Рассыпанные кости

Николь Скарано

ВАЖНАЯ ИНФОРМАЦИЯ

Перевод выполнен htips://t.me/mousebookagency

Данный перевод является любительским и не претендует на профессиональный. Все права на оригинальный текст принадлежат автору и правообладателям.

Ответственность за скачивание, хранение и распространение несет сам читатель.

Просьба не выкладывать русифицированные обложки и текст в социальные сети

(Instagram, Tik Tok, Pinterest, Fb др.)! Приятного чтения!

От автора

«Рассыпанные кости» — это темное фэнтезийное романтическое произведение, и я рекомендую его читателям от 16 лет и старше. В этой книге присутствуют некоторые мрачные элементы, и если вы хотите начать чтение вслепую, пожалуйста! Но если вам нужны предупреждения о триггерах, они приведены ниже.

Эта книга содержит сцены фэнтезийного насилия и смертельной опасности, слегка деспотичную, но вымышленную религию, а также несколько мягких сцен любви (определенно не горячих пикантных сцен, но и не с уходом в темноту. Они с очень низкой страстью, не откровенные и больше сосредоточены на романтике). Это небольшой спойлер, но в книге также присутствует сцена казни на страницах, которая длится две страницы.

Глава первая

Моя обгоревшая кожа и потрескавшиеся губы покрываются волдырями под разъяренным солнцем. Его раскаленные лучи жгут меня, питаются мной, наказывают меня, пока опаляющий ветер бьет по моему телу. Секущая пыль настолько густая, что вплетается в мои волосы, и я, кажется, теперь больше пустыня, чем человек, во мне больше песком, чем души. Каждый вдох ощущается как огонь, а мои запасы воды иссякли еще несколько часов назад. У меня нет еды. Нет воды. Нет надежды. Я заблудилась в Сиватаге. Безнадежно и безвозвратно заблудилась в этой пустынной гробнице. В этой могиле среди пустоши.

Существует причина, по которой смертные никогда не заходят в Сиватаг. Ни один из тех, кто пересекает его границы, больше не возвращается. Их плоть сморщивается при этой жестокой температуре, их кости выбеливаются добела, пока не превращаются в песчинки. В этой пустыне нет жизни, нет еды, нет воды, нет тени. Лишь бесконечные дюны и солнце, которое играет злые шутки со своими захватчиками. Считается, что Сиватаг скрывает свою истинную форму от незваных гостей, чтобы те, кто был достаточно глуп, чтобы ступить на его пределы, сбились с пути. Этот смертоносный участок земли существовал столько, сколько тянется человеческая память, но легенда помнит божественных близнецов, даже если их имена скрыты от летописей, точно так же, как их трупы погребены в этой пустыне. Хрейнаста, Чистая — первородное божество, отвернувшееся от меня — объявила их имена забытыми, и ее указ превратил их братство в поучительную историю. Исторические хроники мало что помнят об этих брате и сестре, но в сказаниях утверждается, что, хотя их внешность была зеркальным отражением друг друга, они являлись полными противоположностями, и каждый завидовал другому. В первые дни Сиватаг был пышной красавицей, кишащей жизнью, но близнецы вели свою войну на этой проклятой земле. Ничто в пределах их досягаемости не пережило битву, и когда божественные близнецы погибли, погибла и земля. Пятно на королевстве в ознаменование их позора.

Вот почему то, что я ищу, было спрятано здесь. Это было сковано магией и брошено в пески, и даже если бы кто-то смог пересечь эту пустошь, то, что я ищу, невозможно отыскать. Ни одна живая душа не знает, куда оно упало. Лишь мертвецы составляют ему компанию, и они не могут меня направить. Все, что они могут сделать — это встретить меня своими ломкими руками, когда я паду жертвой жары, и пройдет совсем немного времени, прежде чем я присоединюсь к их вечному сну. Обезвоживание стало моим постоянным другом, и пока я спотыкаюсь в песке, глухая боль пожирает мою грудь. Я не могу призвать богов на помощь. Хрейнаста оставила меня, позаботившись о том, чтобы ни одно божество никогда не ответило на мои молитвы, и хотя я не жалею о поступках, вызвавших ее изгнание, я чувствую отсутствие ее благословения. Я никогда не осознавала, насколько пустым и опасным был мир без милости богов.

Хрейнаста — не единственное божество, которому поклоняется наше королевство, но Чистая — наше величайшее сокровище. Когда она отвергла меня, остальные последовали ее примеру, и мне не у кого просить о помощи, пока солнце пожирает мою кожу. Я даже не могу умолять бога смерти о помощи. Хрейнаста объявила его культ вне закона, когда королевство было еще совсем молодым, но никто не знает почему. Некоторые говорят, что это потому, что она любила его, но в своей жестокости он презрел ее, вдохновив ее обет чистоты. Другие считают, что его злоба настолько перевесила ее доброту, что она отказалась позволить его злу влиять на ее паству. Тем не менее, третьи утверждают, что они — брат и сестра, и, подобно безымянным близнецам, их размолвка была настолько бесконечной, что Хрейнаста вышла победительницей и стерла его из истории. Какова бы ни была причина, его имя никогда не произносится. Оно предано забвению, и поклонение даже памяти о его духе запрещено. Ни одно божество не управляет загробной жизнью; поэтому никто не отзовется, когда я взмолюсь о том, чтобы смерть обошла меня стороной.

Но я не могу умереть. Еще нет. Это лишь первое испытание моего невыполнимого путешествия. Сиватаг — всего лишь начало устрашающего похода, в котором я отказываюсь потерпеть неудачу. Меня ждут худшие участи, если я выберусь из этой пустыни, но я должна выжить… ради него. Все это ради него. Вора, чей единственный грех заключался в том, что он украл мое сердце и предложил свое взамен.

— Пожалуйста, — хриплю я, чувствуя, как пересохло горло от многодневного молчания.

Я не знаю его имени, того мужчины, у которого прошу помощи. Он просто Незнакомец. Неестественно высокий и красивый, его облик сочетал в себе зрелость и юность, а черные волосы и белые глаза добавляли ему таинственности. От него разило темной и древней магией, но он появился в момент моего отчаяния.

— Мое дитя, — произнес он тогда, заключая мои хрупкие руки в свои мощные кулаки. — Отдай мне свою веру, и я верну тебе то, что было утеряно.

Я не должна была ему верить. Я должна была бежать, ибо чем больше он говорил, тем сильнее пугал меня. И все же его сплошной белизны глаза смотрели в мои кристально-синие, пока он шептал обещание, которое я хотела, нет, нуждалась услышать, и вместо того, чтобы бежать, я стала слушать. Я подчинилась. Я приняла помощь этого красивого, но ужасающего незнакомца, и из-за него я умру в Сиватаге.

— Пожалуйста, — кричу я без слез.

В моем обезвоженном теле не осталось воды, чтобы пролить ее. Никаких слов, кроме простой мольбы, но он знает, о чем я прошу. Он обязан знать.

— Ты не слаба, мое дитя.

Преследующий меня голос Незнакомца шепчет в моем разуме.

— Пожалуйста.

— Ты знаешь условия. Ты должна сделать это сама.

— Я не могу.

Я опускаюсь на колени в обжигающий песок.

— Ты аннулируешь наш договор? Ты теряешь веру в мое обещание?

— Нет.

— Тогда выполни эту задачу. Это единственный способ, которым я смогу помочь тебе в конце.

— Ты не сможешь помочь мне, если я умру.

Я кашляю от пыли.

— Ты не умрешь. Ты сильнее, чем думаешь.

— Нет, это не так, — спорю я.

— Тогда ложись и сдавайся.

Даже его суровые слова звучат прекрасно.

— Нет.

— Вот она. Я знал, что ты не потеряла себя.

Я заставляю себя подняться на ноги, вглядываясь в дюны в поисках хоть какого-то признака надежды.

— Пообещай мне, что я не умру.

— Двигайся, дитя.

Голос Незнакомца исчезает, оставляя меня вновь опустошенной. После того как Хрейнаста отвергла меня, королевство стало враждебным. Никто на меня не смотрит. Никто со мной не разговаривает, что не имеет особого значения, потому что я не выношу общения с живыми. Мужчина, с которым я жажду поговорить, мертв, и если я не могу говорить с ним, то предпочитаю тишину. Его участь была моей виной, но наказан оказался именно он. Это одиночество, это отчаяние, эта пустыня. Это мое искупление, мой долг, который нужно выплатить. Только Незнакомец утруждает себя тем, чтобы признать мое существование, но его голос звучит в моем разуме. Его слова никогда не касаются моих ушей, но я все равно слышу его. Я игнорирую скрытый смысл нашего неестественного общения. Ни один смертный не обладает силой вторгаться в чужой мозг, а это значит, либо мой темный спутник намного опаснее, чем я подозреваю, либо мое горе довело меня до безумия. Я видела его лишь единожды во время нашей первой встречи, слышала его один раз, и я, пожалуй, глупа, что верю его обещанию, но я должна. Если я не буду верить, у меня ничего не останется. У моего вора ничего не останется.

Я приказываю своим конечностям двигаться, и хотя Незнакомец не может мне помочь — моя вера должна быть абсолютной, пока я не отыщу все, что мне нужно найти, — у меня внезапно появляется ощущение, в каком направлении нужно двигаться.

— Спасибо, — шепчу я.

Незнакомец не отвечает, но ему и не нужно. Я вижу это. Там, на горизонте, виднеется темнота, которой не место в этом бесконечном однообразии. Я бреду к ней. Путь через эти последние мили длятся словно десятилетия, но как только моя покрытая волдырями кожа начинает угрожающе слезать с тела, я прибываю к темному пятну. Это проем в песке, врата, затерянные в пустыне, и мое сердце чувствует это. Оно здесь.

Мое дыхание обращается в пар, когда ледяной воздух обжигает мою перегретую кожу. В тот самый миг, как я шагнула за ворота, меня поглотила темнота, а экстремальные температуры повергли мой организм в шок. Холодно. Слишком холодно. В этих стенах обитает зло. Темная магия запятнала здешний пустынный зной, и я спускаюсь глубоко под землю, пока ледяной ветер кусает мою кожу. Прохлада должна была стать желанным благословением, но она такая агрессивная, что с каждым вдохом замораживает тепло в моих легких. Воздух жжет горло, и я решаю, что предпочла бы сгореть под солнцем Сиватага, чем терпеть эту замерзшую смерть. Эта чернота густа от злобы, от столь испорченной магии, что я боюсь — у меня не останется души, когда я выберусь… если выберусь. Лед в этой гробнице не дает никаких обещаний на выживание. Он шепчет лишь о боли и замурованном в мороз сне.

Спускаясь по крутой лестнице, я стараюсь не касаться стен. Я оступилась, когда только вошла в лестничный пролет, и совершила ошибку, схватившись за камни для поддержки. Замерзшие блоки прилипли к моей плоти, и когда я с силой выдернула ладонь, верхний слой кожи сорвался. Оторванная плоть навсегда останется приросшей к стене, а боль не похожа ни на что из того, что я испытывала раньше, поэтому я прижимаю руку к груди, снова и снова повторяя его имя. Он — причина, почему я здесь. Он — причина, почему я добровольно страдаю, и поэтому его имя стало моей молитвой. Я произношу звуки, которые остались от вора. Этот звук — моя мантра, моя причина выжить. И поэтому я произношу его имя снова и снова, и снова, и снова…

Лестница внезапно обрывается, отправляя меня в полет, и мои колени с треском ударяются о пол. Мои потрепанные штаны защищают кожу от ледяной земли, но они ничуть не смягчают удар. У меня не осталось слез, но я все же не могу сдержать тихий всхлип, срывающийся с моих губ. Я плачу от боли в теле. От боли, застрявшей в памяти, этой проклятой богами памяти. Я оплакиваю его страдания. Страдания столь неистовые, жестокие и медленные, что как бы ни истязал меня Сиватаг, это никогда не сравнится с тем, через что прошел он. С тем, как он кричал и истекал кровью из-за меня.

Я снова молюсь его именем. Я не перестану повторять его, пока не умру. Темная магия, которую они использовали, и отсутствие бога смерти означают, что для него нет вечности. Нет загробной жизни, где я увижу его лицо, поцелую его губы, почувствую его объятия. Если я покину этот мир, мы оба исчезнем, и мое упрямство этого не допустит.

Поэтому на дрожащих ногах я встаю и иду. Я иду, и иду, и иду. Я замерзаю. Я чувствую боль. Я продолжаю идти. Земля поглощает меня целиком. Чернота пожирает мой рассудок, и лишь когда я теряю всякую надежду, темнота светлеет. Я едва могу двигаться, кровь в моих венах течет медленно из-за этого мороза, но мои стопы отказываются сдаваться. Полумрак приобретает неестественный синий оттенок, и я следую за ним так быстро, как позволяет мое избитое тело. Кажется, что на это уходит вечность. На это уходят лишь секунды.

Синий свет режет мне глаза, и я моргаю, входя в центральный зал этой подземной гробницы. Магия поглотила это место, превратив холод пустыни в камень, а песок — в скалу. Я жмурюсь, пока мое зрение адаптируется, и когда оно наконец проясняется, я вижу, откуда исходит этот свет.

Мой крик — это леденящая душу песнь разбитого сердца и утешения. Он здесь. То, что я ищу, здесь, и я двигаюсь так быстро, что спотыкаюсь у подножия алтаря. Мои колени с хрустом ударяются о камень, но я не замечаю удара. Я не чувствую ничего, кроме облегчения от того, что нашла это, и ужаса, который вызывает данный предмет. На секунду я словно перестаю находиться в ледяной гробнице и переношусь в прошлое, стоя перед ним, когда они начинают, когда он кричит.

— Успокойся. — Голос звучит так тихо, что я принимаю его за собственное воображение. Даже если это мой разум вызывает в воображении Незнакомца, это привязывает меня к настоящему, и я заставляю себя подняться на ноги.

Я смотрю на алтарь, боясь прикоснуться к нему. Прикоснуться к нему. Я ненавижу себя за то, что проявила трусость. Он не был трусом. Он кричал, но вовсе не потому, что был слаб. Он встретил свое наказание с исполненным достоинства гнева, ни о чем не жалея, несмотря на наш жестокий исход. Нет, он был храбр, его взгляд не отрывался от моего, чтобы мне не было страшно. Я заставила себя смотреть на все, что они с ним делали, чтобы он не остался один. Это заняло много времени: магия поддерживала его в сознании, не позволяя забвению смягчить его страдания. Он бодрствовал до самого горького конца, и я видела агонию, скорбь и любовь в его глазах, пока они не закрылись навсегда. Трусость никогда не омрачала его черты, и я не буду слабой сейчас, когда он был поразительно силен.

Сделав укрепляющий вдох, я подбираю предмет, зная, что мороз причинит боль, но я приветствую эту боль, если она означает, что я могу подержать частичку его. Благодаря льду он идеально сохранился. Кровь такая же алая, как в день, когда была пролита. Я кричу, когда темная магия пронзает мою плоть, но все же прижимаю его к груди, прислоняю ледяную поверхность к щеке, чтобы чувствовать его сквозь боль.

Я наконец нашла его вторую отсеченную часть тела и цепляюсь за его ногу, терпя жжение проклятия. Слезы заливают мои щеки, когда я обнимаю его бедро, и капли растапливают его кожу там, куда падают. Это всего лишь одна нога. Единственный фрагмент его некогда могучего тела, простирающийся от бедра до стопы, но это часть его. Наряду с его торсом, который я спасла из священного огня Хрейнасты, у меня его больше, чем было вчера. Я могу это сделать, потому что его любовь дала мне веру. Его тренировки выковали во мне душу воина, а его смерть укрепила мою решимость. Я найду остальные его рассыпанные кости. Мне все равно, сколько времени это займет, как далеко придется путешествовать или сколько зла мне предстоит победить. Я верну каждую отсеченную конечность, а затем? Затем я узнаю, говорил ли Незнакомец правду. Сдержит ли он свое обещание, или я просто глупая девчонка, настолько отчаянно нуждающаяся в надежде, что доверилась безумцу.

Предложение

СЕЗОН ЖАТВЫ, ЦИКЛ 78909

Мне было всего десять циклов от роду, когда родители привели меня в храм Хрейнасты в качестве потенциального сосуда. Мой отец был городским магистратом, человеком огромного богатства и престижа, а мать родила ему семеро детей. Мои старшие братья должны были унаследовать его власть. Мои сестры были помолвлены с мужчинами, которые еще больше возвысили бы наше положение, но многие осуждали мою семью за то, что они не принесли одного из своих отпрысков в жертву богам. Поэтому, когда я родилась, мое будущее было предрешено. У моих братьев и сестер были свои места в этом мире. Они находились на пороге приумножения отцовского благосостояния, но мне была уготована более святая цель.

Впрочем, быть выбранной в качестве послушницы — это честь, и каждое божество требует уважения и поклонения, но Хрейнаста? Первородная богиня принимает только самых чистых и красивых девочек, которых воспитывают как ее потенциальные сосуды, и мать запирала меня до моего десятого дня рождения, чтобы я могла прийтись ей по душе. Мне предоставляли любую роскошь, которую могла позволить моя семья, но меня держали отдельно от остальных. Самые известные женщины-наставницы отвечали за мое образование, а кормили меня лучшими кусками мяса и самыми спелыми фруктами. Но я всегда была одна, забытая в собственном доме, как сокровище, спрятанное на хранение. С моими волосами цвет воронова крыла и кристально-синими глазами я была прелестна даже в детстве. Я была умной и здоровой, преданной молитвам, и мои родители знали, что Хрейнаста выберет меня.

В момент зарождения человечества боги отправились на Землю, чтобы жить среди своих творений. Легенда гласит, что, когда их ноги впервые коснулись земли, та расцвела благословением, и с тех пор Сент оставался столицей королевства, главным священным городом. В каждом жилище по всему континент, от величайших городов до мельчайших деревень, есть святилища божеств, но именно в Сенте находятся единственные храмы, в которых обитают боги. Некоторые храмы огромны, их последователи образуют целые коммуны, в то время как другие настолько малы, что за алтарем ухаживает всего один жрец.

Сато, богиня урожая, земледелия и скотоводства, обладает самым многочисленным культом. Ее послушницы отвергают все богатства и внешние связи, когда ступают на ее поля. Они остаются под ее покровительством до самой смерти, многие создают новые семьи, и их дети часто посвящают свою жизнь и судьбу ее заботе. Некоторые предпочитают покинуть ее поля по достижении двадцати одного года, а другие связывают свое будущее с другими богами, но Сато не ревнива. Ее последователи никогда не голодают, а те, кто уходит, уходят с ее благословением. Ее послушники живут полностью за счет земли, ибо Сато добра, справедлива и любяща, а ее урожай всегда изобилен. Вот почему Сент веками не знал голода.

Валка, бог войны, — еще одно божество, чей культ невероятно вероломен и обширен. Солдаты, убийцы, стражники, воины, палачи. Все они склоняются перед его дисциплиной, обучаясь с подросткового возраста искусству кровопролития. Как бы богохульно это ни звучало, я ненавижу его секту. Я презираю Валку. Именно его руки сломили мой дух и разрушили мою жизнь. Я отказываюсь произносить его имя.

В Сенте обитают десятки других божеств. Бог вина. Супружеские бог и богиня любви, чья сила разделена между ними, когда они благословляют все браки, заключенные в их имя. Богиня детей и семьи. Бог погоды. Все священные. Все почитаемы, обожаемы, им служат. За исключением безымянного бога смерти. У него нет храма. Земля, где когда-то стояло его святилище, теперь представляет собой лишь обугленную землю и руины. Ступать на эту выжженную почву запрещено. Хрейнаста уничтожила его алтарь, когда стерла его имя из истории, и, несмотря на столетия, опустошенная земля так и не восстановилась. Она такая же черная и опаленная, как в тот день, когда Чистая стерла ее с лица земли.

За исключением безымянного бога смерти, служить богам, видеть их воочию — высочайшая честь, но мой отец отказывался присягать на верность кому-либо, кроме всемогущей. Хрейнаста, верховная богиня, первая. Ее культ — самый преданный. Девственница правит всеми, так как она осталась единственным первородным божеством после уничтожения Смерти. Когда боги впервые ступили на Землю, она задержалась достаточно долго, чтобы выбрать себе сосуд. Она боялась, что ее добродетель будет испытана, если она станет жить среди людей, поэтому она собрала вокруг себя самых красивых женщин. Она подтвердила их девственность, и, прожив рядом с ними неделю, выбрала одну, чтобы та вместила ее дух. Физическое тело Хрейнасты вернулось в обитель богов, но ее дух остался на земле внутри ее хозяйки. С того рокового дня ее храм взращивает самых прелестных женщин в ожидании ее выбора. Ее послушницы остаются нетронутыми до своего двадцать первого дня рождения. Лишь тогда она может поселиться в них, и пока она обитает в них, они не смеют познать мужские ласки. Если богиня не благословляет их своим духом к тому времени, когда им исполняется тридцать циклов, они становятся жрицами-девственницами, которым поручено воспитывать следующее поколение сосудов. Хрейнаста вселяется в тела и покидает их по своему усмотрению, задерживаясь лишь до тех пор, пока на плоти не появятся первые признаки увядания. Для божества, поклявшегося в чистоте, она одержима молодостью и красотой. Вот почему ее обитель всегда должна быть заполнена потенциальными хозяйками, каждая из которых моложе и прекраснее предыдущей.

Если девочку выбирают в качестве сосуда, послушница познает обожаемую роскошь. Служить Хрейнасте — высшая честь, а быть ее сосудом — знак трансцендентной милости. Милости, которой мой отец жаждал для своего имени.

В мой десятый день рождения родители привели меня на церемонию подношения. Мои ноги не касались земли, слуги несли меня в закрытом паланкине, чтобы ни один мужчина не увидел моего лица. Мне не разрешалось выходить наружу, пока мы не ступили внутрь храма, где служили исключительно женщины. Отец и братья были единственными мужчинами, на которых я когда-либо смотрела, но они держались на расстоянии, чтобы избежать любого случайного контакта. Даже моему влиятельному отцу не разрешалось входить во внутренний двор Хрейнасты, поэтому моя мать, облаченная во все свои лучшие наряды, заставила меня опуститься на колени в нервной молитве. Я наконец-то должна была увидеть бога. Она могла выбрать меня, оказать мне честь, полюбить меня. Ее выбор заставил бы меня покинуть дом, который я знала, семью, которую я любила, но остаться невыбранной? Это было позором худшим, чем смерть. Я бы никогда не смогла посмотреть в глаза родителям, если бы Хрейнаста отвергла меня, и поэтому я страстно молилась о ее благосклонности.

И тут комната затихла, когда вошла хозяйка тела Хрейнасты, и это зрелище лишило меня дыхания. Она была высокой и сильной, с загорелой и до одури гладкой кожей, украшенной душистыми маслами и сверкающими драгоценностями. Ее белое платье контрастировало с ее смуглой кожей, а длинные волосы были заплетены в замысловатые косы. Она шла так, словно не принадлежала этому миру, а лишь скользила сквозь него, и мое юное сердце страстно желало быть похожей на нее. Я верила, что хочу обладать такой красотой, ибо тогда была невинна. Я не ведала, чего жажду.

Мы ждали в тишине, пока хозяйка тела плавно перемещалась по комнате, останавливаясь перед каждым коленопреклоненным даром. Одних она выбирала, и их радость была лучезарной. Других отвергала, и их отчаяние было настолько густым, что отравляло воздух. Я была последним даром, который она осмотрела, и она замерла передо мной, изучая мое лицо. Я едва могла справиться со своей тревогой, и мать сжала мою руку, пока мы стояли на коленях — то ли чтобы успокоить свои нервы, то ли мои, я не знала. Мое сердце упало. Оно билось неистово. Оно вовсе не билось. Она медлила слишком долго. Я была ей не нужна. Я подвела свою семью, и мы уйдем в позоре.

Внезапно хозяйка тела подалась вперед и обхватила мой подбородок своими мягкими, как бархат, пальцами. От нее пахло цветами и пряностями, и ее золотые глаза превратили все внутри меня в жидкую массу. Она была так прекрасна; ее хватка была одновременно болезненной и приятной, и мать ахнула рядом с нами. Она не удостаивала своим прикосновением ни одну другую девушку.

— Божественно, — прошептала она, и Хрейнаста заговорила через нее, и моя душа взорвалась. — Я принимаю твой дар.

Она ушла без лишних слов, но я все поняла. В тот момент я осознала, что стану ее следующим сосудом. Она выбрала меня, чтобы вместить дух Чистой.

Глава вторая

— Помни, — говорит Незнакомец, — пока солнце идет по небу, ты сможешь покинуть храм по своей собственной воле, но как только тени поглотят его, ты будешь навеки заперта в его стенах.

Я отрываю взгляд от руин и смотрю на Незнакомца. Он стоит рядом со мной в истасканном, но внушающем трепет черном плаще, его сплошной белизны глаза выглядывают из-под капюшонов, низко натянутых на лоб. Пряди его темных волос развеваются на ветру, а руки скрещены на широкой груди. Он — темное пятно на вечной зелени этой пышной поросли джунглей, и его присутствие одновременно удивляет и утешает. Я не ожидала увидеть его снова, но после дней одиночества в палящих песках его пугающее присутствие неожиданно укрепляет мой дух.

Я мало что помню из своего побега из Сиватага. Я была погружена в ледяную гробницу, а затем блуждала в бесконечной жаре. Похищение его ноги, казалось, разрушило то зло, которое породил мороз, и с едва не онемевшими конечностями я брела по песку, пока пустыня не уступила место жизни. Боги оставили меня, но я пережила опаляющую смерть. Я выбралась живой, цепляясь за ту малую часть его, что осталась, и прежде чем броситься в ручей, где я оставила своего коня, прежде чем напиться вволю и упасть без сил, я открыла тяжело запертый цепями сундучок. Я уложила его ногу рядом с его торсом и заперла ларец, не в силах выносить вид его расчлененного тела. Затем я уснула. Сколько дней прошло, я не знаю. Я перестала существовать.

— Чей это был храм? — спрашиваю я Незнакомца. Он не может помочь мне сверх своего обещания. Это путешествие принадлежит мне и только мне; моя вера должна быть абсолютной, но когда он пообещал вернуть то, что я потеряла, если я отыщу его рассыпанные кости, он взял мои руки в свои. Что-то произошло, когда его кожа коснулась моей. Темнота проникла глубоко в мои мышцы, опутала мои органы, потекла по моим венам. Он поклялся, что не может мне помочь, поэтому я боялась, что его прикосновение — пророчество или проклятие. И все же с того мгновения я начала чувствовать, как конечности моего вора зовут меня. Его разбитое тело, его раненое сердце. Он хочет, чтобы я нашла его, чтобы сделала его снова целым. Или, возможно, это наши клятвы ведут меня, и именно так я оказалась перед этими руинами. Даже смерть не разлучит нас, ибо мы едины.

— А как ты думаешь? — отвечает зловещим гудением Незнакомец. Я вижу его лично уже второй раз, но его облик от этого не становится менее пугающим. Поэтому я снова смотрю на разрушающийся храм, скрытый в глубине джунглей, чьи разбитые камни обвиты лозой.

— Смерти?

— Смерти, — соглашается он. — Ни одно другое божество не оставило бы свою святую землю настолько опустошенной.

— Он так далеко от цивилизации.

— Хрейнаста не смела ступать близко к месту своего позора, и королевство последовало ее примеру. Вот почему джунгли разрослись вокруг него. Однажды храм исчезнет полностью, и холм из зелени станет его надгробием.

— Мне следует пойти, пока солнце не поднялось выше.

Я делаю движение с места, но его серьезный тон останавливает меня как вкопанную.

— Мое дитя, когда Смерть покинул эту оскверненную землю, святилище воззвало к темноте, отчаянно пытаясь заполнить свои стены. При отсутствии силы зло обосновалось здесь без сопротивления. — Я смотрю на Незнакомца. Беспокойство читается в линии его губ, в пустоте его белых глаз, и он продолжает: — Это храм кишит мертвецами, трупами несчастных душ, которые не смогли вырваться из его хватки до того, как пали тени. То, что ты ищешь, будет скрыто на самом видном месте, став лишь еще одной гниющей костью, разбросанной среди жертв этого зла. Вот почему он был спрятан здесь.

— Я узнаю его, когда увижу, — говорю я и едва не начинаю молиться, но вовремя останавливаюсь. Боги отвернулись от меня. Я отказываюсь возносить им хоть какие-то молитвы со своих губ.

— Надеюсь на это, мое дитя, но позволь дать предостережение. — Он откидывает капюшон назад, чтобы я могла видеть его точеные скулы, его черные волосы, обрамляющие его прекрасное, но жуткое лицо. — Зло таится в тени. Ты можешь спастись от него, пока правит солнце, но зло все равно будет охотиться на тебя, пока ты перемещаешься в этих стенах. Не ступай ни в какие тени, мое дитя. Я знаю, это окажется трудным, поскольку деревья загораживают движущийся солнечный свет, но мое предупреждение остается в силе. Избегай их любой ценой. Не позволяй ему отведать твою душу.

— Я постараюсь, — обещаю я.

— Не старайся. Делай. — Его выражение лица почти смягчается. — Ты пришлась мне по душе, а твое странствие только начинается. Было бы жалко потерять тебя так скоро.

Я киваю, не будучи уверенной, должны ли его слова меня воодушевить или напугать. Я медлю среди листвы, но после долгой тишины становится ясно, что его предупреждение окончено, и я поворачиваюсь к храму.

Я не знаю, что ожидала обнаружить внутри этого забытого святилища Смерти, но пустоты среди руин я точно не ждала. Предупреждение Незнакомца звучит в моем мозгу подобно гонгу, но среди обломков меня встречают лишь покой и солнечный свет. И кости. Сотни выбеленных груд сбиваются по углам и путаются в лозах, и мне требуется минута, чтобы осознать: человеческие останки сконцентрированы в тех местах, куда падают первые тени. Похоже, беспокойство Незнакомца было вполне обоснованным, и я сухо сглатываю и смотрю на предстоящую задачу. Я охочусь за одной-единственной частью тела среди тысяч. Спрятанной на самом видном месте и при этом невозможной для поиска, совсем как его бедро в Сиватаге. Брошенной наугад, там, где никто его не обнаружит.

Я сжимаю зубы и перепрыгиваю через небольшую тень, отброшенную упавшим валуном. Вот почему они спрятали его здесь. Можно искать тысячу циклов и все равно не определить, какие именно кости принадлежат ему. Циклов, которых у незваных гостей нет, ибо в ту минуту, когда садится солнце, зло, таящееся в тени, берет тебя в свои владельцы. Ты никогда не сможешь уйти, и судя по грудам скелетов на моем пути, многие заблудились в этих стенах, веря, что темнота их не поймает, лишь для того, чтобы умереть в одиночестве в джунглях, где никто не услышит их криков. Я хорошо знакома со злом. Оно жаждет разрушения и боли, страдания и насилия. Что бы ни завладело этим храмом после изгнания Смерти, оно веками заманивало путешественников к своему порогу. У каждого из этих тел была причина отправиться на эту нечестивую землю. Причина, поощряемая этой сущностью, дабы она могла насытить свой голод. От этой мыслей меня бросает в дрожь вопреки влажности. Привели ли меня мои поиски в пасть опасности, или это зло заманило в ловушку очередную жертву?

Я произношу его имя вслух, выводя мысли о нем на передний план своего разума, чтобы заглушить страх. Я произношу его раз, два, десять раз, двадцать. Я представляю его лицо, его руки, безупречную кожу, натянутую на широкую грудь и пресс. Я воображаю, каково это — чувствовать его мягкость, прижатую к моей, то, как его пальцы переплетаются с моими. Я представляю его шрамы, его волосы, даже его ступни. Моя память воскрешает гладкие и опасные одежды, облегавшие его мощное тело. Она помнит его великолепно обнаженным. Тридцать раз, сорок, шестьдесят. Снова и снова я произношу это, потому что однажды я проснулась и поняла, что воспоминание о его голосе исказилось. Я не могла вспомнить его хрипотцу или то, насколько глубоко он звучал, когда он смеялся, когда стонал, когда шептал свою любовь мне на ухо. Это было первое, что я в нем заметила. Насколько богатым и низким был его голос. Он отдавался эхом в моей груди, впечатывался в мои кости, и я больше не могу его вспомнить. Звук покинул меня, поэтому я произношу его имя. Я визуализирую его от макушки до пят, и вовсе не то тело, которое я ищу и которое лежит на безжалостные куски. Тело, которое было целым и несовершенно совершенным. Тело, которое боготворило мое. Семидесят пять раз, девяносто, сто.

Сто двадцать повторений спустя я ни на шаг не приблизилась к его обнаружению. Ничто не зовет меня. Все, что я вижу — это сотни тех, кто погиб до меня, и пустые места, где тысячи погибнут после меня. Пыль и тление заполняют мои ноздри, и тут до меня доходит. Воздух безмолвен. Звуки джунглей исчезли. Я вижу зелень, выглядывающую сквозь рушащиеся стены, но ничего не слышу. Ни птицы, ни насекомого, ни ветра.

— Незнакомец? — Паника застревает в горле, когда он не отвечает. Иногда он игнорирует меня, но эта тишина совсем другая. Он не игнорирует меня. Он не слышит меня. Я абсолютно одна, отрезанная от всего, что находится за пределами этих руин, и пока солнце мчится по небу, мое время несется вместе с ним. Я перепрыгиваю через очередную тень, в то время как страх царапает мне горло. День угасает, и я не знаю, где искать. Время здесь ведет себя неестественно. Солнце находится дальше, чем должно быть, и его предупреждение обрушивается на меня вдесятеро сильнее. Я удивлялась, как столько людей могли потерять свою свободу в этих стенах, но теперь я понимаю. Время не подчиняется никаким законам в этом храме. Его хозяин — зло, которое подбирается все ближе и ближе.

Я хочу бежать, мчаться сквозь руины в поисках его костей, но тревога не может украсть мой контроль. Я не могу поддаться безумию. Я должна быть умной и действовать осознанно, поэтому я закрываю глаза. Я представляю его лицо, его точеный подбородок, его карие радужки с золотистыми крапинками. Моя память вглядывается в них, концентрируется на них и умоляет их вести меня.

— Я здесь, — шепчу я. — Я пришла за тобой, как и обещала. Направь мои стопы.

Я замираю на долгий миг, но ничего не чувствую. Зло изолировало мою душу, скрыв от меня все, кроме вида солнца, скользящего все ниже сквозь деревья. Скользящего, скользящего, скользящего.

Я двигаюсь по разрушенным коридорам, пригибаюсь под рухнувшими колоннами и карабкаюсь по выступающим валунам, но все кости выглядят одинаково. Все гниющие трупы похожи друг на друга. Я никогда его не найду. Насколько мне известно, я уже сотню раз проходила мимо его конечностей и даже не заметила…

Я вскрикиваю, когда земля уходит из-под ног, и падаю на колени с болезненным хрустом костей — как моих собственных, так и мертвых. Моя нога проваливается в отверстие, но, к счастью, ступа приземляется на освещенный солнцем участок. Хотя всего один дюйм влево. Один сантиметр вправо, и она коснулась бы теней, заполняющих эту новую дыру.

Я прижимаю руку ко рту и сижу, застыв от страха, пока невидимая нить тянет меня за грудь. Мое сердце падает, как потрепанный корабль в шторм. Я знаю, где он.

Я осторожно вытаскиваю ногу и заглядываю внутрь проема. Сначала я не заметила, но обрушение здесь сильнее, чем в остальной части храма. Лозы, вплетенные в руины, отсутствуют, как будто этот участок недолго подвергался воздействию стихии. Мое сердце падает еще ниже. Именно здесь они предали его забвению. Они поместили его в самую низкую часть руин, а затем обрушили камни сверху. Единственный способ вернуть то, что они спрятали — это спуститься в тени.

Я вздрагиваю и проверяю положение солнца. Я не окажусь в ловушке, пока оно не сядет, но Незнакомец велел мне избегать даже малейшей тени. Я не знаю, что случится, если таящееся зло отведает мою плоть, и проклинаю себя за то, что не попросила его объяснить свое предупреждение.

Опустившись на колени, я вглядываюсь в тени, и судя по тому, что я вижу, потрескавшийся проем спускается в пустоту пещеры. Полагаю, изначально это был погреб, и я отдергиваю голову, оглядывая то, что вокруг. Учитывая, как быстро умирает день, у меня нет времени расчищать завалы ради большего количества солнечного света. Упавшие плиты камня все равно слишком тяжелы для меня, чтобы их сдвинуть. У меня есть лишь два варианта: признать поражение или бросить вызов злу. Я представляю его лицо и понимаю, что он бы никогда не признал поражение. Он никогда этого не делал. И я не сделаю.

— Прости, — говорю я, бросая взгляд на то место, где оставила Незнакомца в джунглях. — Если я не выберусь, спасибо тебе.

И после этого я падаю в темноту.

Вокруг меня развертывается хаос в виде свирепого ветра. Он обрушивается на мое тело и выбивает из меня дыхание, и я кашляю, когда мои ноги соскальзывают — сила воздуха слишком велика. Темнота подернута дымкой, и я едва вижу собственные руки, когда они ползут по полу. Мне кажется, что я кричу, но эта жестокость заглушает любые издаваемые мной вопли. Она лишает меня голоса, надежды, мужества. Она заменяет каждую мою эмоцию страхом, и мне хочется лечь и умереть.

Раз, два, три раза. Я произношу его имя, даже не слыша собственных слов. Десять раз, одиннадцать, двенадцать. Я вслепую ползу вперед. Двадцать раз. Я не останавливаюсь. Я никогда не останавливаюсь.

Нить в моей груди натягивается сильнее. Наши клятвы, наше обещание, наша любовь. Ее нельзя заглушить. Мы связаны даже в смерти, и именно поэтому я все еще чувствую его. Я двигаюсь вопреки боли. Вопреки злу, истекающему слюной в жажде завладеть мной. Я даровала этой сущности больше, чем просто вкус. Я отдала ей все свое существо, и оно ненасытно. Его голод пульсирует по моей коже, сквозь кости и проникает в самую душу. Его желание нетерпеливо, оно бушует оттого, что должно ждать наступления ночи, чтобы сожрать меня целиком, но черт побери богов, оно будет ждать. Оно еще не может получить меня.

Я теряю счет времени, пока ветер хлещет и дергает меня, но внезапно мое сердце пропускает удар. Оно пропускает один удар. А затем второй и третий, и мои пальцы вырываются вперед, шаря по камню в поисках того, что я ищу. Минуты пролетают мимо, а мои кончики пальцев встречаются лишь с пылью. Отчаяние сотрясает мою грудь. Мне нужно найти его. У нас заканчивается время.

— Боги, — вскрикиваю я, когда мои костяшки задевают грубую ткань.

Я хватаюсь за нее и сдираю мешковину, пока не нащупываю плоть. Прохладную плоть, и мне не нужно видеть, чтобы узнать эти руки. Сколько раз они обвивали мои пальцы, гладили мои волосы, ласкали мое лицо? Я узнала бы их повсюду. Я нашла его.

Завернув его руки в ткань, я бросаюсь назад к световому отверстию. Теперь оно тусклее, и паника сжимает мою грудь. Солнце слишком низко; дневной свет исчезает слишком быстро. Я с трудом поднимаюсь на ноги, в то время как ветер борется со мной, пытаясь утащить меня вниз, удержать в своих вечных объятиях, но я отказываюсь сдаваться. Этот ненавистный мир уже однажды отобрал его у меня. Больше этого не произойдет. Никогда больше.

Я бегу быстрее, забрасывая его руки на основной уровень, прежде чем выбраться следом за ними. Без ветра тишина становится почти оглушительной, и мои глаза шарят по горизонту. Солнце опасно близко к закату. У меня есть считанные минуты. Может быть, даже меньше.

Я срываюсь на бег и мчусь сквозь руины, тревожа вековые неподвижные кости. Я больше не стремлюсь избегать теней, но каждый раз, когда мои конечности проходят сквозь них, зло цепляется за мою душу. Его ярость просачивается в мои вены. Эта сущность отказывается отпускать меня, и словно по велению ее жадности солнце опускается быстрее, заставляя меня спасаться бегством через все новые и новые тени. На этот раз, когда я кричу, я слышу собственный испуганный голос.

А затем я вижу выход. Прижимая его руки к груди сильнее, я заставляю свои ноющие ноги сохранять этот жестокий темп. Мои легкие горят от напряжения. С моего лба катится пот. Ветер завывает в темнеющих коридорах, пока солнце догорает своими последними лучами. Я так близко, но я не успею.

— Беги!

Мой взгляд устремляется к входу в храм. Незнакомец парит по ту сторону порога, в безопасности от хватки зла.

— Черт возьми, дитя, беги! — Его руки протянуты ко мне, а кончики пальцев едва не доходят до границы.

Я едва могу дышать, но мчусь к его открытым объятиям. Я концентрируюсь на его белых глазах, и хотя они представляют собой сплошные сферы без зрачков, я вижу в них панику. Это подгоняет меня, но тут садится солнце. Свет вспыхивает в последний раз, и я опаздываю. Сквозь пелену отчаяния я с неверием смотрю на Незнакомец, когда он совершает немыслимое. Умирающий солнечный свет все еще касается порога. Еще секунда — и он исчезнет, но он просовывает руку за черту. Его пальцы тянутся так далеко, насколько позволяет свет, и я совершаю рывок. Я бросаюсь к нему, одной рукой прижимая сверток к груди, а другую протягивая вперед. Мои пальцы смыкаются на его, и он сильно дергает меня назад как раз в тот момент, когда мир погружается во тьму.

Я с резким стуком врезаюсь в его грудь, и мы падаем на лесную подстилку. Я не могу остановить рыдания, сотрясающие мое тело, но, к моему удивлению, Незнакомец обвивает меня своими мускулистыми руками. Он ничего не говорит, пока меня бьет в конвульсиях. Он просто лежит там и позволяет мне плакать, пока я перевожу дыхание.

— Тебе нельзя мне помогать, — шепчу я ему в грудь, в то время как мои пальцы вцепляются в его плащ, чтобы убедиться в собственной безопасности, в том, что я нахожусь в его объятиях, а не прикована к теням.

— Я и не помогал. — Его ребра отзываются эхом в моих щеках. — Я просто подержал тебя за руку.

— Спасибо. — Облегчение переполняет мои слова.

— Нам нужно идти. — Он резко и без церемоний поднимается на ноги, вздергивая меня вверх так, будто я ничего не вешу. — Зло ощутило тебя на вкус. Нам нужно оказаться как можно дальше от него.

— Все в порядке, — говорю я, сжав одной рукой плащ Незнакомец и прижимая его отсеченные руки другой. — Не думаю, что ему понравился этот вкус.

Встреча

СЕЗОН ЛЬДА, ЦИКЛ 78919

Я резко проснулась, адреналин бурлил в моем теле, а сердце отбивало тревожный ритм. На нижних уровнях храма доносился глухой шум, но разбудило меня вовсе не это. Меня пробрало непреодолимое ощущение, что я не одна. Что кто-то заперт со мной в моей же комнате.

Страх пульсировал в моих конечностях, и я прикусила изнутри губу, чтобы не издалека ни звука. Храм Хрейнасты защищал меня последние десять циклов, но всю свою жизнь я спала в одиночестве. Я знала, что такое уединение. Я отчетливо ощущала присутствие каждой служившей мне жрицы, а существо, зависшее на краю моего сознания, было мне незнакомо. Ему не полагалось здесь находиться, и долгие, ужасающие секунды я готовилась к смерти. Я готовилась к тому, что мою невинность сорвут, но пока я молилась Хрейнасте о спасении, это присутствие не двигалось. Оно не произносило ни слова. Оно просто затаилось в тени.

Собравшись с духом, я открыла глаза и вгляделась в темноту. Давно перевалило за полночь, но по мере того, как шум в храме затихал, это ощущение не исчезало. Кто-то наблюдал за мной, и когда мое зрение наконец обнаружило его, земля ушла из-под ног.

В углу темной массой сжался силуэт, почти неразличимый во мраке. Я могла бы пропустить его, если бы не запечатлела всю эту комнату в своей памяти — я заучила каждый угол, каждый изгиб, каждую несовершенную деталь этих покоев, и его фигура выступала из стены подобно нависшему демону. Он был одет в глубокий черный цвет, его волосы цвета вороного крыла имели тот же чернильный оттенок. Даже его глаза были темными, словно он родился и вырос среди ночи, созданный для того, чтобы скрываться в тенях. Несмотря на его согнутую позу, я понимала, что он огромен — высок, широк в плечах и мускулист. Раньше, кроме отца, я никогда не видела мужчин так близко, но это было много циклов назад. Я могла смотреть на него и моих братьев, когда те молились во внутреннем дворе храма, однако ни один мужчина, даже моя собственная плоть и кровь, не смел касаться моей кожи с тех пор, как я была посвящена Хрейнасте. Мужчинам запрещалось входить в ее внутреннее святилище, и в результате я никогда не наблюдала более тонких деталей мужской внешности.

Осознав, что в нескольких футах от моей кровати затаился мужчина, я в панике заскользила назад по матрасу. Моя спина с громким стуком врезалась в стену, и я открыла рот, чтобы закричать.

— Пожалуйста, не надо. — Он вскинул руки в примиряющем жесте, и я замерла, а испуг застрял в горле. Его голос. Этот глубокий рокот, даже произнесенный шепотом, звучал настолько свирепо и грубо, что сотрясал воздух от мольбы. Этот звук отозвался эхом в моей груди, его хрипотца завибрировала в костях, и мой страх только усилился. Это было так, будто заговорил демон. Словно сама красота ожила в словах. Мне хотелось, чтобы он заговорил снова, чтобы эта глубина коснулась моей кожи и потрясла меня до самого основания. В нем сочетались жестокость и соблазн, зазубренные края и распускающиеся розы. Я должна была закричать. Мне нужно было закричать, сбежать от этого непрошеного гостя, но вместо этого я замерла на краю матраса, жаждая мелодии его голоса.

— Я не причиню тебе вреда. — Он вышел из тени, и слеза скатилась по моему лицу. — Обещаю, со мной ты в безопасности. Мне просто нужно где-то спрятаться.

Смущение залило мои щеки, но я не могла остановить слезы. Я не умела общаться с мужчинами, а необходимость оказаться лицом к лицу с незнакомцем в предполагаемой безопасности собственной комнаты выбила меня из колеи. Его близость была ошеломляющей. Из-за нее становилось трудно дышать, и я знала, что должна бежать. Мне следовало позвать на помощь криком, но я окаменела. Я плакала от страха. Я плакала потому, что его голос был всем. Он проникал в мою душу, переписывая мое определение совершенства. Он сжимал мое бьющееся с перебоями сердце и покрывал мой разум своей суровостью. Этот звук. Он мог бы сжечь мир дотла своей мощью, и меня пугало то, как он стирал бдительность по отношению к мужчинам, которую служение вбило в мое существо.

— Прости. — Он подался вперед, тут же передумал и отшатнулся обратно. — Все в порядке. Я не трону тебя, видишь?

Он тяжело опустился на пол у стены и вскинул руки в знак капитуляции.

— Пожалуйста, не плачь.

Я ненавидела себя за то, с какой легкостью его голос заставил меня подчиниться, но все же опустилась на подушки, копируя его позу и вытирая слезы с щек. Под этим углом я осознала, насколько огромен этот молодой нарушитель спокойствия. Он был монстром во мраке, и я с ужасом представляла, как он поднимается во весь рост. Он будет возвышаться надо мной.

— Что ты здесь делаешь? — я наконец набралась смелости спросить после минут напряженного молчания. — Мужчинам не разрешено находиться во внутреннем святилище.

— Я знаю. — Он одарил меня улыбкой, и мое сердце забыло как биться. Его голос мог быть грубым и опасным, но эта улыбка? Она была солнцем. Она сияла ослепительной красотой, и я моргнула, боясь смотреть на манящий изгиб его губ. Я была нетронутой, незапятнанной, чистой. Даже мои мысли были непорочны, но смотреть на его улыбку было чистейшим грехом. Я не подозревала, что выражение лица может таить в себе столько магии.

— Я принадлежу дому Вараса, — продолжил он.

— Бог Воров, — прошептала я.

— Да. — Он улыбнулся. Ему следовало прекратить улыбаться.

— Если ты принадлежишь Вору, почему ты здесь?

— Чтобы вступить в его культ, его послушники годами тренируются у мастеров. Для нашего финального испытания мы должны украсть предмет у одного из других богов и принести его на его алтарь. Он отвергает твое подношение, если тебя поймают, но если ты преуспел, он принимает тебя в свою гильдию.

— Ты здесь, чтобы ограбить Хрейнасту… ты собираешься похитить меня? — Моя паника вернулась с удесятеренной силой.

Он тихо усмехнулся, и я невольно подалась на этот звук, словно пытаясь поймать его целиком и сохранить на вечность.

— Подозреваю, Варас был бы крайне недоволен, если бы я принес тебя в качестве своего подношения. — Он поддразнивающе приподнял бровь. — Ты спала, так что я планировал спрятаться здесь, пока стражники не прекратят поиски. В моем плане внизу вышла небольшая заминка. Чем величественнее божество, тем выше почести, которые дарует Вор, так что, хотя грабить другие храмы гораздо проще, кража у Хрейнасты приносит величайшую награду. Никто никогда не пытался опустошить ее святилище. Наказание, которому подвергается мужчина, пойманный в ее стенах, невыразимо, но увы, какая польза от жизни без испытания? Я намерен стать первым, кто положит предмет из внутреннего святилища Чистой к ногам моего бога. Тогда я стану величайшим вором, которого когда-либо благословлял Варас.

— Но тебя поймали. — Я указала на себя.

— Разве? — Искорки в его темных глазах озарили его прекрасное лицо. Тени окутывали его тайной, но того немногого, что я увидела, было достаточно, чтобы убедить меня: ничто в этом мире никогда не сравнится с этим незваным гостем.

Мы снова погрузились в тишину, пока я изучала его. Он продолжал прижиматься к дальней стене, чтобы заверить меня в отсутствии намерений нарушить мои обеты, и, возможно, это было моей наивностью, но я доверяла ему. Я все еще ужасно боялась дышать одним воздухом с мужчиной, но знала, что вор не причинит мне вреда.

Поняв, что сон мне сегодня не светит, пока он не завершит свою миссию, я спустила ноги с матраса. Стараясь надежно запахнуть халат вокруг тела, чтобы моя кожа оставалась скрытой, я подошла к сундуку в ногах кровати. Моя тревога усилилась от близости к нему, но я подавила подступающую тошноту и приподняла крышку, доставая одно из своих платьев. Все жрицы и послушницы Хрейнасты носили белое в знак своей чистоты, но платья потенциальных сосудов были расшиты чистыми золотыми нитями. Белый — для добродетели. Золотой — для бесценности. Ткань представляла собой сотканную роскошь, каждое платье было идеально подогнано по фигуре сосуда, но их расцветка была безошибочной. Белый и золото. Избранницы Хрейнасты.

Я повернулась к нему, стараясь держаться вне досягаемости, и положила одежду на пол. Я медленно отступила назад, ни на секунду не поворачиваясь к нему спиной, и когда мои икры коснулись матраса, села, подогнув под себя ноги так, чтобы даже ступы не были выставлены напоказ.

— Предложи это своему Вору, — произнесла я с робкой улыбкой, и в награду все его лицо озарилось сиянием. Комната была темной, но его выражение лица было подобно солнцу, заливающему зимний воздух своим теплом. — Ни у кого не возникнет сомнений в том, откуда оно взялось.

Я пожала плечами, словно это не было самой пугающей и в то же время волнующей встречей в моей жизни.

— У тебя не будет неприятностей, если оно исчезнет?

— Это старое платье. — Я покачала головой. — Оно мне больше не по размеру.

Он не мог разглядеть очертания моего тела из-за туго запахнутого верхнего халата, но моя детская красота уже превратилась в сад женственности. С каждым проходящим циклом нынешний сосуд наблюдал за мной со все большим и большим голодом. Я знала, что это Хрейнаста с нетерпением ждет моего двадцать первого дня рождения, когда она наконец сможет вселиться в мое тело. Я выросла высокой и стройной. Мои бедра округлились манящим образом. Жрицы создали новые одеяния для защиты моей скромности после того, как моя грудь стала выбиваться из старых нарядов. Мои розовые губы были пухлыми, синие глаза — подобны бесценным драгоценностям, контрастирующим с моими иссиня-черными волосами. За моим питанием тщательно следили, а ритуалы омовения были бесконечны. Для богини, посвятившей свою жизнь чистоте и вечно жившей в образе девственницы, Хрейнаста определенно жаждала элегантности и чувственности. Ее сосуды были лишь самыми изысканными женщинами, которых мог предложить королевство, и по мере того, как с каждым циклом я становилась все красивее и красивее, становилось мучительно очевидно, что я ее следующая хозяйка. Она просто выжидала время, пока я не созрею для захвата. Она сама установила закон, объявив, что не вселится ни в одну женщину до достижения двадцати одного года, а мне было двадцать. Остался всего один циклический год, и я стану не собой, а божеством, заключенным в человеческую плоть.

— Спасибо. — Вор поднялся на ноги, прерывая мои раздумья, и я ахнула, невольно отпрянув. — Все в порядке. — Он мгновенно отшатнулся. — Я просто хотел принять твой дар. — Он указал на платье, которое я положила слишком далеко от него, чтобы он мог дотянуться сидя.

— Я… — Мои щеки залились багрянцем, и я мысленно поблагодарила Хрейнасту за темноту. — Я знаю. Просто… ничего страшного. — Смущение наполнило мои вены. Я надеялась, что оно меня утопит.

— Продолжай. Скажи это. — Подгонял он, шагая вперед, чтобы забрать одежду. — Не стесняйся из-за меня.

Его слова только заставили мой румянец стать еще глубже.

— Ты самый высокий человек из всех, кого я когда-либо видела, — произнесла я, и его доброе присутствие придало мне храбрости.

Он запрокинул голову и рассмеялся, и мне захотелось остаться жить внутри этого звука. Я надеялась, что он будет сопровождать меня во все дни моей жизни.

— Да, я высок, — ответил он. — Жрецы Вараса чуть не прогнали меня, когда я впервые пришел. Они заявляли, что мальчик моего роста никогда не сможет работать вором. Я потратил последние пятнадцать циклов на то, чтобы доказать им обратное.

— Значит, ты хорош?

— Лучший. — Гордость в его улыбке расцвела так ярко, что я почувствовала гордость за него. — Что ж, стану лучшим, как только положу это подношение на алтарь.

— Я рада, что помогла. — Мне страстно хотелось подойти ближе и получше разглядеть его лицо.

