Бежать.

Бежать.

Бежать.

Думала я, не глядя заталкивая вещи в спортивную сумку.

«Рита, ответь!»

Пронизывающая телефонная трель сменилась коротким писком смс. Я дрожащими руками набрала ответ.

«У меня показ квартиры, я не могу говорить».

«Тамара сказала, что у тебя не назначены показы на сегодня», – высветилось на экране.

– Чёрт!

Ильдар добрался до помощницы. И Томка сдала меня с потрохами. Я не могла предупредить её – не хотела делать соучастницей.

«Я не могу тебя отпустить, Рит. Только не так. Нам нужно поговорить».

Я сразу удалила эту смс. Как и двадцать две предыдущие.

А ведь всё начиналось так радужно. Ильдар Гумеров, красавец, владелец семейного бизнеса, увлечённый филантроп, богатый, умный, воспитанный, молодой бездетный вдовец… патологический собственник с замашками психопата. Когда я решила, что с меня хватит, Ильдар этого не принял. Он затягивал процесс развода, просил время на примирение, не являлся в суд, документы не предоставлял. Зачем-то подал в суд на раздел имущества, хотя моё ему было не нужно, ему всё это капля в море, лишь бы затянуть… Да и мне моё уже было не нужно! Я готова была ему всё оставить, лишь бы он меня не трогал!

Его не остановили ни сейфовая дверь с тремя замками, ни мои звонки в полицию, ни угрозы вызвать психбригаду. Он доставал меня везде. Я съехала, он нашёл меня. Поджидал с работы. Просил. Умолял. Кричал. Хватал за руки. Пытался выбить дверь. Чем больше я стояла на своём, тем сильнее он заводился. Становился опасным. Когда мой коллега риэлтор угодил в больницу с сотрясением мозга только за то, что посмел подарить мне цветы на день рождения, я поняла, что однажды Ильдар сделает такое и со мной. Если я не исчезну. Ильдар Гумеров выдавливал меня из моей же собственной жизни, но у меня не было ни сил, ни возможностей бороться. Только страх. Я начала опасаться за свою жизнь. У Гумеровых был слишком крутой нрав и слишком серьёзное влияние. Оказаться однажды в бочке с кислотой мне не хотелось.

Снова телефонная трель. Я не взяла трубку. Надо поторопиться, пока Ильдар не приехал лично. Машина уже ждала меня в автопрокате, осталось лишь захлопнуть чемодан, добежать до метро и скрыться в толпе. И выкинуть смартфон по дороге. У Ильдара достаточно связей, чтобы отследить его достаточно быстро, даже без геолокации. Дальше – заблокировать карты, снять наличные. Как в шпионском кино…

Фактор внезапности всё ещё был на моей стороне. На электронной почте висело отложенное письмо в офис, где я объясняла свой внезапный отъезд болезнью бабушки, живущей в Челябинске. В месте, совершенно противоположном направлению побега.

Я воровато выглянула в окно – «Кадиллака» Ильдара видно не было.

– Всё. Пошла. – Шепнула я сама себе.

Выдохнув, я осторожно открыла дверь, огляделась. Никого. До зуда в коленях хотелось припустить бегом прямо по лестнице, но я опасалась, что Ильдар раскусит меня слишком рано – он наверняка проверит и домовые камеры.

Метро было в двух шагах. Я смешалась с пёстрой говорливой толпой студентов. Почти выдохнула. Почти улыбнулась.

– Рита!

Пронеслось над головой, словно взрывная волна. В нестройном гуле клаксонов я без труда вычислила один единственный – по нему яростно долбили кулаком.

– Простите!

Крикнула я и, растолкав толпу, бросилась в распахнутый зев станции. Подходил поезд, и я мчалась вдоль него, как сумасшедшая, пока не запрыгнула в вагон, едва распахнулась ближайшая дверь.

Три, четыре, пять.

Поезд тронулся. Сердце шумно ухнуло куда-то вниз. Успела.

На перроне метался молодой мужчина в дорогом чёрном пальто, жадно выискивая в прозрачных стёклах вагонов моё лицо.

Дальше всё пошло по плану. Я вывалилась из вагона, стараясь не срываться на бег – ещё не хватало привлечь внимание охраны – поймала такси и глубже, насколько позволяла коленям спинка переднего кресла, сползла вниз по сиденью. Вокруг головы, словно шар, собрался огромный капюшон синей толстовки. Мои светлые волосы кольцами распались по плечам. Плотно набитая вещами дорожная сумка валялась на сиденье дном кверху. Плевать.

В течение почти трёх лет брака я была риэлтором в далеко не последней в Москве конторе и, вероятно, стала бы партнёром в ближайший год. Я упорно к этому шла, несмотря на протесты Ильдара – он хотел, чтобы мы переехали за город, в дом, который он построил, и чтобы я больше времени проводила там, занималась домом, собой, рожала детей. Он уверял, что с ним у меня нет необходимости работать. Я протестовала. Ездить на показы недвижимости по пробкам не самое радужное занятие. Моя квартира в пределах второго транспортного в живописном месте, в новостройке бизнес-класса вполне устраивала меня. Как чувствовала, что не стоит позволять сковывать себя по рукам и ногам. Я никогда не хотела лишаться собственной жизни даже в угоду большой, как мне тогда казалось, горячей и чистой любви. И всё равно, так или иначе, я её лишилась.

Я сжала кулаки. Внутри всё кипело.

Через пару километров я попросила водителя остановиться. Открыв дверь, я со злостью вышвырнула из машины смартфон. Попустило. Таксист посмотрел на меня с недоумением, но ничего не сказал. Ещё одно дело сделано, осталось разделаться с банковскими картами, взять машину, которую я копила недавно и о которой Ильдар – вроде бы – не знал, убрать с неё все системы, связанные со спутниками и ехать, ехать, ехать…

Это были третьи изматывающие сутки в пути и тысячи километров за спиной.

Я ехала в сторону юга. Туда, где хотя бы потеплее.

Казалось, что меня преследуют. В каждом недобром или слишком заинтересованном взгляде я видела взгляд Ильдара. Мне казалось, что повсюду шпионы. Что Ильдар поднял на ноги всю полицию, каждого владельца захудалого мотеля или бариста в придорожных кафе, где я иногда останавливалась, чтобы перекусить, вымыться или немного поспать прямо на парковке, на водительском кресле, откинутом назад. Два раза меня останавливал патрули, чтобы проверить документы и машину и оба раза, получив обратно свои права, я гнала, что есть сил, подальше от этого места, где чужой волей вынуждена была задержаться.

Весть о перемене погоды застала меня на пути к Краснодару. Я миновала несколько десятков фермерских хозяйств и гектаров пшеницы, подсолнечника и виноградников, прежде чем остановиться в закусочной на заправке.

– Вам не стоит ехать в ту сторону, девушка, – сказала женщина, наливавшая ей кофе.

Я вздрогнула. Задумалась, и не поняла, что обращаются ко мне.

– Почему? – спросила я. Логика была предельно ясна – там опасно, потому и уезжают.

– Ураган надвигается. Вон уже семь баллов, – она указала на телевизор, висящий на кронштейне под потолком, там беззвучно бормотала телеведущая, слева от неё мерцала карта с областью. На карте мерцали красные и жёлтые участки. – Переждали бы.

Ещё прошлым вечером я заметила, как испортилась погода – небо заволокло тучами, усилился ветер, то и дело срывались дождинки. Я не очень-то любила ездить в дождь, но каждый час промедления мог бы дорого ей обойтись. Интересно, сколько мне ещё колесить? Может, Ильдар всё-таки оставит меня? Что будет, если я ошибаюсь, и Ильдар всё-таки меня нагонит? И если нагонит, что он сделает? Вдруг кислотой плеснёт? Я от него чего угодно могла ожидать.

– С вами всё в порядке? На вас лица нет, – участливо спросила официантка. Я замотала головой и натянула дежурную улыбку.

– Всё нормально. Спасибо.

Каждое утро, смотрясь в зеркало, я видела страх в собственных глазах. Погружённая в свои мысли, не догадывалась, что его видят и остальные. Те же гаишники на дороге. Боже, что же такое я творю? Надо брать себя в руки и придумать план. Нужен план… Нужно уехать подальше и где-то осесть. Не мешало бы «потерять» документы.

Я бросила взгляд в окно. С трассы на гравийную дорожку заворачивал черный «Кадиллак».

Я вскочила. Стакан с кофе завалился набок, жалобно звякнул о блюдце. Бледно-коричневая лужица растеклась по жёлтой скатерти. Дёрнула засуетившуюся официантку за рукав.

– Где у вас запасной выход?

Наверняка мой взгляд был бешеным, да и сама я казалась полоумной от страха. Женщина молча указала в сторону барной стойки.

– Если кто-то спросит обо мне, не говорите, что видели, – бросив на стол щедрые чаевые, я бросилась прочь на улицу через подсобку.

Возможно, я просто успела удрать. Возможно, это был не Ильдар – во всяком случае, в зеркале заднего вида не было преследователей. Десять км, двадцать км, тридцать – как в тумане. Боковой ветер усилился – я заметила, что машину сносит к обочине. Крепче сжав руль, я включила радио и сразу попала на предупреждение. Ураган достиг десяти баллов и бушевал уже почти у моего носа. Я дала по тормозам, скатилась на обочину, завертела головой – я не видела ничего, кроме туч, свисающих с неба, как дряблая тёмно-серая кожа неведомого чудовища. Они закрыли собой солнце, но всё ещё было светло, пусть и сумрачно. Вокруг дороги высились тополи – их ветви метались по ветру, словно в агонии. Крупные капли дождя шлёпали по лобовому стеклу и корпусу машины. Серый асфальт стремительно намокал – тёмные точки мелкой сыпью охватили всю видимую часть пути.

Я торопливо щёлкнула кнопками навигатора, запустила карту. Нужно было найти укрытие. Вернуться назад не вариант – Ильдар это был или нет, я лучше останусь тут, посреди стихии, чем дам ему хоть одну тысячную шанса найти меня.

Господи, ну почему это произошло именно со мной? Почему Ильдар выбрал меня? Из сотен претенденток на его сердце и кошелёк – меня?! Может, потому что кошелёк волновал меня в последнюю очередь? Тогда почему я не разглядела в нём психопата, который распоряжался мной, как вещью?! Который день за днём меня порабощал, устраивая то сладкие шоу с подарками, то тяжёлые скандалы с допросами и сценами ревности? Который угрожал мне. Который однажды ввалился пьяным домой и переколотил всё стекло, до которого мог дотянуться. Только потому, что я съездила на встречу выпускников. Тогда мне казалось, что всё это сон, что такого не бывает. Никогда, никому, ни единой секунды своей жизни, я не позволяла ничего подобного. Что же пошло не так?

Увидев на карте мост, я резко тронулась. Стоило переждать ураган под опорами, это я помнила из увиденного и услышанного когда-то. Голос по радио говорил, что ураган двинулся на север. Я ехала на юг. Все должно было быть в порядке.

Деревья клонились ниже. Где-то позади раздался треск, я бросила взгляд в зеркало заднего вида – здоровенный тополь сложился пополам и рухнул на дорогу.

– Чёрт!

К горлу подскочила паника. Ладони вспотели. Дворники работали как сумасшедшие – резко упала видимость, дождь падал с неба шлепками воды. Я видела несколько встречных машин, которые гнали прочь и, завидев меня, бешено мигали фарами и сигналили. Предупреждали.

Дорога вышла на поворот, и в просвете между деревьями я увидела его. Огромный свинцовый блин, низко нависающий над полем пшеницы и длинный толстый рукав, тянущийся к земле. Слишком близко – застыв в ужасе, она наблюдала, как вихрь крутил обрывки и обломки, дробя их в мелкие куски, в пыль. Похоже, на редкие в наших краях, но всё-таки порой случающиеся смерчи. Мне везёт, как утопленнику.

Оглушительный треск и грохот. Я завизжала, закрыв голову руками – рядом свалилось дерево, его ветки окончательно закрыли мне обзор и заблокировали выход с водительской стороны. Я полезла в салон, надеясь вылезти с пассажирского сиденья. Дверь не поддалась – крыша была примята, стойка покорёжена – ветви оказались могучими.

Свист ветра был невыносимым – словно сама смерть завывала над головой. Я не доехала до моста всего чуть-чуть, а теперь и добежать не сумею. Ураган поднимет эту жестяную коробку и разметает, а я стану грудой рваного мяса и переломанных костей. И в мыслях уже не было Ильдара, только ужас…

Вдруг что-то изменилось. Свет стал ярче. Машина стояла на месте, но веток на капоте не было. Мелькнула тень, и заклинившая дверь распахнулась, скрипнув вывороченными петлями.

– Выходи! – чей-то голос над моей головой, чья-то протянутая рука. Я заметила лишь завернутый рукав рубашки в бордовую клетку. – Быстрей!

Я подала незнакомцу ладонь. Он крепко сжал её, опалил, словно кипятком. Меня выволокли и сгребли подмышку. Запах свежескошенного сена, пыли, дождя и пота ударил в голову, ветер сбивал с ног, словно хотел поднять и закружить, но незнакомец упорно вёл меня к мосту, будто сила притяжения действовала на него сильнее, чем на меня.

– Не смотри, – предупредил он. Я и не собиралась, но вопреки предупреждению, подняла глаза. Огромная масса воздуха медленно, почти торжественно несла высоко над землёй оконную раму с выбитыми стёклами. Она кружила в воздухе прошлогодним листом…

Когда незнакомец втащил меня под опоры моста и прикрыл собой, я не слышала ничего, кроме ужасающего гула и собственного крика, который прятала за плотно сжатыми зубами. Казалось, я сейчас разорвусь на части. Или задохнусь под тяжёлым весом чужака, решившего спасти мне жизнь.

– Жива? – спросил он, когда гул стих. Я только кивнула головой. – Езжай полем, через метров шестьсот будет колея. Дорога завалена деревьями.

И исчез. Также неожиданно, как появился. Я поняла это, ощутив, как гуляет сквозняк на вспотевшей от чужого прикосновения коже. Я боялась повернуть голову, только слышала, как машина отъезжает.

На дрожащих ногах я выбралась из-под опоры, прокатилась на заднице, поскользнувшись на гравии. Вокруг царили разрушения: деревья, обломки, мусор. Ураган улетел. Надо двигаться. Адреналин ещё бурлил в крови, подгонял. Я выбралась на дорогу и побежала к месту, где оставила машину, не надеясь, что смогу ехать. Нужно было хотя бы забрать документы, вещи…

Дерево, упавшее на капот, лежало вдоль дороги, перпендикулярно углу падения. На капоте красовалась нехилая вмятина, лобовое стекло с пассажирской стороны покрылось россыпью трещин. Хорошо, на машину оформлена страховка от подобных случаев. На дверцах тоже обнаружились вмятины. Удивительно, что не подняло в воздух. Однако, джип стоял на колёсах, и была возможность дать задний ход, чтобы отъехать от веток. И это не могло не радовать.

К вечеру распогодилось. Бледное, будто бы умытое дождем солнце подсвечивало мокрую после ливня дорогу. На пути то и дело попадался спецтранспорт – власти края уже начали разгребать последствия урагана. Крупного мусора на дороге не попадалось – я была уже далеко от эпицентра.

Я пыталась задвинуть как можно дальше воспоминания о пережитом ужасе, но каждый раз они просачивались наружу, и я вздрагивала, будто к разгорячённой спине прикасались чем-то холодным. Страх смерти словно бы провёл в голове генеральную уборку – прошлое, оставленное в Москве, больше не казалось мне таким ужасающим. Яркий образ Ильдара перед лицом безжалостной стихии вдруг превратился в бледный призрак, и пресловутое «здесь и сейчас» вышло на сцену. У меня однажды закончатся деньги.

Я заправила полный бак и зашла в рядом стоящую закусочную-наливайку что-нибудь перехватить. Потоптавшись на пороге, определила себе местечко у импровизированной барной стойки – столы были большими и многоместными, мне не хотелось выглядеть среди местного контингента, как прыщ на носу. Чертовски хотелось выпить, но я ограничилась кофе и сэндвичем в пластиковом контейнере. Хотелось верить, что дата изготовления на упаковке соответствовала действительности. Расслабляться нельзя, я не ощущала себя здесь в безопасности. Интересно, найдётся ли место, где я буду ощущать себя в безопасности?

Компания мужчин за угловым столом притихла, как только я вошла в эту наливайку – боковым зрением я замечала колыхание тел в тёмных одеждах, слышала тихие переговаривания с акцентом и на чужом языке и лёгкие смешки. За другими столиками сидели по одному-два мужчины, такие же как она, проезжавшие мимо – они обедали, на их столиках не было ничего похожего на алкоголь. Женщин в заведении не было. Бормотало радио. Она ощущала на себе пристальное, неприятное внимание, которое хотелось скинуть с себя, как грязную вонючую тряпку.

– Здесь есть какая-нибудь работа? – она обратилась к хмурому дядьке за барной стойкой, по всей видимости, хозяину заведения.

– У меня точно нет, – буркнул он, даже не взглянув на меня. У него я и не стала бы работать. Подозрительный какой-то тип.

– Может, где-то поблизости…

– А что ты умеешь, красавица? – отделившийся от большой компании смуглый мужик бухнулся на соседний со мной стул. Повеяло кислой пивной отрыжкой. Мужик бахнул на стойку пустой пивной стакан. – Повтори.

Бармен молча взял стакан и подставил под пивной кран. Я не хотела отвечать. Мужчина развернулся ко мне всем своим грузным телом в запачканной тёмно-серой робе и склонил над стойкой своё бородатое лицо, чтобы заглянуть мне в глаза.

– Ты что, язык съела?

– Отвали, – огрызнулась я.

– Не-е, ну так нельзя, эй! – мужик схватил меня за руку, дёрнул. Я чуть не свалилась со стула.

После Ильдара, который продавил собой все возможные границы в моей жизни, такое вторжение в личное пространство вызвало у меня бешенство. Откуда-то со дна желудка огнём поднималась ярость, челюсти стиснулись в капкан. Да как это пьяное приезжее чудовище смеет ко мне прикасаться?! Липкой, воняющей какой-то копчёной дрянью к пиву рукой! Как будто я вещь, а не человек! Захотелось подраться, как никогда в своей жизни. Я мелкая – метр шестьдесят с кепкой – и тощая, одно моё запястье, как два его. Этот мужик свернёт меня в бараний рог, и тут мне защитников не найдётся. От чего бежала, туда и попала. От этого к горлу подкатил злой, беспомощный всхлип, который я проглотила, как горсть гвоздей.

– Тебе же сказали отвалить.

Заслышав голос из-за спины, мужик отпустил меня. Этот кто-то всё время сидел за дальним столиком в тени – я не увидела его лица, когда входила в эту забегаловку, но видела спину в потёртой джинсовой куртке. А теперь он медленно и вальяжно раскинул локти по барной стойке рядом с моим обидчиком.

Я дёрнула высвободившуюся руку, прижала локти к туловищу и сжалась в комок. Меня трясло. Я притихла, опустила взгляд, напрягла боковое зрение, и вся будто бы слилась с поверхностью стола, стараясь сделаться невидимой. Рвануть бы до двери, но места для манёвра было недостаточно – путь лежал через стол, занятый друзьями этого упыря, меня запросто могли перехватить. Лучше не провоцировать.

– Э-э-эй, Пахан, ну в самом деле? Она сама нарывается, ты посмотри на неё!

– Сейчас ты нарвёшься, Саид, – ледяным тоном ответил молодой человек. Казалось, ему было плевать, что за столиком сидит ещё семеро, с нескрываемым интересом наблюдавших за перепалкой. Если дело примет серьёзный оборот, они явно не останутся в зрительном зале. Но мне повезло – всё внимание переключилось с меня на этого мужчину.

Я бросила на него короткий взгляд. Молодой. Здоровенный. Лет тридцати-тридцати пяти. Не лишенное привлекательности лицо, светлые, выгоревшие волосы. Чуть отросшие, они кудрявились и падали на лоб. Короткий, чуть вздёрнутый нос придавал ему самоуверенности. Я не могла отделаться от смутного ощущения, что где-то уже видела его. И даже слышала голос.

«Пахан» звонко положил на стол бумажные деньги вместе с мелочью.

– Как же ты меня достал, Пахан, – выплюнул с акцентом бородач, звонко цокнув языком.

– Взаимно.

В тот момент, когда этот Пахан отвернулся, слезая с барного стула, мужик замахнулся. Я не поняла, что произошло – какая-то сотая доля секунды, и мой обидчик лежал на полу, потирая ушибленную скулу и зверски матерясь. Тот, кого звали Пахан увернулся от удара, будто на спине у него были глаза. Поразительная реакция, наверное, какой-нибудь профессионал, спортсмен или военный.

За столиком никто не шелохнулся, пока он поднимал здоровенного мужика за воротник куртки, как чучело, набитое опилками, и встряхивал. Убедившись, что мужик твёрдо стоит на ногах, он отпустил хватку.

– Ты у меня больше не работаешь, Саид. И на соседних фермах тоже.

Пахан обвёл взглядом бар, чуть задержался на мне, а после резко развернулся и вышел. Полы его куртки распахнулись, и я увидела, что под ней рубашка в бордовую клетку…

– Стойте!

До меня дошло лишь тогда, когда за ним закрылась дверь. Это был мой спаситель. Тот, кто достал меня из помятой машины. Я так и не успела сказать ему спасибо за тот случай, и теперь уже за этот. Этот «Пахан» волей слепого случая заделался в мои личные ангелы-хранители.

Когда я выскочила на улицу, его уже не было. Ни звука отъезжающей машины, ни маячившей вдалеке фигуры. Парень словно испарился. Я беспомощно повертела головой, нащупала в кармане брелок от машины. Джип отозвался бодрым пищанием. Надо ехать. Здесь больше никто мне не рад, не стоит снова испытывать удачу.

– Насчет работы. – хозяин наливайки вышел на крыльцо, задымил сигаретой. – Поезжайте до станицы Павловской. Там Центр занятости на площади. Посмотрите, часто требуются работники на фермы. И в интернете посмотрите, работа на фермах Краснодарского края

– А кто этот Пахан?

– Паха. Павел, в общем. Фермер местный. С ним не связывайся. Он спецназовец бывший Башка отбитая.

Уж не больше, чему у ваших мигрантов. Подумала я про себя. Вслух произносить не стала. Я коротко кивнула и села за руль.

Ехала я ещё километров двадцать. Просто двигалась, чтобы разогнать тот чудовищный страх, который обуял меня после той потасовки в наливайке.

Что со мной не так? Почему кто-то постоянно пытается посягнуть на меня, мою жизнь и мою неприкосновенность? Хотя до появления в мой жизни Ильдара я была совершенно другой. Разве я потерпела бы хоть что-то подобное в свой адрес? Почему же я так прогнулась?

Ну и дура же ты, Маргарита. Наивная дура. Повелась на мишуру и красивые ухаживания, дорогие подарки, широкие жесты, имя, статус… А что в итоге? А в итоге ты в бегах.

До меня он вообще с балериной Большого театра встречался, потом с моделью, и тут меня выбрал вдруг. Потому что я больше подходила на статус ручной собачки? Покорной жены? Ильдар хоть и имел татарские корни, он не придерживался законов Шариата даже близко. Или всё-таки это у него в генах?

И всё равно я ему не подходила. Я всегда была независимой. Ему надо было студенточку какую-нибудь взять из хорошей семьи, а не прожжённого риэлтора, который мог собачью конуру втюхать по цене двушки-хрущёвки.

Да, когда-то я была такой. Пока он не начал меня ломать. Как будто для него принципиально было поставить меня на колени.

Мой новый простой кнопочный телефон непривычно молчал. Ни рабочих звонков, ни сообщений от приятельниц и коллег, ни постоянного контроля от мужа. А ведь раньше я думала, то это он так заботится. Где я, куда я, зачем я, кто рядом? Миллион вопросов, ни один мой ответ на которые его не устраивал.

От меня быстро отвалились подруги, коллеги стали сторониться, кроме помощницы и начальницы если только. Может, я бы связалась с ними и продолжила работу в Краснодарском крае, это было бы можно устроить, но тогда бы меня нашёл Ильдар, и моя жизнь снова превратилась бы в ад. Он не привык отпускать своё. Я никогда не задавалась вопросом, почему умерла его первая жена. Он как-то вскользь говорил, что от болезни, но не конкретизировал, от какой. А сейчас это вдруг стало иметь значение.

Возможно, уйти от него можно было бы только на тот свет.

За окнами мелькали зелёные ещё поля пшеницы, кусты, похоже, картошки, маленькие кустики с едва завязывающимися гроздьями винограда. Я была в деревне в Подмосковье в раннем-раннем детстве, когда ещё была жива бабушка. Но после её смерти я не была в сельской местности лет двадцать, но всё-таки что-то помнила.

После бетонных коробок Москвы этот пейзаж пугал меня своей бесконечностью. Бесконтрольностью. У кого-то клаустрофобия, а у меня, похоже, наоборот. Здесь, на этих бескрайних полях, степях и подлесках могла зародиться любая стихия. Любой дикий зверь мог выскочить на дорогу. Но лучше стихия или зверь, чем Ильдар.

Без интернета жизнь стала совершенно другой. И время стало тянутся, а не бежать. Раньше новости лились рекой с экрана смартфона, а теперь информацию приходилось добывать, словно уголь в шахтах. Но я не решалась выходить в интернет со своих аккаунтов и искать работу там, хотя бы на Авито. Потом прикину, как лучше поступить. Сейчас у меня другие задачи. Просто где-то обосноваться, хотя бы ненадолго. Поесть, помыться, заработать денег. Очень легко расстаться с привычным комфортом, когда за него приходится платить такую высокую цену. Я готова была полы мыть, ягоды какие-нибудь собирать. Лишь бы быть в безопасности.

Я доехала до станицы – мне на пути попалась большая стела с её названием. Я не ожидала, что кубанская станица будет похожа на маленький, но весьма развитый городок. Нет, здесь слишком много людей, техники, камер… Я не смогу здесь задержаться. Не сбавляя скорости и надев поглубже на голову капюшон, я проехала сквозь городок и снова очутилась среди частного сектора, который с каждым километром всё редел, закончившись в итоге тем, с чего и начинался мой путь – фермерскими полями.

Страх подгонял меня. Я понятия не имела, где тут поблизости автозаправка, где можно поесть, где можно отдохнуть, не рискуя быть облапанной или того хуже…

«Персиковый пруд» – гласила вывеска у ближайшей грунтовки, где вдалеке виднелись кирпичные и деревянные постройки и еще, кажется, большой сад деревьев. Я завернула туда.

Под колёсами взвивалась пыль, пришлось даже закрыть окно и ехать в духоте. Кондиционер я не включала, берегла бензин. Когда я подъехала к домику за забором и остановилась, ко мне деловито подошла черно-белая коза с большими рогами. Она стояла у моей двери, словно ожидая, когда я выйду. Вероятно, чтобы забодать меня.

– Зорька, а ну пшла вон!

Из калитки показался мужчина преклонных лет, в рубашке и высоких сапогах, испачканных по самые колени. Коза, не спеша зацепила клок травы и пошла по своим делам. Я осторожно приоткрыла дверь.

