Предупреждение!

Строго "18+"! Книга содержит откровенные эротические сцены, нездоровые отношения, насилие эмоциональное и физическое, принуждение, военные действия, тяжёлые психические травмы. Употребление алкоголя и курение вредит вашему здоровью! Автор не пропагандирует нездоровые отношения между мужчиной и женщиной. Всё написанное, плод воображения автора, все герои вымышленные, события тоже.

Он – бывший спецназовец, потерявший себя в лабиринтах войны и потерь. Она – хрупкая студентка, бегущая от самой себя. Их встреча начинается со случайной встречи на тёмной улице, но быстро превращается в страшную и глубокую созависимость.

«Спаси меня!» – шепчет он в темноте.

«Я спасу», – отвечает она, не подозревая, что сама нуждается в спасении куда больше.

Между ними вспыхивает страсть, но за ней скрывается бездна тьмы, боли и разрушительной зависимости. Каждый их шаг – это танец на краю пропасти, где любовь граничит с одержимостью, а желание защитить превращается в жажду обладать безраздельно.

В этой истории нет героев и злодеев – только два человека, тонущих в собственных демонах. Их отношения – это спираль, ведущая всё глубже в бездну, где каждый новый виток приносит не спасение, а новое падение.

Как глубока кроличья нора и есть ли шанс спастись обоим?

Или только кому-то одному…

Предупреждение: роман содержит откровенные сцены, описание насилия и психологических травм. История не для слабонервных.

Готовы заглянуть в бездну человеческих страстей? Тогда эта книга для вас.

Эта ночь казалась темнее, чем всегда.

Луна пропадала в ватной куче облаков. когда ветер разгонял дождевые тучи над городом изредка отиралась в лужах, покрытых масляной плёнкой бензина. В воздухе зависал плотный смог выхлопных газов, смешанный с ядом мочевины, гнилью мусорных бачков и удушающими испарениями воды с асфальта, затёртого до блеска автомобильной резиной.

Город покрыт этой вонью, словно вакуумом, пропуская лишь тусклые отсветы солнца, он знал это наверняка – стоило выехать чуть дальше белой таблички «Москва» и обернуться назад. Плотный серый кокон из облачного дыма давно взял его в свои стальные клешни, и Разумовский искренне не понимал, почто все рвутся в этот чертов муравейник?

Ближе, плотнее, наступая на ноги, скупая беспонтовые, но статусные тачки, скупая квартиры в многоэтажках, чтобы срать друг другу на голову и сраться из-за того, что кто-то слишком громко трахается за фанерными стенками. Он не понимал этот чёртов мир.

Эта ночь казалась темнее, чем всегда, а когда прямо над его головой резким хлопком потух уличный фонарь, Разумовский усмехнулся. Кусок пространства канул в вязкую тьму, и путь ему освещали лишь ржавые рефлексы окон тех, кто ещё не спал в этот поздний час. Он потерялся в этой идиотской реальности, как в себе самом.

Ныли ушибленные рёбра, больно вдохнуть – всё же их было трое, а он месяцы после крайней командировки в Йемен терял форму в клубах, барах, ресторанах, пустых путешествиях за пол-ляма с левыми девками. Адреналин кипел под крышечкой, надо было спустить пар. Трахомарафон уже не спасал, а тут тройка идиотов решила поиграть надутыми стероидами мышцами перед моим носом. Полегли за пару минут. Только пару ударов в корпус пропустил, и то, потому что в уматину был. В бою, конечно, уже был бы трупом.

Наплевать, завтра он будет практически в норме, если не считать хронического недосыпа.

– Да блин!

За автобусной остановкой кто-то чертыхался, пытаясь зажечь смятую, вымокшую от дождя сигарету. Особа прижималась плечом к заляпанному стеклу, а неловкими пальцами сминала плоский коробок спичек с логотипом близлежащей пивнушки. Судя по тому, как хреново она управлялась с процессом, курила она редко или вообще впервые пыталась постичь эту науку. Скудный огонёк тут же превращался в сизую змею дыма, на мгновение озаряя молодое лицо и тёмные, вьющиеся пряди волос. Похоже, её совсем не смущало, что на улице хренова ночь и район полон дебилов. Разумовский замедлил шаг и, поравнявшись с ней, остановился. Отчаявшись закурить, девчонка со злостью метнула мокрый, скрученный табак в урну вместе со спичками, а на Разумовского она лишь быстрый взгляд бросила, решив, видимо, что опасности он не представляет. Наивная.

– Плохой день?

– Не то слово, – бросила она, всматриваясь в пустое дорожное полотно, будто ждала кого-то. Её тонкие коленки или лёгкое платье свободного кроя, какие сейчас называют оверсайз, всколыхнули что-то запертое, забитое острыми камнями на самую глубину подсознания, а она слишком самоуверенна, чтобы переживать о собственной целости и сохранности в этом дрянном местечке на краю географии, где капитан условно-законных войск Кирилл Разумовский. Да и за каким хреном её вообще занесло сюда? То ли пьяная, то ли дура совсем…

– Могу чем-то помочь? – Хорош помощник. Стоило отмыться от крови, коркой застывшей на сбитых костяшках и небритой со вчерашнего утра роже. Хорошо она не разглядит его в темноте.

Старый добрый когда-то капитан спецназа ГРУ Разумовский маячил за углом, размахивая своим благородством, как знаменем – это последнее, что ему осталось. Не слабо отдаёт шизой, но Разумовский почти привык к новому я, при котором заговорить с незнакомой девушкой не так уж и дико, как было когда-то в шестнадцать. У него нормальных отношений-то никогда толком и не было, как в армию пришёл в восемнадцать, так десять лет и не вылезает оттуда. А одноразки сами клеились, можно и не мудрить было.

– Нет, у меня всё в порядке. Я автобус жду. – Разумовского она упорно игнорировала. Кажется, его настойчивое присутствие в поле зрения начинало её напрягать. Кир кожей ощущал её возрастающее беспокойство, и если в крови девчонки действительно был алкоголь, придавая ей безбашенной смелости минуту назад, то сейчас он выветривался на глазах.

– Не дождетесь. Вы время видели?

– Нет, я телефон потеряла.

– Без пятнадцати два. Автобусы не ходят. Метро закрыто.

– Да что ж такое-то, – процедила она сквозь зубы. Испуганная какая-то. Обижает может кто?

– Проводить могу. – Хорошая девочка, попадёт в беду, будет жаль. Его время и так растянуто на бесконечность без нормального сна и допуска к службе, пока медики и психологи вовсю настаивают на дополнительных обследованиях.

– Мало ли на какой сброд нарвётесь, – добавил Разумовский, когда она тайком бросила на него настороженный взгляд.

– А вы, значит, не сброд? – она вскинула брови, лицо её охватил свет фар пронёсшейся мимо машины, из которой гремел какой-то тупорылый рэп. Парни высунулись в окна тачки по пояс, чтобы покрыть девчонку матами, сделать пару непристойных предложений и накрутить неприличных жестов, успев всё это на скорости под девяносто км в час. А она была хорошенькая – оленьи глаза, нахально вздёрнутый носик и ямочки на щеках, с которых ещё щенячий жирок не сошел. Девушка казалась очень юной, но глаза выдавали её.

– Ну, выбора у вас нет, – усмехнулся Разумовский, провожая авто красноречивым взглядом и не менее красноречиво изогнув бровь, – Позвольте побыть вашим героем, сударыня?

– Вы, кажется, уже побыли им недавно, – она едва улыбнулась в ответ на его кривую усмешку и недвусмысленную фразу. Внимательная она, заметила-таки рассечённую скулу и полукруг запёкшейся дочерна крови на нижней губе, слишком по-бабски пухлой, которая его частенько выбешивала в зеркале. Привет комплексам из детства.

– Мне не привыкать, – год назад капитан Разумовский дал бы сам себе по шапке за одну только мысль козырнуть собственным статусом перед девушкой. Сейчас же какой-то дурной мудак сидит в его башке и распевается соловьём, а остатки адреналинового топлива хлыщут раскалённым железом по пяткам, подначивая заливаться ещё слаще. Ощущение, что всё внутри горит и полыхает. Адреналин чёртов.

Именно из-за адреналина бывший спецназовец ГРУ Кирилл Разумовский пошёл в частную военную компанию. Не нашёл себя на гражданке, хоть и пробовал во вневедомственную охрану и потом в ЧОП. Недостаточно было напряжения, хотелось большего. Руки чесались взяться за холодную сталь огнестрельного. Хотелось ощутить эту особую ответственность, когда решение твоё зависит не от должностных инструкций или законов, а от тебя самого и твоего внутреннего кодекса. Последний раз в Африке его так накрыло, что пришлось писать рапорт о лишних трупах вместо пленных. Последовавшая за этим психологическая реабилитация и внеплановый отпуск радости не добавляли.

А откуда это всё? Правильно сказала моя психиатричка Наташка, всё родом из детства. Когда пьяный отчим тушил об тебя окурки, сложно не вырасти конченым психом, готовым месить каждого, кто попадётся под руку, представляя косую рожу этого выродка.

– Ну, хорошо, – она поняла, что отделаться от него не светит, да и внутреннее обаяние Разумовского, и это призрачное ощущение безопасности рядом с ним никто не отменял. – Топать долго, правда.

– Я не тороплюсь, – Кирилл лишь плечами пожал. – Заодно послушаю весьма интересную историю, отчего же юная девушка одна на улице в такой поздний час?

– Даша, – она представилась первая, едва удержалась, чтобы не ляпнуть «Вовсе не юная и далеко не леди» вдогонку. В отличие от Разумовского, безудержно разговорчивой её сделала пара стопок текилы, опрокинутой в кабаке за углом. – Я завалила экзамен, пошла в бар заливать горе, рассорилась с подругой и потеряла телефон. В общем, день-дребедень.

– Первокурсница?

– Нет. Последний год.

Отчего-то Разумовский озадачился вопросом, есть ли девчонке восемнадцать, но он пролетел в мозгу почти моментально вместе с огненным ураганом, пляшущим под рёбрами учащённым сердцебиением. Будто кто-то неуловимый поставил невидимую галочку напротив очевидных достоинств собеседницы, а достоинств было не мало. Симпатичная, кажется, неглупая, и голос с хрипотцой приятно царапает слух, и ночь достаточно темна, чтобы выдумать себе ещё с десяток причин не отставать от её торопливых шагов.

Раз последний курс, то явно за двадцать. Можно замутить интрижку, пока не дали добро на новое направление.

Пока он проваливался в транс от ровного, тёплого тона её голоса, приятно зудящего чуть ниже диафрагмы, помутнённое нескончаемой бессонницей сознание рисовало блеклые штампы образов над чуть прикрытыми веками.

Чёрные машины, выстроенные в колонны, жара в плюс пятьдесят, пыль, песок в глаза. Приказ был живыми брать, но эти обезьяны не хотели сдаваться. Они с Денчиком в паре работали уже четыре года без единого сучка и задоринки, и тут ничего не предвещало. Кто-то этих идиотов снабдил таким вооружением, что от колонны колеса не осталось. Хрен знает как дожили до подкрепления. Дениска только не дотянул. И тогда Кир всех этих пленных положил на раз. И допросить стало некого…

Кровь на руках, на белом фаянсе, на хроме водопроводных кранов, да повсюду, и чужие глаза в отражении

Резкий приступ боли в ударенной грудине заставил едва ли не пополам согнуться. Одному дьяволу известно, как же достало вечно нырять в эти панички, а она идёт рядом, такая маленькая, хрупкая, со своими глупыми, ничтожными проблемами, что-то щебечет там себе что-то.

– Ты как-то выглядишь не очень. С тобой точно всё нормально? – Он возвратился в реальность, когда Даша встала ровно напротив и внимательно посмотрела ему в глаза, в один, потом в другой. Наверняка проверяла, не расширены ли зрачки, а то может наркоман, чего доброго. Она увидела лишь темные круги, впалые щеки, и острые, высокие скулы, обтянутые кожей нездорового оттенка. Ярко-синие глаза потеряли фокус и обернулись седым пеплом безысходности, с ним явно что-то было не так, Даша ощущала это на уровне звериных инстинктов, убавленных до минимума эволюцией. Сбежать бы, нырнуть в первый тёмный двор от греха подальше, но она не могла двинуться с места.

– Я в норме, – ответ был чертовски далёк от правды, но человек приспосабливается к любому дерьму, такова уж его природа.

– Мы пришли уже… – старая, кирпичная пятиэтажка, где свет горел лишь в паре окон. Середина рабочей недели, дом спал, лишь изредка колыхались занавески и мелькали силуэты-призраки таких же, как он неспящих страдальцев. Только причины у них были куда прозаичнее: забухавший муж, проваленный на работе проект, незапланированная беременность… – Соседка по квартире ещё не спит.

– Выпьешь со мной кофе завтра? – бросил Разумовский куда-то в пустоту над её головой, так обыденно, будто ему и дела не было, что она ответит. А ведь когда-то очень давно, когда он был тощим пацанёнком, обиженным и озлобленным, он бы обливался потом, заикался и рожей бы походил на олигофрена.

– У меня даже телефона нет, я до завтра не успею новый купить, – она засомневалась, выдумывая оправдания. Кир молча вынул мобильник из кармана и протянул ей, Даша лишь брови вскинула удивлённо. Завтра купит, как с десяток до этого, неизменно расколоченных об стенку или раздавленных в ладонях в очередном приступе бешенства или панической атаки.

– Завтра позвоню тебе на свой номер, – он взял её холодную ладонь, вложил в неё лёгкий пластиковый корпус, напичканный хитромудрым софтом и системами слежки, накрыл своими, слишком горячими для прохладной ночи – повышенная температура теперь была его постоянной спутницей. У неё даже выбора не осталось.

– Я верну сразу, как куплю новый, – её голос дрожал от неожиданности.

– Не обязательно.

Она стояла, как парализованная, пока Разумовский безумно медленно наклонялся, целовал её в щеку и дотрагивался подушечками пальцев до мгновенно вспыхнувшей кожи, смотрела ему в спину, пока он не скрылся в переулке, разглядывала простой, лаконичный чёрный прямоугольник с экраном в ладонь, на котором не было ни одного известного ей логотипа сотовой компании. Даша не была сильно романтичной барышней, но отчего-то всё её существо вопило о том, что с этого момента ничего уже не будет, как прежде.

Он не позвонил ни в этот день, ни на следующий. Телефон лежал безжизненной коробкой на тумбочке, не потратив ни ампера заряда, пока капитан Разумовский таскался из кабинета в кабинет, с этажа на этаж, собирая десятки подписей, словно у него предвыборная кампания. Его родненький ЧВК «Сокол» решился-таки выдать ему допуск к работе.

Разумовский сам не понял, как сумел убедить и полиграф, и толпу психиатров со стажем в два десятка лет, что совершенно в порядке и что он всё тот же Кирилл Разумовский с позывным «Аякс», несмотря на срыв и последующую реабилитацию. Одна лишь Наталья Романова, молодая и борзая психотерапевтка, смотрела на него косо, что раздражало неимоверно.

Он позвонил Даше лишь под вечер третьего дня, когда для кофе было поздновато, зато для бокала вина в плетёных креслах ближайшего ресторана в самый раз. Ему нравилось перекатывать сухое красное или терпкое янтарное на языке, ощущать вкус и аромат, разбираться в нотках и сортах. А чем ещё заполнить огромное ничего в своей жизни, пустое без длительных командировок, срывов на задания среди ночи, привычной работы на пределе сил? Бухлом и драками. И ещё, может, хорошенькими девушками.

Правда, эта Даша слегка отличалась от тех, с кем Кир привык проводить время на гражданке. Такие не годятся на пару палок, на таких милашках женятся и деток заделывают. Разумовский ни того, ни другого не планировал. Он вообще дальше завтрашнего дня планов не строил, образ жизни не тот. А вот девочку эту милую распробовать, это как припасть к оазису в пустыне. Что-то новое и манящее в его жизни.

