— Кажется, я ошибся сестрой. Простите, но сегодня у этого алтаря я хочу видеть не вас, а вашу младшую сестру.

Сначала мне показалось, что граф Элерс Эмери произнес это не мне.

Не мог же мужчина, чья ладонь только что сжимала мою руку перед лицом жреца, перед королевским регистратором, перед нашими семьями и всем высшим светом, вдруг сказать такое.

Ирьяне Бельвиль.

Своей невесте.

Женщине, которую через тридцать секунд должны были назвать его женой.

Мозг отказался воспринимать смысл его слов, но кончики пальцев мгновенно стали ледяными, словно я опустила руку в зимнюю реку. Колени предательски ослабли, и пол под ногами показался ватным, ненадежным. В груди, там, где ещё минуту назад билось теплое, радостное ожидание, разверзлась черная, холодная воронка пустоты.

Я смотрела на Элерса и ждала.

Сейчас он моргнет. Уголок его губ дрогнет в той самой улыбке, от которой у меня перехватывало дыхание на первом балу. Он скажет: «Я пошутил». Гости нервно рассмеются. Мама всплеснет руками, охая от такого непристойного юмора. Отец нахмурится, но потом махнет рукой: «Главное, что свадьба состоится!».

Но Элерс не улыбнулся.

Он медленно разжал пальцы.

Его кожа была теплой, сухой.

Когда его прикосновение исчезло, моя ладонь осталась висеть в воздухе — никому не нужная, зажатая в белой кружевной перчатке, с тонкой, предательской дрожью, которую теперь, я знала, видели все.

Я поспешно опустила руку, прижимая букет к корсажу.

В первом ряду, среди кружевных вееров и начищенных до блеска орденов, кто-то тихо, судорожно втянул воздух.

Зал ожил. Не голосами — взглядами. Они стекались со всех сторон, тяжелые, липкие, ощупывающие. В них не было сочувствия. В них был голод. Высший свет почуял новость, сенсацию, повод для сплетен. Завтра об этом будут судачить в гостиных, прикрывая рты веерами. Через месяц меня будут узнавать не по фамилии, а по этой позорной истории.

Та самая леди Бельвиль. Та, которую жених поменял у алтаря, словно лошадь на почтовой станции.

Пальцы перестали чувствовать стебли роз.

Я сжала их сильнее, и острый шип пробил тонкую кожу перчатки, впиваясь в ладонь. Я смотрела на темную каплю крови, проступающую на белом кружеве, и не чувствовала боли.

Воздуха в зале вдруг стало катастрофически мало.

Казалось, тяжелые каменные своды, помнящие поколения Бельвилей, начали медленно сходиться вместе, выдавливая из меня кислород.

Запах цветов, украшающих алтарь, вдруг ударил в нос с такой силой, что подступила тошнота. Так пахнет мой позор. Так пахнет отчаяние.

— Элерс... — выдохнула я. — Ты… Ты мог бы сказать раньше… Хотя бы…

Голос получился чужим, хриплым и тихим.

Он наконец отвел взгляд от моей сестры и посмотрел на меня. Так, словно делает одолжение. Словно я должна заплатить ему за этот взгляд, благодарить его за то, что он вообще повернулся в мою сторону.

В его голубых глазах не было безумия. Не было внезапного порыва, о которых пишут в дешевых романах. Не было даже раскаяния.

— Я совершил ошибку, — произнес он. Его голос был ровным, бархатистым, таким же безупречным, как узел его шейного платка, скрепленного сверкающей бриллиантами брошью. — Мне следовало сделать предложение вашей младшей сестре. Я думал над этим всю ночь перед свадьбой и понял, что именно она должна стать графиней Эмери. Она, а не вы.

Всю ночь он думал...

Пока я не спала, глядя на потолок и представляя, как он будет целовать мой висок после брачных клятв. Пока модистка колола пальцы, пришивая последнюю жемчужину к моему корсажу. Пока отец лично отбирал вино для гостей, бегая за советами к маме и дворецкому.

Он думал. О Миранде.

Моя младшая сестра стояла в трех шагах от меня, в бледно-голубом платье, оттеняющем цвет ее глаз. Не в белом. Не у алтаря. Но теперь весь собор смотрел на нее так, словно фата и букет всегда предназначались ей.

Миранда прижала тонкие пальцы к губам. Ее глаза, огромные и влажные, блестели от слез.

Мне стало стыдно за эту мысль, но я не могла отвести взгляд. Даже испуг шел ей. Миранда умела быть прекрасной. Умела казаться удобной. Она не спорила, не имела своего мнения и никогда не перечила родителям.

Я вдруг поняла страшную, нестерпимую вещь.

Через час никто не вспомнит, какого цвета были ленты на колоннах. Никто не вспомнит игру музыкантов. Никто не вспомнит, как идеально сидело на мне белое атласное платье.

Все будут помнить только одно.

Ирьяну Бельвиль бросили у алтаря ради младшей сестры. За минуту до того, как жених скажет свое “да”.

Каждая жемчужина на моем корсаже теперь казалась тяжелым свинцовым грузом. Они кричали о том, что меня выбрали, а потом передумали. Слезы жгли глаза, но я не могла позволить им упасть. Я вцепилась в собственное достоинство, словно в край обрыва, понимая, что падаю в пропасть отчаяния.

— Доченька... — донесся до меня шепот матери.

Я медленно повернула голову, цепляясь за этот голос, как за протянутую руку. Сейчас она обнимет меня. Сейчас мы уйдем. Сейчас начнется скандал, который сотрясет весь город, и она будет защищать меня.

Но мать смотрела не на меня.

Ее взгляд, холодный и оценивающий, скользил по подолу голубого платья Миранды. Мать уже прикидывала, как быстро портнихи смогут переделать мой наряд под сестру. Как лучше повернуть ситуацию, чтобы Миранда не выглядела виноватой. Как спасти репутацию семьи, пожертвовав той, кто уже стала невестой второго сорта в глазах привередливого общества.

Это разбило меня сильнее, чем слова Элерса.

Отец шагнул вперед. Его широкая спина в безупречном камзоле закрыла от меня алтарь. Он повернулся к гостям, и на его лице расцвела улыбка — натянутая, до боли знакомая, та самая, которой он пользовался на советах директоров, когда нужно было скрыть убытки.

— Господа и дамы, — его голос гремел под сводами, уверенный и властный. — Нам понадобится минут двадцать, чтобы... внести небольшие коррективы в церемонию. Вы пока можете наслаждаться музыкой и закусками. Вина сегодня просто восхитительны. Мы специально достали их из старых погребов, в честь такого события!

— Что ты делаешь?! — прошипел отец.

Его рука взметнулась раньше, чем я успела моргнуть.

Второй удар пришелся по щеке — звонкий, хлесткий, отбросивший меня назад. Мир качнулся. В ушах зазвенело, заглушая смех гостей. Я споткнулась о край ковра и упала на колени.

Боль была резкой, горячей, но не такой сильной, как та пустота, что разверзлась внутри после слов Элерса.

— Ты сумасшедшая! — голос отца дрожал от ярости. Он смотрел на меня так, словно я была не его дочерью, а служанкой, на которых он обычно срывался по поводу и без повода. — Это платье стоило целое состояние!

Мама бросилась к Миранде, игнорируя меня, лежащую на полу. Ее руки тряслись, когда она хватала голубую ткань сестры, проверяя, не попала ли на нее хоть капля вина.

— О, боги! Сейчас мы отправим слуг в город, и они привезут новое свадебное платье… Мы быстро его подгоним… — исступленно шептала она, ее глаза бегали по залу, оценивая ущерб репутации, а не моему лицу.

Миранда стояла рядом, прижав ладони к губам. Ее глаза были огромными, влажными, прекрасными. Даже испуг шел ей. Она смотрела на меня не с сочувствием, а с легким отвращением, словно я была грязным пятном на безупречном паркете.

Элерс утешал Миранду, нежно гладя ее щеку.

Он стоял рядом с ней, словно уже считал своим долгом защищать именно ее.

— Простите, Миранда, — тихо произнес он. — Вы не должны были оказаться в такой ситуации.

— Я не хочу то платье! Я хочу это! — капризно заявила сестра, указывая на мой пропитанный вином корсаж. В ее голосе звучало детское упрямство, неуместное в этой ситуации. Ей нравилось быть в центре внимания, даже ценой моего унижения.

— Может, что-то можно сделать? — слышался голос отца. Он уже успокоился, его разум работал прагматично, ища выход из положения. — Может, его можно почистить… Скажите слугам, чтобы принесли все зелья очистки. Самые дорогие. Быстро!

Он резко повернулся ко мне. Его лицо исказила гримаса ненависти. Не к Элерсу, который разрушил нашу семью одним предложением. Ко мне. Потому что я стала проблемой. Потому что я испортила идеальную картинку.

— Мерзавка! — процедил он, наклоняясь надо мной. От него пахло потом, страхом и гневом. — Дура! Для тебя все закончилось! Так не мешай сестре сделать удачную партию! Испортила такое роскошное платье!

Третья пощечина обожгла мое лицо сильнее второй. Голова мотнулась, и я потеряла равновесие, заваливаясь на бок. Щека горела огнем, во рту появился металлический привкус крови — я прикусила язык.

Я подняла взгляд на Элерса.

На одно короткое мгновение наши глаза встретились.

Элерс отвернулся.

— Быстро тащите ее, — произнес отец, выпрямляясь. Он наклонился и поднял слетевшую с меня вуаль.

Бережно, с какой-то болезненной нежностью, он стряхнул с кружева капли вина, пока юркая служанка приводила в порядок мой свадебный букет, вытирая стебли и лепестки салфеткой.

Отец вручил мою вуаль служанке.

“Готовьте новую невесту!”

Та поклонилась и убежала в боковую дверь.

Меня схватили за плечи. Грубо. Больно. Пальцы отца впивались в мокрую ткань, оставляя синяки, которые я почувствую только завтра. Сегодня я чувствовала только холод вина и жар позора.

— Негодница! — шипел он, волоком таща меня прочь от алтаря.

Гости смеялись. Этот звук был хуже криков. Он был тихим, сдавленным, полным злорадного удовлетворения. Высший свет любил трагедии, особенно если они случались с теми, кто считал себя выше других.

— Вот теперь понятно, почему граф отказался, — донеслось из первого ряда.

— Такая истеричка...

— Бедный граф... Ему повезло, что он вовремя увидел ее истинное лицо.

— Правильно сделал.

— Посмотрите, еще и платье испортила... Какая неблагодарность.

— Жалко родителей... Им это платье стоило баснословных денег!

— Сумасшедшая! — заметила какая-то дама, прикрывая рот веером, но глаза ее блестели азартом. — Испортить такое платье! Только ради того, чтобы привлечь внимание? Она точно в своем уме.

— Ее отец слишком долго ей потакал. Давал ей свободу мысли. Вот результат.

— Теперь пожинает плоды.

— Воспитанная девушка никогда бы так не поступила. Она бы не стала усугублять ситуацию.

— Граф еще легко отделался, — слышала я мужские голоса, низкие и осуждающие. — Такая жена и даром не нужна!

— Правильно отец ее ударил! Я бы убила на месте! — слышала я другие голоса. — Вот что значит “дурное воспитание”. Девочка выросла с ветром в голове!

Отец тащил меня в сторону боковой двери, ведущей в коридоры. Мои ноги едва касались пола, я почти висела на его руке. Кружево на моем рукаве хрустнуло под его пальцами, рвалось, но ему было все равно. Главное — убрать меня с глаз долой.

— Ногами шевели, негодница, — рычал он мне в ухо. Его дыхание было горячим и зловонным. — Что? Думаешь, что после этой выходки на тебе кто-то женится? О, нет! Ты просто закопала себя. Теперь ты никому не нужна. Даже нищему. Если раньше был призрачный шанс, то сейчас ты все испортила!

Смех зала стал глуше, но не исчез. Он преследовал меня, как эхо. Отец остановился, чтобы перевести дух, и снова занес руку для удара. Его лицо было багровым, глаза налились кровью.

— Я научу тебя уважать семью! — замахнулся он.

И в тот момент, когда воздух рассекла его ладонь, раздался голос.

Спокойный, ровный, с той самой бархатистой интонацией, от которой у многих девушек подкашивались ноги. Голос человека, который привык, чтобы его слушали с первого раза.

— Я готов жениться на Ирьяне Бельвиль.

Рука отца замерла в воздухе.

Гости притихли. Я тоже замерла, не веря своим ушам. Казалось, время остановилось. Пылинки в луче света из высокого окна застыли в воздухе.

В зале наступила такая тишина, что я услышала, как где-то на пол упала вилка.

Я медленно подняла голову.

Отец так и замер.

Тень от его поднятой руки падала мне на лицо, отсекая свет из узкого коридорного окна. Я втянула голову в плечи, ожидая второго удара, готовясь к тому, что щека разгорится еще сильнее.

Но удара не последовало.

Воздух вокруг нас вдруг изменился. Словно надвигалась какая-то опасность.

Взгляд отца медленно, словно сквозь густой туман, оторвался от меня и поднялся выше.

Надо мной стоял мужчина.

Он был высоким. Настолько, что его широкие плечи закрыли собой весь свет, и я оказалась в его тени. Темный, почти черный роскошный удивительного кроя камзол резко контрастировал с белоснежной, ослепительно белой рубашкой. Темные волосы были чуть растрёпаны, пряди падали на лоб.

Но больше всего поражали глаза.

Ярко-зелёные. Цвета весенней листвы, но мёртвой, тронутой первым морозом. Холодные. Абсолютно спокойные.

Он не обращал внимания на скандал, разгорающийся вокруг меня и моей выходки. Он смотрел на высшее общество, как мой отец смотрит на слуг. С презрением и чувством превосходства.

Сначала его взгляд тяжёлым, физически ощутимым грузом лёг на моего отца. Потом скользнул вниз. На меня.

Он осмотрел мокрое платье, впитавшее в себя запах кислого винограда. Задержался на красной, пылающей полосе, горевшей на моей щеке. И, наконец, перевёл взгляд на руку отца, всё ещё сжатую в тугой, побелевший кулак.

В этом осмотре не было жалости. Была лишь констатация факта.

— Мистер Бельвиль, — произнёс мужчина. Его голос был тихим, но зал притих, словно каждое его слово было бриллиантом. — Я готов прямо сейчас жениться на вашей старшей дочери.

Отец застыл.

Я никогда не видела, чтобы Ричард Бельвиль терял дар речи. Этот человек умел говорить так, что его слова заставляли трещать по швам банковские счета и рушиться чужие жизни.

Он спал и видел, как наша семья, поднявшаяся всего два поколения назад из лавочников, станет частью высшего общества. Но аристократия всё ещё смотрела на нас с презрением древних кровей и титулов, расцветая только тогда, когда отец открывал кошелёк.

Сейчас его челюсть безвольно отвисла. Рот приоткрылся, закрылся, судорожно сглотнул воздух и снова открылся. Ни одного звука.

За моей спиной послышался шёпот. Сначала одиночный, испуганный, а потом подхваченный десятками голосов.

— Герцог...

Ещё один голос, почти благоговейный, срывающийся на шёпот:

— Сам герцог Арундел...

И словно весь зал одновременно вспомнил, как нужно дышать.

Смех, который до этого липким эхом висел в воздухе, оборвался. Шепот стих, раздавившись о каменные своды. Кто-то поспешно, неловко поклонился, задев локтем соседа. Кто-то попятился, освобождая проход, прижимаясь к стенам, словно мы с герцогом излучали опасность.

Я рискнула повернуть голову.

— Ваше... ваше сиятельство... — наконец выдавил отец. Голос его предательски дрогнул, сорвавшись на фальцет.

Он поспешно расправил камзол, дергаясь так, будто под одеждой у него кишели насекомые. Провел ладонью по волосам, приглаживая их, будто надеялся, что это движение сотрет последние десять минут его жизни.

— Вы... не шутите?

Герцог даже не улыбнулся.

— А я похож на человека, который шутит подобными вещами? — вскинул бровь герцог, глядя на отца так, словно он сказал пошлость на похоронах.

Отец судорожно сглотнул. Кадык ходил ходуном под тонкой гладко выбритой кожей шеи.

— Нет... Конечно нет...

— Тогда повторю, — герцог сделал шаг вперед, и я инстинктивно вжалась спиной в холодную стену. — Я намерен взять в жены леди Ирьяну Бельвиль. Сегодня. Без помолвки.

В этот момент распахнулась боковая дверь.

— Где платье?! Служанки уже готовы попытаться его отстирать! Ты чего медлишь, Ричард! Быстро тащи эту мерзавку с глаз долой! — почти выкрикнула мама, выбегая в зал. — Мирандочка уже извелась. Она вот-вот заплачет. Ей срочно нужно платье!

Ее лицо было перекошено от нервного возбуждения, в руках она сжимала горсть кружев.

— Замолчи, — резко оборвал ее крики отец.

Я моргнула, не веря своим ушам.

Я никогда, слышите, никогда не слышала, чтобы отец говорил с ней таким тоном. Это не был крик. Это был тихий, плоский звук, от которого по коже побежали мурашки. Звук, которым приказывают замолчать собаке, которая разбудила хозяев ночным лаем.

Мать растерянно замерла. Кружева в ее руках дрогнули.

— Ты что? Миранда уже в слезах! Все готово! Давай сюда эту… эту… дуру! Время, Ричард! Время!

Отец быстро шагнул к ней. Схватил за локоть так же грубо, как за минуту до этого схватил меня. Наклонился, закрывая ее от меня спиной.

Что-то прошептал. Коротко. Жестко.

Я увидела, как у матери расширились глаза. Зрачки поглотили радужку. Она резко, дергано повернулась ко мне.

Еще несколько секунд назад она смотрела на меня как на лужу, в которой испачкала подол платья.

— Ирьяночка… — тут же прошептала мама. — Милая… Ты как?

Голос стал мягким. Ласковым. До тошноты сладким. Почти нежным.

— Девочка моя… Прости, что мы… Мы все тут перенервничали… Поднимайся, крошка моя…

Она бросилась ко мне. Я не успела отстраниться, не успела отшатнуться. Ее руки, пахнущие тяжелыми розовыми духами и пудрой, легли на мои плечи. Осторожно, почти благоговейно, она поправила мокрый корсет моего платья, пальцами стряхнула каплю вина, стекавшую к ключице.

Провела ладонью по моим волосам, убирая выбившуюся прядь за ухо. Словно никогда, слышите, никогда не собиралась снять это платье с меня ради Миранды. Словно она всегда была на моей стороне, всегда любила меня больше жизни.

— Пойдем скорее... — тараторила она, ее пальцы нервно, но бережно касались моей кожи, оставляя на ней холодный след пудры. — Нужно привести тебя в порядок... Платье обязательно почистят, у нас есть лучшие мастера... Волосы уложат заново... Ты же не можешь предстать перед герцогом в таком виде, моя хорошая...

Я смотрела на нее и видела чужую женщину.

Ее глаза блестели не от слез. От жадности. От лихорадочного, животного блеска, с которым смотрят на золотой слиток, упавший с неба прямо в грязь. Титул герцогини не снился вчерашним лавочникам.

Отец уже оказался рядом.

— Осторожнее, доченька... Тут ступенечка…

“Доченька!”

Меня пробрала дрожь, от которой заболели зубы. Он никогда не называл меня так при посторонних. Это слово было для фамильных портретов, для светских хроник, для выгодных сделок.

Он бережно, двумя пальцами, поднял край моего испачканного, тяжелого от вина подола. Отряхнул его, хотя с пола поднималась лишь невидимая пыль. Поправил складки на юбке.

Пальцы, которыми он только что бил меня по лицу так, что звенело в ушах, теперь почти ласково разглаживали мокрую ткань.

— Не торопись, Элеонора, дай ей вдохнуть. Она так испугалась… Сейчас прикажу принести водички… Нашей девочке нужно прийти в себя, — произнес он с натянутой, до боли в скулах улыбкой, обращаясь к матери, но глядя на герцога. — Мы сейчас все исправим...

Я стояла между ними, в липком, холодном платье, с пылающей щекой, и слушала их голоса.

И в этот момент я поняла страшную, нестерпимую вещь.

Не герцог изменил их. Не его титул и не его деньги перекроили их души за одну секунду.

Он просто подошел к весам и положил на них свою фамилию. И показал, сколько на самом деле стоила их любовь.

Минуту назад я была позором семьи. Ошибкой, которую нужно было стереть. Невоспитанной дочерью, которая вместо того, чтобы покорно повиноваться и позволить себя растоптать, проявила гордость и характер.

А теперь я стала шансом. Шансом стать родственниками герцога Арундела.

И если бы герцог прямо сейчас потребовал, чтобы они отрезали мне руку, отец бы уже искал нож.

Я шла, почти не чувствуя ног.

Вернее, меня вели.

Мать крепко держала меня под локоть.Ещё совсем недавно эти же руки готовы были вытолкнуть меня из зала, освободить место для Миранды. Теперь они поддерживали меня с такой заботой, что меня начинало мутить от этой фальши.

Коридор был длинным, с высокими окнами, через которые пробивался холодный свет вечера и теплый свет фонарей. Где-то вдалеке, за толстыми стенами, доносился приглушённый гул голосов — гости всё ещё стояли в зале, обсуждая произошедшее, смакуя каждую деталь моего позора.

Мы свернули налево.

За первой же дверью слышались голоса.

— Осторожнее... Не так высоко... Да, вот сюда...

Дверь была приоткрыта. Тонкая полоска света падала на тёмный пол, и в этом свете клубилась пыль.

Я невольно повернула голову.

Миранда сидела перед большим зеркалом в потемневшей серебряной раме. Служанка — Лидия, я знала её с детства, она пахла молоком и тестом, и её руки всегда были тёплыми — укладывала волосы сестры. Вплетала в них тонкие нити, крошечные цветы. Перед ней на столике, застеленном белым кружевом, лежала моя фата.

Моя.

Та самая, которую отец поднял с пола. Которую он стряхивал бережно, с той особой нежностью, которую он никогда не проявлял ко мне, но всегда — к вещам, имеющим цену. Я помнила его пальцы на тонком тюле. Помнила, как он сдувал с кружева пылинки. Пока я лежала у его ног. Пока моя щека пылала. Пока моё платье впитывало вино и чужие взгляды.

Возле фаты, на бархатной подушечке, блестели жемчужные шпильки. Служанка уже взяла одну из них в руку. Миранда подняла глаза.

Наши взгляды встретились в зеркале.

Она была бледной. Растерянной. Её губы дрогнули, и она даже привстала, протянув ко мне руку.

— Мое платье... — всхлипнула она.

Мама резко распахнула дверь.

— Лидия! Немедленно сюда!

Служанка обернулась, и я увидела её лицо — простое, доброе, с морщинками у глаз. Она замерла, держа шпильку в воздухе.

— Но, госпожа... Я заканчиваю прическу младшей барышне...

— Бросай всё! — резко сказала мать. — Сюда! Живо!

Комната замерла.

Служанка медленно перевела взгляд с Миранды на меня. На мокрое платье, которое липло к моему телу, оставляя тёмные, холодные пятна. На распухшее лицо. На красный след от пощёчины, который становился всё ярче, словно отец решил оставить на мне свою подпись.

Потом снова посмотрела на мать.

— Немедленно, — повторила мама уже спокойнее, но в её голосе звенела сталь.

Служанка поспешно поставила шпильки обратно на бархат. Моя фата так и осталась лежать перед Мирандой. Белая, невинная, готовая украсить голову той, кто её не заслуживала.

Я отвернулась.

Не могла смотреть.

Меня ввели в соседнюю комнату. Пахло лавандой, свечным воском и чем-то лекарственным — наверное, кто-то из гостей недавно пользовался нюхательной солью. На столике у стены стоял графин с водой, и на его гранёном боку дрожали блики от огня.

— Скорее! — распоряжалась мать, и голос её уже звучал иначе. В нём больше не было паники. Была деловитость. Сосредоточенность полководца, перестраивающего армию на ходу. — Принесите тёплую воду. Полотенца. Очистительное зелье. И осторожнее с платьем!

Конечно.

Сначала платье.

Потом уже я.

Меня усадили на маленький мягкий пуфик перед высоким зеркалом. Рама была позолоченной, с завитками, и в этом зеркале отражалась какая-то женщина.

Я долго смотрела на неё и не сразу поняла, что это я.

Волосы растрепались. Несколько прядей прилипли к мокрым щекам, оставляя на коже холодные следы. Глаза распухли от слёз. Кожа была красной от пощечин. Щёки немного припухли и горели воспалённым румянцем. Он становился всё ярче, расползался под кожей. Отец ударил всей рукой, не жалея, не рассчитывая. Просто ударил.

Я не узнавала эту женщину. Но она была мной.

— Боги! Намочите полотенце! Приложите к ее щекам! — командовала мама, расхаживая по комнате. — Ну и цвет… Ужас… Ничего, сейчас припудрим… Чуточку поправим, и ты снова будешь красавицей.

Вокруг засуетились служанки. Две, потом три. Мне сунули мокрое полотенце, а я приложила его к щеке.

Их руки мелькали вокруг меня — тёплые, быстрые, пахнущие мылом и крахмалом. Кто-то осторожно промакивал ткань полотенцем, прижимая его к атласу мягкими, промокательными движениями. Кто-то капал на пятно прозрачное зелье из маленького пузырька с узким горлышком. От него пахло мятой и чем-то едким, щипающим слизистую носа.

— Быстрее... быстрее... — шептала одна, и пальцы её дрожали.

— Не трите... Атлас испортите... — отвечала другая, и в её голосе звучал страх. Страх не за меня — за ткань. За то, что атлас пойдёт разводами, что волокна растянутся, что платье потеряет форму.

— И вышивку… Гляди, сейчас жемчужины потемнеют… Осторожней!

— Попробуйте ещё…

Я сидела неподвижно.

Они прикасались ко мне. Поднимали край юбки, перебирая мокрые складки. Переворачивали ткань, прижимали полотенца, капали зелье. Их пальцы скользили по моему телу, но я не чувствовала прикосновений. Я чувствовала только холод вина, который давно уже пропитал нижние юбки и добрался до кожи, до рёбер, до чего-то ещё глубже.

Они не спасали меня.

Они спасали платье.

Я была просто формой, на которой это платье держалось. Временной подставкой. И когда платье будет спасено, меня можно будет убрать.

— Может, водички, милая? — неожиданно тихо спросила мама.

Голос прозвучал так близко, что я вздрогнула. Я подняла глаза.

Она стояла рядом со мной, чуть сбоку, чтобы не загораживать свет. Совсем другая женщина. Не та, что пять минут назад шептала: «Снимайте с неё. Надевайте на Миранду». Не та, что не посмотрела на меня, когда отец бил меня по лицу.

Эта смотрела ласково. Даже виновато. Её губы были мягко сжаты, брови чуть приподняты, в уголках глаз блестела влага — не слёзы, нет. Что-то более расчётливое. Видимость слёз.

— Давай я тебе воды налью... Или чаю... Хочешь чаю? Только не плачь, доченька...

Доченька.

Слово ударило сильнее пощёчины. Оно было фальшивым, как дешёвая позолота, и я едва не рассмеялась. Смех подступил к горлу, горячий, горький, и я проглотила его обратно.

Слишком поздно для «доченьки». Слишком поздно для чая. Слишком поздно для всего.

Доченька.

Слово ударило сильнее пощёчины. Оно было фальшивым, как дешёвая позолота на этом старинном зеркале, и я едва не рассмеялась. Смех подступил к горлу, горячий, горький, и я проглотила его обратно.

Слишком поздно для «доченьки». Слишком поздно для чая. Слишком поздно для всего.

— Госпожа, — осторожно произнесла одна из служанок. Та, что постарше, с седой прядью в тёмных волосах. Она не поднимала глаз от платья, и в этом была её маленькая, тихая милость. — Боюсь, так мы ничего не сделаем.

Мама нахмурилась. Морщинка между бровей — я знала эту морщинку, она появлялась, когда что-то шло не по плану.

— Что значит — ничего?

— Пятно прошло глубже, чем казалось. Зелье берёт только верхний слой. Пока платье на барышне, мы не доберёмся до изнанки. Придётся снять.

Мать кивнула. Быстро, деловито. Как будто речь шла о занавеске, а не о моём свадебном платье.

— Конечно. Снимайте.

Она посмотрела на меня. И на долю секунды, на крошечное, ничтожное мгновение, я видела, как в её глазах мелькнуло что-то настоящее. Не ласка. Не вина. Раздражение. Раздражение оттого, что я — живая, мокрая, дрожащая — мешаю процессу спасения ужасно дорогой ткани.

Но оно исчезло так быстро, что я могла бы убедить себя, что мне показалось.

— Ирьяночка... Подними ручки...

Я подняла руки. Медленно. Пальцы служанок принялись расстёгивать десятки крошечных пуговиц на спине. Одна за другой. Я чувствовала, как ослабевает давление корсета, как рёбра наконец получают возможность вздохнуть. Но вздох не пришёл. Внутри было слишком пусто для дыхания.

Корсет ослаб.

Платье медленно соскользнуло с плеч.

Тяжёлый мокрый атлас потянул за собой нижние юбки, кружево, подкладку — всё, что наслоилось на мне за эти часы. Ткань сползала по коже, холодная, липкая, и я чувствовала, как она забирает с собой последнее тепло. Платье собралось у моих ног тяжёлой, мокрой грудой.

Мне на плечи накинули халат. Мягкий, светлый, с пушистой изнанкой, которая коснулась кожи — и я вдруг задрожала. До этого момента я не знала, что замёрзла. Холод жил во мне так давно, что стал частью меня, и только тепло чужой ткани показало, как сильно я окоченела.

Зубы пытались стучать. Я стиснула челюсти.

Мать сама налила воду из графина. Хрусталь звякнул о край стакана — тихо, аккуратно. Она опустилась передо мной на колени.

На колени! Женщина, которая ни разу в жизни не опускалась передо мной, которая всегда стояла надо мной — в прямом и переносном смысле, — теперь стояла на коленях на холодном паркете и протягивала мне стакан.

— Вот... Выпей, дорогая.

Вода в стакане была прозрачной, с крошечными пузырьками на стенках. Я смотрела на неё. Потом подняла глаза и посмотрела матери в лицо.

Её улыбка казалась тёплой, ободряющей, материнской.

— Не хочу.

Улыбка не дрогнула. Но что-то за ней дрогнуло.

— Ирьяночка...

— Я не хочу пить воду, которую предлагает мне женщина, ещё десять минут назад называвшая меня дрянью и мерзавкой.

Слова вышли ровными. Я сама не ожидала, что мой голос способен на такую точность.

Её улыбка дрогнула.

— Милая...

Я мягко отвела её руку. Не толкнула, не вырвала. Просто отвела. Пальцами, без усилия.

Стакан качнулся. Вода выплеснулась — немного, несколько капель — на её пальцы. На подол дорогого платья из тафты цвета слоновой кости. Капли упали на паркет, и я видела, как они остаются на полированном дереве, словно слезы.

Мама вздрогнула.

Но тут же снова улыбнулась. Эта улыбка была удивительной. Она прирастала к лицу за долю секунды, как вторая кожа, и я понимала, что тренировалась она годами. Десятилетиями. Возможно, всю жизнь.

— Прости меня...

Она осторожно поставила стакан на столик и взяла меня за руки.

— Мы все были на эмоциях. Я не должна была говорить тебе такие слова. Конечно, не должна...

Я молчала.

Тишина между нами была не пустой. Она была полной — полной невысказанных вещей, которые обе знали, но ни одна не произнесёт вслух.

— И папа тоже... Он очень переволновался...

Я медленно подняла голову.

— Поэтому он ударил меня при всех? Так что я упала? А сейчас вы все лебезите передо мной, потому что мне сделал предложение герцог. А вам и в самых смелых снах не снилась такая партия?

Она отвела взгляд.

Всего на мгновение. Но в этом мгновении я увидела всё. Она не смотрела в сторону от стыда. Она смотрела в сторону, потому что не знала, как солгать убедительно.

— Ты же знаешь нашего папу...

Улыбка стала виноватой. Почти беззащитной. И в этом была её самая жестокая хитрость: она делала себя маленькой, чтобы я почувствовала себя большой. Чтобы я почувствовала, что обязана простить.

— Он вспыльчивый... Иногда сначала делает, потом жалеет… Как тогда с портретом? Помнишь? Он кричал на лакея за то, что тот повесил портрет криво…

— Правда? — насмешливо поинтересовалась я.

Она кивнула.

— Конечно.

— Странно.

Мой голос прозвучал неожиданно спокойно.

— Миранду он ни разу не ударил. Что бы она ни вытворяла.

Улыбка исчезла. Не растаяла, не дрогнула — исчезла, словно её стёрли. Лицо матери стало пустым. Гладким. И в этой пустоте я видела правду, которую она никогда не скажет вслух.

Миранду он не бил. Потому что Миранда была удобной. Миранда не выливала вино. Миранда не устраивала сцен. Миранда была тем товаром, который всегда можно выгодно продать. А я... Я была той, которая портила картинку. Той, которая думала, что имеет право на чувства.

Мать тяжело вздохнула. Будто именно я поставила её в неловкое положение. Будто это я, сидящая полуголая в чужом халате с распухшим лицом, виновата в том, что заставляю её лгать.

— Не нужно сейчас сравнивать… Ты будущая герцогиня. А она всего лишь графиня.

— Именно поэтому вы все вдруг стали ласковыми и заботливыми? Боитесь, что я припомню? Или боитесь, что я сделаю вид, что семья Бельвиль мне не знакома? Значит, все-таки дело не во мне?

Она промолчала. Я ждала, что она ответит...

Но ответа не было и быть не могло. Потому что любой ответ был бы правдой, а правда в этом доме никому не нравится.

Через несколько секунд мать поднялась. Отряхнула колени — машинально, привычно. Поправила кружевной воротник моего халата пальцами, которые ещё минуту назад дрожали. Движение было точным, нежным, отрепетированным. Будто она всегда делала это с любовью. Будто между нами никогда не было ни вина, ни пощёчин, ни фаты, украденной у алтаря.

— Ты посиди немного, котенок…

Она заставила себя улыбнуться. И снова — идеально. Ни одной трещины.

— Я посмотрю, как там платье. А заодно узнаю, как там гости. Сейчас папа их развлекает. Так что я скоро вернусь.

Конечно.

Сейчас важно платье.

Не я.

Она тихо вышла. Дверь закрылась — не с треском, не с хлопком, а с тем мягким звуком, словно не желая тревожить больного.

Комната сразу стала огромной. Пустой. Камин трещал, но жар не доходил до меня. Огонь был за стеклом, за решёткой, за расстоянием. Как всё в моей жизни теперь.

Я подтянула колени к груди. Халат был мягким, тёплым, но я дрожала. Дрожала не от холода. От того, что внутри меня что-то только что умерло — тихо, без криков, без свидетелей. Что-то, что я носила всю жизнь и называла семьёй.

Я закуталась плотнее, сжала пальцы на коленях и закрыла глаза.

Это сон. Просто сон.

Сейчас дверь откроется. Кто-нибудь скажет, что герцог уехал. Что никакого предложения не было. Что меня ждёт комната наверху, маленькая, без окон, и жизнь, которую я испортила своей гордостью.

Я бы почти обрадовалась этому. Потому что это хотя бы известное будущее. А то, что ждет меня, — сплошная неизвестность.

Почему?

Почему герцог решил выбрать именно меня? Почему настоял на свадьбе без помолвки?

Я почувствовала, как меня просто отключает. Я пыталась открыть глаза, но не смогла, понимая, что погружаюсь в темноту. Я не знала, что это было. Обморок от нервов или просто усталость от эмоционального перегруза. Или мое тело сказало: «Всё, достаточно. Больше ты не вынесешь!».

Мне снилась подготовка к свадьбе, веселая беготня по дому. Отец ругался с мамой из-за счетов.

«Это сплошное разорение!» — кричал он, ударяя кулаком об стол. — «И ладно бы что-то дельное! Но нет! Какие-то кружавчики!».

«А что ты хотел, Ричард! Ты хотел в высшее общество! А это дорого! Свадьба должна быть достойной, так что кружево мы берем лучшее», — возмущалась мама.

Он всегда экономил на всем. Считал каждую копейку. Хотя по праву считался одним из богатейших людей столицы.

Сквозь тяжелый сон я вдруг услышала короткий металлический щелчок. Прямо возле уха.

Клац… Клац…

Что-то мягкое коснулось моей щеки, словно погладило ее.

Я машинально убрала это.

На ладонь упало что-то мягкое.

Я еще не понимала, что это.

С трудом разлепив глаза, я посмотрела.

...

Волосы.

Мои волосы.

Я смотрела на длинную светлую прядь, лежащую у меня на ладони, и не понимала, что происходит.

Мозг отказывался связывать её со мной. Это были просто волосы. Чужие. Мёртвые. Тонкие, как нити паутины, они лежали на моей коже, не шевелясь. Я провела по ним подушечкой большого пальца — холодные, гладкие, безжизненные.

Где-то совсем рядом снова раздалось тихое:

Клац.

Я резко вскинула голову.

Перед зеркалом стояла Миранда.

В руках она держала большие портновские ножницы — те самые, которыми модистки кроили ткань для наших платьев. Лезвия были длинными, с тупыми концами, но острая кромка у основания блестела, как рыбья чешуя. На металле отражалось пламя свечей, дрожащее и кривое.

А у её ног на полу… лежали мои волосы.

Длинные. Светлые. Те самые, которыми мама всегда хвасталась перед гостями. Которые служанки расчесывали по полчаса перед каждым балом, вплетая в них жемчужные нити и ленты. Которые Элерс однажды, в саду, наклонившись к моему уху, назвал шёлком.

Они валялись на паркете беспорядочной кучей. Словно мусор. Словно кто-то вытряхнул содержимое мусорного ведра прямо посреди комнаты, и эта куча ещё дышала запахом розовой воды и лавандового масла, которым их пропитывали каждую ночь.

Миранда посмотрела на меня и вдруг звонко рассмеялась.

— Наконец-то проснулась, сестричка-истеричка!

Я машинально коснулась головы.

Пальцы провалились в пустоту.

Локон, который всегда ложился мне на плечо, исчез. Виски были неровно обрезаны. С одной стороны волосы едва касались подбородка, с другой торчали рваными прядями, цепляясь за кожу, как когти. Я провела рукой по затылку — там, где раньше была тяжёлая, тёплая масса, теперь ощущалась голая кожа, холодная и липкая от пота.

Я резко вскочила. Стул за моей спиной опрокинулся с глухим стуком, и я даже не почувствовала, как больно ударилась плечом о край стола. Я бросилась к зеркалу и едва не закричала от ужаса.

Неровно остриженные волосы торчали клочьями. С одной стороны они едва касались подбородка, с другой были обрезаны почти под самое ухо. Казалось, меня не стригли. Меня кромсали.

Я машинально коснулась рваных прядей.

Герцог... Сердце болезненно сжалось.

Он увидит меня такой.

Еще несколько минут назад я боялась, что предложение окажется жестокой шуткой.

Теперь мне вдруг стало страшно, что оно было настоящим. Потому что какая женщина войдет к герцогу с такой прической? Какая герцогиня может выглядеть так жалко? Мне захотелось спрятаться. Закрыть лицо руками. Исчезнуть раньше, чем он увидит, во что меня превратили.

Позади меня Миранда ухохатывалась от смеха.

— Зачем?.. — мой голос сорвался на хрип. — Зачем ты это сделала?!

Миранда беспечно пожала плечами. Её голубое платье — то самое, в котором она стояла у алтаря, пока меня тащили прочь, — теперь было идеально отглажено. На шее блестела мамина жемчужная нить. Та, которую мать снимала с собственной шеи только по большим праздникам.

— Как зачем?

Она подняла ножницы и лениво покрутила их в пальцах. Лезвия снова щёлкнули.

Клац.

Звук был сухим, металлическим, и от него у меня по позвоночнику пробежал холод.

— Ради своего будущего.

Она улыбалась. Спокойно. Почти счастливо. Так улыбаются дети, когда находят в саду потерянную монету.

— Теперь ты уже точно ни на что не сможешь претендовать.

Я смотрела на неё, не понимая. Тошнота поднималась откуда-то из желудка, тяжёлая, горячая, с привкусом желчи. Я сглотнула, но это не помогло.

Она рассмеялась ещё громче. Звук отскочил от каменных стен комнаты, и вдруг мне показалось, что смеётся не одна Миранда, а десяток таких же, как она, — красивых, изысканных, уверенных в своей правоте.

— Ну правда, Ирьяна. Неужели ты думаешь, что после сегодняшнего хоть кто-нибудь захочет взять в жёны женщину, которую сначала бросили у алтаря, а потом ещё и остригли?

Сестра демонстративно окинула меня взглядом — сверху вниз, медленно, оценивая свою работу.

— Какая причёска... Очень идёт опозоренным невестам. Да, сестричка-истеричка?

Я почувствовала, как к горлу подступает тошнота. Настоящая, физическая. Я сделала шаг вперёд, и пол качнулся под ногами. Пришлось ухватиться за край стола, чтобы не упасть. Пальцы сжались на дереве так сильно, что ногти хрустнули.

— Ты...

— Что — я?

Миранда сделала ещё шаг. Теперь между нами было меньше расстояния, чем нужно для приличия. Я чувствовала запах её духов — те же, что и у матери. Роза, мускус, что-то сладкое, почти приторное. От этого запаха меня затошнило ещё сильнее.

— Я всего лишь помогла судьбе. Разве не так?

Она кончиком туфельки — маленькой, атласной, с серебряной пряжкой — оттолкнула лежащую на полу прядь. Волосы зашевелились, как живые, и снова замерли.

— Теперь оба приданых достанутся мне. А потом ещё и наследство.

Я нахмурилась. В голове, затуманенной болью и шоком, медленно, как сквозь вату, пробивался смысл её слов.

Она улыбнулась ещё шире.

— И моё. И твоё. Отец ведь не станет тратить деньги на ту, которая никому не нужна?

Она весело развела руками, и ножницы в её пальцах блеснули снова.

— Зачем? Чтобы потом какой-нибудь крестьянин получил вместе с тобой целое состояние? Папа не позволит. Так и быть, мешочек монет кинет. С вас хватит!

Она даже фыркнула, и в этом звуке было столько презрения, что мне захотелось ударить её. Замахнуться и ударить так, чтобы она замолчала навсегда. Но руки не слушались. Они всё ещё сжимали край стола, и я чувствовала, как дерево впивается в ладони, оставляя занозы.

— Нет уж. Приданое нужно приличным людям. А не жалким нищим.

Она задумалась, словно действительно пыталась подобрать мне подходящую судьбу. Палец постучал по губам — жест, который я видела у неё тысячу раз, когда она выбирала ленту к платью или сорт слив на завтрак.

— Хотя... Крестьянин... Нет. Даже крестьянин любит красивую жену. Даже ему придётся долго думать, прежде чем жениться на тебе!

Она снова рассмеялась. На этот раз смех был короче, суше.

— Может быть, какой-нибудь вдовец с шестью детьми. Или старик, которому нужна бесплатная работница.

Она мечтательно прикрыла глаза, и на её лице появилось выражение, которое я видела только тогда, когда она читала дешёвые романы про несчастных девушек.

— Будешь вставать затемно. Доить коров. Чистить хлев. Вечно пахнуть сеном и навозом.

Она открыла глаза и посмотрела на меня. В её взгляде не было злобы. Было что-то хуже — любопытство. Ей было интересно, расплачусь ли я или нет?

— Представляешь? По двору бегает десяток ребятишек. Один висит у тебя на юбке. Другой орёт. Третий ревет в колыбели. Четвёртый уже тащит в рот грязь.

Она снова посмотрела на меня — на мои голые виски, на рваные пряди, на красную полосу от пощёчины, которая к этому времени уже начала синеть.

— А я...

Она медленно провела ладонью по своему идеально уложенному локону. Волосы были тяжёлыми, блестящими, живыми. Они ловили свет свечей, и мне на секунду показалось, что это мои волосы — те, которые час назад лежали на её плечах, пока я стояла у алтаря и ждала, когда Элерс скажет своё «да».

— Я буду проезжать мимо в роскошной карете. Граф будет сидеть рядом. Лакеи будут позади… А ты будешь бежать за каретой: «Сестричка! Дай монетку! Нам кушать не на что!»

Она наклонилась совсем близко. Я чувствовала её дыхание на своей щеке — тёплое, пахнущее мятой.

— И я сделаю вид, что не узнаю тебя. Негоже графине знаться с крестьянками!

Её голос упал до шёпота, и в этом шёпоте было что-то интимное, почти нежное.

— Потому что иметь такую сестру будет ужасно стыдно.

Она тихо засмеялась. Потом подняла с пола длинную светлую прядь. Покрутила её между пальцами — лениво, задумчиво, как ребёнок, играющий с лентой.

И выпустила.

Волосы медленно опустились к остальным. Мягко, беззвучно, как пух.

Я больше не слышала ее смех. Я смотрела на свое отражение.

Если герцог действительно хотел взять меня в жены, теперь он передумает.

И, наверное… Я не смогу его за это осуждать.

Дверь распахнулась и ударилась о стену, оставив след от ручки на обоях.

Мать влетела в комнату так, будто за ней гнались.

Порог она переступила с размаху, на ходу распахивая рот, чтобы выкрикнуть очередное распоряжение — про зелья, про горничных, про прическу. Но слова застряли у неё в горле, когда она взглянула на меня.

Она замерла, словно не веря своим глазам.

Её взгляд — тот самый, оценивающий, деловитый, которым она осматривала бракованный товар на складе — скользнул по полу. По длинным светлым прядям, рассыпанным между ножками пуфика, словно кто-то выронил связку дорогого шёлка. По ножницам в руках Миранды. По моему отражению в зеркале — с голыми висками, с рваными прядями, прилипшими к потной щеке.

Мать побледнела. Не постепенно — сразу, словно из неё выкачали всю кровь.

Я стояла неподвижно. Кожа головы была странной — оголённой, чужой. Воздух в комнате касался её напрямую, без привычной тяжести волос, и от этого ощущения меня знобило до дрожи в коленях. Каждая прядь, которую Миранда отрезала, унесла с собой немного тепла. Теперь мне было холодно там, где раньше было тепло. Там, где Элерс когда-то зарывался пальцами, шепча, что мои волосы пахнут весной.

Весна кончилась.

— Мамочка! — Миранда обернулась, и голос её звенел весело, по-детски. Она подпрыгнула на носках, словно показывала новый рисунок. — Ну как? Правда, ей идёт? Причёска опозоренной невесты!

Она хихикнула. Звук был тонкий, острый, как лезвие ножниц.

Мать не ответила сразу. Я видела, как дрогнули её губы — не от ужаса за меня, нет. От страха за что-то другое. За что-то, что она ещё не успела понять, но уже почувствовала нутром, как старый торговец чувствует фальшивую монету в кошельке.

Потом она шагнула вперёд и впервые ударила Миранду.

Резко. Размашисто. Удар пришёлся сбоку — широкий, хлёсткий, от которого у Миранды дёрнулась голова. Ножницы вылетели из её пальцев, звякнули о паркет, отскочили к стене и замерли, поблёскивая в полумраке.

Лезвие полоснуло матери по ладони. Тонко. Аккуратно. На белой коже сразу набухла кровь — густая, тёмная, она проступила медленно, словно нехотя. Капля повисла на сгибе пальца и сорвалась на ковёр, оставив крошечное круглое пятно.

Мать даже не посмотрела на порез.

— Что... ты... наделала?! — голос её сорвался на крик, но крик был не от гнева. От паники. От той самой паники, с которой она будила отца ночью, когда ей снилось, что один из наших кораблей пошёл ко дну.

Служанка ахнула — коротко, испуганно — и бросилась за платком. Мать машинально сжала ладонь в кулак, но крови словно не замечала. Её глаза были прикованы к Миранде.

— Мам, ты что?! — Сестра прижала руку к щеке, и в голосе её было больше обиды, чем страха. — Больно же!

Мать схватила её за волосы.

Не за локон, не за прядь — за самые корни, так, что кожа на виске натянулась. Миранда вскрикнула — коротко, тонко, как раненая птица.

— Пусти! Мам! Пусти!

Она дёрнулась, попыталась вывернуться, но мать держала железно. Пальцы, которые минуту назад гладили меня по голове, вцепились в Миранду с той же силой, с какой отец тащил меня прочь от алтаря.

Мать наклонилась к самому её лицу. Так близко, что их носы почти соприкоснулись. И прошипела — тихо, так тихо, что я услышала только потому, что в комнате стало нечем дышать.

— Пока ты развлекалась... к Ирьяне посватался герцог.

Миранда замерла.

Буквально. Тело её окаменело, рука, которой она пыталась отцепить мать от своих волос, повисла в воздухе.

— Что?..

— Герцог Олвинд Арундел! — Мать почти выплюнула это имя, словно оно жгло ей рот. — Он сделал предложение твоей сестре! Сегодня! При всех! А ты остригла ее, маленькая гадина! Ты всё испортила!

Пальцы матери медленно разжались. Прядь Мирандиных волос — золотых, тяжёлых, напомаженных — скользнула между её пальцев и упала сестре на плечо.

Миранда не двигалась.

Она смотрела на мать. Потом на меня — на моё голое темя, на красную полосу от пощёчины, на халат, съехавший с плеча. Потом снова на мать.

Я видела, как у неё в голове рушится сегодняшний день. Каждая его минута. Каждое триумфальное мгновение у алтаря, когда Элерс произнёс её имя. Каждое сладкое «да», которое она уже почти успела произнести в своём воображении. Всё это трескалось, сыпалось, как сухая штукатурка со стены.

— Герцог?.. — переспросила она. Голос был тоньше нити.

— Да! — Мать снова сорвалась. Кровь с её ладони капнула на паркет — ещё одна тёмная монета. — А ты... ты... Посмотри, что ты с ней сделала!

Миранда медленно перевела взгляд на пол. На мои волосы, рассыпанные между ними, как оброненное богатство.

Её лицо стало белым. Очень белым. Белее, чем моё свадебное платье до того, как я облила его вином.

Мне показалось, сейчас она заплачет. Я даже приготовилась — собрала внутри себя то самое тёмное, холодное удовлетворение, которое должно было хлынуть мне в грудь при виде её слёз. Я ждала его, как ждут глотка воды.

Но вместо этого...

Она улыбнулась.

Странно. Криво. Углом рта, в котором ещё минуту назад дрожала обида. Почти нежно — так улыбаются, когда жалеют того, кому собираются сказать что-то очень плохое.

Посмотрела прямо мне в глаза.

— Что ж... — тихо произнесла она. Голос её вдруг стал другим — ровным, без детских капризных ноток. Взрослым. — Поздравляю, сестричка.

Пауза. Совсем короткая. Я успела вдохнуть — и воздух показался колючим.

И потом — очень спокойно, почти буднично, словно сообщала, что на завтрак подают овсянку:

— Жаль, что ты многого о нём не знаешь. Я хочу видеть твое лицо в тот момент, когда ты поймешь, почему он на тебе женился!

Она развернулась. Её голубое платье прошелестело по полу, задевая мои отрезанные волосы. Она не обернулась. Не посмотрела на мать, которая всё ещё стояла с окровавленной рукой, с разинутым ртом.

Просто вышла.

Дверь закрылась за ней с громким истеричным хлопком.

В комнате повисла тишина. Густая. Звенящая. В ушах у меня стучало — не сердце, нет. Что-то другое. Что-то, что я не могла назвать. Слова Миранды прилипли к мыслям. “Ты многого о нём не знаешь!”

Что она имела в виду?

Что он болен? Что у него уже есть жена, спрятанная в северном крыле замка, с которой он не разведён, но не до конца? Что он берёт меня не из жалости и не из расчёта, а для чего-то совсем другого — тёмного, о чём приличным девушкам не говорят даже шёпотом?

Я не знала. И это незнание было хуже любого ответа.

Мать медленно опустилась на колени. Колени её ударились о паркет с глухим стуком, но она не заметила. Подняла с пола длинную прядь моих волос. Пальцы её задрожали. Она сжала прядь, как сжимают руку умирающего.

— О боги... — прошептала она. Голос её был чужим. Тонким, старческим. — Что мы скажем герцогу?..

Она беспомощно посмотрела на служанок. Те стояли вдоль стены, прижавшись друг к другу, как испуганные овцы. Одна из них — Лидия, та, что утром плела мне косу, — тихонько плакала, зажав рот рукавом.

— Быстро! — Мать рывком поднялась, пошатнулась, ухватилась за край стола. — За хозяином! Немедленно!

Служанка — не Лидия, другая, помоложе, с веснушками на носу — сорвалась с места и вылетела в коридор так быстро, что за ней завихрился воздух.

Мать продолжала смотреть на мои волосы. На прядь в своей окровавленной руке. Кровь с её ладони уже впиталась в волосы, окрасила их у корней в тёмно-ржавый цвет.

Она держала эту прядь так, словно в ней был написан смертный приговор — не мне, а всей семье. Всему тому, ради чего она десять лет льстила, училась этикету, покупала дорогие платья и звала в дом гостей, которых ненавидела. И которые презирали ее.

“Зачем ты зовешь их в гости? Ты же видишь, как эти аристократические курицы потешаются над нами!”, — ворчал отец. — “Они нас ни во что не ставят! Они так и называют нас! Лавочники!”

“Я мечтаю, чтобы наши девочки получили титулы!”, — вспомнила я слова матери, когда служанки убирали стол после чаепития, когда гости уже разъехались. — “Даже если мне придется лично обхаживать каждую курицу с титулом и терпеть насмешки над моим вкусом! К тому же половина из них живет в долг! У них столько долгов, что страшно думать об этом! А у нас есть деньги!”

“Жаль, что просто нельзя прийти к королю и купить титул!”, — ворчал отец.

“Нам нужен не просто титул. Нам нужна древняя кровь!” — заметила мать, видя, как служанки проносят мимо нее недоеденные пирожные.

Эта картинка до сих пор стояла перед моими глазами. Словно это было не год назад, а вчера.

Через несколько секунд дверь распахнулась.

Отец влетел в комнату — запыхавшийся, с расстёгнутым воротником камзола, с выбившейся прядью седых волос. Он увидел пол. Волосы. Меня — в халате, с голой головой, с красной щекой.

И застыл.

— Это... — хрипло произнёс он. Голос его сел, словно он проглотил горсть песка. — Что... это такое?..

Он медленно, почти неохотно, опустился на корточки. Поднял с пола одну из прядей. Она свисала между его толстыми пальцами, как оборванная лента от подарка, который разбился по дороге.

Я смотрела на него и думала: он не видит меня. Он видит только то, что волосы — это тоже актив. Ещё один предмет, который можно оценить, продать, обменять. И сейчас этот актив испортили.

— Я отвлеклась буквально на минуту проверить, как там платье! — задыхалась от волнения мама. — Прихожу, а тут такое… Это… Это Миранда…

— Я сейчас своими руками сверну ей шею! — зарычал отец, а его глаза налились кровью.

— Нет! — вцепилась в него мать. — Постой, Ричард. Если сейчас герцог откажется от невесты… А он вправе отказаться… То Миранда станет женой графа. Граф, конечно, не герцог, но тоже неплохо. Так что пока не трогай ее…

Она погладила отца по груди, а потом отстранилась и сделала несколько шагов по комнате.

— Может... парик?.. — прошептала мать. Она привалилась к стене, и я видела, как её спина оставляет на обоях влажный след — она потела, несмотря на холод в комнате. — О, боги... Срочно парик...

— Лучший! — Отец резко поднялся, и в голосе его снова прорезался тот самый Ричард Бельвиль — торговец, который умеет решать вопросы. — Немедленно отправить человека в город! Пусть перевернёт все лавки! Все мастерские! Мне всё равно, сколько это будет стоить! Скажи, что Бельвиль платит тройную цену! Скажи, что я лично приеду и...

Он осёкся. Потому что сказать было нечего. Что он сделает? Приедет и будет угрожать парикмахерам? Это работало с поставщиками ниток. Но не с теми, кто обслуживает аристократов и пользуется особым расположением за удачно подобранный стиль.

— Это какой-то дурной сон, Ричард... — Мать всхлипнула, вцепилась ему в рукав. Ткань камзола сморщилась под её пальцами. — Это просто дурной сон... Сейчас проснёмся...

Служанки уже суетились — торопливо расправляли платье, которое удалось очистить так, что издали пятно было незаметно. Кто-то принёс ленты, кто-то перебирал украшения из шкатулки, которую мать, видимо, велела принести ещё до того, как вошла и увидела пол.

Кто-то побежал за швеей. Кто-то — за парикмахером и париком. В комнате началась та самая паника, которую я уже видела внизу, в зале.

Я сидела неподвижно. Халат лип к спине, влажный от пота. Голова была лёгкой, пустой, как тыква, из которой выскребли всё содержимое. И вдруг я поняла — тихо, без удивления, как понимают то, что давно знали.

Они снова спасали не меня.

Они спасали встречу с герцогом.

Встречу, от которой зависело всё. Титул. Место в свете. Те самые золочёные ворота, к которым они ползли двадцать лет, оставляя за собой обглоданные кости конкурентов.

Именно поэтому, когда в дверь неожиданно постучали, мать побелела ещё сильнее, если это вообще было возможно.

— Не открывать, — прошептала она. Голос её был сухой, наполненный паникой. — Никому... Пока не принесут парик… Мы не должны показывать ее в таком виде… Парик еще не приехал…

Стук повторился. На этот раз настойчивее. Три коротких удара — ровных, размеренных, без тени нетерпения. Так стучит человек, который знает, что ему откроют, потому что ему всегда открывают.

Отец дёрнулся, словно его ударили. Мать прижала окровавленную ладонь к груди — не к сердцу, а к тому месту, где у неё висела тяжёлая золотая цепь, её главная гордость.

— Кто там? — прошипел отец, не скрывая раздражения.

— Его сиятельство хочет видеть свою невесту, — произнес голос, от которого я вздрогнула.

— Не открывай, умоляю! — шептала мать, закрывая рот рукой. — Скажи… Скажи, что она не готова… Что она… эм… переодевается… Придумай что-нибудь, Ричард!

— Эм… Она как раз переодевается… Передайте его сиятельству, что невеста пока… эм… готовится… — произнес отец, а на его висках выступила испарина.

Мать молча кивала каждому его слову, а ее губы что-то шептали, словно подсказывая.

— Хорошо, передам… — сообщил голос, а шаги удалились.

Отец стоял посреди комнаты, и я впервые поняла, как выглядит человек, у которого земля уходит из-под ног.

Его ботинки — дорогие, из мягкой кожи, с серебряными пряжками — казались вросшими в паркет. Плечи, которые обычно держал расправленными, словно на них лежала невидимая мантия власти, опустились. Руки висели плетьми, и только пальцы правой судорожно прядь моих волос.

Светлая, длинная, с запекшимся на конце тёмным пятном. Кровь матери. Она впиталась в ткань, проступила ржавыми разводами на белой манжете его рубашки — той самой, которую он надевал только на самые важные встречи. Сейчас на ней красовалось бурое пятно, и отец смотрел на него так, словно это была не кровь, а чернильная клякса на векселе.

Он разжал руку.

Прядь упала на пол.

Мать дёрнулась так, словно кто-то уронил шкаф. Плечи её вздрогнули. Губы разжались, и из горла вырвался звук — не крик, не всхлип, а что-то среднее, протяжное и жалкое, как у побитой дворняги.

— Ричард… — просипела она. Голос был чужим.

— Молчать.

Он не повысил голос. Не посмотрел на неё. Просто произнёс это слово — тихо, почти ласково, и от этого ласкового тона мне стало страшнее, чем от его криков в соборе. Мать замолчала. Послушно. Как служанка. Как та, кого ударили и научили не перечить.

Отец сделал шаг к двери. Потом ещё один. Медленно, словно каждый шаг давался ему с трудом, словно пол под ним превратился в болото.

— Стой! — Мать рванулась к нему, схватила за рукав. Пальцы её впились в ткань так, что костяшки побелели. — Ты с ума сошёл! Её нельзя показывать в таком виде! Быстро, надо что-то придумать. Как-то это прикрыть…

Она обвела комнату взглядом, и я увидела, как её глаза мечутся от предмета к предмету, цепляясь за каждую мелочь, ища спасения. Служанки замерли у стен, прижавшись друг к другу, и мать начала тыкать в них пальцем, словно в мишени.

— Ленты! — выкрикнула она. — Принесите ленты! Широкие!

— Нет, госпожа, ленты не помогут… — начала одна из служанок, та, что постарше, с седой прядью у виска. Голос её дрожал.

— Тогда цветы! — Мать уже не слушала. — Цветы! Крупные! Розы! Пионы!

— Какие цветы, госпожа? Они все ушли на украшение зала!

— Диадему! — Мать повернулась к шкатулке на столике. — Диадему с камнями! Ту, что с сапфирами! Мою из шкатулки.

— Она закроет только половину…

На мгновенье в матери проснулось здравомыслие. Она посмотрела на меня и поняла, что диадема не спасёт.

— Ничего она не закроет! — Мать схватилась за волосы. Я увидела, как у неё дёргается веко — мелко, часто, как у больной. — Кружево! Принесите кружево! Чёрное! Плотное!

— Чёрное нельзя, госпожа, это траурный цвет…

— Белое! Белое кружево! Любое! Что найдёте! Шляпку! — Мать повернулась ко мне, и в её глазах мелькнула надежда. — Шляпку с вуалью! Густой вуалью!

— У нас нет шляпки, госпожа…

— Срочно купить! Отправить человека в город!

— Не успеем, госпожа, лавки уже закрыты…

Кто-то из служанок — та, что помоложе, с веснушками — робко подняла руку, словно на уроке.

— Может… чепец? — прошептала она. — Старомодный? С оборками? У меня есть…

Мать повернулась к ней так резко, что я испугалась, что она сейчас ударит и её.

— Она не бабка! — прошипела мать. — Ей девятнадцать лет! Ты хочешь, чтобы мы опозорились окончательно!

Швея, та, что ещё час назад кроила ткань для моего платья, шагнула вперёд. В руках она держала иголку — тонкую, серебряную, с ниткой, продетой в ушко. Я увидела, как нитка дрожит в такт её рукам.

— Можно нарастить… — начала она неуверенно. — Локонами… Сначала их склеить. Дождаться, когда клей высохнет и пришить… к ее волосам… Я так уже один раз делала для одной старой баронессы…

— Чем?! — Мать захохотала. Коротко. Зло. — Нитками? И как это будет выглядеть?

— Я… я не знаю, госпожа…

— Тогда молчи! — Мать отвернулась от неё и снова начала метаться по комнате. — Парик! Нужен парик! Лучший! Самый дорогой! Где этот парик?!

Отец стоял у двери и смотрел на всё это. Не двигался. Не говорил. Только его пальцы сжимались и разжимались, словно он пытался удержать что-то невидимое. Я знала, что означает этот жест. Он всегда так делал, когда упускал выгоду, когда деньги утекали у него из пальцев, а выгодный контракт забирали конкуренты.

Я сидела на пуфике перед зеркалом. В халате. С голой головой. С распухшей щекой, которая горела так, словно к ней приложили раскалённое железо.

Я смотрела на них — на мать, на отца, на служанок — и понимала.

Они даже сейчас… не спасали меня.

Никто не спросил, больно ли мне. Никто не спросил, как я себя чувствую. Никто не предложил одеяла, утешения. Зато трое одновременно спрашивали, можно ли скрыть волосы. Можно ли замотать голову. Можно ли обмануть герцога? Хотя бы на время свадьбы!

Я сжала пальцы на коленях. Ногти впились в ткань халата, и я почувствовала, как под ней — кожа, живая, тёплая, моя. Хотя бы это было моим. Хотя бы это никто не мог отнять.

Хаос нарастал. Голоса сливались в единый гул, как жужжание пчёл в улье, который кто-то ударил палкой. Мать выкрикивала распоряжения, служанки суетились, отец молчал у двери, и всё это кружилось вокруг меня, как водоворот, затягивающий на дно.

— Парик! Ленты! Быстрее!

— Где швея? Принесите ткань! Замотаем голову!

— Позовите парикмахера! Может, он что-то придумает!

— Мадам… Я тут бессилен, надо сказать… Эм… Можно попробовать завить… Но сбоку даже завивать нечего… Можно попробовать зачес… Но тут зачесывать нечего… — слышала я голос парикмахера, которого вызвали для создания у меня на голове модной свадебной прически.

— Нет времени! Нет времени! Нет времени!

И вдруг — стук. Три коротких удара в дверь. Ровных. Размеренных. Без тени нетерпения.

Все замерли.

Полностью.

Мать застыла с поднятой рукой, в которой она сжимала кружевную ленту. Служанки перестали дышать. Отец медленно, очень медленно повернул голову к двери.

Тишина.

Такая густая, что я услышала, как где-то в коридоре тикают часы. Как одна из служанок всхлипнула и тут же зажала рот ладонью. Как моё собственное сердце стучит в груди — громко, часто, так, что, казалось, его должны слышать все.

— Не открывать! — прошептала мать. Голос её был сухим, как шелест осенних листьев. — Скажи… скажи, что она… Я не знаю…

— Скажи, что ей дурно! — подсказывала одна из служанок.

— Нет! Скажи, что она эм… молится богам об удачном браке! — предложила другая.

— Нет! Что примеряет платье! — Мать схватилась за голову. — Что угодно! Только не герцог! Только не сейчас!

— Я хочу видеть свою невесту, — послышался голос герцога, а вся комната притихла. Мать сложила руки на груди в молитве богам. Впервые за все время она едва не заплакала.

Отец не двигался. Он смотрел на дверь, как на приговор. Потом медленно, словно во сне, сделал шаг к ней. Положил руку на ручку — холодную, бронзовую, с львиной головой.

— Ваше сиятельство… — начал он, не открывая. Голос вышел сиплым, чужим. Он кашлянул, сглотнул, попытался снова. — Леди Ирьяна… немного нездорова. Слишком много волнений… Вы понимаете…

За дверью было тихо.

Так тихо, что я услышала, как мать дышит — часто, поверхностно, как загнанная лошадь. Как отец сглатывает — громко, судорожно. Как где-то в коридоре скрипнула половица.

— Откройте дверь, мистер Бельвиль.

Голос.

Спокойный. Ровный. Без угрозы. Без приказа. Просто констатация.

Отец замер. Рука его на ручке дрожала — мелко, часто, так, что бронзовая львиная голова звякнула о металл.

— Конечно… конечно, ваше сиятельство… — прошептал он.

Он повернул ручку.

Мать издала звук — тихий, почти звериный, как у животного, которое понимает, что сейчас будет больно.

— Ричард… Умоляю… Не надо… Не губи нас… Не открывай… Прошу тебя…

Я знала, что сейчас все закончится. Я знала, что герцогу достаточно одного взгляда, чтобы понять, что в том виде, в котором я есть, вести меня под венец — это позор для любого рода.

Я мысленно готовила себя к жестоким словам, к отказу, к красноречивому взгляду, в котором читается без намеков: «Ни за что!». Но в то же время в сердце горел малюсенький огонек надежды. А вдруг он и правда согласится?

Но было поздно.

Дверь открылась.

Не широко. Сначала только на ладонь. В щель вошёл холодный воздух из коридора — сквозной, пронизывающий. Он скользнул по полу, холодный, как лёд, коснулся моих босых ступней, пробрался под край халата, и я вздрогнула. Крепче сжала ткань на груди, словно это могло меня защитить.

Потом дверь распахнулась полностью.

Я не сразу подняла взгляд.

Сначала увидела его сапоги. Чёрные. Начищенные до такого блеска, что в них отражались свечи — дрожащие, живые огоньки, которые казались единственными тёплыми вещами в этой комнате. На одном носке лежала тонкая полоска света из окна, острая, как лезвие ножа.

Потом край тёмного камзола. Ткань — плотная, дорогая, с тонкой вышивкой по борту, которую я не сразу разглядела. Перчатки. Чёрные. Из мягкой кожи. И руки — лежащие спокойно вдоль тела.

Слишком спокойно для комнаты, где всё было разрушено. Где мать задыхалась от паники, где отец дрожал, как лист на ветру, где я сидела с обритой головой и распухшей щекой.

Я почувствовала, как мать судорожно втянула воздух. Звук был резким, хриплым, словно она собралась умереть прямо здесь и прямо сейчас.

— Ваше сиятельство… — отец попытался улыбнуться. Уголками губ. Криво. Жалко. — Мы как раз…

Он не закончил.

Герцог вошёл в комнату.

Не дожидаясь приглашения. Не посмотрев на отца.

Просто переступил порог — медленно, уверенно, как человек, который знает, что ему принадлежат все комнаты, в которые он входит. И воздух в комнате изменился. Стал плотнее. Тяжелее. Как перед грозой, когда небо опускается так низко, что кажется — протяни руку, и коснёшься туч.

Он остановился посреди комнаты.

Его взгляд — зелёный, холодный, как лёд на озере зимой — скользнул по полу. По моим волосам, рассыпанным между ножками пуфика, как оброненное богатство. По ножницам, которые всё ещё лежали у стены, поблёскивая в полумраке. По матери, которая стояла с окровавленной рукой, прижатой к груди. По отцу, который не мог выдавить из себя ни слова.

Потом его взгляд остановился на мне.

Я не отвела глаз. Не потому что была храброй. Просто мне больше нечего было прятать.

— Кто?

Одно слово. Не громкое. Не резкое. Оно просто повисло в воздухе, тяжелее любого крика.

Мать всхлипнула — коротко, судорожно, словно подавилась собственным страхом.

Отец побагровел. Не от злости, нет. От того липкого, парализующего ужаса, который я видела у него лишь однажды, когда горел склад с шёлком и он понимал, что страховка не покроет и половины убытков. На его виске забилась жилка, тонкая и частая, как крыло пойманной мухи.

— Ваше сиятельство, уверяю вас, это досадная семейная… — начал он, и голос его предательски скользнул по фальшивой ноте.

— Кто? — повторил герцог.

Тише.

И от этого страшнее. Потому что в первом вопросе ещё можно было услышать хоть тень человеческого любопытства. Во втором было только требование информации, а не объяснений.

Отец открыл рот. Закрыл. Кадык дёрнулся под кожей, но звук так и не родился.

Мать шагнула вперёд, заслоняя собой пустоту между нами, словно могла своим телом, своим запахом розовой воды и пудры заполнить эту пропасть.

— Это случайность. Нелепая, ужасная случайность. Ирьяна была расстроена, Миранда тоже… Девочки поссорились… И Миранда случайно... Я повторяюсь, случайно...

Как только он услышал имя Миранда, герцог слегка изменился в лице. Мне показалось, что он на секунду замер, поймав себя на какой-то мысли.

Но это продлилось ровно долю секунды, и вот уже выражение его лица стало прежним.

Герцог продолжал посмотрел на отца и задержал на нем взгляд. Просто смотрел, и под этим взглядом отец медленно сдувался, словно из него выпускали воздух. Он становился маленьким и никчёмным, как торговец, умоляющий богатого джентльмена купить у него пару лепёшек, хотя прекрасно понимал, что эти лепёшки господину и даром не нужны.

— Я спрашиваю не о том, как вы собираетесь это назвать, миссис и мистер Бельвиль.

Мать замолчала. Рот её остался приоткрытым, губы дрожали, но слова больше не шли. Она впервые за весь день не знала, что сказать. Впервые её тщательно выстроенные фразы, её улыбки, её интонации разбились о стену, которую невозможно было обойти лестью или слезами.

Герцог медленно перевёл взгляд на меня.

И вот теперь я всё-таки подняла глаза.

Зря.

Лучше бы не поднимала. Лучше бы осталась в том безопасном неведении, где можно было сколько угодно притворяться, что ничего не происходит. Что я просто сижу на пуфике, а не нахожусь перед человеком, который держит в руках остатки моей жизни.

Потому что его лицо было совершенно спокойным.

Ни гнева. Ни отвращения. Ни жалости. Ни того голодного интереса, с которым гости в соборе разглядывали моё мокрое платье, представляя, как завтра будут рассказывать о позоре этих “лавошников”.

Только холодное, внимательное выражение человека, который складывает факты в правильном порядке. Который видит следствие и спокойно, без эмоций, вычисляет причину.

И почему-то именно это спокойствие ударило по мне сильнее всего. Сильнее пощёчин. Сильнее смеха зала. Сильнее предательства Элерса.

Я ждала, что он передумает. Скажет: «Простите, я ошибся. Я передумал».

Ведь сегодня жених уже ошибся сестрами. Почему бы второму жениху не ошибиться и невестой? Почему бы ему не увидеть во мне то, что видели все остальные: испорченный товар, проблему, позор?

Герцог сделал ещё шаг.

Теперь он стоял совсем близко. Настолько близко, что я почувствовала запах его одежды. Не духов. Не цветов. Ничего сладкого, ничего приторного, чем пахли все мужчины в этом доме, подражая новой моде.

От него пахло холодным воздухом, дорогой тканью и чем-то горьким и пряным. Запахом старого дерева, железа и зимней ночи. Запахом чего-то настоящего.

— Леди Ирьяна, — произнёс он.

От собственного имени у меня дрогнули пальцы.

Не «девочка». Не «доченька». Не «бедняжка». Не «истеричка». Не «мерзавка».

Леди Ирьяна.

Так, словно всё ещё помнил, кто я. Так, словно волосы, платье, кровь, пощёчины и чужие взгляды не смогли стереть меня до конца. Так, словно я всё ещё была человеком, а не вещью, которую можно выбросить или заменить.

— Что произошло в этой комнате?

Я смотрела на него. А потом почему-то — на родителей.

Мать застыла у стены, прижав окровавленную руку к груди. Кровь уже подсохла, превратившись в тёмную корку, но она всё равно держала ладонь так, словно рана была свежей.

Отец смотрел на меня так, как смотрят на человека, который держит в руках заряженный пистолет и ещё не решил, стрелять или нет. В его глазах была мольба. Угроза. Страх. Всё смешалось в один грязный ком, и я видела этот ком ясно, как никогда раньше.

Я могла рассказать.

И всё. Комната бы рухнула окончательно. Отец бы набросился на мать. Мать бы начала кричать. Служанки бы заплакали. Начался бы новый виток хаоса, новый спектакль, в котором я снова была бы лишь декорацией.

Но она уже рухнула. Эта комната. Этот дом. Эта семья. В ней нечего было спасать.

Не было смысла называть имена, потому что имена здесь ничего не значили. Значили только поступки. А поступки моих родителей были написаны на их лицах, в их дрожащих руках, в их молчании.

Я вдруг очень ясно поняла: если я расскажу о подлости сестры, это ничего не изменит. Не вернёт мне волос. Не отменит позор у алтаря. Не сотрёт смех гостей. Не заставит отца стать отцом, а мать — матерью. Не сделает меня снова целой.

И герцог всё равно всё понял.

Он понял ещё до того, как спросил. Он увидел ножницы. Увидел прядь в руке отца. Увидел кровь на ладони матери.

Увидел мою голую голову и красную полосу на щеке. Ему не нужно было имя. Ему нужно было подтверждение. Подтверждение того, что я вижу то же, что и он.

— Это уже не имеет значения, — сказала я.

Мой голос прозвучал тихо. Сухо. Чужим голосом женщины, которая прожила этот день и почему-то ещё не умерла. Которая прошла через огонь, воду и медные трубы чужого презрения и вышла с другой стороны — другой. Не той, что входила.

Мать судорожно выдохнула. Отец тоже. Почти одновременно. Как будто я только что подписала им отсрочку. Как будто мое молчание было подарком, а не отказом играть по их правилам.