— Спасибо, дорогая жрица. — Он с преувеличенным изяществом поклонился, прежде чем повернуться и уйти, и меня вдруг охватило отчаянное желание заставить его остаться. Это было глупо. Это было грехом, но тот загадочный мужчина с хриплым глубоким голосом очаровал меня. Покуда я не касалась его, мой обет был в безопасности.

— Как ты сюда попал? — вырвалось у меня до того, как он дошел до окна, и он повернулся, чтобы встретиться со мной взглядом. В лунном свете я наконец смогла разглядеть его во всех подробностях, и это зрелище погубило меня. Его лицо сокрушило мое сердце. Его глаза уничтожили мой дух, и в одно мгновение вор переписал мое будущее. Он украл мою жизнь и подчинил ее своей воле. Он был высок и широк в плечах, а его черные волосы были коротко выбриты по бокам и оставлены длиннее на макушке. Золотистые искорки плавали в его карих глазах, а длинный шрам пересекал левую сторону губ сверху донизу, словно кто-то пытался разрезать уголок его рта. На это было тревожно смотреть, и большинство людей, вероятно, сочли бы это отталкивающим, но у меня вдруг возникло непреодолимое желание почувствовать эту неровную кожу под своими пальцами. Ни у одного из сосудов не было шрамов. Мы были заперты в бархатных клетках, чтобы наши тела оставались безупречными. Я никогда не видела человека с таким выраженным дефектом, и он манил меня, словно запретный плод.

— Разве тебе не хотелось бы знать? — подмигнул он, и мне потребовалась пара секунд, чтобы вспомнить, что я вообще задала вопрос. Я нахмурилась, а он прислонился к стене, глядя на меня с любопытной усмешкой.

— Значит, ты один из сосудов? — спросил он, и я не могла понять, решил ли он задержаться ради меня или из собственных соображений. Так или иначе, радостный всплеск электричества воспламенил мою нервную систему. Меня изолировали от братьев и сестер в детстве, заперли внутри этого храма на всю юность. Я никогда не видела внешний мир, и теперь, когда он сам пришел ко мне, я ненавидела мысль о том, что он исчезнет.

— Да. — Я не стала говорить ему, что я — тот самый сосуд. Избранная.

— Каково это? Жить в заточении за этими стенами, никогда ни к кому не прикасаясь?

— Это честь. — Я пожала плечами, но он посмотрел на меня так, будто видел мою ложь насквозь. До этого дня моя вера никогда не пошатывалась, и я с трудом сглотнула. Я была святой и чистой, выбранной самой первородной сущностью. Эта честь даровалась лишь достойным, и она сочла меня идеальной. Я посвящала каждое мгновение служению Хрейнасте с самого рождения и всем сердцем верила в божественность своего пути. Но теперь? Стоя перед этим манящим мужчиной, который казался на несколько циклов старше меня, все это вдруг прозвучало как пустая ложь. Весь мир был у его ног. Любое удовольствие было доступно ему, а к этому времени в следующем цикле я перестану существовать на десятилетия, пока Хрейнаста не покинет мое тело.

— Порой бывает одиноко, — добавила я, и он кивнул, словно признавая эту правду. — Но служить Чистой — это привилегия. — Я не могла полностью отказаться от своей веры, даже ради лица, которое было прекраснее ликов супружеских богов. — Привилегия, которую я принимаю с радостью.

— Я рад, что ты счастлива в своем служении, даже если тебе одиноко. — Его слова были искренними, но в них сочилась печаль. — Назови мне свое имя. — Потребовал он, а затем его черты лица дернулись, словно эта вспышка удивила его самого. — Я Кейд.

— Кейд. — Я попробовала его имя на вкус, и оно оказалось слаще самого спелого фрукта в летний день. — Пообещаешь мне кое-что, Кейд?

— Все, что захочешь. — Его глаза говорили правду. Он имел в виду каждое слово.

— Никому не говори, что видел меня. Никому не говори, что я назвала тебе свое имя.

— Тогда ты назовешь его?

— Ты должен пообещать.

— Клянусь алтарем Вараса. — Он опустился передо мной на колени, и по моему позвоночнику пробежала дрожь. — Я никому об этом не скажу. Наша встреча… я сохраню ее только для себя.

— Селла. — Я не смогла сдержать улыбку, расплывшуюся по моим губам, и он на мгновение замер, глядя на мой рот.

— Что ж, Селла. — Он покачал головой, приходя в себя от какого-то наваждения, завладевшего им. — Теперь, когда мы знакомы и больше не чужие, тебе не придется быть одинокой.

Я отчаянно хотела, чтобы он оказался прав.

— Мне пора идти. — Его выражение лица резко противоречило его словам. — Меня нельзя поймать здесь с тобой.

Я кивнула в знак согласия. Быть пойманным в храме каралось по всей строгости.

— Спасибо, Селла. — Он указал на платье, после чего распахнул окно. Порыв ледяного воздуха ударил мне в лицо, и я сильнее запахнула халат на груди. Кейд казался совершенно невосприимчивым к морозному ветру и улыбался той самой улыбкой, от которой у меня уже развилась зависимость.

— Кто знает? — Он вылез в заснеженную ночь, и его взгляд встретился с моим в последний раз. Воздух покинул мои легкие, а он глубоко вдохнул, словно пытаясь захватить тот же воздух, что заполнял мое тело. — Возможно, мы еще увидимся… чтобы ты не чувствовала себя одинокой. — Он озорно пожал плечами. — У меня отлично получается проникать туда, куда нельзя.

И затем он исчез; открытое окно было единственным доказательством того, что он вообще здесь был.

Глава третья

Я не видела Незнакомца со времен джунглей, поэтому, когда притяжение тащит меня на север, в небольшую охотничью деревню, присутствие других людей кажется мне тревожным. Я не слышала собственного голоса уже несколько недель, так долго не ощущала вибраций голосовых связок, что боюсь — они порвутся, если я заговорю громче шепота. Я не видела человеческого лица уже много дней, если не считать собственного отражения в ручьях, из которых наполняла бурдюки с водой. Единственное живое существо, с которым я контактировала — это мой конь, но ему не нужны мои слова, лишь моя забота. Впрочем, мне нравится его общество. Меня не растили среди животных, и первая встреча с ним была подобна молнии, ударившей в грудь. Я была одновременно поражена его скоростью и испугана его мощью, но теперь предпочитаю его людям. Ему нет дела до нарушенных обетов или смертных грехов. Его ежедневные заботы сводятся лишь к пище, воде, к которой я его веду, и моим поглаживаниям за ушами. Он — все, что у меня есть, помимо Незнакомца… и расчлененного тела в сундуке. Но я никогда не открываю этот запертый ларец, если только не нужно добавить еще одну кость. Я и не признаю его присутствия. Знать, что то, что лежит внутри, не может со мной заговорить, — все равно что получать ножевые ранения в живот, поэтому я с ним не разговариваю. Воспоминание о его голосе померкло вопреки моим попыткам сохранить его, и я ненавижу дарить ему свой голос, если не могу услышать его в ответ. Я скучаю по электрическому разряду, что раскатывался по моей коже от звука его речи. Я скучаю по нему во всем.

После того как я нашла его руки в заброшенном храме Смерти, на следующее утро я проснулась и обнаружила, что Незнакомец давно ушел. Я никогда не знаю, в какую часть королевства мне придется отправиться, чтобы найти его. Его палачи не выдали мне карту, но обещание Незнакомца пробудило что-то в моей душе. Я иду без четких планов. Я просто отправляюсь в путь, и когда останавливаюсь, его разбросанные кости ждут меня. Итак, заперев его руки вместе с торсом и ногой, я привязала повозку к коню и покинула джунгли. Я не знала, куда приведут мои странствия, но пункт назначения одновременно удивляет и пугает меня. Эта деревня у подножия скованных снегом гор — не более чем сборное место для охотников. Воздух здесь — сплошной лед и острота, бритвенные ветры и болезненные вдохи. Это жалкий клочок земли, но все его ужасы исходят от климата. Здесь нет черной магии, только природа.

Я ненавижу являть себя миру, и без густой пелены зла, которая обычно окружает его сохранившуюся плоть, я не понимаю, почему притяжение привело меня сюда. Здесь, на севере, я сомневаюсь, что кто-нибудь меня узнает. Я больше не та девушка, которую боги объявили изгоем и еретичкой. Она была мягкой и гладкой, с длинными волосами, цветущим здоровьем. Эта Селла вся состоит из мышц и костей, шрамов и растрепанных волос. Я совсем не похожа на ту женщину, которой была раньше. Она умерла в тот день, когда умер он. Селла перестала существовать в ту минуту, когда его сердце остановилось, и теперь я просто выживаю. Странница. Безбожная путешественница на пути мести.

Все же я боюсь людей. Я воочию видела, насколько жестокими люди могут быть друг к другу, и предпочла провести много ночей голодной, чем общаться со своими сородичами. Я боюсь, что посторонние разглядят под покрытой грязью кожей ту девушку, которая бежала от гнева богов. Я переживаю, что они приволокут меня к ее алтарю и сожгут заживо за мое предательство, а если я умру, то он исчезнет окончательно. Поэтому я избегаю цивилизации. Я краду, прячусь и сражаю, и каждый раз, когда я беру то, что мне не принадлежит, я благодарю его за то, что он поделился со мной своими знаниями и навыками. Мой вор обучал меня путям своего бога; он наставлял меня самыми темными ночами быть похожей на него, и именно благодаря его богу я все еще жива. Возможно, не все боги оставили меня. Может быть, где-то глубоко внутри Варас улыбается каждый раз, когда я играю роль вора, каждый раз, когда я почитаю его павшего послушника.

Но теперь у меня нет выбора. Его притяжение затащило меня в земли вечного льда, и я не могу кружить на окраине деревни. Холод украдет мое дыхание среди ночи. Мороз отдаст моего верного спутника на растерзание голоду, а невидимая нить, что сшила мою душу с его, затихла. Ее притяжение больше не ведет мое сердце, но без отравляющего воздух зла я не знаю, где искать. Все, что я знаю — это то, что по мере моего приближения охотники смотрят на меня неприветливыми взглядами. Север — земля, предназначенная для тех, кто здесь живет и умирает. Чужакам здесь не рады, и уважение выказывают лишь тем, кто родился в снегах.

Когда я пересекаю границу деревни, мое внимание привлекает окровавленный алтарь, сотворенный из костей и шкур. На долю секунды я снова оказываюсь во внутреннем святилище Хрейнасты, его кровь лужицей растекается по полу храма, и я крепко зажмуриваюсь, пока за веками не начинают кружиться цветные пятна.

— Пожалуйста, нет, — шепчу я, и мой голос звучит хрипло и надтреснуто.

— Охотник требует крови, — пугающая мелодия голоса Незнакомца просачивается в мой мозг, и хотя он говорит мне то, чего я больше всего боюсь услышать, я чувствую облегчение от того, что он меня не бросил. — Таков его путь. Таков их путь.

— Но не мой.

— Открой глаза, дитя.

Я подчиняюсь, с трудом сдерживая тошноту при виде багрового снега. Лавек, Бог Охоты. Именно его алтарь украшает вход в деревню.

— Все приходящие приносят ему жертву, — звучит в моей голове голос Незнакомца. — Он не привередлив. Ему все равно, чьи вены прольются во имя его. Все, чего он требует — это жертва крови. Север суров, бесплоден и полон зверей, рожденных для бойни. Выживание человечества покоится на плечах их охотников, их умение проливать кровь — единственная грань между жизнью и смертью. Точно так же, как они кровоточат, чтобы накормить свои семьи, они должны кровоточить в служении своему богу. — Он на мгновение умолкает, прежде чем продолжить. — Видишь, как они на тебя смотрят? Каждый вошедший должен пролить кровь. Игнорировать подношение — кощунство.

— Я и есть кощунство.

— Нет, мое дитя. Ты — выжившая.

Я ненавидела Незнакомца. Я ненавижу то, что он прав. Я ненавижу то, что кровь была последним, что я видела перед тем, как его дыхание остановилось. Красное. Красное. Красное. Это цвет, который я никогда больше не пожелаю увидеть.

— Я не стану возносить ему молитв, — бросаю я с вызовом.

— Ему не нужны твои молитвы. Только твоя кровь… или кровь твоего зверя.

Я кладу ладонь на шею коня.

— Нет. Ему его не получить. Я сделаю это.

Незнакомец тихонько усмехается, но я хмурюсь и решительно направляюсь к алтарю. Я вытаскиваю клинок из сапога и аккуратно провожу лезвием по предплечью, стараясь сделать разрез так, чтобы он не мешал движениям. Багровые капли выступают на коже, и я наклоняю руку, позволяя им скатиться на промерзшие, испачканные меха. Всего три капли падают вниз, но это все, что я предлагаю Ловцу. Я должна пролить кровь, и я делаю это, но он не получит больше ни капли. Красное. Красное. Красное. Я ненавижу этот цвет.

У меня нет монет для торга, но валюта здесь все равно бесполезна. Север требует крови во всех аспектах жизни, и единственная плата, которую принимают за жилье и еду — это плоть и кости. Если они не могут это съесть, разделать или надеть, они отвергают саму ценность вещи. Я скриплю зубами от запрашиваемой ими цены. Гораздо проще красть золото, чем охотиться на зверя. Он научил меня обчищать карманы и взламывать замки. Но он не учил меня свежевать северного лося.

Мой конь — единственное мое имущество, имеющее ценность, но он не продается. Я не стану заключать сделки за счет своего единственного друга; следовательно, мне нечем заплатить за теплую постель, чтобы пережить наступающую ночь. У меня нет еды, чтобы унять сводящие желудок боли. Нет огня, чтобы отогреть занемевшие пальцы. Будь проклят Лавек и его требования крови, я в этом селении ничуть не в большей безопасности, чем за его пределами.

Жители деревни разглядывают моего зверя, пока мы бредем в поисках убежища, и я смотрю на них исподлобья, пока они не отводят смущенные взгляды. Почти цикл одиночества в компании лишь белоглазого Незнакомца и коня сделали меня ожесточенной.

Мои шаги замедляются. Прошел почти цикл? Как такое возможно? Я знала его ровно столько же времени, сколько мы теперь в разлуке. Всего лишь мгновение ока для вселенной, но каждая секунда без него — сущее мучение. Как столько сезонов пронеслось с тех пор, как я слышала его голос? Видела его темные глаза? Чувствовала, как шрам на его губе боготворит мое тело? Вот почему я забыла глубокий баритон его речи. Сотни дней отделяют меня от того момента, когда я слушала его в последний раз. Когда мы обещали друг другу вечность, я и не подозревала, что конец наступит так скоро. Я произношу его имя. Один раз. Два раза. Десять. Снова и снова. Этого я забыть не позволю.

Пылающий оранжевый цвет привлекает мое внимание, и мои глаза фокусируются на бушующем костре посреди деревенской площади. Дрова сложены высоко, остроконечная верхушка поднимается выше моей головы, и кажется, будто этот огонь горел вечно и будет гореть всегда. Это пламя словно принадлежит всем и никому, поэтому я веду своего коня к теплу. Интенсивный жар оттаивает мое лицо, и я осознаю, насколько сильно я замерзла. Солнце садится, и ночь станет еще холоднее. Без этого огня я бы не дожила до возрождения солнца, но, возможно, именно поэтому Лавек требует от тебя пролить кровь. Может быть, он поддерживает этот огонь живым, чтобы его люди не замерзли. Вокруг костра нет запасов топлива, никто не подбрасывает в него дрова. Он горит вопреки воющему ветру. Он бушует несмотря на замерзшие слезы небес. Ни один из жителей деревни не прогоняет меня, когда я сажусь перед ним на бревна. Никто не задает вопросов, когда я подвожу своего зверя ближе к теплу. Будь проклят Лавек и его требования крови. В пределах этой деревни я в большей безопасности, чем была снаружи. Незнакомец тихонько усмехается. Я велю ему прекратить. Он не слушает.

Я резко просыпаюсь от разрывающего душу крика. Я не помню, как заснула на бревне, но мое лицо теплое, а огонь не угас, несмотря на власть луны. Душераздирающие вопли отражаются от далеких гор, и я сажусь, а мой позвоночник протестует против безжалостной поверхности. Это женский голос, и я узнаю эту породу горя. Она вплетена в мои мышцы, зарыта в мои кости. Это страдание от смерти любимого человека.

Я встаю, забыв о ноющих конечностях. Боль стала моим старым другом за этот прошедший цикл, и я научилась жить бок о бок с ней. Я ищу признаки угрозы, но единственное, что заполняет мое поле зрения — то, что намертво приковывает меня к снегу. Внезапно я больше не дрожу в охотничьей деревне, а стою на коленях на полу храма, его кровь пачкает мои ноги, пока я кричу по человеку, который больше не может меня слышать, по человеку, которого разорвали на безжалостные клочья. Белый мир моего настоящего начинает вращаться. Быстрее. Быстрее. Быстрее. Меня сейчас вырвет. Я знаю эту сцену. Это мой худший кошмар. Я произношу его имя, но на этот раз лишь однажды, потому что по мере того, как процессия, несущая растерзанное тело мертвого мужчины, проходит мимо меня, на меня смотрит то самое лицо, которое я люблю — изрезанное на кусочки и безжизненное.

— Успокойся, мое дитя. — Голос Незнакомца рассекает мою панику, словно отточенное лезвие, и черты моего любимого исчезают с трупа, заменяясь лицом мужчины на два десятка циклов старше меня. Мои щеки покалывает, и я понимаю, что плачу. Слезы замерзают на коже, и я вытираю их, запуская пальцы в гриму коня для утешения.

Группа охотников, вооруженных и диких, несет изуродованного охотника через деревню к алтарю Лавека. Женщина следует за ними, вцепившись в его тело, и мое сердце болит за нее. Оставшаяся позади жена. Мы одинаковы в этом несчастье.

Она рыдает, пока они укладывают его тело на вершину кровавой груды плоти и костей, и толпа опускается на колени, моля Лавека принять высшую жертву одного из его павших. Вдова и я — единственные двое, кто остается стоять. Она слишком охвачена горем, чтобы молиться, вцепившись в изуродованный труп мужа. Она прижимается к его груди с неутешной тоской, и мой взгляд падает на запертый на цепь ящик в моей повозке. Внутри заперт торс, к которому я когда-то цеплялась с такой же яростью. Потребовалось обещание Незнакомца, чтобы заставить мои руки разжать хватку. Без него я, возможно, никогда бы не отпустила, и по ее отчаянию я вижу, что она тоже не собирается этого делать. Вечная метель заморозит его тело на алтаре, заставляя ее наблюдать, как человек, согревавший ее постель, становится холодным и бледным. Она будет цепляться за него до тех пор, пока новые подношения не закроют его лицо. Я не знаю натуры Лавека. С самого рождения я была посвящена Хрейнасте, но я надеюсь, что в этом суровом месте он окажется добрым богом. Я шепчу полумолитву в дополнение к моим каплям крови. Не для себя, а для женщины, которая еще утром не была одинокой, а теперь осталась одна. Я слишком хорошо знакома с ее страданиями. Она по меньшей мере на два десятка циклов старше меня. Сколько времени ее муж был ее целой жизнью? Меня бросает в дрожь при этой мысли. Моего вырвали из моих рук в самом начале. Какую боль я бы испытывала, если бы мне разрешили любить его десятилетиями?

— Что случилось? — спрашиваю я молодого человека, который подошел ко мне, пока пожилая женщина оттаскивает вдову от тела мужа. Из-за ее отсутствия открывается весь масштаб травм охотника, и у меня сводит живот от этого зрелища. Его плоть располосена на ленты, исколота, изрублена в клочья. Что-то разрезало его так, словно он был мягким снегом, обнажая белизну костей и извиающиеся внутренности, вываливающиеся наружу через раны.

— В давние времена мой народ жил в горах. Дома были высечены прямо в камне, мы жили в крепости богатства, — отстраненно отвечает мужчина, и до меня доходит, насколько простым и временным выглядит эта деревня, состоящая лишь из дерева, грязи и безнадежности.

— Наш народ был искусными охотниками, благословленными присутствием самого Лавека. Он жил среди нас, предпочитая проливать кровь в коварных горах, а не нежиться в комфорте Сент-Энта вместе с остальными богами. Наш народ был горд. Наш город — силен. Наши охотники — отважны. Но сто циклов назад Лавек влюбился в смертную женщину. Он разделил с ней постель, благословив ее своим ребенком, но до того, как она разрешилась от бремени, охотники нашли ее тело растерзанным в снегу, а младенца — вырезанным из ее чрева. Лавек сошел с ума от отчаяния. Он любил ее и своего нерожденного сына и поклялся отомстить за ее смерть. Он искал чудовищ, убивших его возлюбленную, но то, что он обнаружил, обратило его против нас. У вождя города была дочь, но когда он узнал, что Лавек тайком женился на другой, его ярости не было предела. Жена Лавека была служанкой, чужачкой, жившей на наших землях, а Север не принимает чужаков как своих. Вождь был взбешен тем, что столь опозоренная женщина была выбрана вместо его дочери для вынашивания сына бога, и тогда он призвал темную магию, таящуюся в горных зверях. Огромные белые тигры, настолько бледные, что они исчезают в снежной буре, пришли и вырезали жену Лавека.

— В ярости от несправедливости Лавек решил не уничтожать тигров, рожденных из крови и черной магии. Вместо этого он покинул мир людей, уединившись в обители богов. Оставшиеся дикими и жаждущими человеческой плоти создания напали на город. Они перебили всех, до кого смогли дотянуться их когти, а выжившие бежали вниз с горы. Эта деревня должна была стать лишь временным убежищем. Лавек поклялся, что если мы очистим горы от тех чудовищ, он вернется и будет жить среди нас, но вот уже сто циклов наши охотники отправляются в снега и не возвращаются. Малек стал их новой жертвой. Но он не будет последним.

Молодой человек умолкает, а мое сердце грохочет в груди. Я не молюсь ни одному богу — не после того, что они со мной сделали, но я понимаю Лавека. Он любил того, кого, по мнению других, любить не следовало, и теперь он должен жить без нее. Возможно, он бог, который не заслуживает моей ненависти. Возможно, он тот, кто может помочь в моих поисках. Наша боль не так уж сильно отличается.

Я покидаю тепло пламени и иду к алтарю. Вдова с удивлением смотрит на меня, но ее выражение лица смягчается, когда она видит мое лицо. Словно она читает утрату, которую я ношу в себе, и понимает, что мы одинаковы. Она, я, Лавек. Мы все одинаковы. Я вытаскиваю клинок, и на этот раз кровоточу добровольно. Я кровоточу за возлюбленную Лавека. Я кровоточу за погибшего мужчину, изрезанного на кусочки. Я кровоточу за того, кого люблю больше всего.

Несмотря на потерю крови, я чувствую себя сильной и согретой. Я ничего не говорю, мой голос по-прежнему не способен произнести молитву, но Лавек знает мои мысли. Он знает, чему посвящено мое подношение. Незнакомец одобряюще гудит в моем сознании, и холод кусает меньше, когда я возвращаюсь к коню.

Я рада, что Лавек принял мою жертву, потому что, как только молодой человек рассказал мне о монстрах, порожденных черной магией, я все поняла. Зло всегда окутывает его тело. Тьма всегда окружает его, и я знаю, где они спрятали его кости. Я понимаю, почему нить судьбы привела меня сюда. В этих горах есть город, управляемый охотящимися на людей созданиями. Там есть руины, охраняемые черной магией. Еще одна его часть находится там.

Покидая деревню, я произношу его имя пять раз, десять раз, двадцать. Я иду, моя любовь. Я убью этих снежных тигров, и тогда стану на один шаг ближе к тому, чтобы услышать голос, который я позабыла.

Начало конца

СЕЗОН ЛЬДА, ЦИКЛ 78919

Вор не вернулся, и в течение двух недель разочарование свило гнездо у меня в желудке. Улицы за храмовыми стенами были для меня столь же чужды, как и далекие земли королевства. Сиватаг был лишь легендой. Покрытый снегами Север — просто мифом. Все, что я знала — это мраморные колонны, роскошное богатство и сдержанность. Я никогда не видела вблизи мужчин или животных. Я никогда не пробовала вино и не наслаждалась солнцем, согревающим мою обнаженную кожу. Последний раз кто-то обнимал меня десять циклов назад, когда мама — вся переполненная гордостью и ликованием — обняла меня на прощание и передала в руки жриц. Присоединение к культу Хрейнасты было несравненной честью, и я посвятила себя этому будущему. Моя вера была сильна, моя преданность — непоколебима, но тот любопытный ребенок, что был задушен давным-давно, видел в воре окно. Проблеск в мир, который я никогда не познаю.

К тому времени, когда прошел месяц, я решила больше не думать о нем. Его присутствие было грехом, и я с головой ушла в молитвы. День и ночь я стояла на коленях перед алтарем. Я позволяла нынешней хозяйке Хрейнасты воочию видеть мою истовую решимость. Через один цикл я достигну совершеннолетия и стану вместилищем души самой чистой богини. Я не могла позволить себе отвлекаться. Было лучше, если бы он никогда не вернулся.

К тому моменту, когда подошли к концу два месяца, я уже забыла его… или так себя убеждала.

— Скучала по мне?

Я взвизгнула от неожиданности, и этот некрасивый звук сорвался с моих губ, когда я соскользнула с матраса. Голос прокатился раскатами смеха, и с такой грацией, какую я только могла собрать, я резко обернулась, балансируя на грани катастрофы.

— Поймал. — Он подмигнул, пробираясь сквозь мое окно и запирая за собой холод снаружи. Этот Сезон Льда выдался одним из самых жестоких морозов, пережитых Сент-Энтом за последние десятилетия, и молитвы Сато о возвращении тепла слетали с уст всего города.

Кейд изящно опустился на маленький мягкий диванчик возле моего окна и широко раскинул ноги, прислонившись к стене. Он занимал весь диван. Он занимал всю комнату, весь воздух, предназначавшийся для моих легких, теперь заполнял его грудь, и я не могла дышать. Как кто-то столь высокий и сильный мог двигаться настолько бесшумно? Он был воплощением грации и скрытности, мощи и силы, и, в отличие от нашей первой встречи, его лицо было испачкано. Он был одет в те же угольно-черные одежды, что выдавали в нем вора, но его виски и лоб покрывали следы пепла. Его карие глаза с золотистыми искорками солнечного света смотрели прямо на меня, а шрам на губе дернулся, позволяя мне вдоволь наглядеться на него. Его грудь казалась шире, чем я помнила, а скрещенные на ней руки — еще более мускулистыми. Мои щеки залились четырьмя оттенками красного, но, к счастью, он ничего не сказал. Он просто сидел там, поглощая окружающие молекулы так, будто владел всем в этой комнате. Включая меня.

Бока его черепа были свежевыбриты, но вороново-черные волосы на макушке стали длиннее, и он собрал их назад кожаным шнурком. Все в нем кричало об опасности. Каждый его дюйм был создан для тьмы, и тем не менее он был потрясающе красив. Я не помнила его настолько несовершенно-совершенным, и огонь, который я пыталась заглушить в своей груди, вспыхнул с новой силой. Как кто-то настолько темный и покрытый шрамами мог быть настолько поразительным?

— Прости, что возвращение заняло столько времени, — произнес он с озорной улыбкой, и я захлопнула рот, осознав, что все это время глазела на него. — Кажется, после моего первого проникновения они усвоили урок. Мне потребовались недели, чтобы спланировать незаметный путь в этот храм и обратно.

— Ты все это время пытался навестить меня? — шокировано спросила я.

— Да. — Он склонил голову, и его выражение лица померкло. — Ты думала, я забыл?

— Нет, — выпалила я. — Да. — Я села на краю матраса, удерживая постель между нами, как крепостную стену.

— Я держу свои обещания, Селла. — То, как его голос раскатывался в моей груди, когда он произносил мое имя, лишало меня дыхания. Я никогда не устану слышать его на его языке, наблюдать, как его пухлые губы формируют эти звуки. — Я сказал, что вернусь, и вот я здесь. — Он в знак подтверждения раскинул руки, словно был какой-то драгоценной наградой. — Если только ты не хотела моего визита? — Он замялся, словно внезапно сообразив, что послушница Хрейнасты может ненавидеть его присутствие.

И я должна была бы. Я должна была с криком выбежать из этой комнаты, броситься перед алтарем и молить о прощении за его преступления. Вместо этого я подогнула под себя ноги и схватила подушку, прижимая ее, как мягкий щит.

— Я хотела, чтобы ты пришел.

Я произнесла эти опасные слова вслух. Я никогда не смогла бы взять это признание назад, да и не хотела. Кейд захватил мой дух, и я жаждала всего, что он мог предложить. Я не стану прикасаться к нему, но мне безумно хотелось узнать, каково на вкус дружеское общение. Несмотря на то, что от этого высокого мужчины веяло опасностью, его искра вдохнула жизнь в ту часть моей души, которая из-за изоляции увяла и погибла.

— Хорошо. — Он широко улыбнулся, его шрам натянулся, и это выражение разрушило мой мир лишь затем, чтобы построить его заново, еще более ярким. Никто и никогда не смотрел на меня так, будто все его сердце было радо видеть меня. Не сосуд. Меня.

Люди улыбались мне, но никогда — вот так. Я была телом, которому суждено приютить богиню. Я была гордостью родителей и священным объектом нашей религии. Но улыбка Кейда пробивалась сквозь мою кожу и достигала тех замурованных уголков, где я прятала настоящую Селлу, и та расцветала на поверхности.

Я ответила ему робкой улыбкой, пока тишина затягивалась между нами, поскольку я не знала, что сказать. Я не умела вести беседы, и до меня вдруг дошло, насколько я одинока. Люди говорили со мной, но никогда — по душам. Однажды Селла шагнет за завесу, и Хрейнаста займет ее место. Для большинства я не была человеком; я была лишь следующим выбором богини. Они поклонялись мне больше, чем разговаривали со мной. Мой недостаток опыта дал о себе знать, и комната закружилась от накатившей паники.

Кейд же, напротив, казался совершенно невозмутимым. Он уверенно прислонился к стене, упиваясь видом моего лица, и постепенно его уверенность перелилась в меня. Он не давил и ни на чем не настаивал. Он просто был рядом, и это придавало мне сил.

— Что это? — Я вытащила из глубин духа остатки храбрости и вложила их в свой голос.

Он вопросительно склонил голову, и я указала на следы вокруг его глаз. Черные, как сажа, они гармонично сочетались с его волосами и одеждой, скрывая светлую кожу в ночном воздухе.

Его улыбка вспыхнула с такой гордостью, что она преодолела разделявшее нас расстояние и расширила мою грудь.

— Метки Вараса. Он принял меня в свой дом как одного из своих воров.

Кейд подался вперед, но, заметив испуг в моих глазах, завел руки за спину.

— Я не трону тебя, обещаю. Можешь подойти и посмотреть, если хочешь.

Я не должна была. Не могла. Не стала бы.

Но я сделала это. Я перебралась через белые простыни и опустила босые ноги на прохладный пол. Верный своему слову, Кейд замер, ожидая меня, и я подошла так близко, как только осмелилась. Я разглядела полосы от пальцев, которыми наносилась сажа. Пепел усиливал золотистые крапинки в его радужках, заставляя их гореть, и я вгляделась в жестокость шрамов, пересекавших его губы. У меня никогда раньше не возникало желания дотронуться до кого-либо. Жрицы касались меня, когда помогали готовиться к богослужению, но это было единственное соприкосновение кожи к коже. Я никогда не задумывалась о том, какова на ощупь чужая плоть, но стоило мне оказаться опасно близко к Кейду, как мои кулаки сжались в тугие комки отчаянного сопротивления. Я лгала себе, списывая это желание на изъян. Хрейнаста не позволяла своим послушницам иметь никаких несовершенств. Поэтому я никогда не видела последствий зажившего насилия. Это одновременно завораживало и вызывало легкую тошноту. Как можно было смотреть на это прекрасное лицо и разрезать его губы? Возможно, именно поэтому они это сделали — чтобы лишить его красоты, но они потерпели неудачу. Они лишь сделали его еще более опьяняющим, и мои мысли врали мне, утверждая, что я хочу провести пальцем по шраму просто из любопытства. Мне безумно хотелось коснуться его шрама потому, что он лежал на его губах, а эти губы могли перевернуть небеса одним лишь движением, если бы только улыбнулись. Если бы только заговорили.

— Когда я положил твое платье к его алтарю, Варас был потрясен, — продолжал Кейд, и я вздрогнула, забыв, что сама задала ему вопрос. — Нам запрещено оставаться рядом с Вором до дня нашего подношения. Если нам удается украсть что-то из другого храма, он принимает нас в свой дом, а наше положение зависит от сложности ограбленного святилища. Это была одна из причин, почему я так стремился навестить тебя. Я хотел поблагодарить тебя за помощь и доказать, что достаточно искусен, чтобы снова прорваться сквозь защиту Хрейнасты. В прошлый раз я был слишком небрежен, и ее жрицы извлекли урок. Пробраться внутрь незаметно на этот раз было куда сложнее.

— И тем не менее тебе это удалось, — произнесла я.

— Разумеется. — Он игриво нахмурил брови. — Я должен был показать тебе Метки Вараса. Тебе не дозволено мазать кожу пеплом его священных огней, пока он не примет тебя как одного из своих Воров. Эти метки помогают скрываться в тени, но сначала ты должна доказать, что обладаешь достаточными навыками, чтобы справиться без его помощи.

— Мне нравится. — Я шагнула ближе, но замерла, когда его грудь взметнулась от моих движений.

— Спасибо. — Его дыхание сбилось, и моя нога уже было дернулась назад. — Не уходи, — прошептал он. — Останься. Пожалуйста, останься. Прости. Просто от кровати до лунного света было слишком далеко, чтобы тебя разглядеть, и… — он замолчал. — Впрочем, неважно.

— Что ты собирался сказать? — Мне не стоило спрашивать. Я не могла знать его ответа. Метки Вараса были безопасной темой. Они говорили о преданности нашим богам, о верности нашим храмам, но если бы он озвучил то, о чем думал, он уже никогда не смог бы взять эти слова назад. Я знала, что его признание перекроит меня до самого костного мозга.

Он помолчал какое-то время, изучая меня, и его глаза потемнели.

— Я никогда не видел никого красивее тебя. Я говорю это самым почтительным образом, но ты божественно прекрасна. Мне почти стыдно делить с тобой один воздух.

Теперь настала моя очередь смеяться, и румянец залил мои щеки так же темно, как сажа на его лбу.

— Прости, — пробормотал он, и косточки в моей груди задрожали от мощи его голоса. — Обещаю, я больше не скажу ничего подобного. Я не хотел проявлять неуважение к твоим обетам. Я здесь потому, что ты помогла мне… и потому, что я понимаю одиночество. Я прочел его в твоих глазах. Я увидел того, кому нужен друг, а я как раз тот, кому не помешало бы то же самое.

— Ты тоже одинок? — Я села на край матраса, поджав холодные пальцы ног под юбки.

— Всю свою жизнь. — Его признание разбило меня на миллион осколков. — Но это унылая тема, а у меня отличное настроение. Меня приняли в воры, и после двух месяцев неудач я наконец сообразил, как прорваться сквозь защиту твоего храма. Я здесь, чтобы дарить тебе улыбки, а не слезы.

Я подарила ему то, чего он хотел, и луна засияла ярче в ответ на его улыбку.

— Впрочем, я бы не возражала, — произнесла я.

— Против чего?

— Если бы ты поделился со мной своими печалями.

— Возможно, так и сделаю. — Его улыбка сменилась на искреннюю благодарность. — Но я думаю, нам стоит начать нашу дружбу с празднования.

— Я бы с удовольствием.

— Отлично. — Он подался вперед еще сильнее, его руки соскользнули из-за спины, и он уперся ладонями в колени. — На следующей неделе я отправляюсь на свое первое задание. Хочешь послушать о нем?

Я с энтузиазмом кивнула, игнорируя предупреждения, вовсю голосившие в моей голове, и его хриплый голос пустился в увлекательный рассказ о городе, куда ему предстояло отправиться, и о людях, которых ему поручили ограбить. Он говорил глубокой ночью, его мягкий раскатистый бас звучал как колыбельная, и каждый раз, когда его история подходила к концу, я находила новый вопрос. Еще один повод заставить его говорить, и он одарял меня всем, о чем я просила. По мере того как ночь сменялась рассветом, мои веки становились тяжелыми, пока я наконец не растянулась на матрасе, едва способная разобрать его слова.

Когда я резко проснулась, солнце уже стояло высоко в зените, а Кейда рядом не было. Я снова осталась мучительно одна. Единственным доказательством того, что он вообще приходил, было одеяло: обычно оно лежало сложенным в ногах моей постели, а теперь укрывало меня.

Осознание

СЕЗОН ЛЬДА, ЦИКЛ 78919

Отсутствие Кейда ощущалось так, будто с моих глаз сорвали плотную завесу. Я всегда знала, что одинока — чистый объект, вознесенный на пьедестал, к которому нельзя прикасаться, — но его беседы открыли мне болезненную правду о моей изоляции. В дни, последовавшие за его визитом, я наблюдала за жрицами и другими ухоженными сосудами. Они все собирались вместе, разделяя тайную дружбу, и именно в тот момент я осознала, что не принадлежу никому. Я была священной реликвией, жертвенным ягненком, и — то ли из зависти, то ли из осторожности — остальные обитательницы храма избегали моего общества. Они были вежливы. Они были добры, но никогда не предлагали мне свою дружбу или доверие. Как я могла этого не замечать? Даже в детстве семья изолировала меня. Я не помнила ни тепла мамин объятий, ни звонкого смеха братьев и сестер. Сколько я себя помнила, существовали только я и моя судьба. Я принадлежала Хрейнасте с самого рождения, и понадобился вор с голосом демона, чтобы показать мне, насколько я одинока и как сильно голодаю по обычному теплу.

Неделю спустя мои родители навестили храм. Моему отцу запрещалось входить во внутреннее святилище, но матери, как женщине, разрешили пройти. Однако она даже не прикоснулась ко мне, ведь все ее улыбки были обращены к другим верующим. Я принесла гордость своей семье. Избранная послушница Чистейшей, самая святая дочь во всем Сент-Энте. Слезы боролись с моим упорством, пока я смотрела, как она молится. Я жаждала ее ласки, ее внимания, ее признания, но она не предлагала ничего. Для нее я была лишь вещью, и это осознание прорезало зазубренную дыру в моей груди. Мне даже не нужно было, чтобы она меня обнимала. Я просто надеялась, что она встретится со мной взглядом и спросит, как у меня дела, но она ушла, произнеся молитву и отвесив поклон. И то, и другое было адресовано алтарю, а не ее собственной дочери.

Я дождалась, пока останусь одна, чтобы выплакаться. Это была огромная честь — то, что Хрейнаста выбрала именно меня. Быть частью ее дома считалось привилегией, и я искренне хотела служить ей.

Но я скучала по Кейду. Я скучала по тому, как его глаза видели Селлу, а не сосуд.

Я ненавидела себя за эти мысли. Я ненавидела то, как вдруг почувствовала себя чужой в собственном доме, в собственном теле. Я плакала еще сильнее оттого, что самым добрым человеком, которого я знала, оказался опасный преступник.

Сквозь пелену слез я заметила отца на улице и подкралась ближе к перилам балкона, где обычно пряталась. Послушницам строго возбранялось приближаться так близко к мужской половине храма, но после десяти лет разлуки я отчаянно надеялась, что кто-то из родителей покажет: я им небезразлична. Я мысленно умоляла его поднять глаза. Доказать, что он любит меня.

Он разговаривал с другими мужчинами, молясь у внешнего алтаря; его гордость была настолько раздута, что я удивилась, как он сам не взлетел к солнцу и не сгорел заживо. После долгих минут махания рукой сквозь решетку в надежде привлечь его внимание, я в поражении опустилась на пол. Мой отец молился в храме, где он оставил свою дочь, но он даже не собирался взглянуть на собственную плоть и кровь. Ему нужны были похвалы окружающих, а не я. Никогда не я. Он ушел, так и не заметив, что я нахожусь всего в нескольких футах над ним, и я крепко зажмурилась, сдерживая слезы, пока в темноте не возникло лицо Кейда. В моем воображении он стоял внизу у внешнего святилища, и я знала: если бы он пришел молиться, то не ушел бы до тех пор, пока его взгляд не встретился с моим. Пока его иссеченные шрамами губы не дрогнули бы в улыбке, способной сдвинуть земную ось.

После этого я стала спать лицом к окну. Мне хотелось быть начеку, когда он вернется — если вернется. Варас отправил его на опасное задание. Вещь, которую он хотел украсть, была такой, которую еще ни одному вору не удавалось заполучить. Я не была знакома с Варасом или его порядками, но каждую ночь молилась ему о безопасности Кейда. Даже если он больше никогда не перелезет через храмовые стены, я хотела, чтобы этот человек, окутанный одновременно тьмой и светом, оставался жив и невредим.

Три недели я молилась. Три недели я ощущала его отсутствие с такой силой, в какую не могла даже поверить, а затем, на рассвете четвертой недели, порыв ледяного воздуха ударил мне в лицо как раз в тот момент, когда я погружалась в сон. Улыбка, которую морозный ветер принес на мои губы, была чистейшей радостью, и когда мои глаза распахнулись, крупная фигура Кейда, карабкающегося через мое окно, озарила мой мир.

— Привет, друг, — произнес он, рухнув на диванчик, а его волосы выбились из кожаного шнурка и упали на глаза. — Скучала?

— Может быть, — подразнила я его, но по тому взгляду, что он бросил на меня, стало понятно: он раскусил ложь. Я скучала по нему до боли в груди.

— Ну, это было то еще приключение, — выдохнул он, откидывая назад выбившиеся пряди. — И под словом «приключение» я подразумеваю, что больше никогда в жизни не хочу повторять это. Клянусь именем Вараса, это были худшие три недели в моей жизни.

— Настолько сложная работа? — спросила я.

— Настолько опасная работа.

— Наверное, мне лучше не знать? — Мне нужно было узнать о нем абсолютно все, но я боялась, что если он расскажет об опасности, мой сон начнут терзать кошмары.

— Пожалуй, да, — пожал он плечами. — Но я все равно тебе расскажу, потому что уже три недели не разговаривал ни с кем добрым, а мне нравится, когда ты слушаешь мои истории.

— Мне нравится их слушать.

— Вот только говорю всегда я. — Он откинулся назад, словно бог-конг на троне, и я невольно подалась ближе к нему, настолько манящим было его притяжение. — В один прекрасный день тебе придется рассказать мне одну из своих историй, мой друг.

— Моя жизнь не такая полная приключений, как твоя.

— Мне все равно, — пожал он плечами. — Я все равно хочу послушать. Если я все выложу, пообещаешь рассказать что-нибудь взамен?

— По рукам. — Я подняла руку, словно скрепляя официальную клятву, и он так красиво рассмеялся над моей неловкостью.

— Чудесно. — Он подался вперед, и азарт зажег золотистые крапинки в его глазах. — С самого начала все пошло наперекосяк, и моя черная полоса началась с громкого и упрямого осла.

Глава четвертая

— Незнакомец? — спрашиваю я, пробираясь сквозь снежные заносы. — Если я не вернусь, ты возьмешь то немногое, что я нашла от него, и предашь его земле?

Я оставила коня и запертый ларец на попечение ошеломленного деревенского жителя, прежде чем устремить свой взор на гору, но если мне не суждено пережить это зло, я не хочу, чтобы его последним пристанищем стал запертый ящик. Я хочу, чтобы его тело было отдано земле по-настоящему.

— Разумеется, мое дитя, — отвечает его безмолвный голос.

— Спасибо.

— Хотя я предпочел бы, чтобы ты вернулась.

Я смеюсь.

— Даже присягнувшие Ловцу охотники не могут отвоевать свой город. Я же вовсе не охотница. Каковы мои шансы?

— Ты и не потомок людей, которые зарезали его жену.

Он прав.

— Но боги все равно отвернулись от меня.

— Горе зовет горе, и ты носишь свое, как плащ. Лавек носит свое как щит. Вы не так уж сильно отличаетесь друг от друга.

— Думаешь, он мне поможет?

— Нет. — Его смешок звучит мягко. — Ты же знаешь, он не может. Тебе придется сделать это в одиночку.

— Тогда к чему ты завел о нем речь? — Я чувствую раздражение.

— Потому что он волен ходить по этой горе, — продолжает Незнакомец. — Хрейнаста не может запретить ему это. Разве это не помощь твоему делу, если он случайно окажется перед тобой? Если он остановится в единственном месте в метели, которое скроет тебя от глаз зла?

— Прямо как подержать меня за руку. — Я усмехаюсь, повторяя его слова из храма.

— Нет никаких законов против того, чтобы держать тебя за руку, идти или дышать. Так что нет, он тебе не поможет, но я чувствую на этой горе нотку удачи.

— Надеюсь, ты прав. — Я совсем не чувствую себя везучей. Мои пальцы уже окоченели от холода. — Я не хочу закончить этот день в виде изорванных клочьев… Если я умру, ты похоронишь меня рядом с его останками? Я хочу покоиться в земле вместе с ним.

— Разумеется, мое дитя. — Его голос звучит мягко, почти нежно, и это меня удивляет. — Но хватит просить меня кого-то хоронить. Это утомляет.

Я смеюсь, качая головой, пока вдали показываются руины.

— Хотелось бы, чтобы ты был здесь.

— Я здесь. Я всегда с тобой.

— Ты же понимаешь, о чем я. — Мне страшно. Не хотелось бы этого признавать, но это так.

Снег закручивается в порыве ветра справа от меня, и мое сердце замирает. Тигры? Неужели они уже нашли меня? До города еще далеко.

— Ты не одна, дитя, — произносит Незнакомец, когда снежинки оседают с неестественным вихрем, но в его тоне нет тревоги или беспокойства, и я все понимаю. Я не одна. Лавек здесь. Он не ступит в наш мир, пока его храм не будет очищен, но его дух наблюдает. Я рада, что пролила кровь на его алтаре.

Я наконец достигаю заброшенного города, и даже разрушающийся под тяжестью столетних снегов, он захватывает дух. Высеченный прямо в самой горе, он сливается с природой, являясь домом, предназначенным для бога, и желание Лавека вернуться висит в воздухе густым туманом. Покинутая мной деревня кажется жалкой пародией на это величественное строение, и я пытаюсь представить, как оно выглядело до того, как зло похитило его великолепие.

Серая каменная кладка кое-где гладкая, а местами острая, как бритва, проступает сквозь лед. Некоторые строения маленькие и скромные, в то время как другие возвышаются над землей, исчезая в метели. Мое воображение сдувает сугробы с улиц и возвращает жизнь в пустые окна. Я позволяю себе на мгновение представить Великого Охотника, идущего среди своего народа. Я делаю вид, что северяне встретили его тайную невесту с распростертыми объятиями, а не позволили магии раскроить ее на кусочки на съедение падальщикам. В моей воображаемой сцене влюбленные обнимаются. Играют дети. Животные разгуливают на свободе. Это прекрасное зрелище. То самое, которое я так хотела бы увидеть, и я гадаю, что бы он подумал, будь он здесь со мной. Мне никогда не разрешалось выходить за пределы храмовых стен. Мои знания о мире черпались из его историй. Его рассказы о богатых купцах и их спрятанных драгоценностях, об ассасинах и их оружии, о землях, которые я не могла постичь умом. Ему нравилось рассказывать мне все это так же сильно, как мне нравилось слушать, и теперь наши роли поменялись. Я воочию наблюдаю чудеса и ужасы этого мира, а он лежит, запертый в коробке. Меня передергивает, но вовсе не от холода.

Низкий рык вырывает меня из раздумий, и я моментально замираю. Вся гора стихает, словно даже буря страдает от ужаса перед хищниками, и я карабкаюсь на голое дерево, чтобы получше осмотреть окрестности. Мне открывается еще большая часть города, и лучше бы я этого не видела, ибо я замечаю, как близко пробирается чудовище. Чисто-белый, с тонкими черными полосами, настолько высокий, что его лопатки достали бы мне до груди. Этот тигр — сплошная грация, жестокость и зловещая красота. Одно из многих созданий, познавших вкус человеческой плоти. Один из многих монстров, жаждущих ее.

Второй раскатистый рык отвечает первому, и едва заметное движение вновь вздымает снег в глубине города. Я молюсь, чтобы они не уловили мой запах на ветру. Если они начнут охоту на меня, у меня не будет ни единого шанса, и мои глаза судорожно шарят по замерзшим зданиям. Где-то там находится его частичка, но у меня нет роскоши тратить время на поиски. Эти звери никогда не позволят мне рыскать по их территории. Моя единственная надежда на выживание — незаметно проскользнуть мимо их рядов. Мои легкие обжигает ледяное дыхание. Кора дерева шершаво давит в спину. Где же он? Куда они его спрятали?

Вихрь танцующего снега привлекает мое внимание, и у меня скручивает живот. Я узнаю этот узор. Я знаю, кто ступает там, и я знаю почему, но от этого осознания мои внутренности завязываются узлами. Вихрь растворяется в ничто перед самым дальним зданием. Истинный храм Лавека. Именно там покоятся его кости. Его вход был высечен прямо в горной вершине в задней части города. Гладкий камень отвесной скалы и внушительная высота делают попытку обойти этот город с фланга невозможной. Чтобы добраться туда, мне придется пересечь запутанные улицы, а в таком долгом пути с кровожадными хищниками на хвосте не выжить никому.

Голос Незнакомца проникает в мой мозг, но я не слышу его слов. Мне никогда не справиться. Расстояние слишком велико, враг слишком свиреп. На секунду я не могу понять, как они спрятали его здесь. В Сиватаге? В оскверненном храме Смерти? В этих местах невыразимых ужасов, но затем я вижу обагренное кровью лицо Войны, и до меня доходит. Валька сам доставил его кости. Это вполне логично, учитывая, что именно Валька искромсал его на кусочки, и от этого воспоминания меня едва не тошнит. Разумеется, Война и его любовь к жестокости беспрепятственно разгуливали среди этих…

— Черт возьми, Селла, беги! — Я улавливаю панику в голосе Незнакомца и чуть не падаю с дерева от его отчаянного тона. — Почему ты не отвечаешь мне, девочка? Шевели ногами!

Низкий рык — это единственное предупреждение, которое я получаю перед тем, как тигр прыгает на ветвь за моей спиной. Монстр воплощает в себе грацию и голод, и, не раздумывая, я бросаюсь на землю. Лодыжка подворачивается, посылая пронзительную боль вверх по ноге, а ладони царапают лед; я отчаянно карабкаюсь вперед, пока за моей спиной грохочет ярость зверя.

Я дура. Проклятая богами дура. Я так переживала из-за тварей впереди, что совершенно не заметила ту, что зашла с фланга, и теперь я загнана в ловушку со всех сторон. Мне никогда не выбраться.

— Беги, черт побери! — орет Незнакомец в моем мозгу, но снег слишком плотный, слишком глубокий, слишком безжалостный. Тигр совершает прыжок с дерева, приземляясь абсолютно бесшумно, и я сжимаю зубы, готовясь к смерти.

Снег закручивается справа от меня, и, не колеблясь ни секунды, я бросаюсь туда. Я пробираюсь сквозь сугробы к зданию с выбитой дверью. Я понятия не имею, как бегство туда может меня спасти, но если Лавек идет передо мной, то я последую за ним.

Тигр испускает воинственный клич, дикий крик голода, и три других раскатистых голоса отзываются ему эхом, в то время как я ныряю в проем. Я чувствую ветер у себя за спиной, горячее дыхание на коже, но в ту секунду, когда мое тело переступает порог, все здание содрогается. Когда зубы не впиваются в мою плоть, я резко оборачиваюсь и оказываюсь лицом к лицу с белыми глазами. Мой страх бьет под дых, и будь я хоть на полфута ближе, клыки этого монстра вонзились бы мне прямо в лицо. Но при всей своей рычащей ярости оно не может до меня добраться. Дверной проем слишком узок, чтобы его плечи смогли протиснуться сквозь него. Трещины в камне разбегаются спиралью от удара, но создание застряло. Я разражаюсь безобразными слезами, в то время как тигр давит на строение. Давит и давит, но все без толку. Ему не пролезть.

— Беги, дитя, — приказывает Незнакомец, и я бросаюсь наутек.

Вернувшись в метель, я мчусь по пустынным улицам. Мой мозг пытается выстроить путь к храму, но запутанный лабиринт домов выглядит как искривленный скелет. Я не знаю, где нахожусь, а рычание становится все ближе. Три, четыре, шесть. Они смыкают кольцо. Мои легкие горят.

Я сую пальцы в сапог и вытаскиваю кинжал. Его лезвие не ровня их клыкам, но этот надежный вес возвращает мне почву под ногами. Я цепляюсь за рукоять так, будто это его руки, будто это его теплая кожа тащит меня вперед, а не мой собственный кружащийся от страха ум. Я замечаю движение наверху, но не поднимаю глаз. Тигры преследуют меня по крышам. Какая же я маленькая и легкая добыча. Я снова и снова повторяю его имя. Если мне суждено умереть, я умру с его именем на губах.

Тигр наверху прыгает с крыши, и я бросаюсь вбок. Я проламываю гнилую дверь и пролетаю сквозь дом, к которому не прикасались целый век. Воздух здесь застоявшийся и древний, но отсутствие снега позволяет мне беспрепятственно промчаться по полу к противоположному выходу. Через секунду я снова вылетаю на холод, но не успеваю сделать и трех шагов, как замираю на месте. Я выругиваюсь со смешком и отступаю назад, в укрытие этого ставшего гробницей дома.

Там, свернувшись в углу, лежит тело охотника, сохранившееся в идеальном состоянии. Его внутренности выпали из распоротого живота и скованы багровым льдом, а некогда голубые глаза остекленели в вечном сне, но меня привлекает вовсе не его разорванная плоть. Меня привлекает оружие, зажатое в его замерзших пальцах. Сто циклов этот человек лежал здесь холодный и одинокий, со стальным мечом у бока. Моя душа поет, когда несколькими точными ударами ноги я освобождаю клинок из ледяного пленения.

— Спасибо, — говорю я мертвецу. Говорю Незнакомцу. Говорю Ловцу. Лезвие все еще остро как бритва, и я прячу кинжал обратно в сапог. Я не фехтовальщица. Я не была предана Вальке и его любви к войне. Меня не воспитывал Лавек с его требованиями крови, но я была крещена в огне отчаяния и сердечной боли. Возродилась в пытках и страданиях. Идите же, о древнее зло. Снесите мою голову с плеч. Я отвечу вам тем же.

Я произношу его имя дважды, выбегая на холод, но тигр преграждает мне путь. Судя по рычанию за спиной, второй отрезает мне путь к отступлению. Я произношу его имя в третий раз, в четвертый. Я умоляю его память остаться со мной и придать мне сил. Я произношу его имя в пятый раз, и монстр идет в атаку.