Рубашечная ткань натягивалась на раздавшихся предплечьях, и манжеты впивались в запястья. Кир расстегнул их и закатал рукава по локоть, приканчивая второй пузатый бокал вина, пока ждал Дашу двадцать минут, положенные дамам на опоздание. Кирилл Разумовский ждал девушку и почти не волновался, лишь ощущал лёгкое покалывание в кончиках пальцев, слегка учащённое сердцебиение от эффекта новизны, которое внесло это свидание в его блевотно-унылый распорядок. Разумовский равнодушно ловил взгляды краснеющих от смущения официанток, когда Даша вошла в стеклянные двери заведения.

Она была красива в свете низких вельветовых абажуров. Подведённые глаза и слегка подчёркнутые губы, шпильки, платье по фигуре – просто счастливый случай, а не девушка. Даша согласилась на встречу сразу же, хотя соседка крутила неприличные жесты и хлопала ртом во время их короткого телефонного разговора, как рыба без воды. Девушке положено пару раз отказаться, сославшись на неотложные дела, и лишь потом принимать приглашение, таков негласный этикет. Разумовский едва не свалил стол, когда бросился вставать, чтобы её поприветствовать. Джентльмен хренов.

– Прости, я опоздала, – едва уловимый блеск глаз, аромат лёгких девчачьих духов, то, как она подставила напудренную щеку под традиционный приветственный поцелуй – тонкая игра под названием «флирт» началась прямо сейчас. Даша отчаянно фальшивила, потому что на свидания выбиралась редко, а Разумовский – потому что ему хотелось скорее перешагнуть эту неизбежную стадию.

Даша казалась ему отличным трофеем.

– … экология и защита окружающей среды.

– Прости, что? – Он переводил взгляд от глубокого выреза на платье до губ, сочно подведенных алым, и ни черта не понимал, что она там болтает. Этот алый цвет действовал на него, как тряпка на быка.

– Ты спросил, на кого я учусь, – пояснила Даша и слегка бровью повела, будто почувствовала, что её совсем не слушают.

– Интересно, наверное, – Разумовский прохлопал всё на свете, гул своих-чужих мыслей подавлял все остальные звуки.

Под столом, прикрытым длинной, белоснежной скатертью, носок ботинка отбивал нервический ритм, а над головой схлопнулся вакуум, лишив зрения, слуха, вкуса. Слишком много людей, слишком мало кислорода, слишком жарко, так, что даже расстёгнутый ворот синей, под цвет глаз, рубашки сдавливал горло. Хотелось выйти на террасу или балкончик с коваными перилами, украшенными отвратительно-безвкусными виноградными листьями. Он не почувствовал даже как острие простого, столового ножа впивается в ладони, пачкая серую гладь в этот чёртов алый.

– Вообще-то, не очень. Я еще не знаю, чем хочу заниматься в жизни. Но мечты родителей исполнять точно не хочу.

– Извини, – не выдержал, двинул со скрипом стул и вышел в вечерний мрак, оставив на столе салфетку в бордовых кровяных разводах.

Визгливый смех тупой блондинки через стол, спёртый воздух вперемешку с горелой вонью с кухни, эти масляные взгляды напрямую и исподтишка. Все чувства обострились, выворачиваясь шкурой наружу, заставляя сжимать кулаки до белых костяшек, чтобы сдержаться и не разнести до фундамента всё вокруг себя. Эти состояния не поддавались статистике. Кир не знал, как давно и как часто они случались, как они повлияют на успех грядущих операций и на его жизнь в целом, а челюсти упорно сводила какая-то необъяснимая судорога, когда он собирался рассказать об этом своему курирующему психотерапевту.

Он сломался тогда, когда половина Денчика дёргалась у него на руках в агонии, механизм заклинило, у заводного солдатика сдохла батарейка, а может и раньше, когда мелким бегал от отчимовского ремня и всё равно никогда не смог убежать.

– Я тебя заболтала, наверное, – она вышла следом и встала за его плечом, тихая, тёплая, свежая, пока он дышал и не дышал, сгорбившись над стальными прутьями ограждений. Доверчивая, наивная, сама взяла его за руку, тщетно пыталась в глаза заглянуть. Глупая, ведь ничего кроме необъятного дна она в них не увидит, а он неизбежно утянет её за собой, ведь падать одному чертовски страшно. – У тебя кровь идёт.

Разум дробился на крошево, чтобы собраться заново мозаикой с лишними деталями, которых не выкинуть, и пристроить некуда. Кир развернулся к ней, сделал шаг, обнял, пачкая бордовым светлую ткань платья, позволил себе раствориться в её обеспокоенном взгляде, провести пальцем по тонкой складочке меж бровей, по линии пушистых ресниц, по бриллиантовому гвоздику в нежной мочке уха.

– Ты очень красивая.

– Что с тобой? – Если бы ты знала, девочка, то сейчас же отпросилась бы в дамскую комнату припудрить носик и свалила бы через заднюю дверь в глухую ночь, но нет же. Добросердечное создание, она искренне беспокоиться о малознакомом мудаке, который хочет хоть на миг вынырнуть из собственного дерьма каким угодно способом и за чей угодно счёт.

– Я могу чем-то помочь? – Запутать пальцы в ее волосах, смять прическу, вылизать, сожрать эту красную шлюшью помаду, которая никак не шла её нежному лицу, оставить её без этой бабской фальшивой брони, с обнаженной душой и телом, до дна выпить. Если она могла помочь ему сейчас, то только этим.

– Спаси меня, Даша, – хитроумный приём или крик о помощи придушенным шёпотом над самым её ухом, который прошёлся по спине и тонкой шее ознобом. Она не отстранилась, когда Кир коснулся её губ своими, не испугалась, когда он прижал её за талию к себе теснее, чем прилично на людях. – Пойдём отсюда.

И ведь пошла, будто ядом парализованная. Три бокала вина, выпитых от волнения, или невозможная химия, возникшая между ним с первых минут, травила ей разум, неумолимо обещая, что наутро она сильно пожалеет о том, что ещё не произошло, но произойдёт непременно.

Чутьё не подводило Дашу, а страх неизвестности лишь раззадоривал нервы. Кирилл Разумовский был лишь немногим старше её, но синие, кристально-честные глаза помутнели, будто за его плечами три прожитых жизни. Этот контраст притягивал, этот огонь внутренней борьбы манил дотронуться и обжечь пальцы. К сломанным тянет, от проблемных выносит крышу, и Даша чувствовала, что почти влюбилась, как наивная первокурсница.

Она не возражала, когда он перемахнул через перила и утянул её за собой, мягко поставив на землю. Доза бессовестного адреналина хлестала по венам, когда они сбежали из ресторана, не оплатив счет, а солнце давно поглотила чёрная полоса горизонта. Кир крепко держал её ладонь и вёл за собой в лабиринты дворов и переулков, и Даша всю дорогу не проронила ни звука, задавленная плотным напряжением, скрученным в тугой кокон между ними.

Кирилл прижал её к кирпичной стене за мусорными баками, из которых сочилась густая жижа протухшего мусора, извергая плотную, гнилостную вонь. Потемневшие, зассанные собаками и людьми углы, мерный шорох крысиных лап по жестяным крышкам, кошачья война за территорию на крыше какой-то местной забегаловки, пар из приоткрытого канализационного люка, смех и болтовня в соседних переулках. Вокруг темно, лишь серый, освещенный тусклыми ночным освещением прогал меж домами, где сновали люди и машины, но никто не смотрел в их сторону. А если и смотрел, то им было глубоко плевать, кто и чем там занят, пусть хоть убивают, лишь бы их не касалось.

Окружающая обстановка его ничуть не смущала, Кирилл целовался неистово, жёстко и жадно, Даша шумно вдыхала, когда он на мгновение отстранялся чтобы захватить порцию отравленного кислорода. Помада размазалась по щекам и подбородку, Разумовский стирал её пальцами, чтобы не раздражала взгляд. Он хотел видеть её настоящей, возбуждённой, истраханной до изнеможения, и не мог думать больше ни о чём. Мозги кипящим маслом перетекли за ремень брюк, и член до опьяняющей боли упирался ей в низ живота – Даша скинула шпильки по дороге и теперь едва доставала ему до подбородка.

Разумовский задрал подол её платья так быстро, что она не успела опомниться. Здравый смысл подал сигнал тревоги в помутнённый алкоголем разум, когда он оттянул в сторону край белья и вонзился в неё сразу двумя пальцами. Сдавленные крики протеста глохли во рту распалённого до предела Кира, а в спину ей вгрызалась болью щербатая кирпичная кладка, когда он сильнее и сильнее вдавливал её в стену. Даша была совершенно мокрая, но разум упорно пытался собраться в кучу и прервать неизбежное.

– Кирилл, подожди.

Она упиралась ладонями в его напряжённые плечи, но напрасно. Ей ни за что его не перебороть, а с каждым движением его пальцев внутри она теряла силы и способность сопротивляться. Кровь грохотала где-то в висках, а коленки подгибались, заставляя тело сползать по стенке и безвозвратно портить затяжками тонкую ткань платья.

– Даша, – он не дал ей упасть, подхватил под бёдра и посадил на себя, уговаривая, как маленькую, нашёптывая в волосы всё, что приходило в голову. Грань, переступив которую уже не повернуть назад, давно пройдена, Разумовский взял бы её силой, если б она не колебалась от «да» до «почти да». – Даш, ты же обещала мне…

– Хотя бы не здесь. Пожалуйста… – она отвлекалась на снующие тени и вздрагивала от постороннего шума, пока Разумовский звенел пряжкой ремня, вынимая возбужденный орган. Член упруго касался её влажных от пота бёдер, пока Кир срывал тонкую хлопковую ткань трусиков легко, как паутину, освобождал себе путь.

Даша боялась, что их увидят, ей было стыдно и дико делать это на улице, на первом свидании с мужчиной, с которым едва знакома. Она отвыкла ощущать внутри что-то гораздо длиннее и толще собственных пальцев, а Разумовский не думал притормозить.

Он входил резко, вбивался по самое основание, сходил с ума от её тесноты и влажности. Горячее девичье дыхание срывалось на тихий скулёж и пропадало в вороте его рубашки, подначивая ускорять ритм и сильнее сжимать пальцы на её гладких бёдрах. Ему никогда даже на секунду не было так хорошо, как сейчас с ней. Её стыд и скованность лишь разжигали азарт, дразня содрать с неё последнюю шелуху приличий, поставить на коленки и засадить по самое горло, чтобы она захлёбнулась спермой до слёз в глазах.

Он кончил быстро, не успев вовремя вынуть. Тёплая густая жидкость щекотно скатывалась по бедрам, застывая коркой на тонкой юбочной ткани, пока Разумовский ставил её на землю и вжикал молнией на ширинке. Даша глубоко дышала, стараясь прийти в себя, нервозно оправляла платье и волосы, а внизу живота мерзко ныло – она не получила ничего кроме ощущения, что ее просто жёстко поимели.

Ближе они не стали ничуть. Разумовский избегал смотреть ей в глаза и тщетно пытался подобрать подходящие для момента слова, недавнее красноречие сгинуло без следа, когда он получил столь желанную разрядку. Ситуацию спас звякнувший в кармане телефон и сообщение от куратора, определившее его планы на самое ближайшее время.

«Подъем, Аякс. Есть добро на вылет в Катар. У тебя три часа на сборы. Выспишься в самолёте :)»

– Это по работе. Срочно вызывают, – желание вырваться из плена однообразия, вернуться к работе, точнее к призванию жизни, перечеркнуло все другие. Предвкушение боя отдавалось горячей адреналиновой волной вдоль позвоночника, вынуждая невольно расправить плечи по-солдатски и сжать челюсти.

Даша лишь молча кивнула на брошенную в никуда фразу, она выглядела усталой, растерянной и совершенно сейчас ему не нужной.

– Я провожу, – следовало соблюсти формальности и обезопасить себе пути отхода, и пусть он чувствует себя скотиной, глядя на её сутулую спину и проявляющиеся синяки на плечах. О том, какие следы он оставил под платьем, Разумовский сейчас думать не мог и не хотел. Были вещи гораздо важнее.

– Не нужно, я такси возьму, – они вышли на освещённую часть улицы, Даша покопалась в приложении – кстати, его телефона – и спустя минуту у обочины тормознуло корыто с шашечкой.

– Я позвоню.

– Хорошо, – бесцветно ответила Даша, усаживаясь на заднее сиденье. Она назвала адрес и отвернулась от Кира, притворившись, что рассматривает городской пейзаж за окном. Авто тронулось, Разумовский проводил его взглядом, пока оно не скрылось за углом, растворившись, словно призрак, будто никакой Даши и не было, и это всё очередной ночной бред воспалённого разума.

Кир вспомнил о Даше, когда одним пасмурным утром в душу поскреблась нежданная тоска. Стены давили своей неприкаянной белизной, в «Соколе» снова выдался штиль, обрекая Разумовского на пару лишних выходных, которых, как всегда, нечем было занять. А воспоминания о милой, отзывчивой девушке, пожалуй, были самыми светлыми среди тех, что в последние пару месяцев корявыми пластами залегли на его нестабильную психику.

Пару месяцев он и отсутствовал в стране. Без связи, без интернета. Вытряхивая песок из трусов и высмаркивая из ноздрей. Там он жил. А сразу в аэропорту жизнь превратилась в унылое существование. Если бы не она.

Она взяла трубку лишь после третьей безуспешной попытки дозвониться – Даша была на лекции, и отвечать заблудшему ухажёру не спешила, хотя руки подрагивали от дурацкого, неуместного волнения, ведь ничего кроме гнева она не должна была испытывать. Однако, Кирилл оказался настойчив в своих попытках, совершенно без задней мысли и без никаких извинений пригласил её на кофе, поразив Дашу своим бессовестным нахальством. То ли дурак совсем, то ли притворяется.

– Это не очень хорошая идея, Кирилл, – её прохладный голос в телефонной трубке звучал слишком притягательно, чтобы сдаваться так просто. Он помнил его совсем в другой тональности, и это хотелось услышать снова. – Месяц прошел…

Для него время летело с иной скоростью и в искривлённой плоскости координат. Он не очень-то помнил о правилах хорошего тона, ежедневно варясь в собственном дерьме и по горло захлёбываясь рутиной, который полковник его обеспечил по самое не балуй.

– Прости, я… на работе были проблемы, – на жалкие попытки оправдаться он услышал лишь глубокий вдох, предвещающий гневную тираду с того конца провода.

– Ты трахнул меня и кинул, – Даша понизила голос до хриплого, свистящего шепота, кричать об этой щекотливой ситуации посреди университетских коридоров позволить она себе не могла. – Даже не позвонил. Что я должна была думать?!

– Даш, я… Мне нет оправданий, но я мог бы всё тебе объяснить, если…

– Нет, Кирилл, нет. Будь здоров, – она жёстко оборвала разговор и выключила связь, оставив Разумовского закипать от нетерпения. Девчонка ускользала, разжигая в крови азарт погони, заставляя мозг лихорадочно соображать, как вернуть всё на место, сделать так, как хочется ему. Просто пойти в бар и снять на ночь шлюху, перебросившись с ней парой дежурных фраз вместо предварительных ласк, казалось не очень заманчивой перспективой, если только совсем припечёт.

По удачному стечению обстоятельств телефоном Разумовского она пользовалась по-прежнему, заменила только номер, решив оставить его компенсацией за моральный ущерб, две ночи со слезами в подушку и неделю ожидания, что он, наконец, соизволит позвонить. Потому выяснить её местоположение по вшитому в аппарат маяку было делом одного щелчка мыши.

– Это что за красавчик там стоит? Он же на тебя смотрит? – Лиза, соседка по квартире и однокурсница по совместительству, пихнула Дашку локтем в бок, когда они вышли из душного здания университета после пар.

– Не знаю, кто это…

– Ну ты глаза разуй! – с шумной и вертлявой, как вошь соседкой по квартире они не были особенно близки. Дашка просто привыкла к ней, и её пригородные словечки и ругательства воспринимала как само собой разумеющееся.

Она оторвала взгляд от телефона, в который по привычке утыкалась дорогой, перелистывая новостную ленту ВК, и застыла на месте. Возле исполинских, кованых ворот университетской территории маячил её несостоявшийся ухажер.

