный талисман.

– Слишком по-детски. – Джордин морщит нос и идет дальше, безучастно скользя взглядом по мягким игрушкам, настольным играм и фигуркам, выстроившимся на полках.

– Может, это? – Томас берет набор ярких матрешек. Ему уже не терпится выбраться отсюда. – Вроде милые.

Джордин только закатывает глаза. Еще минут десять попредлагав разные варианты и всякий раз наталкиваясь на пренебрежительные гримаски, Томас наконец понимает, что внучке его помощь не нужна, и замолкает. Он наблюдает, как Джордин берет по очереди набор бальзамов для губ, маникюрный комплект с тремя разными видами лака для ногтей и упаковку краски для футболок, внимательно изучает каждый товар, а потом кладет обратно на полку. Но то и дело возвращается к набору для изготовления браслетов, в который входят эластичная тесьма и сотни крошечных разноцветных бисеринок.

– Пожалуй, это подойдет, – и смотрит на деда, ожидая одобрения.

– Думаю, ей понравится, – откликается Томас, но где ему разобраться во вкусах двенадцатилеток. Джордин неуверенно пожимает плечами.

Набор для изготовления браслетов заворачивают в блестящую папиросную бумагу, Джордин укладывает его в подарочный пакет и подписывает открытку с изображением кошки: лапка забинтована, на шее – пластиковый конус. «Надеюсь, скоро ты снова будешь чувствовать себя замурчательно», – гласит подпись.

– Кора обожает кошек, – поясняет Джордин, засовывая запечатанный конверт с открыткой в сумку, и раздумчиво произносит: – Может, лучше котенка подарить? Тогда она бы точно развеселилась.

– Вряд ли родители Коры будут в таком же восторге, – усмехается Томас. – Хотя мысль хорошая.

– А если ее мама и папа разрешат? – колеблется внучка.

– Думаю, ты выбрала отличный подарок, – решительно говорит Томас. Вскоре перед ними вырастает больница – громадная конструкция из стекла и стали.

– Какая большая, – тянет Джордин. – И прямо вся-вся только для детей?

– Вроде бы так, – подтверждает Томас, въезжая в гараж. – Но если бы я захворал, то и сам не отказался бы здесь полежать, а?

С многоуровневой парковки на улице они входят в вестибюль больницы. Джордин бежит к лифтам и ждет дедушку. Томас не торопится. Клиника и правда огромная, и следует беречь силы, иначе внучке придется вывозить его отсюда в инвалидном кресле. Двери лифта открываются, оттуда выходят женщина с девочкой. Девочка примерно ровесница Джордин, с широким лунообразным лицом и совершенно лысая – последствия химиотерапии. Джордин застенчиво им улыбается и отходит в сторону, пропуская, а потом пристально смотрит вслед. Вдвоем с дедом они заходят в лифт, и Джордин ждет, пока двери не закроются, и только потом спрашивает:

– Как думаешь, у нее рак?

– Похоже на то, – отвечает Томас, прислонившись к стене лифта.

– И мама сидит с ней, пока она химиотерапию получает?

– Раньше такого не было. Пока ребенка лечили в больнице, родители дожидались в гостинице или дома. Но теперь разрешают оставаться с ребенком прямо в палате.

Джордин на мгновение задумывается.

– Я бы никогда не оставила своего ребенка, если бы он заболел. Все равно чем. Не ушла бы, даже если бы меня пытались прогнать.

Томас знает, что Джордин думает о своих родителях. О людях, которые по каким-то таинственным причинам решили, что бороться за опеку над дочерью слишком утомительно и сложно. Нет, Томас не жалуется. Чем дальше родители Джордин, тем лучше для девочки, но он видит, как девочка страдает от их отсутствия.

– А вдруг мама и папа Коры злятся на меня? – Джордин опасливо смотрит на деда, когда лифт останавливается на третьем этаже.

– С чего бы им на тебя злиться? – живо отзывается Томас. – Ты же убежала задолго до того, как случилась беда. За это тебя винить нельзя. – Двери открываются, и Томас обнимает внучку за плечи: – Ну, пошли к твоей подружке.

В какой бы жизнерадостный цвет ни красили стены и какие бы причудливые картинки ни развешивали в коридорах, запах больниц за тридцать лет не сильно изменился, думает Томас. Впрочем, новизна детского отделения пересиливает запах антисептика, который вызывает у Томаса головокружение от воспоминаний о погибшей дочери.

Добравшись до палаты 317, Томас стучит в дверь, и через мгновение в коридор выходит Мара и осторожно закрывает за собой дверь.

– Привет, – говорит она Джордин. – Как мило, что ты пришла. – Она улыбается, но глаза насторожены. – Кора нервничает, что люди видят ее такой, Джордин. Она… она не похожа на себя.

Томас обнимает внучку за плечи.

– Она понимает, да, милая?

Джордин торжественно кивает.

– Хочешь, я пойду с тобой, Джорди? – предлагает Томас, называя ее ласкательным именем, которое дала девочке Тесс.

Внучка кивает, они все вместе проходят в палату, и Томас моргает, привыкая к полумраку внутри. Постепенно перед глазами проявляется маленькая фигурка, и на мгновение он переносится назад во времени. Конечно, Бетси была намного младше Коры, но все же. Вид сплошь перебинтованной девочки, почти незаметной под розовым флисовым одеялом в ярких радугах, терзает душу, но он широко улыбается, надеясь скрыть потрясение, и спрашивает:

– Кора, как ты?

– Нормально, – раздается тихий хриплый голос. – Привет, Джордин.

Томас внимательно прислушивается. Может, девочка напугана и расстроена, но страха или гнева в голосе не слышно.

Глаза Джордин расширяются при виде бритого черепа Коры и бинтов. Она вроде бы даже дыхание затаила. Томас быстро тычет внучку пальцем в бок.

– Привет, – наконец выдыхает она.

Тишина заполняет комнату, но Томас подавляет желание заговорить и просто смотрит. Хотя лицо Коры плотно замотано марлей, она не выглядит испуганной и явно не злится на Джордин. Скорее ее мать, которая стоит тут же, смотрит на Джордин с подозрением, а то и с презрением.

Томас вспоминает, как после смерти Бетси Тесс призналась, что начала вдруг испытывать необъяснимую ненависть к малышам, особенно маленьким девочкам. Завидев, как в парке или в магазине они неуверенно ковыляют, протянув ручки вверх к матерям, она резко отворачивалась. Конечно, это плохо, так ведь в потере ребенка ничего хорошего и нет. В конце концов неприязнь Тесс рассосалась сама собой, но потребовалось время.

Возможно, и Мара испытывает нечто подобное. Иррациональный гнев на девочку, которая улизнула, смогла избежать нападения… или Мара и правда знает больше? Томас опять тычет Джордин пальцем, и та делает несколько шагов к подруге.

– Болит? – застенчиво спрашивает она.

– Ага.

Разговор иссякает. Джордин переминается с ноги на ногу, а Кора разглядывает одеяло.

– Уже выяснили, кто это сделал? – прямо спрашивает Джордин.

– Не-а, еще нет, – мямлит Кора, проводя пальцами по лиловой повязке. – Я мало что помню. – Возможно, Томасу показалось, но плечи у внучки явно расслабляются.

– Джордин, подарок, – подсказывает он.

Та, спохватившись, протягивает пакет Коре:

– Мы тут тебе принесли. Ничего особенного, – бормочет она, пока Кора лезет в пакет, достает конверт и неуклюже пытается открыть его здоровой рукой. – Дай-ка я. – Джордин берет конверт, просовывает палец под клапан и вытаскивает открытку.

– Ой, как на нашу Скиттлз похожа, – слабо улыбается Кора.

– Кора, – предупреждает Мара с оттенком беспокойства.

Девочка откладывает открытку, засовывает руку в пакет, шуршит папиросной бумагой и достает набор для изготовления браслетов.

– Спасибо, – благодарит она. – Мне нравится.

– Не за что, – с гордостью отвечает Джордин, но ее улыбка тут же вянет. – Ой, а рука? Ты же не сможешь нанизывать бисер на нитку.

– Не волнуйся, – утешает Кора, – мы можем делать браслетики вместе. Хочешь подписать мой гипс?

Черным маркером Джордин выписывает свое имя на полимерном гипсе.

– А в школе я буду помогать тебе нести книги и все остальное, если хочешь, – предлагает Джордин Коре, пока они рассматривают коробку с бусинами под наблюдением Томаса и Мары.

– Было бы прекрасно. – Кора пытается улыбнуться зашитыми губами, но тут же кривится от боли.

– Ты уже говорила с Вайолет? – спрашивает Джордин, дергая ленту, заклеивающую коробку.

– Нет еще, – отвечает Кора с ноткой грусти в голосе. – А ты?

– Я тоже, – роняет Джордин, доставая пластиковый пакет, наполненный разноцветным переливающимся бисером. – Тебе какой цвет больше нравится?

– Фиолетовый. Пойдет к моему гипсу. А ты какой хочешь?

– Пожалуй, синий, – выбирает Джордин, и девочки принимаются раскладывать бусины в кучки.

Томас внутренне вздыхает с облегчением. Если бы Кора обвиняла Джордин в нападении на вокзале, то, уж наверное, не предлагала бы вместе низать браслеты.

– А она что здесь делает?! – доносится от дверей пронзительный голос.

Джордин и Кора замирают и удивленно смотрят на девочку-подростка, которая врывается в палату с перекошенным от гневом лицом. Минутное облегчение Томаса тут же сменяется страхом.

– Кендалл, – резко осаживает Мара, – не хами.

– А ей, значит, можно! – огрызается старшая сестра. – Она же за последние месяцы совершенно загнобила Кору. Как ты вообще осмелилась здесь показаться? – набрасывается она на Джордин, которая беспомощно оглядывается на деда. Томас не знает, что сказать.

– Все хорошо, – шепчет Кора.

– Ну уж нет, – не соглашается Кендалл, – вовсе не хорошо! Ты ведь неделями каждый день рыдала из-за нее. И не говори мне, что это неправда. Я тебя слышала! Никакая она тебе не подруга, Кора.

– Кендалл, иди отсюда, – дрожащим голосом приказывает Мара. – Сию же минуту.

– Какая же ты доверчивая, – бушует Кендалл, – всем подряд позволяешь себя топтать. Хоть бы раз отпор дала. А ты… – И она поворачивается к Джордин.

– Джордин, пошли, – вмешивается Томас, обретя наконец способность говорить.

Джордин встает со своего места, бормочет Коре «Пока» и обходит Кендалл.

– И держись подальше от моей сестры! – кричит та ей вдогонку, когда дед с внучкой стремглав выскакивают из палаты, протискиваясь мимо высокой женщины, застывшей в дверях.

Томас и Джордин молча идут по коридорам: она шмыгает носом и смаргивает слезы, а он стискивает зубы. Они садятся в машину, и только потом Томас задает рвущийся из глотки вопрос:

– Что ты ей сделала? Что ты сделала этой девочке?

Когда я пришла, Кора сидела на больничной койке и смотрела телевизор.

Мара ушла, сказав, что не хочет нам мешать, особенно Коре. Я понимала, как ей трудно, оно и понятно, но убедила ее, что сегодня разговор без свидетелей пойдет Коре на пользу.

Девочка все еще была под капельницей; голова обмотана бинтами. Перед ней стоял поднос с недоеденным завтраком. Но хорошо, хоть что-то съела. Рядом с подносом лежали два бисерных браслета и еще один, фиолетовый, украшал запястье Коры.

– Какая прелесть, – восхитилась я, подходя к ней. – Их тебе кто-то сделал?

– Приходила моя подруга Джордин и принесла набор, и мы вместе сделали несколько штук. – Из-за травм речь пациентки была еще немного невнятной, но опухоль на губах поубавилась.

– Я видела ее, – сказала я. – Заглядывала в палату, но не стала вам мешать. И как сестра твоя пришла, тоже видела. Похоже, твоя подруга ее сильно расстроила.

– Не хочу об этом говорить, – мгновенно насторожилась Кора.

– Хорошо, не будем, – согласилась я, беря один из браслетов, сплетенный из бирюзового и темно-синего бисера. – Очень красиво. Для кого ты их сделала?

Она подняла запястье.

– Этот, конечно, для меня, но мы сделали еще один, точно такой же, для Джордин. А вон тот, – она кивнула на браслет у меня в руках, – для моей сестры.

– Можно мне сесть? – попросила я.

– Конечно, – кивнула Кора, и я пододвинула стул к ее кровати.

– А этот? – Я указала на оставшийся на подносе браслет, и Кора пожала плечами. – А как насчет вашей подруги Вайолет? Для нее вы сделали?

Кора тыкала ложкой в овсянку, давно остывшую и приобретшую вид серой замазки, и молчала.

– Как дела у Вайолет? – спросила я, внимательно наблюдая за ее лицом.

Пациентка снова пожала плечами.

– Не знаю. Я с ней не разговаривала.

– Понятно, – сказала я. – Она еще не звонила и не навещала тебя.

– У меня нет мобильника, поэтому позвонить она не могла, но и навестить не пришла. – Кора пыталась говорить равнодушно, однако незабинтованная часть лица ее выдавала.

– Может, ее мама не пускает, – предположила я. – С вами обеими произошли страшные вещи. Иногда люди не понимают, что сказать или как поступить в подобных случаях. А ты не думала позвонить Вайолет?

– Мама говорит, что Вайолет должна сама позвонить мне. А не наоборот. Но да, я думала об этом.

– И какие чувства ты испытывала? – задала я извечный вопрос.

– Грусть, пожалуй. Одиночество. Я ведь считала, что мы лучшие подруги.

– А кто-нибудь еще из ребят приходил или давал о себе знать?

– Только Джордин. Больше никто. – Кора покачала головой, затем вздрогнула и осторожно коснулась губ.

– Тебе больно? Хочешь, я позову медсестру?

– Нет, все нормально. Живот болит, только когда встаю. Еще болят глаза и рот, но мама говорит, что, как только рот заживет, зубы мне исправят. Вставят искусственные. Здесь и здесь. – И она приоткрыла рот в беззубой гримасе.

– Держу пари, ты ждешь этого с нетерпением.

– Да, только не люблю ходить к дантисту.

– И я не люблю. – После ужаса и боли, через которые прошла пациентка, подумала я, дантист был наименьшей из ее проблем. – Как у тебя со сном, Кора? Ты высыпаешься? – Глядя на нее, понять было трудно, потому что открытая часть лица оставалась багрово-фиолетовой.

– Вы же никому не расскажете, что я тут говорю, верно? Вы мой врач, так что это секрет, да?

– Кое-что я могу хранить в секрете, – подтвердила я. – Например, твои чувства. А вот о чем не смогу умолчать, так это, например, если ты задумаешь причинить вред себе или другим или начнешь баловаться наркотиками.

– Вот еще, – сморщила нос Кора.

– И обещаю, что ни с кем не поделюсь содержанием наших разговоров, не предупредив тебя заранее, – заверила я. – Ты можешь обсуждать со мной что угодно, Кора. Я здесь, чтобы тебе помочь.