Я слишком ошеломлена, чтобы двинуться с места, наблюдая, как создание рассекает снег. Он ростом с меня, его мускулы мощнее всего, что мне доводилось видеть. Он убьет меня за считанные секунды. Переломает мои кости, как сухие ветки, и я закрываю глаза, чтобы представить лицо моего любимого. Не его прекрасное лицо, украшенное следами сажи. Нет, я представляю его лицо в самом конце. Боль. Пытки. Агонию. Я вспоминаю его крики. Я вижу воочию, как Валька заставлял его оставаться в сознании, пока все не закончилось. Вот что вызывает мое воображение — уничтожение человека, которого я люблю, а не красоту его улыбки и шрама на губе, его сверкающих глаз с золотистыми искорками. Желчь подступает к горлу. Я никогда не проигрываю тот момент в голове. Я никогда не позволяю себе вспоминать тот день. Он преследует меня в кошмарах, но теперь я заставляю себя. Я чувствую запах его крови и черной магии. Я погружаюсь в его страх. Это наполняет меня нечестивой яростью, и тогда мои глаза открываются.

Тигр уже настигает меня, совершая прыжок для смертельного удара, но с той грацией, которой он обучал меня на протяжении цикла украденных полуночей, я делаю низкий выпад и вонзаю клинок снизу вверх. Тигр ревет, и я распарываю его от горла до брюха, а его внутренности дождем проливаются на меня. Когда он падает в снег, все кругом окрашивается в багровый цвет, но это его кровь, а не моя.

— Это, — громко и четко произношу я, чтобы гора услышала меня, — было за Кейда.

Я поднимаюсь на ноги и встречаю взгляд второго зверя, а кровь уже замерзает на моей коже. В глазах этого чудовища читается месть. Месть наполняет все мое тело, пропитывая каждую клетку моего существа. Мы не равны. Но у меня есть причина выжить, убивать, красть, причинять боль и неистовствовать. Это пожирает меня. Владеет мной. Ведет за собой. Мне нужно жить сильнее, чем этому существу нужно охотиться. Он рожден злом. Я рождена любовью. Мы не одинаковы.

Я испускаю боевой клич, убегая от нового врага и оставляя за собой след из плоти и крови. Тигр рычит позади, и ему вторят еще два голоса; я резко беру вправо, запрыгиваю на обрушенную стену и взбираюсь на крышу — совсем так, как учил меня он. С этой высоты я вижу древний храм Лавека. Я так близко. И в то же время так далеко.

Я заставляю ноги двигаться быстрее. Два тигра преследуют меня снизу. Еще три идут по пятам сверху, по крышам, но я не останавливаюсь. Впереди показывается провал, я совершаю прыжок, но снег под ногами осыпается. Я соскальзываю с края, в последний момент успевая ухватиться за выступ, и пока мои окоченевшие пальцы подтягивают меня в безопасность, боль пронзает икру. Я кричу от агонии, проклиная все на свете, плюясь и бушуя. Кровь уродливыми пульсациями бьет из моих вен, замерзая на белоснежном снегу, и я почти смеюсь. Когда-то чистая, теперь я осквернена. Мой грех запятнал мою душу точно так же, как сочащаяся кровь пачкает землю.

— Смотри вперед, дитя.

Я вздрагиваю от голоса Незнакомца как раз вовремя, чтобы увидеть, как тигр, распоровший мне икру, прыгает на крышу. Забыв о покалеченной ноге, я сжимаю рукоять меча, направляя его вверх на монстра. Лезвие пробивает челюсть зверя и выходит наружу через череп, убивая его в момент приземления на мое лежащее тело. Его невыносимый вес сдавливает мне грудь, но после отчаянных минут мне удается выбраться из-под трупа. Моя лодыжка подкашивается, когда я пытаюсь бежать, и с тоскливым осознанием я понимаю, как сильно зверь разодрал мне ногу. Адреналин позволил мне совершить последнее убийство, но в конце концов это зло победит.

— А это, — выплевываю я сквозь злые слезы, — было за жену Лавека.

Я с тошнотворным хрустом вырываю клинок из мозга зверя. Эти тигры здесь потому, что черная магия разорвала жену в клочья. Я здесь потому, что бог разорвал мужа на куски. По крайней мере, я преподнесла обоим их душам немного мести перед смертью.

Снег свирепеет, превращаясь в бурю, и мое дыхание замирает. Еще один тигр. У меня больше нет сил сражаться. Я уже чувствую, как потеря крови размывает грани моего сознания.

— Незнакомец, — произношу я. — Прощай.

Он не отвечает. Его молчание ранит.

Я сжимаю рукоять меча и поворачиваю ноющее тело в сторону поднявшегося шума. Жаль, что загробной жизни не существует. Жаль, что Хрейнаста изгнала Смерть. По крайней мере, тогда конец не был бы столь жестоким. Моя душа смогла бы воссоединиться с его душой. Вечность принадлежала бы нам двоим, но меня встретит лишь ничто — точно так же, как и его.

Я готовлюсь к смерти, но никакой тигр не появляется. По мере того как снег закручивается вихрем, очертания обретают форму, и, словно появившись из воздуха, на крышу ступает мужчина. Вздох застревает у меня в горле. Он — самое высокое существо из всех, что я когда-либо видела, он выше даже Кейда. Его рост достигает по меньшей мере семи футов, а телосложение широко и мощно — сплошная сила и грация. Его длинные светло-русые волосы падают на спину, наполовину собранные косами и шнурами. Он ужасен и прекрасен одновременно, его массивное тело облачено в меха и кожу, и я теряю способность дышать. Я никогда не чувствовала столь опьяняющей мощи. Я никогда не видела столь великолепной красоты. Его голубые глаза настолько светлые, что кажутся почти белыми, и на мгновение в моей памяти вспыхивают глаза Незнакомца, но в отличие от тех ослепительно-ровных белых сфер, у этого пришельца есть едва заметные радужки и зрачки. Рваный шрам пересекает его горло, а второй обезображивает руку. Я вглядываюсь в них, но все, что я вижу — это шрам, разрезавший идеальные губы. Губы, которые обожали меня, хвалили меня, утешали меня, и я понимаю, кто этот новый незнакомец.

Лавек. Бог Охоты вернулся в мир людей.

Я смотрю вниз на лужу крови, растекающуюся под тигром, и, словно напоминая мне об этом, Лавек воскрешает в памяти слова деревенского жителя. Он поклялся вернуться лишь после того, как зло, забравшее его невесту, будет уничтожено. Вокруг бродит немало других тигров. Я слышу их охотничьи рыки, но когда я убила этого монстра, я посвятила его жене Лавека. Первую жертву — Кейду. Вторую — ей. Это была моя жертва ради обоих наших потерянных возлюбленных, и к моему ужасу, я осознаю, что именно безбожная девчонка вернула Великого Охотника на наши земли.

Пока моя кровь покидает вены, унося с собой жизнь, я пачкаю пальцы в смерти тигра. Лавек требует плотских жертв, и на дрожащих ногах я приближаюсь к богу. Трясущимися руками я наношу метки на каждую из его щек. Он настолько высок, что ему приходится наклониться, чтобы я могла дотянуться, и когда я заканчиваю, он неожиданно для меня берет мою руку в свою. Я испуганно взвизгиваю. Ни одно божество никогда не касалось меня в своем истинном облике, но он просто стирает излишки багровой крови с моих ладоней. Я ожидаю, что он заберет кровь себе, но он поднимает пальцы и, начиная со лба, проводит три линии вниз через мой нос, губы и горло. Раскрашенная кровью, я все понимаю. Теперь я его охотница. Лавек даровал мне свою милость. Безбожная девчонка, грешница, оскверненная. Женщина, которая понимает его сердечную боль и отомстила за его страдания. Мы одинаковы, и я принадлежу ему. Тепло наполняет мою грудь, и икра перестает болеть. Я смотрю вниз и не вижу ничего, кроме новой кожи. Его благословение исцелило меня, и внезапно я ощущаю присутствие Незнакомца. У меня никого не было. Теперь у меня есть Незнакомец и Великий Охотник. Скоро у меня будет мой вор.

Лавек молча проходит мимо меня и подбирает брошенный меч. С грацией и силой, которыми может обладать лишь бог, он спрыгивает с крыши и оказывается перед собравшимися тиграми. По меньшей мере дюжина людоедов преследует мой запах, и под мастерский взмах клинка его мощный голос проносится грохотом по всему городу:

— Беги.

Я бегу изо всех оставшихся сил, и Лавек следует за мной, уничтожая зверя за зверем. Я усмехаюсь словам Незнакомца. Бог не помогает мне. Во всяком случае, по-настоящему. Он просто стоит передо мной в метели, закрывая меня от взглядов чудовищ.

— Ты еще не выбралась из огня, — произносит голос Незнакомца. Я закатываю глаза на его выбор слов, но прислушиваюсь к предупреждению и прорываюсь сквозь бесконечную белизну. Мои легкие горят от ледяного воздуха, ноги ноют от напряжения, и под песню рычания и смерти я врываюсь в храм. Я мчусь внутрь, мое сердце поет от радости при виде еще одной его частички, но этот восторг угасает, не успев пустить корни. Я только что ввалилась в логово тигров — та дюжина снаружи была лишь малой точкой отсчета того, что ждет меня здесь.

Дружба

СЕЗОН ОТТЕПЕЛИ, ЦИКЛ 78920

Сажа вокруг глаз Кейда едва скрывала синяки. С тех пор как он забрался в мою комнату, он почти не произнес ни слова, и мои пальцы так и чесались откинуть его волосы назад и заключить его в объятия. Не потому, что я желала согрешить. Не потому, что он был запретным плодом, манящим на недосягаемом расстоянии. Я хотела обнять его, потому что каждый дюйм его тела шептал о перенесенной им боли. Мне безумного хотелось утешить его и забрать его страдания. Обычно во время визитов он рассказывал о своих приключениях, но теперь он молча прислонился к стене. Сказал лишь, что успешно выполнил задание, но дорогой ценой.

Без предупреждения Кейд встал и открыл окно. Одетый в черное, с волосами чернильными, как полночное небо, с лбом, покрытым пеплом, он был демоном ночи, ангелом грации. Он двигался с ловкостью и силой, его властное присутствие казалось почти неестественным. Все в нем — от иссеченных шрамами губ и затвердевших мышц до золотистых искорок в глазах — кричало об опасности, сплетало истории во тьме. И все же я могла бы смотреть на него до конца своих дней и ни капли не испугаться. Он стал моей любимой частью существования, вдыхая жизнь в уголки моей души, которые давно умерли. За столь короткое знакомство этот потрясающий мужчина вырезал рваную рану в моем сердце и зарылся глубоко внутри. Это было грубо и кровоточаще, все еще саднило на месте разрыва, но я крепко держала эту боль. Я никогда не хотела освободиться от него. Я не могла объяснить его значимость для меня. Он был вором. Чужаком. Грешником, но он звал меня так, как, я и не думала, одна душа может звать другую. Возможно, все дело было в моей наивности и одиночестве, но что-то надломилось внутри меня. Надломилось, треснуло и разбилось вдребезги. Я уже никогда не буду прежней.

Мое сердце упало, когда Кейд стал выбираться в ночной воздух. Его визит оказался слишком коротким, едва заметным вздохом в моей удушливой неделе, и я была совершенно не готова отпускать его в большой мир. Я приготовилась к ужасному прощанию, но затем его уставший взгляд встретился с моим.

— Идем. — Он жестом поманил меня за собой. — Теперь, когда лед растаял, ты вполне справишься с подъемом.

— Подъемом? — испугалась я. — Я не могу покинуть храм.

— Мы не уходим. Я хочу показать тебе, как я пробираюсь внутрь. — Он согнул пальцы, подзывая меня ближе. — Давай заберемся на крышу. Там есть ровная площадка, где нас никто не заметит, и оттуда виден весь Сент-Энт. Пойди со мной, Селла, прошу.

Я пошла бы за ним куда угодно, стоило ему лишь попросить.

— Я научу тебя карабкаться, — произнес он, пока я направлялась к окну. — Я научу тебя всему, чему захочешь.

Мне хотелось, чтобы он научил меня всему, но я боялась выйти из своей комнаты. Каждая секунда, проведенная с ним, была актом неповиновения — бунтом против призвания, с которым я была связана. И все же щемящее одиночество прожгло в моей душе дыру, которую присутствие Кейда заполняло так пронзительно и до конца, что края этой раны трещали по швам.

— Я не позволю тебе упасть. — В его глазах плескалось отчаяние, когда он умолял меня довериться ему, и впервые у меня возникло отчетливое ощущение, что Кейд нуждается во мне гораздо сильнее, чем я в нем.

— Дело не в этом, — ответила я, делая шаг ближе. — Ты не сможешь меня поймать, но дело не в этом.

Он вздрогнул, и мои слова напомнили ему о том, насколько одинокой была моя жизнь.

— Тогда я уйду.

— Мне страшно, — выпалила я до того, как его черные волосы скрылись из виду. — Это… — я обвела рукой пространство между нами, — …не то, кем я являюсь. Я предназначена Хрейнасте, и каждый раз, когда ты предлагаешь мне свою дружбу, я чувствую, как моя душа разрывается надвое. Богиня уже заявила на меня права. Я ничего не могу дать тебе.

— Я ничего не хочу у тебя забирать. — Убежденность укрепила его голос. — Я хочу отдать тебе все. Я здесь не для того, чтобы нарушать твои обеты. Одинокая девочка просто помогла одинокому мальчику, и мне нравится свет в твоих глазах, когда мы вместе. Как это может быть грехом? Как желание быть твоим другом может быть неправильным?

— Я должна оставаться чистой. — Мои стены рушились.

— И ты останешься. — Он улыбнулся. — Я не отниму этого у тебя. Я не заберу у тебя ничего, что ты не отдашь добровольно. Если ты хочешь, чтобы я ушел, я уйду, и, несмотря на все разочарование, больше не вернусь.

— Зачем ты навещаешь меня? — Я искала хоть какую-то причину принять его предложение. Отослать его и забыть его иссеченные губы и солнечную улыбку.

— В этом мире есть жестокость. Жестокость, которую ты никогда не видела, но я — да. Ненависть, смерть и разрушение, но есть и покой, и я нахожу его с тобой. Ты — мой первый настоящий друг.

— Ты — единственный друг, который у меня когда-либо был. — Я сломалась под тяжестью этого признания.

— Так поднимись со мной. Всего лишь на крышу. — Он поманил меня вперед. — Клянусь священным огнем Вараса, я не притронусь к тебе.

«Будь смелой!» — кричал мой дух. Будь смелой. Будь смелой. Будь смелой. Я шагнула к окну.

— Ставь руки и ноги туда же, куда и я, — проинструктировал Кейд. — Этот подъем простой.

Он взмыл вверх, и его мощное тело взбиралось по стенам храма так, словно он состоял из дыма, а не из плоти. Я заглушила мольбу в животе, умолявшую меня вернуться в безопасность, и последовала за ним. Он был воплощением грации, в то время как я — полным бедствием, но его слова оказались правдой. Подъем не составил труда, и уже через несколько минут мы стояли под усыпанным звездами небом.

Прохладный воздух коснулся наших тел. Лед наконец отступил, и Сато, Богиня Урожая, окружила нас медленно оттаивающим ветерком. Земля все еще выглядела мрачной, деревья стояли обнаженными, но они гудели от предвкушения, пока она готовилась к грядущему плодородию. Земля умерла, готовясь к своему перерождению, и именно так я чувствовала себя, стоя на этой крыше рядом с высоким Кейдом. Встреча с ним породила во мне что-то совершенно незнакомое. Я лишь надеялась, что этот урожай станет благословением, а не проклятием.

— Ты всегда хотела присягнуть Хрейнасте? — спросил он, нарушая тишину.

— Мои родители пообещали меня ей при рождении, а затем отдали под ее защиту, когда мне исполнилось десять.

Он посмотрел на меня в шоке.

— Это была не твоя воля?

— Конечно, моя. — Я отступила назад, создавая дистанцию как защитный барьер, отстраняясь от собственных эмоций. — Служить Чистейшей — это привилегия. Как я могу хотеть чего-то еще?

— Я не это имел в виду, — смягчил тон он. — Присяга богам — это обязательство на всю жизнь. Это и честь, и жертва, а жрицы Хрейнасты призваны жить более святой жизнью, чем большинство остальных. Это слишком большой груз для ребенка, которого заставили сделать выбор. Большинство храмов отказывают детям, призывая их подождать до подросткового возраста, чтобы осознанно заявить о своем решении, когда они достигнут совершеннолетия.

— Меня никто не заставлял, — возразила я.

— Значит, ты довольна своим призванием? — Я видела, что он мне не верит, но ради меня он сменил тему. — Это хорошо.

— Да, — произнесла я вслух. — Нет. Я хочу коснуться твоей покрытой шрамами губы и почувствовать обезображенную плоть под своими пальцами, — кричала я про себя.

— Это… Впрочем, неважно. — Он присел.

— Что это? — Я последовала его примеру, сохраняя дистанцию.

— Правда ли, что когда Хрейнаста вселяется в тело, душа сосуда перестает существовать, пока богиня не покинет его?

— Они не перестают существовать.

Он с облегчением выдохнул.

— Слава Варасу.

— Душа не исчезает, а погружается в сон. Хрейнасте не нравится, когда другие существа разделяют ее тело и разум, поэтому человеческий дух уходит вглубь себя, пока богиня считает свое служение незавершенным, — объяснила я, и он посмотрел на меня с ужасом.

— Ты называешь это сном, но в конечном итоге все сводится к одному и тому же. Женщины исчезают на десятилетия. В один день они есть, а в следующий их уже нет.

— Все боги требуют жертв, — сказала я. — Служение первозданным требует отдавать себя целиком. Если Хрейнаста потребует этого от меня, для меня будет честью подарить ей свое тело.

— Но она может и не выбрать тебя. — Надежда озарила лицо Кейда. — Здесь есть и другие подготовленные сосуды.

Мне не хотелось говорить ему правду. От него исходила волна тревоги, и впервые за мои двадцать циклов я по-настоящему задумалась над тем, что значит подчиниться Хрейнасте. Меньше чем через один цикл я достигну совершеннолетия, и богиня просто выжидает время. Всего через несколько сезонов я исчезну. Я буду спать десятилетиями, ничего не испытывая, ничего не чувствуя, а затем в один прекрасный день вынырну наружу в теле, слишком старом для моей молодой души. Хрейнаста бросит меня ради кого-то моложе и красивее, и я проснусь разбитой и поседевшей. Я не узнаю себя. Мои иссиня-черные волосы исчезнут. Кожа покроется морщинами, а суставы станут жесткими. Я никогда не позволяла себе представлять будущее, которое ждет меня впереди. Я была рождена для этой цели, сбережена для этой богини. Это было все, что я знала, все, что я когда-либо буду знать, но страх Кейда просочился в меня, отравляя мой дух. Впервые опасение пробило трещины в моей броне.

— Ты всегда останешься ее жрицей, но она может тебя не выбрать? — повторил Кейд, и мне так захотелось солгать ему. Подарить другу покой и уверить его, что он меня не потеряет.

— Она уже заявила на меня права, — ответила я. Я должна была сказать ему правду. Так было лучше. Возможно, это уберегло бы его от возвращения, от искушения жизнью, полной чего-то большего, чем пустота. — Когда мне исполнится двадцать один, Хрейнаста вселится в мое тело.

— Сколько тебе лет? — Его голос звучал так тихо, что его едва можно было расслышать.

— Двадцать.

Он судорожно втянул воздух.

— У тебя остался всего один цикл.

Я кивнула, но он ничего не ответил. Он сидел на прохладном ветерке под луной, и тусклый свет облачал его в красоту. Я смотрела на ночного демона, который украл мою душу и завладел моими тайными желаниями. Я смотрела на грешника, который заставил меня взглянуть правде в глаза относительно моего будущего, на заботливого друга, которого я потеряю через год.

— Я помогу тебе прожить целую жизнь за грядущие сезоны, — прошептал он. — Я сделаю их лучшими днями твоей жизни.

Кейд сдержал свое слово. По мере того как Сато растапливала землю, мой вор возвращался так часто, как только мог, бесшумно проскальзывая мимо любой защиты, которую предлагал храм Хрейнасты. Он действительно был благословлен Варасом, достоин самого Великого Вора.

Кейд пробирался в мою комнату каждый раз, когда Варас не требовал его услуг. Иногда он приходил ко мне полным энергии и жизни. В другие разы сажа вокруг его глаз стиралась, его конечности были охвачены усталостью, а тело покрывали синяки. И все же он приходил. Он рассказывал мне каждую историю, какую знал. Он заставлял меня подниматься на крышу, чтобы мы могли увидеть весь Сент-Энт, пока он шептал тайны священного города. Чем больше мы карабкались, тем сильнее я становилась, и мы исследовали все новые места: спускались в сады, балансировали на стропилах, прятались в нишах. Каждая ночь была приключением, и хотя мы никогда не покидали территорию храма, он показывал мне такие вещи в моем собственном доме, которых я никогда раньше не замечала.

Кейд лежал рядом со мной под убывающей луной. Скоро взойдет солнце, и мы слишком сильно испытывали удачу. Я еще не ложилась спать. Жрицы придут за мной через несколько часов, но я не могла оторваться от него. Прошел уже месяц с тех пор, как он впервые уговорил меня подняться на эту крышу, и между нами что-то изменилось. Он больше не был запретным чужаком, прячущимся в моей комнате. Он был моей жизнью, моим дыханием и надеждой. Моим лучшим другом, и от этого сердце щемило. Единственным другим человеком, с которым я находилась так близко, была моя мать. Она заботилась обо мне в те десять циклов до того, как храм забрал меня, но я не помню, чтобы от нее исходило такое тепло, как от Кейда. Его привязанность сокращает наше физическое расстояние, но у моей матери не было ничего подобного, даже когда она прикасалась ко мне. Возможно, все потому, что она знала мое будущее. Она знала о душе, которую я потеряю, чтобы стать сосудом Хрейнасты. Может быть, она боялась привязываться, не желая любить ребенка лишь для того, чтобы отправить его в изгнание? С тех пор как Кейд ворвался в мою жизнь, я то и дело задавалась вопросом: а не отец ли заставил ее принести эту жертву? Его статус ставил его в центр общественного внимания, и многие стыдили его за то, что он не пожертвовал никем из детей на служение богам. Неужели он отдал меня матери лишь для того, чтобы моя жертва умиротворила народ?

Я отогнала эту мысль и повернулась к Кейду. Он был намного крупнее меня, и шрам, рассекавший левую сторону его рта, приковывал к себе мое внимание.

— Ты можешь прикоснуться к нему, — усмехнулся он, и от его улыбки задвигалась искривленная плоть. — Если хочешь, конечно. Я знаю, что тебе нельзя никого трогать, но меня — можешь. Даже если ты никогда этого не сделаешь, у тебя есть мое разрешение. С со мной ты в безопасности.

— Я знаю, — произнесла я, перевочась на бок и придвигаясь ближе к его лицу. — Но я не могу.

Он добродушно пожал плечами, глядя на меня. — Ты вечно на него пялишься.

— Нам нельзя иметь шрамы, — объяснила я, смущенно отводя взгляд от обезображенной кожи. — Если послушница или жрица получает шрам, ее отстраняют от службы, так что я никогда раньше их не видела, особенно таких, как твой.

— Посмотри на меня, — мягко приказал он, и мои глаза снова вернулись к его прекрасному лицу. — Не стыдись. Мне нечего от тебя скрывать.

— Это больно? — выпалила я, прежде чем успела себя остановить.

— Было. Клянусь богами, как больно. Но больше нет.

— Это единственный твой шрам?

— Нет, но Хрейнаста была бы не в восторге, если бы я показал тебе остальные.

Я рассмеялась, внезапно заинтересовавшись, где именно на его точеном теле прячутся эти изъяны, и он подмигнул мне, словно прекрасно понял, о чем я думаю.

— Как ты его получил? — спросила я, пытаясь — и безуспешно — прогнать румянец с щек.

— Я… — он замолчал. — Это история не для тебя.

— Почему нет? — Вопрос сорвался с моих губ сам собой.

— Ты… — Он сделал паузу, словно подбирая слова, чтобы не ранить меня. — Ты чиста и окружена красотой. Все в тебе прелестно, добро и полно чудес. Моя история — уродлива. Я не хочу пачкать тебя своим прошлым. Ты не заслуживаешь этой тьмы.

— Не надо, — прошептала я. — Не делай этого. Не отрезай меня от своей жизни только потому, что считаешь, будто я не справлюсь.

Он посмотрел на меня с такой печалью в глазах. Я ненавидела это. Мне хотелось встряхнуть его, но я лишь крепко сжала кулаки.

— Я человек, — взмолилась я. — Обращайся со мной как с человеком.

— Селла…

— Я не вещь. — Я села, чувствуя, как внутри пульсирует гнев. Не на него, а на то, как все — кроме него — заставляли меня чувствовать себя нелюдем. — Я не пуста, по крайней мере пока. Я все еще я, все еще человек. Все остальные вычеркнули меня из своей жизни. Мои родители. Мои братья и сестры. Даже другие сосуды — из-за зависти к моему положению. Для всех, кроме тебя, я просто вещь. — Слезы грозили хлынуть по моим щекам. — Для тебя я настоящая, так не превращай меня в объект, которым можно только любоваться и полировать. Не сейчас.

— Селла, я… — Он приподнялся и подвинулся ближе, пока наши плечи почти не соприкоснулись. Все, что мне нужно было сделать — это слегка податься вперед, и мы бы соединились.

— Мой отец был влиятельным человеком в Сент-Энте. Он и сейчас такой, — Кейд наконец открыл правду. — Но моя мать была никем. Женщиной, которую он использовал и выбросил, как мусор. Она умерла, когда я был ребенком, на смертном одре признавшись, чье семя породило меня. Она надеялась, что если я приду к нему, он сжалится над своим сыном и спасет меня от нищеты. Она ошиблась, и я рад, что она не дожила до этого.

— Это он сделал с тобой? — я уставилась на его губы, на те самые безупречные губы с длинным белым шрамом, которые так и просили моих пальцев.

— Нет, — он покачал головой. — Он вышвырнул меня на улицы выживать в одиночку. Я воровал, чтобы прокормиться, наверное, мне было суждено стать вором, — он безрассудно усмехнулся. — Когда я был подростком, еще тощим и жилистым, я обокрал не того рыночного торговца. Я был слишком голоден, чтобы соображать здраво, и ничего не спланировал. Это стоило мне дорого. Торговец оказался огромным мужиком и поймал меня, когда я попытался сбежать с едой. Он… — Кейд замолчал и тронул пальцами рот.

— Если тебе слишком больно, можешь не рассказывать, — предложила я. — Я просто имела в виду, что не хочу, чтобы ты от меня прятался.

— Я хочу рассказать. — Его выражение лица поглотило меня целиком. — Я хочу, чтобы ты знала обо мне все. Я хочу, чтобы ты присутствовала в каждой частичке моего существа. Ты — единственный человек, который у меня есть, — он покраснел от этой горькой правды. — Ты мой единственный друг. Единственный человек со времен мамы, которому не все равно, живу я или умираю, и я хочу, чтобы ты знала меня настоящего.

Я прижала ладонь к крыше, опасно близко к его руке.

— Я бы забрала твою боль, если бы могла, — прошептала я.

— Мне бы этого хотелось, — он выпрямил руку так, что между нашими пальцами остались считанные сантиметры. — Торговец прижал меня к земле, а я умолял о пощаде. Я все еще был мальчишкой, голодным мальчишкой, а он был слишком тяжелым. Я кричал, вымаливая прощения. Умолял со слезами на глазах. Я был так голоден, так голоден, но он вытащил из-за пояса нож и сказал: «Тогда я избавлю тебя от твоего рта».

Кейд поднял руку и провел пальцами по длинному шраму.

— Он полоснул меня по губам. Думаю, он собирался срезать их начисть, но какой-то незнакомец стащил его с меня. Он впечатал того мужика лицом в грязь, а затем ушел, не сказав ни слова. Я поплелся за своим спасителем, истекая кровью и слезами, прямо к Дому Вараса. Это был последний раз, когда я видел Великого Вора, пока он официально не принял меня в свою гильдию. Я тогда не понимал, но это был сам бог, спасший меня от того торговца, и он сказал мне: если уж я собрался воровать, то делать это нужно как положено.

Слезы брызнули из моих глаз, и я смахнула их, прежде чем снова опустить руку на крышу. Влага оставила темное пятно на камне, и Кейд, стараясь не касаться меня, легонько провел пальцами по мокрым следам.

— Вот почему я стремился стать лучшим. Я страстно хотел быть достойным Вараса. Я не знал, что это он меня спас, пока не принес ему в жертву твое платье, и он явился сам. Он спас меня, и я захотел быть похожим на него. Вором и воином. Кем-то, кого никто не сможет ранить. — Он многозначительно посмотрел на меня. — У меня есть шрамы от тех, кто пытался, но с годами ранить меня удавалось все реже и реже. А твои слезы? Они причиняют самую сильную боль. Из всех людей на свете именно ты обладаешь властью ранить меня больнее всего.

— Почему? — Его слова меня встревожили.

— Потому что я наконец нашел душу, которая звучит в унисон с моей, друга, не похожего ни на кого из тех, кого я встречал, а из-за меня ты плачешь. Я не могу забрать тебя отсюда. Я не могу коснуться тебя, а через цикл я тебя потеряю.

Его слова напомнили мне о матери. Не поэтому ли она держала меня на расстоянии вытянутой руки? Кейд с головой бросился в нашу связь, и в итоге он неизбежно обгорит. Я же и вовсе исчезну — по крайней мере, на десятки лет. Моя мама была умна. Она уберегла себя от этой боли.

— Солнце восходит. — Кейд резко поднялся на ноги, давая понять, что наше время вышло.

— Ты вернешься? — спросила я, внезапно испугавшись, что он защитит себя так же, как моя мать, отгородившись от мучительного зрелища — видеть мое тело без моей души внутри.

— Конечно. — Он улыбнулся. Грустно, но искренне. — Я даже вернусь, когда ты будешь старой и поседевшей, а Хрейнаста бросит тебя ради другой. Это может занять время, но я всегда буду приходить за тобой.

Глава пятая

«Из всех людей на свете именно ты обладаешь властью ранить меня больнее всего».

И я причинила ему боль. Я убила его, и теперь его кости лежат на длинном участке пола, охраняемом чудищами, рожденными и взлелеянными злом. Кровь покрывает их белый мех. Голод затаился в их глазах. Я буду мертва еще до того, как сделаю десять шагов по храму Лавека.

Тигры смотрят на меня, пока я застыла в дверном проеме. Они не двигаются. Они не рычат. Они просто изучают безумно храбрую девушку, замершую на пороге. Отчаянную девушку, движимую любовью, гневом и ненавистью. Мне следует повернуть назад. Мне следовало бы бежать к безопасности меча Лавека, но он не сможет мне помочь. Не в этом случае. Но мне нужна его помощь. Особенно здесь, ведь там покоится его рука. От плеча до запястья она лежит на алтаре, словно подношение, но эта прекрасная, мощная конечность — вовсе не дар. Валька оставил ее здесь не для того, чтобы почтить Охотника. Нет, Война оставил ее здесь как осквернение. Насмешку. Кровавую жертву на святилище, на которое Лавек больше не смеет смотреть.

Я всегда буду приходить за тобой. Обещание, которое он не смог сдержать. Клятва, которую он нарушил из-за меня. Теперь я исполняю ее за него. Я присвоила его слова себе. Я всегда буду приходить за ним, и следы от пальцев Лавека жгут мое лицо. Охотник напоминает мне Вора. Кровь и сажа — они даруют благословение и защиту. Они не забирают; они не опустошают и не пожирают. Кровь обжигает кожу раскаленным белым пламенем, и я больше не могу стоять на месте. Боль слишком сильна, и я делаю шаг вперед.

Тигры напрягаются, готовясь к атаке, но не сдвигаются с места. Вместо этого они изучают меня настороженными взглядами и предупреждающим рычанием. Кровь горит все сильнее, словно с моего черепа сдирают плоть, но я заставляю себя идти. С каждым шагом боль на лице утихает, и до меня доходит. Лавек оставил на мне метку, благословил меня, объявил своей. Точно так же, как Варас помечает своих воров сажей своих священных пеплов, Охотник крестил меня кровью. Теперь я его. Охотница, воительница, жрица. Боги отвернулись от меня, но здесь, в диких землях, Лавек понимает. Он испытал боль утраты любимого человека. У него отняли жену, вырвав ее из его рук. Мы одинаковы. Быть может, здесь, на ледяных землях, я не проклята за то, что люблю кого-то беззаветно. Я помазана. Я обласкана милостью. Я отмечена.

Я мчусь сквозь стаю к алтарю. Клыки щелкают у моих лодыжек, пока мои ноги ударяют по промороженному камню. Из глоток вырываются жаждущие крови крики, но я не останавливаюсь.

Беги быстрее. Это не голос Незнакомца, но его мысли проникают в мой разум. Я хочу подчиниться. Я пытаюсь бежать быстрее, но мои ноги выбились из сил. Ледяной воздух жалит легкие. Кровь на моем лице горит.

Я кричу в тот момент, когда мои пальцы сжимаются вокруг его замерзшего запястья. Рука, которая когда-то любила меня и учила меня, теперь превратилась в затвердевшую плоть — черная магия не дает тлению поглотить его. Мои руки горят там, где его мертвая кожа касается моей, но вопреки боли я прижимаю ее к груди. Еще одна часть. Еще одна разбросанная кость. Я на один шаг ближе к концу этого кошмара, но тут я замечаю движения тигров. Они позволили мне добраться до алтаря, но это было не благословение. Это была ловушка, и они отрезали мне путь к выходу. Я безумно ищу лазейку для побега, но в этом огромном храме нет ничего, кроме кружащегося снега.

Чудовищный тигр крадется вперед, готовясь к смертельному удару, и я закрываю глаза, позволяя темной магии на его коже жечь мне горло.

— Я люблю тебя, Кейд, — я произношу его имя, чтобы не забыть. — Лавек? Помоги мне. — Это первая моя молитва после его смерти. Она кажется фальшивой на языке, но правильной в глубине души. Свист воздуха от атаки тигра — единственный ответ, который я получаю, и я готовлюсь к удару.

Зверь приземляется с резким глухим стуком, но не на мое тело. Я не чувствую боли, ни когтей, ни зловонного дыхания, и мои глаза распахиваются. Создание лежит у моих ног, а из его груди торчит копье. Я отшатываюсь от неожиданности, но слышу их раньше, чем вижу. Деревенские жители врываются в храм, их оружие жаждет пролить кровь, и тигры забывают обо мне, бросаясь на свежее мясо. Это какофония клинков и клыков, охота внутри храма Охотника, и воздух наполняется силой. С каждой капля крови связь Лавека с этим алтарем крепнет, и по мере того как люди и звери сражаются и умирают, Лавек впервые за столетие переступает порог. Его почти белые глаза встречаются с моими. Шрам на его горле подергивается, когда он приветствует жертвы, и его присутствие расширяется, поглощая святилище, город, гору.

— Иди, дитя, — голос Незнакомца эхом отзывается в моем разуме, и я беспрекословно повинуюсь. Я пробираюсь сквозь бойню, прижимая его руку к груди. Смерть танцует вокруг меня, но мне не причиняют вреда, пока я не останавливаюсь как вкопанная перед Ловцем.

— Спасибо, что помог мне, — шепчу я поверх звуков кровопролития.

— Я тебе не помогал, маленькая охотница. — Огромный бог смотрит на меня так, будто видит самые глубокие уголки моей души, каждый момент моего прошлого и будущего, и мое сердце переполняется. Он объявил меня своей. Я ненавижу богов. Я не хочу им служить, но этот убитый горем муж? Я буду поклоняться ему. Мы одинаковы.

— Это ты мне помогла, — продолжает Лавек, поднимая свой окровавленный клинок и готовясь к убийству. — Ты вернула мне мой город. — Он делает шаг вперед, и в его глазах вспыхивает жестокость. — Иди, маленькая охотница. Иди, пока я не решил оставить тебя себе.

И вот его уже нет, его меч рассекает воздух с невероятной силой, и я подчиняюсь его приказу. Я выбегаю в пропитанный кровью снег, и мои губы вновь и вновь шепчут его имя, прижимаясь к его руке. Один раз. Два раза. Пять.

— Валка совершила ошибку, спрятав его здесь, — говорит Незнакомец, пока я спускаюсь по леденящему склону горы. — Ты должна пройти этот путь в одиночку. Тебе нельзя принимать помощь, и все же в тот самый миг, когда жители деревни проведали о твоем намерении сокрушить зло, они пошли за тобой. Увидев, что Лавек вернулся в свой город, они сплотились и двинулись по твоим стопам. Вот только они тебя не защитили. Они тебе не помогли. Твоя цель заключалась в том, чтобы отыскать его, и ты сделала это одна. Они же сражались, чтобы положить конец своему изгнанию, и это ты помогла им разрушить проклятие, приведя их к победе. Да, Валка совершила ошибку, спрятав его здесь.

Уроки

СЕЗОН ОТТЕПЕЛИ, ЦИКЛ 78920

Шаги приближались, и хотя он ничего не произнес, я все равно услышала его. «Поторопись».

Мои пальцы ныли, отмычки щелкали, шаги отдавались эхом, похожие на оглушительный обратный отсчет, и я чувствовала себя живой. Моя кожа потрескивала от электрической энергии, дыхание сбивалось на короткие выдохи. Я никогда еще не была так нервной. Я никогда не испытывала столь острого трепета, но если бы я не открыла эту дверь до того, как нас обнаружат, Кейду пришлось бы принять на себя всю тяжесть наказания. Я бросила на него панический взгляд, но он завел свои ловкие руки за спину, и его послание было предельно ясным: «Только ты можешь спасти нас теперь».

Я заставила себя сосредоточиться, несмотря на тревогу, представляя, что случится с моим другом, если нас поймают вместе. Этот образ подстегнул мой внутренний огонь, и я крутила отмычки до тех пор, пока не раздался заветный щелчок победы. С максимальной скрытностью, на какую была способна, я толкнула тяжелую дверь и вкатилась внутрь. Бесшумный и смертоносный, как тень, Кейд проскользнул следом за мной, и мы захлопнули дверь как раз в тот момент, когда женщина-стражница завернула за угол. Я залепила ладонью рот, испугавшись, что мое сердце сейчас выпрыгнет из груди и сорвется с языка, если я этого не сделаю, и в ту самую секунду, когда шаги растворились в тишине, я рухнула на пол в приступе нервного смеха.

— Ты быстро учишься. — Кейд изящно присел на корточки перед моим распростертым на полу телом.

— А что, если бы я не взломала замок вовремя? — хихикала я сквозь пальцы. — Ты действительно собирался просто сидеть сложа руки и не помогать?

Кейд поднялся без ответа и пожал плечами, а в его глазах играло озорство. Я попросила его научить меня ремеслу вора просто по капризу, но он отнесся к своей роли учителя со всей серьезностью. Он заставлял меня познавать все, что мог предложить, и вместе мы пробивали себе путь через храм. Каждую ночь я становилась сильнее, поднимаясь все выше. С каждым новым приключением я открывала все более сложные замки. Мы ничего не крали. Я этого не хотела. Я лишь желала владеть своими руками так же, как он, чтобы его навыки навсегда отпечатались в моих мышцах.

— Тебе стоило бы присягнуть Дому Вараса. Из тебя вышла бы достойная воровка, — произнес он так, будто я только что отперла сундук с золотом. — Здесь пахнет тобой. — Он сделал глубокий, благоговейный вдох. И тут до меня дошло. Этот аромат. Это был вовсе не склад сокровищ.

— Благовония, — объяснила я, поднимаясь с пола кладовой. — Их жгут у алтаря.

— Мне нравится. — Он снова вдохнул, подавшись всем телом ко мне.

— На. — Я схватила несколько палочек. Жрицы никогда бы не заметили их пропажи, и протянула их Кейду. — Мы и так сюда вломились. Грех уходить с пустыми руками. Возьми их на память обо мне.

— Мне ничего не нужно, чтобы помнить тебя. — Он принял мое подношение, и его рука накрыла благовония так близко, что его пальцы находились на расстоянии волоска от моих, и в кладовой внезапно не осталось воздуха. Существовали только он, я и эта ничтожная доля дюйма между нами. Одно движение, одно простое смещение — и я узнала бы, какова его кожа на ощупь. Его ладони были покрыты мозолями от работы, и я провела слишком много ночей в раздумьях: будет ли его прикосновение таким же грубым, как его руки? Или нежным, полным тепла и заботы?

Кейд забрал благовония из моих рук и повернулся ко мне спиной, и воздух мучительно ворвался в мои легкие. Если бы я не видела его лица, я бы умерла от горя после такого отказа, но я видела его выражение. Желание наполняло его глаза — жар, несравнимый ни с чем, что мне доводилось видеть раньше. Тоска боролась со сдержанностью, и его лицо было картиной настоящей войны. В его выражении сердца билось с разумом, а его преданность моей чистоте истекала кровью от собственного голода. Это был первый раз, когда я заметила, как его самообладание пошатнулось. Первый раз, когда я увидела вожделение в его глазах, и кладовая словно уменьшилась в размерах. Я почувствовала себя так, будто нахожусь в замкнутом пространстве, задыхаясь и погибая под прессом. Стоять в нескольких футах от Кейда и знать, что под его внешней оболочкой бушует жгучее стремление, — это стирало мои границы до нитки. Здесь не было ни окна, ни выхода. Только я и мужчина, ставший моим лучшим другом. Мужчина, о котором я не могла перестать мечтать. Он стоял ко мне спиной, его темный силуэт казался намного выше моего, но я отказывалась отводить взгляд. Я не хотела контроля и порядка. Я не хотела одиночества. Я не хотела, чтобы мой дух угас в тот момент, когда мне исполнится двадцать один, оставив его оплакивать мое исчезновение.

Я шагнула вперед, не раздумывая. В темноте кладовой мы не были сосудом и вором. Мы были Кейдом и Селлой. Друзьями. Доверенными лицами. Голодом. Почему это было неправильно — узнать, каково это, когда он прикасается ко мне? Почему это считалось грехом — видеть улыбку, которая наполняла все мое существо? Если бы нас застали вместе, его бы подвергли пыткам за осквернение священного сосуда, но он не осквернял меня. Он делал меня целостной, счастливой и прекрасной. Он делал меня Селлой. Кейд был единственным человеком, позволявшим моему истинному «я» выходить на поверхность.

— Нам нужно идти, пока стражник не вернулся. — Его голос разрушил чары, когда он потянулся к двери, и я последовала за ним с пылающими щеками.

— Ты справилась отлично, — произнес он, поворачивая ручку. — Спасибо за благовония. Может, ты закрепишь то, чему я тебя научил, и украдешь для меня еще? Столько, чтобы хватило на те циклы, пока Хрейнаста держит тебя у себя. Тогда я смогу сжигать их каждый раз, когда буду скучать по тебе.

Я бы выкрала для него всю эту кладовую целиком.

Глава шестая

— Ты умеешь плавать? — В голосе Незнакомца слышится сплошное сомнение.

— Нет. — я качаю головой, хотя его здесь нет и он меня не видит. Я выросла в Сент-Энте, запертая сначала в родительском доме, а затем в храме. Священный город окружала суша, так что этому уроку Кейд меня никогда не учил.

— Тебе придется научиться, — говорит Незнакомец, и его намерения кристально очевидны. — Что ж, лучше времени не найти.

Незримая рука толкает меня, и я с размаху падаю грудью в прохладную, кристально чистую воду. Мои легкие сжимаются, тело бьет судорогой, и неприятный поток воды бьет в нос. Я кашляю, втягиваю еще больше влаги и захлебываюсь, отчаянно барахтаясь, работая ногами и отдуваясь. Будь проклят этот человек. Если я когда-нибудь еще увижу его, я выпотрошу его точно так же, как того тигра.

— Да что с тобой не так? — кричу я, когда моя голова прорывает водную гладь. Мои судорожные движения цепляются за камни, и я вытаскиваю свое промокшее тело из воды. Незнакомец не отвечает, но я чувствую, как его смешок отзывается эхом во мне.

— Я ненавижу тебя, — выплевываю я.

— Ну-ну, мое дитя, — смеется он. — Ты что, утонула?

— Я могла бы!

— Но утонула ли?

— Нет, — уступаю я.

— Ты справилась хорошо. — Его голос в моей голове становится серьезным. — Ты не утонула и выбила себе путь на поверхность ногами. Думаю, ты научишься быстро.

— Но тебе не обязательно было меня толкать. — Я вся состою из соли — и мои эмоции, и покрытая водой кожа.

— Твои инстинкты сильны. Страх управлял твоими конечностями, и он научил тебя двигаться. Думаю, толкнуть тебя было мудро.

— Нет, ты просто подумал, что это смешно, — дуюся я.

— Так и было. — Незнакомец добродушно фыркает. — Хочешь попробовать еще раз?

— Держи свои чертовы руки при себе, — рычу я.

— Ладно-ладно, все равно момент уже упущен.

Жаль, что его здесь нет. Я бы залепила ему пощечину.

— Только не дай мне утонуть?

— Ты же знаешь, я не могу тебе помочь.

— Прекрасно. Развлекайся, наблюдая, как я глотаю воду.

— Ох, какая драма, мое дитя. Ты будешь в порядке. Ты всегда в порядке.

— До того дня, пока не окажусь не в порядке. — Мои мысли возвращаются к Кейду. Он был стойким, всегда выходил сухим из воды… пока не перестал. До того дня, пока его удача и жизнь не иссякли.

— Я верю в тебя. — От нежности в его голосе я верю Незнакомцу. — Сегодня не тот день, когда я позволю тебе умереть.

— Есть какие-нибудь советы?

— Не глотай воду.

Я награждаю его оскорбительным словечком и снова падаю в ласковые волны, чтобы попытаться еще раз.

— Что здесь произошло? — спрашиваю я, осматривая Веси, пока моя кожа сохнет на раскаленном песке. Одновременно озеро и море, Веси представляет собой огромное водное пространство, со всех сторон окруженное отвесными скалистыми утесами, за исключением этого единственного пляжа — словно земля провалилась, уступив место воде. Эта синяя гладь кажется неуместной посреди диких земель, но больше всего озадачивает затонувший город. Каменные дома выстроились вдоль мощеных улиц, соседствуя с массивными храмами. Целая жизнь, погребенная под плещущимися волнами.

— В каком смысле? — раздается в моей голове голос Незнакомец. Последние несколько дней он учил меня плавать — если, конечно, бросать меня на произвол судьбы, чтобы я боролась за жизнь и кашляла, можно считать обучением. Сент-Энт не имеет выхода к морю, и до этого момента самым большим водоемом, который я видела, был бассейн в храмовых садах. Если бы только я попросила Кейда научить меня плавать в том фонтане! Он был бы куда лучшим наставником, чем Незнакомец. И все же именно благодаря его урокам я до сих пор делаю вдох за вдохом.

— Город, — говорю я, впитывая тепло солнца. После непрекращающихся снегов Севера и обжигающего жара Сиватага температура у Веси просто великолепна. Раньше я никогда не ощущала жжения раскаленного песка или щиплющего вкуса соленой воды, и они мне нравятся. Я лежу на солнце совсем голая, совершенно одна, если не считать успокаивающего голоса в моей голове, и представляю мощное тело Кейда, покрытое кадрами воды. Я воображаю, как он плывет сквозь волны, как напрягаются и играют его мышцы, когда он ныряет на глубину. Я чувствую его исцелованную солнцем кожу рядом со своей, скользящую по моему вспотевшему телу по мере того, как нарастает наше наслаждение.

Тихий стон вырывается из моего горла, пока я сдерживаю слезы. Я скучаю по Кейду сильнее, чем могу вынести, и ненавижу то, что он лежит разобранный по кусочкам, запертый в коробке, а не голый на пляже рядом со мной, с блестящими черными волосами и сияющей улыбкой. Это место, где я скучаю по нему больше всего. Это то самое место, которое я хочу, чтобы он увидел, прочувствовал, которым насладился. Я бы хотела, чтобы мы могли разделить сладкие фрукты, которые растут здесь дикими и свободными. Я хочу, чтобы он посмотрел, как я сбрасываю одежду, прежде чем нырнуть в воду, и упивался тем, как его темные глаза вспыхивают золотом. Он любил каждую часть меня — тело и разум. Я обожала всего его целиком — душу и форму, и мое сердце разбивается заново.

— Что случилось с городом? Почему он затонул? — спрашиваю я, заталкивая боль глубоко внутрь. Тоска по нему ничего не изменит. Поиск его разбросанных костей — моя единственная надежда, и я мысленно умоляю Незнакомца не комментировать отчаяние, прозвучавшее в моем голосе.

— С затонувшим городом не случилось никакого зла, — отвечает он. — Уденс, бог моря — не мужчина и не женщина, а чудовище из глубин. Когда боги спустились в наш мир, большинство из них обосновалось в Сент-Энте, но некоторые отправились странствовать по землям. Лавек выбрал Север, его жажда крови влекла его в дикие края, но Уденс привязан к воде. Моряки молятся ему, рыбаки приносят ему жертвы, но он жаждал священных вод — храма в нашем мире, находясь при этом в море. Он страстно желал заявить о себе среди людей, как это сделали его собратья. Его культ построил Веси. Они вытесали каждый камень, вымостили каждую улицу, возвели каждую возвышающуюся башню, и когда строительство завершилось, Уденс затопил его. Твердая скала треснула, и город рухнул вниз, когда земля заполнилась водой. Одновременно озеро и море, а затем ни то ни другое, Веси стал его священной землей.

— Тогда зачем Вальке прятать его здесь? — спрашиваю я. — В месте, которое не проклято?

— Тьма, возможно, и не высекала эти утесы, но она обитает в этих водах, — отвечает Незнакомец, и от его тона у меня в желудке все сжимается от тревоги. — Убивать и быть убитым, есть и быть съеденным. Таков закон природы. Жизнь требует смерти, и Уденс понимает это. Он не желает менять цикл жизни, но каждое морское создание, пойманное людьми ради еды, каждое чудовище, убитое ради безопасности корабля, каждое растение, вырванное с корнем из-за его целебных свойств, приводило его в отчаяние. Древние звери были дикими чудищами. Щупальца, глаза, чешуя и клыки — океанские глубины некогда кишели невыразимыми ужасами, но люди истребили их в своем страхе. Они тысячами пожирают рыбу, разрушают кораллы ради медицины, и Уденс оплакивает каждую потерю. Когда Веси затонул, он объявил его воды священными. Человечество может погружаться под его волны, но им запрещено трогать тех, кто живет под поверхностью. Все обитатели этого места священны для Уденса, и хотя здешние создания питаются как водорослями, так и друг другом, как того требует природа, он запрещает людям причинять им вред.

— Я не собираюсь никого убивать, — говорю я в замешательстве. — Я хочу лишь вернуть то, что было украдено.

— Мое сладкое дитя, ты ничего не понимаешь. Чудовища, которых истребили твои предки, все еще живут в Веси. Звери размером с храм Хрейнасты, жаждущие крови. Клыки, которые помнят вкус человеческой плоти. Этот берег, где ты купаешься и тренируешься, безопасен. Уденс подпитывается твоим удовольствием в его водах, но глубины полны зрелищ, которых люди не видели уже много веков. Тебе придется спуститься в бездну ужасов, чтобы найти его кости. Этот заплыв испытает твою выносливость, ведь на тебя будут охотиться. Уденс не позволяет проявлять насилие по отношению к своим детям. Если ты убьешь хоть одно из его созданий, даже в целях самообороны, он накажет тебя. Он терпит подобное в океанах, поскольку таков их закон, но не здесь. Веси — его владение. Ты не можешь навредить никому, даже водорослям, оплетающим твои лодыжки, пока ты тонешь.

— То есть я сдаюсь и умираю, либо сражаюсь и умираю? — я вскакиваю на ноги, белый песок липнет к спине, пока я отступаю от воды.

— Таков закон Веси, — отвечает он. — Именно поэтому Валька спрятал то, что ты ищешь, именно здесь. Твоя единственная надежда на выживание — переплыть монстров Уденса, обогнать создания, которые живут под поверхностью уже сотни циклов, и при этом не пролить ни капли крови его священных детей.

Прикосновение

СЕЗОН РОСТА, ЦИКЛ 78920

Кейд не хотел встречаться со мной взглядом, пока я повторяла каждое движение его кинжала своим собственным. Мы стояли плечом к плечу, и наши движения сливались в опасный танец при свете луны, но его глаза ни разу не искали моих. Улыбка больше не трогала его губы, а голос стал мрачнее. Он всегда таил в себе опасность, но теперь этот новый тон отдавал холодом, а та нежность, которую он берег лишь для меня, куда-то исчезла. Он тренировал меня уже несколько недель, приходя по ночам, когда его бог не требовал его навыков. Он учил меня воровать и сражаться. Он учил меня быть другом, но эта ночь была совсем другой. Тот Кейд, к которому я привязалась всем сердцем, испарился, оставив на своем месте лишь тень вора.

— На сегодня хватит, — произнес Кейд, и в его голосе не осталось ни капли тепла. Несмотря на летнюю духоту, по моей коже побежали мурашки.

— Хочешь заняться чем-нибудь еще? — Я злилась на собственный дрожащий голос. Всегда такой разговорчивый, этот молчаливый незнакомец передо мной леденил душу. Он взялся обучать меня владению клинком, но наши уроки стали натянутыми. Мы не могли спарринговать из-за страха быть обнаруженными, из-за страха прикоснуться друг к другу, поэтому мы просто стояли рядом, выписывая в воздухе жестокие движения. Я жила этими мгновениями, когда мой мир познавал частичку его мира, когда мое тело разделяло его ощущения. Я не видела его целую неделю, так что когда он забрался в мое окно, мой дух взмыл ввысь — лишь для того, чтобы разбиться о его ледяное поведение. Мой друг исчез, а его место занял пугающий вор. Впервые в жизни я испугалась Кейда. Не потому, что он мог причинить мне вред, а потому, что мое сердце чувствовало эти перемены. Я до смерти боялась того, как сильно успела его полюбить, и это давало ему власть сломать меня.

— Нет… Я должен идти. Уже поздно, — ответил он, так и не взглянув на меня. Поздно не было. Он только что пришел.

— Все…? — Мне было страшно спрашивать. Я не хотела, чтобы его слова подтвердили правду, висевшую в воздухе тяжелым грузом. Если бы он промолчал, я могла бы зажмуриться и притвориться, будто это всего лишь кошмар. — Все в порядке? — Мой шепот едва можно было расслышать.

— Да. — Его ответ прозвучал слишком быстро, и он направился к краю крыши. — Мне пора.