– Быть этого не может, – прошелестела Даша, упираясь, как бык, которого ведут на убой, когда Лиза потащила её поглазеть на это чудо света поближе. Чудо, увидев столбом застывшую посреди дорожки Дашу, двинулось ей на встречу, игнорируя восторженных второкурсниц. Кир знал, какое впечатление производит на женщин. Это раньше по юности он был глист в скафандре, который потел и краснел в присутствии женского пола. А сейчас его рост, комплекция, морда, как у породистого кота, щетина, придающая брутальности, были, как намазанный вареньем скотч, висящий посреди кухни. А девчонки, как мухи липли и липли. А ещё чувство опасности, которое бурлило и текло внутри него вместо крови, вплелось в ДНК и пропитало костный мозг. Девчонки любят плохих парней, и эта Даша не была исключением, несмотря на свою «хорошесть». Она летела, как мотылёк на огонь.

Он улыбался и демонстрировал самое невинное выражение лица, пока она расправляла плечи, чтобы дать ему достойный отпор.

– Слышь, он сюда идёт, – Лиза глядела на неё ошалевшими глазами и от нетерпения трясла её за рукав. – Вы знакомы, что ли?

– Помнишь, я тебе рассказывала о Кирилле, том мудаке, который меня на улице поимел?

– Так это он?! – от изумления соседки могла бы родиться сверхновая прямо посреди территории универа, она покраснела, раздувая щёки, и чуть не лопнула не то от зависти, не то от радости за подругу. – Да я б ему прям на кафедре дала!

– Больная, – беззлобно усмехнулась Даша, занимая оборонительную позицию, ведь расстояние между ними неумолимо сокращалось. Она не поддастся ни за что, ни общественному мнению, ни собственному восхищению.

– Не валяй дурака! – Лизка сделала большие и страшные глаза, ретируясь куда-то в сторону шипастых кустарников и оставляя её один на один с причиной её бессонных ночей, которая искренне радовалась встрече и протягивала ей аккуратный букет маленьких и милых кустовых роз, таких же милых, как сама она.

– Кажется, мы уже всё решили, – ей было неудобно под взглядами десятков пар глаз, рассыпанных по лавкам и лужайкам. Все, как один, глазели на Разумовского, на эти идиотские цветы, на её саму так, что хотелось провалиться сквозь песчанистую почву и выползти где-то на окраине Москвы. Но Дашка держала лицо, собирая в кулак остатки самообладания, ведь единственное, что ей хотелось сейчас – это бежать подальше.

– Дай мне ещё один шанс, Даш? – он аккуратно взял её ладонь и поднёс к губам, оставляя на каждом пальчике лёгкие поцелуи, от которых предательски заходилось сердце и кровь приливала к лицу. Давление социума вынудило её выйти с ним под руку за пределы кампуса, что означало почти определённый её проигрыш в этом немом противостоянии, а грозная, обвинительная речь, которую она все эти дни без устали репетировала про себя, неумолимо стиралась из памяти.

Кофе обжигал нёбо, пока Кир рассказывал ей о трудностях рабочих будней в той степени, в какой позволял ему договор о неразглашении информации, подписанный ещё в лохматом сорок третьем. Разумовский почти профессионально давил на жалость, но Даша была непривычно молчалива.

Она разглядывала улицу сквозь панорамное остекление, а он смотрел на неё. Почти не накрашенная – ресницы лишь чуть тронуты тушью, с растрёпанным узелком волос на макушке, Даша казалась моложе, чем написано в паспорте. В растянутом свитере и узких джинсах, облегающих худые бёдра и широкий просвет между ними, она выглядела нежной и беззащитной до вполне ощутимой боли меж лопаток, а её отчуждение, опасение снова быть обманутой вбивало иголки под ногти и прихватывало под диафрагмой нетерпеливой дрожью.

Нынешний Разумовский давно наплевал на сентименты, на прелюдии и нормы, бесстыдно заливая про то, как два месяца торчал в жопе мира без возможности сделать ни единого звонка тупо из-за отсутствия сотовых вышек. Он отчаянно жаждал хоть немного тепла и понимания, которого тёлка за десять тысяч рублей ему не предоставит даже в качестве допуслуги. А почему выбор пал именно на эту Дашу, одну из десятков тысяч «Даш», и «Маш», и «Саш», рассыпанных по городу, он не знал.

– Я не знаю, что тебе ответить. Это всё… грустно, – она ворошила по дну чашки остатки молочной пенки, прокручивая в голове застопоренной киноплёнкой их последнюю встречу, когда она ехала домой, до сладкой судороги сжимая бёдра на заднем сиденье. Это было по-шлюшьи, непристойно, неправильно, но, чёрт возьми, так захватывающе, что даже сейчас воспоминания накатывали тёплой волной по всему телу, заставляя соски топорщиться под майкой. – Отец говорил, что сейчас на Востоке творится. Он новости всё время в телеге читает.

Восток, Африка, да какая разница?

Она решилась поднять взгляд, заворожённая яркой синевой его глаз, полных вины и неподдельного интереса к её персоне. То, что капитан Разумовский, смелый воин и опасный враг, так настойчиво добивался сейчас именно её, льстило и одновременно заставляло размышлять, что же в ней такого необыкновенного. Вшитый в подкорку инстинкт самосохранения верещал тонким голоском, чтобы она фильтровала всё сказанное им и почаще стряхивала с ушей лапшу, но организм предательски бунтовал, не позволяя оторвать задницу от стула и топать домой, заниматься конспектами.

– Даша, если б я мог рассказать тебе всё… – каждый день быть один на один с самим собой, выпотрошенным и вывернутым наизнанку, осточертело до блевоты.

Оставалось плыть по течению, разбивая голову об айсберги и царапая рожу об каменистое днище, и искать спасения в кратких эмоциональных всплесках на стороне, будь то очередная драка, или задание, или Даша…

– Ну, так расскажи. В чем проблема? – она пожала плечами, мол, ну а что особенного, будто вот так запросто можно сбросить груз с плеч, просто языком почесав. Если б это было так, то бездарные психоаналитики «Сокола» не зря бы получали своё космическое жалование.

– Я не имею права. Ты ведь теперь всё знаешь.

Разумовский только мог сказать, что военный. Про то, что он на самом деле наёмник, лучше помалкивать. Во многих странах наемничество не считается законным, трубить об этом на всю округу не полагалось. Только из «Вагнера» в своё время сделали попсовый проект и загнали под ноготь минобороны. Нам же, мелким и борзым, лучше не отсвечивать, а то тоже руки начнут выкручивать.

– Я скучал по тебе, – Кир коснулся её мягкой, прохладной ладони, ощущая, как она трепещет и снова сомневается, как прячет взгляд, и как розовеют её щеки с детскими ямочками. Даша была хорошей девочкой, похожей на того самого Кирюшку Разумовского, мальчишку, которого ещё не пообломало судьбой, благородного и чистого помыслами. Тому Кирюшке такие девочки нравились. С одной такой хотелось провести жизнь и остаться навсегда запечатлённым на пожелтевших семейных фотографиях. Жизнь вывернула всё на сто восемьдесят градусов, а сопляк Разумовский подрос и безнадёжно испортился, однако вкусы его остались прежними, и одному дьяволу известно, как теперь всё это совместить. – Ты веришь в любовь с первого взгляда?

В каких сопливых мелодрамах он подсмотрел эту банальщину, Разумовский не помнил, но подействовала она отменно, Даша вспыхнула и спрятала предательски заблестевший взгляд на дне чашки. Чудесная, доверчивая девочка, а упрямству Разумовского противостоять было невозможно ни раньше, когда он изо всех сил рвался в армию, чтобы уехать подальше от того звездеца, в котором он жил, от безвольной мамаши, от психа-отчима, ни сейчас, когда желанная цель так близко. Это качество лишь то немногое, что осталось в нём без изменений.

Даша позволила ему целовать свои руки, обнимать, награждала его трепетными взглядами из-под опущенных ресниц и лёгкой улыбкой, которая обещала многое. Почти на час, огромный, бесконечный час он старался быть таким, как хотела она, держать её за руку, и слушать её девчачьи глупости, и порывы ветра, путающиеся в её волосах и кронах деревьев вдоль парковых аллей. А она в рот ему заглядывала, восхищённая, наивная дурочка, хотя он до скотской боли в грудине понимал, что ничем не заслужил такого отношения. Разумовский не смел резко менять курс и выбранную тактику, но прислонить её к шершавому стволу ближайшего клёна, развернуть спиной и спустить ей джинсы хотелось до потемнения в глазах.

Она – лишь горькая припарка, она не лечила и не спасала, а лишь ворошила ту гниль, что бурлила у него в душе. Он не станет прежним, и обманывать себя без толку. Её раздражающую правильность, колчерукое кокетство и неопытность хотелось содрать и растоптать к чертям, вытрахать из неё всё напускное, все эти обидки и долбаный бабский этикет, потому что мир устроен гораздо проще, а ломать и портить куда легче и приятнее.

Этим вечером Даша оказалась сговорчивее – не то повлиял его геройский статус, не то действительно простила и прониклась, Кир решил не думать об этом, по крайней мере, не сейчас. В квартире пусто, Лизка где-то загуляла, и Даша пригласила его зайти. Разумовский до последнего держался, сжимая руки до белых костяшек, пока за его спиной не захлопнулась дверь, превращая маленькую бесхитростную квартирку двух молодых студенток в капкан.

– Кир, отпусти меня в душ… хотя бы, – её умоляющий шёпот, дыхание на срыве выключало самоконтроль на ноль, а её тонкое тело под пылающими ладонями хотелось вбивать в стенку, пока перед глазами у неё не потемнеет.

– Потом, позже, – до первой горизонтальной поверхности, а там гори всё в аду.

«Даша, Даша, Даша» через каждый вдох, чтобы она не одумалась и не начала сопротивляться снова, выискивая тысячу причин откладывать неизбежное, чтобы подготовиться, привести себя в порядок, произвести тучу ненужных манипуляций, когда он хотел её прямо сейчас, сию минуту.

У неё губы мягкие, податливые, и сама она покладистая, отзывчивая на любые прикосновения, просто мечта, а не девушка. Джинсы слишком узкие, ему не справиться, только рвать их в клочья, раня грубой тканью нежную кожу. Даша снимает их сама, аккуратно усевшись на краешек постели, пока Разумовский избавлялся от рубашки, рассыпая по полу выдранные с мясом пуговицы. Кир не видел её без одежды, в тот раз густое болото ночи скрыло всё, что сегодня неограниченно доступно, а её напряжение и стеснение первых минут Разумовский своим напором раздавил, скомкал и подмял под себя.

Её тело хрупкое, чувствительное. Даша протестовала, и красивое личико морщилось от боли, когда он слишком сильно сжимал её мягкую грудь, когда слишком больно кусал плечи, шею и маленькие, твёрдые полукружия сосков. Выгибалась дугой под его горячим языком, пока он прокладывал себе путь от плоского живота до аккуратно выбритого лобка и насквозь промокших трусиков.

Её глаза туманило желание, болезненно нарастающее от каждого его прикосновения. Невнятный опыт не в счёт, Разумовский следовал инстинктам и скудным познаниям женской физиологии, пробуя на вкус её возбуждение, а Даша сходила с ума под его пальцами и губами, теряя связь с реальностью. Терпкое удовольствие от мимолётного обладания не шло ни в какое сравнение с постепенным, нарастающим наслаждением от прелюдий, а видеть и ощущать, как ей хорошо под ним, и что он делает всё верно, раскидывало кипяток по венам, по каждой клеточке тела.

Кирилл решил искупить свой промах по полной. Даша шумно вдыхала сквозь сжатые зубы, раскрывалась, подставлялась, до боли сжимала волосы на его затылке, чтобы в следующую секунду распрямиться стальной пружиной оргазма, закусывая свою ладонь, заталкивая обратно слишком громкие для многоквартирного дома крики.

Он вошел в нее резко, когда последние мышечные спазмы внизу живота ещё не утихли, вызывая новую волну, слишком невыносимо, пыточно яркую, что Даша неосознанно отстранялась, тщетно выворачивалась из плотного кольца его рук. Её сдавленные стоны в такт толчкам подначивали двигаться ещё быстрее и глубже, поднимать её ноги выше, почти себе до плеч, становиться на коленки перед её распластанным по постели телом, чтобы кончить ей на живот и на грудь, достигая развязно подставленной шеи. Острое удовольствие стискивать ещё твёрдый член в кулаке, выжимая последние капли и смотреть, как она касается пальцами густых, терпких следов семени, размазывает их по телу, будто снова заигрывает с ним, пока они не застывают саднящей коркой на коже.

– Теперь точно пора в душ, – она в ответ молчала, лишь улыбалась и, как кошка, тянулась, чтобы размять мышцы и показать одуряющую красоту своего тела, томную, ленивую после соития. Разумовский поднял её с постели и рывком закинул себе на спину, а она такая лёгкая, что с нею на плечах можно сделать десяток подходов со штангой.

– Я боюсь высоты! – воскликнула она, выплёвывая из лёгких последний воздух, и Разумовский шутки ради едва не уронил её по дороге, подхватив над полом в самый последний момент. Даша отчаянно сопротивлялась, смеялась и чем-то там грозилась, пока он ставил её на дно ванной и закрывал за собой пластиковую перегородку, сужая пространство до минимума, вталкивая её в холодную кладь плитки, чтобы начать всё заново.

Разумовский на ощупь вывернул краны. Пространство заполнилось шумом воды, заволоклось паром, пока Кир заставлял её прогибаться в спине, наклоняться ниже, грубо подстраивая под себя, сжимая упругие ягодицы до бордовых отметин. Он имел её быстро, резко, ничуть больше не заботясь о её удовлетворении – своё она уже получила с лихвой, а Разумовский с каждой секундой всё острее понимал, что останавливаться не хочет. Узкая спина, изящный прогиб поясницы, хрупкие рёбра, поломать которые можно одним неосторожным сжатием ладони – проще, чем крылья бабочке оторвать. Она давала самозабвенно, компенсируя с лихвой свою неумелость, маленькая, сладкая девочка с задатками первосортной шлюхи, осталось только направить её способности в нужное русло.

Ощущение власти над ней, многократного превосходства в силе открывало безграничный простор для самых смелых фантазий, экспериментов с формами и способами обладания желанной женщиной.

На палец, проникающий в тугое кольцо мышц, Даша отозвалась мгновенным напряжением всего тела, но сопротивляться не посмела. Как чертовски заводила эта её податливость, беспрекословность, а лёгкое недовольство так вообще срывало тормоза. Хотелось иметь ее везде, куда можно и нельзя, а всё, что нельзя хотелось проделать с удвоенным рвением.

– Я не хочу. – Наверное, он слишком расслабился, потерял концентрацию, потому что Даша непостижимым образом вывернулась из крепкого захвата, оказалась с ним лицом к лицу. Прищуренный, строгий взгляд заволочен туманной дымкой – желания близости у неё, казалось, ничуть не убавилось. Она сама потянулась за поцелуем, встав на носочки, смело притянула его к себе за шею, требуя нежности взамен грубого сношения. Разумовский ответил ей, кусая её припухшую нижнюю губу до удивленных вскриков боли, до железного привкуса крови во рту, врываясь в её рот, сталкиваясь зубами, поднял её, усадил на себя, рискуя знатно навернуться на скользком дне душевой.

– Я люблю тебя, люблю, люблю! – в порыве выкрикнула Даша, содрогаясь от мышечного спазма, предвестника очередного оргазма.

Волна холода прошила позвоночник, отзываясь колючим нытьём костей от темени до поясницы, Разумовский едва не отцепил руки, позволив ей ссыпаться сломанной куклой на пол. Её тело ещё содрогалось, и дыхание срывалось на тихий скулёж, когда Кир сжал в кулаке её волосы, задрал ей голову и заставил смотреть себе в глаза.

– Враньё, – тон слишком ледяной, слишком спокойный для его положения, когда он всё ещё был внутри её влажного, горячего организма.

Она ни черта о нём не знает. Все, что может быть в этой маленькой, милой головке о любви, сильно ограничено. Это её люблю отчего-то выкинуло его из реальности в горькую, почти неостановимую паничку на грани со злобой и яростью.