Кора задумалась на минуту.

– Хорошо. Я сплю лучше, когда мама здесь, но это меня и пугает. Мне ведь почти двенадцать. И нужно уже уметь засыпать без мамы под боком.

– Ты пережила жуткое нападение. Понятно, что рядом с мамой тебе легче.

– Да, наверное. Но когда она здесь, то просто смотрит на меня с невыразимой тоской. Словно я уже умираю. Думаю, она тоже боится. И без конца меня расспрашивает, что случилось, да кто мог на меня напасть, да что я видела. От этого у меня в голове все начинает путаться, поэтому иногда я просто притворяюсь, будто сплю. Вы тоже собираетесь расспрашивать, что случилось прошлой ночью? – Она провела пальцами по ноге, укутанной стеклотканевой повязкой, которую украшала россыпь подписей.

– Нет, не буду, если не хочешь. – Я надеялась для начала узнать Кору получше, а потом она сама расскажет мне, что помнит. Если помнит. – Сколько народу у тебя на гипсе расписалось.

– В основном медсестры. – Она указала на несколько автографов. – А вот врач, который чинил мне лицо. А здесь Джордин. Подруга, которая принесла мне браслет. И ее дедушка тоже подписался.

– Расскажи мне о Джордин, – попросила я.

– Она вроде ничего, – неохотно отозвалась Кора, – но ее довольно трудно понять. Она то милая, прямо плюшевая, а через минуту вдруг превращается в злобную жабу, словно всю жизнь меня ненавидела.

– Странно, – раздумчиво произнесла я.

– Так и есть, – решительно подтвердила Кора. – Мы с Джордин и Вайолет были лучшими подругами, но прямо перед Рождеством поссорились, и я думала, что Джордин больше никогда со мной не заговорит. Но на прошлой неделе она вдруг снова начала со мной общаться. Думаю, потому, что я выразила сочувствие ее бабушке, с которой случилась неприятность: она упала, сломала бедро и лежит в больнице. Во всяком случае, сегодня Джордин пришла меня навестить, и все было как раньше.

– И мама с сестрой вот тут расписались. А папа? Он поставил подпись? – Я вспомнила Джима Лэндри в гневе, который, казалось, исходил от него волнами.

– Пока нет. Но обязательно поставит. Он пока очень злится на меня.

– За что? – Я старалась говорить нейтральным тоном, не выдавая своего интереса.

– Мы прошлой ночью улизнули из дому. Плохо поступили, конечно, но так уж вышло. Мне вообще нельзя выходить на улицу так поздно.

– Отец так прямо и сказал, что злится на тебя? – спросила я.

– Нет, конечно. Да ему и говорить ничего не надо. И так понятно. Сидит с сердитым видом, скрестив руки. – И Кора продемонстрировала позу отца, неуклюже скрестив свои на груди.

– Знаешь, иногда страх очень похож на гнев.

– Папа ничего не боится.

– Случается, что родные нас удивляют, – пожала плечами я и предложила: – Может, тебе поговорить с ним об этом?

– Может, – невнятно буркнула Кора, и я поняла, что вступаю в деликатную область, а мне не хотелось слишком рано понуждать девочку к откровенности. Иначе она может вообще не довериться мне.

– Ты уже решила, в каком блокноте будешь писать? – спросила я, кивнув на стопку блокнотов со спиральками, лежащую на стуле в углу комнаты.

– Думаю, в тот, что с белыми медведями, – сказала Кора. – У меня и раньше был дневник. Я в нем постоянно писала.

– Правда? Я тоже веду записи, – поддакнула я.

– Вы пишете обо мне? – Она даже прищурилась от беспокойства.

– Нет, что ты, это совсем другие записи, – заверила я. – Мой личный дневник. Я записываю свои мысли о разных событиях, о книгах, которые читаю. Пишу, когда у меня возникают разногласия или проблемы с людьми, которые мне небезразличны. Помогает разобраться в своих мыслях и чувствах. А ты о чем пишешь? – Кора смотрела на меня с подозрением. – Может быть, попросишь маму или сестру принести тебе тот, прежний дневник, чтобы ты могла продолжать.

– Я его потеряла, – с тревогой пояснила она. – Надеюсь, никто не найдет.

– Возможно, где-то и обнаружится потом. А пока можешь писать тут. – Я достала блокнот из угла комнаты и положила на стол рядом с ней. – Ты выбрала тот, который предложила сестра. Сколько лет Кендалл? Четырнадцать? Пятнадцать?

– Пятнадцать. – Кора закатила глаза.

– Как вы ладите?

Девочка пожала плечами.

– Пожалуй, хорошо. В основном она тусуется со своей подругой Эмери, а меня просто не замечает. Иногда смеется надо мной. Но порой бывает очень милой, и тогда мы болтаем.

– О чем же? – поинтересовалась я, стараясь выпытать у Коры, можно ли считать Кендалл ее союзницей.

– Да так, ни о чем. Обсуждаем школьные дела, – уныло пояснила Кора. – Она называет меня надоедой. А потом вдруг начинает заступаться, как раньше.

– Иногда старших сестер трудно понять, – заметила я. – Но, судя по ее поведению, Кендалл очень беспокоится о тебе.

– Это потому, что я чуть не умерла, – буднично проговорила Кора, беря блокнот и листая пустые страницы. – Сестра стала жутко милой, очень непривычно. Все вдруг стали жутко милыми. Даже Джордин. Странно.

Следующие полчаса мы с Корой просто болтали. Хоть я и пыталась направить разговор на ночные события на вокзале и ее взаимоотношения с подругами, пациентка мало что рассказала. А через некоторое время и вовсе примолкла и принялась рассеянно рисовать каракули в новом дневнике и аккуратным закругленным почерком писать разные слова. Точки над «i» и «j» она заменяла крохотным сердечком.

Было грустно сознавать, что в больницу к Коре приехала только одна из подруг, да и то, похоже, под некоторым давлением. Со своего места в дверях я украдкой наблюдала за визитом Джордин: дедушка подталкивал девочку к Коре, понуждая вручить принесенный подарок. Сжатые кулаки Мары Лэндри, контрастирующие с ее невозмутимо бесстрастным лицом. Взгляд подруги, которую передернуло при виде бритого черепа Коры с вереницей скобок, напоминающих железнодорожные шпалы. Слишком бурная реакция Кендалл на гостью младшей сестры. И еще кое-что. Вина или, возможно, сожаление. Не уверена.

Я как раз собиралась подводить итоги, когда Кора спросила:

– А вы в призраков верите?

Казалось бы, простой вопрос, но я знала, что отвечать надо вдумчиво, осторожно. У меня возникло ощущение, что она впервые решилась поговорить со мной о Джозефе Уизере.

– О каких призраках речь? – уточнила я.

Кора стала делать в дневнике наброски. Детский рисунок привидения в простыне и с черными кругами вместо глаз.

– О тех, что разговаривают с нами, – ответила она, пририсовав еще и небо, полное звезд.

– Со мной никогда не разговаривали призраки, – призналась я. – А с тобой? С тобой они разговаривают?

Она пожала плечами.

– Когда я была маленькой, то думала, что призраки выглядят вот так. – Кора постучала карандашом по только что нарисованной картинке. – Мне казалось, что они прячутся в вентиляционной отдушине спальни. Когда через нее проходил холодный или горячий воздух, я думала, что со мной шепотом разговаривают призраки.

– И что они говорили? – заинтригованно спросила я.

– Вообще-то, ничего особенного. В основном звали меня по имени. А иногда кто-то дышал или скребся в окно. – Кора оторвалась от рисования и покосилась на меня, чтобы оценить реакцию.

– Наверное, жутковато, – предположила я.

– Вовсе нет. Они были дружелюбные и нисколько меня не пугали, – беспечно отозвалась она. – Я называла их Бебе и Билли. Но потом отцу надоело, что я все время о них говорю, и я перестала.

У маленьких детей нередко бывают воображаемые друзья, так что это откровение меня не удивило.

– А сейчас? – спросила я, надеясь, что мы добрались до Джозефа Уизера.

– Как вы думаете, призраки могут говорить через компьютер? – спросила Кора, перелистнув страницу блокнота и начав рисовать силуэт кошки.

Вот оно. Теперь нужно быть очень осторожной. Если пациентка расскажет, что кто-то, возможно тот самый подонок, общался с ней в сети, мне придется сообщить об этом правоохранительным органам. В мире психического здоровья необходимо лавировать между сохранением врачебной тайны и защитой пациентов от вероятного вреда.

– Кто-то общался с тобой в сети, Кора, и сказал, что он призрак? – спросила я.

Девочка потянулась за новым фломастером и раскрасила кошачьи глаза зеленым.

– Его зовут Джозеф, и он жил давным-давно, – сообщила она.

– И что он тебе говорил? – мягко спросила я, не желая давить.

Вместо ответа Кора написала над изображением кошки «Скиттлз», а внизу добавила: «Доктору Г. от Коры». Потом вырвала лист из блокнота и протянула мне.

– А, так это твоя кошка, – сказал я. – Симпатяга.

– Только не надо опять об этой проклятой кошке, – заявил с порога Джим Лэндри. – Кора, хватит.

– А мы мороженое принесли, – радостно сообщила Мара, входя за мужем с двумя ведерками в руках. – Шоколад или клубника. Выбирай.

Следом вошла Кендалл со своим ведерком в руках. Она выглядела измученной.

– Поговорим позже, – сказала я Коре, не желая заканчивать беседу. – Спасибо за рисунок, и наслаждайся мороженым.

Я попрощалась с семейством Лэндри и направилась к себе в кабинет, чтобы записать все услышанное от Коры. И подумала, что, наверное, все-таки стоит позвонить в полицию. Но так и не позвонила. Для начала мне требовалось больше информации. Больше общения с пациенткой, чтобы собрать воедино кусочки головоломки.

22 декабря 2017 года

Лучше бы мне умереть. Презентация обернулась катастрофой. Какая же я дура. Фильм получился отлично, все аплодировали, а мистер Довер сказал, что мы проделали потрясающую работу. Проблемы начались позже, когда пошли вопросы-ответы и Бейли спросил, сколько девушек предположительно Уизер убил и скольких похитил.

Я вернулась к своей парте, вытащила из-под груды книг ежегодник и открыла на странице с фотографией Рэйчел Фармер.

Сама не понимаю, зачем вылезла. Ведь обещала же Вайолет и Джордин, что не буду, но не удержалась. И сказала всему классу, что, как утверждает большинство источников, изученных нами, пропало шестеро. Но на самом деле девушек было семь, потому что Рэйчел сбежала с Джозефом Уизером еще в 1991 году.

Я все бубнила и бубнила – даже не помню точно, что именно. Мол, Уизер на самом деле никого не убивал, а девушки сами решили с ним уйти. Они хотели остаться с Джозефом и ради этого были готовы бросить родных и друзей. Наконец я сообразила, что на меня больше никто не смотрит, а все уставились на Кейли Мартин, которая плачет за своей партой в дальнем углу класса.

– Заткнись уже! – прошипела Джордин и больно ткнула меня в плечо кулаком.

Я замолчала, а Кейли выбежала из класса. Мистер Довер послал за ней Вайолет, а нам с Джордин разрешил сесть.

Свою презентацию начала другая группа, но я не слушала, потому что была совершенно сбита с толку. Гейб наклонился вперед и прошептал мне на ухо:

– Ну ты и молодец, прямо Эйнштейн. Рэйчел Фармер была тетей Кейли.

Потом вернулась Вайолет и сказала, что Кейли заперлась в туалете, поэтому мистер Довер вышел из класса и не появлялся минут десять. Как только за ним закрылась дверь, Джордин разоралась на меня:

– Мы же, кажется, договорились не включать ежегодник в презентацию!

Я сказала, что очень сожалею и сама не понимаю, какая муха меня укусила, но она не слушала, а схватила ежегодник с моей парты.

– Держу пари, ты сама написала инициалы. – Джордин ткнула страницу мне в лицо.

Я возражала, что никогда не стала бы так делать, но скажу точно: она мне не поверила. Я посмотрела на Вайолет, но та уставилась в пол.

Затем кто-то сказал:

– Все знают о тете Кейли. Они с ее мамой были близнецами. Тетя пропала еще в юности, и больше о ней никто не слыхал. В память о ней в церкви каждый год заказывают поминальную службу.

– Ну ты и дура, – расхохоталась Джордин. – Небось, еще и считаешь Уизера настоящим.

И тогда я раскололась. Знала, что не должна, но закричала:

– Он и есть настоящий! Да! Он сам мне сказал!

Тут все принялись громко смеяться. Даже Гейб. Даже Вайолет.

– Заткнись! – заорала я Джордин. – Заткнись, заткнись! Каждый знает, что ты стерва. Даже Гейб так говорит!

– Ну а про тебя все знают, что ты психичка и воровка! – выкрикнула Джордин.

И тогда я ее ударила. Прямо по лицу. В классе стало тихо. Тут я поняла, что совершила очень большую ошибку. Даже целых четыре ошибки. Во-первых, велела Джордин заткнуться; во-вторых, публично объявила, что мальчик, который нравится Джордин, называл ее стервой; в-третьих, разболтала всему свету, что общаюсь с городской легендой, ну и в-четвертых, дала пощечину девочке, которая пользуется в классе самым большим успехом. Теперь мне конец.

Я была уверена: как только мистер Довер вернется в класс, Джордин на меня наябедничает. Но она промолчала. Просто уселась на свое место и открыла учебник по обществознанию. Мне почти хотелось, чтобы она меня сдала: тогда меня вызвали бы к директору, как-то наказали, и на этом бы все кончилось. А теперь придется ждать, чем же ответит Джордин.

Мистер Довер вернулся один, без Кейли, и сказал:

– Не волнуйтесь, ребята. У нее все нормально.

Не знаю, как я продержалась до конца урока. Мне было совсем худо.

Когда прозвенел звонок и все ушли, мистер Довер попросил меня задержаться.

Вот тогда я и расплакалась.

– Простите, – повторяла я. – Я действительно не знала.

– Конечно, не знала, – успокаивал меня мистер Довер. – У тебя и в мыслях не было ничего плохого, Кора.

Потом он долго меня обнимал, пока я не перестала рыдать. Утерев наконец слезы, я спросила, что мне теперь делать.

– Знаешь, собственный опыт подсказывает мне, что в большинстве случаев полезно попросить прощения, – сказал он, протягивая салфетку из коробки на столе. – Особенно если тебе действительно плохо и ты чувствуешь себя виноватой. Извинись, и все наладится.

Но не наладилось. За обедом я попыталась сесть рядом с Джордин, чтобы извиниться, но она сдвинулась, и ничего не вышло.

Я оглянулась на Вайолет, прося помощи, но та сделала вид, что не замечает, и продолжала есть бутерброд с арахисовым маслом. Все остальные бросали на меня недобрые взгляды и специально подвигались, чтобы я и к ним не могла подсесть.