— Я просто полагаю, — произнесла мать, решив вмешаться. — Что Миранда… эм… приревновала. Обычно она так не поступает. Но сегодня… Она… Она очень перенервничала. Столько событий, столько всего….

Герцог не шелохнулся.

Только его глаза на мгновенье сузились.

— Приревновала, значит…

Я моргнула. Мне показалось, что он отвернулся, словно пытаясь что-то скрыть. Я не знала, что там творится внутри. Может, он думает, что мы все больные? Или то, что Миранда ревнует меня к графу? Боится, что какие-то чувства в нем еще остались? И она побоялась, что я посягну на ее жениха…

Герцог смотрел на меня. Я смотрела на него.

— Ко мне или к нему? — спросил герцог.

Впервые за весь этот день кто-то не требовал от меня быть удобной. Не требовал немедленно переодеваться. Не требовал не позорить семью. Не требовал замолчать. Не требовал благодарить. Не требовал улыбаться. Не требовал быть красивой, послушной, тихой, правильной.

Просто ждал ответа.

И от этого почему-то стало невозможно говорить. Горло сжалось. Внутри поднялась волна — не слёз, нет. Чего-то другого. Чего-то, что я давно похоронила под слоями воспитания, послушания и чужих ожиданий. Чего-то живого.

Я отвернулась первой. Не потому что испугалась. Потому что не могла вынести этого взгляда. Взгляда, который видел меня.

— Какая разница? — прошептала я. — Вы всё равно теперь можете отказаться.

Мать тихо ахнула. Звук был таким, словно её ударили.

Отец резко шагнул ко мне.

— Ирьяна!

В этом одном слове было всё. Угроза. Мольба. Приказ. Страх. Вся его жизнь, все его надежды, все его амбиции спрессовались в эти три слога.

— Не слушайте ее, господин герцог! — пролепетала мать, сложив руки на груди. — Она все еще в ужасе от случившегося. О, нервы. Вы же знаете, какие девушки нервные и впечатлительные!

— Ирьяна! Думай, что говоришь! — прокашлялся отец со всей строгостью.

Я даже не повернула головы.

Впервые в жизни их голоса ничего со мной не сделали. Они не вызвали ни страха, ни желания исправиться, ни привычной вины, ни дрожи в коленях, ни учащённого сердцебиения.

Пусто.

Как будто отец говорил не со мной. Как будто его слова предназначались кому-то другому — той девочке, которой я была вчера. Но той девочки больше не было. Она умерла у алтаря, вместе с белым платьем и верой в то, что любовь существует.

Герцог медленно повернулся к отцу.

— Ещё раз повысите на неё голос, и я сочту это личным оскорблением.

Отец побелел. Не постепенно — сразу. Кровь отлила от лица, оставив его серым, восковым, похожим на маску.

— Ваше сиятельство, я… Я просто сегодня весь на нервах и…

— Это не приглашение к разговору, — произнес герцог, а отец тут же закрыл рот, не закончив фразу.

Тишина стала такой плотной, что в ней можно было задохнуться.

Воздух казался вязким, тяжёлым, насыщенным невысказанным.

Мать сделала шаг назад и наткнулась на столик. Хрустальный графин звякнул. Вода внутри качнулась, поймала свет свечи и разбилась на дрожащие осколки. Никто не бросился его поправлять. Никто не вздрогнул. Все замерли, как мухи в янтаре.

Герцог снова посмотрел на меня.

— Я не отказываюсь.

Я не сразу поняла. Слова словно ударились о меня и упали рядом, не проникнув внутрь. Они были слишком простыми. Слишком невозможными. Слишком далёкими от той реальности, в которой я жила последние часы.

— Что?..

— Я сказал: я не отказываюсь.

Он произнёс это так просто, будто речь шла не обо мне. Не о моём распухшем лице, не о волосах на полу, не о позоре, который ещё полчаса назад был главным развлечением всего высшего света. Будто речь шла о чём-то само собой разумеющемся. О чём-то, что не требует объяснений.

— Но…

Я коснулась головы.

Пальцы снова провалились в пустоту. Это движение было унизительным. Детским. Беспомощным. Привычка, которая ещё не успела умереть, хотя то, к чему она относилась, уже было уничтожено.

Я тут же опустила руку, но поздно. Герцог увидел.

— Волосы отрастут, — сказал он.

Мать всхлипнула с облегчением. Звук был влажным, счастливым, полным надежды.

— Конечно! Конечно, ваше сиятельство! Мы найдём лучшего мастера, лучший парик, лучшие зелья для роста волос, я уже отдала распоряжения!

Герцог даже не повернул головы.

— Я говорил не с вами. Почему вы постоянно встреваете в диалог? — в его голосе я услышала нотку презрения.

Мать замерла с открытым ртом. Слово застряло у неё в горле, не долетев до губ. Она стояла, глядя на его спину, и в её глазах было столько растерянности, сколько я не видела за всю свою жизнь.

Она не понимала. Не могла понять. Как можно говорить с девушкой, у которой нет волос, вместо того чтобы говорить с теми, кто может это исправить? Как можно обращаться к жертве, а не к виновникам? Как можно видеть человека там, где она видела только проблему?

И снова тишина.

Та самая, после которой становится слышно всё: треск свечей, чужое дыхание, далёкий гул голосов внизу, где гости всё ещё ждали новую свадьбу и, наверное, уже делали ставки, состоится ли она.

Где моя репутация уже была растоптана, где моё имя уже стало синонимом позора. Где никто не верил, что я ещё могу быть чьей-то невестой.

Герцог поднял прядь волос с пола и опустил ее на стол.

Не бросил. Положил. Аккуратно, как кладут письмо с дурной вестью. Как кладут вещь, которая имеет значение. Которая важна.

Потом снял перчатку.

Медленно. Я смотрела на его пальцы. Длинные. Сильные. На запястье мелькнул край старого шрама — тонкий, почти незаметный, будто кто-то когда-то провёл по коже острым пером. Шрам был белым, гладким, давно зажившим. Но он был. Герцог тут же опустил рукав, и шрам исчез. Спрятался. Как и многое другое в этом человеке.

Он протянул руку.

Не к моему лицу. Не к волосам. Не к плечу, чтобы поддержать. Не к подбородку, чтобы поднять мой взгляд.

К моей руке.

Я не сразу поняла, что он ждёт. Потом медленно подняла ладонь.

Моя рука дрожала. Не от страха. От чего-то другого. От того, что я не знала, как принимать то, что мне предлагали.

Он взял её осторожно. Так осторожно, словно я была не женщиной, а тонким фарфором, треснувшим от неумелого прикосновения. Его пальцы были тёплыми. Сухими. Живыми.

И вдруг я вспомнила Элерса.

Как он разжал пальцы у алтаря. Как моя ладонь осталась висеть в воздухе. Никому не нужная. Пустая. Холодная.

Теперь мою руку держали.

Не нежно. Не ласково. Но крепко. Уверенно. Так, словно эта рука принадлежала ему. Так, словно он имел право её держать. И это право было не украдено, не выпрошено, не куплено.

— Вы можете отказаться, леди Ирьяна, — сказал герцог.

В комнате что-то оборвалось. Невидимая нить, которая держала всех нас в напряжении, в страхе, в ожидании приговора.

Мать издала звук, похожий на всхлип. Не от радости. От ужаса. От того, что ей дали выбор, а не приказ. От того, что решение принимала не она, не отец, не герцог. А я.

Отец побагровел снова.

— Ваше сиятельство! — выдохнул он. — Она не…

Герцог повернул голову.

Отец замолчал. Сразу. Без борьбы. Без сопротивления. Просто замолчал, потому что понял: дальше говорить нельзя. Дальше — пропасть.

— Я говорю с невестой, — произнёс герцог. — Не с её отцом. Не с её матерью. Не с домом Бельвиль. С ней.

С ней.

Эти два слова вошли в меня больнее, чем пощёчины. Больнее, чем вино на платье. Больнее, чем смех гостей. Больнее, чем предательство Элерса.

Потому что за весь сегодняшний день никто не спрашивал меня.

Хочу ли я отдать платье Миранде. Хочу ли я воды. Хочу ли я жить дальше в этом доме. Хочу ли я вообще жить.

Никто.

А теперь человек, которого я боялась больше всех в комнате, вдруг спрашивал, хочу ли я?

Я посмотрела на его руку, державшую мою. На свои пальцы в его ладони. На пол, где лежали волосы. На родителей, которые стояли, замершие, бесполезные, лишние.

Мать смотрела на меня почти с ненавистью. Не открытой — нет. Она слишком хорошо умела носить маски светской любезности. Но эта ненависть сквозила в её глазах. Я видела в них чёткую мысль: «Только попробуй всё испортить». Эту мольбу: «Не смей». Этот страх: «Что ты наделаешь?».

Отец не скрывал ничего. Если бы я сказала «нет», а герцог сейчас отвернулся, он бы ударил меня ещё раз. Может быть, сильнее. Может быть, так, чтобы я уже не поднялась. Может быть, так, чтобы наконец-то сломать то, что ещё не сломалось.

Я снова посмотрела на герцога.

— Почему? — спросила я.

Слово вышло едва слышным. Тихим, как шелест бумаги. Как дыхание. Как последняя надежда.

Он понял.

— Почему я хочу на вас жениться?

Я кивнула.

Герцог немного помолчал. Его зелёные глаза были очень близко. Холодные. Непроницаемые. И всё же в них не было пустоты. Там что-то жило. Что-то тяжёлое. Старое. Спрятанное глубже, чем я могла увидеть. Что-то, что было старше этого дня, старше этого дома, старше моего позора.

— В вас я увидел то, чего нет у других. Я увидел гордость. Когда вы предпочли вылить вино себе на платье, я был поражен, — сказал он.

Я не совсем поняла, при чём тут гордость?

Кажется, это отразилось на моём лице, потому что уголок его губ чуть дрогнул. Не улыбка. Тень улыбки. Почти незаметная. Как трещина на идеально гладком камне.

— Нынче гордость — это… большая редкость. Искать ее в людях — это как искать бриллиант на грязной дороге. Честь, достоинство и гордость. Качества, которыми не обладают большинство моих знакомых, — продолжил он. Голос его был ровным, без эмоций, словно он перечислял товары на складе.

Но мне казалось, что это не главная причина. Это просто одна из причин. А главную причину он почему-то скрыл.

В обществе много гордых аристократов, которые готовы есть последние сухари ради того, чтобы похвастаться новым нарядом. Даже атакуемые кредиторами, находящиеся на грани банкротства и выселения из родового гнезда, аристократы не соглашаются на брак с такими “новыми деньгами” и “лавошниками”, дабы не портить свою фамилию и не осквернять память предков.

Чего-чего, а гордости у старых кровей всегда хватало.

Мать тихо охнула. Звук был коротким, как всхлип, который не решился стать плачем.

— Ваше сиятельство… — начала она, но голос её сорвался на полуслове.

— Я всё видел, миссис Бельвиль, — в голосе герцога слышалось раздражение. Мне казалось, что еще немного, и он выставит их из комнаты.

Мать замолкла. Навсегда, кажется. Я видела, как её рот закрылся, как губы сжались в тонкую линию, как она отвернулась, не в силах вынести его взгляд.

Герцог не сводил с меня глаз. Зелёных. Холодных. Непроницаемых, как лёд на глубоком озере зимой.

— Поэтому я повторю только один раз. Если вы не хотите этого брака, я выйду отсюда и объявлю, что передумал я. Не вы. Вас не обвинят.

Я замерла.

Слова повисли в воздухе, тяжёлые, как свинцовые пули, нацеленные прямо мне в грудь. Я смотрела на него и не могла понять. Почему? Зачем? Что ему нужно?

— Мне не нужна жалость, господин герцог, — заметила я. Голос вышел хриплым, чужим. — Я не выйду за вас, если вы действуете из жалости. Я не хочу так.

— А если речь идет не о жалости, а об уважении? — произнес он.

Горло сжалось так сильно, что стало больно. Как будто кто-то сдавил его кулаком изнутри, медленно, неумолимо, выжимая воздух, выжимая слова, выжимая всё, что я могла сказать.

Я захотела заплакать. Не от счастья. Не от благодарности. От ужаса. Потому что не понимала, что с этим делать.

С жестокостью всё было просто. Её можно ненавидеть. А это… Это было опаснее.

Это было что-то новое. Непонятное. Как дверь, которая открылась в стене, где раньше не было двери. Ты можешь войти. Но что за ней? Комната? Пропасть? Ловушка?

Миранда сказала: «Ты многого о нём не знаешь».

И я действительно не знала. Только что я осознала, что я ничего не знаю об этом человеке.

Не знала, почему он выбрал меня. Не знала, что ему нужно. Не знала, какую цену потребует его спокойствие потом, за закрытыми дверями, когда гости разъедутся, свечи догорят, а я останусь с ним наедине.

Но я знала другое. Если он сейчас уйдёт, я останусь здесь, в этом доме.

С отцом, который бил меня при всех. С матерью, которая спасала платье. С сестрой, которая остригла меня и улыбнулась так, словно уже видела моё будущее в грязи.

Я посмотрела на них. На мать, которая стояла у стены, прижав окровавленную руку к груди, и не смотрела на меня. На отца, который не сводил глаз с герцога, как загипнотизированный, и в его взгляде был только страх — не за меня, за себя. За свои корабли, мануфактуры. За свои деньги. За свою мечту, которая сейчас висела на волоске. Одно слово герцога, и вся эта маленькая империя рухнет.

И вдруг выбор стал очень простым.

Не хорошим. Не счастливым. Простым.

— Я согласна, — сказала я.

Голос вышел тихим. Твёрдым. Таким, каким я никогда не говорила. Не плачущим. Не умоляющим. Не извиняющимся. Просто — согласным.

Мать закрыла лицо ладонями. Я не видела её лица, но знала: она плачет. Не от радости. От облегчения. От того, что кошмар закончился. Что сделка состоится. Что она и деньги в безопасности.

Отец выдохнул так громко, будто до этого не дышал несколько минут. Звук был хриплым, прерывистым, как у человека, которого только что сняли с петли.

Герцог посмотрел на мою руку. На свои пальцы, которые я сжимала. Потом на меня.

— Тогда встаньте.

Я попыталась.

Колени предали сразу. Как будто кто-то перерезал нити, которые держали меня, и я начала падать — медленно, неумолимо, как кукла, у которой сломался механизм.

Комната качнулась. Свечи вытянулись в длинные золотые нити, которые плыли, кружились, сливались в одно огромное, слепящее пятно.

Пол поплыл к лицу — холодный, твёрдый, неизбежный. Я успела только подумать, что падать сегодня стало привычкой. Что я падаю уже весь день. У алтаря. На колени перед отцом. На пол, когда он тащил меня прочь. И вот теперь — снова.

Но не упала.

Герцог подхватил меня. Быстро. Одной рукой за талию, другой — под локоть. Движение было точным, уверенным, как у человека, который привык ловить падающих женщин. Не прижал к себе. Не сделал из этого красивой сцены. Просто не дал мне рухнуть.

Его рука на моей талии была твёрдой. Я чувствовала сквозь ткань халата тепло его ладони, силу его пальцев. Он держал меня не нежно. Не ласково. Но крепко.

— Она слаба, — торопливо сказала мать. Голос её был высоким, нервным, как у человека, который боится, что его не слушают. — Нервы, ваше сиятельство, только нервы. Сейчас мы дадим ей нюхательной соли, чаю, сладкого…

Она сделала шаг вперёд, протягивая руку — маленькую, белую, с длинными ногтями, выкрашенными в бледно-розовый. В пальцах она сжимала флакон — хрустальный, с серебряной пробкой, украшенной крошечным рубином.

— Вы дадите ей тишину. Это лучшее, что вы можете ей дать.

Мать застыла. Флакон качнулся, блеснул на свету, и я увидела, как её пальцы сжались вокруг него так сильно, что костяшки побелели.

Герцог не посмотрел на неё. Он смотрел на меня. Помог мне выпрямиться. Его рука всё ещё поддерживала меня под локоть — осторожно, но твёрдо.

— Платье готово? — спросил он.

Отец закивал слишком быстро. Движение было судорожным, как у человека, который боится, что если перестанет кивать, то всё исчезнет.

— Да. Почти. То есть… да, ваше сиятельство. Пятно почти не видно. Мы…

— Принесите.

Отец рванулся к двери, но герцог не отпустил мой локоть. Он смотрел на мать.

— Но причёска… — прошептала она. Голос её был тонким, как нить, которая вот-вот оборвётся.

Герцог посмотрел на неё. Медленно. Спокойно.

— Что причёска?

Она сглотнула, её горло сжалось, как она попыталась найти слова, как они застряли у неё во рту, не желая выходить наружу.

— Невеста… не может выйти… в таком виде… Я имею в виду причёску… Парик уже вот-вот привезут!

Герцог медленно перевёл взгляд на меня.

Я почувствовала, как всё внутри сжалось. Как будто кто-то сжал мой желудок кулаком, медленно, неумолимо, выжимая из меня воздух, выжимая надежду, выжимая всё, что я могла чувствовать.

Я приготовилась. Приготовилась к словам, которые ранят сильнее пощёчин. К взгляду, который уничтожит то, что ещё оставалось от меня. К приказу, который я выполню, потому что у меня не будет выбора.

— Леди Ирьяна, — произнёс он. — Вы хотите, чтобы вам принесли парик? Или пойдёте так? Мне без разницы. Это решение я оставляю за вами.

Я посмотрела на него.

На его зелёные глаза — холодные, спокойные, непроницаемые. На его руку, которая всё ещё держала меня под локоть.

— Парик, — кивнула я. — На сегодня унижений достаточно. Я бы не хотела, чтобы вам потом вспоминали, на ком вы женились.

— Хорошо. Я готов подождать. Когда его должны привезти?

— С минуты на минуту! — произнес отец, доставая часы из нагрудного кармана. — Я уверен, он уже в пути…

— Пока можно надеть платье, — повторил герцог, уже не повышая голоса.

Служанки сорвались с места. Комната снова ожила, но уже иначе. Не с той прежней суетой, где меня крутили, как манекен, спасая ткань. Теперь все двигались тихо и осторожно, словно под роскошным платьем наконец-то увидели меня.

Мать сделала шаг вперёд — инстинктивный, привычный, тот самый, которым она всегда контролировала процесс. Но герцог даже не повернул головы.

— Нет.

Одно слово. Тихое. Но мать остановилась, словно наткнулась на стену.

— Но я должна помочь дочери… — начала она, и голос её дрогнул на середине фразы.

— Сегодня вы уже достаточно помогали.

Он не повысил голос. Не посмотрел на неё. Просто произнёс это — спокойно, почти буднично. Но мать побледнела так, что я увидела, как под кожей проступили голубые прожилки на висках. Она открыла рот. Закрыла.

Отец дёрнулся, словно хотел возразить, но тут же осёкся. Я видела, как его челюсть сжалась, как желваки надулись под кожей — он боролся с собой, с привычкой командовать, с яростью, которая поднималась из живота, как тошнота. Но он промолчал. Потому что впервые за всю свою жизнь понял: здесь, в этой комнате, его власть кончилась.

Лидия подошла первой.

Та самая служанка, которая плакала у стены, зажав рот рукавом. Её лицо было мокрым, глаза красными, но она не вытирала слёзы — боялась, что движение выдаст её.

Её руки дрожали, когда она подняла платье. Очищенное. Почти белое. Если не знать, куда смотреть, пятно действительно было незаметно.

— Барышня… — прошептала Лидия. Голос её был хриплым, надломленным, как у человека, который долго плакал и теперь не мог говорить нормально.

Она помогла мне надеть платье. Тихо. Почти нежно. Её пальцы касались моей кожи — тёплые, шершавые от работы, пахнущие мылом и крахмалом — и я почувствовала, как внутри меня что-то сжалось.

Не от боли. От чего-то другого. От того, что впервые за весь день кто-то прикасался ко мне не для того, чтобы спасти ткань, не для того, чтобы продать меня дороже, а просто — чтобы помочь.

Я стояла, держась за спинку стула, пока она застёгивала пуговицы. Одна за другой. Маленькие, перламутровые, холодные под её пальцами. Корсет снова сомкнулся на рёбрах — туго, привычно. Атлас лёг на тело холодной, знакомой тяжестью. Ткань холодила кожу, но я не чувствовала дискомфорта. Я чувствовала только, как платье обнимает меня, как оно ложится на плечи, на грудь, на бёдра — как будто оно помнило моё тело, даже если я уже не помнила себя.

Свадебное платье вернулось ко мне.

Но я уже не была той восторженной девушкой, полной грёз о будущем счастье, для которой его шили.

Мать смотрела на меня так, будто я была дорогой вазой, которую уронили, склеили наспех и теперь надеялись продать как целую. Её глаза бегали по мне — оценивающе, лихорадочно, ища трещины, которые можно скрыть, изъяны, которые можно замаскировать. Но она не видела, что трещины не на поверхности. Они внутри.

Отец всё время косился на герцога. Я видела это краем глаза — как он поворачивает голову, как смотрит на него, как тут же отводит взгляд, словно боясь, что герцог заметит.

Отец не понимал, что делать с этим мужчиной. Как с ним говорить. Как себя вести. Он привык иметь дело с теми, кто ниже его по статусу, или с теми, кто любит его деньги. А герцог был выше. Намного выше.

Герцог стоял у окна. Спиной ко всем. Руки его были сложены за спиной — спокойно, уверенно, как у человека, который не спешит, потому что знает: время работает на него. Свет из окна падал на его плечи, на тёмную ткань камзола, на тёмную прядь, которая выбилась из причёски и упала на воротник. Он не смотрел на меня. Не смотрел на родителей. Не смотрел ни на кого. Как будто давал мне хотя бы подобие достоинства в комнате, где его у меня забрали по кускам.

Когда Лидия закончила, она отступила на шаг и тихо сказала:

— Готово.

Голос её был таким тихим, что я едва расслышала. Но в этом тихом голосе было что-то — не жалость, нет. Что-то похожее на уважение. На признание. На то, что она видела, через что я прошла, и понимала, что я всё ещё стою.

Я посмотрела в зеркало.

На меня смотрела незнакомка.

В белом свадебном платье — том самом, которое шили три месяца, которое стоило состояния, которое должно было сделать меня графиней Эмери. С распухшей щекой — красной, горячей, всё ещё пульсирующей от пощёчин. Без прежней жизни — той, которая кончилась у алтаря, когда жених разжал пальцы.

И всё же…

Я почему-то не выглядела смешной.

Сломанной — да. Уставшей — да. Испуганной — да. Но не смешной. Не жалкой. Не той, над кем смеются.

— Нужно припудрить ее щеку! И… нужно раздобыть вуаль… — занервничала мама.

Я стояла в платье, которое должно было сделать меня счастливой, и была несчастна.

И в этом несчастье было что-то другое. Что-то, чего я не могла назвать. Как будто всё, что у меня отняли, оставило после себя не пустоту, а что-то твёрдое. Что-то, на что можно опереться.

Герцог обернулся.

Медленно. Спокойно. Его взгляд прошёл по мне — не быстро, не поверхностно. Не ища изъян, который можно будет обсудить за чаем. Он смотрел так, как смотрят на человека, которого хотят понять. Как смотрят на книгу, которую собираются читать внимательно, страницу за страницей.

И в этом взгляде было что-то, от чего у меня по коже побежали мурашки — не от страха, нет. От чего-то другого. От осознания, что этот человек видит меня. Не платье. Не волосы. Не щёку. Меня. Ту, которая стоит внутри всего этого.

Послышался топот в коридоре, и в комнату влетел слуга, вручая коробку.

— Парик… Еле достал! — произнес он, задыхаясь. Но никто его стараний не оценил. Все тут же о нем забыли, извлекая из коробки готовую прическу. Цвет волос был не мой. У меня они были желтее. Эти волосы казались более пепельными. Но мои волосы тут же зачесали, нахлобучивая на голову чужие.

— О, великолепно! — расцвела мама. — Никто ничего не заподозрит.

— Пойдёмте, леди Ирьяна.

Голос герцога был ровным. Спокойным. Таким же, как в зале, когда он сказал, что готов жениться на мне. Но теперь, когда он произносил моё имя, в нём было что-то другое. Что-то, чего я не могла разгадать.

Я сделала шаг.

Платье зашевелилось вокруг меня — тяжёлое, холодное, живое. Пол не качнулся. Или я просто уже не боялась упасть. Или потому что его рука была рядом — не держала меня, но была готова удержать, если нужно.

Отец рванулся вперёд — резко, порывисто, как человек, который видит, что упускает контроль.

— Ваше сиятельство, позвольте, я провожу дочь к алтарю…

Герцог даже не остановился. Не повернул головы. Просто произнёс:

— Нет.

— Но по обычаю… — отец попытался возразить, и голос его сорвался на фальцет.

— Сегодня в этом доме уже достаточно обычаев нарушили, мистер Бельвиль.

Отец осёкся. Рот его остался приоткрытым, но слова не вышли. Я видела, как его лицо покраснело — не от злости, от унижения. От осознания, что его только что публично поставили на место. Что его власть — та самая, которой он гордился, которой пугал слуг, которой командовал нами — здесь, в присутствии этого человека, не стоила ничего.

Герцог протянул мне руку.

Ладонь вверх. Пальцы раскрыты. Не хватая — предлагая.

На этот раз я вложила в неё пальцы сама.

Не потому что должна была. Не потому что боялась. А потому что захотела.

Его пальцы сомкнулись вокруг моих — крепко, но не больно. Тёплые. Сухие. Твердые.

Мы вышли из комнаты.

В коридоре было холоднее. Тише. Дальше, за стенами, всё ещё гудел зал — приглушённый, далёкий, как шум моря, которое ты слышишь из закрытой комнаты.

Гости ждали зрелища. Предвкушали его.

Мы шли медленно.

Я — потому что ноги всё ещё дрожали. Не от слабости. От того, что тело не успевало за разумом. Разум уже принял решение. Тело ещё помнило страх.

Герцог — потому что подстраивался под мой шаг. Не ускорялся. Не замедлялся. Просто шёл рядом, подстраиваясь, как будто мой шаг был для него важнее, чем его собственный.

Несколько раз мне казалось, что я сейчас споткнусь о подол — тяжёлый, длинный, цепляющийся за каждую неровность пола. Но его рука каждый раз чуть крепче удерживала мою, возвращая равновесие раньше, чем я успевала потерять его окончательно.

Мы прошли мимо дверей, за которыми суетились слуги. Мимо комнаты, где Миранда сидела перед зеркалом, примеряя мою фату. Мимо зала, где гости допивали вино, обсуждая мой позор. Мимо лестницы, которая вела вниз, в холл, где нас ждали экипажи.

У самой лестницы он вдруг остановился. Я сначала не поняла, а потом увидела Элерса и Миранду.

Одно мгновенье, и мне показалось, что Элерс почувствовал взгляд, резко повернув голову к герцогу. На лице моего бывшего жениха было такое превосходство, словно он только что заработал миллион, просто щелкнув пальцами.

Я перевела взгляд на герцога, который смотрел на Элерса так, словно готов удавить его на месте. Рядом с Элерсом кружилась Миранда в белоснежном свадебном платье, которое она постоянно поправляла.

На мгновенье она замерла, скользнув по нам взглядом, а потом прижалась к Элерсу так, словно всю жизнь его искала. Я не понимала. Неужели она ревнует его ко мне? Неужели ради этого она остригла мои волосы?

Мы спустились в зал. Гости делали вид, что никакой грязной сцены не было.

Они были в хорошем настроении, радостно приветствуя нас аплодисментами. Я знала, что сейчас каждый из них прокручивает в голове мое унижение. Никто его не забыл. Просто все делают вид, что ничего не случилось.

Огромный церемониальный зал Бельвилей видел не одну свадьбу. Под высокими сводами клялись в верности десятки женщин.

Все дело в том, что Бельвиль — это не наша родовая фамилия. Наша фамилия звучала проще.

Смитт.

Но разве можно с такой фамилией в высшее общество? Конечно же нет. Поэтому особняк приобретался вместе с фамилией Бельвиль у последних потомков рода, которым было уже все равно, кто приписал себя к их генеалогическому древу.

Здесь отец называл маму своей женой. Но сегодня этот зал решил запомнить меня совсем по другой причине.

Портреты предков смотрели на меня со стен. Я знала, что половина из них — совершенно чужие люди. Отец записал их в нашу родню для солидности, покупая тень внебрачного благородного происхождения.

Казалось, они тоже стали свидетелями моего сегодняшнего позора.

И тут я заметила, как Миранда смотрит на герцога. Она была уверена, что я не замечаю ее взгляда. Она словно что-то ждала…

«Может, она испугалась возмездия? За остриженные волосы?» — промелькнула мысль. И она меня успокоила.

Не успела я одернуть платье, как зал наполнился звуком.

Скрипки поднялись первыми — тягучие, низкие, словно кто-то медленно протягивал струну через самый воздух. За ними вступили трубы, глухо и ровно. Стеклянная гармоника добавила глубину, и гул прошел по полу, отозвавшись в костях, в висках, в груди.

Музыка звучала так, будто должна была что-то исправить. Сделать этот день правильным. Убрать вино с атласа, скрыть синяки на плечах, вернуть на место обритые пряди.

Но она лишь отмечала начало. Только я еще не знала, начало чего?

Я поняла это, когда сделала первый шаг.

Замуж. Не завтра. Не через месяц. Не после писем, осторожных взглядов и прогулок по саду под надзором служанок и родителей. Сейчас. Под сводами, где несколько часов назад смеялись надо мной. Мне снова предстоит пройти по мрамору, на который я упала на колени, к алтарю, где меня позорно бросил другой мужчина.

Только сейчас я осознала, что выхожу замуж за человека, которого не знала.

Я пыталась удержать в голове его титул. Герцог. Ваше сиятельство. Арундел. Но настоящее имя — то, которым жена должна была бы окликать мужа в пустом коридоре, мысленно, без страха — ускользнуло. Словно его никогда не произносили в моём присутствии.

Эта мысль кольнула где-то под рёбрами чувством тотальной неправильности происходящего.

Нет, так быть не должно. Всё не так. Всё неправильно!

Пальцы герцога сомкнулись вокруг моих. Не сжимая. Не отпуская. Просто фиксируя. Его кожа была сухой, тёплой, шершавой у основания большого пальца — будто он привык держать не перчатки, а меч, или поводья, или что-то, что может вырваться.

Моё запястье дрогнуло. Тело сопротивлялось раньше, чем разум успел сформулировать мысль.

Почему я согласилась?

Ответ пришёл плоский. Без прикрас.

Потому что выбора не было. Потому что это — мой единственный шанс вырваться из этого удушливого дома, в котором торгаши строят из себя аристократию и мечтают локтями, деньгами и по головам пробиться в высший свет.

Я вдохнула. Воздух пах смесью духов, жаркого и розами, которыми осыпали дорожку. А потом с трудом заставила ноги двигаться.

Лепестки падали на плечи. Цеплялись за парик. Скользили по подолу. Кто-то в толпе улыбался так широко, что было видно десны. Кто-то аплодировал с чрезмерным усердием. Кто-то отводил глаза, делая вид, что не помнит недавнего смеха.

Все помнили. Просто рядом шёл герцог, и высший свет мгновенно вспомнил, как держать лицо перед его супругой. А портить отношения с таким могущественным и влиятельным человеком не хотелось никому.

Я подняла взгляд.

У алтаря уже ждали.

Мира и Элерс.

Платье сестры было безупречным. Белым. Лёгким. Но оно смотрелось не так изысканно, как мое. Кажется, его даже взяли с витрины. Я помню что-то похожее, когда проезжала мимо на примерку своего.

Мира улыбалась гостям, словно королева вечера.

Уголки губ дрожали. Едва заметно. Но я видела. Интересно, она расстроилась из-за платья? Или дело вовсе не в платье?

Элерс стоял рядом. Его ладонь лежала на её руке в кружевной перчатке. Он поглаживал тыльную сторону руки невесты с какой-то особой нежностью. Демонстративно. Так, чтобы каждый в зале видел: вот она. Моя. Я забрал её. Я выиграл.

Мира не смотрела на него. Казалось, она потеряла интерес к Элерсу, но тот этого так и не заметил.

Она почему-то смотрела только на герцога.

Не тайком. Не украдкой. Прямо. С тем странным, почти физическим напряжением, с которым ждут удара. Или знака.

«Она завидует?» — пронеслось в голове. — «Или сожалеет, что ей достался всего лишь граф?»

Все это напоминало старую добрую сказку про двух сестер, где той, которую обидели, достался в мужья принц. А та, которая обижала, возненавидела весь мир. И это сходство со сказкой меня пугало.

Что-то здесь было не так. Я это чувствовала.

Жрец поднял руки.

Музыка стала постепенно затихать. Зал замер.

Я перевела взгляд на отца. Он стоял в третьем ряду, выпрямившись так, будто позвоночник вот-вот хрустнет. Улыбка застыла на лице, превратившись в маску. Мать рядом с ним сжимала платок до посинения костяшек. Её губы шевелились в беззвучной молитве. Титулам, которые получат их дочери.

— Граф Элерс Эмери, — голос жреца эхом отразился от свода, — согласны ли вы взять в законные жёны леди Миранду Бельвиль? Быть ей супругом, защитником и опорой перед богами, родом и короной?

В прошлый раз этот вопрос стал роковым. В прошлый раз Элерс отпустил мою руку. В прошлый раз Элерс посмотрел не на меня, а на мою сестру, которая стояла неподалеку рядом с матерью.

Элерс ответил мгновенно:

— Да.

Без тени сомнения. С той лёгкостью, с какой соглашаются на сделку, где все условия уже прописаны.

Мне вдруг стало больно от этой решимости. Больно от этой спешки. Я не знала, что я чувствую к этому человеку. Еще несколько часов назад знала, а сейчас нет.

Элерс усмехнулся. Коротко. Уголок губ дёрнулся вверх. Его взгляд скользнул по нам, задержался на герцоге, на наших сплетённых пальцах, и в этой задержке читалось чистое, незамутнённое торжество.

Мне стало холодно. Не от сквозняка. От странного чувства, словно все вокруг что-то знают, но не говорят вслух.

Жрец обернулся к Мире.

— Согласна ли ты, леди Миранда Бельвиль, взять в законные мужья графа Элерса Эмери? Быть ему супругой, хранить верность перед богами, родом и короной?

Молчание.

Сначала оно казалось естественным. Невеста смущена. День тяжёлый. Дыхание сбилось. По правилам невеста не должна отвечать сразу, чтобы показать смущение и скромность.

Но эта пауза все еще тянулась. Она становилась густой.

Элерс пальцы на её руке чуть сжались. Костяшки побелели под кружевом.

— Мира? — шевельнулись его губы. Едва слышно.

Она не ответила, словно ей было плевать на то, что ей говорят.

Её взгляд всё ещё был прикован к герцогу. Не отрываясь. Не моргая. Словно она ждала, что он сделает шаг вперёд. Скажет слово. Поднимет руку.

«Она что? Ждет, что он тоже откажется от меня?» — пронеслось в голове. — «Неужели она думает, что герцог передумает?»

Я посмотрела на жениха.

Герцог стоял неподвижно. Его дыхание было ровным. Взгляд направлен вперёд. Я уже успокоилась, как вдруг заметила его мимолетный взгляд на Миру.

Потом он медленно, едва заметно, отвёл глаза. В сторону. Словно отказываясь от того, что от него ждали.

И только тогда Мира выдохнула:

— Да.

Слово упало тяжко. Без эха. Без радости. С ноткой обречённого раздражения. Сестра тут же нахмурилась, погружаясь в свои мысли.

Жрец склонил голову. Гости зашептались, но тут же оборвали звук. Любопытство в присутствии герцога превращалось в опасную вещь.

Элерс наклонился к Мире. Прошептал что-то на ухо. Она кивнула, улыбнулась, но я видела, как её пальцы впились в стебли букета. Видела, как один лепесток дрогнул, оторвался и медленно, почти лениво, упал на мрамор.

Жрец повязал их запястья белой лентой. Произнёс слова о союзе, чести и благородстве. О верности. О доме.

Я слушала и чувствовала, как внутри поднимается горькая, колючая волна.

Честь. В зале, где меня тащили за волосы, а Элерс предпочёл быть просто зрителем. Он ведь мог вмешаться, мог остановить отца. И отец бы тут же поджал хвост перед графом. Или хотя бы сделал вид. Но Элерс стоял и смотрел на мои унижения, словно его это не касалось. Словно не его слова разрушили мою жизнь.

Жрец говорил о верности. Верность? После того, как жених сменил невесту за мгновение до клятвы. Мне кажется, что это слово не знакомо Элерсу.

Только сейчас я поняла, что судьба уберегла меня от человека, который никогда бы не стал хорошим мужем. И от этой мысли мне стало легче дышать. Наверное, нужно было поблагодарить её, но я пока не была готова к благодарности.

— Перед богами, родом и короной, — жрец повысил голос, — объявляю вас мужем и женой.

Аплодисменты грянули. Резкие. Громкие. Слишком поспешные. Среди них путались слова поздравлений, обрывки пожеланий и смех.

Элерс повернулся к Мире, намереваясь её поцеловать. Он приподнял её вуаль, но немного замешкался, словно замечая, что невеста не смотрит на него.

Сестра снова смотрела на герцога. Как только герцог повернулся в их сторону, Мира словно очнулась и сама потянулась к Элерсу, вызвав бурные овации в зале.

Меня передёрнуло. Не от ревности. От понимания, что я стою в центре игры, правил которой не знаю.

Жрец повернулся к нам.

Музыка почти стихла.

В зале повисла тишина. Та самая, в которой слышно, как бьётся пульс в ушах. Как шуршит ткань. Как кто-то на галёрке сдерживает кашель, боясь что-то пропустить.

Герцог чуть наклонил голову.

— Леди Ирьяна, — сказал он.

Голос был низким. Ровным. Без бархата. Без угрозы. Просто звук, который достиг меня через всю эту толпу, сквозь тихий шёпот гостей, сквозь едва играющую музыку, сквозь всё.

Я вздрогнула и подняла глаза.

Герцог смотрел на меня. В его взгляде не было обещаний. Не было нежности. Не было того, что рисуют в книгах для девочек. Но там не было и брезгливости. Не было оценки. Не было желания подчинить.

После всего, что я пережила сегодня, этого хватило, чтобы горло сжалось.

— Вы всё ещё можете передумать, — произнёс он. Так тихо, что слова коснулись только меня.

Мир вокруг замер.

Почему он постоянно спрашивает, передумаю ли я или нет? Почему он постоянно дает мне выбор?

Я оглянулась.

Отец улыбался так, будто мышцы лица вот-вот разорвутся. Мать прижимала платок к губам, её глаза молили о тишине.

Мира стояла рядом с Элерсом, но её поза выдавала напряжение. Элерс смотрел на меня с той же самодовольной усмешкой, с какой принял клятву.

Если я скажу «нет», меня вернут. После нового скандала, новой пощёчины, нового унижения. Но вернут. В эти стены. К этим людям. К этой тишине, в которой я задыхаюсь. В которой я больше не смогу жить.

Я снова посмотрела на герцога.

— Нет, — сказала я.

Он едва заметно нахмурился. Брови сошлись. На долю секунды.

“Что ты за человек, герцог?”, - подумала я, глядя на его красивое лицо.

Я поняла ошибку. Выпрямила спину. Чувствуя, как тяжёлый корсет врезается в рёбра, но не сгибаясь.

— Я не передумала.

Слова прозвучали тихо. Но в этой тишине они разнеслись, как удар колокола. “У меня просто уже нет выбора…”, - мысленно добавила я, хмурясь от этой мысли.

Жрец поднял руки.

— Герцог Олвинд Арундел, согласны ли вы взять в законные жёны леди Ирьяну Бельвиль? Быть ей супругом, защитником и опорой перед богами, родом и короной?

Олвинд.

Имя легло в память тяжело. Олвинд Арундел. Муж. Человек, о котором я не знала ничего, кроме того, что он пришёл, когда все отвернулись. Что он богат, влиятелен и дракон. Это все, что я знала о нем.

Олвинд не отвёл взгляда от жреца.

— Да.

Одно слово.

Без пафоса, без паузы, без спешки.

И от этой ровности внутри что-то дёрнулось. Не от надежды. От осознания, что я только что связала свою жизнь с незнакомцем.

Жрец повернулся ко мне.

— Леди Ирьяна Бельвиль, согласны ли вы взять в законные мужья герцога Олвинда Арундела? Быть ему супругой, хранить верность перед богами, родом и короной?

Я опустила взгляд.

На его пальцы, сомкнутые вокруг моих. На тёмную ткань его рукава, где застрял красный лепесток. На свою перчатку, у основания ладони которой темнело маленькое, почти засохшее пятно крови от шипа.

Сегодня меня уже вели к алтарю. Сегодня меня уже спрашивали. Сегодня один мужчина разжал пальцы и позволил моей руке упасть в пустоту.

Этот — держал.

Я вдохнула.

— Да.

Голос не дрогнул. И это удивило меня больше всего.

Жрец протянул вторую ленту.

Не белую.

Золотую.

Тяжёлую. Ткань блестела, как жидкий металл. Я не сразу вспомнила, почему зал снова затих. Потом дошло. Герцогский род. Древние устои. Другие цвета. Другие законы.

Лента коснулась кожи. Пальцы герцога едва заметно напряглись.

Жрец обвил ткань вокруг наших запястий. Один виток. Второй. Третий. Узел лёг туго, но не перетягивая.

— Перед богами, родом и короной, — голос жреца стал ниже, торжественнее, уходя в эхо, — объявляю вас мужем и женой.

Аплодисментов не последовало сразу.

Сначала была тишина. Густая. Осознающая. Люди смотрели на нас, пытаясь понять, что только что произошло.

Но потом зал ожил. Хлопки посыпались со всех сторон. Громкие. Запоздалые. Слишком рьяные, чтобы быть искренними.

Я стояла рядом с Олвиндом Арунделом и смотрела на алтарь.

Я больше не была невестой, которую бросили.

Я стала герцогиней.

Дом, из которого я так отчаянно хотела сбежать, остался позади. А впереди меня ждал человек, имя которого я запомнила только что.

Несколько часов назад я даже не знала о существовании этого человека.

Теперь я носила его фамилию.

Поздравления обрушились на нас волной — густой, тёплой, пахнущей дорогими духами и вином.

Я стояла рядом с герцогом и чувствовала, как все взгляды снова устремляются ко мне. Те самые, что ещё час назад раздевали меня у алтаря. Теперь в них не было голода. Теперь в них было что-то другое. Липкое, медовое, приторное.

— Ваше сиятельство… Какая честь…

— Герцогиня… Позвольте поздравить…

— Какая прекрасная пара…

Герцогиня.

Слово проходило сквозь меня, не задевая. Словно кто-то произносил его не в этом зале, не обо мне. Где-то далеко жила девушка по имени Ирьяна Бельвиль — и у неё не дрожали колени, не горели щёки, не зудела кожа головы под чужими волосами.

Я слушала эти голоса и думала о том, как странно устроен мир. Ещё утром эти люди не знали моего имени. Теперь они знали его наизусть.

Громче всех поздравляли родители.

Отец расправил плечи так, будто за ночь вырос на полголовы. Его камзол, который утром казался мне безупречным, теперь выглядел слишком дорого, вычурно, вульгарно на фоне окружающих. Но он этого не замечал. Он стоял, раскинув руки, принимая поклоны, как принимают дань.

— Благодарю, благодарю… Да, мы всегда знали, что Ирьяне уготована особая судьба…

Особая судьба.

Я посмотрела на него. На его улыбку — широкую, блестящую, тренированную. На его глаза, в которых не было ни капли тепла. Он не смотрел на меня. Он смотрел сквозь меня — на лордов, на графов, на тех, кто вчера ещё называл его «мистер Бельвиль» с той особой интонацией, которой называют людей, чьи деньги нужны, но чьё происхождение вызывает лёгкую брезгливость.

Сегодня его звали Ричард.

Просто Ричард.

И он пил это имя, как пьют старое вино — медленно, смакуя, боясь пролить хоть каплю.

Мать стояла рядом. Она прижимала платок к губам, и по её щекам текли слёзы. Но она плакала о себе — о женщине, которая двадцать лет ползла к этому дню, терпела насмешки, глотала обиды, улыбалась тем, кого ненавидела, и кормила их пирожными. И вот — её дочь выходит за герцога. Её дочь.

Она заслужила эти слёзы. Она их заработала.

Я стояла в двух шагах от неё и чувствовала, как между нами вырастает что-то огромное, невидимое, непреодолимое. Не стена. Пропасть. И я уже не помнила, когда она появилась — сегодня утром, у алтаря, или раньше — когда я в первый раз услышала, как она шепчет отцу: «Нам нужна древняя кровь».

Герцог молчал рядом.

Он принимал поклоны коротким наклоном головы — ровно настолько, чтобы не оскорбить, но и не возвысить. Его рука не отпускала мою. Пальцы лежали на моей ладони спокойно, уверенно, как лежат на рукояти меча, когда враг уже повержен, но привычка ещё не ушла.

Потом он чуть повернулся ко мне.

— Пора.

Одно слово. Тихое. Но в нём было столько силы, что гости вокруг расступились сами — не потому что услышали, а потому что почувствовали.

Меня повели через зал.

Мимо белых цветов, которые к этому часу уже начали терять лепестки. Мимо алтаря, где моя жизнь успела закончиться дважды. Мимо портретов чужих предков, которые смотрели на меня с аристократическим презрением и брезгливостью.

Мать бросилась было следом.

— Ирьяночка, доченька, ты ведь напишешь? Ты обязательно…

Герцог остановился.

Не резко. Не оборачиваясь. Просто перестал двигаться — и этого хватило, чтобы мать замерла на полуслове.

— Леди Арундел устала, — произнёс он, не повышая голоса.

Леди Арундел.

Я вздрогнула. Не от имени. От того, как оно прозвучало — как печать, приложенная к документу.

Мать побледнела. Но тут же улыбнулась — той самой улыбкой, которую я видела у неё сотни раз: когда нужно было скрыть досаду, когда гость оказывался важнее, чем казалось, когда цена товара вдруг оказывалась выше ожидаемой.

— Разумеется… Конечно… Ей нужно отдохнуть… Милая так устала за сегодня… Но я всегда говорила, что всё, что ни делается, делается к лучшему!

Отец поклонился.

Сначала герцогу. Глубоко, низко, почти до пояса.

Потом — мне.

Мне.

— Доченька, — произнёс он. — Мы гордимся тобой.

Я смотрела на него и не могла найти слов.

— А у меня все еще болят щеки от вашей гордости, — произнесла я, видя, как отец побледнел.

— Компрессики! Обязательно! — крикнула мама вдогонку. — Я могу прислать хороший рецепт! Только напиши!

Герцог повёл меня дальше.

У входа ждала карета.

Чёрная. Лакированная. На дверце — герб: дракон, обвивающий башню. Он смотрел на мир из-под железных век с таким спокойным превосходством, словно весь этот день, этот дом, этот скандал — всё было лишь мелкой рябью на поверхности воды, до которой ему нет дела.

Кучер поклонился. Лакей распахнул дверцу, и изнутри пахнуло тёплой кожей, дорогой тканью и чем-то ещё — едва уловимым запахом, который я не сразу смогла назвать. Позже я поняла, что это запах самого герцога — холодный воздух, железо и старинный кабинет.

Герцог первым подал мне руку.

Я оперлась на неё, поднимаясь по ступеньке. Платье цеплялось за край подола, тянуло вниз, будто сам дом Бельвилей не хотел меня отпускать — не из любви, а из упрямства.

Герцог наклонился. Освободил край юбки. Просто. Без слова. Без раздражения.

Потом помог мне сесть.

Я опустилась на мягкое сиденье — и только тогда поняла, насколько устала. Тело казалось чужим. Руки лежали на коленях, как забытые кем-то перчатки. Спина ныла от корсета. Щёки горели — та, что была избита, особенно. Под париком кожа зудела, словно живые волосы пытались пробиться сквозь чужую ткань и вернуться на своё место.

Герцог сел напротив.

Дверца закрылась. Снаружи ещё доносились голоса — последние поздравления, прощальные вздохи, смех, который теперь уже ничто не сдерживало.

Карета тронулась.

Колёса мягко застучали по мостовой. Звук был глухим, ритмичным, почти усыпляющим. «Я хочу побыстрее закончить этот день! Я хочу побыстрее уехать отсюда! Куда угодно. Хоть на край света!» — поймала я себя на мысли.

Я смотрела на герцога и не знала, что сказать.

Спасибо?

За что? За то, что женился? За то, что вывел из этого дома? За то, что теперь я еду неизвестно куда с мужчиной, которого впервые увидела несколько часов назад? И что впереди брачная ночь с незнакомцем?

Я опустила взгляд. Мне нечего было сказать.

Герцог молчал.

Не пытался утешить. Не задавал вопросов. Не требовал благодарности. Просто сидел напротив — спокойный, чужой, в тёмном камзоле, на рукаве которого всё ещё держался один красный лепесток.

Мне почему-то хотелось стряхнуть его.

Я не стала.

Вместо этого отвернулась к окну.

Дом Бельвилей медленно отступал назад. Освещённые окна горели в сумерках, как глаза огромного сытого зверя, который только что пообедал и теперь переваривает пищу. У парадного входа всё ещё толпились гости. Мать махала платком — не мне, публике. Отец принимал чьи-то рукопожатия, и его спина была прямее, чем когда-либо в моей жизни.

Мира и Элерс тоже вышли на ступени.

Я увидела только белое пятно её платья и его тёмную фигуру рядом. Она что-то говорила ему, наклонив голову, и он улыбался — той самой улыбкой, от которой у меня когда-то перехватывало дыхание. Теперь она казалась мне чужой. Как всё, что касалось этого проклятого дня.

Потом карета повернула.

И дом исчез.

Я думала, что почувствую облегчение.

Но внутри было пусто. Не больно. Не страшно. Пусто. Как в комнате, из которой вынесли всю мебель и забыли зажечь свет.

— Ты не замёрзла? — послышался голос герцога. Его рука застыла на пуговице камзола, и я только сейчас поняла, что он готов снять его, чтобы набросить на мои плечи.

— Нет, спасибо, — попыталась улыбнуться я.

Дорога тянулась долго.

Сначала мы ехали по знакомым улицам столицы. Фонари отражались в мокрой мостовой — город только что прошёл дождь, и камни блестели, как чёрное зеркало. Люди останавливались, провожая взглядом герцогскую карету. Кто-то кланялся. Кто-то снимал шляпу. Одна девочка лет пяти прижалась носом к витрине и смотрела на меня так, словно я была принцессой из сказки, которую ей рассказывали на ночь. Пока ее мать возилась с товаром.

Я отвела взгляд.

Потом дома стали реже. Город остался позади. За окном потянулись тёмные аллеи, кованые ограды, чужие сады. В каком-то особняке горели все окна, и оттуда доносилась музыка — далёкая, приглушённая, как будто кто-то играл на клавесине в комнате, где уже все легли спать.

В какой-то момент дорога стала ровнее. Колёса почти перестали подпрыгивать на камнях.

Я поняла, что мы въехали во владения герцога.

Сначала показались ворота.

Огромные. Чёрные. С позолотой на пиках. Два каменных дракона по бокам держали в пастях фонари, и свет дрожал в их зубах, как живой.

Ворота раскрылись без звука.

Карета въехала внутрь.

За окном тянулся парк. Не сад. Не аллея. Парк. Широкие дорожки, подстриженные деревья, мраморные статуи, белеющие между тёмной листвой, как призраки. Фонтаны, в чьих чашах отражалось ночное небо. Где-то вдалеке серебрилась вода — пруд или озеро, я не могла разобрать.

Наверное, любая девушка на моём месте ахнула бы. Наверное, любая невеста решила бы, что попала в сказку.

Я смотрела на всё это с усталым равнодушием.

Фонтаны. Статуи. Парк. Озеро.

Огромный дом, показавшийся впереди.

Всё это было красиво. Невыносимо красиво.

И совершенно не имело значения.

Потому что скоро я останусь с герцогом наедине.

Карета остановилась у парадного входа. Дверца открылась. Холодный воздух коснулся лица — свежий, пахнущий сырой землёй и поздними цветами.

Перед лестницей стояли слуги.

Много слуг. Лакеи в тёмной форме. Горничные в белых передниках. Пожилая женщина в строгом чёрном платье — экономка. Все выстроились так ровно, будто ждали не молодую жену герцога, а королеву.

Герцог вышел первым.

Потом подал мне руку.

Я вложила пальцы в его ладонь и спустилась. На этот раз никто не бросал лепестки. Никто не хлопал. Никто не улыбался слишком широко.

Слуги поклонились разом. Глубоко. Почти бесшумно.

Герцог не отпустил мою руку.

— Это моя законная супруга, герцогиня Арундел, — объявил он.

От этих слов по рядам слуг прошла едва заметная волна удивления. Но экономка сделала шаг вперёд и поклонилась ниже остальных.

— Добро пожаловать домой, ваша светлость.

Домой.

Я посмотрела на огромные двери. На мраморные ступени. На чужие окна, чужие стены, чужую жизнь, которая с этой минуты должна была стать моей.

— Её светлость устала, — сказал герцог. — Проводите герцогиню в её комнаты. Пришлите лекаря, если понадобится. И горничную.

— Разумеется, ваша светлость.

Я ожидала, что он скажет ещё что-то. Может быть, посмотрит на меня. Может быть, объяснит, что будет дальше.

Но он только отпустил мою руку.

И от этого почему-то стало холоднее. Не в комнате. Внутри.

Экономка мягко склонила голову.

— Прошу вас, ваша светлость.

Меня повели наверх.

Лестница была широкой, белой, с тёмными перилами, отполированными до блеска. По стенам висели портреты.

Настоящие, наверное. Не купленные вместе с фамилией, как у нас.

Люди на них смотрели спокойно и холодно, как будто знали себе цену и не нуждались в том, чтобы кто-то доказывал их благородство. Одна дама в тёмно-зелёном платье держала на руках маленькую собачку и смотрела прямо на меня — так, словно видела меня насквозь.

Я отвела взгляд, чувствуя дух времени, витавший в этом доме.

Я поднималась медленно. Платье тянуло вниз. Голова кружилась. Перед глазами то и дело вспыхивали обрывки дня — рука Элерса, отпускающая мою. Бокал вина. Лицо отца. Ножницы в руке Миры. Золотая лента на запястье.

Мои комнаты оказались огромными.

Слишком огромными.

Спальня с высоким потолком, расписанным тонкими завитками. Камин, в котором уже тлели угли — кто-то позаботился заранее. Тяжёлые шторы цвета тёмного вина. Широкая кровать под балдахином. Столик с зеркалом. Дверь в купальню, откуда доносился лёгкий пар. Всё было сделано дорого и со вкусом.

Кровать.

Я посмотрела на неё и сразу отвела взгляд.

Мысль о брачной ночи пришла так резко, что в горле пересохло.

Вот оно. То, о чём все молчали. То, что теперь имело право случиться.

Он мой муж. Я его жена. И если герцог придёт… Я не знала, чего боюсь больше — что он придёт, или что не придёт.

— Ваша светлость? — тихо позвала горничная.

Я вздрогнула.

Молодая женщина стояла рядом, ожидая распоряжений. Тёмные волосы гладко убраны под чепец. Лицо спокойное, внимательное. Руки сложены перед собой — не робко, а так, как складывают руки те, кто привык работать и не задавать лишних вопросов.

— Меня зовут Нора, ваша светлость. Я помогу вам переодеться.

Я кивнула. Голос снова куда-то исчез.

Нора подошла ко мне осторожно — не так, как подходили ко мне служанки дома. Те всегда спешили, суетились, тянули за ткань, словно я была манекеном на витрине, который нужно успеть переодеть до следующего распоряжения. Нора двигалась медленно. Уверенно. Как человек, который знает, что спешка здесь только навредит.

Она начала расстёгивать платье. Пуговица за пуговицей. Крючок за крючком. Тяжёлая ткань медленно ослабевала на теле.

Когда корсет наконец перестал давить, я смогла вдохнуть глубже.

Но легче не стало.

Платье сняли. Потом нижние юбки. Потом перчатки.

Нора работала быстро и аккуратно. Не задавала вопросов. Не ахала, когда увидела следы пальцев на моих плечах — синие, уже начавшие желтеть по краям. Только на мгновение задержала взгляд на одном таком следе, там, где ключица переходила в шею, и тут же отвела глаза.

Настоящий дом аристократа, подумала я. Здесь слуги умеют не видеть.

— Позвольте, я разберу вашу причёску, ваша светлость, — сказала она.

Я замерла.

Парик.

Я почти забыла о нём. Почти.

Нора встала за моей спиной и осторожно коснулась волос. Сначала она попыталась найти шпильки. Потом ещё одну. Потом её пальцы замедлились.

Я увидела в зеркале, как меняется её лицо.

Не резко. Не грубо. Но глаза чуть расширились. Губы разомкнулись, словно она хотела что-то сказать, и не сказала.

Она поняла.

Это не мои волосы.

Моя грудь сжалась, и я подняла руки сама.

— Не нужно, — тихо сказала я.

Пальцы плохо слушались, но я сняла парик.

Он остался у меня в руках — лёгкий, чужой, лживый. На ощупь почти как настоящий, но чуть более гладкий, чуть более холодный. Как кожа восковой куклы.

В зеркале появилась я.

Настоящая.

С неровными обрезанными прядями. С оголённой шеей. С жалкими клочками волос, торчащими в разные стороны, как после болезни.

Нора выдохнула.

Совсем тихо, но я услышала.

Служанка тут же опустила глаза.

— Прошу прощения, ваша светлость.

Я сжала парик в руках.

Почему-то именно этот тихий выдох оказался почти невыносимым. Не смех. Не оскорбление. Не злорадство. Ужас. Жалость. Я не знала, что хуже.

Нора взяла себя в руки почти сразу. Выпрямилась. Посмотрела на меня прямо — не на волосы, а в глаза.

— Я сейчас вернусь, ваша светлость.

Она вышла.

Я осталась перед зеркалом. Смотрела на своё отражение и не могла понять, кто на меня смотрит.

Герцогиня.

Смешно.

Какая же я герцогиня? Я дочь вчерашних лавочников, которые прогрызали себе путь в высшее общество. Я дочь того самого презираемого Ричарда Бельвиля, у которого занимали деньги, чтобы тут же, выйдя за дверь, бросить брезгливый комментарий на счет происхождения благодетеля.

Дверь открылась через несколько минут. Нора вернулась с маленьким флаконом из тёмного стекла и чистой салфеткой в руках.

— Мне сказали, что перед свадьбой произошёл несчастный случай, — произнесла она ровно. — Ваша горничная пережгла ваши волосы щипцами.

Я подняла на неё глаза.

Несчастный случай? Щипцы?

Значит, слугам сказали это. Не то, что сестра остригла меня из зависти. Не то, что родители пытались скрыть это от жениха. Не то, что я вошла в дом герцога уже сломанной, опозоренной, обрезанной, как наказанная служанка.

Несчастный случай. Горничная. Щипцы.

Я не знала, кто придумал эту ложь. Герцог. Экономка. Кто-то ещё. Но она вдруг показалась мне милосердной. Как тонкая простыня, которой накрывают то, что не хотят показывать.

— Поэтому я распорядилась купить вам средство для роста волос, — продолжила Нора. — Вот оно. Но одного флакона будет недостаточно. Я уже отправила за следующими. Если втирать утром и вечером, через неделю волосы будут хотя бы до плеч. Через две — ниже.

Я смотрела на флакон. Глупо, но в горле защипало.

Не от горя. От неожиданности. Кто-то подумал об этом. Кто-то решил не смотреть и не жалеть, а сделать хоть что-то.

— Можно? — спросила Нора.

Я кивнула.

Она открыла флакон. В комнате сразу запахло травами, мятой и чем-то острым, почти хвойным — как в лесу после дождя, когда земля ещё тёплая, а воздух уже холодный.

Нора капнула зелье на пальцы и начала осторожно втирать его в кожу головы.

Я стиснула зубы.

Зелье щипало. Сначала терпимо. Потом сильнее. Будто тысячи маленьких иголок одновременно касались кожи, и каждая из них хотела оставить свой след.

Я невольно втянула воздух.

— Простите, ваша светлость, — быстро сказала Нора, дуя мне на макушку. — Оно всегда жжёт в первые минуты. Сейчас станет легче. А вашу бывшую горничную следует рассчитать за такое. Она, видимо, торопилась… Ну еще бы… В нашем доме ей бы дали такие рекомендации, что она бы никуда в жизни не устроилась!

Она наклонилась и снова подула мне на макушку.

Тихо. Осторожно. Как дуют ребёнку на обожжённый палец.

Я закрыла глаза.

И почему-то именно от этого жеста захотелось заплакать. Не от пощёчин. Не от предательства. Не от свадьбы с незнакомцем. А от того, что чужая горничная дула на мою обрезанную голову, чтобы мне было не так больно.

— Не переживайте, ваша светлость, — сказала Нора мягко. — У нас лучшие горничные. Такая история не повторится. До сих пор не могу поверить, что такие горничные встречаются! Ну ты же видишь, что волосы горят! Неужели ты не нашла ничего лучше, чем обрезать их… Вот тебе и свадебная прическа! Ужас какой! Ну если ты видишь, что щипцы раскалились, то нельзя допускать этого! Как только чуть покраснели, сразу убирай!

Я открыла глаза.

В зеркале она смотрела не на мои волосы. На моё лицо. Спокойно. С уважением. Будто я действительно была герцогиней, пострадавшей из-за глупости горничной.

Потом меня отвели в купальню.

Вода была тёплой, почти горячей. Служанки смывали с меня этот день осторожно — вино, пудру, запах чужих духов, следы розовых лепестков, пыль дороги. Они не могли смыть синяки. Не могли вернуть волосы. Не могли вытащить из памяти смех зала.

Но тело постепенно переставало дрожать.

Вода пахла лавандой и чем-то горьковатым — наверное, солью. Я лежала в ней, закрыв глаза, и слушала, как где-то далеко тикают часы. Большие, напольные, с тяжёлым, размеренным боем. Они отсчитывали время моей новой жизни.

После купальни мне подали рубашку.

Тонкую. Белую. Почти невесомую. Ткань была такой мягкой, что казалось — её соткали из тумана. Слишком красивую для сна. Слишком прозрачную для покоя.

Я посмотрела на неё и снова вспомнила кровать.

Нора помогла мне одеться. Ткань легла на кожу прохладно. Волосы — то, что от них осталось — уже не жгло так сильно. На голове всё ещё покалывало, но боль стала далёкой, как воспоминание о чужой беде.

Служанки убрали платье. Унесли воду. Поправили одеяло. Разожгли камин ярче — угли вспыхнули, и по комнате пошли тёплые отблески, дрожащие на потолке, как живые.

Потом Нора поклонилась.

— Я буду в соседней комнате, ваша светлость. Если вам что-нибудь понадобится, позвоните в колокольчик.

Она показала на шнурок у кровати — тёмный, с кисточкой, почти незаметный на фоне обоев.

Я кивнула.

Дверь закрылась. Тихо. Без скрипа.

Я осталась одна.

Комната была слишком большой. Кровать — слишком широкой для одной меня. Рубашка — слишком тонкой для просто сна.

Я стояла посреди спальни, не решаясь ни лечь, ни сесть, ни подойти к окну. За окном темнел парк. Где-то там шумело озеро. Где-то там, в другой части этого огромного дома, был он — мой муж. Человек, которого я видела в первый раз сегодня утром. Человек, который выбрал меня у алтаря, хотя мог выбрать любую.

Где-то в глубине дома пробили часы.

Раз.

Другой.

Третий.

Я считала удары, пока они не растворились в тишине. Потом посмотрела на дверь.

Теперь я была женой.

А значит… скоро мог прийти муж.

Я ждала.

Не осознанно. Не так, как ждут поезда или гостя. Тело ждало. Кожа. Кончики пальцев, которые то и дело сжимались в кулаки сами собой. Спина — прямая, напряжённая, словно я сидела не на краю кровати, а на краю обрыва.

За окном давно стемнело. Я не видела ни звёзд, ни луны — только чёрное стекло, в котором отражалась комната: камин, тяжёлые шторы, моё собственное лицо, бледное и чужое.

В коридоре раздались шаги.

Тяжёлые. Ровные. Мужские.

Моё дыхание оборвалось на полувдохе. Пальцы впились в ткань рубашки на коленях. Я слушала, как шаги приближаются — медленно, без спешки, — и с каждой секундой становилось всё труднее дышать.

Шаги остановились.

Нет. Не у моей двери. Прошли дальше. Скрипнула половица где-то в конце коридора. Хлопнула дверь. Тихо, далеко.

Я выдохнула.

И тут же поняла, что всё это время не дышала.

Снова тишина.

Я сидела, сложив руки на коленях. Тонкая рубашка — та самая, почти невесомая, которую Нора подала мне после купальни — холодила кожу. Ткань была такой мягкой, что казалось, её соткали из тумана, но сейчас она казалась мне слишком лёгкой. Слишком открытой. Мне всё время хотелось подтянуть её выше, натянуть на плечи, укутаться — словно ткань могла защитить меня от неизвестности.

Глупо.

Я была замужем. По закону. Перед богами. Перед короной.

Этот дом. Эта кровать. Этот мужчина за стеной — всё это было моим. Или я — его. Я уже не различала, где заканчивалось одно и начиналось другое.

Снова шаги.

На этот раз ближе.

Моё сердце дёрнулось, как рыба на крючке, пойманная и ещё не вытащенная. Я слушала, как они приближаются, как останавливаются прямо у двери, как ручка медленно поворачивается — с тихим металлическим щелчком, от которого у меня по спине пробежал холод.

Дверь открылась.

Он вошёл не сразу. Сначала в проёме появилась его фигура — тёмная, высокая, заслонившая собой свет из коридора. Потом он шагнул внутрь, и дверь за его спиной закрылась — мягко, почти беззвучно.

Я не встала. Не опустила глаза. Не сделала ничего из того, что, наверное, должна была сделать жена в первую брачную ночь.

Я просто смотрела.

Герцог не посмотрел на меня сразу. Снял перчатки — медленно, по одной — и положил их на столик у двери. Движения были спокойными, размеренными, как у человека, который привык, что его ждут, и не торопится оправдывать это ожидание.

Потом он прошёл к камину. Остановился. На мгновение задержал взгляд на огне — на углях, которые тлели ровным, красноватым жаром, не давая ни дыма, ни высокого пламени. Свет от камина упал на его лицо, и я увидела, как он выглядит — усталым. Не измождённым. Просто усталым. Так выглядят люди, которые слишком долго держали что-то на своих плечах и только сейчас позволили себе это почувствовать.

От него пахло холодным воздухом. Дорогой тканью. И чем-то ещё — тем самым горьковатым, пряным запахом, который я уже запомнила. Старое дерево. Железо. Зимняя ночь.

Я следила за каждым его движением.

Мне казалось, что сейчас он начнёт расстёгивать камзол. Что подойдёт ко мне. Что скажет что-нибудь — те слова, которые говорят мужчины жёнам в первую брачную ночь. Ласковые. Или повелительные. Или просто — необходимые.

Но ничего этого не произошло.

Герцог отвернулся от камина. Медленно. Без спешки. И подошёл к кровати.

Не с той стороны, где я сидела. С противоположной. Сел на самый край — так, что матрац едва заметно прогнулся под его весом. Между нами оставалось достаточно места. Достаточно, чтобы я могла дышать. Достаточно, чтобы не чувствовать его тепла. Достаточно, чтобы понять: он не собирается сокращать это расстояние.

Я молчала.

Он тоже.

Потом он протянул руку.

Не к моему лицу. Не к плечу. К моей руке — той, что лежала на коленях, пальцы всё ещё сжатые в кулаки.

Он взял её. Осторожно. Так же, как в той комнате, перед алтарём.

Он не сжимал. Просто держал.

— Я вижу, что вы очень устали, леди Арундел, — произнёс он тихо.

Голос был ровным. Без смущения. Без неловкости. Без того, что обычно звучит в голосе мужчины, который входит к жене в первую брачную ночь. Он говорил так, словно принимал единственно правильное решение — такое же естественное, как закрыть дверь от сквозняка или поправить упавшую книгу.

Я подняла на него глаза.

Он не смотрел на моё лицо. Он смотрел на мою руку — на свои пальцы, сомкнутые вокруг моих. На тонкую ткань рубашки на моём запястье. На след от шипа розы, который до сих пор темнел у основания ладони — маленький, почти затянувшийся.

— Я не хочу тревожить ваш покой сегодня. Я знаю, что вы пережили, — сказал он. — Вам нужно просто отдохнуть.

Я не знала, что ответить.

Я ждала чего угодно. Давления. Требований. Даже грубости — к ней я была готова. К ней у меня были подобраны слова. К ней у меня была защита — та самая, выстраданная за день гордость, которая теперь казалась мне единственным, что у меня осталось.

Но герцог ничего не требовал и ни на чем не настаивал.

— Первая брачная ночь вполне может подождать. — Он чуть повернул голову, и в его взгляде мелькнуло что-то — не усмешка, нет. Что-то более тихое. — Она никуда не денется.

Я почувствовала, как что-то внутри меня — то, что было натянуто, как струна, с самого утра — начало медленно ослабевать. Не сразу. Не полностью. Но достаточно, чтобы я смогла вдохнуть глубже.

— Было бы несправедливо, — продолжил он, — воспользоваться тем, через что вам пришлось пройти сегодня.

Он говорил не как мужчина, который отказывается от жены. Он говорил как человек, который видит — и понимает. Видит пощёчины. Видит волосы на полу. Видит, как я сидела в халате, с голой головой, с распухшей щекой, и слушала, как родители решают, как меня спасти — не меня, а брак с ним.

— Сначала вам следует прийти в себя.

Он чуть улыбнулся. Совсем едва заметно — уголок губ дёрнулся и тут же вернулся на место. Это не была улыбка. Это была тень улыбки. След.

— Если вам что-нибудь понадобится, достаточно сказать слугам. — Он чуть сжал мою руку — не крепче, просто заметнее. — Сладкий чай. Книга. Лекарь. Всё, что пожелаете.

Потом он поднял мою руку — медленно, без спешки — и поднёс к губам.

Я замерла.

Это был совсем не тот поцелуй, которого я так боялась. В этом поцелуе не было желания.

Только уважение.

Его губы коснулись тыльной стороны моей ладони — легко, почти невесомо. Как касаются руки дамы, которую провожают после бала. Как касаются руки женщины, которую уважают. Не больше.

Он опустил мою руку. Аккуратно. Положил её обратно мне на колени, словно возвращая на то самое место, откуда взял.

— Доброй ночи, леди Арундел.

Он слегка склонил голову. Встал. И направился к двери — не оборачиваясь, не задерживаясь.

Я смотрела ему вслед, не зная, что говорить в таком случае. Радоваться или нет? Я вспомнила рассказы о том, как измученную приготовлениями и свадьбой невесту принуждали исполнить брачный долг. Как они прибегали босыми, растрёпанными к дому родителей и скреблись в их двери в надежде, что их там поймут и защитят.

Дверь за мужем закрылась. Тихо. Без скрипа.

И комната снова стала моей.

Я осталась одна.

Но теперь это было другое одиночество. Не то, что давило ожиданием. Другое. Тихое. Почти безопасное.

Я медленно опустила взгляд на руку. На то место, где его губы только что коснулись кожи.

Там не осталось следа. Не осталось тепла. Но что-то изменилось. Не в коже. Глубже.

Странно.

Ещё несколько часов назад мне казалось, что замужество станет началом нового кошмара. Что всё пойдёт не так. Что всё будет ужасно.

А теперь я вдруг поймала себя на мысли, что, возможно, ошиблась.

Я совсем не знала своего мужа. Не знала, почему он выбрал меня. Не знала, что он чувствует — если вообще чувствует. Не знала, что будет завтра. Послезавтра. Через месяц.

Но сегодня он уже дважды сделал то, чего не сделал ни один мужчина до него.

Сначала — у алтаря — спросил, согласна ли я.

А потом — здесь, в этой комнате — не стал брать то, что по закону уже принадлежало ему.

Я подтянула колени к груди. Обхватила их руками. Тонкая рубашка холодила кожу, но теперь этот холод был другим — не чужим, а просто ночным.

За окном по-прежнему было темно. Часы где-то в глубине дома отсчитывали время — мерно, спокойно, без угрозы.

И почему-то именно после этого мне впервые за весь день захотелось уснуть.

Не от усталости.

От того, что впервые я могла позволить себе это.

Утро пришло не с лучами солнца, а с запахом.

Сладким, густым ароматом ванили и чуть подгоревшей корочки, который просачивался сквозь щели тяжелых бархатных штор.

Мой желудок, пустой со вчерашнего вечера, болезненно сжался, напоминая о себе громким урчанием. Я лежала неподвижно, прислушиваясь к тишине дома. Здесь она была другой — плотной, дорогой, не звенящей от постоянных скандалов и напряжения, как в доме Бельвилей.

Не было привычного крика отца и гулких шагов по коридору, которые возвещали о том, что выгодная сделка сорвалась, денежки уплывают конкурентам, а он зол и ищет, на ком бы сорваться. Горе тому, кто попадется на его пути.

Не было слышно и визгливого голоса матери, которая готовила очередной прием для очень важных персон. И заставляла прислугу переделывать интерьер, приносить и уносить мебель, картины, менять ковры, чтобы показать тонкий аристократический вкус.

Не было слышно суматошной беготни, которая заставляла дом жить в режиме постоянных нервов. Не спешил поверенный с докладом. Не доносился разговор управляющих о финансах и новой верфи. И капризов Миранды, которая каждое утро ныла о том, что ей не в чем выйти из дома. И что ее старые платья распугают всех женихов в округе.

Здесь все было тихо, размеренно, словно время остановилось.

— Ваша светлость? Доброе утро.

Голос Норы прозвучал тихо, но четко. Без той подобострастной дрожи, к которой я привыкла.

— Войдите, — хрипло ответила я. Голос после сна был чужим, сонным.

Дверь бесшумно отворилась. Нора вошла с большим серебряным подносом.

Пар от чайника поднимался тонкой струйкой, смешиваясь с утренним светом, пробившимся сквозь край шторы. На подносе стояла фарфоровая чашка с золотой каймой, теплые булочки, масло в хрустальной масленке и крошечный букетик белых колокольчиков в стеклянной вазе.

— Доброе утро, ваша светлость, — произнесла она, ставя поднос на столик у кровати.

Я села, потирая виски. Голова все еще гудела, но тяжесть вчерашнего дня казалась чуть менее давящей.

— Доброе...

Нора замерла. Ее взгляд, обычно спокойный и сосредоточенный, вдруг расширился. Она сделала шаг назад, затем вперед, склонив голову набок.

— Батюшки...

Моя рука сама взлетела к голове. Пальцы коснулись кожи — шершавой, непривычной.

— Что случилось? — насторожилась я, чувствуя, как внутри снова начинает подниматься холодная волна паники. Неужели я выгляжу еще хуже, чем вчера?

Нора всплеснула руками, но не в ужасе, а в восхищении.

— Волосы! Посмотрите!

Она засуетилась в поисках ручного зеркала, но я ее опередила.

Я почти слетела с кровати, забыв о приличиях, и бросилась к высокому зеркалу в позолоченной раме. Отражение было размытым, сонным, но я увидела то, что заставило меня замереть.

Там, где сквозь волосы просвечивала кожа, я видела волосы. Они отросли почти на толщину пальца! Это было невероятно! Я зажала волосы, чувствуя, как внутри все радуется и скачет, как ребенок.

— Нора... — выдохнула я, не веря своим глазам.