Так рано «люблю» не говорят. Да и за что его любить? Он ничего не сделал хорошего.

Если только за жалование хорошее. Да, с такой оплатой жить можно безбедно. Пока жив, конечно.

О том, чего ему всё это стоило, и в каком болоте дерьма он увяз по самое горло и продолжает вязнуть, это создание не имело ни малейшего понятия. Её немое восхищение вызывало отторжение – нынешний Разумовский не считал себя достойным его, а её доверчивая наивность манила разбить её об острые угли реальной жизни.

Она замолчала, а удивление и растерянность на дне её глаз сбились глубоким, болезненным толчком, потом другим и третьим, после которых Разумовского накрыло, и в голову ударило до потемнения в глазах. Острый, бесконечно долгий оргазм заставлял сбиваться дыхание и упирать ладони в мокрую плитку, опустошаться прямо в неё, наплевав на предосторожности.

– Чёрт! – Даша злобно посмотрела на него. После первого их раза, тогда, на улице ей пришлось заехать в аптеку, и от выпитой капсулы ей неделю было мучительно плохо – побочных эффектов в ней было больше, чем положительных результатов. Делать это ещё раз она совершенно не хотела.

– Что такое? Ты же любишь меня, значит должна хотеть от меня детей! – с каждой секундой высокий градус атмосферы в крохотном закутке ванной падал, стремясь к абсолютному нулю, и Даша отчаянно искала в этом вмиг похолодевшем взгляде отголоски благородного, обходительного защитника, которого ей так отчаянно хотелось в нём видеть. – Или я чего-то не понимаю в этой жизни?

– Да ты не в себе, похоже?! – если столь резкие перемены её и пугали, то она храбро не подавала вида, всё ещё надеясь, что это какая-то дурная шутка. Голос Разумовского отравлял слух ядом, пропитавшим каждое слово, а руки болезненно сжимались на талии, оттягивая кожу, словно хлопковую ткань простыни, и она вот-вот треснет по швам.

– Или тебе просто льстит моё звание? И моя зарплата? – кулак прилетел в плитку возле её головы, оставив на ней сколы и полосы, Разумовский вымелся из душевой кабины, едва не снеся хлипкую пластиковую перегородку, и даже дверь за собой не закрыл. Даша лишь закусывала губу, вывернув смеситель до температуры арктического льда, чтобы собрать себя в кучу.

Даша неслышно выбралась из ванной, кутаясь в громадное, махровое нечто, которое Лизка стащила с какого-то отеля и гордо теперь именовала полотенцем. Сердце заполошно билось по грудной клетке, ведь за всё то время, что она провела рядом с Киром, она не только не узнала его лучше, а только сильнее запуталась. Сквозь гул крови в ушах она почти ничего не слышала, подумав, что он всё-таки ушёл. Снова ушёл…

– У тебя есть, чем поживиться? – Даша вздрогнула, когда из кухни донёсся его голос. Он всё ещё был здесь, и она тенью возникла в дверном проёме, наблюдая, как Разумовский залез в холодильник по плечи, гремя содержимым.

– Что-то оставалось, кажется, – откликнулась она, проникая в пространство собственной кухни, как вор, будто она здесь больше не хозяйка, и его мутная, тяжёлая аура заполнила каждый дюйм помещения, словно дёгтем залила.

Даша осторожно ступала по паркету, сокращая между ними расстояние. Его монументальный силуэт высился над ней, заставляя сутулить плечи и испытывать чувство вины за то, чего она не делала, за весь белый свет, за то, что солнце встаёт на Востоке, а не наоборот. Эта нелёгкая борьба с самой собой вынуждала её сторониться и избегать прикосновений, смотреть куда угодно, только не в лицо ему. Снаружи она казалась бесстрастной, равнодушной, обиженной, но внутри полыхало пламя противоречий, которое взорвалось огненным торнадо под кожей, когда Разумовский коснулся её спины, там, где махровая ткань прикрывала голые, сведенные напряжением лопатки.

– Ну, прости меня, Даш. Не сердись, – его резкие перепады настроения зажгли ещё один тревожный маячок в затуманенном влюблённостью подсознании, но и он стёрся из разума быстрее, чем она успела среагировать.

Кирилл подобрался сзади, слишком близко, так, что она ощущала всем телом его терпкий, болезненный жар, уткнулся носом в её влажные волосы, обжигая дыханием шею и плечо, сминая в ладонях несчастное полотенце. Её хотелось снова и снова, без передышки и перерывов на сон и отдых, ведь собственные мысли гноем расползались по стенкам черепной коробки, стоило лишь на минуту перевести дыхание.

– Кир, я… – она решилась взглянуть ему в глаза, обрезалась об сколотые грани синего льда и заострившиеся скулы на болезненно бледном лице. Капитан Разумовский выворачивал её наизнанку, вытряхивая остатки самоуважения и гордости, растаптывая подошвами достоинство. Даша не помнила за собой такой беспомощной слабости. – Я понимаю всё, но… То, что ты сказал… Это не правда. Я с тобой не поэтому.

Он прижал её к себе, вдыхая сладкий, цветочный запах волос, распутывая влажную после душа тряпку, чтобы вышвырнуть её на пол и вдавить Дашу в холодную дверцу, с которой, звеня, посыпались магниты.

Её было слишком мало, чтобы заполнить его пустоту, расцветить чёрный провал между до и после, принять его необъятную тоску, разделить её и заполнить собой. Её было слишком, катастрофически мало, но никакая другая не прижилась бы рядом, отторгаемая ядом, сухостью и бедностью почвы его эмоций, иной раз переходящих в бурю – в глубине души он почти был в этом уверен. Даша – перекати-поле – лёгкое, неприхотливое, странствующее растение, но лишь в пределах своего неприветливого климата. Была ли она такой, или он её такой сделал за их непродолжительное время вместе, никто из них не знал.

Её было слишком мало, но продлить её хотелось до одурения.

В замкнутом пространстве без шанса спастись, с нее давно довольно, но Разумовский останавливаться не желал. С каждым последующим разом она была тише, сквозь зубы выстанывала уже не удовольствие, а жжение и боль, внутри становилось сухо, а колени и локти дрожали, подгибались, будто ватные.

Давно за полночь, она зверски устала, тупая боль в затёкшей спине и шее заканчивалась спиралью внизу живота, между ног, слишком давно расставленных. Ей хотелось замереть в состоянии элементарного покоя, потому что уснуть она сегодня не надеялась. Слишком взбудоражена душа.

– Кир, мне нужен перерыв.

В пространстве маленькой кухни душно, неудобно, тесно. Острые углы и грани обеденного стола впивались в ладони, рёбра, тазовые кости, когда Разумовский вновь и вновь вдавливал её центнером своей мощи в каждую плоскую поверхность. Буйный, забитый на дне души всевозможными «нельзя», «нужно» и «во имя» темперамент оборотнем рвался наружу. О том, что с партнёршей следует обращаться бережно, он и не подумал, быть нежным и чутким не собирался, а дорвавшись, наконец, до неё, до этой податливой девчонки, не представлял, что втянется так быстро и останавливаться не захочет.

Даша мягко отстранялась, выворачивалась, следом рванулась резче и очевиднее, пока Разумовский мучительно долго соображал, что от него требуют. Он ослабил захват, позволяя ей развернуться, но двинуться за пределы выставленных капканом рук Даша не смогла. Кир смотрел на её лицо, раздражённое докрасна его колючей щетиной, с тёмными линиями размазанной туши, на распухшие, расцелованные губы и мутные, усталые глаза. Она уже не была возбуждена, она засыпала на ходу, измученная, истраханная, именно такая, какой он хотел её видеть в тот самый первый день.

– Я устала.

Даша неохотно разжимала зубы, отворачивалась, когда Разумовский проталкивал палец в её рот, а все её попытки высвободиться оставались незамеченными. Кирилл упорно молчал на её просьбы, погружаясь глубже, ощущая горячую влажность её языка подушечками уже двух пальцев, которые она безуспешно пыталась вытолкнуть.

Желание уже не было таким острым, отдавая пресным послевкусием излишнего, муторного напряжения, которое хотелось поскорее скинуть, и не ждать, пока девчонка восстановит силы. Он мягко надавил ей на плечи, шепча что-то до стыда банальное про красивый ротик и «спрячь зубки», поставил на колени, удерживая голову крепко, чтобы не отстранялась дальше, чем того требуют поступательные движения его внушительного органа, который целиком ей в рот не помещался. Паскудная реальность наползала вместе с бледной полосой рассвета, напоминая, что всё произошедшее здесь забудется, затрётся, оставив после себя лишь гулкое, тупое опустошение.

Разумовский упёрся ей в гортань, перекрывая кислород, заливая глотку, ощущая, как она паникует и бьёт его слабым кулаком по бедру, давится рвотными спазмами, а он не отпускал её пока острое, скотское удовольствие не притупилось с последними толчками. Даша согнулась над кухонной раковиной, раскашлялась, сплюнула и шумно глотнула воздуха, обнажённая, тонкая, а по бледной, нежной, как бархатная бумага коже расползались синюшные отметины его пальцев.

– Кажется, об этом заранее предупреждают, – горло сорвано, и голос охрип, Даша наклонилась за полотенцем, чтобы вытереть лицо и набросить его себе на плечи.

– И много раз тебя предупреждали? – Вопрос с лишком прямой и совершенно не подходящий моменту. Даша лишь зло посмотрела на него и пожалела, что в тот вечер, когда она стрельнула у бармена единственную сигарету в своей жизни, не догадалась купить себе пачку как раз для таких моментов. Кир освободил её тело, зато, по всей видимости, собирался хорошенько поиметь ей мозг.

Разумовский лениво подпирал стенку, даже не подумав поискать по квартире штаны – неловкость давно и безвозвратно его покинула. Чувство собственничества взыграло не к месту и не вовремя, заставляя кровь томиться на медленном огне ревности. Ему хотелось знать, скольких ещё она ублажала таким образом и который он по счёту.

– Ты знаешь, у меня до тебя был только один, и он оказался мудак первостепенный. Я не хочу повторений.

И пусть ему уже не быть первым, но оставаться единственным ему вряд ли кто-то запретит. С ней хорошо забываться от реальности, которая вытряхнула, перемолола и выкинула его на обочину жизни, как мешок с дерьмом. Если она не вытащит его из этой чёртовой экзистенции, то он утянет её за собой, на самое дно, ведь рядом с ней совсем немного, но легче. Хочет ли того же она, Разумовскому было не интересно.

То, что её последняя фраза станет пророческой, и что слово «мудак», но уже в свой адрес он услышит и ещё не раз, Кир не знал. Он молча сгрёб её лёгкое, усталое тело в охапку, чтобы донести до спальни и уложить на кровать, а потом смотреть, как она засыпает у него на груди и снова мучительно разрываться напополам.

Бессонница не покинула его и здесь, заставляя волком выть на луну, а её безмятежная беззащитность во сне так и манила сомкнуть пальцы на тонкой опасно подставленной шее, сжать острые края челюсти до хруста костей, вытащить полую трубку гортани, потому что она совершенно, целиком в его власти. Что, если Наташка-психотерапевтка права, что ничего не изменилось с тех пор, как у него на глазах умирал друг, с тех пор как он сам мечтал пришибить отчима во сне, но заглушил этот психопатический позыв желанием убивать во благо Родины? И тех, кто платит ему эту большую зарплату? зверь выбрался наружу сам, и его лишь слегка подтолкнули в распахнутую дверцу клетки? От этой мысли каждый атом организма пронизывал трупный холод. Отчаяние и безысходность сводили тело судорогой, а мысли неровными пластами накладывались друг на друга, спаивались в уродливые формы, нарушая нормальный ритм сна и заставляя все защитные функции организма работать на износ.

– Ты снова это сделаешь? – её голос выдрал его из липкого болота мыслей. Разумовский включился в реальность, осознал, что давно на ногах и уже полностью одет, и собирается молча убраться в рассвет, пока она не проснулась. Даша, приподнявшись на локте, смотрела на его манипуляции, а в её глазах равнодушие причудливо смешивалось с горечью и отчуждением.

– Что?

– Снова исчезнешь? – она словно смирилась с предопределённым положением вещей, пусть только на сегодня, или на неделю, или на месяц, пока ожидание не станет слишком тягостным и желание жить, как люди, не пересилит её.

– Я позвоню. Обещаю, Даша. – Кирилл в два шага преодолел расстояние между ними, с размаху поцеловал её в макушку и ушёл, мягко прикрыв за собой дверь.

– Воспитательный процесс в разгаре, капитан? – со спины неслышно подобрался майор Савинов, один из верховных шишек местного подразделения «Сокола», здоровенный мужик, загорелый, как котлета, с прозрачными, как бутылочное стекло, глазами. Роджерс лишь едва голову повернул в его сторону.

Один из новобранцев глотал песчаную пыль, скукожившись втрое от нехилого удара под дых. Парень получил его сразу же, как только посмел что-то там вякнуть у Разумовского за спиной, плюсом к разбитому секундой ранее носу. С дисциплиной у нынешней молодёжи было неважно, что неимоверно бесило.

Его снова отправили в Африку почти сразу, как он вышел из квартиры Даши. Новое направление, в республику Чад.

Не ходите, дети, в Африку гулять. А тут не новобранцы, а детский сад.

– Рядовой Тихомиров, подобрать сопли и встать в строй!

– Есть, капитан, – донеслось откуда-то с почвы сквозь булькающую кровавую массу.

– Эти ослы будут мне спину прикрывать? Мне проще одному всё сделать, – возмущался Разумовский, пока они шли по тренировочному полигону к выкрашенному под местность майорскому багги, и пока отряд самозабвенно изображал из себя почётный караул, стоически игнорируя ползающих там-сям скорпионов. Рама под весом Разумовского жалобно скрипнула, пока он забирался на пассажирское сиденье.

– Тем более, – не то согласился, не то опроверг его слова майор. – Пришло подтверждение разведданных. Выступать лучше завтра на рассвете. Пусть парни отдохнут сегодня.

Стандартная боевая операция, расписанная посекундно, в самый раз для первого выхода вновь сформированной огневой группы из штурмовиков, пулеметчиков, снайпера и так далее. Но что-то упорно скребло под лопатками при взгляде на неподвижную шеренгу из двух десятков бойцов, обстрелянных лишь на симуляторах, максимально приближенных к реальным боевым действиям, но всё же далёких от этой самой реальности.

Здесь были свои правила – полудикие, полуплеменные. Делёжка сфер влияния, подвязанных на владении алмазными месторождениями, между оппозиционными группками здорово действовала на нервы местным властям. Великая страна миротворцев, дофига небезразличная ко всему и вся, не преминула предложить свою помощь в обмен на ещё более тесные связи, как военные, так и экономические. Всё же камушки были весьма неплохого качества, и стоили на порядок выше обучения и содержания пары-тройки рекрутов, которых вполне можно пустить на мясо без потерь для бюджета. Вот такая нехитрая бухгалтерия.

– До базы бегом, марш! – рявкнул Разумовский, когда машина сорвалась с места, прокручивая между шинами рыжую мглу. Чёртов песок хрустел на зубах, ржавая пыль оседала ровным слоем на лице, застревала в волосах до железного скрипа и ссыпалась в трусы так, что шутка про старпёра, с которого оный песок сыплется, обрела прямой, как палка, смысл.

Отсчёт времени перевалил за полторы сотни дней. Сто пятьдесят четыре дня в этой мерзкой республике, где ночной ветер продувал насквозь лёгкие, вызывая неясную тоску по Родине. Работы было выше крыши, бестолковой и рутинной, при которой сутки пролетали незаметно, как в бредовом тумане, но ночи отнимали последние силы. В эти ночи он вспоминал Дашу.

То, как погано поступал с хорошей девочкой. Как с вещью. Эта Даша была символом того, как ему жить не получится. Хорошая девочка, в будущем жена и детишки – не его история. Это история не того, кто может сдохнуть под пулями в любой момент. Или если его не спишут к чертям собачьим. А если спишут, чем заниматься на гражданке? Как семью содержать? Да кому он сдался со своим ПТСР, паничками и психозами?