Я огляделась в поисках миссис Моррис, зная, что уж она-то точно найдет мне место, но та стояла у стола мальчишек, которые расковыривали пакетики с кетчупом, и громко их распекала. В конце концов я просто вышла из столовой, отправилась к мистеру Доверу в класс и попросила разрешения посидеть там, пока обеденный перерыв не закончится. Он сказал «конечно» и, пока я пыталась не заплакать, поправлял бумаги на столе.

Остаток дня был не лучше. Когда я проходила мимо, все начинали перешептываться и смотрели на меня с отвращением. Даже учителя глядели странно. Хуже всего, что у меня не было возможности извиниться перед Кейли. Должно быть, она ушла в медкабинет или еще куда, потому что до конца дня я ее больше не видела.

Но хуже всего, что теперь каждый думает, будто я считаю Джозефа настоящим. Никогда не чувствовала себя глупее.

Я миллион раз пыталась позвонить Вайолет и Джордин, но они не отвечают на звонки, к тому же сейчас каникулы, и меня все ненавидят, поэтому даже поговорить не с кем. Мама постоянно спрашивает, что случилось, но я не могу ей сказать. Она бы ужасно расстроилась. Даже Кендалл заметила и попыталась меня подбодрить, пригласив посмотреть рождественские фильмы с ней и Эмери.

На DarkestDoor я тоже не вернулась. Надо бы разозлиться на Уизера. Ведь именно он надоумил меня добавить Рэйчел Фармер в презентацию. Пожалуй, стоит просто о нем забыть. Этот сочельник будет худшим в моей жизни.

В больнице нас встречает медсестра и объясняет, что доктор осмотрит Вайолет и после этого меня к ней пустят. Еще раз целую дочку и обещаю скоро прийти.

Мы с медсестрой идем в приемное отделение, там за стойкой сидит молодая женщина-регистратор, которая не спешит поднять взгляд от стола и обратить на меня свое царственное внимание. Я стучу в стеклянную перегородку, и она с возмутительной медлительностью поднимает сильно накрашенные глаза.

– Я могу вам помочь?

– Да, мою дочь только что привезли на скорой. – Я оглядываюсь в поисках Макса. Он еще не пришел.

– Имя?

– Бет Кроу, а дочь зовут Вайолет.

– Ваш страховой полис.

– Мы были здесь буквально на днях. Могу я просто пойти к дочери и убедиться, что с ней все в порядке? – Я почти умоляю, но регистраторша невозмутима. Конечно же, в этих стенах она навидалась всяких людей во всяких обстоятельствах, и ее безучастность и подчеркнутая деловитость скорее вынужденные. Но я ее все равно ненавижу.

– Доктор сообщит, когда вы сможете к ней вернуться. Вашу страховку, пожалуйста.

– У меня нет страховки, – напрягаюсь я, чувствуя, как горит лицо. В Алгодоне компания канцтоваров для офисов обеспечивала мне приличный семейный полис, но магазин ничего такого не предложил, а я, черт возьми, не столько зарабатываю, чтобы платить страховые взносы. Можно не сомневаться, больничный счет будет разорительным, но куда деваться?

Женщина вздыхает, словно вынуждена меня терпеть.

– Пожалуйста, присядьте. Я вам сообщу, как только появится информация.

Но сидеть я не могу и начинаю мерить комнату шагами. Непонятно, что происходит с Вайолет, но каким-то образом она из жертвы превратилась в безумную пациентку скорой помощи.

Обязательно устрою Грейди скандал, вот только удостоверюсь, что с Вайолет все в порядке. Должны же существовать правила и порядок допроса детей-свидетелей. Маньяк мог убить и Вайолет. Кстати, насколько мне известно, счет за визит в отделение неотложной помощи можно предъявить полицейскому управлению.

Наконец входит Макс со стеклянной банкой, наполненной листками бумаги.

– Как там Ви? – Сын явно волнуется. – Ты ее видела?

– Нет, мне еще ничего не говорили. Просто возмутительно. Она же не больна, только напугана. А мы сиди тут и дожидайся, пока нас соизволят позвать.

А пока мы ждем, Макс просовывает руку в узкое горлышко банки, вытаскивает один из листков, разворачивает и начинает читать: «Не могу дождаться пятницы! Что мне взять с собой? Надеюсь, мы поедем туда, где потеплее. Я так устала от холода».

– Странно, – говорит Макс, разворачивая бумагу, чтобы и мне было видно. Почерк крупный, украшен петлями и сердечками, много восклицательных знаков. Писала явно девчонка, но, слава богу, не Вайолет.

Сын вытаскивает еще несколько листков и начинает читать один за другим.

«Думаю, мама будет по мне скучать, а вот насчет отца ничего сказать не могу. Да он, скорее всего, и знать не знает, что я здесь. Сестре до фонаря. Странно, но я совсем не печалюсь. Нужно ли брать куртку? И как насчет еды?»

«Пожалуй, прихвачу с собой дневник. Тогда я смогу написать о нашем путешествии. И кошку свою хотелось бы взять. Интересно, а деньги нужно приносить? У меня накоплено долларов двести».

– Похоже, тот, кто это писал, собирался сбежать, – говорит Макс, просматривая последние клочки бумаги.

– Они все написаны одним и тем же человеком? – спрашиваю я.

Макс кивает:

– Очень похоже на то. В чем тут суть, как по-твоему?

Я припоминаю слова Вайолет о том, что Кора общается в сети с кем-то, кто называет себя Джозефом Уизером.

– Отдадим банку сержанту Грейди. Он разберется.

– Почему Вайолет ведет себя как чокнутая? – спрашивает Макс. – Что с ней?

– Не имею ни малейшего понятия, – признаюсь я. – Но она напугана. В неописуемом ужасе. И без конца твердит о Джозефе Уизере. До сих пор не укладывается в голове, что Вайолет считает его настоящим. Она даже в Деда Мороза и зубную фею перестала верить во втором классе.

Макс пожимает плечами.

– Я тоже не понимаю, но у меня в классе есть ребята, которые клянутся, что доски для спиритических сеансов работают и помогают вызывать всяких духов. Может, Ви просто запуталась.

– Возможно, – соглашаюсь я, хотя не верю. – Как ни крути, на Кору кто-то напал и Джордин Петит знает больше, чем говорит.

У меня раскалывается голова, и я роюсь в сумочке в поисках аспирина.

– Во всем виноват Грейди, – бурчу я, откручивая крышку флакона с лекарством. Достаю две капсулы и проглатываю всухую. – Он должен искать того урода, а не докапываться до маленькой девочки.

– Знаешь, а ведь Вайолет в последнее время и в самом деле ведет себя странно.

– Как? В каком смысле? – искренне удивляюсь я.

– Мне и говорить-то неловко, – поясняет Макс, пытаясь вести себя как строгий старший брат, но он явно беспокоится о младшей сестре. – Сам не понимаю, но она стала другой. Вечно рисует в альбоме и ошивается со своими такими же чокнутыми подружками на заброшенной станции. А ты знаешь, кто там околачивается? Всякие торчки.

И тайным приютом девочек стал вагон из-под красителя «Первоцвет». Подросткам постарше через ту дверь явно не пролезть. Я и сама едва протиснулась внутрь. А девчонки, оказывается, устроили себе там убежище, куда, видать, удирали при первой возможности.

– И ты не счел нужным сказать мне, что твоя двенадцатилетняя сестра проводит время в подобных местах? Ты в своем уме, Макс? – Я взбешена. Обалдеть: сын и сам не без греха, но уж тут-то мог бы мне рассказать.

– Я когда их там увидел, велел ей идти домой и не показываться на вокзале. А она ответила, что они проводят расследование для какого-то своего школьного проекта, уже закончили и больше сюда не пойдут. Извини, что поверил сестре, – объясняет мне сын с явным сарказмом.

– Из чего логически вытекает следующий вопрос. Ты-то сам что делал на вокзале? – спрашиваю я, не очень желая знать ответ.

– Катался на доске, – говорит он.

Я недоверчиво вздергиваю бровь и качаю головой. Макс смеется:

– Честное слово. Мы просто катались на скейте. От вокзала к скейт-парку ближе всего. Не волнуйся, мама, я не настолько глуп, чтобы закидываться наркотой.

Мне очень хочется ему верить, но, когда речь заходит о честности, у моего сына, увы, не самый лучший послужной список. А Клинту я и вовсе не верю ни на грош. Впрочем, сейчас, пожалуй, не время спорить.

Неужели все те разы, когда Вайолет, как я была уверена, ночевала у Коры или Джордин, девочки в действительности сбегали на вокзал? Меня это удивляет. Я-то считала, что дом Лэндри – самое надежное место во всем Питче. Мама Коры определенно относится к разряду ненормальных наседок. Вайолет говорила, что мобильного у Коры нет, а компьютером ей разрешают пользоваться только в тех случаях, когда нужно делать школьное задание. Мара ни разу не пускала Кору к нам в гости, хотя тут возникает и другой вопрос: почему Мара не знала, где девочки проводят время? Как она их упустила, не уследила, позволила улизнуть среди ночи?

Регистраторша в сопровождении медсестры наконец выходит из отделения, и я вскакиваю с места.

– Миссис Кроу, – говорит медсестра, – можете пройти.

– Мой сын тоже может? – уточняю я.

– Конечно. – Медсестра ведет нас на отделение, но не в один из смотровых кабинетов, а отпирает маленькую комнатку, пустую, если не считать трех стульев и столика с открытой коробкой салфеток.

Должно быть, именно здесь доктор сообщает родственникам больного плохие новости: что их любимый человек не пережил инфаркт, инсульт, автокатастрофу. Мне не хочется заходить.

– Проходите, садитесь, – приглашает медсестра с улыбкой, которую я воспринимаю как добрый знак. – Доктор скоро придет и все расскажет.

Мы с Максом садимся и ждем, и через несколько минут я вижу, как в коридоре Грейди разговаривает с высокой эффектной женщиной в юбке, белом халате и туфлях на каблуках.

– Что же все-таки происходит? – недоумевает Макс.

– Понятия не имею, – отзываюсь я, и мы встаем, когда сержант и женщина подходят к нам.

– Бет, Макс, – говорит Грейди. Лицо у него официальное.

– Миссис Кроу? Я доктор Гидеон. – И высокая спутница сержанта протягивает руку мне, затем Максу. Ей хорошо за сорок, но она стройна и прекрасно выглядит. Сразу пугаюсь.

– А вы какой врач? – интересуется Макс.

– Психиатр, – поясняет доктор Гидеон.

Оглядываюсь на сержанта, затаившегося в дверях.

– В чем дело? – с нетерпением спрашиваю я. – Где моя дочь?

– Вайолет сейчас с медсестрой. Она уже успокоилась, – сообщает доктор Гидеон. – Садитесь, пожалуйста.

– Да не хочу я садиться. Немедленно рассказывайте, что происходит, – рявкаю я, сама удивляясь собственному тону.

– Бет, – мягко говорит Грейди, – мы все здесь, чтобы помочь вашей дочери.

– А мне вот так не кажется. – Я снова опускаюсь на стул, а доктор Гидеон усаживается напротив. Макс стоит в углу и смотрит на нас, нервно кусая губу.

– Мы прямо сейчас проводим оценку состояния Вайолет и еще не закончили, поэтому было бы неплохо оставить девочку на ночь, чтобы за ней понаблюдать.

– А зачем? – недоверчиво спрашиваю я. – Не понимаю. Врачи скорой сочли, что она очень быстро придет в норму.

– Это я попросил провести оценку, – вмешивается сержант. – Я беспокоюсь о Вайолет. Бет, она ведь убежала из дома, долго пряталась в товарном вагоне, а потом снова пыталась убежать. Она явно чего-то боится.

– Конечно, – говорю я. – Конечно, боится. Кто-то пытался убить ее лучшую подругу. Мог убить и ее. – Я подхватываю сумочку с пола, куда ее положила рядом со стулом, и встаю. – Я хочу забрать дочь и уйти.

– Миссис Кроу. – Доктор Гидеон наклоняется вперед. – На данный момент Вайолет искренне верит, будто ее кто-то преследует. По ее словам, Джозеф Уизер восстал из мертвых.

– Это Вайолет вам сказала? – удивляюсь я.

– Да, – кивает доктор Гидеон. – Она довольно хорошо знает его историю.

– Проклятый проект! – вскипаю я. – Но быть не может, чтобы Вайолет поверила, будто он настоящий. Какой-то извращенец связался с девчонками, выдав себя за Джозефа Уизера. Вот что она говорила мне. Он выманил их в заброшенное депо. Разумеется, дочка считает этого человека Уизером, ведь он сам убедил ее в этом.

– Возможно, так и есть, – соглашается доктор Гидеон. – Однако же она боится. Я хотела бы дать ей немного времени разобраться в том, что в действительности могло произойти на станции.

Меня настигает понимание.

– А-а-а, так вы считаете, что на Кору напал не фальшивый Джозеф Уизер, а Вайолет? Думаете, Вайолет ударила подругу ножом, а теперь винит в этом некоего Джозефа Уизера.

– Да ни в жизнь, – слышится из угла голос Макса. – Ни в жизнь.

– Бет, на земле рядом с тем местом, где нашли Кору, было всего пять пар следов. Коры, женщины, которая ее обнаружила, и Вайолет. – Грейди, оказывается, уже сидит на третьем стуле.

Я чувствую себя в ловушке. Вот не зря тогда машина сломалась на самом подъезде к городу. Это было предзнаменование. Предостережение, что нам туда не надо. Следовало продать все, что можно, починить машину и вернуться домой в Алгодон.

– Кому принадлежат две другие пары? – слабо спрашиваю я.

– Мы не знаем наверняка, – говорит сержант. – Но одни следы маленькие, соответствуют совсем детским. Другие чуть больше. Могут принадлежать ребенку покрупнее или старшему подростку.

– Джордин, – бормочу я. – Джордин Петит тоже была там. Вайолет сказала, что ее подруги ругались и Джордин сбила Кору с ног. Та упала на рельсы и повредила руку. Разве не логично, что раз Джордин толкнула Кору, то могла бы и ножом ударить?

– Мама, – вмешивается Макс, – а как насчет банки? Я оставил ее в приемном покое.

– Что за банка? – вскидывается Грейди.

– Иди и принеси, – говорю я Максу. А копу и психиатру решительно заявляю: – Я не желаю, чтобы Вайолет кем-то разговаривала без адвоката.

Доктор Гидеон откашливается.

– Моя главная забота – Вайолет. Я не служу в полиции. Моя работа состоит в прояснении того, что происходит с девочкой в психологическом и медицинском плане. Я хочу оставить ее здесь на ночь и посмотреть, как она себя поведет, а потом будем решать.

– А если я откажусь? – спрашиваю я. По щеке катится слеза, и я быстро вытираю ее.

– Вы не можете отказаться. – Грейди говорит мягко, но я понимаю, что настроен он достаточно сурово. – Поверьте, тюрьма Питча – последнее место, где вы хотели бы видеть Вайолет. Поэтому сейчас ей лучше быть здесь. К тому же, Бет, девочке и в самом деле нужна помощь.

Одного только названия этого богомерзкого города [47] мне тогда должно было хватить, чтобы прислушаться к предзнаменованию. Как же хочется, схватив в охапку Вайолет и Макса, сбежать из смотровой, сесть в машину и рвануть подальше отсюда.