– Вам кого?!

– Извините, я ищу работу…

– Нет, у нас нет работы.

И захлопнул калитку. Коза, видя, что пусть чист, резко развернулась и направилась ко мне. Я едва успела захлопнуть дверь, как она боднула колесо.

– Господи…

Сзади машины скопилась стайка этих коз, и я никак не могла сдать назад, чтобы уехать от этой фермы, они меня в кольцо взяли. Я засигналила, потом начала медленно двигаться. Только тогда они разошлись, очень медленно и степенно. Непуганные хозяйки местности.

Фермерские хозяйства под названиями «Кубанский огород» и «Дольмен» также отправили меня восвояси. В «Дольмене» хотя бы объяснили, что нанимают работников бригадами и в сезон сбора урожая. А конец мая – это только сезон для клубники, но не для яблок, винограда, пшеницы, картошки и прочих, прочих культур, а постоянных работников у них и так хватает. В основном, как я поняла, здесь живут и работают семьями. Потому что из станиц, а уж тем более из Краснодара каждый день на работу не наездишься. Даже без пробок.

Начало темнеть. Я проехала еще километров десять, пока не загорелся датчик бензина.

– Чёрт…

Я вышла из машины, огляделась.

Да, закат тут обещает быть невероятным. Во все четыре стороны зеленые луга и редкие деревья. Только мне эту красоту было не оценить, потому что тревога зашкаливала. Остаться на ночь посреди полей для меня было равно самоубийству. Тишина давила на меня, привыкшую к вечному нескончаемому гулу машин, и только разгоняла тревогу.

Я наудачу поехала вперёд. Если машина встанет, то придётся идти пешком. Лишь бы двигаться. Иначе я тут просто умру. Мысль о смерти не посещала меня до этой минуты. Я судорожно вспоминала, сколько человек может прожить без воды, без еды. У меня в багажнике последняя пятилитровка. Из еды только сухие печенья, купленные впопыхах на последней заправке. Если бы я знала куда меня занесет, я была бы более подготовлена. Это настоящие курсы по выживанию, которые я прямо сейчас проваливала с треском.

Вдалеке что-то замаячило, словно мираж в пустыне. Я доехала до очередной группы построек под лаконичной вывеской «Фермерское хозяйство».

Я долго стучалась в ворота, пока в одной из построек не зажегся свет. Видимо, этот амбар с плоской крышей и есть жилой дом?

Я услышала, как хлопнула дверь, потом шаги и тихое матюкание. Калитка, наконец, распахнулась и я увидела огромную фигуру с кочергой в руке. В рубашке в бордовую клетку, наброшенную прямо на голый торс. И голос, который я хорошо запомнила.

– Опять ты?!

Я, не отрываясь, смотрела на кочергу. В его огромной свёрнутой в кулак руке, с вспученными венами эта кочерга однозначно играла роль холодного оружия. Интересно, как часто ему тут приходится обороняться?

Я боялась вдохнуть. Я боялась, что эта железка обрушится на мою голову, мало ли что там у него щёлкнет. И при этом я ощущала облегчение, увидев знакомое уже лицо. Если уж он дважды спас меня, то может быть, поможет и в третий раз?

– Простите меня…

– Что тебе нужно? – резко спросил он, прервав моё блеяние. От неожиданности я сильно растерялась.

– Мне нужна помощь.

– Здесь ферма, больница дальше, – он почти захлопнул дверь перед моим носом, но я не привыкла сдаваться. Я прошла целый курс по отработке возражений, когда только начинала окунаться в сферу недвижимости, меня отказами не напугать. Поэтому я собралась.

– Паша, Пахан. Павел, как вас по отчеству? – я сыграла на том малом, что знаю о нём, и это подействовало. Он посмотрела на меня ещё пристальнее. Взгляд его как рентген был, цепкий, натасканный. – Мне нужна работа.

Он вышел из-за ворот, резко посмотрел направо, налево, и втащил меня за рукав толстовки во двор.

Во тьме и слабом освещении дворовых фонарей я могла увидеть только большую чистую асфальтированную площадку, края которой уходили в тень, и я не понимала, каких она размеров, дальше заметила загоны с решетками, постройки, прошмыгнувшего вдоль стены дома тёмного кота…

– Откуда ты знаешь моё имя? – он вернул моё внимание к себе, встал между мной и своими владениями, словно защищал их.

– Я…

– Отвечай. Кто ты и откуда меня знаешь?

Павел наклонился и посмотрел мне прямо в глаза. Взглядом, полным чёрной злобы. Точно отбитый на всю голову, как и предупреждал владелец наливайки. Возможно, контуженый, или ПТСРщик раз бывший спецназовец. Тут мания преследования налицо, или паранойя. Ничего хорошего, в общем. Господи, это какая-то катастрофа. Я сейчас еще и виноватой окажусь.

– Я тогда в баре слышала, как вас называли…

– Ты откуда? Говор не местный. Из Москвы?

– Да…

– Что ты здесь забыла?

– Я ищу работу. Мне нужна помощь.

Только сейчас он отпустил меня. Я дёрнула плечами, пытаясь скинуть тотальную скованность. Мне было страшно находится рядом с ним, но сейчас он был единственным, кто бы мог мне помочь. Если бы захотел. А я была в таком отчаянии, что бежать бы от него подальше, но я уже не могла двигаться. Я так устала…

– Помощь нуждающимся оказывают в церкви. Церковь, как видишь, тоже не тут.

– У меня бензин закончился.

– Литров десять плесну тебе, – он хотел было направится за канистрой, но я остановила его, тоже взяла за руку, удержала. Он дёрнулся от моего прикосновения, как от кипятка. И посмотрел на мою руку большими округлившимися глазами.

Как будто я что-то нарушила. Или взбудоражила…

– Павел. Простите, я не могу больше ехать. Я не знаю, куда ехать.

У меня на глаза слёзы навернулись. Мне было всё равно, что этот Павел обо мне подумает. Я больше не могла «держать лицо».

– Бежишь откуда-то? – он снова наклонился ко мне, впился своим пробирающим до костей взглядом прямо мне в глаза. – Мне не нужны проблемы.

Я не успела глазом моргнуть, как он выдавил меня за дверь и запер её. Я привалилась спиной к воротам, сползла прямо на землю и разрыдалась. Грудь сотрясали сухие всхлипы, плечи мелко тряслись. Я забралась так далеко. Так далеко… У меня болела спина, шея, руки, колени. Я разваливалась на куски. Сколько дней я просто еду и еду? Без цели. Без начала и конца.

Честное слово, я боролась. Боролась за себя и свою нормальную жизнь. Но я не смогла. Я не смогла пойти на танк с голыми руками. Я бы просто сошла с ума.

«Почему ты надела именно это юбку? В ней слишком высокий разрез. Откуда у тебя вообще эта юбка?»

Воспоминания накатили на меня волной цунами. Тогда из-за этой злосчастной юбки я просто не смогла сходить в торговый центр с подругой. Просто в торговый центр за покупками!

«Ты специально купила эту юбку, чтобы меня позлить?! Рит, переодень её сейчас же. И больше без меня ничего не покупай».

И я переодевалась. Безропотно. Надевала сарафаны в пол с открытыми плечами. На открытые плечи он тогда посмотрел недобро, но промолчал.

«С кем ты идешь? С Инной? Она не замужем, у неё никого нет, она выходит из дома, чтобы кого-нибудь подцепить. И не спорь со мной, я её виде, я знаю. Я людей насквозь вижу. Ты никуда не пойдешь. Нет, я не дам тебе ключи. Хочешь идти в окно? Тут тринадцатый этаж».

И я принимала это. Чтобы не сойти с ума. Не зря говорят, что психика человека гибкая, адаптируется к любому аду, чтобы сохранить себя. Так и моя.

Смеркалось всё сильнее. С приходом темноты тишина лишь усиливалась и давила на голову. Вымотанная и разнервированная, я чувствовала, что вырубаюсь, прямо сидя на траве. Привалившись спиной к воротам. Находясь уже где-то далеко, как сквозь вату, я услышала, как скрипнула ручка ворот, и я ввалилась спиной во двор к этому Павлу.

– Ты чего удумала?

Я ничего не ответила, не смогла. Только почувствовала, как сильные руки подняли меня и куда-то понесли. Уложили на какую-то поверхность, похожую на старый пружинистый матрас. Проверили пульс, потрогали пульсирующую жилку на шее, дотронулись до лба. Потом накрыли чем-то тяжелым, тёплым, пахнущим травой. И дальше я погрузилась в темноту.

Оглушающий звук заставил меня вскочить на ноги. Но я тут же упала, запутавшись в старом ветхом ватном одеяле, котором была накрыта. Прямо на колени, прямо на солому, на вытоптанную до состояния асфальта землю и острые камушки щебня.

Чёрт, больно.

Колено будто спицей проткнули. Я в детстве так падала с велосипеда. Но сейчас уже не детство, а все тридцать, с суставами лучше не шутить.

Я встала, подняла одеяло. Оно расползалось в руках – хлопок был настолько вытерт, что цвет его почти невозможно было определить, а из дыр торчали комья серой ваты. Но при этом оно было чистым. Значит, где-то здесь есть стиральная машина? Мне так хотелось постираться.

Звук повторился под самым ухом. О, Боже, это же петух! Настоящий живой петух, от которого меня отделяла проржавленная сетка-рабица!

Я осмотрелась. Я была под навесом внутри какого-то сарая. Широкий вход под навес загораживала старая порванная местами тюль в кудрявых узорах. Похожая была у моей бабушки. Кажется, такие из хлопка раньше делали. Эта тюль, похоже, играла здесь роль москитной сетки, но играла не очень – мои руки были покрыты красными волдырями и чесались. Чесалось и лицо. Значит, и лицо у меня опухшее и покрасневшее. Отлично, так меня совсем никто не узнает.

Позади меня стоял старый вытертый диван. Ещё одним флешбеком метнулась в памяти картинка – похожий диван стоял на мусорке у пятиэтажек, которыми в шестидесятых годах начала застраиваться бабулина деревенька. На нём часто сидели местные алкаши вечерами, а днями прыгали и резвились дети. На подобном мебельном ветеране я сегодня, похоже, и спала. Под навесом сарая. Павел не пустил меня в дом. С одной стороны понять его можно, а с другой… Слишком подозрительный он, жёсткий, даже жестокий. Мне везёт на таких. Я как магнит для них. Сломал ты меня, Ильдар. От когда-то уверенной в себе, успешной молодой женщины теперь веет страхом, и каждый считает своим долгом за мой счёт самоутвердиться.

На стеллажах стояли пустые пластиковые ящики, свёрнутые в рулоны мешки и пакеты, садовые инструменты по порядку выстраивались вдоль стен – лопаты, вилы и еще какие-то странные маленькие штуки с острым краем на деревянных черенках. Корзины, бочки, чуть подальше, через стенку дровница, в углу накрытый брезентом, кажется, мотоцикл.

Петух не переставал вопить. Я подошла ближе к решётке, чтобы посмотреть на него, но удушающий запах отбросил меня назад. Похоже, тут был настоящий курятник. Я отчётливо расслышала бормотание кур. Сквозь очередное оглушающее кукареканье, я услышала, как где-то хлопнула дверь. Я притаилась. Не глядя в сторону сарая по двору, прошёл Павел в какой-то серо-зелёной робе и скрылся в маленькой будке, два на два. По звуку льющейся воды я поняла, что это уличный душ. А на улице прохладно ещё для купаний…

Мне бы тоже душ не помешал. Я чувствовала, как к телу липнет одежда – не сказать, что было очень жарко, но кожа будто бы покрывалась испариной. Похоже, дело было в климате, отличном от Москвы, и близости к морю. Воздух тут был влажный, тягучий, тяжелый. Слишком чистый. Но с тошнотворными примесями куриного помёта.

Сколько вообще сейчас времени?

Я достала свой кнопочный телефон. Четыре утра. Вот это да. В жизни не просыпалась так рано. А Павел уже пошёл в душ. Видимо, для него ранние подъёмы норма жизни.

Прошло минут пять, деревянная дверца распахнулась, и хозяин фермы вышел из неё в одном только полотенце, обёрнутом вокруг бёдер. Я стыдливо опустила глаза и кашлянула, чтобы он понял, я проснулась.

Он резко остановился, посмотрел на меня. Придержал полотенце.

– Подожди.

И скрылся в доме. А у меня уши от стыда горели. Будто я мужчину никогда не видела.

Павел был сложён прекрасно, что греха таить. Ничего лишнего, не перекачан, но мускулист, и мускулы эти не под зорким глазом тренера спортзала выработаны, а долгими месяцами и годами тяжёлого физического труда. В Москве таких не встретишь. Почти все, кого я знала, как один, тяжелее ручки «Паркер» ничего не поднимали. Ещё я заметила давнишние шрамы на предплечьях. Грубые, белесые, большие, едва сросшиеся, будто бы наскоро зашитые…

Через пару минут Павел вышел в футболке и штанах. В руках дымилась чашка кофе.

– Растворимый, – протянул её мне.

Конечно, я не пила растворимый, только зерновой. Но сейчас это был для меня напиток богов.

– Звать тебя как?

– Ри…, – я закашлялась, сделала вид, что поперхнулась. – Кира.

– Ну что ж, Кира, – он выделил моё имя так, словно заподозрил, что оно лживое.

Сложив руки на груди, Павел привалился плечом к дверному косяку.

– Сейчас ты мне всё расскажешь.

– Тебя кто-то подослал ко мне?

– Зачем?

– Это ты мне скажи, Ки-ра.

Я чувствовала, что попала на допрос. А мой спаситель мыслями будто бы вернулся в горячую точку, а была захваченным вражеским пленником. Не сомневаюсь, что он там был. Профессиональная деформация налицо.

Павел стоял, лениво опершись плечом о косяк проёма, но поза его была расслаблена только с виду. Дёрнись я, он среагировал бы мгновенно. Как тогда, в наливайке. Я наблюдала воочию его подготовку. И мне становилось страшно.

Будто бы от одного тирана я попала в лапы другого.

– Меня никто не подсылал. Я решила уехать из Москвы.

– Чтобы найти работу на Кубани? Сама-то веришь в это? – он едко усмехнулся.

– Я устала от городской суеты, мне захотелось тишины и покоя, – я вымученно улыбнулась, стараясь примерить на себя роль заевшейся дауншифтерки в поисках смысла жизни.

– Ну тогда тебе у меня делать нечего. Мне работники нужны, а не блогеры с первопрестольной.

– Я вообще-то риэлтор, – я возмутилась сравнению меня с бездельницами, снимающими кладовки в Москва-Сити, чтобы подвозившие их перспективные папики не думали, что подцепили дешёвку, мечтающую паразитировать на их кошельке до конца жизни. Я всего сама добивалась. Родителей у меня не стало двенадцать лет назад, ушли друг за другом с перерывом в полгода. И были они простыми людьми, никуда не пропихивали, только хорошо учится умоляли, чтобы не пропала без них. Я и училась, и в МГУ поступила, и работала параллельно. Пахала я, как раб на галерах, пока не набралась опыта и не перешла в элитную недвижку. А там и меня Ильдар и поймал…

– Ещё лучше. Объяснишь Ваське, что его курятник вполне комфортабелен и полностью пригоден для жизни. А то повадился оттуда сбегать и шастать по соседям.

– А Васька это кто? – вдруг взбрело мне спросить.

– Петух.

– А кота как звать? Петька? – ляпнула я ни с того, ни с сего.

– Вальдемар. Вальдик.

Мы смотрели друг на друга долго, цепко, глаза в глаза.

Я не выдержала. Расхохоталась до слёз. Это было и нервное, а Вальдемар с Васькой как-то неожиданно рассмешили меня.

С этим полуистерическим хохотом из меня выходило чудовищное напряжение последних дней. А Павел не шелохнулся, так и стоял, как статуя. Ни смешинки в глазах, ни улыбки. Я, проглотив остывшую кофейную горечь, успокоилась, утерла слёзы. Почувствовала нереальную усталость. Будто бетонная плита легла мне на плечи. Мне было всё равно, найдёт меня Ильдар или нет, и что со мной будет дальше. Ощущение, что жажда свободы и жизни покинула меня, как душа покидает тело после смерти.

Вот, Ильдар, именно тогда, когда я сбежала от тебя, ты меня и сломал. До меня словно брошенный в спину метательный нож долетел. Долетел и воткнулся в сердце.

– Павел, я… Я честно готова работать. Мне просто нужно хотя бы временная работа и жилище. Можете помочь мне ещё раз?

Он помолчал. Глубоко и тяжело вздохнул.

– Паспорт давай.

– Только я неофициально! – взмолилась я, и Павел мгновенно изменился в лице.

– Так, Кира. Выметайся, пока я не вызвал полицию. Ты мне ещё тогда на дороге не понравилась. Сразу понял, проблемная ты. Бери бензин и сваливай, – грубо отшил он меня и, отлепившись от стены, рванул было в дом.

– Меня Маргарита зовут, – воскликнула я, вскочив с дивана. – Я не преступница и ничего не сделала. Я была вынуждена уехать из Москвы, потому что мой муж, почти уже бывший муж, плохо со мной обращался. Он преследовал меня и угрожал. Полиция не смогла мне помочь. Мне пришлось бежать, я всерьёз опасалась за свою жизнь и здоровье. Я даже сейчас боюсь, что ты меня сдашь за вознаграждение!

Его лицо изменилось, взгляд помутнел. Он будто в воспоминания окунулся или в какие-то свои размышления.

– Я никого никогда не сдавал, – вдруг выдал он севшим голосом.

– Вот.

Я достала паспорт. Все бумажки, которые были со мной, всё копии моих заявлений в полицию и в суд.

– Я не обманываю.

Он не стал брать в руки мои документы. Просто взглянул на меня снова, так же холодно и пристально, будто препарировал меня хирургическим лезвием, вскрывал мне кожу.

– Вопрос, зачем это мне?

– Я здесь никого больше не знаю. Вы мне помогли, и я…

– И ты решила, что я местный благотворитель? Послушай, Маргарита, у меня тут серьёзный бизнес, я не принимаю ни нелегалов, ни беглых жён. Я дам тебе денег и бензина, и уезжай. Может, где-то тебе повезёт.

Он залил в мою машину канистру и оставил на приборке десять тысяч рублей. Две розовые купюрки. Вымотанная донельзя, почти не выспавшаяся, обречённая на неизвестность, я снова села за руль. Отъехав на несколько десятков метров, я припарковалась под раскидистым тополем, дававшим тень, и закрывшись все двери на замки, откинулась на сиденье и прилегла подремать. Я не выспалась, чувствовала себя больной и разбитой.

Ничего больше не хотелось. Полная апатия. Где-то впереди, за молочным утренним туманом, маячила деревня – я слышала оттуда пение петухов и мычание коров. Может, что-то удастся найти там.

Приеду туда попозже, не в пять утра же. Понятное дело, что петухи уже не спят, но люди явно не ожидали гостей в столь ранний час.

Я не знала, сколько прошло времени. Большой громкий пыльный УАЗик остановился рядом. Из него вышел Павел, обошёл мою машину и постучал в окно. Я спустила стекло.

– Я вчера из-за тебя бригады лишился. Они, конечно, придурки были, ценные иностранные специалисты, чтоб их. Но пока я найду новых, время пройдет, а работа не ждёт, – сказал он мне, припоминая ту потасовку в наливайке, где он вырубил моего обидчика с одного удара. – Что умеешь делать? Убирать за птицей? Кормить?

– Я всё сделаю. Что не умею, научусь, – во мне взошли слабые, прозрачные ростки надежды.

– Нужно следить за птицами, вовремя закупать и готовить корма, собирать зелёный корм, чистить загоны, выпускать, потом загонять. После них чистить двор. Иначе мы в говне утонем. По хозяйству тоже нужна будет помощь, но это после испытательного срока.

– Испытательный срок? – для уборки птичьего дерьма? Неожиданно.

– Я должен быть уверен, что ты меня не обнесёшь.

– Принято, – ради Бога, пусть испытывает. Мне не надо чужого.

Павел вернулся к своему УАЗику, распахнул пассажирскую дверь.

– Машину свою закрой и садись. Поехали за комбикормом.

Я не без труда взобралась в салон УАЗика, прикрыла за собой дверь.

– Сильнее хлопай, это не «Мерседес».

Я открыла и попыталась «с разбегу» закрыть её снова. Не вышло. Дверь была тяжёлой, авто далеко не последней модели. Я привыкла к дверным доводчикам и самозакрывающимся багажникам, именно в таких возил меня мой муж. Мне пора отвыкать от комфорта. Слишком дорого пришлось за него платить.

– Подожди.

Павел перегнулся через меня. Очень близко. Я замерла, прижав локти к груди в защитной позе. Но в его действии не было ни намёка на желание меня полапать или придвинуться ближе, только необходимость посильнее захлопнуть мою дверь. А я не чувствовала страха. Только лёгкую неловкость. И запах стирального порошка, и немного бензина. Потому что он недавно заправлял мою машину.

Мы тронулись по дороге, на которой асфальт был положен ошмётками, давно растрескавшимися и вмурованными в землю. Трясло на каждой кочке. Я еле вытащила ремень безопасности, чтобы застегнуться. Его всё время клинило. А я боялась, что меня раскачает так, что я треснусь головой о лобовуху. Хотелось было попросить ехать поаккуратнее, но я вовремя поняла, что не в такси еду по Тверской. Павел может и высадить меня. А я в эту возможность залечь на дно на этой ферме вцепилась намертво.

За окном плыли невероятные для меня пейзажи: мы ехали вдоль деревянных построек, покрытых серой ветхой черепицей, вдоль кирпичных домов с пасущимися козами, овцами, зелёных полей и виднеющихся вдали гор, спрятанных за сизей утренней дымкой. Я смотрела на всё это необычное для меня великолепие, не отрывая глаз, будто только-только очнулась. Пока я ехала сюда за рулём, мне было не до созерцания. Но сейчас я позволила себе вертеть головой и, кажется даже наслаждаться.

– Нравится? – вдруг спросил он.

– Очень, – я ответила совершенно искренне.

– Я сначала тоже обалдел. Потом привык. Я в Москве двадцать лет прожил.

– Правда? – Не знаю, чему я больше удивилась – тому, что мы земляки или внезапному приступу разговорчивости моего нового сурового работодателя.

– Угу.

Лаконично. Что ж.

Дальше мы ехали в молчании, пока не встретили стадо коров в сопровождении двух собак.

– Ух ты! – я не удержалась от изумления. Я коров только с экрана видела, вживую никогда. – Коровы!

Павел притормозил, чтобы пропустить их.

– Идут пастись на луга. А Федя, похоже, опять накидался вчера и проспал. Зарплату похоже, надо его собакам платить, а не ему, – пробурчал он больше сам себе, чем мне.

– Федя, это пастух? – я проявила чудеса дедукции.

– Верно.

Я едва ли не по пояс вылезла в окно, чтобы рассмотреть стадо.

Какие величественные животные! Рыже-белые, чёрно-белые, совсем рыжие и совсем чёрные, и даже какие-то серые, с рогами и без, с выменем и без, с разным поведением и выражением морд. С некоторыми мне не хотелось бы пересечься вне машины, настолько они казались грозными и опасными. Это был другой мир. Коровы словно плыли по земле. Неспешно, они шли, бросая на землю коричневые кучи, притормаживая у края дороги, чтобы пожевать травы. В раскрытые окна долетал непередаваемый запах парного молока и навоза, терпкий и тёплый. И совсем не отвратительный.

Наконец, процессия ушла, и мы тронулись. Я вернулась на грешную землю.

Павел всё также хмуро молчал. Его большие ладони крепко сжимали руль одной рукой, второй он подпирал подбородок, опершись локтем в раскрытый проём окна. Быстрей, чем на второй скорости по таким дорогам ехать было нецелесообразно, рычаг передач он почти не трогал. Ветер развивал его светлые, выгоревшие на солнце волосы. Я заметила, что они у него вьются кольцами. Похоже, давненько не стригся фермер-бизнесмен. В деревне нет барбершопов.

– Зачем кому-то к вам кого-то подсылать? – я решила нарушить молчание. Мне не давало покоя его настороженное состояние и вчерашний выход с кочергой.

– Не у тебя одной есть, кхм, недоброжелатели, – он ответил неохотно. Потому что надо было хоть что-то ответить.

– Значит вы тоже что-то скрываете?

– В общем так, я не доверяю первому встречному, даже если это девчонка в пятьдесят кило. И закроем эту тему.

Он дал по газам, и меня здорово тряхнуло. Я отвернулась к окну. Павел ясно дал понять, что больше к разговорам не расположен.

Мы подъехали к какому-то невзрачному, большому помещению в один этаж с кривой, облезлой вывеской «Склад». Нас встретил суетливый дядечка в кепке и сером рабочем комбинезоне.

– Здорово, Пахан, – он по-свойски пожал ему руку и проводил вглубь помещения, туда, где до потолка были накиданы мешки, судя по надписи по десять и по двадцать килограммов.

– Горян, это Кира, помощница. Запоминай, она будет сюда ездить к тебе вместо меня.

Он представил меня этому дядьке в кепке моим вымышленным именем. Я взглянула на него удивлённо и с благодарностью. Павел на мой взгляд не ответил. Пахан, Горян, что за имена у вас тут?!

– А как я их таскать буду? – я оглядела увесистые десять мешков, которые нам вынесли из сарая. На них было написано «Комбикорм для несушек, 20кг».

– Тебе загрузят, не переживай.

Дядя в кепке что-то записал от руки – ничего, похожего на компьютер на этом складе не было – и, распрощавшись с Павлом, ушёл по своим делам вглубь склада.

Павел, легко закидывая мешки на плечо, принялся сгружать их в пикап. Я подошла к одному из мешков и попробовала поднять.

– Вроде не так и тяжело.

– Поставь, – приказным тоном отрезал он. – Таскать тяжести не женская работа.

– Но он же…

– Слушай, у нас тут медицина не как в столице. Лучше себя береги и меньше проблем будет.

– Почему вы так со мной разговариваете? – у меня лопнуло терпение. Я вспыхнула, словно на тлеющие угли плеснули бензина. Я больше не могла терпеть такое обращение. Или уважительное или нейтральное. Командовать мной больше не позволю!

– Как? – бросив мешок в кузов, Павел отряхнул руки и приблизился ко мне.

Снова этот пристальный, пробирающий до костей взгляд. Серых глаз. Стальных, как лезвие.

– Грубо.

– Послушай, Маргарита. Не надо меня путать с тем, от кого ты сбежала. Ты искала временную, – он подчеркнул это слово, – работу, я тебе её предоставил. Мне всё это тоже не очень нравится, поверь. Поэтому разговаривать мы будем только о работе. И тогда у тебя не будет необходимости оценивать мою интонацию.

Я поджала губы и ничего не ответила. Надеюсь, я оклемаюсь, заработаю и двинусь с этой фермы подальше. Всё равно мне лучше не задерживаться на одном месте долго.

Мы вернулись на ферму.