— Я же говорила! — просияла горничная, подходя ближе. — Средство работает! И как работает! Хорошие горничные знают много средств!

Она сказала это с гордостью, намекая на то, что она — хорошая горничная. В этом я уже не сомневалась!

— Они выросли...

— И очень хорошо. Почти на сантиметр за ночь. Это редкость даже для магических зелий, а тут обычная алхимия высшего сорта.

Я повернула голову, рассматривая себя с разных сторон. Впервые за последние двое суток угол моих губ дрогнул. Не в улыбке, нет. Но в предвкушении.

— Такими темпами... — начала я, и смех, тихий и неуверенный, вырвался наружу. — Такими темпами через неделю меня действительно можно будет показать людям без парика.

— Конечно, можно, — кивнула Нора, уже доставая тот самый темный флакон. — Давайте закрепим эффект.

Я скривилась, вспоминая вчерашнее жжение.

— Опять будет печь? — спросила я, понимая, что соглашусь.

— Будет. Но терпимо, — вздохнула Нора, доставая из кармана флакон.

— Тогда давайте.

Она капнула несколько капель прозрачной жидкости мне на макушку.

— Ай! — шепнула я, когда холод сменился резким жаром. Такое чувство, словно мне голову поливают кипятком, а сверху сыплют перцем.

— Терпите, ваша светлость. Это значит, кровь приливает к луковицам.

Нора старательно втирала средство в мою голову, а у меня на глазах выступили слезы.

— Терплю... — процедила я сквозь зубы.

Жжение быстро разлилось по всей голове, превращаясь в тысячу мелких уколов. Нора массировала кожу кончиками пальцев, уверенно и ритмично.

— Очень дорогое зелье, — сказала она с заметной гордостью. — Его не в каждой аптеке купишь. Мастер сам варит. У каждой хорошей горничной должно быть такое средство!

— Зато теперь я понимаю, почему оно так действует, — пробормотала я, глядя на свое отражение.

Да. Работало. Пусть это были всего лишь робкие всходы, но вместо черной дыры отчаяния, зиявшей во мне вчера, появилась тонкая нить надежды. Если через неделю волосы будут хотя бы до плеч... Если их подровнять... Если уложить...

Я глубоко вздохнула. Нет. Пока рано мечтать. Но впервые мне показалось, что вчерашний ужас не станет моим вечным спутником.

Пока Нора помогала мне одеваться, выбирая платье из шкафа, который оказался полон вещей моего размера и вкуса, меня осенило.

— Сейчас я сделаю вам прическу! — заметила Нора, глядя на мои волосы.

— Но мне сказали, что прическа не получится, — с сомнением заметила я, вспоминая панику перед свадьбой.

— У плохой горничной, может, не получится. А вот у хорошей, — заметила Нора, быстро и ловко разделяя мои волосы. Она ловко орудовала расческой и средствами для укладки.

— Ну, поглядите! — улыбнулась она, а я увидела скромную, но очень приличную прическу. Волосы были зализаны назад, одна из сохранившихся прядей была выпущена. Остальной объем добавляли заколки в виде цветов.

— Отлично, — прошептала я, поражаясь ее мастерству.

— Я тоже так думаю! — кивнула Нора, давая мне возможность полюбоваться собой. Не так красиво, как раньше, но вполне прилично.

— А где герцог? — спросила я, глядя на приоткрытую дверь.

Нора застегнула крючок на спине темно-синего платья из легкого шелка. Ткань приятно холодила кожу, совсем не похожая на тяжелый атлас свадебного наряда.

— Его светлость уехал с самого утра, — спокойно ответила она.

— Так рано? — удивилась я.

— У него появились срочные дела. Перед отъездом он велел передать, чтобы вы не беспокоились. Если получится, он вернется к обеду. Если нет — к ужину.

Я замерла, глядя на дверь.

Просил передать, чтобы я не волновалась.

Странно. Отец никогда не предупреждал семью, если задерживался. Обычно нас просто ставили перед фактом, а потом обвиняли в том, что ужин остыл или настроение испорчено. И вообще жизнь должна вращаться вокруг него! Я была с этим не согласна, вспоминая, как мы молчали за ужином, изредка переглядывались, пока отец, нахмурившись, ел. Мы знали, что где-то убытки, кто-то из партнеров отказался от сотрудничества, а корабль не пришел в порт вовремя, сбившись с курса и опоздав на пару дней. В такие моменты мы боялись даже дышать.

— Это очень... — начала я, подбирая слово.

— Мило? — осторожно подсказала Нора, оценивающе оглядывая мое новое платье.

Я смущенно улыбнулась.

— Наверное.

— Оно вам очень идет, ваша светлость. Синий цвет подчеркивает глаза. Его вчера вечером прислали из лучшей мастерской столицы по личному распоряжению его светлости, — заметила Нора, решив, что мое “мило” адресовано платью.

Я не стала ее разубеждать.

— Чем вы хотите заняться сегодня? — спросила Нора, видя, как я уплетаю завтрак.

Я посмотрела на окно, за которым шумел парк.

— Осмотреть дом.

Нора удивленно подняла брови.

— О! Отличное решение для хозяйки! Желаете, чтобы вас сопровождали?

— Нет, — мотнула головой я.

— Но здесь очень легко заблудиться. Крылья большие, переходы запутанные. Этому дому почти семьсот лет, — заметила Нора.

— Тем интереснее, — я улыбнулась, чувствуя прилив азарта. — Не люблю, когда мне заранее рассказывают, что именно я должна увидеть. Хочу сама составить мнение.

— Тогда, может быть, потом показать вам...

— Если что-то окажется непонятным, я сама спрошу, — ответила я, вспоминая, как говорил отец, разбирая бумаги.

Отдать ему должное, при всем своем лицемерии, коммерсант из него был отличный.

“...А все потому, что кто-то не родил мне сына! Мне некому это оставить! Поэтому пусть учатся!” — слышала я в приоткрытую дверь очередной скандал.

“...Да, но женщине высшего круга не полагается быть умной! — заметила мать. — Ум отпугивает женихов!”

“...Зато притягивает деньги! Всё, Элеонора! Иди и готовься к своему курятнику! Выбирай пирожные и платья! Это не твоего ума дело!”

Потом я вспомнила зевок Миры и голос отца: “Правило первое. Гоните в шею “подсказчиков”. Мнение составлять самим! Запомните. Где больше слов, там что-то прячут!”

Нора смотрела на меня с каким-то новым, скрытым уважением.

— Знаете...

— Что? — я вынырнула из воспоминаний о том, как отец учил нас с Мирой вести дела.

— Я была уверена, что после вчерашнего дня вы проведете весь день в постели, прячась от мира.

— Если я теперь хозяйка этого дома, значит, пора знакомиться со своим хозяйством, — твердо ответила я. — Не могли бы вы принести блокнот и карандаш? Если у меня появятся вопросы, я их просто запишу.

Через минуту она вернулась с небольшим блокнотом в мягком кожаном переплете и тонким серебряным карандашом.

Я встала, расправила платье и прижала блокнот к груди.

Особняк оказался не просто большим. Он был живым организмом.

— Даже не знаю. Печати нет. Только имя его светлости.

Он снова убрал письмо в карман. Слишком быстро, слишком поспешно. Хотя я видела, что там было несколько строчек на конверте. И это было явно не просто имя.

— Герцог прочтет его, когда вернется, — заметил дворецкий, пряча письмо.

Потом внимательно посмотрел на меня.

— Ну а вам нравится наш дом, ваша светлость? — тут же перевел тему дворецкий.

Я оглянулась на бесконечные лестницы и уходящие вдаль галереи.

— Очень.

— Это приятно слышать, — в голосе слышалась польщенность старика.

Я поняла, что тема таинственного письма исчерпала себя, и больше я о нем ничего не узнаю.

Я кивнула и направилась дальше, но почему-то еще долго думала о странном письме, которое так настойчиво просили передать герцогу лично.

Я прошла одну гостиную с высокими окнами, выходившими на розарий. Потом вторую, где стены были затянуты зеленым штофом. Третью, с мраморным полом, в котором отражались люстры.

Длинную галерею с портретами предков, чьи глаза, казалось, следили за каждым моим шагом. Еще одну лестницу, ведущую вниз, в библиотеку, пахнущую старой бумагой и кожей. Музыкальный зал с закрытым фортепиано. Зимний сад, где воздух был влажным и теплым, несмотря на открытые форточки.

— Если здесь поселить десяток семей, — пробормотала я себе под нос, проходя мимо очередной двери, — они могут даже не догадаться, что кроме них в доме живет еще кто-то!

Я открыла блокнот. Серебряный карандаш скользил по бумаге легко.

«Почему в западной галерее все окна выше?»

Перевернула страницу.

«Почему три портрета в северном крыле висят вверх ногами? (Проверить, не шутка ли это)»

Еще страница.

«Куда ведет винтовая лестница возле библиотеки? В подвал или на чердак?»

Чем дальше я шла, тем сильнее понимала, что теряю ориентацию. Коридоры ветвились, лестницы вели в неожиданные места. Дом был лабиринтом, созданным, чтобы скрывать тайны или защищать хозяев.

Я свернула за угол, миновала арку с каменными львами и оказалась в части дома, которую еще не видела. Здесь было тише. Воздух пах стариной. Я втянула его, чувствуя себя первооткрывателем.

И вдруг я заметила дверь.

Не парадную, не украшенную резьбой. Обычную дубовую дверь без позолоты и украшений. Она сливалась со стеной, и я бы прошла мимо, если бы не ручка — простая, железная, потертая временем.

— Любопытно...

За ней оказался короткий узкий коридор, слабо освещенный маленьким окошком под потолком. В конце коридора стояла еще одна дверь. Тяжелая, металлическая, с массивным замком.

Я толкнула ее.

Комната оказалась небольшой. Полки ломились от старых книг в потрепанных переплетах. В углу стояли сундуки, покрытые слоем пыли. Несколько коробок с какими-то механизмами. Ничего ценного на первый взгляд. Архив? Забытая кладовка?

— Вот и все... — разочарованно протянула я.

Я развернулась, чтобы выйти. Взялась за ручку внутренней двери и нажала.

Ничего.

Ручка не повернулась.

Я нахмурилась. Попробовала еще раз. Но уже сильнее.

Механизм даже не шелохнулся.

Я дернула дверь обеими руками, упершись ногой в косяк.

Тишина.

Замок не поддался. Он был закрыт не изнутри, а снаружи. Или заклинило.

Я медленно выдохнула, чувствуя, как по спине пробежал холодок.

— Только не говорите, что я заперла сама себя...

Я снова рванула ручку, изо всех сил. Бесполезно. Дверь стояла мертво, словно часть стены.

Я еще раз подергала и повертела ручку. Ничего.

Дверная ручка из холодного, потускневшего металла не поддалась.

Я рванула ее на себя, потом толкнула плечом. Дерево даже не скрипнуло, словно это была не дверь, а сплошная стена, искусно замаскированная под выход.

— Эй! — мой голос ударился о низкий потолок и вернулся ко мне глухим, пыльным эхом. — Здесь кто-нибудь есть?

Тишина. Только где-то под самым потолком, в узкое окошко, доносился сухой скребущийся звук — ветки касались стекла.

Я ударила ладонью по дереву. Раз. Другой. Кулак отозвался тупой болью.

— Откройте! Я здесь!

Ничего.

Я отступила на шаг, старательно вдыхая воздух, пахнущий старой бумагой и вековой пылью.

Паника, холодная и липкая, начала подниматься от лодыжек вверх, но я жестко одернула себя. Стоп.

Я сама виновата. Я гордо отказалась от сопровождения, решив, что герцогиня должна знать свои владения. Что ж, теперь я знаю их в объеме пыльной кладовой, запирающейся изнутри на неведомый механизм.

Я снова бросилась к двери, колотя в нее кулаками, пока руки не начали гореть. Прошло, наверное, полчаса. Или час. В запертой комнате время теряет свои очертания, растягиваясь в бесконечную, тягучую муку.

Я уже охрипла от криков, понимая, что меня никто не слышит.

Я остановилась, тяжело дыша, и огляделась.

Полки с потемневшими от времени книгами. Сундуки, обитые выцветшей кожей. Коробки. И окно.

Маленькое, узкое, расположенное под самым потолком. Но за ним был виден кусок серого неба и верхушка старого вяза.

— Ну конечно, — прошептала я, утирая тыльной стороной ладони выступивший на лбу пот. — Почему бы новой герцогине не выбираться через окно? Вполне достойное занятие.

Я подтянула к стене тяжелый дубовый сундук.

Сундук предательски скрипнул, оставляя на паркете глубокую царапину. Я взгромоздилась на него, затем поставила сверху две плоские коробки, покрытые слоем пыли, настолько плотным, что он казался бархатным. Сооружение шаталось. Я посмотрела на него и ясно поняла: если я упаду, то сломаю шею с исключительным достоинством.

Но другого выхода не было.

Я встала на цыпочки, затем перенесла вес на колени, балансируя на шаткой пирамиде. Пальцы нащупали край подоконника. Камень оказался ледяным. Рама не поддавалась. Я уперлась ногами в коробки, напрягла все руки и рванула раму на себя.

Она подалась с резким, натужным визгом.

В лицо ударил ветер. Свежий, влажный, пахнущий мокрой землей, листвой и озоном. Я жадно вдохнула, чувствуя, как этот воздух вытесняет из легких затхлую пыль.

Снаружи был широкий декоративный парапет. Достаточно широкий, чтобы на него можно было переступить. И достаточно узкий, чтобы любая здравомыслящая женщина предпочла бы сгнить в пыльной кладовой.

Я протиснулась в окно. Подол платья зацепился за шершавый камень, я тихо выругалась, подтянула ткань и встала на парапет.

Ветер тут же принялся трепать волосы, пытаясь сбросить меня. Я прижалась спиной к холодной стене. Посмотрела вниз.

Трава казалась зеленой скатертью. Фонтан — игрушечной поилкой для птиц. Высота была совершенно неприличной для женщины, чьи самые смелые амбиции позавчера ограничивались выбором лент для корсажа.

И именно в этот момент к парадному входу, взметая фонтанчики гравия, подъехала карета.

Черная, с гербом дракона.

В груди что-то теплое и радостное шевельнулось. Я уже открыла рот, чтобы крикнуть, но дверца кареты распахнулась, и из кареты вышел герцог.

Олвинд закрыл дверь, бросив короткую фразу кучеру. Я уже набрала воздуха, но тут от дома отделилась фигура дворецкого. Он не стал ждать, пока его господин поднимется по ступеням и войдет в холл. Он почти побежал по гравию, протягивая конверт.

Герцог взял письмо. Развернул.

Неужели это то самое «срочное» письмо?

Я стояла на парапете, вцепившись пальцами в шершавый камень, и видела, как меняется его лицо. Он опустил голову, читая внимательно, а потом усмехнулся, сминая письмо в руке, и шагнул к дому. Его плечи были напряжены, а спина прямее, чем обычно. В нем появилось что-то, чего я не видела раньше. Что-то похожее одновременно на горечь поражения и на удовлетворение местью.

Я хотела крикнуть, но ветер затолкал мой крик обратно, не давая даже сделать вдох.

Я посмотрела вправо. По стене, цепляясь за камень, полз густой, темный плющ. Ветви его были толстыми, одеревеневшими. Я вспомнила дешевый роман, который однажды тайком читала, забрав из библиотеки. Там герой каждую ночь карабкался по плющу к окну возлюбленной.

Раз смог он, смогу и я.

Я осторожно протянула руку и ухватилась за ближайшую ветвь. Листья оказались плотными, словно покрытыми воском, холодными и скользкими. Я перенесла вес на руки, нащупывая ногой опору на камне.

Плющ издал сухой, противный треск.

Я замерла.

— Нет-нет-нет… — прошептала я.

Корни под листьями начали отходить от стены. Вся зеленая масса дрогнула и поползла вниз.

Я издала звук, который никак не вязался с титулом герцогини Арундел. Короткий, жалкий, абсолютно неблагородный писк, глядя вниз. Перед глазами все плыло от паники: «Я сейчас упаду! Точно упаду!».

— Вы что там делаете? — послышался крик герцога.

Зрение немного восстановилось, и я отважно посмотрела вниз.

Мы смотрели друг на друга. Я висела на стене его дома, цепляясь за ядовито-зеленый плющ, с платьем, задранным ветром, с безумными глазами.

— Держитесь! — его голос прорезал шум ветра, низкий и жесткий.

— Я стараюсь! — крикнула я в ответ.

Мой носок судорожно искал опору на камне, нашел какой-то выступ и тут же соскользнул. Пальцы жгло так, будто я схватилась за раскаленную проволоку.

— Не смотрите вниз! — приказал он.

— Я и не собиралась! Мне уже не нравится то, что я вижу!

Плющ хрустнул снова, и целая секция зелени, к которой я цеплялась, подалась вперед и вниз. Руки обожгло болью. Теперь они горели, словно на них ожоги. И от этой боли мне вдруг стало понятно, что я долго не продержусь. Я зажмурилась, чувствуя, как от ужаса все внутри вздрогнуло и похолодело.

И в этот момент совсем рядом раздался звук.

Не крик. Не шаг. А тяжелый, кожистый хлопок, от которого воздух вокруг меня вздрогнул и закружился вихрем.

Я резко повернула голову и увидела невероятную картину.

Герцог был в воздухе.

За его спиной раскрылись крылья. Огромные, темные, перепончатые, с острыми, хищными изгибами. Они били воздух так мощно, что листья плюща, которые еще секунду назад держали меня, теперь метались перед моим лицом, словно в шторм.

Дракон.

Я знала, что он дракон. Герб на карете, слухи, эта пугающая, нечеловеческая сила в каждом его движении. Но знать умом и видеть, как из-за плеч твоего мужа вырастают крылья, закрывающие собой солнце, когда ты в шаге от падения — это разные вещи. Они были не прекрасными, как у лебедя или сказочной феи. Они были созданием из кошмаров, мощными и смертоносными.

— Отцепляйтесь! — крикнул он, и в его голосе впервые за все время прорвалась настоящая, неподдельная ярость.

— А если вы не поймаете?! — мой голос дрожал. Я и в мыслях не могла представить, как разжимаю пальцы. Казалось, они вросли в плющ, вцепились в него намертво.

— Поймаю.

Плющ начал отрываться целыми пластами. Я зажмурилась.

И с трудом уговорила скованные болью пальцы разжаться.

На одно мгновение мира не стало. Только свист ветра в ушах, холод и неизбежность.

А потом меня подхватили.

Удар о его грудь выбил из меня весь воздух. Он прижал меня к себе одной рукой, обхватив мою талию так крепко, что ребра жалобно хрустнули, а второй рукой удерживая равновесие в воздухе. Я уткнулась лицом в твердую ткань его камзола. Пахло холодным воздухом, кожей и тем самым пряным, горьковатым ароматом, который я уже узнала бы из тысячи.

И сквозь ткань я услышала его сердце.

Оно билось часто, тяжело, сбиваясь с ритма. Слишком быстро для человека, который только что отдавал приказы спокойным голосом.

Он опускался на траву так легко, словно не держал на руках взрослую женщину, а ребенка.

Внизу уже бежали слуги. Кто-то истошно кричал, но я не разбирала слов.

Герцог поставил меня на землю, но мои ноги подогнулись. Он тут же подхватил меня снова, даже не пытаясь поставить на ноги, и почти внес меня в дом.

— В гостиную. Мази. Бинты. Немедленно, — бросил он через плечо, и его тихий голос прозвучал страшнее любого крика. Слуги шарахнулись в стороны, словно он был раскаленным железом.

Меня усадили в глубокое кресло у камина. Я попыталась выпрямить спину, пытаясь сохранить хоть остатки достоинства. Не получилось.

Руки горели. Так, будто я опустила их в кипяток. От боли я даже не могла согнуть пальцы.

Я подняла ладони. Кожа покраснела, вздулась мелкими, болезненными волдырями, пальцы начали неметь от отека.

Герцог встал передо мной на одно колено. Он взял мою руку. Очень осторожно. Его пальцы были теплыми, шершавыми. Он осмотрел ладони, и его челюсть сжалась так, что желваки ходили под кожей.

— Плющ, — тихо сказал он.

— Что плющ? — мой голос дрогнул.

— Ядовитый. Жгучий. Не смертельно, но неприятно.

— Неприятно? — переспросила я, глядя на свои раздутые руки, которые пульсировали в такт сердцу.

Он поднял взгляд на слуг, и те, не сговариваясь, бросились выполнять приказ. Через минуту Нора уже стояла рядом, белая как полотно, а другая горничная раскрывала баночки с мазями.

— Ваша светлость… — начала Нора, но герцог даже не повернул головы.

— Потом, — сказал он.

Этого хватило. Нора замолчала, склонив голову.

Мне намазали ладони прохладной, густой мазью, пахнущей ментолом и какой-то горькой травой. Я едва не застонала от облегчения, когда холод коснулся ожогов. Потом руки начали бинтовать. Щедро. Очень щедро.

Когда закончили, я подняла руки перед собой. Они напоминали две огромные белые варежки.

— Великолепно, — сказала я.

Герцог посмотрел на меня.

— Что именно?

— Теперь я выгляжу как кукла из рыночного представления.

В уголках его губ дрогнуло что-то подозрительно похожее на улыбку. Тень, которая исчезла так же быстро, как и появилась. Но я ее увидела.

— Как получилось, что вы встретились с ядовитым плющом? — спросил он, поднимаясь с колена и садясь в кресло напротив.

Я вздохнула, откидывая голову на спинку.

— Я решила осмотреть дом, — сглотнула я, понимая, что хочу чаю.

— Дом?

— Да. Ваш дом. Наш дом. Я пока не привыкла, как правильно. Нашла комнату. Потом еще дверь. Потом кладовку. Потом дверь закрылась. Я не смогла открыть ее изнутри. Кричала. Стучала. Никто не услышал. Прошло, наверное, часа два или три… Я не знаю… Я застряла без часов. Потом увидела окно.

— И решили выйти через него, — заметил герцог, глядя на меня странным взглядом.

— В общих чертах это звучит глупо, — вздохнула я.

— А в подробностях?

— В подробностях еще глупее, — мрачно отозвалась я.

На этот раз Олвинд действительно усмехнулся. Его рука для чего-то залезла в карман, но ничего не вытащила. И я вспомнила, что там у него лежит мятое письмо.

Он думал о письме. А я даже не знала, что в нем написано, и кто его отправитель. Однако, раз он его смял, но не выбросил, это означает, что там что-то важное. Но в то же время неприятное. Или приятное, судя по его улыбке в момент прочтения.

Служанка принесла чай. Я обрадовалась, как глупая. Потянулась к чашке.

Белые варежки сомкнулись вокруг горячего фарфора. Чашка опасно качнулась, чай выплеснулся на блюдце.

Герцог перехватил ее раньше, чем горячая жидкость оказалась на ковре. Его движения были плавными, точными.

— До вечера будет болеть, — сказал он, ставя чашку на столик, не давая ей упасть. — Потом спадет.

— Вы так уверенно говорите, словно у вас уже был опыт! — заметила я, глядя на чай.

— Я тоже лазил по этому плющу, — рассмеялся герцог. — Это было мое любимое занятие в детстве. Это была комната для наказаний.

— Наказаний? — удивилась я, глядя в его зеленые глаза.

— Ну да. Место для подумать. Так ее называли мой отец и мой учитель. Так вот, я ставил коробки и вылезал, шел по парапету, а потом цеплялся за плющ.

Я уставилась на него, забыв о боли в руках.

— Вы?

— Мне было шесть. И мне ужасно не нравилась история Империи. Я считал это самым скучным предметом. Если учитель сам клюет носом от исторических фактов, то я и подавно зевал. Это уже потом, когда я сам начал читать книги, я понял, что дело в унылом учителе. А история — вещь интересная.

— Я помню, как в первый раз отважился на этот подвиг. Отдать должное, я сумел долезть до крыши. Откуда меня потом снимали. Отец еще не приехал, поэтому садовник и матушка искали лестницу, которая бы достала до крыши. Сижу на крыше, руки горят, больно, но я не плачу. Я же будущий герцог!

— И? — спросила я, слушая с явным интересом. Он впервые что-то рассказывает о себе, о детстве. И это было важно.

— Лестницы не доставали. Пришлось ждать отца. Приехал отец, снял меня с крыши. Досталось тогда всем.

Я не выдержала и улыбнулась. Просто потому, что это было смешно. Потому что в этом холодном, огромном доме, полном тайн и чужих портретов, он тоже когда-то был мальчишкой, который лез на стену из упрямства.

Я снова посмотрела на чай. Потом на свои забинтованные руки. Потом снова на чай.

Герцог молча взял ложечку. Зачерпнул немного. Поднес к моим губам.

Я замерла.

— Вы собираетесь поить меня с ложки? — спросила я, глядя на его руку с удивлением.

— А вы собираетесь ждать до вечера, пока руки начнут слушаться?

Я посмотрела на свои белые варежки.

— Справедливо.

Он подал ложку. Я отпила. Чай был сладким, с нотками бергамота и чего-то терпкого. Теплым.

Герцог снова зачерпнул чай. Я смотрела на его лицо, на то, как сосредоточенно он следит, чтобы капля не упала на мое платье, и вдруг вспомнила роман.

— Я читала одну книгу, — сказала я, принимая ложку.

— Опасное начало, — заметил он. И тут же улыбнулся. — Но интригующее…

— Там влюбленный каждую ночь лазил по плющу к спальне своей возлюбленной, — вздохнула я.

Герцог поднял бровь.

— Каждую ночь?

— Именно. Мне казалось это даже романтичным, покуда я сама не познакомилась с плющом!

Я посмотрела на свои забинтованные руки.

— Теперь я сильно сомневаюсь, что после такого он думал о любви. Мне кажется, он думал о своих ладонях. И о том, как бы орать от боли.

Несколько секунд герцог молчал. Его зеленые глаза смотрели на меня с той самой непостижимой глубиной, в которой я пока не могла прочитать ни строчки. Потом он совершенно серьезно сказал:

— Возможно, он был опытным любовником и лез в перчатках.

Я посмотрела на него. Потом на свои варежки.

— Возможно. Но автор об этом деликатно умолчала.

И тут он рассмеялся.

Не усмехнулся. Не позволил себе тень улыбки, прячущуюся в уголках губ. А действительно рассмеялся. Тихо. Коротко. Грудной, низкий звук, от которого по спине пробежала легкая, теплая дрожь.

Я сама засмеялась следом.

С забинтованными руками. С короткими, нелепыми волосами. После спасения с ядовитого плюща.

Он поставил чашку на стол. И впервые за все это время мне показалось, что я не просто сбежала из одной жизни в другую.

Я, возможно, начала жить.

Герцог поднялся. Тяжелое кресло тихо отозвалось на сдвиг его веса.

— Простите меня ненадолго. После дороги мне, пожалуй, стоит переодеться.

Я кивнула, не доверяя голосу. Дверь за ним сомкнулась, отрезав меня от его присутствия, и комната мгновенно сжалась, став слишком просторной, слишком тихой.

Слуги вошли бесшумно, словно тени, ступающие по толстому ворсу ковра. На стол легла плотная льняная скатерть, за ней — приборы, выстроенные в безупречный ряд. Передо мной поставили тарелку. Пар от супа поднимался тонкой пряной струйкой, смешиваясь с запахом жареного мяса, тимьяна и старого дерева.

Я посмотрела на ужин. Потом на свои руки.

Обернутые чистым бинтом, они напоминали два неуклюжих кокона. Я осторожно попыталась взять ложку. Ткань скользнула по гладкому металлу. Ложка выпала, ударилась о край тарелки и покатилась, оставляя на скатерти мокрый след.

— И как, интересно, мне всё это есть? — пробормотала я.

Нора, стоявшая в тени угла, виновато опустила взгляд.

— Давайте я вас покормлю, ваша светлость, — предложила она.

— Ну, давайте это прибережем на старость, — гордо заметила я, понимая, что просить кормить меня, как старушку, это уже слишком.

Гордость, которая сидела внутри меня, которая только вчера впервые пробилась наружу через боль, вдруг снова взыграла внутри.

В моей семье гордости не было ни у кого. “Гордость — это самый главный порок аристократов! Именно она мешает им зарабатывать деньги! Если ты хочешь заработать, то гордость тебе не нужна! Выкинь ее! Забудь о ней!” — твердил отец, считая гордость хуже срамной болезни.

Вскоре отец в нас окончательно разочаровался. Мира ничего не понимала в движении средств, она не могла подсчитать прибыль или просчитать убытки. Я же делала все это с легкостью. Но у сестры был другой талант. Она умела сыграть любую роль, втереться в доверие и врать. С такой легкостью, которая меня пугала. При разговоре с вдовой она рыдала о своей любимой бабушке, с которой провела все детство. Хотя бабушка умерла еще до рождения Миры. Молодым людям строила глазки и прикидывалась беспомощной. И врала, врала так убедительно, что мне становилось страшно. Я же прижимала к себе отчеты о недостаче, конторские книги и понимала, что врать людям я совершенно не умею.

“Это бесполезно! Лучше бы ты родила сына!” — сдался отец.

Я снова тянулась к прибору, понимая, что гордость требует пробовать снова и снова. Бинты сомкнулись, но хватка была ватной, неуверенной. Ложка выскользнула.

Я не заметила, как герцог вошел уже без дорожного плаща. Волосы были еще влажными, темными прядями прилипали к шее и лбу. Вместо тяжелого, расшитого серебром камзола на нем был простой суконный сюртук цвета грозового неба, застегнутый лишь на две верхние пуговицы. Он выглядел иначе. Меньше — титулом. Больше — собой.

Он остановился у стола. Перевел взгляд с ложки, лежащей поперек тарелки, на мои руки. Потом на меня.

— Почему не помогли? — спросил он, глядя на застывших слуг. — Нора?

— Я сама отказалась! — опередила я ответ горничной.

— И как успехи у гордой герцогини? — спросил Олвинд, глядя на то, как пытаюсь удержать ложку.

— Переменные. Ложка пока выигрывает, — усмехнулась я.

Вторая попытка. Я прижала ее ладонями, как хрупкую вещь, подняла. Ровно на вдох. Потом она снова выскользнула, и металл снова звякнул о край посуды.

— Уже два — ноль, — прошептала я, чувствуя, как внутри поднимается глупое, колючее раздражение. Не на ожоги. На себя. На то, что даже самое простое действие превратилось в испытание.

— Боюсь, счет не в вашу пользу, — заметил Олвинд.

Я обреченно кивнула.

— Пока ложка уверенно побеждает. Кажется, три — ноль.

В уголках его губ дрогнула тень улыбки. Он молча подошел, отодвинул соседний стул и сел рядом. Слишком близко для светского ужина. Достаточно близко, чтобы я почувствовала тепло его тела.

— Позволите? — спросил он.

Щеки предательски налились жаром. Я посмотрела на свои бинты.

— Боюсь, выбора у меня всё равно нет.

— Нужно как-то сокращать счет. Герцогство Арундел не может проиграть какой-то ложке. Пусть даже из фамильного сервиза.

Он спокойно взял ложку. Окунул ее в бульон, подождал, пока пар перестанет подниматься, и только потом протянул мне. Я подалась вперед, сделала глоток. Суп был насыщенным, теплым, с отчетливой нотой копченого перца и трав. Живым.

— Простите, — тихо сказала я, отводя взгляд. — За хлопоты.

Он не убрал ложку. Смотрел на мои забинтованные кисти.

— Хлопоты появились из-за неисправного замка. В этом нет вашей вины.

Небольшая пауза.

— Поэтому вам не стоит извиняться. Это я должен извиниться перед вами.

Что-то внутри меня дрогнуло. Не растаяло. Просто встало на место, как тяжелая деталь, долго искавшая свое гнездо. Я невольно улыбнулась. Почему-то от этих слов стало удивительно спокойно. Словно тяжесть, давившая на плечи с самого утра, слегка приподнялась, уступив место чему-то легкому и неизвестному.

Он снова зачерпнул суп.

— Руки всё ещё болят? — поинтересовался герцог. А я заметила, что он вовсе не раздражен. Наоборот. Мне показалось, что ему нравится то, что он делает.

Я машинально покачала головой.

— Нет.

Он внимательно посмотрел на меня. Слишком внимательно. В его взгляде не было жалости. Была оценка. Проницательная, спокойная, видящая насквозь.

— Если судить по тому, что я успел узнать о вашей гордости... Он чуть приподнял бровь. Я бы не слишком доверял этому ответу. И все же?

Я тихо рассмеялась. Звук вышел хрипловатым, но настоящим.

— Одну минутку. Мы посоветуемся с гордостью. И решим, как вам лучше ответить! — улыбнулась я, проглатывая ложку супа.

— Жду с нетерпением результата совещания.

Мы разговаривали о книгах, о детстве, в котором я пыталась вспомнить лучшие моменты. За окном шумели деревья, их ветви царапали стекло, будто пытаясь заглянуть внутрь. В открытую форточку тянуло вечерней прохладой, сырой землей и дымом из каминных труб. Я посмотрела туда и невольно вспомнила плющ. Холодные листья. Хруст корней. Воздух, свистящий в ушах.

— Знаете... — сказала я.

— М-м?

— Мне почему-то казалось, что по плющу очень легко забраться в дом.

Он перевел взгляд на окно.

— С какой целью?

— Например... ограбить.

Несколько секунд он молчал. Потом совершенно серьезно ответил:

— Я, кстати, тоже в детстве об этом думал. А потом я понял, что только очень глупый человек станет грабить дом через ядовитый плющ. Особенно если после этого этими руками уже ничего не сможешь унести.

Я подняла перед собой забинтованные руки, показывая ему свои неуклюжие «варежки».

Он тихо рассмеялся. Низкий звук, идущий откуда-то из груди, вибрирующий в воздухе между нами. И почему-то от этого смеха в комнате стало еще теплее. Свечи дрогнули. Тени на стенах сдвинулись, став мягче.

— Так вот, я не дорассказала… — продолжила я. — Однажды отец взял на верфь.

Я вспомнила пять кораблей, огромных, с убранными парусами. Вспомнила шум, крики чаек и шелест волн.

— Он решил переименовать корабль…

— Зачем? — поинтересовался герцог. Он слушал внимательно, а я чувствовала, что ему интересно.

— Есть такая традиция, что если корабль стал сбиваться с курса и попадать во всякие неприятности… Ну, например, садиться на мель… Или пробоина. Такое тоже бывает… Их нужно переименовать. Говорят, что кто-то проклял их, но если поменять название, проклятье перестанет действовать.

— И?

— Вам действительно это интересно? — спросила я. — Или вы слушаете из вежливости?

— Мне гордость не позволит слушать собеседника из вежливости. Так что можете смело продолжать.

— И тогда он подбросил монетку. В честь кого из нас назовет корабль, — вспомнила я. И мне показалось, что я только что вдохнула запах моря. — В честь меня “Ирьяна” или сестры “Миранда”…

Герцог замер с ложкой в руках, и что-то изменилось в его лице. Буквально на несколько секунд. Эти несколько мгновений замешательства заставили меня слегка нахмуриться.

— Вам точно интересно? — спросила я.

— Очень, — улыбнулся герцог.

— Монетка упала на ребро, — выдохнула я. — Поэтому корабль переименовали в “Элеонору” в честь матери. Только назвали ее “Элеонора Младшая”. Потому что “Элеонора Старшая” уже была.

— Я думаю, что мне стоит попробовать это сделать с одной лошадью, — заметил герцог. — Она вечно хромает на ровном месте, у нее вечно что-то не так. Я попробую следовать вашему совету и переименую ее…

— И как же ее зовут сейчас? — спросила я, вспоминая, что побаиваюсь лошадей.

— Счастливица, — усмехнулся Олвинд.

— Теперь понятно, почему у нее все не так. Ни в коем случае нельзя называть “счастливчик”, “счастливица” или “удачливый”, — запротестовала я. — Это уже проверено. Они все неприятности соберут. У нас был корабль “Счастливый”. Так у него всегда были проблемы, то течь, то на таможне задержали, то бунт на корабле. А как переименовали, так все неприятности исчезли.

Я смотрела на его лицо. На влажные пряди у виска. На линию челюсти, слегка напряженную, когда он сдерживал улыбку. На пальцы, уверенно держащие серебряную ложку.

Этот человек, который вчера вырвал меня из позора, сегодня летал ко мне на крыльях, а теперь кормил супом с той же спокойной точностью, с какой управлял своими землями.

В нем не было слащавой галантности. Не было той показной заботы, к которой меня пытались приучить дома, где каждое внимание имело цену. Была только тишина. И контроль. И странное, пугающее ощущение безопасности, которое я не знала, как назвать.

Я сделала еще глоток. Бульон обжег язык, но боль была приятной. Настоящей.

— Спасибо, — сказала я.

Не за суп. За то, что не заставил меня чувствовать себя беспомощной. За то, что не требовал благодарности. За то, что просто был рядом.

Он кивнул. Опять коротко. Но в этом кивке было больше, чем в любых речах моего отца.

— Ешьте, леди Арундел. Завтра будет много дел.

Я смотрела на него и вдруг поймала себя на мысли, что, кажется, начинаю понимать, почему Миранда смотрела на него с таким напряжением.

Это было опасно. Не потому, что он был жесток. А потому, что рядом с ним так легко было забыть, как нужно защищаться.

Он поднялся. Тяжелое кресло бесшумно отъехало назад, освобождая пространство между нами.

— Боюсь, мне пора возвращаться к делам.

В его голосе слышалась нотка досады. Значит, ему нравилось разговаривать со мной.

Я кивнула. Движение вышло механическим, заученным. Тело помнило ритуалы прощания лучше, чем разум — смысл происходящего.

Он привычным движением протянул руку. Жест был отточенным, вежливым, тем самым, которым аристократы провожают дам после ужина или бала. Я так же привычно вложила в нее свою.

Точнее... не совсем свою.

Белую, пухлую, беспомощную варежку из бинтов.

Он уже собирался поднести ее к губам... И вдруг остановился. Его пальцы замерли в воздухе, не коснувшись ткани.

Я проследила за его взглядом, а потом медленно подняла вторую руку.

Такая же. Два белых кокона, лишенных пальцев, лишенных хватки, лишенных возможности удержать даже легкую чашку.

Несколько секунд мы молча смотрели на мои забинтованные ладони. В тишине комнаты этот немой диалог казался громче любых слов. Неловкость повисла в воздухе, плотная и ощутимая, как пыль в луче заката.

— Неловкое положение, — тихо заметила я. Голос прозвучал глухо, без привычной колкости. Скорее с констатацией факта, чем с жалобой.

В уголках его губ появилась улыбка. Не та тень, что мелькала раньше, а нечто более отчетливое, теплое.

— Пожалуй, — согласился он.

Он отпустил мою руку. Бинты скользнули по его перчатке, оставив едва заметный след.

Я уже решила, что на этом мы попрощаемся. Что он развернется и уйдет, оставив меня наедине с моими мыслями и болью в ладонях.

Но вместо этого герцог неожиданно наклонился.

— Но не безвыходное! — усмехнулся он.

Движение было плавным, лишенным той напряженности, которая обычно сопровождает интимность между незнакомцами. Он не стал ждать разрешения. Не стал спрашивать. Просто сократил расстояние.

И очень легко, почти невесомо, коснулся губами моего лба.

Его губы были прохладными, и я вдруг почувствовала, как сердце забилось быстрее.

— Доброй ночи, леди Арундел.

Шепот прошел прямо по коже, вызывая мурашки на шее.

Я даже не успела ответить. Рот приоткрылся, но слова застряли где-то в горле, превратившись в тихий выдох.

Он уже выпрямился. Коротко кивнул Норе, стоявшей в тени у двери. И вышел.

Дверь тихо закрылась, отрезая меня от коридора, от мира, от него.

Я так и осталась сидеть. Спина прямая, руки на коленях, словно экспонат в музее. Наверное, с очень глупым выражением лица. С широко раскрытыми глазами, которые отказывались моргать, боясь стереть ощущение.

— Ваша светлость? — осторожно позвала Нора. Ее голос прозвучал издалека, словно сквозь толщу воды.

Я пыталась понять, действительно ли это только что произошло. Или это был сон, порожденный усталостью?

Почему-то щеки снова стали горячими. Но этот жар не имел ничего общего с пощечинами, стыдом или унижением. Он был мягким. Тревожным. Приятным.

— Все в порядке? — спросила Нора, делая шаг вперед. В ее голосе звучала неподдельная тревога. Она, наверное, думала, что мне стало плохо.

Я медленно улыбнулась. Улыбка вышла кривой, неуверенной, но искренней.

— Кажется... — начала я, и голос дрогнул. — Да, всё в порядке…

Я сама не знаю, что это было. Не знаю, что это значит. Не знаю, почему от простого прикосновения к лбу внутри разверзлась такая буря, затмившая все предыдущие катастрофы этой недели.

Но впервые за долгое время мне не хотелось плакать. Мне хотелось запомнить этот момент. Запомнить запах его камзола. Прохладу его губ. И то странное, пугающее чувство безопасности, которое он оставил мне вместе с этим поцелуем.

К позднему вечеру жар в ладонях сменился на тянущее, тупое напряжение, которое отдавало в самые кончики пальцев.

Нора разматывала бинты медленно, стараясь не задеть кожу. Лен тихо отлепился от тела, и я с жадностью вдохнула, когда прохладный воздух коснулся ладоней.

Ни волдырей. Ни багровых, пульсирующих ожогов. Ни отёка. Ничего не было.

Кожа была натёртой, розовой, непривычно гладкой, но целой.

— Вот и всё, — Нора достала из серебряной баночки густую мазь, пахнущую ментолом и какой-то горькой, холодной травой. Она мягко втерла её в мои ладони. — К утру и следа не останется.

Я несколько раз сжала и разжала пальцы. Суставы послушались. Слава богам.

— Попробуйте взять что-нибудь, — предложила Нора, вытирая руки о передник.

Я протянула руку к туалетному столику и обхватила пальцами серебряную расчёску. Холодный металл, тяжесть, узорная ручка. Получилось. Потом я взяла фарфоровую чашку. Удержала.

— Кажется, я снова человек, — выдохнула я с невероятным облегчением.

— А я говорила, что к вечеру станет легче, — довольно кивнула Нора, сворачивая грязные бинты. Она улыбалась, словно хотела ещё что-то сказать, но всё никак не решалась.

Она посмотрела на меня с таким тяжёлым, многозначительным выражением, что я невольно рассмеялась. Смех вышел тихим, но в горле уже не стоял тот самый ком, который давил там с самого собора.

— Знаете, в этом доме есть легенда… — тихим голосом произнесла Нора, ставя банку на место.

— Интересно, какая? — оживилась я. — Не призраки, и ладно!

— Говорят, что однажды в доме гостил придворный маг императора. Он… Он обладал способностью видеть будущее… Может, слышали? И вот он нагадал тогда ещё совсем маленькому герцогу, что любовь он найдёт на плюще! А когда маленький герцог это услышал, он долго плакал. Он сказал, что на плюще живут только жуки. И он не хочет жениться на жуке! Он с тех пор ненавидит насекомых. Это вам так… К слову…

Я рассмеялась, представляя ребёнка, который с брезгливостью отодвигает от себя любого жука. Перед глазами встало лицо герцога. Его крылья, мощный взмах, его величие и холод. Неужели дракон боится жуков?

— Но я вам ничего не говорила! — прошептала Нора. — Спокойной ночи, госпожа. Если нужно, я в соседней комнате.

Когда дверь за ней закрылась, я ещё долго сидела в глубоком кресле у камина, рассматривая свои руки. Нормальные. Обычные. Будто и не было того адского жжения, от которого вчера хотелось засунуть ладони в снег или разбить их о камень.

Я медленно поднялась и подошла к зеркалу и провела ладонями по своей стрижке.

Они всё ещё были короткими. Неровными. Торчащими в разные стороны, как после тяжёлой болезни.

Но я повернула голову сначала вправо, потом влево, придирчиво разглядывая виски.

Нет. Волосы действительно росли. Причём очень быстро!

Я невольно улыбнулась своему отражению. Ироничной, чуть кривой улыбкой.

И тут в дверь тихо постучали.

— Войдите.

Дверь открылась, и в комнату вошёл герцог.

Я почему-то сразу выпрямилась, инстинктивно сжав пальцы в кулаки, пряча розовые ладони в складках домашнего платья из мягкого шелка. Он, как и вчера, закрыл за собой дверь почти бесшумно. Его фигура заполнила собой половину комнаты, отбрасывая длинную тень на ковёр.

Он подошёл ближе. От него пахло морозом и тем самым терпким древесным ароматом, который въедался в ткани его камзолов.

— Как ваши руки? — голос его был ровным, без той бархатистой мягкости, которую он включал для гостей. Сухим. Деловитым.

— Уже гораздо лучше, — я протянула ладони.

Он взял их в свои. Его руки были огромными, шершавыми, с коротко остриженными ногтями. Совершенно не похожими на руки аристократа, который целыми днями только и делает, что подписывает бумаги и держит бокал с вином.

Он осмотрел мои ладони внимательно. Провёл большим пальцем по нежной, обновлённой коже у основания запястья. Совсем легко.

— Больше не болят? — поинтересовался он.

— Почти нет, — вздохнула я. — Чуть-чуть… Едва-едва… Но по сравнению с тем, что было, это… прогресс!

— Хорошо.

Он отпустил мои руки. Движение было точным, завершённым. Никакой нежности, никакой задержки. Просто констатация факта: пациент здоров, можно отпускать.

Я вдруг вспомнила, как совсем недавно он сидел рядом и кормил меня ужином с ложечки, потому что я не могла удержать чашку. Как терпеливо ловил капризные капли чая, стекающие по фарфору. Почему-то от этого воспоминания стало стыдно и неловко. Никто и никогда так обо мне не заботился. Даже когда я была здорова и с целыми волосами.

— Сегодня вы больше никуда не планируете залезать? — неожиданно спросил он, и в его тоне я уловила еле заметную иронию.

Я кашлянула, отводя взгляд.

— Нет.

— Прекрасно. Значит, я могу выдохнуть.

Кажется, он был искренне доволен этим ответом.

Наступила короткая тишина. В камине тихо потрескивало полено, рассыпаясь на мелкие угольки. Он снова взял мою руку. Поднёс к губам.

Я замерла, ожидая... чего?

Но его губы лишь легко, почти невесомо коснулись тыльной стороны ладони. Мягкий поцелуй коснулся моей кожи, заставив меня на мгновенье разучиться дышать.

— Доброй ночи, леди Арундел.

— Доброй ночи... Олвинд, — тихо добавила я, пробуя его имя на вкус. Оно показалось мне шершавым, как его пальцы.

Он слегка склонил голову. Развернулся. И вышел.

Дверь закрылась.

Я ещё несколько секунд смотрела на неё, не в силах пошевелиться. Странно. Мне казалось... Нет. Я была почти уверена, что сегодня всё будет иначе.

Сегодня уже ничего не мешало. Руки не горели огнём. День закончился. Я была в своей комнате, в своём доме, одна с мужем.

И всё же... Он снова ушёл.

Я медленно подошла к зеркалу. Снова посмотрела на себя. На торчащие, неровные пряди. На бледную кожу висков.

Наверное... Всё-таки дело в них.

Какой мужчина захочет видеть рядом с собой, в постели, женщину с такой причёской? Женщину, которая выглядит как ощипанная птица?

Я покачала головой, отгоняя предательские мысли. Нет. Глупости. Вчера была свадьба. Сегодня я едва не свалилась с парапета и сожгла ладони ядовитым плющом. Он весь вечер кормил меня с ложечки, словно маленького, беспомощного ребёнка.

Наверное... Он просто не хотел тревожить меня второй день подряд. Он джентльмен. Он видит, что я устала.

Эта мысль показалась такой разумной, такой удобной, что я сама цеплялась за неё, как за спасательный канат.

С этой мыслью я легла спать, обнимая вторую подушку и зарываясь в одеяло. Я была уверена, что всё ещё впереди.

Утром меня разбудило солнце.

Оно било сквозь щели в тяжёлых шторах, рисуя на полу золотые, пыльные полосы. Я сладко потянулась, чувствуя, как тело, наконец, отпускает вчерашнее напряжение, и первым делом посмотрела на свои руки.

Ничего. Даже розовая краснота побледнела, сливаясь с нормальным цветом кожи.

Я улыбнулась, откидывая одеяло. Жизнь определённо становилась лучше.

Подойдя к окну, я раздвинула тяжёлые портьеры. Во дворе кипела жизнь.

Конюхи выводили лошадей. Звук был особенным — глухой стук копыт по брусчатке, фырканье, скрип кожаной упряжи, низкие голоса мужчин, спорящие о подковах. Слуги выносили дорожные плащи и седельные сумки.

А в центре этого двора, возле великолепного вороного жеребца, стоял герцог.

Жеребец был огромным, мускулистым, он танцевал на месте, кусая удила, и герцог держал его повод так спокойно, словно это была не дикая, норовистая машина из мышц и костей, а послушная собака.

Олвинд о чём-то коротко говорил управляющему, не повышая голоса, но тот постоянно кивал, стараясь уловить каждое его слово.

Я невольно улыбнулась. Как красиво... Как естественно он смотрелся в этой стихии. Наверное, они отправляются на долгую прогулку или в соседнее поместье.

И тут меня словно окатили ледяной водой.

Улыбка медленно сползла с лица, а я почувствовала неприятный ком в горле.

Я совершенно не умею ездить верхом.

У нас дома не было лошадей. Даже пони для детских прогулок. Отец считал, что торговцу гораздо полезнее научить дочь считать векселя, отличать шелк от парчи и держать лицо перед кредиторами, чем держаться в седле. «Лошадь — это роскошь, Ирьяна, — говорил он, постукивая пальцем по счетам. — А мы люди практичные. Твоя голова должна быть занята цифрами, а не ветром!».

И, если честно, он был совершенно прав. До сегодняшнего утра.

В дверь постучали.

— Ваша светлость? Вы проснулись?

— Да, а что? — с тревогой спросила я.

Вошла молоденькая горничная, которую я видела всего пару раз. Она держала в руках сложенный дамский костюм для верховой езды — тяжелый, из темно-зеленого сукна, с серебряными пуговицами.

— Его светлость просил узнать... не желаете ли вы сопровождать его на прогулке? Лошадь для вас уже оседлана.

Слово «конечно» само сорвалось с языка. Гордость, упрямая, выстраданная за вчерашний день, требовала своего. Я — герцогиня. Я должна уметь всё. Я должна выйти во двор, сесть в седло и показать, что я…

— Конечно... — начала я, боясь уронить себя в глазах.

Слова встали поперек горла, как рыбья кость. Я посмотрела на горничную, на дорогой костюм в её руках, на свои руки, которые вчера не смогли удержать даже чашку.

“Признайся!”, - настойчиво шептал страх. “Не вздумай!”, - вопила гордость.

Я выглянула в окно, видя, как черный жеребец рвется и бьет копытами так, что даже конюхи отошли на несколько шагов. Он недовольно ржал, обрушивая удары копыт прямо возле герцога. Но тот продолжал спокойно держать его, продолжая беседу.

— Эм… нет, - произнесла я, повернувшись к горничной.

Та растерянно моргнула, опуская костюм.

— Простите, ваша светлость? Его светлость подумал, что вам может быть скучно в этих стенах...

Я тяжело вздохнула, чувствуя, как к щекам приливает предательский, горячий румянец.

— Боюсь, мне придётся вас разочаровать. Передайте его светлости, что я не смогу составить ему компанию.

— Но почему? — в её голосе прозвучало искреннее недоумение.

Я невольно рассмеялась собственной нелепости. Звук вышел горьким, коротким.

— Потому что, милая, я никогда в жизни не сидела на лошади. Я не умею держать повод, не знаю, как садиться в седло, и, боюсь, упаду и сломаю себе шею!

Горничная удивлённо раскрыла глаза. Её рот слегка приоткрылся, и она поспешно опустила взгляд, понимая, что смотрит на свою госпожу слишком уж по-человечески.

А мне вдруг стало ужасно, до тошноты неловко.

Впервые с момента свадьбы я почувствовала себя не герцогиней Арундел,

А дочерью Ричарда Смитта, вчерашнего лавочника. Девочкой, которую внезапно бросили в мир, где все вокруг умеют то, чему её никто никогда не учил. Где мои деньги не купят мне навык, а гордость не удержит в седле.

Дверь за горничной закрылась с мягким, почти извиняющимся щелчком.

Я осталась стоять посреди комнаты, чувствуя, как жар приливает к щекам. Глупо. До невозможности глупо. Я вышла замуж за одного из самых могущественных людей империи, за человека, чье имя произносили шепотом в салонах и с почтением в советах лордов, и только сегодня узнала, что не умею делать то, что, наверное, умеет каждая аристократка лет с десяти.

Ездить верхом.

Даже мысль об этом казалась нелепой. Я, Ирьяна Смитт, дочь торговца, которая всю жизнь провела за счетами и книгами, теперь должна была изображать из себя светскую даму, скачущую по аллеям парка.

Я медленно подошла к окну. Стекло было прохладным под пальцами, когда я прикоснулась к нему, ища опоры.

Во дворе по-прежнему царило оживление. Утреннее солнце пробивалось сквозь облака, заливая брусчатку мягким золотистым светом. Конюхи затягивали подпруги, поправляли стремена, проверяли сбрую. Их голоса доносились приглушенно, сквозь толстые стены, но я улавливала обрывки слов — короткие, деловитые, профессиональные.

Огромный вороной жеребец нетерпеливо перебирал ногами и сердито бил копытом по камням. Звук был глухим, ритмичным, как удары молота. Животное было великолепным — мускулистым, с лоснящейся шерстью, которая переливалась на солнце, как черный шелк. Он вскидывал голову, раздувая ноздри, и я могла почти почувствовать его нетерпение, его желание мчаться вперед, вдаль, туда, где кончаются стены и начинается свобода.

Герцог стоял рядом.

Одной рукой он легко удерживал повод, второй застегивал перчатку. Движения его были спокойными, уверенными, без суеты. Казалось, жеребец вот-вот сорвется с места. И спокойствие герцога казалось странным.

Я невольно залюбовалась этой картиной.

Они словно понимали друг друга без слов. Герцог не дергал повод, не повышал голос, не делал резких движений. Он просто стоял рядом — и этого было достаточно. Животное чувствовало его силу, его контроль, его спокойствие. Но все равно пыталось диктовать свои условия.

Через мгновение герцог легко поставил ногу в стремя и одним уверенным движением оказался в седле.

Так быстро. Так естественно. Будто родился верхом, будто седло было продолжением его тела.

Я тихо вздохнула, и дыхание запотело на стекле.

Наверное, именно так и должен выглядеть настоящий герцог. Не тот, что сидит в кабинете, подписывая бумаги. Не тот, что принимает гостей в гостиной. А тот, что верхом на черном жеребце, с ветром в волосах и землей под копытами коня.

К нему уже спешила та самая молоденькая горничная, которую я видела утром. Она остановилась возле лошади и что-то сказала, почтительно опустив голову. Я, конечно, не могла расслышать ни единого слова сквозь толстые стены и расстояние, но видела, как она жестикулирует, указывая на дом, на мое окно.

Герцог повернул голову.

Поднял взгляд.

Мне показалось, что он смотрит прямо в мое окно.

Я инстинктивно отступила на шаг в сторону, сердце вдруг забилось чаще. Глупо. Он все равно не мог меня увидеть. Солнечный свет отражался в стекле, превращая его в зеркало, и с улицы видно было только мое размытое отражение.

Но почему-то щеки горели сильнее.

Он продолжал смотреть. Секунду. Другую. Третью. Словно кого-то ждал. Словно знал, что я здесь, что я смотрю, что я прячусь за этим проклятым стеклом.

Потом спокойно вытащил ногу из стремени.

Спрыгнул на землю — легко, без усилия, будто гравитация для него не существовала.

Отдал поводья конюху. Что-то коротко сказал управляющему, и тот кивнул, чуть ли не кланяясь.

Крепкий конюх едва справился. Его дернуло вперед так, что к нему на помощь подоспели еще двое. И вот уже трое мужчин, невозможными усилиями, кое-как удерживали коня, пытаясь его успокоить. Того самого, которого герцог держал одной рукой.

Олвинд даже не обернулся на крики. Он направился обратно к дому.

Я удивленно нахмурилась.

Странно...

А как же прогулка?

Конюхи переглянулись. Кто-то уже начал уводить лошадей обратно в конюшню. Черный жеребец недовольно всхрапнул, будто тоже не понял, почему его снова лишили прогулки. Он дернул головой, и конюхи с трудом удержали его. На помощь им уже бежал четвертый.

Я еще некоторое время смотрела во двор, провожая взглядом темную фигуру герцога, исчезающую в дверях дома.

Потом пожала плечами.

Наверное, вспомнил о каких-нибудь срочных делах. У такого человека их наверняка больше, чем свободного времени. Герцогство не управляется само собой, поместья не приносят доход без постоянного контроля.

И все же...

Почему-то мне стало немного жаль.

Сама не знаю чего именно. Прогулки, на которую я все равно не смогла бы поехать. Или того, что этот красивый, солнечный день вдруг закончился, так и не успев начаться. Или... Или чего-то другого, чего я не хотела признавать даже перед собой.

Я еще раз посмотрела на пустой двор, где теперь остались только конюхи, уводящие последних лошадей.

Потом перевела взгляд на аккуратно сложенный костюм для верховой езды, который так и остался лежать на кресле. Темно-зеленое сукно, серебряные пуговицы, высокие сапоги — все выглядело почти укоризненно. Словно напоминало мне о том, что в этой новой жизни мне еще предстоит многому научиться.

И, кажется, начинать стоило именно с лошадей.

Я отвернулась от окна и медленно подошла к креслу. Провела пальцами по ткани костюма — плотной, тяжелой, пахнущей кожей и чем-то еще, неуловимым, как запах леса после дождя.

Мне нужно было учиться. Быстро. Упорно. Чтобы больше никогда не чувствовать себя беспомощной, как сегодня утром, когда пришлось признаться в собственном невежестве.

Чтобы больше никогда не прятаться у окна, наблюдая, как жизнь проходит мимо.

С моей стороны было бы не прогулкой, а самоубийством.

Вороной жеребец упирался, бил копытом, и даже сквозь толстые стены до меня доходил глухой, ритмичный стук.

Через несколько минут в дверь постучали. Звук был тихим, вежливым, но в нем чувствовалась та самая неотвратимость, с которой Олвинд Арундел входил в любую комнату.

— Войдите, — сказала я, слыша, как пронзительно и возмущенно заржал жеребец, которого никак не могли загнать обратно.

Дверь открылась. Я обернулась.

Герцог вошёл спокойно, но воздух в комнате мгновенно стал плотнее. От него пахло морозом, дорогой кожей седельной сбруи и тем самым горьковатым, древесным ароматом, который въедался в ткани его камзолов.

Взгляд у него был внимательный, тяжелый. Он смотрел на меня так, словно пытался прочитать невидимые строки, написанные на моей коже.

— Доброе утро, леди Арундел.

Голос был ровным, но в самой глубине его, там, где обычно пряталась холодная сталь, я уловила легкую, едва заметную хрипотцу.

— Доброе утро, — отозвалась я, чувствуя напряжение в теле.

Он остановился у двери, не делая ни шага вперед, давая мне пространство. Но его присутствие всё равно заполняло собой всё.

— Мне передали, что вы отказались от прогулки.

Я почувствовала, как щеки снова начали теплеть. Предательский жар полз от шеи к скулам.

— Да, — подтвердила я, опустив глаза.

— Вам нездоровится?

— Нет, — я решила быть честной до конца.

— Тогда я чем-то вас обидел?

Я резко подняла глаза. В его зеленых глазах не было ни тени упрёка. Только спокойное, выжидающее внимание.

— Нет! Что вы! — поспешила ответить я.

— Значит, дело в лошадях?

Я замолчала. Тишина повисла между нами, наполненная лишь далеким, приглушенным фырканьем жеребца внизу. Вот упрямец! Настоящий дикарь.

Герцог смотрел на меня без насмешки. Просто ждал. Его лицо было неподвижно, но я видела, как едва заметно напряглась линия его челюсти. Он ждал ответа, и это ожидание давило.

Я медленно выдохнула, выпуская из легких воздух, который казался слишком густым.

— Я… Я не могу составить вам компанию, потому что никогда не сидела на лошади, — усмехнулась я.

Герцог моргнул. Один раз. Потом второй.

— Никогда? — в голосе слышалось такое удивление, словно я ткнула на вилку посреди званого обеда и спросила, что это такое.

— Никогда.

— Совсем?

Герцог казался пораженным моим ответом.

— Совсем, — мой голос безжизненно упал.

На несколько секунд в комнате стало так тихо, что я услышала, как где-то в коридоре тикают напольные часы. Я уже приготовилась увидеть удивление, снисхождение или ту самую брезгливую гримасу, которую обычно строят аристократы, узнав о нашем «лавош-ш-шном» происхождении.

Но герцог только чуть склонил голову. Его взгляд скользнул по моему лицу, по моим рукам, по платью, и в этом скольжении не было оценки товара.

— И чему же вас учили? — спросил он, подходя чуть ближе.

Я насторожилась. Плечи невольно напряглись.

— Мои родители считали, что пение, игра на музыкальных инструментах и верховая езда — не самое главное для девушки, — улыбнулась я.

— Интересный взгляд.

— Практичный, — отрезала я, непроизвольно защищаясь.

Я чуть подняла подбородок, глядя ему прямо в глаза.

— Мне проще работать с отчётами, документами и книгами расходов.

Герцог посмотрел на меня так, будто я только что сказала, что умею читать мысли или превращать свинец в золото. Его брови чуть приподнялись.

— Простите?

— С отчётами, — повторила я, упрямо удерживая его взгляд. — Документами. Расходными книгами. Приходными тоже. Иногда с договорами, если отец был в хорошем настроении и не считал, что женщинам лучше молчать.

Вспомнился запах кабинета отца: чернильная кислота, сургуч, пыль от старых бумаг, кожа и почему-то клюква. Я выросла в этом запахе, пока мать учила Миранду правильно держать веер.

Герцог молчал. Его глаза сузились, но не от гнева. Он пересчитывал меня. Складывал новые факты в какую-то внутреннюю, неведомую мне систему координат.

Я чуть смутилась, опуская взгляд на ковёр.

— Это звучит странно? — спросила я, и в моём голосе я почувствовала нотку вызова раньше, чем успела её убрать.

— Это звучит неожиданно, — тихо произнёс Олвинд, задумавшись.

— Поверьте, для меня лошадь звучит куда неожиданнее, — рассмеялась я, но смех получился напряжённым.

В уголках его губ дрогнула улыбка. Она не коснулась глаз, но сделала его лицо менее суровым, почти... человеческим.

— Вы сейчас не шутите?

— Нет.

Он наконец двинулся с места. Прошёл глубже в комнату, и его сапоги почти не издавали звука по толстому ворсу ковра. Он остановился в шаге от меня. Я чувствовала исходящее от него тепло, чувствовала, как он дышит — ровно, глубоко, словно воздуха в его лёгких помещалось больше, чем у обычного человека.

— Вы действительно умеете проверять счета? — недоверчиво спросил герцог.

— Да, — легко ответила я, не чувствуя ни капельки гордости.

— Находить ошибки? — удивление стало сильнее.

— Если они там есть.

— А если их пытаются спрятать? — в голосе Олвинда все ещё слышалось лёгкое недоверие.

Я посмотрела на него. В его взгляде был вызов. Лёгкий, почти игривый, но от этого не менее острый.

— Особенно если их пытаются спрятать, — ответила я, едва заметно улыбнувшись. — Фальшивые накладные всегда пахнут иначе. Бумага слишком чистая, а чернила слишком свежие. А расчёты… Это отдельный разговор. Нужно брать и смотреть за целый год. Есть определённые закономерности, которые отслеживаются…

На этот раз он действительно улыбнулся. Не широко. Не открыто. Но тепло. Эта улыбка обожгла меня сильнее, чем ядовитый плющ.

— Какое интересное умение для женщины, — заметил герцог, глядя на меня как на диковинку.

— Мама называла это иначе, — улыбнулась я.

— Как?

— Лишним.

Герцог помолчал. Его взгляд стал тяжелым, сосредоточенным. Он смотрел на меня так, словно я была редкой книгой, написанной на мертвом языке, которую он внезапно нашел в пыльном архиве.

— А я действительно поражён, — произнес он.

Я не сразу нашла, что ответить. Потому что он сказал это без насмешки. Без вежливого снисхождения. И без той осторожной любезности, которой обычно мужчины разговаривают с женщиной, когда не слушают ни одного её слова.

Он действительно был поражён. И, кажется, заинтересован.

— Отец говорил, что дочь должна приносить семье пользу, — произнесла я тише, и голос предательски дрогнул. — Я приносила.

Герцог медленно кивнул. Движение было плавным, почти кошачьим.

— Значит, вы умеете то, чему не учат многих мужчин, — в его голосе слышался неподдельный интерес.

— Зато не умею того, что умеют почти все приличные дамы, — улыбнулась я.

— Это поправимо.

Я недоверчиво посмотрела на него. В его тоне прозвучала та самая сталь, которая не терпела возражений.

— Что именно? — спросила я, удивляясь тому, с какой легкостью рассказываю ему обо всем.

— Лошади.

— Нет, — запротестовала я.

— Да, — закивал герцог. — Научиться скакать на лошади намного проще, чем работать с документами и финансовыми отчетами. Просто поверьте.

— Герцог, я видела вашего жеребца, — я кивнула в сторону окна. — Он выглядит так, словно хочет откусить мне голову.

— Он не для вас, — спокойно парировал Олвинд. — Это мой личный жеребец. Да, он с характером. Причем не самым простым. Но именно за это я его люблю. Мне нравится, когда у людей есть характер. Это то, чего не купишь за деньги.

— Слава богам, — выдохнула я в сторону.

Герцог тихо рассмеялся. Звук был низким, вибрирующим, и от него по коже пробежала легкая, теплая дрожь.

— Для вас подготовят спокойную кобылу. Самую терпеливую из всех, что есть в конюшне.

— Учитывая, что ей придётся терпеть меня, это очень мудро.

— Именно. Но если вдруг вы захотите выбрать лошадку сами… Знаете, лошади тоже иногда испытывают расположение к человеку. И это очень важно. Поэтому я бы хотел, чтобы вы просто поговорили с лошадьми. Но если что, лошадь вам подберут. Она спокойная настолько, что ей все равно, что происходит вокруг. Едут на ней или нет.

Я посмотрела на него с подозрением, щурясь от утреннего света, падающего из окна.

— Вы смеётесь надо мной? — недоверчиво произнесла я.

— Немного, — произнес он с улыбкой.

— Прекрасное начало обучения, — я закатила глаза и шумно вздохнула. Но муж понимал, что я не обиделась. Что это тоже шутка.

— Зато честное.

Я не удержалась и улыбнулась. Уголки губ поднялись сами собой, вопреки здравому смыслу и страху.

Он посмотрел на меня чуть внимательнее. Его взгляд задержался на моей улыбке на долю секунды дольше, чем было принято, а потом скользнул ниже, к моим рукам, которые я инстинктивно прятала в складках домашнего платья.

— Переодевайтесь.

— Зачем? — Я моргнула, не сразу понимая, куда клонится разговор.

— Потому что я буду учить вас ездить верхом.

Я замерла. Удивление отбросило страх на второй план. Учить? Меня?

— Сегодня? — Занервничала я, привставая с кресла.

— Сейчас, — послышался ответ, который заставил меня бросить взгляд в сторону окна.

— Но я же сказала, что не умею, — Переживала я. Я была уверена, что мы на этом и разойдемся. Но нет. Герцог так просто сдавать не собирался.

— Именно поэтому я и сказал: буду учить.

— А если я упаду? — Попыталась отказаться я, вставая с кресла. — А я ведь непременно упаду. Я слышала, что все падают с лошади в первый раз.

Он шагнул еще ближе. Расстояние между нами сократилось до опасного предела. Я чувствовала запах его кожи — холодный воздух и что-то терпкое, похожее на хвою.

— Я не позволю.

Сказано было так просто, так буднично, что я почему-то поверила. Не полностью. Но почти. В его голосе не было обещания. Была констатация факта. Он не позволит мне упасть, потому что это было бы нарушением его собственных, неведомых мне законов.

— А если лошадь меня не полюбит? — Тихо спросила я, проверяя его на прочность.

Мне кажется, сейчас я просто искала вескую причину отказаться.

— Тогда мы подберем другую. В конюшне полно лошадей. Я уверен, что с кем-то вы да подружитесь, — заметил герцог.

— А если меня не полюбят все лошади сразу? — Вяло сопротивлялась я. Казалось, мое сопротивление только разжигает его желание учить меня верховой езде.

— Тогда я поговорю с ними лично.

Я фыркнула, не выдержав.

— Угрожать будете? — спросила я, вспоминая, как дико рвался его жеребец. И как с ним не могли справиться четверо мужчин.

— Убеждать.

— Почему-то мне кажется, это одно и то же.

Он улыбнулся, и на этот раз улыбка достигла его глаз. В них мелькнул тот самый, опасный и притягательный огонек, который заставлял что-то внутри поверить.

— Иногда.

Я посмотрела в окно. Во дворе всё ещё стояли лошади. Моя будущая лошадка, видимо, тоже была где-то там. Седло. Стремена. Поводья. Всё то, что для других было привычным, а для меня — совершенно новым, непонятным и поэтому пугающим.

— Я буду выглядеть смешно, — Призналась я, отводя взгляд от его лица.

Герцог не ответил сразу. Я услышала, как он медленно выдыхает, и показалось, что этот выдох был предназначен не для разговора, а для того, чтобы успокоить меня.

— Все выглядят смешно, когда делают что-то впервые.

Я повернулась к нему, обнаружив, что стоит так близко, что по спине пробежали приятные мурашки.

— Вы тоже? — спросила я, понимая, что мне придется согласиться. Рано или поздно этот день наступит. И раз уж я жена герцога, то мне придется освоить эту науку.

— Я особенно, — Послышался голос.

— Не верю, — прошептала я, чувствуя, как близость его тела рядом вызывает у меня легкую дрожь.

— Зря. Когда я впервые сел на пони, я упал в лужу, — Рассмеялся герцог.

Я представила маленького герцога, сидящего в грязи, с растерянным видом и мокрыми штанами. И неожиданно рассмеялась. Смех вырвался легко, звонко, эхом отразившись от высоких потолков.

— Вы?

— Мне было пять, — Вздохнул Олвинд.

— Тогда это не считается, — Отмахнулась я. — Сомневаюсь, что кто-то смеялся над пятилетним герцогом.

— Зря вы так! Надо мной потешалось пони. Она стояла и смотрела на меня с явным осуждением, — Послышался смех.

Я снова улыбнулась, чувствуя, как внутри разжимается тугой узел, который держал меня с самого утра. Страх не исчез. Но стал меньше. Он отступил, наткнувшись на его спокойную, непоколебимую уверенность.

— Хорошо, — Сказала я, выпрямляя спину. — Я переоденусь.

Герцог кивнул. Я видела, что он воодушевился, и мне это нравилось.

— Жду вас внизу, леди Арундел.

Он коротко кивнул и уже повернулся к двери. Его фигура отбрасывала длинную тень на ковёр.

— Герцог? — Вдруг позвала я.

Он обернулся. Его рука лежала на бронзовой ручке двери.

— Да?

— А если я всё-таки упаду?

Он посмотрел на меня спокойно. В его зеленых глазах не было ни тени сомнения.

— Ничего страшного. А я буду рядом.

Пауза. Воздух между нами снова стал плотным, наэлектризованным.

— Мне… — прошептала я, сжимая кулаки. Рассказать сейчас или потом?

— Вы что-то хотели мне сказать? — произнес герцог.

Я вспомнила про то, как ему нагадали любовь на плюще. Три или четыре года назад мы с Мирой ходили погадать. Я не знаю, что предсказали сестре, но мне гадалка сказала, что видит мою смерть и лошадь. Моя смерть как-то связана с лошадьми.

— Да, мне гадалка предсказала, что моя смерть связана с лошадью, — вздохнула я.

— Знаете, я не сильно верю в пророчества. Я считаю, что это очередной уловкой для простаков. Гадалка просто посмотрела на вас. Я уверен, что вы были одеты дорого. Следовательно, она посчитала вас аристократками. А жизнь аристократов связана с лошадьми. Кареты, верховая езда… Вот и сказала вам что-то весьма правдоподобное. Мой вам совет, не принимайте близко к сердцу. Может, в тот день она рассказывала всем одно и тоже.

Я хотела заговорить про любовь с плюща, но не решилась. Я не хотела выдавать Нору.

После этих слов он вышел. Дверь закрылась с тихим, почти неслышным щелчком.

Я ещё несколько секунд смотрела на закрытую дверь, слушая, как удаляются его шаги. Потом перевела взгляд на костюм для верховой езды, который горничная всё-таки оставила на кресле.

Тёмно-зелёное сукно. Серебряные пуговицы. Безупречный крой. Одежда женщины, которая знает, как держаться в седле. Одежда, которая пахла новой шерстью, портновским мелом и чужой, непривычной жизнью.

Я подошла ближе и провела пальцами по грубой, плотной ткани.

Ну что ж. Если уж я смогла выбраться из запертой комнаты через окно и пережить ядовитый плющ, оставив на руках лишь воспоминания о жжении, то, наверное, могла пережить и одну лошадь.

Наверное.

Нора ловко затянула последнюю пуговицу на моем костюме, ее пальцы, шершавые и теплые, мелькали у моей талии. Она отступила на шаг, вытерла руки о передник и удовлетворенно кивнула.

— Ну вот. Теперь совсем другое дело, ваша светлость.

Я нерешительно подняла глаза к зеркалу.

Темно-зеленое сукно было тяжелым, плотным, оно пахло новой шерстью и портновским мелом. Узкая талия, длинная юбка, разделенная для удобства верховой езды, высокие сапоги из мягкой, еще не разношенной кожи скрипели при каждом движении.

Даже мои короткие, неровно остриженные волосы, которые Нора сегодня тщательно зачесала назад, теперь казались не жалким подобием прически, а скорее смелым, почти мальчишеским вызовом строгому аристократическому крою камзола.

— Если честно... — я провела ладонью по жесткому воротнику, чувствуя, как он упирается в ключицу. — Мне кажется, я похожа на ребенка, которого нарядили в отцовский мундир.

— Не говорите глупостей, — Нора тихо рассмеялась, подбирая с пола обрывок нити. — Вы очень красивая. Строгая. Настоящая герцогиня.

— Боюсь, что эта красота долго не продержится. До первого падения в пыль… Главное, себе шею не сломать, — буркнула я, чувствуя, как предательски холодеют кончики пальцев.

Нора подняла на меня глаза, и в ее взгляде не было привычной жалости или подобострастия. Только спокойная, непоколебимая уверенность.

— Его светлость вас не уронит.

Она сказала это так просто, словно речь шла о законе тяготения. О том, что солнце встает на востоке, а герцог Арундел не допускает, чтобы вещи падали, если он их держит.

Через несколько минут я уже спускалась по широкой мраморной лестнице. Каждый шаг отдавался глухим стуком каблуков о камень.

Во дворе меня ждал герцог.

Он стоял у каменной чаши фонтана, заложив руки за спину. Утреннее солнце цеплялось за темные пряди его волос, за строгую линию плеч. Он говорил что-то управляющему, но стоило мне появиться на нижней ступени, как Олвинд замолчал. Управляющий почтительно поклонился и быстро ретировался.

Герцог повернулся ко мне.

