Рассвет на кладбище всегда особенный. Тихий, таинственный. А с первым снежком тут становится так тихо, что хруст снега под подошвами оглушает, будто вместо протекторов итальянских ботинок из тонкой кожи гусеницы трактора касаются земли. Редкое карканье ворон прорезает утреннюю мглу тревожной сиреной. По теплу тут хоть птички лесные чирикают, а сейчас как-то даже неуютно.

И холодно тут, конечно. Холоднее, чем в городе. Будто под землю уходишь к тем, кто уже там.

Лица с памятников смотрят с укором. Будто я виноват, что жив, а она нет.

Из тёмной вечнозелёной массы дальнего ельника как будто кто-то наблюдает. Живой, мёртвый ли, неизвестно. Есть тут волки или нет, Бог его знает. Может, и есть. А может, бесплотные не упокоенные тени бродят там и всё ещё чего-то хотят от живых.

Я давно ничего не отрицаю. В виду многих событий в моей жизни я больше не сухой материалист, но и не мистик. Я уяснил для себя, что в этом мире возможно всё.

Спокойствия. Мы все хотим спокойствия. И живые, и мёртвые.

— Ну привет, родная. Прости, что стал реже приезжать. Работа…

Работа. Зачем она мне эта работа? Так, на автомате, чтобы хоть чем-то заниматься. Чтоб было на что есть, на что спать. Жизнь, она штука не бесплатная. И очень драгоценная.

На меня безмолвно смотрело высеченное на камне фото жены и младенца. Которого я даже на руках не успел подержать.

Бардина Марина Владимировна «1986-2020»

Бардин Максим Ростиславович «2020-2020»

Последние три года я думал лишь о том, почему меня не было с ней тогда. Почему Маринка поехала на консультацию в роддом без меня. Села за руль и поехала. Просто. Как всегда. Она даже с огромным животом продолжала ездить за рулём. А я, как каблук последний, ничего ей не запрещал.

Если б я был с ней, то сел бы за руль сам, и вылетевшая на встречку фура с уснувшим водителем отправила бы меня на небеса на месте. А Маринка… Может быть выжила бы, но малыш вряд ли. Но как бы она жила потом с этим?

Лучше бы тогда все вместе.

А ещё лучше, не пускать бы её вообще за руль. Ни в тот день и ни в какие другие дни.

Кладу букет белых роз на плиту, убираю старые засохшие цветы.

Давненько не был. Раньше цветы вянуть не успевали, не то, что сохнуть.

Телефон гудит в кармане. Я всегда ставлю его на виброрежим, когда еду на встречу с семьёй.

— Рос, ты скоро? У нас сегодня форс с бетоном. Кирюха нашёл каких-то лохов на подряд, не справляются с объёмами.

— Кирюха накосячил, пусть и разбирается. Чтоб сегодня был бетон. У нас целый список резервных поставщиков, у Ольги пусть возьмёт. Три шкуры с него сдеру, достал он меня, — грубо обрываю нытьё зама.

Сердобольный ты наш, за всех готов запрячься, всем помочь, каждому жопу прикрыть. Мать Тереза местного разлива. Не хватает Славке жёсткости, но зато порвётся на лоскуты и сделает, ответственный, честный. Таких мало осталось.

Я пока ещё живой, мне тридцать семь, сорокет машет мне из-за угла красной тряпкой. Никак эта старуха с косой не настигнет меня. Потому пора ехать.

У меня одни люди зарплату ждут, семьи кормить им надо, вторые люди ждут, когда мы дом достроим, чтоб въехать в свою новостройку и опять же обживаться, семью взращивать. Порой так загружен, что до горшка не сходить, не то, что сюда ездить, на кладбище у посёлка Новосемейкино, далеко за город. У Маринки тут малая Родина, все близкие лежат рядком.

Поглубже натягиваю капюшон, топаю через белые воротца прочь. На мне одна толстовка да жилетка, пора куртку зимнюю доставать с антресолей, да неохота. Промёрзнуть до костей и помереть от какой-нибудь болячки мне не страшно. Наверное, поэтому меня ни одна зараза не берёт.

Есть такой закон Гамперсона — теория, согласно которой вероятность достижения поставленной задачи имеет обратную зависимость от силы желания: чем сильнее человек чего-то хочет, тем меньше у него шансов это получить. В моём случае это всегда работает.

На обочине, недалеко от моего чёрного «Крузака», стоит голубая «Омода». Изящная дамская машинка, несмотря на то что позиционируется как внедорожник. Вдоль кромки снега и грязи идёт молодая девушка. Хотя, кто их теперь знает с этими косметологами, настолько ли она молодая, как кажется на первый взгляд.

На лицо вроде девушка, а глаза взрослой женщины, повидавшей жизнь. Идёт она туда же откуда я только вышел. В руках у неё букет алых роз.

Она не смотрит на меня, как не смотрят друг на друга те, кто приходит в место своей скорби. Потому что смотрят они обычно не вокруг и не на кого-то, а внутрь себя. А я вот почему-то посмотрел.

Волосы у неё светлые, пальто по-осеннему тонкое, красное, как розы в её руках. Яркое пятно в кромешной мгле этого печального места. Лицо бледное, бескоровное, миловидное, но невыразительное. Как будто выпитое горем.

Её горе ещё остро. Не так давно похоронила кого-то. Сколько я таких перевидал за эти три года, как я хожу сюда также часто, как на работу. Научился определять, кто хлебнул горя на днях, а кто на родительские ездит раз в год.

Она подходит ближе, я уступаю ей тонкую, едва вытоптанную тропинку, отхожу чуть дальше, к лесу, в снег. Она смотрит себе под ноги, прячется в свой горестный кокон всё глубже. Я чувствую запах сладких духов. Девичьих. Вдыхаю его полной грудью.

Я три года не спал с женщинами. Никого не подпускал к себе ни на раз, ни на два. Не хотелось никого и ничего. Память о любимой жене связала меня по рукам и ногам, стреножила меня, отправила в долгую кому всю физиологию.

А сейчас мне этот запах дурью бьёт по башке, я аж оборачиваюсь ей вслед.

Просто женщина. Ладненькая, но ничего особенного.

А по кончикам пальцев ток бежит, и этот давно забытый охотничий азарт просыпается жаром в ширинке джинсов.

Встаю возле своего «Лэнд Крузера», жму на автозапуск. Сбрасываю капюшон с головы, смотрю на небо, вдыхаю свежий колючий воздух, с примесью выбросов и мороза. Мелкий снег белой крупой сыплет мне на макушку, тает на отросшей бороде, в которой торчат одинокие седые волоски. Маринка бородатых не любила, брился я только ради неё. А сейчас мне плевать. Выбрасываю из головы все эти межполовые волнения, сажусь за руль.

Ещё час в пробках ехать по этим дорогам подмороженным...

— Всё! Разводимся. Достало всё.

Валера злобно кидает папки на стол и падает на диван, запрокидывает голову. Долго смотрит в потолок, водит по нему глазами, кусает губы. Он всегда так делает, когда принимает какое-нибудь судьбоносное решение.

До меня смысл слова «разводимся» доходит не сразу.

У меня этого слова в обиходе нет. Слово это к нашей с Валерой паре никак не применяется, хоть так его крути, хоть эдак. Не можем мы развестись, не бывает такого.

Мы с ним с детства знакомы, наши родители дружили, отцы вели дела с юной молодости, пришедшей на девяностые. Дела вели разные, поэтому отца Валеры не стало уже очень давно, ещё в начале «нулевых», когда заказными убийствами часто решались многие вопросы.

Едва ли не с рождения нас женихали и невестили, у меня, можно сказать, и выбора-то не было никогда, и мысли никакой другой. Да и у него тоже. А сейчас, когда я полгода назад отца похоронила и совсем недавно мать, это слово «разводимся» как будто из другого языка мне слышится…

— Валера…

— Управление твой отец на мне оставил по завещанию. Я тебе часть операционной прибыли буду переводить, сколько смогу, пока не выкуплю твою долю. Время надо саккумулировать средства. Много на его лечение было надёргано.

Он говорит это с таким пренебрежением, с такой деловой холодностью, что я своим ушам не верю.

Отец два года боролся с раком. И почти победил. Деньги само собой уходили немалые и брали мы их отовсюду, откуда могли. Мы продали, что могли, картины у папы были дорогие, машины, гаражи — всё ушло. В фондах благотворительных нам помогали, знакомые папы, друзья, и с бизнеса само собой забирали. Ездили заграницу, сделали пересадку костного мозга, молились, чтобы всё прошло успешно. Всё и прошло успешно.

Пока его не нашли мёртвым прямо в сердце его бизнеса — в тёмном коридоре многоэтажного гаражного комплекса.

Мама не выдержала горя, умерла ровно через месяц после похорон отца. Как выжила я, неизвестно. Убийство не раскрыли — гаражи были построены в девяносто третьем, там камер толком нет, охранных систем никаких, один забулдыга-сторож в будке, вечно пьяный и сонный, не с кого было спросить.

То, что это было убийство, сомнений не было. Гематомы были не от падения и асфиксия не от внезапного изменения показателей давления. Но следователь дело закрыл, внезапно и быстро. У меня не нашлось времени и сил обращаться в другие инстанции для возобновления дела. Мне нужно было немного времени.

И немного поддержки.

Валера был мои столпом, моей опорой все эти тяжелейшие годы. Я так его любила, так рассчитывала на него. Он всегда со мной был, как была со мной нога или рука. Единственная постоянная величина в моей жизни.

— Я устал. Ида, я реально задолбался.

Я молчу, жду, когда он развеет весь тот туман, который навёл.

Я верю, что он просто психанул и сорвался. Как много раз хотелось сорваться мне.

Когда папа заболел, нас с мамой не стало, мы растворились в борьбе, заботах, поисках. Валера работал, чтобы всё это было на что оплачивать. Я понимаю, как он устал. И как устала я.

Но это «разводимся». Этого «разводимся» не должно звучать в нашей семье.

Нет, я отказываюсь это слышать.

— Мы три года не живём, а существуем, Ида. Я не могу так больше. Я жить хочу.

Он резко сгибается пополам, кладёт голову на кулаки, потом поднимает на меня взгляд, полный влаги. Глаза у него красные, вокруг светло-серой радужки узоры из лопнувших сосудов.

— Я тоже…

Я тоже хочу жить, но порой наше «хочу» не совпадает с реалиями.

— Нет! Ты вместе с отцом умирала! Ты на себя давно в зеркало смотрела, Ида?! Я всё понимаю, всё понимаю, да! Но и ты меня пойми! — он резко поднимается и бродит из угла в угол по комнате, ерошит волосы. — Он умер полгода назад, но вы с тёщей как будто вместе с ним… Когда-то надо успокаиваться уже! Видишь, до чего это мать твою довело?!

— У тебя кто-то есть, Валер? — шепчу я, допуская страшную догадку.

— Когда мне кого-то заводить? Когда мне, Ида?! Я забыл, когда в последний раз в тебя заходил. Как у тебя грудь выглядит уже не помню!

— Они же тебя, как родного сына растили…

Мои мама и папа после смерти Валериного отца стали ему второй семьёй. Но не стали родными, раз всё так.

— Да знаю я! Знаю! Знаю! Знаю, каким козлом буду после этого! Но если такова цена, я её заплачу.

Валера кричит и руками машет, смотрит на меня бешеными чужими глазами. Эта бесконечная гонка со смертью отдалила нас безвозвратно.

— Дом будем продавать, поделим честно. Купим по квартире себе. Я тебе выберу нормальную, помогу. И всё. Дальше каждый сам по себе.

Он достаёт наш чемодан. Чемодан, с которым мы в последний раз выезжали в отпуск года четыре назад. Весь пыльный, пустой, ненужный. Забытый. Потому что все эти годы отпуск нам только снился.

— Отец твой хапуга был тот ещё. Вот и ударила его карма по темечку. И всё, что заработал, всё в могилу и унёс, — со злостью выплёвывает он.

Все эти годы Валера ждал, когда же всё это закончится. Не дождался. Не дотерпел.

— Тебе тридцать лет, Ида, ты уже не ребёнок плакать по маме с папой. А я устал тебе их заменять.

Валера наполняет чемодан доверху — вещи у него дорогие, брендовые, из натуральных материалов, другого он не признавал — и хлопает дверью спальни.

Я слышу, как отъезжает его чёрный «Хюндай».

Наверное, он не простил отца и за то, что ему пришлось пересесть с «Мерседеса» на бэушного корейца.

Вот так заканчивается жизнь и начинается пропасть.

Череда одинаковых дней и пустых бессонных ночей становится частью меня.

Когда забываешься только под утро, а просыпаешься от собственных криков, потому что даже этот несчастный час сна не обходится без кошмаров.

Папа не особенно хотел, чтобы я работала. Мама не работала ни дня в своей жизни после того, как вышла за папу. И папа считал, что это правильно. Что так надо. Только не учёл того, что все мы смертные. И что одинокая безработная вдова почти обречена. Вот мама и ушла следом. Потому что без папы для неё не было в этом мире места.

Я выучилась на экономиста и изучала оценку недвижимости, недолго поработала риэлтором, потом помогала папе и Валере с делами бизнеса. В основном бумажки, отчёты, оценка. Где-то была на подхвате: что-то купить, заказать, забрать, подготовить.

Семейный бизнес и домашний маркетинг часто недооценивают. Все эти дела поглощали моё время, у меня не было возможности куда-то устроиться и заниматься чем-то заниматься отдельно от семьи.

Папина болезнь оставила нам полупустые счета и шатко-валко развивающийся бизнес — гаражные комплексы. Многоэтажные муравейники на окраинах города, дешёвые и неудобные, до которых надо ещё добраться на автобусе, чтобы машину забрать или отремонтировать на эстакаде.

Это не те гаражи, которые сейчас роют под каждым новостроем, а потом продают собственникам квартир по цене добротной студии чуть дальше от центра. Этим гаражам больше тридцати лет и для тех, у кого финансы не бьют ключом, настоящее спасение. Там же в этих боксах живут своей жизнью мастерские по ремонту, шиномонтажки, автомойки, мелкие магазинчики запчастей.

В каких-то комплексах, где формой правления был ГСК, папа был председателем правления, а также собственников нескольких боксов, в которых развивался мелкий бизнес. Ему платили аренду, он распоряжался членскими взносами. Где-то в его собственности была земля и там аренда была значительно жирнее.

Когда-то у папы были крепкие связи с застройщиками, он выкупал по целому этажу подземной парковке на этапе котлована очередной новостройки, потом перепродавал собственникам квартир с наценкой под двести процентов. Договорнячки и откаты были обычным делом. Жили мы все «кучеряво», как любил говорить папа. А потом он заболел.

После маминой смерти я оказалась наследницей родительского дома, который с каждым месяцем превращался в пассив и копил долги за коммуналку. Стоило бы его продать, но рука не поднималась, да и в наследство мне вступать только через два месяца — дом был записан на неё, а не отца.

Когда папа заболел, то наотрез отказался продавать их с мамой дом на Просеках, и наш тоже продавать запретил, хотя я предлагала. Валера вот только ничего тогда не сказал. Лишаться небольшого, но добротного, современного кирпичного особнячка на берегу Волги, он, конечно, желанием не горел. Но машину всё-таки продал, скрепя сердце. Выручил он с этого «Мерса» шесть миллионов, на два купил «Хендай», чтобы быть мобильным, а остальное вложил на лечение.

Сейчас я брожу по нему и вдыхаю запах пустоты и почему-то гнилостности. Так пахнет изжившая себя любовь. Любовь, погибшая под гнётом трудностей.

Валера словно ждал, когда всё закончится, чтобы с более-менее чистой совестью уйти.

Уйти, пережив рядом со мной самое страшное. А когда всё самое страшное уже произошло, отойти, отпустить мою руку, оголить мою спину.

Позволить мне стать взрослой.

Мы становимся взрослыми, когда умирают наши родители.

И становимся сильными и независимыми, когда предают любимые.

Валера общался со мной только формально, скидывал варианты квартир, спрашивал, какие районы мне подойдут. Предлагал пригороды, чтобы сэкономить средства и отдать мне отступы не только квартирой, но и деньгами.

Я отказывалась. Меня тянуло в центр, где непрекращающиеся пробки создавали иллюзию жизни.

Пусть жизнь будет хотя бы за окнами, если не внутри моей квартиры.

Ко мне приходили потенциальные покупатели на наш с Валерой дом, и я, как робот, водила их по комнатам, даже не пытаясь изобразить подобие дружелюбия. Это была не моя цель, а цель Валеры.

Это был его развод, а не мой.

Я застыла, как насекомое в янтаре, и совершенно не желала двигаться. Ни физически, ни по жизни.

Мне даже не пришлось никуда ехать, чтобы подавать на развод. Все документы мне прислали курьером.

Я больше не Ида Филиппова. Я снова Ида Рейнгольд, по папе. Пусть со мной останется хотя бы его фамилия.

Тогда я познакомилась с Верой, риэлтором. Она пришла посмотреть наш дом для своих клиентов. Я предложила ей кофе, и мы разговорились.

Вер сорок, она тоже потеряла родителей, осталась без мужа, но с двумя детьми, которые уже закончили школы. Она стала мне старшей подругой и примером того, как можно потерять всё, выжить и жить дальше.

— Я бы не стала продавать свою долю в бизнесе и отказываться от управления. Мутит что-то твой бывший муж. Он, считай, просто отжимает у тебя кормушку.

Она приезжает ко мне раз-два в неделю, паркует свой китайский внедорожник на обочине, потому что подъездные дорожки и места парковочные под навесом давно никто не чистит. Держать в порядке частный дом одними женскими руками совершенно невозможно, а помощников мы ещё при живом папе распустили. В целях экономии. Иногда нанимали клининг, газон Валера сам стриг, и снег убирал специальной машинкой.

Это Вера надоумила меня взять «Омоду». Голубую, как зимнее небо, с небольшим пробегом. Убедила, что немецкий автопром уже давно не гарант качества, а китайцы вполне прилично делают машины. Мой старый «Фольц» с пробегом в двести тысяч километров скоро бы начал разваливаться на части. Я на нём папу возила по больницам, в салоне до сих пор витал этот запах…

Мы пьём кофе на кухне или выходим на заснеженную террасу с дымящимися чашками.

— Я всё равно не буду этим всем заниматься, — повторяю я, чувствуя, как слова вылетают из меня без всякой убеждённости. — У меня и так всего достаточно.

— Ну и зря, — Вера качает головой. — Он тебя так задабривает, будто избавиться от тебя хочет поскорее, отовсюду тебя убрать.

— Хочет. Конечно, хочет. Он меня больше ни видеть, ни слышать не желает. Не хочет никаких напоминаний о бесцельно прожитых годах.

Мне от этого и горько, и пусто одновременно. Я выдавливаю кислую усмешку, будто мне уже всё равно и давно отболело. Да, у меня отболело. Отболело и отсохло. Потерять трёх самых близких людей за один год… Там уже болеть-то нечему, одна оболочка пустая.

— Зато тестев бизнес ему ни о чём не напоминает и не вызывает никаких ассоциаций, — хмыкает Вера, и в её голосе слышится неприкрытая ирония.

Я давно не интересуюсь делами бизнеса, не знаю его реальной стоимости, положения дел, не смотрела ни баланс, ни дебиторку с кредиторкой в глаза не видела.

— Бывает живешь-живешь и не видишь, как человек на глазах превращается в скотину. Плавали, знаем. Но дело твоё. А квартирку вот, рассмотри, хорошая.

Вера мне показывает телефон с фотографиями милой двушки на Галактионовской улице. Там, где старые деревянные дома с резными наличниками соседствуют с высотками бизнес-класса.

Люблю этот непередаваемый колорит, эту смесь эпох и судеб. Может, и рассмотрю. Впервые за долгое время в груди шевелится что-то похожее на интерес.

— Можно залог внести пока, подождут. Сама знаешь, рынок трясёт сейчас, никто с руками жильё не отрывает уже. А дом продастся ваш. Не настолько это ликвидная недвижимость, как квартиры, всё-таки сорок миллионов. Дорого. Но покупатель будет. Расположение шикарное, Волгу видно. Не завтра, но в ближайшее время. А дом твоих родителей лучше пока сдать на время вступления в наследство. Так можно. Ты – лицо, принимающее наследство, вопросов к тебе не будет.

Я киваю.

Странно представлять, что в доме родителей будут жить чужие люди. Будут трогать их вещи, пользоваться мебелью…

— С личной жизнью у тебя как?

— Нету у меня никакой личной жизни, Вер. Не хочу, — отмахиваюсь я.

— А зря. Тебе тридцать всего. Ты потухла совсем. Хоть для здоровья и блеску глаз. Никто ж тебя замуж снова не гонит. А мужик он, как и много горя, так и много радости может принести. Главное, сопли и слюни не распускать и понимать, для чего тебе это и зачем.

— Вер, я об этом думать сейчас не могу.

Тошнит даже от одной мысли.

Я с мужем-то в последние годы раз в месяц, да и то без удовольствия. Всё сковано, всё нутро в тревоге, какое тут расслабление? Какое удовольствие?

Я в постель ложилась, потому что вроде как должна была. Валерка из кожи вон лез, мы и так отдалились дальше некуда, потому что я не в семье была, пока мы папу тащили, как ещё любовницу не завёл, не знаю. Тоже выматывался. Хотелось хоть немного его поощрить.

Я теперь его отчасти понимаю. Но не принимаю. Предать — его выбор. Я бы не предала, будь он на моём месте, а я на его. Жизнь не сказка, никто не знает, что там за поворотом.

У меня кроме Валеры не было никого, даже представить сложно, что я с кем-то когда-то…

— Я тебе не про сейчас, а вообще говорю. Мало времени ещё прошло, я знаю. Но ты в камень не превращайся. Почву увлажнять надо иногда, чтоб травка и цветочки цвели на ней. Понимаешь, да? — Вера легонько толкает меня локтем, хитро, по лисьи лыбиться.

Впервые за долгое время я улыбаюсь.

По дороге на кладбище я вижу красивого мужчину, легко, не по погоде одетого. Похоже, именно возле его одинокого чёрного «Лэнд Крузера» я припарковала свою «Омоду».

Он уступает мне тропинку, чуть отходит в сторону, и я чувствую на себе его взгляд — долгий, внимательный, но без навязчивости. Посмотреть в ответ я не решаюсь — всё же кладбище не место для праздного интереса.

Но я вдруг внезапно ощущаю, что в словах Веры есть смысл.

Шаурма сегодня отменяется, решаю отобедать со Славкой-замом в столовке бизнес-центра. Нормальная еда под жопой, а я таскаю шаурму да бичпакеты из ларька на остановке. Желудок уже болит по утрам, кофе натощак обжигает пищевод. Слишком изощрённый способ самоуничтожиться я выбрал, надо менять рацион. Хотя мне как было начхать, так и остаётся, а вот нытьё в животе отвлекает от дел.

Сижу ем борщ и ловлю себя на мысли, что посматриваю по сторонам.

На баб.

Смотрю и тут же бью себя по рукам. Воссоздаю перед глазами образ жены, её строгий взгляд. Я её будто предаю, глядя на других. Она у меня идеальная была. Самая лучшая. С первого взгляда. Я как в универе её увидел на первом курсе, так и всё, пропал. Такой собачьей верности сейчас и нет давно. Все кругом скурвились и не стесняются этим хвастаться.

Я со Славкой почему общаюсь ближе, чем со всеми остальными, потому что он честный. Женат семь лет, ни разу ни изменял и не планирует. Какой человек в семье, такой и в других сферах. Если жене изменяет или строит из себя великого трахаря, значит, умеет врать, способен к предательству. Ни хрена не выдержанный характер, не нордический. Мне такие не нужны в ближайшем окружении. При любой трудности сбегут туда, где потеплее да помягче.

А бабы как будто пустые все.

Я на них не смотрел много лет. Меня будто из заморозки достали, из Юрского периода. Смотрю и не за что глазу зацепиться. Изюминка пропала, харизма стёрлась. Все одинаковые. Красивые, да. Но красота какая-то фальшивая. Сидят, жеманные все, глазами пустыми стреляют, а сами будто кол проглотили, напряжённые, сдержанные, то волосы уложенные будто «Моментом» пригладят, то часики золотые поправят, то в зеркало зыркнут, не смазалась ли помада в четыре слоя намазанная.

Нет лёгкости, нет искренности. Есть суета и синтетика.

Таких, как Марина, уже нет и не будет. Ушла эпоха.

Вспоминаю ту девчонку на «Омоде». Тоненькую блондиночку в красном пальто. И запах этот сразу в носу щекочет. Было в ней что-то неуловимое, притягательное. Глаза у неё голубые, яркие. В них глубина была. Омут даже. Там внутри чего только не водится, и черти ещё лайтовый вариант.

Размечтался что-то. Надо решать рабочие вопросы. Быть молодым, но борзым застройщиком на строительном рынке области. Мы выиграли тендер на большую застройку в пригороде Самары «Маяковский-парк». Малоэтажное строительство многоквартирных домов на заболоченной местности. Контракт на десятилетия вперёд, сотни гектаров земли под застройку. Работы вагон. Перспектив — целый состав с локомотивом. Поэтому слюни пускать некогда.

В субботу снова еду на кладбище. На этой неделе аж второй раз смог вырваться. Раньше каждый день мотался, когда спать по ночам не хотелось. В четыре утра за руль, к семье, а потом до пробок на работу, самым первым приезжал. На диване в кабинете мог прикорнуть полчасика-час, и снова пахать до забвения. Думал забухать, но у организма моего клятая особенность — непереносимость. Бокал — и сразу блевать, как школьник на вписке. А так, может, и не было бы меня уже.

Потом стал реже приезжать, потом раз в месяц. Непростительно редко. Надо реабилитироваться, а то уже и на девок засматриваюсь. Совсем ты обалдел, Бардин.

Несу белые розы. Без упаковки, без лент, безо всякой лишней шелухи. Не нужен Маришке лишний мусор в её новом доме.

Алый, почти кровавый всполох на белом снегу врывается в поле зрения. Поворачиваю голову — букет красных роз лежит на могиле. Читаю — Рейнгольд Михаил и Рейнгольд Елизавета. На фото светловолосая женщина и мужчина со строгим взглядом и залысиной. Такие же цветы и вроде даже столько же по количеству несла та тонкая блондиночка с голубыми глазами. И сладким запахом девичьих духов.

Может, и совпадение, конечно.

Смотрю даты, Михаил умер год назад, Людмила — пять месяцев как. Фамилия приметная. Надо запомнить. Зачем только.

Так и занимаю периодически голову всякой чепухой. А чем ещё?

Маринка с Максом на месте. Цветы мои тоже, только снегом припорошило — бутоны слились по цвету с этим холодным безмолвием, и стебли теперь похожи на голые сухие ветки. Убираю их в сторону — отнесу потом до мусорного бака, кладу новые, вытираю налипший снег с портретов.

Как только моих не стало, почти сразу выстроилась ко мне очередь из сочувствующих дам. Генеральный директор строительной конторы и вдруг неожиданно вдовец. У одной, помнится, совсем тормоза отказали, пришлось уволить. Остальных я просто не замечал.

Интересно, что бы ты сказала, Мариш, если бы я захотел просто пообщаться с кем-нибудь? Поговорить.

Прихожу домой, наливаю горячую ванну — замёрз, как собака. Надо всё-таки доставать зимнюю куртку. Беру с собой телефон, вбиваю фамилию Рейнгольд в поисковике.

Таких ожидаемо немного, не Ивановы всё-таки.

Наугад нажимаю на страничку с какой-то рисованной девчонкой на аватарке. Тычу на фотографии профиля и замираю.

Телефон едва не выпадает из вспотевших от жара воды рук прямо в бурлящую пену. На меня смотрят глубокие, бездонные голубые глаза. Те самые, которые я видел на Новосемейкинском кладбище всего тремя днями ранее.

Голова отказывается думать, сердце колотится где-то в горле. Мокрыми, дрожащими пальцами нажимаю на плашку «Написать сообщение».

«Привет».

Нажимаю отправить.

Ну и придурок. Нахрена это сделал, непонятно. Но сделал, так сделал. Она, может, и не бывает тут вообще. Фотки, смотрю, двухлетней давности последние. С мужиком ещё каким-то. Может, она вообще замужем?! Я в семью влезать не собираюсь, даже просто на «поболтать». Переписки с другими — это тоже измена, кто бы что там не говорил. В этом деле нет серых оттенков, «это всего лишь общение» и «мы только переписываемся» — всё это бред собачий. Написала другому мужику — значит, со своим поговорить не о чем, зачем тогда жить? В обратную сторону всё работает ровно так же.

Статуса никакого нет про семейное положение у неё. У меня так-то тоже нет, ну мне и некогда в соцсетях рассиживаться. Кому надо, те знают, что я женат.

Был.

Статус вдовца до сих пор никак на себя не могу примерить. Он тяжело давит на плечи, тянет к земле, туда, где сейчас мои лежат. Я только выжидаю время, когда жизнь соизволит отпустить меня к моим. А девчонка эта, блондиночка, она просто красивая. Ничего же не случится, если просто посмотрю.

Я у Маришки будто разрешения спрашиваю. А она молчит в ответ. Только глядит с фотографии, которую я на телефон поставил давным-давно. Глядит и улыбается, и непонятно, осуждает или нет.

Девчонка эта заходила неделю назад.

У девчонки имя есть. Ида. Необычное. Еврейское, может. Как и фамилия.

У меня самого пустой профиль почти.

Бардин Ростислав. Тоже не Ваня Папироскин, в принципе найти инфу можно, было бы желание. Может, захочет проверить, кто там ей приветы шлёт.