Павел распахнул ворота, загнал машину, разгрузил мешки в сарае. Я осматривалась. При дневном свете тут всё выглядело иначе, более масштабно. Что не сказать о жилом доме. Павел не слишком заботился о внешнем лоске – дом был обычный, блочный без какой-либо внешней отделки. Я осмотрела его намётанным глазом, пусть и снаружи – внутрь меня пока не пускали: квадратов шестьдесят-семьдесят, пристрой в виде бани – поняла это по большой дымовой трубе, на окнах, по всей видимости, жалюзи, штор нет – значит, уют наводить некому.

Я даже не подумала, что Павел мог жить не один. Мне и в голову это не приходило, настолько я была загнана. По всей видимости, хозяйки на ферме не было, раз у него совсем не осталось помощников. Краша скатная, но невысокая, она казалась мне почти плоской, зато с относительно новой черепицей. Два крыльца. У одного обустроена небольшая веранда, на ней два стула и стол из кольца ствола дерева, покрытый, похоже, эпоксидкой. На широком поручне спал серый кот в пятнах. Я называла такой окрас котов «селёдочным».

– Вальдемар? – я тихонько позвала его. Кот поднял голову, посмотрел на меня и сощурился. Презрительно. Прям как его хозяин.

– Пойдём на экскурсию.

Павел, закончив с мешками, поманил меня за собой.

– Здесь сарай. – Место, где я вчера ночевала. Прелестно. – Тут курятник на сто голов. Куры яйценосные, собирать надо ежедневно, складывать в холодильное оборудование. Курица несёт одно яйцо в день. Посещать курятник надо трижды в день, чтобы куры не раздавили свою же продукцию. Раз в день, вечером приезжает Андрей, скупщик, забирает десять кассет и увозит в магазин, расчёт сразу, всё будет в документах, надо будет в акте приёма-передачи расписаться.

– А они не клюются?

– Клюётся петух. Перчатки толстые наденешь и глаза береги. Если прям из-под несушки будешь вытаскивать, то тоже может цапнуть. Но это не страшно, бешенство они не переносят, – усмехнулся Павел. – Вот, – он протянул мне что-то в целлофановом пакете. – Это респиратор. Для уборки говна.

Да уж. Называем вещи своими именами.

– И куда его потом?

– В бочку, вот сюда. Потом будем использовать его как удобрение.

– Безотходное производство.

– Абсолютно.

– Куриный помет отлично подходит для подкормки плодовых деревьев, овощей, таких как томаты, огурцы, баклажаны, капуста и картофель, которые отлично отзываются на богатое азотом и микроэлементами удобрение. Вносить удобрение необходимо только в начале вегетации, чтобы не ухудшить вкус, – продолжил вводить меня в курс фермерского дела Павел. – А плодовых деревьев у меня двести пятьдесят единиц.

Мы прошли дальше и передо мной открылось нечто, что заставило мои глаза распахнуться от изумления. Целое море деревьев! Просто джунгли! Но джунгли, строго упорядоченные. Яблони стояли рядами, между которыми вполне мог проехать небольшой автомобиль, и ряды уходили вдаль, заканчиваясь небольшой рощей, скрытой в тумане, а дальше – горами. Яблони были разных сортов: одни цвели, другие уже отращивали маленькие зелёные плоды. Этот масштаб поразил меня. Если глаза мои привыкли к масштабу московских высоток и плотному застрою, то здесь мне захотелось присесть и спрятаться, настолько величие и свобода живой природы изумили меня. Воздух же был здесь непередаваемый. Аромат цветов смешивался с запахом влаги и земли. Свежесть была запредельной. Нога утонула в мягкой траве, я поняла, что мои пумовские кеды тут долго не проживут, нужна была рабочая одежда и обувь. И как справится с таким количеством яблок? Тут наверняка в сезон грузовиками надо вывозить плоды.

– После того как деревья отцветут, нужно опрыскивание, потом полив.

– Насколько реально с этим справится? – у меня аж колени задрожали. Если я возьмусь хотя бы за полив, то, наверное, умру под каким-нибудь деревом и превращусь в удобрение.

– Тебе не справится, – он усмехнулся. Как же подбешивает эта его снисходительность в голосе. – Я нанимаю несколько бригад.

– То есть у вас тут производство яблок.

– Ну, можно и так сказать.

– И куры, – он кивнул. – И ещё приусадебное хозяйство. Зелень, овощи. Для себя. За этим тоже нужен уход. Полив, прополка. Но там немного.

Он показал мне теплицу и грядки на открытой земле. Это немного, по его мнению?! Я оглядела внушительный прямоугольник с разномастными культурами: узнала только кудрявую петрушку, огурцы и помидоры, пока еще зеленые. Что мне со всем этим делать, ума не приложу.

– Ещё часть земли сдана в аренду под виноградники.

С другой стороны дома мне открылся ещё один впечатляющий вид. Кустики винограда стояли педантичными рядами и каждый был привязан к колышку. Просто рай для перфекциониста. Они также, как и яблоневые деревья, простирались далеко-далеко, вплоть до самого горизонта, упирались в посадку и горы.

– Сколько же у вас земли?

– Много.

Лаконично ответил Павел, а я в уме прикидывала масштабы этого бизнеса. Вот тебе и деревня. Мы, горожане до мозга костей, даже не представляли, какие здесь прокручиваются миллионы. Это тебе не биткоинами торговать или тренинги втюхивать. Здесь была настоящая жизнь, где результаты своего труда можно было потрогать руками.

Поражённая до глубины души я последовала за Павлом к дому, чтобы сразу же получить в руки корзину с ячейками.

– Можешь идти в курятник.

Что ж, времени на раскачку мне не дали. Пора идти работать.

Да уж, запах непередаваемый.

У меня едва ли не слёзы из глаз потекли. Респиратор не спасал вообще. Перчатками я решила не пренебрегать, особенно увидев тёплую, пушистую, живую массу, сидящую на импровизированных гнёздах. Они прятали яйца под своими телами, вертели головой так резко и что-то там кудахтали на своём курином языке, что предсказать, куда двинется клюв, не было никакой возможности.

– Рит, ты что, с курицей не можешь справиться? Ну, что ты в самом деле? – уговаривала я сама себя. Я от психопата смогла сбежать, неужели какая-то птица меня победит?

Павел предупредил беречь глаза. Я прикрыла веки и забрала яйцо. Курица долбанула меня между пальцев. Я взвизгнула, выпустила яйцо из рук. Оно разбилось, растеклось по соломе скользкой массой. Курица начала клевать скорлупу. Какая странная птица, ест собственного неродившегося ребёнка.

Я воровато оглянулась, надеясь, что Павел не придёт на мой возглас, и фиаско останется незамеченным. Павел не пришёл. Повезло. Я взяла себя в руки и заполнила корзину, собрала всё, до чего могла дотянуться.

Яйца я сложила в пластиковые контейнеры, которые Павел мне подготовил, и пошла на второй заход. Потом на третий. Пока не вытащила все до единого.

Можно себя похвалить. Или нет?

– Яйца складываем острым концом вниз, так они дольше не портятся. Ты не знала?

Павел появился неожиданно, когда я, делая одно и тоже простое действие, впала в какое-то полутрансовое состояние. Похвалить себя не получится.

Нет, я не знала про острые и тупые концы, я просто приносила десяток из магазина и хранила в картонной коробке, даже не раскладывала, у меня не было на это времени. И понятия не имела, каким концом они там лежат.

Я почувствовала, что смертельно устала, даже не столько физически, сколько эмоционально. Накатила жуткая слабость, захотелось спать. Ещё этот напитанный озоном воздух на контрасте с вонью курятника… Голова кружилась, будто я на гору взобралась, где давление шкалит.

Курица истошно закричала, я вздрогнула.

– Ещё одно яйцо снесла, спокойно, – снисходительно улыбнувшись, отозвался Павел.

И как только хозяин фермы направил меня в сторону лопат и метёлок для сбора помёта, я встрепенулась.

– Давайте обговорим условия труда! – выпалила я.

Сбор куриного дерьма в ведро всё ещё пугал меня до дрожи в коленях. Я надеялась, что это предстоит мне не так быстро, хотя бы завтра, когда я хоть немного освоюсь с запахом, но, увы. Работы здесь действительно было невпроворот.

– Давай.

Павел отреагировал спокойно, без насмешек, уселся на диван, на котором я ночью спала. Внимательно взглянул на меня. Перевёл взгляд на мои открытые колени в шортах, на тонкие щиколотки, на кеды «Пума», которые, ох, блин, уже были в том самом. Мне нужно было сразу переодеться или попросить униформу. Обувь мне однозначно понадобится другая.

– Сколько будет длится испытательный срок и какова будет оплата моего труда?

– Учитывая твои обстоятельства недели две, зарплата пятьдесят тысяч, выплата два раза в месяц, аванс – десять тысяч. Месяц продержишься, а дальше решим. Может, через месяц ты уже уедешь.

– Пятьдесят тысяч?! – воскликнула я.

– Да. Это средняя рыночная зарплата для твоей, так сказать, должности.

Господи, как же мало люди получают и как на это жить?!

– Это очень мало…

– Мало по сравнению с чем? У нас тут ресторанов и бутиков нет, чтобы тратить. Людям хватает.

– Вы считаете меня пустышкой? – я снова вспыхнула. Умеет же поддеть!

Может, поэтому его общества избегают, и бармен в наливайке предупреждал не соваться к нему? Потому что он невыносимый циник и козёл?!

– Я тебя никак и никем не считаю. Мы договорились, что у нас с тобой работа…

– Это вы договорились, – я прервала его расслабленную, но при этом больно жалящую речь. – Я понимаю, что у вас профессиональная военная деформация, но я не солдат, со мной не надо…

Я услышала странный шум. Павел вскочил с места, словно подброшенный – всё-таки не устаю удивляться его скорости и реакции – и загородил меня собой. Что-то захлопало над нашими головами. Огромная белая птица залетела во двор. Таких огромных я ещё не видела, особенно вблизи. Лебедь? Или гусь? Где-то тут живут гуси-лебеди, которые воруют непослушных детей?

Павел сделал мне знак какой-то знак рукой. Я не поняла.

– Назад, – шикнул он мне, выдавливая меня поглубже в сарай. – Это гусь с Мироновской фермы. Вон на лапе метка у него.

Я пригляделась и увидела маленькую этикетку на кожистой перепончатой лапе. Что там интересно? Брелок с именем, как у ручных собачек?

– Какой здоровенный… – прошептала я завороженно.

– Ага. И психованный. Как собака бешеная, – так же шёпотом ответил мне Павел.

Я прыснула. Ощущение, что Павел сам его боялся. Надо же, спецназовец против гуся. Комедия.

– Это сейчас тебе смешно, – шикнул фермер, также не прибавляя звука. Казалось, он опасался, что эта птица среагирует на звук.

– Ну, это же просто гусь.

– Много ты гусей видала?

Ровно ни одного. До сегодняшнего дня. Только готовила на какой-то Новый год. Это же не считается?

– В общем, без шуток. Строго по моей команде бежишь к дому.

Павел медленно и осторожно, не спуская глаз с птицы, наклонился, взял пустое оцинкованное ведро, размахнулся и бросил под лапы гусю.

– Вперёд!

Я стартанула, где-то в глубине души всё ещё не понимая всю серьёзность ситуации. Я поняла это только тогда, когда, проникшись всеобщей суетой, мне под ноги бросился Вальдемар. Я затормозила, потеряла в скорости. Повернула голову и увидела, как эта птица несётся за мной, растопырив метровые крылья. Они казались огромными, как паруса, рассекающие воздух, а сам гусь, с вытянутой шеей и раскрытым клювом, был похож на злобное, гогочущее чудовище из фильма ужасов. Я завизжала, закрыла глаза. А потом завопила от боли. Это чудовище нагнало меня, зажало в углу и принялось щипать мне ноги и локти, когда я прикрыла руками голову – всё, до чего эта птица могла дотянуться.

Павел, вооружившись одеялом, пришёл на помощь. Гуся он отогнал, а фора в несколько секунд, пока он приходил в себя после замаха пыльным одеялом, дала нам шанс забраться на веранду и едва ли не ввалиться в дом.

– Вальдемар, подставил меня, – простонала я. Сев прямо на пол, я принялась осматривать следы клюва, которые гусь оставил на моих ногах.

– Вадьдик запорщик ещё тот. Я его на заправке подобрал, его выкинул кто-то. Я потом понял почему, когда он на подоконник прыгнул и на него жалюзи свалились. Он даже на забор прыгнуть не может, недолетает и промахивается. В общем, кот-катастрофа. Ветеринар сказал, у него вестибулярка не в норме, контуженный в общем.

Как ты? Хотелось спросить, но я прикусила язык. Надо же, котика подобрал. Хороший человек. Плохие люди животных, как правило, не жалеют. Ильдар однажды собаку сбил во дворе и не дрогнул, и даже хозяевам не помог. Только едко пробурчал что-то из серии «Развели тут псарню». Я тогда призадумалась, но, видимо, думала я слишком долго.

– Этот гусь – отбитый на всю голову. Камикадзе. Ему надо ещё умудриться крылья не поломать, не пришибить ему башку его безмозглую и самому как-то минимизировать ущерб. Щипается, блин, больно, зараза! Он тут три фермы в страхе держит, – Павел достал телефон и набрал кому-то. – Миронов, я твоего Ферзя на шашлык пущу когда-нибудь. Забирай приходи!

Беззлобно проворчал он в трубку. На миг с него слетела маска строгого работодателя, и я увидела молодого ещё мужчину, с азартом и блеском в глазах. И даже лёгкой смешинкой. Глаза у него были тёплые, добрые. У Ильдара всегда была ледяная сталь, чтобы ни происходило вокруг. Даже в постели он меня контролировал…

Интересно, почему всё-таки на ферме нет хощяйки?

Павел протянул мне руку, предлагая помощь, чтобы я встала на ноги.

Павел казался мне меньшим из зол по сравнению с Ильдаром. Он не скрывал своей резкости, не строил из себя никого, да и кем он был? Просто фермер. Что он мог мне сделать? Я без страха взялась за его прохладную сильную ладонь.

– Постой, – он приблизился ко мне, бесцеремонно потрогал мне лоб. – Ты вся горишь.

Наверное, поэтому я себя так мерзко чувствую. Сонливость и слабость. А я думала, это нервное…

– Это от укуса гуся? Они что, бешенство переносят?

– Нет, гусь тут не при чем. Ты заболела.

Павел показал мне место моего временного размещения – комнатушку с узкой койкой и железным спинкой. Я присела. Подо мной скрипнул пружинный матрас, похожий на батут. Я привыкла к жестким ортопедическим, на этом я ощущала себя будто в невесомости. Но мне было настолько скверно, что хотелось только одного – принять горизонтальное положение.

Комнатка находилась в отдельном к дому пристрое. С основной частью дома её соединяла деревянная дверь с замочной скважиной.

– А там что?

– Там я живу.

Туда мне и нельзя, похоже, пока я не пройду испытательный срок. Некстати вспомнилась сказка про Синюю Бороду. Только вот замужем за Синей Бородой я уже была, а что за экземпляр Павел в личной жизни, этого я не знала. Да и надо оно мне?

– Сейчас фельдшеру позвоню, пусть приедет осмотрит тебя.

– Павел, – я обратилась к нему серьёзно, без тени страха или истерик, которыми щедро фонтанировала последние полтора суток. – Спасибо вам, но прошу вас обойтись без третьих лиц. Я прошу немного времени отлежаться и, думаю, всё будет нормально. Я просто устала и перенервничала, и организм дал сбой.

Павел глубоко вздохнул и покачал головой.

– Иногда время идёт на часы, если что-то серьёзное.

– Я понимаю. Под мою ответственность.

– Ладно.

Он встал, отпер дверь ключом, зашёл в свою половину дома.

Я, наконец, прилегла. То, что в мою комнату Павел мог зайти в любое время суток, меня насторожило. Меня терзали страхи, но по логика говорила мне обратное – если бы он хотел что-то со мной сделать, как те люди у наливайки, то давно сделал бы. К тому же, его поведение говорило о том, что он, пусть и суровый, но справедливый человек, не чуждый сострадания. И воинская честь и клятва защищать Родину и своих граждан тоже не должны быть просто словами. В любом случае, у меня пока нет выбора. И как некстати меня скосила температура. Я прислушалась к себе, ощутила, как припухла слизистая носа, как неприятно было глотать. Адреналин шарашил так, что я этого не замечала буквально час назад! Стоило чуть-чуть расслабиться, как я вся посыпалась.

Я внимательно осмотрела комнату: старые, пожелтевшие обои в цветочек, кажется, бумажные, потолок просто крашеный, с двумя балками, у противоположной стены шкаф и комод, старенькие, но отреставрированные – ошкуренные и покрашенные простой зелено-оливковой краской. Сейчас такое даже модно. Хотя вряд ли в этом доме кто-то думал о моде. Штор здесь тоже не было – на окне болтались от сквозняка выцветшие голубые жалюзи. Возле кровати стоял журнальный столик, от поверхности которого отшелушивался лак, на нём маленький ночник, похожий на торшер. В углу примостился старый деревянный стул. Такой вот домик в деревне. Жить можно. Не хватало только ванной комнаты. Очень хотелось помыться и сменить одежду.

Через минут двадцать в дверь постучались. Наверное, Павел думал, что я тут переодеваюсь, а мне не во что. Сумка так и осталась в машине, припаркованной под деревом.

– Заходите.

Павел неловко пнул дверь и вошёл. В руках у него была дымящаяся чашка и большой глиняный заварочный чайник.

– Сейчас.

Он снова нырнул в дом, снова зашёл, держа в руках банку, похоже с мёдом и банку с вареньем, на которой было написано от руки «малина».

– Вот. Пей, – он неловко расставил принесённое на комоде. – Мне обычно помогает. Я на самом деле, не большой любитель по врачам ходить. Сейчас ещё поищу в аптечке, у меня Терафлю пару пакетов оставались…

– Извините, что подвела вас в самый первый день. И что приходится возится со мной.

Павел снова глубоко вздохнул, потёр лоб, посмотрел на меня. Он пододвинул к себе стул, перевернул спинкой вперёд, сел.

У него были светлые глаза с лёгким оттенком болотной зелени. Глубокие, задумчивые. Живые. В них не было осуждения, лишь усталое понимание

– Послушай, Рита. Я понимаю, что ты дерьма хватила с лихвой. У меня тоже жизнь не сахар была. Поэтому давай прекращай задираться.

– Я задираюсь?! – я была искренне удивлена. Вот уж чего я точно не планировала делать, так это вести себя подобным образом с человеком, который несколько раз спас меня, и согласился помочь мне, пусть и не сразу. Может, в пылу нервоза я была недостаточно благодарна?

– Да. Ты доказать хочешь что-то кому-то через меня. Я тебя не обижал и не преследовал. Ты доказывай тому, от кого бежишь, но раз это невозможно, то забудь и живи дальше, пока есть возможность.

– У меня в мыслях не было…

– Я вижу, что тебя обидели здорово. Я не знаю, что там произошло у тебя, но раз ты ныкаешься по деревням, явно ничего хорошего. Ты не взбалмошная, не капризная, напуганная сильно. Вот и огрызаешься.

– Вы сами не сильно дружелюбны, Павел, – я поджала губы, и при этом осознала, что в чём-то он был прав. После Ильдара и его посягательств на управление моей жизнью, контроля и критики каждого моего шага я утратила доверие к людям.

– У меня причины есть на то, чтобы не доверять первому встречному. Особенно, если мне в дверь стучаться ночью.

Как, вероятно, и он сам. Доверие – не наш с ним конёк. Что же произошло у него? Понятное дело, что военная служба оставляет свой отпечаток, но я чувствовала, что было что-то ещё.

– Были какие-то преценденты?

– Были. И не раз, – он подтвердил мои подозрения. Мне стало любопытно, но допытывать его я не решилась.

К дому кто-то подъехал – я услышала шорох колёс по гравию. Павел встал, посмотрел в окно.

– О, быстро как. Миронов за своим гусём прибыл. Он у него на переднем сиденье ездит, в окно смотрит. Я так угарал, когда увидел первый раз, – он улыбнулся, глядя в окно, обнажая ряд белых массивных зубов и чуть выступающих вперёд клыков.

Я вгляделась в его профиль. Вьющиеся светлые волосы, спадающие на лоб, вздёрнутый нахально нос, уверенный взгляд, улыбка – немного дерзкая. Наверное, в повседневной жизни он парень «палец в рот не клади», да и слухи о нём это подтверждают. Возможно, со своими друзьями и близкими он мог быть рубахой-парнем, улыбчивым, добрым, юморным. Со мной он, конечно же, вёл себя сдержанно и настороженно. Мне вдруг захотелось увидеть его иным…

Павел отошёл от окна и направился к выходу, выдавать гуся.

На полпути он остановился и взглянул на меня. Его глаза едва уловимо потеплели.

– Можешь ко мне на «ты».

Я наблюдала в окошко, как гусь радостно побежал к хозяину и даже взлетел, чтобы приземлиться ему на руки. Как собачка ручная. И как их можно есть, они же всё понимают!? Гусь действительно поехал в машине на переднем сиденье. Хозяин гуся, сидя за рулём о чём-то оживлённо ему рассказывал. Я не могла сдержать улыбку, наблюдая эту картину. Как же всё-таки близка здесь природа к людям.

Температура всё ещё шарашила, я чувствовала, как меня то знобит, то кидает в жар. Я пила и пила этот волшебный чай, который заварил Павел. В нём ощущалось присутствие трав. Я даже крышечку приподняла, чтобы посмотреть, что там намешано, не сколько от недоверия, сколько от любопытства. В чайничке плавали листья мяты и, кажется, смородины, может быть и малины – я плохо разбиралась – и ещё какие-то травки. Чувствовался специфичный привкус ромашки. Я провалилась в сон и проснулась от стука в дверь.

Павел принёс мне три пакетика Терафлю. А ещё пластиковые миски с очень крупно, по-мужски, порезанными помидорами и огурцами, посыпанными петрушкой, варёной картошкой, политой ароматным маслом, парой куриных яиц, миску куриного бульона с небольшой синеватой худой голенью.

У меня от изумления глаза распахнулись. Ильдар даже в лучшие времена не приносил мне ни кофе в постель, ни завтрак уж тем более. И вообще, готовка для него была не мужским занятием. Когда я болела, то просто заказывала готовую еду на дом из ресторанов. Ильдар всегда был слишком занят, чтобы заботиться обо мне. Сейчас же обо мне заботился совершенно чужой мне человек. И уже в который раз…

«Больная жена никому не нужна», – отчего-то вспомнилась строчка из шутливого стихотворения, которое мне то ли в шутку, то ли всерьез на свадьбе рассказала свекровь в качестве тоста. Я уже тогда смутилась, но восприняла всё как шутку. Как выяснилось, действительно больная жена и жена, которая не оправдывала ожидания, была не нужна, но отпускать такую жену никто не планировал. А планировали сломать и переделать на свой лад.

– Курица домашняя, не бройлер с антибиотиками. Сразу говорю, жестковата она, потому что бегала много.

– Ты умеешь готовить?

Я удивилась тому, что всё это едва ли не банкетное великолепие приготовил он сам. Несмотря на то, что я всё ещё чувствовала себя слабой, запах еды вызвал у меня невероятный аппетит.

– А кто мне готовить будет? – он засмеялся. – У нищих слуг нет.

– Не похоже, что ты нищий. Сам же говорил, у тебя серьёзный бизнес.

Он только усмехнулся.

– Дебиторская задолженность не всегда выходит в пользу кредиторской. Особенно, не в сезон. И вообще, это поговорка такая.

– А как мне посуду помыть? Тут где-то раковина есть? Или умывальник? – встрепенулась я.

– Оставь, я заберу.

Фермер развернулся, чтобы уйти.

– Павел. Паш… – мне стало неловко, я не знала, как его называть теперь. Павел не подходит, если мы решили на «ты», а Паша как-то слишком интимно что ли. Ну не Паханом же его называть? – А мне бы помыться… Где можно?

– Приеду с полей, провожу до ванны тебя.

Тут есть ванна? Надо же, цивилизация. Я рассчитывала на уличный душ. Значит, я попаду в святая святых, которую хозяин прячет от чужаков – в место, где он обитает и отдыхает.

Я кивнула, и Павел ушёл.

Было неловко и в то же время приятно. Хотелось скорее поправится и перестать быть обузой, начать работать.

К вечеру, уже почти на закате Павел пригнал мою машину. Принёс сумку с вещами и, постучавшись, оставил на пороге, забрал посуду и открыл нараспашку дверь в свою половину дома.

– Дверь слева, деревянная, – и ушёл. Оставил меня одну.

Надо же. Получается, он доверил мне свой дом. Уверился, что я его не обнесу. Интересный всё-таки человек этот Павел. Да и что я могу сделать в таком состоянии? Больная, без денег, без бензина толком и в бегах. Я ему точно не враг. Павел скорее рационально всё обдумал, чем доверился.

Павел. Я даже фамилии его не знала. А он знал мою тайну, видел мои документы. А вот его таинственность манила и пугала одновременно. Мне вдруг захотелось узнать о нём побольше. Просто любопытство…

Я прошла в дом, осмотрелась. В доме был аскетичный светлый интерьер, с вкраплением зелени – кухонный гарнитур был далеко от трендов – просто ящики и шкафчики светло-зеленого цвета, такие же отшкуренные и покрашенные. Отличалась только коричневая деревянная столешница, похоже, тоже из цельного дерева, покрытого эпоксидкой, как тот столик на веранде. Минимум посуды, на плите – алюминиевая кастрюля видавшая виды и не раз сбегавшую пищу, духовка, которая, судя по всему, использовалась как ящик для хранения. Кухня и гостиная были совмещены. Здесь стоял диван, а напротив него даже маленький настоящий камин! Видимо, позволяющий хорошо экономить на отоплении, когда становилось прохладно. Интересно, какие на Кубани зимы? Телевизора не было. На столике перед диваном лежал ноут, толстый, не самой передовой модели – я-то привыкла к тонким металлическим макбукам. Дальше, за шторками и деревянными висюльками виднелась маленькая комнатка, в дверном проёме виднелось изножье кровати. Там он и спал.

Я отправилась в душ. Помылась в мутной, но вполне чистой душевой кабине, взяла полотенце с полки, обмоталась им. Вспомнила, что не у себя дома и стоило сразу же взять сменную одежду. Вот дура же! Теперь надо прошмыгнуть в комнату, никого не смутив.

Я всего лишь загляну. Одним глазком. Интересно же…

Я, проходя мимо его спальни, просто голову просунула в проём. Ничего более. Взгляд сразу охватил чистые светлые стены, кровать-полуторку с тёмно-серым постельным бельём, гладко, по-военному заправленным. Стол и стул у окна. Шкаф для одежды, комод. Идеальный порядок. Будто он тут и не живёт даже, а так, ночует.

На столе два фото в рамочке: люди в камуфляже, среди которых я едва различила Павла, и фото в парадной форме с молодым человеком, очень на Павла похожим, я бы сказала, что он мог быть его братом. У них обоих грудь была вся в орденах. На комоде лежала папка с документами. Краешек листа торчал из папки, на нём виднелась печатная надпись «Постановление об условно-досрочном освобождении от отбывания наказания».

Неужели Павел судим?

– Заблудилась?