Всё это прокручивалось закольцованной аудиоплёнкой под огромной красной луной в часы осточертевшей бессонницы. И грохотало в голове сейчас, беспощадно добавляя предлог «не», когда капитан обнаружил себя среди груды биомассы, в которую превратились далеко не безнадёжная группа. И совсем они были не ослы, и разведданные оказались полнейшей подставой, и это «мне НЕ всё равно» набатом по мозгам.

Он запомнил каждого в лицо. Мухин – длинный и рыжий, лучший на стрельбище, Ушаков, ушастый, тупой как бревно и неимоверно выпендрёжный засранец, Витька и Колька, не разлей вода, напоминали Разумовскому их с Денчиком. Так и лежат вповалку, видно, один другого прикрывал, так и остались. Над головой грохотали вертолеты подкрепления, которое уже не поможет – слово «подразделение» безвозвратно сменилось на слово «останки».

Среди груды дымящихся трупов Разумовский не ощущал, как собственное тело равномерно прошито осколочными, и кровавая жижа стекает прямо по пальцам, растворяясь в сухой, жадной до влаги почве. Он ничего не чувствовал кроме тупого оцепенения и клокочущей под рёбрами ярости, нарастающей песчаной бурей с каждым неверным шагом вдоль этой адовой Сикстинской капеллы. Одна ничтожная ошибка, стоившая пяти месяцев бездарно профуканного времени и полутора десятков жизней. Ни одному из этих парней ещё и двадцати пяти не было.

– Капитан, вас срочно переправят в Москву, – бледный майор Савинов направлял его неверные шаги к медицинскому вертолёту, пока схлынувшая адреналиновая волна не опрокинула капитана ничком на землю. А Разумовскому хотелось выломать ему безупречные зубы и затолкать керамические осколки в глотку, окончательно теряя над собой контроль.

Савинов исчез из поля зрения быстрее, чем капитан успел даже замахнуться. Разумовский до скрипа продавленной жести впечатывал носок сапога в несчастный контейнер с препаратами – всё, что ему осталось, пока бесстрашный полевой врач подкрадывался к нему с безопасных сторон, чтобы вколоть что-то обезболивающее, обеззараживающее и седативное. До самого приземления в родной столице он бултыхался в блаженном отупении на грани истерии, пока действие инъекций не отпустило его в госпитале быстрее, чем рассчитывали полевые медики.

– Хотите в психи меня записать? И закрыть?

На приём к Наталья Романовой, противной рыжей психотеравтки, Разумовский попал спустя три месяца после ранения, почти сразу после выписки. И теперь эта встреча казалась ему очередной формальностью, которую нужно перетерпеть. Но Наталья думала иначе.

– Закрыть вряд ли. Но пригодность твоя к службе вызывает у меня всё больше вопросов.

Эта рыжая сухая тётка вызывала желание нарисовать ей мишень на лбу и прострелить нахрен. Или просто хорошенько отпялить, потому что, по всей видимости, сделать это некому. Поэтому она и вцепилась, как клещ, мечтая урыть его и самоутвердиться. Так думал Разумовский. Так он хотел думать, несмотря на то что произошло. Чисто технически его вины в этом не было, вина должна была лечь на хреновую разведку. Но это если копать. А если не копать, то легче всего всё свалить на командирский состав.

– Под твоим командованием погибли восемнадцать новобранцев, это большая потеря.

– Большие убытки, вы хотели сказать, – огрызнулся Разумовский.

– Ты сам понимаешь, где ты работаешь.

– Если кто-то из родственников пойдёт в суд. Тебя признают виновным, твоего работодателя пожурят за то, какой хреновый у него командирский состав, репутацию поставят под вопрос, а тебе десяти жизней не хватит выплачивать им моральный ущерб.

– Ну так вы разберитесь, кто виноват, а кто прав, а не копайтесь у меня в башке.

– Преценденты уже были с твоей головой, капитан Разумовский, – Наталья припомнила ему тот срыв после убийства друга. Как будто могло как-то быть иначе.

– А что вы хотели? – его голос дрогнул впервые за весь разговор, Разумовский еле выдавил из себя эту фразу. Она хотела причин, ну пусть получит, иначе не отвалит. – Когда твоего лучшего друга убивают у тебя на глазах, это оставляет след.

– След? – Романова подалась вперёд, – это глубже, чем просто след. Это рана, которая не заживает. И пока ты не признаешь это, ты не сможешь двигаться дальше.

– Мне не нужно двигаться дальше, – отрезал Разумовский, – мне нужно вернуться туда, где я нужен.

– А кто позаботится о тебе? – неожиданно мягко спросила Романова.

Разумовский замер. Этот вопрос застал его врасплох. Он никогда не думал об этом. Не позволял себе думать.

– У меня нет времени на заботу о себе, – буркнул он, поднимаясь, – у меня есть долг.

– Долг перед кем? – Романова тоже встала, – перед теми, кто уже погиб? Или перед теми, кто ещё жив?

– Вы предлагаете мне личной жизнью заняться, – усмехнулся Кир.

– А почему бы и нет?!

Он не ответил.

– Ты хочешь умереть, Разумовский! Но ты не имеешь права на это! В тебя, как в бойца, вложены миллионы. В твоё обучение, в твоё жалование, в твоё обмундирование, в конце концов! И ты ими бездарно распоряжаешься. ЧВК умеют считать свои деньги, им не нужны те, кто мечтает сдохнуть в ближайшей вылазке из-за своих тараканов в голове!

Кир просто вышел, хлопнув дверью. Но её слова застряли в его голове, как заноза, которую невозможно вытащить.

Он хотел умереть. Впервые за долгое время Кир позволил себе подумать эту мысль. Может, и так. Только всё время везло кому-то другому, но не ему.

Из-под тяжёлых, пепельно-серых туч кровавой раной выгрызался закат, яркий до рези в привыкших за день к чёрным стёклам глазах. Смог, порывистый ветер и серая хмарь на небе преследовала его по пятам, капитан словно привёз с собой на хвосте самолёта дерьмовую погоду. Сквозняк шарил под курткой и пробирал до костей, но ему не холодно, его снова плавил болезненный жар, предвосхищая очередную паническую атаку. Рецепт на таблетки Романова прислала ему с курьером, но он не думал их покупать. Сердце колотилось у горла нарастающей тахикардией, а по венам текла густая лава, сворачивая болезненными спазмами затёкшие от безделья мышцы.

Пойти бы в спортзал, скинуть скопившееся напряжение, иначе первый несчастный, случайно задевший его плечом в толпе, заплатит переломанной в трёх местах ключицей, но душа наизнанку выворачивалась от одной лишь мысли. Давление людской массы выбешивало, узкие шпили высоток, уходящих в далёкую небесную перспективу, угнетали. Незатыкающийся визг клаксонов, вой полицейской сирены, грохот рекламных слоганов из кофеен, лязг покрышек, звон битого стекла в переулке и ругань за поворотом – он медленно сходил с ума, а челюсти стиснулись до хруста зубной эмали. Все свалилось на голову лавиной, все слишком сразу и слишком много.

«Даша» в телефонной книге царапнуло сердце, и «Номер недоступен» сухим механическим голосом вгрызлось в мозг, воскрешая истертые до прозрачности воспоминания. Одиночество сейчас невыносимо. В любой другой, мучительный в своей одинаковости день, но только не сегодня, а она въелась в подкорку своей терпкой близостью, которую не разрушило время, и туда, где ему однажды сказали, что любят, хотелось вернуться снова.

Разумовский ни разу с ней не связался, пока был в командировке, но она незримо присутствовала в его жизни, ведь такие вещи не говорят просто так и забыть о них не так просто. У него была его женщина, и пусть он не знал, что она месяц засыпала с телефоном в руках, успела закурить и бросить, провалила экзамен и восстановилась на другом факультете, и со своих пятидесяти кило на нервной почве сбросила еще пять. Сигнал маячка указывал на ближайшую к городу свалку мусорных отходов. Спустя три месяца ожиданий и нервотрепки – адским коктейлем из стыда, чувства вины и жалости к себе, она избавилась от всего, что хоть как-то напоминало о нём. Разумовский, разумеется, не знал и этого.

– Дядь, помоги.

Откуда-то снизу его дёрнули за рукав. Мальчишка, маленький совсем, с мокрыми от слёз глазами. Сразу в голове картина ярким пламенем, воспоминание из детства. Может, его тоже обижает какой-то мудила, который с его мамашей живёт?

– Кто обидел?

– Никто, – он всхлипнул.

– Котик у меня убежал. На дерево залез. Не достану, – заикался мальчонка.

Да уж, задачка.

– А тебе мама разрешила котёнка заводить?

Он кивнул.

– Не врёшь?!

– Правда. Мама меня с котиком ждёт.

Что ж. Бравый капитан полез на дерево, чтобы достать тщедушную дрожащую тушку страшненького котёнка. Когда-то и у него самого был котёнок.

Которого отчим выбросил в окно…

Окна её квартиры зияли тёмными провалами, окружённые ржавыми светляками соседних, будто мёртвые. Живёт ли она здесь ещё или съехала давно – неизвестно. Чёрные, безмолвные своды ночного неба давили к земле беспощадной гравитацией, когда Кир примостился бездомным псом на ступеньках у её подъезда, назло брюзгам-соседям. Увидеть Дашу необходимо, как глотнуть спасительного кислорода, и лучше просидеть здесь до рассвета, чем бросаться на стены осточертевшей квартиры или нарываться в подворотнях – на это нет ни сил, ни желания.

Он провалился в полубредовый транс, который сном не назвать, когда такси тормознуло у обочины, высадив загулявшую допоздна парочку, и сквозь чёрно-красную пелену, замутившую рассредоточенный взгляд, Разумовский разглядел один знакомый силуэт.

Она изменилась. Высохла, истончилась. Волосы отросли ниже плеч, а об заострившиеся скулы, казалось, легко порезаться. Даша повзрослела, жизнерадостно щебечущая пташка превратилась в молодую женщину, у которой есть, что вспомнить и есть, о чём промолчать. Много бессонных ночей ей стоило взять себя в руки, но она решилась жить дальше, и принимала ухаживания без особого трепета, растеряв по дороге веру в мужчин. «Всё проходит, пройдёт и это», – Лизка оказалась мудра, несмотря на невысокий ай-кью, и чертовски права. Человек – мерзкое создание, а психика его устроено хитро, дерьмо стирается из памяти быстро, отпечатываясь на подсознании не проявленной фотоплёнкой, чтобы потом снова и снова с виртуозностью балетного плясуна наступать на одни и те же грабли.

Она теперь больше молчала, чем говорила, и общество прилизанного полупидорка из мажоров, который вывалился за ней из такси, стояло ей поперёк глотки, это заметно даже через улицу. Даша сдержанно улыбалась, когда он заливался смехом и разорялся шутками-самосмейками, вовремя отворачивалась, когда слишком пристальный взгляд глаза в глаза наверняка мог окончиться поцелуем, в сотый раз тянулась в сумочку за ключами, когда парень брал её тонкое, хрупкое, как сухая ветка, запястье. Она стала слишком разборчива, чтобы торопиться, и горькое послевкусие от не случившихся отношений с Разумовским всё ещё отравляло ей молодую, полную надежд, жизнь.

Платье слишком в обтяг, Даша дёргала лямки и неуклюже оправляла юбку, чтобы не выглядеть уж слишком сексуально (опять же спасибо Лизе за её изуверский, полусельский вкус!), когда спутник решительно обнял её за талию. Даша бессознательно отступила, но позади лишь бордюр и проезжая часть с ленивым и нескончаемым потоком машин. Что терять, всего лишь поцелуй, всего лишь очередной эпизод или шанс вернуться в русло нормальной жизни, ведь парень не так уж плох – семья, статус, перспективная должность без длительных командировок, а одиночество давило бетонной глыбой, заставляя бултыхаться в болоте воспоминаний, без шанса вынырнуть живой и не захлебнуться.

Всё произошло слишком быстро. Даша почти поддалась минутной слабости, когда чья-то безумная тень выдрала субтильное тело ухажера из её личного пространство, бросила на асфальт, как щенка, двинулась на него, отползающего в панике, быстро, по-военному чеканя шаг. Она не узнала Разумовского в натянутом по самые глаза капюшоне, пока он не скинул его резким движение руки.

Здравый смысл благополучно оставил воспалённые мозги, подначивая гада, извивающегося дождевым червём по асфальту в тщетных попытках подняться на ноги, схватить за воротник и приложить лицом к асфальту до характерного хруста носовых хрящей. Козла, позарившегося на его женщину, хотелось размазать по дороге ровным слоем, Разумовский балансировал на грани очередного срыва, занося ногу над пропастью – убийство гражданского по личным мотивам стало бы очередным шагом в бездну, из которой уже не выбраться.

Толпа зевак медленно сползалась на узком пятачке земли под окнами Даши. Он не мог об этом думать, он не мог думать вообще, чека давно сорвана, и рука молотом отбивала несчастному почки. Лишь что-то необъяснимое кололо булавкой в районе затылка, заставляя медлить, растягивать время, бить в полсилы, цепляясь за ускользавшее чувство реальности из последних сил.

– Ты убьешь его! – да, чёрт возьми, всего один решающий удар, и он бы его нанёс, если бы она не бросалась ему под руки, рискуя знатно получить, и получая, когда Разумовский отпихивал её подальше, чтобы не мешалась.

– Жалко, да?! Жалко? – Кир, наконец, выпрямился, вытирая кровь с костяшек прямо о штаны, пока парень выплёвывал из разбитого рта матюги вместе с кровью и осколками зубов.

Разумовский посмотрел на неё в упор. Чёрное кружевное платье, и вырез слишком глубокий, и эти шлюшные красные губы, которые она выкрасила уже не для него. Её хотелось поднять над почвой и встряхнуть в порыве бессильной ярости, намотать на кулак уложенные волнами волосы, сделать ей больно физически так же сильно, как сильно она поранила ему душу своей изменой. Ещё одно впервые в этой грёбаной жизни, самое омерзительное, самое болезненное.

–Так ты ждешь меня? – Разумовский кивнул в сторону её дружка, который сидел на заднице ровно, и с трудом, сгибаясь от боли и путаясь в подкладке пиджака, шарил по карманам в поисках телефона.

– Да ты охренел! – Его голос отравленным жалом проникал ей под кожу, подначивая закипать и заводиться с пол-оборота, она со всей силы толкнула его в грудь, заставляя Разумовского непроизвольно шагнуть назад. Её глаза пылали гневом, она часто дышала, захлёбываясь протравленным выхлопными газами воздухом и несправедливостью обвинений. – Ты в курсе, сколько времени прошло?! Одна смска, один чёртов звонок! Разве это так сложно?! Господи!

Даша закрыла лицо руками, в невольном, отчаянном жесте стараясь отгородиться от всего, что здесь сейчас происходит. Он изуродовал ей душу и украл право выбора, выбил почву из-под ног и отправил в глубокий нокаут, заставив мучительно долго искать себя прежнюю, и с ужасом понимать, что найти не может. А ведь она наивно, по-детски надеялась, что у них всё получится! Его теперешняя жестокость отталкивала, полубредовый, блестящий от бешенства взгляд пугал, Даша инстинктивно пятилась к полотну двери парадной, когда Разумовский снова попытался сократить между ними расстояние.

– Даша, отойди от него, я вызову полицию! – прохрипело на уровне земли, парень набирал на сенсорном экране цифры, промахиваясь по кнопкам и пачкая дисплей кровью.

– Не надо полицию. Езжай домой, всё в порядке, – солгала Даша.

– Всё в порядке, мать вашу?! – Её спутник устаканился на ногах и раскинул в стороны руки, демонстрируя драный, залитый кровью костюм от кутюр и подправленное железобетонным кулаком Разумовского лицо. Кирилл метнулся к нему, выдрал из его рук телефон и отправил в ближайшие кусты трёхочковым броском.

– Пошел вон или я убью тебя, – подействовало убедительно, неудачливый ухажёр нырнул в первое же подъехавшее такси и скрылся, подло оставив Даша один на один с её огромной проблемой, которая цепко схватила её под локоть и потащила к подъезду. – Нам надо поговорить.