— Кейд. — Я презирала отчаяние в собственном голосе. — Не надо… — Не лги мне. Не прячься от меня. Не бросай меня.

— Селла. — Мое имя прозвучало как извинение, пока на его лице шла мучительная внутренняя борьба. — Я… я не могу так больше. Прости. Я должен уйти.

— Не можешь что?

— Селла, прошу.

— Не можешь что? — повторила я. Мать бросила меня десять циклов назад, и я позволила ей уйти из моей жизни без единого слова протеста. Я не позволю ему уйти без боя. Он был всем, что у меня было; всем, что у меня когда-либо будет, пока неумолимо приближается мой двадцать первый день рождения.

— Я… — Он повернулся и пересек крышу, остановившись у самого края, а затем резко развернулся ко мне так быстро, что я отшатнулась назад. — Я больше так не могу. Я не могу сидеть здесь и ждать, пока ты меня бросишь. Каждый раз, когда я смотрю на тебя, я вижу конец величайшей вещи в моей жизни. Ты — моя лучшая подруга, мой доверенный человек, мое сердце. Я люблю тебя, Селла.

Мои эмоции хлынули через край от его признания. Кейд любил меня, но голос застрял в горле, грозя задушить меня.

— Каждую ночь, проведенную с тобой, я люблю тебя все сильнее, — продолжал он. — Я полон острых и рваных краев, но твоя мягкость и тепло идеально ложатся между этими осколками. Ты делаешь меня цельным. Ты — то, чего так не хватало в моей жизни, и чем дольше я остаюсь рядом с тобой, тем сильнее я тебя люблю. Варас может быть богом, которому я присягнул, но именно тебе я хочу поклясться в своем будущем. Ты — алтарь, у которого я молюсь, божество, которому я поклоняюсь, и я бы отдал за тебя свою жизнь, но ты не принадлежишь мне. Ты никогда не принадлежала мне и никогда не будешь принадлежать. Ты принадлежишь Хрейнасте с самого рождения, и я не могу смотреть, как человек, которого я дорожу больше всего на свете, теряет себя ради эгоистичной богини.

— Кейд! — Мой голос сорвался на визг от его богохульства.

— Мне все равно, — прорычал он. — Будь прокляты боги, но мне все равно. Пусть они меня разит молнией, потому что мое сердце принадлежит тебе, и я не могу стоять в стороне и бездумно смотреть, как у тебя крадут жизнь. Ты не выбирала этого. Если бы ты была совершеннолетней, когда давала клятву, или если бы ты прогнала меня при нашей первой встрече, я бы мог это уважать, но ты родилась, чтобы искупить вину своего отца. Тебя принесли в жертву до того, как ты поняла, что это значит, и через несколько месяцев твоя душа исчезнет. Ты будешь спать десятилетиями, а мне придется смотреть, как Хрейнаста расхаживает в теле женщины, которую я люблю. Я не могу сидеть здесь и свидетельствовать этому. Это слишком больно.

— Меня выбрали еще ребенком, — прошептала я с такой слабостью, которая вызвала у меня отвращение к самой себе. — Так должно быть.

— Именно так, — выплюнул Кейд. — Ты была ребенком, душой, неспособной сделать собственный выбор, и явился хищник, чтобы схватить тебя.

— Кейд!

— Это правда, и ты сама это знаешь. Красть прекрасных детей, чтобы вселиться в них и заставить их собственные души исчезнуть — это хищничество.

— Хрейнаста — Чистейшая, — возразила я, боясь, что небесверхи развернутся и поразят его насмерть за его яд. — Наша жертва нужна, чтобы сохранить ее святость.

— Она эгоистичная и жестокая богиня, — выплюнул Кейд, воплощая собой ярость и убежденность. — Остальные боги пришли в этот мир в своих истинных формах. Они подчинили себя законам людей и ведут за собой личным примером. Валька ведет своих людей в бой. Сато работает в поле бок о бок со своими жнецами, и солнце опаляет ее кожу так же, как и их. Варас ворует точно так же, как и мы. Он собственными руками спас меня от смерти. — Он жестоко указал на свои губы. — Элскере живут вместе как муж и жена, являя собой пример любящего и верного брака. Каждый бог сражается, потеет и трудится среди своего народа, за исключением Хрейнасты. Если бы она действительно хотела, чтобы ее послушницы оставались чистыми, она была бы здесь, в этом храме, подавая личный пример. Она бы сама сопротивлялась искушениям первой, чтобы ее жрицы могли последовать по ее стопам, но нет. Она прячется в обители богов, чтобы не следовать собственной доктрине. Чистота — это противостояние искушению и сохранение святости, а не порабощение молодых девочек, чтобы прятаться за их спинами.

— Тебе не следует этого говорить. — Слезы омывали мои щеки.

— Это правда. — Доброта исчезла с его черт, и я увидела тот самый ужас, с которым, должно быть, сталкивается каждый, кто встречает его на своем пути. — Она эгоистична, принуждая других, чтобы самой не бороться с искушениями. И даже если бы я мог закрыть на это глаза, я не могу не замечать главного: это было не твое решение. Тебя заставили жить этой жизнью. Ты веришь, что это твоя судьба, только потому, что тебе не оставили другого выбора. Если бы ты пришла в храм в восемнадцать, полностью осознавая предстоящий путь, все было бы иначе, но когда тебе было десять циклов, разве ты понимала, что Хрейнаста вытолкнет твое сознание наружу? Разве ты знала, что перестанешь существовать?

— Нет. — Это признание казалось опасным.

— Если бы тогда ты знала то, что знаешь сейчас, ты бы приняла эту судьбу?

— Не заставляй меня отвечать на это.

— Селла. — Его голос звучал мучительно. — Если бы ты знала, ты бы выбрала эту жизнь? Разве Хрейнаста — это та богиня, которой ты бы присягнула?

— Да. — Ложь сорвалась с губ по привычке, и его лицо рухнуло, как осыпающиеся обломки.

— Я понял. — Он отвернулся от меня. — Тогда я должен идти, потому что не могу на это смотреть. Я не переживу твою потерю. И так чувствую себя так, будто тупой и ржавый нож пронзил мое сердце, а его осколки рвут плоть и кровоточат. — Печаль пропитала его голос. — Я люблю тебя, но я больше не вернусь. Если вернусь — это меня уничтожит. Я не хочу жить в мире без тебя, но придется. Пожалуй, пора начать к этому привыкать.

Кейд изящно спрыгнул с выступа, и меня захлестнула паника. Я не могла дышать. Я ничего не видела. Я ничего не слышала. Мое сердце разбивалось, душа умирала, и казалось, будто какая-то глубокая часть моего духа взяла под контроль мое тело. Мои конечности больше не подчинялись мне. Отчаяние управляло мной, и я оказалась на другом конце крыши раньше, чем осознала свои движения. Кейд упал на декоративный балкон этажом ниже, и я сиганула следом за ним. Он хорошо меня тренировал. Я была сильной. Я была быстрой. Я была дикой.

Он услышал, как мои ноги приземлились позади него, но не обернулся. Он не обратил внимания на мою встревоженную погоню и ухватился за противоположную стену, собираясь карабкаться наверх. Еще одно быстрое движение — и он исчезнет. Его больше не будет в храме. Он снова станет принадлежать Сент-Энту, и если я позволю этому случиться, его присутствие больше никогда не коснется меня. Я не могла описать весь тот ужас, что сжимал мои внутренности в комок. Я знала лишь одно: я не могла позволить ему уйти, и побежала.

Я бежала громко топая и тяжело дыша, и когда он ухватился за выступ, я бросилась на него. Мои пальцы перехватили его руку, мой кулак сжался вокруг него, и весь мир перестал существовать. Луна исчезла. Звезды растворились. Сент-Энт отступил, и ветер затих. Ничего не осталось. Никого не было. Все, что имело значение — это тепло его кожи рядом с моей, шероховатость его ладоней, скользнувших по кончикам моих пальцев, и его пульс, бьющийся в точке давления на запястье.

Я прикоснулась к нему. Я дотронулась до Кейда, и это было прекрасно. Этот момент был священным, которому суждено было остаться со мной до самой смерти. Моя рука сжала его крепче, пока слезы застилали глаза, но я не отпускала. Я не могла подобрать слов, поэтому мои руки говорили за меня. В этом единственном прикосновении они сказали ему все. Одно осознанное движение — и я сделала выбор. Он был тем, кому я хотела посвятить свою жизнь. Я была заперта в этом храме, мое будущее не принадлежало мне, но моя любовь была моей, и я отдала ее ему. Я отдала ее ему всем сердцем.

Мой вор уставился на наши соединенные руки, и боль на его лице оказалась совсем не такой, какой я ее ожидала. Она была невыносимой, словно мое прикосновение было кислотой, разъедающей его плоть. Слезы текли по его щекам, размывая сажу, а затем он выдернул руку и перелез через стену. Он растворился в ночи, как тень, оставив меня одну в моем горе. По крайней мере, я успела узнать его прикосновение до того, как он вырвал мое сердце из груди.

Окно я оставляла открытым, но он не приходил. Я ждала три недели, но он так и не вернулся. Кейд исчез, забрав с собой мою волю к жизни. На рассвете четвертой недели я решила закрыть свое сердце. Я была пустой оболочкой, а моя душа принадлежала вору, который ее украл. Так было даже лучше. Я и так уже опустела, чтобы Хрейнаста могла в меня вселиться.

Неодолимое ощущение чужого взгляда накатило на меня, и я резко проснулась. Сон избегал меня целыми днями, но тело наконец поддалось истощению. Я ничего не замечала вокруг, не чувствуя ничего, пока его глаза не нашли меня в темноте. Я заучила наизусть то, как его взгляд скользит по мне, словно прикосновение. Я знала его запах. Я узнавала его присутствие. Он зарылся настолько глубоко внутрь меня, что даже звук его дыхания запечатлелся в моей памяти, и я перевернулась на матрасе, чтобы уставиться на диван под окном. Его диван.

— Привет. — Он нерешительно улыбнулся, и его выражение лица молило о прощении.

— Привет. — Я простила его всем сердцем.

— Пятьдесят циклов назад вор украл драгоценности из храма Вараса и продал их военачальнику. Вора наказали за преступление против его дома, но сокровища так и не нашли, потому что никто не мог проникнуть в лагерь военачальника. — Кейд посмотрел на меня с надеждой в глазах. — До сегодняшнего дня.

— Ты? — Гордость переполнила мою грудь.

— Я вернул их до единого. — Он протянул руку и сжал кулак. — Я спросил Вараса, могу ли я оставить это себе, и он отдал его мне со своего полного благословения. — Ладонь Кейда раскрылась, и на ней показался самый крошечный драгоценный камень, который я когда-либо видела. Это был яркий изумруд, безупречный и сверкающий, несмотря на свой размер. — Я украл его для тебя. — Его голос дрожал от волнения, словно он предлагал мне свое бьющееся сердце, а не драгоценность.

Я слезла с постели и уставилась на его извинение, прежде чем взять камень с его ладони. Мои пальцы случайно коснулись его кожи, когда я принимала подарок, и его грудь тяжело и неровно вздымалась.

— Он прекрасен. Спасибо. — Я посмотрела на него сквозь пелену слез, застилавших глаза. Он вернулся ко мне. Он знал, какое будущее нас ждет, и все равно пришел.

— Хочешь послушать, как я это сделал? — Он подался вперед в предвкушении, и его вопрос на самом деле вовсе не сводился к рассказу истории. Это была мольба остаться. Вернуться к тем отношениям, что были между нами раньше.

Я ничего не ответила и направилась к дивану. Я замерла перед ним, а затем мой взгляд скользнул на свободное место рядом с ним. Он подвинулся в сторону, понимая мою безмолвную просьбу, и я опустилась на освободившуюся подушку. Диван был небольшим, но между нами все еще оставался крошечный зазор воздуха. Мы не соприкасались, но я чувствовала жар его тела, дыхание, срывающееся с его губ и щекочущее мое ухо, пока он смотрел на меня с облегчением. Раньше я никогда не сидела с ним здесь, и на его лице читались шок и восторг. Прислонившись головой к стене и скрестив щиколотки, я прижала драгоценность к сердцу и вопросительно уставилась на него. Мне не нужно было говорить. Он прочитал все слова по моим глазам.

— Ты же слышала о Сиватаге, верно? — Его вопрос сорвался с губ торопливым потоком. Я кивнула, и он продолжил: — Лагеря военачальника граничат с пустыней. Именно поэтому его так трудно захватить. Пустошь за спиной и армия спереди. Уже пятьдесят циклов воры пытаются вернуть украденные драгоценности Вараса, но все возвращаются ни с чем — либо не возвращаются вовсе.

— Военачальник убивал их? — Я приподняла брови.

— А после приносил их тела в жертву Сиватагу, — подтвердил Кейд, и меня передернуло. Последнее пристанище богов-близнецов. Земля, настолько оскверненная войной, что неодолимая пустыня иссушила ее дотла. Мне бы совсем не хотелось переступать ее порог, даже в виде скелета.

— Я провел в наблюдении за его лагерем три недели, — продолжал он, и я мысленно отметила продолжительность его последнего отсутствия. Он вовсе не избегал меня. Его бог отправил его далеко от меня. — Три долгих, жарких недели. Понятия не имею, как этот военачальник умудряется жить так близко к пустыне. Даже за ее границей находиться чертовски невыносимо, но я сидел там изо дня в день, выясняя, почему ни один вор не пережил эту миссию. Я узнал, почему никому не удавалось ускользнуть из его хватки, и тогда я увидел это. Я нашел свою лазейку.

Перевод выполнен htips://t.me/mousebookagency

Глава седьмая

Я уже знаю, где они спрятали его. Башня настолько высокая, что ее основание покоится в самом глубоком иле, а верхушка пронзает гладь воды, возвышается в самом центре Веси. Никаких обходных путей, никаких поблажек. Это будет долгий и опасный заплыв, и я точно знаю: именно там он был предан земле. Буду ли я заходить в воду с пляжа или потрачу несколько дней, чтобы нырнуть с противоположных скал, путь останется прежним. Открытая вода и монстры со вкусом к человеческой крови.

Я стою на песке, обнаженная и загорелая, а мягкие, теплые волны омывают мои пальцы ног. Солнце покрыло мою кожу золотистым загаром. Плавание укрепило мои мышцы, а фруктовые деревья на краю пляжа питали мой желудок. Я выгляжу здоровее, чем за все время с момента случившегося, отчего мое сердце начинает болеть. Мое отражение смотрит на меня из кристально чистых вод, и я ненавижу то, как мои глаза сияют на солнце. Я не должна выглядеть хорошо. Я не заслуживаю быть здоровой. Не тогда, когда он разорван на части.

— От болезни ему будет не лучше, — голос Незнакомец внезапно звучит в моей голове, и я вздрагиваю.

— Убирайся из моей головы.

— Мне не нужно быть в твоей голове. Я могу прочитать твои мысли по твоему лицу. Румянец на твоих щеках порадовал бы его. Меня он тоже радует.

— Вот почему мне больно. Он бледный и безжизненный, а я…

— Прекрасна. — Незнакомец перебивает меня. — Ты должна гордиться этим. Не потому, что это делает тебя лучше или эгоистичнее, а потому, что, когда ты найдешь все его части, ты станешь для него желанным зрелищем. Подумай о том, как он станет винить меня, если к моменту возвращения ты будешь выглядеть как скелет.

— После этого заплыва я вполне могу им стать.

— И то верно.

— Спасибо, — фыркаю я. — Ценю твою уверенность.

— Кто-то же должен держать тебя в узде, мое дитя. С такими темпами твои подвиги победы скоро превзойдут заслуги самих богов.

— Думаешь, они заметили меня? То, что я делаю? — Его слова тугим узлом свинчивают тревогу в моей груди.

— Несомненно. — Его ответ холодит кровь, несмотря на ласки солнца. — Но они не знают, что я тебе пообещал. Они просто насмехаются над твоими безумными попытками.

— Надеюсь, мое доверие к тебе не было глупостью, — говорю я. То, что он мне пообещал, кажется невозможным, но я слишком отчаянна, чтобы не верить ему.

— Тебе придется подождать и увидеть все самой.

— Ты хотя бы проводишь меня добрыми пожеланиями? — спрашиваю я. — Даже если они окажутся ложью?

— Мне не нужно желать тебе добра. — Его мелодичный голос омывает мой разум. — Я наблюдал за твоими тренировками все эти недели. Твои легкие сильны, твои мышцы мощны. Плыви быстро и плыви хорошо. Быть может, Уденс даже оценит твой новый навык.

— Он здесь? — спрашиваю я. — В этих водах? Или в глубинах обитают только его чудовища?

— Его душа задерживается в каждом море, каждом озере, каждом океане и реке, что орошают этот мир. Он здесь.

Я делаю еще шаг в воду, пока мои щиколотки не оказываются скрыты, и киваю. Я не знаю, что еще сказать.

— Не забывай, — продолжает Незнакомец. — Он не позволяет причинять вред своим детям в Веси. Какая бы тьма ни скрывалась вокруг, какое бы зло ни таилось, ты не должна позволить ни одному живому существу пострадать. От крошечной рыбешки и морских водорослей до самих монстров.

Я указываю на свое обнаженное тело, на котором нет даже кинжала. Я иду в воду в одиночестве, не имея при себе даже одежды, способной меня защитить.

— Плыви быстро, мое дитя, — говорит он. — Пусть Уденс присмотрит за тобой.

— Боги оставили меня, — говорю я.

— Разве? — спрашивает Незнакомец, и мое лицо начинает гореть там, где Лавек оставил на нем свою метку, признав меня своей. Но мы с ним похожи. Оба осквернены утратой, и пока теплая вода пульсирует вокруг моей кожи, мне в голову приходит еще одна мысль.

— Пусть Уденс присмотрит за мной, — повторяю я, и эти слова едва не застревают в горле. Прошло столько времени с тех пор, как я в последний раз молилась, что сейчас это кажется предательством по отношению к нему. Но ведь не Уденс разрубил его на куски. Нет, бог моря просто охраняет его от меня.

Плыть невыносимо тяжело. Вода повсюду, но вокруг нет ни капли питья. Солнце палит мне голые плечи. Соль щиплет губы и глаза. Я покинула берег на рассвете, чтобы долгие дневные часы были на моей стороне, но по мере того, как усталость оседает в костях, я начинаю сомневаться, хватит ли мне сил. Я вовсе не хочу застрять посреди Веси в плавании на всю ночь. К счастью, крыши некоторых затонувших зданий возвышаются совсем высоко, и я уже нашла три точки опоры, чтобы перевести дух. Правда, стоять там все равно приходится по подбородок в воде, но даже это служит долгожданной передышкой от бесконечных гребков.

Сейчас я балансирую на одной из таких крыш, пытаясь отдышаться и прислушиваясь к зову темной магии. Тьма притягивает меня к нему с тошнотворным усердием, но сквозь серу и смрад к моему сердцу тянется другая нить. Я часто думаю, не боги ли Элскере, божественные супруги, вшили ее туда, чтобы я могла следовать за ней. Большинство назвало бы нашу связь неполной, ведь традиция требует проводить церемонию перед их алтарем. Мы же клялись друг другу под луной, но нет на свете двух сердец, сплетенных так же крепко, как сердце Кейда и мое. Разве что сердца Элскере, а жгучие линии на моем лице подсказали мне, что я не так одинока, как думала раньше. Мне хочется верить, что божественные муж и жена, отказавшиеся от собственных имен ради того, чтобы их почитали как единое божество, оплакивают мою потерю вместе со мной. Они ничто друг без друга. Я же пуста без Кейда, и его расколотый дух зовет меня. Умоляет найти его расчлененное тело.

Что-то касается моей голой икры, и я вскрикиваю, бросаясь в воду. Мои охваченные паникой глаза судорожно ищут место, которое я только что покинула, готовясь к неминуемой гибели, но когда я вижу слизистых создания, напавших на меня, я смеюсь так громко, что затягиваю носом соленую воду. Отплевываясь и задыхаясь, я плыву обратно к крыше, мои пальцы ног нащупывают опору, а вокруг моих ног тут же собирается стайка неоново-ярких рыб. Они снуют туда-сюда, танцуя в буйстве красок и грации. Они потрясающие, таких оттенков я не видела за все свои двадцать два цикла. Я носила белое с золотой отделкой. Кейд всегда одевался в черное, а теперь я ношу то, что найду, или вовсе остаюсь без одежды. Моя жизнь состояла из храмов, запертых комнат и смертоносных ландшафтов, но это? Я разражаюсь слезами, когда розовая рыбка тыкается мне в бедро.

Желтое создание кружит вокруг моего запястья, а красное с оранжевыми плавниками ласково покусывает меня за пупок. Мои руки двигаются под влиянием тоски, и синяя рыба вместе с ярко-зеленой подругой скользят по моим пальцам. Я не могу остановить улыбку, расползающуюся по моему лицу, когда изумрудный цвет напоминает мне о драгоценном камне, который Кейд украл для меня. Я оставила его позади, когда бежала, но вид этих рыб подчеркивает все то дорогое, что я потеряла.

Я одновременно смеюсь и всхлипываю.

— Как жаль, что тебя здесь нет, — шепчу я ему.

Мне интересно, доводилось ли его воровскому ремеслу сталкиваться с такой красотой. Надеюсь, что да. Его жизнь была полна насилия. Его губы. Его… Я обрушиваю эту мысль на корню. Я не могу думать о том дне. Он уничтожил меня, и если я позволю воспоминанию ожить, я утону.

Мое внимание возвращается к буйству красок вокруг, и оранжево-белая рыба проносится сквозь мои ноги, как копье сквозь воду. Его скорость уносит его далеко вперед, и, словно управляемая единым разумом, вся стая устремляется следом за ним. Их радужное сияние рассекает волны, оставляя меня зачарованной, но одинокой.

Иди.

Приказ берется из ниоткуда, но это не голос Незнакомец. Это инстинкт, ощущение в животе, призывающее следовать за разноцветными водами, и его срочность настолько сильна, что я кашляю, словно от удара кулаком в живот.

Не раздумывая, ловушка ли это, я ныряю вслед за рыбами, их красота завораживает меня, вводя в транс. Чем дальше я плыву, тем глубже они опускаются. Чем дольше я преследую их, тем сильнее очарование. Их цвета и изящество — единственное, что я замечаю. Мне хочется стать частью их жизни. Я жажду, чтобы мое тело сбросило плоть и вновь распустилось неоновой чешуей. Я не слышу, как Незнакомец колотится в ворота моего разума, умоляя впустить его. Я не ощущаю его тревоги, окутывающей меня. Все, что я вижу, чувствую и знаю — это изысканный цвет. Все, чего я желаю — это стать такой же, как они.

Яркая стайка ныряет еще глубже, их роящиеся тела смыкаются в самом центре затонувшего города, и я полностью теряю счет дням. Я уже не знаю, что ищу. Я существую ради этой красоты, жажду этого великолепия. Мои легкие не чувствуют нехватки кислорода, жгущего грудь. Моя кожа не замечает резкого падения температуры воды. Мои глаза не видят наступающей темноты. Потребность следовать за ними поглощает меня без остатка.

Что-то цепляет меня за лодыжку, и я с такой силой дергаюсь, останавливаясь на месте, что это мгновенно развеивает мое забытье. Отводящая глаз пелена растворяется в тенях вместе со стайкой рыб, оставляя меня одну внезапно наступившую холодеющую воду. Паника наполняет мои конечности, когда я осознаю, как глубоко я погрузилась, как громко Незнакомец кричит, требуя, чтобы я очнулась, но прежде чем я успеваю повернуться к поверхности, вторая хватка обвивает мое запястье, третья охватывает талию, а четвертая сжимает бедро.

Мое зрение цепляется за извивающиеся водоросли, которые удушающе оплетают кожу, и по телу рассыпается боль от их сжатия. Я бьюсь в их путах, но эти органические цепи не поддаются.

— Перестань! — голос Незнакомца звучит у меня в голове. — Перестань двигаться!

Я замираю, мои легкие кричат в мольбе о воздухе. Задыхающийся мозг не может постичь, почему он уступает и просит меня сдаться, но тут я вижу это, и мои вены словно наливаются льдом. Оторванный лоскуток водорослей проплывает перед глазами, и мое сердце замирает. Я причинила вред одному из детей Уденса.

Огромная тень движется справа от меня, и я натягиваю путы всем телом. Я не могу совладать со страхом, волнами расходящимся внутри. Мне хочется закричать, выпустить те крохи воздуха, что еще остались в груди, в эту темноту. Но каким-то чудом мне удается стиснуть зубы.

Щупальца толще моего туловища обвивают затопленное здание, и из темноты вытягивается гигантская туша. Прежде чем чудовище появляется в тусклом свете, мое внимание привлекает движение внизу. Ракообразные размером с гребные лодки толпами ползут друг по другу, и на этот раз я все же издаю крик, прежде чем успеваю зажать рот рукой. Глаза жжет, тело задыхается. Мне следует открыть рот и вдохнуть воду. Мне лучше утонуть, чем позволить огромным присоскам содрать плоть с моих костей, потому что это приближающееся чудовище — явно не то, с чем хочется встретиться лицом к лицу. Это оживший кошмар, и мне кажется, что сердце сейчас разорвется от ужаса, пульсирующего в венах.

Неоновые краски заполняют поле зрения, и та самая стайка рыб, приведшая меня к водяной смерти, роится прямо перед моим лицом. Но они изменились. Больше это не те милые создания, что заигрывали со мной, — их рты широко раскрыты и до отказа забиты игольчатыми зубами. Их сотни. Тысячи окружают меня, пробуя воду на вкус, словно смакуя аромат моей плоти. Я извиваюсь в тисках водорослей, когда еще одна зеленая прядь обвивает мне горло, и зловеще окрашенные рыбы смыкают кольцо. Это была ловушка. Все ради того, чтобы дети Уденса могли полакомиться человечиной. Я ненавижу себя. Он заслуживает лучшего спасителя, ведь я просто дура. Я произношу его имя, хотя это выпускает остатки моего воздуха в темноту. Я произношу его, чтобы умереть с ним на губах.

Картина перед глазами расплывается, и моя недавняя мысль всплывает в памяти. Мы с Ловцом похожи. Вот почему он благословил меня, назвал своей, защитил. Мы оба близко знакомы с утратой. Но точно так же с ней знаком и Уденс. Его дети, его творения были истреблены ради того, чтобы человечество могло править морями. Он и я не так уж отличаемся, и я заставляю свое тело обмякнуть, позволяя борьбе испариться.

«Пожалуйста», — мысленно молю я, ведь если я издам звук, последний кислород покинет мои легкие. Я смотрю на чудовищно пестрых рыб, наступающих ракообразных и бегемотов с таким количеством щупалец, что их невозможно сосчитать. «Пожалуйста, — беззвучно умоляю я Уденса, полностью сдаваясь на милость этих монстров. — Я просто хочу вернуть его».

Ничего не происходит, и я опускаю голову, а смерть наваливается плотным, удушающим грузом. Я не стану убивать его детей. Я не причиню вреда зверям, за спасение которых Уденс боролся с таким упорством. В этом я понимаю его, и это битва, которую мне не суждено выиграть. Любой причиненный мной вред все равно не спасет мне жизнь.

Я больше не могу задерживать дыхание и судорожно содрогаюсь, втягивая полные легкие воды. Я кашляю и задыхаюсь, пытаясь вытолкнуть соль, но только глотаю еще больше. Страх поглощает меня. Мой страх и страх Незнакомца, чья странная эмоция сочится в мой разум. Незнакомец напуган. Он боится потерять того, кто ему дорог, и я мысленно приношу свои извинения ему и Кейду. Я пыталась, моя любовь, мое сердце, мой муж. Прости, что я подвела тебя.

По мере того как зрение тускнеет, разноцветные рыбы передо мной трансформируются — мой умирающий мозг выстраивает причудливые образы. Они пульсируют и вибрируют, теряя окраску, и медленно сталкиваются друг с другом, разрывая собственную плоть. Вода закипает от крови, куски разорванной плоти кружатся в жутком танце смерти, но по мере того, как они рвутся на части, их обнаженные мышцы срастаются воедино. Это пугающее зрелище для последних минут жизни: они сбрасывают шкуры и калечат себя, а их обнаженные сухожилия срастаются в плотные, сочащиеся кровью полосы. Вода приходит в неистовство, в хаосе взрываются пузыри воздуха, пока один из них не сталкивается с моими губами.

Кислород заполняет мои легкие, когда я заглатываю пузырь, следом в меня ударяет второй, за ним третий, четвертый, пятый — пока я не наполняюсь не водой, а воздухом. Славным, прекрасным воздухом.

Мое зрение проясняется, и окружающая орда монстров должна бы пугать меня, но они меркнут по сравнению с тем, что зависает в дюймах от моего лица. Это ужасно, но не тем ужасом, от которого хочется кричать. Это всепоглощающий страх, который сковывает тебя изнутри, и его сила настолько смертоносна, что способна остановить даже самое сильное сердце.

Разноцветные рыбы исчезли, оставив после себя кровавую воду и свои изуродованные останки, а на их месте появилось самое крупное создание, какое мне доводилось видеть. Оно напоминает акулу, но слишком огромно для нее. Его бритвенно-острые зубы длиннее моих рук. Шрамы длиной в мое туловище бороздящие его кожистое лицо, а глаза? Они почти полностью белые, как у Незнакомца, но в его радужках угадывается легкий намек на зелень, совсем как у Лавека, чьи глаза отливали синевой, и я понимаю, кто возвышается передо мной.

— Уденс, — произношу я вслух на этот раз, и пузырь воздуха всплывает рядом со мной, восполняя то, что я выдохнула. Отвратительный бог смотрит на меня, разинув пасть достаточно широко, чтобы проглотить меня целиком, и я не уверена, собирается ли он пожрать меня или заговорить. Ни одно из существ не шевелится, но мое сердце дико колотится.

Спустя вечность Уденс опускает взгляд на мое обнаженное тело, туда, где меня оплетали водоросли. Он не видит оружия. Он замечает мое положение капитуляции, мой отказ навредить его детям, пусть это чуть не стоило мне жизни, а затем с неожиданной скоростью, вырвавшей из моего горла крик, он распахивает окровавленную пасть и бросается вперед.

Я готовлюсь к боли, которая так и не приходит. Вместо этого мое тело охватывают невесомые ласки. Я разлепляю стиснутые веки и с изумлением смотрю, как Уденс рассыпается обратно на разноцветных рыб — их клыки исчезли, а красота вернулась с почти ослепительным совершенством. Водоросли отступают, оставляя на коже багровые синяки и красные следы от удушья. Ракообразные уползают обратно под ил, щупальца возвращаются в тени, а великолепные рыбы кишат, танцуют и резвятся вокруг меня. Чувствуя боль во всех возможных частях тела, я направляюсь к центру затонувшего города и возобновляю свой заплыв.

Темная гладь воды расступается, и стайка сопровождает меня в моем погружении, больше не владея моим разумом, но искренне желая помочь. Их крошечные плавники взбивают воду, а пузырьки воздуха то и дело попадают мне в рот, не давая утонуть. Это не просто рыбы. Это сам Уденс. Он предстает в таком обличье, когда в его душе царит мир. Когда те, кого он любит, не подвергаются угрозе, и я просто не могу удержаться от того, чтобы не касаться его на ходу. Мои кончики пальцев скользят по каждой проплывающей мимо рыбешке, и они с восторгом принимают это внимание. Свою чудовищную ипостась он приберегает лишь для врагов, и теперь мне понятно, почему Валька спрятал его кости именно в Веси. Большинство не стало бы сдаваться. Большинство стало бы сражаться, убивать и кромсать. Вода окрасилась бы в багровый цвет, но я слишком хорошо знаю, каково это — потерять то, что любишь больше всего на свете. Мы с Уденсом похожи. Быть может, я вовсе не лишена богов, как утверждал Кейд, оказавшись в чем-то прав. Эгоизм исказил тех, кто правил в Сент-Энте, но эти дикие божества, о которых почти никто не помнит? Те, о чьем существовании меня никто не учил? Им нужна лишь искренняя преданность. Та, которую отдают по собственной воле.

Розовая рыбка кружится прямо перед моим лицом, касаясь щеки плавником, словно оставляя легкий поцелуй, и тут я замечаю ее. Голень, от стопы до колена. То, что когда-то было городской площадью до того, как город ушел под воду, теперь покоится в самой глубокой точке Веси, и древняя брусчатка в месте, где лежит его нога, начисто лишена ила. Сама бы я ни за что не пережила это погружение. Здесь слишком глубоко и холодно. Мои легкие давно бы разорвались от давления, но, словно прочитав мой страх, розовая рыбка бьет хвостом по моей щеке, загоняя спасительный пузырек воздуха прямо мне в нос.

Я улыбаюсь, проводя пальцами по его крошечному телу, а затем устремляю тело вниз. Глубины леденят душу, отсутствие света давит со страшной силой, но Уденс окружает меня со всех сторон, согревая своим теплом, и после заплыва, превратившего мои мышцы в непослушные веревки от усталости, я наконец намертво вцепляюсь в его голень.

Тихий всхлип облегчения срывается с моих губ, после чего я едва не захлебываюсь, но Уденс вовремя восполняет воздух в моих легких. Я плотно сжимаю губы, бросая на розовую рыбку благодарный взгляд, и крепко обнимаю его ногу, целуя остывшую кожу вопреки жжению магии. Уденس кружит рядом, охраняя меня, а его телесное тепло не дает мне замерзнуть. Внезапно стайка замирает, давая мне личное время на то, чтобы пережить захлестнувшие эмоции. Я прижимаю его к груди до тех пор, пока холод и боль не начинают жечь невыносимо, а затем киваю, подавая знак, что готова. В вихре буйных красок бог моря взмывает вверх в неистовом танце и выносит меня к далекой поверхности. Солнце приятно греет озябшую кожу, когда я выбираюсь на шпиль, торчащий из волн. Обратный путь до берега будет долгим, но мне уже все равно. Еще одна его часть находится у меня на руках, и пусть мое тело покрыто разноцветными синяками, я жива.

Стайка кружит вокруг меня, пока я восстанавливаю дыхание, и как только пульс приходит в норму, они стремглав уходят обратно в бездну.

— Подождите! — кричу я вслед, но они игнорируют меня. Они исчезают в глубинах, и лишь мгновение спустя я замечаю, что розовая рыбка все еще держится на виду.

— Спасибо, — говорю я, и по его глазам отчетливо понимаю, что он все понял. — Когда мои поиски завершатся… если я преуспею, сможем ли мы вернуться сюда? — спрашиваю я. — Я хочу, чтобы он увидел вас. Увидел это место.

Рыбка смотрит на меня долгим взглядом, а затем бесшумно ныряет вниз, не подав и знака, дошел ли мой вопрос до него. Я вздыхаю, испытывая легкое разочарование, пока не слышу тот самый голос, что звучал прежде. Тот самый, что заставил меня броситься в погоню за стаей.

— Да.

Поцелуй

СЕЗОН РОСТА, ЦИКЛ 78920

Кейд не вернулся, и в отличие от его прошлого отсутствия, в этом не был виновен страх потерять меня. Я чувствовала это всем своим существом. Что-то было не так, и с каждой ночью, проходившей без его появления у моего окна, этот ужас лишь рос, пока холодный пот не покрыл мою кожу, а желудок не свело от тревоги.

Матрас прогнулся, выдергивая меня из сна, и я отскочила от непрошеного гостя так резко, что чуть не свалилась с кровати. Облегчение окатило меня волной, стоило осознать, кто именно лежит рядом, но оно быстро увяло, стоило мне взглянуть на его лицо. Капли пота выступили на его лбу, размазывая сажу, обрамлявшую его усталые глаза. Напряжение сковало мои мышцы от его вида, ведь прежде он никогда не ложился на мою русскую кровать. Мои чувства рвались насладиться этим разрушенным барьером, но его окаменелая поза кричала об опасности, крадя всю радость от пробуждения рядом с его головой на подушке. Его мощная фигура заполняла собой весь матрас. Его тревога поглощала меня целиком, заглушая приветствие, и все, что я могла делать — это смотреть на его профиль.

— Что-то случилось? — Его опасно низкий голос наконец нарушил тишину, но он упорно отказывался смотреть на меня.

— О чем ты? — прошептала я, из-за подступающего страха едва справляясь со словами.

— Охрана храма изменилась, и я больше не мог пробраться внутрь. Я пытался две недели, пока не нашел брешь в их защите, да и то преуспел лишь благодаря благословению Вараса.

— Я не…

— Они знают? Они о чем-то догадываются? — перебил он меня.

— Не думаю. — Я так хотела разгладить складки тревоги на его лбу. — Все идет своим чередом, и Варас скрывает твои передвижения от Хрейнасты, разве нет?

— Да. — Он указал на свою раскрашенную кожу. — Но, Селла, мне это не нравится. В атмосфере храма что-то изменилось, и я не знаю, как часто у меня получится незаметно ускользать сквозь эти щели. Я никогда не прощу себе, если мои действия подвергнут тебя опасности.

— Они ничего о тебе не знают, клянусь. Все в… — Мой голос оборвался, задушенный леденящим ужасом.

— Что? — Он резко повернулся, заглядывая мне в глаза.

— Призвание. — Эти слова застряли во рту едкой желчью. — Мне исполняется двадцать один в Сезон Жатвы.

Тело Кейда мгновенно окаменело.

— Жатва уже… — Ему не нужно было продолжать. Мы оба знали, как стремительно она приближается.

— Когда душа Хрейнасты покидает один сосуд, чтобы вселиться в другой, ее дух становится уязвимым. Перенос занимает секунды, но эти мгновения оставляют ее обнаженной и незащищенной. Храм готовится к моему призванию.

Дыхание Кейда сбилось, и он снова уставился напряженным взглядом в потолок, а его могучее тело вдруг показалось мне таким маленьким рядом со мной. Его отчаяние можно было ощутить физически, и я больше не могла сопротивляться его притяжению. Мои пальцы сами собой потянулись вперед, скользнув по его щеке, пока не нашли шрам на его губах. Мое дыхание перехватило от соприкосновения этой грубой неровности с мягкостью кожи — это было одновременно всем тем, что я воображала, и совсем не тем, чего ожидала.

— Не надо. — Кейд перехватил мое запястье и отнял мою руку от своего лица, а его хриплый голос звучал тяжело и сурово.

— Прости. — Моя грудь опала от его отказа. — Ты однажды говорил, что я могу прикоснуться к нему, но мне следовало спросить заранее.

Я попыталась отстраниться, но его хватка не ослабла. Его кулак приковал мою руку к его груди, и под моей ладонью дико колотилось сердце.

— Только не туда, — произнес он так, словно эти слова причиняли ему боль. — Куда угодно, только не туда.

— Прости, — прошептала я, сгорая от стыда за то, что задела его больную тему. — Я не подумала.

— Дело не в этом… — Он с трудом выдавливал слова, его тон был жестче, чем я когда-либо слышала, и какое-то время мы оба молчали. Ни один из нас не шелохнулся, пока он крепко прижимал мою руку к своей грохочущей груди.

— Ты даже не представляешь, как сильно я хочу ощутить вкус твоих губ, — признался он, и его лицо исказилось так, будто он не говорил, а вырывал собственное сердце. — Ты не понимаешь, как отчаянно я жажду прикоснуться своими губами к твоим, прижать твое тело к своему. Мой самоконтроль опасно балансирует на краю пропасти, и единственный способ удержать его от падения — держаться на расстоянии. Я отказываюсь брать у тебя то, что не смогу вернуть, и хотя я считаю, что твои обеты были навязаны тебе насильно, я не стану тем, кто их нарушит. С со мной ты чиста. В безопасности со мной. Защищена со мной, но прошу, не дави на меня. Если ты надавишь, я не смогу устоять.

Он отвернулся к стене, словно даже взгляд на меня краем глаза был слишком сильным искушением.

— Только не туда. Не в губы. — Его грудь вздымалась так тяжело, будто я ударила его. — Куда угодно, только не туда, иначе я сломаюсь. Я не могу сломаться, но я боюсь, потому что я так близок к капитуляции.

— Кейд?

Его пальцы сильнее сжались на моем запястье, пока он боролся с собой.

— Пожалуйста, не надо. Я не могу любить тебя. Не так. Не тогда, когда я тебя потеряю.

Он оттолкнул мою руку, и отсутствие его тепла оказалось больнее, чем его хватка, а потеря этого тепла убедила меня изменить всё.

— Кейд.

Я скользнула ладонью по его щеке и повернула его лицо обратно к себе.

— Селла, прекрати. — Он умолял, его всего трясло.

— Я люблю тебя, — произнесла я с абсолютной уверенностью. Чистой, сильной и несокрушимой. — Любить тебя — это не грех, и это не делает меня недостойной. Любить тебя — это первый выбор в моей жизни, который я сделала сама, так что когда я говорю это, пойми: я делаю это всем сердцем. Я выбираю тебя, и я не могу шагнуть в свое будущее, не узнав, какова на вкус любовь к тебе. Ты так полностью заполнил мое сердце, что в нем не осталось места ни для чего другого.

— Селла…

— Я люблю тебя.

Я мягко улыбнулась, и лунный свет заплясал на нашей коже, пока мы лежали так близко и в то же время так бесконечно далеко друг от друга. Мое сердце грозило выпрыгнуть из груди, но этот трепет не шел ни в какое сравнение с моей тоской. Впервые за двадцать циклов я сама проложила свой путь, и жизнь еще никогда не казалась мне такой прекрасной.

— Ты услышал меня? — прошептала я, когда он замер под моим прикосновением. — Я люблю тебя, Кейд.

Кейд бросился ко мне, словно воин на поле боя, и его рука с неотвратимой силой ухватила меня за затылок. На мгновение он поддался воле своего желания, но затем здравый смысл взял верх. Его движения замедлились, когда он мягко притянул меня к себе, и когда наши грудные клетки соприкоснулись, воздух со стоном вырвался из моих легких.

— Это слишком? — спросил он, чашеобразно обхватив мое лицо своими сильными ладонями. Его сердце колотилось о мою грудь, и хмельной дурман этого мгновенья грозил утопить меня. Это было и слишком много, и недостаточно одновременно, и я инстинктивно вцепилась в воротник его рубашки, чувствуя мышцы, опьяняюще скрывавшиеся под тканью.

— Да, — призналась я, но когда он начал отступать, я подалась вперед, не позволяя ему сбежать. — Ты любишь меня?

— Ты — моя богиня, — его низкое признание прокатилось рокотом по ребрам, вибрируя на моей коже. — Ты то, о чем я молюсь, чему поклоняюсь, что обожаю.

— Тогда докажи, — бросила я вызов, и этого разрешения моему вору оказалось более чем достаточно.

Он сократил разделявшее нас расстояние, и его губы коснулись моих с жадностью голодного человека, но поцелуй при этом был мягким и святым. Неожиданное тепло свернулось тугим кольцом у меня в груди, и я ахнула, испугавшись собственной прорвавшейся нужды. Услышав этот звук, Кейд углубил поцелуй, а его пульс зачастил с опасной силой. Его прикосновение было трепетным, полным уважения и любви, но я чувствовала войну, бушевавшую в его груди. Его тоска рвалась на свободу, однако он сдерживал свои порывы, и от этого осознания моя любовь лишь возросла. Он пообещал, что со мной я в безопасности, и этот поцелуй скрепил его клятву. Он не давил. Он не брал чужого. Он не проявлял неуважения. Кейд боготворил меня с невинностью этого объятия, и это была чистейшая форма экстаза, которую мне доводилось испытывать. Слезы защипали глаза от этой красоты, и я отпустила его рубашку, чтобы крепко обнять в ответ.

— Прости. — Кейд резко отпрянул, когда мои слезы упали на его щеку, решив, что я отстраняюсь, а не прижимаюсь ближе. — Я не хотел…

— Не останавливайся. — Мои пальцы запутались в его темных волосах, зарываясь в мягкие пряди, и я со вздохом наслаждения закрыла глаза. Как часто я смотрела на него, мечтая убрать волосы с его лба? Это желание наполняло мои сны, но воображение меркло перед суровой реальностью. — Никогда не останавливайся.

Он исполнил мою мольбу, пробуя меня на вкус так, как я и представить не могла, целуя женщину. Моя грудь вздымалась в такт его дыханию, они слились воедино, пока я не перестала понимать, где заканчиваюсь я и начинается он. Его рука опустилась с моего лица, прижимая меня крепче. Мои пальцы сильнее сжались в его волосах, и я отчетливо поняла: я на своем месте. Он был моим миром, а я — его домом.

— Это тот момент, который я унесу с собой в могилу, — прошептал Кейд мне в губы перед тем, как отстраниться.

Я мгновенно ощутила нехватку его тепла, но поняла его решение отступить. Наш поцелуй был самой магией. Он доказывал, что в его объятиях я дома, но даже эта невинная чистота оказалась для меня слишком сильной. Мои щеки пылали, сердце билось сбивчиво и дико. Я не справлялась с эмоциями, захлестнувшими мою душу, и он почувствовал мою потребность переварить случившееся. Большинство на его месте разочаровалось бы столь целомудренным поцелуем, но мой мир взорвался в ту самую секунду, когда наши губы соприкоснулись. Мое тело горело огнем, которого я не понимала, и мне хотелось большего. Я хотела всего с Кейдом, но слезы все не останавливались. Дамба внутри моей души рухнула, и я впервые поняла, как прекрасна любовь. Я так долго жила без нее, что ее внезапное присутствие сделало меня совершенно беспомощной.

— Не плачь. — Он смахнул влагу с моих щек. — Ты не сделала ничего дурного.

— Я плачу совсем по другой причине. — Я прижалась к его боку, и он инстинктивно обнял меня так, будто мы всегда существовали именно так. — Мать редко обнимала меня перед тем, как отдать Хрейнасте. — Кейд неуютно напрягся от моего признания, и я притянула его ближе, не уверенная, делаю ли это ради его утешения или своего собственного. — Стоило мне стать послушницей, как она вообще перестала прикасаться ко мне. Я так давно не знала ласки, что совсем забыла, каково это. В этом храме нет любви. Ни тепла, ни нежности. По крайней мере, для меня. Так что я плачу не от чувства вины. Я плачу потому, что наконец-то поняла, что значит быть важной для кого-то не просто из-за своей внешности.

Я ждала, что Кейд ответит, но когда в ответ воцарилась лишь тишина, я чуть приподнялась, чтобы заглянуть ему в лицо. Он смотрел на потолок, упорно избегая моего взгляда. Я уже открыла рот, чтобы спросить, что не так, но замерла, заметив их. Слёзы. Его глаза блестели от влаги, размывая сажу на лице. Я молча смотрела, как он плачет, и сила этого мгновения глубоко запала мне в душу, оставшись там навсегда. Кейд был первым человеком, пролившим слезы из-за меня, и я дала ему время пережить тяжесть моего признания. Я следила за каждой слезинкой, упавшей на мою подушку, и его печаль казалась мне ценнее улыбок благочестивых верующих, ежедневно проходивших мимо меня. Когда я больше не могла выносить его боль, я коснулась губами его влажных щек. Они пахли солью и скорбью, и как сильно я ни хотела избавить его от этой муки, его горе доказывало, как сильно он дорожит мной. Это смиряло, и когда он наконец заключил меня в объятия, прижав к своему грохочущему сердцу, он с запредельной, разрывающей сердце нежность поцеловал меня в макушку.

— Я люблю тебя, Селла, — прошептал он мне в волосы. — Ты владеешь мной. Я весь твой. Навеки.

Просьба

СЕЗОН РОСТА, ЦИКЛ 78920

Я оказалась в объятиях Кейда в ту самую секунду, как его высокая фигура протиснулась в мое окно, и прикасаться к нему так свободно было невероятно освобождающим. Он подхватил меня за талию, приподняв над полом, пока я обвивала руками его шею, зарывшись носом в его сгиб плеча. Мне никогда не надоело бы его амплуа. Мою кожу вечно пропитывал тяжелый запах храмовых благовоний, но Кейд пах свободой. Он пах простором, потом и едой соляных рынков — всем тем, от чего я без ума.

— Можно? — спросил он, опуская меня на пол, но едва успел договорить, как мои губы уже нашли его в отчаянном голоде. Его грудь казалась монолитной под моими изгибами, куда сильнее, чем я предполагала, и я не смогла сдержать мягкий стон, сорвавшийся с губ. Я не видела его четыре дня, с самого нашего первого поцелуя, и ощущала его отсутствие каждой клеткой своего тела.

— Селла, — прошептал он мне в губы, словно молитву. — Ты такая красивая.

Он опустил меня на пол и провел большими пальцами по моим раскрасневшимся щекам.

— Я знаю, что ты ненавидишь, когда тебя ценят лишь за внешность, но я люблю в тебе абсолютно всё. Ты по-прежнему моя лучшая подруга, но боги, до чего же ты идеальна.

— Я скучала по тебе. — Я широко улыбнулась на его похвалу, заметив, что на его глазах нет привычной сажи. — Что случилось?

Мои кончики пальцев скользнули по его вискам. Мне никогда не надоело бы это ощущение кожи о кожу. Я могла бы вечно жить в его объятиях и никогда не устала бы от того пламени, что он разжигал во мне.

— Я умылся. — Он с мягким чувством собственника обхватил мою челюсть и подался вперед, целуя меня до тех пор, пока перед глазами не заплясали искры. — Я хотел поцеловать тебя и не хотел, чтобы моя сажа пачкала твою кожу… хотя, вообще-то, хотел.

Он отстранился, чтобы я могла разглядеть озорство в его взгляде. Раньше я никогда не видела у него такого выражения, и мои щеки вспыхнули от понимания.

— Я бы с удовольствием пометил тебя своей сажей, оставив дорожку от каждого своего прикосновения по всему твоему телу… но я не подвергну тебя опасности.

— Спасибо. — Я покраснела от картины, которую нарисовали его слова, и на секунду позволила себе представить, как бы я выглядела обнаженной, украшенная лишь следами его сажи.

— Перестань, — застонал он, и я вынырнула из собственных фантазий. — Я читаю твои мысли, а ведь я изо всех сил стараюсь держать себя в руках. Если ты продолжишь строить такое выражение лица, моя выдержка быстро полетит к чертям.

— Я… — начала было я.

— И даже не смей извиняться. Никогда не извиняйся передо мной, — перебил Кейд. — Просто мы на неизведанной территории. Я люблю тебя, но не возьму ничего из того, что ты не можешь отдать по собственной воле. Твоя ситуация… — Его лицо помрачнело. — Я не стану компрометировать тебя.

— Ты не компрометируешь. — Я мягко обхватила его ладонями за лицо, заставляя его золотисто-крапчатые глаза встретиться с моими. — Я выбираю тебя, помнишь? У меня нет ни вины, ни стыда, потому что нельзя скомпрометировать то, что и так принадлежит тебе.

— Селла? — Он перехватил мою руку, сплетая свои сильные, мозолистые пальцы с моими, и увлек меня за собой на матрас. — Ты же можешь уйти, верно? Я слышал, что послушницы могут расторгнуть свои обеты, если передумают. Ты можешь отречься от клятв и присягнуть другому богу. Это не против закона.

В его глазах теплилась такая надежда, что к моим глазам снова подступили слезы.

— Нет, это не против закона, — прошептала я, с усилием прогоняя их. — Но призвание уже совсем близко. Хрей наста объявила о своих намерениях на мой счет почти одиннадцать циклов назад, и стоит ей завладеть сосудом, пути назад уже нет. Она меня не отпустит. Я принадлежу ей… по крайней мере, мое тело.

— Значит, если ты отречешься от нее завтра?

— Она не может навредить моему телу, но есть и другие способы наказать человека.

Кейд вздрогнул.

— Ты видела такое?

— Однажды, — кивнула я. — Когда мне было пятнадцать, они поймали жрицу наедине с мужчиной и устроили показательное наказание. Ей было за сорок, она давно переросла возраст сосуда, но даже жрицы обязаны хранить чистоту. Быть может, она просто утешала мужчину. Быть может, они были старыми друзьями или родственниками, но все, что она сделала — коснулась его плеча. Цепи, которые они использовали, были обиты мягким, чтобы не портить ее красоту, но ее разум истязали целый месяц, а его выпороли за грехи. Жрица вернулась после тридцати дней искупления, но была уже совсем другой. Что-то надломилось внутри нее, и вскоре она умерла.

Кейд выпустил мою руку, сжав кулаки на коленях, и в его оцепенении я прочла страх. Мы зашли гораздо дальше той жрицы, и последствия наших поступков пугали его.

— Мне не следует здесь находиться.

Он поднялся, но я в два счета перехватила его запястье обеими руками, прежде чем он успел сбежать.

— Она может не позволить мне уйти. Она не разрешит мне отречься от преданности, но она не способна украсть мой разум. Хрейнаста поглотит мою плоть, но это? — Я указала на свое сердце, а затем на голову. — Они мои, и они принадлежат тебе.

— Я не хочу, чтобы она тебя наказывала. — Боль на его лице была способна разорвать меня в клочья.

— Она уже это сделала, — мрачно ответила я. — Она вселится в меня раньше, чем я буду к этому готова. Я исчезну на десятилетия. Меня уже наказали, так что не отнимай у меня единственное в этой жизни, что принадлежит мне и только мне.

Кейд развернулся и опустился предо мной на колени, уперевшись локтями в мои бедра и обхватив мое лицо руками.

— Не отниму, обещаю.

Он благоговейно поцеловал меня, и в каждом его прикосновении читалось боготворение, пока он стоял на коленях.

— Я не хочу рисковать твоей безопасностью, но я не буду похож на твою семью или этот храм. С этого момента и до самого твоего исчезновения каждый выбор и каждое решение остаются за тобой. Какими бы они ни были, я подчинюсь.

— Тогда люби меня, Кейд. — Мои пальцы запутались в его волосах. — Люби меня так, будто этого хватит на целую жизнь.

Он застонал, подаваясь вперед между моими бедрами, пока его грудь не прижалась к моей. Я ахнула от этого контакта, мои ноги инстинктивно сжались вокруг его ребер, и я испила до дна каждую унцию наслаждения, что он мне дарил. Этот поцелуй был свят. Он был разрушением, и я сгорала в его пламени.

— Селла, — простонал он мне в губы, прежде чем мягко покусить мою нижнюю губу. — Ты серьезно? Ты действительно хочешь уместить целую жизнь моей любви в эти оставшиеся недели?

— Да.

Я едва могла говорить, пока что-то чужеродное и дьявольски сладостное скручивалось тугим узлом внизу живота.

— Проклятые боги, — выругался он.

Он отстранился, крепко держа меня за подбородок и изучая мое лицо в поисках хоть тени сомнения, но я целиком принадлежала ему — телом и душой.

— Пожалуйста, позволь мне поцеловать тебя так, как ты того заслуживаешь.