Услышала я за спиной и едва не выронила полотенце. Павел стоял, опершись плечом о дверной косяк и красноречиво осматривал меня с головы до ног. В этом дурацком полотенце. Коротком, едва дотягивающим мне до середины бедра. Ну и дурочка же ты, Рит. О чём думала-то? Это же натуральная провокация для одинокого мужчины! Мало приключений тебе? Ещё эта справка… За что судим? Может, она вообще не его?!

– Нет. Смотрю фронт работ. Я же помощницей по хозяйству буду, правильно? – я выкрутилась буквально на лету.

Он немного помолчал, задумавшись, а потом хмуро ответил:

– Я еще не решил.

Моё вторжение плюс эта справка – плюс пару очков к нашей взаимной настороженности.

Продержусь ли я тут месяц? Я уже не была в этом так уверена.

На третий день я вышла во двор. Собрала яйца, взялась за лопату и пошла чистить дерьмо. Нос у меня был заложен и обоняние притуплено, поэтому было не так ароматно.

Сизые куриные части, которые мне попадались в супе и которые я действительно не могла прожевать, я скармливала коту, и он стал ко мне добрее. Я слышала, как по утрам он скрёбся ко мне в комнату, чтобы погладиться. Именно погладиться об меня, потому что ласкаться и проситься на ручки было выше его достоинства.

Паша теперь больше молчал, только еду приносил. И с каждым часом мне становилось всё более и более неловко за то, что он, уработавшись допоздна, тратил драгоценное время не на сон и отдых, а на бытовые дела. И кормление больной меня.

Справка всё ещё мучила меня. Я терзалась, как мне поступить – вывести на прямой разговор или просто забыть о ней. Прямой разговор казался наихудшим из вариантов. Ну что я спрошу? Это ты сидел? Или кто-то другой? А за что? Если за убийство или изнасилование, тогда я поеду. Так что ли? Полный идиотизм. Забыть уже не получится, остаётся быть более осмотрительной.

Вероятно, после Ильдара я обречена боятся всего и всех на свете. Помнится, одна бывшая уже подруга как-то подарила мне одну интересную книгу под названием «Бойся, я с тобой. Книга и роковых и неотразимых». Я читала её в машине и на работе, так, где Ильдар не мог меня видеть. Читала и ужасалась, как много там пересекалось с моей жизнью. Сколько страшных историй от других пострадавших женщин, которые также как я бежали и прятались, которым угрожали убийством, у которых отнимали детей. Ни один из таких мужчин не был с первого дня похож на тирана или психа, они раскрывались постепенно. Постепенно ломали…

Павел не заманивал меня ни в какие сети и был довольно честен и прямолинеен. Признаков психопатии я в нём не обнаружила, может, только отголоски военного прошлого. Но это не отменяло того, что у него в подвале могли жить рабыни…

Так, Марго, захлопни свои истерики и работай. И строй планы, как будешь жить дальше. У Павла ты не на всю жизнь.

После обеда приехали за яйцами. Тот самый Андрей, о котором Павел меня предупреждал. Я поняла это по кузову машины-рефрижератора, на котором была эмблема известного сетевого магазина продуктов. Надо сдать продукцию, это часть моих обязанностей.

– О, Павел невесту себе выписал? Мы уж думали, так и проживет бобылем, – Андрей, улыбчивый и шебутной мужчина без возраста, раскланялся мне и протянул документацию.

– Здравствуйте, – лаконично поприветствовала я. – Я не невеста, я работаю здесь.

– А ну вот, – Андрей разочарованно и комично вздохнул, как будто пристроить Павла для него и всей станицы было делом государственной важности. – Новенькая, значит. Его терпеть это надо такие нервы иметь. Пахан, когда приехал сюда, он тут всю станицу по стойке смирно поставил.

Я навострила уши, жадно впитывая информацию, пока провожала Андрея до сарая, где в рядок стояли ящики с яйцами.

– Администрацию перетряхнул, наш глава очень мужик был такой, хапуга, – добавил он шёпотом, – так он добился смены руководства. Начали в нашу станицу гранты приходить, люди приезжать, осваивать новые направления. У нас тут даже ферму страусиную открыли. А поля лавандовые ты видела? – я отрицательно головой покачала. – Там сейчас как раз цветение, прям хоть кино снимай с Челентаной. Чего только сейчас тут не выращивают. Эко-парки вон всякие открыли. Лагерь сделали типа для взрослых, трудовой. Тем, кому в городе надоело, приезжают типа в отпуск, на полях копаются, горшки делают, прядут, лошади там, телеги… В общем, изгаляются как могут. Этот, как его, палаточный лагерь, глэмпинг по-модному, открыли. Тоже едут отдыхать, кто в загранку не хочет, а хочет русским духом напитаться.

Андрей ходил туда-сюда с этими ящиками, и язык его не останавливался ни на минуту, а я ходила вслед за ним, открывая калитки жадно впитывая информацию.

– Тут разгул бабаек этих приезжих был, кошмар, – Андрей снова перешёл на вороватый шёпот. – Овец воровали, коз, изнасиловали даже продавщицу у нас в магазине, она уволилась потом, бедолага. Так Пахан ментов гонял, жалобы строчил, миграционную службу сюда пригнал. Кого вывезли, кого зарегистрировали. А морд он сколько набил, – он молча глаза закатил и головой покачал, чтоб я поняла, битых «морд» тут было уйма. – Вояка же, и не просто так-сяк, а серьёзные войска и опыт боевой. Там и «Вагнер» говорят за плечами и Ближний Восток…

И судимость заработал с таким послужным списком? Что-то тут не клеилось. Зато теперь понятно, почему его тут не любят и опасаются.

«Как же достал ты меня Пахан». Вот что сказал ему тот Саид в наливайке. Да уж, такой точно равнодушным не будет к любой несправедливости. Судимость тут вообще не клеится. Наверное, она всё-таки не его. Тогда чья?

– Вот, распишись-ка тута, и я поехал. А то меня вахрушка на складе обругает опять, ух, вредная баба! – он показал мне графу в накладной, по которой забрал у меня товар.

– А по оплате что? – спросила я, прежде чем черкнуть подпись в документе.

– Оплата на расчётный счёт по договору, как обычно, – он только плечами пожал и бровь приподнял, мол, что я, не в курсе что ли? Конечно, я не в курсе нюансов ведения фермерского бизнеса. Спрошу у хозяина, не буду выдавать свою некомпетентность. Черкнула простецкую галочку, не как в паспорте.

Андрей распрощался, машина уехала, а я задумалась о том, что в этой местности меня увидел ещё один человек.

– Он растреплет обо мне по всей станице, – выдала я своё опасение, когда Павел вернулся с поля на обед.

– Он пустобрёха, ему лишь бы потрепаться. Не бойся, через десять метров он вообще забудет, что тебя видел. Много информации в такой голове не держится долго.

– Откуда ты всё так понимаешь?

Вроде бы фермер, а в людях разбирается, как психолог.

Павел принёс чайник, чашки и банку с кофе. Расположил всё на столике веранды. Сел. И я села рядом. Павел налил кофе сначала мне, потом себе. Не спорю, его джентльменская забота, без каких-либо намёков, просто вшитая в подкорку воспитанием, была приятна мне. Даже не галантность, а обычная воспитанность, которую в столичных мужчинах ещё поискать. А тут среди куриного помёта, лопат и гектаров яблочных садов, она была чистой, как южный горный воздух. Рядом с Павлом я ощущала какое-то щемящее чувство симпатии и благодарности. И какой-то стыдливой застенчивости, как в школе, сидя за партой на уроке, бросаешь взгляд украдкой на парня, который нравится. Давно я такого не ощущала.

Павел действительно был привлекательным. Такой настоящей мужской харизмой, силой, простотой, мужественностью. Без напускного чувства собственной важности. Без желания самоутвердиться от скуки. Всё-таки доступность всех благ и цивилизация портит мужчин, делает их инертными, пустыми, а порой и циничными. Павел показал мне другой мир, где мимо чужой беды не проходят.

– Я взводом командовал, в учебке работал. Пришлось поразбираться в чужих бошках. Пацан был один у нас. Его папаша до восемнадцати лет ремнём стегал. Он весь ощерившийся приехал, нарывался на всех, искал повод. Так бы до уголовки дошло, пока не разобрались с ним, что к чему.

Чем-то похоже на меня. Я также боялась теперь любого шороха и кидалась себя защищать там, где без этого вполне можно было обойтись.

– Почему ты тогда здесь? – я оглядела ферму красноречивым взглядом. С таким опытом можно спокойно продолжать службу на более высоких должностях и потом выйти на высокооплачиваемую пенсию, а не разъезжать по полям, разрываясь пополам от нагрузки.

– Уволен я.

– Просто уволен?

– Да. Отвоевался.

– Как военный стал фермером? – я не унималась. Мне хотелось узнать больше о нём.

– Хотелось от Москвы как можно дальше уехать, – всё так же чётко и в то же время уклончиво ответил Павел и тут же перевёл тему. – Скоро бригада здесь будет работать. Рыхление и опрыскивание деревьев будут проводить. Десять человек, на пять-шесть дней. Можешь начинать по дому работать, чтобы не маячить перед ними, если боишься.

Я кивнула. Павел снова выразил мне вотум доверия. И озаботился моей безопасностью.

– В птичник и во двор они тоже не ходят, так что можешь не опасаться. В основном с утра до обеда и с обеда до вечера они в полях. Для ночёвки у них вагончики стоят у Владимировских виноградников.

– Каких?

– Владимирских. Владимир, человек, который у меня землю арендует, под виноградники.

– Ага, – теперь поняла. Это те виноградники, распростёртые до самых гор, которые мне Павел показал на «экскурсии» по своим угодьям. – И много у тебя земли?

– Много. Ещё не расплатился, – усмехнулся он.

Павел рассказывал о себе отрывисто и по существу, лишь только разгоняя моё любопытство. Было ли оно праздным, или Павел заинтересовал меня, как личность, как человек, как мужчина… Надо было разобраться.

Допив свой кофе, Павел, не глядя на меня, вдруг спросил.

– У нас тут лавандовые поля зацвели. Хочешь посмотреть?

Когда я впервые увидела лавандовые поля Кубани, это был удар. Не физический, нет, но что-то внутри меня сжалось, а потом распахнулось так резко, что перехватило дыхание. Воздух, густой, почти липкий от сладости, обволакивал, проникал под кожу, вытесняя все прежние запахи, все прежние мысли, выдергивая меня из привычной серости мира. Это было не просто поле – это было фиолетовое безумие, простирающееся до самого горизонта, где небо, бледное и равнодушное, казалось, смирилось с его властью.

Мои глаза, привыкшие к бетонным коробкам и пыльным дорогам, не могли вместить этого. Оттенки лилового, сиреневого, глубокого индиго – они пульсировали, жили собственной жизнью, сливаясь и расходясь под легким ветром. Казалось, само поле дышит, и каждый вдох был наполнен этим пьянящим ароматом, от которого кружилась голова. Я чувствовала себя маленькой, почти ничтожной перед этой бескрайней, пульсирующей массой. Это было так сильно, так непостижимо, что хотелось плакать – то ли от восторга, то ли от какого-то смутного, щемящего чувства потери чего-то, чего я никогда не знала. Судьба, казалось, продолжала издеваться, открывая эту красоту так внезапно, так беспощадно, что разум отказывался верить. Сначала бескрайние яблоневые сады, а потом это… Что ещё мне готовит этот невероятный край?

Я стояла, будто пригвожденная к месту, ноги отказывались двигаться. Каждый стебелек, каждый крошечный цветок был совершенен в своей простоте, и их было так много, что мозг отказывался это обрабатывать. Как можно было жить, не зная, что такое существует?

На неожиданное предложение Павла съездить на эти поля я согласилась сразу. Даже не думая. Андрей мне эти поля разрекламировал так, что мне очень хотелось их увидеть. Мы проехали совсем немного, минут двадцать. Оказалось, эти поля были совсем недалеко от фермы, а учитывая местные расстояния, это вообще удача.

Лаванда, надо же, не в Провансе, а на юге России! И мне очень хотелось поехать именно с Павлом.

Ох, Марго, не делай только глупостей. И даже не думай глупостей!

Я протянула руку, коснулась нежных, бархатистых лепестков, и их прохлада, почти неощутимая, словно электрический разряд, пробежала по моим пальцам. Это было так тонко, так хрупко, что я боялась дышать, чтобы не разрушить эту совершенную иллюзию. Воздух вокруг меня вибрировал от тихого, неустанного гула тысяч пчел – они были единственными живыми существами, кроме меня, кто осмеливался нарушать эту священную тишину. Их жужжание, монотонное и древнее, казалось, вплеталось в сам ритм моего сердца, успокаивая его, но при этом заставляя биться сильнее от невыносимой красоты.

– Её высаживают саженцами, – произнёс Павел.

– Надо же, я всегда думала, её просто сеют.

– Ага. Я тоже.

Я украдкой взглянула на него. Его лицо выглядело умиротворённым. Он тоже наслаждался видом. Солнце подкатывалось к краю поля, освещая цветущие растения оттенками золота.

– Это часть проекта «Лавандовый пояс». Сначала в Крыму её начали высаживать, а потом и здесь, – провёл мне ликбез Павел.

– А что с ней делают?

– Эфирные масла. И пасек тут наставили, – ответил он, поведя рукой куда-то вдаль.

– Никогда не пробовала лавандовый мёд. Интересно, какой он?

– Не пробовал пока. Может, на лавандовый раф похож? – он усмехнулся, бросив коротки       смешливый взгляд в мою сторону. Снова проехался по моей столичности.

– Ну перестань, – хохотнула я, и бросила в него ответный взгляд. Будто флиртовала. Марго, прекрати! – Мне тут нравится. Правда. Дышится свободнее. Не как в Москве, – я задумалась, вздохнула, посмотрела в необъятные дали полей.

В Москве едва ли не каждый мой вдох был под контролем.

– Он тебя бил?

– Кто? – встрепенулась я от неожиданного вопроса.

– Муж твой, – пояснил Павел с какой-то брезгливостью.

– Нет. Не дошло до этого. Он пугал меня, говорил, убьёт, если не буду слушаться его. Потом прощения просил, розами мне дорогу усыпал, бриллианты дарил, а потом опять то же самое. Однажды заварил дверь в мою квартиру, чтобы я не поехала в Сочи с подругой. Потом коллегу довёл до больницы. Голову ему разбил, потому что он меня с днём рождения поздравил.

Павел на всё сказал короткое матерное слово. В общем, довольно ёмкая характеристика, не спорю.

– Таких закрывать надо.

– Таких не закроешь. Везде у него связи.

– Жаль, что с тобой так случилось. И правда закопать мог. Вот она плата за красивую жизнь.

– Ни к чему тут твоя философия! – вспыхнула я. – У меня всё было и до него. И в деньгах я не нуждалась, работала и зарабатывала, и квартиру себе купила, и машину…

– А на что повелась тогда?

– Одиноко мне было. Заботы не хватало, защиты. Родители умерли рано, я без поддержки совсем осталась. А он такой, знаешь, я всё порешаю, всё за тебя подумаю. Сначала здорово было, а потом нет.

Именно здесь, на лавандовых полях, я вдруг додумалась до самоанализа. Дошло до меня, почему я в такое вляпалась. Какой бы ни была я сильной и независимой, меня нашлось, за что подцепить. Да крепко так. Маленькая девочка внутри меня ждала сильного плеча, искала отца, которого потеряла в девятнадцать. В девятнадцать я была совсем еще девчонка. Студентка, наивная, добрая, открытая. А потом пришлось потолкаться локтями, вкусить взрослой жизни, где никто никого не жалеет, где нету мам-пап, которые всегда поймут и примут с любыми косяками. Мама ушла через год, не выдержав тоски по папе. А больше у меня никого и не осталось.

– Ну, а ты? – я шагнула в лавандовое поле, словно в море, обернулась и кокетливо подмигнула. Всё-таки меня понесло. Держите Маргариту семеро. – Тебя бобылем называют. Почему один тут?

– Бобылём, говоришь, – усмехнулся он, глядя куда-то себе под ноги, будто смутила я его. – Это самое ласковое из моих «званий» тут.

– Да, а ещё говорят, что ты невыносимый и вредный, – я уже вовсю хохотала, уходя всё дальше в фиолетовое марево цветов.

– Вот и хорошо. Меньше липнуть будут, – загадочно ответил Павел. И много липли, интересно?

Я не успела задать этот провокационный вопрос, как у него телефон пиликнул. Надо же, я и забыла, что сотовая связь проложена практически по всей стране, и цивилизация тут всё-таки имеется.

– Владимир написал. Прибыли работнички. Надо ввести в курс дела, чтоб завтра уже начали с утра и не шатались по участку без дела.

Надо было ехать обратно.

А уже завтра я поняла, что он имел в виду, под словом «липнуть».

Мы ехали обратно под музыку «Радио.Дача». Очень подходил этот репертуар под виды бесконечных полей и посадок между ними. Павел больше молчал. Видимо, и так беседа была слишком содержательной. Я тоже помалкивала.

Я вышла из машины и сразу отправилась в свою комнату, и из окна мне было хорошо видно, как бригада из десяти человек – шести мужчин и четырёх женщин – толпилась практически возле подворья Павла. Одна из женщин, смеющаяся, дородная, но очень подвижная, кровь с молоком, всё время тёрлась возле Павла и старалась как бы невзначай дотронуться до него. Флюиды, источаемые ей, были видны невооруженным глазом. Павел оставался невозмутимым, держался по-деловому, отстранённо. В ответ не улыбался и не смеялся, видимо, чтобы не давать повод относится к себе несерьёзно. Другие женщины вели себя сдержанно, кроме одной, молоденькой, лет двадцати на вид, которая бросала на него взгляды и краснела. Мужчины вели себя уважительно и спокойно.

Не то чтобы я ревновала, нет. Просто поползновения той женщины всё выглядели как-то грубо, пошло, вульгарно. Павел рядом с ней ну никак не смотрелся. Он выглядел как благородный господин рядом с крестьянкой. Они с разных планет будто были. А ещё говорят, что столичные девушки падки на толстые кошельки и перспективных мужчин. Здесь так вообще пираньи, а не девушки.

Утром я уже хозяйничала на кухне. График работы мы и не обговорили, я решила встать в семь утра, как привыкла вставать на работу в Москве. Прежде чем зайти в дом, я постучала. Мне не ответили. Я открыла дверь своим ключом, который Павел выдал мне накануне. Хозяина дома не было. Уже не было – отлично помню, как вчера он вернулся от бригады и лёг спать в одиннадцать. Похоже, встаёт он реально вместе с петухами. На кухне в сковороде лежала остывшая яичница, на столе зелень, огурцы и помидоры в миске, хлеб в пакете. Оставил мне завтрак, надо же, как здорово. И как приятно. А я всё ещё бесполезна.

Я прошерстила холодильник и морозильник, составила меню на ближайшие три дня из того, что нашла в нём, написала список недостающих продуктов и пошла в огород за овощами и зеленью для салата. Обед близился, надо было успеть хотя бы приготовить что-то.

– Дарова, малая!

Как только я наклонилась за огурцом, надо мной, как призрак выросла та самая дородная работница, которая вчера скалилась и хохотала в сторону Павла. Она стояла спиной к солнцу и с хрустом жевала огурец. Похоже, с Пашиной грядки.

– Ты его? – спросила она, кивнув в сторону дома.

– В смысле? – Я выпрямилась, приложила руку ко лбу козырьком, чтобы разглядеть говорившую и спрятать глаза от палящего солнца. Женщина была в голубой застиранной униформе – комбез и футболка, волосы забраны в косынку. Грудь у неё была внушительная, как и нижние филейные части. И веяло от неё такой мощью – прямо не женщина, а дизельный локомотив. Мне подумалось, никакой мужчина не устоял бы под напором. Но явно не Павел.

– Ну ты его баба, не?

– Не-е-ет, я тут работаю, – я даже растерялась от такого прямого напора.

– А, ну ясна! Слушай, ты мне ночью дверь открой, а? Я его второй год обхаживаю, мож в спальню пролезу, сяду на него, не откажется же. Мож заикрюсь, не отвертится, – расхохоталась она пошлым грудным смехом. Я часто-часто замигала, не веря тому, что вижу и слышу. Мне захотелось взять ведро воды и остудить её. А ещё лучше ведро куриных фекалий.

– Не открою, – холодно осадила её я.

– Сама что ли виды имеешь? – фыркнула женщина, оценивающе глядя на меня.

– Нет, в дом заходить не положено, – отрезала я. Какая наглая баба, зла не хватает! – И на участок тоже.

– Фу ты, ну ты, – работница скривила лицо, хрустнула огурцом. – Из деревень нормальный мужик посъезжал, а тут такой экземпляр пропадает! Не денется никуда.

– Вам работать не пора? – толсто намекнула я.

– Пора, – она лишь ухмыльнулась. – До встречи, малая.

Когда я уже доделывала рагу, увидела в окно, как Павел возвращался с поля к дому. Эта девица бежала за ним и что-то кричала в спину. Он замедлил шаг, дождался её. Вместе они шли и о чём-то беседовали. Павел был как всегда невозмутим, эта дама гоготала без умолку. На секунду мне даже показалось, что он не против её компании. Надо же, как неприятно. Я-то думала Павел действительно кремень, а всё же ничего человеческое ему не чуждо.

Возле калитки она достала сигарету и закурила. Павел вырвал её из рук, потушил об забор и засунул ей в карман. Может, это у них предсексуальные игрища такие, чёрт их тут всех разберёт. Павел так и не ответил мне, почему он один. А, может, ему никто и не нужен, раз каждый сезон к нему прибывают новые, а может и постоянные воздыхательницы. Справить «нужду» можно и так. Хотя Павел мне таким не показался. Но он ведь человек, а я его какими-то идеальными чертами наделила.

Нет, Маргошка, ты всё-таки влипаешь. Снова на те же грабли. Сильный, грубый, жёсткий. Ты по этому принципу и Ильдара выбрала. Только вот он сначала мягко стелил, а потом жестко спать было. Однако Павел не старался казаться лучше, а сразу показал, какой есть. Да и о чем тут думать, у нас деловые отношения.

Всё-таки отделался он от неё, домой зашёл, на кухню, повёл носом.

– Как давно я домашнего не ел, – протянул мечтательно, с благодарностью посмотрел на меня.

– Думаю, твои работницы тебе бы не отказали, если попросил бы, – почему-то съязвила я. Павел на это только рассмеялся. Улыбка шла ему. Она делала его вечно суровое, как кирпич, лицо, юным и озорным. – Мне продуктов надо купить.

– Оставлю денег завтра, – ответил он, присаживаясь за стол. Подавать я ему не нанималась, да он, похоже, и не ждал. Сам взял посуду, сам себе еду положил. – Спасибо, Рит, очень вкусно ты готовишь.

Хотелось ответить, что мне за это платят. Но всё-таки решила не обострять. Мало ли что подумает. Мне совершенно не хотелось вставать в один ряд с теми, кто его обхаживает. Готовила я обычно, без кулинарных изысков, самые простые блюда, сложные могла по рецепту. Впечатлить его не пыталась. Просто старалась делать свою работу и быть полезной.

– А аванс когда будет?

– Завтра и выдам, если нужно. Ты уже ехать собралась? – поддел меня в ответ.

– Нет. Просто спрашиваю. Тут кофе есть зерновой?

– У Володьки была кофемашина. Кофеен тут не найдешь.

– Ладно.

Буду пить растворюшку. Он совсем не бодрил, но я соскучилась по вкусу.

Москве я почти каждое утро спускалась завтракать в кофейню. Листала новости в айфоне, отвечала в рабочих чатах, настраивалась на рабочий день. Здесь у меня этого не было, и мой первый рабочий день я встречала разбитой. А может, я просто взбудоражилась лавандовым полем и неожиданной прогулкой, а потом расстроилась из-за этой противной тётки. Стрессы, даже мало-мальские, меня сейчас начисто из колеи выбивали.

Ночью меня разбудил стук в уличную дверь. Я притаилась, спрашивать, кто там, не стала. Потом кто-то дёрнул ручку. Я машинально скатилась вниз к ножкам кровати, проклиная скрипучий ячеистый поддон. Я двери всегда запирала, поэтому ко мне не попасть просто так, если только начать ломать. Попыток взламывать дверь не наблюдалось, зато в окно я увидела прошмыгнувшую тень. Неужели тут кто-то кого-то грабит? Ведь все друг друга знают! Может, кто залётные.

Я оделась на всякий случай, обулась. Мало ли, придётся бежать.

А вдруг это Ильдар… Или кто-то от него.

Меня ужас сковал. Я понятия не имела, что будет, если ему удастся меня найти. От него всего чего угодно можно было ожидать. А если он Павлу навредит? Как тому коллеге, который мне цветы подарил. Я ведь в Пашином доме живу, работаю с ним, непосредственно общаюсь. В Москве бы Ильдар такое однозначно пресёк. А каким способом, знала только его больная фантазия.

Я припала ко второй двери, ведущей в хозяйскую половину. Там было тихо. Но потом раздался внезапный грохот, шорох, возня. Ругательства. Голоса – мужской и женский.

Я достала ключ и отперла внутреннюю дверь, просунула голову.

– Завтра чтоб тебя тут не было. Расчёт получишь у бригадира! – строго сказал Павел.

– Да и пошёл бы ты! Истукан! Может у тебя там вообще всё отсохло?! – я узнала голос той женщины, которая принялась его преследовать с первого дня и которая просила меня оставить открытой дверь.

Вероятно, нашла лазейку и пробралась в дом с другого входа. Или вообще с окна? В темноте я разглядела, как она выскочила из Пашиной спальни в одной белой ночнушке, расстёгнутой почти до пояса. В вырезе колыхались огромные груди-дыни, которые она придерживала на бегу. Злая и босая, женщина влезла на подоконник и спрыгнула на улицу из окна. Которое Павел оставил нараспашку, повесив только сетку от комаров. Сетка была разорвана… Вот это дизель, а не женщина.

Павел вышел из спальни, включил свет. Увидел меня, быстро шмыгнул обратно, вышел уже в штанах. Я только потом осознала, что он выходил в одних трусах…

– Её за дверь, она в окно. В буквальном смысле. Разбудила тебя?

– Ага. Я думала, грабить будут.

Он только криво ухмыльнулся. Чего тут грабить? Кроме чести хозяина.

– Вот поэтому я в дом никого не пускаю из работников. Тут в комнате, где ты сейчас, жили работницы по хозяйству. Три или четыре я сменил. Всё как под копирку, – он махнул в сторону раскрытого окна, намекая на то, что каждая из них пыталась проделать одно и то же. – Медом у меня в штанах намазано что ли?

– Соболезную. А меня почему ты не испугался впустить?

– Понял, что тебе не до этого. Тебе работа нужна и защита, а не выгодно пристроится. Хапнула ты всякого тоже. А эти… Жизнью не пуганые. Только замуж хотят, а не работать.

Павел меня за своего пацана держал, за однополчанина по жизненным бедам. Или за существо без пола.

Ну и хорошо. Меня это устраивало.

Только всё равно немножечко обидно.

С каждым днём у меня всё получалось лучше. К клевкам кур и петуха я приноровилась: когда уворачивалась, а когда просто позволяла всему случится – кожа у меня будто привыкла к неприятной, но недолгой боли. Со сбором яиц, чисткой двора и птичников я справлялась с каждым днём всё быстрее.