Но всё-таки решаю загрузить тройку фоток — с отдыха, с конференции застройщиков в Москве и селфак из машины. Больше у меня ничего в телефоне и не было. Остальное всё с Мариной.

На удивление быстро сообщение становится прочитанным.

Мне становится ещё жарче, хоть в ванной и так горячая запредельно. Кажется, мозги сейчас закипят, а сердце выпрыгнет прямо через глотку наружу. Ногой толкаю смеситель, врубаю холодную воду, чтобы разбавить кипяток в моём котле.

В окошке диалога появляется серый «карандаш». Она пишет мне ответ…

«Привет».

И тут же приходит второе сообщение.

«Мы знакомы?»

Вот и началось. Моментально включается защитная реакция у неё. Что ответить? Соврать? Сказать правду, что искал её специально? Я же не маньяк какой-то, просто... просто захотел написать.

Пальцы сами собой набирают: «Нет. Но я хотел сказать, что ты очень красивая».

Отправляю. И тут же жалею. Слишком прямолинейно? Слишком навязчиво? Она, наверное, подумает, что я очередной пикапер. Но я не мог иначе. Эта мысль, что она красивая, была первой и самой искренней. Поэтому так надо было.

Ответ приходит почти мгновенно. «Спасибо».

Коротко. Нейтрально. Ни отторжения, ни особого интереса. Просто вежливое «спасибо». Я выдыхаю. Не послала. Уже хорошо.

Но и не зацепилась.

«У тебя что-то случилось?» — набираю. Хочу узнать про грустные глаза и понять, правильны ли мои догадки.

Её ответ, ожидаемо настороженный.

«Почему вы спрашиваете?».

Я медлю. Как объяснить? Как сказать, что я вижу в ней то, что так хорошо знаю по себе?

«У тебя грустные глаза. Красивые и грустные».

Ида отвечает. И ее слова бьют наотмашь, возвращая меня в реальность.

«Если вы хотите меня развести, то ничего не выйдет».

Развести. Вот оно что. Она думает, что я мошенник. Или просто очередной мужик, который хочет чего-то от неё получить. Я улыбаюсь, мне почему-то весело, куражно. Я, Ростислав Бардин, генеральный директор строительной компании, при хороших, не постесняюсь сказать, финансах и перспективах, пытаюсь кого-то «развести»?

«Нет. У меня не было таких мыслей. Я реальный человек, можешь погуглить»

Ставлю улыбающийся смайлик.

«Меня зовут Ростислав. Для своих Рос».

И тут приходит её ответ. И снова неожиданный. «А я уже своя?». И улыбающийся смайлик.

Мое сердце делает кульбит. Не на каждых деловых переговорах я так нервничал.

Она флиртует?

Я чувствую, как по телу разливается тепло, не от горячей воды, а от чего-то другого, давно забытого. Улыбка сама собой появляется на моем лице. Настоящая. Не та, что я натягиваю для коллег или партнеров. А та, что отзывается где-то глубоко внутри. И снаружи — тело мгновенно отзывается. Там под толщей воды становится тесно, томительно, твёрдо.

Это было так давно, что я почти забыл, каково это — чувствовать желание, азарт завоевания, а не просто потребность в «ручной» разрядке.

Это был импульс, выстрел в пустоту, попытка дотянуться до чего-то живого, до чего-то, что не связано с прошлым, с болью, с моей Мариной. Я пытаюсь удержать под веками её образ, но он, как назло, растворяется, как дым. Дым, который я пытаюсь поймать руками.

«Ты замужем?».

Вдруг спрашиваю я.

«Нет». «А ты женат?»

«Нет. Я не женат».

Я. Не. Женат.

Эти слова застревают в мозгах, прежде чем я их набираю. Они тяжелые, как свинец. Они означают конец одной эпохи и начало чего-то совершенно нового, неизведанного. Они означают, что я больше не принадлежу тому миру, который сейчас покоиться в земле. Я вылезаю из могилы, в которую уложил себя сам рядом с любимой женой.

Отвечаю ей и словно открываю ящик Пандоры. Обратной дороги не будет. Я чувствую себя предателем и одновременно живым человеком.

Я только что признал себя — мысленно, устно и письменно — свободным мужчиной.

Телефон в моих ладонях вибрирует, словно живой, пульсируя с каждым новым сообщением. Уведомления сыплются одно за другим, и каждая новая фраза плетёт замысловатое тонкое кружево нашего с ним диалога.

Я так давно не общалась с мужчинами, что, кажется, растеряла навык. Или, быть может, никогда его и не имела? За все мои тридцать лет у меня из близких мужчин был только один, мой теперь уже бывший муж.

Этот развод мне, как гвоздь, застрявший в груди, и теперь я испуганная, недоверчивая, закрытая, боюсь сделать лишнее движение, чтобы снова не причинить себе боль, но этот разговор даётся мне на удивление легко. Ведь ничего тут такого нет, я ж ему деньги на «безопасные счета» переводить не собираюсь. Просто переписка, так ведь?

Приходит новое сообщение — вопрос, вспоровший цифровую завесу, словно острым ножом.

«Так почему же у тебя такие грустные глаза?».

Я словно становлюсь перед ним голой. Ростислав словно видит меня, чувствует слишком хорошо.

Я печатаю ответ. Слова летят без колебаний, искренние, честные. Этот диалог не располагает к утаиванию или к необходимости казаться лучше, чем я есть. Я открываю душу без страха быть непонятой или получить осуждение. Просто, потому что так правильно.

«Я похоронила отца и маму. Мой муж подал на развод, потому что устал».

«От чего он устал?».

«От папиной болезни. У него был рак. Мы долго боролись».

Я не вдаюсь в подробности его смерти, ни к чему это. Я не пишу ему о гараже, о внезапной смерти после того, как мы почти победили болезнь. О том, каким сокращающим ударом это стало для нас с мамой, когда мы только-только позволили себе выдохнуть и тихонько порадоваться тому, что не сдались.

«Мудак».

Это короткое, ёмкое, грубое, но удивительно честное слово гладит мои ощетинившиеся, как колючки, нервы.

Я почему-то не позволяла себе думать этим словом в сторону Валеры. В конце концов, он так много сделал для меня и для папы.

Для Валеры выбор был невыносимо трудным — я до сих пор помню его красные, влажные от едва сдерживаемых слёз глаза. Это было испытание, которое не каждый способен выдержать.

В этой борьбе умерли не только мои родители, но и наша с Валерой любовь.

Но ведь действительно мудак!

«Ты тоже развёлся?», — печатаю я. Внезапный приступ любопытства пересиливает мою настороженность и чувство такта. Хотя здесь этот самый такт пляшет на тонкой грани. Я ощущаю, что нам обоим нужен кто-то, чтобы просто поговорить.

«Нет. Моя жена погибла в аварии».

Погибла.

Меня пронзает насквозь. Всего пять простых слов, собранных в сухое информационное сообщение, но сколько за ними боли. В горле разрастается комок, который давит, не пускает воздух. Этот мужчина хорошо понимает, что такое терять любимых людей. Он хорошо понимает меня.

«Мне очень жаль.», — пишу в ответ.

«Ты любил её? Ну в смысле, вы дружно жили, хорошо?», — я осторожно подбираю слова, но будто бы всё равно промахиваюсь и несу чушь.

«Да, всё было прекрасно. Мы друг друга любили», — отвечает он.

«Это самое ужасное. Когда всё прекрасное так внезапно заканчивается».

«Да. Ты права. Всё прекрасное заканчивается внезапно. А дерьмо тянется десятилетиями», — и тут же добавляет. — «Давно твои родители умерли?».

Я называю ему месяца и годы, которые запомнила наизусть и навечно. Спросила следом, когда умерла его жена.

Он отвечает, что три года назад.

Три года.

Так мало и так много одновременно.

«Мне очень одиноко без них».

Пальцы сами печатают это чистосердечное признание. Я не делаю над собой усилий, не выворачиваю душу, мои честные слова сами льются через экран, потому что там человек, который способен меня понять как никто.

«И мне», — отвечает он. И вдруг сразу же добавляет: «Давай кофе выпьем?».

Я вспыхиваю, как спичка, а «карандашик» торопливо печатает продолжение.

«Просто кофе)) Днём, в обед. Я нормальный, серьёзно)))».

Я улыбаюсь в ответ его весёлым скобочкам.

Мне очень хочется увидеть, как он улыбается вживую.

Нет ни единого сомнения, как поступить. Я набираю.

«Хорошо. Не сомневаюсь, что ты нормальный)))».

Этот незамысловатый диалог полон лёгкости и простоты, он качает меня на тёплых волнах понимания и искреннего интереса ко мне.

А мне порой так хочется просто поговорить. Отвлечься от горестных переживаний. Просто почувствовать мужское плечо.

Даже если оно чужое.

Договариваемся встретится завтра в час дня в «Софи и Аннабель». Тянуть нечего, а то так можно и передумать.

Это маленькое уютное кафе на Ново-Садовой. Там вкусный кофе. Был, во всяком случае. Года четыре назад, когда я ещё куда-то выбирался. С женой, конечно же, она у меня любила покушать вне дома, хотя готовила прекрасно. Лучше самых знаменитых поваров. Ида сама его выбрала, я не был против. В этом наши с ней мнения сошлись тоже.

Я снова плохо спал, но уже не из-за тяжелых мыслей, ворочающихся в башке, а от предвкушения. И несмотря на адский недосып внутри какая-то лёгкость, энергия бурлит.

Я прыгаю в «Крузак» и впервые за долгое время решаю не ехать в промозглой тишине. Включаю радио.

Радио «Монте-Карло». Хочется чего-то такого-эдакого — духа беззаботности прошлых эпох, игривости джазовых аккордов, лёгкости восьмидесятых.

Это просто кофе. Ничего лишнего, никаких далеко идущих планов. Пообщаюсь с человеком, который не вариться со мной в одном котле, но который меня понимает. В конце концов, иногда нужен глоток свежего воздуха.

По большому счёту всем чхать на горести ближнего своего. Больше скажу, от горюющих, как и от смертельно больных стремятся держаться подальше.

Люди будто подсознательно боятся «заразиться» горем и притянуть к себе неудачи. Так наш с Маришкой круг общения постепенно рассыпался.

Друзья, выполнив все траурно-поминочные обязательства в течение года, растворились в забвении. У них жизнь шла по спиральному развитию вверх — рождение детей, покупки дорогие, путешествия, а я плотно встал на месте. Особенно беременности и детей от меня скрывали тщательнее, боялись разбередить раны. Или что завидовать буду, чёрт их знает. Дело их. Мне в какой-то момент стало всё равно.

У меня оставалась работа. И пустая квартира в элитном ЖК «Гранд Империал», которую я покупал для расширяющейся семьи. Сейчас там две пустующие комнаты, в которых я так и не успел доделать ремонт. А продавать не хочется, пусть и коммуналка бешеная. Тратиться мне не на кого теперь, долгосрочных планов, кроме рабочих, не имею, так смысл экономить? Вид там шикарный с моего двадцатого этажа, этот вид тоже то немногое, что мне нравится в моей вынужденно свободной жизни.

Я уже не помню, когда в последний раз кафе-ресторанах был. Чувствую себя дикарём, который вырвался из своей пещеры в цивилизацию. Слишком резко дёргаю на себя ручку, буквально врываюсь в двери. Сразу же ловлю на себе влажный взгляд администраторши. А я ведь даже не побрился.

Не успеваю ответить на «добрый день» встречающей меня девчонке в фартучке, как вижу её.

Иду Рейнгольд.

Она похожа на киноактрису. Неземная, тонкая, почти прозрачная. И имя красиво смотрелось бы в титрах. Она сидит возле окна за столиком и смотрит на улицу. Волосы платиновые собраны в хвост, так что виднеется тонкая шея и эта жилка, которая тянется от уха к ключице…

Я чувствую себя слоном в посудной лавке, потому что смотрю только на неё и едва не налетаю на чей-то столик. Улыбаюсь, извиняюсь. Она поворачивает голову на шум.

Яркие голубые глаза. Глубокие, как омут. Бездонные. В них печаль и вековая мудрость. Мягкое тепло и бешеный шторм, который сбивает с ног и утаскивает на глубокое морское дно. Тягучая печаль и одичалость раненой волчицы, которую забрали из леса и посадили в вольер, чтобы подлечить.

Будто она тоже забыла, каково это быть среди людей, а не среди призраков.

Первая мысль — надо разворачиваться и уматывать прочь к чёртовой матери, потому что я начисто пропадаю.

Но ноги несут меня вперёд, и тело не слушается, и улыбка такая широкая, словно режет лицо на две части. Плюхаюсь на диванчик напротив. Улавливаю знакомый аромат. Сладкий, девичий. Шумно сглатываю.

Пропал.

— Прости, опоздал. Совершенно недопустимое поведение.

Пытаюсь хохмить-юморить, хотя внутри под клеткой рёбер сердце колотится так громко, что, кажется, она может услышать.

Её красивые губы, не по-современному тонкие и от этого аристократичные, улыбаются мне. Я смотрю на её лицо, как на пазл — глаза, рот, нос — и не могу собрать всё воедино. У меня всё плывёт перед глазами.

— Ничего. Я только что зашла. Но кофе уже заказала.

И я впервые слышу её голос. Низкий, грудной, объёмный. Неожиданный для такой хрупкости. А если представить, как она этим голосом стонет…

Бардин, тормози!

Ко мне вовремя подходит официантка, даёт мне меню и передаёт кофе Иде. Я прошу показать, где тут у них раздел с кофе, потому что сосредоточиться сейчас не способен.

— Лавандовый раф? Что это за ерунда? Что, реально туда лаванду добавляете?

Я треплюсь с официанткой, она что-то мне с улыбкой объясняет про сиропы и сушеные листки лаванды, а я всё смотрю на Иду и не могу оторваться. Прошу обычный чёрный кофе. По классике.

— Я тоже не понимаю эти лавандовые, тыквенные и прочие вкусовые извращения, — произносит Ида, когда официантка уходит. — Кофе — это очень честный напиток. Одолжен быть горьким.

— Я тоже не понимаю эти лавандовые, тыквенные и прочие вкусовые извращения, — говорю я. — Кофе — это очень честный напиток. Одолжен быть горьким.

— У тебя там вроде молоко, — он заглядывает в мою чашку.

— Да. Но, главное, без сахара.

— Не любишь подслащивать горечь жизни? — он чуть наклоняется ко мне, подаётся вперёд через стол, так сильно заинтересован.

Я вижу в его глазах блеск, я чувствую, как он жадно поглощает каждое моё слово, словно ищет в них ответы на свои собственные вопросы.

— Кажется, в этом нет смысла. Это самообман, — отвечаю.

Мы говорим не про кофе. Мы говорим друг о друге.

Ростислав такой же горький, честный и прямолинейный, как американо в его чашке. Без примесей, добавок и прочей шелухи. Он не прячется за масками, и это притягивает меня с какой-то пугающей силой. Он красивый. Он сильный. Страшная потеря не сломила его — он сидит передо мной собранным, целым, целеустремлённым. И в то же время, я видела в нем такую же надломленность, как и во мне.

Он улыбается. Так, как я себе представляла — с теплотой, прямотой и открытостью. Его глаза цвета кофе, глубокие, бездонные. В них много понимания и мудрости. В них темнота пережитого.

Он темноволосый, у него плотная щетина на лице, которая постепенно превращается в бороду. Он молод. Ему не больше сорока. В самом расцвете сил, как говориться.

И в этом самом расцвете сил и жизни остаться одному. Не иметь смысла жить. Это так несправедливо.

Реальный мужчина из виртуальной сети. Параллельная вселенная, которая вдруг решает пересечь мою. Я ни о чём не думаю, я просто пью свой кофе и пытаюсь не слишком сильно выдавать своё волнение.

Валера, мой муж, друг детства, первый и единственный мужчина, всегда был частью меня. Мы были в симбиозе или, как это модно сейчас говорить, в слиянии, неотделимыми. А теперь я словно делаю свои первые шаги дрожащими от страха ногами. Ещё не время себя хоронить, мама с папой не хотели бы этого для меня — я была их единственной дочерью.

Это просто кофе и ни к чему не обязывающий разговор. Вера правильно сказала, мне нужно просто начинать общаться. Просто потихоньку вылезать из своей ракушки. Но почему-то с Ростиславом это было совсем не «просто». Это было… опасно.

— Спасибо, что согласилась встретиться.

Голос у него бархатистый, обволакивающий. Уверенный. Он проникал под кожу, заставляя меня задержать дыхание.

Если бы я встретилась с ним случайно, то ни за что не догадалась бы, что у него за душой такая трагедия. Он держался с такой достоинством, что это вызывало не только уважение, но и острое, почти болезненное любопытство.

Мне почему-то кажется, что я его уже где-то видела…

Это ощущение было навязчивым, словно я пыталась стремительно ускользающий из памяти сон.

— Это было так важно для тебя? — вырывается у меня, и я тут же жалею о своей прямолинейности.

— Не каждый день находишь человека, который бы тебя понимал. — В его ответе не было ни тени лести, только голая, обезоруживающая искренность. И я почувствовала, как эта искренность пробивает еще одну брешь в моей броне. Мне очень хочется ему поверить.

— Тебе очень повезло, что я тебя не заблокировала. — Я попыталась отшутиться, чтобы скрыть внезапно нахлынувшее смущение. Мое сердце забилось быстрее. Он тихо рассмеялся, и этот звук был низким, приятным.

— Да. Это точно.

— И очень странно. На самом деле, я никогда ни с кем не знакомилась в соцсетях. Я и захожу туда редко.

— Но в этот самый вечер ты всё-таки зашла. Наверное, это было предопределено свыше. — В его голосе звучит нотка мистической уверенности, фатализма, которая заставляет меня вздрогнуть.

— Что именно?

— То, что мы должны были познакомиться.

— Я вообще давно ни с кем не знакомилась, если не считать врачей и ритуальных агентов. — Горькая усмешка трогает мои губы, и я чувсвую, как на мгновение тяжесть последних месяцев снова наваливается на меня.

— Как ты сейчас? — Его голос становится мягче, в нем звучит искреннее сочувствие.

— Пока не понимаю. Я была замужем десять лет. Почти всю свою сознательную жизнь. У меня были родители. А сейчас я осталась одна. Я не понимаю, как жить эту жизнь. А ты? Как ты?

Он откидывается на спинку стула, его взгляд уходит куда-то в сторону, словно он заглядывал в свою собственную бездну, полную невысказанной боли. Я невольно оцениваю его мощную фигуру, его высокий рост. Он по сравнению со мной большой, крупный, ширококостный, и это ощущение его силы и масштаба вдруг отчетливо отзывается во мне горячим томлением в чашечках бюстгальтера. Нет, Ида, это уже никуда не годится! Строго одёргиваю я себя, пытаясь унять внезапно вспыхнувшее желание.

— Я? Никак. Просто живу, без вкуса. Знаешь, как при короне, вкус и обоняние потеряны. Я много работаю — строю дома. Каждый день где-то возводится новый этаж. У меня есть обязательства и ответственность перед подрядчиками, сотрудниками, конечными покупателями. Если бы не это, смысла вставать по утрам не осталось бы. — В его словах слышится усталость, но и стальная воля, которая не позволяет ему сломаться.

— Хорошо, когда в жизни есть своё любимое дело. — Я киваю, чувствуя, как его откровенность вызывает во мне ответную волну доверия. Кофе безнадёжно остывает в моих руках, я кручу чашку в ладонях и думаю, что без семьи я, собственно, никто.

Детей у нас с Валерой так и не получилось. Сначала Валера был не готов, слишком молодыми мы были, надо было вставать на ноги — Валера не хотел ходить под папиным покровительством всю жизнь. Потом захотели пожить для себя, мир посмотреть. А после папа заболел. Сейчас не было ни одного человека, которому я была бы нужна. Не было ничего, в чём было бы важно моё присутствие. Если только папин бизнес, который Валера хочет у меня выкупить.

Может, Вера права, не стоит торопиться с передачей доли. Возможно, это единственное оставшееся, что ещё может удержать меня на плаву.

А, может, ещё эти тёмные глаза напротив?

— Ну а ты? Чем ты занимаешься? — Он возвращает взгляд ко мне, и в нем снова разжигается искра.

— Мне в наследство перешло имущество и часть бизнеса папы. Бизнес ведёт бывший муж, я планировала продать ему свою долю.

— Какую долю? Какое отношение твой бывший имеет к бизнесу твоего отца и твоему наследству? — Его голос становится жестче, в нем звучит нотка, которую я не могу расшифровать. Возможно, включилась его деловая хватка?

— Так было написано в завещании, папа и сам это говорил. Они начинали его вместе с отцом Валеры, моего мужа. Отца моего мужа, дяди Толи, давно нет в живых, но мой папа обещал ему, что его сын не останется ни с чем.

— Ты так говоришь — мой, моего — будто всё ещё замужем.

Он смотрит на меня, и в его глазах медленно проявляется что-то, от чего мое дыхание перехватывает. Что-то дикое, нервное, собственническое.

У него за этим бетонным фасадом такая буря эмоций.

Интересно, насколько сильные у него объятия?

Каков он, когда возбуждён?

— Мне кажется у тебя какая-то ревность. Не рановато?

— Может быть. — Его голос низкий, почти рычащий. Он подаётся вперед. Я вижу его так близко, что я могу рассмотреть каждую ресничку, каждую тень в глубине его глаз. — Ты очень красивая, Ида. Ты должна смотреть вперёд, а не сидеть в прошлом.

Его слова — одновременно комплимент, вызов и призыв. Они пронзают меня насквозь. Мое сердце бьётся, как птица в клетке. Я чувствую притяжение, почти физически ощущаю его желание прикоснуться ко мне. И с ужасом понимаю, что тоже хочу этого.

Его рука, запястье с дорогими часами, манжет чёрной рубашки, под которую убегает полоска смуглой кожи, покрытая тёмными волосками. Хочу ощутить его тепло.

— А ты? Ты смотришь вперёд? — Я бросаю ему вызов. Мой голос дрожит, но я не отвожу взгляда. Он улыбается, но теперь эта улыбка не тёплая и заботливая, она полна опасности.

Той самой, которую женщина ощущает всем своим существом рядом с мужчиной, объявившим на неё охоту.

— Сейчас я смотрю на тебя. — Он произносит это так, словно весь мир исчез, оставив только нас двоих. Его взгляд проникает в самую душу, ставит ожоги-клейма. Я чувствую, как под его напором тают последние остатки моей защиты. — Ты дашь мне свой номер, Ида?

Это был не вопрос, а утверждение, требование, которое заставляет меня забыть обо всем на свете. И я абсолютно точно знаю, что не смогу сказать «нет».

Я решаю заехать в дом родителей.

Решаюсь впервые после похорон мамы.

Хочу посмотреть, что можно забрать, что продать, а что оставить тем, кто сюда въедет, когда я всё-таки соберусь с силами, чтобы сдать этот дом.

Я всё ещё жила на третьей просеке, а мама с папой жили на первой — это был пригородный микрорайон на берегу Волги возле Загородного парка, считавшийся у нас местной самарской Рублёвкой. Ехать от меня до них на машине шесть минут, но я не могла себя заставить.

Никак не могла.

Живот скручивало, потели ладони, начиналась тахикардия. Я не могла представить, что приеду и открою дверь своим ключом. И мама не встретит меня на пороге, не обнимет, папа не выйдет из кабинета с усталой улыбкой. Что дом будет пустым и безжизненным.

А этот «просто кофе» с Ростиславом словно разряд дефибриллятора, оживил меня. И шквалом эмоций почти стёрся из памяти.

Я плохо помню, как мы прощались. Он проводил меня до машины и взял меня за руку. Сделав шаг, поцеловал в висок, в линию роста волос. Он был так близко. Такой живой, тёплый. Нет, огненный. Он выжигал кислород вокруг меня. Я не посмотрела на него, когда говорила «пока». Я спряталась в машину и заблокировалась изнутри, будто кусок китайского железа способен спасти меня от себя самой.

Я не хотела падать в омут, но всё-таки упала.

Я паркую машину у заметённых снегом ворот, снимаю с охраны дом, расчищаю носком грубых челси проход к калитке — она тоже завалена снегом. Надо вызвать людей, привести участок в нормальный вид, будущим арендаторам показывать же придётся.

Мне и самой пора переезжать, потому что в частном доме одними женскими руками не справится. А с таким снегопадом моя машина закопается в снегу и я застряну в посёлке, как в колонии строгого режима.

Пальцы в кожаных перчатках скользят по перилам, разрезая плотные шапки снега, словно тупым ножом. Пальцы мёрзнут, пора доставать варежки. Да и пальто осеннее менять на шубу или пуховик хотя бы.

Я и не заметила, как зима пришла. Новый Год скоро. У соседей уже гирлянды-роса по всем деревьям мерцают. Красиво. У мамы обычно на всех окнах гирлянды-шторы висели. На всех, а их было пятнадцать, на минуточку!

Сейчас все до единого окна смотрят на меня чёрными пустыми глазницами.

Никак не решаюсь вставить ключ в дверь. Хочу развернуться и уехать прочь. Но вибрация в кармане пальто останавливает мою капитуляцию.

«Как твой вечер, Ида? Как ты себя чувствуешь?»

Это Ростислав. Пишет мне смску.

«Я возле дома родителей, пробую зайти и не схлопотать инфаркт))».

Зачем-то ставлю две улыбающиеся скобочки, не хочу углубляться в переживания, в воспоминания. Сама себя настраиваю — позитивное мышление, сила мысли и так далее. Я всё выдержу, я столько уже выдержала и не сломалась, что я молодец.

«Если я буду тебе нужен, я на связи. Звони или пиши в любое время. Я понимаю, каково тебе там сейчас».

Ростислав предлагает мне поддержку, подставляет плечо.

Мужчина, с которым я познакомилась вчера. Почти чужой человек.

А мой родной — когда-то родной — сообщил, что устал так жить.

Никогда не надо зарекаться. Человек — хрупкое создание. Возможно, и Валере однажды потребуется помощь. Только вот меня уже рядом не будет.

Включаю фонарик, надо электрощиток найти и включить свет, Валера же тут всё повырубал, все коммуникации. Дом остыл, и стал похож на склеп, изо рта даже парит. Надо отопление потихоньку раскочегаривать, чтобы арендаторы не окоченели при осмотре.

Интересно, откуда такая коммуналка, если всё отключено? Загадки наших коммунальных служб.

Я почти справилась. Свет озарил гостиную и коридор, и я почти не умираю от боли, когда вижу это пыльное запустение. В гостиной почти нечего трогать, только фотографии в рамках на камине и мамины вазы, которые она привозила из путешествий. Сущие безделушки — всё, что имело какую-то ценность давно продано.

Следую в папин кабинет. Там придётся задержаться. Мы с мамой там досконально ничего не разгребали, не копались в ящиках стола, не разбирали книжный шкаф, стеллажи. Только открыли сейф — там хранились драгоценности, деньги, важные бумаги, на дом, на бизнес, завещание. Там уже пусто: документы у нас, точнее, у меня, а ценности и деньги давно ушли на лечение.

Сажусь за папин стол, отодвигаю ящики. Нахожу какие-то старые печати, штампы, кожаные папки, сувениры, ручки, папки.

Методично раскрываю каждую. В одной, на самом дне исписанные папиным почерком листы, пожелтевшие от времени конверты.

«Филиппову Анатолию».

«Филипповой Тамаре».

На исписанном мелким торопливым почерком листке сверху читаю «Валерке и Тамаре»

Тамарой звали Валерину маму. Дяди Толи давно нет в живых, значит, папа писал им письма и не отправлял.

Мы очень мало говорили о дяде Толе. Папа говорил, что Толик святой человек и настоящий друг, и что ему его очень не хватает.

Я не разбираю папину писанину — он всегда писал непонятным «врачебным» почерком. Смогла только расшифровать самое верхнее предложение.

«Тамарочка, Валера, простите меня, родные…».

Телефон разрывается гулким вибро, и я вздрагиваю от неожиданности, откладываю письма.

— Ида, ты голодная?

— Что? — смотрю на экран и не понимаю, кто звонит, буквы слипаются перед глазами, я пытаюсь сложить слово «Вечность» из осколков собственных мыслей, а собирается «Ростислав».

— Ты есть хочешь?

Вопрос сбивает меня с толку. Я, конечно же, сейчас практически не готовлю и кроме той чашки кофе в «Софи и Аннабель» сегодня у меня во рту ничего не было. Знаю, порчу ЖКТ и таю на глазах. Я и так тощая, скоро ветром начнёт сносить. Еда — последнее о чём я в последние дни думаю. Но прислушавшись к себе, понимаю, что да, есть-то я хочу. Вот только причём тут Ростислав?

— Ида, давай я привезу тебе поесть, возьму из ресторана на вынос. Напиши мне адрес.

— Зачем?

— Ида. Я очень хочу снова тебя увидеть. Ничего не могу поделать.

В растрёпанных чувствах скидываю ему адрес моего дома и, забрав папки и письма, покидаю родительский дом.

И даже не отдаю себе отчёта, что до полуночи остаётся два часа.

Я как сумасшедший тычу пальцем в меню и скупаю всё, что вижу. Рыба, стейки, овощи, паста… Я не знаю, что она любит, просто хочу, чтобы ей было хорошо. Хочу позаботиться о ней.

Мужчина должен заботиться о женщине, просто обязан. Работать ради женщины, достигать своих целей, выстраивать стратегии развития семьи, понимать, куда мы движемся. Я так давно ни о ком не заботился, я так давно живу без целей, что готов обрушить на неё эту свою нереализованную потребность.