— Да. — Я кивнула, и он, должно быть, прочел безоговорочное согласие в моих глазах, потому что крепче сжал мой подбородок и снова впился в мои губы. Поцелуй был грубым. Голодным и полным мучительного отчаяния. Он разжал пальцы на моем лице и положил их на мои бедра, затянув мою нижнюю губу между зубами. Его мозолистые ладони на мгновение скользнули по моим ногам, словно подготавливая себя, а затем он опустился на пятки. Медленными движениями он собрал мою юбку складками, пока подол не поднялся до колен.

Потрясенный вздох сорвался с моих губ, когда его пальцы коснулись моей голой кожи. Никто никогда не прикасался ко мне там. Никто, кроме меня самой, не видел моих ног с самого детства, и он зачарованно уставился на мою вздымающуюся грудь.

— Ты хочешь, чтобы я остановился? — Его глубокий голос звучал низко и хрипло, так, будто слова с трудом продирались сквозь его горло.

— Никогда. — Это была чистая правда. Я никогда не попросила бы его остановиться.

Он улыбнулся моему ответу, и его губы, покрытые шрамами, казались до безумия прекрасными. Он сдвинул юбку еще выше, уложив ладони на мои обнаженные бедра. Я чувствовала себя пьяной от его ласк, и мне казалось, что комната вокруг вращается, светится и плывет. А может быть, это я стала невесомой, и моя душа парила, пока сердце бешено колотилось в груди. Кейд наблюдал за тем, как от этих ощущений вздымается моя грудь, а затем подался вперед — словно не в силах сопротивляться моему притяжению — и поцеловал меня в ключицу.

— Помни. — Его шевелящиеся губы щекотали кожу. — Я беру только то, что ты отдаешь по собственной воле. Ты контролируешь всё. Обещай, что скажешь мне, если потребуется остановиться.

— Обещаю. — Я обвила руками его шею, прижимая к груди и зарывшись носом в его волосы.

Он ответил на мою нежность мягким поцелуем, опущенным на раскрасневшуюся кожу, и повел губами вниз, пока не добрался до выреза моего платья.

— Хорошая девочка. — Он улыбнулся так, будто я исполнила каждое его желание, и проскользнул руками под мои бедра. Одним резким движением он приподнял меня с кровати и прижал к своей груди. — Ты такая красивая. Никто не должен быть настолько совершенным.

Мои ноги инстинктивно обхватили его за бедра, наши тела соприкоснулись так плотно, что между ними не проскользнул бы даже воздух. Я ахнула от этого контакта, вырвав у него из груди стон, а он заскользил ладонями выше по моим бедрам, лишая меня всякой возможности сбежать. Он не целовал меня. Он просто удерживал мой взгляд, наблюдая за моей реакцией.

— Моя богиня, — прорычал он, перехватывая мою руку и прижимая ее к своему грохочущему сердцу. — Ты чувствуешь, что ты со мной делаешь?

— Да. — Его бешеный пульс заставил улыбку пробиться сквозь мои губы.

— Хорошо. — Он выпустил мое запястье, возвращая руку на мое бедро, и я подумала, что могу потерять сознание от того, как опасно близко он находился к моему центру. — Я больше не могу ждать.

Он опустился на матрас, сместив меня так, что я оказалась верхом на нем. Его руки скользнули с моих ног на бедра, а губы снова поймали мои. Его тело было невероятно сильным, каждая его черта источала мощь и грацию, но я едва могла сосредоточиться на этом, когда он с помощью моих бедер резко притянул меня ближе. Я была наивна и невинна, и ощущение его тела между моими ногами заставляло меня хотеть закричать. Но не от страха — боже упаси не от страха, — а от отчаянного желания. Я не понимала реакцию собственного тела, но все равно жаждала ее. Это было слишком сильно, но я хотела утонуть в этом.

— Дотронься до меня, — потребовал Кейд, покусывая мою губу. — Я хочу твоих рук на себе. Мне нужно запомнить твои ладони.

Я решила проигнорировать раздирающую сердце причину его просьбы и провела ладонью вверх по его груди. Мы оба были полностью одеты, и хотя мне было любопытно узнать, как прекрасен мой вор без одежды, я была благодарна за эту преграду. Ощущения были слишком интенсивными: мои пальцы находили каждую твердую линию и каждый мягкий изгиб его тела. Он был произведением искусства, бесценным сокровищем в моих глазах, и я сомневалась, что переживу что-то более сильное, чем этот поцелуй.

— Откройся мне. — Кейд провел большим пальцем по моим губам, и я в растерянности отпрянула.

Я тут же пожалела о своем движении, потому что вид его лица окончательно лишил меня воли. Его выражение было чистой одержимостью, преданностью, которой не удостаивались даже боги от своих верных адептов, и казалось, он хочет поглотить меня целиком — тело и душу.

— Иди ко мне, — уговаривал он, понимая, что должен направлять мои движения.

Он нежно поцеловал меня перед тем, как продолжить.

— Откройся мне, богиня. Я хочу попробовать тебя на вкус.

Его язык провел по линии моих губ, и я не смогла сдержать непристойный стон, сорвавшийся с уст. Кейд усмехнулся мне в губы, прежде чем скользнуть своим языком в мой рот, и я замерла от непривычности этой влажности. В детстве я видела, как целуются мои родители во дворе под моим окном, так что сама концепция была мне знакома, но это? Это казалось опасным, и мне хотелось еще.

Я неуклюже повторяла движения, но Кейд мягко и терпеливо вел меня. Его язык исследовал каждый дюйм моего рта, извлекая из меня наслаждение, о существовании которого я даже не подозревала, и я робко коснулась его языка своим, смакуя это опьяняющее чувство.

Кейд яростно выругался на мое прикосновение и обвила руками мою талию. Его самоконтроль испарился, а вместе с ним исчез и мой милый, нежный вор. Его поцелуй стал первобытным, диким, и я полностью отдалась ему. Я позволила ему забрать все в этом поцелуе, и уже через несколько минут мы покрывались потом, стонали и извивались в объятиях друг друга. Нас подпитывало желание, но под этой страстью, под этим возбуждением таилась любовь, достаточно мощная, чтобы изменить мою судьбу. Наш роман строился не на похоти, а на дружбе. Я провела много сезонов, изучая каждую черту этого мужчины, научившись доверять ему и заботиться о нем, и пусть его тоска тяжело давила между моими бе именно его любовь уничтожила меня без остатка.

Он прикусил мою губу и отстранился с гордой усмешкой, оба мы понимая, что находимся на волоске от того, чтобы сорваться в пропасть. Часть меня протестовала против его ухода, но я понимала, что его самообладание — ради моего же блага. Я ненавидела его выдержку, но он знал мое тело чуть ли не лучше, чем я сама. Забота Кейда была абсолютной, и он понимал, что мне нужно переварить эмоции, успокоить бешено колотящееся сердце и обдумать свое решение. Оставив нежный поцелуй на моей щеке, он отодвинул меня назад, пока я не устроилась у него на коленях. Мы все еще соприкасались, но я больше не чувствовала его возбуждения, и мой пульс начал замедляться.

— Я так сильно люблю тебя, Селла, — он заглянул мне в глаза. — Ты погубила меня. Я уже никогда не стану прежним.

— И я тоже, — прошептала я.

— Тебе понравилось? — Он очертил большим пальцем мои губы, и я энергично закивала, целуя его пальцы. — Это не было для тебя слишком? Я не хочу пугать тебя, но в твое присутствие я полностью теряю голову.

— Твой язык? — спросила я, чувствуя, как смущение заливает щеки краской, и он рассмеялся, глядя на мой яркий румянец. — Это… это разве то, что обычно делают влюбленные?

— Именно так, — он убрал прядь моих волос за ухо. — Язык способен на многое. На многое из того, что мне бы хотелось показать тебе.

— Не надо. — Я прижала ладонь к его рту, заставляя замолчать. — Только не сегодня. Можем ли мы сегодня сделать вид, что моего будущего не существует?

— Я сделаю для тебя всё, ты же знаешь.

— Хорошо. Тогда люби меня и забудь о моей судьбе на несколько часов. Я хочу получить целый уик-энд твоих поцелуев до того, как рассвет прогонит тебя прочь.

Он обнял меня за плечи, и я позволила себе вообразить жизнь, в которой я не исчезаю. Где я могу уйти и проводить каждую ночь в объятиях Кейда. Я хотела, чтобы он показал мне всё, на что способен его язык. Я хотела увидеть его обнаженным и почувствовать между своими бедрами. Я хотела будущего.

— Я мог бы вечно жить в твоих объятиях и умереть стариком между твоих ног, — Кейд прошептал мои собственные мысли вслух, притягивая меня ближе, теперь, когда мой пульс полностью успокоился. — Скажи честно, тебе правда понравился этот поцелуй? Я знаю, что он шокировал тебя, но не притворяйся ради меня.

— Я была в восторге. — Я принялась осыпать его челюсть легкими поцелуями, пока он не рассмеялся. — Это было неожиданно, но целоваться с тобой намного лучше, чем я себе представляла.

— Тогда могу я повторить?

— Можешь делать это всю ночь напролет, — подразнила я его, и он исполнил мою волю, целуя меня так исступленно, что губы заныли от легких синяков.

Восемь

Грозные утесы вздымаются так высоко, что их серость заслоняет солнце. Ничто не касается этой земли, кроме камней и теней. Никакой растительности. Никакой жизни. Никакого цвета. Лишь суровый камень и зазубренные края. И все же этой задачи я не боюсь. Нити, связавшие наши сердца, привели меня сюда, и впервые я смотрю на опасность с уверенностью. Я умею карабкаться, и карабкаюсь хорошо. Сколько ночей мы провели, карабкаясь по стенам храма? Сколько часов он учил мои пальцы цепляться за маленькие уступы и трещины? Он подготовил меня к этому испытанию, дал инструменты для встречи с опасностью, с которой большинству никогда не доводится столкнуться, и я мысленно благодарю его за эту тренировку. Моя любовь не отправила меня в темноту неподготовленной.

— Что там, наверху? — спрашиваю я пустоту. — Что на другой стороне?

— Никто не знает, — отвечает Незнакомец в моем разуме. — Никто еще не перебирался через Верденс-Кант. Это конец нашего мира. Его край.

— Даже боги? — спрашиваю я.

Верденс-Кант — это полоса непригодных для жизни гор и утесов, знаменующая собой границу каждой известной человеку карты. Ни один человек еще не поднимался по этим хребтам и не выживал, чтобы узнать, что скрывается за ними, но раз уж его притяжение затащило меня сюда, Валька по крайней мере преодолел часть пути, чтобы спрятать там его кости. Быть может, за этой природной крепостью прячется обитель богов. Быть может, там меня дожидается истинный облик Хрейнасты. О, увидеть ее настоящее лицо и позволить ей воочию убедиться, во что превратился ее любимый сосуд! Я покрыта шрамами и голодаю. Я сожжена солнцем и исцелована морозами. Я больше не та красавица, что была в день ее призыва. Я — дикарка. Его дикарка, и если мое падение вернет мне его, я приму каждый изъян и каждый безобразный шрам, что дарует эта жестокая жизнь. Пусть Чистейшая посмотрит на то, кем я стала, со стыдом. Стыдом за то, что именно ее эгоизм привел меня к ее ногам такой искалеченной. Впрочем, я бы позволила ей сперва испытать шок, прежде чем придушить ее. Как бы богохульно это ни звучало, я чувствую это каждой клеточкой души. Если мне доведется взглянуть на истинную форму Хрейнасты, я непременно проверю, как долго первородная богиня сможет продержаться с моими пальцами на ее горле.

— Кто же знает, что богам ведомо, а что нет, — отзывается Незнакомец. — Нам не дано ставить под сомнение их разум и знания.

Я фыркаю на его слова, но его тон звучит игриво — так, будто он сам наполовину не верит в то, что говорит.

— Это действительно край света?

— Карабкайся и узнаешь, мое дитя.

Я запрокидываю голову, пытаясь разглядеть, где монотонные пики растворяются в бесцветных тучах. Чтобы преодолеть такую высоту, понадобятся дни. Дни, в течение которых все мое выживание будет зависеть исключительно от того, что я смогу унести за спиной. Верденс-Кант — это бесплодная каменная цитадель. На его суровых кручах не растет ни единой травинки. В расселинах нет пресной воды. Моя единственная надежда на питье — дождь, но если небеса разверзнутся и заплачут, я вряд ли сочту это за благословение. Дождь сделает камни скользкими, а мои пальцы — дрожащими. Утолить жажду — значит пожертвовать безопасностью, поэтому мне нужно взять с собой ровно столько припасов, чтобы хватило на весь подъем. Если я возьму слишком много, вес придавит меня к земле, а бритвенно-острые пики не оставят ни единого шанса на удобный отдых; но если я понесу слишком мало, мои иссохшие кости пополнят ряды тех, кто сгинул в этой серости. Моя уверенность внезапно тает. Этим высотам плевать на мое мастерство. Их свирепство сломит меня точно так же, как и всех остальных до меня, кто пытался бросить вызов границам этого мира.

— Ты останешься со мной? — спрашиваю я пустоту, подходя к поднимающимся ввысь утесам.

— Я всегда с тобой, дитя мое, — следует мгновенный ответ.

Я уже сбилась со счета, сколько времени прошло с тех пор, как я с позором бежала из Сент-Энта. Кажется, прошел уже не один цикл. А может, и больше? И все эти мучительные дни Незнакомец оставался моим единственным спутником, моей единственной опорой. Если бы не его голос, я бы давно погрузилась в безмолвное безумие. Этот закутанный в плащ и капюшон мужчина, которого я почти никогда не видела, удерживает мой голос на этой земле. Чем больше его костей я нахожу, тем ближе подбираюсь к разгадке того, способен ли Незнакомец сдержать свое обещание, и это лучшее доказательство моей надломленности — я так боюсь конца нашего времени вместе, даже если он лжет. Я не хочу, чтобы он оставлял меня.

— Всегда? — спрашиваю я, потому что я устала. Мне страшно. Я обессилена.

— Ты и сама знаешь ответ на этот вопрос, — произносит он, и я замираю, когда мои пальцы находятся в дюйме от острого камня. — Не медли, дитя мое. Верденс-Кант и сам по себе достаточно грозный враг. Не позволяй глупым мыслям, которые, как ты знаешь, являются ложью, добавлять тебе испытаний.

— Справлюсь ли я? — спрашиваю я, начиная бесконечный подъем, который еще не пережил ни один смертный.

— А как ты думаешь?

— Я должна.

— Значит, справишься.

Я карабкаюсь до тех пор, пока мои конечности не теряют чувствительность, а затем продолжаю лезть дальше. Мои пальцы кровоточат. Бицепсы дрожат. Ноги покрываются волдырями, однако я преодолела лишь малую толику пути к вершине этого утеса. Я часто останавливаюсь, чтобы перевести дыхание и прислушаться, надеясь, что его притяжение приведет меня к его костям. Тяжесть рюкзака безжалостно врезается в плечи, кожа под ремнями покраснела, но каждый раз, когда у меня возникает искушение облегчить ношу — сделать глоток воды или отправить в рот сушеные фрукты и орехи, — я смотрю на то, как далеко до небес. Верденс-Кант бесконечен. Быть может, это и есть край света, потому что утесы уходят в небо на веки вечные. У этих гор нет вершин, а потому глупцы, что вцепляются пальцами в трещины, умирают от старости, так и не дождавшись верхушки, которой попросту не существует.

Пока что погода благоволит мне. Солнце светит, но не слишком жарит. Ветер дует, но не слишком резко. Нет ни дождя, ни угрозы шторма на горизонте, но ночь стремительно приближается. Я не понимаю, как солнце уже клонится к закату. Кажется, утро было всего лишь пару минут назад. Мое путешествие к небесам только началось, так как же тьма уже настигает меня? День проскользнул беспечно, напряжение в мышцах заставило меня потерять счет времени, и это меня беспокоит. Возможно, именно поэтому никто не выживает на Верденс-Канте. Возможно, эта борьба проходит так стремительно, что скалолазы оказываются в ловушке на этих утесах на долгие циклы. Нам суждено проживать дни как мгновения, а циклы — как часы. Сколько мне будет лет, когда мои ноги наконец снова коснутся земли? Буду ли я седой и сморщенной? Останутся ли от меня лишь падающие кости, которые развеет ветер?

— Ночь стремительно приближается, — голос Незнакомца проникает в мой разум, и я издаю стон, когда острый камень рассекает мой и без того окровавленный большой палец.

— У меня есть глаза.

— Тогда используй их, чтобы найти ночлег. Ты не сможешь карабкаться в темноте.

— Здесь нет ничего, кроме острых краев и шипов, — ворчу я. — Если ты не хочешь, чтобы я насадила свою плоть на один из них ради сна, мне придется карабкаться дальше.

— У тебя нет времени на споры, дитя мое, — укоряет он. — Цинизм тебе не к лицу в таком положении.

— Тогда найди мне безопасное место.

— Я не могу помочь тебе. Ты сама это знаешь.

— Тогда не говори мне об опасности, в которой я нахожусь. Я прекрасно о ней знаю. — Он умолкает, и я тут же жалею о своих черствых словах. — Прости. Мне страшно. Мне всегда страшно.

— Я знаю, дитя мое. — Его голос звучит сокрушенно. — Думаешь, мне нравится смотреть, как ты страдаешь? За эти темные дни я привязался к тебе. Возможно, ты единственное, о чем способно заботиться мое черствое сердце.

— Тогда почему ты не можешь помочь мне?

— Потому что…

— Это не ответ.

— Потому что так должно быть. В конце ты всё поймешь.

— Если я доживу до этого «конца».

— Селла. — Незнакомец впервые называет меня по имени, и вместо того чтобы эхом отозваться в моем разуме, его голос звучит прямо возле моего правого уха. От неожиданности я резко дергаю головой туда, почти ожидая увидеть его цепляющимся за скалу, но камни пусты.

Я наклоняю голову, утирая пот рукавом, когда замечаю его. Уступ. Он выступает из скалы, и его поверхности вполне достаточно, чтобы вместить мое тело для сна. Он находится на приличном расстоянии от места, где я вишу, и мне придется устроить гонку со временем, чтобы добраться до него до того, как закат погрузит мир во тьму, но он все же там. Справа от меня. Там, где громко и отчетливо прозвучал голос Незнакомца.

Я улыбаюсь его своеобразной помощи и беру курс на уступ. Я двигаюсь настолько быстро, насколько позволяют мои окровавленные пальцы, но мне не соревноваться с солнцем. Оно опускается все ниже, ниже и ниже, и мои конечности дрожат. Я должна добраться до уступа прежде, чем свет покинет меня. Без его помощи трещины в скале слишком малы, чтобы найти их на ощупь.

— Скажи, что я успею, — стону я, испытывая острую потребность зацепиться за что-то мыслями, кроме сводимых судорогой мышц.

— Поторопись, дитя.

— Скажи, что я успею, — повторяю я.

— Это известно лишь тебе одной.

— Вот почему ты никогда не показываешься? Потому что ты меня бесишь и боишься, что я влеплю тебе пощечину за твою вечную вредность?

— С удовольствием бы на это посмотрел.

— Я тоже, — смеюсь я. Незнакомец выше моего рослого Кейда, и хотя я никогда не видела его без черного плаща, я ни на секунду не сомневаюсь, что он прекрасно сложен. Мой исхудавший скелет не сможет тягаться с его силой.

— Зато видишь, как твое раздражение вытесняет все остальные мысли?

Он прав. Чем больше мое тело охватывает злость, тем меньше оно ощущает невыносимое желание разжать пальцы и сорваться вниз. — Скажи, что я успею.

— Ты должна, — отзывается он. — Я вовсе не горю желанием собирать твои разлетевшиеся по округе кости.

— Тогда прикажи солнцу остановиться.

Оно садится слишком быстро. Мне ни за что не добраться.

— Дитя мое, будь судьба солнца в моих руках, я бы так и сделал.

Я верю ему. В глубине души я доверяю Незнакомому: он бы сделал всё, о чем бы я ни попросила, если бы мог. Я подозреваю, что что-то мешает ему помочь мне, защитить меня, но то, как его голос всегда ласкает слова «дитя мое», заставляет меня чувствовать себя именно так рядом с ним. Будто я его дочь. Горько признавать, но этот человек, которого я почти никогда не вижу, с пугающими белыми глазами и способностью говорить прямо в моем разуме, оказался мне куда большим отцом, чем тот, что произвел меня на свет.

— Ты почти у цели, — подбадривает он, и он прав.

Уступ так близко, что я почти физически ощущаю его надежность, но эти чувства теперь — лишь несбыточные мечты.

Солнце село. Я ослепла и застряла на отвесной стене Верденс-Канта, держась над пропастью мира лишь кончиками пальцев, застрявших в трещине.

Любовники

СЕЗОН ЖАТВЫ, ЦИКЛ 78920

Молния расколола небо, и тяжелый ливень погрузил мир во тьму. Казалось, боги бушуют на небесах и казнят нас на земле своей местью, так что, когда Кейд забарабанил в мое окно, я замерла на месте от шока, будучи уверенной, что все это мне просто мерещится. Он постучал в стекло снова, синхронизируя свои удары с грохотом шторма, и только тогда я поняла, что мой вор висит снаружи во плоти, а не в моих мыслях.

— Что ты здесь делаешь? — спросила я, распахивая окно, и вода тут же хлестнула мне в лицо. Мне пришлось кричать, чтобы перекричать ливень, но, к счастью, его бешеный рев заглушал наши голоса.

— Я подумал, что сегодняшняя ночь идеально подходит для визита. — Его улыбка искривила губы покрытые шрамами, и боги, разве этой улыбки было недостаточно, чтобы осветить мир даже в такую штормовую ночь? — Находить бреши в храмовой защите становится все труднее, но сейчас стражники забились в укрытия спасаясь от дождя.

— И правильно делают, — сказала я, пока холодные капли били в лицо, а Сезон Жатвы крал последние остатки тепла у уходящего Роста. — Только глупец рискнет выйти в такую погоду. В тебя же могла молния ударить.

— Мне все равно. — Он подался вперед, просовывая мокрую голову в мою комнату. — Поцелуй меня, и я уйду.

— Уйдешь? — переспросила я, обхватив его точеный подбородок руками, и заметила, что дождь смыл с его висков пепел Вараса. Я надеялась, что покровительство его бога не оставило его из-за этого. Раньше эти отметины помогали ему скрываться, и хотя его ловкости хватило бы, чтобы обвести вокруг пальца любого смертного, я боялась, что этого окажется недостаточно, чтобы спрятать его от Хрейнасты. Ему была нужна защита его бога.

— Я весь вымок, — прошептал он мне в губы, пока я пробовала на вкус его ледяные губы, и я поцеловала его глубоко и отчаянно, словно пытаясь влить в него все свое тепло. — Моя одежда закапает весь твой пол, если я зайду, — простонал он, когда мой язык коснулся шрама на его губах. С момента нашего первого прикосновения я стала смелее, но сколько бы раз его руки ни касались меня, а тело ни прижималось к моему, этого все равно было мало. Я умирала от голода, и лишь он один мог заполнить пустоту в моей груди.

— Тогда сними их. — Я потянула его за подбородок, затягивая внутрь.

— Селла. — Мое имя прозвучало как предупреждение на его языке.

— Я заверну тебя в сухое одеяло, — произнесла я, хотя мысль о том, чтобы прятать его тело под тканью, меня разочаровывала. Мне так хотелось узнать, действительно ли он прекрасен так, как я себе представляла.

— Не уверен…

— Шторм послужит нам щитом, — настаивала я, снова целуя его, и воля к сопротивлению покинула его. Он протиснулся сквозь мое окно, и я тут же оттолкнула кушетку в сторону, чтобы защитить ее от дождя. Кейд стянул с себя рубашку и повесил ее за окном, чтобы с нее не капало на пол, но внезапно замер, поймав мой взгляд.

Я никогда прежде не видела мужского тела. Я не была свидетелем изгибов мужской груди, рельефа пресса, жестких линий и великолепных контуров его мышц. Это было восхитительно, и мои пальцы так и зудели — провести ими по его бицепсам, коснуться затвердевших сосков, прочертить каждую линию на животе, каждую голубую вену, вздувшуюся на его предплечьях. Он был божественен, не от мира сего, и он принадлежал мне.

— Селла, — он усмехнулся так тихо, что моя грудь отозвалась вибрацией. — Хочешь отвернуться?

— Я… — Мой голос дрогнул. Я не знала, как попросить его об этой милости. — Можно мне… впрочем, неважно.

Я отвернулась, но мокрая рука Кейда перехватила мое запястье.

— Не бойся озвучивать свои мысли. — Он развернул меня лицом к себе. — Мне можно доверять.

— Я хочу увидеть тебя. — Я покраснела и тихонько хихикнула, а Кейд мягко улыбнулся, давая мне время собраться с духом и набраться храбрости. — Мне страшно просить об этом, потому что всю жизнь меня учили бояться прикосновений, но я больше так не хочу. У меня нет выбора. Я заперта в жизни, которую решили за меня еще до моего рождения. Ты спрашивал: если бы я знала правду о своем обете, выбрала бы я другой путь? Теперь у меня есть ответ, Кейд. Выбрала бы. Я не хочу исчезать. Я хочу дружбы, любви, семьи. Так можно мне взглянуть на тебя?

— Ты же знаешь, я ни в чем не могу тебе отказать.

Медленными, выверенными движениями Кейд потянулся к завязкам своих штанов и развязал их одну за другой, сбросив сапоги. У меня во рту пересохло, когда пояс опустился ниже тазовых костей, обнажая рельефные мышцы его бедер. Прохладная ночь вдруг стала опасно горячей, и я не могла вздохнуть. Я задыхалась, наблюдая за ним. Я знала, что Кейд — мой эталон мужского совершенства, но видеть его таким было все равно что лицезреть бога среди смертных. Ни одно божество не могло сравниться с мужчиной передо мной, и мне хотелось поклоняться ему своими руками, своими губами, своим телом.

— Селла? — прошептал он, и это слово прозвучало как мольба.

Его штаны висели до неприличия низко, выдавая его возбуждение. Как-то раз ночью, пока мы лежали, укутанные в объятия друг друга, он объяснил мне красоту любви, так что я понимала, что именно скрывается под тканью, но ничто не могло подготовить меня к тому, чтобы увидеть его наяву.

— Скажи мне остановиться, — умолял он. — Скажи мне уйти.

— Почему? — мой голос прозвучал хрипло и надломленно. Всего мгновение назад он был так готов исполнить мое желание, и я не понимала, почему он вдруг захотел сбежать от меня.

— Потому что, если я сделаю это. — Он слегка дернул за штаны, словно привлекая мое внимание, хотя в этом не было нужды — они и так уже опустились ниже, открывая взгляду опасный изгиб. — Если ты продолжишь смотреть на меня так, я не смогу стоять здесь в одиночестве. Я знаю, что ты просто хотела посмотреть на меня, но это чересчур. Пожалуйста, Селла, скажи мне уйти. Заставь меня уйти.

— Нет.

Я шагнула ближе, подгоняемая страхом потерять его во тьме. Кейд зашипел, будто от боли, но этот мой единственный шаг изменил курс нашего будущего. То движение переписало нашу судьбу, и он отпустил свои штаны.

Они рухнули мокрой кучей на пол, и он подхватил их, чтобы вывесить за окно, но я уже не следила за его движениями. Всё, что я видела — это он, обнаженный и великолепный. Невероятно высокий. Высеченный словно из камня, и когда мой взгляд опустился ниже, я поняла, насколько он совершенен.

— Селла, — застонал он так, будто страдал. — Пожалуйста, любовь моя, дай мне одеяло. Я не хочу причинить тебе боль, но если ты не прекратишь так жадно изучать меня взглядом, я возьму тебя так, что ты раз и навсегда усвоишь, кому принадлежишь. Пожалуйста, не искушай меня.

— Я хочу принадлежать тебе.

— Селла, прекрати. — Я видела, как его самоконтроль рвется нить за нитью, истлевая на глазах.

— Я и так принадлежу тебе.

— Селла…

— Всегда принадлежала. И всегда буду.

Выдержка Кейда окончательно рухнула, и он бросился ко мне так стремительно, что я едва успела вдохнуть, прежде чем его губы впились в мои. Этот поцелуй был совсем не похож на предыдущие. Он был грубым и голодным. Он умирал, а я была его жизнью, и его язык властно проник мне в рот. Я простонала от этого собственнического жеста, даже не пытаясь сдержать крик. Никто не услышал бы нас за грохотом небесной буйной войны, и я наконец позволила ему услышать мой голос.

— Боги, прости мне эту просьбу, но позволь мне снять с тебя одежду? — просил он, не отрываясь от моих губ. — Я чувствую себя вором, задавая этот вопрос, но мне нужно увидеть тебя до того, как ты исчезнешь из моей жизни. Нам вовсе не обязательно заходить дальше созерцания, но подаришь ли ты мне это воспоминание?

— Ты здесь для того, чтобы брать, грабить и забирать всё себе, — улыбнулась я. — Но то, чего ты хочешь, украсть нельзя. Нельзя украсть то, что и так тебе принадлежит.

Я перехватила его руку и положила ее на воротник своего платья.

— Сможешь ли ты? Мне немного страшно.

— Мне это не нужно, если тебя это пугает.

— Это приятный страх, Кейд, — заверила я его. — Пожалуйста, не останавливайся. Просто помоги мне.

Кейд нежно поцеловал меня, а затем его пальцы скользнули под вырез платья. Он выпрямился во весь рост, улыбаясь мне, пока стягивал ткань с моих плеч. В тот же миг меня охватило непреодолимое желание скрестить руки на груди, но я глубоко вздохнула и накрыла своими ладонями его руки. Я крепко сжала их, и вместе мы соскользнули одеждой вниз по моему телу. Я слишком нервничала, чтобы смотреть вниз и видеть собственную наготу, поэтому вместо этого я ловила благоговейный трепет на лице Кейда. Он изучал каждый мой дюйм так, будто я была бесценным золотом. Любовь и тоска наполнили его глаза, и спустя долгую минуту он поднял на меня взгляд. Его улыбка стала шире, а поцелуй, которым он коснулся моих губ, был чистейшим обожанием.

— Я никогда не полюблю другую женщину, — сказал он. — Я буду ждать тебя. Я дам обет безбрачия, и когда твой дух вернется, я буду здесь, потому что мне никто другой не нужен. — Его пальцы выводили абстрактные узоры на моей ключице. — Спасибо за твое доверие. Хочешь, я помогу тебе надеть платье?

— Нет. — Я подалась в его притяжение, прижимаясь обнаженной грудью к его телу и обвивая его руками.

Он замер от внезапного контакта, но я не отпустила его. Я двигалась до тех пор, пока наши бедра не соприкоснулись, пока я не почувствовала каждый дюйм его тела животом, и снизу вверх уставилась на его невообразимый рост со смелой решимостью.

— Я хочу, чтобы ты ждал меня. Я надеюсь, что ты будешь здесь, когда я вернусь, и эгоистично не хочу делиться тобой с другой женщиной, но не спеши давать обет безбрачия.

Брови Кейда сошлись на переносице от моих слов, но в ту же секунду, когда до него дошел смысл сказанного, его глаза расширились. Он стоял в моих объятиях, словно окаменев, пытаясь осознать происходящее, и я не смогла сдержать смех, вырвавшейся наружу. Я поднялась на цыпочки и поцеловала его, и это сняло с него оковы шока. Он подхватил меня, прижимая к груди, завладев моими губами с палящей жаждой, и широким шагом пересек комнату, пока мои икры не ударились о край матраса. Он отпустил мою талию, и я рухнула на кровать, моя фигура во всей своей красе предстала перед его жадным взглядом.

— Богиня, — прорычал он, вставая между моих разведенных коленей и раздвигая их шире. — Ибо ты и есть богиня, — продолжал он, пожирая меня глазами. — На этой земле и на небесах нет ничего прекраснее тебя. Твоя красота несравненна, и она принадлежит мне. Скажи это, Селла. Скажи мне, что ты моя.

— Я всегда была твоей, — прошептала я. — И всегда буду.

Инстинкты вопили, призывая устыдиться его безудержной страсти и собственной наготы, но мой дух упивался его восторгом, заглушая любые мысли о стыде. Именно такими мы с Кейдом и должны были быть. Это было правильно. Хорошо, чисто и свято.

Кейд выругался, опускаясь на колени между моими бедрами, но я перехватила его лицо руками — всю смесь нервов и твердой решимости. Мои пальцы тянули его до тех пор, пока он не навис надо мной. Его глаза были широко раскрыты от трепета, и желание прикрыться одеялом стало сильнее. Ничто не разделяло нас, кроме нескольких дюймов воздуха. Я редко бывала обнаженной даже в одиночестве, так что моя незащищенная кожа была не просто выставлена напоказ — до момента, который навсегда изменит нас, оставались считанные секунды, и это пугало. Не потому, что я этого не хотела, а потому что я наконец-то взяла всё под свой контроль. Спустя двадцать циклов я решила, что мое тело, моя жизнь и мое будущее принадлежат мне. Я отвоевала право выбора, и прекрасный мужчина, нависавший надо мной, и был этим выбором. Он всегда будет моим выбором.

— Ты уверена? — спросил он.

— Каждой частичкой своей души.

— Я не хочу причинять тебе боль.

— Мне всё равно. Сделай больно. Люби меня. Уничтожь меня. Забери всё, потому что ты уже и так владеешь мной.

— Нет. — Он поцеловал мои губы с огнем, который никогда не угаснет. — Ты владеешь мной, и я буду боготворить тебя до тех пор, пока твое наслаждение не станет настолько сильным, что ты не сможешь его сдержать. Я хочу, чтобы ты закричала для меня, моя богиня. Никто нас не услышит, и мне нужно знать, как ты звучишь, когда распадаешься на части, обвившись вокруг меня.

Кейд снова поцеловал меня — горячо и отчаянно, — пока его рука опускалась к моему центру. Его пальцы скользнули между моими бедрами, и от этого прикосновения мои бедра оторвались от матраса. Он никогда не касался меня там, и ощущения были просто невероятными. Казалось, будто света, цвета и звуки смешались воедино, порождая бурю магии в моей душе, и мне это безумно нравилось. Мне хотелось еще.

— Боги. — Его палец вошел в меня, пока он не отрывал от меня взгляда. Давление было немного непривычным на фоне наслаждения, и если так он растягивал меня лишь пальцами, я даже не представляла, каково это — принять его целиком. Эта мысль должна была меня напугать, но она лишь укрепила уверенность в том, что я на своем месте.

— Пожалуйста, Кейд. — Я подалась навстречу его руке, усиливая и боль, и блаженство.

— Смотри на меня. — Он лукаво улыбнулся, устраиваясь между моими бедрами. — Я хочу наблюдать за тобой.

Мое дыхание перехватило, когда он осторожно вошел в меня, и жжение усилилось. Я вцепилась в его плечи, заставив его замереть на секунду, а он опустил губы к моей груди, поклоняясь моему телу так, будто я была алтарем, на котором он молится. И только когда я заизвивалась под ним, он толкнулся глубже.

— Ты такой большой. — Я напряглась, когда он погрузился внутрь.

— Ты справишься. — Он подался вперед еще сильнее. — Я знаю, что справишься, моя богиня. Я не хочу, чтобы нас хоть что-то разделяло.

Его слова высвободили что-то в глубине моей души, и я раздвинула бедра шире, предоставляя ему больше простора.

— Хорошая девочка. Прими меня, расслабься.

Я отпустила напряжение в мышцах, и с острой болью он вошел до упора. От этого соприкосновения я едва не закричала, но он накрыл мои губы жгучим поцелуем, замирая, чтобы дать мне время привыкнуть.

— Боги, Селла. Ты ощущаешься как смерть, спасение и эйфория одновременно.

— Я люблю тебя, — прошептала я, пока он двигался, сосредоточившись на этой истине, а не на дискомфорте.

— Я не люблю тебя, — прорычал он, меняя угол движения так, чтобы задеть ту самую точку, что россыпью зажигала перед глазами звезды. — Это не любовь. Любовь — слишком простое слово для того, что я чувствую. Мир может рухнуть. Эпохи сменят друг друга. Боги могут умереть, но я все равно буду боготворить тебя. Ты вплетена в мое сердце так глубоко, что без тебя я больше не существую.

— Кейд, — выдохнула я, и он замедлился, испугавшись, что причиняет мне боль, но я обвила его ногами, не давая отстраниться. Мой ответ придала ему сил, и его тело заскользило по моему с такой яростной интенсивностью, что это стало моей новой одержимостью.

— Ты моя. Не Хрейнасты. Моя. — Кейд приподнялся, пропуская пальцы между нами, чтобы разжечь тугой узел огня, свившийся в моем центре, и этот пучок нервов взорвался восхитительной красотой. — Закричи для меня, Селла. Я хочу почувствовать, как ты растворяешься.

— Я… — застонала я.

— Сейчас, богиня, — прорычал он.

Что-то в его требовании пустило электрический разряд между моими бедрами, и его умелые пальцы столкнули меня за край. Я увидела звезды, темноту и небеса, и позволила своему голосу вырваться наружу, пока я проносилась волна за волной сквозь эйфорию.

— Хорошая девочка. Смотри на меня, — скомандовал Кейд, и я подчинилась, отчего сладостная боль лишь затянулась. — Ты изысканна. Ты самое прекрасное создание, ступавшее в мою жизнь.

— Пожалуйста. — Я не была уверена, о чем именно умоляю. О новой порции его ласк — одновременно и болезненных, и дарящих наслаждение? Чтобы он достал для меня звезды? Чтобы разделил со мной это пьянящее чувство невесомости?

— Боги, Селла, — выругался он, резким и неуверенным движением выскользнув из меня. Потеряв его тепло, я всхлипнула, но он крепко сжал мое бедро, опускаясь на колени и изливаясь на нежную кожу моего живота. Его лицо в момент блаженства казалось невероятно красивым, и мне хотелось проживать это снова, снова и снова. Я понимала, почему он не кончил внутри меня, но его упоенное выражение лица заставляло страстно желать повторить всё сначала.

— Я говорю, что люблю тебя лишь потому, что не знаю, как иначе описать это чувство. — Он рухнул мне на грудь, прижимая к матрасу своим успокаивающим весом. — Я хочу украсть тебя отсюда и лелеять каждый день до конца твоей жизни.

— Я люблю тебя, — произнесла я, прижимая его к сердцу и страстно целуя. Мои ноги снова обвили его талию, но от этого движения я поморщилась.

— Прости, если причинил тебе боль. — Кейд обнял меня так, будто пытался вплавить мое тело в свое и удержать навсегда.

— Не извиняйся. Я хочу помнить, что ты у меня был. Что наша любовь была настоящей.

— Она настоящая, Селла. Не была. Есть.

Из глаз брызнули слезы, потому что, несмотря на всю боль, раны заживут. Наступит день, когда я проснусь и больше не почувствую его внутри себя, а затем забуду момент, когда принадлежала кому-то. Я не хотела забывать. Как я выживу без него? Как я смогу оставить его через какие-то несколько недель?

— Я буду любить тебя до самой смерти, — пообещал Кейд. — А после буду любить из могилы, пока не обращусь в прах. Когда твое сознание вернется после того, как она покинет твой сосуд спустя десятилетия, я буду ждать тебя здесь.

— Я не хочу этого, Кейд. — В груди рос новый, первобытный страх. — Я не хочу, чтобы она меня забирала. Я хочу нас. — Я качнула рукой между нашими телами. — Снова, снова и снова. Я хочу состариться с тобой. А не умирать здесь в одиночестве. — Ведь именно это меня и ждет с Хрейнастой. Десятилетия одиночества, запертой в собственном теле.

— Тогда позволь мне забрать тебя отсюда. — Кейд откинулся назад ровно настолько, чтобы заглянуть мне в глаза, и перекинул мое бедро через свое бедро, чтобы мы продолжали соприкасаться телами. — Я так хотел попросить тебя сбежать со мной, но боялся произнести это вслух.

— Почему?

— Потому что я знаю, что ты любишь меня, но я не хотел заставлять тебя выбирать между мной и богами. Быть привязанной к Хрейнастане — не твое решение, но желание оставить ее службу и отречься от своей веры — совершенно разные вещи. Я не буду давить на тебя. Ты нужна мне больше самой жизни, но я не твоя семья и не Хрейнаста. Если ты хочешь быть со мной, я хочу, чтобы ты приняла это решение сама и была счастлива с той личностью, которой станешь, и с тем будущим, которое проживешь.

— Кроме того, если мы сбежим, наша жизнь больше никогда не будет в безопасности. Они объявят охоту на нас за наше богохульство. Я жил среди нищих и обездоленных, но ты — нет. Побег со мной означает, что до конца наших дней нам придется то и дело оглядываться назад. Мы можем голодать. Нам придется работать до крови, живя в землях, достаточно суровых, чтобы укрыть нас от богов. Если я уведу тебя отсюда, наша жизнь не будет состоять из мягких матрасов, роскошных нарядов и изысканной еды. Это будет грязь, тяжелый труд и страх, но я сделаю это. Я готов на все ради тебя, даже пожертвовать собственной жизнью, так что если ты скажешь «да», я буду жить в пыли рядом с тобой.

— Кейд. — Я откинула его черные волосы назад и поцеловала в губы, а затем принялась осыпать поцелуями его щеки, нос, лоб. — Меня принудили к этому служению, внушая, что мое тело, мое будущее и моя любовь мне не принадлежат. Ты — единственное, что я выбрала сама. Помогать тебе, доверять тебе, любить тебя. Мы не два разных человека, а две половины одной души. Я принадлежу тебе, так уведи меня далеко отсюда, чтобы мы могли построить жизнь и семью.

— Семью? — Кейд уткнулся лицом мне в шею, словно я преподнесла ему величайшее сокровище, которое только может предложить этот мир.

— Мой вор, я хочу будущего с тобой, ведь ты уже украл мое тело, разум и сердце. — Я поцеловала его в ухо, радуясь, что он не видит румянца, залившего мои щеки, когда я наконец призналась в желании, что зарождалось во мне на протяжении многих недель. — Мои родители часто избегали меня, когда я жила в их доме, и я никогда не играла со своими братьями и сестрами. Я привыкла наблюдать за ними из окна во дворе, тоскуя по возможности присоединиться, но это было запрещено. Если бы я упала и поранила кожу, я бы стала недостойной Хрейнасты. Если бы мои братья случайно задели меня, передавая мяч, я бы оказалась осквернена. Ты знаешь, как больно смотреть, как твои родные играют в двух шагах от тебя, и не иметь права участвовать? Они игнорировали меня, даже когда я высовывалась по пояс из окна, надеясь, что они хотя бы заговорят со мной, но делали вид, будто меня не существует. В детстве я была так одинока, что не понимала значения слова «семья», пока не встретила тебя. Ты — моя семья, но я хочу большего. Я хочу испытать с тобой всё, что может предложить эта жизнь.

— Тогда я увезу тебя далеко отсюда и дам тебе семью, — пообещал Кейд, скрепляя свою клятву поцелуем. — Мне понадобится время на подготовку, так что прояви терпение, пока я всё спланирую, но я клянусь священным пламенем Вараса: когда ты станешь старой и седой, ты не останешься здесь, в этом храме, возвращаясь в тело, которое больше не узнаешь, когда Хрейнаста променяет тебя на другую. Ты будешь в моих объятиях, а наши дети будут боготворить саму землю, по которой ты ступаешь.

Глава девятая

«Раньше тебе уже доводилось карабкаться в темноте», — говорю я себе, стараясь не замечать вопиющих различий между Сент-Энтом и Верденс-Кантом. Даже в самые темные ночи храм Хрейнасты был залит светом. Будучи столицей королевства, Сент-Энт поддерживал вечное горение священных огней. Факелы освещали улицы, а луна озаряла здание, каждый дюйм которого я знала наизусть. Ночь же на краю света абсолютна. Это совсем другое.

Но я повторяю себе, что это то же самое.

— Потише, дитя мое, — голос Незнакомца звучит в моем разуме. — Незачем спешить.

— Я не знаю, сколько еще смогу продержаться, — произношу я сквозь стиснутые зубы. Мои конечности готовы отказать, а окровавленные пальцы превратились в сплошную рану.

— Ты продержишься столько, сколько потребуется, — отвечает он. — Я не позволю тебе упасть.

— Тогда помоги мне.

— Я не могу.

— Почему нет?

— Ты должна сделать это сама. У тебя должна быть вера.

— У меня есть вера! — выплевываю я. — Я больше года цеплялась за твое обещание. Мое тело ломит. Я так сильно исхудала, что торчат кости, и я вся покрыта солнечными ожогами и шрамами. У меня есть вера, но я измотана. Почему ты не можешь мне помочь?

— Хотел бы я мочь это сделать.

— Это не ответ! — Моя злость эхом отражается от вечных утесов.

— И все же это всё, что я могу дать. Карабкайся, дитя. Не отчаивайся, ибо я с тобой.

— Ты вечно в моих мыслях. — Я делаю глубокий вздох и высвобождаю пальцы из трещины, надеясь нащупать другой уступ в этой непроглядной тьме. — Иногда я задаюсь вопросом, не породило ли тебя мое горе.

— Ты видела мое лицо.

— Дважды. — Я едва не смеюсь от облегчения, когда нащупываю надежную опору. — Это едва ли доказывает мою вменяемость.

— Я здесь, и я реален. Твоя вера привязывает меня и к тебе, и к этому миру. Скоро ты меня увидишь.

— Предпочла бы снова почувствовать твои руки, как у храма Смерти.

— Я бы понес тебя, если бы мог, но пока тебе придется карабкаться в одиночку. Ты почти у безопасного места. Не сдавайся сейчас.

Я издаю стон, подтягиваясь по камням. Я не вижу выступающего уступа, но один участок воздуха кажется темнее остального, и я надеюсь, что мой расчет верен. Я произношу его имя вместо молитвы. Повторяю его во второй раз, затем в третий. Когда мои костяшки наконец касаются уступа, я произношу его имя уже в семьдесят третий раз и вскарабкиваюсь наверх. Долгие минуты я сижу у каменной стены в изнуренном облегчении. Я не погибла. Я умею карабкаться в темноте.

Я шарю в рюкзаке в поисках полоски вяленого мяса и бурдюка с водой. Я съедаю каждый кусочек, но пью очень экономно, а затем снова шепчу его имя, пока сон против моей воли забирает меня к себе.

— Селла?

Его голос звучит иначе. В нем недостаточно глубины. В этом тоне нет громовых раскатов.

— Селла? Дитя мое!

Я резко просыпаюсь, и крик застревает в горле, когда перед глазами не оказывается ничего, кроме пустоты. Я опасно повисла на самом краю выступа и судорожно отползаю назад в безопасность, осознавая, что это был голос не Кейда, а Незнакомца.

— Спасибо, — выдыхаю я.

— Ты наотрез отказывалась просыпаться, — отвечает он в моем разуме.

— Сколько я проспала? — спрашиваю я, замечая, что солнце уже поднялось высоко над головой.

— Не меньше двенадцати часов. Я собирался дать тебе отдохнуть подольше, но передумал, как только твоя рука свесилась за край.

Я тру лицо, и теперь, когда паника отступила, я отчетливо ощущаю ломоту в мышцах. Сон на этой каменистой поверхности ни капли не помог избавиться от боли после подъема. Часть меня хочет просидеть здесь весь оставшийся день и начать восхождение только утром, но я не могу разбрасываться припасами.

— Как думаешь, выше есть еще один уступ?

— Кто знает, что сотворила природа?

— Ты прячешь свое лицо от меня, потому что знаешь, как меня бесят эти полуответы?

— Кто знает мои причины?

Я закатываю глаза и запускаю руку в рюкзак за горстью орехов и семян. Мой голод не утоляется этим скудным перекусом, но экономия привлекает меня куда больше, чем риск умереть от истощения.

— Если ты будешь карабкаться, боги помогут, — произносит Незнакомец.

— Боги отреклись от меня.

— Только не те, кому ты действительно небезразлична.

В моем сознании мелькают образы Лавека и Уденса, а следом — Элскере, божеств любви и брака. Своей утратой я похожа на первых двух, а своими обетами — на последних. Быть может, Элскере все еще благоволит мне. Только посмотри на все, что я совершила во имя любви и брака.

Однако в тоне Незнакомца чувствуется что-то новое — некая нежность, заставляющая задуматься, не скрывается ли за его словами иной смысл. Неужели кто-то еще смотрит на меня с благосклонностью? Будем надеяться, что на вершине Верденс-Канта восседает затворническое божество, наблюдающее за моим подъемом к краю света с одобрением.

— Солнце сияет, — продолжает Незнакомец. — Путь свободен.

Он больше ничего не говорит, но, глядя в небеса, я не могу отделаться от мысли, что он снова направляет меня — точно так же, как было с уступом.

Сдвоенными от боли пальцами я начинаю подъем, и содранная кожа мгновенно кровоточит. Мои мышцы дрожат от истощения, во рту пересохло, несмотря на глоток воды, запивший мой скудный завтрак. Я жалею, что не осталась на уступ еще на одну ночь, но я чувствую его. Он близко. Скоро я найду еще одну рассыпанную кость. Мне осталось собрать так мало, что я почти физически ощущаю вкус его поцелуя. Это воспоминание подгоняет меня вперед, пока я шепчу его имя, вспоминая, как его темные волосы спадали на глаза, как его большие руки всегда находили идеальный упор для скалолазания, как, несмотря на пепел на лбу, он все равно оставался самым прекрасным созданием в этом мире. Я скучаю по его шраму и по тому, как он кривился, когда он улыбался, по тому, каким грубым он казался на моей нежной коже и как послушно ложился под мои пальцы, когда я ласкала его. Я скучаю по каждой детали — от того, как его тело двигалось в унисон с моим, до глубокого голоса, который я уже начала забывать, и улыбки, затмевавшей солнце. Думать о нем больно. Но вспоминать его — значит обретать покой.

Воспроизведение его очертаний в памяти помогает коротать время и отвлекает от вида крови, капающей с костяшек пальцев. Мои колени ободраны, а пальцы на ногах в синяках, но перечисление всего, что я люблю в нем, стирает настоящее и возвращает меня в прошлое. Это дает силы отыскать новую трещину, новую опору для рук, новый уступ для ног, и я замираю от неожиданности, наткнувшись на огромную нишу в скале.

Я не могла заметить ее снизу из-за выступающих валунов, но, подтягиваясь между двумя каменными колоннами, я замечаю тропу, высеченную прямо в горе. Грудь наполняется ликованием. Она достаточно широка, чтобы по ней идти, а открытое небо позволяет свету заливать пространство. Вот почему Незнакомец так подгонял меня. Тропа плавно поднимается вверх по склону, скрываясь в облаках, и я не могу заставить свои ноги не следовать ее зову. Неужели я прошла испытание? Неужели я поднялась достаточно высоко, чтобы Верденс-Кант счел меня достойной и протянул руку помощи?

Я бегу по ней, пока день угасает, часы проходят в умиротворении, но внезапный конец дороги разбивает все мои надежды. Это была лишь передышка, как и тот уступ внизу, и я смотрю на свои изувеченные пальцы. Я не справлюсь с этим снова. Я не могу заставить себя засунуть их обратно в эти крошечные щели.

— Помоги мне, — шепчу я. Ему? Богам? Пустому воздуху? Не знаю.

Мне следовало разбить здесь лагерь на ночь, но я боюсь, что, если засну, уже никогда не возобновлю подъем. И я кладу руки на камни, снова карабкаясь вверх. Я понятия не имею, сколько времени борюсь с этой безжалостной кручей. Я потеряла счет часам, и теперь понимаю лишь одно: я совершила ошибку. Нужно было остаться на тропе и отдохнуть, но вместо сигналов тела я прислушалась к собственному отчаянию. Когда из-за крови на ладонях я теряю сцепление, я осознаю, что совершила не просто ошибку. Я подписала себе смертный приговор, потому что пальцы продолжают соскальзывать, соскальзывать, соскальзывать. Я отчаянно пытаюсь удержаться, но уже слишком поздно, и я лечу вниз.

Свадьба

СЕЗОН ЖАТВЫ, ЦИКЛ 78920

Кейд залез в мое окно, выглядя потрепанным. Священный пепел на его висках был размазан, черная щетина покрывала обычно выбритые виски, а под глазами залегли темные круги, заметные даже сквозь сажу от костров Вараса. Он казался одновременно и старше, и моложе, когда стоял передо мной, борясь с усталостью в конечностях и пытаясь перевести дыхание после подъема.

— Три дня, — произнес он, притягивая меня к себе в объятия, так что мое лицо уткнулось в его мощную грудь, а нос зарылся в волосы. — У меня есть человек, готовый переправить нас на юг на своем корабле, если мы успеем добраться до побережья. Места будут впритык, но если мы выступим раньше, это даст им слишком много возможностей перерезать нам пути к отступлению.

Я кивнула, прижавшись к его рубашке, и его руки сжались вокруг меня еще крепче. Эти три дня не могли пролететь быстрее. До моего дня рождения оставалось две недели, и Хрейнаста не стала бы терять времени даром, прибирая меня к рукам. В тот самый момент, когда мне исполнится двадцать один год и я достигну совершеннолетия, она планировала завладеть моим телом. Жрицы уже начали подготовку к церемонии. Они ежедневно омывали меня в благовонных водах. Они призывали меня к бесконечным молитвам рядом с ними. Цикл назад я бы послушно преклонила колени и всем сердцем предалась их очищению, но теперь мне стоило невероятных усилий не закричать. Страх стал моим постоянным спутником, пока послушницы благоговейно кланялись при моем появлении. Ужас сделался моим лучшим другом, когда я восседала на возвышении во внутреннем святилище храма на виду у всех преданных прихожан.

Мать навещала меня часто, в то время как отец оставался во внешних дворах, где молились мужчины. Они приходили в самые часы пик вовсе не для того, чтобы навестить меня или раскаяться, а ради уважения окружающих. Какая у них святая, какая благочестивая семья! Хрейнаста выбрала их дочь своей следующей обителью, и они упивались похвалами и завистью высшего общества Сент-Энта. Наблюдая за тем, как моя мать красуется, хвастается и держится с напускной важностью, я лишь укреплялась в решении бежать отсюда с Кейдом. За всё время ее визитов она ни разу не посмотрела на меня и не заговорила со мной. Всё, что волновало моих родителей, — это то, как мои жертвы и страдания приносят им статус и богатство. Это не было преданностью или религией. Это был лишь спектакль. Моя вера не стоила ничего в этом храме. Да и их вера не стоила ровным счетом ничего. Впрочем, они бросили меня еще много циклов назад, так что их равнодушие не должно было ранить так сильно. Я никогда не была их ребенком. Я была их вещью, и я гадала, какой же позор принесет им мой побег. Как же изменится положение дел и рухнет их высокомерие всего через три дня.