Его взгляд — тяжелый, зеленый, цвета холодной хвои — скользнул по моему лицу, задержался на коротких волосах, затем медленно, почти осязаемо, прошел по плотному зеленому сукну камзола, по сапогам. В этом осмотре не было той светской вежливости, которую я видела раньше. Это был взгляд хозяина, оценивающего, насколько хорошо его собственность вписывается в его мир.

И едва заметно, почти неуловимо, он кивнул.

— Вам идет.

Два слова. Тихие, ровные. Но от них по коже, от ключиц и до самого низа живота, разлилось странное, горячее покалывание. Мне вдруг стало жарко под тяжелым сукном.

— Благодарю, — мой голос прозвучал чуть ниже обычного.

— Что ж... — уголок его губ дрогнул, и эта тень улыбки сделала его лицо менее суровым, но отчего-то более опасным. — Идемте знакомиться с лошадьми.

Конюшни оказались не просто большими. Они были огромными, сводчатыми, построенными из темного камня, который веками впитывал тепло и запахи животных. Стоило нам переступить порог, как тяжелые дубовые двери отсекли шум двора.

Воздух здесь был густым, теплым и живым. Он пах сладковатой пылью сена, терпким овсом и тем особым, мускусным ароматом, который принадлежит только большим животным. Где-то в полумраке глухо стукнуло копыто о деревянную перегородку. Раздалось протяжное, вибрирующее фырканье.

В высоком окне под потолком танцевали пылинки, пойманные косым лучом солнца.

Олвинд шел рядом, и я заметила, как изменилась его осанка. Здесь, среди животных, исчез холодный герцог империи. Его движения стали более плавными, текучими, а голос, когда он заговорил, упал до низкого, почти бархатного регистра.

— Не бойтесь, — тихо произнес он, и его голос отразился от каменных сводов. — Они чувствуют настроение человека гораздо лучше людей. Как только они почувствуют страх, то сразу поймут, что вами легко можно управлять.

— Тогда они сейчас все поймут, что я их боюсь до дрожи в коленях, — честно призналась я, плотнее кутаясь в мысленный панцирь.

— Их не надо бояться, — он остановился и посмотрел на меня. В полумраке конюшни его глаза казались почти черными. — Поверьте, они куда лучше и умнее, чем некоторые люди. Они прекрасно понимают вас. Так, предупреждаю сразу. Вон тот каурый может пошутить. Он любит, когда кто-то подходит близко, а потом фыркает на ухо. А вон та белая любит кусать пальцы. Поэтому кормить ее нужно осторожно.

Герцог достал из кармана яблоко и дал мне в руки.

— И зачем оно мне? — прошептала я, видя, как оживились лошади.

Шепот показался мне неожиданным. Слишком близким. Слишком волнующим.

— Это взятка…

— То есть, мне нужно дать ее кому-то из лошадей? — спросила я, вертя яблоко в руках.

— Сейчас покажу как… Вот так, чтобы пальцы уберечь, — произнес герцог, беря меня за руку и выгибая пальцы.

Мы медленно пошли вдоль денников. Воздух здесь был теплее, прогретый дыханием десятков крупных тел.

Я остановилась возле первого стойла, неуверенно протянула ладонь. Гнедой жеребец с белой звездочкой во лбу повернул тяжелую голову. Посмотрел на меня с таким абсолютным, всесокрушающим достоинством, словно я прервала его размышления о судьбах мира. Он презрительно фыркнул, развернулся и начал методично перебирать зубами сено, демонстративно подставив мне круп.

— Кажется, я ему не понравилась, — вздохнула я.

— Он вообще редко кем бывает доволен, — в голосе Олвинда послышалась теплая усмешка. — Даже мной. Его зовут Антуан. Для хозяев просто Туня.

Мы пошли дальше. Белая кобыла при виде меня испуганно попятилась в глубину стойла, так что послышался звон цепи. Рыжая вообще предпочла сделать вид, что меня не существует, закрыв глаза и притворившись спящей.

— Вот видите, — я опустила руку, чувствуя, как к щекам приливает предательский румянец. — Они уже всё поняли. Я для них — пустое место.

— Еще нет, — Олвинд шел совсем рядом, и я улавливала его запах: мороз, кожа седельной сбруи и та самая горьковатая хвоя. — Пока они только знакомятся.

Мы остановились у следующего стойла, в самом конце ряда, где свет из окна падал мягче.

Черная кобыла медленно подняла голову. Ее шерсть была такого глубокого, насыщенного цвета, что казалась сотканной из ночных теней. Она посмотрела прямо на меня. В ее темных, огромных глазах не было ни страха, ни агрессии. Только спокойное, выжидающее внимание.

Потом она сделала шаг вперед. Потом еще один. Так спокойно. Так уверенно, что у меня перехватило дыхание.

Я машинально, словно под гипнозом, протянула ладонь.

Теплые, мягкие, бархатистые губы осторожно коснулись моих пальцев. Она тихо, глубоко фыркнула, и я почувствовала, как влажное тепло ее дыхания обожгло мне кожу.

Я не удержалась от улыбки. Уголки губ дрогнули.

— Здравствуйте... — прошептала я.

Я поднесла ей яблоко на открытой ладони, как учил меня герцог. Кобыла аккуратно взяла угощение, ее зубы слегка, совсем не больно, царапнули мою кожу, и она благодарно, с тихим стоном ткнулась мордой мне в плечо, сдвигая меня на шаг.

— Ой... — я тихо рассмеялась, чувствуя, как внутри что-то теплое и живое расправляет крылья. — Какая же ты красавица...

— Поздравляю, — голос Олвинда прозвучал совсем рядом, у самого моего плеча.

— С чем? — я повернула голову.

— Кажется, вас выбрали.

Я удивленно посмотрела на него, затем на кобылу, которая теперь терлась шеей о мою руку, требуя продолжения банкета.

— Это...

— Счастливица, — произнес он.

Я перевела взгляд на лошадь, затем снова на герцога.

— Та самая? Та, которую вы хотели переименовать?

— Та самая, — он не отводил взгляда от меня. И в этом взгляде было что-то новое. Тяжелое. Задумчивое. Словно он только что получил ответ на вопрос, который задавал себе очень давно. — Та самая.

Я снова погладила ее по шее. Гладкая, горячая шерсть пульсировала под моей ладонью. Счастливица довольно прикрыла глаза, ее длинные ресницы медленно вздрагивали.

— Мне она очень нравится, — призналась я.

— Она одна из лучших лошадей в моей конюшне, — тихо сказал Олвинд. — Она сестра Злодея.

— Злодея? — удивилась я.

— Моего коня зовут Злодей. Это ее брат, — улыбнулся герцог.

Он помолчал, и я увидела, как его челюсть слегка напряглась.

— Хотя... Я бы все же предложил вам начать с Ласточки.

Он указал подбородком на спокойную серую кобылу в соседнем деннике. Та стояла неподвижно, опустив голову, будто вообще не собиралась делать ничего неожиданного, даже дышать.

— Она очень спокойная. Самая подходящая для первого раза.

Я посмотрела на Ласточку. Потом снова на Счастливицу. Та уже снова тянулась ко мне, ее теплые губы ища мою ладонь, будто решила, что яблок у меня в карманах бесконечный запас.

Я улыбнулась, почуяв азарт.

— Простите, Ласточка... Но, кажется, меня уже выбрали.

Герцог тихо рассмеялся. Звук был низким, вибрирующим, и от него по спине пробежала легкая дрожь.

— А это очень многое значит для меня, — вздохнула я, видя, как смех Олвинда обрывается. Он смотрел на меня несколько секунд.

— Что-то не так? — спросила я, пытаясь разгадать его мысли.

— Нет, все хорошо… — тут же произнес герцог. — Эм… Просто… именно этого я и опасался.

— Почему?

— Потому что Счастливица отличается характером, — он посмотрел на кобылу, и в его тоне мелькнула гордость. — Она не терпит суеты и не прощает страха. Но... — он перевел взгляд на меня, и его глаза потемнели. — Она редко сама подходит к незнакомым людям. Сегодня подошла. Значит, почему-то решила вам доверять.

Я снова погладила теплую шею.

— Тогда мне остается только оправдать ее доверие.

Через несколько минут Счастливицу вывели во двор.

Когда я увидела животное совсем рядом, без перегородок, когда услышала, как тяжело и глубоко оно дышит, и увидела, насколько высоко находится седло, вся моя решимость и азарт куда-то исчезли, оставив вместо себя липкий, холодный ком в желудке.

— Мне уже страшно, — честно призналась я, глядя на стремя, которое казалось висящим в облаках.

— Пока вы еще стоите на земле? — в его голосе послышалась легкая, добрая ирония.

— Именно. Это очень предусмотрительно.

Я посмотрела на него. Он стоял слишком спокойно для человека, который вот-вот должен помочь мне забраться на полторы тонны нервного животного.

— Вы надо мной смеетесь.

— Совсем немного, — он шагнул ближе, и его сапог хрустнул по гравию. — Левую ногу сюда.

Я послушно, хотя и дрожащими пальцами, взяла себя в руки и поставила сапог в стремя. Потом растерянно посмотрела вверх, на высокую луку седла.

— А дальше?

— Дальше... — он неожиданно легко, почти без усилия, взял меня за талию. Его ладони были горячими даже через плотное сукно камзола. — Позвольте.

Я замерла. Воздух в легких стал плотным.

Одно плавное движение. Мир качнулся, земля с гулким стуком осталась далеко внизу, и я уже сидела в седле.

Слишком высоко. Невероятно, неестественно высоко. Земля казалась чужой, далекой.

— Ой... — выдохнула я, обеими руками намертво вцепившись в кожаную луку. Пальцы побелели.

— Не шевелитесь, — голос Олвинда был ровный и твердый.

— Я и не собиралась! — мой голос сорвался на писк.

— Очень хорошо.

Я застыла, словно статуя, боясь лишний раз шевельнуться. Только сердце гулко билось сначала где-то в груди, а потом поползло к горлу.

— А… а вдруг она сейчас пойдет? — прошептала я, чувствуя, как у меня задрожали руки. В голове уже промелькнуло десяток фантазий о том, как я соскальзываю то в одну сторону, то в другую, то перелетаю через голову лошади с диким визгом.

— Она пока никуда не собирается, — успокоил Олвинд. — Я здесь. Все хорошо.

— А если соберется? — произнесла я, стараясь отогнать страшные картинки. Но они упорно лезли в голову. Теперь мне казалось, что я непременно упаду назад.

— Тогда я предупрежу вас заранее.

Его голос успокаивал, а я старалась не поддаваться страху.

— А если она решит сразу поскакать? — паника сжимала горло. Слова получались нервными, плаксивыми.

Герцог посмотрел на Счастливицу. Потом снова поднял глаза на меня.

— Вы действительно думаете, что она без всякой причины решит пуститься галопом? — удивленно произнес Олвинд.

— Честно? — пискнула я, чувствуя, как в горле пересохло.

— Да.

— Именно так я и думаю, — нервной скороговоркой произнесла я, пытаясь разжать пальцы на луке, но они не слушались.

Он тихо рассмеялся, и звук этого смеха почему-то успокоил лучше любых слов.

— Боюсь, у вас слишком богатое воображение, леди Арундел. Но сегодня ему придется немного отдохнуть.

Герцог положил ладонь на кожаные поводья, перехватив мой контроль, а другой рукой легко, но надежно придержал стремя, не давая мне возможности соскользнуть.

— Посмотрите на меня.

Я подняла глаза.

— Не вниз. На меня.

Я послушалась. Его лицо было спокойным, сосредоточенным. В зеленых глазах не было ни насмешки, ни нетерпения. Только абсолютная, непоколебимая уверенность.

— Вот так гораздо лучше, — тихо произнес он.

Он медленно, без рывков, повел Счастливицу вперед.

Кобыла сделала первый шаг. Земля подо мной качнулась. Я невольно задержала дыхание, вжимаясь в седло.

— Она... Она идет, — прошептала я, словно в лихорадке.

— Это обычно свойственно лошадям, — сухо заметил Олвинд.

Я попыталась взять себя в руки. Вдох-выдох. Пока ничего страшного не случилось. Высоко? Да, высоко. Но лошадка идет медленно, она никуда не торопится.

Я успокаивала себя, понимая, что начинаю потихоньку расслабляться. Сначала спина в районе лопаток, потом плечи, а потом и руки.

— Я думала, это будет страшнее, — призналась я.

— Еще не вечер.

Я возмущенно посмотрела на него сверху вниз. Да как он может! Я и так боюсь до судорог!

— Очень ободряющие слова, ваша светлость, — с обидой в голосе заметила я, чувствуя, что теперь каждую секунду жду подвоха.

— Зато честные.

Он продолжал идти рядом. Совсем близко. Его плечо почти касалось моего колена. Я чувствовала тепло, исходящее от его тела, чувствовала, как он дышит — ровно, глубоко, задавая ритм, которому невольно начинала подчиняться я сама.

Иногда, когда Счастливица чуть меняла шаг или копыто попадало на неровный камень, его ладонь ложилась на мое бедро. Поверх плотной ткани костюма.

Это был не жест поддержки. Это был якорь. Его пальцы, жесткие и горячие, впивались в мою ногу, удерживая меня в седле, не давая мне упасть, не давая мне поддаться панике.

Каждый раз это длилось лишь мгновение. Он убирал руку, как только лошадь выравнивала шаг.

Но почему-то каждый раз, когда его ладонь касалась меня, кожа под сукном начинала гореть. Пульс, который бился где-то у основания горла, ускорялся.

Наверное, от страха. От высоты. От того, что я не контролировала это огромное животное подо мной.

Или...

Я пока еще не знала. И пока что не хотела этого знать.

Когда мы сделали круг по двору, герцог мягко потянул поводья, останавливая Счастливицу. Кобыла послушно замерла, фыркнув и опустив голову.

— Для первого раза вполне достаточно, — сказал Олвинд, отпуская поводья и делая шаг назад.

Я посмотрела на него сверху вниз, все еще не доверяя своим ногам.

— И это всё? — спросила я, чувствуя, как начинаю привыкать.

— На сегодня — да.

Я почему-то почувствовала легкое, почти детское разочарование.

Мне казалось... Нет. Я и сама не знала, что именно мне казалось.

Только одно понимала совершенно точно. Когда он убрал руку от моего бедра и между нами снова образовалось расстояние, мне совсем не хотелось, чтобы этот урок заканчивался.

В тот вечер я впервые сама ждала его.

Не потому, что так было принято в высшем свете. Не потому, что золотая лента жреца навсегда связала наши запястья. Я ждала, потому что тишина в комнатах становилась слишком громкой, если в ней не было его шагов.

За окном медленно густели сумерки, превращая парк в сплошное полотно из черных и фиолетовых теней. Где-то в зарослях плюща надрывались цикады, а в камине с тихим треском оседали угольки, выплевывая в полумрак оранжевые искры.

Я стояла перед высоким зеркалом в спальне, впиваясь ногтями в ладони, чтобы унять предательскую дрожь. Несколько раз я подходила к зеркалу, всматриваясь в свое отражение. Попыталась пригладить виски.

Волосы больше не торчали жалкими, неровными клочками. Зелье Норы делало свое дело — кожа головы горела по утрам и вечерам. Теперь пряди лежали тяжелыми светлыми перышками, едва достигая мочек ушей. Это была не прическа. Это была короткая, дерзкая стрижка, которая открывала шею и делала лицо непривычно острым.

— Еще немного... — выдохнула я, касаясь холодного стекла кончиками пальцев. — Совсем немного.

Дверь за спиной открылась. Без скрипа, без стука. Просто воздух в комнате изменился, стал плотнее, тяжелее.

Я обернулась.

Олвинд стоял в проеме, заполняя собой весь свет из коридора. На нем был темный домашний камзол из мягкого бархата, несколько верхних пуговиц расстегнуты, открывая бледную кожу и тонкую золотую цепь.

Он выглядел уставшим, но эта усталость лишь делала его опаснее. Словно хищник, который целый день притворялся ручным, а теперь, на своей территории, мог позволить себе быть настоящим.

Я улыбнулась. Уголки губ дрогнули сами собой. Они теперь всегда так делали, когда муж оказывался рядом.

Герцог ответил коротким наклоном головы и двинулся ко мне. Его шаги по толстому ковру были почти беззвучными, но я чувствовала каждый из них подошвами, вибрацией, отдающейся в икрах.

Он остановился в шаге. Слишком близко. Так близко, что я уловила запах, который теперь ассоциировался у меня с чувством безопасности и одновременно с первобытным страхом.

Его взгляд скользнул по моему лицу и задержался на нем на несколько секунд, словно рассматривая меня.

Он смотрел в мои глаза, а потом перевел взгляд на мои волосы. На эту неровную, мальчишескую стрижку, которая все еще казалась мне шрамом, напоминанием о ножницах Миранды и смехе зала.

Его взгляд задержался на моих волосах всего на мгновение, но этого оказалось достаточно. Мне вдруг захотелось спрятаться, закрыть ладонью висок.

Щеки мгновенно обожгло. Я инстинктивно подняла руку, чтобы прикрыть висок, но он перехватил мое запястье. Его ладонь была горячей, шершавой в мозолях. Он не позволил мне спрятаться от собственного стыда.

В его зеленых глазах не было жалости. Не было брезгливости. Он смотрел на меня так, словно изучал новую, непонятную руну, начертанную на моей коже. А потом медленно, не отпуская моего запястья, перевел взгляд прямо в глаза.

Осторожно, почти бережно, он поднес мою руку к своему рту.

Я видела, как раздвигаются его губы для поцелуя. В такие моменты у меня перехватывало дыхание, а тело само подавалось к нему.

Его губы коснулись костяшек пальцев. Кожа на его подбородке была жесткой, едва колючей, и эта легкая шероховатость обожгла меня сильнее, чем огонь. Кончики пальцев невольно дрогнули, когда поцелуй задержался и горячее дыхание обожгло мою кожу.

— Доброй ночи, Ирьяна, — его голос был низким, вибрирующим где-то на уровне ключиц.

— Д-д-доброй ночи... Олвинд, — прошептала я, стараясь справиться с тем распирающим жаром внутри. Мне показалось, что мой голос дрогнул, и я тут же сделала судорожный глоток воздуха, глядя в его глаза.

Герцог разжал пальцы. Ладонь сразу стала пустой и холодной, и мне тут же захотелось прижать ее к груди.

Я не знала, что это такое. Что со мной. Я боялась его и одновременно хотела быть ближе.

— Знаете, — произнес он, склонив голову набок. — Мне кажется, вам подойдут жемчужины в волосах… Мне кажется, что это было бы красиво… Особенно с голубым платьем…

Я никогда раньше не носила голубое. Мне больше нравился нежно-сиреневый цвет. Голубое обожала моя сестра.

Герцог развернулся и вышел, закрыв за собой дверь.

Я осталась стоять посреди комнаты, прижимая пальцы к губам, словно могла стереть с них его тепло.

И вдруг тихо, нервно рассмеялась.

Конечно. Он смотрел на мои волосы не с осуждением. Он давал мне время. Он, тот, кто мог одним словом разрушить жизнь любого, сейчас терпеливо ждал, пока я перестану стыдиться собственного отражения, чтобы не задеть мою гордость.

И эта мысль меня успокоила.

Следующие дни слились в странное, напряженное равновесие.

Утро начиналось в конюшнях. Воздух там был густым, пахло сладким сеном, дегтем и горячим дыханием животных. Олвинд никогда не опаздывал. Он уже стоял у денника, когда я спускалась, туго перетянутая корсетом и жестким сукном амазонки.

Он никогда не торопил. Но когда мы выходили на круг, вся его снисходительность исчезала, сменяясь абсолютным, стальным контролем.

— Спина, — его голос раздавался прямо у моего уха, и я вздрагивала.

Он подходил сзади. Его ладони ложились на мои плечи, жесткие, тяжелые, и с незначительным усилием расправляли их. Я переставала дышать. Через плотную ткань камзола я чувствовала жар его тела, неестественно сильный для человека.

— Не напрягайтесь, — шептал он, склоняясь к моему уху, и его пальцы скользнули по моему позвоночнику, заставляя мышцы предательски ослабнуть. — Вы сидите так, словно ждете удара. Расслабьтесь.

Как я могла расслабиться, когда за моей спиной стоял дракон? Когда его дыхание касалось моей шеи, а руки, способные ломать кости, сейчас вели мою руку с поводьями?

Его ладонь накладывалась поверх моей. Большая, теплая. И мне казалось, что в такие моменты у меня просто отключается голова.

— Так правильно. Чувствуйте ее. Она читает ваш страх.

Я кивала, не смея повернуть голову. Мои мысли путались, рассыпались. Я не понимала, что именно должна делать, потому что все мое внимание было приковано к тому, как его большой палец медленно, почти незаметно, поглаживает костяшки моих пальцев, заставляя внизу живота что-то приятно теплеть.

Когда урок заканчивался и муж помогал мне спешиться, его руки задерживались на моей талии на долю секунды дольше, чем того требовал этикет.

Он подхватывал меня, когда я теряла равновесие, его предплечье становилось стальной опорой, о которую я могла опереться. И всякий раз, когда он оказывался так близко, что я слышала, как бьется его сердце, меня бросало в жар. Я краснела, путалась в стременах, опускала ресницы.

А он лишь спокойно, с легкой, едва уловимой усмешкой в уголках губ, повторял:

— Завтра попробуем рысь.

После конюшен мы обедали и гуляли.

Поместье Арундел было огромным. Он водил меня по старым аллеям, где вековые дубы переплетали ветви, образуя живой свод. Он рассказывал о земле, о людях, о том, как этот парк помнит еще его деда. И я слушала не слова, а интонации. Я ловила моменты, когда его взгляд становился жестким, хищным, смотрящим куда-то сквозь деревья, и понимала, что он любит эту землю так, как дракон любит свое золото.

Вечерами, после ужина, он неизменно заходил. Целовал руку. Иногда, если я выглядела особенно бледной, его губы на мгновение касались моего лба — прохладные, сухие.

И… уходил.

Всегда уходил.

На шестой день я замерла перед зеркалом, держа в руках серебряную расческу.

Волосы уже отросли и теперь касались плеч. Они все еще были неровными, кончики топорщились, но теперь это выглядело не как увечье, а как дерзкая короткая стрижка. Я осторожно провела ладонью по темным прядям. Они были живыми. Теплыми. Моими.

— Еще немного... — прошептала я.

И вдруг замерла. В груди, под ребрами, разлилось странное, тягучее тепло. Оно было тяжелым, сладким и пугающим. Я прижала ладонь к сердцу, чувствуя, как оно бьется не в груди, а где-то в горле.

Боже.

Я смотрела в зеркало, на свои расширенные зрачки, на румянец, проступивший на щеках, и понимала: я падаю. Медленно, неотвратимо, как камень в глубокую воду. И впервые мне не хотелось искать опору.

Я закрывала глаза, и передо мной тут же вставало его лицо. Шрам на запястье, который он прятал под манжетой. Шершавые ладони. Тяжелый, оценивающий взгляд, от которого кожа покрывалась мурашками. Этот человек стал центром моего мира, гравитацией, которая удерживала меня от падения.

Я медленно опустилась на край кресла, подогнув под себя ноги. И тут моя рука коснулась рта.

Пальцы замерли на губах. Прикосновение собственных пальцев вдруг показалось ожогом. Я вздрогнула, отвела руку и нервно облизала губы.

Он ни разу не поцеловал меня в губы.

Руку — да. Лоб — да. Но ни разу... губы.

Почему?

Я нахмурилась, вспоминая каждый его взгляд, каждую паузу. И вдруг поняла. Я вспомнила, как в тот первый вечер он смотрел на мои остриженные волосы. Как не дал мне их прикрыть.

Я всегда искала ответ. И сейчас я перебирала все варианты.

И ответ пришел сам собой. Он показался мне очень логичным.

Дело не в отсутствии желания. Дело в его терпении.

Дело в волосах и во времени. Да! Не только в волосах… Они почти отрасли. Завтра Нора их подравняет, и я снова смогу делать прически. Больше не понадобятся накладные пряди и шиньоны. Теперь длины почти достаточно, чтобы сделать все красиво.

Я обхватила себя руками, чувствуя, как по коже бежит дрожь.

Я думала о других женщинах высшего света. О тех, кого выдавали замуж по расчету, о тех, кто сидел перед зеркалом в ночь перед свадьбой и смотрел, как слезы будущего унижения текут по их щекам, о тех, кто покорно раздвигал ноги для чужого мужчины, которого они видели всего два раза в жизни. Один раз на помолвке, а второй раз на свадьбе. И они обязаны были делать это, потому что таков был долг. Потому что таков был брак.

Чужое дыхание. Чужие руки. Холодная обязанность, исполняемая в темноте, пока за стеной тикают часы и шепчутся слуги. Никакого тепла, никакого понимания, никакой привязанности. Только стиснутые от унижения зубы, слезы в глазах и мысли о том, что теперь это будет повторяться каждую ночь.

Олвинд мог сделать то же самое. В первую же ночь. Я была его законной женой. Он имел на меня все права, какие только существовали в этом мире.

Но он ждал.

Ждал, пока я перестану вздрагивать от его прикосновений. Ждал, пока мои волосы отрастут настолько, чтобы я снова почувствовала себя женщиной, а не жертвой. Ждал, пока я посмотрю в зеркало и увижу не шрамы прошлого, а себя.

Он не хотел брать меня из жалости или из долга. Он хотел, чтобы я сама захотела его.

Я медленно провела подушечками пальцев по своей нижней губе, слегка оттягивая ее. Кожа была горячей, пульсирующей.

И в этой тишине, под треск угольков в камине, я осознала самую пугающую вещь за всю свою жизнь.

Я больше не боялась его. Я больше не боялась брачной ночи.

Больше всего на свете, до звона в ушах, до дрожи в коленях, я ждала именно этого поцелуя.

Утром я проснулась раньше Норы.

Сначала просто лежала, глядя в полог над кроватью, и не сразу понимала, почему внутри так тихо. Не тревожно. Не испуганно. А именно спокойно — словно кто-то ночью приоткрыл в груди форточку, и туда вошел свежий, прохладный воздух, вытеснив тяжелый дух вчерашних страхов.

Потом я вспомнила.

Сегодня Нора обещала подровнять волосы.

Я резко села на постели, отбросив одеяло, и почти сразу услышала сонное ворчание из соседней комнаты.

— Госпожа? — донесся испуганный голос, прерывистый и спросонья. — Что случилось? Пожар?

— Нора!

Дверь распахнулась так быстро, словно бедная девушка всю ночь спала прямо у порога, прислушиваясь к каждому моему вздоху.

Она появилась в одной нижней юбке, с наспех наброшенной шерстяной шалью и растрепанной косой, из которой выбивались темные, непослушные пряди. Глаза были еще мутными, но в них уже читалась готовность бежать за лекарем, водой или жрецом, отпускающим последние грехи — смотря по ситуации.

— Вам плохо? Позвать лекаря? Воды? Простите, я проспала… Извините…

— Волосы, — выдохнула я, чувствуя, как адреналин начинает остывать, уступая место нетерпению.

Нора замерла. Ее взгляд скользнул по мне, по пустой комнате, по моим рукам, которые не дрожали.

А потом ее лицо вдруг озарилось такой улыбкой, что мне самой захотелось рассмеяться. Это была не дежурная улыбка служанки. Это была улыбка соучастницы.

— Ох, госпожа... — она прижала ладони к груди, поверх грубой ткани ночной рубашки. — Я сейчас. Сейчас все принесу. Зелье. Гребни. Ножницы.

Через несколько минут спальня превратилась в маленькую уютную мастерскую.

На туалетном столике, покрытом кружевной салфеткой, выстроились пузырьки с зельем. От них пахло сушеными травами, чем-то острым, почти перечным, и влажной землей после дождя.

Рядом лежали ножницы с холодными стальными лезвиями, гребни из кости, ленты цвета слоновой кости и небольшой серебряный флакон с эликсиром, которое Нора называла чудом. Хотя, по-моему, чудом было именно то, что мои волосы за эти дни вообще перестали напоминать следы преступления.

Я сидела перед зеркалом и не двигалась.

Нора стояла у меня за спиной с таким сосредоточенным видом, будто ей доверили не стрижку, а судьбу королевства. Ее пальцы, обычно такие ловкие и быстрые, сейчас двигались медленно, бережно перебирая мои пряди.

— Только не бойтесь, — пробормотала она, больше себе, чем мне. — Я совсем немного. Вот здесь подровняю. И тут. Ой, какая длина уже хорошая... Какая же хорошая...

Я невольно улыбнулась, наблюдая за ее отражением в зеркале.

— Нора, ты радуешься так, будто это твои волосы.

Она посмотрела на меня в зеркало и тут же покраснела, пятнами румянца покрывая щеки.

— Простите, госпожа. Я не должна позволять себе лишнего.

— Я не ругаю. Мне… мне очень приятно.

— Просто... — Она осторожно отделила тонкую прядь гребнем, проверяя кончики. — Просто вы тогда... в тот день... Вы были такой пустой. Внутри... А теперь...

Ножницы тихо щелкнули. Звук был сухим, четким. Отрезанная прядь упала на стол, легкая и невесомая.

Я опустила взгляд и снова подняла его. Я снова смотрела на свое отражение и впервые за долгое время не хотела отвернуться. Не хотела искать изъяны.

Волосы действительно отросли. Магическое зелье Норы делало свое дело — кожа головы по утрам и вечерам горела так, словно под ней просыпались крошечные искры, но зато теперь все почти в порядке. Я больше не опозоренная невеста. Я снова стала собой.

Нора подровняла одну сторону, потом другую. Несколько раз отошла, прищурилась, склонив голову набок, снова вернулась и осторожно поправила тонкие светлые пряди у висков, чтобы они лежали симметрично.

— Ну вот... — прошептала она наконец, откладывая ножницы.

Я подняла глаза.

И замерла.

В зеркале на меня смотрела женщина, которую я почти узнавала.

Не та Ирьяна, что стояла у алтаря с позором на плечах, ожидая удара судьбы.

Не та, что смотрела на остриженные волосы на паркете и думала, что герцог, увидев ее, откажется от помолвки.

Не та, что боялась собственного отражения, пряча лицо в подушку.

Другая.

С более открытой, уязвимой шеей. С тонким, острым лицом. С прядями, мягко обрамляющими скулы, делая взгляд менее жестким, но более глубоким. С глазами, в которых наконец появилось что-то похожее на жизнь. На интерес.

— Госпожа... — тихо сказала Нора, и в ее голосе дрогнула искренность. — Да вы красавица.

Она тут же испуганно прикрыла рот ладонью, глаза расширились от ужаса собственной дерзости.

— Только не подумайте, что это лесть. Вовсе нет! Я… я не из тех горничных, которые льстят всем подряд…

Я засмеялась.

Настоящим смехом.

Не горьким. Не нервным. Не тем, который рвется из горла, когда иначе можно только закричать от боли. А легким, звонким, идущим откуда-то из живота.

— Я так не думаю, Нора, — сказала я, не отрывая взгляда от зеркала, разглядывая новый контур своего лица. — Сегодня ты совершенно права.

Нора тоже засмеялась. Тихо, радостно, почти по-детски, расслабляясь.

— Может, еще зельем смазать? — спросила я, поворачивая голову то в одну сторону, то в другую, любуясь игрой света на волосах.

— Еще раз? — Нора округлила глаза. — Госпожа, я и так сегодня собиралась. Только вечером. Если слишком часто, кожа будет болеть. Зелье сильное.

— Пусть болит.

— Нельзя, — решительно сказала она и тут же смутилась от собственной смелости, опуская взгляд. — То есть... простите. Но нельзя. Лучше вечером. А сейчас я сделаю вам прическу. Очень красивую.

Я посмотрела на нее через зеркало, оценивая ее решимость.

— А можно с жемчужинами? — спросила я, вспоминая слова герцога. “Тебе подойдут жемчужины в волосах!” — вспомнила я его голос.

— Самую красивую, какую только можно сделать с такой длиной. Без парика и накладных прядей. И, конечно же, жемчужинами, если вам так угодно.

— Тогда делай.

Нора сияла. Ей нравилось творить. Ей нравилось видеть результат.

Она вплела в волосы тонкие жемчужные нити, закрепив их так, что жемчужины казались каплями росы, застывшими в прядях. Боковые пряди она закрепила маленькими серебряными шпильками в форме листьев, оставив несколько светлых локонов свободно падать у лица. Получилось неожиданно изящно. Легко. Даже немного дерзко, подчеркивая линию шеи и ключиц.

Я никогда раньше не делала такую прическу. И сейчас она почему-то напоминала мне прическу Миранды. Она просто обожала жемчуг в волосах, требуя, чтобы горничная каждое утро вплетала его в ее пряди.

Я поднялась, чувствуя непривычную легкость на голове. Никакого давления чужого веса. Никакого страха, что ветер сдует фальшь.

— Герцог уже ждет у конюшен?

Нора вдруг отвела взгляд.

Совсем на мгновение. Ее пальцы нервно теребили край передника, а я уже успела заметить эту микропаузу.

— Что-то не так? — спросила я, глядя на горничную.

— Его сиятельство просил передать, что сегодня занятия начнутся позже. Ближе к обеду…

Сердце неприятно дернулось, сделав ложный выпад.

— Почему? — спросила я, мечтая, чтобы он увидел мою прическу.

— У него важные дела. Документы. Управляющие привезли отчеты, — вздохнула Нора. — Так что герцог занят с самого утра.

— Документы?

— Простите, госпожа, я не знаю, какие именно. — Нора поспешно опустила глаза, боясь встретиться с моим взглядом. — Я в такие вещи не вникаю. Я простая горничная. Мне сказали только время. Может, вам сделать чай? Или почитать вам? Мы даже можем прогуляться по парку, если хотите.

Я почти ее не слышала. Я успела полюбить Нору, но мне бы хотелось гулять с мужем.

“До полудня”, — пронеслось в голове эхо чужих слов, я посмотрела на часы. Девять часов утра.

Я машинально коснулась прически, проверяя, крепко ли держатся шпильки.

До полудня было еще несколько часов.

Несколько совершенно пустых часов, в которые я должна была сидеть и ждать. Читать книги. Смотреть в окно.

Вчера это показалось бы мне естественным. Женщины ждут. Женщины терпят. Но сегодня — нет.

Сегодня мне вдруг стало жалко терять утро. Жалко тратить на пустое безделье этот новый импульс, эту энергию, которая бурлила во мне после преображения.

И не только потому, что я хотела урок… Я просто хотела увидеть, как он посмотрит на меня.

На волосы. На прическу. На меня настоящую.

— Подай мне голубое платье, — сказала я твердо.

Нора подняла голову, удивленно моргнув.

— Голубое? То, с серебряной вышивкой? С глубоким вырезом!

— Да! Да! Его, — прошептала я, задумчиво глядя на свое отражение.

Нора на мгновение замерла, а потом в ее глазах мелькнуло понимание. Хитрое, женское понимание. Она улыбнулась так, будто мы поделились тайной.

Хотя, надеюсь, поняла не все. Не до конца.

Через четверть часа я уже шла по коридору к кабинету герцога. И я хотела выглядеть привлекательно. Соблазнительно. Впервые в жизни мне хотелось, чтобы он понял мой намек.

Голубое платье мягко шелестело при каждом шаге, создавая тихий, ритмичный шорох. Серебряная вышивка на рукавах ловила свет из высоких окон, вспыхивая холодными огоньками. Волосы касались щек, и я все время чувствовала эту новую, непривычную легкость, свободу движений головы.

У двери кабинета герцога я остановилась.

Вдохнула и только потом постучала костяшками пальцев по твердому дереву.

— Войдите.

Голос был спокойным. Низким. Узнаваемым.

И сердце, совершенно глупое, предательское сердце, тут же сделало что-то недопустимое — ускорило ритм, ударившись о ребра.

Я открыла дверь.

Герцог сидел за большим письменным столом из темного дерева. Перед ним лежали папки, листы с печатями, несколько раскрытых книг учета с плотными страницами. На краю стола стояла чашка остывшего чая, к которой, судя по всему, никто не прикасался уже час. Он писал что-то пером, склонив голову, и линия его позвоночника казалась напряженной.

Он поднял голову и замер.

Ненадолго. Всего на секунду. Но достаточно, чтобы перо застыло в воздухе, а чернильная капля угрожающе нависла над бумагой.

Я почувствовала, как по коже проходит теплая волна. “Ну что? Я тебе нравлюсь, да?” — мысленно прошептала я, чувствуя, как вдыхаю воздух его кабинета.

Его взгляд скользнул по моему лицу, остановился на волосах — на жемчужных нитях, на мягких прядях у висков, на открытой шее. Задержался там, где раньше была пустота.

Потом вернулся к глазам.

— Ирьяна.

Всего одно слово. Мое имя. Но в нем было что-то такое, от чего я едва не улыбнулась слишком широко, нарушая этикет.

— Доброе утро, ваше сиятельство.

Он медленно отложил перо на подставку. Вытер руки о салфетку.

— Доброе утро. Вам что-то понадобилось? Срочное дело?

Я сделала несколько шагов вперед, входя в круг света от окна.

— Нора сказала, что наши занятия начнутся позже, — произнесла я, чувствуя, как сердце начинает гулко биться о ребра рядом с ним.

— Да, — с некоторой досадой в голосе произнес герцог, а его глаз дернулся. — К сожалению, мне нужно закончить с отчетами. Управляющий прислал новые данные по южным землям. Там есть... несоответствия. И я пытаюсь их найти.

— Возможно, я смогу вам помочь, — оживилась я, чувствуя себя среди бумаг как рыба в воде.

Он чуть приподнял бровь, и в его зеленых глазах мелькнуло сомнение.

— Помочь? — спросил он, а я кивнула.

— Если я помогу, мы сможем начать урок раньше. Или хотя бы сократить время ожидания, — заметила я, беря в руки бумагу.

Герцог посмотрел на меня так, словно пытался понять, шучу ли я? Но я была совершенно серьезной.

— Это отчеты по землям, Ирьяна. Скучные цифры. Аренда. Налоги. Очень скучные цифры. Я, если честно, не люблю в них копаться. Мне проще разговаривать с людьми. Я сразу вижу, лжет человек или говорит правду. А управляющий не приехал, сославшись на плохое самочувствие. Но я уже по тону письма понял. Что-то не так.

Он говорил, как Миранда. Та тоже могла по тону письма понять, куда дует ветер. Она сразу видела человека насквозь и знала, за какую ниточку дернуть. И так же ненавидела скучные цифры.

— О, вы ошибаетесь. Цифры не бывают скучными, — улыбнулась я, глядя на ровный красивый почерк. — Они либо врут, либо говорят правду. Иногда они говорят больше, чем люди. Я обожаю работать с цифрами. Мне проще с цифрами, чем с людьми.

— Управляющие. Доходы. Поставки зерна. Расходы на содержание участков. Ремонт амбаров. Неужели вам это интересно? — усмехнулся герцог.

— А вы что думаете? Когда я говорила вам, что меня этому учили, я немного приврала? — усмехнулась я, пробегая глазами бумаги.

Он откинулся на спинку высокого кожаного кресла. Скрестил руки на груди.

— Ладно. Хорошо. И чем же вы хотите помочь?

Я взяла отчет и опустилась в кресло напротив. Не как просительница. Как партнер. Первые строки действительно показались скучными. Стандартными колонками. Потом привычными. Потом почти родными.

Цифры.

Названия участков: «Северный луг», «Долина реки», «Старый лес».

Сроки поставок. Доход в золоте. Расход на содержание. Поголовье скота. Арендная плата.

Я перестала чувствовать ткань платья на коленях. Перестала думать о прическе. О том, смотрит ли герцог на меня. О том, нравлюсь ли я ему в этом платье.

Цифры требовали внимания. Они кричали, если их неправильно складывали.

А цифры я понимала лучше, чем людей. Я начала напевать, мурлыча себе под нос.

— А что это вы поете? — спросил голос герцога, а я очнулась, глядя на него.

— А? Это? — Я снова промурчала мелодию. — Возле конторы отца играл уличный музыкант. Видимо, он умел играть всего одну песню, поэтому мы слушали только ее. Вот ее я сейчас и напеваю.

— У вас красивый голос, — произнес герцог. — Может, еще уроки музыки?

— Не думала об этом, — смутилась я от комплимента.

Я снова погрузилась в цифры, слыша, как герцог встал и открыл окно. В кабинете и так было слишком душно, поэтому глоток свежего воздуха взбодрил меня.

— У вас есть отчеты за предыдущие периоды? — спросила я, не поднимая головы, водя пальцем по строке расходов.

— За какие именно?

— За год. Лучше за несколько лет. По этим же землям. Чтобы видеть пример, — произнесла я, останавливаясь на цифрах.

Нет, расчеты были верными. Я пока не видела грубых ошибок. Никаких потерянных нулей.

Герцог молча открыл нижний ящик стола, достал еще две толстые папки, потом третью. Положил их передо мной.

— Достаточно?

Я посмотрела на толщину бумаг.

— Для начала.

Он ничего не сказал. Просто наблюдал.

Я раскрыла первую папку. Потом вторую. Потом стала выкладывать листы в ряд прямо на столе, игнорируя порядок, который, вероятно, был важен для него.

— Простите, — спохватилась я, видя его взгляд на разбросанных бумагах. — Я могу?

— Продолжайте.

Я взяла чистый лист и перо. Начертила таблицу.

Сначала выписала месяцы.

Потом участки.

Потом ключевые показатели: прибыль от зерна, доход от аренды, расходы на корм.

Осень. Подъем урожая.

Зима. Снижение активности, но стабильная аренда.

Весна. Осторожный рост за счет прибавления поголовья, закупка семян.

Лето. Расходы выше, прибыль ниже, но в допустимых пределах.

Снова осень.

Снова подъем.

Линии получались почти одинаковыми. Не точными, нет. Дожди, морозы, болезни скота, неурожай — все это меняло цифры. Но даже в изменениях была привычка. Ритм.

Я работала быстро. Рука двигалась сама собой.

Так меня учил отец, расхаживая по конторе.

«Не верь одной цифре, Ирьяна. Одна цифра всегда может солгать. Смотри, как она ведет себя среди других. Сравнивай. И тогда ложь начнет торчать, как криво вбитый гвоздь».

— Кто вас этому научил? — негромко спросил герцог. Его голос прозвучал рядом, но я не вздрогнула.

Я на мгновение замерла. Перо зависло над бумагой.

— Отец. Он считал. Всегда. Всё. Деньги, ткани, корабли, людей, дочерей.

Странно было произносить это слово без боли. Без комка в горле. Просто как факт биографии. Перо на секунду застыло в моей руке. Чернила чуть дрогнули.

Потом я снова наклонилась к бумагам, пряча глаза.

— Но считать он меня научил хорошо.

Герцог молчал. Тишина в кабинете стала плотной, насыщенной.

Я взяла новый отчет. Тот самый, что лежал перед ним с самого начала, вызвавший его беспокойство. Перенесла цифры на свой лист. Провела линию графика.

И остановилась.

Перед глазами сразу стало тихо и ясно. Шум в голове исчез. Осталась только суть.

Здесь.

Так не бывает.

Я еще раз перепроверила. Сверилась с прошлым годом.

Позапрошлым.

Еще одним.

Сравнила расходы на перевозку, выплаты арендаторам, закупку корма, долю потерь.

Всё было на месте. Логично. Предсказуемо.

И только в новом отчете линия вдруг сломалась.

Не просто опустилась. Она стала другой. Искусственной.

Как будто человек, писавший этот отчет, не понимал, что земля не может вдруг стать вдвое продуктивнее без вложений или вдруг потерять половину дохода без видимых причин.

— Что? — спросил герцог. Он подался вперед, следя за моими движениями.

Я медленно повернула к нему лист со своими пометками.

— Вот.

Он наклонился. Его плечо почти коснулось моего. Я чувствовала тепло его тела, запах кожи и бумаги.

Я провела пальцем по нескольким линиям, оставляя легкий след чернил.

— Смотрите. Последние годы картина менялась, но всегда в пределах одного ритма. Осенью прибыль выше. Зимой меньше. Весной начинается рост. Летом идут расходы, но они не обрушивают общий показатель. Вот здесь, здесь и здесь — почти одинаковая волна. Это пульс хозяйства.

Он смотрел на лист. Внимательно. Уже не как мужчина, который снисходительно позволяет жене занять себя до прогулки. А как человек, которому только что показали трещину в фундаменте его дома.

— А теперь новый отчет, — сказала я и коснулась последней, выбивающейся линии. — Здесь занижена прибыль. Но расходы при этом выглядят завышенными. Понимаете? Если бы случилась беда — болезнь, пожар, неурожай, падеж скота, — это бы выглядело иначе. Неровно. Грубо. Появились бы непредвиденные траты. А здесь…

Я нахмурилась, подбирая слово.

— Здесь чьи-то интересы. Цифры подогнали под желаемый результат.

Герцог медленно взял лист. Его пальцы сжались на бумаге.

— Вы уверены?

— Нет. Я не была на этих землях и не видела амбары. Я проверяла зерно. Но если там ничего не менялось, если не было пожара, мора или нового сбора, то этот отчет либо составлен человеком, который не умеет считать, либо человеком, который очень надеется, что вы не будете сравнивать годы. Что вы посмотрите только на итог.

— Управляющий новый, — тихо произнес герцог. Его лицо стало каменным. Холодным.

Я подняла глаза.

— Новый?

— Первый месяц работы. Рекомендован графом Эмери.

Меня пронзило холодом. Эмери. Мой бывший жених.

— Тогда я бы проверила его, — сказала я тихо. — И его помощников.

Герцог посмотрел на меня. Очень долго. Так долго, что я вдруг вспомнила, зачем вообще пришла. Я ведь просто хотела сократить ожидание до урока.

А вместо этого сидела в кабинете мужа, окруженная отчетами, с чернильным пятном на указательном пальце, и разоблачала возможное воровство.

Я поспешно положила перо.

— Простите. Я, наверное, слишком увлеклась. Забыла о приличиях.

— Нет.

Он сказал это сразу. Резко.

Потом тише добавил, и в его голосе прозвучало что-то новое. Уважение?

— Не извиняйтесь.

Герцог еще раз посмотрел на листы, потом аккуратно сложил их в отдельную стопку. Отложил в сторону, подальше от остальных.

— Я отправлю человека сегодня же. Незаметно. Проверим амбары и книги на местах.

Я выдохнула с облегчением.

— Значит, мы справились? — улыбнулась я, как вдруг увидела жука. Прямо на его плече.

Жук полз по камзолу, но герцог его не замечал.

— Эм… — растерялась я, вспоминая слова Норы о странном пророчестве. — У вас там… жук ползет.

Герцог бросил взгляд на то место, на которое я указала, и я увидела, как он побледнел. Мне вдруг это показалось смешным. Дракон, герцог, от слов которого люди замирают и тут же бегут выполнять его приказы, боялся маленького жучка. Это вдруг показалось таким милым.

— Тише, — прошептала я, делая шаг вперед. — Я сейчас его сниму… Не волнуйтесь…

Я подошла близко, осторожно взяла жука и отнесла его к открытому окну. Он полз по моим пальцам, а потом взлетел и потерялся в зелени сада.

Позади меня послышался облегченный вздох.

— Вот и все, — улыбнулась я. — Мистер Жук полетел по своим жучачьим делам.

В уголке губ герцога появилась едва заметная улыбка. Теплая. Он взял меня за руку, слегка сжал пальцы и поднес ее к губам. Прикрыла глаза, чувствуя прикосновение его губ.

— Спасибо. И за отчеты. И за жука, — прошептал он, а его дыхание скользило по моей коже.

— Тогда мы можем идти заниматься? — спросила я, чувствуя, как возвращается азарт.

Теперь он действительно улыбнулся. Совсем немного. Но мне хватило этой улыбки, чтобы почувствовать себя счастливой.

— Разумеется, моя герцогиня.

В конюшнях пахло сеном, теплой кожей, яблоками и лошадьми. Этот запах был густым, живым, успокаивающим.

Мне всегда казалось, что у каждой лошади свой запах. У Счастливицы он был мягкий, сладковатый, с легкой горчинкой сухой травы и молока. Она вытянула морду, едва я подошла к деннику, и коснулась бархатными губами моей ладони, требуя внимания.

— Сегодня ты должна вести себя хорошо, — прошептала я ей, почесывая за ухом. — Потому что я собираюсь проехать круг самостоятельно. В первый раз. Без поддержки. Так что не подведи меня, красавица…

Счастливица фыркнула так, словно обещать ничего не собиралась, и лениво жевала овес.

Герцог стоял рядом и наблюдал.

Он был особенно молчалив. Не хмурым, а сосредоточенным. Иногда мне казалось, что он все еще думает о тех бумагах, о управляющем, о тенях в своем хозяйстве. Иногда — что о чем-то другом.

И несколько раз я ловила на себе его взгляд. Не на руках. Не на посадке.

На лице.

На волосах.

На губах.

И всякий раз сердце начинало биться быстрее, сбиваясь с ритма дыхания.

— Сегодня попробуем круг без моей поддержки, — сказал он, когда я уже сидела в седле.

Я резко посмотрела на него. Страх кольнул под ребрами, когда что-то внутри меня прошептало: “А вдруг не получится?”.

— Полностью? — выдохнула я, понимая, что рука Олвинда больше не будет страховать меня. И мне придется ехать самой.

— Да.

— Ры-рысью?

— Сначала шагом. Потом немного рысью, если почувствуешь уверенность, — кивнул герцог.

— А если я упаду?

— Я рядом.

Это прозвучало так просто, так буднично, что страх отступил, уступив место доверию.

Я поднялась в седло почти без помощи. Почти. Потому что его рука все равно оказалась у моей талии — будто случайно. Будто только для страховки. Его пальцы были горячими через ткань платья.

Но я уже знала, как выглядит эта "случайность". И, кажется, ждала ее.

— Спина, — напомнил он.

Я выпрямилась, чувствуя, как мышцы напрягаются.

— Повод мягче. Не тяните.

Я ослабила пальцы.

— Не боритесь с ней. Договоритесь.

— С лошадью?

— С собой. Со своим страхом для начала. А потом уже с лошадью.

Я скосила на него взгляд.

— Ваши уроки все больше напоминают нравоучения философа.

— Значит, вы стали лучше ездить, если у вас осталось достаточно сил спорить и шутить.

Я хотела ответить, но Счастливица сделала шаг вперед, и я тут же забыла все слова, сосредотачиваясь на балансе.

Первый круг был медленным.

Я держалась слишком напряженно. Плечи то и дело поднимались к ушам. Колени сжимали седло сильнее, чем нужно, впиваясь в кожу. Несколько раз Счастливица пыталась повернуть к герцогу, видимо решив, что он главный и лучше знает, куда идти.

— Ведите ее, — сказал Олвинд, идя рядом. — Не просите разрешения. Ведите. Покажите, кто здесь хозяин положения. Почему она решает, куда вам ехать? Должно быть все наоборот!

Я глубоко вдохнула. Выдохнула напряжение.

И впервые сама повела лошадь.

На втором круге стало легче. Мысли успокоились.

На третьем я уже слышала не только собственное сердце, но и стук копыт.

Ровный.

Уверенный.

Почти красивый.

— Теперь рысь, — сказал герцог.

Я едва не возразила: «Нет, рано, страшно», но не стала.

Счастливица пошла быстрее. Я постаралась унять панику. «У тебя все получится!» — твердила я сама себе.

Мир закачался. Желудок подпрыгивал к горлу.

Потом стало почти терпимо. Потом я вдруг поймала ритм.

Раз. Два. Раз. Два.

Не бороться с движением. А двигаться вместе с ним.

Договориться.

Ветер ударил в лицо. Пряди выбились из прически, и волосы защекотали щеки. Я слышала голос герцога, но уже не разбирала слов. Знала только, что он рядом. Что его присутствие — это моя защита.

А потом круг закончился.

Я натянула поводья — слишком резко, Счастливица недовольно вскинула голову, но послушно остановилась.

Прямо возле герцога.

Я сидела в седле, тяжело дыша, с горящими щеками и совершенно неприличной, широкой улыбкой.

— Я смогла! — задыхаясь от счастья и прикрывая улыбку рукой, прошептала я. — Смогла!

Герцог подошел ближе. Его глаза смеялись.

— Смогли.

— Я правда смогла! Без падения! — не унималась я, не в силах сдержать восторг. Казалось, все вокруг светилось от счастья.

— Правда.

— Вы… Вы это видели? — шептала я, осознавая, что сегодня — самый чудесный день моей жизни.

— Я не отрывал глаз. Ни на секунду.

От этих слов в груди что-то мягко оборвалось. Тепло разлилось по телу, и я засмеялась. Глупо. Счастливо. Почти так же, как утром перед зеркалом.

— Я смогла, — повторила я уже тише, глядя ему в глаза. И почувствовала, что едва ли не плачу от счастья.

Герцог поднял руки, помогая мне спуститься.

Я подалась вперед, перенося вес.

И на этот раз что-то пошло не так. Или, наоборот, слишком правильно. Моя нога неловко задела край седла, я потеряла равновесие и буквально упала ему в руки. Не на землю. А на него.

Он поймал меня сразу.

Крепко. Без усилия.

Его ладони легли мне на талию, мои руки инстинктивно обвились вокруг его шеи, пальцы уперлись в плечи. На мгновение я повисла между седлом и землей, а потом он осторожно опустил меня вниз.

Но не отпустил.

Я тоже не отпускала.

Мы стояли слишком близко. Так близко, что я видела темную кайму вокруг его зеленых глаз. Видела тонкую складку у губ. Видела, как медленно поднимается его грудь. Чувствовала жар его тела сквозь одежду.

Мои пальцы все еще лежали на его плечах. Кожа под тканью камзола была горячей.

Я должна была убрать руки.

Должна была сделать шаг назад и поблагодарить. Незаметно поправить юбку, как и подобает леди. Но я не могла.

Двигаться было невозможно.

Потому что он смотрел на мои губы. А я смотрела на его губы… Воздух между нами стал горячим и густым. Время остановилось. Конюшня исчезла. Остались только мы.

Герцог чуть наклонился.

Совсем немного, но я почувствовала это всем телом. Электрический разряд прошел от макушки до пят.

Его дыхание коснулось моего рта. Теплое. Слегка влажное.

Я перестала дышать.

Вот сейчас.

Сейчас.

Я сама не заметила, как чуть приоткрыла губы.

Словно мое тело уже знало то, в чем сердце боялось признаться. И страстно желало этого.

Он был так близко, что еще одно движение — и все изменилось бы.

Все.

Его пальцы сжались на моей талии. Больно. Приятно. Я закрыла глаза. Ждала.

— Ваше сиятельство! — голос ударил по нам, как ведро ледяной воды. Резко. Грубо.

Герцог замер.

Я открыла глаза, чувствуя, как реальность возвращается.

К нам спешил слуга. Бледный, запыхавшийся, с письмом в руке. Он смотрел в пол, боясь поднять глаза.

Олвинд не сразу отпустил меня. Сначала герцог медленно выдохнул. Почти мне в губы. Горячий воздух обжег кожу.

И только потом его руки разжались. Медленно, неохотно.

Я тут же почувствовала холод. Пустоту там, где только что было его тепло.

Он отступил на шаг. Принял письмо из рук слуги, который переводил дух.

Сломал печать. Быстро. Резко. Пока он читал, я стояла рядом и пыталась привести дыхание в порядок. Пригладить выбившиеся волосы.

Глупое сердце все еще не понимало, что ничего не случилось. Что момент упущен. Оно все еще продолжало ждать. Стучало в ребра, требуя продолжения.

Герцог сложил письмо. Аккуратно. В карман. Лицо его стало спокойным. Слишком спокойным. Маска вернулась на место. Теперь он смотрел на меня иначе. Что-то изменилось, а я не могла понять, что именно.

— Мне нужно ненадолго отлучиться, — сказал он. Голос был ровным, без эмоций.

— К-к-конечно, — ответила я. Мой голос прозвучал почти ровно, хотя внутри все дрожало.

Он посмотрел на меня. И в этом взгляде было что-то такое, от чего несостоявшийся поцелуй вдруг стал еще ощутимее. Еще болезненнее. Сожаление? О чем? О том, что он не успел?

— Вы хорошо держались сегодня. И с отчетами, и в седле, — улыбнулся герцог, пряча письмо в карман.

Я улыбнулась. Слабо и чуть-чуть разочарованно. Надо же, такой момент!

— Благодаря вам.

Он хотел что-то сказать. Я видела это по напряжению в его челюсти. По тому, как он сжал кулак, но так и не сказал.

Только взял мою руку, поднес к губам и поцеловал пальцы.

Как всегда.

Только теперь этот поцелуй показался почти мучительным. Потому что я уже знала, насколько близко были его губы. И насколько далеко они остались.

— До вечера, Ирьяна.

— До вечера, Олвинд.

Он ушел. Быстро. Шаги удалялись по гравию двора.

А я осталась стоять возле Счастливицы, чувствуя, как ветер из раскрытых дверей треплет выбившиеся из прически пряди. Лошадь тихо фыркнула, тыкаясь мне в плечо.

— Ничего, — прошептала я. — Это только начало! Все еще впереди! И быть может завтра он меня все-таки поцелует! Да, Счастливица?

Лошадь не понимала, о чем это я. Она просто хотела заслуженное яблоко. Но мне хотелось верить, что она тоже так считает.

Я коснулась пальцами губ. Они все еще горели. И улыбнулась так тихо, что, наверное, этого не заметил бы никто. Кроме меня.

Ничего.

В следующий раз.

Вечер тянулся удивительно медленно, словно время застряло в густом сиропе.

Я поймала себя на том, что уже третий раз перечитываю одну и ту же страницу романа о приключениях мореплавателей. Буквы плясали перед глазами, сливаясь в серую кашу, а смысл ускользал, не успев закрепиться в сознании.

Перед внутренним взором снова и снова всплывал урок верховой езды. Пыль, взлетающая из-под копыт. Тепло его руки на моей талии. И его голос, низкий, вибрирующий где-то в груди: «Я не отрывал глаз».

От этого воспоминания внутри всё сжималось в тугой, горячий узел. Глупое сердце начинало колотиться так, что отдавалось в висках.

Я резко захлопнула книгу. Переплет глухо стукнул о деревянную столешницу.

Нет. Так невозможно. Я превращаюсь в истеричную девочку, которая ждет принца.

Я подошла к окну. Сад уже утонул в густых синих сумерках. На дорожках зажглись фонари, их свет был тусклым, желтоватым, пробивающимся сквозь листву старых лип. Ветер лениво качал ветки, создавая причудливые тени на газоне, а где-то совсем далеко, в глубине парка, перекликались ночные птицы — тревожно и протяжно.

Сегодня всё было другим.

Сегодня я ждала его.

Я улыбнулась собственным мыслям и тут же смущенно покачала головой, чувствуя, как предательски горят щеки. Как быстро человек привыкает к теплу... Еще неделю назад я молилась только об одном — чтобы этот мужчина никогда не переступил порог моей спальни, чтобы он оставил меня в покое, в моем холодном одиночестве.

Теперь каждый шорох в коридоре заставлял меня вскидывать голову, надеясь увидеть темный силуэт в дверном проеме.

Дверь тихо скрипнула. Вошла Нора с подносом.

— Может быть, еще варенья, госпожа? Вишневого? В этом году оно получилось особенно вкусным!

— Нет, спасибо, Нора, — тепло улыбнулась я.

Горничная поставила чашку на столик и задержалась, изучая мое лицо. Ее взгляд был мягким, понимающим.

— Вы сегодня какая-то... другая.

Она улыбнулась, и в этой улыбке не было подобострастия. Только искренняя радость.

— Счастливая.

Я почувствовала, как жар приливает к лицу.

— Не говори глупостей, Нора. Просто день был насыщенным, — неловко оправдывалась я, понимая, как фальшиво и нервно это звучит.

— Простите, ваша светлость, — прошептала она.

Но улыбаться она не перестала. Подмигнув мне, словно мы были соучастницами какой-то тайны, она бесшумно вышла, закрыв за собой дверь.

Я осталась одна.

Часы на каминной полке медленно, размеренно отбивали время. Механизм работал безупречно, равнодушно отмеряя секунды моей жизни.

Девять.

Потом половина десятого. Стрелка дрогнула и замерла.

Потом десять. Гулкий бой колокола разошелся по дому, эхом отдаваясь в пустых коридорах.

Он никогда не приходил настолько поздно. Обычно он появлялся вскоре после ужина, иногда просто чтобы проверить, все ли в порядке, иногда чтобы спросить о моих впечатлениях от дня.

Я попыталась убедить себя, что это из-за бумаг. Управляющие могли задержать его с отчетами. Потом придумала, что его вызвали в столицу по срочному делу. Потом — что он просто устал и решил отдохнуть в библиотеке.

Все причины звучали логично. Разумно. Взросло.

И ни одна не успокаивала. Внутри росло липкое, холодное беспокойство.

Я долго сидела в кресле, вглядываясь в догорающие угли. Что-то внутри требовало встать и прямо сейчас идти к нему. Но гордость, словно кость, встала поперек горла.

Нет. Я лучше подожду. К тому же, завтра у нас снова урок. И, думаю, что никакой слуга с письмом не помешает закончить то, что началось сейчас.

Я улыбнулась и легла на кровать, уставившись в потолок, расписанный бледными розами. Потом снова поднялась, не выдержав тишины, подошла к двери. Приложила ладонь к холодному дереву. Прислушалась.

Тишина. Дом спал. Лишь где-то далеко мерно тикали часы, словно отсчитывая время до чего-то неизбежного.

— Глупости... — прошептала я себе в темноту. — Он просто уснул. Такое тоже бывает. Или занят.

Я снова легла, натянув одеяло до подбородка. Не заметила, как тяжесть век стала непреодолимой, и сон накрыл меня черной волной.

Проснулась я резко. От ощущения пустоты внутри.

В комнате было темно. Камин почти догорел, оставив лишь тлеющий пепел, который слабо светился в темноте, как глаза зверя. За окнами стояла глубокая, абсолютная ночь. Луна скрылась за тучами.

Я сразу посмотрела на дверь. Может, он приходил, пока я спала? И не стал будить меня? Или так и не пришел?

Странная, звенящая пустота медленно расползалась внутри, заполняя собой все пространство между ребрами.

Нет... Что-то случилось. Обязательно случилось. Иначе он пришел бы. Хотя бы пожелать спокойной ночи. Хотя бы поцеловать мне руку, как делал это последние дни. Этот ритуал стал для меня важнее самих слов.

Я быстро поднялась. Сердце билось часто и неровно. Дрожащими от волнения руками я накинула тонкий шелковый халат поверх ночной сорочки. Ткань холодила кожу, вызывая дрожь. Распустила волосы. Они мягко, тяжело рассыпались по плечам, касаясь спины.

Я даже не стала зажигать свечу. Лунного света, пробивающегося сквозь разрыв в облаках, хватало, чтобы различить контуры мебели.

Босые ступни почти бесшумно касались холодного пола. Паркет был ледяным, но я этого не чувствовала. Адреналин заглушал все ощущения, кроме одного — страха.

Дом спал. Лишь где-то неподалеку мерно тикали часы.

Я шла по коридору, ориентируясь на память. Поворот налево. Арка с львами. Длинная галерея с портретами, чьи лица в полумраке казались искаженными гримасами.

Я уже почти дошла до его кабинета, когда услышала голоса.

Приглушенные. Донесшиеся сквозь тяжелую дубовую прикрытую дверь.

Женский. Мягкий, бархатистый.

И... его. Низкий, напряженный.

Я остановилась. Сначала просто не поверила своим ушам. В такой час? Кто мог приехать? Может быть, какая-нибудь дальняя родственница? Или экономка обсуждает хозяйство?

И тут раздался женский смех.

Я замерла на месте. Этот смех я узнала бы из тысячи.

По спине пробежал холод, пронзивший меня насквозь, словно ледяная игла.

Нет... Не может быть.

Я сделала еще один осторожный шаг. Дверь кабинета была прикрыта неплотно. Тонкая полоска желтого света ложилась на темный ковер коридора, разрезая мрак.

Я сама не поняла, как оказалась рядом. Ноги двигались сами собой, ведомые каким-то мрачным любопытством, которое сильнее страха.

Я заглянула внутрь.

У меня словно перестало биться сердце. Воздух застрял в горле, отказываясь выходить наружу.

Миранда.

Она стояла совсем рядом с Олвиндом. В голубом платье. С тонкой нитью жемчуга на шее, обернутой в несколько раз. Волосы уложены в сложную прическу с локонами у лица.

Именно в тот момент мне вдруг стало нечем дышать. Легкие сжались, отказываясь работать. Я зажала рот рукой, глотая крик.

Сестра стояла совсем рядом с Олвиндом. В голубом платье. С тонкой нитью жемчуга на шее, обернутой в несколько раз. Волосы уложены в сложную прическу с локонами у лица.

Именно в тот момент мне вдруг стало нечем дышать. Легкие сжались, отказываясь работать. Я зажала рот рукой, глотая крик.

Голубое. Жемчуг. Локоны.

И тут до меня дошло.

Сегодня утром... Я сама просила Нору сделать мне такую прическу. Я выбрала это платье, потому что герцог отметил, что мне бы подошел голубой. Он сказал, что жемчуг удивительно подходит к моим волосам.

Я хотела понравиться ему. Так сильно хотела стать для него красивой.

А теперь я видела, что все эти комплименты, все это внимание... были адресованы не мне.

Герцог держал сестру за плечи. Осторожно. Так бережно, словно боялся причинить ей боль, словно она была хрупкой статуэткой, а не женщиной, которая остригла мне волосы и смеялась над моим позором.

— Почему? — тихо спросил он. В его голосе звучала боль. Настоящая, живая боль. — Почему ты вышла за Эмери?

Миранда всхлипнула. Звук был тихим, жалобным.

— Потому что я дура... — Она закрыла лицо ладонями, и я увидела, как дрожат ее пальцы. — Я подумала... Я подумала, что ты никогда не женишься на дочери торговца. Что тебе нужна девушка из древнего рода, с титулом, с кровью. Я решила... что Эмери станет хорошей партией. Что так будет правильнее…

Олвинд смотрел на нее так, что мне захотелось закрыть глаза, исчезнуть, раствориться в тени коридора. Его лицо было искажено мукой.

— Значит... ты не любила его?

Она покачала головой. Совсем как маленькая девочка, которую поймали на лжи.

— Никогда. Ни секунды, — прошептала она. И лицо герцога словно просияло.

Повисла тишина. Тяжелая, давящая.

Потом сестра едва слышно прошептала, и эти слова ударили меня сильнее, чем пощечина отца:

— Я всегда любила только тебя, Олвинд. Только тебя…

Я перестала слышать.

Они продолжали говорить.

Их губы двигались.

Но до меня больше не доходило ни одного слова.

Что-то оборвалось внутри. Без боли. Без крика. Просто... словно перестало существовать. Мир потерял краски, стал серым и плоским.

Я вцепилась пальцами в дверной косяк, ногти впились в дерево, чтобы не упасть, чтобы не издать звука.

Герцог медленно провел ладонью по ее волосам, и я увидела те самые жемчужинки, которые поблескивали в свете камина.

— Почему ты не сказала? — его голос дрогнул. — Почему ты тогда согласилась!

Миранда горько усмехнулась, опуская руки. Ее глаза были красными, полными слез, но в них светилась надежда.

— Почему не сказал ты?

Он опустил голову. Плечи поникли. Она непонимающе посмотрела на него, моргая длинными ресницами.

— После свадьбы Ирьяны и Эмери я собирался просить твоей руки.

У меня зазвенело в ушах. Звон был оглушительным, заглушающим мысли. «Нет… Нет…» — умирала я от боли.

— Я уже приготовил помолвочное кольцо. Кольцо с сапфиром и жемчугом. Твой любимый камень.

Каждое слово било точно в сердце, выбивая из меня воздух.

Значит… Он приехал тогда, в собор… За ней. За моей сестрой…

И когда он понял, что она согласилась стать женой Эмери, он решил забрать меня. Как второсортный товар. Как… месть за измену?

Я лишь случайно оказалась рядом. Случайно. Запасной вариант. Вторая. Опять.

Всегда вторая. Сначала Эмери предпочел Миранду. Теперь Олвинд предпочел Миранду. А я... Я была просто декорацией. Фоном. Временной заменой… Так, словно кто-то хотел купить пирожные, а их не оказалось, и пришлось довольствоваться пирожками. Боги, как обидно…

— Ты мог бы отказаться у алтаря... — всхлипнула Миранда, делая шаг к нему. — Я… я ждала… Я ждала, что ты откажешься… Я нарочно молчала…

— Я был зол на тебя, Миранда, — послышался голос герцога.

— И именно поэтому ты решил жениться назло мне на моей сестричке-истеричке! — дрожащим голосом произнесла Миранда.

— Я посчитал, что так будет правильно, — произнес Олвинд. — К тому же твоя сестра оказалась не такой, как ты мне ее описывала.

— Скажи… скажи, что ты жалеешь о том, что женился на ней… Скажи мне… Скажи, что ты ведь не злишься? — с надеждой прошептала она. — Ты посмотри… Я приехала ночью, одна… Потому что… больше так не могу… Я не хочу быть женой Эмери. Я… я хочу быть твоей женой… Слышишь… Я знаю, что мне нет прощения. Что я допустила ошибку. Но хотя бы так… Я устала от писем… Я просто хотела увидеть тебя… А теперь я боюсь, что сделает мой муж, узнав, что я исчезла посреди ночи.

— Мира, прошу тебя, успокойся, — в голосе герцога звучала мягкость.

Она закрыла лицо руками, но я видела, как сквозь пальцы пробивается улыбка. Облегчение. Триумф.

— Я так ошиблась... Олвинд... Я думала, что поступаю правильно. А теперь... я не могу смотреть на мужа. Мне противно. Он целует, а меня тошнит… Я не могу выносить его прикосновения… Я не смогла больше оставаться рядом с ним. Я знала... стоит тебе увидеть меня... и ты поймешь…

— Ты хочешь, чтобы я развелся с ней? — спросил герцог.

— Нет, нет… — шептала Миранда. — Не надо… Пусть сестричка-истеричка побудет счастливой. Я же…

Ее руки скользили по его груди.

— Я же всегда смогу сказать мужу, что навещала сестру… Что мы с ней помирились…

Я больше не слышала. Слова превратились в бессмысленный гул.

Перед глазами все плыло. Голубое платье. Жемчуг. Его взгляд, полный нежности…

«Вам идет этот цвет», — говорил он мне, глядя на Миранду в своих мыслях.

«Жемчуг удивительно подходит к вашим волосам», — говорил он мне, представляя, как украшает шею другой женщины.

Он просто... лепил из меня ее. Использовал мое тело, мое имя, мой позор, чтобы сделать ее копию.

Я почувствовала, как по щекам текут слезы. Горячие, обжигающие. Даже не заметила, когда они появились. Они текли тихо, беззвучно, оставляя на коже мокрый след.

Вот почему он так и не лег со мной в постель. Вот почему у нас не было ни поцелуя, ни брачной ночи… А я, дура, думала, что дело в волосах. Думала, что дело в чувствах… Думала, что ему важна любовь…

Миранда сделала шаг вперед. Олвинд не отступил. Он принял ее объятие.

Я увидела, как она подняла лицо к нему. Как ее губы приблизились к его губам.

Больше я смотреть не смогла.

Зажав ладонью рот, чтобы не вскрикнуть, чтобы не выдать своего присутствия этим ужасным, животным звуком боли, я бесшумно попятилась назад. Тени коридора поглотили меня.

Уже в темноте я повернулась. И почти побежала по темному коридору, не разбирая дороги, спотыкаясь о собственные ноги, цепляясь халатом за углы стен.

Только бы добраться до своей комнаты. Только бы закрыть дверь. Только бы... не рассыпаться прямо здесь, на этом холодном паркете, превратившись в прах вместе с последней надеждой на то, что я кому-то нужна.

Я не помнила, как добралась до своей комнаты.

Коридоры расплывались перед глазами, превращаясь в длинный, дышащий туннель. Портреты предков Арунделов на стенах казались размытыми пятнами, их нарисованные глаза сливались в одну равнодушную, осуждающую массу. Я хваталась за холодную штукатурку, чтобы не упасть, оставляя на обоях влажные следы от потных ладоней. Один раз плечо глухо стукнулось о косяк, но тело отказывалось чувствовать боль.

Боль была где-то очень далеко. А здесь, внутри грудной клетки, только гулко отдавались чужие слова.

«Я приготовил кольцо. Кольцо с сапфиром и жемчугом».

Я замерла посреди спальни, судорожно вцепившись в спинку стула.

Нет.

Не может быть.

Я просто устала. Я ослышалась. Дому семьсот лет, эхо в коридорах играет злые шутки, искажая голоса. Наверное, он сказал что-то еще. Что-то, что все объяснит. Что он злился на нее. Что это было давно. Что он передумал.

Я прислонилась спиной к тяжелой дубовой двери и медленно сползла по ней вниз, пока колени не ударились о мягкий ворс ковра. Только сейчас я поняла, что все это время не дышала.

Воздух ворвался в легкие рывком, пахнущим пылью и моим собственным, кислым от страха потом.

— Нет... — звук получился сухим, чужим, болезненно сдавленным. — Нет...

Перед глазами встали солнечные блики. Запах сена и теплой кожи Счастливицы. Его ладонь на моей талии. Горячая, тяжелая, надежная.

Я не отрывала глаз.

Я судорожно провела ладонями по лицу, размазывая горячие, обжигающие дорожки слез.

Он смотрел. Он кормил меня с ложки, когда кожа на руках вздулась от ядовитого плюща. Он держал меня, когда я падала с седла. Он приходил вечером, чтобы поцеловать мою руку, и его губы были прохладными и сухими.

Внутри что-то тихо, методично перебирало факты, словно купец, проверяющий фальшивые векселя.

Он просто хороший человек.

Вежливый. Благородный. Терпеливый.

Но не любящий.

Холод поднимался от пола, проникая сквозь тонкий шелк ночного халата, который я набросила поверх платья. Но мысленно я все еще была в голубом. В том самом, с серебряной вышивкой.

Я медленно подняла руку к волосам. Пальцы нащупали гладкую, прохладную жемчужную шпильку.

Вытащила. Бросила на туалетный столик. Сухой, костяной стук.

Вторую. Третью.

Белые бусины покатились по полированному дереву, тихо звякая друг о друга. Звук был отчетливым, издевательским.

«Вам удивительно идет жемчуг».

Я смотрела на свои дрожащие пальцы.

Он не видел меня.

Никогда не видел.

В его кабинете, в конюшне, в спальне — он смотрел сквозь меня. На мои волосы, на мою шею, которую он украшал.

Голубой цвет. Не потому, что он подчеркивал бледность моей кожи. А потому, что Миранда стояла на свадьбе в голубом платье.

Жемчуг. Не потому, что это было модно. А потому, что сестра обожала жемчуг.

Я тихо рассмеялась. Звук сорвался с губ, хриплый и надломленный.

— Какая же я дура...

Смех перешел во всхлип, разорвавший грудь. Я обхватила себя руками, пытаясь удержать рассыпающийся на куски мир. Мне вдруг стало холодно. Очень холодно, хотя в комнате горел камин, а угли еще час назад бросали на стены теплые оранжевые отсветы.

В памяти всплыл зал. Эмери, разжимающий пальцы. Моя ладонь, повисшая в пустоте.

Тогда мне казалось, что я упала на самое дно. Что больнее быть уже не может.

Я ошиблась.