Она такая тонкая, почти прозрачная, наверняка совсем не ест. Я тоже не ел почти после смерти жены, похудел на двадцать кило. У меня тогда мышечная масса была, набранная в спортзале, и она за пару месяцев сдулась от такого образа жизни. Да я и сейчас толком не ем, одна шаурма, зато она, жирная зараза, вернула мне вес. Правда не только мышцы, но и прослойки добавила, спрятала мускулы под стратегическим запасом, так сказать. Хоть у меня брюхо и не висит, но надо бы снова в зал оформиться.

Она молодая красивая, ей питаться надо, жить, мир украшать.

Хотя кого я обманываю? Я просто не насытился. Я, как укушенный зомби, иду искать пищу. Но не просто абы какую, а конкретную.

Я хочу увидеть её снова. И ради этого готов наплевать на приличия.

Время десять вечера. Я сижу за столиком и жду свой заказ. Жду ворох упакованных контейнеров с логотипом итальянского «Перчини» на набережной. От него до просек двадцать минут по прямой Ново-Садовой. Это если без пробок.

Беру ещё кофе на вынос, пироженок. Вдруг ей сладкого захочется?

Я тогда оплатил её кофе, но не додумался предложить что-то ещё. Болван! Одичалый! Настолько отвык от общения с кем-то кроме инженеров, прорабов и субчиков. Я отвык от общения с женщинами. И сейчас хочу исправить свой косяк.

Получаю ароматные пакеты и сам давлюсь слюной. Шаурма всё-таки поднастоиграла. Падаю в машину, срываюсь с места и мчусь, будто корабль на свет маяка. Корабль, который туда-сюда бросает штормовыми волнами. А несусь я к пучине, в которой точно потону, и обломков не найдут.

Быстро нахожу её дом. Аккуратный, небольшой, с тёмно-коричневой черепицей, отделанный бежевым фасадным кирпичом — уютный, пряничный, светлый. Именно в таком доме должна жить принцесса, которую заточил дракон. Её дракон — это ужасы пережитых потерь, предательства и одиночества. Смогу ли я его победить? В моих ли это силах? Но я точно знаю, что хочу этого.

В этом доме горит только одно окно. В коридоре, судя по планировке, которую я могу определить, не входя внутрь. Машина стоит у ворот, ещё тёплая, значит, только приехала. Она её не загоняет ни в гараж, ни под навес, видимо, снегом завалило. Куда ей с её хрупкостью браться за лопату? Она ведь тут одна живёт.

Выхожу, нажимаю кнопку видеодомофона. Мне молча открывают.

Захожу внутрь, во двор, наступаю на тротуарную плитку, запорошенную снегом и скользкую внутри, стараюсь не убиться на своих плоскодонных осенних ботинках, которые сейчас больше похожи на коньки.

У неё крыльцо с террасой. Террасу на зиму надо готовить, иначе металл пойдёт коррозией, а доски погниют от сырости, а тут всё брошено, заметено снегом, скоро и дверь заметёт, и она останется взаперти.

Сердце сжимается, как только представляю эту девочку в снежном гробу. Как мою Маришку.

Нажимаю на ручку двери, врываюсь в тёплое облако домашнего очага. Который её недо-сукин-муж благополучно просрал.

Трудно ему было, видите ли! А кому, интересно, не трудно? Кому легко жить эту долбаную жизнь?

Дерьмо, как говориться, случается, и оно не спрашивает, готов ты его разгребать или нет. Не готов, так подохнешь под вонючей жижей и сам в неё превратишься! Так что надо лапками работать, а не разводить истерики. По сравнению с этим Валериком хрупкая маленькая женщина настоящий воин.

Только нужно ли женщине быть воином? Разве её это природа?!

Запах её духов стоит в коридоре плотным фантомом, незримой стеной, в которую я влупляюсь лбом. Не могу идти дальше. Я сейчас на такой тонкой грани, что могу просто за себя не ответить.

Ида возникает в коридоре, как тихая тень. В уютном вязаном костюме, свободном, под которым едва угадываются угловатые бёдра и плечи, с распущенными волосами, смущённая моим варварским вторжением.

Я вручаю ей пышущие теплом и ароматами пакеты.

— Ида, где у тебя лопата? — спрашиваю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, а сам уже ногу заношу над порогом, чтобы шагнуть назад, дать себе хоть немного форы.

— У меня снегоуборка есть… — тихо отвечает она, не сводя с меня прямого открытого взгляда, от которого у меня сердце на куски рвётся.

— Не надо снегоуборку, лопату надо, — отрезаю я, чувствуя, как внутри натягивается струна.

Если сейчас не разомнусь, не покидаю чёртов снег, то наброшусь на неё, не спрашивая, хочет она или нет. И буду мудаком и в своих, и в её глазах. И все её страхи оживут под моими требовательными действиями.

Хочу оживить её, хочу увидеть в её глазах блеск, жизнь. Она этого достойна. Быть любимой, желанной, прекрасной.

— Там слева подсобка, как выйдешь, где гараж…

Я вываливаюсь за дверь и на расфокусе нахожу эту клятую дверь.

Внутри пахнет типичным гаражом: химия, бензин, резина.

Сразу проваливаюсь в детство, в дедушкин гараж. В сарай, который я помогал ему строить. Ну как помогал, мне тогда пять лет было. Попросили принести молоток — принёс молоток, а не пассатижи или плоскогубцы, уже молодец. Тогда я и приучился к труду, к стройке. Родители у меня вахтами всю жизнь проработали, я всё с дедом больше время проводил. А дед прорабом на стройке всю жизнь пропахал. И на работе строил, и после работы строил... А я за ним, как хвост.

Первая работа у меня была на дедушкиной стройке, лет в двенадцать-тринадцать. Ни в какие законные рамки это, конечно, не лезло, но дедка был на хорошем счету у своего шефа, шеф ему разрешал малого на работу таскать. Потом подрастал, взяли меня подсобным рабочим, потом поднатаскали меня, сделали монтажником, параллельно строительный техникум закончил. Потом дали мне небольшую бригаду в руководство. Потом дедка заболел, ушел на пенсию, меня взяли на его место. А дальше, всё больше и выше.

Работал, калымил, калымом с ребятами делился, нарабатывал, современно говоря, «лояльных клиентов и партнёров», потом, когда на калымах стал зарабатывать больше, чем на работе, сорганизовал своё ИП. Потом строительный университет, дальше работа на подрядах с крупными игроками, конференции, обучения, связи. Потом ООО. Итог известен. И это не предел.

А лопата всё вонзается и вонзается в снег, рисуя в моей голове самые неблагопристойные ассоциации. Я потею, как лошадь, скидываю куртку свою, которую в кои-то веки вытащил с антресоли, остаюсь в одной толстовке, и всё машу-машу лопатой. Машу, пока плитка и дорожки не становятся чистыми, как летом. Смеси бы ещё противоскользящей, или песочку, ну или соли хотя бы. Чтобы не навернуться.

Я торможу, пот стираю со лба. Устал, мышцы горят. У забора сугроб. А желание меньше не становится.

Была не была.

Толкаю дверь в дом. От меня пар идёт, как от печки, в зеркале прихожей — красная бородатая рожа с бешеными глазами. Губы обветрили, на бровях снег. Дед, мать его, Мороз.

Иды нету в гостиной. Топаю наугад в кухню. Она в своём этом вязаном костюмчике суетится, на стол накрывает. Все пакеты из ресторана в углу валяются вместе с коробками — она всю еды раскладывает в белые фарфоровые тарелки, а мусор ещё прибрать не успела. Или просто тоже волнуется и за суетой не понимает, что делает.

Она оборачивается, бросает на меня взгляд.

Я всё понимаю, что она думает…

— Давай поедим, пока не остыло.

Говорит своим неземным, космическим бархатным голосом, и я ничего больше не вижу перед собой, только её бездонные синие глаза, в которых читаю молчаливое, но красноречивое «Да».

Ужин подождёт. Мой — и её голод — иного толка. И он ждать не может.

Да, я тоже хочу тебя

Да, я тоже тебя ждала.

Да, я так изголодалась по ласке, нежности. По любви. По мужчине.

По настоящему мужчине, который будет рядом.

Который не просто существует рядом, потому что так было решено, как только мы вышли из роддома на руках у наших мам, а который рядом с моим сердцем, рядом с моей душой.

Я не знаю, что будет потом. Не строю никаких планов, ни краткосрочных, ни далеко идущих. Есть только здесь и сейчас. Я понимаю, что оно должно случится.

С его первого «привет» в соцсети, я будто бы знала, куда всё идёт.

И теперь я смотрю на него, такого живого, такого отчаянно сломанного, но фундаментально цельного, с мокрыми от пота волосами, с хлопьями снега на плечах, с обветренными красными руками — сумасшедший он, швырял снег без перчаток — в его лицо, румяное от мороза и физического труда, и делаю шаг навстречу. И вижу, как он шагает одновременно со мной.

У нас будто ментальная связь, будто мозговые клетки подстроились друг под друга и все нервы пляшут в унисон, и мысли у нас одни на двоих.

— Ида, ты только скажи, я уйду, — шепчет он.

Я не говорю ничего.

Наши руки соприкасаются — сначала кончики пальцев, потом руки, потом ладонь в ладонь в крепкую сцепку.

По всему телу бежит электрический ток. Я моментально возбуждаюсь, и сама пугаюсь того, как мгновенно это со мной происходит. Всего лишь прикосновение пальцев, и я горю. Будто в потухающий камин плеснули бензином.

А было ли когда-то со мной такое?

Было ли на моей памяти что-то хоть отдалённо похожее у нас с Валерой?

Нет. Не было.

Мы с Валерой были друг у друга первыми. Мы учились друг на друге, между нами был исследовательский интерес. Местами стыдный, местами весёлый и интересный, который удовлетворился довольно быстро, превратившись в механику и рутину.

Потому что так надо. Взрослые люди женятся и спят друг с другом. Так положено.

Нам не с чем было сравнивать. Я не знала, как может быть по-другому.

Рос нежно гладит меня по лицу, заправляет волосы за ухо. Я трусь, как кошка о его ладонь.

Его рука пахнет снегом, морозом, немного бензином. Отдалённые нотки кожаного руля и мыла для рук рисуются в моей фантазии сами, создавая невообразимый букет. Запах мужчины. Его желания и нежности.

Я впускаю почти незнакомца в свой дом, в свою жизнь, в своё личное пространство: он обхватывает ладонями моё лицо, вынуждает задрать голову, посмотреть ему в глаза. Его глаза тёмные, почти чёрные, поглощают меня, словно трясина. Он всё ещё ждёт от меня сигнала «стоп», даёт мне возможность отступить. Но я не отступаю.

Дотрагиваюсь до его торса — толстовка насквозь мокрая, от пота и растаявшего снега, и чем ближе я к нему, тем сильнее сводит с ума запах его тела.

— Ида. Ида. Почему ты такая? Откуда ты взялась?

Я хочу спросить его о том же, как он нашёл меня в этой огромной сети, среди миллионов людей и почему написал. И зачем. Знал ли он, куда всё это нас приведёт или целенаправленно к этому шёл? Но я молчу, просто тянусь к нему руками, чтобы обнять.

Тела наши соприкасаются, я чувствую, как через толстую ткань одежды меня обжигает полыхающий огонь его тела.

Он жаркий. Он мокрый. Я хочу видеть его таким же жарким и потным на мне.

Когда Рос аккуратно касается моих губ, моё сердце срывается на галоп, кровь бьёт в голову и темнеет в глазах. Я на секунду теряю способность дышать. Я могу упасть в обморок? Может, мне понадобиться скорая? Улыбаюсь этой мысли, не отрываясь от поцелуя.

Губы у него удивительно мягкие, тёплые. Я ожидала жёстких, обветренных, как наждак. Я ожидала, что отросшая щетина будет царапать меня. Нет, этот жёсткий мужчина становится мягче, когда расстояние до него сокращается до предельного минимума.

И мне так приятно и лестно это осознавать. Осознавать, что я свожу его с ума.

Неужели я так могу?

— Мне, наверное, в душ надо.

Он неверно растолковывает мою улыбку. Думает, что меня что-то смущает.

— Не надо тебе в душ. Я хочу так, — шепчу в ответ.

А потом всё резко меняется.

Я не чувствую под ногами пол, Рос меня хватает, как куклу, прижимает к стене собой. Я чувствую каждый миллиметр его тела, его настойчивое желание упирается мне в живот.

Я отпускаю все свои мысли, тревоги. Всё моё горе растворяется в этом моменте.

Мне ничего не мешает. Я больше ни о чём не думаю. У меня нигде не болит: ни в теле, ни в душе. Я с наслаждением изучаю кончиками пальцев его обнажённое тело, когда он скидывает на пол толстовку. Когда звенит пряжкой ремня и вжикает молнией джинсов, тоже мокрых и прилипших на его твёрдые бёдра, словно клеем намазанные. Он борется с ними и ругается, а сам дрожит от нетерпения.

И я дрожу.

Я выпадаю из реальности на несколько коротких секунд. Выныриваю на поверхность лишь тогда, когда перед глазами снова всё плывёт, и я вижу перед собой стену, а штаны с бельём соскальзывают по ногам.

А потом…

Мне не больно, нет. Хоть я и ожидала дискомфорта, потому что тело отвыкло. Но мне не больно, мне хорошо так, будто так и должно было быть всегда. Будто он должен быть во мне. Будто это соединение апогей моей переломанной жизни, исцеление и начало нового этапа.

Я всегда думала, что до финала надо долго и упорно доползать, менять позы, выдумывать изобретательные прелюдии. Но в этот раз всё совершенно иначе. Я ничего не делаю, не стараюсь, всё происходит само. У меня подкашиваются ноги, тело бьёт мелкая дрожь, всё внутри пульсирует и горит, в глаза темнеет, в голову бьёт дурман.

Я обмякаю, едва держусь на ногах, чтобы не свалиться на пол. Чувствую, как что-то тёплое и липкое течёт по бёдрам. Спиной чувствую, как Рос вздрагивает позади меня, как сильно прижимает к себе, сжимая меня обеими руками так сильно, что не могу вздохнуть. Его влажное, прерывистое дыхание и мокрые поцелуи терзают ямочку между шеей и ключицей. Я бессильно бросаю голову назад, на его плечо, нахожу его губы.

— Я три года… один. Ни разу ни с кем. Прости уж меня. Я это исправлю. Обязательно. Сейчас же.

Он извиняется за скорость. А мне прекрасно, я будто взлетела и парю теперь в невесомости. Я пока не знаю, что мы пне будем спать почти всю ночь, настолько поглощенные друг другом. Что мы будем вместе поздно ужинать, завтракать, ходить на ночные перекусы, в душ, как приклеенные.

И то, что в девять утра, когда мы ещё крепко спим, к моему дома подъедет чёрный «Хюндай» я не знала тоже.

Копаюсь в памяти и никак не вспомню, было ли со мной что-то подобное.

Нет. Не было.

Разрыв шаблона.

Я как будто впервые в жизни влюбился. Умер, воскрес и влюбился.

Не могу удержаться от сравнений. У нас с Маринкой такого не было. Ни в самом начале, когда мы ещё молодо-зелено было, ни потом, когда возраст и опыт появились.

Нет, всё у нас было чудесно. Всё устраивало обоих. Мы, как волки, преданы были друг другу, всегда в постели было тепло и жарко. Но вот так — не было точно.

Сказалось долгое воздержание. Я поклялся на могиле жены, что больше ни с кем и никогда, обет безбрачия взял, так сказать. А жизнь решила посмеяться надо мной и моими грандиозными планами, фраза «никогда не говори никогда» заиграла для меня по-особенному ярко. На своей шкуре-то всё вообще очень доходчиво обычно.

А тут, с ней у меня просто последние тормоза сорвало. Она в этом своём костюмчике, которое мягкими волнами обволакивает её маленькое тонкое тело, да ещё в замкнутом пространстве. На этой девственно-белой глянцевой кухне своей. Как дичь, загнанная в угол.

Кто только делает эти глянцевые кухни, вечные жирные следы пальцев оттирать видать кому-то особое удовольствие.

У неё волосы мягкие, нежные, будто в ладонь в тёплое молоко окунаешь. И сама она нежная, хрупкая, маленькая… Я когда обнимал её сзади, думал поломаю ей что-нибудь. А этот её запах. Эти девчонковые сладкие духи на её коже расцветают особенно, просто дурят голову и всё тут.

Я думал за три года вообще забыл, как это делается. Оказывается, нет, правда вот навык держаться дольше чем полминуты, растерял. Надеюсь, не бесповоротно.

— Я три года… один. Ни разу ни с кем. Прости уж меня. Я это исправлю. Обязательно. Сейчас же.

Бью копытом, чтобы доказать ей обратное.

В первый раз я взял её сзади, у стены, стоя, быстро — такая романтика в кавычках. Ну хоть так, а то вообще мог не донести, тогда позор на мою голову.

Поворачиваю её к себе лицом. Теперь смотрю на её припухшие губы и устало-удовлетворённо прикрытые веки, пытаюсь поймать её расфокусированный взгляд. Похоже, ей этой минутки тоже хватило.

Давно же у тебя, девочка, не было хорошего секса. Да и это, что у нас тут произошло, этим словом язык не поворачивается называть. Надо исправляться. У меня опять тяжелеет в паху. Как у пацана восемнадцатилетнего…

— Рос, я так есть хочу. В обморок упаду голодный, — шелестит она мне в губы.

Ну и дурак же, блин. Хотел же девчонку накормить. Совсем тоненькая, видно же, что не доедает.

— Сейчас. Сейчас, моя хорошая. — Помогаю ей натянуть штаны, прямо по мокрым бёдрам, сам наспех джинсы противные промокшие надеваю, даже пуговицу и ремень не застёгиваю, тороплюсь. Веду её к столу.

— Что хочешь?

— А всё хочу, — улыбается она, берётся за тарелку с горячим, уже не таким горячим, но совсем остыть не успевшим.

Быстрый ты, Бардин, как пуля. Что аж еда не успела замёрзнуть.

Тарелка выскальзывает из её ослабших пальцев, громко грохает о стол.

Опять мысленно бью себя по лбу — надо же поухаживать, джентльмен ты, Бардин, или дерьмо под копытами!

Накладываю ей рыбу, ризотто, салат, сажусь рядом, кидаю на вторую тарелку кусок мяса с картохой, тоже голодный, как зверь.

— Дай попробовать, — кивает на мой стейк. Я ей отрезаю кусочек и прямо на своей вилочке подношу ко рту. К маленьким аристократически тонким губам, которые хочу целовать снова и снова.

Я смотрю на неё и понимаю — больше никуда не уйду.

Укрою её от всех бед.

Буду защищать ценой собственной жизни.

Буду делать её счастливой. Буду любить, кормить, трахать.

Она — моё.

После стольких лет я её заслужил.

Образ Марины в голове вызывает жгучий стыд. Будто я подвёл её, не сдержал обещания. Но она поймёт. Я знаю, поймёт. Она всё видит и знает. Знает, как я любил и как страдал по ней.

Но раз я всё ещё не с ней, может, мне ещё позволительно пожить?

Всю оставшуюся ночь мы с Идой, как приклеенные. Сиамские духовные близнецы. Посуду — с ней, в душ — с ней. Постель в её спальне не остывала до шести утра. Пару раз вырубало обоих, а потом по новой. Почти без слов, только звуки.

А потом я сквозь сон слушаю, как кто-то звонит в домофон. Настойчиво так. Поднимаю голову, смотрю на часы — девять утра. Мать вашу! Мне и на работу так-то пора, ладно хоть Славка есть, порешает вопросы без меня. Я, в конце концов, хозяин конторы, и я заслужил незапланированный выходной.

А домофон всё звонит и звонит.

А потом кто-то забарабанил в дверь.

Ида поднимает голову, шарит сонными глазами по комнате. Вспоминает, видать, где она, зачем и кто я такой.

— Ждешь кого? — спрашиваю. А у самого уже ревнивые мыслишки в голове зарождаются.

— Не-е-ет, — тянет она испуганно.

А потом заскрежетал ключ в замке. И дверь распахнулась. В прихожую кто-то зашёл.

А вот это уже совсем нехорошо.

— Что за хрень?! — злится и ругается, подрывается с постели, голая, ныряет в гардеробную, ищет что надеть.

— Ида! Ты прячешься что-ли?! — голос какого-то мужика. — Это как-то неумно, Ид. Я всё утро названиваю, херли не отвечаешь?!

Злой какой, ух. Аж мурашки бегают по голой жопе. От желания подправить борзоте речевой аппарат.

— Это Валера, — шепчет она мне. У самой глаза по пять копеек, бешеные, обалдевшие. Будто сцена как муж застаёт жену с любовником.

Надо было паспорт попросить у неё, графу семейное положение проверить, а то мало ли что…

— Чья там тачка возле дома? Чей «Крузак»? У тебя гости что-ли?

Слышу шаги на лестнице.

— Я сейчас! — она вылетает из спальни, на ходу запахивая халат. Халат у нее на голое тело, и это мне тоже не нравится. Нечего в таком виде чужому мужику показываться!

Я следом не спешу. Решаю не пороть сгоряча, а прислушаться, что он там будет верещать. И что Ида ответит по поводу «Крузака». Я, конечно, чудес не жду, просто интересно, как она меня спозиционирует.

— Что ты здесь делаешь?! — слышу её строгий голос. Не ждала этого утырка, и это хорошо.

— Ты трубку не брала, мне надо было тебе доки на подпись завезти.

— А почему раньше не позвонил? Почему вламываешься? — молодец, не уступает.

— Я звонил.

— Когда? Вчера звонков не было.

— В восемь утра.

— В восемь утра?! За час до приезда?! Ты шутишь? Я что, по-твоему, сижу и жду?! — её голос срывается на крик.

— А что тебе ещё делать? — ехидничает в ответ.

Вот гандон! Он думает, она тут после развода должна соплями сидеть обмазываться и над фотографиями рыдать? Слёзы лить из-за тюхи-матюхи, который с семьи соскочил?

Что там за сморчок такой, пойду всё-таки гляну.

— Уж точно не сидеть и не ждать, когда ты за каким-то хреном решишь явиться! — ух, ругается! Злая малышка. — И ключами ещё своими открывать! Ты здесь не живешь, ключи, будь, добр, сдай!

— Это наш дом, если ты не забыла. А ты не одна что ли? — до него начинает доходить, да только в этом вопросе больше издевательства, чем реального интереса. — Чей «Лэнд Крузер»?

— Это тебя не касается, — отвечает, и тут из-за угла выныриваю я.

Лицо у этого мужичонки из серии «надо видеть». А сам он какой-то… никакой. Воробей подстреленный. Тощий, вертлявый, скользкий, с жидкими волосюшками. Такие обычно хитропрошаренные, опыт показал.

Действительно, у Иды, похоже, выбора и не было.

Какая женщина, тем более такая, как она, позариться на это создание?

— «Крузак» мой, — улыбаюсь хищно, подхожу ближе, встаю позади Иды. Прикрываю тылы, так сказать. — Зачем пожаловал-то к бывшей супруге? — слово бывшей выделяю особенно тщательно.

Гонор у него убавляется, он не глядит на меня, не пытается как-то наладить контакт или познакомиться. Охренел и остыдобился, видать.

Достаёт из кожаной папочки папочку поменьше, отдаёт в руки Иде.

— Документы на куплю-продажу вот. Нашёлся покупатель на дом. Надо в течение недели съехать.

— Дай-ка.

Беру папку, прохожу мимо него на кухню, сажусь за стол, читаю. Мне торопиться некуда, а этот пусть посидит, подождёт. Ида садится рядом, смотрит туда же, в папку.

— Цена у домика заниженная как будто. — Я внимательно изучаю бумаги

— Почему это?! — возмущается Валерончик.

— Здесь квадратов двести пятьдесят? Гостевой дом ещё? — смотрю на Иду, она кивает. — Гараж, постройки, земля. Расположение. Отделка премиальная. В договоре цена двадцать девять миллионов. За такой дом меньше тридцати пяти брать по крайней мере, неумно.

— Это скидка за срочность!

— Ты куда-то торопишься? — спрашивает Ида.

— Мне деньги нужны. Вкладываюсь в бизнес. Отдаю тебе половину стоимости дома, как договаривались и долю твою выкуплю заодно, тоже, как договаривались. Квартиру тебе подобрал на Физкультурной. В сталинке. Там потолки высокие, как ты любишь.

— Ну и дому восемьдесят плюс лет, наверное? До реноваций доживёт? — вставляю свои пять копеек. Что-то мне эта схемка не нравится.

— Я жду варианты от своего риэлтора по квартире, — говорит Ида.

— У тебя риэлтор есть? — аж задыхается от возмущения экс-муженёк. — Я же сказал, всё сам. Квартиры я тебе скидывал, почему не выбрала до сих пор?! Мне деньги нужны, блин!

— Блины в блинной, юноша. А с договором этим тормозни, — утверждаю я и закрываю папочку. Всё, дебаты окончены.

— Ида! — он злобно зыркнул на неё. — Мы же всё решили. Я задаток взял! С чего вдруг какой-то х…

— Замолчи, Валер! — она повышает голос. За звание на букву «х» можно и по морде схлопотать, болезный. — Ты достаточно сказал. Это и мой дом тоже, и деньги в его строительство не только твои, но и папины вложены. И за эту сумму я его не продам, задаток возвращай. Буду ждать своего риэлтора.

— Папины, бл, деньги, — с косой рожей бубнит этот тщедушный воробей, и срывается было прочь с папочкой своей. Только вот я её ладонью к столу прибиваю, не отдаю.

— А договорчик, оставь, малой. — Хрен знает, сколько этому Валерику лет, только вот мужчиной его язык не поворачивается назвать. Есть такие хлыщи, без возраста. Они что в двадцать, что в сорок одинаковы. В основном, потому что мозги остаются на тот уровне, на котором останавливается их развитие, обычно в периоде, когда они палочкой в лужах ковырялись. А ещё, потому что скользкие, как угри в иле. — Ознакомимся поближе.

Он, весь красный, трусливо уходит, бросая на стол ключи от дома.

— Как-то некрасиво вышло, — своим щекочущим слух, низким и тихим голосом комментирует произошедшее Ида.

— Нет. А вот он что-то некрасивое замыслил, — я подхожу, обнимаю её, чувствую, как её хрупоке нежное тело мелко подрагивает, как при ознобе. — Ида, послушай старого умудренного жизнью коммерсанта. Не продавай ему никакую долю. Я тебе управляющего подгоню. Тебе нужен грамотный человек, который займётся твоими активами. Ты сейчас одна это всё не потянешь.

— Хорошо, — она соглашается. Умная девочка.

Пока Ида собирает завтрак, я звоню Славке. Почему-то не берёт. Не перезванивает, сообщений не шлёт. Никогда такого не было. Реально. Безо всяких опять.

Мы с Идой завтракаем, обнимаемся, целуемся. Но мыслями я уже на работе. На работу-то в любом случае ехать придётся, хоть к обеду, но попасть в офис надо. Тем более, там без меня похоже бардак и все расслабились.

К Иде обещаю вернуться вечером.

Надо же. Ощущение, как будто меня снова дома ждут. Оно греет душу и подстёгивает двигаться дальше, жить, любить.

У офиса стоит Славкина машина, значит, он там. А телефон молчит. Совсем что-ли берега попутал или форс какой-то космический. Бетон опять этот. С бетоном перебои, как будто у нас в стране песка со щебнем дефицит.

Поднимаюсь к себе на этаж, захожу в приёмную. Из-за своего стола на меня зыркает напуганная и какая-то серо-бледная секретарша.

— Надежда Васильевна, а где у нас Вячеслав? — улыбаюсь, спрашиваю, навострившись на кабинет своего зама. Знаю, моя улыбка порой пугает сильнее самой хищной волчьей морды, но что поделать. В конторе непорядок.

— Здравствуйте, Ростислав Сергеевич. Славу час назад на скорой увезли. Инфаркт.

— Я тут пробила эту фамилию по своим базам. У нас в реестрах проходит, как бы это сказать помягче, немножко другой договор.

Вера приезжает ближе к вечеру, выпить чаю, и обсудить договор, который мне притащил Валера. Сразу же как Рос уехал, я отфоткала и скинула его Вере на электронку. Вера ответила, что приедет сегодня.

Я замираю, чашка с чаем, которую я только что поднесла к губам, так и остаётся висеть в воздухе.

— ФИО, номер, адрес — всё то же, только вот суммы малость отличаются. Ну как малость, — она хмыкает, её голос полон горькой иронии. — На одиннадцать миллионов.

Хорошо, я не успела отхлебнуть чаю, точно бы подавилась.

Просто в голове не укладывается. Это большая, очень большая сумма.

Я всё ещё в тумане прошлой ночи, совсем не выспавшаяся, и вся эта информация доходит ко мне словно через несколько фильтров.

— То есть, этот договор, который он мне принёс, чисто для меня предназначался? — Валера решил меня обмануть? Простыми словами говоря.

— Ну да, — Вера пожимает плечами, будто для неё это очевидно. — Ты бы получила четырнадцать с половиной миллионов, а он бы себе двадцать пять пятьсот за милую душу прихватизировал. Ишь какой хитровыдуманный скот! — она бахает чашкой о стол, качает головой. — Оценка бизнеса поди так же сделана. Сколько он тебе за твою долю обещал?

— Не знаю. Мы про это ещё не говорили.

— Оценочку-то ты у него запроси, сама посмотришь, да и другим покажешь.