Готовка была мне не в тягость, уборка каждый день не требовалась – я раз в три-четыре дня мыла пол и протирала пыль. В ящики Павел лезть запретил, кроме кухонных, конечно же, поэтому наведения порядка в вещах от меня не ожидалось. Мыла вручную, роботов-пылесосов на ферме тоже не наблюдалось, как и посудомоечных машин.

Уход за огородом тоже не требовал много времени, каждый день я только поливала из лёгкого пластикового шланга. Руки у меня, конечно же, огрубели, пока я не вспомнила о существовании перчаток. Да и откуда мне было догадаться: о работах в сельском хозяйстве я слышала только из новостей и из далёкого детства, а с домашними делами мне помогал клининг. Я ведь постоянно была в разъездах.

Павлу я намекнула на мультиварку. Хорошая вещь, и очень пригодится ему, когда я уеду. Пылесоса у него не было, еще в армии он приноровился «драить плац» руками. На пылесос я тоже намекнула, на что он беззлобно пробурчал, что от меня убытку больше, чем пользы. Тут бы я поспорила – на кухню теперь хозяин приходил только есть, и к огороду с птичником не прикасался. И благодаря этому стал будто бы больше улыбаться. И мешки под глазами ушли, потому что спать стал ложится в десять-одиннадцать, а не за полночь. Я ему ещё накануне лекцию прочла о необходимости сна. Если не спать нормально, то можно слечь с кучей разнообразных болячек, и вот тогда в больнице, организм заставит своего владельца выспаться. Благо, если не вечным сном.

– Иначе некому будет платить мне зарплату, – объяснила я своё беспокойство, чтобы он там чего не подумал.

Павел только засмеялся в ответ. В последние дни мы много шутили и смеялись. Павел всё меньше держал оборону, я всё меньше искала в нём угрозу.

Сегодня я собралась в сельский магазин за продуктами и перчатками. Заодно крем возьму для рук, мой уже не справлялся. Ехать мне предстояло десять километров, через всё поле до края станицы. Там была «Пятёрочка».

Без задней мысли, абсолютно расслабленно я медленно везла тележку вдоль стеллажей, выискивая нужное. И зря. Я потеряла бдительность, расслабилась. Слишком поверила в себя.

Беспокойство я ощутила лёгким холодком по спине, мурашками по шее, зашевелившимися на затылке волосами. Нет, это не от кондиционера. За мной наблюдали.

Я резко повернула голову. Какой-то мужчина, абсолютно точно не местный – местных сразу видно – стоял рядом со стеллажом, увешанным дуршлагами. Он успел отвести от меня свой пристальный взгляд и уставился на один из дуршлагов, взял его, покрутил в руках. О да, он точно прекрасно разбирается в дуршлагах, этот предмет ему просто необходим! Как воздух.

У него туфли кожаные. И джинсы «Дизель». Дуршлаг ему нужен, как козе баян.

Я медленно переместилась к другому стеллажу, взяла в руки банку с кофе, замерла, напрягла боковое зрение. Молодой человек не заставил себя ждать. Прошёл мимо прохода между полками, задержался, взглянул на меня. Я качнула головой, прикрыла лицо упавшими волосами.

Ну и дура же! Надо было догадаться перекраситься в брюнетку!

Мужчина покружил по магазину, купил только бутылку воды и вышел, не дожидаясь, пока я протопаю на кассу. Куда он делся, я не увидела. Возможно, машину он поставил дальше. Возможно, он понял, на чём я приехала. Или сидит сейчас где-то в засаде у выхода.

Я вышла загрузила в багажник покупки, осмотрелась. Никого похожего, никаких подозрительных машин. Машин тут вообще практически не было, затеряться тут не выйдет, это не мегаполис.

Нет, на ферму мне нельзя. Надо ехать в другое место, запутать следы.

И заплутать самой.

Когда я, исколесив два часа по окраинам и полям, остановилась возле скопления небольших куполообразных строений, то поняла, что без навигатора ни за что не пойму, где нахожусь.

Номер Павла я, конечно же, не записала. Потому что не планировала забираться так далеко. А кнопочный телефон очень неудачно показывал четырнадцать процентов заряда.

Я въехала на территорию площадки под названием «Глэмпинг «Краснодарье». Видимо, это и есть те самые модные турбазы, о которых говорил мне Андрей. Что ж мило и неожиданно современно. Зеркальные купола сверкали на солнце, а на стоянке были сплошь дорогие машины. Вероятно, уставшие от городской суеты менеджеры и предприниматели приехали сюда разгрузиться, пожарить шашлык, рыбку в пруду половить.

Зашла в корпус с вывеской «Администрация» и спросила девушку на рецепции не знают ли они, где находится ферма с яблоневыми садами и хозяином по имени Павел. Боги, я даже фамилии его не узнала! Рита, ну и дура же ты!

Девушка не знала никакого Павла. Она тут не живёт, работает вахтами, месяц через месяц. Звездец…

– Павел, это который Пашка-Пахан, с юго-западной? Гридин? – ко мне обратился пожилой мужчина, худой, сухой с проплешинами на голове, но с добрыми светлыми глазами. – Милая девочка, простите, не представился, дед Василий. Я тутошний конюх. Если Пашка-фермер, молодой такой, то я знаю такого. Он меня у дороги нашел, меня избили да выкинули, я ж бомжом был. Пашка меня вылечил, работу вот помог найти, дай Бог ему здоровья, – дед перекрестился. А мне стыдно было признаться, что не знаю я, Гридин он или Иванов-Петров-Сидоров.

– А вы можете позвонить ему? У вас номер есть?

– Есть-есть, вот, – он достал мобильник и, подслеповато щурясь, начал тыкать кнопки сухим старчески сморщенным пальцем.

Трубку взяли не сразу. Павел, наверное, занят был. Зато, пока дед Василий звонил снова и снова, я нашла здесь кофемашину, и я чуть ли не со слезами на глазах отхлебнула капучино.

Я очень испугалась. Пока плутала по ухабистым грунтовкам, всё смотрела назад, не едет ли кто за мной. Я боялась, что меня посадят в мешок и увезут обратно, а там… а что будет там, я не представляла.

– Паш, да, я. Да всё нормалёк! Тебя тут девушка спрашивает.

Дед Василий, наконец, дозвонился. Отдал мне трубку, пахнущую табаком и чесноком. Мне было так плохо, что он этого запаха меня чуть не вырвало кофе.

– Паш, я тут заблудилась, – только смогла выдохнуть.

– Что случилось? – его голос был обеспокоенным. – Куда пропала?

– Меня нашли, – я добавила шёпотом, оглядываясь.

– Сиди там, приеду скоро.

Нет, я однозначно не параноила.

Ближе к вечеру к ферме подъехала черная машина.

Марку я не разглядела, но это был седан. Слава Богу, не внедорожник. Я вышла из комнаты. Павел как раз собирался выйти. Он сделал мне знак рукой, чтобы помалкивала и шла обратно.

– Ничего не бойся. Сиди тихо, – и вышел.

Нет, «ничего не бойся» не про меня.

Я очень боялась. Просто очень. Что Паше кто-то навредит. Он ведь тут совсем не при чём, он ни в чём не виноват. Разве только в том, что в очередной раз спас человека. Если Ильдар решит взяться за него, Паше это спасение обойдётся дорого.

Боже, я ведь подставила его! Ильдар ведь Паше жизнь испоганит, не хуже, чем мне, если узнает, что он приютил его беглую жену!

Паша вернулся через долгих полчаса.

– Уехал, – констатировал он. Как всегда кратко и по делу. Как же порой меня это раздражало!

– Что там?! – в нетерпении вскрикнула я.

– Искали некую Маргариту Гумерову, – ответил спокойно, в противовес моему взвинченному состоянию, и криво улыбнулся мне. – Ксива у него липа.

– Чего? – я этого жаргона не понимала.

– Документы, говорю, поддельные.

– А как ты понял?

– Пробил номер и фамилию.

Интересно как? Павел тоже, похоже, не простой вояка.

– Говорит, что из органов, ищет пропавшую девушку. Говорит, она может быть не в себе, убежала из дома.

– Вот ублюдок. – Вот кто не в себе, так это Гумеров. – Это он был?

– По описанию не похож. Кто-то из его людей, видимо.

Действительно, сомнительно что Ильдар сам поедет из Москвы на мои поиски, у него там есть чем заняться. Если только ему развлечься не захотелось охотой на загнанную дичь. Это в его духе. Он ведь моего коллегу преследовал, выпытывал, что там у него ко мне… После того, как коллегу выписали из больницы, он сразу уволился и, по слухам, уехал, и я больше ничего не слышала о нём.

– Что теперь делать?

– Сейчас ничего. А завтра с утра соберешь самые необходимые вещи и отвезу тебя кое-куда, побудешь там пару дней, пока всё не уляжется.

Я лишь укрепилась в своём решении ехать дальше. И Пашу я уведомлять об этом не буду. Если он ничего не знает, то он не при чём. Надо только машину вытащить из того глэмпинга, а я напрочь забыла, где он находится.

Я была удивлена, что на утро Паша привёз меня в тот же глэмпинг со страусиной фермой.

– Он в магазине уже выяснил, где ты живешь. Ехать следом было бы нецелесообразно, – пояснил он на мой немой вопрос. Да, действительно, я во все глаза смотрела, но слежки за собой не видела.

– Чем я оплачивать буду?

У меня теперь дохода, кроме зарплаты от Паши, не было, а я еще и зарплату не получила, только аванс, от которого я потратила совсем немного, только на личную гигиену. Но тех восьми тысяч явно недостаточно на снятие домика на неопределённое количество времени.

– Я оплачу.

– Я отдам потом.

Мне не хотелось быть в долгу. Паша и так слишком много сделал для меня.

Он уехал, зарегистрировав меня на своё имя. Моего имени и документов не потребовалось, поэтому, меня тут никто не вычислит.

Дом мне подобрали на самом краю территории ближе к озеру. Предупредили, что там больше всего комаров, поэтому его не так часто берут. Мне плевать было на комаров, главное, что вид тут умиротворяющий. И люди сюда не доходят.

Есть время подумать. Паша прав, я не смогу вечно бегать. Как минимум, потому что у меня не хватит денег. Я бы рассмотрела побег заграницу, но опять же, на какие шиши. И нет никакой гарантии, что меня не снимут прямо с самолёта. И что я вообще доеду до аэропорта.

Я никогда не интересовалась делами Ильдара. Мне казалось, это не моё дело, лезть туда мне не зачем. Я была свято уверена, что мы живём в цивилизованном мире, в светском государстве, где правит закон, где все свободы защищены. Где женщина, это человек, а не вещь и не товар. Я долго жила в этой иллюзии, пока жизнь не ткнула меня носом в правду. За спиной Ильдара стояли диаспоры, которые жили по своим законам. По законам денег, власти, подковёрных договорённостей. Поэтому он ощущал себя всесильным, безнаказанным. Избалованный царь жизни с клиникой в башке.

Меня охватило такое отчаяние, что хотелось войти в озеро и сгинуть там, и не создавать никому никаких проблем. Я осталась одна в этом мире. Одна против всех…

Паша приехал через два дня, под вечер пятницы. Все эти дни я только спала, ела и гуляла, как зомби, стараясь ходьбой разгонять тревогу, но тревога догоняла меня под ночь. Под стрекот сверчков и звуки ночных птиц, я засыпала тревожным сном только к рассвету. Приезд Паши взбудоражил меня, заставил беспокойно стучащее сердце биться сильнее. Слава Богу, он был цел и невредим, и всё-так же хорош, статен, силён. Красив, как славянский Бог. Он нашёл меня на шезлонге у озера, смотрящей в одну точку, куда-то за горизонт, где сизый горный хребет прятался в тумане.

– Привет, – он присел на корточки, бросил в озеро камушек. По воде поплыли круги, потревоженные лягушки и головастики россыпью бросились прочь от эпицентра. – Мне там без тебя как-то… уже не так.

Я изумлённо взглянула на него.

Кто я ему? Зверюшка пуганая, полудикая. Я уж и так поняла, что он спасатель до мозга костей, его хлебом не корми, дай справедливость навести. Такой уж типаж. И чувства тут не при чём. Ведь нет?

– Привык ко мне, как к коту Вальдемару? – криво ухмыльнулась я.

– Сразу как увидел тебя тогда на дороге, понял, беда пришла. А у меня чуйка хорошо работает.

Он мой подкол проигнорировал. Я продолжала смотреть на него непонимающим взглядом, полным тоски и подступающих слёз.

– Я не мастер красивых слов, Рит. Но я твою проблему решу. А там сама смотри. Хочешь поезжай, куда душа лежит, а хочешь…

Я с кресла порывисто встала и опустилась позади него на деревянный пол пристани. Его голубые, как рассветное небо глаза теперь были так близко ко мне, что я могла рассмотреть каждую крапинку в них, каждый всполох огня. Как он смотрел на меня… С какой страстью притянул меня к себе своей сильной рукой и поцеловал так, что я чуть не потеряла сознание.

– Ты знаешь, лично своими глазами видел, как свиньи жрали щебёнку. До того всеядные существа.

Паша, умиротворённый и расслабленный, с упоением рассказывал мне невероятные истории своих сельских будней. Как его после Москвы удивляли тут многие вещи и насколько они теперь стали привычными. Паша оказался коренным москвичом, а мои родители приехали поступать в университет из Ярославля и Твери. Познакомились на первом курсе и так и не расставались, осели в столице, родили меня…

Мы потихоньку делились своими жизнями, разглядывая звёзды сквозь прозрачные стёкла купола. Здесь действительно было невероятно. Я теперь понимала тех, кто приезжает сюда отдохнуть от городской суеты и платит немалые деньги.

Звёзды здесь были совсем другие, не как в Москве. Яркие, живые. Мерцающие. Небосвод был усыпан ими, словно осколками бриллиантов. Вместо кровати в купольных домиках были ортопедические матрасы на деревянных поддонах. Почти как в настоящем походе. Сегодня это уютное спальное гнёздышко мы делили вдвоём с Пашей. Я прижималась к его сильному горячему плечу, обвивала ногами его ноги. Он дышал мне в макушку и бесконечно целовал, целовал…

Всё слишком быстро произошло. Но сейчас я ни о чём не жалела, жалеть и раздумывать о своей поспешной, порывистой страсти я буду потом. Позже. Не сейчас.

У него руки загорелые, солнце в его кожу будто впиталось вместе с густой, напитанной землёй, которая кормила людей своими плодами. Ладони у него сухие и натруженные, и вены проступали под пальцами по всей ладони, словно полноводные реки. Пах он свежескошенной травой, мылом, бензином, деревом. Мужчиной. Настоящим и незыблемым, как горные хребты Кавказских гор. И я с ума сходила, вдыхая его аромат, смешанный с моим.

– У меня брат, когда розыском занимался, однажды столкнулся с тем, что труп пропавшей женщины скормили свиньям. Пришлось всё говно там перелопатить, чтобы найти хотя бы осколки зубов. Настолько всё подъели.

– Как романтично, – хохотнула я. – И как?

– Нашли. По фрагментам костей и зубов опознали.

– Брат у тебя тоже военный?

– Да, у нас вообще династия. Прадед в Великую Отечественную воевал, до Берлина дошёл, потом дед в ВДВ, отец там же, мы с братом потом в «Альфу» пробились.

– Что за Альфа?

– Управление «А» Центра специального назначения Федеральной службы безопасности Российской Федерации, – отрапортовал он.

– А чем вы занимались?

– В основном, антитеррористическая деятельность. А так привлекали нас к операциям особой и повышенной сложности. Брат у меня взводом командовал.

– А ты?

– Я? Да обычная боевая единица, – он рассмеялся.

Уже потом я погуглила, что такое «Альфа» и поняла, что «обычных боевых единиц» там не бывает. Это элитный спецназ с особыми навыками. Там жесткий отбор, для прохождения которого требуются серьёзнейшие психологические и физические качества.

Раньше попасть в подразделение "Альфа" могли строго офицеры КГБ. Критерии отбора были самыми жесткими: первая команда набиралась из сотрудников, годных для службы в ВДВ, учитывались физические данные и достижения в дисциплинах. Большое внимание уделялось психологической выносливости, волевым качествам спецназовцев и умению быстро принимать решения в экстремальных ситуациях. Формирование группы происходило только на добровольной основе. С 70-х годов в арсенале "Альфы" находятся уникальные образцы оружия и спецсредств. Многие сотрудники обучены управлять любыми видами бронетехники, а также имеют водолазную и альпийскую подготовку. Это очень серьёзно.

– Я имела в виду, в горячих точках ты тоже бывал?

– Бывал, – он улыбнулся. – Ты, наверное, хочешь убедиться, насколько я контуженый?

Он рассмеялся.

– Ну нет же!

Я расхохоталась в ответ. Я, как никто, знала, что контуженым на всю голову можно быть ни разу не побывал ни в одной горячей точке. Ильдар был тому примером.

– А в каких операциях ты участвовал?

– А вот это уже секрет.

– А почему ты всё-таки ушёл со службы? – не унималась я.

Павел на секунду замешкался, но тут же собрался, улыбнулся.

– Об этом позже, – отрезал он, и тут же смягчился. Перевернул меня, навалился всем своим немалым весом. – Иди-ка лучше ко мне…

Мир вокруг меня сузился до этого единственного ощущения, до его запаха, до лёгкого покалывания его щетины на моей коже. Я вцепилась пальцами в его плечи, чувствуя под ладонями упругие мышцы, и ответила на поцелуй с такой силой, с такой отчаянной жаждой, что сама испугалась.

Вся накопленная за эти дни тревога, страх, одиночество – всё это выплеснулось в этот поцелуй, смешиваясь с внезапно вспыхнувшей страстью. Я забыла о его прошлом, которого толком и не знала, о листке, найденном в его спальне, о Гумерове, о своих сомнениях. В этот момент существовал только он, его прикосновения, его дыхание.

Паша обхватил меня за талию, притягивая ещё ближе, пока между нами не осталось никакого пространства. Я чувствовала тепло его тела, его силу, его желание, которое отвечало моему собственному, давно подавленному. Его пальцы скользнули по моей спине, легко очерчивая позвонки сквозь голую кожу, и я вздрогнула от волны мурашек, пробежавших по телу.

Я зарылась пальцами в его волосы, ощущая их мягкость и густоту. Поцелуй углублялся, становясь всё более властным, и я, безвольная, отдалась этой власти. В его руках я чувствовала себя одновременно хрупкой и защищённой, потерянной и найденной.

Тонкий шум озера, шелест листвы и стрекот сверчков стали фоном для нашего собственного, более глубокого ритма. Его ладонь легла на мою щеку, большой палец нежно поглаживал кожу, словно он пытался запомнить каждую черточку моего лица. Его взгляд, когда он оторвался от моих губ, был полон такой пронзительной нежности, такой тоски, что у меня перехватило дыхание. В его глазах отражалось что-то, что я не могла понять, но что отзывалось глубоко внутри меня.

Это было признание, без слов, без обещаний, просто чистое, неприкрытое чувство.

Я прижалась к нему, уткнувшись лицом в его шею, вдыхая его запах – запах леса, свежести и чего-то неуловимо своего, родного. Его руки обняли меня крепко, словно он боялся, что я исчезну, растаю в воздухе. В его объятиях я чувствовала себя в безопасности. Это было странное, противоречивое чувство, но оно было настоящим.

В этот момент я не думала о будущем, не вспоминала прошлое. Было только сейчас, его тепло, его сила, его молчаливое обещание защиты, которое он давал своим присутствием. И я, уставшая от бегства, от страха, от одиночества, позволила себе раствориться в этом моменте, отдавшись на волю чувств, которые были сильнее любых рациональных доводов.

Мы вернулись на ферму только через сутки. Стартовали рано с утра, перед самым рассветом.

Раннее утро в кубанской станице, еще до того, как солнце осмелилось показаться над горизонтом, имело свой, особенный ритм. Для меня, сидящей в машине рядом с Павлом, этот ритм был не только в мерном гуле двигателя, но и в плавном скольжении пейзажа за окном. Небо над нами было глубоким, бархатно-синим, почти чернильным, но на востоке, там, где земля сливалась с небом, уже проступала тонкая, нежная полоска, окрашенная в оттенки призрачно-серого и бледно-лилового. Это был первый, робкий вздох нового дня.

Машина мягко скользила по еще пустынной дороге, и каждый метр пути открывал мне новую грань пробуждающегося мира. Деревья, стоящие вдоль обочины, казались темными, мохнатыми силуэтами, вырезанными из черного бархата на фоне светлеющего неба. Их ветви, еще не тронутые солнцем, покачивались в легком, предутреннем ветерке, словно шепча свои ночные тайны. Воздух, проникающий сквозь чуть приоткрытое окно, был прохладным и чистым, неся с собой влажный запах росы, свежескошенной травы и едва уловимый, терпкий аромат полевых цветов, что спали где-то неподалеку. Это был запах свободы и необъятных просторов, который я вдыхала полной грудью, чувствуя, как он наполняет легкие и душу. Запах свободы, которая мне была недоступна. JW3AI2

На Пашиной ферме меня искали, значит, Ильдар знает, где я. По закону он ничего не может мне сделать. Забрать меня силой? Нет. Заставить снова стать его женой, когда в суде уже моё заявление о разводе и множество заявлений в полицию? Нет. Но то по закону. А как он будет действовать в обход его, можно лишь догадываться…

Этим вечером раздался грохот. В ворота кто-то ломился. Я подпрыгнула на месте. Павел ринулся к кочерге. Я подумала о том, что у него могло бы быть оружие, но Паша ничего об этом не упоминал.

– Гринч! Братан, открывай! – донеслось громким командным голосом.

– Демон… – Паша выдохнул, отложил кочергу, улыбнулся.

– Кто? – еще демонов из ада мне не хватало для полноты ощущений.

– Дёмка, брат.

– Брат?

– Ага, старший.

– Ой, – на знакомство с родственниками я как-то не рассчитывала. Слишком всё поспешно закрутилось между нами

– Познакомлю вас как раз, – «обрадовал» меня Паша. – Он безопасник. Я ему о твоей проблеме вчера написал. А он очень удачно был поблизости.

Значит, вот как Паша хочет решить мою проблему. С помощью совета брата-безопасника. Я не была готова к тому, что в моей истории появится третье лицо. Но не успела сказать об этом Паше. 4D4SZM

Демьян вошёл в дом сразу как-то громко, разухабисто, улыбчиво – улыбались они с Пашей одинаково озорно и заразительно – внеся сумятицу и суету в нашу тихую размеренную жизнь. Они с Пашей действительно были очень похожи. Оказалось, я Демьяна уже видела – он оказался тем парнем на фото, которое увидела у Паши в спальне, когда ненароком заглянула туда.

– Рад познакомиться с прекрасной дамой, которая, наконец, распечатала Гринчу сердце, – с улыбкой чеширского кота произнёс Пашин брат, за что получил от него тычок под рёбра.

Демьян не стал миндальничать и делать вид, что видит меня впервые. Паша ему рассказал обо мне. Правда, я совершенно не представляла, что именно и в каких подробностях, и это заставило меня напрячься. Я должна была доверять Паше. Раз приняла его помощь. И раз наши чувства друг к другу совпали до мельчайших деталек. Но что-то скребло мне душу. Какая-то недосказанность.

– Гринч, Демон, что это? Клички? – полюбопытствовала я.

– Это позывные наши были. Привычка, – пожал плечами Паша.

Я поняла, что братья не виделись очень давно, и под предлогом неотложных дел в курятнике, я удалилась из дома. Форсировать разговор о моей ситуации я пока не видела смысла. TO5UCH

Но мне совсем не нравилось ощущение себя как дама в беде. Они обсуждали меня и мою проблему без моего участия. Это было как-то… слишком знакомо. Ильдар поступал также. Меня спасали. А я сидела в башне дракона и только и могла что заламывать руки и ожидать своей участи.

Прикрыв за собой дверь, я чуть подзадержалась. У меня уши вспыхнули. Бабушка в детстве говорила, что раз уши горят, значит, тебя обсуждают. Повинуясь любопытству, я прислушалась.

– Ну, ты, братец, опять за старое? Наводим справедливость, причиняем добро кулаками? – послышался голос Демьяна. Он говорил полушёпотом, но слышно его всё равно было отменно. Видимо, вышколил глотку на плацу.

– Это другое. Ирка мне изменяла, как ты помнишь. А Риту преследуют, – ответил Паша.

Какая ещё Ирка?!

– Только в этот раз не убивай никого, – усмехнулся Демьян, и добавил. – Без меня.

Меня насторожил этот разговор. Павел стал близок со мной, но я по-прежнему знала о нём ровным счётом ничего. И чёрный внедорожник без шильдика, на котором приехал Демьян, насторожил меня ещё сильнее.

– Рит, ты ко мне в спальню переезжай? А Демон пока в твоей комнате побудет, а то он до поздней ночи тарахтеть будет в зале, и нам спать не даст.

У Паши дом-евродвушка, то есть условно-двухкомнатный – спальня изолированная, а кухня и гостиная совмещенные, да ещё и проходные. «Комната прислуги», в котором я обитала – пристрой отдельный. В этом смысл был, потому что мне совершенно не хотелось ночью пробираться в туалет через Пашиного брата. Несмотря на то, что кровать Паши маловата для двоих.

Я не могла отделаться от мысли, что это предложение означало нечто большее, чем простое решение проблемы со сном. Наши взаимоотношения и так смазались, потеряли чёткие границы, и теперь я и сама не понимала, кто я здесь и что должна или не должна делать. Демьян ушёл охладиться в летний душ, и мы остались вдвоём.

Демьян ушёл охладиться в летний душ, и мы остались вдвоём.

Воздух в гостиной стал гуще, наэлектризованный невысказанными словами и нарастающим напряжением. Я чувствовала на себе его взгляд, тяжёлый, изучающий, и это заставляло меня нервничать.

– Что вы собираетесь делать? – мой голос прозвучал суше, чем я ожидала. Я пыталась скрыть дрожь, которая пробежала по телу. Паша отвернулся к окну, его профиль был напряжён.

– Пробьём этого Гумерова по всем фронтам. Узнаем, чем его можно цепануть, чтобы отвалил от тебя.

Я не спускала с него глаз, пытаясь уловить хоть малейшую тень эмоции, которая могла бы выдать его истинные намерения.

– По разным связям, – опять расплывчатый ответ.

Эта его привычка говорить намёками начинала раздражать. Я чувствовала себя пешкой в чужой игре, не понимая правил и не видя доски целиком. А ведь дело касалось меня непосредственно!

– Почему ты о себе не рассказываешь? – вопрос вырвался сам собой, с ноткой отчаяния.

Я устала от полутонов, от недомолвок. Он медленно повернулся, его глаза были непроницаемы.

– Мне показалось, ты уже многое знаешь.

– Много да ничего особенного, – я покачала головой, чувствуя, как внутри нарастает обида. – Только по верхам.

– Ты мне всё ещё не веришь? – В его голосе проскользнула едва уловимая нотка горечи, или мне просто показалось?

– Ты многое не договариваешь, – я упрямо скрестила руки на груди.