JW44: ГДЕ ТЫ БЫЛА, КОРА? Я ЗАГЛЯДЫВАЛ СЮДА КАЖДЫЙ ДЕНЬ. У ТЕБЯ ВСЕ ХОРОШО?

Corareef12: Нет. Все совсем не хорошо. Меня все ненавидят.

JW44: ПОЧЕМУ? ЧТО СЛУЧИЛОСЬ? КАК ПРОШЛА ПРЕЗЕНТАЦИЯ?

Corareef12: Отвратительно. Ты посоветовал мне включить в доклад историю Рэйчел Фармер, и в результате получился полный провал! Она оказалась тетей моей одноклассницы, и та расплакалась. Тогда я психанула и заявила всему классу, что ты настоящий! Что мы с тобой общаемся. А они решили, что у меня крыша поехала. Тогда я дала Джордин по физиономии. Теперь все меня ненавидят.

JW44: ЗРЯ ТЫ ИМ РАССКАЗАЛА. НАШИ ОТНОШЕНИЯ ДОЛЖНЫ ОСТАВАТЬСЯ ДЛЯ ВСЕХ ТАЙНОЙ.

Corareef12: Я знаю, прости. Что мне теперь делать?

JW44: ПРЕЖДЕ ВСЕГО НУЖНО СКАЗАТЬ ВСЕМ, ЧТО ПРО ОБЩЕНИЕ СО МНОЙ ТЫ ПРОСТО ПОШУТИЛА. МЫ ОБА МОЖЕМ ПОПАСТЬ В БОЛЬШИЕ НЕПРИЯТНОСТИ. ТЫ КОМУ-НИБУДЬ РАССКАЗЫВАЛА ОБ ЭТОМ САЙТЕ И НАШЕЙ ПЕРЕПИСКЕ? А ЭЛЕКТРОННЫЕ ПИСЬМА КОМУ-НИБУДЬ ПОКАЗЫВАЛА?

Corareef12: Нет, никому. Честное слово.

JW44: ХОРОШО. ЕСЛИ БЫ ТЫ И ЗДЕСЬ ПРОКОЛОЛАСЬ, МЫ БЫ НЕ СМОГЛИ БОЛЬШЕ ОБЩАТЬСЯ. МНЕ ПРИШЛОСЬ БЫ УЙТИ НАВСЕГДА, ПОНИМАЕШЬ?

Corareef12: Понимаю. Честное слово. Я никому ничего не скажу. Только не уходи.

JW44: И ЗАБУДЬ ПРО ДЖОРДИН И ВАЙОЛЕТ: ОНИ ПЛОХИЕ ПОДРУГИ.

Corareef12: Наверное. Но все-таки других у меня не было, и я по ним скучаю.

JW44: Я ТВОЙ ДРУГ, КОРА. ТВОЙ ЕДИНСТВЕННЫЙ ДРУГ. ПОМНИ ОБ ЭТОМ. И Я ВСЕГДА ЗДЕСЬ И ГОТОВ ТЕБЕ ПОМОЧЬ.

7 января 2018 года

Сегодня я пошла в школу, готовая заявить всем, что просто пошутила насчет Джозефа Уизера. Что хотела всех позабавить, но в итоге вышло не очень. Я собиралась сказать, что прошу прощения за пощечину и что у меня просто выдался очень плохой день.

За обедом я подошла к Вайолет, зная, что она, по крайней мере, не вытолкнет меня со скамейки. Села рядом, и бывшая подруга одарила меня тенью улыбки. Не слишком много, но все же лучше, чем ничего. Я развернула бутерброд, но есть так и не смогла. Все твердила про себя: «Скажи им, что пошутила про Уизера; скажи им, что пошутила про Уизера». Но не успела я открыть рот, как заговорила Джордин:

– Ой, девочки, а вы слышали про Кору Лэндри?

– Нет, а что случилось? – с фальшивым участием поинтересовалась Джемма.

– Так она же исчезла. Пф-ф-ф! Просто встала и пропала. Вот она была, и нету… – Джордин распахнула глаза и нахмурилась, якобы опечалившись.

Меня замутило.

– То-то я понять не могу, почему ее последнее время не видно, – задумчиво проговорила Кейли, как будто наконец решила для себя заковыристую загадку. – И где же она теперь?

Я с трудом сдерживала слезы.

– Возможно, блуждает где-то с Джозефом Уизером, ведь он же настоящий, – сказала Джордин. На меня никто не смотрел. – А ты, Вайолет? – спросила Джордин. Слезы капали на мой бутерброд, пропитывая хлеб. – Видела Кору в последнее время?

Я затаила дыхание.

Вайолет уставилась на свой поднос.

– Нет, не видела.

Никто со мной не разговаривает. Никто на меня не смотрит. Даже Вайолет. Как будто я призрак.

– Клянусь, я ничего не делала Коре, – снова говорит Джордин Томасу, когда они уходят от Тесс. В палате они пробыли очень недолго. Томас собирался рассказать Тесс, что случилось с Корой на вокзале, но после неприятной встречи с ее родными так и не мог заставить себя завести об этом разговор. А Тесс, похоже, ничего и не заметила. Болтала как ни в чем не бывало.

Джордин пристегивается на сиденье.

– Да, мы обе злились друг на друга, но недолго. И быстро помирились. Не знаю, почему ее сестра говорила про меня такие гадости.

Томас обдумывает ее слова. Дети и правда постоянно цапаются. То и дело ссорятся по мелочам. Может, сестра Коры просто разволновалась, и это понятно. Их семье досталось. И разве мама Коры разрешила бы им навестить дочку, если бы Джордин глумилась над Корой? Правда, Джордин призналась, что иногда все-таки разыгрывала подругу и в депо тоже хотела подшутить над ней. Уже непонятно, чему и верить. Кроме того, Кора вроде была искренне рада видеть Джордин. Разве она вела бы себя так, будь Джордин действительно настолько гадкой, как считает Кендалл?

– По-моему, Кора была очень рада тебе, – говорит Томас, выезжая с парковки.

– Ага, – хмыкает Джордин, но в голосе нет уверенности, только грусть.

– В чем дело? – Томас отрывает взгляд от дороги и смотрит на Джордин. – Думаю, Коре очень понравился твой подарок, как ты считаешь?

– Да, наверное. – Джордин пытается включить магнитолу, тянется к кнопкам, но Томас берет ее за руку.

– Скажи мне, девочка, – настаивает он.

– Просто… ее лицо… – Глаза Джордин наполняются слезами, и Томас чувствует облегчение. Наконец внучка проявляет настоящее сочувствие к подруге.

– Сейчас все выглядит плохо, но, когда заживет, она снова будет похожа на себя, я уверен, – утешает Томас. – Постарайся не тревожиться. В больнице очень хорошие врачи.

– Жаль… – начинает Джордин. – Как же мне жаль, что мы вообще высунулись из дому прошлой ночью. Что прихватили с собой дурацкий нож. Что просто не остались у Коры.

– Я знаю, дорогая, – говорит Томас и гладит внучку по ноге. – Ты усвоила трудный урок. Просто запомни его, когда в следующий раз отправишься к подруге с ночевкой.

– Бабушка, наверное, никогда больше не позволит мне ночевать у кого-то, – стонет Джордин.

– Скорее всего, – соглашается Томас, но без уверенности, и в голосе его слышится скорее любовь, нежели гнев.

Остаток пути обратно в Питч проходит в молчании, и, подъехав к дому, они обнаруживают припаркованную там полицейскую машину. Впрочем, зрелище вполне обычное. Полиция часто паркуется на Мейн-стрит, самой оживленной магистрали города. Томас останавливается у подъездной дорожки, и когда они с внучкой выходят, к ним направляется Бри Уилсон – сотрудница полиции, которая первой допрашивала Джордин.

У Томаса в груди вскипает тревога.

– Здравствуй, – с подозрением приветствует он капрала Уилсон. – Возникли новые вопросы к Джордин?

– На самом деле все серьезнее, мистер Петит, – говорит она и примолкает, словно пытаясь подобрать нужные слова.

– А в чем дело-то? – спрашивает Томас уже более решительно, с нажимом. Голова у него кружится от предположений.

Джордин стоит рядом и молчит.

Здесь что-то не так, говорит себе Томас.

– Мы только что из больницы. Навещали Кору. Они с Джордин славно провели время, не так ли, Джордин?

Та кивает.

Капрал Уилсон неловко переминается с ноги на ногу.

– Боюсь, мне придется отвезти Джордин в участок.

– Еще на одну беседу? – спрашивает Томас. – Не проблема. Джордин с радостью ответит на любые ваши вопросы. Мы все хотим выяснить, кто это сделал.

– Не сомневаюсь, что так и есть, – говорит Уилсон. Голос у нее холодный, что нервирует Томаса даже больше, чем пистолет у нее в кобуре. – Мне придется арестовать Джордин за нападение на Кору Лэндри.

– Что? – У Томаса вырывается недоверчивый смешок, больше похожий на лай. Взгляд Джордин мечется между взрослыми. Она не понимает, что происходит.

– У нас есть свидетель, который утверждает, что Джордин толкнула Кору на станции. Ну и еще кое-какие улики, – говорит Уилсон.

Томас смотрит на внучку, которая, как ни странно, не возражает.

– Нет, это наверняка какая-то ошибка, – хмурится он.

– Боюсь, ошибки нет. У меня ордер на обыск вашего дома. – И Уилсон протягивает Томасу лист бумаги.

Томас думает о внучкином ранце, засунутом в камин. Полицейские не могут об этом знать, говорит он себе.

– Джордин, иди внутрь, – Томас указывает на дом. – Немедленно.

– Оставайся со мной, Джордин, – стальным голосом говорит Уилсон.

Девочка переводит взгляд с Уилсон на деда, не зная, кого слушать.

– Кто этот свидетель? – спрашивает Томас. – Джордин уже рассказала все, что знает. Она никому не причиняла вреда.

– У нас есть еще кое-какие улики, с которыми предстоит разбираться, а пока Джордин должна пойти со мной, – говорит капрал, доставая из кармана телефон.

– Подмогу вызываешь? – спрашивает Томас, делая шаг вперед. – Серьезно?

– Успокойтесь, мистер Петит. Я не стану вызывать подмогу, если вы пообещаете не глупить. А сейчас просто хочу показать кое-что. – Она касается экрана пальцем и поворачивает телефон к Томасу.

– Господи Иисусе, – бормочет тот, проводя рукой по лицу. – Господи Иисусе, Джордин.

– Что? – тихо спрашивает она, и Уилсон наклоняет телефон к Джордин.

Там фотография трех девочек перед товарным вагоном, исписанным граффити. На улице темно, и троица улыбается для селфи, которое делает Вайолет Кроу.

Мало того что Джордин стоит позади двух подружек в той самой светло-голубой флисовой куртке с пятном крови на рукаве, но и держит в руках предмет, который пугает Томаса до дрожи.

В одной руке у нее ремень от ранца, а в другой, занесенной над головой Коры, – садовый нож. На лице злорадная ухмылка.

– Джордин? – Голос у Томаса срывается. – Ты же сказала, что не пошла со всеми на станцию, что вернулась.

– Нет, – говорит Джордин, качая головой. – Я не виновата. Я ничего не делала, клянусь. Кора сама толкнула меня первой. Я только толкнула ее в ответ. Честное слово, я не резала ее ножом.

– Я тебе верю, – говорит Томас, но уверенности у него в голосе нет. – Не волнуйся, мы все уладим.

Подъезжает еще одна машина, оттуда выходит полицейский, но держится на расстоянии.

– Джордин Петит, – объявляет капрал Уилсон, – ты арестована за покушение на убийство Коры Элизабет Лэндри.

У Томаса от страха сжимается в груди.

– Что же вы делаете? – беспомощно вопрошает он.

– Ты имеешь право хранить молчание. Все, что ты скажешь, может быть и будет использовано в суде, – продолжает Уилсон.

– Эй, – говорит Томас, пытаясь встать между Джордин и капралом, но Бри останавливает его ледяным взглядом.

– Дедушка! – кричит Джордин, когда Уилсон под локоть ведет ее к полицейской машине. – Дедушка, я не хочу идти.

– Ты имеешь право на адвоката. Если не можешь позволить себе адвоката, тебе его предоставят. Ты понимаешь права, которые я тебе только что зачитала?

– Нет! – хнычет Джордин. – Дедушка, не позволяй ей забрать меня. Пожалуйста.

– Мистер Петит, – строго предупреждает Уилсон.

– Джордин, иди с капралом Уилсон, а там я тебя встречу. – Томас старается говорить ровно. – Но не отвечай ни на какие вопросы, слышишь? Я позвоню адвокату, и он обо всем позаботится. – Он поворачивается к Бри: – Куда ты ее везешь?

– В здешний полицейский участок. Вниз по дороге.

– Я не хочу, – мямлит Джордин дрожащим от паники голосом и судорожно цепляется за деда. – Пожалуйста, дедушка, не заставляй меня. – Она уже плачет в голос, привлекая любопытные взгляды проезжающих мимо.

– Я буду там, Джорди, обещаю, – говорит Томас, стараясь удержать уверенность и в голосе, и в мыслях. – И сразу вытащу тебя. – Он наклоняется поцеловать внучку в лоб. – Не говори ни слова. Помни, тебя там не было, – шепчет он ей на ухо. – Тебя там не было.

Но фотография свидетельствует о другом. Джордин явно была на станции с подругами и держала в руках тот самый нож, которым едва не убили Кору. Что же произошло между моментом, когда был сделан снимок, и самим нападением?

– Дедушка, пожалуйста, – захлебывается Джордин, когда Томас пытается расцепить ее руки.

– Выше голову, девочка, – твердо говорит он. – Мы все уладим.

– Помощник шерифа Портер и помощник шерифа Блейк из округа Джонсон проведут обыск, мистер Петит.

– И что будете искать? – Томас с замиранием сердца думает о ранце, засунутом в камин.

– Одежду, в которой она была прошлой ночью, туфли, ранец, – перечисляет Уилсон. – А также домашний компьютер и мобильный телефон Джордин, если они у нее есть. Вы бы очень нам помогли, если бы сказали, где все это находится.

– Нет, – отказывается Томас. – Мы уже отпомогались. Джордин ведь ответила на все ваши вопросы. – И он смотрит, как двое полицейских подходят к дому.

– Дверь заперта? – спрашивает один.

Томас беспомощно наблюдает, как Уилсон ведет Джордин к полицейской машине. Ждет, пока машина отъедет от тротуара и исчезнет вдали, затем передает ключи помощникам шерифа, а сам смиренно отступает в сторону. Те отпирают дверь, входят внутрь и плотно закрывают дверь перед носом у хозяина.

Томас какое-то время неловко топчется у крыльца, затем поворачивается и идет к бару. Войдя, он взглядом запрещает задавать какие-либо вопросы. Идет за барную стойку, наливает себе виски и несет стакан в тесный кабинетик в глубине.