Я давно не занималась оценкой, поиск актуальной информации для меня — очередной квест.

То, что Валера оценил дом в такую сумму, рассчитывая, что я просто подмахну подпись, не глядя, это подло. Особенно зная, в каком я состоянии. Он знал, как я себя сейчас чувствую и рассчитывал, знал, как я разбита и уязвима, что я всецело, как и всегда, положусь на него. И теперь он хотел этим воспользоваться.

Что же такого я ему сделала? За что он так со мной? Это так подло, гадко и мелочно, что в голове не укладывалось. Валера никогда таким не был. Или я просто не замечала. В последние годы я и правда мало что замечала, я спасала папу.

— Вообще его по-хорошему можно и притянуть за мошенничество.

— Я просто хочу покоя, — после всего, что он мне выкатил с разводом, его усталостью и этим обманом я хотела одного — просто забыть о его существовании. Стереть его из своей жизни. — И давай правда посмотрим эту квартирку на Галактионовской? Этот дом надо продать и хотя бы тут завершить эту делёжку.

— Квартирку-то посмотрим, могу на завтра записаться. — Вера кивает, но тут же нахмуривается. — У тебя ещё бизнес с ним! Так просто ты от Валерика не отделаешься. Не понимаю, зачем твой отец его туда включил?

— Валера — сын папиного лучшего друга, — отвечаю то, что мне с детства говорили. У меня даже мысли не было усомниться в правильности папиного поступка. Папины решения обсуждению не подлежали.

У меня не было мысли усомниться не только в папиных решениях, но и в Валере. Валеру я помню с тех самых пор, когда в принципе начала что-то запоминать. С самого раннего детства. Разве я могла хоть на мгновение подумать, что однажды последний столп, на котором держался мой привычный мир рухнет?

Что мой самый близкий человек толкнёт меня в пропасть?

— Подумаешь! — фыркает Вера. — Иногда родные-то такие фортели выкидывают, что мама не горюй. А уж чей-то чужой сынок и подавно.

— Я не знаю, что у них там за разговоры были, — бормочу я, чувствуя, как внутри что-то надламывается. Есть ещё чему надламываться?

— Но откупаться от тебя подачками не позволяй. Слишком хитрая у него задница. Ох, Ида, каких только я историй за всю практику не наслушалась. Чего только не изобретают люди, чтобы объегорить ближнего своего.

Нет, я таких историй не слышала. Не знала, что бывает так. Папа с мамой растили меня в честности, приучали слушать совесть. Папа делал много ошибок в юности, потому что некому было подсказать, меня же он ограждал от всего, что может причинить мне боль. Ограждал от самых тёмных аспектов жизни, не зная или не желая допускать, что однажды я всё-таки с ними столкнусь.

— Ты смотри только аккуратно с влюблённостями, — вдруг выдаёт Вера.

Я поднимаю на неё глаза и сталкиваюсь с её хитрым прищуром. Она всё как будто понимает, вроде бы риэлтор, но видит не только то, что люди прячут за фотографиями и красивыми описаниями своих владений, но и самих людей.

Боковым зрением замечаю, что так и не выкинула здоровенный мусорный мешок с едой из ресторанов, что в раковине так и лежат грязные тарелки, которые я так не заложила в посудомойку. Понятное дело, одна я столько не слопаю, да и не стану я складировать грязную посуду неделями.

— Не ищи опору в ком-то, ищи в себе. Как бы ни было тяжело. Ты-то точно сама у себя есть. Чего не скажешь про любого другого.

Этим вечером Рос не приехал ко мне. Извинившись, сослался на форс-мажор. А я уже достала далеко запрятанные комплекты с кружевным бельём и крутилась у зеркала примеряя то один, то другой. Зато приехала доставка с огромным букетом цветов, а следом доставка из ресторана с ужином. Получая пакеты от безликого безучастного курьера в чёрной противоветровой маске во всё лицо, я улыбаюсь. Потому что Рос позаботился обо мне. Это хоть немного, но скрашивает мой одинокий вечер.

Который я рассчитывала провести совсем по-другому.

— Скотина ты, Рос! Пока ты катался каждый Божий день на кладбище и обратно, он тут пахал за тебя и за того парня! Я всё понимаю, всё понимаю… Но ты забыл, что кроме тебя и твоего горя есть еще и другие люди! Живые люди! Теперь что делать будем?! Еще одно место на кладбище готовить?! Эгоист ты, Рос! Никто кроме тебя не страдал и не страдает, да?! Ты один?! Ты одной рукой строишь, второй ломаешь!

Это София, Славкина жена накидывается на меня, как только я порог приёмного покоя переступаю и упираюсь лбом в двери с надписью «Реанимация. Посторонним вход запрещён».

— Ты на него взвалил столько, что он вывезти не смог! Он пахал, как…

— Тебя ничего не смущало, когда он тебе по пол-ляма в месяц приносил домой зарплаты с премиями? — прерываю её. — Интересно, откуда бы это взялось, если бы он не пахал?! И я не пахал.

— Мне не надо никаких твоих лямов, мне мужа моего надо! — уже визжит ультразвуком.

— Как ты без этих лямов его на ноги поставишь? В рабоче-крестьянскую бесплатную поликлинику пойдёшь? По ОМС?!

София замолкает. Ну и хорошо, а то от неё такой толку мало. Мне информация нужна, а не вопли. Самому тошно.

Ловлю дежурного врача, обещаю золотые горы, оборудование, лекарства, всё, в чём нуждается больница в целом и Славка в частности. Выясняю подробности.

— Хронический стресс поддерживает в организме фоновое воспаление, которое повреждает внутреннюю оболочку сосудов. Если на этом фоне происходит острый стресс — и ситуация может резко ухудшиться, — вылавливаю какие-то незнакомые мне формулировки, выходящие изо рта мужчины в белом халате с бейджиком «Врач-хирург какой-то там».

Славка перегорел на работе. Многое он на себя взял, когда у меня жена погибла. И не вывез. Инфаркт в двадцать семь. Это ж надо было так себя изорвать! Это ж надо было быть таким совестливым и таким ответственным, так все близко к сердцу принимать, чтобы потом это сердце хлопнуло так неожиданно!

Та самая херновая ситуация, когда самые лучшие качества человека восстают против него самого.

Если выдюжит, у него должен быть минимум год без стрессов для восстановления. В этот год будет понятно, как будет парень жить дальше и будет ли вообще. Первый год после инфаркта решающий. Если осложнений не будет, есть все шансы прожить долгую жизнь. Так мне сказал его хирург.

Славка на работу не вернётся. Минус человек, которому я мог доверять. Минус один близкий человек.

Славку я считал близким, хоть и никогда ему ничего подобного не говорил и не демонстрировал. Всё-таки он подчинённый, а я начальник. Теперь я сам себе и то, и другое буду. Потому что остальной коллектив в постоянном составе пятидесяти двух человек не вызывал сто процентной уверенности.

Только стоило мне чуть расслабиться. Порадоваться жизни. Поверить в чудеса. Новый Год же через две недели.

Может, это мне наказание, что клятву нарушил?

Я вроде и не фаталист, но порой случается так, что поверишь во что угодно.

Работаю допоздна. Выползаю из-за стола только у двенадцати ночи, вижу пустые тёмные коридоры с ночным освещением, которое кажется мне теперь зловещим. Все по домам разбрелись. К семьям. У меня внезапно тоже появилось, куда спешить, да только что-то меня останавливает. Мне есть куда спешить да, только теперь этих мест два: одно — к Иде, второе — на кладбище. И я не знаю, как мне разорваться.

Возвращаюсь домой, в свою полупустую квартиру. Захожу в детскую. Точнее, комнату, которая должна была ей стать. Маринка тут хозяйничала, а я даже не совался, признаюсь. Осматриваюсь.

Лежат обои в плёнке на полу. Валики, лотки, банка шпатлёвки наполовину засохшая. Окна, смотрю, равномерно покрытые белесой строительной пылью. Посередине какая-то большая хреновина, закрытая тканью. Ткань приоткрываю. Кроватка. В разборе. Стоит только днище деревянное, а борта стоят прислонённые, примотанные плёнкой.

Сука. Закусываю губу, чтобы не расклеиться. Что ж я раньше не разобрал это всё? Надо себе было хвост по кусочкам разрубать?! Мазохист хренов!

Хочу вытащить её на площадку, потом к помойке — пусть заберут, кому надо. Из слоёв плёночной упаковки выпадает бежевый медвежонок. В дурацкой красной рубашке.

И меня выносит.

Иде я за вечер не написал ни разу, хотя ещё вчера, даже при такой чудовищной загруженности, я не выпускал из рук телефона. Написал скупую смс-ку еще из больницы, организовал ей цветы и ужин. Чтобы заглушить собственное чувство вины.

Утром, в пять утра я сел за руль и рванул в Новосемейкино. Каяться.

Купил белых роз штук сорок, наверное, всю охапку попросил у продавщицы, сколько было у неё.

Еду ещё по темну, в глазах туман, видимость так себе. Как доехал, непонятно.

Захожу, по кладбищу как Мамай прошёл. Оградки, столики вырваны у многих могил. Иду мимо Рейнгольдов – тоже ничего металлического не осталось, памятник покосило. Расстроится Ида.

У моих оградки нету.

Хрен бы с ней, этой оградкой, закажу новую, но сам факт. Будто я во всём этом виноват. Жить захотел, иж чего! Нельзя тебе, Рос, нельзя. Ты предал их. Предал самого себя.

Сажусь на колени перед портретами, прямо в рыхлый мокрый снег.

— Прости, родная. Я тебя предал…

Год спустя

— Он меня достал, честно, — сетует Вера, прикладывая к разгорячённой от весёлого корпоратива голове пузатый бокал с чем-то янтарным.

— Кто? — я только бровь поднимаю удивлённо.

От обилия цветового и звукового шума у меня информация плохо прогружается в мозг. Чувствую себя древней дискетой против скоростной флешки на два терабайта. Это про меня и Веру. Холерик и меланхолик, умудрившиеся крепко сдружиться на почве мужских предательств.

Вера в этом году устроила меня к себе оценщицей недвижимости, я поднаторела в своих навыках, и теперь могу получать не только арендные платежи, часть прибыли с бизнеса и дивиденды от инвестиций в разные финансовые инструменты, а ещё и зарплату. Неплохую. И сегодня у нашей небольшой конторы предновогодний корпоратив не абы где, а в «Небе» на последнем этаже отеля «Лотте».

— Любовник! — грохочет она, и мне на голову падает мишура. Я отмахиваюсь от неё, как от стаи ос, внезапно напавших.

На мне сегодня строгий чёрный костюм с широкими брюками и пиджаком с таким вырезом, что туда можно с десяток тарталеток с икрой напихать и вынести незаметно. А под пиджаком корсет, кружевной такой, красивый. Мне нравится. Я себя в нём чувствую если не суперженщиной, то уверенной и красивой точно.

— Жить, говорит, хочу с тобой, жениться. Сам пять лет как в разводе, живёт один, дети выросли, разъехались. Что неймётся человеку, не понимаю! Вчера с кольцом припёрся и с цветами.

— Многие мечтают об этом, — пожимаю плечами, в очередной раз понимая, как далека от меня эта история.

— Многие пусть и мечтают, только не я. Я нажилась уже, носки настиралась, спасибо, не надо.

Я может быть и хотела однажды повторить этот перформанс с платьем и кольцами. Каюсь, дура. Но тот мужчина, который сшил моё разорванное в клочья сердце, а потом щедро насыпал на него соли, одним своим звонком перечеркнул это моё желание, заставив меня стыдиться своей наивности.

Я тогда была сломлена, искала поддержки, сильного плеча там, где не стоило. В чём-то Валера прав был, пора отпустить папину девочку в себе и вырастить зубы, стать, наконец, взрослой. Быть взрослым, это уметь переносить одиночество, быть самодостаточным и при этом не разрушаться.

Я уже разрушилась до основания, теперь только выстраиваться заново.

«Прости меня, Ида. Я понимаю, что буду полным мерзавцем в твоих глазах, потому что делаю это вот так, по телефону, но по-другому у меня не получилось бы. Ида, ты прекрасная женщина, ты просто мечта, но я не могу приехать к тебе. И не смогу, прости».

«Понимаю. Тяжело конкурировать с мёртвыми. Они всегда будут лучше, потому что больше не ошибутся. Я и не рассчитывала на многое. Всего хорошего. Будь счастлив, Ростислав».

«Я пришлю тебе телефон управляющего, его услуги оплачены на полгода вперёд».

Меня тогда сковало ледяной коркой. За неделю до Нового Года я превратилась в бесчувственный осколок. Я хотела бросить его в чс сразу же и послать к чёрту управляющего, который названивал мне и написывал два дня к ряду, пока Вера не спустила меня на грешную землю с моих идеальных, романтичных, воздушно-зефирных небес, на которых я всё ещё качалась. Я всё ещё верила в людей и в любовь. В то, что достойна любви, несмотря на свой проблемный анамнез. Всё ещё эмоционировала, как восемнадцатилетняя барышня.

«Только не говори мне, Идочка, что ты втюрилась?!» — воскликнула она, когда я рассказала ей про эту мимолётную историю.

Это сейчас, год спустя, я называю её мимолётной. Тогда я вздрагивала от одного вида тонированных чёрных «Лэнд Крузеров», которые равнялись со мной на одном светофоне. У меня слёзы непроизвольно прыскали из глаз, когда я слышала песню «На сиреневой луне», перепетую певцом Джонни.

«Это ты брось! Хорошо провела время, ожила маленько, ну и спасибо ему. А вот управляющему позвони, уплочено же! С паршивой овцы надо собирать все доступные клочки!».

Рос об меня подлечился, а я, получается, об него обожглась, обрезалась, поломалась, но после заросла титановой шкурой. Теперь уж точно никаких глупостей. Это всё не для меня.

Дом я продала в январе, ту квартирку на Галактионовской всё же купила. Управляющий Артём, который оказался молодым, но вполне толковым парнем двадцати пяти лет, помог мне разобраться с папиным бизнесом и не попасться на ухищрения Валеры. Да, мне пришлось мириться с тем, что владение и администрирование всех процессов у нас с ним осталось пятьдесят на пятьдесят. Но это лучше, чем полное и тотальное неведение с моей стороны. Валера притих, ещё и потому что я сказала ему, что знаю о его попытке обмана.

— Смотри, — Вера кивнула в сторону входа в ресторан.

Артём. Мой управляющий. Правда, уже бывший, так как срок нашего с ним сотрудничества истёк, и я решила его не продлять. Накладно. Тем более, я во всём разобралась. Но он готов был консультировать меня бесплатно, потому что, по его словам, это принципиально важное для него дело. Но это тоже был обман.

«Ида, вы избегаете меня, потому что я младше? Шесть лет не такая уж и большая разница», — однажды спросил он меня в лоб, когда я в очередной раз оплатила сама свой кофе и отказалась от приглашения на ужин.

Артём проходит в зал и ищем глазами явно меня. Я пытаюсь спрятаться за Веру и за мишуру, которая так и сыпется с потолка, потому что в центре зала какое-то шоу, которое мне совершенно не интересно.

Артём высокий, под два метра, как баскетболист, стройный, худощавый, жилистый. Светлые волосы, модно подстриженные под «кроп» с выбритыми висками и удлинёнными прядями на макушке, уложенными в художественном беспорядке. Интересный юноша, симпатичный. Несмотря на то, что зелёный.

— Ты знаешь, порой в двадцать парни умнее тех, кому сорок. Этот может и поумнее Ростислава будет, — она ведёт бровями, и мне становится так смешно, потому что Вера уже «хорошенькая» и глаза у неё разбегаются в разные стороны.

Мой самых и моя улыбка срабатывают как магнит — Артём широким шагом своих длиннющих ног спешит к нашему столику.

— Я бы назло Ростику с ним закрутила, — добивает Вера и хохочет в ответ.

— Он говорил, что с Ростиславом они не контачат. Артём хороший знакомый его зама, Вячеслава, а он сейчас отошёл от работы, — возражаю я. — И мне уже всё равно, ты знаешь.

— Вот и умница!

— Приветствую, дамы! — он настигает наш столик и лихо отодвигает стул.

Вижу, волнуется. Его светлое лицо покрывается красными пятнами. Он старательно ловит мой взгляд, но как только натыкается на него, тут же отводит глаза, не выдерживает. Поведение глубоко влюблённого мужчины. Мне это в какой-то степени даже льстит. Но не более того. Верино кредо «ради здоровья и радости для» ко мне всё ещё не применимо. Это пресловутое «для здоровья» физического часто «для здоровья» душевного становится фатальным.

— Хотел поздравить Иду с Наступающим Новым годом, но она не берёт трубку, — с улыбкой объявляет он причину своего внезапного появления. Интересно, как он прошёл, тут же вроде закрытое мероприятие.

Хотя мы уже уяснили, что мужчина при штурме понравившейся женщины готов на бег с самыми разнообразными препятствиями.

Правда, достигнутая цель со временем становится не такой интересной.

— Прости, очень занята была, — бурчу в ответ.

Артём вручает Вере коробку каких-то дорогих конфет в фирменном боксе, а мне небольшой пакет с логотипом ювелирного бренда. Я начинаю мотать головой, что не возьму это, но Вера пребольно бьёт меня ногой под столом. Я пытаюсь уворачиваться, но её нога всё равно находит меня и бьёт ещё сильнее. Синяк будет. Зараза какая!

Сдержанно принимаю дар, опасаясь быть скинутой со стула в партер болевым приёмом. С Веры станется.

— Вы скоро расходитесь? Я могу отвести вас домой.

Артём красноречиво смотрит на наши бокалы, намекая, что за руль нам однозначно нельзя. Я собиралась вызвать такси. Несмотря на то, что перед Новым Годом такси становится разрушительным для кошелька. А я научилась разумно распоряжаться средствами, несмотря на то что не испытываю нужды.

Необходимость ответа снимается с повестки, когда на мой телефон приходит сообщение от Валеры, что стало редкостью в свете последних событий.

«Ида, надо встретится. У меня очень выгодное бизнес-предложение».

«А что по телефону никак?».

Мы давно перестали соблюдать формальности. Без «приветов» сразу к делу. Мы друг у друга как кости в горле, этикет в нашу сторону не работает.

«Нет. Надо показать тебе документы».

Опять документы.

Смотрю на Артёмку, который глядит на меня светлыми глазами верного пса и думаю, что соглашусь. Пусть отвезёт меня домой. А завтра поедем к Валерию. Всё-таки численный перевес придаёт уверенности.

— Вот этот гараж нам надо продать.

Уверенно заявляет мне Валера, когда мы встречаемся в обед в ресторане на Волжском проспекте. Видно, что Валере не по душе, что я снова не одна пришла на встречу. Ну и прекрасно, пусть почувствует себя также, как я когда-то. Когда он пытался обвить меня вокруг пальца, пользуясь моим состоянием. Этот «гениальный» ход тебе уже не провернуть.

— Почему именно этот и почему надо? — интересуюсь я. Мой голос звучит жёстче, чем мне бы хотелось. Но я теперь вся звучу жёстче, как перетянутая струна. Я стала другая, потому что половина эмоционального спектра у меня просто отключена за ненадобностью. Например, эмпатия. На кой чёрт мне задумываться, что там чувствует другой человек, если всем по большому счёту наплевать друг на друга?

— Я хочу выставить землю на аукцион. Я слышал краем уха, что один серьёзный застройщик положил глаз на окрестности. Тут землю можно продать за очень хорошую сумму. Этот ГСК выходит в ноль, это окраина, а рядом пустырь. Тут жилая пригородная застройка планируется. Мы тут стоим как прыщ на носу. Этот гараж уже ни хрена не актив, Ид. Он старый, такими уже не пользуются, он только сжирает всё…

— Нет! — почти выкрикиваю я, не даю договорить. — Конкретно этот гараж я продавать не позволю!

— Да почему?!

— Валерий Анатольевич! — до этого молчаливый Артём охватывает сильно взбудораженного Валерика, и тот сразу же раздувается, краснеет, но затыкает рот. Продолжать фразу дальше смысла нет, лицо Артёма всегда довольно выразительно.

Этот гараж, в котором нашли отца. Раз он снова так всплыл, значит, пришло время нырнуть с головой в тёмную илистую реку с болотистым запахом под названием «Возобновление расследования убийства».

Я чувствую, что теперь достаточно набралась сил. Я готова шагнуть в эту тьму.

Срок давности ещё не скоро пройдёт. С течением времени и прогресса у следствия становится всё больше инструментов для работы. У меня достаточно средств, чтобы нанять частника и единовременно достаточно сил, настойчивости и влияния, чтобы пошевелить официальные структуры.

Артём завершает беседу за меня, настойчиво требуя всю официальную информация, цены, договора и застройщика, с которым Валера планирует иметь дело. Одних громких слов о супер-выгоде из уст предателя мне уже не будет достаточно. Никогда не будет.

Мы с Артёмом разъезжаемся на разных машинах, я чувствую на себе его долгий печальный взгляд. Он смотрит, как голодный бездомный в окна тёплого дома, где счастливая семья садится за богато накрытый для ужина стол и долго едет за мной по Волжскому проспекту, пока я не сворачиваю в сторону своей уже родной Галактионовской.

Галактионовская встречает меня привычным скрежетом трамваев. Этот звук — пульс старого города, он не меняется десятилетиями, прошивая пространство насквозь. Я сбавляю скорость, позволяя машине медленно плыть вдоль неровных тротуаров. Здесь Самара обнажает свои шрамы и свои сокровища, не стесняясь своей эклектичности.

Эта улица для меня — сплошной архитектурный диссонанс, в котором я чувствую себя на удивление органично. С одной стороны в небо вгрызаются безликие стеклянные высотки, холодные и надменные, словно пришельцы из будущего, которые по ошибке приземлились в историческом центре. А прямо напротив них, в тени этих гигантов, доживают свой век приземистые деревянные домики. Они помнят времена, когда по этим мостовым катились не тяжелые внедорожники, а легкие пролетки, и цокот копыт о булыжную мостовую был единственным ритмом города. Тогда здесь пахло сеном и дегтем, а не бензином и амбициями застройщиков.

Я проезжаю мимо одного из своих любимых и одновременно пугающих мест — старого каменного особняка, который притаился за ажурными коваными воротами. Это здание из красного кирпича с массивными аттиками и глубокими нишами окон кажется мне живым существом. Его фасад украшен затейливой кладкой, которая напоминает застывшее кружево. Когда-то здесь жил успешный купец, принимал гостей, вел счета, а теперь дом выглядит как разорившийся аристократ: гордый, но бесконечно усталый. Штукатурка на карнизах облупилась, обнажая «мясо» старой кладки, а тяжелая дубовая дверь, почерневшая от времени, кажется входом в иное измерение. В те времена, когда этот дом только построили, он был символом незыблемости, а сейчас он — лишь досадная помеха для тех, кто хочет залить всё бетоном.

Галактионовская тянется вперед, мимо Самарской площади, мимо скверов, где время словно замедляется. Здесь каждый угол дышит историей, которую Валера хочет пустить под откос. Он видит «пустыри» и «прыщи на носу», а я вижу фундамент, на котором стоит моя жизнь. Эти старые постройки с их резными наличниками и просевшими крыльцами — они как я. Побитые жизнью, местами разрушенные, но всё еще хранящие внутри себя нечто такое, что не купишь ни за какие деньги на аукционе.

Я паркуюсь у обочины, глядя на то, как современный жилой комплекс буквально нависает над крошечным двориком, где на веревках всё еще сушится белье. Это столкновение эпох вызывает у меня глухую ярость. Валера хочет продать гараж, потому что он «не актив». Но для меня этот гараж — ключ к правде, которую пытались запереть на ржавый замок.

Я выхожу из машины, и резкий ветер с Волги доносит до меня запах пыли и старого дерева. Галактионовская не прощает невнимательности. Она требует, чтобы ты смотрел вглубь, за фасады. И я буду смотреть. Я найду того, кто решил, что жизнь моего отца — это тоже «не актив», который можно просто списать в утиль. Моя эмпатия отключена, это правда. Но на ее месте выросла холодная, расчетливая решимость, такая же прочная, как кирпичная кладка того старого купеческого дома.

Я поднимаюсь в квартиру и иду прямиком в спальню. Там, на самом дне комода, под стопками старых вещей, дожидались своего часа папины письма. Я годами не решалась их коснуться, но, кажется, время пришло.

«Тамарочка, Валера, простите меня, родные».

На пожелтевшем конверте едва угадывались цифры — девяносто седьмой год. Нам с Валерой тогда было всего по три.

«Я не хотел, чтоб так вышло, беда наша общая. Толик за меня погиб. За меня, жадного фраера, полег кореш — и папка ваш, и муж твой, Тамарик».

Я замерла, перечитывая эти строки. Никогда раньше я не слышала от отца подобных слов. Этот странный, ломаный жаргон казался чужим, почти пугающим. Письмо так и не было отправлено — оно осталось лежать в папке, словно невысказанная исповедь. Или я просто чего-то не понимаю.

На самом дне папки пальцы наткнулись на что-то твердое. Маленький черный прямоугольник — крохотная кассета для диктофона, артефакт из прошлого.

Я взяла телефон и набрала номер человека, который никогда мне не отказывал. Даже если сейчас моя просьба выглядела как откровенное использование его чувств.

— Тёма, мне нужна помощь. У меня здесь старая микрокассета. Нужно как-то ее прослушать.

«Слышь, ты, чепушила. Ты че, реально решил, что ты бессмертный или у тебя девять жизней в запасе? Мы тебе за гараж и землю по-пацански предъявили, а ты че, в натуре затупил и берега потерял? Ты на кого батон крошишь, олень?

Короче, расклад такой, вникай в тему, пока голова на плечах. Раз ты по-хорошему не всосал и решил в отказ пойти, будем учить тебя жизни по-взрослому. Нам твой гараж — это так, семечки, но за такой дерзкий косяк ты теперь ответишь по полной программе. Если завтра к обеду все доки на стол не положишь, мы твоих кентов или бабу твою начнем по частям разбирать. Понял, нет?

Кто-то из твоих близких скоро в деревянный макинтош прикинется, если ты, овца, не зашевелишься. Нам вообще по барабану, кого первого валить — хоть соседа твоего, хоть братана. Выбирай сам, кто из твоих за твою жадность кровью умоется.

Всё, базар окончен, терпила. Ждем до завтра. Если тишина — пеняй на себя, будем мочить всех подряд без разбора. Шевели поршнями, пока еще есть чем шевелить».

— Надо же, какой исторический контекст, — хмуро хмыкает Артём.

Он примчался ко мне спустя два часа после моего звонка и привёз с собой маленький раритетный диктофон. Видимо, с таким диктофоном в кармане папа приехал на «стрелку».

Я не хотела рассказывать ему всю подноготную, но, если я хочу всё узнать, мне придётся говорить. И, если потребуется, расскажу не только ему. Всем, кому потребуется. Я чётко решаю довести дело до конца. Как «чёткая девчонка», ха.

Было бы смешно, если б не было так грустно. И так страшно.

Меня это счастливо не коснулось, но я слышала много историй, а сейчас это кажется совсем далёким и воспринимается почти как феодальные времена, репрессии или опричнина Ивана Грозного.

Я слушаю этот хриплый, пропитанный неприкрытой злобой голос, и в памяти невольно всплывают картинки, которые, казалось, давно выцвели и превратились в серый шум. Самара и Тольятти в девяностые были не просто точками на карте Поволжья, они были эпицентром тихой и громкой войны, где человеческая жизнь стоила дешевле, чем полный бак бензина в вишнёвой «девятке».

Пока я рылась в песочнице и учила стихи к утренникам, взрослые вокруг играли в игры, где проигрыш означал только одно — тот самый «деревянный макинтош». Тольятти тогда называли русским Чикаго. Весь город дышал и кормился за счет завода, и за право контролировать отгрузку «Жигулей» люди ложились в землю целыми очередями. Я помню, как мама вздрагивала от любого резкого звука на улице и плотно задергивала шторы, едва наступали сумерки. В те времена «заказное убийство» было не термином из криминальной хроники, а обыденным утренним фоном к чашке чая.

В Самаре всё было не легче. Город жил по понятиям, а не по законам. Разборки на рынках, взрывы машин под окнами жилых многоэтажек, бесконечные похороны «авторитетов», чьи гранитные памятники в полный рост на кладбищах до сих пор напоминают о том безумии. На этих плитах они всегда в кожаных куртках, с массивными цепями и ключами от иномарок в руках — вечные памятники эпохе беспредела.

Для меня, маленькой девочки, это время запомнилось странным шепотом родителей на кухне и именами, которые нельзя было произносить вслух. Иногда нам с Валерой можно было пропускать школу, и мы сидели то у меня дома, то у него, и радовались нашему везению. На самом деле так родители спасали нас от страшных вещей, которые могли бы произойти тогда.

А потом всё плавно изменилось и в наших краях вместо дикости установилась цивилизация.

— Как бы узнать, что это за запись и для чего она была сделана, — мыслю вслух я, и Антон тут же подрывается, как верный пёс.

Точнее, щенок-подранок, потому что да, всего-то пять лет разницы, но мне кажется, что между нами целая жизнь. Артём — незамутнённый, честный и добрый парнишка из хорошей семьи, который не пережил и маленькой части того, что пришлось преодолевать мне. Пару раз я слышала, как ему звонили мама и «бабулечка», и как он ласково и с улыбкой разговаривал с ними, стыдливо прячась от меня.

Между нами нет ни единой точки соприкосновения, кроме тех, что находятся ниже пояса. Или, может быть, как раз с таким вот чистым листом я смогу окончательно избавиться от оков прошлого и начать смотреть только вперёд, не оглядываясь?!