Эмери хотя бы был честен в своей жестокости. Он просто взял и оттолкнул. Он не тратил время на то, чтобы выстроить вокруг меня клетку из нежности. Он не учил меня доверять его рукам. Он не заставлял меня верить, что я — целая. Он просто честно выбрал другую прямо у алтаря. И тут же сказал об этом. Да, больно. Да, ужасно. Но хотя бы честно.

А Олвинд...

Я закрыла лицо руками, чувствуя, как ногти впиваются в кожу щек.

Неужели и второй раз?

Вторая. Опять.

Запасная.

Это слово встало в горле комом, не давая сглотнуть. Вот кем я была. Ненужной невестой. Обманутой женой. Тенью, которую можно потрогать, пока настоящая женщина носит чужое кольцо в доме графа Эмери. Он не просто женился на мне. Он взял меня, стер до основания и попытался написать поверх моего имени чужое.

Он взял меня и попытался вылепить ее.

Я заставила себя подняться. Ноги ватные, но я дошла до высокого зеркала в позолоченной раме.

Из полумрака на меня смотрела чужая женщина. С распущенными волосами, в которых еще блестели остатки жемчуга. С красными, опухшими глазами.

Это была не Ирьяна. Это была бледная, неудачная копия Миранды.

Я подняла руку и рывком выдернула последнюю шпильку. Волосы упали на плечи, но я не почувствовала облегчения. Я коснулась ткани на рукаве. Гладкий, дорогой шелк.

Отвращение накатило волной, перехватив дыхание. Мне хотелось содрать это платье. Разорвать его на лоскуты. Сжечь в камине до пепла. Смыть с себя этот голубой цвет, этот жемчуг, это доверие, которое он так старательно во мне взращивал. Все, что еще несколько часов назад делало меня счастливой, теперь казалось чужой кожей, которую нужно содрать.

Я опустилась на край кровати, подогнув ноги.

Слезы наконец прорвались. Тихие. Беззвучные. Они просто текли, одна за другой, падая на сложенные на коленях руки. Они не жгли. Они были ледяными.

Наверное, именно так и разбивается сердце. Не с громким треском. Не с криком. А почти беззвучно, оставляя внутри звенящую, пустую пещеру.

За дверью послышались шаги.

Я вздрогнула всем телом.

Они были мне уже знакомы. Ровные. Уверенные. Тяжелый, размеренный шаг человека, который привык, что ему подчиняется сам воздух в этом доме.

Его шаги.

Еще утром, услышав их, я бы бросилась к двери. Я бы открыла, забыла про гордость, про страх, просто уткнулась бы в его камзол и вдохнула этот запах холодного воздуха и хвои.

Теперь я вжалась в спинку кровати, подтянув колени к груди.

Шаги остановились прямо за дверью.

Я слышала, как он дышит. Спокойно. Уверенно. Он пришел к своей жене. К своей удобной, послушной замене, которая должна сидеть в красивой комнате и носить красивые платья.

Я закрыла глаза, чувствуя, как по коже бегут мурашки — не от желания, а от первобытного, липкого ужаса.

Я не хотела, чтобы он входил.

Я молилась всем богам, чтобы он никогда, слышите, никогда больше не произнес моего имени.

Он вошел почти бесшумно.

Как всегда.

Только воздух в комнате стал плотнее, тяжелее, впитав его запах — мороз, хвою и ту самую терпкую горечь, от которой у меня еще утром предательски сладко ныло под ребрами.

Я сидела у окна, не оборачиваясь. Слезы давно высохли, оставив на щеках неприятное, стягивающее чувство, словно кожа стала на размер меньше. Теперь внутри не было ни боли, ни обиды. Только звенящая, ватная пустота.

Я услышала, как за его спиной замок мягко скользнул в паз.

Несколько секунд стояла тишина.

— Вы еще не спите? — тихо спросил герцог.

Я не ответила.

Послышались шаги. Ровные, уверенные, но сейчас в них мне чудилась осторожность. Он подошел совсем близко. Настолько, что край его камзола коснулся спинки моего кресла.

Еще утром от этого запаха сердце начинало биться быстрее.

Теперь оно сжалось в тугой, холодный комок.

— Ирьяна...

Его ладонь — горячая, шершавая, с коротко остриженными ногтями — осторожно накрыла мою.

Как всегда.

Он хотел поднести ее к губам.

Я резко выдернула пальцы.

Олвинд замер.

Наверное, впервые за все время нашего знакомства. Я увидела в отражении темного стекла, как напряглась линия его челюсти. Как тяжело, с видимым усилием, он сглотнул.

— Что случилось? — В его голосе прорезалась та самая сталь, которой он привык командовать. Но сейчас она дрожала.

Я медленно подняла на него глаза.

Наверное, они были красными. Наверное, опухшими. Мне было все равно.

— Я все слышала.

Он побледнел.

Не сразу. Кровь уходила с его лица медленно, оставляя кожу серой, восковой. Его глаза — темные, бездонные, с вертикальным зрачком, который на секунду, всего на долю мгновения, сузился в хищную щель — смотрели на меня так, словно я только что приставила кинжал к его горлу.

Он ничего не спросил.

Ему не нужно было спрашивать.

Он понял.

— Ирьяна...

— Нет.

Я покачала головой.

— Не надо. Я больше не хочу ничего выдумывать за вас.

Он молчал. Я видела, как дернулась жилка на его виске. Как его пальцы сжались в кулаки, пряча ногти в ладони, чтобы не схватить меня, не заставить слушать.

А я вдруг улыбнулась.

Так странно. Так горько.

— Помните... вы сказали, что мне идет голубой цвет?

Он смотрел на меня, не отрывая глаз. В этом взгляде было столько всего, что мне стало физически тошно. Там была ярость. Отчаяние. И какая-то пугающая, почти звериная одержимость. Он не моргал. Казалось, если он отведет глаза, то рассыплется в прах.

— Я тогда была такой счастливой... Мне казалось... вы действительно смотрите на меня.

Я нервно рассмеялась. Звук получился хриплым, чужим.

— Какая же я была глупая...

Я медленно поднялась. Ноги казались ватными. Подошла к зеркалу. Дрожащими пальцами коснулась жемчужной шпильки.

Медленно вытащила ее из волос. Положила на дерево.

Потом вторую.

Третью.

Жемчуг глухо, неприятно застучал по полированной поверхности, словно мелкие кости.

— Вы сказали, что жемчуг мне удивительно идет. Я ведь потом полчаса любовалась собой. Мне так хотелось... Понравиться вам.

Голос сорвался. А потом что-то сдавило горло. Я попыталась проглотить это “что-то”, чтобы продолжить. Но удалось лишь выиграть пару секунд.

— А все оказалось так просто… Так банально… И так больно….

Я подняла на него взгляд.

— Вы просто пытались сделать меня похожей на сестру.

— Нет.

Он произнес это сразу. Твердо.

— Нет, Ирьяна.

— Правда?

Я усмехнулась, чувствуя, как по щеке снова предательски скользнула горячая капля.

— Тогда зачем голубое? Зачем жемчуг? Зачем волосы? Зачем вы каждый день смотрели на меня так внимательно?

Я чувствовала, как внутри что-то ломается. Окончательно. Осыпается пеплом.

— А знаете... За что я была благодарна вам больше всего?

Он молчал. Его грудь тяжело вздымалась.

— За то, что вы не торопили меня. Я думала... Вы хотите, чтобы между нами сначала появилась любовь. Я думала... Есть на свете мужчины, которые способны ждать. Которые не считают жену вещью. Которые не приходят в спальню только потому, что получили на это право пару часов назад у алтаря.

Я задыхалась словами.

— Я благодарила вас. Каждым вздохом. Каждым днем. Потому что была уверена... Вы хотите, чтобы однажды я сама захотела, чтобы вы меня поцеловали. Чтобы это было не принуждение… Не долг… А… А любовь…

По моим щекам снова покатились слезы. Злые, обжигающие.

— А теперь понимаю... Вы просто не могли заставить себя прикоснуться ко мне. Потому что любили другую.

— Это неправда.

Он сделал шаг ко мне. Пространство между нами сжалось до предела. От него пахло грозой и озоном.

Я отступила.

— Не подходите! — едва ли не закричала я.

— Вы неправильно поняли разговор, Ирьяна…

— Нет. Я наконец поняла его правильно, — прошептала я, чувствуя, как у меня стучат зубы. — И эти таинственные письма… Которые вы прятали… Которые прятал дворецкий… Это были ее письма, не так ли?

Он закрыл глаза. На одно короткое мгновение.

Я видела, как по его шее, от самого ворота рубашки до виска, проступает темная, пульсирующая вена. Мужчина, привыкший держать на поводу стихии, впервые столкнулся с тем, что теряет контроль над собственной жизнью.

— Да...

Он говорил медленно. Каждое слово давалось ему тяжело, словно он выдирал их из собственной плоти.

— Послушай… Просто послушай меня… Вначале… Это действительно было так. Именно поэтому я давал вам путь к отступлению… Я считал низким воспользоваться правом на тебя… Но со своей стороны я понимал, как сильно виноват… Поэтому старался сделать так, чтобы ты ни в чем не нуждалась… Понимаешь? Окружить заботой… Теплом… Залечить твои раны…

У меня перехватило дыхание. Воздух в легких превратился в лед.

— Да! Но ты нанес новую! И она куда страшнее, чем те раны, что были тогда!

Дальше я уже ничего не слышала.

Он продолжал говорить. Я видела, как шевелятся его губы, как напрягаются скулы, как он смотрит на меня — взглядом, от которого у других женщин подкашивались ноги. Но слова перестали иметь значение.

«Вначале».

Одно-единственное слово перечеркнуло все.

Значит... Я была права. Все это время.

Я отвернулась.

— Не надо, — прошептала я.

— Позвольте объяснить...

— Что именно? Что сначала вы любили мою сестру? Что приготовили ей кольцо? Что приехали за ней? Что выбрали меня только потому, что опоздали? Хватит! С меня достаточно боли! Я… Я просто не знаю, как теперь с ней жить!

Он вздрогнул. Всем телом. Его рука дернулась, но он тут же прижал ее к груди, словно пытаясь удержать собственное сердце.

— Все совсем не так...

— Именно так. Так!!!

Я подошла к зеркалу. Посмотрела на свое отражение. На женщину, которая совсем недавно была счастлива.

И вдруг мне стало противно. До тошноты. До дрожи в коленях.

Я одним движением смела все со столика.

Белые жемчужины покатились по полу. Одна за другой. Тихо. Почти неслышно. Они катились, как мелкие градины, ударяясь о ножки мебели, застывая в тенях.

— Я ненавижу голубой цвет.

Еще одна жемчужина ударилась о паркет.

— Ненавижу жемчуг.

Я подняла глаза на Олвинда.

— И больше всего... Я ненавижу себя. За то, что так отчаянно старалась понравиться человеку... Который все это время видел во мне другую женщину, которую любил! Я не хочу быть ничьей копией! Я хочу быть счастливой! Я не хочу быть заменой! Временной женой!

Я судорожно вздохнула.

— Если бы вы знали… сколько боли вы мне причинили…

В комнате стало тихо.

Так тихо, что было слышно, как где-то за окном ветер треплет листву старого вяза. Как тяжело, с хрипом, дышит мужчина, стоящий у меня за спиной.

Я вытерла слезы тыльной стороной ладони. И неожиданно почувствовала странное, кристальное спокойствие.

Все закончилось.

Не сегодня. Несколько минут назад. Там. За дверью его кабинета.

Я больше не хотела ничего выяснять. Не хотела бороться. Не хотела быть второй. Не хотела каждый день гадать... Когда он смотрит на меня... Он видит меня? Или продолжает искать в моем лице черты моей сестры?

Нет. Так жить нельзя.

— Послушай, — прошептал герцог, коснувшись моего плеча.

— Уберите руку! — зарычала я, отшатнувшись всем телом. — Не смейте прикасаться ко мне после того, как обнимали ее! Я… я вам не позволю… Вы правы… Во мне есть гордость. Вот она.

— Давай ты попытаешься пережить эту ночь, — вздохнул герцог. — Попытаешься уснуть… Завтра мы поговорим… Я приду сюда утром. Я буду рядом…

— А я не хочу, чтобы ты был рядом! Я больше ничего не хочу! Я хочу развод! Немедленно! — произнесла я.

— Нет. Развода не будет, — сейчас в голосе Олвинда слышалась сталь. — Ни при каких обстоятельствах. Ты была, будешь и останешься моей женой.

— Не женой! — дерзко произнесла я. — Ширмой! Уходите. Я больше не хочу с вами разговаривать!

— Хорошо. Поговорим утром, — выдохнул герцог, а я увидела в его сжатой челюсти все его напряжение.

Я медленно опустилась на край кровати и ждала, пока он выйдет.

Я не смотрела на него. Я знала, что он стоит, смотрит на рассыпанный жемчуг, на мои голые плечи, на мою спину. И знала, что он уйдет. Потому что ему нечего было сказать.

И только когда за ним закрылась дверь, прошептала в пустую комнату:

— Если развода не будет…

На мгновенье я представила. Жена, которая все знает, но молчит. Жена, которая все знает, но все равно надеется на что-то… Это было так унизительно. Потратить жизнь на вечное ожидание чуда, которое не случится.

Что же делать… Я не хочу в этом участвовать… Не хочу!

Я хочу забыть всех этих людей. Как страшный сон. Я не хочу видеть их лица, не хочу слышать их голоса. Я хочу выйти из этой жестокой игры. Я не хочу жить в вечном унижении.

И тут пришла мысль.

Значит, обманутая жена, герцогиня Арундел, умрет этой ночью.

А утром никто уже не найдет Ирьяну Бельвиль.

Мысль о смерти показалась мне неожиданно тёплой.

Не о моей смерти — нет. Где-то в самой глубине, под рёбрами, где ещё вчера билось что-то живое и доверчивое, я всё так же цеплялась за воздух, за свет, за запах хлеба, шелест бумаг. Тело не хотело умирать. Тело хотело есть, спать, чувствовать солнце на коже.

Но мысль о трагической и внезапной смерти герцогини Арундел после ссоры с мужем…

Она показалась мне единственным местом, где еще оставалась свобода.

Слёзы мгновенно просохли. Я чувствовала, как эмоции медленно отступают, а голова начинает работать.

Они приготовили мне роль на всю жизнь. Роль молчаливой ширмы. Я не знаю, разведётся ли Миранда, или предпочтёт под покровом ночи наставлять мужу рога. Но так или иначе я буду просто ширмой для их отношений. До самой смерти. Без права на любовь. Без надежды на счастье. Без шанса на взаимность. И без развода.

И я никуда не денусь. Никто не спросил меня, хочу ли я этого? Да если бы я знала, я бы отказала бы герцогу! Ещё тогда, когда он несколько раз спрашивал, хочу ли я стать его женой?

Он ведь знал, какая роль мне уготована. Знал о моей гордости, которая не позволит её играть. Поэтому он спрашивал несколько раз, словно пытаясь успокоить свою совесть.

Видимо, Миранда узнала о том, что герцог посватался ко мне раньше, чем сказала мать. Кто-то из слуг донёс ей. И именно поэтому она остригла меня. Это была ревность. Не к Элерсу. К Олвинду.

Я чувствовала, как осколки моего прежнего мира собираются в новую картину.

Я медленно подняла голову.

Слёзы просохли. Внутри осталась только сухая, звенящая ясность. Такая бывает утром, когда первый раз за долгое время выглянет солнце и покажет тебе, сколько пыли на самом деле лежит на полках.

Умереть.

Исчезнуть.

Начать всё заново.

Я вспомнила господина в тёмно-вишнёвом жилете.

Это было года за три до свадьбы с Эмери. Отец привёл его в гостиную — толстого, румяного, с мокрыми от смеха глазами. Господин ел марципановые пирожные и смеялся так, что дрожали хрустальные подвески на люстре. Мама потом ругала горничных за то, что они плохо протёрли люстру, но это уже другая история.

— Видишь его? — спросил отец, чуть наклонившись ко мне. От него пахло дорогим табаком и чем-то кислым — наверное, он уже успел выпить.

Я кивнула. Мне было двенадцать, и я уже умела молчать, когда взрослые говорили то, что нельзя повторять.

— Это мертвец.

Я тогда побледнела. Мама велела принести нюхательную соль, и весь вечер я украдкой смотрела на господина и представляла, как он ночью выбирается из могилы. Как стряхивает с плеч землю. Как приходит на бал, чтобы есть пирожные среди живых.

Но правда оказалась проще и куда скучнее.

Его звали мистер Эдмунд Крофт. Первое дело мистера Крофта прогорело так громко, что об этом писали в газетах. Кредиторы стояли у дверей, поставщики угрожали судом, а долги росли быстрее, чем он успевал дышать. Он не мог сделать ни шага, чтобы за ним не потянулись чужие руки с расписками.

И тогда мистер Крофт умер.

Очень убедительно.

С каретой, разбившейся у моста. С плащом, найденным в реке. С бедной вдовой, которая рыдала так, что даже кредиторы отвернулись — не из жалости, а из приличия.

А через три года в столице появился мистер Эдвард Линден. Успешный торговец тканями. Один из главных папиных партнеров. Он сбрил усы и бороду, немного изменил внешность, отрастил пузо. И мало кто знал, что когда-то этого человека разыскивала вся столица.

— Запомни, Ирьяна, — сказал тогда отец, когда я осмелилась спросить, не страшно ли это. — Иногда человек выживает только потому, что вовремя хоронит прежнего себя.

Тогда мне показалось, что это ужасно. Грязно. Неправильно. Я всё время думала, а как вдова? Сказал он ей об этом или бедная женщина до сих пор оплакивает мужа? Предупредил он ее или нет?

Но я не знала ответ на этот вопрос. Я никогда не разговаривала об этом. А отец ловко шантажировал Линдена правдой, выбивая для себя лучшие условия.

И вот теперь мнимая смерть показалась единственным разумным выходом.

Я поднялась. Колени предательски дрогнули, но я устояла.

Так. Что у меня есть?

Денег — почти нет. Герцог не давал мне денег в руки, всё оплачивали слуги.

Имя — слишком громкое. С ним далеко не уедешь.

Документов — нет.

Украшения — есть.

Ум — есть.

Способность считать — есть. Это я умею лучше, чем что-либо другое на свете.

Опыт управления домом — немного есть. Я же вела отцовские книги, пока он пил.

В столице всегда нужны экономки. В богатых домах ценят женщин, которые умеют считать бельё, проверять счета, следить за закупками и не воровать сахар из кладовой. Хорошая экономка — это половина хозяйства. И платят им приличные деньги.

Я наймусь экономкой. Сначала на месяц. Потом на два. Накоплю. Открою лавку. Маленькую. С кружевом.

Кружево покупают все. Богатые дамы — чтобы украсить новое платье. Бедные — чтобы старое выглядело почти новым. Невесты покупают кружево к фате. Матери — к детским чепцам. Вдовы — к воротникам. Кружево нужно всегда. Кружево — это такая штука, без которой ни одна женщина не чувствует себя одетой.

Я смогу.

Я обязательно смогу.

Главное — красиво исчезнуть.

Так, чтобы никто не искал. Так, чтобы герцогиня Арундел умерла окончательно. Чтобы не было повода тянуть меня обратно в этот дом, в эту жизнь, в эту роль.

Я подошла к шкатулке.

Она стояла на туалетном столике — тяжёлая, ореховая, с латунными уголками. Нора каждый вечер протирала её мягкой тряпочкой, и на крышке не было ни пылинки. Я открыла крышку, и пальцы мои дрожали так, что замок тихонько звякнул.

Внутри, на тёмном бархате, лежали украшения.

Не все были дорогими. Герцог не скупился, но и не заваливал меня золотом. Тонкая брошь с голубым камнем, похожим на кусочек неба. Пара серёг с жемчужинами. Маленькое кольцо с гравировкой. Несколько шпилек. Цепочка.

Я долго смотрела на них.

Потом взяла не всё.

Только то, что могла унести незаметно.

Одну брошь — голубую, ту самую.

Серьги.

Кольцо.

Три шпильки.

Больше нельзя.

Больше — жадность. Меньше — глупость. Я это знала по отцу: он всегда говорил, что вор, который берёт слишком много, оставляет слишком много следов. А вор, который берёт слишком мало, не окупает риск.

Риск. Слово, как росчерк ножа. Риск. Словно лезвие разрезало воздух.

Без него не бывает ничего. Без него не было бы Бельвилей. Не было бы денег. Он есть всегда. Но побеждают те, кто его учитывает и не боится.

Я завернула украшения в носовой платок — тонкий, с вышитой буквой «И», которую когда-то вышила ещё мама, в те годы, когда она ещё притворялась, что любит меня. Сунула в карман. Платок сразу оттянул ткань, и я почувствовала его вес на бедре. Маленький, тяжёлый, как сердце.

Потом повернулась к платьям.

Голубое висело отдельно. На мягких плечиках, обтянутых тканью в цвет. То самое. С серебряной вышивкой по подолу. С глубоким вырезом, из-за которого Нора сегодня утром так хитро подмигнула мне.

Не хотела его касаться. Не хотела больше чувствовать эту ткань на коже. Она пахла им — его кабинетом, его вниманием, моими надеждами.

Так в чем же умрет наша прекрасная, глупая и наивная герцогиня?

Я думаю, что герцогиня Арундел должна умереть именно в этом платье, которое так нравилось герцогу. Это будет символично.

Пусть найдут голубой шёлк. Пусть найдут кровь. На голубом кровь заметят сразу.

Зато я возьму еще одно. Вон то, попроще. И уже в нем я направлюсь в город.

Я сама сняла домашний халат. Ткань скользнула по плечам, и я вдруг почувствовала, как холодный воздух сквозняка зябко скользнул на голой коже. Потом взяла платье.

Это оказалось сложнее, чем я думала.

Без Норы. Без её тёплых, ловких пальцев, которые всегда знали, где потянуть, где подхватить.

Пуговицы на спине не слушались — я вывернула руку, как могла, но пальцы соскальзывали с перламутра. Шнуровка легла неровно, и одна застёжка больно впилась в кожу под лопаткой. Я несколько раз едва не сорвалась, едва не начала рвать ткань прямо на себе, как рвала когда-то отцовские векселя, когда он приходил домой пьяный.

Но нельзя.

Всё должно выглядеть правдоподобно.

Я застегнула платье, как смогла. Криво, но застегнула. Корсет сжал рёбра — привычно, противно.

Потом посмотрелась в зеркало.

Голубой цвет действительно шёл мне.

От этой мысли стало почти смешно. Так смешно, что я даже улыбнулась — криво, одними уголками рта.

— Прощай, герцогиня, — прошептала я своему отражению.

Женщина в зеркале смотрела на меня с распущенными волосами, открытой шеей и глазами, которых я у себя ещё не видела. Спокойными. Пустыми. Мёртвыми, если приглядеться.

Я вышла.

Дом спал.

Огромный, тёмный, чужой. Семисотлетний, как говорила Нора. И он это помнил — каждая балка, каждый камень, каждый портрет на стене.

Коридоры, днём торжественные и залитые светом, ночью стали похожи на нутро какого-то древнего зверя.

Ковры глушили шаги. Портреты смотрели из темноты — я знала, что не стоит на них смотреть, но всё равно косилась.

Чужие предки герцога. Настоящие, не купленные вместе с фамилией, как у нас. Они смотрели на меня с тем спокойным превосходством, с каким смотрят на воришку, которого уже простили, потому что он слишком мелок для наказания.

Я даже не узнала тайну перевернутых портретов. Но сейчас это было ни к чему.

Где-то потрескивали балки. Дом оседал, дышал, жил своей жизнью.

Я шла осторожно, не торопясь. Потому что тот, кто торопится, шумит. А тот, кто шумит, — не дойдёт.

Сердце билось так громко, что я боялась — его услышат за закрытыми дверями. Я прижала ладонь к груди, но это не помогло. Оно и не должно было помочь. Сердце в такие моменты живёт своей жизнью.

У лестницы я остановилась.

Снизу доносился далекий храп ночного лакея. Где-то тикали часы — большие, напольные, те самые, что отсчитывали мою новую жизнь с первого дня. Половина первого.

Я затаила дыхание. Подождала. А потом двинулась дальше, проклиная гулкое эхо своих шагов.

На улице ночь пахла сырой землёй и листьями и далеким дождём, который прошёл где-то за лесом и теперь остывал на камнях.

Я на мгновение подняла лицо к небу.

Звёзды были холодными. Равнодушными. Ни одна не мигнула мне, ни одна не подмигнула, как подмигивают в детских сказках, давая знаки принцессам, что скоро всё наладится.

Хорошо, что хоть кто-то в этом мире умеет быть честным.

До конюшен я дошла почти бегом. Точнее, почти бегом — в тяжёлом платье, с корсетом, который не давал вдохнуть полной грудью, настоящий бег был мне не по силам.

Большие двери были заперты на засов. Тяжёлый, железный, с хитрым замком, который я раньше не рассматривала. Пальцы плохо слушались — они онемели от ночного холода и от страха. Металл был тяжёлым, холодным, упрямым. Я уперлась плечом, стиснула зубы и потянула.

Засов поддался с тихим скрежетом. Звук показался мне оглушительным. Я замерла. Прислушалась.

Никого.

Только лошади тихо переступали в денниках. Только их ровное, глубокое дыхание. Только запах — сладковатый, густой, живой. Сено. Овёс. Тёплая кожа. Дёготь. Запах, который за эти дни стал для меня роднее, чем запах отцовского кабинета.

— Счастливица… — прошептала я.

Она узнала меня сразу.

Высунула морду из денника, тихо фыркнула и коснулась губами моего плеча. Бархатные, тёплые, влажные. Я чуть не заплакала. Чуть-чуть. Совсем чуть-чуть. Но нельзя было. Слёзы — это роскошь, которую я себе больше не позволяла.

— Тише… тише, девочка…

Я провела ладонью по её шее. Шерсть под пальцами была горячей, живой. Она повернула голову, и я почувствовала, как её дыхание обожгло мне запястье.

— Мне нужно, чтобы ты помогла мне ещё один раз. Последний раз.

Седло оказалось тяжелее, чем я думала.

До этого я семь раз видела, как это делают конюхи. Семь раз. И каждый раз думала, что всё просто. Поднять. Положить. Подтянуть. Оказалось — нет. Ремни путались, как живые. Пряжки не хотели застёгиваться, выскальзывая из пальцев. Седло сползало набок, и я ругалась шёпотом, так, как ругался отец, когда у него не сходились цифры в книге.

Я вспотела. Сбила дыхание. Прикусила губу до крови — во рту появился медный привкус. Но всё-таки справилась.

Наверное.

Почти.

Я подтянула подпругу так, как помнила. Проверила — потянула рукой. Держит.

Потом нашла нож.

Он был пристёгнут сбоку, у седельной сумки. Небольшой, в кожаных ножнах, с костяной ручкой. Я видела, как конюх однажды объяснял Олвинду, что такой нужен в дороге — если ремень запутается или придётся быстро срезать повод. Олвинд тогда кивнул и сказал что-то вроде «надеюсь, не пригодится». А конюх усмехнулся в усы: «Ваша светлость, в дороге всегда пригодится».

Я взяла его. Рука дрожала так, что нож едва не выпал.

Потом спрятала в карман. Рядом с платком. Теперь карман оттягивало ещё сильнее — и украшения, и нож. Два моих новых друга.

Взобраться в седло оказалось ещё сложнее.

Без рук Олвинда. Без его спокойного голоса: «Спина. Повод мягче». Без его ладони на моей талии, которая всегда оказывалась там, где нужно, словно он читал мои мысли на шаг вперёд.

Я стиснула зубы.

Нет.

Я справлюсь.

Я справлялась с худшим. Я справлялась с вином на платье. С пощёчинами. С ножницами Миранды. С его зелёными глазами, в которых я читала чужую женщину.

У стены стояла деревянная бочка для воды. Я вылила ее и стала тащить к лошади. Я подтащила ее, едва не уронив, — она была тяжёлая. Я перевернула ее, взобралась на нее, вцепилась в луку седла и каким-то чудом перекинула ногу.

Счастливица переступила. Я едва не вскрикнула — сердце подпрыгнуло куда-то под горло.

— Тише… пожалуйста…

Лошадь замерла. Как будто поняла. Как будто знала, что сейчас не время для её обычных шуток — фыркать в ухо или кусать за палец.

Я выдохнула.

Поводья легли в ладони. Кожа была тёплой, чуть шершавой, привычной.

Странно.

Ещё вчера это было уроком. Сегодня — бегством.

Ещё вчера его голос говорил мне, как держать спину. Сегодня стук моего сердца говорил мне о том, что эту игру нужно прекращать.

Я вывела Счастливицу из конюшни.

Ночь раскрылась перед нами тёмным двором. Гравий хрустел под копытами — каждый звук казался мне слишком громким, слишком привлекающим внимание. Я вздрагивала на каждом шагу, оглядывалась, ждала, что сейчас распахнется окно, что сейчас прозвучит его голос: «Ирьяна. Куда ты?»

Но окна молчали.

Вдали чернели стены дома. Огромные, равнодушные. Там, за одним из них, возможно, не спал Олвинд. Возможно, сидел в своём кабинете. Возможно, думал о Миранде. Возможно, держал в руках то самое письмо, которое смял и не выбросил. Возможно, герцог совсем не думал обо мне.

Я оглянулась.

Окна спальни темнели. Окно кабинета светилось тускло. Значит, он еще не спит.

Ну что ж… Прощайте.

Миранда. Эмери. Отец. Мать. Олвинд.

Все вы.

Я больше не хочу быть частью ваших игр. Я больше не хочу быть фишкой, которую передвигают по доске, когда удобно. Я больше не хочу играть роли, которые вы для меня придумали в своих гнусных спектаклях.

Счастливица тихо пошла вперёд.

Сначала по гравию двора, потом по дороге. Мы медленно приближались к темной линии леса, где деревья стояли плотной стеной, словно ждали меня. Словно знали, что я приду.

Завтра здесь будут искать герцогиню.

Завтра Нора найдёт пустую постель и закричит. Завтра дворецкий будет бледнеть и допрашивать слуг. Завтра герцог — если он вообще заметит — будет смотреть на голубое платье, найденное где-нибудь у обочины, и думать, что умерла та женщина, которую он пытался сделать похожей на другую.

Но меня уже не будет.

Я наклонилась к тёплой шее лошади. Её шерсть пахла сеном и ночью. Я прижалась к ней щекой, и на мгновение — только на одно, короткое, слабое мгновение — мне захотелось плакать. Не от боли. От того, что прощаюсь.

— Вези меня, Счастливица, — прошептала я.

И она ступила под тёмные своды леса.

Ветви сомкнулись над нами, как руки. Лунный свет пробивался сквозь листву редкими, холодными пятнами. Тропа была узкой, корни цеплялись за копыта, но Счастливица шла уверенно — она знала этот лес. Видимо, она часто здесь бывала.

Я не оглядывалась.

Я больше не была герцогиней Арундел.

Я была женщиной, у которой в кармане лежали три шпильки, кольцо, брошь и нож. У которой в голове — умение считать. У которой в груди — вместо сердца — дыра, из которой дул холодный, честный ветер.

И этого было достаточно.

Этого было — впервые за всю мою жизнь — достаточно.

Я не оглянулась сразу. Боялась, что если хоть на мгновение увижу удаляющиеся окна — те самые, за одним из которых он сейчас, возможно, сидит в своем кабинете и сжимает в руке смятое письмо Миранды, — сердце дрогнет, захочется поверить в невозможное, что сейчас меня догонят, что Олвинд скажет, что произошла чудовищная ошибка, что он все понял, что он любит меня, а не ее.

Нет.

Ошибкой была вся моя жизнь. Не этот последний поворот. Не эта ночь. Не то, что я сейчас сделаю.

Только когда дом окончательно скрылся за деревьями, когда последние очертания его стен растворились в густой темноте, я расслабилась.

Сейчас нужно заехать подальше или… не стоит? Лошадке придется возвращаться одной. А вдруг на нее нападут дикие звери?

Я проехала достаточно, а потом осторожно натянула поводья.

— Здесь... — прошептала я.

Счастливица остановилась послушно. Она знала этот лес. Видимо, она часто бывала здесь с Олвиндом, и копыта ее уверенно находили опору среди корней, проросших сквозь тропу.

Ночь была тихой. Настолько тихой, что я слышала собственное дыхание — сбивчивое, неровное — и редкое потрескивание веток где-то далеко в чаще, и как где-то совсем рядом, под самым моим седлом, шуршит сухая листва, потревоженная легким дыханием ветра.

Я медленно сползла с лошади.

Без его рук получилось куда хуже, чем хотелось бы. Нога соскользнула со стремени, и я едва не упала, ухватившись за луку седла.

— Ничего... — прошептала я самой себе, пытаясь нащупать землю. — Теперь все придется делать самой.

Я упала в листву и слегка ушиблась. Немного посидев, я встала и поняла, что сейчас наступает заключительная часть моего представления.

Я провела ладонью по теплой шее Счастливицы. Шерсть под пальцами была гладкой, горячей, живой. Она тихонько фыркнула и потерлась мордой о мое плечо — бархатные, влажные губы, от которых пахло овсом и сеном.

— Прости...

Я чувствовала себя предательницей. Она ведь ни в чем не виновата. Ни она. Ни Нора, которая сегодня утром с такой искренней радостью вплетала мне в волосы жемчужные нити. Ни даже старый дворецкий, который, наверное, сейчас спит в своей комнате и не подозревает, что его госпожа через несколько часов перестанет существовать.

Виновата была только любовь. Вернее, та любовь, которая предназначалась не мне.

Я глубоко вдохнула. Воздух пах прелой листвой, сырой землей и чем-то еще — горьковатым, хвойным, тем самым запахом, который въедался в ткани камзолов Олвинда и который я теперь, наверное, никогда не смогу забыть.

Нет. Сейчас нельзя думать об этом. Нужно думать о будущем. О плане. О том, чтобы все выглядело достоверно.

Я осмотрелась.

Слева — овраг. Темный, глубокий, с чем-то бледным на дне — может быть, водой, может быть, камнями, покрытыми мхом. Справа — густой кустарник, колючий, с ветвями, переплетенными так плотно, что сквозь них не пробивался даже лунный свет. Над головой нависали тяжелые ветви старых деревьев, образуя что-то вроде свода, и в этом своде было что-то почти соборное, почти торжественное.

Хорошее место.

Если здесь найдут кровь, если лошадь вернется одна, если на ветке зацепится кусок голубого шелка — все решат, что герцогиня Арундел мертва. Убита. Погибла в лесу, не доехав до города. Или ее сбросили. Неважно. Важно, что ее больше нет.

Я медленно достала нож из седельной сумки. Костяная ручка, потемневшая от времени и пота конюхов, кожаные ножны, в которых он лежал, пахли дегтем и старой кожей.

Лезвие холодно блеснуло в лунном свете.

Я смотрела на него долго. Очень долго. Рука не поднималась.

— Давай… Ну же…

Это всего лишь боль. Боль, которая подарит свободу.

Та самая боль, которую я чувствовала, когда Миранда остригала мои волосы.

Та самая боль, которую я чувствовала, когда Элерс разжимал пальцы у алтаря.

Та самая боль, которую я чувствовала, когда услышала за дверью его кабинета ее смех — мягкий, бархатистый, тот самый, который я узнала бы из тысячи.

Я зажмурилась. В моей жизни было столько боли, что эта боль — мелочь!

И полоснула по предплечью.

Боль вспыхнула мгновенно. Острая. Жгучая. Как будто кто-то приложил раскаленное железо к коже, и я вскрикнула — коротко, жалко.

— Ах...

Нож выпал из пальцев. Упал в траву. Я не стала его поднимать.

Я судорожно вдохнула. Воздух обжег легкие.

Кровь выступила тонкой красной полосой. Я смотрела на нее почти разочарованно.

Так мало.

Я ожидала... не знаю чего? Наверное, реки. Или хотя бы ручья. Чтобы кровь лилась так, как лились мои слезы сегодня ночью, когда я сидела на краю кровати и смотрела на рассыпанный по полу жемчуг.

Чтобы она хлестала так, как хлестала боль в груди, когда я услышала его голос, произносящий ее имя.

А получилось всего несколько капель. Они медленно стекали по руке, оставляя за собой липкий, горячий след. Одна капля упала на землю. Впиталась в пыль. Исчезла. Словно ее и не было. Словно меня и не было.

Я сжала кулак.

Рана снова открылась. Кровь потекла быстрее.

Вот теперь.

Я коснулась ладонью седла. Кожа была теплой, еще теплой от ее тела. Потом провела по стремени. По кожаным ремням. По боку Счастливицы. Лошадь беспокойно переступила, фыркнула, повернула голову и посмотрела на меня своими большими темными глазами — непонимающими, тревожными.

— Тише... Все хорошо... Еще немного. Еще совсем чуть-чуть.

Я опустила взгляд на голубое платье. Еще сегодня утром я была уверена, что оно принесло мне счастье. Что герцог посмотрит на меня в этом платье и поцелует.

Как быстро счастье превращается в насмешку!

Я взялась за подол. Потянула.

Ткань не поддалась.

Конечно. Такое платье не рвется одним движением. Дорогой шелк, серебряная вышивка, подкладка из тонкого батиста — оно стоило больше, чем некоторые дома в столице. Отец бы сказал: «Хорошая ткань. Не жалко денег». Он всегда знал цену вещам. И никогда — людям.

Пришлось поискать в траве нож и надрезать его ножом. Лезвие вошло в ткань с тихим, неприятным звуком. Я потянула сильнее. Раздался сухой треск. Нити рвались одна за другой, и с каждой рвущейся нитью рвалось что-то и внутри меня — что-то, что я носила последние недели, что-то, что я называла надеждой.

В руках остался длинный кусок голубого шелка.

Я посмотрела на него.

— Вот и все... — прошептала я. — В этом платье герцогиня умрет.

Я испачкала ткань кровью. Сначала осторожно. Капля за каплей. Потом сильнее. Я сжала рану, и кровь хлынула быстрее, заливая шелк. Голубой цвет стал темнее. Мокрее. Тяжелее.

Потом осторожно зацепила лоскут за колючую ветку. Будто он сорвался во время борьбы. Будто она пыталась вырваться. Будто кто-то схватил ее за подол и не отпустил.

Теперь. Теперь последнее.

Кровь продолжала стекать по руке. Теплая. Липкая. Она уже начала засыхать, стягивая кожу, и я поморщилась — не от боли, а от этого ощущения того, что мое собственное тело стало разменной монетой в брачных играх.

Если ничего не сделать, далеко не уйду. А нужно уйти далеко. Очень далеко. В столицу. В чужой город. В чужую жизнь. Где никто не знает моего лица, никто не вспомнит моего имени, никто не видел, как я сидела у алтаря с вином на белом платье и с красной полосой от пощечины на щеке.

Пришлось разорвать нижнюю юбку.

Ткань была тонкой. Белой. Она рвалась легче, чем платье. Полосы получились неровными. Кривыми. Я туго перебинтовала руку. Сначала один слой. Потом второй. Потом третий. Кровь проступила сквозь ткань, но постепенно перестала течь.

Я облегченно выдохнула.

Отец учил меня: «Если хочешь, чтобы тебе поверили, оставь достаточно улик. Но не слишком много. Иначе заподозрят обман».

Я усмехнулась. Криво. Одними уголками рта.

Значит, я хорошо его слушала.

Я подняла голову.

Передо мной стояла Счастливица.

Она смотрела на меня своими большими темными глазами. Ждала.

— Домой... — тихо сказала я.

Лошадь даже не шелохнулась.

— Иди домой, — повторила я, глядя на нее.

Она сделала шаг ко мне. Коснулась губами моего плеча. Бархатные. Теплые. Влажные.

И тут у меня прорвались слезы. Я улыбнулась сквозь них.

— Глупенькая... Не понимаешь... Я не могу взять тебя с собой… Тебя узнают… А продать тебя у меня рука не поднимется. И еще неизвестно, какой хозяин попадется… Так что лучше домой…

Я легонько хлопнула ее поводьями по шее.

— Домой.

Она снова не ушла. Только тихо фыркнула. Потерлась мордой о мою руку — ту самую, где рана, и я вздрогнула от боли, но не отстранилась.

Я почувствовала, как снова начинает щипать глаза.

— Не заставляй меня... Пожалуйста… — прошептала я, давясь слезами.

Я уже почти плакала.

Пришлось хлопнуть сильнее.

Счастливица испуганно вскинула голову. Отступила. Еще раз посмотрела на меня — долго, внимательно, словно пытаясь запомнить мое лицо, словно понимая, что видит меня в последний раз.

И только тогда медленно развернулась.

Сначала пошла шагом. Потом рысью. А потом исчезла между деревьями, и я слышала, как удаляется стук ее копыт, как он становится тише, глуше, как он растворяется в ночной тишине, пока не остался только шум ветра в верхушках деревьев и мое собственное дыхание — сбивчивое, неровное, живое.

Я осталась одна.

Совсем одна.

Без дома. Без семьи. Без мужа. Без имени.

Ветер шевельнул волосы, по спине пробежали мурашки. Я расправила плечи и сделала первый шаг.

В эту ночь герцогиня Арундел осталась лежать в лесу. Ее съедят дикие звери, похитят и убьют разбойники, утащат к себе в логово лесные духи. Пусть герцог придумает сам. Это все, что я ему оставляю.

Мне предстояло научиться жить заново. Поэтому я молча уходила все глубже в темноту старой дороги.

Я шла по дороге, пока лес вокруг не стал казаться одинаковым.

Деревья тянулись с обеих сторон темными, неровными стенами — корявые дубы с облезшей корой, тонкие березы, чьи стволы в лунном свете казались костями. Ветки переплетались над головой, закрывая небо, и иногда между ними прорывался слабый свет луны, ложился на землю бледными пятнами и тут же исчезал, стоило облакам снова сойтись.

Я уже не знала, сколько прошла.

Час? Два? Больше?

Время потеряло смысл. Осталось только движение — шаг за шагом. Бездумное. Механическое.

Сначала меня держала злость.

Она шла рядом, почти поддерживала под локоть, шепча: «Быстрее. Дальше. Ещё немного. Ещё один поворот. Ещё один холм. Ещё одна тень между деревьями!»

Злость была горячей, острой, она жгла в груди, как глоток крепкого вина, и я цеплялась за нее, как за веревку над пропастью.

Но злость уходила.

Медленно, по капле, как вода из треснувшего кувшина. Сначала на дне оставалось еще что-то — искры, вспышки, образы. Голубое платье. Жемчуг. Его рука на ее плече. Каждое воспоминание обжигало, и я шла быстрее, пытаясь убежать от боли.

А потом и это кончилось.

Осталась только дорога. И усталость — тяжелая, липкая, как мокрая глина на ботинках. Рука ныла под повязкой.

Ткань прилипла к коже, и каждый раз, когда я делала шаг, я потела, чувствуя, как меня пробирает холодок.

Но это была хорошая боль.

Полезная.

Она напоминала, что я еще жива. Что тело еще работает. Что кровь еще течет по жилам, хоть и не так быстро, как раньше.

Герцогиня Арундел умерла в лесу.

А я шла дальше.

Я повторяла это про себя, как молитву. Как заклинание, которое должно было удержать меня от падения. Пока я шла, в голове мелькали другие варианты. И ни один не годился. Уехать к родителям? Ни за что! Сделать вид, что все в порядке, а потом взять карету и уехать? Я рассматривала и этот вариант. Но беда была в том, что неделю, а то и месяц мне пришлось бы играть роль, терпеть это унижение в каждом взгляде. Я бы не выдержала! И неизвестно, подвернулась бы эта возможность или нет. Может быть, Олвинд, зная мою гордость, почувствует мои планы и вообще запретит мне покидать поместье. Усилит контроль за мной. Слуги будут следить за каждым моим шагом.

Нет… Это тоже не вариант.

Я убеждалась в том, что все сделала правильно. Клетка не успела захлопнуться, а герцогиня уже умерла. Тем более, что легко будет поверить в то, что я вся на эмоциях, в слезах, с обидой и раненой гордостью схватила коня и ускакала в лес, где совершенно случайно нашла свою смерть. Пусть считает, что я, как и любая женщина, склонна к необдуманным поступкам.

Я мотнула головой, требуя прекратить думать о прошлом. Пора думать о будущем.

Ирьяна исчезла.

К утру я стану кем-нибудь другой.

Мисс Линден?

Нет. Слишком явно. Отец сразу вспомнил бы мистера Крофта — толстого румяного господина, который ел марципановые пирожные и смеялся так, что дрожали хрустальные подвески на люстре. Мертвеца, который воскрес под другим именем. Я не хотела быть мертвецом. Я хотела быть живой. Хоть как-нибудь. Хоть кем-нибудь.

Мисс Смит?

Слишком просто. Но в простоте была защита. Никто не ищет женщину по фамилии, которую носит половина прислуги в столице. Мисс Смит — это тень. Это никто. Это женщина, которую можно встретить на рынке, в лавке, в храме всех богов, и не запомнить. Не заметить. Не узнать.

Мисс Смит.

Я почти улыбнулась.

Мисс Смит снимет комнату. Маленькую, на чердаке, где потолок скошен и по углам пахнет пылью и старым деревом. Она будет платить вовремя, соблюдать чистоту и не будет шуметь по ночам.

Мисс Смит найдет работу. Экономкой. Или гувернанткой. Или помощницей в лавке. Она будет вставать затемно, пить горький чай, считать чужое белье, проверять счета за свечи, ругаться с мясниками, торговаться за муку, следить, чтобы горничные не пересыпали сахар в карманы.

Мисс Смит накопит нужную сумму.

Потом откроет лавку.

Маленькую.

С кружевом.

Я даже увидела ее — узкую витрину, деревянную вывеску, свернутые рулоны белого, кремового, черного кружева. Женщины будут заходить, трогать пальцами узоры, вздыхать, просить отрезать чуть меньше, потому что денег не хватает. Я буду улыбаться и говорить:

— Тогда возьмите вот это. Оно дешевле, но на воротнике будет смотреться почти так же прекрасно. Никто не заметит разницы, я вас уверяю! Почти дорого!

Почти.

Вся моя жизнь теперь была этим словом. Почти невеста. Почти жена. Почти любимая.

Я споткнулась о корень и едва не упала. Колено ударилось о землю — глухо, тяжело, но боль была далекой, как будто происходила не со мной. Пришлось остановиться. Я уперлась здоровой рукой в ствол дерева — кора была шершавой, холодной, влажной от росы.

Дыхание вырывалось неровно. В груди жгло, словно я наглоталась дыма. Платье цеплялось за кусты, тяжелое, мокрое. Волосы растрепались, прилипли к вискам, к шее, и я чувствовала, как они тянут кожу головы, как каждая прядь напоминает о том, что было.

Я подняла здоровую руку и с трудом убрала прядь с лица. Пальцы дрожали.

— Ничего, — прошептала я. Голос получился хриплым, чужим. — Ещё немного.

Я не знала, сколько именно — немного.

До столицы было далеко. Очень далеко. Я не знала, как далеко. Никогда не считала лиги. Отец говорил, что расстояние — это не цифры, а время. Сколько дней нужно, чтобы доехать. Сколько ночей. Сколько смен лошадей. Потому что время — это деньги.

Но дорога куда-то вела. Все дороги куда-то ведут. Отец говорил, что главное в дороге — не перепутать направление и не паниковать, если не видишь конца. Паника — это роскошь, которую не могут себе позволить те, у кого нет денег на карту.

Я не паниковала.

Я просто шла.

И вдруг услышала звук.

Сначала слабый. Далекий. Такой, что я решила: показалось. Ветер в ветвях. Треск сучка под лапой зверя. Что-то еще, что лес шепчет ночью, когда все живое прячется, а все мертвое проступает наружу.

Потом звук повторился.

Ровный перестук копыт. И скрип колес — тяжелый, размеренный, с тем характерным звуком, с каким движется карета по неровной дороге.

Я замерла.

Внутри что-то сжалось — резко, болезненно, как кулак, который медленно выдавливает воздух из легких.

Карета.

Ночью.

На этой дороге.

Я резко обернулась.

Между деревьями, далеко позади, мелькнул огонек фонаря. Желтое пятно, тусклое, живое, оно качнулось, исчезло за изгибом дороги и снова появилось — ближе. Потом еще один огонек. И еще.

Нет.

Только не сейчас.

Я судорожно огляделась, понимая, что нужно спрятаться. Если меня увидят на дороге — всё кончено. А вдруг это погоня? Вдруг герцог не стал ждать утра и решил проверить? И теперь бросился в погоню?

Я отступила к краю дороги, но не сразу бросилась в кусты. Что-то заставило меня остаться еще на мгновение. Может быть, глупая надежда, что это и правда Олвинд. Что он действительно ищет. Что я и правда что-то значу для него, раз он велел разыскать меня.

Карета приближалась.

Теперь я различала темный корпус — лакированный, черный, с бронзовыми ручками, которые тускло блестели в свете фонарей. Блеск мокрой от росы дверцы. Силуэт кучера на козлах — темный, неподвижный, как статуя.

Фонарь качнулся.

Свет скользнул по гербу на дверце.

Чаша. Птица.

Я перестала дышать. Это был герб графа Эмери.

Миранда возвращалась к мужу.

Интересно, почему она не осталась? Почему она летит домой на ночь глядя, да так, словно за ней гонятся чудовища из старых сказок? Может, Олвинд…

Я оборвала мысль так резко, будто сама ударила себя по лицу.

Нет.

Поздно.

Мне больше нельзя было искать в этом надежду. Надежда — это яд. Медленный, сладкий, она убивает быстрее, чем боль.

Миранда могла возвращаться по любой причине. Могла испугаться скандала. А может, Элерса не было дома, когда она уехала. И теперь она старается успеть к его приезду? Она могла просто понять, что герцог не собирается бросаться к ее ногам в ту же секунду. Могла нарочно дразнить герцога. Могла всё что угодно.

Это уже не имело значения.

Если она увидит меня, всё будет кончено.

Она узнает.

Конечно узнает. Она всегда умела узнавать — людей, настроения, возможности. Она видела мир насквозь, как стекло, и знала, куда нажать, чтобы оно треснуло.

Меня может увидеть кучер. И проболтаться кому-нибудь, что я жива. И тогда весь спектакль со смертью будет напрасным.

“Что знает кучер, знает весь город!” — повторял отец, требуя, чтобы в карете мы говорили тихо.

Если кучер проболтается, меня вернут.

К Олвинду. К голубому шелку. К жемчугу. К роли ширмы, которую мне отвели без моего согласия.

Нет.

Лучше лес. Лучше ночь. Лучше что угодно.

Я шагнула в заросли.

Ветки хлестнули по лицу — холодные, мокрые, живые. Одна зацепилась за волосы, больно дернула, и я едва не вскрикнула, но вовремя зажала губы зубами. Вкус крови из разбитой губы наполнил рот.

Карета была уже близко.

Я слышала, как фыркают лошади — глубоко, тяжело, с тем характерным звуком, с которым большие животные выражают недовольство. Как скрипит упряжь — кожа, металл, дерево, всё вместе, создавая тот звук, который я слышала сотни раз в детстве, когда отец возвращался из города. Как колеса давят мелкие камни на дороге — глухо, ритмично, неумолимо.

Я пятилась глубже, стараясь не ломать ветки. Юбка цеплялась за колючки, и я чувствовала, как ткань рвется, как нити расползаются, но не обращала внимания. В темноте я почти ничего не видела. Только черные стволы, мокрые листья, неровные пятна мха под ногами.

Еще шаг.

Еще.

Я должна была уйти достаточно далеко, чтобы магический фонарь не выхватил меня из темноты.

Я отступила еще шаг назад, зная, что у сестры привычка смотреть в окно.

Земля под ногой была мягкой, пружинистой — мох, перепревшие листья, что-то еще, во что превращается лесной покров за сотни лет. Я чувствовала, как подошва башмака проваливается, как пальцы ноги сжимаются, цепляясь за опору.

И в этот миг что-то хрустнуло.

Негромко. Короткий, сухой звук — как будто я наступила на сухую ветку.

А потом ногу сомкнуло.

Не ударило. Не дернуло. Именно сомкнуло — быстро, жадно, с тем равнодушным усилием, с каким захлопывается пасть.

Стальные челюсти встретились вокруг моей лодыжки, и я почувствовала, как ботинок для верховой езды— толстая кожа, двойная подошва — сжался, словно бумага.

Рот открылся сам собой. Но воздух не вошел. Он застрял где-то посередине, между глотком и криком, и я поняла, что забыла, как дышать. Тело просто отключило эту функцию, как отключают свет в комнате, где больше нечего делать.

Боль пришла не сразу.

Сначала было онемение. Странное, почти приятное — как будто ногу отлежали, как бывает, когда долго сидишь в неудобной позе. Я даже подумала: ничего, сейчас пройдет.

Потом онемение лопнуло.

Боль хлынула так, как хлещет вода из прорванной плотины: мгновенно, с ревом, снося все на своем пути. От щиколотки вверх — в колено, в бедро, в пах, в живот. Я почувствовала, как она поднимается по позвоночнику, как добирается до основания черепа.

Я опустила взгляд.

В лунном пятне — узком, кривом, пробившемся сквозь переплетение ветвей — блестело железо. Черное, матовое, с зубьями, которые входили в кожу там, где сапог не выдержал. Я видела, как один из них вошел в кожу над косточкой, как мох вокруг потемнел, впитывая то, что должно было быть моей кровью.

Я не почувствовала, как упала.

Колено ударилось о землю — глухо, тяжело, но это была другая боль, маленькая, почти домашняя по сравнению с той, что разрывала ногу. Я схватилась руками за землю, пальцы впились в прелые листья, в сырую землю, в холодные камни.

Где-то очень далеко, за стеной боли, я услышала скрип кареты.

Карета снизила скорость. Дорога здесь была неровной, поэтому она шла медленно. Лошади фыркали — близко, совсем близко, может быть, в двадцати шагах от меня. Кучер что-то пробормотал — я не разобрала слов, только интонацию: усталую, равнодушную, ту, с какой люди говорят сами с собой в долгой дороге.

Я прикусила ладонь.

Зубы вошли в кожу, я почувствовала металлический вкус, но сейчас я думала только о том, чтобы не закричать.

Я попробовала отдернуть ногу.

Бесполезно. Пружина была тугая, упругая, сделанная для того, чтобы держать не белку и не лису. Такой капкан ставят на зверя, который весит больше, чем я. На кабана. На волка. На того, кто будет рваться и выть, пока не упадёт без сил.

Я рванула ещё раз — сильнее, с отчаянием, и зубья вошли глубже.

На этот раз я не выдержала боли, закричала. Так громко и так пронзительно, как только могла.

И если они меня сейчас увидят — всё закончится.

Меня вернут.

К Олвинду. К его дому. К его жалости, которая оказалась любовью к другой женщине.

Я зажмурилась.

Нет.

Но боль была такой, что становилось трудно думать. Я попыталась сосредоточиться — на чём угодно, только не на ноге. На дыхании. На том, как холодный воздух входит в лёгкие и выходит обратно. На том, как где-то далеко ухнула сова. На том, как под сапогом хлюпает мокрая земля.

Бесполезно.

Боль была больше всего остального. Она заполняла собой весь мир — и лес, и небо, и карету, и Миранду, и Олвинда, и меня саму. Я была теперь не женщиной, не герцогиней, не беглянкой. Я была ногой в капкане.

И внутри что-то треснуло.

Не гордость. Гордость я потеряла ещё в том доме, когда плакала над жемчугом. Не обида. Обида сгорела в кабинете, когда я услышала её смех.

К чёрту гордость. К чёрту побег. К чёрту всё.

Я не хочу умирать здесь. В кустах. В капкане, который поставили не для людей. С грязью на щеке и кровью в сапоге.

Я глубоко вдохнула — так глубоко, как только могла, пока рёбра не хрустнули от усилия, — и закричала:

— Томас! Томас! Останови карету!

Я знала имя кучера Элерса. Мы часто ездили вместе, поэтому я знала, что его зовут Томас.

Я прислушалась и услышала, что карета дёрнулась и остановилась. Лошади всхрапнули — тревожно, коротко, как всхрапывают животные, когда чуют беду. Колёса скрипнули, оседая на рессорах.

Свет фонаря замер между деревьями.

— Томас! — закричала я снова, уже почти срывая голос. Голос получился чужим — хриплым, надломленным, с ноткой, которой я у себя никогда не слышала. — Томас! Это я!

Несколько секунд стояла тишина.

Потом донёсся голос кучера — удивлённый, сонный, с той интонацией, с какой говорят люди, которым показалось, а они не уверены:

— Мне… показалось, кто-то кричал моё имя.

И сразу — другой голос. Раздражённый, бархатистый, с лёгкой хрипотцой, которую я узнала бы из тысячи.

— Ты чего остановился посреди леса?

Миранда.

Сердце — глупое, предательское сердце — сжалось так, что стало трудно дышать. Я прижала ладонь к груди, но это не помогло. Оно и не должно было помочь.

— Госпожа… Мне правда показалось… — оправдывался Томас.

— И что?! Поезжай!

Я почувствовала, как внутри что-то оборвалось. Тонкая нить, которая ещё держала меня на плаву, — та самая, что шептала: «Потерпи. Ещё немного. Ты почти дошла».

Нет. Только не это. Я понимала, какое это унижение — просить о помощи сестру. Но вряд ли герцог ждет еще любовниц! Так что это мой последний шанс. Быть может, за это я буду презирать себя до конца своих дней, но лучше бы они наступили нескоро!

Я набрала в грудь воздух — столько, сколько влезло, пока рёбра не начали протестовать, — и закричала так громко, как только могла:

— Миранда! Миранда! Помоги мне!

Тишина.

Казалось, даже лес замер. Сова перестала ухать. Ветер перестал шевелить ветви. Где-то в траве перестало шуршать что-то мелкое. Всё затихло, словно слушало.

Потом хлопнула дверца кареты.

Я увидела в свете фонаря между деревьями, как с козел спрыгнул Томас. Он поднял фонарь повыше, и свет заплясал между ветвей, выхватывая из темноты куски дороги, куски деревьев, куски меня — ту, что сидела в кустах, с разорванным платьем и кровью на ноге.

— Кто здесь?..

Он сделал несколько шагов в заросли. Потом ещё один.

И вдруг остановился.

Фонарь дрогнул в его руке — я видела, как свет запрыгал по его лицу, по его широко раскрытым глазам, по его рту, который приоткрылся, но не мог выдавить ни слова.

— Мисс Ирьяна?!

На его лице отразился такой ужас, что мне стало почти смешно. Не от радости. От того, что я увидела: он испугался не за себя. Он испугался за меня. За то, что увидел.

— О, боги… Мисс… Как вы?..

Его взгляд опустился ниже — на мою ногу, на сталь, на кровь, которая уже пропитала подол порванного платья, — и он резко втянул воздух. Звук был коротким, хриплым, как у человека, которому ударили под дых.

— Да вы же…

Он обернулся — резко, так резко, что фонарь качнулся и бросил на деревья длинные, пляшущие тени.

— Госпожа Миранда! Здесь ваша сестра!

Из-за деревьев показался силуэт.

Она не спешила.

Шла медленно, приподнимая подол платья, чтобы не испачкать его о мокрую траву. Каждый её шаг был рассчитан. Каждый. Она шла так, словно гуляла по парку, а не по ночному лесу, где её сестра сидит в капкане.

— Быть такого не может, — бросила она ещё издалека. Голос был недовольным. Усталым и жутко раздражённым. Как у женщины, которую разбудили ради пустяка.

Она подошла ближе.

Свет фонаря лёг на её лицо — на идеально уложенные локоны, на тонкую нить жемчуга на шее, на губы, которые были чуть приоткрыты, но не от ужаса, а от скуки.

Наши взгляды встретились.

Я протянула к ней руку.

— Пожалуйста…

Слово вышло тихим. Тихим настолько, что я сама его почти не услышала. Но она услышала. Я видела, как её ресницы дрогнули — совсем чуть-чуть, на долю секунды. Но тут же всё вернулось на место. Холодность. Расчёт. Та самая маска, которую она носила лучше, чем любое платье.

Она молча смотрела на меня сверху вниз. Как тогда, на свадьбе.

Потом её взгляд скользнул — медленно, оценивающе, как смотрят на бракованный товар на складе, — по разорванному голубому платью, по крови, которая уже начала засыхать на сапоге, по капкану, по моей ноге, которая больше не принадлежала мне.

— Из-за тебя я порвала платье, сестричка-истеричка, — тихо произнесла она и недовольно посмотрела на свой подол.

Я смотрела на неё и не могла понять — смеяться или плакать. Смех подступал к горлу — горький, надломленный, почти истерический. Я сидела в капкане, с разорванной ногой, в лесу, в который сбежала, чтобы умереть для них всех, — а она жаловалась на платье.

На платье.

Я тихо рассмеялась. Звук получился плохой — хриплый, надломленный, больше похожий на кашель, чем на смех. Но я всё равно смеялась. Потому что это было смешно. Потому что во всей этой сцене не было ничего, кроме смеха.

Томас будто только сейчас опомнился.

Он присел возле меня — осторожно, так осторожно, словно боялся, что я рассыплется от одного неловкого движения, — и резко втянул воздух.

— Боги… Мисс Ирьяна, держитесь….

Он поднял фонарь повыше. Свет упал на капкан — на сталь, на зубья, на пружину, которая была такой тугой, что я боялась лишний раз пошевелиться.

— Да тут капкан!

Он провёл рукой по пружине — осторожно, почти благоговейно, как трогают вещь, которая может укусить, — и побледнел. Я видела, как кровь отливает от его лица, как под кожей проступают голубые прожилки на висках.

— Такие капканы запрещены… — пробормотал он. — Тем более на землях герцога! Это же браконьерский…

Он быстро поднялся — так быстро, что фонарь качнулся и бросил на деревья пляшущие тени.

— Госпожа, подержите фонарь! Я сбегаю за ломом. Иначе нам его не разжать! Мы сейчас освободим мисс Ирьяну… Постойте здесь, или вернитесь в карету…

Миранда резко повернулась в сторону Томаса.

— Стой на месте, Томас Дейл!

Томас опешил, глядя на хозяйку.

— Но ей нужно помочь! — выдохнул Томас, а я видела, как у него тряслись руки.

И тут на губах Миранды появилась улыбка.

— Помочь, говоришь? А зачем?

Миранда смотрела не на Томаса.

Она смотрела на меня.

Я видела её лицо в жёлтом круге фонарного света — то самое лицо, которое еще до свадьбы мне таким родным и таким чужим одновременно. Красивое. Бледное. Спокойное. Только глаза были другие. Я таких у неё никогда не видела.

Глаза были пустыми, как окна дома, в котором давно никто не живёт.

— Отойди от нее, Томас, — приказала она.

Голос был ровным. Таким ровным, каким говорят с лакеем, который не так подал тарелку.

Томас не понял.

— Что? — на лице у кучера проступило удивление.

— Отойди от неё, — с нажимом раздражения произнесла сестра.

— Но, госпожа… — подался вперед Томас, глядя то на меня, то на нее.

— Я сказала, отойди! — взвизгнула Миранда.

Кучер сделал шаг назад. Только один. И замер, беспомощно сжимая фонарь в руке так, что костяшки побелели. Свет дрожал, прыгал по её лицу, по моему лицу, по стальному капкану, который держал мою ногу.

— Она же умрёт, — выдохнул он. — Леди Миранда, она же…

— На козлы, Томас, — процедила Миранда.

— Госпожа! — закричал Томас, а фонарь в его руке качнулся.

— Ты мой кучер, — резко сказала Миранда. — А не спаситель несчастных девиц в лесу! Марш отсюда!

Я смотрела на неё и никак не могла поверить, что понимаю правильно. Где-то внутри, под рёбрами, что-то сопротивлялось. Шептало: «Это не она. Это не твоя сестра. Это сон. Это бред. Это лихорадка».

Но боль в ноге была настоящей. Липкой. Пульсирующей. И эта боль была честнее всех моих надежд.

— Миранда… — прошептала я. — Пожалуйста…

Она опустилась передо мной на корточки.

Осторожно. Чтобы не испачкать платье.

Я заметила это. Заметила, как она подобрала подол, как прижала ткань к коленям, как наклонила голову чуть в сторону — чтобы роса не попала на жемчуг. И это было страшнее всего. Не то, что она пришла. Не то, что не помогла. А то, что сейчас для нее важнее всего было ее платье. Я уже успела поставить себя на ее место. И как бы не злилась на Миранду, как бы не ненавидела, я бы все равно спасла.

— Ну надо же, — сказала она тихо, словно любуясь картинкой. — Как удачно.

У меня пересохло во рту. Язык прилип к нёбу, и слова выходили сухими, царапающими горло.

— Удачно?..

— Очень, — улыбнулась сестра.

Она наклонила голову, разглядывая капкан. Не меня. Капкан. Словно это была не моя нога, а интересная находка на дороге. Сломанная пряжка или потерянная перчатка.

— Я ведь уже думала, как от тебя избавиться. Долго думала. Красиво. Аккуратно. Так, чтобы никто не заподозрил.

Томас за её спиной побледнел. Я видела это по тому, как свет фонаря упал на его лицо — серое, восковое, с проступающими под кожей синими жилками.

— Госпожа… — выдохнул он, стиснув зубы.

— Молчи, — рявкнула Миранда. — Ты еще здесь? Я где сказала тебе быть!

Томас замолчал, но не ушел.

Миранда снова посмотрела на меня.

— А тут ты сама ушла из дома. Сама села на лошадь. Сама забралась в лес. Сама попала в капкан. Разве это не подарок судьбы? Видимо, ты подслушала разговор? Не так ли? И гордо решила не играть в эту игру! Я тебя знаю как облупленную.

Боль в ноге пульсировала так сильно, что я едва понимала смысл слов. Они доходили до меня через вату, через воду, через что-то густое и мутное. Но понимала главное.

Она не собиралась мне помогать. Не потому, что не могла. Не потому, что боялась. А потому, что не хотела.

— Зачем? — прошептала я. — Зачем ты тогда вышла за Эмери, если не любишь его?

Миранда улыбнулась.

Не той улыбкой, которой она улыбалась гостям. Не той, которой она улыбалась матери. Не той, которой она улыбалась у алтаря.

Это была другая улыбка. Улыбка человека, который наконец-то может не притворяться.

— Потому что графиня — это гарантированная прибыль.

Я смотрела на неё, не моргая.

— Что?..

— Ты всегда была ужасно романтичной, Ирьяна. Даже когда пыталась казаться умной. Любовь, верность, достоинство… Как это мило. Только мир устроен иначе.

Она поправила складку на платье. Движение было привычным, отточенным, тем самым, которым она пользовалась на балах, когда хотела показать, что ей всё равно.

— Эмери был хорошей сделкой. Не лучшей, конечно. Но надёжной. Графиня — это положение. Дом. Имя. Возможности. А герцог… — она на мгновение замолчала. — Герцог был слишком крупной ставкой. Слишком рискованной. Но если ты умрёшь, ставка снова станет возможной.

Меня затошнило.

Не от боли.

От неё.

От того, как легко она произносила эти слова. Будто речь шла не обо мне. О сестре. О крови. О девочке, с которой она делила одну кровать, одну комнату, одни секреты и одних кукол.

— Ты меня здесь не оставишь, — прошептала я. — Мы же сёстры. Ты можешь меня вытащить, а потом ненавидеть сколько влезет!

Миранда тихо рассмеялась.

— Сёстры?

Она произнесла это слово так, будто оно было смешным. Будто я сказала что-то нелепое. Будто я попросила её подарить мне луну.

— Какая ты всё-таки наивная.

Она придвинулась ближе. Я почувствовала запах её духов — роза, мускус, что-то сладкое. Тот же запах, что и у матери. Тот, от которого меня всегда тошнило.

— Ты ведь знаешь, почему наша семья стала такой богатой?

Я молчала.

— Не знаешь, конечно. Тебя берегли от неприятных подробностей. Помнишь дядюшку Эндрю?

В груди стало холодно. Я помнила смутно.

Имя. Портрет, который потом убрали. Разговоры, которые обрывались, когда я входила.

— Он умер, — сказала я.

— Конечно умер, — Миранда улыбнулась. — Очень вовремя. Его капитал прекрасно дополнил капитал нашего отца. После этого дела семьи пошли в гору.

— Нет…

— О, Ирьяна.

Она почти ласково посмотрела на меня.

— Только не говори, что ты верила в несчастный случай. Его убил папа, чтобы забрать его долю в верфях. И его корабли.

Я хотела отшатнуться, но капкан дёрнул ногу, и перед глазами вспыхнуло белым. Боль ударила в виски, в затылок, в самые кончики пальцев. Я зашипела сквозь зубы, и вкус крови наполнил рот.

— В торговле нет родственников, — сказала Миранда. — Есть доли. Есть деньги. Есть выгода. У нас в семье это всегда понимали лучше тебя. Ты… ты слишком аристократична для нашей семьи. Хоть в торговле и смыслишь. Как говориться, не обманешь — не проживешь! А ты всегда за честность.

Она склонилась к моему лицу. Так близко, что я видела каждую ресницу, каждую пору на её коже, каждую каплю росы, застывшую на жемчужной нити.

— Так что не надо говорить мне о сестринской любви. В нашей семье убивать родственников ради выгоды — почти традиция.

Томас сложил руки на груди, поднимая глаза в небо.

— Боги милостивые…

— Томас, — холодно сказала Миранда. — Я велела тебе молчать.

Я судорожно вдохнула. Воздух пах прелой листвой, сырой землёй и чем-то ещё — горьковатым, хвойным. Запахом леса, который я ещё несколько часов назад считала своим спасением.

Боль накрывала волнами. Но страх был сильнее. Он был холодным, острым, трезвым. Он заставлял мозг работать быстрее, чем обычно. Он шептал: «Думай. Думай. Если не будешь думать — умрёшь».

— Хорошо, — сказала я хрипло. — Хорошо. Давай говорить о выгоде. Я предлагаю сделку.

Миранда чуть приподняла бровь.

— Вот как?

— Выпусти меня. Довези до города. До любого. Я исчезну. Клянусь. Меня больше никто не увидит. Ни Олвинд. Ни Эмери. Ни родители. Никто. Твой путь в постель герцога будет свободен. Можешь разводиться со своим графом, и хоть завтра под венец!

Я говорила быстро, хватаясь за каждое слово, как за край пропасти. Слова сыпались из меня, рваные, мокрые от слёз и пота.

— Тебе же это выгодно. Ты сама сказала. Я не хочу возвращаться. Я хочу исчезнуть. Так помоги мне исчезнуть.

Впервые за всё время Миранда изменилась в лице.

Совсем немного, но я заметила.

Она побледнела. Не так, как бледнеют от страха. А так, как бледнеют от мысли, которую не хотели думать.

— Нет, — сказала она.

— Почему? — удивилась я. — Не вернусь к нему. Герцог Арундел уже свободный мужчина. Что тебе мешает?

Её губы сжались, словно она взвешивает выгоды. Но что-то омрачало ее лицо.

Она наклонилась ближе.

В её глазах мелькнула злость. Горячая, живая, настоящая. Та самая, которую она прятала за маской спокойствия все эти годы.

— Он будет тебя искать, — резко сказала она. — Он перевернёт весь город. Всю столицу. Все лавки. Все постоялые дворы. Все дома, где берут служанок и экономок. Он найдёт тебя.

Я замерла. В этих словах прозвучала жгучая ревность.

— Он бросит все на твои поиски! — выплюнула она.

Неужели? Вот поэтому она так быстро смоталась из поместья? Что произошло между ними? Неужели герцог отказался от нее? Или… Я боялась даже думать о таком… Выбрал меня?

— Значит так, — прошептала Миранда, словно только что сказала лишнее, — живая ты слишком дорого мне обойдёшься.

Томас шагнул вперёд.

— Госпожа Миранда… что вы говорите?

Она медленно повернула голову.

— То, что ты слышал! — резко бросила сестра.

— Так нельзя, — сказал он глухо. — Это неправильно! Она ваша сестра.

Миранда усмехнулась.

— И?

Томас смотрел на неё так, словно видел впервые.

— Я не могу оставить её здесь, — сглотнул Томас.

— Можешь, — отрезала Миранда.

— Нет.

На секунду мне показалось, что он сейчас бросится ко мне. Что он плюнет на её приказ. Что в мире ещё осталось хоть что-то человеческое.

Миранда тоже это поняла и улыбнулась.

— Томас, — сказала она мягко. — Как там зовут твою младшую? Мэри?

Кучер застыл.

— Не надо…

— Хорошая девочка. Светлые косички. Всё время таскает с кухни яблоки, когда вы приезжаете к нам во двор. А что, если однажды яблоко покажется ей очень невкусным? А потом у нее сильно-сильно заболит животик… Да так, что доктора не спасут?

— Госпожа…— опешил Томас.

— А старшая? Лиза? Уже почти невеста, кажется. Она красиво будет смотреться в гробу в белом платье… — заметила Миранда.

Он побледнел так, что даже в жёлтом свете фонаря это стало заметно.

— Ты ведь любишь своих дочерей, Томас?

Он молчал.

— Я тоже не хочу, чтобы с ними что-нибудь случилось. Так что тебе придется слушать мои приказы и держать язык за зубами. Одно только слово, и случиться что-то очень плохое…

— Вы не посмеете… — прошептал Томас, глядя на нее, как на чудовище.

— Проверишь? — в голосе сестры слышалась насмешка.

Томас сжал фонарь так крепко, что костяшки пальцев побелели.

Я смотрела на него и видела, как ломается человек. Сначала в глазах. Потом в плечах. Потом в опущенной голове.

— Простите, мисс Ирьяна, — прошептал он.

И это было страшнее всего.

Он не хотел, но уходил.

— Томас… — выдохнула я.

Кучер не посмотрел на меня.

Миранда поднялась.

— Поехали, — скомандовала она. — Оставим сестричку-истеричку умирать в лесу! Пусть это станет моей местью герцогу!

— Миранда… — я попыталась ухватить её за подол, но пальцы скользнули по мокрой траве. — Пожалуйста… я умру…

Она поправила платье и пошла к карете.

Томас шёл за ней.

Медленно, как приговорённый.

Фонарь удалялся, и вместе с ним уходил свет.

— Томас! — закричала я. — Томас!

Он дёрнулся, но Миранда резко бросила:

— На козлы.

Дверца кареты хлопнула. Лошади переступили. Колёса скрипнули.

Я услышала, как Томас взбирается на козлы.

Ещё секунда.

Ещё одна.

И карета тронулась.

Сначала медленно. Потом быстрее. Свет фонарей качался между деревьями, становился всё меньше, мутнее, дальше.

Я кричала.

Сначала звала Томаса. Потом Миранду. Потом уже никого.

Просто кричала. Пока голос не сорвался. Пока лес снова не стал тихим. Пока на дороге не осталось ничего, кроме темноты, мокрой травы и следов колёс.

Я осталась одна.

В капкане.

В лесу.

С пониманием, что моя сестра только что посмотрела мне в глаза…

… и выбрала мою смерть.

Миранда потянулась ко мне.

Так просто. Так привычно. Словно между нами не было ни её брака с Эмери, ни моей свадьбы с её сестрой, ни этих дней.

Она поднялась на цыпочки, чуть запрокинула голову, и её ресницы дрогнули так, как дрожали когда-то на балу, где я впервые понял, что погиб.

Тогда мне казалось, что погибнуть от одного взгляда можно. От одного движения тонких пальцев. От одного полушёпота, произнесённого почти у самого уха.

Я помнил это слишком хорошо. Помнил, как хотел коснуться её губ. Помнил, как стоял рядом с ней в оранжерее, слушая, как дождь бьёт по стеклянной крыше, и думал только об одном: если она сейчас попросит, я отдам ей всё. Имя. Дом. Гордость. Особенно разум.