Стражу тоже удвоили. Меня удивляло, что они позволили мне спать в одиночестве, но, полагаю, они считали меня в безопасности на такой высоте. Никто не брал в расчет вора. Слава богам, иначе наш план никогда бы не сработал. Эти три дня не могли пройти быстрее.

Кейд редко заглядывал к нам после нашего решения уйти, и хотя я все понимала, это лишь усиливало мою тревогу. Прокрасться в мою комнату стало практически невозможно из-за усиленной охраны, к тому же он был по горло занят: он продолжал служить Варасу и одновременно планировал наш побег. Мы должны были исчезнуть, мчаться со всех ног, прежде чем нас возьмут по след, но всегда оставался шанс, что нас найдут. Мы бежали не от деспотичных родителей или жестоких хозяев. Мы бежали от богов, всемогущих правителей этого мира. Даже при всей тщательности плана Кейда мы могли никогда не выбраться за пределы городских стен Сент-Энта, но никого из нас это не волновало. Мы попытаемся. Мы были обязаны. Я отказывалась позволить Хрейнасте завладеть мной без боя.

— Я думала, мы увидимся только в день побега, — произнесла я, когда Кейд наконец ослабил свои удушающие объятия. Его хватка была крепкой, почти до боли, но именно такие объятия я любила больше всего. Его любовь и преданность просачивались сквозь руки в мою кожу, пока он держал меня, напоминая о том, как сильно он хочет, чтобы я была с ним. — Я была уверена, что ты придешь за мной, только когда придет время. Охранников слишком много, чтобы рисковать ради визита.

— Я знаю. — Он нерешительными пальцами коснулся моей щеки. Его лицо было напряженным, и я заметила, как сильно он покраснел.

— Ты в порядке? — Моя рука взметнулась ко лбу, чтобы проверить его жар, но он перехватил мои пальцы и поднес их к губам.

— Да. — Он поцеловал мои костяшки. — Мне следовало держаться подальше, но Селла, моя богиня, есть кое-что, что я хочу сделать. Кое-что, на что у нас не останется времени, когда мы сбежим из Сент-Энта. — Он отпустил мою руку и взял мое лицо в свои мозолистые ладони. — После побега мы вечно будем в бегах, оглядываясь через плечо. Мы можем найти убежище у какого-нибудь второстепенного, но сочувствующего бога, но это совсем не та жизнь, которую я хотел бы тебе подарить. И все же это единственная жизнь, которую я могу предложить, поэтому я с радостью приму любые лишения. Наши первые месяцы вместе будут наполнены страхом и борьбой. У нас не будет времени на то, чего мне так хочется. Мы затеряемся среди людей, станем другими и сотрем любые следы этой жизни. Я не могу дождаться, когда проживу с тобой все оставшиеся дни, но я должен сделать это правильно. Итак, не поднимешься ли ты со мной в последний раз на нашу крышу?

Я кивнула, гадая, что же у него на уме, но последовала за ним без лишних вопросов. Он расскажет, когда будет готов, а его спешка подсказывала, что нужно проявить терпение. Подъем занял больше времени, чем обычно, поскольку нам приходилось избегать постоянных патрулей, но в конце концов мы добрались до крыши. Луна озарила нас своим неземным светом. Свежий осенний воздух коснулся нашей кожи, и я задрожала от прохлады.

— Большинство отправляется в их храмы, чтобы произнести свои обеты, но мы не можем. Однако боги не связаны ни плотью, ни кровью, ни камнем, а потому, хотя традиционно принято давать клятвы у их алтарей, некоторые до сих пор произносят обещания по старинке. — Кейд нервно улыбнулся, беря меня за обе руки, а я смотрела на него во все глаза. — До появления человечества два божества полюбили друг друга настолько сильно, что отреклись от собственных имен, решив называться единым именем. — Мое сердце замерло в груди, когда я поняла, о каких именно обетах говорит Кейд. — Элскере, божества брака, стали мужем и женой в свете луны в ту самую первую эпоху. Они поклялись в вечной любви как словами, так и телами, и единственными свидетелями были небеса. Спустя столетия они все еще едины, все еще любовники, и все, кто желает пожениться, отправляются к их святилищам. Но есть и те, кто до сих пор сочетается браком под луной и звездами — и словами, и плотью, моля Элскере благословить их союз. — Кейд замолчал, словно собираясь с силами, а затем протянул руку, смахнув большим пальцем слезу с моей щеки. И только когда его кожа коснулась моей, я поняла, что плачу.

— Селла, мой лучший друг, моя душа, выходи за меня замуж? Когда мы сбежим отсюда, я хочу, чтобы мы были мужем и женой. Я хочу повенчаться с тобой во имя Элскере и сделать тебя своей до самой смерти. — Слеза скатилась по его щеке, и я подалась вперед, поцелуем смахивая ее.

— Я и так твоя, — прошептала я у самой его кожи. — Конечно, я выйду за тебя.

Кейд заключил меня в объятия, чуть не выбив из меня весь воздух.

— Я никогда не видел настоящей свадьбы, — произнесла я сквозь сдавленный вздох, и он ослабил свою чересчур крепкую хватку.

— А я видел, — ответил он. — Я знаю нужные слова, но даже если бы не знал, думаю, Элскере все равно, как именно мы их произнесем. Они отказались от своих прежних имен, чтобы стать единым целым. Никто больше не помнит, как их звали до соединения, даже боги. Я уверен: им важно лишь то, чтобы те, кто призывает их благословение, обладали такой же яростной любовью, как у них самих.

— Они и так знают, что я люблю тебя именно так, — сказала я, и Кейд поцеловал меня, не в силах сдержать себя. Когда мы наконец отстранились, я тяжело дышала, переполненная безграничным блаженством.

— Идем. — Он опустился на колени в лунном свете, увлекая меня за собой, и взял мои руки в свои. — Ты готова?

— Женись на мне, Кейд.

— Элскере, я призываю вас благословить мои обеты, — произнес он с улыбкой, способной поспорить с солнцем, а затем кивнул мне.

— Элскере, я призываю вас благословить мои обеты, — повторила я.

— Я — ваш скромный слуга Кейд.

— Я — ваша скромная служанка Селла.

— И с этого дня и до конца моих дней я отрекаюсь от этого имени, чтобы зваться мужем.

— С этого дня и до конца моих дней я отрекаюсь от этого имени, чтобы зваться женой.

— Как вы стали единым целым, так и я стану единым целым с Селлой.

— Как вы стали единым целым, так и я стану единым целым с Кейдом.

— С вашим благословением моя любовь к ней будет бесконечной.

— С вашим благословением моя любовь к нему будет бесконечной.

— Во имя Элскере, Селла, ты — моя жена, моя любовь, мое настоящее и мое будущее. Я отвергаю всех остальных ради тебя и вручаю свое тело, свою душу и все свое существо тебе и только тебе.

— Во имя Элскере, Кейд, ты — мой муж. — Я замолчала, пытаясь вспомнить продолжение клятвы, и Кейд беззвучно проговорил остаток обета вместе со мной.

— Этим поцелуем, Элскере, — Кейд выпустил мои руки и взял мое лицо в ладони, и никогда еще его лицо не казалось мне таким прекрасным, как в этот лунный свет, пока мы сочетались браком. — Я скрепляю наши обеты.

Он поцеловал меня, и мои руки обвили его талию, в то время как я вкладывала всю свою любовь в это объятие. Я искренне верила каждому слову нашего обещания. Кейд был моим мужем, а я — его женой, и пока мы венчались под луной, по Сент-Энту пронесся сильный порыв ветра, погасивший каждый факел в городе. Когда мир погрузился во тьму, я потянула за рубашку своего новоиспеченного мужа. Я была уверена: Элскере благословили нас этой темнотой. Потребуется время, чтобы заново зажечь все факелы и огни, а пока это дарило нам идеальное укрытие. Никто не увидит нас, когда мы с Кейдом завершим словесные обеты и приступим к клятвам плоти.

Перевод выполнен htips://t.me/mousebookagency

Глава Десятая

Я просыпаюсь с криком на губах, когда мозг фиксирует жгучую боль, пронзающую мое правое бедро, и с дрожащими мышцами пытаюсь приподняться. Мой сдавленный стон звучит бесчеловечно при виде того, что внешняя сторона моего бедра разорвана и хлещет кровью прямо на камни. Багровая лужа растекается с пугающей быстротой, и я кричу, когда мои пальцы силой сжимают разошедшуюся плоть.

Я сижу на тайной тропе, но, должно быть, задела какой-то выступ во время падения, потеряв сознание, пока камень вспарывал мне ногу. Рана глубокая. Слишком глубокая, и мои дрожащие руки не могут остановить кровь, бьющую фонтаном из вен. Эта рана убьет меня, и я уже чувствую последствия кровопотери. В моем рюкзаке нет ничего, чтобы остановить кровотечение, а даже если бы и было, я никак не смогла бы карабкаться на этой изувеченной ноге. В глазах темнеет, я не могу сфокусироваться на слабых пальцах, безуспешно пытающихся свести края раны, и мои крики эхом отражаются от края света. Я даже не нашла его. Если мне суждено умереть, я хочу прикоснуться хотя бы к частичке его существа, но я одна, всегда одна. Такой я была с самого дня рождения, огражденная от всех и недоступная до самой встречи с ним. Полагаю, погибнуть в одиночестве — это моя судьба.

Я произношу его имя, когда пальцы теряют хватку, а бедро зияет раной. Я говорю это снова, когда падаю на спину, не в силах больше сидеть. В третий раз я шепчу его имя, пока растекающаяся кровь окружает меня со всех сторон.

Зрение полностью меркнет, но я вижу его силуэт надо мной. Правда, мои глаза уже не могут различить черты лица. Всё, что я вижу, — лишь тень, но я знаю: он приветствует меня на пороге смерти. Наконец-то я воссоединюсь с ним в небытии. Жаль, что Смерть была изгнана. По крайней мере, тогда я смогла бы отыскать его в загробном мире, но Хрейнаста отняла у меня абсолютно всё. Мое детство, мою веру, моего мужа, мою вечность.

Слабыми пальцами я тянусь вверх и касаюсь его тени — кожа оказывается на удивление теплой для призрака. Я снова произношу его имя, но даже мои умирающие уши улавливают, насколько искаженными стали мои слова. Наверное, такая участь — лучшая из возможных. Я не знаю, сколько еще смогла бы прожить без него. Я уже позабыла звучание его голоса. Помню лишь, что он был глубок, как гром, и густ, как дым. Сколько времени пройдет, прежде чем я забуду его лицо? Его шрам? Его дружбу?

— Селла! — кричит тень, в то время как тьма окончательно поглощает меня. Боже, как же моя память исказила его голос! Ведь сейчас, когда он говорит, в этом тоне нет абсолютно ничего знакомого. Я ненавижу мысль о том, что умру, осознавая, что растеряла по кусочкам образ самого дорогого мне человека.

Тень подается ближе. Смерть приближается все быстрее.

— Мой … —

Я смутно ощущаю движение, чувствую сплошное тепло, прижимающееся к моей груди. Я едва могу открыть глаза, но мир является ко мне урывками. Черный плащ, наброшенный на то теплое и движущееся, что находится передо мной. Облака, бесконечные облака. Что-то серое и бритвенно-острое. Знакомый голос, присутствие, которое, как мне кажется, я узнаю. И боль. Бесконечная боль.

Боль, тепло и бесконечное небо.

Затем снова наступает темнота.

Острая боль пронзает мою ногу, и я резко просыпаюсь, с бешеной скоростью садясь на месте. Широкая ладонь мягко останавливает меня, ложась на грудь, не позволяя по инерции врезаться в темную фигуру, присевшую передо мной. Я безумный взгляд устремляю на безликое лицо, с моих губ срывается стон, пока я пытаюсь сориентироваться.

— Вот ты и очнулась, дитя мое, — произносит фигура, и по этому обращению я узнаю́ руку, давящую на мою ключицу.

— Незнакомец, — хриплю я, когда зрение наконец проясняется настолько, что я могу различить его черты. Я не видела его со времен разрушенного храма Смерти в джунглях, и успела позабыть, какими пугающими бывают его белые глаза и насколько темная аура исходит от него.

— Я боялся, что потерял тебя, — говорит он, и я замечаю, что боль в моем правом бедре исходит от его второй руки. Я перевожу взгляд туда, где его пальцы касаются того, что казалось мне зияющей раной, но оказывается рядом аккуратных швов.

— Что?.. — начинаю я, когда он убирает ладонь с моей груди и возвращается к перевязке моей ноги.

— Она не инфицирована, и это приносит мне облегчение, — говорит он. — Много дней я опасался, что лихорадка может забрать тебя.

— Дней? — хриплю я, чувствуя, что горло пересохло, как в Сиватайской пустыне, и Незнакомец протягивает мне бурдюк с водой.

— Ты была потеряна для меня почти неделю, — отвечает он, заканчивая перевязку, и я пользуюсь возможностью осмотреть окрестности. Мы находимся на огромном плато, плоская скала простирается так далеко, насколько хватает глаз, что, впрочем, недалеко, поскольку облака поглощают нас целиком. Должно быть, мы поднялись еще выше по Верденс-Канту, и мой заторможенный мозг никак не может сопоставить эту бодрствующую реальность с последними воспоминаниями.

— Я не умерла? — спрашиваю я. — Где мы, и почему ты помогаешь мне? Я думала, ты не можешь помогать?

Незнакомец усмехается в ответ на град моих вопросов.

— Ты не умерла, но была очень близка к этому. И мы на самом верху.

— Наверху? На вершине Верденс-Канта? Как?

— Пей свою воду, дитя мое, — журит он. — Я привязал тебя к спине и поднялся по краю света. Полагаю, это пик, но облака никогда не рассеиваются, так что, возможно, я ошибаюсь.

— Ты помог? Почему? Ты же говорил, что не можешь?

— Я помог, потому что, если бы не сделал этого, ты бы погибла. — В Незнакомце происходит перемена. Его плащ становится еще темнее, голос густеет, а воздух вокруг него сочится чернотой. — Я не могу позволить тебе умереть, мое дитя. Ты — моя единственная надежда, мой единственный путь, и я никому не отдам то, что принадлежит мне.

Я отшатываюсь от него, когда он называет меня своей. Кейд произносил это слово совсем иначе — с благоговением и любовью. Незнакомец же заявляет права на меня так, будто я его вещь, его собственность, и по коже бегут мурашки от страха. По правде говоря, я совсем ничего не знаю об этом человеке, который уверяет, что сможет вернуть мне Кейда, если я отыщу его разбросанные кости. В своем горе я поверила его обещанию, но я ведь совершенно не понимаю ту тьму, которой позволила присосаться к моей душе. Я даже не знаю имени этого мрачного человека.

Незнакомец смотрит на мое побледневшее лицо, и его белые глаза словно заглядывают мне в душу. От интенсивности его взгляда у меня перехватывает дыхание, но затем, так же внезапно, как он погрузился во мрак, чернота отступает, возвращая ему привычный вид.

— Не бойся, дитя мое. Ты должна пройти этот путь сама и сохранить веру в мое обещание, но всегда есть лазейки. — Он заправляет мне волосы за уши. — Какая может быть вера, если ты мертва? Я не помогаю тебе в твоих поиски. Я лишь поддерживаю в тебе жизнь. Именно поэтому я не мог вмешиваться, пока тебе не угрожала смерть. Я не могу принести тебя к его костям, но и не могу вынести мысли о том, чтобы оставить твой труп на этих камнях.

Я киваю, впервые замечая рядом с нами небольшой костер. Понятия не имею, где он раздобыл дрова в краю голых камней, но расспрашивать не спешу. Я просто безумно рада тому, что все еще жива.

— У меня не так много власти в этом мире. — Он мягко берет меня за подбородок. — Я не могу спасти тебя от всего, но я могу зашить твою ногу и перенести в безопасное место. Я успел привязаться к тебе, и твоя смерть положила бы конец нашим планам.

То, как он это говорит, заставляет меня задуматься: а не было ли у него какой-то другой причины обещать мне возвращение Кейда? Он разыскал меня ровно цикл назад, когда меня сокрушило горе. Чистое инстинктивное желание выжить заставило меня уцепиться за его клятву, но теперь я ставлю под сомнение его истинные мотивы. Почему моя вера имеет такое значение? Почему я так важна для этого незнакомца?

— Отдыхай. — Он забирает у меня бурдюк с водой. — Когда окрепнешь, отыщешь его кости, и тогда мы оставим этот край земли позади.

— Наверху ведь и вправду ничего нет, верно? — спрашиваю я, опускаясь на лежанку.

— Похоже на то.

— Как разочаровывающе. — Я зеваю. — Я так надеялась, что этот подъем стоил того.

И в конце концов оно того стоило. Я отдыхаю еще три дня, а затем на ноющих ногах брожу по окутанному туманом плато, не отставая от Незнакомца ни на шаг, пока не нахожу его бедро. Я прижимаю к груди то, что некогда было невероятно сильной частью его тела, а Незнакомец заставляет меня поклясться, что я останусь среди облаков, пока не смогу спуститься в одиночку. Теперь, когда его отрубленная конечность у меня, мой мрачный защитник больше не сможет мне помогать, поэтому он оставляет мне полный бурдюк с водой, свой рюкзак с вяленым мясом и орехами, а также костер, тлеющий в тумане. Я остаюсь на краю света столько, сколько позволяют припасы, а затем, опираясь на ногу, которая, пожалуй, будет ныть вечно, спускаюсь по Верденс-Канту. И этот спуск оказывается куда мучительнее самого подъема.

СЕЗОН ЖАТВЫ, ЦИКЛ 78920

Кейд поднял руки, позволяя мне стянуть с него рубашку, и стоило его коже обнажиться, как воздух покинул мои легкие. Он был совершенен в своем несовершенстве, и мои пальцы скользили по его груди вниз, к рельефному прессу. Казалось, будто сами боги вылепили его, и мне никогда не надоест смотреть на него.

— Мне нравится твое лицо, когда ты изучаешь меня, — дрожащим голосом произнес Кейд. — Наверное, именно так чувствуют себя боги, когда им поклоняются.

Я подняла глаза на его лицо, а затем опустила губы к его груди, соблазнительно целуя гладкую кожу.

— Потому что это и есть поклонение.

— Моя жена. — Кейд зарылся пальцами в мои волосы и рывком приподнял мое лицо к своему, поглощая меня с жаждой, которой я никогда раньше от него не ощущала. За всё время, что мы были вместе, он называл меня по-разному. Друг. Селла. Богиня. Но «жена»? «Жена» было моим самым любимым.

Язык Кейда провел по линии моих губ, и я приоткрылся, давая ему доступ ко всем частям моего существа. Его стон пустил разряд электрического желания прямо мне в центр, и мои пальцы впились в его грудь.

— Муж, — застонала я, и его поцелуй заглушил это слово. — Пожалуйста.

Дикая, звериная нужда завладела Кейдом при моем мольбе, и он сорвал с меня платье, разорвав нежную ткань своей силой. Он отбросил испорченную одежду назад и уложил меня на нее, его движения были грубыми, отчаянными и при этом невозможного нежными. Его губы не отрывались от моих ни на секунду, пока он прижимал наше обнаженное тело друг к другу, а я целовала его с истовой страстью, чувствуя, как в груди нарастает вожделение.

— Смотри на меня, жена. — Он сбросил штаны, и мои стопы обвились вокруг его ног, помогая избавиться от одежды. — Я хочу видеть твое лицо, пока мы приносим наши последние обеты.

Его имя сорвалось с моих губ, когда я встретила его голодный взгляд. Всё во мне рухнуло и возродилось заново — новым и цельным — от одного только выражения его лица, и когда он прижался к моему входу, я ахнула от наслаждения, выгнувшись спиной на крыше.

— Боги, Селла. — Кейд медленно входил в меня, дюйм за восхитительным дюймом.

— Пожалуйста. — Я состояла сплошь из жадности, любви и счастья.

— Терпение, богиня. — Он грубо взял меня за подбородок, заставляя смотреть прямо на него. — Я хочу смаковать этот момент, пока делаю тебя своей. Я хочу видеть твое лицо, чувствовать каждую каплю наслаждения, которую ты получаешь от меня.

Он резко толкнулся вперед, и его голос оборвался; в отличие от нашего первого раза, когда боль отвлекала от удовольствия, сейчас это было чистейшее блаженство. Это было самое восхитительное ощущение, когда-либо касавшееся моего тела, и каждая клеточка моего существа ожила.

Мои ноги сомкнулись на его бедрах, заставляя его войти еще глубже, и я простонала, мысленно благодаря свистящий ветер за то, что он скрывал мои крики. Я могла бы орать во весь голос, и ни одна душа не догадалась бы. Да, похоже, Элскере действительно благословили наш союз.

— Я едва могу сдержать себя, жена, — прорычал Кейд мне в губы. Его хватка на моем подбородке стала еще крепче — в этом проявлении собственничества было то, от чего я никогда не устану, — и он толкнулся сильнее, давая мне понять, кому именно я принадлежу.

— Тогда не сдерживайся. — Мои ноги уже и так оплетали его тело, но я скользнула руками по его мускулистой спине к ягодицам, окончательно лишая его остатков самоконтроля.

— Боги, Селла. — Он обхватил меня за талию и перевернулся на спину, усаживая меня сверху, и необузданное вожделение в его глазах чуть не столкнуло меня за край, а возбуждение заструилось по венам, словно лесной пожар.

— Еще, — застонала я на ветру, позволяя богам брака стать свидетелями наших клятв. — Я хочу еще.

— А я хочу смотреть на тебя. — Он приподнял мою грудь над своей, направляя мои движения и наслаждаясь видом моей кожи, поцелованной луной. — Делай со мной что хочешь, жена. Я весь твой.

Наши взгляды встретились, и в его глазах отразилось каждое чувство, жившее в его сердце. Он боготворил меня, изучая мое лицо, грудь, живот, а затем место, где мы соединялись, и я проследила за его взглядом. Зрелище было столь прекрасным, что я едва выносила его, и, вцепившись в его грудь, я подалась вперед, чтобы воочию наблюдать, как наши тела скрепляют свадебные обеты. Мы стали единым целым, а мои пальцы сжимали мышцы, под которыми билось его грохочущее сердце. Ни один из нас не произносил ни слова — нашего прерывистого дыхания было достаточно, и Кейд накрыл своей широкой ладонью мою руку на своем сердце, в то время как его вторая рука легла поверх моего бьющегося пульса. Мы двигались в унисон, упиваясь видом нашего соития и ощущая мощь двух сердец, бьющихся как одно. Мы были женаты. Я больше не была сосудом для Чистой. Я была женой Кейда.

— Я больше не могу держаться, — простонал Кейд. — Пожалуйста, дай мне почувствовать тебя.

Я подняла взгляд на его лицо, любуясь тем, как я свожу его с ума, и подалась вперед, обхватив его челюсть. Я поцеловала его, пока он заключал меня в мощные объятия, прижимая каждый дюйм нашей кожи друг к другу. Мы были влажными от пот. Наше дыхание сбилось, а блаженство между нами стало почти невыносимым. Мы двигались быстрее, наш ритм был настолько безупречным и слаженным, будто наши тела заучили этот танец наизусть. Ощущения переполняли меня, мое тело состояло скорее из огня, чем из плоти, и судя по тому, как крепко Кейд сжимал мою талию, я знала: он намерен сдержать свое обещание. Он подарит мне семью, и осознание того, что в брачную ночь он может подарить мне ребенка, окончательно лишило меня рассудка.

Я закричала, не в силах сдержать голос. Мир перед глазами расплылся, сердце взорвалось, кровь закипела, и этому не было конца. Эйфория накатывала бесконечными волнами, а ветер уносил мое исступление прочь, надежно пряча нас в ночи.

— Жена, — простонал Кейд, достигая пика. Я ахнула от этого ощущения, и оно продлило мою эйфорию до тех пор, пока всё мое тело не стало слишком чувствительным даже для легких касаний. — Теперь нас уже не разлучить. — Он лениво двигался, пока мы наслаждались остаточными волнами нашего наслаждения. — Мы поженились на глазах у богов, и эти клятвы нерушимы. Ты моя, моя богиня, но что еще важнее — я твой.

— Я люблю тебя, муж. — Я приподнялась на его груди, мой палец нащупал его шрам, и я с нежностью принялась гладить его.

— Я не люблю тебя, жена моя, — ответил он, и я лишь усмехнулась на его заявление. — То, что я чувствую, — это нечто большее, чем любовь. Нет таких слов, которые могли бы описать мою преданность тебе.

— Три дня, — произнесла я, пока Кейд вычерчивал ленивые круги на моей спине. — Мне нужно продержаться еще три дня, а потом ты будешь моим до конца наших дней.

— Это будет прекрасная жизнь, Селла. — Его грубоватые пальцы контрастировали с моей нежной кожей, и мне нравилось, насколько мы разные. На первый взгляд мы совершенно не подходили друг другу, но стоило нам соединиться, подобно деталям головоломки, как мы становились единым целым, дополняя друг друга во всем. — Ты же веришь мне, верно? — продолжал он. — Я сделаю всё от меня зависящее, чтобы подарить тебе хорошую жизнь.

— Верю. — Я благоговейно поцеловала его шрам. — Если мы будем проводить вместе каждый день и каждую ночь вот так, я буду счастлива.

Он рассмеялся, и этот звук был настолько прекрасен, что у меня защемило в груди.

— Я твой столько, сколько ты сама этого захочешь.

— Я буду хотеть тебя до самого дня своей смерти.

— Я буду хотеть тебя даже после смерти, Селла. Никакого загробного мира не существует, но это не имеет значения. Я буду любить тебя, пока не паду замертво в землю, затем буду любить тебя до тех пор, пока от моего тела не останутся одни кости. И когда мои кости обратятся в пыль, устилающую землю, я все равно буду хотеть тебя.

Глава одиннадцатая

Трава здесь выше человеческого роста, и усталость отравляет мои конечности, пока я смотрю на колышущуюся крепость зелени. Кто знает, что прячется в травянистых просторах Митте Мидаги, выжидая ничего не подозревающую добычу, пока та не заблудится окончательно?

Моя нога ноет с такой яростью, что я начинаю бояться: не кара ли это за мои грехи. Его разбросанные части должны были оставаться нетронутыми, ненайденными, ненужными никому, но я ослушалась богов. Я нашла всё, кроме руки и головы, и боль в бедре напоминает мне о его расчлененном теле. Незнакомец искусно зашил мою плоть, но тяготы спуска по Верденс-Канту, а затем бесконечная ходьба до Митте Мидаги снова разорвали швы, сделав их грубыми и безобразными. Шрам останется ужасным, но я не жалуюсь. Его шрамы куда хуже, ведь он сам разорван на куски.

Я никогда не открываю сундук, если только не нужно положить туда новую часть его тела, но эта новая усталость и растущая подозрительность по отношению к Незнакомцу заставляют меня снять цепи. Я приподнимаю крышку и с тяжелым сердцем смотрю на отрезанные конечности и торс, которые когда-то были моим живым мужем. Мне противно видеть его таким, но мои теплые пальцы находят его холодные пальцы и сплетаются с ними, ощущая их окоченение. На несколько секунд я прижимаюсь к его коже, игнорируя укус проклятия. В последний он касался моих рук, когда делал меня своей женой. Прошло уже больше года с нашей свадьбы, с тех пор как я в последний раз видела его глаза или слышала его голос. Я так близка к концу своих поисков, так близка к завершению этого пути, но чувствую себя бесконечно далекой от его любви. Я больше не та красавица, на которой он женился. Я слишком худая, покрытая синяками и шрамами. Мои волосы потускнели. Кожа потрескалась и пересохла. Мой разум балансирует на грани безумия. Что, если он вернется и не сможет полюбить ту сломленную девушку, в которую я превратилась? Что, если он так и не вернется, и всё это безумие было напрасным?

Именно этого я боюсь больше всего, и именно поэтому моя настороженность по отношению к Незнакомцу только усилилась теперь, когда осталось найти всего две отсеченные части. С тех пор как он заявил свои права на меня на Верденс-Канте, я не могу выбросить из головы мысль о том, что отдала свою веру существу, достаточно темному, чтобы утверждать, будто он способен вернуть мертвых. Никто на такое не способен, даже боги. Никакого загробного мира не существует, особенно после того, как Хрейнаста изгнала Смерть. Есть лишь это мучительное существование, а после — ничто. Незнакомец либо лжет, либо воплощает собой тьму, связываться с которой мне не следовало бы, и я никак не могу решить, чего боюсь сильнее: того, что его ложь заставила меня ради ничего страдать в самых опасных уголках королевства, или того, что я добровольно распахнула свою душу навстречу злу? Я всегда знала, что его обещание опасно, но отчаяние цеплялось за надежду. Я отказываюсь жить в мире без Кейда. Я не хочу выживать десятилетиями, зная, что наш брак продлился всего одну ночь. Мне необходимо, чтобы обещание Незнакомца оказалось правдой, но меня ужасает то, чем это может обернуться.

— Тебе стоит уйти, пока не стемнело, — голос Незнакомца звучит у меня в голове. — Трава здесь высока. Она заслонит солнце, но ты точно не захочешь встретить ночь в Митте Мидаги.

— Я знаю. — Я сжимаю его отравленные пальцы еще крепче, пока боль от темного магии не заставляет забыть о ноющей боли в зашитом бедре.

— Не теряй веру сейчас, дитя мое, — произносит Незнакомец.

— Я уже не помню его голос. Твой — единственный, что я слышу.

— Ты сомневаешься? Неужели ты потеряла надежду услышать его вновь?

Я ничего не отвечаю. Что тут скажешь? Что мне нужен Кейд, но я боюсь того, чем обернется конец этого пути? Я ведь совсем не знаю Незнакомца. Какую цену он запросит с меня за то, чтобы совершить невозможное?

— Мне больно видеть твое отчаяние, — продолжает он. — Я думал, ты другая, Селла. Я надеялся, что у тебя хватит веры тогда, когда у других ее не осталось. Я не оставлял тебя.

— Мне страшно.

— И должно быть… но не передо мной. — Его голос звучит так близко, что я почти могу представить его за своей спиной. — Я привязался к тебе, дитя мое. Тебе следует бояться своей нынешней задачи, но меня — никогда.

Я защелкиваю цепи на сундуке и вглядываюсь в поднимающуюся до неба траву.

— Все, кому я доверяла, предали меня, — говорю я. — Мои родители. Жрицы. Хрейнаста.

— Но не он. И не я.

— Когда все это закончится, ты бросишь меня?

— Ты моя, дитя. Я не отдам то, что принадлежит мне.

— Я хочу верить тебе.

— Так верь.

— Трудно верить, когда ты обещаешь невозможное.

— Для других — да, но не для тебя. — Пока он говорит, я чувствует теплое присутствие у себя за спиной. — Ты пережила Сиватай, хотя его зной убивает всех остальных. Ты вернула храм Лавека, когда его верные слуги не смогли этого сделать. Ты взобралась на Верденс-Кант и вернулась живой, хотя большинство погибает на тех скалах. Ты предстала перед Уденсом и заслужила его милость. Он — жестокий бог, что берет свою месть кровью, но он не пролил твою. Я не понимаю, почему тебе так сложно поверить моим обещаниям, раз ты сама бросаешь вызов законам природы, богам и самой тьме. А теперь ступай, пока солнце не упало с неба, — приказывает он, когда я медлю. — Я не брошу тебя.

Он прав. Я должна была умереть уже раз сто, но мое изломанное тело все еще продолжает бороться. Быть может, бояться стоит вовсе не Незнакомца, а саму себя?

— Присмотришь за мной? — Я делаю шаг в заросли высокой травы, от высоты которых у меня начинает кружиться голова.

— Всегда, дитя мое.

Трава на удивление острая, земля под ногами неприятно мягкая, и я едва могу разглядеть что-то дальше пары шагов. Стебли здесь выше меня в одних местах и доходят до груди в других, но куда бы я ни ступала, заросли слишком густые, чтобы видеть, куда опускаются ноги.

Ветер шуршит в траве, заставляя ее сгибаться, и в груди поселяется тревога. Двигающиеся стебли — мое единственное предупреждение о хищниках, рыскающих в этой бесконечной пустоте, но если ветер не утихнет, я не замечу приближающуюся опасность. Даже самое маленькое насекомое здесь может оказаться смертоносным, особенно в присутствии черной магии. Именно поэтому я здесь. Я ощущала притяжение его костей, густую тьму вокруг него, и я уверена, что чувствую это не одна. Сколько ядовитых тварей рыщет по этим лугам, подпитываясь этим гнетущим злом?

Что-то влажное скользит по моей коже, и я издаю недостойный писк. Я столкнулась со злом, поглотившим заброшенный храм Смерти. Я падала с Верденс-Канта и убивала тигров, порожденных темной магией, но липкий след крошечного скрытного существа пугает меня больше всего.

— Здесь есть хищники? — спрашиваю я Незнакомца.

Он не отвечает.

— Незнакомец?

— Ты действительно хочешь знать? — Его голос звучит как предупреждение.

— Да… нет. — Я умолкаю, а острая трава жалит мои руки, пока я продираюсь сквозь нее. — Да.

— Говорят, оно имеет вкус человеческой плоти, — отвечает он. — Оно выросло до невероятных размеров, а его зубы способны разорвать на части опытных воинов. Рассказывают, что он начинал крошечным и безобидным созданием, бродящим среди травы и грязи. Его дом — пещера, скрытая в этой пустоши, и хотя она никогда не появляется в одном и том же месте дважды, он находит ее каждую ночь. Легенды гласят, что внутри его логове сокрыты несметные сокровища, но все, кто ищет вход, должны сперва убить его обитателя. В первую эпоху людей воины испытывали свое мастерство против обитателя Митте Мидаги, и зверь убил их в целях самообороны. Однако их кровь на его языке изменила его, превратив в монстра. Он разросся до неестественных размеров и возжаждал человеческой плоти. Возможно, он уже учуял твой запах.

— Почему ты не рассказал мне о нем?

— Разве это остановило бы тебя?

— Нет.

Незнакомец самодовольно фыркает.

— Что это за тварь?

— Зверь, с которым тебе лучше не встречаться. Следуй за зовом, дитя мое. Найди его кости, прежде чем чудовище найдет тебя.

— Он в той пещере, верно? — Мне даже не нужно спрашивать. Я знаю, что Валка спрятала его там, в логове монстра, чтобы скрыть магию.

— Если ты так считаешь.

— Я не считаю, я знаю. Его всегда оставляли во тьме, всегда обрекали на боль и страдания. — Боль в моем бедре усиливается с каждым шагом, портя мне настроение. — Интересно, чувствую ли я его постоянно потому, что боги отреклись от меня? В своем гневе они хотели, чтобы я знала: они разбросали его по самым худшим уголкам королевства.

— Вовсе не поэтому, дитя мое.

Я склоняю голову, желая, чтобы Незнакомец был рядом — тогда я могла бы вглядываться в его мрачный лик и не замечать, как мои собственные ноги полностью ушли в грязь.

— Ты говоришь, что боги оставили тебя, но твое лицо горит меткой Лавека. Ты желанный гость у веси, и ты всегда слышишь зов его костей. Ты произнесла свадебные обеты так, как это делали Элскере, и боги брака благословили ваш союз. Они приняли твою веру, и несмотря на притязания Хрейнасты, ты больше ей не принадлежишь. Ты принадлежишь ему, даже после смерти.

Когда мои кости обратятся в пыль, устилающую землю, я все равно буду хотеть тебя.

— Элскере не защитили нас, — возражаю я. — Наш брак продлился всего несколько часов.

— Но они защитили вашу связь. Она не разрушилась. Именно поэтому ты всегда находишь его.

Когда мои кости обратятся в пыль, устилающую землю, я все равно буду хотеть тебя.

Я беззвучно шепчу его имя, зная, что оно никогда не сотрется. «Я найду его».

— И боги брака укажут тебе путь.

Я приоткрываю рот, чтобы ответить, но тростник впереди внезапно колышется, и я замираю. Это был не ветер. В траве кто-то есть. Некто огромный. Некто быстрый, и это нечто несется прямо туда, где стою я.

Глава двенадцатая

Скрытый хищник устремляется ко мне, и я заставляю свои ноющие ноги бежать. Тварь движется слишком быстро, чтобы от нее можно было удрать, но боги свидетели — я отказываюсь становиться легкой добычей. Я почти ничего не ела последние несколько дней, силы иссякают, а шрам на бедре отчаянно ноет, но шуршание за спиной заставляет меня прибавить шагу. Мои горящие легкие, однако, не выдерживают такого темпа. Грязь засасывает стопы, а тростник бьет по конечностям. В этих бескрайних зарослях любое направление кажется одинаковым. Я не знаю, куда бежать, а невидимый хищник все ближе. Все ближе. Все ближе. И вдруг трава замирает.

Паника заставляет меня резко затормозить. Создавалось ощущение, будто преследователь растворился в воздухе, и я пытаюсь унять дыхание настолько, чтобы расслышать хоть какое-то движение, но слышу лишь собственный грохочущий пульс. Страх был жесток, когда я видела движения монстра, но эта тишина пугает куда сильнее. Он может быть где угодно, выжидая, пока я совершу ошибку.

Я боюсь, что мой выдох заставит траву зашелестеть и выдаст мое местоположение, пока я всматриваюсь в пустоту. Я не двигаюсь, но и оно тоже. Жертва и хищник замерли в патовой ситуации, и всего одна неверная ошибка решит, кто из нас кто.

Еще одно скользкое тело обвивается вокруг моей щиколотки, и с моих губ срывается сдавленный шипящий звук, прежде чем я успеваю зажать рот рукой. Трава слева от меня шевелится, и я срываюсь с места, мысленно ругая себя за слабость. Я слишком истощена, чтобы обогнать чудовище, но позволить ему поймать меня нельзя. По грохоту его шагов я понимаю, что оно превосходит меня размерами по меньшей мере втрое. Это бой, в котором мне не победить.

Моя лодыжка подворачивается, и я со стоном падаю в болотистую воду, а грязь забивает рот, когда лицо ударяется о землю. Я отчаянно пытаюсь встать, но жижа намертво засасывает мои руки и ноги. Я снова падаю, ударяясь грудью о землю со смачным шлепком, и существо резко меняет направление, устремляясь на этот звук.

Я судорожно шарю вокруг в поисках хоть чего-то, кроме мокрых травяных корней, чтобы вытащить себя из грязи, но, поднимая глаза, сталкиваюсь нос к носу с раздвоенным языком, пробующим воздух. Я цепенею, когда маленькая черная змейка шипит, но затем она мгновенно ускользает в сторону, а ее склиизкое тело касается моей руки. Знакомое ощущение озаряет мой разум, но я давлю в себе крик. Змеи. Это они все это время задевали мои щиколотки, и ужасающая догадка закрадывается в голову. Неужели это так чудовище постоянно находит меня? Разве змеи не служат вестниками своего хозяина?

Эта мысль выжигает страх прямо в груди, и я нахожу в себе силы вырваться из топи. Я едва могу бежать, но заставляю мышцы работать на пределе возможностей. Я не умру здесь, в этой грязи. Я не позволю змеям сожрать меня целиком. Я не…

Нечто мясистое и влажное обвивает мою лодыжку и делает резкий рывок. Я падаю так тяжело, что от удара сводит живот, а грязь забивается прямо в рот. Меня тошнит, когда она попадает в горло, и мне уже плевать на маскировку — я отчаянно бьюсь, пытаясь вырваться из хватки на ноге. Оглянувшись назад, я тут же жалею об этом: мою конечность сжимает мощный чешуйчатый хвост зеленовато-бурого цвета. На конце он сужается, но чем дальше уходит в траву, тем становится толще, достигая в обхвате моей талии. Я напрягаю зрение, пытаясь разглядеть скрытое в зарослях тело, но монстр смещается, снова дергая меня назад. Моя грудь волочится по земле, пальцы пытаются уцепиться за что-нибудь твердое, но всё бесполезно. Здесь нет ничего, кроме травы. Ни камней, ни ветвей, а хвост безжалостно врезается в лодыжку, словно доказывая, что он здесь — единственная власть в Митте Мидаги.

Змеи кружат вокруг меня, пока невидимое чудовище тащит мое беспомощное тело сквозь заросли. Они скользят по моим конечностям, обвиваются вокруг торса, извиваются на коже. Я не могу закричать. Я не могу сопротивляться. Страх подавляет волю, и хотя я не знаю, что за создание обладает этим чешуйчатым хвостом, я точно знаю, кто меня нашел. Монстр с аппетитом к человеческой плоти, и я — его следующий обед.

Я не знаю, как долго оно меня тащит, но внезапно почва под нами меняется: с грязи на сухую землю, а затем на камень. Боль усиливается, когда моя грудь начинает тереться о камни, и внезапно весь мир погружается во тьму. Пещера. Притяжение его костей ощущается настолько остро, что я знаю: он здесь. Но я его не найду. Мне не вырваться из лап этого монста, и скоро от меня не останется ничего, кроме плоти между его зубами.

Я продолжаю сопротивляться, хотя знаю, что это бесполезно. Хватка на лодыжке слишком сильна, стопа уже синеет от недостатка крови, но я слишком упряма, чтобы сдаться. Я пережила слишком многое, слишком отчаянно боролась, чтобы сдаться сейчас, поэтому я бьюсь, кричу и молюсь. Моя кожа кровоточит, пока монстр волочит меня все глубже в пещеру. Воздух здесь темный и затхлый. Земля твердая и влажная. Я понятия не имею, как далеко мы спускаемся, а сталагмиты и сталактиты вокруг выглядят все более угрожающе. Если бы только у меня хватило сил вырвать их из земли и вонзить их заостренные концы в зверя!

В конце концов слабый свет озаряет пещеру, но я едва успеваю осознать обстановку, как оказываюсь под водой. Я кашляю, отплевываюсь и удерживаюсь на плаву, пока не выныриваю на поверхность. Меня мутит, пока тварь тащит меня через подземное озеро. Вода ледяная, и к тому времени, как бритвенно-острый хвост вытягивает меня на противоположный каменный берег, мои зубы уже выбивают дробь. Здесь почему-то светлее, но прежде чем я успеваю осмотреться, чудовище отпускает меня.

Я отползаю назад, оставляя на камнях кровавый след, и бросаюсь к самой кромке воды. Свет, проникающий сквозь крошечные трещины в своде пещеры, отражается от огромных груд золота, и только сейчас я понимаю, почему здесь так светло. Незнакомец был прав. Чудовище Митте Мидаги охраняет сокровищницу невиданного богатства. Но несмотря на это бесконечное богатство, равного которому не видела даже Хрейнаста, я слепа к нему. Я не могу сосредоточиться ни на золоте, ни на серебре, ни на драгоценных камнях, потому что в полумраке я наконец-сто вижу людоеда, и мое сердце уходит в пятки.

Это создание невероятно огромно, оно выше меня ростом, когда стоит на четырех чешуйчатых лапах. Из угловатой пасти торчат свирепые зубы, а хвощ за спиной рассекает воздух, с грохотом сбивая монеты с куч. Его горячее дыхание обжигает мою кожу, в воздухе густо пахнет смертью, и я парализована этим рептилоидным чудовищем. Когда-то оно, должно быть, было крокодилом, но черная магия раздула его до неестественных размеров. Мой торс целиком поместился бы в его пасти, но судя по злому блеску в желтоватых глазах, оно не собирается начинать с моей головы. Нет, этому монстру захочется услышать мои крики, прежде чем он сожрет меня.

Я судорожно ищу выход, но с водой за спиной и зверем спереди я не сделаю и пяти шагов. Притяжение тела Кейда ощущается так сильно, что я знаю: он здесь. Но я никогда не отыщу его среди груд золота, прежде чем меня тоже разорвут на клочья.

Незнакомец, помоги мне, я не знаю, что делать.

Чудовище делает выпад, и я бросаюсь на землю, чтобы избежать его клыков, а плечо с глухим стуком ударяется о камень при перекате. Боль вырывает у меня крик, но я не останавливаюсь, пока снова не встаю на ноги. Мое покрытое шрамами бедро горит огнем, но крокодилий хвост рассекает воздух с такой скоростью, которой не должно быть у столь крупного животного. Я едва успеваю заметить его, как он врезается мне в живот, отбрасывая меня через всю пещеру. Я падаю на бок с такой силой, что вывихиваю плечо, и кричу, когда левая суставная сумка со щелчком выскакивает из гнезда. В глазах темнеет, но ничто не может скрыть размеры монстра, надвигающегося на меня. Я жалею, что удар не лишил меня сознания. Я не хочу чувствовать, как мои кости хрустят у него на зубах, когда он будет поглощать меня.

Боль слишком сильна, чтобы сопротивляться, но даже будь я здорова, чаши весов в этой битве склонились не в мою пользу. Возможно, именно поэтому Незнакомец мне не ответил. Он знает так же хорошо, как и я, что моя жизнь была обречена в тот самый момент, когда хвост схватил меня за ногу.

Грохочущие шаги твари сотрясают землю, и хотя мне следовало бы заставить свое изнывающее тело подняться и бежать, затуманенный взгляд приковывает к себе золото. Оно сверкает в бледном свете, и я смотрю на него, зачарованная этой красотой. Я не могу оторвать глаз. Оно не отпускает меня. Возможно, это мой разум пытается избежать неизбежного, или же…

Мой взгляд фокусируется на объекте, и слова Незнакомца всплывают в памяти. Ты говоришь, что боги оставили тебя, но твое лицо горит меткой Лавека. Незнакомец всё же ответил мне. Он указал мне путь к спасению, и я бросаюсь на возвышение из золота. Оно выше самого монстра — холмы сокровищ тянутся бесконечной грядой, но мои глаза выхватывают лишь один предмет, способный спасти мне жизнь. Это изысканное произведение оружейного искусства, усыпленное бесценными драгоценными камнями, но привлекает меня вовсе не это. Меня манит полированное лезвие, выступающее из эфеса. Меч, такой же острый, как в день его ковки, торчит на вершине третьего золотого холма. И если я сумею добраться до него…

Лавек, благослови мою охоту. Я не добыча. Я — охотник.

С бесполезной левой рукой я карабкаюсь по грудам монет, используя правую, чтобы толкать себя вверх. Неустойчивая поверхность уходит из-под ног, но я не отступаю. Чудовище бросается на золото позади меня, но осыпающиеся сокровища не выдерживают его веса. Основание под ним рушится, отправляя его скользить обратно к каменному полу. Лавинообразный спуск угрожает моему равновесию, но я уже почти у первого гребня. Не обращая внимания на травмированную руку, я перебрасываю тело на другую сторону и скатываюсь вниз, а вывихнутое плечо пронзает невыносимая боль.

Лавек, направь мои шаги.

Я кричу от боли, от решимости, от ярости и взбираюсь на второй холм прежде, чем зверь прорывается сквозь золото. Спотыкаясь о ползущие вниз массы, я соскальзываю назад, но продолжаю двигаться, продолжаю жить.

Лавек, даруй мне сил.

Мое лицо горит там, где он оставил свою метку, и я чувствую, как сила охотника укутывает мои кости теплом. Рептилия позади меня мчится за своим обедом, но я скатываюсь со второго холма, не став жертвой его клыков. Еще один подъем — и я у меча.

Лавек, не оставляй меня.

Мои легкие горят. Мышцы свело судорогой. Пот покрывает кожу, а зловонное дыхание монстра обжигает шею. Его щелкающие челюсти сотрясают воздух, и на подкашивающихся ногах я перепрыгиваю через монеты к оружию. Мои пальцы вцепляются в эфес, и я вырываю его из сокровищницы. При падении мои бедра со стуком ударяются о золото, но я игнорирую ушибы, перекатываясь на спину и взмахивая мечом в тот самый момент, когда монстр бросается на меня. Его пасть распахивается, готовая проглотить меня целиком, и у меня едва хватает времени подставить клинок.

Я кричу, когда клыки зверя впиваются в мою руку, но с новым приливом энергии и горящим лицом я вонзаю меч прямо в пасть твари. Металл встречается с плотью, и пока его зубы кромсают мои бицепсы, мое лезвие прорезает его мозг. Я реву, чувствуя, как моя собственная кровь течет густо и горячо, но продолжаю давить, заталкивая оружие всё глубже в череп. На секунду мне кажется, что моих усилий слишком мало и уже поздно, и рептилия проглотит меня вместе с мечом, но с содроганием, потрясшим всю пещеру, существо умирает.

Я с неверием смотрю, как его глаза тускнеют в предсмертной агонии, а затем туша обмякает. Его массивная челюсть падает мне на живот, и я вырываю из-под окровавленной тяжести ноги, пока не освобождаюсь. Я отползая назад, волоча за собой оружие, но когда я выдергиваю руку, монстр наносит последнюю рану, распарывая мне предплечья. Вся моя правая рука превратилась в кровавое, изуродованное месиво, но я жива. Я — охотник, а не добыча.

Я поднимаюсь на дрожащие ноги и заношу окровавленную руку над черепом зверя. Его гибели достаточно как жертвы, но я добавляю в подношение собственную кровь.

Лавек, прими мою жертву.

Я подношу окровавленные пальцы к лицу и обвожу метку, которую бог охоты оставил на моей коже. Моя плоть невыносимо горит, но я смакую эту боль. Это метка Лавека, знак того, что он принял мое подношение, ибо я принадлежу ему. Мы во многом похожи. Боги не оставили меня.

У меня уходит три мучительных попытки, чтобы вправить плечо обратно в сустав, после чего я соскальзываю по золоту к самой кромке озера. Я очищаю руку от крови как могу, но та не перестает течь. Глубокие проколы вызывают тревогу, но лечить их здесь нечем. Сняв рубашку, я перевязываю раны так туго, как позволяет ткань. По крайней мере, в безмолвной пустоши Митте Мидаги некому осуждать мою наготу. Я бы сняла и штаны, чтобы тоже пустить их на бинты, но мысль о том, что придется пробираться сквозь ту траву без защиты на ногах, заставляет меня оставить их на месте. Незнакомец искусно зашил мое бедро. Быть может, он еще раз удостоит меня своим присутствием, не дав мне истечь кровью.

Закончив с повязками, я опускаю руку в озеро, чтобы напиться, и тут замечаю их. Кости. Сотни их устилают дно, и я позволяю воде стекать сквозь пальцы, мгновенно теряя жажду. Останки всей добычи монстра лежат белыми кучами под поверхностью, утопая в иле, но среди них выделяется одна конечность с идеально сохранившейся плотью. Рука. Его рука, которую черная магия уберегла от тления.

Я ныряю, чувствуя, как уставшие легкие горят от задержки дыхания, и в тот самый момент, когда его кожа касается моей, яд обжигает мои пальцы. На его бицепсе виднеются два прокола — следы от зубов крокодила, который наверняка пытался отведать его плоти. Если бы монстр не был мертв, я бы убила его за то, что он осквернил это тело; хотя, судя по тому, как жжет черная магия на моей коже, пасть твари, должно быть, горела нечестивым пламенем.

Вынырнув на поверхность, я аккуратно кладу его лишенную кисти руку на камень и принимаюсь искать среди сокровищ что-нибудь подходящее для ноши. Эта темная отрава причиняет боль сильнее, чем все остальные его части, и я не понимаю, то ли дело в том, что это одна из последних недостающих деталей, то ли мое тело просто слишком ослабло. К счастью, я обнаруживаю мешок, набитый золотом и бесценными драгоценностями, и уже собираюсь высыпать их, как вдруг замираю. Если судить по количеству костей на дне, сотни смельчаков до меня пытались похитить это богатство и погибли. У меня нет жажды наживы, но если Незнакомец сдержит обещание, нам с Кейдом понадобятся деньги. Поэтому я укладываю его руку поверх богатств, а затем снова скольжу в ледяную воду озера, чтобы вернуться к наземным лугам.

У меня уходит остаток дня и часть ночи на то, чтобы выбраться из Митте Мидаги, но когда я наконец нахожу свою лошадь, то едва держусь на ногах. С тихим торжеством я забрасываю мешок сокровищами в повозку, и в этот момент в моей голове раздается смех Незнакомца.

— Отлично справилась, дитя мое. Превосходно.

Конец

СЕЗОН ЖАТВЫ, ЦИКЛ 78920

Кейд помог мне надеть свою рубашку взамен истлевшего платья, и, когда он натянул штаны, мы начали спускаться с крыши. При сходе на землю сердце наполнилось уродливой тоской. Мысль о том, что в брачную ночь мне придется прощаться с мужем, наполняла меня ужасом. Мне так хотелось свернуться калачиком под простынями, прижавшись раскаленной кожей к его великолепному, обнаженному телу, заснуть в его объятиях и встретить рассвет вместе, но он и так пробыл здесь слишком долго. Да и что такое три дня по сравнению с целой жизнью? Я могла бы продержаться три дня, а затем началась бы моя настоящая жизнь. Я стала бы женой Кейда, матерью наших детей, женщиной, которая сама вершит свою судьбу и приносит клятву верности богу по собственной воле.

Мы добрались до моего окна, и, когда Кейд помог мне забраться в комнату, я увидела ту же боль в его глазах. Мой новый, прекрасный муж поднял руку и нежно коснулся моей щеки, а я прижалась к его ладони.

— Через три дня я приду за тобой, несмотря ни на какие препятствия, — успокаивающе произнес он. — И тогда я больше никогда не отойду от тебя. Клянусь.

— Я люблю тебя, — прошептала я сквозь слезы.

— Мне никогда не надоест слышать эти слова. — Он улыбнулся, шагнул ближе, так что мы оказались грудь к груди, и мне пришлось запрокинуть голову, чтобы встретиться с ним взглядом. Сколько бы раз я ни смотрела на вора, его красота каждый раз вышибала у меня воздух из легких.

Кейд приложил вторую ладонь к моему подбородку и подался вперед для поцелуя, но прежде чем наши губы успели соприкоснуться на прощание, наш мир взорвался.

Дверь распахнулась с такой силой, что разлетелась в щепки. Петли вырвало прямо из стены, и прежде чем я успела осознать происходящее, Кейд оттолкнул меня за свою спину, раскинув руки, как щит. Страх пронзил меня насквозь, и я с оцепенелым ужасом наблюдала, как в комнату врываются стражники.

Только это были не стражники. Это были солдаты, чью форму невозможно было спутать ни с чем. Служители Валки, а раз здесь его приспешники, значит, за ними придет смерть. Кейд вдарил меня в стену, пытаясь вытолкнуть в окно, но солдаты двигались слишком быстро. Десять человек наводнили мою внезапно ставшую крошечной спальню прежде, чем мы успели сделать и два шага назад.

Они молча схватили Кейда, когда он попытался заслонить меня собой. Он отбивался, лягался и яростно сопротивлялся, разбив губу одному солдату и сломав нос другому, прежде чем они смогли его скрутить. Четырем мужчинам пришлось удерживать сильного человека, которого я называла своим, но его гнев из-за собственного пленения не шел ни в какое сравнение с тем диким зверем, в которого он превратился, когда двое солдат вцепились в мои руки.