— Я думаю, надо обращаться в полицию. И затребовать дело об убийстве Анатолия Филиппова. Ты же собираешься возобновлять дело о смерти отца?

— Да, завтра же поеду к следователю.

— Хорошо, — Артём вздыхает, смотрит на часы.

Десять вечера. До полуночи два часа. Он сидит в моей квартире, за столом в моей кухне и совсем не хочет уходить.

Меня посещает чувство дежавю.

— Тебе пора, Тём.

Повторять свою глупость годовалой давности мне не хочется. Я пока к этому не готова, несмотря на то что я год назад, и я сейчас — два разных человека.

Артём кивает и не хотя сползает со стула.

— Ида, может, позавтракаем? Я съезжу с тобой к следователю.

Ладно. Уговорил. Позавтракать можно. Завтрак не ужин, продолжения не подразумевает. Чего я теряю?

— Давай позавтракаем, — я улыбаюсь и эту мою вежливую улыбку Тёмка воспринимает, как сигнал к действию.

Развернувшись на коврике, почти вышедший на площадку мой помощник, вдруг резко наклоняется ко мне с высоты своего немалого роста, берёт за затылок и целует в губы. Быстро, резко, порывисто, будто своей длинной витиеватой подписью размахивается по бумаге.

А потом также резко скрывается за дверью, оставив меня в коридоре с колотящимся сердцем и в полном ауте.

Из ступора меня выводит телефонный звонок. Десять минут одиннадцатого, неприличное время для звонков. Кто же такой бессмертный?

На экране высветилось имя человека, чьего звонка я никак не ожидала, хотя так и не заблокировала. Заблокировать равно расписаться в своей уязвимости, а у меня больше нет уязвимых мест. Как я думала.

На экране пульсировало сбившимся пульсом «Ростислав».

— Вот смотри, локация перспективная. Инфраструктура уже дышит, транспортная развязка под боком. Если администрация, как обещала, подпишет бюджет на школу и садик, можно смело заходить на объект, осваивать этот квадрат и двигаться дальше, вот сюда…

Славка увлеченно ведет пальцем по карте, а я смотрю на его бледное лицо и закипаю. Опять приперся. Он начал возвращаться в строй через четыре месяца после операции. Сначала заглядывал на час, чисто «кофе попить». Потом стал пропадать в офисе по полдня. Теперь и вовсе обосновался до вечера, пока я не начинаю выставлять его чуть ли не за шкирку.

Понедельник и пятницу я объявил для него «запретными днями» — даже охране дал негласное распоряжение не выписывать пропуск. Сказал четко: если неймется, работай вторник, среду и четверг, а в остальное время — изволь соблюдать режим и дышать воздухом.

Сегодня пятница. И что я вижу? Этот «бессмертный» как-то просочился в здание и теперь с азартом трясет передо мной планом застройки.

— Тебе чего дома не сидится, не пойму? — строго спрашиваю.

— Да я своих во Вьетнам отправил, — он хитро прищуривается и откидывается на спинку кресла. — Жену, тещу, детей — всех на океан, на два месяца. Сам к ним под Новый год прилечу. А пока дома тишина такая, что в ушах звенит. Что мне там делать? Перед телевизором плесенью покрываться? Работа — лучшее лекарство, Рос.

Да уж, женщины. Брось в них пачкой пятитысячных, любая истерика сразу прекратится. Видимо, София была только рада умотать на океан, вдохнуть солёного воздуха вместо больничного амбре.

Пора сейчас и правда жаркая. Меня назначили генеральным застройщиком целого микрорайона — проект масштабный, по типу «Крутых Ключей». Нам дали карт-бланш на выбор локации, и сейчас я буквально живу над этими картами. Славка, конечно, вовремя подставил плечо. Сроднился пацан с конторой, этого не отнять. У него чутье на землю, и опыт, который, как говорится, не пропьешь. Ему бы только научиться не принимать всё так близко к сердцу. Сердце — оно ведь не из титана.

Хотя, мне ли его учить? Сам-то каков!

До сих пор избегаю собственного отражения. В глаза себе смотреть тошно после того, что я наговорил Иде по телефону. Поступил как мудак последний. Испугался. Испугался, что из своего выжженного мира мертвых вдруг снова ворвался в мир живых, где всё слишком ярко и больно глазам.

Она как весенний ручей на неблагодарной, холодной бетонной плите, только высохла бы со мной, испарилась бы без следа. Ей нужна другая жизнь, и другой человек рядом. Нормальный. Без чёрных крыльев вины за спиной. Я так решил.

Вспоминал ли я о ней? Каждый чертов день. Как вспышку, как глоток кислорода, которым успел набить легкие перед тем, как снова уйти на свою темную глубину. Не искал встреч, не обрывал телефон, даже Артема не дёргал, хотя подмывало страшно. Я этого Артёма вообще не знаю толком, положился на Славкины рекомендации, так что и звонить спрашивать «Ну чё как там она?» было бы верхом идиотизма.

Пару раз летом я все же срывался. Ехал за ее голубой «Омодой» по Самарской и Ново-Садовой. У меня стекла тонированы, номеров не видно — идеальное прикрытие для призрака. Стоял с ней на одном светофоре, буквально в паре метров, и жадно рассматривал ее профиль: этот вздёрнутый носик, гордый разворот плеч, внимательный взгляд.

Любовался тем, как она водит — лихо, по-мужски, с какой-то особенной реактивной грацией. А потом возвращался в офис и зарывался в бумаги, дневал и ночевал в этом кресле, на этой кожаной софе.

— Слушай, тут еще момент, — голос Славки вырывает меня из оцепенения. — На нашего менеджера один человечек вышел. Хочет землю сбыть до того, как ее на аукцион выставят. Место — конфетка, пустой участок на двадцать гектаров, бывший совхоз «Красный Пахарь». Но есть нюанс: там гараж стоит. Старый, полудохлый, но он на балансе. Сносить придется официально. Может, встретишься с ним?

— Кто такой? — я стараюсь переключиться на деловой лад.

— Не знаю, Филиппов какой-то. Валерий.

Вот не люблю я это имя, сам не знаю почему. Но участок в принципе неплохой.

— В целом интересно, — киваю я. — Но с частными собственниками всегда ворох проблем. Замучаемся пыль глотать.

— Он говорит, что все вопросы закроет сам. У него якобы связи в Минстрое, обещал провести здание как аварийное, под снос. Там реально рухлядь: фундамент трещит, крысы пешком ходят, протечки везде. Компенсации собственникам копеечные выйдут, он в плюсе останется, и нам площадка чистая.

— Лихо он развернулся.

— Там еще пара сараев бесхозных, но это мелочи. Главное — с Департаментом транспорта сразу перетереть насчет остановок. Чтобы не вышло как в «Кошелеве», когда люди в автобусы как сельди в бочке набиваются. Нужно сразу закладывать нормальный трафик.

— Ну ок, — я захлопываю папку, — пригласи этого Филиппова к нам. Посмотрим, что он там предлагает.

Филлипов изъявил готовность приехать в этот же день. Впереди выходные, я решили не откладывать в долгий ящик, но эта его суетливая прыть вызывала лишь глухое раздражение. Этот Валерий как будто бы спешил куда-то. И предчувствие у меня дерьмовое, не хочется забирать его с собой на выходные. Хотя, какие мне выходные, завтра я всё равно буду торчать в офисе. Что ещё делать-то? Тут надо ластами шевелить побыстрее, раз разинул рот на большой кусок, который ещё прожевать надо. Для моей компании это первый проект в качестве генподрядчика, не хотелось бы смачно сесть в лужу.

Филлипов заходит в кабинет после обеда. Я узнаю этого вертлявого хлыща сразу. Не уверен, что он узнал меня, потому что в доме Иды я тогда был в несколько ином виде, а конкретно по пояс голый да при приглушённом освещении. Сейчас-то я при костюме и при кресле, всё чин чином.

Славка здоровается с ним за руку, а я из-за стола не выхожу и даже не встаю. С этой тощей козлиной мордой рукопожатничать я не намерен. Валерик расшаркивается, потеет и краснее — чует, что ему тут ковровую дорожку стелить не будут, и в роли просящего здесь он. Ему эта сделка важнее, чем мне, хотя участок, не спорю, хороший, как ни крути его.

Суть предложения он излагает быстро, почти дословно повторяя вчерашний рассказ Славки. Но об одном нюансе Филиппов предпочел умолчать. Того, что гаражом и участком он владеет не один. В документах, которые он принёс с собой, значится ещё одно имя.

Ида Рейнгольд.

Ида.

Вот ты и настигла меня снова.

Это имя бьёт под дых сильнее, чем я ожидал. Стоит прикрыть веки, и я снова вижу ее: бледное лицо в ореоле платиновых волос, глаза, полные беззащитности и тихой боли. Хрупкая, тонкая Ида, ты снова возникла на моем пути.

— Что насчёт второго собственника? — спрашиваю я.

— Это не проблема. Она даст согласие. — От меня не укрылась едва мелькнувшая тень раздражения и отвращения на его вытянутом, как у борзой собаки лице. Припоминаю, как он хотел отпилить у неё большую часть дома. Уверен, что и здесь этот хлыщ завернул собственную выгоду в три слоя.

— Со вторым собственником я пообщаюсь лично.

— Зачем?! Это же вам лишняя головная боль, я все вопросы беру на себя, я же к вам до аукциона пришёл, чтобы мы обкашляли все вопросы напрямую...

— На аукцион же вы без согласия второго собственника вы тоже не подадитесь. Поэтому не будем торопиться. Папочку оставьте, передам юристам для ознакомления.

Интересно, а управляющий Идин вообще в курсе происходящего? Он там, что сопли жуёт?! Или, может, она в курсе и всё сделано нормально, это я всего лишь лишнего паранойю? Нет, разобраться всё-таки надо. Валерик — слизень. Не хочу себе портить репутацию, если что-то вдруг пойдёт не так.

Когда за Филипповым закрывается дверь, на немой вопрос Славки я отвечаю без подробностей.

— Я понял, что это за Валера.

Ненадёжный партнёр. Славка спорить не стал. Он вообще никогда не спорил и копытами не стучал, за что ему большое уважение.

Кое-как спроваживаю его домой отдыхать и звоню в службу безопасности.

Через час начбез пробивает мне последние сделки Филиппова.

Получив деньги за дом, Валерик не стал покупать себе жилье, въехал в квартиру в какой-то бабе, видимо, любовнице или новоц возлюбленной, и вложился в несколько квартир на этапе котлована на стройках у Борис Иваныча, генерального директора «ГК Инвест Капитал». Я у него ходил в субчиках долгое время. Мы с ним на связи до сих пор, мужик правильный, умный, много с чем помог мне в своё время. Надо бы созвониться и перетереть с ним пару вопросов.

Но сначала позвонить Иде.

Странно, но набрать номер в администрацию президента мне было бы проще, чем ей.

За окном сгустились сумерки. Пять вечера, солнце давно скрылось, и лишь отблески фар на снегу создавали иллюзию света. Я сел в машину и поехал в сторону Новосемейкино. Кладбище в такой час — место не для слабонервных, дурная примета, как говорят в народе.

Но я всё равно еду в сторону Новосемейкино, встаю в пробку, но всё равно упрямо еду туда, потому что мне прям надо.

Добираюсь я только к восьми вечера и на удивление понимаю, что я там не один.

Звон металла о металл разносится над заснеженными крестами, отчетливый и резкий в морозном воздухе. Отец Димитрий, отложив инструмент, вытирает лоб тыльной стороной ладони и смотрит на меня пристально. В свете моего налобного фонаря его лицо кажется высеченным из камня — глубокие морщины, глаза, видевшие слишком много тьмы, и седая борода, припорошенная инеем.

Отца Димитрия я хорошо знаю — отпевали у него Маринку, и я часто захаживаю к нему в храм, чтобы купить самых дорогих свечей и заказать сорокоусты за упокой. За дороговизну Димитрий часто качал головой неодобрительно, говорил, что стоимость свеч и величина пожертвований не делают дорогу к Богу короче.

— Отец Димитрий, — приветствую взмахом руки, потому что подойти ближе и пожать руку пока не нахожу возможностей. Снега в этом году навалило прилично, главная дорога к воротам словно окоп, вокруг сугробы по метру, а вдоль забора так вообще по колено, можно и без обуви остаться. — Что это вы тут?

— Оградка вот упала, ремонтирую. Я, Ростислав, кузнечным делом занимаюсь, помимо моих прямых, так сказать, обязанностей. Нравится мне, да и польза людям. Ну и руки силы не теряют.

Он улыбается, а я вдруг задумываюсь, а сколько ему лет-то? На улице мороз, а он в тонкой спецовке орудует. Другой бы на его месте уже с пневмонией бы валялся. Тем более, человек в возрасте. А он тут копается, да ещё и один. Да зимой!

— Ну надо же! Бог в помощь, отец! — Я хотел было двинуться дальше в зияющую черноту ворот, но голос отца Димитрия останавливает меня, едва я ногу заношу, чтобы шаг сделать.

— Зачастил ты, Ростислав, — негромко произносит он, навалившись грудью на черенок лопаты. Смотрит на меня таким внимательным взглядом, будто до нутра решил пробрать. У меня аж холодок пошёл по спине. — Живым тут долго задерживаться не след. Земля холодная, она тепло любит забирать.

Я чувствую, как немеют пальцы и уши леденеют под капюшоном куртки, я же шапку не ношу, в машине же всё время…

— Дома тишина давит, отец. А здесь... здесь вроде как всё честно. Никто не врет, никто не суетится, никто никого не предаёт.

Отец Димитрий хмыкает, и в этой усмешке не было церковного смирения — скорее горький опыт человека, который мерил жизнь не молитвами, а шагами по раскаленной земле.

— Честно, говоришь? Смерть — она всегда честная, потому что окончательная. А ты ведь себя заживо сюда прикопать пытаешься. Думаешь, один ты такой, вдовец безутешный?

Он присаживается прямо на сложенные в рядки части кованых решёток, которые скоро станут оградой для кого-то из спящих в земле, и жестом манит меня присесть рядом. От него пахнет гарью, металлом и старым табаком — привычка, от которой отец Димитрий так и не смог до конца избавиться.

— Я ведь до прихода в храм не кадилом махал, — говорит он, глядя куда-то поверх далёких крестов, припорошенных снегом. — Командиром был. Чечню прошел, два контракта. Там, парень, не просто люди гибли — там целые миры схлопывались за секунду. Я своих ребят в цинковых гробах пачками отправлял. Сам их грузил, сам их матерям в глаза смотрел. И каждый раз думал: почему они, а не я? Я ведь старше, я их вести должен был, а привел в землю.

Он замолкает, и я слышу, как где-то вдалеке ворона бьёт крыльями по замерзшей ветке. Или не ворона…

— Когда вернулся, думал — всё, отжил своё. Душа выгорела начерно. Стал пить. Пил так, что дна не видел. Просыпался в канавах, не помнил, какой день, какой год. Хотел, чтобы сердце просто остановилось. Казалось, это будет высшей справедливостью — сдохнуть в грязи, раз не уберег своих пацанов.

Я слушаю его, и мороз вдруг перестаёт казаться таким обжигающим. Его слова ложатся на сердце тяжелыми каплями расплавленного свинца.

— А потом, в одну из таких ночей, когда уже петлю на балку накидывал, голос услышал. Не ангельский, нет. Грубый такой голос моего сержанта, Петьки, которого под Аргуном разорвало. Он мне будто в самое ухо гаркнул: «Командир, ты чего, сука, творишь? Мы за что ложились? Чтобы ты тут сопли на кулак наматывал?» И такая меня злость взяла, Ростислав. На себя, на слабость свою. Понял я: если я сейчас уйду, то и память о них со мной уйдет. Мертвым наши слезы не нужны, им нужно, чтобы мы за них этот воздух вдыхали. Чтобы мы жизнь продолжали, раз им не довелось.

Димитрий поднялся, расправив широкие плечи. В этот момент он меньше всего походил на священника. Он был воином, который нашел в себе силы сменить автомат на молот и крест, но не утратил готовности к бою. Теперь за души людей.

— Бог — он ведь не в иконах только. Он в движении. В том, чтобы встать, когда ноги подкашиваются. Ты на дела свои смотришь, на людей, а сам будто через мутное стекло глядишь. Вылезай на свет, парень. Хватит в тенях прятаться. Марина твоя там, где боли нет. А ты здесь. У тебя руки сильные, голова варит. Не смей предавать жизнь тем, что превращаешь её в затянувшиеся поминки.

Он поворачивается ко мне и кладёт мне на плечо тяжёлую ладонь.

— Не ходи никогда по черни на погост. А то закрутит тебя, заплутаешь в собственных мыслях и останешься здесь навечно. Снег заметет, и только к весне откопают. Поезжай домой, Ростислав. Живи за троих.

Отец Димитрий мне будто ускорения придаёт. Я разворачиваюсь и иду к машине, будто меня кто-то в спину гонит. Вроде мужик взрослый, а мурахи по спине бегут табунами и, кажется, что из черного, бездонного зева кладбищенских ворот на меня смотрят сотни глаз. Нет, не отец Димитрий. Кто-то совсем другой. Или другие.

Я будто шагнул за разделительную полосу между миром живых и мёртвых и меня вот-вот затянуло бы туда, куда я так отчаянно стремился. Но, чёрт побери, я не думал, что это будет так страшно!

Заведя мотор, я включаю печку на полную. Мне нужно согреться. Мне нужно позвонить Иде.

Я не беру трубку. Это имя разъедает мои глаза серной кислотой. Я смотрю на черные буквы, выжженные на светлом фоне экрана, и пальцы словно каменеют — я не могу заставить себя даже сбросить звонок. Год назад я молила небо об этой вибрации в ладони, я жила ожиданием этого самого момента. А теперь смотрю и чувствую лишь глухое, липкое недоумение. Зачем? Зачем я ждала тогда, и зачем он врывается в мой выстраданный покой сейчас?

Звонок обрывается, когда время ожидания истекает. Тишина кажется оглушительной. На второй раз я просто наблюдаю за агонией экрана. На третий — резким движением сбрасываю.

Этот звук был похож на стук в крышку гроба. Там, на самом дне моей души, в герметичном ящике покоятся самые трудные чувства: выпотрошенная уязвимость, звенящее одиночество и мое изломанное, преданное сердце. Глядя на себя сквозь призму этого невыносимого года, я вижу ту, прежнюю Иду. Она жаждала просто не быть одной. Ей было почти безразлично, кто станет ее спутником, лишь бы заткнуть зияющую дыру в груди, лишь бы избежать страшной встречи с самой собой. В мире, где больше не было ни папы, ни мамы, ни Валеры.

Я искала в Ростиславе спасение от самой себя. А при таком раскладе "долго и счастливо" просто не возможно.

В жизни нет места сказке. Два поломанных человека никогда не смогут построить что-то прочное. И поэтому его внезапный звонок мне странен.

После первого звонка я убеждала себя, что он ошибся номером, случайно задел сенсор в кармане. Но второй и третий подтвердили: это не случайность.

Всплывшее сообщение заставляет сердце пропустить удар:

«Ида, здравствуй. Прости за беспокойство. Перезвони мне, как сможешь. Твой бывший муж был у меня в офисе, хочет продать мне вашу землю и гараж. Если ты в курсе, то ок. Если нет, то набери меня».

Я нажимаю на вызов быстрее, чем мозг успевает осмыслить прочитанное.

— Что ты имеешь в виду?! — вступаю я без предисловий, едва дождавшись первого гудка.

— Этот твой... — начинает он спокойным, до боли знакомым баритоном.

— Не мой! — обрываю я, чувствуя, как к горлу подкатывает желчь. Сама мысль о причастности к этому человеку теперь кажется оскорбительной.

— Прости, — в трубке раздается короткий вздох. — Этот Валерий приезжал сегодня ко мне в офис. Предлагал выкупить у него землю и гараж под снос. До аукциона. Ты вообще в курсе, что он собирается выставить участок на торги?

— Тварь... — выдыхаю я, бессильно опускаясь на край дивана. Воздуха в комнате внезапно становится слишком мало.

— Не спорю, я та еще тварь, — в его голосе слышится горькая усмешка, — но я все же решил сначала позвонить тебе, прежде чем принимать решение о сделке.

— Я про Валеру! — почти кричу я, потому что этот словесный каламбур вызывает сильнейшее раздражение. Слишком сильное слово для того, кто пробыл в моей жизни считанные часы. А вот Валере оно подходит как нельзя лучше. — Он ничего не говорил мне про аукцион, он уведомил меня, что хочет продать этот участок и помещение, потому что оно убыточное.

— Он хочет продать его мне, под застройку, — перебивает он, возвращая разговор в прагматичное русло. — Он выяснил, что я ищу землю для строительства жилого микрорайона.

— Я сказала ему нет.

— А он мне сказал, что со вторым собственником всё уладит, — его голос становится тише, приобретая опасную глубину.

— Интересно, каким же образом?! — я срываюсь на нервный, почти истерический смешок.

— Это лучше у него спросить. — сухо отвечает он. На мгновение в трубке воцаряется тяжелая, вязкая тишина, а затем он добавляет уже совсем другим тоном: — У тебя будет время завтра встретиться, выпить кофе?

Я только язвительно и сухо хмыкаю в ответ. В прошлый раз «просто кофе» обошёлся мне слишком дорого.

— Нет, второй раз я эту глупость не совершу.

— Он принёс мне документы, — он не дает мне положить трубку, его голос звучит настойчиво и твердо. — Я должен тебе их показать. Только и всего.

Звонить Валере и устраивать ему разбор полётов не имеет смысла. Я слишком хорошо его знаю: он будет изворачиваться, лгать и играть роль жертвы обстоятельств до последнего вздоха. В его мечтах меня давно не существовало в управлении моим же законным бизнесом — я была лишь досадной помехой, строчкой в документах, которую он так жаждал стереть.

Но по каким-то неведомым лабиринтам судьбы он вышел именно на Ростислава. В регионе полным-полно застройщиков, жаждущих заполучить такой лакомый кусок, так почему он? Может ли это быть случайным совпадением? Или это какой-то хитропродуманный шаг со стороны Валеры, попытка столкнуть меня лбами с прошлым, чтобы я окончательно потеряла равновесие? И мог ли он знать, что было у меня с ним?

Нужно разобраться. Мне Валера никаких документов не показывал, отделываясь лишь общими фразами об убыточности, зато к Ростиславу пришёл во всеоружии — подготовленный, уверенный в том, что всеми правдами и неправдами ему удастся добиться своего.

Добиться продажи места, где папу нашли мёртвым.

— Ида, что скажешь? — голос Ростислава, доносящийся из динамика, вырывает меня из круговерти тягостных размышлений. Он ждет ответа, и я чувствую, как его настойчивость давит на меня даже через километры проводов.

Я делаю глубокий вдох, пытаясь унять дрожь в голосе.

— Завтра в девять подъезжай к кафе «Прага», — чеканю я, возвращая себе маску деловой холодности. — Я и мой управляющий будем ждать тебя там.

В трубке повисает короткая пауза.

— Хорошо, — коротко бросает он. — В девять.

Я отключаю вызов и смотрю на экран, где всё еще светится имя «Ростислав» в списке последних диалогов.

Прости, Тёма, наше свидание будет разбавлено присутствием третьего.

Я так решила.

Я вхожу в эту «Прагу» в девять-ноль-две, и сразу вижу её.

Это совсем не та хрупкая девочка в красном пальто не по погоде, с бледным лицом, не тронутом макияжем и глубокими синими, как озеро, глазами. Она изменилась: на ней теперь строгий костюм, подкрашенная помадой улыбка и стальной взгляд волчицы. Она мило беседует с официанткой, кофе, похоже, заказывает, и тут в фокус моего внимания попадает её этот самый управляющий.

Точнее то, как она на неё пялится.

Как тощий голодный кот на сметану.

Пока не пойму, что там между ними, потому что Ида поднимает взгляд, видит меня, и улыбка её тает, как снег в ладони.

Она теперь пытается быть и выглядеть «как все» — по-сучьи пафосно, дорого, высокомерно, «сильно и независимо», как те сверхдамы, которые заказывают в дорогом ресторане только воду и стреляют глазами в поисках состоятельного кавалера, да только это не её роль. Это её маска. Ида всё ещё остаётся самой собой, той маленькой хрупкой уязвимой девочкой, которую я встретил на кладбище.

Только теперь к ней путь перекрыт тремя кордонами и глухим забором.

Я подхожу к столику, и Артём — так, кажется, зовут этого персонажа — выпрямляется, пытаясь придать своей субтильной фигуре веса. Мы обмениваемся короткими приветствиями. Его рукопожатие сухое, претенциозное, он старается сжать ладонь крепче, чем нужно, словно это может компенсировать отсутствие харизмы и физической силы.

Мы садимся, я достаю очередную папку от Валеры. Похожую на ту, что попадала уже в мои руки, только тогда и там был грабительский договор на продажу дома.

Зря, конечно, Ида не подняла тему на дыбы и не зафиксировала этот момент в полиции.

— Не будем тянуть кота за причинные места, — начинаю я, выкладывая бумаги. — Здесь проект договора купли-продажи, который принёс мне твой вынужденный, так сказать, деловой партнёр.

Я обращаюсь к Иде, но её спутник берёт ответ за неё.

— Я эти сметы в глаза не видел, — бурчит себе под нос этот малахольный, а я всё смотрю на него и думаю, он вообще что-то видел, кроме Иды и её прелестей. Вроде Славка его посоветовал, как отменного спеца, да только вот я серьёзно сомневаюсь.

— Ухудшение эксплуатационных характеристик здания из-за физического износа, приводящее к снижению надёжности… Он мне ничего такого не говорил, — растерянно произносит Ида, пробегая глазами по строчкам.

Я поясняю:

— Это заготовка для заявления в Межведомственную комиссию. Лично я на объекте не был и оценить реальное состояние не могу. Но я точно знаю, что у Валерика-холерика есть связи в Минстрое и, скорее всего, в пожарной инспекции. Так что признать здание аварийным они могут в кратчайшие сроки.

У кого-то из них двоих телефон разрывается спецсигналом СГУ. Оригинально. Ида вздрагивает от неожиданности, значит, у Артёмки. Парню совсем не хватает уверенности в себе, слишком уж привлекает к себе внимание. Даже самыми идиотскими способами.

Управляйка извиняется и отходит поговорить, давая мне такую необходимую минуту наедине с Идой.

— Нормальный он хоть? — мужик или управляющий, я не уточняю.

— Пойдёт, — она не уточняет тоже, оставляя меня один на один с неизвестностью. Я не пойму, есть ли что-то между ними, но докапываться до сути не имею морального права. Особенно когда поступил с ней, как скот.

— Почему ты землю продать с гаражом не хочешь? Серьёзно. Если я Валерону откажу, он же найдёт кого-то другого, не такого образцово законопослушного, как я, и этот малохольный, — киваю на тощего Артёмку, — ничем тебе не поможет.

— Какое тебе дело вообще?! — шипит, как змея, перегибаясь через стол.

Я смотрю на неё, и в груди разливается знакомая, тягучая горечь, смешанная с неистовым восхищением.

Каждое её движение, каждый резкий выдох бьёт по моим чувствам. Она всё ещё кажется мне воплощением жизни — дикой, необузданной и бесконечно желанной. Я вижу, как напряжена её шея, как подрагивают пальцы, вцепившиеся в край стола.

Я невольно задерживаю взгляд на её губах, вспоминая их вкус, и тут же одергиваю себя. Но глаза отказываются подчиняться рассудку.

Изучаю её лицо: точёные скулы, лихорадочный румянец на щеках, глаза, в которых сейчас полыхает настоящий пожар. Она стала ещё прекраснее с тех пор, как я всё разрушил. В её красоте появилось что-то стальное, непокорное, и это сводит меня с ума. Снова.

— Честно? Земля эта мне нравится. А вот Валерик этот, гнида недодавленная, нет. Я вёл бы все дела через тебя, или через этого, задохлика-управдома, если ты ему доверяешь. Или тут что-то другое?

Она замолкает, всё ещё испепеляя меня взглядом, но тут снова в поле моего зрения возникает это пожарный столб в костюмчике.

— Там проводка забарахлила, в ГСК этом. Ремонтный бокс задымился один. Пожарные приезжали. Вроде потушили, — вернувшись, поясняет Артём суть поступившего ему звонка. На ловца и зверь бежит. Только поговорили про этот несчастный гараж, так он и дал о себе знать.

— Стандартный способ, — хмыкаю я. — Без фантазии.

— Что ты имеешь в виду? — Ида напрягается.

— А то, что этот Валерик будет выкуривать собственников с этого гаража как тараканов, и мимо тебя это тоже не пройдёт. Он вынудит тебя согласиться на сделку. Не со мной, так с кем-то другим. И уже не на твоих условиях.

Я делаю паузу, глядя ей прямо в глаза и добиваю:

— Могу прийти с независимой экспертизой, как потенциальный заказчик.

Ида метнула быстрый, неопределенный взгляд на управляющего. Я почувствовал, что момент настал, и решил дожать ситуацию. Резко поднялся из-за стола, отодвигая стул с характерным скрежетом. Это старая, но безотказная коммуникационная техника: оставить последнее слово за собой, пока оно еще вибрирует в воздухе, и выйти из пространства. Пусть решение зависнет, пусть они переваривают мой ультиматум в тишине. Теперь психологический перевес был полностью на моей стороне.