Хотела спросить про Иринку, про ту таинственную девушку, которую он так бережно хранил в своей памяти, но не решилась. Он подумает, что я подслушиваю, что я роюсь в его прошлом, а это было последнее, чего мне хотелось. Я хотела, чтобы он сам открылся, а не чтобы я вытягивала из него информацию по крупицам. Паша тяжело вздохнул, потёр переносицу.

– Рит, есть вещи, которые я не хочу затрагивать. И которые не имеют никакого отношения к настоящему.

– Ладно. Я тогда продолжу работу. Я три дня не убиралась.

– Рит, если не хочешь, ты можешь не…

– Паш, я ж тут тоже живу, – я мягко улыбнулась. – А я не хочу жить в свинарнике. В спальне-то теперь можно убрать?

Я игриво взглянула на него. Надеюсь, это подействует. Всегда на всех действовало.

– Как пожелаешь, – он смягчился, поцеловал меня в макушку и вышел.

Я еле выждала время. Бросилась в спальню и начала выдвигать ящики, заглядывать под матрас, в шкаф на антресоли. Я искала что-нибудь, что бы ответило на мучающие меня вопросы. В идеале, найти тот самый документ, который так беспечно был забыт на кровати.

«Постановление об условно-досрочном освобождении от отбывания наказания». Эти буквы словно отпечатались у меня перед глазами.

Я нашла краешек папки под тумбочкой. Мне просто повезло, что я заметила белые листы среди шапок пыли. Небрежно засунутая, словно кто-то второпях пытался её спрятать, но не до конца. Папку я осторожно подцепила ногтем и достала.

Пыль поднялась лёгким облачком, оседая на моих ладонях, но я не обращала на неё внимания. Внутри, аккуратно сложенные, лежали документы. Первый же лист, будто специально, оказался тем самым постановлением. Я жадно вцепилась в него взглядом, буквы поначалу расплывались, но затем обрели чёткость, врезаясь в сознание подобно острым осколкам.

Московский городской суд

Гридин Павел Валерьевич

ч. 4 ст. 111 УК РФ. 6 лет колонии общего режима. Освобождение по УДО…

Буквы плыли перед глазами, сливаясь в неразборчивую кашу. В документе не было расшифровки статьи, лишь сухие цифры и буквы, но они уже кричали о чём-то ужасном. Мозг отказывался верить, но тело уже отреагировало – по спине пробежал ледяной холодок, ладони вспотели. Я, запихав документ туда, откуда достала, стараясь не оставить ни единого следа своего вторжения, бросилась в поисках гаджета с интернетом. Мой кнопочный телефон мне не помог бы. Пашин ноут, стоявший на столике у окна, был не запаролен. Он доверял мне? Или был настолько беспечен? В этот момент мне было плевать.

Пальцы дрожали, когда я вводила в поисковую строку номер этой проклятой статьи. Каждое нажатие клавиши отдавалось в висках гулким эхом. Интернет-соединение казалось невыносимо медленным, каждая секунда ожидания тянулась вечностью, наполненной предчувствием беды. Наконец, страница загрузилась.

«Умышленного причинения тяжкого вреда здоровью, повлекшего по неосторожности смерть потерпевшего».

Слова, такие простые, такие обыденные, обрушились на меня всей тяжестью. Они не просто расшифровали сухую формулировку, они разбили вдребезги тот хрупкий мир, который я пыталась построить вокруг себя.

«Смерть потерпевшего». Он убил. Не в бою, не на службе, где смерть была частью жестокой реальности. Он убил на «гражданке». Умышленно. Причинив тяжкий вред.

Я захлопнула крышку ноута с таким грохотом, что вздрогнула от собственного действия. Встала, не помня себя от шока. Комната, ещё минуту назад казавшаяся такой уютной, вдруг стала чужой, враждебной. Воздух сгустился, давил на грудь, не давая дышать. Я чувствовала себя так, словно меня окунули в ледяную воду, а потом вытащили на мороз.

Да, я понимала, что Паша на службе мог убивать, что его прошлое было связано с насилием, с войной. Я даже пыталась оправдать это, списать на тяжёлый опыт, на необходимость. Но это… это было совершенно другое. Он перенёс это на гражданку. Переступил черту. Ту самую невидимую, но такую важную грань, что отделяет солдата от преступника.

Вот почему его здесь не любят, почему опасаются. Он просто может убить…

Я вспомнила его скрытность, его уклончивые ответы, его нежелание говорить о себе. Всё это теперь обрело зловещий смысл. Он не просто не хотел затрагивать прошлое – он его прятал. Прятал от меня умышленно.

А я спала с ним в одном доме. Занималась с ним любовью.

Рита, из одного ада ты попала в другой.

То, что я попала в очередную беду, для меня было вне сомнений.

Ко мне будто магнитом тянуло опасных мужчин. Успела ли я влюбиться? Довериться?

В груди защемило от боли. Паше было, что скрывать от меня. Он и скрывал. А я голову потеряла. Снова поверила. Снова захотела защиты, безопасности, любви, понимания. Паша дал мне это взамен на моё неведение.

Я не знала, что меня больше ранило, его молчание или то, что он убил человека и отсидел. Наверное, и то, и другое. Одна часть меня жаждала оправданий – поговорить, расспросить, выяснить правду, ведь Паша никогда не допускал в мою сторону странностей, ну был груб в самом начале, но при этом и спас меня несколько раз! Но, если бы в моей жизни все было хорошо, и не было бы никакого Ильдара, который гонял меня по стране, как зайца на охоте, я бы даже близко не связалась с таким, как Павел. После первых фраз я бы послала его к чёрту и не вспомнила бы на следующий день о его существовании, но жизнь штука забавная, как всё вывернула! Может, они с братом задумали Ильдара убить? Кто ж их знает? Может, это убийство случайность? Но причинение жестокости… Значит, Паше может сорвать крышу?

Рита, стоп! Заткни свой фонтан!

Я села на диван в гостиной и расплакалась. Завыла, забралась на сиденье с ногами, обняла колени. Я ощущала себя лежащей на наковальне, и надо мной уже навис молот.

Дальше я уже плохо соображала, что делала. В своей комнатушке я собрала раскиданные вещи, запихала всё в сумку. Покопалась по ящикам, нашла наличные. Отсчитала свою зарплату, спрятала в карман. Да, похоже на кражу, но я всё отработала. Даже интимные услуги оказала.

Выглянула из окна. Машина Паши стояла во дворе. Ключ у него торчал в замке зажигания, он редко его вынимал. Наверное, тоже привычка, чтобы сразу завести тачку и драть под пулями. Да уж, тяжелое прошлое оставило глубокий след.

Я вышла из дома, села за руль, завела мотор, и выехала.

Резко ударила по тормозам, когда боковым зрением увидела чёрный внедорожник без шильдика. В груди загорелось от страха. Эта машина – машина Демьяна – была так похожа на машину Ильдара. И номера у неё были московские.

План был такой: доехать до глэмпинга, забрать машину, которая всё ещё была там, оставить Пашин УАЗик и ехать. Снова ехать. До ближайшей заправки. А потом уже куда глаза глядят. Попробую заново отстроить свой план по поиску заработка. А дальше жизнь покажет.

Я мчалась по неровной дороге, сотрясаясь на каждой кочке и пытаясь сладить с Пашиным УАЗиком, пейзажи за окном сливались в размытый поток – поля, редкие лесополосы, небо, такое огромное, что казалось, оно давит на плечи. Воздух в салоне был тяжёлым, пропитанным запахом старой обивки и моего страха. Сейчас меня снова охватило чувство, что этот простор давит на меня. Воздух распирает грудь, я маленькая как муравей, над которым уже занесли сапог. На повороте из-за кустов мне наперерез вылетел черный внедорожник. Я ударила по тормозам, едва не расшибив об руль лоб.

Перед глазами потемнело, я раскрыла рот в беззвучном крике. Из водительского кресла вылез… Демьян.

– Не везёт брату с женщинами, – сказал он, качая головой, и в его голосе звучала смесь раздражения и усталой иронии. Он остановился у моей двери, скрестив руки на груди, и я увидела, как напряжённые мышцы под рубашкой выдают его настороженность. Я сидела, замерев, не в силах пошевелиться. Сердце колотилось так, что, казалось, он мог услышать его стук.

– Куда стартанула-то? – продолжил он, прищурившись, и в его глазах мелькнуло что-то вроде сожаления. Он не кричал, не угрожал, но его спокойствие пугало меня ещё больше. Я молчала, сжимая руль так, что пальцы побелели, и боролась с желанием нажать на газ и умчаться.

– Маргарита Анатольевна, тебе лучше не молчать, – произнёс он твёрже, наклоняясь ближе к окну. Он не мог знать моего отчества. Или Паша всё запомнил в тот раз, когда я в темноте ему показала мельком все свои документы? Запомнил и всё пересказал брату?

Наконец, я выдавила:

– Что тебе нужно?

– Мне? Ничего, – ответил Демьян, пожимая плечами, но его взгляд был острым, как нож. – Мне за брата обидно. Решила пересидеть у него, обокрасть и дальше гнать?

Он усмехнулся, но в этом смехе не было веселья. Только горечь.

– Нет, – мой голос дрогнул, и я почувствовала, как по щекам потекли горячие слёзы. Я не могла лгать, да и какой в этом смысл? Он всё равно всё видел. Таких, как он, не проведёшь. У меня и цели такой не было.

– А что тогда? Расскажи, Рита, – его тон стал мягче, он меня едва ли не уговаривал, но я чувствовала в нём стальную нотку. – Иначе мне тебя придётся выдать тому, кто тебя ищет.

Последние слова прозвучали как приговор, и я вздрогнула. Угроза была реальной, осязаемой, как прохладный, наполненный дождём воздух, проникающий в салон. Над Кубанью висела туча, я увидела сизо-синее марево за широкой спиной Демьяна. Почти как в тот день, когда я попала сюда. Эта тяжёлая свинцовая туча несла с собой ливень и ураган.

Я глубоко вздохнула, пытаясь унять дрожь в руках. Слова застревали в горле, но я знала, что должна говорить.

– Я документы нашла, – прошептала я, и каждое слово давалось с трудом. – Из суда. Паша… Павел был осужден за убийство. Он ничего мне не сказал. Я испугалась.

Я подняла на него глаза, полные мольбы и отчаяния, надеясь, что он поймёт.

Демьян отпрянул от машины, выпрямился и задумчиво потёр подбородок. Его взгляд скользнул куда-то вдаль, словно он переносился в прошлое.

– Пашка по юности тот ещё искатель справедливости был, и горячный, – начал он, и в его голосе прозвучала какая-то глухая боль, смешанная с гордостью. – Была у него девка, Ирка. Со школы встречались. Жениться хотели, жили вместе. А она… – Демьян сплюнул на землю, и в этом жесте было столько презрения, что я вздрогнула. – Так вот пока он по горячим точкам бабки зашибал, духов стрелял, Ирка по чужим койкам скакала. За его счёт. – Он покачал головой, и на его лице промелькнула тень старой обиды. – Вот он однажды вернулся, знаешь, как в анекдотах, раньше времени. А в его кровати мужик. Ну и отметелил он его. Не рассчитал силу просто. Если б убить хотел, то одного удара хватило бы. В шею, например. Нас убивать учили быстро и сразу, время дорого потому что. Это только в кино ногами по часу машут. Поэтому, если бы Пашка убивать хотел, как жрать, то давно бы серийником стал и сидел бы до седых мудей.

Я слушала его, затаив дыхание, и слёзы текли по моим щекам уже не от страха, а от какой-то невыносимой жалости и боли за Пашу. Картина его предательства, его ярости, его сломанной жизни вставала перед глазами. Я представила его, молодого, обманутого, вернувшегося с войны, чтобы найти такой "привет" дома. Моё сердце сжалось

– А он в тебя, глупую, влюбился. – продолжил Демьян, и в его голосе прозвучало что-то вроде упрёка, но без злобы. – После Ирки у него вообще никого не было.

Я не выдержала. Вышла из машины, заходила ходуном туда-сюда по траве. Завыла, села прямо на землю, обняв колени. Мои плечи сотрясались от рыданий. "Я не знала, – повторяла я сквозь слёзы. – Я не знала." Это было так несправедливо, так жестоко. Я чувствовала себя последней дурой, которая поверила собственным фантазиям.

– У Гумерова знаешь отчего бывшая жена умерла? – голос Демьяна вдруг стал жёстким, вырвав меня из водоворота собственных страданий. Я застыла, подняв на него заплаканные глаза.

– Он говорил, болела, – прошептала я, чувствуя, как по спине пробегает холодок.

– Чем, не сказал? – его взгляд был пронзительным, словно он пытался заглянуть мне в душу. Я отрицательно покачала головой.

– Она сyициднyлаcь, – отчеканил Демьян, и это слово ударило меня, как пощёчина. – Гумеров её, как тебя, доводил, доводил, и довёл. Задницу прикрыл свою так, что никто не узнал об этом. Ты бы следующая была. – Его слова были холодными, как лёд, и каждое из них пронзало меня насквозь. Я почувствовала, как кровь стынет в жилах.

– Откуда ты знаешь? – мой голос был едва слышен.

– Я на него работаю, – ответил Демьян, и в его глазах мелькнула какая-то усталая горечь. – Он поручил мне найти тебя.

Демьян присел на корточки рядом со мной, его лицо было серьёзным, без тени прежней иронии.

– Не трясись, – сказал он, и его голос был на удивление мягким. – Я после отставки стал частным охранным бизнесом заниматься, потом разыскной деятельностью. У Гумерова я пять лет до этого службу безопасности возглавлял, потом ушёл на вольные хлеба. Он услугами моего ЧОПа пользуется до сих пор. По каким-то важным вопросам его консультирую лично. Вот с месяцок назад он мне поручил найти беглую жену. А я историю с первой знаю слишком хорошо, чтобы понять, чем дело пахнет. Если б дура ты была с ботоксом вместо мозгов, я бы не сомневался, что делать. Но ты не дура, хоть и поступки у тебя дурные. Ты хорошая девчонка, которая попала в лапы паука. А ещё к Пашке на голову свалилась, как назло. Вот ведь засада какая, понимаешь? Не знаю даже, как поступить.

Он поднялся, почесал затылок, его взгляд блуждал по горизонту.

– Паша знает об этом всём? – спросила я, мой голос был хриплым от плача.

– Нет, – коротко ответил Демьян, повернулся в мою сторону, посмотрел испытующе. – Что делать-то будешь?

– В смысле?

Я не поняла, что он имел в виду. Кажется, у меня не было выбора. Ведь так?

– Я тебя отпущу, – произнёс он. – Можешь ехать дальше, Гумерову, скажу, что не нашёл тебя. Достал он меня, если честно. Больной на голову мудак. Новую скоро себе найдёт, ей будет мозги препарировать, там уже очередь из дур. Ну ничего, карма ещё не таких по темечку била.

– Отпустишь?! – я не верила своим ушам.

– Ну да, – он кивнул, и на его лице появилась лёгкая, почти незаметная ухмылка. – Можешь ехать дальше, можешь к брату вернуться. Если любишь. Решать тебе. Я против брата не пойду никогда. Даже если президент прикажет.

Он развернулся, сел в свой внедорожник и, не прощаясь, резко рванул с места, оставив меня одну посреди дороги, в клубах пыли и с ворохом мыслей. Я сидела на земле, глядя ему вслед, пока его машина не исчезла за поворотом. В голове звенела тишина, прерываемая лишь стуком моего сердца.

Паша. Он не сказал мне, потому что боялся. Боялся, что я испугаюсь. Что убегу. И я убежала. Как последняя дура. Он спас меня, защищал, а я… Я поверила бумажке, а не его глазам, его поступкам. И Гумеров. Этот монстр, который играл с жизнями, как с пешками. Я была для него просто очередной игрушкой, которую он хотел сломать. Но теперь я знала. Знала правду. Медленно, с трудом, я поднялась на ноги. Мои колени дрожали, но в груди разгоралось что-то новое – не страх, а решимость.

Я посмотрела на дорогу, ведущую вперёд, в неизвестность, и на дорогу, ведущую назад, на облачко пыли, оставшееся от стремительно удаляющегося от меня внедорожника Демьяна. На дорогу, ведущую к ферме. К Паше. Выбор был очевиден.

Я развернулась, села в УАЗик, завела мотор и, не раздумывая больше ни секунды, поехала обратно. На ферму. Домой.

– Ну вот. Вернулась, – констатировал очевидное Демьян, когда я вышла из машины. Они оба стояли у ворот, сложив на груди руки. Как сплочённая команда. Будто ждали меня. Отсчитывали время до моего решения. Можно только представить, что сейчас испытывал Паша, если учесть, что он знает причину, по которой я уехала. – Пойду, перекурю. Яблок понюхаю.

Демьян, хмыкнув, исчез в садах.

– Далеко ездила? – вкрадчиво, словно приступая к допросу, произнёс Паша, пряча взгляд за горизонтом. Он избегал смотреть мне прямо в глаза. Понимал, что я пойму всё, что он испытывает и не хотел, чтобы я видела его слабость.

– Проветрить голову, – уклончиво ответила я. – Он рассказал тебе?

Паша был хмур, черты его лица обострились, стали резкими, почти хищными. Казалось, добрый десяток лет накинул на себя за эти несколько часов. Он выглядел измождённым, словно провёл бессонную ночь, сражаясь с собственными демонами. На мой вопрос он кивнул утвердительно, медленно, словно каждый мускул в его шее сопротивлялся этому движению. – Про всё? Про то, что он от Гумерова?

– Ага, – коротко бросил он, его взгляд всё ещё блуждал где-то вдалеке, избегая встречи с моим. Он словно боялся, что если наши глаза встретятся, то вся его тщательно выстроенная защита рухнет.

– А ещё что? – я чувствовала, как нарастает внутреннее напряжение, как будто вот-вот лопнет тонкая нить, связывающая нас. Мне нужна была полная картина, каждая деталь, чтобы хоть как-то собрать разбитый мир в своей голове. Я не могла больше жить в неведении.

– А остальное сказал, сама расскажешь.

Он всё-таки взглянул на меня. Его взгляд обжёг до самого сердца.

В его глазах отражалась вся та боль, которую он так старательно скрывал, и я вдруг поняла, что он страдал не меньше меня, а, возможно, даже больше. Это был взгляд человека, который видел слишком много, пережил слишком многое и теперь боялся потерять последнее, что у него осталось.

Он схватил меня за плечи, нагнулся, чтобы вровень быть. В глазах его огонь горел, отчаяние полыхало.

– Ну зачем ты полезла, Рит? Вот что тебе это дало? Для тебя это всё меняет?

– Нет, ничего не меняет. Я просто хотела правду знать. Мы толком не разговаривали, ты мне ничего о себе толком не рассказывал…

– Лишнее всё это. Оно в прошлом. Вся грязь эта… Я тебя пугать не хотел.

– Но я всё равно испугалась. Я теперь боюсь всего, Паш. Боюсь всего…

Я расплакалась, и Паша порывисто обнял, прижимая меня к себе так крепко, что я едва могла дышать. Его руки обхватили мою спину, а подбородок уткнулся в макушку. Я почувствовала тепло его тела, его запах – смесь свежего воздуха, земли и чего-то неуловимо мужского, родного. В этот момент я ощутила себя в безопасности, впервые за долгое время.

– Я не он, поняла?

– А я не она, – ответила я, уткнувшись лицом в его плечо, чувствуя, как слёзы наконец-то прорываются наружу, смывая с меня часть накопившегося напряжения. Я не та, кто оставит его, кто сбежит от его прошлого. Я не та, кто испугается и отвернётся. Я здесь. И я останусь. Несмотря ни на что. Потому что, несмотря на весь страх, на всю боль, я понимала, что без него моя жизнь будет пустой и бессмысленной. Эта правда, какой бы горькой она ни была, теперь связывала нас ещё крепче.

– Пойдём в дом. Задашь мне все вопросы, какие хочешь.

– За меня полковник впрягся тогда здорово. С УДО помог, адвоката хорошего помог найти. С военной службой, конечно, пришлось попрощаться. И родителям на глаза не стал показываться после освобождения. Они меня как-то… не поняли они меня, в общем.

Голос Паши стал тихим, почти бесцветным, когда он произнес это последнее предложение. В нем не было ни горечи, ни обиды – лишь глухая, застарелая боль, которая, казалось, въелась в каждую клеточку его существа. Он смотрел куда-то в сторону, на темное окно, за которым мерцали редкие звезды, словно пытаясь найти там ответы, которых не было на земле.

– Не поняли? – мой вопрос прозвучал почти шепотом, не желая нарушать хрупкое понимание между нами. – Да. Что из-за неё жизнь и карьеру сгубил.

Про Ирку речь. Как будто он планировал убивать её хахаля. Это было не просто "не поняли", это было полное отрицание, отторжение. Родители, которые должны были быть опорой, стали судьями, вынося приговор не только его действиям, но и его личности. Видимо, он их династию подвёл, паршивая овца в стаде, запятнавшая безупречную репутацию.

Эта мысль резанула по сердцу. Насколько же это жестоко – быть отвергнутым теми, кто дал тебе жизнь, из-за одной, пусть и чудовищной, ошибки. Я чувствовала, как внутри меня поднимается волна сочувствия, смешанная с какой-то тихой злостью на несправедливость.

– Вот и решил уехать из Москвы. Мне там с этой судимостью курьером только. Тут как-то с этим проще, что ли. – Он пожал плечами, и в этом жесте сквозила вся безысходность его тогдашнего положения. Москва, город широких возможностей, превратилась для него в тюрьму без стен, где клеймо прошлого не давало дышать полной грудью.

– Почему именно фермерство?

– Хотелось чем-то серьёзным заниматься. Полезным. Страну защищать уже не могу, а вот граждан своей страны кормить, в принципе, неплохая перспективка, – он улыбнулся. – Да и сельское хозяйство развивать надо.

Я смотрела на него, на его сильные, натруженные руки, на лицо, обожженное солнцем и ветром, и понимала, что он нашел свой путь. Путь искупления, путь созидания.

– Ты такой сознательный. Настоящий герой. – Слова вырвались сами собой.

– Хорошо делать своё дело и приносить пользу людям это у нас геройство? Ну тогда ладно, – он рассмеялся, и этот смех был глубоким, раскатистым, наполняя комнату теплом.

– Сейчас да. Такое время. – Я кивнула, вспоминая все, что видела и пережила за последние месяцы. Героями становились те, кто просто оставался человеком.

– Времена меняются. Надо всегда оставаться честным с самим собой и со своей совестью.

– Ты ещё и идеалист. – Пусть так. Мне в свою очередь рассказывать было особо и нечего. Паша и так всё обо мне знал. Учитывая, кто его брат.

– А Демьян, наверное, всю мою биографию раскопал, даже чем в садике болела? – я улыбнулась, пытаясь разрядить обстановку.

– Вроде того.

– И как тебе?

– Ничего криминального.

– Па-а-аш! – я рассмеялась, толкнув его в плечо. Он иронично проехался по своему невесёлому прошлому, и это было так по-мужски, так по-настоящему.

Вечер медленно окутывал дом. Окно было открыто настежь, и сверчки стрекотали будто бы прямо под ухом, их бесконечная песня сливалась с шелестом листвы за окном и пением ночных птиц. Воздух был прохладным и свежим, принося с собой запахи мокрой земли, травы и чего-то неуловимо дикого, присущего только этим местам.

Демьян был от нас через комнату и две стены, но его порой всё равно было слышно, как и предупреждал Паша. он громко отдавал кому-то приказы, решал свои рабочие вопросы, кого-то распекал. Руководить частной охранной организацией и разыскным бюро это не просто так. Ответственность невероятная.

– Я себя чужой ощущала, лишней, думала ты меня ненавидишь. – Я призналась, и слова вышли на удивление легко.

– Ну нет, бесила немножко, но ненавидеть, это слишком, – улыбнулся Паша, и его рука нежно легла на мою макушку, поглаживая волосы.

– Ты меня тоже бесил. – Я подняла на него глаза, и в его взгляде читалась та же нежность, что и в прикосновении.

– Ты бы даже у порога не задержалась, будь у тебя всё в шоколаде, – всё еще с усмешкой продолжал он, но уже с какой-то горькой, пронзительной ноткой.

Ведь он был прав. Мы никогда бы не пересеклись, и даже если бы случилась одна миллионная шанса, что мы бы увиделись, то вряд ли заинтересовались друг другом. Но ирония судьбы такова, что моя линия жизни сделала крутое пике, столкнув меня с Пашей нос к носу. И жизнь Паши в своё время тоже. Если бы он не совершил это неосторожное преступление, если бы не ушёл со службы, мало ли где бы он оказался. Может, его и в живых бы не было, всё-таки работу опасная, лежал бы уже в могиле, а над ней развевался наш флаг. Возможно, судьба готовила нас ко встрече друг с другом, оттачивая наши души через испытания, чтобы мы смогли узнать друг друга, когда придет время. Эта мысль была одновременно пугающей и прекрасной.

– Значит, так должно было случится, Паш. Ты веришь в судьбу?

– Нет. Но готов задуматься над этим.

Он думал точно так же, как и я. И в этой общей тишине, наполненной стрекотом сверчков и далекими звуками из комнаты Демьяна, я чувствовала, как между нами прорастает что-то новое, крепкое, не поддающееся объяснению. Что-то, что было сильнее прошлого, сильнее страха, сильнее даже самой судьбы. И это было почти…

…спасением. Или, скорее, это было нечто более земное, но не менее сильное, чем любое чудо. Это было ощущение дома, которого у меня давно не было.

Рука скользнула с макушки на плечо, притягивая меня к себе. Я почувствовала тепло его кожи сквозь тонкую ткань моей футболки, ощутила легкий, но отчетливый запах земли и свежего дерева, исходящий от него – запах, который стал для меня синонимом покоя и надежности. Все тревоги, вся усталость дня, все навязчивые мысли о несправедливости мира и собственных потерях отступили на задний план, растворяясь в этом моменте, как утренний туман под лучами солнца.

Его подбородок коснулся моей макушки, затем он слегка наклонился, и я почувствовала его губы на своем лбу. Нежный, успокаивающий поцелуй, который затем скользнул к виску, к линии роста волос, к нежной коже за ухом. Мое сердце забилось быстрее, но не от тревоги, а от предвкушения, от странной, почти голодной жажды близости, которую я и не подозревала в себе. Я подняла голову, встречая его взгляд в полумраке комнаты. Зрачки его были расширены, отражая мерцание ночного неба за окном, и в них – целая бездна нежности, желания и какого-то глубинного, молчаливого понимания.

Он медленно наклонился, и наши губы встретились. Это был не поцелуй страсти, а скорее глубокое, прочувствованное прикосновение, полное понимания и принятия. Нежный, исследующий, обещающий. Я почувствовала легкое покалывание, пробежавшее по всему телу, как электрический разряд, пробуждая каждую клеточку. Его губы были мягкими, теплыми, их прикосновение пробуждало во мне что-то давно забытое, что-то, что я и не думала снова испытать после всего пережитого.