– Нам не надо говорить! – зло отчеканила она, безуспешно выдергивая руку из крепкого захвата. Давно не смазанная дверь парадной гулко скрипнула у неё за спиной, а консьержка спала с открытыми глазами, совершенно не замечая возни на этаже. – Не трогай меня. Уходи, слышишь! Уходи, иначе я действительно вызову ментов!

– Почему, мать твою?! Почему? – Почему всё это происходит именно с ним, почему столько дерьма в минуту падает на него одного? Всё грёбаное, глумливое мироздание предстало перед ним в лице хрупкой девчонки, попавшейся под горячую руку. Её беззащитность, её недоказанная вина перед ним подначивала сорвать на ней всю злобу, потому что она вряд ли сможет сделать ему ещё больнее.

– Да чтоб тебя! – На риторический, заданный в сумеречное, затхлое пространство коридора вопрос, Даша лишь глаза распахнула шире. Неужели прикидывается или правда спятил в конец?! Она не могла кричать, только шипеть и выплёвывать ругательства, когда Разумовский раз или два впечатал её в стену возле двери её квартиры, будто выбить пытался из неё ответ.

Нецензурщина, слетавшая с этих прелестных губ, будоражила воспалённый разум и бередила воспоминания. Ладони крепче сжимались на худых руках, а заточенная в них, не выплеснутая ярость отчаянно требовала выхода. Боль предательства скручивала тугой ком в районе солнечного сплетения, а жажда отмщения переплелась в уродливые, изуверские формы с желанием снова сделать её своей.

– Я вообще не знала, жив ты или нет! Я весь интернет излазила, пыталась хоть что-то найти про тебя! Что я должна была делать?! Что, мать твою?! – она больше не сдерживалась, накал эмоций на квадратный метр пространства увеличивался в геометрической прогрессии, грозясь взорваться и угробить обоих под обломками. – Уходи. Уходи по-хорошему, Кир.

Тогда он впервые ударил её. Аргументы закончились, свои права на неё он давно профукал, и рука сама дёрнулась от её лица, будто обожжённая. Надо же стать такой опустившейся сволочью! Разум вопил сиреной – капитан Разумовский посмел ударить женщину, и руку эту захотелось отгрызть себе своими же собственными зубами, как только он увидел её полный ужаса взгляд. Даша замерла, прижала ладонь к покрасневшей щеке, не произнесла ни звука, ошалевшая от его поступка.

– Даша, – шёпот срывался на хрип, когда он отнимал ладонь от её лица, чтобы загладить лаской алый след своего безумия, но она лишь брезгливо головой мотнула.

Её терпкие духи оседали горечью на трубке гортани, а тепло столь близкого тела до удушья вынимало все нервы, выжигало остатки самообладания, контрастом к её полному льда взгляду. Каждая клетка организма напряжена до предела, до судороги мышц, до сухости в горле, Разумовский, слепо подчиняясь зову природы, вжимался в её мягкий живот мгновенно затвердевшим органом. Он готов был поклясться, что ощущает каждую хитро выплетенную нить узорных кружев, которыми отделано её невозможно соблазнительное платье, настолько обострились чувства.

– Пошёл вон, – одними губами произнесла она, выдавливая его из интимного пространства, которое теперь будет свято от него охранять и, пожалуй, сменит до кучи квартиру, чтобы больше никогда и нигде с ним не пересекаться. Даша не собиралась льстить его самомнению, признаваясь, что после него так никого к себе и не подпустила, пусть думает, что не один такой неповторимый. Она не ощущала ни страха, ни паники, лишь раздражение, злость и отголоски былого смятения от близости когда-то желанного мужчины до тех пор, пока Разумовский не вынул из бокового кармана её сумочки ключи от квартиры с ловкостью уличного карманника.

Кир мог выбить дверь голыми руками, но выломанный замок не спас бы их от случайных свидетелей и заблудших на шум соседей, но оказавшись за порогом утопающей впотьмах прихожей, он перестал отдавать отчёт своим действиям. Пока Разумовский тащил её до гостиной и включал телевизор на полную громкость, Даша вырывалась на пределе сил, не допуская в потрясённый разум мысли, всё ещё не осознавая, куда всё это ведёт. Она не могла кричать о помощи – голос пропал, а язык застыл во рту, словно каменный. Позже она поймёт, что так на её организме сказывается шок.

Треск разрываемой ткани перебивался воодушевленным рассказом о спаривании китов по кабельному каналу, вырванная с мясом молния оставила на нежной коже спины бордовые отметины – Разумовский не старался быть аккуратным, когда бесповоротно понял, что взаимности не добьется. Он целовал её в плотно сомкнутые губы, пальцами раздвигая ей челюсти, пока она не поддалась и от души не укусила его за нижнюю губу. Характерный, мерзкий хруст и привкус металла на зубах – Даша прокусила её насквозь, а резкая, острая, как игла боль, лишь подстегнула его решительность.

Простейшая подсечка, и Даша свалилась на пол, путаясь в разорванном кружевном тряпьё, в последней попытке спастись, схватилась за ножку кофейного столика, с грохотом опрокидывая звенящую мелочугу из сувениров, журналов и недомытых Лизкой чашек, пока Разумовский не прибил её к полу всем своим весом.

– Приди в себя, Кир! – выплюнулось из легких, и огрубевшая ладонь плотно закрыла ей рот. Даша ощутила на оголённой спине его дыхание на срыве, почувствовала, как под остатками юбки разорвались и съехали до колен чулки, как тонкая ткань белья выдралась с тела одним движением, оставляя после себя саднящую боль и ещё пару вспухших бордовым полос.

Она была не готова к столь грубому вторжению, сухая и зажатая до мышечных спазмов, а её горячая узость только подзадоривала толкаться глубже, резче в такт её надрывным всхлипам. Даша инстинктивно пыталась выползти, сжимая в ладонях край коврика, пальцами неосознанно выскребая из него длинные ворсинки, вперемешку с хлопьями пыли, на которых она пыталась сосредоточиться, чтобы отвлечься от боли, дождаться, пока Разумовский, наконец, натрахается и не сойти при этом с ума.

Не прошло и двух минут, сперма обожгла воспалённую слизистую, стекая на молочно-бежевый ворс ковра, оставляя на нём влажные следы похоти вперемешку с розовостью лопнувших внутри Даша капилляров.

Он позволил ей отползти, заправил член в штаны и стащил с себя толстовку, в которой после всего жарко стало до одурения. Разумовский не смог подняться с пола, пока белый крашеный потолок не стал давить на сетчатку. В ушах звенело, а грохот крови в висках вперемешку с безостановочным пиздежом из телеящика заставил пару раз удариться затылком об каменную кладку, пока отрезвляющая боль не вынудила подняться коленками в пол и увидеть дело рук своих. Её голые, стёртые в ссадины колени и острые, как срезанные крылья, лопатки заставляли мятущееся под горлом сердце качать кровь с перебоями, а совесть заснуть в глубоком трансе, за гулкой пустотой черепа, будто последние мозги утекли за резинку трусов. Кир не понимал, что натворил, и до скрежета зубов не хотел ничего понимать. Не сейчас.

Даже помня их последнее свидание, после которого ей пару дней больно было сидеть, Даша всё ещё надеялась, что с неё довольно, и Разумовский, наконец, привычно свалит в закат. Всё повернулось на сто восемьдесят градусов, ведь недавно она рыдала от тоски, а сейчас всей душой желала, чтобы он ушёл и больше не возвращался. Даша собрала конечности в кучу, привалившись спиной к сиденью дивана, дрожащими от адского напряжения руками оправляла спущенные лямки и скатывала со щиколоток изодранные в клочья чулки. Сознание затуманилось. Ей хотелось нажраться, выкурить пачку сигарет, пока не закружится голова, отмыться в душе и сдохнуть. Последовательность значения не имела.

– Жаль, я даже не представляла, какой ты мудак на самом деле. – Голос сорван беззвучными всхлипами, природная, обволакивающая слух хрипотца проявилась отчётливее, глуше, сильнее дразнила слуховые рецепторы, возбуждала, условным рефлексом заставляя хотеть это хрупкое тело снова и снова.

– Мудак, значит? А может так оно и есть? – Зверь внутри давно одержал верх, черта пройдена, от сделанного уже не отмыться, а сдерживать себя сейчас – безумие.

Разумовский схватил её за щиколотку и дёрнул к себе. Тело проехалось по полу, сметая за собой диванные подушки и сворачивая в гармошку коврик, об который болезненно стиралась натянутая на позвонках кожа, пока он снова и снова вбивался в обессиленный организм. Даша затихла и позволила сознанию отключиться – инстинкт самосохранения приказал ей расслабиться, чтобы ограничить количество травм. Где-то она читала об этом…

Холодная полоса рассвета вором кралась в пространство притихшей квартиры, разбрасывала бесформенные линялые отсветы на серой плиточной кладке коридора, когда Разумовский прошлёпал по ней босыми ногами, чтобы отлить. Хреновая координация и отупляющая лёгкость в мышцах едва не пронесла тело мимо дверного проёма, заставляя стукаться об косяки, будто он пьян в стельку. Прокушенная губа покрылась коркой запёкшейся крови, саднила, вынуждая раз за разом в бессознательном жесте проходиться по ней языком. Кафельная стена охлаждала пылающий лоб и свободную ладонь, шорох воды сливного бачка перешёптывался с белым шумом из гостиной – вещание давно прекратилось, а выключить ящик так и не дошли руки.

Когда Разумовский увидел высохшую, бордовую мазню чужой крови на стволе собственного члена, на него обломками бетонных глыб рухнуло осознание того, что он натворил.

Внутри что-то с шумом оборвалось и ухнуло куда-то вниз. Немой ужас, пронзивший стрелой легкие, отразился кривой гримасой на безупречном, бледном лице, которое Разумовский спрятал в моментально взмокших ладонях. Грохочущее сердце разрывало грудную клетку безмолвным осознанием, расшвыривая по организму огненные вихри. Он медлил, занося ногу над порогом, растягивая шаги до места, где в последний раз оставил Даша.

Провалы в памяти до полного выключения сознания и контроля над своими действиями сегодня случились впервые. Перед глазами мелькали ночные кадры, вывороченные до неузнаваемости, исхлёстанные вдоль и поперёк кроваво-алыми полосами, будто не его собственные, а подсмотренные откуда-то сверху. Каждый вырванный кусок воспоминаний вгрызался осколком под кожу, лишал кислорода, выворачивал шкуру наружу с каждым шагом к приоткрытой двери ванной, откуда к его босым ногам тянулся липкий, ржавый язык света.

Он не мог этого сделать. Кто угодно, только не он. Подсознание бросало разуму последние спасательные круги оправдания, чтобы и без того расшатанная психика не слетела ко всем чертям с орбиты в чёрные, бездонные дали, откуда уже не возвращаются. Он не мог сделать то, за что до посинения ненавидел опустившихся мразей, он не мог издеваться над слабой, безвинной душой, которых когда-то поклялся защищать ценой жизни. Он не мог…

Было уже за полночь, когда Даша, притворно обмякшая в его руках, рванулась к двери. Кир поймал её у самого порога и с трудом разжал ей пальцы, намертво вцепившиеся в дверную ручку. Отчаяние придало ей сил – борьба за свободу продлилась дольше, чем Кир рассчитывал. Она до крови расцарапала ему плечи, отбила руки об асбестовый торс, пока не хрустнуло запястье, вытравливая из неё, стоически молчаливой, сдавленный скулёж. Скрутить её в узел мешала заторможенная реакция, а вымуштрованный организм начисто забыл, как обезвреживать противника, не причинив ему вреда. Он просто разжал руки. Даша умчалась, даже не закрыв дверь за собой.

Кир смотрел на себя со стороны, будто он безнадёжно больной в коме, а душа его отлетела и кружит под потолком, прощаясь со своим последним пристанищем. Но он чувствовал всё до мельчайших деталей – её вкус, её запах, её боль, её страх, словно она одна сегодня расплатилась за всё и за всех, однажды причинивших ему вред.

Позвоночник до боли вжимался в дверной косяк, в глазах защипало, сухие, беззвучные рыдания выдрались из глотки калёным железом, Разумовский бессильно съехал вниз, схоронившись в уголке между стеной и сушилкой. Он сорвался с места и помчался за ней следом, будто мог ещё что-то исправить.

Дашу он не нашёл. А свою подворотню с толпой отморозков да.

То, что он искал так долго…

Перо так и осталось в боку, когда он дополз до Дашиной квартиры. Она так и осталась не запертой. Даша так и не вернулась. Где же ты? Сколько же тварей ходит по улицам в такую позднюю ночь! Куда же тебя понесло?!

Нет. Главная тварь сейчас в её квартире. Всё правильно, милая, не возвращайся.

Разумовский доковылял до ванной. Тело работало на автомате. Кир вывернул краны до отказа, заполняя гулкую пустоту ванной шорохом проточной воды, стащил с себя штаны и погрузился в воду, подставляя макушку, плечи, шею тёплым, расслабляющим струям. Разумовский неловко махнул рукой и разбил об акриловый бортик тяжелую керамическую банку с жидким мылом. В воздухе рассыпались молекулы одуряющего запаха марокканских апельсинов, слишком уютного, тёплого, домашнего, будто здесь живёт дружная семья, и трагедия случилась где угодно, только не в этих стенах.

Наверное, Даша любила этот запах. Наверное, она много чего любила, а ведь он ничего не знал о ней. Она говорила что-то про Париж, а он ее не слышал, про приют для брошенных животных, и он снова её не слышал, о том, что она хорошо рисовала в школе, и это прошло мимо, а сейчас стало вдруг так важно. Где она была, что видела, чего хотела и к чему стремилась, он не знал ничего, и от этого разрывалась душа, ведь она уже ему не ответит. Она никогда больше не захочет его видеть. Да и он скоро отправится туда, куда ему давно положено. В отставку. На тот свет.

– Не смей сдыхать в моей квартире! – Он не заметил, как Даша явилась на пороге ванной.

Даша или её фантом нависал над ним и хлестал по щекам, стараясь привезти в себя. Прошло достаточно времени, чтобы организм провалился в благостное небытие, а кровавое болото, в которое превратилась прозрачная вода, прятало от неё его тело, пока она лихорадочно шарила под водой в поисках его ран. Слив с хлюпаньем усасывал в канализацию полтора литра капитанской крови, пока Даша судорожно перебирала сушилку, чтобы, наконец, одеться, и перетряхивала аптечку, вытащенную с верхней полки.

– Боже, я не верю, что делаю это, – она приложила полотенце к ране, не рискуя без врачей вытаскивать из раны ножик, сдавила ему запястье, силясь остановить кровотечение, пока Разумовский безвольной куклой смотрел куда-то в потолок. Открыто подставленный кадык так и манил вытащить из бочины ножик и всадить ему в сонную артерию,и он умолял бы её сделать это, если б мог произнести хоть слово. – Сейчас ты встанешь, уйдешь отсюда и сдохнешь где-нибудь в подворотне, только не здесь, ясно?!

Пережитый ужас и чудовищные последствия мобилизовали её силы и заставили соображать с утроенной скоростью, несмотря на то что каждое движение отдавалось ноющей болью. Какого лешего он удумал, и что хотел этим доказать, оставалось для неё загадкой, разгадывать которую она не собиралась.

Превозмогая боль в надтреснутом запястье, Даша дважды поменяла полотенца, пока на них не перестали расползаться алые пятна. Полы наброшенной поверх обнажённого тела рубашки, белой и безупречно чистой, вымазались в подсыхающий бордовый. Даша держалась. Три пластинки обезболивающего и столько же успокоительного вернули рассудок в ровную горизонталь на время действия таблеток. На пачке написали – два часа.

С ней уже подобное бывало. Тот первый насильно лишил её девственности на заднем сиденье своего старого корыта, а наутро упрямо утверждал, что она сама его спровоцировала. Он был убедителен, Даша юна и наивна, а отношения, построенные на чувстве вины, буйной ревности и сожалении долго не продлились. Что-то, блин, не так, если в её жизни задерживаются лишь чёртовы психопаты. Неужели над ней висит непрошибаемая аура жертвы, что к ней так тянет отморозков? Неужели ей так повезло родиться и жить в полном достатке и в любви, что сейчас мироздание таким изуверским способом восстанавливает вселенское равновесие?