— У меня время. Ида, набери меня, как будет решение с твоей стороны. Но времени не много. На минутку, — я киваю этому Артёму, жест означает «выйдем, побеседуем». Управляющий вышел за мной в фойе, туда, где Ида бы нас не увидела. Вряд ли он будет пересказывать ей текст нашей беседы, если он, конечно, не зассанка.

— Если ты обидишь её, я тебя закопаю, – говорю я тихим, лишенным эмоций голосом, который звучит куда убедительнее любого крика.

Он пытается сохранить лицо, хотя я замечаю, что он здоров напрягся.

— Это угроза? — спросил он, стараясь придать голосу твердости.

— Угроза, — подтверждаю я, не отводя глаз. — Можешь зафиксировать её в своём кожаном блокнотике, а при случае — зачитать вслух дяде полицейскому.

Управдомчик прищуривается, пытаясь нащупать моё уязвимое место.

— Вы похоже её уже обидели однажды?

Этот вопрос бьёт под дых, но я даже не моргаю, удерживая маску ледяного спокойствия. В его словах слишком много правды, которую я не собираюсь обсуждать с этим выскочкой.

— Я тебе всё сказал.

Толкаю дверь и выхожу под звон китайских колокольчиков, висящих над входом.

Я быстро допиваю кофе и проглатываю завтрак, не потому что хочу есть, а потому что мне нужны силы. Сегодня я еду в полицию. Артём после того, как Ростислав попросил его выйти, повернулся молчаливо-суровый, весь в себе. Выспрашивать, о чём они там говорили и о чём им вообще говорить без меня, я не стала. Сейчас это у меня не в приоритете.

Вера накануне дала мне контакты знакомого хорошего адвоката, и мы втроём, с численным преимуществом двинулись на штурм следствия, готовые брать правосудие измором.

Говорил в основном адвокат — чётко, по делу, оперируя терминами, как скальпелем. Артём вставлял веские замечания, когда требовалось подтвердить факты. Я ограничивалась только прямыми ответами на прямые вопросы «да, нет».

Ещё от меня потребовалось подписать бумаги на возобновление следствия по делу смерти моего отца, которое должно переквалифицироваться в дело об убийстве. Дело Анатолия Филиппова также достанут из архивов, потому что адвокату и мне, вместе с найденными мною кассетой и письмами, удалось убедить следствие, что эти две смерти могут быть связаны.

— Вероятно, придётся затребовать эксгумация тела, Ида Михайловна, — произносит адвокат, когда мы выходим в коридор. Он смотрит на меня сочувственно, но в то же время профессионально-холодно. — Ваше присутствие не обязательно, нужны будут свидетельство о смерти и ваше согласие.

От одного этого слова — «эксгумация» — по спине пробегает ледяной озноб. Это будет морально тяжело, почти невыносимо. Ещё тяжелее понимать, что Валера тоже узнает об этом, ведь я поднимаю информацию об убийстве дяди Толи…

Я решаю действовать на опережение: отхожу в сторонку и набираю его номер.

— Валер. Гараж пока не трогаем, он проходит как вероятное место преступления. Продать мы его не сможем.

— Ты о чём?

— Я считаю, что мой отец мог быть убит, — выдыхаю я, прикрыв глаза. — Я очень надеюсь, что ошибаюсь, но я должна проверить…

— Ида, ты в своём уме?! Какой убит?! — Валера взрывается так, что трубка трещит помехами у меня в руке. От неожиданности я отнимаю её от уха и смотрю в динамик, будто там вот-вот нарисуется его кричащая физиономия. — Он больной был, раковый! Он от любого чиха мог помереть! Может, ему там метастаза дала в башку, и он отвалился! Была же экспертиза! Что там написано?!

— Экспертизу будем переделывать, — отрезаю я, не давая ему сбить меня с толку, не позволяя обидным словам в сторону папы вывести меня из себя.

— Нет, ты точно больная, Ида! У тебя крыша поехала? Тебя на освидетельствование надо, к психиатру!

— Тебе это может не нравиться, это твоё право, но я тебя уведомляю, — упорно продолжаю я, игнорируя его психозы. — Возможно, в ближайшее время тебе придут официальные запросы от следствия.

— Мне-то зачем?!

— Дядя Толя мог как-то косвенно повлиять…

— Вот только отца моего не трогая, поняла! — он резко прерывает меня, его голос превращается в яростный, угрожающий хрип. — Ты поняла меня?! Мало он получил от твоего папаши за его тупую башку, так ещё его память ворошить!

Я замираю, не в силах переварить смысл его слов.

— Валера! Что ты несёшь?! — выкрикиваю я в трубку. — Что ты имеешь в виду?! Что значит «получил за тупую башку»?!

— Да пошла ты! — рявкает он, и в трубке раздаются короткие, бездушные гудки.

— С такими реакциями господин Филиппов из разряда свидетелей может перейти в разряд подозреваемых. Не стоило вводить его в курс дела раньше времени, но, с другой стороны, появилась ещё одна версия для отработки.

Адвокат находился поблизости и слышал весь наш разговор. Этот разговор в принципе сложно было не услышать, судя по тому, как саднит моё горло, он шёл на повышенных тонах.

— Что вы… Вы хотите сказать, что… — я заикаюсь, потому что моя голова не допускает даже тени подобной мысли, которую адвокат только что мне озвучивает. Валера и «подозреваемый» никак не вяжется у меня в мыслях. Подозреваемый в чём? — Вы хотите сказать, что Валера…

— Я пока не хочу делать выводов, но здесь есть над чем задуматься. Расскажите мне подробно, можете письменно, если вам удобно, какие отношения связывали ваши с Филипповым семьи. Всё, что знаете, с самого раннего времени.

Я выхожу из тяжелых дверей отделения, вдыхая морозный, пропитанный выхлопами, городской воздух, который сейчас кажется почти целебным. У машины, прислонившись к капоту, меня дожидается Артём. Его присутствие в последние дни стало для меня чем-то вроде привычного фона, надежного и предсказуемого, но сегодня в его позе чувствуется опасное напряжение.

— Ида! Что он от тебя хочет? — он делает шаг навстречу, не давая мне даже шанса прийти в себя после тяжёлого разговора со следователем, с Валерой по телефону, а потом и с адвокатом.

— Кто? — Я замираю от неожиданности, не дойдя пары метров.

— Ростислав Сергеевич.

Почему вдруг именно сейчас он про него вспоминает?!

— В смысле?!

— Я видел, как он на тебя смотрел. А ты на него.

У меня внутри взмывает такая волна ярости. Ещё от Артёма мне не хватает сегодня допросов! Неужели он переваривал нашу с Ростиславом встречу за завтраком все эти часы и только сейчас дозрел что-то мне высказать по этому поводу.

— Послушай, мне кажется ты…

— У меня совсем нет шансов?

Вопрос звучит внезапно и резко, как пощечина. Прежде чем я успеваю подобрать слова, Артём резко сокращает дистанцию. Его пальцы смыкаются на моем предплечье, чуть выше локтя. Хватка крепкая, почти грубая, до боли. Он подходит непозволительно близко, вынуждая меня отшатнуться, пока я не чувствую спиной холодную бочину машины.

Отступать некуда. Он нависает надо мной, удерживая за руку, и в этот момент его забота окончательно превращается в клетку. Ощущение, будто я угодила задней лапой в капкан, который сама же приняла за спасательный круг.

Да почему всем вечно что-то от меня нужно! Я с силой вырываю руку из его клешни.

— Ты ни к чему не будешь принуждать меня! Даже к ответу! — мой голос звенит от ярости и бессилия. — Это твой выбор и моё право! Я не давала тебе ни единого повода! Кроме вчерашнего вечера, о чём уже очень жалею.

— Ида…Может тебе так нравится, я не знаю. То, как он с тобой обращается. Как дикарь… Может, и мне также надо? — Он не унимается. Его всегда бесстрастное лицо сейчас выглядит растерянным, раскрасневшимся. Нет, это поведение мальчишки, я этого терпеть не стану!

— Да пошел ты!

Теперь мой черёд посылать к чёрту. Хватит с меня!

Жаль, что я не за рулем. Жаль, что поддалась и позволила ему меня забрать, отвезти на этот ненужный мне завтрак и потом съездить со мной к следователю. Похоже, я ему задолжала. Задолжала за его якобы бескорыстную помощь, внимание, восхищение. Нет, всё-таки Верины советы про то, чтобы заводить интрижки «для здоровья» явно мне не подходят. Я так не хочу, не умею и не буду.

Что ж. Пришлю ему денег за допуслуги. И вызову себе такси.

Зимнее утро колючим холодом пробиралось под пальто. Я шла по хрустящему снегу, чувствуя, как внутри все сжимается от липкой вины. На душе было серо и тяжко. Я не навещала родителей больше полугода, и это чувство вины давило сильнее, чем мороз за окном. Но сегодняшний визит не был обычным.

Кладбище встретило меня оглушительной тишиной и глубокими сугробами. Подойдя к общему памятнику, я замерла. Прости, папа, прошептала я, глядя на его гранитное лицо. Мне предстояло совершить нечто ужасное — дать согласие на эксгумацию. Подозрения в том, что его смерть не была случайностью, а стала результатом убийства, заставляли идти на этот шаг. Новая экспертиза была необходима, но от мысли о том, что покой родителей будет нарушен, меня бил озноб.

Я смотрела на их красивый памятник и с содроганием представляла, как тяжелую плиту скоро поднимут краном, разрушая этот хрупкий мир. Положив цветы на ледяной снег, я еще раз попросила прощения у обоих.

Когда я вернулась к выходу, сердце пропустило удар. Прямо рядом с моей яркой машиной, почти притираясь к боку, парковался массивный черный Лэнд Крузер. Его тонированные стекла хищно блестели на скупом зимнем солнце,

Я знала эту машину слишком хорошо. И водителя, который спрыгнул со своего сиденья в мягкий рыхлый снег. Словно хищник на четыре лапы. Его взгляд впивается в меня прежде, чем он успевает захлопнуть дверь.

— К своим? — спрашиваю спокойно, почти безразлично. И не здороваясь, будто мы разошлись полчаса назад. Церемонии нам с Ростиславом не нужны. Мы слишком хорошо друг друга знаем, чтобы тратить время на глупые игры людей. Мы — две катастрофы, которые уже когда-то столкнулись.

— Нет. За тобой ехал. — отвечает он. Его лицо кажется серым в скудном свете зимнего солнца. — Хотел найти возможность поговорить с тобой без твоего костлявого Цербера. Подъехал утром к твоему дому, вижу, ты выезжаешь, ну и поехал за тобой.

— Как ты узнал, где я теперь живу?!

Ростислав криво усмехается, но в глазах нет и тени веселья.

— Ну это не сложно. В проекте договора купли-продажи написан адрес твоей регистрации.

Он обходит машину, становится рядом со мной, но лицо его повёрнуто к воротам. Там, откуда я только что вышла. Его выдох парит, а на волосах серебрится иней или, может, седина? Тогда в кафе я не заметила этого, я тогда его вообще не очень-то разглядывала, наверное, от волнения. Прошёл целый год после нашей первой и последней встречи, а я до сих пор, как только закрою глаза, вспоминаю вкус его кожи и то, как он обнимал меня в темноте и желал доброй ночи. Единственной ночи. Ростислав ярко вспыхнул на моём небосклоне и, словно комета, оставил долгий пылающий след. И сейчас он снова полыхает рядом, от него искрит жаром, энергией, силой. Как дикарь, и то верно. Так сказал о нём Артём. Только вот и Артём повёл себя, как дикарь, и теперь у меня нет никакого желания продолжать с ним работать.

— Знаковое место. Раньше я сюда каждый Божий день ездил, — — он кивает в сторону кладбищенской ограды, за которой в сером мареве тонут кресты.

— Раньше? Что-то изменилось? — мой голос сочится ядом, который я даже не пытаюсь скрывать. Здесь лежала его жизнь. Его единственная, по его же собственным словам, семья. Любая попытка сделать шаг в сторону от этих могил для него приравнивалась к дезертирству. Желание жить дальше он сам клеймил как предательство.

— Изменилось, — коротко отвечает он и поворачивается всем корпусом ко мне. Взгляд его становится глубоким, тяжелым, почти осязаемым. — Ида, что с этим гаражом, давай начистоту? Я хочу тебе помочь.

— Зачем?

— Я виноват перед тобой.

Внутри меня что-то надламывается с сухим хрустом, отозвавшись в ушах оглушительным выстрелом.

— С чувством вины, будь добр, не ко мне. Это тебе туда. — я неопределенно машу рукой в сторону города. — Я не собираюсь тебя прощать, а знаешь почему? Потому что нечего прощать. Потому что. Мне. Всё. Равно.

Я вру. Каждое слово — ложь, и он это видит. Мне не всё равно. Я буквально задыхаюсь от близости этого человека.

— Ида! — его окрик хлещет по нервам, заставляя вздрогнуть. — Я виноват не только перед тобой, но и перед собой. Я своими руками лишил себя шанса начать новую жизнь с девушкой… В которую влюбился, как малолетний идиот. Впервые за три года чернейшего горя.

Он тяжело дышит, пар вырывается из его рта густыми облаками, а на ресницах таят колючие снежинки.

— Со вчерашнего вечера возле этого ГСК какая-то суета началась, — продолжает он, пытаясь вернуть голосу твердость. — Собственников начинают оповещать о закрытии, пошли движения с компенсациями, владельцев бизнеса оповещают о прекращении аренды. Филиппов срочно заключает договора с отделочными бригадами, хочет там на каком-то уровне -то ремонт замутить. Зачем, если здание под снос.

Я резко вскидываюсь, сердце колотится, как бешеное.

— На каком уровне? — я хватаю его за рукав куртки, сминаю плотную ткань. — На каком уровне, Ростислав, это важно!

— На третьем… — отвечает он, недоумевая от моей реакции.

— Тварь! — вырывается у меня.

— Ида, объясни, в чём дело? — Ростислав перехватывает мои руки, его ладони горячие даже сквозь перчатки. Меня обжигает до самого нутра и нервы разрываются в клочья.

— На третьем уровне в этом ГСК был убит мой отец! — я сдавленно шепчу это ему в лицо и чувствую, как злые отчаянные слёзы застят мне глаза дрожащей плёнкой.

Валера делает это всё не просто так, он что-то знает, а я теперь снова один на один со своим ужасом. Я проживаю смерть папы во второй раз. И эта боль становится острее первой.

— Так, стоп. Ты говорила он умер от рака, — Рос хмурится, пытаясь увязать то, что я говорила ему тогда с новой информацией.

— Нет, не от рака. Рак мы победили, — я чувствую, как по щекам ползут жгучие слезы, которые тут же замерзают на холодном ветру. — Вот когда мы его победили, тогда папу и нашли. Там. Задушенным. Сказали, что смерть не насильственная, наступила в результате изменений показателей давления.

— Бред какой-то.

Я всхлипываю, не в силах остановиться.

— Мне тогда тоже так показалось, но маме стало плохо и мне тоже, у нас не было сил и возможностей тормошить это дело. А когда Валера плотно взялся за этот гараж, я поняла, что тянуть дальше нельзя.

— Почему ты мне не сказала?!

— Потому что мы были знакомы пару дней! — я почти смеюсь сквозь слезы, этот смех на грани истерики. — Я что должна была первому встречному всё выкладывать всю свою неприглядную подноготную?! Если бы я знала наперёд что ты так быстро испаришься, я бы и этого не сказала!

Я смотрю на него и вижу в его взгляде столько боли, столько понимания, что мне становится больно и тошно смотреть дальше. Ростислав тянет мои руки ближе к себе, прижимает мои скрещённые ладони к своей твёрдой груди.

— Нет ничего неприглядного в твоей подноготной. И тот, кто внушил тебе, что ты какая-то проблемная… Просто это пи… обоссанный одуванчик в поле, который только солнышко и дождичек в своей жизни и видел.

Он поднимает подбородок, глядит куда-то в серую мглу горизонта, поверх моей головы. Мне показалось, что его тёплые карие глаза блеснули морозной льдинкой.

— Моя жена была беременна, когда попала в аварию. На позднем сроке. Мы до этого восемь лет пытались. Три эко неудачных. На четвертый раз сынок получился. Мы его так ждали. А потом…

Мир вокруг нас затихает. Даже ветер перестает выть. Я смотрю на его широкую грудь, ощущаю под пальцами биение жизни внутри него и чувствую, как моя собственная боль истончается, выравнивается перед его собственной выжженной пустыней боли. Ни у кого ни хуже, ни лучше. Ни больнее, ни легче. Мы разрушены одинаково.

— Ты не говорил мне об этом.

— Мы много чего не договаривали, Ида.

— Мы не были готовы, — отвечаю я, и это звучит как эпитафия нашему несостоявшемуся счастью.

Ростислав резко выпрямляется, словно сбрасывая с плеч невидимый груз. Он достает телефон и быстро набирает номер. Его голос меняется — теперь это голос человека, привыкшего отдавать приказы.

— Семен Палыч, обеспечьте круглосуточную охрану для ГСК «Витязь» на Молодогвардейской. Не впускать никого. НИКОГО ВООБЩЕ. Пока полиция не подрулит, да. Он поворачивается ко мне, глаза горят решимостью. — Ида, ты в полицию заявляла?

— Да, вчера ездила к следователю.

Он удовлетворительно кивает, слушает что-то в трубке и коротко бросает:

— До связи.

Убрав телефон, он делает глубокий вдох.

— Если там остались какие-то улики, то Валерик-чмолерик явно хочет их закрасить. Надо его стопнуть, пока не поздно.

— Я позвоню адвокату. — говорю я, вытирая лицо прямо перчатками. — И, Рос. Знаешь. Когда я распутаю это дело, я продам тебе этот гараж. Обещай, что построишь здесь красивый дом, где будут жить люди. Жить, рожать детей и радоваться жизни. За тебя и за меня.

— Борис Иваныч, здорово, дорогой! Как оно? Да и у меня неплохо, спасибо! Слушай, Борис Иваныч, я слышал у тебя человечек один, по Фамилии Филиппов, купил пачку квартирок на этапе котлована, по бросовой цене, да-да. Ещё хочет? Продать потом с накруткой двести процентов конечным покупателям, ну да, да, схема обычная. Цены на жильё бешеные, и растут бешено, это хорошее вложение, да. Борис Иваныч, тут такое дело… Человечек этот ненадёжный пассажир.

Я звоню своему давнему хорошему товарищу, гендиру «ГК Инвест Капитал». Старый он лис, ещё деда моего застал. Помог мне здорово на этапе моего становления и до сих пор держит со мной связь. И не нравится мне, что этот гад Валера через пролез к нему, как червяк в спелое яблоко и ведёт свои делишки в его юрисдикции. Хочет навариться, гандон, на простой схеме.

А схема в строительной сфере такая есть — имея бабки, выходишь на человека, решающего вопросы, берёшь оптом несколько квартир по цене застройщика, то есть почти по себестоимости, потом делаешь там предчистовую отделку ставишь ценник х3 минимум и продаешь на «Авито».

Купил подешевле – продал подороже, рабочая и вечная система. Для этого Валерику и нужны деньги. Много денег, больше денег. Это не игра на бирже и не лотерея, доход тут практически гарантированный, если только не бахнет какой-нибудь кризис, который и так не прекращается, или землетрясение, которых у нас не случается. И мне хочется ему этот крантик прикрутить. Просто из чувства глубокой личной неприязни.

Слишком много на себя взял этот чморила. Слишком высокого о себе мнения.

Я выложил Борису Иванычу всё как на духу. Даже приукрашивать не пришлось — факты говорили сами за себя. Старик, как и я, всегда тщательно фильтровал окружение. Крысы возле его строительного фрегата долго не задерживались.

— Рость, я у него, конечно, забрать назад эти метры не могу, но могут вынудить их продать, раз уж такое дело, — басит в ответ Борис Иваныч.

— Век в долгу буду, Борис Иваныч, — клянусь я, прижимая ладонь к сердцу, даже несмотря на то, что собеседник меня не видит.

Помочь Иде для меня теперь дело чести.

Она — молодец. Какая же она всё-таки молодец. Настоящий боец. Я восхищался ею сейчас даже больше, чем при первой встрече. В ней поразительным образом уживались стальная воля и какая-то запредельная хрупкость. Я на фоне её себя каким-то слюнявым дебилом чувствую. Но теперь я не выпущу её из поля зрения. Особенно сейчас я буду присматривать пристально, в оба глаза.

Не нравится мне это всё. Если её отец убит, а она решила раскапывать в прямом и переносном смысле старые могилы с тайнами, то явно есть те, кому это не понравится. Не в сказке живём.

А тем более после того, как она сказала, что продаст мне гараж, у меня есть железные поводы для того, чтобы легально находиться поблизости.

«Ида, здравствуй. Что думаешь насчёт независимой экспертизы?», — отправляю ей повтор своего предложения.

«В таком деле два мнения лучше, чем одно», — добиваю следом.

Айфон в руке оживает, вибрируя так интенсивно, будто разделяет мое нетерпение. На экране высвечивается имя, от которого сердце делает лишний толчок: «Ида».

— А я как раз тебе звоню, — ее голос в трубке звучит резко, с нотками возмущения. — В ГСК бунтуют собственники. Какие-то люди в чёрном не пускают никого в гараж уже второй день. Ты имеешь к этому отношение?

Ида, ты даже не представляешь, как я рад слышать в трубке твой голос, даже когда ты ругаешься и злишься. Просто слышать голос. Как мало надо для счастья человеку. Я, как идиот, улыбаюсь, глядя на бегущие на экране секунды нашего с ней разговора.

— Самое непосредственное. Пусть покатаются пока на общественном транспорте господа пенсионеры, а то пока полиция раскачается, последние следы заметут.

— А ты сильно заинтересован в этой земле, — хмыкает Ида.

Я сильно заинтересован в тебе, но хрен знает, куда засунуть своё чувство вины перед тобой. Перед той, которую я потерял.

Я по своим каналам выбиваю экспертов на завтра. И ранним утром этого же дня совершаю подъём в четыре утра. Обгоняя рассвет и первые пробки мчу в Новосемейкино. Попросить прощения у жены за то, что снова влюбился.

— Я вас никогда не забуду, родные. Вы — часть моей жизни, и часть моего сердца навсегда с вами.

Слова застревают в горле, но на сердце становится чуть легче. После я разворачиваю машину и направляюсь в ГСК «Витязь» на Молодогвардейской. Ида должна быть там.

Еще перед поездкой на кладбище я заехал в круглосуточный цветочный магазин и купил два букета. Белые розы остались на холодном мраморе для Марины. А второй — огромный, вызывающе яркий, собранный из пестрого ассорти мелких и крупных цветов — сейчас лежит на пассажирском сиденье.

На всякий случай.

На следующий день мой телефон разрывался от звонков и сообщений: Артём умолял простить его. Я никак не реагировала на этот детский сад. Зато теперь поняла, почему испытывала предубеждение к мужчинам помладше. Из-за этой их порывистости, вспыльчивости и эмоциональности — отголоскам подросткового бунта. Этого мне точно не нужно. Чувствовала я себя дурой за то, что поддалась и позволила себе этот поцелуй.

Ростиславу я тогда позволила целую ночь… Как и себе. Не представляя, что через год снова буду видеть его лицо, слушать его голос, наблюдать его деловые качества «в поле», пока он ведёт переговоры за переговорами, а я слоняюсь по круговым коридорам ГСК, как зомби. На третьем уровне парковки ярко и бело, как в операционной: лаборанты и эксперты исследуют каждый миллиметр стен, потолка и пола. Я не уверена, что за прошедшие годы тут всё не исходили и не изъездили, но надежда теплилась до последнего.

— Тут у края стены следы шин и на самой стене миллиметр краски, будто машина притёрлась бочиной. Судя по шинам, это могла быть вазовская «девятка» или «восьмёрка». Бордовая.

— Надо уточнить, у кого были такие машины в тот период. Такая машина в наше время — большая редкость.

Да уж, много лет назад бордовые, они же «вишнёвые» девятки считались статусными и даже престижными.

Я слышу разговоры и не вникаю, мозг лишь послушно записывает информацию в нужные ячейки. В этом гараже полным-полно пожилых автовладельцев, и многие их них не имеют возможности на свою пенсию обновить свои «Жигули», взяв новенькую хотя бы китайскую иномарку.

В этом гараже побитые жизнью «Гранты», «Калины» и «Логаны» из давнишней коллаборации «АвтоВАЗа» и «Рено». Квадратненькие «Жигулята» тоже проскакивают, но правда, гораздо меньше, многим из них уже больше двадцати лет, а ковыряться под капотом и под днищем у таких машины для многих пожилых автовладельцев настоящее хобби, способ уйти от повседневных забот или от ворчания жены.

Информацию нужно добыть мне, потому что никаких цифровых архивов здесь, конечно же, никто не составлял, а все документы по гаражу хранятся у тети Тамары, матери Валеры.

Тётя Тамара обитает сейчас в посёлке Прибрежный, в небольшом добротном доме со всеми удобствами и нанятыми Валерой помощниками по хозяйство. Домик этот она называла «Дачей» несмотря на то, что жила там и летом, и зимой. Тётя Тамара в этом ГСК была оформлена техничкой с зарплатой менеджера среднего звена — таким образом папа подкручивал ей пенсионный стаж.

Конечно, тётя Тамара не жила не одну пенсию — ни папа, ни Валера не оставляли её без внимания. Правда, после начала папиной болезни мы почти не общались, она даже на похороны папы не приехала. Валера сказал, что ей стало плохо от этой страшной новости и выехать она не смогла бы.

Я не обиделась, мне было, чем занять свои руки и мысли, но осадочек, как говорится, остался. Да, я понимала, что она уже немолода и здоровье её могло пошатнуться от переживаний. Но она ведь даже не позвонила. После смерти дяди Толи она совсем закрылась, и на долгие годы ушла едва ли не в отшельничество в своём Прибрежном. И здесь я понимала её как никто другой.

— Эх, плохо, что тут нет камер…

— Ага, избаловали вас эти камеры, телефоны, диктофоны. Совсем работать разучились головой…

— Тут на магазинчике одном стоит затхлая камерка, попробую запросить съёмочку. Если это не муляж, конечно.

Под бурчание следаков выхожу на улицу, вдохнуть свежего морозного воздуха. Зима в декабре разошлась не на шутку морозами и снегопадами. До Нового Года две недели, а у меня дни как дни, похожие один на другой. Праздники идут мимо меня — после папиной и маминой смерти я будто не могу позволить себе даже украдкой радоваться жизни. Недавний корпоратив был скорее исключением, чем правилом. Но я обещаю себе, что когда я выясню все обстоятельства папиной гибели, то поеду на море. Нет, на океан. Я хочу отдохнуть.

«Ваш отец, Михаил Натанович, проходил свидетелем в убийстве Анатолия Филиппова. Я вам сканы пришлю на почту, почитаете. Там занятно».

Пришло мне от адвоката. Следом высветился конвертик уведомления от электронки.

«Из материалов уголовного дела номер 12/04-У. Протокол дополнительного допроса свидетеля гскд Михаила Натановича. 22 января 1998 года.

По существу заданных вопросов могу пояснить следующее. В 1997 году мы с Анатолием Сергеевичем плотно занимались приватизацией земельных участков под ГСК «Северный». Объект был жирный — почти пятьсот боксов в черте города, земля под ними тогда начала резко расти в цене. План был простой: оформить всё в собственность кооператива, а потом перевести целевое назначение под коммерческую застройку.

На этот кусок сразу претендовала группировка «Центровских», их тогда курировал человек с погонялом Шкаф. Они обеспечивали нам «зеленый свет» в администрации и силовое прикрытие, за что имели фиксированную долю с каждого переоформленного бокса.

Я захотел их обойти, положить в карман кусок побольше, и нашел лазейку в документах БТИ — там числилось двенадцать бесхозных кирпичных боксов, которые по бумагам проходили как технические помещения. Я решил провести их мимо кассы «Центровских», оформить на подставных лиц и продать отдельно. Толику я об этом сказал вскользь, мол, есть небольшой бонус за труды, он особо не вникал, доверял мне всю бумажную работу. Я думал, Шкаф не заметит — что такое двенадцать гаражей на фоне пятисот?

Оказалось, у них был свой человек в регпалате.

Стрелку забили на территории самого ГСК, в дальнем тупике у эстакады. Было около десяти вечера, декабрь, темень. Приехали две «девятки» и «Мерседес» Шкафа. Нас было двое, их — человек восемь. Разговор сразу пошел на повышенных. Шкаф выложил копии тех самых документов на двенадцать боксов. Сказал коротко: «Вы решили, что мы на диете? За крысятничество спрос особый».

Я тогда буквально онемел. Понимал, что это мой косяк, моя подпись на документах. По понятиям тех лет за такое полагалась «вышка» на месте. Я стоял, смотрел на снег и не мог даже оправдание придумать. И тут Толя сделал шаг вперед.

Он всегда был спокойнее меня. Толя посмотрел на Шкафа, потом на меня — в упор, тяжело так. Он всё понял. Понял, что я подставил его под ствол из-за этих сраных гаражей. И он не стал меня сдавать.

Толя сказал: «Шкаф, Валера тут ни при чем. Он просто исполнитель, я ему приказал эти боксы вывести. Моя идея, мой интерес. С него спроса нет, он в цифрах копается, жизни не знает».

Шкаф усмехнулся, достал ТТ. Сказал, что за такие фокусы кто-то должен ответить, чтобы дисциплина в районе не хромала. Толя только успел мне сказать: «Мишань, за Тамарку и Валерку отвечаешь». И всё.

Два выстрела в упор. Я даже не успел среагировать, как они прыгнули в машины и ушли.