Сначала он звонит адвокатессе, которая помогала им с Тесс обновлять завещания. Та говорит, что уголовным правом не занимается, и рекомендует своего коллегу Роберта Пила, много лет работающего как раз с несовершеннолетними правонарушителями. Она обещает, что попросит Роберта в течение часа подъехать в полицейский участок.

Томас садится за загроможденный стол, разбирает бумаги, прихлебывает виски и пытается решить, как достать ранец из дымохода, прежде чем его найдет полиция.

Скорее всего, они и не подумают заглянуть в камин, но, если все-таки посмотрят, Томасу придется признать, что именно он спрятал там улику. В любом случае Джордин это только навредит. И что станут делать полицейские, когда не смогут найти одежду, в которой девочка была прошлой ночью?

Интересно, а его тоже арестуют? Их всех закроют, пока все это не закончится. Может, следовало пойти с ними и дать им одежду, похожую на ту, что была тогда на Джордин. Ведь все ее джинсы выглядят одинаково, а обувь, насколько ему известно, никто не фотографировал.

Спросят ли они Джордин, что у нее было на ногах? Скорее всего. Надо было поговорить с ней, точно объяснить, что нужно говорить. Ободренный виски, Томас встает и идет через бар обратно, рассеянно отвечая на приветствия постоянных клиентов.

Машины по-прежнему припаркованы перед входом, значит, ранец еще не нашли. Томас дергает дверную ручку, но та не поворачивается. Должно быть, полицейские заперли за собой дверь, когда вошли внутрь. Он похлопывает себя по карманам и только потом вспоминает, что отдал ключи полицейским.

Томас украдкой оглядывается, проверяя, не наблюдает ли кто-нибудь, никого не обнаруживает и проводит пальцами под металлическим почтовым ящиком, висящим на фасаде дома. Он клейкой лентой закрепил там запасной ключ на случай чрезвычайной ситуации. Но сейчас под ящиком пусто. Томас опускает голову и выворачивает шею, чтобы лучше рассмотреть.

Ничего, кроме липкой полоски, оставшейся от скотча. Вряд ли ключ забрала Тесс. Свой комплект она никогда не теряла, всегда кладя его в одно и то же место. Оставалась Джордин. У нее в ранце был ключ на шнурке, но она редко пользовалась им, потому что Томас или Тесс почти всегда были дома.

Томас тщательно перерыл внучкин ранец, но не помнил, чтобы видел там ключ. Брала ли Джордин его с собой на ночевку у Коры? Да, он сам напомнил внучке взять его, поскольку в понедельник утром собирался ехать в Грейлинг и сомневался, что успеет оказаться дома, когда Джордин вернется от Коры. Может, она воспользовалась запасным ключом, чтобы войти в дом рано утром в понедельник? И если да, то куда девался ее ключ?

Томас стучит в дверь, смущенный, что в собственный дом его впускают посторонние люди.

– Я недавно стирал. Могу достать вам эту одежду, – говорит Томас, словно так и собирался сделать с самого начала, и приказывает себе не выказывать и тени сомнений.

Делая вид, что ему крайне неудобно, он топает по ступенькам, пытаясь не обращать внимания на пульсирующую боль в коленях, а полицейские следуют за ним. Томас заходит в комнату Джордин и видит, что ящики комода открыты, а девчоночья одежда беспорядочно разбросана.

– Вот, – говорит Томас, открывая шкаф и перебирая вешалки. – Это, думаю, было на ней той ночью. – Он достает из шкафа вешалку и протягивает ее полицейским.

– Мистер Петит, – говорит Портер, – пожалуйста, просто покажите нам где, а уж возьмем мы сами. – И поднимает руки в перчатках, напоминая Томасу, что одежда его внучки стала уликой.

– Ох, точно, – бормочет Томас с должным раскаянием. – Она надевала футболку, которая висит вот тут. – Он указывает на белую футболку с длинными рукавами, похожую на полдюжины других, которые носит Джордин.

Помощник Портер снимает вещичку с вешалки и кладет в полиэтиленовый пакет.

– А тут… – Томас поворачивается к приоткрытым ящикам, из которых, словно внутренности, высовываются носки и нижнее белье Джордин. – Я понятия не имею, какие из них были на Джордин. Думаю, вам придется взять сразу все.

Помощник Портер косится на коллегу, который помогает со сбором улик.

– А где куртка? – спрашивает Портер.

– Куртка? – переспрашивает Томас.

– Да, – с преувеличенным терпением отвечает полицейский. – Куртка, в которой она была на фото. Светло-голубая…

– Я ее не видел, – говорит Томас. – Может, внучка сунула ее в ранец.

– А ранец тогда где? – Очевидно, что Портер уже начинает злиться.

– Джордин сказала, что потеряла его прошлой ночью, когда возвращалась от Коры домой. И, кстати, очень расстроилась: в ранце еще лежал учебник по обществознанию.

– Как можно потерять ранец? – недоумевает помощник. Под мышками у него расплываются большие пятна пота. В комнате, где еще недавно пахло внучкой, теперь душно и воняет потом и оружейным маслом. Томасу сжимает грудь, словно тисками, и очень хочется открыть окно. – Она что, не почувствовала, что рюкзака на ней уже нет? – возмущается Портер.

– Не знаю, – откликается Томас. – Может, положила куда-то, чтобы завязать шнурки, а потом забыла поднять.

– Кстати об обуви, – вспоминает полицейский. – Где та, что была на Джордин в воскресенье вечером?

– У нее на ногах, – отрезает Томас. – Кроссовки у нее только одни.

Помощник шерифа Портер заглядывает в шкаф и вздыхает.

– Пожалуй, возьмем все, на всякий случай.

– На какой такой «всякий»? – язвит Томас, на мгновение забыв, что неразумно ссориться с людьми, которые только что арестовали его внучку.

– На такой, если на подошве окажется кровь или другие улики, – парирует помощник, начиная складывать каждую пару обуви Джордин в отдельный пакет для улик. Одновременно он уточняет: – Значит, вы утверждаете, что ранца и флисовой куртки Джордин в доме нет?

– Да, утверждаю, – говорит Томас, подстраиваясь под его едкий тон. – И очень сожалею, что их нет: эти вещи рассказали бы все, что вам нужно знать. Джордин не имеет никакого отношения к нападению на Кору Лэндри.

– Боюсь, есть основания подозревать обратное, мистер Петит, – возражает помощник. – В доме есть еще компьютеры, кроме этого? – И он указывает на ноутбук на столе Джордин.

Томас отрицательно качает головой. Обычно он работает на компьютере, который стоит в кабинете в баре. Джордин тоже время от времени им пользуется. Но говорить об этом помощнику незачем.

Томас уходит из комнаты, не в силах смотреть, как полицейские разбирают спальню внучки по частям. Возможно, в словах Кендалл Лэндри куда больше правды, чем признавалась Джордин. Будь он честен с собой, то согласился бы, что сомневается в ней. Иначе не стал бы смывать кровь с куртки и чуть ли не наизнанку выворачиваться, чтобы так тщательно спрятать ее ранец. Иначе зачем он пошел на все, лишь бы защитить внучку?

15 января 2018 года

Теперь я обедаю у мистера Довера в классе. Обычно он в это время просто работает за компьютером, но иногда достает свой обед и присоединяется ко мне. Говорим мы о всякой всячине вроде домашних заданий и прочитанных книг. Конечно, здорово, когда есть куда пойти вместо столовой, но я все же очень скучаю по Вайолет. По Джордин не так сильно, но даже ее мне чуточку не хватает.

Мистер Довер говорит, что мне следует попытаться еще раз поговорить с ними, но я не уверена. Вряд ли дружба требует таких усилий. То есть понятно: чтобы стать хорошим другом, нужно потрудиться, но процесс не должен быть настолько болезненным.

Я сказала мистеру Доверу, что дружить с Джордин и Вайолет слишком сложно, и едва не проболталась о Джозефе и о том, как легко общаться с ним по компьютеру. Но, конечно, ничего не сказала, иначе мистер Довер, вероятно, позвонил бы моим родителям или, что еще хуже, в полицию.

Сегодня, когда я уже выходила из его класса, мистер Довер посоветовал мне не отказываться от дружбы и сказал, что вкладывать силы в других людей все же стоит. А еще добавил: если мне понадобится с кем-то поговорить, он всегда рядом. И велел не вешать нос. Я обещала стараться.

Потом он схватил стикер и что-то написал.

– Обычно я этого не делаю, – сказал он, протягивая листок мне. Это был номер телефона. – Звони, если захочется поговорить. – И уточнил: – В любое время. Но только никому не говори об этом. А то начальство косо смотрит, – мистер Довер скроил глупо-грустную гримасу, – когда учителя раздают детям свои личные номера.

Потом обнял меня и отправил в класс.

Тогда я думала, что Коре и Вайолет будет полезно, если они обе смогут рассказать кому-нибудь о своих переживаниях на вокзале. Что это поможет пролить свет на события той ночи. Правда, поначалу я сомневалась, разумно ли это, и даже посоветовалась с одним коллегой. Тот заверил, что все будет в порядке, если я не проговорюсь одной о том, что рассказала другая.

Придя на следующий сеанс в палату к Коре, я обнаружила ее сидящей на кровати с поднятой спинкой. Из руки у нее по-прежнему торчала капельница, на ноги было накинуто флисовое одеяло.

– Уже сидишь, – удивилась я. – И как оно? – Я подвинула стул, чтобы мы сидели коленями к коленям.

– Да вроде нормально, – нерешительно отозвалась Кора. – Правда, швы на животе побаливают, но медсестра сказала, что сидеть мне полезно. А перед этим меня еще заставили ходить.

– И как тебе прогулка? – спросила я.

– Утомительная, – призналась Кора, разглаживая края повязки, закрывающей глаз. – Вдобавок люди продолжают коситься на меня. На мое ужасное лицо.

– Обычно первые несколько дней после таких операций самые тяжелые, – объяснила я. – Как только опухоль спадет, а синяки исчезнут, станет лучше.

– То же самое мне сказал и другой врач, – кивнула девочка и вздрогнула. – Холодно здесь.

Я встала, подошла к шкафу, где, как я знала, хранились дополнительные одеяла, и вытащила одно из них.

– Вчера снова приезжала полиция, – сообщила Кора, когда я накинула одеяло ей на плечи. От пациентки исходил смутно-сладковатый неприятный запах. – Полицейский, наверное, на меня рассердился.

– Почему ты так решила? – спросила я, вспомнив замечание Джона Довера, что Кора слишком чувствительна к словам окружающих и часто толкует их неправильно.

– Потому что я ничего не помню. Он все время расспрашивал меня, что я видела, да кого видела, да что произошло, а мне и сказать было нечего, – с раздражением проворчала Кора.

– Уверена, никто на тебя не сердился, – сказала я. – Может, полицейский просто расстроен, что не может найти человека, который сделал эту ужасную вещь.

– Нет, он определенно злился, – настаивала Кора. – Уверена. Он практически кричал на меня, а потом я расплакалась, и мама его прогнала. – Я видела, что Кора нервничает, но и молчать не хочет. – Вайолет сказала, что это Джозеф Уизер на меня напал.

Мне Вайолет говорила то же самое, и я собиралась продолжить состоявшийся у нас с Корой на днях разговор о привидениях и беседах с Джозефом Уизером, но опасалась давить. Отлично, что пациентка подняла эту тему сама.

– А почему Вайолет так сказала? – спросила я.

Кора пожала плечами и скривилась от боли, вызванной этим движением.

– Наверное, потому что считает Джозефа Уизера настоящим, – отозвалась она.

Я понимала, что должна крайне осторожно реагировать на эти слова. Нужно показать девочке, что я никого не осуждаю, не оспариваю ничьих взглядов и никому ничего не навязываю, исключаю любые обязательства.

– Ты на днях упомянула, когда показывала картинку со Скиттлз, что Джозеф Уизер связывался с тобой в интернете… – Я позволила фразе повиснуть в воздухе, надеясь, что Кора продолжит. Но она молчала, и я спросила сама: – Как ты думаешь, почему Вайолет считает его настоящим?

Кора долго сидела молча, наморщив лоб, словно пытаясь что-то вычислить в уме.

– Так как? – решилась подтолкнуть ее я. – А сама ты веришь, что Джозеф Уизер существует?

Взглянув наконец прямо на меня, она помедлила, прежде чем заговорить.

– А если я верю в две безумные вещи?

– Я бы сказала, что иногда люди верят во многое, и это не обязательно означает, что они безумны. Некоторым просто нужно высказать собственные мысли, и тогда все становится на свои места. Хочешь поделиться со мной своими двумя вещами?

– Что, если я верю в Джозефа Уизера и в то, что именно Вайолет и Джордин меня порезали?

Я похолодела от ужаса. Неужели Кора скрыла, что ножом ее ударила лучшая подруга? Неужели двенадцатилетняя девчушка действительно пыталась убить свою ровесницу? За несколько сеансов с Вайолет у меня не возникло ощущения, что та преступница. Я ошиблась? При первой встрече Вайолет произвела впечатление до смерти напуганной, растерянной маленькой девочки, что вполне объяснимо при данных обстоятельствах. Но вот чего она так страшится, мне было совершенно непонятно. Она боялась, что на нее тоже нападут или что ее поймают?

– Значит, Вайолет причинила тебе боль, Кора? Ты это хочешь сказать?

Она не ответила, и я заметила, что лицо пациентки побледнело, над губой выступили бисеринки пота, а в глазах появился стеклянный блеск.

– Кора, ты себя хорошо чувствуешь? – Я наклонилась и тыльной стороной ладони потрогала ее лоб, который оказался неожиданно горячим. – У тебя, похоже, небольшой жар, – заметила я небрежным тоном, хоть и забеспокоилась, что дело может быть куда серьезнее. – Давай-ка я позову медсестру, пусть она измерит тебе температуру.

– Хорошо, – вяло отозвалась Кора и, откинувшись на спинку кровати, закрыла глаза. Да уж, здоровому человеку легко забыть, насколько после серьезной травмы утомляют разговоры.

Я вышла в коридор и позвала медсестру.

– У Коры Лэндри, похоже, жар. Кто-нибудь может измерить ей температуру?

Через несколько минут в палату влетела молодая женщина в розовом халате – медсестра Коры.

– Привет, милая, – сказала она. – Говорят, ты себя неважно чувствуешь. Давай-ка проверим. – Она осторожно вставила девочке в ухо градусник, и через несколько секунд он запищал. – Тридцать восемь и пять. Ты же меня не разыгрываешь, нет?

Кора с трудом приоткрыла глаза, но и эти узкие щелочки тут же безвольно закрылись.

– Инфекция? – уточнила я.

– Выглядит именно так. Я позвоню врачу, и она, скорее всего, назначит еще курс антибиотиков. – Коре же медсестра сказала: – Я загляну под твои повязки, хорошо? Обещаю, ковыряться не буду, просто посмотрю.

Девочка слабо кивнула.

Медсестра осторожно начала снимать повязки, закрывавшие левую сторону ее лица.

– Ах ты, господи, похоже, развился небольшой абсцесс. Но ничего, Кора, ты уж держись, а мы все исправим, ага?