Внутренний голос воем заглушал боль физическую, пока Даша качалась маятником, сидя на краю ванной, где изломанным восковым манекеном раскинулся Разумовский. Сильное сердце перекачивало кровь по венам, слипшиеся ресницы прикрывали глаза, где ослепляющая синева потускнела под грузом вины, застывшей солёными следами от уголков глаз до самых висков. Кир боялся поднять на неё взгляд, не верил, что она жива, а не просто привиделась ему в бреду. Остывшие капли, рассыпанные по телу льдинами, вызывали озноб и мелкую дрожь в мышцах.

– Не надо, – звук собственного голоса царапал пересохшую глотку, вызывая в горле мучительную боль, как при сильнейшей ангине. – Не надо было… – На языке застыла ядовитая горечь сожаления, когда Разумовский опустил взгляд на рану, плотно зажатую полотенцем.

– Ты больше не тронешь меня. – Её мутный образ на расстоянии вытянутой руки заставлял сердце грохать в висках, отражаясь от стен и потолка оглушающим эхом. Она не дала ему умереть, хотя имела полное право не вмешиваться, дать ему истечь кровью, толкнуть в спину, позволяя упасть на дно вырытой им же могилы. Она не сделала этого, и Разумовский лишь сейчас осознал, насколько она дорога ему. – Сейчас тебя заберёт скорая и больше не смей сюда возвращаться.

Влажный, холодный полдень расстилался над городом серым смогом выхлопных газов, заставляя скомканные лёгкие выкашливать отравленный кислород вместе с остатками боли, ставшей фоновой, пока его тащили на носилках и сгружали в карету скорой. Яркая лампа зажглась на полотке, выжигая глаза. Кир зажмурился, и мир для него схлопнулся в одну точку.

За дверью послышался грохот тяжёлых шагов, заставляя Разумовского инстинктивно подорваться с дивана и вытянуться напряжённой струной. Тревога заполняло каждый атом организма нервозностью, треском разломанного цельнодеревянного полотна и вытьём гнущегося металла. Кир ожидал любой напасти, но никак не Дениса Вершинина, самолично явившегося в его скромные апартаменты сквозь град из обломков дерева и цементной крошки, обрамлявшим оголённый дверной проём сюрреалистичным конфетти.

– Что же ты творишь, ублюдок?! – Старина Денчик пришёл явно не дружески потрендеть с пивком и рыбкой, Разумовский понял это, получив боковой удар слева ровно в челюсть со всей дури. Сопротивляться отчего-то совершенно не хотелось, капитан лишь бессознательно выставлял вперёд руки, но эта хлипкая защита закалённому бойцу не препятствие. Размолоченные носовые хрящи выпирали острыми гранями под натянутой кожей, глаза и всю рожу заливала пульсирующая красная жижа, смывая нестерпимой болью пониженный порог чувствительности. А Киру отчего-то так глубоко на всё параллельно, будто душу из него вынули, распотрошили и сунули обратно чучело, нашпигованное соломой – ни целей, ни желаний, ни будущего, ничего. Пусть хоть убьёт, всем же легче будет.

– Давай, Разумовский! – Колено прибило грудную клетку к затёртому временем паркету, а взмахи кулака с кастетом резали глаза отсветами заходящего солнца. Разумовский теперь считал любую физическую боль заслуженной, как и ненависть, которой Денис плевался через слово. Воспоминания о Даше вовсе принуждали держать руки по швам. Кир не был уверен, что когда-нибудь сумеет расплатиться за её боль. – Приди в себя!

– Не… не могу, – отрезвляющая пощёчина заставила выплюнуть рваную фразу вместе с пузырящейся кровью и глухим отчаянием, которое стальными обручами стянуло ему грудину. «Не хочу», – собрался было добавить Кир, когда стальной кулак влетел по корпусу, заставляя сгибаться пополам и давиться словами.

– Ты в курсе вообще, что о творишь?! Или мозги совсем уплыли? – прогремело откуда-то сверху, заставляя капитана моментально подобраться и сосредоточить блуждающий взгляд на взбешенном лице Барнса.

– Какое тебе дело, Дэн? – искреннее поинтересовался Разумовский, устало наваливаясь на единственный не поломанный локтевой сустав. Тело ныло от боли, а разум ей будто и рад, словно треск костей на миг разбудил его от долгого, бесконечного кошмара. – Тебе же плевать на всех, кроме себя самого.

В ухе что-то с треском хлопнуло, а следом послышался лишь долгий, продолжительный звон. Окровавленный кулак друга с силой ударила по скуле, отправляя Разумовского в безоговорочный нокаут.

– Долбанутый ты, Кир, – со злостью бросил Денис ему в лицо.

Разумовский больше чувствует, чем видит – лопнувшие на глазных яблоках сосуды затуманили зрение. Временно оглохший на одно ухо капитан в очередной раз попытался принять сидячее положение, ощущая, как неподъемная туша друга сползла по стенке рядом и тяжело навалилась на его выбитое плечо.

– Где ты только отыскал эту несчастную?

Кир в ответ улыбнулся до саднящей боли на разбитых губах, неуклюже стёр кофтой подсохшие дорожки крови и, тяжело дыша, вправил сам себе запястье. Воющий стон остался за крепко стиснутыми зубами. Скулить можно хоть до срыва связок – так охренительно больно было, пожалуй, что только на первой вылазке, когда его контузило в осколочная в ногу попала, однако Кир был Дэну даже благодарен.

– Это долгая история, Дэн, – прохрипел Кир севшим голосом.

– Я никуда не тороплюсь, – устало потирая переносицу, отозвался Дэнчик, – мы же с тобой давно не общались, верно?

– Ты себе стрижку сделал? Мне нравится, – Разумовский сказал это до боли обыденным тоном, вызывая в ответ слабую, ироничную усмешку. – Откуда ты узнал о ней?

– Я теперь всё про тебя знаю, – Денчик досадливо улыбнулся, в четверть силы ударил его в предплечье кулаком и неосознанно попросил прощения, когда Кир от боли сквозь зубы надсадно усмехнулся, но отстраняться не стал. – Вижу. Оттуда.

Денис направил палец в небо.

– Она забрала заявление, – помолчав с минуту, сказал Денис.

– Почему?!

– Не знаю, – Денчик поскрёб коротковолосую макушку, взглянул на обалдевшее лицо соседа по возлежанию на уровне плинтуса.

Разумовский ждал расплаты от неё, ждал, когда за ним пришлют наряд полиции, потому что идти сдаваться сам, как и хотел сразу после того, как покинул квартиру Даши, шатаясь словно конченый наркоман, он теперь не мог тоже. Потому что лежал теперь в реанимации и, похоже, подыхал.

– Наверное, вы оба чокнутые. Идеальная, блин, пара!

По лицу теперь прилетело уже Денчику, но ему сейчас отвечать не хотелось тоже, он лишь лениво языком проверил, не шатается ли зуб. Плохо отзываться о Даше Разумовский не позволит никому.

– Слушай, что она такого натворила, что ты так ее отделал?

– Бросила меня.

– Прям вот без причины? Взяла и бросила? – Денчик скептично бровь изогнул, не поверив, что из-за женщины можно до такой степени слететь с катушек.

– С каких пор ты в философы заделался, Дэн?

– Подольше тебя на свете живу, сопляк, – Денис, старше всего на два года, а мнил себя вечно мегаопытным как человеком, так и бойцом. И ему это боком вышло однажды. Дэнчик грузно поднялся с почвы, протянул руку Киру, предлагая помочь встать. Денис не отпустил его руку, даже когда Кир с трудом, но оказался на ногах.

– Я – ублюдок, Дэн Не знаю, как в глаза теперь буду ей смотреть, – еле слышно произнёс Разумовский, не поднимая глаз с пола.

– Мой тебе совет. Если она тебе не безразлична – пересиль себя, держись от нее подальше.

Денчик хлопнул его на прощание по плечу, повреждённая кость отозвалась ноющей болью до самых кончиков пальцев.

– Держись. Рано или поздно всё это закончится. И мы ещё увидимся. А пока не спеши ко мне. Рано.

Утром четвёртого дня в реанимации капитан Кирилл Разумовский открыл глаза.

Новое жилище Даши Мироновой спрятано за бронированными дверями и оснащено видеонаблюдением периметра, входа и лестничной площадки, внизу сидят консьерж и охранник, и район далёк от захолустных пригородов, где дешевле было снимать жильё. Хорошо, что отец никогда не контролировал её траты и игру в независимость Даша решила прекратить, когда угроза жизни и здоровью стала неминуема. Иметь богатых родителей это ходить с вечным клеймом мажорки, Дашка этого ой как не хотела. А теперь выпендриваться уже нет смысла. Таких денег на охрану самой не заработать.

За звуконепроницаемыми стенами тайного убежища от тех, кто всё же сумеет преодолеть все барьеры защиты, не слышно звуков борьбы, железного скрежета инвентаря и ругательств на два разных голоса. Дребезжание телефона прервало напряжённое взаимодействие, Даша извинилась и выскочила из-за потайной двери, спрятанной за книжным стеллажом, чтобы ответить на звонок. Взмыленная и запыхавшаяся, она едва смогла восстановить дыхание, чтобы не выдать себя заскучавшей по бывшей соседке Лизке.

– Привет! Давно не слышались, – бодрая подруга звенела радостью с того конца провода, отнимая у Дашки драгоценное время, – Хочешь по магазинам?

– Нет, я занята, – она сделала ещё два глубоких вдоха, посмотрела на своё отражение в зеркальной поверхности шкафа. На подживающую губу, запястье, замотанное эластичным бинтом и новые синяки по телу, которые она теперь получала по собственной воле.

– Ты там трахаешься, что ли?!

– Нет. Я… Я бегаю, – Даша не нашлась, как ещё толковее соврать, сморщилась, прикусила здоровый краешек губы и стукнула себя по лбу. Хрена с два Лизка поверит, и отбрехаться от неё будет ещё сложнее. Из-за перегородки выглянул крепкий мужчина в спортивных шортах и красноречиво постучал по запястью, мол, время не резиновое.

– Ты в жизни не бегала, – не унималась Лиза, заставляя Дашу беспомощно закатывать глаза.

– Никогда не поздно начать, – отбила она, и, изобразив помехи на линии связи, выключила телефон, иначе бывшая соседка не уймётся, уж она-то знает. Даша швырнула телефон на диван и скрылась за потайной дверью, тут же получила подсечку и перекатилась на маты.

– Надо быть готовым к неожиданностям! – насмешливо пронеслось над ухом вместе со свистом пролетающей над плечом конечности, от которой она едва успела увернуться.

Два удара она успешно отразила, а третий пришёлся в солнечное сплетение и был остановлен противником на подлёте к её уже изрядно усталому организму.

– Я пропустила, давай заново! – выдохнула Даша, выпрямилась и вставала в боевую стойку.

– Как скажешь, – пожал плечами мужчина и сделал в её сторону новый выпад.

Убежище стало спортивным залом, оборудованным по последнему слову техники, а мужчина – лично нанятым тренером, обучавшим её основным приёмам самозащиты. Она больше не позволит над собой физического насилия, Даша хотела научиться себя защищать, чтобы после выяснить адрес квартиры капитана Разумовского и явиться к нему с вопросами, которые её мучили.

– Два шага назад. Держи руки так, чтобы я их видела.

Разумовский никогда не смотрит в глазок, не спрашивает, кто там, он привык распахивать двери настежь, как и душу, раз за разом выставляя перекрестья рёбер мишенью для пуль и плевков. При его работе это весьма странная привычка, а казённые стены слишком теперь напоминают дом, который хочется назвать крепостью, и пусть перед лицом его врагов она слишком похожа на хижину из сухих веток.

За дверью враг-не-враг, за дверью Даша Миронова в наглухо застёгнутом пальто. Её губы бледны и сжаты в тонкую линию, в ореховых глазах плещется «Джек Дэниэлс», слишком высокого градуса, чтобы смотреть пристально. В ней теперь всё слишком, и Разумовский мнётся у порога, не зная, куда деть застывшие льдом конечности.

– Ты меня услышал? Или повторить? – она машет стволом куда-то вглубь комнаты, Кир ступает назад, будто ноги его по колено в зыбучей трясине. Внезапно становится холодно, и тишина забивается в уши ватой, и ни один из них не слышит, как оглушительно колотится у другого сердце в разных концах узкой гостиной.

Она не спрашивает разрешения присесть, со скрипом двигает стул, садится, не сводя с него пистолета, и смотрит так, снизу вверх, а кажется, что наоборот. Разумовский не знает, как потеют у неё ладони от страха, как сохнет в горле и сводит судорогой челюсти, чего стоил ей каждый шаг в сторону его запущенной берлоги. Он не видит в сумраке комнаты, как бледна её кожа и искусаны губы, он видит лишь пятачок пола перед собой, потому что взгляда на неё поднять не смеет.

– Ты меня искал. – Упрямый до тупости, он предупреждения мёртвого Дэнчика не услышал, бессчетное количество раз проматывая время под окнами её бывшей квартиры, пока «шел бы ты отсюда» с уст соседки Лизки не отвадили его на длительный срок. – Так вот, я здесь. Тебе есть, что сказать мне?

Тяжелая рукоять травмата в ладони даёт ощущение контроля, и пусть он прозрачен и призрачен, а резиновая пуля может его ранить, а может лишь разозлить – плевать. Её причины слишком веские, чтобы рискнуть.

– Прости, – давит Разумовский. Пустые лёгкие выпускают лишь шёпот, Даша читает слоги по губам, а боль его можно потрогать руками, пропустить между пальцев растаявший лёд, гладкий, холодный, от которого немеют ладони и немеет душа.

– Неправильный ответ. – Внутри неё тлеют чёрные угли, вспыхивая дрожащим пламенем от лёгких движений воздуха, секунда – и пожар, и пальцы нажмут на спусковой крючок без сожалений. Талый снег и яростный огонь, схватка ровно посередине, где завеса шипящего тумана нависает пороховым дымом фронта, через который они друг друга не видят. Даша слишком его ненавидит, но Кир ненавидит себя ещё больше.

– Ударь меня, ― слышится куда-то в затылок, Даша замирает, согнувшись над полом, отпускает ровную стопочку бумаг, позволяя ей веером лечь на холодном мраморной полу. Она не понимает его, не слышит, лишь смотрит неотрывно в топкую, тусклую лазурь, чуть прикрытую пушистыми, слишком длинными ресницами. В этих глазах ей когда-то хотелось тонуть, а теперь хочется топить. Топить, держа его под водой за шею, пока не захлебнётся, пока последние предсмертные конвульсии не перестанут сотрясать тело…

– Что?

– Ты ведь хочешь этого, ― Разумовский отступает на шаг, приподнимает край футболки, звенит пряжкой на ремне. У Даша нутро сворачивается в болезненный узел, движения его слишком знакомы, слишком зудящий страх вызывают, она вздрагивает, когда полоска выделанной кожи хлёстко выскальзывает с пояса его джинс.

Похоже на дурной сон, на наркотический приход или бред сумасшедшего, он тянет ей руку, и Даша ремень принимает, крепко сжимает его в ладони до хруста костяшек. Хочется назвать его долбанутым и свалить от греха на улицу, где маятник толпы вызывает обманчивое чувство не-одиночества, но она стоит, не двигаясь, и страха нет, будто она в кулаке держит свою власть.

Разумовский, не глядя куда, бросает майку и медленно опускается на колени, смотрит в пол и дышит тяжело, ждёт боли. На безупречном теле ходят от напряжения мускулы, на эту склоненную статую античной эпохи хочется любоваться, пока в глазах не станет щипать от его ослепительной красоты. Но Даша сгорает, плавится от внутренней злобы, от жажды причинять и наносить, легкие выкраивает огонь бешеной ярости, будто его сыворотка впиталась в неё в ту ночь, вместе с его семенем, слюной и потом. Она размахивается и бьёт со всей силы, чтобы оставить на безупречной коже вспыхнувший бордовым след.