Юридически ко мне претензий нет. Приватизация тех боксов прошла по закону, состава преступления в моих действиях следствие не нашло. Я просто оформил документы. Но фактически — он за меня подставился...»

Записано с моих слов верно, мною прочитано.

Подпись: Рейнгольт М.Н».

Неприязнь Валеры к папе, особенно яркая при нашем с ним разводе, перестаёт быть для меня загадкой. Я ничего не знала. Теперь знаю. В тот день один из них должен был умереть. Им стал дядя Толя. А папа… А папа прямо или косвенно виновен в смерти отца Валеры.

«Вы считаете это мотив?» —пишу я адвокату, и буквы на экране расплываются от усталости. Пальцы едва слушаются, они ледяные на морозе, я не знаю, куда засунула перчатки.

«Я да. А вы?»

Я молчу, глядя в пустоту. Мотив. Слово звучит так официально, так сухо, когда речь идет о смерти самого близкого человека. В голове не укладывается, что Валера, с которым мы делили быт, планы и постель, мог... Нет, это слишком страшно.

«Охарактеризуйте своего бывшего супруга. Какие сейчас у вас взаимоотношения?», — высвечивается новое сообщение.

Глубоко вдыхаю, пытаясь унять дрожь в груди. Нажимаю на значок микрофона и записываю короткое голосовое. Голос звучит чужим, надтреснутым. Я пересказываю всё: наш скоропалительный развод, его мелочные попытки обмануть меня с домом, махинации с продажей ГСК. Каждое слово — как содранная корка с раны.

«Вы не против, если Ростислав Сергеевич даст показания? Для полноты картины.».

«Я спрошу», — коротко печатаю в ответ.

Судьба, обладающая весьма специфическим чувством юмора, снова толкает меня к Ростиславу. Я ищу его в бетонных лабиринтах ГСК, но нахожу у входа в один из боксов, где можно арендовать эстакаду для ремонта машины. Он оживлённо о чём-то беседует с пожилым и бойким владельцем этого «малого бизнеса».

При виде него нутро сжимается. Он такой красивый, представительный в этом своём строгом чёрном пальто и при этом такой «свой в доску». Ему будто бы всё равно, кто перед ним: какая-нибудь большая шишка или мужичок-работяга, со всеми он одинаково приветлив и вежлив. Ни грамма заносчивости или замашек хозяина жизни. И при этом он вызывает уважение, желание слушать и подчиняться. А я не хотела подчиняться… Он и так видел мои слёзы, этого уже много.

— Ростислав…— окликаю я его

— Просто Рос, — поправляет он, я только цокаю в ответ. Как хочу, так и называю.

— Если твоё предложение о помощи всё ещё в силе, мне помощь как раз нужна, — произношу я, переступая через собственную гордость. Сейчас она мне не союзник.

— Я тебя внимательно слушаю, — он делает шаг навстречу, сокращая дистанцию, всматривается в меня действительно внимательно. Его цепкий взгляд из-под нахмуренных бровей устремляется мне прямо в глаза и глубже, и мне хочется отвернуться, потому что это слишком для меня.

— Нужны свидетельские показания. Насчёт Валеры, — выговариваю я имя бывшего мужа, и оно горчит на языке.

— Вообще не вопрос, — легко отзывается Рос, но тут же серьезнеет. — То есть, я правильно понимаю, он мог убить твоего отца?

Я молча киваю, всё еще не в силах принять даже тень такой возможности. Реальность кажется дурным сном, от которого невозможно проснуться.

— Ты есть хочешь? — вдруг спрашивает он, меняя тему. — Давай поедим, расскажешь мне всё подробно.

Я киваю снова. Потому что рассказать действительно надо и потому что на самом деле ужасно хочу есть, до головокружения. Ещё обморока мне не хватает.

— На моей поедем? — он кивает в сторону своего автомобиля.

— Нет, на своих, — я отказываюсь, потому что мне нужно от него пространство. Мне с ним рядом тесно, будто он выдавливает меня из моей брони. Я больше не хочу выглядеть перед ним слабой. — Тут есть шашлычная, через улицу, вон там за углом. Я бы просто шаурмы поела.

— Супер. А пешком далеко?

— Минут десять-пятнадцать.

— Может, подышим? Я, конечно, люблю запах гаража, он мне дедку напоминает, но в таких количествах он не полезен, надо бы лёгкие проветрить, — усмехается он, а я чувствую, что это предлог, чтобы просто провести со мной чуть больше времени.

Я опять соглашаюсь, и мы поворачиваем в сторону улицы Вавилова, не очень оживлённой, почти спокойной, особенно в дневные часы, когда люди, в основном, на работах.

Снег под ногами скрипел вызывающе громко, нарушая тишину пустой улицы. Мороз крепчал, и каждый вдох отзывался колким холодом в легких. Ростислав шел рядом, намеренно подстраиваясь под мой шаг, не пытаясь лидировать или торопить. Его присутствие ощущалось как невидимый кокон — странное чувство защищенности, которое я отчаянно пыталась в себе подавить.

— Ты дрожишь, — заметил он, не поворачивая головы.

Я промолчала, сильнее втянув голову в воротник. Он был прав. Внутри меня все вибрировало от напряжения, как перетянутая струна, готовая лопнуть от малейшего прикосновения.

Мы дошли до небольшого павильона, над которым вился густой пар, пропитанный ароматом специй и жареного мяса. В обычное время этот запах вызвал бы у меня приступ тошноты, но сейчас желудок отозвался требовательным спазмом.

Рос придержал тяжелую дверь, пропуская меня внутрь. В крохотном помещении было натоплено, пахло луком и горячим лавашом. За стойкой суетился мужчина в засаленном фартуке, который при виде Ростислава расплылся в широкой улыбке.

— Две с курицей в тонком. И чай, самый горячий, — распорядился Рос, даже не взглянув на меню. Он обернулся ко мне. — Садись, здесь у окна свободный стол.

Я опустилась на пластиковый стул, чувствуя, как тепло начинает медленно размораживать мои онемевшие пальцы. Рос сел напротив, расстегнул пальто и положил руки на стол.

Я невольно залюбовалась его руками. Снова. Это не холеные, кабинетные руки с мягкой кожей и безупречным маникюром. Это руки мужчины, знавшего тяжелый физический труд на стройках. Рос генеральный директор строительной компании, который начинал свой путь с разнорабочего.

Крупные, широкие ладони, длинные сильные пальцы с чуть загрубевшей кожей на костяшках. По тыльной стороне кистей, переплетаясь, выступают рельефные вены, исчезая под манжетами. Я смотрю на его кулаки и невольно думаю о том, какую силу они в себе таят. Эти руки могут сокрушить, но в то же время от них веет надежностью — они из тех, что могут защитить, закрыть собой от всего мира.

Я рассказываю ему подробности уголовного дела и все свои подозрения.

Нам приносят заказ. Шаурма обжигающе горячая, завернутая в плотную бумагу. Я вцепляюсь в нее, как в спасательный круг, чувствуя, как жар передается ладоням. Первый укус кажется божественным — вкус еды возвращает меня в реальность, заземляет.

Ростислав молчит, почему-то внимательно наблюдая за тем, как я ем.

— Знаешь, что самое паршивое? — я откладываю еду и смотрю ему прямо в глаза, чувствуя, как к горлу подступает ком. — Я до последнего хотела верить, что он просто трус. Что он может украсть, обмануть, подставить... но не убить. А теперь я сижу здесь, ем эту шаурму и обсуждаю, как отправить его за решетку за убийство человека, который его любил как сына.

— Не вини себя за то, что видела в людях лучшее, — произносит Рос и накрывает мою ладонь своей. Его кожа горячая, сухая и удивительно спокойная. — Это не твоя слабость, Ида. Это Валерик гниль.

Я не отнимаю руку. Мне просто жизненно необходимо это тепло, чтобы не рассыпаться на куски прямо здесь, на глазах у повара и случайных посетителей.

— Эксгумация когда у тебя? — вдруг спрашивает он, и от этого слова по коже пробегает ледяной разряд.

— Послезавтра, — выдыхаю я, глядя в свой стакан с чаем.

— Во сколько? — его голос звучит по-деловому сухо, но в нем слышится скрытое напряжение. — В десять.

— Поедешь? — он всматривается в мое лицо, пытаясь прочитать ответ. Я молчу, потому что сама не знаю, хватит ли мне сил увидеть это.

— Не ездила бы, что тебе там делать?!

Я лишь неопределенно веду плечом, не в силах дать никакого точного ответа.

— Я, кстати, пообщался там с одним дедком, который ремонтный бокс держит, — Ростислав меняет тему. — Вишневых «девяток» он давно тут не видал, но знал троих на таких. Два мужика к нему на эстакаду даже заезжали, и ещё одна женщина была пару раз. Надо следаков к нему направить, пусть документируют.

Я согласно киваю, и вдруг вспоминаю, что вишнёвая девятка была когда-то у дяди Толи.

Я смотрю на неё и не могу оторвать взгляда. Даже то, как она ест самую обыкновенную шаурму — это кинофильм! Песня! Восторг! Я счастлив просто от того, что могу сделать для неё даже это самое малое — накормить её и согреть чашкой чая в пакетике. Я готов сводить её в любое, самое шикарное и дорогое место в любом городе страны, да даже мира, но знаю, она не пойдёт. И пусть лучше шаурма за углом, чем ничего вообще.

Я не чувствую необходимости форсировать события, сейчас всё идёт так, как должно было идти тогда, год назад. Я просто наслаждаюсь моментом. Каждым моментом жизни, который подарен мне свыше. Я просто рядом. И особенно я счастлив осознавать, что могу быть ей полезен. Что могу помочь.

У меня слов не находится, ни литературных, ни цензурных, чтобы охарактеризовать Валерика. Слизь из носа на асфальте — вероятно, такого рода показания адвоката Иды не устроят. Распишу всё подробно и приправлю личными впечатлениями, максимально приближенными к деловому речеобороту.

Приходит результат экспертизы по самому зданию. Самая главная проблема в очень, прямо максимально хреновой вентиляции. На третьем уровне воздух не идёт вообще, только проезжающие машины принудительно заводят порцию из других коридоров. Интересно. Нарушение это, конечно, вопиющее. Любая инспекция закроет этот гараж начисто до устранения нарушений. То, что этого было не сделано до сих пор, вызывает огромные вопросы. Где-то кто-то кому-то когда-то хорошо положил на лапу, раз эту жесть не трогали.

Про противопожарную безопасность сказать нечего, потому что её там нет. Желания слизня Валерика снести начисто этот гараж абсурда становится ещё понятнее. А если уж там осталась хоть тень тени следа преступления, то тут и говорить нечего.

Осознавать, что родного человека унесла не болезнь и не случайность, а чужие руки, чужая воля… Я даже не знаю, как это вывезти маленькой хрупкой молодой женщине. У меня не было ни единого сомнения, что мне надо быть с ней в день эксгумации. И то, что она меня не послушает и поедет туда, сомнений тоже не было никаких.

Я прибываю раньше неё, но почти в одно время с судмедэкспертами и ритуальщиками в чёрных машинах.

Кладбищенский покой бесцеремонно взламывается будничной суетой. Люди в темных спецовках действуют слаженно, почти механически, лишая происходящее всякого налета таинственности или сакральности. Для них это просто объект, очередная смена, тяжелый физический труд. Слышен резкий лязг металла — это ломы вгрызаются в бетонное основание, пытаясь поддеть тяжелую плиту. Рабочие перебрасываются короткими, грубыми фразами, обсуждая рычаги и точки опоры, их голоса звучат неестественно громко в этой тишине.

Судмедэксперты стоят чуть в стороне, кутаясь в куртки от утренней сырости. Они проверяют папки с документами, сверяют данные, их лица — застывшие маски профессионального безразличия. В воздухе повисает тяжелый запах потревоженной, влажной земли и старой каменной пыли. Когда памятник, наконец, поддается и с глухим скрежетом сдвигается в сторону, обнажая темный зев могилы, по моей спине пробегает ледяной холод. Глухие удары лопат о плотный грунт начинают свой монотонный ритм, отсчитывая секунды до того момента, когда правда будет вырвана из объятий земли.

Я смотрю на часы, потом на дорогу, ведущую к воротам.

Голубая Омода движется по аллее медленно, почти крадучись, словно сама машина чувствует непосильную тяжесть момента. Она паркуется поодаль, и я замираю, на мгновение забыв, как дышать. Дверь открывается медленно, и из салона выходит Ида.

Мое сердце сжимается от острой, почти физической боли. Она кажется совсем невесомой, почти прозрачной в этом холодном, безжалостном свете. На лице ни грамма косметики, и эта обнаженная естественность пугает: кожа белая, как мел, на фоне которой глаза кажутся огромными, бездонными провалами. Она похудела еще сильнее, одежда теперь просто висит на её плечах, подчеркивая пугающую, болезненную хрупкость. Она выглядит как надломленный стебель, который держится только на одной лишь невероятной силе воли.

Ида делает первый шаг по гравию, и я вижу, как дрожат её пальцы, судорожно сжимающие ключи. Она идет прямо к этому разверстому участку земли, и в её взгляде столько немого, застывшего страдания, что мне хочется броситься к ней, закрыть собой, увести отсюда и никогда не позволять видеть то, что сейчас происходит.

— Ида!

Она вздрагивает и останавливается. Кажется, ни меня, ни мою машину, подъезжая сюда, она не заметила.

— Ида, иди сюда.

Я бесцеремонно сгребаю её в охапку и кутаю в полы своей зимней — наконец-то купил себе нормальное зимнее, а не хрень на рыбьем меху! — парки, словно замёрзшего котёнка. Она не сопротивляется. Я чувствую, как она мелко дрожит, то ли её знобит, то ли еле сдерживает рыдания и плачет «внутри».

— Давай, когда всё закончится, поедем на море. Нет, на океан! Отдохнём, песок потопчем, будем наперегонки с соседями бегать лежаки занимать. Лопать крабов, ходить на рынки, покупать какую-нибудь хрень из ракушек, наберём дебильных магнитиков самым противным знакомым. Как тебе Куба? Я там не был ещё, на Мальдивах был вот четыре года назад, мне понравилось, дико после мегаполисов, конечно, но круто. А ты была? — я несу полную чепуху из серии «что вижу, то пою», лишь бы только отвлечь её от того, что внутри неё сейчас переворачивается.

Она двигает в ответ головой, то ли «да», то ли «нет», не понимаю, да это и не важно. Важно, что она доверчиво прижимает эту самую голову, маленькую, светлую, без шапки, к моей груди и не вырывается. Надвигаю ей на голову капюшон её же куртки, чтобы не продуло.

Когда тяжелая, выматывающая душу процедура заканчивается и бумаги подписаны, я понимаю: она не сможет вести машину. Ида смотрит сквозь пространство, её взгляд застыл где-то там, под слоями потревоженной земли. Она — комок оголенных нервов, обтянутый бледной кожей.

Я достаю телефон и парой коротких фраз вызываю эвакуатор. Называю адрес её дома, диктую номер голубой Омоды. Ида даже не спрашивает, что я делаю. Она позволяет мне забрать ключи из её пальцев, которые так и не согрелись. Я бережно, словно величайшую ценность, усаживаю её на переднее сиденье своего автомобиля. Здесь тепло, пахнет хорошим парфюмом и спокойствием.

Мы отъезжаем, и в зеркале заднего вида я вижу, как её машину аккуратно затягивают на платформу. Теперь это не её забота. Сегодня вообще ничего не должно быть её заботой, кроме того, чтобы просто дышать.

На выезде из города я притормаживаю у небольшой кофейни. Выхожу буквально на пару минут и возвращаюсь с двумя большими стаканами. В салоне сразу разливается густой аромат обжаренных зерен и какао.

— Держи, — я вкладываю стакан в её ладони. — Просто грей руки, если не хочешь пить.

Она делает крошечный глоток, и на её щеках на мгновение проступает едва заметный розовый след. Мы едем медленно, я не хочу торопить это время. Город за окном живет своей суетливой жизнью, а у нас здесь — свой кокон, своя тишина.

— Спасибо, Рос, — её голос звучит тихо, почти надтреснуто.

Я ничего не отвечаю, просто протягиваю руку и накрываю её ладонь своей. Её пальцы — тонкие, хрупкие, как фарфор — сначала замирают. Я жду, готовый в любую секунду отстраниться, если почувствую хоть тень сопротивления. Но она не убирает руку. Напротив, она едва заметно расслабляется, позволяя мне забрать часть её холода себе.

В этот момент внутри меня поднимается такая волна нежности, что становится трудно дышать. Мне хочется притянуть её к себе, коснуться губами её виска, пообещать, что я раздавлю любого Валерика, любую мразь, которая посмела причинить ей боль. Хочется поцеловать её, чтобы она почувствовала — она не одна в этом ледяном мире.

Но я сдерживаюсь. Сейчас не время для моих порывов. Сейчас время для её исцеления. Я просто крепче сжимаю её ладонь, чувствуя под кожей биение её пульса. И я абсолютно, до краев счастлив от того, что она не вырывается. Что в этот самый страшный для неё день она выбрала мою руку, чтобы за неё держаться. Это больше, чем любой поцелуй. Это доверие, которое я не имею права предать снова.

С блаженным счастьем я отводу её домой, а потом, на следующее утро, еду в офис и работаю свою работу.

Звонок с неизвестного номера острым сверлом врывается в моё ватное облако счастливых размышлений влюблённого дурачка.

— Ростислав Сергеевич. Это Артём. Управляющий Иды. Она в Прибрежном, адрес — улица Цветочная, 29. Если вы действительно её любите, поезжайте сейчас же за ней.

— Что там?! — рявкаю я, подрываясь с кресла, отчего оно катится и врезается в стену позади меня.

— Я не знаю, зачем она туда поехала, но это адрес её бывшей свекрови. Она сказала, что едет туда за архивами для следствия.

Вроде бы ничего такого, да? Если не считать того, что эта дама — мать подозреваемого в убийстве её отца. Ей бы держаться от них подальше, а она в самое горнило едет, за город, блин, по морозу! А ещё метель обещали! И ни слова, главное, не сказала, и не посоветовалась, наивная.

Хуже всего то, что всю дорогу она не поднимает трубку.

Когда тяжелый черный минивэн с лаконичной, но леденящей душу табличкой «Груз 200» скрылся за поворотом, увозя тело отца на экспертизу, я почувствовала, как мир вокруг окончательно утратил краски.

Рос отвёз меня домой, а потом зачем-то сидел в машине на парковке и ждал. Мне вернули машину, и я отправилась на работу. Дорога до агентства недвижимости Веры прошла в каком-то вязком мареве. Я крутила руль, перестраивалась, тормозила на светофорах, но всё это делала словно чужими руками. А в зеркале заднего вида неотступно маячил черный «Лэнд Крузер».

Ростислав «вёл» меня до самого офиса.

Рос снова вероломно врывался в мою жизнь, теперь уже с твёрдым намерением задержаться. А, может, вспомнить было? Я уже никому не верила. Все, кому я доверялась, рано или поздно предавали меня. Но к Ростиславу меня всё-таки отчаянно тянуло. Снова. Какой-то губительной мазохистской силой. Ведь, если бы не его шаг назад в прошлом году, я бы точно свалилась головой в омут. И тогда точно неизвестно, чем бы всё закончилось. Ничем хорошим.

В было душно, кто-то опять отказался проветривать кабинет, боясь, что его «продует». Эти вечные дрязги офисной жизни…

Вера встречает меня пристальным взглядом, в котором читается не то сочувствие, не то жадное любопытство.

— Артёмка твой приезжал, — начинает она без предисловий, кивнув на стопку папок. — Привёз вот это. Сказал, что заканчивает свою работу. Ты что, Ида, уволила его?

— Сам уволился, — бесцветно отзываюсь я, проходя к своему столу. Каждое движение даётся с трудом, будто я двигаюсь в толще воды. Видимо, после нашего с ним выяснения отношений, Артём принял единственное верное решение. Что-то обсуждать с ним, созваниваться, а тем более видеться снова мне категорически не хотелось.

— Кстати, весь побитый пришёл, с синяком под глазом, — добавляет Вера, таинственно понизив голос и подавшись вперед.

Я тут же вспомнила Ростислава, то, как они общались тогда в кафе, после чего у Артёма взыграло. Неужели они успели подраться? Когда?

— Это его Валерон отпидорил, как я выяснила, — Вера развеивает мои подозрения. — Он только порог перешагнул, как тот на него накинулся. Валерия самым нахальным образом выбросили из долевого участия в стройке на Вольской, ну, где ЖК «Движение». А ещё сорока мне принесла на хвосте, что ему прислали ордер на обыск и пригласили на допрос. Пошёл движ, а?

— Угу, — я едва слышно выдыхаю, плюхаясь в кресло.

Перед глазами лежат горы папок, которые нужно разобрать, но мысли мои были далеко. Я чувствую себя измотанной до предела. И в этой пустоте, как навязчивая мелодия, снова и снова всплывает образ Роса. Та наша единственная ночь... Чем ближе он становился ко мне в реальности, тем ярче и детальнее вспыхивали воспоминания. Жар его кожи, шепот, который казался тогда искренним, и то странное чувство защищенности, которое обернулось крахом. Я почти чувствовала его присутствие за спиной, хотя я оставила его там, на парковке кладбища.

Резкий звонок телефона заставляет меня вздрогнуть. На экране высвечивается: «Тётя Тамара». Она не звонила мне с самого дня похорон.

— Здравствуй, Ида, — раздался в трубке её надтреснутый, усталый голос. — Как ты?

— Средней паршивости, тёть Тамар, — честно ответила я, прижимая трубку к уху плечом и пытаясь сосредоточиться. — А вы как?

— Я не очень, — вздохнула она, и я почти увидела, как она морщится от боли. — Болят суставы, как метель начинается, так не могу ходить толком. Валерка зовёт в город переехать, настаивает, но я не могу. Не хочу я туда. Мне здесь, в тишине, лучше. Валера сказал мне, тебе архивы нужны гаражные? Они у меня тут, в Прибрежном. Приедешь, может?

— Да, хорошо, — ответила я, чувствуя, как внутри просыпается слабая искра решимости. — Через пару часов буду. Ждите.

— Ты куда? — настораживается Вера.

— В Прибрежный, к бывшей свекрови. Надо архивы ГСК забрать для следствия.

— Ты уверена, что это хорошая идея?

— Ну да. У меня с ней всегда были хорошие отношения. Не в дёсны целовались, конечно, но не обижала никогда.

— Ну смотри сама.

Вера глядит на меня обеспокоенно, но я не воспринимаю её тревоги всерьёз. Вера обо мне заботится, как старшая подруга, а порой и как мама, которую я потеряла. А родители порой слишком уж беспокоятся за своих чад. Тётя Тамара — одинокая ослабевшая женщина, живущая за городом. Валера в офисе, никаких официальных обвинений ему не предъявлено. Я не вижу здесь ничего экстраординарного. Не будет же Валера угрожать мне и усугублять своё положение?

Я покупаю маленький тортик и выезжаю на вечно перегруженное Московское шоссе. Артём вдруг снова принимается названивать мне, и в какой-то момент я не выдерживаю, психую и вношу его в чёрный список.

Дом тёти Тамары замер под тяжёлой, плотной шапкой снега. Крыша у неё плоская, не скатная — вечная головная боль: весной она обязательно потечёт, если не счищать наст регулярно. Раньше я бы бросилась помогать, но теперь это забота Валеры. Как бы ни было горько признавать, тётя Тамара, когда-то бывшая мне родным человеком, осталась в той жизни, которая подошла к концу. У всего есть свой срок годности.

Я стучу в холодные ворота из рифлёного железа. Тётя Тамара открывает не сразу. Сначала я слышу, как в глубине участка глухо хлопает дверь, а затем раздаётся тяжёлый хруст снега под подошвами её сапог.

— Ида? — спрашивает она из-за забора, опасаясь впустить чужого.

— Да, тёть Тамар, это я.

Замок оглушительно лязгает, разрезая сельскую тишину. Дверь распахивается, и я вижу её маленькое, обветренное, покрытое мелкими морщинами лицо. А ведь ей всего пятьдесят пять, совсем молодая женщина! Она начала затухать после смерти дяди Толи, и этот процесс лишь развивался. Она сильно постарела, похудела и осунулась, мне даже подумалось, что она серьёзно больна. Примерно так и выглядел папа, когда боролся с раком. Химиотерапия тогда не только уничтожила раковые клетки, но и здорово подъела все его жизненные ресурсы.

— Привет, моя хорошая, — она прижимает меня к себе, и в этом объятии столько искреннего тепла, что у меня перехватывает дыхание. Мы действительно давно не виделись и то, какой она стала, вызывает у меня слёзы. — Рада тебя видеть. До сих пор не могу понять Валеру… Как же так вышло?

Она, конечно же, знала, что мы развелись, но знала ли, что я подозреваю её сына в убийстве? Валера старательно оберегал её от любых потрясений, взяв на себя после гибели дяди Толи роль главы семьи, мог и не сообщить. Я не стала говорить об этом с порога, решив понаблюдать.

— Ты говорила, тебе нужны архивы, — она вопросительно заглянула мне в глаза. — Вы всё-таки решили продавать гараж?

Нет, она не знает, для чего мне на самом деле нужны архивы. Не для продажи, а для следствия.

Я кивнула, пряча взгляд. Она не должна знать, что именно я ищу среди старого хлама. Где-то в глубине души ещё теплилась слабая надежда: а вдруг это просто паранойя? Вдруг горе затуманило мой рассудок, и папу никто не убивал? Мне отчаянно хотелось верить, что мир не настолько жесток. Даже если отец был виновен в смерти дяди Толи, он заплатил за это сполна своей долгой и мучительной борьбой.

Мы обменялись парой дежурных фраз о погоде и делах — пустые слова, призванные заполнить неловкую пустоту. Я даже не зашла в дом, так и ва топтаться на пороге.

— Может, чаю?

— Нет, спасибо тёть Тамар, мне ещё поработать надо сегодня.

— Ну хорошо, архивы в гараже, пойдём, я открою.

Тётя Тамара пошла в комнату за ключами. В этот момент мой телефон в кармане коротко вибрирует, принимая сообщение. Отправителем значился мой адвокат.

«Ида, я отправил заключение судмедэкспертов вашему помощнику на электронную почту ещё утром. Вы так и не ответили, он передал вам? Дублирую в макс, посмотрите сейчас».

Видимо, поэтому Артём так настойчиво названивал мне.

Я открываю файл и начинаю торопливо, по диагонали пролистывать сухие строчки отчёта, в которых кроется ответ на мой самый трудный вопрос. Что случилось тогда, в тот день, в том гараже. Когда победивший рак папа внезапно перестал дышать.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ ПОВТОРНОЙ СУДЕБНО-МЕДИЦИНСКОЙ ЭКСПЕРТИЗЫ № 205/24-Э

Дата проведения: 20 декабря 2026 года

Место проведения: Лаборатория судебно-антропологических исследований

Эксперт: Леонид Калеванский, ведущий судебно-медицинский эксперт

ОСНОВАНИЕ ДЛЯ ЭКСПЕРТИЗЫ

Постановление следственных органов о проведении повторной экспертизы эксгумированного тела гражданина Н., захороненного 18 месяцев назад. Цель исследования: проверка версии о насильственной смерти и сопоставление с первичным заключением, где причиной смерти указывалось резкое изменение давления (баротравма), приведшее к асфиксии.

СОСТОЯНИЕ ОСТАНКОВ

Тело извлечено из места захоронения спустя один год. Наблюдаются глубокие стадии разложения: скелетирование большей части туловища, частичная мумификация связочного аппарата и наличие жировоска (адипоцира) в местах сохранения мягких тканей. Гроб сохранил относительную герметичность, что позволило провести детальный анализ костных структур и остаточных органических соединений.

ИССЛЕДОВАНИЕ ПОВРЕЖДЕНИЙ НИЖНИХ КОНЕЧНОСТЕЙ

При очистке костей нижних конечностей от остатков мягких тканей обнаружены прижизненные повреждения скелета.

На уровне средней трети большеберцовых костей обеих ног зафиксированы повреждения. Характер разрушения костной ткани (наличие трещин, расходящихся от места основного удара, и формирование клиновидных отломков) однозначно указывает на воздействие тупого твердого предмета с широкой поверхностью соударения.

Локализация переломов (высота 28 см от уровня пяток) и вектор механического воздействия соответствуют типичному бампер-перелому, возникающему при наезде легкового автомобиля на пешехода, находящегося в вертикальном положении. Признаки заживления или костной мозоли отсутствуют, что подтверждает получение травмы непосредственно перед наступлением смерти.

ИССЛЕДОВАНИЕ ПРИЧИН АСФИКСИИ И ХИМИЧЕСКИЙ АНАЛИЗ

Первичное заключение о смерти от асфиксии вследствие резкого перепада давления не находит подтверждения при детальном изучении костных остатков и сохранившихся тканей. При баротравме такой силы должны наблюдаться специфические повреждения слухового аппарата и легочной ткани, следов которых (с учетом состояния останков) не выявлено.

В ходе текущей экспертизы был проведен газохроматографический анализ костного мозга, извлеченного из бедренной кости, а также сохранившихся фрагментов мышечной ткани в состоянии жировоска.

Результаты анализа:

1. Обнаружено присутствие карбоксигемоглобина в высокой концентрации. Несмотря на годичный срок захоронения, данное соединение отличается высокой стабильностью в глубоких тканях и костном мозге.

2. В пробах мягких тканей обнаружены микрочастицы несгоревших углеводородов и специфические компоненты автомобильного выхлопа (соединения свинца и серы), локализованные в области проекции дыхательных путей.