Я заглянула медсестре через плечо и увидела, что абсцесс у Коры нешуточный. Вся рана сочилась зелеными выделениями.

– Вы знаете, где ее родители? – спросила я.

– Мать спустилась в столовую, чтобы не мешать вам с Корой, а отца я сегодня еще не видела. Сейчас позвоню ее маме на мобильник, – пообещала медсестра.

Когда она вышла из палаты, я села рядом с Корой. Та что-то невнятно пробормотала.

Я наклонилась ближе.

– Что ты сказала?

– Вайолет там была, а он не остался, – пролепетала Кора. – Я думала, он останется.

– Кто не остался? – поинтересовалась я. Кора потянулась к лицу, но я перехватила ее руку: – Нет-нет, не трогай. Кто не остался – твой папа?

Неповрежденный глаз открылся, а другой так и остался склеен гноем.

– Не папа. Джозеф Уизер.

JW44: ТЫ В ПОСЛЕДНЕЕ ВРЕМЯ ТАКАЯ ПЕЧАЛЬНАЯ. В ШКОЛЕ ПО-ПРЕЖНЕМУ ПЛОХО?

Corareef12: Ага, просто ужасно. Со мной никто не разговаривает, а это едва ли не хуже, чем откровенная грубость. По крайней мере, когда ребята злятся и зубоскалят, они хотя бы меня замечают. На этой неделе я дважды оставалась дома, сказавшись больной. Нахватала плохих оценок, и мама уже поговаривает о репетиторе. Скорее бы весенние каникулы.

JW44: Я ОСТАВЛЮ ТЕБЕ ПОДАРОК В «ПЕРВОЦВЕТЕ». ПОВЕСЕЛЕЕШЬ ТОГДА?

Corareef12: В «Первоцвете»?

JW44: В СТАРОМ ТОВАРНОМ ВАГОНЕ ДЛЯ ПИЩЕВОГО КРАСИТЕЛЯ. НА НЕМ ЕЩЕ ЦВЕТЫ НАРИСОВАНЫ.

Corareef12: Почему мы не можем просто встретиться? Покажись хоть на минутку.

JW44: НЕ СЕЙЧАС. НАДЕЮСЬ, ТЫ НИКОМУ ОБО МНЕ НЕ РАССКАЗЫВАЛА? ЭТО ДОЛЖНО ОСТАВАТЬСЯ НАШЕЙ ТАЙНОЙ.

Corareef12: Нет, никому, клянусь. А когда мы увидимся?

JW44: ПОТЕРПИ. ЛЮДИ НЕ ПОЙМУТ. ВЕДЬ ТЫ ЕЩЕ РЕБЕНОК.

Corareef12: Никакой я не ребенок.

JW44: РОДИТЕЛИ НИКОГДА НЕ ОТПУСТЯТ ТЕБЯ СРЕДИ НОЧИ НА ВОКЗАЛ. А Я ОБЫЧНО ПОЯВЛЯЮСЬ ИМЕННО В ЭТО ВРЕМЯ. ПРИХОДИ В ПЯТНИЦУ. ПОДАРОК БУДЕТ ТЕБЯ ЖДАТЬ.

Corareef12: Обещаешь?

JW44: ОБЕЩАЮ.

6 февраля 2018 года

На выходных я решила позвонить мистеру Доверу. Дома у нас как раз никого не было. Конечно, учитель сам разрешил звонить, но я все равно волновалась. У меня вспотели ладони и дрожали пальцы, пока я набирала номер. Сигнал все гудел и гудел, и я чуть не повесила трубку, но тут в ней раздался его голос, а у меня стиснуло горло.

Едва он поздоровался, я расплакалась, а мистер Довер на другом конце просто ждал, когда я успокоюсь.

– Ну что, Кора, немножко расклеилась? – спросил он ласково. – Плохой день?

Я промычала, что мне грустно и одиноко и я плохо сплю. Потом напомнила о его словах, что от дружбы отказываться нельзя, и призналась, что очень скучаю по Вайолет. Что здороваюсь с ней в коридоре и она всегда отвечает тем же.

Мистер Довер заметил, что я, похоже, уже решилась поговорить с Вайолет и это обязательно нужно сделать. Я его поблагодарила, и он ответил:

– Всегда пожалуйста. Но помни: никому не рассказывай, что можешь мне звонить, ладно?

С Джозефом я тоже пообщалась: написала электронное письмо и рассказала о своих мыслях, но он ответил, что мне следует просто-напросто забыть о Вайолет, потому что она не стоит моего времени. Свое время я должна посвящать размышлениям о куда более важном – о нем!

Но в понедельник я струсила и снова отправилась обедать в класс к мистеру Доверу. Мимо шла директриса и заглянула в класс. Потом позвала учителя, и они несколько минут шептались. Я слышал, как она говорит, что ему не подобает оставаться в классе наедине с ученицей и люди могут это неправильно истолковать.

Сразу после обеда мистер Довер сказал, что мне придется снова есть вместе с остальными.

Сегодня в столовой мне казалось, что сердце вот-вот взорвется, так я нервничала. Никто на меня особо не смотрел, и меня это вполне устраивало. Я села рядом с Джой Уиллард, и мы даже перекинулись несколькими словами, но я продолжала смотреть на Вайолет. Они с Джордин сидели за одним столом, но не рядом. Джордин на самом деле пристроилась к Гейбу, и они болтали и пересмеивались. Вайолет же сосредоточенно молчала, уставясь в свою тарелку.

Мне кажется, если я застану Вайолет одну, то смогу объяснить, как сожалею о той истории с телефоном. Да, Джозеф требует забыть о Вайолет, настаивает, что она мне не подруга, но я так одинока, что иногда даже не в силах встать с постели. Будь у меня друг – еще хоть один, кроме Уизера, – я чувствовала бы себя лучше.

Завтра утром перед началом занятий дождусь Вайолет у ее шкафчика и упрошу поговорить со мной. Если не получится, то не знаю, что буду делать дальше. Наверное, просто не смогу больше ходить в школу, раз все меня так ненавидят.

7 февраля 2018 года

Я это сделала! Поговорила с Вайолет. И сказала, как сожалею о той истории с мобильником и что я психанула в день презентации. Что не надо было так орать на всех и тем более бить Джордин. Так приятно наконец поговорить с Вайолет! Я даже решилась позвать ее в себе в гости – хотела ей кое-что показать.

Сначала она отказывалась, говоря, что вряд ли сможет. Понятное дело, она боится, что остальные – особенно Джордин – ее загнобят, если застукают нас вместе. Я посоветовала не рассказывать Джордин, а тогда никто ничего не узнает. Вайолет подумала и согласилась.

Джозеф все время зовет меня в пятницу на вокзал и обещает что-то оставить там для меня. Я хочу пойти, но, честно говоря, боюсь.

Однажды невзначай поинтересовалась у сестры, знает ли она, где на путях стоит товарный вагон «Краситель “Первоцвет”», а Кендалл жутко разнервничалась и разоралась, требовала, чтобы я держалась от вокзала подальше, поскольку там одни бомжи да наркоманы тусуются, и, если она узнает, что я туда ходила, наябедничает маме.

– Да успокойся ты, – сказала я. – Просто ребята в школе об этом болтали, вот мне и захотелось разузнать что да как.

Сестра и в самом деле успокоилась, но пригрозила надрать мне задницу, если я вздумаю там болтаться.

Итак, Вайолет придет в пятницу, и я смогу все ей объяснить. Тогда, может быть, она пойдет со мной на станцию. Да, Уизер запретил мне рассказывать о нашей переписке, но Вайолет умеет хранить тайны. Надеюсь, и мою не разболтает.

10 февраля 2018 года

В общем, вчера мы с Вайолет все-таки выбрались на вокзал. Правда, я не сказала, что мы идем искать подарок, который оставил мне Уизер. Не знаю почему: то ли боялась, что Вайолет мне не поверит, то ли сама не верила.

Она все спрашивала меня, что такого важного я собиралась ей сообщить, но я никак не могла решиться, поэтому пообещала объяснить позже, после ужина.

Маме мы сказали, что просто ненадолго сходим в парк, она предложила нас подвезти, но я отказалась, пояснив, что мы хотим прогуляться. Я попросила ее придержать Скиттлз, чтобы та не выскочила вслед за нами, но мама только закатила глаза, продолжая резать овощи к ужину, и велела нам быть дома не позже шести.

Было холодно. Весь день шел снег, поэтому я надела зимние ботинки, а Вайолет дала старые сестрины сапожки. Она сказала, что ее зимняя обувь осталась дома, но вряд ли у Вайолет она вообще есть. Я ни разу не видела ее в сапогах, хотя большинство ребят все равно не ходят в школу в зимних ботинках, так что и неважно.

До рельсов мы шли минут пятнадцать и, похоже, были там первыми за долгое время – по крайней мере, с тех пор, как пошел снег. Земля казалась ровной и сверкающей, без всяких следов. Даже не хотелось портить эту чистоту и белизну. Краем глаза я заметила, как мимо пробежала Скиттлз: ее золотистая шкурка мелькнула на снегу, словно лучик солнечного света. Должно быть, кошка все-таки выскочила за нами.

– Вот же дурашка, – бросила я ей вслед. А Вайолет решила, что я обращаюсь к ней, и мы обе рассмеялись.

Мы искали кошачьи следы на снегу, но их сразу занесло ветром. Однако я не переживала: Скиттлз всегда находит дорогу домой.

Я спросила Вайолет, верит ли она в существование Уизера, а она засмеялась и заявила, что об этом речи быть не может, и тогда я рассмеялась тоже. Мы долго шли по рельсам, увязая в снегу, пока не запыхались. Затем Вайолет отрешенно призналась, что иногда ей кажется, будто Уизер все же существует, и тогда очень интересно, куда бы он пошел в такой холод.

Я с минуту озадаченно смотрела на нее, не понимая, смеется она надо мной или нет. Но потом Вайолет сказала, что он, наверное, ночует в каком-нибудь товарном вагоне.

Думаю, в этом есть смысл, хотя внутри вагона вряд ли намного теплее, чем снаружи.

Я предположила, что Уизер ночью пробирается в дома людей и прячется под лестницей или в чулане. Вайолет спросила, а как же он попадает в дома. Я хотела объяснить, что он скребется в окна и проникает через вентиляционные отверстия, но вместо этого сказала, что, скорее всего, он входит и выходит точно так же, как и Скиттлз: когда кто-то открывает или закрывает дверь.

Мы подошли к товарному вагону, на боку которого виднелся облупившийся цветок. Следов вокруг здесь тоже не было, но дул довольно сильный ветер, и когда я оглянулась, оказалось, что наши с Вайолет отпечатки уже почти полностью замело.

– Я замерзаю, – поежилась Вайолет. – Давай вернемся к тебе.

– Погоди, – попросила я. – Хочу посмотреть, что внутри.

– Зачем? – удивилась Вайолет. – Это всего лишь старый товарный вагон. Там, наверное, зимует койот или какое-нибудь другое дикое животное.

– Койоты не впадают в спячку, – возразила я, но думала не о животных.

Дверь была чуть-чуть приоткрыта, но забраться внутрь оказалось нетрудно.

– Ты идешь? – спросила я Вайолет.

Она тряхнула головой, отказываясь, а меня назвала ненормальной. Но прозвучало совсем не грубо – скорее как признание моей смелости.

Внутри было темно и пахло маринованными огурцами. Такие папа любит есть прямо из банки. Товарный вагон был пуст, если не считать деревянного ящика и стоящей на нем стеклянной банки. Никакого Джозефа Уизера. Я, хоть и не ожидала его там увидеть, все равно была разочарована. Подошла к деревянному ящику и увидела, что в стеклянной банке что-то есть. Лист бумаги и ириска в фантике.

– Ты скоро? – позвала снаружи Вайолет.

– Одну минутку, – отозвалась я, снимая варежки и откручивая металлическую крышку. Справившись с крышкой, я полезла в банку. Листок оказался сложен в плотный квадрат, а пальцы у меня так застыли, что я его с трудом развернула.

Взгляд скользнул сразу в конец записки. Она была от Уизера. Желудок у меня взбрыкнул, и я мигом перестала мерзнуть. Развернула ярко-желтую ириску и на секунду услышала в голове мамин голос, запрещающий есть ее – она может быть ядовитой. Но я все равно положила конфету в рот. У нее был вкус солнца.

Я, конечно, могу попробовать вздремнуть здесь, но на стуле в комнате ожидания не очень-то поспишь. У противоположной стены на единственном диване неуклюжим калачиком свернулся Макс. Он, похоже, замерз, но прикрыть его мне нечем.

Что делать с работой? Я уже пропустила два дня, и еще слишком недавно приступила, чтобы попросить отпуск. К тому же, если я не работаю, мне и не платят.

Я смотрю, как Макс спит, сложив руки под щеку, на которой за ночь появилась тень – щетина. Не успела я и глазом моргнуть, как сын возмужал. А дочь из милой тихой двенадцатилетней девочки превратилась в узницу психиатрического отделения, которую обвиняют в покушении на убийство лучшей подруги в приступе безумия.

В животе громко бурчит. С ума сойти: даже в такой сложный момент тело способно предать. Я не ела со вчерашнего утра, и при мысли о еде меня тошнит, но хотя бы ради Вайолет и Макса надо позаботиться о себе.

Я встаю и потягиваюсь, разминаю ноющие от долгого сидения мышцы, иду к Максу и мягко потряхиваю его.

– Сынок, – шепчу я, и глаза у него открываются. – Пойду поищу еды. Ты оставайся здесь, я и тебе принесу что-нибудь.

Мальчик кивает и снова закрывает глаза.

Я спускаюсь на лифте на первый этаж и по указателям добираюсь до кафетерия. В нос ударяет запах яичницы с беконом, и желудок тут же опять откликается урчанием.

В кафетерии пусто, я складываю в пакет несколько рогаликов, пончиков, две бутылки апельсинового сока и несу все это к кассе. Вытаскивая из кармана деньги, замечаю за столиком отца Коры. Он сидит в одиночестве перед чашкой кофе.

Я вспоминаю слова Вайолет о том, как Джордин толкнула Кору на рельсы. Интересно, знает ли Джим Лэндри от полицейских новые детали расследования.

– Мэм? Мэм! – Кассир смотрит на меня, подняв брови. – С вас восемь долларов и сорок два цента.

– Извините, – говорю я и протягиваю деньги. Трусливо решаю не попадаться Джиму Лэндри на глаза и, опустив голову пониже и не дожидаясь сдачи, пытаюсь улизнуть из кафетерия, пока он меня не увидел. Облом.

– Эй, вы, – окликает Джим.

Я останавливаюсь и поворачиваюсь к нему лицом. Он невысок ростом, но крепок и силен, и по глазам Лэндри видно, что полицейские уже изложили ему свою версию. Взгляд кассира мечется между нами.

– Мне очень жаль, что с Корой случился такой ужас, но полиция ошибается. – Я стараюсь говорить ровно и спокойно. – Вайолет этого не делала.