— Уберите свои проклятые богами руки от нее! — закричал Кейд, рванувшись вперед. Он был настолько силен, что двое солдат выронили его, а остальные пропахали ногами по полу, когда он бросился ко мне, но оставшиеся четверо тут же бросились на помощь — и уже все восемь человек изо всех сил старались удержать моего мужа.

— Отпустите ее, или клянусь Варасом, я вас убью! — Он ударил головой стоявшего перед ним мужчину, и тот, невысокий солдат, рухнул на пол. Я никогда прежде не осознавала, насколько высок и силен Кейд, насколько опасным может быть вор, которому я доверила свою жизнь, пока не увидела это своими глазами. Восемь обученных самим Воином солдат едва справлялись с ним — их жестокость не шла ни в какое сравнение с яростью мужа.

— Заткните его, — прорычал солдат, державший меня, и один из подручных Валки со всего размаху врезал Кейду по лицу, так что в воздухе брызнула кровь.

— Перестаньте! — закричала я, отчаянно вырываясь из рук похитителей. — Не трогайте его, умоляю.

Ни один мужчина, кроме Кейда, не смел прикасаться ко мне, а теперь незнакомцы лапали мое тело, удерживая меня силой. Мой разум твердил, что я должна паниковать от того, что эти грязные руки оскверняют меня, но перед глазами стояло лишь избиение моего мужа. Он укусил солдата так сильно, что пришлось сплюнуть кровь прямо на пол. Он отпинал одного по голеням, ударил коленной чашечкой в живот другого, но крупный солдат снова ударил его в челюсть, запрокинув голову так резко, что я завизжала.

— Убирайте его отсюда, — продолжал аколит, удерживая меня и игнорируя мои мольбы.

— Селла! — захлебываясь кровью, прокричал Кейд, когда его выволокли из комнаты. — Селла! Не трогайте ее! Смейте только прикоснуться к ней!

Солдат ударил его в третий раз, и он затих, а я изрыгала проклятия, каких никогда раньше не произносила вслух.

— Кейд? — Ответа не последовало. — Кейд?

— Заткнись. — Мой пленитель зажал мне рот пальцами, и со всей яростью, что кипела во мне, я впилась зубами в его руку. Он выругался, и прежде чем я успела сообразить хоть что-то, его кулак обрушился на мой висок. Боль взорвалась в голове, оглушая. Кажется, я слышала, как Кейд извергает угрозы и ярость, но боль в собственной голове отрезала меня от всего остального, пока служители Валки волокли нас в глубь святилища.

Хрейнаста сидела на своем троне в дальнем конце Святая Святых, но не она привлекла мое внимание. Это место предназначалось исключительно для чистейших душ, для тех, кто не искушал жриц. Ни один мужчина не смел ступить на порог этой комнаты, и тем не менее рядом с богиней стоял самый крупный из всех мужчин, каких мне доводилось видеть в жизни. По сравнению с ним даже внушительный рост Кейда казался скромным. Я никогда раньше не видела настоящего бога — обычно Хрейнаста скрывалась в телах смертных женщин, — но в этом облаченном в богато украшенные доспехи монстре не оставалось никаких сомнений. Его глаза были чисто-белыми, со слабым намеком на серую радужку. Черные волосы были острижены по-военному коротко, а его мускулы сами по себе служили оружием, не уступая страшному мечу, висевшему на бедре.

Валка. Бог Войны.

Если здесь он — следом обязательно придет Смерть.

Его последователи швырнули меня перед трогом Хрейнасты, и я рухнула на колени, а рубашка Кейда едва прикрывала мою наготу. Сама богиня была значительно меньше Валки, ее смертная оболочка как раз приближалась к сороковому циклу. На ней был тот же сосуд, что и в день, когда меня принесли в храм в качестве жертвы: загорелая кожа всё еще оставалась гладкой и красивой, но в заплетенных волосах уже пробивалась седина. Единственной причиной, по которой она так цеплялась за это тело, было то, что она ждала меня. В противном случае она бы давно отбросила его, стоило ее волосам побелеть. И я ненавидела ее за это. Эта надменная женщина смотрела на меня сверху вниз, и сквозь ее ауру сочилась чистая ненависть, но на самом деле злилась не она. Смертная оболочка даже не подозревала о происходящем. Эгоистичная богиня, лишенная самообларения, украла двадцать циклов ее жизни, и если бы я могла убить Хрейнасту, не навредив ее ни в чем не повинной хозяйке, я бы сделала это голыми руками.

— Мой сосуд, — произнесла она, и ее голос звучал мелодично, но сочился отвращением. — Как же ты опозорила меня.

— Я больше не твой сосуд! — выплюнула я, изгнав из тела любые мысли о самосохранении в порыве дикой ярости, но тут Валка шагнул вперед, и я замерла, внезапно осознав всю масштабность происходящего. Валка — мужчина, бог войны — находился прямо в храме чистейшей первородной богини. В Святая Святых, куда вход был строго запрещен абсолютному большинству мужчин.

Ослепленная паникой, я вскочила на ноги, намереваясь прорваться к мужу, но солдат перехватил меня прежде, чем я успела сделать хотя бы шаг, и с силой швырнул на пол. Мое тело ударилось о плитку так сильно, что кожа вспыхнула алым, а Кейд взревел от ярости. Наши взгляды встретились, и восемь солдат едва справлялись с его бешеной силой.

— Не трогайте ее! — заорал он, отбиваясь, извиваясь и нанося удары. — Руки прочь от моей жены!

Валка невозмутимо подошел к Кейду и обнажил свой меч. Клинок представлял собой чудовищное зрелище — неправдоподобно длинная полоса металла, от вида которой у меня перехватило дыхание.

— Что вы делаете?! — закричала я, ползая по полу, но солдат вцепился мне в волосы, рывком останавливая меня. — Что вы делаете? — Я была неутешна, и в моем голосе звучал уже чистый, первобытный страх.

— Именно пепел Вараса выдал тебя, — спокойно произнесла Хрейнаста у меня за спиной. — Пятно на твоих белых одеждах, мой сосуд. Доказательство того, что ты больше не чиста. Доказательство твоего непослушания.

— Не трогайте его! — закричала я, игнорируя ее слова. — Смейте только прикоснуться к нему!

— Твои грехи не останутся безнаказанными. Смертные не имеют права позорить богов, — продолжила она.

— Я убью вас, если вы тронете его! — Я рванулась вперед, но солдаты вцепились в мои волосы, вырывая пряди с корнем, и одному из них пришлось буквально забраться на меня сверху, чтобы я не смогла сбежать.

— Слезай с нее! — Кейду было плевать на то, что Бог Войны приближается к нему с клинком, заточенным для бойни. Его глаза были прикованы к моим — всегда к моим, — и боль, запечатленная на его лице, была слишком невыносима для меня. — Уберите свои грязные руки от моей жены.

Валка молча встал перед Кейдом и приложил неправдоподобно большую ладонь к груди моего мужа, прямо поверх его сердца. По комнате прошла волна чистой энергии, ударная волна была видна почти воочию, и Кейд отшатнулся назад от мощнейшего толчка.

— Твоя душа теперь привязана к каждому дюйму твоего тела, — холодно и безжалостно произнес Валка. Он не был похож ни на кого из тех, с кем мне доводилось сталкиваться, и ужас, скрутившийся в желудке, грозил убить меня.

— Ты будешь в сознании до самого конца, — продолжал Война, и Кейд впервые за все время перестал сопротивляться, с ужасом глядя на громадного бога.

— Не трогайте его! — завизжала я, а страх, кошмар и подкатившая к горлу желчь перекрыли дыхание. От моего крика Кейд снова забился в руках державших меня солдат, и его рубашка задралась, обнажая мое голое тело.

— Уберите с нее руки! — закричал он, пока они грубо заламывали мне руки, а ткань рубашки с треском рвалась под напором.

— Если ты не прекратишь сопротивляться, вор, я искромсаю и ее тоже, — бросил Валка, и Кейд мгновенно замер, вся яростная борьба разом покинула его.

— Поднимите ее. — Слезы покатились по щекам Кейда, но я не могла перестать кричать. — Поднимите ее и прикройте. Я приму свою судьбу без борьбы, если вы просто отпустите ее.

— Нет! — я рванулась вперед, хотя изодранная рубашка уже ничего не скрывала, но мне было плевать. К черту богов, пусть видят меня всю — мои обеты Хрейнасте больше ничего не значили. Свадебные клятвы стерли их навсегда.

— Селла, — Кейд смотрел на меня так, будто мы были одни во всей вселенной. — Не бойся. Ничто из того, что они сделают, не сможет стереть мою любовь к тебе. — Он перевел взгляд на Валку, и в его ауре зазвучали отвага и вызов. — Я приму то, что должно случиться, но отпустите мою жену. Не причиняйте ей вреда. Пожалуйста.

Валка жестоко посмотрел на Кейда и, к моему удивлению, кивнул. Хрейнаста ахнула за моей спиной, но Война лишь ощетинился на этот звук, и она тут же умолкла. Маленькая часть моего разума испытала шок от того, что первородная богиня трепещет перед кем-то еще. Она была первой, величайшей, но один лишь сердитый жест Валки заставил ее замолкнуть. Это красноречиво говорило о том, насколько жуткó само воплощение Войны. И насколько хрупкими были ее смертные сосуды.

Кейд кивнул Валке и, со слезами, струящимися по лицу, замер. Бог наклонился, стянул с моего мужа штаны и направился ко мне. Одним кивком Валка отозвал прижимавших меня к полу солдат и протянул мне брюки. Я лежала распростертая и полуголая перед Валкой, пока человек, которого я любила, стоял совершенно обнаженным, но эти штаны были мне не нужны. Мне было не нужно то, что означал этот жест, и я не могла пошевелиться — к горлу подступала тошнота.

— Надень их, жена, — произнес Кейд, и его голос звучал так прекрасно и мягко, несмотря на слезы. — Всё в порядке.

С уродливым, влажным всхлипом я приподнялась, запахнула рубашку на обнаженной груди и приняла штаны из рук Валки. Я натянула их, затянув шнурки на талии — теперь я оказалась одета слишком тепло для того кошмара, в то время как Кейд стоял перед нами пугающе обнаженным.

— Ты признан виновным в осквернении сосуда Чистой, вор, — надменно, совершенно не соразмерно масштабу этого ужаса произнесла Хрейнаста. — Твоя душа навечно привязана к твоему телу, и ты будешь в полном сознании до самого конца. А после твои остатки будут развеяны по самым отдаленным уголкам королевства.

— Развеяны? О чем вы говорите? — Я безумно посмотрела на Валку, но он лишь с холодным равнодушием глянул на меня, прежде чем снова перевести взгляд на моего мужа. Кейд безостановочно дрожал, но не сопротивлялся, изо всех сил стараясь уберечь меня от угроз Войны.

— Что вы с ним сделаете? — Мой голос сорвался на истерику.

— Селла, — глубокий рокот Кейда прорезал мой ужас. — Селла, любовь моя, посмотри на меня.

Я послушалась, хотя едва могла разглядеть его сквозь пелену слез.

— Я буду любить тебя, пока не превращусь в прах, и даже тогда — буду любить по-прежнему.

— Не надо. — Это было не прощание. Это не могло быть прощанием.

— Моя богиня, — громко и отчетливо произнес он, и это его любимое обращение прозвучало как дерзкая пощечина эго Хрейнасты. — Отвернись. Не смотри на это.

— Нет, — всхлипнула я. — Я не оставлю тебя.

— Я люблю тебя, Селла.

— Я не люблю тебя. — Он грустно улыбнулся, когда я повторила его собственные слова. Мои чувства были слишком безграничны, чтобы вместиться в одно-единственное слово, и я теряла рассудок. Теряла его.

— Пока я не стану прахом, жена.

— Пока я не стану прахом.

Кейд посмотрел на жестокого бога, и его храбрость перед лицом такого наказания удивила даже Войну. Комната на мгновение затихла — все замерли в благоговейно-страшном трепете перед моим мужем, и Валка кивнул. Его солдаты двинулись к Кейду, широко раскинув в стороны его руки и ноги, но Кейд не сопротивлялся. Он не боролся. Он делал это ради меня, чтобы мне не пришлось испытать на себе гнев Хрейнасты.

А затем Валка поднял меч и опустил лезвие.

Я закричала от ужаса, когда мой любимый вор взревел от боли. Клинок прошел сквозь плечо, отсекая руку от тела. Кровь хлынула из раны фонтаном, и с охватившим меня безумным ужасом я наконец поняла слова Хрейнасты. Он будет в полном сознании, пока его будут резать на куски.

Я вскочила на ноги, бросаясь к нему так, будто могла остановить Войну.

— Селла, нет, — выкрикнул Кейд, сплевывая кровь. — Пожалуйста.

Будто подтверждая его угрозу, Валка обернулся и посмотрел на меня, и я рухнула на колени перед мужем, чья кровь уже растекалась лужей по каменному полу. Я спиной чувствовала, как злорадство Хрейнасты отравляет воздух, но сам Валка, казалось, был впечатлен стойкостью Кейда.

— Я сделаю это быстро, — прошептал Война так тихо, чтобы Чистая не услышала его маленького милосердия, прежде чем направиться к другой руке Кейда. — За твое мужество я не стану продлевать твои муки.

Окровавленным мечом он отсек вторую конечность. Кейд закричал. Меня стошнило, но я вытерла рот и снова подняла взгляд на мужа. Я же обещала ему, что не оставлю его в одиночестве. До самой смерти. Пока мы оба не обратимся в прах.

Один из солдат подобрал руки Кейда с пола, и Валка единым движением отрезал кисти от его запястий. Аколиты Войны завернули их в ткань и вынесли из святилища, а бог тем временем вернулся к Кейду.

Он сдержал обещание, действуя быстро, пока солдаты удерживали торс Кейда в вертикальном положении. Валка одним быстрым ударом перерубил колено Кейда, а затем отсек его бедро от самого таза. Из его изуродованного тела хлынула кровь, багровая лужа растекалась вокруг моих коленей, но я не двигалась, позволяя ее теплу омывать меня. Слезы не переставали течь, пока я смотрела, заставляя себя оставаться с ним до самого конца, ведь Кейд не выказывал никаких признаков обморока — сила бога удерживала его в сознании.

— Мне так жаль, — бормотала я, пока Война отделял его вторую ногу по бедро, оставляя ее целой. — Мне жаль. Мне жаль. Мне жаль.

Это было все, что я могла произнести, пока солдаты опускали его лишенный координат торс на холодный пол.

Кейд не мог говорить, кожа его бледнела, но он удерживал мой взгляд с непоколебимой уверенностью, пока последователи заворачивали его конечности в ткань и уносили. Но его тускнеющие глаза говорили сами за себя. Пока я не стану прахом.

Сама того не осознавая, я проползла по его крови, пока не опустилась на колени прямо перед его лицом. Валка поднял меч, но замер, когда я шагнула на пути его клинка. Хрейнаста пробормотала что-то недовольное из-за задержки, но Война проигнорировал ее, даровав мне последнюю минуту с любимым человеком. Я обхватила подбородок Кейда и поцеловала его. Он едва мог пошевелиться, его губы безвольно прижались к моим, но угасающие глаза говорили вместо него. Пока я не стану прахом.

Валка хмыкнул, и я отползла назад по луже крови. И все же я не бросила мужа — лишь отдалилась настолько, чтобы клинок мог свободно рассечь воздух, не задев меня. Этот миг между нами растянулся на вечность. Я увидела все то, чего нам уже не суждено испытать, все слова, которые я больше никогда ему не скажу. Мы застыли в едином порыве безмолвного разговора; страх перед неизбежным концом был густым, но не шел ни в какое сравнение с тяжестью нашей любви. В эти последние секунды в глазах моего мужа не было ни ненависти, ни сожаления. Лишь невыносимая боль и бесконечная любовь.

Я поднесла пальцы к губам и поцеловала их, чувствуя, как его кровь попадает в мой рот, шепча прощание, а затем Война поднял клинок и обезглавил Кейда.

Глава тринадцатая

Лес замер. Спокойный. Безмятежный. Совсем не та тьма, к которой я привыкла. Никакого леденящего гнета, что обычно сопровождает зов его костей. Высокие кроны деревьев пышны и густы, узловатые ветви и грубая кора полны древней мудрости, какая приходит лишь после десятилетий нетронутого роста. Подлесок сдержанно роскошен, и по мере того как я пробираюсь сквозь мирные деревья, меня начинает грызть тревога: а вдруг чутье наконец меня подвело?

Мне осталось отыскать лишь последнюю растерзанную часть. Всего один фрагмент — и его тело станет цельным. Я всегда знала, что вернуть именно эту деталь будет труднее всего. Его голову не отыщешь по доброй воле, и я невольно думаю, не издевается ли этот лес надо мной. Он слишком прекрасен и зелен, чтобы прятать в себе черную магию души, привязанной к плоти, а затем разрубленной на куски.

И все же притяжение нашей брачной связи привело меня сюда. Где-то в этом густом лесу затаился его последний кусок, пусть даже эта задача внешне кажется пугающе простой. Я почти боюсь надеяться, что это конец, что я наконец завершила свой путь. Этот последний цикл с лишним состоял сплошь из боли и борьбы, из выживания, сквозь которое я продиралась из последних сил. Я больше не та красавица, что некогда была достойна милости Хрейнасты. Мое тело излишне истощало, кости выпирают, плоть покрыта шрамами, кожа слезает от палящего солнца, а волосы стали ломкими от недоедания. Прошел целый цикл с тех пор, как Незнакомец вывел меня на эту дорогу, и здесь, на севере, Оттепель ощущается прохладной. Сменилось несколько сезонов с тех пор, как я видела Кейда, черты его лица постепенно размываются в памяти, а голос тонет в прошлом. Я повторяю его имя вслух на ходу, чтобы не забыть. Я не позволю истории стереть его. Его смерть не может быть напрасной, не может случиться лишь потому, что Чистая слишком слаба в своей вере, чтобы жить среди нас и следовать собственным же требованиям.

Я выхожу к небольшому ручью, и его чистая, сильная вода искрится под лучами солнца, пробивающимися сквозь листву. Мое желание искупаться и напиться спорит с необходимостью отыскать его и покончить с этим мучением. Я медлю, подолгу стоя на берегу в нерешительности, но в конце концов побеждает собственная вонь. Шрам на ноге почти зажил, а раны на руке покрылись корочкой после схватки в Митте Мидаги. Я чувствую себя нечеловечески отчужденной, скорее диким зверем, чем девушкой, поэтому сбрасываю с себя всю одежду. Я тщательно полощу ее в прохладном потоке, а затем отмываю собственное тело. К тому времени, как я заканчиваю, кожа становится розовой и знобкой, и я сажусь на траву в полосках солнечного света, наслаждаясь этой редкой минутой покоя.

Быть может, это сам страх умоляет меня затянуть время. Может быть, я боюсь того, что эти пытки наконец закончатся. Через несколько дней, а то и часов, мне предстоит столкнуться с обещанием Незнакомец. Еще до того, как Сезон Оттепели подойдет к концу, я узнаю, было ли все это зря. И даже если нет, даже если Незнакомец сдержит клятву, я увижу Кейда впервые с нашей обреченной свадьбы. Он уже целые сезоны мертв, а его последняя память соткана из крови и страданий, в то время как я больше не та жена, которую он помнит. Я лишь ее бледная оболочка, иссохшие кости.

Что, если нашему браку суждено было гореть лишь мгновение? Это было больше, чем я когда-либо смела ожидать, но этого всё равно мало. Этого никогда не будет достаточно. Я забываю его вместо того, чтобы тратить всю жизнь на то, чтобы заучить наизусть каждую черточку, и мне хочется захлебнуться этой болью. Если Незнакомец не сможет вернуть Кейда в мои объятия, я боюсь, это ранит сильнее, чем его смерть. Надежда слишком опасна, когда ей позволяют гноиться внутри.

Я прогоняю эти мысли прочь, проверяя почти высохшую одежду. Как бы ни манила меня эта безмятежная глушь, я должна двигаться дальше. Напившись прохладной воды после того, как одеваюсь, я иду вдоль русла ручья и замечаю на соседнем кусте спелые, соблазнительно-красные ягоды. Узнав в них съедобные, я наедаюсь досыта без колебаний. Я ем до тех пор, пока сладость не начинает казаться почти тошнотворной, но мне все равно. Прошло так много времени с тех пор, как мне удавалось раздобыть еду так легко. Этот зеленый, полный жизни лес — настоящее благословение, и именно это вновь пробуждает во мне страх. Каждое место, выбранное для сокрытия его костей, было настоящим адом, полным насилия и зла. Я либо заблуждаюсь насчет зова этого северного леса, либо это ловушка, за вход в которую мне придется заплатить страшную цену.

Я оттираю липкий сок с пальцев и заставляю себя покинуть уютный берег ручья. Чем дальше я углубляюсь в деревья, тем сильнее эта безмятежность действует мне на нервы. Лес слишком прекрасен, слишком ярок, слишком полон покоя. Птицы поют, солнце сияет, ветерок мягко колышет ветви. Я иду прямо в ловушку, я чувствую это. Не бывает такого мира, где найти его голову так просто. Нет, Валка не стал бы прятать череп Кейда без должных предосторожностей. Я никогда не слышала об этом безымянном лесе, а Незнакомец хранит молчание. Этот клочок земли не славится монстрами или катаклизмами, так что я понятия не имею, какая тьма меня ждет. Демон? Зверь? Сама земля? Я готовлюсь к худшему, но когда наконец выхожу на окраину поляны, понимаю, что была не готова. Совсем не готова к тому, что предстает перед моим взором, охраняя последние разрозненные кости Кейда.

— Нет. — Я не могу сделать вдох. — Нет. Нет. — Я не перестаю повторять это короткое слово, которое кажется слишком огромным на языке. Все сходится. Теперь всё встало на свои места. Вот почему боги никогда не пытались помешать мне вернуть его кости. Сначала они рассчитывали, что жестокость этого мира сломит меня, но когда я преодолевала каждое испытание, я часто задавалась вопросом, почему они не спускаются с небес, чтобы остановить меня. Я говорила себе: дело в том, что без Смерти никто не управляет загробным миром, и даже если я соберу его конечности, в моих руках они останутся лишь бесполезной плотью. Но я ошибалась. Вот почему… вот почему они не считали нужным вмешиваться. Мое выживание в пустыне и на скалах не имело значения. Равно как и мои триумфы в джунглях или победа среди веси. В конце меня всегда ждало именно это, и я не переживу то, что вижу сейчас.

— Скажи мне, что это неправда, — молю я. — Скажи, что мои глаза меня обманывают.

— Это не так, дитя мое, — голос Незнакомца звучит прямо у меня в голове, наконец возвращаясь после столь долгого молчания.

— Ты знал? — кричу я в пустоту. — Ты знал, что его последняя часть здесь?

— Нет. — Его ответ звучит как правда и ложь одновременно.

— Ты знал, что это здесь? В этом лесу? — У меня кружится голова от нехватки кислорода, но я не могу успокоиться. Я не могу туда пойти. Я не смогу выдержать встречу лицом к лицу с тем, кого ненавижу всем сердцем.

Незнакомец не отвечает.

— Именно поэтому ты молчал? Ты оставил меня без своего голоса, потому что знал, что я здесь найду?

И снова тишина, и я обрушиваю на него отчаянные проклятия.

Теперь мне понятно, почему этот лес казался таким тихим, прекрасным и гостеприимным. Он не таил в себе древнее и жуткое зло. Его секрет — нечто худшее, враг, которого я презираю всем существом, но вовсе не то зло, что признает этот мир. Нет, для всего королевства он — объект поклонения и чести. Тот, кто требует к себе уважения. Я небрежно забрела не в логово монстра и не в хижину ведьмы. Нет, я стою перед храмом. Он меньше тех, что возвышаются в Сент, но это не имеет никакого значения. Это дом молитвы. Освященное святое место. Обитель бога. Его лик высечен из камня у входа в святилище, но даже если бы это было не так, я бы всё равно узнала его жрецов. Их форма навсегда выжжена в моей памяти, это видение преследует меня в кошмарах. Теперь мне ясно, почему голову Кейда оставили на покой именно здесь: никто — возможно, даже сам великий вор Варас — не смог бы ее оттуда выкрасть.

Этот храм посвящен Валке. Передо мной алтарь Войны, и бог, превративший моего мужа в куски мяса, лично охраняет его последнее пристанище.

Глава четырнадцатая

— Я не смогу. — Я сгибаюсь пополам, отступая обратно под защиту деревьев. — Я не смогу. Не заставляйте меня.

Я больше не в лесу — я снова в Святая Святых Хрейнасты, а кровь Кейда омывает мои колени, горячей лужей растекаясь по каменному полу. Предо мной не деревья, а жестокие, бесстрашные солдаты, уносящие его растерзанное тело. Воспоминания, которые я так отчаянно пыталась заглушить, накатывают с новой сокрушительной силой, и в ушах снова звучит крик агонии Кейда. Я вижу невероятно высокого Валку, кромсающего его бьющимся в крови мечом. Я чувствую за спиной присутствие Хрейнасты, торжествующей из-за казни моего мужа. Подавленные воспоминания душат меня. Я не могу снова встретиться с Валкой лицом к лицу. Я не вынесу еще раз пережить тот день.

Я спотыкаюсь, убыстряя шаг, и слепо несусь сквозь чащу. Я была так одиночна. Ни семьи, ни родителей, ни мужа, ни друзей. Я вынесла всё в полном отчуждении, и его смерть накатывает болезненными волнами, раздавливая меня своим весом. Кто-нибудь, помогите мне, умоляю. Я больше не справлюсь.

— Селла, — голос пробивается сквозь туман паники, но я продолжаю бежать. — Селла! — Голос звучит тверже, ближе, глубже, и я со всего маху врезаюсь в монолитную стену мышц. — Дыши, дитя.

Сильные руки обвивают меня, и я оседаю на груди Незнакомца, издавая надрывные, исступленные рыдания. Я плачу всей той невыплаканной болью, которую никогда не позволяла себе выпустить наружу, а он прижимает меня к себе — его невероятно мощное, крепкое тело контрастирует с моим иссохшим. Он шепчет слова утешения мне в волосы, и от этого я только сильнее заливаюсь слезами, глубже зарываясь в его объятия. Это первый раз, когда Незнакомец касается меня не ради спасения жизни. Это первое проявление нежности с его стороны, и в пелене горя я внезапно осознаю: кроме Кейда, это первый человек, обнявший меня с тех пор, как мать отдала меня под власть Хрейнасты. До того она прикасалась ко мне лишь изредка, и в тех прикосновениях никогда не было тепла и нежности, какие я чувствую сейчас, судорожно вцепляясь дрожащими пальцами в его черный плащ. Я и не подозревала, как сильно нуждалась в заботе, и пока последние мгновения жизни Кейда жестоким циклом проносятся в голове, я прислушиваюсь к ровному грохоту сердца Незнакомца. Я прижимаю его к себе и на несколько мучительных секунд желаю, чтобы он был моим отцом. Пусть он темное и смертоносное создание, возможно, даже не человек, но мне всё равно. Я хочу вернуть Кейда в свои объятия, и я хочу, чтобы этот незнакомец стал мне отцом. Я жажду жизни, наполненной любовью. Не одержимости красотой или статусом, а искренней привязанности. Раньше я об этом не задумывалась, но сейчас, пока Незнакомец держит мое содрогающееся тело, я вдруг всё понимаю. Ему есть до меня дело. Он действительно заботится обо мне. Интересно, любит ли он меня? Я надеюсь на это, потому что больше не могу оставаться одна. Одиночество стало слишком удушающим.

Уходит много времени на то, чтобы слезы наконец высохли, и еще больше — чтобы дыхание выровнялось, но Незнакомец прижимает меня к груди до тех пор, пока я полностью не успокаиваюсь. Солнце начинает клониться к закату, прежде чем я нахожу в себе мужество заговорить.

— Боги никогда не вмешивались в мои поиски тела Кейда, потому что знали: его голову охраняет Валка. Они знали, что независимо от моего успеха или провала этот последний отрезок пути будет невыполним. Война может пребывать в Сент, но он не связан смертной плотью, в отличие от Хрейнасты. Стоит мне хоть намеком выдать свое присутствие, как он окажется здесь.

— Значит, ты намерена сдаться? — произносит Незнакомец мне в волосы. Его голос мягок и беспристрастен, но я улавливаю в нем упрек. — Столько лишений, столько испытаний, и из каждого ты выходила победительницей — неужели теперь, у самого конца своего пути, ты отбросишь всю надежду?

— Это же Валка. — Я отстраняюсь, чтобы заглянуть в его чистые белоснежные глаза. — Как мне победить божество насилия? Даже с благословением Лавека у меня нет ни шанса. Кто такой Охотник против Войны?

— Тебе не обязательно встречаться с Валкой на его условиях.

Я прищуриваюсь, глядя на Незнакомца.

— Твой муж тренировал тебя именно для этого момента, дитя мое. — Он мягко берет мое лицо в ладони. — Кейд научил тебя красть, прятаться, ускользать сквозь темноту незамеченной. Он был искусным вором, отмеченным самим Варасом, и он подготовил тебя к этому. Тебе не нужно встречать Войну на поле боя — нужно лишь украсть у него.

— Украсть у Войны — задача не из простых.

— Пробраться в укрепленную башню избранного сосуда Хрейнасты должно было быть невозможным, и тем не менее твой муж на протяжении целого цикла неизменно находил лазейку. Уж он-то наверняка обучил тебя достаточно хорошо, чтобы ты справилась за одну ночь.

— Храм Хрейнасты — совсем не та крепость, что храм Валки, — возражаю я. — К тому же Кейд был благословлен самим Варасом. Он заслужил пепел Вора. У меня нет подобной защиты.

— Ты действительно в это веришь? — Незнакомец опускает руку с моей щеки и делает шаг назад. — Ты действительно считаешь, что Вор не благословит тебя?

— С какой стати?

— Его величайший последователь был казнен втайне, без его ведома, руками Валки и по приказу ордена Хрейнасты. Его голова по сей день хранится в храме Войны, законсервированная черной магией. Варас забрал Кейда себе. Ты думаешь, гибель его слуги не разгневала его? Что его не выводит из себя пренебрежение Чистой? Она убила твоего мужа под покровом ночи, лишив его публичного суда и отказав в последней возможности предстать перед лицом своего божества. Разве ты не почувствовала бы оскорбление, окажись на месте Вараса?

— Я никогда не задумывалась о том, как Вор мог воспринять новость о казни Кейда.

Они сохранили ту бойню в строжайшем секрете, и меня пробирает дрожь при воспоминании о причинах такой скрытности.

— Ты действительно веришь, что Варас дарует мне свое благословение?

— Думаю, ты уже усвоила, что боги вовсе не оставили тебя, дитя, — мягко говорит он, заправляя мне прядь волос за ухо так бережно, что я невольно вздрагиваю от неожиданности. — Большинство слепо следует путями Хрейнасты. Они боятся первородной богини и покорно сносят ее испорченность, но ты особенная, Селла. У тебя хватило храбрости выбрать собственный путь. Увидеть ее лицемерие сквозь пелену лжи, и пусть большинство богов не станут открыто заявлять о правах на тебя, они видят искру, что горит внутри. Искру, способную изменить весь этот мир. Ты начинала свой путь с верой в то, что тебя бросили, отринули и предали забвению, но пора взглянуть правде в глаза. Ты не одинока. Те боги, что действительно имеют значение, видят тебя. Я вижу тебя.

Последние слова он произносит с такой странной интонацией, что у меня внутри все переворачивается. Мне чудится, будто он пытается мне что-то открыть. Что-то невероятно важное, уловить смысл чего мне пока не хватает ни сил, ни разума. Голова идет кругом, а внутренности скручивает от дурноты.

— Помоги мне развести огонь, — бросаю я, отворачиваясь на поиски хвороста.

Заняться хоть каким-то делом сейчас проще, чем переваривать мысль о том, что боги меня не покидали. Что какая-то первородная богиня, поленившаяся обуздать собственные страсти ради чистой жизни в собственном теле, заразила их своим разложением. Кейд всегда носил священный пепел храма Вараса, и хотя этот лес — вовсе не святилище Вора, боги не скованы стенами и камнями. Точно так же, как мы сочетались браком под звездами, я буду молиться под открытым небом. Я сожгу молитву Великому Вору и разрисую свое лицо так, как это когда-то делал мой муж. И тогда я узнаю, так ли сильно Варас гневается из-за казни Кейда, как я сама.

Огонь угасает вместе с умирающим солнцем, унося с собой последние лучи света. Когда последние угольки теряют цвет, я опускаюсь перед ними на колени и обращаюсь с молитвой к богу, который стал свидетелем того, как моего мужа зверски калечили прямо на улицах, и спас его еще мальчишкой. Я молюсь Вору, благословившему Кейда после того, как тот утащил мое бело-золотое платье, предназначенное в жертву. Я молюсь Варасу, потерявшему преданного служителя под покровом ночи, после чего смазываю пальцы в пепле. Я наношу черные полосы на глаза и лоб точно так же, как это делал Кейд; и пусть я не ощущаю нисходящего на меня божественного благословения, я чувствую, как становлюсь ближе к нему. Как часто я завороженно смотрела на его прекрасное лицо, где черная сажа лишь подчеркивала его совершенство? Я шепчу его имя. Это моя мантра, моя молитва, мой оберег. Это всё, что у меня осталось, и с таким пеплом, способным указать мне путь, я пробираюсь сквозь деревья к храму Валки.

У меня есть преимущество в виде темноты, но у стражников — преимущество знакомства с каждым углом. Они знают здесь каждую комнату, знают, где начинается и заканчивается каждый коридор. Им поручено охранять череп Кейда, а это значит, что отыскать его будет непросто, и наступившая ночь вовсе не означает, что их бдительность ослабла. Кейд, помоги мне. Варас, защити меня. Элскере, веди меня.

Луна сидит высоко на безоблачном небе, а я скрытая тенью обхожу колоссальный храм по периметру. Это огромная крепость, и тот факт, что она возведена так далеко от любых селений, говорит о ее единственном назначении: защищать его череп от меня. Верующие не приходят сюда для повседневных молитв. Они совершают паломничество, чтобы нести стражу, чтобы служить Войне своими мечами. Я ни на секунду не сомневаюсь в их готовности убивать, и если они обнаружат меня, моя голова неизбежно присоединится к голове Кейда.

Я не тороплюсь и огибаю храм по кругу, позволяя наукам Кейда руководить моими наблюдениями. Входы взломать невозможно, как и окна первого этажа, но высоко на втором этаже темнеет один открытый проем. Он расположен прямо над отвесной стеной, отчего подъем к его карнизу кажется безнадежным, но что, если я смогу спуститься туда прямо с крыши?

Я снова обхожу здание по периметру и замечаю дерево с длинной, нависающей ветвью. Прыжок предстоит внушительный, и есть немалый риск промахнуться, но это мой единственный шанс. Они проектировали эту крепость неприступной, срубив и выкорчевав всю растительность поблизости, но, похоже, одна-единственная ветка ускользнула от их внимания. Я мысленно благодарю Вараса за этот подарок и выскальзываю из темноты. Грубая кора обеспечивает надежные зацепы, но мои руки дрожат от рваных ран, оставленных чудовищем, а ноги подкашиваются из-за все еще незажившего глубокого пореза. Когда-то я легко карабкалась вслед за Кейдом, и головокружительная высота не составляла труда для моих мышц, но теперь даже обычное дерево грозит стать моей погибелью. Подъем занимает гораздо больше времени, чем следовало бы, но в конце концов я замираю на вытянутой ветви. На секунду я закрываю глаза и представляю мужа перед собой. Мой разум отчетливо видит его гибкую фигуру, балансирующую на этой ветке, его легкий и непринужденный прыжок на крышу. Я просчитываю каждое его движение, запоминая, куда пришлась бы каждая его стопа, и, сделав глубокий вдох, срываюсь с места и бросаю свое тело к храму.

В то же мгновение, как ноги отрываются от дерева, я понимаю: угол прыжка неверный. Во мне нет ни роста Кейда, ни его мощи. У меня нет даже моей прежней силы, и я изо всех сил кусаю губы, чтобы не закричать. Если я рухну вниз, такая высота неизбежно переломает мне ноги, и я возношу отчаянную молитву каждому, кто способен услышать, когда мои ребра налетают на каменный карниз.

Я подавляю рвущийся из горла крик, когда острый камень с силой врезается в живот, а колени с треском бьются о фасад здания. Подмышки продираются по зубчатому выступу, оставляя на камне слои кожи, пока я сползаю вниз, а пальцы отчаянно пытаются зацепиться хоть за что-то. Я не могу дышать из-за режущей боли в груди и боюсь, что сломала ребро.

— Ты слышал? — спрашивает солдат снизу.

— Звук такой, будто что-то врезалось в стену, — отвечает ему второй голос.

Кейд, помоги мне. Не дай мне упасть.

Пальцы ног внезапно находят упор на гладкой стене храма, и я подтягиваюсь изо всех сил. Я представляю, как сильные пальцы моего мужа вцепляются в мою рубашку, вытягивая меня в безопасность, и я переваливаюсь через край, падая на крышу ровно в тот миг, когда стражники проходят прямо под местом, где я только что висела.

— Наверное, ветер раскачал дерево, — произносит первый, и я изворачиваюсь, замечая, как ветка на заднем плане все еще опасно дрожит.

Варас, умоляю, не оставляй меня сейчас.

Я лежу на спине, пытаясь перевести дыхание, пока острая боль в ребрах не стихает до тупой ноющей ломоты, а когда шаги за углом затихают, я подползаю к краю. Я нахожу окно второго этажа и замираю, подсчитывая интервалы между обходами круговых патрулей. В их тайминге нет четкой закономерности, что лишь подчеркивает их выучку и предусмотрительность, и спустя долгие минуты я смиряюсь с тем, что придется просто прыгать и надеяться, что Варас укроет меня своими тенями. Сделав вздох, я, как учил Кейд, соскальзываю вниз и проникаю в проем. Я приземляюсь с грациозным глухим стуком, молясь, чтобы не рухнуть в комнату, полную стражи, но по мере того, как глаза привыкают к темноте, я понимаю: мои молитвы услышаны лишь наполовину. Комната кишит солдатами — мужчинами и женщинами невероятного роста и силы, но все они спят. Должно быть, я ввалилась прямо в их казарму, и я замираю в глубоком приседе, молясь, чтобы мое падение никого из них не разбудило.

Мужчина на койке рядом со мной хрипло сточит и поворачивается на бок — его лицо оказывается всего в дюйме от моего. Я перестаю дышать, а страх заставляет сердце биться с безумной скоростью. Его веки трепещут, и мои мышцы натягиваются так сильно, что начинают болеть. На протяжении томительной секунды я жду неизбежного разоблачения, но солдат лишь фыркает во сне и глубже зарывается под одеяние. Я словно парализована на долгие секунды, прислушиваясь к нарастающему храпу, и мне требуется почти целая минута, чтобы собрать всю свою храбрость и наконец сдвинуться с места. Интересно, чувствовал ли то же самое Кейд, когда прятался в моей комнате? Он ведь не знал, окажется ли спящая девушка другом или врагом, но я была всего лишь наивной и избалованной воспитанницей Чистой. Эти же солдаты — обученные убийцы, выкованные самим Валкой.

Я не смею подняться на ноги и на четвереньках подбираюсь к двери, замирая с пальцем на тяжелой задвижке. Мне никогда раньше не доводилось бывать в этом храме, но если он устроен хоть немного похоже на святилище Хрейнасты, Святая Святых должна располагаться в самом его центре, в самом охраняемом месте за этими стенами. Несомненно, именно там меня и ждет череп Кейда, и будь я на месте Валки, я бы ни за что не оставила его на виду. Я бы заперла его в неприступном подземном хранилище. Варас, помоги мне. Я не представляю, как смогу пережить это.

— Успокойся, дитя мое, — раздается голос Незнакомца в моем сознании.

— Побудь со мной. — Мой шепот едва слышен, но я знаю: он меня слышит.

— Я всегда был рядом. И всегда буду.

Я приподнимаю щеколду, умоляя петли не скрипеть, и толкаю дверь. Яркий свет факелов бьет по глазам, но, к моему огромному облегчению, в верхнем коридоре нет ни единого патрульного. Я бесшумно захлопываю за собой дверь и замираю в полумраке. Я жду зова, жду, пока его кости потянут меня за душу, и легкий порыв воздуха смещается вправо, указывая путь. Судя по плану этого раскидистого храма, если повернуть налево, можно выйти к главной лестнице, но зов настойчиво тянет меня вглубь обители Валки. Я подчиняюсь, прижимаясь к тенистым углам, но не встречаю ни единой живой душѝ. Только пляшущие языки пламени.

По мере того как я приближаюсь к задней части храма, коридор делает крутой поворот налево. По пути попадаются двери комнат, но ни одна из них не отзывается на мой внутренний зов, поэтому я игнорирую их и иду прямо к изгибу. За углом меня встречают крутые каменные ступени, и тянущее чувство в груди становится еще сильнее. Я преодолеваю ступени по две за раз, пока не упираюсь в массивную деревянную дверь. Путь открыт только вперед, и я, подняв задвижку, проскальзываю внутрь.

Эта картина отнимает у меня дыхание. Святая Святых Валки. Его алтарь алтарей. Я бывала лишь в храме Хрейнасты — там всё состояло из бледного мрамора и сверкающего золота, светлого, мягкого и белоснежного, чистого и женственного, служащего великолепным фоном для ее прекрасных сосудов. Недолго пробыла я и в покинутом доме молитвы Лавека: его серый камень был лишен всяких украшений, а время, снег и дикие звери давно стерли любое величие, какое он когда-то хранил. Но это? Это — обитель истинной силы. Ступени ведут на небольшой балкон, опоясывающий весь зал по периметру. Полагаю, когда Валка удостаивает своих последователей личным присутствием, они стоят здесь наверху, точно стражники над воином на арене внизу. Роскошная мозаика и золотые артефакты покрывают каждый дюйм пола и стен. Священный огонь бога пылает в передней части зала, вырываясь из пасти массивного узорчатого щита. Резные колонны поддерживают балкон, а изысканные фрески украшают стены: каждая сцена запечатлела исполинского бога в пылу битвы. Изображения становятся всё кровопролитнее одно другого, но именно фреска за алтарем выбивает воздух из легких и леденит кожу вопреки теплу пламени. На ней изображен обнаженный мужчина, простертый перед Валком в тот момент, когда Война отсекает ему руку. Конечность падает сквозь воздух, из раны брызжет кровь. Валка прописан с поразительной детальностью: его мышцы вздуты, кожа блестит, короткие волосы выглядят почти как живые. Его жертва прорисована менее четко — почти безликий темноволосый мужчина, но в глубине желудка я знаю точно. Это Кейд. Его казнь.

Гнев заливает меня, и страх мгновенно испаряется. Вот почему я чувствовала этот призыв. Я знаю, где находится Кейд. Он за этой фреской, и — да поможет мне Незнакомец, Варас, Лавек, кто бы ни слушал мои молитвы, — я разнесу эту стену вдребезги.

Я оглядываю балкон в поисках спуска, но ступеней нет. Я заперта наверху, а падение вниз с такой высоты легко переломает мне ноги. Похоже, чтобы войти в Святая Святых, нужно воспользоваться тяжелыми, изукрашенными золотыми дверями внизу, но появление там наверняка приведет меня к смерти. Внутреннее святилище на удивление пусто, и я подозреваю, что Варас вмешался ради меня, скрыв мое присутствие под покровом пепла. Возможно, Незнакомец был прав. Великий Вор жаждет мести за то, что было совершено за его спиной, и что может быть лучше, чем помочь мне украсть останки его аколита прямо из-под носа у Войны?

Я перемахиваю через перила балкона и целюсь в колонну. Я падаю на нее с болезненным стуком, но ухитряюсь использовать её толщину, чтобы соскользнуть вниз. Спуск выходит неловким и слишком стремительным, награждая меня на плитах отвратительным хрустом в лодыжках, но через пять минут боль утихает, и я остаюсь одна в Святая Святых Валки. После бегства от Хрейнасты я избегала любых храмов, кроме замерзшей обители Лавека, но та была в таком запустении, что почти не в счет. Любопытство подмывает меня поглазеть на этот роскошный зал, но у меня нет времени. Мне выпала редкая передышка одиночества, и испытывать удачу дальше я не намерена.

Я шарю взглядом по комнате в поисках того, что поможет мне сокрушить фреску с Кейдом, и расплываюсь в торжествующей улыбке, заметив безвкусную выставку ритуального оружия. Оно усыпано драгоценными камнями и благородными металлами, созданное исключительно для поклонения, а не для реальной битвы. Против стальных клинков оно было бы бесполезно, но против покрытых росписью изразцов?

Я срываю с крепления золотой топор. Он прекрасен, и мне почти жаль использовать его в качестве простого орудия для крушения, но Кейд дороже любых сокровищ. Я снимаю со стены еще два оружия для подстраховки. Как только я начну, звук эхом разнесется по всему храму, и солдаты неминуемо сбегутся на шум. Действовать придется мгновенно, и времени искать новый инструмент в случае поломки церемониального топора у меня не будет. Скорее всего, мне хватит сил лишь на первый удар, но я отбрасываю эту мысль и решительно шагаю к стене с изображением.

Если прищуриться, безликий мужчина на фреске превращается в Кейда, и меня захлестывает волна непреодолимой тоски. Я так сильно скучаю по нему. Больше, чем солнце скучает по луне, с которой они делят небо, но никогда не встречаются на нем одновременно. Больше, чем пустыня жаждет дождя. Вся физическая боль, что выпала на мою долю за этот путь, ничто по сравнению с той ноющей пустотой в сердце от разлуки с ним, а стоять перед фреской, запечатлевшей последний миг его жизни, — настоящее истязание.

Зов его костей становится настолько сильным, что я заставляю себя всмотреться в картину, и в тот момент, когда мой взгляд падает на голову нарисованной жертвы, меня осеняет. Последнее пристанище Кейда — вовсе не запертое глубоко под землей хранилище. Валка замуровал его голову прямо за черепом на изображении. Я не могу сдержать горький смешок, срывающийся с губ при виде столь очевидной разгадки. Обычный сейф был бы надежнее, но, похоже, Войне не чужд циничный юмор. Похоже также, что он никак не ожидал, что кто-то сможет добраться сюда в обход его стражи. Валка воздвиг крепость, неприступный храм, но он совершил ошибку. Он готовился к целой армии, к битве, которую выигрывают грубой силой. Ему следовало готовиться к появлению жены вора.

С новой надеждой я взбираюсь на алтарь, стараясь не задеть языки пламени, яростно лижущие воздух внутри защитного щита за моей спиной, и поднимаю топор. Кейд, я здесь. Я иду за тобой.

И со всей оставшейся у меня силой я обрушиваю лезвие вниз.

Побег

СЕЗОН ЖАТВЫ, ЦИКЛ 78920

Обезглавленный и лишенный конечностей торс Кейда лежал предо мной в теплой луже крови. Я была слишком оцепенелой, чтобы двигаться, плакать, чувствовать. Я была пуста. Кейд был мертв. Мой муж был мертв.

Мы только что дали друг другу свадебные клятвы перед ликом Элскере. Через три дня мы должны были бежать из Сент к морю и уплыть на юг. Он только что был жив, дышащим мужчиной невероятной красоты, чей глубокий голос заставлял мою грудную клетку вибрировать. Но теперь? Теперь он был ничем. Они разделали его на куски, как скот, навсегда заставив замолчать его голос, и эта мысль пробила дыру в моей душе. Я не переживу этого. Ни одна жена не смогла бы.

Я заметила движение рядом с собой, и к моему ужасу, сосуд Хрейнасты скользнул сквозь кровь и опустил изящную ладонь мне на плечо. Ее смуглая кожа была гладкой и безупречной — дорогие лосьоны и масла поддерживали красоту ее вместилищ, пока она не сменяла их. Меня затошнило от запаха ее рук. Духи, которые она носила, были цветочными и нежными, а в смеси со смрадом смерти они заставили мой желудок сжаться от отвращения.

— Осквернить моего последователя, особенно мое избранное вместилище — это преступление, которое не может остаться безнаказанным, — пропела она, и я возненавидела ее. Я презирала ее голос, ненавидела ее красоту, питала отвращение к ее мягкости.

— Он не осквернял меня, — выплюнула я. — Он сделал меня цельной.

Хрейнаста разочарованно цокнула языком.

— Именно поэтому я не живу среди людей, предпочитая вселяться в тела моих жриц. Мужчинам нельзя доверять. Они вульгарные, отвратительные создания. Непостоянные, жестокие и движимые своими низменными потребностями. Я не могу позволить своему первородному телу быть опозоренным, вот почему это тело служит мне сейчас… как послужит и твое.

— Что? — Я отпрянула от ее слов, откинувшись назад так резко, что кровь Кейда забрызгала мне лицо. Наверняка я расслышала ее неверное. Я больше не была чистой в глазах Хрейнасты. Мужчина овладел мной, но это был мой выбор. Я отдала Кейду свою любовь, свое тело и свое доверие по собственной воле, и хотя я никогда не чувствовала себя такой цельной, как в его объятиях, богиня видела лишь мое неповиновение.

— Ты — мое избранное вместилище, — произнесла она. — И твоя красота не знает равных. Да, я требую чистоты и праведности от своих преданных, но мой дух еще не обитает в тебе, а значит, твой грех был направлен против твоей собственной души, а не против моей. Я объявила тебя своей следующей хозяйкой, когда тебе было всего десять циклов. Если бы я отреклась от этого решения, мне пришлось бы признать, что мужчина вошел в мой священный храм и осквернил мою жрицу. Этого не будет. Нарушитель предстал перед правосудием, и мы продолжим переселение так, как и планировалось.

Я не могла расслышать ее правильно, но, окинув взглядом святилище, я внезапно осознала всю картину. Никакого суда, никаких жриц, никаких городских магистратов. Варас отсутствовал, несмотря на то, что казнили его собственного слугу. Лишь Хрейнаста и Валка были свидетелями его смерти, да еще горстка солдат, которым Война доверял свои секреты. Никаких свидетелей этого предательства. Никаких чистых последователей, способных заметить мой грех. Хрейнаста так отчаянно жаждала моей красоты, так яростно стремилась спасти собственный образ, что хладнокровно убила моего мужа глубокой ночью и планировала забрать меня в качестве своего вместилища. Никто ничего бы не узнал. Только я хранила бы эту тайну, но стоило ей завладеть мной, как мое сознание погрузилось бы в спячку на долгие десятилетия, а ее нынешняя хозяйка не вспомнила бы абсолютно ничего после того, как дух покинул бы ее тело. Истина была бы похоронена навсегда.

Мое тело оледенело, а желчь обожгла горло. Этого просто не могло происходить. Я не позволю этому случиться.

— Ну же, ну же, дитя мое, — пропела она. — Какая это великая честь — стать моим сосудом. Подумай о славе, о престиже, о гордости. Этот вор был никем, всего лишь крысой, которую следовало прикончить. Он хотел погубить тебя, но я вознесу тебя до небывалого величия.

— Я лучше умру, чем позволю тебе вселиться в мое тело, — прорычала я.

— Но я позабочусь о том, чтобы ты не умерла. — Она повернулась к Валке, и от их безмолвного обмена взглядами у меня внутри все рухнуло. На секунду их глаза встретились, а затем Война направился к священным огням. Он окунул факел в пламя, а затем занес его над торсом Кейда. Меня охватил жуткий, невыносимый ужас — я все поняла. Он собирался сжечь грудь Кейда, и меня захлестнула слепая ярость. Солдаты уже ушли, унеся его конечности и голову в ночную тьму. Оба бога стояли у меня за спиной, путь к выходу был совершенно свободен, и мои ноги сорвались с места раньше, чем мозг успел осознать принятое решение. С неожиданной для самой себя легкостью я оттолкнулась от пола и бросилась к окровавленному торсу мужа. Одним плавным движением я подхватила его останки и пустилась бежать к выходу. Я подсознательно ждала, что Валка вонзит клинок мне в позвоночник, а Хрейнаста завизжит, требуя немедленно схватить меня, но удар так и не последовал. Война, возможно, и наслаждался тайными казнями, но, судя по всему, он не собирался услужливо бегать на побегушках по приказу какой-то девчонки. Я услышала, как за спиной зашлепали по плитке туфли Хрейнасты, пустившейся в погоню, но точно знала: ей меня не догнать. В своем истинном первородном облике она поймала бы меня в два счета, но ее нынешнее человеческое тело было старше моего, изнеженное привычным комфортом обожаемой и обслуживаемой женщины. Тренировки Кейда по-своему выковали из меня воина, и прижимая к груди его изуродованное тело, облаченная в пропитанную кровью одежду, я растворилась в ночной темноте, не оглядываясь назад.

Глава пятнадцатая

Удар раскалывает лицо нарисованной жертвы ровно посередине, и я не могу описать ту дикую радость, что захлестывает меня. Я не останавливаюсь. Я не колеблюсь. Солдаты вот-вот придут за мной, но я не позволяю страху остановить мое неистовство. Я раз за разом обрушиваю топор на фреску, пока мои руки не начинают ныть, а золотое лезвие не деформируется. Трещина за трещиной — и стена превращается в зияющую рану, пока наконец топор не ломается пополам. Я хватаю церемониальный меч и продолжаю рубить фреску, пока та не осыпается на пол руинами. Я покрываюсь градом пота от жара костра за спиной, меня бьет крупная дрожь от перенапряжения, но разрушение завершено. Облако поднявшейся пыли бьет мне в лицо, и я заходящийся в кашле, обжигая легкие крошевом камня. Но когда пыль оседает, я вижу его. Я вижу его.

Выражение лица Кейда запечатлено в муках, кожа осталась безупречно гладкой, но неестественно бледной из-за отсутствия крови. Я спотыкаюсь, карабкаясь сквозь обломки, чтобы добраться до него, но в ту секунду, когда мои пальцы касаются его холодных, тронутых шрамами губ, меня тошнит. Кейд. Мой Кейд. Его последние растерзанные кости. Слепая ко всему остальному, кроме него, я вытягиваю его голову из тайника и прижимаю к груди. Даже в смерти он прекрасен. Я нашла его — всего целиком. Мой путь подошел к концу, и я не знаю, испытывать ли облегчение или ужас.

Позади раздается металлический звон, и я замираю. Пусть я не великий воин, но этот звук узнаю из тысячи. Кто-то обнажает оружие. Много оружия. Солдаты Валки обнаружили меня, а раз они знают о моем присутствии, значит, знает и он сам.