СИНТЕЗ ДАННЫХ И ВЫВОДЫ

На основании проведенного исследования экспертная комиссия приходит к следующим выводам:

1. Первичная версия о смерти вследствие резкого изменения давления является ошибочной и не подтверждается объективными данными осмотра костных структур.

2. Обнаруженные ушибы костей голеней свидетельствуют о том, что пострадавший стал жертвой наезда транспортного средства. Данная травма привела к потере мобильности, но не была мгновенно смертельной.

3. Истинной причиной смерти стало острое отравление окисью углерода (угарным газом) в высокой концентрации. Наличие продуктов горения топлива в глубоких тканях и костном мозге указывает на то, что пострадавший вдыхал выхлопные газы в замкнутом пространстве (предположительно, багажный отсек или закрытый гараж с работающим двигателем).

4. Смерть носит насильственный характер. Последовательность событий: механическая травма при наезде автомобиля с последующим исключением доступ кислорода и насыщенные выхлопными газами, что привело к летальной асфиксии.

Отец был убит. Эта мысль, холодная и острая, как осколок льда, вонзается в сознание, вытесняя все остальные чувства. Сухие строчки отчёта больше не оставляют места для спасительных сомнений или надежды на роковую случайность. Теперь остаётся лишь один вопрос, пульсирующий в висках: кто?

— Пойдём, Ида. Коробки там, у верстака, — голос тёти Тамары вырывает меня из глухого оцепенения, но не выводит из шока.

Тётя Тамара выводит меня на крыльцо, кутаясь в старый паромасляный бушлат, и ведёт меня к гаражу — кирпичной коробке с тяжёлыми распашными воротами. Я помню, как дядя Толя строил его: сам замешивал раствор, сам бережно выкладывал каждый ряд, гордясь своим детищем. Тётя Тамара с видимым усилием, навалившись всем телом, поворачивает ключ в огромном навесном замке, снимает его, пропускает меня первой.

Там темно, бледная полоска света просачивается внутрь из пропущенного для условной вентиляции в стене кирпичика. Я аккуратно ступаю внутрь, стараясь не споткнуться об порожек. Тётя Тамара щёлкает выключателем, помещение озаряет тусклый желтушный свет пыльной лампочки накаливания.

Я вижу вишнёвую девятку.

Потом чувствую, как меня толкают в спину, и я падаю прямо на её капот.

Я никогда не знала наверняка, случались ли со мной обмороки раньше. В кино это всегда выглядело иначе: изящное падение, долгий сон, во время которого героиню успевают перевезти в другое логово или даже в другой город. Красивая легенда, не имеющая ничего общего с реальностью.

Оказывается, обморок — это очень быстро. Буквально несколько секунд.

Я обнаруживаю себя между бамперов машины и верстаком, куда я скатилась после удара и падения. На голове вспухло что-то твёрдое и болезненное, на лбу кровоточит рассечение кожи — моя голова отфутболилась от капота к верстаку, где россыпью валялись проржавевшие инструменты для ремонта машин.

Поднимаюсь, цепляюсь за шершавый бампер, за решётку радиатора, которая и так держится на честном слове, и почти отваливается от моих цепких движений. Вонь старого масла, бензина и пыли забивает ноздри. Тут места для манёвра совсем мало, если машина вдруг двинется, меня задавит насмерть. Я облокачиваюсь на капот и вижу тётю Тамару за лобовым стеклом. Она сидит на месте водителя и держит руль двумя руками. Ее лицо, подсвеченное тусклым зеленоватым светом приборной панели, кажется восковой маской.

— Очень давно я на ней не выезжала. Полтора года стоит.

— Теть Тамар… Это вы сделали? — с изумлением спрашиваю я.

Тётя Тамара сидит в машине с опущенным водительским окном, но я всё равно слышу её глухо, будто из аквариума, приходится почти не дышать, чтобы слышать.

Снаружи беснуется вьюга. Ветер завывает в щелях, засыпая бетонный пол колючей снежной крошкой. Холод мгновенно пробирается под тонкую ткань джинсов, кусает щиколотки над короткими уггами. Я ведь выскочила из офиса, даже не подумав о теплой одежде. Если бы я знала, что этот вечер закончится здесь, я бы надела горнолыжный костюм, а не этот нелепый деловой наряд. Зубы начинают выбивать дробь

— Твой отец лишил меня мужа и остался в дамках, — в ее тоне нет ярости, только бесконечная, выжженная горечь. — Присылал мне жалкие подачки, типа, заботился, — она горько хмыкает. — У меня при Толе всё было. Вообще всё. У сына я ничего принципиально не брала, ведь он за папашей твоим больным бегал, и так денег не было толком. Поделом ему этот рак! Думали, он Валерке хоть бизнес отпишет, который они с Толей вдвоём сделали. Но нет же, он тебя, бестолковую, туда засунул! Чтобы ты ему палки в колёса вставляла до победного!

— Если бы Валера не решил разводиться, ему ничего не мешало бы управлять бизнесом, — пытаюсь возразить я, но рана на лбу отзывается резкой вспышкой боли.

— Не знаю я, что его сподвигло! Может, терпение закончилось вокруг папаши твоего бегать. Который Толю моего, папку Валеркиного, под пулю загнал! Он ведь тебя, дуру, любил. Но папашу твоего ни он, ни я не простили!

— Что вы от меня хотите? — шепчу я, чувствуя, как немеют пальцы.

— Мне от тебя ничего уже не надо, — она устало машет рукой. — У меня печень отваливается и подагра, я помру скоро, мне Валерку жалко. Ты ведь ему добровольно гаражи не отпишешь, так посиди пока тут, подыши. Как папка твой. Надышался выхлопными газами, да и… туда ему и дорого, — она машет рукой.

Она поворачивает ключ зажигания, чуть поддаёт газку, чтоб не заглох, и двигатель старой машины отзывается тяжелым, неровным рокотом.

В закрытом пространстве гаража этот звук кажется оглушительным, а запах несгоревшего бензина начинает медленно заползать в нос и в глотку.

Рев старого мотора в замкнутом пространстве превращается в физическую величину. Он давит на барабанные перепонки, вибрирует в бетонном полу и в моих костях. Тетя Тамара не шевелится. Я слышу сухой, отчетливый щелчок — она заблокировала двери изнутри. Она не собирается уходить. Она решила дождаться конца вместе со мной, вцепившись в руль своей железной гробницы.

Я пытаюсь встать и протиснуться к дверям, бьюсь в дверцу, но там снаружи, висит здоровенный амбарный замок. Тётя Тамара успела запереть дверь. Бросаюсь к воротам, там тоже закрыто наглухо.

Воздух стремительно меняется. Он больше не обжигает легкие холодом, напротив — становится каким-то тяжелым, маслянистым и пугающе теплым. Я вдыхаю этот невидимый яд, и сладковатый привкус бензина оседает на языке.

Боль в разбитой голове меняет свой характер. Теперь это не просто рана, это ритмичный набат. Бум. Бум. Бум. С каждым ударом сердца в висках словно раздувается раскаленный шар. Я хочу подняться, хочу закричать, но мои руки превращаются в вату. Я смотрю на свои пальцы, вцепившиеся в край верстака, и не чувствую их. Они разжимаются сами собой, подчиняясь какой-то высшей, непреодолимой силе.

Странно, но мне больше не холодно. По лицу разливается жар, кожа горит, хотя я чувствую, как снежная пыль все еще залетает в щели. Это обман. Моя кровь перестает нести кислород, она насыщается тихим убийцей, и мозг начинает медленно гаснуть, как старая лампа в конце коридора.

Я сползаю по борту машины на ледяной бетон. Перед глазами плывут серые пятна, смешиваясь с клубами сизого дыма, который уже заполнил гараж до потолка. Тетя Тамара за стеклом кажется размытым призраком. Тошнота подступает к горлу, но у меня нет сил даже на то, чтобы повернуть голову.

Мир вокруг становится тихим, несмотря на гул двигателя. Звуки доносятся словно из-под толщи воды. Я закрываю глаза, и в этот момент наваливается такая сладкая, такая манящая усталость, что сопротивляться ей кажется безумием.

Вдруг сквозь этот вязкий туман прорывается нечто чужеродное. Тяжелый, оглушительный грохот сотрясает железные ворота гаража. Металл стонет под мощными ударами.

— Ида! — этот голос я узнаю из тысячи. Резкий, сорванный на крик, полный такого отчаяния, какого я никогда в нем не слышала.

Рос.

Я пытаюсь вдохнуть, чтобы отозваться, но легкие словно заполнили свинцом. Еще один удар, звук рвущегося металла, скрежет... Я чувствую, как поток свежего, морозного воздуха врывается в это душное пекло, но сознание уже соскальзывает в бездну. Последнее, что я ощущаю — это как чьи-то сильные руки подхватывают меня, вырывая из объятий тишины. А потом наступает полная, абсолютная темнота.

Мчусь по заснеженной трассе в это ублюдское Переделкино. Или Простоквашино. Прибрежный, мать его! Навигатор вот подсказывает. Да хрен с ним, с этим названием, хоть в ад!

Уехала. Одна! В такую пургу хрен знает к кому! Что там в башке у мамаши этого гниды, одному Богу известно! От осинки мандаринки не родятся. А она опять решила в независимость сыграть! Как Маринка…

У меня от этой мысли сердце застыло, едва не вогнав в панику, а потом поскакало, как бешеное. Приступ тахикардии с потемнением в глазах на скорости сто тридцать кэмэ час — этого мне точно не хватает для полного счастья.

Дворники бешено мечутся, размазывая по лобовому стеклу липкую серую кашу. Свет фар выхватывает из тьмы только бесконечную белую стену. Вцепляюсь в руль так, что костяшки белеют, чувствую, как заднюю ось начинает водить на ледяных надолбах. Машину качает, электроника тревожно пищит, пытаясь вернуть контроль, но мне плевать.

Перед глазами, перекрывая дорогу, всплывает лицо Маринки — тот же упрямый разворот плеч, тот же взгляд «я сама всё решу». Дура. Маленькая, гордая дура. История идет по кругу, и этот круг сжимается у меня на шее, как удавка.

Прибавляю газу, игнорирую визг резины и протестующий рев мотора.

Набираю номер последнего вызова.

— Подробности! — рявкаю в трубку, когда слышу блеяние этого малахольного.

— Отца Иды убили. Сбили машиной и затравили угарным газом, там на третьем уровне! — голос Артема дрожит, как у первоклашки на линейке.

— Она в курсе?! — руль едва не выскальзывает из потных ладоней.

— Не уверен… Адвокат прислал доки мне на почту …

— Ты почему не сказал?! — я готов пролезть сквозь экран и вцепиться ему в глотку.

— Я пытался, она меня заблочила…

— Я тебе очки по карманам разложу, ей-богу! Если с ней что случится, я тебя прибью!

— Я сам себя прибью…

— Ты там в патетику не впадай, скорую и полицию на адресок, БЫСТРО!

Сбрасываю вызов, швыряя телефон на пассажирское сиденье. Заяц, блин, шуганый! Что ж ты такого нахеровертил, что Ида тебя в блок кинула? Даже меня не кидала весь год, хотя я заслужил…

Снег валит стеной, превращая мир в сплошное белое марево. Давлю на газ, чувствуя, как движок ревет на пределе, захлебываясь ледяным воздухом. Перед глазами — не дорога, а кадры из прошлого, которые я годами пытался выжечь из памяти.

Маринка тоже думала, что справится.

Впереди в метели брезжат тусклые огни этой грёбаной деревни.

Машину заносит на повороте, заднюю ось кидает в сторону, но я выравниваю её коротким, злым движением. Вижу нужный дом. Огромный, холодный, залитый фальшивым светом фонарей. Навигаторша Алиса ведёт меня, чуть подтормаживая, видимо, сбоит связь.

— Давай, родимая механическая херня, не подведи, — зло выплёвываю, глядя в экран навигатора.

Голубая «Омода» стоит у нужного дома, постепенно превращаясь в сугроб. Ляха-муха, какая скорая сюда доберется и когда?! Выбегаю, толкаю ворота, не поддаются.

— Хрен с ним!

Хрен с ним, этим бампером и капотом.

Прыгаю за руль, разворачиваюсь, разгоняюсь, на сколько хватает лошадей, сношу эти поганые ворота тачкой начисто. Выскакиваю из салона, даже не заглушив мотор. Ледяной ветер тут же бьет в лицо, но я его не чувствую. Внутри меня полыхает такой пожар, что хватит спалить весь этот посёлок до самого основания. И я клянусь: если я опоздал, камня на камне здесь не оставлю.

Собаки заходятся в бешеном лае, из соседних домов повылазили люди. Стоят, хватаются за головы, кто-то что-то мне кричит, размахивая руками.

— Скорую и полицию вызывайте! БЫСТРО! — ору я им в ответ, не сбавляя шага.

В доме её нет. Влетаю в комнаты — пусто, только запах её девичьих сладких духов и какой-то мертвенный уют. Вылетаю обратно, бегу по постройкам, кричу её имя.

Гараж впереди. Сука, заперт, а изнутри доносится приглушенный, монотонный гул работающего движка. Дёргаю двери, пытаюсь выбить ворота плечом, бегаю там, как сайгак, потому что всё задраено изнутри. Паника начинает накрывать, в висках стучит: «Не успею, не успею...».

— На, ломик, — какой-то дед в ватнике, вынырнувший из метели позади меня, суёт мне в руки железку. Тяжёлый ломик-то. Я таким на стройке в юности орудовал.

Перехватываю его поудобнее, поддеваю край двери и дёргаю так, что жилы на шее едва не лопаются. Силы ещё остались молодецкие, ярость дает допинг. Металл стонет, замок вылетает с мясом. Распахиваю дверь, и на меня, как из смрадной глотки, пышет густой угарный газ с примесями бензина.

Ни херна не видно, света нету. Глаза привыкают к темноте, и я её вижу. На полу.

То, что она была на полу, её и спасло. По полу холод и воздух полз потихоньку, подарив ей отсрочку от смерти. Старая сука сидит за рулём, повесив голову на подбородок.

— Ида! — хриплю я, бросаясь к ней.

Хватаю её на руки, чувствуя, какая она пугающе легкая и холодная. Вытаскиваю наружу, на свежий воздух, в этот благословенный ледяной буран. Плевать на всё остальное. Только дыши, маленькая. Только дыши.

Сознание возвращается рывком, словно меня выдернули из ледяной полыньи. Первое, что я чувствую — невыносимый, обжигающий холод и чьи-то пальцы, мертвой хваткой впившиеся в мои плечи. Я на руках у Роса. Он осел на колени прямо в грязное месиво рыхлого снега, и его лицо, обычно непроницаемое и жесткое, сейчас искажено какой-то дикой, первобытной гримасой. Он лихорадочно, почти зло втирает снег в мои щеки, и эта колючая влага кажется раскаленным свинцом на коже.

— Пусти... — хриплю я, пытаясь оттолкнуть его руку, но пальцы не слушаются, они как чужие, ватные.

Хочу вдохнуть полной грудью, но легкие будто залиты гудроном. Вместо слов из груди вырывается надрывный, лающий кашель, от которого в глазах лопаются искры. Во рту — тошнотворный, едкий привкус гари, а голова... Господи, она весит тонну, пульсируя тупой, выматывающей болью, словно по черепу бьют чугунной сковородой. Желудок скручивает спазмом, к горлу подступает горячая, кислая волна тошноты. Меня выворачивает наизнанку от одного только запаха собственной одежды,

— Тихо-тихо, маленькая, сейчас... в больницу поедем, — его голос вибрирует у самого моего уха, срываясь на какой-то незнакомый, надтреснутый шёпот. Он прижимает меня к себе так сильно, что я слышу, как бешено, на пределе возможностей, колотится его сердце.

— Скорая вроде едет, может, подождёте? — какой-то старичок с ломиком в руках кружит возле нас, смотрит мне в лицо с пугающим любопытством, будто проверяя, жива я или не совсем. — Довезёшь?

Он сомневается, что я доеду до больницы?

— Тут трактор нужен, чтобы скорая проехала. Дороги замело. Ну а если проедет, пусть бабку увозит, — Рос кивает на гараж с распахнутыми настежь воротами, и меня пробирает ужас.

Ворота распахнуты настежь, зияя черной, ядовитой пастью, из которой все еще тянет сизым шлейфом угара. Меня прошибает ледяной пот. Воспоминания вспыхивают в мозгу ослепительной вспышкой.

— Да ты сам-то как проедешь по таким дорогам?! — ахает старик.

— На полном приводе, — рычит Рос, и в его голосе столько яростной решимости, что я не сомневаюсь: он и пешком меня донесет, если машина встанет.

— О, участковый вон идет, — старичок мгновенно ретируется, завидев представителя власти.

Я пытаюсь пошевелиться, опереться на локоть, чтобы хоть немного вернуть себе чувство реальности, но мир тут же пускается в пляс. Снег, небо и искаженное лицо Роса сливаются в мутную круговерть. Желудок снова протестует, и я замираю, боясь даже дышать.

— Тетя Тамара... она там... Она пыталась... — мой голос звучит чуждо и слабо, словно шелест позёмки.

— Да-да, маразматичка эта пыталась вас обеих на тот свет отправить. Как отца твоего когда-то, — зло выплевывает Рос.

Я с трудом сглатываю вязкую слюну. В груди становится холодно и пусто. Я так долго, так упорно подозревала Валеру, выстраивала логические цепочки, осознавала мотивы... и ни разу, ни на секунду не подумала на его мать. Тихая, незаметная женщина с тусклыми от горя потери глазами…

— У вас там вентиляции на третьем уровне нет нихрена. Ничего ей не стоило зажать его там и задымить выхлопами, — зло выговаривает Рос, и у меня глотку перехватывает, больно, будто щупальцами кто-то сдавил. — Ну, следствие покажет всё. Хотя и так всё ясно.

— Рос…

— У меня к тебе дохрена вопросов, Ида, — он смотрит на меня в упор, и я вижу, как его зрачки расширены от пережитого шока.

Я его таким никогда не видела раньше, у него грудная клетка, как кузнечные мехи раздувается, укачивая меня, словно младенца, и глаза бешеные, испуганные. Нервничает, паникует даже. В его глазах — смесь ярости и такого отчаянного облегчения, что у меня перехватывает горло.

А я толком испугаться не успела даже. Надо же умирать, оказывается, совсем не больно, только немножко страшно.

— Ты зачем одна к ней сунулась? — его голос срывается на хрип, и он прижимается своим лбом к моему, обжигая горячим дыханием. — Ты хоть понимаешь, что я тебя почти потерял?

— У тебя меня и не было, чтобы терять, — горько усмехаюсь я, но больше не пытаюсь вырваться или отстраниться, будто принимая это неизбежность.

Я больше не пытаюсь вырваться или отстраниться. Я просто замираю в его руках, принимая эту неизбежность, как принимают неизбежность стихии. Та встреча на кладбище, среди холодных камней и застывшего времени, все-таки была для нас обоих роковой. Судьба тогда затянула узел, который теперь не развязать и не разрубить.

— Это ты так решила, — он выдыхает это мне почти в самые губы, и в его голосе звучит пугающая, тяжелая уверенность. — А я так не думаю.

Мир вокруг сужается до этого крошечного пятачка вытоптанного, грязного снега. Где-то вдалеке воет ветер, где-то там, за пеленой метели, осталась безумная старуха и мое едва не случившееся навсегда. Но здесь, в кольце его рук, время зациклилось. Я чувствую, как его сердце постепенно выравнивает ритм, становясь тяжелым и уверенным метрономом, возвращающим меня к жизни. Его пальцы, все еще испачканные в снегу, зарываются в мои волосы, прижимая мою голову к его плечу так сильно, будто он пытается вплавить меня в себя.

Он вдруг чуть отстраняется, заставляя меня посмотреть ему в глаза. В их глубине все еще мечутся тени пережитого ужаса, но взгляд становится иным — цепким, фиксирующим каждую черточку моего лица, проверяющим, действительно ли я здесь, действительно ли дышу. И его коньячные глаза смягчаются, в них вспыхивает тёплая, даже слегка игривая искра.

— Доминикана или Мальдивы?

Несмотря на то, что ещё по дороге мне стало чуть лучше, меня госпитализировали. Рос настоял, наотрез отказавшись от моей кроткой просьбы позволить мне отлежаться дома. Он отвёз меня в клинику, всё оплатил и оформил и приезжал каждый день. С цветами, фруктами, шоколадом, всякими историями, которые призваны были меня немного отвлечь.

Оказывается, отравление выхлопными газами — это серьёзная штука. Мне пришлось перетерпеть ИВЛ и круглосуточное наблюдение в первые сутки, врачи опасались развития токсической пневмонии. Потом меня запирали в барокамере с кислородом, спасая от гипоксии головного мозга. Я плавала между сном и явью, потому что всё время была на каких-то седативных лекарствах. Лекарств действовали хорошо — мне было спокойно и ровно почти на всё.

На третий день ко мне пришла Вера, принесла мне вещей, а то у меня ни пары трусов даже не было.

— Ну ты меня чуть с ума не свела, — она качает головой и достаёт из запечатанного в три слоя кулька контрабанду. Две чашки кофе. Ещё горячих. И даже не пролила ни капли!

Боже, какое блаженство! И почему же мне сейчас его нельзя?! Это несправедливо!

Адвокат держал меня в курсе дела, о чём я с облегчением поделилась с подругой.

Заседание суда уже назначено и пройдёт без меня.

Папу убила тётя Тамара: заманила в гараж, сбила машиной с ног, заблокировала и затравила угарным газом. Папа тогда был ещё слаб, даже небольшой удар по ногам не позволил ему подняться и защитить себя. Тётю Тамару в тот день никто не видел, потому что накануне сторож сильно напился, только владелец СТО, с которым разговаривал Рос, дал показания, что видел в тот день вишнёвую девятку, въезжавшую внутрь. Камера в магазине напротив была рабочей и запись с неё подтверждала слова этого человека.

Валера оказался лишь слабым соучастником. Он знал о преступлении матери и пытался стереть следы, продавая землю под застройку. Он делал это из страха потерять ещё и мать. Согласно примечанию к статье 316 УК РФ, лицо не подлежит уголовной ответственности за заранее не обещанное укрывательство преступления, совершенного его близким родственником. Валера не знал о случившемся, а закон чтит кровные узы и право не свидетельствовать против родных. Он будет жить дальше, на свободе, и, надеюсь, подальше от меня. Я временно отдала Росу бразды правления моей частью бизнеса, он обещал уладить всё в лучшем виде, чтобы больше нас с Валерой ничего не связывало.

Тётю Тамару удалось откачать, сейчас она находилась в больнице. Ей повезло меньше, чем мне — гипоксия разрушила часть её мозга, её чистосердечное признание, даже если она повторит его в суде, уже ничем ей не поможет. Она потеряла дееспособность и останется прикованной к постели в тумане своего разума.

Об Артёме ни я, ни Вера ничего давно ничего не слышали. Вера узнавала, что он поехал в ту пургу в Прибрежный, сразу вслед за Росом, но неизвестно, доехал или свернул куда-то. Там я его не видела, это точно. И в городе его тоже давно не видели. Мы могли только предположить, что он уехал насовсем, но куда и к кому, нам было неизвестно.

— А я замуж выхожу, — буднично бросает Вера, и у меня буквально округляются глаза.

Вера. Мой личный столп силы, эталон абсолютной независимости и женщина, которая годами отрицала брак как изживший себя социальный институт. Услышать от неё такое — всё равно что узнать о внезапном ледниковом периоде в тропиках.

— Это как это?! — только и могу выдавить я.

— А вот так. Решила дать человеку шанс, раз он так настойчиво его выпрашивает. Но я сразу расставила флажки: готовить не буду, стирать — тем более. Если ему нужна стерильная чистота, пусть вызывает клининг. Работа для меня всегда на первом месте, и точка. Представь, всё «схавал». Ну, посмотрим, как он справится с этим квестом на выживание.

— Ну, раз согласился на такие условия...

— Ой, Ид, они все сначала соглашаются, — Вера скептически хмыкает. — А потом тихой сапой начинают подламывать границы, прощупывать почву. Но мы-то с тобой уже закалённые. Нас не то что сломать — нас даже погнуть не получится! Да, Ид?

Я смотрю на неё, всё ещё не в силах переварить новость. Вера тем временем переводит прицел на меня.

— Кстати, о птичках. Твой спаситель-строитель кольцо-то уже приволок?

— Нет.

— Правильно делает. Не спешит, — она смеётся. — Боится, что ты соскочишь. Вцепился в тебя, как клещ. Вообще нормальный мужик вроде. Одобряю. Только не расстилайся! Держи марку! Даже самый святой мужик расхолаживается, если с него начать пылинки сдувать! — строго наставляет меня Вера. Она смотрит на меня с суровостью опытного наставника, и в этом взгляде читается вся её непоколебимая жизненная философия.

Из больницы Рос забирает меня с огромным облаком нежно-розовых пионов. На фоне колючего декабрьского снега они выглядят почти инопланетно — хрупкие, ароматные и совершенно экзотичные. Мне нравится этот его нестандартный подход; я одобряю выбор безмолвной, но искренней улыбкой.

— Врач сказал, что тебе жизненно необходим покой, поэтому завтра мы улетаем, — сообщает он, открывая передо мной дверцу машины. — Как раз к вечеру тридцать первого декабря, за пару часов до полуночи, будем у океана. Будем восстанавливать твоё здоровье в правильных декорациях.

— Куда?! — я замираю, не успев сесть. — Где?!

— В Доминикане. Хуан-Долио, — он достаёт телефон и с нарочито серьёзным видом, будто зачитывает важный доклад, начинает цитировать: — «Место известно как оазис спокойного и размеренного пляжного досуга. Отдыхающих ждут отели «всё включено» и уютные гостевые дома на побережье Карибского моря, рестораны со столиками прямо на песке или на пирсе, пляжи, идеально подходящие для семейного купания и кайтсёрфинга».

Я смотрю на него, и внутри бушует настоящий шторм. Мне хочется одновременно отхлестать его этим роскошным букетом по щекам за такую самоуверенность, расплакаться от облегчения и просто упасть в его объятия.

Я так долго мечтала о море. Я грезила о том, чтобы оказаться там именно с ним. Но сейчас мои мечты будто утратили свою обжигающую остроту. Они больше не полыхают стеной огня, а греют тихим, уютным костерком. Наверное, не зря говорят: самые заветные желания сбываются именно тогда, когда ты перестаёшь ими бредить.

— Давай я завезу тебя к тебе домой, ты спокойно соберешь вещички и отдашь мне загранник, я как раз всё дооформлю.

Я честно пытаюсь вызвать в себе хоть каплю привычного сопротивления, но с удивлением понимаю — я не хочу бороться. Я позволяю ему везти меня, слушаю его голос, отвечаю на какие-то вопросы, а сама прислушиваюсь к новому чувству — густой, обволакивающей теплоте, разливающейся в душе. Неужели теперь так будет всегда? И как я буду чувствовать себя, если эта безмятежность станет моей новой реальностью?

— Я тебя очень люблю, Ида, — говорит он мне на прощание.

Рос ослепительно улыбается — той самой живой, заразительной улыбкой, которая всегда выбивала у меня почву из-под ног. Он садится в свой «Лэнд Крузер», сияющий свежей краской на отремонтированном капоте, и скрывается в предновогодней суете города, оставляя меня наедине с ароматом пионов и предвкушением новой жизни.

Спустя пять лет.

Оказывается, быть подкаблучником — это так здорово!

Оказывается, быть подкаблучником — это так здорово! Я стою на террасе нашего небольшого, но удивительно красивого загородного дома и наблюдаю, как утреннее солнце играет в волосах Иды. Она сидит в шезлонге, а вокруг нее суетятся наши дети — четырёхлетний Максим и полуторогодовалая Лиза. Пять лет назад я и мечтать не мог, что моя жизнь превратится в эту идиллическую картину. Что она скажет мне «да» и позволит надеть ей кольцо на палец.

Каждый мой вдох пропитан благодарностью. Я смотрю на свою жену и до сих пор чувствую легкий трепет в груди, как в день нашего первого свидания. Мы только недавно закончили обустройство нашей новой просторной квартиры в центре, но именно здесь, среди зелени и тишины, я чувствую абсолютную полноту бытия. Ида смеется над какой-то шуткой сына, и этот звук для меня — лучшая музыка на свете.

Я буквально сдуваю с нее пылинки. Если она хочет кофе — я уже на кухне. Если ей нужно отдохнуть — я забираю детей и увожу их играть в сад. Это не обязанность, это моя потребность. Я бесконечно ценю тот второй шанс, который она мне дала, сумев перешагнуть через прошлое и простить меня. Моя любовь к ней граничит с обожанием, и я не стесняюсь этого.

Сын подбегает ко мне и тянет за руку, призывая включиться в игру, а Ида поднимает на меня взгляд, полный нежности и спокойствия. В этом взгляде я нахожу свое искупление и свою силу. Я готов горы свернуть ради этой женщины и наших малышей. Быть тем, кто живет ради счастья своей семьи — это и есть настоящая свобода, которую я, после стольких испытаний на прочность, наконец-то обрел.

Я осознаю, что самое важное — это умение смотреть вперед, не позволяя теням прошлого омрачать сияние настоящего. Мы научились оставлять старые обиды за порогом, выбирая каждый новый день проживать с чистого листа. Жизнь слишком коротка, чтобы тратить ее на бесконечные сожаления, и слишком прекрасна, чтобы не замечать, как расцветает все вокруг, когда рядом находится твой человек.