Он делает шаг ко мне, а я только и могу, что постараться не убежать.

– Почему ваша дочь не хочет помогать полиции? – спрашивает он сквозь стиснутые зубы. – Ей что-то известно, я знаю. Кора едва не умерла. А сейчас может потерять глаз.

Так и подмывает поставить его в известность, что, по словам Вайолет, это Джордин толкнула Кору на землю, но я знаю, что не стоит. Это только укрепит его уверенность, что Вайолет участвовала в нападении. А я знаю свою дочь и никому не позволю думать о ней плохо.

Выпрямляю спину и вздергиваю подбородок.

– Вы неправы. Не знаю, что произошло там, на путях, но уверена, что Вайолет не имеет к этому никакого отношения. Она действительно старается помочь полиции. Просто ей очень страшно.

– Думаете, Коре не страшно? Да она в ужасе! Почему напали только на нее? Странный факт, вам не кажется? На вокзал отправились три девочки, а пострадала только одна. – Джим качает головой. – Я знаю, что они ругались, что Вайолет и Джордин месяцами травили Кору. Я знаю больше, чем они нам говорят.

– А учитель? – спрашиваю я, отчаянно желая отвлечь внимание от Вайолет. – Мистер Довер. Полиция ведь допрашивала его, верно? Что говорят о нем?

Джим смотрит на меня, и тут из-за прилавка выходит кассир.

– Все в порядке? – нервно спрашивает он и достает из кармана телефон.

– Да, отлично, – бросаю я в ответ. И без оглядки выхожу из кафетерия.

Чтобы успокоиться, решаю подняться по лестнице, и когда я возвращаюсь в комнату ожидания, меня больше не трясет.

– Вот, – говорю я, протягивая пакет с едой сыну, который, все так же сжавшись в комок, уже сидит на диване и смотрит телевизор, приглушив звук.

– Спасибо, – говорит Макс, сует руку в пакет, достает сразу и пончик, и рогалик и принимается торопливо жевать. Потом разгибается, тяжело вздыхает и внимательно смотрит на меня. – Ты чего? Что-то случилось с Вайолет?

– Нет, дело не в ней. – Я колеблюсь, стоит ли рассказывать Максу подробности. Ребенку всего шестнадцать, и взрослеть ему приходится быстрее, чем большинству сверстников, но мы слишком долго жили только втроем. Нет: о том, что происходит с Вайолет, он должен услышать от меня. – Просто столкнулась с отцом Коры в кафетерии. Он думает, что Вайолет и Джордин что-то скрывают о нападении, и очень злится.

Макс садится прямо.

– Хочешь, я с ним потолкую?

Понятно, что он имеет в виду. В девять лет сын ударил моего приятеля, который во время ссоры схватил меня за руку, а в тринадцать поскандалил с нашим домовладельцем, который отключил электричество, когда мы на несколько дней припозднились с арендной платой.

– Нет, дружок, я не хочу, чтобы ты с ним толковал. Думаю, нам лучше вообще держаться от Лэндри подальше.

Я рассказала сержанту Грейди, что Джордин столкнула Кору, и он пообещал разобраться. А мне больше ничего не остается, кроме как доверять ему. На часах семь тридцать. Надеюсь все-таки увидеться с дочкой сегодня утром. Доктор Гидеон сказала, что это будет зависеть от того, как пройдет ночь. А Макс напомнил поискать для Вайолет адвоката. Вчера днем я обратилась в несколько местных фирм, но там ясно дали понять, что их услуги будут мне не по карману. Последние два дня я не ходила на работу и вряд ли там окажусь, пока не вытащу Вайолет отсюда, но нам нужны деньги. У меня нет своего дома, я работаю в захудалом магазинчике на заправке и езжу на дерьмовой машине. Откуда взять средства на достойного адвоката для Вайолет?

– Хочешь, смотаюсь и проверю, как там Бумер и наш дом? – спрашивает Макс.

Я не хочу, чтобы он возвращался туда без меня, и говорю ему об этом. Хулиганская выходка с граффити меня потрясла.

– Я бы отлично справился, ты же знаешь. Никому не позволю со мной шутить.

Бросаю на сына взгляд, который дает понять, что это не обсуждается.

В ответ на такую гиперопеку Макс закатывает глаза, встает и с хрустом потягивается.

– Пойду прогуляюсь, – говорит он. – Скоро вернусь.

У меня гудит телефон, и я смотрю на дисплей. Это тот парень, Сэм, с которым мы провели прошлую ночь. От него уже целая куча звонков и сообщений. В очередной раз нажимаю «Игнорировать».

Откусываю рогалик, запиваю апельсиновым соком и бездумно смотрю в экран телевизора. В комнату ожидания входит пара. У женщины ошеломленный вид, а мужчина еле сдерживает слезы. Они садятся на диван, между ними всего несколько дюймов, но кажется, что их разделяет миллион миль. Интересно, что привело сюда этих бедолаг. Какая душевная болезнь настигла их близкого человека. Но спрашивать я, конечно, не стану.

Снова переключаюсь на телевизор, там идет местный утренний выпуск новостей. Репортер стоит перед табличкой «Добро пожаловать на поле – мы рады, что вы здесь».

– Не возражаете, если я включу звук? – спрашиваю у пары, беру пульт и давлю на кнопку громкости, пока не раздается голос репортера:

– Официальные лица не раскрывают детали, но мы знаем, что рано утром в понедельник с тремя двенадцатилетними девочками произошел инцидент, в результате которого одна из них получила серьезные травмы. Наши источники сообщают, что в качестве оружия нападавший использовал нож, очень похожий на этот. – И репортер показывает странный крючковатый клинок с деревянной рукоятью.

– О господи. – Я опускаю голову и закрываю лицо руками. Нож. Я точно знаю, что Вайолет никого не могла порезать, но в голове все крутится картинка, как она выходит из высоких зарослей вся в крови. Столько крови.

– В отделении полиции Питча и офисе шерифа округа Джонсон с нами не поделились никакими подробностями, – продолжает репортер, – однако у нас есть неподтвержденные сообщения, что по этому делу уже задержали подозреваемого, хоть мы и не знаем, кого именно. Кроме того, говорят, кого-то из местных жителей уже один раз доставляли в отделение полиции Питча – как выразился представитель общественности, «для обычной беседы». Имя этого человека не разглашается, и мы не знаем, был ли он арестован. Официальных подтверждений задержания какого-либо подозреваемого у нас опять же нет, но мы обязательно будем следить за этим шокирующим и тревожным делом и сообщать вам все новости по мере их появления.

Сидящая напротив женщина цокает языком и качает головой, а ее спутник бормочет:

– Ужасно, просто ужасно. Надеюсь, того, кто напал на бедную девчушку, повесят.

Женщина смотрит на меня, словно ждет моего согласия. Но я не в силах шевельнуться, даже кивнуть. В любой другой ситуации я бы думала и говорила то же самое. Но теперь замешана моя дочь, и я сделаю все возможное и невозможное, чтобы ее вытащить.

25 февраля 2018 года

Мне потребовалось несколько недель, но в итоге я рассказала Вайолет всё и дала прочесть послания от Уизера. Но она по-прежнему твердила:

– Не может быть! Тебя кто-то разыгрывает!

Я призналась, что сначала тоже так считала, и показала ей сообщение о Рэйчел Фармер и ежегоднике. По-моему, Вайолет именно тогда и начала верить, что Уизер существует.

Я умоляла ее ничего не говорить Джордин, ведь та еще больше испортит мне жизнь, и Вайолет пообещала. По ее словам, Джордин и с ней мало тусуется и к тому же говорит гадости про ее маму, которая работает в магазинчике на заправке. Потом я узнала, что Джордин и Гейб снова начали встречаться. Меня кольнула ревность, хоть и непонятно почему. Гейб в последнее время не слишком-то ласков со мной.

Я сказала Вайолет, что Джордин не стоит наших переживаний и о ней лучше забыть. Она улыбнулась, словно соглашаясь. А потом мы поужинали и напекли кексиков. Мама даже позволила нам съесть их у меня в комнате. Мы смеялись и болтали до часу ночи. Было ужасно весело.

Прежде чем за Вайолет приехал брат со своим дурковатым приятелем Клинтом, я заставила ее дать клятву, что не проболтается о Джозефе Уизере. Она закатила глаза и подняла правую руку.

– Клянусь никому не говорить ни словечка!

Так что мне больше ничего не остается, кроме как поверить ей.

Но в голове только и крутятся слова Уизера, что он все видит. Интересно, знает ли он уже насчет Вайолет. Наверняка злится. Сегодня днем я прокралась на станцию и оставила ему в «Первоцвете» подарочек: записку и камень в форме сердечка, который нашла еще летом. Надеюсь, ему понравится.

JW44: СПАСИБО ЗА ПОСЛАНИЕ И КАМЕННОЕ СЕРДЕЧКО.

Corareef12: Пожалуйста. Я тебя искала на станции, но там и духу твоего нет. А мне, между прочим, из дому уйти непросто. Мама меня убила бы, если бы узнала.

JW44: Я ПОНИМАЮ, ЧТО ТЫ ЖДЕШЬ НЕ ДОЖДЕШЬСЯ ЛИЧНОЙ ВСТРЕЧИ, НО НЕ ХОЧУ, ЧТОБЫ У ТЕБЯ БЫЛИ ПРОБЛЕМЫ. ЛЮДИ ВЕДЬ МНОГОГО НЕ ПОНИМАЮТ. ОСОБЕННО РОДИТЕЛИ.

Corareef12: Вот уж точно.

JW44: Я НЕДАВНО ВИДЕЛ, КАК ТЫ РАЗГОВАРИВАЛА С ТЕМ ПАРНЕМ ИЗ ШКОЛЫ. С ЧЕГО ЭТО? ОН ТЕБЕ НРАВИТСЯ БОЛЬШЕ МЕНЯ? НАДЕЮСЬ, НЕТ.

Corareef12: Да нет же. Говорю же, мы просто учимся вместе.

JW44: КЛЯНЕШЬСЯ?

Corareef12: Клянусь.

JW44: ЛАДНО, ВЕРЮ.

Corareef12: А как там, где ты живешь? Похоже на Питч? Хорошо бы, если нет.

JW44: ЗДЕСЬ ПОТРЯСАЮЩЕ. ТРУДНО ОБЪЯСНИТЬ, НО ПРЕДСТАВЬ СЕБЕ САМОЕ ИДЕАЛЬНОЕ МЕСТО В МИРЕ. МЫ БУДЕМ ПИТЬ «ГРИН-РИВЕР», КОГДА ЗАХОТИМ. И КСТАТИ, МОЖЕШЬ ПРИХВАТИТЬ СЮДА ДАЖЕ СВОЮ КОШКУ. НАДЕЮСЬ, ТЫ НИКОМУ ПРО МЕНЯ НЕ РАССКАЗЫВАЛА. ПОМНИ: НИКТО НЕ ПОЙМЕТ. А ЕСЛИ ДРУГИЕ ПРОНЮХАЮТ ПРО НАШУ ПЕРЕПИСКУ, МНЕ ПРИДЕТСЯ УЙТИ, И МЫ НИКОГДА БОЛЬШЕ НЕ СМОЖЕМ ОБЩАТЬСЯ И НЕ УВИДИМСЯ.

Corareef12: Я уже сто раз говорила, что ничего не скажу. Ты обращаешься со мной как с маленькой – никогда не веришь.

JW44: ТАК ПЕРЕСТАНЬ ВЕСТИ СЕБЯ КАК МАЛЕНЬКАЯ.

Corareef12: Я уже не ребенок.

JW44: А ТЫ ДОКАЖИ. ВСТАНЬ ПЕРЕД ОКНОМ.

Corareef12: Зачем?

JW44: ВСТАНЬ ПЕРЕД ОКНОМ И СНИМИ РУБАШКУ.

Corareef12: Ни за что!

JW44: ЗНАЧИТ, ЕЩЕ РЕБЕНОК.

Corareef12: Нет. Почему ты так себя ведешь?

JW44: НУ ДАВАЙ.

JW44: ДАВАЙ ЖЕ, Я ЖДУ.

Corareef12: Ладно. Погоди, сейчас вернусь.

Corareef12: Ну что, доволен теперь?

JW44: ОБМАНЩИЦА.

Каждый раз, проходя мимо камина, Томас старательно туда не смотрит. Прошлой ночью, после того как Бри Уилсон забрала Джордин, а помощники шерифа ушли, набив ее одеждой сумки для улик, он заглянул в дымоход с фонариком, дабы убедиться, что ранец по-прежнему там. Томас подумывал выдернуть его и поискать внутри внучкин ключ от дома, а потом найти новый тайник, но решил оставить все как есть, по крайней мере на время.

Из полицейского участка он вернулся вне себя и понял, что не в силах больше скрывать происходящее от Тесс. Собирался съездить в лечебницу и рассказать жене лично, но убедил себя, что не хочет слишком удаляться от Джордин: вдруг ей что-нибудь понадобится. На самом деле просто не хватило честности признаться, что встречи с Тесс ему не вынести. Вместо этого Томас ей позвонил.

Он, конечно, старался преуменьшить размер случившегося, уверяя, что полиция просто допросила девочку и все это лишь одно большое недоразумение, но думать мог только об одном: «Джордин в тюрьме! Двенадцатилетняя девочка в той же камере, куда сажают воров, наркоманов, убийц и прочих преступников».

Томас пообещал Тесс позвонить чуть позже и сообщить последние новости, но пока идет на кухню ставить новый кофейник и на всякий случай кладет в тостер пару ломтиков хлеба, хотя вряд ли кусок полезет ему в горло.

Колени стонут при каждом шаге, и Томас знает, что скоро придется идти к врачу на очередной укол кортизона, но не сегодня и не завтра, а только после того, как Джордин вернется домой. Он достает из буфета масленку и ставит на кухонный стол рядом с банкой персикового джема, сваренного Тесс прошлым летом. И тут звонит телефон.

Его первая мысль о Джордин. Может, адвокат хочет сообщить, что произошла ужасная ошибка и девочку сейчас освобождают. А может, в тюрьме Джордин ночью ранил какой-то уголовник. О таком ведь то и дело рассказывают по телевизору.

Томас отставляет банку с вареньем, втайне надеясь, что телефон замолкнет, пока он доберется до аппарата. Но увы.

– Алло, – произносит он.

– Душегубы, – раздается в ответ приглушенно-хриплый голос. – Скажи этой гнусной сучке-убийце, что мы идем за ней.

Сердце у Томаса сжимается. Неужели Кора Лэндри умерла? Они же только вчера ее видели, и она отнюдь не была при смерти, хоть и выглядела паршиво. Умереть она никак не могла. Им бы, конечно, позвонили и сообщили, но не таким же образом.

– Кто это? – с трудом выдавливает из себя Томас.

– Око за око, – шипит голос, и Томас бросает трубку. Просто дети балуются, говорит он себе. Просто розыгрыш.