Мои пальцы сами собой скользнули по его руке, ощущая твердые мышцы под кожей, и задержались на запястье, чувствуя пульс, бьющийся в унисон с моим. В этот момент не существовало ни прошлого, ни будущего, ни угроз. Были только мы вдвоем, в этой маленькой комнате, под стрекот сверчков, с едва слышными, приглушенными звуками из комнаты Демьяна, которые теперь казались лишь далеким фоном, подтверждающим реальность, но не способным её нарушить.

Его поцелуи становились смелее, глубже, переходя от нежных прикосновений к более настойчивым, требующим ответа. Я ответила ему, отдаваясь этому потоку чувств, позволяя себе забыться в его объятиях. Его рука скользнула по моей спине, прижимая меня еще ближе, так, что я чувствовала каждый изгиб его тела, каждую мышцу, ощущая его силу и тепло. Дыхание участилось, и я закрыла глаза, погружаясь в эту новую, неизведанную глубину. Это было не просто желание, это было обещание, утешение, спасение. И я хотела этого больше, чем могла себе представить.

Его пальцы медленно скользнули вверх по моей спине, забираясь под футболку, и я вздрогнула от неожиданного прикосновения его теплой ладони к голой коже. Он уловил мой вздох, но не остановился, лишь замедлил движение, словно давая мне время привыкнуть, принять. Мои руки обвили его шею, притягивая еще ближе, и я почувствовала, как его тело напрягается, отвечая на мой немой призыв. Поцелуй углубился, становясь требовательным, но по-прежнему нежным. Я ощущала его дыхание на своих губах, его легкий, едва уловимый запах – смесь свежести и чего-то мужественного, присущего только ему.

Футболка скользнула вверх, и я почувствовала прохладу воздуха на коже, затем снова тепло его ладоней, которые теперь свободно блуждали по моей спине, а затем спустились к талии, прижимая меня к нему. Мои пальцы запутались в его волосах на затылке, слегка оттягивая их, и он издал низкий гортанный звук, который отозвался приятной дрожью в моем теле. Все вокруг перестало существовать, остался только стук наших сердец, сливающийся в один ритм, и шепот наших дыханий. В этом моменте не было места сомнениям, лишь чистое, первобытное притяжение, которое обещало нечто большее, чем просто физическая близость. Это было слияние душ, признание, что мы нашли друг в друге то, чего так долго искали.

Его губы покинули мои, но лишь для того, чтобы скользнуть по подбородку, затем ниже, к шее, оставляя за собой дорожку из легких, обжигающих поцелуев. Я запрокинула голову, выгнувшись ему навстречу, позволяя ему исследовать каждый миллиметр моей кожи. Чувствовала, как его дыхание обжигает ключицу, и по телу пробегала волна мурашек. Руки Паши плавно опустились, касаясь бедер, затем снова поднялись вверх, очерчивая контуры моего тела, словно он заново изучал меня, запоминая каждую линию, каждый изгиб.

Внутри меня разгорался огонь, медленный, но неумолимый. Я чувствовала, как кровь приливает к щекам, как мышцы наливаются приятной тяжестью. Мои пальцы, до этого цеплявшиеся за его волосы, теперь скользнули вниз по его плечам, ощущая крепкие бицепсы, и остановились на кромке его футболки. Я потянула за ткань, и он, словно прочитав мои мысли, мгновенно понял. С легким движением он приподнялся, позволяя мне стянуть его футболку через голову.

Теперь его торс был обнажен. В полумраке я видела рельеф его мышц, широкие плечи, узкие бедра, шрамы, рассказывающие свою историю, и я не могла отвести глаз. В его теле чувствовалась сила, но и какая-то мягкость, готовность отдаться моменту. Он снова притянул меня к себе, и теперь наши обнаженные тела соприкоснулись. Это было словно удар током, но не болезненный, а наполняющий, окутывающий теплом. Кожа к коже, сердце к сердцу. Я закрыла глаза, вдыхая его запах, ощущая его тепло, его дыхание, его жизнь.

Его руки теперь свободно двигались по моей спине, по бокам, исследуя каждый сантиметр, вызывая волны наслаждения. Его губы снова нашли мои, и поцелуй стал глубже, страстнее, без остатка. В нем было обещание, в нем была нежность, в нем была дикая, необузданная жажда, которую я вдруг почувствовала и в себе. Все слова, все мысли растворились. Остались только ощущения, только прикосновения, только мы. И я знала, что этот вечер только начинается для нас.

Сейчас все было по-другому, не как в тот первый раз, тогда в глэмпинге.

Сейчас мы словно были другими людьми. Близкими, уязвимыми и честными друг с другом.

Жаль, что вечно это продолжаться не могло…

– Какие у нас перспективы?

Сквозь утреннюю негу, которая никак не желала отпускать меня из своих липких объятий, я услышала голос Паши из гостиной. Он звучал глухо, словно пробиваясь сквозь ватную пелену сна, но даже в этой приглушённости чувствовалась тревога. Я лежала, свернувшись калачиком, пытаясь ухватиться за последние обрывки забытья, но каждое слово, доносившееся из-за двери, било по нервам, как острый осколок льда.

– Да залупился он, других наймёт, всё равно прижмут её. Да и тебя, походу, раз ты её прячешь. Может, полкану позвонить? – ему ответил Демьян. Даже полушёпотом его голос звучал, словно крик в тоннеле, отражающийся от стен.

Я представила его лицо, скуластое и непроницаемое, с вечно прищуренными глазами, в которых плясали отблески цинизма и усталости от жизни. Он всегда говорил прямо, без обиняков, рубя правду-матку, какой бы горькой она ни была. Сердце моё заколотилось сильнее, отгоняя остатки сна. Я поёжилась, натягивая одеяло до подбородка, пытаясь спрятаться от этих слов, от этой реальности, что наваливалась на меня всей своей тяжестью. Моё появление здесь, в этом тихом, когда-то безопасном месте, принесло лишь хаос и угрозу.

– Он и так дохера для меня сделал, когда из-под суда вытаскивал.

Он был из тех людей, кто не просил помощи дважды, и уж тем более не злоупотреблял чужой добротой.

– Дичь может случится любая. Не говори, что я тебя не предупреждал.

– И что ты предлагаешь?

– В моменте? Только вам обоим валить. – Ответ Демьяна прозвучал как приговор. Валить. Бросить всё, что Паша строил годами, бежать, как затравленные звери. Моя кровь застыла в жилах.

– Да щас, ага! Чтобы я тут всё оставил из-за какого-то мудилы? Рыло у него не треснет? – Паша взорвался. Его голос, обычно такой спокойный и уверенный, сейчас дрожал от негодования. Я знала, что для него этот дом, эта земля – не просто имущество, это его корни, его убежище, его жизнь. Отказаться от этого было равносильно тому, чтобы отказаться от самого себя.

– А если он тебе дом подожжёт? Закроет тебя нахер вместе с ней и устроит вам огненную свадьбу?!

Последние слова Демьяна прозвучали, как удар под дых. Я вздрогнула, услышав подобные предположения, и по телу пробежала волна ледяного ужаса. Огненная свадьба… Эти слова нарисовали в моём воображении жуткую картину, от которой волосы встали дыбом. Я представила себя и Пашу, запертых в пылающем доме, и холодный пот выступил на лбу. Наступила короткая, напряжённая тишина, прерываемая лишь моим прерывистым дыханием. Я слышала, как Паша тяжело выдохнул, пытаясь совладать с собой.

– Полкан бы с Бастрыкиным напрямую связался. Больно у этого мудачка самомнение зашкаливает. На диаспору свою сильно надеется. Думает, неуязвимый. Я его хорошо понял за четыре года работы. Только вот на каждую рыбку найдётся рыбка покрупнее.

– Нет, я сказал!

– Ну и осёл!

Демьян потопал куда-то. Я услышала, как хлопнула дверь. Потом ещё шаги – это уже Паша, тоже ушёл. Видимо, в поля. А Демьяна я нашла сидящим на веранде в деревянном креслице. Он курил коричневую сигарету.

– Может, я просто сдамся ему? – спросила я у него. – Если Паша из-за меня пострадает, я не выживу.

– Хороший вариант, но тогда Пашка всё равно пострадает. Ты знаешь, он как будто всё время сдохнуть пытается, а его ангел-хранитель спасает. Вечно на рожон лез. Весь в медалях, мать его, – Демьян сплюнул на землю от досады. – Думал, хоть тут на земле успокоиться, а он и здесь приключений находит. Или они его.

Он бросил в меня колючий взгляд, полный грусти, досады и какого-то неуловимого раздражения.

Я появилась, чтобы всё испортить. Кутаясь в Пашину кофту от предутренней прохлады, я затылком ощущала, как близится что-то нехорошее. Будто за мной уже наблюдали. Будто хищная птица кружила в воздухе надо мной, как над мышью в открытом поле. Я ощущала спиной, как острые когти впиваются мне в кожу и поднимают над землёй. И несут в свою гнездо. В Москву. Чтобы сожрать там…

Оставалось лишь ждать. И молиться, чтобы Паша не оказался в эпицентре этой кровавой охоты.

Демьян уехал с первыми лучами солнца.

Судя по всему, они с Пашей повздорили, так и не придя к общему знаменателю. Паша отмалчивался по привычке, а я вышла в палисадник, чтобы полить огурцы. Решила отвлечься привычной уже рутиной. Запах мокрой земли сегодня был каким-то по-особенному сочным, приятным. Родным.

Интересно, смогла бы я тут жить? Забыть о московской суете, о своей профессии? Мыть полы, собирать яйца, рожать детей? Есть ли тут вообще школа? А больница? А есть ли здесь хорошие врачи? А где я буду рожать?

Рой мыслей захватил меня, но дел ответ на главный вопрос. Насколько и чем я способна пожертвовать ради любви? А было ли чем жертвовать? Вечной гонкой непонятно зачем? Каждый пытался перегнать друг друга, гонясь, как ослик, за привязанной морковкой. Без цели, без смысла. А здесь… Здесь время текло иначе. Здесь всё было настоящим – от огурцов, вкус которых был несравним с пластиковыми магазинными до чувств. У Паши не было желания пускаться в приключения и покорять сердца, как то делали забалованные столичные мажоры да даже умудренные жизненным опытом мужчины, менявшие жён по истечении их «срока годности». Он выбрал одну, но ошибся. А теперь он выбрал меня. А я?

Звук моторов вывел меня из задумчивости. Я выглянула на дорогу. К воротам подъехали два чёрных «Кадиллака».

Господи… Я никогда раньше не молилась, но теперь прошу спасти и сохранить нас, грешных.

Паша дёрнул меня за руку и втащил в дом. Так быстро, что я едва сообразила.

– Что бы ни случилось, сиди тихо и не высовывайся, поняла?

– Паш…

– Тихо! – прошипел он и выскользнул за дверь.

Горло мгновенно сдавило спазмом, а на глазах выступили слёзы, затуманив зрение. Я опустилась на колени, чтобы меня не было видно и так, на карачках я переместилась к ближайшему окну. Из внедорожников вышли шесть крупных мужчин. Не в костюмах, как следовало ожидать, а в спортивных штанах и куртках. Они сюда не для красоты и устрашения приехали, они приехали двигаться, и двигаться активно. В спортивной одежде это делать гораздо удобнее ведь.

Мгновение, и они рассыпались по периметру фермы. Взломали замок ворот, прошли внутрь. Я отпрянула от окна и прижалась к стенке, потом легла пластом, лицом прямо в пол и замерла. Они могли и окно разбить, и дверь выбить в любую секунду.

Они разделились и обогнули дом. Боже, в спальне же окно открыто! Я поползла к проёму, но поздно – сквозь паутину москитной сетки угадывались очертания головы. Сетка свалилась на пол, и я юркнула обратно, сжала рот ладонями, чтобы не завизжать. Человек был вооружен.

Мгновение, и началась возня без единого крика. Самым громким был только стук железа об пол. Человек выронил пистолет. Я осторожно выглянула – Паша держал его обмякающее тело в удушающем приёме, аккуратно укладывая его на пол по мере того, как оно теряло сознание.

Я была словно заложник во время захвата. Паша был один, а их целых шесть, теперь пять. Вероятно, о его подготовке они знали и знали хорошо. Поэтому Ильдар прислал целый взвод.

Когда я выглянула снова, Паша уже исчез. У «заснувшего» шуршала рация, его искали, но им уже не могли ответить. Я успела закрыть окно, но в том теперь не было необходимости. Зато теперь я могла наблюдать.

Пока группа, разделившись, бродила по двору, Паша зачищал их по одному. Он рванул вперёд, молниеносным движением, которое я, кажется, даже не успела отследить. Адреналин ударил мне в кровь, обостряя чувства до предела, превращая мир в замедленную съёмку, где каждый шорох, каждая тень имели значение. Первый, самый крупный амбал, получил удар локтем в челюсть, такой, что его голова отлетела в сторону с неестественным хрустом, а тело обмякло, рухнув на землю, как мешок с костями. Глухой стук отозвался в моих ушах. Второй прибежал на шум, попытался схватить Пашу, но схватился за колено – Паша, присев, ударил по связкам, и тот с воплем рухнул, корчась от боли. Третий, замахнувшийся кулаком, встретил стальной блок предплечья, а затем мощный апперкот, который отправил его в нокаут, опрокинув навзничь. Всё это заняло не больше трёх секунд. Я не успела даже моргнуть, а трое уже были на земле. Воздух вокруг наполнился стонами и тяжёлым, прерывистым дыханием, но Паша даже не запыхался. Его движения были настолько точными и безжалостными, что я смотрела на него, затаив дыхание, не веря своим глазам. Это был не человек, а машина, созданная для боя.

Остались двое. Они были умнее или просто быстрее, их глаза, полные злобы, уже искали уязвимое место. Из их рук блеснули ножи. Сталь зловеще сверкнула в тусклом утреннем свете, обещая быструю и жестокую расправу. Моё сердце пропустило удар.

Ножи. Это уже не просто драка, это бой не на жизнь, а на смерть. Один бросился вперёд, целясь в живот. Паша отклонился, его движение было таким плавным, что казалось, он танцует, уходя от смертельного удара. Левой рукой он перехватил запястье нападавшего, выворачивая его, а правой, словно по наитию, схватил пригоршню влажной земли. Я видела, как земля, смешанная мелкими камнями, полетела прямо в лицо второму противнику. Тот взвыл, инстинктивно закрывая глаза, его тело согнулось. В этот же миг, Паша, не теряя и доли секунды, выбил нож из его ослабевшей хватки, и лезвие с лязгом упало на камни.

Второй, видя это, замешкался, но лишь на мгновение. Он попытался нанести удар сверху, рубящим движением, целясь в голову. Паша ушёл в сторону, одновременно подставляя руку под удар. Я видела, как нож скользнул по его предплечью, оставляя неглубокую, но жгучую царапину. Моё сердце сжалось от ужаса. Но главное – он смог перехватить руку противника. Быстрый, отточенный приём – рывок на себя, поворот корпуса – и нападавший, потеряв равновесие, полетел вперёд. Паша, используя его инерцию, ударил коленом в солнечное сплетение. Воздух с хрипом вырвался из лёгких охранника, и тот рухнул, беспомощно дрыгая ногами, словно рыба, выброшенная на берег. Нож выпал из его руки, воткнувшись остриём в землю.

Шесть секунд. Шесть человек. Трое обезврежены, трое обезоружены и корчатся на земле.

Паша, тяжело дыша, огляделся. Его глаза, холодные и расчётливые, искали угрозу, словно сканер, прощупывающий каждый куст, каждое тёмное пятно. И он нашёл её. Из второй машины вылез ещё один человек.

Блеск черной стали. Время замедлилось, превратившись в вязкий кисель. Я увидела отсвет металла, словно на себе почувствовала, как мышцы Паши напряглись для рывка, для уклонения. Он был спецназовцем, обученным реагировать почти мгновенно, но его тело, не защищённое бронежилетом, не имеющее ни единого шанса против свинца, оказалось слишком медленным. Или противник был слишком быстр в своём отчаянном рывке. Громкий, сухой хлопок выстрела разорвал утреннюю тишину, оглушая и пронзая до костей. Я вздрогнула, а потом увидела…

Увидела, как Паша дёрнулся, схватившись за левое плечо, а на рукаве расцвело тёмно-бордовое, быстро растущее пятно. Боль пронзила его, словно раскалённый прут, заставляя мышцы сжаться в судороге.

Второй выстрел, теперь уже на поражение, мужик сделать не успел. Непонятно откуда на него налетел петух. Васька. Он захлопал крыльями на уровне головы, пока тот от неожиданности прикрывался и отмахивался от птицы. Выстрел в воздух, один, второй. Пронзительный вопль петуха. Васька сбил урода с толку, и этого хватило, чтобы Паша дёрнулся с места и выбил оружие у него из рук.

Но Паша был ранен. Паша слабел на глазах, а в машине был кто-то ещё, и один из тех, кого он вырубил, начал приходить в себя. Ох, я почему же ты не убил ещё раз, Паш? Лучше бы ты их убил. Сейчас я была бы только рада новой строчке в твоей биографии.

Паша упал на землю. И тогда я бросилась во двор.

– Паш! – крикнула во все лёгкие.

– Не стрелять! – услышала знакомый тембр. Вросла в землю, как вкопанная, проглотила ком колючей слюны. Надо же, собственной персоной.

Пришлось сделать над собой усилие и повернуть голову в сторону машин.

Я надеялась, что никогда больше не увижу это лицо. Когда-то любимое, оно теперь внушало мне ужас и отвращение. Я понятия не имела, что Ильдар способен на такое. Мы давно не в девяностых, и убийства казались мне дикостью. Мне казалось, что это всё происходит где-то далеко, в другом мире, что меня это никогда не коснётся, мы ж в цивилизованном обществе, в столице… Чёртов психопат и преступник, прикрытый деньгами и влиянием. Таким всё можно. Это страшно, это настолько чудовищно…

– Ну привет, любимая. Наконец-то я тебя нашёл, – Ильдар оскалился своей самой радостной улыбкой. Только сейчас я заметила, что глаза его оставались ледяными, как бы широко он не растягивал рот в улыбке. – Вздумала мне изменять. Я его как пса живьем закопаю, хочешь посмотреть?

– Девку не трогать. Чтобы ни царапины, поняли? – рявкнул Ильдар.

Холодный металл с лязгом сомкнулся на запястьях, мгновенно сковывая не только руки, но и остатки воли. Паше тоже надели наручники, подняли и тычком погнали в сторону машины. Его ноги подкашивались, голова безвольно моталась, и я видела, как он терял сознание на ходу, оставляя за собой неровный след на пыльной земле.

– Машину мне всю щас кровью уделает.

– Адреналин вколи ему, рано сдыхать собрался.

Фразы доносились до меня, как сквозь толщу воды. Я не могла дышать, соображать, шевелиться. Самое страшное – случилось. Ильдар нашёл меня. Ильдар хочет меня наказать. И самое ужасное, он хочет это сделать через мужчину, которого я полюбила. Который хотел защитить меня.

Лучше бы он меня убил. Я бы перенесла это легче, чем смотреть, как мучают близкого человека.

Это я виновата. Это я во всём виновата. Если бы я не вломилась к нему, если бы он меня никогда не узнал… Он спокойно себе жил бы. Может, сдался бы под напором какой-нибудь очередной работницы, у него родились бы дети. Он бы не истекал сейчас кровью. Эта мысль жгла изнутри, отравляя каждую клеточку организма.

– А с этими что?

– Оставь тут. И уволить нахрен.

Краем глаза я видела, что охранников без сознания так и бросили на ферме, как лишний груз.

– Если б не огнестрел, он бы тут всех завалил. Хоть бы объяснил, с кем работать будем. Надо было больше людей брать, – бурчали где-то над ухом. Это они про Пашу. Да, в этом они правы. Но против пули мало кто выстоит.

Охранников осталось только трое. Один вёз меня и Ильдара, второй и третий сели за руль в машину, в которую загрузили Пашу. Они явно не были довольны приказами Ильдара. Они Пашу недооценили.

Нас с Пашей посадили по разным машинам. Меня запихнули к Ильдару на заднее сиденье.

Он сверлил меня взглядом так, что горела щека, но я не могла повернуться, просто не могла.

– Ничего не хочешь мне сказать? – Его голос был тих, но в нем звенела сталь. Я молчала. Если я открою рот, меня вырвет. Горло сжалось спазмом, а в груди нарастала паника.

– Смотри на меня, – тихим, но приказным голосом сказал Гумеров.

Я ощутила холодные пальцы на подбородке. Он повернул мое лицо к себе. У него всегда были ледяные руки. Как у пресмыкающегося. Не удивлюсь, если у него кровь зеленого цвета. Проклятая скользкая, холодная рыба!

– Я. Хочу. Развод! И больше никогда тебя не видеть! – процедила я сквозь зубы, и у меня тут же полились слёзы. Горячие и жгучие, как кислота.

– Никак не пойму, что ж я такого плохого сделал тебе, Рита?

Мне нечего было ответить. Все мои ответы были бы уничтожены и обесценены. Со стороны Ильдар всегда производил впечатление идеального мужчины: верный, щедрый, красивый, перспективный, заботливый. Но никто не видел обратную сторону этой «идеальности», и никто не понимал, что мне не хватало. Никто не знал, как тонко он уничтожал меня как личность, как тонко и незаметно укладывал меня в гроб и вбивал гвоздик за гвоздиком, медленно, методично. Как мучительно и незаметно убивают слова, поступки, подозрения, обесценивание, промывание мозгов, манипуляции, заточение, насилие эмоциональное и психологическое. Он не сделал ничего плохого. Ничего. Просто довёл свою первую жену до желания yйти из жизни. И сейчас уже почти довёл меня.

Дорога была ухабистой, и каждый толчок отдавался болью в затекших мышцах.

Ильдар вышел из машины, обошёл её, открыл дверь с моей стороны и подал руку. Я не шелохнулась.

Ночной воздух, проникший в машину, был холодным и влажным, пронизывающим до костей, пахнул землей и сыростью, прелой листвой и чем-то неуловимо тревожным. Передо мной расстилалось бескрайнее, чёрное поле, поглощающее свет звёзд, а вдали, на самом краю горизонта, виднелись лишь тёмные, зловещие силуэты деревьев, похожие на костлявые пальцы, тянущиеся к небу. Ильдар вышел из машины, неторопливо обошёл её, словно наслаждаясь моментом своего очередного триумфа, открыл дверь с моей стороны и подал руку. Его жест был до того обыденным, до того лицемерным, что меня чуть не стошнило. Я не шелохнулась, не в силах даже пошевелить пальцем. Моё тело отказывалось подчиняться, застыв в оцепенении.

Через лобовое стекло я наблюдала, как двое охранников вытащили Пашу из машины и бросили прямо на землю. У него уже пол грудины и весь рукав были залиты кровью. Потом достали лопаты.

– Вон тут давай, под ёлочкой, – донеслось до меня, и голос был до странности будничным, словно речь шла о сборе грибов. – Смерь ему рост.

Они что, действительно решили его закопать?! Это уже не запугивание! Это преступление! Настоящее, кровавое, безжалостное! И скольких Гумеров так закопал?! Скольких довёл до точки, до края, за которым нет возврата?! Внутри меня что-то оборвалось, тонкая нить, державшая меня на плаву, лопнула.

– И чего ты хочешь добиться?! – заорала я так, что голос сорвался на хрип, а птицы, испуганные моим криком, взлетели с верхушек деревьев, чёрными тенями рассекая ночное небо. Вороны гневно раскаркались в ответ на шум, нарушивший их привычную тишину.

– Я хочу, чтобы ты усвоила урок.

– Какой? Что от тебя только через могилу?! Да пошёл ты! Пошёл ты! – у меня разразилась истерика, я ощутила, как медленно восприятие реальности покидает меня. Это всё сон, идиотский сон, плод моего воспалённого воображения. Я медленно сходила с ума. – Дай мне жить, Ильдар! Я жить хочу, а не с тобой медленно подыхать! Лучше меня тут же рядом закопай! Я не вернусь! Я руки на себя наложу!

– Закономерный исход, – Гумеров даже бровью не повёл, будто ждал этого.

Я вспомнила о его первой жене, о той, что не выдержала, сломалась под его давлением. Видимо, этого он и ждал. Нет, я так просто не сдамся. Не сегодня. Не здесь. Моё тело дрожало, но внутри, в самой глубине души, вспыхнула крошечная, но яростная искра сопротивления.

Пиджак охранника лежал на земле, на нём кобура. Я бросилась к ней и вытащила пистолет, направила на Ильдара и нажала. Я тоже сегодня убью, и убью сознательно. Будет у меня не убийство по неосторожности, а просто убийство! Я даже готова сесть, чтобы стереть с лица земли это чудовище!

Послышались щелчки.

– Предохранитель, – в его голосе прозвучали нотки насмешки, и это было хуже любого крика. – Подсказать, как снять? Весьма смело, я тебе скажу.

Он наслаждался моей беспомощностью, моей яростью, моей отчаянной попыткой сопротивления.

Но я не успела ответить. Послышался нарастающий гул.

Я не успела ответить. Послышался нарастающий гул.

Сначала слабый, потом всё громче, он едва не сотрясал землю под ногами. Это был гул машин. Не одной, не двух, а целой колонны. Ильдар завертел головой, охрана тоже. Звук был такой, словно приближались танки. Фары прорезали тьму. К нам подъехали несколько легковушек и пикапов, по виду старых, но крепких. Даже тракторы были, три штуки, их дизельные двигатели ревели, как разъярённые звери.

Колонна остановилась, из машин повыскакивали люди. Я узнала Андрея, который забирал у меня куриные яйца, Горяна, который продавал нам комбикорм, дед Василия, которому Паша помог с работой в глэмпинге. Владимира, который снимал у Паши землю под виноградники и даже того Саида с компанией, которому Паша начистил лицо тогда в наливайке, когда я только приехала сюда. Еще полтора десятка человек я не знала лично, некоторых только видела мельком. Во главе колонны был Демьян. С пистолетом. У деда Василия в руках была двустволка. У остальных монтировки, какие-то трубы, ножи, лопаты, вилы…

– Ну нахер, – сказал один из охранников, бросил лопату, поднял руки над головой и встал на колени.

Второй попытался дёрнуться, но Демьян, не раздумывая, прострелил ему ногу. Я зажала ладонями уши. Чертовски громко, до звона в мозгах. Третий упал на землю и закатился в могилу, как в окоп. Дед Василий пальнул поверх кучки земли скорее для устрашения, чем целясь в него.

– Вооружён? – Демьян кивнул в сторону ямы.

– Это его был, – я протянула ему пистолет, которым пыталась угрожать Ильдару.

– Добро, – Демьян забрал его аккуратно, через ткань низа своей футболки, чтобы, видимо, не оставить отпечатков, сунул его в карман. – Вылезай мужик! Стрелять не будем.

Ильдар, до этого момента сохранявший ледяное спокойствие, вдруг побледнел. Его идеальное, выверенное до микроэмоции лицо исказилось гримасой непонимания и ярости. Он, привыкший контролировать всё и вся, оказался в ловушке, окружённый людьми, которых считал ничтожествами. Плебеями. С вилами да на барина, надо же! Его глаза метались, пытаясь найти выход, но вокруг были лишь решительные лица, освещённые фарами машин. Впервые за долгое время он выглядел не всемогущим хищником, а загнанным в угол зверем. Моё сердце, до этого сжимавшееся от ужаса, вдруг забилось с новой, бешеной силой. Это был не сон. Это была реальность, жестокая, кровавая, но в ней забрезжил луч надежды. Я смотрела на Пашу, лежащего на земле, и на людей, которые пришли за ним.