И вот теперь она стояла передо мной. Та самая Миранда. Прекрасная. Нежная. Обманчиво хрупкая.

Она тянулась к моим губам, как к чему-то, что давно принадлежало ей.

И я вдруг понял, что не могу.

Нет. Не не смею. Не не должен.

Именно не могу.

В груди не вспыхнул прежний огонь. Кровь не ударила в виски. Дракон не поднял голову, не рванулся к ней, не заскрёб когтями по рёбрам, требуя взять то, что столько месяцев казалось недостижимым.

Ничего.

Только холод. И странная, почти болезненная ясность.

Я поднял руку и остановил её, коснувшись пальцами её губ.

Не ласково. Не нежно. Как закрывают дверь.

Между нами осталось несколько дюймов. Ровно столько, чтобы увидеть, как в её глазах сначала мелькнуло удивление. Потом обида. А затем — непонимание. Настоящее. Почти детское.

Миранда застыла, подалась назад, а я убрал руку.

— Олвинд?..

Когда-то я ненавидел, как легко она произносила моё имя. Словно оно было не древним именем моего рода, не титулом, не клятвой крови, а мягкой лентой, которую можно завязать вокруг пальца. Когда-то я был готов слушать этот голос часами.

Теперь он казался мне чужим.

— Не надо, — сказал я.

Она моргнула. Один раз. Второй. Её губы, ещё мгновение назад готовые коснуться моих, дрогнули.

— Вы всё ещё злитесь на меня?

В этом вопросе было всё. Уверенность, что проблема только в моей злости. Что стоит мне простить — и мир снова встанет на прежние места. Что я всё ещё тот мужчина, который смотрел на неё издалека, сдерживая себя из последних сил. Что она всё ещё та женщина, ради которой можно забыть обо всём.

Я смотрел на неё и пытался найти в себе хотя бы остаток той страсти, что когда-то жила под кожей.

И ничего не нашёл.

Было неприятно. Пусто. И немного стыдно. Не перед ней. Перед Ирьяной.

— Нет, — ответил я.

Миранда чуть нахмурилась.

— Тогда почему? — с возмущением прошептала Миранда.

Почему? Хороший вопрос. Я тоже мог бы спросить себя об этом. Почему женщина, которую я хотел больше, чем позволял себе признать, стояла сейчас в моём доме, тянулась ко мне с поцелуем, а я думал не о её губах.

Я думал о другой.

О том, как Ирьяна стояла у окна. Слишком прямая. Слишком бледная. С такими глазами, будто из неё вынули не сердце даже — саму возможность верить. Я думал о её коротких волосах. О её ладони на шее лошади. О том, как она ловко управлялась с бумагами, пока я любовался ею. О том, как снимала с меня жука. Как принимала ложку бульона, когда я кормил ее.

Я отстранился и отошел на два шага.

— Потому что вам пора уехать, графиня.

Она отпрянула так, словно я ударил её. Нет. Не больно. Оскорбительно. Для Миранды всегда было важнее не то, что с ней делали, а как это выглядело.

— Уехать? — переспросила она, не веря собственным ушам.

— Да, — твердо произнес я. — Я вообще не понимаю, зачем вы приехали?

— Вы предлагаете мне уехать сейчас? — задохнулась она.

— Сейчас.

Она посмотрела на меня долго, очень внимательно, и я почти увидел, как в её голове меняются версии происходящего. Сначала — злость. Потом — игра. Потом — обида. Потом — слабая, дрожащая улыбка. Та самая, которой она когда-то заставляла мужчин подаваться вперёд, женщин завидовать, а стариков умиляться.

— Кажется, я разгадала вас, Олвинд. Вы хотите меня наказать. Да! Это наказание… — вздохнула она, закусив губу.

Я ничего не ответил.

— За то, что я вышла за Элерса? — спросила она тише. — За то, что тогда… у алтаря… всё вышло не так?

Не так. Меня почти рассмешило. Не так у них вышло. У Ирьяны рухнула жизнь. Её бросили перед всем высшим светом, ударили, унизили, обесценили, а потом сестра, стоящая сейчас передо мной с влажными глазами, остригла ей волосы. Но у Миранды всё просто вышло не так.

— Я не наказываю вас, — сказал я, сохраняя спокойствие. — Я просто прошу вас покинуть мой дом.

Миранда резко вскинула подбородок. И в этот момент я впервые за долгое время увидел не прекрасную фею. Не нежную девочку, которую когда-то хотел защитить от грубости мира. А женщину. Очень красивую. Очень избалованную. И совершенно уверенную, что мир обязан подстроиться под её слёзы. Я смотрел на нее, понимая, что с ножницами в руках она показала себя с омерзительной стороны. Тогда я об этом не задумывался. Но задумался сейчас. Ножницы, брак с Эмери.

Сейчас ее прекрасный образ таял. И виной всему были не слова, а поступки. Поступки недостойные жены герцога. Поступки, которые я презираю.

— Вы хотите, чтобы я немедленно покинула ваш дом? — тихо повторила она.

— Да.

Теперь в моем голосе звучала только отстраненная твердость.

— А ваша жена? — внезапно в мягком голосе скользнуло острое лезвие.

Я почувствовал, как что-то внутри меня сжалось.

— Что моя жена? — спросил я, глядя на Миранду.

Миранда улыбнулась. Теперь уже не нежно.

— Она ведь не похожа на хозяйку этого дома, правда?

Слова были сказаны мягко. Почти ласково. Но яд не переставал быть ядом только потому, что его подали в хрустальном бокале.

Я посмотрел на Миранду. Очень внимательно. И понял, что раньше не умел смотреть. Я любовался. Желал. Сердился. Страдал. Но не смотрел. А теперь видел все.

— Вы ошибаетесь, — сказал я.

Её улыбка застыла, но сама Миранда побледнела. Это было почти незаметно, но я увидел. Тонкая кожа у виска стала светлее, пальцы сильнее сжали складки платья.

— Олвинд…

— Герцог Арундел, — поправил я.

Тишина между нами стала холодной. Впервые за всё время её лицо потеряло выражение невинной растерянности. На одно короткое мгновение. Потом маска вернулась. Слёзы блеснули в глазах так вовремя, что я почти восхитился точностью.

— Вы жестокий мужчина! Вы… вы разбили мне сердце! Если бы вы знали, как это больно…

Когда-то эти слова разорвали бы меня. Теперь я подумал о щеке Ирьяны после отцовских пощёчин. О её волосах на полу. О том, как она стояла в моём доме, и никто — никто, включая меня, — не понял, какую пропасть она тащит за собой.

— Возможно, — сказал я. — Но это ничего не меняет. Вам пора, графиня Эмери. Благодарю за поздний визит, но впредь постарайтесь не приезжать.

Миранда медленно выпрямилась.

— Хорошо.

Она произнесла это так, будто делала мне одолжение.

— Я уеду.

Я кивнул.

— Немедленно.

— Очень медленно, — добавила она, глядя прямо мне в глаза. — Чтобы у вас было время передумать.

Я молчал.

— И догнать меня, — сказала она уже тише. — Вымолить прощение.

Я почувствовал усталость. Не злость. Именно усталость. Странную, почти старческую. Будто я несколько месяцев держал на руках золотую статую, убеждая себя, что она живая. И только теперь понял, что всё это время обнимал холодный металл.

— Этого не случится, уверяю вас.

Миранда улыбнулась.

— Посмотрим.

Она прошла мимо меня. Лёгкая. Ароматная. Слишком уверенная. Её платье скользило по ковру, почти не издавая звука.

Я не обернулся. Не сразу. Сначала я стоял и смотрел на пустое место, где она только что была. Туда, где должно было остаться сожаление. Боль. Голод. Хоть что-то.

Но осталось только понимание. Очень простое. Очень страшное.

Я больше её не хотел.

Впервые за всё время я почти пожалел Эмери. Почти. Я представил, как она будет ворковать мужу, придумывая оправдания своему отсутствию.

Я дождался, когда она выйдет, и направился к Ирьяне.

Каждый шаг по коридору отдавался в висках. Дом казался мне другим. Не моим. Слишком тихим. Слишком внимательным. Словно стены слушали и уже знали то, чего я ещё не успел понять.

Я остановился перед дверью её комнаты и не сразу поднял руку.

Глупо. Я, Олвинд Арундел, герцог, дракон, человек, перед которым склоняли головы министры и старые роды, стоял перед дверью собственной жены и не решался войти.

Она, наверное, уже спит… И это хорошо. Я бы не хотел, чтобы она была свидетельницей этой грязной сцены.

Я постучал.

Ответа не было.

Я вошёл.

И увидел её.

Ирьяна не спала. Как только я вошёл, она тут же повернула ко мне заплаканное лицо. Глаза были красными. Взгляд — пустым.

И это оказалось страшнее крика. Неужели она всё слышала?

Я сделал шаг.

Она не сказала ни слова.

Только чуть отодвинулась.

Этого хватило, чтобы я понял: она всё слышала.

Я закрыл дверь.

Замок скользнул в паз с тем мягким, почти ласковым щелчком, к которому я привык за годы, — щелчком, за которым обычно следовало либо подчинение, либо тишина. В этом доме всё подчинялось мне. Даже воздух, казалось, замирал, стоило мне переступить порог.

Сегодня воздух не замер.

Он был густым. Напряжённым. Пахнущим чем-то, чего я не мог сразу назвать — не свечой, не её духами, не угасающим камином. Чем-то другим. Тем, чем пахнет комната, в которой только что разбилось что-то хрупкое, и осколки ещё не успели улечься.

— Вы ещё не спите? — тихо спросил я.

Голос вышел ровным. Слишком ровным. Я слышал в нём ту сталь, которую годами тренировал в себе, — сталь, которой я говорил с министрами, с непокорными вассалами, с теми, кто пытался оспорить мою власть. Сталь, которая обычно заставляла людей опускать глаза.

Она не ответила.

Я сделал шаг. Второй. Ковёр глушил мои шаги — тяжёлый, ворсистый, сотканный где-то в южных провинциях, с узором, который я не удосужился рассмотреть, когда выбирал убранство комнат. Теперь этот ковёр казался мне предательски мягким. Он не давал опоры. Он поглощал звук, поглощал движение, поглощал всё, кроме тишины, которая стояла между нами.

Она сидела у окна. В том самом кресле, которое я велел поставить ближе к свету, потому что однажды заметил, как она щурится, читая при свечах. Я тогда подумал, что это мелочь. Заботливая мелочь. Жест, который должен был показать ей: я вижу её. Я замечаю.

Теперь это кресло казалось мне ловушкой.

Я подошёл ближе.

Осторожно.

Смешно. Я, Олвинд Арундел, герцог, дракон, человек, привыкший входить в любые двери так, будто весь мир обязан был расступиться, сейчас шёл к собственной жене так, словно боялся спугнуть птицу. Птицу с перебитым крылом. Птицу, которую я сам и перебил — может быть, не крыло, а что-то глубже. Что-то, чего не видно снаружи.

— Ирьяна…

Моё имя для неё звучало иначе, чем для всех остальных. Для других это был титул. Для неё — просто имя. И я, глупец, гордился этим. Гордился тем, что она единственная в этом доме называла меня без приставок, без «вашей светлости», без дрожи в голосе.

Я накрыл её ладонь своей.

Привычно. Почти нежно. Хотел поднести к губам, как делал уже не раз — каждый вечер, перед тем как уйти, оставляя её одну в этой огромной комнате. Этот жест стал ритуалом. Моим ритуалом. Способом сказать то, для чего у меня не было слов: я здесь. Я вижу тебя. Ты в безопасности.

И она резко выдернула пальцы.

Я замер.

Глупое движение. Крошечное. Несколько дюймов воздуха между её рукой и моей. Но оно ударило сильнее, чем если бы она встала и влепила мне пощёчину. Сильнее, чем любой удар, который я помнил за свою жизнь, а помнил я их немало.

— Что случилось? — спросил я.

И услышал собственный голос.

Сталь в нём была. Но сталь дрожала. И я ненавидел себя за эту дрожь — за то, что она прорвалась наружу раньше, чем я успел её обуздать. Дракон внутри меня шевельнулся — не от гнева, от чего-то другого. От страха. Драконы не должны бояться. Но этот — боялся. Боялся того, что она сейчас скажет.

Ирьяна медленно подняла на меня глаза.

Красные. Заплаканные. Пустые.

Пустота в них была страшнее слёз. Слёзы я бы понял. Слёзы — это боль, которая ищет выход. Пустота — это боль, которая уже нашла дно и теперь просто заполняет собой всё.

— Я всё слышала.

Кровь отхлынула от лица. Не сразу. Медленно. Будто кто-то открыл во мне невидимую рану — не там, где бьётся сердце, а где-то глубже, в том месте, где я хранил всё, что не показывал миру. И теперь из неё вытекало всё тепло.

Я не спросил что.

Не смог.

Не понадобилось.

Я понял.

Дверь кабинета. Прикрытая неплотно. Её смех — мягкий, бархатистый, тот, который я узнал бы из тысячи голосов. Мои слова. Её слова. Всё то, что я так старательно прятал от жены, от самого себя, от памяти.

— Ирьяна…

— Нет.

Она покачала головой. Движение было коротким, резким.

— Не надо. Я больше не хочу ничего выдумывать за вас.

Эти слова оказались хуже обвинения.

Потому что я вдруг понял: всё это время она действительно выдумывала.

Объяснения. Оправдания. Надежду.

Там, где я давал ей молчание, она сама достраивала милость. Там, где я давал ей осторожность, она видела уважение. Там, где я держал дистанцию — из трусости, из вины, из неспособности признаться даже себе, что происходит, — она пыталась увидеть благородство.

А я позволял.

Я стоял перед ней и впервые видел не только её боль. Я видел свою трусость. Видел её ясно, как вижу пламя свечи в тёмной комнате — каждое колебание, каждую тень.

— Помните… Вы сказали, что мне идёт голубой цвет?

Я сжал пальцы в кулаки. Ногти впились в ладони. Боль была хорошей. Боль отвлекала.

Голубой.

Проклятый голубой.

До этой минуты я не думал о нём так. Я видел оттенок, который подчёркивал её глаза — серо-зелёные, с тёмной каймой, как у горного озера перед грозой. Я видел ткань, лёгкую, холодную, красивую. Я видел, как она стояла передо мной в своём кабинете, смущённая, почти счастливая, с этой новой, непривычной причёской, и пыталась понять — правда ли понравилась мне.

А теперь видел другое.

Её сестру.

Миранду в голубом. Миранду, стоявшую у алтаря в бледно-голубом платье, оттеняющем цвет её глаз. Миранду, ради которой я когда-то собирался просить её руки. Миранду, чью тень я сам, своими руками, невольно привёл в комнату жены.

— Я тогда была такой счастливой… — сказала Ирьяна. — Мне казалось… вы действительно смотрите на меня.

Я смотрел.

Боги, я ведь смотрел. Я смотрел так, как не смотрел ни на кого за последние годы. Я смотрел на то, как она морщит нос, когда считает цифры в моих отчётах. На то, как она упрямо поднимает подбородок, когда боится. На то, как она смеётся — тихо, почти против воли, когда думает, что никто не слышит. Я смотрел и не понимал, когда именно это началось. Когда именно она перестала быть заменой. Когда именно стала — собой.

Но теперь не имело значения, что именно я видел тогда. Имело значение только то, что она видела сейчас.

Предательство.

В каждом подарке. В каждом комплименте. В каждой моей осторожности.

Она подошла к зеркалу и начала вытаскивать жемчужные шпильки из волос. Одну. Вторую. Третью. Движения были медленными, почти ритуальными, как у человека, который разбирает собственную жизнь по частям и складывает её на стол.

Жемчуг глухо стучал по дереву.

— Вы сказали, что жемчуг мне удивительно идёт. Я ведь потом полчаса любовалась собой. Мне так хотелось… понравиться вам.

Что-то внутри меня сжалось. Больно. Почти физически. Как будто кто-то сжал моё сердце в кулаке — не грубо, не жестоко, а просто крепко, чтобы я почувствовал, как оно бьётся.

Я хотел сказать, что она понравилась. Именно она. Своей гордостью. Умением держаться. Тем, как смотрела прямо, даже когда боялась. Тем, как старалась не просить того, чего ей хотелось. Тем, как не умела быть слабой даже наедине с собой. Тем, как она проверяла мои счета лучше, чем это делали мои управляющие — быстро, точно, с этим странным, почти музыкальным напевом, который она мурлыкала, когда погружалась в цифры.

— Вы просто пытались сделать меня похожей на сестру.

— Нет.

Я сказал это сразу. Слишком быстро. Слишком резко. Дракон внутри меня зарычал — не на неё, на себя. На свою неспособность найти слова, которые не звучали бы как оправдание.

— Нет, Ирьяна.

Она усмехнулась.

И эта усмешка была страшнее слёз. Страшнее крика. Страшнее всего, что она могла бы сделать. Потому что в ней не было злости. В ней было что-то другое — окончательность. Как в звуке закрывающейся двери, за которой больше ничего нет.

— Правда? Тогда зачем голубое? Зачем жемчуг? Зачем волосы? Зачем вы каждый день смотрели на меня так внимательно?

Я не ответил.

Потому что любой ответ звучал бы как оправдание. А оправдания были слишком мелкими для той боли, которую я видел перед собой. Слишком мелкими для этой комнаты, в которой пахло чем-то, что я не мог назвать, но узнавал — запахом рушащегося доверия.

Она говорила дальше.

Про то, как благодарила меня за то, что я не торопил. Про то, что считала меня мужчиной, способным ждать. Про то, что думала: однажды между нами может появиться любовь.

И с каждым её словом я понимал всё яснее: я гордился своей сдержанностью. Я считал её добродетелью. Я говорил себе, что не беру лишнего, что уважаю её, что даю ей время.

А она построила на этой сдержанности надежду.

Я считал, что не беру лишнего.

А она решила, что ей дают время стать желанной.

И теперь эта надежда умирала прямо передо мной. Медленно. С тихим, почти неслышным звуком, который я ощущал кожей, но не ушами.

— А теперь понимаю… Вы просто не могли заставить себя прикоснуться ко мне. Потому что любили другую.

— Это неправда.

Я сделал шаг.

Она отступила.

— Не подходите!

Я остановился.

В тот же миг. Не потому что подчинился приказу. Я никогда не подчинялся приказам — даже королевским. А потому что понял: если подойду, она решит, что я снова беру то, на что не имею права. Снова поставлю свои желания выше её боли.

— Вы неправильно поняли разговор, Ирьяна…

— Нет. Я наконец поняла его правильно.

И потом она спросила про письма.

Про те самые письма, которые я прятал. Которые прятал дворецкий. Письма Миранды.

Я закрыл глаза.

На одно короткое мгновение. И в этом мгновении понял: иногда человека губит не ложь. А правда, сказанная слишком поздно. Правда, которую ты хранил, думая, что защищаешь. Правда, которая, стоит ей выйти наружу, превращается в оружие — и бьёт именно того, кого ты хотел уберечь.

— Послушай… Просто послушай меня… Вначале… Это действительно было так…

Я замолчал почти сразу.

Но было поздно.

Она услышала.

Не объяснение. Не продолжение. Не то, что было потом. Не то, как Миранда перестала быть Мирандой, а стала тенью, которую я носил в себе из упрямства, из привычки, из неспособности отпустить то, что никогда не было моим.

Только одно слово.

«Вначале».

И это слово добило её.

Я понял это по тому, как она отвернулась. Не резко. Не театрально. А так, словно внутри неё что-то окончательно погасло. Свеча. Последняя. Та, которая горела, даже когда все остальные уже потухли.

Это проклятое начало, от которого я уже не мог отмыться. Как чернильное пятно на белой скатерти — чем больше трёшь, тем больше оно расползается.

— Да! Но ты нанёс новую! И она куда страшнее, чем те раны, что были тогда!

Я не нашёл ответа.

Не потому что его не было. А потому что ни один ответ не мог отменить сказанного. Слова — как стрелы. Выпущенные, они не возвращаются. И я, глупец, выпустил их сам. Своим молчанием. Своим «вначале». Своей неспособностью сказать сразу то, что должен был сказать.

Она смела жемчуг со столика.

Белые бусины покатились по полу. Одна за другой. Тихо. Почти невинно. А мне казалось, что по паркету катятся не жемчужины, а все мои ошибки. Все мои «потом». Все мои «завтра». Все мои «я объясню».

— Я ненавижу голубой цвет.

Ещё одна бусина ударилась о ножку кресла.

— Ненавижу жемчуг.

Она подняла на меня глаза.

— И больше всего… я ненавижу себя.

Я вздрогнул.

Вот этого я не выдержал.

Она ненавидела себя за то, что поверила мне. За то, что хотела понравиться. За то, что позволила себе надежду. За то, что полчаса любовалась собой в зеркале, думая, что наконец-то нравится мужчине, которого выбрала судьба.

Кто бы мог подумать, что стены в этом доме тоньше, чем мне казалось. Я вообще не хотел, чтобы она это слышала.

И я вдруг понял, что если сейчас не удержу себя, то сделаю хуже. Подойду. Схвачу. Прижму. Начну клясться. Доказывать. Требовать, чтобы она услышала. Поцелую ее. Обниму, даже если она будет вырываться и проклинать меня.

Я коснулся её плеча.

Слишком поздно понял, что не должен.

— Уберите руку!

Она отшатнулась всем телом. Не просто отстранилась — отшатнулась. Как отстраняются от огня. Как отстраняются от того, что обжигает.

— Не смейте прикасаться ко мне после того, как обнимали её!

Я убрал руку.

Медленно. Как убирают оружие. Потому что для неё моя рука сейчас и была оружием.

— Давай ты попытаешься пережить эту ночь, — сказал я. — Попытаешься уснуть… Завтра мы поговорим… Я приду сюда утром. Я буду рядом…

Слова звучали спокойно. Слишком спокойно. Я слышал в них ту же сталь, что и в начале разговора. Но теперь эта сталь была не щитом — а стеной. Стеной, за которую я прятался, потому что не умел говорить иначе. Не умел просить. Не умел признавать, что виноват.

— А я не хочу, чтобы ты был рядом! Я больше ничего не хочу! Я хочу развод! Немедленно!

Комната стала ледяной.

Не от сквозняка. От этих слов.

Развод.

Слово было коротким. Юридическим. Сухим. Но я услышал в нём другое. Она уходила. Не из дома даже. Из меня. Из всего, что только начало становиться настоящим. Из тех утренних уроков верховой езды, когда она, упрямая, красная от злости на себя, всё равно не сдавалась. Из тех вечеров, когда я ждал её шагов в коридоре. Из того момента в конюшне, когда она упала мне в руки и я понял, что не хочу её отпускать. Никогда.

— Нет, — сказал я.

Слишком жёстко. Слишком быстро.

Драконья сталь прорезалась в голосе раньше, чем я успел обуздать её. Та самая сталь, которой я говорил с теми, кто пытался отнять у меня то, что принадлежало мне. И я, глупец, использовал её сейчас — против неё. Против единственного человека, против которого она не должна была работать никогда.

— Развода не будет. Ни при каких обстоятельствах. Ты была, будешь и останешься моей женой.

Она выпрямилась.

И в её глазах вспыхнуло что-то такое, от чего мне стало стыдно ещё сильнее.

Презрение.

— Не женой. Ширмой. Уходите. Я больше не хочу с вами разговаривать.

Я хотел сказать, что она не ширма. Что уже давно не ширма. Что я сам не заметил, когда начал ждать её шагов, её голоса, её упрямого взгляда, её замечаний о счетах, её руки на шее лошади, её смеха, который она пыталась спрятать. Что она стала — центром. Тем, вокруг чего вращается всё остальное. Тем, ради чего я возвращаюсь в этот дом, который ещё неделю назад казался мне просто местом, где я сплю.

Но она уже не слушала.

И я сам был виноват, что мои слова потеряли цену. Виноват, потому что копил их, как дракон копит золото — не чтобы тратить, а чтобы просто знать, что они есть.

— Хорошо, — выдохнул я. — Поговорим утром.

Она опустилась на край кровати.

Не посмотрела на меня. Ни разу.

Я стоял несколько секунд. Смотрел на рассыпанный жемчуг. На её голые плечи. На волосы — те самые, которые она так старательно отращивала, которые Нора сегодня утром укладывала с таким старанием. На спину женщины, которую хотел удержать, но которой только что снова приказал вместо того, чтобы попросить.

И понял: я проиграл этот разговор.

Не Миранде. Не прошлому. Себе.

Если я останусь здесь хоть на минуту, я сделаю хуже. Ей нужно время… Просто время… А мне нужны слова… Поступки… Что-то, что способно ее убедить в том, что все изменилось.

Я вышел.

И только в коридоре позволил себе вдохнуть.

Воздух вошёл в лёгкие тяжело, с болью.

Утром, решил я.

Утром я найду слова.

Утром всё исправлю.

Я не знал, что с этим делать.

Впервые за свою жизнь — не знал.

Кабинет встретил меня привычным запахом кожи, чернил и старого дерева. Запахом власти. Запахом решений, которые здесь принимались быстро, холодно и окончательно. Я провёл в этой комнате больше часов, чем в любой другой в доме. Здесь я стал герцогом. Здесь я научился не чувствовать.

Я всегда знал, что делать в этой комнате.

Кого наказать. Кого простить. Кому отказать. Кому позволить думать, что ему удалось меня убедить. Здесь всё было просто. Бумаги. Печати. Законы. Слова, которые стоили земель, денег, судеб.

Но сейчас на столе лежали письма, отчёты, приглашения, а я смотрел на них так, словно видел впервые. Буквы плыли. Сургучные печати казались каплями крови. Ничего из этого не имело значения.

Я прошёл к столу. Остановился. Сел. И тут же поднялся. Кресло скрипнуло за спиной тихо, почти укоризненно, как старый слуга, привыкший к моим привычкам и разочарованный тем, что я их нарушаю.

Я не мог сидеть.

Внутри меня ходил зверь. Не рычал. Не рвался наружу. Ходил. Туда-сюда. Туда-сюда. Как я сам. От окна к камину. От камина к столу. От стола к двери. К двери — и обратно.

Ковёр под ногами был мягким, тёмно-зелёным, с узором из переплетённых лоз, который я не выбирал — он достался мне вместе с домом, вместе с титулом. Мои сапоги тонули в ворсе бесшумно. Ни звука. Ни опоры. Как если бы я шёл по облаку, а не по полу собственного кабинета.

Смешно. Я велел Ирьяне поспать, а сам не мог выдержать даже тишины этой комнаты.

Утром, сказал я ей. Утром мы поговорим. Как будто утро могло исправить то, что я разрушил вечером. Как будто солнце, встав над крышей, могло подсказать слова, которые я не умел найти в темноте.

Я остановился у камина и положил ладонь на мраморную полку. Камень был тёплым. Слишком тёплым — жар от углей, давно превратившихся в пепел, всё ещё жил в нём, упрямый, цепкий. Я убрал руку. На коже остался след — не ожог, а просто ощущение, что кто-то прикоснулся ко мне без спроса.

Что я скажу ей утром?

Ирьяна, ты неправильно поняла.

Нет. Она поняла слишком правильно. Поняла так, как понимают правду — не разумом, а нутром, тем местом, где обман невозможен.

Ирьяна, всё было не так.

Ложь. Всё было именно так. Не полностью. Не до конца. Но достаточно. Достаточно, чтобы причинить боль, которая не заживает от «не до конца».

Ирьяна, вначале я действительно думал о вашей сестре, но потом…

Я сжал зубы. Потом. Проклятое «потом». Сколько боли можно спрятать в одном слове. Для меня «потом» было спасением. Объяснением. Доказательством, что всё изменилось.

Для неё «потом» ничего не значило. Потому что «вначале» она уже была ранена. Вначале она уже стояла у алтаря, брошенная одним мужчиной и выбранная другим из причин, которые теперь казались ей такими же унизительными, как те пощёчины, что её отец раздавал перед гостями.

Я вспомнил, как впервые увидел её у алтаря. Не Миранду. Ирьяну. Как она стояла — слишком прямая, слишком бледная, с глазами, которые смотрели не на жениха, а куда-то поверх его плеча, туда, где не было ничего, кроме пустоты. Я тогда подумал: гордость. Я тогда подумал: сильная. Я не подумал о том, что гордость иногда — это единственное, что осталось, когда всё остальное отобрали.

Я прошёлся по кабинету снова.

Окно было открыто. Ночной воздух заходил в комнату, принеся с собой запах мокрой травы, холодной земли и чего-то ещё — того самого, горьковатого, хвойного. Я вспомнил, как обещал ей, что уже скоро мы вместе будем скакать по лесу. Я дёрнул створку и закрыл. Замок щёлкнул сухо.

Я скажу ей, что она не замена.

Я скажу ей, что Миранда больше ничего не значит.

Я скажу ей, что сегодня, когда Миранда потянулась ко мне, я не почувствовал ничего. Ничего. Ни желания. Ни боли. Ни сожаления. Только стыд. Перед женой.

Я остановился посреди комнаты.

Нет. Даже это прозвучит мерзко. Словно я пришёл хвастаться тем, что отказался от её сестры. Словно Ирьяна должна быть благодарна за то, что я наконец разобрался в собственных чувствах, когда она уже истекла болью внутри.

Я ударил кулаком по каминной полке.

Не сильно. Но мрамор звякнул под костяшками — глухо, обиженно, как вещь, которую несправедливо обвинили. Боль прошла по руке до локтя, тёплая, честная. Хорошо. Пусть болит. Я заслужил куда больше.

Я должен был сказать правду раньше. В первую ночь. Нет. Ещё до свадьбы. Когда взял её руку у алтаря — ту руку, пальцы которой были ледяными, несмотря на жаркий день. Когда увидел на её щеке след от удара. Когда понял, что её семья готова продать её второй раз за вечер, лишь бы сделка состоялась.

Я должен был сказать: «Я не святой спаситель. Я тоже пришёл сюда с чужим именем в сердце».

Но я промолчал. Потому что мне было удобно выглядеть благородным. Потому что рядом с её семьёй даже моё молчание казалось милостью. А молчание не было милостью. Молчание было отложенным ударом. И сегодня он настиг её — не через мою руку, а через мои слова, которые она услышала за дверью.

Я подошёл к столу, взял чистый лист бумаги. Плотный, дорогой, с водяным знаком — герцогская лилия, едва заметная на просвет. Перо легло в пальцы привычно. Я умел писать приказы. Умел писать распоряжения. Умел одним росчерком менять чужие жизни.

Но сейчас белый лист смотрел на меня с почти насмешливой пустотой.

«Ирьяна…»

Я написал её имя. И остановился.

Что дальше?

Прости? Слишком мало. Я виноват? Слишком поздно. Останься? Слишком эгоистично. Позволь мне всё исправить? А чем? Голубой цвет она ненавидела. Жемчуг ненавидела. Мои прикосновения теперь тоже. Что осталось? Что я мог ей дать, что не было бы отравлено моим «вначале»?

Перо висело над бумагой. Чернильная капля на кончике разбухала, тяжелела, и я смотрел на неё, как смотрят на вещь, которая вот-вот упадёт и всё испортит, но не могут пошевелиться, чтобы предотвратить.

Капля упала.

Растеклась по бумаге тёмным, неровным пятном, поглотив последнюю букву её имени. Я смотрел на это пятно и думал: вот так же я поступил с ней. Пришёл с каплей прошлого и позволил ей растечься по всему, что могло бы стать нашим.

Я медленно отложил перо. Чернила ещё не успели высохнуть. Буквы блестели в свете лампы, живые, тёмные.

Ирьяна.

Одно имя. Единственное слово, которое я сейчас мог написать честно.

В дверь постучали.

Не громко. Не робко. Ровно столько раз, сколько нужно, чтобы не нарушить тишину, но быть услышанным. Я знал этот стук. Двадцать лет этот человек стучал в мои двери именно так.

— Войдите.

Дворецкий вошёл бесшумно. Лицо его было спокойным. Настолько спокойным, что я сразу понял: новости мне не понравятся. Хартли всегда был спокоен. Когда умирала моя мать — спокоен. Когда горело западное крыло — спокоен. Спокойствие было его бронёй, и сейчас он выглядел спокойным, как надгробная плита.

— Уехала? — с раздражением спросил я.

Он поклонился. Чуть глубже, чем обычно.

— Нет, ваша светлость.

Я медленно выпрямился.

— Что значит — нет?

— Леди Миранда расположилась в малой гостиной.

Пауза. Очень короткая. Но в ней уже было достаточно. Достаточно для того, чтобы я услышал то, чего он не сказал: она не собирается уезжать.

— Расположилась? — переспросил я, сминая листок бумаги.

— Да, ваша светлость.

Я смотрел на него. Он смотрел чуть в сторону, почтительно и неподвижно, как человек, который давно научился не видеть того, что видеть не положено.

— Она пьёт чай, — добавил он.

Несколько секунд я молчал. В тишине кабинета я слышал, как тикают часы на стене — те самые, что достались мне от деда, с их тяжёлым, размеренным ходом, который я обычно не замечал, но сейчас каждый удар маятника отдавался в висках.

— Чай.

— С лимоном, ваша светлость.

В другое время я, возможно, оценил бы сухость его тона. Хартли не позволял себе иронии — никогда, ни при каких обстоятельствах. И то, что он добавил «с лимоном» именно так, с той еле уловимой интонацией, с какой сообщают о неизбежном, говорило мне больше, чем любые слова.

Наверху моя жена сидела на краю кровати и ненавидела себя за то, что поверила мне.

А внизу женщина, из-за которой эта ненависть получила имя, пила чай. С лимоном. В малой гостиной. В том самом кресле, где я иногда читал перед сном.

— Что она сказала? — спросил я.

— Что вы не выставите её силой.

Я закрыл глаза.

За веками стояла темнота, но не та, что приносит покой. Та, что приходит, когда ты смотришь внутрь себя и видишь там то, чего не хотел видеть. Миранда всё ещё играла. Даже теперь. Даже после всего. Она всё ещё была уверена, что достаточно задержаться в моём доме, достаточно красиво сесть у камина, достаточно дождаться, пока я остыну, — и мир снова повернётся к ней лицом.

Мир слишком долго поворачивался к ней лицом.

Хватит.

Я открыл глаза. Кабинет стал чётче. Запах кожи и чернил вернулся — резкий, требовательный, запах комнаты, где не было места сомнениям.

— Карета?

— Ждёт у крыльца, ваша светлость.

— Хорошо.

Я прошёл мимо Хартли к двери. Он не обернулся, не поклонился повторно, не сказал ни слова — он просто стоял там, где стоял, и это молчание было его способом сказать: я знаю, что вы сделаете правильно.

И впервые за этот вечер я точно знал, что делать.

Не как исправить всё. Не как вернуть доверие Ирьяны. Не как найти слова на утро. Этого я всё ещё не знал. И, возможно, не узнаю никогда — потому что есть вещи, которые нельзя починить словами.

Но одну дверь я мог закрыть уже сейчас.

И должен был закрыть. Не ради себя. Не ради гордости. Ради женщины наверху, которая ненавидела себя за то, что поверила мне. Я не мог вернуть ей веру этой ночью. Но я мог сделать так, чтобы завтра утром, когда она откроет глаза, в этом доме и в моей жизни не было никого, кто напоминал бы ей о том, почему она перестала верить.

Я спустился по лестнице. Камень ступеней был холодным даже через подошвы сапог. Фонари в коридоре горели тускло, фитили опущены низко, и тени ложились на стены длинными, кривыми фигурами, похожими на людей, которые стоят и ждут, не зная, чего именно.

Дверь малой гостиной была приоткрыта.

Я толкнул её.

Дверь малой гостиной открылась без звука.

В этом доме ничто не скрипело без моего разрешения — ни двери, ни ступени, ни слуги, ни гости, слишком хорошо понимавшие, в чьи стены вошли.

И всё же порог я переступил с тем чувством, с каким входят в склеп: ожидая, что воздух внутри окажется тяжелее, чем снаружи.

Так и вышло.

Пахло розами — теми самыми, тяжёлыми, которые Миранда всегда предпочитала. Запах въелся в обивку кресла, в ковёр, в самый воздух, словно она сидела здесь не полчаса, а годы. У камина горели два полена, уложенные крест-накрест, и их ровный, почти сонный треск казался единственным живым звуком в комнате.

Миранда сидела в моём кресле.

Не в гостевом, не на диване, не у столика, где обычно располагались дамы, которым требовалось переждать дождь или дождаться экипажа. В моём. В том самом, тёмно-зелёном, с потёртым на подлокотнике бархатом, в котором я иногда читал поздно вечером, когда не хотел возвращаться в спальню.

Под её локтем, на кожаной закладке, лежала книга, которую я не дочитал — трактат о границах северных поместий, скучный, как ноябрьский дождь. Она даже не взглянула на него.

Перчатки она сняла и положила рядом — одну поверх другой, аккуратно, словно это были не перчатки, а маленькие ручные зверьки, которых она уложила спать.

Пальцы грели о фарфоровую чашку, тонкую, почти прозрачную на свету, с золотой каёмкой по краю. На блюдце лежала долька лимона, выжатая почти до белой горечи — мякоть превратилась в сухую, жалкую губку. Рядом стояла тарелка с пирожными: миндальные, с вишнёвой начинкой, те самые, которые Нора заказала для вечернего чая.

Миранда не притронулась ни к одному.

Разумеется. Миранда никогда не ела, когда хотела, чтобы на неё смотрели.

Она подняла глаза, и я увидел, как огонь камина отразился в её зрачках двумя крошечными, дрожащими огоньками. И улыбнулась.

— Я знала, что вы придёте.

Когда-то эта улыбка могла бы остановить мне дыхание.

Теперь улыбка только раздражала.

Не так, как раздражает глупость или непослушание слуги. Иначе — как раздражает звук капающей воды в комнате, где только что умер человек. Тихое, назойливое, неуместное напоминание о том, что мир продолжает делать вид, будто ничего не случилось.

Наверху, за двумя этажами каменных стен, моя жена сидела на краю кровати и ненавидела себя за то, что позволила себе поверить мне. А здесь, в тёплой, натопленной гостиной, сидела женщина, которая считала моё появление началом новой сцены. Её сцены.

— Вы ошиблись, графиня.

Улыбка дрогнула. Совсем чуть-чуть, на долю секунды, как пламя свечи, когда кто-то резко открывает окно.

— В чём же?

Я вошёл в комнату и остановился у двери. Не стал подходить ближе. Не хотел давать ей даже возможности представить, что между нами всё ещё существует расстояние, которое можно сократить.

— Я пришёл не для того, чтобы вымаливать у вас прощение.

Она медленно поставила чашку на блюдце. Фарфор звякнул — тонко, почти музыкально, с тем особенным звуком, с каким звенит только очень дорогой фарфор, сделанный руками, которые давно превратились в прах.

— Правда? — спросила она мягко. — А мне показалось, вы всё-таки передумали.

Я посмотрел на неё. На эту мягкость. На эти влажные глаза. На этот дрожащий голос. Как же долго мне казалось, что в этом есть доброта. Что в этом есть нежность. Что в этом есть хрупкость.

Теперь я видел только привычку. Привычку получать. Привычку ждать, что мир сам подаст ей руку, подставит кресло, распахнёт двери и извинится за то, что заставил ждать.

— Я пришёл проследить, чтобы вы уехали.

Миранда замерла. Улыбка исчезла не сразу. Она держала её на лице ещё несколько секунд, упрямо, почти отчаянно, как держат на плечах шаль, когда холод уже пробрался до костей и шаль давно не греет, но снять её — значит признать, что холодно.

Потом улыбка осыпалась.

— Вы не говорите серьёзно.

— Говорю.

— Олвинд…

— Герцог Арундел!

Она резко вдохнула. Я забрал у неё то, что она считала своим по праву рождения.

Миранда медленно поднялась. Платье — голубое, то самое, с серебряной вышивкой по подолу, — мягко соскользнуло с кресла, ткань легла складками у её ног, как вода. Даже сейчас она умела вставать красиво. Так, чтобы свет камина скользнул по щеке, чтобы ресницы отбросили тень, чтобы тонкая шея казалась беззащитной. Раньше я бы заметил это первым. Раньше я бы замер, поражённый, как мальчишка, впервые увидевший, как женщина поправляет волосы.

Теперь заметил — и ничего не почувствовал. Только сухое, почти деловое наблюдение: она всё ещё играет. Даже когда проигрывает.

— Вы хотите унизить меня? — тихо спросила она.

Я почти усмехнулся. Унизить. Странное слово из её уст. Она произносила его так, словно унижение было редкой болезнью, которая впервые коснулась её кожи, словно она не знала, каково это — когда отец бьёт тебя при гостях, потому что ты испортила платье, которое стоило целое состояние.

И я снова увидел Ирьяну.

У алтаря. На полу. С вином на платье, с отцовской пощёчиной на щеке, с обрезанными волосами.

— Нет, — сказал я. — Я хочу, чтобы вы покинули мой дом.

— Ваш дом, — повторила Миранда.

В её голосе появилась острота. Вот теперь она злилась. По-настоящему. Не красиво. Не для сцены. Просто злилась, потому что мир вдруг отказался исполнять её роль.

— Забавно. Сегодня утром, полагаю, вы были бы рады видеть меня здесь.

— Сегодня утром я был глупее.

Она побледнела. Я видел, как кровь отливает от её лица, как под кожей проступают те самые голубые прожилки, которые я только что заметил на шее.

— Как жестоко.

— Возможно.

— Вы стали таким из-за неё?

Я не ответил. Потому что понял: стоит мне дать ей даже один спор об Ирьяне, и она решит, что снова имеет право стоять между нами. Она не имела. Больше нет.

— Хартли, — сказал я, не оборачиваясь.

Дворецкий вошёл почти сразу. Значит, стоял в коридоре. Он служил ещё моему отцу, и, кажется, унаследовал эту способность — появляться ровно в ту секунду, когда его имя слетает с губ хозяина.

— Ваша светлость?

— Карета у крыльца?

— Да, ваша светлость. Кучер предупреждён.

— Проводите графиню Эмери.

Миранда резко повернула голову к дворецкому, потом снова ко мне. В её глазах блеснуло что-то тёмное, почти звериное.

— Вы не посмеете.

Я посмотрел на неё. Спокойно. И, кажется, именно это спокойствие испугало её сильнее крика. Я знал этот взгляд — мой собственный, отражённый в чужих глазах. Взгляд человека, который давно перестал спрашивать разрешения.

— Уже посмел.

— Я не вещь, которую можно вынести из дома по приказу!

— Именно поэтому вас проводят. Не вынесут.

Хартли чуть склонил голову. На его лице не изменилось ничего — ни одна морщинка, ни один мускул.

Но я знал этого человека слишком давно. Он был доволен. Очень тихо. Очень сдержанно. Почти незаметно. Но доволен. Хартли не любил Миранду с того самого дня, как она вошла в мой дом в первый раз, потому что она смотрела на слуг так, словно это были не люди, а мебель, которую можно передвинуть, если мешает.

— Я не поеду, — упрямо заявила Миранда.

— Поедете.

— Вы не выставите меня силой! — выкрикнула она.

— Силой — нет.

Она вскинула подбородок. На миг в её глазах блеснуло торжество. Маленькое. Злое. Уверенное. Она всё ещё не понимала. Всё ещё думала, что играет в ту же игру, что и вчера. Что есть правила, которые нельзя нарушить. Что есть вещи, которые нельзя сделать с графиней Эмери, даже если она ведёт себя как незваная гостья в чужом доме посреди ночи.

— Я выставлю вас приказом хозяина дома, — сказал я. — Без грубости. Без прикосновений, если вы сами не вынудите слуг. Но через пять минут вас не будет в моём доме. А если вы будете устраивать сцены, я напишу вашему супругу. Пусть приедет и заберёт вас отсюда.

Торжество исчезло. Очень быстро. Как гаснет свеча, если её накрыть стаканом.

— Вы не можете так со мной.

— Могу.

— Вы… Вы… любили меня.

Слова повисли между нами. Я почувствовал, как они оседают в воздухе. Когда-то они были голосом. Сегодня — только эхом.

Я смотрел на неё и думал, что, возможно, действительно любил. Но не эту женщину. Ту, которую сам придумал. Ту, которая жила в промежутках между её улыбками, недосказанностями и моим голодом. Ту, которая никогда не держала в руках ножницы. Ту, которая не приходила в дом сестры, чтобы проверить, достаточно ли ещё сильна её власть над чужим мужем.

Я любил не Миранду. Я любил образ, который придумал. И только сейчас я понял, что я нашёл этот образ. И он настоящий. Не придуманный. И даже женился на нём.

— Да, — сказал я.

Она замерла. Не ожидала.

— Любил.

Её губы дрогнули. На лице мелькнула надежда. Жадная. Мгновенная. Как у тонущего, который увидел берег и ещё не понял, что это просто игры его измученного разума.

— Олвинд…

— Поэтому мне особенно неприятно видеть, как мало от той женщины существовало на самом деле.

Надежда погасла. И вот теперь её лицо стало злым. По-настоящему злым. Без слёз. Без дрожащих ресниц. Без мягкости. Маска упала, и под ней оказалось то, что я, должно быть, всегда подозревал, но не хотел видеть: холодная, расчётливая, упрямая женщина, которая привыкла получать своё и не понимает, почему в этот раз не получается.

— Вы пожалеете! — прошипела она. И сейчас я увидел в ней призрак её матери, миссис Бельвиль.

— Считайте, что уже пожалел.

Она застыла. Я сделал шаг ближе. Не к ней. К двери.

— Не вынуждайте меня посреди ночи писать вашему супругу.

Миранда сжала пальцы так сильно, что костяшки побелели. И вдруг сказала — тихо, почти шёпотом, но каждое слово было отточено, как лезвие:

— Она не простит вас.

Я остановился.

Слова ударили точно. Не потому, что их сказала Миранда. Потому что они могли оказаться правдой. Я почувствовал, как внутри поднялся зверь. Тихо. Без рыка. Просто расправил крылья в темноте, и я ощутил, как они задевают стенки моей грудной клетки, как когти скребут изнутри по рёбрам.

— Не приплетайте её.

— Почему? — усмехнулась Миранда, переходя на дерзкое «ты». — Боишься услышать правду? Она уйдёт. Такие, как Ирьяна, всегда уходят с гордо поднятой головой, даже если им некуда идти.

Она шагнула ближе. Слишком уверенная. Слишком привыкшая резать и смотреть, как кровь проступает позже.

— Она же не умеет быть счастливой, правда? Она слишком гордая. Слишком упрямая. Слишком…

— Довольно!

Огонь в камине дёрнулся вверх. Не сильно. Но достаточно, чтобы тени на стенах качнулись, чтобы пламя метнулось, словно испуганное животное. Я почувствовал, как жар подступил к моей коже, как воздух в комнате стал плотнее, горячее, как будто кто-то открыл дверцу печи.

Миранда замолчала.

Я услышал собственное дыхание. Медленное. Тяжёлое. Слишком близкое к звериному. Я сжал кулаки, пряча ногти в ладони, чувствуя, как кожа на пальцах натягивается, как под ней проступает то, что я так долго прятал под слоями аристократической выучки, под маской герцога, под холодом, который считал своей силой.

— Ещё одно слово о моей жене, — сказал я тихо, — и я забуду, что вы гостья.

Она побледнела. Теперь уже заметно. Хорошо. Пусть. Страх был куда честнее её слёз.

— Вы изменились, — прошептала она, переходя на безопасное «вы».

— Нет.

Я посмотрел ей прямо в глаза. В те самые, влажные, нежные, которые когда-то казались мне окнами в душу, а теперь были просто глазами — красивыми и пустыми.

— Я просто научился видеть то, что скрывается за улыбками.

Это оказалось последним. Миранда медленно выпрямилась. Поправила манжету. Надела перчатки, которые всё это время лежали на подлокотнике моего кресла. Делала это нарочито долго. Палец за пальцем. Складка за складкой. Каждое движение говорило: ещё не поздно. Я всё ещё здесь. Ты всё ещё можешь остановить меня.

Я молчал. Хартли тоже. Часы на каминной полке отмеряли секунды — ровные, безразличные, чужие всему, что происходило в этой комнате.

Наконец она взяла накидку. Тёмно-синюю, с серебряной застёжкой в виде дракона. Миранда надела её так, словно это была корона, словно она всё ещё была королевой этого дома, этого вечера, этой сцены.

Хартли шагнул вперёд.

— Позвольте, графиня.

— Не прикасайтесь ко мне, — огрызнулась она.

— Как пожелаете, — невозмутимо ответил дворецкий, убирая руку.

Он поклонился так безупречно, что в этом поклоне было больше оскорбления, чем в прямой насмешке. Я знал этот поклон. Хартли кланялся так только тем, кого считал ниже себя по рождению, даже если по статусу они были равны ему или даже выше.

Миранда прошла к двери. У самого порога остановилась. Не обернулась.

— Я буду уезжать очень медленно, — сказала она. — Вы ещё успеете передумать.

Я не ответил.

Она всё-таки обернулась. Я видел, как ей нужно было последнее слово. Как воздух нужен. Как зеркало. Как зрители. Без последнего слова она не могла уйти — это было всё равно что уйти, не закрыв дверь.

— И когда вы поймёте, что потеряли, — добавила она, — не приходите ко мне.

Я смотрел на неё.

— Передайте графу Эмери мои соболезнования, — сказал я.

Она вздрогнула так, словно я ударил её. Хартли опустил глаза. Впервые за вечер я мог поклясться: он едва не улыбнулся.

Миранда вышла.

Я остался в малой гостиной. На столике остывал чай. С лимоном. Запах цедры смешивался с запахом роз, и от этой смеси становилось почти дурно — сладко, приторно, тошнотворно.

Я подошёл к креслу, в котором она сидела, и посмотрел на чашку. На тонкий ободок помады, оставшийся на фарфоре. На дольку лимона, выжатую до сухой, жалкой кожуры.

Странно. Когда-то мне казалось, что я не переживу, если эта женщина уйдёт. Теперь она уходила. И всё, что я чувствовал, было желание открыть окна. Проветрить комнату. Дом. Себя.

За окнами послышались шаги на крыльце. Потом голос кучера — низкий, спокойный, профессиональный. «Домой, Томас! Только медленно!» — приказала она.

Шорох юбок. Хартли говорил тихо. Вежливо. Безукоризненно. Я знал каждое его слово наперёд, хотя не слышал их: «Прошу вас, графиня. Осторожно, ступенька. Ваша светлость желает вам доброй дороги».

Дверца кареты закрылась.

Я подошёл к окну.

Карета стояла у крыльца, чёрная, лакированная, с гербом Эмери на дверце — чаша и птица, которые я теперь видел каждый раз, когда закрывал глаза. Миранда сидела внутри, не опустив шторку. Разумеется. Она смотрела на дом. На окна. На меня. Ждала. Даже сейчас. Даже после всего.

Лошади тронулись не сразу. Кучер получил распоряжение ехать медленно. Или она сама приказала ему. Колёса скрипнули по гравию — медленно, почти неохотно, как будто сами лошади понимали, что их хозяйке некуда спешить.

Карета покатилась к воротам. Медленно. Очень медленно. Так медленно, что любой другой мужчина мог бы успеть выйти. Спуститься по ступеням. Крикнуть. Остановить. Вернуть.

Я стоял у окна. Не двигался.

Карета миновала фонтан, мраморный, с тритонами, который я не любил с детства, потому что вода в нём всегда была слишком холодной. Потом каменных львов у поворота. Потом ворота. Они открылись — медленно, почти торжественно.

На мгновение карета остановилась у самой границы света — там, где кончались фонари поместья и начиналась тёмная дорога.

Ворота закрылись.

И только тогда я понял, что в груди стало тише. Не легче. Нет. До лёгкости было далеко. Просто одна боль перестала притворяться любовью. Она никуда не делась — просто перестала врать.

Дверь за спиной открылась.

— Графиня Эмери покинула поместье, ваша светлость, — произнёс Хартли.

— Я видел.

— Прикажете убрать чай?

Я посмотрел на чашку. На этот тонкий ободок помады. На этот лимон. На это пирожное, к которому она не притронулась. На всё это — на эту маленькую, жалкую инсценировку, которую она устроила в моём доме, в моём кресле, с моей книгой.

— Выбросить.

Хартли чуть приподнял бровь.

— Чашку, ваша светлость?

— Всё. Пирожные. Лимон. Чай. Закладку — тоже.

Он помолчал. Совсем короткое мгновение. Потом поклонился.

— Разумеется.

Я вышел из гостиной. Хартли остался внутри — я слышал, как он тихо, методично убирает со стола, и каждый звук был безупречен, как и он сам.

Теперь нужно было подняться наверх. К Ирьяне. Не говорить. Не объяснять. Просто убедиться, что она всё ещё там. Что она спит. Что утро действительно будет.

Я пошёл к лестнице, и с каждым шагом мысль становилась всё навязчивее. Утром. Утром я найду слова. Утром я не позволю себе прятаться за приказами. Утром скажу правду. Всю. Даже если она возненавидит меня ещё сильнее. Даже если она никогда меня не простит. Даже если Миранда была права.

Я поднялся на второй этаж. Коридор был пуст. Тих. Слишком тих. Стены, обшитые тёмным штофом, поглощали звук моих шагов, и я шёл, как призрак, как чужак в собственном доме. Портреты предков смотрели на меня с тем спокойным превосходством, с каким смотрят на того, кто давно перестал быть достойным своего имени.

И впервые за этот вечер тишина показалась мне не наказанием.

А предупреждением.

Я остановился перед дверью спальни Ирьяны и несколько секунд смотрел на тёмное дерево, на тонкий изгиб ручки, на едва заметный отблеск лампы в полированной поверхности.

Утром.

Я снова повторил это про себя, как человек повторяет молитву, в которую уже не верит, но боится замолчать.

Утром я найду слова и скажу правду. Утром я попрошу не прощения даже — возможности заслужить право однажды попросить его.

Я поднял руку и постучал.

Тихо. Один раз. Другой.

Ответа не было.

Я ждал. Глупо. Смешно. Стоял перед дверью собственной жены и ждал разрешения войти.

“Она спит!” — думал я, но дракон внутри ворочался, требуя немедленно открыть дверь и проверить. Всё проверить.

Я нажал на ручку. Дверь открылась бесшумно.

— Ирьяна?

Комната встретила меня полумраком. Свеча на туалетном столике почти догорела. Пламя было маленьким, нервным, оно дрожало на чёрном фитиле, будто тоже устало держаться. У камина тлели угли. На полу возле зеркала ещё лежали жемчужины. Белые. Мёртвые. Рассыпанные по паркету, как мелкие кости.

Кровать была пуста.

Сначала я не понял. Просто смотрел на неё. На покрывало, смятое у края. На подушку, которой никто не касался. На халат, брошенный на спинку кресла.

— Ирьяна?

Голос прозвучал громче. Комната не ответила.

Я сделал шаг внутрь. Потом ещё один. Взгляд сам метнулся к ширме. К гардеробной. К двери в умывальную.

— Ирьяна, — позвал я снова, уже резче.

Я прошёл к гардеробной и распахнул дверь. Пусто. Только платья, висящие ровными рядами. Голубого платья не было. Я отвернулся так резко, словно эта зияющая пустота могла обжечь взгляд.

Умывальная. Пусто. Там ещё пахло водой, мылом и чем-то цветочным. Её запахом. Слабым. Ускользающим.

Я вернулся в спальню. На несколько секунд остановился посреди комнаты и прислушался. Может, она вышла к Норе. Может, попросила принести воды. Может, просто не смогла оставаться здесь и ушла в соседнюю гостиную.

Может.

Слишком много “может”. И каждое было хуже предыдущего.

Я вышел в коридор.

— Нору, — сказал я ближайшему лакею, который прибежал на шум и стоял под дверью.

Он вздрогнул, растерявшись.

— Немедленно.

Лакей бросился выполнять приказ. Я остался стоять у двери. Сердце билось слишком быстро. Неприлично быстро для человека, который привык сохранять лицо даже перед смертью.

Через несколько минут по коридору послышался торопливый бег. Нора появилась в наспех наброшенной шали, с выбившимися из косы волосами и испуганным лицом.

— Ваша светлость?..

— Где герцогиня? — спросил я.

Горничная побледнела.

— В… в спальне, ваша светлость, — дрогнул ее голос.

Я молча отступил, открывая ей проход. Нора вошла. И застыла. Её взгляд метнулся к пустой кровати. К креслу. К ширме. К гардеробной. Она сделала несколько шагов, будто могла найти хозяйку за воздухом, за складкой занавески, за собственной надеждой.

— Госпожа? — позвала она. — Леди Ирьяна?

Тишина.

Нора обернулась ко мне. В её глазах уже стоял страх.

— Она… она была здесь, ваша светлость. Когда вы ушли, я… Я не заходила. Она сказала, что не нужно. Я думала, она легла спать.

— Она не легла.

Слова прозвучали тихо. Слишком тихо.

Нора прижала ладонь ко рту.

— Поднять весь дом, — сказал я. — Никто не уснёт, пока её не найдут!

Голос стал другим. Чужим. Герцогским. Тем самым голосом, который не оставлял места для вопросов.

— Всех. Сейчас же. Проверить комнаты, коридоры, лестницы, сад, зимнюю галерею. Никого не выпускать за ворота. Никого. Разбудить управляющего. Хартли ко мне.

Нора сорвалась с места.

Через несколько минут дом проснулся. Нет. Не проснулся. Вскрикнул. Сначала где-то хлопнула дверь. Потом ещё одна. По коридорам побежали шаги. Женские голоса, мужские, шёпот, вопросы, короткие приказы. Лакеи несли лампы. Горничные запахивали халаты. Кто-то плакал уже заранее, не зная, о чём именно, но понимая, что в доме герцога Арундела ночью не поднимают всех без причины.

Я стоял у лестницы и слушал. Каждый звук был слишком медленным. Каждый человек двигался слишком медленно.

— Ваша светлость, в малой гостиной нет.

— В зимней галерее нет.

— В библиотеке нет.

— В купальне нет.

— В саду у фонтана не видели.

— У южного выхода никто не проходил.

Не видели. Нет. Не проходил. Каждое “нет” ложилось внутрь камнем.

Хартли появился последним. Нет, конечно. Он не опоздал. Он просто пришёл именно тогда, когда уже знал достаточно, чтобы не задавать глупых вопросов.

— Ваша светлость.

— Герцогини нет.

— Я понял.

Он побледнел. Едва заметно. Но я видел. За двадцать лет я видел, как Хартли видел смерть, пожар, болезни. Он не бледнел. Сейчас побледнел.

— Все выходы перекрыты, — сказал он. — Слуги проверяют дом и парк.

— Конюшни?

Хартли повернул голову к ближайшему лакею. Тот сорвался с места раньше, чем ему успели приказать.

Я стоял. Ждал. Время стало вязким. Густым. Оно больше не текло. Оно капало, как кровь с края ножа.

И вдруг снизу, со стороны чёрного хода, раздался топот. Быстрый. Неровный. Кто-то бежал так, словно за ним гналась смерть.

В холл влетел конюх. Молодой парень, кажется, Тобин. Рыжий. Веснушчатый. Всегда краснел, когда Ирьяна благодарила его за яблоки для Счастливицы. Сейчас он был белым как полотно.

— Ваша светлость!

Я повернулся к нему.

— Что?

Он сглотнул. Губы у него дрожали.

— Счастливица пропала.

Мир остановился. Не образно. На самом деле. Я перестал слышать шаги. Голоса. Даже собственное дыхание.

— Что ты сказал?

Конюх отступил на полшага и дрогнувшим голосом произнёс:

— Счастливицы нет в стойле, ваша светлость. Седло… седла тоже нет. И уздечки.

Нет. Нет. Нет.

Ирьяна. Она только научилась держаться в седле. Она только вчера сделала свой первый круг по двору. Одна. Без поддержки. Только вчера смеялась, когда Счастливица упрямо тянулась к карману с яблоками. Я сам подсаживал её. Моя ладонь помнила её талию. Её лёгкий испуганный вдох. То, как она оборачивалась через плечо и говорила, что сама справится, хотя я понимал, что до “сама справлюсь” ещё месяц тренировок.

Она не могла уехать одна. Не ночью. Не в лес. Не после всего.

Я сорвался с места. Не помню, как спустился по лестнице. Не помню, кто бросился за мной. Хартли, кажется, сказал что-то. Я не услышал.

Во дворе было холодно. Ночной воздух ударил в лицо мокрой травой и камнем. Фонари дрожали на ветру. Где-то в темноте заржала лошадь.

Конюшня была открыта. Двери распахнуты настежь. Внутри горели лампы, конюхи метались между стойлами, кто-то держал поводья испуганных лошадей, кто-то бормотал молитву всем богам от любой напасти.

Стойло Счастливицы было пустым.

Я подошёл к нему. Медленно. Слишком медленно для того ужаса, который уже рвал грудь изнутри. Солома была примята. На крюке не висела уздечка. Седла не было.

И рядом со стойлом стояла перевёрнутая бочка.

Я остановился. Бочка была старая, широкая, с железными обручами. Обычно её держали у стены, туда складывали щётки, тряпки, всякую мелочь. Теперь она стояла у самого бока стойла. Чуть накренившись. На краю была светлая царапина — свежая. Будто кто-то ставил ногу, поскользнулся, снова попытался.

Я смотрел на неё и видел не бочку. Видел Ирьяну. Как она стоит в темноте одна, в платье, которое не предназначено для побега. Как тянется к седлу. Как борется с ремнями. Как подставляет бочку, потому что рядом нет меня. Потому что раньше я подсаживал её сам. Ладонь под её локоть. Вторая — на талию.

— Осторожнее, — говорил я.

И она сердито отвечала:

— Я справлюсь.

Теперь она справилась. Без меня. Без помощи. Без доверия.

Я положил руку на край бочки. Дерево было холодным. Под пальцами чувствовалась вмятина. След её каблука.

— Ваша светлость… — тихо произнёс Тобин за спиной. — Может, она недалеко. Счастливица умная. Она…

Он замолчал. Потому что понял сам. Умная лошадь не спасает того, кто не умеет держаться в седле ночью. Умная лошадь возвращается домой одна.

Эта мысль ещё не успела оформиться, когда снаружи раздался крик.

— Ваша светлость!

Я резко обернулся. Во двор влетел другой конюх. Он почти падал на бегу.

— Счастливица! Счастливица вернулась!

Я выбежал из конюшни. Лошадиное ржание прорезало ночь. Двое конюхов пытались поймать Счастливицу у ворот конюшенного двора. Она металась, вскидывала голову, била копытом по камню. Пена белела на губах. Глаза были огромными, чёрными, безумными.

Без всадницы.

Я остановился. На один удар сердца. Только на один. Потом пошёл к ней.

— Не подходите, ваша светлость! — крикнул кто-то. — Она испугана!

Я не остановился.

Счастливица дёрнулась, когда увидела меня. Заржала. Мотнула головой так резко, что повод ударил её по шее.

— Тише, — сказал я.

Голос был хриплым. Нечеловеческим.

— Тише.

Я поднял руку. Лошадь дрожала всем телом. Её бока ходили ходуном. Шерсть потемнела от пота. К седлу прилипли листья, обрывки травы, грязь.

И кровь.

Сначала я увидел её на стремени. Тёмную. Почти чёрную в свете фонаря. Потом на ремне. На краю седла. На поводьях. На гриве, спутанной и мокрой.

Кровь была везде. Не много. Нет. Не так, как после бойни. Но достаточно. Достаточно, чтобы мир снова остановился.

Я протянул руку и коснулся седла. Пальцы стали влажными. Свежая.

И внутри меня что-то сломалось. Не надломилось. Не треснуло. Сломалось.

— В лес, — приказал я.

Собственный голос я почти не узнал. Он был ниже. Глубже. В нём уже было не человеческое горло.

— Всех. Всех людей в лес. Факелы. Собаки. Лошади. Проверить каждую тропу, каждый овраг, каждую яму, каждый ручей. Немедленно!

Слуги бросились врассыпную. Кто-то вскрикнул. Кто-то побежал за факелами. Конюхи седлали лошадей, путаясь в ремнях. Лакеи, ещё в домашних ливреях, хватали плащи и фонари. Хартли отдавал приказы так быстро и сухо, будто всю жизнь готовился именно к этой ночи.

А я всё ещё смотрел на кровь. Её кровь? Нет. Может быть, лошади. Может быть, ветки поцарапали Счастливицу. Может быть, Ирьяна упала, но поднялась. Может быть…

Я сжал повод так сильно, что кожа хрустнула в кулаке. Хватит. Хватит “может”.

С ней что-то случилось. Она одна. В лесу. Ночью. Из-за меня.

Зверь внутри больше не ходил кругами. Он рванулся наружу. Я не стал его удерживать. Не смог бы. Не захотел.

Кости вспыхнули болью. Кожа стала тесной. Мир качнулся, вытянулся, разорвался на запахи, звуки, тепло живых тел и холод ночной земли.

Кто-то закричал. Слуги бросились назад, закрывая лица. Фонарь упал на камни и разбился. Огонь лизнул гравий, но тут же погас под порывом ветра.

Я расправил крылья.

Ночь отступила. Камни двора дрогнули под когтями. Я взлетел. Резко. Так резко, что воздух ударил в стены, сорвал с крыльца несколько сухих листьев, заставил лошадей заржать и забиться в стойлах.

Поместье осталось внизу. Светлое. Маленькое. Чужое.

Лес раскинулся передо мной чёрным морем. Я нырнул в небо над ним. Кружил. Смотрел. Видел дорожки между деревьями. Серебристые пятна луж. Чёрные провалы оврагов. Тонкие ленты троп, которые днём казались безобидными, а ночью превращались в пасти.

Я искал белое, светлое. Кусок платья. Лицо. Руку. Движение. Что угодно.

Ничего. Только деревья. Ветки тянулись вверх, как пальцы мёртвых.

Ветер бил в глаза. Запахи рвались ко мне снизу: мокрая земля, мох, звери, старая листва, гниль, следы лис, кровь зайца где-то у ручья, железо старого капкана…

Кровь.

Я резко развернулся. Но запах потерялся. Лес был полон крови. Живой. Старой. Звериной. Человеческой? Я не мог понять.

Я кружил ниже. Крылья задевали верхушки деревьев. Ветки ломались под порывами воздуха. Где-то внизу закричала птица.

— Ирьяна!

Имя сорвалось не голосом. Рёвом. Лес ответил эхом. И больше ничем.

Я кружил ещё. И ещё. Пока в груди не начала подниматься новая мысль. Страшная. Липкая.

А вдруг её уже нашли? А вдруг слуги нашли её, пока я здесь режу крыльями туман? А вдруг она лежит не там, где я ищу? А вдруг её несут домой? А вдруг…

Я развернулся к поместью. Крылья ударили по воздуху. Дом вырос из темноты слишком быстро.

Во дворе метались огни. Факелы двигались по дорожкам, по краю леса, у конюшен. Люди бежали. Кричали. Звали.

Я опустился за воротами, едва не разбив каменную плиту под когтями. Ещё до того как снова стал человеком, увидел слугу. Он бежал ко мне из темноты. В руках у него было что-то светлое. Маленькое. Бесформенное. Он держал это перед собой.

Я почувствовал запах раньше, чем разглядел. Кровь. Человеческая.

Моя кожа ещё не успела до конца вернуться, когда я шагнул к нему.

— Что это?

Слуга упал на колени. Не от почтения. От ужаса перед драконом. И поднял руки.

На его ладонях лежал обрывок голубой ткани. Разорванной. Окровавленной.

Я узнал это платье. То самое, в котором она была сегодня вечером.

Обрывок был мокрым от крови.

Я взял его. Пальцы не слушались. Кровь липла к коже. Тёплая ещё. И весь мир сузился до этого клочка. До рваного края. До алой полосы. До мысли, которую я больше не мог прогнать.

Ирьяна не просто ушла. Ирьяна истекала кровью где-то в моём лесу.

— Найти, — сказал я.

Слуги замерли. Я поднял голову. И теперь они отступили уже не от герцога. От дракона, который стоял перед ними в человеческой коже и был страшнее любого зверя.

— Найти её, — повторил я. — Живой.

Никто не ответил. И это было правильно. Потому что ответ мне был не нужен. Мне нужна была она.

Сначала я услышала голоса.

Не сразу поняла, что это именно голоса. Они всплывали из темноты глухо, неразборчиво, словно кто-то говорил под водой.

Детский смех, переходящий в надрывный кашель.

Грубый, хриплый женский бас.

Треск сухих поленьев.

Потом пришёл запах.

Наваристый, тяжёлый, мучительно живой дух похлёбки. Жир, лук, дым, кислая капуста и что-то подгоревшее на дне чугунка. От этого запаха желудок скрутило так больно, что я едва не застонала. Тело вспомнило о голоде раньше, чем разум вспомнил о себе.

Я попыталась открыть глаза.

Веки были налиты свинцом. Несколько мгновений я видела только мутное красноватое пятно — огонь в печи. Потом потолок.

Низкий. Закопчённый. С тёмными кривыми балками, между которыми висела серая паутина.

Я лежала не в своей спальне. Не в лесу. Не в траве. Я помнила, как кричала, пока голос не сорвался на хрип. Помнила, как темнота не накрыла меня, а просто затянула в холодную трясину.

Под спиной было жёстко. Кололась солома, продавленная до самой земли. На мне лежала грубая простыня — серая, застиранная до прозрачности, влажная на ощупь, пахнущая сыростью и старой овчиной.

Я попыталась пошевелиться.

И боль вспыхнула в ноге.

Тупая, рваная, пульсирующая в такт с кровью. Мир на миг сузился до этой точки на правой щиколотке. Я хрипло втянула воздух и вцепилась пальцами в край простыни.

Нога. Капкан. Лес. Миранда. Её лицо в свете фонаря. Она смотрела на меня сверху вниз, пока я цеплялась за мокрую траву.

Я резко открыла глаза и с трудом повернула голову.

Комната была тесной и тёмной. Одна огромная печь занимала почти половину пространства, от неё исходил сухой, спасительный жар. У печи стояла женщина в тёмном, залоснившемся от дыма и жира платье. Рукава были закатаны выше локтя, открывая красные, обветренные руки с потрескавшейся кожей. Волосы убраны под линялый платок, но из-под него выбивались жёсткие седые пряди.

— Наваристый бульон в этот раз получился, — буркнула женщина, не оборачиваясь. — Ну ещё бы! Раз в доме завелись барские побрякушки, так и луку не пожалела.

— Мама! — звонкий, тонкий голосок раздался совсем рядом. — Она очухалась!

Кто-то вскочил с лавки. Дерево жалобно скрипнуло. Маленькие босые ноги зашлёпали по глиняному полу.

— Не ори под ухом, оглашенный! — рявкнула женщина.

Она помешивала что-то в чугунке. У стола толпились дети.

Трое. Нет, четверо.

Один совсем маленький, с круглым грязным лицом и пальцем во рту, стоял у лавки и смотрел на меня огромными, немигающими глазами. Девочка постарше, в слишком большой, растянутой рубахе, держала миску обеими руками. Ещё один мальчишка выглядывал из-за её плеча, пряча лицо в складки ткани.

Все смотрели на меня.

Не как на чудо. И не как на гостью. Так смотрят на упавшую с неба монету, которую нужно быстро подобрать, пока не увидел кто-то другой.

Женщина возле плиты резко повернулась, упёрла руки в бока и окинула меня взглядом.

Не жалостливым. Оценивающим. Тяжёлым, как мокрое полено.

— Ну что? Передумала подыхать?

Голос у неё был неприятный. С хрипотцой, в которой чувствовалась застарелая обида на весь белый свет.

Я попыталась приподняться на локте. Боль тут же ударила в ногу, заставляя перед глазами плясать чёрным точкам. Я зашипела и опустилась обратно.

Только теперь я посмотрела на себя.

Моя правая нога лежала поверх старого дырявого одеяла. Щиколотка была туго перемотана полосами ткани и зафиксирована двумя досками. Ткань уже потемнела от крови, жира и какой-то мази. Пахло травами, топленым салом и железом.

Платья на мне не было.

Дыхание перехватило. Под старой серой простынёй кожа была почти голой. На мне осталась только нижняя рубашка — грубая, широкая, пахнущая дымом и кислым молоком.

Моего платья не было.

Голубой шёлк. Серебряная вышивка. Карманы. Шпильки. Кольцо. Брошь. Всё, что я забрала. Всё, что должно было стать моим спасением, моим билетом в новую, чужую жизнь.

— Это… вы меня спасли? — спросила я.

Голос получился слабым. Сухим, как бумага.

Женщина фыркнула, вытирая руки о передник.

— Я? Ещё чего. Мне что? Своих дармоедов мало?

Она снова повернулась к печи, зачерпнула деревянной ложкой похлёбку, подула и попробовала. Сморщилась, сплёвывая в огонь.

— Муж мой. Дровосек он. На рассвете пошёл к делянке, тебя в капкане увидал. Притащил сюда на руках, дурень сердобольный. Три версты тащил. Спину сорвал. Это всё ты виновата! Он теперь неделю работать не сможет! Из-за тебя!

Она громко стукнула ложкой о край чугунка. Звук был резким, заставившим детей вздрогнуть.

— А я ему говорила: самим жрать нечего! Детей кормить нечем! Мука на донышке скребётся. Так нет же. Дамочку ему жалко стало.

Дети притихли. Слово “дамочку” повисло в воздухе, тяжёлое и чужеродное, как шёлк в грязи.

Я попыталась сглотнуть. В горле пересохло до боли.

— Спасибо, — прошептала я.

Женщина резко обернулась. В её глазах была только усталая злость.

— Спасибо в суп не положишь. Да на хлеб не намажешь!

Я замолчала.

Маленький мальчик у лавки всё ещё смотрел на меня. Потом тихо спросил:

— Мам, а она помрёт?

— Не твоего ума дело.

— А если помрёт, её закопают у нас? Саван-то на ней хороший, шерстяной…

— Тихо сказала! — женщина дала ему лёгкую оплеуху, больше для виду, чем со зла. — Мертвец в доме — одни хлопоты. А шерсть я с неё ещё при жизни сниму.

Я закрыла глаза. Меня знобило. Не от холода. От понимания.

Я не умерла. Но и спасена не была. Я просто сменила один капкан на другой.

Я открыла глаза снова и посмотрела на женщину. Прямой взгляд. Без слёз. Без мольбы. Я была дочерью торговца, я умела считать убытки.

— Где моё платье?

Ложка в её руке замерла. Всего на секунду. Но я увидела, как напряглись пальцы.

— Какое такое платье? — спросила она, даже не повернувшись.

— То, что было на мне.

Женщина усмехнулась. Криво, обнажив почерневший зуб.

— Нет у платья.

— Как нет?

Она наконец обернулась. Вытаращила руки о передник и шагнула ближе.

— А так. Не было. В одной тряпке тебя принесли. В крови, грязи и репьях. Ещё хорошо, что вообще живую. Капкан-то старый, ржавый, кость бы перебил.

Я смотрела на неё. Сил спорить почти не было. Но внутри, там, где ещё недавно была только звенящая пустота, что-то шевельнулось. Злое. Упрямое. Моё.

— В кармане лежали вещи, — сказала я ровно. — Украшения. Шпильки. Кольцо. Брошь.

Женщина улыбнулась. Медленно. Некрасиво.

— Ничего не знаю.

Девочка у стола опустила глаза. Слишком быстро. Мальчишка за её плечом шмыгнул носом и тоже посмотрел в глиняный пол.

Я поняла. Она знала. Они все знали.