– Чёртов психопат!

Ей хватило одного удара. Одного удара, чтобы выдрать из глотки всю свою злобу вместе со слезами, стянувшими горло липкими щупальцами. Одного удара, чтобы рассечь хлыстом сгустившийся воздух, ощутить, как ремень плетью проходится по мягкой коже, услышать придушенный стон, слетевший с его поджатых, искусанных губ. Одного удара, чтобы понять – с неё довольно.

– Я – не ты. – Ремень, звеня пряжкой, отлетает в угол, к груде перебитого Разумовским фарфора и стекла, выстилается змеёй на остатках чьей-то обеспеченной жизни. – Я – не ты!

Повторяет она, срывая голос, бросается прочь из комнаты, кидается в толпу, словно в ледяную воду, чтобы потеряться, запутаться, забыться. Она должна была выстегать его до крови, выместить на послушном теле всю свою боль, страх и ненависть, должна была! Поперёк груди пережимаются тугие ремни, лишая кислорода, заставляя тормозить у обочины, едва не качнувшись с тротуара на ближайший капот – она не хочет делать ему больно, чтоб тебя!

Она. Не хочет.

Бешеный град уличных звуков вонзается в неё пулями, заставляя переть против толпы, втискивать худое тело в редкие бреши почти однородной массы прохожих. До отупения обычный день для пары миллионов простых горожан, и только ей здесь не место. Она, как вирус, вгрызается в безликую массу лейкоцитов, которые давят её количеством до полного уничтожения, гонят человеческим потоком по артериям-улицам, чтобы выплюнуть в грязной клоаке дворов, пропахших мочой и нечистотами.

Там она остановится, прижмётся спиной к стене и будет плакать так долго и надрывно, что вся душа выйдет со слезами. А в сухой выжимке останется лишь понимание и принятие.

Иначе, как шизанутой, Даша назвать себя не может.

Спина, словно выбитая из камня скульптура, капли воды сбегают дорожками вдоль напряжённых болью мышц, огибая ровные треугольники лопаток до тонкой талии и ниже, куда Даша смотреть себе не позволяет. Ванная комната мала для них двоих, здесь тускло светит настенное бра, да и сама квартирка у Разумовского простором не отличается. Простая полиэтиленовая шторка когда-то давно сорвана с петель, Даша вжимается спиной в угол, смотрит, как под ногами у него шумит водоворонка, меняя цвет с алого до бледно-розового. Свежие раны – его вечные спутники, а говорить, откуда взялась эта, далеко не последняя, Кир не желает.

– Ты не обязана быть здесь, – в голосе слышна немая мольба «уйди, Бога ради, уйди, я ведь за себя не отвечаю», а пальцы методично выскабливают кубики бледно-голубой мозаики со стены. Даша с места не сходит, будто вросла намертво в цементный, уложенный дешевой плиткой пол, уже тронутый рыжеватой плесенью.

– Руку перевяжу и уйду, – тихо врёт она. Даша не уйдёт, пока не минует кризис. Она своё отбоялась, она уверенна, как укротитель в клетке с тигром. Даша знает, что влияет на него, что подавляет его срывы одним своим присутствием, и одному дьяволу известно почему, но это работает. Муки совести ли вяжут ему руки, или чувства его сильны настолько, что заглушают яд психозов, сочащихся по капле в измученный мозг, ей неизвестно. Она знает, что Разумовский разнесёт в щепки всё, что попадётся ему под руку, но её не тронет, словно она бронебойной стеной окружена. Иначе, чем охреневшей, Даша назвать себя не может, потому что ей нравится такой расклад.

Разумовский при ней наготы своей не стесняется – она ведь ему далеко не чужая, он лениво, будто боли не чувствует, набрасывает на плечи полотенце, расцвечивая белую ткань у левого плеча в алый. Проходит мимо неё по большой дуге, старается ближе не подбираться, а она не церемонится, нарушая бесстрашно его личные границы, подталкивает в спину, на диван его усаживает, распутывает белоснежные полосы бинтов и повязок, трогает края глубокого надреза шипящим раствором. Она движется проворно, кончики холодных пальцев оставляют стылые следы, а ногти короткие, острые, случайно чертят белесой росписью на его коже. Кир подвисает давно не калиброванным механизмом, и тело предаёт его, откликается горячей волной дрожи в ответ на её прикосновения.

– Дай мне хоть штаны надеть, – в голосе слышится мольба, её близкое тепло разгоняет по жилам кровь, заставляет член против воли твердеть, а лёгким перекрывает кислород. Разумовский сейчас абсолютно ничего и никого не хочет, лишь покоя, которого Даша его лишает подчистую не только присутствием, но даже одним лишь упоминаем своего имени, когда она далеко от него. Сейчас же Даша непозволительно, непостижимо близко, и Разумовскийу кажется, что он вот-вот расклеится окончательно, потому что при ней груз вины давит сильнее, а чувства змеиным клубком сдавливают шею, стирают кости в порошок.

Она чуть отсаживается, примирительно поднимает руки, мол, бога ради. Кир спешно натягивает спортивные брюки, лежащие в соседнем кресле комом, отходит к окну, наблюдает, как на город медленно сползают рыжие сумерки, замедляя его ритм, его биение, его бешеный пульс. Внизу тихо плетутся безликие массы, перемежаясь блеском ходовых огней, повязка туго стягивает плечо, а голая спина чувствует её пристальный взгляд, от которого плечи передергивает ознобом.

– Прекрати делать это.

– Делать что? – её голос твёрд, как камень, и сама она как маяк в бушующем океане. Об неё разбиваются волны, рассыпаются мелкими брызгами, а его укоризненный, подавленный взгляд, на дне которого тлеет синтетическая злоба, падает недолетевшей стрелой ей куда-то под ноги. Она босиком, ей так удобнее, у неё тонкие щиколотки и ухоженные, покрытые розоватым блеском ногти, у этих ног хочется ползать, вымаливая прощение и милость, но это она, черт возьми, она ему сочувствует!

– То, что ты всё знаешь обо мне, не дает тебе права жалеть меня. Мне это не нужно.

Она теперь знает, кто он на самом деле и через что прошёл, они вместе посетили его психиатричку накануне. И это была её инициатива. Что уж она в нём такого увидела, что очертя голову бросилась спасать, Кир не знал.

– Я и не собиралась. Ты не достоин жалости.

– А чего я достоин? Восхищения?! – Разумовский горько усмехается, машинально проверяет кулаком на прочность оконное стекло. Крепкое, долго лупить придётся. Хочется разнести к херам всю обстановку, потому что Даша выворачивает ему внутренности, она для него упрек и вечное напоминание о том, он сотворил. Она для него за гранью понимания, взять бы её на воротник и встряхнуть хорошенько, проорать ей в лицо «Какого хрена ты всё ещё здесь?!» и выставить за дверь. Но он не может, чувствует, как притянуты к ней канатами его шаткие нервы, знает, что она его единственный шанс удержаться на плаву, как бы безумно это не звучало.

Разумовский не слышит, как она подходит к нему сзади – под её лёгким телом не скрипят половицы, и шагает она на носочках, едва пола касается. Даша прижимается щекой к его спине, вдыхает его сводящий с ума запах, обводит руками напряженный живот, и мышцы невольно сокращаются от её прохладных пальцев. Она знает, что после будет долго искать себе оправдание. И каждый следующий раз будет убеждать себя в том, что у неё нет иного выбора.

– Я не должен, Даша. Я не могу. – Она целует его, сминая его шаткое сопротивление, сама укладывает себе на талию его безвольные руки, горячие от повышенной температуры, опаляющие её кожу через плотный слой костюмной ткани.

Преобразование энергий, из агрессии в желание – Даша может считать себя победителем, когда его шумное дыхание опаляет ей висок, когда он отвечает ей, сдерживая за зубами нестерпимую жажду, проговаривая через каждый вдох, словно молитву, «я люблю тебя, люблю, люблю». Оконное стекло холодит ей раздетую спину, и Даша определенно считает себя сумасшедшей, потому что ей плевать, если кто-то увидит их из дома напротив.

Скользкое болото ночи оседает в глотке затхлой сыростью, сквозь рассохшиеся рамы взвывает ветер, тревожит сухие, корявые ветви давно запущенных кустов. Они скребут по стеклу, а кажется, что прямо по нервам. Луна высвечивает очертания комнаты молочно-белым, а по стенам неизлечимыми язвами ползут потёки прорванных труб, которые будут безуспешно латать до тех пор, пока дом не пойдёт на слом. Обстановка до неприличия убога, но за квартирой Разумовского присматривают, а в своё убежище Даша его не пускает и впускать не собирается, несмотря на то что сейчас между ними нет ни сантиметра расстояния.

Сдавленный вой на соседней подушке ― и Даша вскакивает, резко поднимается на локтях, откидывает одеяло и аккуратно трогает его взмокший лоб. Кир во сне рвано дышит, хлопковая ткань майки едва не лопается на бугрящихся напряжением мышцах. Лицо пронзает разряд боли в двести двадцать, вынуждая корчится на грани сна и реальности, пока Даша не возвращает его обратно в комнату из мира его личных кошмаров.

– Кир, я здесь. Всё хорошо. – Он в это ничуть не верит, отчаянно цепляется за неё, как за спасательный круг, ощущает в ладонях живую, тёплую остроту её локтей, а притянуть её ближе к себе не смеет.

– Я опять видел тебя мертвой, – бьёт под дых, режет по ушам звенящей струной. В этих кошмарах ― её неживые глаза и его окровавленные руки, Кир смотрит на неё, ждёт, что она растворится призраком в сизом сумраке комнаты, впитается в ветхую, сатиновую простынь, оставит его подыхать на растерзание его собственного безумия. Её сливочная кожа кажется мертвецки бледной под рассеянным лунным светом, ему страшно касаться её, страшно снова оставить на ней синюшные следы боли.

– Перестань постоянно говорить об этом. Так мы дальше не продвинемся. ― Она не в силах выдерживать его полный агонии взгляд, не в силах продлить зрительный контакт больше, чем на одну секунду. Он убивает себя сам, а спасать его у неё больше нет сил. Даша резко садится на краю постели, старается не касаться ступнями обжигающе ледяного пола, впивается пальцами в продавленный матрас, чтобы в сотый раз спросить себя «какого чёрта?» Какого чёрта она здесь забыла? Какого чёрта она вообще творит?!

– Мы дальше не продвинемся, – Разумовский утверждает это и залипает на потолок, не в силах подняться, одеться и уйти, закончить это безумие, потому что не готов. Потому что она не готова его отпустить. – Мы обречены, – он говорит это так уверенно, что мышца в груди сжимается в тугую пружину, и ей больно, и ей жаль, и хочется беспомощно хныкать, потому что время не повернуть назад и сделанного не исправить. У неё нет времени предаваться отчаянию, хотя иной раз так хочется…

– Нельзя сдаваться. – Что она несёт? Даша тысячу раз с ним согласна, но с языка упорно лезет ядовитая банальщина, опаляет связки режущей болью. Он слышит ее ложь, чувствует горькую фальшь, которой она напрасно хочет подсластить неизбежность, но рад обманываться сам. Их будущее нельзя предсказать даже на день вперёд, и что оно такое, это будущее? Призрачное, нелепое понятие, которое истончилось, износилось, испортилось под гнетом обстоятельств. Ему – жить одним днём, а она дней не считает. Её время течёт рекой в иной плоскости и лишь изредка пересекается с его в одной точке пространства.

Даша знает – там, за порогом комнаты её поглотит серая, острая, как сталь, реальность, она заново начнёт прогибать под себя их обоих, день за днём, заставляя мучительно фантазировать, что когда-нибудь, в другой жизни всё непременно сложилось бы иначе. Она возвращается под одеяло, целует прилипшие ко лбу пряди, устраивает у себя на груди его голову, шепчет что-то о том, что она рядом, и всё хорошо, и задыхается от горечи, от жалости, от собственных изломанных чувств, а тепло его тела стелется ей по венам, будоражит разум терпким запахом его волос.

Переступать черту с ним на удивление просто, и Даша забыла, когда успела сделать тот роковой шаг от жгучей ненависти до скотской привязанности с кислым привкусом Стокгольмского синдрома, и ей глубоко плевать на всё. На улице промозглая осень – к чёрту её, и пусть мир прямо сейчас катится в пропасть, здесь тепло и тихо, чтобы забыть и забыться от всего на пару часов.

С уютного балкона высотки мир кажется таким маленьким. Люди внизу, как стая песчинок, наступишь на кучку таких – и не случится ровным счетом ничего, земля не перевернётся, и кара небесная не обрушится на голову. Десятком больше, десятком меньше, кто теперь считает?

Ночная прохлада путается в волосах, щекочет горло, раздражает слёзные железы – наверняка со стороны рыдающим дебилом выглядит, но сейчас на это как-то подозрительно насрать. Пальцы на автомате сворачивают папиросную бумагу, заталкивают в ровный бумажный туннель сухую зелень, вспышка – и лёгкий змеящийся дымок обволакивает горло, а сладковатый запах туманит мозги.

Она появляется тихо, молча укладывает полуголую задницу на перилах и свешивает вниз босые ноги. Ничего уже не боится – ни со спины к нему подходить, хотя знает, что он сначала по роже за это съездит, а потом спросит кто там, ни с высоты ухнуться, качается вон, ногами болтает.

– Спит, – бросает она в ночную пустоту, блаженно закрывает глаза, подставляет освежающему ветру шею, глотает живительный кислород, проветривая лёгкие от пыльной духоты спальни.

Белая рубашка едва держится на одном плече, слишком короткая – ни бёдра ей не прикрывает толком, ни алую резинку белья, ни свежий синий след у колена, который очень уж отпечаток пятерни напоминает. Девчонка хороша, и не на один раз, о вкусах тут спорить не приходится. Денис лишь головой машет, стряхивая ненужные размышления, и протягивает ей через богатую цветочную клумбу дымящуюся сигарету.

– Прости, – глушит Дэн надсадным кашлем. Слишком долгая затяжка вышла. – Он тоже дорог мне. Он ведь тебя любит.

― Вижу. Чуть до смерти однажды не залюбил.

– Ты ведь знаешь всё теперь…

– Знаю. Но от этого не легче.

Ей же наоборот хочется плотнее закрывать рот, растирать меж зубов горечь, чтобы кончик языка от лёгкого ментолового холодка отнимался.

– Я ведь тоже, знаешь, не ангел, – по закону жанра после затяжки тянет потрендеть и на хавчик, хорошо, когда рядом есть пустые уши. С ней разговориться не страшно, знает, что дальше его откровения не уйдут, а от вечной игры в молчанку уже слова стали забываться.

– Все мы не ангелы.

― Разумовский так не считает, ― усмехается Денис, глядит, как она медленно вниз сползает, будто у неё и правда за спиной крылья, и падать ей не страшно. Даша за себя вполне отвечает, жим лёжа у неё теперь приличный, может и на локтях висеть спокойно, а страх высоты уже давно сошёл нет. Жизнь куда страшнее надуманных фобий.

― Нет гарантии, что он снова будет нормальным, правда ведь? – она, наконец, прекращает испытывать нервы Дениса, сползает на каменной пол и тушит бычок о перила. Волосы трепещут на ветру, зрачки расширены, и поза почти развязная, ей всё же чуть полегчало, а Денису пора бы сваливать. Он свой долг по спасению друга вернул, с того света даже, и теперь он тут совершенно лишний.

– Ты просто верь в него, ― Денис криво, как умеет, улыбается ей, исчезает в тёмном зеве дверного проёма, чтобы раствориться в сумраке ночи призраком, сонным видением, каким он и был.

Спустя полгода реабилитации психотерапевт Наталья Романова смотрела в окно, вслед своему сложному пациенту, Разумовскому Кириллу Андреевичу, понимая, что она сделала всё, что от неё зависело. Пациент захотел жить. Не только благодаря ей. А ещё той девочке, которая весь отведённый на сессию час ждала его на лавочке. Она подарила ему крылья.