Осторожными движениями я укладываю голову Кейда в свой рюкзак, а затем сжимаю рукоять церемониального меча. На жуткое мгновение я готовлюсь к атаке, но мужчины не двигаются. Они молчат. Они просто стоят позади меня, и до меня доходит причина: они в полном замешательстве. Хрупкая, одичавшая девчонка появилась в Святая Святых Валки и изуродовала его лик прямо под носом у обученных воинов. Никто не видел, как я вошла. Они уверены, что их храм — неприступная крепость, но вот я стою здесь, словно материализовавшись из воздуха, чтобы осквернить их алтарь и пустить в ход их священное оружие.

Мое лицо горит огнем, но вовсе не там, где Лавек запечатлел меня кровью. Жгут глаза и виски… там, где я нанесла молитвенный пепел точно так же, как когда-то это делал Кейд. Лавек не одалживает мне свою силу. Это Варас. Принял он меня или нет, но Великий Вор сейчас со мной. Он хочет, чтобы я отомстила за казнь его верного слуги, и в моей голове рождается безумная идея.

Пока Война не растерзал моего мужа на части, я никогда не видела других богов, кроме той, которой была обещана сама. Однако Хрейнаста обитала лишь в смертной плоти, и до моего двадцать первого цикла мне ни разу не доводилось узреть божество в его истинном обличье. Валка — монстр исполинских размеров, а его глаза почти белые, если не считать едва заметного серого оттенка в радужках. Я и не подозревала, что это общая черта богов, пока не встретила Лавека с его льдисто-белыми волосами и бледными глазами с легким намеком на синеву. Чисто-белые глаза Незнакомца мелькают в памяти, но я тут же отмахиваюсь от этого воспоминания. У меня нет времени гадать, что это значит, и мысли возвращаются к застывшим за спиной мужчинам. Сталкивались ли они когда-нибудь с каким-либо богом, кроме Валки? Знают ли они, как выглядят небожители? Здесь, на уединенном Севере, невозможно с такой же легкостью путешествовать между многочисленными храмами, как в Сент. Если я права, они понятия не имеют, как выглядит Вор Варас. Даже будучи замужем за Кейдом, я никогда не слышала описания его внешности. Возможно, он скрывает свой облик, чтобы беспрепятственно промышлять грабежом под покровом ночи, — и вот теперь я здесь, дикая и безумная, прямо в святая святых Войны. Я растрепана и измазана пеплом, взмокла от яростного разрушения божественного лика. Солдаты не нападают лишь потому, что сами не понимают, как мне удалось сюда проникнуть. Ни один стражник не видел моего входа, а значит, мое появление должно казаться им делом рук самого провидения. Они понятия не имеют, кто я такая, и на моем лице расцветает зловещая, безумная ухмылка.

Я взваливаю тяжелый церемониальный меч на плечо и резко поворачиваюсь к солдатам, таращась на них сумасшедшими глазами со злобной ухмылкой на губах. Мое лицо снова начинает гореть — там, где Лавек запечатлел меня кровью, но я принимаю это за одобрение моего плана самим Варасом.

— Интересно, знает ли мой брат, как легко можно взломать его защиту? — произношу я, отчаянно молясь, чтобы эти вояки никогда в жизни не видели настоящего Вараса. — Мне пришлось устроить такой кавардак, чтобы вы наконец обратили на меня внимание.

Я заливаюсь смехом, видя, как они судорожно сжимают рукояти оружия, но никто из них не смеет сделать и шага. Я начинаю нервно расхаживать перед священным пламенем, с дикой энергией пиная обломки разрушенной стены.

— Интересно. Стоит ли мне рассказать ему об этом, когда я вернусь в Сент? — Я резко разворачиваюсь к мужчинам, вкладывая в голос максимум агрессии, и они дружно отшатываются назад. Я с трудом сдерживаю торжествующую улыбку. Похоже, они понятия не имеют, как выглядит Варас, и моего внезапного появления оказывается вполне достаточно, чтобы убедить их: перед ними Великий Вор собственной персоной.

— Стоит ли мне поведать моему братцу, как его доблестные воины дрыхли в обнимку со снами, пока его святая святых грабили средь бела дня? — Никто не шевелится, и я делаю стремительный выпад — острие церемониального клинка оказывается у самого горла переднего солдата прежде, чем тот успевает моргнуть. — Вы что, берете за правило игнорировать богов? Считаете разумным не замечать их вопросов?

Он шумно сглатывает, и кадык дергается прямо о кончик меча.

— Быть может, мне перебить вас всех, чтобы Валка наконец узнал, какого качества люди служат ему? Те люди, которые позволяют Вору беспрепятственно разгуливать среди них и оскорблять своего бога? — рычу я, подаваясь ближе к солдату и смакуя то, как каменеют его мышцы. Его глаза вылезли из орбит в ту же секунду, когда я намекнула, что являюсь самим Варасом. Я оказалась права. Эти вояки не встречали никого, кроме бога Войны. Битвы выковали их гигантского покровителя, поэтому для них вполне логично, что Вор может оказаться невысокой девчонкой — существом достаточно гибким и проворным, чтобы проскользнуть сквозь любую защиту и украсть всё втихаря.

— А впрочем, пожалуй, я вас не убью, — я резко отдергиваю клинок назад, но так близко к коже, что лезвие оставляет тонкую красную царапину, и по шее начинает сочиться струйка крови. — Валка рассвирепеет, а я вовсе не бог войны. Я предпочитаю утаивать то, что пожелаю, под покровом ночи, а не ввязываться в кровавые бойни. Я уже обокрала своего братца, пока его верные слуги спали без задних ног, и то наказание, которое он обрушит на ваши головы за такую оплошность, окажется куда страшнее любого насилия с моей стороны.

Я неспешно дефилирую сквозь толпу, и солдаты в нерешительности расступаются, позволяя мне пройти. Я черпаю уверенность Кейда, прогуливаясь так, будто происходящее меня ни капли не волнует. Я копирую высокомерие Хрейнасты, насмешливо кривя губы при виде их ошеломленных лиц.

Один из молодых солдат вырывается из всеобщего оцепенения и бросается наперерез, пытаясь перекрыть мне путь к отступлению. Внутри меня всё сжимается от паники, я едва не спотыкаюсь, но тут мое лицо пронзает такая жгучая боль, что до меня доходит истина. Варас не позволит мне отступить, и я с криком кидаюсь на приближающегося мужчину.

— Ты настолько глуп, что посмел поднять руку на бога? — рычу я, взмахивая золотым мечом по резкой дуге. Лезвие рассекает мундир солдата, и кончик клинка замирает в дюйме от его сердца. — Я — Вор, и ты смеешь бросать мне вызов?! — ору я. — Я должна содрать с тебя плоть до костей за такое оскорбление! Мое присутствие здесь — дело исключительно между моим братом и мной. Я не собираюсь устраивать бойню среди последователей Валки, но поднимать клинок на бога равносильно мольбе о мучительной смерти. — Я подступаю к нему так близко, что мое дыхание касается его щеки, и он инстинктивно вжимает голову в плечи. — Ну и что ты скажешь, мальчишка? — Мой голос внезапно звучит иначе, словно сам Варас вещает через меня. — Снова бросишь мне вызов?

Солдат тушуется и отступает назад, а я с ухмылкой опускаю оружие.

— Умный мальчик, — презрительно бросаю я, отталкивая его плечом с такой силой, что парня едва не сносит с ног.

Должно быть, Варас действительно дарует мне свою нечеловеческую мощь, потому что молодой громила спотыкается и чуть не валится на пол. Я сдерживаю изумление, небрежно перекидываю церемониальный меч через плечо и уверенно шагаю к выходу. Еще несколько шагов — и я на свободе. Я до сих пор не верю, что мне удалось это проворачивать, и единственное объяснение этому чуду — полыхающая кожа на лице. Я едва дышу, пока покидаю святая святых, и не сбавляю шаг, направляясь к выходу из самого храма. Никто не смеет меня остановить. И когда я наконец вырываюсь наружу, в прохладный ночной воздух, чувствуя за спиной рюкзак с головой Кейда, мои колени деревенеют от накатывающего облегчения. Я сделала это. Я нашла последнюю частичку его тела и унесла ноги со свидетельством собственной жизни. Этот момент кажется сюрреалистичным, и глаза застилают слезы, но я заставляю себя идти дальше. Мне нужно скрыться в гуще деревьев. Мне нужно…

Земля содрогается от такого мощного удара, что я чуть не падаю на грязь, но мне не нужно зрение, чтобы понять, что именно потрясло этот мир до самого основания. Мне не нужно смотреть по сторонам, чтобы осознать, кто именно приземлился прямо передо мной, наглухо перекрывая любые пути к отступлению. Мое лицо мгновенно леденеет, жар в глазах утихает — Варас покидает меня. Его помощь не распространяется на то чудовище, что предстало передо мной с безжалостной решимостью.

— Подобная красота и актерская игра могли одурачить простых смертных, но я не настолько слеп, воришка.

Его властный голос раскалывает воздух, и волны паники пронизывают меня раскаленной болью. У меня были шансы, когда врагом оказывался смертный, но теперь? Теперь я умру, ведь преградивший мне путь к отступлению — сам бог этого храма.

Война.

Это происходит слишком быстро. Вспышка движения, взрыв боли — и вот я уже лежу на земле, чувствуя, как, кажется, каждое ребро в груди треснуло пополам. Я валяюсь в грязи, не понимая, в какой момент мое лицо оказалось прижато к земле. Секунду назад я стояла, а в следующее мгновение уже распласталась на животе, ломаясь изнутри. Какая же я была дура, раз поверила, что смогу обокрасть Валку, что смогу сбежать с последней частичкой Кейда и при этом не привлечь внимание самого бога, который его казнил.

— Должен признать, я впечатлен тобой, маленький сосуд, — гремит голос Войны, и его шаги приближаются.

— Я не ее сосуд, — сплевываю я кровь на траву, в то время как толпа солдат за моей спиной медленно окружает нас.

— Ты отыскала каждую часть тела, которую я спрятал, — продолжает Валка, словно не заметив моих слов. — У меня было искушение убрать его голову из храма, но мне хотелось посмотреть, хватит ли у этой прекрасной и дерзкой грешницы духу бросить мне вызов. Если бы я знал, что в твоей груди бьется сердце истинного воина, я бы забрал тебя у Хрейнасты и сделал своей. Несмотря на твою красоту, которая все еще просвечивает сквозь твою изломанность, твоя целеустремленность и сила — твои главные достоинства. Твои таланты пропали бы даром в роли обычной человеческой оболочки.

— Хоть в этом мы сходимся во мнениях, — хриплю я, поднимаясь на четвереньки, но прежде чем я успеваю заметить его движение, кулак Валки врезается мне в грудь.

Я лечу по воздуху, чувствуя, как внутри меня что-то окончательно ломается, и с криком падаю на кого-то из солдат. Мы кубарем катимся по земле, и мир вокруг расплывается от невыносимой боли.

— Впрочем, это уже не имеет значения, — продолжает Валка. — Хрейнаста — первородное существо, божество, перед которым даже я вынужден склонять голову. Несмотря на мое желание завладеть тобой, твое вероломство не знает границ. Я был готов позволить тебе жить в тихой свободе после твоего побега, но ты так отчаянно пыталась отыскать своего воришку, что сама вынудила меня поднять руку.

Он наклоняется надо мной, сжимая мою челюсть в сокрушительном кулаке.

— И что ты вообще собиралась с ним делать? Ты не сможешь вернуть его к жизни. Неужели погребение его костей стоит всей этой боли? Твой любовник мертв. Его душа разорвана на куски. Неужели ты настолько глупа, что навлекла на себя гнев и меня, и Хрейнасты из-за обычной груды мертвой плоти?

Я пытаюсь заговорить, сказать ему очередное проклятие, но из моих губ сочится лишь новая порция крови.

— Какая жалость, — рычит он. — Столько красоты. Столько храбрости и упорства. Я надеялся избежать этого, маленький сосуд, но ты сама вынудила меня обнажить клинок.

Он неторопливо извлекает из ножен свой меч, и солдаты отступают назад, чтобы не попасть под удар. И в этот момент я замечаю движение. Темнота клубится между деревьями. Еле заметная, лишь слабая чернота, вьющаяся среди ночи, но я знаю, что это такое. Я узнаю это знакомое тянущее чувство.

Лавек, даруй мне силу охотника. Уденс, даруй мне силу защитника. Кейд, я люблю тебя. Пока мы оба не обратимся в прах.

Валка заносит меч для удара, и мое зрение снова мутится, когда изорванные легкие захлебываются кровью. Я физически ощущаю обломки костей внутри себя. Боль становится невыносимой, но когда его клинок рассекает воздух со свистящей песней смерти, я чудом срываюсь с места и вскакиваю на ноги.

Я кричу от невыносимой боли, мои конечности подкашиваются, но я не останавливаюсь. Меч Валки вонзается в землю там, где только что лежало мое тело, жар от его удара опаляет мне спину, но я не сбавляю скорость, совершая отчаянный прыжок к деревьям. В глазах темнеет. У меня есть считанные секунды до потери сознания, секунды до того, как Валка срежет с меня жизнь так же, как он сделал это с моим мужем, но я продолжаю бежать.

Я повторяю его имя — раз, два, три, — пока бегу. Жар от массивного тела Валки настигает меня, его мощные ноги с легкостью преследуют свою жертву. Он тяжело хрипит, поднимая меч, и этот звук раздается слишком близко. Он уже у меня за спиной, уверенный, что спасения нет, но я почти у цели. Темнота клубится всего в нескольких футах впереди. Если я только успею…

Война делает взмах, свист рассекаемого воздуха звучит подобно крику, и из последних сил я бросаюсь вперед. Я лечу сквозь воздух в невесомости, сознание ускользает, но в тот момент, когда острие бритвенно-острого клинка Валки глубоко впивается в плоть на моей спине, я влетаю прямо в ожидающую меня темноту. Незнакомец подхватывает мое израненное тело, и его сила уносит нас в ночную мглу, пока я окончательно проваливаюсь во тьму.

Незнакомец

СЕЗОН ЛЬДА, ЦИКЛ 78920

Снег укутал весь мир, и в этот сезон я впервые по-настоящему поняла всю свирепость Сезона Льда. Двадцать один цикл меня берегли, охраняли и защищали, но теперь мне довелось сполна познать жестокость жизни за пределами храмовых стен. Холод впивался в кожу и проникал до самых костей. Он забирался в самую душу и разрушал тело изнутри. Я должна была умереть в этой темноте, среди морозов, но мне было уже все равно.

Первые недели едва не стоили мне жизни, прежде чем я усвоила суровые уроки этого мира. Я ничего не знала о реальности, о людях, о мужчинах — я была лишь бледной тенью. Целый месяц я бродила в таком тумане, что даже не помнила названия городов, в которых ночевала. Я сжималась в темных переулках и выживала за счет выброшенных объедков. Истощенная, с грязной кожей, обвисшей на исхудавшем теле, я столкнулась с еще одним ударом — у меня началась менструация.

Я проснулась в одиночестве в заброшенном переулке, испачкав и промочив штаны; проведя пальцами по бедрам, я увидела проклятую багровую мазью кровь. Мой цикл пришел, как и всегда, и когда я уставилась на собственные ноги, меня поглотила такая тьма, какой я еще никогда не испытывала. Я так молилась, чтобы в нашу брачную ночь Кейд оставил во мне ребенка. Если мне суждено было провести оставшиеся дни без него, я отчаянно жаждала малыша, который напоминал бы мне о любимом мужчине. Надежда на то, что во мне бьется частичка его жизни, была единственным, что удерживало меня от капитуляции перед лицом отчаяния, но теперь, сидя в луже собственной крови, я почувствовала, как воля к выживанию испарилась окончательно. Больше не осталось ничего, ради чего стоило бы жить.

В тот день во мне что-то надломилось. Что-то, что, возможно, уже никогда не исцелится. Используя навыки, которым меня научил Кейд, я без всяких угрызений совести украла всё необходимое, а на добытое нечестным путем золото купила сундук, чтобы возить в нем торс мужа, законсервированный темной магией. Я выпустила из конюшни богатого купца лошадь, и мы стали скитаться по всему королевству подступающих холодов. Пустому онемению в груди было абсолютно все равно, выживу я или умру. Из городских сплетен я узнала, что Хрейнаста публично отреклась от меня. Она скрыла правду о казни Кейда, предпочтя объявить меня еретичкой и предательницей. Она выбрала другую девушку своим новым сосудом, и последнее, что долетело до меня, прежде чем я навсегда отгородилась от новостей, было известие о том, что моя семья потеряла абсолютно всё из-за пережитого позора. Мне хотелось испытать сострадание к близким, почувствовать стыд за то, что я принесла разрушение в их дом, но каждый раз, когда я думала о раскаянии, перед моими глазами снова вставал умирающий Кейд. Я вспоминала, как Валка обрек его оставаться в сознании до самого конца, и вместо прощения проклинала их всех. Я проклинала родителей, принесших ребенка в жертву эгоистичному божеству. Я проклинала Хрейнасту за ее слабость следовать собственным законам и Валку — за его беспредельную жестокость. Боги оставили меня, и хотя я остро ощущала их пустоту, мне было на это плевать. Я больше ничего не хотела от них.

После этого я мало что помнила. Всё вокруг состояло лишь из холода и одиночества, но в одну роковую ночь, когда я сидела перед своим жалким костром, из темноты к пламени выплыла тень. Я наблюдала, как она клубится, обретая форму, и когда из мрака появился мужчина, сотканный из самой темноты, сердце сковал страх. На секунду мне даже захотелось защитить себя, но взгляд на запертый сундук, где покоился Кейд, убедил меня просто принять свою судьбу.

Я готовилась встретить смерть, когда незнакомец приблизился ко мне, но вместо того, чтобы напасть, он лишь присел у моего костра, позволяя языкам пламени осветить его лицо. Он был невероятно красив — в нем странным образом сочетались и зрелость, и юность, а его фигура казалась слишком высокой и мощной для простого смертного. Длинные черные, как полночь, волосы обрамляли его пронзительные черты, а из темноты на меня смотрели самые белые глаза, какие мне доводилось видеть. Я отшатнулась от их жутковатой слепоты, но ночной гость лишь улыбнулся моему движению. Мы сидели молча, глядя друг на друга, пока он не откинул капюшон с головы.

— Печаль не должна портить такую красоту, — произнес он. — Поди сюда, дитя, поведай мне о своих невзгодах. Позволь мне разделить твое бремя в благодарность за то, что ты позволила мне погреться у твоего огня.

Я не давала ему никакого разрешения, но пропустила его слова мимо ушей. У меня просто не осталось сил воевать со случайным странником, бродящим среди ночи.

— Ты ведь умеешь говорить? — мягко надавил он.

— Умею. — Мой голос прозвучал хрипло, и я с удивлением осознала, как долго не произносила вслух ни единого слова.

— Прекрасно, дитя мое. А теперь расскажи, что тебя терзает.

— Нет. — Я едва смогла выговорить это единственное слово.

— Нет? — Он склонил свою прекрасную голову, а пламя тревожно отражалось в его мертвенно-белых глазах. У них не было ни зрачков, ни радужки. Они казались бесстрастными, но в то же время источали столько мудрости и скрытых эмоций, что мне было трудно выдержать этот взгляд. — Полагается, я ошибся на твой счет. — Он с грацией поднялся на ноги, натягивая капюшон черного плаща обратно на голову. Сам плащ свисал длинными лохмотьями, напоминая призрачную, сотканную из дыма ткань. — Прости за беспокойство. По ошибке я решил, что ты та, кому я могу помочь. Та, кто может помочь мне.

Он повернулся, собираясь раствориться во тьме, но во мне вдруг взыграл дикий, непреодолимый импульс остановить его, выложить ему всё, о чем он так жаждал услышать.

— Они убили его, — выпалила я, и мужчина замер, не поворачиваясь ко мне лицом. — Боги убили моего мужа.

— Боги? — Он резко развернулся, и его глаза уставились на меня с ужасом и затаенным предвкушением. — Какие именно?

— Валка. — Мой ответ, казалось, ничуть не удивил и не заинтересовал его. — По приказу Хрейнасты.

Незнакомец вздрогнул при упоминании ее имени, мгновенно обратившись во слух, и снова опустился перед костром, сложив руки на коленях. Он хранил молчание, но было нечто в том, как его черные волосы цветом походили на волосы Кейда, как его слепые глаза видели одновременно ничто и всё, как он изучал меня так, будто я была для него целым миром, — всё это открыло шлюзы моей боли. Заикаясь и срываясь, я поведала ему о своей любви к мужу и о его чудовищной гибели. Он внимательно слушал каждую деталь моего прошлого, но его интерес разгорелся с новой силой, когда я заговорила о ритуале, связавшем душу Кейда с его плотью, и о том, как Валка искромсал его тело на куски, раскидав кости по всему свету.

— Я могу помочь тебе, дитя мое, — тихо промолвил темноволосый мужчина, подвигаясь ближе и вглядываясь в меня своими немигающими глазами.

— Каким образом?

— Я уже видел подобное наказание раньше. Душа привязана к телу так, что она тоже оказывается разорвана, а затем заперта в проклятой плоти. Ты поступила умно, сберегла его грудь от пламени. Если бы ты позволила ей сгореть, часть его души оказалась бы уничтожена, и я ничем не смог бы тебе помочь.

— Чем же ты можешь помочь теперь? — с недоумением посмотрела я на него, чувствуя, как всё мое существо ноет от заново пережитой смерти Кейда.

— У меня есть для тебя задание, дитя мое, — серьезно произнес он. — Ты должна выполнить его в одиночку, без моей помощи, но если ты одолеешь выпавшие на твою долю испытания, я клянусь вернуть твоего мужа к жизни.

— Это невозможно, — прошептала я.

Смерть была окончательным и неизбежным ничто. Никакой загробной жизни, никакого наказания или награды, никакого воскрешения. Смерть была концом, бездной, абсолютным сном. Именно поэтому человечество так отчаянно цеплялось за милость богов. Люди хотели, чтобы их жизни были благословлены, прежде чем великая тьма похитит их, и мои родители целились высоко, пытаясь добиться благосклонности Хрейнасты. Почти жаль, что их эгоизм привел лишь к позору, а не к благословению.

— Пожалуй, — он в упор уставился на меня с таким напряжением, что в желудке завязался узел страха. — А может, и нет. Вера, дитя мое. Вот что мне от тебя нужно, и если ты доверишься мне, я исполню твое заветное желание. Если ты поверишь моему обещанию и пройдешь уготованные испытания, я верну тебе мужа.

— Какие испытания? — я знала, что он лжет. Кейд никогда не вернется ко мне, но эта надежда была мне жизненно необходима. Моя душа жаждала поверить этому темному незнакомцу, и горе подавляло всякий здравый смысл.

— Валка разбросал части твоего мужа по самым дальним уголкам королевства. Места его последнего упокоения — это земли великого зла, но если ты отыщешь их все, если сможешь собрать его целиком, я верну его тебе.

— Как такое вообще возможно?

— Ты должна верить. Это всё, что я могу тебе сказать.

Мне не следовало ему верить. Мне не стоило слепо доверять ему, но все рациональные мысли испарились в тот самый момент, когда он пообещал мне вернуть Кейда.

— Дитя мое, — он взял мои хрупкие руки в свои сильные ладони. — Отдай мне свою веру, и я верну тебе то, что было утрачено.

Его пальцы казались теплыми, несмотря на то, что мрак проникал глубоко в мои мышцы, оплетая органы и струясь по венам. Я вдруг осознала, что это лишь второй раз в жизни, когда меня касался мужчина. Второй раз, когда я испытала доброту в соприкосновении с другим существом. Я не брала в расчет солдат Валки, ведь их руки были жестокими, а прикосновения — навязчивыми. Я не могла принять их насилие, и если обещание вернуть Кейда еще оставляло место сомнениям, то мягкость этого темного человека окончательно предрешила мою судьбу. Никто, даже моя собственная семья, никогда не проявлял ко мне такой нежности, и прямо перед пламенем костра я принесла ему свою клятву.

Когда на следующее утро я проснулась, его уже не было, и на мгновение мне показалось, будто вся эта встреча была лишь сном, пока его голос не заполнил мое сознание.

— Помни о вере, и ты найдешь его. Прислушайся к своему сердцу. Твоя любовь укажет тебе путь.

— Кто ты? — спросила я.

Грудь пронзила острая боль, заставляя идти на юг, и я еще не догадывалась, что этот внутренний зов приведет меня прямо к Сиватегу.

— Я никто, дитя мое. Я всего лишь незнакомец в этом мире.

Глава шестнадцатая

Мои глаза открываются, тяжелые от дезориентации, и по мере того, как расплывающийся мир обретает четкость, первое, что я вижу — темные волосы Незнакомца, свисающие на лоб, пока он склонился над костром. Я не могу разобрать, что именно он делает. Боль, исходящая от каждого сустава в моем теле, застилает всё остальное. Во рту сухо, как в Сиватеге, и это заставляет меня гадать, сколько же времени я пробыла без сознания.

Я пытаюсь приподняться, но ноющие мышцы протестуют против каждого движения, поэтому я лежу неподвижно, наблюдая за работой Незнакомца в мягком свете раннего утра.

Я просыпаюсь от резкого толчка. Солнце опасно низко клонится к закату, и я осознаю, что проспала весь день. Горло пересохло, тело ломит, но боль все же немного утихла. Интересно, должен ли я благодарить Незнакомца за это облегчение? Мой взгляд находит его: он сидит, согнувшись в глубокой сосредоточенности, на том же самом месте, где я видела его в последний раз, а темные волосы падают на его высеченное из камня лицо.

Я приоткрываю губы, собираясь заговорить, но тут замечаю, что он делает. Все мое тело каменеет: перед ним на земле разложено фрагментированное, обнаженное тело Кейда. Меня чуть не тошнит при виде его расставленных по кусочкам останков. Я не видела его целиком вот уже больше года, и созерцание всех его частей, сложенных вместе, но все еще разделенных, как детали головоломки, погружает меня в оцепенение.

У меня кружится голова, тело ноет, мучают жажда и голод, но я игнорирую все свои потребности и на четвереньках подползаю к Кейду. Глаза Незнакомца мгновенно встречаются с моими. Он ничего не говорит. Его лицо остается бесстрастным, но я все равно чувствую его заботу. Он знает, какая буря бушует внутри меня. Он понимает всю важность этого момента.

Он возобновляет свою работу, и я осознаю, что он сшивает Кейда обратно. Его внимание к деталям безупречно: нить тонка, а стежки идеальны и ровны. К этому моменту он уже прикрепил голову и левую руку Кейда и теперь аккуратно соединяет левое бедро с бедренной костью. Это та самая нога, которую Валка разрубил надвое, так что голень пока лежит ниже колена, ожидая своей очереди. Правая сторона тела все еще отделена от торса, и хотя мастерство Незнакомца намного превосходит мое, я не могу просто сидеть сложа руки. Кажется, он чувствует мою потребность помочь и молча указывает взглядом на землю рядом с собой. Я подползаю туда, и Незнакомец протягивает мне острую иглу вместе с прочной, но изящной нитью. Затем он бережно класть запястье Кейда мне на колени, а рядом располагает его отрубленную кисть. Он не произносит ни слова, терпеливо наблюдая за мной, но когда я подбираю руку Кейда, темная магия обжигает мою кожу, и я от неожиданности роняю ее. Незнакомец перехватывает его безжизненные пальцы и с мягким выражением лица возвращает их на мои колени. То, что он смог сшить уже столько всего, — свидетельство его невероятной силы. По нежности в его глазах я вижу, что он с радостью взял бы эту обжигающую боль на себя, но я должна помочь. Поэтому я делаю глубокий вдох и снова беру плоть моего мужа в свои руки.

Я работаю молча и сосредоточенно рядом с Незнакомцем, стараясь делать свои стежки такими же безупречными, как у него. В какой-то момент рядом со мной появляются фляга с водой и еда, и я пользуюсь перерывом на еду и питье, чтобы дать отдых онемевшим пальцам. Жжение черной магии невыносимо, а избиение Валки сильно замедляет мои движения, но я не сдаюсь.

Когда опускается ночь, воздух становится теплым, и я понимаю, что Незнакомец, должно быть, перенес нас далеко на юг. Судя по его неторопливым движениям и полному отсутствию тревоги, я сомневаюсь, что Валка идет по нашим следам. Я не знаю, где мы находимся. Быть может, сам Война тоже не имеет понятия, но дело вовсе не в этом. Я смотрю на своего спутника — темного человека, который спас меня, несмотря на свое обещание не оказывать мне помощи. Именно благодаря ему ни один бог больше не охотится за мной. Именно поэтому мы можем не спеша возиться с останками моего мужа. Почему я не догадалась об этом раньше? Может быть, я просто не хотела этого признавать, но теперь мне больше не страшно. По идее, должно быть страшно, но нет. По правде говоря, я люблю Незнакомца. По-своему он стал мне отцом, моим настоящим и единственным родителем. В его ласковом обращении кроется куда более глубокий смысл. Он редко называет меня Селла, зато неизменно зовет своим ребенком, и наконец я понимаю почему. Когда-то у меня была семья, которая от меня отвернулась. Похоже, теперь у меня есть семья, которую я обрела сама.

Солнце заходит, но мы не прекращаем работу, пока я не пришиваю руку Кейда, а он не завершает возню с его ногой. Мне хочется продолжать, но глаза слипаются от усталости. Пальцы горят от темной магии, а тело ломит после жестоких ударов Валки. По идее, я должна была умереть. Клинок Войны распорол плоть на моей спине, но я удивительным образом цела. Я с осознанием смотрю на то, как Незнакомец аккуратно обматывает мои покрытые волдырями ладони пропитанной целебной мазью тканью. Его собственные руки выглядят куда хуже — в крови и ранах от проклятия, но когда я пытаюсь перевязать его, он молча отстраняет мои руки. Он ничего не говорит, лишь заставляя меня поесть. Он подбрасывает в костер дров, укрывает наготу Кейда одеялом, а затем заботливо прижимает меня к своему боку, пока я погружаюсь в сон. Меня поражает его теплота. Пока я колесила по королевству в поисках улик, он редко проводил со мной время вот так, лицом к лицу, но что-то изменилось. Незнакомец словно стал сильнее, выше, темнее. Его глаза стали еще белее, но при этом полными жизни, сострадания и скрытой опасности, и все же он прижимает меня к груди с той невинной заботой, с какой родитель успокаивает свое дитя. Даже родная мать никогда не укачивала меня в ее доме, и мне абсолютно всё равно, кем этот темный человек является на самом деле. Он мог бы сжечь этот мир дотла, а я всё равно продолжала бы любить его.

Незнакомец уже трудится, когда я просыпаюсь. Я молча собираюсь ему помочь, но он качает головой и властным жестом указывает на еду и воду. Я не спорю. Его выразительное лицо предупреждает, что победить в этом споре мне не удастся, да я и сомневаюсь, что мои покрытые волдырями руки сейчас способны удержать иглу. Поэтому я подчиняюсь, беру сушеные фрукты и орехи и подползаю к голове Кейда. Я устраиваю ее у себя на коленях — штаны хоть немного защищают от обжигающей магии, — и ем, пока Незнакомец продолжает свою работу. Я притворяюсь, что мой вор просто спит, что он лишь прилег на мои колени после долгого тяжелого дня. Я стараюсь не вглядываться в швы на его шее и неестественную бледность лишенной крови кожи. Мой муж спит. Только и всего.

В конце концов я проваливаюсь в сон — изможденное, исцеляющееся тело отравлено черной магией, — и следующие сутки проходят в лихорадочном бреду. Я смутно ощущаю, как Незнакомец ухаживает за мной, пока мои раны горят от инфекции. Кажется, проходит дня два, прежде чем я окончательно прихожу в себя, но к этому моменту тело Кейда уже полностью сшито, и я не могу удержаться от того, чтобы не прижать его к груди. Стеки настолько тонкие, безупречные, что я с трудом верю, будто совсем недавно эти куски были разбросаны по всему королевству, и меня внезапно охватывает ужас. Я одновременно и ждала, и страшилась этого момента. Именно сейчас мне предстоит узнать, доверилась ли я лжецу или существу, способному вернуть мертвеца к жизни. В любом случае этот исход давит на мои плечи непосильным грузом. Если Незнакомец потерпит неудачу, значит, я боролась ни за что. Но если он преуспеет? Это изменит всё — и не только для меня. Для всего мира.

— Я должен тебя предупредить, — мягко говорит Незнакомец, и после стольких дней молчания его голос звучит непривычно. — Я верну его тебе, но он может оказаться совсем не тем человеком, которого ты помнишь. Он был мертв уже несколько сезонов. Мало того, что его тело искромсали на части, пострадала и его душа. Плоть залечить легко, но дух? Он уже никогда не станет прежним.

Он пристально смотрит на меня, словно ожидая подтверждения, что я всё поняла, но я лишь оцепенело гляжу на него в ответ.

— И кроме того… — Он указывает на руку Кейда, туда, где в его плоть вцепился Зверь из Митте Мидаги. — Разрезы Валки были чистыми и точными, оставленными божественным оружием, пока он был еще жив. Но эта рана была нанесена после смерти, когда душа уже застоялась. Я не могу сказать точно, какой ущерб ему был нанесен в пасти этого создания.

— Что… — мой голос срывается. — Что ты хочешь сказать?

— Он может не быть тем мужчиной, которого ты помнишь.

Незнакомец сочувственно сжимает мои руки.

— Мне всё равно, — произношу я с абсолютной уверенностью. — Я буду любить его любым.

— Именно это я и хотел услышать, дитя мое.

Он с отцовской нежностью гладит меня по щеке.

— Ты готова?

— Нет. — Это чистая правда. — Но я отказываюсь прожить хоть еще секунду без него.

— Тогда я начинаю.

Он опускается на колени рядом с телом Кейда и кладет свои широкие ладони ему на грудь. Девятый вал страха обрушивается на меня, и мне кажется, будто я задыхаюсь. Мне страшно смотреть, но я заставляю себя не отводить глаз, пока из рук Незнакомца начинает исходить густая, осязаемая тьма. Мое сердце останавливается. Или оно бьется слишком быстро? Я уже не могу сказать.

Дым клубится вокруг него пульсирующими черными волнами, когда он начинает говорить на древнем, гортанном языке. Земля содрогается. Небо темнеет. Весь мир перестает существовать — остаются только он и эти слова. Ужасно мрачные и жестокие слова. Его голос звучит демонически жестоко, а белые глаза вспыхивают в непроглядной тьме. Дым танцует вокруг него густыми толчками, а затем, по свирепому приказу, устремляется прямо к телу Кейда.

Я вскрикиваю, когда его труп неестественно дергается. Эта жестокость не похожа ни на что из того, что когда-либо терпел этот мир. Тьма настолько давит, что я боюсь потерять сознание под ее тяжестью. Это слишком. Я хочу, чтобы он остановился.

Молния прорезает небо, и последовавший за ней раскат грома оказывается настолько оглушительным, что земля трескается. Почва оседает, разверзаясь прямо у нас под ногами, но Незнакомец продолжает взывать к темсти. Мне хочется вырвать тело Кейда из его рук, пока оно бьется в неловких судорогах, но я не могу пошевелиться. Сила Незнакомца приковывает меня к земле, и все, что мне остается — это с ужасом наблюдать за происходящим.

Когда кажется, будто я застряла в этом адском шторме на целые дни, черный саван обрушивается на Кейда, проникая глубоко в его плоть. Его труп снова дергается, и я уже готова закричать, требуя, чтобы Незнакомец остановился. Мой муж и так был достаточно осквернен, но в ту самую секунду, когда я открываю рот, чтобы потребовать прекратить это безумие, до меня доходит: тьма не двигала Кейда. Он сделал это по собственной воле. Он отчаянно отползает назад на дрожащих конечностях, увеличивая расстояние между собой и Незнакомцем, пока его руки окончательно не подкашиваются.

Я ахаю, наблюдая, как он возвращается к жизни, и его глаза, словно у загнанного в угол зверя, впиваются в мои, когда он валится в грязь. Они полны дикой тревоги, и я не могу понять — испытываю ли я радость или ужас. Он жив. Мой Кейд дышит, двигается, видит, но он смотрит то на Незнакомеца, то на меня так, будто мы — чудовища, пришедшие сожрать его.

Его бледная грудь вздымается с пугающей частотой, паника пожирает его, и новое чувство страха оседает у меня на сердце. В его взгляде нет ни капли узнавания. Только первобытный ужас. Неужели он был мертв слишком долго? Неужели он забыл эту жизнь? Незнакомец предупреждал, что он может измениться, но неужели его воскрешение стерло меня из его памяти?

Медленными движениями я подбираю с земли одеяло, чтобы прикрыть его наготу. Он вздрагивает, тяжело дыша и наполняя пустые легкие воздухом, и этот испуг ощущается как немое обвинение. Что я натворила? Он был мертв, расчленен на куски больше года, а я силой вернула его в мир живых с помощью тьмы, которую сама не понимаю. Поступила ли я правильно? Не усугубила ли его мучения?

Кейд с опаской смотрит на меня, борясь за каждый вдох, а я бережно набрасываю одеяло ему на ноги. Он изучает меня в нерешительности, вглядываясь в мои глаза без тени узнавания. Я люблю его сильнее, чем могут выразить любые слова, и отчаянно хочу заключить его в объятия, но его паника парализует меня.

Его взгляд прикован к моему лицу и даже не смещается в сторону Незнакомца, хотя тот представляет собой куда более пугающее зрелище. Несомненно, все дело в том, что темный мужчина страшит его, но мое сердце жаждет верить, что причина в другом — что он находит успокоение в моих чертах. Питаемая этой надеждой, я наконец обретаю голос.

— Ты знаешь, кто ты? — Мои слова звучат едва слышно. Я боюсь спугнуть его.

— Да. — Его голос хрипл от долгого молчания, но его глубина отзывается эхом у меня в груди, и я не могу сдержать улыбку, искривляющую мои губы. Я успела забыть, как великолепно звучит этот голос.

— И… — я запинаюсь. — Ты знаешь, кто я?

— Да. — Он делает паузу, и я задерживаю дыхание так сильно, что начинают болеть легкие. — Ты моя жена.

Глава семнадцатая

Семья

СЕЗОН УРОЖАЯ, ЦИКЛ 78929

Я тихо прикрываю дверь, чтобы не разбудить их, и крадусь по коридору в свою комнату. Из-за сегодняшнего волнения ни одна из девочек никак не хотела засыпать, и это была настоящая борьба характеров — кто сдастся первым. В конце концов усталость победила, и, оставив легкие поцелуи на их маленьких загорелых лбах, я оставила их грести к снам о плавании, тропических фруктах и розовых рыбках.

Кейд сидит на нашей кровати, когда я заворачиваю за угол спальни, но он смотрит куда-то сквозь пространство, совершенно не замечая моего присутствия. Я улыбаюсь тому, как он прекрасен, и прислоняюсь к косяку двери, ожидая, пока он выйдет из своего транса. Когда это случилось впервые, это меня ужаснуло. Казалось, будто он переставал существовать в этом мире, уносясь разумом куда-то далеко, и когда он наконец возвращался из своего оцепенения, я была близка к истерике от страха. Теперь это происходит гораздо реже, чем раньше, но время от времени сознание моего мужа покидает эту плоскость бытия. Все эти циклы спустя это больше меня не пугает. Смерть предупреждал, что он может измениться после пробуждения, но к нашему облегчению, Кейд остался тем же человеком, за которого я вышла замуж. Эти короткие моменты отсутствия — единственное изменение, и я принимаю их, вместо того чтобы бояться. Я позволяю его душе найти дорогу обратно ко мне, пока сама любуюсь его красотой.

Его шрамы теперь почти неразличимы: загорелая кожа и перекатывающиеся мышцы скрывают безупречные стежки Смерти. Он больше не хромает, его тело работает исправно, но в самом начале он был неуверен в себе, как новорожденный. После того как Смерть покинул нас, Кейд едва мог бодрствовать больше нескольких часов подряд. Я согревала его и кормила, но пока мы днями сидели у костра, в моей голове настойчиво крутилась мысль вернуться к Веси. Уденс дал свое разрешение привезти Кейда к его водам, и, как только мой муж достаточно окреп, я собрала наш лагерь. Путь выдался тихим — Кейд спал прямо в повозке, но он был жив, и его части больше не покоились в сундуке по кусочкам. Я улыбалась всю дорогу, но это не могло сравниться с той широкой улыбкой, что озарила мое лицо, когда муж впервые увидел Веси.

Именно на этих берегах я поведала ему историю о Незнакомце и моих странствиях. У нас ушло несколько дней на этот рассказ, так как его тело еще не могло долго оставаться в сознании, но он не позволил мне упустить ни единой детали. Я рассказала ему обо всех ужасных моментах, включая те, что происходили в этих водах. Ему было больно слышать о моих страданиях. Я буквально чувствовала исходившую от него ярость, и поначалу переживала, что рассказы о времени, проведенном вдали от него, навредят его выздоровлению, но он перенес их с той же храбростью, с какой встретил собственную смерть.

Последующие недели выдались куда более приятными. Мы ели тропические фрукты, разрабатывали его мышцы на мелководье и спали нагишом под солнцем. Рыбы плавали вместе с нами, пока я помогала ему набираться сил, и когда мой взгляд выхватил из воды ту самую розовую рыбку, я не смогла сдержать слез. Уденс пришел навестить Кейда, и то, как грациозно он кружил вокруг моего мужа, подтверждало: бог морей забрал его под свое покровительство точно так же, как и меня.

Мы оба набрали столь необходимый вес на залитых солнцем берегах Веси, и после месяца жизни нагишом в один прекрасный вечер Кейд прилег рядом со мной и притянул мое тело на свое. Мы занимались любовью впервые со дня нашей свадьбы. Это было неуклюже и утомительно. Мы смеялись и путались, пока Кейд пытался совладать со своими еще слабыми мышцами, но я никогда в жизни не любила ничего сильнее.

После этого мы покинули Веси и, верные его обещанию, отыскали маленький храм Элскере. На мне было роскошное платье, а на Кейде — лучшие ткани, и мы снова принесли друг другу супружеские клятвы. Южная деревушка устроила для нас свадебный пир, и мы танцевали, ели и пили до самого рассвета, отмечая нашу любовь в кругу незнакомцев, ставших нам родными. Посреди общего веселья я заметила темную фигуру, с нежностью наблюдавшую за мной из моря пестро одетых гостей; он так и не подошел близко, но мое сердце затрепетало от радости. Смерть пришел засвидетельствовать наш союз. Словно отец, он навестил свадьбу своего ребенка, и когда солнце возвестило о наступлении нового дня, мы с Кейдом закрепили свадебные клятвы плотью. Когда в полдень мы наконец вышли из покоев для молодоженов, чтобы продолжить путь, жители деревни осыпали нас подарками. Одни были скромными и незатейливыми, другие — сделанными своими руками, а третьи представляли собой целые состояния, но все они преподносились с искренней добротой. Именно тогда мы поняли. Мы дома. А на золото, украденное у Митте Мидаги, мы купили плодородную ферму.

Погода стояла ясная, земля — богатая и щедрая, а Сато неожиданно одарила нас своей милостью. Всего за один цикл наш урожай превзошел самые смелые мечты, но это чудо затмило рождение нашей первой дочери. Она появилась на свет с роскошными черными волосами и мощными легкими, и я даже не подозревала, сколько любви таится в моем сердце, пока не увидела ее. Она была моей. Она была дочерью Кейда. У нас появилась своя собственная семья, и я никогда не бросила бы ее так, как некогда бросили меня родители. Кейд никогда не отверг бы ее так, как его собственный отец отмахнулся от него. Мы будем любить ее до тех пор, пока ее жизнь не переполнится счастьем, а затем будем любить ее еще сильнее.

Смерть и Лавек вместе с его вновь обретенной женой приезжали к нам, чтобы отпраздновать рождение нашей первой дочери, а затем навестили нас снова, спустя два цикла, когда родилась наша вторая девочка. Мы хотели, чтобы Уденс тоже благословил детей, но решили подождать, пока они достаточно подрастут, чтобы отправиться к Веси и поплавать с розовыми рыбками. Именно в этот цикл мы наконец совершили путешествие к затонувшему городу, и после целого сезона на солнце, среди соленой воды и фруктов, я так счастлива снова оказаться дома. Правда, наши дочки были в полном восторге от поездки и совсем не рады возвращению. Они ненавидели расставаться с разноцветными рыбками и целыми днями играли с Уденсом, принявшим свой безобидный облик, пока нам не приходилось силой вытаскивать их из волн ради еды. Незадолго до нашего отъезда перед нами предстал кит, и зеленоватый оттенок в его белых глазах подсказал мне, что у Уденса на нас свои планы. Мы всей семьей доплыли до него, и он прокатил нас через весь затонувший город, а стайка рыб отправляла нам навстречу пузырьки воздуха, чтобы мы не захлебнулись. Когда мы вынырнули на поверхность, мы с Кейдом рассказали девочкам упрощенную версию о том, как их мама нашла одну из разбросанных костей их отца в этих водах. Мы еще не рассказали им всю правду о нашем прошлом, но они уже начали расспрашивать о шрамах Кейда и тех моментов, когда он выпадает из реальности. Девочки не до конца поняли наши слова, но им хватило услышанного, чтобы расплакаться и броситься обнимать отца, а Уденс качал нас на своей спине, выражая свою поддержку. Когда их слезы наконец высохли, Кейд по очереди подбросил их в воду, и остаток дня прошел в веселом смехе в присутствии самого бога. Нет, наши дочери вовсе не хотели покидать Веси, но с приближением сезона сбора урожая нам пришлось вернуться. Кейд все еще тихонько молится Варасу, но тот вор, что жил в нем прежде, умер вместе с его телом, и теперь он полностью доволен своей жизнью, проводя дни в погоне за детьми среди грядок с зерном и овощами.

— Это снова произошло? — Его голос прерывает мои мысли, и я улыбаюсь, когда он наконец замечает меня, стоящую в дверном проеме. Я киваю, и он протягивает руку. Раньше эти мгновения тревожили его точно так же, как и меня, но теперь он принимает их как часть самого себя. Он знает, что я не стала любить его меньше из-за этих странностей. Если уж на то пошло, я люблю его только сильнее — за то, насколько драгоценна наша жизнь. Это то будущее, которого у нас быть не должно было, и ни один из нас не воспринимает его как должное.

Он берет меня за руку, как только я оказываюсь в пределах досягаемости, и усаживает к себе на коленки. Я оседаю верхом на него, со смехом, который он тут же поглощает жадным поцелуем.

— Как же я рад вернуться домой, — стонет он мне в губы.

— Я тоже, но девчонки в отчаянии. — Я запускаю пальцы в его волосы, откидывая его голову назад, чтобы получить лучший доступ к его губам, и его стон от моего напора посылает разряд электричества прямо мне в сердце.

— Мы отвезем их обратно в следующий Сезон Роста. — Руки Кейда скользят по моим бедрам, и он задирает ночную сорочку вверх, пока моя нижняя часть тела не оказывается совершенно голой перед ним. — Но я чертовски рад, что мы больше не живем в палатке и можем просто закрыть за собой дверь.

Я смеюсь, чувствуя, как он прижимается ко мне, и это сладостное давление выбивает из головы все мысли, заменяя их неистовой, жгучей потребностью.

— Кейд, — стону я.

— Моя богиня. — Он срывает с меня остатки одежды. Его губы снова находят мои, и моя душа воспламеняется от восторга: даже спустя столько циклов он все еще называет меня так. Его любовь ни разу не дрогнула, а преданность мне сейчас стала еще сильнее, чем в день нашей первой свадьбы.

— Жена. — Он прикусывает мою нижнюю губу, ровно настолько сильно, чтобы довести меня до исступления. — Ты мне нужна.

Я уже двигаюсь раньше, чем он успевает договорить, и мои судорожные пальцы скользят по его точеным кубикам пресса к его штанам. Я неуклюже расстегиваю их, внезапно опомнившись и жажду этого мужчины. Раньше мы тайком сбегали к воде, чтобы побыть вдвоем у Веси, но те моменты всегда были суетливыми, чтобы не оставлять дочерей без присмотра надолго, и хотя я ни капли не жалею о времени, проведенном с нашими девочками, с нашей семьей, я так сильно тоскую по Кейду, что это причиняет боль. Наша любовь друг к другу не угасла, наша потребность в партнере не умирает. С каждым циклом мы становимся ближе, и хотя мне хочется растянуть это мгновение, я слишком отчаянно жажду его.

Я охватываю его рукой и направляю его к своему лону. Его дыхание сбивается, когда он осознает, как сильно я его желаю, и я запутываю пальцы в его темных волосах, заставляя посмотреть на меня.

— Я хочу, чтобы ты смотрел на меня, — говорю я, медленно опускаясь на него.

Кейд так громко выругивается, что я мгновенно зажимаю ему рот ладонью, чтобы он не разбудил девочек, и в его глазах вспыхивает огонь от того, как легко я перехватила инициативу. Ему нравится мое безумное желание, и поэтому, не убирая ладонь с его губ, я подаюсь вперед, и мое обнаженное тело соблазнительно трется о его грудь.

— Селла, — рычит он, крепко сжимая мои бедра. — Хватит дразнить меня. Ты мне нужна.

Моя рука обвивает его шею, а ладонь по-прежнему закрывает рот.

— Я хочу, чтобы ты был громким и жестким, — шепчу я, покачиваясь на нем и становясь с ним единым целым. — Я поймаю твои крики, но мы так давно не занимались этим на кровати, что я хочу чувствовать, как ты теряешь над собой контроль.

Кейд сжимает мои бедра сильнее, и я знаю, что завтра там останутся синяки. Эта мысль окатывает меня новой волной возбуждения, и он входит в меня без малейшего сопротивления.

Он принимает мою просьбу близко к сердцу и начинает двигаться с дикой, необузданной страстью, а мое собственное наслаждение стремительно выходит из-под контроля. Он непристойно стонет мне в ладонь, и это самое возбуждающее зрелище и звук на свете. Его стоны глубокие, переполненные тоской, прекрасные и страстные, и именно этот хриплый от желания голос заставляет меня сорваться в пропасть.

Я впиваюсь в его губы поцелуем, чтобы заглушить собственные крики, и мой оргазм длится, длится и длится, пока я не становлюсь мягкой, как воск, и безумно счастливой.

— И даже не думай останавливаться, — рычит Кейд, заставляя меня продолжить движение. — Я еще не закончил с тобой. Я никогда не закончу с тобой, жена.

Его темп нарастает, пока я сама уже не в силах сдерживать голос.

— О боги, Кейд, умоляю.

— В этой постели нет никаких богов, кроме тебя, — шепчет он, целуя меня в горло. — Ты моя богиня. Ты та, кому я поклоняюсь.

— Я люблю тебя, Кейд.

— Я тебя не люблю, Селла. — Он смотрит на меня с таким обожанием, что само течение его крови кажется мне осязаемым, и я теряю рассудок от осознания того, что значат эти слова.

— Пожалуйста, — умоляю я, желая, чтобы он сорвался в пропасть вместе со мной, и когда мое тело содрогается от сильнейшего экстаза, он следует за мной следом с глухим рычанием. Я целую его, чтобы приглушить этот звук, который так обожаю. Я жажду его голоса. После того как я забыла, как он звучит, пока он лежал по частям, мне нужно слышать его как можно чаще. Мне нравится слушать, как он говорит или поет, но в такие минуты я люблю слушать звуки его удовольствия, и он исполняет любое мое желание, позволяя мне услышать, как сильно он дорожит тем, что моя кожа прижата к его.

Мы вместе преодолеваем накатывающую волну за волной, и когда я наконец перестаю тяжело дышать, он бережно укладывает меня на нашу кровать. Он помогает мне привести себя в порядок, а затем ложится своим великолепным обнаженным телом рядом со мной в темноте. Я прижимаюсь к нему, и мои пальцы нащупывают его шрамы. Ему нравится, когда я касаюсь их. Обводя их кончиками пальцев, я превратила то, что он ненавидел больше всего на свете, в свое…

— Мама! — Я была настолько измотана, что даже не заметила, как провалилась в сон, пока зов нашей младшей дочери не прорезал тишину ночи.

Мы с Кейдом вскакиваем, сообразив, что ее тоненький голосок доносится с другой стороны нашей двери, и мы со смехом бросаемся к разбросанной одежде.

— Да, моя дорогая? — Я открываю дверь, на ходу просувывая руку в ночную сорочку, и вижу обеих наших девочек, стоящих в темноте. — Что случилось?

— Мы привыкли спать с вами и папой. — Младшая трет сонные глазки. — Можно нам лечь с вами?

Я оборачиваюсь на Кейда. Он смеется: его планы заполучить меня всю без остатка только что вылетели в окно от этой умилительной просьбы.

— Конечно. — Он улыбается дочерям. — Только на эту ночь.

Девочки визжат от восторга и забираются в нашу кровать, устраиваясь прямо посередине. И хотя я знаю, что все это шло вразрез с его планами, Кейд просто не может перестать улыбаться. О таком мы мечтали еще тогда, много циклов назад, в храме Хрейнасты, когда я искренне верила, что у меня нет никакого будущего. Именно этого я и хотела. Кейда — моего мужа, лучшего друга, спутника жизни и отца наших детей. Я мечтала о семье, которую мы построим лучше, чем те, от которых сами сбежали. Тогда это казалось лишь несбыточной фантазией, но сейчас, когда мы окружаем своими телами спящих дочерей и переплетаем руки над их крошечными макушками, меня захлестывает осознание реальности. Кейд заглядывает в мои затуманенные слезами глаза, и я знаю — он все понимает. На его лице застыло такое же выражение безмятежного счастья и покоя, и мы держим друг друга за взгляды, пока девочки погружаются в сон. Мы еще долго бодрствуем, наблюдая за ними и друг за другом, а наши руки по-прежнему крепко сцеплены. И когда веки становятся слишком тяжелыми, я едва заметно сжимаю его пальцы.

— Я люблю тебя, — беззвучно шевелю я губами над головами дочерей, и он подносит мою руку к своим иссеченным шрамами губам, благоговейно, с нежностью и трепетом целуя мою ладонь.

— И я, жена. — Его глаза весело мерцают в темноте. — Я тебя не люблю.

Список богов

Хрейнаста: Чистая, божественная богиня. Одна из первородных богов. Живет в Сент.

Незнакомец: СПОЙЛЕР — Бог Смерти. Один из первородных богов. Изгнан.

Валка: Бог Войны. Живет в Сент.

Элскере: Супружеские боги любви. Живут в Сент.

Варас: Бог Воров. Живет в Сент.

Лавек: Бог Охоты. Живет на Севере.

Уденс: Бог Моря. Живет в Веси.

Сато: Богиня Урожая. Живет в Сент.