– Сколько бы у тебя не было денег и связей, мужик, у тебя такие же руки, ноги, голова и жопа, как у всех. И бошку твою так же легко пробить, как и любую другую, – высказался дед Василий и смачно сплюнул на землю.

– Лезь в яму, – приказал Гумерову Демьян.

– Ты об этом пожалеешь, – зашипел он.

– Ничего-ничего, мы с вашей диаспорой перетёрли уже. Ты зарвался, Гумеров. Они и лапки умыли. Руки над головой.

Пока Демьян разбирался с Гумеровым и раздавал указания, я бросилась к Паше, рухнула на колени рядом с ним, дотронулась до его головы, лица, окровавленной руки. На место шока тут же пришла паника. Паша был в полубессознательном состоянии, от то выныривал из забытья, то снова проваливался.

– Ты, конечно, скот, Пахан, но скот ты правильный, – сказал Саид. Он сел на корточки и попытался поднять его с земли. – И мы за тебя порвем любого.

– Не трогать! А то отключится! – Демьян припал на колено перед братом, прощупал пульс, осмотрел рану. – Хороший у тебя тут взвод, Гринч. Может, и без полковника бы справились. Только вот вертушку медицинскую я б тебе дольше организовывал, чем он. Ты только держись давай, рана-то херня. Вот когда мне бедро располосовало, помнишь, прям рядом с артерией, я думал, без яиц останусь…

Демьян болтал без умолку, не давая брату окончательно отключиться. Я держала Пашу за руку, и слушала Демьяна, слушала, будто и для меня его голос стал маяком. Для Паши – чтобы оставаться в сознании. Для меня – чтобы не сойти с ума окончательно.

В поле сел вертолёт. Несколько бойцов в масках окружили нас. Пашу быстро и аккуратно положили на носилки и понесли к вертолёту.

Гумеров ждал их, зарытый по пояс в могилу, которую вырыл для ветерана спецназа Павла Гридина, а по итогу для себя.

Пашу увезли в Краснодар на операцию. Потом в Москву переправят, как сказал мне Демьян. В какой-то военный госпиталь – он говорил, что там лучшие врачи. Я уехала следом, потому что предстояло судебное разбирательство. Я должна была выступать как свидетель и как потерпевшая. Ильдар сильно перегнул. И теперь спасти от тюрьмы его сможет только заключение психиатра о каком-нибудь заболевании. С него станется искать любые способы избежать тюрьмы.

Москва встретила меня не как родная, а как холодный, бездушный гигант, готовый проглотить, пережевать и выплюнуть за любую слабость. Как только я въехала внутрь третьего транспортного кольца, я поняла, что не хочу быть здесь.

Я приехала в свою квартиру – ту самую, где когда-то мечтала о спокойной жизни. Теперь она казалась чужой, пропитанной пылью и одиночеством. Я стояла у окна, смотрела на бесконечные пробки, на поток гудящих машин, и слезы наворачивались на глаза.

Я скучала по запаху мокрой земли после дождя, по тому, как она пахнет свежестью и жизнью, по аромату спелых яблок с фермы, по теплу и нежности куриных пёрышек и громкому голосу петуха. А больше всего – по Паше. По его сильным рукам, которые обнимали меня, по его молчаливому взгляду, который говорил больше, чем слова. Сейчас, когда мне уже ничего не угрожало, без него я чувствовала себя потерянной.

Я даже на любимые когда-то Патрики выехала погулять, но вдруг поняла, что чувствую себя дико здесь. Будто меня только что из лесу вывезли, из хижины, как Маугли, и притащили в Венскую оперу. Мне было некомфортно. Я ловила на себе взгляды «резиновых» женщин, которые оценивали меня и видели во мне – как и во всех прочих – конкурентку. Ловила на себе взгляды проезжающих на Ламбах и Бентли мужчин, у которых были полные кошельки, но пустые глаза и душа.

В суде Ильдар был жалок. «Она довела меня», – для судьи не сработало как аргумент. Ответственность за свои поступки каждый должен нести сам, а не валить на других. «Довела» – лучшая отмазка для тех, кто не желал обуздывать свои порывы. Таких судья видела и не один десяток раз.

Не дала на бутылку. Ударил, убил. Довела.

Не приняла ухаживания. Изнасиловал. Довела.

Слишком хваталась новыми серёжками. Позавидовала, украла. Довели.

Отсутствие самоконтроля, моральных принципов и безответственность – вот настоящие виновники, а не тот, кто «довёл».

От своего адвоката я узнала, что Ильдару предоставили государственного защитника, потому что никто не хотел с ним работать. Да и тот свою защиту выстраивал не хотя, из-под палки. Нападение, организация покушения на убийство, похищение, проникновение в частную собственность и ещё куча статей, под которые попадали действия Ильдара сулили ему десяток лет заключения.

И так день за днём, почти полтора месяца, пока тянулись эти бесконечные заседания. Демьян дал мне денег на первое время. Я сдала украшения, которые дарил мне Ильдар, взяла пару заказов на работе – всё на автомате – и вроде понемногу выкрутилась. Кроме того, адвокат обещал мне приличную сумму морального ущерба.

У меня так и не появилось номера телефона Паши, и это было невыносимо. Я металась по квартире, не зная, куда себя деть, словно запертая в клетке птица. Единственной ниточкой, связывающей меня с ним, был Демьян, его старший брат. Но и его номера у меня не было, мы не обменялись контактами. Я попросту не догадалась, Гридин-старший, вероятно, решил не предлагать.

Демьяна Гридина я нашла через Росреестр, в котором по фамилии разыскала его ЧОП. Я позвонила туда, оставила свои контакты, в надежде, что он мне перезвонит.

Я ждала больше недели, дёргалась на каждое уведомление. Он не перезвонил.

Однажды утром я собралась и поехала к нему в офис по найденному адресу. На рецепции меня встретила равнодушная девушка. Я назвала имя Демьяна Гридина и сказала, что мне нужно его видеть. Она попросила подождать. Я ждала чуть больше часа, и каждая минута была для меня хуже пыток.

Как только его могучая фигура появилась в дверях, я сразу же подскочила, словно пружина.

– Привет, Маргарита, – его голос был ровным, безэмоциональным, но в нем не было и враждебности.

– Как он? – выдохнула я. Даже не поздоровалась. Едва сдерживая дрожь, боясь услышать самое страшное.

– Живой, – усмехнулся Демьян, и эта усмешка, хоть и скудная, была для меня глотком воздуха, спасительным кругом в бушующем море отчаяния.

– Слава Богу, – прошептала я, прикрывая глаза, чувствуя, как напряжение, копившееся неделями, немного отпускает.

Мы прошли в его кабинет. Он сел за массивный стол, я – напротив, на краешек стула, готовая в любой момент сорваться и бежать.

– Кофе хочешь?

Я кивнула головой.

Кофе для меня – это уже ритуал. Когда надо бодрил, когда надо – успокаивал. Сейчас мне нужно было чем-то занять руки. Чашка кофе в дрожащих пальцах была бы не худшим вариантом.

– Болван он, конечно, – вдруг произнёс Демьян. В его глазах полыхнуло что-то, похожее на злость и на гордость одновременно. – Мелкий. Я его лет до пятнадцати мелким звал, хоть и разница у нас два года всего. К шестнадцати он вытянулся, дорос до меня.

Демьян усмехнулся, а я молчала, как мышь, даже глотать боялась, жадно впитывая информацию, которой Гридин-старший вдруг решил со мной поделиться.

– Первое время Пашке тяжело было прижиться на земле. Он ведь… другой. Не такой, как все. Его побаивались. Местные, администрация та же. Пытались выжить. Бумаги не подписывали, разрешения не давали, проверки бесконечные наслали. Думали, чужак, сломается, свалит. У них же там всё на «Вась-Вась», всё в свой карман. Пашка их там крепко разворошил, конечно. Потом за нелегалов взялся. Они к нему ночью однажды влезть хотели, проучить. Думали, что он там один против них не сдюжит. Научили учёного, – Демьян хмыкнул, а я теперь поняла, откуда кочерга. Паша ушёл с военной службы, но даже не думал бросать воевать. За принципы, за справедливость. За совесть. Таких нигде не любят. Таких побаиваются. С ними не связываются. Но и выкорчевать не могут, раз такой человек где-то зацепился.

– Знаешь, меня как-то на север занесло, к вахтовикам, искал человечка одного пропавшего, – продолжил он. – На севере свои законы. Если кто кому не по нраву, выпендривается много или ещё что, просто увозили в мешке в тайгу. И там человек замерзал или волки сжирали подчистую. Нет человека – нет проблем. Жестоко? Да. Но это реальность. Всякое бывает, знаешь, в жизни, – Демьян отхлебнул своего кофе, а я поняла, к чему он это. Будь Паша менее подготовленным, может, его в живых бы уже и не было. – А потом Пашка начал решать вопросы. Решала, блин. Своим стал. А тамошние за своих рвут начисто. И вот, целый взвод сформировался. Я даже сам не ожидал, честно говоря, такого подкрепления.

– А как они вообще узнали, что случилось?

– Соседи у вас бдительные, – улыбнулся Демьян. – Я как раз в местную воинскую часть ехал, перетереть проблему с тамошним командиром части. Полкан наш меня туда направил. – Значит, всё-таки без полковника не обошлось. Поэтому сразу после местных Робин Гудов к нам маски-шоу нагрянули. – Ты-то как?

– Не знаю, – честно ответила я, вздохнула, опустила глаза в чашку. Сказать ему, что места себе не нахожу? Что чувствую себя кругом виноватой? Что скучаю так, что выть хочется? Что мне страшно просыпаться по ночам, потому что мне кошмары снятся, и я боюсь, что этот кошмар окажется правдой?

– Где он? Я могу его увидеть?

Демьян глубоко вздохнул, отставил свою чашку. Подался вперёд, посмотрел мне в глаза строго, серьёзно. У меня дежавю возникло. Мы уже проходили этот разговор. Тогда я приняла решение. И сейчас я не передумала, только знать бы, нужна ли я теперь. После всего…

– Ты лучше не вороши и не тревожь его, если решила тут остаться, в Москве.

– Он на ферме?! – воскликнула я

– Разве он свою землю оставит? – в его стальных, как лезвие, глазах мелькнули лукавые огоньки.

Я всё поняла. Я не хотела оставаться в Москве. Я хотела домой. На Кубань. К любимому.

Я ехала. Снова ехала, но на этот раз не от чего-то, а к чему-то. К тому, что стало моим якорем в бушующем море жизни. К Паше. К ферме. К дому. Москва осталась за спиной. Этот огромный, бездушный мегаполис, который когда-то был моим миром, а теперь казался лишь пыльным воспоминанием. Я не чувствовала ни сожаления, ни тоски. Только волнение и ожидание.

Кубанский край встречал меня нежной кротостью, словно обнимая после долгой разлуки. Зеленые поля пшеницы, уже наливающиеся золотом, простирались до самого горизонта, сливаясь с лазурью неба. Воздух был густым, напоенным ароматами трав, свежескошенного сена и чего-то неуловимо родного, что проникало в каждую клеточку тела, вытесняя остатки городской суеты. Я вдыхала его полной грудью, чувствуя, как легкие наполняются не просто кислородом, а самой жизнью. Сердце трепетало в груди, как пойманная птица, готовая взмыть в небо.

Я не знала, примет ли меня Паша после всего, что произошло. Демьян не дал мне прямого ответа, но его намёк я поняла – мне не стоило ехать, если я не хотела остаться. Значит, ехать стоило. Даже если я ошибалась, и Паша видеть меня не захочет, я всё равно должна была убедиться, что он в порядке. Слов Демьяна мне было недостаточно. Я хотела убедиться в этом своими глазами.

На заднем сиденье лежал один небольшой чемодан. На самом деле человеку не так много и нужно, остальное нам навязано.

До места оставалось чуть меньше часа пути. Небо, до этого безоблачное, вдруг начало хмуриться. С запада, откуда-то из-за гор, медленно, но неумолимо надвигалась свинцовая туча. Она росла на глазах, поглощая синеву, и воздух стал тяжелым, предгрозовым.

Ветер усилился, зашуршал в листве деревьев, заставляя их ветви метаться в тревожном танце. Первые крупные капли дождя, словно предвестники надвигающейся стихии, шлепнулись на лобовое стекло, оставляя на нем темные, расплывчатые пятна. Я крепче сжала руль. Дождь усиливался, превращаясь в сплошную стену воды, которая обрушивалась на машину с оглушительным грохотом. Дворники работали на пределе, но видимость стремительно падала. Молнии вспыхивали в небе, озаряя на мгновение окружающий пейзаж – деревья, гнущиеся под порывами ветра, поля, превращающиеся в мутное, бурлящее море. Гром раскатывался над головой, сотрясая землю, и каждый раскат отдавался дрожью в груди.

Это был не просто дождь, это был настоящий ураган, стихия, которая, казалось, хотела смыть все на своем пути. Машина, казалось, с трудом пробивалась сквозь водную завесу. Дорога превратилась в скользкую, грязную реку, и колеса буксовали, теряя сцепление. Я ехала медленно, почти на ощупь, ориентируясь по еле различимым силуэтам деревьев. Страх, который я так долго гнала от себя, снова подкатил к горлу, но на этот раз он был другим – не паническим, а каким-то глухим, первобытным, перед лицом необузданной природы. Кажется, что-то подобное я уже переживала, когда ехала сюда впервые. Тогда я впервые соприкоснулась со своей будущей любовью.

Яркой вспышкой пролетели перед глазами воспоминания.

– Выходи! – чей-то голос над моей головой, чья-то протянутая рука. Я заметила лишь завернутый рукав рубашки в бордовую клетку. – Быстрей!

Запах свежескошенного сена, пыли, дождя и мужского пота, горячие ладони и сила сильного, твёрдого тела, укрывшего меня от стихии. Таким он и был, мой Паша. Готовый спасать даже ценой собственной жизни.

Наконец, сквозь пелену дождя, я увидела знакомые очертания. Ферма. Дом. Мой дом.

Я свернула на грунтовку, и машину тут же занесло, но я справилась, крепко держа руль. Под колесами взвивалась грязь, смешанная с водой, и моя маленькая машина, словно живое существо, с трудом полз вперед. Я подъехала к воротам, заглушила мотор и, дрожащими руками, открыла дверь. Ливень обрушился на меня всей своей мощью, мгновенно промочив до нитки. Я бросилась к воротам, не обращая внимания на хлещущие по лицу струи воды, на пронизывающий ветер, который пытался сорвать с меня одежду. Стучала, колотила по знакомым воротам, пока костяшки пальцев не заболели.

Свет в доме зажегся. Я услышала шаги, потом скрип двери. Калитка распахнулась, и на пороге, окутанный полумраком и дождем, стоял Паша. Его волосы были растрепаны, на лице читалось удивление, смешанное с чем-то еще, что я не могла разобрать. В свободной руке, которая не была забинтована, он держал кочергу. Старую, верную кочергу.

Меня охватило чувство дежавю.

– Ты?! – выдохнул он, и в его голосе прозвучало столько изумления, столько облегчения, что я поняла: я дома.

Я бросилась к нему, не сдерживая слез, которые смешивались с дождем на моем лице. Он отбросил кочергу, распахнул объятия и крепко прижал меня к себе, словно боясь, что я снова исчезну. Его руки, сильные и надежные, обхватили мою спину, и я почувствовала, как его сердце бьется в унисон с моим.

Запах свежескошенной травы, земли и его собственный, такой родной запах, окутал меня, и я поняла, что это и есть мой настоящий дом. В этот момент из-за его ног показался Вальдемар, серый кот, который, кажется, даже не удивился моему появлению. Он лениво потерся о Пашину ногу, а потом, подняв голову, презрительно сощурился на меня, словно говоря: "Ну вот, опять притащилась, мокрая курица". А из-за угла сарая, прихрамывая на одну лапу, показался Васька, петух, только теперь у него одно крыло было ополовинено, и культя беспомощно свисала вниз. Он издал свой обычный пронзительный вопль, словно приветствуя меня. Слава Богу, без крыла, но живой! Видимо, Васька, так не любивший свой тесный курятник, наконец, получил привилегию жить отдельно, ближе к хозяину.

Паша взял меня за руку и повел в дом. Внутри было тепло и пахло деревом, свежим хлебом и чем-то неуловимо домашним. Он снял с меня промокшую насквозь толстовку, его пальцы нежно коснулись моей кожи, и по телу пробежала волна мурашек.

Я подняла на него глаза, полные невысказанных чувств, и увидела в его взгляде то же самое – глубокое, безмолвное понимание.

– Иди в душ, погрейся, – прошептал он, его голос был хриплым от эмоций. – Я пока чай заварю.

Он боялся, что я простужусь.

Я кивнула, не в силах произнести ни слова, и, словно во сне, побрела в ванную. Теплая вода смывала с меня не только грязь и усталость, но и остатки страха, сомнений, боли. Я чувствовала, как с каждым потоком воды уходит напряжение, как тело расслабляется, а душа наполняется покоем. Когда я вышла, завернувшись в пушистое полотенце, Паша уже ждал меня.

На столе дымился чайник, рядом стояли две чашки, а в воздухе витал аромат мяты и смородины. Он подошел ко мне, его глаза были полны нежности. Он нежно коснулся моего лица, провел большим пальцем по щеке, стирая последние капли воды. Его прикосновения были нежными, но властными, стирая границы между страхом и желанием, между прошлым и настоящим. Я чувствовала, как его тепло проникает под кожу, разливаясь по венам, и отвечала на его взгляд, полный безмолвного обещания.

Он притянул меня к себе, и я прижалась к его сильному телу, чувствуя, как его руки обнимают меня, словно защищая от всего мира. Его рука, та самая, что недавно была пробита, осторожно легла на мою талию, и я почувствовала легкое напряжение в его мышцах, но не боль.

– Сильно болит?

– Нет, – он улыбнулся, щекоча дыханием мой висок.

– Ты думал, я не приеду? Честно скажи.

Он промолчал, опустил глаза, чтобы я не прочитала в них ответ. Он допускал такой вариант. Он всё ещё не верил в серьёзность моих чувств.

– А я думала, приеду, а ты не пустишь.

Посмотрел на меня непонимающе и даже как-то с осуждением.

– Глупая какая.

И прижал меня к себе крепче.

– А Васька как?

– Этот мудила прострелил ему крыло, представляешь! Хорошо, Володька-сосед к ветеринару его отвёз.

Я могла только представить эту картину: Владимир с гусем на переднем сиденье везут петуха с огнестрельным ранением к врачу… Картина, достойная экранизации. Правда, это сейчас кажется смешным. Тогда это было отнюдь не смешно.

Мы как будто только вчера виделись. Потерялись за повседневными разговорами, словно уже двадцать лет вместе.

– Ты голодная?

Я кивнула в ответ. Он повернулся к холодильнику, зашуршал там чем-то одной рукой, потом к плите подошёл, а я так залюбовалась, так зависла, что забыла, что у него плечо прооперировано.

– Паш, я сама, рука… – кинулась помогать ему, но словно стукнулась о стальную, острую, как нож серость его глаз. Так близко.

Такой родной, любимый.

– Я всё ещё не мастер красивых слов, Рит. Но я хочу сказать… Я люблю тебя. Если ты уже получила документ о разводе, то… предлагаю получить новое свидетельство о браке.

Я не смогла сдержаться, рассмеялась заливисто, во весь голос.

– Паш, ты такой романтик!

То свиньи, которые съели труп вприкуску со щебёнкой, то свидетельство о браке, вместо традиционного «выходи за меня». Паша начисто рвал шаблоны. Он заставлял меня смеяться. Он дал мне жить.

Отсмеявшись, я подняла голову, и наши взгляды встретились. В его глазах, глубоких, как осенние сумерки, я увидела нежность, что была так долго скрыта за стеной его молчания. Он наклонился, и его губы, мягкие и теплые, невесомо коснулись моих, словно проверяя, реальна ли я. Это был не страстный поцелуй, а скорее обещание, клятва, запечатанная нашими душами. Я ответила ему, подарив всю нежность, что накопилась во мне за долгие годы одиночества и потерь. Мы стояли так, обнявшись, в тишине, нарушаемой лишь стуком наших сердец и шепотом дождя за окном. В этот миг мир вокруг перестал существовать. Его дыхание щекотало мою кожу, и я чувствовала, как его тепло проникает в каждую клеточку моего тела, растворяя остатки страха, которые так долго жили во мне. Я прижалась к нему сильнее, вдыхая его запах, и поняла, что именно здесь, в его объятиях, я наконец-то дома.

Его пальцы нежно скользнули по моей спине, и полотенце, едва державшееся, соскользнуло на пол, оставив меня обнаженной в его руках. Его взгляд блуждал по моей коже, а словно впитывая каждый изгиб, каждый след прошлого, принимая меня целиком. Он притянул меня еще ближе, и наши тела соприкоснулись – кожа к коже, тепло к теплу. Я почувствовала каждый изгиб его рельефных мышц, биение его сердца, его собственное, чуть солоноватое тепло.

Его руки обхватили меня крепче, и я ощутила, как он дрожит, едва сдерживаясь. Ему нельзя было резких движений, а терпеть и медлить уже не было сил. Я обвила его шею руками, прижимаясь всем телом, вдыхая его запах – запах леса, земли, его самого, такой родной и опьяняющий.

Наши губы соприкоснулись, и на этот раз поцелуй был глубже, требовательнее, наполненный всей невысказанной тоской и нежностью, что копилась годами. Мы растворялись друг в друге, в этом моменте, где не было ни прошлого, ни будущего, только бесконечное сейчас, наполненное ощущением абсолютного единения. Мир за окном, с его дождем и ветром, казался далеким и нереальным, а здесь, в его объятиях, было единственное, что имело значение – наша общая тишина, наша общая боль, наша общая, наконец-то обретенная, любовь.

Его губы скользнули ниже, к шее, где пульс бился, как пойманная птица, и я почувствовала, как тепло его дыхания разжигает огонь внутри меня. Руки Паши, те самые, что когда-то были крепостью в бурях жизни, теперь двигались медленно, почти благоговейно, обнажая мою кожу. Я вздрогнула, не от холода, а от волны желания, которая накатывала, словно прилив в летнюю ночь. Он смотрел на меня, и в его глазах не было ни тени сомнения, только глубокая, первозданная нежность, смешанная с голодом, который мы оба так долго сдерживали.

– Ты моя, – прошептал он, его голос хриплый, как шелест листьев в грозу, и я кивнула, не в силах ответить словами.

Я утонула в ощущениях – в мягкости его кожи, в силе его объятий, в том, как он шептал мое имя, словно молитву. Это было не просто желание; это была связь, которая переплетала наши судьбы еще крепче, делая нас единым целым.

Время, казалось, на мгновение замерло в том теплом объятии, а потом потекло вперед, неся с собой перемены, которые мы и представить себе не могли. Этот дом, когда-то убежище для одиноких душ, стал настоящим семейным гнездом. Через несколько лет его стены наполнились звонким смехом и топотом детских ножек. Сначала появился Егор, потом, спустя три года, Миша – наши двое помощников, как мы их ласково называли. Они были такими разными, но одинаково любимыми, приносящими в нашу жизнь столько радости и суматохи. Их маленькие ручки помогали Паше по хозяйству, а их звонкие голоса разгоняли любую папину хмурость.

Дом тоже рос вместе с нами. Сначала мы достроили две большие, светлые комнаты на первом этаже, чтобы у мальчиков было свое пространство, а потом, когда они подросли, Паша сам и с помощью бригады нанятых строителей возвел второй этаж. Теперь это был просторный, уютный дом, пахнущий деревом, свежей выпечкой и детством. А Вальдемар, постаревший и еще более ленивый, по-прежнему царственно возлежал на диване, лишь иногда снисходительно позволяя мальчикам гладить себя. Васька, петух с одним крылом, стал настоящим патриархом двора, его пронзительный вопль и хромающая походка были неотъемлемой частью нашего утра. И он даже позволял ребятам брать себя на руки!

Жизнь стала размеренной, но полной. Мы купили новый внедорожник-пикап, который с легкостью преодолевал любые сельские дороги, и теперь могли чаще выбираться в город за покупками или просто так, чтобы показать мальчикам мир за пределами нашего леса. А для охраны, ведь теперь было кого и что беречь, у нас появились две шикарные овчарки – Гром и Молния. Они были верными стражами, их зоркий взгляд и мощный лай отгоняли непрошеных гостей, даря нам спокойствие.

И Паша… Он изменился больше всех. Хмурость, что когда-то окутывала его, как туман, рассеялась, уступив место искренней улыбке. Он стал общительнее, чаще смеялся, рассказывал детям сказки перед сном, чего раньше и представить было невозможно. А главное, он научился говорить то, что так долго прятал в своем сердце. Паша всё чаще говорил, что любит меня, и так вошёл во вкус, что это стало нашим ежевечерним ритуалом.

Эти слова, произнесенные им, были дороже всех сокровищ мира. Они были доказательством того, что даже самые глубокие раны могут затянуться, а одинокие души найти свой путь к свету, обретя дом не только в стенах, но и в сердцах друг друга.

И вот, дорогие мои читатели, мы подошли к концу этой истории. Истории, которая начиналась с отчаянного бегства и глубокой боли, а завершилась тихим, но прочным счастьем. Я писала эти строки, стараясь передать не только события, но и те невидимые нити, что связывают души, те невысказанные слова, что порой значат больше самых пылких признаний.

Что же я хотела сказать этим повествованием? Возможно, самое главное – это то, что дом – это не просто стены и крыша над головой. Дом – это состояние души, это место, где ты чувствуешь себя в безопасности, где тебя понимают и принимают таким, какой ты есть, со всеми твоими шрамами и прошлым. Для моей героини таким домом стал Паша, его молчаливая сила, его нежность, его способность видеть за маской страха и боли истинную суть. А для Паши, человека, привыкшего к одиночеству и замкнутости, дом обрел смысл с ее приходом, а затем и с появлением их сыновей, которые наполнили его жизнь новым светом и смыслом.

Еще один урок, который, как мне кажется, пронизывает каждую страницу, – это исцеляющая сила любви. Не той, что вспыхивает ярким пламенем и быстро гаснет, а той, что зреет медленно, преодолевая страхи, сомнения, боль прошлого. Это любовь, которая учит доверять, открываться, быть уязвимым. Она способна растопить самый крепкий лед, залечить самые глубокие раны и превратить двух одиноких людей в единое целое, способное построить свой мир, полный тепла и света.

Эта книга – о том, что даже после самых страшных бурь наступает рассвет. О том, что надежда всегда жива, даже когда кажется, что все потеряно. О том, что порой самые большие сокровища находятся не в далеких странах, а в тишине деревенского дома, в запахе свежескошенной травы, в звонком смехе детей и в нежном прикосновении руки любимого человека. И самое главное: о том, что не нужно бояться любить и быть любимым, ведь именно в этом и заключается истинная магия жизни.