Моё платье не исчезло. Его сняли. Обшарили. Может быть, уже спрятали под половицей, в сундуке, в закромах. Мои украшения, моя последняя возможность выжить, теперь лежали где-то в этой прокопчённой избушке. И они считали это справедливым.

— Верните, — сказала я.

Женщина рассмеялась. Коротко, беззвучно.

— Ишь ты. Очнулась — и сразу командовать.

— Это моё.

— Было твоё, — она подошла к лежанке, нависая надо мной. От неё пахло потом, дымом, луком и кислым тестом. — Слушай сюда, дамочка. Муж мой тебя из капкана вытащил. До дома тащил. Ногу тебе перевязал. Я воду грела. Тряпки рвала. Кровь твою с пола мыла. Дети мои полночи не спали, потому что ты тут стонала, как припадочная.

Она ткнула пальцем в сторону печи.

— И муки на два дня. И долг лавочнику. И сапоги у старшего с дырой, так он в нём по снегу бегает, пальцы чернеют. Так что не надо мне тут про “моё”. У богатых всегда всё моё. Даже когда они лежат у чужой печки и помереть могут до вечера.

Я слушала её и чувствовала, как по коже идёт холод. Не потому, что она была права. А потому, что она была уверена в своей правоте. В её мире я не была человеком. Я была ресурсом. Ошибкой природы, которая свалилась с неба в шёлке и жемчуге, пока её дети ели кору.

— Я могу заплатить, — сказала я. — Когда…

Я осеклась.

Когда что? Когда вернусь в поместье? К герцогу? К мужу, от которого сбежала? К человеку, который видел во мне тень моей сестры? У меня не было денег. Не было имени. Не было пути назад.

Женщина заметила мою паузу. И её улыбка стала шире, жалкой и торжествующей.

— Когда что?

— Когда выберусь отсюда, — произнесла я.

— Ой, поди это нескоро будет! — усмехнулась неприятно женщина. Она наливала похлебку в каждую миску, а дети жадно хватали миски у нее из рук.

— Че смотришь? — усмехнулась она. — Похлебку надо заслужить! За спасенье тоже заплатить полагается.

— Вы и так забрали всё, что у меня было! — не выдержала я.

— А я-то думаю, жизнь подороже стоит! — заметила женщина, вытирая руки о передник. — Так что давай, вставай. Отрабатывать будешь! А потом, если что в котле останется на донышке — поешь!

— И как вы это себе представляете? — спросила я, показывая на свою ногу.

— Руки-то у тебя целые?

Она поставила миску на стол, а на меня даже не взглянула.

— Значит, картошку чистить сможешь. Тряпки полоскать сможешь. Детей качать сможешь. А нога… нога потом срастётся. Тогда и за дровами пойдёшь.

— Вы хотите заставить меня работать?

— А ты думала, тебя тут на перинах держать будут? Похлёбку надо заслужить, дамочка. За спасенье тоже платить полагается.

Я посмотрела на детей.

Они уже ели.

Не ели даже — глотали. Обжигаясь, дуя на ложки, облизывая края деревянных мисок так жадно, словно боялись, что мать сейчас передумает и отнимет еду обратно.

Живот скрутило снова.

От голода.

От запаха.

От унижения.

Я, герцогиня Арундел, лежала под сырой простынёй в чужой избе и ждала, оставят ли мне несколько ложек похлёбки на дне котла.

Хотелось рассмеяться.

Не получилось.

— Вы украли у меня платье, — сказала я тихо. — Украли украшения. А теперь хотите, чтобы я ещё и работала за миску еды?

Женщина медленно повернулась.

— Украла? — переспросила она. — Ох ты какая. Слово-то какое знаешь.

Она подошла ближе и наклонилась надо мной.

— Никуда ты отсюда не денешься, дамочка. Не хватало еще, чтобы кто-то прознал, что мой муж капканы в герцогском лесу ставит.

Ткань шлепнулась мне на колени.

Тяжёлая. Влажная. Пахнущая прогорклым салом, дымом и чужим, въевшимся потом. Сверху сползла мужская рубаха с разошедшимся швом. Потом детские штаны, истёртые на коленях до прозрачности. Ещё одна рубаха — маленькая, с бурыми пятнами и оторванным шнурком у ворота.

Я вздрогнула, когда грубая шерсть задела воспалённую ногу. Боль отозвалась тупым, пульсирующим жаром под повязкой.

Хозяйка швырнула мне на колени деревянную колодку с ржавыми иглами и моток серых кривых ниток.

— Штопай, — выдохнула она, и от её рта пахло кислой капустой и луком.

Я подняла на неё глаза.

— Что?

— Штопай, говорю. Или у мамзелей уши тоже для красоты?

Иголка перекатилась по простыне и остановилась у моей руки.

— Я… — начала я.

— Руки у тебя целые, — отрезала она, вытирая о передник мокрые ладони. — Глаза на месте. Значит, работать будешь.

Я посмотрела на ворох одежды. На свои пальцы — бледные, с чёрной кромкой под ногтями. На миску, которую она так и не поставила ближе.

Желудок скрутило. Дети у стола уже выскребали днища мисок. Звук дерева по дереву — жадный, сухой, унизительный — почему-то оказался страшнее крика.

Я поняла. Если я не возьму иглу, мне не дадут есть. Если начну спорить, они могут сделать хуже. А нога… Я осторожно пошевелила пальцами на правой ноге и тут же едва не вскрикнула. Нога не была моей. Она была тяжёлой, горячей, бесполезной. Чужим куском боли, привязанным к телу.

Я не уйду отсюда сегодня. И завтра не уйду. Возможно, и через неделю. Я зависела от этих людей. От этой женщины с почерневшим зубом и руками, пахнущими луком. От дровосека, которого ещё не видела. От детей, которые смотрели на меня так, будто решали, сколько пользы может быть от полумёртвой дамочки.

Я взяла иглу. Пальцы дрожали. Не от страха. От того, что тело требовало пищи, а не работы.

Хозяйка хмыкнула.

— Вот и умница. Гордым кости холоднее ломит.

Я молча взяла первую рубаху. Дыра на рукаве была рваной, края ткани расползались. Я провела по ним пальцами и вдруг вспомнила голубой шёлк. Серебряную вышивку. Карманы. Шпильки. Кольцо.

Всё забрали. Не украли. Забрали как плату за воздух, которым я дышу в этой прокопчённой избе.

Я вдела нитку в иглу только с третьего раза. Хозяйка стояла рядом и смотрела.

— Ну хоть это умеешь, — буркнула она. — А то я уж думала, мамзельки только по балам шастать да мужикам головы морочить обучены.

Я ничего не ответила. Первый стежок вышел кривым. Второй — лучше. На третьем пальцы вспомнили то, чему учила старая няня.

Я шила. Дети ели. Хозяйка гремела посудой.

И вдруг дверь распахнулась, и в избу ворвался прохладный ветерок.

Вошёл мужчина. Высокий, сутулый, с мокрой бородой и топором за поясом. На плечах у него висел старый овчинный тулуп, пахнущий сырой щепой и чем-то неприятным. Сапоги были в чёрной глине почти до щиколоток.

Он остановился у порога, снял шапку и зачем-то посмотрел сначала на жену. Не на меня. На неё. Как смотрят на человека, который разрешает говорить.

Я сразу поняла. Вот он. Дровосек. Тот самый, который вытащил меня из железа.

— Ну? — резко спросила хозяйка. — Чего встал? Дрова где?

Мужчина помялся с ноги на ногу.

— Потом принесу.

— Потом он принесёт, — передразнила она. — У нас печь на твоём «потом» гореть будет?

Он сжал шапку в руках. Пальцы у него были большие, узловатые, с чёрной землёй под ногтями.

— Там… — сказал он и снова посмотрел на неё. — Новости.

Хозяйка замерла. Не от страха. От раздражения.

— Какие ещё новости?

Он сглотнул.

— Герцог жену ищет. Говорит, на лошади каталась и потерялась. Лошадь одна вернулась.

Иголка соскользнула и впилась мне в подушечку пальца. Я не сразу почувствовала боль. Только увидела, как на коже выступила маленькая тёмная капля.

Герцог. Олвинд. Ищет. Меня.

Воздух в избе изменился. Он не стал чище. Не легче. Но в нём появилась трещина. Тонкая, едва заметная, сквозь которую пахнуло ветром из другого мира.

Я опустила глаза на рубаху, чтобы хозяйка не увидела моего лица.

— Пусть ищет, — сказала она, и её голос был плоским, как камень.

Дровосек шагнул внутрь, прикрывая дверь от сквозняка.

— Награду объявил. Большую. За любую весть. За след. За… за саму госпожу.

Он бросил на меня быстрый, виноватый взгляд и тут же уткнулся в глиняный пол. Совестливый. Напуганный.

— Может, вернём её, Люси? — спросил он тише. — Пока не поздно.

Я перестала дышать.

Люси смотрела на мужа несколько секунд. Потом расхохоталась. Громко. Зло. Так, что младший, с пальцем во рту, вздрогнул и прижал миску к груди.

— Ага! Сейчас! Вернём! И что дальше? Она рот откроет — и всё расскажет.

— Да что расскажет-то…

— Что? — Люси шагнула к нему, и я увидела, как напряглись жилы на её шее. — Ты совсем дурной, Джордж? Спросят, где нашли. Спросят, как капкан открыл. Спросят, чей капкан. А ты что скажешь? Что мимо шёл? В герцогском лесу? С топором? Герцог капкан запросит. А капкан не простой, с запирающей магией. Такой чужой человек просто так не разожмёт. Сразу поймёт, что его открыл тот, кто знает механизм.

Джордж вжал голову в плечи.

— Я ж… Я ж не нарочно. Зверьё губит огород. Лисы кур таскают.

— Герцогу расскажешь, — ядовито выдохнула жена. — Он послушает, пожалеет и по головке погладит. Он ведь дурак, да? Не догадается, что мы тут одни на всю округу живём? Не поймёт, чьи капканы? Не спросит, почему его жена в нашем доме без платья лежит?

Я сжала рубаху. Ткань смялась под пальцами.

Он знает. Олвинд уже знает, что я жива? Нет. Не знает. Ищет. Но не знает, где именно я.

— Награда большая, — упрямо повторил дровосек. — Нам бы хватило. Долг лавочнику отдать. Сапоги детям. Крышу поправить.

— А голову на плечах оставить не хочешь? — рявкнула она. — Награда ему! Да герцог что? Золото даст, поцелует и отпустит? Он сначала узнает про капкан. Потом узнает, кто её обобрал. И с нас три шкуры спустит!

Джордж побледнел.

— Ну нельзя же так, — тихо сказал он.

— Можно, — отрезала она. — Всё можно, если жить хочешь.

Она резко повернулась ко мне.

— К тому же мне служанка нужна. Я одна уже не управляюсь. Дети, печь, корова, огород, стирка… А тут, гляди, мамзель грамотная. Руки белые, но целые. Будет жить здесь. Хлебушек и спасенье отрабатывать. И детей учить будет!

— Она ж больная, — пробормотал дровосек.

— Сдохнуть не сдохла. Значит, не больная.

Он опустил глаза. Я смотрела на него и понимала: этот мужчина мог вынести меня из леса. Мог пройти три версты с моим почти бесчувственным телом на руках. Мог разжать железо, перевязать ногу, донести до печи.

Но он не мог перечить собственной жене.

— Она теперь по гроб жизни мне обязана, — добавила хозяйка. — Так что будет дамочка здесь жить.

Я сжала чужую рубаху так сильно, что шов, который только что сделала, снова разошёлся.

— А если я пообещаю, что ничего не скажу про капканы? — спросила я.

Оба посмотрели на меня. Люси — с насмешкой. Джордж — с жалкой, детской надеждой.

— Если вы сообщите герцогу, — продолжила я, стараясь, чтобы голос не дрогнул, — я скажу, что ничего не видела. Что потеряла сознание. Что не знаю, где меня нашли. Вы спасли мне жизнь. Герцог заплатит. Я… я попрошу, чтобы вас не трогали.

Люси смотрела на меня. Потом скривила губы, обнажая тот самый почерневший зуб.

— Ой, обещания.

Она сплюнула в сторону остывающей печи.

— Один вон мне тоже обещал. Что я чепчик менять каждый месяц буду. Что у меня будет мука в сундуке, масло на столе и сапоги не хуже, чем у лавочниковой жены. А у меня со свадьбы один единственный чепец лежит. Праздничный. И тот мыши погрызли.

Джордж втянул голову в плечи ещё сильнее.

— Люси…

— Молчи.

Он замолчал. Люси снова посмотрела на меня.

— Так что не верю я твоим обещаниям, дамочка. Богатые обещают красиво. А потом делают вид, что совести у них отродясь не было.

— Я не…

— Все вы не, — перебила она. — А ещё ты скажешь, что мы тебя обобрали. И будешь права. Только мне от твоей правоты легче не станет. Герцог с нас шкуру снимет. С меня. С него. С детей, если захочет.

— Детей он не тронет, — вырвалось у меня.

Люси усмехнулась.

— Откуда знаешь?

Я замолчала. Потому что хотела сказать: «Он не такой». И сама же услышала бы, как жалко это звучит после всего.

Он не такой. А кто он? Мужчина, который выбрал меня у алтаря, потому что опоздал к моей сестре. Мужчина, который дарил мне голубое и жемчуг. Мужчина, который сказал, что развода не будет. Мужчина, который сейчас ищет жену.

Меня ли? Или свою ошибку? Свою гордость? Свою собственность?

Я опустила взгляд. Люси заметила и это. Она видела слишком много.

— Вот и молчи, — сказала она. — Умнее будешь казаться.

Джордж снял тулуп и повесил у двери. Двигался тихо, виновато. Большой мужчина, способный таскать брёвна, стоял в собственной избе так, словно занимал слишком много места.

— Люси, — снова начал он. — Ну а если всё-таки…

— Если всё-таки ты ещё раз заикнёшься о награде, я сама пойду к герцогу и скажу, что это ты жену его прятал, — сказала она спокойно, вытирая руки о тряпку. — А я, мол, ни сном ни духом. Понял?

Он побледнел ещё сильнее.

— Ты бы не стала.

— Проверишь?

Он не ответил. Дети молчали. Я смотрела на них и вдруг поняла: они привыкли к этому голосу. К этим угрозам. К тому, как отец опускает глаза, а мать становится выше всех в комнате.

В этом доме тоже был свой герцог. Только в юбке, с потрескавшимися руками и запахом лука.

Люси повернулась ко мне.

— Что застыла? Закончила?

Я посмотрела на рубаху. Шов был кривой. Палец кровил. Нитка запуталась.

— Нет.

— Давай сюда, неумеха! Ничего, научишься…

Она выдернула рубаху из моих рук, осмотрела и фыркнула.

— Аристократичные пальчики. Ладно. Потом перешьёшь. Сейчас картошку чистить будешь. Мне ужин варить надо!

— На этой ноге я не смогу сидеть у стола, — сказала я.

— А кто сказал у стола?

Она бросила мне на колени маленький тупой нож и поставила рядом деревянный ушат с картошкой. Картошка была грязной, мелкой, проросшей белыми, мягкими ростками. Пахла сырой землёй и подвалом.

— Вот так и чисть. На лежанке. Только шкурку тоньше снимай. Не для свиней готовим.

Я посмотрела на нож. На ведро. На дровосека. Он отвёл глаза.

Я поняла: помощи не будет. Не от него. Не сейчас. Возможно, никогда.

Люси подошла к печи, зачерпнула похлёбку и наконец поставила миску возле меня.

— Сначала перечистишь картошку, — сказала она. — Потом поешь.

Я подняла на неё глаза. Она посмотрела в мою миску и ловко выловила ложкой два куска мяса, бросая их обратно в котёл.

— Лишку положила! С тебя и этого хватит!

— Вы боитесь, — сказала я тихо.

Она остановилась. Половник застыл в воздухе.

— Чего?

— Не меня. Не герцога даже. Вы боитесь, что если отдадите меня, останетесь ни с чем. Вы боитесь, что он заберёт меня, а вам не даст ничего. Вы боитесь, что ваша жизнь так и останется дырявой, как эти штаны.

Лицо её изменилось. На миг. Совсем короткий. Но я увидела, как дёрнулась скула.

Попала.

— Чисть картошку, — процедила она.

Я взяла первую картофелину. Она была холодной и влажной. Нож тупой. Пальцы слабыми.

Но внутри меня снова заработал счёт. Тот самый, который я всегда считала своим главным приданым.

Герцог ищет. Награда объявлена. Дровосек сомневается. Жена боится. Дети голодны.

И я жива. Пока жива.

Я провела ножом по грязной кожуре. Тонкая полоска упала на простыню.

Люси отвернулась к печи. Джордж сел к столу, всё ещё не поднимая глаз.

А я впервые за долгое время почувствовала не надежду. Надежда была слишком опасной роскошью. Надежда делала тебя слепым.

Я почувствовала возможность. Маленькую. Грязную. Острую, как тупой нож в моей руке.

Но возможность. Если он и вправду ищет, то он пришлёт людей. И они придут сюда. Хотя бы спросить… И тогда у меня будет шанс!

К вечеру я перестала считать время.

Сначала я пыталась ориентироваться по свету, который полз по закопчённой стене, оставляя на ней грязно-серые полосы. По тому, как менялся запах в избе. Утром от неё пахло холодной золой, кислым тестом и мокрой овчиной. Днём — едким дымом, детским потом и варёной картофельной кожурой. К вечеру этот букет сгущался до похлёбки, усталости и голода, который давно перестал быть просто чувством и стал частью моего тела, тяжёлым и ноющим, как сама нога.

Потом я сбилась. Может, прошли сутки. Может, больше. В этом доме время не текло. Оно скреблось. Как мыши за тонкой перегородкой. Как тупой нож по мёрзлой картошке. Как нитка, которая раз за разом путалась в моих пальцах, пока Люси, не оборачиваясь от печи, бросала:

— Не рви. Нитка денег стоит.

Я сидела на той же лежанке, на старой, сбившейся овчине, под которой предательски кололась солома. Нога лежала на свёрнутом одеяле. Щиколотка распухла так, что грубая повязка, которую Джордж наложил в лесу, впивалась в кожу, оставляя багровые следы.

Иногда боль становилась тупой и тяжёлой, словно кто-то положил на кость раскалённый булыжник. Иногда вспыхивала резко, бело, до тошноты, стоило мне чуть повернуться или задеть край лавки.

Но Люси была права в одном: руки у меня оставались целыми. А значит, я могла работать.

Сначала она бросила мне на колени ещё один ворох одежды. Рубахи с засаленными воротами, детские штаны, мужские рукавицы, чулки с дырами на пятках. Всё это пахло дымом, потом, сыростью, прокисшим молоком и землёй.

Не той бедностью, о которой говорят в гостиных, вздыхая над благотворительными списками и прижимая к груди кружевные платки. Настоящей. Липкой. Неотмываемой. Такой, что въедается в ткань, кожу, волосы, в само дыхание, как жир в стены.

— Штопай, — приказала Люси, сунув мне в руку кривую иглу.

Я штопала. Пальцы слушались плохо, они были чужими, одеревеневшими от холода и грязи. Игла то и дело колола кожу. На большом пальце уже запеклась маленькая красная точка. Нитки были грубыми, тёмными, они не хотели проходить сквозь плотную, дубовую ткань. Швы получались неровными, кривыми.

— Тонкие пальчики, — фыркнула Люси, мельком глянув на мою работу. — Ничего. Привыкнут. Поживёшь с нами — научишься. Вот тебе и бедность. А то привыкла, небось, что все слуги за тебя делают. Так отвыкай! Здесь ручками надо, ручками…

Потом Люси принесла морковку. Мелкую. Сморщенную. Наполовину чёрную от гнили. С проросшими белыми ростками, похожими на червей.

— Срежешь гниль. Хорошее оставишь. Глаза-то у тебя есть?

Люси поставила возле лежанки деревянное ведро и дала мне тупой нож.

— Тоненько! А то я вас знаю! Как почистите, так половину морковки нет!

Я чистила. Грязь забивалась под ногти, ломая их. Кожура липла к влажной простыне. Руки пахли землёй и гнилью. Один раз нож сорвался, полоснул по указательному пальцу. Кровь выступила тонкой линией, смешиваясь с оранжевой мякотью. Я хотела попросить тряпку. Не попросила. Просто слизнула кровь и продолжила.

Потом перебирала крупу, выискивая камешки, сор, тёмные зёрна. Младший ребёнок, кажется, Тим, сидел рядом на полу, поджав босые ноги, и смотрел, как мои пальцы двигаются над глиняной миской.

— А ты правда мамзелька? — спросил он шёпотом, боязливо косясь на мать.

Я не ответила, продолжая перебирать гречку.

— У мамзелек руки белые и зонтик, — сказал он, тыча пальцем в мою ладонь. — У тебя уже нет!

Дети расхохотались. Они придумали новую забаву. Подбегали, щипали меня и убегали к двери, зная, что я не смогу их догнать.

Сначала меня ущипнул Тони. Быстро, исподтишка, за запястье. Отскочил к двери и захохотал, потому что понял: я не догоню. Потом Тим, осмелев, ткнул пальцем в мою руку. Бэкки не тронула меня, только смотрела и смеялась вместе со всеми — слишком громко, будто это было действительно смешно.

Люси делала вид, что не слышала и не видела. Ей и самой нравилось то, что происходит.

Она мстила мне за голод, нищету, за всех аристократов, которые когда-либо смотрели на таких, как она, свысока.

Она не улыбалась, нет. Но каждый раз, когда дети щипали меня и я не могла даже отмахнуться, её плечи чуть расслаблялись. Словно в доме наконец восстановилась какая-то справедливость, понятная только ей.

К вечеру мне дали есть. Не миску похлёбки. Нет. Люси взяла черствый хлеб, такой твёрдый, что сначала ударила им о край стола, чтобы отколоть кусок. Потом раскрошила его в то, что осталось на дне чугунка после детей, мужа и самой Люси. Несколько ложек мутной жидкости, жирное кольцо по краю, пара разваренных луковых волокон.

— На, — сказала она, ставя передо мной щербатую кружку. — Как работала, так и поела.

Я ела. Деревянной ложкой с обломанным краем. Хлеб размок не сразу. Он скрипел на зубах, отдавал плесенью и дымом. Но я глотала. Медленно. Осторожно. Потому что уже поняла: здесь еда была не едой. Здесь еда была разрешением жить ещё немного. Я ненавидела каждую ложку. И ждала следующую.

Вода была из ведра у двери. Холодная, с привкусом железа и тины. Мне налили в деревянную плошку, из которой до этого пил кто-то из детей. На краю осталась засохшая полоска молока или слюны. Я отвернула плошку другой стороной.

Люси заметила.

— Фу, какая нежная, — сказала она, вытирая руки о передник. — Ничего. Поживёшь у нас — и не такое пить станешь.

Джордж почти не смотрел на меня. Большой, сутулый, с тяжёлыми руками и опущенными плечами, он двигался по избе так, словно старался занимать как можно меньше места, быть тенью, которую не замечают. Утром, пока жена храпела, он намазал мне ногу мазью и перевязал. Молча. Неумело, но аккуратно. Его пальцы пахли древесной корой и дымом. Когда я зашипела от боли, он вздрогнул.

— Потерпи, госпожа, — пробормотал он, не поднимая глаз.

— Какая она тебе госпожа? — тут же рявкнула Люси, проснувшаяся от моего тихого вскрика боли. — Работница она теперь. Бесплатная. И нечего с ней панькаться! Чай, не родная!

Дровосек замолчал. И больше до вечера не сказал мне ни слова.

Я смотрела на его широкую спину и понимала: этот человек вынес меня из леса, разжал капкан, перевязал ногу. Может быть, спас мне жизнь. Но спасти меня от своей жены он не мог. Или не хотел настолько сильно, чтобы решиться.

Сначала я пыталась найти им оправдание. Бедность — это ужасно. Тяжело быть милосердным, когда в доме нечего есть, дети кашляют, а каждая нитка на счету. Я повторяла это про себя, словно молитву.

Но простить не получалось.

Не по-настоящему.

Потому что бедность могла объяснить голод. Но не удовольствие, с которым меня унижали.

Вечером Люси сунула мне на руки младшего.

— Подержи. Орёт, аж голова трещит.

Ребёнок был тяжёлый, горячий, с мокрым носом и слипшимися от слёз ресницами. Он сразу начал ёрзать, бить меня пятками по больной ноге. Я зажмурилась, чтобы не вскрикнуть, стиснув зубы так, что заныли скулы.

— Тише, — прошептала я, качая его.

Он посмотрел на меня круглыми, испуганными глазами и вдруг схватил пальцами край моей чужой, грубой рубахи.

— Ты пахнешь не как мама, — сказал он, шмыгнув носом.

— А как?

Он подумал, наморщив лоб.

— Как дым. И кровь.

Я медленно выдохнула, чувствуя, как к горлу подступает тошнотворный ком.

— Значит, уже почти как все здесь.

Он не понял. Прижался лбом к моему плечу и через несколько минут уснул, тяжёлый и доверчивый.

Я держала его и думала только об одном.

Нога. Как только я смогу поставить ногу на пол. Как только смогу хотя бы доковылять до двери. Как только боль станет не белой, а терпимой. Я уйду. Через лес. Через топи. Через овраги. Пусть умру там. Но не здесь. Не в этой избе, где мою жизнь оценили в платье, серьги, штопаные рубахи и несколько ложек похлёбки.

Я уже почти поверила, что ночь пройдёт так же. Шумно. Грязно. Голодно. Но вдруг снаружи я услышала звук коней.

Люси замерла. Она как раз снимала с печи чугунок и ругалась на девочку за то, что та плохо вытерла стол. Рука с тряпкой застыла в воздухе. Лицо, ещё секунду назад злое и усталое, стало внимательным, настороженным.

Джордж поднял голову. Дети тоже притихли. В избе вдруг стало так тихо, что я услышала, как в стене скребётся мышь.

Секунда. Вторая.

Люси ещё не успела броситься ко мне. Джордж ещё не успел подняться. Дети ещё не начали орать.

У меня был только один вдох. Один шанс.

Если я промолчу сейчас, второго раза не будет.

И я закричала так громко, как могла.

— Помогите! Я здесь! Помогите!

— Быстро, сказала! — рявкнула она. — Чего встал? Или хочешь, чтобы тебя за капканы на дереве вздёрнули?

Я вцепилась в край лежанки, ногти сломались, но мне было всё равно.

— Нет! — сказала я уже громче. — Нет, пожалуйста…

Я пыталась кричать, но грубая мозолистая рука Люси зажимала мне рот так, что я могла только мычать.

Дети вскочили. Младший проснулся и заревел у меня на руках. Я попыталась удержать его, но Люси вырвала ребёнка так резко, что он закричал ещё громче.

— Молчи! — она ткнула пальцем мне в лицо. — Только пикни — и пожалеешь, что мой муж тебя из леса вытащил.

Он наклонился. Я попыталась отползти, но нога вспыхнула болью. Мир качнулся. Я вскрикнула, но Джордж уже подхватил меня на руки. Слишком резко. Боль разорвала щиколотку до колена, до бедра, до самого горла. Я выгнулась, захлебнулась криком. Люси тут же ударила меня ладонью по губам. Не сильно. Но унизительно.

— Тихо!

Джордж прижал меня к себе, зажимая рот рукой. От него пахло потом, лесом, дымом и страхом. Огромная рука держала меня осторожно и одновременно крепко. Я чувствовала, как дрожит его грудь.

— Простите, госпожа, — прошептал он почти беззвучно.

— Быстрее! Остолоп! Шевелись! — прошипела Люси.

Он понёс меня через избу. Каждый шаг отдавался болью. Повязка на ноге сместилась, что-то горячее потекло по коже. Может, кровь. Может, мазь. Может, всё сразу.

Люси распахнула узкую низкую дверь возле печи. Из темноты пахнуло сыростью и плесенью. Каморка. Меня внесли внутрь, и я сразу почувствовала холод. Здесь не было печного жара. Только земляной пол, гнилые овощи, старые мешки, ржавые банки, мышиный помёт и мокрое дерево.

Джордж опустил меня на корточки и прижал к стене. Я попыталась вдохнуть, чтобы закричать. Его ладонь накрыла мой рот. Огромная. Шершавая. Пахнущая корой и золой.

— Не надо, — прошептал он мне в ухо. — Прошу. Не надо. Детей пожалей.

Я забилась. Слабо. Бесполезно. Нога дёрнулась, и боль стала такой яркой, что глаза наполнились слезами.

— Крепче держи! — донёсся из избы голос Люси. — Она хитрая!

Дверь коморки прикрылась. Не до конца. Осталась тонкая щель. Через неё я видела часть избы: край стола, ножку лавки, нижнюю половину двери, детские ноги, Люсины юбки. Она двигалась быстро. Слишком быстро для женщины, которая только что казалась уставшей до костей.

— Тим! — зашипела она. — Реви!

— Чего? — испуганно спросил мальчик.

— Реви, сказала! Тони, кашляй! А ты, Бэкки, миску урони. И чтоб шумели, как на пожаре! Дурейте, играйте!

Дети подчинились. Младший заревел первым. Тонко, противно, надрывно. Старший начал кашлять — сначала неуверенно, потом громче, до хрипа. Девочка уронила миску. Та покатилась по полу с деревянным стуком.

Люси подбежала к лежанке. Одёрнула простыню. Быстро сгребла в охапку ворох одежды, которую я штопала, и пнула ведро с картошкой под стол. Потом огляделась. Заметила каплю крови на простыне. Выругалась сквозь зубы, схватила тряпку и закрыла пятно.

Стук раздался снова. Теперь уже в дверь. Громкий. Властный. Не просьба. Приказ.

Люси выдохнула, пригладила платок, провела руками по переднику, и её лицо изменилось. Я видела это через щель. Как будто на неё надели другую кожу. Злость ушла. Жёсткость спряталась. Губы растянулись в виноватую, жалобную улыбку. Плечи чуть ссутулились. Глаза стали влажными.

Она открыла дверь.

— Ой, господа… — голос её стал мягким, сладким, почти плачущим. — Да что ж такое среди ночи? Проходите, коли надобность. У нас тут бедно, простите уж… Дети малые, шумят без меры… разыгрались тут…

В избу вошли двое мужчин. Я видела только сапоги. Хорошие сапоги. Кожаные, тёмные, с налипшей на каблуки грязью. Не крестьянские. Один шагнул внутрь, остановился. Второй остался ближе к двери.

— Люси Смит? — спросил первый. Голос был усталый. Хриплый. Голос человека, который слишком долго кричал в лесу.

Смит. Вот ирония! Мне вдруг стало горько и смешно.

— Я, господин. А что такое? Мы люди честные. Если насчёт леса, так у нас лицензия есть. Мы всё по закону. Сейчас бумагу покажу. С печатью герцога. Больше, чем нужно леса не берем.

Джордж рядом со мной напрягся. Его ладонь сильнее прижалась к моему рту. Я застонала в его пальцы. Он вздрогнул.

— Не нужно бумаги, — сказал мужчина. — Мы не за этим.

— А я уж испугалась, — засуетилась Люси. — А то ведь как бывает? Бедного человека сразу виноватым делают. А мы лицензию недавно обновили. Деньги последние отдали. Лесом пользуемся по праву, ваша милость. По праву. Ни лишней веточки…

— Женщину не видели? — перебил второй.

Люси замолчала. Совсем на мгновение.

— Женщину? — переспросила она.

— Молодую. Раненую. Возможно, в дорогом платье…

Он не договорил. У меня перед глазами потемнело.

Я попыталась закричать. Джордж тут же прижал меня сильнее. Его другая рука легла мне на плечо, удерживая. Я слышала, как он дышит — быстро, неровно, почти со стоном.

— Не надо, — прошептал он мне в волосы. — Не надо…

— Я слышал, как мы подъехали, что здесь кто-то кричал, — заметил еще один голос. Я не видела его.

— А! Так это дети! Вон, негодники! Спать не уложишь… А попробуй голодных спать уложи… Вот и дуреют…

Дети заорали громче. Младший визжал так, будто его резали. Старший кашлял, захлёбываясь. Девочка стала орать: «Я здесь!».

— Нашёл! Нашёл! Я в домике! — кашлем отозвался голос Тима.

— В прятки играют, поганцы, — засуетилась Люси. — Я им сейчас поиграю…

— Тихо вы! — прикрикнула Люси для вида. Потом снова к мужчинам, ласково, с испуганной услужливостью: — Простите, господа. У нас младший хворает, кашель страшный. Ночи не спим. Так вы говорите — женщину?

— Герцогиню Арундел, — сказал первый.

Мир остановился. Герцогиню. Меня. Он ищет не ширму. Не ошибку. Не пропавшую вещь. Жену.

Я не хотела думать об этом. Не имела права. Но сердце всё равно рванулось вперёд, к этим сапогам за щелью, к чужим голосам, к двери, за которой было спасение.

— Ох, святые силы… — Люси ахнула так натурально, что я бы поверила, если бы не знала её. — Так это правда? Герцогиня пропала?

— Вы не слышали?

— Слышала, господин, слухи ходят. Да кто ж слухам верит? У нас тут лес, новости изредка залетают. В городе слышала. А чтоб сама герцогиня… Ой, беда-то какая.

— Крики в лесу слышали?

— Нет, господин.

— Лошадь ночью видели?

— Лошадь? Нет. У нас своих-то нет, кроме старой клячи. Да и та хромая. К зиме, видимо, помрёт… На что новую брать — не знаю. Денег нет…

— Раненая женщина к вам не приходила?

— К нам? — Люси даже рассмеялась. Тихо, испуганно. — Да вы посмотрите, господа, куда ей к нам? Тут и здоровому-то человеку делать нечего, не то что герцогине. Мы бедно живём. Очень бедно. Вот последнее доедаем.

Она, наверное, показала на стол. Я видела, как один из мужчин шагнул дальше. Его сапог остановился возле ведра. Того самого, которое Люси не успела полностью спрятать. Картофельная кожура. Мои очистки.

Я замерла. Мужчина молчал. Люси тоже заметила.

— Картошка, — быстро сказала она. — Вот решила гнилье достать. Авось отварится…

Девочка тихо всхлипнула.

— Мама…

— Молчи, бестолочь.

Сказано было зло. И правдиво.

Мужчина, кажется, повернулся к девочке.

— Если вы что-то видели, — сказал он уже мягче, — нужно сказать. Герцог объявил награду.

Люси вздохнула. Я почувствовала это даже из каморки. Награда. Вот оно. Её слабость.

— Награду? — переспросила она слишком быстро. И тут же спохватилась: — То есть… конечно, не в награде дело. Это же герцогиня. За такое молчать грех. А большая награда-то?

— Большая, — сказал мужчина.

— Ох… — Люси вздохнула. — Хорошо бы, конечно, чтобы нашлась. Живая. Дай бог живой. Только лес у нас страшный, господа. Вы ж сами знаете. Овраги. Топи. Зверья — ого-го. Волки к зиме наглеют. Да и старые ямы есть. Человек ступит — и всё. Так что вряд ли герцогиню живой найдете…

Она помолчала, а потом спросила.

— Мой муж сейчас в город ушел. Вернуться должен к утру. Он часто по лесу ходит. Хотела спросить, а то мало ли? За мёртвую награду дадут?

— Герцог обещал награду за любые сведения о госпоже.

В этот момент меня прошиб холодный пот. Мёртвые про капканы не рассказывают.

Младший ребёнок завизжал так пронзительно, что даже Джордж вздрогнул. Девочка закричала следом. Старший начал кашлять, захлёбываясь, будто сейчас выплюнет лёгкие.

— Да тихо вы! — Люси бросилась к ним. — Видите, господа, что творится? У нас тут болезнь. Малые один за другим хворают. Не ровен час, и вас заразим. Оно вам надо?

Мужчины переглянулись. Я не видела их лиц. Только сапоги. Один из них сдвинулся на полшага к коморке.

Я впилась зубами в ладонь Джорджа. Он едва не вскрикнул, но удержался. Его пальцы сжались, перекрывая мне воздух.

Люси вдруг заплакала. Не просто всхлипнула. Заплакала.

— Да что ж вы, господа… Мы же бедные люди. У нас дети. Муж спину сорвал. Я одна на весь дом. Хотите — ищите. Конечно, ищите. Только если малыши после вас хуже станут, кто мне их лечить будет? Герцог? Он про нас и не вспомнит. А я потом сама их хоронить буду?

Тишина. Отличная ложь. Грязная. Живая. Такая, которой верят, потому что в ней есть правда. Дети действительно кашляли. В доме действительно пахло болезнью. И бедностью. И страхом.

— Если увидите женщину, — наконец сказал первый, — если услышите что-то, если найдёте ткань, украшения, следы крови — немедленно сообщите в поместье.

— Конечно, господин. Да как же иначе? Я первая прибегу. Первая! Это же герцогиня. Бедная душечка… Дайте боги ей живой найтись.

— Герцог щедро заплатит.

— Дай бог, — прошептала Люси. — Дай бог.

Сапоги повернулись к двери. Нет. Нет. Нет. Я замычала в ладонь Джорджа. Сильно. Отчаянно. Дети заорали ещё громче. Джордж прижал меня так, что рёбра заболели. Дверь скрипнула. Холодный воздух вошёл в избу.

— Мы можем вернуться, — сказал один из мужчин.

— Да хоть десять раз, господа, — торопливо ответила Люси. — Мы люди честные. Нам скрывать нечего.

Дверь закрылась. Шаги удалились. Сначала по крыльцу. Потом по двору. Потом совсем стихли.

Джордж всё ещё держал меня. Его ладонь не убиралась с моего рта. Наверное, он боялся, что я начну кричать даже теперь. Я уже не могла. Я только дышала через нос. Рвано. Слепо. С болью.

Люси ждала. Долго. Так долго, что у меня затекла шея, а в ноге боль снова стала горячей и влажной. Потом снаружи раздался короткий свист. Один. Тонкий. Мальчишеский.

Люси выдохнула.

— Уехали.

Дверь каморки распахнулась. Свет ударил в глаза.

— Выноси, — приказала она.

Джордж убрал ладонь. Я вдохнула так резко, что закашлялась. Горло болело. Губы горели там, где Люси ударила. На языке был вкус соли, крови и чужой кожи.

— Простите, — прошептал Джордж.

Я посмотрела на него. И впервые не почувствовала к нему благодарности. Ничего. Он мог открыть дверь. Мог сказать одно слово. Мог хотя бы ослабить ладонь. Не сделал.

Люси стояла за его спиной, уперев руки в бока.

— Ну что, дамочка? — спросила она. — Думала, я дура? Похитрее тебя буду. Поголодаешь с мое, жизнь научит.

Меня снова перенесли на лежанку. Бросили не грубо, но и не бережно. Нога ударилась о край одеяла, боль вспыхнула, и я сжала зубы, чтобы не застонать.

Люси наклонилась надо мной. На лице у неё больше не было слёз. Только торжество.

— Один раз пришли — ещё придут.

Я молчала. Смотрела на потолок. На серую паутину между балками. На чёрные пятна копоти. На трещину в глине, похожую на тонкую дорогу.

Люси хмыкнула. Она вытерла руки о передник.

— Хлеба хочешь?

Я повернула голову. Она улыбнулась.

Она взяла со стола кусок черствого хлеба, отломила маленькую корку и бросила мне на колени. Не дала. Не положила рядом. Бросила. Корка упала на простыню, рядом с грязной кожурой.

— Ешь, — сказала Люси. — А потом рубаху дошивать будешь. Гости гостями, а работа сама себя не сделает.

Я не взяла хлеб сразу. Пальцы лежали на простыне. Грязные. В царапинах. С обломанным ногтем. Руки герцогини Арундел. Смешно. Очень смешно. Хотелось заплакать. И я заплакала. Тихо. Без звука. Слёзы потекли к вискам, в волосы, в чужую грязную подушку. Я не закрывала лицо. Не отворачивалась. Не пыталась спрятаться. Потому что уже не перед кем было прятаться.

Спасение стояло за дверью. Спрашивало обо мне. Произносило: герцогиня Арундел. И ушло.

Я лежала неподвижно, а внутри меня что-то медленно оседало. Не надежда. Нет. Надежда не умерла. Она была хуже смерти. Она осталась жива. Маленькая, жалкая, почти задушенная. И поэтому больнее.

Я смотрела на трещину в потолке и понимала: никто не успеет. Они могут приходить ещё десять раз. Люси спрячет меня десять раз. Дети будут визжать. Джордж будет зажимать мне рот. А люди герцога будут уходить. Снова. И снова. И снова.

Значит, ждать нельзя. Ждать — значит умереть здесь. Под сырой простынёй. С иглой в руке. С коркой хлеба на коленях.

Я медленно взяла эту корку. Она была твёрдая, как дерево. Я поднесла её ко рту и начала есть. Медленно. Крошка за крошкой. Не потому, что смирилась. Нет. Потому что для побега нужны силы. Потому что нога когда-нибудь выдержит. Потому что лес, каким бы страшным он ни был, всё равно был свободнее этой избы.

И если единственный путь к свободе лежал через боль, овраги, зверей и смерть… Что ж. Я уже была в капкане. И всё ещё жила.

Я уснула, чувствуя, как память снова окунает меня в воспоминания о бульоне и свежих булочках. О руке на моей талии, о дыхании герцога совсем близко.

— Слышь, чё я подумала, — послышался голос Люси. — За мёртвую тоже награду дают.

Джордж долго молчал.

— Не говори так.

— А что я такого сказала? — прошипела она. — Сама она всё равно не жилец. Нога гниёт, жар начнётся, помрёт у нас на руках — и что тогда? Просто надо сделать так, чтоб померла не здесь.

— Люси…

— Снесёшь в овраг. Полежит денёк-другой. Звери её обглодают. Потом я к герцогу в ноги. Мол, муж нашёл. И денежка нам. И ему радость. Хоть мёртвая, а жена нашлась.

Джордж молчал, а потом произнёс:

— Я не хочу её убивать.

— Ох, не хочет он! Вы на него поглядите! А в городе жить хочешь? Домик прикупим, детей на ноги поставим. Ты же мне когда-то обещал, что жить буду как сыр в масле кататься. Что-то я ни сыра, ни масла не вижу. У нас дом. Видать, всё истаскала!

А я лежала с закрытыми глазами и понимала: если он сказал «не хочу», значит, уже думал, что сможет.

На карте лес выглядел слишком простым.

Плотный, пожелтевший от времени пергамент, туго натянутый на дубовую раму. Зелёные пятна густых чащ, тонкие чёрные линии троп, голубые жилки ручьёв, серые отметины оврагов. На карте всё было послушным, мёртвым и подконтрольным. Лес умещался на этом столе. Его можно было прижать ладонью, разделить на квадраты, обвести пером, отдать приказ: северную просеку — прочесать, южную балку — проверить, старую дорогу — перекрыть.

На карте не было сырости. Не было мха, скрывающего гнилые ямы. Не было звериных чащоб, где человек исчезает, не успев крикнуть. Не было крови. И не было её голоса, который теперь звучал у меня в голове громче, чем шум дождя за окнами.

Я смотрел на пергамент уже столько часов, что линии начали плыть, распадаясь на чёрные мурашки. Свечи выгорели почти до основания. Густой воск стекал на серебряные подсвечники мутными потёками, застывая уродливыми наростами.

Кто-то менял свечи. Кто-то приносил новые рапорты. Кто-то уходил, шаркая мокрыми сапогами. Кто-то возвращался, пахнущий прелой листвой и озоном.

Люди двигались вокруг меня, но я почти не видел лиц. Только грязные подолы плащей. Только дрожащие от холода и усталости руки. Только следы, которые они оставляли на моём паркете.

Карта была покрыта моими отметками.

Красный сургуч — место, где конюхи приняли Счастливицу. Лошадь вернулась одна.

Чёрная тушь — липкие, пахнущие медью пятна на кожаной луке седла.

Синий карандаш — грязный, намокший обрывок голубого шёлка, найденный у терновника.

Жёлтые точки — дома лесников, арендаторов, дровосеков, углежогов. Всех, кто имел право дышать воздухом в моих владениях.

В моих владениях.

Я усмехнулся бы, если бы мышцы лица ещё помнили, как это делается.

Мой лес. Моя жена пропала в моём лесу. Моя жена истекала кровью где-то среди моих деревьев, моих оврагов, моих дорог. И я, хозяин этих земель, не мог её найти.

— Ваша светлость.

Голос Хартли прозвучал сбоку тихо, но отчётливо. Я не повернул головы, продолжая сверлить взглядом серое пятно северной балки.

— Что?

— Вам нужно поесть.

На стол рядом с картой, стараясь не задеть пергамент, поставили серебряный поднос. В воздух ударил густой, тёплый запах мясного бульона, печёного лука и свежего хлеба.

И на мгновение меня накрыло воспоминанием так резко, что пальцы сами сжались, до хруста уперевшись в край стола.

Ирьяна за столом. Я подношу ложку к ее рту, к ее губам. И она принимает ее… Я помню, как она облизывала губы, как вздыхала, глядя на свои замотанные руки. И мне ужасно нравилось ее кормить с ложечки. Было в этом что-то такое, чего раньше я никогда не делал.

Я тогда думал, что даю время. Себе и ей. Ей, чтобы привыкнуть ко мне. Себе, чтобы разобраться и понять, почему эта женщина кажется мне особенной? Почему я стал реже думать о ее сестре, словно она стала каким-то фоновым шумом. Почему я смотрю ей в глаза, пытаясь найти в них что-то, что она подарит только мне.

Теперь я знал правду. Молчание тоже может быть ножом. Я просто резал её по кусочкам, сидя напротив, и называл это терпением.

— Уберите, — сказал я, не отрывая взгляда от карты.

— Ваша светлость, вы не ели почти двое суток. Если вы…

— Моя жена сейчас в лесу. Голодная, замёрзшая, раненая, — с раздражением произнёс я.

Он замолчал. Тишина в кабинете стала ватной, давящей. Я наконец поднял глаза.

Дворецкий стоял напротив, прямой, как всегда, но лицо его осунулось, словно за эти сорок восемь часов он тоже потерял что-то своё, что нельзя было вернуть.

— А я тут есть, значит, должен? — спросил я. Голос звучал чужим — хриплым, плоским.

Хартли медленно опустил взгляд на поднос.

— Потому что, если вы рухнете, искать её станет некому.

Я смотрел на него. Он выдержал этот взгляд. Храбрый человек. Глупый. Храбрый.

— Я не рухну.

— Ваше тело может быть иного мнения, милорд, — осторожно заметил Хартли.

— Тогда я заставлю его передумать, — отрезал я, отвергая эту заботу.

Хартли вздохнул. Очень тихо, почти незаметно. Так вздыхают старые слуги, которые знают своего хозяина слишком давно и понимают: сейчас говорить бесполезно, упрямство хозяина сильнее законов природы.

— Поднос оставить? — в голосе дворецкого была надежда.

— Нет, — резко ответил я. — Не надо.

Он взял поднос, но у самой двери остановился, словно колеблясь, нарушать ли субординацию. Слуга открыл дверь и что-то шепнул Хартли.

— Капитан Рейн вернулся с северной балки, — объявил дворецкий.

— Зовите! Живо!

Хартли вышел, бесшумно притворив тяжёлую створку. Я снова опустил взгляд на пергамент. Северная балка была обведена дважды, линия была рваной, нервной. Там начинались старые охотничьи тропы. Там земля превращалась в предательскую кашу после дождей. Там даже опытные егеря ходили, держась за корни деревьев.

Ирьяна могла оказаться там? Она, которая боялась слишком резко тянуть поводья. Она, которая впервые училась слушать лошадь. Она, которая смеялась, когда Счастливица осторожно тянулась к яблоку с её ладони, щекоча пальцы бархатными губами.

Я закрыл глаза. На миг.

И сразу увидел кровь. На седле. На ремнях. На белой шерсти у стремени.

Я открыл глаза, выдыхая рывком.

Дверь кабинета распахнулась. Капитан Рейн вошёл, снял промокшую шляпу и поклонился. Его плащ был тяжёлым от воды, сапоги в бурой грязи до колен. На щеке — свежая, распухшая царапина. От ветки или когтя, неважно.

— Ваша светлость, — прохрипел он, а потом прокашлялся, пытаясь вернуть голосу прежнюю звонкость.

— Говорите.

Я вцепился в него этим словом, не сводя глаз с его мокрой и грязной одежды.

Капитан посмотрел на карту, потом на меня. В его глазах была та самая тяжесть, которую я возненавидел. Тяжесть жалости.

— Северная балка прочёсана. Дважды. Люди спускались до нижнего ручья. Нашли следы зверья. Женских следов нет. Крови нет.

— Овраги? — провёл я пальцем.

— Проверили три. Четвёртый почти завален осыпью. К утру спустим людей.

— Почему не сейчас? — возмутился я.

— Ночью там ничего не видно… Это большой риск… Грунт ползёт, — произнёс капитан.

— Спускайте, — прорычал я. — Сейчас же.

Капитан сжал челюсть так, что под скулой заходил желвак.

— Да, ваша светлость. Как прикажете?

Он не спорил. Больше никто не спорил. За эти дни все поняли: я не принимал невозможность как довод. Если мне говорили, что там нельзя пройти, я слышал только то, что они ещё не прошли.

— Дома по лицензиям? — спросил я.

— Опросили. Углежогов, егерей, дровосеков. В том числе Смитов у северной просеки. Женщину никто не видел.

Смитов.

Я машинально отметил точку на карте кончиком пальца, оставляя лёгкий след копоти. Небольшой дом в лесу. Лицензия на сухостой и хворост. Имя в списке: Джордж Смит. Жена — Люси. Дети — четверо. Хотя, тут стоит пометка, что один умер. Трое.

Один из десятков. Одна точка среди других.

— В доме смотрели?

Капитан чуть помедлил. Эта пауза длилась всего долю секунды, но я её уловил.

— Людей опросили. Хозяйка показала лицензию. Дети больны, кашель. Следов крови не обнаружено. Женщины не видели. По её словам, муж был в городе за припасами.

Я провёл ладонью по холодному краю карты.

— Продолжайте.

— Ваша светлость…

Я поднял глаза. Капитан стоял жёстко, вытянувшись в струну. Как человек, который сейчас скажет то, за что может лишиться головы.

— Что?

— Лес опасен. Особенно ночью. Мы нашли волчьи следы у старой дороги. Большая стая. Есть топи, которые затягивают за час. Овраги. Если герцогиня была ранена…

— Не продолжайте, — отрезал я.

— Я обязан доложить реалии поиска, — вздохнул капитан.

— Нет, капитан. Вы обязаны искать.

Он побледнел, но продолжил, глядя мне прямо в глаза:

— Если герцогиня была ранена и одна… Прошло слишком много времени. Шансы…

Я медленно выпрямился. Тень от моих плеч упала на карту, перечеркнув северные леса. В кабинете стало так тихо, что я услышал, как капает воск со свечи.

— Я ничего не признаю, пока не увижу её.

Капитан опустил голову.

— Да, ваша светлость.

— Живой, — добавил я, и в моём голосе прорезался тот самый рык, от которого в зале падали в обморок придворные дамы. — Или пока не увижу то, что вы все так боитесь назвать вслух.

Он не ответил. И правильно. Потому что ответа я не ждал. Мне нужна была она.

Дверь снова открылась. Хартли вошёл, но не так, как обычно. Не бесшумно. С задержкой. С выражением лица, которое я успел возненавидеть за эти дни. Выражением человека, который принёс ещё одну проблему, не зная, как от неё избавиться.

— Ваша светлость…

— Что ещё? — Я на секунду спрятал лицо в руках, чтобы дать передышку от страшных мыслей, назойливо вертевшихся в моей голове.

— Госпожа Миранда Эмери просит принять её, — мрачно заметил Хартли.

Я посмотрел на него, чувствуя, как внутри поднимается ледяная, тошнотворная волна.

— Нет.

— Я сказал ей, что вы не принимаете. Что вы заняты.

— Тогда почему вы здесь и сообщаете мне о визите! — раздраженно выкрикнул я.

— Потому что она уже в холле. И утверждает, что не уйдёт, пока не узнает о поисках сестры. Она… она подняла крик, милорд.

Холод прошёл по коже. Не от страха. От абсолютного, звенящего отвращения.

— Проводите её обратно, — тихо и зловеще произнёс я. — Только ее мне не хватало.

— Ваша светлость, она графиня, она не…

За спиной Хартли послышался женский голос. Тонкий, дрожащий, звенящий от слёз.

— Олвинд!

Хартли закрыл глаза. Совсем на мгновение. Потом безмолвно отступил в сторону, пропуская её.

Миранда вошла в кабинет так, словно шла на эшафот. Чёрное платье, строгое, без единого лишнего завитка. Тонкая вуаль, откинутая назад. Бледное лицо, словно она не спала так же долго, как и я. Красные от слёз глаза. В руке — кружевной платок, уже мокрый по краю.

Она была прекрасна даже в скорби. Особенно в скорби.

Я когда-то считал это её даром. Её невинностью. Теперь я видел работу. Точную, выверенную, безжалостную, работу над собой.

— Ваша светлость, — поправилась она, словно только сейчас вспомнила, что не имела права на моё имя в присутствии слуги. — Простите. Я не могла… Я просто не могла оставаться дома. Мысли о бедняжке Ирьяне сводят меня с ума.

Она сделала несколько шагов ко мне. Не к карте. Ко мне. Её глаза искали во мне того мальчика, который когда-то смотрел на неё снизу вверх, как на богиню.

— Как продвигаются поиски? Её нашли? Есть хоть что-то? Бедная моя сестра…

Голос дрогнул на последней фразе. Слеза сорвалась с ресниц и медленно покатилась по бледной щеке, оставляя влажный след. Идеально. Безупречно.

— Вам лучше уехать, графиня Эмери, — сказал я. Голос был ровным. Слишком ровным. — Вы только затрудняете поиски.

Она вздрогнула, и вуаль качнулась.

— Уехать?

— Да.

— Сейчас? Когда моя сестра пропала?! Да Вы в своем уме! Моя родная сестра пропала, а вы гоните меня из дома, словно меня это не касается! Словно… словно… это чужой человек!

— В тот момент, когда вы говорили «да» ее жениху и отрезали ей волосы, графиня, она для вас была чужим человеком. Так что не надо мне рассказывать о том, как у вас в душе проснулись родственные чувства!

Её глаза расширились, в них мелькнуло искреннее возмущение, или, может быть, хорошо сыгранное.

— Как вы можете быть таким жестоким? Олвинд, она же моя кровь! Да, между нами не всегда все было гладко. Но когда речь идет о жизни и смерти… Это другое! Я могу ненавидеть ее, презирать, но в такие моменты ненависть исчезает.

Я молчал, глядя на неё так, словно передо мной была незнакомка.

Она шагнула к столу. Теперь, когда я не позволил ей подойти к себе, она выбрала карту. Скользнула взглядом по красным и чёрным отметкам, прижала платок к губам, подавляя рыдание.

Миранда качнулась.

Она знала, что я должен поймать её. Так делали все мужчины в её мире. Так делал Элерс и все ее поклонники.

Но я лишь смотрел, как её пальцы находят опору на спинке кресла. Кожа на её руках была белой, натянутой.

Она опустилась в кресло. Тяжело, с придыханием.

Хартли отступил на шаг у двери, смотрел в гобелен. Он умел смотреть в гобелены так, что все начинали завидовать его временной слепоте.

— Я не сплю ночами, — выдохнула Миранда. Её голос дрожал. — Мне снятся кошмары. Лес. Тьма. Звери. Я просыпаюсь и думаю: а вдруг она зовёт? А вдруг ей больно? А вдруг она одна? Разве я могу быть в стороне?

Запах её духов. Роза, мускус, что-то сладкое, почти приторное. От этого запаха в кабинете становилось душно.

— Можете, — сказал я.

Она замерла. Ресницы дрогнули.

— Что?

— Вы можете быть в стороне, графиня. Раньше вас как-то мало волновали несчастья сестры. Напоминаю, вы даже являлись их причиной. Сейчас вам не о чем волноваться. Вы замужняя женщина. Ваш дом теперь — дом вашего мужа.

Я видел, как эти слова входят в неё. Не как удар. Как игла, входящая в сустав. Точно под хрящ.

Её пальцы сжали кружевной платок. Ткань побелела.

— Элерс понимает мою боль. Он поддерживает меня. Он сам отпустил меня на поиски сестры…

Глупый, глупый Элерс. Или просто кто-то очень хорошая актриса.

— Прекрасно. В следующий раз приезжайте с ним.

— Вы хотите, чтобы я привезла мужа сюда?

— Я хочу, чтобы вы помнили, что он у вас есть, — в моем голосе была стужа.

Воздух между нами стал другим. Тонким, звенящим. Она смотрела на меня, и в её глазах стояли слезы.

— Вы изменились, — тихо сказала она, словно сожалея.

Я опустил взгляд на карту. На северную балку. На красную отметку.

Там, в темноте, моя жена могла кричать. А я стоял в тёплом кабинете и выгонял её влюбленную сестру, которая потеряла стыд, совесть и честь. Я вспомнил письма, в которых не желал ее видеть. Я прямо писал об этом. Но она не слушала, питая какие-то свои надежды.

— Нет, я не изменился, — сказал я, и голос мой звучал чужим, глухим. — Я просто увидел вас такой, какая вы есть на самом деле. Без этой притворной слабости, без ваших ахов, улыбок и вздохов.

Миранда поднялась. Уже без попыток упасть. Спина прямая.

— Когда Ирьяну найдут, — произнесла она, и маска скорбящей святой снова легла на её лицо, — сообщите мне. Прошу.

— Хартли сообщит графу Эмери, — кивнул я.

Она вздрогнула. Настоящий страх.

— Как пожелаете, ваша светлость. Я лично напишу графу о результатах поиска.

Этого она выдержать уже не могла. Миранда направилась к двери, и как только дверь за ней закрылась, я выдохнул.

Я закрыл глаза.

Если бы Ирьяна видела её сейчас. Если бы она слышала этот разговор. Она бы поняла, что между мной и Мирандой все закончилось, даже толком не начавшись. Она была бы спокойна. А я был бы счастлив.

Я сжал край стола. Дерево впилось в ладонь.

Нет.

Если она вернётся живой…

Когда она вернётся живой.

А вдруг она попросит развод? Как только вернется? Она же просила его?

Я задумался и почувствовал, как боль прорастает в душе. Да! Я подпишу развод. Если она попросит. Отдам ей дом, деньги, имя, свободу. Всё, что она захочет. Пусть уедет. Пусть не смотрит на меня. Пусть ненавидит меня до конца жизни.

Только пусть найдется живой. Живая ненависть лучше любой могилы.

— Ваша светлость.

Я открыл глаза. Хартли всё ещё стоял у двери.

— Я возвращаюсь в лес, — предупредил я. — Твоя задача принимать результаты поисков. Потом отчитаешься мне.

— Сейчас? В лес? — удивился дворецкий.

— Сейчас.

— Ночь, ваша светлость, — простонал старик. — Там ничего не видно…

— Тем лучше. Дракон видит ночью лучше, чем вы днём.

Хартли шагнул вперёд, глядя на меня с отеческой заботой.

— Может быть, хотя бы час сна… Всего часик. Я вас разбужу ровно через час… или если что-то случится.

Я посмотрел на него. Он замолчал.

Через несколько минут я стоял на террасе. Дождь бил по лицу. Холодный, мелкий, злой. Он смывал запах роз.

Я позволил телу разорваться.

Это никогда не было легко. Кости трескались, выворачиваясь наружу. Кожа вспыхивала жаром, сгорая и рождаясь заново в чешуе. Пальцы становились когтями, раздирающими воздух. За спиной распахнулись крылья, и их вес продавил доски террасы.

Где-то внизу испуганно заржала лошадь.

Я поднялся в небо.

Лес лежал подо мной чёрным, дышащим морем. Я кружил над ним, пока ветер не стал резать глаза, пока мир не сузился до запахов, линий, теней.

Я опускался ниже. Нюхал мокрую землю. Мох. Кровь зверя. Гниль. Дым из хижин. Лошадиный след. Человеческий страх.

Но её запах ускользал.

Слишком много дождя. Слишком много леса. Слишком много времени.

Я нашёл старую яму. Пустую.

Нашёл волчью лёжку. Пустую.

Нашёл обрывок ткани, который оказался грязной тряпкой углежога.

Нашёл свежую кровь. Заяц.

Не она. Не она. Не она.

К рассвету я вернулся. Не потому что сдался. Потому что крылья начали дрожать от усталости, а глаза — видеть то, чего не было. Тени, которые складывались в её силуэт. Шорохи, которые складывались в её крик о помощи.

На карте появились новые отметки. Бессмысленные. Жестокие. Пустые.

Я сидел над ними, не помня, как снова оказался человеком. Холод пробирал до костей, хотя камин горел так, что пламя едва не лизало ковёр.

Кто-то опустил мне на плечи плащ. Хартли.

Кто-то подал горячий чай. Я не взял.

— Ваша светлость, — сказал капитан Рейн уже утром. — Люди продолжают прочёсывать лес. Но я обязан повторить…

— Не повторяйте.

— Надежды почти нет.

Я поднял глаза. Он побледнел.

— Надежда есть, пока я не увижу её.

— Живой?

Я молчал. Он понял. И опустил взгляд.

День прошёл в докладах. В пустых следах. В чужих голосах, которые боялись дышать в моём присутствии.

К вечеру я задремал над картой. Не уснул. Провалился на несколько минут в тяжёлую, чёрную яму, где не было ни сна, ни отдыха.

Мне снилось, что Ирьяна стоит по другую сторону стекла. Грязная. Бледная. Живая. Я стучу по стеклу, а она не слышит. За её спиной кто-то закрывает дверь.

Я проснулся от стука. Резко. Так, будто в грудь вошёл клинок.

Хартли стоял у двери.

— Ваша светлость, — голос дворецкого показался встревоженным.

— Что? — прохрипел я, растирая глаза.

Голос был чужим. Неприятным. Больным.

— К вам посетитель, — обернулся Хартли.

— Я никого не принимаю, Хартли! — в раздражении закричал я. — Никого! Пусть свои соболезнования и письма оставят на столике! Сколько раз я должен это повторить!

— Погодите… Он утверждает, что дело касается украшений герцогини, — выдохнул дворецкий.

— Украшений…

Слово повисло в воздухе кабинета, тяжелое и нелепое.

Я замер. На мгновение мой разум зацепился за старый список. О том заказе из столицы. О бархатных футлярах, которые я велел приготовить для неё. О своих жалких, глупых попытках окружить её красотой, засыпать пустоту между нами блеском камней, когда сам же отнял у неё главное — правду. Я думал, что драгоценности заставят её почувствовать себя нужной. Наивный, слепой дракон.

— Каких украшений? — мой голос звучал глухо, словно из-под толщи воды.

— Лорд Роуленд Этервуд, ваша светлость. Он просит принять его немедленно. Дело, по его словам, крайне деликатное.

Этервуд.

В памяти всплыл образ сухого джентльмена из древнего, беднеющего, но всё ещё безупречно чистого рода. Один из тех, кто мог продать последнюю лошадь и заложить фамильное серебро, но никогда не продал бы честь своих предков.

— Хорошо. Я приму его.

Лорд Этервуд вошёл через минуту. От него пахло пылью старых архивов. Высокий, худой, седой. На нём был тёмный сюртук без лишней вышивки, ткань потёрлась на локтях и у манжет, но ни одна нитка не смела торчать. Каждая пуговица знала своё место последние сорок лет.

Он поклонился. Угол его спины был идеально прямым.

— Ваша светлость. Простите за позднее вторжение.

— Говорите.

Он не обиделся на мою резкость. Только чуть кивнул, словно именно такого тона — хриплого, срывающегося, на грани срыва — и ожидал от человека, у которого пропала жена. От человека, который сам её прогнал.

— Обстоятельства крайне неприятные. И я предпочёл бы, чтобы они не стали достоянием общественности. Я мог бы повременить с визитом, но завтра дебют моей Элис. Младшей. И как бы повременить уже не получится.

— Ближе к делу.

Этервуд достал из внутреннего кармана маленький бархатный футляр. Положил его на стол. Пальцы его, сухие и жилистые, на мгновение задержались над крышкой, прежде чем откинуть её.

Серьги.

Две капли застывшего света. Они показались мне знакомыми.

Я не сразу понял, почему перестал дышать. Потом память ударила так сильно, что в висках застучало.

Ирьяна за ужином. Дрожь пламени свечей на её скулах. Эти серьги — у её шеи. Я помнил, как холодный блеск контрастировал с тёплой, живой кожей. Я тогда подумал, что они слишком мёртвые для неё. Что они оскорбляют её тепло. И ничего не сказал. Как всегда. Ничего.

Я протянул руку. Пальцы предательски дрожали. Я взял одну серьгу. Камень обжёг кожу холодом.

— Откуда они у вас?

Этервуд чуть сжал губы.

— Моя супруга приобрела их как редкую вещь. По её словам, на небольшом благотворительном аукционе.

— По её словам?

— Именно. Я не имею привычки проверять покупки супруги, ваша светлость. Но вещь показалась мне… слишком хорошей для случайного аукциона. Я рассмотрел оправу под лупой и заметил клеймо. Пришлось применить немного магии, и я увидел клеймо вашей семьи.

Я поднял на него глаза. В моей руке была застывшая капля света. Моя жена. Частичка её реальности, которая должна была лежать в шкатулке в её спальне. Или быть на ней. В лесу. В грязи. В крови.

— И вы пришли ко мне, — прошептал я, понимая, что это зацепка. Если она в лесу, то как её серёжки оказались у Этервуда.

— Да. Вы понимаете, я ни в коем случае не предполагаю ничего дурного с вашей стороны. Но украшения с родовым клеймом редко оказываются в продаже без причины. Банкротство. Наследственный спор. Или… кража.

Он помолчал, подбирая слова.

— Вы, вероятно, помните историю баронессы Винтерс. Её горничная вынесла гранатовый гарнитур. Через месяц баронесса увидела его на маркизе Рейвенхолл прямо на балу у канцлера. Скандал едва не погубил две семьи. У меня три дочери на выданье, ваша светлость. Я не могу позволить даже тени подобного слуха. Особенно во время дебюта младшей. Жена настаивала, чтобы она была в них, поэтому я решил проверить.

Я смотрел на серьги. На маленькие капли света в своей ладони.

Они были здесь. В доме. В тепле.

Не в лесу. Не на ней. Не в её шкатулке. Здесь.

Кто-то снял их с неё. Кто-то держал эти камни в своих грязных руках. Моя внутренняя тварь подняла голову, и в ушах зазвенело от тихого, утробного рыка, который я не смог подавить.

— Ваша супруга сказала — аукцион? — выдавил я.

— Да, — закивал Этервуд.

— Какой?

— Этого я и не смог выяснить. Очень странная ситуация с этим аукционом. Обычно там дают свидетельство о приобретении… А тут ничего не было… Поэтому пришёл лично. Я хотел бы знать, имеет ли моя жена право носить эти серьги. Или одна из моих дочерей. Не обернётся ли это скандалом?

Я закрыл футляр. Очень медленно. Бархат обжёг мне пальцы.

— Хартли.

Дворецкий шагнул вперёд из тени.

— Узнать всё о благотворительном аукционе, где леди Этервуд могла приобрести эти серьги. Немедленно.

— Да, ваша светлость.

— И отправьте человека к леди Этервуд. Без шума. Без оскорблений. Мне нужно имя продавца.

Этервуд чуть побледнел. Его гордость пошатнулась.

— Ваша светлость…

— Ваша семья не будет втянута в скандал, если вы говорите правду, — похлопал я по руке лорда. — Более того, я буду вам обязан. Эти серьги были на моей пропавшей супруге. И это пока единственная улика…

Этервуд напрягся и шумно выдохнул.

— Я буду вам очень благодарен, если вы поможете мне. Я лично составлю протекцию для ваших дочерей, — заметил я, видя, как Этервуд замирает.

— Я напишу письмо супруге, — прошептал Этервуд. — Разрешите?

Он взял бумагу и стал писать. А потом вручил конверт дворецкому.

— Пусть ваш человек передаст это моей жене, — вздохнул он, с тревогой видя, как дворецкий уносит письмо.

Он сел. Спина по-прежнему прямая, руки сложены на коленях.

Мы ждали. Маятник напольных часов отбивал секунды — тяжело, монотонно, словно кто-то забивал медные гвозди в крышку моего гроба. Каждые четверть часа раздавался удар, и я вздрагивал, словно от пощечины. Этервуд молчал. За это упрямое, достойное молчание я почти уважал его.

Хартли вернулся через сорок минут. С ним — мой человек из городской службы. От него пахло мокрой шерстью, конским потом и городским туманом.

— Докладывайте, — сказал я, не сводя глаз с двери.

— Благотворительного аукциона не было, ваша светлость. Это была маленькая женская… неправда.

Этервуд закрыл глаза. Коротко. Не от удивления. От тяжелой, семейной досады на собственную жену.

— Продолжайте, — подался вперёд я.

— Леди Этервуд приобрела серьги у комиссионера Беррига на Южной улице. По её словам, вещь была “слишком хороша, чтобы упустить”. Историю про аукцион она сказала супругу, чтобы…

— Я понял, — сухо произнёс Этервуд, не открывая глаз.

Я не смотрел на него. Мой взгляд был прикован к бархатному футляру на столе. Южная улица. Лавка комиссионера. Туда несут вещи, чтобы закрыть долги.

— Беррига доставить сюда! — приказал я.

— Он уже внизу, ваша светлость, — тихо сказал Хартли. И его лицо просияло от гордости за предусмотрительность.

Я медленно выдохнул. Хартли был хорош. Изумиленьно хорош.

— Введите.

Берриг пах сыростью, дешевым табаком и липким, кислым страхом. Этот запах въедался в поры, перекрывая аромат кожи Ирьяны, который я до сих пор безуспешно пытался удержать в памяти.

Маленький человек с круглыми, ссутулившимися плечами вошёл, кланяясь так низко, что его редкие волосы почти коснулись ворса ковра.

— Ваша светлость… Какая честь… Я рад служить вам…

— Молчать.

Он захлопнул рот. Челюсть дрогнула, но звук не вырвался наружу.

Я открыл бархатный футляр, лежащий на столе. Ткань внутри была продавлена. Футляр был явно не от серёжек.

Две капли застывшего лунного света. Белые камни в тонкой серебряной оправе.

— Вы продали эти серьги леди Этервуд, — мой голос заполнил кабинет, лишенный привычной мягкости.

Этервуд молчал, чувствуя, как воздух в кабинете сгущается. Он изучающе, с брезгливостью смотрел на скупщика. Такие, как Этервуд, презирали скупщиков. И в то же время боялись, что однажды принесут последнюю брошку и выложат на прилавок, умоляя судьбу дать за нее побольше.

Берриг побледнел так, словно я приказал его пытать. Но потом нашелся, постарался успокоиться.

— Я… Я продаю множество вещей, ваша светлость. У меня большой оборот, приказчики… — елейным голосом начал он.

— Вы продали эти серьги леди Этервуд, — давил я, не давая соскочить с темы.

— Возможно, приказчик… — прокашлялся Берриг, чувствуя неприятности.

— Ваш приказчик уже допрошен, — послышался голос дворецкого. — Он говорит, что в тот день за прилавком были именно вы.

Берриг сглотнул. Кадык ходил ходуном под тонкой, влажной кожей. Он еще не понимал, чем обернется дело. Но понимал, что ничем хорошим.

— Ваша светлость, я не знал… — заблеял он. — День был тяжелый, я замотался…

— Что именно Вы не знали? — спросил я, давя еще сильнее.

— Что это… — закусил губу Берриг. Над его верхней губой проступила испарина.

— Что на них клеймо дома Арундел? Или что они украдены? — спросил я, сжимая вокруг него кольцо.

Он судорожно замотал головой, так, что со лба полетели мелкие, грязные брызги.

— Я не знал, что украдены! Клянусь всеми богами! — едва ли не закричал Берриг.

У него уже не выдерживали нервы. Сейчас он сорвется.

— Но клеймо видели, — продолжал я тихим, зловещим голосом.

Скупщик молчал. Тишина в кабинете стала тяжелой, давящей, пахнущей его трусостью.

— Видели, — сказал я за него.

Берриг опустил глаза, глядя на свои дрожащие руки.

— Оно было слабое. Магия почти спала. Я не смог проверить полностью… — оправдывался он, бегая глазами.

— Нет, — произнес я тихо. — Вы не захотели его внимательно рассмотреть, не так ли? И именно поэтому постарались побыстрее сбыть их с рук. Я правильно говорю? Сомнительный товар нужно побыстрее скинуть?

Он задрожал всем телом, и я увидел, как по его шее, от самого ворота рубашки до виска, проступает темная, пульсирующая вена.

— Меня сгубила цена, ваша светлость, — выдохнул он, и это была первая честная вещь, которую он сказал за последнее время.

Он дрожал всем телом. Потом вытирал платочком лицо.

— Она попросила вчетверо меньше, чем вещь стоит. Я понял, что… что можно выгодно перепродать. Я не думал, что леди Этервуд станет рассматривать клеймо.

Этервуд, сидящий в кресле, издал сухой звук. Почти кашель. Почти презрение. Но я не смотрел на него. Мой взгляд был прикован к Берригу, к его бегающим глазам, к его лжи, которая таяла под моим весом.

— Кто принёс серьги? — спросил я.

Берриг облизнул пересохшие губы.

— Женщина.

— Какая? — выпалил я, боясь даже строить догадки.

— Немолодая. Полная. Неопрятная. Похожая на крестьянку. Платок грязный, руки… руки грубые, в заусенцах. Но говорила бойко. Очень бойко, ваша светлость. Торговалась, как на рынке за гнилую репу.

Кровь в висках ударила сильнее, заглушая шум дождя за окном. Воздух в комнате стал горячим. Слишком горячим для обычного камина. Женщина. Какая еще женщина? Откуда у крестьянки серьги моей жены?

— Что она сказала? — в нетерпении произнес я. Я готов был задушить Беррига за его медлительность. Но я понимал, что этот пройдоха — единственная ниточка, которая может привести к Ирьяне.

— Что служила горничной у герцогини. Что госпожа пожаловала ей серьги за верную службу. Что ей нужны деньги на дорогу, потому что служба закончилась. Что герцогиня добрая…

Герцогиня добрая.

Я сжал край стола. Сухое дубовое дерево хрустнуло под пальцами, оставляя вмятины. Берриг отшатнулся, упираясь спиной в дверь.

— Я не хотел зла, ваша светлость. Клянусь. Я просто…

— Жадничали, — выдохнул я, перебирая в уме служанок. Ирьяна жила здесь не так долго. И из прислуги она водила знакомства только с Норой. Я понимаю, если бы Нора получила в подарок серьги. Но эта женщина… Какое она отношение имеет к герцогине? При условии, что здесь работают не крестьяне, а лучшие слуги по рекомендациям.

Значит, крестьянка соврала. Ясно.

Берриг закрыл рот, кивая.

— Кто она? — спросил я, чувствуя, как в груди ревет зверь. Он чувствует шанс. Шанс, что Ирьяна жива.

— Я не знаю.

Я посмотрел на него. Он побледнел так, что губы стали серыми, цвета мокрого пепла.

— Я правда не знаю имени.

— Тогда кто знает?

Он молчал. Слишком долго. Я чувствовал, как внутри поднимается зверь, требуя выпустить его, требуя крови за каждую секунду, которую она проводит в чужих руках.

Я медленно поднялся. Берриг отступил на шаг, прижимая локти к бокам.

— Ваша светлость…

— Кто знает? — заревел я так, что даже Этервуд втянул голову в плечи. — Быстро говори!