Томас сидит, поставив локти на стол и подперев усталую голову ладонью. Конечно, Джордин далеко не идеал. Только в этом году из школы звонили с полдюжины раз. То списывала у одноклассника на контрольной по математике, то насмехалась над девочкой в классе, обозвав ее толстухой и жирной жопой (для приличия учительница произнесла грубое слово по буквам: ж-о-п-а); однажды в раздевалке сорвала с одноклассницы лифчик, а кроме того, неоднократно мешала учителю вести урок.

Но за исключением пары незначительных случаев, настоящего вреда Джордин никому не причиняла. Так ведь ее, черт возьми, родители бросили – конечно, у девчонки проблемы.

Господи, как же хочется поговорить с Тесс, думает Томас. До зарезу необходимо ее мнение. Она наверняка придет в ярость, что поначалу он скрыл от нее арест Джордин. Сегодня, обещает он себе. Сегодня днем, после того как внучке предъявят обвинение, он позвонит жене и попытается объяснить, что происходит. Небо цвета помоев затянуто низкими облаками. И хоть весь снег растаял, холодный ветерок обдувает кожу, и Томас спрашивает себя, не обманка ли такая мягкая погода в середине апреля. Тоже розыгрыш – розыгрыш природы.

Ведь вряд ли девочки среди ночи ушли бы из дома Лэндри, если бы на улице было около нуля и шел снег. Хотя до тюрьмы всего несколько минут езды, ощущение, что она за тридевять земель. Из разговора с адвокатом Томас знает, что Джордин очень повезло остаться в городской тюрьме: Роберт объяснил, что ее запросто могли бы отправить в ближайшее исправительное учреждение для несовершеннолетних, которое находится в Сидар-Рапидс почти в часе езды, и то если бы там нашлась свободная койка в камере. А если бы не нашлась, девочку загнали бы еще дальше, в Сиу-сити, до которого ехать более пяти часов.

Главное же, по словам Роберта, состоит в том, что Джордин несовершеннолетняя и ей нельзя находиться поблизости от взрослых заключенных. А в тюрьме Питча есть единственная одиночная камера, в которой Джордин будет отделена от остальных.

Как понимает Томас, предварительное слушание должно состояться сегодня в час дня. На нем судья зачитает обвинения против Джордин и спросит, считает она сама себя виновной или невиновной. Может, у него будет шанс поговорить с внучкой. Томас жаждет взглянуть на нее, посмотреть, все ли с ней в порядке. У него к внучке много вопросов. Например, почему Джордин с девочками фотографировалась перед товарным вагоном, когда сама сказала – даже поклялась, – что и шагу не сделала на вокзал? Интересно ему и то, куда мог подеваться ее ключ от дома. Этот ключ очень его тревожит. Если Джордин обронила его на путях где-нибудь рядом с местом нападения на Кору, это докажет, что она солгала им всем.

Опять трезвонит телефон, и как бы Томасу ни хотелось игнорировать раздражающие трели, он знает, что нельзя. Звонок может быть связан с Джордин или с Тесс. Он изо всех сил спешит вниз по ступенькам, надеясь успеть до того, как человек на другом конце провода отключится. Но, услышав голос в трубке, темнеет лицом.

– Слушай, ты, – шипит он в трубку, – еще раз сюда позвонишь, и я тебе ноги переломаю. – И с такой силой швыряет трубку, что она падает, ударяется об пол, скособочив висящий на стене аппарат, и качается, болтаясь на спиральном шнуре.

Глаза у Томаса дикие, руки дрожат.

Ему хочется совсем оторвать телефон от стены, хочется, чтобы этот кошмар закончился, чтобы Тесс вернулась домой и они справились бы с бедой вместе. Уж жена бы знала, что сказать и что сделать. Томас поправляет аппарат, поднимает трубку и осторожно кладет на место, и она тут же снова начинает звонить.

– Алло, – резко выплевывает он, но затем извиняется, когда на другом конце провода оказывается адвокат Джордин. – В чем дело? – Томас слушает мгновение. – Встретимся там через полчаса, – говорит он. Нажимает отбой, но не возвращает трубку на аппарат, а кладет на стойку, надеясь, что это избавит от телефонных хулиганов.

Адвокату есть что рассказать. Обвинение Джордин должны предъявлять в десять; там будет и представитель суда по делам несовершеннолетних, назначенный семье, чтобы помочь разобраться во всех тонкостях происходящего. Но последнее заявление Роберта заставляет Томаса задуматься.

Джордин готова заговорить.

Corareef12: JW44, где ты?

Corareef12: Ты на меня злишься?

Corareef12: Обиделся из-за окна?

Corareef12: Я все время хожу в «Первоцвет», чтобы проверить, не оставил ли ты мне письмо, но его нет. Там только мои записки, которые ты почему-то не забираешь. Пожалуйста, ответь мне.

Corareef12: Не знаю, что я сделала не так. Ты сказал, что друг мне. Мне больше не с кем поговорить. Все, кроме Вайолет, меня ненавидят. А ты молчишь – потому что я с ней снова дружу? Я перестану. И вообще сделаю все, что ты захочешь, только ответь, пожалуйста.

Corareef12: Вчера вечером, после того как родители легли спать, я выскользнула из дома и пошла в «Первоцвет». Очень надеялась, что ты появишься. Ты так и не пришел, хотя я сидела там допоздна. Разве это не доказывает, что я тебя люблю? Не понимаю, чего ты хочешь от меня. Пожалуйста, просто скажи.

Corareef12: Не могу уснуть. Жду, пока родители лягут спать, потом прокрадываюсь вниз и сажусь за компьютер. Торчу здесь и жду от тебя весточки. Почему ты не хочешь со мной говорить? Пожалуйста, объясни. Я так устала, что сегодня уснула прямо на уроке. Все подняли меня на смех. А как-то раз мне даже показалось, что ты ждешь меня на улице с занятий, и я пошла не в машину к маме, а за деревья, убедиться, что ты действительно там. Но тебя не было – там вообще никого не было. Я начала задыхаться. У меня мутилось в голове, я словно сходила с ума. Пожалуйста, напиши мне. Хоть один разочек. Умоляю, объясни, в чем я провинилась.

Corareef12: Я теперь стою перед окном каждый вечер. Именно так, как ты просил, без рубашки. Мама застала меня вчера за этим и взбесилась. Неужели ты до сих пор не веришь? Не веришь, что я тебя люблю?

Выключаю телевизор. Интересно, кто их информатор. Рано или поздно Вайолет все равно вернется домой. Лучше, конечно, пораньше. Все равно нужно найти ей адвоката, и прямо сейчас. На всякий случай. Выхожу в коридор, чтобы никто не мешал, и осматриваюсь, ища Макса. Его нигде не видно.

Я достаю телефон и принимаюсь искать юристов, которые обслуживают Питч и его окрестности. Выскакивают десятки имен, поэтому я ограничиваю поиск законодательством о несовершеннолетних, и остается всего несколько фамилий. Пожалуй, начну по алфавиту – с конторы Андерсона и Бута, расположенной в Карбонвилле. После первого же звонка мне бодрым щебечущим голоском отвечает администратор по имени Женевьева и спрашивает, чем может быть полезна. И тут я понимаю, что даже не знаю, с чего начать.

– Мне нужен адвокат для дочери. Ей двенадцать, – говорю я.

– В чем ее обвиняют? – спрашивает Женевьева, и вопрос застигает меня врасплох. Вот не думала, что придется пересказывать всю историю совершенно незнакомому человеку, тем более секретарше.

– Я бы лучше поговорила с адвокатом, – бормочу я. – Кто-нибудь свободен?

– Если вы будете любезны сообщить мне некоторые подробности о деле вашей дочери, я переадресую его специалисту, который сможет оказать вам наиболее квалифицированную помощь, – чешет она как по писаному, и я вижу, что преодолеть эту китайскую стену будет нелегко.

– Ей еще не предъявили обвинения, но говорят о покушении на убийство, – произношу я, ежась от омерзительности самих слов.

На другом конце провода повисает тишина. Вряд ли даже самые опытные юристы так уж часто сталкиваются с подобными обвинениями. Женевьева откашливается.

– Дайте, пожалуйста, ваш номер, и кто-нибудь из наших адвокатов вам вскоре перезвонит.

Я диктую ей свой номер и, прежде чем секретарь повесит трубку, задаю вопрос, на который очень не хочу знать ответ:

– Можете ли вы хотя бы примерно сказать, сколько это будет стоить?

Женевьева молчит, и я уже гадаю, попадалось ли этой фирме хоть раз дело о покушении на убийство, когда она произносит:

– Ну, придется учитывать много факторов, но в среднем я бы сказала, что услуги будут стоить около ста пятидесяти долларов в час.

С таким же успехом она могла сказать «миллион долларов в час». Я не настолько наивна, чтобы полагать, будто с делом о покушении на убийство можно справиться всего за пару часов. Я зарабатываю около трехсот пятидесяти баксов в неделю, и это если вкалывать сверхурочно. Мой недельный заработок юрист схомячит менее чем за три часа.

– Спасибо, – говорю я Женевьеве и вешаю трубку. Если Вайолет арестуют, мне, скорее всего, придется брать государственного защитника.

Поднимаю глаза и вижу, что ко мне по коридору приближается сержант Грейди. Вид у него такой же измученный, как и у меня. Интересно, он хоть спал последние два дня? Так ему и надо, думаю я. Ведь это он вынудил Вайолет бежать. Загнал ее в больницу. Да, но устал-то он наверняка ничуть не меньше нашего.

– Доброе утро, Бет, – говорит сержант. – Как дела у Вайолет?

– Понятия не имею. Посещения разрешают после полудня. Вы получили ордер и пришли ее арестовать?

– Послушайте, Бет, мне нужно с вами переговорить. Пойдемте присядем, – предлагает Грейди, направляясь в комнату ожидания.

Я собираюсь возразить, что там сидит посторонняя пара, но при виде полицейского, стоящего в дверях, муж с женой засуетились, быстренько собрали вещи и ретировались.

– Я пока не спешу с ордером, но и слишком долго ждать, скорее всего, не смогу, – начинает сержант.

Я валюсь на диван, а Грейди садится напротив и наклоняется вперед, упираясь локтями в колени.

– Послушайте, Бет, я не адвокат Вайолет…

– Мне уже пора нанимать дочке адвоката? – спрашиваю я, и паника сжимает мне грудь.

– Если до этого дойдет, суд назначит.

– Но я не уверена, могу ли я себе позволить услуги юриста. – Щеки у меня пламенеют. Ужасно признаваться, что я не в состоянии обеспечить собственную дочь.

– Суд назначит Вайолет адвоката автоматически. Так положено для несовершеннолетних. Вам все объяснят, если ее заберут в полицию. – Грейди ерзает на месте. – Послушайте, я здесь не для того, чтобы лясы точить. У меня ведь тоже есть дети. Девочка-старшеклассница и парень в восьмом классе той же школы, что и Вайолет.

Я вижу сочувствие на лице копа и понимаю, что он думает о своих детях, которые тоже могут оказаться в похожей ситуации. Давление в груди чуть ослабевает. Может, сержант на нашей стороне и считает Вайолет невиновной?

– Я хочу показать вам кое-что. – Он встает, вынимает телефон и садится рядом на диван. Чешет бровь и вздыхает. – Если бы я был в вашей лодке, мне хотелось бы знать всю информацию.

Меня снова переполняет знакомое чувство страха, и я чую: то, что Грейди собирается мне показать, не пойдет на пользу Вайолет.

Полицейский открывает видео, и я не сразу понимаю, что вижу. Черно-белое, зернистое изображение вокзала с отметкой 00:30 16 апреля. Без звука. Недоуменно смотрю на Грейди.

– Мы прошлой осенью установили в депо камеру, когда заподозрили, что там активно торгуют наркотиками. Смотрите дальше.

В кадре появляются три фигуры, и хотя черты нечеткие, я узнаю длинные темные волосы Вайолет. Две другие девочки, должно быть, Кора и Джордин. Они идут плечом к плечу и останавливаются перед цепочкой товарных вагонов.

Вайолет лезет в карман и достает что-то похожее на смартфон, вытягивает руку и поднимает над головой, чтобы сделать селфи. Джордин тоже поднимает руку и что-то держит в ней, но я не могу сказать, что именно. Затем Джордин лезет в свой ранец, достает бутылку, откручивает крышку и делает глоток. Камера слишком далеко, чтобы разглядеть лицо девочки, но по тому, как она сует бутылку Вайолет, видно, что вкус ей не нравится.

– Это что, спиртное? – пугаюсь я. Грейди игнорирует мой вопрос, не сводя глаз с экрана. Вайолет обтирает горлышко бутылки рукавом, тоже делает глоток и предлагает Коре, но та качает головой. Вайолет снова передает бутылку Джордин, она берет ее, выливает остатки и швыряет пустую тару на землю.

Девочки на мгновение застывают, а затем поворачивают головы куда-то в сторону от камеры. Следующие несколько мгновений они вроде как увлеченно беседуют, а потом Джордин вдруг поднимает ранец на плечо и явно собирается уходить.

Кора хватается за одну из лямок и пытается притянуть подругу к себе. Джордин сильно дергает плечом, вырывая лямку, и Кора валится навзничь как подкошенная. Предмет, который Джордин держала в другой руке, летит на землю рядом с Корой. Вайолет наклоняется, чтобы поднять его.

– Это что?.. – начинаю я и тут же затыкаюсь. Я знаю, что это. Садовый нож. – Но ведь Вайолет необязательно… – лепечу я, но Грейди поднимает палец, призывая меня молчать.

Кора встает и толкает Джордин, которая, спотыкаясь, отшатывается назад. Кора поворачивает голову, словно что-то привлекло ее внимание. В это время Джордин, раскинув руки, со всего маху бьет Кору кулаками в спину. Девочка тяжело падает и встает не сразу. Вайолет наклоняется, словно проверяя ее.

Тут Вайолет и Джордин разом поворачивают головы к чему-то за кадром. Даже Кора с земли смотрит вверх. Джордин и Вайолет разбегаются в разные стороны, а Кора с трудом встает на ноги, прижимая руку к себе, и отшатывается.

– Просто подождите, – просит Грейди в ответ на мою попытку заговорить.

Несколько минут проходят впустую, а я не могу не ерзать на месте, хоть и знаю, что будет дальше. Однако замираю, не смея моргать, и не отрываю глаз от экрана, боясь что-то упустить.

Какая-то фигура проносится мимо так быстро, что я не могу определить, кто это. Грейди останавливает видео, отматывает назад на пятнадцать секунд и воспроизводит снова.

– Мы почти уверены, что это Джордин Петит. Видите рюкзак у нее в руке?

Я киваю, и мы продолжаем смотреть. Проносится поезд, и проходит еще несколько минут. Наконец в поле зрения появляется женщина с собакой. Собака обнюхивает сорняки, ища лучшее место, чтобы справить нужду, а хозяйка, держа поводок, нетерпеливо притопывает ногой. Вот собака, прижавшись носом к земле, навострила уши и натянула поводок, утаскивая женщину из кадра.

На отметке времени быстро бегут секунды, но тут Грейди перематывает видео вперед.

– Дальше свидетельница звонит в полицию, и минут через десять появляемся мы.