— У меня сосед, — выдохнул он, и слова посыпались, словно горох. — Кожевник. Принимает шкуры. Я… Я навёл справки, потому что женщина показалась мне подозрительной. Она слишком… слишком… Слишком не горничная… Она не похожа была на горничную... Сосед сказал, что видел её. Она приносит шкурки и шкуры. Говорит, что ее муж — дровосек. Вот иногда попадается дохлятина. Так она шкуры снимает, выделывает и продаёт…

Каждое дыхание Люси за печкой звучало как отсчёт времени, которое мне осталось. Я лежала на боку, поджав руки к груди, и старалась дышать так тихо, чтобы они думали, будто я сплю.

Корка хлеба, которую она бросила мне вчера, давно исчезла. Я съела её крошка за крошкой, но во рту всё равно стоял вкус плесени.

Нога пульсировала. Повязка за ночь стала влажной и тугой, впивалась в кожу. Кожа под ней горела, будто туда залили кипяток. Иногда боль уходила глубже, в кость, и меня начинало мутить. Я стискивала зубы так сильно, что ныли скулы, но не издавала ни звука.

Я боялась уснуть. Не потому что мне снились кошмары. Кошмары были бы милостью. В кошмаре можно проснуться. А здесь я уже проснулась. Здесь я слышала, как женщина у печи решает, сколько можно получить за моё мёртвое тело и как половчее это всё провернуть.

За печью заворочалась Люси. Я замерла. Дыхание застряло в горле. Но она только перевернулась на другой бок и тихо выдохнула. Джордж не спал тоже. Я слышала его дыхание — тяжёлое, неровное.

Может быть, он думал. Может быть, молился. Может быть, убеждал себя, что не сделает того, что предлагала жена.

Я бы хотела поверить. Но я уже слишком хорошо знала цену его «не хочу».

Не хочу — не значит не сделаю. Не хочу — значит только то, что человеку неприятно. А неприятное можно пережить, если жена рявкнет достаточно громко. Если дети голодные. Если тело можно сбросить в овраг и потом плакать у ног герцога.

Под утро я всё-таки провалилась. Не в сон. В чёрную, липкую яму, где не было ни образов, ни слов. Только усталость.

Вернул меня голос Люси. Тихий. Очень близкий.

— Давай. Пока спит. Раз — и всё. Быстрее будет.

Внутри у меня всё похолодело. Я не пошевелилась. Даже ресницами. Лежала, повернувшись лицом к стене, и смотрела в щель между досками.

— Люси, нет, — глухо сказал Джордж. Он стоял где-то у стола. Скрипнула доска под его тяжестью.

— Что — нет?

— Я не буду.

— Будешь. Детей голодными оставишь? Или опять будешь мне рассказывать, какой ты добрый? От доброты картошка в погребе заведётся?

— Она человек, Люси.

— Человек? — голос жены стал ядовитым, шипящим. — А мы кто? Мы всю жизнь в грязи, в долгах, в воплях детских. А она полежала сутки на моей овчине — и уже человек? Дочку твою любимицу схоронили. Потому что лекарств не было. А лекарств почему не было? Потому что денег не было на лекарей. Ты хочешь, чтобы мы всех детей закопали?

Я услышала шаги. Люси подошла ближе.

— Да если б не мы, она бы в лесу сдохла. Мы её спасли. Теперь пусть хоть польза будет.

Что-то звякнуло. Металл о дерево.

Я осторожно, совсем чуть-чуть, приоткрыла глаза. Сначала увидела край стола. Потом руку Люси. Красную, широкую, с трещинами на костяшках. В руке у неё был нож. Не кухонный. Длинный. Тяжёлый. С тёмной деревянной рукоятью. Нож для забоя.

Люси проверила лезвие большим пальцем и довольно цокнула языком.

— Хорошо. Тогда я сама, трус. Надо ж было связаться с трусом! Тьфу на тебя!

Джордж шагнул к ней.

— Люси…

— Молчать.

Он остановился. Всего одно слово. И он остановился. Я смотрела на его большие, грязные сапоги возле стола. Они могли сделать ещё два шага. Не сделали. Потому что сила в руках не значит ничего, если внутри человек давно научился не перечить и соглашаться.

Люси повернулась ко мне.

— А ты потом спасибо скажешь, — сказала она мужу. — Когда дети сытые будут. Когда в городе домик купим.

Она двинулась ко мне. Я резко распахнула глаза.

Люси замерла. На её лице сначала мелькнуло раздражение. Потом улыбка.

— Проснулась, значит.

Я дёрнулась назад, но за спиной была стена.

— Не подходите, — прохрипела я. Голос оказался сорванным, едва слушался.

— А то что? Укусишь?

Я попыталась подняться. Нога вспыхнула болью. Я вскрикнула, но всё равно рванулась в сторону. Тело не послушалось. Я зацепилась рукой за край овчины, сорвала её вместе с собой и рухнула на земляной пол. Удар выбил воздух из груди. Боль в ноге стала такой острой, что меня вывернуло бы, если бы в желудке было хоть что-то, кроме сухаря.

— Куда? — Люси шагнула ко мне.

Я поползла. Пальцы скребли грязь, солому, мусор. Ногти ломались. Больная нога тянулась за мной чужой, мёртвой тяжестью. Я не могла на неё опереться. Не могла бежать. Но могла отползать. И делала это.

— Джордж, — выдохнула я. — Пожалуйста… Остановите её.

Он стоял у стола. Лицо серое. Рот приоткрыт.

— Люси, не надо.

Не шагнул. Не схватил её за руку. Не выбил нож. Просто сказал.

— Не надо, — передразнила она со всем презрением. — Какой ты у меня добренький. А как дети есть просят, ты тоже им скажи: «Не надо». Пусть от твоей совести сыты будут.

Я отползла в угол между стеной и старым сундуком. Там пахло плесенью и мышами. Дальше было некуда. Люси шла медленно. Не потому что боялась. Потому что наслаждалась. Нож блестел в её руке тусклой полосой.

— Видишь, как мы живём? — спросила она, оглядывая избу. — Крыша течёт. Дети кашляют. А у тебя на ушах такие камушки были, что за них можно год жить.

— Возьмите всё, — прошептала я. — Украшения, платье… Я скажу, что вы спасли меня. Я клянусь.

— Клянутся они, — фыркнула Люси. — Все вы клянётесь, пока нож не увидите.

Джордж сделал шаг. Наконец-то.

— Люси… Успокойся…

Она резко обернулась, и даже мне стало страшно.

— Я сказала — молчать!

И дровосек остановился снова.

Люси снова повернулась ко мне.

— Ничего, — сказала она почти ласково. — Быстро будет. Я ж не зверь.

Я закричала. Просто криком. Горло разодрало огнём. Я кричала так, как не кричала даже в капкане. Не от боли. От бешеного, животного желания жить.

— Помогите! — сорвалось наконец. — Помогите!

Люси бросилась вперёд.

— Ах ты тварь! Заткни свой рот!

Она замахнулась.

И в этот миг дом вздрогнул. Не дверь. Не стены. Весь дом. Снаружи что-то ударило о землю так, что с потолка посыпалась сухая глина. Дети закричали. Окно вспыхнуло огнем — на одно мгновение, словно молния ударила прямо во двор.

Люси замерла. Джордж побелел.

А потом дверь сорвало с петель. Она ударилась о стену, раскололась, и в избу ворвался холодный дождь, ветер и человек, который уже почти не был человеком.

Герцог. Олвинд. Но не тот, что целовал мне руку в тёплой столовой. На пороге стоял дракон в человеческом облике. Мокрые тёмные волосы прилипли к лицу. На скулах мерцала чешуя. Глаза горели зелёным так ярко, что пугали даже меня. Пальцы заканчивались не ногтями, а когтями. От него шёл жар, будто в избу внесли открытую печь.

Он увидел всё сразу. Меня — на полу, в углу. Люси — с ножом.

Нож в руке Люси дрогнул. Она первой пришла в себя.

— Ой, ваша светлость! — взвизгнула она и тут же попыталась спрятать нож за спину. — Чем обязаны… Это не то, что вы подумали… Мы её спасли!

Олвинд сделал шаг. Пол заскрипел под его сапогом.

— Ты замахнулась ножом на мою жену.

Голос был тихий. Такой тихий, что страшнее было бы только молчание.

— Нет! Нет, что вы! — Люси затрясла головой. — Я хлеб резала! Она сама упала! Я её поднять хотела…

Я не могла говорить. Я только смотрела. Люси вдруг дёрнулась, может быть, хотела броситься к двери. Нож всё ещё был у неё в руке.

Олвинд оказался рядом быстрее, чем я успела вдохнуть. Его пальцы сомкнулись на её горле. Люси захрипела. Нож выпал из её руки и глухо стукнулся о глиняный пол.

— Ваша… свет… — выдавила она.

— За ложь моим людям. За кражу вещей моей жены. За нож, который ты подняла на неё, — произнёс Олвинд ледяным голосом. — Я приговариваю тебя к смерти.

Хруст был коротким. Сухим. Почти тихим. Люси обмякла. Олвинд разжал пальцы. Тело упало на пол рядом с ножом.

Дети завизжали. Джордж издал звук — не крик, не стон. Олвинд повернул голову к нему. На мгновение я испугалась, что он убьёт и его.

Джордж отступил к стене, прижимаясь к бревнам.

— Я… я не хотел… ваша светлость… Я её отговаривал… Я просил её не убивать госпожу…

— Твою вину будут разбирать люди, Смит, — сказал Олвинд. — Не я. Благодарите богов за это. Потому что если начну я — суда не понадобится.

Олвинд посмотрел на меня. Всё изменилось. Дракон исчез не полностью. Чешуя всё ещё темнела у висков. В глазах всё ещё горел зелёный огонь. Но он опустился передо мной на колени. Огромный. Мокрый от дождя. С чужой смертью за плечами. И вдруг стал осторожным, словно не зная, как ко мне подступиться.

— Ирьяна.

Я хотела ответить. Не смогла. Губы дрожали. Он протянул руку и остановился, не коснувшись.

— Я могу?

Этот вопрос оказался страшнее всего. Потому что я помнила руки, которые не спрашивали. Отца. Люси. Джорджа.

Я медленно кивнула.

Олвинд выдохнул так, будто до этого сам не дышал. Он осторожно просунул руку мне под спину, вторую — под колени, но, заметив, как я дёрнулась от боли, сразу замер.

— Нога?

Я зажмурилась.

— Капкан, — простонала я.

Его лицо стало пустым. Так камень становится пустым перед тем, как треснуть.

— Я вынесу тебя. Сейчас потерпи. Скоро будут доктора… Тебе совсем немного осталось потерпеть… — шептал он в мой висок.

— Больно…

— Знаю. Я постараюсь не причинить больше, чем уже причинили. Я осторожно… Последний рывок… Чуть-чуть осталось потерпеть…

Он поднял меня. Медленно. И всё равно мир вспыхнул белым. Я вскрикнула и вцепилась пальцами в его мокрый камзол. Ткань под рукой была холодной, но под ней — жар. Живой. Сильный. Олвинд прижал меня к себе. Не крепко. Надёжно.

— Я здесь, — сказал он мне в волосы. — Я держу тебя. Всё хорошо. Ты почти дома.

— Как… — горло снова сорвалось. — Как вы меня нашли?

Он двинулся к выходу. Через сорванную дверь в избу уже врывались люди. Сапоги, плащи, голоса. Капитан Рейн отдал короткий приказ. Но всё это было далеко. Олвинд ответил, не останавливаясь:

— Серьги. Твои серьги. Их продали в городе. Лорд Этервуд принёс их мне. Его жена купила их слишком дёшево для вещи с клеймом Арунделов. Потом был скупщик. Потом кожевник. Так вышли на Люси Смит.

Я моргнула, пытаясь собрать мысли.

— Я кричала, — прошептала я. — Ваши люди были здесь. Я кричала.

Он остановился. На одно мгновение. Его руки на мне стали каменными.

— Они ушли. Она заставила детей шуметь. Джордж держал мне рот.

— Теперь я знаю, — сказал он снова. Но теперь голос его дрогнул сильно. — Теперь знаю, что ты боролась… Ты справилась… Ты почти дома…

У двора стояли люди. Лошади. Факелы. Дождь шипел на огне. Над землёй клубился пар от его тела — драконье тепло встречалось с холодной водой. Олвинд повернулся к капитану.

— Джорджа Смита — под стражу. Дом опечатать. Детей — к лекарю. Потом под опеку герцогского приюта до решения суда.

Джордж рванулся.

— Детей не трогайте! Ваша светлость, прошу! Они ни при чём!

Олвинд даже не повернулся.

— Вы вспомнили, что у вас есть дети, Смит. Жаль, что не вспомнили, когда зажимали рот моей жене.

Я закрыла глаза. Не от жалости. От усталости.

— Что с ними будет? — спросила я шёпотом.

— Тебя этот вопрос больше не должен касаться. Забудь вообще о существовании этой семьи.

— Должен.

— Нет, Ирьяна. Не сейчас. Они просто получат по заслугам. Доверь это дело правосудию.

Он прижал меня ближе, и мир качнулся. Небо снова разорвалось крыльями.

Я не помнила полёта целиком. Только обрывки. Дождь. Холод. Его руки. Чешуя под пальцами. Горячее дыхание у моего виска. Я думала, что буду бояться высоты. Но боялась только одного: что проснусь снова в избе. Что Люси всё ещё идёт ко мне с ножом. Я вцепилась в Олвинда так сильно, как могла.

Замок встретил нас шумом. Крики. Шаги. Свет.

— Герцогиня! Нашли! Лекаря! Быстро лекаря!

Олвинд не отдал меня никому сразу. Он внёс меня сам. Через холл. По лестнице. В комнату, где пахло воском, сухими травами и чистым бельём. Я увидела знакомые шторы. Кресло у окна. Свою комнату. Не избу. Не овчину.

Меня положили на кровать. Осторожно. Но боль всё равно вспыхнула, и я застонала.

— Сейчас придёт лекарь, — наклонился ко мне Олвинд. — Он уже в пути… Если больно, я сейчас его сам притащу… Ты только скажи….

— Не уходите, — выдохнула я. Я сказала это раньше, чем подумала. И сразу захотела забрать слова обратно.

— Не уйду, — выдохнул он, отвернувшись. Я на мгновенье заметила, как напряглась его челюсть.

Лекари появились почти мгновенно. Они говорили быстро, тихо, деловито. Разрезали грубую рубаху. Сняли повязку. Кто-то ахнул, но тут же замолчал. Олвинд стоял у изголовья. Я не смотрела на ногу. Не могла. Но видела его лицо. И понимала: ему тоже страшно смотреть.

— Кость цела, — сказал старший лекарь. — Но глубокое повреждение, воспаление. Нужна очистка. Будет больно.

Олвинд посмотрел на меня.

— Держи меня за руку. Просто держи за руку.

Я хотела сказать, что не нужно. Что я выдержу. Но когда первое зелье коснулось раны, боль поднялась такой волной, что я сама нашла его руку. Схватила. Впилась ногтями. Он не шелохнулся.

— Дыши, — сказал он. — Смотри на меня. Всё хорошо… Ты дома. Дыши… Потом, когда ты поправишься, мы с тобой продолжим занятия. Счастливица уже дома. С ней всё хорошо…

Я смотрела. Потому что на ногу смотреть было нельзя. Потому что его глаза горели зелёным, и этот свет удерживал меня здесь. Не в избе. Не в каморке. Здесь.

Лекарь работал долго. Рану очищали. Поили меня горьким настоем. Потом было тёплое онемение. Потом жар. Потом ощущение, будто внутри ноги кто-то сшивает разорванную ткань тонкими огненными нитями. Я плакала. Беззвучно. От боли. От стыда. От облегчения. Олвинд всё это время держал мою руку.

Когда всё закончилось, лекарь вытер лоб.

— К вечеру она сможет осторожно наступать. Но без нагрузки. Несколько дней — покой. И сон. Рана серьезная. Ещё немного, и заражение крови… Так что повезло, что помощь оказана вовремя.

— Она получит всё, что нужно, — ответил Олвинд.

Лекари вышли. Нора осталась на пороге, прижимая к груди чистую сорочку. Глаза у неё были красные.

— Госпожа…

Я попыталась улыбнуться. Не вышло. Олвинд тихо сказал:

— Позже. Потерпи немного. Я хочу побыть наедине с женой.

Нора кивнула, улыбнулась и вышла. В комнате стало тихо. Наконец-то тихо. Не как в избе, где тишина означала опасность. Здесь тишина была мягкой. С чистыми простынями. С огнём в камине.

Окно вспыхнуло огнем — на одно мгновение, словно молния ударила прямо во двор.

Люси замерла. Джордж побелел.

А потом дверь сорвало с петель. Она ударилась о стену, раскололась, и в избу ворвался холодный дождь, ветер и человек, который уже почти не был человеком.

Герцог. Олвинд. Но не тот, что целовал мне руку в тёплой столовой. На пороге стоял дракон в человеческом облике. Мокрые тёмные волосы прилипли к лицу. На скулах мерцала чешуя. Глаза горели зелёным так ярко, что пугали даже меня. Пальцы заканчивались не ногтями, а когтями. От него шёл жар, будто в избу внесли открытую печь.

Он увидел всё сразу. Меня — на полу, в углу. Люси — с ножом.

Нож в руке Люси дрогнул. Она первой пришла в себя.

— Ой, ваша светлость! — взвизгнула она и тут же попыталась спрятать нож за спину. — Чем обязаны… Это не то, что Вы подумали… Мы её спасли!

Олвинд сделал шаг. Пол заскрипел под его сапогом.

— Ты замахнулась ножом на мою жену.

Голос был тихий. Такой тихий, что страшнее было бы только молчание.

— Нет! Нет, что Вы! — Люси затрясла головой. — Я хлеб резала! Она сама упала! Я ее поднять хотела…

Я не могла говорить. Я только смотрела. Люси вдруг дёрнулась, может быть, хотела броситься к двери. Нож всё ещё был у неё в руке.

Олвинд оказался рядом быстрее, чем я успела вдохнуть. Его пальцы сомкнулись на её горле. Люси захрипела. Нож выпал из её руки и глухо стукнулся о глиняный пол.

— Ваша… свет… — выдавила она.

— За ложь моим людям. За кражу вещей моей жены. За нож, который ты подняла на неё, — произнёс Олвинд ледяным голосом. — Я приговариваю тебя к смерти.

Хруст был коротким. Сухим. Почти тихим. Люси обмякла. Олвинд разжал пальцы. Тело упало на пол рядом с ножом.

Дети завизжали. Джордж издал звук — не крик, не стон. Олвинд повернул голову к нему. На мгновение я испугалась, что он убьёт и его.

Джордж отступил к стене, прижимаясь к бревнам.

— Я… я не хотел… ваша светлость… Я ее отговаривал… Я просил ее не убивать госпожу…

— Твою вину будут разбирать люди, Смит, — сказал Олвинд. — Не я. Благодарите богов за это. Потому что если начну я — суда не понадобится.

Олвинд посмотрел на меня. Всё изменилось. Дракон исчез не полностью. Чешуя всё ещё темнела у висков. В глазах всё ещё горел зелёный огонь. Но он опустился передо мной на колени. Огромный. Мокрый от дождя. С чужой смертью за плечами. И вдруг стал осторожным, словно не зная, как ко мне подступиться.

— Ирьяна.

Я хотела ответить. Не смогла. Губы дрожали. Он протянул руку и остановился, не коснувшись.

— Я могу?

Этот вопрос оказался страшнее всего. Потому что я помнила руки, которые не спрашивали. Отца. Люси. Джорджа.

Я медленно кивнула.

Олвинд выдохнул так, будто до этого сам не дышал. Он осторожно просунул руку мне под спину, вторую — под колени, но, заметив, как я дёрнулась от боли, сразу замер.

— Нога?

Я зажмурилась.

— Капкан, — простонала я.

Его лицо стало пустым. Так камень становится пустым перед тем, как треснуть.

— Я вынесу тебя. Сейчас потерпи. Скоро будут доктора… Тебе совсем немного осталось потерпеть… — шептал он в мой висок.

— Больно…

— Знаю. Я постараюсь не причинить больше, чем уже причинили. Я осторожно… Последний рывок… Чуть-чуть осталось потерпеть…

Он поднял меня. Медленно. И всё равно мир вспыхнул белым. Я вскрикнула и вцепилась пальцами в его мокрый камзол. Ткань под рукой была холодной, но под ней — жар. Живой. Сильный. Олвинд прижал меня к себе. Не крепко. Надёжно.

— Я здесь, — сказал он мне в волосы. — Я держу тебя. Всё хорошо. Ты почти дома.

— Как… — горло снова сорвалось. — Как Вы меня нашли?

Он двинулся к выходу. Через сорванную дверь в избу уже врывались люди. Сапоги, плащи, голоса. Капитан Рейн отдал короткий приказ. Но всё это было далеко. Олвинд ответил, не останавливаясь:

— Серьги. Твои серьги. Их продали в городе. Лорд Этервуд принёс их мне. Его жена купила их слишком дёшево для вещи с клеймом Арунделов. Потом был скупщик. Потом кожевник. Так вышли на Люси Смит.

Я моргнула, пытаясь собрать мысли.

— Я кричала, — прошептала я. — Ваши люди были здесь. Я кричала.

Он остановился. На одно мгновение. Его руки на мне стали каменными.

— Они ушли. Она заставила детей шуметь. Джордж держал мне рот.

— Теперь я знаю, — сказал он снова. Но теперь голос его дрогнул. Сильно. — Теперь знаю, что ты боролась… Ты справилась… Ты почти дома…

У двора стояли люди. Лошади. Факелы. Дождь шипел на огне. Над землёй клубился пар от его тела — драконье тепло встречалось с холодной водой. Олвинд повернулся к капитану.

— Джорджа Смита — под стражу. Дом опечатать. Детей — к лекарю. Потом под опеку герцогского приюта до решения суда.

Джордж рванулся.

— Детей не трогайте! Ваша светлость, прошу! Они ни при чём!

Олвинд даже не повернулся.

— Вы вспомнили, что у вас есть дети, Смит. Жаль, что не вспомнили, когда зажимали рот моей жене.

Я закрыла глаза. Не от жалости. От усталости.

— Что с ними будет? — спросила я шёпотом.

— Тебя этот вопрос больше не должен касаться. Забудь вообще о существовании этой семьи.

— Должен.

— Нет, Ирьяна. Не сейчас. Они просто получат по заслугам. Доверь это дело правосудию.

Он прижал меня ближе, и мир качнулся. Небо снова разорвалось крыльями.

Я не помнила полёта целиком. Только обрывки. Дождь. Холод. Его руки. Чешуя под пальцами. Горячее дыхание у моего виска. Я думала, что буду бояться высоты. Но боялась только одного: что проснусь снова в избе. Что Люси всё ещё идёт ко мне с ножом. Я вцепилась в Олвинда так сильно, как могла.

Замок встретил нас шумом. Крики. Шаги. Свет.

— Герцогиня! Нашли! Лекаря! Быстро лекаря!

Олвинд не отдал меня никому сразу. Он внёс меня сам. Через холл. По лестнице. В комнату, где пахло воском, сухими травами и чистым бельём. Я увидела знакомые шторы. Кресло у окна. Свою комнату. Не избу. Не овчину.

Меня положили на кровать. Осторожно. Но боль всё равно вспыхнула, и я застонала.

— Сейчас придёт лекарь, — наклонился ко мне Олвинд. — Он уже в пути… Если больно, я сейчас его сам притащу… Ты только скажи….

— Не уходите, — выдохнула я. Я сказала это раньше, чем подумала. И сразу захотела забрать слова обратно.

— Не уйду, — выдохнул он, отвернувшись. Я на мгновенье заметила, как напряглась его челюсть.

Лекари появились почти мгновенно. Они говорили быстро, тихо, деловито. Разрезали грубую рубаху. Сняли повязку. Кто-то ахнул, но тут же замолчал. Олвинд стоял у изголовья. Я не смотрела на ногу. Не могла. Но видела его лицо. И понимала: ему тоже страшно смотреть.

— Кость цела, — сказал старший лекарь. — Но глубокое повреждение, воспаление. Нужна очистка. Будет больно.

Олвинд посмотрел на меня.

— Держи меня за руку. Просто держи за руку.

Я хотела сказать, что не нужно. Что я выдержу. Но когда первое зелье коснулось раны, боль поднялась такой волной, что я сама нашла его руку. Схватила. Впилась ногтями. Он не шелохнулся.

— Дыши, — сказал он. — Смотри на меня. Всё хорошо… Ты дома. Дыши… Потом, когда ты поправишься, мы с тобой продолжим занятия. Счастливица уже дома. С ней всё хорошо…

Я смотрела. Потому что на ногу смотреть было нельзя. Потому что его глаза горели зелёным, и этот свет удерживал меня здесь. Не в избе. Не в каморке. Здесь.

Лекарь работал долго. Рану очищали. Поили меня горьким настоем. Потом было тёплое онемение. Потом жар. Потом ощущение, будто внутри ноги кто-то сшивает разорванную ткань тонкими огненными нитями. Я плакала. Беззвучно. От боли. От стыда. От облегчения. Олвинд всё это время держал мою руку.

Когда всё закончилось, лекарь вытер лоб.

— К вечеру она сможет осторожно наступать. Но без нагрузки. Несколько дней — покой. И сон. Рана серьезная. Ещё немного, и заражение крови… Так что повезло, что помощь оказана вовремя.

— Она получит всё, что нужно, — ответил Олвинд.

Лекари вышли. Нора осталась на пороге, прижимая к груди чистую сорочку. Глаза у неё были красные.

— Госпожа…

Я попыталась улыбнуться. Не вышло. Олвинд тихо сказал:

— Позже. Потерпи немного. Я хочу побыть наедине с женой.

Нора кивнула, улыбнулась и вышла. В комнате стало тихо. Наконец-то тихо. Не как в избе, где тишина означала опасность. Здесь тишина была мягкой. С чистыми простынями. С огнём в камине.

Олвинд сидел на краю кровати. Так близко, что я видела, как на его руке медленно исчезают остатки чешуи. Он всё ещё держал мои пальцы. Очень осторожно.

— Ирьяна.

Я закрыла глаза.

— Не сейчас, — прошептала я, понимая, что он скажет.

Герцог замолчал. Прошло несколько минут. Или час. Потом сама спросила:

— Я понимаю, вы любите Миранду, — произнесла я, набираясь сил. — И я знаю, что сердцу не прикажешь…

Он не сразу ответил.

— Я любил ее. Или думал, что любил. Сейчас я уже не знаю… Это не оправдание, но сейчас мне кажется, что я любил не ее, а образ, который придумал. Который она так искусно создавала.

Он опустил взгляд.

Ответ был слишком прямым. Слишком честным. И всё равно от него стало больно. Я отвернулась. Олвинд не удержал мою руку. Позволил мне забрать её.

— Я не должен был молчать, — сказал он. — Я должен был сказать тебе правду сразу. Перед свадьбой.

— Да.

— Я побоялся, — усмехнулся Олвинд.

Я повернула к нему голову.

— Вы?

— Не скандала. Не твоих слёз. Тебя. Того, что правда добьёт тебя в день, когда от тебя уже отняли всё. Я увидел тебя у алтаря. Увидел, как тебя били. Увидел, что ты держишься на одной гордости. И решил, что молчание будет милосердием. Хотя по факту это была трусость.

Слова легли между нами тяжело. Я не знала, что сказать.

— Я не хотел, чтобы ты слышала тот разговор. Но должен был сделать так, чтобы тебе не пришлось его подслушивать. Должен был сказать сам. Всё как есть. Перед алтарем.

— А если бы я не узнала? — спросила я. — Вы бы так и жили рядом со мной, делая вид, что всё хорошо?

— В какой-то момент я вообще забыл о ней. Если бы не письма, в которых она умоляла о встрече, я бы… я бы ее не вспоминал… — вздохнул Олвинд. — Да, не вспоминал бы… Никогда…

Он задумался, и легкая улыбка коснулась его губ.

— Даже сейчас вы улыбаетесь, — произнесла я, чувствуя, что это битва с сестрой проиграна.

— А знаешь, чему я улыбаюсь? — сказал он. — Тому, как кормил тебя с ложечки, когда твои руки были перемотаны бинтами. Тому, как ты боялась в первый раз дать яблоко Счастливице, думая, что она откусит тебе палец. Тому, как пищала, когда Счастливица мотнула головой. Я улыбаюсь этому. Тому, что между нами было. Тому, что между нами начиналось…

Я на мгновенье застыла, не веря собственным ушам.

— Хартли подтвердит, что Миранда имеет право появляться только с мужем и только по приглашению, — произнес герцог.

— Хартли подтвердит всё, что вы скажете, — заметила я, нахмурившись.

— Нет. Хартли подтвердит только то, что видел.

Я усмехнулась. Слабо. Горько.

— Как удобно иметь дворецкого вместо совести.

Он вздрогнул. Слегка. Но не отвернулся.

— Впрочем, я могу отдать вам все ее письма…

Я посмотрела на него.

— Вы готовы отдать все любовные письма моей сестры? Мне? — опешила я.

— Да. Они мне больше не нужны. Можете бросить их в камин.

Я открыла глаза. Он смотрел прямо. Без просьбы понять. Без попытки оправдаться.

Олвинд медленно наклонился и коснулся губами моих пальцев. Я не успела убрать руку. Или не захотела. Поцелуй был лёгким. Почти невесомым.

— Прости меня, — сказал он. — Не только за нее. За все….

Я смотрела на его склонённую голову. На мокрые волосы. На плечи, которые казались такими сильными и вдруг такими усталыми.

— Я не могу сейчас, — честно сказала я.

Он поднял глаза.

— Знаю.

— Я не знаю, смогу ли потом, — вздохнула я, кусая губы.

— Знаю.

— И я всё ещё хочу развод, — произнесла я, хотя развода я уже не хотела.

— Ты всё ещё думаешь о разводе?

Слово прозвучало тише, чем я ожидала. Но прозвучало. Олвинд замер. На этот раз боль на его лице была настоящей. Никакой герцогской маски. Только человек, которому воткнули нож туда, где он сам раньше держал броню.

— Когда ты поправишься, — сказал он медленно, — мы поговорим об этом. Не потому что я запрещаю. Потому что сейчас ты ранена, измучена и едва жива. Но если через несколько дней ты скажешь то же самое… я подпишу. Я отдам тебе все, что ты захочешь… Это поместье, деньги… Все…

Воздух вышел из груди. Я не ожидала. Не после его «развода не будет». Не после всего.

— Подпишете?

— Да. Потому что я уже видел, к чему приводит моё желание удержать тебя любой ценой.

Я отвернулась к окну. За стеклом серел дождливый вечер. Лес был далеко. Но я всё ещё чувствовала его запах. Мокрую хвою. Гниль. Страх. Ладонь на губах. Нож у горла.

Я лежала в чистой постели. Нога больше не горела так страшно. В комнате пахло лекарствами и свежим бельём. За дверью стояли люди герцога. У окна сидел сам герцог. Я была спасена.

И всё равно, закрывая глаза, чувствовала на губах ладонь Джорджа. А у горла — тень ножа.

И тогда я медленно взяла его руку и накрыла себя ею, обнимая ее, как ребенок. Он не мог видеть, но по моим щекам катились слезы.

Я думала. Думала обо всем. Сейчас я уже могла думать, вспоминать, анализировать.

Сначала это были слёзы страха. Потом боли. А потом что-то во мне стало холодным к тем, кто недостоин моей доброты. Не достоин моего прощения. Я слишком многое сносила, слишком многое прощала, отпускала.

Я вдруг подумала не о разводе. О Миранде. Я вспомнила ее улыбку, тайные письма. Она оставила меня умирать в овраге и, возможно, уже представляла, как будет утешать моего мужа.

И я впервые в жизни решилась дать сдачи. Можно было назвать это местью. Но я назвала это справедливостью. Потому что месть хотят, а справедливость — требуют.

— Олвинд, — произнесла я, чувствуя, как мир рушится, чтобы собраться заново.

Он сразу наклонился ко мне.

— Что? Больно? Позвать лекаря?

— Нет. Терпимо. Мне нужны будут все письма моей сестры. Все.

Я облизала губы, вспоминая, как она оставила меня умирать в овраге.

Я смогу, госпожа, — голос у неё дрогнул, но она упрямо сжала губы. — Я очень хорошо буду скорбеть.

— Верю.

Олвинд донёс меня до малого кабинета, где уже были затянуты шторы. На столе лежал лист плотной бумаги, запечатанный чёрным воском. Рядом — пачка писем, перевязанная синей лентой.

Писем Миранды.

Я посмотрела на них и почувствовала, как внутри поднимается холод. Не страх. Уже нет. Остался только сухой, расчётливый интерес. Как у отца, когда он находил нестыковку в чужих векселях.

— Письмо написано? — спросила я.

— Я приказал написать его дворецкому. Так будет правдоподобней, — произнёс Олвинд. — Зачитай.

Хартли взял лист двумя пальцами, будто держал не бумагу, а тонко заточенный скальпель.

Он развернул письмо. Голос его стал сухим, официальным, безжалостным.

— «Графиня Эмери. С прискорбием вынужден сообщить, что ваша сестра, герцогиня Арундел, найдена сегодня на рассвете. К несчастью, помощь опоздала. Её светлость обнаружили в овраге возле северной дороги, с ногой, повреждённой капканом. Герцог Арундел безутешен и уже много часов не выходит из покоев, отказываясь принимать кого бы то ни было. По воле его светлости тело не будет показано никому. Оно выглядит слишком ужасно. Дом Арунделов погружён в траур».

Хартли замолчал.

В комнате стало очень тихо. Даже Олвинд не двигался. Его челюсть сжалась так, что под скулой заходил желвак. Он ненавидел эти слова. Он ненавидел само слово «капкан» на бумаге.

Я смотрела на чёрную печать и думала о том, как эти слова войдут в дом Эмери. Как Миранда разломает воск. Как прочтёт «овраг». И как в первое мгновение, возможно, поверит, что победила.

— Отлично, — сказала я. — Отправляйте.

Хартли поклонился.

— Сию минуту.

Он ушёл. Олвинд всё ещё держал меня на руках, и я чувствовала, как напряжены его мышцы.

— Ты бледная, — сказал он.

— Я мёртвая. Мне положено быть бледной.

Он резко посмотрел на меня. В его взгляде мелькнула боль, и я поняла, что шутка не удалась.

— Прости, — сказала я тише, касаясь пальцами его щеки. Кожа была шершавой от щетины. Я погладила ее, вспоминая, как слуги тихонько рассказывали о его бессонных ночах. — Не надо было так шутить…

Он донёс меня до комнаты, смежной с той, где ему предстояло принимать Миранду. Там уже приготовили кресло у приоткрытой двери. Из него я могла слышать всё, что происходило в соседней гостиной, но меня не было видно.

На столе лежали письма. Я протянула руку. Олвинд подал мне пачку.

Синяя лента была гладкой, дорогой. Миранда всегда любила красивые ленты. Даже грязь она умела завязать бантом. Я провела пальцем по верхнему конверту. Духи. Её духи всё ещё держались на бумаге. Сладкие, цветочные, тошнотворные. Я вспомнила, как я сидела перед зеркалом в день свадьбы. Как говорила, что я многого не знаю.

Теперь знала. Больше, чем хотела бы.

— Как только Миранда приедет, — сказала я, не отрывая взгляда от писем, — Хартли отдаст это кучеру Томасу. Он должен отвезти их графу Эмери. Немедленно. Лично в руки.

Олвинд помолчал.

— Ты уверена, что Томас это сделает!

— Поэтому сделает, — я перевязала письма снова и положила на край стола. — Вина — тяжёлый груз. Пусть хотя бы сейчас не отойдёт в сторону, когда ему велят.

Олвинд взял пачку и передал слуге за дверью. Тот исчез.

— Ты говоришь загадками, — произнёс муж.

— Ничего, разгадка уже близко, — прошептала я, чувствуя тепло его руки.

Я откинулась на спинку кресла. Нога ныла, пульсируя в такт с моим собственным сердцем. Где-то глубоко внутри всё ещё жила изба: глина под руками, запах плесени, ладонь Джорджа на губах. Но поверх этого поднималось другое. Сухое. Острое. Живое.

— Ну что, мой безутешный муж, — сказала я, глядя на Олвинда. — Готов узнать главную тайну семьи Бельвиль?

Он не улыбнулся.

— Ирьяна…

— Придётся побыть безутешным. Очень безутешным.

— Я и так был, — тихо произнёс он.

Я замолчала. На этот раз шутить расхотелось. В его голосе было столько тяжёлой, непрожитой боли, что мне стало стыдно.

Он опустился передо мной на одно колено.

— Я не хочу, чтобы ты снова причиняла себе боль, — заметил он.

— Я собираюсь причинять себе боль. Я собираюсь причинить ее кому-то, — ответила я.

— Давай я причиню ему боль, — заметил Олвинд. — Вместо тебя…

— Не надо портить мое представление. Только прошу тебя… Что бы ты ни услышал, постарайся держать себя в руках.

Он долго смотрел на меня. Потом поднялся.

— Тогда слушай. Но если тебе станет плохо…

— Я скажу.

Он ушёл в соседнюю гостиную. Скорбеть.

Я осталась одна. Почти. За дверью стояла Нора. В коридоре — люди Олвинда. За закрытыми зеркалами в доме отражалась моя выдуманная смерть.

Прошло, наверное, меньше часа. Но мне показалось, что день успел состариться.

Сначала во дворе послышался шум колёс. Резкий, нетерпеливый.

Я приподнялась в кресле, превозмогая тянущую боль в икре, и осторожно выглянула в окно. Карета Эмери въехала во двор слишком быстро. Лошади были в мыле, их бока ходили ходуном. Томас сидел на козлах бледный, стиснув вожжи так, будто держал не кожу, а собственную совесть.

Миранда выскочила почти сразу. В чёрном. Разумеется.

На ней уже было траурное платье. Не слишком простое. Не слишком скромное. В меру скорбное и очень ей к лицу. Вуаль закрывала половину лица, но я даже отсюда видела, как тщательно она подобрала этот образ. Бедная сестра. Безутешная графиня. Женщина, которой судьба снова даёт шанс.

Пока она входила в дом, Хартли появился у кареты. Томас наклонился к нему. Дворецкий что-то сказал. Протянул свёрток. Письма.

Томас побледнел ещё сильнее. Я не слышала слов, но видела, как Хартли смотрит на него. Долго. Неподвижно. Томас взял свёрток.

Через минуту карета снова сорвалась с места. Без Миранды.

Я медленно опустила занавеску.

— Первый удар, сестричка, — прошептала я, видя, как карета мчится по дороге.

В соседней комнате открылась дверь.

— Откройте, я вас умоляю, — услышала я голос Миранды.

Она плакала. Красиво. Звонко. С надрывом.

— Я прошу вас… Позвольте мне войти… Я не могу… Я просто не могу оставаться одна…

Дверь в гостиную открылась. Я представила Олвинда. Чёрный траурный камзол. Опущенная голова. Лицо человека, который не спал всю ночь. Только я знала, что он действительно не спал. Только не из-за той смерти, о которой думала Миранда.

— Войдите, графиня, — сказал он. Голос был глухим. Безжизненным. Почти идеальным.

Миранда всхлипнула.

— О, боги… Это ужасное происшествие… Это… это худшее, что могло случиться. Бедная Ирьяна… Моя бедная сестричка…

Я сидела за дверью и слушала, как она оплакивает меня. Сначала было странно. Потом мерзко. Потом почти смешно.

— Я не верю, — рыдала Миранда. — Просто не верю… Она была такой… такой…

Она запнулась. Видимо, подбирала качество, которое хотя бы отдалённо подходило мне и не делало её ложь совсем уж смешной.

— Светлой, — наконец выдохнула она. — Да. Такой светлой.

Я медленно прикрыла глаза. Светлой. Как удобно быть светлой после смерти. Мёртвые не спорят. Мёртвые не требуют вернуть жениха. Мёртвые не мешают утешать их мужей.

— Я так виновата перед ней, — продолжала Миранда. — Мы ссорились. Говорили друг другу ужасные вещи. Но разве сёстры не ссорятся? Я помню, как в детстве мы поругались из-за куклы. Папа тогда купил две одинаковые, чтобы мы не плакали…

Я почти увидела эту сцену. Не потому что она была правдой. А потому что Миранда всегда умела делать ложь уютной. В детстве она действительно плакала из-за куклы. Только папа купил вторую не нам обеим. Он купил её Миранде. А мне вернули сломанную.

— Я так жалею, — всхлипнула она. — Я поступила с ней несправедливо. Я должна была поговорить с ней. Обнять. Сказать, что люблю…

В соседней комнате ничего не скрипело. Олвинд молчал. Сидел, низко опустив голову, как и должен был сидеть безутешный муж.

Миранда всхлипнула ближе. Я видела, как она подошла к нему.

— Вы единственный, кто может понять моё горе, — прошептала она. — Все остальные будут осуждать меня. Говорить, что я была плохой сестрой. Но вы… Вы же знаете, что сердце иногда ошибается. Что мы причиняем боль тем, кого любим. Позвольте мне хотя бы сейчас быть рядом с вами.

Я открыла глаза. Вот оно. Не прошло и десяти минут. Моё тело, по её мнению, ещё не остыло, а она уже просила позволения быть рядом с моим мужем.

— Рядом? — тихо спросил Олвинд.

— Вам нельзя оставаться одному, — горячо сказала Миранда. — Горе ломает людей. А я… Я тоже потеряла всё. Сестру. Покой. Дом. Возможно, мужа. Он ужасно не хотел, чтобы я ехала сюда… Я не знаю, что будет со мной… Может быть, в этом есть какая-то жестокая воля судьбы? Мы оба потеряли то, что должны были беречь. Может быть, теперь нам нужно держаться друг за друга?

Я сжала подлокотник кресла. Пальцы заболели.

Внизу, во дворе, снова загрохотали колёса. Звук был резким, грубым, ломающим всю эту скорбную тишину.

Я медленно повернула голову к окну. Карета вернулась.

Томас едва успел остановить лошадей, как дверца распахнулась так сильно, что чуть не оторвалась от петель. Из кареты вылетел Элерс Эмери. Не вышел. Вылетел.

В руке у него была пачка писем. Даже отсюда я увидела синюю ленту, сорванную и болтающуюся, как оторванная жила. Эмери был в ярости. Его грудь тяжело вздымалась, а лицо было перекошено от унижения и злости.

Прекрасно.

Я откинулась на спинку кресла.

— Второй удар, — прошептала я, понимая, что сейчас Элерс пожалеет о том, что променял меня на Миранду.

В доме раздались быстрые, тяжёлые шаги. Громкие. Неуважительные. Кто-то попытался остановить графа. Не смог. Или Хартли мудро решил, что грозу лучше не задерживать на пороге, если она и так предназначена для нужной комнаты.

Дверь в гостиную распахнулась, ударившись о стену.

— Мерзавка!

Миранда вскрикнула.

— Элерс?

— Это что такое?

Письма ударили о стол. Несколько листов разлетелись по полу, скользя по паркету.

— Что? — спросила Миранда. Слишком тонко. Слишком глупо. Слишком быстро.

— Вот это! — рявкнул Эмери, подхватывая лист с пола. — «Мой глупый муж». «Этот дуралей». «Я ненавижу его прикосновения». «Если бы ты только позвал меня, я бы всё бросила». Хочешь, я ещё почитаю? Здесь много. Очень много.

— Откуда это у тебя? — прошептала Миранда, а в ее голосе был только ужас.

Она смотрела на Олвинда. А он молчал. Безутешный вдовец сидел в кресле и смотрел в пол.

— Неважно, откуда! — крикнул Эмери. — Важно, что я женился на лгунье. На женщине, которая писала другому мужчине, пока носила моё имя. На женщине, которая называла меня дураком и считала, что сможет вертеть мной, как захочет!

— Это подделка! — взвизгнула Миранда.

— Подделка? — он рассмеялся. Звук был хриплым, злым. — Они пахнут твоими духами, Миранда. На них твой почерк. Твои обороты. Твои мерзкие маленькие подробности о нашей постели, о моём доме, о моей матери, о слугах. Или ты хочешь сказать, что подделали и это?

— Элерс, я могу объяснить… — задыхалась Миранда.

— Конечно можешь! Ты всегда можешь объяснить. Ты объяснила мне у алтаря, что любишь. Объяснила, что он никогда не смотрел на тебя так, как я. Объяснила, что Ирьяна холодная, скучная, бесчувственная, что ей всё равно, кто будет её мужем. Что она меня ни во что не ставит, что она открыла тебе секрет, что в душе ненавидит меня, но вынуждена принять мое предложение!

Он резко вдохнул. Голос Элерса сорвался, перейдя на хрип.

— А я поверил.

Миранда заплакала. Теперь уже не так красиво. Сбивчиво.

— Я была несчастна…

— Несчастна? — Эмери ударил ладонью по столу так, что подпрыхнула чернильница. — Я дал тебе имя. Дом. Титул. Положение. Украшения. Всё, что ты хотела!

— Я хотела любви!

— Нет, — сказал он зло, сплёвывая слова. — Ты хотела любви герцога. А когда не получила — взяла графа, чтобы не остаться ни с чем.

Молчание. Короткое. Убийственное.

— О, как же я жалею, — произнёс Эмери, выпрямляясь. — Надо было тогда у алтаря выбрать твою сестру. Я хотя бы знал, что она меня ненавидит. И… может быть, постарался бы что-то сделать, чтобы… А, поздно уже!

Миранда всхлипнула, дёрнувшись к нему.

— Не смей… — заревел Элерс. — Это была моя самая большая ошибка. Не Ирьяна. Ты. Ты — моя самая большая ошибка, Миранда.

Я не улыбнулась. Но внутри что-то холодное и тяжёлое довольно упало на своё место. Как монета в пустую копилку.

— Всё, — сказал Эмери. — Я подаю на развод. По причине супружеского бесчестия. Без содержания. Без подарков. Без моего имени. Слышала? Ни одного золотого. Домой можешь не возвращаться. Ты ничего не получишь!

— Ты не можешь! — взвизгнула Миранда.

— Уже могу.

— Мама и папа… — задыхалась она, словно не зная, что сказать.

— Вот к ним и отправляйся. Если примут.

Он сорвал с пальца кольцо и швырнул его на пол. Золото с тяжёлым, глухим стуком ударилось о доски. Один раз. Второй. Покатилось. И остановилось где-то у края ковра, блестя в полумраке.

— Элерс…

— Я видеть тебя не хочу.

— Пожалуйста…

— Олвинд, — резко сказал Эмери, поворачиваясь к моему мужу. — Забирай её, если хочешь. Делай с ней что угодно. Я не хочу, чтобы надо мной смеялись из-за женщины, которая прибежала утешать вдовца раньше, чем высохли чернила на известии о смерти сестры.

Олвинд молчал. Эмери, кажется, ждал ответа. Не дождался. Развернулся и вышел. Шаги его прогремели по коридору. Через несколько минут во дворе снова хлопнула дверца. Карета рванулась с места и уехала.

Я выглянула в окно. Томас сидел на козлах, бледный как мел. Он не посмотрел на дом. Ни разу. Карета исчезла за поворотом.

Миранда осталась. Одна. В чужом доме. Без мужа. Без кареты. Без первой роли, которую так тщательно репетировала.

В соседней комнате она плакала. По настоящему. Почти. Потом плач стал тише. Совсем тихим. А потом она заговорила.

— Это ужасно, — прошептала она. — Он обезумел. Он всегда был жестоким. Вы слышали? Он бросил меня. В такой день… В день, когда умерла сестричка…

Олвинд не отвечал.

— Вы потеряли жену, — сказала Миранда, и в её голосе снова начали прорезаться нотки той самой, выученной нежности. — Я потеряла мужа. Может быть, это судьба? Может быть, боги не просто так оставили нас обоих с этой болью? Вы же не прогоните меня? Мама и папа меня не примут. Элерс меня выгнал. Мне некуда идти…

Я медленно поднялась.

Нора, стоявшая у двери, подалась ко мне, пугаясь моего резкого движения, но я покачала головой.

Сама. На этот раз — сама.

Нога взвыла, требуя пощады, но я стиснула зубы так, что заныли скулы. Я сделала шаг. Потом второй. Боль отступала на задний план, заглушаемая адреналином и холодным, кристальным торжеством.

Я подошла к двери, отделяющей меня от гостиной, и положила ладонь на холодную бронзовую ручку.

— Пора, — тихо сказала я.

Я нажала на холодную бронзовую ручку. Дверь поддалась с тихим, тяжелым стоном, впуская меня в комнату, где пахло траурными лилиями и чужой, наигранной скорбью.

Нога пульсировала. Каждый шаг отдавался в бедре тупым, рваным жаром, будто кость кто-то скоблил ржавым ножом. Кожа под повязкой горела, но я не хромала. Я шла ровно, впитывая в себя каждый шажок, эту боль, как топливо.

Я вошла сама. Без рук Олвинда. Без поддержки Норы. В траурном доме, где все оплакивали меня.

Миранда стояла у камина в своем безупречном черном платье. Услышав скрип двери, она обернулась.

Маска скорбящей святой треснула, осыпалась невидимой пылью, и под ней оказался голый, животный ужас.

— Ты… — прошептала она. Голос сорвался на сухой, неестественный писк. — Ты жива.

— Как видишь, сестричка.

Она отступила на шаг. Каблук ее туфли глухо стукнул о паркет.

— Но… письмо… сказали…

— Что меня нашли мертвой? — я чуть улыбнулась, и эта улыбка далась мне легко. — Да. Маленькое представление. Для тебя. После того, как ты бросила меня умирать в овраге, с ногой в капкане, запретив Томасу говорить правду, я была уверена, что узнав подробности, ты тут же поверишь и прилетишь сюда на крыльях любви и алчности.

Миранда перевела взгляд на Олвинда.

Он поднял голову. Медленно. И в этом движении не было ничего человеческого. Горе, которое он изображал минуту назад, испарилось, уступив место абсолютной, звенящей пустоте хищника, который наконец-то нашел виновного.

— Ты знала? — спросил он. Голос был тихим. Слишком тихим для такой большой комнаты.

Миранда побледнела так, что под тонкой кожей проступили голубые прожилки.

— О чем? — дрогнувшим голосом спросила Миранда, прикидываясь дурой.

— Где она была.

— Я… я не понимаю…

— Ты знала, где лежала моя жена?

Миранда отступила еще на шаг, спиной наткнувшись на каминную полку. Фарфоровые часы тихо звякнули.

— Олвинд, она… она больна. Ей нужны лекарства. Она пережила ужасное, она не понимает…

— Я понимаю, — сказала я. — Впервые за долгое время — очень хорошо понимаю.

Я сделала еще один шаг. Боль кольнула ногу, но я удержалась, вцепившись ногтями в ладонь. Олвинд дернулся было ко мне, но я едва заметно подняла руку.

Не надо. Пока — не надо.

— Родная сестра бросила меня умирать, — сказала я, глядя прямо в ее расширенные глаза. — В овраге. С ногой в капкане. Хотя я умоляла её о помощи.

— Ложь, — тут же выдохнула Миранда.

— Томас подтвердит.

Она замолчала. Вот теперь попала. Не на письмах. Не на слезах. На имени кучера.

— Томас? — переспросила она, и голос её предательски дрогнул.

— Тот самый Томас, которому ты велела отойти, когда он хотел мне помочь.

Олвинд поднялся. Не резко. Не с криком. От этой плавной, кошачьей грации стало страшнее, чем от любого рыка. Воздух в комнате вдруг стал разреженным, пахнущим озоном и хвоей перед грозой.

— Ты была там, — произнес он.

— Нет… Нет… Что ты…

— Ты видела ее.

— Нет!

— Ты слышала, как она просила о помощи.

— Она сама…

Миранда осеклась. Тишина ударила по комнате, плотная и звенящая.

Я посмотрела на нее. Олвинд тоже. Даже Хартли, бесшумно появившийся у двери, чуть склонил голову, как человек, который только что услышал ровно то, что хотел.

— Что — сама? — тихо спросила я.

Миранда открыла рот. Закрыла. В глазах у нее метнулась паника, дикая, загнанная.

— Я не это имела в виду.

— А что?

— Ты всегда всё переворачиваешь! — выкрикнула она, и в этом крике прорвалась настоящая, уродливая суть. — Всегда! Ах, бедная Ирьяна, её не любят! Ах, бедная Ирьяна, её выдали не за того! Ах, бедная Ирьяна, она в капкане!

Олвинд сделал шаг.

— Повтори.

Голос его стал таким, что у меня холод прошел по спине, перебивая даже боль в ноге. Миранда поняла. Слишком поздно.

— Я…

— Повтори то, что ты сказала еще раз.

Она попятилась, задевая спиной мрамор.

— Я услышала из письма! Там было написано! Я ничего не знаю. А Томас лжет! Он любит выпить, а когда выпьет, то сочиняет такие истории… Неужели ты веришь этому, Олвинд!

— Я допросил Томаса, с вашего позволения. И немного приоткрыл завесу тайны перед тем, как отдать письма, — заметил дворецкий. — Так вот, он все подтвердил. И даже добавил подробностей, о которых в письме упомянуто не было.

Миранда дёрнулась, словно от удара.

— Вы… вы все сговорились!

— Да, — сказала я. — Против тебя. Наконец-то.

Олвинд подошёл к ней. На этот раз быстро. Миранда вскрикнула и попыталась отступить, но он уже схватил её за горло. Не с размаху. А быстро, буднично и страшно. Кожа на его пальцах была горячей, как раскаленное железо.

— Ты бросила мою жену умирать? — прохрипел он, а я видела, как сквозь его кожу рвется зверь.

Миранда зацепилась пальцами за его руку, пытаясь оторвать мертвую хватку. Ногти скребли по плотной ткани перчатки.

— Ол… винд…

— Свою сестру?

Его глаза вспыхнули зеленым. На скулах, там, где падал свет камина, проступила темная, мелкая чешуя. Зрачки сузились в вертикальные щели.

— А потом пришла сюда. Плакала о ней. Просила участвовать в поисках…

Миранда захрипела. Я увидела, как его пальцы сжались сильнее. Еще мгновение — и он сломает ей шею, как Люси. Быстро. Просто. Слишком легко.

— Не надо, — сказала я.

Олвинд не повернулся.

— Ирьяна! — зарычал он, а я поняла, что сейчас разговариваю не с мужем. А с чудовищем.

— Не надо. Прошу тебя, — прошептала я, боясь, что он сейчас свернет ей шею.

Он застыл. Чешуя на его лице не исчезла, но грудь тяжело вздымалась, вдыхая запах её страха. Я подошла ближе. Каждый шаг отдавался болью, но сейчас эта боль была полезной. Она напоминала, почему я стою здесь.

— Не потому, что она не заслужила, — сказала я, останавливаясь в шаге от неё. — А потому, что заслужила нечто хуже, чем смерть.

Олвинд медленно разжал пальцы.

Миранда рухнула на колени, хватаясь за горло, кашляя, жадно глотая воздух. На её щеках размазалась тушь, оставляя черные, уродливые потеки на белой коже.

— Ты… — прохрипела она, поднимая на меня залитые слезами глаза. — Ты чудовище…

Я посмотрела на неё. На чёрное платье. На сбившуюся вуаль. На лицо, с которого слёзы смыли всю эту дорогую, выхоленную красоту.

— Нет, Миранда. Я просто перестала быть удобной.

Она подняла голову. В глазах у неё была ненависть. Хорошо. Ненависть честнее жалости.

— Сейчас граф разводится с тобой, — сказала я. — Лишает тебя содержания. Оставляет без дома. Без имени. Без той красивой жизни, ради которой ты готова была переступить через сестру.

— Родители примут меня, — прошептала она, цепляясь за последнюю соломинку.

— Правда? — я чуть наклонила голову. — После того, как граф Эмери получит развод по причине твоего бесчестия? После того, как весь свет узнает, что ты писала любовные письма герцогу, будучи замужем? После того, как Томас расскажет, где и как ты оставила меня?

Миранда молчала. Только грудь её ходила ходуном.

— Отец не примет скандал, — сказала я. — Мать не примет бедность. А ты принесёшь им и то, и другое.

— Ты не посмеешь.

— Уже посмела.

Олвинд стоял рядом. Я чувствовала его жар. Его ярость. Его желание закончить всё иначе — когтями, кровью, хрустом. Но он молчал. И впервые не решал за меня.

— Знаешь, что самое страшное? — спросила я. — Не боль. Не смерть. Даже не страх.

Миранда смотрела на меня снизу вверх, с колен.

— Нищета.

Она вздрогнула. Попала.

— Та самая, которую ты так презирала. Та самая, которой пугала меня. Та самая, в которую хотела столкнуть всех, кто мешал тебе получить чужое. Теперь тебе придётся жить в ней.

— Нет…

— Да. Перебиваться случайными заработками. Считать медяки. Горбатиться за кусок хлеба. Терпеть чужие взгляды. Чужие руки. Чужие приказы.

Я сделала паузу, давая словам осесть на дне её души.

— И вспоминать, какое роскошное платье было на тебе в тот момент, когда ты отбила жениха у сестры.

Миранда закрыла лицо грязными, дрожащими руками.

— Ты не можешь так со мной…

— Могу.

Я сама удивилась, как спокойно прозвучал мой голос.

— Потому что ты смогла.

Олвинд обнял меня. Не заслоняя. Не оттаскивая. Просто положил руку мне на талию — тяжелую, горячую, надежную. Опору, чтобы я не упала. И я позволила. Приняла эту силу, не теряя своей.

— Хартли, — приказал он.

— Ваша светлость.

— Для этого дома эта женщина больше не графиня. Выведите её.

Хартли поклонился.

— Разумеется. С превеликим удовольствием!

Миранда вскочила, шатаясь.

— Вы не имеете права! Я все еще графиня Эмери! Развод еще не получен!

— Карета графа Эмери уехала, — сообщил Хартли с тихим, едва уловимым удовольствием. — Вместе с графом Эмери.

Миранда резко повернулась к окну. Пустой двор, залитый серым дневным светом, ответил ей лучше любых слов.

— Моя карета…

— Уехала, — сказал Хартли. — Как и ваш, полагаю, бывший муж.

Она посмотрела на Олвинда, в её глазах забилась дикая, загнанная мысль.

— Вы не можете выгнать меня… Я не пешком.

Олвинд ответил раньше, чем я.

— Могу. И выгоню.

Я чуть улыбнулась. Не широко. Не радостно. Просто достаточно, чтобы она поняла: я запомнила каждую её улыбку, каждую её ложь, каждую каплю яда.

— До города дорога одна, сестричка. Ты её знаешь. В конце концов, именно по ней меня должны были найти мертвой.

— Ирьяна…

— Всего хорошего, Миранда. Осторожно. Главное, не сходи с дороги. А то там знаешь сколько капканов осталось…

Хартли открыл дверь. Двое лакеев появились по обе стороны от неё. Не грубо. Но так, что спорить было бессмысленно.

Миранда попятилась.

— Ты пожалеешь. Я… я найду способ, чтобы тебе отомстить! Я его найду! Клянусь…

Я посмотрела ей прямо в глаза, в эти пустые, красивые, жестокие глаза.

— Я бы на твоем месте думала не о мести. А о том, что скоро стемнеет. И тебе придется идти одной по дороге. А в лесу водится достаточно волков.

Она вздрогнула, обнимая себя обеими руками.

Её вывели. Не под руки — сначала она еще шла сама. Гордо. Высоко подняв подбородок. Пытаясь сохранить лицо перед слугами, которые уже видели слишком много. Но на пороге она обернулась.

Я стояла рядом с Олвиндом в комнате, где минуту назад она пыталась занять моё место. И но теперь эта комната снова принадлежала мне.

Нога зажила не сразу.

Лекари говорили, что мне повезло. Что стальные зубья не раздробили кость. Что заражение удалось остановить вовремя благодаря едкой волшебной мази, которой мне каждый вечер мазали шрам. Что через несколько недель я смогу ходить почти как прежде.

Почти.

Это слово раздражало сильнее, чем запах горьких трав, въевшийся в кожу.

Почти здорова. Почти не хромаю. Почти не вздрагиваю, когда за спиной резко хлопает дверь. Почти не просыпаюсь ночью в холодном поту, потому что мне мерещится тяжёлая, пахнущая луком ладонь, зажимающая мне рот.

Олвинд ни разу не сказал мне, что я должна быстрее прийти в себя. Ни разу не попросил забыть. Ни разу не произнёс этих пустых, успокаивающих фраз: «Всё уже прошло! Живи дальше!».

Потому что прошло не всё. Прошёл капкан. Прошла изба. Прошла Люси Смит с её почерневшим зубом. Прошла Миранда, которую вывели из дома Арунделов пешком, в чёрном платье, под молчаливыми, оценивающими взглядами слуг.

Но страх уходил медленно. Он не вымывался горячей водой в купальне, не исчезал от чистых простыней и мягких ночных рубашек. Он сидел глубже. В теле. В памяти. В тех местах, до которых не добирались даже лучшие лекари герцога.

Зато Олвинд добирался. Не словами. Присутствием.

Он сидел в кресле у камина с книгой, которую не читал, когда я делала первые неуверенные шаги по комнате.

Он молча подставлял плечо, когда я делала вид, что опираюсь на стену, потому что мне нужна опора. Он отступал на шаг, когда я хотела идти сама. И подхватывал за локоть за миг до того, как нога предавала меня, и я могла упасть.

Иногда я злилась на эту его невидимую опеку.

— Вы следите за мной, как за фамильной вазой, — бросила я как-то раз, когда он перехватил мою руку, едва я потянулась за графином.

— Нет, — ответил он, не выпуская моего запястья. Его большой палец медленно, почти незаметно погладил кожу над пульсом. — За фамильной вазой я следил бы меньше. Она не спорит. И не склонна к подвигам.

И я отворачивалась, чтобы он не видел предательскую улыбку, которая сама собой рвалась на губы.

Родители писали мне письма. Отец — длинно, тяжеловесно, с рассуждениями о чести семьи и прозрачными намёками на то, что «не мешало бы отблагодарить родителей, вложивших в тебя душу». Мать — слезливо, с упрёками, которые она, конечно же, называла материнской любовью. И тоже с намёками на благодарность и дорогие подарки.

Олвинд однажды вошёл в кабинет как раз в тот момент, когда очередной конверт с гербом Бельвилей вспыхнул синим магическим огнём прямо на серебряном подносе от поднесённой свечи.

— Не прочитаешь? — спросил он, останавливаясь у стола.

— Нет, — я смотрела, как огонь пожирает плотный пергамент, оставляя после себя запах горелого.

Он молча подошёл, взял серебряный нож для бумаг и отодвинул поднос ближе к краю.

— Тогда он тебе не нужен.

Я подняла на него глаза.

— Вы не скажете, что родители остаются родителями? Что кровь гуще воды?

— Нет.

— Не скажете, что я должна простить?

Он посмотрел на догорающий огонёк, который уже погас, оставив на серебре чёрный след.

— Я слишком долго считал, что семья оправдывает многое, — его голос был тихим, но в нём звенела та самая сталь, которую я узнала в первую же ночь. — Теперь знаю: иногда семья — это место, откуда нужно выйти и больше не оборачиваться.

После этого я впервые сама взяла его за руку. Ненадолго. На несколько секунд. Но взяла.

Он не сжал пальцы в ответ сразу. Сначала замер, будто боялся спугнуть, боясь, что это лишь порыв, который исчезнет к утру. И только потом медленно, осторожно накрыл мою ладонь своей. Его кожа была горячей, шершавой, живой.

Так мы и жили. Не как счастливая пара из красивых баллад, которые читали в детстве. Всё приходило, но не сразу. Я не проснулась однажды утром женщиной, которая всё простила и забыла. Он не проснулся мужчиной, который никогда не ошибался.

Когда я впервые после всего пришла в конюшню, Счастливица потянулась ко мне мягкими бархатными губами и ткнулась влажным носом в ладонь, словно укоряла: где же ты была так долго? От неё пахло тёплым сеном, овсом и жизнью.

Я расплакалась прямо там. В чистой конюшне, среди золотистых пылинок в лучах солнца и тёплого дыхания лошадей. Я плакала беззвучно, уткнувшись лицом в её мягкую шею, чувствуя, как из меня выходит то, что давило месяцами.

Олвинд стоял рядом и молчал. Он не стал утешать, не стал гладить по спине. Он просто встал так, чтобы его широкая спина закрыла меня от посторонних глаз любопытных конюхов. Только потом протянул мне яблоко.

— Она ждала тебя, — тихо сказал он.

— А вы? — спросила я, не поднимая головы.

Он помолчал.

— Я тоже.

Я подняла глаза. Он смотрел на меня так, что я сразу пожалела о вопросе. Не потому что ответ был неприятным. А потому что в его зелёных глазах было слишком много ясности.

Я отвернулась к лошади, проводя ладонью по её тёплой шее.

— Тогда начнём сначала.

— С яблока? — в его голосе мелькнула лёгкая, едва уловимая усмешка.

— С яблока.

Сначала мы гуляли рядом с манежем, шагом. Потом я снова села в седло. Нога ныла, руки дрожали, спина напряжена. Но Счастливица шла ровно. Осторожно. Будто боялась меня потерять снова.

Олвинд ехал рядом. Не впереди, не позади. Рядом. И это тоже было важно.

В лес меня пустили только после того, как его люди прочесали каждый овраг, каждую просеку, каждую звериную тропу. Все капканы убрали. На деревьях появились метки герцогской стражи, предупреждения, что за незаконную охоту в лесу и браконьерство полагается суд. У северной дороги поставили пост.

— Теперь там безопасно, — сказал Олвинд, глядя на тёмную линию леса за лугом.

Я втянула носом воздух. Пахло мокрой землёй, молодой листвой и конским теплом.

— Лес ни в чём не виноват, — сказала я. — Виноваты люди.

Он помолчал, переводя взгляд на меня.

В тот день мы впервые выехали дальше сада. Утро было светлым, прозрачным, почти сказочным, хотя в тени ещё держалась сырость. Солнце ложилось на траву мягкими пятнами. Ветер пах озоном и пробивающейся зеленью.

Мой муж почти не говорил. Только иногда бросал на меня быстрые взгляды, будто проверял: не устала ли, не побледнела ли, не слишком ли сильно сжимаю поводья.

— Я вижу, — сказала я, не поворачивая головы.

— Что?

— Как вы пытаетесь не смотреть на меня каждые три секунды.

— Получается?

— Нет.

Он чуть улыбнулся, и эта улыбка коснулась моей души.

— Значит, буду лучше стараться.

Счастливица фыркнула, словно не поверила. Я рассмеялась. Не громко, но по-настоящему, чувствуя, как смех вибрирует в груди, разгоняя остатки льда.

Олвинд повернул голову. В его взгляде было такое выражение, что смех у меня застрял в горле.

— Что? — спросила я.

— Ничего.

— Вы смотрите так, будто я сделала что-то необыкновенное.

— Так и есть.

Я покраснела, чувствуя, как жар подступает к щекам. И впервые не от стыда. А оттого, что меня видят. Не герцогиню. Не замену. Меня.

Мы доехали до небольшой поляны у ручья. Там лес расступился, открывая кусок неба. Вода бежала между камней, прозрачная, холодная, с золотыми искрами солнца. На дальнем краю поляны росла дикая яблоня, ещё тонкая, с кривыми ветвями.

— Здесь красиво, — сказала я, вдыхая полной грудью.

— Я приказал проверить это место трижды, — спокойно ответил он.

— Разумеется.

— Четырежды, — признался он после паузы, и в его голосе не было ни капли смущения.

Я посмотрела на него.

— Герцог Арундел, вы невыносимы!

— Зато последователен, — ответил он, пожимая плечами.

Я хотела спешиться сама. Олвинд понял это раньше, чем я успела перенести ногу через луку.

— Позволь.

— Я уже могу сама! — возразила я.

— Знаю.

— Тогда зачем? — удивилась я, недоверчиво глядя на мужа.

Он подъехал ближе, спешился одним плавным движением и оказался рядом со Счастливицей.

— Потому что хочу.

Я должна была сказать что-нибудь резкое. Что-нибудь о чрезмерной опеке. О герцогах, которые не умеют не командовать. О том, что я не фарфоровая. Но он поднял ко мне руки. Не властно. Не требовательно. Просто ждал.

И я вдруг устала от того, чтобы всё время доказывать, что могу одна. Я могла. Я знала это. Он тоже знал. Поэтому я позволила.

Олвинд обхватил меня за талию и снял с седла так бережно, будто держал не женщину, а что-то хрупкое и бесценное. Когда мои ноги коснулись земли, боль почти не отозвалась. Почти. Я удержалась.

Но он не отпустил сразу. Его руки остались на моей талии. Мои ладони легли на его плечи. Мы стояли слишком близко. Я чувствовала, как сквозь ткань его камзола отдаёт жаром его кожа. Счастливица тихо фыркнула за моей спиной и потянулась к траве, совершенно не интересуясь тем, что в этот миг моё сердце бьётся где-то в горле.

— Ирьяна, — тихо сказал Олвинд.

Я подняла глаза. Солнце проходило через ветви и ложилось на его лицо золотыми полосами. На виске, там, где когда-то проступала чешуя, теперь была только кожа. Живая. Тёплая. Человеческая.

— Что? — полушепотом спросила я.

Он не ответил сразу. Смотрел на меня так, словно всё ещё не верил, что имеет право стоять так близко. Это было странно. Этот мужчина мог приказать закрыть дороги, поднять отряды, судить людей на своих землях, превращаться в дракона и ломать чужие судьбы одним словом. Но сейчас он боялся одного моего молчания.

— Я хочу тебя поцеловать, — прошептал он.

Голос у него был низкий, неровный.

— Очень давно.

Я вдохнула. Лес вокруг стал тихим. Даже ручей будто побежал мягче, тише.

— И почему не целовали? — шёпотом ответила я.

Он чуть склонил голову.

— Потому что раньше я слишком часто брал право там, где должен был просить.

Слова коснулись меня осторожнее пальцев. Я смотрела на него и вдруг поняла, что больше не вижу за его плечом Миранду. Не вижу её улыбку. Не слышу её голос. Не сравниваю себя с ней. Другая женщина, которую он, возможно, любил, осталась в прошлом. В настоящем была я. Та, которую он держал сейчас так, будто весь мир сузился до моего ответа.

— А теперь? — спросила я.

— Теперь прошу.

У меня дрогнули губы. Не от боли. Не от страха. От чего-то тёплого, почти забытого.

— Тогда целуйте, герцог.

Он не улыбнулся. Кажется, не смог. Просто выдохнул, медленно наклонился ко мне и остановился в последнем мгновении, давая мне время передумать.

Я не передумала. Сама подалась навстречу.

Наш первый поцелуй был не таким, каким я когда-то представляла его в девичьих грёзах. Не жадным. Не бурным. Не таким, после которого героини в романах забывают обо всём на свете.

Я ничего не забыла. Ни алтарь. Ни ножницы в руках Миранды. Ни холод оврага. Ни капкан. Ни ладонь Джорджа. Ни письма, перевязанные лентой.

Но всё это вдруг перестало быть стеной между мной и жизнью. И превратилось в путь, который я прошла.

Олвинд целовал меня осторожно. Почти благоговейно. Его губы были тёплыми. Сначала едва касались моих, будто спрашивали снова и снова: можно? не больно? не страшно? И каждый раз я отвечала не словами. Пальцами, сжавшими ткань его камзола. Дыханием. Тем, что не отстранилась.

Потом поцелуй стал глубже. В нём было всё, чего между нами слишком долго не было: правда, сожаление, желание, нежность, страх потерять и невозможность больше притворяться, что мы чужие. Я почувствовала, как его руки дрогнули на моей талии, притягивая меня ещё ближе, стирая последние дюймы между нашими телами.

Олвинд отстранился первым. Совсем немного. Так, что его лоб почти касался моего. Мы оба дышали тяжело, сбивчиво.

— Ирьяна… — начал он, и в его голосе была та самая вина, которую он носил в себе.

— Не извиняйтесь, — тихо перебила я.

Он замер.

— Я ещё ничего не сказал.

— Скажете.

Он закрыл глаза. И впервые за долгое время я сама улыбнулась ему.

— Сейчас не надо.

Он открыл глаза.

— А что надо?

Я посмотрела на Счастливицу, которая невозмутимо жевала траву, на солнечные пятна под деревьями, на лес, который больше не казался мне только местом смерти. Потом снова на него.

— Нужен еще один раз…

На этот раз он улыбнулся. Медленно. Так, будто тоже оттаивал, сбрасывая с себя ледяную коросту, которую носил годами.

— Как прикажете, моя светлость.

Второй поцелуй был уже другим. В нём было меньше осторожности. Больше радости. Больше голода, который мы так долго прятали за этикетом и чужими ошибками.

Потом мы немного увлеклись. Так что если нас спросят, где прошла первая брачная ночь, я сразу скажу, что это был первый брачный день. И вместо спальни была поляна, мягкая трава и его тяжёлый, пахнущий хвоей и ветром плащ. Зато получилось очень романтично, по-настоящему, без чужих взглядов и фальшивых клятв.

— Я люблю тебя, — сказал он, и его голос вибрировал где-то у моей ключицы, когда он лежал рядом, глядя в небо сквозь ветви яблони.

Я перестала улыбаться. Слова повисли между нами. Не тяжело. Трепетно. Я ждала, что мне станет больно. Что внутри снова поднимется тень Миранды. Что я вспомню всё, что слышала за дверью его кабинета.

Но тень не поднялась. Вместо неё был ручей. Солнце. Счастливица, пощипывающая траву вдалеке. Его тяжёлая, горячая ладонь на моей щеке. И мужчина, который однажды любил не меня. А теперь смотрел так, будто прошлое наконец осталось там, где ему место. Позади.

— Я знаю, — сказала я.

Он кивнул. Не требуя ответа. Не торопя.

И именно поэтому я добавила, глядя прямо в его зелёные, ставшие родными глаза:

— Я тоже… люблю… тебя…

Он застыл. Так, будто не понял. Или боялся понять неправильно.

— Ирьяна…

— Не заставляйте меня повторять это еще раз, — я провела пальцами по его скуле, чувствуя, как напрягается мышца под моей ладонью. — Я только научилась говорить это без страха.

Он опустился передо мной, опираясь на локоть, и прижался губами к моей ладони. Поцеловал запястье, место, где бился пульс.

— Не заставлю.

Я смотрела на его склонённую голову и думала о том, что любовь, наверное, не всегда приходит красиво. Не просто вспышка чувств и счастье впереди.

Иногда любовь — это то, что родилось не благодаря, а вопреки. Наверное, это и есть настоящее.

— Что-то мне начинают нравиться прогулки в лесу, — заметила я чуть позже, чувствуя, как его ловкие пальцы ловко и быстро застёгивают шнуровку моего корсета, возвращая меня в мир, где я снова была герцогиней.

Муж улыбнулся, не поднимая головы, и его тёплое дыхание коснулось моей кожи, заставляя снова перехватить дыхание.

— Мне тоже они очень нравятся. Скажу больше. Это первая прогулка в лесу, которая сделала меня по-настоящему счастливым.

Счастливица фыркнула, словно возмущаясь, что мы забыли про неё. Злодей, вороной конь Олвинда, гулял сам по себе… Он вид, что упорно не замечает нас. У него вообще характер ужасный. И конюхи его боятся.

Я рассмеялась, поправляя выбившуюся прядь. Лес вокруг ответил мягким шелестом листьев. Теперь он больше не был местом, где я едва не умерла.

Теперь он был местом, где я впервые по-настоящему выбрала жизнь.

И мужчину рядом